Страшные сказки

Выпуск 2

© Соседко М. В., составление, 2023

© Бугун А. А., иллюстрации, 2023

© Издательство «Союз писателей», оформление, 2023

© ИП Соседко М. В., издание, 2023

Юлия Беанна

Москва

Мишка

Посреди комнаты возвышалась опутанная огоньками ёлка. Её ветви были украшены шишками, запорошенными искусственным снегом. С одной из веток свисала игрушка, изображающая румяного юношу. На лице стеклянного парня застыла неестественно широкая улыбка – складывалось впечатление, что кто-то забавы ради разрезал ему рот. По соседству с юношей находилась жёлтая птичка, разинувшая клюв. Её нарисованные глаза были полны печали, и казалось, что она жалеет мальчугана, навеки обречённого улыбаться.

Маленький Джим ходил вокруг ёлки и с любопытством рассматривал каждую игрушку. В его семье впервые такую наряжали – прежде родители ставили небольшие ёлочки или всего лишь лапники. Джим взял один из расписных шаров, и покрутил его в горячих пальчиках. Затем резко отпустил, и шар со звяканьем ударился о своего соседа.

– Осторожней, Джим, не разбей ничего там! – окликнула мальчика мать.

– Джим, ты уже смотрел подарки? – спросил его отец.

Джим отрицательно покачал головой. Он настолько увлёкся рассматриванием лесной красавицы, что забыл о подарках. Мальчик наклонился и достал из-под ёлки коробку с мозаикой.

– Ого, здорово! – воскликнул он.

– Это ещё не всё, – улыбнулась мать. – Поищи внимательней.

Джим снова посмотрел под ёлку и увидел там большого плюшевого мишку.

– Ух ты, какой классный! – заверещал ребёнок.

– Понравился?

– Очень, очень! – Джим прижал к себе тёмно-серого медведя и обхватил его обеими руками. Затем пристально взглянул на мордочку нового друга: чёрные глаза мишки будто улыбались мальчику в ответ.

– Как назовёшь его? – полюбопытствовала мать.

– Мишка... Пусть будет просто Мишка! – Джим запрыгал по комнате, не выпуская игрушку из объятий.

– Иди за стол, сейчас будем кушать.

Мальчик подбежал к праздничному столу.

– Можно я посажу Мишку рядом? – спросил он, взяв кусок хлеба.

Папа кивнул. Джим усадил игрушку на соседний стул и поднёс к её бархатистому рту пустую ложку.

– Я кормлю своего Мишку! – захихикал мальчик.

Родители разлили шампанское и чокнулись бокалами.

– А Мишке можно выпить шампанского?

– Джимми, медведи не пьют! – смеясь, ответила мама.

– Тем более шампанское! – поддержал её папа.

Джим вздохнул и толкнул плюшевого зверька в бок.

– Нельзя! – прошептал мальчик ему в ухо.

Мишка не высказал по этому поводу никаких эмоций и продолжил смиренно сидеть на стуле, уставившись вперёд тусклыми пластмассовыми глазами.

Родители провозглашали тост за тостом, опустошая салатницы и подносы с фруктами.

– А сейчас – главное блюдо! – Мама Джима побежала на кухню и спустя несколько минут вернулась оттуда, торжественно внеся поднос с запечённой уткой.

– Ммм, хороша! – папа потёр руки и застучал вилкой по столу.

Мама воткнула в тушку нож, её лицо омрачилось печалью.

– Чуть-чуть не допекла. Кровь осталась... – пробормотала она.

– Мишка, хочешь утку? – спросил Джим у медвежонка. В его игрушечных глазах вспыхнул огонёк и тут же погас.

– Пойду дожарю её... – сказала мама и вышла из комнаты.

– Ладно, мы пока салатов ещё поедим! – сказал папа, подложив себе и сыну порцию салата с креветками.

Спустя какое-то время мать пришла с подносом, на который была возложена ещё более зарумянившаяся утка.

– Ну всё, крови больше нет! – с удовлетворением проговорила она и отрезала для сына утиную ножку.

– Вкусно-то как... – прочавкал мальчик, уплетая душистое мясо.

Родители налили себе ещё по одному бокалу шампанского и включили телевизор, по которому показывали праздничный концерт.

Джим начал зевать.

– Тебе спать пора! – сказал папа.

– Угу... – устало ответил Джим и побрёл в детскую, неся медвежонка под мышкой.

Игрушки на ёлке проводили его пустыми взглядами. Румяный парень продолжал обречённо улыбаться огромным ртом, а попугай из фольги вскинул крылья и покачнулся на ветке.

Джим лёг в кровать, положил драгоценный подарок рядом с собой и укрыл его одеялом.

– Ты наелся, Мишка? – спросил мальчик.

Медведь промолчал, лишь чуть заметно повернулся набок.

– Спокойной ночи, Мишка! – пробормотал Джим и обнял его. Тот прильнул к тёплой груди мальчика и тихо засопел.

– С тобой я даже темноты не боюсь... – с благодарностью сказал мальчик и поправил на шее Мишки красный бант.

Питомец издал звук, похожий на хриплое хихиканье.

– Завтра утром я накормлю тебя сладким... – сквозь сон пробормотал Джим и прислонился к Мишке щекой. Медведь жадно вдохнул аромат, исходивший от его хозяина.

«Мой Мишка прямо как живой», – восторженно подумал ребёнок и погрузился в сон.

Утром Джим открыл глаза и потянулся. Затем вспомнил о Мишке и посмотрел налево. Тот лежал на спине, раскинув в стороны плюшевые лапы. На его мордочке застыло выражение блаженства. Джим протянул к нему руку – Мишка был тёплым, даже чуть горячим. Мальчик приподнялся на подушках и мигом обмяк: в глазах у него потемнело, а уши заложило от пронзительного звона.

– Мама... – слабо запищал Джим.

Мать мальчика внеслась в комнату.

– Ты весь зелёный! Что с тобой? – воскликнула она.

– У меня жуткая слабость... – еле слышно сказал Джим.

– О господи, надо вызвать врача... – захлопотала мать.

Джим с головой накрылся одеялом: он панически боялся врачей.

«Мишка, мне страшно», – мысленно прошептал мальчик. Плюшевый медведь по-прежнему молча валялся и был не в состоянии оторвать от постели надувшийся живот.

Прибывший через полчаса доктор осмотрел ребёнка.

– Можно подумать, что малыш потерял много крови... – проговорил он.

– А что с ним могло случиться? – отец Джима сдвинул брови к переносице.

– Не знаю... Но мальчик очень слаб, его надо забрать в больницу.

– Не хочу в больницу... – Джим заплакал.

– Может, он чем-то отравился? Мы много всего накупили для праздничного стола, вдруг ему попалось что-то несвежее? – мама Джима перебирала похолодевшими пальцами, сплетая их в замысловатые комбинации.

– Надо взять кое-какие анализы, провести обследование... – сказал врач и начал писать направление в больницу.

Папа склонился над ребёнком и взял его на руки. Мальчик был бледный, как полотно, дрожал от озноба и будто бы даже стал меньше весить.

– Я хочу взять моего Мишку... – проскулил Джим.

– Не надо брать с собой игрушки, – доктор покачал головой. – Тебе нужен полный покой, чтобы ничто не отвлекало.

Джим грустно посмотрел на своего безмолвного товарища.

– Я же обещал тебя покормить, Мишка... – протянул он.

Мишка повернулся к мальчику и ухмыльнулся приоткрытым ртом, отделанным ярко-красной тканью.

Папа вынес Джима из дома и усадил в машину скорой помощи.

– У мальчика сильная анемия, – констатировал в больнице врач. – Возможно, понадобится переливание крови.

– Это опасно? – спросила мать Джима.

– Да нет, поправится за неделю-две, если будет хорошо питаться, принимать железо и находиться в покое.

– С чего это вдруг случилось? – отец ребёнка почесал за ухом.

– Сам не пойму... – врач взглянул на Джима. – Внезапная анемия обычно возникает в результате обильной кровопотери, но у него лишь пара крохотных проколов на запястье.

– Я хочу своего Мишку... – жалобно сказал мальчик. Тут у него с новой силой зазвенело в ушах и он задёргался на кровати.

– Не переживай, малыш... – мама взяла руку сына в свою.

Джим чуть заметно кивнул.

– А где мой Мишка? – прошептал он.

– Твой Мишка ждёт тебя, никуда он от тебя не денется, – обратился к Джиму врач. – Тебе надо поспать.

Джим хотел снова попросить, чтобы ему привезли Мишку, но не нашёл сил это сделать. Малыш послушно попытался заснуть, и вскоре его накрыл прерывистый, неспокойный сон.

– Я поеду домой, захвачу кое-какие вещи: постельное бельё, сменную пижаму и зубную щётку... – сказал отец и вышел из палаты.

– Я могу съездить! – отозвалась мама. Но муж уже не расслышал её слов.

Отец Джима прошёл в детскую и открыл шкаф с бельём. Взял с полки белую простыню, цветастую наволочку и пододеяльник, на котором были изображены весёлые гномики. Положил постельные принадлежности в пакет, открыл другую дверцу шкафа и достал пижаму с героями диснеевских мультиков. Обвёл взглядом комнату, думая, что ещё может понадобиться сыну в больнице. Тут мужчине показалось, что он не один в комнате. Из кровати Джима раздавалось тихое урчание, будто кто-то похрапывал.

Он подошёл к постели сына и сдёрнул одеяло. Игрушка лежала на простынке, блаженно закатив пластиковые глаза.

– А, ты тут, приятель... – хмуро сказал отец. – Джим по тебе будет скучать... Но врач сказал – никаких игрушек.

Мишка погрустнел и скривил ротик.

– Или взять тебя с собой? – мужчина задумался.

Плюшевый зверёк оживился и издал хрюкающий звук. В его налитом животе заурчало, а во рту забила слюна.

Хоть отец Джима и был погружён в мрачные мысли, он не мог не заметить, что Мишка стал более пузатый, чем накануне.

– Что-то с тобой, ты как будто подрос... – буркнул мужчина и склонился над ним. Ему показалось, что от Мишки исходит сладковатый запах, и он взял его за лапу, чтобы убрать подальше. Заметил, что почему-то он был тёплый, как человек.

– Странно как... – отец Джима поднёс Мишку к лицу.

Медведь ухмыльнулся и прижался к его шее. Тот вскрикнул и принялся отдирать вампира от себя, но он впился в горло как пиявка. Наконец мужчина спихнул Мишку на пол.

– Сейчас ты у меня получишь! – прокричал он и побежал на кухню. Мишка остался лежать на полу в распластанном положении.

Через минуту он вернулся в детскую, сжимая наточенный нож. Медведь открыл рот и громко зарычал. Отец Джима пнул его ногой – Мишка согнулся всем телом, и изо рта у него капнула капелька крови. Мужчина занёс над кровопийцей нож и пырнул его в мягкий живот. Маленький противник завыл, следом раздался хлюпающий звук – лужица крови Джима вылилась из его живота и растеклась по полу.

Отец Джима отдышался и вытер пот со лба. Ещё раз посмотрел на плюшевого убийцу, по-прежнему не веря в то, что сейчас произошло. Брезгливо взял окровавленную игрушку двумя пальцами за ухо и выкинул в мусоропровод.

* * *

– Мама, купи мне этого медвежонка! – канючила маленькая девочка.

– Да ну, он серый и какой-то невзрачный! – пыталась отговорить её мать. – Посмотри, сколько там ярких красивых игрушек! – она указала пальцем на соседнюю витрину.

– Нет, я хочу именно этого мишку...

– А вон куклы стоят, не хочешь себе куколку?

– Мишку, мишку! – дочь закрутилась перед витриной как юла.

– Девушка, ну купите дочке медвежонка, – старушка в клетчатой юбке потрогала мать девочки за плечо.

– Скучный он, что-то мне в нём не нравится... – девушка пожала плечами.

Девочка с надеждой посмотрела на старушку. Та подмигнула ей. Ребёнок улыбнулся.

– Ну что вы, обрадуйте малышку...

– Ох уж эти дети... – вздохнула мать и достала кошелёк.

– Это хороший мишка... – процедила старушка. – Детки их очень любят.

– Ура, у меня будет мишка! – девочка подпрыгнула и захлопала в ладоши.

Мама купила медведя и вручила его дочке. Та прижала мишку к груди, тот глубоко вдохнул, причмокнул и прильнул к ребёнку, с аппетитом вслушиваясь в биение детского сердечка.

Старушка улыбнулась, обнажив острые редкие зубы.

– Всего вам хорошего... – с этими словами она зашагала прочь.

– До свидания! – прокричала девочка ей вслед.

– Пошли, держи медведя крепко, не урони, – поторопила её мать.

Та вприпрыжку побежала по заснеженной улице, любуясь вихрями снежинок, кружащих в воздухе, напевая под нос песенку и не переставая прижимать к себе новую игрушку.

– Детки очень любят этих мишек... – продолжала бормотать старушка, идя по улице. Её клетчатая юбка развевалась из стороны в сторону, а низ её пачкался в мокром снегу. На мгновение она остановилась, обернулась в сторону игрушечного магазина и прошамкала: – И эти мишки очень любят деток.

Мокрый снег валил не переставая. На дорогах образовались заторы, из-за липких сугробов было сложно добраться даже на другой конец улицы, а он всё шёл, шёл, не думая останавливаться. Гирлянды, украшавшие дома и магазины, намокли и теперь производили впечатление бурых верёвок, болтающихся на пронизывающем ветру.

Стеклянный парень в комнате дома Джима весь день улыбался, несмотря на то, что сегодня к нему никто ни разу не подошёл. Его соседка – жёлтая птичка – грустно смотрела по сторонам, думая о чём-то своём.

А мишка сидел на краю кровати девочки, облизывался красным бархатным языком и выжидал предстоящей ночи.

Павел Беляев

Томск

Дерево желаний

На вершине пологого холма среди редкой поросли кустарника стоит дерево желаний. Его ствол так широк, что не вдруг обхватишь и всемером. Его ветви столь крепки, что не сломаются вовек. Оно печально стоит в своём вековом одиночестве, и вокруг этого дерева боятся летать даже птицы. Сок дерева желаний – сама кровь. А вместо листьев на нём растут головы нерождённых детей.

Молва гласит, что если найти дорогу к нему, сделать разрез на ладони в виде креста и приложить руку к ноздристой коре, то кровь тотчас впитается, как и не было вовсе. На ладони вместо креста останется маленькая родинка – это будет значить, что дерево приняло твою жертву и исполнит желание.

Древо исполнит любую мечту, какой бы безумной она ни казалась. Хочешь богатства? Деньги польются рекой. Любви? Пожалуйста! В любом количестве и видах. Власть, слава... Захочешь быть богом – станешь и им. А плата – сущий пустяк – твои дети, которые ещё даже не родились. И по числу голов на дереве желаний можно заключить, что не остановило это многих.

Иные считают, что дерево желаний – просто легенда. Но мальчик, что стоял напротив него с топором и пилой знал, что это не так. Мальчишка плакал. Несмотря на слёзы, невзирая на то, что одежда его вся в дорожной пыли и изодрана, он сохранял гордую осанку.

Дерево молчаливо нависло над ним. Маленькие головки тихо покачивались на ветру с закрытыми глазами. Иногда древо шумело кроной, и тогда раздавался звук, как будто кто-то потирает ладони.

– Больше ты не отнимешь ничью жизнь! – давясь от ярости, прошипел мальчишка.

Он положил пилу на траву, после чего вытер мокрые от пота ладони о штаны и покрепче ухватил топор двумя руками.

– Тебе конец! – прокричал мальчишка и попятился на несколько шагов, ибо кто знает, как колдовская орясина вздумает защищать себя?

Но дерево лишь безмолвно покачивало головами.

Осмелев, мальчишка широко размахнулся и всадил лезвие в ствол. Из зарубки густо хлынула кровь, как из перерезанного горла. А детские головки на ветках разом поразевали рты и пронзительно закричали.

Парень тотчас выронил топор и заткнул уши ладонями, но это не помогло. Дикий визг дерева ввинчивался в мозг и словно раздувал голову изнутри.

Крик этот был такой, что ни один человек ни за что бы его не выдержал. Не выдержал и мальчишка. Бросив свои инструменты, он убежал.

На следующий день парень вернулся снова. Сегодня он плотно заткнул уши размятой глиной и на всякий случай обмотал голову своей изодранной рубахой. Подобрав топор, мальчишка решительно подошёл к дереву желаний.

На стволе осталась розовая полоса, похожая на недавно затянувшуюся рану. Мальчишка вздохнул и ударил топором в прежнее место. Снова пролилась кровь. Снова кричали маленькие сморщенные головки. На этот раз они звали мальчишку по имени.

– Стóрог, Сторог, не губи! Нам и так в жизни ничего не досталось. Нам не бегать босиком по траве. Нам не узнать материнских объятий. Нам не познать любовь мужа и жены. Пожалей нас, пожалей! Оставь как есть. Уж лучше так!

В этот раз мальчишка держался долго. Он рубил и рубил, обливаясь кровью и потом, стараясь не замечать криков. Он измочалил ствол так, будто перед ним была не древесина, а кусок тухлого мяса.

Ужасающая вонь, ударившая в нос, и беспрестанный, не смолкающий ни на миг крик тысяч детских голосов доконали парня, и он вынужден был снова бежать, оставив дерево желаний истекать кровью на своём одиноком холме.

Весь следующий день Сторог раздумывал, сидя в тени тихих берёз, как же уничтожить проклятое дерево. В ушах всё ещё стоял крик, перед глазами – перекошенные плачем лица. Так он и уснул с пустым животом под берёзой в думах об одном-единственном.

Когда на четвёртый день мальчишка явился к дереву желаний с охапкой соломы, чтобы обложить его как следует и сжечь, то увидел девушку. Она стояла к нему задом, на четвереньках, и навзрыд о чём-то просила проклятое растение.

Сторог обошёл её и свалил солому к корням. Девушка вздрогнула и с удивлением посмотрела на мальчишку.

Её звали Мелисса. Ей пришлось идти почти десять дней из города Стродно, что стоит южнее от дерева желаний. Девушка шла совсем одна и в пути успела натерпеться лиха. Но как бы то ни было, её вперёд гнала мечта, Мелисса не могла остановиться.

Сторог выслушал её, ни разу не перебив, только угрюмо качал головой, словно всякий раз получал подтверждение каким-то своим мыслям.

– Мелисса, – наконец сказал он, когда девушка остановилась, – отступись. Я знаю, сейчас тебе кажется, что оно того стоит, но это не так. Давай уйдём отсюда! Я покажу тебе совсем иную жизнь, у нас в селе. Тебе там обязательно понравится.

– Что ж ты сам пришёл сюда?

Мальчишка рассказал Мелиссе о предыдущих двух днях, что он сражался с деревом. Поделился и своим планом – обложить соломой и подпалить, авось выгорит.

– Что, – с усмешкой проговорила девушка, – зазноба твоя младенца скинула и зажила в богатом тереме? От этого ты так бесишься?

Сторог лишь с грустной улыбкой покачал головой. У него никогда не было возлюбленной, не привелось. Во всяком случае, до сего дня. И никого из родных не отнимало дерево желаний. Мальчишка просто жил себе в родном селе, исправно сеял рожь и ходил на охоту. А вечерами они с братьями и сёстрами любили рассказывать друг другу страшные былички. И страшнее всех были истории про дерево желаний. Сторог верил, что однажды придёт кто-то, кто защитит людей от этого потустороннего лиха. Но никого так и не нашлось. Тогда-то мальчишка и вздумал взвалить эту ношу на собственные плечи.

– И я покончу с ним раз и навсегда! – сказал Сторог.

Он стоял прямо с гордо вскинутой головой, в своей изодранной робе, как витязь после боя, но готовый идти сражаться вновь.

– Мелисса, тебе не нужно дерево желаний, чтобы всё изменить. Идём со мной! Когда я закончу здесь, то построю тебе новую жизнь!

– А если я откажусь?

– Значит, я уведу тебя силой! Я спасу тебя, Мелисса, верь мне!

Растроганная его великодушным порывом, покорённая такой небывалой смелостью девушка заплакала. Она протянула тонкие руки для объятий, и Сторог, конечно, поспешил утешить девицу. Она прижалась к парню всем телом, так плотно, что ближе уже некуда. А потом снизу ударила ножом в живот. Раз, другой, третий. Это только в быличках люди бьют один раз и наверняка, в жизни колют до тех пор, пока рука не отсохнет.

Сторог посмотрел на Мелиссу с каким-то детским изумлением и обидой. Да он и был-то ещё ребёнком. Девушка продолжала бить его ножом. Била и била, пока мальчишка наконец не упал.

– Да что ты знаешь обо мне? – всхлипнула девица и подтащила парня к ноздристому стволу. – Тебе свистели вслед? Подол задирали? Случалось ли тебе продавать себя за кусок хлеба? А морили ли тебя голодом специально для этого? Боялся ли ты уснуть ночью потому, что крысы могут отгрызть тебе нос? Нет, братец, сытый голодному не ровня.

Взяв парня за чуб, Мелисса запрокинула ему голову и размашисто чиркнула ножом по горлу. Несколько капель упали на ствол и тотчас впитались.

– Смотри, дерево, какую я тебе нынче жертву принесла! Бери и его, и его детей! А мне дай лучшей доли, хочу быть счастливой!

Кровь Сторога толчками лилась из ран и стекала на землю, на корни дерева и его ствол.

Мелисса посмотрела на свою ладонь, и на губах расцвела лучезарная улыбка, девушка завопила от счастья! Она сжала кулак, чтобы никто досужий не подглядел новоявленную родинку, и, подобрав юбки, опрометью бросилась бежать.

Дерево желаний приняло жертву.

И тот, кто пришёл его уничтожить, сам навеки остался под широкими вековыми корнями, ибо не со всякой силой дано сладить человеку. Древо осталось стоять в своём печальном одиночестве на вершине пологого холма среди редкой поросли кустарника, как будто само время здесь остановило свой ход. Рядом и ныне боятся летать птицы. Сок дерева желаний, как прежде, – сама кровь. А вместо листьев на нём растут головы нерождённых детей.

Евгений Вальс

Омск

Бисквитная частичка радости

Осенним вечером за праздничным столом собрались близкие родственники. Они были приглашены на тридцатилетие сына хозяйки квартиры.

Прозвучали искренние поздравления, а холодные закуски и жаркое получили заслуженные комплименты. Но едва пышный торт разошёлся по блюдцам, как из розетки вылетел пучок искр и свет погас в квартире. Это могло бы стать поводом к созданию романтической атмосферы, но пламя свечи задрожало в полумраке, лишь освещая путь засобиравшимся гостям. Почему-то вспомнили жившего здесь раньше электрика, и уходящие подсократили свои прощальные речи, поспешив закрыть за собой дверь.

На столе остался кусочек от бисквитного воплощения радости. Острым уголком он словно указывал гостям направление. Когда стихли звуки и хозяева квартиры уснули, рядом с выключателем появился силуэт человека.

– Тут всё так элементарно! – возмущённым голосом произнёс он, касаясь неработающей клавиши. – Но интересно, у кого здесь руки растут из нужного места?

Человек обвёл глазами комнату и остановил взгляд на кусочке торта.

– Да-а-а... – протянул он, не сводя глаз с нежного угощения. – А инструмента нет... Ну хотя бы от праздника что-то осталось... Значит, сегодня сын разменял четвёртый десяток?

Электрик сел во главе стола и хотел придвинуть к себе блюдце с тем, что осталось от сладкого угощения. И вдруг пропитанный кремом кусочек радости заговорил:

– Куда тянешься? Не для тебя!

Электрик молниеносно отдёрнул руку и настороженно посмотрел на масляную розу, из которой, как ему показалось, исходил звук голоса.

– Что, до сих пор не привык? – спросил его кусочек торта. – Теперь ты можешь видеть и слышать то, что не дано живым.

– Значит, угощение тут лежит не для меня? – бесцветным голосом произнёс электрик. – Значит, меня здесь забыли? Прошло всего лишь пять месяцев...

– А ты вспомни, какими были твои последние слова, обращённые к жене: «Пожрать дашь, сволочь?»

– Я был пьян.

– Разве только в тот день? А сознательная жизнь? Или, вернее сказать, бессознательная?

– Я их любил!

Он стукнул кулаком по столу, но даже недопитый в бокалах компот не дрогнул.

– Видимо, они не чувствовали, – долетело с блюдца.

– А как же деньги, которые я носил домой?

– Наверное, этого мало...

– Я сам ходил в потёртых штанах и в своей студенческой шапке. Всё чтобы дать сыну образование. Он у меня теперь умный, закончил магистратуру!

– Откуда ты об этом знаешь?

– Я ведь не глухой и не слепой.

– Но ты никогда не обсуждал с ним учёбу. Он думал, что тебе неинтересно.

– Я им горжусь!

– Но твой сын уже не узнает об этом...

Электрик надолго замолчал, а затем вновь остановил взгляд на кусочке торта. Если он и может произносить слова, то, наверное, должен говорить более приятные и даже сладкие речи, ведь он – бисквитная частичка радости!

– А ты откуда всё знаешь? Ты всего лишь кусок торта!

– Во мне мука и сахар из мешков, купленных ещё тобою, они помнят ваши скандалы.

– Скандалы? – махнул рукой электрик. – Главное, что мешки купил я и они до сих пор кормят мою семью.

– А ты покупал жене цветы?

– Это лишняя трата денег! Я покупал ей колбасу и ватрушки! Ватрушки она обожает!

– Ватрушки?

Своей усмешкой кусок торта заставил руки электрика задрожать.

– Они никогда ни в чём не нуждались, – привёл последний аргумент он. – Я любил их!

– А ты говорил им об этом?

– А зачем мужику говорить об этом?! Из-за этих дурацких слов они вычеркнули меня из своей жизни?

Электрик закрыл лицо руками, а его бисквитный собеседник, выдержав долгую паузу, сказал:

– Я солгал... Ты однажды в гневе пнул мешок с мукою и...

– Значит, то, что я услышал, – это месть рассыпанной муки пьяному электрику?

– Да нет, просто не каждому куску торта выдаётся случай быть предназначенным для призрака.

– Значит, тебя всё-таки оставили для меня?!

– Да, твоя жена долго смотрела на бисквитную частичку радости и потом прошептала: «Это для тебя, мой родной...»

Татьяна Вереск

Краснодар

Веста

В доме сейчас такая суматоха стоит... Никто не понимает, что происходит. Шум, крики. У нас всегда было много людей и животных. Кто-то кому-то нашептал, что здесь завёлся злой дух, тогда страх начал расползаться, как удушающий едкий дым, по всем комнатам.

