Невидимый

Поздним зимним вечером она бежала через парк с работы домой, холодный ветер, казалось, проникал прямо в душу, снежинки, словно маленькие лезвия, кололи щёки и глаза. Она грустила: вчера её предал любимый человек, сказав, что любит другую. Да и на работе было не лучше: давили, требовали, кричали. Так и хотелось убежать на край земли, выкинуть телефон, просто слушать тишину и быть самой собой, ни под кого не подстраиваясь, оттачивая навыки дипломатии и дежурно улыбаясь тем, кого просто хотелось от души послать к чёрту.

«Деньги, деньги, деньги. Такое чувство, что все сошли с ума, они стали средоточием мира, – думалось ей. – А хочется просто жить и наслаждаться жизнью, ловя каждый момент и радуясь первому солнечному лучу, а не жить на работе в формате „надо“ и „обязан“ не замечая ничего вокруг, едва помня себя...»

В парке грустили засыпанные снегом аттракционы да берёзки, согнувшиеся под порывами ветра, как будто сочувствуя девушке... Казалось, они безмолвно стонали, моля о пощаде: «Спасите!» Фонари, освещавшие главную аллею, как стражники, стояли, стараясь подарить ощущение безопасности, но им это с трудом удавалось. Стало тихо, внезапно погасли фонари, погружая всё вокруг в кромешную тьму. Девушка, дезориентированная в пространстве, остановилась: «Куда идти? Куда бежать?» Сзади послышались шаги, включился фонарь, находящийся недалеко от неё. Она обернулась, следы на снегу были видны отчётливо и приближались к ней. Она хотела сбежать, но не смогла сделать и шагу. «Что происходит?» – мелькнула мысль, красивые карие глаза расширились от ужаса, хотелось закричать, но она не могла... Девушка почувствовала, что её обнимают, словно сжимая в тисках, но как ни странно, эти объятия навевали покой и умиротворение. Она расслабилась, хотя казалось, что это ей уже давно недоступно в спешке и суматохе дней, которые будто со скоростью света сменяли друг друга.

У Невидимого было горячее дыхание...

Напевая песню, больше похожую на урчание, он приблизился к шее... В какой-то момент повеяло ледяным холодом и выключился фонарь. Девушка пробовала пошевелиться, но не смогла. В шею как будто бы вонзились тысячи маленьких острых иголок, одновременно стало очень больно, силы покинули, и она, словно в замедленной съёмке, стала опускаться на землю, покрытую белым холодным ковром...

Невидимый выкачивал из несчастной жизненные силы вместе с кровью... «Возможно, он делал это во благо: вместе с жизнью уходили боль и отчаянье, больше никто не предаст и не обидит, – проносилось в её ускользающем от действительности сознании. – А это ли не счастье?»

Наступил рассвет, первые лучи зимнего холодного ясного дня обняли землю. Снегири, клевавшие на дереве гроздья рябины, увидели на белом снегу прекрасную девушку с длинными тёмными локонами, которые беспорядочно разметались. Она была бела как мел, но прекрасна как ангел, изгиб губ, как и алый цвет, – совершенен. На шее слева еле виднелись две алые точки. Большие карие глаза с длинными изогнутыми ресницами смотрели в небо, лицо озаряла счастливая улыбка. Ничто мирское её более не волновало...

«Спасибо...»

Нина

В старых домах живут не только воспоминания...

«Когда-то я лежала в этой кровати и мечтала наконец-то вырасти, стать взрослой... Не ходить в садик, а потом в школу!» – грустно улыбнулась Нина, уютно закутываясь в толстое ватное одеяло.

На стене перед её глазами висел старый бабушкин ковёр. В детстве она частенько водила пальцем по его извилистым узорам, прежде чем заснуть. Она представляла себе, что это запутанные дорожки в некоем лабиринте, а ей нужно найти самый короткий путь из темноты в светлую солнечную сказку. Она выучила их наизусть, когда вечерними часами пыталась заснуть у бабушки в гостях. «Теперь мне так не хватает всего этого! Не хватает бабули, очень не хватает!»

Старый дом вдали от центральной дороги почти совсем утонул в снегу. Нина проехала от главной трассы до деревни, а после поворота от сельского магазинчика остановила машину, чтобы не застрять в сугробе. Смеркалось – было уже 5 часов вечера. Увязая по колено в снегу, девушка еле доплелась до забора. Дальше, к крыльцу, и вовсе пришлось ползти на четвереньках. Хорошо ещё, что дверь открывалась вовнутрь.

С тех пор как не стало бабушки, они с мамой всё реже и реже приезжали сюда: шутка ли, больше 100 километров от города! Но вчера Нина решила наконец-то навестить старый дом – мама давно просила её съездить и посмотреть, всё ли хорошо. Закрыты ли ставни, не сорван ли замок, не течёт ли с потолка. Но всё оказалось нормально. Бабушкин дом хоть и начал дряхлеть и косить в сторону, но был ещё вполне крепок и пригоден для проживания.

Сумерки сгущались, пора было возвращаться домой – Нина не собиралась оставаться в деревне ночевать. Соседи давно уехали в город, и рядом никого из знакомых не было. Однако погода стала резко портиться. Сначала за окном грациозно закружились, затанцевали редкие снежинки, а потом вдруг налетел и пронзительно засвистел суровый февральский ветер. А ещё через каких-то 10 минут и вовсе разбушевалась, завыла, завьюжила метель. Ехать в такую погоду по безлюдной тёмной трассе было опасно. Завтра был выходной, и Нина решила остаться. Затопив печку, она долго смотрела на пляшущие язычки пламени, вспоминая дни, проведённые у бабушки в гостях. Её добрую улыбку, заботу, её ласковый голос. Нина достала из комода старый деревянный гребень, расчесала и заплела себе волосы, как её учила когда-то бабушка. Ей было уютно и удивительно хорошо. Как будто она вернулась в детство. И как будто бабуля была рядом...

Нина вздохнула и перевернулась на спину. Кровать привычно скрипнула. Снаружи, казалось, стало ещё хуже: ветер не затихал, снежные вихри метели превратились в настоящий буран. Девушка уже почти заснула, как вдруг услышала странный звук – будто что-то упало со стола. Нина насторожилась и открыла глаза. В комнате стояла непроглядная тьма. Она вдруг почувствовала, как лёгкий поток холодного воздуха, словно дуновение ветерка, коснулся её лица. За окном как будто застонали тихим жалостливым голосом. «Это ветер или мыши, – успокаивала себя Нина, натянув повыше одеяло. – Мне не страшно. Здесь никого нет. И не может быть».

Она пыталась подумать о хорошем и приятном. Вспомнила долгие летние вечера, когда бабушка читала ей сказки, рассказывала о разных лесных травах и кореньях, когда и как их собирать и сушить. Однако тревога и ощущение чьего-то присутствия нарастали. Девушку охватил озноб. В комнате опять что-то зашуршало. Странно, но даже сквозь шум бушующего ветра Нина отчётливо расслышала чьи-то медленные вкрадчивые шаги. Сердце опять заколотилось, как птица в клетке. Страх мгновенно сковал её руки и ноги. Нина как будто оцепенела – она лежала с закрытыми глазами и не могла пошевелиться. Теперь она уже явственно услышала звук передвигаемой чашки, оставленной на столе. Девушка попыталась унять ужас, взывая к своему разуму: «Дверь в дом закрыта, никого здесь нет, а призраки не топают ногами – они парят в воздухе. Мне всё это кажется! Надо меньше смотреть эти триллеры в интернете».

Но успокоиться у неё не получалось. Ледяные щупальца страха верно и безжалостно проникали в её сознание, оплетая и парализуя каждую клеточку её тела. Теперь она была уже уверена, что рядом кто-то есть. Оно стоит и смотрит на неё. Нина попыталась открыть глаза, но у неё ничего не получилось.

Внезапно ей стало трудно дышать. Ей показалось, что какое-то неведомое существо село ей на грудь и всей своей тяжестью вдавило её беззащитное онемевшее тело в кровать так, что каждый глоток воздуха теперь давался ей с невероятными усилиями.

«Бабушка! Помоги! Ты всегда меня защищала! Даже тогда, когда меня ругала мама!» – в отчаянии взмолилась Нина, стараясь перебороть панику.

Вдруг что-то произошло. За окном стало тише, свист ветра почти прекратился. Дышать стало намного легче. В комнате потеплело. Нина всё ещё лежала неподвижно и прислушивалась к слабым, еле уловимым шорохам. Ленивое безразличие и умиротворение пришли на смену ушедшему всепоглощающему ужасу. Ей даже показалось, что рядом кто-то беззвучно смеётся, и это не вызвало в ней ни страха, ни тревоги.

«Спокойной ночи, Нинушка! Спи! – тихо прошептал неведомый голос. – И не забывай, что в старых заброшенных домах живут не только воспоминания...»

«Бабуля...» – счастливо улыбнулась Нина и тотчас заснула.

Утро было солнечным. Ночная непогода сменилась лёгким морозцем и безветрием. Проснувшись, Нина долго лежала в кровати, вспоминая свои вечерние ощущения.

«Что это было?» – мучительно думала она. Несмотря на то, что она отлично выспалась, вставать не хотелось. Повалявшись ещё полчаса, Нина встала и подошла к столу. Чашка была на месте, а вот любимой бабушкиной расчёски почему-то не было. Нина всё обыскала, даже заглянула под стол и под кровать – старинный деревянный гребень бесследно исчез.

– Доброе утречко! – окликнул Нину возле магазина пожилой мужчина в меховой шапке и в валенках.

– Здравствуйте, дядя Коля! – радостно поприветствовала его девушка.

– Погостить приехала? А где мама? – спросил её сосед.

– Я одна, уже уезжаю. Вчера приехала, пришлось заночевать из-за непогоды.

– А чего бледная такая? Заболела?

– Нет, всё хорошо. Только сон вчера приснился страшный. Как будто душил меня кто-то, – пожаловалась соседу девушка.

– Да... Мара вчера разбушевалась! – покачал головой дядя Коля.

– Кто?

– Мара. Неужто тебе бабушка не сказывала? Мара злится: уходит её время, скоро весна наступает. Вот она и рыщет по старым избам, ищет себе жертву. Ты её видела?

– Нет, просто дышать было трудно...

– Это хорошо, что она тебе не показалась. Могла и до смерти запугать. Задобрить её надо было! – посоветовал дядя Коля. – Лучше вином красным. Или свежим мясом. А ещё лучше – кровью...

– Задобрить? Где ж я возьму свежее мясо? Я и ночевать-то тут не собиралась, – вздохнула Нина. – Вспомнила! У меня расчёска пропала! Старая, бабушкина! Она её очень любила!

– Так, видать, твоя бабка Татьяна и отдала её Маре. У Мары волосы длинные, косматые, неприбранные... Повезло тебе, девка! Заступилась за тебя Татьяна. Она хорошей знахаркой была. Меня мальчишкой с того света, можно сказать, вытащила, когда я заболел, – усмехнулся дядя Коля, закурив папироску.

Когда Нина выехала на трассу, вдруг резко «проснулся» телефон. Сообщения о непринятых СМС и звонках сыпались одно за другим. Девушка остановилась, вышла из машины и перезвонила маме.

– Нина, что случилось? Почему ты не отвечаешь?! – нервно прокричала в трубку мама.

– Мама, всё хорошо! Я в деревне ночевала, в бабушкином доме. Ты же знаешь, там связи нет. Не решилась ехать в такую сильную метель, – успокоила её Нина.

– Какую метель? Что ты выдумываешь? На улице тишина и спокойствие. Луна светила в полнеба. Я точно знаю – всю ночь не спала, тебя ждала!

– Странно, – проговорила девушка. – А здесь стихия разбушевалась. Ещё мне кошмар приснился. Как будто по дому кто-то ходит, а я пошевелиться не могу! С тобой такое бывало?

– Бывало! Конечно, бывало! В молодости. Это обыкновенный сонный паралич. Ничего страшного! С возрастом пройдёт! Ты на спине лежала? Так вот, больше так не делай! Давай возвращайся! Жду тебя! – прокричала мама в трубку.

– Еду, – коротко ответила Нина и села в машину.

«Если это был ночной паралич, то куда пропала расчёска? – думала девушка по дороге домой. – Видно, бабушка права – в старых домах живут не только воспоминания...»

Детский парк моих кошмаров

Уже почти двадцать лет детский парк небольшого городка средней полосы России стоял закрытым. Мощные чёрные неприступные кованые ворота, стянутые для большей надёжности между собой толстой цепью, на которой висело сразу три огромных замка, тщательно охраняли вход. Высокий, плотный, без единой щели трёхметровый забор венчал ряд смертоносной колючей проволоки. Некогда изящные вычурные красочные фигурки на металлическом заборе сплошь покрылись едкой ржавчиной, представляя в зависимости от освещения то крайне печальное, то чрезвычайно пугающее зрелище. Тут и там, чуть ли не через каждые несколько метров, на ограде встречались большие таблички, на которых крупными красными пугающими буквами виднелись следующие надписи: «Не входить! Опасно для жизни!»

После последних печальных событий, связанных с детским парком, прошло шесть лет, но все без исключения местные жители не переставали содрогаться, если им волей-неволей приходилось проходить мимо него.

Всё началось с несчастного случая, произошедшего восемнадцать лет назад, когда пожилая женщина попала под колёса детского паровозика, вёзшего по парку весёлую гурьбу вчера ещё совсем малышей, а сегодня уже счастливых и серьёзных, довольных и расстроенных первоклассников. Непонятно, как так получилось, но водитель миниатюрного состава не только не заметил промелькнувшее почти у самого его носа удивлённое лицо старушки, чьё тело мгновенно исчезло под колёсами, но и не обратил никакого внимания на крики множества людей, сообщавших ему об этом. Впрочем, возможно, это и не слишком удивительно, когда у тебя за спиной наперебой галдит орава громкоголосых маленьких первоклашек. Поезд протащил старую женщину пару десятков метров, прежде чем до старика-водителя дошло, что произошло, и он остановился. Разумеется, старушку спасти не удалось. К счастью, никто из детей также ничего не заподозрил и не заметил. А ужаснуться было отчего: бабушку знатно намотало на колёса, так что, даже когда толпа мужчин с трудом перевернула паровозик, старую женщину всё равно долго не удавалось отскрести и отсоединить от днища.

Об этом страшном инциденте быстро забыли, и уже спустя несколько дней паровозик как ни в чём не бывало вёз новую партию своих маленьких посетителей. Но на этот раз произошла действительно ужасающая трагедия.

Прямо под весёлые детские мелодии, раздающиеся из динамика аттракциона, из двигателя вдруг повалил густой дым. Спустя считаные секунды оттуда вспыхнуло яркое алое пламя, быстро распространившееся и на остальную часть паровозика. Именно в тот день по злому стечению обстоятельств владелец состава в целях безопасности оборудовал все сидения ремнями, которые плотно закреплялись на маленьких тельцах, не давая им не только вывалиться за борт и пошевелиться, но и самостоятельно отстегнуть себя. Огонь распространился настолько быстро и был такой страшной силы, что жар от него просто не позволял никому из заламывающих руки и дравших на себе волосы родителей и обычных прохожих приблизиться к нему. Все только метались в ужасе вокруг, а кто-то просто стоял и смотрел с округлёнными от страха глазами, из которых ручьями текли слёзы, как заживо горели старик-водитель и маленькие дети. Детские истошные вопли заглушались весёлой песенкой, продолжавшей доноситься из динамика паровозика. Высоко вверх клубами валил густой чёрный дым, разносившийся по всему парку вместе с отвратительным запахом горелого человеческого мяса. Детские косточки зловеще потрескивали на этом адском кострище, ничьих воплей уже не было слышно, и только всё такая же громкая, но словно уже потусторонняя мелодия продолжала разноситься по округе из динамиков паровозика...

После этого страшного происшествия парк на время закрыли. Владелец аттракциона был осуждён на пожизненное заключение. Как оказалось, ни одного планового техосмотра его детский локомотив не прошёл. Весь город пребывал в трауре, когда его потрясла новая трагедия, произошедшая с детьми.

В том самом парке были найдены мёртвыми трое детей. По-видимому, они перебрались через забор или, что было ещё легче, залезли в одну из дыр в нём. Так или иначе, причина смерти мальчишек так и не была установлена. Признаки насильственной смерти отсутствовали, в то время как глазницы малышей были пустыми. Глаза не были вырезаны, никаких кровоподтёков, даже малейшей царапины, они как будто просто... исчезли! Это странное обстоятельство, а также тот факт, что многие жители окрестных домов утверждали, что со стороны парка они время от времени начали будто бы слышать некие мелодии, напоминающие детские песенки, которые играли во время той ужасной трагедии в паровозике, привели к тому, что всеми любимое место отдыха было решено окончательно закрыть. Дыры в заборе были залатаны, но на этом всё и кончилось, никаких дополнительных мер безопасности введено не было, в городе и так большая нехватка бюджетных средств, заявил мэр.

В течение нескольких месяцев никто не осмеливался приблизиться к зловещему детскому парку. Но вот наступил день, когда пропал маленький мальчик, живший неподалёку. Его мать заявляла, что она только отвернулась на мгновение, а его уже не было рядом. Спустя несколько дней поисков малыша, на этот раз без языка и ушей, нашли там, где ещё недавно бушевал страшный пожар. И снова никаких признаков насильственной смерти, как и следов возможного убийцы. Не говоря о том, что, как и в первом случае, отделённые от плоти удивительным бескровным способом органы так и не были найдены. На этот раз администрация города снизошла до того, что повесила на хлипких воротах предупредительную надпись.

Как это ни странно, но этого хватило на достаточно долгое время, пока в районе заброшенного места, один за другим, снова не начали исчезать дети, которые, в отличие от первых двух случаев, вообще так и не были найдены.

Последней каплей и без того до смерти запуганных горожан стал жуткий случай, произошедший с подростками.

Тогда группа старшеклассников решила прогуляться по закрытой территории и, перелезши за ограду, смело устремилась в вечернюю тьму. На следующее утро проходящие мимо пешеходы заметили одного из них, привалившегося к забору. Куртка мальчика была вся забрызгана кровью, лицо обезображено множественными ранами и царапинами, но хуже всего было его психическое состояние. Парень был настолько не в себе, что первое время от него никто не мог добиться ни одной хотя бы мало-мальски связной фразы. Позже, уже находясь в больничной палате, Игорь, говоря крайне разрозненно, сбивчиво и то и дело то впадая в апатию, то истерично крича, рассказал безумные и кошмарные вещи. Он заявлял, что в детском парке обитают тёмные силы, которые стремятся завлечь к себе и самыми страшными способами уничтожить тело и поглотить душу попавшего к ним в лапы. По его словам, все его друзья были мертвы и только он чудом смог спастись. Жители города обшарили каждый уголок проклятого места, но никаких следов восьми пропавших без вести подростков так и не нашли. Только тогда администрация города как следует взялась за парк, увеличив высоту забора, вдобавок добавив ещё и колючую проволоку, а также поменяв ворота и через каждые несколько метров разместив предупреждающие знаки. С тех пор прошло шесть лет, дети перестали пропадать, а Игорь Измайлов, сделавшись постоянным обитателем психиатрической больницы, предположительно оставался единственным свидетелем, который что-то видел и при этом смог спастись...

Уже вечерело, когда четверо неразлучников, как все называли в школе эту небольшую группку восьмиклассников, подошли к восточной части забора детского парка. Трое из них нерешительно переминались с ноги на ногу, с опаской поглядывая в сторону печально известного места, туда, откуда только что с громким зловещим карканьем взлетела стайка чёрного воронья. Геныч, он же Геннадий Трофимов, с кривой насмешкой глядел на своих друзей, временами демонстративно позёвывая, всем своим видом показывая, что его задумка – пустячное дело, сущая ерунда, от которой даже тянет в сон.

– Ну чё? Мы идём или нет? – наконец раздражённо спросил он, обращаясь ко всем сразу.

– Я как-то даже не знаю... Думаешь, стоит? – не переставая глядеть за забор, где, несмотря на порывистый ветер, верхушки уже полностью голых деревьев оставались совершенно недвижимыми, неуверенно отозвался Фрол, он же Олег Фролов, высокий худой мальчик в круглых пластиковых очках с достаточно толстыми линзами.

– Блин, ты ещё спрашиваешь?! Ты чё?! Мы же уже всё решили, обо всём договорились! Я же вам говорю, дело верняк. Мы там поснимаем клёвых видосиков, потом запилим их везде, где только можно. А уже на следующий день, глядишь, мы будем в топе просмотров во всех соцсетях! Такой шанс упускать нельзя, это дело на мил-ли-он!

– Хм... – неоднозначно ответил только Фрол, но судя по его лицу, он уже почти готов был идти.

– Херня эта твоя затея, лично я иду домой, – вдруг резко выступив вперёд, заявил Рыжий, он же Константин Попов.

– Аха-ха-ха, фу-у-у, Рыжий зассал, Рыжий засса-а-а-ал! – закричал Геныч, разразившись громким смехом и тыкая в него пальцем.

И без того весь покрытый веснушками, с огненной, ярко-оранжевой шевелюрой мальчишка залился густой краской, так что стало похоже, будто он вовсе не человек, а огненный дух.

– При чём здесь зассал, при чём здесь зассал, а?! – заорал, сжав кулаки, готовый в любую секунду наброситься на друга Костик.

– А чё тогда? – вызывающе спросил Геныч, пренебрежительно скривив рот.

– Ты ещё спрашиваешь?! Тебе не хуже меня известно, сколько в этом чёртовом парке народу пропало! А ещё те дети без глаз, тот мальчик без ушей и языка! Чёрт подери, а как насчёт того жуткого пожара?! С этим парком явно что-то не так!

– Пожар, пожалуй, был, а всё остальное – фигня полная. Ты ведь не лох, Рыжий, так зачем веришь в россказни бабок, сидящих целыми днями на лавочках возле подъезда и сочиняющих их от делать нечего?! Короче, кто не идёт, тот просто зассал! Я всё сказал!

Трое школьников быстро переглянулись между собой.

– Ладно, я иду, – сказал наконец Рыжий.

– Да-да, я тоже, – вслед за ним быстро повторил Фрол.

– Ну-у, я тоже пойду, только давайте побыстрее, скоро стемнеет, – косясь на медленно катящийся к горизонту жёлтый светящийся овал, впервые вступил в разговор Витёк, он же Виктор Буденко, низкорослый, кареглазый, болезненного вида мальчик.

– Хорошо, – хмыкнул Геныч и ободряюще потрепал Витька по плечу.

Четвёрка неразлучников приблизилась вплотную к кажущейся неприступной стене. Главарь отряда с озабоченным видом начал шарить руками по ржавой поверхности забора, что-то явно пытаясь отыскать.

– А ты точно уверен, что это здесь? – задал вопрос Фрол.

Ответа не последовало, Геныч, не оборачиваясь, продолжал копошиться возле забора, озадаченно тыкая руками в стену.

– И с чего ты вообще взял, что этот странный старик не соврал? С какой стати он вдруг тебе заявил, что тут насквозь проржавела стена и если немного постараться, то можно пробраться внутрь? Может, он пошутил или ещё чего! – не унимался растрёпанный восьмиклассник, у которого на голове в разные стороны, словно рожки, торчали волосы, а на подбородке уже пробивалась маленькая козлиная бородка.

– Не соврал! – торжественно воскликнул Геныч, когда его рука по самый локоть вдруг провалилась внутрь сказочной фигуры русалки, красующейся на заборе.

Трое мальчишек мгновенно обступили его, толкая друг друга и с интересом вглядываясь в образовавшуюся небольшую дыру в заборе.

– Вроде ничего особенного, – пожав плечами, заявил Рыжий, вглядываясь в пустынные дорожки, заваленные осенней листвой, и голые деревья, мирно дремавшие тут и там.

– Да, только едва ли в эту маленькую дырочку мы сумеем пролезть. Может, пошли отсюда? – сказал Фрол. Ему всё не давали покоя эти странные деревья, которые всё так же, несмотря на достаточно сильный порывистый ветер, ни капельки не колыхаясь, стояли по стойке смирно, замерев в словно бы неестественных, а порой даже жутких позах.

– Эту проблему мы сейчас мигом решим, – ответил ему Геныч, плотный, крепко сложённый парень с большими ушами-лопухами и короткой стрижкой, схватив лежавшую поблизости толстую палку.

Пару раз хорошенько ткнув ей в края образовавшейся дыры, он с лёгкостью смог значительно увеличить её в размерах, так что она уже вполне позволяла протиснуться в неё любому из собравшихся.

Со словами «кто последний, тот ссыкло вонючее» он юркнул внутрь прорехи. Остальные быстро, стараясь опередить друг друга, не задумываясь, пыхтя и толкаясь, последовали за ним.

– Блин, я о край дыры новую куртку порвал, чую, дома мне влетит, – были первые слова, произнесённые Фролом, сказанные на той стороне. Его слова, однако, странным образом словно утонули во мраке детского парка. Кроме того, у всех было такое ощущение, что здесь словно застыло время. Не говоря уже о дважды упомянутых раскоряченных застывших голых деревьях, тут было полно других странностей, сразу бросавшихся в глаза. Сам воздух здесь был каким-то томительно-сонным и тягучим, похожим на отвратительную жидкую клейкую массу, которую размазали по всему окружающему фону. А ещё эта жуткая зловещая тишина, не нарушаемая ничем. Все звуки города, жизни остались за стеной, ни один звук снаружи не проникал сюда. К тому же, несмотря на всё ещё сияющее солнце на горизонте за забором, тут царил потусторонний полумрак.

– Ерунда, забудь ты о своей куртке, лучше посмотри, какая тут нереальная красота! Сущая жесть! Это именно то, что нам нужно! Ребята, запомните этот день, потому что он тот самый, когда мы станем, мать его, миллионерами! Мы запилим здесь такие бомбические видосики и фоточки, что на нас неминуемо обрушится вся слава великого Интернета! О нас будут говорить, нас будут на коленях умолять появиться хоть на секунды в кадре все телеканалы страны! Да что там страны – всего грёбаного мира! Фрол, я лично тебе куплю три сотни новых курток, чтоб ты сам и твои сварливые родичи ими подавились! – пребывая в неописуемом восхищении, говорил взахлёб Гена Трофимов, ученик восьмого «Б» класса средней школы номер четырнадцать.

Его товарищи переглянулись между собой, после чего расплылись в довольной мечтательной улыбке.

– Ладно, пошли уже скорей снимать, – сказал Фрол.

– Не-е, для начала мы тут с вами осмотримся, подберём подходящие места для съёмок и всё такое. Погнали! – крикнул он, махнув рукой, увлекая за собой друзей в заваленные опавшей листвой дебри заброшенной территории. Они немедленно последовали за ним по пятам, бодро шагая по вороху жёлтых обмякших листьев, при соприкосновении с которыми вместо громкого привычного хрустящего звука раздавался только лёгкий, приглушённый, едва слышимый шумок, напоминающий чьи-то вкрадчивые голоса.

Восторгу мальчиков не было предела, когда одна за другой им попадались потрясающие мрачные локации. Они уже побывали в зловещей комнате кривых зеркал, где потускневшие стёкла были усыпаны трещинами и сколами, выдавая ещё более причудливые и уродливые изображения. Ребята излазали сломанную карусель, где кареты с облупленной краской и худой крышей были запряжены тройками безголовых, безглазых, бесхвостых и безобразных лошадей. Наконец они вволю повеселились и покривлялись на дырявой сцене, где из-под полов остриями вверх, словно колья, торчали доски, а половина крыши вместе с правой колонной обвалились.

– Ништяк, ништя-я-як! – кричал лопоухий мальчуган, натыкаясь на всё новые и новые обезображенные временем и силами природы объекты. Его товарищи от него не отставали, уже давно отдавшись на волю захватившего их целиком безумного веселья.

Они шли по одной из заброшенных пустынных дорожек, над которыми, согнувшись, протягивая свои уродливые когтистые лапы к земле, склонились голые ветви тёмных застывших деревьев. Вдруг сзади подул слабый, заунывно воющий ветерок, мгновенно закруживший впереди адским хороводом ворохи полусгнивших бледно-жёлтых листьев. Они кружились и кружились, зловеще перешёптываясь между собой, двигаясь вперёд, маня и увлекая за собой заворожённо застывших на тропинке детей. Они, словно зачарованные, немедленно последовали за ними дальше.

Вдруг дорожка кончилась и восьмиклассники вышли на округлую полянку, посреди которой стоял красочный и блестящий, словно новенький... детский паровозик...

