Брианна Борн

Встретимся в полночь

© Косорукова Т., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава первая

Первая полночь

Когда это случилось в первый раз, я проснулась в тусклом голубоватом сиянии, густой туман клубился над землей, словно дым.

Я вскочила, широко раскрыв глаза и озираясь в полутьме. Пытаясь понять, что я вижу. Я точно засыпала в своей постели, в своем доме. Но теперь я...

...Где?

Спальня, которую я делю со своей сестрой-близнецом Кади, исчезла – меня окружал лес высоких, будто неземных деревьев.

Секвойи. Их вид вызывает у меня воспоминания о школьных походах: ланчбоксы и ходьба парами, вереница желтых автобусов на дороге к подножию Сьерра-Невады. В пятнадцати минутах езды от моего города растут такие же гигантские секвойи, так что, возможно, я просто дошла до них во сне. Но я никогда не слышала, чтобы кто-нибудь прошел во сне больше мили.

Я поднимаюсь на нетвердых ногах и с опаской оглядываюсь. Завораживающий фиолетово-голубой свет будто шепчет мне, что это не обычный лес, не обычная ночь.

Я смотрю на свои часы – жемчужный циферблат на изящном золотом браслете, – которые перешли мне от бабушки. Минутная и часовая стрелки указывают на двенадцать. Ровно полночь.

У своих ног я замечаю ленту красноватой грязи, бегущей вглубь леса. Тропинка. Это похоже на приглашение, и я шагаю вперед.

Мир в этой искаженной реальности стал будто кукольным домиком, и я, уменьшенная версия самой себя, бреду между секвойями. Наверное, я должна испытывать беспокойство, ведь лес ночью – совсем не безопасное место, но страх кажется чем-то далеким и невозможным.

Я сплю? Мне так не кажется: мои сны обычно бессвязны и бессмысленны и почти всегда превращаются в кошмар, отражающий мой самый глубокий, давний страх – столкнуться с чем-то новым в одиночку, без моей сестры-близнеца.

Но этот лес, эта ночь... Они ярче, чем любой сон, который я когда-либо видела. Я чувствую запах мшистой коры, свежесть листвы над головой. Пальцами босых ног могу зачерпнуть мягкую, как пудра, грязь, ощущаю ее коричную прохладу.

В моей груди, в том месте, которое, как мне казалось, давно опустело, что-то шевельнулось. Пульс в вене на шее учащенно выстукивает одну мысль: прекрасно, прекрасно, прекрасно.

Всю свою жизнь я была мечтателем. В моем детстве мамины подруги шептались обо мне: «О, она не от мира сего» или «Боже, снова витает в облаках!» Учительница с кислым лицом, которая была у меня во втором классе, называла меня «лунатиком», а моя дорогая бабушка – «мечтательницей с космическими глазами», до последнего своего дня. Я не обращала внимания на перешептывания. Мне нравилось быть фантазеркой. В моем воображении мир был гораздо прекраснее, мне нравилось ускользать в параллельные миры. Там все было проще, чем в реальной жизни.

И мне просто здесь.

Я спускаюсь по склону, деревья начинают редеть. Если это те же самые секвойи, которые я видела в походах, то я скоро выйду в долину, которая ведет к моему родному городу. Люди обычно представляют пляжи и доски для серфинга, когда речь заходит о Калифорнии, но я живу на восточной окраине Центральной долины, где растут густые леса, а склоны гор усеяны бревенчатыми хижинами и домиками для отдыха.

Но вместо того чтобы перейти в долину, лес внезапно открывает передо мной широкую пустую поляну. Секвойи здесь стоят как часовые, образуя почти идеальный круг и открывая небо, в котором сияет необычайно яркая сине-фиолетовая луна.

Когда я бросаю взгляд на центр поляны, ночь словно запинается.

Рояль.

Целую минуту я смотрю на него, потрясенная настолько, что не могу шевельнуться.

А затем медленно, словно рояль – это существо, которое может испугаться, я выхожу на поляну.

Лунный свет падает на него будто призрачный свет прожектора.

Поверхность инструмента влажная, он покрыт пучками изумрудного мха и кружевами лишайника. Клавиши желтоватые и местами сломаны, будто зубы. Я осторожно прикасаюсь к одной из них. Среднее «до», думаю я, вспоминая уроки игры на фортепиано, на которые я недолго ходила в десять лет. Я нажимаю на клавишу, но звука нет.

Я заглядываю под приподнятую крышку и обнаруживаю миниатюрный мир на мху, выросшем прямо на струнах. Пологие холмы, блестящие панцири июньских жучков. И цветы: прострел и черемуха, можжевельник и мальва. Я знаю их названия так же хорошо, как названия всех тканей, которые когда-либо пропускала через швейную машинку: шифон, органза, бумазея.

Когда я провожу кончиками пальцев по бархатистым лепесткам ближайшего цветка, на моем лице расплывается улыбка. Впервые за три месяца я могу дышать свободно, не ощущая на груди давящего груза суровой реальности.

Моя улыбка гаснет. При одной мысли об этом горечь снова ложится мне на грудь, выдавливая из нее воздух, напоминая мне о жизни за пределами этого сна: выбеленные больничные коридоры и унылые сообщения врачей, ярко-красные цифры на медицинской карте, приглушенные голоса спорящих родителей.

Реальная жизнь – это едва различимое, но все же бряцание череды разрушений.

Я бы хотела быть человеком, который может справиться со всем этим, но я никогда не была сильной. Такой, как Кади. Я сую руку в карман платья и нащупываю двойное пенни, которое всегда ношу с собой. Две спаянные бок о бок монетки. Такие же необычные, как два желтка в одном яйце. Мой папа всегда хотел продать эту двойную монету – он говорит, что за нее можно выручить сотни, а то и тысячи долларов на рынке коллекционеров. Но мы с Кади нашли ее на набережной Санта-Круз, когда нам было восемь, и с тех пор по очереди носим с собой. Я достаю пенни, потирая блестящую медь большим пальцем.

Кади.

У меня перехватывает дыхание, и я заставляю себя сосредоточиться на лунном свете, на деревьях, на рояле. Я не там. Я здесь.

Туман окутывает мои лодыжки, и тяжесть снова отступает, сменяясь такой глубокой тишиной, что я почти плачу. Чем бы ни была эта ночь, мне в ней нравится. Она... не доставляет беспокойства.

– Спасибо, – шепчу я, роняя в карман двойную монетку, и кладу руку на покрытый мхом рояль. Это великолепное, нетребовательное спокойствие... Мне это нужно. Я всегда хотела сбежать, и это место может стать для меня желанным пристанищем. Мой лес, моя поляна. Ничто и никто не напоминает мне здесь о реальности.

Я снова пробегаю пальцами по молчащим клавишам. Если бы мне приснилось это место три месяца назад, я бы с широко раскрытыми глазами и детской беззаботностью помчалась на поляну, впитывая волшебство и позволяя ей вдохновить вереницу моих будущих снов.

Я начинаю медленно кружиться, запрокинув голову. Может быть, я смогу снова стать той девушкой, хотя бы ненадолго – перед тем, как проснусь.

Звук чего-то, продирающегося сквозь заросли, заставляет мое сердце биться быстрее. Я оступаюсь, но не успеваю убежать, спрятаться или схватить палку, чтобы взмахнуть ею, как мечом...

...На поляну выбегает человек.

Он резко останавливается, когда замечает меня, и в его глазах вспыхивает удивление. На мгновение мы замираем, будто два человека, оказавшиеся в тупике в лесу, оба не можем вымолвить ни слова.

Мое сердце подскакивает к горлу. Потому что этот человек – этот парень...

Он воплощает в себе все, о чем только могло мечтать мое потерявшее надежду романтичное сердце.

В голубом свете он будто вытесан из чего-то более твердого и ценного, чем плоть. Это особый камень – кварцит или мрамор. Все предметы в этой ночи кажутся мягкими, но парень словно врезан в высоком разрешении. У него благородный, почти надменный орлиный нос древнеримского профиля. Он медленно моргает – у него большие, ясные глаза – и кажется, словно император сошел со страниц книги и надел джинсы. Суровое достоинство смягчает только беспорядочная, игривая мягкость его волос.

Мое сердце подскакивает к горлу. Бежать, бежать, бежать.

Он с непринужденной уверенностью делает шаг навстречу мне.

Что-то в его неторопливой походке напоминает мне о королевской семье Восточного побережья: лето в Хэмптоне, трастовые фонды и парни, хлопающие друг друга по спине после увлекательной игры в поло. Может быть, дело в ярком темно-синем блейзере с рукавами, закатанными до середины предплечий, или в массивных блестящих часах на запястье – такие часы рекламируют в журналах на борту самолета. Лесу словно требуется перевести дыхание, перед тем как обернуться вокруг него.

Я делаю шаг вперед, голова кружится от предвкушения.

Моя нога цепляется за что-то – какой-то узловатый корень. Клянусь, секунду назад его там не было. Я наклоняюсь, размахивая руками, чтобы сохранить равновесие, но это бесполезно. Я распластываюсь на земле, ободрав колени и ладони.

Моя фантазия рушится со звуком, с которым заедает пластинка. Я закрываю глаза. Нет, нет, нет. Мое тело съеживается до точки. Не знаю, почему я так удивлена: я безнадежный романтик, и мой опыт общения с парнями ужасен.

Просто я надеялась, что хотя бы во сне я буду более спокойной. Боль от несправедливости острее, чем от саднящих коленок.

Парень наклоняется, чтобы помочь мне подняться; тяжелые, дорогие на вид часы на его запястье поблескивают в фиолетовом свете луны. Наверное, он спрашивает, все ли со мной в порядке, но у меня шумит в ушах от смущения.

Мне требуется вся моя храбрость, чтобы поднять подбородок и встретиться с ним взглядом.

За его спиной освещение меняется – ярко-фиолетовый переходит в более серый, ровный оттенок. Туман отступает, потревоженный его шагами. Поляна вокруг нас стала чуть менее красивой, чем раньше.

Он сует руки в карманы и смотрит на меня сверху вниз. На его лице расплывается мальчишеская, обезоруживающая улыбка.

– Что ж, – говорит он, – мой сон стал еще интереснее.

Я ощетиниваюсь. Его сон?

Нет.

Это мой сон.

Боже, что за фраза. «Мой сон стал еще интереснее?»

– Ты, похоже, шутишь, – бормочу я, закатывая глаза.

Левый уголок его рта приподнимается, в глазах загораются веселые искорки.

– Неожиданно.

Во мне вспыхивает раздражение, которое тут же разгорается, когда взгляд пареня пробегает по мне – от спутанных волос до босых ног.

На мне кружевное белое платье, в котором я ходила сегодня в школу, только теперь перепачканное грязью, и я уверена, что из волос у меня торчат ветки. По сравнению со мной он выглядит безупречно, словно только что сошел с яхты, охлаждаемой дюжиной кондиционеров, или что-то в этом роде.

Я люблю свои платья, но бывают моменты, когда я остро осознаю, насколько они странные. И стоя рядом с этим парнем... я испытала максимальную неловкость. Я чувствую, что начала замыкаться в себе, мои защитные системы забили тревогу.

Его взгляд скользит в сторону, в пространство позади меня.

– Прости, мне нужно знать – это настоящий рояль?

Прежде чем я успеваю ответить, он обходит меня, чтобы проверить.

– Конечно, ты же можешь вот так просто вломиться в мой сон, чувствуй себя как дома. – Я ворчу себе под нос.

Он осматривает рояль, как и я несколько минут назад, наклоняясь к цветам, пробивающимся сквозь медные струны. Моим цветам.

– Как долго ты уже здесь? – спрашивает он.

– Может быть, полчаса. – Я поворачиваю запястье, чтобы посмотреть на часы.

Странно, минутная и часовая стрелки все еще показывают двенадцать. Я стучу по стеклу, затем подношу часы к уху. Они тикают, секундная стрелка продолжает свой прилежный марш по циферблату. Но по-прежнему ровно полночь.

Сон был прекрасен, но, кажется, что-то пошло не так и я хочу проснуться.

Положив ладони на лицо, я делаю глубокий вдох и задерживаю дыхание. Это верный способ превратить сон в удушающий подводный кошмар, а именно из-за таких я всегда просыпаюсь.

Секунды пролетают незаметно. Кровь приливает к моему лицу, а воздух в легких начинает проситься наружу.

– Э-э-э... что ты делаешь? – Голос парня прозвучал рядом со мной. Я не обращаю на него внимания.

Я сжимаю губы в попытке сдержать дыхание, но больше не могу терпеть. Воздух вырывается из меня.

Я вижу, что он стоит передо мной, приподняв одну бровь:

– Что это было?

– Если тебе так надо знать, я пыталась разбудить себя. Это ведь сон.

Улыбка, появившаяся на его лице, вызывает у меня желание что-нибудь в него кинуть.

– Меня и раньше называли парнем из снов, – говорит он, – но ты первая, кто выразил это буквально.

Он хихикает, затем возвращается к роялю. Секунду он колеблется, затем садится на скамью и расправляет плечи. Я изо всех сил стараюсь не замечать, как напрягаются сухожилия на его предплечьях, он касается пальцами клавиш и видно, что он знает, как с ними обращаться. Его большой палец нажимает на ту же клавишу, что и я минуту назад – среднее «до», – но на этот раз по лесу раздается холодная, ясная нота.

Разочарованно вздохнув, я разворачиваюсь. У меня есть целый лес, не обязательно оставаться на этой поляне. Я могу найти другую, без рояля и без парня, который пытается помешать мне сбежать. Я уже на полпути к деревьям, когда по воздуху расплывается мелодия.

Мои шаги замедляются. Она сложная и безукоризненно выстроенная. Классическая. Должно быть, сочинение одного из старых композиторов, потому что оно смутно знакомо даже мне. Туман, окутывающий деревья, кажется... реагирует. Он как будто оживает и подбирается ближе к источнику музыки.

Я ничего не могу с собой поделать – я должна вернуться. Я должна увидеть, как он извлекает из рояля этот неземной звук.

Его глаза закрыты, а руки... завораживают. У него длинные и изящные пальцы, плавно скользящие по клавишам.

И тогда я чувствую это. Всплеск эмоций, неожиданный и сильный. Необъяснимая... привязанность к нему?

Должно быть, все дело в музыке, в мастерстве, с которым он играет. Что бы это ни было, я не могу отвести взгляд. Я смотрю, как он играет, словно в трансе, пока произведение наконец не иссякает.

Парень ждет, когда затихнет последний аккорд, и убирает пальцы с клавиш.

Он открывает глаза и смотрит вверх. Прямо на меня, как будто все это время точно знал, где я стою.

Наши взгляды встречаются.

Он приподнимает бровь и словно призывает меня что-то сказать.

Мои губы приоткрываются.

И затем, вот так просто, все кончено.

Лес, парень и полночь исчезают.

Глава вторая

Алгебра седьмым уроком еще более невыносима, чем обычно.

Я не могу перестать думать о вчерашнем сне. Если все было так, то так и должно было быть, верно? Но обычно сны растворяются, когда ты просыпаешься, детали рассеиваются, словно дым, как только пытаешься ухватить их. А этот сон... Я помню каждую деталь. Каждое слово.

Я закрываю глаза и вспоминаю, как туман клубился вокруг моих лодыжек, как лунный свет заливал рояль.

Как он смотрел на меня перед тем, как я проснулась.

Я вздрагиваю, когда мисс Рутковски выключает смарт-панель, возвращая меня в класс. Она начинает перечислять номера страниц для домашнего задания, и класс наполняется энергией последних двух минут учебы. В ответ мой желудок сжимается. Я боюсь этого звонка, потому что он означает, что мне нужно возвращаться в больницу. Я закрываю уши руками, как будто, если не услышу звонка, занятия в школе не закончатся.

Конечно, это не работает. Звонок беспощаден; как по команде все мои одноклассники встают и захлопывают учебники. Я заставляю себя двигаться. Ради кого-то другого я бы не пошла. Но там Кади.

Ради нее я выхожу в коридор и толкаю двойные двери, ведущие на парковку. Сорок пять минут спустя я стою у постели сестры, наблюдая за ее сердцебиением на мониторах, а за окном солнце садится в бескрайнем калифорнийском небе.

На прошлой неделе я случайно услышала, как медсестра говорила, что ей неприятно было видеть копию пациентки, бодрствующей у своей же постели, словно дух, отделившийся от тела. Но в этом нет ничего сверхъестественного: мы с Кади однояйцевые близнецы. Конечно, я похожа на девушку в постели.

– Привет, Спящая Красавица, – шепчу я. Я протягиваю руку, чтобы убрать волосы с ее висков, но мои пальцы на мгновение сгибаются. К ней трудно прикоснуться. Это делает все более реальным. Я знаю, какой будет на ощупь ее кожа – холодной и липкой от трехмесячного мытья губкой и сухим шампунем.

Я бросаю взгляд на белую доску у нее над головой, где невролог нацарапал зеленым маркером ее имя и основную информацию: Каденс Ленделл – Кади – 17 лет – любит волейбол – ЦАМ головного мозга.

Три месяца назад я понятия не имела, что означает ЦАМ. Церебральная артериовенозная мальформация. Дефект кровеносных сосудов в головном мозге. Когда я загуглила фото в сети, результаты были ужасающими: большинство вен, окутывающих наш мозг, тонкие и изящно изогнутые, но в случае с ЦАМ они похожи на слипшийся комок переваренных спагетти, который лежит на поверхности, набухая в ожидании момента, чтобы прорваться. Врачи Кади сказали, что этот дефект был у нее с рождения и что невозможно было предсказать, что он есть, пока узел не лопнул. Что и случилось. А когда происходит кровоизлияние в мозг, это влияет на такие важные показатели, как внутричерепное давление и уровень кислорода, и клетки мозга начинают отмирать. Хирурги оперировали ее несколько часов, а затем пять дней продержали в отделении интенсивной терапии. Когда они попытались вывести ее из медикаментозной комы, она не проснулась.

Хотя должна была.

Когда я протягиваю руку, чтобы накинуть одеяло Кади на плечо, кожа на моем левом боку туго натягивается. Я не могу полностью выпрямиться из-за широкой полосы рубцовой ткани, которая так и не выросла вместе с моим телом.

До рождения нас с Кади связывало нечто большее, чем ДНК: у нас были общие кровь и плоть. С медицинской точки зрения мы не были сиамскими близнецами, но наша кожа срослась под моей левой грудной клеткой и под ее правой.

Врачи сказали, что раньше не видели ничего подобного.

Только кожа. Ни органов, ни вен, ни нервов.

Это означало, что нас мягко подняли в этот мир, вместо того чтобы, как обычно, с визгом и силой вытолкнуть наружу. Десять минут спустя доктор разорвал кожную перемычку, прижигая то место, где мы были соединены. Оторвав сестру от меня.

Первые тринадцать лет, несмотря на то что мы больше не были связаны физически, мы с Кади оставались близнецами, которых люди постоянно хотели разлучить, просто чтобы посмотреть, начнет ли одна из нас панически хватать ртом воздух, когда расстояние между нами увеличится.

Мы спали в одной постели до девяти лет, шрам к шраму. В то время наши родители мягко намекнули, что людям это может показаться странным. Посыпались приглашения на вечеринки с ночевкой, и нам купили два отдельных спальных мешка – с изображениями из «Холодного сердца» и «Рапунцель». Хотя с нашими темно-каштановыми волосами мы были больше похожи на Белль, у которой не задалось утро. Сначала мы сопротивлялись, но картина, которую мир о тебе составляет, рано или поздно отражается на каждом.

Иногда кажется, что нас с Кади пытались разлучить всю нашу жизнь, но ничто не было таким болезненным, как это расставание. Впервые она куда-то ушла, а я не смогла уследить за ней.

Меня охватывает страх. Чем скорее я подтащу свой стул к окну и надену наушники с функцией шумоподавления, тем лучше. Я закрою дверь в палату и представлю, что мы где-то в другом месте. Представлю, что Кади просто спит.

Сон о лесе с секвойями снова всплывает в моем сознании. Разве не было бы здорово, если бы я могла снова погрузиться в него, чтобы мне не пришлось находиться здесь, среди этих отвратительных запахов, звуков и аппаратуры?

При этой мысли что-то во мне расслабляется. Я плыву по воздуху.

Я убегаю.

Но в этот же миг я чувствую себя ужасной сестрой. Я не заслуживаю того, чтобы уноситься в страну грез, когда самый важный для меня человек в мире едва держится за жизнь.

Я нащупываю в кармане двойную монету, ощущая себя предательницей из-за мимолетного, но сильного желания бросить ее.

Она бы никогда так не поступила, если бы в этой постели лежала я.

В комнату врывается медсестра, а за ней моя мама, которая говорит о неисправности выключателя. На самом деле это не работа медсестры, мам, – думаю я; но она подружилась со всеми, кто работает на этом этаже, и, вероятно, к утру все исправят.

При маме я должна хотя бы притвориться, что делаю домашнее задание. Я достаю из сумки стопку модных журналов и образцы тканей, затем планшет. Мой последний фотошоп-проект укоризненно смотрит на меня пустым слайдом. Я поднимаю образец кружева. Когда-то этого бы хватило, чтобы подчеркнуть декольте или силуэт, но теперь нет. Я уже несколько недель не рисовала новое платье. Что не очень хорошо, потому что я должна работать над финальным проектом. Технически в нашей школе нет курса дизайна одежды, но мой учитель рисования разрешает мне адаптировать задания к моим интересам, потому что это именно то, чем я хочу заниматься после окончания школы.

Нет, это то, чем я хотела заниматься, напоминаю я себе. Прошедшее время.

Когда мы с Кади просматривали в интернете колледжи, я случайно наткнулась на веб-сайт Академии моды и дизайна Скьярра в Милане. Как только загрузились изображения, у меня было абсолютно ясное ощущение, что я смотрю в свое будущее. Это одна из немногих школ, которые открыты для нестандартных, чудаковатых проектов, таких как сказочные эскизы, которые я создаю на своем планшете, и платья, которые я по ним шью. Меня не интересует высокая мода, поэтому, когда я увидела, что могу выбрать курс «Создание нестандартных моделей свадебных платьев» в качестве основного, я влюбилась.

Я бросаю взгляд на спящую сестру, и чувство вины переполняет меня. Она не хотела, чтобы я подавала заявление.

Но я подала.

Это единственное, что я когда-либо делала, не сказав ей.

Письмо, которое определит мое будущее, должно прийти со дня на день. Но все это не будет иметь значения, если я не смогу сдать экзамены последнего семестра в старшей школе, а в настоящее время я пропускаю все занятия. Рисование я должна была сдать легко, но у меня появляется тяжелое, кошмарное чувство, что я не справлюсь даже с этим предметом.

Звонит мамин телефон, и по натянутому выражению ее лица я понимаю, что это папа. Она отвечает бодро, продолжая разыгрывать спектакль для всех нас.

– Скажи «привет», Ари, – щебечет мама, протягивая мне телефон.

Это тонкое предупреждение, чтобы он не затевал спор в моем присутствии.

– Привет, пап, – эхом отзываюсь я.

Я пытаюсь не обращать на них внимания, но до меня доносятся обрывки разговора.

– Ты знаешь, что я думаю по этому поводу, Майкл, – говорит мама ледяным голосом.

На другом конце провода раздается шепот. У меня в груди скручивается знакомый узел, как каждый раз, когда родители находятся в одной комнате.

– Послушай, ты же знаешь, я не могу сейчас говорить об этом, – тараторит мама, бросив на меня быстрый взгляд.

Узел в горле увеличивается. Папа спит на старом кожаном диване в гараже, а по утрам навещает Кади, чтобы не встречаться с мамой. Мастерски поставленный танец.

Кади всегда сглаживала напряженность в нашей семье. Она брала на себя ответственность, пока я смотрела в ближайшее окно, мечтая наяву. Я могла словно приподниматься над землей, потому что всегда знала, что она потащит меня за собой, как воздушный шарик.

Мама поднимает палец, говоря одними губами: Я сейчас вернусь. Но она отходит недалеко, и я слышу, как их спор переходит в ссору.

Я закрываю глаза и думаю о цветах. Васильковый. Розовый. Медный.

В первый раз я использовала их как спасение в тот день, когда клубок в мозгу Кади взорвался. Я сидела в комнате ожидания, меня тошнило от страха. Внезапно мы остались без единственного человека, который всегда помогал нам пережить трудные времена.

Я никуда не хожу без своего альбома с образцами тканей, и в тот день он лежал у меня в сумке. Я перебирала образцы снова и снова, ощупывая пальцами каждый цветной квадратик, словно бусины четок. Я представляла, что плыву по бескрайнему пространству оттенков. Глициния. Пыльная роза. Слоновая кость. Как будто игнорирование ситуации означало, что она не реальна.

Есть люди, которые в трудную минуту ведут себя естественно, но я никогда не была такой, даже в детстве. Именно Кади взяла меня за руку и привела на похороны нашей бабушки, когда я не могла перестать рыдать. Именно она протащила для меня наполовину растаявшее шоколадное печенье в автобус, когда мы впервые ехали в детский сад, и именно она шла впереди по выложенным плиткой коридорам пугающе огромной старшей школы, заполненой новыми лицами, в наш первый день там. Всю нашу жизнь она справлялась с трудностями, так что мне не приходилось этого делать.

Система громкой связи в коридоре с треском оживает.

– Синий код, уровень 4, палата 427. Синий код.

Меня охватывает тошнотворный страх. Это наш этаж, дальше по коридору. Приближается шум голосов и шагов, и колеса аварийной укладки скрипят мимо двери Кади в направлении отделения неотложной помощи.

Кто-то умирает.

Не Кади, не в этот раз.

Трясущимися руками я засовываю айпад обратно в сумку. Я все еще не могу с этим справиться. Я так сильно хочу, но не могу.

– Прости, – шепчу я спящей Кади, чувствуя себя неудачницей. – Это уже слишком.

Я успеваю к лифту как раз вовремя – нет ничего лучше, чем оказаться запертой в крошечной коробке с незнакомыми людьми.

Внизу, в ярко освещенном кафетерии, над подносом с остывающей пиццей я смотрю на пузырьки, поднимающиеся в моем «Спрайте», пока ужас не отступает и ком в горле не рассасывается.

Все хорошие столики были заняты, так что я вынуждена щуриться от яркого света, льющегося из соседнего здания. За окном маячит серебристая трапециевидная клиника «Арэйсен Экстрадери», известная как «Арекс». Гигантский цифровой рекламный щит занимает всю стену здания, и светодиоды такие яркие, что на них больно смотреть.

На рекламном щите сменяются кадры с приторно счастливыми людьми. Они рекламируют единственную услугу «Арэйсен» – стирание памяти.

Технически «Арекс» – подразделение больницы, но у него собственное здание, потому что оно приносит наибольшие доходы. Людям нравится, когда их плохие воспоминания стирают. Когда я была маленькая, «Арэйсен» стал настолько популярен, что провел масштабный ребрендинг и превратился в общенациональную сеть, и теперь его серебристые здания так же узнаваемы, как «Макдоналдс» или «Старбакс».

В одном только Сакраменто восемь филиалов.

Иногда мы с мамой сидим у этих панорамных окон и наблюдаем, как люди входят в здание «Арекс» и выходят из него. Они проходят внутрь через вращающуюся дверь с опущенными плечами и темными кругами под глазами, смахивая кулаками слезы. Через час они уже выходят – им не требуется время на восстановление, – уже улыбаясь. Легче, бодрее, без напряжения.

Мама – не большая поклонница этой процедуры, хотя она проводится с тех пор, как я была ребенком, и ее безопасность доказана. Но когда папа однажды пробормотал, что, возможно, людям следует учиться на своих ошибках, а не повторять их снова и снова, мама перешла в режим нападения, вступившись за людей, которым врачи рекомендовали пройти такой курс лечения, чтобы они могли оправиться от травм и посттравматического расстройства.

Счастливые лица на рекламном щите сменяются строкой текста: Спросите своего врача о процедуре уже сегодня!

Я просматриваю рекламу еще десяток раз, откусывая по очереди от двух кусков пиццы. Закончив, я захожу в лифт и нажимаю кнопку четвертого этажа. Я почти у палаты Кади, когда изнутри доносятся голоса – знакомые голоса. Мое сердце бешено колотится, я сворачиваю и прижимаюсь к стене прямо за дверью.

Это Бритт Коулман из университетской волейбольной команды Кади и Эй Джей Ранганатан из команды по плаванию. Сейчас я точно не в настроении с ними разговаривать. Меня ждут неловкое молчание, сочувственные взгляды и проявления поверхностной дружбы, которая всегда была у меня с большинством наших с Кади знакомых.

Они меня не заметили. Я стараюсь дышать как можно тише, борясь с колючей волной жара, последовавшей за выбросом адреналина.

Я собираюсь ускользнуть обратно к лифту, когда раздается голос Бритт.

– Это плохо, что я рада, что ее сегодня здесь нет?

Кровь застывает у меня в жилах от тошнотворного ощущения, которое возникает, когда слышишь, как кто-то говорит о тебе за твоей спиной.

– Ну, это, конечно, не очень, – отвечает Эй Джей. – Но не могу сказать, что не согласен с тобой.

– Ты заметил? Она уже несколько месяцев ни за кем не бегает. Интересно, кто будет ее следующей жертвой?

Я так ясно представляю, как Бритт закатывает глаза из-под светло-русых волос, собранных в высокий хвост.

Эй Джей фыркает:

– Нам хотя бы больше не нужно читать письма.

– О, боже, эти письма.

Мое лицо вспыхивает. Это было в восьмом классе. И да, теперь я понимаю, что это был странный поступок – прятаться в туалете, пока Кади относила Остину Чену мое признание в любви на трех страницах, но камон – мне было двенадцать.

Несмотря на то что коридор кажется мне непреодолимой дистанцией, я смогла вернуться к лифту. Я отправляю маме сообщение, что буду ждать ее в машине.

Слова Бритт преследуют меня до парковки. Она уже несколько месяцев ни за кем не бегает. Интересно, кто будет ее следующей жертвой?

У меня ноет под ключицей. Я знаю, что у большинства людей не бывает безответных влюбленностей, которые длятся годами, и они, конечно, не пишут восторженных писем объектам своих мечтаний, в которых раз за разом признаются в своих чувствах.

Всю свою жизнь я верила, что создана для какой-то особой любви.

Может быть, всему виной диснеевские фильмы, которые я смотрела снова и снова, или любовные романы, которые я начала тайком приносить в свою комнату, когда была еще слишком мала для такого чтива. Или народные песни, похожие на баллады, которые моя бабушка крутила у себя в машине, когда мы гостили у нее летом; но я знала, что во мне есть источник любви, и я хотела отдать ее кому-то, кто мог бы ответить мне тем же. Может быть, это звучит глупо. Может быть, мне следовало переключить внимание на какую-то значительную цель в жизни. Но я действительно думала, что это она и есть. Романтическая любовь. Вершина существования.

Позже это проявилось в виде... Наверное, это можно назвать навязчивой идеей, когда речь заходит о парнях. В моем воображении они превращались в тех людей, которыми я хотела их видеть, и я представляла себе сцены из идеальной истории любви. Мы до колик щекотали друг друга. Мы кормили друг друга куриным супом с ложечки, когда болели. Мы прикасались друг к другу под одеялами, пока у нас не начинала кружиться голова. Я убеждала себя, что я тот единственный человек, который им нужен.

Мои чувства ни разу не были вознаграждены.

Первый был в седьмом классе: Олли Полссон, новый ученик из Швеции, коренастый блондин, от которого пахло снегом. Наконец-то у меня появился реальный объект мечтаний. И мне нравилось быть влюбленной. Я смотрела на идеально очерченную, нежную, как персик, щеку Олли по сорок семь минут в день на нашем одном общем занятии, и это было для меня всем.

Следующим был Остин Чен. Тогда все ощущалось более серьезным, я тосковала, и, о боже, это было так приятно. С Остином, возможно, все было не совсем безответно: однажды его рука скользнула мне под свитер на вечере кино у Клэри Адлер, и я подумала, что сейчас упаду в обморок.

А потом появился Дин, еще более серьезный, так что это было так опьяняюще, что я едва могла думать о чем-то другом на протяжении всего второго и предпоследнего курсов.

Теперь, впервые за долгое время, я ни по кому не тоскую. Хотела бы я все еще верить, что создана для великой истории любви, но в последнее время я задаюсь вопросом, не ребячество ли это – цепляться за надежду на подобную любовь.

– Ты слишком привязана к своим представлениям о людях, – сказала однажды Бритт. Она всегда была прямолинейной и всегда больше дружила с Кади, чем со мной. – Ты воображаешь их такими, какими они на самом деле не являются.

После Остина она насмешливо похлопала меня по плечу и сказала:

– Не волнуйся. Очень скоро ты увлечешься каким-нибудь парнем, который даже не подозревает о твоем существовании.

Она не ошиблась.

Я хмурюсь. Так вот почему тот парень оказался в моем сне прошлой ночью?

Я провожу пальцем по рубцу на боку. Я родилась, сшитая с другим человеком, и иногда я спрашиваю себя, не попытка ли все это снова сшить себя с кем-то?

Глава третья

Тусклый желтый свет от уличных фонарей на полу моей спальни ложится широкой полосой между моей половиной комнаты и половиной Кади.

Ее кровать аккуратно застелена. Плюшевый тюлень на ее подушке, которого без особой фантазии назвали Тюлька, улыбается в потолок милой рассеянной улыбкой, не обращая внимания на голоса, доносящиеся с нижнего этажа. Родители в гостиной, прямо подо мной, затеяли очередную напряженную «дискуссию».

Я поворачиваюсь лицом к стене, прижимаю подушку к ушам и зажмуриваю глаза.

Золотистый. Хвойный. Сапфировый.

Их голоса превращаются в убаюкивающий шепот, а затем затихают, когда я начинаю засыпать. В момент, когда я готова погрузиться в сон, что-то в воздухе меняется. Моя кожа становится липкой и теплой, как будто я в сауне, а затем я слышу то, чего никогда бы не услышала в своей спальне: пение экзотической птицы.

Я резко открываю глаза.

Комнаты больше нет, и я стою в густых влажных джунглях.

Какое-то мгновение я могу только смотреть вперед, пока мой разум вяло осмысливает то, что я вижу. По сравнению с тишиной леса секвой, это место – сочная симфония шума. Если привычное пение птиц – это рассветный хор, то вокруг меня – ночной хор: ритмичный, гортанный рокот лягушек, вибрирующий стрекот тысяч цикад, капли дождя после грозы, падающие – кап-кап-кап – на широкие листья. Влага липнет к моей коже, а где-то рядом белым шумом гудит стремительный поток воды.

Я в джунглях. Пышные, потрясающие джунгли. Благоговение наполняет мою кровь, сверкая, будто золотые блестки во флаконе.

Лунный свет невероятно яркий, почти ультрафиолетовый, как в том лесу. Я хмурюсь. Должно быть, я снова сплю. Луна – главная подсказка. Конечно, в реальной жизни она никогда не могла бы иметь такой цвет. Но это место кажется гораздо более насыщенным, чем сон.

Я поднимаю руку, чтобы посмотреть на часы.

Полночь.

Странное волнение охватывает меня. Восторг, подозрение и благоговейный трепет – одновременно. Что же это?

Желая увидеть больше, я продираюсь сквозь густые заросли, тысячи глянцевых листьев лижут мне руки. А потом я отвожу в сторону последний огромный восковой лист и – о-о-о!

Пейзаж поражает своим совершенством, словно картина старого мастера или фотография из туристического буклета. Водопад туманной белой лентой ниспадает на словно стеклянную поверхность глубокого темного водоема. Небольшой пляж с черным песком спускается к воде.

Боже, это так прекрасно, что я едва могу дышать. И, как в прошлый раз, тяготы моей повседневной жизни вдруг становятся блеклыми и далекими. Я слышу, как мое сердце шепчет: Просто останься здесь, где ничего не болит, где ничего не тревожит.

И тут я вижу фигуру человека, стоящего у кромки воды, освещенную лунным светом.

Потрясенная, я стою в ветвях, будто ягуар, притаившийся на страже добычи. Я знаю эти плечи. Этот накрахмаленный темно-синий блейзер, эта идеальная осанка, эти сверкающие тяжелые часы. Я не понимаю.

Почему он снова мне снится?

Я зажмуриваюсь. Мятно-зеленый. Светло-лиловый. Лососево-розовый.

Я открываю глаза... он там же.

Что ж, я не позволю ему разрушить и этот сон. Я просто улизну, прежде чем он заметит, что я...

– Эй!

Слишком поздно. С удрученным вздохом я выбираюсь из кустов и иду к парню на берегу.

– Снова ты, – говорю я, осматривая его в поисках каких-либо изменений. Если бы это был сон, разве мой разум не изменил бы его каким-нибудь образом? Но он выглядит точно так же.

В уголках его губ появляется кривая улыбка.

– Я тоже рад тебя видеть, девушка с поляны с роялем. – Он поднимает глаза, разглядывая пышные оранжевые цветы, распускающиеся прямо из устья водопада. – Думаю, это довольно крутое место, – продолжает он, пожимая плечами. – Если только ты не была на Бали или в Сен-Тропе.

Ух ты. Не слишком претенциозно?

– Не всем нам везет побывать в таких местах, – говорю я.

У меня в груди все горит: то же чувство, что и прошлой ночью, будто он все разрушает. Я хотела – мне нужно было, – чтобы это стало моим убежищем. Может быть, я несправедлива к нему, но он действует мне на нервы.

Я закрываю глаза:

– Я не могу, – бормочу я.

– Чего не можешь? – озадаченно спрашивает он.

– Мне нужно... я просто пойду, ладно? – С этими словами я разворачиваюсь и ухожу.

– Что? Куда ты? – Он спешит за мной. – Серьезно, подожди секунду...

Я оборачиваюсь. Пытаюсь подавить нахлынувшие эмоции. Пытаюсь не расплакаться.

– Послушай. Здесь много места, так что давай просто посидим в разных сторонах, не мешая друг другу, окей? – В конце фразы мой голос опасно срывается, но я держу себя в руках.

На его лице отражается обида, но он быстро ее скрывает. Он напрягается, пряча руки в карманы.

– Хорошо. Приятного вечера.

Мы отходим друг от друга, и тут происходит самая странная вещь из всех в этом сне: земля движется.

С глубоким, вздымающимся из недр стоном земля уходит у нас из-под ног. Прежде чем я успеваю осознать, что происходит, я уже лежу на животе, скользя вниз по склону. Я зарываюсь пальцами в черный песок, но мне не за что зацепиться. Склон становится все круче, и я скольжу все быстрее – и спиной приземляюсь на что-то твердое и теплое. Локоть с силой упирается парню в живот, и он охает. Его колено врезается мне в поясницу.

И так же внезапно, как началось, все прекращается.

Мы сплетаемся в клубок, тяжело дыша. Мы упали на дно буквы «V» – земля с его стороны поднялась под углом, противоположным моему, будто какой-то бог взял и закрыл мир, как книгу. Над нашими головами соприкоснулись верхушки пальм, их ветви переплелись, заслонив лунный свет.

На одно долгое мгновение все замирает. Затем земля снова движется, на этот раз медленно и грациозно, словно крылья бабочки.

Как только поверхность расправляется, цикады возобновляют стрекот. Водопад снова льется. А джунгли шумят так, словно ничего невероятного только что не произошло.

Его глаза, размером с блюдца, встречаются с моими:

– Похоже, кто-то или что-то не желает, чтобы мы расставались.

Я отдергиваю свою ногу. Меня трясет, адреналин бурлит, я чувствую тошноту и досаду.

– Какой-то бред.

Я подползаю к валуну и обнимаю его, будто он может помочь мне удержать разбегающиеся мысли. Парень расхаживает по берегу, уперев руки в бока, тяжело дыша, чтобы оправиться от потрясения. Мой мозг отчаянно пытается осознать, что только что произошло. То, как у меня скрутило живот, когда я поскользнулась, боль в почках, когда он врезался мне в поясницу коленом. Это казалось таким реальным.

Что, черт возьми, происходит?

Парень еще раз встряхивает руками, затем приседает передо мной.

– Тебе больно? – Он касается моего плеча, чтобы успокоить, но я отдергиваю его. Он замирает, его рука застывает в воздухе. – Прости. Я не имел в виду...

Я опускаю взгляд в землю.

– Черт, – говорит он, а затем пошатываясь встает и снова начинает ходить взад-вперед, прижимая руку ко рту. Он поворачивается ко мне. – Не знаю, чем я тебя расстроил, но я не привык к... – Ему приходится на мгновение закрыть глаза, собираясь с мыслями. Когда он открывает их, в них все еще сквозит боль и отчаяние. – Я не привык к тому, что не нравлюсь людям, понимаешь? На самом деле я в некотором роде профессионал в том, чтобы всем нравиться. Так почему же тебе я не нравлюсь?

Я закрываю глаза. Я ненавижу ссоры. Все жесткое, все уродливое. Я собираюсь сказать, что нет причин или это я, а не ты, но есть что-то такое в этих джунглях, в этом странном свете, что заставляет меня ответить честно.

– Это потому, что ты сказал, что это был твой сон, – шепчу я.

Он хмурится.

– В лесу?

Я киваю, опустив глаза. Неловкое молчание затягивается. Это не кажется чем-то серьезным, но я действительно чувствовала, что он что-то забирает у меня – что-то, в чем я так отчаянно нуждалась.

Парень кивает. После долгого молчания он опускается рядом со мной, прислоняясь спиной к валуну с другой стороны.

– Знаешь, я понимаю, – говорит он так тихо, что я почти не слышу его из-за шума водопада.

Пространство между нами замирает.

– Ты хотела сбежать, да? – Он прижимается затылком к валуну, закрыв глаза.

– Я понимаю. Иногда мне тоже этого хочется. Мой папа... Обычно я не против заботиться о нем, но в последнее время это стало утомлять.

Момент затягивается, и между нами возникает ощущение реальности.

Если бы я была кем-то другим, я бы знала, что сказать. Что-нибудь успокаивающее. Но я не такой человек, поэтому не произношу ни слова.

Внезапно он моргает и меняет позу, словно выходя из транса.

– Ух ты. Давай забудем, что я это сказал. Просто минутка слабости, окей? – Он пытается отшутиться, подергивая плечами, как будто может стряхнуть с себя не только это признание, но и тяжесть того, что за ним стоит. – Мне нужно остыть. Эта история с землетрясением выбила меня из колеи. – Он вздрагивает и поднимает взгляд на водопад. – Вообще я собираюсь сигануть вон с той штуки. – С этими словами мой новый знакомый хватается за свой свитер.

– Подожди, – выпаливаю я, но он уже снимает его через голову. Я краснею при виде его голого торса в лунном свете, но затем мой взгляд захватывает след на правой стороне его тела, и все во мне замирает в страшном напряжении.

– Стой. – Мой голос превращается в резкий лай.

Он смотрит на меня, приподняв бровь.

– Не волнуйся, я не собираюсь раздеваться догола. Хотя обычно у девушек не бывает такой реакции, когда я...

– Откуда у тебя этот шрам?

Парень опускает взгляд.

– Что, вот это? – Он проводит пальцами по ребрам. – Ничего страшного. Несчастный случай, упал со скейтборда, когда мне было двенадцать.

Я приказываю своему бешено колотящемуся сердцу успокоиться. Его шрам – неровный и зигзагообразный, а не прямой, как от скальпеля. Сморщенный и розовый, совсем не такой, как у нас с Кади. Я стараюсь не думать о том, что он у него на правом боку и что, если бы я встала рядом с ним, наши шрамы идеально бы подошли друг к другу. Это просто работает мое подсознание, говорю я себе. Нейронные связи моего мозга соединили все это, пока я сплю. Очевидно, мне придется серьезно поговорить со своим подсознанием.

Я слишком взволнована, чтобы протестовать, когда он огибает водоем и исчезает в папоротниках рядом с водопадом. У меня тянет за грудиной и я, сама того не осознавая, подхожу к краю воды. Земля не уходит из-под ног, чтобы снова столкнуть нас, но что-то определенно не позволяет ему уйти от меня слишком далеко.

Минуту спустя парень снова появляется в поле зрения – на вершине водопада, обнаженный по пояс, белая вода хлещет по его икрам. Он вдыхает, его грудь расширяется, а затем он издает радостный, бешеный вопль.

Он прыгает. Наступает момент невесомости и падения, и мне кажется, что я прыгаю вместе с ним.

В ту секунду, когда он появляется на поверхности, у меня отвисает челюсть. Потому что под водой от его кожи исходит мерцающий золотистый туман, расходящийся по воде причудливыми узорами.

Он поднимает голову, в его глазах горит безмолвный вопрос. Ты это видишь?

Не говоря ни слова, я на цыпочках подхожу к краю озера. Я наклоняюсь и провожу кончиками пальцев по поверхности воды, и там, где моя кожа касается ее, появляется нежное золотистое мерцание. От удивления у меня перехватывает дыхание. Я осторожно захожу в воду, не заботясь о том, что платье намокает и становится тяжелым, загипнотизированная люминесцентными следами от моих движений.

Мы остаемся там надолго, опустив руки и ноги в воду. Светящиеся частички вьются вокруг нас, но не дальше нескольких сантиметров. Будто пузырьки в шампанском. Будто волшебство.

Мой спутник медленно описывает рукой дугу, наблюдая, как следы от его движения блестят и исчезают. Он так сосредоточен, что не замечает, что я изучаю его. Что-то в нем меняется, когда он думает, что я не смотрю. Его обаяние, дерзость и лоск смягчаются, и так он нравится мне еще больше.

Когда кончики наших пальцев начинают морщиться, мы выходим из воды. Я поворачиваюсь и смотрю, как мерцание волшебной пыли исчезает, а вода снова становится плоской и черной.

Стоя бок о бок на берегу, мы молча смотрим на луну.

Что это за место? Все кажется очень реальным, но в то же время слишком прекрасно, чтобы быть настоящим. И водоемы в джунглях обычно не мерцают.

И этот парень. Две полночи, и он был здесь оба раза. Почему он?

Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и внезапно я оказываюсь в плену его янтарных глаз. Они точно такого же корично-шоколадного цвета, как и его волосы.

– Мне жаль, что мы начали не лучшим образом, – говорит он. – Как ты думаешь, мы могли бы попробовать еще раз?

Он говорит искренне. В этот краткий миг, несмотря на то, что сказала Бритт, несмотря на то, что я свалилась на задницу, когда увидела его в первый раз... возможно, мне не так уж противна мысль о том, что этот красивый незнакомец разделит со мной это тихое, интимное пространство.

Я с трудом сглатываю:

– Думаю, да.

– Хорошо. – Уголок его рта приподнимается, совсем чуть-чуть. – Я даже не знаю твое имя. Нам следовало начать с этого. Как тебя зовут, девушка с поляны?

– Ария.

В следующую секунду он моргает, как будто его мозг только что споткнулся о зазубренный камень. Это напоминает мне что-то, но я не могу понять, что именно.

– Серьезно?

– Да, серьезно. А что?

– Я просто... Ты же знаешь, что это музыкальный термин, да?

– Конечно. Но я не оперная певица.

– Ладно. А кто же ты?

– Я... я не знаю.

Я знаю, кем я была раньше. Мечтательницей. Безнадежным романтиком.

Хотя этот термин всегда казался мне оксюмороном. Никто так не полон надежд, как романтики. Мы надеемся, что жизнь будет прекрасной, наполненной любовью и людьми, которые оправдают наши радужные ожидания. Но три месяца назад я поняла, что реальная жизнь совсем не прекрасна. Она тяжелая и уродливая, и я очень устала.

– А как насчет тебя? – спрашиваю я. – Как тебя зовут?

– Страт.

– Страт, – повторяю я, пробуя его имя на вкус. – Это сокращение от чего-то?

– Да, – говорит он, но не уточняет. Он просто улыбается, и, о-о-о, в уголках его рта образуются ямочки.

Я закатываю глаза, но уголки моих собственных губ раздражающе подергиваются.

Должно быть, в этот момент стрелки на моих часах показывают 12:01, потому что внезапно я снова оказываюсь в своей постели, в нашем доме в Калифорнии, а водопад исчезает. Мои волосы совершенно сухие, а сердце переполнено чем-то, чему я пока не могу дать названия.

Глава четвертая

Перед физкультурой четвертым уроком раздевалка, где я сижу на жесткой деревянной скамейке, гудит от суеты. Но меня это все будто не касается, мыслями я далеко.

Страт.

У парня, который мне дважды снился, есть имя.

Повторится ли это сегодня ночью? И если да, то где мы окажемся? Я все утро придумывала варианты.

Из сломанного динамика с треском раздается звонок. Я вздыхаю. Только физкультура способна развеять мои навязчивые мысли о снах.

Я расстегиваю молнию на своем платье с клубничным принтом и натягиваю спортивную форму – мешковатые черные шорты и желтую футболку, которая после первой же стирки выцвела до цвета детской рвоты. Я открываю дверь в задней части раздевалки и, щурясь на солнце, следую за своими одноклассниками на поле. Наш учитель, тренер Капур, пробегает мимо. Кажется, в юности он был звездой легкой атлетики и выступал на международных соревнованиях. Он выкрикивает, какие упражнения нам сделать для разминки, а затем – что надо пробежать четыре – четыре – круга по стадиону.

Следующие десять минут превращаются для меня в пытку.

На середине моего третьего круга тренер Капур свистит в свисток.

– Ария Ленделл! Если я еще раз увижу, что ты идешь пешком, двадцать отжиманий!

Я сдаюсь. Я не могу даже разок отжаться. Мои ноги волочатся так тяжело, что я топаю, как слон. Хотя я бегу медленнее, чем большинство людей ходят, я добираюсь до финиша.

Тренер Капур ждет меня там, скрестив руки на груди. Он приподнимается на носках, его икроножные мышцы так напрягаются, будто он готов броситься бежать в любую секунду. Я хмурюсь: он что, мажет ноги маслом или его кожа сама по себе такая увлажненная?

– Мисс Ленделл, я оставлю вас на второй год, если к концу года вы не сможете пробежать милю без перехода на шаг.

Я киваю, но у меня щиплет глаза.

– Будьте снисходительны к ней, тренер Кей, – говорит Тахира Уоткинс, поправляя свой хиджаб от «Найк». Она играет в волейбольной команде с Кади. – Вы же знаете, что у нее происходит. Ее сестра...

– Могла пробежать милю меньше чем за семь минут, – отрезает тренер. – А они однояйцевые близнецы, верно?

Прекрасно. То есть он, по сути, говорит, что мое тело способно на это, а мой разум – нет. Из-за жгучей боли в легких я не могу говорить, поэтому мне ничего не остается, как кивнуть.

В раздевалке я падаю на липкую деревянную скамейку.

– Я говорю это с любовью, но, возможно, тебе стоит проверить легкие, – говорит Тахира, проходя мимо.

– После этого года я планирую больше никогда в жизни не бегать.

Она смеется:

– Понимаю.

По идее способности Кади в спорте должны были быть и моими, но нет. Я побывала на сотнях волейбольных матчей моей сестры. Ради нее я просыпалась ни свет ни заря и забиралась на заднее сиденье машины, потягивая латте, пока мама возила нас по всему округу, затем по области, а потом на финальные соревнования штата. Я ездила с ней в летние волейбольные лагеря и участвовала в десятках игр по пляжному волейболу, ненавидя каждую минуту, проведенную на площадке.

Я ни разу не заработала ни одного очка.

Я с трудом разгибаюсь и начинаю переодеваться.

– Спасибо за поддержку, – говорю я. Из всех девушек-волейболисток Тахиру я люблю больше всех. Я по-прежнему сижу с ними за обедом и на уроках, но без Кади чувствую себя странно. Как будто я больше не должна быть частью группы.

– Без проблем, – говорит Тахира. – Кстати, мне нравится это платье. Как оно называется? – Она знает, что я даю названия всем платьям, которые разрабатываю и шью.

– Клубничное пирожное, – отвечаю я, обвязывая зеленую ленту вокруг талии и надевая на запястье пластиковый браслет с клубникой.

– Потрясающе. Эй, ты не передашь Кади, что мы выиграли вчерашнюю игру? – спрашивает она, поправляя свой розовый, как у Барби, хиджаб. – Соперник вел 5:4, когда Девин сделала просто невероятный сэйв! Эпично прыгнула за мячом – так что перевернула судейский стол! Но мяч спасла!

Мой мозг отключается, когда Тахира выкладывает детали концовки игры. Я знаю, что означают термины, благодаря Кади, но за все годы я так и не увлеклась волейболом.

Тахира понимает, что я ее не слушаю, и возникает неловкая пауза. Такое часто случается в моих разговорах с командой.

– Ну ладно, ты расскажешь Кади, да?

– Конечно.

Я запихиваю отвратную спортивную форму в сумку, в платье мне становится легче дышать. Я перекидываю белый рюкзак с перфорацией через плечо и машу Тахире на прощание.

В просторном главном коридоре, куда выходит два этажа, я оказываюсь в шаге от двоих младшеклассниц.

– Ты слышала о Джейкобе К.? – спрашивает рыжеволосая девочка повыше.

– Имеешь в виду, как его стошнило на парня из выпускного класса?

– Да, видимо, он так расстроился, что пошел и купил мини-процедуру.

– Не может быть!

Я хмурюсь. Они говорят о мини-стирании памяти в «Арексе». Специалист удаляет только одно воспоминание, а не что-то сложное типа целого человека или повторяющегося источника травмы. Такое делают всего за пять минут воздействия протонного луча. Моя тетя из Вирджинии сделала пять таких процедур, а один известный певец установил рекорд – двадцать семь, как написали в журнале «Пипл» на прошлой неделе.

– Может, – продолжает первая девушка. – Кто-то подколол его насчет инцидента с рвотой, и он никак не отреагировал – не покраснел, не убежал плакать в туалет, ничего такого.

– Но как так? Нельзя удалять воспоминания, пока тебе нет восемнадцати. К тому же как бы он заплатил за это?

– Без понятия, – отвечает первая девушка. – Мне так сказали.

Когда «Арекс» только открылся, люди предупреждали друзей и родственников, что они собираются удалить часть памяти, и просили их не упоминать в разговоре то, о чем хотели навсегда забыть. Но сейчас удаления настолько распространены, что если вы задаете вопрос, а человек просто непонимающе на вас смотрит, вы оба понимаете, что он, вероятно, прошел эту процедуру, и меняете тему. Современный мир просто атакует информацией, уследить за всем невозможно.

Раньше момент, когда я шла с физкультуры в кабинет ИЗО в другом конце здания, был одним из моих трех самых любимых в расписании, в которые я проходила по широкому, выложенному плиткой коридору одновременно с Дином.

Моя одержимость Дином началась в конце второго курса, когда я помогала Ариссе Мен на уроке искусств кроить и шить платье в елизаветинском стиле для весеннего спектакля. Я стала забегать на их репетиции после школы – сидела с Ариссой в зале, помогая ей зашивать вещи, порванные на сцене накануне.

Дин притягивал к себе внимание на сцене и также вне ее. У него была своя небольшая группа ребят, которые почему-то казались старше и круче всех нас. Часть меня скучает по тем дням, когда я порхала как бабочка на периферии этих людей. И мне нравилось проводить время с Ариссой. Было приятно говорить с ней о платьях и шитье. Мы могли часами увлеченно болтать об эволюции костюмов XVIII века или об элегантности обуви 1950-х. С девушками-волейболистками у меня никогда не находилось общих тем.

Как обычно, Дин в компании друзей выходит в коридор. Раньше при виде него я чувствовала прилив энергии, но теперь – ничего. Я поправляю рюкзак, готовая к обычному игнору. Но на этот раз, когда его взгляд скользит по мне, он останавливается. Его брови приподнимаются, он меня узнает:

– Ария, привет.

Я только тупо смотрю в ответ, когда бурлящий поток студентов, словно лососей вверх по течению, проносит меня мимо него.

Когда он доносит меня до тихого, устланного коврами коридора художественного крыла, я останавливаюсь и прислоняюсь к стене. Дин действительно только что сказал мне «привет»? Он никогда раньше со мной не разговаривал.

Я трясу головой, чтобы прояснить мысли, и захожу в свой кабинет. Пробираюсь к столу в дальнем углу, который больше никому не нравится. Резкий запах растворителя здесь всегда перемешан с вонью плесени и канализации из промышленной раковины рядом с моим столом, куда долгие годы сливали остатки краски. Она часто бывает забита.

Даже спустя четыре года я не чувствую, что я здесь на своем месте. У некоторых ребят, занимающихся искусством, настоящий талант: они могут превратить чистый лист бумаги или натянутый белый холст в нечто глубокое. Я пробовала делать свои эскизы на бумаге, цветными карандашами или акварелью, но мне намного проще собирать их на планшете: я могу найти фотографию платья, похожего на то, которое я себе представляю, импортировать ее и обвести линиями. Мой учитель рисования говорит, что, если буду достаточно практиковаться, со временем я смогу прилично рисовать, но правда и то, что я никогда не смогу оживить пышный пейзаж, как Хави Лопес, или рисовать карандашом так реалистично, что это будет выглядеть, как фотография, как Дженна Альберт, и мне не под силу вылепить из куска глины что-то, что трогает душу, как Ривер Несс.

Ривер сейчас сидит за своим столом, сияющая, окруженная друзьями.

– Меня взяли! – слышу я ее визг, она подпрыгивает на месте.

Арисса – близкая подруга Ривер, поэтому она, в лимонно-зеленом вельветовом комбинезоне, стоит в первой линии восхищенного кружка. Ее глаза встречаются с моими, она заправляет кончики своих черных волос за уши и машет мне. Я тоже машу и неуверенно улыбаюсь в ответ. На мгновение я испытываю легкое сожаление, что мы больше не общаемся. Казалось, наша дружба пошла на убыль после ее дня рождения в прошлом семестре. Она сказала, что собирается пригласить меня на ночевку в свой лыжный домик, но так и не прислала сообщения.

Ривер показывает всем письмо о приеме, и я думаю о своем почтовом ящике у дома.

Я проверяла его сегодня утром – пусто, если не считать дохлого жука.

