Глава первая. Рэйвин

У Рэйвина кровоточили руки. Он этого не замечал, пока не увидел, как кровь капает на землю. Рэйвин трижды коснулся кончиками пальцев пурпурного бархата Карты Зеркала – и исчез. Сделался невидимкой. Его руки – пальцы, костяшки, основания ладоней – зарывались в утоптанный, затвердевший земляной пол древней комнаты на окраине луга.

Это не имело значения. Еще одна рана, новый шрам – они не значили ничего. Руки Рэйвина были тупым орудием. Орудием не благородного мужа, но воина – капитана дестриэров. Разбойника.

Предателя.

Туман просачивался в комнату через окно, проскальзывал сквозь прорехи в прогнившей обрушенной крыше. Соль разъедала глаза. Может быть, это было предупреждением. Может быть, вещь, которую он так отчаянно пытался откопать у подножия высокого и широкого камня, не желала быть найденной.

Рэйвин не обращал внимания на туман. Он сам состоял из соли: из крови, пота и магии. И все же его мозолистые ладони проигрывали в схватке с земляным полом этой проклятой комнаты. Беспощадная, почти превратившаяся в камень за прошедшие сотни лет земля ломала его ногти и оставляла на ладонях и пальцах глубокие рваные раны. Но он, окутанный холодом Зеркала, продолжал копать, и комната, так часто служившая пристанищем для его детских игр, обретала гротескные очертания, превращаясь в место, больше подходящее для преданий и смерти.

И для чудовищ.

Он проснулся несколько часов назад. Сон его был прерывистым, его тревожили судороги и воспоминания о пронзительном взгляде хищных желтых глаз. Голос Элспет Спиндл эхом отдавался в голове.

«Замок принадлежит ему – тот, что лежит в руинах, – сказала она ему. Ее глаза, так похожие на черные угольки, были мокры от слез, когда она рассказывала ему историю Короля-пастуха – историю голоса в ее голове. – Он похоронен под камнем, в комнате, что стоит на окраине луга у замка Ю^[2]».

Рэйвин вскочил с постели и, словно призрак на ветру, помчался прочь из Стоуна, чтобы добраться до комнаты. Он не знал отдыха и покоя, безудержно пытаясь докопаться до правды. Потому что все произошедшее казалось нереальным. Король-пастух с желтыми глазами и скользким зловещим голосом. Король-пастух, который был заперт в разуме юной девы. Король-пастух, который обещал им помочь в поисках утраченной Карты Двух Ольх.

Король-пастух, который умер пять сотен лет назад.

Рэйвин был со смертью на «ты». Он был тем, кто ее приносит. Он видел, как угасает свет в глазах людей. Слышал последние судорожные вздохи. Он знал: по ту сторону нет ничего, кроме призраков. Никакой жизни после смерти. Ни для кого: ни для карманника, ни для разбойника, ни для Короля-пастуха.

И все же.

Не вся земля у подножия камня была твердой: кое-где она оказалась рыхлой, взрытой. Кто-то побывал здесь недавно. Должно быть, Элспет искала ответы – совсем как он сейчас. Там, под слоем затвердевшей и вскопанной земли, у самого основания огромного камня, скрывалась древняя, полустертая временем резьба. Одно-единственное слово. Эпитафия.

Рэйвин продолжил копать. Он сорвал еще один ноготь и выругался, наткнувшись ободранным до мяса пальцем на что-то острое и отпрянув. Он сам был невидим – но не его кровь, которая сочилась багровыми каплями, становясь видимой в тот миг, когда покидала его тело и растекалась по взрытой земле, которая жадно поглощала ее.

Что-то было спрятано здесь. И оно ждало. Стоило Рэйвину прикоснуться к этому – чем бы оно ни являлось, – оно оказалось острее камня и холоднее земли.

Сталь.

Он копал и копал, пока наконец не добрался до того, что было спрятано здесь, погребено под слоем твердой земли у основания могильного камня. Меч. Искореженный, запекшийся в грязи. Но невозможно было ошибиться в том, для кого он был предназначен. Кованая сталь, затейливая рукоять – слишком богатая для солдатской руки.

Он потянулся за мечом, и соленый воздух наполнял его легкие с каждым коротким судорожным вздохом. И прежде чем он смог освободить меч из цепких объятий земли, он увидел то, что пряталось ниже.

Идеальный. Не тронутый временем. Белый, неровный, шишковатый. Человек. Скелет.

Хребет.

Рэйвин замер в напряжении. Он ощутил, как пересохло во рту и как тошнота комом подкатила к сжавшемуся горлу. Кровь – капля за каплей – падала с его пальцев в иссушенную застывшую землю, и с каждой пролитой каплей он все отчетливее осознавал: Бландер полнился магией. Чудесной – и ужасающей. То, что он отыскал здесь, без сомнения, было тем, что осталось от тела Короля-пастуха: он и в самом деле был мертв.

Но его душа все еще жила, спрятавшись глубоко в разуме Элспет Спиндл – единственной женщины, которую Рэйвин когда-либо любил.

Он бросился прочь из комнаты, прихватив с собой меч.

Рэйвин, борясь с тошнотой, скрючился у ствола старого неухоженного тиса, чья крона раскинулась достаточно широко, чтобы спрятать его от утренней мороси. Он глубоко дышал, пытаясь успокоить пустившееся вскачь сердце.

– Что заставило тебя копать, ворон?

Рэйвин развернулся, сжимая в руке рукоять кинжала, вырезанную из слоновой кости, но никого рядом не было. Он был один. На лугу не было никого – разве что увядающая трава тихо колыхалась на ветру. Узкая тропинка к замку Ю тоже была пуста.

Голос вновь раздался совсем рядом, став громче прежнего:

– Ты слышишь меня, птаха?

Рэйвин поднял голову. На одной из ветвей тиса, болтая ногами, сидела девочка. Она казалась совсем юной – будто бы даже младше Эмори. Рэйвин решил, что ей, пожалуй, лет двенадцать, не больше. Ее темные волосы были заплетены в косы, несколько непослушных локонов обрамляли лицо. Плащ, накинутый на ее плечи, был пошит из некрашеной серой шерсти и украшен затейливо отороченным воротником. Рэйвин поискал глазами фамильную эмблему, но ее не было.

Он не узнал ее. Вряд ли он мог бы забыть лицо, подобное этому: такой выразительный нос, такие живые желтые глаза.

Желтые.

– Кто ты? – спросил Рэйвин. Заданный вопрос оцарапал его пересохшее горло.

– Я Тилли. – Она склонила голову набок, будто любопытная птичка, и разглядывала его своими желтыми глазами.

– Что ты делаешь здесь, Тилли?

– То же, что и всегда. – На краткий миг она напомнила ему Джеспир, когда та еще была малышкой. – Я жду.

Дождь лил как из ведра. Порывистый ветер подхватывал крупные капли и горстями бросал их Рэйвину в лицо, играл с полами его плаща, а потом и вовсе подхватил капюшон, сдувая его со лба. Рэйвин поднял руку, пряча глаза от непогоды.

Девочка на дереве не шевелилась. Ветка под ней дрожала, листья тиса трепетали на ветру – но она была неподвижна. Ни ее плащ, ни хотя бы один волосок на ее голове – ничто в ней не шелохнулось. Дождь и ветер, казалось, проходили сквозь нее, словно она была соткана из тумана, из дыма.

Из небытия.

Только тогда Рэйвин вспомнил, что Зеркало все еще действует.

За этим он и пришел. Поэтому отказался от сна и пришел в комнату на окраине луга. Он раздирал пальцы, взрывая затвердевшую землю, он ранил ладони об острые кости, он нашел тело Короля-пастуха. Но ответы, которые были ему нужны, были сокрыты не в земле и не в старых костях – их скрывало Зеркало.

Сотни и тысячи раз он становился невидимкой, обращаясь к силе Карты Зеркала, но всегда он берегся и не пользовался ей слишком долго. Он никогда не хотел заглядывать за завесу, в мир духов, не стремился беседовать с призраками.

До этого дня.

Рэйвин прочистил горло. Он ничего не знал о духах и их характере. Оставались ли они теми, кем были при жизни? Или смерть... изменяла их?

– Кого ты ждешь, Тилли? – Рэйвин повысил голос, перекрикивая шум ветра. Взгляд девочки на мгновение прикипел к мечу, который он все еще сжимал в ладони, а затем метнулся к комнате. – Ты знаешь того, кто здесь похоронен?

Девочка рассмеялась в ответ. Ее смех был резким и острым.

– Так же, как знаю эту долину, птаха. Так же, как знаю это дерево и лица тех, кто сидел у его корней. – Она накрутила на палец кончик своей косы. – Думается мне, ты слышал о нем. – Ее губы изогнулись в улыбке. – Он странный человек – мой отец. Осторожный. Мудрый. Добрый.

У Рэйвина перехватило дыхание.

– Король-пастух – твой отец?

Улыбка девочки угасла, она отвела глаза.

– Ему не устроили достойного погребения. Возможно, именно поэтому он не... – Ее взгляд вернулся к Рэйвину. – Ты ведь не встречал его со своим Зеркалом, так ведь? Он обещал, что найдет нас, когда пройдет сквозь завесу, но так и не пришел.

– Нас?

Девочка отвернулась. Ее взгляд скользнул по лесу вдали.

– Мама где-то там. Она приходит не так часто, как раньше. Илик и Афтон держатся у скульптур. Фенли и Ленор прячутся в замке. – Она нахмурилась, размышляя. – Беннет частенько пропадает где-то; он умер не здесь, в отличие от нас.

Умер. Рэйвин почувствовал, как его горло сжалось.

– Они... твоя семья? Семья Короля-пастуха?

– Мы ждем, – девочка скрестила руки на груди, – отца.

– Почему он не возвращается?

Девочка не ответила. Ее взгляд скользнул через луг – к руинам.

– Мне показалось, будто я слышала его голос, – пробормотала она. – Однажды ночью. Я была одна, здесь, на моем любимом дереве, – ее взгляд метнулся к Рэйвину. – Я видела тебя, птаха. Ты был таким, каким был всегда: черный плащ, умные серые глаза, сосредоточенное лицо. Только в этот раз ты был не один. С тобой пришла женщина. Странная женщина, чьи глаза сверкали золотом, как мои – как моего отца.

У Рэйвина все сжалось внутри.

– Я видела, как вы ушли. Но женщина возвратилась, – девочка ткнула пальцем в сторону комнаты, указывая на окно. – Она вошла внутрь, и тогда я услышала их: песни, которые напевал отец, когда писал свою книгу. Но, когда я вошла в комнату, отца там не было. Это была она, та женщина, и она напевала, разгребая руками землю отцовской могилы.

– Элспет, – прошептал Рэйвин, вздрогнув при звуках этого имени. – Ее зовут Элспет.

– Она приходила дважды, – Тилли, казалось, не слышала его. – Дважды копалась в его могиле. Бродила по лугу, по руинам. – Губы девочки сжались в тонкую линию. – Но, стоило солнцу забрезжить над горизонтом, ее глаза вновь становились черными, словно уголь, и я возвращалась сюда, к его могиле. Наблюдать. Ждать.

Рэйвин молчал. Его разум искал ответы – и не мог их найти. Он вспомнил ночь, когда привел Элспет в комнату. Он все еще помнил аромат ее волос, чувствовал мягкость ее щеки под его ладонью. Он крепко поцеловал ее – и она поцеловала его в ответ. Он желал ее каждой частичкой своего существа.

Но она отстранилась – с широко распахнутыми глазами, с дрожью в голосе, напуганная чем-то, что было в комнате. Тогда Рэйвин был уверен, что он напугал ее. Теперь он понял: это было нечто куда большее, чем он, нечто, что всегда было с ней.

Его взгляд вернулся к девочке на тисовом дереве.

– Что случилось с твоим отцом? – Она не ответила, и тогда Рэйвин попытался еще раз: – Как он умер?

Она отвела глаза. Ее пальцы выстукивали беззвучный ритм по тисовой ветке.

– Я не знаю. Меня схватили первой, – ее голос делался тише с каждым словом. – Я ступила за завесу раньше отца и братьев.

Холод, охвативший Рэйвина, не был холодом Зеркала – это было что-то иное. Вопрос, на который в глубине души он уже знал ответ.

– Кто убил тебя?

Ее желтые глаза вспыхнули, словно маленькие огоньки, и поймали его в ловушку взгляда.

– Ты знаешь это имя, – ее голос стал ниже, царапая слух глубоким скрипучим шепотом. – Роуэн^[3].

Перед глазами Рэйвина вспыхнула королевская эмблема – эмблема его дяди: непреклонная рябина. Алая Карта Косы, зеленые глаза. Охотники, звери.

Семья.

Руки Рэйвина, покрытые кровью, дрожали.

– Мы ждали отца так долго, – произнесла Тилли, устремив взгляд вверх, будто теперь беседовала только с тисом. Ее голос стал твердым, пальцы сжались, подобно когтям хищной птицы. – Мы подождем, пока он не закончит начатое.

Рэйвин ощутил холодок, мурашками пронесшийся по шее. Он подумал о существе, прячущемся в теле Элспет Спиндл: о желтых глазах, о гладких словах, что прозвучали в подземелье. Об обещании помощи в поисках Карты Двух Ольх.

Вот только Рэйвин отлично знал: ничего не дается даром. Бландер был полон магии и сделок. У всего есть цена.

– Чего хочет Король-пастух? – спросил он Тилли. – Чего он пытается добиться?

– Равновесия, – ответила она, склонив голову, подобно хищной птице. – Исправить ужасные ошибки. Освободить Бландер от Роуэнов. – Ее желтые глаза сузились, злые и непреклонные. – Вернуть должок.

Глава вторая. Элм

Принц скакал быстрее двух других дестриэров. Стоило ему спешиться у старого кирпичного дома, и тишина обрушилась на него, оглушая, сбивая с толку.

Где-то скорбно ворковала горлица. Элм стащил перчатки и сунул руку в карман туники, чувствуя кончиками пальцев привычное успокаивающее прикосновение бархата своей Карты Косы.

Сжав кулаки так, что костяшки побелели, он подошел к старой, заросшей лишайником двери. Все стены поместья, обращенные к северу, укрывал плотный полог мха и плюща, старые лозы толщиной в руку змеями вились вокруг дымохода. Казалось, будто лес заявлял свои права на дом семьи Хоторн^[4], утягивая его все глубже – в самую чащу.

В доме никого не было. Предупреждение пришло еще несколько дней назад. И все же Элм прижался ухом к двери и прислушался.

Ничего. Ни приглушенных криков детей, ни звона кастрюль, доносящегося с кухни, ни собачьего лая. В доме царила тишина, словно там никогда и не было звуков и единственное, что когда-либо наполняло его, – туман да зелень лиан.

Дестриэры догнали его и спешились рядом.

– Сэр? – в голосе Уикера^[5] слышался вопрос.

Элм открыл глаза и выдохнул – он и не заметил, когда задержал дыхание. У него даже мысли не промелькнуло о том, чтобы принять командование на себя, но Рэйвин исчез, Джеспир осталась в Стоуне, чтобы приглядывать за Эмори, заставив Элма – раздражительного до мозга костей – искать пропавшую родню Элспет Спиндл.

– Дом пуст, – раздраженно стиснув зубы, пробормотал он, – Опал Хоторн не дура. Она и ее дети не вернулись бы сюда.

– Похоже, ее муж считает иначе, – пробормотал Горс – второй дестриэр.

Элм повернул латунную ручку. Двери дома семьи Хоторн, закрежетав проржавевшими петлями, распахнулись перед ним.

– Тирн Хоторн сказал бы что угодно, лишь бы избежать заключения.

– У него есть Карты, – многозначительно обронил Уикер.

– Послушать его хвастовство – так можно подумать, что старик уже собрал Колоду.

– В таком случае меньшее, что мы можем сделать, – избавить его от этого сокровища. Обыщите дом. – Элм бросил взгляд на небо и добавил: – И пошевеливайтесь. Я хочу успеть раньше, чем эти тучи доберутся сюда.

Начать решили с библиотеки. Дестриэры опустошали полки, перетряхивали старинные книги, отбрасывая в сторону ненужные тома. Воздух наполнился запахами пыли и кожи.

– Я нашел Пророка! – крикнул Горс^[6] из-за полок красного дерева.

Элм провел пальцем по неровной каминной полке: камни растрескались и крошились, но раствор держал крепко, не оставляя надежды на то, что здесь мог быть тайник, где можно было бы спрятать Карту. Он покинул библиотеку и шагнул на лестницу. В овальных нишах стояли оплывшие свечи, каждый камень в стене отбрасывал неровную тень.

В первой комнате все было перевернуто вверх дном, валялись одежда, одеяла, разрозненные носки. Две узкие кровати, два деревянных меча. Элм решил, что наткнулся на комнату кузенов Элспет.

Следующая комната явно принадлежала женщине. Элм задержался на пороге, втягивая носом холодный воздух: здесь пахло шерстью и лавандой. Кровать была аккуратно заправлена, сверху лежало стеганое одеяло. На маленьком столике, когда-то выкрашенном зеленой краской, которая теперь облупилась, стояли свеча и овальное зеркало. Рядом с зеркалом лежал густой гребешок, в котором запутались несколько длинных черных волосков.

– Здесь ничего не осталось, – раздался голос откуда-то из-за спины Элма. – Что бы Элспет ни нашла здесь – она унесла это с собой.

Элм подпрыгнул от неожиданности, выхватил кинжал из-за пояса, обернувшись, взмахнул им навстречу голосу... И остановил клинок в дюйме от нежной кожи горла Айони Хоторн.

Она стояла перед ним, одетая в белое, как невеста. Ее струящееся платье было длинным, подол юбки касался холодного пола. Ее золотистые волосы развевал легкий ветерок сквозняка. И, когда она посмотрела на Элма, ее пухлые розовые губы поджались, словно на них замер так и не заданный вопрос.

Ее взгляд упал на кинжал.

– Принц Ринэлм.

Мысли Элма плясали в лихорадочном танце, и их ритм не совпадал с ритмом его тяжелого дыхания.

– Что ты здесь забыла?

– Это мой дом. Почему мне не быть здесь?

Элм спрятал кинжал за пояс и сжал челюсти, сдерживая рвущиеся наружу ругательства.

– Святые Деревья, Хоторн, я едва не убил тебя!

– Навряд ли, – в ее голосе был укол – тонкий, как острие иглы.

Элм опустил руку в карман, ища привычного прикосновения красного бархата Косы. Четыре дня прошло с тех пор, как он последний раз пускал в ход свою Карту. Четыре дня – с той самой ночи в доме семьи Спиндл.

После того как вызвали дестриэров, Хаута – изломанного и окровавленного – увезли прочь, а Эрик Спиндл и Тирн Хоторн стараниями Рэйвина оказались закованы в цепи, Джеспир отправилась в дом семьи Хоторн, чтобы предупредить тетю Элспет, Опал Хоторн, о том, что дестриэры скоро будут у них. А Элм трижды коснулся своей Карты Косы, вынудив тех, кто еще оставался семьей Элспет, бежать. Ее мачеха Нериум, ее единокровные сестры Ная и Димия и ее кузина, Айони Хоторн – все они бесследно исчезли, растаяв в ночном тумане.

Вплоть до этого момента.

Айони стояла перед Элмом и смотрела на него снизу вверх своими огромными ореховыми глазами. Она напоминала ему свежий пергамент: незапятнанная, полная неясных обещаний, безупречная. Такова была сила Карты Девы: она делала своего владельца невыразимо – невыносимо – прекрасным. Элму подумалось вдруг, как странно, что она продолжает использовать эту силу здесь, в тишине и одиночестве дома Хоторнов, вдали от пристального внимания обитателей Стоуна.

Он наклонился к ней, так что его тень укрыла ее собой.

– Тебе небезопасно здесь оставаться.

Глаза Айони расширились. Но прежде, чем она успела вымолвить хоть слово, позади нее застучали шаги.

Горс изваянием замер на самой верхней ступеньке. Его взгляд был прикован к Айони.

– Если вы ищете моего отца, боюсь, вы будете разочарованы, – сказала она, глядя на незваных гостей безо всякого интереса. – Я здесь одна. Моя семья покинула это место, ни строчки мне не написав.

Горс нахмурился и повернулся к Элму.

– Сэр?

По лестнице снова загрохотали шаги.

– Проклятье... – Уикер замер за спиной Горса и потянулся к рукояти меча.

Губы Айони сжались в тонкую нить.

– Кажется, я что-то пропустила. Что вы здесь делаете? – Взгляд ее прекрасных глаз потемнел. – Хаут с вами?

– Принц Хаут в Стоуне, борется за свою жизнь, – выплюнул Горс, – после нападения твоей кузины. И все из-за того, что никому из твоей семьи не хватило духу сжечь эту девку, когда у них был шанс.

Айони скользнула взглядом по руке Уикера, сжимающей меч до побелевших костяшек.

– Моя кузина, – пропела она, растягивая гласные, и в ее тихом голосе отчетливо зазвучало раздражение. – Что Хаут ей сделал?

– Ничего, чего бы она не заслужила, – огрызнулся Горс.

Лицо Айони казалось безучастным, но не ее глаза. Элм еще долго мог бы разглядывать ее лицо, изучая малейший намек на промелькнувшие эмоции, если бы только Уикер не схватился за меч.

– Придержи руку, дестриэр, – предупредил Элм и краем глаза заметил, как Горс тоже опустил ладонь на рукоять.

– Король захочет увидеть ее, – пробормотал Горс.

– Деревья... – Элм раздраженно вздохнул и, нащупав в кармане Косу, трижды коснулся пальцами бархата Карты. – Не обращайте на нее внимания, – приказал он дестриэрам, – продолжайте поиски Карт.

Горс и Уикер моргнули и отвели взгляд. Их руки безвольно соскользнули с рукоятей мечей. Элм схватил Айони за руку.

– Ни слова, – предупредил он и потянул ее вперед, проталкиваясь мимо застывших в нерешительности дестриэров и спеша вниз по лестнице.

Эхо шагов босой Айони разносилось по всему дому. Стоило им войти в гостиную, она вырвала руку из пальцев Элма и задала вопрос:

– Что происходит?

Элм почувствовал, как горло перехватило. Его голос хрипел, когда он ответил:

– Ваша кузина Элспет... – Нет. Нет больше никакой Элспет, вспомнил он, стиснув зубы, – напала на принца Хаута в доме семьи Спиндл. Сломала ему хребет. Он едва жив. Мой отец жаждет крови, его расследование... – Элм почувствовал холодок, скользнувший по телу, стоило ему взглянуть на Айони. – Я должен доставить вас в Стоун.

Айони не дрогнула. Даже не моргнула.

– Так делайте, что должны.

– Ты не... – Элм глубоко вдохнул, пытаясь успокоить расшалившиеся нервы. – Похоже, вы не понимаете.

– Но я понимаю, принц. Если бы вы не пришли, чтобы сопроводить меня, я бы и сама отыскала дорогу.

– Я вам не проклятый сопровождающий, – огрызнулся Элм. – Я беру вас под стражу.

Айони повернулась к нему, и он вздрогнул: ее лицо не изменилось ни на йоту, оставаясь совершенно пустым и безучастным. Она должна была плакать, или кричать, или проклинать его – так обычно вели себя люди в ее положении. Но Айони хранила поистине ледяное спокойствие. Элм поежился: это ее спокойствие, эта безучастность перед лицом расследования навевали на него необъяснимую жуть. Он оглядел ее с головы до ног и почувствовал привкус желчи на языке.

– Вы слишком долго используете Карту Девы, не так ли? Где она?

– Что вам за забота, принц? Хотите одолжить ее для себя? – Айони изучала лицо Элма. – Пожалуй, она могла бы помочь вам избавиться от этих ужасных черных мешков под глазами.

Она не стала дожидаться, пока он придумает достаточно остроумный ответ, и открыла дверь. Дом наполнился шумом дождя, стучащего по крыше. Выдох Элма вырвался из груди облачком пара, столкнувшись с холодным воздухом, который Айони впустила в дом. Его и без того невеликое терпение к дурной погоде – и дурным женщинам – было на исходе.

– Забудь о Деве. – Он протиснулся мимо Айони, выходя под дождь, и ее белое платье зашелестело у него за спиной. – У тебя хотя бы есть амулет?

Из-за выреза платья Айони достала золотую цепочку с висящим на ней конским зубом – это был ее амулет, то, что сохранит ее разум и тело от опасностей, таящихся в тумане. Она оглянулась на дом.

– Что с моей семьей?

– Твой отец в Стоуне, как и Эрик Спиндл. Твои мать и братья сбежали. Нериум с дочерьми тоже. – Элм отвел глаза. – Твою кузину упекли в подземелье.

Айони вышла наружу. Она сорвала мокрый лист боярышника и пробежалась по нему пальцами. Капля дождя упала с ветвей ей на кончик носа и сбежала на губы. Она прошептала имя – и оно прозвучало мягко, словно детская тайна.

– Элспет... – Айони посмотрела на Элма. – Она столь многое скрывала, даже от меня. Когда все мы ложились спать, я слышала, как она бродит по коридорам. Я слушала песни, которые она напевала себе под нос. Она часто говорила с кем-то, хотя была одна. И ее глаза... – пробормотала она, – черные, но желтеющие драконьим золотом в мгновение ока.

Ложь обогнала мысли и вырвалась прежде, чем Элм успел подумать над ответом на вопрос, который не прозвучал.

– Мне ничего об этом не известно.

– Нет? – Айони заправила напитавшуюся влагой прядь волос за ухо и склонила голову набок. – Мне казалось, должно бы, учитывая, сколько времени вы провели вместе в замке Ю после Равноденствия. Ты, Джеспир и, разумеется, капитан дестриэров.

Элм почувствовал, как его накрывает волной тревоги. Король знал, что Элспет Спиндл может видеть Карты Провидения. Чего он не знал – так это того, что именно поэтому Рэйвин связался с ней. Что Рэйвин, Джеспир и Элм, королевские дестриэры, приняли в свой круг зараженную женщину, чтобы украсть Карты Провидения и собрать наконец Колоду, рассеять туман, победить поветрие. Спасти Эмори – брата Рэйвина.

Совершить государственную измену.

Элм почувствовал, как в его разум впиваются острые осколки: за всеми этими разговорами он совершенно забыл о том, что Коса все еще воздействует на Горса и Уикера. Он сунул руку в карман туники и трижды коснулся бархата Карты, чтобы остановить эту боль. Айони проследила его движение.

Гром разорвал небо гулким раскатом. Элм поднял глаза к низким чернеющим тучам и вздрогнул.

– Будет гроза. – Он подвел Айони к своему коню. – Это будет нелегкий путь.

Айони промолчала. Элм подсадил ее, помогая взобраться на коня, и она, подобрав платье до колен, без колебаний перекинула ногу через седло. Элм вскочил в седло за ее спиной. Он стиснул зубы, когда она, устраиваясь удобнее, прижалась к нему ягодицами. Его ноздри щекотал сладкий запах ее волос.

Он пришпорил коня. Дом растворился в зелени леса за их спинами, и следы последнего его обитателя смыло с порога потоками дождя и грязи.

Айони прижималась к его груди, не отрывая взгляд от дороги. Элм поглядывал на нее, задаваясь вопросом, осознает ли она, что ее ждет по прибытии в Стоун. Если бы только она знала, что, скорее всего, покидает свой дом навсегда, что это ее последнее путешествие по знакомой до последней травинки лесной дороге. Если бы только она оглянулась.

Но этого не случилось.

Глава третья. Элспет

Краем глаза я увидела золотой отблеск и услышала тихое поскрипывание доспехов, когда человек, вытащивший меня из воды, сел рядом со мной на черный песок. Мы сидели бок о бок и наблюдали за тем, как волны – одна за другой – обнимают наши щиколотки, прежде чем отхлынуть обратно в море, в неизменном ритме прибоя.

– Таксус, – его голос прозвучал среди шума волн и разорвал окутавшее нас безмолвие.

Соль оседала на моих губах. Я слизнула ее, и мой голос дрогнул, когда я переспросила:

– Что?

– Аэммори Персиваль Таксус. – Он водил перчатками по песку, словно рисовал какой-то узор. – Так меня зовут.

Я сморгнула песчинки с ресниц.

– Ты...

Он посмотрел на меня – и его желтые глаза напомнили о том, что я позабыла.

– Ты скоро все вспомнишь. – Он отвернулся и уставился куда-то за темнеющий горизонт. – Здесь больше нечем заняться, кроме как вспоминать.

* * *

Меня зовут Элспет Спиндл, и я знаю это только потому, что он, Таксус, назвал меня так. Я попробовала произнести это имя вслух, и оно прозвучало змеиным шипением: «Элспет Спиндл».

Таксус исчез, хотя я не видела, чтобы он уходил. Я оглядывалась по сторонам, пытаясь отыскать его, но он не оставил даже следов на песке.

Я смотрела на воду и водила руками по грубому черному песку, пока мои ладони не засаднило. Мои длинные волосы слиплись от соли. Я выдернула прядь и так туго обмотала ей палец, что кончик его посинел. Я не ела. Я не спала. Время не значило ничего. Ничто не значило. Я оказалась посреди этого ничего и укрылась в нем, как в пещере. Когда Таксус вернулся и посмотрел на меня сверху вниз, я нахмурилась.

– Ты ошибся. Я не помню тебя. Я не могу... – Я снова уставилась на воду. – Я ничего не могу вспомнить.

– Рассказать тебе историю?

– Какую историю?

– Нашу, моя дорогая.

Я выпрямилась.

– Жила-была дева, – начал он, и его голос был вкрадчив, – умна и добра. Скрывалась в тенях лесной чащи она. И жил-был король, посох в нем пастуха выдавал. Правил он древней магией и старую книгу написал. Двое были вместе, двое единым целым стали: дева, король... и монстр, в чьем облике они предстали.

Глава четвертая. Рэйвин

Зеркало больше не холодило кожу Рэйвина. Капитан дестриэров вернулся в Стоун, но и там не сумел отогреться: холод подземелья крался по темным обледенелым ступеням, пытаясь отыскать брешь в его груди.

Он держал в руках пару ключей, и его пальцы крепче сжались на прохладном металле, когда он остановился на верхней ступени лестницы и взглянул вниз. Он не слышал приближения сестры – да и каким бы дестриэром она была, если бы не умела ходить неслышно?

– Рэйвин.

Он обернулся, пряча мгновенный испуг за нахмуренными бровями.

– Джес.

Джеспир прислонилась к стене коридора, сливаясь с тенями так искусно, что казалось, будто она умеет становиться невидимкой без помощи Зеркала. Ее взгляд упал на ключи, которые он сжимал в ладонях.

– Тебе бы пригодилась дополнительная пара рук, чтобы справиться с этой дверью.

– Я собирался отыскать охранника.

Что-то изменилось в ее карих глазах.

– Я умею с ними обращаться, – в твердом голосе Джеспир слышалось обвинение, но Рэйвин предпочел пропустить его мимо ушей. – Король хочет видеть Элс...

Рэйвин вздрогнул.

– Он хочет узнать о Карте Двух Ольх. Наедине.

Джеспир переплела пальцы.

– Разумно ли это?

– Не думаю.

Звук колокола эхом пронесся по замку, возвещая о начале второй половины дня. Полдень, полночь – время для Рэйвина потеряло свое значение. Все, что он знал о времени, – оно всегда было на исходе.

Джеспир пригладила ботинком складку на ковре, устилавшем пол коридора.

– Ты уверен, что сможешь сделать это? Ты почти ничего не говорил о том, что произошло. Об Элспет.

У Рэйвина на скулах заходили желваки.

– Я в порядке.

Она покачала головой.

– Я всегда могу сказать, когда ты лжешь. У тебя глаза делаются бесчувственными.

– Может, это потому, что я ничего не чувствую.

– Тебе бы хотелось, чтобы все так и думали, да? – Джеспир подошла и вытащила второй ключ из его руки. – Ты можешь поговорить со мной, ты ведь знаешь. Я всегда рядом, Рэйвин, – она слегка изогнула губы в улыбке. – Я всегда с тобой.

Они спустились по лестнице, ни разу не поскользнувшись на льду, сковавшем ступени. Внизу их ждала дверь в подземелье.

Она была огромной – в два раза шире размаха рук Рэйвина, – вырезанной из рябины и окованной железом. И чтобы ее отпереть, нужны были оба ключа.

Джеспир и Рэйвин вставили ключи в замки, расположенные на противоположных сторонах этой огромной двери. Рэйвин повернулся к сестре спиной, чтобы спрятать дрожь в пальцах.

Механизмы, встроенные в камни стен, щелкнули. Рэйвин надавил на дверь, приоткрывая ее ровно настолько, чтобы можно было проскользнуть внутрь: так велика была тяжесть древнего дерева.

– Оставь ее открытой, – сказал он, забирая оба ключа. – Скоро здесь будут дестриэры, чтобы забрать Эрика Спиндла и Тирна Хоторна на дознание. – Он шагнул за дверь.

– Хочешь, пойду с тобой?

– Нет. Возьми в оружейной Чашу. Встретимся в королевских покоях.

– Ты уверен, что справишься? – снова спросила Джеспир.

Рэйвин не любил лгать и прибегал к этому искусству только по необходимости. Это была одна из многих масок, которые он носил. И он носил ее так долго, что даже когда стоило бы ее снять, он не всегда мог понять, как это сделать.

Он растворился в темноте подземелья.

– Я в порядке.

* * *

Чем севернее он продвигался, тем разреженнее становился воздух. Коридор подземелья вел под уклон, уходя все глубже под землю. Рэйвин плотнее закутался в плащ и шел, стараясь смотреть строго перед собой: он боялся, что загляни он в пустые камеры – и призраки зараженных детей, умерших там, выйдут из тени, чтобы заявить на него свои права.

На стенах здесь и там висели почерневшие факелы: в этой части подземелья обходы были редкостью. Рэйвин шел дальше, пока не добрался до конца – до последней камеры.

Монстр ждал.

Раскинув руки и уставившись в потолок – словно созерцая звездное небо, – то, что когда-то было Элспет Спиндл, лежало на ледяном полу. Воздух, как дым из пасти дракона, вырывался изо рта, принадлежащего теперь Королю-пастуху. Когда Рэйвин остановился в шаге от клетки, Король-пастух не обернулся, чтобы взглянуть, кто пожаловал к нему в гости, – только щелкнул зубами, приветствуя посетителя.

У Рэйвина в горле встал ком. Прежде, чем он успел себя остановить, его взгляд скользнул по телу Элспет – по тому, что когда-то было телом Элспет.

– Ты не спишь?

Ответа не последовало.

Рэйвин шагнул вперед, железные прутья клетки обожгли холодом его ладони.

– Я знаю, ты меня слышишь.

Темнота отозвалась смехом. Девушка, запертая в клетке глубоко под землей, медленно села и повернулась. Рэйвину потребовалась вся его воля, чтобы сдержать дрожь, прокатившуюся волной по позвоночнику. Такие привычные и знакомые черные глаза Элспет исчезли, вместо них на ее лице ярким желтым огнем горели звериные глаза того, кто умер пятьсот лет назад.

Король-пастух замер. Его глаза, такие неправильные на нежном девичьем лице, уставились на капитана дестриэров.

– Ты один, капитан. – Это был голос Элспет. Но сейчас он звучал слишком вкрадчиво, елейно. Неправильно. – Считаешь, это мудро?

– Нападешь на меня? – Рэйвин напрягся, но не двинулся с места.

Король-пастух улыбнулся ему в ответ, растянув губы Элспет в оскале.

– Я бы солгал, если бы сказал, что не думал об этом.

Здесь не было никого, кто мог бы их подслушать, но Рэйвин все равно достал из кармана свою Карту Кошмара и трижды стукнул по ней кончиками пальцев.

Соль обожгла горло, забила нос. Закрыв глаза, Рэйвин позволил соли поглотить его, а затем вытолкнул ее наружу и скользнул в разум Короля-пастуха. Он прочесывал тьму, отчаянно стараясь отыскать любой намек на присутствие Элспет.

Он ничего не нашел.

Когда Рэйвин открыл глаза, Король-пастух наблюдал за ним. Голос – мужской, вкрадчивый и ядовитый – зазвучал прямо в его голове.

«Чего ты хочешь, Рэйвин Ю?»

Рэйвин провел тыльной стороной ладони по губам, скрывая дрожь. Он все еще смотрел на тело Элспет: это были ее кожа, губы, руки. Ее темные длинные волосы были спутаны и ниспадали на плечи, ее грудь двигалась в такт дыханию. Но в ее теле – как и в ее голосе – теперь явно было что-то не так. Ее пальцы были жесткими и скрюченными, как когти, плечи были подняты слишком высоко, спина слишком сгорблена.

– Король хочет тебя видеть, – сказал Рэйвин. – Но прежде, чем я отведу тебя к нему, я хочу получить две вещи.

Король-пастух поднялся с земли и встал в центре камеры. Затем – слишком быстро – он подкрался к решетке.

– Я слушаю.

Рэйвин крепче вцепился в прутья.

