Name: Многоцветье
Author: Это Мори
ISBN: 978-5-17-148572-6

Это Мори
Многоцветье

Каждый в своей жизни мечтает выиграть в лотерею, но грешной душе везет вдвойне – она выигрывает в нее после смерти! Но ее ждут вовсе не небеса, а возвращение в земной мир и целая вереница испытаний. Оказывается, только так можно заслужить прощение свыше и вернуться в круг перерождений.Волей-неволей грешная душа перемещается в тело юноши Макото Кобаяси, который решился на отчаянный шаг. Теперь перед его новым <emphasis>я</emphasis> встает множество сложных вопросов, касающихся семьи, школы, любви. Но за историями и болью других людей душа не должна забывать о своей главной цели – найти ответ на вопрос, кто она такая и какой грех совершила. Ведь от этого зависит ее дальнейшее существование.Жизнеутверждающая и трогательная история о разных судьбах, характерах и выборах людей раскрывается во всех ее красках – от самых темных до самых светлых оттенков!

Eto Mori

COLORFUL

森絵都

Eto Mori

カラフル

COLORFUL

Перевод с японского Анны Слащевой Дизайн обложки Екатерины Климовой

«Colorful» by Eto Mori

Cover illustration © Achan / IPM Vietnam Впервые опубликован rironsha в 1998. Опубликован в виде издания в мягкой обложке Bungeishunju Ltd. в 2007.

Печатается с разрешения Bungeishunju Ltd., при содействии агентства Bureau des Copyrights Frangais, Tokyo.

Пролог

Кажется, я умер, и, когда моя душа уже плавно устремилась в какое-то темное место, на пути вдруг возник абсолютно незнакомый ангел и, расплывшись в улыбке, сообщил:

– Поздравляю вас с победой в лотерее!

Дальше он пустился в объяснения:

– Вы – грешная душа. Вы умерли, совершив гигантскую ошибку. Как правило, такие души дисквалифицируются, то есть исключаются из круга перерождений. А значит, они больше не имеют права на реинкарнацию. Впрочем, многие говорят, что это крайне несправедливо, поэтому время от времени наш босс дает второй шанс душам, которые выиграли в лотерее. И вы как раз такая душа-везунчик!

Я опешил. От изумления глаза округлились, а рот открылся... бы, если у меня были бы глаза и рот. Но, став простой бесплотной душой, я мог только удивляться, с чего это вдруг я вижу и слышу этого ангела.

Он предстал передо мной в облике элегантного мужчины. С виду ангел ничем не отличался от простого человека, разве что его высокое, худощавое тело оказалось обернуто в белую ткань. Крылья за спиной у него имелись, а вот нимба над головой я не заметил.

Как бы то ни было, я ответил:

– Простите, но я отказываюсь.

– Почему?

– Просто так.

Я уже начисто забыл все, что случилось со мной до этого момента. Говорил я о себе в мужском роде, но что за мужчиной я был и с какой жизнью распрощался – совсем не помнил. От пребывания на Земле осталось только ощущение крайнего утомления: возвращаться в бренный мир нисколько не хотелось.

– Что-то не хочется. Знаете, я будто в супермаркет случайно зашел, а тут вдруг звуки хлопушек и голос в микрофон: «Поздравляем, вы наш миллионный клиент!», и вот тебя уже насильно заставляют поехать на Гавайи сию же секунду. А я бы лучше дома поспал.

Но ангел хладнокровно парировал мои возражения.

– Понимаю ваши чувства. Строго между нами, многие сомневаются в необходимости этой лотереи. К сожалению, решение босса – закон. Ни вы, ни я, ни кто-либо другой не могут ему перечить. Он ведь Отец всего сущего.

После такого аргумента я не нашелся что сказать. Противник оказался мне явно не по зубам.

Поэтому я хмуро замолчал, а в лазурных глазах ангела совершенно неожиданно зажегся хитрый огонек.

– К слову, вас ждет вовсе не рай и даже не Гавайи.

Ангел рассказал, что его зовут Пурапура. Он занимал должность проводника, и его назначили ко мне. И сейчас его задача – препроводить меня к месту «второго шанса».

«Что это за второй шанс?»

Пока я в непонимании торчал между миром небесным и миром земным, Пурапура пустился в объяснения.

Короче говоря, все выглядело так.

Как он и сказал, я – грешная душа, которая в предыдущей жизни совершила гигантскую ошибку. Обычно такие души исключаются из круга перерождений, но мне повезло выиграть в лотерею, и я получил второй шанс.

Второй шанс – это возможность снова пройти закалку в земном мире, где я в прошлой жизни совершил грех.

Под закалкой понимается, что моя душа проведет определенный срок времени в земном мире, воплотившись в чьем-то теле. Чье это будет тело и в какую семью оно попадет – решает босс Пурапуры.

Среди ангелов закалка по-простому называется «жизнью в гостевой семье». Конечно, гостевая семья может оказаться как и хорошей, так и плохой. На каждый благополучный дом приходится по неблагополучному. На каждую трагедию найдется комедия. От семьи с домашним насилием никто не застрахован. Однако место определяется по совокупности грехов, совершенных в прошлой жизни, так что жалобы не принимаются. М-да...

Пурапура может прийти на помощь, если в гостевой семье возникнут какие-нибудь трудности. Но как и чем он поможет – зависит от настроения.

Если закалка пройдет удачно, то в какой-то момент ко мне сами собой вернутся воспоминания из прошлой жизни. Когда я осознаю масштаб совершенного мной греха, то жизнь в гостевой семье закончится. Я покину тело, вознесусь на небо и снова войду в круг перерождений. И все будут жить долго и счастливо. (Правда, что ли?)

– Вот что, Макото.

Пурапура закончил свою лекцию, и его крылья нетерпеливо затрепетали.

– Прямо сейчас мы отправимся в земной мир.

– Макото?

– Отныне вас зовут Макото Кобаяси. Этот мальчик три дня назад решил покончить с собой, наглотался таблеток и теперь лежит в коме в критическом состоянии. Между нами говоря, совсем скоро он умрет. Как только душа покинет его тело, вы окажетесь внутри.

– То есть я украду его тело? – спросил я.

– Что вы, что вы, – мягко сказал Пурапура. – Вы просто поживете в нем некоторое время. Давайте думать позитивно.

– А какой он, этот Макото Кобаяси?

– Вы сразу поймете.

Мне хотелось узнать побольше, но Пурапура, будто устав объяснять, распахнул крылья, схватил меня за руку, и не успел я и слова сказать, как мы взлетели.

Внезапный толчок – и земля унеслась из-под моих ног. Со скоростью света мы помчались вниз. Нет, Пурапуре для этого крылья не нужны. Ангел ли он – или, может быть, демон? Меня охватила тревога, но вскоре яркий, разноцветный водоворот поглотил меня – и я потерял сознание.

1

В себя я пришел уже как Макото Кобаяси.

Дождь, похожий на туманную дымку, укрывал мое тело. Я лежал у дороги. Проходящие мимо люди бросали на меня взгляды и уходили, ускоряя шаг. В конце концов, у меня уже не было сил поднимать голову, и я лишь одним глазом смотрел в свинцовое небо.

Вот оно, настоящее тело. Только что совершенно голая душа оказалась укутана в него, как в теплое пальто. Кажется, оно лежало на футоне... нет, на кровати. Пахло лекарствами, значит, кровать, наверное, больничная. Точно. Ведь Макото хотел покончить с собой и сейчас находится в критическом состоянии...

М-м? Рядом кто-то всхлипывал.

Кто это?

Не успел я собраться с мыслями, как веки мои ненароком распахнулись сами.

И я встретился взглядом с какой-то всхлипывающей женщиной.

– Макото... – проговорила она как бы в забытьи.

И за этим последовал отчаянный крик:

– Макото?!

Все тени вокруг мигом повернулись ко мне. Действительно, я лежал в больничной палате: кровать окружали пугающего вида медицинские аппараты и приборы, за которыми мелькали медсестры в белых халатах.

«Да ладно?!» – прорычал чей-то бас, и белые тени нервно забегали по комнате.

– Макото!

Это воскликнул мужчина средних лет, который поддерживал женщину.

– Макото ожил!

Да. Позже я узнал, что десять минут назад у Макото Кобаяси диагностировали клиническую смерть. Душа Макото вознеслась на небо, а я вселился в его опустевшее тело и ни с того ни с сего открыл глаза. Все переполошились. Даже доктор воскликнул:

– Пульс... давление... Поверить не могу!

Как только подтвердилось, что Макото действительно ожил, радость мужчины и женщины перешла всякие границы. Я сразу понял, что это – родители Макото. Неудивительно, что они чуть с ума не сошли от ликования, когда их уже мертвый сын вдруг пришел в себя. Оба с нечленораздельными криками трепали мои щеки и волосы, гладили руки, душили в объятиях. Впрочем, хотя эти совершенно незнакомые люди зацеловали меня всего, неприятно от этого, как ни удивительно, не было. Тело Макото откликнулось на их порыв раньше, чем моя душа.

Но у Макото был еще один член семьи: мальчик в школьной форме, который, расправив плечи, стоял перед кроватью и злобно смотрел на меня налитыми кровью глазами. Среди восторженной толпы родителей, врачей и медсестер он один сохранял надменный вид. Потом я узнал, что это – Мицуру Кобаяси, старший брат Макото. Однако в тот момент я понятия не имел ни о Мицуру, ни о возрасте Макото и лишь мельком подумал, что это, наверное, брат.

Отец, как безумный, повторял:

– Макото с нами, Макото с нами!

Мать не выпускала меня из объятий.

Только брат молчал.

Вот при таких обстоятельствах, которые не очень способствовали беспристрастным наблюдениям, я и познакомился со своей гостевой семьей.

Жаль, конечно, что они не были ни особо богатыми, ни знаменитыми, хотя от этого вредного ангела многого ожидать и не приходилось. Про себя я порадовался уже тому, что, на первый взгляд, они хотя бы походили на нормальных людей. Ведь, открыв глаза, я вполне мог бы обнаружить себя в кругу восьми рыдающих мачо в красно-желтых полосатых боди. Нет уж, лучше простые люди!

Но стоило мне немного расслабиться, как сразу навалилась сонливость.

Похоже, тело Макото, только что пережившее клиническую смерть, еще не восстановило силы: я испытывал крайнюю слабость и почти не мог двигаться. В конце концов, без единого слова я погрузился в сон.

Так прошел мой дебют в роли Макото Кобаяси.

Еще некоторое время я ощущал себя слабым и мне все время хотелось спать. Хотя тело Макото шло на поправку так быстро, что главный врач чуть ли не плясал от радости, из-за прописанных трижды в день лекарств вялость и сонливость никак не проходили. К счастью, в больнице было совсем нечем заняться, поэтому я только и делал, что спал.

Три четверти дня я проводил во сне, а когда открывал глаза, то рядом видел либо лицо отца, либо лицо матери, либо спину Мицуру.

Если я просыпался, когда за окном было светло, то рядом обязательно сидела мать. Невысокая, с выразительными чертами лица, она всегда пристраивалась на стуле у кровати и щурилась, будто подсчитывая, сколько раз я моргну. Когда наши взгляды встречались, она ограничивалась короткими фразами вроде «Лучше?» или «Включить телевизор?». Помимо этого она почти ничего не произносила и вела себя со мной как-то стесненно, будто боялась затронуть больное место. Сначала я счел ее равнодушной, но потом решил, что раз Макото покончил с собой, то наверняка с ним было что-то не так, а она лишь пыталась осторожно проявить к нему внимание.

Мицуру, старший брат, появлялся ближе к вечеру на несколько часов, чтобы дать матери отдохнуть. Он оказался неразговорчивым и, молча расправившись с ужином и уборкой, сидел спиной ко мне, погрузившись в учебники и справочники. Судя по всему, он учился в выпускном классе, поэтому как-то раз я решил прервать молчание первым и сказал: «Ох уж эта учеба!» Мицуру вдруг сердито зыркнул на меня, резко захлопнул учебник и стремительно вышел в коридор. Может, от стресса перед экзаменами.

Вечером посещать больных разрешалось с семи до девяти. Отец Макото всегда приходил строго в эти часы. Всякий раз, когда он появлялся с неизменно сияющей улыбкой на пухлом лице, вся чересчур огромная для меня одного палата будто озарялась светом. В отличие от матери, отец постоянно смотрел на меня и разговаривал, не заботясь о том, какие подбирать слова. Каждый вечер он повторял: «Как же я рад, что ты ожил, Макото!» или «Я еще никогда не был так благодарен Всевышнему», искренне делился всем, что было у него на душе, а потом уходил в безмятежном настроении. Он пользовался популярностью среди медсестер, которые повторяли на все лады: «Какой хороший папочка!» Конечно, он не приходился мне отцом, но никаких проблем с этим я не испытывал.

В общем, мать, отец и Мицуру произвели на меня разное впечатление, но, кажется, их объединяла огромная любовь к Макото. Ведь что заставляло даже хмурого старшего брата каждый день приходить в больницу, как не любовь?

Хоть для меня это была гостевая семья, в больнице я потихоньку стал осознавать, что ко мне они относятся как к настоящему родственнику.

Можно даже сказать, что это единственное, что я понял в эти сонные, вялые, смутные дни в больнице.

Через неделю моя больничная жизнь кончилась. Вообще-то, поправился я уже давно, но поскольку мой случай оказался особенным (я ожил через десять минут после остановки сердца, что встречается крайне редко), врачи в больнице решили понаблюдать за мной, чтобы поизучать мое состояние. Для них я был чудо-мальчиком, драгоценным пациентом.

– Ты уже один раз умер, – обратился ко мне молодой доктор перед выпиской, потрепав меня за щеку. – Этого хватит, так что не надо снова.

Выписали меня в воскресенье. В ясный осенний день, вскоре после полудня, семья Кобаяси приехала за мной на машине, и мы отправились домой в тихий спальный район. В гостиной, которая сияла чистотой, везде стояли вазы с цветами, а на японском столике выстроились ряды суши, стейков и прочих угощений. Сначала от вида самого обыкновенного дома семьи Кобаяси я немного приуныл: «Да, значит, они точно не богачи...» Все это забылось, когда я оказался объектом их нежной заботы. Я даже воспользовался моментом и выступил с краткой речью от лица Макото: «Спасибо вам всем!» Я почти не разговаривал в больнице, чтобы не выдать себя, поэтому после моего небольшого выступления родители Макото даже прослезились.

В общем, семейная идиллия во всей красе.

Пурапура говорил мне, что обстановка в моей гостевой семье будет зависеть от масштаба ошибки, которую я совершил в прошлой жизни. Мне даже стало казаться, что грех мой был совсем малюсеньким. Наверное, я слишком много пил. Или чересчур много тратил. Или же был жиголо-соблазнителем. Что-то в этом роде.

Единственное, чего я не мог понять, – почему Макото, которому выпало счастье родиться в такой хорошей семье, вдруг решил покончить с собой. Кажется, слово «самоубийство» оказалось в доме под запретом, и никто не заикался об этом. Поэтому иногда я начисто забывал, что Макото решил наложить на себя руки.

Как только стол опустел, мать Макото заботливо обратилась ко мне:

– На ужин я приготовлю твои любимые блюда, Макото. Может, тебе немножко передохнуть? Хочешь, поспи у себя в комнате до ужина.

Я слегка устал от пребывания в тесном семейном кругу, поэтому встретил это предложение с благодарностью.

– Да, пойду отдохну.

Я резко поднялся со стула и вдруг замер как вкопанный.

Ведь я и понятия не имел, где и как в этом доме все расположено.

Что делать?

– Что такое, Макото?

– Тебе плохо?

Кажется, члены семьи что-то заподозрили.

Внезапно – как будто понимая, что настало его время, – у двери гостиной возник Пурапура, на этот раз почему-то в костюме.

Развернувшись, он сделал мне знак рукой. Я хотел кивнуть, но вовремя удержался – похоже, кроме меня, его никто не видел.

Не говоря ни слова, я бесшумно поднялся по лестнице вслед за Пурапурой. Спальня Макото располагалась на втором этаже. Это была комната в европейском стиле площадью в шесть татами. Простая мебель, по большей части черная, небесно-голубой ковер. Яркий свет заливал комнату через многочисленные окна, шторы цвета травы отражали солнечные лучи.

Пурапура остановился перед ними, а я присел на краешек кровати.

– Давно не виделись, – с иронией заметил я. – Вы же вроде бы проводник. Я думал, вы мне все тут покажете и расскажете.

– Такова наша политика, – сразу ответил Пурапура. – Лучше, чтобы у тебя не возникало никаких предубеждений.

Ты сам должен все прочувствовать, а не мы тебе все показывать.

Я снова оглядел Пурапуру с головы до пят. Что-то с ним не то.

– Там, наверху, вы выглядели иначе...

Пурапура усмехнулся на мои слова:

– В чужой монастырь со своим уставом не ходят. Честно говоря, когда я появляюсь в земном мире как ангел, то чувствую себя дураком. А ведь люди меня даже не видят!

– И раньше вы как-то повежливее со мной разговаривали.

– Говорят же, что снаружи, то и внутри. Ха-ха, шутка. Так сказать, стараюсь побыть поближе к земле. Давай-ка на «ты». Идет?

– Ага.

Какой же толковый ангел мне попался, удивился я.

Пурапура же вдруг обратился ко мне деловым тоном:

– Как твоя гостевая семья?

– Да неплохо, – ответил я, выпятив грудь. – Пока что все идет как по маслу. Люди хорошие, мать вкусно готовит, комната приличная. Думал, будет куда хуже. И чего это Макото Кобаяси захотел покончить с собой – не понимаю!

Пурапура и бровью не повел.

– Не понимаешь? Просто тебе неизвестно, что творится в семье на самом деле.

– Как это?

– Просто ты ничего не знаешь.

Голос его был такой тихий и безэмоциональный, что я даже вздрогнул.

– В смысле?

– Отец Макото только притворяется. На самом деле он эгоист и думает исключительно о себе. А мать недавно стала изменять ему с инструктором по фламенко. Я об этом.

К горлу вдруг подступила тошнота. Похоже, я переел стейков, и теперь они подняли бунт в желудке. Да, если подумать, суши и стейки – сочетание не самое гармоничное.

...Минуточку, что там говорил Пурапура?

– Похоже, ты пытаешься засунуть голову в песок. – Ангел сердито блеснул глазами. – Хорошо, расскажу тебе подробности. Факты, от которых нельзя скрыться. Причины, по которым Макото Кобаяси решил покончить с собой, сложны и запутанны. И ты не просто вселился в его тело – вместе с ним ты получил и его проблемы.

Безжалостный Пурапура своими словами будто низвергнул меня из рая в ад. Он вдруг присел на подоконник эркера и вытащил из кармана увесистую книжку.

– Что это?

– Пособие для проводников. Здесь описана вся жизнь Макото Кобаяси.

Палец Пурапуры ткнул в одну из страниц.

– Вот. События за несколько дней до его самоубийства.

Я сглотнул слюну.

Мне одновременно и хотелось, и не хотелось узнать, что там.

– Хотя его жизнь и так была полна несчастий, даже в ней настал самый ужасный день. И пусть у Макото имелось множество причин покончить с собой, именно этот день стал спусковым крючком.

После такого претенциозного введения Пурапура продолжил уже спокойнее. Это был рассказ о дне, заслужившем звание худшего в жизни Макото Кобаяси.

– Десятое сентября, четверг. Вечером, возвращаясь из подготовительной школы, Макото Кобаяси заметил Хироку Кувабару, которая шла под руку с мужчиной.

– Какую Хироку Кувабару?

– Ученицу из той же школы, на класс младше Макото. Его первую любовь.

– Хм...

– Она явно заигрывала с этим мужчиной, и Макото встревожился и решил проследить за ними. Оказалось, что они шли в лав-отель^[1]!

– Ой!

– Макото испытал огромный шок. Так и застыл перед отелем, не в силах пошевелиться. И вдруг – новое потрясение. Из того же отеля вышла его мать в обнимку с инструктором по фламенко.

– Она?..

Эта заботливая, добродушная женщина? Даже я поверить не мог, что она способна на такое. А уж как, наверное, был потрясен ее настоящий сын...

– Вечер выдался поистине ужасным. Но удары судьбы на этом не закончились...

Пурапура набрал в грудь воздуха, как бы готовясь к тому, что сейчас произойдет. Я поступил так же, пытаясь успокоиться.

– Когда Макото вернулся домой, его брат Мицуру, бледный как снег, сидел перед телевизором. По нему только что показали новости об отцовской компании. Президента и ряд менеджеров задержали по подозрению в махинациях.

– Да ладно? И отца Макото?

– Нет, он простой служащий и, как и большинство работников, к этим махинациям никакого отношения не имел. В общем, похоже, пройдоха президент не брезговал самыми грязными методами продвижения товаров.

– И чем они занимались?

– В полицию поступило заявление на продукт компании под названием «Булочки ешь-и-худей» для заказа по почте. Их продавали под заманчивым слоганом: «Съешь одну – минус килограмм, съешь две – минус два». А на самом деле это были обыкновенные булочки, которые продают на горячих источниках. Кроме того, они занимались совсем уже откровенным мошенничеством. Хотя эта компания по производству еды появилась совсем недавно, они стали проталкивать в массы якобы старинную теорию о восьмиугольной Земле, чтобы продавать «восьмиугольные крекеры». Еще они разливали в супермаркете по соседству воду из-под крана, наклеивали на нее ярлык «СуперВода» и продавали втридорога... Они не столько злонамеренные, сколько безрассудные. – Пурапура негодующе покачал головой. – Но для отца Макото они все-таки были уважаемым начальством. У него перед ними долг и обязательства. После того как всех их арестовали, остальные менеджеры разом сложили с себя полномочия и подали в отставку. И Мицуру после этих новостей разволновался – ведь он считал, что раз отец такой добросердечный, то он сильно расстроится. Узнав об этом, Макото тоже распереживался. Но если бы все было так!

– А что случилось?

– Когда отец вернулся домой, то чуть ли не прямо с порога начал прыгать от радости. А увидев в гостиной Макото и Мицуру, стал их обнимать, целовать, чуть ли не самбу танцевать. Такой переполох устроил!

– Он был пьян?

– Да. Но напился он не с горя, а от радости. После увольнения всех топ-менеджеров компанию реорганизовали. И отец, до этого простой служащий, вдруг сразу же сделался начальником отдела! Одним махом на три ступеньки! Он просто обезумел от радости. Мол, какая разница, кого там уволили или арестовали, – ведь благодаря скандалу он смог получить повышение! Вот счастья привалило. – Пурапура чуть ли не выплюнул эти слова. – Может, все люди ведут себя так в критический момент, но такой отец Макото совсем не нравился. Сын уважал в нем скромного, незаметного и честного труженика. И это ранило его еще сильней.

Пурапура закончил, но тошнота так и не отступала. Солнце уже зашло, и, наверное, поэтому ослепительно яркая комната вдруг показалась унылой. Я задумчиво поднял голову к потолку, затем оглянулся по сторонам – лишь бы только не столкнуться с острым взглядом Пурапуры.

На стене висело зеркало.

В нем отразился... Макото.

Узкие глаза. Плоский нос. Поджатые губы. Непримечательное, унылое лицо.

Еще в больнице, впервые столкнувшись со своим отражением в уборной, я очень расстроился. Как можно жить с таким лицом? Я был крайне обижен на Пурапуру и босса. Даже если не брать во внимание черты лица, лицо Макото поражало отсутствием радости. Как будто он никогда не улыбался. Никакой энергии в глазах. Тогда я удивился, как это возможно с такой семьей – ведь они его любили и навещали каждый день. А теперь я все понял.

Первая любовь ходит по лав-отелям на свидания со взрослыми мужчинами.

Мать изменяет, а отец думает только о себе.

– Кстати спрошу, – начал я, глядя в зеркало, – а старший брат Мицуру, он какой?

– Кстати отвечу, что это совершенно бесчувственный и злобный молодой человек. Он постоянно говорит Макото гадости. Особенно про рост. Макото очень комплексует из-за роста, а Мицуру знает об этом и намеренно дразнит.

– Но мне он ничего не говорил!

– Просто он тебя игнорирует. Бесится, потому что Макото покончил с собой, а это неприлично в глазах окружающих. Кстати, пошарь-ка под кроватью.

Я послушался Пурапуру, и пальцы мои наткнулись на что-то твердое. Я вытащил яркую, кричащего цвета... пару ботинок?

– Это ботинки с секретом, – объяснил Пурапура. – У них скрытый каблук, поэтому с ними ты будешь казаться выше. Впрочем, обычно Макото их не носит. Он заказал их по почте, но испугался, что все узнают о секрете, и спрятал их под кроватью. За несколько дней до самоубийства Мицуру их нашел. Он начал дразнить Макото, сказал ему: «Брось страдать фигней! У тебя нога маленькая, поэтому так всю жизнь и будешь коротышкой». А этого Макото боялся больше всего.

Я отбросил ботинки с секретом на ковер, растянулся на кровати и уставился в потолок. Силы совсем покинули меня, и я чувствовал себя идиотом оттого, что так радовался и семье, в которую попал, и их заботе.

С чего это я взял, что они все так любят друг друга?

– Теперь мне даже удивительно, что Макото не свел счеты с жизнью раньше, – горько улыбнулся я Пурапуре. – Наверняка я сделал что-то ужасное в прошлой жизни, раз мне попалась такая гостевая семья.

– Кстати. Еще кое-что забыл.

Пурапура меня совсем не слушал.

– Макото Кобаяси сейчас в девятом классе.

– Что?

По росту я думал, что он в шестом.

Стой. Погоди-ка... девятый класс...

Меня накрыла паника, а Пурапура с улыбкой сообщил:

– Через полгода у тебя экзамены в старшую школу.

2

С виду обычная дружная семья на самом деле оказалась змеиным логовом, а добрые и любящие близкие все как на подбор скрывали свою низменную натуру. Семья актеров в масках. Что ж, подумал я, раз они не знают, что настоящий Макото умер, и хотят и дальше притворяться заботливыми родственниками, буду вести себя так, как мне вздумается.

Вот мать – точно нарядная домохозяйка с картинки, стоит на кухне в бледно-лиловом переднике, который ей так идет. Давай, продолжай разыгрывать из себя добрую жену и мудрую мать и скрывать, что ты изменила мужу. Только извини, но хорошим сыночком я больше не буду. Ее стряпня вдруг мне опротивела, и я стал оставлять почти все на тарелке.

Вот отец – который с улыбкой до ушей в переполненном вагоне метро первым уступит место пожилому человеку. И как, удобно тебе в кресле начальника, которого ты подсидел? Давай, продолжай дальше плясать от радости из-за своей никчемной карьеры. Только прекрати обращаться ко мне со своей лицемерной улыбкой. Я перестал отвечать даже на его «Ну, я пошел!» или «Я дома!».

Мицуру сразу показал свое истинное лицо. Утром, через пару дней после выписки из больницы, мы внезапно столкнулись у туалета. Я успел быстрее схватиться за дверную ручку, и Мицуру, со злостью прищелкнув языком, выпалил: «Даже умереть не смог!» Бесчувственный и злобный – все, как и сказал Пурапура. Раз Мицуру не обращал на меня внимания, я решил отвечать ему тем же.

Так я отдалился от семьи и, само собой, большую часть времени стал проводить в комнате Макото. В полном одиночестве я слушал диски и радио, читал мангу, а вечерами играл в карты с Пурапурой. Из комнаты я спускался только поесть, но, почти не притронувшись к еде, возвращался обратно. Впрочем, по большей части я сидел неподвижно, поэтому голода не ощущал.

