Банши

Вам когда-нибудь приходилось сталкиваться с тем, что вы не смогли объяснить каким-либо словом? Большинство из вас на этот вопрос ответили бы отрицательно. Но найдутся и те, кто согласятся со мной. Наверное, вы задаетесь вопросом, почему я об этом заговорил. Возможно, это из-за того, что я сам столкнулся с необъяснимым.

Лето 2003 года

Это было наше последнее лето в роли учеников школы, через год в это же самое время мы будем студентами и разъедемся кто куда. Поэтому я, Бен, Кейтлин, Синди, Том и Дин решили провести его в загородном доме семьи Уолш, то есть Тома и Кейтлин. За день до поездки мы собрались в кафе и составили список всего необходимого. Долго спорили, что будем брать, на чем поедем. Решили накупить всего понемногу и поехать на машине Тома, поскольку она самая вместительная. На следующий день утром мы собрались у дома Уолшов. Загрузив вещи, мы отправились в путь. Ехать нам пришлось два часа.

– Бен, включи нормальный музон, – сказал я.

– А что не нравится, а? – спросил Бен. – Классная же песня, да, ребята? – спросил он у остальных.

Все в знак согласия закивали, и я, не споря дальше, уткнулся в телефон. Около двенадцати мы были на месте. Это был красивый двухэтажный дом. Когда мы вышли из машины, было решено все отнести в дом и отдохнуть.

Сейчас, вспоминая эти дни, кажется, это было не со мной, а с кем-то другим. Наверное, дело в том, что в разном возрасте мы видим, слышим и чувствуем все по-разному. Тогда для семнадцатилетнего пацана это было одной из лучших вещей, что только могла произойти. Но сейчас, спустя годы, я понимаю: это обычный отдых в кругу друзей после изнурительного учебного года.

Дом внутри так же красив, как и снаружи. Картины, семейные фотографии семейства Уолш, старинное оружие, сабли, клинки, ружья – все это висело на стенах тут и там. Том и Кейтлин устроили нам экскурсию по дому, потом показали, кто и где будет спать. Я, Дин и Бен устроились в гостевой комнате на первом этаже. Синди и Кейтлин – в последней комнате. А Его Величество Том, как он себя назвал, один устроился у себя. Когда все были устроены, мы переоделись и начали обустраиваться. Девочки занялись кухней, а мы отправились исследовать окрестности. Вернувшись, мы пообедали и начали играть в «Монополию», которую нашли дома. Игра так сильно нас затянула, что мы не заметили, как Солнце уступило свои права Луне.

Перед домом была беседка – ротонда^[1], в которой мы устроились.

– Слушайте, ребята, ну, дом, конечно, классный, – восхищенно сказал Дин, – я бы тут жил круглый год.

– Согласна. Здесь так красиво и уютно, – сказала Синди.

– А ты что скажешь, Мэтт? – спросила меня Кейтлин. – Тебе здесь нравится?

– Продайте мне этот прекрасный дом, или я его у вас украду, – лирично и с долей комичности произнес я.

Все начали смеяться, а Том, похлопав меня по плечу, сказал:

– Извините, сеньор, но сие великолепие не продается.

И вся беседка наполнилась нашим смехом.

Так мы просидели несколько минут, и вдруг Том спросил:

– Хотите, расскажу легенду про этот дом?

– Опять он за свое, – раздраженно сказала Кейтлин. – Ребята, не слушайте его, это просто страшилка, которой нас пугали в детстве, и все.

– Если это просто «страшилка», как ты выражаешься, – сказал Том, – то и бояться нечего.

– Да ладно, Кейтлин, пусть рассказывает, – вмешался Бен. – А если кто-то боится, – на этих словах он повернулся к Синди, – пусть закроет уши.

– Да не боюсь я, – раздраженно ответила Синди. – Будто вы во время просмотра ужастиков не пугались.

– Может, и пугались, но не так сильно, как ты, – сказал Дим, смеясь.

Пока не началась драка между этими тремя, я предложил Тому рассказать свою историю.

– Данная история связанна с нашей семьей, – начал Том. – В 1885 году наш предок Маркус Уолш начал стройку этого дома. Сюда он должен был переехать вместе с новоиспеченной супругой и годовалой дочкой.

– И что в этом страшного? – перебил его Бен.

Том пропустил эту реплику мимо ушей и продолжил:

– Когда он только начал строительство, ему говорили, что это место нехорошее и есть легенда, согласно которой давно здесь жила одна ведьма, и именно там, где он решил построить свой дом, ее со жгли. Но Маркус не послушал их и начал строительство. Через несколько недель один из рабочих упал с крыши и разбился насмерть. На это никто не обратил особого внимания, посчитали несчастным случаем. Спустя некоторое время такие случаи участились, и по окрестности прокатилась молва, мол, проклятое место забирает жизни за то, что его потревожили.

– А может, это просто совпадение? – дрожащим голосом спросила Синди.

– Один раз – это случайность, два раза – совпадение, а три – закономерность, – с важным видом сказал Дин.

– Конечно, великий философ, вы абсолютно правы, – пафосно сказал Бен и все рассмеялись.

– Но, – снова начал Том, – все же строительство было успешно закончено. Не прошло и года, как вдруг их дочка заболела. Врачи тогда не смогли понять, в чем проблема, и родителям оставалось только смотреть, как она медленно угасала.

– Как грустно, – захныкав, сказала Синди.

– Да. Жалко девочку и родителей.

Подождав, пока ребята закончат, Том продолжил:

– Именно в это время Маркус впервые ее и увидел. Сначала он подумал, что это просто старушка, но приглядевшись, он увидел уродливую старуху со спутанными черными волосами, с одной единственной ноздрей и выпирающими передними зубами. И как только он захотел подойти ближе, она исчезла. На некоторое время он забыл об этом, но в день, когда его дочь умерла, они с женой услышали душераздирающий крик, который напоминал то ли плач ребенка, то ли волчий вой. И, выйдя из дома, увидели истошно кричащую старуху. Муж с женой ужаснулись и тотчас вернулись домой, закрыв все окна и двери.

– Все, хватит, – прикрикнула Синди, – с меня хватит, я больше не вынесу.

– Это еще не конец, – спокойно отозвалась Кейтлин. – Давай я закончу? – обратилась она к брату. Тот лишь утвердительно кивнул. – После этого Маркусу стало интересно, что же это было такое. Ведьма? Колдунья? Или просто их разум играется с ними? Просмотрев и прочитав несколько книг, пришел к тому, что это была банши – дух-покровитель, который оповещает о смерти. После этого наша семья внимательно вслушивалась и присматривалась в пустоту ночи, когда кто-то был на смертном одре.

– Круто, – сказал Дин. – То есть если эта банши вопит, то кто-то умрет?

– Именно. Но если вы не связаны с нами кровными узами, то не сможете ее увидеть, лишь слышать ее пронзительный крик.

– Теперь мы точно не уснем, – сказал я. – Может, фильм посмотрим?

Все согласились. Зашли в дом, включили фильм и стали смотреть. Так мы и уснули все вместе в гостиной. Наутро никто об этой истории и не вспомнил.

Пять дней мы наслаждались отдыхом. На шестой день Кейтлин спустилась к нам в кухню, подозвала брата, и оба они скрылись в кабинете.

Спустя минут пятнадцать Кейтлин вышла заплаканная, за ней – озадаченный Том. На наши вопросы ни один, ни другая не ответили. К вечеру все стало хуже. Кейтлин стала выглядеть как призрак: бледная, огромные круги под глазами, красные заплаканные глаза. Она стояла у окна и вдруг закричала, испугав всех:

– Смотрите, смотрите! Вы ведь видите ее, да? Видите?

Перепугавшись, мы бросились к окну, но ничего не увидели.

– Там никого нет, – сконфужено сказал Дин.

– Точно, – подтвердил слова Дина Бен.

– Кейтлин, если так пытаешься меня напугать, не стоит, я и так напугана.

– Да нет же, вон там, за тем деревом.

– Там никого нет, – сказал я.

– Вообще-то там стоит девушка с длинными белоснежными волосами, в сером плаще... – вымолвил Том.

– С красными глазами, – перебив брата, сказала Кейтлин.

Повисла гробовая тишина.

– Если... Если только я и ты ее видим, то значит, это она... банши, – дрожащим голосом сказала Кейтлин.

– Наверное, – спокойно отреагировал Том. – Не стоит так паниковать: ни я, ни ты ничем не болеем и умирать не собираемся.

– Ребята, это жутко, – сказал Бен.

– Ладно, давайте отвлечемся, посидим...

Договорить Дину не дал телефонный звонок. Том взял телефон и после недолгого разговора сказал:

– Надо поехать за дедом, хочет кое-что отсюда забрать.

– Ладно, поехали вместе, – сказала Кейтлин. – Ребят, вы одни справитесь?

– Конечно, не волнуйтесь.

Том и Кейтлин сели в машину и уехали. Мы же занялись готовкой, поскольку были очень голодны. Съев ужин, мы разошлись по своим комнатам. Посреди ночи нас разбудил пронзительный крик. Выскочив из своих комнат и спустившись вниз, никого не увидели, но крик все не прекращался. Крик стих так же резко, как и начался. Вспомнив рассказ Тома, мы вышли на крыльцо, но никого не увидели. Под впечатлением от всего этого мы не смогли уснуть, а когда утром Уолши не вернулись и не отвечали на звонки, мы забеспокоились. К полудню позвонила миссис Уолш и сообщила нам, что машина ребят вылетела в кювет. Все, кто находились в ней, погибли.

Сейчас, вспоминая об этом дне, мне кажется, что все события толкали их к этому моменту. Просьба деда, решение ребят поехать ночью, решение Кейтлин поехать с братом, невнимательность на дороге и злосчастный кювет, куда полетела машина.

Но как бы там ни было, последние пятнадцать лет я, Бен, Дин и Синди приезжаем в этот дом и справляем их день рождения. Каждый год, собравшись, вспоминаем наших друзей, которых смерть забрала слишком рано.

Сказка про зайку, лисенка и медвежонка

В еловом лесу жили-поживали птички и зверушки. Жили в мире, вместе играли, вместе ходили бабочек ловить, а вечерами концерты устраивали. Зайка серенький играл на скрипочке, лисенок стучал по барабанчику, а скворец песенки чирикал. Допоздна зверушки пели-плясали, а потом по домам разбредались. Зайка серенький жил в деревянном домике с расписными ставенками, лисенок – в норке, а скворец – в гнездышке на крыше зайкиного дома. По соседству жил медвежонок в домике из кирпича, и лесные обитатели частенько приходили к нему чай пить. Медвежонок пек им пирожки с яблоками, доставал из закромов сладкий-пресладкий мед и заваривал сладкий-пресладкий чай, а для скворца у него всегда находилось несколько толстых сочных червячков. Медвежонок любил играть на балалайке и развлекать гостей веселыми песенками. Иной раз гостей принимал и зайка, но предлагал он друзьям сырую морковку, и лисенок с медвежонком ели ее безрадостно, просто чтобы зайку не обидеть. А лисенок и рад был гостей принять, да медвежонок бы к нему в норку не пролез.

Когда припекало солнышко и в домиках становилось жарко, зверушки собирались у речки – зайка мочил водой ушки и хвостик, лисенок пытался рыбку поймать, а медвежонок неуклюже бултыхался неподалеку от берега. Однажды лисенок зацепил рыбку лапкой и сумел ее на берег вытащить. Медвежонок хотел рыбку на огоньке зажарить и съесть, а зайчик заплакал и попросил ее выпустить обратно. Сжалился медвежонок и обошелся без рыбки.

Пошли однажды лисенок, медвежонок и зайка клубнику собирать. Зайка целую корзину набрал, лисенок – две корзины, а медвежонок плохо искал и только пару ягодок нашел, зато углядел в лесной чаще куст сладкой малины. Наелся медвежонок малины, а что не съел, сложил в корзинку и друзьям своим отдал.

Наварил зайка малинового варенья и пригласил к себе лисенка и медвежонка. Лисенок пришел не с пустыми лапками, а с банкой клубничного конфитюра, а медвежонок, как обычно, с медом. Скворец тоже прилетел и принес щепотку орешков.

Наступила осень, тучки на небе стали хмуриться, холодать начало. Надел зайка теплый жилетик и вышел на улицу зарядку делать. Приседал он, наклонялся, по кругу бегал, но все равно замерз и поспешил в домике укрыться. Затосковал зайка, что холодно теперь будет до весны, и принялся вязать друзьям шерстяные носочки. Медвежонку связал ярко-красные, лисенку – синенькие, и даже скворцу связал крохотные штанишки. Обрадовались зверушки теплой одежке, надели носочки и принялись в них танцевать. Лисенок предложил зимними вечерами разучивать танцы, а медвежонок сказал, что можно декламировать друг другу стишки. Зайка думал-думал и решил, что можно будет выходить и кататься по речке на коньках. Медвежонок вынес из комнаты свои коньки и пригорюнился, что не заточены. Лисенок сказал, что заточить коньки сможет суслик, который живет на другом конце леса. А зайка еще подумал и предложил кататься на лыжах. И стали зверушки зиму ждать.

Пришла зима, снежок пошел, лес в сугробах утонул. Бывало, выйдет поутру зайка из домика и тут же по коленочки увязнет. Лисенок еле выбирался из норки, так ее снегом заносило. Однажды ждал-ждал его зайка, а лисенок все не выползает. Разгреб зайка снег, заглянул в норку, а лисенок лежит мертвый и окоченевший. Горько заплакал зайка, ножками затопал, побежал всех зверей известить о случившейся беде. Долго горевали лесные жители, суслик и белочка даже заболели с тоски, а медвежонок заперся в своем кирпичном домике и несколько дней не выходил. Похоронили лисенка под кустиком, и вместо памятника большой камень на могилку положили. На камне зайка мелом нацарапал имя лисенка и камушек облил горячими слезками. Каждое утро зверушки ходили навещать могилку и клали на нее засушенные цветочки.

Минул месяц, минул второй, зиме конец пришел. Зайка перестал улыбаться, и даже яркое солнышко его не радовало. Медвежонок в гости к себе больше не звал, только книжки читал с утра до ночи. А скворец петь прекратил. На коньках и лыжах зверушки так и не покатались и новогодние праздники не отметили. С тоской думал зайка о том, что растает речка, а некому теперь будет там лапкой рыбку ловить. И решил зайка, что больше вообще не будет на улицу выбираться.

Неделя прошла, вторая – не выходит зайка. Раз утром проснулся он от стука в дверь – медвежонок своей лапой косолапой к нему стучался. Не хотел зайка дверь открывать, да неудобно не впустить в дом старого друга. Открыл он дверь, а медвежонок в лапе баночку меда держит и предлагает угоститься.

Вздохнул зайка и пошел на кухню чаек заварить. Заварил, позвал медвежонка на кухню, тот притопал, и вслед за ним скворец влетел. Тут увидел зайка, что медвежонок одет в подаренные им носочки, и снова про лисенка вспомнил. Полились слезы у зайки, а медвежонок его приобнял и сказал, что ничего уж не поделать, не вернуть лисенка. Сели друзья за стол, но зайке чай в горлышко не лезет. Тут медвежонок улыбнулся и предложил спеть любимую песенку лисенка. Стал зайка напевать, а голосок у него дрожит, и в горлышке все застыло. Медвежонок подошел к зайке, затылок почесал и признался, что это он задушил ночью лисенка, а норку снегом завалил, чтобы никто ни о чем не догадался. Закричал зайка и кинулся к двери, да медвежонок его ловко за горлышко схватил и поднял в воздух. Стал хрипеть зайка, ножками дергать, а медвежонок его держит и смеется. Подлетел скворец, хотел медвежонка клюнуть, да тот свободной лапой его ударил, и замертво упал скворец. Задохнулся зайка, и язычок у него наружу вывалился.

Отпустил его медвежонок и сел за стол мед доедать. Всю баночку меда съел, мордочку вытер и вышел из дому. По пути встретилась медвежонку белочка и спросила, как там зайчик поживает. Заплакал медвежонок и сказал, что зайка от тоски с ума сошел, убил скворца, а сам удавился. Ахнула белочка и хотела было в дом зайки побежать, но схватил ее медвежонок и в свой кирпичный домик отнес. Привязал к стульчику и думать стал, что с ней делать. Хотел сначала задушить белочку, но понял, что надоело ему это. Размышлял медвежонок, размышлял, да и домыслил: прошел в сарай рядом с домом и лопату взял. Пришел к белочке и отсек ей лопатой голову. Покатилась белочкина голова по полу, а медвежонок схватил ее и принялся ею, будто мячиком, играть.

Вдоволь назабавился, а потом подумал, что давненько мясного супа не едал. Выпотрошил медвежонок белочку, суп сварил и ел так, что за ушами трещало. Вышел медвежонок на улицу, а братик белочки бегает по поляне, сестрицу ищет. Стал его медвежонок утешать, сказал, что вернется белочка. Заплакал брат белочки и запричитал, что никогда белочка не пропадала ночами. Посмотрел медвежонок на него ласково, по спинке похлопал и дальше пошел.

Не вернулась белочка, не вышел из дому зайка, не ловил больше лисенок рыбку в речке. А медвежонок играл сам себе на балалайке да время от времени супчик из лесных зверушек кушал.

Девушка-фламинго

Согласитесь ли Вы, читатель, что в лихую годину, во дни неприятностей и унижений некоторый зрительный или музыкальный образ (у каждого свой) может нас успокоить и ввести в состояние здорового равновесия? Все забыто или отставлено в сторону, словно незнакомый лейтенант приказал вам: «Отставить!» Что отставить? Да все: капризы взрослого ребенка, претензии супруга, измену любимого человека, коварство друзей, разборки на работе, наглые звонки коллекторов, просто безденежье, несбывшиеся надежды, провал на выступлении – да что угодно, хоть смертельную болезнь.

Я обнимаю себя невидимыми крыльями и говорю: «Валюха, ты фламинго». Я фламинго, чтоб вы знали! Сейчас я улечу в дальние дали! Вожак построит нас, таких же розовых цапель, как и я (количеством примерно двадцать-тридцать, а то и сорок), в несколько рядов, будет много раз окидывать нас директивным оком, кому-то велит подтянуться и застегнуть розовые сапожки, кому-то крикливо прикажет выбросить из кармана GPS. Кому он нужен, этот GPS, если он, вожак, крылом покажет нам, куда лететь.

Для начала отрепетируем: он крылом взмахивает, а мы за ним. Не хватает только музыки, но она у меня уже звучит в ушах. Адажио Альбинони в исполнении Сопрано Турецкого. Девушки в розовом идут одна за другой и поют. Оркестр аккомпанирует. Под эту музыку мы и воспарим: мы будем лететь красивым темно-серым клином, если смотреть на нас сугубо снизу. Вы никогда такого не видали? Если же смотреть на нас вполне себе сбоку и в то же время снизу, то мы розово-серые, когда исчезаем в голубой безоблачной дали. Или совсем розовые, если мы дружно, строем летим на фоне сероватого наползающего заката. Потом уже мы не видны совсем. Мигрирующий народ, как пишут о нас в рекламе документального фильма о нас же. Нас уже не видно, но мы сами еще различаем отдельные очертания прежнего места, илистые солоноватые берега приморского пруда (этанга, как говорят французы, или лимана, как говорят на Украине) в Палавасе, Гранд-Мотте или Карноне. Вожак делает прощальный круг, и мы за ним повторяем его. Повторенье – мать ученья. Мы не забудем эти места. Птицы помнят очень долго, мы же на редкость умные существа.

Но иногда бывает и так, и даже часто бывает так, вот послушайте. Две-три цапли фламинго остаются на всю зиму, покинутые своей стаей. Стае надо лететь в Африку, чтобы весной вернуться сюда, а слабые или больные фламинго пусть борются здесь за свое выживание в одиночестве, если у них это получится. Такие одиночные птицы поникшими клювами утыкаются в ил. Становится непонятно, живы они или отошли в мир иной, чтобы не обременять проблемами собратьев. Это своего рода евгеника, но, конечно, не столь жестокая, как в Третьем рейхе. Но вообще в животном и тем более в птичьем мире все не так подло, или я ошибаюсь?