– Я хочу правду. Никаких игр, никаких загадок. Ты и впрямь Король-пастух?

Взгляд желтых глаз скользнул по его рукам: обломанные ногти, грязь, въевшаяся в трещинки обветренной кожи. Тело Элспет изогнулось, подобно стервятнику.

– Когда-то меня так называли.

– Как она звала тебя?

На мгновение воцарилась тишина. Ни единого движения. Казалось, даже воздух, который выдыхал Король-пастух, позабыл обратиться в пар. Затем, когда он, казалось, совсем застыл, его пальцы вдруг стали перебирать воздух, словно струны невидимой арфы.

– Она увидела меня таким, какой я есть на самом деле, – он выдохнул это слово прямо в сознании Рэйвина: «Кошмар».

– И ты знаешь, где спрятана Карта Двух Ольх, Кошмар?

– Знаю.

– Ты отведешь меня к ней?

Его голос, казалось, был и близко – и далеко.

– Да.

– Это далеко?

Кошмар склонил голову и улыбнулся.

– Недалеко. И все же дальше, чем ты когда-либо заходил.

Рэйвин хлопнул ладонью по решетке.

– Я сказал: никаких проклятых игр.

– Ты просил правды. Правда гибка, Рэйвин Ю. И все мы должны быть гибкими, как она, потому что, если мы не будем, что ж... – Его желтые глаза вспыхнули. – Тогда мы сломаемся.

Его голос вновь зазвучал у Рэйвина в голове.

«До твоей жизни, – заговорил он, – до истории о деве, короле и монстре, была еще одна – древняя – история. О магии, тумане и Картах Провидения. О заражении и вырождении. – Его улыбка исчезла. – О заключенной сделке».

– Я знаком со «Старой Книгой Ольх».

– Хорошо, потому что ты вот-вот в нее попадешь.

Рэйвин глубоко вдохнул, и ледяной воздух осел в его легких.

– Карта Двух Ольх – одна в своем роде, – продолжил Кошмар. – Она дарует силу говорить с Владычицей Леса. Владычица стережет ее – и Владычица назначит ей цену.

– Я готов заплатить любую цену, какую она попросит, – Рэйвин прижался к решетке, его голос стал ниже, – и когда я заплачу, Кошмар, Карта Двух Ольх будет моей. Не короля, не твоей. Моей.

Что-то изменилось в желтых глазах по ту сторону решетки.

– Что еще ты желаешь получить от меня, Рэйвин Ю? – пробормотал Кошмар.

Несмотря на царящий вокруг холод, Рэйвин чувствовал запах крови от одежды Элспет. Он отступил на шаг, но было слишком поздно. Его левая рука задрожала – и он сжал ее в кулак, подавляя дрожь.

– Когда я приведу тебя в покои короля, ты не должен причинить ему вред. Ты не должен делать ничего, что могло бы помешать мне забрать тебя из Стоуна и отправиться на поиски Карты Двух Ольх.

– Значит, Роуэн согласился на мое предложение? Обменять мою жизнь на жизнь юного Эмори?

– Не совсем. И поэтому ты должен быть паинькой.

Кошмар рассмеялся. Звук его смеха пронесся по подземелью словно на темных крыльях.

– Паинькой... – Его пальцы сжались в кулаки. – Как скажешь. Отведи меня к своему королю.

* * *

Вдоль стен подземелья на вбитых в камень крюках были развешаны кандалы и оружие. Рэйвин достал пару железных браслетов, скрепленных цепью, и открыл решетку. Кошмар протянул ему запястья.

Под разорванными рукавами виднелась бледная, покрытая кровоподтеками кожа. Рэйвин стиснул зубы.

– Поправь рукава, чтобы браслеты не ранили запястья. Не хочу, чтобы у Элспет прибавилось синяков.

– Она их не чувствует.

Рэйвин напряг желваки, стараясь надеть браслеты так, чтобы не коснуться кожи Кошмара.

– Идем.

Даже закованный в цепи, Кошмар двигался слишком тихо. Рэйвину потребовалось все его самообладание, чтобы заставить себя не оглядываться. Единственная причина, по которой он был уверен, что чудовище следует за ним, была в том, что он чувствовал его призрачное присутствие за своей спиной, пока они вдвоем выбирались из промерзших подземелий Стоуна.

Они поднялись по лестнице. Рэйвин встряхнул руками, разгоняя заледеневшую кровь, и кончики пальцев закололо. Он все еще держал в руках Карту Кошмара, пытаясь с ее помощью связаться с Элмом, но кузен не отозвался.

Зато кто-то другой отозвался.

«Она мертва, глупец, – в глубине сознания раздался знакомый насмешливый голос. – Зачем цепляться за надежду? Даже если ты соберешь Колоду, развеешь туман и уничтожишь поветрие – она не вернется. Она умерла в своей комнате, в доме своего отца, четыре дня назад, – голос рассмеялся низким рокочущим смехом. – И все потому, что ты на десять минут задержался в патруле».

Рэйвин трижды коснулся бордового бархата, подавляя магию Карты. Сердце гулко бухало в груди, и этот пульс отдавался в ушах. Это не был голос Кошмара. Это был голос того, кто насмехался и проговаривал вслух худшие опасения Рэйвина каждый раз, когда он пользовался Картой Кошмара чересчур долго.

Это был его собственный голос.

Щелканье зубов эхом разносилось под каменными сводами подземелья.

– Не было нужды использовать Карту Кошмара, Рэйвин Ю. Я – единственный обитатель на сотню клеток вперед, – он остановился, – разумеется, если ты не надеялся услышать кого-то другого, когда проникал в мой разум.

Рэйвин остановился как вкопанный.

– Ты был там? – спросил он, глядя прямо перед собой, старательно вплетая в слабеющий голос нотки льда. – Когда мы с Элспет были наедине – были вместе, – ты был там?

– В чем дело, разбойник? Твои радужные воспоминания начинают отдавать гнильцой?

Рэйвин повернулся – и прижал Кошмара к стене. Его рука сомкнулась на бледном горле чудовища. Но ощущалось это так, будто это было ее горло. Это и было ее горло.

Он отдернул руку.

– Все было ложью... – До этого момента он не позволял себе думать об этом, и сейчас, когда эта мысль все-таки проскользнула в его сознание, он чувствовал себя... Что ж, его не раз ранили кинжалом – и эти раны причиняли ему меньше боли. – Каждый взгляд. Каждое слово. Ты прятался в разуме Элспет одиннадцать лет. Никто не знает, где заканчивалась она – и начинался ты.

Улыбка змеей скользнула по губам Кошмара.

– Никто не знает.

Рэйвин чувствовал, что его вот-вот вывернет наизнанку.

– Если тебя это как-то утешит, ее восхищение тобой было совершенно односторонним. Я нахожу твое каменное лицо невыносимо скучным.

Рэйвин закрыл глаза и отвернулся.

– И все же – ты был там. Когда мы были вместе.

В подземелье воцарилась тишина. Долгие несколько мгновений тишины спустя Кошмар заговорил, понизив голос так, что он почти превратился в шепот:

– Мы делим с ней одно место во тьме. Представь себе уединенный берег у темных вод. Я прячу там вещи, которые хотел бы забыть. На протяжении одиннадцати лет, что мы провели вместе, я время от времени прятался там, чтобы дать Элспет передышку. В том числе и совсем недавно, – добавил он, выстукивая ногтями по стене затейливый ритм, – чтобы избавить себя от подробностей ее необъяснимой тяги к тебе.

Рэйвин открыл глаза.

– Это место – оно существует в твоем разуме?

Тишина вновь окутала собеседников.

– Пятьсот лет я рассыпался во тьме, – заговорил Кошмар после долгой паузы. – Человек, медленно превращающийся во что-то ужасное. Я не видел ни солнца, ни луны. Все, что я мог, – помнить об ужасах, которые произошли. Так что я выковал место, чтобы укрыть Короля, который когда-то жил: его боль – и его память. Место покоя.

Рэйвин обернулся. Когда его глаза встретились с желтым взглядом Кошмара, его накрыло осознанием.

– Вот где она. Вот почему я не слышу ее даже с помощью Карты Кошмара. Ты ее прячешь, – его горло обожгло горечью, – одну, в темноте.

Кошмар склонил голову набок.

– Я не дракон, который чахнет над златом. В то мгновение, когда Элспет прикоснулась к Карте Кошмара и я проскользнул в ее разум, ее дни были сочтены. Я был ее вырождением.

Нет. Рэйвин отказывался принять это.

– Скажи мне, как до нее добраться.

– Зачем бы мне это делать, если наблюдать за тем, как ты пытаешься распутать этот клубок, – чистое наслаждение?

Рука Рэйвина легла на пояс – и на рукоять из слоновой кости.

– Но ты сделаешь это. Когда мы покинем этот проклятый замок, ты скажешь мне, как добраться до Элспет.

Улыбка Кошмара была полна тонко завуалированной угрозы.

– Я знаю, что знаю. Секреты темны. Но долго еще я их буду хранить.

* * *

Короля Роуэна не было в его покоях.

Рэйвин тихо выругался.

– Жди здесь, – сказал он Кошмару, прежде чем оставить скованное окровавленное чудовище стоять посреди королевских ковров и отправиться через все королевское крыло в комнату Хаута.

Когда он вошел внутрь, ему потребовалась вся его выдержка – повезло еще, что его обед был таким скудным, – чтобы сдержать подкатившую к горлу рвоту, стоило запаху, царившему здесь, коснуться его ноздрей.

В покоях принца было слишком жарко, и эта жара усиливала гнилостный запах крови и нездорового тела. Филик Уиллоу стоял у постели Хаута, среди трех других целителей. Король тоже был там – у камина, в компании Джеспир. Он был пьян. Вот уже три дня он напивался у постели Хаута, крутя в руках свою Карту Кошмара в бесплодных попытках достучаться до разума своего сына.

Но где бы ни витал разум Хаута – если он вообще еще где-то витал, – король не мог до него дотянуться. И даже Коса была бессильна вдохнуть жизнь в потускневшие зеленые глаза. Кожа, видневшаяся среди бинтов и одеял, была покрыта порезами и коростой. А под бинтами Хаут был уничтожен. Рэйвину не доводилось видеть ничего подобного за все двадцать шесть лет его жизни. Даже волки так не рвали мясо: животные редко убивают ради забавы. А то, что сделали с Хаутом – разорвали, сломали, содрали кожу, – выходило за рамки забав.

Внезапно Рэйвину показалось, что это было ужасной идеей: позволить королю встретиться лицом к лицу с чудовищем, сотворившим такое с принцем.

Джеспир поймала его взгляд. Ее челюсть напряглась, и она что-то прошептала на ухо дяде. Королю понадобилось несколько секунд, чтобы сосредоточиться. Когда его взгляд наконец остановился на Рэйвине, он был мрачен и хмур.

– Ну? – рявкнул он, едва они вышли в коридор. – Она здесь?

Рэйвин сделал глубокий вдох, позволяя свежему воздуху наполнить легкие.

– В ваших покоях, сир.

Король крепче сжал кулак на горлышке графина с вином.

– Чаша?

– У меня, – сказала Джеспир, держа в руке бирюзовую Карту Провидения.

– Поглядим, как теперь эта тварь попробует солгать о Карте Двух Ольх.

Когда король рывком распахнул дверь в свои покои, Кошмар горгульей восседал в богато украшенном кресле с высокой спинкой. Они уставились друг на друга: два короля с пылающей жаждой убийства во взглядах. Зеленые глаза Роуэна, желтые глаза Кошмара – и пять сотен лет нарушенного равновесия между ними.

Кошмар взмахнул ладонью, скрюченной на манер когтистой лапы, в подобии приветствия. В другой руке он уже держал наполненный вином кубок.

– Что ж, – проговорил он, – да начнется дознание.

Джеспир скептически оглядела кандалы на тонких запястьях и вздохнула, трижды стукнув пальцами по Чаше.

Король Роуэн держался на расстоянии от кресла, в котором с удобством устроился Кошмар. Он, может, и был нынче пьян, но он никогда не был глуп. И он ясно видел, на что способно чудовище, так смирно сидящее сейчас перед ним, если его спровоцировать.

– Скажи мне, Элспет Спиндл, откуда тебе известно, где сокрыта Карта Двух Ольх?

Кошмар накручивал на пальцы кончики темных локонов Элспет. Рэйвин наблюдал за его движениями, захваченный воспоминаниями о прикосновении ее волос к его ладоням, о том, как черным шелком эти локоны струились сквозь его пальцы.

Он уткнулся взглядом в стену.

– Все просто, – пробормотал Кошмар, – я был там, когда Карта исчезла.

Взгляд короля метнулся к Чаше в руках Джеспир – и вновь сосредоточился на Кошмаре. Будто король не был уверен, лгут ли ему его глаза – или его уши.

– Невозможно.

– О, что вы. Магия переменчива и странна.

– Так это магия дает тебе это... это... – король будто спотыкался на каждом слове, – древнее знание о Двух Ольхах?

Уголки рта Кошмара приподнялись.

– Можно сказать и так.

– Где именно спрятана Карта? – Джеспир расправила плечи и вмешалась в их диалог. Кошмар бросил на нее безразличный взгляд.

– Глубоко в лесу. В самой чаще. Но для тех, кто чувствует соль, – он сверкнул зубами, – путь ясен.

Король сделал глубокий прерывистых вдох – и пришел в себя. Его взгляд метнулся к Рэйвину.

– Мой племянник знал о твоем заражении?

Рэйвин похолодел, и тревога колокольным звоном зазвенела в его ушах. Сквозь этот набат прорвался елейный голосок Кошмара:

– Ваш капитан не всевидящая птица, какой вы его считаете. Он не знал о моей магии ничего, пока не стало слишком поздно.

Это была правда. Только слегка искаженная.

Морщина прорезала невозмутимую маску Рэйвина. Кошмар заметил это – и улыбнулся, будто знал, что именно вдруг понял Рэйвин.

Карты Провидения не действовали на Короля-пастуха. Так гласила «Старая Книга Ольх».

«Уплачена вира, закончился бой. Для вас – все двенадцать... Увы, не со мной».

Но они действовали на Элспет. Хаут использовал на ней Косу, и Рэйвин пробирался в ее разум при помощи Карты Кошмара.

Чудовище, что сидело сейчас перед ними, было Королем-пастухом – и Элспет тоже. Кошмар мог поддаться магии Карт, а мог просто не обращать на нее внимания.

Не так уж это отличалось от магии самого Рэйвина, которому были подвластны только Зеркало, Кошмар и, вероятно, Две Ольхи. Остальные девять Карт он использовать не мог – но и против него они были бессильны. Он мог не поддаться Косе, мог лгать, невзирая на Чашу.

Точно так же как это делал прямо сейчас Кошмар.

– Кто знал о твоем заражении? – рявкнул король, когда молчание слишком затянулось.

– Моя магия всегда была тайной.

– Даже от твоего отца?

Кошмар выпятил челюсть.

– Этот вопрос задайте ему. Ничего из того, что Эрик Спиндл когда-либо делал, со всем его бессердечным безразличием, не имеет ко мне отношения.

– Ты и впрямь можешь видеть Карты Провидения своей магией?

– Я могу.

– И ты используешь эту магию, чтобы найти последнюю Карту для меня?

Лицо Кошмара оставалось непроницаемым.

– Использую. Но не раньше, чем ты выполнишь свою часть сделки, Роуэн. Ты передал Эмори Ю его родителям?

– Скажи мне, где Две Ольхи, – руки короля были прижаты к его бокам, – и я освобожу его сегодня же.

Кошмар приподнял бровь.

– Что ж, хорошо. – Он втянул носом воздух. – Слушай внимательно. Путь к Ольхам непрост, три обмена вас ждет. Первый – где темнота и зеркальна гладь вод. На опушке лесной пусть случится второй – и, дойдя до него, не вернетесь домой. – Кошмар взглянул на Рэйвина, и взгляд его был острым, словно лезвие кинжала. – Последний обмен – там, где времени нет. Там, где скорбь, льется кровь и нарушен обет. Меч не сможет спасти, и все маски падут. Возвратишься ты с Картой...

«Но останешься тут».

Глава пятая. Элм

Лесная дорога была темна, деревья напитались влагой. Когда молния расколола небо, Элм натянул капюшон на голову и прищурился, пряча глаза от жалящих капель.

На Айони не было плаща. И обуви. Ее ступни и лодыжки выглядывали из-под белого платья, тонкая ткань которого была заляпана грязью. Должно быть, ей было холодно, но она не произнесла ни слова жалобы.

Она что-то говорила – ее спина слегка подрагивала, и эта легкая дрожь нежным гулом отдавалась в груди Элма, – но из-за топота копыт Элм не мог разобрать ни одного слова.

– Что?

– Она в порядке? – спросила Айони еще раз, повысив голос. – Элспет.

Не верилось даже в то, что Элспет Спиндл просто была жива.

– Я не знаю, – Элм сжал зубы. – Тебя не волнует, что она порезала твоего жениха в лоскуты?

Айони смотрела прямо перед собой.

– Не больше, чем вас, я полагаю.

Хаут. Кровь на полу, кровь на одежде, кровь на лице. Да, это волновало Элма. По совершенно неправильным причинам.

– Считай, тебе повезло не увидеть, что от него осталось, когда она закончила.

Они подъехали к перекрестку, где лесная дорога расходилась в разные стороны, и Элм направил коня на восток – к месту, которое ненавидел больше всего на свете.

Стоун.

– Когда начнется дознание? – спросила Айони.

– Переживаешь из-за Чаши?

– Я не боюсь правды.

Элм наклонился и выдохнул ей в самое ухо:

– Тебе бы следовало.

– Да. Полагаю, вы правы.

Он опустил взгляд. Он никогда не разговаривал с Айони Хоторн. Большую часть того, что он о ней знал, он почерпнул из мимолетных взглядов, брошенных украдкой. По ее лицу было так легко прочесть, что у нее на душе, – даже с другого конца пиршественного зала в Стоуне. Ее лицо было искренним, а улыбки – такими заразительными, что Элм почти жалел ее. Такой неприкрытой искренности не было места при королевском дворе.

Он всегда считал ее красивой. Но Дева – эта бесполезная розовая Карта – вывела ее красоту на совершенно новый уровень, сделала ее совершенной: ее волосы и кожа были безупречны, щель между передними зубами исчезла, нос стал меньше. Дева не прибавила ей роста и не отняла – благодарение проклятым Деревьям – ни одной из ее замечательных округлостей. И все же она отличалась от той девушки с соломенно-желтыми волосами, улыбкой которой он украдкой любовался. Она стала сдержаннее, холоднее.

Элм скользнул по ней взглядом.

Если бы только он не заметил ямку на ее горле, как вздымается ее грудь при дыхании, изгиб ее бедер под платьем, – он мог бы смотреть на дорогу. Если бы только он смотрел на дорогу...

Он бы заметил разбойников.

В плащах и масках, они выстроились поперек дороги, преграждая им путь. Элм дернул поводья, останавливая коня, который заржал и встал на дыбы. Айони врезалась в его грудь – и он обнял ее за талию, крепко прижимая к себе.

У первого разбойника на поношенном кожаном поясе висели рапира и несколько ножей. У второго в руках был короткий лук, и стрела смотрела ровно в голову Айони. Третий – выше и шире других – держал меч.

– Руки вверх, принц Ринэлм, – крикнул тот, что был с луком. – Дернись только за Косой – и я пристрелю вас обоих.

Ноздри Элма раздулись. Он медленно отпустил талию Айони и поднял ладони вверх.

– Смело, – сказал он, смерив противников оценивающим взглядом. – Втроем – на принца и отряд дестриэров.

– Не вижу отряда. – Разбойник, вооруженный мечом, держа руку у рукояти, подошел к коню и ухватил его под уздцы. – Выглядишь так, будто ты один.

Элм беззвучно проклял себя за то, что оставил Горса и Уикера в доме Хоторнов.

Айони молчала, крепко прижимаясь спиной к его груди. Элм попытался откинуться назад, опасаясь, что она почувствует, как колотится его сердце, – но ему было некуда. Тонкая ручка Айони гибкой змеей скользнула к подолу его туники. Элм заледенел. Замерев на мгновение у самого пояса, Айони потянула ткань, пытаясь нащупать что-то, пробежалась ледяными пальцами по низу его живота и остановилась у кармана на бедре.

У кармана, где он хранил Косу.

– Не вздумай, Хоторн, – прошептал он ей в волосы. Но его угроза ушла в молоко. Одним плавным движением пальцы Айони скользнули в его карман и сжались на бархате Карты.

Элм не сводил взгляда с разбойников. Его руки были подняты вверх, мысли путались, в животе неприятным узлом скрутилась уязвимость. Он хотел, чтобы Айони Хоторн не прикасалась к его Косе. Он хотел, чтобы никто не прикасался к его Косе.

Разбойники двинулись вперед.

– Он не один, – поправил своего друга тот, что был с ножами, подходя ближе. Он отпустил рукоять своей рапиры и потянулся к ноге Айони. Его ладони грубо задрали подол ее платья, – с этим исключительным созданием. – Он провел пальцами по голени Айони, и на нежной коже остался след от его грязной перчатки. – Деревья, да ты ледяная.

Айони застыла, ее нога напряглась под чужим прикосновением.

– Убери от нее свои проклятые руки, – вырвалось у Элма.

– Так дай нам то, что мы хотим, принц.

– Что же?

– Твои Карты, – сказал человек с мечом. Он разглядывал ногу Айони. – Отдай нам Косу и Черную Лошадь. Добавишь к ним Деву – и эту девицу, – и мы позволим тебе остаться в седле.

Ярость желчью вскипела во рту Элма. Пальцы сжались в кулаки.

– Подними руки, принц, – сказал тот, что был с луком. – Дернись – и эта стрела окажется в сердце твоей подружки.

– Так убейте меня, – проговорила Айони, – если сможете. – Она подняла ореховые глаза на разбойника с луком, в тот же миг доставая Косу и трижды касаясь пальцами бархатной обложки. – Выпусти стрелу.

Разбойник выглядел так, будто проглотил свой язык. Его лук дернулся – и острие стрелы сместилось. С задушенным звуком он закрыл глаза и выпустил стрелу.

Элм толкнул Айони вперед, прижав ее к шее коня. Но стрела не просвистела у них над головой. Вместо этого раздался отвратительный звук – и, подняв голову, Элм оказался лицом к лицу с тем, кто касался ноги Айони. Багрово-красный наконечник стрелы торчал из его горла.

Разбойник захлебнулся собственной кровью: она хлынула из его рта и шеи. Он отчаянно пытался уцепиться за что угодно, медленно оседая на землю, и его пальцы вцепились в подол Айони, утаскивая ее – и Элма – за собой.

Элм рухнул в грязь, не выпуская Айони из рук, и она закашлялась, сжимая в кулаке его Косу. Все ее тело напряглось как пружина, когда она попыталась вырваться из рук разбойника со стрелой в горле. Элм вскочил на ноги, отпихнул ублюдка – и побежал, сокращая расстояние между собой и тем, кто держал в руках меч. У него самого меча не было: дестриэр поневоле, он частенько забывал его в Стоуне. Единственным его оружием были пара метательных ножей, которые он напоказ носил на поясе.

Первый нож ушел в молоко. Второй чиркнул разбойника по внутренней стороне бедра. Элм полез в карман. Пусть Косы он лишился, у него оставалась еще одна Карта. Жестокая Карта, которую он почти никогда не использовал и которая досталась ему, когда он надел плащ дестриэра: Черная Лошадь.

Он трижды коснулся бархата карты – и в его распоряжении оказалось оружие, что всегда было при нем. Может, он был не так силен, как если бы Рэйвин и Джеспир были рядом, но его ярости хватило бы на троих.

Он увернулся от пущенной стрелы, ушел от удара меча. Он приблизился к разбойнику, лишив его возможности замахнуться вновь, и впечатал кулак в его лицо. Он бил снова и снова, разбивая щеки, и нос, и челюсть. Мир вокруг него рассыпался – и вот он уже наносит удары не незнакомцу в маске, а своему брату, отцу – даже Рэйвину.

Разбойник раскинулся на дороге и больше не шевелился. Элм стоял над ним, его руки вопили от боли. Он повернулся, чтобы взглянуть на Айони, – и наткнулся на стрелу, направленную прямо в его грудь.

– Отступи, – сказал разбойник, – я не хочу тебя убивать. Просто отдай мне Косу, – он задрожал, – и я отпущу тебя.

Элм снова поднял руки – и на этот раз они были залиты кровью.

– Если бы я мог. Но у меня ее нет.

Каким бы смелым ни был этот разбойник, его смелость была на исходе. Его глаза, его дыхание – он походил на загнанного в угол зверя.

– Нет, есть. Ты заставил меня выстрелить в него. Ты вынудил меня!

Элм не особо умел успокаивать. И все же он понизил голос, сдерживая ярость, сжимавшую горло.

– Опусти лук, – сказал он. – Если ты ранишь меня, тебя ничто не спасет. Моя семья будет охотиться за тобой. И когда они тебя настигнут... – Он посмотрел в глаза разбойнику. – Уходи, пока еще можешь.

Но разбойник не ответил. Он бросил свой лук на землю, сжав в кулаке стрелу. Не моргнув глазом он прижал наконечник стрелы к мягкой коже под своим нёбом. Его глаза были пустыми, как у мертвеца.

Айони вышла из-за коня, бесшумно ступая босыми ногами по дорожной грязи. Она больше не походила на невесту: ее белое платье было перепачкано кровью и землей. Розовые губы сжались в тонкую линию, и Коса скользила между ее пальцев. Ее ореховые глаза сузились, когда она взглянула на разбойника.

– Что ж, продолжай, – сказала она, и голос ее был лишен чувств. По спине Элма пробежал холодок. Он резко повернулся к разбойнику.

– Подожди, – сказал он, – не надо...

Разбойник вонзил наконечник стрелы себе под челюсть, издал ужасающий звук и рухнул. Его черная маска набрякла от крови, которая затем пролилась на лесную дорогу.

* * *

В тумане сгустился запах соли – будто Владычица Леса, почуяв кровь, пришла посмотреть на погром.

Элм проверил, крепко ли держится на запястье амулет из конского волоса, и оттащил тела в кусты. Двое разбойников были мертвы, третий – избитый его кулаками – был без сознания. Элм обыскал их карманы, стащил с них маски. Он не узнал их лиц, но возненавидел их за самонадеянность. Они растратили свои жизни на Карты Провидения.

Он вернулся на дорогу и спрятал Черную Лошадь в карман, освободившись от ее силы.

– Ты не ранена?

Айони стояла рядом с конем, опустив голову и вертя что-то в руках: его Косу.

– Хоторн, – позвал Элм, перекрикивая шум дождя. Он подошел ближе, стараясь не вступить в кровь.

– Я никогда раньше не держала в руках Косу, – сказала она, ее гибкие пальцы продолжали крутить Карту. – Хаут не позволял мне даже прикоснуться к ней.

– Эта Карта не для забав. Если использовать ее слишком долго – боль будет невыносимой. Верни ее, пока не навредила себе.

Айони отступила на шаг.

– И все же вы ведете меня к королю, который навредит мне наверняка, хотя я ничего не знала о магии Элспет. – Уголки ее губ дрогнули, приподнимаясь. – И не имела отношения к неудаче, постигшей Хаута.

– Не я решаю твою судьбу. – Элм судорожно вздохнул и вытер окровавленные пальцы о тунику. Темная ткань быстро впитала пятна. – Отдай мне Косу.

Айони протянула ему алую Карту. Но, стоило Элму потянуться за ней, она спрятала Карту за спину.

– А что мне за это будет?

Элм сердито посмотрел на нее. Он никогда не узнавал о негативном воздействии Девы на того, кто ей пользуется, у того, кто ей пользовался. Все, что ему было известно, он почерпнул из «Старой Книги Ольх», и там говорилось, что любой, кто слишком долго подвергается воздействию розовой Карты, пострадает от бессердечия. Он представлял себе черствость, безразличие, презрение. Но, глядя в лицо Айони Хоторн, он не видел ничего из этого. Он не видел вообще ничего. Она слишком хорошо скрывала свои чувства.

Его беспокоило, что он не может понять ее – женщину, которая пустила стрелу в шею человека, не задумавшись ни на секунду.

Элм сплюнул скопившиеся во рту мокроту и кровь в куст ракитника.

– Это моя Карта. Я ничего тебе не должен.

– Я спасла вам жизнь.

– Я бы справился и без тебя. – Он кивнул на лужи крови на дороге: – Ты только устроила беспорядок.

– Я могла бы позволить ему застрелить вас. Могла бы сбежать с Косой. Но я этого не сделала.

– По доброте душевной, – Элм сделал еще шаг вперед, – если бы только она у тебя была.

– Я спасла тебе жизнь, – в этот раз слова Айони прозвучали резче, – у всего есть цена.

Элм был так близко к ней, что его тело укрыло ее от дождя. Он чувствовал ее дыхание на своем лице.

– Дай мне Косу. Сейчас.

– Не подходи ближе. Вообще-то... замри.

Запах соли стал таким сильным, что у Элма защипало глаза. Прежде чем он успел потянуться, чтобы заломить руку Айони и вырвать у нее свою Карту, он почувствовал, как напряглись его мускулы. Сначала вспотели ладони, потом затылок. Он попытался протянуть руку – но не смог пошевелиться. Он застыл как вкопанный.

– Хоторн, – предупредил он, напрягая челюсть. – Прекрати.

– Заплати.

По шее Элма пополз жар. Его мышцы, суставы, кости – не подчинялись его приказам, как бы отчаянно он ни приказывал им шевелиться. Такова была сила Косы. Айони могла заставить его прыгать на одной ноге до тех пор, пока у него не хрустнет лодыжка. Она могла заставить его выбросить амулет и бежать без оглядки в туман. Она даже могла заставить его снять с пояса нож и вонзить его себе в сердце.

Застарелый ужас, похороненный глубоко внутри Элма, пробудился. Прошло уже много времени с той поры, когда он подвергался воздействию Косы.

– Чего ты хочешь?

Айони обвела взглядом его тело.

– Твое слово, – сказала она. – Твою честь.

– Зачем?

– Ты должен убедить короля дать мне свободу в Стоуне.

– Это может быть невозможно.

Айони провела краешком Карты по нижней губе.

– Ходят слухи, что ты умен, принц. Уверена, ты что-нибудь придумаешь.

Элм все еще не мог пошевелиться. Паника поднималась в его груди, окутывала легкие. Если бы он был свободен от красной Карты, он бы кричал, пока не сорвал бы горло.

– Деревья... Хорошо! Все, что захочешь. Только верни мне проклятую Косу.

Айони трижды коснулась Карты, возвращая ему свободу. Она вытащила руку из-за спины и протянула ему. Из ее ноздри капнула кровь.

Элм вырвал Косу из ее пальцев.

– Никогда... – вскипел он, наклоняясь, пока их лица не оказались на одном уровне, – больше так не делай.

Кровь под носом Айони размылась дождевой водой.

– Ни ты, ни твоя алая Карта ничего для меня не значите, принц. Я просто хочу равновесия. Я спасла твою жизнь, – ее ореховые глаза прожгли его насквозь, – настал твой черед спасти мою.

Глава шестая. Элспет

Я вспомнила ирисы в гостиной. Дерево с красными листьями, росшее во дворе, в тени узкого высокого дома. Лес. Растрепанные золотистые волосы. Смех в саду. Руки, покрытые морщинами, растирающие что-то в ступке.

Библиотеку. Прикосновение бархата.

Белые одежды. Кровь на каменных плитах. Следы когтей на земле. Голос, сотканный из шелка, звучащий в моей голове.

«Вставай, Элспет».

Я схватилась за горло, пытаясь отыскать голос в своем сознании. Его не было там. Я чувствовала его отсутствие, темноту своих мыслей, пустых, как незасыпанная могила.

«Кошмар?»

Таксус стоял надо мной. Я не знала, как долго он стоял здесь, наблюдая за мной.

– Ты вспоминаешь, – медленно произнес он. – Я оставлю тебя теперь. Здесь ты будешь в безопасности.

Я перевела взгляд на темную воду, на бесконечный безжизненный берег.

– Где это «здесь»?

– Место, где можно передохнуть. Прийти в себя.

– Я не хочу отдыхать, – прошептала я, – я хочу, чтобы ты меня выпустил.

Взгляд его желтых глаз смягчился.

– Скоро, моя дорогая.

Он пошел прочь, не оставляя следов. Я смотрела ему вслед, пока золото его доспехов не растворилось во тьме, а потом поднялась на дрожащие ноги и попыталась пойти за ним.

– Таксус, подожди!

Но он ушел.

Пока его не было, я пыталась собрать воедино разбитое зеркало своих воспоминаний. Я вспоминала ощущения: запахи, звуки, цвета. Имена давались труднее, словно я пыталась заставить работать обессилевшие мышцы.

Напрягшись, я приманила их ближе, и они пришли.

Опал. Ная. Димия. Эрик. Тирн.

Тетя. Единокровные сестры. Отец. Дядя.

А потом, в один из дней или ночей, которые я не могла различить, я вспомнила прогулку в лесу. Именины. Старый стишок. «Златовласка чиста и мягка. Златовласка незрима – проста. Златовласку легко проморгать. Златовласке королевой не стать».

Айони. Я присоединилась к своей кузине Айони в городе. Я следовала за ней в дом моего отца. Я ушла рано...

И встретила двух разбойников на лесной дороге.

Глава седьмая. Элм

Стоун непоколебимо противостоял буре. Он выступал из тумана, и его башни, казалось, сияли золотом в отблесках факелов. К тому времени, как они добрались до подъемного моста, Элм промок до костей.

Над угольно-черными тучами прогремел раскат грома. Сумерки наступали им на пятки. Когда стражник поднял ворота, Элм направил коня к западной стороне двора.

Двое конюхов выскочили им навстречу – и распахнули глаза в удивлении, завидев Айони.

Элм спешился и зашагал по двору. И только спустя десяток шагов понял, что Айони осталась в седле. Ее золотистые кудри потемнели от воды и липли к плечам длинными тяжелыми прядями. Ее трясло. Ее губы посинели, а платье, испачканное землей и кровью, облепило ее тело. Она походила на сказочную русалку, которую выбросило на берег штормом.

– Деревья... – пробормотал Элм. Он протянул руку, чтобы помочь Айони спешиться, но она словно окостенела в седле, так что он обнял ее за талию и просто снял с коня. Когда она прислонилась к плечу Элма, ее дыхание коснулось его шеи, словно зимний ветер. – В следующий раз, когда мы поедем верхом, – процедил он, ставя ее босыми ногами на землю, – надевай проклятый плащ.

Она взглянула на него сквозь мокрые ресницы.

– С-сомневаюсь, ч-что будет с-следующий раз, принц.

Когда они добрались до укрепленных дверей Стоуна, стражники впустили их без вопросов. Элм протопал в замок, разбрызгивая дождевую воду по шерстяным коврам и каменному полу. Он услышал, как за его спиной стучат зубы Айони, и это переполнило чашу его терпения.

Он мотнул головой в сторону парадной лестницы.

– Пять минут на то, чтобы ты согрелась, Хоторн. – Он взглянул на ее босые ноги. – Если, конечно, ты не хочешь остаться без пальцев на ногах, оказавшись в подземелье.

Они успели преодолеть всего десять ступеней, прежде чем с площадки наверху раздался голос:

– Ринэлм!

Элм выругался себе под нос и, подняв глаза, попытался приветственно улыбнуться дестриэру.

– Линден. Поправляешься не по дням, а по часам?

Если Хаут и был способен на искреннее общение, Ройс Линден^[7] максимально приблизился к тому, чтобы назваться его другом. Они держались с одинаково угрожающим видом, напоминая пару быков, готовых броситься в атаку. Линден хмурил свои кустистые брови, пряча карие глаза, и носил плащ дестриэра как угрозу. Но плащ не мог скрыть едва заживших ран на его шее – тех самых, что Элспет Спиндл нанесла ему несколько недель назад в Рыночный день, сама того не желая.

Элм скользнул взглядом по бугрящимся шрамам, протянувшимся от уха Линдена к впадинке на его шее.

– Не бывать тебе красавцем, – сказал он. – Не то чтобы ты когда-то за этим гнался, верно?

Губы Линдена сжались в тонкую линию. Он остановился на ступеньку выше Элма, чтобы сравняться с ним ростом.

– Ты не пришел навестить своего брата.

Улыбка растаяла на лице Элма. Притворяться вежливым было так утомительно.

– Я был занят.

Линден оглянулся на Айони.

– Итак, мы наконец поймали хоть кого-то из родственников этой твари. – Его глаза сузились. – Разве ей не в подземелье дорога?

Элм сдвинулся, заслоняя Айони и ее окровавленное платье от взгляда Линдена, потянулся и схватил ее за руку.

– Почти. – Он заспешил по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки зараз, и потащил Айони за собой. – Передай Хауту наши пожелания скорейшего выздоровления, если он соизволит пошевелиться.

Колючий взгляд Линдена провожал их до самого верха.