У семьи мое поведение не вызвало никаких подозрений.

То есть Макото и до самоубийства вел себя так же.

Тем не менее уже через несколько дней я порядочно устал от такой жизни.

На четвертый день я признал поражение и решил, что завтра, в пятницу, пойду в школу, где учился Макото. До этого времени у меня была справка по болезни.

Мать молчала, но, похоже, она волновалась из-за того, что я пропустил много занятий. И когда я сообщил, что завтра пойду в школу, глаза ее сразу же заблестели.

На следующее утро впервые за долгое время я встал рано и полностью умял завтрак, состоящий из яйца и бутерброда с тунцом. Потом я почистил зубы, тщательно умылся и причесал чуть отросшие волосы. Рассматривая свое отражение в ванной, я пустился в размышления: вот если бы Макото что-нибудь сделать с прической и стилем в одежде, он сразу стал бы выглядеть лучше... Да, прическа и стиль. Школьная форма с воротником-стойкой ему совсем не шла.

Я привел себя в порядок, вернулся в комнату Макото и, сверяясь с расписанием, отыскал нужные учебники. Полный энтузиазма, я проснулся слишком рано, и времени оставалось еще в избытке. Я сложил все книги, и тут меня охватила тоска.

Подойдя к подоконнику, я выглянул на залитую утренним светом улицу. По ней тянулись цепочки школьников в форме точь-в-точь как у Макото.

Девчонки идут парами и дружно держатся за руки.

Стайка балующихся мальчишек.

Рано созревшие парочки.

До меня доносился их смех.

Я задернул штору, отошел от подоконника и присел на краешек кровати. Уже была пора выходить, а я не шевелился. Даже когда мать позвала меня, я не откликнулся и все так же продолжал сидеть, пока из-за книжной полки не возник Пурапура.

– Чего сидишь? Ты же опоздаешь.

– Я жду.

– Чего ждешь?

– Чтобы кто-нибудь меня проводил. – Тут мне показалось, что все напрасно, и я высказал эту мысль Пурапуре. – Как такое может быть? Макото покончил с собой, чудесным образом спасся, целую неделю лежал в больнице и еще четыре дня не ходил в школу. И никто, ни одна душа не пришла его проведать! Ни один человек не позвонил, даже открытку не отправил. Никто даже конспекты не принес. Что-то мне это все не нравится.

– Вот к твоим бедам добавилась еще одна, – грустно заметил Пурапура. – Для начала скажу, что никто, кроме классного руководителя, не знает о попытке самоубийства Макото. Одноклассники считают, что он простудился и лежит с воспалением легких.

– Да даже если у него воспаление легких, кто-то же все равно должен был его навестить? – Я пристально уставился в голубые сияющие глаза Пурапуры. Они вдруг приобрели синевато-фиолетовый оттенок, как у закатного неба. – Так, я уже ничему не удивлюсь, так что скажи-ка честно: у Макото нет друзей? Он и в школе совсем один?

Закат в глазах Пурапуры сменился ночью.

И я все понял.

Пурапура уселся рядом и с необыкновенно серьезным видом заявил:

– Только сам Макото знал, одинок он или нет. Конечно, он всегда держался в стороне от других, но только потому, что у него был свой особенный мир.

– Он со странностями, что ли?

– Некоторые ученики так и считали. Макото – интроверт, порой чересчур наивный. С одноклассниками он почти не разговаривал. Скорее всего, он и сам верил, что он такой. Отгораживался от всех высокой стеной, думая, что он всегда будет аутсайдером и не сможет дружить с другими людьми.

– И что, с Макото так никто и не общался?

– Только одна девочка. Она легко с ним разговаривала, но только она одна.

– И кто это?

– Хирока Кувабара.

Первая любовь Макото, значит...

– Она единственная не считала Макото пришельцем из другого мира и всегда была с ним дружелюбна. Наверное, она ко всем так относилась, но для Макото она была особенной. Понимаешь? Он ловил каждое ее слово.

– И вот она пошла в лав-отель с мужчиной. – Я рухнул на футон. – Да как это вообще возможно?

Действительно, мало кому на свете не повезло так же, как Макото. А мне, раз уж пришлось занять его место, не повезло примерно так же. От такого «второго шанса» моя хандра сделалась еще сильнее.

– Уж кого в этом и винить, так самого себя в прошлом перерождении. А сейчас пора в школу. Хватит дурить, а не то опоздаешь.

Пурапура чуть ли не силой собрался меня тащить. Я уперся.

– Не хочу туда.

– Тогда тебя лишат тела Макото Кобаяси.

– Лишат так лишат.

– И ты не вернешься в круг перерождений!

– Не вернусь так не вернусь.

– И я больше не буду играть с тобой в карты!

– Ну и...

Вот черт! Я вскочил. Все-таки игра в карты оставалась для меня единственной радостью в эти тоскливые дни.

– Ты же не хочешь проиграть пять раз подряд?

– Пф!..

В этом мире не было Бога. В этом мире не было Будды.

В этом мире был только он – сомнительный ангел по имени Пурапура.

Дорога до школы занимала двадцать минут пешком. Пурапура показывал мне дорогу, в то же время рассказывая о жизни Макото Кобаяси. Наконец я перешел на бег и, вприпрыжку промчавшись через школьные ворота, успел влететь в кабинет прямо к началу классного часа.

Распахнув дверь, я увидел, что все одноклассники уже сидят на местах. Они разом оглянулись на меня с неописуемыми выражениями на лицах. Воцарилась такая тишина, будто всю аудиторию засыпало многоточиями.

Кажется, никто из них не собирался тепло встречать одноклассника, вернувшегося после долгой болезни. Я вмиг осознал, что все, что мне рассказывал Пурапура, оказалось правдой.

– Так! Начинаем!

Через несколько минут после моего появления вошел классный руководитель.

– Сегодня много распечаток. Я быстро их раздам, и сразу к делу. Но сначала – посещаемость!

Классный руководитель по фамилии Савада, тридцати лет от роду, вел физкультуру. Он отличался гориллоподобным телосложением, а еще, как говорили, такой же силой. Несколько раз он приходил ко мне в больницу, но я спал. По крайней мере, так сказал Пурапура.

– Кобаяси?

От его выкрика я вздрогнул.

Взгляды всего класса устремились ко мне. За кафедрой виднелось свирепое лицо Савады. Он уже несколько раз повторил мою фамилию.

– Если ты здесь, отвечай!

– Да, здесь! – ответил я.

По классу пробежал шумок. Даже у Савады глаза расширились от удивления.

– Ого, Кобаяси. Как радостно ты об этом сообщаешь!

Эй, это же мой обычный голос!

Недоумевая, я решил добавить еще пару слов, чтобы посмотреть на реакцию окружающих.

– Да, вашими молитвами я наконец поправился!

Шум в классе стал громче.

Похоже, бодрый и радостный Макото представлял собой чересчур странное зрелище. В тот день все одноклассники пялились на меня, как на беременного инопланетянина. Но все они держали дистанцию, только подозрительно оглядывали меня.

Конечно, они удивлялись изменениям, которые произошли с Макото, но никому и в голову не пришло, что в его теле теперь другая душа. Поэтому мне было все равно – пусть удивляются или подозревают что угодно, а я буду делать ровно то, что хочу. Какими бы странными ни казались окружающим мои поступки, я выглядел как Макото Кобаяси – и этого достаточно, чтобы быть Макото Кобаяси.

Таков был мой план. Однако в школе все-таки нашелся кое-кто проницательный.

Это случилось во время обеденного перерыва, после того как я, немного вздремнув под деревом в саду, возвращался в класс.

За спиной послышались шаги. Оглянувшись, я увидел крохотного росточка девочку с короткими волосами. Прищурившись, она смотрела на меня снизу вверх. Если уж невысокому Макото она казалась маленькой, то и в самом деле это была малявка.

– Семинар, да? – полюбопытствовала малявка, вытаращив на меня поблескивающие глазки. – На семинар ходил? Вижу, с тобой что-то не так!

– Чего?

– Не пытайся отвертеться. Ты знаешь, о чем я. Ты какой-то не такой сегодня, Кобаяси. Ты совсем не тот Кобаяси, которого я знаю.

– Да чего тебе? – спросил я, отступая.

– Точно. – На лице малявки появилось триумфальное выражение, будто она меня поймала. – Так и есть. Я вчера его видела. Объявление о семинаре. Ты платишь им кучу денег, и они промывают тебе мозги. И ты перерождаешься заново. Вот и ты, Кобаяси. Ты не ходил в школу потому, что был на семинаре. И теперь ты переродился: весь из себя открытый, радостный, светлый. Ты совсем не похож на того Кобаяси!

– Уж извини. – Мое настроение испортилось. – Не ходил я ни на какие семинары!

– А что тогда? Что-то еще?

– Ничего.

– Ты врешь. Я тебе не верю.

– Не верь сколько угодно.

Откуда взялась эта девчонка? С чего это я вдруг открытый, позитивный и светлый? Сомнения не иссякали, но я оставил малявку в покое и пошел дальше. С такими, как она, лучше лишний раз не связываться.

– Я тебе совсем не верю! – закричала малявка прямо перед тем, как я собирался свернуть за угол. – Я все знаю! С тобой что-то точно случилось! Можешь обманывать других, но меня-то не обманешь!

Непонятная малявка. Но такая проницательная!

Она меня не на шутку встревожила, и я сразу же помчался в мужской туалет, где воззвал к Пурапуре.

– Кто это?

– Ты о ком?

Пурапура предстал передо мной во плоти и сразу же принялся перелистывать свое пособие. Однако выглядел он неуверенно, да и книгу листал как-то нетерпеливо. Наконец он захлопнул пособие.

– Ее тут нет.

– И что это значит?

– Если ее нет, значит, ее не существует в воспоминаниях Макото.

– То есть, – сказал я, – он ее не замечал?

– Ну, – кивнул Пурапура, – в общем-то да.

Я хмыкнул. Глядя на бесполезное пособие, я испытывала сложные чувства. Удивительная малявка, которую в упор не замечал Макото Кобаяси... И при всем при том она единственная, кажется, учуяла, что вместо Макото в его теле теперь нахожусь я...

Первый день в школе тянулся бесконечно долго. В классе я оставался мишенью всеобщего внимания, в коридоре меня преследовала малявка, и к концу классного часа я страшно устал. Однако после уроков мне хотелось навестить одно место, которое обычно посещал Макото.

Кружок рисования.

Утром я впервые с удивлением узнал от Пурапуры, что Макото с энтузиазмом посещал этот кружок. Похоже, у него не было иных успехов, кроме успехов в рисовании. В школу он ходил только ради кружка и счастливых часов за мольбертом.

Макото продолжал появляться в кружке и во втором триместре, даже несмотря на то, что обычно в кружках ученикам разрешалось заниматься только до первого триместра девятого класса – дальше начиналась интенсивная подготовка к экзаменам. Другие тоже нарушали это правило, и учителя-консультанты не просто смотрели на это сквозь пальцы, но и поощряли страсть Макото и его одноклассников.

Впрочем, Макото обожал не одно только рисование.

После уроков я поднялся в кабинет на третьем этаже нового школьного здания и стал искать работу Макото на полках в конце класса. Я выудил оттуда холст, на котором Макото уже начал писать маслом, разложил все необходимое и водрузил холст на мольберт.

Нет, я не только притворялся Макото – мне и на самом деле захотелось порисовать.

Я уселся на раскладной стул и минут десять смотрел на картину Макото. Наконец я смешал краски на деревянной палитре и приступил к делу. Сначала я пытался подражать манере Макото, о которой я мог судить по начатой картине, но постепенно кисть моя двигалась все легче и быстрее, и я с головой окунулся в мир живописи.

Закатное солнце кирпичного цвета озаряло кабинет.

Таинственный и приятный запах масляных красок.

Среди полного умиротворения я как-то сам собой понял чувства Макото. Кроме него в кабинете было еще человек десять, но все они воодушевленно трудились над своими работами. Никто не смотрел на меня, как в девятом «А» классе. А короткие разговоры и смех, напротив, помогали разрядить атмосферу.

Только здесь Макото мог передохнуть.

И только здесь он мог расслабиться.

Стоило мне обрести уверенность перед холстом, как вдруг что-то словно стеснило грудь.

– Давно не виделись, Макото!

Из-за спины послышался голос, сладкий и сочный, будто фрукт.

Еще не обернувшись, я уже знал, чей он.

Голос Хироки Кувабары. Я пришел, чтобы увидеть ее.

Какая она? Я робко оглянулся и увидел чуть пухленькую девушку с темно-русыми волосами, которая разглядывала картину.

– Где ты был, Макото? Так давно тебя не видела! Ужасно волновалась, что твоя картина так и останется незаконченной. А ведь она так мне нравилась! Только ради нее сюда и прихожу! Ладно, шучу-шучу.

Впрочем, я уже знал от Пурапуры, что это неправда. Хирока Кувабара не посещала кружки. Зато ее лучшая подруга ходила в кружок рисования, и порой Хирока заглядывала к ней. В такие дни Макото, затаив дыхание, ждал, когда Хирока обратится к нему.

– Макото, я так рада, что тебе лучше! Я так хотела, чтобы ты ее дорисовал! Твои картиночки, Макото, в последнее время такие мрачные! А эта – очень, очень яркая, и я так жду ее!

Эта Хирока, которая щебетала, наклонившись вперед и чуть ли не прижавшись ко мне щекой, разительно отличалась от той, что я себе представлял. Я-то думал, что она окажется взрослой и развитой не по годам, но в реальности она вела себя как маленькая девочка. И все же Хирока была по-своему очень привлекательной. Каждый раз, когда ее длинные волосы задевали мою щеку, мне казалось, что сердце мое вот-вот разорвется на части. Может, так реагировало на нее тело Макото.

– Ты больше так не делай, Макото! Обещаешь Хироке, да? Ты ведь закончишь картиночку, которая мне так нравится, правда-правда? Этой лошадке будет очень жалко, если ты ее не закончишь...

Хирока училась на класс младше, но обращалась к Макото не «сэмпай», как принято говорить старшим, а по имени. Сердце Макото трепетало от такого нахальства.

– Как же хорошо ты нарисовал эту лошадку, Макото! Пусть пока это только набросок, но она уже как живая! Она летает в небе, да? Как краси-и-иво!

Хирока была не то чтобы красивой, но необычайно привлекательной. От ее мягкой, молочного цвета кожи я терял голову. Наверное, я просто никак не мог избавиться от мысли о ней в лав-отеле, но стоило мне представить, что я дотрагиваюсь до этих полных губ, как ниже пояса тело отказывалось мне повиноваться. То есть не мое тело, а тело Макото...

– А голубенький фон такой красивый! Такого голубенького Хирока не видела еще! Как небо – просторное, широкое, прозрачное... Я не видела такого неба, но оно мне так нравится!

Кажется, главным достоинством Хироки Кувабары была способность вести разговор, совершенно не заботясь о том, поддерживает ли его собеседник. Для Макото, который не мог связать и двух слов, это было настоящим облегчением.

Однако я не мог во всем молча соглашаться с Хирокой.

Весь холст был покрыт голубой краской. Правда, в верхнем правом углу виднелись очертания лошади, но она была только намечена и сильного впечатления не производила. Поэтому сейчас главную роль на картине играл голубой цвет. Хирока думала, что это небо, но я, скорее, сказал бы...

Вдруг из-за спины донеслось:

– А мне кажется, что это море!

Я смутился – ведь я думал точно так же.

– Летающая лошадь – это, конечно, здорово, но я вижу, что эта лошадка плывет. Она находится глубоко на дне моря и медленно выплывает на поверхность. А небо – где голубой цвет чуть поярче, правда?

– Все так! – воскликнул я и взволнованно оглянулся на хозяйку этого голоса.

Все мое волнение как рукой сняло.

– Я же говорила. – Малявка довольно улыбнулась. – Меня-то ты точно не проведешь!

3

Малявку звали Сёко Сано. Я узнал, что она училась в девятом «А» классе вместе с Макото и тоже ходила в кружок рисования. При этом она загадочным образом не попадала в поле зрения Макото. Наверное, оттого, что его целиком занимала только Хирока Кувабара.

Как бы то ни было, после этого девочка по имени Сёко Сано стала беспощадно меня донимать.

Она была твердо убеждена, что «Макото теперь другой» (и в этом попала прямо в яблочко), и настойчиво преследовала меня, будто хотела разоблачить мою истинную сущность.

– Раз не семинар, то гипнотерапия, да?

– Хм... вряд ли ты признаешься, но, может быть, все-таки... Из тебя не изгоняли дьявола где-нибудь на Шри-Ланке?

– Только честно, ты не плавал с дельфинами?

– У моего отца, знаешь, есть знакомый, который стал совершенно другим человеком, когда у него появился ребенок... Хотя, Кобаяси, дети в твоем возрасте...

Она буквально бомбардировала меня теориями. И откуда только они у нее брались?

Сначала я пытался возражать:

– Я не верю в гипнотерапию.

– Изгнание дьявола? Я бы обратился к ангелу.

– Я плохо плаваю.

– Не помню, чтобы у меня были дети.

Постепенно мне это надоело, и я стал удирать, едва учуяв присутствие Сёко.

Самым безопасным местом оказался кабинет рисования. Сёко волшебным образом переставала меня допекать, только когда я стоял перед мольбертом. Она всегда держалась на расстоянии и молча разглядывала мою картину, совершенно не пытаясь вмешаться. Может, раз она тоже любила рисовать, этот кабинет представлял для нее священную территорию.

Да, стыдно признаться, но я продолжал ходить в кружок.

Что ни говори, а времени у меня было много. После уроков я не особо-то и хотел возвращаться домой. Сидеть в школе допоздна было в сто раз лучше, чем беситься от одного только вида домашних.

Меня также волновала Хирока Кувабара. Короче говоря, как и Макото, я, затаив дыхание, ждал, когда она обратится ко мне. Пусть я слишком хорошо знал, что ничего путного из этого не выйдет и что Макото свел счеты с жизнью и из-за нее тоже, но все-таки Хирока обладала особым магнетическим обаянием. Мне хотелось, чтобы она говорила и говорила всякие чудные вещи своим милым голоском. Порой я даже представлял себя на месте того мужчины...

Но все же главная причина, по которой я ходил в кружок, была проста: мне нравилось рисовать.

Я решил потратить время на доработку голубой картины Макото. Я уже привык писать маслом и даже преуспел в этом – скорее всего, потому, что находился в теле Макото. Так что вместо медленного овладения техникой с нуля я словно бы постепенно вспоминал то, что всегда знал.

Вот я трепетно дотрагиваюсь кистью до холста.

На нем теперь обитает нечто новое, нечто маленькое. Несколько мазков – и оно потихоньку растет.

И, наконец, приобретает очертания нового мира.

Нового мира.

Нашего с Макото.

Только здесь, в мире рисования, я забывал обо всех бедах и неудачах Макото, о его одиночестве и хандре, даже о его маленьком росте. День за днем живопись околдовывала меня все сильнее и сильнее. Промежуточные экзамены второго триместра были уже на носу, и кружок рисования совсем опустел – только я один старательно приходил туда.

Все закончилось тем, что сразу после экзаменов меня вызвал классный руководитель Савада.

– Итак, Кобаяси. Мне хорошо известно, что ты долго отсутствовал. И что для твоей психики это время было нелегким. Но даже принимая все это во внимание... – Тут Савада потряс листком с результатами экзаменов. – Это никуда не годится!

И я был с ним полностью согласен.

После уроков в учительской было сумрачно. Нас с Савадой одинаково заботило сложное положение, в котором оказался Макото. Речь шла о совершенно неутешительных результатах промежуточных экзаменов: по трем предметам – математике, японскому и английскому – его средний балл составлял тридцать пять, а по пяти – тридцать один. Из ста.

– Итак... В первом триместре оценки у тебя были такие же. Это в твоем духе, но обычно ко второму триместру ученики начинают пошевеливаться, чтобы успешно сдать выпускные экзамены. А ты, похоже, собираешься и дальше продолжать в том же темпе...

Савада нахмурил брови. Похоже, он зашел в тупик.

Как и я.

Все-таки это были экзамены Макото Кобаяси, на которых проверялись все накопленные им знания, но, даже несмотря на то, что во втором триместре я почти не учился, я надеялся, что при виде бланка с вопросами мозг Макото активизируется и поможет мне решить задания. Но когда пришло время и передо мной оказался бланк, меня вдруг охватило нехорошее предчувствие, что мозг Макото мало чем сможет помочь...

– Так ты в старшую школу не пройдешь.

В это время любой разговор сам собой сводился к экзаменам.

По словам Савады, в характеристику, необходимую для поступления в старшую школу, вносились результаты, полученные до второго триместра девятого класса включительно, причем не только оценки на экзаменах, но и отношение к учебе, и посещаемость, и домашние задания – в общем, все вместе. В первом триместре успехи Макото были хуже, чем у его одноклассников. Из этого я сделал вывод, что он учился хуже всех в классе, хотя Савада прямо этого не сказал.

В общем, мне предстояло во что бы то ни стало наверстать отставание до конца триместра.

– М-да, что же с тобой делать... – растерянно пробормотал Савада. – Что ж, Кобаяси. Похоже, у тебя единственный выход: подать документы в частную школу^[2].

– Почему?

– Даже если ты возьмешься за ум и хорошо сдашь вступительные экзамены, с такой характеристикой поступать в государственную школу – дело рискованное. Говоря начистоту, я посоветовал бы либо поступать в частную школу, либо получить рекомендацию от преподавателя. В государственных школах для учеников с рекомендациями теперь выделяют больше мест, но надежнее всего, конечно, подать заявление в частную школу.

– То есть если я подам документы в частную школу, то пройду?

– Смотря какая это будет школа.

Частная школа.

Я так и не понял, чем это грозит, но уже все решил.

– Тогда так и сделаю.

– Что?

– Подам документы в частную школу.

– Ты так запросто это решил?

– Ну, мне же неважно куда. Я же могу поступать в любую школу?

– Да, но с учетом твоей успеваемости, конечно...

Савада смешался, а я пожал плечами:

– С учетом моей успеваемости? Ну и пусть.

Я решил, что разговор окончен, и поднялся со стула. Кажется, волноваться больше было не о чем.

– М-да, ты тоже, что ли, из этих?.. – Савада склонил голову и, шепотом, чтобы его не услышали другие учителя, заговорил:

– Никакого духа соревнования. Сейчас таких много... Ладно, время пока есть, подумай еще. И с родителями посоветуйся.

Тяжелая рука Савады легла на мое плечо и усадила меня на место.

– Как твой... ну, этот... настрой?

– Настрой?

– Ну, это, ну... то самое...

Савада запинался, будто с трудом подбирал слова:

– Я об этом... ну... Твоя мама попросила меня этой темы не касаться, но... я переживаю...

– А-а... – Я вдруг все понял. – Вы о самоубийстве?

– Ш-ш! Тише! Да, об этом.

– У меня уже все хорошо. Я просто немножко сбился с пути. Я больше так не буду.

Я старался невозмутимо улыбаться, но Савада с подозрением наблюдал за мной.

– Точно?

– Точно.

– Поклянешься?

– Нет, не поклянусь.

– Вот хитрец!

– Вы тоже, учитель.

– Да, я вижу, что в последнее время тебе стало полегче. – Выражение его лица стало грозным. – Но если у тебя вдруг возникнут проблемы, сразу же скажи мне! Я помогу. Я же сильный!

Похоже, он не врал.

Судя по пособию Пурапуры, Савада и в самом деле пользовался своей огромной гориллоподобной силой, чтобы защитить учеников. Если хоть в чем-то неудачнику Макото и повезло, так это с классным руководителем, кредо которого можно было сформулировать так: «Если замечу, что кто-то из вас издевается над слабыми, сначала изобью до полусмерти. А потом уже выслушаю».

Охваченный эмоциями, я быстро поклонился Саваде и вышел из учительской.

В тот вечер я объявил родителям Макото, что подам документы в частную школу. Еще я хотел решить вопрос с подготовительной школой, куда перестал ходить после самоубийства Макото. Я сказал, что не буду целиться высоко и как-нибудь справлюсь с экзаменами и со своими нынешними знаниями, поэтому с ней можно завязать.

После моего внезапного объявления мать пришла в замешательство.

– Как? Ты уже все решил? Ты посоветовался с учителем?

– Угу.

– И он тебе это сказал?

– Ага.

– Ох...

И мать погрузилась в раздумья. Меня же заинтересовала не ее реакция, а кое-что другое.

Семь вечера. Пора ужинать. И в то же время за традиционным столиком в гостиной мы сидели только вдвоем.

Почему в доме так тихо?

Ладно Мицуру нет – он каждый вечер ходил в подготовительную школу. Но и отца, который всегда восседал за столом, как образцовый глава семейства, сегодня тоже не было – впервые с тех пор, как я вышел из больницы.

– Папе с сегодняшнего дня снова придется работать сверхурочно. – Мать взглянула на его пустое место, будто прочитав мои мысли. – Ты ведь понимаешь, Макото, что у него в компании сейчас настали непростые времена. После того как раскрыли мошенничество, все должны работать не покладая рук, чтобы вернуть доверие покупателей... Но для папы ты был важнее работы, и он каждый раз отпрашивался пораньше. Больше отпрашиваться нельзя... Когда папа увидел, что тебе стало лучше, он снова вернулся к работе.

Я ехидно хмыкнул.

– Да, у начальника отдела дел-то полно.

– Конечно, у него много новых обязанностей.

Такая непонятливая, даже иронию не уловила.

Неужели нам теперь придется ужинать вдвоем? От одной этой мысли есть уже расхотелось. Мало какой подросток захочет ужинать вдвоем с матерью, а мне приходится это делать с чужой матерью.

Совершенно незнакомой теткой.

Неверной женой.

Бесстыжей женщиной.

Пусть все это не имело ко мне никакого отношения, но злоба уже подступила к горлу и сделала голос особенно жестоким:

– Мы так и будем тут вдвоем торчать, что ли?

Да, так и надо. Я посмотрел в глаза матери. В них застыло какое-то беззащитное выражение, будто она ждала от меня удара.

– Меня уже тошнит.

Отбросив палочки, я помчался к себе в комнату.

После этого каждый раз, случайно встретившись с ней по дороге в туалет и видя ее заплаканные глаза, я испытывал муки совести. Но потом мною снова овладевала злоба. Ведь это она была плохой, и с какой стати я должен мучиться совестью из-за ее притворных слез? Все члены семьи Кобаяси бесили меня, пусть это и была гостевая семья.

Тогда я вспоминал о Хироке Кувабаре. Только ее обаяние могло унять мое постоянное раздражение. Ее пухлое личико и медовый голосок успокаивали меня каким-то совершенно магическим образом. Я не понимал, люблю я ее или нет, но думать о Хироке стал все чаще и чаще. Ночами, когда я не мог уснуть, я утешал тело Макото мыслями о ней. Ему это помогало.

И тут у меня потихоньку начали возникать сомнения в том, что было написано в пособии Пурапуры.

Вдруг Макото все неправильно понял?

Наверняка мужчина, которого Макото увидел вместе с Хирокой, – ее отец. Как часто бывает в дораме или манге, Макото просто все неправильно понял. В общем, попался в обычную ловушку. Да, так и есть. Но тогда почему лав-отель?..

Обморок! Точно. Когда Хирока гуляла с отцом, ему вдруг стало плохо. Других мест, где можно прилечь и прийти в себя, рядом не оказалось. Волей-неволей Хироке пришлось купить два часа в лав-отеле, чтобы отец мог отдохнуть. Так часто бывает. На самом деле такое случается сплошь и рядом. Можно сказать, дело сугубо повседневное... не так ли?