Мне это даже нравится. Весело. Не то что обычно, когда они все сидят с чинными лицами, поглощая очередную трапезу. Иногда подхожу тихонько сзади и толкаю кого-нибудь под локоть – вот смеху-то. Кто вино расплещет, кто жирным соусом капнет себе на дорогой наряд. Раньше бы родители отругали за такое, а теперь я – невидимка. Если бы знать заранее, что после смерти будет так весело, наверное, умерла бы раньше.

Теперь никто не надоедает мне с нудной учёбой, никто не одёргивает, и можно делать всё, что хочешь. Представляешь? Можно есть сладости сколько угодно, причём их количество на тарелке не убавляется. Это здорово. Правда, теперь не с кем играть, но и при жизни меня не особо замечали. Все постоянно заняты: что-то говорят, ходят туда-сюда, перекладывают вещи.

Вот только рыбок жаль – я играла с ними, и что-то пошло не так, они умерли. Теперь все обитатели дома, многочисленные родственники и слуги в панике, боятся, что и до них дойдёт очередь. Они с утра до вечера жалуются родителям, хотят выгнать меня из этого дома. Но у них ничего не получится.

Я довела до истерики вот уже трёх шаманов. Немного грустно, что родители так переживают, но они сами виноваты. Зачем выгонять? Где же я буду жить? Это несправедливо!

* * *

Интересно, кто этот парень? Зачем его сюда привели? Поздний вечер, за столом в круге сидят родители, ещё несколько человек и он. Ярко горят свечи, перед парнем какая-то диковинная доска с буквами. Вот это представление! Некоторое время просто молча сидят, а я стою рядом со столом и наблюдаю. Потом в какой-то момент мне становится нехорошо, хочется убежать, но не могу. Что-то зовёт меня к этой доске, почти против своей воли тяну руки к лежащей на ней плашке.

Парень задаёт вопросы: «Веста, ты здесь? Ты слышишь нас?»

Моя рука пытается сдвинуть плашку в сторону «да», но получается только чуть-чуть. Эта деревяшка слишком тяжёлая. Так обидно, что хочется плакать. Легко было сдвигать предметы, когда я об этом не задумывалась. А теперь почему-то очень сложно. Он задаёт ещё вопросы, я слышу их как сквозь толщу воды. Не могу больше! Отпусти!

* * *

Где я? Что это за место? Плыву в каком-то глухом тумане, вокруг ничего не видно. Откуда-то сбоку идёт мягкий тёплый свет. Снова этот парень, я вижу очертания и слышу голос.

– Веста, малышка, ты понимаешь, что умерла?

– Да, понимаю.

– Зачем ты пугаешь людей в доме? Зачем убила рыбок?

– Я не хотела! Было так скучно. Догадка о смерти пришла не сразу, а когда всё стало ясно, мне даже понравилось. Теперь можно делать то, что запрещали. Это очень весело! Тебе обязательно надо попробовать, тогда поймёшь, – я лукаво улыбнулась ему.

– Я и так понимаю, Веста. Теперь послушай внимательно. Родители любят тебя и хотят, чтобы тебе было хорошо, но ещё они очень напуганы и расстроены тем, что происходит в доме.

– Я не хотела расстраивать маму и папу, но они же пытаются выставить меня, а я никуда не собираюсь уходить. И не уйду, уж поверь.

– Веста, неужели ты хочешь провести целую вечность в этом доме? Давай я расскажу тебе, что будет дальше. Рано или поздно станет очень скучно и одиноко. Никто не будет с тобой разговаривать, не будет никаких новых игр, каждый день одно и то же. Постепенно ты начнёшь терять силы, а взять их будет негде. Ты либо начнёшь медленно таять, либо будешь вытягивать силы из некогда дорогих людей, медленно их убивая. Разве этого ты хочешь?

– Нет, – снова захотелось плакать и стало страшно. – А что же мне теперь делать? Какой есть выбор?

– Можно уйти из этого мира, я покажу тебе путь.

– Но ведь тогда меня не станет! Совсем...

– Это не так. Ты перейдёшь в другую форму. А когда-нибудь, когда будешь готова, снова родишься.

– Но ведь я всех тогда забуду, разве не так?

– На время забудешь, но если очень захочешь, то вспомнишь. Ты вспомнишь всех своих близких, вспомнишь этот разговор и улыбнёшься.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Тогда пошли.

Стоя на краю привычной реальности, я обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на родной дом и выловить в мутной воде воспоминаний то бесценное, что поможет воскресить память в будущем. Передо мной возник образ матери – иногда она позволяла перебирать и рассматривать украшения из палисандровой шкатулки. Открывая резную коробочку, я слегка наклонялась и чувствовала запах дерева и маминых духов – ирисы с каплей жасмина. Этот аромат я буду помнить даже тогда, когда перестану быть собой.

Марина Ермакова

Тамбов

Ворона

Шёл месяц март. Морозы ослабли, снег осел и покрылся ледяной коркой. Вечерело. Лёгкий сумрак лёг на белоснежье и придал ему голубоватый цвет. По насту рассыпались семена разных трав, торчащих из снега: лежат и ждут, когда придёт тепло, растает снежный покров и благодатная земля примет их.

Николай шёл по накатанной дороге в сторону родного села. Дорога поворачивала влево. Напрямую, через лес, было бы ближе, а по дороге приходится делать большой крюк, чтобы добраться до села. Дорожная сумка висела у него на плече и с каждым шагом делалась тяжелее и тяжелее. Николай остановился отдохнуть, сбросил с плеча свою поклажу, огляделся вокруг и невольно залюбовался зимним пейзажем. Лес таинственно молчал. Казалось, что всё вокруг замерло от какой-то неопределённости. Тёмные кусты, неподвижно стоявшие в снегу, за которые уходил поворот, закрывали обзор дороги. Солнце уходило на закат и окрашивало белое открытое поле справа в розово-жёлтый цвет. Тишина объяла всё вокруг, и от этого зазвенело в ушах.

Вдруг Николай услышал шелест крыльев. Потом увидел, как одинокая ворона выпорхнула из зарослей кустов и, подлетев к нему поближе, села на дорогу.

«Фу ты, – подумал он, – ерунда какая-то».

– А ну, лети своей дорогой! – прикрикнул Николай на птицу.

Ворона не трогалась с места, а только крутила головой, желая лучше рассмотреть человека. Николай сделал несколько шагов в её направлении. Ворона слетела с дороги и села на снег недалеко от кустов. Он снова шагнул в её сторону, провалился по колено в снег и остановился. Ворона не сдвинулась с места. Видимо, она понимала, что человеку трудно даются шаги. Они стояли и несколько минут смотрели друг на друга. Что-то вполне разумное и вопросительное было во взгляде птицы. Какая-то оторопь охватила Николая. В чистом поле встретились два живых существа: птица и человек. О чём думает эта ворона? Что она хочет от него? Он боялся шелохнуться, будто был пригвождён её взглядом.

Вдруг Николай увидел, как со стороны села стал подниматься клуб чёрного дыма. Клубов становилось всё больше и больше, а поверх крон деревьев показались языки пламени. Ворона поднялась и полетела в ту сторону, откуда шёл дым. Николай поспешил выйти на дорогу, схватил свою дорожную сумку и, ускоряя шаг, почти побежал к селу. Его сердце учащённо билось.

Когда Николай добрался до села, то увидел, что догорала избёнка деда Ерёмы, стоявшая на отшибе села. Из дымовища зловеще торчала чёрная печная труба. Остатки брёвен млели в жару. Недалеко от пожара собралась кучка сельчан.

– А дед-то жив? – спросил он бабу Аню, стоявшую с краю.

– А, это ты, Никола, – отозвалась она. – Да кто ж его знает. Давеча мой старик видел его, Силыч с рыбалки шёл. Видать, печь разжёг, да с устатку уснул.

Рядом роптали бабы и тёрли платками глаза. Мужики стояли с лопатами и беспомощно смотрели на догорающее жилище деда Ерёмы.

На следующий день Николай с мужиками отправился на пожарище. Подойдя поближе, он увидел на обожжённой трубе ворону. Заметив людей, ворона громко каркнула. Николай остановился и посмотрел на неё. Ворона каркнула ещё раз. Было не до вороны. Мужики стали разгребать пепелище крюками. Закопчённая железная кровать торчала из-под обгоревших обломков брёвен. Стало понятно, что во время пожара дед Ерёма на ней не лежал. Николай выдернул крюком искорёженное железное ведро, в котором, вероятно, была пойманная дедом Ерёмой рыба. Осколки тарелок, железная чашка, измятая фляга... всё напоминало о том, что здесь жил человек.

Николай хорошо знал деда Ерёму. Это был неуёмный человек. Не проходило и дня, чтобы он чего-нибудь не делал. Ему перевалило за семьдесят, а он – то рыбачить, то в лес по грибы пойдёт... А ещё он вырезал из дерева замысловатые фигурки. Ребятишки да и взрослые приходили к нему полюбоваться на его работы. Дед Ерёма был добрым и отзывчивым человеком. Про таких на селе говорят: безотказный.

Пепелище ещё чадило. Перевернув всё, что можно было, мужики так и не нашли останков старика. Они встали поодаль и закурили. Перекуривая, Николай заметил на ближайшем дереве ворону. Она настойчиво смотрела на него. Видя, что он обратил на неё внимание, ворона вспорхнула с дерева и полетела в лес. Николай как-то невольно пошёл за ней. Птица летела так, чтобы человек не потерял её. Проваливаясь по колено в снег, Николай как мог спешил за своей проводницей. Наконец, ворона села на сосну и каркнула. Николай добрался до места, где сидела ворона, и увидел в яме человека. Наступая на торчащие корни деревьев, он осторожно спустился на дно вполне глубокой ямы, переходящей в балку, подошёл к человеку, который лежал недвижно, свернувшись калачиком; сдвинул с его лица ушанку и обрадованно узнал, что это дед Ерёма.

Старик еле шевелил выцветшими губами. Благо мороз в ночь совсем ослабел, и это спасло несчастному жизнь.

– Как же тебя угораздило провалиться в яму, Еремей Силыч? – спросил Николай, поднимая старика.

Силыч смотрел на него и что-то неразборчиво бормотал.

Николай вытащил старика из ямы, взвалил на себя и потащил в село. Ворона летела рядом. Обратно Николай шёл с остановками. Устав, он клал свою ношу на снег, разгибал спину и отдыхал. Дед Ерёма беспомощно смотрел на своего спасителя и молчал, глаза его слезились. Ворона тоже садилась на ветку и ждала, когда Николай, взвалив старика на себя, снова продолжит свой путь.

– Странная птица, – думал Николай. – Следит за мной, чтобы я непременно донёс Силыча до дома. А дома-то и нет. А дед Ерёма, видно, силу какую имеет, если птица так о нём заботится. Да что там говорить, если вся жизнь его прошла здесь, и душа у него чуткая до природы.

Дед Ерёма, разыскивая в лесу нужные для поделок коряги и сучья, упал в яму и подвернул ногу. Он пытался вылезти из неё, но ему это не удавалось. Пока лежал там всю ночь, обморозил руки и сильно простудился. Ему пришлось долго проваляться в больнице.

Николай навестил его, чему старик очень обрадовался. Силыч слёзно рассказал Николаю, что с ним случилось. Тем злополучным днём, придя с рыбалки, дед Ерёма разжёг печку, а сам пошёл в лес, чтобы добыть себе заготовки для фигурок. Почему загорелся дом, он объяснить не смог.

– Да недалече вроде, – оправдывался он, – а тут вон оно чаво.

На глазах у старика навернулись слёзы. Он смотрел на своего спасителя растерянными глазами, понимая, что потерял всё, что имел.

Вот так его жизнь в один день изменилась полностью. Родных у старика не было, и неизвестно, что было бы дальше, если бы не одинокая баба Марфа, которая жила недалеко от него и была ещё вполне крепкой старушкой. Дед Ерёма часто помогал ей в хозяйстве по мужской работе, а она теперь решила принять погорельца в свой дом. Вдвоём-то им и легче, и веселей будет жить; да к тому же здоровье у старика пошатнулось, и без помощи другого человека ему не обойтись.

Человеческая душа на многое способна, и только через добрые дела можно познать в себе участие Божие.

Теперь Николай понял, что от него хотела ворона. Ведь там, где он её встретил, если пройти прямо через лес, можно было выйти как раз на ту яму, в которую провалился дед Ерёма. Так кто ж знал? Ворона – она птица, попробуй пойми, чего она хочет. А она ведь изучала его, за собой звала.

Прошло много лет, а Николай так и не смог забыть ту ворону. Ведь она тоже божья тварь, и душа у неё имеется.

Анна Иванцова

Новосибирск

Призрачный конь

Историю эту я узнал, когда мы с сокурсниками-филологами работали с фольклором на летней практике. Одна группа студентов поехала по близлежащим сёлам собирать свежий материал, остальные же остались в духоте пыльных университетских архивов, чтобы разобрать старые записи и сделать их художественный анализ.

Кропотливая это работа, нелёгкая: большая часть аудио-плёнок писалась многие годы назад, поэтому сделалась очень хрупкой и потрёпанной, была местами измята, а то и вовсе порвана. Приходилось хорошо потрудиться, чтобы привести её хотя бы в подобие порядка. Но и тогда звук записей был плохой: глухой, свистящий или шипящий, будто исходящий из какого-то далёкого мира, да ещё и на диалектах... Каждое слово легенд, баек, былин и песен приходилось буквально выуживать из потока повседневной болтовни старых, иногда изрядно подвыпивших людей, живших многие годы, а то и десятки лет назад.

Но все эти трудности и придают занятию особый, ни с чем не сравнимый привкус загадочности вперемешку с еле уловимым дыханием прежних времён.

И вот какую историю мне повезло раздобыть. Рассказывал её дедок с тихим, шамкающим таким, как у лешего, голоском.

До сих пор я помню его, хоть и практику проходил давно и аудиозапись, сохранившая его, была до крайности старой.

«Историю, говоришь, тебе рассказать? Знаю я одну, забавную такую. Не потому только, что смех она вызывает. Даже наоборот, много печали в ней, много горечи. Забавной же её я обозвал за чудность, за похожесть на байки развлекушные. Если сказать, что необычное чё в истории этой есть, – ничего не сказать, сынок. Хотя учёные всякие, что умно только бородёнкой трясти и умеют, скажут, что ерунда это всё или сказки бабьи. Может, и я б так сказал, да вот не могу: сам ведь в делах тех поучаствовал, все своими собственными глазами видал. И коня того видал сам. Траву ещё ему сорвал да к морде сунул, угостить хотел. Запах конского пота собственными ноздрями ловил; зной тогда стоял, ажно не только люди, но и животина вся лоснилась от пота. Как тут что супротив говорить? Коли захочу, не скажу, так-то вот! А коли осмеёшь меня, старого, так я и на память, и на зрение сослаться могу! Так что слушай, сынок, а как уж принять – за правду ли, за ложь – дело твоё!

Как я говорил уже, жара стояла, аж листы на деревьях висели, что тряпицы на верёвке, – жухлые все да сохлые. Урожай плохой нынче ожидался: а какого ещё ждать с таким-то летом? Ни одного денёчка дождливого не выдалось. Девчатки да бабы-то наши днями в лесу от зноя прятались, ягоды искали. Только вот находили только кукиш с маком! Ягода-то ведь вся посохла, только цвет дав. А нам, мужикам, и деваться некуда было, дела ведь наши все под небушком делаются. Только вот траву косили в лесу – хоть малое, да спасение. Но и там зной душил, как косою намашешься. Садились мы тогда с дружками в густую тень под сосною какой-нибудь, открывали бутыль с кваском да байки разные травили. Или девок обсуждали, благо много их у нас было на селе!.. Поболе, чем нас. Нас-то после войны мало вернулось...

Так вот, отошёл я от коня-то. Про него ж хотел тебе поведать. Всё года, знаешь, всё годики... Лет-то уже девяносто пять мне, слыхал? Как думаешь, соточку разменяю? Да, я тоже думаю, что да! Силы есть, работа – она ведь закаляет. Так вот, значится, продолжу.

Когда коня того видали в первый раз, не ведаю, но ко времени расцвета моего слыхали о нём многие. Маманя моя, царствие ей небесное, говаривала, что животинку эту чудную видела перед смертью бабки своей Настасьи, за три денёчка до оной где-то. Шла, мол, по лесу домой с полными корзинами лисичек, песенку мурлыкала про грибочки. Погода хорошая была: не жарко, не зябко. Сосны друг с другом шептались на неслыханном человечьим ухом языке, шишки палые под ногами трещали, дятлы и птички звонкие радовали душу. Шла она, шла, как вдруг заслышала недалече, как ветки хрустят.

«Лось поди, – подумала, – бояться нечего». И дальше себе идёт. А ветки всё хрустят, и будто бы звук этот вместе с нею идёт, не отдаляется. Боязно стало мамке, тогда девчухе пятнадцатилетней. Думает: «А вдруг медведь?» Невдомёк ей тогда было, что медведи в лесу нашем не водятся. Сердечко девичье со страху до горла подскакивает, а бежать – себе дороже, потому мамка шла тем же шажком, только тряслася вся, как воробушек. На дальнюю тропку свернула, авось, думает, не заметит медведь. Вот же дурёха была, ой-ой! Будь то медведь, могучий хозяин леса, не ушла бы так легко от него. Но что уж там, малая ведь...

Так вот. Идёт она, идёт, озирается, трясётся, что заяц какой, вот уж бегом припустила, да вот хруст-то тут как тут! Под ногами шишки ломаются, бежать мешают, корни коварные спутать шаг, уронить норовят. И тут глядь – поляна. Ровная, чистая, как зелёное, расписанное разноцветными цветочками блюдо. Солнце ярким лучом своим его гладит, шевеля разнотравье и разнося густые медовые ароматы... Падает мамка, обессилев, на поляну эту с криком: «Ой, боженьки мои святы! Не могу больше!» – и закрывает руками голову, ожидая, что вот-вот выскочит из чащобы косолапый да разорвет её, горемычную. Но что такое? Ветки всё хрустят, а никто не выскакивает. Отнимает от лица руки мамка и видит: медленно и горделиво выступает из-за дерев конь. Белый-белый, словно из снега свежего вылепленный, аж глаза слепнут от такой белизны. Ноги его, длинные и тонкие, выступают мягко и важно, приминая к земле, будто заставляя себе кланяться, цветы. Серебряная грива чуть прикрывает тёмные, что смоль, глазища. Смотрит мамка и не поймёт, явь то или сон. А животина всё идёт к ней. Вот морду протягивает, будто просит лакомства какого откушать. Ну, мамка и сорвала сочный зелёный пук.

– На-ка вот, касатик, угостись, – шепнула робко.

Конь подошёл к ней близко-близко, голову свою гордую опустил, но к угощению не прикоснулся, понюхал лишь.

Мамка удивилась:

– Что, не по нраву? Ох ты, привереда какой!

Конь уставился прямо в лицо ей глазьями своими. И увидела она в них мудрость вековую, какой и у людей-то не сыщешь. И печаль какую-то глубокую, неизбывную... Будто хозяин животинки со Смертушкой отобедать отправился, и знает друг его верный, что не вернуться тому уже боле. Жутко, ой жутко вдруг стало мамке моей! Вскинулась она с места молодою ланью и, не чуя ног, бросилась в лес, позабыв на чудной поляне свой кузовок с грибками.

Прибежала домой, кинулась к бабке своей Настасье, рассказала, что приключилось. Выслушала старая, губами пошамкала, задумалась. А потом и говорит:

– Знашь, Зоюшка, это ведь морок был, не конь.

У мамки челюсть-то и отвалилась.

– Как так? – пролопотала она, озираясь, будто ища подсказки какой, правду бабка говорит али шутит.

А та и отвечает:

– Да точно! Ишо я девкой была, как про коня того слыхала. Бродит он, белый дурман, средь болот, лесов и полей тутошних да людей о страшном предупреждает. О смерти ли одной, о море ли целом. А перед революцией треклятой, говорят, многие, ой многие его видали!.. Так-то вот, девка. Беда нас ждёт.

Затряслася Зоюшка пуще прежнего, слезами залилась.

– Та не хнычь ты, дурёха. Все под Богом ходим, всё по Его волюшке светлой делается. Будет воля Его – горюшко обойдёт. А не обойдёт – что ж, так надо, знать. Ему, батюшке нашему, всё с облаков-то видно да ведомо. Горе ежели нам посылает, знать, научить нас чему-то желает.

И что ты думаешь, сынок? Не обошла беда стороной нас, не обошла. Ровно на третий день отошла бабка Настасья в царствие Господне. Рыдала мамка, рыдала, всё коня того, горевестника, вспоминая, да толку... Потом, когда я у неё появился, всё мне тот случай рассказывала, приговаривая: «Беги, Ванюшка, как коня того увидишь, не гляди в глаза его колдовские! Зло он несёт!» А я, малец, слушал её да забавлялся, думал, страшилку мать специально рассказывает, чтоб попужать меня, непослушника.

А когда мне двадцать годков было, я и понял: взаправду конь тот сказочный есть. Потому что сам его увидел, вот этими вот глазами!

Шёл я тогда вечернею тропою от Глаши, милки моей. Счастливый был, ох какой счастливый! Потому что Глашенька венчаться, наконец, со мною согласилась. А я её долго уговаривал, думал даже, откажет. Но нет, согласилась она, голубка моя ясноглазая. И шёл я домой родным сообщать о счастьюшке своём.

Солнце садилось, уступая место луне, уже приоткрывшей свой белый глазок: иди, мол, луна, мир от худа всякого охраняй, устало я за долгий денёк! Птахи да пчёлы почти смолкли, сомлевшие. Один я шёл, весёлый да бодрый, посвистывал в тиши этой благодатной да тёплой, сменившей изматывающе знойный день.

И тут вижу: вышагивает белоснежный конь, красавец, мне навстречу. Такой белизны и чистоты вовек глаз мой не видывал! Думаю я: что за чудо такое? Да ненароком вспоминаю рассказ мамкин, вздрагиваю. Но не верится ведь молодому лбу, что призрачный конь это, а не обычный! Подхожу я к животине, говорю ласково:

– Здорово, дружище! Ох и знатный ты, царь-конь! Дай-ка травки тебе дам! – наклоняюсь, срываю целый пук сочной свежей травы, сую дивному зверю к носу. Но не берёт он, только смотрит прямо в лицо мне да ноздри дует. – Не желаешь? Вот это порода, гордая! Что же, милок, тебе предложить ещё? – И вдруг замолкаю, осёкшись, потому как конь смотрит на меня очень странно, как будто осердившись. Непонятен мне его взор, даже жуток. Попятился я, траву выронил, не зная, что делать дальше. Тут конь как заржёт, да так звонко, что уши мои заболели, как поскачет, да прям на меня! И волна какая-то горячая будто за ним несётся... Упал я, сбитый копытами его, но боли не почувствовал почему-то. А конь всё нёсся вдаль, развевая серебряную гриву по ветру. И будто уносил за собою свет дневной, а сумрак ночной на его место впускал. Я же встал и побрёл, одурманенный, к дому. Там рассказал своим о случившемся. Отец хмыкнул только да пальцем у виска покрутил. Не верил он, что конь этот взаправду на свете есть. А мамка заплакала, кинулась меня обнимать-целовать, приговаривая:

– Ой, боязно, сыночек, ой боязно...

А на следующий день принеслась жара лютая, намного сильнее той, что царствовала в нашем крае нынешним летом. Градусник показывал днём под пятьдесят в теньке! Когда ещё такое бывало в наших-то местах? Может, больше и никогда.

За первый только день вся земля высохла, потрескалась, трава лежала на ней, обессиленная жаждою. Листы на деревьях свисли, сами же ветки низко к земле склонились. Что в другие дни сталось, и говорить не хочется. Но я тебе всё скажу, сынок, чтоб запомнил ты: коня белого бояться надобно, прочь бежать от него, горе он несёт. Так что слушай.

Зной с каждым днём становился свирепей. В лесах то и дело вспыхивали пожары. Местами горел торфяник. Округу всю дымом заволокло, что не рассеивался. Солнце из мути этой пятном багровело, от вида которого жуть пробирала до костей. И запах всюду стоял горелый такой, будто сама земля-матушка, перетрудившись, в горячку впала. Птицы попрятались куда-то, как и зверьё. Даже жуков видно не стало!..

Девчатки да бабы наши стали опасаться в лес хаживать, чтоб в тени древесной остудиться, пожара да дыма боялись. Да и какое там остудиться! В самой тёмной тени и то пекло адово стояло. У нас, мужиков, тоже работа не шла: солнце жгло так, что здоровяки и те под ним падали, коли работать пытались. Так что сидели все по домам, то и дело окатываясь холодной водою. Беда в том, что колодцы все начали пересыхать... Водопровода же в те времена у нас не было. А водицы много тратить приходилось, без этого было никак.

Через неделю такого пекла коровы перестали давать молоко, а куры – яйца. Да и вообще скот стал болеть, а потом и вовсе дохнуть. Особо тяжко хворали кролы. Нежные они, знаешь, создания, сердчишки у них слабые. Но и крупным животным было немногим легче. Ложились они вдоль стен в хлевах, морды в землю утыкали да тяжко так стонали, совсем по-человечьи, аж сердце от жалости плачем заходилось.

Словом, все наши хватались за голову, с ужасом ожидая каждого нового дня. Старухи проводили дни и ночи в беспрестанных молитвах, прося у Господа милости и пощады. Но, похоже, другими делами был занят тогда Отец небесный. Или, как говорила бабка Настасья, научить нас чему-то хотел. Того никто ведь не знает...

Через месяц пекла, то есть в августе, земля высохла до того, что качать из неё воду сделалось невозможным. И тогда хвороба со скота перекинулась на людей... Не знаю, с мясом ли или ещё как, не врач ведь я. Горе горькое поселилось в каждом доме. И знали мы, что помощи ждать бесполезно. Почему? Да потому что приезжали из города умники, сказали что-то про инфекцию, оградили деревню колючей проволокой с табличкой «карантин» и укатили. А что там да как – леший его знает. Нам, деревенским, никто ничего объяснять не стал, ясен пень. Так-то вот, сынок. Прислали, правда, к нам бригаду врачей, да толку от них было немного. Так что оставалось только молиться и ждать, когда осерчавшая за что-то на нас природа умерит свой гнев.