От Академии Скьярра ни слова.

Я достаю стилус, но вместо того чтобы зайти в дизайнерское приложение, открываю заметку и начинаю набрасывать ответ, чтобы, когда письмо все-таки придет, быть готовой отказаться от своего места.

Я не могу поступить в Скьярру, потому что не могу оставить Кади. Мне вообще не следовало подавать заявку.

И кроме того, когда я возвращаюсь к приложению, которое показывает, что я уже несколько месяцев не делала набросков для нового дизайна, я понимаю, что все равно больше не могу создавать платья.

Вечером, после того как мы с мамой навестили Кади, я сажусь за стол в своей спальне и набрасываю несколько линий на чистом листе бумаги. Изгиб лифа, пышная юбка.

Сквозь стену пробиваются звуки из гаража – похоже на фальшивый закадровый смех из заезженного ситкома. Наверное, папа лежит там на бугристом раскладном диване. Одна мысль о нем там, несчастном и одиноком...

Кончик моего карандаша ломается, оставляя темное пятно на локте модели. Рисунок испорчен.

Я комкаю бумагу и плюхаюсь обратно в кровать, уставившись на мой последний, прошлогодний проект, висящий на стене у меня над головой: две искусно украшенные балетные пачки, которые я нарисовала, а затем сшила вручную. Одна – аквамариново-голубая c аппликациями в стиле барокко и кристально-белыми камнями, другая – цвета лесной зелени, украшенная искусственным плющом, крошечными тканевыми 3D-грибами и подушечками мха. До этого проекта я рисовала и шила только вещи, которые могла надеть в школу, но мне всегда хотелось попробовать сшить балетную пачку. Мама, Кади и я каждое Рождество ходим на «Щелкунчика», и поэтому рядом с аквамариновой пачкой гордо висит плакат с изображением моей любимой танцовщицы – Айеми Онуки.

Балет прекрасен. Смотреть спектакль – все равно что пребывать во сне, а мне всегда нравилось ускользать от реальной жизни в сверкающие миры на сцене.

В детстве мы с Кади занимались балетом. Я любила эти уроки, любила свои мягкие розовые кожаные туфельки, матовые колготки и маленький розовый купальник. Но мы перестали ходить туда после пятого класса. Иногда я думаю – может, это единственная секция, где я бы с радостью продолжила заниматься? Наверное, нет... я не большой поклонник боли и тяжелой работы. Но сейчас уже неважно. Кади больше не хотела туда ходить, а я не хотела продолжать без нее.

Мама заглядывает в мою комнату.

– Есть грязная посуда? Я загружаю посудомойку.

Несмотря на поздний час, на ней костюм для йоги в голубых, как вода в бассейне, сочетающихся оттенках, а волосы аккуратно собраны в высокий хвост. Внешне всегда ласковая и энергичная, моя мама была безжалостно эффективной в действиях как дома, так и в управлении консалтинговой фирмой, где она и начальник, и исполнитель.

Я протягиваю ей две тарелки с крошками и пустой стакан для воды, в миллионный раз задаваясь вопросом, как она все успевает. Другая мать быстро стала бы развалиной с опухшими глазами, едва держащейся на ногах от бессонных ночей, но не Мередит Ленделл. Не то чтобы ее не трогала серьезность ситуации – я видела страх в ее глазах в течение тех пяти дней, когда Кади была в отделении интенсивной терапии. Но потом она решила взяться за дело так, словно это был сложный бизнес-проект.

– Много домашней работы на сегодня? – спрашивает мама.

– Только проект для экзамена по искусству. Тяжело идет.

– Просто продолжай. Не забывай: если что-то сразу не оправдывает твоих ожиданий, это не значит, что нужно сдаться.

«Не сдавайся» – любимая мамина мантра. Но это не сработало с гимнастикой, математическим клубом, фортепиано, хором, футболом... практически всеми внеклассными занятиями, на которые она меня записывала. Кади занималась только двумя дополнительными видами спорта – софтболом и волейболом – и отказалась от софтбола на первом курсе, когда попала в университетскую волейбольную команду.

Мама уже собирается закрыть дверь, когда я поворачиваюсь на стуле.

– Подожди, мам! Тебе когда-нибудь снились сны, в которых ты чувствуешь... будто они слишком реальные?

Она на мгновение задумывается.

– Вроде нет. Тебе снятся кошмары? Семейный консультант в больнице сказала, что, если у тебя проблемы со сном, мы можем поговорить с ней. Я уверена, мы сможем с ними что-нибудь сделать.

Я напрягаюсь. Прекратить эти сны?

– Нет, все в порядке, – быстро говорю я. – Они не... не нужно этого делать.

Мама хмурится.

– При условии, что ты будешь высыпаться. Держи меня в курсе.

Она закрывает дверь, а я начинаю убирать свои художественные принадлежности. Кладу коробку с цветными карандашами на верхнюю полку, рядом с фотографией в рамке, где мы с Кади в вечерних платьях – ее обтягивающее и скромное, а мое пышное и с оборками – обнимаем друг друга за плечи на ярком фоне с черными и золотыми лентами.

Я вдруг ощущаю странное гудение за левым виском, а затем перед моим мысленным взором возникает лицо Страта. Я весь день прокручивала в голове сцены из тех двух снов, но на этот раз все по-другому.

Страт не в лесу и не у водопада в джунглях – он сидит за блестящим черным роялем в тускло освещенном круглом зале с высоким потолком – ротонде – в моей старшей школе.

Он играет так же великолепно, как и на поляне, растворяясь в музыке и покачиваясь над клавишами. Ротонда украшена черными и золотыми воздушными шарами, а диско-шар вращается над затемненным кафетерием позади него. Школьный бал.

Я быстро моргаю, пытаясь разглядеть свою фантазию в деталях. Я потираю лоб, но гудение проходит.

Покачивая головой, я забираюсь под одеяло. Это был вопрос времени, когда я перестану прокручивать в голове ночные кошмары и начну мечтать наяву. Сны, дополненные сценами из моей реальной жизни.

Устраиваясь поудобнее, я бросаю взгляд на цифры, светящиеся на часах. 11:43.

Я не могу сдержать волнения.

Придет ли он снова?

Глава пятая

Я просыпаюсь в натопленной комнате. В древнем каменном очаге потрескивает огонь, по грубо сбитым стенам пляшут отблески пламени. Углов нет, только плавные изгибы.

Страт уже здесь, стоит у камина спиной ко мне, разглядывая тяжелый серебряный кубок. Я вижу его уже в третьем сне подряд – и это кажется мне невозможным.

Мое удивление растет, когда я смотрю на меховую шкуру, расстеленную перед камином, на тяжелые оловянные подсвечники на длинном дубовом столе. От каждого предмета веет романтикой древности. Это совершенно другая красота, не похожая на лес или водопад в джунглях, но мне снова хочется провести кончиками пальцев по каждой детали. Может быть, даже больше.

– Кажется, это будет мой любимый сон, – говорю я с восхищением.

Страт поворачивается ко мне. Он улыбается.

– У меня было предчувствие, что тебе понравится.

Я провожу рукой по бархатному креслу. Это место... будто идеально воссозданная комната из заколдованного средневекового замка, только без ночных горшков, жестокого оружия и смертельных болезней. На все словно наложили сияющий фильтр из «Инстаграма¹» – какой мне нравится. Я бы пользовалась им, чтобы скрасить каждый день своей жизни, если бы могла.

Страт ставит кубок обратно на каминную полку. Я не могу решить, что я чувствую к нему сегодня вечером. Какая-то невидимая преграда рухнула между нами у того водопада.

Он протягивает руку, чтобы проверить остроту лезвий двух скрещенных алебард, закрепленных на стене, и напрягает мышцы, которые играют под тканью его свитера. Он действительно хорошо выглядит со спины, высокий и худощавый, с идеально прямой спиной и широкими плечами.

– Тебе кто-нибудь говорил, что у тебя невероятно прямая спина?

Я прикрываю рот рукой. Я что, сказала это вслух?

Он поворачивается, кажется, пытаясь сдержать улыбку:

– Еще никто не говорил, нет.

Я сглатываю, пытаясь сохранить остатки достоинства:

– Ну, знай... это так.

В его карих, как корица, глазах вспыхивают теплые искорки.

– Прямая спина – это одно, но ты... Я имею в виду, боже, только посмотри на себя, – говорит он, очерчивая передо мной рукой круг.

Я подозрительно смотрю на него.

– Я?

– Да. Романтическая прическа, воздушное платье, огромные темные глаза. Ты словно сошла с картины Годварда.

Это застает меня врасплох.

– Ты... ты слышал о Годварде?

Один из моих любимых художников. Он рисовал своих моделей в прозрачных шелках, лежащими на нагретых солнцем мраморных скамьях где-то в Средиземноморье. Их волосы были такими же, как у меня: густыми и непослушными, каштановыми настолько, что казались черными.

– Конечно, я знаю Годварда, – говорит он.

– Но... откуда?

Страт пожимает плечами.

– Школа.

Я скептически хмурюсь. Но не могу сказать, что мне неприятно. Благодаря моей работе над формой прически и многолетнему совершенствованию своего образа, мои волосы действительно теперь идеально темные и романтичные, по пряди с каждой стороны свободно вьются и элегантно прихвачены шелковой лентой сзади. Остальные ниспадают волнами на мое платье, которое я назвала «Медовый месяц Джейн Эйр». Хотя цвет более приглушенный, чем я обычно ношу, серый с мерцающими сиреневыми оттенками, – покрой, несомненно, романтичный. Квадратный вырез, лиф с рюшами, короткие рукава из трех колышущихся слоев ткани. Шифон мягко блестит в свете свечей. Возможно, я действительно похожа на героиню картин Годварда.

– Ты видела дверь?

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, куда он показывает, и мое сердце начинает бешено колотиться. Дверь похожа на сказочную иллюстрацию – плита из невероятно толстого дерева, вставленная в каменную арку, с коваными железными петлями, изгибающимися над дверью, как витиеватый книжный переплет. И, что самое приятное, она приоткрыта. Теплый свет свечей мерцает за дверью, освещая первые несколько ступенек винтовой лестницы.

– Я за тобой, – говорит Страт, жестом приглашая меня идти первой.

Мы поднимаемся. Я провожу рукой по грубым каменным стенам и восхищаюсь углублениями, образованными ступнями столетиями шагавших по этим ступеням людей. В какой-то момент я останавливаюсь у одного из узких окон со свинцовыми переплетами и прижимаю ладонь к стеклу. Оно ледяное, за ним глубокая и темная ночь.

Мое воображение разыгралось, когда я представила, на что был бы похож этот подъем, если бы я не споткнулась о корень секвойи в ту первую ночь. Поддались бы мы тогда сразу романтическому настроению, как в сказке? Может быть, сейчас я бы тащила Страта за руку, поднимаясь по лестнице и смеясь. Может быть, он остановился бы и обнял меня за талию, прижал к шершавой стене, чтобы быстро поцеловать и...

Я прогоняю видение, к моим щекам приливает жар.

– Почему ты остановилась?

– Просто так, – отвечаю я, краснея еще сильнее.

Лестница становится уже, и у меня устают ноги. Могут ли ноги уставать во сне? Наконец мы добрались до последней ступеньки. Дверь наверху распахивается в ночь, как только я касаюсь ручки.

Ветер завывает над дверным проемом, как дыхание над горлышком стеклянной бутылки.

Я осторожно ступаю на крышу величественной древней башни, окруженной темными зубчатыми стенами.

– Боже мой, – шепчу я.

Комната внизу была маленьким теплым мирком, а этот мир огромен. Луна выплывает из-за облака, излучая мистический фиолетовый свет. Далеко внизу свирепый океан разбивается о скалы. Должно быть, внизу очень холодно, но я этого не чувствую. В конце концов, это всего лишь сон. Очень яркий, но все же сон.

Страт опирается локтями на один из обвалившихся выступов. Несколько долгих минут мы наблюдаем за гигантскими волнами, соленый ветер хлещет прядями моих волос по щекам.

– Это великолепно, – бормочу я.

– Я не знаю, – говорит Страт, осматривая крышу. – Здесь совсем нечего... делать.

– Да... Думаю, именно поэтому мне здесь и нравится.

Он хмурится, как будто не может этого понять.

– Что бы ты сыграл, если бы здесь был рояль?

Страт задумчиво склоняет голову набок.

– Сейчас? Думаю, сыграл бы... «Ун Соспиро».

На мой немой вопрос он поясняет:

– Это Лист. Я выучил это произведение для своего последнего конкурса. В переводе с итальянского это означает «вздох».

– Звучит идеально.

«Ун Соспиро». Мне, наверное, следовало бы задуматься, откуда берутся все эти специфические детали. Должно быть, они были глубоко в моем подсознании. Возможно, я слышала о Листе, но не думаю, что знаю названия его произведений и что эти названия означают в переводе. Но разум – сложная штука, и теперь я поняла, что мои сны сотканы из миллионов нитей моих семнадцати лет жизни.

Кстати о шитье: мой взгляд цепляется за эмблему на блейзере Страта – вышитый щит. Я уверена, что до этого под ним не было названия школы. Теперь же желто-золотой нитью выведены три слова с заглавных букв: Школа Святого Свитуна.

Я ее знаю, это частная подготовительная школа для мальчиков в Сакраменто, менее чем в часе езды от места, где живу я. Внезапно в моей голове соединилась куча деталей. Почему в ту первую полночь он показался мне веселым и даже немного надменным. Почему я почувствовала мгновенное желание связать его с яхтами и загородными клубами. Но почему именно Свитун? Почему у меня в голове все перепуталось и из всех возможных именно эта деталь пришла ко мне в сон? Может, я видела это название на большом плакате у нас в школе, на котором сообщалось о предстоящих играх и о том, где сыграют наши команды?

Боковым зрением я замечаю какое-то движение и, оторвав взгляд от Страта, вижу маленькую зеленую лозу, ползущую по краю стены. Хмурясь от невозможности этого – стебли не могут расти так быстро, – я заглядываю за край. Еще дюжина взбирается по стенам замка, так быстро, что кажется, будто я смотрю замедленное видео. У меня перехватывает дыхание от восторга, когда на лозах распускаются сотни цветков с пятью лепестками нежнейшего кремового цвета с масляно-желтым оттенком.

Страт выбирает цветок с помятым лепестком и крошечными волнами по краю листа.

Я хмурюсь.

– Почему ты сорвал именно этот?

Он пожимает плечами.

– Он кажется более... реальным. Недостатки – это интересно.

Я осматриваю плети в поисках самого красивого цветка, большого и нежного, чтобы он выглядел неземным.

– Ну что ж... А мне нравится этот.

Мне нравится, когда все красиво и просто.

Он улыбается, и, клянусь, в изгибе его губ чувствуется нежность.

– Конечно.

Он забирает у меня цветок и, прежде чем я успеваю осознать, что он делает, Страт подходит ближе, чтобы заправить мне его за ухо.

Его теплые пальцы отводят мои волосы в сторону. Я замираю, каждая клеточка моего тела внезапно начинает гудеть. Сердце колотится с поразительной силой, и я не могу ничего сделать, я слишком боюсь пошевелиться, чтобы оно не выпрыгнуло у меня из груди.

– Вот так, – тихо произносит Страт, закончив. – Прекрасно.

В этот момент он должен опустить руку и сделать шаг назад. Но он этого не делает. Будто не может оторваться. Он смотрит на то место, где его пальцы все еще окружают мое ухо.

Он так близко. Магия ночи, приторная, сладкая и тяжелая, окутывает меня, от чистой романтики момента у меня кружится голова, и это заставляет меня немного наклониться, совсем чуть-чуть, чтобы на миллиметр стать ближе к нему.

Глаза Страта встречаются с моими. Дрожь пробегает по моему телу, по каждому нервному окончанию.

В голове рождается мысль: такое чувство, что мы уже были здесь раньше.

Мы двигаемся одновременно. Сокращая небольшое расстояние к самому сладкому, нежнейшему поцелую. Восхитительный момент, такой чудесный, что мир будто переворачивается.

В моменте есть что-то неземное, что-то, что заставляет меня чувствовать, будто я парю над своей телесной оболочкой.

Страт касается моего лица, и поцелуй становится глубже, сладкий, мечтательный и головокружительный. Я теряюсь в нем, кружусь по спирали, мысли уносят меня так далеко, что есть только это, только он.

Мы целуемся, будто мы уже знаем, как лучше это делать, будто мы уже много раз делали это раньше. Мой мозг не контролирует ситуацию. Рукой я зарываюсь ему в волосы, его руки опускаются мне на талию, я ощущаю тепло сквозь платье, а затем скользят по спине, прижимая меня ближе. Его пальцы сжимаются в кулак, сминая ткань платья, и где-то в глубине моего живота разливается тепло.

Мой внутренний голос пытается прорваться – нам не следует этого делать, – но поцелуй слишком ослепительный, и тут раздается другой голос, который шепчет, что это всего лишь сон. Растворяйся в нем. Делай, что хочешь. То, что кажется правильным сейчас.

Страт останавливается на секунду, чтобы перевести дыхание.

На его лице потрясенное выражение, которое отражает мое.

– Боже, мне так жаль, Ария, я не хотел...

– Все в порядке, – шепчу я, касаясь своих губ и пошатываясь. – Это же просто сон.

Вот почему это произошло. Просто сон, и он только в моем воображении, и, может быть, мне не следовало об этом мечтать и радоваться этому, но, ох, мне так понравилось, и...

И вот почему я встаю на цыпочки и целую его снова.

Глава шестая

На следующий день на уроке искусств я рисую цветы, похожий Страт заправил мне за ухо. Пять подробных эскизов на плотной акварельной бумаге настоящими красками и кистями.

На моих губах легкая, загадочная улыбка.

Впереди у меня целый день мучений: семь уроков, где я буду на грани провала, а затем четыре часа у больничной койки моей сестры, но это нормально, потому что, что бы ни случилось, потом наступит полночь. Тяжесть снова спадет с моей груди, ровно настолько, что я могу дышать, – теперь это мое секретное оружие, которое поможет мне пережить следующий день.

А если будут еще поцелуи, подобные тем, что были прошлой ночью...

Мисс Марли останавливается у моего столика, деревянные браслеты постукивают на ее запястьях.

– Ой. Это... это на самом деле прекрасно, Ария. – Ей не удается скрыть удивление, но я рада и тому, что она не спросила меня, почему я валяю дурака, вместо того чтобы работать над своим выпускным проектом.

Она идет дальше, заглядывая ученикам за плечи. Этим утром в классе тихо, будто на него наложили заклинание. Слышатся только царапанье графита по бумаге и постукивание кисточки по краю стакана с водой. Я не могу перестать посматривать на часы, считая минуты до момента, когда я смогу снова ускользнуть. Как будто часть меня уже спит, а часть просто ждет, когда сможет присоединиться. Жить одной ногой в фантазии, другой – в реальности. Насколько сложно было бы сделать еще один шаг и полностью сбежать в полночь?

Я обмакиваю кисть в стакан с водой и смотрю, как медно-коричневая краска, которой я нарисовала стебель, растекается по нему вниз, и вдруг мои мысли выстраиваются в картинку.

В моем воображении мы со Стратом стоим на крыльце моего дома. На улице темно, и он смотрит на меня сверху вниз, уголки его губ приподнимаются в его сводящей с ума улыбке. Один выбившийся локон медного цвета падает ему на лоб, и я вижу, как мои пальцы тянутся поправить его, задерживаясь на секунду, чтобы ощутить шелковистость его волос.

Он наклоняется и касается губами моей щеки, отчего по всему моему телу пробегают мурашки. Я вздрагиваю, когда его губы скользят к моему уху и он шепчет: Спокойной ночи, Ария. Каждый нерв в моем теле трепещет.

– Ария? Ты в порядке?

Я распахиваю глаза. Арисса Мен стоит возле моего стола и трогает меня за плечо.

– Ты вся покраснела, – шепчет она, стараясь не мешать нашим одноклассникам. – И у тебя был такой жуткий взгляд в никуда. Ты хорошо себя чувствуешь?

Я не могу выдавить из себя ни слова. Сердце стучит так громко, что, я уверена, она это слышит.

– Так, я зову мисс Марли, – говорит Арисса.

– Нет, – хриплю я. – Нет. Я в порядке. Правда.

Она сомневается, но, к счастью, мисс Марли нарушает тишину урока хлопком в ладоши и объявлением, что пора прибираться. Все вокруг словно просыпаются.

– Позволь мне хотя бы помочь тебе собрать вещи, – мягко говорит Арисса.

Я могу только кивнуть, уставившись на свои акварельные лепестки.

Я чувствую гудение за ухом. Прижимаю руки к щекам, отчаянно пытаясь охладить их. Сначала тот потрясающий, безупречный поцелуй, а теперь это?

Я не могу сдержать легкого трепета, который вспыхивает во мне. У меня не было снов наяву с тех пор, как у Кади разорвалась мальформация.

Но это приятные сны.

Когда я наконец добираюсь до дома, луна уже высоко; я плюхаюсь на кровать, распластываясь на одеяле, будто морская звезда.

Я протягиваю руку и провожу пальцами по щеке, куда Страт так нежно поцеловал меня в моих мечтах. На часах десять тридцать пять, и кажется, что до полночи еще так долго!

Когда я натягиваю пижаму, на меня накатывает вина.

Я не должна сейчас испытывать таких чувств. Я не должна мечтать о парнях ни днем, ни ночью. Не тогда, когда моя сестра в коме.

– Все это не по-настоящему, – шепчу я, отчаянно пытаясь оправдать свое поведение. Во сне я чувствую себя далекой от всего этого, и все становится таким... размытым. Ну, все, кроме той эмблемы, вышитой золотом на его нагрудном кармане. Почему-то я весь день думаю об этом. Школа Святого Свитуна. Это единственная непонятная мне деталь во всех снах. Она мешает мне, как камешек в ботинке.

Я достаю телефон и набираю в строке это название. Веб-сайт школы шикарен: куча отретушированных снимков крепких, здоровых парней. Год обучения в ней стоит больше, чем большинство людей способны заработать за год, а имена выпускников приятно поражают – именно сюда самые богатые люди страны отправляют своих сыновей.

До этого я общалась с ребятами из Святого Свитуна всего раз, на вечеринке в Сакраменто, куда меня затащила Кади, и не могу сказать, что это приятный опыт. Помню, в какой-то момент я вышла в коридор подышать и услышала разговор двоих парней.

– Эти цыпочки-волейболистки сногсшибательны, и, готов поспорить, с ними не надо так церемониться, как с клушами, которых нам выбирают мамочки.

– Ты уже втрескался, Стью?

Стью – конечно, типичный богатенький Стью, – усмехнулся.

– Я не идиот. Но, эй, ничто не мешает нам развлечься с ними разок, верно? Ты видел, какой пресс у той блондинки?

Я встряхиваю головой, чтобы прогнать воспоминания. Почему из всех типов парней, которых мой разум мог вплести в мои сны, он выбрал парня из Святого Свитуна?

Я рассеянно ввожу новый поисковый запрос, добавляя в строку одно слово: Святого Свитуна, Страт.

Результаты появляются через секунду. Я почти уже выключаю телефон – это все неважно, мне нужно спать, – но тут загружаются изображения, и у меня начинает звенеть в ушах.

Кажется, земля уходит из-под ног.

Это он.

Страт.

Я не понимаю. Его лицо. Четыре раза. На экране среди изображений. Его волосы. Его глаза. Мой пульс учащается: Это он, это он, это он.

Парень, о котором я мечтала... существует?

Нет. Это абсурд. Должно быть какое-то другое объяснение.

В дело вступает логика. Мое сердце и легкие начинают двигаться еще быстрее, и я судорожно втягиваю воздух. Конечно, я могла где-то увидеть его лицо – в школьной газете, на футбольном матче, в кафе, на той вечеринке два года назад, – и мой мозг вставил его в мой сон.

Но если бы он произвел на меня впечатление, разве я сейчас не вспомнила бы, где я его видела? Кто же этот парень? Где я видела его лицо?

Охваченная любопытством и отчаянно нуждаясь в ответе, я кликаю по первой фотографии. Открывается статья на новостном сайте маленького города. Его имя светится на экране. Страт Мэдиган из школы Святого Свитуна в Сакраменто стал победителем одиннадцатого молодежного конкурса пианистов Центральной долины.

Он выглядит точно так же, как в моих снах. Копна вьющихся волос цвета корицы, светящиеся карие глаза цвета корицы. Тот же блейзер, тот же галстук. Он стоит на сцене рядом с блестящим роялем, держа в руках трофей.

Страт Мэдиган. У него есть фамилия.

Я продолжаю изучать его жизнь. У него нет «Инстаграма», по крайней мере ссылок на него. В «Тик-токе» есть видео, где он играет на пианино, на большинстве из них он одет в блейзер Святого Свитуна. На каждом он одухотворенно смотрит в камеру.

Я нажимаю на последнее видео, опубликованное три часа назад. Он в маленькой репетиционной комнате с поцарапанным, потрепанным временем пианино.

Как и на других видео, он наклоняется к зрителю, как к старому другу. Или как к человеку, с которым флиртует.

И затем говорит. Его лицо на экране уже повергло меня в полное оцепенение, но звук его голоса ошеломил меня в миллион раз сильнее.

– В последнее время я был измотан, потому что мне снились дикие сны. Я не играл эту песню больше года, но прошлой ночью мне приснилось место, которое напомнило мне о ней, так что вот, пожалуйста.

Он же не собирается играть то, о чем я думаю?..

Это невозможно.

У меня в животе растекается страх, когда я нажимаю, чтобы развернуть подпись к видео:

«Ун соспиро» венгерского композитора Ференца Листа. Напишите, что вы думаете. #фортепиано #каверфортепиано

Меня начинает трясти.

Я не понимаю.

Он реальный.

Все это значит одно, верно? Он реальный человек. Он сказал, что ему снятся сны, и он играет песню, о которой рассказывал мне прошлой ночью, ту, которую он выбивал подушечками пальцев у себя на бедре.

Я вся дрожу. Я вот-вот разорвусь на миллион частиц. Этого не может быть, не может. Это невозможно, верно? Нельзя видеть сон одновременно с кем-то?

Стоп – может быть, я уже в очередном полуночном сне. Да, наверное, несмотря на то что луна за окном белая, а не фиолетовая. Я энергично встряхиваю головой. Задерживаю дыхание. Когда ничего из этого не помогает, я оставляю телефон на кровати и иду в ванную, чтобы умыться холодной водой.

Это нереально. Он нереален. Я сплю. Я бормочу это снова и снова, глядя на себя в зеркало. Проснись же.

Когда я возвращаюсь, в комнате тихо. Экран моего телефона погас. Я подхожу к столу и открываю ноутбук.

Я введу тот же запрос в «Гугле», и на этот раз не будет никаких упоминаний о мальчике по имени Страт, никакого «Тик-тока» с фортепианными видео с флиртующим Стратом. Все вернется на круги своя.

Мой палец зависает над клавишей ввода. Я никогда в жизни так не боялась нажать на кнопку.

Меня чуть не вырвало за ту долю секунды, пока загружалась страница.

Нет, нет, нет, нет.

Я опускаюсь на свой рабочий стул. У меня кружится голова.

То же самое. Его лицо, повторенное двадцать раз вместо четырех на большом экране. Дрожащим голосом я нажимаю на ссылку под видео. Запись трехчасовой давности с подписью «Ун соспиро».

В последнее время я был измотан, потому что мне снились дикие сны.

Его голос. Даже голос звучит точно так же, как в моих снах.

Я смотрю на экран так долго, что видео отпечатывается у меня на сетчатке. Я не могу пошевелить шеей. Не могу пошевелить ничем. Мне кажется, что кровь у меня в венах превратилась в густую патоку, как будто я больна или умираю.

У меня голова идет кругом от осознания того, что все это значит. Страт – реальный человек. Человек, который живет всего лишь в тридцати милях отсюда. У него есть друзья, школа, фамилия и по меньшей мере один престижный приз конкурса пианистов, и я целовала его.

Мне снился настоящий парень.

Мы оба друг другу снились. Как такое возможно?

Мой курсор наведен на кнопку арбузного цвета: «ПОДПИСАТЬСЯ». Я почти смеюсь от абсурдности ситуации. Я могу на него подписаться. Парень из моих снов реален, и я, черт возьми, могу с ним связаться.

Я тяжело выдыхаю и отодвигаюсь от компьютера. Я не могу просто так отправить ему сообщение. Нет, такие новости нужно сообщать лично.

Или, может быть, мне вообще не стоит ему говорить. Мы только-только познакомились, и я была так близка к тому, чтобы получить желаемое – надежный черный ход вон из реальности. В лесу меня возмущало, что он был там, мешал мне, но, думаю, после прошлой ночи... вполне нормально, если он будет со мной, будет участвовать в моем побеге.

Если я скажу ему, что я настоящая, это только все испортит.

Часть меня хочет, чтобы все оставалось как есть.

Сейчас 11:13. Если все пойдет по плану, я увижу его меньше чем через час. Что бы я ни решила, скажу ли я ему или притворюсь, что он все еще просто сон, одно я знаю наверняка.

Ничто уже не будет прежним.

Глава седьмая

Я просыпаюсь на железнодорожной станции из цветного стекла.

Сводчатый потолок возвышается над похожим на пещеру пространством – больше и в сотни раз красивее футбольного стадиона. Крыша – стеклянная волна, состоящая из тысячи разноцветных мозаичных кусочков, через станцию проходит, должно быть, сотня железнодорожных путей. Здесь нет ни скамеек, ни информационных табло... ни выходов.

Я все еще не могу поверить. Страт реален.

Внезапно глянцевая зеленая плитка в стиле ар-деко под моими ногами начинает вибрировать. Я слышу адский рев позади себя, но не успеваю обернуться, – мимо проносится поезд. Он огромный, темно-зеленый, отполированный до блеска. Поток воздуха почти сбивает меня с ног, а затем появляется дым, густой и черный. В нем потрескивают горячие оранжевые искры. Это прекрасно: воплощенные мощь, ярость и огонь.

Проходит целая минута, прежде чем дым рассеивается, но искры остаются висеть в воздухе. Поезд, пыхтя, уносится в ночь, исчезая вдали. Такое ощущение, что мой мозг рисует атмосферу Второй мировой войны в духе поцелуй-солдата-на-прощание-в-клубах-пара. Я в скромном платье в стиле 1940-х годов, которое надела сегодня в школу, я назвала его «Элли Хэмилтон». Я определенно одета соответствующе.

Я осматриваю платформы. Страт еще не пришел. У меня в животе облегчение смешивается с тревогой. Я не хочу ему говорить. Я должна ему сказать.

Еще три поезда приходят и уходят, появляясь грохоча из ниоткуда и растворяясь в воздухе. Я нервно хожу взад-вперед, кусая кончик большого пальца.

– Давай же, давай, – шепчу я. – Где ты?

Когда я оборачиваюсь, я вижу, как он выходит из дыма.

Он выглядит как всегда. Блейзер, галстук, красивые волосы, красивое лицо, массивные часы. Эта легкая, обаятельная улыбка, совсем как в его видео.

Настоящий, настоящий, настоящий.

В последний раз, когда я его видела, мы были на вершине замка и неторопливо, по-декадентски целовались.

Мои щеки начинают гореть. Он реален. Мы целовались, и он реален. И как мне быть теперь?

Его улыбка гаснет, когда он смотрит на меня.

– Ария? Все в порядке?

Я отрицательно качаю головой. Ничего не в порядке. Это невозможно.

Он озабоченно хмурится и делает шаг ко мне. Я делаю шаг назад.

– Ария?

– Ты не парень из моего сна, – выпаливаю я.

Он приподнимает бровь.

– Я думал, мы это уже выяснили.

– Нет, я имею в виду, что ты вовсе не сон. Я думала, что это так, но это не так. Я не знаю, что все это значит, – говорю я, неловко обводя руками пространство вокруг нас, – но ты, Страт, ты настоящий.

Он хмурится:

– Конечно, я настоящий.

Слезы разочарования собираются в уголках моих глаз:

– Я пытаюсь тебе кое-что сказать, черт возьми. – Яприжимаю дрожащую руку ко лбу. – Хорошо. Давай попробуем так – за кого ты принимаешь меня?

– Я... – Он замолкает. – Ты... часть всего этого. Ты – сон.

– Нет. Я не сон. Страт, я тоже настоящая. Ты просыпаешься, идешь в школу и живешь в реальном мире, и я тоже. До меня не доходило, пока я не увидела это, – говорю я, тыча пальцем в эмблему на кармане его блейзера. Ты ходишь в школу Святого Свитуна, верно? А я хожу в старшую школу Риджкрофта. Я выпускница. Я настоящая.

Он застывает на месте, пытаясь вникнуть в каждое мое слово и осознать их общий смысл.

– Я живу в северной части Риджкрофта, – продолжаю я, перечисляя все факты, которые, по моему мнению, могут его убедить. – Мой адрес: Талл-Триз-Уэй, 1616. У меня есть сестра, и ее зовут Кади Ленделл, она лежит в палате 408 на четвертом этаже Регионального медицинского центра Маунтин, в детском отделении Берри-Локвуд. А два часа назад я погуглила тебя и нашла. Я смотрела твои видео, Страт. Я видела, как ты рассказывал о том, что тебе снятся странные сны. Я смотрела, как ты играешь «Ун соспиро».

Он прикрывает рот рукой.

– Но если ты просто часть моего сна, ты все это знаешь. Потому что мой мозг все это знает.

Еще один поезд со свистом проносится мимо, грохоча за нами. Я наблюдаю за Стратом, и беспокойство с тревогой скручиваются у меня в животе.

Он проводит рукой по волосам.

– Просто... дай мне минутку. Дай мне подумать.

Веселый, расслабленный парень, которому нравится улыбаться, смотря на меня сверху вниз, и так невозмутимо держать руки в карманах, исчез.

Его речь осторожна и размеренна, когда он говорит:

– Если ты права и мы оба настоящие, что нам с этим делать?

– Я не знаю. – У меня щиплет глаза. Это невозможно. Я отворачиваюсь, но он протягивает руку и хватает меня.

– Подожди. Ария. Я хочу тебя увидеть. – Я моргаю, глядя на наши руки, затем снова смотрю на него. Его глаза внезапно вспыхивают. – В реальной жизни. Если ты права и мы оба там, я хочу тебя увидеть, Ария.

– Чтобы доказать это?

– Нет, не для этого. Ну, может быть, отчасти. Но это не единственная причина. – Он смотрит мне прямо в глаза. Искры от сажи парят в воздухе между нами, тлеющие, как угли. Я с трудом сглатываю. Воспоминание о наших поцелуях на вершине замка витает между нами.

Платформа снова вибрирует. На этот раз два поезда приближаются с противоположных направлений. Но вместо того чтобы пронестись мимо нас с ужасающей скоростью, они замедляются и плавно останавливаются. Двери открываются и словно ждут, когда мы поднимемся.

Страт запрыгивает на один из них и поворачивается лицом ко мне.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, паникуя. – Ты не можешь уехать.

Что произойдет на этот раз, еще одно землетрясение? Я смотрю на стеклянный купол высоко над нашими головами и представляю, как он осыпается дождем сверкающих смертоносных осколков.

Он протягивает мне руку.

– Тогда едем со мной. И встретимся завтра, в реальной жизни.

Между нами пульсирует мгновение. Полночь ждет, пока я приму решение.

Что произойдет, если мы встретимся? Что, если я не понравлюсь ему в реальной жизни? Что, если он поймет, что целовать меня было нелепо, что мы едва знаем друг друга, что то, что было нормально во сне, на самом деле ненормально в реальности? Что, если наша встреча перевернет весь мир в каком-то невероятном столкновении яви и фантазии? Сломает ли это меня сейчас, когда я больше всего нуждаюсь в побеге?

Двери поезда начинают закрываться, но Страт не двигается с места.

Я прикусываю губу до крови. Опять вина – тяжелая, как брезентовый плащ. Мечтать о симпатичном парне, когда твоя сестра в коме, – это одно, но встретиться с ним в нескольких милях от больницы – совсем другое.

Я должна отпустить его.

Я не хочу его отпускать.

В последнюю секунду я прыгаю.

Раздвижная дверь задевает мне плечо, и я вваливаюсь в тамбур, сопровождаемая шумом, дыханием и грохотом. Страт хватает меня за талию, поддерживая, а поезд с грохотом катится по рельсам. Хотела бы я, чтобы мне это не так сильно нравилось.

– Хорошо. – Я сжимаю челюсть. Выпрямляю спину. – Встретимся завтра. В реальной жизни, при свете дня.

Глава восьмая

Я жалею, что предложила впервые встретиться в реальности именно здесь.

Прошлой ночью, когда я представляла себе длинный отрезок дороги между моим городком в горах у подножия Сьерра-Невады и поросшей хрупкой травой равниной вокруг города, единственное, что мне пришло в голову, – это «Роллердром Рона».

Сейчас я прислоняюсь к дверце своей машины и смотрю на облупившийся розовый фасад. Вероятно, расцвет этого места пришелся на девяностые. Разбитая пивная бутылка валяется на тротуаре, а у стены лежит груда вздувшихся черных мешков для мусора. Безобразно, безобразно, безобразно.

Это глупо. И, возможно, опасно. Я должна была сказать маме правду о том, куда я еду, вместо того чтобы выдумывать групповой проект по цифровому дизайну и медиапроизводству, работать над которым мы якобы будем в библиотеке.

Дважды я чуть было не села обратно в машину и не уехала. У меня глубокое, болезненное чувство, что это не то место, где я должна впервые встретиться с ним в реальной жизни, но, вероятно, это просто тень прежней Арии, которая считает, что это не очень романтично для первого свидания.

Я вздрагиваю. Это совершенно точно не свидание.

В десятый раз я осматриваю машины на стоянке. Возможно, он приехал сюда раньше меня и уже ждет внутри. И может быть, он не выйдет, потому что он ПЛОД МОЕГО ВООБРАЖЕНИЯ.

Я чувствую себя идиоткой. Я не высыпалась и, вполне возможно, в конце концов сломалась. Что-то вроде нервного срыва. Я уже собираюсь открыть дверцу, сесть за руль и поехать домой, когда на стоянку въезжает машина. Старый коричневый универсал, подвеска нещадно дребезжит. Я отворачиваюсь – такая старая и потрепанная машина не может быть у ученика частной школы Святого Свитуна, – но что-то заставляет меня остановиться.

Я прикрываю лицо рукой от палящего закатного солнца. Когда водитель выходит из машины и пересекает парковку, его силуэт вырисовывается на фоне огненно-оранжевого зарева.

Я мгновенно узнаю его. Дрожь пробирает меня до костей. Я узнаю эту широкую походку, взрыв густых кудрявых волос.

Страт.

Его шаги замедляются. Он поднимает руку в легком, неуверенном жесте. У меня внутри все сжимается. Нормальный человек помахал бы в ответ. Может быть, сделал несколько шагов вперед. Но я стою на месте как вкопанная, как будто сорняки, пробивающиеся сквозь трещины в асфальте, обвились вокруг моих лодыжек и крепко приковали меня к земле.

Теперь пути назад нет. Я сказала парню, с которым познакомилась во сне, чтобы он встретился со мной в реальном месте и в реальное время, и он приехал.

Страт останавливается в трех метрах от меня, и я чувствую необъяснимое, непреодолимое желание расплакаться. Мое тело становится вялым и легким, как когда я получила тепловой удар на церемонии развеивания пепла моей бабушки на берегу озера и все вокруг на мгновение стало огромным и белым.

Он настоящий. Он здесь.

И...

Он будто был черно-белым, а сейчас стал цветным, будто к нему применили «техноколор». Это слишком много для моих глаз. То, что казалось расплывчатым в мерцающем, причудливом свете ночи, теперь стало четким: серебристо-розовый шрам у его левой брови, неровная складка над ухом, раздраженный участок кожи на подбородке после бритья. Он кажется немного выше. Он по-прежнему невыносимо красив, но появилось что-то... еще.

До этого момента я не осознавала, насколько отретушированными были наши «полночи». У меня такое чувство, будто я проглотила плазменный шар из музея науки и его сине-фиолетовые щупальца бьют меня изнутри электрическим током. Мое тело гудит на сотню вольт сильнее, чем ночью.

Страт смотрит на меня, на вид такой же потрясенный, как и я.

Он изучает мое платье, мои губы, мои волосы. В тот момент, когда наши взгляды встречаются, в меня словно летит мощная взрывная волна.

– Привет, Ария, – говорит он, голос срывается, как будто он не говорил несколько часов.

– Привет, Страт.

Он тихонько кашляет.

– Ты была права. Мы настоящие.

– Похоже на то.

Его взгляд опускается к моим губам. Всего на мгновение, но я знаю, что в эту секунду он вспоминает, что произошло на вершине башни. Мы поговорим об этом или сделаем вид, что ничего не было?

– Всю дорогу сюда я был уверен, что ты не придешь. Это... – Он качает головой, не сводя с меня глаз. – Я думаю, мне нужно присесть. Хочешь присесть?

Я машинально киваю. Я не могу оторвать от него взгляд. Это невероятно.

Страт протягивает руку за моей спиной и открывает дверь.

– После тебя.

Внутри роллердром такой же обшарпанный, как и снаружи, пахнет несвежими чипсами. Страт идет впереди, его блейзер из тонкой темно-синей ткани приятно шуршит. Мир пошатнулся в тот момент, когда я увидела, как он выходит из машины, но, проходя по этому психоделическому, усыпанному конфетти ковру, я чувствую себя еще более сюрреалистично.

Мы садимся за столик. Дешевая лакированная скамья холодит мои бедра. Под столом я обхватываю руками живот. Когда я видела его в последний раз, мы были на роскошной железнодорожной станции и на нашей коже переливались отблески разноцветного стекла, – и вот мы на «Роллердроме Рона», на столешнице засыхает пятно кетчупа, оставшееся от предыдущих посетителей.

И тут я впервые внимательно смотрю на его часы. Тяжелые, хромированные, с темно-синим циферблатом и золотыми цифрами, с крошечным полумесяцем в центре.

– Боже, ты действительно настоящая, – говорит Страт, проводя руками по волосам. Вьющиеся пряди не разделяются и не спутываются, как у меня, они подпрыгивают и возвращаются на место. Я чувствую, как мои пальцы сжимаются в страстном желании прикоснуться к нему. Я прячу руки под бедра.

У меня на языке вертится тысяча вопросов. Теперь, когда я знаю, что Страт существует, я отчаянно хочу узнать о нем все. У него есть день рождения, дом, глубочайший страх и величайшее сожаление о прошлом. Он когда-нибудь был влюблен? У него есть девушка? Последний вопрос вызывает у меня неприятный холодок в животе.

Боже. Его плейлист, вероятно, знает его лучше, чем я. Я бы даже не смогла угадать его любимую песню.

Но все эти вопросы меркнут по сравнению с одним главным, висящим в воздухе. Как мы можем быть в одном сне?

К нам на роликах подъезжает официантка в солнечно-желтой униформе. Ей за пятьдесят, она худощавая, загорелая, с морщинами курильщицы и соответствующим голосом, но в ней все еще чувствуется бодрый оптимизм подростка. Она перестает жевать жвачку и спрашивает, что мы будем пить.

– «Спрайт», пожалуйста, – говорю я, мой голос все еще немного дрожит. – С тремя коктейльными вишенками, если у вас есть. – Я смотрю на Страта, чтобы он мог сделать заказ, и замечаю, что он пристально смотрит на меня. – Что? Это не так уж и странно.

– Я думал не об этом, честно.

Его взгляд задерживается на мне еще на секунду, затем он отворачивается и говорит официантке, что хотел бы черный кофе.

– Ой, ребята, вы, кажется, так нервничаете, – говорит официантка, сияя и забирая наши меню. – Первое свидание?

– Да, – бормочу я, в то время как Страт отвечает:

– Нет.

Моя гордость стремительно сжимается. Официантка бросает на меня сочувственный взгляд.

– Сейчас принесу ваши напитки.

Когда она едет прочь, колеса ее коньков превращают кукурузный чипс в пыль, размазывая его по ковру из конфетти. Я бы хотела быть этим чипсом прямо сейчас.

Страт, сидящий напротив меня, неловко переминается.

– Извини, – говорит он. – Я сказал «нет» только потому, что это не похоже на первое свидание. Я имею в виду, мы же тогда вместе плавали под водопадом в джунглях.

Наступает неловкое молчание. Мне так много нужно сказать, но я понятия не имею, с чего начать. Это странно, правда? Я не должна так нервничать рядом с ним. С Олли все было не так. Как и с Остином, и с Дином. Я трепетала и сладко летала в своих фантазиях, но физически не дрожала.

Страт еще раз выдыхает.

– Прости. Я думаю, что мой мозг плавится. И то, что ты... – Он проводит рукой по лицу, словно ему нужно время, чтобы прийти в себя. – Во сне ты была великолепна, но здесь, в реальной жизни, боже, Ария.

При этих словах по моему телу пробегает жар.

Значит, он тоже это чувствует. Удар от... что бы это ни было. Я бы хотела, чтобы мы снова оказались в сне, где лунный свет смягчает грани всего вокруг.

– Я думаю, мы... могли бы узнать друг друга, как обычные люди? – спрашивает он, цепляясь за нормальность. – Итак... ты ходишь в Риджкрофт, и на тебе всегда потрясающие платья.

Он наклоняется, сплетая руки на столе между нами, как будто это просто быстрое свидание.

– Что еще я должен знать о тебе, девушка с поляны с роялем?

– Я сама их шью.

– Что, прости?

– Я сама шью все свои платья. Те, в которых я была в снах, тоже – я их надевала в школу в те дни.

– Это потрясающе. Они прекрасны.

Его комплимент заставляет меня покраснеть.

– А ты... ты действительно ходишь в школу Святого Свитуна?

– Да.

– И играешь на пианино. Так же хорошо, как в лесу?

– На самом деле, даже лучше. Я был немного не в себе в ту ночь.

Разговор становится тише, но нервное возбуждение от того, что я сижу напротив него, не ослабевает.

– Итак... как ты думаешь, что все это такое? – тихо спрашиваю я.

– Полуночные встречи?

– Да.

– Понятия не имею.

Мы долго молчим. Это все так странно, происходящее с нами. Слишком абсурдно, чтобы поверить.

Я ковыряю облупленный край стола.

– Общие сны ведь невозможны, верно?

– До сегодняшнего дня я бы сказал, что да. – Он достает свой телефон. – Если такое случалось с кем-то до нас, мы можем это выяснить.

Я качаю головой:

– Уверена, что единственное, что мы найдем в сети, – это рассказы всяких чокнутых.

– А ты не думала о том, что, возможно, мы с тобой чокнутые? – спрашивает Страт. Дразнящая улыбка возвращается на его лицо, и это немного ослабляет напряжение в моем теле. – О, да, я понимаю, что ты имеешь в виду, – говорит он, поднимая брови и глядя на экран. – Это... – Он начинает поворачивать телефон ко мне, затем колеблется. – Можно мне пересесть к тебе?

Я моргаю:

– А, да.

Когда он садится рядом со мной, у меня в голове сбоит. Во сне от него ничем не пахло. А сейчас? Сосна и корица. А когда его теплая нога касается моей, бедро к колену, у меня перед глазами все расплывается.

И снова мой глупый мозг возвращается к поцелуям на башне. Каково было бы поцеловать его прямо здесь?

Страт переходит по нескольким ссылкам.

– Это довольно странно. О, боже, тут есть термины. «Связка»? «Сцепление»? Это звучит максимально сомнительно.

Я заставляю себя сосредоточиться на экране: изучаю астральную проекцию, чтобы устанавливать контакт с другими душами.

Он качает головой:

– Ты была права. Нам придется разобрать больше мусора, чем я думал.

Я достаю свой телефон, чтобы присоединиться к поискам. Что-нибудь должно быть.

К моменту, как официантка возвращается с нашими напитками, лукаво улыбаясь при виде нас, сидящих на одной скамейке, мы со Стратом погружаемся в наше исследование, роясь в кроличьих норах интернета. Я украдкой бросаю на него взгляд. Это необычно – чувствовать себя так, словно мы внезапно стали... товарищами по команде или что-то в этом роде.

Чем больше мы читаем, тем абсурднее становятся факты и истории, и ни один из ресурсов даже близко не говорит о том, что мы испытываем.

Наконец Страт выключает телефон и кладет его на стол.

– Я не знаю. Похоже, чтобы попасть в один сон, нужно сделать это преднамеренно. Но я точно не пытался астрально спроецировать себя на тебя, не смотрел в магический шар и не искал у себя третий глаз.

– Да, я тоже, – говорю я.

Между нами воцаряется напряженная тишина.

– Страт? – тихо спрашиваю я. – Может, нам стоит кому-нибудь рассказать?

Он потирает челюсть:

– Если мы попытаемся объяснить это кому-нибудь, нас либо поднимут на смех, либо отправят в психушку. Так что... может, пока не стоит?

Я киваю:

– Может быть, пока нет.

Наши взгляды снова встречаются.

Идеальный момент нарушается взрывом смеха и грохотом двойных стеклянных дверей – группа парней нашего возраста в форменных куртках вваливаются внутрь, улюлюкая и хлопая друг друга по плечам.

Я замираю, внезапно ощущая, как в комнату врывается внешний мир. За спиной у группы парней небо уже потемнело.

– Блин. Мне нужно идти. Моя мама думает, что я... неважно. Мне пора.

Страт кивает, затем выскальзывает из-за стола и протягивает мне руку, чтобы помочь подняться. Я стараюсь не сводить все свое существование к этому единственному теплому прикосновению, но у меня ничего не получается.

Воздух на улице горячий и сухой, но я благодарна жаре за то, что она немного облегчает напряжение, возникающее из-за близости к Страту.

Он провожает меня до машины. Легкий ветерок треплет его волосы, когда он смотрит на меня сверху вниз.

– Мы можем продолжить? Я имею в виду, встречаться наяву.

За его непринужденной смелостью я вижу крошечную нотку неуверенности. Возможно, тревоги. Это мило.

У меня голова все еще идет кругом. Он настоящий, и мы делим на двоих наши сны. Я до сих пор не осознала это. Но все клеточки моего тела тянутся к нему и повторяют хором: конечно, конечно, да, да, да. Поцелуй меня снова, как ты сделал это на башне.

У меня не хватает сил противостоять искушению сбежать в нашу с ним реальность. И теперь это не обязательно должно происходить только среди ночи. Разве не приятно было бы провести немного времени с этим парнем и в реальной жизни?

– Мне бы этого хотелось, – тихо говорю я.

Он сияет:

– Потрясающе. Давай я дам тебе свой номер.

Я достаю свой телефон, даю ему, и он добавляет себя в контакты.

– Ладно. Увидимся через пять часов, девушка с поляны.

– Пока, Страт.

Он поворачивается, чтобы уйти, но затем возвращается, его взгляд обжигает меня любопытством.

– Эй, Ария? Я правда рад, что ты настоящая.

Мои щеки заливает румянец. Я киваю.

После того, как его потрепанный коричневый универсал выезжает со стоянки, я еще долго сижу в машине, чтобы успокоиться, прежде чем завести двигатель.

Глава девятая

Проснувшись в субботу утром, я чувствую, что мне гораздо лучше.

Я уже давно не была так спокойна. Конечно, я делю свои сны с парнем, который живет в двадцати милях отсюда, это странно и за пределами понимания, но в то же время... неплохо. Мне хорошо.

В эту полночь мы со Стратом были на крытом мосту, увитом глициниями, пурпурный свет заливал все вокруг, и лепестки падали ему на волосы. Я с трудом сохраняла самообладание, шагая рядом с ним по бесконечному мосту, время от времени задевая его локтем и пытаясь сделать вид, что мне не хочется снова поцеловаться.

Погруженная в свои мысли, я спускаюсь на кухню и сажусь за свой незамысловатый обычный завтрак – фруктовые хлопья – и включаю рилсы на телефоне.

Несколько секунд мое внимание блуждает, но вскоре меня привлекает имя, упоминаемое снова и снова. Вы слышали о Далиле Лейн? Должно быть, я пропустила что-то важное. Далиле Лейн восемнадцать, и она звезда популярного сериала. Я ввожу ее имя в поиск и нажимаю на самый популярный пост: «Далила Лейн стерла своего бывшего, и вот почему тебе тоже стоит это сделать!»

Далила в своей ванной, без макияжа, с точками крема от прыщей на лбу. Я увеличиваю громкость.

– Я получаю много вопросов о том, почему я приняла это решение. – Она смотрит прямо в камеру, ее глаза – прозрачные голубые озера. – И я рада, что мы говорим об этом. Не то чтобы это большой секрет. Я знаю, что встречалась с ним, и я не могу стереть информацию об этом во всем интернете. Везде куча фотографий и статей. Но – и это самое прекрасное – мне не придется помнить ни один из моментов, происходивших за закрытыми дверями. Так что вы можете напоминать мне о нем сколько угодно, меня это не беспокоит. Я стерла воспоминание о нем, так что не потащу в следующие отношения этот багаж. «Арекс» навсегда, детка, – говорит она, показывая знак «пис» и высовывая язык.

Комментарии были всех сортов – от поддерживающих сообщений ее фанатов вроде: Люблю тебя, Далила! и Такой осознанный выбор! – до нравоучений: Не стоит разрушать отношения, даже если они были плохими. Ты узнала что-то важное и не выучишь этот урок, если сотрешь его.

Я выхожу из приложения и устраиваюсь поудобнее на диване.

Солнечные лучи, проникающие через окно задней двери, согревают мое лицо.

Солнечный свет снова уводит меня в мечты.

Перед моим внутренним взором возникает сцена: Страт сидит рядом со мной на одеяле на покрытой росой лужайке, в клетчатой рубашке, которая делает его таким мягким и теплым, что мне хочется прижаться к нему навсегда. Его рубашка в нежных оттенках малины и сирени идеально сочетается с пыльно-розовым цветом моего платья. Солнце встает у него за спиной, мерцая сквозь листву над нами, как на старой фотопленке.

Его глаза озорно блестят:

– Знаешь, это уже второй раз, когда ты не даешь мне спать всю ночь, а мы познакомились всего четыре дня назад. Я начинаю думать, что ты оказываешь на меня дурное влияние.

– О, я действительно оказываю дурное влияние.

Дразнящее выражение исчезает из его глаз.

– Если серьезно, я рад, что мы остались там до утра. Я бы не смог расстаться раньше.

– Я тоже, – говорю я так тихо, что только он может это услышать. Мое сердце и разум переполнены до отказа – всем и сразу.

Он наклоняется ко мне. За мгновение до того, как его губы касаются моих, я прижимаю ладонь к месту, где бьется его сердце.

Я никого раньше не целовала.

– Ну что ж. – Страт касается кончика моего носа своим. – Тогда готова отправиться в стратосферу?

А потом его приоткрытые губы касаются моих, и от их мягкости у меня кружится голова, мы целуемся, целуемся, целуемся. Его руки поднимаются, чтобы коснуться моего лица, а мои скользят по его плечам, по малиново-сиреневой клетчатой ткани. Она такая мягкая, и мои руки жадно касаются Страта, как и губы.

Ложка со стуком падает на стол, и мечты рассеиваются.

Я смотрю широко раскрытыми глазами в стену, сердце колотится, в голове гудит. Что, черт возьми, это было?!

Я закрываю глаза руками и прерывисто дышу. Обычно в моих мечтах не так много диалогов. Когда я грезила о Страте на уроке рисования, это было безопасно, потому что я не знала, что он настоящий. Теперь поцеловать его – реальная возможность. И приспособиться к смене парадигмы – это... чересчур.

Я ставлю миску в раковину и иду к себе в комнату. Может быть, душ поможет мне погасить разлившийся в груди жар.

Я иду по коридору – и вдруг замираю.

Подождите.

Рубашка Страта...

Земля словно уходит у меня из-под ног.

Я срываюсь с места. Взбегаю по лестнице, рывком открываю дверцу своего шкафа и судорожно роюсь в одежде. Вешалки скрипят. Стопки свитеров падают на пол.

Я уже видела эту рубашку, когда на прошлой неделе копалась в шкафу в поисках летних босоножек. Я ничего тогда не подумала, хотя и знала, что она не моя. Может, что ее купила Кади, хотя это не в ее стиле и я не видела, чтобы она ее носила.

Я начинаю дрожать, как только мои пальцы сжимают ткань.

Нет. Этого не может быть.

Я поднимаю рубашку.

Малиново-сиреневая, в клетку. Точно такая же была на Страте, когда он целовал меня на росистой траве в моих меч...

Мир поворачивается вокруг своей оси.

О, боже.

Это не просто мечты наяву. Тот головокружительный поцелуй на покрытом росой поле, мягкое прикосновение его губ к моей щеке на крыльце, его игра на пианино на вечере выпускников – это не мечты наяву.

Это воспоминания.

Глава десятая

Я лежу на полу в своей комнате, прижимая к ключицам малиново-сиреневую рубашку.

Этого не может быть.

Осознание того, что Страт настоящий, вывело меня из равновесия, и это... будто у меня отняли что-то драгоценное. Я только начала привыкать к полуночам и наконец смирилась с тем, что он всегда будет рядом. Я решила, что хочу, чтобы он был рядом. Теперь мне нужно все переосмыслить.

Воспоминания... Я представляю огни клиники «Арэйсен Экстрадери», освещающие больничный кафетерий. Видео Далилы Лейн. Одновременно с этим в моей голове начинает звучать мелодия из рекламы. Когда я была маленькая, по телевизору показывали такие ролики. Широко улыбаясь, врачи похлопывали пожилых дам по плечам. Усовершенствованная терапия направленным протонным лучом. Стопроцентная эффективность. Стопроцентная безопасность. Спросите об этом своего врача уже сегодня!

Паззл наконец собирается.

Я стерла его.

Я стерла его, я стерла его, я стерла его.

Я прижимаю рубашку к лицу, чтобы закричать в нее, но затем едва уловимые ароматы сосны и корицы проникают в мое сознание. В памяти всплывают короткие, резкие обрывки воспоминаний, которые проносятся слишком быстро, чтобы я могла их осмыслить.