– Это б-было г-глупо, – сказала Айони, – т-ты должен был п-просто отвести меня в п-подземелье. Он п-подумает...

– Ройс Линден – наименьшая из твоих забот.

Добравшись до пятого этажа, Элм направился через галерею прямо в королевское крыло. Он останавливался через каждые пару шагов и прислушивался, ожидая, что глубокий тембр голоса Рэйвина коснется его разума. Но он слышал лишь собственные мысли и стук зубов Айони. Даже если Рэйвин был в замке, даже если он использовал свою Карту Кошмара – Элм не был приглашен в разговор.

– Быстрее, – сказал он, бросаясь к двери с лисом, украшавшим раму из красного дерева. Неуклюжими пальцами, распухшими после драки, он с трудом открыл задвижку, распахнул дверь и подтолкнул Айони внутрь.

– Что...

– Тихо, – он резко захлопнул дверь, – здесь полно целителей.

Айони бросилась к очагу, в котором весело потрескивал огонь. Тихий стон вырвался из ее горла, когда она склонилась к пламени, и его отблески заплясали на ее коже. Она протянула руки так близко к огню, как только осмелилась.

– Он будет жить? – спросила она. – Твой б-брат?

У Элма никак не выходило запереть дверь: Рэйвин носил ключи от покоев замка на поясе, а свой собственный ключ Эдм давным-давно потерял. Он схватил стул из орехового дерева, который стоял в комнате еще со времен его детства, и подпер им дверь – ножки стула жалобно скрипнули.

– Я не уточнял у Пророка, – ответил он, роясь в своей одежде. Его пояс со звоном упал на пол, следом на каменные плиты полетел насквозь промокший плащ. Снять дублет и тунику было сложнее, но все же не сложнее, чем нижнюю рубаху, мокрый шелк которой прилипал к его худощавому телу. Освободившись наконец от его скользких объятий, Элм остался в шерстяных штанах. Он бросил мокрую одежду на пол в одну кучу, скинул сапоги и схватил со стола кувшин с вином.

– Вот, – сказал он, присаживаясь рядом с Айони на корточки, – это поможет тебе не простудиться. Выпей.

Взгляд Айони скользнул по коже Элма, по его плечам, груди и наконец остановился на кувшине. Посиневшие губы сжались в тонкую линию.

– Ты видишь в моем рукаве яд? – усмехнулся Элм, приподнимая обнаженные руки. – Это просто вино.

Увидев, что Айони не решается сделать глоток, Элм поднес кувшин к губам и отпил из него. Вино скользнуло по его горлу, обожгло пищевод и огненным комом упало в пустой желудок.

– Видишь? Все еще жив. – Он снова протянул ей кувшин: – А теперь пей.

Айони приняла кувшин и поднесла к губам. Элм засмотрелся на изгиб ее шеи и на то, как нижняя губа коснулась горлышка кувшина.

Он отвернулся, чтобы скормить огню еще одно полено.

Айони подвинула ноги ближе к очагу, отогревая заледеневшие пальцы.

– Что-то мне подсказывает, что захоти ты меня отравить, это не составило бы труда. Ты похож на того, кто умеет обращаться с ядом.

Элм отобрал у нее кувшин и сделал еще глоток.

– Ты ничего обо мне не знаешь, Хоторн.

Айони выпрямилась. Ее взгляд опустился на платье, ткань которого, когда-то безупречно белая, потемнела и покрылась пятнами. Она завела руку за спину, пытаясь справиться со шнуровкой.

– Мне бы не помешала твоя помощь, принц. Дождевая вода затянула узлы.

– И ты перепутала меня с горничной?

– Только не говори, что тебе впервой раздевать женщину.

У Элма внутри все сжалось. Он не двинулся места, уставившись на Айони Хоторн, которая смотрела на него своим нечитаемым взглядом. Он не знал, что разозлит ее больше: если он согласится – или если откажет. А ему очень хотелось ее разозлить. Хотелось увидеть, позволит ли Дева это чувство.

Когда он выпрямился в полный рост, она вся оказалась укрыта его тенью. Айони скользнула взглядом по его обнаженной груди и отвернулась, демонстрируя шнуровку, ее плечи поднимались и опускались, дыхание было спокойным, пока она ждала.

Шнуровка была замысловатой, а пальцы Элма – распухшими и в синяках. Клинок отлично справится, решил он, подбирая один из своих церемониальных ножей из кучи на полу. Он подошел к Айони сзади и запустил левую руку в ее мокрые волосы, так что костяшки прошлись по загривку.

Ее волосы оказались удивительно тяжелыми, плотными и достаточно длинными, чтобы их можно было намотать на кулак и потянуть.

Элм отогнал эту мысль, перебросив копну золотистых волос через ее плечо. Правой рукой он сжимал нож.

– Замри. – Он провел кончиком лезвия по шнуровке платья. Когда юбка, а за ней и лиф упали на пол, Элм прикусил щеку изнутри. – Надеюсь, это было не самое твое любимое платье.

Айони отступила на шаг.

– Твой отец подарил мне его на Равноденствие, когда объявил о нашей с Хаутом помолвке. – Она взглянула на платье с подчеркнутым безразличием. – Теперь оно годится только на растопку.

Камин был единственным, что освещало комнату. И все же Элм четко видел очертания тела Айони, все его изгибы – от начала и до конца – под влажным шелковым бельем. Он заставил себя снова отвернуться к огню.

– А Карта Девы, которую дал тебе мой отец? Я думал, ты прятала ее здесь. – Он сморщил нос, глядя на разорванную ткань.

Айони скрутила волосы, выжимая последние дождевые капли.

– Ты мог бы обыскать меня. Хаут бы обыскал.

При упоминании имени брата Элм сжал губы в тонкую линию.

– Наши методы различны – его и мои. – Он украдкой взглянул на Айони, но тут же перевел взгляд обратно на камин. – В изножье моей кровати стоит сундук. Бери что захочешь.

Скрипнули железные петли. Айони перебирала его одежду, иногда останавливаясь, чтобы погладить ткань.

– Ты носишь слишком много черного, – пробормотала она себе под нос, – для принца.

Элм промолчал. Когда он обернулся, Айони уже натягивала через голову темную шерстяную тунику, которая доставала ей до колен и была широка, пряча ее фигуру. Это была одна из тех вещей, в которых он притворялся разбойником по ночам.

– Вот, – сказала Айони, бросая ему чистую рубаху и бархатный дублет того же бездонного черного цвета. – Тебе подойдет.

Взъерошив волосы, Элм натянул рубаху через голову и спрятал Косу в карман, натянул дублет, но, когда он попытался затянуть шнуровку, шелк выскользнул из его распухших пальцев. Он тихо выругался.

– Моя очередь. – Айони шагнула вперед, потянувшись было к шнуркам, но тут же отдернула руки. – Если, конечно, тебе нужна моя помощь.

Элм сверкнул на нее сердитым взглядом.

– И подумать только, я даже никого не убил – а ты задолжала мне услугу.

Уголки губ Айони дрогнули. Ее пальцы подхватили шнурки и ловко засновали, продевая их в петли. Закончив шнуровку, она ухватилась за концы шнурков и дернула, подтолкнув Элма вперед, чтобы затянуть шов.

– Будь со мной понежнее, – проворчал он. – Я хрупкий.

Ресницы Айони коснулись ее щек, когда она опустила глаза, завязывая шнурок тугим узлом чуть выше пупка Элма. Она пахла улицей: дождем и полями. Пьянящий, тоскливый запах, от которого у Элма поплыло перед глазами. Он отстранился. Стоило ему это сделать, соль обожгла ему нос, будто кто-то плеснул ему в лицо ледяной морской водой. Он забила его уши, его глаза, его ноздри. Он закашлялся.

Голос кузена коснулся темных уголков его разума.

«Элм, – позвал Рэйвин, – где ты?»

Элм прерывисто вздохнул и повернулся спиной к Айони.

«Я? А что насчет тебя? Тебя не было целую вечность. У меня было проклятое дежурство без тебя»

«Я все объясню. Ты у себя?»

«Да, но... Подожди, Рэйвин, я...»

Он пропал. Соль схлынула с Элма волной. Когда он повернулся к Айони, она наблюдала за ним. Он бросился к сундуку с одеждой и зарылся в него.

– Возьми это, – сказал он, бросая пару шерстяных носков ей в голову. – Там, куда ты отправишься, холодно.

Айони поймала их за мгновение до того, как они встретились с ее лицом. Она подняла их к свету и нахмурилась.

– Это размер для мужчины.

– Которым я и родился. – Элм отыскал под кроватью пару сухих ботинок и сунул в них ноги. Кожа задубела от того, что их долго не носили. – Когда я сказал, что ты ничего обо мне не знаешь, Хоторн, я полагал, что какой-то минимальный уровень представления обо мне у тебя есть...

– Я удивлена, вот и все. В твоей комнате нет женской одежды.

– С какой стати она должна здесь оказаться?

– Я видела несколько пар чулок, разбросанных по покоям Хаута, когда заходила туда. – Айони захлопнула сундук и уселась на крышку, натягивая носки на ноги. – Я думала, у всех принцев есть женщины.

Элм сердито разглядывал свои ботинки: его пальцы были слишком неуклюжими, чтобы зашнуровать их.

– Будто у меня есть на них время. – Он встал, осматривая заваленный пол. – Тебе понадобится плащ.

– Мне и так хорошо.

– Ты лишишься пальцев на ногах. А потом и на руках. Может быть, кончика носа. Или этого злого рта.

– Какое тебе дело до моего рта?

– Никакого. – Элм выдохнул, растрепав челку. – Но если ты рассыплешься на кусочки, мне может быть сложновато выполнить свою часть нашей сделки.

Айони, казалось, не слышала его. Она повернула голову и выпрямила спину, не сводя взгляда с двери. Элм тоже услышал это: тяжелые шаги. Но прежде, чем он успел заговорить или пошевелиться, затвор отодвинулся.

Стул из орехового дерева с грохотом рухнул, и дверь в покои Элма распахнулась.

Рэйвин вошел в комнату, расправив плечи. Его острый проницательный взгляд застыл на Айони, оглядывая ее мокрые волосы, черную тунику на ней – и кучу окровавленного тряпья, в которое превратилось ее платье, на полу.

– Айони Хоторн, – сказал он, переведя наконец взгляд на Элма. – Не ожидал найти тебя здесь.

Глава восьмая. Рэйвин

Рэйвин ощутил на кончике языка привкус пепла, оставшийся от его слов. Он уставился на Айони Хоторн, а она смотрела на него в ответ своими ореховыми глазами, полными безразличия. Узел, сжимающий грудь Рэйвина, затянулся туже. Кузина Элспет. Любимая кузина. Айони должна была быть далеко от Стоуна – но вот она, стоит здесь, в одной из комнат этого замка...

...обреченная умереть.

Он не знал, куда смотреть: на Айони Хоторн, с ее мокрыми волосами, холодными глазами и туникой Элма, укутавшей ладную фигурку, или на своего кузена, который выглядел так, словно почти утонул.

– Она была в доме Хоторнов, – сказал Элм, защищаясь, – Горс и Уикер ее видели. Они скоро будут здесь. У меня не было выбора, кроме как привезти ее сюда.

Внимание Рэйвина вновь обратилось к платью на полу. Даже в тускло освещенной комнате невозможно было ошибиться: оно было перепачкано кровью. Взгляд Рэйвина скользнул по Элму, остановившись на правой руке, костяшки которой распухли и потемнели от синяков.

– Что произошло?

– Разбойники напали на нас на лесной дороге. Их было трое, – голос Айони казался пустым и скучающим. – Можете не переживать, капитан. Это не наша кровь.

Рэйвин не отрывал взгляда от Элма.

– Так ты в порядке?

Лицо его кузена вытянулось.

– Лучше не бывает. Где тебя носило?

– В замке Ю.

– Зачем?

– Копал под одним камнем.

Элм напрягся.

– И что?

– Это правда. Все это.

Айони прислушивалась к их разговору, стоя совершенно неподвижно. Рэйвину захотелось накричать на нее – по причине, которой он сам до конца не понимал.

– Король проводит дознание. Он только что видел... – его дыхание перехватило, и имя так и не вылетело из его рта, – заключенного. Теперь очередь остальных.

По лицу Элма разлилась болезненная бледность.

– Капитан, – раздался голос из-за открытой двери. Ройс Линден тенью застыл в коридоре, свет очага из комнаты Элма освещал только часть его лба и нос. – Король приказал мне управлять Чашей во время дознания.

Элм скрестил руки на груди.

– Это работа Джеспир.

– Она повела эту тварь обратно в подземелье. – Рэйвин прикусил губу. Крепко. Линден поежился под его пристальным взглядом и принялся разглядывать носки своих ботинок. – Я видел, как принц и мисс Хоторн прибыли в замок, и вызвался привести их. Я не знал, что вы уже здесь, капитан.

Элм понизил голос:

– Король вызвал мисс Хоторн? Или просто вы сгорали от нетерпения?

Линден открыл было рот, но Рэйвин перебил его:

– Она родственница зараженной. – Он добавил льда в голос: – Мисс Хоторн подчинится Чаше, как и ее отец, и ее дядя.

Рэйвин чувствовал взгляд Элма, которым тот прожигал ему спину, и игнорировал его. Элм здесь был не единственным, кто злился: предполагалось, что Айони Хоторн исчезла, растворилась в ночи вместе с матерью, братьями и кузинами.

Не то чтобы у Рэйвина был выбор. Если он собирался сохранить доверие короля, несмотря на явную привязанность к Элспет Спиндл, он должен быть безупречен. На какое-то время ему вновь придется спрятаться за маской капитана дестриэров: холодного, бесчувственного предводителя безжалостных солдат Бландера.

* * *

– Веди, – сказал Рэйвин Линдену.

Гулкое эхо шагов было единственным звуком, нарушающим тишину высоких темных коридоров Стоуна. Пылающие факелы освещали старинные гобелены, которыми были украшены стены замка.

Линден шел впереди. Айони следовала за ним, и ее ноги, обутые лишь в шерстяные носки, ступали бесшумно. Рэйвин недоумевал, куда подевались ее туфли.

Элм шел рядом с капитаном. Когда Рэйвин коснулся Карты Кошмара, активируя связь с кузеном, и позвал его по имени, тот подпрыгнул от неожиданности.

«Что?» – рявкнул он.

«Почему Айони Хоторн не сбежала с остальными?»

«Без понятия, – Элм смотрел прямо перед собой. – Должно быть, ее не было в доме семьи Спиндл, когда я вынудил остальных бежать».

«Так почему ты не использовал Косу сегодня?»

«Использовал бы, если бы не Горс и Уикер».

У Рэйвина хрустнуло левое колено, когда они стали подниматься по лестнице.

«Что случилось в пути?»

«Я уже говорил. Разбойники».

Рэйвин был на четыре года старше своего кузена, но этой разницы совершенно не ощущалось. В основном потому, что Элм к семнадцати годам перегнал его по росту. Элм был хитер и недоверчив – совсем как лиса, вырезанная над дверью его покоев. Несколько будто случайных взглядов – и он мог прочесть язык тела, услышать вздох перед ложью, почувствовать настроение человека, даже не заговорив с ним.

Но Рэйвин проигнорировал таланты и предостережения кузена. Элм почти умолял его быть осторожнее с Элспет – но он пропустил все мимо ушей. Если бы только он прислушался тогда, возможно, он увидел бы то, что видел Элм, – то, что скрывалось в угольных глазах, которые поблескивали желтым. Опасность. Возможно, если бы Рэйвин внял предостережениям Элма, они бы сейчас не шли на дознание. Хаут мог никогда не застать Элспет в одиночестве. А Короля-пастуха можно было бы держать на расстоянии.

Айони бросила взгляд назад. Элм дернулся, его плечи напряглись. Между ними промелькнули недосказанность и напряжение.

Они уже добрались до второго этажа, но прежде, чем они успели спуститься в тронный зал, Рэйвин придержал кузена, схватив его за руку.

«Что происходит, Элм?»

«Она спасла мою проклятую жизнь, ясно? – Элм вырвал руку из хватки Рэйвина. – Я не успевал достать Косу. Она вытащила ее из моего кармана, – он пробежался взглядом вниз по лестнице и запустил руку в растрепанные каштановые кудри, – остальное произошло... быстро».

Рэйвин уставился на кузена.

«ОНА убила их?»

– Король ожидает нас, капитан, – позвал Линден снизу, сжимая пальцы на руке Айони.

Рэйвин поднял палец в сторону Линдена, не отводя взгляда от Элма.

– Ты ничего не сможешь для нее сейчас сделать, – выдохнул он. – Она сама заварила эту кашу, сказав «да» Хауту.

У Элма сделалось холодное лицо.

– Ты действительно считаешь, что она знала, на что шла?

– Она знала, что Элспет заражена. И я... – Рэйвин потер подбородок. – Если я собираюсь отправиться за Картой Двух Ольх, я не могу больше испытывать доверие твоего отца. Я не могу лгать ради Айони Хоторн.

Что-то промелькнуло в блестящих зеленых глазах принца.

– Тогда я солгу.

Рэйвин покачал головой:

– Нет, Элм.

– Я в долгу перед ней.

– Она не заслужила твоей доброты.

– Это не доброта, – огрызнулся он, – это равновесие.

Рэйвин глубоко вдохнул, успокаиваясь.

«Она уже не покинет это место, Элм. Она умрет. Не от холода подземелья – так по приказу короля. – Он положил руку на плечо кузена. – Не позволяй ее красоте сбить тебя с толку. У нас и без того довольно забот».

Губы Элма изогнулись в улыбке, которая не коснулась его глаз. Он повел плечом – и рука Рэйвина упала.

«Потому что тебя никогда не сбивала с толку красивая женщина. Да, капитан?»

Глава девятая. Элм

Большой зал был полон света. В воздухе витали ароматы трав, густой запах яств, пропитанных маслом, легкий флер духов и тонкий букет вин. Его древние стены сегодня полнились смехом, музыка путалась в гобеленах, кружила вокруг колонн, увязала в пышных нарядных юбках. И лишь одна стена отделяла это царство жизни и света от другого зала, спрятанного за огромными железными дверями. Там не было ни цвета, ни запахов, ни звуков. Его украшало лишь массивное кресло, вырезанное из крепкой рябины. Ничто в этом замке, кроме разве что подземелья, не вызывало у Элма такого отторжения, как этот зал.

Тронный зал.

– Откройте, – приказал Рейвин часовым, охранявшим дверь.

Разбуженным зверем застонали петли. Элм, стиснув зубы, смотрел вперед. Похожая на пещеру комната наполнилась гулким эхом шагов.

Здесь было два камина: один напротив другого. В обоих на тлеющих поленьях плясали язычки пламени, заставляя длинные черные тени причудливо изгибаться на каменных плитах пола. В центре зала, на возвышении, устроенном меж двух очагов, на своем рябиновом троне восседал король Роуэн. Его лицо было скрыто в тени, глаза прятались под нахмуренными бровями. Корона из золотых переплетенных рябиновых ветвей венчала его лоб, золотой плащ, отороченный по воротнику лисьим мехом, укутывал плечи. На возвышении рядом с троном не было иных сидений: никто не смел равняться с королем. И лишь три огромных пса, чьи темные немигающие глаза скользили по залу, лежали у его ног.

Король наблюдал за их приближением. В правой руке он держал серебряный кубок, в левой была зажата Коса.

Вдоль стен, скрываясь в тенях, выстроились дестриэры. Уикер и Горс были в их рядах.

Линден отпустил руку Айони, когда до возвышения оставалось с десяток шагов. Она стояла в самом сердце тронного зала, расправив плечи, и отблески пламени играли в ее волосах.

Рэйвин и Элм встали за ее спиной.

Король подался вперед на своем троне.

– Подойди, – рыкнул он, указывая Рэйвину на его обычное место: по левую руку, у самого трона.

Рэйвин взошел на возвышение, крепко сцепив руки за спиной. Король, прищурившись, наблюдал за ним, а после перевел взгляд на Элма.

– И ты. – Элм моргнул, но не двинулся с места: он не был верховным принцем. Его место всегда было там, у стены, в тенях, рядом с другими дестриэрами.

– Что?

– Рядом со мной – пустота, – сказал король, – заполни ее. Если, конечно, ты не желаешь склониться перед Чашей.

Элм неуверенно шагнул вперед. Он занял место у трона, по правую руку, стараясь не думать, сколько раз сапоги Хаута царапали камни, что сейчас лежали под его ногами. Он глянул на Рэйвина поверх головы отца – тот стоял неподвижно.

Элм расправил плечи и сжал губы в тонкую линию. Но, как бы он ни старался быть таким же недвижимым, как Рэйвин, ему никогда это не удавалось: его ботинок постукивал по полу, совершенно не подчиняясь его воле. Он попытался остановить этот стук – и его пальцы стали нервно теребить рукава. Он сжал кулаки – и услышал скрежет своих зубов.

Король тем временем разглядывал Айони.

– Ринэлм не стал заковывать вас, как я погляжу.

Айони взглянула на Элма.

– Его образ действий отличен от того, как действует второй ваш сын, Ваше Величество.

– В самом деле. – Король кивнул дестриэрам: – В кандалы ее.

Дестриэр, стоявший рядом с Горсом, шагнул вперед. Цепь зазвенела в его руках. Он грубо схватил Айони за запястья – сначала за одно, затем за другое, – защелкивая браслеты. Когда он отступил, отпустив цепь, плечи Айони опустились под ее тяжестью.

Элм почувствовал, как сжалось его нутро.

Стражник принес поднос, на котором стоял хрустальный кубок, наполненный вином.

Линден взял в одну руку кубок – а другой достал из кармана Карту Чаши.

– Привести их! – рявкнул король. Элм подпрыгнул от неожиданности.

Дверь тронного зала вновь распахнулась, и звон цепей эхом наполнил зал.

Джеспир и еще три дестриэра шагнули вперед – и с ними в зал вошли двое мужчин. Один из них был высок и темноволос. Хотя в его шевелюре уже сверкали нити седины, его голубые глаза были пронзительны – и он отказывался их опускать. Несгибаемый Эрик Спиндл.

Второй заключенный был ниже ростом, его волосы были реже, одежда изорвана, а лицо разукрашено синяками. Он прихрамывал. Тирн Хоторн не смотрел ни на свою дочь, ни на короля – он вообще не поднимал глаз от пола. Элм вздрогнул, когда тронный зал наполнился зловонием поражения Тирна, его печали и его стыда.

Дестриэры поставили Эрика и Тирна по обе стороны от Айони и выстроились в ряд позади них. Джеспир посмотрела на Элма из-за спины Эрика. Ее лицо было напряжено, челюсти сжаты, но она все равно подмигнула ему, чтобы приободрить.

Голос короля Роуэна разнесся по залу:

– За распространение поветрия Элспет Спиндл обвиняется в государственной измене. – Король вцепился в подлокотники с такой силой, что древесина застонала под его хваткой и побелели костяшки пальцев. – Кроме того, она обвиняется в убийстве целителя Ориса Уиллоу и в покушении на убийство моего сына – верховного принца Хаута Роуэна. Я признаю ее безоговорочно виновной в этих преступлениях и приговариваю к смертной казни. – Он медленно зло выдохнул и продолжил: – Этим дознанием я намерен выявить, в какой мере были вовлечены в ее преступления вы, ее семья.

Тирн тихо застонал, чем вызвал недовольные взгляды дестриэров, выстроившихся вдоль стены.

Король продолжил, едва сдерживая злобу:

– Тирн Хоторн, Эрик Спиндл, Айони Хоторн. Вас вызвали в Стоун по обвинению в государственной измене за пособничество Элспет Спиндл. Вы совершили измену сознательно, полностью осознавая нарушение закона, который предписывает в целях безопасности сообщать обо всех зараженных детях королевским целителям. – Король поерзал на троне, его голос стал ниже: – Вы будете подвергнуты процедуре дознания, глубина вашего преступления будет измерена мной, моим капитаном, вашим принцем и дестриэрами. Когда ваших жен и детей найдут – они будут подвергнуты той же процедуре.

Он трижды постучал по своей Косе и скомандовал:

– Пейте.

Линден шагнул вперед, поднося хрустальный кубок Тирну – тот безуспешно пытался воспротивиться Косе и совладать с собственными дрожащими руками, тянущимися к кубку. Ему это не удалось: он поддался магии Карты и сделал глоток из кубка. Двое дестриэров зажали ему рот, чтобы вино не выплеснулось наружу.

Линден покрутил в пальцах Карту Чаши и трижды стукнул по бирюзовому бархату обложки.

Следующей кубок приняла Айони. Обхватив хрусталь ладонями, она поднесла кубок к губам, закрыв глаза. Золотистые локоны упали ей на лицо, закрыв его, словно вуалью. Когда она опустила кубок, на нижней губе у нее осталась капля вина. Она открыла ореховые глаза – сосредоточенные и ясные – и посмотрела на Элма.

Ему не нужна была Карта Кошмара, чтобы понять, о чем она думает: «Я спасла твою жизнь – настал твой черед».

Эрик смотрел прямо перед собой. Его лицо оставалось абсолютно каменным, когда он отпил из кубка.

Король трижды коснулся Косы и убрал ее в карман.

– Приступим. – Его зеленые глаза остановились на Тирне: – Вы всегда знали, что ваша племянница заражена?

С губ Тирна сорвалось тихое отвратительное рыдание.

– Н-н-н... – он подавился этим словом, его язык заплетался от лжи, – н-н-н-н-н...

Король кивнул дестриэру, который шагнул вперед и отвесил Тирну пощечину – он застонал, уголки его губ окрасились кровью. Но он все еще пытался преодолеть Чашу и солгать:

– Н-н-н-н...

Дестриэр ударил его вновь. Когда стало казаться, что Тирн вот-вот задохнется, задушенный своей правдой, он наконец сделал глубокий вдох, признавая свое поражение:

– Да, Ваша Милость.

Ненависть полыхнула в глазах короля, когда он остановился взглядом на Эрике. Из всех пережитых предательств, это он, очевидно, переживал острее всего. Отставной капитан его дестриэров скрывал зараженную дочь.

– Ты знал о ее магии, Эрик? О ее способностях, связанных с Картами Провидения?

Эрик стоял навытяжку, гордо расправив плечи – как солдат.

– Нет, сир.

Взгляд короля скользнул дальше:

– А вы, мисс Хоторн? Вы знали о ее магии?

Айони уставилась на трон и проговорила:

– Нет.

– Нет, Ваше Величество, – Линден эхом отозвался на ее ответ, как мог бы отозваться Хаут – прозвучало очень похоже.

– Придурок, – пробормотал Элм достаточно громко, чтобы заслужить острый взгляд Рэйвина и знакомый убийственный взгляд отца.

Король возвратил свое внимание Эрику.

– Хаут вечно таскал с собой Косу и Черную Лошадь. Да и Орис Уиллоу не был дураком. Ты учил свою дочь сражаться?

– Нет, сир.

– Тогда как... – на нижней губе короля блеснула белая ниточка слюны, – как он сумела превзойти их?

– Какими бы способностями ни обладала Элспет, – отозвался Эрик, – я никогда не был тому свидетелем. Мы редко виделись. – Он отвернулся, впиваясь взглядом в Тирна: – Она жила с дядей.

Король вновь обрушил свой гнев на Тирна:

– Мне доложили, что ни вашей жены, ни сыновей не было ни в доме Спиндлов, ни в доме Хоторнов, когда за ними явились мои дестриэры. Так где же они?

Плечи Тирна задрожали.

– Я не знаю, Ваша Милость.

Король откинулся на спинку трона.

– Вы не знаете... – повторил он. – Быть может, они мне и не понадобятся. В конце концов, ваша дочь здесь, в моей власти. – Он сверху вниз посмотрел на Айони: – С вашей стороны было ужасной наглостью, мисс Хоторн, продолжать пользоваться Картой Девы, которую я вам подарил.

Айони промолчала. Король сложил руки на коленях.

– Где ваши мать, братья, тетя и кузины?

Айони смотрела прямо перед собой немигающим взглядом.

– Я не знаю, сир.

– Но вы знали, что Элспет Спиндл перенесла лихорадку. Вы знали это, когда мой сын обещал взять вас в жены.

– Да. – Линден открыл было рот, но Айони опередила его: – Да, Ваше Величество.

Глаза короля вспыхнули.

– Ты согласилась выйти замуж за Хаута, зная, что привяжешь его к семье, укрывающей зараженную? Ты мне отвратительна.

– Отвращение, – отозвалась Айони голосом, полным безразличия, – взаимно.

В комнате воцарилась тишина. Даже собаки замерли.

Линден замахнулся – и открытой ладонью ударил Айони по лицу.

Элм застыл. Его кулаки сжались с такой силой, что на костяшках вновь закровоточили свежие ссадины. В нос ударил запах соли, проникая глубже, в разум.

«Не двигайся, – предупредил его Рэйвин, – стой на месте».

Король осушил свой кубок.

– Попробуйте еще раз, мисс Хоторн.

Щека Айони покраснела на мгновение после удара, но румянец стек с ее кожи, оставляя ее по-прежнему идеальной.

– Я никогда не лгала Хауту об Элспет. Он не спрашивал меня о семье. Он вообще почти ни о чем меня не спрашивал.

Трон застонал под весом короля, когда он подался вперед.

– Вы были там, когда она напала на него?

– Нет.

– Как они оказались наедине?

Тирн вздрогнул – и это привлекло внимание короля.

– Ну? – рявкнул он.

Тирн прикрыл глаза, утирая слезы. Или, может, он пытался спрятать лицо от взгляда Эрика.

– Я... Принц Хаут хотел поговорить... – Он сделал слабый вдох. – Я привел Элспет к принцу, Ваше Величество.

До этого момента Эрик Спиндл был как стекло: гладкое, неподвижное. Но теперь все его тело подалось к шурину, а в голубых глазах полыхнуло пламя.

У Элма пульс колотился в ушах, волоски на руках встали дыбом – такое напряжение повисло в зале. Он сунул руку в карман, поглаживая знакомый бархат Косы, но долг не давал ему покоя: «Я спасла тебе жизнь – настал твой черед».

Нужно было действовать сейчас, когда она была под властью Чаши – тогда король поверил бы ей. Но Айони Хоторн не дала ему ни единой подсказки, лишь обронила, что ей нужна свобода, чтобы бродить по замку без препятствий. Богатый опыт подсказывал Элму, что Коса способна принудить человека ко многому. В том числе и солгать под Чашей, чтобы спасти себя.

Но это не пройдет даром. Ложь остается ложью, а Чаша воздает за ложь десятикратно. Совсем недавно он наблюдал, как Элспет Спиндл рвало кровью, густой, словно грязь, после попытки солгать под Чашей.

Нет, он не мог заставить Айони лгать – это было слишком рискованно. Ему придется солгать за нее – чужими устами. Устами того, кого не будет жаль принести в жертву яду Чаши.

«Ты, – сказал он сам себе, взглянув на Тирна Хоторна, который все еще прятал лицо в ладонях. Элм трижды коснулся Косы в кармане. – У тебя все получится».

Элм почувствовал, как соль обожгла ему нос – и вытолкнул ее наружу. Сузив глаза, он сосредоточился на Тирне Хоторне. На том, чего Тирн хотел.

А Тирн, так старавшийся спрятать свое ничтожество, прятал в ладонях и остекленевшую мертвенность подчинившегося Косе. Тирн хотел защитить свою дочь. Хотел оправдать ее.

Голос Тирна прозвучал громко, несмотря на сжимающие лицо ладони.

– Я предан вам и вашей семье, мой король, – проговорил он. – Я бы никогда не замыслил нанести вред принцу Хауту.

На мгновение он поперхнулся словами. Элм сохранял сосредоточенность.

«Расскажи им, что произошло», – пробормотал он в соль.

– Я доставил Элспет к принцу, потому что он обещал, что быстро справится с ее заражением, не опозорив семью. Он сказал – это единственный шанс спасти репутацию Айони.

Настал черед самой сложной части: не откровенная ложь, но смешение истин. Что-то, что убережет Айони от палача. Что-то, что останется соринкой в глазу короля, но даст им необходимую передышку.

К счастью для Айони, у Элма были годы практики, чтобы научиться быть соринкой для короля.

Тирн кашлянул. Его голос звучал напряженно, когда он произносил слова, которые Элм заставил его произнести:

– Прошу вас, сир. Если вы причините вред моей дочери, все узнают об этом: она красива и многими любима. Моя семья исчезла – пойдут сплетни. Позвольте моей Айони остаться здесь – и она успокоит двор. Люди перестанут болтать. Не дайте людям узнать, что стало с принцем Хаутом.

В голосе короля стыл лед.

– И почему я должен желать скрыть произошедшее с моим сыном?

Тирн опустил руки, открывая затуманенные глаза.

– Потому что это ваша вина. Это вы заключили брачный контракт с семьей, укрывающей зараженную. Это вы поставили Карту Кошмара превыше всего. – Его голос стал пугающе тихим. – Вы виновны в случившемся с Хаутом в той же мере, что и моя дочь.

Воздух в зале, так походившем на пещеру, замер. Рот короля приоткрылся, крошечные красные ниточки вспыхнули в белках его глаз. Рэйвин, стоя за его плечом, пристальным взглядом изучал лицо Тирна Хоторна. Дестриэры переминались с ноги на ногу, бросая на Тирна косые взгляды; их тени плясали по каменным плитам пола.

Айони уставилась на отца, разинув рот.

Предательская боль от слишком долгого использования Косы, не понаслышке знакомая Элму, пронзила его голову раскаленной иглой. Он сморгнул эту боль – но если бы у него из носа вдруг полилась кровь, он не смог бы этого скрыть. Ему оставалось лишь молиться, чтобы король достаточно испугался слухов и инакомыслия и сохранил Айони жизнь – по крайне мере до тех пор, пока Элм не придумает план получше.

Он трижды коснулся Косы и долго прерывисто выдохнул.

Все были так сосредоточены на Тирне, что никто не замечал Эрика, пока бывший капитан дестриэров не оттолкнул Линдена и Айони в сторону и не обхватил цепью горло своего шурина.

Облик неутомимого бересклета разлетелся на тысячу осколков.

– Ты сделал это? – спросил Эрик прерывающимся голосом. – Ты предал Элспет?

Лицо Тирна налилось краснотой, но он нашел в себе силы прохрипеть:

– Не больше тебя.

Линден вытащил кинжал и бросил:

– Отойди, Спиндл.

Стоило ему приблизиться, Эрик развернулся – куда быстрее, чем можно было ожидать от мужчины его возраста, – схватил Линдена за запястье, вывернул его и вырвал кинжал из его руки.

– Где она? – требовательно спросил он, прижав кинжал к горлу Линдена. – Где моя дочь?

В центре зала воцарился хаос.

Элм спрыгнул с возвышения в ту же секунду, что и Рэйвин. Дестриэры рассыпались по залу, затмевая каминный свет, так что зал погрузился в тень.

Джеспир первой добралась до Эрика и вцепилась в его тунику, оттаскивая его назад. Эрик вскрикнул – и яростно взмахнул кинжалом. Миновав дестриэра, кинжал попал по Айони: беззвучно полоснул ее по ладоням, рассекая плоть.

Король выкрикивал приказы, но Элм не слышал их – он расталкивал дестриэров, пробивая себе путь в суматохе черных плащей.

Каменные плиты пола окрасились алым. Айони, поскользнувшись, оказалась зажата между отцом и двумя дестриэрами, которые пытались удержать его на месте.

Элм выкрикнул ее имя – и еще раз, громче, паникуя:

– Хоторн!

Когда она подняла голову, их глаза встретились. Ей удалось оттолкнуть отца, но когда она потянулась к Элму, ее окровавленные пальцы выскользнули из его ладони.

– Ну же, – крикнул он. Его мускулы напряглись, плечи заныли, все его силы уходили на то, чтобы дотянуться, дотянуться...

Распухшими пальцами он ухватил холодную тяжелую цепь, сковавшую запястья Айони, и потянул на себя, помогая Айони протиснуться между дестриэрами, вытаскивая ее из этого бедлама. Айони врезалась в его грудь и прижалась к нему головой, поднимаясь и опускаясь в такт с его горячим дыханием. Он потянулся к ее рукам и зашипел сквозь зубы: Эрик Спиндл глубоко полоснул ее по ладоням, оставив длинную уродливую алую полосу вскрытой плоти и мышц. Элм прижал ее руки к груди, пытаясь остановить кровь, и полез в карман – мир померк, когда кончики пальцев коснулись бархата, а нос защипало от соли.

Он представил себе свежий зимний ветерок, ледяную скульптуру, тишину и неподвижность. Скульптура была идеальной копией тронного зала, разве что в его воображении все и вся оказались заморожены и окутаны льдом.

Запах соли усиливался, наполняя сознание, но Элм не обращал на него внимания, вертя Косу между пальцев.

Лед. Камень. Неподвижность. Тишина.

«Замри, – сказал он себе. – Замри».

«Замри, – повторял он, желая, чтобы мир вокруг подчинился. – Замри. Замри».

«ЗАМРИ».