Улицы пустовали и безмолвствовали. Окна каждого дома были завешены мокрым тряпьем. Так воздух казался хоть немного влажней. Благо, вместе с врачами нам привезли и воду.

У некоторых хворь проходила попроще: кожа на лице и шее их покрывалась сначала язвами, а потом – чёрными страшными струпьями, похожими на угли. У кого-то язва была только одна и постепенно расширялась, но не болела; у кого-то же много было таких вот болячек, но сильно худо им тоже не было. Странно даже. Местная бабка-лекарка только плечами на это и пожимала. Совсем худо было другим, тем, что метались в своих постелях, бились в припадках и становились синюшными какими-то да холодными, что покойники. Вот этим ох как тяжко пришлось... Многие умирали после таких мучений. Заражались даже сами врачи. Ещё бы, на такой жаре попортились все их баночки-скляночки с лекарствами...

Страшным было то лето. Страшнее кошмаров ночных. От них ведь раз – и проснёшься. А тут... День за днём – мучения. Смерть. Безнадёжность. Вот вспоминаю всё это – и сердце так сильно щемит. Потому что заболела тогда, а потом и померла моя невеста, Глашенька. Помогала она болящим, душа добрая. И забрал её в свои чертоги Господь, ото зла и боли подальше. От горя я тогда не находил себе места, проклинал всё и вся, повеситься даже пытался, да мамка вовремя в сарай заглянула, буквально из петли вытащила. Жаль мне её стало наедине с мучениями бросать, угомонился, плакал только ночами...

Так и тянулись те окаянные дни.

А в сентябре, когда жара пошла на спад, в село приехали люди в какой-то чудной форме с намордниками и стали перерывать машинами всю и без того исстрадавшуюся землицу. Долго рыли да доставали что-то из нее. Что – не знаю, не до того тогда мне было. Сказали, что виной всему горю нашему оказалось старое захоронение скота, о котором местные даже и не знали. На месте его весной был вырыт колодец, из которого вся деревня поила свою скотину. Сказали, что язвы и тот более страшный недуг пошли от этой воды как раз. Умывались ведь люди из этого колодца, чтоб освежиться с работы. Жара же ослабила всех, поэтому хвороба и скрутила. Словом, что случилось, того не воротишь... Я же, по молодой дури своей, пытался объяснить городским, что, мол, конь эту беду на нас накликал, но надо мною смеялись только. Но наши вот знали, что прав я. Потому что оказалось, что перед треклятой жарою коня видели ещё несколько человек.

Вот так-то, сынок. Загрустил ты, я вижу. Веришь ли мне? Не знаешь? Что ж, оно ведь понятно. Сам бы я, может, не поверил, расскажи мне кто такое. Да и не важно, есть вера или нет. Запомни только одно на всякий случай: коль увидишь странного коня белого, знай: горе тебе будет. А то и многим другим людям... Спрашиваешь, как понять, простой то конь или зачарованный? Поверь мне, ты поймёшь, лишь в глаза его заглянешь. Ты ведь историю просил? Так вот она, история. Да только мрачная больно, уж извиняй...»

До сих пор я вспоминаю рассказ старика, летящий сквозь годы со старой аудиоплёнки. Быть может, потому, что как будто именно меня предупреждал тихий, глухой, вкрадчивый голос: «Коня белого бойся, горе он несёт». Я не особо суеверен, при виде перебегающей дорогу чёрной кошки с улицы не сворачиваю, но слова эти вселяют в меня трепет. Ведь у разных народов существует множество легенд, где говорится о том, что несчастье ждёт того, кто встретит на своём пути белую лошадь. Будем надеяться, что это всего лишь легенды. Хотя кто знает, на чём они основаны...

Александра Ильина

Санкт-Петербург

Желание

Она стояла у парадной, переминаясь с ноги на ногу и воровато озираясь. Был поздний промозглый вечер, но она не чувствовала октябрьского холода. Сердце бешено колотилось, а мысли лихорадочно скакали. Может, уйти, пока не поздно? Нет. Раз пришла, нужно идти до конца. Если хотя бы часть из того, что она знает об этом месте, правда, тогда...

– Что вы здесь делаете? – за её спиной раздался сердитый мужской голос.

От неожиданности Марго вздрогнула. Действительно, что?

– Я... жду подругу, – запинаясь, соврала девушка.

Мужчина окинул трясущуюся Марго недоверчивым взглядом. Видимо, решив, что она замёрзла, он приложил ключ к электронному замку и со скрипом распахнул перед девушкой дверь.

– Заходи. Внутри подождёшь. А то, не ровён час, отморозишь себе что-нибудь.

Марго замерла в нерешительности. Либо сейчас, либо никогда. Второго шанса может не представиться.

– Идёшь или нет?

– А... да, спасибо, – дрожащим голосом ответила она и вошла.

Мужчина зашёл следом, и металлическая дверь закрылась. Он прошёл вперёд по узкому, цвета морской волны коридору и уже почти завернул за угол, как вдруг остановился и обернулся.

– Давай только без глупостей. А то шастают тут всякие, стены расписывают каракулями, а нам потом это всё за свой счёт ремонтировать и закрашивать.

Она поспешно закивала, и он, удовлетворённый, наконец ушёл. Девушка облегчённо выдохнула, подождала немного и пошла туда, где скрылся мужчина. От места, в котором она оказалась, захватывало дух. В слегка приглушённом свете ей навстречу распахнулось круглое шестиколонное помещение с лестницей, раскинувшейся словно чугунные крылья, со входами на второй и третий этаж, которые, казалось, парили в воздухе.

Марго немного поднялась и, посмотрев вверх, почувствовала, как над её головой вращается мир. Она казалась себе крошечной и незначительной в стенах величественной ротонды, высокомерно наблюдавшей за ней, словно говоря: «Я знаю, зачем ты здесь. Ты такая же, как и все», отчего по спине девушки пробежали мурашки.

Посмотрев на часы, девушка поняла, что до назначенного времени осталось девять минут. Атмосфера этого места давила на неё. Отовсюду слышались какие-то то приближающиеся, то удаляющиеся шорохи, приглушённые голоса, что-то нашёптывающие, но Марго не могла разобрать слов. Ей казалось, что время застыло, растягиваясь в микросекунды, а из тёмных углов поползли длинные тени.

Наконец наступила полночь, и, съёжившаяся от страха, что её могут заметить, девушка приступила к тому, ради чего сюда пришла. На плохо гнущихся ногах Марго подошла к одной из стен, достала из кармана пальто чёрный маркер и, быстро выведя три заветных для неё слова, поспешила поскорей убраться из этого давящего некомфортного места, думая лишь о том, как здесь вообще могут жить люди. Спустя пару минут после ухода девушки к надписи, оставленной ею, приблизилась высокая фигура и провела изящными пальцами по чёрным буквам, уродовавшим стену, словно плохая татуировка.

Всю дорогу до дома девушка была как на иголках. Сбежав из ротонды в уже ноябрьскую ночь, Марго вызвала такси, ехавшее к ней долго, словно с другого конца города. Вынужденная ждать, девушка отчетливо чувствовала, что за ней следят, но, сколько бы она ни оглядывалась по сторонам, мысленно подгоняя такси, не заметила вокруг ни души. Марго жалела, что не обладает фасеточным зрением, и не понимала, что напрягает её больше: пустынность улицы или если бы здесь был ещё кто-то, помимо неё. Наконец машина подъехала, и девушка, поспешно забравшись в салон и поздоровавшись с водителем, прикрыла глаза в попытке расслабиться. Однако безотчётное чувство близкой опасности не покидало её. Мысль о том, что вот-вот должно случиться что-то ужасное, не давала покоя, пульсируя в мозгу как загнанная в клетку птица. Услужливое воображение подкидывало сцены ужасной аварии, в которую они просто обязаны попасть, или того, как машина сейчас остановится, угрюмый водитель развернётся к ней и с угрожающей улыбкой вколет ей что-то, а затем увезёт туда, где её никто никогда не найдёт. От всего этого Марго стало дурно, но попытки отогнать эти мысли и образы потерпели фиаско.

Пока девушка сражалась с собой, они благополучно добрались до пункта назначения. Несмотря на то, что ехать было недолго, она успела так себя накрутить, что стоило машине остановиться, Марго пулей вылетела из машины, бросив водителю что-то нечленораздельное, и опрометью бросилась к парадной. Достав из кармана ключи, девушка распахнула дверь и бегом, перепрыгивая через две ступеньки, ринулась на свой этаж. Долетев до своей квартиры, она трясущимися руками пыталась попасть в замочную скважину. На верхнем этаже что-то грохнуло, отчего девушка подскочила на месте и чуть не выронила ключи. Наконец ей удалось справиться с замком, и, быстро открыв дверь, девушка юркнула в квартиру. Заперев входную дверь на все замки, Марго наконец почувствовала себя в безопасности. Девушке, стоящей в темноте прихожей, потребовалось время, чтобы выровнять сбившееся дыхание и унять готовое выскочить из грудной клетки сердце. Только полностью успокоившись, она включила свет, разделась и отправилась на кухню, решив, что в эту полную переживаний ночь её спасёт от нервного истощения только чашка ароматного травяного чая. Поставив чайник, Марго пошла в комнату, чтобы переодеться в домашнюю одежду.

Облачившись в уютную флисовую пижаму с улыбающимися смайликами и смешные тапочки в виде авокадо, девушка подошла к зеркалу, собрала длинные вьющиеся цвета камеди густые волосы в высокий небрежный пучок и придирчиво оглядела себя в зеркало. На неё смотрело по-детски пухловатое лицо с большими, чуть раскосыми зелёными глазами, тонкими губами и курносым носом. Под глазами уже начали намечаться небольшие мешки, лоб, от привычки поднимать брови, расчертили две глубокие морщины, а шею опоясывали две поперечные складки, поэтично именуемые кольцами Венеры. Марго ненавидела свои дефекты, искренне считая, что они уродуют её и без того некрасивую, хоть и миловидную внешность. Она пыталась бороться с этим, вооружившись всевозможными масками, кремами, массажёрами и прочим, но сражение разворачивалось явно не в её пользу.

Тяжело вздохнув, девушка отправилась обратно на кухню, заварила чай и уселась на высокий табурет у широкого подоконника, заменявшего ей обеденный стол. Она разглядывала соседние дома и мысленно считала по горящему в окнах свету, сколько ещё людей не спит в этот поздний час. За этим занятием Марго незаметно для неё погрузилась в размышления о своём сегодняшнем поступке, на который её толкнуло одиночество, хотя в душе она понимала, что основная причина крылась не совсем в этом.

На то, чтобы посетить ротонду на Гороховой, её подбивала приятельница, работавшая вместе с Марго в компании по предоставлению бухгалтерских услуг. Коллега вечно пыталась подсобить девушке в поисках парня, постоянно предлагая ей с кем-то познакомиться, но все её попытки разбивались о твёрдое несогласие Марго. Однако мысль о ротонде засела в голове девушки, словно не дающая покоя болезненная заноза. Ведь насколько она знала ещё из школьной программы, это место считалось одним из самых загадочных во всём Петербурге. Девушка долго вынашивала идею отправиться туда, сомневаясь и колеблясь, но в итоге решилась. В конце концов, терять ей было нечего. И вот дело было сделано. От воспоминаний о ротонде Марго поёжилась, приказав себе не думать об этом. Чтобы отвлечься, она мысленно перенеслась в другое время и совсем в другое место.

Цоканье каблуков по набережной Обводного канала заглушалось пролетавшими мимо машинами. На небе светило уже не дававшее тепла тусклое солнце, а изо рта вырывались облачка пара. Внезапно налетевший порыв промозглого ветра запустил влажные пальцы холода под её расклёшенный пуховик и мгновенно покрыл кожу мурашками. Ещё один порыв принёс с собой чувство отдалённой тоски, которое, словно семечко, попало в душу девушки и начало там прорастать.

Переходя Боровой мост, она остановилась, заворожённо глядя на небо. Солнце заволокло напыщенными тучами, и между ними в светящейся лёгкой дымке облаков угадывались очертания другого, висящего в небе, города, создавая впечатление случайно открывшегося портала в другое измерение. От увиденного у девушки перехватило дыхание. Эмоции калейдоскопом сменяли друг друга, а мысли понеслись в фантастическом ключе. Вдруг этот город всегда был там, просто живущие в Петербурге люди совсем не замечают его, занятые повседневной суетой? Ей хотелось показать увиденное каждому, кто проходил мимо, однако она понимала, что такое поведение вызовет лишь недоумение. Девушка подошла ближе к перилам и вытянула руку, словно в надежде, что сможет пройти через портал и оказаться там, в парящем городе. Она не замечала, что в невозможной попытке дотянуться сильно перегнулась через перила и вот-вот должна упасть в тёмные воды канала.

– Осторожней, вы же сейчас упадёте! – раздался рядом с ней обволакивающий бархатный голос.

От неожиданности девушка резко отпрянула от перил и, повернув голову, тут же утонула в омуте тёмных с поволокой глаз. Ниспадающие до плеч тёмно-каштановые непокорные волосы обрамляли изящное, оттого немного женственное, вытянутое, с высокими скулами лицо. Чувственные губы со слегка выступающей нижней улыбались ей. Когда он слегка наклонил голову, она заметила в его левом ухе блеснувшую серебром серьгу.

Сердце девушки ёкнуло и сжалось. Ей вдруг стало нестерпимо жарко, отчего щёки непроизвольно вспыхнули румянцем.

– Надеюсь, вы не собирались туда прыгнуть? – снова заговорил он.

– Я... я... просто смотрела... – Она хотела показать ему парящий в небесах город, но, повернув голову, обнаружила, что он уже исчез. – На небо. Да, на небо.

Парень приподнял правую бровь и слегка прищурил глаза, разглядывая девушку, как удивительную диковинку.

– И что же такого вы там увидели?

– Да так, облачка красивые, – она глупо хихикнула, решив умолчать о том, что на самом деле привлекло её внимание.

– А руку зачем вытянули? Гладили их? – ещё шире улыбнулся парень, заставив девушку покраснеть ещё гуще.

– А почему вы спросили, не собиралась ли я прыгнуть? – она решила перевести тему, чтобы не смутиться ещё больше.

– Знаете ли вы, сколько людей свели счёты с жизнью, бросившись с этого моста?

Девушка мотнула головой.

– Больше сотни, – он бросил задумчивый взгляд на воду, но тут же снова перевёл взгляд на неё и вновь улыбнулся. – Во всяком случае, так гласят легенды. Ну, раз вы не потенциальная самоубийца, не желаете прогуляться?

Она желала. Даже очень.

– Кстати, я – Алексей.

– Марго.

Несмотря на холод, они гуляли до самого вечера. Он рассказывал ей интересные истории, городские легенды и много шутил. Она поддерживала разговор, отвечая на его шутки и остроты и исподтишка любуясь им. С каждым сказанным словом, с каждой улыбкой и шуткой в их душах зарождалось тёплое чувство, связывая их нитью, видимой только им обоим.

Их отношения развивались стремительно. Быстро поняв, что друг без друга им невмоготу, они съехались, а ещё через полгода он сделал ей предложение, и девушка с радостью согласилась. Они решили пожениться в день их знакомства – тридцать первого октября, однако...

– Лё, ты уверен, что тебе стоит туда ехать? – в который раз спросила Марго, глядя, как он, сидя на пуфике в прихожей, шнурует высокие ботики.

– Ну да, тем более мы с парнями уже договорились, Руслан билеты купил. Да и в целом, мне кажется, послушать музыку в формате фолк-фестиваля – довольно интересная идея. Жаль, что ты отказалась ехать. Мне кажется, будет круто.

– Куда вы хоть едете?

– Если честно, не помню. Поездкой руководит Руслан, у него координаты есть, и карту тоже мы заставили его купить, – он усмехнулся.

– Неужели совсем не помнишь названия?

Лицо парня напряглось.

– То ли Вепский, то ли Весский... Короче, что-то такое. Не помню.

Марго почти до крови прикусила губу. В груди, прямо под сердцем, крохотной змейкой поселилось чувство смутного беспокойства. Ещё когда он только объявил об этой поездке, девушка почувствовала, что всё это добром не кончится, и пыталась отговорить парня всеми возможными способами – от давления на жалость до откровенных манипуляций. Однако всё было бесполезно. Видя ухищрения Марго, он предложил ей поехать с ними, но девушка отказалась. Она, городская до мозга костей, не была в восторге даже от мысли о том, чтобы спать в палатке где-то в лесу и сырости вместо тёплой и уютной кровати.

– Да брось, крош, всё будет нормально. Это всего на пару дней. Ты даже не успеешь соскучиться, – он улыбнулся одной из своих обезоруживающих улыбок и привлёк девушку к себе. – Зато, пока меня не будет, сможешь хорошенечко подумать, хочешь ли ты всё-таки быть моей женой или тебе без меня лучше.

Марго уже хотела было возмутиться, когда он обнял её, и всё, что у неё получилось, – это пробурчать нечто нечленораздельное, уткнувшись ему в грудь. Парень тихо рассмеялся и погладил её по голове. Она сжимала его в объятиях, не желая отпускать.

– Ну всё, любимая, мне пора, – он мягко отстранился, заглянул ей в глаза и нежно поцеловал. – Не волнуйся, всё будет хорошо.

Алексей открыл дверь, вышел на лестничную площадку, обернулся через плечо, послал ей воздушный поцелуй и ушёл.

С их последней встречи прошло полгода, но Марго по-прежнему ждала его, надеясь, что произойдёт чудо и однажды он вернётся. Девушка не допускала даже мысли о том, что его больше нет, поскольку не видела никаких новостей о найденных в лесах трупах, да и полиция, в которую она обратилась, когда Алексей не вернулся домой, ничего не сообщала ей. Марго не убирала его вещи, и в моменты, когда ей особенно сильно не хватало парня, она куталась в принадлежащие ему свитеры и футболки, вдыхая оставленный на них еле уловимый запах.

По щеке девушки скатилась непрошеная слеза и упала в чашку с остывшим чаем. На улице послышались какие-то крики. Вынырнув из воспоминаний, Марго выглянула в окно и обнаружила компанию молодых людей, очевидно, возвращающихся с какой-то вечеринки в честь Хэллоуина.

– Смотрите! Смотрите! – выкрикивал один из них и тыкал пальцем куда-то в небо.

Девушка перевела взгляд в указанном направлении и увидела, как среди туч, рассекая ночную тьму как нож масло, плывёт большой светящийся огненный шар.

– Это чё такое? НЛО, что ль? – удивился второй.

– Ты чё, дурной? Какое ещё НЛО? Это ж шаровая молния, – вмешался в разговор третий.

– А ты-то откуда знаешь? Да не, сто процентов – НЛО.

– Да не НЛО, говорю тебе, уфолог ты недоделанный. Я как-то раз видел такую в детстве, в деревне, когда мы с братом вечером возвращались с рыбалки. Очень редкая и опасная штука, между прочим.

Молодые люди говорили довольно громко, поэтому живущей на третьем этаже Марго было прекрасно их слышно. Они продолжали о чём-то спорить, но слов уже было не разобрать. Девушка вновь взглянула на небо, но шаровая молния успела исчезнуть. Тогда она подошла к раковине, поставила в неё чашку с недопитым чаем, распустила волосы и отправилась в комнату в постель. Как только её голова коснулась подушки, волна сна тут же поглотила её.

Марго проснулась посреди ночи. Она хотела перевернуться на другой бок, но чувство тревоги и нарастающего ужаса заставило её замереть и затаить дыхание. Ощущая на себе чей-то взгляд, девушка поняла, что в комнате она не одна. Вязкие лапы страха и паники сомкнулись на её горле, не давая дышать. Как мухи о стекло, лихорадочно бились мысли, мешая успокоиться и совладать с собой. Марго неподвижно лежала в позе эмбриона, взывая к голосу разума и убеждая саму себя, что это всё нервы, ей это кажется, в комнате никого нет и быть не может. Наконец самоубеждение сработало. Медленно разогнувшись, девушка села, обернулась и сдавленно вскрикнула. В темноте дверного проёма стояла высокая фигура. Парализованная страхом, Марго не могла оторвать от неё взгляд. Сердце колотилось обезумевшей птицей, время замедлилось. Девушка загнанной в угол добычей наблюдала за тем, как фигура, словно хищный зверь, медленно, но неотвратимо приближается. Набрав в грудь побольше воздуха, она уже готова была сорваться на отчаянный крик, как вдруг откуда-то, словно из под воды, до неё долетел знакомый голос.

– Это я. Не бойся.

Шумно выпустив воздух, Марго не верила собственным ушам. Её мозг отчаянно пытался объяснить и переварить происходящее. Что? Как это возможно?

Фигура подошла ещё ближе, наконец выйдя из тени, и она увидела, что это действительно тот, кого она так ждала всё это время. С грацией, присущей только ему, он подошёл и присел рядом с ней на край кровати. Не веря самой себе, девушка протянула к нему трясущиеся руки, дотронулась до его изящного лица, пригладила мягкие непослушные волосы и бросилась в его объятия с отчаянием утопающего, хватающегося за спасательный круг.

– Лё... Лёшенька, – прошептала она. – Где же ты был всё это время? Я так тебя ждала. Так по тебе скучала.

Одной рукой он гладил её по волосам, перебирая пряди длинными тонкими пальцами, второй – её вздрагивающую от рыданий спину. Впервые за всё это время Марго полностью отдалась эмоциям, выпуская их наружу, словно раненого зверя. Слёзы душили, но в то же время приносили долгожданное облегчение от тех мучений и застоявшей в груди боли, которая, как раскрывшийся ёж, разрывала её душу острыми иглами.

Он баюкал её на руках до тех пор, пока она, обессилевшая от слёз и переживаний, не уснула.

Звонок невыключенного будильника вырвал её из объятий сна. Едва открыв опухшие солёные глаза, Марго резко вскочила с постели. В глазах тут же потемнело. Она слегка пошатнулась. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя, и Марго немного испугалась, поскольку раньше с ней такого никогда не случалось. Списав всё на вчерашние потрясения, девушка осмотрелась. Комнату заливал болезненно-жёлтый солнечный свет, но, кроме неё, здесь больше никого не было.

– Лё? – позвала Марго, но в ответ услышала лишь тишину.

Девушка тяжело вздохнула. Неужели это был сон? В её груди тёмной дымкой снова поселилось отчаяние. Впереди были выходные, которые Марго решила провести дома, нежась в постели и читая недавно купленный сборник мистических рассказов по японской мифологии. Девушка любила Японию и её культуру и мечтала однажды посетить эту страну, чтобы своими глазами увидеть всё то, о чём она так много читала и видела в фильмах.

Забурливший живот сообщил, что пора бы позавтракать. Пройдя на кухню и поставив чайник, Марго подошла к подоконнику, с удивлением обнаружив тарелку с тремя яйцами. Она взяла одно из них и покрутила на подоконнике. Они оказались сварены. Очищая яйцо от скорлупы, девушка сосредоточенно рылась в закоулках воспоминаний, пытаясь выудить оттуда то, в котором она их варила, но ничего подобного не обнаружилось. Видать, вчера она настолько утомилась, что не запомнила, как она приготовила их себе на завтра.

Крутя в руках очищенное яйцо, девушка, погружённая в свои мысли, не услышала позади себя тихие шаги. Две сильные руки обхватили её за плечи, и кто-то зарылся лицом в её шею, щекоча дыханием. Она хихикнула, отложила яйцо и попыталась высвободиться, но руки держали крепко, а дыхание становилось всё более прерывистым, заставляя Марго прятать шею и хохотать.

– Лё, ну не надо, – взмолилась она, задыхаясь от смеха, но он был непреклонен и продолжал экзекуцию.

– Как тебе нападение вампира-щекотуна? – игриво спросил он.

– Кого? – еле выдавила из себя запыхавшаяся от смеха и раскрасневшаяся девушка.

– Вампира-щекотуна, – повторил Алексей. – Ну, знаешь, это такой вампир, который вместо крови питается смехом.

– Впервые слышу. Ты сам эту ерунду придумал или вычитал где?

– Ты что?! – притворно возмутился парень. – Это чистая правда, и я – живое тому подтверждение!

– Ну да, конечно, – ухмыльнулась Марго и сложила руки на груди. – И скольких ты уже защекотал?

– О-о-о-о, многих. Ведь я такой ненасытный!

Он снова набросился на неё, а она пыталась сопротивляться, визжа и хрюкая от смеха. Наконец он отпустил её.

– Ну ты дурак, конечно, – тяжело дыша, проговорила девушка. – Я в шоке.

Алексей, явно довольный собой, улыбнулся и поцеловал Марго.

– Ешь давай. Тебе нужны силы до моей следующей кормёжки, а я – пошёл переваривать, – с этими словами парень ленивой походкой вышел из кухни.

Марго вновь взяла в руки яйцо, улыбалась и обдумывала план изощрённой мести своему возлюбленному.

Сигнал вскипевшего чайника заставил девушку вздрогнуть. Она оглянулась в надежде увидеть подкрадывающегося к ней Алексея в образе вампира-щекотуна, но никого не увидела. Марго мотнула головой, скидывая наваждение, и отложила яйцо. Аппетита не было. Бесцельно побродив по кухне, она вылила вчерашний чай, вымыла кружку и заварила новый – успокаивающий. Выпив его, она почувствовала лёгкую расслабленность и, решив усилить эффект, отправилась в душ, после чего нырнула в постель, с головой погрузившись в чтение.

Когда девушка закончила чтение, был уже поздний вечер. Сборник настолько впечатлил её, что Марго потребовалось время для того, чтобы переварить прочитанное. Особенно сильно ей запал в душу рассказ о молодой студентке, которая сняла дом у подозрительной женщины, вследствие чего навсегда осталась в плену своих фантазий. Девушка почувствовала с ней некую связь, ведь после исчезновения Алексея частенько пребывала в воспоминаниях, а не в реальной жизни. На долю секунды ей даже показалось, что вся её жизнь – сплошной обман. Вдруг всё происходящее – один сплошной дурной сон, из которого она никогда не сможет вырваться, сколько бы ни пыталась? От абсурдности предположения девушка чуть не рассмеялась. Какой только бред не полезет в голову под впечатлением от хорошей книги!