– Во дела-а-а! – вскричал Геныч.

– Я думал, что он тогда сгорел, – почесав подбородок, проговорил Фрол. Удивлённым взглядом он окидывал представший перед его глазами, окрашенный во все цвета радуги миниатюрный состав с локомотивом и четырьмя красочными вагончиками для маленьких пассажиров. Мальчик поражённо взирал на кабину водителя, где возле словно только что примятого кем-то сиденья белел сделанный словно из кости, большой круглый руль, а над ним висел шнурок гудка.

– А выглядит вполне себе так, как будто его только вчера новый с завода привезли, – сказал успевший уже обойти паровозик вокруг Константин, машинально приглаживающий свою рыжую шевелюру назад и неотрывно смотрящий своими яркими зелёными глазами на чудесный сияющий аппарат.

– Да не-е-е, это явно не тот, может, какой другой, – подал голос Витёк, которого немного потрясывало от холода.

– Откуда тут другому взяться? Парк уже восемнадцать лет как закрыт! Да и я видел старые фотки, говорю вам, это точно он! – ответил ему Олег.

– Ещё одно доказательство, друзья мои, что это бабки на лавочках всё навыдумывали, стократно преувеличив одно небольшое происшествие и раздув из него такую кошмарную историю, что запугали ей даже весь город, – усмехнувшись, обратился ко всем Геныч.

– А ведь и правда, похоже на то, – улыбаясь вслед за ним и даже проведя рукой по гладкой поверхности паровозика, чтобы убедиться, что он действительно реальный, проговорил Рыжий.

– Ладно, хватит дурью маяться, доставайте уже свои пикалки, будем снимать, – решительно заявил, потирая руками, Геныч.

– Блин, я свой на сцене забыл, – вдруг раздался голос Олега.

– Ну так иди за ним, чего стоишь? Можешь не беспокоиться, тут его никто забрать не мог, – ухмыльнулся Геныч. – Возьми с собой Витька, если хочешь, – добавил он.

– Хорошо, – сказал Фрол, и они вместе с Витьком, две совершенно разные фигуры, самый маленький и самый высокий из четвёрки, быстро скрылись в опустившемся на парк едком густом тумане.

– Не хочешь прокатиться? – подмигнув товарищу, спросил Геныч, указывая на паровозик, когда двое друзей скрылись из виду.

– Ты серьёзно? В нём же дети тогда сгорели... – резко ответил Костик.

– Да когда это было, и было ли вообще? – махнув рукой, протянул Геныч и полез во второй вагончик.

Поколебавшись пару секунд, Рыжий полез за ним следом.

Вытянув ноги вперёд, по-барски развалившись на детских сиденьях, оба восьмиклассника сидели, уткнувшись в телефоны. Со спокойной душой они дожидались возвращения ушедших.

Где-то за забором, в городе, там, где кипела жизнь, начался восхитительный по своей красоте оранжево-розовый закат. Здесь, в детском парке, не было видно даже его слабых отблесков. На него словно бы ложилась сумрачная пелена, окутывающая своей зловещей тенью всю территорию, над которой начинал стремительно разноситься в разные стороны какой-то смрадный запах.

– Фу, чё за вонь?! – оторвавшись от мобильного, заявил Геныч и тут же остолбенел, увидев, что в кабине водителя кто-то сидит.

Гена осторожно ткнул пальцем своего друга. Тот зашевелился, посмотрел вперёд и тоже замер от удивления.

– Блин, так это же тот самый дед, что мне про проржавевшее место в заборе рассказал! Как он тут оказался, да ещё так незаметно прокравшись?! – достаточно громко вслух сказал Гена Трофимов.

Старик, до этого момента смирно сидевший боком к ребятам, зашевелился и оглянулся. Его безжизненное и бледное, как будто бы лишённое крови лицо расплылось в широкой улыбке, обнаживший беззубый рот.

– Какого... – начал было говорить вожак группы, но тут его голос резко оборвался, потому что он почувствовал, как его тело что-то очень сильно и больно стиснуло, буквально вжав в детское сиденьице вагончика.

Лицо старика, немигающим пустым взглядом смотрящего на них, расплылось в улыбке ещё больше. Бледная кожа его вдруг начала стремительно чернеть, шипя и обугливаясь.

Оба мальчика, пребывая в состоянии безумного ужаса, попытались вскочить со своих мест. У них ничего не вышло. Их тела крепко-накрепко, вдавившись уже внутрь кожи настолько сильно, что начала течь кровь, опоясывали ремни безопасности.

Они что есть мочи закричали, но ни единый звук так и не пронзил воздух. Они беспомощно открывали рты, словно рыбы, выброшенные на сушу, но их крик тонул в леденящем безмолвии. Они изо всех сил рвались вперёд и назад, влево и вправо, но ремни только всё сильнее стискивали их тела.

Дрожащими, еле двигающимися руками мальчики, попавшие в ловушку, пытались разомкнуть их. Ничего не выходило, они всё так же оставались пристёгнутыми.

По их глазам текли ручьи слёз, их грудные клетки сотрясало безмолвное рыдание, но это был ещё не конец. Вдруг они почувствовали, что под ними словно бы что-то шевелится. Расширенными вдвое от ужаса глазами они увидели, что из-под сидений на четвереньках выползают маленькие обугленные дети. Потом они заметили, что, свесившись с крыши, на них взирают и другие, с пустыми глазницами и оскаленными хищными зубами. А потом разом все они двинулись на них. Устремившись из-под сидений и с крыши, они медленно приближались, злобно шипя: «Идите к нам, идите к нам». Затем они бросились на восьмиклассников, разрывая их плоть острыми маленькими зубками, царапая кожу своими маленькими ручками с крошечными зазубренными коготками. Гена и Костик безумно кричали, моля о пощаде и взывая о помощи, но ни единого звука не вырывалось из их ртов. Их терзали на части десятки маленьких рук и ртов, безудержно кромсая свежую живую плоть так яростно и сильно, что в разные стороны ошмётками летели целые куски мяса и кожи, ручьями брызгала ещё тёплая алая кровь.

Вернувшиеся наконец Олег и Костик рассеянно замотали головами в разные стороны. Их друзей нигде не было видно.

– Куда делись эти два дебила? – задал вопрос Фрол.

– Ясное дело, решили нас разыграть, затаившись где-то поблизости, чтобы потом напугать, – ответил ему друг. – И ведь не поленились же даже где-то раздобыть зелёный брезент, чтобы накрыть паровоз, – он указал на детский состав под тёмно-изумрудным покрывалом.

– Придурки, – хихикнув, сказал Фрол.

– Да, только мне уже это всё совсем надоело. Ты как хочешь, можешь их искать, а я домой, уже поздно, – заявил Костик, развернувшись и пойдя в обратную сторону.

Олег проводил его взглядом, а сам направился прямиком к укрытому брезентом паровозику.

– Бьюсь об заклад, что они затаились там внутри и только и ждут, чтобы, когда я его раскрою, сказать своё «бу-у-у!».

Подойдя уже почти вплотную, Фрол засомневался, некое беспокойство электрическим током пронзило всё его существо.

«Ой, да ладно», – сказал он себе и, схватившись за край, резким мощным взмахом руки сдёрнул покрывало.

То, что он там увидел, повергло его в шок. Весь заляпанный кровью паровозик, где тут и там виднелись множественные следы маленьких ручек и ножек, был сверху донизу забит остатками тел. На сиденьях в беспорядке лежали оторванные руки и ноги, с крыши свешивались, словно вязанки сосисок, длинные сети кишок, пол был забит мерцающими кучами бледных костей, а на ручках дверей красовались, вися закатившимися глазницами вниз, мёртвые головы.

Выпучив глаза, задыхаясь от омерзения и ужаса, Олег не мог заставить себя сдвинуться с места. С ещё большим ужасом спустя мгновение он обнаружил, что всё это начало шевелиться. Стрелой пронзившая всё тело молния заставила его прийти в себя. Фрол резко развернулся и бросился назад.

Но не успел он сделать и шага, как вдруг внезапно оказавшаяся здесь будто специально коряга подвернулась ему под ногу. Фрол кубарем покатился по сырой земле, оказавшись в конце концов на пятой точке. Навстречу ему беспорядочно двигались оторванные конечности и злобно клацающие зубами головы. Он беспомощно обмяк и закрыл глаза. Спустя мгновение над ним сомкнулось омерзительное мёртвое море.

Витя уже прошёл половину пути до отверстия, которое они проделали в заборе, когда вдруг почувствовал, что земля под ним как будто бы слегка дрожит. Он в испуге обернулся. В темноте вдали вроде бы что-то светилось, быстро двигаясь навстречу ему. Школьник покрутил головой, потом пригляделся. Было похоже на две светящиеся фары... Но как?! Тут?!

Дрожь, пробиравшая его уже достаточно давно, только усилилась, становилось ещё холоднее. Зато рассудок начинал работать всё яснее.

«Неужели им удалось запустить этот паровозик?» – мелькнула мысль у него в голове.

Он сузил глаза и постарался присмотреться получше. Очень скоро ему это даже не понадобилось, потому что и без того уже среди мрачного полумрака ясно различался силуэт мчавшегося паровозика. Его фары, словно огни преисподней, ярко горели, а из динамиков... вырывалась отчётливая мелодия некой детской песенки...

Витя не стал искушать судьбу и дожидаться приближения локомотива, что-то подсказывало ему, что нужно... бежать!

И он бросился вперёд, стараясь как можно быстрее перебирать своими хилыми ножками. Сбросив на ходу с себя дешёвую поношенную курточку, мешавшую ему, задыхаясь, Витя мчался вперёд. В его груди всё клокотало, из горла рвался удушающий кашель, слабые лёгкие, ещё не до конца восстановившиеся после перенесённой месяц назад пневмонии, с трудом обрабатывали поглощаемый взахлёб то ртом, то носом холодный влажный воздух.

Адский детский паровозик с мертвецами на борту с каждой секундой становился всё ближе. Время от времени мельком оборачивающийся назад школьник с ужасом замечал призрачные фигуры, наполнявшие его. Призраки, тянув к нему руки, заунывными голосами звали его к себе. Им вторил звук весёлой детской песенки, разносившейся из динамика. Раскалённые докрасна фары ослепительным светом ударяли по глазам и жгли спину.

До заветного прохода оставалось уже немного, совсем чуть-чуть. Мальчик попытался напрячь все свои слабые, хилые силы, прибавить шаг. Но тут навстречу ему в лицо резко ударил поток сильного ветра вместе с дьявольски кружащимися гнилыми листьями, больно хлещущими по щекам и забивающими рот и нос. Он и без того задыхался, а теперь совсем захлёбывался от этого внезапного препятствия.

Паровозик уже почти достиг его, тянущиеся к нему руки мертвецов были уже совсем близко, но ещё ближе был спасительный выход наружу. Заветная прореха в заборе была в двух шагах. Ветер, не прекращая, хлестал по лицу вместе с проклятыми гнилыми листьями, расцарапавшими уже всю кожу и забив весь рот и нос.

Но вот последний шаг – и он спасён! Витёк бросил последний взгляд на напирающий на него сзади детский поезд и... вдруг остановился. Он увидел среди мертвецов своих друзей. Геныч, Рыжий и Фрол с умоляющими взглядами звали его к себе. Витя заплакал. Нос паровоза распахнулся, разверзся, превратившись вдруг в огромную жуткую пасть, и поглотил его в своих горящих адским пламенем недрах. Потусторонний состав пополнился четырьмя новыми маленькими пассажирами.

Мимо парка, куда-то спеша, торопливо шла молодая мать. За ней следом, немного позади, но стараясь не отставать, шёл маленький мальчик лет шести. Вдруг он остановился, очевидно, что-то увидев. Мать, не заметив это, продолжила свой быстрый ход. Малыш с интересом вглядывался в небольшую прореху в заборе. Там, двигаясь плавно и не спеша, ехал по земле дивный детский паровозик. Блестящий, яркий и красочный, он, словно магнит, притягивал к себе. Из его динамиков раздавалась весёлая мелодия. Новенькие, разукрашенные во все цвета радуги вагончики были полностью забиты счастливыми, радостными и прелестными здоровыми детьми, приветливо машущими руками остановившемуся перед забором малышу. Они весело кричали ему: «Иди к нам! Присоединяйся! Прокатимся! Смотри, как у нас здесь хорошо!»

Келе

Пролог

В школьные годы я мечтала стать художницей. Особенно нравился мне ворон Кутх, создатель нашего мира, демиург. О христианском Боге, само собой, я ведать не ведала. В школе на окраине нашего крохотного промышленного города появился художественный кружок. Начиная с шестого класса я просто в нём пропадала, освоив буквально все техники рисования. Разумеется, перейдя в восьмой класс, я уже твёрдо знала, кем буду, а картины мои то и дело попадали на различные выставки и получали дипломы. Но особенно я любила рисовать героев наших чукотских и якутских легенд и сказок. Благо, что мои дедушка-чукча и бабушка-якутка жили в недалёком оленеводческом посёлке и буквально были переполнены ими.

Но настал момент, когда на мою жизнь опустилась тень великого страха. События, случившиеся в ту далёкую весну 1986 года, позже заставили меня раз и навсегда покинуть Якутию, и даже упоминание о ней не вызывало ничего, кроме спазма. В итоге своё якутское имя Саина я поменяла на Светлану, всё ради того, чтобы мрачная тень Келе не маячила за моей спиной.

Светлый и тёплый весенний день, от которого не ждёшь подобного, навсегда разделил мою жизнь на до и после.

В тот раз я задержалась в кружке: мной овладела задумка создать картину, как ворон Кутх творит мир.

Леокадия Петровна долго ждала, когда я закончу, но, не выдержав, сделала замечание:

– Саина, я не допущу, чтобы ты шла по темноте домой, закругляйся, очень поздно.

Не поняв, что она имела в виду, я кивнула, закрыла незаконченный этюд с вороном, только через него Кутх бился в моём разуме, не давая ему отдохнуть.

– Саина, – строго сказала Леокадия Петровна, – тут в школе задержалась Айта из десятого класса, а по-моему, вам в одну сторону. Иди с ней, мне будет спокойнее.

От школы до моей панельки пройти нужно было два квартала, автобус в мою сторону не ходил. Вообще, я привыкла к этой дороге, но было одно место на пути, которое меня пугало.

Такие города, как наш, были расположены близко к лесотундре. Днём ещё ничего, но сумерки делали их совсем мрачными и крайне неуютными. Подобные города возникали из-за промышленных объектов, необходимых стране, и представителей иных наций в них было гораздо больше, чем якутов. После смерти папы мама увезла меня в большой город, в середине восьмидесятых ещё была работа, детские сады, школы. Но сейчас точно знаю, что город этот покинут и мёртв, девяностые внесли лепту.

Айту я, конечно, знала, её вся школа знала. Она была красавицей, и даже пацаны из младших классов по ней сохли. Кроме того, она была дочерью директора шахты, дающей работу всему городу, по тем временам мажорка.

– А разве её не забирают на машине? – наивно спросила я.

Леокадия Петровна обернулась ко мне с каким-то неодобрением.

– Её папу недавно сняли с должности, всё, какие ещё вопросы? Иди, она ждёт.

Вздохнув, я вышла из класса, портфель казался неестественно тяжёлым. Всю дорогу вниз по школьной лестнице меня занимала одна мысль: Кутх.

«Ну вот почему этот древний ворон так овладел моей несчастной головкой?»

В эти часы школа, конечно, была уже пуста, лишь только терпеливая гардеробщица тётя Мирра вязала носок, ждала, когда мы трое покинем школу, чтобы её закрыть.

Леокадия Петровна всегда задерживалась допоздна. Но её-то, кажется, забирал на «Жигулях» муж, а вот мы, бедные якутские девочки... Впрочем, Айта была чукчей, насколько я знала, наполовину. Её папа был казах, достигший больших высот в начальствующих сферах. А мама как раз из далёкого стойбища чукчей. Хотя такой же метиской была и я: дед – чукча, баба – якутка.

Айта стояла, повернувшись к школьному окну. Ох и роскошные у неё были косы, хотя к тому времени из моды они уже вышли. Я, кстати, тоже их по-прежнему носила, несмотря на насмешки одноклассниц. Как я поняла по облачку дыма, девушка курила «Беломор».

Я застыла, очень стеснялась её красоты, того, что она всё-таки десятиклассница. Тётя Мирра со своего места бросила на нас осуждающий взгляд и вновь углубилась в вязание. Айта резко повернулась и насмешливо оглядела меня.

– Леокадия просила тебя не бросать, любимая ученица. Сейчас папин шофёр приедет, но вынуждена огорчить: мы его отпустим. – Она смяла пустую пачку сигарет, щелчком отбросила её. – Идейная? Комсомолка? Не куришь?

– Только вступила, – смутилась я. – Очень боюсь того места, где подступает лес. Можно на машине?

В ответ она протянула руку, коснулась моих волос, и всё нутро пронзило разрядом тока. В этой девушке таилась невероятная энергия.

– Нет, пешком. Не бойся, никто со мной не тронет. По линии мамы дед – чукотский шаман, по линии папы тоже всего хватает, поверь.

Мы попрощались с тётей Миррой и вышли на улицу. До наступления сумерек было уже недалеко. Тут же лихо подкатила «Волга», шофёр, молодой парень, высунулся по пояс, весело выкрикнул:

– Айта Арстамбаевна, такси подано!

– Ну хорошо, – она оглянулась на меня. – Володя, вези к двум панелькам, к глазу Келе!

Я умоляюще заломила руки, но нужно было знать Айту – кремень!

Молодой шофёр, который ей явно симпатизировал, рванул машину с места. С заднего сидения я со смущением и горечью наблюдала, как его наглая рука елозит по её коленке, открытой из-за короткого платья. Айта обернулась, почувствовав мой взгляд, и сбросила Володину руку.

– Соображаешь? У нас ребёнок в машине.

Володя остановился у двух незаселённых панелек, между которыми чернела лесотундра с чахлыми деревьями. И выглядело всё жутко, хотя темно ещё не было.

– Справа и слева жилые кварталы, а эти дома построили, но не заселили. Почему? – спросила я.

– Всё дело в том, что этот лес испокон веков считался проклятым, – ответил Володя. – В давние времена там творили свои страшные ритуалы шаманы. Следы их капищ до сих пор там. Их задача была не допустить его к стойбищам. Нет, дома эти заселили, но люди отказывались жить здесь, так близко к проклятым местам: летала посуда, происходили самовозгорания, и стали пропадать дети. Власть пошла на уступки, жителей переселили.

– Володя, мы пойдём туда? Ну Володечка, – Айта чуть ли не прижималась к нему.

«Как чукотская девушка, комсомолка может вести себя так?» – с неодобрением думала я, и немного, кстати, с завистью.

Также я думала, что мне по первое число влетит от мамы, но оторваться от Айты я не могла: нечто притягательное было в этой разнузданности. О Келе я слышала от дедушки и бабушки, но в тот момент он был для меня не более чем сказкой, страшной легендой – но всё-таки легендой.

– Келе расплодились от слёз ворона Кутха, когда он горевал по несовершенству мира, – выдала я. Володя и Айта, переглянувшись, рассмеялись.

Мы вошли в темнеющее жерло подъезда, поднялись по пыльной, полной нечистот лестнице на второй этаж в одну квартиру.

– Саина, предупреждаю: если мы услышим пение дудочки Келе, то пойдём на эти звуки, как заворожённые, – произнесла Айта. – А Келе – людоед. Особенно вкусное блюдо для него – хорошенькие школьницы, пухленькие.

Тут я покраснела, потому что почти такой и была.

– Келе – выдумка, – отмахнулась я.

Квартиры, по планировке типичные хрущёвки, были завалены хламом. Я молилась, чтобы мы быстрее ушли из этого жуткого места.

– Ну всё, всё, – Айта наконец заметила моё состояние. – Сейчас выкурим по сигарете – и домой, нам тоже неуютно.

Володя и она встали спинами к окну, задымили. Я же стояла к нему лицом. Каким же жутким всё-таки был вид из него в тот момент! Редеющий и крайне чахлый лес, замученный почти вечной мерзлотой, напоминал чем-то городское кладбище. Я не представляла, чем руководствовались те, кто строил здесь жилой район. Жить здесь было можно только, вероятно, постепенно сходя с ума, смотря на эту мёртвую полосу.

И тут голова моя будто бы взорвалась, пронзённая неумолимым карканьем ворона. Я вжалась в стену с облезшей штукатуркой, чтобы не упасть. Стало невыносимо жарко, словно тебя заживо засунули в пылающую печь. Я, путаясь, поспешно стала расстёгивать пуговки на вороте школьного платья, руки дрожали, а жар, поднимаясь от пяток, жёг неумолимо.

– Девчонки, да что с вами?! – произнёс испуганный Володя.

Я взглянула на Айту и поняла, что кошмарный жар настиг и её. Она оторвалась от Володи, несмотря на его попытки удержать.

– Да погоди ты, – произнесла она. – Видишь, плохо ей, горит она. Бабушка говорила, приближение Келе вызывает жар, но только у девочек. Я сама теперь его чувствую. Беда, Володя.

Сквозь набежавшую на глаза пелену я видела, что Айта, пошатываясь, вышла на середину комнаты, и её тоже нестерпимо душил жар, но полностью расстёгнутое теперь платье не спасало, так же как и меня.

Я оттолкнулась от стены, хотя ноги были ватными, в надежде приблизиться к девушке. Парень стоял возле окна, ошеломлённый произошедшим, а мы с Айтой встретились на середине комнаты: она – спиной к окну, я же – лицом, разумеется. Я всё и заметила первая: чётко увидела, как сгустившийся сумрак разрезался, принял очертания чего-то бесформенного и белого, отделившись от мёртвого леса, и двинулся к домам. Полностью белая бесформенная фигура с массой недоразвитых отростков, отдалённо напоминающих руки. Лицо же с чудовищным ртом-воронкой и вовсе блуждало по всему телу: оно проявлялось то там, то здесь.

Как же дико я заорала тогда! Сирены пожарных машин точно были бы намного тише.

Парочка, видимо, и понять ничего не успела. Неведомая сила выбросила Володю через окно, гнилые рамы разлетелись в труху. Мы услышали звук удара тела о землю. Боже, жив или нет?! Вопя дурными голосами, мы понеслись к выходу. Я сразу забыла, что только что чувствовала слабость.

В темноту улицы выскочили одновременно. Вдали белела ставшая, увы, бесполезной «Волга» – водить мы обе не умели. Те кварталы, что были жилыми, горели огнями справа и слева от нас. Но до них не добежать так быстро. Бесформенная тварь заполнила весь проём между двумя панельками. Слева и справа жилые кварталы, где люди отдыхают, пьют, едят, а мы застряли посередине между мирами, где царствует один только кромешный ужас. В попытке убежать мы видели, что где-то там, вдалеке, торопятся по своим домам люди. Мы пытались привлечь их внимание, но не вышло.

Отростки вытянулись из тела чудовища и пленили нас, засунув в подобие большого мешка, проявившегося на животе. Похоже, Келе всё, что нужно, извлекал из самого себя.

Куда он нас тащил и как долго, мы не могли понять, потому что от страшного смрада и духоты внутри этой дряни мы обе мгновенно отключились.

В забытье я пробыла недолго. Хруст костей, очевидно Володиных, под пятою Келе пробудил разум.

– Айта, Айта, проснись, ну проснись же!

Красивые глаза открылись.

– Келе захватил нас, тащит к себе! Давай что-то делать, они же людоеды, Айта!

– Ты чё, дура? Какой Келе?! Конец двадцатого века, ты вообще серьёзно? Ты же вот утверждала, что Келе – выдумка. И я говорила о нём, но не всерьёз.

– Серьёзнее некуда, – проворчала я.

И тут только, видимо, до неё дошло, что это тот самый, от которого мы убегали.

Снаружи слышалось хлюпанье болотной жижи под ногами Келе.

– А теперь я верю в Келе, – призналась я, – потому что мы в его мешке, кругом непроходимые топи. Это же очевидно, что не так?

– Ничего не понимаю, – огрызнулась Айта.

Между тем снаружи прекратилось хлюпанье болотной жижи. Затем Келе вытряхнул нас из мешка на пол своей пещеры. Он нависал над нами всей своей бесформенной массой. Тело его, не имеющее чётких форм, плыло, текло, изменялось ежеминутно. Лица плавали по нему от макушки до пят, появляясь в разных местах. Я вскрикнула от нахлынувшего ужаса, продравшего, процарапавшего всё нутро.

Когтистый недоразвитый отросток лапы протянулся к нам, и я заслонила собой Айту. Но передо мной Келе отдёрнул свои лапы-крючья, словно в испуге: что-то во мне привело его в ужас. Он прорычал нечто невразумительное, указав нам обеим на грубо сколоченное подобие клетки. Мы сразу поняли, что нам сидеть там, пока нас не съедят.

Айта не меньше меня дрожала от страха, но покорно вошла в клетку, и дверца захлопнулась. Я кинулась было за ней, но Келе указал на другой угол пещеры. Там было чисто: ни грязи, ни груды разбросанных костей. Я растерялась: «Что, почему? Почему одной – в клетку, а другой – в хоромы?» – но подчинилась. Айта стояла, прислонившись к прутьям клетки, в её взгляде читался безмерный страх от всего происходящего.

Покорившись, я отошла в дальний конец пещеры, с удивлением разглядывая покрывающие её стены петроглифы. О том, что они называются именно так, узнала, конечно, гораздо позже, уже выбравшись из плена Келе. Но в тот момент у меня реально захватило дух. Как будто вся якутская и чукотская история, начиная с ворона Кутха, отразилась здесь.

Изображён здесь был и Келе, в основном в охоте на людей. Рисунки были такие древние, что любой археолог душу бы отдал, лишь бы это увидеть и изучить. Но мою голову всё равно больше занимали мысли о побеге и о том, как освободить Айту.

Келе приблизился, он указал когтем на одно из помещений, видимо, тайное, скрытое занавесом из шкур. Подчинившись, я откинула занавес и ахнула: небольшая пещерка была завалена одеждой, причём не современной, а в основном национальной, всех размеров. Оружие было всех мастей и видов. Мой взгляд сразу приметил якутский охотничий стилет, он узок, его легко спрятать в одежде. Келе, заглянув мне через плечо, указал на одно из платьев, но я решительно отказалась, понимая, что не смогу носить наряд, снятый с мёртвой девочки. К тому же старинные якутские платья настолько глухо закрытые, что в ужасной духоте и вони этой пещеры я бы задохнулась. Моё школьное хоть и совсем обтрепалось, но расстёгнутый на все пуговицы ворот меня спасал. Я знаками дала знать Келе, что не согласна, и он, недовольно ворча, отошёл.

Я успела прихватить стилет и сунуть его под соломенную подушку на выделенной мне кушетке.

Более всего я ждала, наступит сон у Келе или нет. Спят ли они вообще? Они же не люди – непознанные духи природы.

Как подходить к ним с человеческими мерками? Но вот Келе удобно устроился на полу, подогнал лицо на то место, где ему, собственно, и положено быть, достал дудочку и заиграл мелодию необыкновенной красоты. Я видела, что у Айты распахнулись глаза, как и у меня самой: такое мерзкое чудовище – и такие божественные звуки. В голове не укладывалось.

Но оказалось, что Келе будто бы убаюкивал сам себя: вот он выронил дудочку из лап-крючьев, свалился на бок и захрапел.

Медленно я начала подбираться к нему и к клетке. У Айты, прижавшейся к деревянной решётке, появилась такая надежда в глазах, что они засветились. Я подошла совсем близко к бесформенной туше Келе, хотя понимала, что значит ударить ножом живое существо, пусть даже подобное. Но Келе проснулся. Взревев, он выбросил крючья-отростки и стал подтягивать меня к жуткой пасти, проявившейся в теле. Она была усеяна такими острейшими зубами, что я закричала от страха и, уж извините за подробности, описалась. Но жрать он меня не стал – просто швырнул в тот же дальний угол пещеры, как мячик. Ударившись головой, я потеряла сознание.

Утром же меня ждало самое страшное: пещера наполнилась, видимо, родственниками Келе всяких размеров. Я поняла – они собираются на пиршество. И главным блюдом в нём станет Айта. На меня же никто совсем не обращал внимания. Ничего на тот момент не зная о телепатии, я сосредоточилась на подруге, пытаясь внушить ей одну мысль. Я догадывалась, что Келе не трогают меня из-за ворона Кут-ха: каким-то образом они видят его проявления во мне. Айта же пуста, в ней ничего нет, кроме страха, поэтому, если не сделать хоть что-то, она обречена.