Вот я прогуливаюсь, небрежно держа Страта за руку, и поражаюсь новизне этого ощущения, его простой сладости.

Вот он пристально смотрит на меня, склонившись над белоснежной скатертью. Мы так увлечены друг другом, что ресторана и всего вокруг словно не существует.

Вот его лицо, совсем рядом с моим – так близко, – и я провожу пальцами по его волосам.

Снова его лицо, в более мягком, голубоватом свете. На этот раз он надо мной, за ним виден потолок, его локоны касаются моего виска, его глаза широко раскрыты, полны любви, и в глубине их едва читается испуг.

У меня в груди, это чувство...

Думай, думай, думай.

Любовь, любовь, любовь.

Я кричу.

Пошатываясь, я отхожу от шкафа. Этого не может быть.

Это невозможно. Я нервно расхаживаю между своей кроватью и кроватью Кади.

Страт и я. Мы были вместе. И, судя по тому, как много образов заполонили мою голову, это был не короткий роман и не простая история.

Я чувствую себя дурой. Все точки были на месте, я просто не соединила их.

Я его стерла.

Стирание. Не могу поверить, что я прошла через это. Я осторожно дотрагиваюсь до своей головы, как будто могу получить физическое доказательство.

Отчасти я чувствую себя глупо из-за того, что я этого даже не заподозрила, но, конечно, я не могла знать. Эта процедура не похожа на настоящую амнезию, когда целые месяцы исчезают из жизни. В «Арексе» удаляют только человека или событие, которое вы хотите стереть. И все моменты, когда вы рассказывали об этом другим.

Так что, конечно, я помню все остальное – День благодарения, и Рождество, и каждый скучный, ничем не примечательный день в школе – но только не его.

У меня пульсирует в голове. Я должна ему сказать.

Обычно у меня уходит вечность на то, чтобы написать кому-нибудь идеальное первое сообщение, но сейчас я достаю телефон и набираю слова, не задумываясь.

Это я. Ария. Ты можешь встретиться со мной сегодня?

Он отвечает почти сразу. Я словно вижу его кривую усмешку.

Не ожидал, что у тебя такой стиль.

Но да. Я могу вернуться к «Рону» через час.

Только не к «Рону».

Примерно в миле от него есть библиотека. Я еду.

Я роюсь в сумочке, чтобы убедиться, что ключи на месте, но у меня дрожат руки и я случайно переворачиваю ее, все содержимое сыпется на пол. Я в полном смятении. Как я собираюсь вести машину в таком состоянии?

У меня начинает болеть голова. В ней крутится слишком много вопросов. Как так получилось, что я его удалила?

Я мысленно обобщаю все правила, касающиеся стирания информации в «Арекс»: родители не могут стереть информацию о своих детях, если они не умерли, и то же для детей, но дети могут стереть информацию о родителях, если отстоят это право в суде по семейным делам и получат юридическую санкцию; никаких удалений в возрасте до восемнадцати лет без согласия родителей.

Мои родители дали на это согласие? Мы вместе просто поехали в «Арекс», а потом вернулись домой? Конечно, нет. Я не могу представить, чтобы они согласились на такое. У меня перед глазами все плывет.

Но есть более важный вопрос: почему ко мне возвращаются воспоминания? Этого не должно было случиться. Я никогда не слышала, чтобы кто-то восстанавливал стертые фрагменты своего прошлого.

Все еще сжимая ключи в руке, я открываю ноутбук и ввожу запрос:

стирание памяти не сработало почему я вспомнила

На экране появляются результаты. Все мусор: горстка сенсационных статей в желтой прессе и веб-сайтов, публикующих один и тот же материал. У МЕНЯ НЕ ПОЛУЧИЛОСЬ СТЕРЕТЬ ПАМЯТЬ. Или что-то из фейковых новостей: СТИРАНИЕ ПАМЯТИ ДОМОХОЗЯЙКИ ИЗ АЛАБАМЫ ПОШЛО НЕ ТАК – ВЫ НЕ ПОВЕРИТЕ, ЧТО ПРОИЗОШЛО. Наконец я нахожу научную статью из Национального института здравоохранения, в которой утверждается, что стирание данных действительно безопасно и эффективно, как заявляют в клиниках.

Воспоминания не возвращаются.

Но не в моем случае, по-видимому.

Я не понимаю. Я не смогла бы пройти процедуру без согласия родителей. Удаление памяти – вторая по распространенности плановая медицинская процедура в наши дни, лишь немногим менее популярная, чем операция по увеличению груди, каждый день их проводят тысячами, но несовершеннолетнему очень сложно сделать хотя бы одну. Если только...

Если только человек не получил ужасную травму.

Когда я вхожу в библиотеку, меня окутывает запах нагретых солнцем книг и нейлонового ковра. Это должно бы меня успокоить, но я слишком взвинчена. Я должна сопротивляться всем мелочам в Страте, которые я считаю обворожительными, потому что в прошлом он мог сделать со мной что-то страшное. Это коварная мысль проскальзывает в мою голову. Любая причина, по которой я могла решить стереть его из памяти – а мой разум тут же выдает десяток сценариев – вызывает у меня тошноту.

Приходит сообщение от Страта.

Только что зашел в библиотеку. Думаю, ты хочешь еще что-нибудь разузнать об общих снах, так что я у стеллажей «Нью Эйдж» и «Оккультизм» в правом дальнем углу.

Я иду между полками, пока не нахожу его. Он встает при виде меня. Я замираю от его рыцарского жеста, это так мило.

– Привет, – говорит он с теплотой и непринужденной улыбкой.

Я чувствую себя так естественно, стоя перед ним. Мы, должно быть, стояли рядом десятки раз. Мне приходит в голову, что, наверное, следующее, что мы обычно делали, – это приветственный поцелуй. Вот почему поцелуй с ним на башне вышел таким непринужденным и я почувствовала такое возбуждение на роллердроме. И я чувствую это возбуждение сейчас. Мой разум не помнит его, но мое тело кричит: это ты, это ты, это ты.

– Ты не в блейзере, – тупо говорю я.

Страт опускает взгляд.

– О да. Сегодня суббота. – Он хмурится. – Ты в порядке?

Мне самой стало неприятно от своего состояния. Ему, должно быть, кажется, что я постоянно на грани эмоционального срыва.

Семнадцать лет без драм, и вдруг все обрушивается на меня разом.

– Давай я возьму твою сумку, – говорит он. – И, может быть, присядем – ты выглядишь немного бледной.

Я опускаюсь на стул, который он мне выдвигает.

Он может быть опасен. Он мог причинить мне боль.

Согласно веб-сайту «Арекса», даже когда клетки памяти разрушены, эмоции, связанные с воспоминаниями, сохраняются. Например, если кто-то подвергся насилию, он все равно будет чувствовать себя неуютно рядом с обидчиком. Если люди были лучшими друзьями, то ощущение тепла, легкости и нежности никуда не исчезает.

Глядя на Страта, я испытываю тысячу эмоций одновременно, переплетенных между собой. Но не похоже, что среди них есть опасность или страх, но как я могу доверять себе? Я не могу вспомнить целые отношения.

– Ария? Что происходит? – тихо говорит он, бросая взгляд на библиотекаршу, которая заполняет бланки в нескольких метрах от нас.

Я делаю глубокий вдох.

– Страт, у меня было... то, что я считала снами наяву. О тебе.

В его глазах вспыхивает веселый огонек:

– Звучит не так уж плохо. – Под моим равнодушным взглядом его улыбка сходит на нет. – Прости. Продолжай.

– Похоже, это были вовсе не грезы. – Я ставлю сумку на колени, расстегиваю молнию и достаю клетчатую рубашку. – Это твое, верно?

Он моргает. Хмурится.

– Да. Но как?..

– В одном таком сне наяву на тебе было это. Рубашка показалась мне знакомой. Я перерыла свой шкаф – и нашла ее.

Я смотрю на него, ожидая, когда в его голове все сложится. Он не отрывает глаз от рубашки.

– Это значит, что это был не сон наяву. Это все однажды было реально. Кажется, я стерла тебя, Страт.

Я вижу, что до него доходит. Он замирает. Может, он думает, что я полная дура или что он связался с сумасшедшей, и прямо сейчас пытается придумать, как ему от меня избавиться.

– Страт?

– Прости. Просто обрабатываю информацию. Это все трудно осознать. – Он потирает виски. – У меня тоже были странные сны наяву, но...

– И у тебя?

– Я имею в виду, ты великолепна. Ты же с картины Годварда, помнишь? – говорит он, беспомощно разводя руками. – Я думал, я просто... ну, знаешь. Фантазировал.

Я густо краснею.

Он прикрывает рот рукой.

– Ты хочешь сказать, что, может быть, это были воспоминания? О том, что было с нами раньше?

– А откуда еще я могла достать твою рубашку?

Он недоверчиво качает головой и чертыхается.

Библиотекарь неодобрительно на нас смотрит, и Страт, виновато съеживаясь, придвигается ближе ко мне.

Мой мозг работает.

– Хорошо. Итак, ты тоже меня стер. Мы стерли друг друга.

– Какой в этом смысл? – говорит он. – И разве наши родители не должны были подписать согласие? Мне еще нет восемнадцати.

– Мне тоже.

– Думаю, мы могли подделать подписи. Или, может быть, доехали на машине до границы?

– А так можно?

– Думаю, да. Там ведь делают другие операции, верно? – Он на мгновение задумывается. – Ария, как ты думаешь, сколько стоит удаление?

– Понятия не имею. Его покрывает страховка?

Мои родители не стали бы платить, если бы в этом не было необходимости. Особенно мой отец-бухгалтер, который внимателен к таким вещам.

Я опускаю голову на руки.

– Ты, должно быть, думаешь, что я не в себе.

– Ария, нам снились общие сны, когда мы спали в тридцати милях друг от друга. То, что мы удалили воспоминания, – не безумие. Это наименее безумное из того, что мы имеем. Я каждый день проезжаю мимо «Арекса» по дороге в школу.

– Но, черт возьми, воспоминания не должны возвращаться – такого ни разу не случалось. Я погуглила и ничего не нашла.

Он хмурится:

– Ни с кем? Ни малейшего процента пациентов с неожиданным побочным эффектом?

– Нет. Такого просто не бывает.

Он задумчиво смотрит на стол.

– Ты думаешь, мы поэтому встречаемся во сне? – шепотом спрашиваю я. – Что-то пошло не так во время наших процедур, что... как-то связало нас?

Страт проводит пальцами по волосам.

– Это... самая правдоподобная идея на этот момент.

Он сдвигается, и его колено задевает мое под столом. Я так нервничаю, что у меня перехватывает дыхание. Прикоснуться к нему – все равно что чиркнуть спичкой в квартире с утечкой газа.

– Эй, ты чего, – говорит он, протягивая руку, чтобы обнять меня.

Я вырываюсь из его рук. В уголках моих глаз скапливаются слезы. Как бы я хотела отмотать время назад, забыть, что когда-то искала его имя в сети, что нашла его рубашку в шкафу. Мы могли бы просто наслаждаться нашими ночами. Наслаждаться, чем бы ни было это безумное влечение. Что из всего этого было между нами в самом начале и что мы добавили за это время?

– Мне больно, Ария, – тихо говорит он. – Я чувствую, как ты закрываешься от меня.

– Прости, – шепчу я. – Я должна быть умнее.

На лице Страта появляется понимание:

– Ты думаешь, случилось что-то плохое. Ты думаешь... Я что-то натворил?

– Возможно. Я ведь совсем тебя не знаю.

Он выглядит огорченным.

– Ария, я бы никогда...

– Ты не можешь знать наверняка. Я видела несколько воспоминаний, в которых мы целуемся, но кто знает, как долго мы были вместе и чем это закончилось?

– Может, я ни в чем не виноват? А что, если это была ты или что-то, что совсем не зависело от нас?

Я кладу голову на стол и издаю протяжный стон:

– Как бы я хотела, чтобы мы могли вернуться во вчерашний день. Мы не можем просто начать сначала? Что бы ни произошло в прошлом?

Как только я это говорю, я понимаю, насколько это глупо и опасно. Кади разозлилась бы, если бы кто-то произнес такое в сериале.

Наверное, мне следует сказать ему, что мы больше не сможем видеться. Прежняя Ария хотела стереть его из памяти, и ей, скорее всего, пришлось подписать десятки бумаг, подтверждающих это. Я должна уважать ее решение. Я должна довериться ей и попрощаться с этим парнем прямо сейчас.

Но мысль о том, чтобы уйти от него, причиняет мне неожиданную боль. Почему-то это кажется глубоко... неправильным.

– Что же нам делать? – беспомощно спрашиваю я. Я растеряна. Все кажется таким запутанным, и мои чувства и мысли словно проходят сквозь пальцы.

– Ария. Пожалуйста. Посмотри на меня. Эй, девушка с поляны с роялем!

Я качаю головой, не в силах встретиться с ним взглядом:

– Все это – слишком.

Наконец Страт ловит мой взгляд и пристально смотрит мне в глаза. Он очень тихо спрашивает:

– Ария. Воспоминания показались тебе приятными?

У меня перед глазами все расплывается:

– Да. Они показались мне хорошими, Страт, – говорю я мягко. – Действительно хорошими – как в сказке. Именно о такой истории любви я всегда мечтала.

– Мои тоже были очень хорошими, Ария.

Я перевожу дыхание. Может, это глупо, но я отчаянно хочу увидеть больше. Всю нашу историю. Воспоминания были яркими, опьяняющими. Их хотелось прокручивать бесконечно.

– Я хочу увидеть больше, – шепчу я. – Я хочу увидеть, что было с нами раньше.

Страт кивает, не отводя от меня взгляда:

– Я тоже.

После бесконечного кошмара последних трех месяцев я хочу, чтобы у нас были такие ночи. Я не знаю, что это и как это происходит, но я не могу их потерять.

И такие моменты тоже – когда я так близко к нему... Я хочу проводить с ним больше времени. Даже если для этого придется набраться мужества и посмотреть правде в глаза, а не убегать и не прятать голову в песок.

Возможно, единственный путь назад – это... пройти его.

– Есть только одна проблема, – говорит Страт. – Как мы собираемся выяснить, что произошло?

Кажется, на этот вопрос нет ответа. Даже если бы мы смогли вернуть несколько зацепок, фрагментов воспоминаний, рассказов знакомых, как мы будем уверены? Ведь мы ничего не помним.

– Мы могли бы поискать больше свидетельств наших... отношений, – неуверенно произношу я. – Я нашла твою рубашку в своем шкафу. Может быть, есть еще что-нибудь, у тебя или у меня, или на удаленных фотографиях, или еще где-нибудь.

Он кивает:

– И, может быть, наши друзья что-то знают?

– Может быть. – Но человек, который знает обо мне все, сейчас не в состоянии сказать ни слова, и я не чувствую привязанности к девушкам-волейболисткам. Могли они вообще знать? Вряд ли бы я стала обсуждать с ними подробности, особенно учитывая то, что Страт учится в другой школе.

– Я попробую спросить отца, – говорит Страт, – но не могу себе представить, чтобы я ему рассказывал. Он... Обычно я не говорю с ним о своей жизни, особенно об отношениях.

Я пытаюсь представить, как спрашиваю своих родителей о чем-то таком обычном, из нормальной жизни, как о парне, в это тяжелое время, и к горлу подкатывает комок. Но я попробую.

Его глаза внезапно расширяются:

– Ария, несколько месяцев назад у меня появился новый телефон. И не только телефон, но и номер. Все мои аккаунты в социальных сетях исчезли. Я думал, это из-за взлома или чего-то такого, но, может быть, это из-за удаления воспоминаний?

Это дико. Со мной произошло то же самое. Я говорю ему об этом.

– Значит, нужно искать ответы в других местах.

Страт достает из рюкзака блокнот и начинает составлять список.

1. Обыскать наши дома.

2. Проверить, сможем ли мы восстановить что-нибудь: фотографии, переписку – с наших старых телефонов.

3. Подождать новых воспоминаний.

Я касаюсь пальцем третьего пункта. Думаю, это самый верный способ получить всю историю в деталях.

– Должно быть, нетрудно будет узнать, когда мы прошли процедуру, – размышляю я. – Всегда есть записи, анкеты, счета и прочее?

Он снова склоняется над блокнотом.

– Это будет номер четыре.

4. Найти подтверждение процедур. Когда мы это сделали?

Он вырывает страницу и показывает ее мне:

– Видишь? Мы справимся, Ария.

Я смотрю на список. План. Шаги, которые нужно предпринять, головоломка, которую мы можем решить. Так почему мне все еще кажется, что моя жизнь катится под откос?

Глава одиннадцатая

Когда я вхожу в заднюю дверь, на кухне горит только свет из-под шкафчиков и вытяжки. Запирая дверь на ночь, я на мгновение останавливаюсь. Прижимаюсь лбом к прохладному стеклу. Все что угодно, лишь бы унять беспорядочные мысли. Я чувствую себя совсем не так, как полчаса назад, когда выходила из дома.

Я напоминаю себе, что единственный способ вернуться – это идти. Пора начинать поиски.

Я беру ноутбук и запускаю поиск по словам: Страт, Мэдиган, бойфренд, чтобы проверить, нет ли их в каких-нибудь файлах. Затем я беру свой телефон и просматриваю сообщения на предмет цифр или имен, которые я не узнаю.

Ничего.

Я роюсь в своих ящиках, в кучах засохших фломастеров и стопках наполовину исписанных тетрадей. Я снимаю со стены пробковую доску, чтобы проверить оборот. На долю секунды я уверена, что найду там конверт, заклеенный скотчем, но там ничего нет.

Когда я вешаю пробковую доску обратно на стену, я прищуриваюсь. Фотографии висят... более свободно, чем обычно. Я провожу кончиком пальца по более светлому квадрату. Кажется, здесь что-то было. Фотография Страта?

Мои родители спят как убитые, но я все равно натягиваю свои самые толстые носки, прежде чем на цыпочках спуститься по темной лестнице в мамин кабинет. Она начала работать из дома всего несколько лет назад, но высокий серый металлический шкаф для хранения документов стоит в углу, сколько я себя помню.

Нижний ящик предательски скрипит, когда я его выдвигаю. Я съеживаюсь от внезапного шума, прячусь в темноте, но никто не появляется.

В ряд расставлены папки с надписями «Ипотека», «Налоги», «Машина», «Жизнь». «Страхование». Я молча благодарю свою мать за безупречную организацию всего. Наконец я нахожу папку с названием «Девочки – медицина» и вытаскиваю ее.

Она толстая, буквально трещит по швам. Первый документ – больничный счет за мамины роды после кесарева сечения. Я на минуту останавливаюсь, сжимая в руках этот кусочек нашей истории. Я провожу пальцем по своему имени, Ария Луиза Ленделл, а затем по имени сестры – Каденс Мэри Ленделл.

Я не знала, что наши имена – это музыкальные термины, пока не перешла в старшую школу и там не стало модным узнавать значение своего имени. Когда я спросила маму, она пожала плечами и сказала, что просто подумала, что это красивые имена. Мои родители не отличаются музыкальным талантом, и они передали это нам с Кади. Иногда я думаю, что, может, этих живых, музыкальных имен заслуживали другие дети.

Страту понравилось мое имя, шепчет разум.

Я аккуратно возвращаю документ на место и переворачиваю папку. Если документы расположены в хронологическом порядке, мне нужно начать с конца.

Какое-то время слышится лишь шелест бумаги и негромкий стрекот сверчков за окном. Но я быстро понимаю, что в папке нет ничего про стирание воспоминаний. Я просматриваю содержимое среднего ящика, затем верхнего.

Никаких следов. В моей комнате нет свидетельств о присутствии Страта в моей жизни, и в этих документах нет доказательств того, что я его стерла.

Ничего, ничего, ничего.

Я шлепаюсь обратно на пол и отпихиваю папки возмущенным толчком. Я снова сдалась при первом же препятствии. Мне не хочется продолжать искать свидетельства, раз в глубине души я уже решила, что у меня ничего не получится.

Так, если бы мои родители знали о моей операции, доказательства были бы здесь, в мамином кабинете.

Значит, они об этом не знают. Я понятия не имею, как мне удалось обойти ограничение на возраст 18+, но теперь я уверена, что мне провели стирание без их ведома.

Мама не была большой поклонницей этой процедуры, за исключением рекомендованных психологом ситуаций, а все, что папа когда-либо говорил по этому поводу, заставляет меня думать, что он морально против. Они бы никогда не отвезли меня в «Арекс» и не подписали бумаги.

Мне так много хотелось спросить у родителей о Страте. Может быть, я смогу найти способ сформулировать вопрос так, чтобы мама ни о чем не догадалась, но, если я сделаю неверный шаг, у меня будут большие неприятности. Мои родители демократичные, они доверяют нам с Кади во многом, но нарушения закона они бы не допустили.

Если я держала все в секрете – значит, у меня была на то причина.

Я убираю папки и на цыпочках поднимаюсь к себе. С кровати Кади на другом конце комнаты на меня не мигая смотрит ее плюшевый тюлень.

– Я знаю, друг, – вздыхаю я. – Поверь мне, я знаю.

Кажется, будто на стороне комнаты Кади время застыло и все словно покрыто слоем древней пыли, но, когда я провожу пальцем по ее прикроватному столику, он оказывается идеально чистым.

Мысль приходит в голову с такой ясностью, что мне хочется отшлепать себя за тупость. Это на моей половине комнаты не осталось ни единого доказательства наших отношений со Стратом.

Я опускаюсь на колени перед прикроватным столиком Кади. Выдвигаю нижний ящик и начинаю рыться в куче хлама, в основном в вещах из нашего детства. Пластиковые ожерелья на резинках, спиннеры, несколько ее любимых книг в обложках о группе девушек из конного клуба.

Не знаю, что я надеюсь найти. Дневник со всеми подробностями? Единственное предложение с ответом на вопрос «Почему?»? Аккуратно записанные жуткие сцены? Дорогой дневник, сегодня Ария решила стереть своего горячего парня, потому что у него в подвале, как оказалось, хранится самая большая в мире коллекция кукол-младенцев и он каждый день меняет им подгузники.

В ее письменном столе нет ничего, кроме школьных принадлежностей и наполовину исписанных тетрадей. В комоде ничего, кроме одежды, хотя я так надеялась наткнуться пальцами на спрятанную коробку с фотографиями или холодный металл ключа от дневника.

Ее рюкзак висит на двери. Я снимаю его и достаю два толстых учебника: «Физику» и «Историю США для старших классов». Вот ее пенал с тропическим рисунком, три расплющенных протеиновых батончика, несколько запасных резинок для волос. Ее школьный ежедневник с оскалившей зубы и готовой к прыжку пумой на обложке.

Мои пальцы задерживаются на ежедневнике. Дурное предчувствие, будто шепот над могилой. Я уверена, что у меня был точно такой же. Я помню, как рисовала эскизы платьев на полях. Но сейчас я пользуюсь блестящим фиолетовым. Не припомню, чтобы я выбрасывала старый. В нем могло быть упоминание о Страте. Так что же с ним случилось?

Я достаю ежедневник Кади и открываю его на кровати.

Спиральный переплет скрипит. Недели заполнены ее энергичным, очень аккуратным почерком. Выделены волейбольные матчи: «Кугуары Риджкрофт» против «Камелотских Аллигаторов». Я перехожу к октябрю. Школьный бал – написано объемными буквами с черными и золотыми звездами вокруг. Увидев в мечтах ретроспективный кадр со Стратом за роялем в ротонде, я поняла, что он был там в тот вечер, но в ежедневнике Кади об этом ничего не сказано.

В середине ноября появляются грустные смайлики. Они размером с ноготь мизинца, всегда в правом нижнем углу. Две маленькие точки в качестве глаз и изогнутый рот.

Она так отмечала дни, когда чувствовала себя подавленной?

Не думаю. Кади, которую я знала, всегда была уверенной в себе и жизнерадостной.

Я листаю страницы. Грустные смайлики есть в ноябре и декабре. На Рождество я вижу счастливый смайлик. Единственный.

И далее, рядом с грустной рожицей, в уголке страницы, мелким почерком написано: 29 декабря. Я поворачиваю ежедневник боком и прищуриваюсь:

она снова с «С» брррр

Я замираю. Грустные смайлики... Может, в эти дни я была со Стратом?

Он ей... не нравился?

Мои мысли бурлят. Что-то здесь не так.

Я прижимаю Тюльку к груди. Мир, кажется, переворачивается с ног на голову, эта информация меняет мою историю и дает новый контекст.

Я долго сижу, уставившись на слова, и чувствую себя еще более потерянной.

Глава двенадцатая

На этот раз я просыпаюсь на чем-то более холодном и твердом, чем земля. Белый мрамор, испещренный сверкающими серебряными прожилками. Я поднимаюсь с пола и вижу, что меня окружают стены, поднимающиеся до невероятно высокого потолка. Нет, не стены...

Книжные полки.

Я бросаюсь в конец ряда и ахаю. Им нет конца.

Ряд за рядом они уходят в темноту.

Что это за сны? Как они работают? Когда я думаю об этом, у меня болит голова.

Вместо грязных кожаных переплетов я вижу ряды корешков в пастельных розовых, пурпурных и голубых тонах. В воздухе парят пылинки. Луны нет, но маленькие размытые точки светятся ультрафиолетовым, который у меня ассоциируется с нашими снами. Я пытаюсь поймать блик на кончик пальца, но он растворяется без прикосновения к моей коже.

В моей груди растет восхищение. Эта полночь будто создана специально для маленькой девочки внутри меня, той, что смотрела «Красавицу и Чудовище» каждый день в течение многих лет.

Между стеллажами тихо, как в бархатной нише.

– Страт? – осторожно окликаю я.

– Ария! Сюда!

Я иду на голос по извилистому лабиринту стеллажей. Это по-прежнему волнительно для меня. Каждую ночь, без исключений. Он, я и этот фиолетово-голубой свет. Эта невозможная, необъяснимая связь.

Когда я заворачиваю за угол и вижу Страта, я жду, что у меня снова разыграются нервы, как в тот раз на роллердроме. Но смотреть на него здесь немного проще. Будто то, что связывает нас друг с другом здесь, немного размылось, пока преодолевало расстояние между нашими спящими телами.

Я не могу понять эти ее слова. Она снова вместе с С.

Страт бросает на меня взгляд. Шрам у него над бровью снова превратился в расплывчатое пятно. Я, кажется, забываю, какой он высокий, – удивляюсь этому каждый раз, когда его вижу.

– Все в порядке? – спрашивает он, хмурясь.

– Да! Отлично.

Я подавляю желание рассказать ему о записи в ежедневнике моей сестры. Я даже не знаю, он ли там имелся в виду.

– Нашла что-нибудь дома?

– Нет, – отвечаю я. По большей части это правда. Одно загадочное предложение не назовешь ключом к нашему прошлому, как бы оно меня ни задевало. – А ты?

– Ничего, – вздыхает он. – Я целый час не мог дозвониться в телефонную компанию, и в итоге мне сказали, что я не смогу ничего восстановить со своего старого телефона, не имея его при себе.

Мы шагаем в ногу. Полуночный мир успокаивает меня своей нечеткостью, и я провожу кончиками пальцев по книгам.

– У тебя дома библиотека вроде этой? – спрашиваю я.

– Что ты имеешь в виду?

– У вас, наверное, большой дом, да?

Он хмурится, и впервые за все время общения с ним у меня возникает чувство, что я сказала что-то не то.

Я перевожу взгляд на пастельные корешки, пытаясь найти выход из неловкой ситуации.

– Видишь знакомые книги?

– Вроде бы нет. – Он смотрит на полки. – Подожди, вот эта. Кажется, я читал ее в средней школе. А эта была одной из любимых книг моего отца.

– Была?

Он сглатывает.

– Он больше не читает. Когда я был маленьким, по всему дому лежали стопки его книг. Поэзия, детективы, научная фантастика, много всего.

Кажется, для него это непростая тема. Как бы ни выглядело это странное пограничное пространство, оно обладает реальной силой, раз заставляет меня задавать такие личные вопросы.

– Ты говорил, что твой отец... у него непростой период, – осторожно спрашиваю я.

– Да. – Страт ненадолго замолкает. – Скоро годовщина смерти моей мамы, а для него это всегда тяжелое время. Ну, любое время тяжелое, но это хуже всего.

Ой.

Я искренне жалею, что завела этот разговор. Теперь я действительно не знаю, что сказать.

– Все в порядке, – говорит он. – Прошло двенадцать лет, и я почти ничего о ней не помню. – Он сглатывает, и я невольно спрашиваю себя, насколько это правда. – Хотя, конечно, это отстой. Но сейчас все хорошо, по крайней мере для меня. Но и папа почти в порядке.

– Думаю, это трогательно, что твой папа все еще грустит по ней.

Я бы хотела, чтобы кто-то любил меня так сильно, что переживал бы даже спустя двенадцать лет.

– Это лучше, чем завести интрижку спустя месяц. Я всегда был в некотором роде благодарен, что мне не пришлось этого пережить. Так что да. С грустью я могу справиться. Но страдание... двадцать четыре на семь? Это похоже на самоуничтожение, как по мне. Наверное, это ему следовало стереть память, а не мне.

Тяжелые эмоции повисли в воздухе.

– Боже, это так странно, – говорит Страт, проводя рукой по волосам. – Я никогда ни с кем не говорю об отце, а с тобой уже дважды поднимал эту тему. В наших ночах что-то есть.

Я знаю, что он имеет в виду. Здесь мне легче быть... честной.

Минуту мы идем в тяжелом молчании.

В следующем проходе он притягивает меня за талию немного влево, изучая названия на полках. Даже несмотря на напряженную атмосферу, у меня по коже головы и вниз по шее бегут мурашки.

Инстинктивно я хочу прижаться к нему, но потом останавливаю себя. Не будь дурой, Ария. Я отстраняюсь, чтобы он не прикасался ко мне. Я замечаю вспышку боли и разочарования в его глазах.

Что-то во мне замирает. Три ночи назад я была готова провести остаток своей жизни во сне, целуясь с ним, так что мир будто вращался вокруг нас, а теперь не могу позволить ему даже касание.

Остаток полуночи я стараюсь держаться от Страта на расстоянии шага, и он больше не улыбается.

Глава тринадцатая

В кафетерии стоит глухой гул, звуки тысяч голосов рикошетят от кафельного пола. Я осматриваю очередь за ланчем в поисках Тахиры и наконец замечаю ее у фритюрницы.

Увидев, что я подхожу, она берет поднос и с улыбкой передает его мне. Я спрашиваю ее о вчерашней игре, но дежурная беседа быстро заканчивается, и мы в неловком молчании продвигаемся вперед. Вопрос, который мне действительно нужно ей задать, – из-за чего я рискую своим пищеварением, покупая еду в кафетерии, – стоит у меня комом в горле.

Весь второй и третий урок я ломала голову над тем, как бы его сформулировать. Это сложно, когда не знаешь, как много кому-то известно. Знает ли Тахира, что мне удалили память? Были ли мы со Стратом официально вместе? Может быть, она вообще его не знает. Возможно, она один раз видела его на вечере выпускников, но во всех остальных моих воспоминаниях мы с ним только вдвоем.

Я сглатываю. Сейчас или никогда.

– Эй, Ти? Можно тебя кое о чем спросить?

– Конечно, в чем дело?

– Тот парень, с которым я была в прошлом семестре, – не могу вспомнить, вы когда-нибудь встречались с ним? Извини, если это странный вопрос – у меня в голове все, что было до госпитализации Кади, немного перепуталось.

Ее карие глаза наполняются сочувствием.

– Это совершенно понятно, все перевернулось с ног на голову. Такое потрясение. И да, я встречалась со Стратом пару раз.

Так. Она о нем знает. Она знает, что я была с ним.

– Почему не больше? – я продолжаю. – Из-за того, что он ходил в другую школу?

Она пожимает плечами.

– Ну, вы, ребята, не очень-то общались с остальными. Вы действительно нравились друг другу. По-настоящему нравились, – добавляет она с многозначительным видом.

Должно быть, мое смущение отражается на лице, потому что она смеется и говорит:

– Я не виню тебя, девочка, он был чертовски милым.

Я прихожу в себя, тщательно подбирая слова.

– Ты помнишь, как я рассказала тебе, что произошло между ним и мной в конце?

Тахира хмурится.

– Ты мне не сказала. По крайней мере, я не припомню, – говорит она, напрягая память.

– О... Я, должно быть, рассказала Девин или Бритт, – поспешно отвечаю я.

– Мм... Не думаю, что ты говорила с кем-то из нас об этом. Мы думали, между вами что-то случилось и ты все закончила, потому что было много дел, когда Кади попала в больницу, и все такое.

– Эм, да. В общем-то, так оно и было.

Мои мысли путаются. Как она могла не знать ничего? Неужели мы со Стратом были из тех парочек, которые зациклены друг на друге? С начала и до конца наших отношений? Тахира не знает даже то, что я удалила память. Это настораживает.

Мы стоим в начале очереди. Повариха кладет на тарелку Тахиры скользкий серый комок лапши, и у меня пропадает всякий аппетит.

– Ти, я только что поняла, что забыла сделать домашнее задание по анатомии вчера вечером. Я пойду в кабинет миссис Акосты и попытаюсь его добить.

Я иду туда, но не прикасаюсь к домашке. Вместо этого я достаю ежедневник Кади и смотрю на грустные смайлики на полях. Не знаю, зачем я взяла его с собой. Может быть, чтобы чувствовать ее присутствие или напоминать себе не предаваться глупым мечтам о Страте.

Я перелистываю его на текущую неделю. Там, конечно, ничего не написано. В моем ежедневнике нацарапаны несколько заданий, а по краям нарисованы виноградные лозы. Доказательство жизни. В ежедневнике Кади пусто, к нему не прикасались с первого января – того дня, как она попала в больницу. Однако в конце я нахожу красочно оформленную страницу: День окончания школы. Кади явно потратила на нее много времени. Она совсем не художница, но цвета, которыми украшена гигантская надпись «ВЫПУСКНОЙ», выдают ее восторг. В голове всплывает воспоминание – не так, как стертые моменты о нас со Стратом. Обычное воспоминание, которое со мной с тех пор, как я его прожила.

Это было прошлым летом. Мы с Кади гостили у нашего дедушки Дэна, в доме на сваях на побережье Северной Каролины. Мы придвинули наши спальные мешки к большому окну в задней части дома. Самое приятное в том, что у тебя есть близнец, – ты всегда можешь взять в отпуск лучшего друга. Каждая ночь – это пижамная вечеринка.

– Эй, – прошептала я в темноте. – Помнишь, как мы среди ночи прокрались вниз, чтобы поиграть с нашими Шопкинсами?

Кади поерзала в своем спальном мешке, готовая подыграть:

– Думаю, было около половины десятого, но да. – Она внезапно села, ее волосы лежали на одной стороне, в глазах сверкали озорные огоньки. – Давай смоемся на пляж?

Во мне шевельнулся легкий страх – мы не должны, это может быть опасно, – но, когда у Кади появлялась идея, я редко могла устоять. Мы хихикали, надевая шлепанцы и отпирая дверь.

Пляж ночью был прекрасен. Мы сняли обувь, как только прошли участок с травой, и босиком отошли в сторону от дома. Вдалеке над морем бушевала гроза – горизонт закрыла темная стена дождя. В воздухе пахло влагой и электричеством.

– Боже. Выпускной класс, – сказала Кади, плюхаясь на влажный песок. – Мы такие старые.

– Да уж. Честно говоря, это фигово.

– Но ты все-таки рада? Последний год... – спросила Кади, зарываясь пальцами ног в песок.

Моя улыбка погасла:

– Конечно, да.

Это была ложь. Все лето во мне росла тревога. Что-то во мне протестовало против выпускного класса, окончания школы, реальной жизни, маячившей на горизонте. Я понимала, что все изменится. Мне придется стать жестче. Перестать бездарно плыть по течению и начать вести себя по-взрослому в мире на грани катастрофы, и это казалось мне несправедливым и пугающим.

Мне было страшно, и я ненавидела себя за свою слабость.

– В колледже будет потрясающе, – сказала Кади, казалось, совершенно не замечая моей тревоги.

У меня кровь стыла в жилах от одного только слова «колледж». Я чувствовала себя обманщицей – как она могла не знать? Как она могла не заметить, что каждый раз, когда она говорила о наших будущих профессиях, меня словно пронзали тысячи иголок?

– Мы скоро получим письма. Если мы попадем во все три, – продолжила Кади, не обращая внимания на мое смятение, – я думаю, мы поедем в Сакраменто, штат Калифорния. Но если мы туда не попадем, волейбольная команда в Пеппердайне потрясающая. И Тихоокеанский университет в Стоктоне – третий в списке, верно?

Я с трудом сглотнула.

– Конечно. Звучит заманчиво.

В моей голове пронеслись образы: итальянская сельская местность, холмы, поросшие виноградниками, Милан, мода, шитье прозрачных сказочных платьев. Я подавила их.

– Возможно, я не поступлю в Калифорнийский университет или в Пеппердайн, – сказала я. – Мои оценки – не такие, как у тебя, Кади.

– Ой, не волнуйся, – сказала она, небрежно махнув рукой. – Ты поступишь.

Правда подкатила к горлу, требуя, чтобы ее рассказали. Что, если я просто ляпну это? Я подала заявление в Скьярру и хочу...

Раскаленная молния ударила в миле от берега, может, дальше. Потом еще одна, и еще, – пока это не превратилось в световое шоу на фоне ночного неба, молнии вспыхивали каждую секунду.

– Ух ты, – прошептала Кади.

Это было красиво, сюрреалистично и будто специально для нас. Предупреждение мне, чтобы я держала язык за зубами насчет Скьярры.

Гром заворчал над головой, как голодный желудок.

– Давай лучше вернемся, – осторожно сказала я, и на этот раз она меня послушалась.

Наши ноги вязли в песке, когда мы взбирались на дюны, спасаясь от дождя, который падал с неба бархатным занавесом. Дома мы застегнули молнии на спальных мешках – тех же, какие были у нас в детстве, Рапунцель и Эльза. Кади быстро заснула, а я лежала, уставившись в темноту, чувствуя себя виноватой из-за своего заявления в академию на другом конце света.

Звонок возвещает об окончании обеденного перерыва, и я резко возвращаюсь в реальность, закрываю ежедневник Кади и плетусь на следующий урок.

Клянусь, я не всегда подслушивала разговоры. Но когда это касается твоих родителей и происходит на кухне твоего собственного дома, ты будто имеешь право остановиться внизу лестницы, вцепившись пальцами в перила и едва дыша, чтобы не издавать звуков.

Особенно когда слышишь слово «развод», произнесенное сдавленным, усталым голосом твоей матери. Следует долгое молчание.

Развод.

Это слово отдается у меня в голове много раз, становясь все тяжелее. В нем есть особенная сила, как будто оно замедляет время.

Я спустилась, чтобы спросить маму о Страте, и в животе у меня уже бурлило от волнения, потому что сформулировать вопрос для мамы было еще сложнее, чем для Тахиры, и тут я слышу... это.

Раздается звон – это папа ставит на стол свою кофейную чашку.

– Я не знаю, что сказать, Мередит. – Его голос дрожит. – Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать.

Мне кажется, будто по фундаменту дома пробегают трещины.

– Это из-за тех бумаг? – голос папы срывается на последнем слове.

Я не совсем понимаю, о чем он говорит.

– Дело не только в этом, ты же знаешь. Послушай, – говорит мама, вздыхая так, словно никогда в жизни так не уставала. – В нашей жизни сейчас слишком много всего происходит, чтобы добавлять к этому юристов, консультации и еще больше волокиты с документами. Нам пока ничего не нужно делать.

– Но это в любом случае произойдет, не так ли? – спрашивает папа. – Ты уже все решила.

– Не вешай все на меня. Ты за много миль от нас, Майкл, и был там месяцами. А может, и годами. Когда ситуация становится сложной, с тобой просто теряется связь. – Ее голос срывается. – Мне нужна помощь.

Я знаю, что я не такая, как мама... но, может, я как папа? Не может быть. В нем нет творческой жилки, он позволяет маме покупать ему всю одежду и с головой уходит в работу. Становлюсь ли я отстраненной, когда дела идут плохо?

– Но с тобой все в порядке. У тебя все под контролем.

– Мне приходится держать все под контролем, потому что ты ничего не делаешь! Ты даже не навестил ее на этой неделе! – Она с усилием берет себя в руки, и, когда снова говорит, ее голос звучит ровно и тихо. – Но я не понимаю, почему мы спорим об этом. В любом случае прямо сейчас мы не будем ничего предпринимать. Поговорим о разводе с адвокатом, когда Кади станет лучше.

О разводе.

Вот оно снова. Слово, которого я так боялась. Слово, которое раскалывает семьи на две части. В глубине души я знала, что все идет к этому.

Что-то темное и ужасное заползает мне в сердце, и меня тошнит.

Развод. Развод. Развод.

В коридоре появляется мамина тень, мое сердце бьется быстрее.

Я успеваю уйти до того, как она могла бы меня заметить.

Поднявшись, я закрываю за собой дверь спальни и приваливаюсь к ней спиной.

Малиновый. Мандариновый. Серебристый.

Я закрываю глаза и сижу так, пока в доме не становится тихо и глаза не перестает щипать.

Уже почти полночь, и я понимаю, что мне хочется только заснуть и раствориться во сне.

Глава четырнадцатая

На этот раз в полночь я резко прихожу в себя. Я сижу, облокотившись на холодную металлическую перекладину, и смотрю на свои босые ноги, которые... болтаются над головокружительным обрывом.

Адреналин бурлит в моих венах. Я кидаюсь назад, и Страт тут как тут, он ловит меня и сжимает.

– Все в порядке, с нами все в порядке – Ария, мы в безопасности, – говорит он. – Это просто колесо обозрения.

Мои пальцы все еще крепко сжимают его плечи, и я решаюсь взглянуть вниз. Он прав – мы на вершине аттракциона, на красном металлическом сиденье, которое раскачивается взад-вперед от моей внезапной панической атаки, будто подвешенное в бесконечном звездном небе.

Эмоции внезапно нахлынули на меня с новой силой. Слово «развод» пронзает мышцы, сердце.

Прежде чем я успеваю совладать с собой, из моего горла вырывается сдавленный стон.

Развод, развод, развод...

Я снова зажмуриваюсь. Аквамариновый. Берлинская лазурь. Терракотовый.

– Это из-за высоты? Ария?

Он, должно быть, думает, что у меня приступ.

– Не... Не из-за высоты, – с трудом выдавливаю я.

Развод, развод, развод.

– Что не так? Это я виноват?

Его руки, обнимающие меня, кажутся мне единственной надежной опорой в мире, и, не задумываясь, я утыкаюсь лицом ему в плечо. Я пытаюсь представить больше цветов – угольный, пурпурный, персиковый, – но мое внимание привлекает более действенный способ отвлечься: легкие круги, которые Страт рисует у меня на спине. Я погружаюсь в них, мое сознание растворяется в теплом уюте этого прикосновения, каким-то образом успокаивающего все мои страхи.

Мое дыхание наконец замедляется. Яростный прилив адреналина спадает, и внезапно я осознаю, как отчаянно цепляюсь за Страта. Я вздрагиваю, пытаясь отодвинуться. Я смущенно убираю волосы с лица и пытаюсь унять дрожь в руках.

Страт выглядит озадаченным:

– Ого. Что это было?

– Я... Я не... – Я снова закрываю глаза.

В реальности я бы ответила что-нибудь беззаботно – чтобы не заводить сложных разговоров. Но в этих снах, как повелось, правдивые слова вырываются сами, откуда-то из темных глубин моего сознания.

Я рассказываю ему о разговоре родителей на кухне, который я подслушала. О том, как мой отец жил в гараже несколько месяцев. И о Кади, потому что он еще не знает, что у меня есть сестра-близнец и что она в больнице.

Он молча слушает, не сводя с меня глаз.

– Прости, что я в таком состоянии, – тихо заканчиваю я. – Я просто... отстой, когда дело доходит до решения сложных задач.

– Это неудивительно, – тихо говорит он. – Учитывая, сколько всего у тебя происходит, Ария.

Я резко отвожу взгляд, пытаясь сдержать слезы.

– Я бы не хотела быть такой, – шепчу я.

Страт все еще обнимает меня одной рукой, и его прикосновение – единственное, что удерживает меня от истерики. Мы прижаты друг к другу на сиденье, и тепло от него переходит ко мне, от бедра к колену.

Я закрываю глаза. Неужели полночь специально усадила нас на эту узкую скамью, где между нашими телами не поместилась бы и ступня?

– Думаю, полночь не хочет, чтобы мы отдалялись друг от друга, – говорю я.

Страт улыбается:

– Меня немного беспокоит, что ты думаешь, будто у этих снов есть намерения.

Когда я не отвечаю, он предпринимает еще одну попытку.

– Подожди, ты серьезно? Думаешь, у этого есть разум?

Я пожимаю плечами:

– Как еще ты можешь объяснить то, что земля буквально сложилась, когда мы были у водопада?

Должно быть, эти ночи происходят не просто так? Я не знаю, что дергает за ниточки, но оно хочет, чтобы мы были здесь, вместе.

В моей голове раздается предостерегающий голос, он напоминает мне о словах из ежедневника Кади. Мы со Стратом не просто так стерли друг друга.

Я растеряна. Меня разрывает между благодарностью Страту за то, как мило он справился с моим нервным срывом, и попытками держать оборону. Я хочу погрузиться в эту полночь и тепло его плеча всего в нескольких сантиметрах от моего, не думая о том, как себя защитить.

Мы должны постараться. Выяснить, что с нами происходило раньше, чтобы не страдать сейчас.

– Поехали завтра в «Арекс», Страт. Попытаемся узнать там что-нибудь.

– Конечно. Ария, кстати, ты поняла, где мы?

Я была так поглощена переживаниями, что не заметила землю под нами и город, раскинувшийся на горизонте. Улицы будто на идеальной маленькой архитектурной модели. Возвышаясь над аккуратной сеткой дорог, впереди сияла Эйфелева башня.

– Париж, – шепчу я. Мы в городе любви, а я в ужасном состоянии. Что бы мы здесь делали, если бы я не набрала в «Гугле» имя Страта и не узнала, что он настоящий? Он бы прикоснулся к моему лицу, и мы бы потерялись друг в друге, не заботясь ни о чем.

– Надо было взять с собой шампанского, – шутит Страт, пытаясь меня подбодрить.

Я слабо улыбаюсь:

– Вот что богатые парни предлагают на первом свидании? Частный самолет в Париж, шампанское?

И снова эта почти незаметная пауза:

– Думаю, да.

Я смотрю вниз, на улицы Парижа. Город прекрасен, но в нем есть что-то странное.

– Там так... спокойно.

Страт озадаченно наклоняет голову.

– Что ты имеешь в виду?

– Не знаю. Просто... В этом городе нет ничего лишнего. Как было с чудесным роялем и золотой пыльцой в воде.

Едва я произношу эти слова, как с Марсова поля с пронзительным воем взлетает фейерверк, расцвечивая небо синими и фиолетовыми полосами.

– О, – выдыхаю я, ошеломленная.

Взрываются еще три фейерверка, их искры летят вниз словно в замедленной съемке. Они не рассеиваются, как обычные фейерверки, а накладываются друг на друга, сливаясь в сияющее марево, пока оно не покрывает все небо.

Я резко просыпаюсь в своей постели в полной темноте.

Смотрю на потолок своей ничем не примечательной спальни, пока картинка с сияющими фейерверками перед глазами не гаснет. Меня не оставляет мысль, что полночь может иметь какую-то... личность. Ей не понравилось, когда я сказала, что в городе нет ничего лишнего, и она решила доказать, что я не права. Намерения... У наших полуночей есть намерения? Цель? Планы?

Это абсурд. Я гоню мысль прочь. Достаточно того, что я каждую ночь встречаюсь с парнем во сне. Не хватало мне еще разумной невидимой силы.

Глава пятнадцатая

Мы со Стратом стоим на тротуаре и смотрим на «Арэйсен Экстрадери». Гигантское зеркальное здание поблескивает в лучах послеполуденного солнца.

– Будто от космического корабля откололся кусок и врезался в землю, – говорит Страт, прислонясь бедром к низкой декоративной стене. Как обычно, он выглядит безупречно.

Я обхватываю себя руками. Я чувствую себя немного увереннее, чем вчера, но мне кажется, что все может рухнуть в любой момент.

Какое-то время мы просто наблюдаем, как люди приходят и уходят.

– Это, похоже, правда работает, – говорит Страт. – Такая разница между входящими и выходящими.

– Мне страшно. Мы правда это сделали?

– Похоже на то. Но мне все еще трудно поверить, что я позволил кому-то ковыряться в моем мозгу лазером.

– Ты же знаешь, что на самом деле это не лазер.

– Ну, близко к нему. Готова?

Я вздыхаю:

– Насколько возможно.

Ужасно, что я так думаю, но лучше это, чем сидеть в соседней больнице.

Мы проходим через вращающуюся дверь и оказываемся в солнечном, шикарном холле-атриуме. Администраторы суетятся за огромной ультрасовременной стойкой регистрации, болтая друг с другом, как друзья. Похоже на вестибюль модного отеля или высококлассную кофейню по сравнению с отделением Кади с низкими потолками, резким светом и усталыми лицами медперсонала.

Я стою у двери, пытаясь представить, будто я пришла сюда на процедуру. Разве само пребывание здесь не должно вызвать воспоминания? Я концентрируюсь, но ничего не приходит.

Мы становимся в очередь и ждем, когда сможем задать вопрос. Для тех, кто собирается на процедуру, выделена специальная зона сбоку.

Мимо снуют ассистенты, чрезмерно услужливые, в надежде что-то продать. Я не хочу привлекать их внимание, но все же гляжу на толстую глянцевую папку с информацией. Я много прочитала в интернете об этих процедурах, но там может быть что-то еще.

Листовки Q&A и красочные брошюры внутри призваны убедить клиентов немедленно обратиться за услугой, но на обратной стороне, на обычной бумаге для ксерокса, есть некоторая техническая информация.

Мне интересно, что происходит, когда протонный луч попадает в мозг человека. Он убивает клетки, хранящие определенные воспоминания? У меня перед глазами возникает картинка: лазерные бластеры уничтожают астероиды. Но память должна быть организована сложнее. Может ли одна крошечная частица серого вещества хранить определенную сцену из нашей памяти?

Или, может быть, процедура больше похожа на установку дорожного заграждения в сознании, и мои воспоминания прорвались через него и сейчас возвращаются ко мне. Это кажется более правдоподобным, но надо учитывать, что в прошлом году я получила тройку по естественным наукам. И в позапрошлом тоже.

Пока очередь движется вперед, я просматриваю материалы. Я узнаю, что это не заграждение, – крошечные отдельные клетки мозга просто выжигаются. Так почему же воспоминания возвращаются ко мне? Неужели наш со Стратом случай – единственный, когда нейроны смогли их регенерировать? Как расцветшие весной розы, которые вы считали замерзшими.

– Посмотри на цены, Ария, – говорит Страт, указывая на цифровое табло за стойкой.

– Да уж. Я бы не смогла себе этого позволить. Страт, – шепчу я, хватая его за локоть. – Администраторы выглядят очень компетентными. Это место похоже на военную базу «Форт-Нокс» – мы никогда не узнаем, были ли мы здесь. Мы несовершеннолетние.

Он расправляет плечи, переходя в режим «я сногсшибателен, и я это знаю».

– Ты в меня не веришь?

– Следующий, пожалуйста, – приветливо говорит сотрудница центра.

За стойкой регистрации нас встречают с сияющей улыбкой. Я внимательно смотрю на круглое дружелюбное лицо администратора, пытаясь уловить малейший признак того, что она узнала меня или Страта.

– Доброе утро! Чем я могу вам помочь? У вас назначена процедура?

– Нет, – говорит Страт. – Я уже прошел процедуру недавно, и мне нужно поговорить с доктором насчет пары справок. Не могли бы вы помочь мне с этим?

Она заправляет прядь волос за ухо.

– Конечно. Как вас зовут?

– Страт Мэдиган, – произносит он по буквам.

– Дата рождения? – спрашивает девушка, собираясь ввести информацию в поисковую строку.

Я замираю. Страт абсолютно спокоен, но я знаю, что мы попались.

– Семнадцатое июля две тысячи седьмого года, – говорит он.

Администратор поднимает взгляд. Мгновение колеблется, поджав губы.

– На самом деле я не могу предоставить вам какую-либо информацию без согласия родителей, но поскольку... о, я думаю, все в порядке, так как вас вообще нет в системе.

– Что это значит? – спрашивает Страт. – Что мы сделали это в другом филиале?

– Нет, у нас единая база данных. Давайте я еще раз проверю написание фамилии и дату рождения.

Она вводит новый запрос, но снова ничего не находит.

– А как насчет меня? Ария Ленделл, – спрашиваю я, тоже называя свой день рождения.

– Нет... вас здесь тоже нет, – говорит девушка, хмурясь. Я чувствую, что ее доброжелательность улетучивается, и она уже подумывает, не разыгрываем ли мы ее. – Вы уверены, что...

Страт уводит разговор в другую сторону.

– Нам важно было это узнать – просто у нас происходит что-то странное, и мы подумали, не в процедуре ли дело, но похоже, что нет!

– О, я...

– Мы очень благодарны вам за помощь, – перебивает Страт, само обаяние, и чудесным образом ему удается увести нас от стойки до того, как девушка вызовет коллег, чтобы допросить нас или пригрозить позвонить нашим родителям и сообщить о нас, маленьких засранцах.

Выйдя на тротуар, Страт качает головой:

– Так. Я этого не ожидал.

– Не понимаю. Нам больше некуда было пойти.

У меня в животе зарождается тревога. Все становится еще более сюрреалистичным. Я знаю, мы стерли друг друга из памяти.

Так где же мы это сделали?

Когда я возвращаюсь домой, на улице стоит такая прекрасная ночь, что я останавливаюсь и несколько минут просто стою на крыльце с ключами в руке.

Луна в небе похожа на серебряно-белую монету. По сравнению с лунами в наших снах она кажется маленькой и твердой, но в ней все равно есть что-то волнующее и загадочное.

Когда я прислоняюсь спиной к деревянному столбику крыльца, нежные волоски на моей щеке встают дыбом, и за виском гудит.

Я возвращаюсь в воспоминание, которое уже видела на уроке рисования, – когда мы со Стратом были здесь, на крыльце, и он коснулся моей щеки нежнейшим мимолетным поцелуем. Я прислонялась к тому же самому столбику.

Но теперь я вижу, что было дальше.

Он наклоняется. Его поцелуй ощущается как теплое прикосновение, от которого по всему моему телу пробегают мурашки. На мгновение он застывает.

Я вздрагиваю, когда его губы скользят к моему уху и он шепчет: «Спокойной ночи, Ария».

Он отстраняется, и я чуть не падаю, словно притянутая магнитом.

– Надеюсь, ты хорошо провела выпускной.

– У меня был лучший выпускной!

– Позвони мне поскорее, хорошо? – Он нежно берет меня за запястье и переворачивает его. Проводит большим пальцем по десяти цифрам, которые он написал там фломастером.

– Ты же знаешь, я могла бы просто записать твой номер в телефон? – спрашиваю я, все еще задыхаясь.

Он улыбается мне сверху вниз, весь такой обаятельный:

– Это совсем не романтично.

Он сует руки в карманы. Его часы поблескивают в лунном свете.

– Спокойной ночи, Ария. Позвони мне. Желательно уже через час. Если раньше – еще лучше.

Моя улыбка буквально растекается по всему телу:

– Спокойной ночи, Страт.

Воспоминания отпускают меня, и я, пошатываясь, опускаюсь на верхнюю ступеньку.

Мы были там совсем не такими, как сейчас. Это была прежняя Ария, готовая влюбиться в подмигивание красавчика и сладкие слова.

А Страт был больше похож на парня, которого я встретила в лесу. Немного дерзкий, слишком обаятельный.

Я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить что-нибудь еще.

Что произошло потом? Когда я ему позвонила? Когда мы увиделись в следующий раз? Мне отчаянно хочется узнать подробности. Но, как бы я ни старалась, я не могу заставить свой мозг вспомнить еще что-нибудь о Страте.

Такова особенность воспоминаний. Время сглаживает их грани, пока от них не остается только блестящая речная галька. Сначала ты не можешь вспомнить, что на тебе было надето, а затем и что ты делал перед этим. И тогда остаются лишь жгучий образ и чистое чувство. И постепенно оно тоже становится эхом.

Есть что-то странное в конкретно этом воспоминании на крыльце. Или скорее... в том, что оно возникло на том же месте. Я хватаю телефон и лихорадочно набираю текст.

Страт, я думаю, мы сможем вернуть их.

Воспоминания.

Я нервно прохаживаюсь взад-вперед, ожидая ответа. Возможно, он еще за рулем...

На экране появляется сообщение о входящем видеозвонке. Я сразу же отвечаю.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает он без предисловий.

Я рассказываю, как несколько минут на крыльце вызвали оставшиеся воспоминания о том вечере.

– Я увидела еще целую минуту из нашей встречи. – Мой пульс учащается по мере того, как идея укрепляется в моем сознании. – Страт, я думаю, мы сможем вытащить воспоминания.

– Ты думаешь, если мы попытаемся побывать в тех местах, которые видим в отрывках, оставшееся тоже вернется?

– Звучит неправдоподобно, я знаю, – говорю я, и мои плечи опускаются, я вдруг начинаю чувствовать неуверенность. – Неважно, мы можем...

– Эй. Может, это и правда звучит неправдоподобно. Но Ария? – Он криво улыбается. – Кто мы такие, чтобы судить? Говори, куда поедем.

Глава шестнадцатая

На парковке перед концертным залом моей школы кипит жизнь, та особая энергия перед выступлением, за которой я любила наблюдать со стороны. Семьи выходят из машин и идут к зданию, обходя меня на тротуаре, словно я камень в реке. Младшие братья держатся за руки своих матерей, младшие сестры сидят верхом на плечах у отцов. Солнце заливает все вокруг розово-оранжевым сиянием, превращая день в ночь.