Увлёкшись чтением, Марго только сейчас поняла, что голодна. Несмотря на данное себе обещание не наедаться на ночь, девушка напомнила себе о том, что сегодня она ещё ничего не ела и отправилась на кухню. Она подошла к подоконнику и взглянула на яйца, с утра выглядевшие такими аппетитными. Сейчас же очищенное яйцо полностью покрывали серо-чёрные пятна. Девушка сморщила нос и поджала губы. Не собираясь выяснять, почему яйца в таком виде, она отправила их прямиком в мусорное ведро. Её слегка передёрнуло, но призывно заурчавший живот напомнил о цели её визита на кухню. Марго открыла холодильник, где её поджидал куриный суп, налила его в глубокую супницу и отправила в микроволновку.

Она стояла возле раковины и подготавливала куриные бёдра к их отправке в кастрюлю.

– О нет! Что ты делаешь?! – в ужасе воскликнул Алексей, выглядывая из-за её плеча.

– А ты не видишь? Снимаю с курицы кожу.

– Да ты что? Это же самое вкусное в курице!

– Варёная куриная кожа для тебя – самое вкусное? – девушка поморщилась. – Да я смотрю, вы, месье, гастрономический извращенец!

– Это я-то извращенец?! – рассмеялся парень. – А ты тогда кто? Кожу с курицы снимаешь, жир со всего мяса срезаешь. Да ладно это! Ты пельмени вприкуску с молоком ешь! Вот где гастрономическое извращение!

– Во-первых, в куриной коже полным-полно всякого дерьма, которым пичкали курицу при жизни. Во-вторых, меня тошнит от жира, как только я чувствую его во рту. Я вообще не могу его есть. А в-третьих, пельмени с молоком – это вкусно. Ты просто ничего не понимаешь в высокой кухне!

– Действительно, кухня, видать, настолько высока, что мне до неё не дотянуться. Но скажите мне вот что, – парень схватил деревянную лопатку и заговорил в неё, словно в микрофон. – Недавно мы ездили на шашлыки и в них была просто тонна жира, но вы, кулинарный эстет и знаток высокой кухни, ели их с огромным удовольствием. Как вы это прокомментируете?

– Это другое! – возмутилась девушка в протянутую к её рту лопатку.

– Ах, это другое! – Алексей повернулся к воображаемой камере и продолжил говорить. – Как вы можете видеть, здесь у нас налицо двойные стандарты. Мы будем следить за развитием событий. Не переключайтесь!

Микроволновка писком уведомила, что её работа окончена. Марго вытащила миску, взяла ложку и, погрузив её в суп, поднесла ко рту. Однако дальше дело не пошло, и, сколько бы она ни старалась, у неё не получалось съесть содержимое. В голове вращалась мысль о том, как её Лё любил куриный суп, который она готовила. Наконец, перестав мучить себя и ложку, Марго поставила полную миску на столешницу и ушла с кухни.

Оказавшись в постели, долго лежала в темноте, силясь уснуть, но ничего не получалось. Горестно вздохнув, девушка взяла в руки телефон, открыла Youtube, полистала ленту рекомендаций и включила видео. Известный блогер вещал о шокирующей медицине прошлого. Марго увлечённо слушала о применении табачной клизмы при утоплении, кровопускании от всех видов болезней и много о чём ещё, искренне радуясь, что подобные методы лечения канули в Лету. Девушка смотрела разные ролики до тех пор, пока глаза не стали слипаться. Тогда она отложила телефон и, стараясь ни о чём не думать, чтобы не спугнуть желанный сон, провалилась во тьму.

Марго проснулась от поглаживаний нежной рукой по её лицу. Она открыла глаза и сквозь затуманенный взор увидела Алексея.

– Лё, – хрипло прошептала она, – скажи, ты ведь мне снишься?

– Нет, – коротко ответил он.

– Тогда почему, когда я проснулась, тебя нигде было? Если ты не сон, то почему я вижу тебя только по ночам?

Девушка ждала, что парень ответит, но он молчал. Наконец, он заговорил, но совсем не о том, о чём спрашивала Марго.

– У меня для тебя подарок.

Он вытащил красивое золотое кольцо, в центре которого сверкал огромный тёмный янтарь, и надел на безымянный палец девушки.

– Ты всё-таки моя невеста. Обещаю, мы всегда будем вместе.

– Ох, Лё... Ты ведь останешься со мной, правда? И мы будем вместе в любое время суток? – с надеждой в голосе спросила она.

– Нет.

– Но почему? Ты мне нужен. Прошу, останься!

– Не могу, – его ответы звучали как пощёчины.

– Почему не можешь, Лё? Почему?

– Есть правила.

– Ты вообще слышишь себя сейчас? Ты только что пообещал, что мы всегда будем вместе, и тут же говоришь, что не можешь остаться! Правила, Лё? Какие, к чёрту, правила?! – девушка не выдержала и сорвалась на крик. – Тебя не было полгода! Никто не знал, где ты! Хоть бы позвонил, сказал, что ты жив, здоров, что с тобой всё в порядке! Но нет! А теперь ты заявляешься и морочишь мне голову какими-то правилами! Я так больше не могу! Знаешь что? Катись-ка ты туда, откуда припёрся! Видеть тебя не желаю!

Марго сорвала с пальца кольцо, бросила Алексею в лицо и отвернулась от него, укрывшись с головой одеялом. Её душили текущие по лицу предательские слёзы. Содрогаясь от рыданий, она думала лишь о том, почему всё так? Неужели она не достойна быть счастливой с любимым человеком? Разве она мало страдала? Нет! Пусть лучше уходит! Как только наступит утро, она избавится от всех его вещей и навсегда закроет эту главу своей жизни.

Но он не ушёл. Парень лёг рядом с Марго и прижал её к себе. Ей стало невыносимо больно и тошно оттого, что больше не будет как раньше. Девушке было плохо без него, но от его присутствия становилось только хуже. И сейчас, когда она постепенно успокаивалась, она понимала, что не сможет пережить, если он уйдет навсегда, хотя и ночные свидания её не устраивали. Марго не могла и не хотела вырваться из его объятий, словно прилипла к нему, как к соломенному бычку в известной сказке. Так они пролежали в обнимку всю ночь. Девушка изводила себя в поисках компромисса, который бы всех устроил, но ничего не придумала.

Ближе к рассвету парень прислушался к размеренному дыханию девушки. Решив, что она уснула, он встал, положил кольцо на подушку рядом с ней и вышел из комнаты. Марго, уловив странный холод и пустоту рядом с собой, вскочила и бросилась вслед за возлюбленным. Однако Алексея уже не было. Слегка пошатываясь, девушка вернулась в спальню и снова легла. На душе у неё было так же темно и холодно, как питерским ноябрьским утром за окном.

Марго очнулась ближе к полудню. Она чувствовала себя изнурённой и совершенно разбитой. Голова была мутной, а мысли разрозненными, словно находились в серьёзном конфликте и не разговаривали друг с другом. Комната ходила ходуном так, будто девушка находилась не в своей спальне, а в каюте попавшего в шторм корабля. К горлу подступала тошнота, и девушка укрылась с головой одеялом, в надежде, что качка прекратиться, но из-за недостатка кислорода стало только хуже. Решив, что привести её в чувство сможет только контрастный душ, Марго кое-как сползла с кровати и, держась за стену, отправилась в ванну.

Потоки то обжигающей, то ледяной воды действительно помогли. Во всяком случае, девушку больше не штормило. Она даже подумала о том, чтобы перекусить, но при одной мысли о еде желудок сжался до размеров атома. Марго вернулась в постель, свернулась клубком и закрыла глаза. Девушка то проваливалась в беспокойный поверхностный сон, то выныривала из него, постоянно дрейфуя на грани между сном и реальностью. В таком полукаматозном состоянии она не заметила, как на город опустилась ночь.

Краем уха Марго уловила лёгкий шелест шагов. Её губы непроизвольно растянулись в улыбке.

– Лё...

– Я здесь.

Кровать мягко отпружинила, и она почувствовала его тёплое дыхание на своей щеке. Девушка повернула голову, их взгляды встретились. Она любовалась его чертами лица в полумраке, стараясь запомнить каждую его чёрточку и изгиб. Она смотрела на него и думала, так ли важно, что она видит его только по ночам, ведь раньше они тоже расставались, чтобы пойти на работу. Чем нынешние их отношения отличаются от того, что было раньше? В голове промелькнула мысль о том, что много чем, но Марго прогнала её, как непрошеную неприятную гостью. В конце концов, видеться с ним каждую ночь намного лучше, чем не видеться вовсе.

– Лё, – позвала она.

– М?

– Я люблю тебя.

– И я тебя.

Он взял её правую руку и надел ей на безымянный палец золотое кольцо. На этот раз она не сопротивлялась.

Прошёл месяц. Они виделись каждую ночь, даря друг другу любовь и ласку, и, стремясь провести с Алексеем как можно больше времени, девушка спала урывками всего несколько часов. От усталости, навалившейся тяжёлым грузом, Марго еле передвигала ноги. Казалось, ещё чуть-чуть, и она рухнет где-нибудь на улице по пути на работу или обратно, без возможности снова подняться. Головокружения, мигрени и тошнота настолько плотно вошли в её жизнь, что девушка старалась не обращать на них внимания настолько, насколько это было возможно. Некогда пухлое лицо осунулось, под глазами пролегли тёмные глубокие синяки, а отливавшие золотом янтаря волосы потускнели и выпадали такими большими клоками, что казалось, что скоро она облысеет. Словно одурманенный разум девушки плохо справлялся с даже самыми элементарными задачами. Она не могла сосредоточиться, туго соображала, и память часто подводила.

Видя состояние Марго, начальство и коллеги мягко, но настойчиво уговорили девушку взять отпуск и как следует отдохнуть. От этого ей стало только хуже. Она не выходила из дома, забывала есть и все дни напролёт лежала в постели, уставившись в потолок. Её больше ничего не интересовало, и весь её мир сузился до ночных встреч с Алексеем.

Очередной день клонился к закату. Марго изнывала от нетерпения, мысленно подгоняя время. Её трясло как в лихорадке, а всё тело болело, словно её избили. Её кидало то в жар, то в холод. Во рту всё пересохло, отчего девушка закашлялась, срывая горло. Через какое-то время Марго провалилась в полусон. Ей снилось, что она собака, с которой поначалу обходились ласково, а потом заперли в клетку и замучили до смерти.

Девушка не знала, сколько прошло времени, но в какой-то момент она проснулась от лёгкого, почти невесомого поцелуя на лбу. Она увидела его, и ей сразу стало намного легче. Он накрыл её губы своими. Поцелуй, сначала осторожный и бережный, углубился, стал более требовательным и страстным. Марго отвечала ему с не меньшим пылом, чувствуя, как по её венам разливается животворящее тепло, наполняя её силой. В её груди разгорелся настоящий пожар, в котором ей хотелось сгореть вместе с ним. Она обняла его и провела руками вдоль спины. В том месте, где должен был быть позвоночник парня, пальцы девушки нащупали нечто скользкое. Он слегка отстранился, глядя ей в глаза, но не обнаружил ни малейшего намёка на отвращение. Он ждал вопросов, но их не последовало.

На рассвете она лежала и смотрела, как он уходит. Прямо между лопаток у него чернела зияющая дыра в обрамлении чёрной, свисающей клоками разложившейся плоти.

– Лё, – еле слышно позвала она.

Он остановился и обернулся к девушке через плечо.

– Давай сегодня встретимся на нашем месте?

Он не ответил, растворяясь во тьме коридора.

Новый день для Марго был хуже, чем предыдущий. Ей казалось, что её кожа, тонкая, словно пергамент, вот-вот лопнет и её в буквальном смысле вывернет наизнанку. Боль была настолько невыносимая, что ей пришлось выпить несколько таблеток обезболивающего, чтобы хоть как-то её унять. В течение дня Марго пребывала в настолько полубредовом состоянии, что, когда наступил поздний вечер, она встала, добралась до входной двери, открыла её и вышла, даже не удосужившись закрыть.

Шатаясь, она брела по набережной Обводного канала. Ледяной, пронизывающий ветер трепал её редкие безжизненные волосы, а декабрьский мороз нещадно кусал истощённую, истерзанную девушку, одетую в грязную флисовую пижаму с улыбающимися смайликами и смешные, промокшие насквозь тапочки в виде авокадо, но она, казалось, не замечала этого. Ей было абсолютно наплевать, что от её вида шарахаются редкие прохожие. Ни на что не реагируя и не останавливаясь, Марго продолжала упорно идти.

Переходя Боровой мост, она остановилась и принялась ждать, глядя на тёмные воды незамёрзшего канала. Чем дольше она смотрела вниз, тем больше ей казалось, что вода преображается. В какой-то момент девушке стало казаться, что волны, подгоняемые злым ветром, преображаются и из почти чёрной воды к ней тянется бесчисленное количество рук. Они махали ей, словно зазывая к себе. Она видела бледные, искажённые рябью лица. Они разевали рты, зовя её присоединиться к ним, стать одной из них. Марго хотела отвернуться, но почему-то продолжала смотреть в разверзшуюся под ней бездну. Время для неё остановилось. Марго не знала, сколько уже стоит и смотрит вниз. Не внимая зову, она ждала своего возлюбленного, но чем больше проходило времени, тем острее она чувствовала, что он не придёт. Придя в отчаяние, девушка пронзительно закричала. Из вод вновь послышался шёпот, уверявший, что стоит ей прыгнуть, и всё будет хорошо, и Марго верила его обещаниям. Она протянула правую руку к воде в невозможной попытке дотянуться, не замечая, что сильно перегнулась через перила и вот-вот упадёт в тёмные воды канала. Девушка даже не заметила, что красивое золотое кольцо, подаренное Алексеем, превратилось в медную ржавую проволоку, оплетавшую пыльный черепок.

– Счастье, рассыпавшееся в прах, всегда пахнет кровью, – раздался рядом с ней обволакивающий бархатный голос.

Она улыбнулась и хотела было оглянуться, но мощный толчок в спину пошатнул хрупкое равновесие, и Марго полетела вниз. На мосту стоял Алексей и со злой ухмылкой смотрел на всплывающие из-под тёмной воды пузыри воздуха, после чего взмыл в небо светящимся огненным шаром и направился в сторону ротонды, где его уже ждали.

Катерина Калюжная

Москва

Принцесса из эры динозавров. Начало

Солнце уже клонилось к закату, но ещё не скрылось за самыми высокими пиками гор, которые простой люд обычно величает Королевскими. Снежные шапки поблёскивали багряным светом в последних, всё ещё жарких лучах. Вечерний город был, как обычно, суетлив. Смертные сновали туда-сюда, уступая дорогу своим вечным господам, которые где словом, а где и магией прокладывали себе путь к величественному дворцу. Сегодня должен был состояться торжественный приём, на который, вопреки обыкновению, получили приглашение не только те, кто принадлежал к десяти великим Домам, но и колдуны и колдуньи из родов попроще. В любом случае не обойдён был никто, в чьих жилах текла чистая, неразбавленная кровь магов и кто имел право представать пред очами самой королевы. Что бы это всё значило, не знал никто, даже приближённые к её светлейшему величеству Зольде вэр Доре, первой из правящего Дома даль Хаинэ. Даже родные сыновья королевы Обрас вэр Аббо и Джоро вэр Като, второй и третий из правящего Дома соответственно, не были посвящены в тайну.

Слухи ходили самые разные. Одни поговаривали, что Золь-да вэр Дора наконец решила сочетать себя узами брака во второй раз. Другие оповещали всех и каждого, будто владычица Единой империи решила уступить трон одному из своих сыновей. Третьи готовились к самой настоящей войне со своим извечным врагом – духами бесплотными и неимоверно опасными, обитавшими в самых недрах Земли, в адском пекле ядра. Вопреки печатям, установленным ещё во времена далёких предков современных бессмертных магов, они нет-нет да прорывались в подлунный мир. Первым смог осуществить грандиозный замысел по сдерживанию тёмной силы прапрапрадед нынешней королевы и полный тёзка её старшего отпрыска Обрас вэр Аббо Первый. С тех пор великий Дом даль Хаинэ стоит у власти, и власть эта незыблема и всеобъемлюща.

Хотя... Если быть до конца честными, многие сомневались в том, что Зольда вэр Дора достойна почестей, которых добились её предки. Не было в королеве ни каких-то особых магических сил, ни политических талантов, ни умения нравиться людям, ни даже красоты, за которую её можно было бы превозносить, забыв обо всех недостатках. Бледная, болезненно худая, с серыми, неопределённого цвета волосами, блёклыми водянистыми глазами, она была менее привлекательна, чем самая последняя смертная судомойка при её дворе. Зато высокомерия, хамства и грубости правительнице было не занимать. Именно поэтому многие из числа получивших приглашение на приём шли на него с опущенной головой, проклиная про себя нелёгкую, втемяшившую в голову мерзкой Зольды «благую» идею собрать всё своё дворянство под одной крышей.

Сама же королева была настроена куда более оптимистично. В широкой белой тунике до пола, подчеркивающей недостатки женщины и надёжно маскирующей её достоинства, она стояла на верхней балюстраде заклинательной башни дворца и смотрела на своих подданных с высоты птичьего полёта. Тень от балюстрады надёжно скрывала её тоненькую фигурку от любопытных взглядов. Даже самый зоркий маг из Дома дэль Виварди, славившегося лучшими лучниками, которые умели пустить колдовскую стрелу в муравья, ползущего по тёмной стене, со ста шагов и не промахнуться, ни за что не заметил бы королевы, прижавшейся спиной к разогретой солнцем каменной кладке.

Зольда прикрыла глаза, презрительно скривив тонкие, бескровные губы. Скоро, очень скоро, прежде чем дворецкий объявит начало внеочередного бала, всё изменится. Те, кто недавно косился на немощную, некрасивую правительницу, начнут уважать её. Те, кто отказывался делить с ней ложе, возжелают близости. Те, кто треплет языками по поводу её несостоятельности, заткнутся навсегда. Вэр Дора рассмеялась. Но смех получился не весёлым, свидетельствовавшим о радости, а зловещим, какой можно услышать в закрытых лечебницах смертных, куда помещают больных духом людей.

Постояв так около получаса, Зольда последний раз окинула взглядом подвластный ей город, столицу империи, так и не принявшую её. Между тем солнце уже скрылось за вершинами Королевских гор, погрузив улицы в приятный полумрак, который рассеивали разноцветные магические фонарики. Следить за их исправностью вменялось в обязанность младшим из Дома дэль Тайсу, самым сильным огненным магам из всех существующих. Зольда тенью скользнула в узкую дверцу, притулившуюся за спиной королевы. Несколько ступенек, которые требовалось преодолеть в полной темноте, – и женщина очутилась в роскошном, потрясающем своими размерами зале. Зал заклинаний. Комната, где творил свою волшбу ещё Обрас вер Аббо Первый, а теперь, вот уже сорок девять лет, он принадлежал ей.

Несмотря на поздний час, в помещении было светло. Вдоль стен слуги бережно расставили канделябры, в которых одновременно горели сотни свечей. Язычки пламени отражались в хрустальных гранях потолка и кидали зловещие тени на гладкий мрамор пола. В центре помещения горел вечный огонь, опоясывая колдовской круг, где творилась сложная волшба. Зольда немного помедлила, оглядывая свою вотчину, словно в чём-то сомневаясь, а потом сделала первый, неуверенный шаг к кругу.

Огонь вспыхнул неровным зеленоватым сиянием при её приближении, а потом расступился, пропуская волшебницу. Миг колебаний – и Зольда вэр Дора оказалась внутри огненного кольца. Её и без того бледное лицо сделалось ещё бледнее и теперь напоминало лик мертвеца. Глаза лихорадочно блестели в сонме жидких, слишком светлых ресниц.

Зольда нервно сглотнула и огляделась по сторонам, будто опасалась внезапного приближения врагов. Но в зале никого, кроме неё, не было. Никто без личного дозволения королевы не мог проникнуть в её личные покои. Она знала это доподлинно и всё равно опасалась, что что-то пойдёт не так, кто-то более сильный пройдёт сквозь магическую защиту и помешает ей совершить то, на что она решилась.

Убедившись, что никакой опасности нет, владычица Единой империи немного расслабилась.

– Вот и всё, – прошептала она одними губами, – час настал...

Руки королевы медленно, преодолевая невидимое сопротивление последних отголосков здравого смысла, поползли вверх. Хриплое дыхание вырывалось из приоткрытых губ.

Ещё несколько минут, небольшое усилие – и мир перевернётся. Она совершит невозможное, раздвинет грани магии, подчинит себе тех, кого так боятся остальные, и тем самым заслужит уважение своих подданных. Она разрушит печати, установленные некогда её предками, и выпустит на волю духов зла, но не оставит на свободе... нет... Она не столь безумна, как могли бы подумать иные. Она заставит их служить ей, с помощью их силы увеличит свои возможности, спасёт всех смертных и бессмертных от вечного страха перед бесплодными тенями недр.

Представив картину всеобщего преклонения, которую уже несколько лет рисовал перед ней растревоженный разум, Зольда улыбнулась. Сколько раз она мечтала стать такой же, как её мать, предыдущая королева Элайн вэр Марра, – по-настоящему всемогущей, всеми любимой, желанной... И вот ей представилась такая возможность. Надо только набраться смелости. Произнести сложнейшее заклинание и молиться богам, чтобы ни одно слово не потонуло в пучине вечности, иначе последствия могут быть ужасны. Долгие годы Зольда работала над созданием формулы подчинения, и вот наконец та была готова. Королева тысячи раз проверила и перепроверила каждое слово, сравнила их с тем, что можно было почерпнуть из древних свитков, оставшихся со времён, когда маги ещё не были столь трусливы, когда они не страшились рисковать и иногда призывали духов ядра, чтобы те помогли им в их начинаниях. Уже очень давно никто не пробовал совершить чёрный ритуал, даже мысленно не представлял перед собой картины новых, почти безграничных возможностей, но она смелее остальных и, кто бы ни считал иначе, умнее. Она справится...

Зольда начала свой речитатив. Её от природы немузыкальный голос постепенно набирал силу, и очень скоро песня заклинания полилась из её уст подобно иному шедевру в исполнении искусного барда. Огонь вокруг королевы несколько раз моргнул, выкинув снопы искр до самого потолка, уходящего ввысь не меньше, чем на пять метров, а потом разгорелся ровным голубым пламенем в человеческий рост высотой. Внутри огненного кольца стояла хрупкая женщина, в неверном голубоватом свете она казалась почти красивой. Поднятые кверху руки раскачивались в такт словам, белоснежные одежды слегка колыхались от малейшего движения.

Атмосфера в огромном зале накалялась с каждым произнесённым словом. Сам воздух стал густым и потерял прозрачность. Свечи возле стен задрожали, будто оказавшись на сильном ветру. В одном из окон треснула хрустальная мозаика, но королева всё не замолкала, призывая силы, с которыми надеялась совладать.

Голубое пламя превратилось в синее. Оно уже не давало света, скорее, наоборот, сгущало в помещении тьму. Дрогнули в последний раз и одновременно потухли свечи. Ещё две мозаики не выдержали напряжения и разлетелись мириадами осколков, разноцветными каплями переливаясь в лучах мрачного кострища. Хрустальный потолок пошёл трещинами, стены мерно содрогались, но Зольда не обращала внимания на грозные знаки. Она была полна решимости, ничто не могло остановить задуманного королевой. Величие было слишком притягательно, нет, оно было просто необходимо этой женщине, десятилетиями сражавшейся в одиночку против тысяч не принимавших её людей.

Синее обернулось чёрным. Последние краски покинули зал заклинаний, погрузив его в непроницаемую тьму. Не было больше видно маленькой женщины в центре кольца из пламени, неразличим стал белый мрамор пола. Воздух замер на миг, а потом словно взорвался. Нестерпимый жар разлился кругом, но Зольда не замолкала. Её песня лилась всё громче, всё торжественнее. Голос королевы звенел от напряжения, по лбу стекали капли пота, руки тряслись, но нить заклинания она всё ещё держала, понимая: если сорвётся, не выдержит – цена будет ужасной.

Пламя подступало всё ближе. Его чёрные языки обжигали, не касаясь кожи. Впервые с тех самых пор, как безумная идея покорить духов пришла ей в голову, королеве стало страшно, но она давно перешла за тот рубеж, когда можно ещё было повернуть назад. Теперь либо всё, либо полный крах, третьего не дано... Последний звук сорвался с пересохших губ, руки безвольно обвисли вдоль тела. Заклинание произнесено, оставалось ждать результатов. Почему-то она думала, что всё случится мгновенно, но, кроме мрака, сгустившегося в обычно светлом зале, пока ничего необычного не происходило.

Зольда держалась из последних сил, чтобы безвольным кулём не рухнуть на пол. Она призвала духов, теперь ей предстояло сделать самое сложное, а силы уже кончились. Ей необходимо было подчинить зло, но язык присох к нёбу, всё тело ныло, как после длительной спортивной тренировки, а в голове разлилась звенящая пустота. Даже слов следующего – ещё более сложного заклинания – она не могла вспомнить. Казалось, мрак из комнаты проникал внутрь её существа, поглощая все желания, воспоминания, знания.

Шли минуты. Всё оставалось без изменений. Королева уже решила, что допустила ошибку, неправильно прочитала заклинание и печати уцелели. Положа руку на сердце, теперь, когда отступать было уже некуда, она очень надеялась на это, но едва ли согласилась бы признаться в этом даже себе. Здравый смысл, покорно молчавший долгие годы, взбунтовался. Раскаяние, страх... Вот и всё, что испытывала правительница вместо долгожданного триумфа, удовлетворения и чего-то ещё, что иные могли бы назвать счастьем и чего никогда не ведала эта практически всевластная женщина, истинная наместница богов на земле, как полагали некоторые её поданные.

Когда надежда уже почти превратилась в уверенность, мир дрогнул. Воздух, непроницаемо чёрный, пошёл рябью, огонь вспыхнул с новой силой. Хрустальный потолок не выдержал и с громоподобным треском раскололся на куски, с высоты нескольких метров обломки рухнули на пол. Ни один осколок не задел королеву, которая не устояла на ногах и, прикрывая голову руками, скорчилась внутри огненного круга. Она совершенно забыла, что умеет пользоваться магией и способна заставить левитировать любые предметы.

Падение продлило жизнь несчастной на несколько бесконечно долгих секунд. Она не увидела, как из языков угольно-чёрного пламени родились тени, ещё более тёмные, чем сгустившийся в комнате мрак. Ужасом веяло от этих немых фигур, которые плотным кольцом окружили согбенную фигурку перепуганной женщины. Зольда пыталась бормотать слова заклинания, но допустила не меньше десяти ошибок. Нечто ледяное и беспрерывно извивающееся потянулось к горлу королевы, сомкнувшись на её шее. Она хотела закричать, но, парализованная страхом, не смела открыть рта. Из-под опущенных век градом катились слёзы.