Когда он открыл глаза, оказалось, что весь тронный зал застыл. Эрик, Тирн, Айони, дестриэры, король – все застыли с широко распахнутыми остекленевшими глазами. Все, кроме Рэйвина, который обернулся и взглянул на Элма. Его лицо было в крови.

Хаос прекратился. Все стихло, все замерло.

Все, кроме крови, текущей из носа Элма.

Глава десятая. Элспет

Вода омывала мои ноги. Течение было неумолимо и неизменно – здесь не было приливов или отливов. Я не ощущала ни голода, ни жажды, ни усталости.

В моем разуме билось новое имя, не давая мне переключиться на что-то иное, – оно ярким образом отразилось в зеркале моей души, как и прочие имена, которые я вспоминала. Но, в отличие от прочих – ярко-желтого цветка Айони или багряно-красной листвы моего отца, – оно было темным, едва различимым – словно не хотело, чтобы его разглядели.

Чернокрылая птица. Темная, осторожная, умная.

У меня в груди будто лопнула туго натянутая струна, и легкие опустели.

Меня захватил поток новых воспоминаний – иных, непохожих на память о детстве или о привязанности и семье. Эти воспоминания были недавними, их создавала не я-ребенок, но я-женщина. Мужчина в черном плаще, в маске, скрывающей его лицо – но не глаза. Фиолетовые и бордовые огни. Бег сквозь туман. Я верхом, и моей ноги касается чужая рука – мозоли на ладони уже огрубели. Эта же рука в моих волосах. Стук сердца в ушах – лживое обещание вечности.

Это имя вздохом сорвалось с моих губ:

– Рэйвин.

Смешок раздался прямо над ухом, и я открыла глаза. Оглядевшись, я увидела девочку, устроившуюся на песке совсем рядом со мной. Она была совсем еще ребенком, ее волосы были заплетены в косы, и видно было, что их заплетали с любовью. Но не ее волосы и не наклон ее головы привлекли мое внимание – главным были ее глаза. Ее блестящие желтые глаза.

– Кто ты?

Ее маленький ротик растянулся в улыбке.

– Ты знаешь, кто я. Я – твоя Тилли.

– Я Элспет Спиндл, – мое имя сорвалось с губ само собой, непривычное и незнакомое.

Девочка хихикнула – и этот звонкий смешок разнесся по всему пляжу.

– Покачаемся на тисе, как уговорились?

Я окинула взглядом окружающую пустоту.

– Я не вижу здесь деревьев, Тилли.

– Как скажешь, – ее улыбка погасла, она подобрала юбку и тяжело вздохнула, – я подожду на лугу. На случай, если ты передумаешь.

Она уходила на цыпочках, но черный песок выдавал, что она не оставляла следов. Я смотрела ей вслед, и по моей спине бежали мурашки.

В темноте раздались другие голоса – мягкие, как шепот песка под набежавшей волной.

Я подняла голову: на дальнем конце пляжа появились дети. Мальчишки с желтыми глазами, все они, кроме одного – самого высокого. У него глаза были серыми.

Никто из них не оставлял следов.

Сероглазый мальчик опустился на одно колено рядом со мной, вгляделся в мое лицо и вздохнул.

– Ты вроде бы с нами, но на самом деле тебя никогда нет. Не так ли, отец?

Глава одиннадцатая. Рэйвин

– Хватит ерзать! – рявкнул Филик Уиллоу, зажимая холодными пальцами рану над бровью Рэйвина. – Я не могу нормально шить, когда ты дергаешься.

Рэйвин перестал дергать ногой и замер на табурете. В огромном камине королевских покоев потрескивали сосновые сучья. Филик склонился над Рэйвином с иголкой в руках и стежок за стежком аккуратно зашивал рану над левой бровью.

Было поздно. Дестриэры разошлись спать, под глазами короля залегли черные тени, но он все вышагивал перед камином, попивая что-то из серебряного кубка. Его голос то срывался, то звенел яростью.

– Капитан дестриэров, – кипел он, – невосприимчивый к магии Карт, непревзойденный в бою, – он бросил сердитый взгляд на Рэйвина, – был сбит с ног человеком, который три дня мерз в подземельях.

Рэйвин покачал головой. На виске, куда пришелся удар цепи Эрика, уже надулась шишка.

– Это ничего не значит.

– Я кого просил не шевелиться? – рявкнул Филик, выдергивая иглу и стягивая швы. – Ты будешь похож на жалкого воришку, если рана не заживет как следует.

Элм, пристроившийся у камина, фыркнул.

– А ты? – король обернулся к сыну. – Да мертвец быстрее бы схватился за Косу, чем ты.

Элм уставился на собственные ногти, вычищая запекшуюся под ними кровь.

– В твоем кармане тоже есть красная Карта, разве нет?

Лицо короля пошло пятнами.

– Ты стоял по правую руку у трона, ты отвечал за Косу и за боль, что она приносит, – он понизил голос. – Хаут понимал это.

Элм прищурился, услышав имя брата, но прежде, чем он успел что-то ответить, двери в королевские покои распахнулись. В проеме показалась Джеспир: ее лицо было перекошено, волнистые волосы торчали во все стороны, щеки были покрыты пятнами засохшей крови.

– Ну что? – спросил король.

– Спиндл и Хоторн вернулись в подземелья, сир.

– Надеюсь, они в разных камерах, – пробормотал Филик.

Король выдохнул – а через мгновение серебряные кубки вместе с подносом покатились по полу, отчаянно звеня и расплескивая вино на каменные плиты пола.

– Хаут недвижим. Орис мертв. Эрик и Тирн – люди моего ближнего круга – больше десяти лет лгали мне, скрывая заражение Элспет Спиндл. И пока Карта Двух Ольх не окажется в моих руках, похоже, я единственный, кто должен идти на уступки. – Он вперил взгляд в Рэйвина, его ноздри раздувались от гнева. – Это твоя вина.

Рэйвин был хорошо знаком с дядиными приступами гнева, так что держал язык за зубами. А вот Элм подобной сдержанностью похвастать не мог.

– Как ты себе это представляешь?

– Она жила в замке Ю! – раскричался король. – Змеей пригрелась на груди моего капитана!

– В его защиту могу сказать, – хмыкнул Элм, – что у него довольно широкая грудь.

У короля покраснели глаза. На мгновение показалось, что он готов сжать свои грубые пальцы на горле сына.

– Мне бы отстранить вас, всех троих, от службы – за вашу преступную слепоту.

В покоях повисла напряженная пауза, а потом слово взяла Джеспир.

– Мы допустили ряд оплошностей, дядя, – ее голос был спокоен. – Мы без устали патрулировали ваши владения, стремясь сохранить их и обезопасить, но упустили то, что было спрятано на виду. В доме нашего отца Элспет была такой тихой, ласковой девушкой.

– Уловка лгуньи.

Взрыв в голове сбил Рэйвина с толку. Он сидел в слишком теплых покоях короля, но какая-то его часть – его больная часть – предпочла бы оказаться в подземельях.

«Десять минут, – сказал он себе в сотый раз за эти четыре дня, – все могло быть иначе, вернись я в дом семьи Спиндл на десять минут раньше».

Он поднял глаза на короля.

– Не мы сделали из Элспет Спиндл лгунью. У нее не было выбора, кроме как превратиться в лгунью в то мгновение, когда поветрие проникло в ее кровь. Так в Бландере обстоят дела.

Король замер и повернулся, прожигая Рэйвина взглядом. В комнате воцарилась тишина, и даже руки Филика замерли. Все просто уставились на него в ожидании того, что будет дальше.

– Убирайтесь, – процедил король, – все. Я хотел бы побеседовать с племянником наедине.

Рэйвин почувствовал, как Джеспир сверлит его взглядом, но не обернулся: его взгляд был прикован к королю. Филик закончил последний шов над его бровью, отстранился и молча покинул покои следом за Джеспир. Элм задержался у камина.

– Ступай, Ринэлм, – приказал король.

Элм бросил на Рэйвина выразительный взгляд и вышел, захлопнув за собой дверь.

Король дождался тишины.

– Ты дорожишь своим местом здесь, племянник?

– Я не знаю, чем дорожу, дядя. – Рэйвин выдержал взгляд короля.

– Ты не желаешь быть моим капитаном?

– Мои желания не имеют значения.

– Наконец-то хоть в чем-то мы согласны. – Последнее, что еще не валялось на полу, – серебряный графин, и король приложился к нему, делая большой глоток. Когда он наконец оторвался от горлышка, взгляд его стал рассеянным. – Я позволю Айони Хоторн остаться в замке, чтобы развеять слухи о предательстве Эрика и Тирна. Но люди все равно удивятся отсутствию Хаута, пойдут сплетни, начнется смута. Бландеру нужен контроль, а не насилие и коварное предательство.

Он еще мгновение постоял, уставившись на огонь, а потом через всю комнату прошел к своей кровати с бархатным балдахином.

– Так пусть Элспет Спиндл сдержит свое слово, – пробормотал он. – Ступай за ней сквозь туман: пусть она отыщет для меня Карту Двух Ольх – а после притащи ее обратно. Рискнете схитрить – я заберу Эмори из замка Ю, и на этот раз у него не будет роскошной комнаты и уютного очага. – Король зевнул. – У него будет клетка.

Ярость Рэйвина была подобна волне: он чувствовал ее в каждом напрягшемся мускуле, злые слова жгли ему горло, но лицо его оставалось пустым и бесстрастным.

– Когда вернетесь, я сделаю так, как сказано в «Старой Книге». – Король прикрыл глаза. – Я пролью зараженную кровь Элспет Спиндл в день Солнцестояния, соберу Колоду и стану Роуэном, который спустя пять сотен лет наконец рассеет туман. – Его голос начал стихать. – Вот что люди станут говорить о временах моего правления.

– Как скажете, дядя. Мы выезжаем немедля. – Рэйвин повернулся, чтобы уйти.

– Элм остается.

– Он – моя правая рука. – Рэйвин застыл в дверях.

– И мой второй наследник. – Король рухнул в постель. – Я не могу рисковать им – не после того, что эта тварь сотворила с Хаутом.

– Ко... Элспет не причинила бы ему вреда.

Король разразился лающим смехом.

– Ты и сам в это не веришь.

Рэйвин замер, копаясь в своих мыслях, пытаясь отыскать ложь, способную переменить волю короля, но слова не пришли. Его разум был затуманен, он был измотан до предела, устал до боли. Он потер глаза ладонями.

– Элму это не понравится.

– Он – принц Бландера. Его желания не имеют значения.

Рэйвин не собирался сломя голову бросаться в туман – в неизвестность – наедине с пятисотлетним чудовищем, одержимым идеей исправить ошибки прошлого. Ему нужен был кто-то, кто мог бы прикрыть ему спину. Кто-то, кто всегда прикрывал ему спину.

– Джеспир, – сказал он, и в его голосе прозвучали решимость и непреклонность. – Мне нужна моя сестра. – Это было непросто и стоило ему немалых усилий, но он все же склонил голову и проговорил: – Прошу.

Король помолчал. А потом, тихо проворчав: «Отлично, только возьми еще одного дестриэра, Горса», согласился. Рэйвин не стал возражать, только коротко кивнул в ответ и открыл дверь.

– Я исполню твое желание, – крикнул король ему вслед. – Я отстраню тебя от командования, когда все это останется позади, – в его голосе звучала злоба. – Ты меня ужасно разочаровал, Рэйвин.

Рэйвин, стоя в дверях, склонился в прощальном поклоне.

– Из ваших уст, дядя, это – настоящая похвала.

Глава двенадцатая. Элм

Элм перехватил Филика прежде, чем тот добрался до главной лестницы: он устал до такой степени, что у него начали подгибаться колени, так что пришлось ухватиться за перила, чтобы как-то удержаться на ногах.

– У короля дурное настроение, – Филик тяжело вздохнул.

– Бывало и хуже. – Элм потер руками лицо. – Ты знаешь, куда они отвели Хоторн? Только не говори мне, что эти недоумки засунули ее в подземелье.

– Думается мне, она в крыле прислуги. – Целитель зевнул.

– К ней пригласили целителя?

– С чего бы это?

– Ее руки. Эрик рассек ей ладони.

Филик моргнул и покачал головой:

– Вы ошиблись. – Элм открыл было рот, но Филик только натянуто рассмеялся. – Уверяю вас, ее руки были совершенно целы, когда мы распрощались.

– Уверяю тебя, они были ранены. Глубоко ранены.

– Может, это была чья-то чужая кровь. – Филик положил руку Элму на плечо. – Отдохните, принц, поспите немного. Клянусь, мисс Хоторн в добром здравии и ей ничто не грозит.

Элм смотрел, как Филик, спускаясь по лестнице, растворяется во тьме. Его мысли путались от усталости. Ему не могло показаться: холод железных цепей Айони; ужас, охвативший его при виде ее изувеченных ладоней; ощущение ее рук на его груди. Элм опустил взгляд на свой дублет, почти ожидая не увидеть там ничего – но они были там, и даже черная ткань дублета не могла скрыть их от взгляда.

* * *

Два кровавых отпечатка ладоней.

Стражники, стоявшие по обе стороны у пятой двери в крыле для прислуги, сделали очевидным ответ на вопрос, куда дестриэры отвели Айони. Стоило Элму приблизиться, стражники отступили в тень и опустили взгляды.

Элм постучал в дверь и выругался, когда разбитые костяшки напомнили о себе.

– Открывай, Хоторн. – Не дождавшись ответа, он хлопнул ладонью по дверному полотну из сучковатой сосны. – Хоторн!

– Она заперта, сир, – сообщил стражник, протягивая ему маленький латунный ключ.

Элм взвесил ключ на ладони – он всегда говорил Рэйвину, что со своей связкой ключей он похож на тюремщика. Вообще-то это была обязанность Элма как второго принца – хранить ключи от всех дверей Стоуна, но Рэйвин, как и во многих других делах, взял эту обязанность на себя и носил железное кольцо у пояса, чтобы Элму не пришлось этого делать.

Элм велел охране убраться прочь и, дождавшись, пока они поспешно уйдут, вставил ключ в замок.

Дверь со скрипом отворилась, пропуская Элма в комнату, освещенную единственным стеклянным фонарем. В нос тут же ударил запах шерсти и свежей растопки. Элм закрыл за собой дверь – и тут же краем глаза заметил какое-то движение.

– Деревья... – сказал он, оборачиваясь, – что ты...

Айони Хоторн шагнула из тени и оказалась так близко, что Элм, невольно отшатнувшись, ударился спиной о дверь.

– Что. Это. Было? – Айони вытянула палец и с силой тыкала им в грудь Элма, подчеркивая каждое свое слово.

Напряжение, сквозившее в ее глазах, поразило Элма. Она едва доставала ему до плеча – до ключицы, если выражаться точнее, – но от этого не становилась менее пугающей: в ней кипела тихая ярость. Пусть Дева отлично поработала, скрывая это, она все еще была там. Возможно, существуют на свете вещи, над которыми магия не властна.

– Осторожнее с этим пальцем, Хоторн, я уже говорил тебе: я очень хрупкий.

– Ты просто проклятый недоумок. – Она отступила на шаг. – Мой отец – то, что он сказал на дознании, – это был ты, не так ли? Ты – и твоя Коса.

Волосы упали Элму на лоб, и он сдул их.

– Признаюсь, не лучшая моя работа, – сказал он, и в его голосе прозвучали нотки оправдания, – с другой стороны, обычно мне не приходится бороться с Чашей, чтобы принудить людей делать то, что я хочу.

– И это была твоя лучшая идея? Заставить моего отца угрожать королю?

– Я просто помог ему правильно подобрать слова. – Элм прислонился к двери и хмуро посмотрел на Айони. – Не за что, кстати. Теперь король тебя не убьет, по крайней мере, не сразу: он боится, что люди станут болтать. Он всегда этого боялся: болтовни. Он будет сожалеть о каждом твоем вдохе из-за того, что Элспет сделала с его любимчиком, – он обвел рукой комнату, – но я хотя бы избавил тебя от прозябания в подземельях. За тобой будут присматривать, но тебя ждут при дворе. Я смогу организовать охрану, если тебе нужно будет покинуть замок, и, если король передумает... – он закусил щеку, – я придумаю, как тебе ускользнуть из Стоуна незамеченной.

Айони ничего не ответила, только с отвращением сморщила нос. Плечи Элма напряглись.

– Ты же этого хотела, разве нет? Жизнь за жизнь. – Он смерил ее тяжелым взглядом. – Мы квиты, Хоторн.

– Я не хотела оказаться выставленной напоказ при дворе, чтобы отвлечь внимание сплетников от того, что случилось с твоим проклятым братом. Я хотела забрать из замка кое-что нужное – и исчезнуть. Деревья, я думала, ты достаточно умен, чтобы догадаться.

Ее слова задели Элма за живое.

– У тебя был шанс исчезнуть на лесной дороге, – сказал он, отражая ее гнев, – но ты этого не сделала. – Он оттолкнулся от двери и навис над ней. – Что такое важное ты оставила в Стоуне, что не смогла не возвратиться?

Айони промолчала, но в глазах ее пылало пламя. Яркие ореховые радужки оттенком напоминали зеленое поле, присыпанное осенней листвой, янтарную смолу, бегущую по мху. Жар, и жизнь, и гнев – так много гнева пылало в ее глазах, что даже отброшенная Элмом тень не могла скрыть этого пламени.

Айони по-прежнему молчала.

Элм двигался так быстро, что пламя фонаря затанцевало за стеклом. Он поймал руку Айони и поднял ее, наслаждаясь удивлением, проступившим на ее лице: поднятыми бровями, легким вздохом, сорвавшимся с губ.

– Покажи мне свою руку, Хоторн, – его голос стал вдруг опасно-низким.

Ее пальцы сжались – еще не кулак, но и ладони уже не разглядеть. Все, что Элму нужно было сделать, – сжать их с правильной силой, и ладонь бы раскрылась. Но он этого не сделал: если она и впрямь была ранена, это принесло бы ей страшную боль. Да даже если и не была...

– Пожалуйста, – его тон смягчился, – покажи мне?

Айони не шелохнулась. Она вдруг одеревенела, ореховые глаза расширились, когда она услышала его просьбу – словно она ожидала, что он силой разожмет ее ладонь. Элм почувствовал себя грязным, и ему не понравилось это чувство. Он выпустил ее руку.

Айони заметила, как покраснели его щеки. Медленно, один за другим, она разжала пальцы, протянула Элму раскрытую ладонь – и у него перехватило дыхание.

Крови не было – ее смыли. Осталась лишь чистая кожа, исчерченная тонкими линиями, и ни единого следа ран. Элм провел большим пальцем по ее ладони, надавливая на плоть, ища то, чего, похоже, вовсе не было.

– Ты не сошел с ума, – пробормотала Айони, – порез был глубоким.

Желание коснуться ее ладони зубами, сжать ее кожу, словно глину, испытать ее стойкость было почти непреодолимым.

– Как?

– Что, и никаких предположений?

Элм вспомнил старую деревянную дверь дома Хоторнов под ухом, дождь на щеках, холодный ветер, золотистые волосы Айони – влажные и растрепанные после скачки. Руку разбойника на ее ноге, лед – неумолимый и твердый – в ее голосе.

«Убей меня. Если сможешь».

И тут все стало болезненно четким, клубок стал распутываться прямо перед его глазами. Он скользнул взглядом по ее лицу, по ее безупречному облику. Слишком идеальная кожа, слишком симметричные черты, слишком ровный голос – он с самого начала знал, что это не настоящая Айони Хоторн. Это лишь облик, который ей даровала Дева, спрятав за неземной красотой, заключив ее в клетку, защищая – и исцеляя.

– Дева, – выдавил он.

Айони едва заметно приподняла бровь. Элм почти пропустил этот крошечный жест.

– Похоже, порой у тебя случаются проблески разума.

Элм шагнул в комнату. Его подташнивало, голова кружилась – и он ликовал.

– Деревья... Мне надо присесть. – Он рухнул на край кровати, поморщившись от столкновения с тонким матрасом. – Пять сотен лет... – пробормотал он себе под нос, – пять сотен лет Карты Девы служили лишь даром дочерям богатеев.

– Пять сотен лет потрачены впустую на женщин – ты это имел в виду, принц?

– Это не... – он прикусил губу, – не переиначивай мои слова. Если Дева умеет исцелять, очевидно, мы многое упустили.

– Мужчинам нет нужды использовать Деву. – Айони присела рядом с ним. Она не выглядела усталой, но плечи ее поникли, а голос звучал глухо. – Что красота для истинной власти? Мой отец не позволял мне касаться его Карт Провидения, но Деву мне отдали так легко, словно кусочек сахара породистой кобыле: что-то сладкое, чтобы отвлечь меня от того, что еще они сунули мне в рот. – Она опустила голову, и волосы рассыпались по ее плечам. – Стоит ли удивляться, что женщины, обнаружив настоящую силу Девы – исцеляющую силу, – не спешили раскрывать эту тайну?

Элм молчал, хотя разум его кричал. Неужели это его – Роуэнов – наследие: мало было скотства, так еще и слабоумие вдобавок?

Кто-то должен был догадаться.

– Где она? – Он ущипнул себя за переносицу. – Твоя Карта Девы?

– С чего бы мне говорить тебе?

– Все еще не доверяешь мне, Хоторн?

– Ты – Роуэн.

Она произнесла это мягко, но в звучании ее голоса пряталось обвинение – и тихое отвращение, – которое проникло в Элма, задев его за живое.

– Она здесь, да? – спросил он. – Твоя Дева. Вот зачем тебе надо было вернуться в Стоун – чтобы забрать ее. – Он вгляделся в ее лицо. – Где она, Айони?

Но это лицо – прекрасное бесчувственное лицо – ничего не выражало. Элм понял, что она не ответит, еще до того, как она заговорила.

– Теперь, когда ты знаешь, на что способна Карта Девы, – сказала Айони, заправляя прядь волос за ухо, – ты собираешься воспользоваться ее силой, чтобы исцелить брата?

Об этом Элм не подумал. Он застонал и прижал ладони к глазам.

– Во всех языках мира не хватит ругательств, – пробормотал он, – чтобы ответить на этот вопрос.

– Потому что если ты это сделаешь, он...

– Список ужасных вещей, которые сделает мой брат, если очнется, длиннее, чем ты можешь себе представить. – Элм закрыл глаза и глубоко до боли вдохнул.

Несколько дней назад, когда он стоял с отцом и Рэйвином в промерзшем подземелье перед камерой Элспет Спиндл, он и представить не мог, что может быть что-то ужаснее. Но вот оно, это ужаснее, наступило – из-за Айони, чтоб ее, Хоторн и ее Карты Девы. Если когда-нибудь он станет достаточно взрослым, он расскажет эту историю своим детям, чтобы преподать им урок: никогда, ни при каких обстоятельствах не заключайте сделок с красивыми женщинами.

– Похоже, лучшим решением будет сохранить силу Девы в тайне, – пробормотал он, – пока.

Когда он открыл глаза, Айони смотрела на него, изучая его лицо как диковинку, которая, казалось, не поддавалась ее пониманию. Ее пристальный взгляд Элм ощущал как прикосновение немытой шерсти к обнаженной коже: все зудело и было слишком уж жарко. Но вместе с неудобством было и другое чувство, что-то в самом низу его живота: головокружительное возбуждение, словно он верхом перемахнул через изгородь. И, хотя он устал до боли, возможно, ему стоило еще немного потерпеть, бодрствуя, чтобы сохранить это восхитительное ощущение.

Он встал, опершись на спинку кровати.

– Идем со мной.

– Куда?

– В подземелье.

– Зачем? – в голосе Айони явственно звучало напряжение.

– Элспет, – ответил Элм, засовывая руки в карманы. – Я отведу тебя к Элспет. Ну или к тому, что от нее осталось.

Глава тринадцатая. Элспет

К тому моменту, когда они возвратились, я погрузилась в воспоминания так глубоко, что выбраться наружу казалось невозможной задачей. Магия, мое заражение, Карты Провидения, то, что сделал со мной Хаут Роуэн в последнюю мою ночь дома.

Монстр, спасший меня.

Я кричала, взывая к Кошмару, занявшему мое место. Я бежала вдоль пляжа, отчаянно ища выход, но лишь возвращалась туда, откуда начинала свой бег. Я бросалась в воду, но не могла уплыть от берега дальше чем на десяток шагов. Я кричала, пока не обессилела, и рыдала, пока слезы не иссякли.

– Я вспомнила, Кошмар! – выкрикнула я в темноту. – Выпусти меня!

Но лишь тишина была мне ответом.

* * *

Дети приходили и уходили, когда им заблагорассудится, не оставляя ни следов на песке, ни ряби на воде. Со временем я запомнила их имена: Тилли и ее братья: Илик, Афтон, Фенли, Ленор. Старшего – того, с серыми глазами, – звали Беннет. Казалось, они не видели друг друга, даже если были друг от друга в паре шагов: ни разу никто из них не обменялся ни словом, ни взглядом. Однажды я видела, как один из мальчишек прошел сквозь другого.

Но со мной они говорили.

– Придешь посмотреть, что я построил? – сказал Ленор, потянув меня за рукав. Его ладонь скользнула по моей руке.

– Я... я...

Его лицо потускнело, он опустил свои желтые глаза долу.

– Ну, в другой раз.

– Я тренировался каждый день целых две недели, – заявил Фенли не то минуту, не то много часов спустя – чувство времени ускользало от меня здесь, – тетя Айрис сказала, что ты, может быть, придешь посмотреть, как я участвую в турнире в Рыночный день. – Мне было ясно, что, хотя он и говорит это, он сам в это не верит. Он опустил глаза, как Ленор: – Хотя, конечно, у тебя много дел...

– Вовсе нет! – крикнула я ему вслед, но он уже исчез под водой.

Илик и Афтон, как я поняла, были близнецами. У меня от этого нутро сжималось: они напоминали мне моих сестер, разве что в отличие от Наи и Димии, они не болтали на своем тайном, только им одним понятном, языке. Они вообще не разговаривали друг с другом. Время от времени их лица сливались, словно два мальчика становились единым целым.

– Я хочу Карту Золотого Яйца, – говорил Илик – или это был Афтон? – Беннет получил от тебя в дар Карту Провидения – я тоже хочу одну.

– У меня нет Карт, чтобы подарить вам. – Я протянула им пустые руки, но они лишь нахмурились.

– Ты просто бережешь их для себя, – закричали они.

– Я не...

– Ненавижу тебя!

Я зажала уши руками и зажмурилась. Когда я открыла глаза, близнецы исчезли.

* * *

Из безвременья проросло отчаяние. На длинном пустом побережье было совершенно нечего делать, кроме как думать – и вспоминать. И самые теплые мои воспоминания в этом месте обретали горечь, и ненасытные мысли поглощали меня без остатка: наверняка моя семья уже была убита за то, что скрывала мое заражение, и даже малыши Олдрич и Лин не избежали гнева короля – все они были мертвы.

По моей вине.

И семейство Ю – я разрушила их надежды на исцеление Эмори. Им нужна была кровь Ориса Уиллоу, чтобы объединить Колоду, но я убила его.

Эти мысли гнойным нарывом пульсировали в моем разуме, пока наконец не заполнили его до краев.

Но даже тогда в мертвенном холоде моего отчаяния теплился огонек надежды: нежность рук моей тети, когда она расчесывала мне волосы; рука Айони в моей руке и стук наших каблуков по булыжной мостовой в Рыночный день; крепкие объятия Рэйвина Ю, которые, казалось, заслоняли собой весь Бландер.

Черная шерсть моего платья пропиталась водой, когда я вошла в набегающие на берег волны. Беннет соткался прямо из воздуха и встал рядом со мной.

– Дети скучают по тебе, – сказал он, теребя в пальцах две Карты Провидения: Зеркало и Кошмар. – Особенно Тилли. Приходи к ужину. Хотя бы в этот раз.

Теперь я знала, что они говорят не со мной. Ни один из этих детей не говорил со мной. Этот пляж – эти черные пески забвения – принадлежали Королю-пастуху.

«Я знаю, что знаю. Секреты темны. Но долго еще я их буду хранить...»

Здесь – на темном берегу, где нет ни солнца, ни луны, где на рассвете не слышно крика плачущих горлиц, где совы не возвещают о наступлении сумерек, в этом месте, полном отчаяния, опустошения и безысходности, – здесь хранились его секреты.

И я была среди них.

– Я не могу оставаться с тобой здесь, в забытьи, – проговорила я, глядя прямо в серые глаза Беннета. – Я собираюсь выбраться отсюда.

Я шагнула в набегающие волны и поплыла, выбиваясь из сил. Крича и захлебываясь соленой водой, я брыкалась и молотила руками, пока мои мускулы не отказались служить мне.

Я ушла под воду – и погрузилась глубже во тьму.

Глава четырнадцатая. Рэйвин

Стражи, охраняющие двери Эмори, шагнули в тень. Рэйвин отпер темницу брата и задержался на пороге, сунув руку в карман. Он трижды коснулся Карты Кошмара, прежде чем успел осознать, что делает.

Соль забила ему нос. Он все давил и давил, не находя знакомого успокаивающего присутствия: как кожа, и огонь, и страницы прочитанной книги.

«Джеспир».

«Рэйвин?» – ее голос звучал испуганно и резко.

«Две Ольхи, Джес. Мы уезжаем на рассвете».

«Что мне нужно сделать?» – спросила Джеспир после паузы.

Рука Рэйвина, которой он сжал щеколду на двери брата, дрогнула.

«Эмори...» – прошептал он.

«Я иду».

Соль покинула его – вместе с присутствием разума Джеспир – после третьего прикосновения к Карте. Рэйвин глубоко вздохнул и отворил дверь.

Эмори лежал на скамье в углу тесной комнатушки, укутавшись в одеяло до самого подбородка, закрыв глаза, – он казался спящим. Но напряжение в плечах и морщины, бороздившие лицо, говорили, что он далек от покоя, – он дрожал, губы у него посерели.

Рэйвин подошел к шкафу и распахнул его в поисках самого теплого плаща.

– Что ты делаешь? – спросил Эмори неровным срывающимся голосом.

– Пора, Эм, – Рэйвин бросил брату на колени шерстяной плащ, – мы уходим. Сейчас.

– Почему? – Эмори попытался сесть.

– Все готово.

– Что готово?

– Где твоя обувь?

Эмори махнул рукой в конец скамьи. Рэйвин присел у изножья и, чувствуя на себе пристальный взгляд брата, ловко натянул ботинки ему на ноги прямо поверх толстых носков.

– Что готово? – повторил мальчик.

– Я отвезу тебя домой. – Рэйвин туго затянул шнурки, хотя и был уверен, что брат слишком слаб, чтобы ходить самому. Эмори хрипло вдохнул, и этот вдох сотряс его хрупкое тело.

– Дядя...

– Король осведомлен, – отрезал Рэйвин. Прозвучало резче, чем ему хотелось. Он тяжело вздохнул и поднял взгляд на брата – смотреть на него было больно. Больнее, чем Рэйвин мог представить.

Эмори, который цвел как весенний сад, теперь увядал, промерзший до костей из-за холода и агрессивного вырождения. Мальчик, еще недавно бывший высоким, сутулился, словно его позвоночник, который бугрился теперь под кожей, выступая из спины, весил больше, чем все его тело. Его смуглая кожа побледнела, щеки ввалились, кончики пальцев посинели, а его глаза – его блестящие серые глаза – были затуманены и тусклы, и лишь зловещее предзнаменование грядущего светилось на самом дне его зрачков.

Он вырождался быстрее, чем ожидал Рэйвин. И если вырождение Рэйвина было в невозможности использования Карт, вырождение Элспет – в укреплении чудовища в ее разуме, вырождение Эмори просто... убивало его.

– Все наладится, Эм, – сказал Рэйвин, обняв брата за плечи. – Обещаю.

Рубашка Эмори соскользнула с плеча, и ладонь Рэйвина скользнула по коже брата – в тот же миг глаза Эмори остекленели. Дрожь охватила его тело, губы сжались в тонкую линию, он потянулся, схватил Рэйвина за руку – и его глаза закатились.

Рэйвин отшатнулся, осознав, что натворил: он прикоснулся к брату. Он попытался было вырваться из хватки, но Эмори сжал его руку, словно тисками, впиваясь ногтями в кожу.

– У черной птицы три головы, – голос Эмори звучал сдавленно, словно на шее у него затянулась невидимая удавка. – Разбойник, дестриэр – и еще одна: по возрасту, по праву рождения. Скажи мне, Рэйвин Ю, после долгой прогулки по моему лесу: ты наконец знаешь свое имя?

Рэйвин вырвал руку из хватки брата – и сразу же магия Эмори покинула его разум. Он посмотрел на Рэйвина стеклянными слезящимися глазами.

– Что произошло? – спросил он, и Рэйвину потребовалось призвать на помощь все годы практики, чтобы сохранить невозмутимость на своем лице.

– Ничего, Эмори.

– Я... я что-то сказал?

Магия Эмори никогда не была даром. Семью это тревожило, незнакомцев – пугало. Единственное прикосновение – и мальчик мог прочесть сокровенные мысли человека: его страхи, его желания, его тайны, его будущее. Без разницы, как глубоко они были спрятаны, – не было ничего, что Эмори не смог бы увидеть. И эта магия забирала у него жизнь – всю, что еще оставалась.

Рэйвин подхватил брата под ребра и поднял со скамьи, стараясь не касаться кожи. Сделать это оказалось слишком легко. Эмори опустил голову, прикрыл глаза, его голос звучал хриплым шепотом:

– Я забыл... Куда мы идем?

Рэйвин стиснул зубы и пинком распахнул дверь тюрьмы своего брата. Если бы лампа на столе горела – он разбил бы ее об пол, чтобы предать это место огню.

– Домой, Эмори. Я забираю тебя домой.

Мальчик весил совсем немного, но лестница была длинной. К тому времени, когда они встретили Джеспир в восточном коридоре, Рэйвин запыхался и вспотел.

Эмори спал. Джеспир взяла его на руки и ахнула:

– Он же легче перышка.

Рэйвин отвернулся: не рискнул дольше смотреть на слезы сестры, чтобы не расплакаться самому.

– Отвези его в замок Ю. Сейчас. Я догоню вас.

Джеспир не стала задерживаться: она повернула на запад и проскользнула в дверь для прислуги. Рэйвин вслушивался в ее тяжелые шаги, пока они не стихли, а потом вздохнул и поправил плащ. Он не оглядывался на лестницу, ведущую в комнату Эмори: ни она, ни любая другая часть королевского замка не заслуживали ни единого слова.

И все же Рэйвин не пожалел проклятий на прощание.

Глава пятнадцатая. Элм

Тени, кажущиеся такими высокими в этот колдовской предрассветный час, заплясали по коридору, чтобы рассеяться через мгновение. Элм потер глаза и проморгался: ему было необходимо поспать. Он открыл было рот, чтобы спросить Айони, помогает ли Дева не чувствовать усталости, но в коридоре послышались шаги, и Айони толкнула его в дверной проем. Железная дверная ручка воткнулась ему в ребра.

– Это больно вообще-то, – резко выдохнул Элм, мгновенно вскипев.

Эхо шагов стихало. Кто бы это ни был: целитель, стражник, слуга, – его путь лежал в другую сторону. Айони замерла в ожидании. Свет факела высветил ее переносицу, изгиб пухлых губ, мягкую линию шеи и тень в ямочке между ключиц.

Элм отвел взгляд.

Только когда шаги стихли окончательно, Айони обратила на него внимание.

– Прости, я и забыла, что ты очень хрупкий.

– Да, я такой. Мне следовало бы лечь в постель и дать отдых своему хрупкому телу. – Он помахал своими разбитыми кулаками перед ее лицом. – Не у всех из нас есть Карта Девы, чтобы довести наши бренные тела до совершенства. – Он взглянул на ее руки: – Тот порез... Было больно?

– Да. – Айони снова закрылась от него. – Деве нужно некоторое время, чтобы исцелить меня. Но когда она делает это, становится хорошо, просто отлично, и никакой боли.

– Звучит здорово.

– Заведи себе Деву, раз так хочется. – Она выскользнула за дверь, бесшумно ступая по коридору. – Ты же Роуэн, разве ты не получаешь все, что душе угодно?

– Очевидно, нет, ведь предел моих мечтаний сейчас – как следует выспаться.

– Отправиться в подземелья было твоей идеей.

– И блестящей, учитывая, что Элспет так удачно умеет различать Карты Провидения по цветам – даже на расстоянии.

– Умеет? – Айони резко остановилась.

– Умеет. – Элм поковырял ноготь. – Довольно удобно. Особенно для тебя.

– С чего бы?

– Ты просила свободу действий в пределах замка, – он бросил на нее многозначительный взгляд, – и при этом ни разу не обмолвилась, где именно в замке спрятана твоя Карта Девы. Что привело меня к интересному выводу. – Он склонил голову набок. – Ты не знаешь, где твоя Карта, верно, Хоторн?

Айони перевела дух, а затем продолжила свой путь по коридору.

– Как, должно быть, утомительно: хотеть, чтобы все знали, какой ты умный, принц.