«Впусти в себя ворона Кухта, впусти, – как молитву повторяла я, – миленькая, впусти!» И Айта будто почувствовала что-то, исходящее от меня, приободрилась, но, к сожалению, было уже поздно.

Её вывели из клетки, поставили в круг, и собравшиеся Келе устроили вокруг неё безумные ритуальные пляски. Твари не имели чётких очертаний, и вид этих комков потусторонней слизи с лицами, плавающими по всему телу от пят до макушки, внушал отвращение и безмерный ужас. Сам хозяин пещеры играл на дудочке. Но теперь мелодия не была красивой – она царапала мозг, как ножом по тарелке.

Айта стояла в центре круга, и вид её был ужасен: тёмные круги под глазами, распущенные и растрёпанные волосы ниже пояса. Белый форменный передник, который она, в отличие от меня, не сняла, выглядел неуместно. Из распахнутого ворота вывалилась не совсем ещё сформировавшаяся грудь, но она была такая красивая, что не нужен был этому совершенству никакой лифчик.

У меня закололо сердце, я думала: «Всё, конец не только Айте, но и мне».

И вот настал момент, когда, доведя себя до экстаза, чудовища набросились на неё. Я думала, твари сожрут её живьём, однако я ошиблась: да, они убили Айту, но я стала свидетельницей чего-то более страшного.

Я, выращенная в атмосфере глубокого атеизма, стала свидетелем того, чему до сей поры не могу найти описания. Келе расступились, оставив жалкие истерзанные останки моей подруги на полу пещеры. Но в лапах-крючьях одного из них билась призрачная девушка. Да, это была она, та самая душа, и весь мой атеизм рухнул в необъятную пропасть. Какой, к чертям, атеизм?! Рок, миром правит только зловещий рок.

Жуткие предсмертные крики моей подруги терзали меня потом долгие годы.

В какой-то момент этот ужас прекратился. Келе один за другим покинули пещеру, утаскивая останки и душу Айты с собой, непонятно, конечно, для чего, может, для каких-то страшных ритуалов. Не появлялся и хозяин пещеры, я осталась в её мраке одна. Кое-как, очнувшись, на ватных ногах я добрела до места, где её растерзали. Там валялись ошмётки её форменного платья, и больше никаких следов.

Келе должны были с неё это платье снять, чтобы отнести в кладовку, нет, решительно ничего не понятно. И стоя над этим местом, я вдруг почувствовала, как ворон Кутх бьётся в моём сердце, это было невероятно. И ноги, и руки укрепились, в сознание вошла уверенность, я уже поняла, чего хочет мой великий прародитель – он хочет сделать меня воином.

Сжимая стилет, я прошла через анфиладу пещерных комнат, никого не встретив.

Только в одной дальней пещерке я обнаружила то, что осталось от Айты, – снятую с неё кожу и лежащие отдельно кости скелета. Внутренности, видимо, сожрали твари. Как будто укоряя, её череп с пустыми глазницами смотрел на меня, на нём ещё сохранились остатки некогда роскошных волос. Я вышла из пещеры к окружающей её трясине без всяких препятствий и здесь, за скрюченным болотным кустарником, затаилась.

Ждать пришлось недолго. Услышав шлёпанье ног возвращающегося Келе, я, глубоко вздохнув, собралась с силами. Пусть это всего лишь неведомая тварь, всё равно убить её ещё нужно решиться! А эта мразь, возвращаясь, что-то там ещё и напевала и, как я поняла, тащила мешок с очередной жертвой. И не иначе ворон Кутх сам направил мою руку: я выскочила прямо перед Келе, как грозный дух мщения, и – надо же! – попала прямо в блуждающее лицо, точно в глаз! Он лопнул, словно воздушный шар, наполненный дерьмом. Вся эта вонючая слизь окатила меня с ног до головы, но это было уже неважно!

Я бросилась к мешку, стилетом разрубила узел, оттуда протянул ко мне ручонки маленький мальчик лет пяти, перепуганный до ужаса. Мы вернулись в пещеру, но там ждал неприятный сюрприз. Меня сразу же атаковала, видимо, жена Келе, судя по наличию у неё груди. Щупальцами-отростками она сумела выбить стилет и отобрать мальчика, эту потерю я не могу простить себе до сей поры. Затем она опутала меня своими крюками-отростками, захватила и, подтащив к выходу из пещеры, швырнула меня в топь как можно дальше, выкрикивая проклятия на своей тарабарщине. Но я встала из топи и решительно начала двигаться вперёд. Как хватило сил, вообще непонятно, сутки с момента похищения я ничего не ела. Примерно столько же шла вдоль топи, удаляясь от пещеры Келе, и видела весь путь белого ворона. Понимала – он хранит меня.

Я вышла к суше настолько покрытая грязью, что встретившиеся охотники изрядно напугались, а уж якутских охотников ничем не удивишь.

– Эге, мужички, погодите, да это же одна из двух пропавших девочек! Бьём тревогу!

Но тут силы окончательно оставили меня, и я рухнула, как подкошенная, без сознания. Очнулась я вовсе не дома: открыв глаза, я увидела трёх внимательно наблюдающих за мной шаманов. Они очень сильно дымили в своём чуме, взгляды у всех были мудрые, пробирающие до костей.

Я, спохватившись, оглядела себя: чистая, одета в национальное платье, правда, не якутское, а чукотское.

– Прежде чем ты отправишься в город, дочь ворона, – начал говорить, видимо, старший, – дай слово, что будешь молчать о Келе. Келе – большая тайна, и они много знают о нас, но если люди появятся в их мире, им придёт конец.

Я поднялась. Ну что же, что же им ответить? Ведь я просто девчонка. Но я видела извлечение живой души! Значит, она есть, и она бессмертна!

– Но они же убивают, едят людей, детей, как же можно?! Они вытаскивают из нас...

Шаманы переглянулись, судя по всему, им тоже было нелегко.

– Дочь ворона, предоставь суд над Келе нам и живи спокойно в городе. Мы здесь, в стойбищах, зависим от них, они зависят от нас. Это мудрость Кутха, мудрость сотворённой им природы, и ты наполнена ею тоже. Но тайна Келе должна остаться тайной, без них что якуты, что чукчи обречены.

Я оглядела эти чеканные лица. Сколько же в них вековой мудрости...

– Не мне, девчонке, спорить с вами, – сказала я. – Но пройдут годы – и я вернусь, и с этим вы ничего не поделаете.

Я вышла из чума и увидела вдалеке машину моего отчима, он и мама ждали меня. Раскинув руки, я побежала к ним навстречу и бросилась в объятия мамы.

– Мамочка, больше никакой Якутии, мама, давай уедем, – всхлипывала я.

К счастью, мама и отчим прислушались к моим доводам, и мы вскоре уехали из Якутии.

Я вернулась в родной город только спустя тридцать лет. Вообще не знаю, как решилась, ведь город на границе лесотундры был давно уже заброшен и стал обителью призраков.

Перед этим я навестила девяностолетнюю Леокадию Петровну, теперь живущую в одном из чукотских промышленных посёлков. Старушка была уже на краю жизни.

– Ты прости меня, доченька, – призналась она, – но я была связана с шаманами, и вас просто загнали, как очередную жертву для Келе. Как же я мучилась тогда, как винила себя в гибели Айты!

– Не нужно, пожалуйста, – сказала я ей, – не мучайте себя. Её всё равно не вернёшь, а вам нужно уйти с миром перед Богом...

Я сказала ей так, а перед глазами всплыла расправа над моей подругой. Как больно, кто бы знал, годы не сглаживают ничего!

На следующий день нанятый вездеход доставил меня в мёртвый город. Природа почти окончательно поглотила две панельки, как и все остальные постройки. Жутчайшее зрелище!

Войти туда я, конечно же, не решилась, но, подняв глаза, сквозь прорехи и просветы закрывших панельки деревьев (ещё одна тайна, как такие выросли здесь) увидела в окошке призрак Айты. Минуту она смотрела на меня, а потом развернулась и исчезла, растворившись в небытии.

Мои спутники сказали с тревогой:

– Светлана, уезжать нужно, не стоит оставаться здесь в темноте.

– Да, конечно, – согласилась я.

Весь обратный путь до аэродрома я провела погружённая в воспоминания об ушедших безвозвратно маме и Айте, об отце. Как ни странно, иногда в эти воспоминания врывалось пение дудочки Келе. Спустя тридцать лет я помнила эту жуткую мелодию, она, как надоедливый мотив шарманки, вклинивалась в поток воспоминаний...

Тайна Келе должна остаться тайной, без них что якуты, что чукчи обречены. Я долго жила ожиданием исполнения мести для Келе, но чем взрослее становилась, тем больше понимала, как всё гармонично и сбалансированно в мире. Даже чудовища занимают в нём своё место! А Келе я изучала много лет. Да, жестокие, страшные, но ведь какая-то высшая сила их создала и хранит.

Может быть, когда-нибудь мы найдём их и спросим, что они вообще знают о человеке? Не пугаем ли мы их так же, как они пугают нас? Загадка для какого-нибудь пытливого ума. Ему я и передам эту тайну по наследству, а сама наконец вернусь к обычной жизни, где есть красота рассветов и сияние глаз восхищённого миром ребёнка. Всё, пора!

Октябрь – декабрь 2025 г.

«Что с тобой, дорогая?»

– Ну что, Саныч, мои поздравления! – Артём улыбнулся во все тридцать два и дружески хлопнул меня по плечу широкой ладонью. – Красавчик! Заслужил.

– Да ладно, ничего особенного.

И я несколько смущённо пожал плечами. Хотя, к чёрту скромность, Артём абсолютно прав. Я красавчик, и я достоин. Повышения, премии и всего остального. Мой проект действительно шикарен, это видно уже по предварительным результатам. Не зря я вкалывал, как проклятый, последние восемь месяцев, без отпусков и практически без выходных. Так что да, я лучший, без вариантов.

Теперь можно позволить себе и расслабиться. Точнее, ненадолго расслабиться. Запуск надо будет особенно тщательно контролировать. Но сегодня...

Сегодня мы гуляем. Всем отделом. Банкет в «Казанове» за мой счёт. Веселимся до утра, и никакие возражения не принимаются. Тем более рабочая неделя закончилась, и вставать по будильнику завтра уже никому не надо.

В какой момент она появилась в «Козе» (так «Казанову» называли свои), я не заметил. Но вдруг кто-то словно включил рубильник, и свет невидимых прожекторов выхватил её из уютного полумрака, заставив весь остальной мир ослепнуть, оглохнуть и исчезнуть. Будто и не было никакой «Казановы», столов, обильно уставленных закусками и алкоголем, коллег, бывших уже изрядно навеселе, и моего звёздного часа. Была только она. Белая-белая кожа, манящие ярко-красные губы и необычного экзотического разреза глаза, на дне которых жила своей таинственной жизнью глубокая загадочная темнота.

И я рискнул. Поддержал какой-то очередной тост в свою, конечно же, честь и решительно направился к незнакомке, благо вместо разухабистой попсы заиграло что-то медленное и романтичное. А она согласилась. Как мне показалось, даже не раздумывая. И мы танцевали, танцевали, танцевали, а метроном отсчитывал оставшееся нам время.

Метроном?.. Время?..

Я открыл глаза. Это будничное действие вдруг вызвало в недрах моей головы что-то похожее на взрыв ядерной бомбы в миниатюре. А за ним последовало извержение вулкана. В смысле, извержение наружу содержимого моего желудка. Точнёхонько в предупредительно поставленный рядом с кроватью жёлтый эмалированный тазик. Разумеется, это могла сделать только моя Настенька. А метроном, оказавшийся всего лишь виброзвонком на мобильном, будто издеваясь, сразу же затих.

Настя появилась в комнате спустя пару мгновений. Должно быть, услышала мой «вулкан» и пришла его тушить. Бокалом холодного лагера, который протянула мне своей изящной ручкой. Я втянул пиво буквально одним глотком.

– Совсем плохо? – спросила Настя участливо и положила ладонь мне на лоб.

– Уже лучше, – просипел я, выбивая зубами чечётку. – А как я...

– Артём привёз, – поняла она с полуслова. – Во втором часу.

Ни хрена не помню. Артём... Во втором часу... Стало быть, не было ничего у меня с той, как там её... А может, и вообще никакой такой Её и не было. Алкоглюки. Точно!

Да и не могло быть. Даже по пьяни. У меня золотая жена. И я слишком её люблю. Привидится же.

– Таблетку?

– Н-нет, пожалуй, – ответил я. Пиво уже начало оказывать своё благотворное действие.

– Полежи, – сказала она и ласково чмокнула меня в лоб. – Если что, я на кухне.

Что-то не так было с этим поцелуем. Что-то в нём было необычное. Что-то...

Так, стоп, стоп, давай-ка без «белочки»! Не сочиняй, болезный.

С этими мыслями я и сам не заметил, как снова заснул. На этот раз, к счастью, без снов с посторонними женщинами. Да и вообще без снов.

Проснулся я уже ближе к обеду. Не то чтобы огурцом, но уже значительно бодрее. Прошлёпал босыми ногами на кухню попить воды, сопровождаемый насмешливым Настенькиным взглядом, в котором сквозила явная издёвка.

Да что со мной такое? Какая издёвка? У Насти?! Насмешка – да. Но издёвка... Коньяк, что ли, палёный был?

А жена тем временем разлила по тарелкам свежеприготовленную солянку. С каперсами и лимончиком – всё как я люблю. Видимо, организм ещё приходил в себя от последствий бурных возлияний, и солянка не принесла мне обычного удовольствия, хотя приготовлена была безупречно. Хотя, не желая расстраивать Настю, я сделал вид, что жмурюсь от удовольствия, и даже замурлыкал.

Ночью экзотическая красотка вернулась. Она поднималась вверх по какой-то лестнице, призывно улыбаясь, и манила за собой. А я никак не мог дотянуться до её ладони. И вот, когда кончики пальцев девушки уже были в моей руке, я проснулся.

Часы показывали 00:02, Настя мирно посапывала рядом, свернувшись в клубочек, а я лежал, пялясь в потолок. Сон куда-то испарился и не желал возвращаться. Впрочем, с учётом того, что я проспал полдня, оно и неудивительно.

Промаявшись минут пятнадцать, я тихонечко соскочил с кровати и перебазировался в кухню. Щёлкнул выключателем и тут же рефлекторно зажмурил глаза, до того ярким показался мне свет после мрака комнаты. Не открывая глаза, снова щёлкнул выключателем, а потом включил подсветку на кухонной вытяжке. Вот, другое дело.

Включил ноут и от нечего делать заглянул в свой чудесный проект. Бли-и-ин! Почти сразу я нашёл едва заметный баг в моей, казалось бы, идеальной схеме. Не вот прямо критичный, но... Если внести коррективы, а потом вот здесь чуть изменить логистику...

По глазам вновь резануло светом, да так неожиданно и неприятно, что я чуть не зашипел и не повысил на жену голос. Но это была не Настя. В окно без предупреждения проникли никому не подчиняющиеся солнечные лучи, а кухонные часы показывали половину шестого. Вот тебе и баг.

Я закрыл ноут и, продолжая щуриться, вернулся в покинутую мной несколько часов назад спальню. Настя продолжала спокойно спать, и я, позёвывая, лёг рядом.

– Жень... Женя! – голос Насти и её рука, настойчиво трясущая моё плечо, выдернули меня из мягкого и уютного небытия.

Я с трудом разлепил веки. Настенька стояла надо мной, продолжая тормошить меня за плечо, а её лицо искажала неприятная гримаса, добавившая моей жене добрый десяток лет плюсом к её возрасту. Что это? Страх?.. Ну не ненависть же. «Страх и ненависть в Лас-Вегасе», – вспомнил я почему-то и улыбнулся.

– Ну чего ты ржёшь?!

Настя стукнула меня кулачком по груди.

– А что случилось?

– Время уже два часа, а я минут пять никак не могу тебя разбудить!

– В смысле? Два часа дня?

– Ну не ночи же! Я чего только не передумала! Хотела уже скорую вызывать!

И жена, как-то разом обмякнув, присела на край кровати.

– Насть... Да что со мной может случиться? Разве что порчу кто наведёт.

После этой шутки плечи жены почему-то дёрнулись, а я обнял её сзади и поцеловал в шею. Запах чистой молодой кожи вдруг вызвал у меня дикое желание, и я повалил Настю на кровать. Она не сопротивлялась, и ближайшие пару часов мы практически не отрывались друг от друга, неистово занимаясь любовью, будто в последний раз.

Я вновь проснулся в первом часу ночи, как по щелчку невидимого рубильника. И опять сна не было ни в одном глазу. Повернул голову через плечо, чтобы посмотреть на спящую Настеньку, и рефлекторно дёрнулся в сторону. Настя смотрела на меня жутким немигающим взглядом. Глаза увеличились в размерах, а всё их пространство занимали блестящие белки, без какого-либо намёка на зрачки и радужку.

Я моргнул и спустя мгновение понял, что это была всего лишь причудливая игра попавших в щель между шторами отблесков уличного освещения на Настиных веках. Причудится же такое.

И снова до 6 утра я вычищал свой идеальный проект, а в 6, превозмогая накатившее желание завалиться спать, чему, должно быть, способствовали скрывшие солнечный свет тёмные грозовые тучи, отправился на работу.

Шеф высоко оценил новые штрихи к проекту, но меня почему-то это никак не тронуло. Вообще никак. Я словно впал в состояние сомнамбулы, и единственным желанием было поскорее вернуться домой.

Ключ никак не желал попадать в замочную скважину. Ни со второго раза, ни с третьего, ни с чёрт его знает какого ещё. Моя недавняя шутка про порчу стала казаться мне не такой уж и шуткой.

К счастью, дверь открылась изнутри. А за ней стоял жуткий монстр. Зомби с пожелтевшей пергаментной кожей, сплошь покрытый паутиной сосудов, которые непрерывно пульсировали, без устали гоняя кровь в организме чудовища. Я моргнул, и наваждение пропало.

Настя. «Опять?» – читался немой вопрос в её глазах.

– Всё нормально, малыш, – сыграл я на опережение. – Просто устал.

– А чего встал-то на пороге? Проходи давай. Кофе сварить?

После этих слов у меня с плеч будто свалился какой-то груз. Вот оно, чудо любимой женщины! Я кивнул, соглашаясь, и чмокнул её в щёку, которая почему-то показалась мне обжигающе горячей. С облегчением ввалился в квартиру, разделся, вымыл руки и плюхнулся в кресло, вновь погрузившись в то самое сомнамбулическое состояние. Из которого меня вывела Настенька с кружкой свежесваренной арабики в руках.

Ни вкуса, ни запаха кофе я не ощутил. Блин, надеюсь, у меня не долбаный ковид. Это многое бы объяснило. И снова вспомнилась моя шутка про порчу. Так и суеверным станешь.

Ужинать я не стал, сославшись на усталость, а ушёл спать. И вырубился, кажется, даже ещё не успев коснуться головой подушки.

Снилась мне Настя, сидевшая у костра, на котором стоял здоровенный железный котёл, и бросавшая в этот котёл сушёные корешки и травки. Каждое такое действие жена сопровождала какими-то словами. Я попытался прислушаться...

И проснулся. Часы показывали одну минуту первого. Я посмотрел в сторону Насти и скривился от отвращения. Жена выглядела просто ужасно. Постаревшая и осунувшаяся, с жуткими тёмными кругами под глазами, грязными волосами и жирной пористой кожей. Больше похожая на злобную древнюю ведьму, чем на ту прекрасную девушку, в которую я когда-то влюбился без памяти. Я понимал, что это очередное наваждение, что я в любом случае никак не могу так отчётливо видеть подобные детали в темноте, но ничего не мог противопоставить причудливым играм сознания. И просто ушёл на кухню.

– Жень, может, уже скажешь правду? – голос Насти вернул меня в реальность пространства нашей уютной кухни. – Ты меня разлюбил?

Я встал из-за стола и подошёл к жене. Она стояла в дверном проёме, одетая в одну мою домашнюю футболку, такая маленькая, несчастная и одинокая, замершая в какой-то неестественной позе. И только тоненькая синяя жилка билась-пульсировала на изящной шее.

Туда-то я и впился своими уже изрядно отросшими клыками.

Надо поговорить

«„Нам надо поговорить“ – говорят, эта фраза больше всего пугает мужчин. А может, и надо бы его напугать как следует... Что это ещё за новости? Постоянно ошивается где-то неподалёку, поглядывает в мою сторону изредка, но на контакт не идёт, а даже наоборот, куда-то мгновенно улетучивается, если видит мою заинтересованность», – размышляла озадаченно и немного тоскливо София, в очередной раз чувствуя каким-то непонятным образом присутствие бывшего одноклассника где-то рядом, хотя и не могла найти его взглядом.

В школьные годы Игорь доставлял подругам немало хлопот своим дурацким поведением. В современном мире вошло в обиход слово «буллинг», но оно не совсем подходило в данном случае, по мнению Сони. Она предпочитала более привычное выражение – «доставал». Во время уроков постоянно совал свой нос в её тетрадь, отвешивал непонятные шуточки. А во время перемен частенько влезал в их с Дашей разговоры, неожиданно появляясь рядом в самый неподходящий момент, не упускал случая наговорить гадостей, а то и дать волю рукам.

Учился он вроде бы не сильно плохо, этого девушка уже толком не помнила. А за пределами школы они практически не встречались, хоть и жили в маленькой деревушке. Почти всё свободное время, а его в деревне не так много даже зимой, Соня проводила в компании единственной подруги. Исключением были только редкие выходы на дискотеку и летом на реку. Но и этого было достаточно, чтобы услышать об Игоре всяких нелицеприятных разностей из уст окружающих.

Уже на полпути к школе девушка остановилась, осознавая, что не помнит расписание уроков. Со стороны парка раздались голоса. Соня обернулась, услышав знакомые насмешливые нотки, и узнала в удаляющейся группе подростков своих одноклассников.

«Почему они идут не в школу? Который вообще сейчас час? – промелькнула мысль на фоне желтеющей в предзакатных лучах листвы. – А зачем мне в школу? Я же уже институт окончила... Да, точно, у меня же есть диплом...» – осознала София и... проснулась.

С недавних пор она стала заложницей странных снов, в которых досаждавший в юности одноклассник начал её молчаливо изводить. Вздыхая, Соня перевернулась на другой бок. Несмотря на тёмные шторы, в комнату уже просачивался свет, не то от полной луны, не то от приближающегося рассвета. Ужасно хотелось спать, какое-то безвоздушное пространство словно заполняло всё внутри и звенело в голове эхом далёких планет, но уснуть не получалось. На этот случай София всегда держала при себе пузырёчек с валерьянкой – с недавних пор единственный помощник от бессонницы. Девушка встала, не включая свет, приняла три жёлтые таблетки, запивая водой.

Вернувшись в постель и следуя где-то прочитанному совету, начала «созерцать темноту» и прогонять мысли, чтобы скорее уснуть. Холодок пробежал по лицу, как будто чьё-то дыхание. Соня замерла, прислушиваясь к звукам и ощущениям. Жуть пробиралась сквозь доводы разума, холодила душу и покрывала мурашками кожу. Откуда-то потянуло прохладой. «Наверное, форточку не закрыла», – успокаивала сама себя девушка, боясь пошевелиться, хотя, казалось бы, для этого нет причин, так как, кроме собственного тяжёлого дыхания и сердечного стука, словно прямо в ушах, ничего не удавалось уловить. Мысли обрадовались, что хозяйка отвлеклась от их изгнания, и ворвались дружной вереницей. Не поленился вспомниться и рассказ стендапера Димы о мании проверять постоянно дверь. Последняя фраза – «Я был в опасности!» – прочно осела в сознании и не хотела удаляться. Пришлось подняться, проверить окна и дверь на всякий случай.

После этих манипуляций девушка вернулась в кровать, угнездившись понадёжнее, пролежала ещё некоторое время с телефоном в руке, просматривая смешные видео в попытке развеять страхи. Незаметно уснула.

– Привет, Даша! Как ты там? – начала Соня телефонный диалог обычной фразой, но с выдавшей её подруге взволнованной интонацией.

Несколько лет, проведённые вдали от родной деревни, не помешали их дружбе, хотя созванивались они не так часто.

– Да что у нас тут может произойти? Всё по-старому. Рассказывай, как сама?

– Да так... Слушай, а что Игорь?.. Петелин. Про него что-то слышно?

– Что это ты вдруг про него вспомнила? – удивлённо промямлила Даша.

– Даже не знаю, он мне приснился с какого-то перепугу. Я и подумала, может, он в деревню вернулся...

– Нет, не вернулся. Я недавно видела его аккаунт в ленте в ВК. Выглядит счастливым, – хмыкнула подруга в лёгком недоумении.

– Как думаешь, он изменился или всё такой же гадёныш? – спросила Соня, пытаясь разгадать свои сны.

– Не выдумывай. Горбатого могила исправит!

– Я думаю, всё же с возрастом люди могут измениться в лучшую сторону.

– Люди, может, и могут, а этот какой был, такой и остался, по физиономии видно, – с усмешкой заявила Даша безапелляционно. – Его и могила вряд ли исправит. Ты, кстати, когда к нам? Давно же собираешься и всё откладываешь.

Соня и впрямь уже, что называется, сидела на чемоданах. Провести несколько тёплых дней в деревне полезно не только из-за свежего воздуха и свежих продуктов прямо с грядки. Человека, родившегося и прожившего много лет в деревне, тянет к земле. Раньше Соня этого не понимала, но сейчас ей порой хотелось порыться в грядках, заняться прополкой или малинником, как раньше.

Дорога занимала почти шесть часов. Чтобы легче перенести смену загазованного городского воздуха на чистый и избежать головной боли, девушка приезжала к ужину, выделяя себе ночь на адаптацию.

Бабушка встречала внучку тарелкой свежих, ещё горячих драников со стаканом сметаны и непременно копилкой последних новостей. В довершение построив нехитрые планы на грядущий день, пошли спать.

Соня не привыкла ложиться так рано, но в деревне свой распорядок, да и отдохнуть с дороги просто необходимо.

Утро выдалось солнечное и тёплое. Соня вырезала секатором старые кусты малины, когда услышала знакомый голос. Не желая общаться с неприятным типом, продолжила работу, делая вид, что слишком увлечена и ничего не замечает. К своему разочарованию, она услышала шаги за спиной: очевидно, Игорь заметил приезд бывшей одноклассницы к бабушке и решил пообщаться. Пытаясь скрыть раздражение от визита непрошеного гостя, девушка продолжала бороться с сухими ветками.

– Ты оглохла, что ли?! – рявкнул Игорь, хватая за руку.

– Отцепись, идиот! Не видишь? Я занята. Что припёрся?! – взорвалась Соня.

Пытаясь высвободить руку, она случайно зацепила обидчика секатором. Из-под разодранной рубахи выглядывала проступающая красными каплями рана. «Вот чёрт!» – только и успела подумать Соня, испуганно попятившись. Она развернулась, надеясь убежать, но сильные руки, хотя и не очень уверенно, схватили её за шею. На мгновение Соня оцепенела, ужас предательски сковал тело и мысли, но вовремя вспомнила приём из фильма, как освободиться от такого захвата. Вот только от страха забыла про секатор в руке...

Дважды раненный Игорь рассвирепел окончательно. Завязалась драка.

Через каких-то пару минут, не понимая, как такое могло произойти, Соня смотрела на лежащее возле малинника тело с секатором в виске. Дыхание перехватило, ноги стали ватными, а тело – каким-то чужим и далёким. «Я убийца, и меня посадят», – пульсировало где-то рядом, как будто мозг отделился и наблюдал за происходящим со стороны. Садиться совсем не хотелось, и помочь в этом не отказались кусты малины и земля в огороде.

Мысли о том, что непременно приедет полиция и всё откроется, заглушали шок от содеянного. Единственным желанием было сбежать и избежать. «Как такое вообще могло произойти? Что же делать теперь? Это какое-то безумие... Но это же была самооборона... А зачем тогда я его зарыла? Вот чёрт!» – сгущался страх. Утро стало спасительным кругом.

Ещё не до конца понимая, что происходит, Соня посмотрела в окно – не то чтобы сон не сбылся, не то чтобы окончательно осознать, что это всего лишь сон, хотя и очень явственный. Приходя в себя, выскользнула из-под тёплого одеяла в утреннюю прохладу.