Я перекладываю два билета в руках, как игральные карты. Театральное общество старшей школы Риджкрофт представляет: «Пиппин»!

Я оглядываю ряд машин в поисках универсала Страта. Если он не приедет вовремя, я убегу – мне не очень-то хочется смотреть, как дюжина моих одноклассников разгуливают в расшитых блестками комбинезонах. Было время, когда я попросила бы Ариссу занять для меня место в первом ряду на каждый вечер показа этого спектакля. Дин, как всегда, играет главную роль, но, несмотря на все недели и месяцы тоски по нему, мне совершенно неинтересно смотреть на него сегодня.

Я прикрываю глаза и снова осматриваю парковку. Жду еще три минуты, затем сую билеты в сумочку. Я уже на полпути к своей машине, когда вдруг слышу, как Страт выкрикивает мое имя.

– Прости! – подбегает ко мне, запыхавшись. – Извини, пожалуйста. Пробки.

Я поднимаю на него взгляд. Мне приходится приложить усилия, чтобы взять себя в руки. Когда Страт оказывается рядом со мной в реальной жизни – будто все химические вещества в моем организме начинают проливаться и смешиваться. Я залипаю на его темно-синем шерстяном свитере из тонкой ткани. Сопротивляться.

– Нам нужно спешить. Представление вот-вот начнется.

В вестибюле два билетера склонились над кассой, сортируя корешки билетов. Третья, миниатюрная, похожая на птичку блондинка закрывает последнюю дверь в театр. Когда мы со Стратом подходим, она переводит пытливый взгляд с меня на него. Это потому, что она раньше видела нас вместе и удивлена, что мы снова вместе? Или она просто недоумевает, где я подцепила такого высокого и красивого парня? В своей форме частной школы он выделяется на фоне остальных парней.

– Надеюсь, вам понравится шоу, – говорит она ему, полностью игнорируя меня.

– Спасибо, я уверен, так и будет, – отвечает Страт и – о боже – подмигивает ей.

Я тихонько тыкаю ему локтем в ребра, когда мы входим в зал.

– Эй, за что?

Я приподнимаю бровь.

– И часто такое случается?

Он ухмыляется.

– Часто случается что?

Я закатываю глаза.

Мы со Стратом опускаемся на свои места – в заднем ряду, у прохода – как раз в тот момент, когда в зале гаснет свет. План таков: посидеть здесь пятнадцать минут, а затем прокрасться по пустым коридорам к ротонде, где мы встретились.

Звук оживает, и режиссер-постановщик делает объявление. Теплое свечение на клубнично-красном занавесе постепенно гаснет.

На секунду мы оказываемся в полной темноте, и кажется, будто все кругом немного размылось. Я погружаюсь в нее. Мгновение передышки. Шанс взять себя в руки и отстраниться от Страта в «техниколоре», сидящего рядом.

Но тут Страт шевелится на своем месте.

Внезапно я настраиваюсь на его волну. Я ощущаю каждый взлет и падение его груди, жар, исходящий от руки, которая лежит на подлокотнике между нами. Он так близко. Когда он выдыхает, я чувствую движение воздуха на своем запястье, на участке кожи над коленом, где лежит подол моей юбки.

Я не могу сосредоточиться на актерах, которые внезапно кажутся далекими фигурками из кукольного домика. Я не могу разобрать ни единого слова из того, что они говорят.

Ноги Страта широко расставлены, колени прижаты к сиденьям перед нами. Мне приходится опираться на руки, чтобы удержаться и не прижаться к нему, не переплести свои пальцы с его или не положить свою голову ему на плечо. Такое ощущение, что мое тело хочет продолжить с того места, на котором мы остановились. Мои мышцы помнят его, даже если клетки моего размягченного, глупого мозга не помнят.

Огромным усилием воли мне удается взять себя в руки. Не будь дурой, Ария. Я отодвигаюсь на самый краешек кресла, чтобы не чувствовать исходящее от него тепло. Мы пришли сюда не просто так и точно не для того, чтобы потерять голову на заднем ряду.

Я оглядываюсь по сторонам. Билетеры прислонились к боковой стене, восхищенно наблюдая за представлением. Одним плавным движением я соскальзываю со своего места и иду к двери. Адреналин переполняет меня, как будто я собираюсь ограбить банк.

Пустой вестибюль залит странным серым светом, который появляется перед тем, как последний закатный лучик сойдет с неба. Когда мы выходим из темного зала и нас разделяют несколько сантиметров, я чувствую облегчение. Как будто снова могу дышать.

Страт идет за мной, сунув руки в карманы. Снова эта хитрая улыбка, этот веселый взгляд. Когда он подходит ко мне, он нагибается, чтобы прижаться губами к моему уху.

– И часто такое случается?

Я фыркаю.

– Осторожнее. Твоя самоуверенность зашкаливает.

Он смеется так громко, что я тут же протягиваю руку и зажимаю ему рот. Но когда я отворачиваюсь и иду к коридору, я тоже улыбаюсь.

Ротонда находится в конце нашей длинной узкой школы. И когда я говорю «длинной», я имею в виду, что расстояние от начала до конца составляет целых полмили. Перед нами простирается широкий, выложенный плиткой коридор, перегороженный металлическими решетчатыми воротами, которые опускаются с потолка, вероятно, для того чтобы отгораживать часть школы во время общественных мероприятий. Но сейчас под ней осталась довольно широкая щель. Мы сможем протиснуться. Я не знаю, есть ли правило, запрещающее бродить по школьным коридорам после того, как двери запираются, но до того, как я успеваю струсить, Страт ложится на пол и пролезает внутрь. Я ползу следом, придерживая юбку на бедрах.

Мы молча идем по полутемному коридору. Странно идти с ним вдвоем мимо шкафчиков, где обычно полно моих одноклассников.

Мы добираемся до места назначения без происшествий.

Ротонда ночью – жуткое, гулкое пространство. Своим высоким потолком она напоминает мне поляну между секвой из нашей первой полуночи.

Страт сует руки в карманы и смотрит на огромную морду пумы, выложенную мозаикой посреди пола.

– Впечатляюще.

– Что, у твоей модной частной школы нет излишне агрессивного талисмана? – спрашиваю я полушепотом, не решаясь говорить в полный голос.

– На самом деле, с талисманом у нас вышла смешная история. Интересно?

– Конечно.

– Итак, святой Свитун жил в Англии в 800-х годах, верно? Самым известным чудом, которое он совершил, было то, что, когда несколько рабочих разбили корзину с яйцами пожилой женщины, а он опустился на колени, чтобы помочь ей собрать их, яйца снова стали целыми.

– Это... самое нелепое чудо, о котором я когда-либо слышала.

Страт кивает.

– У него точно было с собой несколько лишних яиц, которые лежали в карманах его святого одеяния.

– Так, подожди. Ваш талисман – этот святой, да?

– Нет. – Он ухмыляется. – Наш талисман – корзина с яйцами.

На моем лице появляется улыбка.

– Да ладно.

– Я серьезно. Но позволь уточнить, что это излишне агрессивные яйца.

Я смеюсь. Предполагается, что я должна быть настороже, но он все усложняет.

Мы обходим ротонду, он по часовой стрелке, я – против.

– Как думаешь, если мы повторим то, что делали тем вечером, нам это поможет? – спрашивает Страт.

Все во мне переворачивается.

– Имеешь в виду, если мы потанцуем?

Его глаза останавливаются на мне.

– Да.

У меня по ногам разливается жар.

– Думаю, стоит попробовать, – говорю я, стараясь держаться спокойно, как будто все в порядке, все в полном порядке.

Он подходит ко мне, руки по-прежнему в карманах, глаза искрятся озорством.

– Где мы стояли?

Я сглатываю.

– Рояль был примерно здесь, так что, думаю, мы тоже... вот так, – говорю я. – И ты протянул мне руку...

Он наконец вытаскивает руки из карманов.

– Вот так?

– Я имею в виду, не так слащаво, но да.

– Не так слащаво? – повторяет Страт, устремляя на меня серьезный взгляд.

Но потом он смеется и ведет меня в танце. Слава богу, я знаю движения благодаря урокам вальса на «Ютубе», которые я заставляла Кади проходить вместе со мной много лет назад.

Мой мозг в панике. Напряжение внизу живота слишком опасно. Я должна сопротивляться ему, но у меня ничего не получается.

– Закрой глаза, – тихо говорит Страт, а у меня в голове разрывается сигнал тревоги: «Боевая готовность номер один!». – Постарайся что-нибудь вспомнить.

Мои воспоминания о том вечере сумбурны, но я помню, как стояла на пороге похожего на пещеру кафетерия, страстно желая хоть мельком увидеть Дина. За две недели до того мне пришлось помучиться, наблюдая, как Холлис Оукли приглашает его на танцы во время перерыва на репетиции. Холлис всегда выглядела, будто выступала на сцене с группой хиппи, с ее ковбойскими сапогами и роскошными волосами до пояса. Но я не помню, чтобы видела там Страта.

Я открываю глаза.

– Не думаю, что это будет...

И тут у меня гудит за виском. Что-то распускается, и вот оно. Воспоминание о Страте накладывается на обрывочные фрагменты выпускного в моей голове, придавая им шарма.

Все парни в кафетерии одеты на один манер: черные брюки от костюма, рубашка на пуговицах, которую мама выгладила утром, и галстук в тон платью подруги. Галстуки представлены во всех цветах: от изумрудно-зеленого до отвратительных желтого и Барби-розового. Но не этот парень. На нем черная шелковая рубашка, расстегнутая на пуговицу больше, чем нужно. На запястьях черные кружева, которые развеваются по костяшкам пальцев, когда он играет. Вместо стандартных брюк он вопреки дресс-коду надел джинсы: представитель среднего звена в великом истеблишменте, которым является общество старшеклассников.

Он подыгрывает песне, которая гремит из соседнего зала, оживляя ее. Его глаза закрыты, и он слегка покачивается. Он такой красивый, что в сочетании с игрой на пианино это производит сногсшибательный эффект. Генри Кавилл со щенком на руках. Тимоти Шаламе в пижаме прижимает к себе плюшевую коалу. Роберт Паттинсон кормит из бутылочки ягненка.

Шумная энергия врывается в ротонду при появлении Брока Уилсона – невозмутимого светловолосого полузащитника, на которого я часто смотрю на уроке английского, думая: почему вся школа помешана на этом тупом громиле? Брок и его дружки хлопают друг друга по плечу. Долговязый баскетболист Трент Нгуен наблюдает, как ребята передают друг другу фляжку.

– Постойте, постойте, – говорит Брок, останавливая группу, когда видит рояль и парня за ним. – Эй, классные манжеты, братан, – кричит он через всю ротонду. И это не комплимент.

– Спасибо, – отвечает Страт, не открывая глаз.

– В таком дерьме тебе точно никто не даст! – добавляет Трент, подражая Броку, и их дружки смеются.

Страт открывает глаза. В моем воспоминании они светятся электрическим светом. Он лукаво улыбается и говорит:

– До сих пор это не создавало проблемы.

Его ответ как по волшебству снимает напряжение, возникшее между ним и спортсменами. Это редкий талант, и он подкупает.

– Ладно, чувак, ладно, – говорит Брок, смеясь и поднимая руки. – Дело твое.

Они уходят, и парень за роялем снова остается один. Я зависла у входа в ротонду, не зная, стоит ли мне его беспокоить, и размышляя, что бы такое сказать.

Но прежде чем я успеваю сделать шаг вперед, Страт заканчивает песню и потягивает шею из стороны в сторону. Он замечает меня краем глаза.

– О, ты хотела сыграть? – спрашивает он, указывая на клавиши.

– Нет, я не играю. Я просто слушала.

Я вхожу в ротонду в тот момент, когда он встает из-за рояля. Тут он впервые смотрит на меня.

Он не очень грациозно задвигает табурет, и во мне расцветает что-то кружащее голову и горячее. То, как он быстро поднялся, как он смотрит на меня в этот момент, заставляет меня вспомнить все часы, которые я провела, сгорбившись над своей швейной машинкой и аккуратно нажимая на педаль, чтобы прошить тончайшие ткани, – все это того стоило.

Потому что вместо облегающего, усыпанного блестками платья с открытым участком над селезенкой, как у любой другой девочки в моей школе, на мне платье, которое я сшила сама. Нежное, как у феи, бледно-зеленого цвета, с кружевами с узором из точек и десятью слоями фатина.

Жар, приливающий к моим щекам, дает о себе знать – вместо того чтобы замкнуться в молчании, я начинаю говорить.

– Должна признать, – говорю я, – твоя игра выглядит очень эффектно с этими кружевными манжетами. Очень похоже на Гарри Стайлса. Можно потрогать?

Он протягивает мне запястья.

Я отворачиваю манжету, чтобы рассмотреть вышивку. Кружево уложено в три слоя, чтобы свободно колыхалось вокруг его ладони.

– Шантильи, – заявляю я. – Мило.

– Это хорошо?

– Ну, мое любимое французское кружево, – говорю я, разглаживая складку на своей юбке.

– Похоже, ты много знаешь о кружевах.

– Мм. Я шью платья.

– Пожалуйста, скажи, что это тоже сшила ты, – говорит он, дотрагиваясь до моего рукава, спускающегося по обнаженному плечу.

Я краснею, и не только от похвалы.

– Да, я.

– Оно прекрасно. Тебе идет зеленый.

Вот почему я выбрала его. Я сама окунала ткань в тазик со специальной краской до тех пор, пока мои пальцы окончательно не стали зелеными.

Я отпускаю его запястье.

– Ты ведь не ходишь сюда, правда?

Страт удерживает мой взгляд.

– Нет, не хожу.

Мой желудок сжимается. Это значит, что он с кем-то встречается.

– Но я здесь один, – уточняет он, многозначительно глядя на меня.

– Итак... ты только что ворвался без приглашения на вечер выпускников в другой школе, чтобы... что? Сыграть нам Моцарта?

– Это был не Моцарт, хотя я безмерно уважаю игру старого Вольфганга в «кружевных манжетах». Но насчет «в другой школе» – да. Я учусь в школе Святого Свитуна.

– Значит, в школе для мальчиков. Говорят, что все парни из Святого Свитуна живут в особняках на берегу озера.

Он приподнимает бровь.

– Правда?

– Хм. Итак, я должна спросить: что привело тебя на наш скромный загородный бал выпускников?

– Я хотел познакомиться с кем-нибудь новым и интересным.

Еще один взгляд, от которого меня бросает в жар, который, кажется, говорит: И видишь? Я познакомился.

Никогда в моей жизни разговор с парнем не проходил так хорошо, тем более с таким, как этот.

Диджей объявляет, что собирается заканчивать, и приглядывающие за нами учителя входят в ротонду, зная, что скоро ученики хлынут на парковку. Мысль, что меня уведут и я больше никогда не увижу этого парня, придает мне смелости, которой у меня раньше не было.

– После этого мои друзья едут в кафе, – выпаливаю я. – Хочешь с нами?

– Я... на самом деле с удовольствием. Но сначала приглашаю тебя на танец.

Он протягивает мне руку, и на мгновение мне кажется, что он явился сюда из Англии эпохи Регентства, или из Франции семнадцатого века, или откуда-то, где романтика еще жива.

Словно по сигналу музыка сменяется на медленный переливчатый перезвон. Я вкладываю свою руку в руку Страта и тяну его в сторону кафетерия, чтобы присоединиться к массе медленно покачивающихся пар. Он притягивает меня обратно к себе.

– Давай останемся здесь.

И вот я в его объятиях, он держит меня так нежно, будто я стеклянная принцесса. Мы танцуем в уродливом светящемся фойе моей вытянутой в длину старшей школы, но внезапно это место становится самым прекрасным на земле.

Я не танцевала вальс с тех пор, как заставляла Кади практиковаться со мной, когда нам было по десять лет и она надевала папин пиджак, а я свой старый костюм Белль. Но Страт был достаточно хорош, чтобы сгладить мои промахи.

– Вас учат танцевать вальс в школе?

– Это странно, но да.

Песня заканчивается, но никто из нас не делает движения, чтобы отстраниться. Ученики начинают выбегать из кафетерия, раскрасневшиеся и смеющиеся. Загораются лампы дневного света, но мы остаемся на месте, не сводя глаз друг с друга.

Он приходит в себя первым, и в уголках его губ мелькает улыбка. Один локон падает вперед, когда он смотрит на меня сверху вниз.

И тут появляется Кади.

Моя Кади. Неожиданно все спутанные эмоции настоящего пронзают меня в этом воспоминании, и я силюсь запомнить каждую черточку моей улыбающейся, моргающей, дышащей сестры. Ее волосы, намного короче моих, аккуратно собраны назад – резкий контраст с моими темными распущенными локонами. Подтянутые мышцы на руках, упругий пресс (у меня никогда его не было и в помине). То, как у нее подведены глаза, как она улыбается – так ярко, что ты будто выходишь под солнце.

– Кади, – кричу я, хватая ее за руку и притягивая к себе. У меня кружится голова, я нервничаю, и мне не терпится познакомить ее с парнем, которого я нашла. – Это Страт. Он пойдет с нами в кафе.

У меня не было возможности предупредить его, но если встреча с моим близнецом его и поразила, он не показал этого. Его рука по-прежнему рождает жар на моей спине, и я чувствую его внимание. Как будто меня наполняют блестки.

– Приятно познакомиться, – говорит Страт. – Я на машине, если вас нужно подвезти. Ария может сесть впереди.

Кади испытующе на него смотрит, а потом переводит взгляд с него на меня и обратно. У нее странное выражение лица, какого я никогда раньше не видела.

– Я не могу отпустить ее одну с кем-то, кого я не знаю, – говорит Кади.

– О... конечно. Я понимаю, – говорит Страт. Он поворачивается ко мне. – Если я...

– Ты можешь встретиться с нами там, – предлагает Кади и берет меня под локоть, отделяя меня от Страта.

Я же чувствую, что не хочу отходить от него даже на несколько сантиметров.

Мы выходим в холодный октябрьский вечер. По пути сюда я замерзла, но сейчас я могла бы пройти сквозь ледяную бурю и не заметить. Мои щеки порозовели от ощущения, будто все возможно.

Когда все выходят на парковку, Трент Нгуен свистит при виде вишнево-красной спортивной машины с откидным верхом.

– Только посмотрите на эту тачку, чуваки! Чья это?

Не говоря ни слова, Страт лезет в карман и достает брелок для ключей. С расстояния в сотню метров он заводит машину, включая фары, двигатель и, вероятно, обогрев сидений.

Трент так впечатлен, что у него чуть челюсть не падает на асфальт.

– Да ладно. Это твоя?

Страт кивает, и я чувствую укол неуверенности. Я не люблю роскошные машины, и если бы я могла выбирать, в моей большой истории любви не было бы богатого парня из школы Свитуна. Я замедляю шаги. Как только он вспомнит, что я не какая-нибудь калифорнийская наследница техноимперии, он меня бросит?

Но потом я вижу Бритт Коулман, которая всегда заставляла меня чувствовать себя глупо из-за того, что я верила в настоящую любовь, уставившуюся на машину Страта с глупо открытым ртом.

Может быть, я и смогу смириться с его шикарной машиной, если это позволит мне утереть ей нос. Я улыбаюсь Бритт, как бы говоря: Видишь? Все это время ты считала меня дурой, потому что я ждала, что какой-нибудь сногсшибательно красивый парень придет и сразит меня наповал, и вот он здесь.

– Я поеду за машиной твоей сестры, хорошо? – тихо говорит Страт мне на ухо, задерживая руку на моей спине, а затем уходит.

Когда я смотрю, как он пересекает парковку, у меня в груди что-то дергается, будто кто-то слишком сильно натянул привязь. Я не хочу расставаться с ним даже на следующие пять минут.

Я оглядываюсь. Кади не смотрит, сосредоточившись на том, чтобы запихнуть шлейф платья Девин на заднее сиденье фольксвагена-жука Тахиры Уоткинс.

Во мне вспыхивает бунтарское пламя, и я несусь через парковку, вдыхая холодный ночной воздух и наслаждаясь тем, что было подмешано в моем «Маунтин Дью», и своим бунтарским неповиновением. Я захлопываю дверцу, запрыгнув на пассажирское сиденье машины Страта.

– Гони, гони, гони, – говорю я, все еще смеясь, подбирая несколько слоев кружев и впихивая их в небольшое пространство.

– Твоя сестра собирается...

– Просто поехали, – повторяю я с диким и дерзким видом.

Мы смотрим друг на друга долгую секунду. А потом он ухмыляется.

Страт дергает за рычаг, и на выезде с парковки я вижу две вещи: Кади, разинувшую рот от удивления, и Дина, выходящего из здания с Холлис под руку. На Холлис простое шелковое платье-футляр, почти такого же цвета, как ее кожа, на тончайших бретельках, обтягивающее ее.

Я смотрю на Дина и точно в эту секунду понимаю...

Что моя одержимость Дином закончилась.

Возможно, меня должен насторожить тот факт, как легко Страт сбил его с пьедестала и занял его место. Но я не чувствую ничего, кроме дерзкого прилива адреналина, прикосновения руки Страта к моей на подлокотнике между нами и свободного падения моего глупого, романтичного сердца.

Я смакую каждое мгновение, потому что знаю: это начало моей эпической истории любви.

– Сработало, – говорю я ошеломленно. – Черт, я вспомнила.

Вернувшись сознанием в ротонду, я вижу, что Страт прижимает палец к моим губам, глядя куда-то поверх моей головы.

Ой.

Он тоже вспоминает.

Он закрыл глаза, и я наблюдаю, как они скользят взад-вперед под его веками. Едва заметная улыбка приподнимает уголки его рта.

Кажется, будто проходит столетие, прежде чем он открывает глаза.

– Что ж, – говорит Страт немного хрипловатым голосом. – Это было неплохо.

– Ты видел нас?

– Я видел нас, – серьезно говорит он. – Ария... мы сияли.

На мгновение я теряюсь под его пристальным взглядом, а потом думаю: Мы не просто так стерли друг друга из памяти.

Я отступаю назад, отчаянно пытаясь увеличить расстояние между нами.

Я прокручиваю в голове всю сцену, пытаясь найти подсказки, но он прав. Это было неплохо. В тот вечер... мы были сказочно хороши. Мы застали друг друга в восхитительный момент, когда оба правильно брали каждую ноту, проявляя себя с наилучшей стороны.

Но это было слишком хорошо, чтобы быть правдой?

Глава семнадцатая

На следующий день в больнице я иду прямиком к своему креслу у окна и провожу рукой по металлическому поручню в изножье кровати Кади – вместо приветствия. Мне жаль, что в последнее время я провожу с ней не много времени, но мне нужно решить нашу со Стратом задачу. Нам нужны ответы.

Я собираюсь запустить плейлист «эфирный балет» – все песни, под которые танцует Айеми Онуки, – когда на мой телефон приходит сообщение от Страта.

Ты сказала, что будешь в больнице,

вдруг тебе это понадобится:

Появляются три точки, а затем на экране открывается фотография. Из меня буквально выпрыгивает удивленный смешок. Это талисман его школы – корзина с яйцами. Если точнее, человек в необычном костюме корзины с яйцами.

Корзина облегает его талию, как жесткая пачка, и из-под нее комично торчит пара стройных ножек в блестящих лайкровых колготках. В корзине – три огромных поролоновых яйца, обтянутых нейлфлисом – ворсистой тканью, какой покрыты персонажи «Улицы Сезам», – и в среднем под нахмуренными черными бровями прорезаны отверстия для глаз. Страт не шутил, говоря об агрессии.

Я прикасаюсь к улыбке, появляющейся на моих губах. Если бы он спросил, как дела у Кади, тяжесть на моей груди бы только увеличилась. Но вместо этого она как будто растворяется. Впервые за долгое время в этой палате появилась искренняя улыбка.

Я печатаю в ответ:

Исполнение меня поразило

Я так и предполагал

Появляется еще одна фотография – листовка на доске объявлений в коридоре, где написано: НЕ КЛАДИТЕ ВСЕ ЯЙЦА В ОДНУ КОРЗИНУ! Окошки для приема методистом абитуриентов будут на следующей неделе.

Мои пальцы мечутся по клавишам.

Ого, они просто доят этот логотип

ТОЛЬКО НЕ ПРОДОЛЖАЙ ЭТОТ РЯД: ЯЙЦА, МОЛОКО

Я НЕ ПЕРЕЖИВУ, ЕСЛИ ПРИДЕТСЯ ПЕРЕСТАТЬ ОБЩАТЬСЯ И С ТОБОЙ

Подавив смешок, я прижимаю руку к груди.

Святой Свитун, наверное, сейчас перевернулся в гробу

Точно!

Держу пари, он жалеет, что вытащил эти яйца из кармана

Подожди, ты сейчас в своей школе,

прогуливаешься и фотографируешь для меня все,

что связано с яйцами?

Тебе станет легче, если я скажу,

что у меня в телефоне уже были эти фотки,

в специальном альбоме,

который я просматриваю каждый вечер

перед сном?

От этого мне только хуже

Ты видел ноги этого талисмана?

Он посылает смеющийся смайлик.

Мне не следовало бы улыбаться, но я улыбаюсь от уха до уха. Он разрушает мою оборону. Как я могла стереть парня, который подбадривает меня и поддерживает в самых сложных ситуациях?

Однако кое-что из вчерашнего воспоминания о выпускном не дает мне покоя. Поколебавшись, я снова беру телефон и печатаю:

Я хотела спросить

Что случилось с твоей машиной?

С красной, на которой ты приехал на выпускной

Мои пальцы зависают над кнопкой «Отправить». Мне кажется, это важно, но я не знаю почему. Я собираюсь нажать ее, когда за моим левым ухом гудит – еще один фрагмент нашей истории.

В этом воспоминании Страт сидит напротив меня в кабинке из красной ткани и смеется, более открытый и счастливый, чем когда я видела его в «наших полуночах» или в реальной жизни.

Он выглядит так, словно влюблен.

За его спиной кирпичная стена, а медные кудри выглядят роскошнее, чем когда-либо, в сиянии безвкусных неоновых вывесок моей любимой пиццерии.

Он наклоняется ко мне и говорит, что у него ко мне серьезный вопрос.

Я пытаюсь удержать это воспоминание, выманить еще минуту, но оно убегает, словно песок сквозь пальцы. Я тянусь за ним, но не могу его вернуть.

Мы были в пиццерии «Уайлдфайр». Я мысленно могу воссоздать точную планировку ресторана, потому что я миллион раз бывала там с семьей, когда мы отмечали хорошие оценки и дни рождения, и сидела там с друзьями, когда нам разрешали гулять без родителей.

Я стираю сообщение – вопрос с машиной подождет – и отправляю другое.

Возникло еще одно воспоминание

Я видела нас в пиццерии «Уайлдфайр»

Отлично – давай сходим туда завтра

Может, вспомним больше

В коридоре я слышу стук высоких каблуков и голос мамы, которая, шагая по коридору, здоровается со всеми. Я быстро закрываю чат, будто меня застукали за чем-то запретным.

Я машу ей рукой, когда она врывается в комнату, но она в странном настроении. Мама бросает сумку на подоконник, поправляет свой идеальный высокий хвост, а затем подзывает меня к себе.

– Можно тебя обнять?

– Хм. Конечно. – Я осторожно откладываю свои вещи и позволяю ей заключить меня в крепкие объятия. Я невольно растворяюсь в ней. От нее пахнет солнцезащитным кремом, летом и мамой.

Когда я пытаюсь отстраниться, она удерживает меня, что на нее совсем не похоже. У меня в голове срабатывает тревога.

– Нам нужно больше разговаривать, – бормочет она, целуя меня в макушку.

Я напрягаюсь. Зачем? Чтобы она могла усадить меня и рассказать, что они папой разводятся?

– И правда, – говорит мама, оживляясь, – почему бы нам сейчас не провести время вместе? Я приготовлю нам по миске попкорна, и мы посмотрим фильм на моем ноутбуке? Барри, дежурный, дал мне пароль от вай-фая для персонала кафетерия.

– Я бы с удовольствием, но я как раз собиралась уходить – еще одна встреча по групповому проекту, – говорю я, делая вид, что мне это в тягость.

Ее лицо вытягивается.

– Как жаль. Прямо сейчас?

– Да, извини! – Я хватаю свой рюкзак и бегу к лифту.

Если у нее не будет шанса сказать мне, можно представить, что этого не происходит.

Шагая по парковке, я отправляю сообщение Страту.

А мы можем пойти в «Уайлдфайр» сегодня вечером?

Я так тороплюсь сбежать от мамы, развода и «нам нужно больше разговаривать», что, когда открываю машину, слишком резко бросаю рюкзак на пассажирское сиденье. Он сносит кружку, стоящую в подстаканнике, – и малиновый чай со льдом расплескивается повсюду.

– Блин, – бормочу я, стряхивая его с рукава. Я открываю бардачок, чтобы взять салфетку, и оттуда вываливается лавина мусора. Салфетки из фастфуда, меню на вынос, несколько грязных волейбольных повязок Кади, расплавленный тюбик гигиенической помады.

Я запихиваю все это обратно, и тут мне на глаза попадается обрывок тетрадного листа.

С ним что-то не так.

Врет?

Слово «врет» подчеркнуто трижды.

Мой желудок сжимается. Кто – «он»? Страт?

Хуже всего то, что я не могу точно понять, чей это почерк – мой или Кади.

Глава восемнадцатая

Стоять со Стратом в переполненном вестибюле пиццерии «Уайлдфайр» – это... что-то непередаваемое.

Я была здесь бессчетное количество раз, при этом никогда еще не надевала сюда сиреневый сарафан в стиле феи и босоножки-эспадрильи на танкетке и не приводила высокого красавчика, к которому меня тянуло, как магнит к холодильнику.

Я пытаюсь выглядеть олицетворением спокойствия и невозмутимости, но мои нервы вибрируют, как задетые стальные струны гитары. Я годами мечтала о том, чтобы пойти с кем-нибудь на ужин, и вот это наконец происходит.

Как всегда, руки Страта расслабленно лежат в карманах, так что весь его вид транслирует: «Мне максимально комфортно в любой ситуации и в собственном теле». Почему мне так нравится, что его руки выглядят мускулистыми и сильными и что рукава закатаны до локтей?

Боже правый, мне нужно собраться с мыслями. Я здесь, чтобы получить воспоминание, а не окунуться в романтические мечтания. Я опускаю руку в карман. Рядом с двойным пенни там лежит клочок бумаги, который я нашла в бардачке. Что-то не так. Это хорошее напоминание о том, что нужно быть осторожнее. Мы не просто так стерли друг друга из памяти.

Страт подходит к хостес пиццерии.

– У нас заказан столик на двоих, – говорит он. – На фамилию Мэдиган.

Шум в фойе будто отходит на второй план, я сейчас слышу только стук собственного сердца. Никто и никогда еще не заказывал для меня столик. Ну ладно, может быть, Страт уже делал это раньше. Но сейчас-то я этого не помню.

Рука Страта скользит по моей пояснице, чуть-чуть ниже, чем позволено прикасаться людям, которые не очень хорошо знают друг друга. Я резко вдыхаю. Наши взгляды встречаются, и по блеску в его зрачках я могу сказать, что он осознает, что натворил. Он смотрит на свою руку, как будто она не принадлежит ему, как будто она сама по себе обхватила мое бедро.

Мое лицо вспыхивает. Я не могу решить, рада я, что сегодня вечером надела свои единственные стринги, или это было худшее решение в моей жизни.

Он отскакивает, словно обжегся:

– Прости. Иногда мне кажется, что у моего тела есть память и оно делает то, что делало раньше, прежде чем голова успевает сообразить.

Да. У меня та же проблема.

Я иду за хостес, и что-то напевает в моей голове: это похоже на свидание, это похоже на свидание, – снова и снова.

Мы проскальзываем в уютную кабинку рядом с печами и заказываем напитки. Он придвигает ко мне мой «Ширли Темпл», когда его приносят, и смотрит на меня так, что невозможно не смотреть в ответ. Гораздо труднее соображать, когда он рядом в реальной жизни.

За Олли, Остином и Дином я могла наблюдать издалека, находясь в безопасном мире своего воображения. Но со Стратом все будто подключается к двум зарядкам одновременно, и это меня пугает.

Я, ковыляя и морщась от боли, возвращаюсь в кабинку из салатного бара. У меня подкашиваются ноги.

Страт замечает это.

– Ты в порядке?

– Мои мышцы на задней поверхности бедер – нет. Учитель физкультуры говорит, что не поставит мне зачет, если к концу года я не смогу пробежать милю без остановки.

– Ты не можешь пробежать милю без остановки?

Я ощетиниваюсь.

– Я так понимаю, ты один из тех чудаков, которые могут?

– Под «чудаками» ты подразумеваешь девяносто пять процентов людей нашего возраста?

– Это бесстыдно завышенная статистика, ты только что ее выдумал. Но да, все остальные в моем классе могут. Я единственная, кто не может. Держу пари, ты можешь, – раздраженно говорю я.

Он неохотно признает это.

– Вообще я неплохо бегаю, да.

– За сколько милю?

– Шесть минут сорок две секунды. А ты?

Я не собираюсь говорить ему, что больше двенадцати минут.

– У тебя преимущество. Посмотри, какие у тебя длинные ноги, – говорю я, уклоняясь от ответа.

Страт высовывает ногу в проход и покачивает ступней.

– Видишь? – довольно говорю я. – У твоих ступней другой почтовый индекс.

Он смеется. Я немного расслабляюсь. Я оглядываюсь по сторонам, наслаждаясь знакомыми видами и звуками «Уайлдфайра».

– Классное место, – говорит Страт.

– Да. Раньше я часто приходила сюда с командой.

– Команда?

– Волейбольная команда Кади. В основном я общаюсь с ними.

– Но ты же не играешь в волейбол.

– Не играю. На самом деле я ненавижу спорт. И они больше друзья Кади, чем мои.

– У тебя нет своих друзей? С кем ты на одной волне?

– На самом деле, нет. И, ну, волейболистки достаточно милые. – «Кроме Бритт», – думаю я, но не говорю этого. – Но, боже, ты не поверишь, на скольких играх мне пришлось побывать, не говоря уже о летних лагерях, мастер-классах и вечеринках после занятий.

– Почему ты просто не сказала своей сестре, что не хочешь этим заниматься?

– Это... – Я хмурюсь, опуская взгляд на колени, внезапно напрягаясь. – Ты так говоришь, будто это просто. Но, если бы я так поступила, это задело бы ее.

Губы Страта сжимаются в тонкую линию.

– Если ты ненавидишь волейбол и не дружишь ни с кем из этих людей, может, ей стоило позволить тебе немного отделиться.

Меня охватывает раздражение.

– Послушай, это тема близнецов. Мы – мы просто такие.

Ему не понять. Желание Кади, чтобы я всегда была с ней, заставляло меня чувствовать себя важной и любимой. Мне никогда не приходилось беспокоиться о друзьях, потому что моя лучшая подруга была рядом по определению.

Страт мгновение молчит, а затем спрашивает:

– Это одна из тех сложных задач, о которых ты говорила?

Я открываю рот, но тут же закрываю. Я теряю дар речи. Он каким-то образом попал в точку, связав мою неспособность справляться с трудностями с настоящей причиной того, почему я провожу так много времени с друзьями Кади. Я не уверена, что осознавала это.

– Давай потренируемся, – говорит Страт. – Я буду Кади.

– Что? Нет, ты не должен...

– Я знаю. Просто подыграй мне. Представь, что я спрашиваю... Эй, Ария, поехали в волейбольный лагерь летом?

Я нервно смеюсь.

– Это странно.

Он наклоняется над столом и повторяет:

– Поехали в волейбольный лагерь?

Я пристально смотрю на Страта. Когда становится ясно, что он не отстанет, я фыркаю и откидываюсь на спинку стула, бормоча что-то в ответ.

– Ну... это не мое... может, я просто останусь дома...

– Слишком неуверенно. Давай, ты точно можешь лучше.

Я сердито смотрю на него, в моей груди нарастает напряжение.

– Поехали в волейбольный лагерь, – повторяет он.

– Не этим летом.

– Лучше, но это заставит ее подумать, что в другой раз ты согласишься.

Под столом я комкаю салфетку.

– Мы можем просто... не делать этого?

У меня сжимается сердце, я чувствую вину за то, что сказала так Кади, а ведь это еще не сама Кади.

Он прищуривается.

– Отлично. Позже мы можем попрактиковаться еще.

Мое внимание привлекает что-то за спиной Страта – пара, которая только что закончила ужинать, встала из-за своего столика и машет официанту на прощание.

Дин и Холлис.

Холлис и Дин.

Он проводит рукой по своим густым волосам песочного цвета. Дин – один из старшеклассников, которые уже казались взрослыми, в то время как большинство парней еще оставались неуклюжими подростками. Именно это меня в нем зацепило: у него были самый низкий голос и уверенность в себе. Он мог без подготовки прочитать монолог Шекспира, не испытывая ни малейшей неловкости. Холлис же сегодня выглядит как Стиви Никс в образе богини Дейзи Джонс: легкая улыбка, искрящиеся глаза, тонкое тело. Я на девяносто девять процентов уверена, что на ней нет лифчика. Ладно, на сто процентов.

Холлис замечает нас и дергает Дина за руку. На их лицах одинаковое выражение удивления и растерянности. А потом по какой-то необъяснимой причине они идут к нам. В какое альтернативное измерение я попала, если Дин и Холлис подходят ко мне, как друзья?

Я пинаю Страта по голени под столом.

– Они знают.

– Что?

– Они знают о нас, – шиплю я. Но я успеваю сказать только это, они уже у нашего стола.

– Привет, красотка, – говорит Холлис. В ее голосе то самое вкрадчивое мурлыканье, которому я всегда завидовала, а в глазах светится намек – как будто мы общаемся.

– Привет, – хриплю я.

Страт встает, и, наверное, будет неловко, если я останусь сидеть, поэтому я тоже встаю. Дин протягивает руку для пожатия Страту. Меня удивляет, что Страт выше, по крайней мере на пару сантиметров. Я улавливаю запах, исходящий от Холлис и Дина, что подтверждается их расширенными зрачками и опущенными веками.

– Извините за сценический грим, – говорит Дин, показывая на свое лицо. – Сегодня генеральная репетиция, и я не успел умыться.

Он определенно из тех, что не смыл бы грим специально, чтобы еще раз продемонстрировать всем, что люди имеют дело с восходящей звездой Риджкрофт.

– Очень приятно снова видеть вас двоих вместе, – говорит Холлис. Она поглаживает руку Дина – это движение вызвало бы у меня раньше жгучую ревность.

Мой мозг работает на пределе возможностей. Значит, мы тусовались вместе, но из-за того, что там был Страт, мои воспоминания об этом стерлись.

– И как же это работает? – спрашивает Дин. – Ребята, вы помните что-нибудь из вашего первого раунда?

Мы со Стратом обмениваемся взглядами. Они знают, что мы стерли друг друга?

Ответы. Мы можем получить здесь ответы.

– Нет, мы ничего не помним, – отвечает Страт, хотя это не совсем так.

Глаза Холлис расширяются:

– Обалдеть.

– Значит, вы не помните пляж? Вечеринку у костра? – спрашивает Дин. – Вы двое всегда гуляли на холме у красных качелей, но в тот вечер спустились.

– Мы говорили что-нибудь о том, почему стерли друг друга? – cпрашиваю я. Мне приходится прикусить губу изнутри, чтобы унять дрожь. Это оно. Сейчас мы узнаем, почему все произошло.

– Прости, детка, но нет, – говорит Холлис.

– Честно говоря, мы очень удивились, когда услышали о вашем разрыве, – добавляет Дин.

Холлис кивает.

– Вы двое, казалось, были очень увлечены друг другом, особенно на вечеринке у костра. Я имею в виду – Страт, ты кричал «Я ЛЮБЛЮ АРИЮ ЛЕНДЕЛЛ!» так громко, что нам слышно было на пляже.

– Ты бы видел девчонок, – говорит Дин. – Все хватались за сердце: «Боже, это так романтично», – а потом шлепали своих парней по плечам.

– Это было великолепно, – говорит Холлис с мечтательной улыбкой, откидывая назад свои длинные прямые шелковистые волосы. – И, похоже, вы снова на пути друг к другу, и это чертовски прекрасно. Что бы ни случилось с вами, ребята, раньше, вы не должны позволять этому придавить вас сейчас, верно?

– Конечно, – отвечает Страт.

Я же так потрясена, что не могу говорить.

Подходит официантка с нашей пиццей, и Дин с Холлис прощаются.

– На следующих выходных у нас снова будет вечеринка у костра – вам двоим точно стоит прийти! – бросает Дин через плечо, и они исчезают из виду.

Мы сидим в изумлении. Мы получили реальную информацию, даже, возможно, подобрались к почему, но, конечно, все оказалось не так просто.

Тут Страт выдыхает и откидывает волосы назад, я обращаю внимание на кирпичную стену за его спиной, и воспоминание обрушивается на меня с такой силой, что я чуть не опрокидываю свой напиток.

Страт проводит пальцами по волосам, отчего они снова ложатся волнами, затем наклоняется ко мне через маленький столик и пристально смотрит мне в глаза. Я чувствую, как между нами разгорается пламя. С момента нашего первого поцелуя, когда нежное прикосновение его губ к моим ошеломило нас обоих, я отчаянно хотела повторить этот опыт. Снова и снова, столько раз, сколько возможно. Кажется, он готов прямо сейчас воплотить мою мечту в реальность. Страстное это увлечение, любовь с первого взгляда, – мне все равно. Я чувствую себя так, будто проглотила солнечный свет. Страт оправдывает каждое мое ожидание относительно любовной истории.

На столике у моего локтя загорается телефон. Я выключаю его.

– Тебе нужно ответить?

– Это Кади.

– Ты можешь ответить, я не возражаю.

– Все в порядке, я перезвоню ей позже. Если что-то важное, она напишет.

Но когда текстовое уведомление скользит вниз по экрану, я не проверяю его.

– Скажи ей спасибо, что позволила мне украсть тебя на вечер.

– Обязательно ей передам.

На самом деле я немного зла на нее. Она постоянно мне пишет, когда я со Стратом, но когда я не с ним, все неотложные дела вдруг исчезают.

И это не одно сообщение – дюжина гудят одно за другим, как если бы завирусилось мое видео. В том числе всякая ерунда вроде фотографий мотыльков на кустах с ее пробежки. Мотыльки совсем не милые. Кади знает, что я их не люблю.

Еще один звонок.

– Боже мой, она не остановится. – Я открываю настройки и отключаю уведомления.

– Мне кажется, я не могу ее судить, – говорит Страт. – Я тоже недавно отправил тебе кучу сообщений.

– О, это совсем другое дело, – говорю я, переключаясь на него. – Ты можешь писать мне сколько захочешь. Пожалуйста, никогда не останавливайся.

Честно говоря, переписка между нами, возможно, немного выходит из-под контроля. Каждую ночь я засыпаю с телефоном в руках, обычно около двух-трех часов. У нас никогда не возникало проблем с телефонами, но в этот раз родителям пришлось установить правило, что мы не должны брать их с собой за обеденный стол.

Но я не чувствую ни капли вины. Я собираюсь наслаждаться каждой минутой нашего общения. Каждой минутой с ним.

Принесли нашу пиццу, и Страт берет кусок, даже не взглянув на соусы, которые я заказала. Обычно тут подают по одной крошечной порции на человека, но я попросила целых пять, и их расставили в форме цветка вокруг наших напитков.

– Если ты скажешь, что тебе не нравится соус «Уайлдфайр», нам, возможно, придется расстаться прямо здесь и сейчас, – поддразниваю я, макая свой кусок в соус. Его рука замирает. Мне тут же хочется забрать свои слова обратно – я совсем не хочу расставаться из-за такой глупости.

Он придвигает к себе плошку с соусом и макает в нее свою пиццу, захватывая безбожно много.

– Мы не будем расставаться, Ария. Я обожаю соус «Уайлдфайр».

Когда мы наконец отодвигаем тарелки, он откашливается.

– У меня к тебе серьезный вопрос, – говорит он, наклоняясь ближе; его голос низкий и теплый, как растопленный шоколад. Наши руки переплетаются на столе. Мое сердце подскакивает к горлу.

– Итак, Ария Ленделл, на вечеринке, которая будет сегодня... Я знаю, прошло всего две недели, но могу я представить тебя как свою девушку?

Солнечный свет внутри меня превращается во вспышку сверхновой, расходящуюся от моей кожи миллионами лучей.

– Да. Я бы очень этого хотела. Да.

У меня есть парень.

Чуть позже я снова бормочу это, стоя перед зеркалом в туалете, прижав ладони к щекам и наслаждаясь этим вечером. Я делаю быстрое, незаметное селфи. Это я, влюбленная.

Я на секунду отвлекаюсь, чтобы просмотреть свои социальные сети. Легкая улыбка появляется на моих губах, когда я читаю новые комментарии под моей последней фотографией. Все говорят о том, какой Страт чудесный. Всю неделю я слышала, как люди говорили о «классном парне Арии Ленделл из частной школы», и должна признать... Я не против такого внимания.

Выходя из туалета, я врезаюсь в кого-то в коридоре.

– Привет, Ария.

Я выхожу из любовного оцепенения и заставляю себя сосредоточиться на человеке напротив.

– Бритт! Я не знала, что ты здесь.

– Да. Свидание с Марко. Ты и твой парень, похоже, сближаетесь.

Я просто в восторге от новости, что у меня есть парень, у меня есть парень, но я не хочу, чтобы Бритт Коулман узнала об этом первой.

– Да, все идет очень хорошо, – говорю я.

Мне хочется взорваться, потому что я так долго любила недоступных парней, а теперь это взаимно.

Бритт бросает на меня пренебрежительный взгляд.

– Ты знаешь его около двух недель.

Я ощетиниваюсь.

– И что? Каждая пара проходила момент, когда они знали друг друга всего две недели.

– Я просто беспокоюсь за тебя. Кади тоже.

Я усмехаюсь, внезапно почувствовав отчаянное желание уйти из этого коридора. Кади это совершенно точно не волнует. Она моя сестра-близнец, так что, думаю, я бы знала. Меня раздражает, что Бритт притворяется, будто ее мелочная ревность – это искренняя забота о моем благополучии.

– Я не пытаюсь быть стервой. Просто... вдруг он вовсе не такой, каким ты его себе представляешь.

Во мне загорается жар протеста. Я злюсь из-за того, что чувствую, как по венам поднимается разъедающая тревога. Я отдергиваю свою руку.

– Да, но что, если такой?

Я обхожу Бритт и, подойдя к нашему столику, говорю Страту, что готова уйти. В попытке вернуть волшебство ночи на улице я хватаю его за рукав и, притягивая к себе, целую с сокрушительным отчаянием.

У меня есть парень.

Он смеется, ведя меня по парковке, а потом целует еще раз, прижав спиной к дверце своей вишнево-красной спортивной машины.

У меня есть парень.

Воспоминание обрывается.

Страт сразу понимает, что я что-то видела.

– Расскажи мне, – говорит он.

– Не здесь.

Страт настаивает на оплате счета, но платеж по его карточке отклоняется банком, а затем отклоняется и по второй. Он бледнеет. Богатые ученики частной школы не бледнеют, когда их платежи отклоняются, не так ли? В итоге я плачу за обед, надеясь, что на моем счету хватит денег.

Мы сидим в его машине, и я рассказываю Страту о том, что видела, опуская разговор с Бритт.

– Я просто не понимаю, зачем нам было стирать друг друга, – говорю я, глядя в окно. – Мы казались такими счастливыми.

– Нам по семнадцать, – говорит Страт. – Какая причина была бы для нас достаточно веской?

Я могу назвать несколько, но, вероятно, только потому, что читала статьи о стираниях в каждую свободную минуту. В первую десятку входят: жестокое обращение, изнасилования, травмы, грабежи, неудачные роды, тяжелые расставания, свидетельства убийств, поездки в зону боевых действий, смерть близкого человека, – но все не так просто, и врачи соглашаются провести процедуру только в том случае, если вы сами не сможете выбраться из ситуации и горе не проходит через определенное время – обычно три года.

Наступает долгое молчание.

– Ария? – тихо произносит Страт. – Если окажется, что это действительно я что-то натворил... не оправдал твоих ожиданий или каким-то образом разбил тебе сердце... Мне жаль. Заранее прошу прощения.

Слова на клочке бумаги не дают мне покоя. Он врет. Что-то происходит.

Мое тело напрягается от подозрений. Бритт была права? Неужели она знала что-то, чего не знала я?

Мог ли Страт совершить что-то настолько ужасное? Чем больше я узнаю его, тем труднее мне в это поверить.

Не подозревая о моем внутреннем смятении, Страт настукивает ритм на руле:

– Дин и Холлис кажутся мне интересными.

– Да.

Если честно, вайб тусовщика от Дина застал меня врасплох. Неприятно осознавать, что версия Дина, которую я себе придумала и о которой мечтала, отличается от парня, которого я увидела сегодня вечером.

Впрочем, такое случается не в первый раз. Через несколько месяцев после того, как я перестала быть влюбленной в Олли, я узнала, что отношения его вообще не интересуют.

Мне казалось, что я очень внимательно наблюдала за этими парнями и любила их, но я понятия не имела, кто они на самом деле.

Я смотрю на Страта. Может быть, его я тоже тогда не знала по-настоящему.

Может быть, и сейчас не знаю.

* * *

Вернувшись домой, я просматриваю стопку конвертов на кухонном столе – по-прежнему ничего от Академии Скьярра, – затем иду прямиком в свою комнату и достаю новый блок листочков для заметок неоновых цветов. Скотч. Черный маркер.

Стрелки часов приближаются к двенадцати, и меня охватывает предвкушение нового полуночного путешествия со Стратом, но я хочу сделать то, что я задумала.

В шкафу я отодвигаю рубашки Кади в сторону. Пока детали еще свежи в памяти, я пишу на первом листочке:

3. Пиццерия «Уайлдфайр».

Смеясь, он сидел в кабинке, прислонившись к кирпичной стене. Это было наше первое свидание в реальности? Официально предложил мне стать его девушкой.

Мне вдруг подумалось, что стоит записывать эти воспоминания, чтобы не забыть детали. Я добавляю несколько заметок о тех коротких эпизодах, которые возникали у меня в голове, но по-прежнему не могу найти в них подсказок по локациям.

1. Выпускной 10 октября, первая встреча

Кружевные манжеты, вальс

Кафе после

Красная спортивная машина

Поцелуй в щеку ночью на крыльце

2. Первый поцелуй, когда мы сидели на росистой траве (где это место?)

Рубашка в клетку

На рассвете – мы гуляли всю ночь

«Тогда готова отправиться в стратосферу?» (о мой Бог)

Я чувствую себя археологом, осторожно смахивающим пыль с древних останков. Наконец я заканчиваю и отхожу на несколько шагов, удовлетворенная: у меня есть начало нашей истории.

Но скоро я чувствую беспокойство. То, что все воспоминания были у меня теперь перед глазами, должно было приблизить меня к ответу. Однако я не могла избавиться от ощущения, что искомое «почему» только отдалилось.

Все, что я вижу, – это причины остаться.

Глава девятнадцатая

Я еще не успела открыть глаза, как почувствовала движение: легкое покачивание, словно я танцую на волнах посреди океана.

Я почти снова засыпаю, когда до меня доносится голос Страта, зовущего меня по имени, мягко и неуверенно. Я чувствую осторожное прикосновение к своему плечу, так будят человека, которого не очень хорошо знают. Думаю, именно таким человеком я и являюсь для него сейчас. Даже если раньше было по-другому.

Вся эта ситуация – сплошное недоразумение.

Когда я наконец приподнимаюсь, покачивание переходит в легкий крен.

Мы в узкой лодке, похожей на каноэ, но длиннее. Страт сидит рядом со мной на мягком сиденье.

– Хотел дать тебе поспать, – говорит он, – но мне стало немного не по себе.

Он сегодня без своего обычного блейзера, а рукава его накрахмаленной белой рубашки закатаны до предплечий.

Лодка покачивается на гладкой, черной как ночь воде, но побережья нет. Вместо этого вода плещется о фундаменты высоких каменных зданий, возвышающихся по обе стороны от нас. Канал.

Я сажусь прямо.

– Страт? Мы в... Венеции?

Восторг слишком силен, чтобы его можно было сдержать, он словно ярко-розовая волна радости. Я люблю Венецию – или, я думаю, саму идею о ней. Я никогда там не была.

– Похоже на то, – говорит Страт. – Но почему мы не двигаемся? Разве на лодках в Венеции не должно быть парней с палками?

В тот момент, когда он произносит эти слова, лодку слегка встряхивает.

Наши изумленные взгляды встречаются, и мы оба хватаемся за части лодки, чтобы не упасть, когда она резко набирает ход. Я оглядываюсь, но ни мотора, ни человека в полосатой рубашке на корме нет. Будто ею управляет призрачный гондольер. Из меня вырывается радостный смех. Мы плывем по Венеции.

Страт вздергивает подбородок.

– О, послушай, – шепчет Страт.

Музыка.

Его пальцы на бедре настукивают мелодию.

– Ты знаешь этот мотив? – шепчу я, будто слова могут разрушить волшебство нашей ночи.

– Монтеверди, кажется. Или Кавалли.

Я пристально смотрю на него. Это всегда заводит меня – эти фортепианные штучки.

– Знаешь, это как бы... здесь все слишком идеально, – говорит Страт.

– Ничто не может быть слишком идеальным.

– Где же недостатки? Сколы на каменных стенах, оставшиеся после сражений, имена влюбленных, вырезанные на дверях, окна, разбитые детьми, и тому подобное. Жизнь.

– Мы и наши недостатки, – говорю я, качая головой.

– Я давно хотел тебя спросить, – говорит он. – Там, на вечере выпускников... Где ты научилась так хорошо танцевать вальс?

Я краснею.

– О, раньше я заставляла Кади практиковаться со мной во всевозможных странных вещах.

– В каких еще? – Его левая бровь удивленно приподнимается.

– Все начиналось стандартно: свадьбы между нашими мягкими игрушками, мыльные оперы с русалками у бассейна, и еще мы представляли, что наша площадка на заднем дворе – это «Титаник».

Я не расскажу ему, как заставляла ее обнимать меня, пока я притворялась, что умираю, потому что умереть в объятиях любви всей твоей жизни – это самое романтичное событие.

– Однажды мы даже играли в венецианские гондолы, – говорю я. – Мы перевернули мамин шкаф в поисках полосатых рубашек, затем посадили Барби и Кена на край дивана, а одна из нас встала на подлокотник, изображая гондольера. – Я вздыхаю. – В те дни Барби и Кен неприлично много целовались.

Страт смеется. Его глаза блестят в древнем венецианском лунном свете, и я внезапно чувствую смущение.

– Прости. Я была тогда безнадежным романтиком.

– Или, может быть, у тебя просто потрясающее воображение.

Легкое приятное чувство тлеет во мне, как уголек.

Фантазии хороши, пока они не увели тебя слишком далеко. Я думаю о Дине, о том, насколько он вчера вечером в пиццерии отличался от того, каким я его себе представляла. Я так часто мечтала о нем, что в итоге создала в своем воображении версию Дина, которого на самом деле не существовало.

Делаю ли я то же самое со Стратом?

– Я хочу узнать о тебе больше, – выпаливаю я.

Страт приподнимает бровь.

– Что, например? Мой любимый цвет или мои последние оценки в школе?

– Да.

Он смеется:

– Ладно. В прошлом семестре у меня были четверки с минусом по всем предметам, но они были простые. Так что ничего выдающегося. О, и у меня, разумеется, сто баллов по теории музыки. И мой любимый цвет – серый.

– Кто-то вообще любит серый?

Он пожимает плечами.

– Я люблю, почему нет. А твой любимый цвет?

– Морской пены – мягкий зелено-голубой. Или перванш – бледно-голубой с сиреневым оттенком. Слегка мерцающий, если такой бывает.

– Это очень на тебя похоже, – говорит Страт, и в его улыбке столько нежности, что у меня замирает сердце.

– У тебя есть братья или сестры? Домашние животные?

Его лицо светлеет. Я не обращаю внимания на то, как сжимается от этого мое сердце.

– У меня нет ни братьев, ни сестер, и сейчас нет домашних животных, но, когда я рос, у меня была самая уродливая собака и самая красивая кошка в мире. Я сам выбирал себе собаку – никому не был нужен бедный заморыш.

– А кошка?

– Нам ее подарила моя бабушка, хотя мы не хотели кошку. Она была очень заносчивой. Кошка, а не бабушка. Хотя... они обе очень заносчивые и очень красивые. Ты красивая по-другому.

Кровь стучит у меня в венах от одного этого слова. Красивая. Я знаю, что не должна зацикливаться на этом, но ничего не могу с собой поделать.

– А в каком смысле красивые? – тихо спрашиваю я.

– О, такие ледяные, неприступные.

– Значит, я?..

– Мне, наверное, лучше не отвечать. – Его голос становится немного тише. – У меня сложилось впечатление, что ты хочешь, чтобы я воздержался от романтических разговоров, пока мы не выясним, почему мы стерли друг друга.

Я сглатываю. Воздух изменился, окутывая нас плотнее, неуловимее. Я не смогла бы отвести взгляд, даже если бы попыталась.

– Может быть, одно маленькое отступление не повредит, – говорю я. – В конце концов, мы плывем на гондоле по Венеции.

Страт долго смотрит на меня. Как будто ждет, что я все же передумаю.

– Хорошо, – мягко говорит он. – Ты – полевые цветы на лесной поляне. Ты – тепло, мечты и красивые платья. – Он касается ткани моей юбки чуть выше колена.

Мое сердце бьется где-то в горле. Я не могу сказать, то ли это покалывание по коже из-за того, что мое тело все еще помнит его, то ли это просыпается сейчас.

Костяшки его пальцев касаются моей кожи, и он отпускает мою юбку. От этого прикосновения я вспыхиваю, но магия полуночи притупляет остроту ощущений. Она уменьшает боль, но и удовольствие тоже.