Элм в два прыжка догнал ее.

– Но ты все еще используешь магию Девы. Если бы кто-то другой прикоснулся к Карте, ваша связь была бы разрушена. – Он наклонился к Айони, и в его голосе явственно звучало удовлетворение: – Что означает: ты сама ее спрятала, и спрятала неудачно.

Айони нахмурилась. Она не смотрела на него, но не так, как она не смотрела обычно – слишком безразлично, чтобы переживать, – на этот раз она, казалось, избегала его взгляда.

– Что случилось? Слишком бурно отпраздновала Равноденствие? Сунула свою Деву в цветочный горшок и утанцевала прочь?

– Вроде того.

– В этом нет ничего постыдного, – усмехнулся Элм. – Видят духи, я не проводил Равноденствие трезвым уже... – он пошевелил пальцами, подсчитывая, – несколько лет.

Айони смотрела прямо перед собой.

– Просто отведи меня в подземелье – и сможешь снова стать сварливым своенравным принцем, которым ты рожден быть. Деревья знают, я буду счастлива избавиться от твоего общества.

Элм шагал следом за ней по коридору к лестнице. Не было нужды подсказывать ей повороты, им просто нужно было спуститься.

– Так меня называют в народе? Своенравным?

– Я слышала, слово «придурок» больше в ходу.

– Разумеется.

– Говорят, ты слишком ценишь свою свободу, – Айони пожала плечами, – говорят, ты неуправляемый, никудышный принц. Виртуозно владеешь Косой – но жалкий дестриэр. По крайней мере, так говорят мужчины.

Никудышный. Элм проглотил это слово и изобразил на лице ленивую ухмылку.

– А что говорят женщины?

– Ничего примечательного. – Айони решительно уставилась на лестницу.

– Думается мне, в их голосах звучит куда меньше разочарования.

– Возможно. – Краска залила ее щеки и шею.

Ухмылка Элма сменилась улыбкой. Он провел пальцем по румянцу на ее щеке – разумеется, исключительно в научных целях, решил он. Это было похоже на игру в открытия: наблюдать за сменой выражений на ее лице, за тем, какие эмоции Дева позволяет ей проявить, подмечать, чем они были вызваны.

Элм любил игры. Он любил играть, жульничать, побеждать, а больше всего он любил оценивать своего противника, отыскивать его недостатки.

Вот только сейчас он не был уверен, кто именно был его противником: Айони Хоторн или Карта Девы.

Он ускорил шаг, подстраиваясь под шаги Айони, пока они поднимались по восточной лестнице.

– И что ты думаешь об этом, Хоторн? О моей репутации среди женщин?

– Я о ней не думаю.

Он рассмеялся низким рокочущим смехом, и Айони обернулась на этот звук, сузив глаза.

– Ты говорил, у тебя не было времени на женщин.

– Когда это?

– В твоих покоях. Когда я одевалась.

В тот момент его вниманием владели совсем другие вещи.

– Раньше у меня было время. – Элм прочистил горло. – Потом его не стало.

– Казалось бы, у принца, которому не быть королем, да еще и неудавшегося дестриэра, должно быть в распоряжении все время мира. Только вот незадача: когда бы я на тебя ни взглянула, у тебя такой вид, словно тебе некогда дух перевести. В связи с чем возникает вопрос... – в тусклом свете ее глаза казались черными, – чем, принц Ринэлм, вы занимаете все свое время?

«Подрабатываю разбойником, краду Карты Провидения, чтобы собрать Колоду без ведома короля, использую Косу, пока кровь носом не пойдет, переживаю за Эмори, спорю с Рэйвином, препираюсь с невестой моего брата, спускаясь в подземелье, чтобы увидеть чудовище...»

– Тебе лучше знать: сегодня ты заняла все мое время. – Элм склонился, прижимаясь губами к уху Айони, чтобы проверить, вернется ли румянец на ее щеки. – И, должен признаться, это было... интересно.

– Не надо. – Айони с каменным лицом отстранилась.

Вот оно, снова: даже в тусклом свете лестницы было видно, как порозовели ее щеки.

– Чего не надо?

– Делать вид, что обольщаешь меня.

– Кто тут делает вид?

Айони покачала головой: быстрый бесстрастный отказ.

– Почему, Айони Хоторн? – Элм прикусил нижнюю губу. – Только не говори мне, что мои попытки обольщения заставляют тебя что-то чувствовать.

– Они и не заставляют. – Ее лицо оставалось совершенно нечитаемым, недоступным. – Я больше не чувствую ничего.

* * *

Лестница, ведущая в подземелья, всегда была смертельно опасной, сейчас же, когда осень сковала морозцем поля Бландера, по скользким обледенелым ступенькам было почти невозможно передвигаться без риска для жизни. Дважды Элму приходилось прижиматься к стене. Когда Айони поскользнулась и врезалась в него, ее пальцы вцепились ему в живот, как кошачьи когти. Элм обнял ее за плечи, поддерживая.

– Как далеко вниз она ведет? – пробормотала она ему в грудь. Он чуть крепче сжал ее в объятии.

– Далеко.

К тому времени, как они спустились к подножию, Элм совсем одеревенел. Да и Айони было не лучше, судя по напряженным плечам и сжатому в линию рту. Вздохнув, она отпустила его и шагнула вперед. Только тогда Элм с горечью осознал, что забыл ключи от подземелья.

Впрочем, это не имело значения: дверь уже была открыта.

Перед ними приветственно распахнулась гигантская темная пасть, из глубин которой дул пронизывающий ветер.

– Где держат моих отца и дядю?

– На южной стороне. Твоя кузина – на северной.

Айони выпрямила спину, будто пытаясь заставить себя подавить дрожь, пробежавшую по спине. Она шагнула в подземелье, и темнота поглотила ее.

Элм, застонав, поспешил следом, схватил ее за плечо и развернул к первому из многочисленных коридоров, уходящих на север.

Они молча шагали вдоль пустующих камер.

Элма бил озноб: этот кошмарный замок, который он ненавидел до последнего кусочка извести, камня, дерева и железа. Он смотрел вперед, как всегда делал Рэйвин, твердо решив не заглядывать в камеры, зная, что они пусты, – и что они не всегда были пустыми.

Он не осознавал, что Айони заговорила, пока она не коснулась его плеча.

– Деревья... – Он подпрыгнул и выругался от неожиданности. – Что?

– Волнуешься?

– Просто замерз.

– Я-то думала, ты не возражаешь против холода, после того как ты нас всех заморозил в тронном зале.

– В чем дело, Хоторн? Расстроена, что я прекратил насилие?

Айони проигнорировала колкость.

– Прекращение насилия – вовсе не то, что пристало Роуэну, не так ли?

Элм не стал утруждать себя попытками скрыть раздражение от того, что его сравнили с отцом и братом.

– Я стараюсь не пользоваться Косой для насилия.

– Почему нет?

– Чтобы ужасно их разочаровать.

Айони, которая, казалось, обычно уделяла ему только половину своего внимания, сейчас наблюдала за ним, изучая его лицо так же внимательно, как недавно изучала его в своей темнице – словно пытаясь отыскать что-то, что никак не могла найти.

Звук, напоминающий щелканье зубов, раздался в конце коридора, и Элм резко остановился, схватив Айони за руку, чтобы не пустить ее дальше. Впереди была последняя камера – камера Элспет Спиндл.

Ну, или того, что раньше было Элспет Спиндл.

– Послушай, – сказал Элм, – я должен предупредить... – Звук с низкими нотками вкрадчивого смеха эхом пронесся по коридору. Элм сглотнул. – Твоя кузина... уже не та, что прежде.

Айони ничего не ответила, лишь нахмурила брови и отстранилась от Элма, шагнув к камере.

– Из-за Хаута.

– В этот раз он ни при чем.

Когда Айони подошла к железным прутьям, Элм встал за ее спиной – достаточно близко, чтобы в случае чего оттащить ее прочь. Света было достаточно, чтобы увидеть, как шевельнулась тень, а потом Король-пастух возник прямо перед ними, обхватив пальцами железные прутья. Его желтые глаза были широко раскрыты, а челюсти выстукивали леденящий душу ритм: щелк, щелк, щелк.

Элспет. Король-пастух. Кошмар.

Он не дрожал, словно его не касался пронизывающий холод камеры. Он сутулился, и черные волосы занавесом прятали его лицо. Он дернул подбородком и поднял глаза, встречаясь взглядом с Айони.

На мгновение подземелье утонуло в тишине.

Айони уставилась на то, что некогда было ее кузиной. Они выглядели подобно зеркальному отражению друг друга – только одну из них словно окунули в чернила.

– Элспет? – голос Айони дрожал.

– Милая Айони.

Айони протянула руку сквозь прутья решетки, и Элм напрягся.

– Не надо, – предупредил он, но она не послушалась.

Ее пальцы коснулись кожи того, что когда-то было щекой Элспет, и у нее перехватило дыхание. По лицу Короля-пастуха скользнула улыбка.

– Ты наконец-то видишь меня, златовласка?

Впервые с момента их встречи в доме Хоторнов Элм увидел яркие эмоции на лице Айони: она посерела, ее глаза расширились, а губы сжались в тонкую линию. Она дрожащими пальцами водила по щеке Короля-пастуха, и, когда она заговорила, ее голос был таким тонким, что едва не срывался:

– Ты не Элспет.

Улыбка Короля-пастуха стала шире.

– Но я и не незнакомец. Я был тенью на самом краешке твоего зрения. Я шепотом напевал неизвестные тебе песни. Собаки выли, предупреждая тебя о незваном госте, лошади шарахались в стороны, а птицы стихали – но твои родители не замечали знаков. А ты, златовласка, слишком боялась, чтобы вглядеться. – Он скользнул взглядом по ее лицу. – Но теперь ты не боишься, ведь так?

Айони прижалась к решетке.

– Ты... Элспет хранила от меня так много секретов.

– Она была осторожна, мудра и добра. – Король-пастух протянул руку, взял ее за подбородок грязной окровавленной рукой, провел большим пальцем по щеке. – Ты да я – вот и все, что от нее осталось.

– Кто ты?

– Расплата Бландера. – Ухмылка Короля-пастуха была страшнее оскала. – Я – корень и древо. Я – равновесие.

Айони быстро потянулась к нему и обхватила пальцами его запястье.

– Я хочу поговорить с Элспет.

– Ты не можешь забрать ее. Она со мной, и я даровал ей покой.

– Мне все равно. Верни ее мне.

Король-пастух прикусил губу. На мгновение Элму показалось, что он сейчас вцепится в мягкую безупречную щеку Айони – но вот его хватка ослабла, а брови разгладились.

– Она будет свободна – однако не раньше, чем я завершу свое дело, – его глаза метнулись к Элму, – и расплачусь по давним долгам.

Он впервые посмотрел прямо на Элма, и его странные глаза были такими пронзительными, такими чудовищными, такими знающими.

– Элм, – пробормотал Король-пастух, – рад вновь тебя видеть.

Элм. Не Ринэлм – и не принц, как называли его прочие незнакомцы. Элм – будто этот человек – это существо – был старым знакомцем. И, разумеется, он им был: за каждым разговором Элма с Элспет Спиндл, за каждой изменой, совершенной ей вместе с ним, за каждым секретом, ставшим известным ей, – он прятался в ее разуме, прямо перед ее глазами, выжидая, подслушивая, запоминая.

Элм вдруг почувствовал дурноту.

– Ты побледнел, принц.

– Непросто было прибирать за тобой.

– Да. Твой кузен намекал на это.

Рэйвин ничего не говорил о своем визите в подземелья. Он вообще ничего не рассказал о Короле-пастухе кроме того, что раскопал его могилу. Элм отмахнулся от колкости, его взгляд метнулся к Айони.

– Она кое-что потеряла: Карту Девы. Где-то здесь, в замке, ты можешь ее найти?

Взгляд Айони метался между ними. Король-пастух шагнул ближе, и его голос скользнул сквозь железные прутья.

– Тебе в самом деле нужно ее вернуть, дорогая? – прошептал он. – Разве не лучше оставить все так, как есть? Уберечь твое тело от вреда, защитить твое мягкое чувствительное сердечко? – Айони сузила глаза, но Король-пастух продолжал говорить: – Элспет завидовала ему – твоему сердцу. Легкости твоего смеха, беспечной искренности каждого твоего жеста. Но я знал: ты была добра, но никогда не была осторожна. Вот почему ты глазом не моргнула, когда отец на Равноденствие поймал тебя в клетку, словно канарейку, и оставил в этой холодной темной пещере. – Он равнодушно пригладил ее волосы пальцем. – Единственная причина, по которой ты не впала в отчаяние, оказавшись прикованной к Роуэнам, заключается в том, что Карта Девы уберегла тебя от этого чувства.

Айони молчала долго.

– Может, я и не испытываю отчаяния, – наконец проговорила она, – но я все равно потеряна. Я растворилась в Деве так же, как Элспет растворилась в тебе. И я хочу освободиться.

Ее слова пронзили Элма насквозь и впились в самое сердце. Улыбка Короля-пастуха угасла.

– Не в моих силах освободить тебя.

– Но в твоих силах отыскать Карты Провидения по цвету, – вмешался Элм.

– Один из моих многочисленных даров. – Король-пастух склонил голову набок, словно хищная птица.

– Мой отец хранит Карту Девы в своем тайнике вместе со всей Колодой. Есть ли другие в замке?

Король-пастух прикрыл глаза и долго молчал, а затем рассмеялся: ужасный язвительный звук эхом прокатился по коридору.

– Да, милый мальчик, в Стоуне три Девы.

– Где они?

– Этого я сказать не могу. – Он отступил в тень. – Замок огромен, розовые Карты рассыпаны по нему. Ты и моя златовласка должны сами отыскать Дев.

– Скажи мне, где искать. – Айони сжала кулаки. – Помоги мне.

Но чудовище уже исчезло, спрятавшись в тенях.

Айони закричала сквозь сомкнутые губы и метнулась прочь от камеры по коридору. Элм следовал за ней, отставая на шаг.

– Я с нетерпением жду новой встречи, принц! – крикнул им вслед Король-пастух. – У меня есть на тебя планы.

Элм обернулся, но он исчез, и его прощание отозвалось тем же зловещим звуком, что и приветствие: щелк, щелк, щелк.

Обратный путь казался еще холоднее.

Когда они дошли до дверей в подземелье, Элм схватил Айони за руку. Гнев, который она показала у камеры Короля-пастуха, теперь ушел, и ничто не отражалось на ее спокойном лице.

– Для тебя это важно? – пробормотал Элм. – Вернуть твою Карту?

Казалось, она едва слышала его.

– Если ты думаешь, что все дело в красоте и я против того, что сделала со мной Дева, – ты ошибаешься. Если бы только я была способна почувствовать, что это такое – нравиться кому-то, я бы сказала тебе, что мне нравится быть красивой. Мне нравится, что магия лечит меня и избавляет от боли. Но мне нравилось, кем я была и как я выглядела до того, как Дева преобразила меня. То, что я хочу вернуть себе, принц, – это возможность выбирать.

Все, на что Элм был способен, – смотреть на нее. Она вздохнула.

– Иди в постель, возвращайся к тому, на что ты обычно тратишь свое время. Я не хочу твоей помощи.

– Но ты в ней нуждаешься, учитывая количество замков в этом замке – и то, что ключи от них есть только у меня. – Он почесал в затылке. – Вообще-то ключи у Рэйвина, но технически они мои...

– Если это из-за того, что случилось на лесной дороге, – твой долг уплачен.

– Не из-за того.

– Тогда что?

Элм закусил щеку изнутри.

– Я вел себя как придурок с Элспет. Рэйвин влюбился в нее, и я... – Он опустил глаза и скривил губы в насмешливой ухмылке. – Скажем так, я никогда не испытывал подобного. Я был слишком озабочен тем, что теряю его, чтобы заметить, что Элспет теряет себя, – пока не стало слишком поздно.

Он наконец взглянул на Айони.

– Я пытаюсь стать лучше. Если ты исчезаешь, как Элспет, даже не имея возможности самой выбрать эту участь, я хочу помочь тебе.

Ее лицо ничего не выражало, и Элм был ошарашен, когда она приподнялась на цыпочки, чтобы встретиться с ним взглядом. Она подцепила пальцем его подбородок, и, несмотря на всю ее холодность, это прикосновение согрело его.

– Почему? – спросила она. – Почему ты пытаешься стать лучше?

– Потому что я должен, – выпалил он. – Мне все равно, что обо мне болтают при дворе, даже если они говорят, что я никудышный принц и жалкий дестриэр. – Он наклонился ближе. – Но что я действительно хочу услышать – и чтобы это было сказано громко, так, чтобы услышали все, – так это что я ни в чем не похож на Хаута.

Глава шестнадцатая. Рэйвин

Вжимаясь в промерзшую кладку стены, замерзая в тисках магии Карты Зеркала, Рэйвин наблюдал, как Элм и Айони растворяются во тьме подземелья. От него не ускользнуло ни напряжение, сковавшее плечи кузена, ни то, как Элм следовал за Айони: беспокоящийся, внимательный. Это было не просто равновесие, Элм был... связан с ней.

Во тьме подземелий, без бдительного ока стражи, его лицо было подобно раскрытой книге, и то, что маячило смутным подозрением на самом краю разума Рэйвина перед началом дознания, теперь ударило его словно пыльным мешком: Элм и Айони.

«Дух и деревья».

Смех Кошмара едкой струйкой дыма возносился под каменные своды его темницы.

«Не одобряешь, капитан?»

«Если король решит казнить ее – это убьет его».

«Отчего-то мне кажется, что он думает то же о тебе и об этом теле, которое я сейчас занимаю».

Рэйвин вытащил Зеркало из кармана и оборвал действие его магии: он хотел, чтобы Кошмар видел ненависть в его глазах.

«У нее есть имя, паразит. Назови его – или вообще не говори о ней».

Кошмар поймал его пылающий гневом взгляд своим – оценивающим. Рэйвин отступил на шаг.

«Что до Элма – ты его не получишь. Он остается здесь».

«Что заставило тебя думать, будто я желаю ему зла?»

«Он Роуэн, – Рэйвин усмехнулся. – Потомок того, кто украл твой трон и погубил твою семью. У тебя было пять сотен лет, чтобы спланировать месть. – Он взглянул на руки Кошмара, на запекшуюся под его ногтями кровь, и почувствовал, как скрутило желудок. – Уверен, ты жаждешь его смерти».

«У меня было достаточно времени, чтобы навредить ему, – но я не стал. Принц почувствовал меня, увидел мои странные глаза и отступил. Он гораздо лучше тебя, капитан, понимает, что этот мир полон чудовищ. Я не стану вонзать когти в Роуэна, который и без того уже сломлен».

Увидев, что напряжение так и не покинуло Рэйвина, заставляя его по-прежнему крепко сжимать челюсти, Кошмар оскалился.

«Над рябиной и тисом возвышается вяз: часовым на границе – в ожиданьи погряз. В тишине, под охраной, но открыт всем ветрам, он о принце – и шрамах – здесь поведает нам. – Его голос, звучавший в разуме Рэйвина, вдруг смягчился: – Успокоиться можешь: вяза я не коснусь, мои хищные когти не прервут его путь. Если пнешь ты щенка – отрастит он клыки, чтобы кости разгрызть даже те, что крепки. Я не трону его ни сейчас, ни потом: он мне будет полезен, когда я верну трон».

* * *

Переговорив с королем, Рэйвин отправил три записки.

Первая предназначалась Горсу – дестриэру, которого король назначил на роль сопровождающего в их путешествии за Картой Двух Ольх. Учитывая, как быстро его дядя определился со своим выбором, Рэйвин не питал иллюзий относительно причин, по которым был выбран именно Горс: вряд ли он мог быть хоть сколько-нибудь полезен, зато почти наверняка был соглядатаем, получившим приказ присматривать за Рэйвином и доложить о его действиях сразу же по возвращении в Стоун.

Что ж, удачи ему в этом деле.

Во второй записке, предназначенной Филику Уиллоу, Рэйвин написал: «Замковые ключи в погребе. Проследи, чтобы Эрик Спиндл и Тирн Хоторн не замерзли насмерть».

А в третьей, адресованной Элму, Рэйвин неуверенным прыгающим почерком вывел одну-единственную строчку: «Скоро увидимся».

* * *

Рассвет неумолимо надвигался. Напряжение, скопившееся в глазах, напомнило Рэйвину, что он бодрствует уже слишком долго. То, что лишь день минул с тех пор, как он откопал меч Короля-пастуха, казалось жестокой шуткой – по его ощущениям это было неделю назад, не меньше.

Он провел Кошмара через дверь с вырезанным над ней оленем, вниз по лестнице – в погреб, чтобы он сменил разодранное платье Элспет на что-то другое, и подождал снаружи, пока тот переодевался. Где-то наверху пять раз прозвонил замковый колокол.

Когда Кошмар наконец вышел из погреба, поправляя на себе черную одежду, которую здесь припрятала Джеспир, он выглядел совсем как Элспет, когда они нарядили ее разбойником, чтобы украсть у Уэйленда Пайна Карту Железных Ворот.

Рэйвин почувствовал, как сжалось горло.

– Кто присоединится к нам в нашем благородном деле? – протянул Кошмар.

– Джеспир и еще один дестриэр – Горс. Но вначале мы отправимся в замок Ю: я должен убедиться, что Эмори в безопасности. – Рэйвин покрутил шеей, хрустя позвонками. – Еще подумываю пригласить братьев Айви составить нам компанию.

Знающая глумливая улыбка, в которой так часто кривились губы Кошмара, исчезла.

– Хорошо. Нам пригодится хотя бы один запасной.

– Что ты имеешь в виду?

– Этот дестриэр – Горс, – Кошмар проигнорировал заданный вопрос, – ему можно доверять?

– Нет. Король велел ему присоединиться – пусть его сожрет Владычица Леса, мне плевать.

– Осторожнее, капитан. – От Кошмара не ускользнули кислые нотки, проскользнувшие в голосе Рэйвина при слове «король». – Твой каменный панцирь истончается.

Он протиснулся мимо Рэйвина, и тот схватил его за руку: Кошмар заплел свои – Элспет – волосы в короткую косу. Рэйвин провел по косице пальцами и моргнул: раз, другой, третий.

– Ты подрезал ей волосы?

– Они были перепачканы кровью. – Кошмар вырвался из его хватки.

Рэйвин заглянул в открытую дверь погреба: на старом деревянном столе лежали ножницы, на полу валялись темные локоны. Что бы ни мелькнуло на его лице, Кошмар остановился. Чудовище, прищурившись, оглядело его, особое внимание уделив его рукам: напряженным, сжатым.

– Они отрастут, – медленно произнес он.

Рэйвин молча двинулся вперед. Проходя мимо гобелена с изображением Черной Лошади, он резким движением сорвал его со стены, запорошив плечи известью, и швырнул под ноги – железный прут с громким звоном ударился о камень пола. Если бы только он знал, как вырвать из Элспет Короля-пастуха и швырнуть его на пол – он сделал бы это.

* * *

Дестриэры ждали его у ворот замка. Они принялись переминаться с ноги на ногу, подобно нервным лошадям при виде Кошмара. Горс стоял в стороне, скрестив руки на груди, и вовсе не выглядел взволнованным тем, что его избрали для этого путешествия.

– Я покидаю замок по приказу Короля, – сказал Рэйвин, и его голос эхом отразился от стен. Он сцепил руки за спиной и заглянул в глаза каждому дестриэру. – Несите свой дозор, не забывайте про тренировки. Поступайте так, как поступали бы, останься я с вами.

– Кому мы подчиняемся в ваше отсутствие, капитан? – спросил один из дестриэров, выступив вперед.

– Тому Роуэну – Элму или королю, – который сочтет нужным снизойти до вас.

Дестриэры переглянулись. Линден, чьи шрамы, бороздящие шею, отчетливо выделялись в лучах утреннего солнца, заговорил:

– Принц Ринэлм не поедет с вами?

– Нет, – Рэйвин тяжело вздохнул. – Я вернусь так скоро, как только смогу. Будьте осторожны, дестриэры. Будьте мудры.

– Будьте добры, – глумливо пропел Кошмар из-за его спины.

Они покинули замок верхом. Кошмар выбрал в конюшнях вороного жеребца, и, стоило ему взобраться в седло, жеребец, затрепетав ноздрями и дернув шкурой, встал на дыбы – но Кошмар удержался в седле.

Они миновали внутренний двор и подъемный мост – сначала Горс, за ним Кошмар. Замыкал их маленький отряд Рэйвина, который позволил себе последний раз оглянуться на Стоун.

Во дворе было немноголюдно, никто не смотрел им вслед. Никто, кроме двух высоких мужчин: один из них был в золотистом плаще, развевающемся на ветру, а на другом была простая черная туника. Король и – у Рэйвина сердце в пятки ушло – Элм.

Кошмар замедлил шаг. Он оглянулся на Элма, и его голос расплылся вокруг, как елей, и мед, и яд:

– Ни рябина, ни тис – где-то меж, посреди. По зиме древо бледно – красок в нем не найти. Черный цвет спрячет кровь, что отметит его. Он – принц тьмы. Он один. Больше нет никого.

Глава семнадцатая. Элспет

В воде, на границе между явью и сном, я плыла сквозь воспоминания, которые принадлежали не мне.

Я была мальчиком в богатых тканых одеждах. Я была в лесу, и я была там не одна: мы пробирались сквозь заросли и деревья, не зная пути, наши голоса доносились до самых верхушек деревьев, и каждый молил о чем-то своем.

– Даруй мне здоровье, Владычица!

– Благослови меня добрым урожаем!

– Я возьму себе имя Лиственницы – Ларч, – чтобы получить твое благословение, великая Владычица Леса!

Соль щекотала мне нос. Я нашла сучковатое дерево в стороне от толпы, положила на него руку – и руку тут же пронзило болью. Я опустила взгляд и увидела, что вены стали черны, словно не кровь бежала по ним, а чернила. Я закрыла глаза, проникаясь магией, разлитой вокруг – и во мне. Мои уши переполнились сотнями голосов, и то был не людской хор: то был хор, полный диссонанса – но и гармонии, – что говорил стихами. Это была моя магия, мой дар – слышать его.

Я родился с лихорадкой.

Я всегда мог говорить с деревьями.

«Твое дерево хитро, – говорили они, – и неведома тень, не ломается – гнется, не настал его день. Королем станет Принц, он взойдет на престол. Так вернешься ли в лес, коль Бландер будет твой?»

– Я приду, – прошептал я.

«О каком благословении ты просишь, юный Таксус?»

– Я прошу Владычицу Леса помочь мне сделать Бландер королевством изобилия – и магии. Я молю, чтобы она дала то, что поможет мне приглядывать за землей – и людьми.

Дерево застонало под моей рукой, ветви пришли в движение – и указали на запад. Следующее дерево сделало то же, как и дерево, следующее за ним. Одно за другим они указывали мне на дом.

Добравшись до края луга, раскинувшегося за замком моего отца, я стал ждать. И вдруг прямо передо мной, рядом с деревцем, которое я посадил на свои седьмые именины, возникло нечто: камень, высокий и широкий, как стол, и на этом каменном столе лежал меч, сиявший в лучах полуденного солнца, словно маяк. Рукоять его была украшена искусной резьбой. Я присмотрелся внимательнее.

Там был изображен пастуший посох.

Глава восемнадцатая. Элм

Элм комкал в руке записку Рэйвина, провожая маленький отряд глазами. «Скоро увидимся».

– Твоих рук дело? – Он отбросил волосы с глаз и повернулся к отцу, старательно выдерживая дистанцию.

– Ты мой сын. – Взгляд короля был прикован к дороге, плащ развевался на прохладном осеннем ветру. – Твое место здесь.

– Раньше тебя не волновало, где я и чем занят.

– Раньше у меня не было на то причин. – Король бросил на него косой взгляд. – Мне доложили, что прошлой ночью ты отослал стражу от дверей Айони Хоторн и что вы беседовали о чем-то.

Элм сжал челюсти. Голос короля походил на гулкий лай одной из его гончих.

– Ее семья – гнусные стервятники, изменники.

– Тирн на дознании сказал правду. – Элм взвешивал каждое свое слово. – Убей ее – и люди станут болтать. Они прознают и о Хауте, и о том, кого ты уложил в его постель ради Карты Кошмара. И, быть может, двор присмотрится к тебе повнимательнее, отец. Быть может, они поймут, что для человека, так яро борющегося с поветрием, у тебя довольно любопытное окружение: Орис Уиллоу, Рэйвин – зараженные.

Неудовольствие глубокими морщинами проступило на лице короля.

– Что ты хочешь, чтобы я сделал? – В его горьком дыхании отчетливо слышался запах вина.

Начался дождь, и это заставило Элма поморщиться. Когда он заговорил, его голос был лишен эмоций:

– Держи Айони Хоторн поближе к себе. Она станет оправданием отсутствию Хаута, символом того, что все по-прежнему. Пока что.

Вдалеке прогремел раскат грома. Король снял корону со своей головы и принялся крутить ее в руках, разглядывая. Его руки, мозолистые и опухшие, огрубевшие от возраста и долгих лет занятий с мечом, бережно касались нагретого теплом тела металла.

– Когда я вижу твоего брата, меня пробирает до костей, – сказал он, и голос его был тих. – Несмотря на то что у него были Черная Лошадь и Коса, он сломался так просто. – Он поморщился от ветра, бьющего прямо в лицо. – Жизнь хрупка. Наша династия хрупка.

Никогда прежде Элм не говорил со своим отцом так: наедине, обмениваясь тихими словами, – и от этого разговора у него по коже бежали мурашки.

– Так вот почему Рэйвин уходит, а я должен остаться? Считаешь, он сильнее?

– Пораскинь мозгами, – огрызнулся король. – Мы можем притворяться, что все осталось как прежде – но это не так. Даже если Хаут очнется и вновь займет свое место у трона, его хребет не станет целым, и целители уверяют, что он никогда не сможет зачать ребенка. – Он взял Элма за плечо, впиваясь пальцами в ноющие от усталости мускулы. – Я обязан думать о Бландере и о пяти сотнях лет правления.

– И поэтому, – Элм заглянул в глаза отца, и слова комом встали ему поперек горла, – ты решил покопаться в своем дерьме и извлечь оттуда на свет второго принца.

– Рябиновый трон Бландера, – хватка короля стала крепче, – принадлежит Роуэнам. И под сенью священного древа нашего рода будет собрана Колода, рассеется туман и поветрие оставит наши земли. Когда я умру, меня похоронят рядом с моими отцом, дедом и их пращурами в рябиновой роще. – Его взгляд упал на корону, которую он все еще сжимал в своей руке. – И ты, Ринэлм, станешь тем, кто займет мое место.

Элм вырвался из отцовской хватки. Все его тело, казалось, кричало, отвергая слова отца: желчь бурлила, подкатывая к горлу, наполняя едкой горечью рот.

– Мне не нужен твой трон. Хаут еще может... он может...

– Нет, не может. – Король водрузил корону на свою голову. Он выглядел измученным, ветер и дождь смыли с него все притворство, оставив его истинное лицо: пьяное, скорбящее, старое.

И почему-то эта открывшаяся вдруг истина сделала только хуже. Элм ожидал гнева: его отец всегда был гневлив, требователен и резок. И эта ниоткуда взявшаяся покорность... Элм никогда не видел ее прежде, не мог вынести ее вида.

Он отстранился от короля.

– Куда ты уходишь?

– Навещу Джеспир.

– Она повезла Эмори в замок Ю этим утром.

Рэйвин, Джеспир, теперь и Эмори – покинули это место. Покинули его. Элм прикусил щеку изнутри и шагнул во двор, прямо под сыплющийся с неба град.

– Сегодня вечером я ожидаю увидеть тебя при дворе, – крик отца донесся до него сквозь ветер.

– Не увидишь.

– Ты поймешь, Ринэлм. Ты оставишь звание дестриэра и вместе с Айони Хоторн будешь делать вид, что все идет как прежде, пока я не буду готов объявить о твоем наследовании – и о ее казни.

* * *

Элм проспал весь день. Он мог бы повернуться на живот и проспать еще и всю ночь, но шум ужина, проходившего в большом зале, эхом прокатился вверх по лестнице, достигнув его покоев. Элм вздрогнул – и проснулся. Его сердце колотилось о ребра, на лбу и груди выступили крупные капли пота, его не покидало чувство, что он забыл что-то сделать – что-то важное, что-то, что сделать было необходимо.

Хоторн. Он сорвал с себя одеяла. Может, Рэйвин, Джеспир и Эмори и ушли, у Элма все еще была цель. Он не собирался сидеть сложа руки в ожидании мига, когда отец назовет его наследником – он дал обещание и собирался его сдержать: Карта Девы, которую необходимо было отыскать.

Он сбросил одежду и тщательно вымылся холодной водой, с дрожью представляя, что может случиться, если король попытается убить Айони до того, как они найдут ее Карту Девы. Умрет ли она или Дева исцелит ее даже после смертельного удара?

От этой мысли у него скрутило живот.

Он облачился в чистую черную тунику, покинул свои покои и поспешил спуститься вниз. Шум королевского двора, эхом разносившийся по коридорам, заставлял его скрежетать зубами. Он знал, что ждет его в большом зале: мужчины, излишне громко рассуждающие о магии, деньгах и Картах, крутящие собственные Карты в пальцах; матери, готовые подложить под него своих дочерей; его собственный отец, бормочущий что-то над кубком и оглядывающий придворных таким взглядом, словно все, что попадало в прицел его зеленых безжалостных глаз, – его собственность.

– Выглядишь так, словно собираешься броситься с лестницы, принц.

Услышав голос из-за спины, Элм сунул руку в карман и успел дважды коснуться бархата Карты прежде, чем сообразил, что к чему.

– Дух и деревья, Хоторн, ты должна прекратить это делать.

– Прости, – сказала Айони, наполовину укрытая тенью, голосом, в котором не было ни капли сожаления. – Я думала, ты меня слышал.

Ее волосы были собраны в тугой узел на затылке. Кто-то подарил ей новое платье: темная, серовато-голубая, цвета глубокой ледяной воды ткань собиралась на шее, скрепленная серой лентой прямо под подбородком, словно воротник. Это платье дурно сидело на ее ладной фигурке, искажая изгибы ее тела.

Из тени за спиной Айони бесшумно появились двое, и это не были те часовые, что стояли у дверей ее комнаты прошлой ночью: они были слишком высоки и широкоплечи для замковых стражей, да и не съеживались, в отличие от стражей замка, едва завидев Элма.

Дестриэры. Аллин Мосс^[8] и, к безграничному огорчению Элма, Ройс Линден.

– Господа, – поприветствовал их Элм, отвесив издевательский поклон. Они склонили головы в ответ. Мосс опустил глаза, Линден – нет. – Я вижу, вас перевели в королевское крыло, – Элм обратился к Айони, чтобы затем вновь перевести взгляд на дестриэров. – А вы...

– Охрана мисс Хоторн, – ответил Линден.

– Больше нет. Я прослежу за этим.

Дестриэры переглянулись, голос Линдена посуровел:

– Король желает, чтобы мы в оба глаза следили за ней на случай, если она попытается бежать.

– У меня есть два достаточно зорких глаза. – Элм вытащил из кармана свою Карту Косы в молчаливой угрозе. – Вы свободны, дестриэры. Приятного вечера.

Мосс поспешил прочь по коридору, Линден же неспешным шагом прошел мимо, пробормотав что-то вроде «проклятый мерзавец» – его глаза метались между Айони и Элмом.

Айони проводила их взглядом. Ее лицо ничего не выражало, но Элм все равно изучал его. Когда она поймала его взгляд, он растянул губы в ленивой улыбке и предложил ей руку.

– Должен предупредить, я ужасный собеседник для ужина.

– Что делает нас прекрасной парой. – Айони вцепилась в его рукав, и цветочный сладкий запах ее волос наполнил его ноздри.

Они молча направились к парадной лестнице. Герольд открыл было рот, чтобы объявить их появление, но Элм остановил его движением руки. Когда Элм вместе с Айони, которую все еще считали будущей королевой, спустились в зал, все разговоры стихли. Придворные, повернувшись в их сторону, встретили их улыбками и поклонами – Элм не ответил ни на один из них, как и Айони.

Элм окинул взглядом ее темное бесформенное платье.

– Оскорбили портного?

– Портного?

– Ваш наряд, – он скользнул взглядом по ее телу. – Это... это немного...

– Прошу, продолжайте, – голос Айони стал безжизненным. – Я живу и дышу ради того, чтобы услышать ваше мнение о моем платье, принц Ринэлм.

– Если это можно так назвать. – Элм дернул за ленточку, обвязанную вокруг ее шеи, невзначай коснувшись нежной кожи под челюстью. – Это худшая вещь из всех, что я когда-либо видел.

– Все мои наряды вернулись в дом семьи Хоторн, и ваш отец прислал это в мои покои.

– И двух слабейших своих дестриэров заодно, как я посмотрю.

Впереди, в большом зале, звучала музыка – кульминация джиги.