Но, конечно, все было не так.

Как-то вечером, не в силах справиться с навязчивыми мыслями, я обратился к Пурапуре.

– Послушай. Я же простая душа, временно оказавшаяся в теле Макото Кобаяси. Значит, я легкий, прозрачный и могу полететь куда угодно?

– Если ты, – сухо ответил Пурапура, – собираешься сейчас прокрасться в спальню Хироки Кувабары, чтобы подглядывать за тем, как она переодевается, то лучше сразу выбрось эти мысли из головы.

– Блин. – Я был обескуражен. – Как ты это понял?

– Все мужчины об этом и спрашивают, – отмахнулся Пурапура и холодно продолжил: – Люди постоянно путают душу, привидение и человека-невидимку. Увы, ты не свободен, как привидение, и не владеешь искусством становиться невидимым. Ты всего лишь простая душа, которая привязана к телу Макото Кобаяси, и не можешь спокойно летать, куда тебе заблагорассудится. Хочешь посмотреть, как переодевается Хирока Кувабара? Встань у двери и подсматривай в щелочку.

– Черт. – Я расстроенно плюхнулся на кровать.

Голос Пурапуры обрушился на меня сверху, как ведро холодной воды.

– Ты позвал меня только затем, чтобы я помог тебе с твоими приятными фантазиями?

Я приподнялся на локтях и посмотрел на Пурапуру. Он стоял у окна, нацепив на лицо маску надменного безразличия, но взгляд его был так же строг, как и голос. Злится, наверное, подумал я и торопливо слез с кровати. Вытащил из ящика стола колоду карт и с улыбкой предложил:

– Что, сегодня до семи побед?

Пурапура не улыбнулся в ответ, а вместо этого указал на кресло у стола.

– Присядь-ка на минуточку.

– Что?

– Присядь-ка, говорю.

– Хорошо. – Я покорно подчинился.

Пурапура вдруг принялся отчитывать меня с неожиданной яростью, словно свежепойманную рыбу разделывал.

– Я давно уже хотел спросить: ты, вообще-то, понимаешь, что тебе дали второй шанс? Ты осознаешь, что тебе надо закалить свою душу? Я все это время молча смотрел, но дальше так...

Я прожил в гостевой семье месяц. Видимо, Пурапуре совсем не нравилось, как я исполнял роль Макото Кобаяси.

В фразе «второй шанс» главное слово – «шанс»! В прошлой жизни моя душа совершила грех. Теперь, чтобы снова переродиться, она должна пройти закалку в земном мире, где этот грех был сделан. Для этого нужно мужество! Настойчивость! Упорство! Но ничего из этого – да еще и с восклицательным знаком в конце – у меня не было. Пурапура, конечно, ценил пыл, с которым я занимался рисованием, но кроме этого я думал только о Хироке Кувабаре. Даже в вопросе выбора старшей школы я пошел по самому легкому пути. Да, такое поведение закалкой не назовешь, а без закалки душа моя не окрепнет. Если бы она стала крепче, я смог бы вспомнить ту страшную ошибку, которую сделал в прошлой жизни. А теперь когда это вообще произойдет?

– Понятия не имею, когда это произойдет. Ты еще не забыл, почему ты здесь? Знаешь, не хотелось говорить, но я не думаю, что ты вообще достоин второго шанса. Завидую тем проводникам, кому достались активные и старательные души.

Прекратив отчитывать меня, Пурапура со вздохом уселся рядом.

– Ты все? – спросил я, но ответа не последовало. Похоже, все.

И тогда я пошел в отчаянную контратаку.

– Давай-ка я тоже тебе кое-что скажу. Я много думал о том, что я сделал в прошлой жизни. Наверное, что-то ужасное, раз уж попал в такую семью. Может, убил кого-то. Или обманул на крупную сумму. Или погубил несколько десятков человек из-за неосторожного обращения с огнем. Ты думаешь, мне весело, что ли? Настроение и так хуже некуда.

Я скрестил ноги и наклонился вперед, злобно смотря на Пурапуру.

– Во-первых, даже если я вспомню, какую ошибку совершил в прошлой жизни, смогу покинуть тело Макото Кобаяси и переродиться, не знаю... в теле Дзюна Комори или Сюна Коямы, нет никакой гарантии, что их жизнь будет лучше, чем у Макото. Я не верю, что меня вообще ждет хоть что-нибудь хорошее.

– Или в теле Айко Коикэ или Ёко Когавы, – серьезно вставил Пурапура. – Ты ведь не обязательно переродишься в мужчину.

– Дело в том, что, даже если я изменюсь, мир, где я появлюсь на свет, останется прежним. Те ужасы, которые случились со мной в прошлой жизни, могут случиться и в следующей. То, что произошло с Макото Кобаяси, произойдет и с Дзюном Комори, и с Айко Коикэ.

– Но условия одинаковы для всех. Никто не рождается на свет с гарантией безоблачной жизни.

– Как и в гостевой семье. Пока там не окажешься, не поймешь, повезло тебе с ней или нет. – Я сухо улыбнулся. – Да твой босс просто садист.

Поначалу я хотел лишь уязвить Пурапуру, но, пока я говорил, мне сделалось по-настоящему грустно. Снова родиться в незнакомой семье, выстраивать отношения с незнакомыми людьми в этом земном мире – все это наполнило меня страхом и тревогой, которых я ранее никогда не ощущал.

Действительно, что же у меня была за прошлая жизнь...

Я вдруг заметил, что Пурапура стоит рядом, положив руку мне на плечо. Взглянув на него, я безрадостно рассмеялся. Пурапура безрадостно рассмеялся в ответ и потянулся к столу за колодой карт.

– Что ж, до семи побед!

Да, в игре-то просто начать все заново.

4

Первое воскресенье ноября.

Я избавился от немодной стрижки Макото и уложил челку при помощи мусса для волос.

На следующий день, проходя мимо Хироки в школьном коридоре, я услышал от нее комплимент: «Макото, ты такой красавчик!» Это было самое радостное мгновение с начала моей жизни в теле Макото Кобаяси.

Затем я снял с личного счета все сбережения Макото и купил себе модные кроссовки. Теперь мальчики в классе шептали мне на ухо: «Крутые кроссовки! За сколько купил?» А когда я сам спрашивал у соседей: «Где будет физра?» или «Дашь резинку?», никто больше не шарахался от меня.

Одноклассники – за исключением Сёко Сано, которая все продолжала донимать меня версиями моего загадочного изменения, – стали привыкать к Макото Кобаяси в моем исполнении. Да и начатая картина помаленьку продвигалась. Может, к зимним каникулам я бы ее и дорисовал.

Конечно, Пурапура много в чем был прав, однако если подумать, то я по-своему, по чуть-чуть, но менялся. Вся эта закалка ради будущего перерождения меня совершенно не интересовала. Я просто хотел сделать жизнь в теле Макото хоть немного сносной. И разве благодаря уложенной муссом челке я не казался чуть-чуть повыше?

В общем, я был горд собой, пока Пурапура не предупредил меня:

– Не задавайся. Жить в гостевой семье – это как водить машину. Опаснее всего, когда начинаешь привыкать.

И он был прав.

Порой кажется, что плохое случается внезапно, но на самом деле оно давно затаилось и выжидает удобного момента.

Решив поступать в частную школу, куда бы меня взяли с моими оценками, я совершенно выбросил из головы мысли об экзаменах. И был уверен, что родители поступили так же.

Поэтому, когда одним вечером в середине ноября отец, который впервые за две недели ужинал с нами, вдруг ни с того ни с сего сказал: «Тебе лучше пойти в государственную школу», меня как громом поразило.

Что за?!

Такого я не ожидал.

– Понимаешь, Мицуру решил поступать на медицинский факультет, – робко, крайне смущенно начал отец, едва усевшись напротив меня за традиционный столик в гостиной Кобаяси. – Ты же знаешь, что он и до этого учился с утра до ночи, а в последнее время он старается вдвойне. Мы с мамой хотим, чтобы его мечта сбылась, но на медицинском факультете, даже в государственном вузе, плата очень высокая... А если и твоя частная школа добавится, то, боюсь, мы слегка...

Отец замял конец фразы, и тут вступила мать:

– Папе на работе сейчас непросто, они восстанавливаются... Всех начальников заменили, и в компании до сих пор царит хаос. Они пока не успели вновь завоевать доверие клиентов. Папу, конечно, повысили, но, скорее всего, в этом году премии он не получит... Не знаю, что будет потом...

Теперь они говорили наперебой.

– Конечно, мы бы хотели, чтобы ты поступил в государственную школу, но если ты не справишься, то ничего не поделаешь...

– Сынок, почему бы тебе не попробовать? Сделай все, что в твоих силах, а мы с мамой тебе поможем. Ведь твой папа был бы так рад увидеть, как ты примешь вызов!

Опять эти вызовы.

Я без всякого интереса смотрел на родителей, которые говорили со мной так вкрадчиво.

Вызов. Отчего одно это слово погружает меня в апатию?

– Я подумаю. – Отделавшись этими словами, я пошел к себе.

Экзамены в государственную школу, значит...

Я улегся на кровать и, глядя в потолок цвета слоновой кости, крепко задумался.

В отличие от Мицуру, который серьезно настроился поступать на медицинский факультет, мне не особо хотелось идти в государственную школу. Понятно, что раз у семьи нет денег, то придется поступать туда. Но вопрос в том, сколько продлится мое пребывание в гостевой семье. Вдруг я начну учиться изо всех сил, а прямо перед экзаменом придется попрощаться с телом Макото, и все пойдет насмарку? Я не знал, как быть.

– Макото, ты как? Можно войти?

Из-за двери донесся голос матери. Не дожидаясь ответа, она с щелчком повернула ручку и вошла в комнату.

– Извини, я по важному делу.

Я быстро закутался в одеяло. Мать остановилась у меня в ногах.

– Конечно, мы все это обдумали, много раз обсуждали и с отцом, и с твоим классным руководителем Савадой...

– Савадой?

Интересно, при чем тут Савада?

– Мы хотели все тщательно взвесить. Вдруг тебе опять станет тяжело...

По напряженному голосу матери я понял, что она имела в виду. Она ведь не знала, почему ее сын, который чудом вернулся к жизни, решил покончить с собой, и боялась, что всему виной тревога перед вступительным экзаменом.

– Но мне кажется, что учеба так тяжело тебе дается потому, что ты ею не интересуешься, Макото, – мягко сказала мать. – Даже когда ты был маленьким, тебя совсем не интересовал успех. Тебе было безразлично, хорошие у тебя оценки или плохие, какой рейтинг в классе... Тебе даже в спорте совсем не нравилось состязаться с другими детьми за первое место. На спортивных соревнованиях по бегу ты всегда выглядел грустным – не важно, выиграл ты или проиграл. Ты радовался, только когда побеждал в карты. Поэтому я полагала, что ты не особо переживаешь из-за учебы. Твой классный руководитель Савада сказал, что предэкзаменационные неврозы чаще всего, пусть и не на все сто процентов, случаются у тех, кто хочет многого добиться.

Слушая мать, я даже проникся некоторым сочувствием к Макото.

Может, он тоже ненавидел слово «вызов»? Саму идею, что тебя насильно втягивают в соревнование, которое тебе неинтересно, этот пот, эти слезы, эти победы...

– Хорошо, я попробую. Но я хотел покончить с собой не из-за экзаменов.

Тут я стянул с себя одеяло и приподнялся. И, увидев лицо матери, не смог сдержаться:

– Хочешь знать, почему я покончил с собой? Дело в тебе.

– Что такое, Макото?

Она помрачнела.

– Дело в тебе.

– Я не понимаю, о чем ты.

– Подумай, и поймешь.

– Я уже и так много думала! – Мать вдруг заметалась по ковру. – Макото, сынок, прошу, скажи мне! Не держи все в себе, не мучайся. Папа все время повторяет, что нужно подождать, пока ты сам откроешься, но у меня сил уже никаких нет. Что случилось, Макото, зачем ты это сделал? Почему тебе так сильно захотелось умереть? Что случилось? Ты меня до невроза доведешь.

Под глазами матери залегли темные круги. Так она считает жертвой себя? От одной мысли я вмиг взбесился.

– Хорошо, я скажу.

«Прекрати!»

Это раздался злой окрик Пурапуры, но он не мог меня остановить.

– Как поживает инструктор по фламенко?

Я посмотрел на мать и злорадно улыбнулся.

Ее лицо сразу же застыло, будто покрылось инеем. Веки, щеки, губы – все замерло, и только глаза метались из стороны в сторону. Реакция человека, который знает, что виновен.

Так и думал. Я быстро поднялся и, обогнув мать, подошел к шкафу. Напялив черное худи, купленное на деньги Макото, я схватил кошелек и вышел.

Напоследок оглянувшись перед выходом из комнаты, я увидел, что мать опустилась на пол и рыдала, согнувшись. Ее плечи подрагивали.

На улице шел дождь, и я вздрагивал, когда холодные капли падали мне на щеки. С утра меня лихорадило – похоже, я простудился. Но я продолжал упрямо идти вперед с зонтиком в руке.

Вечернее ноябрьское небо, без луны и звезд, походило на огромную творческую неудачу босса.

– Ну ты и болван.

За моей спиной вдруг возник Пурапура в элегантном дождевике, с которым совсем не вязался нелепый белый зонтик в кружевах и рюшах.

Так вот какие вкусы у ангелов...

– Вещь по распределению, не скажу, что мне нравится, – произнес Пурапура и сердито посмотрел на меня. – Ну и что ты собираешься делать? Хочешь разрушить семью Макото?

– Макото умер, ничего не сказав, а я просто выступил вместо него. – Я решил больше не поддаваться на увещания ангела. Все это мне до чертиков надоело. – Чем больше я узнаю о Макото, тем сильнее понимаю, как ему не повезло. Тихий, послушный, никому и слова поперек не скажет, вот и покончил с собой. А я совершенно другой. Может, я в прошлой жизни был убийцей, вором или вообще полным ничтожеством, но теперь я больше не хочу бездействовать. Я сделаю все, чего не смог сделать Макото.

– Посмотрите-ка на него. Рыцарь на белом коне.

Пурапура присвистнул, но взгляд его был крайне суров.

– Но ради Макото ли ты стараешься? Или ради себя? Ты думаешь, что Макото унылый, гостевая семья паршивая, и поэтому делаешь все, что в голову взбредет. И ты зол, что тебе теперь придется готовиться к экзаменам, вот и сорвался на матери Макото. Разве не так?

– Заткнись!

Я швырнул зонтик на землю и ускорил шаг. Пурапура помчался вслед за мной.

– Эй, постой! Я хотел сказать, что не надо рубить сплеча. Все вокруг говорят, что Макото был тихим и послушным, но ведь необязательно, что он был таким на самом деле. Может, другие люди решили за него и навязали ему этот образ. И тебе тоже не надо сразу думать, что в прошлой жизни ты был каким-то чудовищным преступником. Грехи, знаешь ли, бывают разными.

Голова заболела и стала тяжелой. Слова Пурапуры казались какой-то абракадаброй. Я молча пошел дальше.

– Стой, ты куда?

– Неважно.

– Просто гуляешь?

– Отстань.

– Давай-ка к дому.

– И ты тоже. К себе на небо.

– Но я же твой проводник.

– Тогда веди меня!

Тут я застыл как вкопанный.

– Отведи меня к Хироке Кувабаре. – От этой блестящей идеи я начисто забыл о своей головной боли. – Прошу тебя. Я хочу просто увидеть ее лицо и услышать ее голос. И не надо показывать, как она переодевается.

Пурапура сразу же стушевался.

– Конечно, я могу показать тебе дорогу... – В глазах его мелькнуло сочувствие. – Но сейчас тебе лучше оставить эту мысль. Встреча с ней тебя только расстроит.

– Расстроит?

– Как и Макото Кобаяси.

Я хмыкнул.

Вот оно что...

Как только я осознал смысл слов Пурапуры, ночной воздух будто похолодел на пять градусов. Ледяные пальцы сжали сердце, я почувствовал, что задыхаюсь. Кажется, я тоже не мог избежать печальной участи Макото. Или же?

– Все-таки я не Макото, – сказал я и глубоко вздохнул. – Я не такой слабак, как он.

Лицо Пурапуры между двумя зонтиками, белым и черным, вдруг заволокло серыми тучами.

Я взял черный зонтик и с бодрым «Пойдем!» зашагал вперед. Как бы больно, как бы страшно мне ни было, я хотел знать правду о Хироке Кувабаре.

5

Двадцать минут на автобусе от соседней остановки. Потом еще десять пешком от конечной. На углу улочки, пестрящей непристойными неоновыми вывесками, будет кафе Lullaby^[3]. По словам Пурапуры, Хирока Кувабара там. Следуя его указаниям, я отправился на поиски, хотя и сомневался, что кафе с таким названием вообще существует.

На удивление я его нашел.

На часах перевалило за девять, когда я увидел вывеску кафе Lullaby, и в тот же миг из него вышла Хирока. За раздвижной дверью из фиолетового стекла возник голубоватый силуэт, а когда дверь открылась, я увидел Хироку с наброшенной на плечи темно-зеленой вязаной курткой. Теперь она не казалась маленькой девочкой. За Хирокой следовал взрослый мужчина лет сорока-пятидесяти. Он выглядел как обычный офисный работник в костюме с иголочки. Наружные уголки глаз у него были опущены вниз, как и у Хироки. И правда, папа и дочка.

Удивительно, что я все еще цеплялся за эту надежду. Тем временем Хирока с мужчиной пересекли улицу и направились в совсем уж подозрительный район – как будто хотели окончательно убить любую мою надежду.

Скрыв лицо под зонтиком, я следовал за ними. Точно так же, как и Макото за несколько дней до самоубийства.

И сегодня, как и в тот вечер, они остановились перед каким-то лав-отелем.

Белое здание в европейском стиле выглядело как обычная городская гостиница. Мужчина держался очень бодро, так сказать... его переполняли силы, и, к сожалению, он совсем не походил на отца, которому внезапно стало плохо. Он положил Хироке руку на плечо и как ни в чем не бывало спокойно повел ее в отель.

Но я не собирался растерянно стоять и смотреть на это, как Макото, поэтому, преисполнившись решимости, шагнул за ними. Мужчина первым прошел через вход, а Хирока остановилась, чтобы закрыть зонтик. И в этот миг я ринулся вперед и схватил ее за запястье.

– Бежим!

Не дожидаясь ее ответа, я понесся прочь. Отбросив зонтики и ничуть не беспокоясь о том, как выглядим со стороны, мы со всех ног помчались к главной улице. Поначалу Хирока сопротивлялась, но, разглядев, кто ее похититель, пустилась за мной и лишь беспечно кричала: «Ой, Макото!»

Мы выбежали из подозрительного района, пересекли главную улицу и достигли ярко освещенной людной улицы. Я отыскал взглядом круглосуточное кафе, где продавали пончики, и втолкнул туда Хироку.

– А можно я возьму кокосовый?

– Да бери что хочешь, только давай побыстрее!

С подносом в руках я поспешил на второй этаж, где было немноголюдно – возможно, из-за позднего времени. Мы сели за неприметный столик в углу, и я наконец-то смог выдохнуть.

– Уф!

Я бессильно распластался по столу. Сердце колотилось, я запыхался, а уложенная муссом челка прилипла ко лбу.

– Божечки, Макото, ты прямо как водяной!

И Хирока весело захихикала, будто русалка во время прибоя. Но сейчас было не время ею любоваться.

– Что это было? – спросил я, все еще взволнованный, и придвинулся к Хироке поближе. – Тот... он тебе кто?

Конечно, если бы я спокойно подумал, то и сам бы все понял. Но я все еще не мог принять суровую реальность и хотел, чтобы Хирока все отрицала. Может быть, даже сказала, что это ее отец.

Но Хирока, наматывая на палец промокший локон, улыбнулась как ни в чем не бывало.

– Это мой парень!

Она потянулась к кокосовому пончику.

– Он, ну... встретил меня на улице, спросил, не буду ли я с ним встречаться. Ну, мы договорились, сколько он будет платить, и вот...

– Пла... платить?

Я обхватил голову руками, пытаясь удержаться за столом.

Вдалеке послышался вздох Пурапуры: «Я же говорил!»

Под темно-зеленой курткой на Хироке оказалось облегающее черное платье. Над низким вырезом поблескивало золотое ожерелье. На ногах – черные ботинки с вязаным верхом. Сегодня вечером Хирока выглядела настолько великолепно, что даже мои кроссовки за двадцать восемь тысяч иен меркли в сравнении. Но от одной лишь мысли, что все это – подарки мужчины, которого я сегодня видел, мне хотелось сорвать с нее одежду и выкинуть ее в окно.

Она слегка накрасилась. Брови были аккуратно выщипаны, на полуприкрытых веках – перламутровые тени. Чуть подкрашенные алой помадой губы казались пухлыми, и лицо ее выглядело еще чувственнее, чем обычно.

И с такими губами, с такими глазами, с таким юным телом – зарабатывать деньги на взрослых мужчинах?.. Серьезно?

– Все, что я хочу, такое дорогое...

Сидящая напротив меня Хирока поспешно проглотила кокосовый пончик, пока я пытался прийти в себя. И потом, пытаясь скорее успокоить меня, а не оправдаться, она заговорила:

– Красивые платьица, сумочки, колечки, все эти вещички, которые мне так идут, они же такие дорогие. Правда, такие дорогие, что мне плакать хочется. Да если бы я копила карманные деньги, то даже за год не накопила бы. А так я сделаю это три-четыре раза и куплю себе!

Что я мог сказать этому торгующему собой ангелочку, пока она хихикала, слизывая с пальцев кокосовую начинку?

– Что такое, Макото? Ты чего?

Хирока невинно улыбалась, не подозревая, что творится у меня в голове. Я мог лишь пробормотать:

– Я не понимаю... тебе это нравится?

– Что это?

– Ну, с такими мужчинами...

Они занимаются сексом!

Даже от одной только мысли становилось противно, а Хирока все так же улыбалась.

– М-м-м... Сначала не нравилось, потом я привыкла, и, может, ну, у нас просто все ладненько. Теперь мне так нравится, и он такой хороший, так что мне повезло!

– Повезло?

– Кому-то везет, а кому-то нет. Подружки мне всякое рассказывали, так что мне очень повезло. Он такой щедрый! И когда мы делаем это...

– Прекрати! – рявкнул я. – Хватит уже!

Я больше не мог ее слушать.

Чтобы как-то успокоиться, я глотнул остывшего какао – такого приторно-сладкого, явно не из этого горького мира. Да, здесь кому-то везет, а кому-то нет. Макото вот с первой любовью очень не повезло. Но я все равно не мог ненавидеть Хироку.

– Хирока, – спросил я, стараясь прийти в себя, – ты так сильно хочешь красивые платья и кольца?

– Хочу, хочу! Больше всего на свете хочу!

– Так сильно хочешь, что даже готова спать с этим мужиком?

– Да, так сильно хочу.

– А подождать, пока вырастешь и будешь много зарабатывать?

– Не хочу-у!

В голосе Хироки зазвучали нотки обиды.

– Не хочу ждать! Макото, вот ты разве не хотел подождать, пока вырастешь, чтобы носить такие дорогие кроссовочки?

Я воровато покосился на свои ноги. Модные голубые кроссовки с желто-зелеными полосками. На них было написано название суперпопулярного бренда.

– Ты хочешь их носить, когда тебе будет тридцать или сорок?

Я задумался.

«Нет, совсем нет».

– И я не хочу! Я хочу сумочки, кольца, красивую одежду сейчас. Какая разница, что будет, когда я вырасту? Мое старое тело тогда не будет ничего стоить. А раз так, то и красивая одежда ему ни к чему! Даже если я смогу ее покупать. Вот когда мне стукнет столько лет, чтобы ходить в фартуке и старушечьей кофте, – тогда я и буду в них ходить!

Она горделиво вздернула подбородок, показывая, что не собирается брать свои слова назад. Получить то, что ей нужно, прямо сейчас, пока ее тело чего-то стоит. Ей и в голову не приходило, что с этим может быть что-то не так.

– А сейчас я хочу носить красивую одежду, и чтобы у меня все было хорошо! Он подарил мне это платьице, и разве оно не чудесное? Я очень люблю черный цвет. Когда я надеваю это платье, то так счастлива, что люблю всех людей на свете...

Мне почему-то тяжело было смотреть на самодовольную Хироку, всю в черном. Да, этот цвет хорошо сочетался с ее белой кожей.

– Но, Хирока, он же покупает тебе одежду не только для того, чтобы ты ее носила, но и чтобы ты ее снимала...

– Макото, тебе грустно?

Хирока вдруг смягчилась.

– С чего ты взяла?

– Иногда люди, которые со мной разговаривают, говорят, что им грустно.

– Угу.

И я прекрасно их понимал.

– Когда они так говорят, мне тоже грустно.

– Мне не грустно, – соврал я. – Мне только противно.

– Противно?

– Будь я богатым, я бы сам купил тебя, Хирока.

Я выпалил эти слова и сразу залился краской. Ведь я ничуть не отличался от того старого извращенца!

Но реакция Хироки меня поразила. Она спросила прямо, не смущаясь:

– Макото, ты хочешь сделать это со мной?

– Да...

Вот так.

– Давай.

– Ого.

Да неужели?

Я думал, что чуть ли не до потолка подпрыгну от радости, но тут Хирока добавила:

– Да. С тебя, Макото, всего двадцать тысяч иен.

Я ушам своим не верил. Но теперь я проклинал себя за наивность. Мне было горько – хотя от радостного трепета не осталось и следа, как от мусса на челке под дождем, – но влечение не исчезало.

– Я хочу переспать с тобой, Хирока.

Какие у нее красивые пухлые губы. Их розовый цвет будил во мне жалость к Хироке. Но я продолжил:

– Только я не буду.

– Почему?

– Потому что я не старый извращенец.

Хирока помолчала, пожала плечами и улыбнулась. Хотя улыбка получилась очень уж натянутой.

– Что ж, тогда мне пора.

– Ты куда?

– К нему. Названивает уже.

Она достала телефон и показала мне.

– И ты с ним встретишься?! – сорвался я на крик.

Хирока ласково проговорила:

– Было так весело, когда ты похитил меня и сбежал, Макото... Почти как в кино.

– Не ходи к нему.

– Но мне его жалко. А еще он даст мне денег. И у него столько сил...

– Ты вообще...

– И я ему обещала!

Хирока повесила на плечо модную сумочку и встала.

– Пока, Макото.

– Хирока!

Надо догнать ее... Догнать, сказать ей что-то хорошее, вернуть ее... Ну же, беги!

Но я так запаниковал, что ноги меня не слушались, и я мог лишь наблюдать за тем, как Хирока уходит все дальше. Наконец, она совсем исчезла из поля зрения, а за столик рядом со мной, будто бы вместо нее, уселась парочка тяжеловесов – брутальный мужчина и толстуха. Оба проголодались и молча поглощали еду. Пышки с корицей. Шоколадный крем. Французские заварные пончики. Пончики с джемом. Сырные маффины. Любимые кокосовые пончики Хироки... Все, я уже не успею. Я окончательно потерял Хироку.

И в этот момент где-то в глубине души я почувствовал мелкое, трусливое, но все-таки облегчение.

6

Раз уж день с самого начала не заладился, то и потом все пойдет наперекосяк.

Голова разболелась еще сильнее, и, когда я, еле держась на ногах, вышел из кафе, где продавали пончики, дождь полил как из ведра. А зонтик я выбросил во время похищения Хироки.