Бабушка уже хлопотала по хозяйству, поэтому, быстро позавтракав, девушка поспешила в сад. Сегодня ей предстояло избавиться от сухих кустов малинника. Работа на свежем воздухе помогла отвлечься от дурных мыслей, хотя временами и казалось, что кто-то стоит за спиной. Порой и вовсе мерещились какие-то тени. Соня уговаривала себя, что это птицы... Или коты бегают. Но периодически холодок пробегал по коже оттого, что всё это очень походило на недавний сон.

Ближе к вечеру Соня пришла навестить подругу.

– Даш, ты только не подумай, что я с ума сошла... Хотя, возможно, к этому и идёт. Ты вот сказала, что Игоря могила не исправит... А мне сегодня приснилось, что он в могиле, – нерешительно сообщила София.

– О, мы бы и не стали особо переживать.

– Наверное. Но это, как бы, я его убила во сне и закопала... В огороде. Чего смеёшься? Ничего смешного. Страшно было – капец...

– Сонь, ты огонь! Огнище просто. Нашла из-за чего переживать. Ну приснилось и приснилось. Туда ему и дорога. Ты хоть сказала ему напоследок: «Сдохни, тварь!»?

– Прекрати, это ещё зачем?

– Так вроде психологи советуют. Чтоб избавиться от своих каких-нибудь проблем и страхов, надо эмоционально это «прожить и выплеснуть».

Разговор с подругой на какое-то время успокоил. Но, вернувшись к себе, София заметила лопату возле малинника. Обычно весь садовый инвентарь хранится ночью в сарае. Девушка подошла, чтобы убрать лопату, и заметила небольшую свежую насыпь между малинником и стеной. Сердечный ритм дал сбой, по спине пробежал холодок. София на какое-то время перестала понимать, где сон, где явь. Бросив лопату, она, не оглядываясь, забежала в дом.

Сон не шёл. За окном смеялась почти полная луна, злобные тени метались по комнате. «Надо будет купить шторы поплотнее, а то уже деревья и луна жуть нагоняют. А некоторые ещё добровольно за йети да за зелёными человечками охотятся... В деревню их заслать глухую, да поближе к кладбищу», – бурчали полусонные мысли, как вдруг что-то толкнулось в кровать снизу. «Пружина, наверное, лопнула», – подумала Соня, отгоняя слишком возомнившую о себе мысль, пищащую, что матрац беспружинный. Девушка замерла, вслушиваясь в тишину, если можно назвать тишиной звуки ночной деревни снаружи. Не заметив ничего необычного, вздохнула облегчённо, повернулась лицом к стене. На кровать в ногах кто-то сел. «Кот, наверное, запрыгнул, – холодея, уговаривала себя Соня, осознавая, что котов у бабушки нет. – Может, соседский чего припёрся? – придумывала девушка объяснение происходящему. – А может, я просто уже задремала, вот и померещилось». Она лежала с зажмуренными глазами, боясь пошевелиться, сама не понимая, что боится увидеть. Потом свернулась калачиком, натянув при этом на голову одеяло, как в детстве, наивно полагая, что это верное средство от всех бед.

Дверь скрипнула. Послышалось шипение. Соня вскочила, чуть не завизжав от страха, борясь с ощущением, что перед ней кто-то стоит, протянула руку и включила свет. Пустой коридор безмолвствовал, встречая плотно закрытой дверью. «Чёрт, мерещится уже не пойми что», – подумала она, но на всякий случай отправилась досыпать в комнату бабушки.

– Внучка, а кто приходил ночью? – спросила утром та.

– Никто не приходил, я просто замёрзла и пришла в твою комнату.

– Ну как же? Я слышала, что кто-то приходил, дверь скрипела.

– Да нет, бабушка, тебе послышалось, – возражала Соня, не желая развивать эту тему, чтобы не стать заложницей ночных кошмаров.

– Ну не хочешь рассказывать – не говори, – по-детски обиженно отвернулась бабушка, бормоча. – Я же видела, потом под окном он стоял. Поругались, поди, снова.

Телефонный звонок выдернул из какой-то параллельной реальности, не дав зацепиться за брошенную уходящей бабушкой фразу, так, словно крик петухов разогнал по местам всю ночную нечисть.

– Сонь, ты про похороны слышала?

Вопрос подруги выбил только что окрепшую почву из-под ног.

– Про какие похороны?..

– Вам не сказали ещё? Тёть Таня сказала, что Игорь умер. Я спросила про похороны, а она что-то невнятное ответила, я ничего не поняла, то ли его уже похоронили, то ли не в деревне будут хоронить... Сонь! Чего молчишь-то?

– Какой Игорь? Когда умер? Скажи толком, – бормотала Соня, хотя казалось, что она и так уже знает ответ.

– Какой, какой... Петелин! – слегка раздражённо буркнула в трубку Даша, не понимая, почему подруга реагирует как сомнамбула.

– А ты как узнала? – продолжала тупить Соня.

– Ой... Говорю ж, мне показалось, что я его видела. Будто шёл ближе к утру под окнами. Померещится же такое. Вот я у тёть Тани и спросила: «Что, Игорь приехал?» А она и сказала, что нет больше Игоря и что-то невнятное про похороны.

Соня слушала подругу, вспоминала слова бабушки и события прошедшей ночи, ощущая весь смысл выражения «в жилах стынет кровь».

– Алло! Алло! – доносилось откуда-то издалека в трубке. – Связь, что ли, барахлит? Сонь, ты меня слышишь хоть? Ладно, придёшь вечером – поговорим, давай...

«А что, если это и впрямь был не сон, а я и в самом деле его убила и закопала? – ринулись по новой в атаку сумасшедшие мысли. – Пишут же что-то такое психологи, что сознание может заблокировать нежелательные воспоминания, если человек испытал сильный стресс». Соня вспомнила несколько методов восстановления утраченных воспоминаний, которые видела в кино. Но для них требовалась сторонняя помощь. Порывшись в интернете и не обнаружив ничего более подходящего, она решила попробовать восстановить события, вернувшись к началу. Вышла на улицу, вошла в калитку, как будто только приехала...

Не добившись желаемого результата, она только окончательно запуталась и, казалось, совершенно потеряла границы реальности. Поэтому вечером поспешила к подруге, прихватив маленький кулон на цепочке.

– Ты же не ешь после шести, – вопросительно глядя на Дашу, что-то колдующую у плиты, заметила София.

– Ш-ш-ш. Хорошо, что ты пришла, – прошептала Даша, сверкая выпученными глазами.

Только сейчас Соня заметила, что свет выключен и подруга слегка не в себе.

– Что делать-то? Он сказал, что есть хочет, а у самого там ничего нет, – бормотала она, чуть не плача.

– Ты о чём?

– Да тихо ты, разбудишь, – шикнула Даша. – Игорь пришёл. Сказал, что есть хочет.

– Даш, ты чего? Сядь, успокойся. Он умер, – засуетилась Соня, предположив, что у подруги шок.

Слёзы покатились у той по щекам.

– Вот именно... Я смотрю, а у него дыра на рубахе... И там ничего нет... Как он есть будет? Как ему сказать-то? – тихонько заскулила она, вцепившись Соне в руку и глядя поверх её плеча в комнату.

Соня обернулась и заметила лежащего на диване человека. Невозможно в тёмной комнате узнать кого-либо по затылку, даже если не принимать во внимание, что за столько лет можно и лицо позабыть, но почему-то сомнений не возникало, что это он и есть. Быть может, потому, что выглядел он точь-в-точь как при недавней встрече в саду, если можно так сказать.

Запах свежесваренного кофе проник в сознание. Соня проснулась в своей кровати. Солнечные блики, просачиваясь сквозь листву старой яблони, слепили глаза. На кухне привычно хлопотала бабушка. Соня даже не сразу вспомнила минувшие события, а когда вспомнила, почти не сомневалась, что всё это просто дурной сон и на самом деле она только вчера вечером приехала. Ведь если бы всё это случилось, разве сейчас была бы она здесь? Не могла же она бросить свою лучшую подругу в такой ситуации и спокойно спать почти до полудня.

– Проснулась, соня? Поднимайся, уж скоро обедать, а мы ещё не завтракали, – прервала мысли внучки, заглядывая в спальню, Нинила Егоровна. – И я-то с соседкой заболталась, все дела забросила.

– Бабулечка, я так хорошо выспалась, – улыбнулась, потягиваясь, София. – День-то какой хороший, – лепетала она, радуясь, что все страхи остались позади и растаяли вместе с ушедшей ночью.

– Ты выспалась, а вот Тамарка прибежала с утра, говорит, всю ночь не могла уснуть. Всё ей мерещилось, что покойничек Игорь в окно заглядывал, – обрушила только что укрепившийся светлый мир бабушка. – Говорит, и другие его видели, по деревне он ходил сегодня. Ну чего застыла?

– Бабушка, так он умер же, – не зная, что сказать, выдала очевидное Соня.

Нинила Егоровна изучающе посмотрела на внучку.

– А что это за пятна у тебя на шее? – озабоченно поинтересовалась она, подходя ближе.

– Пятна?

София выпрыгнула из-под одеяла, схватила сумочку, достала зеркальце и трясущимися руками поднесла его, разглядывая свою шею.

– Ах ты ж... – всплеснула руками бабушка, припоминая случившееся в следующую после приезда внучки ночь.

Соня схватила телефон и судорожно начала звонить подруге. В трубке раздавались тихие гудки. Слёзы застелили глаза, что-то противное прокралось в душу и вырвалось на волю глухими рыданиями.

Оставив ошарашенную бабушку наедине с домыслами, девушка кинулась в дом подруги. На плите скучал вчерашний ужин. Даши нигде не было.

– Я ужасная подруга, – мямлила себе под нос, дрожа всем телом, Соня.

Вернувшись домой, она пыталась найти слова, чтобы рассказать всё бабушке, но никак не могла собраться с мыслями и восстановить картину произошедшего. Мрачная действительность сжимала сознание и подавляла душевное состояние.

Выслушав внучку, Нинила Егоровна не очень-то поверила, что так всё и было. Но согласилась, что, дабы докопаться до истины, можно попробовать применить гипноз. «Скорее всего, шок от загадочной смерти одноклассника наложился на воспоминания, перемешался со снами да ещё с рассказом соседки. К тому же, возможно, он приезжал в деревню и они действительно встретились и повздорили. Я же слышала, что кто-то приходил», – рассудила бабушка.

Вместе они прочитали в интернете инструкцию по гипнозу и решили попробовать, хуже-то не станет. Да и что греха таить, в молодости Нинила Егоровна иной раз гадала на картах, читала заговоры на воду и интересовалась травами. «И с гипнозом уж справлюсь как-нибудь, – твёрдо решила она. – Надо же внучке помочь».

Почти уже успокоившись, веря в непременный успех мероприятия, Соня уселась поудобнее на диван. Глядя на мерно раскачивающийся в руке бабушки кулон, она старалась сконцентрироваться, отстраниться от всего остального. Когда глаза внучки закрылись, Нинила приготовилась задать правильные вопросы.

пульсировало в голове стоявшей посреди обветшалой ночной деревни Софии. Чёрная перепаханная земля начинала уходить из-под ног. Соня не понимала, что она здесь делает, в этой старой, давно покинутой деревне. Она наугад пробиралась какими-то малознакомыми огородами, калитками, серыми дворами, чувствуя, что где-то впереди их старый дом. Холодало. Местами лежал снег. Воздух давил сыростью и запахом земли. Ветер хлопал покосившимися дверями заброшенного голого дома. Что-то жутко выло в темноте. «Скорее всего, это ветер завывает в пустых строениях, – уговаривала сама себя девушка. – Или волки», – подступал страх. Борясь с эмоциями, Соня заглянула внутрь дома.

От мутного ледяного покрова вместо пола отражался белый лунный свет, который проникал сквозь распахнутую дверь напротив. Но ни лёд, ни вторая сквозная дверь не удивили гостью. Она почему-то знала, что там, на улице, воет какое-то неведомое живое существо. Сознание раздваивалось. Хотелось немедленно сбежать, но что-то тянуло, как магнитом, за пределы, посмотреть, кто там воет. Казалось, если увидеть, то страх уйдёт.

Ноги как будто врастали в лёд, каждый шаг давался с трудом. Соня словно пробиралась сквозь невидимую трясину, заполнявшую всё пространство.

Пробравшись сквозь дом, Соня с ужасом выглянула за дверь. К облегчению, там действительно всего лишь ветер гулял между деревьями сада. Не глядя под ноги, девушка шагнула за порог, оступилась и упала в сугроб. Из-за старой коряги, которую в детстве они представляли жилищем лесных человечков, вышел Игорь. Улыбаясь, он протянул однокласснице руку.

София опрометью кинулась назад. Выбежав из дома, она почувствовала, что парит в воздухе. На душе стало невероятно легко, песня лилась сама собой из её сердца.

Нинила Егоровна пыталась растормошить внучку, заподозрив неладное, когда та не отреагировала на вопросы. Лицо девушки теперь выражало покой. Ещё недавно застывшую гримасу ужаса сменила умиротворённая улыбка.

На следующий день после похорон подруг, перебирая вещи внучки, Нинила Егоровна нашла записку:

Реквием потерянных душ

Глава 9

Танец времени

Аннушка стояла перед детьми, чувствуя, как время вокруг неё замедляется. Внезапно она поняла, что должна делать. Молодая женщина начала рассказывать сказку, но не простую – историю Щелкунчика, переплетённую с реальностью, которую она теперь знала.

– Давным-давно, – начала девушка, – жил писатель по имени Гофман. Он создал историю о Щелкунчике, но это была не просто сказка. Это было зашифрованное послание о тайнах времени и пространства.

Пока она говорила, устройство в её кармане начало вибрировать сильнее. Реальность вокруг них стала меняться. Стены музыкального зала растворились, и дети оказались в огромном зале с часами, похожем на тот, что Аннушка видела в Хроносе.

– Щелкунчик был не просто игрушкой, – продолжала юная особа, – он был ключом к порталу времени. А злой Мышиный король символизировал тёмные силы, которые хотели использовать этот портал для своих целей.

Дети слушали, заворожённые, не замечая изменений вокруг. Девушка чувствовала, как её слова создают защитный барьер, отгораживая детей от эксперимента, происходящего в подвале.

– Гофман пытался предупредить нас, – сказала Аннушка, глядя прямо в глаза своей младшей версии. – Он знал, что однажды кто-то попытается открыть портал. И он оставил подсказки, как его закрыть.

В этот момент пол под ними задрожал. Тёмная энергия из подвала начала просачиваться в зал, но натолкнулась на невидимый барьер, созданный рассказом молодой женщины.

– Но Гофман понимал, что одной силы недостаточно, – продолжала она, чувствуя, как древнее знание пробуждается внутри неё. – Нужна была чистая душа, способная понять язык времени. Такая душа, как у Мари из сказки. Или как у вас, детей.

Внезапно Аннушка поняла, что её рассказ – это не просто история, а своего рода ритуал. Каждое слово было ключом, каждый образ – частью сложного механизма времени.

– Щелкунчик должен был не победить Мышиного короля, – сказала она, – а восстановить баланс. Потому что время – это не линия, а танец. Танец света и тьмы, прошлого и будущего.

Как по команде, дети встали и начали двигаться, словно в странном завораживающем танце. Девушка увидела, как их движения повторяют узоры на устройстве в её руках.

– Гофман знал, что однажды придёт время, когда сказка станет реальностью, – Аннушка чувствовала, как её голос становится глубже, древнее. – И тогда Щелкунчик и Мари должны будут снова танцевать, чтобы закрыть портал.

В этот момент юная особа поняла, что она и есть Мари из сказки Гофмана. А устройство в её руках – тот самый Щелкунчик, ключ к порталу времени.

Зал наполнился светом, и девушка увидела, как тени прошлого и будущего сплетаются в сложном узоре. Она начала двигаться, повторяя танец детей, чувствуя, как каждое движение влияет на ткань реальности.

Тёмная энергия из подвала поднялась вихрем, пытаясь прорвать барьер. Но танец Аннушки и детей создавал новый узор времени, закрывая брешь, созданную экспериментом.

– Мы все – часть этого танца, – сказала молодая женщина, чувствуя, как реальности сплетаются вокруг неё. – Прошлое, настоящее и будущее – всё едино. И только вместе мы можем сохранить баланс.

Когда последние слова истории были произнесены, а последние па танца завершены, Аннушка почувствовала, как время вокруг неё начинает стабилизироваться. Портал в подвале закрылся, но не исчез полностью – он стал частью сложного механизма времени, поддерживающего баланс между мирами.

Девушка взглянула на детей, которые теперь смотрели на неё с пониманием, далеко превосходящим их возраст. Она знала, что изменила историю, но не уничтожила её. Вместо этого она создала новую временную линию, где знание о тайнах времени будет передаваться через поколения, как сказка о Щелкунчике.

Устройство в её руках в последний раз вспыхнуло и растворилось, став частью новой реальности. Аннушка чувствовала, как её сознание начинает возвращаться в её время, но теперь она знала, что всегда будет связана с этим моментом, с этим танцем времени.

Мир вокруг неё снова начал вращаться, унося её обратно в будущее, которое теперь было неизвестным, но полным надежды.

Котёнок

Старая «Нива» неспешно миновала изнывающий от солнца мини-рынок. Продавцы сувениров лениво проводили её взглядами. В августе торговля шла плохо. Нашумевшая в жёлтой прессе ещё год назад аномальная зона, раньше привлекавшая сотни доморощенных уфологов и просто любопытствующих, потихоньку вновь превращалась в непримечательный песчаный карьер, вытянувшийся на десяток километров вглубь соснового леса.

Работы в нём уже лет двадцать как не велись, и колоссальная яма медленно заполнялась кристально чистой дождевой водой. Обычные отдыхающие сюда почти не добирались в силу паршивых дорог и большого удаления от населённых пунктов, хотя природа в этих краях была великолепна.

Конечно, осенью подтянутся собиратели грибов и ягод, но и им будет не до футболок с надписями «I want to believe».

Хозяева ярких лотков вздыхали, ругали не по-северному жаркую погоду и высматривали на просёлке машину побогаче.

* * *

– Котён, достань воду, – попросил водитель «Нивы», утирая пот.

Его жена, Катя, потянулась к заднему сидению и вытащила новую бутыль. Минералка оказалась тёплой и мерзкой на вкус.

– Надо бы нам всё-таки холодильник в машину прикупить, – сказала женщина, – хотя бы маленький.

– Надо, – не стал спорить Николай. – Но лучше уже весной. Лето заканчивается, жара скоро спадёт.

– Надеюсь, что мы не зря тут жаримся и всё-таки увидим НЛО.

Муж только скептически ухмыльнулся.

За долгие годы совместной жизни Катя так и не смогла привить ему хотя бы толику своего мистического взгляда на мир. Разговоры об энергиях, пришельцах и астрологических выкладках казались компьютерщику пустым звуком. Но почему бы и не провести время вдвоём в красивом безлюдном месте, да ещё при такой погоде?

Увидят они странные светящиеся шары в небе или нет – дело десятое. На всякий случай Николай уже заготовил как минимум два научных объяснения данному феномену.

Несмотря на значительную разницу в представлениях об окружающей действительности и невысокий достаток, пара жила дружно. Обоих более чем устраивал скромный отдых в палатках на берегу озера, а взаимная забота и умение спокойно обсуждать сложные вопросы компенсировали невозможность приобрести новое авто и неудобства жизни в съёмной квартире. Так что выходные в любом случае должны были пройти отлично.

* * *

Высмотрев из окна удобную стоянку с хорошим спуском к воде, пара наконец выбралась из раскалённой машины, блаженно вздыхая и подставляя лица лёгкому ветерку. Высокие сосны, подсвеченные солнцем, покачивали ветвями на фоне безоблачно-синего неба. Пахло смолой и можжевельником. Под ногами хрустели шишки. Вокруг не было ни души.

– Купаться? – предложила Катя.

– А давай!

Вода приятно бодрила, и, вдоволь наплескавшись, туристы занялись лагерем. Скоро над костром уже висел походный котелок, а в тени под деревьями растянулась видавшая виды сине-красная палатка.

До позднего вечера поездка оставалась хоть и приятной, но абсолютно непримечательной. А потом на фоне по-осеннему ярких звёзд появилось первое НЛО.

– Смотри! – Катя аж подпрыгнула, заметив в небе шар света. Тот медленно летел над деревьями, постепенно увеличиваясь и становясь ярче.

– Да это прожектор самолёта, – лениво отозвался муж и поворошил палкой угли.

– Да нет! Слишком большой!

Световой круг действительно быстро рос. Когда он почти сравнялся размерами с полной луной, даже Николай не выдержал, поднялся с раскладного кресла и выбрался на берег, чтобы ветки над головой не мешали рассматривать необычное явление.

– Вот! Я же говорила! Они существуют! – торжествовала его подруга.

– Да, действительно интересно, – нехотя признал мужчина.

Внезапно сияние исчезло. Не потускнело, не уменьшилось, удаляясь, а просто погасло, словно кто-то выключил лампу.

Двое людей еще немного постояли, глядя вверх, но ничего не происходило.

– Улетели, – расстроенно заключила Катя.

– Ага. Посмотрели на наши дружелюбные лица и решили, что контакта не будет.

– Да ну тебя!

* * *

У костра засиделись допоздна. Световые шары появлялись ещё дважды. Но точно так же исчезали через пару минут, не оставив ни следа, ни ответов.

Первое волнение постепенно улеглось. Часа в четыре туристы решили укладываться спать.

Катя взяла фонарик и отошла от поляны по вполне понятной надобности, но отчего-то с каждым шагом по хрусткому мху ей становилось всё страшнее. Казалось, что из темноты кто-то недобро смотрит в спину, готовится к смертельному броску.

Такого с женщиной раньше не случалось. Лес давно стал для неё привычным и безопасным местом. А вот поди ж ты!

– Ко-оль, – она чуть ли не бегом вернулась к костру, – сходи со мной, а?

– Ну ты чего? – удивлённо хмыкнул муж. Обнял её, поглаживая по спине. – Напугала сама себя? Ты мой глупый маленький котёнок. Ладно, пойдём.

Вот за это ласковое «котёнок» Екатерина была готова мириться и с его вечным неверием в сверхъестественные вещи, и с редкими, но неприятными периодами безденежья, и со многими другими вещами, которые, если верить мудрым соцсетям, являются совершенно неприемлемыми для «нормальных отношений».

За время совместной жизни она получала от мужа немало подарков, в том числе – важных и нужных, но всегда помнила тот раз, когда Николай назвал её своим Котёнком в первый раз. И то был самый важный, самый ценный подарок в её жизни.

Уткнувшись в тёплое крепкое плечо, она почти совсем успокоилась. Рядом с любимым мужчиной все неприятности и страхи казались крохотными и несущественными.

* * *

Закидав костёр песком, путешественники забрались в палатку, но сон не шёл. Сквозь тонкую синтетическую стенку вновь начал просачиваться липкий ужас, и отогнать его уже не удавалось.

Катя придвинулась ближе к мужу, попыталась вся вжаться в него, но даже это почему-то сейчас помогало слабо.

– Не спишь? – тихо спросил он.

– Не сплю. Страшно.

– Да, мне тоже что-то не по себе.

Женщина приподнялась на локте. Она ожидала любого ответа, кроме такого. Разумный, рациональный Николай всегда одним своим присутствием отгонял любое беспокойство, мистическое, там, или надуманное – неважно. А тут «не по себе», понимаешь ли!

– Ты что, тоже чувствуешь? – прошептала она. Сердце заполошно заколотилось.

– Ну, как-то здесь некомфортно, это правда, – задумчиво протянул муж. – Может быть, карьер из-за рельефа испускает какой-нибудь инфразвук, заставляющий нервничать. Или что-нибудь вроде того.

Инфразвук. Хорошее объяснение. Катя была готова поверить сейчас любому рациональному доводу, лишь бы избавиться от подбирающейся паники. Тело уже начинало ощутимо потряхивать.

– Давай, может, уедем?

– Давай, – на удивление легко согласился Николай.

– Остановимся где-нибудь на заправке до утра, а за палаткой завтра днём вернёмся? – Женщина уже приготовилась к отчаянному забегу до машины.

– Да нет, погоди. Давай соберёмся нормально. Тут дела-то на десять минут. Я сейчас пойду фары включу.

– Я с тобой!

Если пропадать, так уж вместе.

– Сиди уже, – Николай включил фонарик и ласково погладил жену по голове. – Я быстро.

– Ну да. Во всех ужастиках так и происходит.

– Мы не в ужастике, успокойся. – Мужчина уверенно расстегнул молнию палатки и вылез в ночь.

Потянулись мучительно долгие секунды в темноте. Каждый миг Катя была готова услышать отчаянный крик или скрип когтей по тенту. По спине медленно ползла холодная капелька пота. Кажется, только она сейчас и привязывала женщину к реальности, удерживая от порыва броситься вслед за мужем, в ночь и неизвестность. На растерзание неизвестным тварям.

Хлопнула дверца машины. Лес озарился светом фар.

Старая «Нива» нехотя пробурчала раз, другой, не желая заводиться.

«А если мы вообще не сможем уехать?»

Наконец громко и неровно загудел мотор.

Шаги Николая зашуршали обратно, у тёплого ещё кострища звякнул котелок. Стало чуть легче.

Катя торопливо засунула босые ноги в кроссовки, схватила в охапку спальники и рывком, как в ледяную воду, бросилась наружу. Комом запихала свою ношу на заднее сидение.

Муж уже укладывал в багажник кресла и миски.

Палатка была растянута на совесть, и Катя шипела от досады, вытаскивая многочисленные колышки. Складные дуги, поддерживавшие тент, тоже поддавались неохотно, цеплялись за ткань. Не покидало ощущение: вот, ещё несколько секунд промедления – и всё – не выбраться.

* * *

Наконец вещи оказались в машине, и туристы покатили в обратном направлении, аккуратно объезжая камни и особо крупные колдобины. Изначальный ужас немного отпустил, но всё равно волокся следом, как пыльное покрывало.

Кате каждую минуту казалось, что из темноты сейчас выскочит что-нибудь страшное и бросится на них, разрывая когтями металл автомобиля и добираясь до живой плоти.

– Кажется, старовата я стала для лесных выездов, – неловко пошутила она, чтобы хоть как-то отвлечься от пугающих картин, возникающих в сознании. – Пора нам о даче задуматься.

Муж только фыркнул. Дорога была паршивой, и он полностью сосредоточился на управлении машиной.

Наконец туристы выехали на узкую песчаную перемычку между лесом и небольшим озерцом. До трассы тут оставалось меньше двух километров, и они наконец вздохнули с облегчением. Выбрались.

Именно в этот момент машину повело на песке, она дёрнулась, сползая к воде, и колёса забуксовали.

Николай коротко ругнулся и полез наружу. Небо потихоньку светлело. Непроглядную мглу сменили серые сумерки.

Страх, оставленный было позади, в темноте леса, снова стал обволакивать Катю со всех сторон. Она тоже выглянула из машины. У ног плескалась вода. Правое переднее колесо «Нивы» всё же съехало в озеро. К счастью, совсем неглубоко. Чуть дальше вода была уже чёрной и непроглядной, будто дно отвесно обрывалось вниз.

Женщину передёрнуло. Иногда ей снились кошмары о том, что они с мужем попадают в машине в какой-нибудь водоём и медленно тонут, не имея возможности выбраться.

Громко скрипнула дверца багажника.

– Ну что там?

– Копать надо, – мрачно откликнулся Николай, появляясь в поле зрения уже с лопатой.

Катя выбралась из машины и стала по мере сил помогать мужу, отгребая песок руками.

– Посиди лучше в машине, – буркнул он, утирая со лба пот.

Женщина только помотала головой. Физическая нагрузка помогала хотя бы немного отрешиться от наползавшего из леса ужаса. Здесь, на открытом месте, он должен был по всем законам жанра отступить, придавленный разгорающимся рассветом, но отчего-то лишь усиливался с каждой минутой.

– Катя! Ну блин, ты только мешаешь! – Николай махнул лопатой совсем рядом с её руками и прекратил копать. – Посиди в машине. Тут немного осталось.

На глаза навернулись слёзы. Она чувствовала, что муж тоже нервничает, но вот это сердитое «Катя» совершенно выбило её из колеи. Женщина выпрямилась, хотела подойти к супругу и обнять его, как всегда, когда назревала ссора, но окружающий мир словно поплыл, закружился, и она, оступившись, спиной вперёд полетела в воду.

Этот миг почему-то оказался невероятно долгим.

В общем-то, падение не предвещало ничего ужасного: поверхность озера была совсем близко, а плавала Катя отлично. Но ощущение было такое, словно за спиной разверзается бездна, за которой не будет больше ничего.