– Значит, твоя уловка на дознании увенчалась успехом.

– Отчасти. – Элм наклонился и прошептал ей на ухо: – Отец жаждет все держать под контролем. Включая тебя, – он скривился, – и, куда более успешно, меня. Мы должны сделать вид, будто ничего не произошло: молчать о твоей кузине, дяде или отце, и особенно – о Хауте.

Айони приподняла брови.

– Как же я смогу оправдать отсутствие моего нареченного?

– Хаут болен, но выздоравливает.

В большом зале было шумно, придворные были в изрядном подпитии: одни остались сидеть, в то время как другие, разбившись на группы, раскачивались в такт музыке. Голоса отражались от каменных стен, щеки раскраснелись, одежды развевались в танце – в зале царило хмельное веселье.

Королевский стол был установлен на возвышении, похожем на то, что было устроено в тронном зале, и из-за этого стола за происходящим наблюдали зеленые глаза. Когда Элм встретил взгляд отца, то увидел на его лице ожидание, требовательное раздражение. Он знал, чего хочет король: место справа от него, которое раньше всегда было занято Хаутом, пустовало. Место Верховного принца.

Элм прижал руку Айони к своей: ни за что на свете он не пошел бы туда один. Она хмуро взглянула на его ладонь:

– Что ты...

– Последнее условие, Хоторн, – процедил он, не размыкая губ, одарил ее пустой улыбкой и потянул за собой к возвышению. – Если ты хочешь свободно распоряжаться собой в этом замке, я стану твоей дуэньей.

Ее выдох был похож на шипение ядовитой змеи. Когда они предстали перед королем, чопорно склонив головы в притворном почтении, глаза Айони были так холодны, что Элм ощутил укол вины за то, что затащил ее сюда.

Король плохо скрывал свое недовольство, и все же он коротко кивнул, бросив взгляд на придворных, осознавая, что за ним наблюдают. Затуманенный взгляд его прищуренных глаз вернулся к Айони, на мгновение задержавшись на ее теле и на плохо подогнанном платье. Уголок его губ дернулся – в это мгновение он выглядел совершенно как Хаут.

Элм сунул руку в карман, но в этот раз прикосновение к бархату Косы не успокоило его. Но три касания – всего три касания, – и Элм смог бы заставить глаза отца закатиться так далеко, что он перестал бы видеть происходящее перед ним. Палец Элма дернулся на бархатном крае красной Карты – эта мысль пьянила почище любого вина.

Айони же, выдержав взгляд короля, зевнула. Холод в ее глазах сменился безразличием.

– Сядьте! – рявкнул король.

Пустовал один лишь стул Хаута, справа от него сидел Алдис Бич^[9], королевский казначей, со своими женой и сыном. Элм даже не потрудился взглянуть на них.

– Подвиньтесь.

– Но, сир, – Бич выпучил глаза, и без того слишком большие для его лица, – король даровал нам эти места...

– Да плевал я...

– Принц Ринэлм имеет в виду, – мягко перебила его Айони, – что, хотя он просто греет место принца Хаута, это место, – она указала на кресло, которое своим тощим седалищем занимал Бич, – принадлежит мне, вашей будущей королеве. – Она оглянулась на Элма через плечо. – Если только вы не желаете полюбоваться тем, как я сяду принцу на колени.

Бич выпучил глаза еще сильнее – как и его жена, и его сын. Они больше не пытались спорить: спасаясь то ли от красоты Айони, то ли от ее гнева, семейство не просто освободило ей место – они вовсе сбежали из-за королевского стола.

* * *

Устроиться поудобнее не вышло: Элм почти ожидал, что из кресла Хаута вот-вот выскочат шипы и пронзят его – словно древесина, из которой было сделано кресло, чувствовала отсутствие своего настоящего хозяина и понимала, что его место занял запасной.

Слова Айони о том, чтобы устроиться у него на коленях, совсем не помогли.

Элм быстро поел, ожидая, когда отец отвлечется, чтобы они с Айони могли ускользнуть с этой отвратительной трапезы и вернуться к поискам ее Карты Девы. Но его отец никогда не отвлекался надолго. Король Роуэн, глядя прямо перед собой, ворчал и кивал своим придворным, но Элм был уверен, что отец наблюдает за ним. Он был похож на наставника, ждущего мига, когда самый нелюбимый ученик преступит черту.

Замковый колокол прозвонил десять раз.

– Что за пустая трата времени, – простонал Элм.

– А ты в настроении, – сказала Айони в свой бокал. Мелькнули красные пятна, окрасившие изнутри ее идеальные губы, напоминавшие формой сердце.

– Я всегда в настроении.

– Видимо, это семейное.

В ответ на это Элм заскрежетал зубами.

– Ты и вполовину не такая забавная, как тебе кажется, Хоторн.

– Не знаю, с чего начать, – она сделала еще глоток из своего кубка, – чтобы рассмешить Роуэна.

– Мне жаль. – Элм уронил лицо в ладони и зажмурился. – Я веду себя как осел. – Он махнул рукой в сторону зала: – Здесь это дается легко.

– Значит, твое отвратительное настроение не имеет ничего общего с компанией, которая нынче утром покинула замок? С той, в которой Элспет и Рэйвин Ю?

Элм приподнял голову от ладоней, дождался, пока взгляд наконец сфокусируется, и провел пальцем по краю своего кубка.

– Кто тебе сказал?

– Дестриэр со шрамами – Линден. – Она коснулась высокого ворота своего платья. – Думаю, он полагал, будто это может ранить меня: знание, что моя кузина освободилась из этого замка, а я – нет.

– И тебя это ранило?

– Раньше – могло бы. Может быть, я бы даже расплакалась от одиночества, – в ее голосе проступил лед. – Но я больше не плачу.

Элм вновь почувствовал укол вины за то, что затащил ее сюда, за этот стол. Он оглядел большой зал: большая часть придворных все еще сидела за длинным столом, их кубки были полны, и слуги ловко сновали по залу, не давая им опустеть. Те, кто стоял, неспешно подходили к возвышению, чтобы вознести хвалу его отцу, испросить его совета или разузнать о Хауте.

Им следовало искать Карту Девы, а не тратить время на это помпезное зрелище.

Когда-то он считал это необходимым, так и сказал Элспет Спиндл в Рыночный день: «Именно благодаря помпезности мы можем слиться с толпой».

Элм осушил свой бокал и потянулся к бокалу Айони, воспользовавшись возможностью шепнуть ей на ухо:

– У меня есть еще одна идея, как мы можем отыскать твою Карту. – Его дыхание коснулось выбившейся из прически пряди волос. – Но, может быть, тебе это окажется неинтересно.

– Мне уже ничего не интересно, принц, в этом-то и заключается проблема.

В большом зале было шумно, никому не показалось бы странным, что Элм так близко склонился к ее уху, почти задевая его губами. Странным было иное: как Айони быстро втянула воздух, стоило ему наклониться ближе, легкий румянец на ее щеках, мурашки, побежавшие по ее шее. Элм заметил каждый крохотный знак того, что Айони, несмотря на все ее утверждения об обратном, была все еще подвластна некоторым чувствам.

Он не слышал шагов, лишь краем глаза отметил танец теней – он все еще изучал шею Айони, когда женский голос произнес:

– Добрый вечер, принц Ринэлм.

Элм отстранился, обернулся на звучание этого голоса: Уэйленд Пайн^[10], его жена и три его дочери – старшая чуть впереди остальных – стояли перед королем. Старшая его и окликнула, и Элм, хоть убей, не мог припомнить ее имени. Его ответа ожидали не только Пайны, но и король, в хмуром взгляде которого отчетливо читалось, как близок он к тому, чтобы протянуть руку и придушить собственного сына прямо у них на глазах.

Помпезность. Настало время подпустить пыли в глаза.

Элм подмигнул отцу и изобразил на лице привычное выражение раздраженно-учтивого обаяния.

– Семейство Пайн. Очаровательно. – Он повернулся к Уэйленду: – Мне было жаль слышать о произошедшем с вашей Картой Железных Врат. – Он сжимал и разжимал ушибленную руку под столом. – Эти разбойники – мерзкие твари.

Бедняга Уэйленд едва не расплакался при упоминании о Карте, от которой Рэйвин избавил его несколько недель назад.

– Благодарю вас, мой принц, – он поклонился, слегка подтолкнув старшую дочь вперед. – Вы помните Фарру, мою старшенькую?

«Конечно нет», – подумал Элм.

– Конечно помню, – сказал он вслух. – Надолго ли вы почтили нас своим визитом, мисс Пайн?

– На неделю, ваша милость. – Взгляд Фарры метнулся к королю. – На время празднеств.

– И мы очень благодарны за приглашение, – подхватил ее отец, отвешивая очередной поклон.

Король поднял руку, одним жестом принимая благодарность и отпуская семейство.

Пайны отошли от королевского стола. Фарра, обернувшись, бросила на Элма быстрый взгляд.

– Что за празднества? – спросил Элм отца, наблюдая, как Пайны растворяются в толпе. Король откинулся на спинку своего кресла.

– Шесть пиров, начиная с завтрашнего вечера. На шестом ты выберешь себе жену.

Элм вспыхнул мгновенно. Гнев охватил все его тело жаром, словно пламя, вырвавшееся из очага. Он попытался сглотнуть это пламя, но боль уже нагнала его: ладони горели, глаза жгло, а зубы так сильно вдавились друг в друга, что, казалось, они вот-вот раскрошатся. На одно короткое мгновение он всерьез задумался, не перевернуть ли ему стол.

Если король и почувствовал его ярость, вида он не подал.

– Твое время под крылышком Рэйвина подошло к концу. Мне давным-давно следовало женить тебя.

На этом король прервал их беседу. Он поднялся со своего места, и все, кто составлял ему компанию за этим столом, кроме Элма и Айони, почтительно замерли, наблюдая за тем, как король и два следовавших за ним по пятам дестриэра покидают большой зал.

Элм почувствовал прилив безрассудства и уже открыл было рот, чтобы окликнуть отца и выплеснуть яд, скопившийся на его языке, но чья-то рука, останавливая, легла на его плечо.

– У тебя такой вид, будто ты готов сломать что-нибудь, – ровным голосом произнесла Айони.

О, как ему хотелось что-нибудь сокрушить. Элм не знал, что именно, но поклялся себе: что-нибудь разлетится вдребезги.

Айони сжала пальцы на его плече так крепко, что, вставая, потянула Элма за собой.

– Идем, принц. Напьемся.

Глава девятнадцатая. Рэйвин

Замок Ю был в часе езды от Стоуна, но они преодолели этот путь вдвое быстрее: лучше уж галоп и свист ветра в ушах, чем еще хоть слово из уст Кошмара.

Поколения рода Ю утверждали, что в их доме водятся привидения, каменные статуи бродят ночами, вытканные на гобеленах картины меняются день ото дня, пламя факелов пляшет безо всякого сквозняка, а половицы стонут, выкрикивая имя того, кто попирает их ногой.

Замок был зловещим – но совсем не пугающим. Напротив, семья Рэйвина любила посмеяться над «домом с привидениями». Они шутили, что призракам настолько наскучили нынешние обитатели дома, что они потеряли всякий покой.

Но если когда-то в замке Ю и водились привидения, теперь им стало не до развлечений: дом, казалось, застыл, заполнился потусторонней тишиной, когда существо с желтыми глазами перешагнуло порог.

Кошмар вошел в замок, опередив Рэйвина и Горса, сплел пальцы, сжав их до хруста суставов, обежал взглядом своих желтых глаз большой зал, деревянные панели на стенах и сводчатые потолки, недовольно вздохнул – и исчез, скользнув в коридор.

Горс, ворча на ходу, отправился в восточное крыло, где по обыкновению останавливались дестриэры, являясь для тренировок.

Родители Рэйвина и Джон Тисл – управляющий замка – уже спешили из большого зала, чтобы встретить гостей.

– Это... – Моретта, мать Рэйвина, широко распахнула глаза.

– Да. – Рэйвин стянул перчатки и бросил их на пол. – Единственный и неповторимый Король-пастух. Избавь себя от мук беседы с ним – он на редкость гадкий.

– Я мог бы стать таким же, проживи я пять сотен лет, – пробормотал себе под нос Тисл.

Рэйвин глянул на темную лестницу:

– Джес и Эмори благополучно добрались?

– Отдыхают наверху.

– Что ж, значит, это происходит. – Его лицо внимательно оглядели теплые темно-карие глаза его отца, Фенира, так похожие на глаза Джеспир. – Король освободил Эмори насовсем? Ему ничего не грозит в день Солнцестояния?

Рэйвин коротко кивнул.

– Значит, король Роуэн решил, что кровь Элспет объединит Колоду, – голос Моретты звучал мягко, но Рэйвин стиснул зубы, услышав ее слова – такой тяжестью они обрушились на его плечи.

Он отвернулся от родителей и от дверей замка Ю.

– И Эмори, и Элспет будут в безопасности на Солнцестояние, – сказал он и им, и себе. – Я позабочусь об этом.

* * *

Недолгий путь до оружейной казался длиннее и тише без компании Элма. Петир и Уик Айви – доверенные разбойники Рэйвина – спорили там из-за точильного камня. Их глаза загорелись, когда Рэйвин поведал им, что завтра утром он в компании Джеспир, Горса и Короля-пастуха отправляется за Картой Двух Ольх. Уик тут же вызвался присоединиться к их эскападе, не дожидаясь приглашения.

– Я, похоже, пристрастился к добыче Карт Провидения, – сказал он, обнажив в улыбке щербины от потерянных в драках зубов.

– Это не будет похоже ни на преследование на лесной тропе, ни на засаду на караван, – предупредил Рэйвин. – В лес, куда мы отправляемся, веками не ступала нога человека. Я понятия не имею, что нас там ждет.

– Не волнуйся, капитан. – Петир так сильно хлопнул Рэйвина по спине, что тот закашлялся. – Когда ты испугаешься, мы подержим тебя за ручку.

Остаток дня Рэйвин провел в комнате Эмори, читая ему. Он растопил камин чуть сильнее, чем было необходимо, просто чтобы полюбоваться румянцем на лице брата. И только когда замок окутали сумерки и Джеспир сменила его у постели брата, Рэйвин отправился на поиски Кошмара.

Он обнаружился на лугу, неподалеку от руин, окутанных туманом и закатной серостью, спрятанных за неухоженными садами замка Ю. Он сидел в тени тисового дерева, устремив невидящий взгляд желтых глаз куда-то вдаль, и баюкал что-то на своих коленях.

– Ты копал, – пробормотал он.

– Я нашел твой меч, – ответил Рэйвин, взглянув на комнату на краю луга, и добавил про себя: «И твои кости».

– Так вор превращается в расхитителя могил. – Кошмар опустил взгляд на колени. – Ты мог бы использовать и ее тоже: полагаю, она все еще имеет некоторую ценность.

Рэйвин шагнул вперед, нахмурив брови, и понял, что так бережно баюкал на своих коленях Кошмар.

Это была корона.

Золотая корона, давным-давно лишившаяся своего блеска, покрытая таким слоем грязи, что за ним было практически невозможно разглядеть чеканку, хотя Рэйвин был почти уверен, что ее замысловатый узор повторяет тот, что он видел на рукояти меча, который выкопал из земляного пола комнаты.

Кошмар поднял голову, словно прочитав его мысли.

– Где он? Мой меч?

– В моих покоях.

– Я хотел бы его вернуть.

Рэйвин отправился в замок. Возвратившись на луг, он бросил меч Короля-пастуха на траву перед ним.

– Я не проклятый расхититель могил.

Кошмар провел пальцем по рукояти. Ветер зашептал в листве тиса, и Рэйвин вскинул голову, уверенный, что, стоит ему лишь коснуться Зеркала и подождать немного, – он увидит Тилли, наблюдающую за ними.

– Я встретил твою дочь. Ту, что с волосами, заплетенными в косы, и твоими глазами. Тилли.

Кошмар не сводил глаз с меча, но Рэйвин заметил, как напряжение сковало его плечи.

– Мудрее было бы не использовать Зеркало так безрассудно, Рэйвин Ю. Заглядывать за завесу – гиблое дело.

– Она сказала, ты ищешь мести за то, что первый король Роуэн сделал с тобой. – Рэйвин поморщился, когда увидел улыбку, скользнувшую по губам Кошмара. Он ненавидел это зрелище. – Дух твоей дочери ждал тебя на этом дереве пять сотен лет. Как и все твои дети.

Когда Кошмар повернулся к нему, улыбки на его лице уже не было.

– Я тоже ждал.

– Возможности поквитаться с Роуэнами?

– У меня обширные планы: в лесу можно разоблачить множество истин, и круги, что начались сотни лет назад, наконец замкнутся. – Он вздохнул. – Впрочем, боюсь, меня окружает такое множество недоумков, что все придется делать самому.

Рэйвин не сдержал ругательств. Он сделал глубокий вдох, пытаясь вновь обрести необходимое спокойствие.

– Что ты планируешь делать, когда мы вернемся с Картой Двух Ольх?

Кошмар сжал пальцы на рукояти своего меча и склонил голову набок, изучая Рэйвина так, как волк изучает больного хнычущего олененка.

– Разве я не обещал твоему дяде, что он возьмет мою кровь, дабы объединить Колоду в день Солнцестояния?

– Ты обещал. Но ведь ты – лжец, ты лжешь даже под действием Чаши.

– В этом мы схожи.

– У меня нет ничего общего с тобой, паразит.

– Есть. – Смех Кошмара эхом прокатился по лугу. – Больше, чем тебе кажется. – Его пристальный взгляд скользнул по лицу Рэйвина. – Хотя я, без сомнений, куда лучше отдыхаю. Когда ты в последний раз спал всю ночь напролет?

Рэйвин обнял себя руками. Его слова полнились злобой – и злоба эта оставалась единственной его защитой.

– Когда я был с Элспет. – Он отвернулся. – Мы встретимся здесь на рассвете.

– Прихвати с собой Деву, – голос Кошмара остановил его. – Она пригодится нам в пути.

– Деву?

– Розовую Карту Провидения, на ней еще нарисована роза, ты знаешь. Или нет. Твои способности к наблюдению оказались ужасающе...

– Я знаю, что это за Карта. – Рэйвин глубоко вдохнул и сосчитал до трех. – Для чего бы нам пригодилась Дева?

Кошмар постучал ногтями по короне, покоившейся у него на коленях.

– Молись, чтобы не пригодилась.

Рэйвин оглянулся на комнату. Каждый разговор с Королем-пастухом, похоже, так или иначе, возвращал его к прошлому.

– Что касается Карт Провидения, – сказал он, кивнув на темное окно, – когда я был мальчишкой, я нашел там две: поранился о камень, и он открылся для меня. – Он полез в карман и достал свои Карты Зеркала и Кошмара. – Они были внутри.

– И? – Желтые глаза обрели отстраненное выражение.

– Ты их туда положил?

– Нет.

– А кто?

Рэйвин помолчал мгновение, а потом его озарило:

– Кто-то из твоих детей?

Кошмар не отвечал. Он замер, вперив немигающий взор в пустоту.

Оклик Рэйвина остался без ответа, и тогда он скользнул пальцами по Карте Кошмара. Наблюдая за пребывающим в рассеяности чудовищем, Рэйвин трижды коснулся Карты. Плеснуло солью, и Рэйвин толкнул магию вовне. Не ради разговора с Кошмаром – но ради того, чтобы заглянуть в самые темные закоулки его разума.

«Элспет? Где ты?»

Неподвижность Кошмара разлетелась, взгляд обрел сосредоточенность. Он поднялся на ноги и толкнул Рэйвина с такой впечатляющей силой, что тот полетел на землю.

Соль отхлынула прочь, стоило его голове повстречаться с травой. Холодное тупое острие меча Кошмара царапнуло горло.

– Я уже говорил тебе, глупая птица: чтобы проникнуть в ее разум, ты должен быть приглашен.

– И я говорил тебе: я найду ее, стоит нам покинуть Стоун. – Рэйвин сжал кулаки. – Довольно и того, что души твоих детей ждут тебя, чудовище, все это время. Но Элспет не дух, который ты можешь обойти своим вниманием. Она не мертва. Выпусти ее.

Даже в сгущающихся сумерках луга было видно, как вспыхнули желтые глаза – то единственное, что еще не поглотила тень тисового дерева. Словно Кошмар сам был деревом – и тенью.

– Ты хотя бы когда-нибудь думаешь о чем-то, кроме собственных эгоистичных желаний, Рэйвин Ю? – прорычал он. – Если бы я призвал ее из тьмы в свой чудовищный разум, это причинило бы ей боль. Ты и представить себе не можешь ярость, которую испытываешь, лишившись возможности управлять собственными мыслями – и собственным телом. Ты, вероломный предатель, который никогда по-настоящему не уступал свою власть. Лжец и вор, неуязвимый для Чаши и Косы, – ты и понятия не имеешь о том, что значит утратить контроль.

Его губы скривились в улыбке, пришедшей на смену оскалу.

– Но ты познаешь это. Ты познаешь, как когда-то познал это я, каково это – заблудиться в лесу.

Глава двадцатая. Элм

Первое, что сделала Айони, едва они выбрались во двор, – пихнула Элму в руки кувшин вина, который тайком стащила из большого зала. А потом она ухватилась обеими руками за ткань своего платья и разодрала душивший ее воротник до самой груди. Ткань разошлась с резким звуком, пуговицы разлетелись во все стороны, не выдержав ее впечатляющего рывка.

Элм перестал пить.

– Я мог бы помочь тебе с этим.

Айони изобразила на лице подобие улыбки, едва заметно приподняв уголки губ – то ли это было все, на что она была еще способна, то ли просто не хотела доставлять ему удовольствие своей улыбкой, – и забрала вино обратно.

– А ты вошел во вкус, принц? В том, чтобы лишать меня одежды?

Это заставило его замолчать. Элм отвел взгляд: ему все еще хотелось крушить все вокруг, и от того, как она разорвала на себе платье, это желание лишь стало сильнее.

– Это то, чем ты обычно занимаешься, – спросила она, наблюдая, как он подобрал с земли брошенное кем-то копье и разбил его о тренировочный манекен, – когда пьян и зол?

– Среди прочего. – Элм выхватил кувшин из ее рук.

– Чего прочего?

Он встретился с ней взглядом поверх кувшина.

– Догадайся.

Во дворе было слишком темно, чтобы разобрать, покраснела ли Айони, но Элм услышал, как она цокнула языком.

– Я надеюсь, ты не станешь разговаривать с Фаррой Пайн так, как говоришь со мной. Она милая.

– Тебе плевать, как я говорю с Фаррой Пайн. – Элм вернул ей вино.

Она вздохнула.

– Так и есть.

– Это к лучшему. – Он разбил вдребезги очередное копье. – Я не стану говорить ни с одной женщиной из списка отца. Включая ее.

– В большом зале казалось, что это дается тебе довольно легко, – заметила Айони. – На мгновение ты был почти очарователен, если не сказать немного...

– Шаловлив? Совершенно неотразим?

Она сделала новый глоток, и на ее нижней губе осталась капелька вина.

– Зол. Несмотря ни на что, ты казался злым.

– Я зол. – Элм подошел ближе, подавляя желание провести пальцем по ее губам, стирая винную каплю. – Если быть честным, думаю, я был зол всю свою жизнь.

Айони разглядывала его внимательным изучающим взглядом. Когда молчание между ними стало невыносимым, она глубоко вздохнула.

– Тогда будь зол, принц. – Она вернула ему вино. – Тебе это к лицу.

– Осторожнее. – Элм провел большим пальцем по влажному краю кувшина, где его только что касались губы Айони. – Звучало как комплимент.

– Предпочитаю думать об этом как о совете.

– Не сомневаюсь. – Он сделал глоток. – Ты уж меня прости, но сложновато выслушивать советы о том, как мне себя чувствовать, от женщины, которая даже не способна выдавить из себя улыбку.

– Дай мне повод. – Айони пожала плечами.

– Могу придумать несколько.

Он увидел это в ее глазах – вспышку удивления. Расширенные зрачки. Ее лицо утратило прежнюю выразительность из-за воздействия Девы, но не лишилось ее полностью: на нем порой что-то мелькало. Айони Хоторн была способна что-то чувствовать – в этом Элм был уверен.

Она проигнорировала его замечание, пренебрежительно вздернув подбородок.

– Я много улыбалась, у меня даже были морщинки вот здесь, – она легонько провела пальцем линию от складки носа к уголку рта, – от смеха, – она коснулась внешнего уголка глаза, – и здесь. Сейчас они, конечно, пропали, но я много улыбалась. И много смеялась.

– Я помню, – шепнул Элм, не отрывая взгляда от ее лица, от ее идеально гладкой кожи.

– Не помнишь. Бьюсь об заклад, ты ни разу не взглянул на меня до того Равноденствия. – Айони нахмурилась, отобрала у него кувшин, недовольно булькнувший винным нутром, и поморщилась, сделав большой глоток. – Будь у меня заклад.

Заклад, торги, игры – вот к чему все сводилось с Айони Хоторн. Каждый взгляд – вызов, каждый вопрос – испытание, оценка. Элм не был уверен, для чего ей это нужно, но понимание того, что он не прочь сыграть в ее игры, заставило все его тело напрячься. И то ли из-за вина, то ли из-за этих ореховых глаз, пригвоздивших его к месту, он не стыдился признать, что готов пойти на ужасные, отвратительные вещи ради победы.

Он изогнул губы в ленивой улыбке.

– Хорошо, что у тебя нет денег, иначе ты лишилась бы их – до последней монеты.

Айони наблюдала за ним поверх кувшина.

– Ты несешь чушь, принц.

Элм подошел ближе, чтобы забрать у нее вино, но в этот раз его пальцы обхватили серебряную ручку кувшина прямо поверх пальцев Айони. Он наклонился к ее уху.

– Думаешь, я не видел тебя, Айони? – его голос был тихим и хриплым.

Из ее разомкнутых губ вырвался тихий вздох.

– Не раньше, чем я получила Деву. Мужчины вроде тебя не станут наслаждаться цветением полевой горчицы, когда в их саду пышным цветом распускаются розы.

– Я не стану наслаждаться ни одним, ни другим – садоводство не самая сильная моя сторона. – Когда она закатила глаза, Элм крепче сжал ее пальцы. – Поставь то, что у тебя есть, если так уверена.

Их лица были так близко, что Элм мог разглядеть нитки, торчащие из разорванного ворота Айони: они плясали в такт быстрому дыханию вокруг ее горла, на ключицах, на округлостях ее груди. Он поднял взгляд на ее лицо – она наблюдала за ним. И, хотя улыбка не коснулась ее губ, в ее ореховых глазах промелькнули удовлетворение и торжество.

– Поцелуй, – пробормотала она. – Если ты сможешь доказать, что помнишь меня такой, какой я была до Равноденствия, – я тебя поцелую. Если нет – я получу твою Косу на пять минут.

– Ни один поцелуй не стоит пяти минут с Косой. – Когда Элм вновь смог говорить, его голос был хриплым. – Даже твой.

– Тогда минуту.

Элму потребовалось немало усилий, чтобы отогнать желание протянуть руку, обхватить ее лицо, коснуться щек кончиками пальцев и любоваться тем, как ее губы приоткрываются для него. Вместо этого Элм поймал руку Айони и хлопнул ладонью о ее ладонь.

– Договорились.

Никем не замеченные, они ускользнули со двора через ход для прислуги. В длинных извилистых коридорах они остались наедине с тенями – словно весь замок принадлежал только им.

– Только бы не заперто... – пробормотал Элм себе под нос, когда они добрались до двери, ведущей в погреб, и повернул ручку.

Собак не было, камин остыл. Элм подошел к полке – это место было таким знакомым, что даже полупьяным он запросто отыскал фонарь и огниво. Пламя вспыхнуло слишком ярко – и потускнело. Айони замерла в дверном проеме.

– Что это за место?

– Это место, где нас не подслушают. – Элм вернулся к двери. Проходя мимо Айони, он со всей тщательностью проследил за тем, чтобы не коснуться ее. – Будь добра, растопи камин: я предпочитаю побеждать в комфорте.

– Далеко ты собрался? – ее вопрос догнал Элма уже у лестницы, и возмущение, прозвучавшее в ее голосе, заставило его дернуть уголком рта.

– За Чашей, мисс Хоторн. Я собрался раздобыть нам Чашу.

* * *

Когда Элм вернулся, Айони сидела на коленях у растопленного камина, держа в руках кочергу. Кончики ее пальцев были перепачканы в саже.

– А ты не спешил.

Руки Элма были заняты: Карта Чаши, новый кувшин вина, серебряный кубок и буханка хлеба, которую он утащил с кухни. Кроме того, он захватил из библиотеки песочные часы, которые они с Рэйвином использовали, играя в шахматы.

– Зато подготовился.

Холод замка пробирал до костей, так что Элм поспешил к камину и, скрестив ноги, уселся у огня напротив Айони, сваливая все принесенное в кучу перед собой. Айони подобрала откатившиеся в сторону песочные часы.

– А это зачем?

– Засечем время. – Элм поставил между ними кувшин с вином и кубок. – Использовать Чашу слишком долго опасно, даже если ты не лжешь.

– Тебе так понравилось мое дознание, что ты жаждешь повторить?

– Мы ищем твою Деву, – прищурился Элм, – не так ли? Я подумал, что мы могли бы обсудить Равноденствие: может, ты сможешь припомнить что-то, связанное с Картой. Ты выпила лишку, да?

– Да, – коротко отозвалась Айони.

– Вот почему твоя память может лгать. Я надеюсь, что Чаша остановит тебя, если ты поддашься ложным воспоминаниям, но даже если нет – в хранилище моего отца есть и другие Карты, которые могут помочь нам в поисках.

– Если тебе нужны мои воспоминания, почему бы не воспользоваться проклятым Кошмаром, который мой отец преподнес королю?

– Это, – Элм помахал у нее перед лицом Картой Чаши, – осталось в оружейной со вчерашнего дня. А Кошмар сейчас в покоях Хаута: целители пытаются привести его в чувство с ее помощью.

Айони провела пальцем по изгибу песочных часов и наклонила их так, что просыпалось несколько песчинок.

– Немного нечестно сразу после дознания вновь подвергать меня действию Чаши...

– Я составлю тебе компанию. – Уголки рта Айони дрогнули, и по губам Элма скользнула улыбка. – А как еще, по-твоему, я мог бы доказать, что помню тебя, и выиграть наш маленький спор?

– Тогда, чтобы было совсем уж честно, будем отвечать по очереди: один вопрос мне – один тебе.

Где-то в глубине души Элм понимал, что это ужасная идея: он хранил слишком много неприятных секретов. Но в погребе было тепло, и он выпил не так уж мало вина. Ему больше не хотелось крушить все вокруг, и эта ужасная идея вдруг показалась ему неоправданно хорошей.

– Договорились.

– Есть ли темы, которые ты хотел бы обойти вниманием, принц?

Рэйвин. Эмори. Король-пастух. Детство. Брат. Отец. Близящийся финал его жизни: женитьба на незнакомке, восхождение на престол...

Элм сглотнул.

– Нет, спрашивай о чем хочешь.

– А наш спор? – Айони постучала пальцами по каменному полу. – Когда я получу минуту с твоей Косой?

– Это, – сказал Элм с низким смешком, – мы можем оставить напоследок. – Он наполнил кубок вином из кувшина. – Думай об этом как о награде.

Казалось, это доставило ей удовольствие – не то чтобы это было заметно по ее лицу, но она вздернула подбородок и закинула руки за голову, расслабляясь. А потом она поставила на пол между ними часы и перевернула их.

Песок сыпался, отсчитывая мгновения. Элм, не сводя глаз с Айони, поднял бирюзовую Карту.

– Готова?

Она кивнула. Элм трижды коснулся Чаши, наблюдая за тем, как дернулось горло Айони, когда она, запрокинув голову, сделала большой глоток из кубка. Допив вино и поморщившись, она передала кубок Элму. Он колебался всего мгновение: отчасти потому, что вино из-за действия Чаши всегда кислило, отчасти из-за жгучей острой боли, скрутившей кишки в предостережении: пути назад не будет. Обнажившись перед Айони Хоторн однажды, он останется обнаженным перед ней навек, равно как Рэйвин обнажил себя перед Элспет.

И куда его это привело?

Элм поморщился от этой мысли. И прежде чем Айони успела заметить его колебания, он запрокинул голову и осушил кубок. Вино обожгло язык горечью. Элм закашлялся и отер рот тыльной стороной ладони.

– Ненавижу эту часть.

– Частенько попадаешь под действие Чаши?

– К счастью, нет. И это, – сказал он, ткнув пальцем ей в лицо, – был твой первый вопрос. Моя очередь. – Он уперся локтями в колени и наклонился вперед. – Где твоя Карта Девы?

Она выдохнула.

– Тебе придется придумать что-то получше, принц, – тихо и раздраженно прошипела Айони в ответ. – Я попросту не знаю.

– Как такое возможно? – Элм скрестил руки на груди, чувствуя себя угрюмым мальчишкой под ее испепеляющим взглядом.

– Теперь моя очередь. – Айони прижала палец к нижней губе, не сводя испытующего, оценивающего взгляда с Элма. – Почему ты не уехал сегодня утром вместе со своим кузеном Рэйвином и остальными?

– Не в бровь, а в глаз... – Элм провел рукой по лицу. – Меня не пригласили. Вообще-то мне запретили.

– Почему...

– Моя очередь, Хоторн. – На этот раз он очень тщательно подбирал слова. – Что ты помнишь о Равноденствии?

Плечи Айони напряглись, но лицо оставалось спокойным.

– Я помню, как сидела на возвышении, совсем как сегодня. Все подходили и поздравляли меня и Хаута с помолвкой. Было много разговоров о Карте Кошмара моего отца. Я пыталась поговорить с Хаутом, узнать его получше, но в ответ на каждый вопрос, который я задавала, на каждую толику интереса, которую я проявляла, – я получала лишь презрение, – ее голос становился все тише. – По его лицу было видно, что он понятия не имеет, как со мной разговаривать. Он просто смотрел – и то лишь после того, как я использовала Карту Девы. И, словно я неприятно удивила его, он сказал: «Вы очень оживленны, мисс Хоторн».

– Скотина.

– Я нервничала, – Айони словно не слышала его слов, – а слуги, по знаку Хаута, все подливали и подливали мне вино. Я перебрала, так что остаток ночи смазался, помню лишь проблески: как я замерзла и что под рукой был треснутый камень, – ее голос смягчился, – но больше всего мне запомнилось ощущение соли, забившей нос.

Элм вгляделся в ее лицо.

– Из-за тумана? Или из-за чего-то еще?

Айони провела пальцем по разорванному вороту платья. Она избегала взгляда Элма – совсем как вчера, когда они обсуждали потерю ее Карты Девы в ночь Равноденствия. Элм предположил, что она потеряла Карту, поддавшись праздничному безумию, но соль и это ее нежелание смотреть на него... Что-то было не так. Очень не так. Будто Элм открыл дверь, которую ему не стоило открывать – дверь, скрывающую темные тайны.

У него самого была такая же дверь.

– Хаут, – произнес он опасно низким голосом, – Хаут использовал свою Косу на тебе, так?

Айони медленно кивнула.

– Сначала он убедился, что я пьяна. – Она вновь наполнила кубок и сделала большой глоток. – Следующим утром я проснулась в его комнате, одетая в то же платье, все еще под влиянием Карты Девы, подаренной мне твоим отцом, но самой Карты, – она раскрыла пустую ладонь, – не было.

– Он... – челюсть Элма заныла от напряжения.

– Он не прикоснулся ко мне – он сам так сказал. Не для того, чтобы выказать мне уважение или показать свою сдержанность – нет. Просто для того, чтобы дать мне понять, что он мог бы – если бы захотел. И он сможет – когда захочет.

Айони вздохнула, глубоко и устало.

– Он не сказал мне, куда спрятал мою Карту Девы. Я умоляла его, но он был глух к моим мольбам. Он сказал, что мне будет легче сжиться с ролью его невесты, если мои чувства притупятся. – Она вновь взглянула на Элма. – Похоже, твой брат лучше, чем я предполагала, понимал, что он жесток и что я, его будущая жена, не умею скрывать свои чувства. Он, ни на мгновение не задумавшись, решил, что измениться должна я, а не он. Что если я просто перестану чувствовать, это сделает жизнь лучше – для нас обоих.

– Он скотина, – сказал Элм, и каждое слово звучало как ругательство. – Он делает все, что в его силах, чтобы оскотинить каждого, кто встречается ему на пути. Ему это нравится. – Он хотел дотронуться до нее, но не стал: вряд ли Айони обрадуется утешению, полученному от Роуэна. Вместо этого он выдержал ее ледяной взгляд. – Мне жаль, что он так поступил с тобой. Мне жаль, что никто не остановил его. Мне жаль, что ты не чувствовала себя в безопасности достаточно, чтобы сказать кому-то, – его голос смягчился. – Деревья, Хоторн, мне так жаль.