Я с удивлением понимаю, что хочу, чтобы это все было при дневном свете.

Нет. Черт.

Я не могу этого хотеть.

И я определенно не могу думать о запретных сюжетах, подобных тем, что возникли у меня в голове, когда я увидела его руку на своем колене.

Чем скорее мы все выясним, тем лучше. Потому что становится все труднее помнить, что я должна держать его на расстоянии вытянутой руки.

Глава двадцатая

На следующее утро, когда я собираюсь в школу, из динамика моего телефона льются звуки скрипки, напоминающие мне о звездном небе венецианской ночи и нашем разговоре.

Когда приходит время выходить из дома, я останавливаюсь в коридоре и готовлюсь прошмыгнуть ко входной двери мимо маминого кабинета. Я слышу, как она стучит по клавиатуре.

– Ария? Это ты?

Я вздрагиваю.

– Да. Я уже ухожу, увидимся позже!

Я рывком тянусь к ручке.

– Подожди, мне нужно поговорить с тобой о...

– Мне нужно бежать в школу, мам, прости, пока!

Я захлопываю за собой дверь. Я чувствую себя ужасно, но не настолько, чтобы заговорить с ней. Я не могу позволить ей загнать меня в угол. Я не могу позволить ей одним словом воплотить в реальность то, что происходит между ней и папой.

Двигатель машины с грохотом оживает. Я собираюсь включить заднюю передачу, когда поднимаю взгляд на дом, на дверь гаража передо мной, и за ухом начинает гудеть. С внезапной поразительной ясностью я вновь переживаю ночь, когда отец переехал в гараж.

В доме царит жуткая атмосфера. Папа бегает вверх-вниз по лестнице, вытаскивает свою одежду из шкафа и спускается, чтобы развесить ее на старой перекладине в гараже.

Мы с Кади сидим на диване в гостиной и смотрим по телевизору повтор «Друзей», но на самом деле не смотрим. Мы должны были уехать – например, в «Соник» или просто уехать, подальше от всего этого, – но мой мозг как будто отключился и я не могу принять решение. Я слишком напугана, чтобы пошевелиться, как будто любое мое движение сделает кошмар реальностью.

– Официально объявляю, что это полный отстой, – говорит Кади. – Я не понимаю, почему он переносит свои вещи вниз. По-моему, это чересчур драматично.

Я смотрю на свои руки и вижу, что соскребла с ногтей почти весь переливающийся лавандовый лак.

Кади накрывает мою руку своей, чтобы я перестала ковырять.

– Ария. Они справятся.

Правда? Наши родители никогда не ссорятся. И, конечно, не переезжают в подвал ни с того ни с сего.

Раздается звонок в дверь.

Все замирают. Даже на лестнице воцаряется тишина.

– Я открою, – говорит Кади. – Наверное, это мамина доставка из «Амазона».

Я застываю на диване, но мое сердце подскакивает к горлу, когда Кади открывает дверь, и я слышу голоса, доносящиеся из коридора.

– Привет, Кади. Ария дома? – Страт? Что он здесь делает? Почему он не написал? – У меня отменился урок фортепиано, и я решил сделать ей сюрприз – заехать и пригласить на ужин.

– Я проверю, дома ли она, – говорит Кади, и я мысленно благодарю ее за то, что она выиграла для меня немного времени.

Она возвращается в комнату с бровями, поднятыми так высоко, что они могли бы задеть крышу.

– Ну? Ты собираешься вставать или как?

Я бросаю взгляд на свою пижаму со «Звездными войнами» и думаю о засаленном пучке на макушке:

– Я не могу позволить ему увидеть меня такой.

Кади бросает на меня осуждающий взгляд.

– Серьезно? Ты встречаешься с ним больше месяца. Выйди к нему.

– Просто задержи его, хорошо? Дай мне пять минут.

Я взлетаю по лестнице, когда Кади снова открывает дверь и приглашает его войти. Она усаживает его на диван и поднимается в нашу комнату. Моя сестра прислоняется к дверному косяку, наблюдая, как я нервно вожу щеткой по своим непослушным волосам:

– Знаешь, просто скажи ему, что сейчас неподходящее время. Потому что оно на самом деле неподходящее.

Я чувствую укол вины за то, что мгновенно забыла о ссоре родителей. Но мне совсем неинтересно сидеть на диване и тонуть в этих эмоциях, особенно когда у меня есть билет на выход. Я быстро и крепко обнимаю Кади.

– Спасибо, что дала немного времени. Тебе тоже стоит выйти из дома – может быть, кто-нибудь из девочек захочет встретиться?

Я не дожидаюсь ее ответа и просто сбегаю вниз.

– Мы уходим, Кади в курсе! – кричу я, надеясь, что родители слишком заняты, чтобы выйти и расспросить меня.

Я просовываю голову в гостиную.

– Пошли, – говорю я ошарашенному Страту.

Мы уже в четырех кварталах отсюда, когда я наконец прихожу в себя.

– Извини за эту суету. Мне просто очень нужно было уйти оттуда. Спасибо, что приехал за мной.

– Да ладно. Пожалуйста.

Он ерзает на сиденье и выглядит непривычно смущенным.

Я все еще немного в шоке от того, что взяла себя в руки так быстро. Я приглаживаю волосы, потом платье. Я хорошо выгляжу? Мои руки все еще дрожат.

Страт откашливается.

– У тебя дома все в порядке?

– О, да, все прекрасно! – радостно отвечаю я.

Он искоса смотрит на меня. Он на это не купился.

Между нами повисает тяжелое молчание. Нет, нет, нет. Я притянула к себе напряжение родителей, и теперь оно висит между нами так же, как между мной и Кади на диване десять минут назад. Я не хочу привносить эту горечь в наши со Стратом отношения. Они чистые, блестящие и искрящиеся, как салон этого шикарного автомобиля, как наши фотографии в моем инстаграме.

Страт притормаживает на светофоре. Он смотрит на свои руки, лежащие на руле:

– Ты знаешь, что можешь поговорить со мной, Ария. Ты знаешь. Если... тебя что-то беспокоит.

Я не хочу об этом говорить. Очень мило с его стороны предложить, но на самом деле никто не хочет говорить о таких вещах.

– Давай просто поедем куда-нибудь и будем целоваться, – выпаливаю я.

Страт долго на меня смотрит.

– Мы можем это сделать, – медленно произносит он. – Если это то, что тебе нужно.

Я нахожу его руку. Ободряюще улыбаюсь.

– Да. Это определенно то, что мне нужно. Ты знаешь какое-нибудь классное место?

– Наверное, я смогу что-нибудь придумать.

На следующем светофоре я фотографирую наши переплетенные руки на приборной панели, потому что, вспоминая в будущем этот вечер, я не хочу помнить ни гулкие шаги по лестнице, ни его недоуменно нахмуренные брови, ни фальшивую улыбку на моем собственном лице – выражение «я изо всех сил стараюсь выглядеть так, будто у меня все в порядке». Я хочу запомнить, как идеально переплетаются наши руки.

Глава двадцать первая

Два часа спустя солнце нещадно жалит меня и моих одноклассников, когда мы подходим к белой стартовой линии на беговых дорожках стадиона. В воздухе раздается резкий свисток тренера Капура, и за секунды мои одноклассники опережают меня на несколько метров.

К концу первого круга я так сильно отстаю, что мне становится стыдно, но я должна продолжать. Мои щеки горят от усилий и позора. Это официально день в аду.

Позади меня раздается ритмичный стук шагов. Тахира уже на втором круге? Она самая быстрая в нашем классе. Но ее флуоресцентно-желтые кроссовки обычно стучат потише.

Я немного сдвигаюсь вправо, чтобы пропустить бегуна.

Но вместо того, чтобы проскочить мимо, он замедляется, как будто хочет подстроиться под мой темп.

– Привет.

Я чуть не спотыкаюсь при звуке этого голоса. Его голоса.

– Страт?! Что ты здесь делаешь?

– Не останавливайся – продолжай бежать. Решил немного пробежаться с тобой, – говорит он, как будто в этом нет ничего особенного, как будто он не пропускает какое-нибудь занятие вроде катехизиса для молодых мужчин, или средневековой католической архитектуры, или что там еще изучают в частных школах. Словно ему не надо ехать сорок пять минут досюда.

Он одет в спортивную форму школы Святого Свитуна, на его длинных ногах играют рельефные мышцы, каких вроде как не должно быть у пианиста.

– Не могу поверить, что ты здесь, – говорю я.

Я начинаю таять. Это что-то вроде... рыцарского поступка.

– Поговорим позже. А сейчас дыши, – говорит Страт.

Он ставит ноги вровень с моими тяжелыми шагами.

Страт шепчет что-то ободряющее, и мы чуть ускоряемся.

– Я чувствую себя умирающей коровой, – говорю я, воздух со свистом вырывается из моего пересохшего горла.

– Уже полпути, – кричит Страт.

В какой-то момент мои шаги замедляются. Я рискую превратить «бег» в шаг – честно говоря, разница между ними микроскопическая, – но его рука ложится мне на поясницу. Я так пугаюсь при мысли о том, что он почувствует мой пот, что испытываю неожиданный прилив энергии и пересекаю финишную черту в темпе, который кажется вполне приличной имитацией бега.

У меня колет в боку и мне хочется умереть, я задыхаюсь, дрожу и обливаюсь потом, но это самая романтичная вещь, которую кто-либо делал для меня в жизни.

Тренер Капур подбегает к нам.

– Какого... – Он прикусывает язык, едва не сорвавшись. – Простите, но кто вы такой?

Страт хватает меня за руку, притягивая к себе. На секунду мне кажется, что он собирается обхватить мое лицо руками и поцеловать меня. Это просто еще один отголосок того, что он сделал бы раньше, или он действительно хотел сделать это сейчас?

Он ухмыляется, глядя на меня сверху вниз, словно точно знает, о чем я думаю. Но вместо того чтобы притянуть меня к себе для головокружительного поцелуя, он сжимает мою руку.

– Мне пора возвращаться в школу. Увидимся в полночь, – говорит он и убегает в сторону раздевалок.

Тренер Капур поднимается на цыпочки, явно борясь с самим собой. Он хочет догнать Страта и задержать его, но не может оставить нас на произвол судьбы.

– Я мог бы поймать его, – бормочет он себе под нос. – Я второй по скорости бегун в штате.

– Тренер Капур? Я бежала всю милю, – говорю я, держа руки на ноющием боку.

Он едва слышит мои слова – он все еще смотрит вслед Страту.

– А? Да. Похоже на то. Похоже, мне придется поставить тебе зачет.

Страт оборачивается у двери в раздевалку, на нем яркая, ослепительно белая футболка. Он машет мне.

Я поднимаю руку и машу в ответ, не в силах сдержать улыбку, расцветающую на моем лице.

Я переодеваюсь и, как в тумане, иду на урок анатомии. Иногда эти рывки в прошлое потрясают меня. Кажется, что наши прошлые отношения отличались от тех, какие у нас сейчас. Как мог парень, который сегодня приехал специально, чтобы помочь мне пробежать милю, причинить мне боль тогда?

Я не ожидала, что после утреннего на меня так скоро нахлынет еще одно воспоминание, но, когда Девин Робертс из волейбольной команды Кади, сидя передо мной на уроке анатомии, собирает волосы в беспорядочный пучок, запах ее яблочного шампуня оживляет еще одну сцену из прошлого.

В этом фрагменте двадцать четыре человека сидят в гостиной Девин Робертс кто на чем: на большом диване, на двухместном – местечке для влюбленных, – на кресле папасан, на подушках на полу. На двадцати четырех лицах отражается голубой свет, льющийся от экрана чудовищно огромного телевизора.

Теоретически мы смотрим фильм, но в затемненной комнате параллельно происходит так много перешептываний и разговоров, что я сомневаюсь, что кто-нибудь смог бы рассказать его сюжет.

Я бы и сама не смогла. Страт нашел нам уютное местечко на полу между диванчиком и шезлонгом, прислонился к стене и похлопал по пространству между своими длинными-предлинными ногами. Теперь я чувствую биение его сердца у себя за спиной так же четко, как и своего, и тепло, исходящее от его груди, завораживает меня. Он проводит пальцами вверх и вниз по самой нежной части моей руки, и мои мысли рассеиваются.

В ответ я рисую крошечные круги на внутренней стороне его колена. Я думаю, ему это нравится, потому что другую ногу он время от времени переставляет, сгибает и разгибает ее – пол явно не самое удобное место, – но эту он держит неподвижно.

Моя голова – в идеальном положении: лежит на его левом плече. Мой висок касается его подбородка, и время от времени он шепчет вопросы мне на ухо.

Он стал моей зависимостью. Я никогда не думала, что буду одной из тех, кто тайком сбегает из дома или лжет своим родителям, но в час ночи я отключаю датчик сигнализации, выскальзываю во двор и крадусь на парковку, чтобы сходить в кафе или просто посидеть в машине и поговорить. Или не поговорить.

На прошлой неделе я пропустила три урока, чтобы встретиться с ним на кофе. Мои оценки стремительно падают. Я никогда особо не беспокоилась по поводу контрольных и тестов, но сейчас я так оторвана от этого мира, как будто меня уже исключили.

– Полиция нравов! – кричит кто-то, вероятно, Брок Уилсон, и луч фонарика от телефона падает на нас. Я морщусь от яркого света, и Страт прикрывает мне глаза рукой.

Меня охватывает смущение. Я начинаю двигаться, хотя меньше всего на свете хочу потерять связь с сердцебиением за спиной.

Страт останавливает меня легким прикосновением.

– Оставайся на месте. Не дай им победить.

Наши взгляды встречаются, и мир вокруг нас исчезает. Страт касается моего носа, а затем целует меня.

– Боже мой, прекратите! – стонет Эшли Р., и тут кто-то начинает швырять в нас попкорном.

– Тебя это беспокоит? Мне остановиться? – бормочет Страт. – Я перестану, если хочешь.

– Я точно не хочу, чтобы ты останавливался. – Это то, чего я ждала всю свою жизнь. И если я этим горжусь, ну и что с того. В прошлом году мне пришлось наблюдать, как Эллиот Саксман засовывал язык в глотку Эшли Р. в кафетерии после их четвертого бурного расставания-примирения.

– Все заткнитесь и смотрите фильм, – говорит Тахира Уоткинс из кресла папасан. Она наклоняется, чтобы передать нам миску с крендельками. – Не обращайте внимания на этих варваров. По-моему, вы действительно милая пара.

Я стараюсь следовать ее совету, но ловлю себя на том, что жалею, что мы здесь. Я всегда держалась в стороне от группы друзей Кади, хотя она и настаивает, что я ее неотъемлемая часть. Но еще никогда не было так ясно: мое членство в этом клубе полностью зависит от того, буду ли я держаться за нее и достаточно тихой, чтобы меня можно было игнорировать. Тенью, которая следует за Кади повсюду и не привлекает к себе слишком много внимания. Теперь, когда я привлекаю к себе внимание, они понимают, что совсем не знают меня. И, возможно, я не знаю их.

В этот момент я вдруг понимаю: я без понятия, где Кади. Минуту назад она сидела на диване, но теперь ее место пустует.

– Я сейчас вернусь, – говорю я, выпутываясь из объятий Страта.

Я обыскиваю кухню, стучу в дверь ванной и прерываю глубокую философскую дискуссию между двумя бейсболистами, курящими на заднем крыльце.

Я возвращаюсь в дом через кухню и вижу, как Девин готовит себе новый напиток. На ней волейбольная майка и пушистые пижамные штаны.

– Эй! – Она улыбается мне. – Хочешь освежиться? Виски с колой, да? А что любит пить твой парень? У нас есть водка, пиво и даже изысканное вино в тетрапаке.

Я рассматриваю варианты. Понятия не имею, что бы он предпочел.

– О... Э-э... тоже виски с колой, я думаю.

– Милое платье. Сколько времени у тебя уходит на то, чтобы сшить такое?

Я начинаю отвечать, но почти сразу ее глаза стекленеют. Я ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы она была Ариссой из моего художественного класса. Арисса погладила бы ткань кончиками пальцев, ловкими движениями проверяя швы. Она бы поняла, как сложно было выполнить французские швы, она знала, сколько раз мне приходилось останавливаться, чтобы разгладить их, и она бы с сочувствием выслушала мои рассказы о том, как у меня на катушках заканчивались нитки прямо на середине подола.

Я замолкаю и выдаю Девин фальшивый, неловкий смешок.

– Думаю, в среднем три-четыре недели. – Я опускаю взгляд на свои два бокала. – Я отнесу это Страту.

– Он действительно классный, и, кажется, ты ему правда нравишься. Я рада за тебя, детка.

– Спасибо.

– Чем он увлекается? Что он собирается изучать в следующем году?

Я открываю рот, затем закрываю его. Я замолкаю. Не потому, что забыла, а потому, что я не знаю. Он играет на пианино, но разве в колледже учатся этому?

– Я не знаю. Он еще не решил, – говорю я.

Девин хмурится.

– Это круто. А какие школы он рассматривает?

Я сглатываю.

– Мы, э-э, не очень-то много разговариваем, – говорю я, стараясь, чтобы это прозвучало спокойно и многозначительно.

Девин протягивает свой бокал, чтобы чокнуться со мной, смеясь.

– Что ж, не могу осуждать тебя за это.

Я пользуюсь возможностью, чтобы уйти, но, вернувшись в гостиную, останавливаюсь у стены, наблюдая, как Страт оживленно разговаривает с Тахирой и в голубом свете телевизора отражаются его массивные часы. Я могу дать ответы на все вопросы Девин, если бы речь шла обо мне. А о нем – нет. Надежды, страхи, мечты.

Я сжимаю свой бокал и смотрю на парня, которого целовала десятки раз, и понимаю, что совсем не знаю его.

Глава двадцать вторая

Свет утреннего солнца проникает в больничную палату Кади. Я надеваю наушники и включаю альбом «Лебединое озеро», которым в последнее время увлечена. Я представляю, как моя героиня-балерина Айеми Онуки совершает пируэты под эту музыку.

Находиться здесь уже не так тяжело. Иногда мне кажется, что у Страта есть шестое чувство, благодаря которому он понимает, когда я морально оказываюсь на краю пропасти, потому что обычно в следующую секунду на моем телефоне загорается сообщение Привет, или шутка, или ссылка, связанная с чем-то, что мы видели ночью.

Вчерашняя полуночная прогулка началась на высочайшей вершине величественного горного хребта, а потом мы поднялись на воздушном шаре и полетели над бескрайними фиолетовыми долинами. Страт спросил меня о моем хобби, а затем долго слушал, как я шью платья. И он действительно слушал, а не притворялся, как это делает большинство людей.

У меня на коленях лежит планшет, на котором открыт чистый лист для эскиза, но мой взгляд натыкается на рубашку на дне моего расстегнутого рюкзака рядом. Рубашку Страта, которую я нашла в своем шкафу и благодаря которой все стало реальностью. Она пролежала у меня в рюкзаке больше недели. Я все время говорю себе, что верну ее при следующей встрече, но не делаю этого.

Я вытаскиваю рубашку, разглаживая складки. Интересно... Я проверяю взглядом, что никто из медсестер в коридоре меня не видит, и подношу ее к лицу.

Дышу.

И, конечно же, в моей памяти мгновенно возникает череда упоительных сцен.

Страт, целующий изгиб моей лодыжки, когда я подвернула ее, оступившись на тротуаре.

Мы забегаем в море и радостно кричим в прекрасный день; я чувствую, как его руки обхватывают мою талию и приподнимают меня, а волны бьются о наши колени.

Мы сидим у костра с парнями из Святого Свитуна и их подружками, и он прикасается ко мне, пока никто не видит, я таю.

Может быть, получить все утраченные воспоминания не так уж и сложно: мне просто нужно провести час рядом с его шкафом, нюхая его одежду.

Я держу рубашку на коленях, но потом достаю из-под нее планшет. Долгое время я не двигаюсь, погруженная в новые воспоминания и мысли о прошлой ночи.

Потом я чисто механически начинаю водить стилусом по пустому экрану планшета. Пять минут спустя я вижу на нем простой набросок платья.

Расклешенная юбка, жесткий лиф, рукава Бардо – они открывают плечи. Я смотрю на него, и тут перед глазами появляются цвета: коралловый с вкраплениями солнечного, золотисто-желтого и древнегреческий голубой отделки по краю подола. Я назову его «Когда сердце молодо» в честь моей любимой картины Годварда.

Платье. Первое за несколько месяцев.

Я так увлеклась эскизом, что не заметила, как солнце скрылось за горизонтом. Я складываю книги с выкройками и запихиваю все свои образцы тканей в сумку. Кажется, я уже знаю, сколько метров ткани мне нужно заказать. Я отношу пустые чашки и пакеты из-под чипсов в комнату отдыха в конце коридора, там рядом с микроволновой печью работает телевизор, по нему в этот момент идут новости. Обычно я не обращаю на него внимания, но тут слышу слово «удаление» и останавливаюсь в дверях.

– Переходим к местным новостям бизнеса Сакраменто. Самая главная из них – неожиданное падение прибыли «Арейсн Экстрейдери» по данным за последний квартал. Что там происходит, Оливер?

– Ну, мы не совсем уверены. Но похоже, все меньше людей удаляют свою память, что стало первым спадом за двадцатилетнюю историю компании. «Арекс» уже давно критикуют за монополию на рынке.

– Так что же это значит? В Сакраменто стали реже проводить эту процедуру?

– Думаю, да, Тифф, потому что люди, конечно, больше никуда за этим не пойдут.

Я хмурюсь.

– И этот спад – он не наблюдается больше нигде в стране?

– Верно.

– После перерыва мы расскажем вам больше, включая заявление генерального директора – основателя «Арейсн Экстрейдери».

Потом начинается рекламный ролик, и я ухожу. Но всю дорогу до дома я думаю о том, что это может значить. Я подъезжаю к дому почти в полночь. Когда я захожу в свою спальню и включаю свет, перед моим мысленным взором неожиданно вспыхивает воспоминание, и я вздрагиваю, будто меня ослепила чересчур яркая вспышка камеры папарацци.

Страт сидит за портативным фортепиано на икс-образной подставке в просторной, до невозможности чистой комнате. Признаки богатства неуловимые, но верные: это тишина, качество воздуха и дорогая мебель. Единственный же знак того, что здесь живет подросток, – ряд постеров с музыкальными группами на стене. Из них я узнаю только рок-группу «Слайдкик». Я сижу в кресле с бежевой бархатной обивкой, элегантно скрестив лодыжки под широкой юбкой.

В углу комнаты стоит кровать.

Пальцы Страта порхают над клавишами. Я узнаю проникновенную мелодию, хотя и не могу ее назвать. Это, должно быть, кто-то из великих: Бах, Бетховен, Моцарт.

Воспоминание улетучивается так же быстро, как и появилось, как фотография, сделанная на «Полароид», но в обратном порядке. Я достаю телефон, чтобы отправить сообщение Страту.

Новое воспоминание. Очень короткое. Мы были в комнате. Ты играл на пианино. Не на большом – на синтезаторе

Он сразу отвечает.

Что это была за комната? Типа репетиционной студии?

Я прикусываю губу.

Нет. Я думаю, спальня.

Долгая пауза. Проходят минуты. Страт наконец отвечает.

Что-нибудь еще?

Я вспоминаю картинку, запечатлевшуюся в моем сознании.

Только постеры. Кажется, там было написано «Слайдкик»?

Ария... Похоже, ты была в моей комнате.

В его комнате. Я сглатываю. То, как мы целовались в некоторых из воспоминаний... наверное, я должна была это предвидеть. Наши отношения становились серьезными.

Меня внезапно охватывает всепоглощающее желание увидеть продолжение той сцены. Не потому, что там могут быть подсказки насчет того, почему мы стерли друг друга, а потому, что я хочу посмотреть, что произошло после того, как он закончил играть.

Хорошо, – печатаю я, неуверенно водя пальцами по экрану, —

Наверное, там нам и нужно побывать, чтобы выманить следующее воспоминание.

Когда я могу зайти?

Следует еще одна долгая пауза. Затем – три мигающие точки.

Не уверен, что это хорошая идея.

Что-то сжимается у меня в груди. Он что... не хочет меня видеть?

Он что-то скрывает?

Минуту спустя он пишет:

Ты уверена, что это был постер «Слайдкик»? Лео Стерлинг в рубашке с тигровым принтом?

Тот самый

Давай поговорим об этом, когда увидимся в полночь

Я смотрю на часы. 11:53. Что произойдет, если я к тому времени не засну?

Я чищу зубы на предельной скорости, но перед тем, как лечь спать, мне нужно кое-что сделать. Я достаю из рюкзака листочки для заметок и записываю на них свои воспоминания, пока они не стерлись.

В комнате Страта

Постер «Слайдкик», синтезатор

Кровать застелена

Что я там делала? Не похоже, что мы вместе делали домашку

Я приклеиваю заметку к стене в шкафу и прыгаю на кровать, как будто это эстафета. Я извиваюсь под жестким одеялом и еще раз смотрю на часы.

12:03.

У меня замирает сердце. Что, если я не успела?

Глава двадцать третья

Свет пробивается сквозь мои веки.

Будильник настойчиво пищит, вырывая меня из сна. Свет не ультрафиолетовый, а мягкий, как на рассвете, и я вижу потолок своей спальни.

Я пропустила нашу полночь.

Я начинаю писать Страту, но потом вспоминаю, что он, похоже, не хотел, чтобы я приходила к нему домой, и убираю телефон в карман. Выходя из дома, я просматриваю почту у двери. От Скьярры по-прежнему ничего.

После вчерашнего творческого всплеска я необычайно прилежна на уроке искусства. Обычно Арисса работает за мольбертом, но сегодня она сидит за своим столом, накрытая огромным платьем из тафты, накинутом на колени. Это похоже на костюм – должно быть, она отстает по срокам, если приносит на занятия театральные работы.

Она распарывает шов, вероятно, чтобы удлинить лиф для высокой актрисы, когда случайно задевает одну из нитей, удерживающих крошечные жемчужно-белые бусинки. Они рассыпаются по полу, издавая нежные звуки, отскакивают и разбегаются в разные стороны.

Я подбираю те, что падают под мой стол, и несу их ей.

– Помочь с остальными?

– Это было бы здорово. Спасибо, Ария.

Мы собираем бóльшую часть бусин, и я высыпаю их ей на ладонь.

– Еще раз спасибо, детка, – говорит она. – Над чем ты работаешь?

Я оглядываюсь на свой стол.

– Новый дизайн. Вообще-то первый за долгое время.

– Можно посмотреть?

– Эм... если хочешь, конечно.

Она высыпает бусины в чашку и подходит ко мне.

– Это великолепно! Ривер, иди сюда.

Не успеваю я опомниться, как мою парту окружают одноклассники, охающие и ахающие над моим рисунком.

Арисса улыбается мне, заправляя волосы за уши, и я улыбаюсь в ответ, и это один из редких моментов дружбы, которые трепещут в моем счастливом сердце.

Это пробуждает воспоминание. Не стертое, просто очень старое, с обтрепанными краями.

Я мало что помню из первого класса. Смутно представляю себе лицо моего учителя и несколько ярких фрагментов классной комнаты, то, как я впервые играю в «Фермера в долине» на уроке музыки и думаю, что это лучшая игра в истории всех игр. Мы с одноклассниками двигались по кругу, пока учитель наигрывал мелодию, и пели незамысловатые слова.

Школа, как ни странно, распределила нас с Кади в разные классы, и мы не были этому рады. Я лила слезы три дня, пока не встретила Милли. Она заплетала волосы в две косички, ее любимой принцессой была Белль, и от нее пахло мармеладными мишками. Я помню, как хихикала, сидя с ней на уроке по чтению, и брала ее за руку, когда мы шли парами на перемену.

Разочарование же Кади больше было похоже на медленно нарастающий приступ злости. Она буквально объявила голодовку, отказываясь ужинать, пока наши родители не пришли в школу и не заставили их перевести ее в мой класс.

Так она оказалась рядом со мной, как обычно, и я не могу вспомнить, это были дни или недели, за которые моя дружба с Милли просто... сошла на нет.

Возможно, это было естественным процессом. Но сейчас я подумала, что, возможно, и нет. Я это выдумала или правда был момент, когда Кади нахмурилась и, взяв меня за руку, увела в сторону от качелей, где мы каждый день играли в «Фермера в долине»?

В коридоре перед первым уроком я получаю сообщение от Страта.

Я скучал по тебе ночью.

Тепло и сожаление переполняет меня. Я прислоняюсь к чьему-то шкафчику, чтобы ответить.

Думаю, мы далеко не продвинемся, если все время будем убегать в нашу полночь.

Он отвечает только после четвертого урока, но, когда я открываю сообщение, я вижу там адрес.

Глава двадцать четвертая

Дом, стоящий передо мной на заросшем сорняками участке, совсем не похож на тот, где жил бы парень, чья семья может позволить себе обучение в частной школе.

Я стою на подъездной дорожке и еще раз проверяю адрес. Из комнаты доносится фортепианная музыка, и я уверена, что слышала эту песню в исполнении Страта раньше, так что я, очевидно, на месте.

Я решаю написать ему, на всякий случай.

Я здесь. Как мне кажется.

Минуту спустя дверь со скрипом открывается, и появляется Страт. Идеально взъерошенные волосы и накрахмаленная белая рубашка. Он распахивает дверь и прислоняется к косяку, по-видимому, не осознавая разницы между тем, как выглядит он – дорого, – и этот дом – нет.

Или, может быть, он совсем это не осознает. Я замечаю, что на его лице проступает не свойственная ему нервозность.

– Как долго ты планировала простоять на моей подъездной дорожке? – поддразнивает меня Страт, уголки его губ приподнимаются в усмешке.

– О, еще минут пятнадцать-двадцать, не больше. Продолжай, чем бы ты там ни занимался.

Он смеется, затем жестом приглашает меня войти. Переступая порог, я словно попадаю в темную, затхлую пещеру. Здесь чисто, но все как-то потрепано, что подтверждает мои подозрения. Обшарпанный универсал, отклоненная кредитка в пиццерии ...

Внутри – продавленный кожаный диван с трещинами по швам и журнальные столики как будто из комиссионного магазина, однако больше всего места в гостиной занимает кабинетный рояль – гладкий, черный и новый.

– Я не люблю заниматься, когда папа дома, а ты пришла немного раньше. Ничего, если я поиграю еще минут десять?

– Конечно, – говорю я. Я осторожно опускаюсь на черный кожаный диван. Он такой старый, что его морщины уже покрылись своими морщинами. – Что это за гигантский модный рояль? – спрашиваю я, пока он роется в стопке нот.

– Имеешь в виду, почему в моем доме все такое обшарпанное, за исключением него?

Я открываю рот, как рыба, но он решает пощадить меня.

– Все в порядке. Ты помнишь о моей потрясающе красивой бабушке, о которой я тебе рассказывал? Ее зовут Аннет Мэдиган, и она в некотором роде важная персона в мире классической музыки. Она виолончелистка Чикагского симфонического оркестра. Она отреклась от моего отца, а значит, и от дома. Но не от меня, поэтому у меня были очень дорогие уроки игры на фортепиано с четырехлетнего возраста. И этот рояль.

Он садится на скамейку.

– И школа, – заключаю я.

– Нет, – бормочет Страт. – Она не платит за мое обучение.

Прежде чем я успеваю спросить что-нибудь еще, он нажимает ногой на блестящую медную педаль и кладет пальцы на клавиши. Раздается сложный аккорд, похожий на звуки церковного органа.

Я наблюдаю, как он репетирует. Слышу, как он проигрывает сложную часть – два, три, четыре раза подряд. Потом музыка резко обрывается и наступает тишина. В конце концов Страт плавно исполняет этот фрагмент, признавая победу лишь легким, деловитым кивком. Но скоро застревает на другом отрывке на следующей странице. Он повторяет блок более десяти раз, специально медленно проигрывая каждый аккорд. Затем начинает сначала.

Странно – он, кажется, совсем не расстраивается. Его взгляд похож на луч лазера, и меня тут будто вообще нет.

Пользуясь возможностью, я оглядываю комнату. Бывала ли я здесь раньше? Я перебираю моменты в памяти, но ничего не нахожу.

Закончив играть, Страт аккуратно закрывает крышку.

– Как часто ты играешь?

Он пожимает плечами.

– Если честно, я не считаю.

– Но ведь это тысячи часов?

– Наверное.

– И так всегда? Ты сталкиваешься с этими препятствиями, но продолжаешь ломать их, пока не прорвешься?

– Всегда. – Он говорит об этом почти весело. Это странно.

– Тебе, наверное, следует знать... Я серийный слабак, – признаю я.

Он приподнимает бровь.

– Что это значит?

– Ну, знаешь, когда твои родители водят тебя по разным кружкам и клубам, чтобы посмотреть, что тебе может быть интересно. Я нигде не продержалась больше месяца.

– Иди сюда, – говорит Страт, похлопывая по скамейке. – Фортепиано было одним из занятий, которые ты бросила?

– Да. – Я не говорю ему, что мне нравилось думать об игре на фортепиано перед моим самым первым уроком: предвкушение, я представляла, что у меня сразу все получится, фантазии о том, как я в длинном черном платье буду красиво играть перед аудиторией, полной людей. Затем начался урок, и это было нелегко. Мне казалось, что я ужимаюсь на пару сантиметров каждый раз, когда беру неправильную ноту.

Страт берет мои пальцы и кладет их на прохладные, гладкие клавиши.

– Это моя любимая нота, – говорит он, надавливая на безымянный палец моей правой руки. – Из-за этого маленького скола вот здесь. – Он проводит ногтем большого пальца по зазубренному краю на конце клавиши.

Я сглатываю, ощущая тепло его тела, его ладонь на моей.

Страт показывает мне простую смешную песенку «Три слепые мышки». Когда руки лежат на десяти клавишах и их не нужно двигать.

Я пробую. И у меня ничего не получается. Я уже готова сдаться, но не хочу, чтобы он думал обо мне плохо. Мои щеки вспыхивают. Я притворяюсь, что смеюсь каждый раз, когда у меня что-то не получается, но на самом деле чувствую себя ужасно.

На это уходит около двадцати попыток, но в конце концов я с трудом справляюсь.

– Вот видишь? Ты только что сыграла целую песню.

Я бросаю на него сердитый взгляд.

– Отлично. Теперь можно уйти?

Он смеется.

– Конечно. Но, эй, разве тебе не было приятно поработать над этим?

Я закатываю глаза.

– Может быть, совсем немного.

– Не обязательно все должно быть идеально, – говорит он. – На самом деле, когда я выступаю на концертах или соревнованиях, я всегда совершаю одну преднамеренную ошибку.

– Правда? Зачем?

Он пожимает плечами.

– Недостатки – это интересно.

– Есть разница между намеренно совершенной ошибкой и полным провалом в чем-то, – говорю я.

Я опускаю взгляд, тыкая в клавиши.

– Тебе тяжело ходить к сестре, да?

Я делаю паузу.

– Очень.

– Но ты не перестаешь это делать.

Он прав. Ее я не бросила. Я снова нажимаю на ноты «Трех слепых мышек», медленно и зажато.

– Знаешь, – говорю я, – на самом деле было одно занятие, которое мне понравилось, – балет. – Я вспоминаю плакат с Айеми Онуки на моей стене и пачки, на изготовление которых я потратила много часов. Я до сих пор заставляю маму покупать нам билеты на «Щелкунчика» каждый декабрь. – Когда я была маленькой, я несколько лет занималась им.

– Почему перестала?

Я пожимаю плечами.

– Кади больше не хотела туда ходить.

– Дай-ка я угадаю. Это опять тема близнецов?

– Да. На первом курсе я подумывала о том, чтобы возобновить занятия, но это не вписывалось в расписание занятий волейболом.

– Ария, ты не состоишь в университетской волейбольной команде.

Я опускаю взгляд.

– Я знаю. Но Кади не стала бы играть, если бы меня не было на трибунах.

Он хмурится:

– Ты серьезно?

За окном раздается гул автомобильного двигателя, переходящий в рев, когда машина сворачивает на подъездную дорожку.

Страт бледнеет и проверяет свой телефон.

– Пошли, – говорит он, поднимая со скамейки. Когда мы проходим мимо входной двери, звякают ключи, и Страт практически толкает меня вверх по лестнице. – Моя комната справа, – шипит он.

Он, похоже, не хочет, чтобы я видела пришедшего.

Или не хочет, чтобы этот человек видел меня.

Он толкает меня в комнату и закрывает дверь как раз в тот момент, когда открывается входная на первом этаже.

– Прости, это мой папа. Ты подождешь несколько минут, пока я с ним пообщаюсь? – В его глазах мольба и нежность. Извинение и вопрос одновременно. Он словно говорит: помоги мне.

– Конечно, – говорю я.

Плечи Страта немного расслабляются.

– Спасибо. – Секунду мне кажется, что он наклонится и поцелует меня в лоб. Странное чувство, как будто он делал это раньше.

Затем он выскальзывает за дверь, оставляя меня одну в комнате. Я чувствую себя неловко в чужом пространстве.

Проходит два удара сердца, прежде чем я осознаю: это не та спальня, которую я видела в своих воспоминаниях.

Прежде всего, она меньше, может быть, на треть, по сравнению с тем просторным, светлым помещением. Обои потемнели, а на потолке появились ржавые пятна.

Дверца его шкафа открыта, и внутри аккуратно развешана школьная форма Святого Свитуна: белые рубашки на верхнем уровне, серые брюки на нижнем.

Здесь есть кое-что из того, что ожидаешь увидеть в комнате ученика частной школы. Полка, заставленная дорогим парфюмом и средствами для волос. Блестящий ноутбук, но рядом с сенсорной панелью наклеен штрих-код. Значит, его выдали в школе. На полу стоит корзина с кремами для обуви и щетками, а к стене прислонена гладильная доска. Он сам чистит обувь и гладит одежду. Хочет не отставать от одноклассников? У меня щемит сердце, когда я думаю о том, чтó ему приходилось делать, чтобы создать впечатление, что он вписывается в общество, в то время как у его одноклассников наверняка есть домработницы.

Мое внимание привлекает полка у окна. Я подхожу ближе, чтобы получше разглядеть, что на ней стоит. Игрушки, но странные. Трехрукая фигурка из «Звездных войн». Игрушечная коллекционная машинка, совсем без краски, только молочно-белый пластик и грубое железо.

Недостатки – это интересно, – сказал он.

Я трогаю двойную монетку в кармане.

Мое внимание привлекает движение за окном. Его отец плетется к потертой садовой скамейке из посеревшего и потрескавшегося дерева.

Он – пожилая и усталая версия Страта. Они оба высокие и стройные, но худоба его отца кажется нездоровой. На нем форма из темно-синей ткани, на нагрудном кармане значок, который я отсюда не могу разобрать. Может быть, он механик или сантехник? Но на его руках нет черных пятен.

Он крутит золотое кольцо на безымянном пальце левой руки, и я вспоминаю слова Страта о том, что его отец тяжело переживает годовщину смерти его мамы. Мое сердце подскакивает к горлу. На этой скамейке они обычно сидели вместе?

Скрипит входная дверь. Страт, все еще в пиджаке от формы Святого Свитуна и не вписывающийся в обстановку, опускается на скамейку, оставляя свободным пространство посередине.

Его отец пытается улыбнуться, но его улыбка такая усталая и жалкая, что на нее больно смотреть. Он похлопывает Страта по колену, а затем встает с большим трудом, хотя на вид ему всего сорок с небольшим.

Страт еще какое-то время сидит на скамейке. Он смотрит в сторону, его челюсть сжата, как будто он пытается не заплакать.

Мне щемит сердце.

Я оглядываю странную, незнакомую комнату, в которую, как я начинаю подозревать, он никогда не приводил меня, когда мы были парой. Во всех моих воспоминаниях он всегда был счастливым и обаятельным. И я знаю, что прежняя Ария была бы счастлива никогда не заглядывать за этот фасад. Но Страт, которого я знаю теперь, – это реальный человек, а не глухая стена, на которую я могу спроецировать принца своей мечты.

– Прости, что я так долго, – говорит Страт. – Если я не приготовлю папе что-нибудь поесть, он вообще не будет есть.

– Все в порядке. Я нашла твою полку с игрушками, – говорю я, пытаясь разрядить обстановку. – Мне стоит беспокоиться?

Это вызывает у него улыбку.

– Мне нравится коллекционировать игрушки с производственными дефектами.

Я лезу в карман.

– Тогда тебе может понравиться вот это, – говорю я, кладя двойную монету ему на ладонь.

– О, ничего себе, – говорит он, рассматривая ее. – Немного неестественно, да? Как яйцо с двумя желтками.

– Это наша с Кади монетка. Мы нашли ее на пляже и с тех пор по очереди носим как талисман на удачу.

– Мне это нравится. – Он кладет монетку обратно мне на ладонь и сжимает ее моими пальцами. – Более значимо, чем мой трехногий Шрек.

– Да. Страт? Сейчас подходящий момент сказать тебе, что это не та спальня, которую я видела в своих воспоминаниях?

Он замирает.

– Серьезно?

– Да.

Он окидывает взглядом свою комнату.

– Боже. Если бы я знал, я бы не притащил тебя сюда. – Он проводит рукой по лицу. – Но ты сказала, что видела постер «Слайдкик».

– Это был тот же самый плакат. Но комната была... побольше.

– То есть огромная.

– Да. Встроенные книжные полки. Два эркерных окна. Бледно-голубое покрывало на кровати.

Страт опускается на кровать.

– Я должен был догадаться. Скорее всего, это была комната Мика. Он при деньгах, если ты еще не догадалась. В отличие от меня. – Он указывает на плакат у себя на стене. – Отец Мика – солист «Слайдкик».

Я изумленно открываю рот.

– Серьезно?

– Да. И он один из самых небогатых учеников в школе. Если бы я сказал тебе, кто еще учится в Свитуне, мне пришлось бы тебя убить.

– Пожалуйста, не говори мне.

Ух ты. «Слайдкик». Сейчас они очень популярны. Отец Мика, должно быть, Брюс, старший из двух фронтменов, потому что самый молодой участник всего на несколько лет старше меня. Лео Стерлинг. Я знаю о нем из-за его загадочной и эпичной истории любви.

Я осторожно сажусь рядом со Стратом на край его кровати.

– Страт... Не думаю, что ты приводил меня сюда раньше. Или рассказывал мне о своих маме или отце. – Что-то проясняется в моей голове. Это кажется важным, но я не могу до кона это понять. – Мне кажется, что я не знала тебя раньше по-настоящему.

Мы молчим.

– Теперь я тебя знаю? – спрашиваю я тихим голосом.

Его взгляд прикован ко мне.

– Да, – твердо говорит он. – Да, Ария.

– Просто... кое-что не дает мне покоя. Во флешбэках, которые у меня были, ты никогда не ездил на своем универсале. Ты был на шикарном красном кабриолете с откидным верхом.

Он хмурится:

– Похоже на тачку с откидным верхом Мика.

Я будто хожу по минному полю, и не знаю почему. Что-то не сходится.

– Я уверена, ты сказал, что она твоя.

– Правда? – Он хмурится в искреннем замешательстве, пытаясь понять действия своего прежнего «я». – Ты думаешь, я позаимствовал ее, чтобы произвести на тебя впечатление? – Его плечи поникают. – Честно говоря, я мог такое сделать.

Я сглатываю.

– Страт, если бы я узнала об этом раньше... как ты думаешь, может быть, именно поэтому я тебя стерла?

Он наклоняется вперед, упираясь локтями в колени.

– Черт. Это вполне вероятно. – Страт оглядывает свою комнату. – Значит, шансы на то, что какие-то воспоминания вернутся здесь, довольно малы, да?

– Да. – Я вздыхаю. – Все еще так много пробелов. И по-прежнему ничего, что могло бы подсказать, почему мы решили стереть друг друга.

– Есть ли еще какое-то место, которое мы могли бы проверить? Что еще ты видела?

– Несколько воспоминаний поменьше, но я не смогла понять, где мы были.

Страт на мгновение замолкает, затем выпрямляется:

– Подожди, а как насчет того, о чем говорил Дин? Качели на гребне холма? Он сказал, что мы часто бывали там, верно?

– Он, должно быть, говорил об арт-инсталляции. Гигантские красные качели с видом на озеро Талланох.

– Когда, если не сейчас, – говорит Страт, вставая, и я вижу, что ему не терпится убраться отсюда.

Я в последний раз оглядываю его спальню и выхожу вслед за ним.

Глава двадцать пятая

Когда мы подъезжаем к смотровой площадке на гребне холма над озером Талланох, на землю падают последние лучи дневного света.

Отсюда открывается потрясающий вид – кажется, будто мы на вершине Калифорнии. Сколько я себя помню, на этом месте всегда устанавливали грандиозные художественные инсталляции, но гигантские качели были моими любимыми. Высокая красная рама, металлический молоток изгибается дугой, как лента Мебиуса. Они в два раза больше обычных качелей, а на сиденье с удобством могут разместиться три человека. Или шесть, как мы сделали однажды летним вечером в восьмом классе.

Страт закатывает рукава свитера до локтей.

– Что мы ищем?

Я обхожу качели.

– Я не знаю. Я не видела никаких воспоминаний о нас в этом месте.

– Дин и Холлис, похоже, думают, что мы часто бывали здесь, но нет, мне это место тоже ни о чем не напоминает.

Я подхожу к крутому обрыву. Внизу я вижу бледный изгиб единственного песчаного пляжа на озере. Там ежегодно проводится летний фестиваль Риджкрофта, и это популярное место для проведения брачных церемоний. Должно быть, именно туда мы спускались на вечеринку у костра, о которой говорила Холлис.

Мы со Стратом устраиваемся бок о бок на качелях. Мои ступни едва касаются земли, но ноги Страта достаточно длинные, чтобы он мог отталкиваться, и мы раскачиваемся.

Он смотрит вниз.

– Прости за моего отца.

– Тебе не нужно извиняться. У меня тоже семейные проблемы. – Некоторое время мы качаемся в тишине. – С ним ведь все будет в порядке? Он кажется таким грустным.

– Думаю, он продолжит в том же духе. Я не помню, чтобы он вел себя как-то иначе.

– И это ты заботишься о нем, а не наоборот.

Он кивает.

– Я должен это делать.

– Ты не должен этого делать, – тихо говорю я. – Но это говорит о том, какой ты.

– Любой бы так поступил. – Он пожимает плечами.

– Не думаю. – Меня снова охватывает чувство вины. Если бы Кади ушла – я совсем не уверена, что стала бы поддерживать свою семью, готовить, убирать и помогать платить за квартиру. Я едва могу смотреть на Кади, когда прихожу в больницу.

– Моя мама попросила меня помочь. – Он достает из кармана бумажник. Его рука немного дрожит, когда он протягивает мне сложенный вчетверо листок бумаги. – Это ксерокопия, так что не бойся ее помять.

Я разворачиваю бумагу.

– Она оставила это в моей комнате, написав на конверте, чтобы я открыл его, когда мне исполнится тринадцать. Я открыл, когда мне было одиннадцать.

– Одиннадцать? О, Страт.

– Она знала, что отцу будет тяжело, но я не думаю, что она понимала, насколько.

Он был подавлен. Потерял работу. Не ел. Все время спал. Моя бабушка помогла нам пережить бóльшую часть этих лет, присылала деньги, а затем появлялась дважды в год, и каждый ее визит заканчивался тем, что она читала ему нотации, что он просто должен взять себя в руки. Вместо этого он погружался в свое горе еще глубже и плакал целыми днями. Я ненавидел ее визиты. После того как она уезжала, ему становилось намного хуже.

– Он никогда не думал о том, чтобы провести удаление? – осторожно спрашиваю я.

– Никогда. Он хотел запомнить о ней все.

Я касаюсь слов, которые оставила ему его мать, потрясенная тем, что он доверяет мне это. И я не могу перестать удивляться, что она вообще оставила это письмо. Что-то в этом кажется... неправильным. Пообещай мне, что позаботишься о нем. Это то, что она должна была сказать своему мужу. Но не сыну.

– Я устроил отца на работу в школу Святого Свитуна, – продолжает Страт. – Составил резюме и убедительное сопроводительное письмо с душещипательной историей и отнес его в офис. Вот почему я хожу туда. Бесплатное обучение для детей сотрудников.

– А что он преподает?

– Он не преподает. Он уборщик. – В его словах слышится лишь легкий намек на вызов, как будто он привык к тому, что люди осуждают его за это.

Ох. Я не могу себе представить, как трудно быть сыном уборщика в частной школе, но Страт максимально преуспел в преодолении всех сложностей и стал популярным и всеми любимым. Это его обаяние – интересно, насколько Страт обладал им изначально и насколько ему пришлось развить его, чтобы выжить?

Мою грудь распирает от того, как сильно я восхищаюсь им за готовность справляться с самыми трудными вещами. Хотела бы я быть такой.

Я аккуратно складываю записку и возвращаю ее Страту. Мне кажется жестоким, что его мама взвалила на него такую ответственность. В письме есть и другие, более приятные вещи, и ясно, что она обожала его. Я напоминаю себе, что она была больна. Просто ближе к концу она, возможно, принимала не лучшие решения.

– Страт... Я знаю, у нее были добрые намерения, но тебе не кажется, что просить об этом ребенка в тринадцать лет было немного чересчур?

– Все в порядке. Правда, – говорит он. – Мне нравится быть таким, каким я нужен людям.

А как насчет того, какими они нужны тебе? Я чуть не спрашиваю.

А какой я нужна ему?

Он засовывает письмо обратно в кармашек для фотографий в своем бумажнике. Затем он сжимает мою руку, лежащую на колене, своей. Вздыхает.

– Что ж, если ничего не появляется, нам лучше уехать, пока не стемнело окончательно.

Я киваю, соскальзывая с сиденья. Когда я хватаюсь за красный поручень, мое кольцо звякает о полый металл. Я хватаю его за руку.

– Страт – смотри!

На металле выцарапаны буквы: АЛ + СМ, обрамленные сердцем и стрелой купидона. На красной краске вырезаны сотни инициалов – так странно, что мое кольцо попало именно на эти.

– Как ты думаешь, это наши? – спрашиваю я, пробегая пальцами по буквам.

Поразительно, что несколько месяцев назад мы были здесь вместе. Что мы написали это, а я ничего об этом не помню.

Мой палец задерживается на буквах. Воспоминание будто витает в воздухе, но я никак не могу его поймать.

Мы обходим качели еще раз, но больше не находим никаких зацепок и воспоминания не появляются. На обратном пути Страт включает фонарик на телефоне, чтобы мы не споткнулись о кочку или не угодили в яму.

Он провожает меня до дверцы моей машины. Я думала, что уже начинаю привыкать к ощущению близости с ним, но когда он смотрит на меня, чтобы пожелать спокойной ночи, я снова дрожу от приятного ощущения.

– Воспоминания кажутся такими реальными, когда они приходят, правда? – спрашивает он. – Был такой случай, когда мы рано утром поехали в Санта-Крус, чтобы встретить рассвет, а потом я повез тебя за кофе, но мы... – Он тихонько кашляет. – Мы так и не добрались до кофейни. – Его карие глаза темнеют, и он смотрит на меня так пристально, что у меня подкашиваются ноги. – Я не мог отвести от тебя глаз, Ария.

Я сглатываю. Становится все труднее отделять чувства «до» от тех, что пульсируют во мне сейчас. Эмоции так похожи, словно мы идем тем же путем и нам суждено проходить именно эту историю. Остается только надеяться, что в этот раз все закончится иначе.

– Ария? У меня завтра конкурс пианистов. Мне бы очень хотелось, чтобы ты пришла.

Я киваю. Я не смогла бы отвести взгляд, даже если бы попыталась.

– Просто скажи, куда приехать.

Глава двадцать шестая

После дня, который у нас был, я, конечно, не ожидаю проснуться в полночь в детском крытом парке развлечений, но происходит именно это.

Я лежу морской звездой на поверхности площадки для игры в мяч, которая больше олимпийского бассейна, и плаваю в миллионе перламутровых пластиковых шариков.

– Страт? – зову я. Я барахтаюсь, неуклюже перекатываясь, окруженная запахом пластика и тихим щелкающим звуком, который издают шарики, перемещаясь вокруг меня. Я подбираю под себя ноги, но яма глубже, чем я думала, и я не могу достать до дна. Я пробираюсь к краю, как неуклюжий малыш.

– Страт!

– Я здесь, – доносится его голос, далекий и приглушенный.

Наконец я добираюсь до края площадки и поднимаюсь по мягким голубым ступенькам.

– Сюда, – зовет Страт из игрового зала, смотря на меня сквозь сетку.

– Я не могу понять, как выбраться из этой чертовой штуки.

– Подожди. – Он исчезает.

Я осматриваюсь, пока жду. Место похоже на пещеру с высокими сооружениями для лазания, блестящими горками, батутами и прорезиненными ямами, простирающимися насколько хватает глаз. Здесь, должно быть, есть потолок, но он так высоко, что, когда я смотрю вверх, я вижу только туман.

Вместо ярких клоунских красок игровых залов моего детства здесь все мягче. Нежные оттенки, голубые и розовые, пронизанные мерцающим ультрафиолетовым.

Наконец появляется Страт, поправляя одежду. Он все еще выглядит немного подавленным, его плечи чуть тяжелее, чем обычно.

– Странное место. Здесь есть даже космическая ракета, – говорит он, глядя на башню, возвышающуюся перед нами. Ярко-белый цилиндр с вершиной, как у ракеты НАСА. На самом верху – иллюминатор – полусфера из прозрачного пластика. Он манит своим блеском.

Я бросаю взгляд на Страта. Его дом, отец, письмо мамы – все это было таким тяжелым. Мне больно осознавать, что он пытается быть всем для своей распавшейся семьи, но никто не пытается быть кем-то для него.

Он всегда делает для меня маленькие добрые поступки, мягко возвращая меня на твердую почву сотней неведомых мне способов. Желание поднимается во мне, как воздушный шарик. Сегодня вечером я собираюсь сделать для него что-нибудь доброе. Помочь ему избавиться от этой ноши и хоть на время ощутить себя по-настоящему счастливым.

Я толкаю его в плечо, выводя из равновесия.

– Кто первый залезет на вершину ракеты?

Страт открывает рот, но я не слышу его ответа. Я бегу. Ныряю в проход в нижней части ракеты, пробираюсь сквозь тяжелые подвесные боксерские груши, прыгаю по ступеням, изображающим кочки в болоте, взбираюсь по склону с вращающимися балками.

Он хватает меня сзади за платье, тянет за собой и, пролетая мимо меня, вырывается вперед.

– Эй, так нечестно!

– Кто сказал, что ребята из Святого Свитуна играют честно? – кричит он, ловко переходя через веревочный мост, а я, пыхтя, спешу за ним.

– Выпендриваешься, – говорю я, смеясь.

Следующий пластиковый туннель ведет в тупик, и я поворачиваюсь в поисках выхода. В потолке дыра. Вверх идут ступеньки из толстых веревок. Я извиваюсь, как червяк, поднимаясь по ним. Наконец-то я врываюсь на последнюю площадку. Мы уже высоко!

Я догоняю Страта, но, когда пытаюсь протиснуться мимо него вперед, он сбивает меня с ног и прижимает к полу. Наша кожа прилипает к фиолетовому винилу.

Когда его пальцы напрягаются на моих ребрах, в том месте, где я всегда боялась щекотки, моя реакция не заставляет себя ждать.

Глаза Страта надо мной сияют, будто он только что нашел клад.

– О, да ты, оказывается, очень боишься щекотки!

Я не могу ответить. Все мое тело напрягается, и мой смех становится тихим сопением. Его пальцы, натренированные за годы танцев над клавишами пианино, сжимают меня все крепче.

Я позволяю ему щекотать меня до тех пор, пока не начинаю задыхаться.

Ему это нравится. Моя нелепая реакция, писклявые, неловкие, фыркающие звуки, которые я издаю, или просто тот факт, что он делает все это легкими движениями своих пальцев.

Когда уровень кислорода в моей крови становится критическим, я хриплю:

– Ладно, ладно, сдаюсь.

И его руки мгновенно замирают.

Все замирает.

Страт смотрит на меня сверху вниз, и мы оба лыбимся, как маньяки. Он растянулся во весь рост, почти придавив меня, если не считать локтей, на которые он опирается, и когда он выдыхает, я вдыхаю, и наши животы двигаются совершенно синхронно.

Внезапно его пальцы на моих ребрах перестают вызывать чувство щекотки. Его рука лежит на моем боку – теплое, твердое прикосновение.

Я видела такое в кино. Наступает тот самый момент, когда улыбка превращается в благоговейное вожделение. Это происходит прямо сейчас.

У меня внезапно приятно тянет внизу живота. Наши улыбки сменяются напряженной серьезностью.

Его взгляд скользит вниз, к моему рту, и воздух сгущается. Мое тело внезапно начинает гореть под его весом. Страт поднимает взгляд, ища мои глаза. Его зрачки пылают.

Насколько все было бы лучше, если бы не ночная дымка, окутывающая нашу полночь?

В его глазах вспыхивает озорной огонек. Прежде чем я успеваю понять, что это значит, он спрыгивает с меня.

Ну уж нет... Он предпринимает последнюю отчаянную попытку первым взобраться на вершину ракеты.

Я вскрикиваю.

– Ах, ты подлый, грязный...

Он карабкается по мягким роликам, как воин-ниндзя. Я хватаюсь за край его джинсов на щиколотке и подтягиваюсь вслед за ним. Мы вваливаемся в круглую комнату на вершине ракеты и падаем на гладкий белый пол. Из-за фиолетового света пространство кажется неземным.

Мы оба смеемся. Я улыбаюсь так широко, что у меня болит лицо.

– Не могу поверить, что ты это сделал! – хриплю я.

– Я тоже, – говорит он. – А ведь я даже не люблю соревноваться.

– Ты зарабатываешь на жизнь тем, что участвуешь в конкурсах пианистов.

– Да, но только чтобы пополнять запасы в холодильнике, а не чтобы надрать кому-нибудь задницу.