Человека, который робко напросился к нам в микроавтобус, звали Игорь Хавкин. Мы – это неробкий десяток русских женщин вперемешку с немногочисленными мужчинами. Все мы временно примкнули к русско-французской ассоциации «Избушка». Поистине временно, потому что, несмотря на все усилия супружеской четы – президента этой новоиспеченной ассоциации француза Жака и его молодой жены из Киева Ксюши, – русских сплотить было невозможно.

Чего только ни делал Жак, чтобы объединить постсоветских граждан вокруг любимой супруги! И хор организовывал, и в свой абрикосовый сад возил, где мы вели хороводы вокруг его великолепной паэльи, и в Испанию нас возил на рекламную акцию складных лечебных кроватей, сдобренную самодеятельным спектаклем «Кармен». Уже в автобусе по дороге из Испании многие русские перессорились (кто-то вел себя бесцеремонно по отношению к французским супругам), и впоследствии эта ссора еще долго аукалась. Жак был ресторатором, эстрадным певцом, скульптором, всюду преуспел, стал известен не только в узких, но и довольно широких кругах, однако его маленький французский ресторан-кабачок разорился, скульптуры не покупали, призы за них не вручали, хотя и восхищались ими. Петь на эстраде под громкие аплодисменты удавалось только раз в году – 14 июля.

Жак был пье-нуаром, то есть выходцем из колониальной еще Франции, арабов не любил, а за нечестную конкуренцию со стороны относительно дешевых национальных ресторанов возненавидел не только арабов, но и мексиканцев вкупе с китайцами.

Словом, всюду нешуточные разборки. Лучше вообще меньше бывать в смешанных компаниях. Обязательно куда-то тебя вовлекут, а потом еще и обвинят. Но я немного опережаю события в своем повествовании. Эти все разборки произойдут, но гораздо позже. Сначала был тот большой автобус в Испанию. А потом вот этот микроавтобус на лиманы. Публика уже немножко другая, все-таки не все в курсе, что там произошло в большом автобусе. Вот этот Игорь точно был не в курсе, потому что его никто, кажется, не знал, и он никого. Он держался немного в стороне, но не потому, что был высокомерен, как иные. Его что-то сильно смущало и беспокоило. Тогда, на лиманах, мне казалось, что мы совсем незнакомы. Хотя он посылал мне немножко неловкие, странноватые приветственные знаки. А позже, когда я приехала домой, я вспомнила, что мы все-таки были знакомы.

Меня осенила эта догадка поздно вечером, когда я вернулась домой под аккомпанемент ворчания мужа, который давно превратился в совсем нелюдимого бирюка и не захотел ехать с нами на лиманы. Он, крупный ученый, автор фундаментальных работ, откровенно презирал всех русских, которые не из ученого мира. Откровенно, но тихо, подобно тому, как Жак презирал арабов и мексиканцев. Негативные чувства вообще однообразны, монотонны, скучны. Более интересны нашим мозгам и душам проявления дружеского интереса, взаимной увлеченности, любви. Презрение только отчуждает людей друг от друга, мешает решать общечеловеческие задачи, которых наблюдается множество и будет еще больше. В общем, неправ ты, Федя (так я зову своего мужа). Я давно опасаюсь, что его бегство от людей есть проявление шизофрении (читала в Интернете). Исходя из этой максимы, он совсем не белый и пушистый, и ожидать можно всего! Иногда это все и происходило! И я чувствовала себя до предела оплеванной его презрительными речами. Но вернемся к этому Игорю. Я отвлекаюсь.

Игорь был неброско, но все-таки картинно красив. Плечи косая сажень, высокий, не менее 190 см рост, светло-каштановые, чуть волнистые волосы. По весу ничего лишнего. Нет даже и намека на модное ныне пивное пузцо. Открытые, большие серые глаза, слегка показывающие некое страдание, но это часто бывает у русских эмигрантов. Прибавьте еще выразительный актерский голос. Как формируются такие имиджи у безработных франко-русских нищебродов, ума не приложу. Помните Андрея Макина? Тоже иконописный красавец. Жил в Париже под мостом, а потом стал трижды Гонкуровским лауреатом, да еще и орден Почетного легиона получил.

Игорь же как-то бегло заметил, что работы тут не нашел и живет на пособие. Супруги у него явно не было. В «Избушку» не принято было приходить поодиночке, если у тебя есть семья. Я же вот пришла с младшим сыном Костей.

Так вот (продолжаю, хотя не устали ли вы, читатель, от моего немного нудного описания? Но дальше будет интересней, ручаюсь) этот Игорь был уходящим типом русского красавца. К его строгой мужской красоте прибавлялась некая робость и пришибленность, неприкаянность, безулыбчивость. Как в старину говорилось, у Бога теленка съел. Но в его возрасте, который на глаз определить было трудно, что-то вокруг сорока-сорока пяти, этот съеденный теленок не портил общего впечатления. По мне, лучше пришибленный красавец, чем самонадеянный и наглый обладатель грубых, уродливых черт.

Сидя между мной и Костей, Игорь своим хорошо поставленным, но довольно тихим голосом рассказывал мне всю дорогу, что едет на лиман ради одной птицы фламинго, которую покинули ее собратья еще в ноябре, а она живет и тихо роет клювом дно в поисках добычи. Я спросила его, не подкармливает ли он ее, предполагая, впрочем, что это невозможно. Он из тех, кто не слушает и не отвечает на вопросы. Но я не обиделась ничуть. В конце концов, я лет на пятнадцать его старше, следовательно, мудрее. Может быть, я вообще тут всех старше.

– Вот она! – воскликнул он, когда мы лениво выкатились из автобуса, разбились на пары-тройки и стали смотреть на птиц со стороны автострады. Ближе подойти к лиману было невозможно. Я с трудом различила среди мелких белых цапель и нахальных голенастых чаек одинокую розовую птицу, уткнувшую клюв в дно. – Это она! Это моя девушка. Ее зовут Рая.

Какие-то члены нашей «Избушки» показывали на нее мизинцем, но Игорь указал правильно, то есть указательным пальцем, как и положено по правилам хорошего моветона. Ведь воспитанный тип, пусть и не от мира сего.

Шедший вблизи от нас мой вечно насмешливый подросток Костя разворчался по поводу Игоря:

– Мама, да он полное шизо! Птица – его девушка. Зачем мы вообще сюда приехали?

К счастью, Игорь явно не расслышал этой фразы. Он, казалось, жил словно бы вообще в другой, параллельной реальности, где девушки легко превращаются в розовых цапель.

– Рая так Рая, тебе жалко, что человек так назвал птицу? Ты вот своего попугая назвал Монморанси, и ему трудно это имя повторять. Назвал бы Петрушей, – я пыталась слегка пришикнуть на него. – Здесь русские все немножко странные. Это специфика эмиграции. Вы же сами вчера с Егоркой на эту тему переписывались в МСН. И мы с тобой странные, и папа. Это планида наша такая.

– Откуда ты знаешь про МСН? И не трогай папу.

– На МСН ты с моего ноута писал, я поневоле видела.

– Блин! Шпионка!

– Блин – это не междометие для человека из хорошего общества. Это язык быдла, все эти блины...

– Быдла?! Значит, ты социальный расист!

– Я-то пусть социальный расист, а ты мной не руководи, пожалуйста. «Звеньевой рукой водил, нами он руководил». И, презирая Игоря, ты сам аттестуешь себя социальным расистом.

– Ну вот! Пусть мы и странные – не факт. Ты странная на самом деле, а я не странный. Ну давай на обратном пути от него отсядем.

Пришлось так и сделать. Костя упорный донельзя, весь в папу. И я уступила ему еще и потому, что хотела похвалить его за то, что он не произнес ни одной французской фразы за все время общения со мной.

Этот день был восьмое марта, его мы потом и отметили малым коллективом «Избушки» в каком-то скромном приморском кафе. Игоря перед кафе как ветром сдуло – наверное, ни одного лишнего еврика в кармане. Я только помахала ему рукой, смущенно и незаметно от Кости.

А поздним вечером вдруг подумала, что он – тот самый Игорь Хавкин, который расплевался с некоей Сусанной Георгиевной, «Сузи», как ее тут запанибрата звали. Сусанна была истовой прихожанкой старокалендаристской православной церкви. Да, эта церковь была православной, но в своем роде сектантской, оторвавшейся от матери-церкви еще в 1927 году. За незнанием других местных церквей, я натолкнулась по прибытии из России именно на эту церковь.

Посоветовала ее мне некая Лара, которая жила во Франции уже лет пятнадцать, которая была очень общительная и любила со всеми прибывающими экспатами знакомиться (редкий случай) и которая великолепно пела на клиросе любой церкви, хотя немного и в оперном стиле. Совет Лары и привел меня в эту церковь на улицу Жан-Жак Руссо, где я на радостях решила перезнакомиться со всем приходом. Сразу же после литургии в разговоре сошлась вот с этой Сусанной, маленькой стройной старушкой девяноста двух лет (Лара потом заметила мне, что ей уже около ста), до сих пор привлекательной, с густыми натуральными светлыми буклями, с выпуклыми голубыми глазами в обрамлении чуть подкрашенных ресниц. Выяснилось, что жила она недалеко от нас, и она охотно к себе пригласила.

Я пришла к ней, когда в доме у нее убиралась домработница (фам де менаж), которая же и принесла нам чай из кухни. Сузи была смешлива, бойка, вспоминала переезд из Крыма в Бизерту (Тунис) в 1921 году, когда села на пароход вместе со всей семьей, еще будучи маленькой девочкой, но в пути один раз пароход тонул, они чудом спаслись, папа был крупный нефтепромышленник, а мама, оказывается, наполовину француженкой, пароход с двух сторон конвоировали два французских линкора – охраняли вроде бы. Кто-то их обстреливал, вот они и стали тонуть, но линкоры помогли. В Тунисе она закончила только пять классов, больше учиться не смогла, ей категорически не давался английский язык. Какой-то художник-аматор поделился с ней своими знаниями, научил малевать маслом. Она нигде не работала, второй муж ее неплохо обеспечивал. Картины рисовала всю жизнь с подписью «Майя» в правом нижнем углу. Рисовала вроде бы для себя, но одна русская особа, конкретно по фамилии Крысянина, которую я с ней познакомила, поссорилась с ней (Сузи обвинила ее, что та украла у нее арабское ожерелье) и стала угрожать, что подаст на нее в налоговую инспекцию за то, что та рисует картины и продает их без малейшего намека на уплату налогов. Итак, она всю жизнь была домохозяйкой при двух (по очереди, разумеется) русских мужьях. Первый был яростный игрок в карты, проигрывал все, что только можно, и даже чуть не проиграл и ее, Сузи, то есть даже и проиграл, и понял всю бездну своего падения, и сделал то, что должен был сделать устыдившийся русский мужчина: сбежал от семьи в неизвестность. Мне оставалось непонятным, на что и сколько времени жила Сузи одна с дитем, но возник второй русский, он был, напротив, очень порядочный человек, ученый-аграрник, с которым она безбедно прожила всю оставшуюся жизнь. На этой позитивной ноте к нам забежала ее дочь Марианна, уже очень неважно говорившая по-русски, в отличие от своей мамы, которая говорила почти по Боборыкину. Сузи гордилась этим и бросала на ходу замечания:

– Вот вы, Валюша, тоже слабо говорите по-русски. Завкафедрой. Ну что такое завкафедрой? Нет такого слова в русском языке.

Да что она понимала, эта Сузи, обиженно подумала я. Она никогда в советском вузе не училась! Только пять классов школы за плечами. А язык – это живой организм, он развивается. Я не стала вслух с ней спорить. Лишь скосила глаза на развешанные в ее комнатке-мастерской ее же городские пейзажи, иногда с нарушениями перспективы, чуть косые. В другую нашу встречу Сусанна мне поведала, что новые, вновь приехавшие, понаехавшие русские ей кажутся просто несносными по своему нахальству, неучтивости и плохому русскому (она опять меня легонько лягнула за мою завкафедру), хотя в то время я познакомила ее именно с завкафедрой русского языка нашего местного университета (в момент знакомства я подчеркнуто ушла от сокращения и обозвала этого господина Слуцкого полным наименованием, но по-французски, притом добавила, что это не кафедра русского языка, а кафедра славянских языков). Знакомство состоялось к большому взаимному интересу. Про него она в итоге своих наблюдений заметила, что он бурбон и бука (отчасти это было правдой, и хотя он был русский, а его миловидная подруга француженкой, она тоже прекрасно говорила по-русски, и про нее Сузи сказала, что Николь необычайно милая). Кстати, Слуцкий тоже обратил внимание на кривизну арабских пейзажей Сузи, а когда пришел к ней очередной соблазн пригвоздить всех в целом новоприбывших русских, Сузи развернула передо мной взволнованный рассказ о том, как ей довелось побывать «генералом» на свадьбе одной своей знакомой француженки, которая сочеталась браком с неким Игорем Хавкиным из Питера.

– Вы бы знали, Валентинушка, какой он красавец! Все при нем. И рост, и стать, и речи. В Питере служил водителем грузовых составов.

Начало Сузиной речи меня немного удивило. Пробраться во Францию под соусом брака было скорее дамской технологией, чем мужской. Тогда, по статистике, выданной в газете «Русская мысль» (Слуцкий, правда, сказал, что это еврейская мысль, и вообще он любил проехаться по адресу богоизбранной нации, несмотря на свое физическое сходство все-таки тоже с сыновьями древнего народа), в год заключалось по всей Франции одна тысяча русско-французских браков, и должны все-таки быть среди женихов и русские парни! Сузи в ответ на мои молчаливые размышления продолжила:

– Ну, может быть, он был водителем трамвая. А может быть, даже кондуктором. У нас нет уже кондукторов, все на автоматике, да и трамваев тут нет, а там у вас в Советской России могут быть и кондуктора.

– Мы уже постсоветская Россия, – тихо сказала я, привыкшая к тому, что Сузи признавала только монологи. Сузи мне даже показала тогда его фотографию и вообще фотографии всей свадьбы. Я запомнила лицо жениха, оно было слишком значительным и запоминающимся. Да, это был тот самый Игорь. Один раз мы даже с ним пересеклись в квартире Сузи, точнее, на ее лестнице: по просьбе Сузи он нес старый диван в подвальную кладовку. Она бегло нас познакомила и почему-то довольно бесцеремонно потом отправила его домой, не угостив даже чаем, только бросила на ходу, что занята картиной. Затем мы долго не встречались с Сузи, да я и перестала ходить в церковь на улице Жан-Жак Руссо, объяснив себе, что между Русской православной церковью и старокалендаристской нет дружеского общения, а это чем-то чревато, для меня по крайней мере: французский батюшка, который русского языка вообще не понимал, хотя Сузи обращалась к нему «батька» (а далее по-французски), запрещал нам, его прихожанам, ходить и причащаться в русскую или румынскую церковь.

– Там большевики, это масонская церковь, – сказала мне одна истовая прихожанка-монахиня, в миру Татиана. Но углубляться в тему не стала. Мы вместе с Ларой стали ходить в румынскую церковь. Но однажды мне вдруг резко захотелось забежать к Сузи, услышать ее размеренную, в духе Боборыкина или Потапенко, русскую речь. Я не видела ее больше года. Она опять стала поругивать понаехавших русских. Крысяниной (которая якобы украла у нее арабское ожерелье) она вообще отказала от дома, хотя та что-то бормотала совсем неуместное про налоги, да Сузи стала плохо слышать и ей было плевать. А Игорь умудрил еще не то! Примерно полгода назад соседи известили ее, что в ее подвальной кладовке появился какой-то снежный человек и явно ночует там. Обратили внимание на его огромный рост и какую-то пушистую белую то ли накидку, то ли пончо – ну чем не снежный человек! Как показала ночная проверка с ключом в руке, на этом диванчике действительно обретался Игорь Хавкин, сложенный ввиду огромного роста компактно, в три погибели. Он спал в это время богатырским молодецким сном. Сузи бесцеремонно двинула по его ногам своей изящной ручкой. Он немного испугался ночного вторжения, захотел было изложить старой леди всю суть проблемы. Я бы выслушала! Но она была отнюдь не того разбору человек. Впрочем, Сузи и так стало ясно, что русско-французский мезальянс, который она как будто бы благословляла, дал глубокую трещину.

Сузи с раздражением застарелого курильщика (да! Она, несмотря на свой такой весь розовый, бодрый вид, несмотря на религиозную привычку исповедоваться батьке каждое воскресенье, была многолетним страстным курильщиком) мгновенно выставила бедолагу за дверь и в ночь и даже продолжала за ним какое-то время бежать, чтобы он не вернулся. Странная она. Ведь это была зима! Я бы дала ему досмотреть хотя бы последний сон. По моим догадкам, она была весьма небедной, а небедные вообще более черствые, чем бедные (прочитала я сейчас в Интернете). Странная нетолерантность для православной женщины первого поколения первой волны русской эмиграции! Она не только исповедовалась батьке, но и считала своим долгом периодически кормить его русским борщом у себя на квартире после службы. Она порой подавала нищим монетку в половину евро. В булочных бросала желтые монетки в ящик «Поблагодарите продавца». А Игоря лишила даже последнего слова подсудимого. Но и тогда, удалившись с достоинством и потом все-таки приблизившись снова к ее резиденции, он четко, но негромко произнес перед ее окном (она жила на первом по русским понятиям этаже):

– Это вот из-за таких, как вы, Сусанна Георгиевна, и совершилась Октябрьская революция!

– Я была в ужасе от того, как он ко мне отнесся! – подытожила свой рассказ эта старушка-девушка.

Русские уже советского поколения наверняка построили бы по-другому эту фразу. Они бы скорее сказали: «Как он поступил со мной!» Хотя поступок в данном случае был с двух сторон. Но мы, советские русские, не так уважаем чужую собственность, хотя, например, любимый в советские времена Чехов призывал ее уважать (однако он имел в виду только денежные долги).

Итак, возвращаюсь опять к этому восьмимартовскому вечеру на лиманах. Да, это одно лицо: тот Игорь и этот. Почему он так заинтересовал меня? Мне кажется, с ним будет связана еще не одна мистериозная история. Я от своей бабушки унаследовала неподдельный интерес к людям и их судьбам. Бабушка всю жизнь (а жизнь у нее была чрезвычайно тяжелой) этим просто жила. А мне было холодно и плохо от невнимания ко мне моих близких, моих одноклассников, моих родных. Старшая сестра-торпеда, неустанно воюющая со мной по любым пустякам, озабоченные карьерой папы суровые и требовательные родители, первый парень, намного старше меня, убивающий меня своей словесной жестокостью. Невнимательный и тоже жестокий муж, вообще презирающий рассказы о чужих судьбах! И даже о моей. Мне не раз ставили тяжелые диагнозы, и когда я просила его поддержать меня в моих проблемах, он злобно кричал: «Каких еще проблемах? Тебе рак ставят? А ты хотела жить вечно?! У всех ветхих старух рак, спасибо говорите, что вас еще земля носит». Ветхой старухе в моем лице было тогда шестьдесят лет. Бабушке ставили диагноз «рак» четыре раза. Она была покинута мужем в тридцать лет, первый раз заболела раком в тридцать семь, потом еще и после войны лечилась радиацией и в семьдесят три года перенесла последнюю операцию, тоже по онкологии. Прожила еще почти двадцать лет, радуясь жизни, радуясь встречам и разговорам с людьми, радуясь внукам и правнукам, погружаясь в бесконечное чтение газет и книг, строча длиннейшие письма родным и друзьям. Мне кажется, что я унаследовала ее генетику. Больше всего мы похожи на матерей наших матерей. Я тоже хочу жить долго, я надеюсь вылечиться от онкологии. Глядя на мужа, держу фигу в кармане – ну-ка догони! Тебе неинтересна повседневная человеческая жизнь, а мне вот интересна, а ты, мизантроп, многое теряешь. Впрочем, извините, я отвлекаюсь. Мне нужно вернуться к Игорю, хотя потом, мне так кажется, я пойму, что слишком пристально интересуюсь его судьбой. Да, я такая... непоследовательная.