Айони широко распахнула глаза. Она застыла, только ее палец, словно помимо ее воли, выводил круги по краю кубка.

– Вот что с тобой произошло... – прошептала она. – Никто не остановил его, и некому было рассказать...

Так оно и было. Тлеющий внутри Элма уголек, положивший начало пожирающему его пламени ярости. Гнев, вокруг которого он выстроил свою жизнь.

– Значит, до тебя дошли слухи.

Она кивнула. Элм провел рукой по лицу, глубоко и хрипло вздохнул.

– Рэйвин, – выдавил он. – В конце концов я рассказал Рэйвину о том, что Хаут творил со мной.

– И он забрал тебя отсюда?

Элм кивнул, засунул руку в карман и погладил кончиками пальцев бархат Карты. Глаза защипало, гнев подступил к горлу.

– Когда мама умерла, я унаследовал ее Косу. Внезапно я стал не просто мальчишкой, которого Хаут мог бить, ломать и на котором он мог оттачивать свое владение Косой, – теперь я мог защитить себя. И я защитил. Я научился управляться с красной Картой лучше, чем он когда-либо был способен, – Элм иронично хмыкнул, – и за это он возненавидел меня еще больше.

Палец Айони замер на краю кубка. Элм заставил себя посмотреть на нее: ему было интересно, дерзнет ли она пожалеть его, но в ее ореховых глазах не было жалости. Она протянула Элму вино.

– Мои девичьи мечты о браке с принцем почили в бозе. Обаяние твоего братца оказалось оберткой, скрывающей настоящего Хаута: того, кто всю жизнь шел к своей цели по головам, – ее слова были колкими, словно иглы. – Рано или поздно кто-то должен был пройтись по нему. И моя дражайшая кузина – или то, что от нее осталось, – оказалась безжалостна в этом деле.

– Я не жалею о том, что он сломался, – лишь о том, что это не я его сломал. – Элм сделал большой глоток. – Это делает меня подлецом?

– Даже если и так, я такой же подлец, как ты.

Перепутанный клубок непонятных эмоций, сжимавший грудь Элма, ослаб. Он с удивлением отметил, что песка в песочных часах осталось меньше половины, а еще – что он вытащил на свет самую темную часть себя и ни разу не попытался солгать об этом.

Айони нахмурилась:

– Почему ты так долго оставался без Косы?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты сказал, что унаследовал Косу твоей матери. Но ведь всеми четырьмя Картами Косы владеют Роуэны?

– Это старая ложь.

– Вы не владеете всеми Косами? – Айони приподняла брови.

Элм покачал головой.

– В наших руках только три: одна у короля, вторая у брата, третья у меня. Где бы ни была четвертая Карта – у нас ее нет. Хотя мы и делаем вид, будто она в хранилище, – это не так. – Он сделал еще глоток. – Мне пришлось многое наверстывать, когда я наконец получил красную Карту.

– Но ты наверстал, – заметила Айони, пристально наблюдая за ним.

– И быстро. – Волосы упали Элму на глаза, он откинул их назад и прочистил горло. – Я забыл, чья очередь спрашивать.

Айони выхватила из его рук кубок с вином.

– Твоя.

– Если Хаут был одержим мыслью держать тебя под действием Девы, скорее всего, он заставил тебя припрятать Карту там, где никто другой не смог бы к ней прикоснуться. Ты помнишь, чтобы вы где-то уединялись? Сады, подземелья – что угодно, подальше от толпы?

– Это бесполезно, принц. Единственное, что я помню отчетливо: соль и треснутый камень под моей рукой. – Она помолчала, водя языком по внутренней части нижней губы. – Я смутно припоминаю, как кружились факелы: мы танцевали с Хаутом в саду. Рядом раздавались голоса мужчин. Когда Хаут отпустил мою руку и я упала, они рассмеялись и схватили меня.

Во рту Элма скопился яд. Что бы Айони ни увидела на его лице, этого хватило, чтобы заставить ее остановиться.

– Я невредима, принц. В целости и сохранности. В ледяной бессердечной целости.

– Это не смешно.

– Не стискивай зубы так сильно. Я и не ждала, что мы найдем мою Карту в ближайший час. – Она опустила взгляд на часы. – Осталось совсем немного времени, давай поговорим о чем-нибудь другом. О чем-нибудь, кроме моей Карты Девы.

– Спрашивай. – Элм потер ладонями колени.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать два мучительных года. А тебе?

– Столько же. Хотя, полагаю, я свои годы прожила легче, чем ты. – Ее взгляд скользнул по его черной тунике и вернулся к его лицу. Элм изучал ее ореховые глаза.

– То, как ты иногда смотришь на меня – так, будто ищешь что-то. Что именно ты ищешь?

– Может, я нахожу тебя красивым.

– Но это не единственная причина. – Элм улыбнулся.

Лицо Айони, словно высеченное из мрамора, по-прежнему ничего не выражало.

– А я, принц? Ты находишь меня красивой?

Элм расхохотался.

– В этом замке нет никого, кто считал бы иначе.

– Ты ответил только наполовину.

– Как и ты.

– Я искала в твоем лице надменность, – медленно произнесла Айони, прищурившись. – Вспыльчивость, жестокость или безразличие, – она наклонилась вперед, – но не нашла ничего из этого. Я вижу хитрость, усталость и страх. Гнев – но без единого намека на насилие. – Она перевела дух. – Вы оба – Роуэны, но похожи меньше, чем я могла себе представить.

Элм почувствовал, как что-то шевельнулось глубоко внутри. Он откинулся назад, опершись на руки, готовый увести разговор так далеко от темы брата, насколько это возможно.

– Ты сказала, что больше ничего не чувствуешь, но я видел, как ты покраснела. Ты ощущаешь жар, холод и боль. Что еще ты способна почувствовать?

Даже в неярком свете камина было видно, как зарумянились щеки Айони.

– Я н-не... – Она захлопнула рот и попыталась снова: – Н-ни...

Чаша не давала ей солгать. Но Элма заинтриговало то, что она попыталась.

– Не сопротивляйся.

Айони прикусила губу и нахмурилась. На мгновение показалось, что она снова попытается обмануть, но потом она глотнула вина и призналась:

– Желание. Я все еще способна чувствовать желание.

Элм выдохнул – и выпрямился.

– И как, мисс Хоторн, вы это обнаружили?

– Моя очередь спрашивать. – Элм поднял раскрытые ладони, сдаваясь. – Ты знаешь, где мои мать и братья?

Это был верный вопрос, но она выбрала неверные слова.

– Нет.

В ладонях Элма скопилась энергия, он постучал кончиками пальцев по полу. Вино, ему нужно было больше вина.

– Какого рода желание? – Он выхватил кубок из рук Айони, наполнил его и выпил, не отрывая от нее внимательного взгляда. – В деталях.

От него не ускользнуло, как ее взгляд метнулся к часам: песка в них почти не осталось, она могла переждать, наказать его молчанием, оставив вопрос без ответа. Конечно, он заслужил это, а предмет его вожделения явно был беспринципен...

– Моя кожа ощущается теплой, особенно здесь, – проговорила Айони, касаясь пальцем середины губ, – здесь, – ее пальцы прошлись по разорванной ткани над ключицей, – и здесь. – Она прижала руку к платью чуть ниже пупка и подняла взгляд, встречаясь со взглядом Элма. – И неутихающая пульсирующая боль между ног. Думаю, это жестокая шутка Девы: мое тело осталось тем же, каким и было, я могу испытывать все телесные ощущения – и влечение в том числе. Но мое сердце остается... запертым.

Во рту у Элма пересохло, а перед глазами все поплыло, как в тумане. Он наблюдал за тем, как ее рука скользит вниз по ее телу, и чувствовал, как откликается собственное. Где бы ни пряталась эта неутихающая боль, он хотел отыскать ее, коснуться, припасть к ней губами.

Он сглотнул, и хриплый голос, казалось, оцарапал его горло.

– Ты чувствуешь это сейчас?

Когда ее взгляд остановился на нем, он уже знал ответ.

Он взглянул на часы – те опустели – и провел кончиком языка по нижней губе.

– Пора, Хоторн. Наш спор.

– Где Коса? – Айони скрестила руки на груди. Элм достал Карту из кармана и повертел между пальцами. – Хорошо, принц, – ее голос вновь стал острым, словно игла, – приступай. Докажи, что помнишь, какой я была до Равноденствия.

Элм улыбнулся.

– Ну-ка поглядим, какое же из воспоминаний об Айони Хоторн мне извлечь из... – Он сделал большой глоток вина, наслаждаясь этим моментом – совсем как тогда, когда собирался обыграть Рэйвина в шахматы. – Как насчет воспоминания о том, как ты девчонкой ехала на лошади своего отца по лесной дороге, босая, по щиколотку в грязи, с развевающимися на ветру волосами? Или, может, выберем что-то посвежее? Равноденствие два года назад. Никто не пригласил тебя на танец, так что ты просто танцевала одна – и весьма неплохо, должен заметить.

Элм отставил кубок в сторону и наклонился вперед. Даже сидя он был выше ее.

– Я любил твои улыбчивые морщинки. – Он обвел взглядом ее губы, уголки ее глаз. – Твои ресницы были светлее, у тебя были веснушки и красные пятна на коже, а еще щелочка между передних зубов. Твои глаза – единственное, что Дева оставила прежним, разве что до Равноденствия в них отражалось счастье.

Он опустил подбородок, и острый цветочный аромат наполнил его ноздри.

– Ты была самой странной девчонкой, которую я когда-либо видел, потому что никто в Стоуне никогда не был счастлив – они притворяются или пьют, но их притворство всегда заметно. Но не твое. Ты была... настоящей до боли.

Айони застыла. Элм отстранился, поднял Карту Чаши с пола и положил ее между ними. Он не злорадствовал, хотя мог бы, и это было бы совсем просто.

– Игра окончена, Хоторн. Последнее слово?

Казалось, она в один момент осознала и то, что он сказал, и то, что она проиграла.

– Будь ты проклят, принц.

Элм рассмеялся, глубоко и раскатисто, – и ее колкость ушла в молоко.

– У тебя чудесный рот. – Он трижды коснулся Чаши, снимая действие ее магии. – И теперь он весь мой.

Он обхватил подбородок Айони пальцами – так же, как она держала его в подземелье, – наклонился и замер за мгновение до поцелуя. Он коснулся пальцем ее нижней губы, где, как он знал, она была теплой, и шепнул прямо ей в рот:

– Ты и впрямь думала, что я не вспомню тебя?

По блеску в ее глазах он понял, что угадал.

– Все эти разговоры об удовольствии и тепле, об этой ужасной неутихающей боли меж твоих ног, – пробормотал он, – ты нарисовала для меня такую красивую картину. Как было бы забавно отказать мне в поцелуе, проиграй я спор. Забрать мою Косу и оставить меня беспомощным... – Его верхняя губа коснулась ее кожи. – Скажи мне, Хоторн, все эти игры со мной заставляют тебя чувствовать что-то?

Ее дыхание стало резким и частым, губы приоткрылись – и палец Элма скользнул во влажность ее рта. Когда она взглянула на него, в ее глазах было столько искренности, что Чаша казалась ненужной.

– Да.

– Так сделай это, – прошептал он, скользя ладонью по ее спине, – используй меня, забавляйся мной. Почувствуй что-нибудь, Айони.

Она выдохнула – и он проглотил этот выдох. Ее взгляд на мгновение ожесточился, став недоверчивым и холодным, но, что бы ни увидела Айони в его лице, этого было довольно, чтобы оттаять. Она закрыла глаза и наклонилась вперед, прижимаясь к губам Элма в жестком, карающем поцелуе.

Кубок звякнул о камень. Элм подался вперед, укладывая Айони на пол, так что ее волосы намокли от пролитого вина. Он коснулся губами ее подбородка и спустился поцелуями по шее, почти захлебываясь ее ароматом.

В горле Айони зародился голодный стон, руки исступленно метались, касаясь то лица Элма, то его волос, то мускулов на его руках. А потом она, судорожно втянув в себя воздух, поймала его за запястье и, замерев на мгновение, прижала его руку к своей груди.

Элм застонал, почувствовав, как идеально она наполнила его ладонь, и принялся разминать нежную плоть неукротимыми пальцами. Частое дыхание, вырывающееся из приоткрытых губ Айони, лишь подстегивало его. Она явно хотела, чтобы он был груб с ней. И он мог дать ей это – с этим он был отлично знаком.

Но если бы он был груб, это не продлилось бы долго. И по какой-то причине, в которой у него не было времени разбираться, Элм хотел, чтобы с Айони Хоторн это продлилось вечность. Он ослабил хватку и замедлил движения рук, опуская их ниже, под груди – так, чтобы ощутить их тяжесть, – а потом, так быстро, что Айони успела лишь ахнуть, он подтолкнул их вверх, встречая жемчужную мягкую кожу поцелуем.

Она зарылась пальцами в его волосы, задевая кожу ногтями, и нетерпеливо выгнула спину. Элм утопал в ее запахе, который особенно остро ощущался в ложбинке между грудями, когда он медленно проводил по ней губами: она пахла магнолией и полями во время первого летнего дождя – пьяняще, сладко, тоскливо. И этот запах разрушил Элма до основания. На мгновение он потерял концентрацию, все его мысли сосредоточились на Айони, на ее запахе и ее пульсирующей боли, которую он разделил с ней в какой-то момент между тем, когда он забрал ее из дома Хоторнов, и тем, когда они оказались здесь, на полу погреба.

Он попытался покрыть поцелуями больше ее жемчужной кожи, но ее платье – это дурацкое, будь оно проклято, платье – мешало ему воплотить свое желание в жизнь. Он потянулся к разорванному вороту, хватаясь за ткань обеими руками. Их глаза встретились – затуманенные и дикие, – и Айони кивнула.

– Сорви его, – выдохнула она. – Сейчас.

Элм втянул ее нижнюю губу в рот и легонько сжал между зубов.

– Умоляй меня.

Она вдохнула, собираясь не то поцеловать его, не то проклясть...

И ее внимание привлек какой-то шум. Она перевела взгляд на дверь в погреб, которая оказалась открыта.

Филик Уиллоу со своими собаками и книгами застыл на пороге, широко распахнув глаза.

Элм убрал руки от Айони и бросил на целителя убийственный взгляд.

– Тебя не учили стучаться, Филик?

– Я... я стучал, честное слово... – взгляд Филика метнулся к Айони. – Прошу прощения, мисс Хоторн, я просто...

Он поспешил покинуть комнату, оставив собак. Одна из них устроилась в углу на своей подстилке из сена, а другая, виляя хвостом, подошла и лизнула Элма в лицо.

Элм потянулся к Айони, но она уже поднялась на ноги. Ее волосы напитались вином.

– Он не станет болтать, – поспешно сказал Элм, поправляя брюки, но Айони уже спешила к дверям. – Подожди, Хоторн! – крикнул Элм ей вслед. – Айони! Остановись!

Но она не остановилась.

Глава двадцать первая. Элспет

Прошлое затапливало меня в этой темной бездонной воде, пока я не стала его частью.

Я стояла в замке, напротив молодой женщины. Она была ниже меня, с темными волосами, медной кожей и пронзительными желтыми глазами. Она была солнцем – я ощущала ее тепло даже в холодном коридоре, по которому мы шагали вместе.

Айрис. Моя младшая сестра.

В лучах света, проникающих сквозь арочные окна, плясали пылинки, оседая на зеленую шерсть ковров.

– О нет, – сказала Айрис, взглянув на меня, – у тебя синяк под глазом.

– Тренировки, – я пожал плечами.

– Уверена, с Брутом. Только дурак мог наставить тебе синяков на лице накануне коронации. – Она подняла взгляд к моей голове. – Каково это – носить корону?

Я запустил руку в волосы и коснулся холодной тяжести.

– Как провидение.

Когда мы добрались до позолоченной двери в конце коридора, стражники распахнули ее перед нами. Один из них был молод – мой ровесник, мальчишка семнадцати лет. У него были зеленые глаза и целых два синяка под ними. Он подмигнул Айрис, а потом и мне.

– Удачи, Таксус.

– Дурак, – пробормотала моя сестра себе под нос.

Двери распахнулись перед нами – и мы шагнули в собор. Свет, проходя сквозь витражи, раскрашивал серые камни: фиолетовый, зеленый, розовый, красный, бордовый, синий – цвета плясали перед моими глазами, такие яркие и прекрасные, что мне захотелось поймать их и спрятать в своем кармане.

Лорды и леди окружили меня, когда я занял место моего покойного отца – трон, сделанный из старых изогнутых деревьев.

– Да здравствует Таксус! – мой двор славил меня, ликуя. – Да здравствует Король-пастух!

* * *

«Элспет».

«Элспет».

«Элспет!»

Я открыла глаза – но увидела лишь темноту. Кто-то звал меня, чей-то елейный голос. И чем дольше он звал, тем больше отчаяния слышалось в нем.

Я попыталась плыть на звук этого голоса, но вода – паутина воспоминаний – держала меня слишком крепко. Я не могла пошевелиться, не могла заговорить.

Не могла выбраться.

Глава двадцать вторая. Рэйвин

Не было ни аплодисментов, ни музыки, ни бросания платков или лепестков роз – никаких пышных проводов, когда Рэйвин во главе своего маленького отряда покинул замок Ю, направляясь на поиски последней Карты Провидения.

Утро выдалось удивительно тихим. На травинках поблескивал иней: ночью резко похолодало. Никто не вышел проводить его на рассвете, кроме родителей, которые сейчас наблюдали за ним из окна покоев Эмори. Они обняли его на прощание, привычно уже смирившись с его отъездом, а он ответил им скупым «Скоро увидимся» – совсем как Элму.

Когда он добрался до луга, остальные уже ждали его у комнаты. Они выглядели так, словно сон убегал от них большую часть ночи: и Джеспир, и Горс, и братья Айви – все они в тусклом утреннем свете выглядели такими же сонными, как и сам Рэйвин, сгибаясь под тяжестью своих дорожных котомок и оглядываясь вокруг затуманенными глазами. Джеспир повесила на плечо лук и колчан, полный стрел с гусиным оперением, и подавила зевок.

Петир подбрасывал медную монетку, но, увидев Рэйвина, прервался и толкнул Джеспир локтем под ребра.

– Проснись и пой, принцесса.

– Смотрю, не расстаешься со счастливой монеткой? – Она растрепала темные вьющиеся волосы Петира. – Ты же знаешь, что все это у тебя в голове?

– В его голове пустота, – хмыкнул Уик, откусывая кусочек вяленой оленины.

– Вы еще кто такие? – Горс оглядел братьев Айви.

– Куртизанки. Отправляемся с вами, чтобы сделать ваш путь чуточку приятнее, – отозвался Петир, картинно надув губы. – Как насчет утреннего поцелуя, дестриэр?

Рэйвин потер глаза.

– Я попросил их присоединиться. Просто не обращай на них внимания. – Он скользнул взглядом по лугу. – Кто-нибудь видел нашего друга?

– Имеешь в виду Спиндл? – Горс мотнул головой на запад: – Она была в оружейной.

Рэйвин едва удержал на лице выражение безразличия.

– Это не Элспет.

Кошмар вынырнул из тумана бесшумно. С глазами, полными решимости, он, единственный из них всех, выглядел так, словно только что проснулся. Только вот лицо его кривилось в гримасе, сменившей привычную злую усмешку.

– Чего такой кислый? – окликнула его Джеспир.

Кошмар не ответил. Его меч был остро наточен и тщательно вычищен, как и его корона, которая сияла ярким золотом в сером утреннем свете. Рэйвин присмотрелся и понял, что она походит на сплетенные ветви. Она не так уж сильно отличалась от короны его дяди, только ветви были не рябиновыми – более узловатые, более изогнутые, более сплетенные.

Пальцы Кошмара сжались на короне, словно когти хищной птицы. Он молча прошел к комнате и тенью скользнул сквозь темное окно. Вернулся он уже с пустыми руками.

– Не хочешь надеть ее в лес? – отрывисто спросил Рэйвин. Кошмар прищурил свои желтые глаза и ответил:

– Я больше никогда ее не надену.

Рэйвин отвернулся к остальной части их маленького отряда. Соль забивала нос.

– У всех есть амулеты?

У Джеспир на шее болталась маленькая бедренная косточка на шнурке, у братьев Айви к поясам были прикреплены одинаковые ястребиные перья, а Горс, как большинство дестриэров, носил на запястье браслет из конского волоса.

– Берегите их как зеницу ока. – Рэйвин похлопал по карману, где носил запасной амулет – гадючью голову. – Мы уходим в туман.

Горс переступил с ноги на ногу.

– Надолго?

– На столько, сколько потребуется, чтобы найти Карту Двух Ольх. Что-то не нравится, – Рэйвин махнул рукой в сторону луга, – возвращайся в Стоун. Или король ожидает полного отчета о моих действиях?

Горс захлопнул рот и нахмурился.

Рэйвин привык к таким взглядам: у него не было обаяния Хаута или Элма Роуэнов, он никогда не умел вдохновлять людей словами. Его холодность и его заражение сделали его пусть не любимым, но взыскательным капитаном дестриэров.

И его это устраивало. Ему было плевать на то, питает ли Горс к нему уважение – ему было достаточно страха. Он удерживал взгляд дестриэра, пока тот не опустил глаза, а потом повернулся к Кошмару:

– Веди нас.

С губ чудовища сорвалось тихое шипение. Он оттолкнулся от тисового дерева и повернул на восток. Когда они вошли в лес, туман поглотил их целиком.

* * *

Тропинки не было. Впрочем, даже если бы она была, Рэйвин, глядя на неуверенные шаги Кошмара, мог сказать, что они бы по ней не пошли. Крепко сжимая меч, Кошмар бесшумно и ловко пробирался между деревьев, время от времени останавливаясь, чтобы взглянуть на спутанные ветви над головой. Час они провели, следуя за ним, пока он петлял по лесу, и лицо его становилось все злее с каждым шагом.

– Ты хоть знаешь, куда идешь? – крикнул Горс, плетущийся в хвосте. – Мы пять раз уже направление меняли.

Кошмар вдруг остановился, опустился на одно колено перед сучковатым тисовым деревом и, прижав пальцы к стволу и прикрыв глаза, заговорил так тихо, что Рэйвин не смог расслышать.

Смолк шелест листвы, стихло пение птиц, оборвался шум ветра в ветвях. Рэйвин почувствовал, как по спине побежали мурашки от опустившейся тишины: словно Кошмар заговорил на языке леса.

И лес замер, прислушиваясь.

– В «Старой Книге Ольх», – пробормотала Джеспир, подойдя к Рэйвину и наблюдая, как пальцы Кошмара гладят тисовую кору, – говорится о сделках, которые Король-пастух заключил ради Карт Провидения. Но он был рожден с магией. – Она замерла в напряжении. – Что это было?

Кошмар, не открывая глаз, трижды постучал мечом по тису: щелк, щелк, щелк. И произнес единственное слово, которое Рэйвин наконец смог разобрать: «Таксус».

Ответ на вопрос, заданный Джеспир, вырвался из-под земли: весь лес содрогнулся, словно дрожь сотрясла самые глубокие его недра. Земля прокатилась под ногами Рэйвина и Джеспир, сталкивая их друг с другом, сбивая с ног, так что они рухнули рядом с Петиром, Уиком и Горсом, которые расширенными глазами уставились на них с земли.

Лес зашевелился, тисовые деревья покинули свои места: корни вырывались из земли, взметая в воздух облака пыли, ветви трещали, листья кружились вокруг, подхваченные вихрем смещающихся деревьев.

Кошмар, сидя на корточках, замер в центре этого буйства: его не задевали ни корни, ни ветви. Он вновь постучал мечом – на этот раз по земле, – и этот звук был отчетливо слышен даже сквозь царящий оглушительный гул: щелк, щелк, щелк.

Тисы остановились. Под ноги Кошмара, из-под груд развороченной земли, листьев и сломанных веток, легла тропинка.

У Рэйвина вспотели ладони: он всю жизнь читал «Старую Книгу Ольх», но впервые по-настоящему осознал, что видит человека, который ее написал.

Кошмар встал во весь рост и через плечо глянул на них, валявшихся в грязи.

– Что такое, – недоверчиво спросила Джеспир, – Таксус?

– Старое имя. Для старого сплетенного дерева. – Кошмар перехватил взгляд Рэйвина, задержавшийся на его мече, и провел бледными пальцами по рукояти. – Ты же не думал, что я пас овец?

* * *

Чем дальше они заходили, тем глубже становились морщины на лице Кошмара. Рэйвин не спрашивал, что его беспокоит, а монстр не стал объяснять. Он не произнес ни слова с тех пор, как деревья сдвинулись со своих мест, открыв им путь в непролазную раньше чащу.

Рэйвина это устраивало. С этой морщинкой меж темных бровей, с этим холодом и вечным ворчанием – Рэйвин никогда не видел лица Элспет таким, и так было легче держаться от Кошмара подальше, не обманываясь в тысячный раз тем, будто рядом с ним Элспет. Это помогало ему держаться. Кое-как – но держаться.

И быть достаточно внимательным, чтобы заметить волков.

Первый, с черной шкурой, наблюдал за ними из-за деревьев немигающими серебряными глазами.

– Поторопись, – крикнула Джеспир Горсу, натянув лук и держа его наготове.

– Их двое, – Горс указал кончиком меча на деревья.

– Трое, – поправил Уик. – Бедненький маленький пони не умеет считать.

– В школе дестриэров не учат арифметике? – подхватил Петир.

Рэйвин продолжал смотреть вперед. На самом деле на этой темнеющей тропинке их поджидало четверо волков. Он ускорил шаг, догоняя Кошмара.

– Нам нужно найти место повыше.

Кошмар не отозвался.

– Кошмар.

Монстр смотрел вперед.

Рэйвин сунул руку в карман и постучал по своей бордовой Карте. Соль ударила ему в нос и осела на языке. Одним обжигающим выдохом он вытолкнул ее прочь.

«Я к тебе обращаюсь, паразит».

До того, как Элспет исчезла, проникнуть в ее разум было все равно что попасть в бурю: там царил хаос, и ветер сбивал с пути. Но в разуме Кошмара было спокойно, контролируемо, тихо. Не считая странного елейного голоса.

И сейчас этот голос кричал.

«Где ты, Элспет? Почему ты не отвечаешь?!»

Рэйвин споткнулся и врезался Кошмару в плечо – тот пошатнулся и, сверкнув желтыми глазами, потянулся к горлу Рэйвина, сжимая пальцы.

Рэйвину никогда не приходило в голову задуматься, каким образом оказались искалечены Хаут и Линден, как именно Элспет, в руках не державшая оружия, сумела рассечь их плоть. Пальцами таких рваных ран не нанесешь, даже такими, какими они были сейчас: скрюченными, словно когти хищной птицы. Но теперь, когда Кошмар вдавил кончики пальцев в его горло, Рэйвин начинал понимать: пусть на вид это были пальцы, под их тонкой оболочкой пряталось нечто иное.

Кошмар моргнул, в его взгляд вернулась осмысленность. Хватка на горле Рэйвина ослабла, но не исчезла.

«Я думал, ты усвоил урок и не станешь вторгаться в чужие мысли без приглашения. – Он оскалился. – Но ты упрямая глупая птица, не так ли?»

Рэйвин побледнел.

– Элспет. Ты... ты не можешь найти Элспет?

Кошмар не ответил, но на краткий миг гнев на его лице сменился отчаянием – и это был первый раз, когда Рэйвин увидел его таким.

Паника сдавила нутро.

«Не играй со мной, Король-пастух. Выпусти ее из тьмы, дай мне поговорить с ней. Сейчас!»

Джеспир растолкала их в стороны.

– Если вы, два остолопа, не можете сосредоточиться, я буду счастлива возглавить наш отряд. Волки дышат нам в спину.

Кошмар оглянулся, нашел взглядом волка с серебряными глазами, и улыбка стерла гнев с его лица.

– Хорошо, – сказал он. – Мы близко.

* * *

«Путь к Ольхам непрост, три обмена вас ждет. Первый – где темнота и зеркальна гладь вод».

Озеро и впрямь было похоже на серебряное зеркало: его безучастная темная гладь отражала небо, деревья и лица путешественников. Горс коснулся воды и, задрожав, отпрянул. Джеспир повесила лук на плечо. Братья Айви передавали друг другу хлеб.

Рэйвин наблюдал, как волки, теперь уже всемером, выстроились в линию в пятидесяти ярдах позади.

– Почему они преследовали нас?

Кошмар присел рядом с ним на корточки и окунул кончик меча в озеро.

– Чего ради им рисковать своими жизнями, если вода с радостью убьет нас для них?

Рэйвин взглянул на озеро: оно не выглядело смертельно опасным.

– Яд?

Кошмар подавился собственным смешком.

– Магия.

Озеро было огромным, разливаясь на многие мили, – они бы потеряли много часов, обходя его.

– Мы должны переплыть на другой берег? – спросил Рэйвин, и Кошмар кивнул. – Что за магия?

– Та, которую так любит Владычица: обмен. – Кошмар крепче сжал рукоять меча. – Капля крови – и вода сделает с нами что пожелает. Переживем переправу – и она откроет нам безопасный путь к месту следующего обмена.

Рэйвин не отрывал взгляда от воды. Что замок Ю, что лес, что это озеро – все казалось пугающе тихим в присутствии Кошмара. Словно они ждали его.

Они пролили кровь: Рэйвин порезал большой палец своим кинжалом и сжал мозолистую подушечку над озером, наблюдая, как падают в воду капли, на несколько мгновений окрашивая поверхность в алый: одна, другая, третья.

Джеспир, Горс и братья Айви сделали то же самое, надрезав ладони и капнув кровью в воду. Но стоило Кошмару поднести острие меча к собственной ладони, Рэйвин остановил его.

– Не режь глубоко, – попросил он. – Не оставляй ей шрам.

И снова появилось оно – то страдальческое выражение, скривившее лицо чудовища. То, что так походило на отчаяние. И это напугало Рэйвина больше, чем волки или озеро. Он подошел ближе и понизил голос, чтобы только Кошмар смог расслышать его слова.

– Скажи мне, что происходит. – Он сглотнул комок в горле. – Ты не можешь дотянуться до Элспет?

Кошмар смотрел в воду. Так быстро, что Рэйвин едва успел заметить, он провел пальцем по лезвию своего меча и опустил его в воду.

– Плыви быстро, Рэйвин Ю.

Он рыбкой нырнул в озеро, разбив зеркальную гладь.

Рэйвин обменялся с Джеспир напряженными взглядами. Горс оглянулся на волков, которые уже подобрались на двадцать ярдов, выругался себе под нос, нырнул в озеро, и короткие беспокойные волны сомкнулись над ним. Следом нырнули Уик и Петир, который прежде поцеловал свою счастливую монетку.

Рэйвин посмотрел на свое отражение. И может, он был напуган, а может, ему просто показалось, – но человек, взглянувший на него из отражения, не был им. Не совсем. Он даже одет был иначе: на голове был капюшон, а на лице – маска. Это был не капитан дестриэров, а тот, другой Рэйвин, – тот, что крался по лесной дороге.

Разбойник.

– Ты со мной, Джес?

– Я с тобой, – прозвучал ее голос так же близко, как звучал всегда.

Рэйвин согнул колени и, провожаемый волчьим воем, нырнул.

* * *

В легендах сиренами были прекрасные женщины, чьи песни завлекали мужчин в глубину. Они не носили черных плащей и не прятали лица за масками – они не были разбойниками. Но создание, поднявшееся из глубин озера и схватившее Рэйвина за лодыжку, – было. Его ледяные пальцы вонзились в кожу, минуя обувь, и, когда оно заговорило, у него был голос Рэйвина и лицо Рэйвина, и его серые глаза сияли.

– Не надо плыть дальше, – сказало оно. – Свобода, которой ты жаждешь, всегда была здесь, под маской. Будь тем, кем желаешь быть: люби зараженную, воруй, предавай, наплюй на королевский закон. Останься.

Это было испытание, созданное из его крови, для него: уловка Владычицы Леса, чтобы укрепить его – или утопить.

Рэйвин барахтался в воде, его легкие горели, пока он пытался ударить разбойника в лицо и вывернуться.

Тяжесть одежды и клинков тянула его ко дну, но он был силен: у него никогда не было иного выбора, кроме как быть сильным. Рэйвин вынырнул на поверхность и, хватая ртом воздух, принялся оглядываться, надеясь отыскать остальных. Он увидел Уика совсем рядом – на расстоянии, может, десятка гребков. Потом Петира, который старался не отставать.

– В воде проклятые демоны! – закричал он.

– Отвали! – где-то поблизости, захлебываясь, кричал Горс.

Наконец он увидел и Джеспир, которая быстро плыла, жадно хватая ртом воздух. Впереди всех был Кошмар – он уже почти добрался до другого берега. Какое бы чудище ни гналось за ним под водой, ублюдок его обгонял.

– Черная Лошадь, Джес! – разнесся голос Рэйвина над озером, и ледяная вода попала ему в рот. – Плыви!

Ей не нужно было повторять дважды. Джеспир на мгновение скрылась под водой, а когда она вынырнула, то ускорилась десятикратно. Горс, плывший впереди, сделал то же самое: он коснулся своей Карты Черной Лошади. И теперь они оба, он и Джеспир, превратились в одинаковые потоки, рассекающие серебристую гладь и спешащие к берегу с невероятной скоростью.

Рэйвин и братья Айви все еще были на середине озера, а монстры, живущие в его глубине, настигали их. Изо всех сил работая ногами, Рэйвин немного замедлился, чтобы сорвать с пояса кинжал: на этот раз, когда чья-то рука коснулась его лодыжки, он был готов.

Разбойник дернул его под воду.

– Останься, Рэйвин Ю, – повторил он. – Человек под маской – вот кем ты должен быть.

Рэйвин глотнул воздуха и позволил утянуть себя под воду, чтобы встретиться с разбойником лицом к лицу – и вонзить кинжал в его плечо. Воды озера содрогнулись от громкого крика, а монстр, взмахнув руками, исчез в глубине.

Рэйвин вынырнул как раз вовремя, чтобы увидеть, как Петира утаскивают под воду.

Он нырнул, следуя за пузырьками, вырывающимися из открытого рта Петира. У монстра под ними были тело и лицо Петира, но одет монстр было в плащ дестриэра, а на пальцах были длинные когти, которыми он впивалось в ногу своего близнеца. Даже когда Рэйвин ударил монстра ногой, он не расцепил когти. Тогда Рэйвин обхватил Петира за талию и потянул наверх, стараясь пересилить монстра.

Когда они наконец вынырнули, вода ослепила его, он захлебнулся – и все, на что его еще хватало: жадно хватать ртом воздух, оставаясь в сознании, пока он тащил Петира к берегу. Он не мог ни видеть, ни дышать, он увязал в иле: берег был близко. И вот, наконец, одним отчаянным рывком Рэйвин выдернул себя из воды, вытащив следом и Петира, и монстра, вцепившегося тому в ногу.

Раздались голоса, захлюпали по грязи ноги: Джеспир, а за ней и Уик схватили Рэйвина и Петира за плечи. Петир вопил и лягался, а монстр у его ног раззявил рот в вопле, который эхом разнесся над озером. Его когти сжались, раздирая плоть.

Зазвенела сталь, вспыхнул свет на острие меча, рассекшего воздух. Раздался еще один мучительный вопль. Рэйвин смотрел, как монстр с лицом Петира отшатнулся, глаза его закатились, а голова слетела с плеч и откатилась к илистой кромке озера.

Рэйвин попытался подняться, но увидел кровь.

Левая штанина Петира была распущена на лоскуты, как и кожа под ней: вся его голень была исполосована алыми следами когтей чудовища. И что-то с этими ранами было не так: они кровоточили меньше, чем должны бы. Кровь сворачивалась слишком быстро и текла медленно, словно липкая грязь. А потом появился запах: гнилостный, как от полуразложившейся звериной туши.

– Что это за запах, будь он проклят? – просипел Горс, болезненно побледнев.

– Это его нога, – выдохнула Джеспир, прикрыв нос рукой и склонившись над Петиром.

Пара сапог захлюпала по грязи рядом с Рэйвином: Кошмар присел на корточки, осматривая рану, из которой сочилась зловонная кровь.

– Какая жалость, – сказал он со вздохом. – В воде и впрямь яд.

Глава двадцать третья. Элспет

В конце концов он достучался до меня так же, как когда-то сумел достучаться до меня в детстве, – точно так, как однажды лес достучался до него. Стихами.

«В самом сердце лесов – тоненький бересклет. Пред ветрами и градом он держит ответ. Он так хрупок, но корни его глубоко. И он выдержит бурю любую легко».

Мне удалось шевельнуться, и по темной воде побежала крохотная, но неоспоримая рябь. Я раскрыла рот и позвала его по имени – по настоящему имени:

– Таксус.

Чья-то холодная ладонь нашла мою руку, выдергивая меня на поверхность, и, подняв взгляд, я заглянула в желтые глаза.