Тень между тем замерла всего на миг, словно поджидая товарищей, а потом склонилась над неподвижной жертвой. Уже через секунду дух ядра исчез, словно его никогда и не было. Глаза королевы распахнулись, но это уже были не глаза живого существа. Будто два кристаллика льда, блестели они на фоне тьмы. Губы той, что ещё недавно была Зольдой вэр Дора, первой из Дома даль Хаинэ, наконец распахнулись, но вместо крика из искривлённого рта вырвался нечеловеческий хохот. Это смеялась тварь, призванная из земных недр. Теперь, благодаря фатальной ошибке тщеславной женщины, духи зла получили то, в чём так страстно нуждались. Они могли вновь, как когда-то очень давно, вселяться в тела. Они могли вершить свою чёрную волю руками из плоти и крови. Это было больше, чем то, о чём тени смели мечтать, если существа, подобные им, вообще способны ощущать что-либо, кроме всепожирающей злобы.

Словно примеряясь к новому телу, дух застыл на месте, сжимая и разжимая пальцы, выворачивая под неестественными углами кисти, а потом сделал первый шаг из круга заклинаний. Языки пламени дрогнули последний раз и опали. Следом за своим предводителем двинулись остальные тени. Они беззвучно шелестели в порывах ветра, доносящегося через разбитые окна и то, что недавно было потолком, с погружённой в вечернюю прохладу улицы. Скоро, очень скоро каждый дух найдёт свою жертву, и тогда мир всецело будет принадлежать им. Но Зольде вэр Дора было уже всё равно, какие силы она выпустила на волю, ибо душа королевы, преодолевая пространство и время, неслась по пути, которого не минует ни один бессмертный, по вечному пути предков...

Таким было начало...

Виктория Каназырская

Юрюзань, Челябинская область

Сказка о целебных пальцах

В кромешной темноте – два женских испуганных голоса. Вдали – шум горного ручья. И если прислушаться, такой небрежный шорох листвы из-за неуверенных, путающихся шагов. Мигающий свет фонарика. В дрожащей руке – клочок бумаги с размытой из-за дождя схемой пути.

– Ты уверена, что мы правильно идём? – спросила одна из них.

Не описать ни внешность, ни возраст странниц. В отсвете фонаря можно лишь рассмотреть мокрую забрызганную грязью одежду.

– Я точно знала, что мы найдём её! – воскликнула вторая.

Обе направили свет в сторону серого надгробья.

– Илина Рихтер, 1905–1926, – прочитала она, шмыгая носом от холода и влажного воздуха. – Развязывай мешок с лопатами, – указала первой женщине, – начнём! Сколько до рассвета?

– Часов пять-шесть...

– Успеем! Начинаем копать!

Так началась эта странная история, которая изменила жизнь двух неразлучных подруг – Марты Беккер и Хильды Шефер.

* * *

– Так, быстро в постель, – похлопывая в ладоши, пожилая дама лет шестидесяти поторапливала двух милых девочек.

– Бабуля, а ты расскажешь нам какую-нибудь страшную историю перед сном? – спросила Марта.

– Детям принято сказки читать, а этим сумасбродкам страшные истории подавай, – возмутилась женщина. – Зубы почистили?

Девочки широко улыбнулись, показав белые чистые зубы, затем быстро запрыгнули на кровать и начали забавно драться подушками.

– Что же за бестолковые дети? – всплеснула руками пожилая дама. – Сейчас перья полетят, а вам в углу до рассвета стоять, негодяйки!

Девочки засмеялись и нырнули под одеяло. Женщина села на кресло-качалку у стены.

Марта и Хильда подружились ещё в раннем детстве и были всегда неразлучны, как и их отцы. Когда Хильде не исполнилось и семи лет, её родители погибли в автокатастрофе по пути в Майсен. Семья Беккер, не задумываясь, взяла опеку над девочкой.

Теперь им обеим по одиннадцать, и они уверенно называют себя сёстрами. Воспитанием и обучением девочек занимается Бруна Беккер – кровная «грозмуттер» Марты. А по выходным семья в полном составе посещает воскресную школу и после выезжает на пикник.

– Ну, что ж, – откашлялась фрау Беккер, – страшную хотите? Есть у меня одна такая история – «Сказка о целебных пальцах».

Девочки притихли и натянули повыше одеяло.

«Давным-давно в небольшом городке на юге Германии Динкельсбюль в семье плотника Герха Мюллера и его супруги Анны, в прошлом блистательной балерины Баденского государственного театра в Карлсруэ, родилась долгожданная дочь Дороти, названная в честь Дороти Гейл, героини любимой книги Анны “Удивительный волшебник из страны Оз” американского писателя Лаймена Фрэнка Баума. Анна мечтала, чтобы её крошка выросла в такую же отважную девочку с большим добрым сердцем, которая, несмотря на россказни судьбы, пронесёт в себе через года веру в благородство и милосердие. Время шло, милая девочка взрослела, набиралась крепких сил и здравого ума.

Зимой тысяча девятьсот одиннадцатого года Анна Мюллер скоропостижно ушла из жизни после развившейся болезни лёгких. Отец Дороти начал пить и вскоре загремел за решётку за драку в баре. Так почти в восемь лет девочка была вынуждена покинуть родной дом и уехать в крошечный Бургшталль к своей бабке по линии отца.

Родные со стороны матери отказались от общения и участия в воспитании Дороти, посчитав, что именно Герх Мюллер и его дитя виновны в несложившейся карьере и судьбе их дочери Анны.

Схоронив старого супруга, Клара Мюллер от горя и безделья примкнула к секте “Heilung der Seele” (“Исцеление души”), настоятели которой разграбили её скопленный семейный бюджет и убедили, что приношение в жертву частей тела ребёнка – путь к самоисцелению и ограждению себя от опасностей.

На маленькую девочку возложились все обязанности по дому: уборка, стирка и, конечно же, накрытый стол. А за любое неповиновение или оплошность Клара могла выкинуть Дороти за дверь на всю ночь. Так случилось в пятницу двадцать седьмого апреля. На одной из детских площадок Дороти познакомилась с сыном местного продавца мяса Руди Рихтером. На тот момент ему было десять. Улыбчивый темноглазый паренёк был весьма приветлив и буквально за час устроил Дороти настоящее путешествие по самым, по его мнению, интересным местам коммуны. Затем они забрели в брошенную полуразвалившуюся хибарку на окраине Бургшталля, где через неширокую тропу начинается дремучий лес, и проболтали до самого позднего вечера. Дороти рассказывала о своей чудесной талантливой маме, о добром простодушном отце, который спился, о ненавистной фрау Мюллер, которую даже бабкой называть не хочет. Руди поведал о работе отца, так как всё свободное от учёбы время проводит именно там.

– Я сначала боялся этого места, – вздохнул паренёк. – Не каждый день увидишь мёртвое животное и как его разделывают.

– А что значит “разделывают”? – поинтересовалась Дороти.

– Отрезают голову, ноги, потом...

– Фу, какая гадость! – брезгливо завизжала девочка.

– Сама спросила, – Руди развёл руками. – А почему ты не ходишь в школу?

– Фрау Мюллер сказала, нужно пройти через какой-то обряд, который определит мою судьбу. Только потом решит, идти мне в школу или нет, появляться на людях или сидеть дома под замком, – грустно ответила Дороти и захлюпала носом.

– Не реви! Это не так уж и больно, только заживает долго. – Руди снял ботинок и носок, показав девочке стопу с отрезанным мизинцем. – Как говорила моя мама, руки мне пригодятся со всеми пальцами, а ходить на десяти или девяти пальцах – тут нет никакой разницы.

– Как твоя мама разрешила такое? – слёзы потекли по её щекам.

– Мама состоит в каком-то сообществе, как и твоя бабка...

– В секте! Я тоже про неё наслышана, каждый день фрау Мюллер рассказывает, что нет роднее места для неё.

– Вот и моя мама так говорила. А когда домой меня привела с забинтованной ногой, отец чуть с ума не сошёл от злости. Она ему, мол, я не особенный, меня оставят в покое, что это – один палец и тот на ноге. Но отец её не слушал, вышвырнул за дверь и сказал: если близко ко мне или к дому подойдёт, изрубит на куски. – Руди посмотрел на зарёванную Дороти.

– Я не пойду домой, я боюсь.

– Всего-то один палец, и все отстанут, – ухмыльнулся мальчик.

– А почему “не особенный”? – она растёрла слёзы руками.

– Только не кричи сразу “фу”. – Лицо девочки неосознанно скривилось от преднамеренно представленного. – Они его варят.

– Кого?

– Не кого, а что... Палец! Они его сразу же бросили в кипящую воду.

– И что потом?

– Потом вышли три тяжело больных женщины.

– А как ты узнал?

– Что они болеют?

– Да, – заинтересовалась Дороти.

– Они сначала провели обряд. Я был с завязанными глазами, но всё слышал. Мне глаза развязали перед тем, как палец отрезать. Как они сказали, в нём должна быть скоплена энергия страха и боли, и только по глазам можно понять, истинно я боюсь или нет, больно мне или нет. В общем, у одной болезнь мозга в голове, у другой – сердца, у третьей – лёгких.

– Как у моей мамы... – загрустила сквозь ужас услышанного девочка.

– Ну, тебе рассказывать дальше?

Дороти молча кивнула головой.

– Они жидкость разлили по кружкам и выпили. Через какое-то время сказали, что я не особенный и их не исцелил.

– А почему их не поймают?

– Этих тёток? У нас весь Бургшталль в этой секте. Кого ловить-то? – он шмыгнул носом и уставился в перекошенное окно без стекла. – Уже стемнело. Нам влетит! Надо домой! Я тебя провожу, мало ли что, вдруг заплутаешь.

На улице заметно похолодало. Руди снял кофту и накинул на плечи девочки. Они просто шли рядом. Иногда, когда Дороти уставала и отставала от Руди, он брал её за руку и тащил за собой. Пришли они к запертой двери, которую даже после нескольких ударов кулаками никто не открыл.

– Не оставаться же тебе на улице. Ты так замёрзнешь. Пойдём к нам. – Он снова взял Дороти за руку, обессиленную от долгой дороги и быстрого шага.

Гер Рихтер приготовил вкусный чай и достал из закромов суховатое овсяное печенье. Дороти было так уютно и тепло, она быстро закрыла глаза и уснула на расстеленном на полу матрасе.

– Может, тебе у нас пожить? – спросил паренёк, свисая с кровати и морщась от ярких солнечных лучей, пробивающихся сквозь занавески.

– Фрау Мюллер меня побьёт, – растерялась Дороти.

– А мы никому не скажем. Живи и всё. Отец договорится с уроками.

– Сам говорил, что здесь все в этой секте. Сразу найдут. Нет! – твёрдо сказала девочка. – Мне нужно уехать отсюда, поеду к бабушке в Карлсруэ. Может, она примет меня.

– А если нет? И как ты уедешь?

– У меня есть сбережения. Мама отложила для меня... Немного, но на билет хватит. Мне только вещи и деньги забрать нужно. Ты сходишь со мной?»

– Ну что, девочки, будем спать? – улыбнулась фрау Беккер.

– Ты что, бабуля, – звонко возмутилась Марта, – как так спать?! На самом интересном месте?

– Ой, что развизжалась, гляньте-ка на неё!

– Ну, пожалуйста, фрау Беккер, – Хильда смягчила ситуацию.

– Хорошо! Только до следующей главы. А потом точно к сладким сновидениям!

– Что же дальше? Она уехала? – заинтересованно спросила Марта.

«По счастливой случайности Клары Мюллер не оказалось дома. Дороти быстро побросала вещи в дорожный мешок и просунула руку под перину кровати, где всегда прятала свою шкатулку с деньгами и маминым кулоном.

– Не может быть! – закричала она.

На крик в дом вбежал Руди, который стоял у входа и предупредил бы девочку на случай возвращения злой бабки.

– Что случилось, Дороти?

– Шкатулки нет! Денег нет! Кулона нет! – горестно заплакала. – В кулоне была единственная фотография, оставшаяся на память о маме.

– Что за крик? – громко спросила фрау Мюллер, широко распахнув дверь комнаты Дороти и вальяжно переступив через невысокий порожек.

– Где моя шкатулка? – продолжала кричать девочка.

– А ты, щ-щ-щенок мясника, пш-ш-шёл вон отсюда! – Она схватила за воротник и вышвырнула Руди за дверь, захлопнув её прямо перед его носом. – А мы с тобой немного прогуляемся! – дерзко схватила девочку за руку и, не обращая внимания на визг и сопротивление, потащила на улицу.

Руди испуганно бросился к отцу в мясную лавку за помощью. Но когда они подбежали к дому фрау Мюллер, никого уже внутри не было, как и собранных вещей Дороти».

– Сладких снов, дорогие!

– А завтра ты дочитаешь нам? – шёпотом произнесла Марта.

– Обязательно!

– Добрых снов! – поочерёдно сонным голосом пробормотали Марта и Хильда.

* * *

– Ну что, дорогая, как ваши дела? – подбадривающе спросила в трубку Хильда.

– (Плач.)

– Ещё одну химиотерапию назначили?

– (Неуспокаивающийся плач.)

– Господи, не молчи... – голос Хильды задрожал.

– Хильда, милая... нам сказали уезжать домой...

– Так что ты ревёшь, радоваться надо!

– Нет, сестрёнка, ты не поняла, – Марта глубоко вздохнула. – Нас посылают встретить смерть в стенах дома. Сказали, что сделали всё возможное и больше не в силах нам помочь.

– Нужно искать другие способы! Как так «уезжайте домой умирать»? – возмутилась женщина.

– Мы едем домой... Как я устала... – Марта выключила телефон, бросила его в сумку, вытерла слёзы и с улыбкой вошла в палату к сыну. – Нам пора собираться, дорогой.

– Уже сейчас? – ослабленным голосом пробормотал юноша. – Мне нехорошо. Сейчас станет получше... Мама, ведро!

Марта схватила пластиковое ведро и подбежала к сыну.

– Когда же это закончится? – спросил он надрывисто.

– Дома тебе станет легче, милый! – Марта убрала ведро в сторону, присела на койку и нежно погладила сына по облысевшей голове.

– Дочитай мне ту историю, что начала вчера.

– Про Дороти?

– Да, интересно, чем же всё закончилось.

Марта безрезультатно попыталась вытереть слёзы отчаяния рукавом кофты. Взяла с тумбочки старую тонкую книжку в потёртой обложке, на которую падали и падали солёные капли, и вновь села на больничную койку.

– Я ничего не вижу, подожди! – Она суетливо порылась в сумке и достала очки. – Так... они подбежали... никого уже внутри не было, как и собранных вещей Дороти... вот здесь... продолжим...

«Вместо того, чтобы плескаться в реке и загорать на берегу в летние каникулы, каждый день Руди обходил заброшенные бараки. Каждый вечер приходил он в слезах домой и рассказывал отцу, что поиски не увенчались успехом.

В одно летнее утро отец был вынужден срочно уехать в Гамбург по важным юридическим делам. И, зная, что мальчик остался дома один, в дверь постучала женщина – Анселма Рихтер, мать Руди. Они тайно встречались, когда гер Рихтер отлучался из города по делам. Крепко обнимались, рассказывали друг другу о важных событиях, что с ними происходили за время разлуки. И каждую встречу Анселма проклинала себя за малодушие, причинившее физическую боль и уродство своему ребёнку. Живёт она у знакомых в обустроенном для ночлежек сарае, работает в поле за еду, а если и бывает небольшая денежная плата за переработку, откладывает в жестяную банку на будущее Руди. Сын слёзно поведал ей, что пропала девочка, с которой он сдружился и проводил всё свободное время, что её злая бабка фрау Мюллер увела Дороти в неизвестном направлении и он с ног уже сбился в поисках.

– Знаю эту девочку! – воскликнула фрау Рихтер. – Исцелило варево то уже двадцать с лишним человек от недуга. И они не остановятся, пока теплится в её теле душа. Из соседних деревень и городков приезжают люди, кто прознал о чудодейственной силе особенной девочки.

– Вы что, отрезали ей все пальцы? – испугался Руди.

– Вроде как на руке одной осталась пара.

– Где вы её держите? Её нужно спасти!

– Ты думаешь, это так легко? Она не может ходить...

– Что вы натворили! Мама, если ты меня любишь, ты должна мне помочь! – мальчик истерично замахал руками».

– Фрау Беккер, документы к выписке готовы, – оборвала Марту медсестра.

– Хорошо, спасибо! Сейчас подойду! – кивнула головой женщина. – Я быстро вернусь, и начнём собираться, – обратилась она к сыну.

Ганс с трудом взял в руки книгу и продолжил медленно читать.

«Руди и его мама пробрались к дому некой фрау Штольц. Вход в подвал был через улицу с задней стороны дома. Железный величиной с огромный мужской кулак замок. Руди вытащил заткнутый в дровник топорик и начал беспощадно, хаотично размахивая, долбить по этому замку. Несмотря на свою видимую грозность, замок оказался старым и ржавым, поэтому после третьего удара развалился на части. Дороти лежала на соломе, привязанная за ноги к столбу-опоре, с замотанными верёвкой руками и завязанным грязной тряпкой ртом. Измученная, обессиленная, с перемотанными марлей культяпками вместо ступней и кистей. Руди топором перерубил привязь. Анселма подхватила девочку на руки и вынесла на улицу. Дороти завыла от мучительной рези в глазах из-за яркого солнечного света. Всю дорогу женщина бежала, прижимая к груди истощённую до костей девочку.

– Мне можно войти? – спросила фрау Рихтер сына.

– Мой дом – твой дома, мама! – взволнованно ответил Руди, осмотревшись, и закрыл дверь на засов.

Они развязали Дороти, обтёрли лицо влажным полотенцем, напоили водой.

– Неси йод! Он в тумбе над столом, – сказала Анселма. – О Боже! Какой ужас! Чёрные пятна. Нужен врач! Но точно не из Бургшталля.

Гер Рихтер увёз Дороти в Северную Германию, в клинику знакомого по работе Гамбурга. Ей ампутировали обе ноги из-за развившейся гангрены. Все расходы отец Руди взял на себя, записав девочку своей дочерью именем Илина Рихтер в честь своей матери, недавно скончавшейся бабушки Руди. Так было меньше проблем с оформлением документов. На вопрос, кто сотворил такое жестокое коварство по отношению к ребёнку, он отвечал однозначно: похитили цыгане, полиция разбирается.

Полгода Дороти восстанавливалась, Руди с отцом раз в месяц приезжали с гостинцами и новыми книгами, которые ей читала пожилая медсестра. Затем её приютили в местном монастыре».

– Всё готово, дорогой! Ты читаешь?

– Попроси сестру дать нам немного времени, осталось несколько страниц...

– Давай я, тебе нужно отдохнуть! Где ты остановился?

Ганс пальцем показал прочитанный отрывок.

«Встречи с Руди становились реже и реже: раз в полгода, раз в год. А потом в сентябре 1926 года приехал только гер Рихтер и сообщил страшную весть: Руди серьёзно болен, лекарь говорит о скорой кончине.

– Гер Рихтер, дорогой, пообещайте мне, что выполните три мои просьбы, какими бы бредовыми они вам ни показались. Больше никогда... ни о чём в этой жизни я вас не попрошу, – взмолилась Дороти.

– Проси о чём желаешь, девочка моя, – склонился к обезноженной девушке, сидящей в старом скрипучем инвалидном кресле.

– Первое – сегодня же отвезите меня к Руди!

– А второе?

– А второе и третье пожелания по приезде в Бургшталль.

Дорога была тяжёлой и мучительно долгой. Но Дороти вела себя очень отважно. Именно так, как когда-то мечтала её покойная мать.

Приехали они ранним утром. Гер Рихтер заботливо занёс инвалидное кресло в дом, расправил его, затем на руках внёс в дом девушку, аккуратно посадив в эту “коляску для безногих”, как называла её Дороти.

– Милая Дороти! – обрадовался Руди. – Но как?

– Всё будет хорошо! Я обещаю, – плакала девушка.

Она попросила гера Рихтера поставить кастрюлю с водой на плиту.

– А теперь второе пожелание! Возьмите нож и отрежьте мой указательный палец, затем бросьте в кипящую воду и слейте бульон в кружку. Этот навар должен выпить Руди.

– Дороти, я не могу!

– Вы обещали, гер Рихтер! У меня осталось два пальца. Столько людей излечилось, неужели я позволю своему лучшему другу сгинуть в небытие?! Он однажды спас меня, рискуя жизнью. Позвольте и мне спасти его.

Дороти зажала юбку в зубах и положила руку на стол.

Гер Рихтер метнулся к полотенцу, чтобы остановить кровь.

– А вот и третье пожелание... – она посмотрела на мужчину. – Помогите мне умереть в окружении любимых людей. Отпустите меня.

Руди через два дня поправился и окреп окончательно, словно и не было той страшной болезни. Дороти под именем Илины Рихтер похоронили в селе Хорка в земле Саксонии, чтобы никто не мог найти и осквернить могилу девочки с “целебными пальцами”... которая, несмотря на россказни судьбы, пронесла в себе через года веру в благородство и милосердие».

– Конец, – Марта закрыла книгу и положила в сумку. – А теперь домой, Ганс, – она поцеловала его в лоб.

* * *

– И как тебе пришла в голову эта безумная идея? – Хильда от усталости шлёпнулась на холодную землю.

– Хорошо, что дождь прошёл, земля мягкая.

– Ага... тяжёлая! Не для женских рук!

– Крышка... Помогай, подцепи лопатой, – твёрдо приказала Марта.

– Я всегда думала, что это обычная выдуманная сказка.

– Хватит болтать. Поднажми!

– Бог ты мой, прости нас, грешных, – выдохнула Хильда. – Ой, у неё и правда нет ног...

– Милая моя Дороти. Ты прости меня. Я так отчаялась спасти своего единственного сына, – зарыдала в голос Марта Беккер. – Думаю, ты то же самое сделала бы для своих детей, если бы они были у тебя.

– Тело как мумия! Я думала, будет обычный скелет. Как будто её высушили, – с интересом рассматривала могилу Хильда, направив на неё свет фонарика.

– Я принесла подарок. Даже два. Это книга о волшебнике страны Оз. Её любила твоя мама. И... кулон, я искала его с юности, после того как моя бабушка прочла нам сказку о чудо-девочке. Я объездила все барахолки в округе, где ты родилась и выросла, писала запросы. И вот буквально месяц назад мне позвонили и сказали, что нашли схожее по описанию и картинке из книги. Твоя мама – красавица. – Марта открыла кулон. – Это я оставлю здесь для тебя.

– Слушай, а там же написано про то, что у живого надо палец отрезать.

– Главное – верить! Главное – верить! – пробубнила под нос Марта. – Подай нож!

Начало светать. Могила была закопана, следы засыпаны землёй.

* * *

– Как он будет это пить? – сморщила нос Хильда. – Ого, смотри! Голубь стучится в окно. Какой красивый! – с восторгом произнесла она.

– А вот и душа... – Марта от увиденного немного растерялась, выронив ложку из рук.

Она тихо подошла к окну, положив ладонь на стекло. Белый голубь с интересом, поворачивая резко головой, рассматривал двух улыбающихся женщин.

– Дороти, прости меня, дорогая, и помоги! Мой сын болен настолько, что медицина бессильна. Осталось лишь поверить в чудо – чудо исцеления. Спаси моего мальчика!

Голубь вспорхнул и перелетел на карниз соседнего окна.

– Это комната Ганса, – прильнув к окну и проследив, куда он улетел, вскрикнула Хильда.

– Она согласна помочь... – еле сдерживая слёзы, сказала Марта.

* * *

Ганс Беккер стал самым преуспевающим молодым предпринимателем Германии ХХ века по версии журнала «Ein talentierter Unternehmer» («Талантливый предприниматель»).

Марта Беккер и Хильда Шефер учредили два благотворительных фонда: в помощь матерям-одиночкам «Weiße Taube» («Белый голубь») и детям с онкогематологическими заболеваниями имени Дороти – Илины Рихтер.

Алëна Корень

Новосибирск

Сказка о старом кресле

Людмила Колосова

Санкт-Петербург

Рыжий огненный круг

Ладожское озеро, яркое солнце, маяк, пляж. По жёлтому песку бегут двое. Юноша делает вид, что защищает свою избранницу от воображаемого врага: «вжик-вжик» – слышится как будто звук сабли. Он ловко делает выпады и наносит удары мнимому врагу. Молодые смеются, забегают в холодную воду, брызгаются, обнимаются, целуются... Похоже, дело идёт к свадьбе. Счастье струится в лучах солнца, в радужных каплях воды и в беззаботном смехе озорной пары. Озеро спокойно, ничего не предвещает каких-то перемен – полный штиль, и зеркальная поверхность отражает синее безоблачное небо.

На берегу – брошенная байдарка, они забираются в неё и быстро скользят по воде, удаляются и удаляются от берега. Слышен звонкий смех влюблённых и какой-то странный далёкий гул.

Считаные минуты – и погода резко портится, неизвестно из каких небесных глубин взявшиеся порывы ветра нагоняют огромные волны, они то поднимают байдарку наверх, то стремительно увлекают вниз. Кажется, гибель неизбежна, но лодка с обезумевшими от страха людьми не тонет, а снова взмывает на высоту шестиэтажного дома и затем исчезает в пучине.

Они раскачивались на гигантских качелях шторма, потеряв всякую надежду выбраться на берег. И это ещё была не беда.

Волны стали немного затихать, но какой-то неведомой силой тяжёлую водяную массу стало нести в огромный водоворот, обозначилась какая-то рыжая полосатость в воде, и сквозь пену угадывался оскал какого-то чудовища. Круги, рыжие огненные круги вертелись в болезненном сознании. Байдарку вело сначала по внешнему кольцу, и эти двое пытались выбраться из круга, но напрасно. С каждым новым витком они приближались к центру, и их уже почти затянуло в страшную воронку. Вдруг сильным махом какого-то фантастического весла лодку с людьми выкинуло на странный берег.