«Вот так? Глупо», – было последней её мыслью.

Потом она погрузилась в воду, которая оказалась невероятно холодной, будто и не было долгого жаркого лета. А ещё – вокруг было абсолютно темно. Женщина моментально утратила ощущение верха и низа, заметалась.

Немного выдохнула, надеясь определить направление по пузырям воздуха, но не разглядела их во мраке.

Ещё холоднее воды оказалось кристально ясное понимание того, что это конец. Всё. Точка. Это не голливудское кино, где в последний момент тебя непременно вытаскивает из объятий смерти чья-то сильная рука. Это реальность. И в ней больше ничего не будет.

А потом наступила тьма.

* * *

Очнулась Катя на песке. Было уже совсем светло. Николай сидел рядом, угрюмый и мокрый.

– Говорил же, сиди в машине! – зло сказал он и поднялся.

Это настолько не вязалось с его обычным нежным и заботливым отношением, что женщина на несколько мгновений чётко уверилась, что всё происходящее – дурной сон. Но слишком уж реально холодил мокрую одежду поднявшийся ветерок, и слишком неприятно тянуло выхлопом заведённой машины.

Зато страх куда-то исчез.

Утренний лес снова был просто лесом. Ничего ужасного больше не таилось за деревьями. Бегущие к берегу тонкие ниточки тумана тоже не казались опасными или хотя бы живыми.

В кронах деревьев пересвистывались птицы.

Катя стянула мокрые вещи и сунула их в пакет. Забросила на заднее сидение. Там же, порывшись в вещах, добыла длинную, до колена, тельняшку, купленную пару лет назад в комиссионке. Страшно представить, каких размеров был её предыдущий владелец: на ней эта вещь выглядела как платье.

– Получится теперь выехать? – женщина заглянула в машину.

– Сейчас проверим.

«Нива» запыхтела, загудела и медленно поползла по склону вверх, снова выбираясь к накатанной дороге. Катя шла рядом.

– Всё, выехали, садись! – Николай даже не глянул на жену.

Та осторожно забралась на сиденье, тронула его за руку.

– Прости, пожалуйста! Не сердись. Я сама не своя была!

– Ладно. – Муж включил магнитолу, всё так же не оборачиваясь.

«Перенервничал, – успокоила себя женщина. – Приедем домой – и всё будет нормально».

* * *

Но «нормально» больше не было.

Николай стал отстранённым и холодным. Он больше не обнимал Катю просто так, ни с того ни с сего, а на её объятия отвечал нехотя и без привычной ласки. Он больше не прихватывал для жены по дороге с работы тёплые булочки из пекарни. И что самое страшное – с той проклятой поездки больше ни разу не назвал её Котёнком.

Все попытки поговорить и выяснить, что происходит, натыкались на стену пустого безразличия.

Раз за разом прокручивая в голове подробности той странной ночи, Катя искала проблему в своём поведении и не находила. А потом, однажды, её словно ледяной водой окатило осознание: это просто не он!

За ту минуту, когда муж пропал из поля зрения, чтобы осветить фарами палатку, что-то произошло. Кто-то или что-то заменило его, заняло тело или захватило разум.

И теперь совершенно неясно, что за существо приходит каждый день в их дом и спит в их постели. Какие у него цели? Какие мысли?

Помимо прочего, было совершенно непонятно, что со всем этим делать. С таким не пойдёшь ни в полицию, ни к подругам.

Расстаться? Постараться забыть, что где-то по городу бродит существо из чуждого мира, когда-то бывшее Катиным мужем?

А вдруг его ещё можно вернуть?

Все эти размышления не давали спокойно спать и есть. Встречать мужа с работы было страшно, отсутствие разумного выхода из ситуации сводило с ума. Единственное, что приходило в голову вновь и вновь, – вернуться в аномальную зону. Вдруг всё чудесным образом вернётся на круги своя? И чёрт с ним, с научным объяснением!

Ближе к концу сентября, когда по окнам хлестал серый затяжной дождь, Екатерина решилась и сказала Николаю:

– Мы должны снова съездить в то место. Я хочу понять, что произошло.

– Хорошо, – отчего-то сразу согласился он.

* * *

Километры пути тянулись невыносимо медленно. Катя неотрывно смотрела, как маленькая стрелка движется по экрану навигатора. Небо было плотно затянуто облаками, и весь окружающий мир словно утратил краски.

Лесной просёлок из-за недавних ливней оказался труднопроезжаем. Машина ползла медленно. Иногда приходилось выбираться в грязь и измерять длинной палкой глубину луж, чтобы не завязнуть в них напрочь.

В ранних сумерках удалось добраться лишь до того озера, где они в прошлый раз окапывали колёса во время своего поспешного бегства. Николай заглушил двигатель. Катя вопросительно уставилась на него.

– Я должен кое-что проверить. Да и ехать дальше впотьмах – плохая идея.

– Ладно, – женщина выбралась из машины, зябко поводя плечами. Небо потихоньку расчищалось, тучи уносило куда-то к югу. Уже можно было разглядеть первые звёзды.

Муж тем временем извлёк из багажника здоровенный аккумуляторный фонарь и направился к озеру. Катя решила его не беспокоить, хотя ей и было любопытно, что такого он собирается высмотреть в воде, что даже добыл где-то эту громоздкую штуковину.

Вглядываясь в сгущающийся за деревьями мрак, она прислушивалась и пыталась уловить отголоски своего тогдашнего страха. Но нет, всё было спокойно. У дальнего берега озера по воде стелился плотный туман. С ветвей сосен глухо шлёпались в лесную подстилку редкие капли воды. Воздух был упоительно чист и свеж.

Неужели всё зря и поездка не принесёт ни ответов, ни облегчения?

Женщина перевела взгляд на Николая. Тот неотрывно смотрел в воду, направив куда-то на дно мощный луч прожектора.

– Ну, что там у тебя? – спросила она, спускаясь к воде.

– Не подходи! – внезапно выкрикнул мужчина. В его голосе послышались истерические нотки.

Екатерина оторопела. Она не могла хорошо разглядеть лицо мужа в сумерках, но ей показалось, что в его глазах стоят слёзы.

– Что такое?

– Я сказал, не приближайся! Что ты такое? – Николай вскочил и направил фонарь ей в лицо. Женщина прищурилась, прикрыла лицо рукой от яркого света.

– Да объясни ты нормально! – голос предательски дрожал.

– Ещё тогда, когда ты упала в воду... – муж запнулся. – Когда ОНА упала в воду. Мне показалось тогда – что-то не так.

Мужчина нервно прошёлся туда-сюда вдоль кромки воды. Фонарь в его руках заметно дрожал.

– Я был уверен, что схожу с ума, – сбивчиво продолжил он. – Есть такое расстройство, когда человеку кажется, что его близких подменили... Я старался вести себя как обычно, перебороть это... А теперь я вижу, что был прав!

– Да что там такое?! – Катя метнулась к берегу. Николай шарахнулся в сторону.

– Свети! – потребовала женщина, пытаясь унять страх и раздражение. Ей совсем не хотелось видеть, что лежит на дне, но это было необходимо, чтобы разобраться в ситуации.

Теперь хотя бы ясно стало, отчего он был таким отстранённым всё это время. Сойти с ума было главным страхом Николая. Но если он увидел что-то, подтверждающее его подозрения...

– Да подойди ты! Чёрт! Я понятия не имею, что происходит!

Муж медленно приблизился на несколько шагов, направил луч фонаря в воду.

Ледяная вода была рыжеватой, но прозрачной. И на глубине двух-трёх метров, на дне, отлично видно было лежащее лицом вверх тело. Длинные волосы невесомо плыли вокруг головы, словно водоросли, не давая разглядеть детали, но Катя совершенно точно узнала себя. Казалось, тело почти не тронуто разложением и водными обитателями, будто оказалось там всего несколько минут назад.

Сердце ухнуло куда-то вниз. Женщину окатило волной ужаса и глухого отчаяния. Разобраться не удавалось. Стало только хуже.

Вот же она! Здесь, на берегу. Живая и невредимая.

Муж вновь опустился на колени, уставившись в озеро. Его левая штанина бултыхалась в воде, но он, кажется, этого не замечал.

– Коль... но вот же я. Здесь. Настоящая я... – пробормотала женщина, не решаясь подойти к нему вплотную.

– Я... Я уже ничего не знаю.

Катя глубоко вздохнула и подняла лицо к небу. По щекам катились слёзы. Всё происходящее казалось дурным сном, но, к сожалению, им не было. Очень хотелось закричать и проснуться. И чтобы всё снова было как раньше.

Внезапно её внимание привлекло движение на склоне.

К ним медленно, без спешки спускался мужчина.

Сумерки уже совсем сгустились, и лица пока было не разглядеть, но движения и манеру походки Екатерина узнала безошибочно.

Какая-то жалкая секунда потребовалась ей на то, чтобы принять решение.

Она упёрлась ногами в выпирающий из земли корень и, приложив всю энергию своей некрупной фигурки, столкнула Николая в воду. Короткий всплеск, а за ним – лишь быстро тающие круги на воде. Фонарь, погружаясь, отбросил на дно какие-то неясные тени и погас. Наступила тишина. Больше ничто не нарушало спокойную водную гладь.

За спиной Катя услышала приближающиеся шаги, обернулась и разрыдалась, уткнувшись в плечо подошедшего мужчины.

– Ну что ты, Котёнок? – ласково сказал он, гладя её по спине. – Поехали домой. Нечего здесь делать в такую холодрыгу.

– Давай постоим ещё пару минут, – попросила она, крепко прижимаясь к мужу.

Двое стояли на берегу, и в их глазах мелькали отблески неведомых светящихся шаров, хотя небо оставалось абсолютно обыкновенным.

Видящая

Глава 1

Мерное постукивание колёс усыпляло. Приглушённые голоса случайных попутчиков действовали не хуже любой колыбельной. Смежив усталые веки, девушка прислонила разгорячённый лоб к ледяному стеклу. Давно она не выбиралась куда-либо дальше своего пригорода.

За окном бесновалась стихия. Белые хлопья, хаотично танцуя, пытались обогнать поезд, забраться в вагон и доказать своё превосходство перед горсткой беспомощных путников. Но, прикоснувшись к стеклу, немедленно таяли, покорённой слезинкой стекая в небытие, оставляя за собой лишь росчерк прозрачной сверхновой.

Смуглая девушка грустно вздохнула. Черты лица её заострились. Чёрные, абсолютно непроницаемые глаза, выдававшие её этническое происхождение, заблестели.

Глядя в эту бездну хрустального хаоса, она как никогда ощущала своё одиночество.

Даже тут. В ограниченном стенами, тесном пространстве. Где наперебой галдят весёлые подростки, целуются и воркуют беспечные парочки, она была всё же одна.

У всех кто-то есть.

Родители, дети, любимые, друзья, наконец. А у неё...

Нет, конечно, у девушки была бабушка.

Старая цыганская ведьма. Давно умершая, но не оставившая свою внучку без помощи и советов. Вот только она не приходила по первому желанию внучки, а в образе маленькой девочки являлась тогда, когда той действительно нужна была помощь.

Да, Велиана с радостью приняла родовой дар колдуньи, но, вопреки ожиданиям, личного счастья ей это не принесло.

И друзья были у девушки в колледже, но после случившегося в Католическом курском костёле все растерялись...

Стали бояться её. Обходить стороной.

И лишь только Сашенька не отвернулась.

Единственная оставшаяся подружка, соседка по комнате, не забыла скромную молодую цыганку.

Вот именно к ней сквозь ледяную преграду и направлялась сейчас печальная девушка в надежде сбросить оковы пустых дней и весело вместе с подругой перешагнуть веху очередного года.

Поезд Архангельск – Адлер. Обычный рейс, обыкновенные пассажиры. Не хуже и не лучше других. Такие... среднестатистические...

И всё-таки она задремала.

Разбудила её, как ни странно, тишина.

То есть людской гомон всё так же витал в гулких стенах, однако мерного покачивания и убаюкивающей песни колёс не было слышно.

«Стоим», – пронеслось в мыслях девушки, и она потянулась.

В вагоне горел тусклый свет.

Подтянув на запястье рукав, она глянула на часы.

22:45.

Поздновато уже...

И, вздохнув, она огляделась вокруг. Соседние полки ещё пустовали. Не сезон. Это летом в поездах невозможно пробиться, а сейчас зима. Декабрь. Канун Нового года. И редко кому приходится покидать в это время жилище.

А ей вот пришлось. Всё лучше, чем отмечать праздник одной.

Расстелив новенькое постельное на узенькой полке, она взяла полотенце и, осторожно ступая, двинулась к туалету.

Хорошо, что он рядом и не надо пробираться по тесному проходу, опасаясь кого-нибудь задеть.

Велиана вздохнула и зябко повела плечом... Несмотря на щедрое тепло, зимняя стужа всё-таки запустила сюда свои стылые пальцы.

Взгляд метнулся к окну.

Ростов.

Ух, уже близко. И волна воспоминаний о студенческом времени согрела озябшую душу.

Вернувшись на своё место, девушка не сразу поняла, что изменилось.

И лишь когда на пустующей полке напротив она заметила большой пакет, сообразила. К ней кто-то подсел.

Тревога, надежда и любопытство не позволили девушке сразу лечь. И она тихой мышкой уселась на свою полку.

За окном бушевала метель. Белые хлопья ломкими гроздьями бились в стекло. Застилали обзор и, вопреки всему, сразу не таяли.

Будто безумный художник дирижировал невообразимыми кистями, повелевая стихией, они складывались в картины. Хаотичные. Бессмысленные. Нереальные. Но буйное воображение чувствительной девушки по-своему дорисовывало их.

Вот она видит тройку неистовых скакунов, мчащихся сквозь круговерть вьюги. Готические купола и детские ручки тянутся к ней сквозь хрустальный барьер.

А вот что-то новенькое...

Девушка пригляделась...

Острые ушки, вздёрнутый нос и глаза... Красные, пронзительные...

Громкий гудок выдернул её из раздумий. Девушка вздрогнула. Пригляделась. Нет, это просто огни ночного вокзала. А она-то подумала...

Шумно выдохнув, Велиана облегчённо откинулась назад и прикрыла глаза.

Ехидный смешок, тоненький, детский, раздался у самого уха. Девушка вздрогнула, напряглась. Глаза распахнулись, заметались по пустым полкам.

Никого. Ничего. А где же попутчик?

И, как бы отвечая на её невысказанный вопрос, в купе завалилась фигура.

Грузная, бесформенная.

В мокрой заснеженной дублёнке, в чёрной вязаной шапочке, надвинутой на глаза, и с колючим въедливым взглядом.

Так и не сняв промокшей одежды, он плюхнулся напротив девушки, и полка под ним жалобно скрипнула. Велиана напряглась, занервничала, но тут её взгляд выхватил из тени за могучей спиной мужчины хрупкую фигурку ребёнка.

Мальчик, худенький, темноволосый. С виду лет двенадцати, кажется. В куцей курточке, без шапки, неуверенно топтался в проходе, не решаясь зайти.

– Боже мой! – воскликнула девушка. – Ты же совсем промёрз!

Кинув укоризненный взгляд на мужчину, она заторопилась к ребёнку. Тот же и бровью не повёл. Как уселся, так и сидел истуканом.

– Малыш, пойдём со мной, не бойся, – присела она рядом с мальчиком, заглядывая тому в глаза. Такие печальные, тусклые. И сам он был так худ, казалось, что кожа натянута прям на скелет. Взяв в тёплые ладони его ледяные пальчики, девушка изумилась. Настолько они были хрупки и тонки, будто веточки сломанного молодого деревца.

Мальчик молчал, опустив голову, а под ноги с чёрных волос капал растаявший снег.

Велиана поднесла ладошки к губам и легонько подула, пытаясь согреть детские ручки, и на миг, буквально на секунду, глаза мальчика ожили. Зажглись, словно бенгальский огонь, и снова погрязли во тьме.

Усадив ребёнка на свою полку, девушка устроилась рядом и растерялась.

С тех пор как в вагоне появилась эта странная парочка, всё изменилось.

Некогда тихонько шептавшиеся влюблённые резко отпрянули друг от друга. Надулись. Нахмурились. В каком-то купе захныкали дети. А в начале вагона недовольно заёрзал нервный старик. Забурчал. Замотал косматыми лохмами. Сидящие рядом женщины заворчали. Куда делось то радостное настроение в ожидании приближающегося праздника? Та приятная суета меж туго набитыми сумками? Растерянные улыбки... Быстрые выжидающие взгляды... Даже запахи притупились.

Повсюду витавшие ароматы вкусных копчёностей, лоснящихся от обилия жира, словно угасли. Щекочущее нос, вездесущее благоухание цитрусовых, незыблемый символ конца года, будто пропало. Выветрилось. Огненным всполохом оранжевой свежести смешалось с тьмой. Вязкой, тягучей, пугающей.

Напряжение в воздухе набухало, пульсировало, заполняло вагон негативными эманациями первозданного хаоса.

Помотав головой, Велиана поморщилась. Морок прошёл, отступил. Выпустил из своих цепких объятий чувствительный разум. Облегчённо вздохнув, Велиана внимательно оглядела попутчиков.

Мужчина молчал. Он даже не скинул дублёнку. На полу под ним уже скопилась целая лужа погибших снежинок. Однако его это не беспокоило.

«Наверное, очень замёрз, не согрелся ещё», – подумала девушка и повернулась к ребёнку. И вздрогнула.

Немигающим мертвенным взглядом он смотрел на неё. Если бы не пугающая бледность детского личика, его можно было бы принять за цыгана, но нет. В тонких прямых чертах мальчика сквозило какое-то благородство.

О таких говорят... «аристократичная внешность».

Глаза же его зажглись интересом.

– Привет, – улыбнулась ему Велиана. – Тебя как зовут?

– К... Кирилл, – мальчик запнулся. А может, это просто от холода дрогнул голос.

– Приятно познакомиться, Кирилл, а я – Велиана, – слегка потрясла девушка узенькую ладошку.

Как она ни старалась отогреть пальцы Кирилла, они оставались холодными.

Она озадаченно замерла. Будто уловив перемену в её настроении, мальчик аккуратно вытянул свои руки из чужой хватки и скривил губы.

Улыбнулся, наверное. Велиана вздохнула. Что ж, у него есть отец. Какой-никакой, но всё же.

– Извините, вы не хотите раздеться? А то вон, – и она указала мужчине на лужу.

Тот, проследив за ней взглядом, даже не шелохнулся.

– Он не говорит, – ещё чуть оживился Кирилл.

Привалившись спиной к стене, он глубоко вдыхал тёплый воздух.

А народ будто проснулся. Казалось бы, на часах почти полночь, а люди, вместо того чтобы мирно спать, вспомнили все обиды.

Вагон шумел, будто улей. Повсюду слышались вскрики, возбуждённые возгласы, плач детей. И только у них в купе царил мир.

– Что происходит? – вскинула брови девушка и повернулась к мужчине.

Насупив кустистые брови, тот сидел не дыша. Или ей это показалось. Присмотрелась. Конечно, привиделось, вон как вздымается его богатырская грудь.

Оглядев отца, она перевела взгляд на ребёнка и ахнула. Как преобразилось его лицо...

Или ей снова привиделось. Игра света и тени может быть поистине ошеломляющей.

Прикрыв глаза, мальчик, казалось, заснул. Веки его подрагивали, а на порозовевших губах блуждала улыбка. Глядя на это совершенно наивное детское личико, на округлившиеся щёчки и веер дрожащих пушистых ресниц, тоже хотелось привалиться спиной к железной стене и уснуть. Провалиться в сияющую безмятежность. Туда, где нет вьюги и холода, а на пушистой траве пасутся волшебные единороги.

* * *

Она проснулась как от толчка. И едва не оглохла. Вагон распирало от напора эмоций. Велиана поёжилась. Как она могла спать при таком шуме? Зажав уши руками, она огляделась.

Глаза тут же ослепил яркий фонарь. Велиана зажмурилась. Нет, не фонарь, это луна, нависла над поездом и жёлтым бельмом прилепилась к окну.

Едва проморгавшись, она огляделась.

Мужчина всё так же сидел, вперив взгляд в никуда. Шапка его сползла на одну сторону, оголив острое ухо.

Что? Велиана протёрла глаза. Да, именно так. Из-под курчавых чёрных волос торчал кончик острого уха.

Она растерянно поискала глазами, намереваясь взглянуть на уши мальчишки, и замерла.

Того нигде не было...

Ни рядом с ней, ни на соседней полке, ни наверху.

А вагон уже трясся не только от быстрого хода, но и от накала страстей.

Велиана вскочила, сердце её замерло в ужасе.

Что-то было не так. Как она могла не заметить?

Как только подсели попутчики, так всё началось. Она встала в проходе, крепко схватилась за гладкие поручни, закрыла глаза и сосредоточилась.

Мысли в голове стали тягучими, как кисель. Разум открылся, пропуская через себя волны взбудораженного пространства. Чёрного, вязкого, липкого. Наполненного злобой и ненавистью, похотью и обидой. Густыми миазмами заполняли они пространство вагона. Щупальцами кошмарного осьминога тянулись из чёрной дыры они к каждому пульсирующему сгустку, исходящему гнилостным светом. Гнойным, зелёным. Оплетали их, спутывали. Выжимали досуха. Высасывали всё, что осталось в пассажирах хорошего, светлого, превращая всё в смрад и отбросы.

И когда несколько щупалец потянулись и к ней, девушка вздрогнула.

Она резко отпрянула, выныривая из видения. Сердце её панически сжалось, загрохотало в ушах и замерло, когда девушка поняла, кем является в реальности эта чёрная дыра, поглощающая души. На лбу выступила испарина. Кровь бросилась в голову, а она всё смотрела и не могла отвести взгляд от торжествующей улыбки на красивом лице.

– Они заслужили... – прокрался ей в голову мальчишеский голос. – Весь год я наблюдал за ними и специально собрал в этом вагоне.

– А я? – ёкнуло сердце.

– А ты – нелепый сбой в матрице, – пожал плечами «мальчишка». – Я специально подсел к тебе, чтобы рассмотреть ближе, и всё равно не нашёл черноты. Даже я не могу забирать светлые души...

– Кто ты?

– А ты не узнала? Мой старший брат любит дарить детям подарки. Хорошим, естественно. А как думаешь, что случается с плохими?

– Ты не Кирилл, – прозрение нахлынуло внезапно. Это нетвёрдое «К...», когда он назвал своё имя. Ледяные ладошки... Безразличие к холоду и острые уши у...?

– А он? – Велиана обернулась к купе, где продолжал сидеть истукан.

– А это Чертяка, мой эльф, – небрежно обронил голос, и губы мальчишки растянулись ещё шире.

– Оставь их, – прошептала цыганка. – Разве не видишь? Им плохо.

Перестав нападать друг на друга, пассажиры уже бились в конвульсиях. Одни на полу, закатив глаза, сучили дробно ногами. Другие, свесившись с полки, головой бились об пол. Третьи просто хрипели, давясь липкой пеной, слепыми бельмами таращась перед собой.

А дети кричали, обливаясь слезами. Словно парализованные, не смея двинуться с места, они безумно вращали расширенными зрачками, в ужасе глядя на эту фантасмагорию.

Прижав к груди руки, Велиана истово зашептала:

– Отче наш...

– Ха-ха! – перебил её мальчик. – Ваши боги не властны над нами. Мы гораздо старше и сильней Триединого. Тебе нечего противопоставить мне, если только... – «Кирилл» запнулся...

– Что? – не выдержала паузу девушка.

– Если только ты сама не выберешь жертву. – В груди девушки похолодело.

– Нет... Как же так? Разве я имею право решать, кому жить?

– Значит, я заберу всех! – невозмутимо ответил божок. – Вон, посмотри на того толстощёкого. Да-да, с поросячьими глазками. Тебе рассказать, скольких щенков он заморил голодом? Нет? А вон та милая девочка со смешными косичками. Знаешь её любимое развлечение? В её личном садике на заднем дворе нету ёлочек. Там из земли торчат длинные колья, а на них... Ты никогда не слышала, как плачут котята?

– Замолчи! – Велиана зажала ладонями уши. – Я не верю тебе! Разве могут так поступать дети?

– Дети? Нет. Только это не дети, а звери в человеческом облике. Тебе дана сила, так загляни в них... Не глазами, а сердцем...

И она заглянула. И скривилась в брезгливости.

В тех местах, где в реальности были дети, колыхалась бесформенная чернота, сочащаяся жёлтым густым гноем. Зловоние, как по команде, вдарило в нос.

Девушку затошнило.

– Их ещё можно спасти! – заломила она руки в отчаянии, пытаясь сглотнуть едкий ком. Громкий хохот был ей ответом.

– А как ты сама думаешь? Каждый год я выслеживаю чёрных и очищаю мир от их гнили. Я забираю всех. Слышала, наверное, о пропавших без вести кораблях? Разбившихся самолётах? Сошедших с рельсов поездах? Понимаешь теперь?

И она понимала. Сердце её разрывалось при взгляде на то, как незнакомые, но такие обычные люди корчатся в муках. У каждого из них была своя жизнь. Да, не идеальная, но своя, настоящая. Со взлётами и падениями, с радостями и несчастьями, со слезами и смехом. Вправе ли она бездействовать и бросать их на погибель, на съедение прожорливому божку? Ах, где же сейчас её бабушка, когда так нужна её помощь!

Перед глазами тут же возник зыбкий образ маленькой девочки. «Это твой выбор, Лия, – порыв тёплого ветерка взъерошил ей волосы. – Думай сердцем...» Малышка улыбнулась, сверкнув чёрным взором, и растворилась в небытии. А была она или это ей только привиделось, Велиана не поняла.

– Думай сердцем, – повторил другой голос. Настырный, звонкий, мальчишеский.

И она подумала.

Мальчишка улыбнулся и свистнул. Сзади раздались тяжёлые шаги. Девушка напряглась, посторонилась. Мимо неё, едва не прижимаясь вплотную, протиснулась ледяная глыба с острыми ушами.

Подойдя к испуганным детям, он распахнул полы огромной дублёнки и, словно заботливая птица-мать, накрыл их обоих своим широким крылом. Свет в вагоне засверкал и мигнул.

Жалобно скуля и вращая глазами, дети вместе с «мужчиной» исчезли во тьме.

Велиана моргнула...

Прижимаясь лбом к ледяному стеклу, она смотрела в окно.

На улице плясали снежинки. Крупные, пушистые. Такие могут быть только перед Новым годом. Она подняла глаза и уставилась на луну. Огромную, жёлтую. Через мгновенье поймала себя на мысли, что ищет в небе... кого? Деда Мороза?

Что за чушь лезет ей в голову? Деда Мороза не существует.

Или существует? Вкрадчивый голос царапнул подкорку.

Помотав головой, она потянулась... Сколько сейчас? Взяв полотенце, Велиана направилась к туалету. И замерла. Внезапное дежавю заставило задохнуться. Ведь это уже было...

Девушка кинула взгляд на табло.

22:45.

Подбежала к окну.

Поезд стоит. Просторная станция освещена тысячью ярких огней. Повсюду снуют, ссутулившись, люди. И огромные буквы «Ростов» сразу в глаза бросились. Где стояла она, там и села, выронив полотенце и прижав руки к груди.

Сейчас... сейчас... Вот сейчас. Всё ждала Велиана. Но даже когда, выстояв своё время, поезд тронулся с места, грузных шагов слышно не было. Испуганным взглядом окинула она полки. Выглянула в проход и обомлела. Не было в вагоне ни худенькой девочки, так жестоко обходившейся с котятами.

Ни тучного садиста-мальчика, любившего щенков. Их полки сиротливо поблёскивали дерматином. А родители преспокойно себе сопели.

Девушка кинулась к матери мальчика.

Тихонько толкнула её в объёмистый бок. Та, всхрапнув, недовольно уставилась на подошедшую.

– Извините, а где ваш сын?

– Чего? – вытаращила глаза толстуха и распахнула в удивлении рот. На девушку пахнуло гнилыми зубами.

– Ваш сын, – повторила она неуверенно.

Толстуха пошевелила бровями, нахмурилась и непонимающе бросила:

– Сын? Какой сын? Нету меня никакого сына. Иди спи, полоумная, – и, широко зевнув, повернулась на другой бок.

– Чего там, Маш? – заворочался муж на верхней полке.

– Спи. Ничего, – и уже пробормотала себе под нос: – Ишь ты, сын... Приснится же такое, – хмыкнула, цокнула языком и захрапела.