Через несколько лет после посещения тех лиманов ассоциация «Избушка», к сожалению, распалась. Ксюша захотела уйти от Жака к какому-то молодому, но Жак властно добился своего и вернул себе ее. Видели, как он целовал ее на улице, утаскивая ее от этого молодого. Потом он организовал ей фотоателье (в Киеве она была инженером-химиком), но оно потихоньку тоже разорялось, ибо ежу понятно, как поступают с малым бизнесом. Ксюша потихоньку спивалась, ассоциация хирела. Жак думал, что ему дадут помещение под нее в доме репатриантов (это дом для всех пье-нуаров), а заодно и его обеспечат должностью в ранге госфункционера, но вот как-то так, ребята, не сходятся наши мечты с реальностью, не сливаются в едином порыве. И как раз в это время в наш южно-французский город N приехало человек десять русскоязычных писателей. Это называлось «Русская книжная ярмарка». У меня уже давно написан на эту тему рассказ, там все писатели зашифрованы (приехали, конечно, только известные), отдельные персонажи – тоже, бегло обрисована вот эта Крысянина, например, но Игоря почему-то нет. Тогда я опекала одного молодого парня-политбеженца из России, который пришел к сугубому сожалению о своем шаге и решил вернуться в Россию. Поступок для очень сильных и умных, вот все эти встречи и его шаги там описаны с известной толикой вымысла, ибо я не сторонник протокольного стиля. На самом же деле на этой выставке-продаже, придя на нее с тем политбеженцем Мишаней, именно в момент реального действа, я снова увидела Игоря. Встреча была в другой русской ассоциации, с которой я никогда не прерывала связь (ну что делать, если я такая общительная). Туда запланированно пришли некоторые писатели, они делали короткие доклады, потом отвечали на вопросы. Более обеспеченные люди могли пообщаться с писателями на распродаже книг, а менее обеспеченные могли пообщаться именно на этих встречах. Когда ответы на вопросы кончились, к Михаилу Шишкину (ну, знаете такого? Живет в Швейцарии, поэтому на вопросы отвечал довольно бойко по-французски) с разговорами подходили и французы, и русские, и я заметила, что Игорь Хавкин там величественно стоит, но в то же время робко ждет своей очереди. В руках он держал (как вскоре выяснилось) два экземпляра толстой рукописной книги. Да, книга была буквально рукописной! Он явно хотел передать Шишкину один ее экземпляр, но что-то ему мешало, может быть, его сковывала его дежурная, всегда при нем, робость. Однако своим солидным выразительным голосом он успел продекламировать Шишкину маленькую лекцию о том, что главное в литературе – это нравственное ее содержание. Но Шишкин лишь слегка повел ухом и бросил беглый взгляд холодноватых выпуклых глаз (меня всегда поражало, как мой муж схож с Шишкиным) на новоявленного (по его наверняка представлению) графомана. Затем Игоря вообще оттеснили, он оказался рядом со мной и неуверенно ответил мне на мое приветствие.

– Можете оставить один экземпляр мне, – вклинилась я в его размышления. – Я вам потом непременно верну. Только давайте запишем ваш телефон, и я верну.

– Можете не возвращать, – грустно произнес он, и мне показалось, что он не узнает меня. – У меня дома есть еще один экземпляр. А телефон дать не могу. У меня его нет.

Рассмотрев листочки книги, сложенные в скоросшиватель явно российского еще разливу (писчебумажная фабрика «Рассвет») и оттого еще более трогательные, я поняла, что они заполнены от руки четким, копирующим машинопись, почерком.

– Какой огромный труд проделан, однако! – сказала я ему, заметив, впрочем, что второй экземпляр книги был отксерокопирован. – Ну хоть адрес дайте! У нас тут литературный клуб есть, можем и вас привлечь к его работе. Не скрывайтесь от нас. Можем дать совет не хуже Шишкина, притом бесплатно. Дайте хотя бы электронный адрес.

– С адресом тоже проблема. Может быть, я перееду оттуда. Это общежитие, – слегка смутился он и все же написал в моей записной книжке адрес общежития. Про то, что у него нет и в помине не было электронного адреса, я уже догадалась, как и про то, что он в руках не держал и ноута за неимением оного, для чего и понадобилось набирать весь текст вручную. Большой оригинал!

Его общежитие оказалось расположенным на въезде в густонаселенный эмигрантский квартал с плохой репутацией, но с великолепной ландшафтной архитектурой. Примерно через два года мне пришлось побывать в нем, чтобы вызволить из тяжелого положения одну молодую русскую, которая спасалась там от избивавшего ее французского супруга. Я вспомнила, что неплохо бы вернуть книгу, которую я за два года так и не дочитала (ручной шрифт и слишком маленький интервал между строчками мешали мне), Игорю, но сначала надо наверняка узнать, где он живет. Русская молодая женщина уже знала к тому времени всех обитателей общежития.

– Нет там Игоря с такой фамилией. Я всех русских знаю, их там мало, они все наперечет, кстати, высоких среди них нету. Хиханьки да хаханьки, парни наши махоньки, из-за кочек, из-за пней не видать наших парней, – тихо пропела она частушку.

Я твердо решила перечитать и завершить Игореву книгу, пусть даже утомительно напрягая глаза при разборе его почерка. В этот раз мне показалось, что талант здесь просто фонтанирует. Оригинально, свежо, много выразительных диалогов, но много и недоговоренностей, чтобы читатель додумался сам, как учили начинающих писателей Достоевский и Чехов. Герои на его страничках иногда спорят и о нравственности, но без упора и оголтелости, а иногда и просто деликатно.

Осталось разобрать еще немного страниц. Однажды примерно в этот период я увидела Игоря из окна трамвая, в котором ехала. Игорь быстро шел именно от того общежития, в котором он якобы уже не жил. Он устремился в сторону моего трамвая, явно с целью успеть на него. Водители здесь обращаются с трамваем и с пассажирами строго, как велит компьютер, и никого не ждут. Игорь опоздал. Я подумала, что могу сойти на следующей остановке и втиснуться в следующий трамвай, куда определенно должен сесть Игорь. Именно втиснуться! Трамваи ходят переполненные в этот час пик, они у нас трехвагонные, и вряд ли я найду Игоря со своим плохим зрением. Я только запомнила его дешевую сетчатую маечку и почти парусиновые туфли. Вкупе с отсутствием телефона и ноута эти аксессуары свидетельствовали о том, что парню живется не сильно сладко. Получает, скорее всего, небольшое пособие, почти жалкое. Работу найти не может, да, возможно, и не особо стремится ввиду нереалистичности своих притязаний. Грузовой ж/д состав ему явно не доверят. Парень не работает уже больше 10 лет! Он приехал во Францию раньше меня. Может быть, органы занятости видят, что он слегка шизоид (мой Костя недаром ворчал, устами младенца глаголет истина), это шизоидное нечто не позволяет ему вписаться в социальную систему. Да и как вписаться, если нет рабочих мест. Если, например, открывается новая трамвайная линия, то звучат победные реляции о новых аж десяти рабочих местах. Тем временем на эти места принимают, как правило, парней и девушек из эмигрантских неблагополучных кварталов (после предварительного обучения, конечно).

Дома я (часто тайком от мужа: он не любил моих занятий, даже рукоделия, считая, что я должна крутиться по дому круглые сутки) вчитывалась в буковки, аккуратно выведенные Игорем. Рассуждения о нравственности перемежались с некоей фактографией жизни молодого парня, которого звали почему-то тоже Игорь, но Брызгалов. Его папа не хотел, чтобы Игорь носил еврейскую фамилию Рывкин (откуда она появилась, никто не знал, и папа тоже – папа же был простым русским счетоводом воинской части, расквартированной под Гатчиной). Фактография была довольно краткой, по-мужски немногословной, но ведь краткость – сестра таланта, не моего, конечно. Я к тому времени наваяла уже трехсотстраничную эпопею о русских подростках за границей, которая лежала у меня в столе (я тоже не знала, как ее опубликовать).

Действие Игоревой книги происходит (можно догадаться) в перестроечный период, то есть вскоре после 1985 года, и еще не развален Союз. Как прочитала я однажды в фейсбуке, развал СССР – это смерть слона. Вы жили внутри огромного слона, он умер, но еще когда он был жив, вы не могли понять его устройства. А вот когда он умер, вы начинаете немножко прозревать что-то в его структуре, но постфактум. И некоторые прозрения приводят вас к выводу, что не так уж все было плохо и неразумно внутри слона.

Итак, мы оба с Игорем жили внутри того слона, а эти годы, по моим воспоминаниям, были весьма странными и тяжелыми. Все мы в те поры прибеднели! Во всяком случае, зримое благополучие кучки немногих зиждилось на крахе сложившихся привычек скромного, но безбедного и спокойного существования огромного количества советских людей. Даже кооператоры еще не развернулись и не распушились, но синие в разводах отечественные джинсы уже можно было прикупить в магазинчиках.

Игорь учится на четвертом курсе Ленинградского института инженеров железнодорожного транспорта. Папа послал его к родному брату, который уже давно жил в Питере и смолоду водил поезда. Брат всегда хотел сына, но у него было три дочки, поэтому Игоря любил как сына и помогал ему советами по теме, как лучше построить карьеру в отрасли. «Железная дорога существует для железнодорожников и членов их семей, как писал Чехов», – любил показать свою эрудицию дядя. «Не смешно», – думал про себя Игорь, озлобленный на неустроенное общежитие и на свое полуголодное существование. Деньги-то у него водились, но доступные без очереди хлеб, грузинский чай и иной раз кусочек сливочного масла по талонам не могли быть хорошей основой физического существования парня в 190 см ростом. Конечно, папа и дядя подкидывали и деньжат, и талонов, но некогда было мотаться по барахолкам и стоять в очередях. Одна начерталка и сопромат чего стоят, плюс повадился ходить в поэтические кружки, слушать слэмы (тогда пошла на них мода). От ночного чтения разоблачительной про ГУЛАГ литературы кружилась голова во время занятий, по злобе на власть коммунистов, которая так и не кончается, сжимались кулаки.

«А ты учись быть добрым, – говорили папа и дядя. – По злобе ничего не поймешь. Но доброте надо именно учиться. Злым быть проще, это в нас сидит – автоматизм злобы».

Каждое лето Игорь работал в ж/д отрядах проводником. Кипятил в угольной топке чай, разносил его в металлических подстаканниках по купе. Проверял билеты, иногда пропускал кое-кого без оных (хотелось вот так рискнуть). Не попадался. Терпеливо драил вагонные туалеты. Надевал тогда, помнится, резиновые перчатки и стал шутя приставать к девочкам-сокурсницам и даже иногда к пассажиркам, крича на весь вагон: «На кресло, пожалуйста, – гинекологический осмотр». За что вскоре получил серьезное замечание от руководителя практики. Тогда еще следили за нравственностью и чтобы не распускали язык. Это было единственное юмористическое место в книге, хотя юмор был несколько сомнительный. Я подумала, что есть по природе люди, неспособные улыбаться, – я не могла вспомнить ни одной улыбки на красивом Игоревом лице. А вообще главному герою Игорьку не до юмора было, как следовало из контекста.

За полтора месяца до выезда в последний ж/д отряд, еще во время зачетной сессии, он посетил мимоходом студенческий литературный клуб в Доме культуры им. Горького, что на Петроградской стороне, и как-то неожиданно для себя влюбился в девушку-поэтессу-филологиню Раису В. (французский язык, училась в Герценовском пединституте). Она была старше его года на три, но просвещать его ни в каких отношениях не рвалась. Она смотрела на него только как на друга, который в ней заинтересован. Он же заметил, что она была подвержена депрессиям. У нее была странная для тех времен цель: она хотела эмигрировать во Францию, найти там французского мужа. Такая откровенность, означающая, что он для нее – нуль без палочки, убивала Игоря. Он заразился от нее депрессией и страхом, что она его стопудово бросит. Раины стихи были хорошими, ему нравились. Внешне она не была красива и даже интересна, обладала самыми заурядными чертами, но уже как поэтесса блистала и нравилась другим парням и даже некоторым преподам. Между ними не было никакой физической близости (страх ее потери перевешивал у Игоря основной инстинкт), зато ему казалось, что он лежит где-то за железнодорожной насыпью и видит, как к нему приближается полупрозрачный, светлый локомотив, летящий со скоростью ракеты, и там сидит Рая рядом с ним. Локомотив, конечно, ведет сам Игорь. Пусть Рая иногда бестактно говорит ему, что французский муж будет возить ее на лиманы и показывать ей птиц-фламинго. Она даже одежду носила в расцветке фламинго: серый верх-реглан (я сутуловата, говорила она, реглан скрывает сутулость), розовые брюки или юбка, розовая шапочка. Она вязала и шила сама. Тогда многие девушки слыли рукодельницами, да и отдельные парни не чурались отгрохать себе на бабушкином зингере модные узенькие брючки. Но далеко не все писали стихи! Игорь предложил ей поехать с ним в жел-дор отряд, ведь туда брали студентов не только из ЛИИЖТа. Всюду был дефицит кадров! Она ему возразила, что если они не попадут в одну группу, то ей будет очень тяжко среди чужих. В институте ему объяснили, что в одну группу с ним Рая точно не попадет. Перед его отъездом они впервые поцеловались, и Игорь даже заплакал, как ребенок, когда поезд медленно пошел с Московского вокзала и дачки принялись равнодушно махать ему горящими на солнце крышами. За два дня до разлуки Игорь, имея совсем неясные представления о перспективах отношений с Раечкой, поручил присмотр за ней своему закадычному другу Леве – бывшему однокласснику по физматшколе, а ныне успешному студенту матфака Герценовского пединститута. Лева знал ее лично и обещал присматривать. «Я по натуре ва-аще шпион», – говорил Лева.

В пути Игорь с грустью вспоминал Раину коммунальную квартиру, расположенную на девятом этаже огромного сталинского дома по улице Таллинской. Он любил это место. На каждой большой остановке он звонил ей с почты-телеграфа. Иногда не удавалось дозвониться, а в остальные разы телефон грустно молчал. Левкин телефон тоже молчал. У них еще был даже телефон на даче в Комарово, куда Левка обычно ездил на «недельку до второго». Этот телефон тоже молчал. Как будто вымерли все. И так продолжалось все два месяца.

Тревога Игоря нарастала. Приехав, наконец, и прибежав без звонка сразу к Левке, Игорь узнал, что Рая покончила с собой. Левка сказал, что невозможно было вообще за ней присматривать. «Она всегда куда-то улетала, как птица, а я не летчик Матиас Руст, хоть и шпион по натуре», – добавил Левка. Вышедший из кабинета Левкин папа – видный по тем временам психиатр, знакомившийся с ее делом, – добавил к рассказу сына, что у девушки была эмоциональная лабильность уже давно, возможно, биполярность, только родители не хотели ставить ее на учет, это испортило бы ее карьеру педагога. Она выбросилась с третьего этажа, с балкона своей подружки, живущей в ее же доме (та поручила ей поливать цветы, вот она и полила). Вскрытие показало наличие в крови небольшого количества молдавского вина «фетяска». На этом месте я скажу уже от себя. Игорь не указал год, но, видимо, это был уже 1988-й, когда вина стали продаваться свободно. Помню, как народ любовался на стенды членов Политбюро, отмечающих 70-летие Великого Октября. Бокалы с красным пойлом вместо отчета о достижениях последних лет. Все постепенно рушилось и обратно не склеивалось. «Косые все: и Горбачев, и Рыжков, и Громыко». Рыжков сказал, что стыдно смотреть на такие очереди за вином. А за очереди на жилье ему было почему-то не стыдно! На фоне всех страстей по алкоголю люди уже не боялись рассказывать анекдот, как встает из Кремлевской стены Брежнев и говорит: «Вот как вы быстро споили народ». И все смеялись уже не боясь. Скоро партия, как Герострат, отречется от того, что было якобы так дорого ей.

Что-то подобное писалось в книге, будто об этом говорили папа, дядя и кузины. Только непонятно, в какое время были слышны эти разговоры. Сам же Игорь был потерян, сплющен, выкошен, обескуражен. Он не мог понять, что произошло с Раей. Политика его перестала интересовать. С Левкой он больше не общался, хотя и винить его ни в чем не мог. Левкин отец звал его к себе на прием, Игорь однажды у него был, прямо в Комарово, на зимней даче, но от прописанных таблеток ему становилось только хуже.

Игорь словно умер. Он не мог учиться, он не смог закончить ЛИИЖТ, хотя оставался всего лишь преддипломный год. Сначала он пошел проводником на поезда в Прибалтику. Дядя устроил, не так-то просто было на них попасть. В Таллинне и Риге ему казалось, что они идут вместе с Раей по Парижу, он ее французский муж. Потом один раз ездил в отпуск по бесплатному билету на турбазу под Миассом, ему показалось, что Челябинск – это вылитый Париж и что все девушки в Челябинске и даже взрослые матроны похожи на Раю. Иногда он думал, что она всех обманула и убежала на время в какой-то параллельный мир. Он не мог поверить в то, что она ушла туда, откуда не возвращаются, хотя Левкин отец периодически звонил ему и предлагал съездить на его машине на могилу Раи. Но Рая словно поселилась внутри него. Она жила там, притаившись и лишь иногда подавая голос. Он пытался советоваться с ней, но она лишь иногда предлагала что-то реальное. Например, она постаралась его убедить, чтобы он навестил ее родителей. Он прекрасно помнил ту квартиру на Таллинской и однажды заявился к ним без телефонного звонка. Беспробудно (с горя) пьющий Раин отец позвал жену и сына из коммунальной кухни и неловко подтолкнул его к ним, когда они вошли в комнату. Старший брат Раи был аристократически невозмутим, а мама сразу заплакала тихими слезами. Брат начал спокойно рассуждать про некоего французского ловеласа, который писал Рае письма из Лиона. Он писал какой-то условный обратный адрес на своих письмах, типа пост-рестант и без имени, у него была только фамилия (Ренар) на конверте, может быть, он приезжал в Питер и даже не один раз, и вскружил бедной Раюше головку, ведь она так хотела во Францию. Следствие запрашивало у Франции относительно приезда в Питер человека с такой фамилией и из Лиона. Советское посольство с большим опозданием выдало следователю информацию, что с такой фамилией из Лиона подавали прошение на визу в Питер одиннадцать человек, некоторым было отказано. Потом следователь получил фотографии всех этих Ренаров.

– Лисы и лисы, – сдавленно проговорил брат, – и все намного старше ее, конкретные папики, а не конкретные пацаны. Ее же субъекта мы никогда не видели, не с кем было сличать.

Игорь стал периодически, когда мог, то есть когда не был в поездках, заходить в их дом. Стал опекать родителей, переписываться с братом (тот уехал в Воркуту по службе). Потом его стала утомлять кочевая жизнь, и он пошел в водители трамвая.

Ельцинская разруха повлияла на весь облик Питера, да и голод был такой, что морально могли его выдержать только бывшие блокадники.

Игорь иногда засыпал от недоедания прямо за рулем дребезжащего старенького трамвая и, убоявшись возможных катастроф, пошел просто в кондукторы. На жизнь ему одному хватало, а с девушками он не мог составить пару. Рая не одобрила ни одну его девушку: их было немного, всего три, они чувствовали трещину в его душе и быстро сами его покидали. Обошлось без трагедий. Одна девушка на прощание сказала, что, видимо, Рая унесла в могилу его любовь, да, так бывает, она знает такие случаи. Наконец, через девять лет после своей гибели, Рая дала отмашку на брак. Намечался русско-французский союз, может быть, потому и дала.

Дело было в том (так именно и говорится в книге), что в него без памяти влюбилась некая француженка, туристка, когда села в дребезжащий от старости трамвай № 36, Игорь прекрасно помнит, что это было на остановке «Проспект Огородникова». Она сразу попыталась очаровать его. Да, она была очень приятная, хоть и не особо похожая на его идеал француженки, что-то неуловимо восточное было в ее лице. Папа индус, поведала она на плохом русском. Она взяла его адрес, стала писать ему и даже приезжала из Франции только из-за него, хотя на самом деле ходила на курсы русского языка для иностранцев, которые велись в Ленинградском университете.

– Наверное, это судьба, – сказала ему поздно вечером Рая перед тем, как он решился на ответный визит во Францию. – Ведь она же любит тебя.

Примерно то же сказали и Раины родители, и даже ее брат. Правда, он выразился немного по-другому: «Да просто влюбилась как дурочка».

Страстная влюбленность чревата тем, что по принципу маятникового колебания может перейти в свою противоположность. Люси (его жене) не нравилось, что Игорь не работает и слабо ищет работу, хотя он неоднократно пытался ее убедить, что его не берут на курсы официантов или продавцов (других курсов пока не предлагали), а без курсов невозможно устроиться даже на сезонную работу.