Что уж тут поделаешь. Я натянул на голову капюшон худи и побрел по ночному городу, холод которого пробирал до костей.

Яркие огни неоновых вывесок расплывчато отражались на мокром асфальте, и казалось, что тот будто залит красным вином.

И по этой винной реке плыли люди. Особенно выделялись парочки под зонтиками. На углу стояли раздатчики бумажных платков.

Пронзительные крики зазывал, порывы ветра, шум дождя, грохот поездов.

Силы совсем покинули меня, да и пьяный смех раздражал, поэтому ноги сами понесли меня подальше, совсем в безлюдные районы далеко от станции, мимо узких переулков и виадуков, пока я не оказался перед небольшим пустынным сквером с качелями, детской горкой и песочницей.

Я так устал, что, не привередничая, опустился на ржавую скамейку. И тут же тело мое заколотило крупной дрожью. Стоило чуть расслабиться, как меня атаковали головная боль, озноб и тошнота. Пытаясь как-то вытерпеть боль и не расклеиться окончательно под непрекращающимся ливнем, я спрашивал себя, что я здесь делаю. Ведь захоти я только, и уже лежал бы в теплой постели рядом с Хирокой... От этой мысли на глазах выступили слезы. И ведь только из-за того, что я не согласился, теперь рядом с Хирокой в теплой постели лежит взрослый мужчина... И тут я по-настоящему заплакал.

– Кто-то, кажется, говорил, что он не такой слабак, как Макото Кобаяси...

Дождь вдруг перестал лить. Подняв голову, я увидел белую ткань – это Пурапура незаметно раскрыл надо мной зонтик.

– Макото только выследил их... А я сделал еще один шаг, и теперь моя рана еще глубже, – разочарованно проговорил я.

Пурапура мягко спросил:

– Ты не раскаиваешься, что не купил Хироку Кувабару?

– Конечно, раскаиваюсь! Еще как! И я понимал, что так и будет, с самого начала.

– А если бы ты с ней переспал за деньги, то потом пожалел бы еще сильнее.

– И это я тоже знаю.

– Разумный мальчик. – Пурапура расхохотался, обнажив зубы. – Ты более-менее справился. Победил соблазн.

– Спасибо. – Я тоже обнажил зубы в улыбке. – Но это, знаешь ли, чересчур. Я не хочу быть самым разумным. И ничего побеждать тоже не хочу. И уж тем более не хочу, чтобы меня хвалили с таким видом.

По телу снова пробежал озноб. Я обхватил себя и съежился в клубок.

– Даже если бы я вот этими самыми руками схватил Хироку и сбежал, мне все равно некуда было бы идти. Я не стал с ней спать и не пошел за ней не потому, что я разумный, а потому, что я трус.

Я хрипло выдавил эти слова. Пурапура, похлопывая меня по спине, сказал:

– Но ведь разум и трусость тебя спасли. Начнем с того, что тебе всего четырнадцать лет и тебе слишком рано думать о том, сможешь ты кого-нибудь спасти или нет. Даже мой босс не может заставить людей, решивших идти в одну сторону, повернуть в другую.

– И ты тоже не можешь сделать так, чтобы Хирока повернула домой?

– К сожалению, я простой ангел, а не супергерой.

– То есть супергерои круче ангелов?

– Ну, я не могу сказать. – Пурапура как-то скомкал конец фразы. – Но как бы то ни было, я – твой проводник, и я могу указывать тебе дорогу, а не переносить тебя с места на место. Например, сейчас ты заблудился, у тебя высокая температура, и я могу показать тебе дорогу домой. Однако идти ты будешь сам.

Как только он упомянул высокую температуру, я сразу же ее ощутил, и мне стало еще хуже. Вряд ли у меня хватило бы сил дойти до дома Макото. Да даже если бы силы были, я все равно не мог туда вернуться. В ушах до сих пор стояли всхлипы матери, с которой я так безжалостно обошелся. Нет, не пойду.

– А можно вопросик? – Я быстро поднял взгляд на Пурапуру. – Я не могу отказаться от второго шанса?

– Отказаться от второго шанса через полтора месяца? – Пурапура со вздохом покачал головой. – Разве ты не помнишь? Ты ведь сначала не хотел пользоваться этим вторым шансом, но тебе не разрешили. Так же и с возвращениями. Результаты лотереи, знаешь ли, обжалованию не подлежат.

– Значит, если я так и буду болтаться в этом мире без всякой цели и не вспомню, какую ошибку совершил в прошлой жизни, то я так и останусь Макото Кобаяси?

– Нет, есть некоторый срок пребывания в гостевой семье. Обычно он длится примерно год.

– А от чего это зависит?

– От ситуации. До некоторых медленно доходит, до других – быстро.

– У вас все очень разумно.

– Это оттого, что и нашим миром, и вашим управляет один и тот же босс.

– Ага. – Мне вдруг все стало ясно. – А если я не уложусь в срок?

Пурапура посерьезнел.

– В таком случае второй шанс считается потраченным впустую. Ты больше не вернешься в круг перерождений. То есть ты больше не появишься на свет.

– А что станет с душой?

– Она покинет тело Макото Кобаяси и исчезнет.

– Исчезнет...

– Да, – хлоп! – и все.

– И все.

Я представил душу, которая, как пузырек лимонада, поднималась на поверхность стакана и лопалась.

Все тревоги, все заботы, все бесполезное – хлоп! – и вмиг исчезает.

Выглядело это горько – и в то же время прекрасно.

– А если, – вдруг вспомнил я о том, что давно меня беспокоило, – если моя душа исчезнет? Что станет с Макото Кобаяси?

Пурапура как ни в чем не бывало ответил:

– Когда твоя душа исчезнет, ровно в этот же момент Макото Кобаяси заснет навсегда. Его сердце сразу же остановится. Впрочем, его тело и так уже давно мертво.

В сложных чувствах я оглядел озябшее тело Макото.

Как обычно, такое неуклюжее, что даже мне, его временному обитателю, было стыдно за него. Однако при мысли о том, что ему уготована такая короткая жизнь, мне сделалось совсем уже жалко Макото.

В его жизни не было ничего хорошего.

И он так и умрет...

Хирока. Мать. Отец. Злобный брат. Еще и низкий рост вдобавок. Одиночество в школе. Я не знал, что стало последней соломинкой, подтолкнувшей Макото к самоубийству. Наверное, все это постепенно накапливалось и росло, делая каждый новый день все тяжелее и тяжелее, пока Макото не утратил все силы двигаться дальше.

Капли дождя падали на лоб и по щекам стекали на шею. И в этот миг я впервые помолился за Макото.

Окончив молчаливую молитву, я повернулся к Пурапуре.

– На сегодня все. Мне не нужна твоя помощь, и я не пойду домой. Буду рад, если ты оставишь меня одного.

Дождь поутих, и сегодня я хотел провести ночь под открытым небом.

– Ночевать в такой день в таком месте? Ты в своем уме?

Пурапура запротестовал, но я его не слушал.

– А кто недавно говорил, что не может заставлять людей, решивших идти в одну сторону, повернуть в другую?

Сегодня вечером во мне проснулся дух противоречия, и я решил довести хоть одно решение до самого конца.

Наконец Пурапура сдался:

– Что ж, хочу предупредить: ты недооцениваешь сегодняшний день. Раз уж день с самого начала не задался, то до самой ночи все пойдет наперекосяк. Даже если ты не пойдешь домой, а останешься на этой площадке.

И, оставив меня с этим зловещим предсказанием и зонтиком, он исчез.

Но мне было уже все равно, да и я с трудом представлял, что может быть хуже. Отмахнувшись от предостережений Пурапуры, я улегся на скамейке и погрузился в сон, больше похожий на оцепенение.

Раз уж день с самого начала не задался, то до самой ночи все пойдет наперекосяк.

Смысл этих слов я осознал, когда среди ночи мою голову пронзила страшная боль. Будто меня колотили ручкой от зонтика.

Эта боль сильно отличалась от тупой головной боли, которая терзала меня ранее. Даже природа у нее была иной. С меня словно сдирали скальп. И она ощущалась не в самом черепе, а словно раздирала его снаружи... Откуда же она взялась?.. Я приоткрыл глаза и с ужасом понял, что меня колотят ручкой от зонтика.

В темном скверике, без единого фонаря.

Дождь прекратился, и вместо него я оказался под лавиной чьих-то ударов.

Скамейку обступили черные тени. Одна засунула руку в карман моего худи... Кошелек!

Но только я в ужасе дернулся, как получил удар сбоку.

– Ай!

Больно. Да еще и кошелек стырили.

Я застонал, держась за живот. Чья-то толстая рука цапнула меня за ворот худи и затрясла. По лицу прилетела пара пощечин. Щеки горели. Через голову словно пропустили разряд. Блин, какой паршивый день...

Потом я обнаружил, что лежу на земле. Я полз по грязи под градом ударов, которые сыпались со всех сторон на спину, руки и ноги. Каждый вырывал у меня стон, окоченевшие пальцы дрожали. Наконец, один из нападающих уселся мне на спину, а другой схватил меня за лодыжки... Что-то стянули с ног, и им сразу стало просторнее... почему?

– А-а-а-а-а-а-а!

Я вмиг осознал, что случилось, и заорал, не помня себя.

– Кроссовки! Отдай!

Сам не знал, отчего я так взбесился. И того, что во мне осталось столько сил, тоже. Но тут я пришел в неистовство и стал бросаться на темные тени.

– Мои кроссовки! Отдай! Отдай!

Я атаковал изо всех сил, которые еще оставались в моем маленьком неуклюжем теле.

В ответ тени только глумливо расхохотались. Легкий тычок в солнечное сплетение, и вот я уже распластался на земле. За ним – удар в челюсть, и, когда я в шоке дотронулся до нее, пальцы окрасились теплой красной жидкостью.

– Отдай!

Во рту ощущался знакомый привкус крови.

Весь в грязи, я в бешенстве бросался на обидчиков снова и снова, но каждый раз получал в ответ лишь насмешки и опять оказывался на земле. Отдай кроссовки! Кроссовки! Мои! Отдай! Отдай, отдай! Я скулил, как собака, пока, наконец, не разревелся от жалости.

Драгоценные кроссовки, которые я купил на деньги Макото. Я надеялся, что они придадут мне уверенности, пока я обитаю в его теле. Мой собственный способ бороться с депрессией. В мире так много кроссовок за сто или двести тысяч иен – зачем им нужны мои за двадцать восемь?

– Гады!!! – заорал я и снова получил ручкой зонтика по макушке.

Все закачалось перед глазами, и я куда-то провалился.

Но перед тем как потерять сознание, вдалеке я услышал крик.

– Что вы делаете?! Остановитесь!

Это был мужской голос.

– Полиция едет!

Чьи-то шаги приближались ко мне, а кто-то, напротив, спасался бегством. Тени исчезли. Вместо них кто-то потряс меня за плечо.

– Макото, ты живой?

Это... это был голос Мицуру.

– Кроссовки...

Я тяжело задышал, ощущая, как силы покидают меня.

– Кроссовки... мои кроссовки... кроссовки... – повторял и повторял я в спутанном сознании.

К горлу подхлынула тошнота. Сил сопротивляться боли не осталось, и я уткнулся лицом в грязь. Меня начало рвать. Мицуру, что-то приговаривая, гладил меня по спине.

Когда желудок мой опустел, я внезапно ощутил страшную слабость и на этот раз окончательно потерял сознание.

Тряска в ночном поезде.

Танец снежинок за окном.

Шум волн.

Белая кожа Хироки.

Я сразу же понял, что попал в кошмар.

Мы с Хирокой ехали вдвоем в ночном поезде. Судя по веселому смеху Хироки: «Это как в сериале, так интересно!» – мы пытались сбежать. Но мое счастье от того, что она прижималась ко мне и у нас все хорошо, быстро разрушилось той нелогичностью событий, которая бывает только во сне.

Поезд остановился на конечной. На платформе стоял взрослый мужчина. Хирока вмиг изменилась.

– Мне надо идти к нему!

– Почему?

– Ты босой, Макото!

Я с ужасом посмотрел на ноги, и да, на них ничего не было. Кроссовок за двадцать восемь тысяч иен тоже.

Я в шоке замер.

Мужчина увел Хироку.

Узкая, холодная платформа.

На пути падал снег.

Сцена вдруг переменилась, и я снова трясся в ночном поезде, который вез меня непонятно куда.

Вагон был пуст, но кондуктор принялся проверять билеты.

– Ваш билетик, пожалуйста.

Я показал билет, но кондуктор помотал головой.

– Это билет предыдущего Макото Кобаяси. Покажите билет нынешнего Макото Кобаяси.

– Они чем-то отличаются?

– Да. Пусть никто этого не видит, но я-то знаю.

Кондуктором оказалась Сёко Сано.

Я нерешительно встал с места и за окном увидел, как мать Макото танцует фламенко вместе с инструктором.

Что здесь происходит?

Что это за мир?!

Я все больше и больше терялся. Пусть я догадывался, что это сон, но не мог отличить, где начиналась реальность. Я не видел выхода из этого гротескного мира.

Кто-то вдруг запел.

Низкий мужской голос, похожий на шепот. Традиционная баллада из северных провинций. Кто-то подпевал инструктору по фламенко. Кто же...

Я открыл глаза и увидел отца, который пел, как будто упиваясь звуком собственного голоса.

Реальность, в которой я проснулся, оказалась домом Кобаяси. Я лежал в комнате Макото в постели. Вокруг царили сумерки, а отец сидел рядом, глядя на меня. Как только наши взгляды встретились, он ойкнул и смущенно вышел из комнаты.

Отец, который поет у постели больного сына?

На миг мне показалось, что я все еще в сюрреалистичном сне, но отец вернулся с таблетками в руке, так что это был не сон. Я хотел спросить, почему он вдруг запел, но горло болело так сильно, что я не мог произнести ни слова.

И не только горло. По мере того как я приходил в себя, по телу расходилась пульсирующая боль. А еще меня страшно знобило.

Позже я узнал, что той ночью Мицуру вызвал полицию, которая отвезла меня в пункт скорой помощи в соседнем квартале. Там мои раны и разбитую голову обработали, а затем вызвали родителей, которые увезли меня домой. Потом я проспал двадцать часов как мертвый. От песни отца я проснулся. Однако жар еще не спал, меня мутило, и я даже не смог проглотить лекарства от простуды, которые принес отец.

Как результат, следующие пять дней я провел в постели, страдая от головной боли и озноба.

Жар никак не спадал. Даже на второй день мой желудок бунтовал против лекарства от простуды, вдобавок к головной боли добавилась еще и боль от нагноившихся ран. Из-за синяков и ушибов лицо опухло, как будто на нем порезвилась стая ос.

На третий день я уже смог принять лекарство, и простуда стала потихоньку отступать. Я даже проглотил сваренную матерью рисовую кашу, хотя желудок все еще протестовал. Самому мне было досадно от того, что в трудный момент пришлось терпеть заботу этой женщины. Она то и дело меняла холодные полотенца у меня на лбу, но всячески избегала моего взгляда, будто сознаваясь в своем преступлении.

Тогда же я понял, что мой план заночевать под открытым небом в парке оказался безрассудным с самого начала.

Во-первых, в этом районе было небезопасно, и школьные банды постоянно занимались вымогательством и грабежом.

– Даже ты наверняка все это знал, – сказал Мицуру, схватив меня за воротник, когда мы разминулись вечером на лестнице. – Ты же знал и нарочно приперся туда? Ты хочешь умереть, придурок? Ну давай, умри уже! Без тебя всем дома будет лучше. Только смотри, не налажай в этот раз.

Я думал, что лучше бы ему так не выражаться, но ничего не ответил – ведь благодаря Мицуру я остался в живых.

Той ночью, когда я не вернулся домой, встревоженная мать обратилась к Мицуру: «Пойдем поищем его». И если бы он не обнаружил меня в опасном районе, я точно попал бы в ужасную беду.

На четвертый день жар спал, и я смог уже есть нормальную еду, хотя и маленькими порциями. Опухоль с лица тоже исчезла, но вместо нее появились ужасные синяки.

Тем утром двое полицейских пришли допросить меня. Видимо, ждали, пока я немного окрепну. Мать подала заявление. Я рассказал все, что помнил, а они старательно записывали даже мельчайшие детали. Впрочем, о нападавших я ничего не знал, так что вряд ли мог чем-нибудь помочь следствию.

– Ученик средней школы – и кроссовки за двадцать восемь тысяч иен?

– Непонятно...

Полицейские покачали головами и ушли.

Они явно не понимали ценности этих кроссовок, да, впрочем, я и сейчас почему-то тоже не понимал, что я так к ним привязался.

На пятый день я уже почти пришел в себя и мог с легкостью вставать и двигаться без боли. Это была роскошь, а вот лежание в кровати превратилось в муку.

Как раз в тот вечер, когда жизнь больного мне уже надоела, меня впервые пришел навестить гость.

7

За дверью послышался голос матери:

– Макото, к тебе пришли!

Одновременно с этим чей-то странно знакомый голосок сказал: «Здравствуйте», – и дверь открылась.

И когда за ней внезапно показалась Сёко Сано, я содрогнулся до глубины души.

Мой враг номер один! Сто из ста по шкале враждебности! Да вдобавок я лежал в поношенной пижаме, с неуложенной челкой, а еще долгое время не мылся, поэтому наверняка от меня воняло. Словом, позиция была крайне невыгодной, и у меня не было сил спорить с этой Сёко.

– Давно не виделись. Как ты?

Сёко открыто улыбнулась мне, но у меня не нашлось сил улыбнуться ей в ответ.

– Не очень, разве не видно? – Я прислонился к спинке кровати и максимально хмуро поприветствовал Сёко. – Раз уж ты в гости собралась, то позвонила бы хоть сначала.

Глаза Сёко округлились:

– А! Да, надо было позвонить.

– Мы же цивилизованные люди.

– Точно. Прости.

Кажется, моя прямота обескуражила ее.

На ней была матроска и голубое полупальто. Она переминалась у двери, и я указал на кресло у стола.

– Присядешь?

Я тут же пожалел об этом. Она кивнула и, едва усевшись, снова превратилась в обычную Сёко – то есть сразу же заверещала с энергией цикады, у которой вся жизнь укладывалась в одну неделю.

– Савада нам все рассказал! На тебя же в парке напали? Синяки эти, так ужасно! Болит? Болит же, да. Точно болит! Очень, очень больно!

– Угу.

– И кошелек украли? Наверняка это дело рук учеников из старшей школы Ниси. Их тут очень много. А в полицию заявили уже?

– Угу.

– Обязательно заявите, да! Мой папа, знаешь, как-то выронил кошелек. В нем было пятьдесят тысяч иен! И мы заявили в полицию, и его нашли! Через три недели. Здорово, правда?

– Угу.

– Такое случается, только ты не затягивай, обязательно заяви – надежда, знаешь ли, умирает...

– А пятьдесят тысяч так и лежали в кошельке?

– Нет, они пропали.

Мы оба промолчали.

– Может, тебе домой пора?

Я хотел вынудить ее уйти, но Сёко вдруг задергалась и замотала головой:

– Нет, мне надо с тобой поговорить.

– О чем?

Она вдруг как-то совершенно нехарактерно замялась и опустила голову.

Воцарилось неловкое молчание. От батареи разливалось тепло. Наконец, Сёко приподнялась, и я с облегчением подумал, что она собралась уходить, но она лишь поправила подол юбки и уселась обратно.

– Подружка сказала, что тем вечером видела тебя, Кобаяси, у той станции, где на тебя напали.

Я впервые посмотрел на Сёко.

– Где?

– На главной улице, у «Миссис Донате». Она рассказала, что видела тебя с Хирокой Кувабарой из восьмого класса.

– А... да.

Я на миг замешкался, но потом выпрямился, чтобы показать, что меня это не волнует, и спросил сам:

– И что?

– Что?

– И что ты хочешь сказать?

Сёко отвела взгляд.

– Подружка говорит, что Кувабара испорченная и что тебе, Кобаяси, стоит поберечься. Она сказала, что Кувабара вымогает деньги у мальчиков в школе, а когда они кончаются, то бросает их. Вот она какая.

– И что?

– И все!

Мы выпалили эти слова почти одновременно.

– И все же мне нравится Хирока Кувабара. Даже если это правда, я не перестану ее любить. Но я пришла к тебе не за тем, чтобы это сказать.

Я наклонился вперед и уткнулся лбом в одеяло. Хватит. Уверенность куда-то делась. Чем больше я узнавал о Хироке, тем меньше мог убедить себя, что люблю ее.

– Ты, – обратился я к Сёко, будто она могла меня спасти, – ты сказала, что Хирока все равно тебе нравится. Чем?

– Кувабара часто приходит в наш кружок рисования. – Сёко говорила очень мягким тоном. – И тогда все сразу становится ярче.

– И это все?

– Думаю, у нее хороший вкус. Даже когда Кувабара бесцельно бродит по классу, она смотрит только на хорошие работы. Она останавливается только перед красивыми картинами, словно бабочка, которая перелетает с одного красивого цветка на другой. И дольше всего она стоит перед твоими картинами, Кобаяси.

Ее голос вдруг сделался иным, каким-то медовым.

– Кобаяси...

– Что?

– Ты любишь Кувабару?

– Даже если и люблю, то что?

Я ответил резко, и Сёко чуть поджала губы.

– Ну, я думала, думала... и наконец поняла. Все на самом деле не сложно, а очень, очень просто.

– Что просто?

– Почему ты изменился, Кобаяси. Влюбленные ведь всегда меняются, правда? Может быть, ты влюбился, Кобаяси. Ты влюбился в Кувабару и изменился. А раз так, то я сдаюсь. Тот Кобаяси больше не вернется. Я это точно знаю и пришла сюда, только чтобы убедиться в этом.

Закатное солнце в окне осветило каштановые волосы Сёко.

Мое раздражение куда-то пропало, и мне стало жаль Сёко. Она ведь с такой убежденной искренностью говорила о вещах, в которых совершенно ничего не понимала, будто одержимая призраком «того Макото Кобаяси», которого только она и видела.

– Слушай... – Я тихонько поднялся и уселся на краешек кровати. – Раз уж ты все говоришь об этом... Каким я был до того, как изменился? Какого Макото Кобаяси ты постоянно вспоминаешь?

– Тот Макото Кобаяси, кого я знала, всегда видел самую суть, – мечтательно заговорила Сёко. – В шумном классе, на пыльной спортплощадке, рядом с мальчишками, которые галдят, как дети... Макото Кобаяси всегда стоял в стороне и тихо созерцал суть этого мира. И только в его глазах отражалось то, что никто другой не мог увидеть. Его картины можно было узнать с первого взгляда. Разве ты не помнишь? Вот таким он был, этот мальчик по имени Макото Кобаяси. Настоящий, чистый, не такой, как эти примитивные гадкие мальчишки. Он один нес печаль этого мира и страдал под ее тяжестью.

Взгляд Сёко будто блуждал в каком-то четвертом измерении. Я уже представил, как за ее спиной распускаются цветы под щебет канареек.

Откуда-то из глубины во мне вдруг поднялась небывалая злость.

– Поэтично, – произнес я сквозь зубы, – но это сказочный мир.

– Что? Ты шутишь?

– Шутишь тут ты. Такого школьника в этом мире никогда не было.

– Что это значит?

– Именно это и значит. Уж извини, но Макото Кобаяси с самого начала был обычным мальчиком. Он был не чистым и настоящим, а обыкновенным школьником. И конечно, он жил не в мире сказок, а в таком же дурацком мире, как и вы. Но из-за того, что вы все, включая тебя, думали о нем всякое... превозносили его или считали чудаком, он оказался в полном тупике. И все. Да, может, он немного застенчивый, но он на самом деле обычный мальчик. Его волнуют пустяки, он по уши влюбился в первую девушку, которая отнеслась к нему по-хорошему, но он просто, абсолютно, совершенно обычный парень.

– Это неправда! – возбужденно закричала Сёко. – Кобаяси просто стеснялся! А ты хочешь выдать себя за другого!

Я вытащил из-под кровати неопровержимые доказательства.

– Смотри.

– Что это?

– Ботинки с секретом. Я недавно их заказал. Я купил их от отчаяния, потому что хотел казаться выше, хоть ненамного. Вот такой жалкий парень этот твой Макото Кобаяси. Обычный четырнадцатилетний подросток, который страдает из-за маленького роста. Но если не веришь, загляни-ка в самый нижний ящик.

Сёко потянула за ручку и мигом отскочила.

– Что это?

– Сразу поняла, да? Эротические журналы. Учебное пособие для любого мальчика его возраста. У Макото те же желания, что и у простых людей, и ночью он делает сама понимаешь что... так сказать...

Я придвинулся к Сёко и оглядел ее с головы до ног.

– Знаешь, когда я остаюсь с девушкой наедине, во мне просыпаются тайные желания, и меня заводит...

Смуглое горло Сёко дернулось.

– Ты врешь. Кобаяси не такой. Ты притворяешься! Ты нарочно это говоришь, чтобы меня напугать.

– Что, не хочешь попробовать?

Сёко уже готова была заплакать, а я и вправду возбудился. Я положил руку на ее изящное плечо.

– Что, попробуем?

– Перестань, Кобаяси! Проснись!

– Я уже проснулся, и мне достаточно!

– У тебя простуда! Ты снова заболеешь!

– Тогда я тебя заражу.

Маленькие бледно-розовые губы, тоньше, чем у Хироки. Я не хотел доводить до этого, но в пылу уже был готов к ним прижаться.

– Ай!

Сёко вдруг соскользнула со стула.

Ее крик отрезвил меня.

– Что происходит?

В самый неудачный момент мать приоткрыла дверь и заглянула в комнату. Одновременно с этим Сёко бросилась наутек. Она стремглав выбежала из комнаты, и я слышал быстро удаляющийся топот ее шагов по лестнице.

В комнате резко стало тихо. Остались только я и мать, которая держала в руках поднос с чаем.

Я оглядел опустевшую комнату и наконец перевел взгляд на мать, которая явно нервничала.

– Она жука увидела и испугалась.

Никаких жуков в это время года быть не могло, но, отделавшись этой отговоркой, я нырнул в кровать.

«Если бы только под ней было море... – про себя пожелал я, – я бы быстро устремился на дно...»

– Ну ты и дурак. – Как только мать ушла, Пурапура наградил меня подзатыльником. – Ты разрушил все ее мечты!

Я не нашелся с ответом.

– Подскажи, пожалуйста, может, в прошлой жизни я был насильником? Убил кого-то из ревности? Совершил преступление на почве страсти?

Пурапура что-то пробурчал, скрестил руки и исчез.

Сам с собой я обсуждал, как поступил с Сёко Сано.

Нужно ли было так прямо разрушать мечты Сёко?

Не знаю.

Или лучше было подыграть ей и изображать того Макото Кобаяси, о котором она так мечтала?

Тоже не знаю.

И все же, почему она продолжает так идеализировать Макото Кобаяси?

Любовь слепа.

Любовь? Сёко влюбилась в Макото? Эта малявка, которую он даже не замечал?

Но даже если это правда, то Сёко влюбилась в идеального, придуманного ею Макото. Это была самодостаточная любовь, которая напрочь игнорировала настоящего Макото. И Сёко когда-нибудь должна была это осознать. Ведь того идеального четырнадцатилетнего парня никогда не существовало.

И все же некрасивые, жалкие, трусливые люди тоже как-то живут и влюбляются...