Пляж, белый песок, пальмы, лианы. Он – ладно сложённый, сильный загорелый мужчина в набедренной повязке и мечом в руках. Она – красивая брюнетка с изумрудными глазами. Они растеряны, удивлены, насторожены. В этот момент вода забурлила, и из озера с плеском и брызгами выскочил огромный зверь. Это был то ли лев, то ли тигр невероятных размеров: голова, похожая на тигриную, оволошена гривой, тело – гладкое и очень мускулистое, а на конце его длинного хвоста был ласт, которым он, видимо, управлял в воде. Зверь мягкой поступью приближался к ним, огромные когтистые лапы, как и угрожающий оскал, выдавали намерение чудища вступить в бой. Молодой мужчина поднял меч, чтобы защитить себя и свою подругу. А она вдруг почувствовала, что её поглощает симпатия к этому сильному животному, а любовь к своему избраннику тает, исчезает стремительно. Она без страха шагнула вперёд и переступила воображаемую огненную черту. Хода назад не было. Прежнее состояние счастья ускользало, вот от него уже ничего не осталось. Её накрывала какая-то мощная волна новых ощущений, с которыми ей было не справиться, она и не пыталась бороться, просто приняла это состояние интуитивно.

Зверь полностью подчинил девушку себе, она любила теперь его. Любила непонятную необузданную стихию, и никакие доводы разума не могли повлиять на её выбор. Любила страстно, всей душой и сердцем, не сомневаясь, не сравнивая, не жалея о прошлом. Она навсегда осталась в рыжем огненном круге...

Низкие тёмные тучи метались над Ладожским озером, на берег волнами выкинуло потрёпанную байдарку и израненное тело юноши...

Кристина Кречетова

Санкт-Петербург

Месть – блюдо холодное

По щекам Ленки стекали слёзы, оставляя на коже блестящие дорожки. Запрокинув голову, она отхлебнула пару глотков виски прямо из горла, стараясь как можно скорее протолкнуть противную жидкость в пищевод.

– Сволочь, кобель, козёл! – всхлипнула Ленка, достала из кармана джинсов золотую серёжку в форме звезды и с отвращением швырнула её на стол.

Проклятое украшение Ленка нашла под матрасом пару недель назад.

Женская интуиция уже давно шептала, что Влад ей изменяет. Но одно дело строить догадки, а другое – получить вполне реальное доказательство.

– Какая безвкусица! – поморщила свой аккуратный носик Жанна.

С Жанной Ленка познакомилась на новогоднем корпоративе мужа. Она сразу понравилась ей: умная, с отличным чувством юмора, раскрепощённая.

Наутро после бурной вечеринки Ленка нашла Жанну в социальных сетях и написала ей. С этого момента началась их дружба.

Ленка высморкалась прямо в рукав толстовки и посмотрела на стол, где стояли вазочки с ароматическими палочками, необычные статуэтки и глиняные блюдца. Но больше всего её внимание привлекла бледно-жёлтая свеча.

«Жанна наверняка использует её для своих шаманских ритуалов», – подумала Ленка про себя.

Она не одобряла Жанниного увлечения магией, но сейчас, когда от обиды внутри всё кипело, отомстить мымре, посягнувшей на её мужа, было просто необходимо.

– Жан, у нас есть вещь этой козы, – Ленка кивнула на стол, где зловеще поблёскивала серёжка. – Наведи порчу или как это там у вас называется...

Жанна выхватила из рук Ленки бутылку виски и строго сказала:

– По-моему, тебе хватит. Оставайся у меня. Примешь ванну, я заварю нам чай. Завтра успокоишься, и всё решим.

Жанна взяла Ленку за руку и добавила:

– Ленчик, запомни: месть – блюдо холодное.

Примерно через час Ленка лежала в ванне и вертела в руках стеклянную баночку с желтоватой жидкостью, которую вручила ей Жанна, деловито сообщив о том, что масло ромашки – лучший помощник при стрессе.

Ленка добавила несколько капель в воду, и она тут же покрылась маленькими пузырьками и окрасилась в бледно-жёлтый цвет.

Колючие мурашки коснулись кожи, и Ленка поёжилась. Она пожалела о том, что не дождалась, пока ванна наберётся полностью. Неожиданно внутри крана что-то захрипело, и вода перестала течь.

Ленка попробовала привстать, но не смогла пошевелить ни одной из конечностей. Тело сделалось ватным и неподатливым.

– Жа-а-ан! – испуганно позвала Ленка.

Она почувствовала, как вода нагревается и постепенно меняет консистенцию, становясь более вязкой.

Лужа из бледно-жёлтой тягучей жижи сконцентрировалась у ног Ленки, затем обволокла ступни, словно вторая кожа, и медленно поползла вверх по телу. В нос ударил запах горящих свечей.

«Откуда в ванне чёртов воск?» – пронеслось в голове у Ленки, и она закричала во всё горло.

Обжигающей жижи становилось всё больше, и она медленно ползла по бёдрам, животу и груди Ленки, делая из неё подобие куклы Вуду. Кожа плавилась под раскалённым воском. На теле вздувались и лопались крупные волдыри. Казалось, что каждое нервное окончание искрится и взрывается от боли. Глаза Ленки лезли из орбит, с подбородка сыпались слёзы, смешанные с соплями, а изо рта доносились судорожные завывания.

Когда раскалённая жижа поглотила Ленку полностью, с её костей начали отслаиваться куски мяса и застывшего воска. Однако к этому моменту она уже ничего не чувствовала.

Сквозь жалюзи пробивался мягкий лунный свет. Жанна смотрела на завораживающий танец пламени догорающей свечи. Затем она собрала застывший воск, вытащила из него длинные иглы и завернула в ярко-красную ткань.

Жанна усмехнулась, вспомнив про оставленную под матрасом серёжку. И про то, как однажды невзначай сказала Ленке, что матрасы следует переворачивать хотя бы раз в полгода.

Жанна надевала на леску Ленкиной судьбы нужные действия, поступки и слова. Так же осторожно и последовательно, как крохотные бисеринки. Она взяла со стола серёжку в форме звезды и положила её в бархатную коробочку, где хранилась точно такая же. По губам скользнула тень улыбки. Теперь им с Владом никто не помешает.

Елена Лопатина-Кибис

Омск

Болотная дева

Когда я был ребёнком, помню, бабка не раз предупреждала, чтобы я не заходил на болото один. Если всё же забреду по ошибке или по глупости юношеской, то обязательно должен иметь при себе пучок листьев тысячелистника, который убережёт от любой нечистой силы. А если встречу болотницу, то лучше лишиться слуха и глаз, чем попасть в её объятия. Ибо нет ничего страшнее её пыток.

Появилась она лет сто назад, может, чуть больше. Вот что о ней бабка рассказывала:

– Жила в нашем селе девка одна, красивая – страсть! Волосы – чистое золото, глаза – два омута синих, как посмотришь – будто в бездне утопаешь. И голос у неё был ангельский, чарующий. А фигура как у лани – все линии изящны, будто скульптор искусно слепил. Но насколько она была красивой, настолько и опасной. И чем старше она становилась, тем больше бед происходило в деревне, и, что интересно, особенно мужикам не везло. То мальчик в колодец упадёт, то медведи мужика в тайге раздерут, то в болоте кто-нибудь сгинет. И со скотиной творилось неладное: то курицы нестись перестанут, то у коров молоко пропадёт, то свиньи пятнами красными покроются.

Самое страшное – луна летом кровавая появляться стала, огромная такая, на всё небо. И лето жуть какое переменчивое – то мороз ударит так, что всё в огороде вымерзнет (и это в июле!), то солнце жарит так, что луга выгорают, то дождём зальёт. Ни ягод не собрать, ни шишек кедровых. Ясное дело – нечистая сила в наших краях поселилась. А где она? Кто? Не сразу и разведали. Да и кто мог бы подумать, что это наша первая красавица на деревне с ангельским голоском...

Бабка, помню, аж плевалась, когда о ней вспоминала, и крестилась, как безумная. Я потом один спать боялся, бегал к мамке с батькой. Оно хоть и страшно, а интересно, снова бабку расспрашивал, что дальше было. А ей лишь бы языком почесать, и неважно – со мной или с нашей соседкой бабкой Любой. Я и спросил:

– Как же распознали в деревне, что та самая девушка ведьмой оказалась?

Лучше б и не спрашивал!

– Очередной раз беда случилась: парень погиб. А она возле него сидела, мёртвого. И лицо у неё было жуткое, звериное. Будто сам дьявол смотрел на нас, а из глаз слёзы кровавые бежали. Только она смеялась, так смеялась, что всем нам жутко было, – говорила мне бабка и неистово крестилась.

– А что дальше-то случилось? – снова спросил я.

– Ничего, мал ты ещё. Вот когда с батьку своего вырастешь, тогда и расскажу, – ворчала бабка, а по виду было понятно: уж больно тяжело ей держать эту тайну в себе.

Пока мне годков так семнадцать не исполнилось, всё она молчала, я уже и не верил в её страшные байки, но всё ж любопытно было узнать, чем вся эта жуткая история закончилась.

– Люди в болото её вилами загнали, чтобы никуда сбежать не могла, пытались поджечь, но она – зараза – не горела. Потом всё же потонула в болоте. Туда ей и дорога, – махнула бабка рукой и дальше стала рассказывать: – Эта ведьма обернулась болотницей и мстит теперь, наших мужиков в болото затягивает. Но сначала вдоволь с ними нарезвится, ужасным пыткам подвергнет, так что человек умоляет её от мучений поскорее избавить. Поэтому и говорю, внучок, на болото не ходи, а то беду накличешь. Ты парень вон какой видный, уезжать тебе надо отсюда подобру-поздорову. А то и тебя болотница заманит.

– Бабуля, да не переживай ты так, болотницу, если что, я одолею. Вон какой сильный, что она мне сделает? – хорохорился я перед ней.

– Да ты, внучок, совсем недалёкий, видать, всё в рост ушло. Один только вид её пугает до чёртиков.

– А что с ней не так? Ты же говорила, что она девчушкой красивой была, что даже городские свататься приезжали.

– Один доездился – это тот, с которым её в тот жуткий день застали. Он её год добивался, бедняга, такими подарками задаривал, а она ему от ворот поворот. Решила избавиться от него, вот только запрятать не успела, вовремя люди её увидели и в болото загнали. Это она раньше красавицей была, а сейчас хвост огромный отрастила, зелёная сделалась, чешуёй покрылась, морда рыбьей стала.

– Наговоришь, бабуля, вот же на выдумки ты у меня богатая! – смеялся я, а она обижалась.

– Так ты у любого в деревне спроси, все то же самое скажут.

– Конечно, вы же вместе истории выдумываете. И эту придумали, что полдеревни в город сбежало, возвращаться боятся, в ваши сказки глупые верят.

– Вот зря ты так говоришь! Кто не верил, все сгинули. Ты же слышишь, как по ночам болото наше стонет, бывает, и крики доносятся. Это всё она! Житья от неё нет, всё никак не успокоится! – возмущалась бабка, а после подолгу со мной говорить не хотела.

Только напрасно я не слушал, правду она говорила. Я из армии вернулся и на первой же гулянке с друзьями поспорил на новый мотоцикл с боковым прицепом, что ночью на болото наведаюсь. Это я вроде как из армии весь такой из себя храбрец. И пошёл ведь, дурак!

Иду, а самому жутко, везде темень, ничего не видно. Остановился на берегу болота, листьев нагрёб в кучу, про себя думаю, что дальше не пойду, а то мало ли и впрямь в трясине застряну, опять болотницу винить будут, а не меня, что слишком смелым оказался. Лежу и на звёзды смотрю. Вдруг слышу шорох какой-то странный, будто по земле кто-то ползёт. Жутко стало, сначала сбежать хотел, потом вспомнил про мотоцикл и что перед местными пацанами будет стыдно, если среди ночи обратно в деревню вернусь. Лежу и думаю: скорее бы утро, услышать бы первых петухов, а то воображение всякую жуть подсовывает.

Вдруг чувствую, меня кто-то по груди гладит. Сначала подумал, что это ветер щекочет или змея под рубаху заползла, но, когда мокрая когтистая рука по лицу прошлась, я чуть концы не отдал. Хотел вскочить – и не могу, она на меня навалилась, к земле прижала. Скользкая такая, неприятная, а лицо – жуть какое страшное, серое, будто и не живое вовсе. Взмолился я, прошу отпустить, не губить, ведь молодой ещё совсем. Она как зашипит, ощетинится вся, плавники наострила и хрипит:

– А меня кто пожалел, молодую девчушку, жизни не видавшую? А родителей моих зачем сгубили, они-то что плохого людям сделали?

– Ты же полдеревни со свету сжила, голодом заморила, морок на наши земли напустила. Что им оставалось делать?

– Что за глупости! Вот поэтому я вас всех ненавижу, вся деревня гнилая, похлеще моего болота – слухи, сплетни, наговоры, ничего святого не осталось. И ты такой же! Не должны такие люди землю топтать, чистый воздух поганить, чтобы хорошие люди из-за ваших злых языков не страдали.

– Стой, подожди! Не губи, я не так плох. Посмотри, сердце-то у меня чистое, не порченное злобой! – взмолился я.

Поднесла она своё склизкое ухо к моей горячей груди и стала сердце выслушивать, а от неё смердит, как от тухлой рыбы. Думаю: всё, пропаду ни за что. Кому нужен мотоцикл – жизнь моя дороже стоит, да и бабку жалко, самый любимый я у неё внучок, горевать по мне станет, а она совсем старая, выдержит ли такое? И родители в чём виноваты, что такой глупый сынок у них? А болотница лапами своими в грудь мою упёрлась и выгибаться стала, и глаза у неё зелёным огнём засветились.

– Я вижу и впрямь у тебя сердце чистое – в последний миг не о себе думаешь, а о своих родителях и бабушке, прямо как я перед смертью. Для меня не было ничего дороже моих близких, – неожиданно болотница заплакала.

Мне её жалко стало. Я не ожидал, но вместо того, чтобы бежать, я её успокаивать начал, обнимать и даже запах тухлый замечать перестал.

Она рыбью голову к груди моей прижала и говорит:

– Добрый ты, ласковый. Расскажу тебе, как на самом деле всё было. Я родилась очень красивой, с добрым и чистым сердцем. Но моя красота местным женщинам не давала покоя, они про меня разносили дурные слухи, небылицы страшные выдумывали, козни строили. На мою семью смотрели как на прокажённых. Но мы жили в чистоте и повода для зла не давали. Зла этого у людей и без нас с избытком хватало. Пока маленькая была, ещё как-то можно было жить, а как повзрослела и девушкой стала, кончилась наша спокойная жизнь. Местные парни стали ухаживать, да заезжие тоже не гнушались ко мне с нечистыми желаниями подойти. Мы уже решили с родителями уехать в город, к родне, но не успели.

Бабка тебе поди не рассказывала, как они семью мою погубили. Я в поле работала, не знала, что пьяные мужики дом наш подожгли и двери заперли. Отец и матушка, старые и младшенький – все погибли! Одна я осталась. Кости их обгоревшие похоронила, ещё земля остыть не успела, а ко мне с горем моим посреди дня Антошка – увалень городской – пришёл с предложением сытой жизни под его опекой. А я не пошла, прогнала его, обидными словами наградила. Так он в тот же день пьяный с топором за мной пришёл, за волосы на улицу выволок. Не знаю, откуда силы взялись, но я вырвалась и оттолкнула его, он упал – да головой о камень. Я над ним наклонилась, а он не дышит.

Испугалась, давай звать на помощь, люди сбежались, но вместо того, чтобы ему помочь, меня схватили, стали одежду на мне рвать и волосы, бабы визжали и лицо моё исцарапали, а один мужик с вилами прибежал и давай ими колоть. Я кое-как вырвалась и в лес убежала. Думала схорониться где-нибудь под деревом и умереть спокойно, раны были глубокие. Так они в лес облавой пошли, собак спустили. Я через болото думала уйти, да сил уже не было, утянула меня трясина.

После всех мучений и страданий душа во мне почернела, мстить роду людскому захотела, стала я болотницей и мщу почти век. Особенно люблю парней заманивать, тешиться с ними – все они на одну масть. Но тебя я не трону, ты хороший, оставайся со мной, я тебе женой верной буду, тяжко мне в болоте одной жить.

– Прости меня, дева болотная, но занято моё сердце, – тут же выпалил я, и откуда смелость взялась?

А она мне:

– Врёшь ты, нет у тебя любимой!

– Да не в девушке дело... Мотоцикл хочу, трактор батька обещал мне передать, работать на нём буду, да и бабку свою я не брошу. Может, помочь тебе как – рыбки наловить, ягод насобирать? Я парень рукастый и дом могу тебе построить на болоте.

– Нет, не нужно. Некрасивая теперь, не нравлюсь тебе. Вот если бы раньше ты мне встретился, сам за мной ухаживать стал, а я бы задумалась, нужен ты мне али нет. – У болотницы снова слёзы горькие потекли, даже лес зашумел, ветер поднялся.

– Да не убивайся ты так. Найдём мы тебе молодца, ещё меня лучше.

– Нет, другой мне не нужен, с тобой быть хочу, уж больно ты мне по сердцу пришёлся. Не отпущу я тебя. Стерпится-слюбится, детишек тебе здоровых нарожаю, потом благодарить меня ещё будешь.

Как представил я, что её с отцом-матерью, с бабкой своей познакомлю, что детишки у нас зелёные народятся, так пуще прежнего стал молить, чтобы сжалилась надо мной. А она упёрлась, не хочет меня от себя отпускать.

Вдруг слышу голоса своих пацанов, с которыми давеча поспорил. Они пошли проверить, действительно ли я на болоте ночую или испугался и спрятался где-то на сеновале. Смотрю, болотница насторожилась, подобралась вся, ну, думаю, никак хочет на ребят напасть. Собрал остатки сил, подскочил и что есть моченьки заорал дурниной так, что не только пацанов испугал, но и болотница в трясину сиганула.

Так быстро мы ещё никогда не бегали. Добрались до деревни, и я всё пацанам рассказал, что на болоте видел и слышал. Теперь туда они не суются, ещё больше боятся. А мне жаль болотницу, одинокая она, несчастная.

Мотоцикл мне так и не достался, да и не нужен он мне больше, я совсем другим человеком стал. Решил проведать её, рыбки принёс, звал на болоте – не вышла она на встречу, трясина только булькала и огромные пузыри пускала. Видать, обиделась на меня болотная дева.

Однако поговаривать стали, что с тех пор больше никто на болоте не пропадал. Людям, наверное, стыдно стало, что их предки такими жестокими были, такой грех совершили – сгубили хорошую семью. И всё от злобы и зависти. Найдёт ли болотница покой или дальше будет мстить – неизвестно. Я в город уехал.

Однако, по слухам, в деревне пока всё спокойно и ничего плохого не происходит. Надолго ли, кто знает?

Алиса Мартынова

Самара

Внимание, двери открываются

* * *

Я снова сижу в невысоком чёрном кожаном кресле в знакомой атмосфере этой неброской комнаты. Мои ноги согнуты в коленях и слегка наклонены вправо, руки греются, обхватив кружку с зелёным, чуть горьковатым чаем, но глаза сосредоточены на белой двери в ожидании, когда она откроется. В комнату заходит мистер Грин.

– Клара, прости. Я задержался у миссис Блэк. – Он закрывает дверь и двигается в сторону платяного шкафа. – Она опять не могла найти своего кота: в итоге пришлось снимать его с дерева.

Мужчина вешает своё пальто на плечики и убирает в шкаф, плотно прикрывая дверцы.

– Ничего страшного, мистер Грин. Моё пребывание скрасил чай.

На его лице невольно появляется улыбка.

Мужчина садится за стол напротив меня и наливает себе чашку чая из маленького фарфорового чайника, расписанного под гжель.

– Ну что, Клара, – начинает неторопливо мистер Грин. – Что тебя ко мне привело? Значит, снова кошмары?

Я крепче обхватываю кружку.

– Да, мистер Грин, совершенно верно. – В моей памяти всплывает картина той светлой комнаты, служащей в медицинских целях. От воспоминаний о чуть розоватых стенах, цветом которых служили потёки крови, по моему телу пробегают мурашки. – Начался новый период кошмаров после двухнедельного отдыха...

– Может, тебя что-то встревожило в жизни? Сильные переживания и переутомление могут привести к такому эффекту.

– Нет, мистер Грин. Эта неделя была спокойной, наверное, даже слишком, можете мне поверить. Мои сны никак не отражают ситуацию прошедшего дня, но они...

Я делаю небольшую паузу и вспоминаю этот же момент из недавних снов.

– Клара? Что они?

– Ничего, мистер Грин. – Я смотрю на входную дверь и вижу, что она закрыта. Мой взгляд проскальзывает вдоль стены и останавливается на вопросительном лице мужчины. – Дело в том, что мне кажется, что мои сны иногда становятся вещими.

– Вещими? Как и когда это было в последний раз?

– В этот вторник, когда все готовились к празднику. У меня было ужасное настроение, даже не знаю почему. Просто веселиться особо не было причин, хоть все и бегали по магазинам в поисках подарка. – Я отпиваю глоток крепкого, уже хорошо заварившегося чая и восстанавливаю в точности тот день. – Моя подруга решила поднять настроение обеим, и мы пошли в кино. Перед сеансом, когда я покупала попкорн, вспоминала сон, который начинался точно так же, но, если вы помните, его конец был весьма трагичен.

– Да, кажется, я припоминаю. Во сне вы сидели на комедии, и неожиданно начался пожар по неизвестной причине.

– Именно, но причина была вовсе не неизвестной. Дверь в кинозал была приоткрытой – кто-то проник внутрь без цели посмотреть фильм.

Мужчина подливает себе ещё чая и говорит:

– Но в реальном мире такого не могло случиться, да и не случилось.

– Да, не случилось, потому что я не пошла на фильм. Сказала подруге, что у меня жутко разболелась голова, и мы пошли домой.

Мистер Грин смотрит на меня с любопытством:

– Клара, думаю, это простое совпадение. Давай лучше сконцентрируемся на последних кошмарах. Они всё так же связаны с темнотой и тем парнем?

– Не могу точно сказать, но, определённо, появление этого парня поворачивает сон в другую сторону. Если говорить точнее, то он словно меня спасает, уводя от непонятных вещей. К примеру, в последнем сне он помог мне сбежать от тайного существа, которое поселилось в школе.

– Он нашёл тебя и спас, правильно?

– Нет, скорее, я искала его, чтобы спасти, предупредить, но он уже знал об опасности. Мы сидели в сорок втором кабинете начальной школы, как вдруг в коридоре послышались шаги. Единицы, кто остался в школе, – остальные эвакуированы, поэтому не оставалось сомнений в том, что пора что-то предпринять. Молодой человек быстро дёрнул меня за руку и повёл к шкафу, где было решено переждать какое-то время.

Я останавливаю свой рассказ, потому что чувствую, как становится тяжело говорить.

– Вы просто переждали в шкафу?

– Нет, мистер Грин, на этом всё не закончилось. Мне удалось увидеть то, от чего бежало более тысячи человек. – Мужчина устраивается в кресле поудобнее. – Чуть сгорбившееся существо, покрытое чёрной мантией. Я узнала его! Это оно пыталось забрать меня под кровать своими костлявыми, царапающими кожу руками. Это из-за него моя грудная клетка сжалась настолько, что я начала задыхаться. Это оно стало причиной моего зверского страха, из-за которого я не могла даже позвать на помощь. – Мне приходится приостановиться. Во мне начинают просыпаться те ощущения ночи, но я беру себя в руки и продолжаю. – Нет, мы не сидели всё время в шкафу. Когда существо ушло достаточно далеко от нашего укрытия, парень помог мне бежать. Мы вышли из школы, но уйти незамеченными не удалось.

– Так, – мистер Грин явно обдумывает эту ситуацию и спустя некоторое время задаёт вопрос: – Как зовут этого молодого человека?

Я не готова называть его имя даже своему психотерапевту. Мне страшно за Мэтта. Каждый раз, когда во сне я ищу Мэтта или он спасает нас, мной овладевает неподдельный страх. Я боюсь, что с ним может что-то случиться, что тот, кто бежит за мной по пятам, может причинить вред близкому человеку.

– Его зовут Джон. Джон Смит. Мы учимся вместе, в одной группе.

– Очевидно, что этот юноша тебе нравится, раз ты решаешься в собственном кошмаре спасти его от своих страхов. – Мистер Грин встаёт из-за стола и направляется к окну, отодвигая занавески, смотрит на улицу и говорит: – Клара, расскажи мне последний свой сон, который ты видела этой ночью.

По моим рукам пробегают мурашки, несмотря на горячий чай, дикий холод охватывает грудь, к горлу подкатывает желчь.

– Я была в школе-интернате. По сюжету сна было известно, что Джон учится и живёт здесь. В один из дней зимних каникул я пришла повидаться с ним, но не встретила Джона в холле и пошла искать его комнату. Бегала по длинным, достаточно старым, как и сама школа, коридорам – уже тогда это навеяло ужас. На двери в каждую комнату был приклеен лист А4, где можно узнать, кто проживает в этой комнате. Однако имя Джона Смита мне ещё не встретилось. Я дошла до развилки, ведущей в разные корпуса. Не зная, куда идти, решительно направилась прямо. Позже, понимая, что в этом корпусе его точно нет, собиралась пойти обратно, но мой взгляд был прикован к двери. Белая, чуть приоткрытая дверь выделялась из других, деревянных, словно это был медпункт, но это было неважно, потому что любопытство разгоралось внутри всё сильнее. Я открыла дверь, и моему взору предстала небольшая комната, напоминающая кабинет врача, но стены её были не совсем белые, точнее, не везде. Местами они были розоватые, эти следы вели к столу, где стояла небольшая ванночка. На ней что-то лежало, но мне было трудно рассмотреть что. Я подошла и увидела, что на толстой корке льда, который был в ванночке, покоился младенец, а точнее, кукла маленького ребёнка. Его голубые неестественные пластиковые глаза смотрели куда-то в потолок, губы были чуть приоткрыты, изображая улыбку. Вдруг меня охватило необъяснимое и мощное желание окунуть этого младенца в ванночку. Мои руки потянулись, чтобы сделать это, хотя внутри присутствовало противоречие. Когда я захотела отдёрнуть руки, то услышала голос, немного завораживающий и гипнотический, который приказывал мне завершить изначально задуманную цель. Мои руки топили куклу в холодной воде, толстые корки льда больно врезались мне в кожу, царапая её, руки начали неметь от холода, но с куклой стало происходить нечто странное. Она начала плавиться. Кожа слезала с тела младенца, обнажая красное мясо мышц. Я вынула руки из воды и увидела, как кукла принялась расти, переплавляться, становясь мной. Я видела перед собой маленькую себя, словно оказалась на двенадцать лет в прошлом, затем кукла принялась меняться дальше, изучая каким-то образом моё нынешнее подсознание, она кричала имя Джона, а я поняла, что медлить больше нельзя, и побежала прочь из этой комнаты. Пробежав по длинным коридорам, я оказалась в холле, где нашла глазами Джона. Он стоял у расписания и болтал со своими друзьями, но я должна была вытащить его отсюда. Я нажала кнопку пожарной сигнализации, и все поспешно начали выбираться из здания. Вскоре Джон увидел меня и начал пробираться через толпу. Когда нам удалось встретиться, то я мгновенно рассказала всё, что случилось в той комнате и что ему угрожает большая опасность, потому что этот кусок пластмассы теперь имеет не только свои цели, но и мои чувства. Его лицо стало серьёзным. Нет, он не был огорчён моим признанием, Джон понял гораздо большее, что если эта кукла любит его, то захочет убить меня, как своего потенциального противника. Моё сердце заколотилось в бешеном ритме, потому что в холле появилась моя копия, клон.