– Всякий безработный – это вор. Он ворует у государства, – категорично заявила Люси. Кстати, она сама тоже не работала: ее родная фирма – по продаже парфюмерии – прогорела и выплатила ей как менеджеру «золотой парашют». Парашют таял с каждым месяцем. Последний их спор завершился уходом Игоря в ночь туманную и ночлегом на старом Сузином диване. Про Сузи, правда, в книге не было ни слова. Споры на нравственные темы главный герой вел с другой француженкой – Рене, – но она не была так выпукло, талантливо описана, как его наполовину индийская супруга Люси. Может быть, ее на самом деле вообще не было, второй француженки. Потому что в книге даже внешне она была похожа на Игоря и говорила его обычными словами и только по-русски, а Люси иногда все-таки бросала короткие рубленые фразы на французском. Я подозревала, что какая-то русская девушка встретилась Игорю на его пути (эдакому-то красавцу), но русские тут тоже друг с другом редко сходятся основательно и надолго.

Я несколько лет с небольшими перерывами ухаживала за моей престарелой мамой в моем родном Томске, я была счастлива, что я в России и могу тусоваться с литераторами и другими моими коллегами (в прошлой российской жизни я была бухгалтером), я основательно и со всем тщанием отдыхала от тирании Феди, а Костику я уже была не так нужна. А Франции я не нужна вообще! В 2016 году, после смерти мамы, я вернулась во Францию – по настоянию Костика (парадокс!). Костик всегда считал, что его родители должны жить вместе. Мой старший сын Кирилл, который жил в Москве и уже был запредельно богат, не хотел моего соседства, но тоже велел мне ехать ухаживать теперь за папой, который заработал без маминой кулинарии кучу хворей. В общем, трое моих любимых мужчин тиранили меня самым жестоким образом.

По приезде во Францию выяснилось, что опять заработал мой литературный клуб, и я предприняла еще одну попытку найти Игоря. Моя мотивация мне самой не была понятна. Та птица-фламинго меня просто заворожила, не столько сам Игорь. Еще пыталась себе приписать такой разумный мотив, что надо вернуть ему его книгу. Его адрес по-прежнему не был известен. Игорь никому не попадался на глаза, и бывшим членам «Избушки» тоже. Кто-то почему-то заметил, что видел его среди бомжей и понял, что парень спивается. Крысянина возразила (она почему-то про всех все знала, хотя с трудом ходила и вообще за пределы дома редко выбиралась): «Он не парень, ему уже хорошо за сорок пять!» Очень содержательная информация.

Федя по моем приезде повторял, как попугай, что я ничего уже не представляю в его жизни, что я бездельница и ничего не умею, даже зарабатывать хотя бы 400 евро в месяц. «Ты зеро, ты ничто!» – садистически кричал он. В закрытой группе фейсбука «Нарциссы» я почерпнула утешительную информацию, что нарциссы типа Феди всегда обесценивают свою женщину. Но от усталости из-за этого его постоянно включенного «органчика» я решила сама съездить на этанги и высмотреть птицу Раю. Может быть, она что-то скажет об Игоре, ведь она его опекает и дает советы (иногда неправильные – зачем, например, сосватала его за эту Люси!).

Новая, совсем недавно проведенная линия трамвая № 3 шла как раз на «Этанги», так называлась конечная остановка. Трамвай был скоростной, как поезд, но набитый какой-то странной публикой. Я ехала почти час, вся публика высыпалась незадолго до конечной остановки и помчалась к супермаркетам. Этанги больше никого не интересовали. Я доехала совсем одна и еще в трамвае, перед тем, как автоматически открылась дверь и вошли шерифы (контролеры – здесь их так называют, потому что они одеты как шерифы в американских фильмах), в ужасе увидела фламинго, которая стояла близко к трамваю (нетипичное поведение, она же не чайка) и словно поджидала меня. Я долго не могла найти свой проездной на десять поездок. Шерифы ждали, а фламинго приближалась. Вот всегда я так! Один молодой араб-контролер сказал другому:

– Да оставь ты ее! С инвалидами мы не связываемся. (Кажется, я забормотала слово «Альцгеймер» вместо того, чтобы попросту пожаловаться на свою рассеянность.)

Они попросили у меня только мой документ о легальном пребывании во Франции, и я дрожащими руками, но не без гордости, вынула серую карточку гражданина Франции. Фламинго стояла уже у двери трамвая, когда я вышла.

Большая птица смотрела на меня серыми человеческими глазами. Недобрыми. Укоризненно.

– Раиса! – вскрикнула я. Парочки влюбленных, сидящие на скамейке, закричали от испуга и зачем-то бросились врассыпную.

– Зови меня по имени-отчеству, – зловеще произнесла птица. – Раиса Николаевна. Это ты была здесь десять лет назад восьмого марта?

Я потеряла дар речи. Волосы у меня явно встали дыбом. Во всяком случае, под шляпой они шевелились, как черви.

– Тебя интересует Игорь? Я ничего не сообщу о нем, не надейся. Он мой. Не рассчитывай на него ни в каком качестве. Ишь, разбежалась. Книгу ты его потеряла. Твой благоверный супруг ее выбросил, когда ты шлялась незнамо где по миру.

Во мне проснулись силы. Я не выношу грубости. Мне хватает грубиянов по жизни, один Федя чего стоит! Я заговорила, но с заиканием на каждом слове:

– Не груби, Раиса свет Николавна. Фламинго – аристократы. Они не грубят. Где Игорь? Ты потопила его, как в балете «Жизель»?

– Еще чего, – продолжала птица. – Если ты так думаешь, то я скорее потоплю тебя. И никакой твой свисток тебя не спасет. Захлебнешься в болотной жиже.

Откуда она знала, что я всегда хожу со свистком в кармане? Это талисман от нападения хулиганов.

– Игорь мой. Я его никому не отдаю. А желающих-то хватает! Сейчас я прочитаю тебе мой стих, и ты все поймешь. А потом я тебя утоплю. Может быть, под водой, под ракушками, ты и увидишь его, раз уж так на него претендуешь. А я ведь ревнивая.

Птица словно загипнотизировала меня и повлекла к пруду с болотной жижей. А я всегда делаю не то, что надо! Парадокс, но я пошла за ней. Рядом с прудом она завернула за высокий камыш, похлюпалась в воде (судя по звуку) и вышла оттуда в облике молодой, но не очень красивой женщины. В ней было что-то неприятное, недоброжелательное, депрессивное. А цветовое сходство с фламинго было очевидным. Так же, как бросался в глаза небольшой микрофон, похожий на те, которые берут в руки диск-жокеи.

Нескладная девушка уверенно держала микрофон и наизусть прочитала вот этот свой стих. Две влюбленные парочки приближались к нам чисто из любопытства. Может быть, они спасут меня? Я взяла свисток, но он не звучал. Голос Раи стал более угрожающим:

– Прошло двадцать лет. А я не отдам Игоря никому. Если кто-то хочет поживиться за его счет, то я напущу стаю ворон. Стая! – пронзительно прокричала она.

Лучше бы это была стая фламинго! Флегматичные, добрые птицы – им лишь бы в песке порыться. У них, правда, есть зубки – я видела на увеличенном фотоснимке... Но шел апрель, они еще не прилетели... Черная туча из хищного воронья быстро приближалась к нам. Эта туча загораживала яркое весеннее солнце. Стало темно. Влюбленные парочки опять закричали и бросились врассыпную. А вот не надо метаться. Мне показалось, что воронье их расклевало всех в миг. Но я уже слабо видела. Один ворон нагло сорвал с меня очки и стал клевать мне в глаза. Я чувствовала запах и вкус крови у меня во рту. Но я ничего уже не видела, только было нестерпимо больно, а где, в какой части тела клевали – я уже не понимала. Потеря сознания, наверное, и спасла меня от болевого шока.

Я проснулась от бесовски насмешливого взгляда Федора в больничной палате. Какой-то злой и опасный, но не лишенный природного шарма мужчина без возраста, то есть даже не пожилой, смотрел на меня. У меня снова все начало болеть при взгляде на него. Злорадно отмолчится ведь. Нет, не молчит.

– Дебилка ты. Кто тебя завел в болото, признавайся? Возомнила себя писателем. Фантастом. Вся покусанная какими-то птицами.

– Ты сам себе противоречишь, Федя, – слабо прошептала я. – Я ничего не возомнила. Птицы были реальные, а то кто же меня покусал.

– Да, папа, – услышала я далекий голос Кости. Уши у меня тоже были замотаны. Просто у Феди пронзительно громкий голос. – Хорошо, что мама не отключила тот старый айфон, который ей подарил Кирюха после внуков. Мы нашли ее местоположение.

Дальше я поняла, что провалялась в болоте трое суток. Я хотела сказать, что злословие папы Федора действует сильнее тех укусов ворон, но у меня не стало сил, и я снова провалилась в сон. Во сне все восстанавливается и встает на свои места, всегда твердо верила я. Я выздоровлю! Так кричал мой Костик, когда был совсем младенчиком и когда внезапно заболевал.

И я действительно выздоровела! Я держала мысленную «фигу в кармане» против Раи и моего Феди. Меня не сломить даже таким злодеям, кричала я наедине с собой, и довольно часто держала настоящие фиги в кармане. И однажды в темноте, еще рано утром, когда положено заходить нашему медбратишке с градусником, в мою больничную палату зашла молодая женщина, совсем не знакомая мне. Во всяком случае, мне показалось, что я не знаю ее и, что возможно, это какой-то медик из больницы. Она сама зажгла свет в моей палате. И на ней был тот же костюм фламинго, что был на Рае. Вновь во мне все неприятно похолодело от страха. Тем более это снова была Рая, и вид у нее был как у настоящего побитого фламинго. Я нажала на тревожную кнопку. Прибежал заспанный медбрат Валери. На самом деле он был китаец, но для простоты его коллеги прозвали его Валери и постоянно потешались над его акцентом. Я хотела выговорить ему, что он нарушает порядок: во время ночного дежурства нельзя спать. И тотчас же подумала, что нельзя мне вести себя так нагло: сколько получают медбратья и медсестры по сравнению с врачами, я знаю. И даже то, что из-за этого проистекают постоянные конфликты. Знала, что ни врачей, ни среднего персонала хронически не хватает, и что работают они с перегрузкой. Социальные проблемы Франции меня всегда волновали, тем более если соприкасаешься с ними постоянно. Я только спросила Валери:

– Как сюда зашла эта женщина?

– Какая женщина? Здесь, кроме нас, никого нет, – удивился Валери и для верности обошел вокруг кровати. – Вам что-то приснилось.

«Хитрый китаец!» – подумала я. Рая даже угловато посторонилась, чтобы пропустить китайца, и бросила на меня ехидный, торжествующий взгляд.

Валери равнодушно приложил руку к моему лбу, тихо сказал: «Температуры нет, но можете померить, вон у вас на тумбочке градусник».

И с деловым видом вышел из палаты, явно скрывая свое заветное желание досмотреть последний сон. «Моя палата номер шесть, – раздраженно подумала я, – и то, что медики все эмоционально выгорели, я и так знаю, для этого не надо читать „Палату номер шесть“».

– Он что, твой сообщник? – сердито глядя в смеющиеся глаза Раи, спросила я.

– Этот-то китаеза? – захихикала Валери. – Да, именно сообщник, он из моей стаи!

– Твоя стая чуть не убила меня. Давай говорить серьезно, – попыталась я взять в оборот нахальную птицу, не особо, впрочем, надеясь, что мне это удастся. Про Игоря я уже боялась спрашивать.

– Серьезно я говорю только стихами, вот послушай, – прошептала Рая.

Коварная птица таки ушла от ответа! И стала декламировать, слегка заикаясь, как неопытная поэтесса:

На этом месте Рая особенно сильно споткнулась и поспешила на выход, на балкон, где стала судорожно переодеваться, чтобы птицей взлететь с него.

– Я хочу перед тобой извиниться, – опять глупо захихикав, крикнула Рая, расправляя крылья.

– Ты чуть не погубила меня, но главное – ты погубила Игоря, покинув его! – уже совсем в отчаянии, не надеясь, что она меня вообще слышит, крикнула я.

– Игорь жив, получает французское пособие, у него всегда диагноз «депрессия», работать он не может. Что ему еще нужно от меня? Достаточно того, что мне он в ответ на его чувства немножко нравился. А глубоко любить мужчину нельзя, разве ты в своем пенсионном возрасте еще в этом не убедилась? Я это поняла еще совсем молодая. Жилья у него нет, не ищи его. Он скрывается ото всех, спит где-то под мостом с бомжами. Жив пока, и то слава Богу! А то они все мрут как мухи. Три месяца – и нету их. Только он живой, как бессмертный. Короче, прости за все.

– И ты еще поминаешь Бога?! – потрясая слабыми, искусанными руками, хрипло выкрикнула я.

Но серо-розовая птица уже медленно таяла в воздухе.

Крысиный король

Всякий раз, когда я думаю, что все в жизни предрешено, меня пробирает озноб. Зубы сводит от боли воспоминаний, а сердце сжимает первородный, чистый страх. Неужели мне было суждено стать карой для моего народа, но прежде пройти через дикий ужас самому? Я отказываюсь в это верить! Хоть и не могу найти рационального объяснения случившемуся. У меня нет слов. Не знаю, возможно, это простое скудоумие серой крысы. Пожалуй, я просто расскажу эту историю.

Все началось в тот самый день, когда я и мой брат, и еще с полсотни таких же крыс, как мы, попали в ловушку. В бочку с вертящейся крышкой и приманкой. Бочка достаточно высокая, так что из нее нам не выбраться. И слишком крепкая, чтобы ее прогрызть. Великолепная западня. Продуманная. Но о всей жестокости этой ловушки я узнал много позже.

Поначалу мы пытались выбраться. Но все наши старания оказались тщетны. Попытки позвать на помощь тоже ни к чему не привели. Мы впали в уныние, а после – в отчаяние. Все мы готовились принять смерть от рук искусного охотника. Но прошел день. А за ним – ночь. Но никто не приходил. Сквозь щель вверху мы отчетливо видели, как солнце проходило свой обычный путь с востока на запад, прежде чем скрыться за горизонтом.

На третий день мучительное ожидание смерти начало перерождаться в непреодолимое желание поскорее сгинуть, дабы избавиться от духоты этой бочки, где ютились полсотни крыс. Мы копошились, глотая затхлый воздух, спали в собственных испражнениях, мучились все нарастающей жаждой и голодом. Никто этого не говорил, но все об этом думали: нас бросили умирать голодной смертью.

Никто не хотел умереть. И уж тем более так. Надежда оставила нас. А всеобщая беда вселила в каждого из нас всеобщую неприязнь к ближнему. Мы разбились на небольшие группы. Жались друг к другу. Мы разделены. Разобщены.

Вечером третьего дня все началось. Одна из групп крыс накинулась на другую, отбила одного из них и разорвала его. Если бы вы только слышали крик той умирающей крысы. В нем было столько боли, столько отчаяния и разочарования. Боли как телесной, от того, что его рвали на части, так и душевной, от того, что его новая семья так легко от него отказалась ради спасения собственных шкур. Я никогда не смогу забыть его глаза. Никогда.

Прецедент был создан. Наша группа не стала исключением. В вечер третьего дня крики из бочка доносились еще не раз. Я не участвовал в той бойне, что учинили мы. Кусок свежей плоти принес мне мой брат. Я съел.

Съел, потому что хотел жить. Съел, потому что откажись я сейчас, стал бы следующей жертвой. Выбор – это иллюзия. У меня его просто не было. Нет, я не оправдываю себя. Ни за тот первый раз, когда вкусил плоти своих соплеменников, утоляя свой голод, ни за последующие, когда уже сам вгрызался в тела еще живых крыс. Нет. Всего этого от меня требовала жизнь. Смерть, конечно, тоже тянула ко мне свои лапы, но я не был готов пасть в ее объятия.

Мы убивали себе подобных примерно раз в два дня. Жалость и сострадание очень скоро покинули меня. Даже на крыс-одиночек, которым была дарована последняя ночь, чтобы употребить их утром свежими, я смотрел без жалости. Бедняги.

Из множества групп в конце осталось две. Мы разбили оставшихся крыс, как скот, и стерегли его. Это была наша еда. Я смотрел на происходящее вокруг и не мог поверить своим глазам. Грязь, что представляла из себя смесь экскрементов, крови, и неупотребленной плоти. Смрад стоял вокруг. И мы спали в этой грязи. Дышали этим воздухом. Но все это блекло в сравнении с теми ужасами, что творили мы.

Когда же скота не осталось, мы начали присматриваться к противоположной группе. Хоть и прекрасно понимали, что шансов на успех нет. В ту ночь случилось то, что случилось. То, что убило во мне все живое. Одна из крыс нашей группы набросилась на моего брата. И после непродолжительной, но ожесточенной драки нападавший был отброшен. А мой брат подполз ко мне и сказал: «Я добыл тебе еды». А после упал замертво у моих ног. В группе напротив было три крысы. Самый крупный и свирепый из них тут же растерзал убийцу моего брата и принялся рвать его еще горячую плоть, не подпуская остальных. А я остался один.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я пришел в себя, осознавая, что съел своего брата. Но когда ясность ума ко мне вернулась, я отчетливо видел, как в группе напротив этот самый здоровый крыс рвал своих на кусочки.

Он был больше меня. Сильнее. Опытнее. Не знаю, что на меня нашло. Но я отчетливо видел момент, как он убивает крысу, чья жизнь принадлежала мне. Крысу, что лишила жизни моего брата. Обезумевший, я кинулся на этого здорового крыса. Он этого не просто не ожидал, даже представить не мог. Мои когти, до того казавшиеся мне маленькими и хрупкими, были прочнее стали, резали плоть моего врага, как бритвы. Мои зубы впивались в его плоть, вырывая куски. Он бил меня, резал, кусал, пытался сбросить. Но боли я не ощущал. Я продолжал биться. И бился до тех пор, пока мой враг не упал на спину, тяжело дыша. Он не мог двигаться. Он был изранен и обессилен. А я принялся у еще живого крыса выгрызать сердце. Я не останавливался, пока его истошный крик не прекратился. А потом я поднял глаза. Вокруг, среди крови и темноты, лежали тела трех мертвых крыс.

Все мои раны затянулись. За полторы недели я употребил всех трех, что мне остались, и приготовился умереть. Хотя на умирающего я не походил вовсе. В свежих шрамах, испачканный собственной и чужой кровью, я был откормлен и силен.

В одно утро меня разбудил удар. Удар по бочке, что ее опрокинул. Я вывалился наружу со всем содержимым. Солнечный свет слепил. Я ждал смерти от двуногого, что стоял передо мной, но смерть не пришла. А сам двуногий посмотрел на меня, сказал что-то на непонятном мне языке и удалился. Я не знал, что мне делать. Не знал, как мне быть. Я потерял всех, кого любил. А вместе с ними и все то, что определяло меня, делало собой. Мне даровали жизнь. Но я знал, глубоко в душе понимал, что жизнь даровали не мне, не той крысе, что попалась в эту ловушку, а той, что родилась внутри, когда сожрала остальных.

Идти было некуда. Все потеряло ценность. Даже еда была безвкусной. А мой народ стал для меня скотом. Я не даже не знаю, почему я так жаждал их крови. Я желал вкусить их плоти. То ли от пережитого предательства, то ли от того, что все важное во мне погибло. Я стал монстром. Ужасом для собственного народа.

Вот она, моя история. Теперь ты ее знаешь. Чем я заслужил такое? Что стало причиной такого исхода? Хотя, это уже не важно. Уже ничего не поделаешь. Ведь куда бы я сегодня ни отправился, в какой бы уголок земли ни заглянул, я слышу, как маленьким крысятам их родители-крысы рассказывают страшилку на ночь о крысином короле, который придет за ними, если они будут непослушными и будут убегать. Наивные. Они просто пересказывают байки, услышанные краем уха. Они еще не знают, что смерть идет за каждым, будь он стар или млад. Это не важно. Потому что я – воплощение страха. Я – воплощение ужаса. Я – крысиный король.