После ухода Сёко в комнате стало темно. Пока я, лежа на кровати, терзался невеселыми мыслями, под крышей дома Кобаяси еще один человек чувствовал то же самое. Но когда я, погруженный в свои мысли, уснул, этот человек все тщательно обдумал и решил изложить свои мысли письменно. По листку бумаги забегала шариковая ручка.

Письмо начиналось так:

«После долгих размышлений я решила написать тебе письмо и выразить в нем свои чувства. Ведь если бы я хотела поговорить с тобой об этом, ты наверняка не стал бы меня слушать».

Я знал, что там написано, потому что это письмо предназначалось мне.

Вечером мать принесла в комнату небольшой поздний ужин и с серьезным видом вручила мне конверт.

– Может быть, тебе не стоит это читать, – начала она объяснять. – Может, матери не стоило рассказывать об этом сыну. Но теперь уже поздно жалеть. Сам реши, Макото, будешь ли ты это читать или нет. Если ты не захочешь, то выброси или сожги. Поступай как знаешь.

– Тогда уж засуну в бутылку и выкину в море.

– Как хочешь.

На большую язвительность меня не хватило, потому что на лице матери я увидел не привычное робкое выражение, а решимость и даже достоинство.

Как только мать вышла из комнаты, я принюхался к конверту.

Запах... запах от него исходил какой-то необыкновенный.

Запах материнской тайны.

Сердце мое громко стучало, когда я вскрыл конверт и увидел внутри восемь исписанных листочков.

Письмо продолжалось так...

8

«...На самом деле я во что бы то ни стало должна была рассказать тебе обо всем раньше. Но мне не хватило храбрости, и я боялась, что тебя это заденет, поэтому я все скрывала вплоть до сего дня.

Сегодня я подслушала твой разговор с этой девочкой, Макото. Когда я принесла чай, я услышала ваши голоса за дверью. Дома ты почти не разговариваешь, а тут ты открыто выражал ей свои мысли и чувства. Твоя мама не смогла даже пошевелиться. Прости, что подслушала.

Но не только то, что ты говорил, удивило меня. Ты ведь несколько раз повторил ей, что Макото Кобаяси – обыкновенный мальчик. Ты даже привел ей примеры – возможно, чересчур грубые для четырнадцати лет.

Она, наверное, была в шоке, как и я, твоя мама. Пока я слушала тебя, Макото, я подумала, что, может, я и сама совсем ничего о тебе не знала... Может, я нарочно пыталась вогнать тебя в те рамки, которые сама же и создала... и неосознанно связала тебя по рукам и по ногам.

С самого детства ты всегда шел своей дорогой и действовал в своем темпе. Кажется, у тебя был собственный, устоявшийся мир. Ты всегда задумчиво стоял в стороне и не очень хотел взаимодействовать с окружающими, но мне казалось, что твой собственный внутренний мир богат и полон жизни. Особенно ты любил рисовать, и тебя хвалили все преподаватели, начиная с воспитателей в детском садике.

Потом твои рисунки стали получать призы на городских и префектурных конкурсах, и по мере того, как о них говорили все больше и больше, во мне начала зреть мысль, что ты, может быть, не такой, как обычные дети. Наверное, для тебя это была тяжкая ноша, но я была очень, очень рада.

Или, лучше сказать, я ощущала превосходство. Каждый раз, когда окружающие говорили: «Мальчик Макото, который так хорошо рисует?» или «А у него есть перспективы!», я довольно расплывалась в улыбке, даже если знала, что это просто комплименты. В глубине души я отвечала им: «Да, мой младший сын не такой, как ваши дети».

Потому что в моей жизни единственным чем-то незаурядным был ты.

Может быть, тебе неинтересно это читать. Но выслушай меня, пожалуйста. Ведь я, в отличие от тебя, росла совершенно обычной, ничем не примечательной девочкой. Меня спокойно воспитывали отец-клерк и мама-домохозяйка в мирной семье, и я окончила школу так же тихо и мирно, избежав периода подросткового бунта. Потом я так же спокойно нашла работу, вышла замуж и стала матерью двоих детей.

Моя жизнь – синоним слова «посредственная». Может быть, поэтому в глубине души я всегда хотела чего-то необыкновенного. Я завидовала одноклассникам и коллегам, у которых были спортивные способности или другие таланты. Вот бы и мне быть такой, думала я. Нет, я была уверена, что и у меня есть что-то такое.

Но когда у меня появился сын с задатками художника, я стала чуть более уверенной в себе. Я решила, что раз мой сын обладает какими-то талантами, то и у меня, его матери, тоже что-то есть.

Помнишь, незадолго до того, как ты пошел в первый класс, я стала ходить на курсы рисования тушью, которые находились по соседству?

Вот примерно в то время я принялась искать в себе нечто невиданное и смутное. Я хотела открыть в себе не просто домохозяйку, не просто мать, но какого-то иного, совершенно незнакомого человека, с которым я ранее никогда не встречалась.

Но, к сожалению, способностей к рисованию, как у тебя, у меня не нашлось, и на курсах по живописи тушью я продержалась недолго. Однако я вошла во вкус, и после этого у меня началась череда других хобби: искусство благовоний, гавайские танцы, традиционные песни-нагаута, курсы сомелье, введение в гадание на кофейной гуще, уроки карикатур, курс «Делаем статую Будды для начинающих», семинары по развитию экстрасенсорных способностей, искусство массажа ступней, «Наслаждаемся готовкой с Миссис Танака», пантомима для новичков, «Учим арабский с „Тысяча и одной ночью“», плетение корзинок из лозы, старинные танцы каппорэ и многое другое. Я перепробовала множество разных занятий.

Может, ты поймешь меня. Ведь это история моих вызовов – и в то же время история моих неудач. За что бы я ни бралась, все выходило неуклюже, я чувствовала себя хуже других и вскоре бросала, чтобы взяться за новое занятие. И это повторялось снова и снова.

Твой отец радовался и повторял, что благодаря многочисленным курсам я словно ожила, но на самом деле я впала в отчаяние. Я гнала от себя мысль, что состарюсь, так ничего и не добившись, и все искала и искала, надеясь, что вот в этот раз будет что-то подходящее или в этот, а, может, в этот...

Но шли месяцы и годы, а я так ничего и не находила.

В позапрошлом году Аидзава, с которой мы вместе ходили на курсы гавайских танцев, предложила пойти вместе с ней на фламенко. Мне уже исполнилось тридцать девять. Целых семь лет я искала себя изо всех сил, боролась и уже готова была сдаться. Я устала. Я уже была готова к тому, что так и останусь до самой смерти обычной домохозяйкой.

Мне было так трудно смириться с этой мыслью, что я даже страдала от бессонницы. Но затем я впервые сходила на фламенко – без надежд и ожиданий, просто ради удовольствия.

И мне понравилось. Я впервые смогла чему-то так легко и просто научиться. Когда я двигалась под ритм музыки, то с легкостью избавлялась от горечи этих семи лет. Я потеряла веру в себя, а фламенко придало мне энергии, воодушевления и помогло найти силы жить. Оно дало мне понять, что, даже когда я сижу дома во мраке, снаружи светит жаркое солнце.

Ты, Макото, с твоей развитой интуицией уже заметил, что фламенко еще и связано с инструктором.

И я не хочу оправдываться.

Мой путь к фламенко и мои отношения с инструктором – совершенно разные вещи. Как твоя мать, я не могу рассказывать тебе о последнем, но я до конца своих дней буду ощущать вину за то, что я тебя ранила. Как бы то ни было, я не должна была так поступать и доводить до этого.

Я знаю, что это непростительно, но я искренне прошу у тебя прощения. И еще мне очень жаль, что все эти семь лет, важное время твоего взросления, я была так занята собой, что совершенно не замечала твои проблемы – проблемы, с которыми сталкивается любой мальчик...

Сейчас, пока я вспоминала все те курсы, на которые ходила, я всей душой ощутила, что мне надо было больше заниматься домом.

В то же время мне очень хочется, чтобы ты знал, как это печально – родиться совершенно обычной. И как это прекрасно – родиться одаренным. Может быть, во мне говорит слепая материнская любовь, но мне так хочется, чтобы и ты начал осознавать свою уникальность. И я говорю не только о твоем таланте художника, но и о богатстве твоего внутреннего мира, о твоей крайней чувствительности.

Ведь все эти четырнадцать лет я гордилась тобой.

После твоей попытки самоубийства я сразу же прекратила отношения с инструктором и перестала ходить на фламенко. Теперь я буду искать способ просто жить рядом с тобой как твоя мать, как обычная домохозяйка.

Ты можешь отвернуться, сказать, что уже поздно. Может, ты скомкаешь это письмо и бросишь его в мусорную корзину. Я готова это принять и все-таки надеюсь, что когда-нибудь ты откроешь мне свои чувства – свою печаль, злость, ненависть, все что угодно, – как той девочке.

Я всегда буду ждать тебя.

И напоследок. Макото, я не менее сильно люблю в тебе и простое, и обычное.

Мама».

Да, письмо было длинное.

И все-таки, несмотря на длину, важную часть об инструкторе по фламенко она утаила, так что нельзя было сказать, что признание получилось совсем уж честным. Мне даже казалось, что мать просто отделывается какими-то отговорками, а на самом деле она толком и не осознала, что наделала.

«Ну что, Макото, ты доволен?» – спросил я, склонив голову к груди, но тело Макото не ответило. Уже поздно. Куда позднее, чем думала мать. Необратимо.

От досады я прикусил губу Макото.

Из тонкой прокушенной кожи выступила кровь.

Руки Макото не могли выкинуть письмо в мусорку, и я засунул его подальше в ящик стола.

Я не мог сдержать раздражения.

Через два часа, когда мать пришла за подносом, я сразу же выпалил:

– И это все? – Да уж, внезапные реплики мне не давались. – То есть ты хочешь сказать, что ты искала и искала что-то необычное, а в конце концов не нашла ничего, кроме банальной измены мужу?

Мать прикрыла глаза, помолчала и наконец произнесла:

– С этим уже покончено. Теперь я хочу снова найти, каково это – быть матерью.

– Мать. Банальнее некуда.

– Но ведь из банальных вещей и вырастают неординарные радости и горести. Благодаря тебе я смогла это испытать и понять. Я была так рада, когда ты пришел в себя в больнице, сынок. Я не знала, как и благодарить врачей и медсестер. И я рада, что твой папа поддержал меня, когда я чуть не сошла с ума от горя.

Мать хотела еще что-то сказать сквозь слезы, но я перебил ее:

– Этот черствый эгоист?

– Эгоист?

– Не притворяйся. Ты пустилась в эти интрижки потому, что тебя достала его корысть? Он же лицемер, только снаружи притворяется хорошим, а внутри гнилой. Он так тебе надоел, что ты решила закрутить роман с этим латиносом?

– Погоди, о чем ты? – Мать будто ничего не понимала. – Твой отец не эгоист и не лицемер. Он хороший. Причем настолько, что иногда меня это даже раздражает.

Но я уже не мог воспринимать ее слова всерьез, пусть даже она и решилась со мной спорить.

– Хватит. Вот и вся цена твоему честному признанию. – Я кивком указал на дверь. – Уходи.

– Погоди, Макото. Ты не прав. Может, вы с ним поговорите...

– У меня голова разболелась.

– Но...

– От твоей болтовни у меня температура поднялась.

Но мать все не уходила, словно привидение, которое никак не могло покинуть этот бренный мир. И только когда я повернулся к ней спиной и с головой завернулся в одеяло, я, наконец, услышал, как удаляются ее шаги, пока они совсем не затихли.

Конец длинного, длинного дня...

Как же я устал от этого мира.

9

Со следующего понедельника я снова пошел в школу.

Простуда уже прошла, но на лице еще остались синяки, а из-за того, что мои новые модные кроссовки украли, пришлось надеть старые кроссовки Макото. Настроение мое было хуже некуда, примерно как два месяца назад, когда Пурапура впервые проводил меня в школу.

Однако на этот раз, к моему удивлению, одноклассники отреагировали на мое возвращение немного иначе. В отличие от того первого дня в школе, когда ко мне никто не подходил, теперь я услышал несколько «Давно не виделись!» и «Уже поправился?». Хотя некоторые все еще глазели на меня, как на беременного инопланетянина, но, оглядев класс, я увидел, что любопытных взглядов стало куда меньше. Наверное, первой причиной такой перемены стало то, что они ко мне привыкли и утратили интерес.

А вторую причину раскрыл одноклассник Саотомэ.

– С тобой, ну, понимаешь, сейчас проще. Раньше, ну, ты весь из себя такой был: «Я тут не с вами», а теперь ты как-то проще кажешься.

А все потому, что я был не настоящим Макото Кобаяси, а его версией с ограниченным сроком годности, но, конечно, этого я Саотомэ не сказал.

Саотомэ – тот одноклассник, который раньше подходил ко мне спросить, сколько стоили мои кроссовки. Среди учеников девятого «А» класса он был самым дружелюбным и общительным (ну, за исключением Сёко, конечно).

Его отросшие вьющиеся волосы были приглажены сзади, что не делало его более привлекательным, зато изящная фамилия – буквально «Девушка, которая высаживает рис» – выделяла его в моих глазах.

В этот понедельник Саотомэ специально подошел к моему месту и сказал:

– Слышал, ну, у тебя кроссовки украли.

– Угу. Вот отстой. Они мне так нравились!

– Еще бы! Такие дорогие. Паршиво... Ненавижу эти школьные банды.

– Да... Я тоже.

– Прячутся за чужими спинами, а ты попробуй-ка выйди один на один.

– Ага. Хотя один на один я бы тоже проиграл.

В разговоре наступила пауза.

– А ты знаешь обувной магазин у станции? «Гомэн соро»?^[4]– Глаза Саотомэ вдруг заблестели, будто он делился секретом, где скрыто сокровище.

– «Гомэн соро»? Не слышал.

– Про него вообще никто не знает. Но там за две тысячи можно купить кроссовки, которые в других местах продают за восемь.

– Правда?

Действительно дешево. Думаю, я бы смог купить там обувь, даже несмотря на то, что изрядно опустошил счет Макото.

– Хочешь, сходим туда?

Я согласился.

На следующий день после школы мы поехали туда на автобусе.

Магазин находился в узком переулке, который отходил от главной улицы. Несмотря на его крошечные размеры, выбор кроссовок там был большой, и внутри толпились школьники и студенты.

– Будешь заходить, скажи «гомэн соро»! – предупредил меня Саотомэ.

Я так и сделал, и все расхохотались.

Ценники на обувь в этом магазине и правда были ниже, чем в других местах. После долгих размышлений я выбрал белые кроссовки с зеленой полосой за две тысячи сто восемьдесят иен. До этого они стоили пять тысяч шестьсот. Конечно, они уступали прошлым кроссовкам за двадцать восемь тысяч, но Саотомэ заверил меня, что на расстоянии пяти метров они выглядят точь-в-точь как брендовые, а кроме того, и подошва у них была на добрый сантиметр толще, чем у других моделей.

– Так вот как ты обувь выбираешь? Там же всего сантиметр! – рассмеялся продавец-дылда, но Саотомэ не поддержал его. Он понял, как этот сантиметр был важен для меня.

На обратном пути я отблагодарил Саотомэ жареной курицей из минимаркета, а он в ответ угостил меня пирожками на пару с мясом, и к вечеру мы вернулись домой сытые и довольные.

– Саотомэ, тебе лучше разделить волосы пробором при помощи мусса, – посоветовал ему я.

Тот не остался в долгу и дружелюбно ответил:

– Знаешь, давно хотел спросить: тебе не кажется, что у тебя на челке как-то многовато мусса?

Так началась наша дружба. Конечно, мы сколько угодно могли укладывать волосы так и сяк, но в рейтинге популярности одноклассников мы оба стояли невысоко. Несмотря на это, я больше не чувствовал себя жалким: не сидел один в обеденный перерыв и не ходил в одиночку из кабинета в кабинет. Теперь рядом был сосед, и каждый раз, когда я к нему поворачивался, мне было так радостно, как никогда прежде.

Но еще больше меня радовало то, что успехи Саотомэ в учебе почти не отличались от моих. Как и Макото, который находил утешение в кружке по рисованию, Саотомэ вплоть до летних каникул каждый день ходил в кружок по настольному теннису и не посещал подготовительную школу. Родители сказали ему: «Чтобы не тратить деньги зря, пойдешь в государственную школу». Видимо, у них денег было больше, чем у родителей Макото, раз они не хотели тратить их зря, а не говорили, что их нет совсем, но обе семьи одинаково рассчитывали на то, что мы поступим в государственную школу.

В общем, так случилось, что мы стали учиться вместе. После школы мы либо вдвоем сидели в библиотеке, либо я приходил в гости к Саотомэ. Теперь мы каждый день готовились к экзаменам в государственную школу по-настоящему.

До них оставалось три месяца.

Иногда мне казалось, что время подготовки к экзаменам было упущено безвозвратно. Может, так оно и было на самом деле, может, нет, однако в моем случае, то есть в случае Макото Кобаяси, упущено было все, совсем все. Ни конца ни края упущенным вещам видно не было.

Возможно, думал я, что не только для Макото, но и для других людей в этом мире слишком многое было упущено и слишком многое уже никак не вернуть и не исправить.

Кроссовки.

Измена матери.

Тело Хироки.

Мечты Сёко.

Моя прошлая жизнь.

– Родиться бы пять тысяч лет назад, – как-то раз сказал Саотомэ, когда мы учили историю, – делать инструменты из камней, строить дома и поедать еще теплые сердца животных, которых мы только что поймали... Да, я хотел бы оставить след в то время...

И я его прекрасно понимал.

В школе мне стало проще, а вот в гостевой семье все шло так же плохо. Письмо от матери никак не повлияло на наши отношения, отец все так же работал сверхурочно и дома появлялся редко, да вдобавок еще и Мицуру вместо обычного бойкота принялся надо мной издеваться.

Недели через две после того, как я избавился от простуды, Мицуру с саркастическим выражением лица заглянул ко мне в комнату:

– За ум наконец-то взялся?

– Не входи без стука. – Я посмотрел на дверь, думая, что это Пурапура, но, увидев ухмылку Мицуру, сразу отвернулся.

– Ого... Да ты и правда учишься, – сказал Мицуру и, не обращая внимания на мой протест, продолжил: – Круто... Можно сфоткать? Небывалое зрелище.

– Да делай что хочешь.

– Вот кретин. Не нужны мне твои фотографии. С тобой вообще все в порядке? Я слышал, твоя школьная характеристика хуже некуда. Разве уже не поздно что-то делать?

– На девяносто процентов точно поздно, – спокойно ответил я Мицуру, который никак от меня не отставал. – Но дело не в этом.

– Ав чем?

– Тебя не касается.

– Как обычно, держишь все в себе. Всегда такой упрямый. Как кабан, который несется вперед и никак не может остановиться. У тебя правда свет до трех или четырех ночи горит?

Это была правда, но я не ответил. Меня занимали совершенно другие мысли.

Почему-то давно я не видел Пурапуру...

– Мне-то наплевать, а вот мама тревожится о твоем свинском поведении. Ей кажется, что ты тронулся, потому что тебя попросили поступить в государственную школу. Ты болван. Взялся за то, чего раньше не делал, а потому не знаешь меры и впадаешь в крайности. Успокойся уже. И не порти атмосферу в доме своей кислой рожей.

Не обращая на него внимания, я перелистывал тетрадку с примерами, как Мицуру вдруг продолжил:

– И кстати, будь подобрее к маме. Ты и так ее страшно задираешь. Она очень расстроена.

– Нет, я не могу.

– Почему?

– Но и доставать ее я не буду. Если не попаду в государственную школу, в частную не пойду, пропущу год.

– Вот балда. Кто сейчас пропускает год в школе?

Это действительно звучало глупо. Но я был настроен серьезно.

– Ну и ладно, я вообще старомодная душа.

– Чего?

– Мне никогда не нравилась современная эпоха.

– Ха-ха. А какая эпоха тебе бы понравилась?

– Неолит. Дзёмон^[5].

– Вот куда забрался. – Мицуру вдруг прыснул. – Душа эпохи Дзёмон, которая рыдает из-за украденных кроссовок за двадцать восемь тысяч иен! Идиот!

– За... заткнись! Люди эпохи Дзёмон тоже расстроились бы, если воры украли бы их глиняные фигурки. Так и модные бренды – это наши драгоценные фигурки!

– Эти фигурки появились позднее, в эпоху Ямато^[6]. Лучше б ты умер, а потом уже переродился.

– Это ты умрешь!

Я швырнул в Мицуру тетрадку, но тот отмахнулся от нее и с хохотом ушел, а потом рассказал родителям о моем желании пропустить учебный год.

На следующее утро мать в слезах принялась умолять меня:

– Макото, послушай, забудь о том, что мы говорили. Мы отыщем деньги, только, пожалуйста, поступай в частную школу, как ты и хотел.

Однако я уже не мог на это согласиться. Мне не хотелось постоянно менять планы, да и к тому же у меня был свой расчет.

Пурапура сказал, что в гостевой семье я пробуду примерно год. Прошло уже три месяца. До начала старшей школы оставалось четыре. Получается, что, куда бы я ни поступил, учиться там мне придется всего пять месяцев. Платить огромные деньги за поступление в частную школу было просто глупо.

Причины мои были абсолютно резонны, но, к сожалению, я не мог объяснить их кому-то еще. Ведь скажи я – Макото, – что мне осталось жить девять месяцев, никто бы не поверил. Поэтому иного пути, кроме как прилежно учиться и готовиться к экзаменам в государственную школу, не оставалось.

И я прилежно учился.

Учеба, конечно, была скучной, но, в отличие от бега на длинные дистанции или футбола, совсем несложной. И хотя на мне сказывался недосып, он ни в какое сравнение не шел с болью от нападения в парке.

Тяжелее всего оказалось бросить любимое рисование. И дело было не только в учебе. Я не появлялся в кружке, чтобы не столкнуться там с Хирокой или Сёко.

Меня все еще влекла к себе Хирока, и я не то чтобы не хотел с ней видеться, но я не знал, как к ней подойти. От мысли, что каждым своим движением она будто манипулирует мной, я каменел. Впрочем, я больше не испытывал ни волнения, ни трепета, даже когда случайно видел ее в школе, и надеялся, что все постепенно утихнет.

С другой стороны, Сёко училась со мной в одном классе, и с того дня между нами установились неловкие отношения. Сёко, которая раньше постоянно преследовала меня, теперь боялась ко мне приближаться (что естественно) и отводила взгляд. Кажется, она любила идеализированного, выдуманного Макото Кобаяси. Мне было стыдно за то, что я разрушил ее мечты, и по возможности я старался не смотреть на нее.

Так и не закончив голубую картину, я отдалился от мира рисования и оказался в мире подготовки к вступительным экзаменам.

Однако жизнь в этом мире оказалась куда унылее, чем я думал. Блеклые дни, наполненные иероглифами и примерами, вытягивали весь цвет из моей жизни и делали ее совершенно пустой.

Может быть, из-за этой унылой и тягостной жизни я не смог отказаться от предложения отца, которое прозвучало где-то в начале декабря:

– В это воскресенье у меня наконец-то будет выходной. Не хочешь сходить на рыбалку, Макото? Если тебе не интересно ловить рыбу, можешь порисовать.

Слово «порисовать» вызвало у меня живую реакцию. Отец продолжил:

– Я знаю тихое место, вода там чистая. Воздух ясный, вид великолепный, и я уверен, что ты нарисуешь красивый пейзаж.

Мне давно уже хотелось попробовать себя в пейзажах, поэтому отцовское предложение выглядело заманчиво.

– Но у меня же экзамены! – Я решил проявить характер и отказался.

– Смена обстановки не повредит. Говорят же: «Чтобы лучше шло дело, пусть отдыхают голова и тело». Давай съездим. На машине недалеко, прокатимся заодно. Зимой воздух чистый, свежий. Решено – выезжаем в воскресенье утром!

Я так и не ответил определенно, но, кажется, решение уже было принято за меня. Вот так легко меня заманили в ловушку. Я даже не успел занять оборону. Без особого удовлетворения я вышел из дома и поплелся в школу.

На обратном пути я сгреб остатки накоплений и купил скетчбук.

10

6 декабря. Воскресенье. 6:30 утра.

Раздвинув подсвеченные рассветными лучами шторы и открыв окно, я увидел небо, похожее на голубой холст. Голубая грунтовка, на которой еще ничего не нарисовано. Только вдали, над многоэтажными домами, висели легкие тучки, будто кто-то прошелся по холсту тонкой кистью.

– Какой прекрасный день! – проговорил я, испытывая сложные чувства. Изо рта вырывался пар. Да, из-за дождя поездку точно не отменят. Меня раздражала радостная улыбка отца, но все-таки я был рад, что проснулся рано, полный сил.

До отъезда в семь тридцать еще оставалось время. Я мигом оделся, вернулся в комнату и то задвигал и раздвигал шторы, то открывал и закрывал новехонький скетчбук... но успокоиться никак не получалось.

Наконец я уселся на краешке кровати и задрал голову.

– Пурапура? – прошептал я, но ответа не было. – Мне нужен твой совет! – Тишина. – Как тебе моя челка?

Сколько я ни звал, Пурапура не собирался появляться. Прошло больше трех недель с тех пор, как я видел его в последний раз.

Эй, Пурапура! Что-то ты работу прогуливаешь. Ко мне не пора-пора?

Или ты больше не проводник?

Я смутно ощутил, что что-то потихоньку меняется – то вот недавно Саотомэ отвел меня в магазин кроссовок, то сегодня отец хотел меня куда-то отвезти.

Поэтому мне сделалось страшно.

Куда меня ведут проводники – люди из этого мира?

Темно-синяя «Тойота Калдина» с отцом за рулем поехала из города сначала по однополосной улице, затем свернула на двухполосное шоссе, потом – на трехполосную магистраль, пока не выехала из префектуры и не понесла нас по крутой и извилистой горной дороге.

Отцовское «на машине недалеко» оказалось неправдой – путь занял целых три часа. Все это время я молчал, прислонившись к окну пассажирского сиденья и делая вид, что сплю, пока и в самом деле не уснул.

Открыв глаза, я увидел, что мы едем мимо небольшой деревни в долине. Меж гор тянулись рисовые поля, а между ними повсюду были разбросаны домики. Дорога спокойно вилась меж полей, как будто старалась не тревожить покой сонной деревушки. Иногда встречались дорожные указатели на горячие источники или клубы караоке, но самих зданий я не видел. Наконец и указатели исчезли, вокруг становилось все пустыннее и пустыннее, пока отец не остановил машину на какой-то гравийной дороге.

– Где-то здесь, – сказал он, пощипывая переносицу.

Вокруг был густой лес и никакой реки.

С чувством растущего сомнения я открыл пассажирскую дверь.

Неописуемый холод сразу же пробрал мое тело, как будто меня обрызгали ледяной водой из пульверизатора.

– Одевайся потеплее, – посоветовал отец, выуживая из багажника рыбные снасти. Но, наверное, он уже понял, что совет запоздал, потому что снял с себя шарф и предложил его мне.

Разумеется, я отказался. Вязаный шарф был ужасно старомодным, да и я не так уж и замерз. Температура, конечно, была низкой, но холод компенсировался прозрачностью чистого воздуха.

– Ну что, пойдем. – Отец бросил попытки укутать меня в шарф, надел его сам и пошел в рощу.

Я последовал за ним, прихватив принадлежности для рисования.

Раздвигая руками мешающие ветки, мы спустились по пологому склону. На листочках еще висели капельки росы, а ослепительные лучи солнца пробивались сквозь листву.