Мы оба по-прежнему улыбаемся от уха до уха, и в безмолвном диалоге наши взгляды соглашаются в том, что это самое веселое мгновение, которое у меня когда-либо было. Это радость.

Я прижимаю руку к груди. Кажется, будто сердце вот-вот выскочит из-под ребер.

– Можно умереть от физических упражнений? – спрашиваю я, едва дыша. – Это моя максимальная нагрузка за последние годы.

Но это было классно. Освежающе и драйвово. Впервые за долгое время я не думала ни о чем, кроме того, как добраться до этого места, и теперь я в эйфории.

Мы подползаем к пластиковому пузырю. Я прижимаю ладони к прозрачному пластику. Мой желудок сжимается. Мы на высоте восьми-девяти этажей, и только тонкий слой оргстекла не дает нам упасть на прорезиненный мат, переливающийся фиолетовыми точками-конфетти, внизу.

Конструкция под нами качается. Я напоминаю себе, что даже вершины небоскребов должны смещаться – зданиям нужно быть чуть гибкими, чтобы не сломаться. Страх заставляет меня потянуться к Страту – и его рука тут же обхватывает мою.

– Полночь же не допустит, чтобы мы пострадали? – спрашиваю я.

– Мне все еще кажется странным, что ты думаешь, будто это разумное существо.

Высунувшись на пару сантиметров, я гляжу на раскинувшийся под нами детский рай:

– Как ты думаешь, эти места создаются только нашим разумом? – Это могло быть правдой для поляны в лесу, Венеции, Парижа, но я никогда не увлекалась бассейнами с шариками или космическими кораблями НАСА.

Страт смотрит наверх.

– О, ничего себе. Иди сюда. Ложись.

Я осторожно переворачиваюсь на спину. Мы оказываемся плечом к плечу, локоть к локтю, бедро к бедру, наши спины прижимаются к мягкому изгибу прозрачной перегородки.

И вместе смотрим в туманную темноту.

Костяшки его пальцев проводят по моим. Я колеблюсь. Я знаю, что должна отстраниться – сохранить дистанцию, которую я заставляю себя держать, – но вместо этого я вкладываю свою руку в его.

И опять все становится словно в тумане, и я просто хочу ощущать каждый сантиметр его ладони на своей. Я отчаянно хочу еще большей близости, но не могу понять, как это возможно.

– Готова отправиться в открытый космос, Ария Ленделл?

Он улыбается так, словно это лучший момент в его жизни. Он счастлив. Я это сделала.

Эйфория от щекотки проходит, оставив после себя сладкое ощущение. Страт поворачивается ко мне, и я чувствую тягучую нежность, глубокую и нарастающую с каждой секундой.

Это нежность к нему.

И эта полночь – не шампанское в Париже и не медленные поцелуи на гондоле в Венеции. Это не вальс на вечере выпускников и не полет на воздушном шаре над туманными каньонами. Этого точно не было в моих пожеланиях к моей эпической истории любви, я бы никогда не совершила это веселое восхождение с шариками-ракетой-щекоткой с Кади и не заставила бы моих Барби повторить этот сценарий.

Но теперь это моя любимая полночь.

Глава двадцать седьмая

От звука автомобильного гудка мой подбородок дергается. Я шагнула на дорогу, не поглядев по сторонам, прежде чем ее перейти. Я забыла, какое оживленное движение в его городе, который так отличается от моего городка в долине с населением всего в двадцать тысяч человек.

Где находится концертный зал? Я не могу опоздать на выступление Страта, после того как пообещала ему прийти. Синяя стрелка на моей карте поворачивается то в одну, то в другую сторону, и я прохожу целый квартал, прежде чем понимаю, что шла не в том направлении.

К моменту, когда я наконец нахожу современный белый фасад концертного зала, мои пальцы в винтажных туфлях с Т-образными ремешками начинают пульсировать. Страт стоит, прислонившись к стене, он будто сошел с обложки музыкального альбома. Он ест яблоко, а ветерок с запахом дизельного топлива ерошит его волосы. Что-то внутри меня сжимается.

Я хочу задержаться в этом моменте, наблюдая за ним, пока он меня не заметит, но он поднимает голову, словно почувствовав мое присутствие, и его взгляд пронзает мои глаза, так что это ощущается почти физически.

Я машу ему и иду вперед – нет, стоп, прежде чем переходить дорогу, надо убедиться, что нет машин.

Страт выпрямляется, отталкиваясь от стены. Он в костюме, и, боже, он выглядит потрясающе. Его улыбка шире и белее, чем здание за ним.

– Тебе надо было надеть ту рубашку с кружевными манжетами, – говорю я. Гравитационная сила снова здесь, она притягивает нас, как только мы оказываемся на орбите друг друга.

– Представь себе, судьи не одобряют такие штуки.

– Они многое упускают.

– Точно! Ты бы слышала, какой шум они подняли из-за моих волос. Мне кажется, там было слово «буйные».

Я протягиваю руку и возвращаю одну медную спиральку его волос на место. При этом моя грудь касается его груди.

– Мне нравятся буйные, – говорю я. Слова вылетают прежде, чем я осознаю, как это звучит.

– Я уловил, – говорит он немного хрипловатым голосом.

Страт распахивает передо мной сверкающую стеклянную дверь, как швейцар в дорогом нью-йоркском отеле. Вестибюль высотой в пять этажей, с потолка свисает люстра в стиле ар-деко. Везде развешаны гигантские плакаты, на которых изображены танцоры в движении, актеры в бархатных камзолах, запечатленные в самых напряженных сценах, музыканты с закрытыми глазами, увлеченные своей мелодией.

– Позвольте мне взять ваше пальто, – говорит Страт.

Я расстегиваю пальто и слегка вздрагиваю, когда его руки ложатся мне на плечи. Еще одно «в первый раз», никто раньше не снимал с меня пальто.

Когда я поворачиваюсь, взгляд Страта прикован к моему платью:

– Ты выглядишь сногсшибательно.

Я расцветаю под его взглядом. Он сказал, что люди обычно наряжаются на концерты, поэтому я надела платье, которое назвала «Послеобеденный чай с Вайолет Би». У него рукава Джульетты – длинные с объемным верхом, высокая талия в стиле ампир, а юбка до щиколоток украшена яркими фиолетовыми цветами.

Я поворачиваюсь и замечаю единственный плакат, который я еще не видела, – с изображением Айеми Онуки, запечатленной в прыжке жетё, высотой в три этажа.

– Ох, – шепчу я. Я внезапно превратилась в маленькую девочку с широко раскрытыми глазами, которая смотрит на своего кумира. – Раньше я была одержима этой танцовщицей.

Мои воспоминания о том, как я приходила сюда каждое Рождество, складываются в идеальную инстаграмную картинку. На улице было прохладно и свежо, а мы с Кади грелись в фойе в одинаковых красных бархатных платьях. Мама всегда наряжала нас и водила в шикарный ресторан перед выступлением, и нам нравилось чувствовать себя маленькими гламурными взрослыми.

Я была очарована балетом, смотрела с восхищением на эту роскошь. Но вечера всегда становились ярче, когда она выходила на сцену. Айеми Онуки, прима-балерина театра, исполняла роль Феи Драже. Я двигалась на краешек стула, не сводя с нее глаз. То, как она парила над сценой, воздушная, совершенная, не было похоже ни на что из виденного мной.

После этого я потратила все свои карманные деньги на браслетик и плакат с Айеми Онуки в позе арабеска, который до сих пор висит у меня над кроватью. Изящество. Элегантность. Красота. Совершенство. И там было много цветов. Я была влюблена.

– Подожди, – говорит Страт. – Дай-ка я кое-что проверю. – Он смотрит в свой телефон, щурясь на текст, слишком мелкий, чтобы я могла его прочитать. Когда он находит то, что искал, он берет меня за локоть и разворачивает к себе. – Пойдем, у нас еще есть время.

– Время для чего?

Он берет меня за руку, и мне приходится очень постараться, чтобы мир не сузился до ощущения тепла его ладони на моей. Он ведет меня через кафе в вестибюле к полускрытой двери без опознавательных знаков, затем достает из бумажника карточку-ключ и прикладывает ее к электронной ручке.

– Мне разве можно сюда? – шиплю я, когда мы проходим мимо камеры хранения, заставленной ящиками с документами. Не похоже, что эта часть здания предназначена для публики.

– Можно. Я участвую не только в концертах и конкурсах, но и в балетной труппе. Работаю у них время от времени уже около года.

– В их оркестре? – Я выпучиваю глаза. Это кажется очень крутым.

– Нет, просто помогаю с репетициями, когда их музыкальная команда не успевает. У них есть дирижер и два постоянных пианиста, поэтому я обычно прихожу только на получасовые репетиции небольших вариаций, пока они отрабатывают отрывки со вторым и третьим составом. Но мне присылают расписание всех репетиций. И угадай, кто там прямо сейчас?

Я резко останавливаюсь. Стою в коридоре. Наши сцепленные руки дергаются, как туго натянутая веревка, и он рикошетом возвращается ко мне.

– Серьезно? Айеми Онуки?

Он ухмыляется.

– Они готовятся к представлению, которое объявят на следующей неделе. Они будут не в костюмах, но мы увидим все танцы.

– Я... разве нам не нужно готовиться к твоему соревнованию? Тебе не нужно размяться или что-то в этом роде?

– Я уже размялся, – говорит Страт, шевеля пальцами, как джазовый пианист из фильмов. – И у нас еще есть время, до того как режиссер-постановщик начнет нервничать и искать меня.

Я все еще колеблюсь. Почему я не хочу этого видеть? Со мной что-то не так.

Мы останавливаемся перед дверью со встроенным смотровым окошком. Внутри зала танцоры расхаживают в простых репетиционных трико и леггинсах.

– Мы прокрадемся в дальний конец зала, – тихо говорит Страт. – Просто сиди тихо и делай вид, что нас пригласили, и никто не будет задавать вопросов.

Он открывает дверь, и нас окутывает энергия, звуки и движение. Мы опускаемся на жесткие пластиковые стулья у зеркальной задней стены. Страт кладет мое пальто себе на колени, и есть что-то странно интимное в том, как просто он с ним обращается, и это отвлекает меня от моих переживаний.

Страт машет рукой мужчине у блестящего черного рояля. У него пушистые волосы пшеничного цвета и круглые очки в металлической оправе. Он похож на европейца, возможно, немца.

– Мой босс, – шепчет Страт мне на ухо. – Он великолепен.

Статная женщина выходит на середину «сцены» – просто квадрата, обозначенного яркой лентой.

– Начнем сначала и прервемся после гранд па. – Она обращается к мужчине за роялем. – Мистер Мюллер, начинайте.

Кивнув, пианист оживляется. Воцаряется тяжелая тишина, все встают на свои места.

Пианист берет первый аккорд, и зал торжественно замирает.

На сцену выходит кордебалет. Их трико поношены и выцвели. Их пуанты даже не розовые.

Мое тело рвется к двери. Интересно, Страт заметит, если я закрою глаза? Легким движением он поворачивает ко мне экран своего телефона. Он напечатал мне сообщение в приложении для заметок.

Что не так? Ты хочешь уйти?

Я беру телефон у него из рук и набираю ответ:

Не уверена, что хочу видеть их такими. Не в костюмах, в беспорядке.

Таких потных? – печатает он.

Именно.

Какое-то мгновение он обдумывает мои слова:

Почему нет?

Я поднимаю взгляд на сцену:

Это некрасиво.

Он хмурится. Его пальцы порхают по экрану. Он возвращает мне телефон.

Все эти вещи – костюмы, безупречное исполнение – всего лишь декорации. Движение и есть искусство. Смотри.

И тут выходит Айеми. Выпрыгивая из крыла, как она делала это много лет назад, только у нее нет настоящих крыльев, и вокруг лишь голая студия с зеркальными стенами. Ее одежда для репетиций более рваная, чем у некоторых молодых танцовщиц, хотя она, должно быть, зарабатывает приличные деньги. У нее самые высокие гонорары. Прима-балерина.

Ее колготки растянулись, а черный купальник выцвел до грязно-серого цвета. Пуанты в пятнах и изодраны. На ее лице блестит не макияж, а пот. На подбородке шрамы от угревой сыпи. Ее лоб покрыт потом, а из пучка выбиваются пряди волос.

Я не могу на это смотреть. В моих глазах с нее слетел идеальный образ. Танцовщица, которая была моим кумиром в течение восьми лет, низвергнута со своего пьедестала за восемь минут.

Продолжай смотреть, печатает Страт, как будто может читать мои мысли.

Мне больно не сводить с нее глаз еще одну мучительную минуту. Вторую.

А потом.

Я наблюдаю, как напрягаются ее мышцы. Вблизи они не просто изящны – они крепкие и сильные. Я вижу, как ее ключицы поднимаются и опускаются от усилий, что совершенно не заметно во время спектакля, но с такого расстояния очевидно.

В театре это соло будет смотреться непринужденно. Воздушно. Идеально. Блестяще. Но теперь я вижу, что это работа. И это вдруг становится еще прекраснее, потому что теперь я вижу в этом мощь. Контроль. Усилие. Страсть.

Я восхищена.

Все взгляды в зале прикованы к ней. Пианист играет эмоциональное крещендо, и Айеми удерживает свою финальную позу пять, десять, пятнадцать секунд, от которых у меня замирает сердце.

Момент заканчивается взрывом аплодисментов, и я с удивлением обнаруживаю, что тоже хлопаю, громче всех в зале.

Страт ловит мой взгляд. Он наклоняется, касаясь губами моего уха.

– Видишь? За внешним, наворотами и декорациями, конечно, можно увидеть уродство. Но можно обнаружить и кое-что еще.

Более глубокую и неожиданную красоту.

– Черт, – говорит он. – Мне уже нужно бежать за кулисы. Давай я отведу тебя в зал.

Я в оцепенении следую за ним, и его слова еще долго звучат в моей голове.

Я едва замечаю четырех человек, выступающих перед Стратом. В темноте, которая, словно одеяло, накрывает аудиторию, я сворачиваю свою программку в плотный треугольник и вожу им по колену, пока на нем не появляется красная линия.

Я выжата как лимон. Слишком измотана для новых откровений.

Может быть, именно поэтому, когда Страт пересекает сцену своим небрежным уверенным шагом, который, как я теперь знаю, появился после многолетнего притворства, что он принадлежит миру, из которого не вышел, у меня такое чувство, что это мое сердце выходит на сцену.

Его первая песня звучит бодрой рысцой, пальцы живо стучат по клавишам, как гарцующий пони в цирке. Он хорош. Невероятно хорош. Публика поддерживает его с первого аккорда.

И волосы у него буйные. Отвлекающие, прыгающие в такт сложным, каскадным ритмам. Я ужасно за него переживаю, хотя сам он не подает признаков волнения. Я бросаю взгляд на трех судей, сидящих за столом в нескольких рядах позади меня, их лица освещены маленькими лампочками.

Зрители одобрительно хлопают, и я тоже. Это было хорошо? По лицам судей ничего нельзя прочитать.

Страт ерзает на скамье, растягивает шею и разминает пальцы. Я вздрагиваю: другие участники были немного более... почтительны. Но, похоже, что им было не так весело, как Страту.

Он знает, где я сижу: он сам выбрал место и взял для меня билет, но он не смотрит в мою сторону.

Я ругаю себя за то, что подумала, что он будет смотреть. Ему нужно сосредоточиться. Это важное событие. Денежный приз в две тысячи долларов.

Вторая мелодия начинается с робкого, задумчивого напева. Вопрос, за которым следует ответ. На этот раз он покачивается. Закрывает глаза. Музыка наполняет людей эмоциями. Мы слепо следуем за ней, и сердцебиение замедляется в такт мелодии, сочиненной столетие назад.

Когда в воздухе повисает последняя нота, я задерживаю дыхание. Зал замирает. Страт неподвижен, все еще склонившись над клавишами. Последняя нота разносится в воздухе, а затем затихает. Это мгновение всех потрясло, и потом раздались аплодисменты.

Только тот, кто хорошо его знает, мог бы уловить, как напряглась его спина. Как резко он выдохнул. Когда Страт встает, чтобы поклониться, он прижимает костяшки пальцев к глазам, и я понимаю, что он плачет.

О, боже мой.

У меня внезапно заныло все тело. Это чувство совсем не похоже на захватывающее возбуждение влюбленности. Тоска по Олли, Остину, Дину... все это было поверхностно и почти смешно. А вот это...

Это ранит.

Откровение поражает с новой силой. Любовь – это не когда кто-то открывает тебе дверь, заказывает столик в ресторане или даже приглашает на танец в холодной, выложенной плиткой ротонде.

Любовь – это сочувствие другому человеку, когда ему больно.

Это значит ощущать, как твое сердце разрывается из-за него, и желать, чтобы его печаль растворилась.

Я люблю Страта Мэдигана.

Снова.

Глава двадцать восьмая

Следующий день кажется другим. Он более яркий, краски более насыщенные. Я трепещу от вчерашнего откровения, меня переполняют чувства, которые занимают все пространство в моем теле. Но как бы сильно я ни хотела поехать куда-нибудь – куда угодно, лишь бы со Стратом, – я знаю, что мне нужно провести несколько часов в больнице.

Когда я добираюсь туда, я замираю на пороге. Интересно... после вчерашней встречи с Айеми – может быть, я смогу это сделать. Может быть, я смогу заставить себя посмотреть.

Я делаю глубокий вдох и захожу в палату.

Я побеждаю желание скользнуть взглядом мимо Кади и пойти прямо к своему креслу у окна. Она худее, чем была раньше. Мышцы, которые она с таким трудом заработала в волейбольной команде, ослабевают. Я накрываю ее руку своей. Я не в наушниках, поэтому меня ничто не отвлекает. У нее слишком холодная кожа, но я знаю эту руку. Это та рука, которая держала меня на похоронах нашей бабушки, та, которая билась со мной на пальцах в машине, когда нам было скучно в долгих поездках, та, которая каждый день передавала мне записки на уроках английского в первом классе старшей школы. Когда мы проходили Шекспира, в одной из них было написано:

достопочтенная сестра,

бьюсь челом, что:

– не предам тебя

– не подведу

– не солгу

– не оставлю

ЗАТКНИСЬ – написала я огромными буквами внизу и вернула ей, и мы не могли перестать хихикать до конца урока.

И вот я сижу здесь, держу ее за руку, и что-то ноет у меня в груди, но это не разрушает меня. Я могу это вынести.

Я горжусь собой за то, что хоть раз взглянула своему страху в глаза. Возможно, я сильнее, чем думала.

– Почему бы мне сегодня не посидеть рядом с тобой, а не у окна? – бормочу я, отпуская ее руку, чтобы подвинуть свой стул. На нем лежит толстая пачка документов, а на подоконнике стоит чашка кофе, от которой в воздух поднимается пар. Мама, должно быть, уже здесь.

Я беру бумаги, чтобы убрать их, думая, что это ее работа. Но тут на верхнем листе я замечаю название больницы. Пробегаюсь по тексту, и мне в глаза бросаются ужасные слова: «в случае введения красного кода», «стабильное вегетативное состояние» и «пожизненный уход».

Я бледнею, пока медленно просматриваю страницы.

И затем, на последнем листе, на более плотной бумаге, со словами, которые выглядят так, словно их напечатали старой ржавой кровью, написано:

НЕ РЕАНИМИРОВАТЬ

В тишине раздается отрывистый стук высоких каблуков.

– Ария? Я думала, ты сегодня снова будешь работать над своим групповым проектом.

При звуке маминого голоса у меня внутри все переворачивается. Я смотрю на нее, все во мне вибрирует. Я поднимаю бланк, как обвинение.

– Что это?

Она замирает.

– Мама? Что это? – хриплю я.

– Они не подписаны.

– Зачем тебе это вообще понадобилось?

Мама медленно моргает, тщательно подбирая слова:

– Детка, если ситуация не улучшится, нам, возможно, придется подумать о...

– Нет. – Я закрываю уши. – Нет, нет, нет.

Это те самые документы, о которых они с папой говорили в тот вечер, когда я впервые услышала слово развод? Меня тошнит. Но эта тошнота – ничто по сравнению с глубоким потрясением от того, что моим родителям когда-нибудь позволят принять такое решение. Разве оно не должно быть и моим? Она – половина меня. С точки зрения ДНК она – это я. Разве им не нужно мое разрешение, прежде чем отрезать от меня половину?

Вероятность того, что Кади может умереть, существовала всегда, просто я изо всех сил старалась не смотреть правде в глаза.

Дело не только во мне.

Я протягиваю маме бумаги. Коридор, лифт, вестибюль – все как в тумане, хлопанье дверцы моей машины отдается у меня в ушах, как эхо под водой. Я не могу здесь находиться.

Я не могу этого сделать.

Я пришла сюда, чтобы попытаться быть смелой, потому что думала, что теперь у меня есть внутренняя опора, но это оказалось сильнее меня.

Глава двадцать девятая

Меня трясет, когда я торможу у обочины напротив дома Страта. В спешке я не рассчитала и проехала одним колесом по траве, но не стала сдавать назад. Мне все равно.

Подхожу к твоей входной двери, – пишу я дрожащими пальцами.

Зачем?

Я не отвечаю, просто стою на пороге, обхватив себя руками, пытаясь сдержать тошноту.

Он открывает дверь двадцать секунд спустя.

– Ария? Что ты здесь делаешь?

Меня трясет. Я знаю, что использую его, чтобы сбежать, но мне все равно. Все, чего я хочу, – это подавить эти ужасные чувства и раствориться в нем. Он лучше, чем краски, лучше, чем мечты наяву, лучше, чем реальная жизнь.

– Можно мне войти? Пожалуйста?

Он оглядывается в сторону гостиной.

– Конечно. Да. Просто... Веди себя тихо.

Из гостиной доносится усталый голос его отца, едва слышный из-за звука телевизора.

– Кто там, приятель?

– Просто друг, папа. Мы будем наверху, но крикни, если тебе что-нибудь понадобится, хорошо?

Наверху я меряю шагами его комнату, а он наблюдает за мной обеспокоенным взглядом.

– Что-то случилось?

Я отрицательно качаю головой. Я не могу. Еще нет.

– Я могу что-нибудь сделать?

– Просто будь собой. Что ты смотрел? – дрожащим голосом спрашиваю я, кивая на экран ноутбука с поставленным на паузу сериалом на «Нетфликсе».

Он изучает меня.

– Садись. Можешь выбрать что хочешь.

Я не смотрю фильм. Просто закрываю глаза и позволяю ему обнять меня и прижать лицом к своему плечу. Он успокаивающе проводит пальцами по моей руке.

– Поговорим, когда будешь готова, – шепчет он.

Я еще глубже зарываюсь в его футболку. Не уверена, что когда-нибудь буду готова.

Потом я чувствую, как Страт меня будит.

Вокруг тихо, а свет теплый и приглушенный. Я не понимаю, где я и сколько сейчас времени. За незашторенным окном Страта небо абсолютно черное, а красные цифры на его будильнике перещелкивают с 11:23 до 11:24.

Я с трудом сажусь.

– Прости, я не хотела отключаться у тебя дома.

– Все в порядке. Теперь ты чувствуешь себя лучше?

– Гораздо.

Это правда. Сон помог, как и общение с ним. Я снова загнала худшие проявления реальности глубоко внутрь себя.

– Я собирался разбудить тебя пораньше, но ты выглядела такой измученной, – мягко говорит Страт. – Хочешь, я отвезу тебя домой? Твои родители будут волноваться? – На его лице неподдельное беспокойство.

Я тереблю край его одеяла.

– Они, эм, думают, что я в гостях у подруги, – говорю я тихим голосом.

– В гостях у подруги, – медленно повторяет он.

– У Тахиры.

Я решаюсь поднять взгляд, но не могу прочитать выражение его лица.

Я беру его за руку.

– Страт? Можно я останусь?

Он долго смотрит на меня.

Наконец он выдыхает.

– Из-за тебя у меня могут быть большие неприятности. Но да. Да, Ария, я очень хочу, чтобы ты осталась.

Он поднимается с кровати. Я собираюсь спросить, нет ли у него запасной зубной щетки, но слова застревают у меня в горле, когда он снимает с себя рубашку. Я почти забыла о шраме, который видела у водопада. Кажется, что та вторая полночь была так давно. Тогда я все еще думала, что он мне приснился. Но он реален, и его шрам на месте.

– Это правда из-за несчастного случая со скейтбордом?

– Да. Печально, что я почти никогда и не катался на скейтборде, у меня это плохо получалось. Но мой двоюродный брат уговорил меня попробовать безумный трюк на парковке продуктового магазина. Мне наложили двадцать два шва. – Его глаза сужаются. – Почему ты становишься такой серьезной, когда видишь его?

Между нами повисает тишина. Я выдерживаю его взгляд и поднимаю свою футболку, показывая ему шрам.

Страт медленно подходит ко мне. Затем проводит пальцами по моему шраму. От его прикосновения по коже бегут мурашки.

– Он у меня с детства. У Кади точно такой же. – Я прогоняю воспоминания о том, что произошло сегодня в больнице.

Страт убирает руку, и я позволяю своей футболке упасть.

– Там, у водопада, я подумала, это означает... что-то. – Что он был мистической заменой моей сестры. – Но это всего лишь несчастный случай со скейтбордом.

В его глазах нежность.

– Да. Просто несчастный случай со скейтбордом.

Мою кожу покалывает в том месте, где он прикоснулся ко мне, и до меня внезапно доходит, насколько интимным был этот момент. Он касался моей обнаженной кожи. Я отворачиваюсь, чтобы скрыть внезапный румянец.

Страт находит для меня зубную щетку, и я готовлюсь ко сну в крошечной ванной, отделанной оранжевой плиткой, в конце коридора. Когда мы возвращаемся в его комнату – в его постель – он откидывает одеяло на одну сторону и накрывает другую потрепанным серым покрывалом.

Я как-то не подумала об этом. Смотреть фильм, сидя на кровати, – это одно. Я чувствую себя возбужденной. Внезапно и сильно.

Я кое-как успокаиваю свои нервы и забираюсь под одеяло. Он поворачивается, чтобы выключить лампу на прикроватном столике.

Мы совсем не касаемся друг друга, но я словно чувствую его шрам, который притягивает меня, как магнит. Мне хочется придвинуться и прижаться к нему ребрами. Мы молчим, пока наши глаза привыкают к тусклому лунному свету. Сколько раз это случалось раньше? Засыпать вместе, просыпаться вместе? Как много из наших отношений я видела? Половину? Только четверть?

– Ария?

Он поворачивается на бок, чтобы посмотреть на меня. Я с трудом сглатываю, затем тоже поворачиваюсь к нему. Когда наши глаза встречаются, я теряюсь.

Мы лежим на боку и смотрим друг на друга так долго, что я чувствую себя созвездием, вращающимся в космосе. Мы до сих пор понятия не имеем, что произошло три месяца назад. Но в глубине души я знаю, что этот парень не причинил мне вреда. Я безоговорочно доверяю ему. Когда я с ним, я чувствую... безопасность. И что я любима.

– Готова сбежать от реальности на часок?

Да. Да, больше, чем когда-либо.

Самым нежным, обдуманным прикосновением он убирает прядь волос мне за ухо.

– Увидимся в полночь, Ария.

Все так идеально: его слова, поцелуй на ночь, губы нежно прижимаются к моему лбу.

– Увидимся в полночь, Страт.

Глава тридцатая

Просыпаясь, я чувствую привкус соли на губах.

Я так же лежу на боку, лицом к Страту, и это проекция наших спящих тел в реальном мире. Я приподнимаюсь на руке, чтобы заглянуть Страту через плечо. Там бурлит океан, волны вздымаются в том же фиолетово-ярком лунном свете, который заливает все наши ночи.

– Ты прекрасна, когда просыпаешься, – шепчет Страт, и я отвлекаюсь от волн.

Он перекатывается ко мне и садится рядом. Мы вместе смотрим на океан, зарывшись пальцами ног в песок, пока они не покрываются им, как панировкой. Воздух немного странный – как будто немного разреженный и сухой до треска, мне щиплет горло, когда я вдыхаю. Наверное, это холод. Скорее даже мороз, но я его не чувствую. Мои ощущения сглажены.

Вот оно.

Мне нужно было именно это.

Не говоря ни слова, Страт встает и протягивает мне руку. Мы идем по песчаной полосе, мимо шезлонгов и полосатых зонтиков, слева от нас – мягкие, как сахарная пудра, дюны, а справа – ревущий океан.

Я замедляю шаг, когда я смотрю вдоль кромки воды. Пляж вдруг... обрывается. И океан, кажется, тоже. Они будто растворяются в темноте. Это глубоко неправильно, и меня начинает подташнивать от этого чувства.

Но потом вдруг чуть впереди я вижу слабое отражение собственного бледного лица. Фигуры двоих, держащихся за руки, с каждым шагом становятся больше и отчетливее. Похоже, мы подходим к зеркалу или стеклу?

Я вытягиваю руки. Мои ладони прикасаются к холодному гладкому изгибу, я задерживаю дыхание. Это стекло.

Взгляд Страта встречается с моим:

– Мы в... пузыре?

– Нет. Это не пузырь. – Улыбка расползается по моему лицу.

Я смотрю вверх – и вижу, что над нашими головами смыкается сфера.

В этот момент начинается снегопад.

Первая снежинка падает мне на нос. Через мгновение на нас опускаются уже тысячи, так равномерно и бесшумно, что кажется, будто мы в кино.

– Страт, мы в снежном шаре.

Через считаные секунды мир вокруг оказывается накрыт мягким белым слоем, словно на пляжные кресла и полосатые зонтики накинули одеяло.

Некоторые снежинки не сразу падают на землю, а кружатся вихрями у нас над головами, как будто наш снежный шар встряхнули, а затем с мягким стуком поставили на стол.

Я очарована. Радость звенит во мне колокольчиками. Я широко развожу руки и запрокидываю голову, ловя снежинки языком.

Поворачиваясь, я вижу, что Страт наблюдает за мной. И в его глазах – та же нежность, как будто моя мечтательность и фантазии привлекательны, будто это сокровище, которое стоит беречь, а не гасить или прятать.

Я смущенно смеюсь и опускаю руки.

– Нет, не останавливайся, – говорит он. – Ты нравишься мне такой.

Он протягивает руку, хватает меня за талию и притягивает к себе. Мы прижимаемся друг к другу под снежинками, и мои руки ложатся ему на грудь.

Любовь.

Между нами возникает внезапная серьезность. Я не осмеливаюсь заговорить. Я вытягиваю шею, пытаясь заглянуть ему в глаза.

– Знаешь, – говорю я мягко, как снег, – я всегда мечтала о большой любви. Чтобы меня обожали. Чтобы я была единственной, о ком он думает. Чтобы кто-то отчаянно хотел поцеловать меня.

Я собираюсь сказать, что не представляла, насколько это прекрасно – быть той, кто любит сам. Той, кто отчаянно хочет поцеловать его. Но он тихо смеется, и от этого у меня внутри все дрожит.

Я смотрю вниз.

– Я знаю. Глупо, правда?

– Совсем не глупо. Я просто удивлен, что ты еще не поняла.

– Что не поняла?

– Ария, – он пристально смотрит на меня, – ты говоришь про меня.

Мое сердце подскакивает к горлу.

Его рука скользит к моей шее, большой палец ложится на впадинку у основания моего горла. Медленно он проводит пальцами вверх, они слегка дрожат, когда обхватывают мою голову и запрокидывают ее. Его взгляд прикован к моим глазам, когда он говорит:

– Ты – единственное, о чем я думаю. – Его губы, мягкие, как перышко, на моем подбородке. – Ты человек, которого я обожаю.

У меня кружится голова. Кончик его носа касается моего.

– И, Ария... Я отчаянно хочу поцеловать тебя.

Ощущения притуплены, как будто они застряли за толстым стеклом. Я знаю, что желание – огненный шар в моих легких, но оно ощущается как далекое, едва теплое свечение.

Я опускаю голову.

– Так жаль, что это полночь. Она мешает.

Мы уже целовались раньше, на вершине башни. Это было красиво и сказочно. Но насколько более головокружительным это могло бы быть в реальной жизни? Насколько жарче, насколько... реальнее?

– Я не хочу, чтобы наш первый поцелуй был здесь, Страт. Я хочу проснуться.

Он прижимается своим лбом к моему.

– Тогда давай проснемся.

Я закрываю глаза. И каким-то образом, когда я открываю их секунду спустя, неестественная тишина заснеженного пляжа исчезает.

О, сработало.

Нас окружает обычная тишина дома ночью – жужжание кондиционера, скрип балок, стрекотание цикад за окном. Все вернулось.

А потом я глубоко вдыхаю – и почти взрываюсь от ощущений. Жар, и страстное желание, и, о, может быть, лучше бы я осталась в полуночи, потому что это может меня убить. Его теплая рука на моем подбородке, а лоб прижат к моему. В его постели.

Голос Страта хриплый.

– Давай встанем. Иди сюда. Я хочу, чтобы все было идеально.

– Отправимся в стратосферу? – спрашиваю я, выбираясь из-под одеяла, и он усмехается.

Он подводит меня к окну, через которое на пол падает бледный луч реального лунного света.

– Итак, – говорит он, обхватывая мои бедра ладонями и притягивая меня ближе. – На чем мы остановились?

Он касается губами изгиба моей щеки. Уголка рта.

И больше нет толстого стекла между ним и ощущениями, переполняющими меня.

Вот она. Это романтика. О которой я мечтала. И между нами столько чистого влечения, что это почти опасно.

Я поднимаю голову, мои губы приоткрыты. Его лицо рядом с моим. Желание наполняет мои легкие такой тяжестью, что я чувствую, что вот-вот потеряю сознание.

– Если я не поцелую тебя прямо сейчас, – хрипло произносит он, – мне кажется, я перестану дышать.

– Тогда лучше поцелуй меня, – шепчу я.

И затем его губы накрывают мои.

На вкус он как музыка. Словно мягкий стук молоточков по литаврам, звуки, льющиеся из рояля в лесу. Как корица и воспоминания.

Его рука, на которой лежит моя голова, притягивает меня еще ближе. Другая жадно обхватывает мою спину. Что-то поднимается в глубине моего сознания. С грубостью, о которой я и не подозревала, я хватаю его за рубашку и тяну к себе.

Мы целуемся, целуемся, теряем равновесие, раскачиваемся. Я царапаю его губу зубами, и Страт отвечает мне еще большим жаром. Я чувствую это по его давлению на мой живот. Мы отстраняемся на миллисекунду, дико глядя друг на друга.

– Страт... Мне все равно, почему мы стерли друг друга, – выдыхаю я.

– Хорошо. Мне тоже.

Он снова бросается ко мне. Мы – пожар, полыхающий в бледном лунном свете.

Постепенно жар переплавляется в нечто более мягкое, но и эта часть невероятно хороша. Наши последние несколько поцелуев были медленными и кристально-нежными, такими же необыкновенными, как эта снежная ночь.

После этого мы, потрясенные, обнимаемся.

– Ария, – шепчет он, и в моем имени звучит так много. Трепет. Удивление. Он поднимает наши руки, ладонь к ладони. Я наблюдаю, как наши пальцы сплетаются. Он прижимается своим лбом к моему, и мы покачиваемся в лунном свете.

Мы снова влюбляемся друг в друга. Кажется слишком чудесным, слишком невероятным, что мы чувствуем это одновременно. Я нашла этого парня, а он нашел меня. И не один раз, а дважды.

– Ты серьезно? – спрашивает Страт спустя долгое время. – Про то, что тебя больше не волнует, почему мы стерли друг друга?

Я встречаюсь с ним взглядом.

– Серьезно.

Я не хочу продолжать искать ответы. Мне нравится этот Страт, это время, и я хочу проживать все, что мне это принесет.

Глава тридцать первая

Утром я пытаюсь привести свои волосы в порядок перед зеркалом, когда Страт возвращается в комнату с упаковкой молока, двумя коробками хлопьев и двумя мисками. Он торжественно расставляет это на столе.

– Мне жутко стыдно, но это все, что я могу предложить, впервые проснувшись рядом с тобой. Ты уверена, что не хочешь позавтракать где-нибудь по пути?

– Я была бы счастлива, но думаю, мы не успеем.

На улице еще темно, но я должна вернуться в Риджкрофт к первому звонку.

Он подходит ближе и кладет руки мне на бедра. Его теплая грудь прижимается к моей спине.

– Тогда в следующий раз, – говорит Страт, смотря в мои глаза в зеркале. От этого взгляда я краснею с головы до ног.

Я поворачиваюсь в его объятиях, и его ладони поднимаются, чтобы обхватить мое лицо. Я растворяюсь в нем. Каким-то образом я точно знаю, как прижаться своими губами к его губам. Наверное, это потому что раньше у нас были месяцы практики.

Мне приходится приложить немало усилий, чтобы отстраниться.

– Хорошо, – говорю я. Взволнованная, я снова поправляю волосы. – Мне действительно пора ехать. Увидимся вечером, парень-мечта.

Его улыбка ослепляет меня:

– Увидимся вечером, девушка с поляны с роялем.

Я иду на свои утренние уроки. В моей голове прокручиваются моменты прошлой ночи. Они наполняют меня, трепещут в каждом нерве.

Какое облегчение – перестать беспокоиться о том, почему мы стерли друг друга из памяти. Пусть я лучше надеюсь, мечтаю и чувствую себя влюбленной, чем буду растерянной и несчастной.

Я сижу в аудитории и рисую снежинки в тетради, когда на меня накатывает воспоминание.

Оно короткое, всего пять секунд, но тяжелое, как удар. Я не могу сказать, где мы находимся. В какой-то огромной комнате. Она красочно освещена... как танцпол? Страт принарядился – на нем пиджак вместо школьной формы и узкий черный галстук. Но его лицо...

Его лицо перекошено от горя.

Я тоже вот-вот расплачусь. Я не вижу себя в воспоминаниях, но чувствую все эмоции момента. Рыдание сжимает мою грудь, угрожая вырваться наружу.

Я смотрю, как одинокая слезинка скатывается по его щеке, оставляя сияющий серебристый след. Такое чувство, что что-то... заканчивается.

Меня выталкивает обратно в класс для самостоятельных занятий. Я задыхаюсь, горе разливается по моим венам. Я почти сгибаюсь пополам за своим столом. Я поднимаю руку, чтобы проверить, не текут ли из глаз горячие слезы.

Это первый раз, когда воспоминания совсем не приятные. Я пытаюсь стряхнуть их с себя. Я не хочу этого, но горе цепляет, душит.

Почему мы плакали?

Следующие уроки становятся для меня пыткой. Я не могу перестать прокручивать воспоминания о том, как Страт плакал. Я спешу на парковку после последнего звонка, когда кто-то трогает меня за локоть. Я не в настроении ни с кем разговаривать, но, когда оборачиваюсь, вижу Ариссу. Единственный человек, ради которого я могла бы сделать сегодня исключение.

– Привет, рада, что догнала тебя, – радостно говорит она. – Мы собираемся в торговый центр, может, сходим в кино. Хочешь с нами?

Это так неожиданно – почему она спрашивает именно сегодня? Я просто тупо стою на месте.

– Наверное, я не смогу, Рисс. Извини. – Сейчас слишком много всего происходит, и мне нужно поговорить со Стратом.

На ее лице отражается разочарование:

– Ну, ладно. Хорошо, – говорит она неуверенно и, похоже, немного обиженно. – Тогда увидимся завтра.

Она уходит.

– Арисса, подожди, – зову я вслед.

Она оборачивается.

Я прочищаю горло:

– Спасибо, что пригласила.

Она немного смягчается:

– Эй, не проблема. Если передумаешь, напиши мне. Мы будем рады, если ты приедешь. – Она улыбается, затем идет к группе ребят-художников, которые ждут у ее машины.

Но, глядя, как они уезжают, я не могу избавиться от чувства, что теряю шанс снова стать ее другом.

Глава тридцать вторая

Когда я сажусь на водительское место, приходит сообщение от Страта.

Как дела в школе?

Я ни хрена не мог сосредоточиться.

Увидимся сегодня?

Я улыбаюсь, прикусывая внутреннюю сторону щеки.

Ты уже видел меня сегодня;)

Но не долго

Ты будешь в больнице?

Могу я принести тебе кофе?

Я все еще переживаю из-за воспоминания и делаю глубокий вдох, чтобы собраться с мыслями.

Конечно. Я буду рада.

Я напеваю мотив «Лебединого озера» на пути в Сакраменто. Но когда я проезжаю мимо съезда, ведущего в часть долины, где находятся по-настоящему дорогие дома, из которых родители отправляют своих сыновей в школу Святого Свитуна, а дочерей – в школу Святого Этельбурга, что-то всплывает в моей памяти.

Я не уверена, зачем я это делаю, но внезапно я включаю поворотник и сворачиваю на дорогу, по которой раньше не ездила.

Есть еще одно место, где мы точно были.

Дом, который Страт называл своим.

Дом Мика – и, следовательно, Брюса из «Слайдкика» – было легко найти.

В прошлом месяце Брюс провел экскурсию по своему дому для ютуб-канала журнала о дизайне. (Он также прославился тем, что открыл дверь абсолютно голым, когда приехала съемочная группа.) Быстрый поиск по изображению по скриншоту с фасадом его дома привел меня к списку недвижимости, продававшейся в 2003 году, когда Брюс его купил.

Однако подойти близко к дому, чтобы заглянуть внутрь, – это совсем другая задача.

Я стою перед огромными воротами из кованого железа. От них до дома тянется длинный ухоженный газон, в прямоугольных окнах горит теплый свет, позволяя мельком взглянуть на роскошную жизнь. На подъездную дорожку направлены две камеры видеонаблюдения, и меня охватывает страх. Телохранители Брюса, вероятно, уже наблюдают за мной, готовясь выйти и прогнать меня или что хуже.

Я собираюсь обойти вокруг парковки, чтобы посмотреть, смогу ли я разглядеть все получше, когда прихожу в себя.

О, мой Бог. Что я вообще здесь делаю?

Я сказала Страту, что мне больше не нужны ответы. Я довольна настоящим. Я уже собираюсь развернуться и уйти, когда в роскошной кухне, отделанной белым мрамором, зажигается свет, и в памяти всплывают воспоминания.

Мы со Стратом стоим бок о бок у элегантного кухонного стола и перекладываем куски пиццы из «Уайлдфайр» на тарелки.

На этот вечер весь его крутой, роскошный особняк – в нашем распоряжении. На мне платье, которое, как я думала, мне никогда не доведется надеть в реальной жизни – в основном потому, что оно довольно маленькое. Бархатный корсет переходит в задорную многослойную шифоновую юбку. Я особенно тщательно уложила волосы, чувствуя себя бунтаркой и возбужденной от предвкушения.

Но Страт такой... отстраненный. Весь вечер мы провели в долгом молчании, но не в таком, когда чувствуешь себя легко и комфортно. Кажется, он чем-то расстроен, но каждые десять минут он берет меня за руку и сжимает ее, так что я не думаю, что это из-за меня.

Мы несем пиццу в роскошный домашний кинотеатр, но между нами по-прежнему висит тяжелое молчание.

– Прости, что я такой жалкий, – говорит он. Устало выдыхая, он закрывает лицо руками. – Я плохо спал прошлой ночью.

– Все в порядке, – щебечу я. – Давай просто посмотрим фильм.

Я хочу вернуть своего обычного Страта – того, с кем легко, весело, громко и который всегда осыпает меня поцелуями.

Через пять минут после начала фильма он тянется за еще одним куском пиццы, и его губы растягиваются в легкой гримасе. Вилкой он отталкивает от себя соус «Уайлдфайр». Как будто не выносит даже его запаха.

– Тебе он не нравится, – шепчу я.

Страт озадаченно смотрит на меня.

– Соус, – говорю я. – Тебе не нравится.

Он смотрит на соус, который отодвинул, вздыхает.

– Да. Извини. Это единственный соус, который я терпеть не могу. Когда мне было десять, у меня был неприятный опыт желудочного гриппа из-за чесночного хлеба.

Мое тело вмиг напрягается. Я уверена, что правильно помню наш вечер в пиццерии «Уайлдфайр» и как я сказала, что, возможно, мне придется с ним расстаться, если ему не понравится соус. Я точно помню, как он ответил: Мы не будем расставаться, Ария. Я люблю соус «Уайлдфайр».

Он солгал.

Я не знаю, что мне делать с этой маленькой глупой ложью. Я понимаю, что это мелочь, но все равно это ложь. И если он решил солгать насчет такого пустяка... О чем еще мне предстоит узнать?

Следующие тридцать минут я не могу вникнуть ни в одно слово из того, что говорят персонажи на экране. Я не могу унять речитатив в своей голове: Ложь! Ложь! Ложь! – снова и снова. Я слишком остро реагирую. Мне нужно поспать, и тогда утром я смогу все обдумать.

Мы молча убираемся. И тяжесть между нами ощущается прямо физически, когда он провожает меня до двери. На переднем крыльце возле декоративной лампы над нашими головами жужжат насекомые.

Страт колеблется:

– Ария... мы можем на секунду быть искрении друг с другом?

Я выдавливаю из себя улыбку.

– Мы всегда искренни.

– Правда? – спрашивает он так тихо, что я едва слышу.

Он сует руки в карманы, изучает длинную линию крыльца, роскошь дома рок-звезды. Я была здесь всего несколько раз, но видела, наверное, только четверть комнат.

– Если бы у меня не было всего этого, ты бы все еще была со мной?

– Что? Конечно.

Его плечи падают, взгляд устремлен в землю.

– Ария. Я должен кое-что тебе сказать...

Я обхватываю его лицо и целую сильнее, чем обычно. Сначала он удивляется, но затем расслабляется и отвечает. И, поскольку это мы и это единственное, на что я могу положиться, химия между нами срабатывает.

Меня сковал внезапный страх, поэтому мне пришлось остановить слова, рвущиеся с его губ.

Когда я отпускаю его, Страт опускает голову и с тихим смешком проводит рукой по волосам. Это самое похожее на улыбку выражение, которое я видела на его лице за весь вечер, и это для него очень необычно.

– Вот так, – шепчу я. – Уже лучше, правда?

– Лучше.

Он притягивает меня к себе и крепко обнимает. У нас все хорошо. Мы потрясающие. Счастливые и влюбленные.

Я рывком выныриваю из воспоминаний и вижу мускулистого лысого парня в черной футболке, который выходит из-за угла дома солиста «Слайдкик». Он идет прямо ко мне.

О, черт.

Бегство выглядело бы подозрительно, поэтому я прижимаю телефон к уху и начинаю что-то бормотать.

– Боже, ты в доме с фонтаном перед входом? Я такая идиотка!

Я быстро ухожу – не слишком быстро, не веди себя подозрительно – и разыгрываю еще несколько театральных взрывов смеха.

Мое сердце выпрыгивает из груди, но телохранитель не преследует меня. Сев в машину и почувствовав себя в безопасности, я нажимаю кнопку блокировки. Я сжимаю руль, пока пульс не приходит в норму, затем завожу машину и отъезжаю от обочины.

Воспоминание о кухне уже теряет свою остроту, его грани тускнеют, когда оно сливается с другими воспоминаниями на полках моего сознания.

Я пытаюсь распутать две временны́е линии. После моего визита в дом Страта в этой парадигме событий я поняла, что он скрывал от меня некоторые части своей жизни во время нашего первого знакомства. Но прошлая Ария этого не знала. Она сильно разозлилась из-за этого?

Я опускаю руку в карман и достаю клочок бумаги.

С ним что-то не так.

Врет?

Возможно, это мой почерк. Возможно, я написала это после того вечера.

Я опускаю голову на руки. Думаю, он тогда собирался сказать мне правду, но я его остановила.

Однако это не кажется достаточным основанием стирать память о нем. Меня не волновали ни машина, ни особняк – ни тогда, ни сейчас.

Было ли еще что-то, что он скрывал от меня?

Что он по-прежнему скрывает?

Глава тридцать третья

Мой будильник пищит в предрассветной темноте. Дважды нажав на кнопку «отбой», я выбираюсь из постели и, спотыкаясь, иду в душ, надеясь, что горячая вода поможет мне прийти в себя после беспокойной ночи.

На телефоне меня ждет сообщение от Страта. В эту полночь мы были в винограднике, на холмах, залитых фиолетово-голубым лунным светом. Все было немного смазанное, как на картине маслом, по которой кто-то провел пальцем, когда она еще не высохла. Воздух пах макаронной мукой и спелыми сладкими фруктами, и мы лежали под одеялом, глядя на звезды, но Страт почувствовал, что что-то не так. Я чуть не рассказала ему о двух флешбэках, но в конце концов решила этого не делать. Мне нужно время, чтобы осмыслить увиденное.

На первых трех уроках я дремлю, положив голову на сложенные руки и погружаясь в глубокое, сладкое забытье до звонка. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу страдания на лице Страта, одинокую слезинку, стекающую по его щеке, и меня снова захлестывают волны печали. Та сцена буквально отпечаталась на моих веках, как бывает, когда слишком долго смотришь прямо на источник света, – потом видишь вспышки желтого и синего. Я до сих пор не могу понять, где мы были. И не знаю, почему мы плакали.

Я получаю первый так нужный мне заряд дофамина на уроке искусств: Арисса радостно улыбается мне, когда я вхожу, и подходит к моему столу с контейнером с круглыми тестообразными комочками.

– Моя бабушка приготовила рисовые пирожки, – говорит она. – Я помню, они тебе нравились.

– Нравились? Я обожаю рисовые пирожки, – говорю я, радуясь минутной передышке после адского дня. Рисовая мука с клейким вкусом, сладкая начинка из красной фасоли – это очень вкусно. Я выбираю самый пухлый шарик. – Знаешь, я могла бы съесть все это за один присест.

– О, прекрасно понимаю, – улыбается она. Мисс Марли выключает свет и запускает видео о неоимпрессионизме и Жан-Мишеле Баскии. Арисса придвигает свой стул к моему, и когда она садится, на ее малиново-розовом комбинезоне звякают пряжки.

– Ты не представляешь, как мне нужна была эта еда, – шепчу я Ариссе, смакуя второй шарик.

– Эй, притормози, это не все для тебя, – дразнит она, придвигая упаковку поближе к себе.

Мы хихикаем, и мисс Марли хмурится. На секунду мне кажется, что мы сидели в темном театре и шептались о костюмах уже в прошлом году.

– Халми наготовила гору еды нам с собой на мой день рождения, когда поехали покататься на лыжах. Тебе бы понравилось, – шепчет Арисса.

– О, – я сглатываю, и несколько искорок счастья погасли. – Круто.

– Жаль, что ты не смогла поехать, – задумчиво произносит она, ковыряя свой рисовый пирожок.

– Я подумала... Я думала, ты не хочешь, чтобы я приходила?

– Я пригласила тебя, глупышка, – конечно, я хотела, чтобы ты была там.

– Ты... что? Ты ничего не говорила. Я так и не получила приглашения.

Она хмурится:

– Что ты имеешь в виду? Я добавила тебя в группу.

– В какую группу?

– В «Вотсапе» – где я писала все подробности. Логистика трехдневной поездки непростая. И некоторые гиперконролирующие родители жутко стрессуют, если не выяснят все детали. Ну, ты знаешь. Я видела, как ты присоединилась, но на следующий день вышла из группы.

Я в полном шоке смотрю на нее:

– Не может быть.

Я не помню, как присоединилась к группе или как вышла. Но не могу забыть, что меня не пригласили – эти чувства переполняли меня каждый раз, когда я заходила в класс.

Это не. День рождения Ариссы был до выпускного. До того, как я встретила Страта, и, конечно, до того, как я стерла его, так что у меня не должно быть проблем с памятью об этом событии. Я, скорее всего, намеренно покинула группу, если только...

У меня падает сердце. Есть один человек, который знает пароль от моего телефона.

Кади.

Глава тридцать четвертая

После школы у меня нет ни малейшего желания ехать в больницу. Вместо этого я приезжаю к качелям на холме.

Ветер треплет мои волосы, когда я провожу пальцами по буквам, вырезанным красной краской: АЛ + СМ.

Я не могу избавиться от ощущения, что здесь что-то произошло. Что это место каким-то образом важно для нас.

Я долго сижу там, медленно раскачиваясь и наблюдая, как солнце опускается за горизонт, но моя память молчит.

Позже, уже дома, я устраиваюсь на диване с кружкой горячего шоколада в руках перед телевизором, но на самом деле не смотрю его. И тут вкус шоколада пробуждает еще одно дремлющее воспоминание.

– Вот ты где, – говорит Страт, закрывая раздвижную дверь лыжного домика, что приглушает звуки вечеринки.

Мы стоим на патио на втором этаже, выходящем на густой лес. В трех метрах под нами группа друзей Кади стоит вокруг костра и жарит маршмеллоу над тлеющими углями. На наших глазах маршмеллоу Эшли Р. загорается в третий раз. Она пронзительно визжит, пока Тахира тушит пламя.

– Хорошие новости. Я нашел горячий шоколад, – говорит Страт, ставя две чашки на перила патио, а потом обнимает меня. На нем длинное серое шерстяное пальто строгого покроя, в котором он выглядит как благородный британский миллиардер. Мне оно кажется невероятно сексуальным, я весь вечер то и дело клала руки на тонкую шерсть его лацканов.

Я прижимаюсь к нему, чтобы согреться. Он наклоняется и долго, медленно меня целует. На вкус он как шоколад. Когда я случайно провожу ногтями по его ребрам, он резко втягивает воздух. Я уже слышала этот звук раньше, на заднем сиденье его машины, и, услышав сейчас, ощущаю прилив чистого кислорода прямо к голове.

– Осторожнее, – серьезно говорит Страт, и что-то во мне трепещет. Мы играем в эту игру уже пару недель, балансируя на грани. Мы оба увлечены и не знаем, что будет дальше.

Он наклоняется для еще одного поцелуя, и я уже собираюсь запустить руки ему под рубашку, когда что-то вибрирует у меня на животе.

– Страт, я думаю, это твой телефон, – хихикаю я.

Он неохотно отстраняется и достает его из кармана.

И я наблюдаю, как его хорошее настроение вмиг растворяется.

– Это мой отец, – говорит он неожиданно ровным голосом. – Я просто... Мне нужно разобраться с этим. С тобой здесь все будет в порядке?

– Конечно, – вру я, поеживаясь от внезапного холода, который пробегает по моей коже, когда Страт отстраняется.

– Я быстро, – говорит он.

А потом, поскольку это Страт и он замечает, что я дрожу, он снимает пальто и накидывает его мне на плечи.

От нежности этого жеста, от тепла шерстяного пальто и запаха корицы я мурлычу, как довольная кошка. Это дарит мне ощущение счастья следующие десять минут. Может быть, пятнадцать. Я отключаюсь, наблюдая, как внизу танцуют отблески костра.

Но Страт не возвращается. Я допиваю свой шоколад. С наступлением ночи температура падает еще на градус, и ночной холод пробирается сквозь толстую шерсть. Я вздыхаю и возвращаюсь на вечеринку. Я даже не знаю, чей это дом: у девочек был гостевой матч, и они потащили меня с собой на вечеринку команды-соперника.

Страта нет ни в гостиной, ни на кухне. Ни в игровой комнате, ни в главной спальне на первом этаже. Всякий раз, когда я вижу кого-нибудь из друзей Кади, я спрашиваю, не видели ли они его, но никто не видел. В голову закрадываются плохие мысли. Я же не застану его в гостевой спальне, целующимся с другой девушкой, правда?

Я чуть не плачу, когда стучу в очередную закрытую дверь и слышу его приглушенный голос: «Я выйду через секунду».

На мгновение я задумываюсь о том, чтобы отвернуться. Если он с кем-то, я не смогу... Я не хочу этого видеть.

– Страт? Это я. Можно войти?

– Ария? Да.

Когда я открываю дверь, я вижу, что он сидит на краю детской кроватки в виде гоночной машинки, тупо уставившись в стену.

– Страт?

Он словно выходит из транса и поднимает голову с вымученной улыбкой.

– Привет. – Его голос хриплый. Утомленный.

Я тихо закрываю за собой дверь и сажусь рядом с ним. Он смотрит на меня сверху вниз. Секунду он кажется спокойным, но потом его глаза наполняются слезами, и я...

Я замираю. Я никогда раньше не видела его таким. Он с трудом сдерживает слезы, а я понятия не имею, что делать и как помочь.

– Ты... В порядке? – спрашиваю я. Эти слова кажутся неуместными и глупыми. У меня внутри сжимается. Почему мне так трудно говорить?

Я понятия не имею, что происходит между ним и его отцом. Он мне ничего не рассказывает, и я предполагаю, что его отец – какой-нибудь бесчувственный миллиардер, который не одобряет, что его сын играет на фортепиано, и настаивает на том, чтобы он пошел в бизнес-школу или что-то в этом роде.

– Все в порядке, нам не обязательно об этом говорить, – отвечает Страт. Но в его голосе слышится что-то, что заставляет меня задуматься, на самом ли деле он этого не хочет. Нужно ли ему от меня что-то большее?

Я напрягаюсь еще сильнее.

Я обнимаю его, мои руки немного дрожат.

– Я сделаю нам еще горячего шоколада, – говорю я и ухожу.

Я ухожу, будто он чужой, а не парень, с которым мы встречаемся уже несколько месяцев. Трусливо отступая, я спотыкаюсь о край мохнатого ковра.

Я не могу.

Это слишком реально.

Воспоминание обрывается. В моей груди что-то ноет и тянет.

Как бы я хотела повернуть время вспять, чтобы остаться рядом с ним, когда он явно нуждался во мне. Мне следовало взять его за руки и спросить, что сказал его отец, остаться рядом, даже если было трудно говорить. Но прежняя Ария стремилась к легкой, сказочной истории любви, и парень, плачущий в спальне на вечеринке у незнакомцев, определенно в нее не вписывался.

История меняется. Первые два месяца моего романа со Стратом были сказкой, но потом по нему поползли трещины. Тогда я бы не стала откровенничать с ним, и я бы не позволила ему открыться мне.

Теперь бóльшая часть деталей головоломки складываются. Я почти вижу картину целиком: мы влюбились друг в друга, быстро и сильно. Окунулись с головой, как мне всегда хотелось, игнорируя все остальное в нашей жизни.