Исчезнувшая цивилизация

Простая картина. Глухая стена. Ее освещает чужая душа... Но больно глазам, коль увидишь все то, Что, как эталон, на стене расцвело. Здесь кровь, как вода, омывает тела. Здесь мучают всех, только в чем их вина? Ведь так им законы и боги велят, Они ж не желают попасть вскоре в ад... Бой бубна, вой плети летят над людьми. Скажи, это люди? Такие, как мы? Которые также имели сердца, Любили, молились и гнали врага? Возможно, как и мы, они тоже могли Познать, что такие мы только одни? Возможно, у них были книги, псалмы... Быть может, приснилось мне все!.. Но, увы! Нет, нет! И кинжал заблестел, весь в крови, От света и боли вскричали умы. А люди все ждали, когда же, когда Прольется священная кровь короля? И змейкою черной взлетит к небесам Засохшая, «свежая» кровь палача. Палач или жертва – едино, одно, Ведь ждет их удача... Кровь льется его.

«И так каждый год... Как ужасен обряд», – Сегодня все люди вокруг говорят. А раньше не знали такого греха... Кровь льется, кровь льется «святого царя»! Куда же исчезла такая страна? Куда ушли люди? Не скажет стена... Она – лишь легенда, чужие слова, Которым отныне не будет конца... Не будет отныне покоя сердцам, Все люди боятся загнуться от ран, Ведь в мире теперь тоже реки войны... И строятся церкви – молись и молчи... Сегодня весь мир, корчась в боли, кричит, А мир, как и раньше, в смятенье молчит... Мы в жертву приносим чужие сердца: Ну чем мы не майя, скажите, друзья?

Мертвые души

Замкнутый круг

Съемочная группа из Москвы – Юля и Борис – высадилась с поезда в Окуловке. Не дождавшись автобуса, репортеры решили поймать попутку. Они вышли на пустынное шоссе и медленно побрели в ожидании транспорта. Наконец вдалеке показался старенький УАЗик. Лысоватый мужичок с гусарскими усами остановил машину и высунулся в окно.

– Подвезти? – спросил он, добродушно улыбаясь.

– Спасибо, не откажемся, – обрадовался Борис.

– Будем знакомы, – приветливо сказал водитель. – Меня дядей Лукьяном величают.

Дорога из Окуловки до деревни Горка проходила по живописным местам. Встречных машин было мало, и Юля – русоволосая невысокая девушка – могла насладиться красотой Новгородской земли. Туман, стелющийся по обочинам дороги, тянулся прозрачной поземкой к темнеющим стволам деревьев, уводивших в таинственный лес.

– И кто ж вас в такую глушь направил? – спросил дядя Лукьян, приглаживая белесые усы.

– Журналистское расследование, – ответил Борис и поправил съехавшие на нос очки, – у вас девочки недавно пропали.

– Так и не нашлись, – вздохнул шофер, сворачивая на грунтовую дорогу. – Говорят, оборотень забрал.

– Сказки все это, – пожала худенькими плечами журналистка. – У вас дети потерялись, какие оборотни!

Водитель ничего не ответил, лишь обиженно хмыкнул.

Добравшись до места, взору съемочной группы предстало несколько разбросанных деревянных домишек, тихая речка, а за ней – мрачный лес. Встречать гостей вышла баба Клава, мать водителя Лукьяна.

Это была бойкая старушка лет восьмидесяти в пестром платочке, с огоньком в озорных глазах. Она пригласила Юлю и Бориса в свою уютную избу и напоила горячим чаем.

– Нам бы провожатого в лес, – попросила Юля. – Сегодня расспросим жителей, а завтра заглянем в чащу.

– Завтра? – переспросила старушка. – Так ведь Иван Купала. Может, погодить немного?

– А что тут такого? – заметил Борис, раскладывая аппаратуру на столе. – Мы не за цветущим папоротником, а факты собирать.

– В лесу обычно грибы собирают да ягоды, – усмехнулся дядя Лукьян, – а они – факты... корзинку не забудьте.

Пока гости пили чай, в избу зашел внук бабы Клавы. Это был здоровый малый под два метра ростом, с хищным горбоносым лицом и узкими зеленоватыми глазами. Он снял кепку и сел к столу.

– Будем знакомы, Митяй, – протянул он Борису волосатую руку.

«Терминатор отдыхает», – подумала Юля, разглядывая громилу.

– Наши гости хотят разыскать сестер Михайленко, – объяснил сыну дядя Лукьян.

– Выяснить-то можно, только стоит ли, – буркнул Митяй. – Вы что, кино снимать будете? – добавил он, посмотрев на камеру Бориса.

– Репортаж сделаем, – улыбнулась здоровяку миниатюрная Юля.

– В лес их проводить нужно, – сказала баба Клава, – только недалече, Иван Купала все-таки.

– Какие проблемы! – согласился дядя Лукьян. – Мне что, трудно людям помочь?

– Я сам их отведу, – пристально взглянул на отца Митяй.

– Да пусть Лукьян проводит, – покосилась на внука баба Клава.

– Я лучше лес знаю, а то еще заплутают, – безоговорочно бросил Митяй.

Вечером съемочная группа прошлась по дворам, расспрашивая о пропавших девочках. Безрезультатно. С рассветом Митяй, как и обещал, переправил журналистов на другой берег к опушке леса. Тропинка вела путников в прохладную чащу. Неяркий полусвет струился сквозь ядреную зеленую листву.

– Видимо, дети шли здесь, – предположила Юля, заметив на кусте запутавшуюся в ветках красную ленту. – Ты снимаешь, Боря?

Оператор кивнул, погрузившись в творческий процесс.

– Вот уже одна улика, – обрадовалась Юля.

– Играете в следователя? – спросил Митяй, приостановившись.

– А вы в кого?

Митяй ничего не ответил, лишь пожал дюжими плечами и свернул на усеянную цветами поляну. Рядом булькало и вздыхало болото.

– Постойте-ка здесь, – сказал Митяй, – мы с Борисом подберемся к болоту чуть ближе, может, еще что-то заметим.

Пока мужчины осторожно осматривали зыбкую топь, Юля прошла на несколько шагов вперед. В тени деревьев она увидела покосившуюся хижину.

– Эй, идите сюда! – крикнула девушка.

Не дожидаясь ответа, она прошла к хижине ближе, раздвигая кусты малинника. Юля осторожно приоткрыла дверь сторожки. Девушка включила фонарик телефона и осветила ветхие стены. На сухих перепревших листьях сидели, обнявшись, девочки. Внезапно что-то тяжелое и липкое навалилось на женщину. Девочки громко завизжали. Юля медленно обернулась – за нее пытался ухватиться окровавленный Борис. Кровь стекала у него по лицу с разбитого лба. Он размахивал руками, пытаясь что-то сказать, пока не упал в сухие листья. Юля инстинктивно забралась в хижину. Знакомая тяжелая поступь приближалась к сторожке. Дверь распахнулась, и на пороге появился Митяй. Он бросил испачканный кровью топор, и глаза его угрожающе засветились в темноте. Митяй схватил Юлю, легко взвалил ее на плечо и потащил все дальше вглубь леса.

– За вами вернусь позже! – крикнул он перепуганным девочкам.

Наступил вечер, предшествуя белой ночи. Митяй продолжал нести Юлю как пушинку. Наконец он сбросил ее на землю, скрутив ноги веревкой. Юля отползла подальше и уселась на траву, обхватив колени.

– Отпусти девчонок, – прервала она тишину.

– А я их и не держу, все равно отсюда не выйдут, – усмехнулся Митяй. – А ты ничего, хорошенькая.

Юля съежилась и задрожала. Вдруг засветилась мигающим светом на папоротнике красная точка, заколыхалась, как речная волна. Девушка, недолго думая, сорвала мерцающий цветок и прошептала:

– Вот бы Борис был здесь!

Митяй встал в полный рост и приблизился к Юле. Она зажмурилась от страха, но голос Бориса вернул ее к действительности.

– Получай, чудовище! – крикнул он Митяю и вонзил тот же окровавленный топор ему в спину.

Здоровяк взревел. Лицо его начало странно вытягиваться и походить на звериное, совсем по-волчьи блеснули глаза.

– Бежим отсюда! – крикнул Борис, освобождая Юлю от веревки.

Они неслись вперед, не оглядываясь, ломая ветки и спотыкаясь.

Но никто их уже не преследовал.

– Нужно забрать детей, вернемся в хижину, – переведя дух, предложила Юля.

– Идем, – кивнул Борис.

Еще долго они блуждали в поисках пропавшей сторожки, пока не вышли на знакомое шоссе. Вдалеке показалась машина, УАЗик остановился.

– Подвезти? – спросил дядя Лукьян, улыбаясь.

– Неужели все сначала?! – попятилась назад Юля.

– Замкнутый круг какой-то, – Борис весь похолодел, снимая с плеч пропавший в лесу рюкзак с аппаратурой...

Город Зеро

Исход

Игральные кости

С тихим стуком кости падают на перевернутую вверх дном бочку, заменяющую стол. Один из игроков молча накрывает их огромной ладонью, больше смахивающей на когтистую лапу мифического монстра, и снова ссыпает в деревянный, потрескавшийся от времени стакан, трясет и бросает... Комбинации равны... Уже в который раз?!

– Дьявол, – тихо бормочет себе под нос капитан.

– Я здесь, – иронически улыбается другой.

– Я вижу... что вы все еще здесь. Может быть, довольно на сегодня? Вам не победить!

– Ну, тогда, возможно, победите вы, капитан...

Его напарник лишь криво усмехнулся в ответ.

– О, не будьте же столь пессимистичны, Найджел! Что с вами случилось за последние семьсот лет?

– Не семьсот, а шесть сотен девяносто восемь...

– О... да... простите. Итак... – он бросил на напарника пытливый взгляд, но тот так и не удостоил его ответом. – Что ж, довольно, так довольно. Признать свое поражение вы, видимо, не желаете...

– Нет! Мы продолжим завтра... или в любое другое угодное для вас время.

– Что ж, в таком случае до завтра, капитан. О ревуар.

С этими словами напарник капитана (а это был довольно привлекательный кареглазый юноша с копной золотых волос и любезной улыбкой, одетый по парижской моде XVIII столетия) неспешно поднялся со скамьи и, захватив собственные перчатки и шляпу, растворился в воздухе, оставив после себя легкий аромат серы и тлена. Забытая им трость растаяла секундой позже.

Капитан устало потер виски. Это было чисто человеческое движение... из прошлого, но он так и не мог отделаться от этой привычки за все эти шестьсот девяносто восемь лет... шестьсот девяносто восемь...

* * *

Ревя, прибой бросается на прибрежные скалы и, разбиваясь, миллионами брызг отступает назад.

– Найджел! Найджел!

Он прекрасно слышит, как она зовет его, даже рокот волн не помеха. А еще он слышит ее шаги, как осторожно, боясь поскользнуться, она перебирается с камня на камень, одной рукой придерживая длинный подол домотканого платья. Она идет к нему, он чувствует это всей кожей. Не отрывая взгляда от горизонта, даже не оборачиваясь, он протягивает ей руку. Она встает рядом с ним, крепко сжимая его ладонь, и тоже смотрит вдаль...

– Ты ждешь?!

– Я всегда буду ждать. Мой отец и братья вернутся. Они обязательно вернутся. Я верю в это!

– Мы все в это верим, Найджел...

– Я знаю...

– Холодно. Скоро совсем стемнеет. Пойдем домой.

– Иди. Я скоро вернусь...

– Хорошо. Только не задерживайся допоздна...

– Хорошо.

Она так же осторожно уходит, а Найджел продолжает смотреть вдаль – туда, где синева моря и небес сливается в одну узкую линию. Он не верит в то, что отец и братья погибли. Несколько дней назад он слышал в таверне, как старики говорили о его отце – старшине общины – что он никогда не вернется, что его поглотило море, наказало за дерзость, за богохульство и неверие... А еще они говорили о том, что теперь зимы будут становиться все холоднее и холоднее, пока не придет конец. Скоро наступит день, когда все вокруг застынет белым безмолвием. И никогда больше не взойдет солнце, и погибнет все живое, люди умрут в муках ледяного ада, ибо древние Боги уже давно преданы забвению, а молодой слишком разгневан на непокорных язычников...

Найджел энергично потряс головой, стараясь отогнать прочь эти мысли... Но у него снова ничего не вышло...

По обычаю, долгие зимние вечера семья проводила, собравшись у очага. Когда Найджел вошел в дом, все уже сидели у огня. Только отцово кресло пустовало... и места, где всегда сидели Берт и Раймонд – его старшие братья... Найджел вздохнул – еще один вечер в тишине и унынии. Ему так не хватало отца и братьев. За ужином молчали. А когда с едой было покончено, все занялись прерванными занятиями, и как-то сам собою зашел разговор о холодах и о том, что говорят люди.

– Это все брехня выживших из ума стариков! – сказал Найджел.

– Не говори так, сынок. Эти люди пожили на свете подольше твоего и знают побольше. Поверь, все так и будет, – возразил ему старик – дед.

– Ну уж дудки! Ты просто помешался, как и все они! Все их слова – выдумка.

– Не гневи Господа!

– Что? Не знаю никакого Господа! Нет ни Бога, ни Дьявола! И вообще никого нет! Мы сами творцы своей судьбы. Все, что у меня есть, сделано моими собственными руками или руками моих родителей. Господь не дал мне ни крохи хлеба, ни глотка эля! Бог, Дьявол – все это лишь слова, придуманные миссионерами, с единственной целью – поставить нас на колени, поработить и сломить наш народ... Вы все твердите о конце света и ледяном безмолвии, о муках! Я не верю во все это! И если существует Бог или Дьявол, я готов играть с кем угодно из них в кости!!! Коли на кону будет судьба мира... – с этими словами Найджел выбежал прочь из дома. Лицо его горело от гнева, сжигавшего его изнутри... Он бежал к морю, чтобы на берегу найти утешение, как это бывало всегда...

* * *

В ту ночь он впервые встретил Его. Игрока... Он возник прямо из воздуха, от него пахло серой, но выглядел он совершенно как обычный молодой человек. Приветливо улыбнувшись, он представился и предложил сыграть... на судьбу мира.

– Я согласен, – ответил Найджел без раздумий.

– Хорошо. Если выиграешь ты, судьба мира окажется в твоих руках, если же я... твоя душа – в моих. Но игру нельзя прервать, прежде чем выиграет один из нас или же пока другой не признает добровольно свое поражение. Согласен?

– Да.

– Тогда прошу на борт. Нам предстоит долгий путь...

С тех пор никто больше не видел Найджела. Одни говорили, что он утонул, другие – что попал в лапы дьявола... Но правду не знал никто. Шли годы, а Найджел Фалькенбург все продолжал каждую ночь играть в кости со своим пахнущим серой напарником.

* * *

Легкий шорох в углу каюты и характерный запах, известили капитана о прибытии гостя.

– Доброй ночи, капитан.

– А она такова?

– О да! Она станет таковой, и даже лучше, стоит вам только согласиться на мое предложение.

Капитан не ответил, а его гость продолжил после небольшой паузы:

– Признайте свое поражение, капитан Фалькенбург. Смиритесь! И обретете вечный покой!

– Как и весь мир?!

– Да... но это не должно...

– Ни за что на свете! Я не позволю вам погрузить мир во тьму ледяного ада!

– Тогда продолжим?

– Как вам будет угодно...

– Продолжим...

С тихим стуком кости падают на перевернутую вверх дном бочку, заменяющую стол. Один из игроков молча накрывает их огромной ладонью, больше смахивающей на когтистую лапу мифического монстра, и снова ссыпает в деревянный, потрескавшийся от времени стакан, трясет и бросает... Комбинации равны... Уже в который раз?!..

Jack Daniels

Дверь противно скрипнула, пропуская в полупустой бар нового посетителя – молодого человека высокого роста, облаченного в черный мотоциклетный костюм. В руках он держал тонированный шлем.

Окинув быстрым взглядом полутемное помещение, новый посетитель решительно направился к барной стойке.

– Десять порций Jack Daniels, – не глядя, бросил он бармену.

Тот повиновался – ловкие тонкие пальцы молниеносно выстроили десять стопок, наполненных жидким янтарем, в ряд на отполированной столешнице.

– Празднуете? – мимоходом осведомился бармен.

– Можно сказать и так, – криво усмехнулся посетитель. И, помолчав немного, добавил: – Окончание школы с золотой медалью, которая вызывала насмешки сверстников. Я ведь даже целоваться не умел... некогда было постигать эту науку, – парень опрокинул залпом первую стопку. Поднеся к губам вторую, произнес: – И окончание универа с красным дипломом. Который тоже ничего мне не дал, как и золотая медаль. Затем проводы мечты о хорошей, высокооплачиваемой работе по специальности! Ну кому в этой стране нужен инженер-гидростроитель без связей?.. Плевать, что с красным дипломом и багажом знаний, – это был третий тост. – Мечты о карьере, – с этими словами посетитель опустошил четвертую порцию. – Надежды родителей, что после всего их сын останется прежним пай-мальчиком, – пятая рюмка опустела. – Любовь... за это, пожалуй, дважды, – произнес он, запинаясь. Потом добавил: – Как и за дружбу.

Осталась последняя... Парень медлил, глядя на нее грустным, опустошенным взглядом.

– Тебе больше не за что пить? – спросил бармен, усмехнувшись.

Посетитель отрицательно мотнул головой.

– Что ж, тогда я выпью с тобой... за сделку.

– За сделку?

– Именно. За сделку, которую мы только что заключили.

– Но ты ничего мне не предлагал.

– Разве? Ты приехал сюда на собственном мотоцикле и потребовал десять порций виски... а сейчас намерен ехать обратно. Я не забрал у тебя ключей и сейчас не задерживаю тебя. Можешь осуществить свое намерение и впечататься в любой придорожный столб, но хватит ли у тебя мужества не сделать этого и бороться со своими неудачами не до конца, а до победы над ними? Вот моя сделка...

– Кто ты такой?

– Мое имя Вельзевул. Думаю, ты обо мне слышал, ведь ты крещенный...

Ошалело взглянув на бармена, парень вскочил со стула и бросился к дверям.

Проводив посетителя взглядом, бармен залпом выпил оставшуюся рюмку виски и, грустно улыбнувшись, слыша рев мощного двигателя «Харлея», растворился в воздухе.

Еще один... становится все проще...

Часы

Дверь тихо скрипнула, пропуская в полусумрак антикварной лавки посетителя. Первого за сегодняшний день... хотя правильнее сказать, за этот месяц. Да и какой покупатель заглянет к вам, когда магазинчик располагается на окраине города, где-то во дворах. Большинство просто не знает, даже не догадывается о вашем существовании.

* * *

Итак, посетитель... покупатель. Подслеповатые глаза старика-антиквара внимательно изучали вошедшего – высокий рост, длинные светлые волосы, на вид лет двадцать пять. Ничего особенного, только усталость... бесконечная и даже неестественная для этого возраста усталость в глазах.

– Есть кто? – голос, слишком звонкий для тишины магазинчика, эхом отразился от стеклянных витрин и полок.

– Потише, молодой человек, имейте уважение к реликвиям, – проворчал старик.

– Простите...

– Это ведь не просто магазин там какой-то... это своего рода склеп... Да-да, молодой человек, склеп. Кладбище времени... Всему свое время – вещи, как и люди, рождаются, проживают жизнь и умирают... Или, вот как эти, остаются непогребенными... Они не живы и не мертвы – они не принадлежат этому времени, но и в том времени их уже нет... Многим нравится коллекционировать подобное – некрофилы, так сказать... А я... я – своего рода расхититель могил. Могильщик, торгующий черепами и костями – мощами прошлого, мощами канувших в Лету эпох, мощами времени... Так что интересует вас? Какая часть скелета времени?

– ...Часы...

– О, такое сейчас редко услышишь.

– Отчего же?

– Современные люди слишком суетливы, они постоянно куда-то спешат, что-то забывают. А старинные часы знают толк в размеренности, но не в спешке. Они любят порядок и основательность во всем. А еще они любят, чтобы их вовремя заводили и смазывали, они боятся падений, ударов, царапин. В былые годы отношение к часам было иным. Их берегли, они были отличительным признаком аристократа, почти как фамильный герб. Сейчас это просто вещь, по большей части даже бесполезное украшение, потерявшее свою ценность и значимость.

– Напрасно вы так...

– Напрасно? Ха, молодой человек, я повидал немало людей на своем веку, и ни один из них не носил часы для того, для чего они истинно нужны.

– И для чего же они нужны?

– Чтобы ценить время, каждый прожитый час, каждую секунду, каждое мгновение. Вот для чего!