Минут через десять показался ручеек – цель нашего пути. Поток беззвучно струился по засохшему полю. Сначала мне показалось, что под лучами утреннего солнца бледно-зеленая поверхность воды неподвижна, но, присмотревшись, я увидел, что такое впечатление создается из-за подводных трав на дне. Вода была столь чистой, что я хорошо видел песок. С двух сторон на прозрачный поток надвигался великолепный лес. Над ним виднелись снежные горные вершины.

Да, вид и вправду был прекрасный! Не сказать, что особенно живописный, но, в зависимости от ракурса и композиции, он позволял нарисовать любую картину. Может быть, и правда идеальное место для набросков... И все же...

– А тут разве есть рыба? – Я смущенно поглядывал на отца, который быстро шел к реке с удочкой в руках. Рыбы в ручье я не увидел, да и водорослей для рыбной ловли было слишком много.

– Есть или нет, неважно. Я хочу просто расслабиться на берегу и полюбоваться пейзажем. Вот такая папина рыбалка – без рыбы. Ха-ха.

Кажется, отец и в самом деле не рассчитывал на рыбалку, потому что не захватил ни ведра для рыбы, ни ящика-холодильника. Он уселся на берегу, закинул удочку без наживки в воду и просто расслабился. Иногда он улыбался сам себе, хотя я не понимал, что тут смешного.

Странный какой-то. Я тем временем стал искать место для рисования и наконец расстелил подстилку на солнечной полянке с хорошим обзором. Потом я открыл свой новый скетчбук. Через пять минут меня – от кончиков пальцев к рукам, от ступней к бедрам, от поясницы к животу – стал пронизывать страшный холод. Рисовать с натуры посреди зимы оказалось слишком сурово. Однако мне нравился сам процесс, и уже вскоре я с головой погрузился в работу.

Ясная река.

Величественные деревья.

Приятный ветерок.

Я не всегда мог передать это в своих рисунках, но иногда листва, вышедшая из-под моего карандаша, воспринималась почти ощутимо, будто я мог до нее дотронуться. А когда я рисовал реку, мне казалось порой, что я щупаю воду пальцами.

Листья будто смахнули с меня какой-то груз, а вода смыла его с меня. Я закончил набросок и принялся раскрашивать его акварелью. Постепенно тело мое расслаблялось. Вся тяжесть, которая за эти месяцы скопилась на моих плечах, медленно уходила. Может быть, я действительно устал от непривычного темпа в учебе куда сильнее, чем мне самому казалось.

Отец то и дело подходил проверить, как продвигается моя работа, и каждый раз спрашивал: «Шарф, может?»

К полудню я закончил одну картину, а отец так и не поймал ни одной рыбы.

– Ты только пейзажи рисуешь, Макото? – спросил меня отец во время перекуса. Мы сидели на подстилке, и он раскрывал коробки с обедом, приготовленные мамой. – Ты не рисуешь портреты?

Я помотал головой, пытаясь согреться кофе из термокружки.

– Нет.

– Почему?

– Не люблю людей, – не задумываясь ответил я, но, сразу же вспомнив лицо Саотомэ, шепотом добавил: – По большей части.

– Вот как. – Отец хмыкнул, кивнул, взял онигири и проглотил его в четыре укуса. Затем он мигом расправился с омлетом, сосисками и мини-бургером и только потом обратился ко мне: – Знаешь, я по большей части тоже не любил людей. – На его лице засияла беззаботная улыбка. – Некоторое время я их терпеть не мог.

– Правда? – спросил я без особого энтузиазма и принялся за жареную курочку, уминая ее за обе щеки. Вкус ароматного соевого соуса наполнил мой рот. Наслаждаясь этим ощущением, я потянулся к онигири, а отец принялся грызть маринованную редьку.

– Ты знаешь, почему я позвал тебя сегодня на рыбалку, Макото? – проговорил он, хрустя редькой.

– Угу, – невнятно прочавкал я.

– Понимаешь? – И снова хруст редьки.

– Понимаю, – опять невнятно ответил я. – Ты хотел со мной поговорить наедине под предлогом рыбалки.

Хруст редьки прекратился.

– А ты все прекрасно понимаешь!

– Я же тебя насквозь вижу.

Если идешь на рыбалку с отцом – значит, настало время разговоров по душам. Не удивлюсь, если его затея с рыбалкой была позаимствована из какого-нибудь семейного сериала.

– Раз понимаешь, то мы быстро все решим. – Отец даже как-то приободрился. – Все так. Я устроил рыбалку, чтобы поговорить с тобой, Макото. До этого я ждал, пока ты сам подойдешь, но потом подумал – а что, если я не жду, а избегаю этого разговора? К тому же мне тяжело видеть, как твоя мать совсем приуныла.

Я промолчал.

– Я не знаю, что между вами происходит. Но мне тревожно оттого, что отношения между моей женой и моим сыном так себе, хотя мы все живем под одной крышей.

Во мне внезапно пробудился бунтарский дух.

– Знаешь, как сын, я тоже беспокоюсь, когда вижу, что родители ведут себя как обычно, а на самом деле лицемерно притворяются мужем и женой.

– Ты о чем, Макото?

– Да так.

– Нет, Макото. Расскажи все как есть.

– Хорошо, расскажу, – начал я. – Тебе не кажется, что твой брак был ошибкой?

– Брак?

– Мне кажется, что ты об этом жалеешь.

– Совершенная глупость. – Отец вдруг посерьезнел. – Я никогда не жалел, что женился на твоей матери. Я до сих пор поверить не могу, что встретил такую, как она. – Видимо, он и не подозревал, какая мать на самом деле. – Знаешь, твоя мама такая энергичная! Я домосед, тяжелый на подъем, ничего мне не интересно, а мама любит всякие вызовы. Ты же знаешь, Макото, что она все пробует – и нагаута, и каппорэ, и вообще открыта всему новому. Я ею восхищаюсь. Ты, наверное, и не представляешь, сколько сил придает мне ее позитивное отношение к жизни.

– Ого. – Я так и уставился на него, разинув рот.

Всякие занятия. Открыта всему новому. Позитивное отношение к жизни.

Этих слов не было в полном отчаяния письме матери. Но отец и правда считал ее такой.

– И она не только учебе так отдается. Когда она работала на полставки, то тоже была такой же энергичной. Всегда улыбается, всегда легко чему-то учится. Она меня спасла, когда я сидел без работы.

Работала на полставки? Сидел без работы?

Передо мной открывался новый мир.

Хм, о чем это он хочет сказать?

– И дело ведь не только в деньгах. Мне тогда было так погано на душе. Без оптимизма мамы я бы не справился.

Беседа приняла непредвиденный оборот, и я все больше и больше запутывался.

– Ведь я никогда не рассказывал ни тебе, ни Мицуру о том периоде, когда мне было хуже всего. Я не хотел взваливать на вас свои проблемы, поэтому ничего не рассказывал. Но я очень пожалел об этом, когда ты, Макото, попытался покончить с собой. Я должен был рассказать тебе обо всем, а не делать вид, что у меня все под контролем. Я должен был рассказать тебе о своих проблемах и тревогах, неважно, помогло ли бы мне это или нет. Но, может, ты сейчас меня выслушаешь?

Я вдруг понял, что ради этого отец и привез меня сюда. Не дожидаясь моего ответа, он начал рассказывать:

– Когда ты, Макото, учился в начальной школе, мне пришлось уволиться с завода кондитерских изделий. С этого и начались все мои беды. Я сказал вам, что взял на себя ответственность за ошибку на работе, но на самом деле это была не вся правда. Ошибку совершил начальник, а мне пришлось взять на себя вину. Такое в компаниях часто бывает.

Он произнес эти слова с иронией, совсем ему не присущей.

– Из-за ошибки начальника, которую я взял на себя, у нас сорвался договор с крупной продуктовой сетью. На некоторое время компания оказалась в убытке, и нужно было кого-то сократить из-за реструктуризации. Выбор пал на меня. Но не это самое страшное. Я доверял боссу, а он меня предал. И это куда страшнее.

– Поэтому ты перестал любить людей?

– Не то чтобы перестал любить, скорее, перестал доверять. В компании все знали, кто виноват на самом деле, но никто меня не поддержал.

Над головой отца, который живо делился воспоминаниями, трепетали кипарисовые ветви, пели птицы. Полуденное солнце окутало его золотыми лучами.

– А тут еще начался экономический кризис, и я не мог найти себе работу. Я хотел заниматься проектной деятельностью, как в своей старой компании. Придумывать новые продукты, воплощать их в жизнь... Мне безумно нравится этот процесс. Знаешь, я мог позволить себе так говорить только благодаря твоей маме. Она рядом, она всегда меня поддерживает, и благодаря ей я, наконец, смог найти работу. Прошло почти полгода моей безработицы, пока я устроился в отдел проектирования компании, где работаю и сейчас. И теперь твоя мама снова могла учиться всему, чему хотела...

Его голос наполнился радостью, но затем он запнулся:

– Однако... Однако мое невезение на этом не закончилось. Теперь и новая компания попала в неприятности.

Неприятности. То есть банальное мошенничество.

– Пап, да тебе нигде не везет. – До этого момента я вполуха слушал, как он пытается изобразить из себя жертву, но больше не хотел вестись на это. Ведь именно благодаря мошенничеству он из простого работника вмиг сделался начальником отдела и буквально прыгал от радости в тот вечер, когда арестовали президента и высший менеджмент компании. – Ты там работал и не знал о мошенничестве? – Я подозрительно уставился на отца. – Разве ты тоже не замешан во всем этом?

Он сразу принял смиренный вид.

– Я не знал об этом, когда начинал работать. Вернее, тогда еще директор был порядочным человеком. У него, конечно, была присказка, что надо продавать не товары, а идеи, да и честолюбия хватало, но ничего незаконного, думаю, он не делал. Пока два года назад он не стал сторонником радикальной точки зрения – продукт может быть сколь угодно плох, но, если идея хороша, потребителя можно убедить купить что угодно. Потом по компании поползли слухи, что вместе с высшим менеджментом он тайно работает над какими-то странными проектами. Может, они хотели держать это под строгим секретом, но, как ни скрывай, в компании все равно узнали.

– То есть ты тоже знал?

– Да. Все знали.

– Но почему вы не остановили их, раз знали?

– Я попытался. Я обращался к директору и менеджменту каждый раз, когда они хотели провернуть какую-то сомнительную схему. Я предупреждал, что нас ждут серьезные последствия, если это все продолжится. И что надо тратить время и силы на хорошие, достойные продукты.

– Хм... – Я начал терять терпение. Что-то тут не то. Пурапура об этом не упоминал.

– Директор начал меня сторониться. Ровно то же случилось прежде на заводе кондитерских изделий. Мой стол передвинули подальше в угол, перестали давать мне работу, в общем, делали все, чтобы я уволился. Но из чистого упрямства я не хотел подавать заявление. Если бы я снова остался без работы, то неизвестно, нашел бы новую в этот раз или нет. А еще это было бы совсем непростительно по отношению к твоей маме. У нас была ипотека, а еще требовалось платить за ваше обучение. Пока я ходил на работу, то, какие бы условия мне ни создавали, я получал зарплату. И это длилось два долгих года. – Отец глубоко вздохнул. – Два года я ходил на работу, как на пытку.

Холодный ветер колыхал его седеющие волосы.

Дрожа от холода, я схватился за термокружку из нержавеющей стали. Кофе совсем остыл.

– И никто в компании не хотел тебе помочь? – Мой голос становился слабее с каждым вопросом. Что, если я... нет, что, если Макото понял все не так и совершил непоправимое?

– Некоторые подбадривали меня, но никто не мог ничего сделать.

– Ате менеджеры, которых арестовали, – они были его сторонниками?

– Не столько сторонниками... Они, наверное, тоже сомневались, но у них были должностные обязанности, и потому они не могли ему противостоять. А молодые сотрудники, напротив, говорили, что надо уволить директора и полностью перестроить компанию. Я соглашался с ними. Если уж компания дошла до такого, нужны радикальные перемены.

– Так ты поэтому был так рад своему продвижению?

– Да, ведь благодаря ему у меня теперь появилась настоящая работа, – радостно подтвердил отец. – И более того, работа мечты в отделе разработки проектов. Мы с молодыми сотрудниками были так рады, что теперь сможем разрабатывать хорошие товары без обмана покупателей. Конечно, какое-то время было тяжело, но теперь я знал, что больше не буду тратить свою жизнь впустую.

Я почти уже онемел, когда отец добавил:

– В твоих глазах, наверное, я простой офисный работник. Может, ты видишь скучного взрослого, который каждый день ездит на работу в переполненном поезде. Но знаешь, в жизни твоего отца тоже было много поворотов судьбы. Бывало хорошее, бывало и плохое. Но единственное, что я могу тебе сказать, – плохое всегда кончается. Маленький урок, но это истина. Хорошее не вечно, но и плохое тоже проходит.

Отец чуть стеснительно рассмеялся. И от этого смеха вороны, которые сновали вокруг нашей подстилки с целью полакомиться объедками, мигом разлетелись.

Хлопот крыльев.

Черные точки, исчезнувшие в голубом небе.

Я вдруг ощутил себя таким одиноким, что у меня даже закружилась голова.

Отец хотел меня воодушевить, но я, к сожалению, знал, что плохое заканчивается не всегда.

Потому что смерть Макото не закончилась бы. Сколько бы месяцев или лет ни прошло – смерть никогда бы не прошла.

И Макото, который уже никогда не узнает, как он заблуждался, тоже умер навсегда.

11

Погода в горах переменчивая. После обеда облака заволокли небо. Мне совсем расхотелось делать наброски, поэтому я предложил отцу, который все еще сидел с удочкой, поехать домой.

На обратном пути мы застряли на дороге, и поездка показалась бесконечной. Огромная пробка тянулась целых двадцать километров. Все трехполосное шоссе было забито автомобилями, и мы почти не продвигались. Иногда автомобили срывались вперед, дергаясь так, будто страдали от эпилепсии, и потом снова вставали. Все злились, и вскоре то из одной, то из другой машины стали доноситься протестующие сигналы, но отец и бровью не повел. Он даже ухитрялся подпевать традиционной балладе, звучащей из автомагнитолы.

А ведь я впервые видел отца так близко.

Круглое лицо, которое любой назовет добродушным. Глаза, которые ни разу не посмотрели на людей злобно. Все еще блестящая кожа, хотя ему уже за сорок. И хотя он прошел через многое, во всем его облике не было ни следа той тени, что окутывала Макото.

– Хочу знать, – тихо пробормотал я. – Если сейчас все хорошо, значит, прошлое уже больше неважно? – Мне очень, очень хотелось это понять. – Разве ты не ненавидишь то, что было? Не злишься на начальников, на менеджмент? Ты уверен, что теперь любишь людей? Они же могут предать тебя и в будущем. А может, они уже думают об этом, только ты об этом не знаешь.

Я вспомнил о матери.

О том, как она втайне изменяла отцу.

О женщине, которую он считал спасительницей, наполненной позитивом.

Может, не только Макото Кобаяси, а все люди на этой планете либо обманываются сами, либо их нарочно обманывают. И это ведь ужасно, ужасно печально, даже если все идет хорошо.

– Конечно, я злился, – сказал отец после долгой паузы. Его профиль, озаряемый фарами встречных автомобилей, словно стал чуть острее. – Как бы хорошо сейчас все ни было, от печального прошлого так просто не избавиться. Я не могу вернуть те два года, что превратились для меня в пытку. Я никогда не забуду, как ненавидел менеджеров. А когда гендиректора арестовали, я подумал, что так ему и надо. И я сам так устал от этого. Однако, – продолжил отец, – все это разом стало неважно.

– Когда?

– Ну, в тот самый день.

– Когда?

– Не понимаешь? – Улыбка на отцовском лице исчезла. – Когда ты пришел в себя.

– А. – Меня вдруг словно кольнуло.

– Знаешь, когда мы обнаружили тебя в комнате, ты еле дышал. Я подумал, что умру раньше тебя. Я пытался как-то сохранять спокойствие перед матерью, но сам терял голову от охватившего меня ужаса. Я сразу же вызвал скорую, но в больнице сказали, что надежды нет. В лучшем случае ты останешься овощем. Но доктора и медсестры отчаянно пытались сделать все, что только можно. Они говорили, что ты молод и что тебя еще можно спасти, и пытались сделать все возможное. Меня поразило их отношение. И ведь благодаря их усилиям ты чудом пришел в себя. И тогда я подумал, что люди в целом – замечательные существа, и неважно, плохие они или хорошие. – Отец говорил, обдумывая каждое слово. – И радость, которую я испытал в тот миг, затмила все, что случилось со мной до этого.

За нами раздался еще один сигнал. В ответ загудела машина спереди, а затем к ним присоединился звук справа. Я едва мог усидеть на месте и крутил головой по направлению к каждому звуку, а взгляд мой беспокойно блуждал.

– И тот миг изменил не только мое будущее.

Голос отца снова привлек мое внимание.

– Разве ты не заметил? После того как они вернули тебя к жизни, Мицуру неожиданно для нас решил стать доктором.

– Правда?

– Он сказал, что не станет поступать в этом году на медицинский. Его решение было поспешным, и он вряд ли успеет подготовиться. Но за год он подучится, чтобы подать на место со стипендией. Пусть лучше мы отправим тебя в частную школу.

Я замер, как громом поражен. В голове царила сумятица, и я не находил слов.

Мицуру? Да ладно. Быть не может. Чушь какая-то. Я изо всех сил пытался это отрицать, но сердцем понимал, что все это правда.

И, смирившись, я откинулся в кресле.

На самом деле я ощущал что-то такое... Ведь с тех пор, как я стал Макото Кобаяси – то есть после самоубийства Макото, – Мицуру, который не упускал случая меня задеть, больше не заикался о моем росте.

– Чего тебе?

Домой мы приехали, когда на часах уже было девять. Мицуру, судя по свету, который лился из-под двери его комнаты, был у себя, но, когда я постучался, не ответил. Поэтому я своевольно открыл дверь и увидел, что он сидит за столом и занимается.

– Кто разрешил войти?

Его голос, как обычно, был груб, и он не повернулся ко мне.

– Хочу кое-что прояснить, – начал я без обиняков. – Ты не хочешь поступать на медицинский в этом году из-за меня?

– Шутишь? – Мицуру расхохотался, все так же не оборачиваясь. – Я не думаю, что смогу нагнать. Я же твой старший брат, поэтому я тоже не такой умный.

Как обычно, грубый тон и ехидные подколки.

– Плата на медицинском ого-го какая. Я собирался подрабатывать, чтобы возместить расходы, но планы изменились. Лучше попробую получить стипендию в следующем году. Разговор окончен.

Мицуру снова уткнулся носом в сборник задач, но я не отставал:

– Еще вопрос. Ты захотел стать доктором из-за моего самоубийства?

– Нет, это связано не с тобой, а с твоим врачом, – ответил Мицуру без всяких эмоций. – Я тогда впервые вблизи увидел человека, который спасает жизни. Меня впечатлило, как настойчиво и хладнокровно он прикладывает все усилия для достижения этой цели. А потом я увидел, как рады отец и мать, и понял, что это не такая уж и плохая работа. И все. А пациентом мог быть кто угодно. Человек из соседней палаты, даже обезьяна, без разницы. Разговор окончен.

Он снова начал что-то писать механическим карандашом, но я не сдвинулся с места.

– Еще вопрос.

– Отвали.

– Самый последний.

– Чего тебе надо?

– Правда?

– Что правда?

– Даже обезьяна?

Карандаш в руках Мицуру замер. Покатые плечи, так похожие на плечи Макото, такая же макушка, как у Макото, – все это окаменело на несколько секунд.

– Подумай сам, кретин. – Мицуру вдруг со скрипом повернулся на стуле. Его лицо показалось мне таким жутким, что я невольно отшатнулся. – Подумай, – сказал он, зыркнув на меня так, будто бы хотел прожечь во мне дыру. – Мой брат, который был рядом всегда, сколько я себя помню, этот размазня, неуклюжий, тупой, безвольный, болезненный трусишка, который не может даже завести друзей, поэтому весь год торчит рядом, братишка, с которого я пылинки сдувал, глаз не спускал целых четырнадцать лет, вдруг как-то утром лежит в кровати полумертвый. И более того, это было самоубийство. Он сам захотел умереть! Подумай, каково это!

После этой тирады Мицуру вдруг тихо добавил:

– Разговор окончен.

И повернулся к столу. Он больше не смотрел на меня, и карандаш в его руках больше не останавливался.

Я немного постоял на месте, словно вратарь, пропустивший последний гол, пока не повернулся и не поплелся к себе.

Той ночью мне не спалось.

Разговор с отцом. Разговор с Мицуру. Число непоправимых заблуждений все росло и росло – как и чувство вины за то, что я так плохо относился к гостевой семье. Все это мучило и терзало меня.

Для меня в роли Макото этот день оказался непосильной ношей. Мне было очень, очень досадно. И такой досады я еще не испытывал. Как же мне хотелось, чтобы мертвый Макото услышал слова Мицуру...

Прижавшись лицом к темно-зеленой подушке, я переживал еще непонятную мне горечь, и тут в носу защипало и что-то теплое скатилось по щеке.

С потолка донесся знакомый голос.

– Плачешь?

Наконец-то это он, Пурапура. Но теперь я хотел побыть один.

– Это не я. – Я зарылся поглубже в одеяло. – Это Макото.

12

Образ семьи Кобаяси в моем воображении потихоньку стал окрашиваться в другие цвета.

Нет, все, что я считал черным, не стало вмиг белым. Скорее, у того, что казалось мне одноцветным, вдруг проявились скрытые до этой поры разнообразные оттенки.

И черные, и белые.

И красные, и синие, и желтые.

И светлые, и темные.

И яркие, и неприметные.

В зависимости от точки зрения можно было увидеть любой цвет.

После нашей поездки на реку я перестал сторониться отца. Впрочем, раз мы оба были не особенно многословны, то мы не начали вдруг беседовать обо всем на свете. Но все-таки мы смогли нормально общаться. Мицуру все еще доставал меня, но его ядовитые замечания не бесили, как раньше. Да и если подумать, эти ссоры помогали неплохо снять напряжение.

Потихоньку-помаленьку я привык к гостевой семье, и только физиологическое отвращение к измене матери оказалось совсем уж непреодолимым.

Конечно, все ошибаются. Да и я тоже оказался здесь из-за ужасной ошибки, которую совершил в своей прошлой жизни, поэтому цепляться за прошлое не очень хорошо. Но хотя умом я понимал это, наедине с матерью ощущал напряжение. Я считал, что обманывать добродушного отца, которого любой мог обвести вокруг пальца, – дело нехитрое и даже очень подлое. Мать же, кажется, уже не знала, что ей делать после того неудачного письма, поэтому осторожно следила за мной на расстоянии.

Однако, к моему раздражению, нам просто необходимо было обсудить один вопрос, и чем раньше – тем лучше.

Вопрос поступления в старшую школу.

Пока я растерянно проживал день за днем в доме Кобаяси, день экзаменов приближался, а я так и не решил, куда буду подавать документы. Я говорил, что пойду только в государственную школу, а родители настаивали, что лучше подстраховаться и подать заявление в частную. Да еще и Мицуру вмешался со своим «раз я собираюсь поступать на медицинский факультет со стипендией в следующем году, пусть Макото идет в частную школу», так что все совсем вышло из-под контроля.

Конечно, все переживали из-за моих оценок и успехов, и я понимал, что никто из близких не хотел, чтобы я пропустил год. Но, как ни крути, платить целую кучу денег за частную школу, где я проучусь всего пять месяцев, казалось мне сумасбродством.

Я долго отказывался обсуждать с родителями этот вопрос, но настало время, когда больше тянуть было нельзя.

Преподаватель, законные представители и обучающийся. Настал день, когда эта бюрократическая триада должна была определиться с выбором школы для вступительных экзаменов.

– Я знаю, что уже поздно, но график встреч с родителями и учителями наконец утвержден, и они начинаются со следующей недели. Можете плакать или возмущаться сколько угодно, но это ваш последний шанс. Надеюсь, все ваши законные представители явятся вовремя.

Савада объявил расписание встреч в понедельник, 14 декабря, на последнем классном часе. Через три дня начинались триместровые экзамены, а через неделю – зимние каникулы.

– У каждого студента будет пятнадцать минут. Много это или мало, решайте сами. Я составил график по вашим школьным номерам, но дня всего три. Поэтому сообщите, если ваши законные представители не смогут прийти в нужное время. Вызываю по одному.

И Савада, оглядывая класс, громко зачитал наши имена.

На моей распечатке его почерком было написано: «День 2, с 17:30 по 17:45». Мне предстояли не самые приятные пятнадцать минут, но и пусть. Однако больше меня встревожили загадочные слова Савады, с которыми он сунул мне распечатку:

– А, Кобаяси. С твоей матерью я уже обо всем договорился.

На его лице даже появилась улыбка. Но, заметив мой ошарашенный вид, он спешно сменил тему.

– Кстати, у учителя Амано есть к тебе дело.

– Какое дело?

– Зайди к нему после занятий. Он хочет тебе кое-что передать.

– Хорошо.

Интересно, что это.

Учитель Амано, который вел кружок рисования, был немногословным пожилым человеком, предпочитающим словам рисунки и раскадровки. Тем не менее порой он давал толковые советы, поэтому я втайне доверял ему. Мне не доводилось видеться с ним после того, как я бросил кружок. Так что же он хотел мне передать?

Весь в сомнениях после классного часа, я пошел в подсобку кабинета рисования, которая находилась рядом с самим кабинетом. Учитель Амано чаще всего пребывал там. Я несколько раз постучал, но ответа не было и никаких звуков оттуда я не слышал. Наверное, он в учительской.

Я махнул рукой и двинулся было дальше по коридору, но почему-то мне не хотелось уходить. Я повернул обратно и снова оказался у двери кабинета рисования.

Дразнящий запах масляных красок оживил меня. Будто неведомая сила провела меня через подсобку, и вот я уже стоял перед знакомым кабинетом рисования, однако не мог никого разглядеть через тусклое стекло. Кажется, в школе строго не рекомендовалось посещать кружки перед экзаменами. И от этой мысли мне вдруг сразу же полегчало.

Я воодушевленно открыл дверь.

В классе, который, по моим ожиданиям, должен был быть пуст, меня ждала необыкновенная сцена.

Кабинет, куда из-за толстых штор не проникали закатные солнечные лучи. В центре холодной и пустой комнаты стоял один-единственный деревянный мольберт. На мольберт был водружен холст. По его голубой поверхности я понял, что это за холст. Моя картина. Картина, которую начал Макото и продолжил я. Картина, которую я хотел дописать после экзаменов.

Перед голубой картиной застыла тень.

От этой тени прямо разило мраком и злобой – а вернее, от тюбика краски в ее руке.

Тюбик был без крышечки. Блестящая черная краска выглядывала из его горлышка. Рука медленно тянулась к холсту, чтобы покрыть всю голубую картину черным, и когда я увидел тень в профиль...

– Хирока?

Я позвал ее, не веря своим глазам.

Тень мигом обернулась.

Да, Хирока. Все еще держа тюбик у холста, она посмотрела на меня с ненавистью во взгляде.

– Что...

Что ты хочешь сделать с моей картиной, Хирока?

Я хотел спросить, но не мог. Взгляд Хироки был так мрачен, что меня вдруг охватила грусть.

Во мраке, который окутывал кабинет рисования, Хирока вдруг испугалась. Она испугалась самой себя, своей ненависти и злых умыслов по отношению к тому, чего она толком не понимала.

– Ладно. – Я перешел на шепот. – Я дарю эту картину тебе, Хирока. Делай с ней что хочешь.