Я застыла в кресле, вспоминая этот эпизод. Мистер Грин, видя, что мне тяжело рассказывать, терпеливо ждёт.

– Дальше всё как в тумане. Мне страшно. Мы бежим к выходу, вокруг мокро. Я не могу разобрать, что вдалеке: кровь или вода, кажется мне это или нет. Джон видит, что мой клон стремительно прорывается вперёд, и ему приходится быстро принимать решение. Шанса на ошибку нет. Смит смотрит мне в глаза, и в его взгляде сожаление. Он собирается бежать навстречу клону, чтобы спасти меня, но я хватаю его за руку и притягиваю Джона к себе. Я не в состоянии так и сейчас расстаться с ним, но мои глаза встречаются с глазами куклы. Не стоит больших усилий догадаться, что наступает конец. Я погружаюсь во тьму, словно ощущая прожигающую ненависть клона и тёплые прикосновения Джона, и спустя доли секунды просыпаюсь, вспоминая ту комнату, в которой всё началось.

Понижая голос, я даю понять, что рассказ подошёл к своему логическому завершению. Мои пальцы сжимают уже давно пустую кружку. Взгляд не сосредоточен на вещах, будто я ещё где-то в мыслях, но из раздумий меня вырывает вибрация телефона. Быстро переключившись на реальность, достаю из кармана джинсов свой мобильник. Оповещение о сообщении от Мэтта: «Клара, нам нужно встретиться как можно скорее. Я забыл отдать тебе конспект. Сегодня вечером у меня поезд, а тетрадь тебе нужна, поэтому давай встретимся через двадцать минут в кафешке на углу Бродстрит? М.»

Это достаточно странно, потому что мы с Мэттом не общаемся по телефону, но я действительно припоминаю тетрадь с конспектом, только он же сегодня никуда не едет. Какой тогда поезд? Ладно, это не моё дело, у меня уже голова забита не тем. Надо же, ведь я подумала, что он... Мой взгляд падает на платяной шкаф, и первое, что я замечаю, – приоткрытая дверца. По моему телу снова бегут мурашки, нужно выбираться отсюда.

– Мистер Грин, у меня появились неотложные дела. Думаю, что лучше перенести остаток сеанса на завтра.

– Завтра? Что же у тебя случилось? – мужчина двигается обратно к рабочему столу.

– Другу нужно помочь с докладом.

Я быстро собираю вещи и кидаю ещё один взгляд на шкаф – дверца открылась чуть шире.

– Что ж, помощь другу – это, конечно, важнее. Тогда встретимся завтра, Клара.

– Конечно, завтра, – я начинаю нервно улыбаться. – Мистер Грин, думаю, вам стоит пойти домой сегодня пораньше и желательно без пальто, ведь погода нынче такая прекрасная.

Мужчина смотрит в окно и начинает что-то отвечать про погоду, но я уже не слышу его. Закрыв за собой дверь, иду по коридору к главному выходу, и до меня доносится громкий треск из кабинета психотерапевта. Страх парализовывает мой разум, но стараюсь принять мысль, что это упала книга или ещё что-нибудь. Дойдя до двери главного входа, дёргаю ручку, но она не поддаётся мне. На этот раз страх проникает глубже, сковывая лёгкие. Я решительно отправляюсь к мистеру Грину, по дороге говорю так громко, чтобы он смог услышать:

– Мистер Грин, помогите, пожалуйста, открыть дверь, кажется, что-то заело. – Я подхожу к кабинету и вижу, что дверь приоткрыта, буквально маленькая щёлочка, но моё сердце сжимается ещё сильней. Где же сейчас Мэтт...

Я берусь за ручку двери, начинаю открывать и вижу мёртвое тело психотерапевта. Кровавые потёки ведут в шкаф, дверцы которого образуют уже не такую большую щёлку, как раньше.

Моё тело трясётся, до моих губ дотрагивается холодная рука, я вздрагиваю, не сразу осознавая, что это моя рука пытается сдержать всхлипывание.

Слёзы катятся по щекам, словно они чужие, такие же холодные, как вода в той ванночке.

Это просто сон. Просто ещё один кошмарный сон, и на этом надо поставить точку. Я подхожу к платяному шкафу, открываю дверцы и слышу крик, только потом понимая, что это кричу я.

Ольга Мартынова

Самара

Русальная неделя

Настасья обернулась на хруст веток, но никого не увидела, как ни всматривалась. Лес окутала тьма, только озеро освещалось лунным светом. Зелёная листва тихо шелестела. Странное чувство тревоги не покидало девушку. Она затаила дыхание, почувствовала чей-то взгляд. Холод начал подбираться к ней каплями пота на спине.

– Настька, идём скорее купаться! – звонкий девичий голос заставил её вздрогнуть, она обернулась на зов. – Ребята костёр уже разводят, а мы ещё тут.

Настасья вышла из оцепенения, улыбнулась девушке и направилась к озеру. Хлопковая рубашка скользнула на траву, мыслей о зловещей тьме не осталось.

– Как думаете, девоньки, позовёт меня Петька прыгать через костёр?

– Он Марусю позовёт. Хватит, Варя, думать про него. Посватаны они, – девушка отвечала строго, будто в наставление.

– Перестань, Алёнка, ты ничего не понимаешь, – сказала Варя. На её молодом лице пролегала морщинка, когда она хмурилась. – Его родители заставили. У неё вишь, какое приданое? Поди попробуй столько найти. Неправильно всё это. Меня он любит. Настька вон видела, как он на меня смотрит. Насть, скажи, а?

– Любит не любит, а он засватан, через месяц свадьба. Варь, брось ты это. – Настя плеснула в девушку водой и засмеялась. – Найдём тебе царевича. Да такого, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Петька будет локти кусать!

Варя улыбнулась и перестала говорить про женихов, только глаза отвела. Лунный свет подсветил тропинку в глубь леса. Девушка мотнула головой, словно увидела кого-то в лесу, кого не должно там быть.

Вода была тёплой, Настя не хотела выходить оттуда и одновременно боялась остаться одна, когда подруги стали выходить. Нужно ещё собрать цветов и трав на венки. Насте хотелось сплести лучший венок и чтобы он обязательно показал ей суженого. Лучше знать судьбу заранее, чем горевать, когда родители дадут согласие на брак.

Ночь была светлая, будто день, но не менее зловещая. В воздухе чувствовалось напряжение, исходившее от самой природы. Девушки направились в глубь леса по узкой тропинке. Они знали, куда идти, какие цветы растут на том самом лугу. В деревне луг в середине леса считался ведьмовским. Только это не мешало местным девушкам приходить туда за цветами. Они верили, что, напитавшись магией земли, солнца и луны, травы помогут им в любовных делах. Иногда их собирали, чтобы лечить хворь всякую. Так и сейчас девушки отправились туда, чтобы венки их точно привели к суженым.

Тихо было в лесу: ни птичек, ни шелеста листьев от лёгкого ветра. Даже рыба в озере не плескалась. Природа молчала, молчали и девушки. «Надо было с ребятами пойти, – думала Настасья. – Тогда не было бы этого странного ощущения слежки». Будто тысячи глаз следят за ними из темноты. И густая тишина, скрывавшая их.

– Что думаете, девушки, найдём тут папоротник? Говорят, надо в полночь прийти, оголиться и ждать. И только той он откроется, чьё сердце любит, – сказала Варя.

– Нечистая это сила, вот что, Варя. Проклят будет тот, кто найдёт этот цветок, – cказала Алёна.

– Полынь или петрушка? – спросил звонкий девичий голос из глубины леса, а затем раздался смех.

Девушки притихли, взялись за руки и настороженно стали всматриваться в темноту леса. Погодя немного, они начали быстро собирать травы и цветы, решив, что это кто-то из местных веселится.

Настасья не хотела говорить подругам, чувствовала она что-то нечистое, плохое, враждебное. Боялась, что засмеют девки. Трусихой будут звать, потом и вся деревня узнает.

– Девки, за нами шёл кто-то? Смотри, сидит вон на пне, – Варя пальцем указала на женский силуэт, как раз в стороне, где они слышали хохот. – На Ваську похожа, а? Давно не видела её, но тут трудно ошибиться.

– Волосы вьются, носик курносый, пальчики на руках тонкие, – Алёна зажала рот рукой, глаза её выпучились. – Так она ж утопла, девоньки. В аккурат год назад на Купалу.

Девушки замерли и рты открыли. Сказать что-то хотели. Хотели, да не могли. Фигура девушки уже не сидела на пне, а медленно приближалась.

– Полынь или петрушка? – спросила девушка.

– Что? – только и смогли вымолвить девушки.

– Полынь или петрушка? – повторила девушка.

– Василиса, ты ли это? – спросила Настасья.

Девушка посмотрела Настасье в глаза, прищурилась, будто изучала. Затем втянула воздух и сказала так тихо, словно не говорила вовсе, чтобы услышала только Настасья.

– Тебе нужна полынь, – сказала и толкнула Настасью с такой силой, какая только богатырю даётся.

Упала Настасья на траву, сердце её бешено колотилось, словно хотело выбежать из неё. Туда, где спокойно и безопасно. Она жадно хватала ртом воздух, пыталась встать, да ноги не слушались.

Наконец успокоив дыхание и открыв глаза, Настасья увидела протянутую ей женскую руку. Она подняла взгляд и увидела Алёну. По телу пробежала тёплая волна облегчения. Настасья приняла руку помощи и поднялась. Рубашка её испачкалась травой, непросто будет её отстирать.

– Куда делась Василиса? – спросила Настасья.

– Скоро придёт и всё расскажет, – улыбнулась Варя.

– Когда вы успели венки сплести? Я потеряла сознание?

Девушки улыбнулись, да только не как раньше. Холодом от них веяло. И запах был другой. Настасья ясно помнила, как от Алёны пахло пшеницей, а от Вари – молоком. Сейчас было что-то другое. Неприятное, словно они в луже весь день сидели... Да и притихли они, даже Варька.

Так и шли девушки молча до самого места встречи с ребятами. А те уже и костёр разожгли, да такой, что страшно через него прыгать. Такой высокий и горячий, что пламя видно метров за десять из леса. Настасья сразу подошла к Ярославу, хотела рассказать, что случилось с ними, кого они повстречали в лесу, но за руку её взяла Варя и повела в хоровод. Настасья подумала: как странно, что ей так холодно. Костёр так и пышет жаром, но по телу бегут мурашки, и как будто замерзает она. И так грустно и одиноко ей стало, будто одна в белом свете осталась. И остаётся лишь уйти к остальным. Тем, которых давно уже нет. Не быть здесь одной.

Мысли об одиночестве резко оборвались, словно какую ткань с головы сняли, когда Ярослав потянул её в другую сторону, прыгать через костёр. Его рука была тёплой, крепкой. Настасье больше не хотелось грустить, она думала лишь о том, как бы им не расцепиться при прыжке через костёр, чтобы вместе остаться до конца их дней, чтобы счастье их не покидало. А какие детки у них будут! Красивые, стройные, крепкие.

– Настасья, а где твой венок? – спросил Ярослав.

Девушка отвлеклась от мыслей о будущем и поняла, что она не успела набрать цветов, и венка теперь нет, а идти обратно не хотелось.

– Вот, сестрица, держи свой венок. В лесу оборонила, – сказала Варя и протянула Настасье. Лицо Вари не выражало эмоций.

Настасья не хотела брать венок, но возвращаться в лес ей не хотелось куда больше. Ярослав сам взял и надел венок ей на голову. Девушке хотелось верить, что жених каким-то образом вложил в этот венок всю свою любовь, и она защитит её, если понадобится.

– Почему Варя протянула венок в полотенце? – спросила она парня.

– А мне почём знать ваши женские штуки? – он улыбнулся и потянул возлюбленную к костру.

Когда подошла их очередь, они прыгнули не задумываясь, словно делали это каждый день. Ярослав крепко держал руки Настасьи, и она была ему благодарна за это. Впервые за вечер она перестала бояться.

Долго ещё водили хороводы молодые, костёр стал опадать, когда веселье закончилось. Маленький островок праздника начинал пропадать.

– Ну что, пойдёшь венок свой пускать? – спросил Ярослав.

– Пойду, только подруг найду, – сказала Настасья.

– Они какие-то странные, уж не обижайся. Через костёр прыгать не стали, хотя к ним ребята подходили. К Алёнке Петька подходил, хотел предложить с ним бежать в другую деревню. Отвернулась молча и осталась стоять в тени деревьев. Да и пахнет от них тиной какой-то. Что там у вас в лесу случилось? Поругались из-за чего? – Ярослав выглядел обеспокоенным, держал руки любимой так крепко, будто не хотел от себя отпускать, в глаза заглядывал.

– Да, знаешь...

Девушка не успела договорить, как холодная рука резко вырвала её от Ярослава и повела к озеру.

– Ярослав, пусти невестушку погадать, судьбу посмотреть. Мы за ней приглядим, не волнуйся.

Не успел парень и слова сказать, как рука Настасьи выскользнула из его, и повели подруги её к озеру. Настасья шла молча, ничего не спрашивала, хотя вопросов было много. И постоянно чувствовался запах тины. Варя и Алёна довели девушку к озеру, отпустили её руки, а сами остались в стороне.

– Выпусти венок, Настасья, а мы сразу за тобой, – сказала Варя. Голос её звучал неестественно, будто из колодца говорила.

Настасья подумала, что подруг околдовали. Может, леший ругается за цветы, что они нарвали? В любом случае надо выполнить указание, вернуть венок природе. Так думала Настасья, пока подходила к краю озера. Сняла она свой венок и аккуратно положила на воду. Он поплыл сразу же, да так быстро, будто кто держал его под водой. Девушка уже хотела обрадоваться, что он плывёт быстро и ровно, значит, свадьбе и счастью быть. Венок остановился на середине озера, и Настасье показалось, что из воды высунулась рука и утянула его на дно.

Девушка невольно вскрикнула. А подруги стали подходить к ней, не давая прохода обратно.

– Говорили тебе, полынь нужна, а ты её и не заметила, – девушки хитро улыбались, словно провернули самое выгодное дело.

Настасья пятилась к озеру.

– Думала, обхитришь? Не сегодня, Настасья.

* * *

– Нас-та-сья!

– Ва-ря!

– А-лён-ка!

Ребята искали девушек по всему лесу, не было их, как сквозь землю провалились. Скоро светать начнёт, домой пора возвращаться, а они так и не вернулись. Парни решили разделиться и поискать в разных местах, чтобы быстрее найти беглянок. Ярослав направился к озеру.

Ночь на цыпочках отступала, приближалась тень рассвета. Ярослав без труда увидел женский силуэт у озера. Девушка прислонилась к берёзе и тихо что-то пела. Парень поспешил к ней. Может, неподалёку были и остальные девушки. Как только он приблизился к ней, её песнь оборвалась. Девушка обернулась. Узнал Ярослав знакомую улыбку, полные золота глаза, обрадовался.

– Полынь или петрушка?

Сердце парня словно остановилось, по спине побежали мурашки, и откуда-то повеяло тиной.

Егор Новиков

Санкт-Петербург

Ожившая память

Красно-жёлтые обрывки осени замелькали в памяти в последний момент. Той осени, когда мои эмоции и чувства стали настолько сильными, что выплеснулись из моей головы и материализовались в окружающем мире.

Впервые это произошло в солнечный сентябрьский день, юность горела неудержимым пожаром, разгоревшемся от ядерной смеси молодой крови и дешёвого портвейна. Уже тогда я начал понимать, что слишком ярко воспринимаю и ощущаю всё, что происходит вокруг. Эмоции от влюблённостей, разочарований и прочих реалий нашей жизни лились через край, переполняли буйную голову так, что казалось, она вот-вот лопнет.

В сомнительном состоянии я вошёл в продуктовый. Корзину брать не стал, денег хватало только на то, что уместится в руках, да и большего было не нужно. Проходя мимо консервации, почуял непреодолимое желание закусить банкой шпрот по акции. Так как руки мои были закованы в «ирландские наручники», я сунул шпроты в карман пальто с мыслью, что достану на кассе и рассчитаюсь. Но затуманенный разум подвёл, как и охрана магазина, про шпроты я на кассе забыл и ушёл, рассчитавшись лишь за бутылки. Уже дома, раздеваясь, я обнаружил плоскую баночку в кармане. Даже в том состоянии мне стало неловко, я ведь и не хотел красть, да и ходил в тот магазин каждый день. Тем не менее возвращаться не стал, решил: что сделано, то сделано.

Ранним утром, ближе к рассвету, я очнулся в холодном поту от жутких сновидений, что всю ночь мне транслировал отравленный мозг. И тут я увидел её. Сердце на секунду замерло, будто готовясь к тяжёлому забегу, а затем застучало ритмом барабанной бочки какой-нибудь метал-группы. Над кроватью стояла женщина. Она неотрывно глядела на меня, а её стеклянные глаза выражали какое-то хищное любопытство. Спутанные чёрные волосы свисали до пояса. Вечность, продлившаяся секунд десять, пока мы смотрели друг на друга, прервалась, когда она обнажила в улыбке зубы, среди которых не было никаких других, кроме клыков. Полный рот клыков. Она набросилась, стала грызть меня за ногу. От боли я истошно заорал, инстинкт самосохранения сыграл моментально, второй ногой я пнул её в голову и выскочил из комнаты. Адреналин заглушил боль ровно на то время, за которое я успел впрыгнуть в пальто и обувь и выбежать из подъезда. Она так и осталась в запертой комнате, и уже с улицы я видел её силуэт, наблюдающий за мной из окна.

Уже в травмпункте выгоревший за ночную смену врач, перематывая рану на ноге, спросил:

– Кто же тебя так погрыз?

Я немного подумал и коротко ответил:

– Совесть.

Я вышел, немного хромая, закурил и с дымом вдохнул прохладный утренний воздух. Этот воздух в сочетании с отчётливым осенним запахом бодрил и одновременно давал какое-то внутреннее тепло, дарил покой и умиротворение.

Мало кто знает, но тяжёлое похмелье после нескольких дней пьянства, а проще говоря, запоя, вызывает не только физическое недомогание, но и сильные эмоциональные качели. За минуту неуправляемая ярость может смениться слезами и – наоборот.

Домой возвращаться я боялся, поэтому решил пойти к своему лучшему другу. Автобусы ещё не ходили, алкоголь ещё не продавали. Руки охватил могучий тремор, не дававший толком даже набрать номер в телефоне. Я, достигнув пика раздражённости, бросил телефон об асфальт. Одумался, поднял. Разбил. Всё: проходящие люди с осуждающими лицами, машины, проезжавшие по дворам и не дававшие пройти, даже нерабочие наушники, и те, – разжигало во мне невероятный гнев. Глаза застилала кровавая пелена. Я свернул на тропинку между гаражами с тыльной стороны пятиэтажек. И там встретил его. Здоровенный мужик стоял на тропинке. Лицом один в один женщина-совесть. Глаза такие же стеклянные, но читалось в них не хищное любопытство, а лютая ненависть. Было ощущение, что ненавидит он конкретно меня, будто именно я когда-то сломал ему жизнь или разрушил семью. Не успел я опомниться, как уже лежал на земле и получал удары руками и ногами в голову. Поделать с этим я ничего не мог, физически я явно уступал этому существу, да и лютое похмелье давало о себе знать. Бил он яростно, от души, словно пытаясь впечатать меня в землю. И лишь когда я смирился со своим бессилием, заплакал от отчаяния и ужаса от близости смерти, он прекратил. Я открыл глаза, огляделся. Вокруг никого не было. Он буквально растворился в воздухе.

Сказать, что голова болела сильно, – ничего не сказать. Пульс зашкаливал и бил в перепонки, и эхо от этих ударов уносилось в глубь будто пустой черепной коробки: «Гнев... гнев... гнев...»

Я встал, отряхнулся. Отряхиваясь, лишь сильнее запачкал штаны кровью. Достал помятую тяжёлыми ботинками моего гнева пачку сигарет, распухшими губами ухватил фильтр. И снова дым вперемешку с осенним воздухом наполнили меня. Стало легче. Вот оно – лицо зависимости. Вещь, привычка, предмет зависимости облегчает страдания, но не избавляет от источника. Наслаждение временно, зависимость и боль – постоянны. Круговорот эмоций: боль – облегчение – вина – боль.

Вина...

Я встретил её уже на подступах к той заповедной цитадели, почти у дома друга. В том месте, где я в то утро искал спасения. Она стояла в парке, между двух осин. Красивая и одновременно ужасающая, словно сама жизнь. Я понимал, что произойдёт, пытался пройти мимо, отвернуться. Но не вышло. Я заглянул в её глаза. В них, будто на экране, мелькали кадры моей жизни. Кадры цвета старых фотографий – чёрно-белые, с желтизной. Лишь одно было цветным – кровь. Кровь, текущая из перерезанных вен брошенной девушки, кровь случайно застреленного парня во время службы. Кровь, в которой по локоть были измазаны мои руки. И это была уже не моя кровь.

Она медленно подошла, не отводя своих завораживающих глаз-экранов. Взяла за руку. Второй рукой достала лезвие и нежно перерезала мне горло.

Я лежал, захлёбываясь кровью на холодной земле. Глотал в последний раз осенние запахи, но в этот раз они смешались с металлическим привкусом красного фонтана, что хлестал из горла во все стороны. Жил ярко, умер молодым. Только ярко – не значит правильно. Память ничего не смогла мне предложить перед смертью, кроме вины.

Глеб Океанов

Москва

Двуличие господина Сент-Клюдо

Богемия, тысяча четыреста тридцать девятый год, октябрь.

Молодая уличная торговка собирала товары: травы, овощи, мясо и прочее – вечер всё-таки, вот-вот и совсем стемнеет. Перенесла на телегу кувшины с молоком, прогнала мух, облепивших копчёности, как вдруг разглядела в полумраке чей-то силуэт.

Незнакомец медленно ступал по улице со стороны восточных ворот. В руке он держал трость, хотя не хромал. Он точно нездешний, ведь торговка знала всех городских и опознала бы любого в темноте по звуку харчка.

Девушка решила подождать, не подойдёт ли к её прилавку таинственный запоздалый гость, но тот остановился напротив неё поодаль. Он прищурился и, ничего не разглядев, двинулся дальше, постукивая тростью по земле.

– Эй! – окликнула тогда торговка господина. – Эй, вы! Сюда подите!

Путник остановился, обернулся, ещё раз прищурился в её сторону. Увидев её наконец, он радостно всплеснул руками, картинно хлопнул по лбу и направился к прилавку.

Чужак оказался седобород, а под плотной добротной накидкой его виднелся явно дорогой костюм из яркой ткани. На шее висела толстая драгоценная цепь, а ручка трости оказалась с позолотой. На седую голову путник нахлобучил берет.

Девушку сразу заинтересовало, чего вдруг этот господин вошёл в город на своих двоих без лошади, как на ногах держится после такого пути, как не замёрз насмерть в их краях и как его волки на здешних тропах не сожрали. Теперь к её удивлению добавился ещё вопрос: как такого приметного путешественника никто по дороге не ограбил и не убил? Быть такого просто-напросто не может. Что-то тут нечисто.

«Кто бы это мог быть? – думала девушка. – Кто-нибудь из соседних князей, тронувшийся умом и отправившийся шататься среди простого люда? Может, некий придворный, тайно пришедший сюда с какой-либо проверкой, но не знавший, что простой народ таких платьев не носит? А быть может, и нечисть какая...»

– Добрый вечер, господин, – с улыбкой обратилась она к незнакомцу.

Чужак смутился, стянул с поклоном с головы берет и опёрся на трость.

– Да какой же я господин? – спросил он.

– У вас есть хозяин? Вы раб?

– Все мы чьи-то рабы... – улыбнулся путник.

Девушка сложила руки на груди и шумно выдохнула, выпятив губы. Она уже жалела, что понадеялась на щедрость причудливого путешественника, хотя уже могла бы привязывать лошадь у своего дома.

– Господин путешественник изволит приобрести что-либо в моей лавке после долгого путешествия и на сон грядущий?

Господин путешественник кивнул и нагнулся к товарам, поглаживая козлиную бородку. Он явно никуда не торопился, а изо рта у девушки уже шёл пар. На небе тем временем набухало блюдце луны, словно губка, наполняясь окружающей тьмой.

– Что это у вас тут? – указал он на тёмный кувшин в корзине.

– Вино. Красное.

Путник открыл рот, чтобы задать ещё какой-то вопрос, но девушка его перебила:

– Хорошее. Рекомендую.

Незнакомец ласково улыбнулся:

– Что ж, значит, беру этот кувшин с вином, – указал он пальцем, а потом чуть в сторону. – И эту лепёшку.

Торговка перегнулась через прилавок, кряхтя, как крохотная миленькая старушка, взяла корзину с вином и положила туда лепёшку.

– С вас пять монет.

Путешественник подвинул накидку и снял с ремня звенящий и тяжёлый кожаный кошель. Поелозив в нём пальцами, он выудил оттуда несколько блестящих в лунном свете монет.

– Я могу потратить лишь четыре, – промямлил он.

Девушка от возмущения забыла, как моргать.

– Да кто вы вообще такой?

В её светлой крестьянской головке всё это не умещалось. Пришедший на своих двоих богатей, в дорогом платье и с полным монет кошельком, который жадничает одну монету за скисшее вино и сухую лепёшку. Что-то здесь точно нечисто.

– Я даже не знаю, как на это отреагировать, – усмехнулся он. – У тебя просто манера так общаться с незнакомыми или я слишком хорошо подумал о тебе вначале, а на деле ты – просто невоспитанная хамка?