Молодой человек грустно улыбнулся, опустив взгляд, постоял с минуту молча, а потом тихо сказал:

– Что ж, тогда вы встретили такого человека, кому часы нужны, чтобы ценить каждый прожитый миг. Сегодня мой доктор сказал, что у меня последняя стадия анемии, мне осталось жить совсем немного – полгода, может быть, год. И я хочу, чтобы это время не прошло напрасно, хочу знать, сколько я прожил и сколько еще осталось, чувствовать и ценить каждый прожитый миг.

Долго молчал седовласый антиквар, решаясь на что-то. Потом вытащил откуда-то из-под витрины деревянную резную шкатулку, благоговейно отомкнул ее крохотным ключом на серебряной цепочке и откинул крышку. Внутри на черном бархате тускло поблескивали старинные часы. Их стрелки были недвижимы.

– Это самые загадочные часы в моем магазине, – сказал старик. – Никто не может заставить их стрелки двигаться. Десятки часовщиков проверяли их механизм – он исправен, но стрелки недвижимы. Знаете, почему? Они ждут своего хозяина. У каждых часов – как и у людей – своя судьба, свой хозяин. И если человек достоин жить, часы отмерят ему долгую жизнь, вопреки всему. Не мы выбираем часы, часы выбирают нас, помните об этом, юноша... Примерьте их, может быть, они ждали именно вас? – и антиквар осторожно протянул парню часы.

Браслет защелкнулся на запястье словно сам собой. Холодный металл корпуса в один миг согрелся от тепла человеческого тела, раздался тихий щелчок, и стрелки медленно и плавно начали свой отсчет... Отсчет жизни своего нового хозяина...

* * *

...Разряд, еще... пульс... давление...

За стеклом реанимации мелькали белые халаты врачей, окруживших лежавшего на кушетке пациента. А здесь – в приемном покое – тихо рыдала его мама, сжимая в руках часы. Те самые старинные часы, купленные ее сыном год назад, в день, когда он узнал страшную правду своего будущего.

– Господи, за что? – шепчут ее губы. – Он никому не сделал зла, за что ты так с ним?! Господи...

Тихо щелкнули часы в руках женщины, с серебристым звоном их стрелки бешено закрутились назад – 365 оборотов... Она считала, в ужасе глядя на циферблат, не понимая, что происходит...

В приемный покой вошел доктор.

– Все в порядке... Ваш сын будет жить...

* * *

...У каждых часов – как и у людей – своя судьба, свой хозяин. И если человек достоин жить, часы отмерят ему долгую жизнь, вопреки всему. Не мы выбираем часы, часы выбирают нас, помните об этом... цените каждый прожитый миг...

Лучший день

– Не подсматривай! – мужчина ловко перехватил женскую руку на пути к повязке на лице.

– Почему? – удивилась девушка.

– Нечестно это.

– А куда мы идем?

– В лучший день в твоей жизни.

– Правда?

– Обещаю.

Тихо скрипнули плохо смазанные дверные петли. «Вот разгильдяи, опять, поди, сидели в шахматы играли и забыли дверь смазать!» – недовольно проворчал мужчина, помогая девушке перешагнуть порог. В лицо повеяло свежим весенним ветром.

– Уже пришли? Можно снимать ленту? – спросила девушка, поднося руки к лицу и снимая повязку.

– Да.

– О Боже, это и правда лучший день! – засмеялась незнакомка, прыгая по классикам, нарисованным на асфальте в парке.

– Нравится?

– Очень. Спасибо. Я так счастлива.

– Можно тебя сфотографировать? – спросил мужчина, доставая откуда-то фотокамеру.

– Конечно!

Девушка весело прыгала по классикам, позировала на скамейке и лакомилась мороженым, весело смеясь, а он, сделав несколько снимков, незаметно проскользнул в дверь, снова посетовав, что петли не смазаны как следует.

* * *

– Ну, что же... веди, – вздохнул старик, грузно опираясь на костыли.

– Позволите? – он показал незнакомцу черную шелковую ленту, чтобы завязать глаза.

– Ну, если таковы правила...

Они шли медленно. Старику было тяжело идти и он часто останавливался отдохнуть. Мужчина не возражал, отдавая дань старости. Вот и дверь. На сей раз петли не скрипнули. «Ага, – подумал Он, – хороший нагоняй получили в прошлый раз, помнят еще!» – и улыбнулся.

Кавказские горы и одинокий аул на крохотном плато. Стада овец.

– Я рад, что ты привел меня сюда, – тихо сказал старик, снимая с глаз повязку. – Здесь прошли мои лучшие дни.

Навстречу им спешила женщина, что-то приветственно крича на местном наречии. Старик помахал ей рукой, улыбаясь, поспешил навстречу. А Он снова достал фотокамеру, чтобы сделать пару снимков счастливой обнимающейся пары. А потом ушел, осторожно закрыв за собой дверь.

* * *

– А где мама? – растирая кулачками слезы, плакала девчушка лет шести.

– Не плачь, она скоро придет. Обещаю, – ответил мужчина.

– Хочу к маме... К ма-а-а-а-аме, – не унималась та.

– Пойдем, я отведу тебя к бабушке. Ты поиграешь немного, а потом придет мама, ты даже не успеешь соскучиться, – осторожно завязывая девочке глаза и беря ее на руки, сказал он.

В доме, куда они пришли, пахло свежим хлебом, а у плиты хлопотала аккуратная старушка в белоснежном накрахмаленном платке и цветастом платье.

– Господи Боже, Катенька, – всплеснула она руками, увидев внучку. Подхватив малышку на руки, принялась утирать ей слезы передником.

Он улыбнулся, видя, что девочка успокоилась, и снова достал камеру.

– Ну-ка, улыбнись дяде, – подзадорила Катю бабушка.

* * *

– Удачные снимки, у тебя талант, брат, – рассматривая фотоальбом, улыбнулся мужчина, сидевший на подоконнике в старенькой захламленной квартире.

– Не знаю... может быть, ты и прав, Гэб, – ответил он.

– Но почему ты снимаешь только их? Почему бы тебе не выйти отсюда, не начать фотографировать людей просто на улицах? Живых людей, самых обычных...

– Дело в том, Гэб, что мне нравится фотографировать людей счастливыми, а такими они бывают только вернувшись в свой лучший день...

– Пойдем, брат, – отложив альбом, сказал Гэбриэл. – Я слышу, что только что прогремел взрыв...

Тьма наступает

Это было очень давно. С того дня минуло много лет, но кошмары никак не покидают меня. Опустошающий страх пожирает разум при одной только мысли, что Он придет снова. С той самой минуты для меня нет ничего страшнее, чем остаться наедине с самим собой.

Пятнадцать лет назад я и еще несколько человек отправились в разведывательную экспедицию. Нашей целью были горные массивы близ небольшой деревушки Боркленд на западе США.

Два месяца назад сюда же была направлена другая геологическая разведывательная экспедиция. Неделю назад их лагерь перестал выходить на связь. Вероятно, что-то случилось с оборудованием. Думаю, они отправили кого-то в деревню, надеясь, что там им удастся связаться с базой, но пока о них ничего неизвестно.

Поэтому, прежде чем выступить в горы, мы провели в деревне почти неделю в надежде получить от местных информацию, которая могла бы нам помочь. Боркленд представлял собой небольшой и старенький город. Ветхие, иногда полуразрушенные дома колониальной эпохи внушали какое-то труднообъяснимое волнение. Поначалу складывалось ощущение, что ты находишься в музее, настолько древними казались строения, а дождливая и холодная погода лишь сильнее усиливала чувство тревоги.

Жители городка были крайне неразговорчивы. Один из них после долгих уговоров согласился проводить нас в гостиницу – старое здание на краю города. Внутри было не лучше, чем снаружи: холодно, сыро и мрачно. Угрюмый портье, одетый в балахон, смерил нас презрительным взглядом и с нескрываемой неприязнью выделил комнату на втором этаже. Лестница не внушала доверия. Каждый шаг сопровождался жутким скрипом и чувством тревоги. Казалось, что она вот-вот рухнет.

Но, к счастью, мы поднялись целыми и невредимыми, а хлипкая на вид лестница оказалась более прочной, чем мы предполагали. Впрочем, смутное чувство тревоги не покидало меня, а лишь усиливалось. Я достал ключ и открыл дверь. Мое лицо объял резкий сквозняк, а по телу прошла легкая и неприятная дрожь.

Состояние номера оставляло желать лучшего. Две большие, скрипящие и полные клопов кровати одним своим видом вызывали отвращение. Над одной из них висел пыльный ковер с замысловатым узором. Его хаотично-переплетающиеся линии внушали необъяснимое чувство смятения.

В помещении было большое окно, выходящее на бескрайний лес, состоящий из голых, неестественно бледных в цвете дождя деревьев. Стоило только взглянуть на них, и сразу становилось не по себе. Мои коллеги – Курт и Саймон – разместились под узорчатым ковром, накрывшись предварительно взятыми в дорогу пледами. Ночь была неспокойная. До этого дня я никогда не страдал расстройством сна, но в этот раз я просыпался дважды.

Мне снились странные бесформенные образы, внушающие ужас тому, кто взглянет на них. Кошмары повторялись каждую ночь с того момента, как мы приехали в город, но только на четвертый день я смог более-менее подробно запомнить увиденное. Это было нечто выходящее за грани человеческого понимания. В тот момент, в течение минуты после пробуждения, когда, по древним поверьям, миры могут соприкасаться, я увидел перед собой едва поддающийся описанию глаз.

Это было необычное существо, контуры которого были размыты моими слезящимися после сна глазами. В ту ночь я взглянул в необъятную бездну, рискуя сойти с ума. Огромный глаз как будто впитал в себя пространство, все померкло в его странных, едва заметных очертаниях. Он смотрел на меня не больше минуты, но казалось, что прошла вечность. Сейчас, после двух лет лечения в психиатрической больнице, я не могу ручаться, насколько правдиво мое описание, но Он продолжает приходить ко мне в кошмарах.

Недавно я подслушал разговор доктора Вальетте. Она говорит, что мой случай безнадежен, поэтому я пишу дневник, пишу для вас. Несмотря на то, что мой лечащий врач говорит, что все мои видения – результат тяжелого нервного потрясения, я уверен, не полностью, но уверен, что не сошел с ума. Нас рассудит время. Может быть, однажды кто-то столкнется с тем, что за гранью человеческого понимания, и тогда мои записи пригодятся ему.

Наша экспедиция продолжалась. После нескольких неудачных попыток разговорить прохожих, мы решили посетить кабак в центре Боркленда, жители которого часто собирались там после работы. В баре было душно, грязно и пыльно, штукатурка осыпалась. Мы заняли стол в углу заведения. Человек за барной стойкой косо поглядывал на нас. Когда наши взгляды пересекались, то меня пробирал легкий и необъяснимый холодок. Местные оказались крайне нетерпимы к чужакам, даже после пары стаканов текилы они старались хранить гробовое молчание.

К счастью, спустя час о нас начали забывать, и я стал прислушиваться к словам. Посетители говорили тихо, едва различимо. Некоторые оглядывались по сторонам, казалось, что они боятся друг друга. Как будто каждый скрывает что-то. Обстановка заведения вызывала смутное чувство страха. Поскольку нам не удалось ничего узнать, мы решили немного подышать воздухом перед тем, как вернемся в гостиницу.

Когда мы проходили через грязные улочки, нам на глаза попался странный полуразрушенный колодец. Моим коллегам показалось, что из него доносятся какие-то звуки. Один предложил заглянуть туда, но другой предостерег его, подчеркнув, что это крайне странное место. В итоге мы решили подойти к нему вместе: я тоже начал различать необычные, похожие на писк, звуки.

Мы осторожно приблизились к нему, никак не решаясь заглянуть внутрь. Но вдруг человек нуждается в помощи? Звуки тем временем стали напоминать завывающие стоны. Становилось не по себе. Курт набрался сил и заглянул вниз, вскрикнул и судорожно отскочил от колодца. Саймон, стоящий рядом со мной, бросился к нему. Я не выдержал и наклонился: колодец был пустым и глубоким, на дне виднелся песок, в котором я разглядел небольшой камень, напоминающий человеческий череп. Резкая дрожь пробежала по телу, я замер, протер глаза – нет, камень как камень.

Меня отвлек рассерженный Саймон, я чуть не упал в колодец, настолько неожиданным показалось мне его появление. Я смотрел на него широко открытыми глазами, а он неистово тряс меня и требовал аптечку. Я пришел в себя и быстро полез в рюкзак.

Когда я увидел коллегу, заглянувшего в колодец, то вздрогнул и невольно побледнел: его щека была рассечена двумя параллельными линиями, а в глазах читался немыслимый ужас. Мы посадили его на лавку и перебинтовали. Попытались понять, что случилось, но он лишь судорожно мотал головой, не в силах выговорить ни слова. Возвращение в гостиницу не разговорило его.

Следующий день мы провели, готовясь к отъезду. Коллега с расцарапанным лицом почти все время молчал, правда, сказал, что сильно болит голова. Ночью я слышал пугающий шорох за стенкой и раздражающий скрип половиц. Внезапно раздался крик Саймона. Я быстро вскочил с постели и протер сонные глаза.

На кровати напротив меня Курт вцепился в горло Саймона, тот жутко хрипел. Я подбежал к ним и схватил нападавшего за плечи. Благодаря своему телосложению, мне с легкостью удалось скинуть худощавого коллегу. Но тот, к удивлению, мгновенно поднялся и бешено бросился на меня.

Я удержался на ногах, но невероятная дрожь начала сводить ноги, когда в бликах рассвета передо мной предстало его лицо: глаза закатились назад, и белые яблоки с пульсирующими сосудами нервно дергались, как будто вот-вот выпрыгнут из глазниц. Страх парализовал тело, а Курт, не теряя времени, повалил меня на пол.

Не знаю, чем все могло закончиться, если бы не Саймон, который, собравшись с духом, огрел приятеля стеклянной бутылкой. Курт потерял сознание. Я связал его и положил у кровати, после приподнял веки: темно-зеленые глаза были в полном порядке, никаких следов перенапряжения. Долго не спали, заснуть удалось с трудом, и то лишь на пару часов.

Поздним утром наш друг пришел в себя. Он был очень удивлен тому, что связан. Мы попытались выяснить, почему он напал на Саймона. Тот ответил, что ничего подобного не помнит, сначала подумал, что мы его разыгрываем. Курт сказал, что ему снился страшный сон, который он помнит только обрывками.

После бессмысленных попыток понять, что случилось, мы, все еще находясь в состоянии шока, решили освободить коллегу. Списав все на нервный срыв после тяжелой дороги, мы с Саймоном решили проветрить ся, оставив Курта в гостинице. Во дворе шел мелкий дождь. Улицы были безлюдными. Дома казались необитаемыми. Стало не по себе. Нельзя было спокойно смотреть на эти древние постройки.

Немного подышав воздухом, быстро зашагали назад. Решили сократить путь через двор. На дороге перед нами внезапно появился некрасивый мужчина средних лет в оборванной одежде. Он бросился ко мне и схватил за полы куртки. Его лицо было налито кровью, а изо рта шел отвратительный запах дешевого спиртного.

– Бегите! Убирайтесь отсюда! Вы не понимаете, что случится из-за вас, глупцов! Нам всем несдобровать, пока чужаки разгуливают по нашей земле!

– Успокойся! – вмешался Саймон, слегка отстраняя налетчика. – Мы ищем здесь старого друга, не более, – соврал он.

– У нас нет ничего и никого! – рявкнул мужчина. – Уходите отсюда, пока Он не узнал о вас!

– Поди вон, пьяница! – разозлился я.

– Вы... – он нервно задергался. – Вы ничего не понимаете! Он уничтожит всех! Всех!!! – завопил он. – Из-за вас!

– Угомонись! Мы уедем отсюда со дня на день.

Мужчина не ответил. Быстро свернул за угол. От этого места голова шла кругом. Колодец, нападение Курта, этот странный человек. Нельзя было больше задерживаться в Боркленде.

– Ты заметил, что здесь нет ни одной женщины? – спросил Саймон.

Я пожал плечами:

– Может быть, они все время сидят по домам?

Саймон не ответил.

Шел четвертый день пребывания в городе. Днем собирали пожитки и готовились к скорому отъезду. Этой ночью я долго не мог уснуть, на улице разгулялся ветер, сильно шелестели ветки. Я размышлял, пытался разложить по полочкам все произошедшее с нами за этот короткий срок. Не давала покоя мысль, что сталось с группой, переставшей выходить на связь. Боркленд – единственный сравнительно близкий населенный пункт.

Наконец мне удалось уснуть. Когда я открыл глаза, то был шокирован и напуган. Я лежал в кровати, а надо мной вместо старого гостиничного потолка разверзлось неестественно блестящее темное небо. Оно освещало мое окружение, которое состояло из неровной, в некоторых местах потрескавшейся от засухи земли. Вокруг не было ни единого признака жизни, я чувствовал себя в абсолютной пустоте.

Меня скрутило от терзающего все тело волнения. Тем не менее оставаться на месте было нерезонно. Я спустился с кровати, протер глаза и еще раз огляделся. Куда бы я ни смотрел, все было одинаково: земля, небо, горизонт. Казалось, что даже трещины на земле имели определенную повторяющуюся последовательность. Я пошел вперед, возможно, назад, может быть, вправо или налево – я мог рассуждать лишь относительно своего местоположения.

Доктор Вальетте говорит, что это была галлюцинация, она считает, что катализатором моего расстройства послужил случай нападения Курта в гостинице, а дальнейшие абсолютно случайные обстоятельства действовали крайне угнетающе на мою и без того нестабильную психику, но не это, подчеркивает она, сыграло ключевую роль в развитии болезни.

Я шел и никак не мог собраться с мыслями – страх перед неизведанным не давал покоя. Пространство впереди начало искажаться. Может быть, я сошел с ума? Внезапно подул ветер, вместе с которым появился отвратительный запах. Голова начала кружиться от жуткой вони, меня объял ни с чем не сравнимый страх, затряслись поджилки.

Воздух напротив меня начал разрываться, медленно преобразовываясь в – о боги! – тот самый глаз, который я видел в начале прибытия в город! Непроизвольная дрожь охватила мое тело. Это существо представляло собой большое черное глазное яблоко с пульсирующими темно-серыми сосудами. Оно было покрыто гадкой переливающейся крапинкой, кислотному цвету которой сложно дать описание. Тело под моей одеждой покрылось холодным потом.

Я осматривал глаз, не заглядывая в зрачок. Как бы я ни хотел отвести взгляд... мне этого не удавалось. С каждым новым кругом по оси этого омерзительного существа я ужасался все больше. У него нет очертаний! Казалось, что оно соединяется с буро-синим пространством, появляясь как бы из него. Изнанка мироздания. Я попытался закрыть глаза, но не смог. Они начали болеть и слезиться, а я никак не мог отвернуться от воплощенного безумия, которое находилось передо мной.

Я хотел кричать, но голос пропал, у меня не получалось издать даже хрип. Мои дрожащие глазные яблоки безудержно метались вокруг очертаний этого жуткого существа, казалось, что оно поглощало пространство, увеличиваясь в размерах. Мои глаза внезапно для меня устремились ровно в бледно-желтый зрачок, в ту же секунду вены на голове разбухли. Я судорожно затрясся, передо мной были переплетающиеся узоры ковра гостиничного номера, но на этот раз они были большими, змееподобными... И живыми! Хаотично и грациозно двигались вокруг меня. Мне показалось, что мозг сейчас вытечет из меня наружу. Я почувствовал, как поднимается давление и пухнет голова. Я потерял сознание.

Проснулся я от того, что меня облили водой. Я, все еще судорожно дергаясь, огляделся вокруг. Глаза были полны невероятного ужаса. Рядом стоял Саймон и тряс меня за плечо. Я пришел в себя и откинулся на мокрую от пота подушку. Коллега сообщил, что я заспался и нужно выдвигаться. Странно, он не сообщил ничего по поводу моего поведения во сне, сказал, что несколько раз просыпался, но не заметил ничего необычного, даже сейчас, когда мои глаза еще были полны безысходного страха.