Но, несмотря на то что мы притворялись, что любим друг друга и привязаны друг к другу всем сердцем, эмоционально мы держали друг друга на расстоянии. Страт не показывал мне себя настоящего.

Я вспоминаю совсем другой разговор между нами, когда мы качались на качелях на холме и он рассказал мне о письме своей мамы. Я не думала об этом, но в тот вечер я пришла к нему, несмотря на сомнения и страхи. Я слушала его. Мне было неуютно, но я помогла ему.

Внезапно я осознаю, что делать все эти трудные и неудобные вещи... это похоже на разницу между восхождением на гору и просмотром видеозаписи с дрона, пролетевшего рядом с горой. Видео может быть красивым и интересным, но вы в нем не участвуете. От него не захватывает дух и оно не меняет вас. Но когда вы взбираетесь на гору по-настоящему, карабкаетесь часами, пока у вас не заболят мышцы, вы потеете и вам кажется, что вы больше не можете идти, то, достигнув вершины, испытываете живую, реальную радость. Это больше, чем красиво.

Приходит сообщение от Страта.

Эй... не могу избавиться от ощущения,

что с полуночи на пляже ты немного отдалилась.

Все в порядке?

Все слишком быстро?

Мы можем притормозить.

Я глубоко вдыхаю, чтобы успокоиться.

Не слишком быстро.

Это были тяжелые пару дней.

Воспоминания возвращаются,

как сумасшедшие,

хотя я этого и не хочу.

Расскажу тебе о них в полночь?

Хочешь поговорить по телефону?

Или я могу приехать прямо сейчас?

Нет, все в порядке. Это может подождать до полуночи.

У меня щиплет в глазах. Почему я не могла остаться в той счастливой, полной любви полночи на пляже? Я совсем не хочу этого хаоса.

Глава тридцать пятая

В моей комнате тихо и темно, словно все застелено бархатом, но я не могу уснуть.

Я нащупываю телефон. Яркий белый свет экрана заливает мою прикроватную тумбочку, и я обреченно рычу, когда вижу, что еще нет даже десяти.

Мой разум не может перестать размышлять обо всем, что я увидела за последние два дня. И я все еще пытаюсь придумать другие объяснения тому, как я могла вступить в группу Ариссы, а затем выйти из нее. Возможно, я сделала это случайно. Должно быть, так оно и было. Потому что зачем Кади залезать в мой телефон, принимать приглашение, а потом выходить из группы?

Я ворочаюсь в смятенных чувствах. Я просто хочу уснуть и быть со Стратом.

Когда у меня за виском начинает гудеть, я зажимаю уши руками. Качаю головой взад-вперед, пытаясь отогнать флешбэк.

– Нет, нет, нет, – шепчу я.

Я вдруг ужасно злюсь. Я. Счастлива. Со. Стратом. Нам снились заснеженные пляжи и поцелуи, и я была готова просто двигаться дальше. Я больше не ищу эти глупые воспоминания, а они буквально бьют меня по лицу.

Я хватаюсь за цвета. Желтый кадмий, небесный кобальт, изумрудный виридиан. Но воспоминаниям все равно – они приходят и остаются.

Я стою на коленях где-то на улице, грязь и дождь пропитывают платье, которого я никогда раньше не видела.

Пальцы утопают в земле. Я копаю.

Воспоминание резко обрывается.

Я приоткрываю глаза. Прерывисто дышу.

Это определенно конец.

Я понятия не имею, что это было, но, по крайней мере, воспоминание было коротким.

Может, теперь я смогу заснуть. Мне нужно увидеть Страта. Я бросаю подушку на другой конец кровати в поисках местечка попрохладнее, и в темноте меня находит следующее воспоминание – именно с того места, куда я ложусь.

Я раскинулась на кровати, как морская звезда, подушка перевернута на неправильную сторону, я смотрю в потолок. Вчера вечером Страт взял меня с собой на свадьбу своего учителя игры на фортепиано. Это было похоже на сказку: праздничные огни и танцы под звездами, мы писали наши имена бенгальскими огнями на фоне ночного неба. Когда празднование подошло к концу, Страт поцеловал меня в темном уголке самого красивого отеля, в котором я когда-либо была, и сказал, что любит меня.

Я была права насчет того, что любовь – это лучшее, что может испытывать человек. Это то, для чего я была создана, все это. Я люблю Страта Мэдигана, и у нас будет общая жизнь, и...

Я не хочу ехать в Милан.

Я хочу остаться с ним. Я хочу начать свою жизнь прямо сейчас, здесь, в Калифорнии.

У меня в голове возникает и оформляется идея. Я скатываюсь с кровати. Мой компьютер жужжит, загружаясь. Зачем ждать, пока меня примут, если я собираюсь отказать Скьярре? Лучше отдать эту возможность другому кандидату, который хочет и точно согласится.

Я открываю поисковик и нахожу руководство по тому, как отозвать заявку на поступление в колледж. В нем говорится, что в большинстве школ есть автоматизированная форма. Я обыскиваю веб-сайт Скьярры и нахожу такую опцию, но там не все понятно. Я несколько минут щелкаю по ссылкам. В одном месте мелким шрифтом написано, что необходимо отправить электронное письмо на адрес приемной комиссии и объяснить, почему вы отказываетесь.

Никто даже не знает, что я подала заявление. Ни мама, ни Страт, ни Кади. Если бы кто-нибудь из них знал, как я волновалась, когда обнаружила эту программу, сколько часов я провела, мечтая о том, чтобы попасть туда, сколько часов я потратила на подготовку своего портфолио и материалов для подачи заявки, – они бы были в шоке. Ну, все, кроме Кади, – она была бы в шоке от факта, что я вообще подала заявление, а потом она бы обрадовалась, что я его отзываю. Если бы Страт знал, насколько я люблю шить одежду, ему было бы неприятно видеть, как я отказываюсь от своей мечты. Но это больше не моя мечта, потому что он пришел и заполнил собой весь мой мир.

Я замираю, перед тем как нажать на кнопку «Отправить»: это так просто – взять и разрушить то, на создание чего ушло столько времени, – но моя решимость непоколебима.

Я нажимаю «Отправить».

* * *

Нет.

Мой шепот рикошетом отражается от стен темной спальни.

– Нет, нет, нет, – повторяю я уже громче, резко садясь в постели, и кровь с тошнотворной силой бежит по моим венам.

Пожалуйста, скажите мне, что я не сделала этого.

Я ждала решения Скьярры.

Каждый день проверяла почту. Только сейчас, столкнувшись с мыслью о том, что у меня могут отнять эту мечту, я понимаю, как сильно я все еще этого хочу.

Я хватаюсь за телефон и открываю приложение электронной почты, надеясь, что на запрос «отозвать заявление» оно выдаст мне пустое поле и сообщение, в котором говорится: поиск по всем почтовым ящикам – найдено 0 результатов.

Но это не так.

В разделе «Отправленные» найдено одно электронное письмо.

Его написала я. Чуть более трех месяцев назад.

Уважаемые члены приемной комиссии, пожалуйста, считайте это электронное письмо моим официальным уведомлением о том, что я отзываю свою заявку на участие в программе по личным причинам.

Я сползаю на пол.

Одно письмо. Будущее перечеркнуто одним нажатием кнопки.

Как я могла быть идиоткой настолько, настолько?!

Глава тридцать шестая

Играют на фортепиано – музыка легкая, нежная и сладкозвучная. Ноты переливаются и танцуют, кристально-чистые.

Когда я открываю глаза, у меня перехватывает дыхание. Полночь перенесла меня во французский бальный зал невероятной длины – здесь, должно быть, сотня окон вместо обычных десяти или двадцати. Это не Зеркальная галерея Версаля, но он мог бы назваться ее братом.

Пространство освещают сотни свечей.

Натертый воском паркет блестит под ногами, а за окнами небо усыпано звездами – их так много, что кажется, что стоит вдохнуть – и они поранят твои легкие.

Но самая удивительная вещь в зале – часы. Между сотней окон стоят сто напольных часов высотой в два с половиной метра, сверкающие белизной. Стрелки часов застыли на месте, все указывают на полночь.

Когда я поднимаюсь с пола, раздается оглушительный шорох. Многочисленные слои органзы, парчи и тафты спадают с моей талии, туго затянутой в атласный корсет. Это самое пышное бальное платье, которое я видела в жизни, не то что носила. Я осторожно дотрагиваюсь до своих волос и обнаруживаю, что они заплетены в элегантные косы и собраны в прическу, как у королевы.

Это уже слишком. Бальный зал, платье, прическа – это самая прекрасная полночь. Это было идеально для Арии, какой я была, и я хотела бы с головой бы окунуться в это великолепие.

Но с нашей последней полуночи многое изменилось.

За последние два дня я узнала больше о нашем прошлом, чем из всех предыдущих воспоминаний.

– Ария.

Я поворачиваюсь. Страт стоит в дальнем конце зала, в сотне окон от меня. Он идет ко мне так быстро, как только может.

Мы встречаемся посередине.

– Скажи мне, что происходит, – говорит он, обхватывая мое лицо ладонями.

Он обнимает меня, пока я рассказываю ему обо всем, что видела. Слезы, особняк, вечеринка... Этот странный флешбэк, когда я роюсь в земле. Зачем я там рылась?

Когда я рассказываю про свое заявление в колледж, мои глаза наполняются слезами, и я утыкаюсь ему в грудь:

– Не могу поверить, что я совершила такую глупость.

– Господи. Я бы никогда не захотел, чтобы ты так поступила, Ария.

– Я знаю. Я не говорила тебе, что сделала это. Теперь они так легко возвращаются. Кажется, на что бы я ни посмотрела, это вызывает флешбэк. Так не должно происходить, Страт. Ни у кого другого стирание памяти не приводило к этому.

Такое чувство, что воспоминания перерастают во что-то новое.

Как будто это только начало истории, которая вот-вот сойдет с рельсов. Грядет ответ на почему. Я боюсь, что это снова разлучит нас.

– Мне страшно, Страт.

– Мне тоже. Становится непросто, Ария. – Он отстраняется, глядя на меня сверху вниз серьезными глазами. – Но мы справимся.

– Возможно.

– Справимся, – твердо говорит он. – Пообещай мне кое-что? Что бы это ни было, когда мы выясним... пообещай мне, что сегодняшние «мы» будет значить для тебя больше, чем прошлые?

Я не уверена, что могу это обещать. Я хочу. Но...

Внезапно все часы в зале начинают бить. Низко и входя в резонанс. Зловеще.

Дин-дон. Дин-дон. Дин-дон.

– Я думаю, скоро мы узнаем, Страт, – шепчу я. – Почему.

Он кивает, заключая меня в объятия.

– Значит, будем держаться крепче. Я никуда не собираюсь деваться.

Глава тридцать седьмая

Я резко просыпаюсь, но гудение в висках не прекращается. Чем сильнее я пытаюсь снова заснуть, тем хуже становится. Я буквально чувствую, как соединяются нейроны, как электрические разряды восстанавливают мосты, сгоревшие после процедуры стирания.

Я снова это вижу – флешбэк, в котором я копаю землю.

Стою на коленях где-то на улице, грязь и дождь впитываются в платье, которое я никогда раньше не видела.

Пальцы увязли в грязи.

Образ пульсирует в моем сознании. Нейроны активизируются.

Гудение становится сильнее. Я ахаю, картинка расширяется, и я вижу больше. Оглядываясь, в темноте я различаю знакомые очертания.

Качели.

Я бросаюсь к телефону. Страт отвечает на звонок после первого же гудка, и я выпаливаю:

– Я знаю, где я была. В воспоминании, где я копаю, я увидела больше. У меня за спиной были качели, которые на холме. Не могу поверить, что я не поняла это раньше, вот почему я...

– Эй, притормози, – сонно говорит Страт. – Дай мне проснуться.

Но я не могу сбавить темп. Мне кажется, что это самый важный фрагмент головоломки. Ключ ко всему. Может быть, это последнее воспоминание, перед тем как мы стерли друг друга.

Я меряю шагами комнату, переполненная нервной энергией.

– Я хочу поехать туда, Страт.

– Прямо сейчас?

– Да, прямо сейчас.

– Ария, сейчас час ночи.

– Я не смогу снова заснуть. Мне нужно понять, зачем я копала.

Я что-то закапывала?

Он молчит долгое, тяжелое мгновение.

Мой желудок сжимается.

– Я... прости. Все в порядке. Уже поздно, и ты почти спишь, я могу пойти одна, я...

Страт выдыхает:

– Ни за что. Я еду с тобой.

Страт ведет свой универсал по темным пустым дорогам. Когда я села в машину, была включена радиостанция с классической музыкой, но песня, которая играла в эфире – Григ, «В пещере горного короля», как сказал Страт, – безжалостно усиливала атмосферу ночи. Слишком идеальный саундтрек. Я потянулась к приемнику и выключила его. Теперь тишина нарушается только шуршанием шин по дороге и стуком дождя по ветровому стеклу.

Ответы приближаются, несутся к нам, как поезд, а мы привязаны к рельсам. Мне хочется повернуть назад и забыть все, что с нами происходило, но одновременно я думаю, что, может... может, я смогу с этим справиться.

К моменту, когда Страт паркует машину, дождь стихает и в воздухе остается висеть лишь легкая пелена тумана. Фары освещают качели, как яркий строительный прожектор.

Страт роется за моим сиденьем в поисках зонта и одновременно передает мне старый садовый совок:

– Это все, что я нашел, – говорит он, следом вынимая половник для супа, который он взял для себя, чтобы копать. – Подожди, я обойду машину и помогу тебе выйти.

Ночь черная и скользкая. В темноте гребень холма кажется другим, обрыв – острее и опаснее.

Мы прижимаемся друг к другу под зонтом:

– С чего начнем? – спрашивает Страт, осматривая влажную землю. Нет ни приметного холмика, ни следов раскопок.

– Я видела качели позади себя, так что, думаю, я была с этой стороны. Может быть... здесь?

Мы двигаемся медленно, освещая землю фонариками наших телефонов. Все выглядит одинаково. Трава, сорняки и камни.

– Подожди. Инициалы на нашем граффити – обычно на мультяшных рисунках стрелка указывает вправо, верно? На нашем она указывала влево.

Он хмурится:

– Не думаю, что это что-то значит, но можем попробовать.

Мы проводим пальцами по столбику, пока не находим свое сердце.

– У тебя есть какая-нибудь нитка? – спрашивает Страт.

– У меня есть это. – Я развязываю бледно-голубую ленту на своей талии – последний штрих к белому платью из ткани с узором из дырочек и со шнуровкой, которое я надела сегодня. Алиса в стране чудес, спускающаяся в кроличью нору.

Страт отдает мне зонтик и присаживается на корточки, протягивая голубую ленту вдоль линии от стрелки, которую мы нацарапали на качелях, до земли. Дрожь пробегает по моему телу, когда лента касается травы – там трава желтее и тоньше, будто это неподходящее для нее место. Будто что-то отравляет ее в земле.

Мы копаем по очереди. Вскоре наши пальцы становятся скользкими от земли, а мое платье все перепачкано. Надеть сегодня белое было плохой идеей.

И тут раздается звяканье металла о металл.

Мы копаем быстрее, пока не достаем оттуда старый металлический ящик для инструментов.

Я сразу узнаю его – он годами стоял в углу нашего гаража.

– Давай отнесем это в машину, – говорит Страт, стирая капли дождя со лба. Его кудри насквозь промокли.

Мы сидим лицом друг к другу на заднем сиденье с ящиком между нами. В свете лампочки на потолке машины лицо Страта кажется бледным. Его губы решительно сжаты.

У меня в груди заныло.

– Подожди, – говорю я. – Прежде чем мы это сделаем, я хочу...

Я ловлю его руки и сжимаю их между своими. Наши лбы соприкасаются, глаза закрыты. Еще один общий момент, прежде чем мы получим ответы. Прежде чем мир перевернется с ног на голову.

Лицо Страта становится еще бледнее:

– Я так боюсь потерять тебя, Ария. Я видел, что потеря мамы сделала с моим отцом. И посмотри на меня – я совершенно беспомощный музыкант, только и умеющий, что играть на фортепиано. Я не могу фыркнуть, выплюнуть табачную крошку и сказать, что со мной все в порядке. Если я потеряю тебя снова...

Я сжимаю его руку:

– Ты не потеряешь.

– Это возможно. – Его плечи опускаются. – Но что делать, не будем его открывать?

Страт смотрит на меня, положив большие пальцы на замки.

– Готова?

Меня тошнит.

– Да.

Он открывает ящик для инструментов и достает оттуда... Платье.

Ткань легкая, как паутинка. Цвет лунного света из всех наших полночей. Ультрафиолетовый. Ясно, что это платье шила я. Но я этого не помню.

В голове снова начинает гудеть. Я хватаюсь за руку Страта, воспоминания обрушиваются, словно из-за прорвавшейся плотины.

Кади врывается в нашу спальню, расстегивает молнию на рюкзаке и вываливает его содержимое на кровать.

– Черт, я знаю, что я опаздываю. Но я еще вечером приготовила спальный мешок и шмотки, мне просто нужно запихнуть сюда пару вещей, и мы можем ехать. Нам по-любому нужно успеть на автобус...

Она застывает, внезапно осознав, что я не двигаюсь и что на мне бальное платье из струящегося фатина, над которым я работала несколько недель. Я горжусь им – это моя самая идеальная работа. Я назвала его «Ультрафиолетовая мечта». Представляя момент, когда все его увидят, я чувствую головокружение и бурлящий восторг в груди.

– Зачем ты это надела? – резко спрашивает Кади. Она хмурится еще больше, когда видит мою пустую спортивную сумку на полу у кровати. – Какого черта, Ария? Ты не собрала вещи.

Я стискиваю челюсти, собираясь с духом.

– Я не собираюсь идти на волейбольную вечеринку.

Каждый Новый год университетская волейбольная команда арендует на все выходные какой-нибудь спортзал колледжа, обычно тот, что в нескольких минутах ходьбы от пляжа. Они играют в этот дурацкий полуночный волейбол, а потом ложатся спать в спальных мешках на полированном деревянном полу. По сути, вечеринка в спортивном стиле.

– Что значит ты не собираешься?

У меня трясутся руки, но я стараюсь унять дрожь, закрепляя бриллиантовую заколку в волосах.

– Я тебе говорила, что не хочу встречать Новый год с волейбольной командой.

Она смотрит на меня пугающе широко раскрытыми и немигающими глазами.

– И мы решили, что ты не можешь нарушить традицию. Мы встречались на Новый год три года подряд.

– Ну, эти три года у меня не было парня, который пригласил бы меня на зимний бал.

Страт был так мило взволнован, когда показывал мне плотное кремовое приглашение, украшенное эмблемой его школы. Это будет первый раз, когда я войду в его мир. И это бал.

Я не хочу проводить ночь в спортзале, где пахнет потными носками, и смотреть, как моя сестра играет в волейбол, как будто это гораздо интереснее делать посреди ночи, чем субботним утром. И когда ее подруги в два часа ночи решат найти какого-нибудь безбашенного пьяного студента, я не хочу плестись за ними, неловко стоять в углу и смотреть, как люди блюют сами на себя. Это мерзко, и это не про меня.

Это моя первая новогодняя ночь с парнем, и я хочу посвятить ее шампанскому и прекрасным платьям, вальсам и поцелуям, от которых сводит колени, когда пробьет двенадцать.

Голос Кади становится тверже:

– И ты решила, что было бы неплохо сказать мне об этом сейчас? Когда нам уже надо садиться в автобус?

Я свирепо смотрю на нее. За последние несколько недель я десятки раз пыталась ей это сказать, но она каждый раз меня отшивала. Честно говоря, я надеялась, что уйду до того, как она вернется домой.

Кади снова бросает взгляд на мое платье. – Боже, ты действительно решила. – Она качает головой. – Не могу поверить, что ты собираешься бросить меня из-за него.

Я хмурюсь.

– Почему ты сказала это так насмешливо? Страт потрясающий.

Кади закатывает глаза:

– Потому что он состоятельный, симпатичный и ходит в какую-то дурацкую частную школу? Вы, ребята, просто одержимы идеей быть идеальной парой. Вы вообще разговариваете или просто все время целуетесь?

– Страт по крайней мере слушал меня, когда я говорила ему, как хочу провести новогоднюю ночь. Он знает, что волейбольная вечеринка – не моя тема.

В моей груди растет очаяние, когда я думаю обо всех случаях, в которых она заставляла меня делать то, что хотела она.

Кади усмехается:

– Он тебя не знает. Ты не позволишь ему увидеть себя, пока не выберешь идеальное платье, прическу и не натянешь на себя мечтательный, отстраненный вид. У вас двоих все по верхам. Он не знает тебя, Ария, так что...

– Я ненавижу волейбол! – кричу я.

В комнате становится тихо. Кади ошеломленно смотрит на меня.

Я никогда так не кричала, на нее точно нет.

– Я ненавижу волейбол, – повторяю я, дрожа всем телом. – Я ненавижу спорт, и я никогда его не любила. И волейбольная вечеринка – это совсем не про меня. Так что не говори, что Страт меня не знает, потому что ты тоже меня не знаешь. – Мне жарко, меня тошнит, все тело ужасно ноет, кровь приливает к щекам. – Но, возможно, ты бы знала об этом, если бы не была так занята, заставляя меня делать все, что захочешь ты.

В ее глазах что-то вспыхивает.

– Да, я должна принимать решения за нас, потому что, если бы я ничего не планировала, ты бы никогда ничего не сделала. Ты бы, наверное, в эту минуту сидела у окна и задумчиво смотрела на улицу, как какая-нибудь ненормальная мисс Хэвишем из «Больших надежд», живущая в выдуманной стране у себя в голове.

– Ты заставляешь меня делать то, чего я не хочу!

– Прости? Ты ни разу не сказала, что не хочешь что-то делать. Но зачем тебе отстаивать свои желания? Это потребовало бы слишком больших усилий.

– Я ничего не говорила, потому что быть с тобой было важнее. Я позволила тебе втянуть меня во все это, потому что у меня не было лучшего варианта.

Она холодеет.

– Но теперь у тебя есть вариант получше, не так ли?

– Да, и прости меня, черт возьми, за то, что я хочу встретить Новый год со своим парнем, вместо того чтобы спать на полу в спортзале с твоей командой. Жаль, что я потратила четыре года впустую, общаясь с людьми, с которыми у меня нет ничего общего.

– Мне всегда приходится заводить друзей для нас, потому что ты никогда ни с кем не хочешь разговаривать.

– Я и сама могу завести друзей, просто ты, черт возьми, никогда мне этого не позволяешь!

– Ты даже не можешь вспомнить, какой сегодня день недели, без меня! Без меня ты бы не заканчивала сейчас старшую школу! Так что, да, Ария, мы будем тусоваться с теми, с кем я хочу тусоваться, потому что я беру на себя всю ответственность, а ты просто ходишь рядом с мечтательным видом.

Мне так сдавило грудь, что я боюсь, что мои ребра могут треснуть. Она уничтожает меня.

– Кстати, ты не права, – говорю я, и на глаза наворачиваются горячие слезы. – Я сама принимаю решения. Я подала заявление в школу искусств в Милане.

Шок стирает гнев с ее лица.

– Ты что? – шепчет она. Впервые за всю эту ужасную перебранку она выглядит задетой. – Это на другом континенте, Ария.

Я пожимаю плечами, притворяясь, что это не имеет значения. Я не скажу ей, что я отозвала заявление, чтобы остаться со Стратом.

– Хорошо, мисс Внезапная решительность. Я хочу, чтобы ты приняла решение. – Ее глаза опасно сверкают. – Он или я.

Я опускаю взгляд на свое платье.

– Я уже сделала свой выбор. Я собираюсь на бал в школу Святого Свитуна.

– Я не про место, куда ты пойдешь сегодня, Ария. Вообще. Он или я.

– Что? – у меня перехватывает дыхание.

Она просто смотрит. На ее щеках проступают красные пятна.

– Это такой глупый вопрос, – шепчу я.

– Выбирай, Ария.

Ярость закипает у меня внутри. Как она посмела?

– Отлично. Если ты так хочешь. – Я готова поддаться, но что-то во мне твердо, как сталь. – Я выбираю его.

Кади стоит, потрясенная, покачиваясь на месте. Она думала, что я уступлю. Что я подчинюсь варианту, который сделает все гладким и легким, что я буду ковром, которым была всю свою жизнь, позволяя ей ходить по мне.

Я выбираю его.

Я никогда не чувствовала себя такой чувствительной, живой, ужасной и могущественной.

Глаза Кади стекленеют. Так много боли. Хорошо. Она тоже ранила меня. Она неуверенно шагает назад. Затем хватает свою спортивную сумку и выбегает из комнаты.

Глава тридцать восьмая

Мои руки не перестают дрожать, когда я поправляю платье.

Не плачь, не плачь, не плачь.

Этот вечер должен был стать для меня сказочным балом. Кади испортила его часть, но я не позволю ей испортить остальное.

Несмотря на то что перед глазами у меня все расплывается, мне удается продеть тонкие ремешки из кожи в крошечные пряжки на туфлях цвета металлик, уложить волосы в прическу, слегка подкрасить щеки и губы.

Я проверяю телефон. Я готова, осталось пятнадцать минут до прихода Страта. На экране всплывает сообщение. Когда я читаю его, то немного воздуха, которое мне удалось набрать в легкие, тут же выходит обратно.

Возможно, нам стоит пропустить этот бал.

Фраза смотрит на меня. В упор. В ней нет и следа обычного милого, дразнящего юмора Страта.

Я сажусь на кровать. Я понятия не имею, что ответить. Я пялюсь на экран почти пять минут, потом отправляю:

?

Страт печатает так долго, что я жду, что на экране появится эссе, но его ответ краток:

Ты же на самом деле не хочешь знакомиться с моими тупоголовыми одноклассниками? Давай займемся чем-нибудь другим. Только ты и я.

У меня щиплет в глазах. Он знает, как я этого ждала. Напряженная и нервная, потому что должна была впервые вступить в его мир, но я ждала этот вечер. Прошло шесть недель с момента, как он спросил меня, не пойду ли я с ним на зимний благотворительный бал в школе Святого Свитуна. Когда он задал мне этот вопрос, у меня в голове сразу возник образ платья, почти во всех деталях. С тех пор я провела над ним сотни часов. Выбирая ткани, вырезая лекала из папиросной бумаги, поправляя платье на манекене, и шила, шила, шила. Мечтая о том моменте, когда мы приедем, о том, как моя рука окажется на сгибе его локтя, как у всех отвиснет челюсть при виде моего платья, как они столпятся вокруг и будут спрашивать, где я его взяла.

Прежде чем я успеваю поделиться надеждами, которые возлагала на этот вечер, приходит еще одно сообщение.

Блин. Извини. Я веду себя как придурок. Ты так этого ждала. Я уже сажусь в машину. Извини.

Трясущимися руками я разглаживаю лепестки одного из цветков на лифе своего платья. Я надеялась, что бал поможет мне снять напряжение, которое скрутила во мне моя ссора с Кади, но теперь я в этом совсем не уверена.

Страт не произносит ни слова по дороге на бал, даже когда заезжает на стоянку на своей блестящей красной спортивной машине, под колесами хрустит галька.

У меня открывается рот, когда я вижу их большой зал. Величественный каменный фасад подсвечивается на фоне ночного неба. Английский плющ обвивает окна со свинцовыми переплетами. Внезапно мне кажется, что я вовсе не в Северной Калифорнии. Это старинное поместье в какой-то более влажной и мрачной стране.

– Я открою тебе дверцу, – бормочет Страт. Мое сердце бешено колотится, пока я жду на своем месте, уставившись в лобовое стекло с отвисшей челюстью.

Он помогает мне выйти, и я хватаюсь за его руку, как за спасательный жилет. С каждым шагом по направлению к зданию мой страх растет. В воздухе разносится музыка, а группа длинноногих, безупречно одетых парней на лужайке весело смеются. Такое ощущение, что мы попали на фотосессию для модного журнала. Возможно, он был прав. Возможно, нам не стоило приходить.

– Страт, подожди, – говорю я, останавливаясь внизу лестницы.

Он поворачивается.

– Как ты думаешь, я им понравлюсь? – шепчу я. – Даже если я на самом деле не... Не принадлежу этому месту?

Страдальческое выражение, промелькнувшее на его лице, заставляет меня пожалеть, что я не могу взять свои слова обратно. Я начинаю что-то бормотать.

– Прости, ты не обязан отвечать на этот вопрос. Я веду себя глупо, я знаю. – Я изо всех сил стараюсь выглядеть храброй. – Все в порядке, потому что ты этому принадлежишь. Я понравлюсь им, потому что нравлюсь тебе.

Я расправляю плечи, но, когда пытаюсь подняться по роскошным ступеням парадного входа, уже Страт тянет меня за руку. Мускулы на его челюсти напрягаются, как будто он тоже собирается с духом, а затем мы начинаем подниматься.

Фасад большого зала показался мне впечатляющим, но он меркнет по сравнению с тем, что внутри.

Комната огромная, с консольными балками, уходящими к высокому потолку. Стены подсвечены тысячами крошечных голубых прожекторов, а под ногами шуршит снежный покров. Я знаю, что это искусственный снег, но не могу оторвать взгляда от того, как подол моего платья кружит его маленькими вихрями.

Круглые столики, задрапированные льдисто-голубым шелком, окружают сверкающий деревянный танцпол. В одном конце зала на белом экране демонстрируется слайд-шоу. Парни на поле в белоснежной одежде спокойно играют в крикет, парни на грязном поле жестко играют в регби, они принимают медали, кубки и премии. Страт сидит за роялем.

– Я принесу тебе напиток, – говорит он.

Я перевожу взгляд на него. Мы только что пришли. Я хочу сказать не оставляй меня, но уголки его губ сжаты, и это заставляет меня его отпустить. Я отхожу в другой конец зала и останавливаюсь у стола с канапе. Я провожу рукой по своей «Ультрафиолетовой мечте».

Наше появление осталось совершенно незамеченным.

Неподалеку девушка и парень тихо переговариваются. Я узнаю этого парня – он был на вечеринке, на которую Кади затащила меня много месяцев назад. Стью. Я пытаюсь повернуться так, чтобы он меня не увидел, но он вдруг поворачивается и подходит ко мне.

– Прости, я тебя знаю? – спрашивает он.

– Эм. Я так не думаю.

Стройная, бледная, как призрак, блондинка кладет руку на плечо Стью:

– Она пришла со Стратом Мэдиганом.

– А, так ты девушка Страта, – говорит Стью.

Его улыбка широкая и дружелюбная, но под ней скрывается какая-то резкость. Как будто он вспомнил какую-то шутку, которую я все равно не пойму.

Девушка протягивает мне вялую, холодную руку.

– Эвелин, – говорит она. Я тяну руку для рукопожатия, но она лишь легонько касается моей кончиками пальцев.

– Ария, – выдыхаю я.

– Мне нравится твое платье, – говорит она, но что-то в ее скользком тоне заставляет меня думать, что она имеет в виду прямо противоположное.

– Спасибо, – говорю я. – Мне твое тоже нравится.

Я сжимаю в кулаке фатиновую юбку, чтобы не потерять самообладание. Все девушки здесь одеты в облегающие платья-футляры из роскошных тканей в оттенках металлик, словно тонированные спортивные статуэтки, переливающиеся жидким золотом и ртутью. У большинства платьев разрезы до бедер, а некоторые дополнены сетчатыми вставками в стратегически важных местах. Те немногие, кто не одеты в металлик, выбрали черное или белое. Мое платье в лавандово-фиолетовых тонах здесь самое яркое и пышное. Колокол моей юбки волочится по полу в радиусе почти метра, а цветы, которыми я обильно украсила вставку от талии до пят, сверкают в свете лампочек.

Я была права. Я не принадлежу этому месту.

Стью и Эвелин уходят, не попрощавшись, его рука грубо скользит по ее заднице. Я осматриваю огромный зал в поисках Страта. Куда он делся?

Наконец я замечаю его у арочной двери, он разговаривает с парнем с торчащими черными волосами и в черной косухе. Парень со смехом хлопает Страта по плечу.

Интересно, кто он такой. Друг? Страт никогда особо не рассказывал о своих друзьях из Святого Свитуна. Этот парень выглядит здесь еще более неуместно, чем я, но он определенно здесь свой. Все, кто проходит мимо, заискивающе здороваются с ним, как будто он знаменитость или что-то в этом роде.

Я делаю глубокий вдох и иду к ним через толпу. Страт поднимает взгляд и замечает, что я приближаюсь, и на его лице появляется странное выражение. Я уверена, что это похоже на... чувство вины?

– Эй, чувак, увидимся позже, – говорит Страт парню, который мгновение колеблется, а потом исчезает в толпе.

– Ты не хотел нас познакомить? – слабым голосом спрашиваю я.

– С Миком? Эм, нет, все в порядке.

Страт напряжен и нервничает. Совсем не похож на обычного себя. Он будто... испуган. Он передает мне бокал с пуншем, и несколько минут мы просто стоим. Мои глаза наполняются слезами. Хотела бы я знать, как исправить ситуацию. Вернуть нас к нормальной жизни, но мне сейчас даже не хочется к нему прикасаться.

Вокруг нас толпятся люди. Страт меня ни с кем не знакомит. В какой-то момент мимо нас проходит Стью и, не останавливаясь, хлопает Страта по плечу:

– Чисто из любопытства – ты сегодня на Ламбе или на Лотусе?

Страт сбрасывает его руку.

– Отвали, Стью.

Стью громко смеется, удаляясь от нас.

– Черт, – шипит Страт себе под нос. Он берет меня за локоть и ведет в комнату поменьше. Он морщит переносицу. – Это было ошибкой.

Что-то ужасное начинает скручиваться у меня в животе:

– Что было ошибкой?

– Приехать сюда... мы, и вообще все. – Он разочарованно проводит рукой по волосам. – Ария... это не работает.

Я замираю и перехожу на шепот.

– Что?

Он выглядит измученным.

– Это... мы. Ничего не получается.

Эти слова словно удар ножом по почкам. Я хватаюсь рукой за живот. Я не могу дышать.

У меня кружится голова. Что я сделала? Это потому, что я не осталась с ним, когда он расстроился из-за своего отца? В глубине души я знаю... Я знаю, что между нами не все идеально, может быть, в наших отношениях есть глубокие трещины, но в этом ведь нет ничего на самом деле плохого, верно?

Это не работает.

– Страт... – Мой голос дрожит. – Ты... ты что, бросаешь меня?

Он крепко зажмуривается, сильно надавливая на виски:

– Я не могу... Я просто не представляю, как нам быть дальше.

– Я не понимаю, – говорю я, и в моем растерянном голосе слышатся слезы. – Что я такого сделала?

Его губы кривятся в непонятной гримасе. Я наблюдаю, как он пытается справиться со слезами, собирающимися в уголках глаз, но это безнадежная битва. Одна из них стекает по его щеке, оставляя длинную серебристую дорожку.

Мы застигнуты врасплох, тонем в ужасных, болезненных чувствах. Я бы все отдала, чтобы это прекратилось.

Я в шоке. Как это могло случиться? У нас же все было хорошо, правда? Что происходит?

В этот момент я осознаю, что почти все в зале замолчали – и все подняли свои телефоны.

И наши слова отдаются странным эхом. Будто с опозданием на полсекунды.

С ужасом я смотрю через плечо Страта. На экране проектора в соседней комнате вырисовываются две фигуры, больше чем в жизни. Я и Страт.

Кто-то транслирует нас на большой экран. Наша история о разбитых сердцах на всеобщем обозрении.

Страт оборачивается. Видит экран. Горе на его лице сменяется гневом.

– Что за хрень? Кто это делает?

Он пробирается сквозь толпу в поисках виновника, а я мгновенно съеживаюсь, когда он отходит.

И тут Страт рычит кому-то в толпе:

– Убери это на хрен, Стью. – Страт толкает его – не настолько сильно, чтобы завязалась драка, но близко к тому.

– Что? Это же развлечение, – говорит Стью с жестокой ухмылкой.

– Я, мать твою, серьезно, убери телефон!

Стью даже не пытается прервать эфир. Страт выхватывает телефон прямо у него из рук и бросает его в чашу для пунша.

Но дело сделано.

В зале повисает тишина. Сотни, тысячи, миллионы глаз наблюдают за мной – голодные и блестящие, как бусинки.

Страт только что порвал со мной, и это транслировалось на большом экране.

Кто-то сдерживает жестокий смешок, и я вижу, как Эвелин лениво подносит руку ко рту, чтобы скрыть мерзкую улыбку.

Унижение.

Жар пронизывает каждую клеточку моего тела.

– Ария, подожди! – Страт тянется ко мне, но от его прикосновения у меня к горлу подступает рыдание, угрожая вырваться наружу. Этот пульсирующий, унизительный момент станет только хуже, если я позволю себе расплакаться.

Я вырываю свою руку. Мне не нужна его помощь, чтобы сбежать.

Глава тридцать девятая

Я пробираюсь сквозь толпу к выходу. Здание выталкивает меня через парадную дверь на прохладный ночной воздух, и моя попытка сдержать эмоции терпит крах. Я почти ничего не вижу, ничего не соображаю. Я запускаю приложение «Такси» на своем телефоне и дрожащими пальцами ввожу адрес.

Я не знала, что меня это так ранит. Я собираю последние крупицы воли, чтобы не упасть на ступеньки, как Золушка.

Рыдания поражают меня, как удар в спину. Я рассыпаюсь. Я теряю не просто парня. Когда мы со Стратом встретились в ту ночь на выпускном вечере, романтик во мне восторжествовал. Теперь эта милая, полная надежд девушка, которая верила в великую любовь, лежит безжизненной, разбитой грудой внутри меня. Это ужасное чувство – знать, что я, возможно, никогда не смогу оживить ее. Целая часть меня погибла.

Все эти годы, мечтая о любви, я не представляла, что я буду чувствовать, когда что-то пойдет не так. Похоже, эта ночь полностью изменит мое отношение к отношениям.

Приложение издает звуковой сигнал, сообщая, что такси будет здесь через четыре минуты. Я оглядываюсь на здание, по-прежнему наполненное шумом и светом. Несколько человек вышли покурить на улицу и бросают на меня любопытные взгляды. Я не могу здесь оставаться.

Я иду к главной дороге, подол «Ульрафиолетовой мечты» волочится по грязи. Подъезжает машина, и я падаю на сиденье. Когда водитель вливается в поток машин, я откидываюсь на сиденье и замираю, беззвучные слезы текут по моему лицу.

С отвращением я вспоминаю свою ссору с Кади, произошедшую менее часа назад. Я предпочла Страта своей сестре, и это была колоссальная ошибка.

За окном мелькают уличные фонари, а затем я вижу яркий свет. Огромные рекламные щиты нависают над машиной, я прижимаюсь лбом к стеклу и удивляюсь, что горе заставляет тебя чувствовать себя больным.

Огромный билборд «Арекс» горит ярче остальных. Я смотрю на рекламу, которая крутится на экране, пока мы подъезжаем к нему ближе и ближе.

Ты хочешь снова стать собой?

Освободиться от эмоциональной боли?

У меня перехватывает дыхание. На одну блаженную секунду горе меня отпускает.

Смогу ли я?..

В моей голове вырисовывается план. Я чувствую, как он притягивает меня. Искушение. Избавить себя от разбитого сердца. Пойти по пути наименьшего сопротивления.

Это не должно быть так больно.

Разве не было бы проще, если бы мы со Стратом вообще никогда не встречались?

Да.

Все что угодно лучше, чем чувствовать эту ужасную, разрывающую сердце боль утраты.

Что-то внутри меня расслабляется. Стереть память. Это лучше самого сильного обезболивающего.

Мы проезжаем щит, и решение принято. Когда я проснусь, его уже не будет. Вся боль уйдет.

Я перевожу свое внимание в настоящее и наклоняюсь вперед, чтобы поговорить с водителем.

– Извините, вы можете отвезти меня в «Арекс»? Тот, что рядом с медицинским центром?

Я врываюсь в вестибюль с такой бешеной энергией, что мне повезло, что они не вызвали полицию. Я десять минут дрожу у стойки, умоляя их стереть мне часть памяти, но они отказываются это делать.

– Мне очень жаль, но мы не можем вам помочь без действительного удостоверения личности, подтверждающего, что вам больше восемнадцати, – повторяет женщина за стойкой. Она излучает жалость и доброту, и мне это отвратительно. Я уверена, что она проходила тренинг на тему, как работать с трудными клиентами поздно ночью.

– Пожалуйста. – Мой голос срывается. – Здесь есть кто-нибудь, с кем я могла бы поговорить?

– Мы можем позвонить твоим родителям или опекуну, милая, но, кроме этого, мы действительно ничего не можем сделать.

– Все в порядке, – говорю я, чувствуя, как меня охватывает страх при мысли о том, что придется все объяснять родителям. Я отступаю, вытирая мокрый нос. – Все в порядке. Простите, что побеспокоила вас.

Я успеваю выйти, и боль пронзает меня с удвоенной силой. На улице я сползаю по стене, охваченная новой волной агонии.

Это не работает.

Автоматические двери открываются, и из них выходит мужчина с волосами с проседью и в лабораторном халате «Арекса».

Я смахиваю слезы с глаз и пытаюсь встать. Я только позорю себя, сидя здесь и рыдая.

– Ах, вот ты где, – говорит мужчина добрым, отеческим голосом. – Ты оставила это внутри. – Он что-то протягивает мне. Что-то, чего я не узнаю. Белая визитная карточка, слабо мерцающая в свете рекламы на стене здания.

– О, это не мое, я не...

– Знаешь, «Арекс» – не единственное место, где сейчас можно стереть память, – говорит он.

Он снова протягивает мне карточку, и на этот раз я беру ее.

На ней странный синий символ, немного похожий на полумесяц, и адрес.

– Приятного вечера, – говорит он, сует руки в карманы и исчезает в здании клиники.

Я вытираю глаза и переворачиваю карточку. На обороте QR-код. Когда я навожу на него камеру телефона, загружается стартовая страница со словами:

Шаги по подготовке к процедуре

Я снова слышу слова Страта, которые разрывают меня на части.

Это была ошибка. Это не работает.

Я вызываю другое такси и говорю водителю, что мне нужно будет сделать две остановки. Машина останавливается у моего дома, я забегаю в него, собираю вещи, как дикий торнадо, оставляя свою половину спальни в беспорядке. Я снимаю платье и комкаю его. Оставляю записку для мамы.

Страт порвал со мной. Утром не спрашивай меня о нем. Даже не произноси его имени, мама, никогда больше. Пожалуйста.

А потом я бегу обратно к машине, сжимая в руках ящик для инструментов. Туда все поместится.

На холме, у качелей, я опускаюсь на землю. Копаю, пока у меня не начинают болеть руки. Я забираюсь обратно на заднее сиденье и передаю визитку водителю.

– Отвезите меня по этому адресу, пожалуйста.

Глава сороковая

Я прихожу в себя на заднем сиденье старенького универсала Страта, стоящего на холме. Дождь тихо барабанит по темному ветровому стеклу. Мы сидим неподвижно, как надгробные плиты, зажав платье в руках.

Я с выдохом отпускаю его и хватаюсь за живот. Боль от нахлынувших воспоминаний такая острая, будто все произошло только что. Как будто это было несколько минут назад, а не месяцев.

После недель поисков я наконец узнаю, почему.

– Я все видела. – Мой голос прерывистый и хриплый. – Я знаю, почему я тебя стерла.

– Бал. Я тоже это видел. – Его голос неуверенный, в нем та же боль.

Я не понимаю.

– Почему ты порвал со мной?

В тот вечер у меня не было возможности спросить, я не заставила его объяснить. Я была ослеплена болью. А на следующий день я уже ничего не помнила.

Страт встречается со мной взглядом, я вижу опустошение.

– Я был в растерянности, Ария. Я был напуган. Я затащил тебя в ту комнату не с намерением порвать с тобой, я просто увлекся, и я был... Я был в панике. – Он проводит руками по волосам. – Боже. Я так сильно тебя любил. Я не хотел с тобой расставаться.

– Это не ответ на мой вопрос, – шепчу я.

Он закрывает глаза.

– Я так боялся, что в ту ночь все всплывет. Вся моя глупая ложь. Я просто все глубже увязал в ней. Я был в ужасе, что ты все узнаешь и бросишь меня.

– Ты лгал только о машине и особняке Мика, которые присвоил, чтобы произвести на меня впечатление? Больше ничего?

– Клянусь, больше ничего.

В тишине наши сердца стучат – больно, больно, больно.

– Страт, почему ты думал, что должен был лгать мне об этом, чтобы понравиться?

– Это было так глупо, – говорит он, наклоняясь и обхватывая голову руками. – Я просто... все были так впечатлены, когда я приехал на твой выпускной вечер на машине Мика, и то, как ты смотрела на меня... Я никак не мог насытиться.

– Я не поэтому так на тебя смотрела, – шепчу я. – Это из-за того, как ты играл на рояле, и как ты улыбался, и как ты смотрел на меня. Меня никогда не волновала ни машина, ни то, что ты учишься в Святом Свитуне, ни то, что ты все время носишь эти дурацкие часы.

Ему больно. Будто я снова и снова ударяю его.

– Тогда я этого не знал, Ария. Я просто... Я просто хотел, чтобы ты любила меня. Я думал, что ты такая лучезарная и особенная и что если бы я был обычным парнем, то был бы недостаточно хорош для тебя.

Мой подбородок дрожит, я борюсь со слезами.

Он солгал, но я тоже это сделала. Мои ожидания. Давление, которое я на него оказывала.

– Мне так жаль, – шепчу я.

– Мне тоже жаль. Мы натворили дел, да?

Я прерывисто выдыхаю и отворачиваюсь, откидывая голову на подголовник. Наконец мы узнали, что произошло.

И я почти... разочарована этим открытием. Я представляла себе ужасные вещи. Ожидала грандиозного, страшного предательства, чего-то драматичного и шокирующего, что сделало бы мое решение однозначным. Что ж, расставание было грандиозным, но его причины – нет.

При этом наш разрыв произошел не в один момент. Иногда отношения умирают постепенно от накопившихся недоразумений, недопонимания в общении и внутреннего хаоса.

Теперь я все это понимаю. Я была без ума от Страта, настолько зациклилась на том, чтобы быть его девушкой, что не заботилась о самих отношениях. Я проецировала на него свое розовое видение, точно так же как я делала это со всеми другими парнями, убеждая себя, что они не такие, какими были на самом деле. Худшее из всего этого, что я была так увлечена им, что отозвала свое заявление на программу Скьярры. Я отказалась от своего будущего ради него.

По сути все развалилось, потому что я была слишком напугана, чтобы встретиться лицом к лицу с нашими трудностями. С теми, которые были настоящими. Я не позволяла Страту увидеть меня некрасивой, а ему – показать мне свои глубокие чувства, когда он переживал из-за родителей. Я пыталась построить наши отношения на фундаменте из фантазий.

Мы оба облажались, но не настолько, чтобы это невозможно было простить. Просто грустно и реалистично.

Я закрываю глаза, и слеза скатывается по моей щеке. Ненавижу реалистичность.

Страт тянется к моей руке, и я цепляюсь за нее, несмотря на то что мое израненное сердце говорит мне этого не делать.

После того как я была погружена в эмоции трехмесячной давности, мне трудно вернуться к реальным нам. Я заставляю себя мысленно отделить прошлое от настоящего. Этот Страт – другой. Этот парень мне не нравился, когда я вышла на залитую лунным светом поляну, но я к нему начинала привязываться сильнее с каждой полуночью. Он делился со мной своими секретами, страхами и мечтами и выслушивал меня.

Он снова проводит рукой по волосам:

– Ария? Когда я успел тебя стереть?

– Понятия не имею.

Он закрывает глаза ладонями.

– Ты думаешь... думаешь, что я провел процедуру, чтобы не кончить так же, как мой отец? Я имею в виду... я знаю, что это разные вещи, ведь они с моей мамой были женаты шесть лет, прежде чем она умерла... Но думаешь, я сделал это, чтобы в доме не было двух убитых горем, бесполезных людей?

От этой мысли у меня щемит сердце.

Я сползаю по сиденью и надавливаю на глаза руками. У меня кружится голова, и я чувствую себя смертельно уставшей.

– Мне стоит отвезти тебя домой, – говорит Страт несчастным голосом. – Уже больше трех ночи.

Я киваю. Мы не разговариваем, пока едем. Кажется, у меня к нему сотни вопросов, но все они слишком сложны, чтобы озвучить их. Всю дорогу он держит меня за руку, и я цепляюсь за нее, как за спасательный плот.

Страт останавливает машину у обочины в двух домах от моего, чтобы не разбудить маму. Между нами сейчас так много всего. Все так сложно, что наклониться и поцеловать его как ни в чем не бывало я не могу, вместо этого я просто прижимаюсь лбом к его плечу и вдыхаю его запах.

Его пальцы перебирают мои волосы.

– Ария? У нас все хорошо, правда?

– Наверное. Просто все это так сложно. Но я пытаюсь отделить старых нас от сегодняшних.

– Мы совершили так много глупых ошибок. Наши отношения были очень поверхностные раньше.

– Я знаю, – шепчу я.

– Но теперь нет.

– Да, теперь нет.

Страт целует меня в макушку. Я позволяю теплу разлиться по всему телу, запаху корицы – окутать меня.

Войдя в дом, я прислоняюсь к двери, пока не понимаю, что он уехал. Клянусь, я почти чувствую, как нить нашей связи натягивается между нами, а затем резко обрывается, когда его машина исчезает за углом. Как будто мы две планеты на орбите и он только что вышел из зоны моей гравитации.

Глава сорок первая

В моей груди поселяется боль, пустая и тяжелая одновременно. Из-за нее мне все время приходится останавливаться и напоминать себе, что нужно дышать.

Телевизор в гостиной включен, я держу в руке пульт, но я здесь с момента, как Страт подвез меня в три часа ночи, а сейчас солнце уже высоко, и я не могу точно сказать, что я смотрела.

Мой телефон лежит на полу. Я игнорирую звонки Страта. И его сообщение, в котором говорится:

Не закрывайся от меня, Ария, пожалуйста.

Ты с этим справишься.

Но я не уверена, что справлюсь. Я не могу перестать чувствовать то, что чувствовала той ночью. Ужасный комок в горле во время ссоры с Кади. А затем унизительный, испепеляющий сердце разрыв со Стратом... Ощущения, как если бы меня выпотрошили. Я переживаю все, будто это случилось вчера. Кажется, процедура стирания просто позволила мне поставить чувства и эмоции на паузу, и теперь они обрушились на меня.

И еще чувство вины... Я ужасная сестра. Я предпочла Страта Кади. Ей не следовало задавать мне тот вопрос, но и мне не следовало выбирать его.

По телевизору идут новости, но звук выключен. Я смотрю на бегущую строку в нижней части экрана. Я собираюсь переключить канал, но заголовок заставляет меня приподняться с подлокотника.

ВЛАСТИ САКРАМЕНТО НАКОНЕЦ-ТО ОБНАРУЖИЛИ И ЗАКРЫЛИ НЕУЛОВИМУЮ ПОДПОЛЬНУЮ КЛИНИКУ, КОТОРАЯ ПРОВЕЛА ТЫСЯЧИ НЕЗАКОННЫХ ОПЕРАЦИЙ ПО СТИРАНИЮ ПАМЯТИ.

Я вскакиваю. Хватаю пульт и увеличиваю громкость, так что звук начинает грохотать на весь дом. Они показывают ролик с металлической дверью без окон и синим логотипом над ней. Мое тело напрягается. Этот самый логотип был на визитке с адресом, который привел меня в клинику. И это та дверь, через которую я прошла, чтобы удалить воспоминания.

Незаконных? Меня арестуют за то, что я сделала?

Мое сердце бешено бьется. За спиной безупречной блондинки-репортера копы выводят из здания преступника – седовласого мужчину в белом халате.

У меня по спине пробегает холодок. Из-за преступника, которого только что вывели из здания с полумесяцем над дверью?

Это тот самый человек, который был возле «Арекса» в ту ночь, когда я умоляла их провести процедуру.

Репортер снова поворачивается к камере:

– Власти пока не разглашают имен, но многие предполагают, что за подпольной клиникой стоит основатель биотехнологической компании, которая уже давно пытается лишить «Арэйсен Экстрадери» звания любимого – и единственного – поставщика услуг по стиранию памяти в стране.

Очевидно, что многие жители Сакраменто стали жертвами этой опасной с медицинской точки зрения схемы. Если вы считаете, что вы или кто-то из членов вашей семьи проходил лечение в этом учреждении, пожалуйста, позвоните на горячую линию по указанному внизу номеру. Департамент здравоохранения и общественной безопасности города Сакраменто организовал горячую линию для связи с теми, кто проходил процедуру удаления памяти. У них есть опытные нейрохирурги, которые проконсультируют вас на предмет ваших прав и дальнейших действий, которые вам необходимо предпринять. Очень важно, чтобы вы немедленно обратились к нам, поскольку незаконные медицинские процедуры могут иметь негативные побочные эффекты, потенциально опасные для жизни.

Опасные для жизни? Может, я не в порядке? Я тянусь за телефоном. Дрожащими пальцами набираю номер. Мне сразу же отвечает женщина, ровным профессиональным тоном.

Я откашливаюсь.

– Здравствуйте, я, эм... Кажется, я посещала то место, о котором говорили в новостях.

– Спасибо, что позвонили. Первое, что нам нужно сделать, – это подтвердить, что вы были пациентом той клиники. Могу я записать вашу фамилию?

Секунду я колеблюсь, но потом решаю, что мое имя наверняка уже есть в архивах и мне не удастся избежать последствий, если удаление данных несовершеннолетним действительно незаконно.

– Ленделл.

– Давайте посмотрим... – бормочет женщина. – Похоже, вас двое в системе, как именно вас зовут?

Я открываю рот, чтобы ответить, но останавливаюсь. Она только что сказала, что нас там двое? Я говорю себе, что Ленделл – обычная фамилия, а Сакраменто – большой город. Возможно, это совпадение. Но у меня вдруг возникает странное чувство.

По наитию я называю себя именем сестры, а не своим.

– Каденс. Каденс Ленделл.

Стук пальцев по клавиатуре.

– Да, я могу подтвердить, что, согласно записям в клинике, вы проходили процедуру удаления, ой – это было в канун Нового года. Тридцать первого декабря.

У меня замирает сердце.

– Вы уверены насчет даты?

– Это указано в системе. Власти города Сакраменто изъяли архивы подпольной клиники в интересах общественной безопасности, у нас здесь в мэрии все их компьютеры и данные. В записях указано, что вы подверглись процедуре стирания в 9:37 вечера тридцать первого декабря.

О боже. Кади не было дома, когда я заехала домой в тот вечер, перед тем как подняться на холм. Я думала, что она на вечеринке с командой.

Но она не поехала. Вместо этого она отправилась в клинику – в ту же, где через два часа оказалась и я.

Мое дыхание учащается, адреналин расходится по всему телу. Что она стерла? Нашу ссору? Страта?

О, мой бог. Меня?

Я качаю головой. Она не могла этого сделать. Она бы не стала.

– Мне нужно уточнить у вас некоторые детали, мисс Ленделл, – говорит оператор. – В конце разговора я смогу предоставить вам дополнительную информацию и контактные данные, а также назначить встречу с официальным представителем в мэрии. Также вы получите информацию о том, какие юридические действия вы можете предпринять.

– Подождите, – выпаливаю я. – По телевизору сказали, что это... опасно.

Потенциально – смертельно опасно.

– Совершенно верно. У клиники не было лицензии на проведение подобных операций. Но мы вернемся к этому, когда...

– Извините, это важно. Я родилась с аномалией кровеносных сосудов в мозге, – вру я, притворяясь Кади. – Это делает удаление памяти более опасным?

Оператор замолкает на несколько секунд.

– Подождите. Давайте я проконсультируюсь с неврологом из «Арэйсен Экстрадери».

Она переводит меня в режим ожидания. В трубке неожиданно заиграл джаз 80-х.

У меня в висках пульсирует кровь. У Кади тоже было удаление. Я не могу перестать думать об этом.

В трубке раздается щелчок, и музыка смолкает.

– Вы еще здесь, мисс Ленделл?

Я кашляю.

– Да, я здесь.

– Наш врач говорит, что в таком профессиональном учреждении, как «Арэйсен Экстрадери», никогда бы не стали принимать пациента с артериовенозной мальформацией, потому что вероятность ее разрыва чрезвычайно высока. Обычно проводится предварительное сканирование, чтобы убедиться, что мозг достаточно здоров для проведения процедуры, но из-за особенностей учреждения, в которое вы обратились, это, скорее всего, не было сделано. Секунду, пожалуйста...

Я слышу мужской голос на заднем плане.

– Доктор настоятельно рекомендует вам как можно скорее обратиться к неврологу. Есть вероятность, что, несмотря на то что сейчас у вас нет никаких симптомов, экспериментальная процедура, которую вы перенесли, могла привести к повреждению вашей мальформации, ослабить ее стенки, и вы подвергаетесь риску разрыва. На самом деле он настаивает на этом. Он рекомендует вам позвонить в клинику, как только мы закончим разговор.

– Хорошо. Да, конечно. Я позвоню им сразу после.

– Мисс Ленделл, он говорит, что вам повезло, что мальформация не разорвалась во время или вскоре после процедуры.

После этого она озвучивает какую-то дополнительную информацию, но я погружаюсь в свои мысли и отвечаю на автопилоте.

Вам повезло, что мальформация не разорвалась.

О боже. Я вспоминаю ужасный день, когда Кади попала в больницу – 1 января. Теперь я знаю, что это был день после бала в школе Святого Свитуна. В то утро я проснулась усталой, но спокойной – и не понимала, что усталость была вызвана моим разрывом со Стратом и полуночным визитом в клинику. Просто в голове у меня было блаженно ясно.

Кади лежала лицом к стене. Ее волосы были собраны в растрепанный пучок на макушке.