Велиана не верила своим ушам. Только утром эта мамаша сдувала пыль со своего чада, а теперь...

«А может, действительно сон? И впрямь, надо же такому присниться», – уголки губ девушки дрогнули. Она глубоко вздохнула, легла на свою полку и расслабилась.

«И никакого младшего брата Деда Мороза не существует? Как его там в сказках звали?..» – проскользнула ленивая мысль.

– Крампус... – порыв ветра колыхнул чёлку. Прядь чёрных волос упала на глаза, и где-то, сквозь мерный перестук колёс, ей послышался детский смешок. И, увязая в стремительной полудрёме, она улыбнулась в ответ.

Пёс

1

Хорхе с друзьями возвращался из школы. Как обычно, они шли по улице галдящей шумной толпой, так, словно были хозяевами, королями этой улицы. Малышню разгоняли затрещинами и подзатыльниками, а кошек и собак – пинками и улюлюканьем. Хотя все местные кошки и собаки давно уже привыкли разбегаться, лишь издали заслышав голоса ватаги восьмиклассников.

Хорхе был из тех, кого обычно называют «шпана», «хулиганы» и всё в таком роде. Учёба его никогда особо не интересовала. Вместо того чтобы делать домашнее задание, он предпочитал шататься по улице вместе с приятелями и придумывать себе занятия. Иногда они проворачивали мелкие кражи в магазинах на другом конце города, иногда вытряхивали мелочь из школьников помладше, иногда издевались над бездомными пьянчужками. В прошлую пятницу, к примеру, им удалось поймать кошку. Хорхе придумал поджечь ей хвост и понаблюдать, что она будет делать. Это было весело, но надолго той кошки не хватило.

Вообще, люди обычно делятся на два типа: те, кто любят собак, и те, кто любят кошек. Но Хорхе не относился ни к одному из них, ему были абсолютно безразличны собаки, кошки, птицы и любые другие животные. Разве что к лошадям он испытывал что-то похожее на симпатию. Ну а в основном Хорхе был занят удовлетворением своих нехитрых потребностей и развлекался как мог. Хотя стоит сказать, что в городке, где жил Хорхе, развлечений имелось не очень много. Город был невелик, беден и довольно уныл. Поэтому проводившие много времени на улицах дети часто сами придумывали себе забавы.

Сегодня такой забавой стал бездомный пёс, на свою беду забредший в переулок, где стайка подростков заныкалась покурить. Он был довольно невзрачным, беспородным, песчаного окраса, с подбитой лапой и жалкий на вид. Вряд ли он мог представлять серьёзную угрозу, поэтому ребятишки тут же увидели возможность поразвлечься. Вооружившись камнями и палками, они загнали несчастного пса в угол между забором и стеной дома, а тот взвизгивал, когда камни ударяли в суставы, рёбра, бока и особенно в голову. Он пытался сбежать, но дети не давали ему вырваться. В середине дня на улице было немноголюдно. Мало кто обратил внимание на то, чем занимается группа школьников в переулке. А те немногие, кто обратил, посчитали, что это не их дело или что им некогда разбираться с какими-то шалостями какой-то там шпаны. Лай и визги никого из прохожих не трогали. Поэтому Хорхе, Гектор, Нико и остальные продолжали со смехом забрасывать мечущуюся из стороны в сторону собаку камнями. Хорхе бросал очень метко. Каждый камень попадал в цель. Хорхе в этом деле был мастер.

– Ха-ха, видал? Я зарядил ему прямо в глаз! – звонко выкрикнул Гектор.

– Тебе повезло, – ответил Хорхе, прицеливаясь. Его камень угодил собаке точно в лоб, и та, подскочив, плюхнулась на землю.

– Эй вы! Вы что там делаете? – раздался строгий мужской голос. – Вы зачем собаку мучаете? Как вам не стыдно?

Школьники, потупив взгляды, остановились. Хорхе знал этого мужчину. Это был сеньор Санчес, который жил в самом конце улицы. Когда-то давно он был другом его отца. Но отец Хорхе уже много лет сидел в тюрьме, поэтому сеньор Санчес и Хорхе теперь виделись нечасто.

– Хорхе Гарсия, это ты? – спросил сеньор Санчес. – Тебе что, нечем заняться, парень?

Хорхе мог бы огрызнуться на этот вопрос, как он проделывал это с учителями или матерью, но сеньор Гарсия был суровым мужчиной и шутки с ним были плохи.

– Мы... мы больше так не будем, сеньор Санчес.

– Вот и хорошо! – сказал мужчина, прищурившись. – А теперь иди и займись чем-нибудь полезным. Ты и твои друзья. Хватит шататься по улице.

– Да, сеньор, – ответил Хорхе. Стайка хулиганов быстро упорхнула прочь.

Хорхе оглянулся на избитого и едва подающего признаки жизни пса. Тот полным боли и страха взглядом посмотрел на него. И в этот момент Хорхе почувствовал такой жгучий стыд, какого не испытывал, пожалуй, никогда в своей жизни. В глазах собаки он ясно увидел смерть. Было видно, что этот день был последним для пса. Хорхе отвернулся и, едва сдерживая слёзы, побежал прочь.

Придя домой, он забросил сумку в комнату и, по обыкновению, забежал на кухню, чтобы найти что-нибудь пожевать. Но это было механическое действие, на самом деле есть Хорхе совсем не хотелось. Ему вообще ничего не хотелось, все мысли его были заняты псом, которого они оставили подыхать в переулке. Хорхе размышлял, каково сейчас собаке. Может быть, пойти и проверить, что с ней? Может быть, нужно отнести ей еды? Но если ребята увидят, как он распустил сопли над бездомной шавкой, они перестанут его уважать. Да, Хорхе боялся, что пёс сдохнет, но также боялся показаться слабым.

Разум его метался между этими мыслями, однако последний страх всё же победил. Плюнув на ужин и уроки, Хорхе заперся в комнате, которую делил со страшим братом Мигелем. Сейчас его не было дома, поэтому Хорхе мог побыть один. Включив старый музыкальный проигрыватель, оставшийся ещё от отца, парень растянулся на кровати и закрыл глаза. «Может, получится поспать», – подумал он, но сон не шёл. Вместо него в голове всё время всплывал образ собаки, лежащей на земле. Этот жалобный замученный взгляд. Чёртов пёс не выходил из головы. Хорхе уставился в поток и лежал так, пока не услышал, как кто-то пришёл домой. По тяжёлым и быстрым шагам он узнал старшего брата, который вошёл в комнату через несколько мгновений и подмигнул Хорхе.

Мигель был на три года старше и уже прибился к одной из уличных банд. Он постоянно где-то пропадал, а домой приходил только переночевать, да и то не всегда.

– Эй, братишка, ты чего такой унылый? – Мигель бесцеремонно плюхнулся рядом с братом и толкнул его локтем.

– Да так... Ничего. Просто настроения нет.

– Могу помочь. Ну-ка, глянь сюда! – и Мигель достал из кармана куртки блестящий и увесистый шестизарядный Ruger и повертел его перед носом брата. – Как тебе?

– Можно? – Хорхе заворожённо уставился на пистолет и медленно потянулся к нему. Мигель отдёрнул руку и, подняв указательный палец, строго сказал:

– Поклянись, что никому не скажешь про него.

– Крысой буду, – так же серьёзно ответил Хорхе. Мигель одарил брата снисходительной улыбкой и протянул ему оружие. – Где взял? – спросил Хорхе, осторожно рассматривая Roger, словно великую драгоценность. Мигель молча покачал головой в ответ. – Стрелял в кого-нибудь?

– С ума сошёл? Из этой пушки одним выстрелом можно голову снести. Не-е-е. Лучше не играть.

– Класс! – выдохнул Хорхе, но заметив, что барабан пуст, добавил: – А патроны есть?

– Как-нибудь постреляем по койотам, – пообещал Мигель, ловко спрятав пистолет.

Хорхе представил себе мёртвого, грязного и забрызганного кровью койота, валяющегося в пыли. Он словно увидел его наяву. Даже запах почувствовал. Это было отвратительно, и улыбка Хорхе мгновенно угасла. Он отвернулся к стене.

Весь вечер Хорхе болтался из комнаты в комнату, периодически выглядывая на улицу через окно, сам не зная зачем. Две младшие сестрёнки путались у него под ногами, пытаясь заставить Хорхе поиграть с ними. И хотя к сёстрам он относился тепло, но сегодня ему играть не хотелось. Так он бродил по дому допоздна, пока мать, рассердившись, не прикрикнула на него. Тогда Хорхе отправился в свою комнату и улёгся в постель.

«Что за дурацкий день, – размышлял Хорхе, глядя в ночную темноту за окном. – Чёрт с ним. Завтра будет лучше». И с этими мыслями он закрыл глаза. Сон пришёл к нему почти сразу.

2

Хорхе снилось, будто он бежал по городу. Было холодно. Хотелось есть. Он огляделся в поисках места, где можно спрятаться и согреться, но вокруг не увидел ничего похожего на укрытие. Внезапно Хорхе понял, почему всё так странно. Он был непривычно маленьким, едва ли выше собаки, и, опустив взгляд на свои ноги, с удивлением увидел собачьи лапы. Собачьи? Ну да, собачьи. Странно и неприятно было видеть их вместо рук и ног. Хотя в полумраке глаза видели плохо. Всё вокруг было каким-то серым и безликим, а густой и прохладный воздух наполнился запахами.

Чтобы укрыться от ветра, Хорхе забежал в переулок между домами. Там оказалось ещё темнее. Он обнаружил большой мусорный контейнер, рядом с которым были свалены какие-то мешки. Довольно уютно, хотя и жутко воняло. Хорхе приблизился к мешкам, но внезапно почуял странный запах, который его напугал. В темноте что-то поднялось, двинулось в его сторону и страшно зарычало. Хорхе испугался и кинулся прочь. Он выскочил из переулка прямо на дорогу и чуть не угодил под автомобиль, который с диким рёвом и вонью пронёсся мимо.

Хорхе с визгом отскочил на тротуар. Трое парней неприятного вида со смехом посмотрели на него. Один из них запустил в его сторону пивной бутылкой. Не попал. Бутылка со звоном разбилась рядом. Хорхе бросился прочь. Он бежал как можно дальше от этих людей и этого места. Дальше и дальше, пока не начал задыхаться. А вокруг был только серый, холодный и неприветливый город. Хорхе только сейчас понял, что больше не различает цветов. Даже яркие ночные витрины все казались одинаковыми. Это было неприятно. Хорхе уныло поплёлся по тротуару, гадая, что теперь делать. «Если это сон, – подумалось ему, – то почему он такой страшный? И когда уже закончится?» Так Хорхе скитался довольно долго, пока не нашёл укромное место, где можно было просто затаиться и отдохнуть.

Проснувшись в ужасе, он не мог вспомнить, чтобы когда-нибудь видел такие живые и реальные сны. Самое страшное было именно в его реальности. Хорхе поднялся с постели совершенно разбитый. Было такое чувство, будто он не спал, а всю ночь работал на ранчо у деда. Руки и ноги едва шевелились, а в голове была неприятная тяжесть. Но пересилив себя, парень собрался, позавтракал и отправился в школу.

Настроение было ни к чёрту, да ещё и проверочная по математике добавила перца к и без того неприятному вкусу сегодняшнего дня. Хорхе был не готов к таким испытаниям, поэтому, надерзив учительнице, демонстративно ушёл с урока. Эту работу он мог написать и в другой раз, когда голова не будет набита опилками, как сегодня. Учёба не задалась, но Хорхе это не сильно расстроило. Оставив одноклассников досиживать уроки, он отправился к своему любимому месту в городе. Это была бетонная площадка под мостом через реку, разделявшую город на две части. Хорхе редко бывал на той стороне, а больше любил сидеть на своём берегу и наблюдать за противоположным.

Подростки давно облюбовали это место и часто тусовались на берегу, хотя в первой половине дня здесь можно было встретить разве что каких-нибудь заядлых рыбаков. Но и те сегодня не пришли. Так что весь берег был в его распоряжении, и Хорхе принялся бросать в воду мелкие камушки да наблюдать за плывущими по небу облаками. Через какое-то время одиночество его нарушили тихие шаги. Хорхе обернулся и увидел собаку без ошейника, одиноко бредущую по своим собачьим делам вдоль каменных плит. Мальчик отточенным движением поднял камень и прицелился в пса. С такого расстояния Хорхе легко мог попасть ему в голову, если б хотел, но, помедлив немного, опустил руку. Он проводил собаку тревожным взглядом, вспомнив сегодняшнюю ночь и все неприятные чувства, которые она оставила. Настроение снова испортилось на весь день.

На следующую ночь Хорхе снова видел себя собакой, шныряющей по незнакомым улицам. Он снова нарвался на неприятности, когда какой-то злобный мужик от всей души зарядил ему ногой по рёбрам. Несмотря на жуткую боль в груди, пришлось улепётывать что есть силы. Хорхе мчался всё дальше, а вокруг были всё более глухие места, какие-то трущобы и поросшие старыми деревьями тихие улицы. Там он нашёл укромное место и, свалившись без сил, закрыл глаза.

Проснувшись утром в своей постели, Хорхе ощутил, что рёбра его ещё болели, несмотря на то, что всё это было во сне, а на боку красовался большой тёмный синяк. От страха он совершенно оцепенел и сидел так несколько минут, пытаясь сообразить, как такое может быть и что со всем этим делать. Рассказать матери? Но она лишь станет изводить своими истериками и его, и себя. Сказать брату? Он не поверит. Друзья... Они вряд ли смогут помочь. Что же делать?

«А может... – подумал Хорхе, – пока ничего не делать? Может, как-нибудь всё это пройдёт само?» Так он и решил поступить. Но само ничего не прошло. И, к его ужасу, этот жуткий сон повторился снова на следующую ночь и на ту, что была за ней.

Хорхе пытался спать как можно меньше. Он пропадал на улице, засиживался допоздна, пил кофе, слушал музыку, играл в видеоигры, смотрел кино, читал – в общем, делал всё что угодно, только не ложился спать. Но долго так продолжаться не могло, потому что сон всё равно одолевал его. Всего за несколько дней Хорхе осунулся, похудел, и под глазами залегли глубокие тени, но он продолжал бороться со сном.

Анна-Люсия, мать Хорхе, конечно же, забила тревогу. Она не могла понять, что случилось с сыном, и каждый вечер допытывалась о причинах его странного недуга. Она уговаривала Хорхе пойти к врачу, но тот наотрез отказался от этой идеи. Он побоялся, что врач, чего доброго, сочтёт его сумасшедшим и упрячет в психушку. Тогда Анна-Люсия решила прибегнуть к самому надёжному, по её мнению, средству.

– Отец Антонио поможет тебе, сынок. Пойдём к нему. Если хочешь, пойдём прямо сейчас.

– Нет, я не хочу.

– Ну давай подойдём к нему после службы. Пойдём со мной на мессу в воскресенье.

– Я не стану позориться...

– Вы просто поговорите немного, вот и всё. Не бойся.

– Я не боюсь! Мы пойдём к твоему дурацкому священнику, – резко выпалил Хорхе. Он знал, что мать от него не отстанет. Она была упрямой женщиной и если уж вбила себе в голову, что нужен священник, то от этой идеи не отступится. Хорхе с раздражением подумал, что падре был у неё лекарством от всех болезней и ответом на все вопросы. Чёрт с ним, хуже не будет.

– Эй, братишка, что она докопалась? – спросил Мигель, в то утро оказавшийся дома.

– Да ничего. Ты же её знаешь. Вечно мозги парит, – смутился Хорхе, размышляя, стоит ли рассказывать брату. Но решил, что мама всё равно всё разболтает. – Мне странные сны снятся.

– Странные сны? Типа, просыпаешься с мокрыми трусами? – хохотнул Мигель. Но Хорхе не отреагировал на шутку.

– Снится, что я пёс. Каждую ночь одно и то же. Я пёс и бегаю по улицам. Всё как взаправду. Задолбало уже, сил нет. Спать нормально не могу.

– Да, дерьмово. Так, может, лучше к врачу сходить? Тебе таблетки какие-нибудь выпишут, ну знаешь, типа, чтобы спать как убитый.

– Может... Но я и так сплю. Это же не бессонница, – пожал плечами Хорхе.

– Ну да, верно. Так, значит, идёте в церковь?

– Да. А ты?

– А у меня сегодня дела поважнее! – Мигель подмигнул брату и плюхнулся на свою кровать. – Надо поспать ещё пару часиков.

В это воскресенье в церкви было много народу, и в исповедальню к падре Антонио накопилась целая очередь, так что Хорхе изнывал от тоски и несколько раз порывался уйти домой, но мать держалась стойко. Она решила, что Хорхе должен поговорить со священником во что бы то ни стало. Ради этого она даже договорилась с несколькими людьми в очереди, которые пропустили их вперёд себя. Так что Хорхе всё-таки отправился в исповедальню. После набора стандартных вопросов и односложных ответов отец Антонио перешёл к сути дела:

– Есть ли что-то ещё, о чём бы ты хотел поведать господу?

– Есть, – после паузы ответил Хорхе. – Есть одна проблема.

– Расскажи.

– Каждую ночь... Мне снится... В общем, снится, будто я собака. Брожу по улице. Довольно неприятно. Всю ночь я скитаюсь, меня бьют, кусают, бросают в меня бутылками, плюют на меня. Я...

– Этот один и тот же сон?

– Нет. Каждый раз всё немного иначе, но я всё тот же пёс.

– Понятно. Тебя тревожит только это?

– Д-да... Наверное.

– Подумай как следует. Может быть, что-то ещё? Что-то связанное с этим?

– Ну... Не знаю. Может. Был один случай.

– Какой случай?

– Ну... собака. Мы. Поступили плохо. С собакой.

– Поступили плохо. Как именно?

– Мы поймали бездомного пса и... ну, издевались над ним.

– Ты раскаиваешься в этом поступке?

Помолчав немного, Хорхе еле слышно ответил: «Да». И ему стало противно и стыдно. Он разозлился на священника и с ненавистью сжал зубы. А отец Антонио будничным тоном произнёс:

– Тогда Господь прощает тебя. Прочти «Отче наш» тридцать раз и впредь постарайся...

Не дослушав, Хорхе выскочил из исповедальни и побежал к выходу. Слёзы предательски заволокли глаза, и к горлу подступил противный ком. Анна-Люсия, ждавшая его в зале, вскочила с места, перекрестилась и кинулась следом.

На улице было душно, и солнце светило так ярко, что Хорхе чуть не ослеп. Мимо пробежала собака и шмыгнула в переулок. Хорхе она показалась знакомой. Он пошёл следом, но псина пролезла под высокий забор и скрылась. Чертыхнувшись, Хорхе вернулся обратно к матери, которая уже звала его, причитая на всю улицу.

Хорхе никогда не был набожным, как его мать, и не особо верил ни в бога, ни в дьявола, а из молитв знал только «Отче наш», да и ту уже почти забыл. Но в итоге всё же сделал над собой усилие и прочёл её перед сном. Первые строчки вспомнить было несложно, а следующие стали всплывать в памяти, цепляясь одна за другую. Дочитав до конца, Хорхе расслабился и, укрывшись одеялом, спокойно заснул.

И тут же оказался возле большого мусорного контейнера на холодной пустынной улице. Было тихо, вокруг ни души. В желудке ныло. Хорхе поднял голову и протяжно завыл от досады. А где-то вдалеке ему вторил другой такой же протяжный и тоскливый вой.

3

Разумеется, сама она никогда себя так не называла. И другие никогда не называли её так в глаза. Но все знали, кто она. Почти никто не знал её настоящего имени, между собой местные называли её просто – ведьма. Давным-давно это стало её профессией. Это стало её именем. Её жизнью.

Конечно, Хорхе никогда не интересовался, как на самом деле зовут эту женщину. Но он знал о ней. Он знал, где живёт ведьма, и знал, что всю ночь в её доме горит свет, а днём из него никогда никто не выходит. Дверь была заперта до заката. Люди приходили только после захода солнца. Хорхе знал, потому что всем детям в округе было всё это известно. Ведьма была одной из любимых тем для страшилок, баек и сплетен. На спор самые смелые подбегали к её окнам и заглядывали внутрь.

Хорхе никогда и никому не признался бы, но сейчас ему было действительно страшно. Идти к ведьме совсем не хотелось. Особенно ночью. И он ни за что бы не пошёл, если бы не был уверен, что других вариантов не осталось. Тем более что поход в церковь и трёп со священником ничем ему не помогли.

Хорхе постучал, но никто не отозвался. Собравшись с духом, он повернул ручку и толкнул дверь – та оказалась не заперта. Хорхе заглянул через порог во мрак прихожей, но ничего толком не смог разглядеть. Он переступил порог и вошёл. Из комнаты, в которой горел мягкий жёлтый свет, послышался женский голос:

– Проходи сюда.

Хорхе подумал, нужно ли снимать обувь.

– Не разувайся, – словно ответил на его мысли голос.

Хорхе прошёл в комнату. Она была обставлена довольно просто. Там не было ни одного электроприбора. Она освещалась только свечами и тусклым светом маленькой керосиновой лампы. Почти по центру стоял круглый деревянный стол. На столе были свечи и ещё какие-то вещи, который даже зоркий глаз Хорхе не смог толком рассмотреть. За столом лицом ко входу, в старом засаленном кресле сидела женщина неопределённого возраста. Она могла быть ровесницей его матери или годиться ему в бабушки. Несмотря на сеть мелких морщинок, лицо её было привлекательным и полным жизни. Глаза женщины блестели и смялись, как у молодой девушки, но в волосах проглядывала седина.

Хорхе нерешительно остановился в проходе, и ведьма указал рукой на пустой стул напротив себя.

– Проходи, милый. Садись. Ты пришёл один, верно?

Хорхе кивнул и неуклюже присел на край стула. Здесь ему было не по себе. Его смущала эта женщина и тот факт, что он пришёл сюда посреди ночи. Если бы Хорхе рассказал кому-то из своих друзей, что был в этом доме, никто из них не поверил бы.

– Раз пришёл ко мне, значит, дело серьёзное, – с улыбкой проворковала женщина, перебирая в руках какие-то блестящие камушки. – Ты Хорхе, да?

Тут у Хорхе пересохло в горле, и он едва смог выдавить из себя вопрос:

– Откуда вы знаете?

– Ты же местный. Живёшь в этом районе. Как же не знать? Я всех здесь знаю, – не отводя глаз от мальчика, она отхлебнула из чашки, стоявшей на столе. – Так что же ты хотел?

– Я хотел... спросить. Про сны. У меня сны.

– Сны... – шёпотом повторила она.

– Мне снится, как будто я собака. Каждую ночь одно и то же. Снится, что я бездомный пёс и бегаю по улицам. Другие псы бросаются на меня. Люди швыряют камнями. Один раз меня сильно пнули в бок, а когда я проснулся, на теле точно в том же месте был синяк.

– Синяк...

– Я так не могу. Каждую ночь я бегаю и роюсь в помойках, чтобы хоть что-то пожрать. А жрать хочется всё время. И лапы болят, и рёбра. И страшно. Я больше не могу. Мне надоело. Можно что-то с этим сделать? Можно как-то... чтобы этих снов больше не было?

– Снов больше не было...

– У меня есть деньги. Вот, я принёс.

Ведьма долго молча смотрела на Хорхе, медленно перекатывая круглые камушки в ладони. Огоньки свечей плясали в её зрачках, словно черти.

– Деньги есть... – повторил Хорхе, словно в первый раз ведьма не слышала его.

– Чего ты боишься? Ты что-то сделал, да? – вкрадчивым голосом спросила ведьма.

– Много чего.

– Понятно. Ну давай посмотрим. Ты боишься крови?

– Н-нет... – Хорхе немного напрягся от такого вопроса.

Женщина встала, поставила перед Хорхе большую плоскую тарелку и налила в неё немного воды из кувшина. А затем взяв маленький блестящий ножик и сказала: «Дай мне руку, милый». Хорхе нехотя подчинился и вытянул правую. Ведьма быстро и без лишних слов полоснула лезвием по его ладони. Хорхе почувствовал боль. Небольшой надрез, неглубокий. Только несколько капель крови упали в тарелку, прежде чем рана начала затягиваться. Женщина сосредоточенно вглядывалась в воду. Хорхе показалось, что свечи и ночник стали гореть тусклее, а в комнате сгустился мрак. Вода окрасилась в тёмный цвет.

– А теперь смотри на воду, – сказала ведьма, и Хорхе заглянул в тарелку, но это была просто тёмная жидкость и ничего больше. Он всё глядел, пока не почувствовал себя дураком.

– Там нет ничего!

– Есть. Смотри не в тарелку – смотри в себя. Наклонись над водой и смотри в себя.

Хорхе вздохнул и снова уставился в тарелку с кровью. Что хотела эта женщина? Что он должен увидеть там? Вся эта чушь начинала раздражать и разочаровывать его. Парень присмотрелся к своему отражению, едва различимому в таком тусклом свете. Но ему показалось, что отражение выглядит странно. Форма головы, уши... Из тёмной тарелки на него как будто смотрел... пёс? Хорхе подумал, что ему это кажется, и наклонился ещё ниже, всматриваясь в отражение. Ну конечно, ему показалось! Это был он. Хотя нет... Это был пёс. Да, чёртов пёс, глядевший ему прямо в глаза. Хорхе перестал дышать. Ему стало жутко. Волосы на голове зашевелились, а руки покрылись мурашками. Мальчик не видел и не слышал ничего вокруг. Всё, кроме тьмы и жуткого отражения в воде, перестало существовать. Но Хорхе знал, что это животное, которое смотрит сейчас на него, мёртво. Он это чувствовал. Смотрел и не мог отвести глаз. Внезапно пёс оскалился, и острые белые клыки дёрнулись, словно намереваясь укусить, вцепиться в шею, разорвать на куски. Хорхе как ужаленный отскочил от тарелки и, не удержавшись на стуле, с грохотом повалился на пол. Сердце бешено колотилось в груди, а тело покрылось потом. Чуть живой он поставил стул на место и уселся обратно, стараясь не смотреть на тарелку с кровью.

– Так что ты сделал? – больше не улыбаясь, стальным голосом спросила женщина.

– Не знаю... Ничего такого... Мы играли, – промямлил мальчик.

– Что ты сделал? – голос ведьмы стал ещё твёрже.

– Мы издевались над собакой.

– Что ты сделал?!

– Я издевался над ним! – выпалил Хорхе, покрываясь холодным потом.

– Что ты сделал?!

– Я убил его! Убил его! Ясно? – взвизгнул он, снова вскочив со стула. – Я его убил...

– Ты его убил. Вот видишь? Теперь всё понятно, – голос ведьмы стал мягким и тягучим, словно мёд. – Теперь мы знаем причину.

– Это можно как-то... Вы сможете помочь?

– Нет, это нельзя исправить. И я не могу помочь, – мягко проворковала женщина, но у парня внутри всё похолодело от её слов. – Только ты можешь помочь себе. Ты найдёшь этого пса. Ты посмотришь ему в глаза и скажешь, что больше не причинишь зла ни одной живой душе. Если он поверит тебе, тогда, может быть... может быть, всё пройдёт.

– Какого пса?

– Того самого. Которым живёшь во сне. Вы с ним теперь одно целое.

Хорхе хотел спросить: «Откуда ты это знаешь?» – но вместо этого кивнул и сказал:

– Спасибо.

– Я этого не знаю, – словно прочитав его мысли, сказала ведьма, – но я бы сделала так. Найди его и посмотри ему в глаза.

Хорхе вышел на улицу совершенно опустошённый и просто стоял некоторое время, соображая, что ему делать. Найти этого пса? Но где искать? И как он выглядит? Да и есть ли он на самом деле, или эта ведьма просто навешала ему лапши? Он оставил деньги в вазе, как она и сказала, и просто вышел, не говоря ни слова. А теперь стоял в темноте, как дурак.

«Вернуться к ней? А что толку?» – подумал Хорхе и повернул к дому.

4

Уже три дня кряду Хорхе читал перед сном молитву, озарял себя крестным знамением и просил Бога о помощи, но сны оставались прежними. Каждую ночь он снова был собакой. Больной, вечно голодный и запуганный пытался найти путь к своему дому. Ведь только так можно выполнить странный совет, который дала ему ведьма. Однажды его чуть не переехал грузовик. Хорхе успел отскочить, но всё же колесо проехалось по передней лапе, сделав его хромым. Улицы вокруг были ему не знакомы, а собачьи глаза плохо видели в темноте. И всё больше Хорхе привыкал ориентироваться по запахам. Именно благодаря обонянию ему удалось найти реку и мост, а затем, переправившись на другой берег, отыскать и дорогу к своему кварталу.