Он начал спрашивать, что случилось, я отмахнулся, сказав, что мне приснился дурной сон. Вскоре мы собрались и вышли на улицу, где нас уже ждал Курт. Я ужаснулся, взглянув на его улыбающееся лицо: на нем не было ни единого шрама! Я тут же расспросил приятеля о порезах и колодце, но он и стоящий рядом Саймон удивленно посмотрели на меня, сообщив, что никакого колодца и шрамов не было и в помине! Дальше мы шли молча.

Горы встретили нас не слишком дружелюбно. Была сильная метель. Вскоре начались события, которые доктор Вальетте считает ключевыми в развитии моей психической болезни. Мы поднимались на возвышенность. По нашим данным, в полумиле отсюда был расположен лагерь наших коллег, переставших выходить на связь.

Мы шли, но вокруг был лишь снег, метель усиливалась. С самого начала пути меня мучило странное чувство тревоги. Мы находились в дороге час, кажется, прошли уже больше мили, но ни следов, ни других признаков жизни нам пока не подвернулось. Поплутав еще столько же, мы поняли, что ходим по кругу. Началась паника. Снег сыпал с неба, словно бесконечные кукурузные хлопья.

Это было поразительно. Наша совершенно новая техника дала сбой, метель замела следы, мы заблудились в горах с достаточно простым ландшафтом. Как это получилось? Под вечер я чувствовал себя ужасно, мои коллеги были не в лучшей форме. Вскоре выяснилось, что еда испорчена – снег каким-то образом смог засыпать весь провиант. Мы здорово разозлились на Курта, который нес рюкзак, но тот лишь покачал головой, не понимая, как такое могло случиться.

Поздним вечером – наверное, в полночь – случилась вещь невообразимая и ужасная (это происшествие преследует меня каждую ночь вот уже пятнадцать лет). Все покрылось туманом, в котором мы видели только очертания друг друга. После раздался жуткий, ни с чем не сравнимый гул, затряслась земля. С горы полетела лавина, я бросился куда глаза глядели, но это не помогло. Через минуту мы все были погребены под снегом.

Мне повезло: снег надо мной поддавался достаточно легко, и через четверть часа я с трудом смог выйти на поверхность. Но мое счастье длилось недолго. Как только я отряхнулся, то заметил, что небо неестественно потемнело. Вскоре тьма покрыла и находящиеся рядом горы. Я увидел Его. Снова. Мерзкий, сливающийся с пространством, глаз смотрел на меня, находясь у вершины горы. Я задрожал. Подул резкий ветер, который чуть не сбил меня с ног. Я прикрыл лицо рукой и едва удержался на ногах.

Когда я убрал руку, то глаза уже не было. Мою грудь разрывало чувство смятения и безысходности. Дыхание участилось, острая боль ударила в колени. Я почувствовал электрическое напряжение за своей спиной и медленно, перебирая дрожащими от страха ногами, повернулся. Первое, что я увидел, был бледно-желтый зрачок жуткого, едва поддающегося описанию, существа. Вокруг него поблескивали и разрывались электрические разряды.

Я закричал от невыносимой боли, в моих глазах разорвались сосуды, белки налились кровью. Невероятный страх сдавил грудную клетку, отчего я начал задыхаться. Мутным взглядом я увидел, как мои коллеги – Курт и Саймон – взлетают вверх и кружат рядом с чудовищем. Саймон был мертв, а Курт, будучи живым, вскрикнул, но тут же стих, как только мутный переливающийся зрачок существа уставился на него. Его руки задергались, а глаза обратились в стекло.

Оно пустило по уже мертвым телам ток, они затряслись, кожа загорелась, а глаза взорвались, и осколки стекла полетели в меня. Один, острый, как бритва, распорол мою щеку. В ту ночь я потерял сознание и, по словам врачей, лишился рассудка. Они говорят, что лавина, которая обрушилась на нас, вызвала у меня тяжелый удар и переохлаждение. По их мнению, мне удалось выбраться наверх, где я увидел уже мертвых товарищей, что вкупе привело меня к сумасшествию и галлюцинациям.

Столько раз я жаловался докторше, что Он преследует меня каждую ночь. Снова и снова я переживаю события, которые произошли в горах, недалеко от странного и пугающего города Боркленд. Мне без перерыва дают лекарства и сильные успокоительные, но ничто не может остановить Его. Каждую ночь Он приходит и смотрит на меня своим бледно-желтым и переливающимся зрачком.

На часах без десяти минут двенадцать, и я дописываю последние строчки. Я надеюсь, что этот текст однажды принесет кому-нибудь пользу. Возможно, я действительно тяжелобольной, а может, может... Может, кто-нибудь из вас – тех, кто сейчас читает это, – столкнется с тем, что выходит за рамки рационального понимания. Может быть, этой ночью Он явится к вам! Боже! Три минуты до полуночи. Хорошо, что мне удалось стащить из санитарной лезвие. Мой кошмар закончится сегодня...

Дитя Розовой Луны^[3]

Наколдую

Жуть

Ожидание

Королевна

Черная роза

– Мисс, кладбище закрывается, вам нельзя здесь дольше находиться.

– Простите, мистер Джонсон, я задумалась и потеряла счет времени, уже ухожу, – с этими словами Роза бросила прощальный взгляд на могилу бабушки и направилась к выходу. «Как же здесь тихо и спокойно», – думала девушка, осторожно огибая захоронения, чтобы не потревожить покой мертвых.

В это время года сумерки стремительно поглощали заходящие лучи солнца, резко опуская температуру воздуха. Роза поежилась. «Когда успело так быстро стемнеть?» – с тревогой подумала девушка. Она ускорила шаг, но к своему удивлению поняла, что не узнает тропинку. Длинные тени от надгробий неприятно сползали к ногам. Девушку невольно охватило беспокойство.

– Мистер Джонсон! – громко позвала она, оглядываясь по сторонам в надежде заметить старика. – Не могли бы вы мне помочь? Очень глупо, кажется, я заблудилась, – последние слова Роза почти выкрикнула, но звук ее голоса просто увяз в киселе обступившей ее темноты.

«Роза, успокойся, без паники! – обратилась она твердо сама к себе. – Все твои страхи иррациональны». Приободрившись таким образом, она продолжила идти вперед. «Думай, Роза, думай! Ты взрослая, изобретательная и смелая».

– И еще крас-с-сивая, – раздался свистящий шепот над ухом девушки.

От неожиданности Роза вскрикнула и шарахнулась в сторону, больно ударившись спиной о вытянутые руки скорбящего каменного ангела.

– Кто здесь? Что за глупые шутки? – затравленно оглядываясь, громко спросила девушка. Но вокруг была только темнота. «Надо срочно отсюда выбираться. Телефон! Точно, у меня же сотовый в сумке. Нужно просто позвонить Филиппу, и он найдет меня», – мысль о надежном и уверенном в себе Филиппе немного привела ее в чувство. Тревожно осмотревшись по сторонам и убедившись, что рядом никого нет, девушка потерла ушиб и стала наощупь искать телефон. После долгой возни в чреве дамской сумочки она извлекла заветный мобильник и с радостью обнаружила наличие сигнала. «Теперь все будет хорошо!»

– Ты в этом уверена? – снова раздался шепот за спиной. Роза резко обернулась, но тропинка была пуста.

«Что за чертовщина?!» – судорожно озираясь, девушка трясущейся рукой кое-как набрала нужный номер. Три мучительных гудка, а затем его спокойный уверенный голос:

– Привет!

– Филипп, приезжай немедленно. Я на кладбище, проведывала бабушку, резко стемнело, и я заблудилась.

– Роза, не волнуйся, скоро буду. Где ты, хотя бы примерно?

– Я шла от могилы бабушки и в какой-то момент потерялась.

– Стой где стоишь, я отслежу сигнал твоего мобильника.

– Филипп, здесь кто-то есть. Мне очень страшно.

В трубке воцарилась тишина.

– Филипп, ты меня слышишь? Филипп?!

«Черт, кажется, села батарея. Но ничего, главное, он уже едет. Просто спокойно стоять и ждать».

Слева зашуршала трава. Девушка напряглась. Две красных точки уставились на нее с пытливым любопытством. Никогда Роза так не радовалась крысе, как сейчас. Она искренне хотела, чтобы в тот момент она и крыса оказались единственными живыми существами на этом кладбище. Бабушка всегда говорила: «Роза, бояться нужно не мертвых, бояться нужно живых».

– Ты серьезно? – знакомый шепот проник холодным касанием Розе под кожу. Это был предел ее самообладания. Девушка побежала, петляя и спотыкаясь между надгробий и хватая ртом обледенелый воздух. От этого легкие начали гореть. Она не знала, сколько и как далеко она пробежала. Внезапный рывок назад за полу длинного пальто, зацепившегося за острый шпиль надгробия, сбил ее с ног и повалил прямо лицом в грязь. Раздался треск рвущейся ткани. Девушка попробовала пошевелить руками и ногами. Ноги не поддавались, а вот правая рука слегка дернулась. Попытка ухватиться ею за каменную плиту, чтобы приподняться, отозвалась в теле нестерпимой болью.

– Ну вот и все! – прошептал голос. – Ты сама сделала за меня всю работу. Глупышка Роза, а ведь твоя бабушка была неправа, мертвых нужно бояться еще больше.

Роза поняла, что ее тащат за онемевшие ноги по влажной холодной земле. Жалкие попытки ухватиться за что-нибудь руками только сильнее их калечили. От беспомощности и ужаса девушка вскоре потеряла сознание.

* * *

Инспектор Ларстон, многое повидавший, все же невольно поежился. Над могилой некой пожилой леди миссис Энестоун танцевало на суровом ноябрьском ветру подвешенное на веревке обугленное тело в белоснежном атласном платье. Внизу на надгробии лежал всего один цветок – черная роза. На стебель было надето обручальное кольцо.

– Криминалисты уже опознали тело?

– Думаю, это простая формальность, сэр. «Труп невесты», как мы его прозвали с ребятами, уже опознал ее жених Филипп Колдмен. Он там. Сидит на соседнем захоронении. Врачи говорят, у него сильный шок. Это он ее нашел, бедняга. Весь поседел за одну ночь.

– Он точно уверен, что это она?

– Абсолютно. Во-первых, она сама ему звонила с кладбища, во-вторых, это могила ее бабушки, а в-третьих, вы уже видели надпись?

Инспектор обошел вокруг надгробия миссис Энестоун. Красивой вязью было тщательно выведено: «Филипп, дорогой, это тебе мой свадебный подарок. Папа».

– А что с отцом?

– Так в том-то и дело, что отец Филиппа Колдмена похоронен на этом кладбище вот уже тридцать лет. Он его даже не знал. Тот погиб за несколько месяцев до рождения сына. Подходящая история в канун всех святых, – ухмыльнулся сержант.

* * *

Этот внезапный звонок Розы встревожил Филиппа. «И зачем она только пошла на это чертово кладбище?» Мужчина сосредоточенно гнал машину по скользкой мерзлой дороге. «Но какая сейчас разница? Она там одна, замерзшая и напуганная. Еще и связь внезапно оборвалась. Наверное, этот ее айфон, как всегда, разрядился на холоде. Хорошо хоть есть программа поиска».

Уверенными шагами Филипп двигался вместе с растревоженным мистером Джонсоном вдоль могил. Тот едва успевал за молодым человеком. Он был расстроен, когда узнал, что юная мисс Роза заблудилась. Ему даже не могло прийти в голову, что с ней, так часто навещающей могилу бабушки, может произойти подобное.

– Кажется, она все же вернулась назад к захоронению, – раздраженно бросил смотрителю Филипп.

– Надеюсь, мисс Роза не простудится, – смущенно отозвался он.

Они стремительно приближались к цели.

– Роза, ты там? Мы уже почти до тебя добрались, – крикнул в темноту молодой человек.

Сильный порыв ветра обнажил луну, спрятанную в облаках, заливая вокруг все тусклым светом. Зрелище, которое в следующий момент предстало перед двумя мужчинами, заставило их в ужасе отступить. Почти ту же картину увидел инспектор Ларстон несколькими часами позднее уже при свете дня, за исключением лишь одной детали: у основания этой чудовищной инсталляции в честь «Черной Розы» возвышался призрачный силуэт. К своему безграничному ужасу, в нем Филипп сразу узнал своего отца Артура Колдмена, чью фотографию хранил до сих пор. Но от шока не мог даже пошевелиться.

– Ну же, соберись с мыслями, сынок, а то я начну радоваться тому, что мне не пришлось растить такого недоумка. Да, я – настоящий. И да, это «обожженное произведение искусства» – твоя Роза, – жесткая усмешка скривила губы Артура. Он откровенно наслаждался произведенным эффектом. Сзади раздался шум. Филипп обернулся и увидел, что мистер Джонсон от ужаса лишился чувств. Но не это сейчас было главной проблемой, а призрак его отца, убивший его любимую Розу.

– За что?!

– Ты всерьез меня об этом спрашиваешь?

– Я любил тебя, восхищался тобой. Мама всегда говорила, что ты был благородным, отважным человеком, которого преждевременно сгубила болезнь.

– А она случайно не упоминала одну незначительную деталь что зарезала меня, когда застала с другой? А потом сожгла по частям прямо на заднем дворе в железной бочке? Такая милая, нежная и беременная тобой Кэтти... Совсем как твоя Роза. Я сделал тебе двойное одолжение, сынок. Отцы именно так и поступают. Разве нет?

С этими словами призрак покойного Артура Колдмена, весьма довольный собой, растворился в воздухе.

Смерть артиста

Тьма пахла ладаном, благовониями и Сатаной. Потом у тьмы появился голос. Голос принадлежал жрице оккультизма и был неприятный.

– Что тебе? – спросил мрак и стал приобретать форму.

– Я, я... – замямлил Ефимов...

– Хочешь узнать, правильный ли ты выбрал путь?! – спросил темный силуэт, выпустив дымное облачко. Ефимов кивнул и подкрепил кивок хриплым «да». Судорожно вдохнул, закашлялся, словно неопытный курильщик, глаза заслезились. «Ядреное что-то курит», – подумал он и в этот момент особо остро осознал, что пришел зря. Он стал пятиться назад, ища выход из сложившегося положения.

– Стой!

Ефимов замер, как степной тушкан, почувствовал, как по спине побежали мурашки, и зачем-то повторил:

– Стою.

– Завтра на вечернем представлении скажи: «Ашаракш-а-шгард-хом-шангр!» Теперь иди!

Ефимов развернулся, нащупал дверь, долго не мог найти дверную ручку, а когда нашел, никак не мог повернуть ее в нужном направлении. Ручка поддалась, Ефимов вывалился в кишку темного коридора, увидел в конце него спасительный свет и побежал к нему...

Вечером в театре был аншлаг, давали Сухово-Кобылина «Смерть Тарелкина». Ефимов, облаченный в костюм и загримированный, мысленно настраиваясь на спектакль, стоял за кулисами и слушал дыхание зала.

– Как вчера к колдунье сходил? – спросил зловещим шепотом Топоров.

– Тьфу, дурак! Чтоб я вас, идиотов, еще послушал... – ответил Ефимов.

– Че сказала? – не унимался Топоров.

– Сказала, что ты кровлю будешь класть, да сорвешься, сломаешь два ребра и руку...

– Вот тьфу на тебя самого! После спектакля поговорим, хорошо?

– Хорошо, хорошо, – и Ефимов замахал на него, словно отгоняя слишком назойливую муху. Топоров ответил ему артикуляционной гимнастикой и скрылся во мраке кулис, унеся за собой буквенный шлейф: «бдгипт-бдгопт-бдгапт...»

Эти разминочные буквенные сочетания напомнили Ефимову ту фразу, что рекомендовала сказать ворожея: «Ашаракш-а-шгард-хом-шангр!»

Вот ведь, учишь-учишь текст, и все равно не откладывается, а это один раз услышал – сразу в мозг врезалось. Прозвенел третий звонок, и Ефимов метнулся «заряжаться» в оркестровую яму.

– Решено!.. Не хочу жить... Нужда меня заела, кредиторы истерзали, начальство вогнало в гроб!.. Умру. Но не так умру, как всякая лошадь умирает, – взял, да так, как дурак, по закону природы и умер. Нет, – а умру наперекор и закону и природе; умру себе в сласть и удовольствие; умру так, как никто не умирал!.. – Ефимов говорил текст, а в голове крутилось: «Ашаракш-а-шгард-хом-шангр! Ашаракш-а-шгард-хом-шангр! Ашаракш-а-шгард-хом-шангр!!!» – Что такое смерть? Конец страданиям; ну и моим страданиям конец!.. Что такое смерть? Конец всех счетов! И я кончил свои счета, сольдировал долги, квит с покровителями, свободен от друзей!..

«Нет, так играть невозможно! Скажу, будь она неладна эта фраза».

– Ашаракш-а-шгард-хом-шангр!

И... ничего не произошло... Ефимов продолжил играть. Сразу стало легче. Он уже стал забывать про весь этот оккультный бред, как на очередной фразе Костик – световик – зачем-то сделал полную вырубку, или, как говорят в театре, ЗТМ. Потом у Ефимова заложило уши, да так крепко, что когда отпустило, он услышал плеск воды и почувствовал на своем лице какую-то ткань. Рука потянулась к лицу, чтобы ее снять, но кто-то ударил его по руке, и зычный голос прокомментировал:

– Еще раз повязку тронешь, получишь веслом!

«Может, мы сегодня „Му-му“ играем или коллеги шутят... – пронеслось в голове у озадаченного Ефимова. – Точно! Это актерский розыгрыш. Сначала колдунья, потом напомнили, а сейчас стебут. Я сразу понял, аншлаг этот неспроста. Хорошо, подыграю».

Лодка ударилась о каменистый берег.

– Вылезай! – сказал голос, усиленный эхом. Не снимая повязки, Ефимов пополз по влажной каменистой поверхности.

– Сними повязку! – пророкотало откуда-то свыше. Ефимов выполнил то, что сказал рокочущий глас. Сняв повязку, он осмотрелся. Пещера с подземной рекой, серые скалы, словно оплывший воск. Лодка позади Ефимова плавно покачивалась вместе с человеком с веслом, одетым в черный балахон, лицо было скрыто в тени капюшона. А на кучерявой возвышенности, прямо перед Ефимовым, стояло нечто. Это нечто не то чтоб светилось, скорее, было подсвечено, и при этом толком рассмотреть его было невозможно. Ефимов силился рассмотреть фигуру, но та, как нарочно, не желала фокусироваться. Фигура зарокотала:

– Желай!

Ефимов примерно ждал такого поворота, да и тема спектакля навевала... поэтому он громко, поставленным голосом сказал:

– Хочу посмотреть, что будет, когда меня не станет! – и встал в эффектную, по его мнению, позу. «Как я вас! – думал Ефимов. – Меня компьютерными эффектами и стильной декорацией не проймешь!»

– Исполняю!!!

Задребезжало так, что отдалось в печенках. Мир качнулся, поплыл, в теле у актера Ефимова образовалась какая-то вязкость, а затем легкость, снова все померкло, уши заложило, и его поволокло куда-то вверх, а потом в сторону...

Ефимов открыл глаза, точнее, глаз у него не было, как, собственно, рук и ног. Он был бестелесным облачком, парящим над рампой. На сцене был он сам собственной персоной, произносил монолог Тарелкина.

– Умру! Но не так умру, как всякая лошадь умирает, – взял, да так, как дурак, по закону природы и умер. Нет, – а умру наперекор и закону и природе; умру себе в сласть и удовольствие...

После этих слов повалился на бок и умер... Смех в зале, затем пауза, которая переросла мхатовскую, потом робкие аплодисменты, замешательство, удивленные голоса зрителей. Занавес закрыли, и спустя несколько минут актер Топоров вышел к публике и объявил, что продолжения спектакля не будет, потому что скончался артист, и после этих слов заплакал...

Затем облачко, которое теперь было Ефимовым, переместилось в зрительское фойе, но зритель уходил молча, безэмоционально. В надежде услышать что-то о своей актерской незаменимости, облачко-Ефимов переместилось в гримерки. Потеряева рыдала. У Ефимова потеплело внутри его облачной сущности. Но через минуту он понял, что она так убивается потому, что рассталась со своим парнем... Просочившись в свою гримерку, Ефимов увидел там Топорова, Маланьина и Керна.

– Я вообще не понимаю, зачем спектакль отменили, – сказал Маланьин. – Играют же «Сильву» без Сильвы!..

– Жалко Славика... но эту роль я сыграл бы лучше! – заявил Керн, глядя на свое отражение в зеркале. – Да и умер как-то неубедительно... – и Керн вышел из гримерки.