И это привлекательное создание, которое постоянно сводило меня с ума, вдруг превратилось в беспомощную маленькую девочку.

Хирока съежилась, опустила глаза. Из них полились огромные слезы. А из тюбика, который она держала в руках, выдавилось немного краски. На пол.

– Я странная. Я схожу с ума.

Она положила тюбик на мольберт и безудержно разрыдалась.

– Я так люблю все красивенькое, все классное, но иногда мне делается так страшно. Я хочу сломать все, что у меня есть! Я странная! Я очень странная.

Я подошел к ней и положил руку на ее трясущееся плечо.

– Такое со всеми случается. Не только с тобой.

– Я странная. Сумасшедшая. Двинутая. Все так говорят.

Мокрым от слез лицом она прижалась к моей груди.

Я сказал ей то, что сам понял за это время:

– Все странные. И в этом мире, и в том. И люди, и ангелы, все странные, и это нормально. Все сумасшедшие, двинутые, и это тоже совершенно нормально.

– Все, и не только я?

– Все, не только ты.

– И все тоже иногда хотят все уничтожить?

– Все, не только ты.

– И все тоже иногда хотят кого-нибудь очень сильно ударить?

– Все, не только ты.

– Ведь есть очень хорошая Хирока и очень злая Хирока.

– Все такие. Каждый человек как палитра, в которой много светлых и темных красок.

Хирока, твои яркие краски всегда скрашивали мрачные дни Макото. Жаль, что я не мог ей этого сказать.

Ведь люди, сами того не замечая, мучают и спасают других.

Наш мир такой многоцветный, что мы теряемся в нем. Ошибаемся.

Не можем понять, что это за цвет.

Не можем понять, какой цвет наш.

– Раз в три дня я хочу с кем-нибудь переспать и раз в неделю я хочу стать монашкой. Раз в десять дней я хочу новую одежду, раз в двадцать – новый аксессуар. Я хочу есть говядину каждый день и хочу долго жить, но через день я хочу умереть. Разве я не странная?

Я ответил перепуганной Хироке:

– Ты абсолютно обычная. Даже слишком, – твердо подчеркнул я и тихонько добавил: – Но только перестань думать о смерти.

Мне казалось, ее слезы никогда не иссякнут, но Хирока выплакалась, снова пришла в себя, проговорила что-то вроде «Опаздываю на свидание» и быстро ушла.

– Я не могу взять твою картинку. Я знаю, что рано или поздно ее испорчу. Ты лучше закончи ее и потом береги, – сказала она и улыбнулась.

Хирока была такой головокружительно многоцветной: она плакала и смеялась, мучилась и мучила сама. Она стала интересовать меня больше как таинственное создание, чем девушка, и даже стало жалко, что я недолго пробуду с ней в одной школе.

Когда я, наконец, дошел до учительской, то встретил там учителя Амано.

– А, Кобаяси. Поздновато ты, – поприветствовал он меня своим хриплым голосом и потом вытащил большой коричневый конверт. – Мама просила передать.

Что это?

– Я хотел попросить учителя Саваду отдать это тебе во время беседы с родителями, но подумал, что чем быстрее, тем лучше.

Что же там?

Я принял конверт от учителя, понятия не имея, что там лежит. Он был тонкий и, когда я держал его за край, чуть загибался.

– У тебя сейчас много учебы, но, когда сдашь все экзамены, приходи к нам в кружок. Без тебя он совсем не то.

Я стеснительно опустил глаза, смущенно поблагодарил учителя и с поклоном ушел.

Спешно вернувшись в класс, я сразу же вскрыл конверт.

И его содержимое меня удивило...

13

Настало время ужина. Когда я спустился вниз с конвертом в руке, семья в полном составе уже сидела за столом в гостиной.

Отец. Мать. Мицуру. И все с такими напряженными лицами, каких я до этого не видел.

– Макото, у нас к тебе серьезный разговор, – произнесла мать, будто выступала от лица всех.

Я едва заметно кивнул.

– Да, и у меня тоже. – Я показал конверт. – Это от руководителя кружка рисования.

Мать изменилась в лице. Отец и Мицуру быстро переглянулись. Кажется, они уже все знали.

Я передал конверт матери и уселся рядом с Мицуру. Запах голубцов на столе приятно щекотал ноздри. Они постепенно стыли, испуская пар, но никто не собирался протягивать к ним палочки.

– Извини, Мицуру, если это было излишне настойчиво, – вдруг прервала тишину мать. – Мы с отцом хотели доверить выбор старшей школы тебе. Но на всякий случай, знаешь, есть и такой вариант... Мы ведь хотим, чтобы ты учился там, куда ты не просто сможешь сдать экзамены, но и куда тебе на самом деле захочется ходить.

– Понял, – ответил я. – Это я понял.

Открыв конверт, я сразу догадался, что мать хотела для меня только лучшего.

Внутри лежали несколько листочков – ксерокопии материалов об одной частной школе. Даже я о ней слышал. Это была необычная школа со специализацией на искусстве и музыке, где можно было выбирать обычные предметы и где занятия проводились по кредитной системе. Я самозабвенно прочел листовку и узнал, что на художественном отделении можно было выбирать до шестнадцати уроков искусства в неделю.

Конечно, и оборудована эта школа была превосходно. На фотографиях я видел просторные, как степь, классы, по углам которых теснились стада гипсовых моделей для рисования. Преподаватели – сплошь знаменитости из художественных университетов, которые вели курсы в колледжах Парижа или Нью-Йорка. Да, и еще раз в неделю в актовом зале устраивались лекции разных деятелей искусства. Все было продумано. Огромное количество учеников после школы поступало в художественные колледжи или университеты, но и плата за обучение, а также вступительный взнос, само собой, были огромными.

– Про эту школу мне рассказал Мицуру. Он думает, что ты, Макото, с радостью бы там учился.

Я посмотрел на Мицуру, и тот молча отвернулся.

– Я и не знала, что такие школы бывают, но, судя по всему, это идеальное место для тебя. Поэтому я обсудила это с учителем Савадой.

Савада на консультации с матерью сказал, что в этой школе высокая конкуренция, но не особо высокий рейтинг. Кроме обычных экзаменов, на художественное отделение нужно было сдать еще и творческий, который имел большее значение, а значит, у меня были шансы на поступление.

– Мама позавчера сходила на экскурсию по этой школе, – вмешался отец, а мать потупилась:

– Она находится на окраине, но все равно в Токио, и я хотела посмотреть, удобно ли тебе будет добираться до дома. Мне не хотелось обнадеживать тебя раньше времени. Да, она и вправду далековато, но не настолько, чтобы ты не мог туда ездить. Где-то час на автобусе и на поезде. И надо потом еще пройтись пешком, но там очень тихий зеленый район.

Мама прервалась, затем поднялась с места, вернулась с толстым буклетом о школе и вручила его мне. Буклет был очень тяжелый. И роскошный, со множеством цветных фотографий. На обложке красовалось современное здание школы стильного серебряного цвета.

– Ну разве не прекрасное место? – прищурившись, восторженно сказала мать. – Только, конечно, я на своем опыте прекрасно знаю, что сами себя они будут что есть сил нахваливать. Поэтому я попросила у учителя Савады какие-нибудь материалы со стороны. Он спросил у учителя искусств, и вот...

И не поэтому ли я сегодня получил от него этот конверт?

– Я не собиралась от тебя ничего скрывать. Напротив, я хотела сегодня поговорить с тобой, когда и Мицуру, и папа дома.

Кажется, мать принялась оправдываться. Может, у меня на лице было хмурое выражение. Но я особо не злился.

Папа, мама, Мицуру, учитель Савада и учитель Амано. Я представил, как все они говорят об этом за моей спиной, и растерялся, не зная, как отреагировать, но, честно сказать, я был даже немного тронут.

– Иди туда учиться, Макото, – сказал Мицуру и посмотрел на меня. – Ты, конечно, дурак, лентяй и неисправимый трус, но рисовал ты всегда здорово. Так и рисуй сколько влезет.

– О деньгах тоже не думай. – Отец посмотрел на меня. – Я попросил тебя готовиться к экзаменам в государственной школе совсем не из-за денег. Просто ты апатичный и витаешь в облаках. Я хотел, чтобы у тебя появилась какая-то цель и ты шел к ней. Но если уж ставить цель, то пусть будет та, которая тебе нравится.

– Савада рассказал, что учитель рисования всегда хвалит твои работы. – Наконец, на меня посмотрела мать. – Он сказал, что у твоих картин много поклонников, причем дело даже не в технике. Ты рисуешь то, что привлекает людей... Я даже расплакалась, когда это услышала.

Кажется, сейчас она тоже прослезилась.

Под их взглядами я вдруг ощутил в глубине души новое, необыкновенное, не испытанное ранее чувство.

Макото. Ты слишком поторопился.

Ведь было еще не так поздно...

А ты куда-то спешил...

– Спасибо, – пробурчал я, снова глядя на брошюру. Сердце мое учащенно билось.

Зелень деревьев вокруг школьного двора. Улыбающиеся ученики в модной форме. И огромное, как стадион, здание, которое высится где-то вдалеке.

– Я удивился, когда учитель Амано передал мне материалы. Я знал, что есть такие школы, но я не думал, что смогу туда пойти, поэтому даже не стал их рассматривать и ничего об этом не знал. И пока я изучал материалы, мое сердце билось все сильнее. Чем больше я узнавал, тем лучше понимал, как это здорово. Я думал, что было бы круто учиться в такой школе, которая похожа на рай, но... – И тут я сделал паузу. – Но я лучше пойду в обычную государственную школу.

– Почему?

– Что такое?

– О чем ты думаешь, балда?

Они задали вопросы почти одновременно, и я попытался улыбнуться всем троим.

– Я обещал. Я обещал другу, Саотомэ, что мы будем учиться вместе.

– Саотомэ?

– Это мой одноклассник.

– И вот как ты выбираешь школу, значит?

– Тебе только это и важно! – заявил раздраженный Мицуру.

– Это мой первый друг. – В горле застрял комок. Я понимал, что выгляжу жалко, но все-таки заплакал. – Это мой первый друг.

От слез на глазах обложка брошюры вмиг потускнела и расплылась. Они могли смеяться сколько угодно и говорить мне, что это глупо, но для меня важнее Саотомэ, который поделился со мной знанием о кроссовках за две тысячи сто восемьдесят иен, в этом мире никого не было.

– Да, наверное, я боюсь. Я не то чтобы не хочу сдавать экзамены, но я не уверен, что меня хватит на старшую школу. – Я пытался говорить с яростной решимостью, пока сердце мое бешено колотилось. – Со средней школой ничего не вышло. Может, начало было и неплохое. Мы ведь начали идти все вместе. Но я промешкал, сбился с шага и никак не мог двигаться быстрее. И чем дальше все в классе уходили вперед, тем медленнее я шел, пока совсем не перестал двигаться...

Да, может, так оно все и было.

И пока я думал о страданиях Макото, который так и остался позади всех совсем один, мой голос охрип.

– Но некоторые одноклассники, как Саотомэ, остановились и обернулись посмотреть на меня. Может, я и наивен, но я был очень рад этому, что мне сразу стало лучше. Мы подружились. И, может быть, я потом заведу еще друга, и еще. И их число будет расти. Думаю, что в старшей школе все будет хорошо. Теперь я знаю, что даже если я опоздаю с первым шагом, то смогу снова спокойно вернуться на дорогу. Ходить в школу вместе с толпой друзей, заходить куда-то на обратном пути... И я хочу заниматься такими, совершенно обыденными вещами и жить простой школьной жизнью.

Мне ведь на самом деле так хотелось, чтобы у настоящего Макото была обычная школьная жизнь. Я жаждал этого всей душой и потому едва сдерживал слезы.

Одиночество Макото.

Неуверенность Макото.

Желания Макото.

Я знал все это лучше, чем кто-нибудь еще.

– Ты и в самом деле этого хочешь? Ведь это твой шанс посвятить себя рисованию. – Отец наклонился ко мне, и я уверенно кивнул.

– Я продолжу заниматься в кружке рисования. Сейчас я рисую потому, что мне нравится. Но я еще не думал, буду ли дальше двигаться в этом направлении и стану ли художником.

Мне было неловко оттого, что мать специально съездила посмотреть на эту школу, но даже если предположить, что впереди у меня по-прежнему есть долгая жизнь, то профессионально заниматься искусством будет не поздно начать и в университете.

Когда я закончил, над обеденным столом повисло молчание. Я слышал только, как постукивают на ветру ставни и тикают, отмеряя время, часы. Отец, мать и Мицуру молча смотрели на меня. Но пусть даже они ничего не говорили, по их спокойным взглядам я понял, что они приняли мое решение.

Мицуру первым прервал молчание:

– Я проголодался.

– Так давайте ужинать! Может, все выпьем? – сказал отец с широкой улыбкой. – И ты тоже, Макото. Ты теперь взрослый.

Итак, вопрос о старшей школе был закрыт. Было решено, что я буду поступать в ту государственную школу, которую хочу, а вдобавок на всякий случай подам документы в частную. Но похоже, семья моя радовалась не столько старшей школе, сколько тому, что я впервые за долгое время раскрылся перед ними.

Конечно, это были мои чувства, а не чувства настоящего Макото. В лучшем случае – чувства Макото в моем представлении. И вся любовь, которой окружила меня семья, была направлена на него, а не на меня.

И нормально ли это?

Такие сомнения появились у меня, когда я после вечерней выпивки с отцом и небольшого разговора вернулся в комнату Макото, чтобы продолжить занятия.

Отец. Мать. Мицуру. Чем лучше становились отношения с гостевой семьей, тем сильнее меня преследовали такие мысли. Я хотел пойти в старшую школу вместо Макото, хотел заводить друзей, хотел рисовать – но чем сильнее росли во мне эти желания, тем сильнее я ощущал вину перед настоящим Макото. Потому что невозможно было просто так взять и переделать чью-то чужую жизнь.

Пока я – это я, хеппи-энда для семьи Кобаяси не будет. Я принесу им только фальшивое, ненастоящее счастье. Счастье со сроком годности...

Как только я об этом задумался, то не мог больше ни заниматься, ни спать.

Полночь. Противное время, ни то ни се.

Чтобы отвлечься от горестных мыслей, я пошел в кухню налить кофе.

Проходя мимо гостиной, я заметил, что за сёдзи все еще горела лампа. Я заглянул внутрь и увидел мать, которая сидела за столом.

Заметив меня, она ойкнула и спешно спрятала что-то под столом.

– Ты все еще учишься, Макото? – спросила она в замешательстве, точь-в-точь как школьница, которую застали за списыванием.

Что-то тут было неладно. По привычке я подумал, что меня это не касается, и пошел было дальше. Но тут же передумал, повернул обратно и снова заглянул в гостиную.

– Извини, пожалуйста.

– А?

– Ведь ты даже за буклетом съездила, а все зря.

Мать на миг застыла в изумлении, потом улыбнулась, всем своим видом говоря «да ладно». Как будто тучи вмиг рассеялись.

– Я просто поторопилась. Ведь я не думала, что ты так серьезно к этому относишься. И я вмешалась в твои дела, так что это я должна извиниться.

Я натянуто улыбнулся и, развернувшись, собрался было уйти, как до меня донеслось: «Погоди!»

– Не заглянешь ли на минутку?

Послушавшись, я вошел в комнату, встал рядом с матерью, и она вытащила из-под стола то, что спрятала.

Я увидел тоненькую дешевую брошюру. На обложке было написано: «Пальчиковые куклы своими руками! Просто, понятно, для всех!»

Пальчиковые куклы своими руками?

– Знаешь... у моей знакомой театр пальчиковых кукол, и это их брошюрка, – с неловким видом начала мать. – Где-то раз в месяц они волонтерят, обходят дома пожилых людей, и она спросила, не захочу ли я к ним присоединиться... Конечно, сначала я отказалась. Я подумала, что теперь буду только матерью, и к тому же тебе, Макото, сейчас трудно, нужно сдавать экзамены. Но она сказала, что им не хватает людей, и я полистала брошюру, и постепенно мне показалось... показалось, не знаю, как сказать, но, может быть, мне нужно быть кукольницей и заниматься пальчиковыми марионетками... странное чувство.

Мне куда более странным показалось то, как моментально она это для себя решила, но я держал свои мысли при себе.

– Я правда не знаю, почему я такая. – Мать, кажется, сама была в шоке от себя. – Может, в глубине души я продолжаю искать что-то особенное. Не знаю что, но я не могу просто так взять и перестать искать... Мне уже самой досадно, что я такая жадная, такая упрямая...

Она вроде бы и пыталась понять себя, но в то же время делала это как-то иронично, не всерьез. И именно это и было ее слабым местом.

– Ты не жадная и не упрямая, – сказал я то, что уже давно вертелось у меня на языке, – тебе просто быстро все надоедает.

– Что? – Кажется, она услышала это впервые. – Я никогда об этом так не думала!

И глядя на мать, которая по-настоящему удивилась моим словам, я видел в ней не взрослую женщину, которая совершила плохой поступок, а девочку, которая не могла отделить одно от другого и не знала, что такое постоянство. Сейчас мне было трудно понять ее необычный характер, и я все еще не мог избавиться от отвращения, которое вызывала одна лишь мысль о ее отношениях с инструктором по фламенко.

Но если бы у меня было больше времени...

Год, три, пять – если бы они у меня были...

Нет, как бы то ни было, это все не мое дело.

И как раз в этот момент я, наконец, нашел ответ на неразрешимый вопрос, который давно меня терзал.

– Марионетки – это здорово, – бросил я перед тем, как выйти из гостиной. – Только не бросай на полпути и не мешай другим.

– Правда? Ты правда так считаешь?

– Мне-то без разницы. А вот отцу именно это в тебе и нравится.

Ее глаза заблестели, но я не забыл сделать предупреждение.

– Только, это... больше не изменяй ему.

Мама торжественно кивнула.

– Ну, твой отец, знаешь ли, тоже гулял на стороне в свое время.

– Серьезно?

– Еще до вашего с Мицуру рождения ко мне приходили его любовницы и просили расстаться с ним. Целых три раза.

Само собой, я не нашелся что сказать и ретировался.

– Пурапура!

Так и не сделав кофе, я вернулся к себе и теперь, сидя на краешке кровати, кричал в потолок.

– Выходи! Мне нужно с тобой поговорить!

Я был уверен, что он появится. Предчувствовал.

– Что-то важное?

Так и знал. За моим столом возник Пурапура. В бежевом костюме и с невозмутимым выражением лица.

– Давно не виделись, – с иронией поприветствовал я своего то ли хорошего, то ли плохого ангела. – Я уже почти забыл, как ты выглядишь.

– Просто тебе больше не нужен проводник, – мягко ответил Пурапура. – Ты и так все знаешь про гостевую семью. Это хорошо. Я же не для того здесь, чтобы давать тебе советы про челку.

– А честный совет можешь дать?

– Смотря о чем.

– Я хочу вернуть живого Макото в эту семью, – хладнокровно сказал я. И сердце мое не дрогнуло. – Я хочу, чтобы Макото был с ними.

Мне было немного грустно говорить это, но я тем не менее понимал, что только так и возможен хеппи-энд.

– Да, кажется, настало время. – Пурапура чуть улыбнулся. Затем он снова посерьезнел. – Вернуть душу Макото Кобаяси можно. Ты в последнее время делаешь успехи, босс тобой крайне доволен. В этом мире все всегда делается кое-как, поэтому босс готов сделать для тебя исключение. Но есть одна проблема.

– Какая?

– Ты.

– Я?

– Ты мешаешь, – легко ответил Пурапура. – Чтобы в это тело вернулась душа Макото, его прежде должна покинуть твоя. А чтобы ты мог освободить тело Макото, тебе нужно вспомнить, какую ошибку ты сделал в прошлой жизни.

Я так и застыл с открытым ртом.

Ошибка в прошлой жизни. Точно, было же такое условие!

– Забыл? – Пурапура посмотрел на меня. – Ладно. Тогда запомни следующее: у тебя двадцать четыре часа, чтобы вспомнить, в чем ты ошибся.

– Двадцать четыре часа?

– Справишься за это время – я устрою тебе встречу с боссом. Ты спокойно вольешься в цикл перерождений, а душа Макото Кобаяси вернется в это тело. Все будут жить долго и счастливо. Но если ты припозднишься хотя бы на минутку, то все окажется впустую. И душа Макото больше не вернется на землю.

– Погоди-ка, – сказал я, сдерживая дрожь. – Я попробую. Приложу все силы. Но почему у меня только двадцать четыре часа?

– Цифры ничего не значат. Но с ними интересней, не так ли?

– Кому это интересней?

– Мне и боссу.

– Да провалитесь вы к черту! – заорал я и спрятал голову в ладонях.

Мельком взглянув на часы у кровати, я увидел время: 00:35. Прошло почти четыре месяца, а я так и не нашел ни малейшей улики. Я приуныл.

– Не отчаивайся, – с таинственной улыбкой на губах Пурапура попытался развеять мое уныние. – Лучше открой глаза и оглянись. Ведь кругом полно подсказок.

Подсказок?..

14

Комната Макото. Стены цвета слоновой кости. Потолок в небольших пятнах. Белый свет флуоресцентных ламп.

Блики света на небесно-голубом ковре.

Южная стена и письменный стол в эркере. Я открывал ящики стола, но не видел ни малейшей подсказки. В первом – канцелярские принадлежности. Во втором – тетради. В третьем – игровая консоль и мусор. И порножурналы.

Маленький шкаф у восточной стены. Томики популярной манги и альбомы моих любимых художников. Словари, учебники, справочники. Тут и там – сказки с выцветшими обложками. Четыре толстых фотоальбома. Я достал самый крайний слева, пролистал страницы и увидел невинно улыбающегося Макото. Такой маленький и неожиданно милый. Он же еще не знал, что останется маленьким на всю жизнь.

Комод из некрашеного дерева в северо-восточном углу. В нем аккуратно отсортирована одежда. В верхнем ящике – поношенные будничные вещи. Чем ниже, тем одежда новее. В самом низу лежит красная рубашка с еще не оторванным ценником. Может, Макото хотел поменять образ, но боялся, что будет выглядеть слишком кричаще.

У северной стены – кровать. Под ней затаились ботинки с секретом. Одна из тех вещей, которые я никогда не надену, но и не выброшу. Может, в них есть подсказка?.. Вряд ли.

Открой глаза! Посмотри вокруг!

Но я ничего не видел. Никаких подсказок.

У западной стены ничего не было, только дверь, которая вела в коридор. В общем, так и не сомкнув глаз той ночью, я вышел из этой двери, чтобы встретить новый день. Я еще никогда не приветствовал бледный солнечный круг над горизонтом с таким нетерпением.

Осталось семнадцать часов.

Пока я, вялый от недосыпа, тащился вниз, с кухни донесся восхитительный аромат мисо-супа, и мать со словами «Доброе утро!» повернулась ко мне. В отличие от меня она выглядела свежо и безмятежно. Одной рукой она помешивала суп, а на другой то загибала, то разгибала указательный палец, повторяя «раз-два, раз-два».

– Смотри, я уже начала упражнения, чтобы потом выступать с марионетками.

Какая же бодрая женщина, и сколько энергии уходит зря... Я со скепсисом склонил голову вбок, а потом пошел в туалет.

Туалетные дела. Умыться. Переодеться. Позавтракать. Почистить зубы. Расчесать волосы. Все как обычно, только все эти действия я проделал с чуть большим вниманием. Я тщательно осмотрел все, от сиденья унитаза до щетинок на зубной щетке. Даже персиковое мыло. Даже горячую яичницу на завтрак. Даже состав мусса для волос, которым я на этот раз не злоупотреблял.

Ничего не понимаю. Подсказок нет.

Так ни с чем я вышел из дома и направился в школу.

Путь, который я проходил за двадцать минут, теперь занял полчаса. Пейзажи были привычными, однако сколько бы я на них ни смотрел, они такими и оставались. Пронзительный прохладный ветер и покрытое тяжелыми тучами небо быстро привели меня в отчаяние. И в школу я тоже пришел ни с чем.

Осталось пятнадцать часов.

Первым уроком была физкультура, и мы играли в футбол, который я терпеть не мог. Когда во время матча на меня надвигался кто-то устрашающе массивный, я невольно отступал...

– Кобаяси, дай же сдачи! – снова взъелся на меня Савада. – Чего ты убегаешь, как воришка?!

И вдруг в меня будто попали из базуки. Я содрогнулся. Земля, небо, весь мир вмиг развалились на части, и в голове ярко вспыхнула следующая сценка: вот я, в перчатках и маске, с мешком на спине неслышно крадусь по мансарде. Точно! Точно! Я уже был готов застучать кулаком по земле и закричать: «В прошлой жизни я был вором!»

Но нет, ничего такого не случилось. Матч закончился тем, что Савада наорал на меня. Как обычно.

Другие уроки прошли так же. Ничего особенного не случилось, и все, что я мог делать, – только самым скрупулезным образом изучать каждую минуту и каждую секунду этого дня, чтобы хоть как-то отвлечься.

Но подсказок не было, а уже настало время обеда.

– Чего ты, ну, странный такой? – взволнованно спросил Саотомэ, когда я после обеда утомленно привалился к окну. – Выглядишь ужасно. Устал?

– Не выспался. – Я посмотрел на него красными глазами.

– Ого, да ты переутомился. Всю ночь учился? – Саотомэ, кажется, понял все неправильно, но оно к лучшему. – Мне самому нужно постараться. Мы оба должны все сдать. Ну, будет совсем не смешно, если один из нас провалится.

Вспомнив о том, сколько щекотной радости и уверенности в себе придавали мне его слова, я вновь ощутил, как мне жалко покидать тело Макото. Вот бы пойти в туже школу с Саотомэ! Я даже растрогался.

Меня также волновал и вопрос Макото. Сможет ли он дружить с Саотомэ, если вернется в это тело? Получится ли у него сберечь дружбу, которую я завел с таким трудом? Я-то с радостью передал бы ему все дела, но, зная характер Макото, не испытывал особой уверенности в том, что он с этим справится.

Поэтому я решил заранее смягчить последствия:

– Саотомэ, слушай. Я вдруг могу стать прежним собой. Мрачным, молчаливым, труднодоступным... Ты только не уходи сразу, а, ну, понаблюдай за мной.

– Что? – Саотомэ, кажется, пришел в затруднение. – Ты, это... ты что, ну, собираешься?

– Не знаю... Но, знаешь, я не очень стабилен эмоционально, так что не знаю, что будет.

Когда я путано объяснил, в чем дело, Саотомэ озадаченно хмыкнул, уселся передо мной, уперев подбородок в спинку кресла, и задумался.

После того как дежурные унесли еду, в тихом классе оставались только мы вдвоем. Эту тишину подчеркивала суматоха, которая царила на спортплощадке за окном. На ней играли футбольные и баскетбольные команды. Бесчисленные мячи взлетали в небо, серое, как разбавленные чернила.

– В начальной школе, – послышался вдруг голос. Я повернулся и увидел, что Саотомэ тоже глядит в окно. – В начальной школе я мог подружиться, ну, почти с кем угодно, но был один мальчик, с которым никак не получалось. Мы учились в одной группе, и только с ним я не мог нормально поговорить. Когда мы оставались вдвоем, то оба молчали, и это было не очень приятно. Он, кажется, избегал оставаться со мной наедине, ну, и я подумал, что я ему не нравлюсь. Но как-то раз после уроков мы остались на площадке и оказалось, что мы очень похожи. Мы свободно болтали и много смеялись... И я так обрадовался! Я подумал, что вот, с завтрашнего дня мы подружимся. И потом на следующее утро я пришел в школу, а он опять стал мрачным и неразговорчивым.