И вот наконец собачий нос почуял знакомый запах. О да, этот аромат Хорхе знал очень хорошо и поэтому, полный надежды, рванул вперёд. По запаху идти было даже проще, чем полагаться на зрение или слух. Нюх вёл его надёжной и быстрой тропой. Спустя несколько минут Хорхе увидел то, к чему так спешил. Это был Мигель, который тусовался неподалёку от дома со своими приятелями, Эмилем и Хуаном.

«Мигель увидит меня! Он мне поможет!» – эти мысли подарили надежду, и радостный Хорхе бросился к брату, потому что был уверен, что тот обязательно узнает его. Ведь это же брат! Нужно только как-то намекнуть. Нужно привлечь его внимание. Но увлечённые беседой Мигель и его друзья даже не смотрели на пса. Хорхе стал тыкаться носом в ногу брата и тихонько поскуливать, пытаясь привлечь внимание, а когда это не помогло, решился подать голос:

– Мигель, это я! Ну посмотри на меня! Это же я!

Трое парней удивлённо наблюдали за облезлой бездомной дворнягой, которая лаяла на них, словно чего-то требуя, хотя и не проявляла агрессии.

– Ну чего тебе, пёсик? – не выдержал Мигель.

– Жрать небось хочет, – предположил Эмиль.

– Точно. Но нам нечего тебе дать. Так что гуляй давай, – заключил Мигель и махнул ногой, – чёртова псина.

– Брат, ну это же я! – закричал Хорхе что было сил. – Это я! Я!

– Гляди, как разлаялась шавка, – усмехнулся Хуан.

– Ну-ка, щас я его угомоню! – пообещал Мигель, и в его руке тускло блеснул Roger. Он прицелился, слегка высунув язык.

– Не надо, нет! – взмолился Хорхе и бросился наутёк. Раздался громкий хлопок, и спину его обожгло, словно огнём. Удар сбил с ног, а волна пульсирующей боли разлилась по всему телу. Хорхе попробовал встать, но лапы больше не слушались его, а по бокам потекло что-то тёплое. Он понял, что истекает кровью, и почувствовал, как вместе с ней тело его покидает и жизнь. Хорхе пополз, тихо скуля от боли. Глаза заволокла тёмная пелена. Силы быстро покидали его. Вокруг потемнело, словно внезапно наступила ночь. Ещё некоторое время он слышал голоса брата и его друзей, а затем окончательно и бесследно утонул в этой тьме.

– Ничего себе грохнуло. Я чуть не оглох! – ошарашенно и слишком громко сказал Мигель. В ушах у него звенело от выстрела, и свои собственные слова он едва расслышал. Ему показалось, что выстрел слышала половина города. – Давай-ка сваливать отсюда. Пошли!

– А пёсик-то, походу, окочурился. Знатная пушка! – заметил Хуан.

– Наглухо, – подтвердил Эмиль, стоявший ближе всех к убитому псу. – Ладно, валим!

Стараясь не смотреть на мёртвую собаку, парни поспешили убраться подальше от этого места. Сегодня они ещё планировали повеселиться, и попадать в полицию им совершенно не хотелось.

5

Когда изрядно нагулявшийся и подвыпивший Мигель утром вернулся домой, его встретила побледневшая и заплаканная Анна-Люсия. Тихим, почти неживым голосом она сообщила сыну, что Хорхе сегодня ночью умер во сне.

– Как это умер?! – в ужасе парень схватил мать за плечи. – Как это? Ты что говоришь?!

– Он перестал дышать. Перестал дышать во сне. Врач приходил. Сказал, что такое бывает. Иногда такое бывает... – пробормотала Анна-Люсия и разрыдалась, уронив голову Мигелю на плечо. – Мой мальчик. Сыночек мой...

Оглушённый этой новостью парень ещё долго стоял в прихожей, обнимая мать. Тяжёлый пистолет оттягивал карман куртки, а Мигель вспомнил о вчерашнем выстреле и о мёртвой собаке. И сердце вдруг оборвалось. Он боялся увидеть тело Хорхе. Боялся, потому что в голове проскользнула безумная мысль, что вместо брата найдёт в его постели мёртвое тело собаки. Внутри всё сжималось от ужаса. Слушая рыдания матери, Мигель стоял, не в силах сдвинуться с места. Он боялся увидеть брата. И всё думал о выстреле. И думал об убитом псе...

Колумбийский синдром

Карлос Диас сидел на шатком табурете в глубине своей фармакологической лавки. Полуденное солнце плавило потрескавшийся асфальт на ярмарочной площади. Метисы в ярких лохмотьях продавали газировку вразнос. Оборванцы громкими криками привлекали прохожих. Лёгкий ветерок нёс со стороны джунглей одуряющие ароматы. От запахов кружилась голова, тянуло в сон. Карлос зевнул, прикрыв рот ладонью. Он продал сегодня пару электронных глазных протезов и полный набор для имплантации искусственной печени, поэтому был вполне доволен собой. Пересчитав деньги, Диас решил, что можно дать себе отдых, закрыть лавку и прогуляться по набережной Арауки. Опустив рольставни на окнах, Карлос уже собирался закрыть дверь, обитую оцинкованным железом, но в этот момент рядом остановился большой чёрный джип. Дорогая машина, покрытая слоем дорожной пыли, выглядела чем-то инородным на фоне убогих лачуг Villa miseria. Водительская дверь приоткрылась, затем из салона выбралась невероятно худая женщина. Спрыгнув с высокой подножки, она чуть не упала, губы исказила гримаса боли. Бледное лицо с резким профилем могло бы принадлежать богатой refugiados из коммунистической Венесуэлы. Но она была настолько измождена, что выглядела жалко. Облегающий костюм цвета хаки местами потемнел от пота, под правой грудью расплывалось бурое пятно. Левое предплечье, по-видимому, было сломано, и незнакомка баюкала руку, подвешенную в самодельном лонгете.

– Сеньор Диас? – голос у женщины был властным и сильным. – Мне сказали, что вы можете подлатать это тело и не задавать при этом лишних вопросов.

Женщина прошла мимо Карлоса в полутёмное помещение и повалилась на стул.

– Сможете меня заштопать, доктор?

Карлос опешил.

– Я фармаколог, а не хирург. Я торгую механическими протезами и электронными имплантами.

– Мне говорили, что доктор Диас иногда берётся за тёмные дела. – Её лицо, покрытое капельками пота и бледное от боли, исказила страдальческая гримаса. – Если вы откажетесь – я умру. Лягу у дверей и буду лежать, пока вся кровь не вытечет.

В этот момент Карлос присмотрелся к лицу незнакомки, мгновенно утонув в глубине зелёных глаз, и решил, что она прекрасна. Вдруг ему захотелось утешить эту женщину, обнять и спрятать от всех ужасов несправедливого мира.

Женщина порылась в кармане и бросила на прилавок чёрный глянцевый кристалл микрочипа.

– Здесь двадцать терабайт отборных сценариев для машины сновидений. На любой вкус: от жёсткого порно до прогулок по Парижу. Первоклассный товар. – Женщина открыла прозрачную дверцу холодильника, без спросу взяла бутылку кока-колы. Она жадно приложилась к горлышку и перевела дыхание. – Возьмётесь?

Диас с силой взъерошил волосы.

– Чёрт с вами. Едем ко мне домой.

Видя плохое состояние раненой, он заставил её прилечь на кушетку и сделал противошоковую инъекцию, а затем дал выпить пару таблеток трамадола. Пока она приходила в себя, Карлос собрал пакеты с коллоидными препаратами и синтетической кровью. Подумав, сложил в саквояж набор пластин и винтов для остеосинтеза, порывшись на полках, добавил банку с раствором для регенерации мягких тканей.

Когда они подошли к машине, женщина попыталась сесть за руль, но её качнуло. Карлос подставил плечо и посадил её на пассажирское место. Устроившись за рулём, доктор завёл мощный мотор и откинулся в кресле. В кабине было прохладно, работал кондиционер, и его пациентка мгновенно уснула. Карлос запоздало подумал, что даже не узнал её имени.

* * *

Джип осторожно вырулил на шоссе, огибающее аэропорт Сантьяго. Дальше, выехав за город, можно было дать газу и гнать машину на север, мимо кофейных плантаций. Ровные ряды деревьев террасами уходили вверх по склону холма. Среди сочной зелени грязными пятнами виднелись палатки беженцев. На шестах сушилось тряпьё. Карлос увидел, как очень толстая мулатка купает ребёнка в металлической ванне. Зачерпывая ковшом, она лила воду на голову малыша. Карлос вздохнул и подумал, что скоро коммунисты перейдут в наступление. Тогда вся эта пёстрая толпа двинется дальше, в сторону Тихого океана.

Уже на подъезде к дому Карлос увидел Марко. Мужчина с бионическим протезом, заменявшим ему правую руку, оживлённо болтал с торговцами оружием. Бандитского вида герильи разложили товар прямо на обочине и курили сигары, сидя на корточках. Древние АКМ в беспорядке лежали на пончо. Они соседствовали с плазменными винтовками, абсолютно бесполезными в джунглях, но очень эффективными в городском бою. Рядом стояли глиняные горшки, полные пулемётных патронов и ручных гранат.

Карлос, притормозив, опустил боковое стекло и помахал другу. Увидев его, Марко забрал початую бутылку бурбона, которую мужчины передавали по кругу, и, покачиваясь, подошёл к машине.

– Ола, амиго! – Марко протянул правую руку для рукопожатия, сдавив пальцы Диаса стальной хваткой протеза. Блеск титановых деталей резал глаза, разбрасывая солнечные зайчики, Карлос отвёл взгляд. Марко глотнул из горлышка и увидел в глубине салона спящую женщину.

– Диас, старый извращенец. Признайся, ты выкопал эту ведьму на кладбище? – Он пьяно хохотнул. – Лучше зарой её обратно в землю.

Карлос шикнул и указал на заднее сидение.

– Залезай в машину, мне может понадобиться помощь.

– Ты едешь домой? Тогда я лучше пройдусь. Подышу свежим воздухом.

– Ладно. Буду ждать. – Карлос дал газу и ещё долго видел в зеркале заднего вида, как Марко, покачиваясь, бредёт по обочине и разговаривает сам с собой.

Карлос владел старым домом в колониальном стиле. На фасаде штукатурка обвалилась, обнажив неровную каменную кладку. За домом раскинулся запущенный сад. Он спускался до самой реки, переходя на берегу в мангровые заросли. Женщина оказалась невероятно лёгкой, не тяжелее ребенка, и доктору не составило труда перенести её в дом. Карлос подумал, что, возможно, она родилась на Марсе или провела долгое время в космосе. Диаса беспокоила незнакомка. У него могли возникнуть серьёзные проблемы. Неизвестно, кто она и от кого спасается. За женщиной могла быть погоня.

Первым делом Карлос уложил раненую на кушетку. Он зафиксировал кости руки, зашил длинный порез, шедший под правой грудью пациентки, и поставил капельницу с реополиглюкином. Перед тем как уйти, доктор отсканировал отпечатки её пальцев портативным сканером. Он подумал, что будет неплохо узнать личность пациентки.

Карлос спустился во двор и загнал внедорожник на площадку за домом, принёс из подвала большой кусок брезента и накрыл им машину, придавив углы большими камнями.

Минут через пятнадцать пришёл Марко. Прогулка на свежем воздухе пошла ему на пользу, и он выглядел почти трезвым.

– Амиго, зачем ты подобрал этот женский труп? Оставь мертвецам хоронить своих мертвецов! – Марко выглядел озабоченным. В солнечных лучах под обоими глазами у него поблёскивали татуировки в виде слезинок. Карлос знал, что подобные делают себе бандиты в тюрьмах Картахены. Каждая слеза означала одного убитого им врага.

Карлос пожал плечами.

– Я врач, а она нуждается в помощи. Но это неважно. Хочу попросить, чтобы ты узнал цену вот этой вещицы. – Он показал Марко чёрный глянцевый микрочип. – Женщина говорит, что здесь первоклассные сценарии дополненной реальности. И ещё. У тебя ведь есть осведомитель в полиции? Пробей, кто она. – Карлос протянул приятелю пару сканов.

Марко сказал, что слегка передохнёт и отправится в город разузнать, что к чему. Мужчины устроились за столом в патио, Карлос смешал пару коктейлей. Они пили ром с апельсиновым соком и смотрели на птиц, круживших в небе. Марко крутил в руках микрочип. Он становился всё более мрачным.

– Мне кажется, это плохая затея. Судя по маркировке, это не просто флешка, а военный микрокомпьютер. Я уже видел такие. – Марко залпом допил свой ром. – Отвези ведьму в больницу. Пусть ей занимаются настоящие врачи и копы.

* * *

Тьма опустилась на джунгли, в кронах деревьев кричали обезьяны-ревуны. Вдалеке, где-то на границе с Венесуэлой, слышались глухие раскаты взрывов. Правительственные войска коммунистов били из артиллерии по позициям партизан и лагерям беженцев. Карлос покачал головой. Он всегда старался держаться подальше от политики, но безумие абсолютно бессмысленной войны выводило его из себя. Пациентка пришла в себя и спустилась в сад. Она назвалась Марией и теперь сидела в старом плетёном кресле. Пришлось отдать женщине одну из своих рубашек: её костюм был перепачкан кровью и порван в нескольких местах. Карлос подумал, что завтра надо будет купить Марии новую одежду.

Соседский котёнок забрался на крышу сарая и охотился за летучими мышами, носящимися в воздухе. Он смешно выгибал полосатую спинку и щетинил шерсть на загривке. Мария смеялась над его шалостями. Её глаза светились восторгом.

Из города вернулся Марко и теперь курил толстую сигару, сидя на террасе. Карлос жарил мясо на гриле. Угли шипели, когда на них падали капли мясного сока и жира. Красные огоньки, подёрнутые белым пеплом, призрачно светились в ночном мраке.

Наблюдая за Марией, Карлос вдруг вспомнил о Елене. Когда-то они были счастливы. Елена умела так же беззаботно смеяться и радоваться жизни. Диас почувствовал грусть и украдкой смахнул навернувшуюся слезу. Эх, как же давно это было.

Ему снова захотелось обнять Марию и спрятать её от всех невзгод ужасного мира.

«Да что же она со мной делает? Может, Марко прав и Мария действительно ведьма?»

За ужином Карлос больше молчал, зато Марко, выпив пару коктейлей, начал рассказывать длинную историю о своём дяде, которого чёрные колдуны превратили в обезьяну. Марко уверял, что только потом, когда обезьяну застрелили охотники, в мёртвом теле удалось опознать человека.

После ужина Карлос сделал пациентке инъекцию антибиотиков и отправил её спать. Он вышел во двор и присел рядом с Марко. Его друг был необычайно серьёзен. Марко специально дождался, пока ушла Мария, чтобы рассказать новости. Он закурил сигару и выпустил густую струю ароматного дыма.

– Мои знакомые пробили микрочип по серийному номеру. Он принадлежит Армейскому корпусу специальных операций. В Колумбии его не продашь. В США эта железка будет стоить больших денег. В памяти действительно первоклассные сновидения. Они уровня XZ. Вариант полного погружения. Такие вещи лет десять как запрещены законом. Подключаясь к машине сновидений, многие умирали от эмоционального шока. Представь, каково оказаться в виртуальном мире, который реальней самой реальности. – Марко помолчал. – Сделаны сценарии большим профессионалом. Это как картины Пикассо или Сальвадора Дали. В пентхаусах Калифорнии любители острых ощущений оторвут их с руками. – Марко бросил чёрный глянцевый микрочип на стол. – Забирай скорее, это целое состояние. Только вот есть ещё одна проблема. Автор писал сновидения поверх другой программы, которую мои хакеры взломать не смогли. Скорее всего, это военная программа. И если Мария работала на военных, тогда понятно, кто и почему за ней охотится.

Карлос налил себе рома, бросил в стакан пару кубиков подтаявшего льда, выжал сок половины лайма и выпил залпом.

– Скажи, а что с её отпечатками пальцев?

Марко скривился.

– Мой человек в полиции пробил по базе: Мария Лопес. По документам умерла шесть лет назад и похоронена в Боготе. Участвовала в эксперименте «Спираль». Помнишь, тогда большой скандал был? Добровольцам вживляли микрочипы и пытались наладить прямой контакт между живым мозгом и искусственными интеллектом. В итоге получили десяток маньяков с раздвоением личности.

Карлос посмотрел в сторону реки. Из-за деревьев вышла паучья обезьяна. Старый самец опасливо озирался, пугаясь бродячих собак. Как и беженцы, он шёл со стороны границы, напуганный звуками канонады.

– Марко, похоже, я вляпался в большую кучу дерьма. За ведьмой обязательно придут. Достань мне пистолет.

– Хорошо. Утром схожу. Можно сегодня поспать у тебя на веранде? Мне страшно возвращаться домой. Там только призраки и тени. И я хочу быть поближе к Марии.

Карлос покачал головой:

– Мне кажется, ведьма с нами просто играет. Она заставляет нас чувствовать ответственность. Не знаю, как такое возможно, но она подтасовывает карты.

* * *

Марко уснул в гамаке, подвешенном на веранде. Он шумно посапывал и изредка начинал бормотать что-то неразборчивое. Карлос поднялся в свою комнату. С сомнением повертел микрочип в руках и вставил его в слот машины сновидений. Старенький прибор давно пылился на письменном столе. После смерти Елены Диас предпочитал засыпать среди алкогольных видений, цепляясь за обрывки прошлого, словно за спасательный круг. Но в этот раз ему стало интересно, какие сценарии создавала Мария. И он вдруг понял, почему женщина была такой худой. Вероятно, большую часть времени она проводила в мире иллюзий, лёжа в капсуле со специальным раствором, обостряющим восприятие.

Карлос устроился на диване и подключился. Он выбрал сценарий наугад и неожиданно оказался на берегу океана. Лёгкие волны прибоя шуршали белым песком. Чуть дальше берег дыбился рядами песчаных дюн. Ветерок нёс запахи соли и гниющих водорослей. Кокосовый краб выбрался из воды и бочком двинулся в сторону пальмовой рощи. Мир вокруг казался настолько реальным, что Карлос чувствовал солёный привкус на губах и видел блики на листьях кокосовых пальм. Солнце клонилось к закату, и в косых лучах ему навстречу шла женщина. По худобе легко было узнать фигуру Марии, но, когда женщина подошла ближе, стало понятно, что это не она. На Карлоса смотрели глаза давно умершей Елены. Лицо неуловимо напоминало лицо Марии, и в то же время Карлос видел в нём знакомые и такие родные черты. Женщина остановилась на границе прибоя и стала молча смотреть на гладь океана. Спина взмокла от холодного пота, а в голове билась только одна мысль: «Откуда в сновидении Марии могла взяться женщина, так похожая на давно умершего человека? Или это простое совпадение, или Мария может создавать и менять виртуальную реальность, даже не подключаясь к машине сновидений. – От такого предположения Карлоса охватил ужас. – Если так, то ведьма и правда опасна. Невероятно опасна и сильна. О Господи! Она может забраться в мой мозг и спокойно копаться там, подсовывая нужные образы и воспоминания».

Тем временем солнце коснулось горизонта, окрашивая океан в пурпурные тона. Над водой в замысловатом танце кружили голодные чайки. Одна птица камнем упала вниз и, щёлкнув чёрным клювом, впилась женщине в лицо. Другие чайки последовали её примеру, хищно выставляя острые клювы. Они вились над маленькой фигурой, потом падали вниз и, вырвав кусок плоти, вновь взмывали в небо. Их белоснежное оперение окрасилось красным. Карлос зашёлся в немом крике. Он жаждал заслонить беззащитную женщину, отогнать чудовищных птиц, бить их руками, сворачивать шеи и разрывать их на части. Хотелось броситься к ней, но тело не слушалось. Оставалось безмолвно наблюдать, как чайки рвут нежное загорелое тело. Обнажились белые кости, алые капли падали на песок. Вскоре на берегу, в полосе прибоя остался стоять лишь голый скелет с темными провалами пустых глазниц.

Карлос отключился. Он лежал ничком на диване, лоб покрылся холодной испариной. Обрывки ужасного видения медленно угасали в воспалённом мозгу. В доме стояла гробовая тишина, и было слышно, как мыши шуршат на чердаке.

«Господи Боже, эта женщина и правда безумна, – подумал Карлос. – Пусть в виртуальном мире, но Мария действительно испытывала боль, действительно умирала сотни раз, создавая каждое новое сновидение».

Карлос достал микрочип, бросил его в карман и спустился во двор. Он увидел, что над джунглями занимается рассвет. Марко не было в гамаке, на столе осталась початая бутылка тёплого рома. Карлос пригубил прямо из горлышка и успел подумать, что Марко, наверное, ушёл домой за револьвером.

* * *

В предрассветной тишине Карлос услышал звук подъезжающих автомобилей. Где-то в переулке хлопнула дверь, и вдруг показалось, что между деревьев в саду мелькнули быстрые тени. Через секунду Карлос увидел людей в камуфляже, рассыпавшихся веером. По их отточенным экономным движениям было заметно, что они профессионалы-коммандос.

Карлос попятился к дому и, обернувшись, увидел Марию, которая спускалась с крыльца. В полумраке казалось, что её глаза светятся странным зеленоватым сиянием. Преследователи пришли за ней, но женщина не собиралась сдаваться без боя. Она подняла здоровую руку, и воздух перед бегущими солдатами пошёл мелкой рябью. Коммандос замедлились, словно мухи, попавшие в клейкий сироп. Их движения стали неуверенными, а затем прямо из воздуха к ним потянулись призрачные жгуты, похожие на щупальца чудовищного кальмара. Раздались выстрелы, но пули ушли в небо. Карлос в ужасе видел, как Мария с лёгкостью сминает реальность. Казалось, что хрупкая женщина творит новое сновидение в виртуальном мире. Только на этот раз всё происходило на самом деле. Больная фантазия человеческого мозга, усиленная искусственным интеллектом, воплощалась в жизнь.

В мерцающем бирюзовом водовороте кружилась листва, клочки травы и мелкие камни. Странные, невероятно худые тени поднялись с земли. Сначала расплывчатые и туманные, они постепенно обретали плоть и силу.

Зеленоватые тела, кое-как составленные из оголённых сухожилий и мышц, блестели сочащейся слизью. Призрачным, мёртвым огнём горели глаза.

Исчадия ада, плод больного рассудка, монстры набросились на солдат. Жуткие лапы с зажатыми в них костяными серпами работали с синхронностью заводных механизмов. Слышался хруст. Серпы с чавкающим звуком разрывали бронежилеты, вспарывали тела, отсекали руки и головы. Сад превратился в кровавый театр безумного режиссёра.

Карлос прыгнул в сторону, скатился в широкую ливнёвку и осторожно выглянул из укрытия. По улице нетвёрдой походкой шёл Марко. Увидев картину дикой бойни, он потянул из-за пояса револьвер и выстрелил в голову одного из солдат. Пуля попала чуть ниже тактического шлема. Алой струёй плеснула кровь. И тут же Марко стал жертвой зелёного монстра. Костяной серп вонзился ему точно в середину груди и хрустом распорол до паха. Жуткая удлинённая морда с узкой пастью дёрнулась вперёд. Челюсти сомкнулись на горле. Тварь подняла Марко в воздух, как собака, поймавшая крысу. Его тело продолжало биться в агонии, рассыпая вокруг пурпурные капли.

Карлос невольно отвёл взгляд. Происходящее было выше его понимания, и это сводило с ума. Оскалившись в жуткой усмешке, Мария шла через сад, воздух вокруг неё выгибался набухшим пузырём и пульсировал. Казалось, что напряжение всё больше растёт. Вдруг женщина застонала от боли, её фигуру охватило зелёное жаркое пламя. Превратившись в пылающий факел, Мария сделала ещё пару шагов и упала в траву. Её почерневшее тело дымилось. Жуткие монстры почти мгновенно исчезли, оставив после себя груды трупов и запах падали. В зарослях у реки кто-то невидимый подвывал от невыносимой боли.

* * *

Карлос Диас гнал машину на север. Он с остервенением вдавливал педаль газа в пол. Урча мощным мотором, чёрный джип легко выдавал восемьдесят миль в час. Прохладный ветер, дующий с предгорий, врывался в открытое окно, но лоб Карлоса был покрыт каплями холодного пота.

Руки всё ещё дрожали. Перед глазами стояла яркая картина ночной резни. Вся его жизнь оказалась в одночасье разрушена. В панике сбежав из дома, он не взял с собой ничего. Стрелка уровня топлива медленно ползла к красной черте. Становилось ясно, что машину скоро придётся бросить. Затормозив у обочины, Карлос решил осмотреть салон в поисках полезных вещей. Открыв багажник, он остолбенел. В просторном отделении лежала сумка, набитая пачками денег. Собрав волю в кулак и немного отдышавшись, Карлос задумался.

Почему Мария в качестве платы отдала ему микрочип? Ведь у неё были деньги. Так много денег, что она могла купить весь город, и ещё бы осталось. Возможно, она хотела сохранить не себя, а эту блестящую безделушку? Карлос достал чип из кармана и повертел в руках. На фоне последних событий ещё одна загадка взрывала мозг.

Добравшись до первого попавшегося городка, Карлос бросил автомобиль в предместьях, купил билет до Картахены и через пару часов уже дремал в рейсовом автобусе, прижимая сумку с деньгами к груди. Он решил скрыться от возможной погони в толчее мегаполиса. С такими деньгами не составит большого труда сделать новые документы и затеряться в толпе.

Карлос проспал всю дорогу, и Картахена встретила его россыпью огней. Быстро уйдя с автовокзала, он смешался с толпой и, покружив по улочкам старого города, снял номер в дешёвом отеле. Принял душ, заказал доставку пиццы в номер и, подумав, добавил к заказу бутылку виски.

Карлос знал, что ему надо решиться, вложить микрочип в слот машины сновидений и расставить все точки над «и».

Но Боже, как тяжело это было сделать. Его всё ещё преследовал ужас вчерашней ночи, в ушах звучали крики и стоны умирающих людей. В голове практически сложился пазл, но подтвердить свои догадки он мог только шагнув в виртуальный мир. Выпив для храбрости, Карлос подключился. Он снова оказался на берегу океана. Приливные волны набегали на берег. Белоснежный песок искрился на солнце. Пахло гниющими водорослями и цветущими травами. По кромке прибоя, по щиколотку в воде, шла Мария. Она улыбалась.

– Здравствуй, Карлос.

– Ты использовала меня, из-за тебя погиб Марко, – он сдерживался, чтобы не перейти на крик.

– Извини, но мне нужна была помощь, чтобы скрыться.

– Ты ведь всё продумала, ты сумасшедшая, но не дура! Оцифровала сознание и спрятала копию в чипе. Теперь физически Мария мертва, военные обнаружат тело и замнут историю. Но ведь тебе ещё что-то надо?

– А ты умён, я правильно сделала выбор. Теперь мне нужна новая оболочка. Ты ведь взял деньги из багажника. Так вот, найди мне подходящее тело и оплати цифровой перенос. Я хорошо нарисовала этот уютный мирок, но хочется жить и в реале.

Карлос прикинул в уме цены на чёрном рынке и понял, что денег хватит с лихвой и ещё останутся приличные комиссионные. Но всё его существо восстало против такого решения. Мария была безумна, ночью он видел, на что она способна. Способна выпустить виртуальный кошмар на свободу, способна ломать законы природы и создавать их заново.

Мария протянула к нему руку, и тут Карлос отключился. Вскочив, он достал микрочип из слота, бросил на стол и приложил сверху тяжёлой литой пепельницей. Ещё и ещё, он ударял раз за разом, пока от прибора осталась лишь россыпь блестящего крошева.

– Покойся с миром, Мария Лопес, – прошептал Карлос и закурил.

Легенда о стонущем камне

Имя моё неважно, ты, любезный читатель, можешь звать меня как хочешь. Я хотел бы рассказать тебе историю, которая была сочтена столь ужасной, что не вошла даже в знаменитое на всю Японию сочинение «Рассказы, собранные в Удзи»^[1], а ведь в эти записи попадало много всякого – и хорошего, и дурного.

Так вот, в те годы, когда я имел удовольствие путешествовать по благословенной Японии, встретился мне однажды синтоистский священник, чьё монашеское имя было Дзёте. Какое-то время мы делили тяготы пути вместе, и как-то на ночлеге он поведал мне одну занимательную и вместе с тем жуткую историю.