– Согласен, нужно было в финале! Так зрелищней, – сказал Маланьин, поковырял ногтем в зубах, сплюнул и вышел из гримерки, оставив Топорова наедине с призраком. Топоров посидел молча, потом надел наушники и последовал за остальными, оставив призрачную сущность Ефимова наедине с самим собой.

Городское кладбище в лучах весеннего солнца казалось уютным и тихим. Траурная процессия, идущая за гробом некогда ведущего артиста Омского драматического театра, состояла из нескольких близких человек, работников погребальной службы и собаки с грязным брюхом, которая, виляя хвостом, увязалась за людьми. Вот, собственно, и все. Ни громких речей про осиротевшее искусство, ни о незаменимости, ни о гениальности и безграничности таланта – ничего... Кладбищенская тишина и радостный лай собаки.

Тьма, ладан, благовония и голос.

– Хочешь узнать, правильный ли ты выбрал путь?! – спросил темный силуэт и выпустил из своей утробы дымное облачко Ефимова.

Другой Ефимов, тот, что был из крови и плоти, вдохнул свою же парящую сущность, закашлялся и, прослезившись, стал искать выход.

– Стой!

Ефимов замер, как степной тушкан, чувствуя, как по спине побежали мурашки.

– Скажи: «Ашаракш-а-шгард-хом-шангр!»

Ефимов послушно повторил.

– Еще раз!

– Ашаракш-а-шгард...

– Громче!!!

Ефимов проорал последнюю часть фразы.

– Теперь иди! – сказала Ефимову тьма.

Он развернулся, нащупал дверь, долго не мог найти дверную ручку, а когда нашел, никак не мог повернуть ее в нужном направлении. Ручка поддалась, он вывалился в кишку темного коридора, увидел в конце него спасительный свет и побежал к нему...

На другой день актер Ефимов забрал всю трудовую книжку из театра и, уже вечером, устроился на завод...

Рисуя темноту

Кровавое солнце медленно ползло за горизонт, окрашивая небо и облака в сине-красные тона. Зимний закат был в самом разгаре, на его фоне летали, словно грифы после битвы над тлеющими трупами бойцов, вороны, придавая закату эпичности и трагичности.

«Как красиво! Прям картина из фильма про войну», – подумала Вера, сидя у окна трамвая.

Вера была семнадцатилетней девушкой среднего роста. Ее можно было бы назвать красавицей, если бы не чрезмерная худоба, темные круги под насыщенно карими, почти черными глазами и болезненный серый оттенок кожи. Плохо расчесанные засаленные черные волосы средней длины торчали из-под зеленой вязаной шапки. Выглядела девушка изможденно.

Сегодня у нее было плохое настроение. Вера не хотела ехать на подготовительные курсы, но решила развеяться. На курсах девушка чувствовала себя человеком, живым и нужным, не то что дома.

Дома... дома родители, два брата и своя комната... Пустая, холодная, наполненная думами о смерти, ужасающая своей мертвой тишиной днем и шорохами ночью. Помещение, закрывающееся на замок и похожее на холодильник-сейф, куда не попадают теплые солнечные мысли, а царит темнота и холод, которые сковывают ее сознание и заставляют рисовать этих жутких, неизвестных этому миру существ.

Так что она, немного подумав, решила поехать на курсы. Это лучше, чем ее спальня.

Вера стала побаиваться своей комнаты. Северная сторона – свет с улицы почти не попадал в окна. Лампочки постоянно перегорали и порой взрывались. Лишь тусклый свет ночника, который она расположила на столе, чтобы рисовать вечерами, озарял небольшой пятачок на столешнице, остальное было во власти темноты. Батареи были едва теплыми. С балкона и из окон дуло холодом, который заполнял помещение, поэтому ей приходилось спать под пуховым одеялом даже в начале осени. Ей казалось, что само зло поселилось в комнате, превращая ее в остров смерти, закрытый от всех большой серой дверью с замком. Девушка накрывалась одеялом с головой и старалась не слышать шорохов, которыми наполнялась спальня по ночам.

Она всегда закрывала дверь на ключ, когда уходила. Замок Вера установила сама, пытаясь обеспечить себя личным пространством, в которое не могли проникнуть ее бестолковые, во все сующие свой нос братья. Но так было вначале.

Сейчас же девушка закрывала дверь на ключ, поскольку боялась... Вера сама не понимала, чего именно боялась. Но страх был таким сильным, осязаемым. Он липким слизняком полз по телу, покрывая его своей отвратительной слизью, сковывая, селился в ее разуме... Днем страхи казались такими детскими и наивными, что, вспоминая их, девушка смеялась над собой; однако дверь все равно закрывала на ключ. Она не хотела, чтобы нашли ее последние работы.

Вера любила рисовать. Ее работы были очень реалистичные. Небольшие наброски обычного повседневного счастья: ужин в кругу семьи; просмотр телевизора с друзьями; игры с братьями: пускание корабликов по ручьям, постройка плотины; радуга после дождя и яркие лучи солнца, прорезающие небо во время дождя. Это были яркие, теплые, солнечные картинки из окружающей девушку повседневности. Но так было раньше. До того, как ей отдали эту комнату. Когда она жила в залитой дневным солнцем гостиной, окна которой выходили на юг.

Комната, которую сейчас занимала Вера, раньше была кабинетом ее отца. Он был психологом и принимал в ней клиентов. Два месяца назад отец купил себе офис в центре города и теперь принимал клиентов там. И эта комната досталась ей. Чему девушка была очень рада. Ведь она училась в одиннадцатом классе: школа, репетиторы, курсы, выбор вуза – по сути, выбор будущего, надежды и мечты родителей. Каждый день Веры был полностью расписан и заполнен, времени для встреч с подругами не оставалось. Даже чтобы поболтать по телефону и обсудить мальчишек у нее не было времени. А еще он – голубоглазый высокий блондин, мечта всех девочек в классе и первая тайная и мечтательная любовь Веры – совсем не обращал на нее внимания. Впрочем, у девушки не было времени даже на то, чтобы втайне помечтать о нем. Все это очень давило и угнетало. Вера была в постоянном стрессе. Ей жизненно необходимо было свое личное и рабочее пространство. Родители это понимали, вот и предоставили освободившуюся комнату своей единственной дочери.

Последние работы... теперь она рисовала только ночью... Вера боялась ночных рисунков. Существа, которых она рисовала, были ужасны. Они были не из этого мира: темные, шипастые, глазастые, с острыми когтями и зубами, разрывающие людей. Эти порождения темноты казались такими реальными и живыми... Девушка готова была поклясться, что боковым зрением видела, как они двигались на рисунках и пытались выбраться из бумаги.

Вера не считала себя верующим человеком, но, ложась спать, клала на свои рисунки Библию и иконку Христа, подаренные ей тетей, и становилось немного спокойнее. Ей казалось, что если она не сделает этого, то смерть, дикая ненасытная сила, заключенная в рисунках, вырвется наружу и... Дальше девушка старалась не думать. Мысль о том, что существа, заключенные ее рукой в лист бумаги, могут вырваться, была и без того слишком ужасна.

Первая неделя рисования темных существ была самой сложной – Вера почти не спала. Стоило ей лечь на кровать, как она слышала недовольное шипение, шорохи, будто кто-то скреб по бумаге, пытался поднять Библию. Страх сковывал девушку, заполонял все тело. Вера не могла двинуться или что-то произнести. Глаза всматривались во тьму и, конечно же, вскоре начинали видеть движение теней в ночи.

Не рисовать она не могла. Что-то заставляло, руководило ей. Вера рисовала помимо своей воли. Глубокой ночью обнаруживала себя сидящей за столом с очередной кипой новых существ. И вот тогда, ложась спать, она стала укрываться одеялом с головой и засовывать вату в уши. Но это не сильно помогало: шорохи и шипение доходили до нее. Пока она не научилась не прислушиваться, игнорировать их.

Водитель трамвая объявил ее остановку. Девушка быстро встала и вышла из трамвая. На остановке Вера простояла минут двадцать, думая, идти или не идти на курсы, и окончательно решила все-таки идти.

Но шла она нехотя, как бы оттягивая что-то нехорошее, нечто плохое и ужасное. Рядом с входной дверью в корпус вуза у нее возникло непонятное желание – взять и упасть, и не вставать больше никогда. Просто упасть, закрыть глаза и навсегда заснуть. Тогда не придется идти на курсы, не придется возвращаться в пугающую спальню и...

На курсах Вера немного повеселела, появились обыденные бытовые проблемы, которые заполнили всю голову, не оставив места черным думам. Когда девушка уже собиралась уходить обратно в свой «холодильник-сейф», случилось нечто крайне странное: ее тень оторвалась от нее и подползла к теням других людей. Она кусала, царапала, отрывала им головы, а потом забралась на стену напротив стоящей Веры, широко улыбнулась, истерически захохотала и нагло уставилась на нее своими черными впадинами-глазами, внутри которых сверкали льдинки.

Девушка сначала просто окаменела. И когда страх готов был уже перерасти в панику, Вера огромным усилием воли заставила себя посмотреть по сторонам. Вокруг текла обычная жизнь: ходили абитуриенты, студенты, преподаватели – никто ничего не видел. Ее страх медленно и нехотя стал отползать, тень стала просто тенью.

«Галлюцинации. Это просто галлюцинации от недосыпа, напряжения и переживаний. Или я просто спятила из-за стресса. Я сама уже не справляюсь, нужна помощь», – подумала Вера и окончательно решила позвонить завтра утром в психологическую помощь подросткам. К отцу обращаться она не хотела. Родители столько надежд вкладывали в нее, ее будущее. Она боялась их разочаровать. И уж совсем не хотела, чтобы они знали о ее необоснованных страхах.

«А вдруг я сумасшедшая?! Ведь я вижу то, чего не может быть. А это уже к психиатру, а не к психологу надо», – девушка гнала эти мысли из своей головы.

От хорошего настроения не осталось и следа. Вера вышла на улицу, где вовсю властвовала вечерняя темнота. Безумный страх, от которого она не знала куда деться, заполнил ее: руки тряслись, сердце начинало биться в истерике от одной мысли: «А сейчас ехать надо домой, в свою „очаровательную“ комнатку».

Девушка пыталась себя успокоить, посмеяться над собой. Все тщетно. Тогда она решила напиться до беспамятства. Деньги, слава Богу, имелись. Внешне Вера выглядела старше, так что проблем с покупкой бутылки вина не было. Она села на ближайшую ярко освещенную скамейку, протолкнула бутылочную пробку ключами и прямо из горла начала жадно пить.

Алкоголь сделал свое дело. Шатаясь и широко улыбаясь, Вера абсолютно счастливая потихоньку поплелась домой. Ей было так хорошо и тепло, что она легла в ближайший сугроб и удивлялась, как раньше она не замечала, что ночное небо столь прекрасно и ужасно одновременно. С одной стороны, безумно красиво, когда на темном, абсолютно черном небе сияют яркие, ослепительно-белые звезды и такой прекрасный белоснежный месяц. С другой стороны, темнота ночного неба пугает, ведь ты не видишь, что в ней. А может, эта черная масса состоит из ужасных существ с ее рисунков. А белые звезды – это их глаза, глаза-льдинки, как у ее тени. А может, все это небо – это ее черная тень, а месяц – это лезвие косы, которую она держит в руках.

Вера уже видела, как небо расхохоталось и начало с бешеной скоростью приближаться к ней. Оно уже окружило ее. Вокруг темнота. Абсолютная темнота. Так темно... холодно... Девушка с силой зажмурилась, закрыла глаза руками и начала говорить себе: «Ты большая. Это все алкоголь. Ничего такого нет... Тогда почему вокруг стало так темно? Она уже около меня. Убегай! Беги, беги!!! Ты больная! Наверно, просто выключили фонари, вот и темнота. Абсолютная темнота и льдинки-глаза... ее глаза, в руках коса. Она отрубит мне голову?!»

Ее сердце, казалось, пыталось вырваться из груди, оно билось с такой силой, что виски больно запульсировали.

Вера заставила себя встать, открыть глаза. Ее трясло. Паника владела ей. В голове отдавался безумный стук сердца. Открыв глаза, девушка убедилась, что была права: просто погасли фонари. Отряхнувшись, она, еле сдерживая себя от бега, быстрым шагом направилась к остановке трамвая. Ее голова была опущена и вжата в плечи. Вере было до жути страшно. Она ощущала, будто небо за ней наблюдает своими звездами-льдинками.

Девушка зашла в трамвай, села у окна. Ей казалось, что параллельно трамваю движется масса теней – существ, что она создала. Темные уродливые фигуры, не принадлежащие этому миру, со льдом вместо глаз, заглядывали в окна трамвая... В голове вспыхнула мысль-взрыв: «Они выбрались?!» Сердце Веры бешено заколотилось о грудную клетку, пытаясь выбраться из тюрьмы-тела. В ее глазах застыл ужас. Девушка кричала внутри себя. Закрыла глаза: темнота и яркие белые точки – их глаза.

Ее остановка. Вера вышла. Ее тело била крупная дрожь. Она умирала от ужаса. Девушка вцепилась в заборчик-ограждение. Ее трясло и шатало одновременно. Вера стояла на остановке с закрытыми глазами. Вдруг что-то теплое, водянистое попало на ее лицо. От неожиданности она подпрыгнула и вскрикнула, глаза открылись: ничего ужасного, теней вокруг не было. Дотронувшись до лица, девушка почувствовала что-то липкое, похожее на сахарную воду. Посмотрев затем на пальцы, она не могла понять, почему тогда сахарная вода красного цвета. «Кровь!» – раздался крик внутри нее.

Вере стало плохо. Все закружилось. Ноги предательски подкосились. Она упала в обморок.

Придя в себя, прямо перед своим взором девушка увидела перерезанную шею: все сосуды, хрящи, кости, жилки и вены. Сердце, и без того колотившееся безумно, просто перестало биться. Казалось, лопнули клапаны, не выдержав мощности и давления потока крови. Но Вера не умерла, лишь сердце перестало биться... стало так тихо и спокойно, никаких чувств, ощущений.

Девушка встала, отряхнулась, абсолютно безразлично посмотрела на старушечье тело, нашла глазами голову. Подошла к голове, улыбнулась. «Неплохо», – сказало что-то внутри. Подняла голову, повертела в руках, разглядывая, как маленький мальчик крутит новую машинку, пытаясь понять, как она работает, и засунула в пакет, где лежали ее тетради.

«Мне сегодня везет», – яркая улыбка, хохот и блеск маленьких льдинок в глазах.

А за ней ползло само ночное небо, и луна была красна, как секира палача от крови.

Чудовище было здесь

В моем доме, в этой самой комнате. Оно ворвалось через заднюю дверь, что ведет к опушке леса. Оно напало на мою семью.

Меня предупреждали, рассказывали об опасностях, поджидающих в этих местах, но я закрывал на это глаза. Вот к чему это привело. Я подверг всех риску, не желал ничего слышать. Это плата за мою гордыню. Возможно, я знал, что это случится. Был практически уверен. Но нельзя быть готовым до конца.

Чудовище приходило и раньше. Но я был слишком слаб, чтобы противостоять. Оно ходило кругами вокруг дома, заглядывало в окна, протяжно стонало и скребло когтями по вагонке. А я ничего не мог с этим поделать. Только наблюдал из темноты дома за этим богомерзким танцем. Я никому об этом не рассказал: с женой мы тогда поссорились, а на работе повертели бы пальцем у виска.

Но сегодня я успел кое-что сделать. Оно ранено, я полоснул его ножом, перед тем как оно ударило меня когтями. После я вырубился. Сейчас на полу черные капли крови. Блестящие, как крупные бусины. Я последую по ним в чащу. На этот раз мне хватит сил, я доведу дело до конца.

Это существо погубило мою жизнь, забрало все, что у меня было. Все, ради чего стоило просыпаться по утрам. Но оно больше никому не навредит.

Покидаю дом, сейчас это самое важное.

Нужно идти в сарай, взять что-нибудь тяжелое, смертоносное. Ноги спутываются, я еще не пришел в себя после удара по голове.

Сарай прямо передо мной, старый, обветшалый. Амбарный замок. Я забыл ключ на кухне, рядом с дверью на задний двор. Нужно вернуться, я не могу пойти на эту тварь с голыми руками.

Подхожу к дому, мельком замечаю его на опушке. Оно хищно выглядывает из-за дерева. Нас разделяет ярдов сто, не меньше. Замираю. Я знаю, что тебе нужно. Знаю, зачем ты вернулось. Не получишь, нет. Ты ранено, я знатно тебя напугал. У тебя не хватит времени, я успею добежать до сарая.

Не отрывая от него взгляда, я дохожу до двери, спиной поднимаюсь по ступеням, вслепую нащупываю связку ключей на стене. У меня меньше минуты, чтобы добежать до сарая, открыть замок, схватить инструмент и вернуться. Или оно закончит начатое.

Сейчас! Я бегу в сторону постройки, отыскиваю нужный ключ, проворачиваю его. Замок облегченно виснет на ушке. Я внутри. Нужно что-то тяжелое. Длинный топор. Нет, давно не точил. Острие может соскользнуть с влажной кожи. Пила. Неудобно, она слишком тяжелая и неманевренная. Долото. Да, то что надо! Оно не соскользнет, а вес приумножит силу удара. Разворачиваюсь. У двери висят фонари. Мне нужен ультрафиолетовый. И оранжевые очки. Так следы крови превратятся в огни на посадочной полосе.

Возвращаюсь к дому. В воздухе стоит стрекот кузнечиков. Чудовища не видно. Прислушиваюсь. Внутри тоже тихо. От адреналина сводит зубы, колени дрожат. Включаю фонарь, надеваю очки. Из мрака проступают яркие следы крови, до этого казавшиеся самым темным веществом из известных человеку. Кровавая тропинка одна, оно не возвращалось. Иду в лес.

Почва сырая, скоро эти следы исчезнут, нужно торопиться. Пока оно не ушло в глушь, в свою пещеру. След неровный, кровь разбрызгана по сторонам: на деревьях, на оголенных корнях, на покрытых мхом камнях. Но я вижу направление, мои движения плавные, расчетливые. При внешней сдержанности, я совсем не спокоен.

В голове пульсирует кровь. Слышу, как сердце рывками гоняет ее по венам. Рой красных пчел разносит по организму жизнь, шум тысячи крохотных крыльев застилает остальные звуки. Надо идти тише. Чудовище может услышать мое тяжелое дыхание. Оно затаилось и выжидает, чтобы напасть. Оно ранено, но по-прежнему смертельно опасно.

Следы стали кучнее – здесь чудовище замедлилось, опустило поврежденную руку – дальше тянется узкая полоса. След ведет к огромному дереву. Настолько огромному, что, кажется, других деревьев в лесу и вовсе нет.

Оно сидит у вздувшихся корней. Луна отражается на блестящей от ночной влаги коре. Такие же блики медленно ползут по осклизлой коже чудовища. Аккуратно пристроив фонарик на камне, я тихо подхожу ближе. Чудовище свернулось в мерзкий шар и застыло.

Я замахиваюсь. Чудовище выставляет вперед здоровую лапу, на ней сверкает золотой блик. Кольцо. Кольцо моей жены. Снова начались эти игры. Чудовище опять приняло облик моей жены. Страдальческий вид, дрожащие окровавленные руки, испуганные глаза. Нет, сегодня это не пройдет. Сегодня я вижу твое истинное обличие. И я готов показать свое.

Я замахиваюсь долотом и весь вес вкладываю в удар. В свете фонарика проносится фонтан яркой жидкости и оседает на старой потрескав шейся коре многолетнего дуба. Чудовище мертво. Его тело распласталось в луже светящейся крови.

Я облокачиваюсь на ствол дерева. Пульсация в голове медленно утихает. Удары становятся реже. В ушах больше не звенит. Я сделал это, решил одну проблему. Мне нужно немного отдохнуть, успокоиться. Мне нужна холодная голова. Потому что...

Потому что дело еще не закончено. Я знаю, зачем чудовище приходило сегодня: там, в темноте полупустого дома, лежит его выродок. Такой же отвратительный, как и породившая его тварь. Оно думало, я не замечу. Не замечу, что мне подкинули. Но я хороший отец, я могу отличить родную кровь от самозванца.

Я возвращаюсь. Я иду в дом.