Саотомэ сухо рассмеялся.

– И тогда я понял своей детской душой, что сегодня и завтра – совсем не одно и то же. Завтра – это ведь, знаешь, не продолжение сегодня.

Я молча кивнул. Скорее не из согласия, а из сочувствия.

– И если бы ты, Кобаяси, вдруг завтра стал бы прежним и, когда я подошел бы к тебе, ты отвернулся бы от меня, то я бы, ну, наверное, подумал, что вот опять оно произошло. Это другое завтра. И мне, наверное, было бы, ну, очень грустно. Но раз ты, – продолжил Саотомэ, – раз ты меня предупредил, я, ну, понаблюдаю.

Его лицо вдруг как-то подобрело, и я улыбнулся.

От избытка чувств я смог выдавить только обычное «спасибо».

Пять тысяч лет назад, пять тысяч лет вперед... Нет, как все же хорошо, что я познакомился с Саотомэ именно сейчас.

Конечно, пока я не вспомню ту ошибку, которую сделал в прошлой жизни, настоящий Макото не вернется в свое тело. А это значит, что все мои усилия наладить будущее общение с Саотомэ закончатся ничем.

По мере того как небо делалось все темнее, мое нетерпение росло. Сколько я ни пытался изучать свое окружение чуть ли не в микроскоп, я не нашел никакой подсказки на территории школы. И я не ожидал, что найду что-то и в доме Кобаяси, особенно после того, как я его столь тщательно обыскал.

Осталось чуть меньше девяти часов.

После уроков я прошерстил все школьное здание в поисках хотя бы малейшей подсказки, но только устал до смерти.

Опустевшая перед экзаменами школа была тиха, как кинотеатр после закрытия. Тишину прервал звук грома вдали. К нему добавился шелест дождя, но у меня не было времени волноваться о погоде – я бродил по школе, останавливался, потом озирался, и снова отправлялся бродить, и все время что-то искал.

Спортзал. Склад. Комната уборщика. Актовый зал. Аудиовизуальная комната. Радиорубка. Мужской туалет. Я по возможности проверил все что мог. Кабинет физики.

Кабинет труда. Лаборатория естествознания. Кабинет музыки. Все, пока не осталось единственное место.

Пусть я провел там мало времени, но воспоминаний осталось много. Кабинет рисования.

Где же еще быть подсказке, как не тут? Поэтому я, боясь сам не зная чего, оставил его напоследок.

Под вспышки молний в окнах коридора я шаг за шагом приближался к кабинету рисования. Дымчатый мрак в школе только усиливал волнение. Смогу ли я найти подсказку в кабинете, который служил убежищем для нас с Макото? Если у меня не получится, второго шанса не будет, и душа Макото не вернется в это тело.

Только я взялся за дверную ручку, как – бах! – рядом ударила молния.

Пол ушел у меня из-под ног, и тут же я услышал крик из темного кабинета рисования.

Кто там?

Я залетел внутрь, но сколько ни озирался, во тьме никого не видел. Включив свет, я сразу же заметил девочку, которая забралась под учительский стол.

От внезапного света она замигала, но, увидев меня, затаила дыхание.

– Кобаяси...

Это была Сёко.

– Ох, – вздрогнул я.

С того дня я впервые оказался с ней наедине.

– Поче... почему ты тут? – спросил я, заикаясь.

Сёко тихо ответила:

– Делаю наброски углем.

– Наброски?

– И тут вдруг гроза... – Она робко высунула голову из-под стола.

Наши взгляды встретились, но мы сразу же отвели глаза.

– Наброски, в такой тьме?

– Да, я хотела порисовать.

– Так включила бы свет и рисовала.

– Тогда меня увидят учителя и отругают, – безучастно сказала Сёко и отвернулась. Яркая вспышка на миг осветила ее профиль.

– А-а-а-а-а!

Сёко с криком забилась под кафедру. Гром стих, но на этот раз она не собиралась выглядывать наружу.

– Все хорошо?

Я не знал, что делать, так что мне ничего не оставалось, как подойти к кафедре.

– Иди домой, раз тебе так страшно. Ты же все равно не сможешь рисовать. Я могу тебя проводить, если хочешь.

Конечно, я был так добр к Сёко оттого, что ощущал вину перед ней, но, кажется, она затаила на меня обиду и молчала, не поворачиваясь ко мне.

– Прости за тот день. Ну... на меня иногда находит. Я больше так не буду. Не переживай.

Но даже после моих извинений из-под кафедры доносилось только дыхание Сёко. Она упрямилась.

– Пойдем уже.

Тишина.

– Ты так и будешь тут сидеть?

Тишина.

– Гроза еще не кончилась.

Тишина.

– Через тридцать секунд снова молния ударит.

Тишина.

Прошло тридцать секунд.

И тут я разозлился.

– Да чтобы тебя этой молнией пришибло!

Выкрикнув это совсем по-детски, я резко развернулся и, забыв обо всем, быстрой походкой направился к выходу. С ней у меня ничего не получалось. Даже нахождение в одной комнате вместе с Сёко сводило меня с ума.

– Знаешь... – сказала Сёко, когда я уже почти вышел из кабинета. – Я никогда и не думала, что ты Маленький принц или еще кто, Кобаяси!

Ее голос звучал очень отчетливо. Когда я обернулся, она стояла перед кафедрой, выпрямившись.

– Я никогда не считала тебя красивым или еще каким, Кобаяси!

Почему-то сердце мое забилось, когда я увидел, что она походила на разъяренного взъерошенного щеночка.

– И никакой ты не принц. Ты плебей. Ты жалкий, я всегда это знала. Я всегда видела, когда ты грустный. И с самого первого класса тебя дразнили, помнишь? Я всегда наблюдала за тобой. Я знаю. Ведь надо мной в соседнем классе тоже издевались.

Дождь лил с такой силой, что Сёко еле было слышно. Я подошел поближе, чтобы разобрать, что она говорит.

– Когда я пошла в эту школу, то всегда была в стороне. Все было совершенно не так, как в начальной. Одноклассники вели себя как взрослые со странными претензиями. Мне было трудно поладить с новыми друзьями. Они говорили, что я медленная, что я отстаю. Что стоит мне подойти, как у них портится настроение. Я спрашивала, что не так, а они говорили, чтобы я отстала. Чтобы не прикидывалась милой. Меня избегали, прятали мою сменку, но я держалась и не плакала... В это время за тобой тоже гонялись по коридору, Кобаяси. Тебя окружали толпой, испытывали на тебе боевые приемы, стягивали с тебя штаны. Ты был отличной игрушкой для них. Как я могла не думать, что ты жалкий?

Сёко рассмеялась, но потом ее лицо исказилось.

– Но... Но ты, Кобаяси, тоже не плакал, и я думала, что мы похожи.

Я отвел глаза. Мне вдруг стало больно смотреть на Сёко, которая всегда, казалось, была готова расплакаться, но никогда не плакала.

– Ты не только не плакал, Кобаяси, тебе было совсем все равно. Ты совершенно безразлично, тихо и спокойно терпел. Как растение, которое ждет конца бури. Я ломала голову, как можно быть таким. Я думала, что в тебе что-то есть, и поэтому отметила тебя. И как-то раз я проследила за тобой и увидела, что после уроков ты идешь в кабинет рисования. – Сёко опустила глаза, словно погрузилась в воспоминания. – Когда я увидела, что ты рисуешь, я все поняла. У тебя, Кобаяси, есть собственный мир. Очень глубокий и такой прозрачный, и тебе там ничего не угрожает. Я так завидовала. И я так хотела себе такой же мир, что тоже записалась.

– В кружок рисования?

– Да. Я хотела быть как ты, Кобаяси. Я искала мир, где я могла бы стоять рядом с тобой, смотреть, как ты рисуешь, и повторять за тобой... И где мне бы ничего не угрожало, пока я там. Но потом оказалось, что я совсем не умею рисовать и никакого мира нет. – Сёко быстро улыбнулась. – Но рисование все равно меня успокаивало. В дни, когда случалось что-то плохое, я приходила сюда после уроков, чтобы расслабиться. И после этого у меня появлялись силы идти в школу на следующий день.

Небо озарилось вспышкой. Порыв ветра пронесся по кабинету рисования, и гипсовые модели закачались. Но Сёко больше не кричала. Она твердо стояла на ногах и продолжала рассказывать:

– Я так была рада, что в девятом классе стала учиться вместе с Кобаяси. Правда, может, я его слишком идеализировала. Я часто напридумываю себе что-то. Но все равно Кобаяси особенный. У него собственный, не похожий ни на что мир. И для меня, которая еле может удержаться здесь, его холсты были окнами в тот мир. Но однажды Кобаяси...

– Пришел в школу после долгого отсутствия и совершенно изменился, – неловко проговорил я, и Сёко горько улыбнулась.

– Я очень удивилась. Тебя долго не было в школе, а когда ты вернулся, то вдруг стал частью этого мира. Тот мир внутри тебя, Кобаяси, совсем исчез, и ты стал совсем обычным, как остальные мальчишки. Я расстроилась, потом пришла в ужас, и мне стало по-настоящему одиноко.

– Извини...

Я теперь раскаивался за те гадости, которые ей наговорил. Сёко вовсе не представляла себе идеального Макото. Для нее он был проводником, который помогал сделать эту невыносимую реальность чуть-чуть легче.

И мне вдруг стало стыдно оттого, что я обращал внимание только на боль Макото и совершенно забыл, что другим тоже может быть больно.

Ведь не только Макото.

Не только Сёко.

Не только Хирока.

Каждому в этом ужасном мире по-своему больно.

Я приуныл.

– Но это уже не важно. – В голосе Сёко вдруг послышалась неожиданная радость. – Ведь я поняла. Я думала о том, что ты мне сказал тогда, и теперь поняла.

– Что ты поняла?

– Ты не изменился, Кобаяси. Ты просто всегда таким и был, и вот вернулся к себе старому.

– Старому?

– Угу. Ты, Кобаяси, был мальчиком из этого мира. Простым, таким, как все. Но потом и я, и другие заперли тебя в том особом мире... Может, и тебе самому было там проще. А потом что-то случилось, и ты вернулся в этот мир. Ты снова стал таким же, как и был.

Она вдруг вскинула голову и торжественно добавила:

– Поздравляю, Макото Кобаяси.

И тут...

И тут меня охватило странное чувство, будто я долгое время неправильно застегивал пуговицы и, наконец, это заметил. Что-то во мне всколыхнулось. В словах Сёко таилось что-то очень важное.

– Прежний Кобаяси, как по мне, был хорош, но и новый тоже неплох. У тебя теперь острый язык, и ты стал злее, но зато сейчас с тобой проще разговаривать, и ты будто ожил, – сказала Сёко и посмотрела в потолок. – И к тому же я теперь знаю: ты, Кобаяси, хоть и изменился, но внутри остался совершенно таким же. Я хотела, чтобы ты был старым, удобным Кобаяси, но на самом деле я знаю, что тот Кобаяси и этот – они не отличаются, они совершенно одинаковые.

– Как ты узнала? – Мое сердце вдруг забилось быстрее. – Как ты это поняла?

– По твоей картине.

– Картине?

– Да, твоя картина. Как ты используешь цвет. Как ты наносишь мазки кистью, как ты смотришь на холст. Ты делаешь это, как Макото Кобаяси, – сказала Сёко.

И в этот миг...

Все вокруг заблестело.

Я медленно поднял голову и оглядел всю комнату свежим взглядом.

Стены цвета яичной скорлупы, теплого даже зимой. Бежевые полки в задней стороне класса. Шторы цвета индиго. Темно-зеленая доска впереди. Мольберты серебристого цвета. Белоснежные гипсовые модели. Каштановый берет, оставленный кем-то на голове одной из них. Заляпанный разноцветными пятнами краски пол. Белый блеск флуоресцентных ламп под запыленными кожухами. Темные волосы Сёко, которые отражали этот блеск. Везде были подсказки – да, везде было полно подсказок.

Не в силах поверить, я снова посмотрел на Сёко.

На ее щеках были следы сажи от угля, которым она делала наброски. Я вытянул руку и аккуратно стер их. Она тут же вздрогнула и съежилась. Мне так захотелось обнять ее, но я сдержался.

Малявка, которую не замечал Макото Кобаяси.

Эта малявка его и спасла...

– Постой, – сказал я, схватив ее за плечо. – Я скоро вернусь, только погоди.

– Ты куда?

– Неважно, только подожди. Я провожу тебя.

– Ладно...

– Да, да, только жди.

Кажется, Сёко что-то заподозрила, но я уже выбежал из кабинета рисования и помчался вперед. Я взбежал по мрачной лестнице в поиске совершенно пустынного места. Возбуждение переполняло меня, и только когда я открыл дверь с лестничной площадки на крышу, понял, что дождь уже ослабел. Гром и молнии прекратились.

А вспышки мерцали в моей голове.

15

Тончайшие шелковистые струи дождя беззвучно ложились на бетонную крышу. Тучи надо мной еще оставались тяжелыми, уже темнело. Спортплощадка внизу была окутана черным как смоль мраком.

Содрогаясь от холодного дождя, замерев между тьмой и мраком, я ждал его. Он должен был прийти. Он, с белым кружевным зонтиком в рюшах и ехидной ухмылкой на лице.

Наконец, со спины послышались шаги, и, оглянувшись, я увидел его. Пурапуру. С белым кружевным зонтиком в рюшах и неизменной ухмылкой на лице.

– Сколько раз я говорил, – встретив мой взгляд, сказал Пурапура и поднял зонтик повыше, – мы их сами не выбираем!

– Я понял, – сказал я с улыбкой. – Я понял, в чем была моя ошибка.

Пурапура кивнул.

Мы смотрели друг на друга сквозь пелену дождя.

И пока я глядел в его лазурные глаза, сердце мое постепенно успокоилось, и волнение улеглось.

И я решительно начал...

– Я совершил убийство.

Пурапура не изменился в лице.

– Я убил человека.

Он молчал.

– Я убил себя.

Тишина.

– Я хотел покончить с собой.

Прикусив губу, я закончил:

– Я – душа Макото Кобаяси, который покончил с собой.

И Пурапура вдруг швырнул зонтик высоко в небо и воскликнул:

– Бинго!

16

В этот миг пространство между небом и землей вмиг озарилось светом, таким ярким, что я зажмурился. Мое тело будто завертелось в водовороте, но я оставался спокойным и вспоминал.

Себя до самоубийства.

Потерянные воспоминания.

Четырнадцать лет жизни Макото Кобаяси.

Сколько себя помню, я всегда любил рисовать. И в то же время маленький я любил играть с друзьями на улице. Я был стеснительным, немного трусливым, но пользовался популярностью благодаря своим рисункам. Класса до четвертого-пятого дети толпились у моей парты на переменках. Я рисовал на бумажках героев манги или игр. Для меня это был золотой век.

Но к пятому классу тучи начали сгущаться. Одноклассники повзрослели, им больше не нужны были мои рисунки. Некоторые вежливо возвращали их мне со словами: «Спасибо, не надо». Мне же казалось, что они говорят: «Ты нам больше не нужен». И я стал утрачивать ощущение собственной ценности. Вдобавок я очень медленно рос, а низкорослые друзья вытягивались и обгоняли меня один за другим. Я ощущал себя певцом, который опускается в чартах все ниже и ниже.

К седьмому классу я уже достиг дна. Вначале стоило мне только что-то сказать, как один мальчик из компании, которая всегда держалась вместе, нарочно громко повторял: «Ну и зануда!», чтобы все вокруг смеялись. Постепенно все стали подражать ему и говорили: «Ну и зануда!» Я и так не был особо общительным, а после этого совсем потерял охоту болтать с кем-нибудь о пустяках. В это же время надо мной стали издеваться. По-настоящему. Все это уже прошло, но тем не менее даже теперь я не хотел об этом думать.

Спасали меня только семья и рисование.

Мицуру тоже меня задирал, зато родители баловали до безумия. Моя чересчур эмоциональная, но энергичная мать и всегда улыбчивый, доброжелательный отец. Только рядом с ними я мог вздохнуть спокойно.

В кружке рисования я забывал обо всем и предавался любимому занятию. Можно сказать, я и рисовал, чтобы забыть и погрузиться в любимое дело. Перерыв для души. Побег от обязанностей. Страстное хобби. И я даже не замечал Сёко, которая все время смотрела на меня.

В восьмом классе издеваться надо мной перестали, но среди новых одноклассников я ощущал себя не в своей тарелке. Теперь уже я избегал всех. Боялся, что только открою рот, как услышу: «Ну и зануда!» И потом все снова начнут надо мной издеваться. И никто их не остановит. Никто меня не спасет. Ни на кого нельзя положиться. Я не могу им доверять.

И я замкнулся в своем маленьком мирке.

Я рисовал все больше и больше мрачных, холодных картин.

Даже мне стало казаться, что это уже слишком.

И хотя мне было уютно в своем мире, в глубине души я искал чего-то другого. Постепенно у меня развилась депрессия, и к девятому классу меня ни с того ни с сего начало тошнить. Я не говорил родителям, которые и так слишком за меня волновались, но почему-то меня вдруг тошнило и рвало в туалете. И это было жутко, потому что причины такого состояния крылись в моем психическом, а не физическом состоянии.

Так продолжаться не может, решил я. Наверное, я так больше не могу. Надо что-то делать.

Но что?

Для начала я попробовал нарисовать светлую картину.

Прозрачное ясное небо. Чуть колеблющееся море. Меня вдохновил смелый облик лошади, которая поднимается с темного дна на поверхность.

Как в трансе, я принялся рисовать. Меня переполняла решимость. Я думал, что, закончив картину, постепенно выберусь из того мрачного и темного места, в котором я оказался.

Однако потом настал самый ужасный день. Хирока. Мать. Отец. Они, мои спасители, по очереди уничтожили меня. Их удары били по мне тяжелее всего потому, что я равнялся на них. Весь мир погрузился во тьму, и я больше не видел цвета. Тоска душила, тошнота только усиливалась, вокруг была одна ложь, а в голове теперь всегда клубился мрак.

И слово «смерть», которое маячило где-то вдали с седьмого класса, вдруг обрело четкость и цвет.

А не умереть ли мне?

Я задумался об этом всерьез. И вот уже эта мысль не уходила из моей головы. Мне было проще думать о смерти, чем о том, как жить дальше. Смерть стала казаться привлекательнее жизни.

Когда-то давно родственники купили за границей таблетки от бессонницы для матери. Отец сказал, что лучше их не пить, и спрятал. Я хорошо запомнил куда. И тайком достал их ночью.

И потом я совершенно спокойно, как бы невзначай, проглотил снотворное и запил водой.

И умер.

Почти умер.

Пока перед моей блуждающей душой не возник странный ангел и с улыбкой сообщил:

– Поздравляю вас с победой в лотерею!

– Поздравляю вас! Вы великолепно справились со вторым шансом!

Волна воспоминаний схлынула, и я снова оказался в узком промежутке между двумя мирами: небесным и земным.

Но на этот раз передо мной стоял Пурапура во плоти, весь в белом облачении, с расправленными крыльями. Я давно не видел его в образе ангела. Он снова обращался ко мне на «вы».

– Я думаю, вы уже поняли, что тут происходит, – начал Пурапура. – Пребывание в гостевой семье – не просто закалка души, но проверка того, может ли душа, которая отринула себя, как ваша, снова вернуться к себе. Так сказать, душевный тест-драйв. Естественно, гостевая семья на самом деле – ваша. Вам дается шанс снова посмотреть на место, где вы споткнулись, на ваши проблемы, на вас... Это же очевидно, не так ли? Впрочем, когда об этом сообщают с самого начала, эффект совсем не тот, поэтому я все утаил.

На такое откровенное бахвальство я мог только развести руками. Что я мог ответить? С самого начала в Пурапуре было много подозрительного.

Но наконец я собрался с мыслями:

– Знаешь что?.. Проводник из тебя совсем никудышный, раз ты умолчал о главном. Благодаря тебе я такого наворотил! И ты ведь нарочно все так повернул?

– Конечно! – Пурапура выпятил грудь. – Вы же выиграли в лотерею, но тем не менее, чтобы получить шанс и воскреснуть, вам нужно пройти сквозь испытания. Ведь мы не можем воскресить вас только потому, что вам повезло.

– Но вы заставляете людей думать, что им повезло случайно, обманываете их и делаете им больно...

– И в результате вы снова будете жить в теле Макото Кобаяси, за что вы втайне хотите сказать мне спасибо. Отличный результат.

Я вздохнул. Никогда мне не переспорить этого странного ангела.

Все же, как и сказал Пурапура, я был очень рад тому, что не умер в самом деле – не разобравшись с разными заблуждениями, не зная, как мое самоубийство повлияло на мою семью, не подружившись с Саотомэ, не обняв плачущую Хироку и, наконец, так и не заметив Сёко, которая, сама того не зная, спасла меня, – и тому, что моя душа не исчезла из круга перерождений и не лопнула, как пузырь в лимонаде. Я был правда очень, очень этому рад.

– И почему вы не можете открыто поделиться этими чувствами? – сказал Пурапура, распростерев руки.

Немного подумав, я ответил:

– Во-первых, я не такой человек.

– Это точно.

– Во-вторых, все случилось слишком быстро.

– Хе-хе.

– В-третьих, мне грустно от того, что ты меня обманул.

– Кхе-кхе.

– Наконец...

– Наконец?

– Мне просто страшно, – пробормотал я и посмотрел Пурапуре прямо в глаза. – Что будет со мной дальше?

Пурапура без заминки ответил:

– Вы и дальше будете жить в теле Макото Кобаяси.

– А ты что будешь делать?

– Отправлюсь на следующую лотерею и буду сопровождать победителя.

– И ты больше не будешь моим проводником?

– Вам он больше не нужен.

– Правда?

– Думаю, да.

Пурапура захлопал крыльями, будто был полностью в этом уверен. И это движение придало мне храбрости, хотя настроение мое по-прежнему оставалось немного кислым.

– Я вот вспомнил, что было до моего самоубийства, и снова утратил веру в себя.

– Почему?

– Не знаю, смогу ли я со всем справиться.

– Почему нет? – Пурапура нахмурился. – Разве вы не справились со вторым шансом?

– Но тогда это были не мои дела.

Да. Все это время Макото Кобаяси был для меня чужаком, просто временным пристанищем. Поэтому я смог вести себя так, как хотел. Я не думал о том, что будет дальше, снял все деньги, покупал все, что пожелаю, и говорил открыто все, что хотел и кому хотел.

– Но теперь я больше не могу так себя вести. Мне нужно быть осмотрительным. Я боюсь. А еще мне жаль денег.

Вдруг я ощутил просто безумное раскаяние в том, что потратил двадцать восемь тысяч иен на пару кроссовок.

Пурапура расслабил крылья и взглянул на меня. Его голубые глаза были лазоревыми, как небо без туч. И эти глаза врали мне, злили меня, насмехались надо мной – но всегда, всегда наблюдали за мной.

– Считайте это жизнью в гостевой семье.

– В гостевой семье?

– Конечно. Вы снова проведете некоторое время в земном мире и вернетесь назад. Самое большее – несколько десятилетий. Одну человеческую жизнь. Так что относитесь к этому как к длительному пребыванию в гостевом доме.

– Постараюсь.

Несколько десятилетий, одна человеческая жизнь.

Длительное пребывание в гостевом доме.

Наверное, так и правда проще думать об этом.

– Теперь правил не будет. Вы можете проводить время как хотите в предназначенной семье. Правда, вы не можете от нее отказаться.

– То есть я не могу уйти? – вмешался я. Пурапура приподнял одну бровь:

– А вы хотите?

Я не ответил.

Что ни говори, я не был уверен, что хотел бы вернуться в этот мир.

Пурапура будто прочитал мои мысли:

– Если в земном мире вам станет неуютно, то помните об этих четырех месяцах вашего второго шанса. Об этой свободе, когда вас ничего не стесняло. И о людях, которые вас поддерживали.

Молча глядя под ноги, я вспоминал эти четыре месяца.

Четыре месяца общения с разными людьми. Четыре месяца размышлений.

Только благодаря им всем я смог снова стать собой.

– Что ж, пора возвращаться в земной мир, – сказал Пурапура, будто анонсировал прибытие на конечную станцию. – Сёко в кабинете рисования уже ждет не дождется.

Я вспомнил о ней. Точно, я же оставил Сёко в этом холодном классе.

– А ваша семья ждет вас дома. Они обсуждают, что подарить вам на день рождения через две недели.

Я кивнул.

– Возвращайтесь побыстрее, садитесь за книги, и вы обязательно поступите в одну школу с Саотомэ.

Я кивнул.

– А Хирока ждет, когда вы закончите голубую картину.

Я кивнул.

– Вы должны быть в этом мире.

Я кивнул. Да, я должен быть в этом мире.

С закрытыми глазами я представил мир людей, которые ждали меня.

Этот порой ослепительно яркий, многоцветный мир.

Пора назад, в водоворот ярких красок.

Жить вместе со всеми среди ярких цветов.

Пусть даже порой непонятно зачем...

– Спасибо, Пурапура, – сказал я ангелу. – Я тебя не забуду.

– Я тоже вас не забуду, – сказал он, приняв свой неизменно невозмутимый вид. – Спасибо вам за труды.

– Ты первый, с кем я мог поговорить.

– Приступаю к моей последней обязанности.

– С тобой можно было обсудить все!

– Я должен вернуть вас в мир земной. Следуйте моим указаниям.

– И в то же время было так просто!

– Итак, замолчите и сосредоточьтесь.

– Может быть, это из-за того, что ты ангел...

– Пожалуйста, замолчи.

– Ты не человек, ты не обижаешься. И тебя нельзя обидеть. С тобой было очень просто.

– Да заткнешься уже ты, наконец?

Меня огрели подзатыльником, и я удивленно замолчал. Подняв голову, я увидел, как Пурапура совершенно по-земному смотрит на меня.

– Ты долго болтать будешь? Замолчи уже и слушай, что я тебе говорю. Меня уже на следующей лотерее ждут.

Это было в стиле Пурапуры. Но, несмотря на грубость, в его лазурных глазах горел крохотный огонек печали, и мне этого было достаточно.

– Итак, зажмурься.

Я зажмурился. Теплая капля покатилась по щеке.

– Сделай глубокий вдох.

Я сделал глубокий вдох. Что-то до боли сдавило грудь.

– Думай о том, как ты хочешь домой, и сделай шаг вперед. Так ты вернешься в свой мир. Пока, Макото Кобаяси! Живи счастливо!

– Пока, Пурапура!

И я сделал шаг назад, к себе...

Примечания

Лав-отель, или отель любви, – гостиницы, сдающие номера парам на короткий срок.

В Японии существуют государственные и частные старшие школы. И те и другие – платные, однако плата в государственных школах ниже, а конкуренция среди поступающих – выше.

Lullaby(англ.) – колыбельная.

«Гомэн соро» – очень вежливая и сильно устаревшая форма извинения в японском языке.

Дзёмон (13 тыс. лет до н. э. – 300 г. до н. э.) – период древнейшей истории Японии, время первобытных охотников и ранних сельскохозяйственных общин. Одна из особенностей культуры эпохи Дзёмон – керамические женские статуэтки догу, вероятно, связанные с культом плодородия.

Эпоха Ямато (225–710) – период возникновения древнего японского государства Ямато. В эту эпоху также существовали ритуальные керамические фигурки ханива, которые устанавливались на вершинах погребальных курганов.

Это МориМногоцветье

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Примечания

Это Мори
Многоцветье