Я в три шага пересекла комнату и присела на край ее кровати. Я осторожно дотронулась до ее плеча:

– Кади? Пора вставать.

От моего прикосновения ее рука скользнула назад, безвольно, как кукольная, а потом согнулась за спиной под странным, неестественным углом.

Меня охватил страх.

– Кади? – Я потрясла ее сильнее, но она не отреагировала.

Она дышала, но не просыпалась. Она была вялой и бледной, и...

Тогда я закричала.

Поездка в больницу была похожа на неоновое пятно ужаса.

Сирены скорой помощи, ожидание в холодной белой палате, родители, уставившиеся на дверь операционной. Это было худшее место, в котором я когда-либо была. Я не могла перестать прокручивать в голове это безвольное, странное скольжение ее руки, не могла перестать слышать собственный крик: Мама, мама, мама!

Два часа. Три. Четыре.

Из двойных дверей вышел мужчина в халате и защитной маске. Он был толстый, с густой бородой. Он стянул маску.

– Мистер и миссис Ленделл?

Мы вскочили и подошли к нему.

– Операция закончилась, ее показатели стабильны.

Папа тяжело выдохнул. Мама прижала руку к груди. Я задрожала всем телом.

– У вашей дочери была артериовенозная мальформация головного мозга – это когда кровеносные сосуды расширены и переплетены. Ранее этим утром, или, может быть, ночью, у нее произошел разрыв мальформации и началось кровоизлияние в мозг, что увеличило давление внутри черепа. Сейчас она в медикаментозной коме. Пока еще слишком рано говорить о том, когда она очнется – и очнется ли вообще, – когда мы выведем ее из этого состояния. Также еще рано говорить о степени повреждения ее мозга.

Я в ошеломлении наблюдала, как мама кивнула, а лицо папы стало безучастным.

– Мисс Ленделл? Вы еще здесь? – доносится из телефона, который я уронила на колени, тихий дребезжащий голос.

Я моргаю, вырываясь из воспоминаний и возвращаясь к реальности. Теперь, когда я представила нашу комнату после всего, что произошло, до меня доходит:

Кади удалила воспоминания сразу после нашей ссоры.

Возможно, из-за нашей ссоры.

Глава сорок вторая

Медсестры заняты другими пациентами, поэтому никто не видит, как я проскальзываю в палату Кади. Там царит полумрак, в окно светят только огни соседнего здания «Арекса».

Я смотрю на спящую сестру, замечая сухую, потрескавшуюся кожу в уголках ее рта. Жирный блеск на виске. То, как ее кожа обтягивает лопатки.

Меня начинает трясти.

Я сделала это с ней.

Она сделала это со мной.

– Почему? – шепчу я.

Почему она заставила меня выбирать? Почему она не могла просто дать мне спокойно заниматься моими отношениями? Я годами повсюду ходила с ней, делала все, что она хотела. И когда я начала проводить время с кем-то другим, она не смогла сдержать свою ревность?

Может быть, я должна была это предвидеть. Теперь, когда я осознала это, мне вспоминаются моменты в таком роде. То, как в первом классе она встала между мной и моей новой подружкой Милли. То, как ненавязчиво она заставила меня бросить балет, а потом буквально принудила ходить на все ее волейбольные матчи. Таскала меня на вечеринки, которые мне не нравились, в летние спортивные лагеря, в которые я не хотела ехать, вбивая клин за клином между мной, моими интересами и людьми, которые разделяли эти интересы.

Теперь я уверена, что Кади замешана в истории с чатом по дню рождения Ариссы. Она не хотела, чтобы у меня были друзья за пределами группы, в которую я была втянута в старшей школе.

Почему?

Возможно, я никогда не смогу спросить ее об этом.

Чувствуя себя разбитой, я опускаюсь на стул.

– Боже, Кади. И что мне со всем этим делать?

Аппараты вокруг нее пикают и трещат, но ответа не приходит.

Глава сорок третья

Я чувствую онемение. Это похоже на то, когда ты ломаешь слишком много костей одновременно и твой мозг не может справиться с болью, поэтому просто отключается. Я лежу на своей кровати лицом к стене – отвернувшись от стороны комнаты Кади, когда на моем экране появляется незнакомый номер. Думая, что это может звонить мама из больницы, я заставляю себя ответить.

– Могу я поговорить с Арией Ленделл?

– Это я, – говорю я, с трудом поднимаясь и садясь.

– Мисс Ленделл, меня зовут Дороти, и я работаю в главном офисе «Арэйсен Эксрадери». Мы связываемся со всеми, кого затронула ситуация в Сакраменто. Мы знаем, что тридцать первого декабря вы прошли процедуру удаления, это так?

– Да, это так, – отвечаю я. Меня охватывает страх. У меня будут неприятности?

– Мы рады сообщить, что предлагаем всем желающим, подвергшимся небезопасной процедуре, пройти бесплатное удаление в нашей клинике в качестве жеста доброй воли.

Я смотрю на стену. Что?

– Мэм? Вы здесь?

– Я здесь. Но... зачем? Зачем вы это делаете?

Женщина замолкает от неожиданного вопроса. Но тут до меня доходит. Это пиар-ход, они хотят привлечь на свою сторону тех, кто не одобряет их монополию на стирание памяти. На фоне новостей о подпольной клинике это выставляет компанию в выгодном свете.

– Неважно, это не имеет значения, – говорю я. – Мне еще нет восемнадцати.

– Мы предлагаем эту программу всем, кто старше шестнадцати. Это совершенно безопасно: позже в этом году мы собирались распространить весь спектр наших процедур на эту возрастную группу. Мы провели интенсивные исследования, и, если вы хотите, чтобы я выслала вам материалы...

– Нет, спасибо. Я не заинтересована в еще одной процедуре.

– Я все равно отправлю ваучер на ваш электронный адрес из архива, – бодро говорит девушка, – и мы надеемся вскоре увидеть вас в клинике. «Арекс» заботится о здоровье пациентов, как...

Я вешаю трубку.

Прежде чем отложить телефон, я успеваю заметить красные значки уведомлений. Дюжина сообщений и два пропущенных от Страта.

Я пока не готова с ним разговаривать. И не готова ко встрече в полночь. Мне еще слишком больно, и я, кажется, пока не в силах справиться со своими эмоциями. Не могу отделить прошлое от настоящего.

Часы показывают 10:43. Я потираю глаза. Я не смогу долго бодрствовать, лежа в теплой постели. Я высовываю ноги из-под одеяла, но, когда пытаюсь встать, комната качается, и я сшибаю стопку модных журналов на прикроватном столике. Усталость наваливается на меня, тяжелая, как старое стеганое одеяло.

В голове странное давление, как будто меня накачали снотворным. Я, спотыкаясь, добираюсь до ванной и умываюсь холодной водой, но давление такое сильное, что прямо тянет меня вниз.

Холодная тяжесть оседает у меня в животе. Неужели это все полночь? Она... пытается силой затащить меня к себе?

Этого не может быть. Полночь не разумна. У нее нет намерений и целей.

Но когда я моргаю в следующий раз, мои глаза закрываются на целых четыре секунды, и я покачиваюсь на ногах.

Я не могу... оставаться в сознании...

Открывая глаза, я ощущаю тепло и растрескавшуюся глину под щекой.

В лунном свете бледная поверхность земли больше похожа на лунную, и вокруг нет ничего, кроме трех тонких черных деревьев, тянущихся к небу, словно выпущенные когти.

Я в пустыне, и эти деревья мертвы. Окаменевшие и черные.

Страт сидит, прислонившись спиной к одному из засохших стволов, его глаза закрыты. Он выглядит разбитым. Как будто он постарел на пять лет с момента, как я видела его в последний раз. Он слышит, что я рядом, и открывает глаза. На моем лице, должно быть, отражается такая боль, что он вскакивает и подходит, чтобы помочь мне сесть.

Он подносит руку к моей щеке.

– Ария, ты позволишь мне обнять тебя?

Я киваю. Он парень, который сломал меня, но в то же время он парень, в которого я влюблена, и все это чертовски запутанно.

Он обнимает меня, и долгое время я просто слушаю его сердцебиение, его ровный ритм у себя под ухом.

– Мне сегодня звонили из «Арекса», – говорю я странно безэмоциональным голосом.

Он выдыхает.

– Да, мне тоже.

Я закрываю глаза, позволяя ему слегка покачивать меня, успокаивая.

Внезапно он замирает. Я буквально слышу, как он думает. А затем Страт отодвигается, чтобы посмотреть мне в глаза.

– Ария... мы могли бы это сделать.

– Что?

– Мы могли бы это сделать. Если мы исправим ошибки, то сможем начать сначала. Попробовать еще раз.

Я пытаюсь осмыслить то, что он говорит, но мне кажется, будто я смотрю сквозь стену воды.

– Я много думал и понял, что если бы был какой-то способ исправить то, что я сделал, я бы решился. И такой способ есть. Удаление может сделать это за нас. Я мог бы дать тебе историю любви, которую ты так хотела.

Я прижимаю руку к своей саднящей груди. Там разместилась боль от нашего расставания, и осколки наших первых несшихся вниз по спирали отношений до сих пор ранят меня. Я так боюсь, что в моем сердце он навсегда останется парнем, который солгал мне, а затем бросил на балу.

Что бы я чувствовала, если бы это просто... исчезло.

Мы со Стратом могли бы начать все сначала. Мы с Кади могли бы начать все сначала. Было бы проще начать с чистого листа, не так ли?

Мое сердце бешено колотится. Моля об отдыхе. О том, чтобы больше всего этого не чувствовать. Я думала, что становлюсь сильнее, но я ошибалась. Я снова хотела погрузиться в забытье.

– Хорошо, – шепчу я.

Глаза Страта расширяются.

– Правда?

– Если это избавит меня от боли, то да. Правда.

Он оживляется и говорит уже быстрее.

– Мы можем оставить друг другу записки, чтобы снова найти друг друга. И приказать себе не копаться в прошлом. Просто начать все сначала.

Я хватаю его за руку:

– Подожди... а что, если на этот раз у нас не будет наших полночей? Что, если они каким-то образом связаны с ошибочным удалением?

Страт молчит:

– Возможно, у нас их больше не будет. Это меняет дело?

Мои глаза упиваются лунным светом, бескрайними просторами пустыни. Я люблю все наши полночи. Они прекрасны, как чистые холсты. Но... хотя полночь могла унести меня в миллион самых изысканных мест, все они казались бы пустыми без него. Именно Страт делал наши полночи прекрасными.

– Нет, – говорю я. – Это не меняет дело.

* * *

Второй раз в этом году я готовлюсь к удалению.

На этот раз я делаю это спокойно и методично. Без надрыва, без спешки. Что-то заканчивается, но только для того, чтобы могло начаться новое.

Плечики в моем шкафу скрипят, когда я двигаю одежду. На стене мы – наша история, запечатленная на листочках для заметок, целый роман, все яркое и милое – но потом переставшее таковым быть.

Я снимаю листочки со стены, один за другим. В некоторых местах скотч содрал краску со стены, но когда я снова закрою ее одеждой, никто этого не заметит. Целые месяцы любви умещались на нескольких участках стены.

Глава сорок четвертая

Вестибюль «Арекса» кишит улыбающимся персоналом и пестрит яркой рекламой, но мы со Стратом сидим в напряженном молчании, оба просто смотрим в пространство, будто в зомби-трансе.

Я только сейчас заметила, что здесь царит атмосфера, странно похожая на атмосферу аэропорта. Она читается на лицах пациентов, ожидающих свою процедуру. Переживание конца какой-то истории и отправления в новую, переплетение беспокойства, облегчения и сожалений.

Сначала они называют имя Страта. Скучающий техник в яркой униформе стоит у двери в процедурный кабинет.

– Страт Мэдиган? Сюда, пожалуйста.

Он встает. Я тоже.

– Вот и все, – тихо произносит он, глядя на меня сверху вниз. – Ты уверена, что хочешь этого?

Я киваю. Все что угодно, лишь бы положить конец боли, сдавливающей мне грудь.

Кажется, он хочет сказать что-то еще, но я не могу смотреть ему в глаза.

– Хорошо. – Он сжимает мою руку, затем отпускает.

И вот я остаюсь одна.

Я наклоняюсь и расстегиваю молнию на рюкзаке. Достаю пачку листочков для заметок, которые отклеила от стены в спальне. Оглядываюсь в поисках мусорного ведра и замечаю его возле кофемашины. Бросаю листочки на пустые пластиковые стаканы. После того как я сотру эту часть моей жизни, я и не вспомню, что они здесь.

Но я сохраню одну записку. Я откидываюсь на спинку стула и верчу листок в руках. Я собираюсь положить его в карман, чтобы прочитать после процедуры.

Возможно, тебе начнет сниться парень по имени Страт. Он настоящий. Найди его. Начните сначала. Не стоит копаться в том, что было раньше.

У Страта в кармане точно такая же записка.

– Ария Ленделл?

Я отвлекаюсь от текста и вижу другого специалиста, ожидающего у двери с планшетом. Она пришла раньше назначенного времени.

Я колеблюсь.

– Моя запись через полчаса.

– Ну, мы немного опережаем график. Вас это устраивает?

– Да. – Я иду по коридору мимо ряда внушительных дверей без окошек. Страх сжимает мне горло. Не потому, что они собираются направить протонный луч мне в мозг – тысячи людей ежедневно не задумываясь удаляют воспоминания, – а потому, что это похоже на настоящий конец. Все совсем не так, как в прошлый раз. «Арекс» хороши в своем деле, и мои воспоминания никогда не вернутся.

Техник проводит меня через холодную подготовительную комнату, а затем, после подписания еще одного документа, в ЛУ-отсек.

В лабораторию удаления.

Внутри все белое и такое футуристичное, что кажется, будто я на космическом корабле. У дальней стены за стойкой с мониторами стоят трое лаборантов и настраивают оборудование. В центре комнаты стоит машина. На стене за ней светится синий круг, из-за чего кажется, что мы находимся внутри какого-то огромного механического глаза.

Играет музыка, чтобы все казалось весело и непринужденно, но она звучит как-то металлически и глухо. Подъемный механизм опускает кушетку. Лаборант помогает мне лечь и начинает пристегивать меня ремнями. Подбородок, шея, лоб. Моя голова не сдвинется ни на миллиметр, пока будет пульсировать протонный луч. Лаборантка любезна, представляется Клэр и пытается завязать со мной светскую беседу и поймать мой бегающий взгляд своими теплыми карими глазами, но я чувствую только страх.

Наконец все крепления на месте. Стол с жужжанием поднимает меня под аппарат. Я крепко зажмуриваюсь. Когда мы с Кади были маленькими и не хотели ложиться спать, мама всегда говорила нам закрыть глаза и думать о нашем счастливом месте.

Я закрываю глаза и представляю лес из первой полночи. Клубящийся туман, ярко-фиолетовый лунный свет. Заснеженный пляж, колесо обозрения, башня замка.

Ничего не получается. Я по-прежнему напряжена и напугана. Я зажмуриваю глаза сильнее и пытаюсь снова. И на этот раз я вижу не место.

Передо мной Страт. Страт танцует со мной на вечере выпускников. Учит меня играть на рояле «Трех слепых мышек». Наклоняется ко мне на репетиции балета. Бежит рядом со мной на физкультуре.

Страт-Страт-Страт.

Страх пронзает меня насквозь. Неужели я хочу провести свою жизнь именно так? Мы будем делать с ним первые шаги в отношениях, а потом, когда станет слишком сложно или больно или кто-то из нас совершит ошибку, снова отправимся в «Арекс»? С записками карманах: найди меня снова. Будем забывать и влюбляться опять и опять? И этот цикл никогда не закончится?

Или я хочу встретиться лицом к лицу с тем, что кажется таким тяжелым? Учиться на своих ошибках и... работать над ними? Измениться. Расти.

Голубое кольцо света пульсирует, и внезапно я понимаю: это неправильно.

Стирание всех этих моментов не исправит нашего будущего. Мы снова будем совершать эти ошибки, а может быть, еще и новые.

У нас никогда не будет идеальной, сказочной истории любви, и это нормально. Жизнь такова. Жизнь – это ошибки, которые ты совершаешь. Ничто не дается легко и часто не соответствует твоим ожиданиям. Нужно учиться на этих ошибках и делать лучше.

Мое тело звенит от осознания. Наш роман со Стратом совсем не такой, каким я его себе представляла, но я хочу этого. Я хочу прожить нашу историю целиком.

А это значит, что мне нужно убираться отсюда.

И тут я с ужасом осознаю, что, возможно, уже слишком поздно. Я зафиксирована на этом столе, пристегнута ремнями, и мощный протонный луч направлен мне в голову.

– Стоп! – кричу я. Голос звучит сдавленно из-за того, что ремень туго застегнут у меня под подбородком. – Отпустите меня! Я не могу этого сделать, пожалуйста, я не могу этого сделать!

Аппарат надо мной загорается, светится синее кольцо.

Нет, нет, нет.

– Стоп! – кричу я.

Машины жужжат, как вертолет, готовящийся к взлету, и наступает ужасный, тошнотворный момент...

...А затем жужжание прекращается. Синее кольцо исчезает. Стол резко опускается, и чьи-то руки расстегивают на мне ремни. Раздаются голоса, вопросы, но я не могу ничего ответить. Я вскакиваю сразу, как только могу двигаться. Срываю электроды со своих рук. Спускаюсь с кушетки, и сердце внезапно начинает бешено колотиться. Я должна добраться до него, пока он не стер меня.

Когда я рывком открываю дверь, один из лаборантов поднимает трубку телефона.

– У нас беглец.

Я выбегаю в коридор с такой прытью, что, будь это банк, они бы уже нажали красную кнопку.

– Мисс. – Из ниоткуда появляется мужчина в форме и с оружием, позвякивающим на поясе. Строгий голос. Рука сжимает мое плечо. – Я провожу вас до вестибюля.

Я резко разворачиваюсь, пытаясь стряхнуть его руку.

– Пожалуйста, мне нужно просто... – Я вытягиваю шею, чтобы заглянуть в каждую палату, мимо которых он меня тащит, в поисках кудрей цвета корицы. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Его нет ни в одной из них.

Где ты, где ты?

А потом мы заворачиваем за угол, и все во мне замирает.

Вот он.

Он не бежит мне навстречу. Он спокойно стоит и благодарит медсестру, чарующе улыбаясь. Я знаю, ему приходилось отрабатывать эту улыбку, которая делает его похожим на самоуверенного молодого Кеннеди. Нет, нет, нет. Он выглядит веселее, чем вчера вечером. Как будто тяжесть упала с его плеч. Как будто время повернулось для него вспять и он снова тот парень, с которым я познакомилась на встрече выпускников.

Что-то внутри меня сжимается. Я опоздала. Ему уже провели процедуру.

Меня охватывает тошнота.

Если он обернется, то увидит девушку с растрепанными волосами и безумными глазами, которая стоит в коридоре и смотрит на него, как умалишенная. Он не узнает, кто я. Меня начинает трясти. Это сломает меня.

Страт поднимает взгляд от бумаг.

Но вместо того, чтобы окинуть меня пустым взглядом, мимолетным, какой он бросил бы на незнакомца, я вижу узнавание.

И затем. Одно слово.

Ария?

Глава сорок пятая

Секундная стрелка тикает.

Мир выдохнул.

Облегчение переполняет меня, я, наверное, выгляжу так, будто меня сейчас стошнит или я потеряю сознание. Возможно, и то и другое одновременно.

– Это та девушка? – спрашивает медсестра с загадочной улыбкой.

Страт не сводит с меня глаз.

– Да. Та самая.

Охранник наконец отпускает меня. Желание обнять Страта и уткнуться лицом в его рубашку становится непреодолимым.

Я делаю шаг к нему, дрожа всем телом.

– Я пришла остановить тебя.

Его глаза прожигают мои.

– А я шел остановить тебя.

Я выпаливаю извинения, в спешке пытаюсь объяснить Страту, почему я спрыгнула со стола, но лаборантка уставилась на нас, будто она смотрит шоу про быстрые свидания, а охранник хмурится.

Меня охватывает отчаяние.

– Мы можем уйти отсюда? Пожалуйста?

Уголок его рта приподнимается.

– С радостью.

По пути к выходу я на мгновение останавливаюсь у мусорного бака в вестибюле, и потом мы выходим из здания «Арекса» на солнце. Я осматриваюсь, лихорадочно соображая, куда бы пойти, и подбирая слова, которые мне нужно сказать этому парню. Мы идем, пока толпа вокруг нас не редеет, и находим укромный уголок на пустой парковке за зданием «Арекса».

В моем кармане вибрирует телефон. Я протягиваю руку и отклоняю вызов, не глядя, кто звонит.

Я поворачиваюсь к Страту, скрестив руки на груди, чтобы защититься от порыва горячего ветра. В задней части здания работает кондиционер, и в воздухе пахнет пластиком и фреоном. Это совсем не такой вид, какой открывается с башни замка в полночь, но теперь я знаю, что суть не в том, как все выглядит. Мы здесь, и это реально, и только это имеет значение.

Наши взгляды встречаются. Тысячи эмоций переполняют нас.

– Сделать это было бы неправильно, – говорю я.

– Да.

Я бросаюсь к нему.

Страт ловит меня в свои объятья. Я прижимаюсь лицом к его рубашке и просто держусь за него. Это облегчение, это утешение, это любовь.

– Я хочу тебе кое-что показать, – говорю я, слегка отстраняясь, и дрожащими руками достаю листочки. При дневном свете они очень яркие – неоново-зеленые и флуоресцентно-желтые.

Он приподнимает бровь.

– Это шпаргалки? Ты собираешься произнести речь? – В его голосе появляются нотки веселья.

– Нет, не шпаргалки. – Я беру его руку и, повернув ее ладонью вверх, кладу на нее заметки. – Каждый раз, когда ко мне возвращалось новое воспоминание, я записывала его.

Он просматривает желтые и зеленые листочки, потом начинаются ярко-розовые.

– Сначала я записывала только флешбэки. Но потом я стала записывать и то, что мы делали вместе в нашем настоящем.

Наша история в его руках лежит аккуратной стопкой. Однако, если начать ее читать, она оказывается запутанной, причудливой, сложной.

– Страт... Я не хочу начинать с чистого листа. Если мы сотрем наши ошибки, мы просто сделаем их снова. Или совершим другие.

Раньше мы были плохой парой. Девушка, у которой были неправдоподобные романтические ожидания, и парень, который сделал бы все что угодно, изменил бы в себе все, чтобы удовлетворить их. Мы должны были просто быть самими собой и честными друг с другом. Наслаждаться любовью, но не позволять ей завладеть всем нашим миром.

– Из всех этих моментов, – говорю я, положив руку на листочки, – мои любимые – из нашего настоящего. Когда ты бежал рядом со мной, чтобы я смогла закончить милю, не переходя на шаг. Когда ты рассказал мне о письме своей мамы. Когда ты поцеловал меня у окна в своей спальне.

– Я тоже без ума от некоторых из этих моментов, – говорит он, улыбаясь мне.

– Всю свою жизнь я мечтала о сказочной, идеальной истории любви, о которой я могла бы рассказать людям и которая заставила бы их восхищаться ее романтичностью. Но сейчас мне не надо никакой другой, кроме нашей. Нашего запутанного, извилистого пути друг к другу со стиранием памяти и прочим. Я хочу быть с тобой. Неважно, насколько все сложно.

– Ария...

– Подожди, дай мне сказать. – Я прижимаю руку к ребрам. – У меня все еще ноет в груди после той ночи на балу в школе Святого Свитуна. Это больно, но я смогу это вынести, Страт. С нами будут происходить непростые вещи, и у нас могут быть трудные времена, но я обещаю тебе, что не буду прятать голову в песок и притворяться, что ничего не происходит.

В моем кармане снова вибрирует телефон. Не сейчас. На этот раз я бросаю взгляд на экран и вижу там мамино лицо, прежде чем выключить звук.

Страт подходит ко мне. Обхватывает мое лицо руками.

– Моя очередь, хорошо?

– Хорошо, – шепчу я.

– Ария, прошлые мы не понимали, что творим, и облажались. Но мы настоящие кое-что поняли. И у нас появился второй шанс. Я тоже не хотел снова все стереть. Может быть, мы не станем Элизабет Тейлор и Ричардом Бертоном или Антонием и Клеопатрой. Может быть, мы просто будем парнем, который играет на пианино в баре перед аудиторией в десять человек, и девушкой, которая создает кружевные, романтичные, богемные платья. И которые просто... добры друг к другу. Честны. Которые не закрывают глаза, когда сталкиваются с трудностями, и проходят через них вместе.

– Мне это нравится, – шепчу я.

И потом он целует меня.

Он целует меня до тех пор, пока я не забываю, где мы находимся, пока не забываю обо всем, кроме его вкуса и биения его сердца под мягкой рубашкой.

Он отстраняется только спустя долгие минуты, в конце осторожно поцеловав меня в лоб.

– И это все еще работает. Господи, Ария.

– Это все еще работает, – бормочу я, опьяненная им.

Кондиционер воет.

– Это самое неромантичное место, которое я могу себе представить для признания в вечной любви, – говорю я, снова бросая на него взгляд. – Но... я могу с этим смириться.

– Ты влюбилась в меня, когда мы танцевали на морде излишне агрессивной пумы, так что, знаешь, это не выбивается из общей канвы нашей истории.

– Правда.

Мой телефон снова вибрирует.

– Извини, наверное, мне стоит ответить. Одну секунду.

Я отвечаю на звонок.

– Ария? Где ты? – Голос мамы дрожит. Меня охватывает паника.

– Мама? Что случилось?

– Я еду в больницу. Кади... – Ее голос срывается на рыдание. – Просто приезжай, Ария.

Глава сорок шестая

Звонок обрывается...

Я опускаю телефон, и моя рука с ним безвольно повисает.

Страт смотрит на меня, на губах у него застыл вопрос, который он боится задать. Небо до боли яркое, и воздух вдруг стал таким разреженным, что им невозможно дышать.

Я срываюсь с места.

Я бегу так, словно я олимпийская чемпионка по легкой атлетике, как будто мои легкие не горят. Я бегу так, что у тренера Капура отвисла бы челюсть. Мои ботинки бьют по асфальту, больница еще невероятно далеко. Я ни разу не перехожу на шаг.

А потом, когда я оказываюсь в двадцати шагах от входной двери, меня охватывает ужас и я резко замираю, как будто натыкаюсь на невидимую кирпичную стену.

Я не смогу этого сделать.

Я этого не вынесу. Мое дыхание становится резким и частым. Индиго, желто-зеленый шартрез, красная киноварь, фталоцианиновый синий. Я сгибаюсь пополам. Здание «Арекс» в сотне метров отсюда. Может быть, мне стоит пойти и стереть все воспоминания, стереть всю свою жизнь, переехать в другой штат и взять вымышленное имя, и мне никогда больше не придется снова это почувствовать.

Я крепко зажмуриваюсь.

Нет. Я должна с этим справиться. Неважно, насколько это ужасно.

Я выпрямляюсь. Я слышу шаги Страта позади себя, но не оборачиваюсь. Я снова бегу, пересекаю вестибюль, поднимаюсь по лестнице, потому что мне невыносимо ждать лифта.

На четвертом этаже я всем весом своего тела врезаюсь в дверь и врываюсь в палату. Но мое решительное вторжение – ничто по сравнению с шумом в коридоре, голосами, работой и энергией, кипящими вокруг палаты 408. Палаты Кади.

В дверях стоит незнакомый мне врач. Он пытается остановить меня.

– Я ее сестра, – рычу я, что совсем на меня не похоже. Я вбегаю в палату. Там доктор Цукино и старшая медсестра Джулия, которые тихо, но уверенно двигаются у кровати Кади. Жалюзи почти полностью опущены, и комната погружена в прохладный голубой цвет.

Кади лежит, приподнявшись. Ничего не изменилось, кроме ее глаз.

Они открыты. И моргают. Моргают устало и медленно.

Она переводит взгляд. Видит меня.

Ее глаза наполняются слезами. Ее губы произносят слово, которое я не могу расслышать, но читаю по ее губам.

Ария.

И в этот миг что-то во вселенной встает на свои места.

Родители врываются в палату тридцать пять минут спустя. Через несколько секунд моя непоколебимая, практичная мама в смятении, глаза ее застилают слезы, а рука прижата ко рту. Кади все еще в полусонном состоянии, и я уверена, что она недоумевает, почему мы так реагируем. Ей кажется, что она просто проснулась после долгого сна.

Она в сознании.

Реакция папы неожиданнее всего. В первую минуту он стоит как статуя в дверном проеме, неподвижно наблюдая, как мы с мамой суетимся вокруг Кади.

Затем он делает шаг вперед. И сдается.

Он шатаясь подходит к кровати и сжимает бледную руку Кади. Я никогда не видела, чтобы мой отец плакал, но сейчас он рыдает. Тихие слезы текут по его щекам, а подбородок дрожит. Морщины, раньше едва заметные, превратились в глубокие борозды горя.

Мама берет меня за руку, и внезапно, на одно мгновение, мы снова становимся семьей, мы связаны одной цепью: Мередит, Кади, Ария, Майкл, – и что-то в моем сердце исцеляется.

Следующие несколько дней проходят как в тумане. Мы с мамой и папой находимся в больнице с рассвета до заката.

Три месяца комы не прошли даром для организма моей сестры. Она не может сделать больше нескольких шагов за раз, а ее голос, который всегда звучал хрипло, стал еще грубее из-за трубок и механически увлажняемого воздуха. Она никак не может осознать, сколько прошло времени.

Она устала. Из нее как будто выкачали все жизненные силы. Перед нами совсем не та Кади, которую я знаю. Но она здесь.

Каждый раз, когда она смотрит на меня, ее глаза наполняются слезами. Я ощущаю темные края разлома между нами. Приближается момент разборок, но кажется, что в комнате всегда кто-то есть.

И вот однажды вечером, когда солнце уже садится, отбрасывая тени на здание «Арекса» за окном, мы впервые остаемся наедине.

– Три месяца, – хрипло произносит она.

Она часто это повторяет. Как будто надеется, что в один прекрасный момент мы скажем: Ой, да мы шутим, ты спала всего пару дней. Кожа на ее подбородке натягивается и становится бугристой. Одно из моих самых ранних воспоминаний – как я выхватываю куклу у нее из рук, и с ее подбородком происходит именно это. Во мне поднимается такая же паника, как и тогда. Но тогда я сунула куклу обратно ей в руки, и кожа на подбородке разгладилась. А теперь я не могу вернуть ей три месяца, которые она потеряла.

Ее глаза краснеют, и она отворачивается к окну. Врачи говорят, что это совершенно нормально – испытывать сильные эмоции, но видеть, как она превращается из упрямой, уверенной в себе спортсменки в девушку, которая плачет по нескольку раз в день, рвет мое сердце на столько кусочков, на сколько я и не подозревала, что оно может быть разорвано.

– Нам нужно подготовить тебя ко сну, – говорю я. Я собираюсь встать, чтобы подать ей зубную щетку, беруши и все остальное, что может ей понадобиться, но она останавливает меня.

– Прости меня, – шепчет она.

Я замираю. В комнате внезапно становится тесно, и секунды тянутся мучительно медленно.

– Простить за что? – осторожно спрашиваю я.

Она с трудом сглатывает.

– Той ночью. Я не должна была заставлять тебя выбирать.

Я молчу долгий момент.

– Да. Ты правда не должна была этого делать, – говорю я.

Слеза выкатывается из-под ее закрытых век и ползет по щеке.

Это был не единственный раз, когда она пыталась встать между мной и кем-то другим. Раньше я бы отказалась от этого разговора, но теперь я хочу все пояснить.

– Кади, это ты копалась в моем телефоне и удалила сообщения от Ариссы, чтобы я не поехала на ее день рождения?

Я вижу, как на ее лице мелькнула тень вины. И сразу понимаю, что моя догадка была верна.

– Это почти положило конец нашей дружбе, но ведь ты этого и хотела, верно? – Я начинаю нервничать. То, что я могу выдержать конфронтацию, не означает, что мне должно это нравиться.

– И были другие вещи, – продолжаю я. – Я раньше не обращала на это внимания. Милли в первом классе. И как ты заставляла меня ходить на все твои игры, иначе ты надувала губы и сердилась. Не позволила мне ходить на балет, когда ты сама бросила.

– Мне так жаль. Я просто хотела... – В ее глазах снова появляются слезы. – Я просто хотела, чтобы мы были нами. Кади и Ария – две половинки. И все пошло наперекосяк, когда ты встретила Страта. Ты отдалялась от меня, я чувствовала себя ужасно, а я просто хотела, чтобы мы всегда были рядом.

– Это не отменяет того, что ты делала. Ты сильно мне насолила.

– Я знаю, – шепчет она. Ее подбородок дрожит. – Ты ненавидишь меня? Ты когда-нибудь сможешь меня простить?

Мое сердце бешено колотится. Я думала об этом с того момента, как она проснулась.

И я думаю, что мне нужно ненадолго перестать быть сестрой.

Я делаю глубокий вдох, собираясь произнести слова, которые больно ранят ее.

Но потом я смотрю на Кади, на ее глаза, наполняющиеся слезами, и слова рассыпаются в прах.

Кади и я... мы слишком плотно сшиты, чтобы отделить хорошее от плохого. Она в каждом моем детском воспоминании. Вот мы держимся за руки на верхней ступеньке лестницы рождественским утром и подпрыгиваем в предвкушении. Яростно деремся несколько часов спустя из-за игрушки. В третьем классе она рассматривает картинку, на которой была изображена ее самая любимая сцена в мире – две девочки с длинными каштановыми волосами, держащиеся за руки. Вот я сержусь из-за того, что она не слушает меня или заставляет меня делать то, что хотелось ей. Вот мы тайком спускаемся ночью вниз, чтобы посмотреть наши любимые мультфильмы без звука, и считаем себя очень хитрыми. Подпеваем музыке в машине на следующий день после сдачи экзаменов по вождению и позже вечером бежим за мороженым.

Кади была единственной, кто терпел меня, когда я решила, что нам нужно научиться танцевать вальс, как диснеевским принцессам. Это она позволяла мне притворяться, что я умираю у нее на руках в домашней инсценировке классического романа.

Но в то же время это она обижалась и не разговаривала со мной до тех пор, пока я не сдавалась и не приходила на ее игры, не позволила мне заниматься балетом и удалила меня из группы Ариссы, чтобы помешать моей дружбе с другими людьми. Она совершала ошибки, но и я тоже.

Я решила двигаться вперед со Стратом, вместо того чтобы выбрать легкий путь.

Теперь я поняла: я должна то же самое сделать с Кади. Мы не можем изменить прошлое.

Мы можем стереть его, но я не хочу этого делать. Я бы предпочла попробовать строить нашу жизнь дальше, развиваться с того места, где мы сейчас.

– Пожалуйста, скажи что-нибудь, Ария, – просит она, и в ее глазах читается страх. – Неужели все зашло слишком далеко?

– Я думаю, – медленно произношу я, – я думаю, нам придется поработать над всем этим.

На нее обрушивается облегчение. Она тянется к моей руке, на ее лице сияет благодарность. Я переминаюсь с ноги на ногу и засовываю руку в карман юбки.

– И отвечая на твой второй вопрос – нет, я не испытываю к тебе ненависти. – Я достаю двойную монетку и вкладываю ей в ладонь. – Я никогда не смогу тебя ненавидеть. – Я выдыхаю, закрывая глаза. – И я не безгрешна. Мне следовало время от времени отстаивать свои желания. И мне не следовало так зацикливаться на Страте и игнорировать тебя. Мне тоже жаль. Прости меня, Кади.

Мы так долго обнимаемся, что я начинаю беспокоиться, что причиняю ей боль, но она не отпускает меня. У меня щиплет в глазах.

– Я так рада, что ты проснулась, – шепчу я ей в волосы. – Мне было так страшно.

Спустя долгое время мы отпускаем друг друга, вытирая слезы рукавами.

– Ария? Я сделала глупость. После нашей ссоры.

– Я знаю.

Она хмурится.

– Что?

Я опускаюсь на стул рядом с ней.

– Я знаю, что ты не пошла на волейбольную вечеринку. Что вместо этого ты поехала в клинику делать стирание.

Она бледнеет.

– Кади... что ты удалила?

– Я всего лишь хотела стереть нашу ссору. Я чувствовала себя ужасно. Но, очевидно, это не сработало, потому что я помню каждую секунду. Почему это не сработало?

– Потому что место, куда ты обратилась, было подпольным. После того как я узнала, что тебе провели процедуру, я спросила, не могло ли это повлиять на твою мальформацию. Они ответили, что да.

– Значит, я сама в этом виновата? – Она смотрит на свои изможденные ноги и руки без мышц.

Чувство вины, которое не отпускает меня с тех пор, как я позвонила на горячую линию, затягивается у меня на шее.

– Возможно, это я сделала это с тобой.

– Где логика?

– Если бы я выбрала тебя, а не его, ты бы не пропустила свою вечеринку, не поехала бы в клинику и это не вызвало бы разрыв сосудов.

– Ария. Эй. Посмотри на меня! – Я узнаю мою уверенную, оберегающую меня сестру, какой Кади была всегда. Видеть это – маленькая, но долгожданная радость для меня. – Никто не просил меня стирать память. Я сама приняла решение и сама подписала тот чертов договор. Ты не имеешь права винить себя. Я не разрешаю тебе, поняла?

– Но...

– Нет. Я не разрешаю.

Я не знала, как сильно мне нужно было это услышать, потому что ровно в эту секунду что-то тяжелое уходит из моего сердца и я делаю самый глубокий вдох за последние дни.

Я крепко сжимаю ее руку своей.

– Вы со Стратом все еще вместе?

– Да. Мы вместе.

– Это хорошо, – говорит Кади. – Ты правильно сделала, что выбрала пойти на бал, а не на мою вечеринку.

Я поджимаю губы. Позже я расскажу ей, какой катастрофой стал тот бал – на сегодня нам хватит эмоций.

На подоконнике загорается мой телефон.

– Ты можешь ответить, – говорит Кади, и в ее голосе слышится усталость.

– Ничего. Это Страт. Я отвечу позже.

Кади поворачивается на бок и зарывается поглубже в одеяло, слегка прикрыв глаза.

– Знаешь, когда я была в коме, мне снилось много странных снов.

Я вздрагиваю.

– Каких снов?

– Мне казалось, что я проспала всего одну ночь. Очень долгую ночь. Все это время я просто чувствовала... вину. Как будто я была сделана из этого, как будто это было все, что есть в мире. Я даже не понимала, что именно натворила, но я знала, что сделала с тобой что-то ужасное. И я чувствовала будто... присутствие чего-то большего.

Я замираю.

– Вроде... судьбы?

Кади поднимает голову и закатывает глаза.

– Ты же знаешь, я не верю в эту чушь.

– Знаю, – бормочу я. – Не веришь.

Она снова устраивается под одеялом.

– В любом случае, что бы это ни было, я ощущала это вокруг, но как будто... оно не обращало внимания ни на что конкретно. Но я умоляла его помочь тебе. Умоляла и умоляла, пока, наконец... мне не показалось, что оно повернулось ко мне. Посмотрело на меня. И после этого я почувствовала себя лучше.

Сила, которую почувствовала Кади... была ли она той же, что мы чувствовали со Стратом? Обратила бы она на нас внимание или заставила бы нас встречаться по ночам, если бы Кади не вмешалась и не попросила ее об этом?

Я тереблю край больничного одеяла.

– Кади... Мне тоже снились странные сны.

Однако она не спрашивает, что мне снилось, потому что ее глаза закрыты. Она вздыхает, и ее тихое мурлыкающее похрапывание говорит мне о том, что она провалилась в глубокий сон.

Я вздыхаю и целую ее в висок. В любом случае, наверное, еще рано рассказывать ей о наших полночах. Я решила, что расскажу. Она будет единственным человеком, который узнает всю историю. Страт не против, чтобы я поделилась с ней.

Кстати, о нем.

Я осторожно скатываюсь с кровати и выхожу в коридор.

Я нахожу Страта именно там, где и ожидала, – в холле на первом этаже, у рояля. Ни для кого не стало сюрпризом, что он очаровал всех администраторов и они разрешили ему играть, когда он захочет, даже если на часах два ночи.

Несколько усталых родственников сидят в кафе неподалеку и слушают, как он играет, хотя кафе давно закрыто. Две женщины в медицинских халатах наслаждаются покоем, который его мелодия привносит в эти темные, пустые коридоры.

Он поднимает голову, когда я подхожу, будто чувствует меня. Я прислоняюсь к колонне, чтобы понаблюдать за ним. Его губы расплываются в нежной улыбке, и он, не отрывая от меня взгляда, продолжает играть.

Я слушаю, ожидая намеренной ошибки, которую он внесет в мелодию. Я ее теперь знаю – это прелюдия Рахманинова. Так что, может быть, я ее уловлю.

Он на секунду опускает взгляд, беря несколько неправильных красивых нот в промежутках между другими, а когда поднимает глаза, улыбка, появляющаяся на его лице, когда он ловит мой взгляд, – это все.

Глава сорок седьмая

Страт прислоняется к дверному косяку, прядь волос падает ему на глаза. Он передает мне бумажный пакет с едой навынос.

– Я купил дополнительную порцию картошки фри на случай, если она проголодается, – говорит он, понизив голос.

Я бросаю взгляд на Кади. Она смущенно уставилась на свое одеяло.

– Я пойду, – говорит Страт. – Просто хотел убедиться, что у тебя есть что-нибудь поесть.

– Спасибо. Серьезно, спасибо тебе за то, что ты такой классный.

– К вашим услугам.

Он делает паузу. Ясно, что он хочет наклониться и поцеловать меня на прощание. Я чувствую, как мое собственное тело тянется к нему, но тут Страт бросает взгляд на кровать Кади.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Я не могу вечно общаться с ними по отдельности. Нам нужно положить этому конец, чтобы продолжать жить своей жизнью.

– Ты должен войти, – мягко говорю я, переплетая свои пальцы с его, и тащу Страта за собой до конца палаты. Мы садимся в изножье кровати Кади.

Я беру себя в руки.

– Кади, ты же знаешь Страта. Страт, это... моя сестра.

– Привет, – говорит Страт, проводя рукой по волосам. Его кадык ходит ходуном. Он нервничает.

– Привет, – бормочет Кади.

Напряжение в воздухе нарастает. Возможно, это была плохая идея.

– Очевидно, вы, ребята, встречались раньше, – говорю я, – но он многого не помнит.

Кади опускает глаза.

– Но он помнит, что раньше я не была особо дружелюбной, верно?

– Эм. Да.

Она больше ничего не говорит. Комок в моем горле растет. Как мне это исправить? Они нужны мне оба.

Кади говорит так тихо, что сначала я не слышу ее:

– Мне жаль. – Затем она, кажется, приходит в себя и поднимает взгляд на Страта. – Я должна извиниться перед тобой за то, что не поддержала вас. За то, что пыталась встать между вами.

Страт кивает.

– Я понимаю. Я тоже хочу, чтобы она была только со мной, когда мы вместе. Она ведь невероятная.

Их взгляды встречаются, и, кажется, между ними возникает понимание.

Внезапно снаружи доносятся громкие голоса, и затем в палату заглядывает Девин. Она все еще в волейбольной майке и спортивной повязке, с растрепанным после игры хвостом.

– Я слышала, наш капитан проснулась! – поет она, и затем вся школьная команда врывается в палату, все двенадцать человек. Она пританцовывают вокруг кровати и осторожно обнимают Кади. Повсюду воздушные шары и цветы, кто-то включает музыку на телефоне.

В палате оживленно, девочки сидят на подоконнике, две или три втиснулись в кресло, две примостились на краю кровати Кади. Она улыбается, и это первая искренняя улыбка, которую я вижу на ее лице с тех пор, как она проснулась. Бритт Коулман маячит в углу, и я ловлю взгляды, которые она бросает на нас со Стратом.

Тахира проходит мимо, сжимая мое плечо.

– Не позволяй ей беспокоить тебя. В этом нет ничего личного, поверь мне. Она просто зануда.

Девочки сидят до тех пор, пока их не выгоняет медсестра. Когда они выходят, Тахира останавливается у двери рядом со мной.

– Вряд ли ты удивишься, что мы сейчас поедем в кафе.

Я смеюсь.

– Ничто не может встать между школьной командой и блинчиками.

– Давай с нами, детка. Мы скучаем по тому, что ты везде ходишь за нами.

Я уже готова автоматически согласиться, когда понимаю, что... Я не хочу... ходить за ними.

Я расправляю плечи.

– Я не пойду, Ти. Спасибо за приглашение, но я никогда особо не увлекалась спортом. Я буду приходить на игры, когда Кади будет в них участвовать, но не надо больше выделять мне место.

– Мы не выделяли, ты – часть нашей...

– Все в порядке, – заверяю я ее. – Правда. Мне нужно работать над своими платьями, и на моих уроках по искусству есть девушка, которая здорово мне помогает с этим. Мне придется напрячься, чтобы закончить свой выпускной проект к концу семестра.

Она, сияя, сжимает мою руку.

– Тусуешься с художниками. Это круто. Тогда увидимся как-нибудь на игре.

– Да, увидимся.

Как только все уходят, Страт подсаживается ко мне сзади.

– Слышал ваш разговор. Ты молодец.

– Спасибо, рада, что это соответствовало твоим высоким стандартам.

– Мы так и не собрались попрактиковаться, да? – Он чмокает меня в плечо.

– Эй, голубки? Я полностью поддерживаю ваши отношения, но, боюсь, мне придется установить запрет на нежности в моей палате, – говорит Кади, в шутку закрывая глаза рукой.

Я бросаю в нее картошкой фри. Наконец в палате есть место, чтобы присесть. Я достаю телефон и нахожу Ариссу в диалогах.

Привет, Арисса! Я собираю платье из своего проекта на выходных. Я была бы счастлива, если бы ты посмотрела, что получается. Ты свободна в субботу днем?

Она отвечает минуту спустя.

Боже мой, да! Ты все-таки остановилась на фатине мятного цвета? И, пожалуйста, скажи, что будут рукава Бардо? Я принесу рисовые пирожки!

Круто!

Да, мятный фатин и рукава! И, кстати, если можно, добавишь меня обратно в групповой чат, из которого я тогда вышла? Долгая история, расскажу в субботу:)

Вскоре после этого Страт уходит, а Кади, уставшая после эмоционального вечера, засыпает, не успев надеть пижаму. Я убираю беспорядок, который оставили после себя волейболистки, и иду в комнату отдыха в конце коридора.

Подходя, я замечаю мамин высокий хвост. Она сидит за одним из маленьких столиков, уставившись в свой ноутбук, но не печатает. Она вздыхает, затем опускает голову на руку так, что у меня щемит сердце.

Мое тело напрягается, побуждая меня ускользнуть, ничего не сказав. Но мне нужно кое-что сделать. Я прижимаю руку к животу и захожу внутрь.

– Привет, мам? Ты ничего не хочешь рассказать мне о вас с папой?

Глава сорок восьмая

В тусклом голубоватом свете своей спальни я касаюсь экрана телефона, чтобы погладить непослушный локон, упавший на лоб Страта. Он закрывает глаза, как будто чувствует мое прикосновение во время видеозвонка.

– Я бы хотела, чтобы мы действительно лежали рядом, а не общались вот так, – шепчу я.

– Я тоже, – говорит он хриплым от усталости голосом. – Но мы увидимся через... – он поднимает руку, чтобы взглянуть на часы, – четырнадцать минут.

– Тогда пора спать.

– Мм. Увидимся в полночь, – бормочет он.

На моих губах появляется улыбка.

– Увидимся в полночь, Страт. – Я протягиваю руку, чтобы закончить разговор, но что-то заставляет меня остановиться, палец зависает прямо над экраном.

В голове зарождается и крепнет мысль.

Так заманчиво снова погрузиться в полночь. Раньше я старалась сознательно игнорировать все трудное или уродливое. Но реальная жизнь может быть невероятной, даже если она не похожа на открытку.

– Страт, подожди. Не уходи пока.

Он с трудом открывает глаза.

– Что случилось?

– Я не... Я не хочу мечтать этой ночью.

Он хмурится, затем приподнимается на локте.

– Что ты имеешь в виду?

– Я бы предпочла быть с тобой... реальным. – Осознание этого пронзает меня, так что у меня мурашки бегут по коже. – Я хочу видеть тебя в реальной жизни.

Я предпочитаю жить в суровой, напряженной и несовершенной реальности, а не сбегать в место, где все красиво, но нет ничего настоящего.

– Ты имеешь в виду сейчас? – спрашивает Страт.

– Да. Прямо сейчас.

На его лице медленно расплывается улыбка:

– Кто ты и что ты сделала с девушкой, которую я люблю?

Я улыбаюсь так, как никогда бы не улыбнулась человеку, которого я встретила в нашу первую полночь. Тогда все, что он сказал в лесу, заставило меня стиснуть зубы и захотеть убежать от него подальше.

Неважно, насколько сложным все стало, реальность с ним в тысячу раз лучше, чем самая идеальная полночь без него.

– И еще... – добавляю я, – целовать тебя посреди ночи приятно, но в этом всегда есть какая-то странная неопределенность. Будто я никогда не могу быть к тебе так близко, как мне хотелось бы. Когда ты целуешь меня в реальной жизни, это... это буквально взрывает меня.

Он сбрасывает с себя одеяло и тянется за футболкой.

– Тогда давай взорвемся вместе, девушка с поляны с роялем.

Страт обнимает меня за талию как раз в тот момент, когда волны захватывают мои босые ступни. Он разворачивает меня, и я прижимаюсь к нему грудью. Он отрывает меня от земли и запечатлевает на моих губах обжигающий поцелуй.

Мое сердце трепещет. Сейчас середина ночи, но меня переполняет свет.

Когда он наконец опускает меня на землю, я испытываю сладкое головокружение. Он смотрит на меня сверху вниз, уголок его рта приподнимается. Он подмигивает. Передо мной уверенный в себе парень из школы Святого Свитуна, обаятельный и харизматичный. Со всем, что скрывается за этим.

– Давай присядем, – говорит он, тянет меня на песок и прижимает к себе, так что мы оказываемся лицом к океану. Ария? Я хочу признаться тебе еще кое в чем.

– Давай.

В последнее время он делает это постоянно, чтобы убедиться, что я действительно его знаю и не превращаю в своем воображении в безупречного бойфренда.

– Мне не нравится та актриса, которая нравится тебе, с острыми скулами, – шепчет он мне на ухо.

Я оборачиваюсь, широко раскрыв глаза в притворном шоке.

– Ты серьезно?!

– Очень серьезно.

Я снова прижимаюсь к нему.

– Ну ладно. Думаю, мне просто придется смириться с тем, что ты не идеальный парень.

Вот так, уютно устроившись в кольце его рук, чувствуя тепло его груди за спиной и зарывшись ногами в песок, я смотрю на волны.

Лунный свет тусклый и белый, а не пульсирующий ультрафиолетовый, как в наши полуночные встречи, но ночь все же окутывает нас волшебством. Нам осталось лучшее, что есть в полуночи, – тихий, волшебный час, когда говорить откровенно легко. Но здесь в реальности, когда Страт проводит кончиками пальцев по нежной коже моей руки на сгибе локтя, я чувствую, как это ощущение усиливается каждым нервом в моем теле.

Раньше я пыталась жить, обеими ногами оставаясь в выдуманном мире. Возможно, многие из нас жили так в детстве. Мы хотим, чтобы жизнь была похожа на нашу любимую книжку с объемными картинками, яркую и идеальную. Мы хотим, чтобы наша любовь походила на любимые романтические истории. Но жизнь – это баланс между тем, чтобы твердо стоять на ногах и иногда витать в облаках, чтобы быт и повседневные сложности не сломали тебя. Зайди слишком далеко в любую сторону – и все начинает выходить из-под контроля.

Я благодарна нашим полуночам не только за их красоту и волшебство, но и за возможность исправить ошибки, которые мы совершили в первый раз.

– У меня есть кое-что для тебя, – говорит Страт.

– Он подтягивает к себе сумку и достает конверт. – Итак... ты знаешь, что история с нелегальной клиникой получила широкую огласку в новостях, социальных сетях и так далее?

– Да, – медленно отвечаю я, не понимая, к чему он клонит.

– Я знаю, что ты подала заявление в ту школу в Италии, и знаю, как ты расстроилась, когда поняла, что старая Ария отозвала заявку. Итак... Я позвонил им.

У меня округляются глаза.

– Я объяснил им ситуацию, и оказалось, они слышали об этом. К сожалению, моя слезливая история не произвела на них особого впечатления. Но оказалось, что декан факультета в прошлом месяце перенесла операцию на спине и не смогла прочитать все заявки к назначенному сроку, чтобы набрать новую группу, так что они вернули тебя в список, а затем... ну, вот, – говорит он, протягивая мне конверт.

Где-то в середине его речи я зажала рот руками, не смея надеяться, что он скажет то, что бы я хотела услышать.

Мои руки дрожат, когда я открываю письмо.

Уважаемая мисс Ленделл, приветствую вас на курсе 2028 года в Академии моды и дизайна Скьярра.

Остальные слова расплываются перед моими глазами.

– Ты в порядке? – спрашивает Страт, наклоняя голову, чтобы заглянуть под завесу моих волос. Я киваю, но не могу вымолвить ни слова. Чувства переполняют меня.

– Ты сделал это ради меня?

– Конечно. И твоя мама очень помогла – она просто пугающе эффективна. О, подожди, это еще не все. – Он открывает свой телефон и что-то ищет, затем поворачивает экран ко мне. – Помнишь мою ледяную, недосягаемую бабушку? На прошлой неделе ее пригласили солировать в Венском филармоническом оркестре. Это будет за неделю до того, как у тебя начнутся занятия, и я спросил, не поможет ли она нам с билетами, чтобы мы могли навестить ее. Я схитрил и выбрал рейс с пересадкой в Париже. Подумал, что, возможно, тебе захочется посмотреть этот город.

Я взвизгиваю и бросаюсь на него, валю на песок, забираюсь сверху и покрываю его поцелуями.

После занятной паузы мы переворачиваемся на спину и смотрим на луну.

– Месяц был из разряда невероятных, правда? – говорит Страт.

– Это точно.

Возвращение наших воспоминаний нашло объяснение. Я следила за новостями о подпольной клинике. Оказывается, из-за того, что там использовались не проверенные высококачественные технологии, у большинства пациентов клетки мозга только повреждались, а не разрушались полностью. Поскольку наш мозг – чудесная, загадочная штука, вместе с заживлением микроповреждений воспоминания «заживали» тоже и возвращались на место. Так же как у пациентов с амнезией, вернувших свою память. Память – невероятная, сложная вещь, и я только начинаю постигать ее азы.

Страт переплетает свои пальцы с моими, кладя наши руки мне на колени:

– Чего я все еще не понимаю, так это... что такое наша полночь?

Вопрос повисает в воздухе. Я не сказала ему о том, что рассказала мне Кади, что она видела и чувствовала за три месяца в коме.

– Знаешь, – осторожно говорю я, – когда я была безнадежным романтиком, я действительно верила в такие вещи, как... судьба. Родственные души. Предназначение.

– Очень похоже на тебя, – дразнит он.

Я толкаю его локтем.

– Но, наверное, я думала, что судьба больше похожа на... карту, которая уже нарисована для всех нас. Или что какие-то связи между определенными людьми сильнее и каким-то образом объединяли их. Я никогда по-настоящему не думала о нашей полночи как о субъекте, как о существе с собственными мыслями, целями и мотивами. Или как о трех существах, как те три греческие богини, мойры, с нитью и ножницами.

– Но теперь? – подсказывает он.

Я вспоминаю, как полночь толкала нас друг к другу. То, как земля сложилась и не дала нам разойтись, то, как я чувствовала существо полночи, когда над Парижем грохотали фейерверки, то, как оно пыталось затянуть меня в те последние полночи, как бы я ни старалась не заснуть...

– Наверное, что-то там есть, но эта сила не может управлять нами каждый день в обычной жизни. Может быть, она только поправляет людей, когда они отклоняются от курса, – говорю я.

– Хм. Значит, нам суждено было быть вместе, но мы так облажались, что судьбе пришлось вмешаться и сделать что-то драматическое, чтобы снова свести нас и заставить понять, что мы сделали не так?

– Может быть. – Я снова кладу голову ему на плечо и выдыхаю. – И... это звучит абсолютно нелепо.

Но в глубине души я безнадежный романтик, и, хотя теперь немного мудрее, немного охотнее берусь за тяжелую работу и не боюсь смотреть в лицо трудностям, мне хотелось бы думать, что, возможно, именно это и произошло.

– Не на все должен быть ответ, – говорит Страт. – Возможно, я просто счастлив, что мы в конце концов оказались здесь.

– Я тоже счастлива, – шепчу я.

Я так счастлива.

Мы не просыпаемся в полночь ни на следующую ночь, ни потом. После долгих часов сна без сновидений я начинаю свыкаться с мыслью, что полночи больше никогда не повторятся. Мы шагаем по лесу с секвойями – по настоящему лесу, в двадцати минутах езды от моего дома, – когда я говорю Страту:

– Уже десять ночей, Страт.

Он останавливается и заключает меня в объятия.

– Может быть, когда ты решила, что хочешь быть со мной настоящим, а не с парнем из твоей мечты, это разорвало цепь.

– Или, может быть, полночь добилась того, к чему стремилась, – тихо говорю я.

Я вытягиваю шею, чтобы посмотреть на секвойи, вдыхая аромат леса, наслаждаясь видом, даже когда он не такой мистический и размытый, как в наших снах, – мне нравится его четкость. Я решила, что, как только у меня будет достаточно денег, я куплю подержанный рояль и выставлю его здесь, чтобы кто-нибудь другой мог на него наткнуться. Может быть, я смогу передать им частичку того чуда, которое я испытала, выйдя на нашу поляну.

– И все же часть меня хочет, чтобы это никогда не заканчивалось, – говорю я.

– Ария. – Страт поворачивается, чтобы посмотреть мне в глаза. – Наши настоящие полночи только начинаются.