* * *

В период Реставрации Кэмму^[2] в одной деревушке на юге Японии жил крестьянин по имени Сабуро. Целый день обрабатывал он своё маленькое рисовое поле. Соседи, видя, с каким упорством и тщанием работает он на поле, хвалили его и ставили в пример своим сыновьям и дочерям. А Сабуро всегда смущался от любой похвалы да говорил, мол, не стоит, он просто делает свою работу.

И всё, казалось бы, было хорошо, да только настоящего Сабуро никто не знал, как видно. Душа у парня была гнилая, что твой орех, работу свою он ненавидел и втайне мечтал, что однажды боги пошлют ему удачу за то, что он такой хороший, все его любят, да и жертвы богам он приносит исправно. Да только боги не люди – глубины сердец человеческих и помыслов им отлично известны; поэтому не посылали они лицемерному крестьянину ничего, и жизнь его тянулась однообразно и в тяжёлых трудах.

И видел подлый крестьянин наивысшую свою удачу в том, чтобы удачно жениться на богатой да родовитой невесте, да только кто ж ему, мужику сиволапому, такое позволил бы? Прелюбопытно, что и сам Сабуро это прекрасно понимал, понимал и ненавидел своё простое происхождение, стыдился своей честной бедности. Мол, как это я, такой замечательный, правильный – да крестьянином простым уродился? Кипела и копилась в нём злоба, и с каждым годом сдерживать её было всё труднее и труднее, пока, наконец, не случилось то, что случилось.

Надобно сказать, что в одной деревне с Сабуро жила такая же простая девушка Тэкера, чьё имя означало «сокровище». И действительно, девушка была сокровищем: ласковая, весёлая, всегда готовая помочь; везде, где бы Тэкера ни появлялась, она приносила с собою радость и свет, словно первый тёплый лучик весеннего солнца; к тому же была она весьма хороша собою. Радость престарелых родителей... и как угораздило такой невинный цветок всем сердцем влюбиться в подлеца Сабуро? Недаром говорят, мол, змея глубоко прячет ядовитые зубы, а ещё говорят, что любовь слепа...

Как бы то ни было, Тэкера всем сердцем полюбила мерзкого Сабуро, а тот и рад: решил, что это-де знак от богов – услышали они его молитвы и теперь будут посылать ему славу, богатство, а красавица-жена лишь первая весточка грядущей удачи. Члены семьи Тэкеры, узнав, что дочь их полюбила трудолюбивого Сабуро, обрадовались, ведь никто не знал, насколько черна душа подлеца, и потихоньку стали готовиться к свадьбе, собирать приданое. А подлец Сабуро знай вокруг несчастной Тэкеры вьётся да сладкие песни о любви поёт.

Да только сразу подлец решил, что такая, как Тэкера, ему не нужна, и задумал страшное – жениться на ней для вида, а потом продать в бордель. Молодые красивые девушки, свежая кровь, там всегда нужны. А на вырученные деньги хотел Сабуро уехать из деревни в большой город и зажить там припеваючи. Ведь известно же, что богатых невест в городе пруд пруди, а с деньгами все двери открыты. Единственное, что пока не решил двоедушный подлец, так это девушкой продать несчастную в бордель или всё-таки взять её девственность по праву мужа? За девственницу больше дадут, но и медку хочется.

В каком-то смысле всё случилось так, как задумывал Сабуро... так, да не совсем.

За месяц до свадьбы приехал в их деревню городской чиновник – большой человек и весьма богатый. И надо же такому произойти – увидел он Тэкеру и воспылал к ней страстью. Язык у чиновника оказался подвешен получше, чем у деревенского болтуна Сабуро, а где не помогали слова, там всегда выручала полная мошна да богатые подарки. И случилось так, что не смогли родители Тэкеры устоять перед напором молодого, пригожего да богатого горожанина; да и кто бы им устоять-то позволил? Со всеми возможными извинениями разорвали они помолвку с Сабуро и пообещали дочь городскому франту.

Тоскливо и страшно было несчастной Тэкере выходить за незнакомого горожанина, оставлять свой дом, старых родителей, а пуще всего – горячо любимого Сабуро, но разве могла она пойти против воли семьи? Вот-вот должны были заключить омиай – так в Японии называется брак по расчёту.

* * *

«А что же Сабуро?» – спросишь меня ты, мой читатель. О! Какая ярость начала бушевать у подлеца в душе, когда он понял, что брак, который он считал ниспосланным ему небом, вдруг расстроился. Но куда ему было тягаться с кугэ – городским аристократом?

Однако же злобы своей подлый крестьянин не выказал, наоборот – с фальшивым достоинством принял отказ и пожелал Тэкере удачи и процветания на новом месте, а сам задумал чёрное дело: прийти в ночь перед омиай и соблазнить несчастную девушку, чтобы, когда чиновник узнал, что Тэкера не девственница, заезжему дворянину стало досадно и гнев его обрушился на девушку и её семью. Так и вышло, как он задумал; воистину иногда злодеям сопутствует совершенно дьявольская удача. Той же ночью, в лесу под звёздами, отдалась Тэкера любимому. В очередной раз обманул он её: мол, чиновник узнает, что ты не девушка, пошумит, пошумит да и уедет в свой город, а мы снова будем вместе. Сделал Сабуро своё чёрное дело да и в лесу окрестном спрятался, мол, на всякий случай отсижусь, а то сразу на меня подумают, а ты, дорогая, иди, удиви дурака заезжего.

Откуда было знать несчастной девушке, что чиновник-то тоже не промах: пока суд да дело, послал он за повитухой, чтобы та девушку на честность проверила перед заключением брака. До глубины души оскорбились родители таким недоверием, да делать нечего. А когда узнали, что невинности Тэкера лишилась, такое началось... С проклятиями страшными да руганью забрал чиновник все свои подарки и в город уехал.

Пока суд да дело, пока всё улеглось, Сабуро и не искал никто, а когда он пришёл и спросил, мол, а что это здесь случилось, пока он-де на охоте был, никто на него и не подумал. Сошло всё злодею с рук, а он и рад. Стал дальше свои чёрные думы думать и вот что решил: сразу девушку в жёны брать не будет, а когда она совсем уж истомится, тут он, как спаситель, явится и позор её скроет, а заодно и местью своей насладится.

И вновь всё пошло не так, как мерзавец спланировал: оказалось, забеременела Тэкера. Вот тут-то мерзавец не на шутку испугался, ведь родится ребёнок – на кого же ему похожим быть, как не на него? Тогда все всё поймут и репутации Сабуро конец, а ещё, чего доброго, из деревни выгонят или отец девушки отомстить решит. Понял Сабуро, что от ребёнка нужно как можно скорее избавиться. И задумал подлец убить обоих.

Как-то вечером позвал он Тэкеру на то самое место, где её обесчестил, на звёзды, сказал, посмотреть да с тобой, дорогая, поговорить. С радостью в сердце пошла на встречу с любимым девушка. Она-то думала, он её замуж наконец-то позовёт. И то сказать – пора, животик-то уже округлился. Родители, конечно, её не выгнали, как положено – рука не поднялась, а всё одно: видеть, как отец печалится да мать вздыхает, что дочка нагуляла и их опозорила, невыносимо.

Да только не разделил подлый Сабуро радости Тэкеры. Едва пришла она, набросился на неё, как дикий зверь, повалил на землю и совершил ужасное – перерезал ей горло, а потом и вовсе дал волю своему гневу, своей так долго копившейся ярости: разрезал живот несчастной, ещё живой девушки и вырвал оттуда маленький плод – собственного ребёнка – и плаценту. И последнее, что слышала перед смертью несчастная Тэкера: «Ублюдка твоего с плацентой продам алхимику в ближайшем городке. С паршивой овцы хоть шерсти клок. Спи спокойно, моё сокровище», – а потом сбросил тело несчастной в овраг и завалил камнями.

* * *

Страшно горевало всё село, страшно горевали родители Тэкеры, совсем почернели они от горя. Вся деревня с ног сбилась – искали, а больше всех убивался мерзавец Сабуро. Искать помогал, а на самом деле – старательно уводил односельчан от места, где девушку спрятал. Так хорошо злодей горе изображал, что ему всё село поверило, сочувствовали, даже соболезнования наравне с родными он получал. И радовался подлец, что всё ему вновь с рук сошло. Да только боги всё видят; и чем больше кажется человеку, что он избежал возмездия, тем страшнее оно бывает.

Ровно через год после страшного злодеяния вернулся Сабуро домой с поля – глядь, а дома у него, посреди комнаты, стоит статуя девушки красоты неописуемой. Удивился мерзавец сначала, а потом подошёл поближе, рассмотрел статую и в восторг пришёл. И было от чего: статуя изображала незнакомку, прекраснее которой Сабуро-то и во сне видеть не доводилось: высокая, стройная, с лицом белым, как снег в горах. Волосы чёрные, блестящие, что твой уголь, губы алые, как заря, как кровь. А уж одежды – шелка да золото. «Такие наряды, поди, не у каждой дворянки в столице сыщутся. А работа-то какая тонкая, резьба какая... Это ж сколько за неё денег выручить можно?.. Да я тогда точно богачом заделаюсь. Что мне какой-то город? Да я в столице, близ императорского дворца жить буду! Нет, это точно мне боги послали, оценили мои старания и заслуги. Наконец-то! Не иначе сама Каннон^[3] мне эту статую преподнесла за все мои страдания», – так размышлял злодей, а сам всё на статую смотрит, налюбоваться не может.

И странное дело: чем больше смотрел мерзавец на статую, тем больше ему хотелось ей обладать... обладать как женщиной. Ведь она казалась совсем живой. И чем дальше, тем больше эта мысль завладевала недалёким, чёрным умом Сабуро.

Вот он коснулся статуи, сначала несмело, а потом – всё увереннее и увереннее. Ощутил мерзавец под пальцами человеческое тепло – и было его уже не остановить.

Воспылал он страстью и захотел чего-то особенного, чего-то, что не должно хотеть мужчине. Так всегда говорили в деревне, ведь сделавший подобное будет осквернён до конца дней; так поучали молодёжь старики. Но Сабуро было наплевать. Рывком он поднял изящное платье, даже не удивившись тому, что каменные одежды сминаются как ткань, а от статуи идёт жар. Он нырнул под подол и приник губами к тайному месту, впитывая его запах, что пьянил сильнее вина. Он пил росу сладострастия, и то был самый сладкий, самый совершенный напиток в его жизни. Распалённый, он не почувствовал, как на его голову легла рука – тяжёлая и холодная, словно камень. С каждой секундой рука эта становилась всё тяжелее и тяжелее. Почувствовав неладное, негодяй попытался вырваться из железной хватки и встать, но не смог даже пошевелиться. Чудовищная длань всё глубже и глубже вжимала Сабуро в лоно дьявольской статуи, а мерзавец не мог даже закричать.

А потом прозвучал голос – холодный, тяжёлый, загробный, но тем не менее подлый крестьянин узнал его. Узнал – и задрожал от страха.

«Милый, вот она я, разве ты не рад мне? Наконец-то мы снова вместе. Как жаль, что ты забрал у меня нашего ребёночка и даже кокэси^[4] мне взамен не оставил, чтобы я могла воспитывать его как ребёнка там, в загробном мире, и тем утешиться. Из-за этого мне пришлось стать Убумэ^[5] и даже изменить свой обычный вид, чтобы стать более привлекательной для тебя.

Я целый год ходила, искала тебя, искала твой запах и вот – нашла. А ты, я вижу, не очень рад, молчишь, как камень. Ну да ничего, успеем ещё наговориться; сегодня у нас есть более важное дело. Сегодня ты будешь и моим кокэси, и моим сыном, которого я рожу мириады раз в эту ночь, чтобы сполна насладиться радостью деторождения, которой ты меня лишил. А потом мы оба уйдём туда, где вечно будем вместе», – сказав это, мстительный дух Тэкеры безжалостным взглядом посмотрел сверху вниз, на склонившегося под тяжестью руки и от обуявшего его животного ужаса мелко дрожащего Сабуро.

А затем лоно Тэкера разверзлось и поглотило подлеца, и после Тэкера родила его, как всякая мать рожает ребёнка в свой час – с болью для обоих, с общим криком и последом. И поглотила вновь, и вновь родила... и снова, и снова, и снова. И рождался Сабуро в ту жуткую ночь мириады раз, и кричал в ужасе, и раз за разом мёртвые околоплодные воды наполняли его нутро, а возлюбленная и мать его кричала в агонии и экстазе.

И никто в деревне ничего не слышал в ту ночь. А утром, когда сельчане, удивившись, что Сабуро нет в поле, пришли к нему в дом, то не нашли ни его самого, ни статуи, а только лишь здоровенный валун посреди комнаты. Был тот валун на ощупь тёплым, словно человеческая плоть, а когда его касались, издавал стоны сладострастия и ужаса. Напуганные селяне послали за священником, и тот, совершив необходимые ритуалы, прикрепил к валуну охранные и запретительные печати и велел как можно скорее выволочь камень из деревни подальше.

* * *

Тут мой спутник Дзёте сказал, что на этом история заканчивается. Признаюсь, она произвела на меня немалое впечатление, гораздо большее, чем я мог предположить. Мы молча сидели у костра, никому из нас не хотелось говорить. Вглядываясь в ночную тьму, я, признаться, боялся увидеть там то, чего простым смертным видеть не следует, и всё же неотрывно таращился в жадную черноту, лишь немного отступающую перед светом костра.

Священник прочёл молитву, и мы отправились спать. Мне не спалось тогда. Поэтому, когда днём мой спутник заявил, что сейчас мы будем проходить как раз мимо того самого валуна из легенды, я, усталый и сонный, подумал было, что он шутит. Но Дзёте был серьёзен и собран. И действительно, немного погодя я увидел его. Камень стоял чуть справа от дороги, огромный, зловещий, мрачный, торжественный. Сам того не замечая, я сбавил шаг и уставился на жуткий валун. Он завораживал, притягивал взгляд помимо моей воли. Пожалуй, самым отвратительным в нём было то, что он мало походил на камень – скорее на огромный кусок сырой плоти, цветом как запёкшаяся кровь. Вид его вызывал тошноту и отвращение и в то же время завораживал. Разум мой наполнился мыслями об агонии и экстазе. Неизвестно, что бы я сделал в следующий миг, но тут мой спутник тронул меня за плечо, торопя идти дальше. Я очнулся словно от какого-то наваждения. Стараясь не смотреть на отвратительный валун, я ускорил шаг. Проходя мимо зловещего камня, мой спутник сделал отводящий знак рукой и что-то проговорил. И в этот момент... можешь мне не верить, драгоценный мой читатель, но в этот момент, который я запомню на всю оставшуюся жизнь, я отчётливо услышал человеческий стон.

Куколка

Она лежала на спине. Светлые глаза не двигались, зрачки-точки словно следы от иголки. Он видел своё отражение на высыхающей конъюнктиве, искажённое, как ему показалось. Мелкие капли пота падали с узкого подбородка на хлопок, такой мягкий, мягкий. Он мог нюхать их одежду часами: чистота пахла съедобным, сладким, вроде зефира, но не приторным – таким, что можно есть бесконечно. Как облака. Он улыбнулся. Затасканная же метафора. Но их и вправду хотелось съесть. Грязный стол поскрипывал.

Волосы бело-золотистые, тонкие и нежные, пахли ванилью. Он вдыхал ртом, глубоко. Но это, увы, долго нюхать не выйдет: примешивается страх, сочащийся потом из скальпа, и железо крови, стекающей по уголкам рта, и запахи извне, напоминающие... обо всём. Мерзкая вонь. Он вцепился длинными пальцами в небольшой череп, приподнимая её, и уткнулся лицом в мягкие, недавно стриженные волосы, вдыхая глубоко, вдыхая что есть сил и ускоряясь. Тонкий стон пронёсся меж сырых стен. Со стола покатился покусанный карандаш.

Смыв кровь и немного отдохнув, он вернулся к столу, который вообще-то служил рабочим местом – для прочего была и койка, и отцовский диван, и раскладное кресло. Включил большую настольную лампу, пододвинул удобное офисное кресло и с довольным видом принялся за дело. Сперва вытер четырнадцатой промежность туалетной бумагой, влажными салфетками и снова бумагой, насухо, затем переложил поудобней и стал снимать одежду.

Аккуратные чёрные туфли тридцать шестого размера, белые носочки с мелкими чёрными звёздочками, тёмные колготки с затяжкой на левом бедре (наверняка зацепилась за стул). Сердце колотилось чаще, дыханье делалось тяжёлым. Он не спешил, снимал всё осторожно, словно боясь повредить фарфоровый шедевр. Чёрная юбочка чуть выше колена, белые трусики, тонкая синяя жилетка на четырёх пуговицах, белая приталенная рубашка, белый же лифчик-нулёвка.

Освободив тело, он отстранился, отъехал от стола и с раскрытым ртом запрокинул голову. Глубокий вдох. Сырой воздух нырнул в горло, выгоняя жар, пополз в лёгкие. Он закрыл глаза, но запах не пропал, нет, только усилился. Будто зефир вынули из упаковки. Он подъехал к столу, не чувствуя, как улыбается, и продолжил. Два серебряных кольца, оба на среднем пальце левой руки, подвеска в виде половины сердечка и простые серёжки-гвоздики. Что-то из этого он оставит на память, но большую часть сожжёт в толстостенной бочке на триста литров. Иногда его видели за этим занятием, но стоит вытянуть руки над огнём и приветливо помахать – и подозрений как не бывало. Главное, чтобы не видели, что там горит.

Из верхнего ящика стола достал рулетку и измерил длину четырнадцатой: ровно сто семьдесят два сантиметра. Многовато. С задумчивым видом отодвинулся и скрестил руки на груди. Средняя длина его девушек составляла сто шестьдесят сантиметров. Конечно, попадались длиннее, значительно длиннее, и обычно лишнее он убирал...Просто четырнадцатую так не хотелось укорачивать. Он окинул взглядом молочного цвета тело с еле заметным загаром на лице и руках, с тонкими бледно-розовыми губами и нежными щёчками, с тонкими пальчиками и совершенно идеальными ногами и, крепко сжав губы – насколько это было возможно, – покачал головой. Нет, только не эту.

Значит, будет небольшая асимметрия. Нарушение. Не то чтобы он любил следовать правилам (хоть на деле любил), но асимметрия означала ненормальность. Всё живое стремится к зеркальности, отражая самое себя, и нутро, и внешность, а потому нарушение этого принципа – знак девиации. Уродства, как говаривал папаша. Он не хотел такого, больше не хотел. Только не в своём творении.

Но четырнадцатая была так хороша. Совершенно симметричная, без единого отклонения. Венец.

Венец. Точно! Не будет никакой асимметрии, если увенчать всё изваяние четырнадцатой.

Строго говоря, она была девятнадцатой, если считать вообще всех. Первые пять были, можно сказать, тренировочными, пробными, что ли, так что считать их особого смысла и нет. Разве что как ценный опыт. Сейчас в любом случае речь шла о проекте, его грандиозной задумке. Которую точнее было бы назвать конструкцией, но слово «изваяние» нравилось ему куда больше: от него духовное родство с великими художниками делалось крепче.

Он точно не знал, на кого ориентируется: Микеланджело, Рафаэль Монти, Кроненберг или Баркер. Да какая разница?

Его вдохновил запах. Этот странный, сладкий, ненормальный запах того, что нельзя съесть, и чего хочется больше всего. Запах ненормальности. Каждый художник должен сходить по чему-то с ума.

Что-то забарабанило в заколоченное окно. Он дёрнулся и подскочил, вперив взгляд в плотно посаженные еловые доски. Три коротких негромких удара показались ему оглушительными и отдавались эхом в голове. Он перестал дышать, в ужасе ожидая, когда стук повторится, и невольно сгорбился. Мозг в панике перебирал сценарии. Выйти и отвадить гостя, усыпив бдительность, как обычно? Не получится: слишком взвинчен, да ещё этот запах... Взять молоток и пристукнуть? Потом зарыть за зданием, прикрыть дёрном – и делу конец. Или забиться в дальний угол, где потемнее, зажать рот ладошками и просто ждать? Как в детстве. Он покосился, не поворачивая головы, на самый тёмный угол, где под брезентом томилось творение, огромное, во мраке кажущееся бесформенным, и сразу же отбросил эту мысль.

Тук-тук-тук. Он содрогнулся и, не отдавая себе в том отчёта, зажал рот рукой. Ещё секунду стояла полная тишина, а затем – громкое «кар».

Он шумно выдохнул и с кривой улыбкой швырнул в сторону окна старую малярную кисть. Ворон заорал громче и улетел.

Вообще, местечко это не сказать что прям укромное, но и совсем не на виду – старый, никому не нужный склад на окраине железнодорожного городка, в той части, где в восьмидесятых ещё строили светлое будущее, а к началу нулевых уже разбирали последние брусовые дома. До цивилизации полтора шага, к тому же ничего примечательного, ни заброшек тебе, ни пожарищ, так что даже малолетняя шпана забредает нечасто: есть места поинтересней. Да и в целом мимокрокодилов мало, разве что издалека кто поздоровается. Папаша в лихие купил себе этот складок за бесценок, всё грозился устроить там мастерскую, мол, чтоб на пенсии не просиживать дома штаны, да так и не срослось. То одно, то другое, а там и дуба дал скоропостижно. А склад оказался довольно неплох: стены крепкие, крыша целая, места полно. Стоило приложить руки – и место по-своему засияло. Возможно, именно владение таким местом послужило в своё время катализатором, убедило нашего героя пойти-таки на риск и воплотить потаённое, мрачное. И чем сильней он ощущал свою власть, тем мрачней оно делалось, пока не стало непроглядным, бесформенным – там, в углу, под брезентом.

От одного вида четырнадцатой ему делалось нехорошо: к горлу подкатывал ком, низ живота давило, а по спине пробегали мурашки. Он подумал было сбрить тоненькие светлые волосы у неё на лобке, но решил оставить красоту этого тела первозданной. Смочил ватный диск водой и протёр лицо, очистил губы от крови. Сухим диском провёл по передним зубам, хоть те и были достаточно белыми. Улыбнулся, проводя языком по своим, касаясь бугристых дёсен. Связаны ли вообще душа и тело? Как уродство одного так восполняется причудами другого? О, он покажет красоту – свою и их.

Первым делом он придавал телу нужную форму. В случае с четырнадцатой – позу. Хотел увековечить её в полный рост, но так не получилось бы укрепить её без заметных повреждений кожи и лишнего железа. Поэтому выбрал универсальную позу лотоса со сложенными в молитвенном жесте руками – даёт увидеть многое, но не всё. Голова чуть приподнята, пустой взгляд обращён к небесам.

Затем он заделывал все лишние отверстия, чтобы из готовой скульптуры ничего не сочилось. Осторожно залил эпоксидкой ноздри и уши. Глаза требуют более тонкой работы, с ними в последнюю очередь, а остальное ещё можно использовать.

Когда всё застывало, можно было крепить. В этот раз он хотел использовать меньше внешних креплений, чем обычно. Один арматурный штырь на 8 миллиметров длиной ровно метр – 72 сантиметра должны войти заостренным концом вперёд ровно вдоль позвоночника и достигнуть затылка, остальное – для крепления к основной конструкции. Кровопотери при таком, естественно, не избежать, но это ничего. Он смыл тёмные следы, вытер всё насухо и залил смолой. Затем соединил ноги саморезом по металлу на 102 миллиметра, вкрутил снизу, пробив кости, следы устранил уже известным способом. Ладони склеил. Смотрелось неплохо.

Поднимать четырнадцатую в готовом виде было рискованно: основная конструкция возвышалась почти на четыре метра. Поэтому пришлось купить верёвку и съездить домой за отцовским буксировочным тросом, а потом закрепить на потолке надёжные крюки под это дело и правильно всё натянуть. Потребовалось больше трёх часов. Наконец четырнадцатая воспарила и вскоре опустилась на монструозный трон из перекрученных рук, ног и торсов.

Руки закрепил, подшив внутреннюю сторону предплечий к коже под грудью. Стежок за стежком, пронзая тонкую кожу, он морщился от того, что уродовал это произведение искусства. Не лучше ли было оставить её отдельной скульптурой?

А не лучше ли было оставить всё это? Забросить, забыть, сжечь, сбежать и забыть.

Чтобы и дальше быть тем, кем родился? Оставаться уродом? Чтобы опять...

Язык скользнул по зубам и задержался на пустом пространстве. Боль прострелила челюсть, всю голову, как тогда, в детстве, когда папа не выдержал. И дальше – к уродливой щели посередине челюсти, тянущейся кверху, наружу, задирающей губу. Он закрыл глаза и наклонил голову, вдыхая запах четырнадцатой, ещё сладкий, но уже с привкусом железа. И продолжил шить.

Чтобы руки не падали, их нужно было зацепить за что-нибудь. Изо рта у четырнадцатой пахло сладким – или ему так казалось – вроде нуги или карамели. Он пощупал влажный язык, мягкий-премягкий и такой гладкий, осторожно раздвинул челюсти, насколько смог, и положил на язык ватных дисков. Затем просунул внутрь гибкий вал отвёртки и медленно, почти вслепую, отслеживая каждое движение кончиками указательного и большого пальцев левой руки, стал вкручивать в нёбо саморез. Каждый поворот давался с усилием, с чавканьем и хрустом. Кровь капала обильней, чем он ожидал, и от ватных дисков толку не было, так что их пришлось извлечь. Саморез приходилось держать крепко, чтобы не сползал в сторону. И в какой-то момент резьба скользнула по подушечке указательного пальца под неправильным углом, распоров кожу. Он поморщился, но не остановился. Капли крови падали на язык четырнадцатой и стекали в горло.

Закрепив саморез, он подвязал к нему склеенные кисти рук прозрачной леской на 0,405 миллиметра. От этого губы четырнадцатой размыкались, что придавало скульптуре жизни. И, может, даже лёгкого сходства с творцом. Но рот всё равно пришлось обработать смолой.

Глаза тщательно промазал тонкой кисточкой, чтобы их поверхность оставалась отражающей.

Залив всё тело и распределив состав равномерно, немного подвигал волосы, добавил небрежности. Руки уже плохо слушались, респиратор мешал, и кровь из пальца всё не останавливалась.

Солнце снаружи давно скрылось. Голод и усталость стали настигать художника после многих часов тяжёлой работы. Он ещё не осознал, что скульптура была закончена, не прочувствовал это. Прежде чем спуститься и оставить всё застывать, ещё раз взглянул на четырнадцатую. Тонкий слой смолы на глазах уже затвердел и, идеально ровный, отражал всё, как живая конъюнктива. Он снова увидел себя, но прежде чем отвращение исказило его лицо, в отражении появился ужас.

Голубые глаза двинулись.

На полсекунды он застыл, перестал дышать. А когда зрачки-точки четырнадцатой резко расширились, завопил зверем и рухнул вместе со стремянкой.

Рухнул прямо на стол, где полдня назад насиловал остывающий труп. Глаза открыл не сразу. Всё плыло, кружилось, в голове звенело. Вдохнуть не получилось: грудь сковала боль, от которой он снова зажмурился. Но прежде заметил движение.

Второй вдох дался чуть легче, но всё равно с жуткой болью. Во рту вкус крови. Он попытался повернуться на правый бок и, глядя на свои неподвижные ноги, снова заметил, как что-то двигается.

Нет. Он опять зажмурился, сжал веки изо всех сил. Слишком долго работал, слишком долго смотрел ей в глаза. Вот и показалось. Приглючилось.

Но оно двигалось.

Нет. Всё показалось. Показалось! Ты же ненормальный, надумал себе, фантазёр.

Извращенец.

Урод. Урод!

Двигалось там, под брезентом.

Ничего не двигалось, не могло двигаться. Не могло, не могло, не могло, не могло не могло не могло немоглонемоглонемоглонемоглонемогло...

Он зажал рот ладонями, скрючившись в позе эмбриона, и бормотал через пальцы. Плоть и железо двигались. Брезент зашуршал по гладкой поверхности творения и опустился на пол. Что-то тяжёлое наступило сверху.

К художнику протянулась огромная рука, скрученная проволокой, сшитая дратвой и склеенная из тонких ручек. Неловким движением сгребла со стола. Приподняла. Сжала.

Блестящие голубые глаза четырнадцатой наблюдали, как ломаются кости убийцы и горькая кровь окропляет плоть жертв. Снова.

Зрачки её снова сузились, и глаза наконец закрылись.

14 июня 2022 г.