– Так вот, господин!.. – вспылила молодая торговка. – Я уже давно должна была собрать товар и идти домой, но я увидела вас и решила дождаться. Наверняка одинокий пеший путник после долгой дороги не обойдёт стороной мою лавку – что я зря торчу тут, почти что за чертою города? Чтобы первой встречать гостей, что идут с Востока. Так что я вас ждала и ждала, пока вы плелись прогулочным шагом, будто не морозный вечер на дворе, а ясный день. Я и так за сегодня устала, а по вашей милости ещё и продрогла до костей. Так что окажите милость, не будьте старым жадным козлом и купите уже хоть что-нибудь у бедной девушки.

– Где ты живёшь, дитя? – вдруг спросил он со всё той же обходительной улыбкой.

– И думать не смей, старик. Твоя похоть будет стоить тебе зубов.

– Хех. Я не к тому веду. Моё имя Сент-Клюдо. Э... Господин Сент-Клюдо, – поправил он себя. – Видишь ли, милая, я – странствующий сказитель, попал в ваши земли через Московию и Валахию. Я много лет живу и многое видел: жутких демонов Востока, мудрых говорящих птиц, прямоходящих ланей-людоедов и даже... – он приглушил голос и наклонился к торговке, та тоже подалась к нему, – и даже проклятых, что ходят задом наперёд, не зная, где они уже были, а где им только предстоит побывать, что уже сделали, а что ещё только будет содеяно, а главное – родились ли они или вовсе успели умереть.

Девушка сначала вздрогнула, а потом улыбнулась, в душе посмеявшись над собой же – так легко её напугали россказни чудного старика.

– Просто я давно обратил внимание, деточка, что многие готовы щедро платить, лишь бы услышать мои рассказы. Так что я тут подумал, быть может, я мог бы оплатить твои товары моими удивительными историями?

Девушка задумалась: в их захолустье такой расклад действительно имел смысл.

– Я живу в таверне, принадлежащей моему отцу, – сухо сказала она и добавила для весомости: – Со старшими братьями. Вон, – указала она в сторону. – Иди к последнему горящему в городе факелу, остановишься у нас. Расскажи моему отцу то, что рассказал мне, а завтра ты поведаешь нам и всем постояльцам свои удивительные истории.

Сент-Клюдо кивнул и протянул к торговке руку. Та передала ему корзину и не взяла взамен монеты, решив, что на сегодня с него хватит и того, что он останется в таверне её родителя.

Тут они оба заметили, что огонёк факела, что висел над таверной, вдруг сдвинулся с места и направился к ним. Юная торговка и путешествующий сказитель молча и в напряжении выжидали, кто же к ним направляется. Торговка подумала сперва, что это отец пошёл её искать, оставив обслуживание поздних гостей на одного из сыновей, но тут обратила внимание на трость.

Подошедший к лотку человек поднял выше факел и осветил присутствующих. У девушки отнялся дар речи: очередной подошедший к её лавке человек с тростью оказался тем же самым господином Сент-Клюдо. Теперь их перед нею стояло сразу двое.

– Оу, – изобразил удивление второй Сент-Клюдо. – Я вижу, мы тут уже были. Какая неловкость... А это, по всей видимости... – он показал на кувшин в корзине своего двойника.

– Вино. Красное. Хорошее. Она рекомендовала, – ни капли не удивившись себе самому, отрекомендовал первый Сент-Кюдо.

– Не, – двойник махнул рукой. – Бормотуха. То-то нам память отшибло, что мы сюда уже подходили.

Он без спроса взял с прилавка яблоко и надкусил, а затем прибрал ещё один кувшин с вином, запихнув под мышку.

– В той таверне, – он указал за спину, – с которой факел, нам лучше не останавливаться. Ну, теперь-то понятно почему.

Он собирался уже уйти с нагло взятым провиантом, но ещё бросил вслед:

– А ещё лепёшку эту прожевать невозможно, лучше взять сыру.

– Я так понимаю, нас никто не видел? – крикнул ему в спину первый Сент-Клюдо.

– Никто! – крикнул издали второй.

Вошедший некоторое время назад в город через восточные ворота господин Сент-Кюдо медленно перевёл взгляд исподлобья на девушку-торгашку, совсем ещё девчонку, со светло-русыми длинными волосами из-под чепчика, с красивым лицом и чистой кожей. Совсем ещё юную и невинную. В данный момент сотрясающуюся от ужаса.

– Деточка, мы не имеем ни малейшего желания тебя убивать... Эх, – он тяжело вздохнул. – Но прошлое не изменить.

Сент-Клюдо вытащил нож.

Татьяна Прихожан

Хабаровск

Истории одного дня и одной ночи

Священный огонь. Финал

Соня сбилась с дыхания и со счёта кварталов, которые они пробежали, спасая свои жизни от преследователей. Жнец не отставал. Опьянённая возможностью заполучить сразу две бесценные души в личную коллекцию одним ударом, Жатва осатанела от счастья. Чувствуя, что Соня слабеет с каждым метром, Мартин сбросил на ходу её сумку и, перекинув девушку через плечо, продолжил бежать.

– Чего он добивается, петляя, как заяц? – пронеслось в голове разгорячённой Жатвы.

Преследователи понимали, что беглецам конец.

– А вот чего, старая карга, – раздался насмешливый голос в голове жнеца, и Мартин торжествующе указал на восток.

Пламенеющий диск солнца медленно поднимался в небе. Жатва грязно выругалась. Над её головой послышался шелест крыльев. Лидия спикировала прямо на жнеца и, повалив Жатву, придавила её к земле ногой. От образа беспечной девушки не осталось и следа. Перед жнецом предстал грозный Ангел с пылающим мечом. Лидия вырвала из трясущихся рук старухи секатор и отбросила прочь. Жатва корчилась и задыхалась от давления, с которым Лидия давила ей на грудь. Макси и Зульфи попытались отступить в тень, но Мартин им не позволил.

– Стоять, жалкое отродье! – грозно скомандовал он, и они беспомощно застыли на границе тени и света. Мартин бережно опустил Соню на землю, и она опёрлась о стену, чтобы не упасть. Ей никак не удавалось восстановить дыхание.

– Как ты посмела? – взревел Ангел и ударил Жатву по лицу плоской стороной меча. Жатва взвыла от боли, а на её щеке мгновенно выступил чёрный ожог. Лидия брезгливо тряхнула мечом, чтобы сбросить прилипший к лезвию кусок обугленной кожи. – Мерзость.

Справа раздался протяжный вой. Лучи восходящего солнца медленно съедали тень, которая падала на Макси и Зульфи, постепенно их поджигая. Мартин ухмыльнулся, а Соня в ужасе зажала рот рукой. Ощутив состояние внутреннего смятения девушки, он посмотрел ей прямо в глаза и твёрдо сказал:

– Они поступили бы с нами гораздо хуже. Поверь мне.

Сама не зная почему, Соня вцепилась ему в рукав. Мартин погладил девушку по голове и мягко отстранился. «Сначала надо с этим покончить», – прозвучал голос в её голове. Вой от сгорающих заживо Зульфи и Макси становился сильнее.

– А ну заткнулись, адские псы! – мощная волна безмолвного приказа чёрного махаона прокатилась от стен и накрыла жертв с головой. Вой мгновенно прекратился. Вонь от горящей плоти становилась невыносимой. Соня старалась не смотреть в сторону пылающего у стены костра и корчившихся в нём безмолвных тел, но не могла отвести взгляд.

– Пощади! – затравленно прохрипела Жатва.

– Ты сама виновата, – с этими словами Лидия одним точным ударом отсекла голову жнеца вместе с капюшоном. Голова Жатвы с выпученными от страха глазами покатилась по улице, оставляя за собой грязный вязкий след. Лидия пнула обмякшее тело и обтёрла потухшее острие меча о мешковину жнеца.

Соня никогда ещё не видела Лидию в такой ярости. Собственно, она никогда не видела Ангела в бою. Лицо Лидии не смягчилось, когда она медленно пошла прямо на них.

– Она теперь со мной, – услышала она мысленное обращение Мартина к Лидии. – Два махаона не могут быть вместе. Ты знаешь правила, Мартин. Я благодарна, что ты защитил её, а теперь уходи.

– Нет, – раздался твёрдый ответ, почти приказ.

– Ты не смеешь приказывать Ангелу, махаон! – Соня всем существом ощутила гнев Лидии.

– А ты не можешь её забрать у меня. Таков Закон. Две равные части одного целого. Как и было изначально, до разделения, – спокойно парировал Мартин.

– О чём вы вообще говорите? Я ведь, между прочим, тоже здесь и всё слышу, – вмешалась в разговор Соня и встала между ними. Глядя на Соню, Лидия немного смягчилась.

– Вы не сможете пройти через Божественный огонь врат. Погибнете оба. Никто не смог до вас. Почему ты решил, что она – та самая утраченная часть? – устало обратилась она к Мартину.

– Я это чувствую. Она тоже. Мы – одно. Просто у неё мало опыта этой жизни и совсем нет воспоминаний из прошлых. И она думает, что влюбилась в меня.

Соня возмущённо развернулась к Мартину. Напряжение последних часов дало о себе знать, и плотину её смирения прорвало.

– Да что ты такое несёшь?!

Вместо ответа Мартин схватил её за плечи и притянул к себе. Он слегка коснулся губами её лба над переносицей, и Соня очнулась. Перед глазами замелькали лица, события, числа. Внутри девушки начался обратный отсчёт. Бесчисленные прожитые жизни проносились вихрем киноленты перед мысленным взором. Соню замутило. Она хотела вырваться, но Мартин не намерен был прекратить пробуждение. Внезапно она всё осознала. Почувствовала, как их рассекли надвое в самом начале времён и обрекли на бесконечные и болезненные скитания в поисках друг друга. На вечность в боли и одиночестве – судьбу чёрных махаонов. Девушка пронзительно закричала и потеряла сознание.

* * *

Лидия открыла запечатанные врата. Их окатило обжигающей волной Божественного пламени. Соня смело взяла Мартина за руку, и они, не оборачиваясь к Ангелу, отважно шагнули во врата. Лидия замерла, напряжённо ожидая развязки. Две тени в танцующих языках пламени медленно сливались в одну.

Впервые за всю свою долгую жизнь Ангел заплакал.

Дмитрий Сарвин

Санкт-Петербург

Дети кукурузы

Разорвав ватное одеяло облаков, на небосклоне появился мертвецки бледный лик Луны. Впалыми глазницами спутник Земли уставился в окружающий мрак. Где-то там, внизу, в душной августовской ночи мирно спал совхоз с говорящим названием «Весёлая жизнь».

Матерясь и подпрыгивая в скрипучем водительском кресле, Василий вёл грохочущий трактор по разбитой дороге, проходящей через кукурузное поле. На половине пути мотор заглох. Сабелькин покрутил ключ в замке зажигания, подёргал подсос, включил-выключил фары, но всё было тщетно, трактор не желал заводиться. Василий вылез из кабины и осмотрелся. Тихо и темно. Открыв моторное отделение, он заглянул в разгорячённое нутро МТЗ-50.

Провозившись сорок минут в попытке оживить стальную машину, Василий поправил засаленную кепку на вихрастой голове и, глядя на заглохшую «Беларусь», витиевато выругался цитатой из своего любимого фильма:

– Будь проклят тот день, когда я сел за баранку этого пылесоса! Выродок в славной семье двигателей внутреннего сгорания! Да отсохнет его карбюратор во веки веков!

Пнул переднее колесо и, засунув грязные руки в карманы коричневых штанов, гордо пошёл пешком.

– Утром приеду сюда с Ржавым, и мы разберёмся... – Сабелькин зевнул и прибавил шаг.

Через полкилометра, которые он пропылил в гордом одиночестве, Василий наткнулся на председательский уазик. Корпус машины молчаливо притаился, заехав передними колёсами в зелёную изгородь кукурузы.

– Однако!

Василий заглянул в салон. Ключи были в замке зажигания. Сабелькин потрогал капот.

– Хм, горячий. Значит, приехал совсем недавно. Становится всё интереснее и интереснее!

Вася осмотрелся. Председатель Фёдор Андреевич в обозримом пространстве не наблюдался.

– Может, и у него моторчик заглох? Или ворует чего, пока все спят... С него станется! Хе, нужно посмотреть.

Сабелькин, стараясь не шуметь, углубился в кукурузное поле. Пройдя несколько метров, он услышал ритмичную возню и стоны.

Ещё несколько метров, и ему открылась такая картина: в лунном свете на примятых стеблях кукурузы две толстые туши страстно стонали, предаваясь утехам любви.

Вася смутился и уже собрался незаметно ретироваться, но в этот момент председатель перестал пыхтеть, поднялся с бухгалтерши, которую Сабелькин знал как Маргариту Павловну Мин, и, воздев руки к тёмным небесам, зычно выдохнул:

– Ом! Ыгш асаракш!

Сабелькин удивлённо уставился на председателя. Он смотрел во все глаза, но не на толстое лицо Фёдора Андреевича с большим пористым носом, он смотрел ниже. Туда, где заканчивался волосатый живот и начинались ноги. Василий не мог оторвать свой взгляд от светящегося... Да-да, именно светящегося мужского достоинства председателя. Ужас обуял Сабелькина, и он, чувствуя, как волосы встают дыбом, заорал:

– Сатана-а-а-а! – и бросился наутёк, сшибая длинные стебли кукурузы.

– Сабелькин, стой! – перекрикивая визг Маргариты Павловны, закричал председатель.

Вася бежал не разбирая дороги, листья кукурузы хлестали его по лицу, били по рукам и ногам, а позади шумно дышал Фёдор Андреевич, бросившийся за ним в погоню.

Сабелькин выскочил на дорогу, затравленно осмотрелся и, увидев «бобик», побежал к нему. Резко распахнул дверь, прыгнул на водительское сиденье и завёл машину. На дорогу выбежал голый председатель совхоза.

– Свет да победит тьму!

Василий размашисто перекрестился и включил фары.

– Сабелькин, не дури, – крикнул Фёдор Андреевич, прикрывая глаза рукой. – Выйди из моей машины, поговорим...

– Нет, писюлявый демон, ты меня не проведёшь... Убирайся в свою преисподнюю, к чертям собачьим!

Василий выжал сцепление, рывком переключил скорость и вдавил педаль газа. «Бобик» заревел, его колеса с проворотом крутнулись, и машина рванула с места. Председатель испуганно вскрикнул, по-бабьи всплеснул руками и побежал прочь. Машина, набирая скорость, неслась за ним, освещая фарами его жирные бока и блестящий от пота зад.

Чувствуя надвигающуюся опасность, Фёдор Андреевич прытко отскочил в сторону, скрываясь в густо растущей кукурузе. Василий крутанул баранку, заставив председательский уазик последовать за бегущим. Машина влетела на поле. Спелые початки забарабанили по капоту, по фарам, брызги кукурузного сока и ошмётки листьев попали на лобовое стекло.

Василий включил дворники, но они только ухудшили ситуацию, размазав всё по стеклу.

– Кукуруза, мать её, царица полей! – ругался Сабелькин, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть сквозь белую поволоку на стекле. Он крутил руль, кидая машину то вправо, то влево, но всё было тщетно – Фёдор Андреевич словно растворился в кукурузе.

Уазик вновь выскочил на дорогу, его передние колеса наехали на какой-то бугор, машина подпрыгнула и в следующее мгновение влетела в глубокую яму. Эту яму жители посёлка знали очень хорошо, у неё даже было свое название – Пасть дьявола.

Уазик ударился о заскорузлый край Пасти так сильно, что капот встал горкой, движок страдальчески захрипел, сплюнул буро-маслянистой мокротой и заглох навечно. Василий Сабелькин, словно пуля, разбив лобовое стекло, вылетел из машины. Ударившись об ухабистую дорогу, он несколько раз перекувырнулся и скатился в кювет.

Последнее, что увидел Василий, теряя сознание, было фосфоресцирующее свечение, которое приближалось к нему, а затем он словно провалился в холодный мрак деревенского подвала.

Летняя ночь жадно вцепилась своими грязными ногтями в раскинувшиеся сельскохозяйственные поля, стараясь изо всех сил не пустить на небосклон рассвет. Но силы её были на исходе, и посветлевший горизонт уже окрасился розовым. Вдалеке, где виднелись тёмные дощатые домики, закричал первый петух, оповещая окрестности о прибытии нового дня.

Наступил день, потом пришёл другой, а через месяц судья в чёрной мантии, еле сдерживая смех, спрашивал у председателя совхоза, стоящего в зале суда на месте ответчика:

– Если я правильно понимаю ситуацию, товарищ Сабелькин принял вас, Фёдор Андреевич, за некое оккультное существо, потому что в тот момент на вас был надет светящийся кондом?

Председатель, багровея толстыми ушами, кивнул и уточнил:

– Шурин из ГДР прислал... Фосфоресцирующее...

– Что?

– Я говорю, фосфоресцирующее... Из ГДР...

Все присутствующие в зале суда грохнули от смеха. Судья, не в силах больше сдерживаться, закрыл лицо бумажной папкой и разразился истерически хохотом, импульсивно дёргая под столом худыми ногами. Потом положил папку на стол, вытер подступившие от смеха слёзы и, сделав серьёзное лицо, постучал судейским молоточком, призывая всех к тишине и порядку. Судебное заседание продолжилось.

После оглашения приговора Возюткин Николай Львович, городской судья, который вёл дело, подозвал к себе председателя и, перегнувшись через стол, тихо спросил:

– Андреич, только между нами, хорошо?

Председатель кивнул.

– Ты своего шурина попроси прислать для меня ещё штучек так десять этих, ну... чтоб светились...

– Сделаем.

– Ну и славно, там-пам-пам!

Судья игриво подмигнул Фёдору Андреевичу и скрылся за служебной дверью.

Василий Сабелькин получил три месяца условно за порчу государственного имущества и штраф в размере месячного оклада.

Пришла осень. Дожди размыли дороги, превратив их в серо-бурую кашу, изысканно приправленную золотыми листьями. Промозглую слякоть сменили холода, и на убранные кукурузные поля лёг первый снег. Ветер весело гонял по небу лохматое стадо сизых туч, затем на все лады свистел через расчёску лесополосы, а потом долго вился усталой позёмкой на дороге.

Тёмный силуэт Сабелькина, стоящего на ветру, походил на одинокий знак вопроса, поставленный посреди огромного белого листа бумаги. Василий был на том самом месте, где он августовской ночью неожиданно застал председателя с бухгалтершей. И всё теперь в этой ужасно глупой истории казалось логичным и простым, но вот...

Вася поёжился от холода, поправил на шее колючий шарф, посмотрел по сторонам, вздохнул и, не найдя ответа, пошёл к своему трактору, пыхтящему вдалеке.

А из лесополосы вслед ему долго смотрело странное сгорбленное существо, оно шевелило потрескавшимися губами, повторяя одну лишь фразу:

– Ом, ыгш асаракш!.. Ом, ыгш асаракш! Ом, ыгш асаракш!..

Юлия Чепухова

Сызрань, Самарская область

Любопытство страшнее смерти...

Джейс был подмастерьем у колдуна в царском замке. Никто не замечал его – таким тихим и неприметным был юноша. Но Джейс видел и слышал всё. Сплетни и шепотки, интриги знати и секреты высших чинов. Если бы только все узнали об этом, Джейс не прожил и полдня, растерзанный за тайное.

Работа юноши заключалась в добывании целебных растений и прочих ингредиентов для зелий колдуна. Благодаря этому Джейс знал город и всю его округу как свои пять пальцев. Он знал обо всех тайных тропках в лесу, о каждом безопасном проходе в горах, о каждом злачном доме в городе. Он знал многое, но никто не знал о нём. Джейс был тенью при жизни. А ведь не зря говорят, что в тихом омуте чертей полно. Так и с нашим героем. Его порок – это неуёмное любопытство, что и стало в конечном счёте его погибелью.

Знал Джейс один секрет. Колдун каждую ночь поднимался в Старую Башню, думая, что об этом никто не ведает. Там, наверху, как поговаривали люди, когда-то жила в заключении принцесса. И правитель той эпохи страшился, что девушка, не смирившись с участью невольницы, выбросится из окна.

Поэтому с того времени на высоких окнах красовались кованые решётки.

Но это было очень давно, теперь же в башне скапливался всякий хлам: изобретения мага, пришедшие в негодность, мебель, что устарела и больше не услаждала взор придворных. И раз там не было ничего стоящего, зачем колдун ходит туда? Джейс не мог больше терпеть эту тайну и решил всё разузнать сам.

Как-то ночью он выкрал ключ у спящего старика. Спотыкаясь от страха быть обнаруженным и предвкушая неизвестность, Джейс крался в темноте к Старой Башне... Вот и лестница. Юноше удалось миновать стражу незамеченным, как и всегда. Поднимаясь всё выше на негнущихся ногах, Джейс то и дело останавливался и прислушивался: не бросились ли за ним в погоню все жители замка?! И правда, у страха глаза велики... Но вокруг не было никого. Его окружали лишь мрак, тишина и саваны паутины, безмолвные ткачи которых прятались по углам.

Лестница круто взвивалась вверх тёмной зубчатой лентой. Ступени раскрошились от времени, и подъём давался с трудом. Взобравшись на верхнюю площадку, обливаясь потом и судорожно втягивая воздух в лёгкие, Джейс ощущал себя покорителем горы. Перед ним предстала огромная ржавая дверь. Но когда юноша вставил ключ в замок, тот открылся без ожидаемого оглушительного скрежета – колдун позаботился об этом, смазав и замок, и петли.

Дверь бесшумно распахнулась, открывая зияющий, словно пасть чудовища, провал во тьму. Нервно оглянувшись, Джейс пожалел, что не прихватил с собой факел. Отступать же юноша не собирался даже под сенью страха, засевшего глубоко в его душе. Любопытство выиграло эту битву. Глубоко вдохнув, Джейс шагнул вперёд...

Серебристый лунный свет беспрепятственно проникал в зарешечённое окно, освещая комнату призрачной дымкой. Джейс быстро освоился в темноте и даже смог разглядеть скудную обстановку: узкую кровать, высокий тёмный шкаф и старый стол со стульями, что юноша когда-то видел в гостиной замка. Ничьего присутствия Джейс не заметил и в удивлении почесал затылок. Из-за чего же так секретничал придворный маг?!

Еле слышный шорох заставил замереть все мысли в его голове. Джейс даже дыхание затаил, медленно оборачиваясь. Разглядев источник звука, юноша был поражён. В углу комнаты, подальше от окна и двери, к стене крепились массивные цепи. Они были новыми, о чём говорил блеск стали, сверкнувший в лунном свете. И эти оковы удерживали кого-то хрупкого и маленького. Джейс порывисто сделал шаг к пленнику, и тот испуганно поднял голову, открывая глаза...

Светлые... Такие светлые, лавандовые, сверкающие серебром непролитых слёз, они, казалось, были непомерно велики для столь маленького и прекрасного личика под тяжёлой шапкой длиннющих тёмных волос. Нет, не просто темных... Один локон лежал на каменном полу в лужице лунного света и был цвета крови. Не рыжие, а темнее, с красным отливом. Джейс, заворожённый неземной красотой, сделал ещё шаг. Создание во тьме трепыхнулось и вскочило на ноги.

Девушка! Пленницей была девушка. Её стройное тело облегали грязные лохмотья, почти не скрывающие округлые изгибы груди и бёдер и сливочную белизну кожи. Волосы кровавой волной заколыхались вокруг неё, скрывая от чужого взора до самых колен.

Девушка испуганно вжалась в стену и в отчаянной попытке освободиться дёрнула цепь... Оглушительно для такой тишины лязгнул металл о камень. Этот жест привёл Джейса в чувства. Как можно держать такое сказочное создание с маленькими рожками на голове и столь невинными глазами в заточении?!

– Тише, тише... – как можно ласковей прошептал Джейс. – Я не обижу тебя! Я пришёл помочь... Освободить тебя...

Девушка тут же замерла и вскинула на него свой пронзительный взгляд. Теперь её лицо оказалось в тени, и Джейс не мог видеть торжествующей улыбки. Красота девушки завораживала, манила к себе, в ноздри врывался её чарующий запах ночи. Джейс не осознавал, что делает. Он подошёл ближе, так близко, что мог дотронуться пальцами до шёлка волос и бархата кожи... Но пленница не позволила ему этого.

Она протянула к нему руку, ни на секунду не выпуская юношу из плена своих колдовских глаз. И Джейс покорно вложил свою в её маленькую ладошку, наслаждаясь всего секунду нежностью девичьей кожи.

А потом всё резко изменилось. И освободитель превратился в пленника. Девушка с поразительной силой притянула Джейса к себе. Вот тогда наш герой понял, что что-то здесь не так. Не будет сильный колдун удерживать столь хрупкое создание на цепи подальше от людских глаз. Но для подобных откровений было уже слишком поздно...

В лунном свете сверкнули длинные белоснежные клыки, и пленница укусила Джейса в шею. Сильно, с жестокостью разрывая мышцы и вену. Кровь хлынула в её рот, заставляя дитя ночи урчать от удовольствия. С каждой каплей, с каждым глотком она обретала силу, а Джейс терял жизнь. Слабость охватила его тело, чернота заволокла разум, и, прежде чем полностью опустошённым упасть на каменный пол к ногам красавицы, чьи глаза сейчас алели, словно закат, Джейс увидел вбегавшего в комнату колдуна.

– Нет! Что ты натворил, несчастный?! Ты освободил...

– Да! – нежный голос пленницы был подобен пению ангелов для умирающего Джейса. – Он освободил меня, старик! Меня – дитя ночи, создание Ада, демоницу Лилит, что посмел вызвать ты и удерживать голодной и слабой ради своих чудовищных опытов! Ну что ж... теперь мой черед поиграть...

С противным скрежетом металл цепей был сорван с хрупких запястий и лодыжек, словно цветочные венки. А после колдун и пискнуть не успел даже простейшее заклинание, как полетел с лестницы вниз со сломанной шеей и зияющей дырой в груди. Вырванное, все ещё трепещущее сердце демоница презрительно кинула на пол и раздавила своей босой ногой, после чего сладко потянулась и облизнула кровь с пальцев. С шумом расправились чёрные крылья за её спиной. Как же здорово обрести свободу вновь! Ещё лучше, когда она дарована по наивности...

Мальчишка получил сполна за своё любопытство, да и колдун больше не должен ей ничего. Что ж, пора вернуться в мир людей. Вновь сеять хаос и смерть!

Сильным ударом ноги демоница вышибла решётку из окна и тёмной тенью устремилась в ночь...