– Вот ты где. – Он обвил меня руками, прижимая к груди, скрытой доспехом, словно отец, обнимающий дитя. – Однажды ты станешь лишь воспоминанием, Элспет Спиндл. Но еще не сейчас.

Он поднял желтые глаза к почерневшему небу.

– Не оставляй меня одного с этими глупцами.

Голоса то приближались, то отдалялись, словно раскаты грома.

«Нет, нет! Не шевелись, Петир!» – кричал мужской голос.

Кашель, крики.

«Перевяжи под коленом. Джес, разведи огонь. Уик, помоги мне его перенести».

Я сразу узнала этот голос: бурный, глубокий, как линии на огрубевшей ладони, густой, как дым, теплая шерсть и гвоздика.

«Сделай что-нибудь! – звал он. – Кошмар!»

Рэйвин.

– Если я заберу тебя отсюда, Элспет, – тихо сказал Таксус, – ты увидишь то, что вижу я. Но ты не сможешь управлять своим телом. Ты будешь жить в моем разуме, как когда-то я обитал в твоем. – Он склонился, и черты его лица заострились. – Только вот мой разум – чудовищен.

– Пытаешься напугать меня?

– Нет, дорогая моя. Лишь предостеречь.

Голос Рэйвина вновь раздался откуда-то сверху, став громче:

– Проклятье, да помоги же нам!

Таксус не сводил с меня своих странных желтых глаз, ожидая ответа.

Я потянулась к его руке и, набрав воздуха в грудь, повторила первые слова, произнесенные мной на этом темном берегу, сделав их же последними:

– Выпусти. Меня.

Глава двадцать четвертая. Рэйвин

Кровь Петира была повсюду. И этот смрад – гнилостный душок, ползущий от раны, – невозможно было вытерпеть.

Горс, пошатываясь, отошел подальше, и его вывернуло в озеро. Джеспир, прикрыв нос ладонью, складывала сухой хворост, который собрала на опушке. Ее руки, державшие огниво, дрожали. Когда искра вспыхнула и хворост занялся, она резким движением выдернула нож из-за пояса и сунула клинок в огонь.

– Как он там? – спросила она.

У Рэйвина все нутро сжалось, стоило лишь взглянуть на ногу Петира: кровь пенилась, а плоть вокруг раны стремительно серела.

– Быстрей, Джес, – выдохнул он.

Пояс Уика сыграл роль жгута, перетягивая бедро Петира выше разодранной плоти.

– Это не простая рана, – бросил Уик Рэйвину.

Петир извивался в грязи.

– Да отрубите ее, будь она неладна, и покончим с этим!

– Мы не собираемся рубить тебе ногу, – рявкнул Рэйвин и обернулся к Кошмару: – Что ты знаешь об этом яде?

Кошмар ничего не сказал, ничего не сделал. Он стоял, пугающе замерев, остекленевшим взглядом уставившись куда-то поверх озера.

Пахнуло горячим металлом, и Джеспир уже присела на корточки рядом с Петиром. Ее раскаленный докрасна нож дымился. Опустив взгляд на рану, она побледнела.

– Ты уверен, что это сработает?

– Яд – не яд, – буркнул Уик, прижимая брата к земле, – а кровь останавливать надо.

Джеспир взглянула на Петира и попыталась улыбнуться.

– Только коленом не пни, ладно? Мне нравятся мои зубы.

Когда она прижала раскаленное лезвие к ноге Петира, запах гнили, отравляющий воздух, стал едким. Петир завопил, забился. Плоть почернела, и рана запеклась. Джеспир отдернула клинок – рана вновь открылась, и кровь хлынула быстрее прежнего.

Рэйвин вдавил в нее ладони.

– Затяни пояс! – рявкнул он Уику.

Но как сильно он ни давил на рану, как туго ни затягивал Уик пояс – кровь они остановить не смогли.

Петир кричал, его всего трясло, глаза закатились, мышцы шеи и челюсти вздулись. Уик вцепился в брата, бормоча что-то, похожее на горькую мольбу, – теперь они дрожали вдвоем.

Рэйвин поднял взгляд на Кошмара.

– Сделай хоть что-нибудь, – голос его сорвался. – Прошу!

Но желтые глаза блуждали в пустоте. Казалось, Кошмар был за сотню миль отсюда.

Из груди Рэйвина вырвался свирепый, отчаянный крик:

– Будь ты проклят, помоги нам!

Эти слова будто выдернули Кошмара обратно. Он склонил голову, глядя на Петира.

– Карта Девы, – пробормотал он. – Дайте ему Деву.

Рэйвин лихорадочно шарил по карманам, швырнув в грязь Карты Зеркала и Кошмара, пока пальцы, наконец, не зацепили третью Карту. Он выдернул Деву.

– И что теперь?

Кошмар бормотал что-то себе под нос:

– Не моя вина, дорогая, что они такие никудышные пловцы.

Кожа Петира побелела, сравнявшись бледностью с озерной гладью.

– Кошмар!

Его ноздри дрогнули. Он посмотрел на Карту Девы в руке Рэйвина.

– Заставь его воспользоваться ею.

Рэйвин не стал задавать вопросов: он втиснул Карту Девы в ладонь Петира, согнул его пальцы и трижды коснулся ими карты.

Глаза Петира распахнулись, рот приоткрылся. Он сделал судорожный вздох, затем еще один.

Гнилостная кровь остановилась.

Под дрожащими пальцами Джеспир Рэйвин увидел, как рана Петира... затягивается. Петир сделал еще один вдох – и на его щеки вернулся румянец. Еще вдох – и его тело расслабилось. На пятом вдохе он открыл глаза и посмотрел на Уика, а потом и на Рэйвина:

– Я... я больше не чувствую боли.

Рэйвин вгляделся в лицо Петира. Он никогда не был мечтой художника: шрам, полученный в драке на ножах, от левой брови к ноздре, мятые хрящи ушей, кривые зубы. И все это исчезло. Шрамы Петира, все его изъяны – исчезли. Он весь был перемазан собственной кровью и илом, но никогда еще не выглядел так хорошо.

Уик разинул рот, глядя на брата:

– Проклятые деревья.

Петир приподнялся, моргнул, повернул раненую ногу влево, потом вправо. Разодрал штанину повыше, чтобы разглядеть лучше: следы когтей исчезли – затянулись. Даже шрама не осталось.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Рэйвин задушенным голосом.

Петир провел ладонью по месту, где была рана, ощупывая кожу. Его карие глаза широко распахнулись.

– Словно ничего не случалось. – Он перевел взгляд на Карту Девы, которую держал в руке – Это она меня исцелила?

Только тогда Кошмар вернулся к реальности. Он все еще бормотал что-то себе под нос, то и дело сбиваясь то на мурлыканье, то на шипение.

– Я помогаю им, дорогая моя, – прошелестел он. – Больше, чем им кажется.

Рэйвин склонил голову набок.

– С кем ты, чтоб тебя, разговариваешь? – рявкнула Джеспир.

Кошмар не обратил на нее внимания. Он посмотрел на землю: на Карты Провидения Рэйвина, валяющиеся в грязи. Зеркало и Кошмар.

Горс, который был бесполезен, пока они пытались спасти Петира, шагнул вперед.

– Мне мерещится, или это Карта Кошма...

Рэйвин ринулся вперед. Он выхватил из грязи свою бордовую Карту и трижды стукнул по ней. Желтые глаза над его головой сверкнули.

«Рэйвин!» – позвал женский голос.

У него перехватило дыхание. Он рухнул в грязь. Этот голос – ее голос.

«Ты слышишь меня, Рэйвин?»

Он закрыл глаза.

«Элспет».

От мучительного стона, который она издала, у него разрывалось сердце, а потом раздался еще один голос – мужской, чудовищный:

«Дай ей время привыкнуть, Рэйвин Ю. Убери свою Карту Кошмара. Если она захочет, чтобы я ушел, она скажет мне это сама. Это ее разум, а ты – нарушитель границы».

Невидимая стена соли обрушилась на Рэйвина. Он снова позвал Элспет, но ее уже не было. Кошмар прогнал его прочь.

Рэйвин отпустил магию Карты, встряхнулся – и кинулся вперед.

Он сжал в кулаках плащ Кошмара, заглянул в его ужасные желтые глаза и швырнул его в грязь.

Кошмар рассмеялся – и этот смех был куда страшнее рычания или шипения.

– Твоя каменная маска рушится, Рэйвин Ю. Кто будет ждать тебя по ту сторону, когда она падет? Капитан? Разбойник? Или неведомый еще зверь?

Рэйвин перевел дыхание. Когда он заговорил, его голос был мертвенно тих:

– Если бы это не причинило ей боли, я содрал бы с тебя кожу живьем.

Злобная кривая ухмылка была ему единственным ответом.

* * *

Привал устроили в миле от берега. Рэйвин отыскал ручей и смыл зловонную кровь с рук и одежды, ощущая, как ноют мышцы: переправа через озеро далась нелегко.

Кошмар сунул каждому в ладонь полоски осиновой коры, чтобы вытянуть все, чего они могли наглотаться вместе с озерной водой. Когда Джеспир спросила, откуда он знает, что кора поможет, он только пробурчал себе под нос что-то о глупости рода Ю и исчез среди деревьев.

Рэйвин провожал его взглядом, а в его разуме все еще звенел голос Элспет.

Жива. Она жива.

Облегчение оказалось сродни тому, какое ощущаешь, когда зимней морозной ночью возвращаешься из дозора домой – и становится так жарко, что это даже приносит боль.

Уик развел огонь и достал из котомки сухие пайки, передавая их по кругу. Когда Рэйвин опустился рядом с Горсом, дестриэр поднялся и пересел на противоположную сторону костра. Его взгляд скользнул по рукам Рэйвина и по его карманам. Рэйвин понимал, что он надеется отыскать.

Карту Кошмара.

Было создано лишь две Карты Кошмара – и обе были утрачены десятки лет назад. Тирн Хоторн отыскал одну из них и отдал ее королю Роуэну в день Равноденствия в обмен на брачный контракт между Айони и Хаутом. Не было ни капли сомнений, что она все еще в Стоуне и служит целителям в их попытках вернуть Хаута к жизни.

Горс был не самым сообразительным из дестриэров, однако недоверие, омрачившее его лицо, говорило о том, что он пришел к одному из двух возможных выводов: либо Рэйвин заполучил королевскую Карту, либо он, капитан дестриэров, завладел второй Картой Кошмара – и Картой Зеркала, о которой он тоже благополучно забыл упомянуть.

– Если тебе есть что сказать, – проговорила Джеспир, набив едой рот и наблюдая за Горсом, пока поджаривала вяленую оленину над костром, – сейчас самый подходящий момент.

Горс поджал губы. Его взгляд снова метнулся к карману Рэйвина.

– А у вас редкая горсть Карт на руках, капитан.

Рэйвин откинулся спиной на бревно позади.

– И?

– Король знает о том, что они у вас?

– Отчего бы ему не знать?

– Хаут любил говорить, что у семейства Ю липкие пальцы. – Горс пожал плечами.

Умом его и впрямь обделили. Рэйвин трижды коснулся Карты Кошмара, и ее магия рванулась наружу облаком черного дыма.

«Вот, что ты думаешь, дестриэр? Что я – вор?»

Горс побледнел, его глаза расширились в свете костра.

– Прекрати.

«Прекратить что?»

– Я прошу прощения... я... я не думаю, что ты ее украл. Просто... уйди из моей головы.

Джеспир перевела взгляд с Рэйвина на Горса, и уголки ее губ изогнулись в улыбке. Уик усмехнулся, уткнувшись в свою порцию, а Петир поднял Карту Девы.

– Раз уж речь зашла о Картах, – заметил он, – вот это, признаться, любопытный сюрприз.

– Уверен, что тебя спасла не твоя счастливая монетка? – подмигнула Джеспир.

Рэйвин освободил Горса от магии Кошмара и опустил взгляд на ногу Петира: от раны не осталось и следа. Петир перестал использовать магию Девы добрых двадцать минут назад, его лицо вернуло себе привычное плутоватое выражение, но шрам на нем так и не появился. Он исцелился. Полностью.

– Похоже, он знал, что Дева исцелит тебя, – заметил Уик, кивнув в сторону леса, где скрылся Кошмар.

Рэйвин бросил взгляд через плечо на деревья.

– Полагаю, он знает множество секретов Карт Провидения.

– Жаль, что он совершенно не хочет ими делиться, – хмыкнула Джеспир.

Разойдясь в разные стороны, они спрятались за кустами, чтобы справить нужду и переодеться в чистое. Спустя десять минут Рэйвин с Джеспир вернулись к огню, вскоре присоединились и братья Айви. Неторопливо ступая, последним к ним подошел Кошмар.

Джеспир носком сапога швырнула горсть земли на затухающие угли.

– Куда подевался Горс?

– Удрал минут пять назад, – произнес Кошмар с пугающим спокойствием. – Поспешил, надо полагать, сообщить королю о Карте Кошмара капитана Ю. – Его губы растянулись в насмешке, обращенной к Рэйвину. – Думается, его не слишком-то вдохновила идея следовать в чащу за лжецом.

Джеспир пробормотала что-то в перчатку, скрыв это за кашлем.

– Не его одного.

Рэйвин повернулся, разглядывая деревья. Черная Лошадь могла выручать Горса лишь до поры до времени. Рэйвин не сомневался, что сможет догнать дестриэра и заставить его замолчать угрозами... или чем похуже. Но чувство, что время на исходе, шумело в голове Рэйвина, словно песок в гигантских часах, становясь все громче и громче. С Горсом – и с королем – он разберется, когда вернется в Стоун. А сейчас...

– Идем дальше.

Вперед. Только вперед.

Глава двадцать пятая. Элм

– Ты должен простить старика.

Библиотека была наполнена полуденным светом. Элм сидел боком в атласном кресле, забросив ноги на подлокотник и пристроив на коленях альбом для рисования. Рядом громоздились непрочитанные фолианты. Он прихлебывал бульон из чашки и лениво, с раздражением водил углем по пустой странице.

Он рисовал скачущего коня и был совершенно недоволен результатом.

– Ничего я не должен, – ответил он Филику Уиллоу, выдрав исчерканный лист из альбома и сминая его в кулаке. – Я живу своими обидами.

Скомканный лист, пущенный меткой рукой в полет, угодил целителю прямиком в челюсть. Седые усы Филика дрогнули, пряча улыбку.

– В следующий раз постучу погромче, – пообещал он, метнув острый взгляд на Элма. – И не вздумай принимать это за поощрение.

Элм принялся за новый набросок.

– Не одобряешь, старик?

– В замке нынче полно прелестных дам. Твой отец позаботился об этом.

– И что с того?

Филик вновь опустил взгляд в свой травник, будто поучал одно из описанных в нем растений, а не принца Бландера.

– Почему бы тебе не выбрать даму менее... менее...

Элм вел углем по бумаге, не напрягая кисть.

– Менее похожую на Айони Хоторн?

– Она обручена с твоим братом.

Плавная линия лошадиной спины дрогнула.

– Я об этом осведомлен.

– Полагаю, если твой брат так и не очнется, вопрос разрешится сам собой, – хмыкнув, сдался Филик и отхлебнул свой чай.

Элм замер.

– Он может очнуться?

– Не знаю. – Филик поднял на него свои голубые глаза. – Ты навещал его?

– Ты же знаешь, что нет.

– Следовало бы. Хотя бы для вида.

Для вида. Элм разорвал лист, смял его, швырнул на пол и уставился на следующую – пустую – страницу. Его новый набросок начался с двух плавных дуг.

– Как думаешь, когда они вернутся? – тихо спросил он. – Рэйвин, Джеспир и... он.

Филик откинулся на спинку кресла.

– Трудно сказать. Ни Рэйвин, ни твой отец не планировали долгого отсутствия, но у Короля-пастуха могут быть иные планы, – его голос смягчился. – Уверен, Рэйвин сделает все, что в его силах, чтобы собрать Колоду и исцелить Эмори к Солнцестоянию.

Когда Филик упомянул имя Эмори, Элм почувствовал, как у него перехватило горло.

– А что насчет Короля-пастуха? – Он продолжил рисунок, выводя между дугами широкий затененный круг. – Думаешь, он сдержит слово и отдаст свою кровь, чтобы объединить Колоду?

– Эта кровь не принадлежит ему, чтобы он мог ей так просто распоряжаться, – произнес Филик столь жестко, что Элм поднял взгляд. – Она принадлежит мисс Спиндл, верно?

Элспет. Если Король-пастух говорил правду – и это было большое «если», – кровью, что объединит Колоду, станет кровь Элспет.

– Рэйвину, должно быть, невыносимо, – заметил Элм. И больше ему нечего было добавить, потому что истина ранила слишком сильно. Рэйвин был влюблен в Элспет Спиндл, которая, если еще и была жива, к Солнцестоянию наверняка будет мертва.

Филик углубился в свой трактат, Элм – в свой альбом, время ускользало прочь. Рисунок Элма обрастал деталями: дуги превращались в глаз, рядом возник изящно очерченный нос, затем второй глаз. Лицо. Губы. Тени и блики.

Где-то в глубине замка пять раз ударил колокол.

– Скоро ужин, – заметил Филик, глянув поверх очков на черную тунику Элма. – Насколько я помню, родовой цвет Роуэнов – золото.

– Так и есть, – ответил Элм, не отрываясь от альбома. – Но я не пойду на ужин.

– Очередное пьяное свидание в погребе?

Перо Элма замерло. Он был навеселе, но не пьян. Уж точно не настолько, чтобы забыть хоть одно мгновение прошедшей ночи: вся его кожа, его пальцы и губы вели каждому из них тайный счет. Проснувшись утром твердым, разбитым и до отчаяния обеспокоенным, он провел добрый десяток минут в ледяной ванне, прежде чем тело снова подчинилось ему. И все-таки забыть он не смог.

Он хотел бы отправиться прямо в покои Айони и довершить начатое, исполнить ее приказ, сорвать с нее платье. Но гордость удержала его. В том погребе он обнажил перед ней самые мрачные свои тайны, почти умолял ее играть им как вздумается.

А теперь... теперь Элм понятия не имел, что делать. Она убежала не обернувшись, оставив его ошеломленным, так что он провел весь день в библиотеке – единственном уголке Стоуна, к которому он не питал ненависти, единственном месте, свободном от напоминаний об Айони Хоторн. Правда, это оказалось не совсем так, потому что Элм, заглянув в свой альбом, осознал: лицо, которое он полчаса выводил на бумаге, принадлежало ей.

Он сжал уголь в пальцах. Сходство не было полным: на бумаге она выглядела слишком непринужденной, не скованной властью Девы, как в действительности. Но глаза он передал безошибочно: ясные и непроницаемые, холодные – и самую малость порочные.

Он выдрал портрет из альбома, смяв лист в кулаке.

– Мой отец глуп, если думает, что, сунув мне под нос дочерей Бландера, заставит меня выбрать жену. Занимать место Хаута и без того достаточно мучительно, чтобы усугублять это присутствием чужой женщины в моей жизни.

Когда Элм рассказал Филику, что король взвалил на него трон, целитель вздохнул так, как вздыхают прожившие многие лета, глядя на тех, кто едва начал их считать.

– Я знаю тебя достаточно хорошо, Элм, чтобы держать свое мнение при себе.

– Небольшое утешение.

– Но если ты позволишь старику высказаться еще раз, – произнес он, – я скажу, каким славным королем ты мог бы стать. Каким благословением был бы для тех из нас, кто все еще надеется увидеть лучшую долю для этого холодного, бесчувственного края.

У Элма защемило в груди. Он снова склонился над альбомом.

– Ты размяк, целитель.

Филик рассмеялся гулким ровным смехом.

– Размяк. И это не меняет ровным счетом ничего из сказанного.

Четверть часа спустя, оставшись в одиночестве, Элм уставился в пустоту, прокручивая слова Филика в голове. И вот тогда-то на него обрушилась вся ирония, вся горькая правда. Айони. Карта Девы. Хаут. Трон. Он мог освободиться и от навязанного брака, и от права наследника: Айони практически вручила ему ключ. Стоило лишь воспользоваться Картой Девы – и Хаут исцелится. Линия наследования вернется в прежнее русло, и Элм сможет вернуть себе свою жизнь.

Но такая свобода имела свою цену. Страшную, жестокую цену. И ярость Хаута, если бы он исцелился, была бы тьмой, сравнимой лишь с пятисотлетним чудищем, которое изувечило его.

Элм не мог рисковать пробуждением брата, так что оставался один – совершенно отвратительный – вариант: он, принц Ринэлм Роуэн, должен будет жениться и стать новым королем Бландера.

Шорох ткани и тихое покашливание вырвали его из раздумий. Он резко поднял взгляд. Перед ним стояла Мэрибет Ларч^[11], дочь Оде Ларча, чье поместье снабжало Бландер большей частью зерна. Пальцы ее робко скользили вдоль ближайшей полки.

– Прошу прощения, Ваше Высочество, – сказала она. – Я не хотела вас беспокоить.

Элм захлопнул альбом и изобразил на лице безучастную улыбку. Его беспокойство было именно тем, чего она добивалась. По положению ее ног и выжидающему блеску в глазах он догадался, что она стоит здесь уже некоторое время.

Он не поднялся, не поклонился, не протянул ей руки – что было грубо и вовсе не подобало будущему королю. Но он так удобно устроился в этом глубоком кресле, а она вторглась в редкий миг мирного уединения.

– Мисс Ларч, – произнес он. – Вы заблудились?

Она не заблудилась. Едва уловимая улыбка, застывшая на накрашенных губах, давала это понять предельно ясно.

– Вы обладаете множеством талантов, принц, – заметила она, не ответив на его вопрос и метнувшись взглядом к альбому у него на коленях. – Что вы рисуете?

– Ничего. – Элм видел Мэрибет при дворе, знал ее отца и ее братьев. Она была хорошенькой, высокой, с приветливым лицом и густыми каштановыми волосами, которые обычно заплетала в корону. Но сейчас ее волосы были распущены по плечам. – Я жду вдохновения.

Мэрибет склонилась, чтобы разглядеть нижнюю полку, и в вырезе ее платья мелькнули округлые холмики груди.

– Вы рисуете с натуры или по памяти?

Запах вина. Жар камина. Очертание губ Айони, когда она приоткрыла их, ее глаза: ясные, проницательные, устремленные только на него.

– По памяти, – тихо ответил Элм, проводя большим пальцем по сжатому в кулаке портрету. – А что? Вы предлагаете мне позировать, мисс Ларч?

Она улыбнулась, заправив непослушную прядь за ухо, и шагнула ближе. Но алый румянец на ее щеках и то, как она опустила взгляд долу, выдали ее с головой: она нервничала. Заняв кресло, которое недавно освободил Уиллоу, она плавно опустилась на сиденье. Не встречаясь глазами с Элмом, она медленно потянула подол платья вверх по ноге почти до колена, обнажив гладкую оливковую кожу. Чулок на ней не было.

– Если вы захотите нарисовать меня, принц Ринэлм, я буду счастлива вам угодить.

Элм еще глубже вжался в кресло. Он достаточно знал о жизни при дворе, чтобы понять, что ему предлагают – это было знакомо, словно книга, перечитанная множество раз. Именно поэтому он с семнадцати лет пил предохраняющий настой.

Они были одни, и навряд ли их могли бы прервать. В кровати не было нужды, но, если бы дама изъявила желание, – в замке хватало пустых покоев, лишь бы это была не его собственная постель. Если бы она не была готова, он помог бы ей возбудиться, прежде чем позволил бы коснуться себя, и даже тогда он не допустил бы, чтобы она снимала с него одежду: он предпочитал раздеваться сам. А то и вовсе остался бы одетым, лишь ослабив пояс да приспустив штаны: так он чувствовал себя куда безопаснее.

Он прижался бы губами к ее уху, шепотом выспрашивая, что она любит. Она бы стеснялась ответить – а может, и нет, – но избегала бы его взгляда. Он дарил бы ей удовольствие пальцами или ртом, быть может, отдался бы ей без остатка, трудясь над ее телом, пока она не достигнет освобождения, сам находя свою развязку где-то по пути или вовсе не находя ее, все время чувствуя, что за приливом страсти, за волной напряженного растущего возбуждения ждет пустота. Одиночество.

После, несмотря на пустоту, грызущую нутро, Элм помог бы ей одеться. У нее пылали бы щеки, а губы распухли бы от поцелуев, и лишь тогда она наконец встретила бы его взгляд. Когда Элм был моложе, ему чудилось, что именно в такие мгновения женщины видели его: не принца, не Ринэлма, а просто Элма. Элма, которому хотелось, чтобы его любили, чтобы его замечали. Вздорного, немногословного Элма.

Но теперь он знал правду – и его унижало осознание того, что он когда-то верил, будто женщины, с которыми он делил ложе, видели его настоящего. Это было не так – в основном потому, что он не позволял этому случиться. В этих женщинах он пытался отыскать самого себя, тогда как на самом деле он лишь хотел, чтобы кто-нибудь посмотрел на него и признал, что знает о происходившем с ним в детстве и все еще способен смотреть на него без дрожи.

Так, как это сделала Айони прошлой ночью.

Пальцы Элма судорожно сжали смятый портрет.

– Вы не обязаны это делать, мисс Ларч. – Он подпер ладонью щеку, не сводя глаз с лица Мэрибет, не обращая внимания на ее обнаженную ногу. – Добром это не кончится.

Ее улыбка увяла.

Элм мог бы и прогнать ее без лишних слов, но тревога, отпечатавшаяся на ее лице, заставила его усомниться: а ее ли это затея? Может, за ней стоит назойливая матушка или хваткий отец, вроде Тирна Хоторна.

– Вы очень красивы, – нарочито легко заметил он. – Но знайте: эти пиры – прихоть короля, не моя.

Пальцы Мэрибет разжались – ткань скользнула по ноге, скрывая нежную кожу, – и она вновь попыталась улыбнуться.

– А если я лишь хотела, чтобы вы написали мой портрет?

– В самом деле? – Элм улыбнулся ей в ответ.

– Нет... пожалуй, нет. – Она прочистила горло. – Пустая во всех отношениях затея, ведь, как я думаю, король уже выбрал для вас невесту, так же как он выбрал мисс Хоторн для Верховного принца. – Она торопливо поклонилась и вышла из библиотеки. – Доброго дня, Ваше Высочество.

Уголь выскользнул из пальцев Элма, и он выпрямился в кресле – слишком резко, так что альбом соскользнул на пол. Элм не помнил, чтобы отец выбирал Айони для Хаута, потому что король ее не выбирал. Это была сделка между ним и Тирном: Карта Кошмара в обмен на брачный контракт.

Обмен.

Элм поднялся на ноги, сунул портрет Айони в карман и направился к лестнице.

* * *

Элм нашел того, кого искал, внизу лестницы: он объявлял семьи, почтившие своим присутствием ужин в большом зале.

– Болдвин.

Королевский распорядитель Болдвин Вайбернем^[12] подпрыгнул от неожиданности, едва не потеряв свои круглые очки. Элм всегда сравнивал его с кухонной крысой за его жесткие черные волосы, которые уже начинали редеть. Нос у него был под стать волосам, короткий и узкий, а очки, сидевшие на переносице, частенько были заляпаны. Язвительный, лишенный и тени чувства юмора, Болдвин был так же приятен в общении, как содержимое ночного горшка. К тому же он всегда проявлял жестокость к Эмори.

Элм презирал его.

Болдвин поправил очки и пригладил волосы.

– Принц Ринэлм, спускаетесь к ужину? Это первый пир в вашу честь.

– Нет, послушай...

Позади них уже скопилось несколько семей, ожидавших объявления. Чистейший вздор: эти глупцы десятки раз ужинали вместе, если они до сих пор не знали имен друг друга, еще один крик Болдвина едва ли исправит положение.

Но таков был обычай, и Элм был почти уверен, что Болдвин скорее сбросится с лестницы, чем нарушит традицию.

– Объявляются, – прогремел распорядитель, – лорд и леди Джунипер^[13] и их дочь, мисс Айла Джунипер!

Семейство Джунипер поклонилось Элму – Айла задержала на нем пристальный взгляд – и направилось вниз по лестнице.

– Мне нужно ознакомиться с королевскими контрактами, – тихо произнес Элм. – С брачными соглашениями, заключенными за последний месяц.

– По какой-нибудь особой причине, сир? – осведомился Болдвин.

– Раз уж от меня ждут женитьбы, – ответил Элм, натянув на лицо фальшивую улыбку, – хотелось бы разобраться в деловой стороне вопроса.

Болдвин раскрыл было рот, чтобы ответить, но из-за спины Элма появилась новая семья.

– Объявляются сэр Честнат^[14] и его сын Гарольд!

Честнаты поклонились. Элм ответил ленивым взмахом кисти и снова уставился на Болдвина.

– Ну же, человечек, – негромко бросил он, – где мне найти эти контракты?

– Я храню их в архивной комнате при библиотеке, сир.

– Превосходно. – Элм уже развернулся, чтобы уйти.

– Комната заперта, принц Ринэлм.

– К слову об этом, – Элм тяжело вздохнул. – Куда Рэйвин дел ключи, уезжая?

– Вы имеете в виду ваши ключи, Ваше Высочество?

– Да. Мои, чтоб им провалиться, ключи.

Болдвин прочистил горло: на подходе была очередная семья.

– Объявляются...

Элм ткнул пальцем ему в лицо:

– Ключи.

Болдвин заморгал, уставившись на палец, и на миг скосил глаза к переносице.

– Я... капитан оставил их целителю Уиллоу. Но это вовсе не дело целителя, и капитан Ю не имел права...

– Испытываешь мое терпение, распорядитель?

Болдвин потянулся к поясу, зазвенев латунью. Элм протянул ладонь и сжал пальцы вокруг железного кольца, на котором болтались десятки ключей.

– Премного благодарен.

Элм протолкался сквозь семьи, теснившиеся на площадке, не обращая внимания на то, что все глядят ему вслед. Однако радость от того, что он обескуражил Болдвина, рассеялась в тот момент, когда он добрался до архивной комнаты: он даже не догадался спросить, какой ключ ее открывает.

Десять минут спустя дверь была все еще заперта.

– Умно придумано, – пробормотал он сквозь зубы. Рэйвин наверняка знал бы, какой ключ нужен. «Что ж, славно для Рэйвена. Должно быть, приятно держать все под контролем, никогда не испытывать отцовского разочарования, никогда не выставлять себя полным ослом перед женщиной в погребе...» – крутились в голове раздраженные мысли.

Маленький латунный ключик легко вошел в скважину, и замок щелкнул, открываясь. Элм поцеловал ключ – и тут же пожалел об этом, слишком поздно вспомнив, что кольцо с ключами Болдвин носил у пояса.

Элм прокрался в комнату. Вдоль стен тянулись шкафы – целые ряды выдвижных ящиков, набитых пергаментами с королевской печатью: дарственные грамоты на земли, списки посвящений в рыцари, подробные записи о Картах Провидения с именами их обладателей и, наконец, брачные контракты, на размышления о которых Элм и пяти минут за всю свою жизнь не потратил.

Здесь их было невообразимо много – сотни, – что, впрочем, было неудивительно: люди женятся непрестанно. Но принц – Верховный принц – не «люди».

И Хаут тоже не «люди». Элму понадобилось целых две минуты, чтобы заметить в груде свитков королевскую печать, закопаться в груду пальцами – запах пергамента ударил в нос – и наконец выдернуть оттуда свиток, зацепившись взглядом за начертанное в нем имя.

Айони Хоторн.

Он пробежал свиток глазами, цепляясь за повторяющиеся слова: Карта Провидения, Хоторн, брак, наследник.

Он застыл и перечитал еще раз. И еще. С каждым прочтением уголки губ Элма поднимались все выше, пока на лице не расцвела улыбка. Он не вернул контракт к остальным. Спрятав свиток под тунику, он покинул комнату, позвякивая ключами. И, поскольку он был никудышным принцем и жалким дестриэром, Элм не запер за собой дверь.

Глава двадцать шестая. Элспет

«Ты подлый, вероломный змей!»

«Держи себя в руках, моя дорогая, – безмятежно отозвался Кошмар. – Это всего лишь волосы».

Я очутилась в новой тьме. Покинув бескрайний пустынный берег, я оказалась заперта в комнате. Я не чувствовала своего тела: руки и ноги словно оказались далеко-далеко, онемели. Я была лишь искрой сознания, и, казалось, мой голос – единственное, что осталось в моей власти.

В комнате не было двери – совсем как в той, что стояла на краю луга, – лишь окно зияло прорехой во тьме, но этого было довольно: теперь я видела то, что видел Кошмар.

А видел он Рэйвина.

Тот шел впереди вместе с Джеспир, шагая по оленьей тропе через просторную долину. Солнечный луч скользил по его черным волосам, и они блестели, словно воронье перо. Он стоял перед Кошмаром – напряженный, но не одеревеневший: одну руку он держал на рукояти меча, а другой, сняв перчатку, скользил по макушкам трав, перебирая лисьи хвостики и колосья ячменя.

Он был жив. Прекрасен – и жив.

И я не могла к нему прикоснуться.

Со вчерашнего вечера, когда мы стояли на том грязном берегу озера, Кошмар не пускал Рэйвина обратно в наш разум. Сейчас был полдень, и наши спутники шагали неспешным ленивым шагом. Солнце пряталось за гнетуще-серой пеленой тумана, но для меня, после долгого одиночества на темном пустынном берегу, мир вновь заиграл красками. Даже туман, бледный и недружелюбный, искрился по-новому, а лес приветствовал меня зеленью и лазурью, желтым и алым сиянием.

«Значит, вот каково тебе было, – сказала я Кошмару, наполовину восхищенная, наполовину в ужасе. – Заточенный, вынужденный видеть и слышать все, что я показывала тебе».

Кошмар тихонько хмыкнул. Рэйвин обернулся на звук, одарив Кошмара взглядом, способным заморозить горячий источник. Я не видела лица, которое тот состроил в ответ, но почувствовала удовлетворение, охватившее его мысли: ему определенно нравилось разжигать в Рэйвине гнев – в этом не было ни малейших сомнений.

Когда Рэйвин скользнул глазами по моим волосам, взгляд его стал еще ледянее.

Я имела несчастье увидеть свое отражение в ручье, который мы пересекли сегодня утром, и до сих пор не могла оправиться от увиденного. Кошмар не только обрезал мне волосы, но и не удосужился хоть как-то привести меня в порядок: все лицо было перемазано грязью, под ногтями давным-давно запеклась кровь, а губы потрескались и шелушились.

И ничего из этого больше не принадлежало мне – по крайней мере, не полностью. Как и с разумом, я не знала, как теперь именовать свое тело – мое? его? наше? – и, кажется, меньшим из зол было остановиться на «его» – так мне не придется отвечать за все, что он творит, стоя у штурвала.

«Ты мог хотя бы вымыть мои – твои – руки, – простонала я. – Даже представить страшно, как ты сейчас пахнешь».

«Так даже лучше, – возразил Кошмар, разглядывая ногти и запекшуюся под ними кровь. – Чем меньше я похожу на Элспет, тем реже Рэйвин Ю вздрагивает, взглянув в мою сторону. Эти его вздохи терзают мне нервы».

«Никому нет дела до твоих нервов».

Он рассмеялся – и тьма, в которой я обитала, стала теплой, словно в берлоге.

– Ненавижу, когда он смеется, – проворчал Уик сзади. – У меня от его смеха мурашки по спине.

– Не слушай, – огрызнулся Рэйвин.

Джеспир ткнула его в плечо.

– Конечно, ты сам подаешь прекрасный пример.

– Делай, как я говорю, Джес, а не как я поступаю.

Джеспир ткнула брата локтем в ребра. Рэйвин принял удар, а потом ущипнул пальцами ее ухо и держал, пока она не завизжала – миг беззаботности между братом и сестрой.

Разумеется, Кошмару понадобилось все испортить.

– Элспет переживает, что ты больше не находишь ее красивой, – громко объявил он.

«Я этого не говорила!»

– Видно, ты не единственный, капитан, кому претит то, что я сотворил с ее волосами.

Рэйвен застыл как вкопанный. Миг – и его рука уже в кармане, а место моего заточения наполняется солью.

Вокруг меня словно сомкнулась невидимая стена, соль рассеялась.

– Ничему-то ты не учишься, – Кошмар, смеясь, погрозил Рэйвину пальцем.

«Я хочу поговорить с ним», – вскипела я.

Кошмар сделал вид, словно и не услышал – кажется, лишь затем, чтобы увидеть, как в глазах Рэйвина разгорается ярость.

Но вместо этого в них вспыхнула проницательность.

– Она заметила, что я посмотрел на ее волосы, – сказал он, выпрямившись. – Теперь она видит меня.

«Ха! Зови его как угодно, но никогда не считай его глупцом».

«Но он глупец, дорогая, – вздохнул Кошмар. – Он ужасно, бесконечно глуп».

«Забери свои слова обратно».

Он прочистил горло.

– Она говорит, что ты глупец, Рэйвен Ю.

«Кошмар!»

Рэйвин прищурился, вглядываясь в желтые глаза Кошмара, пытаясь отыскать там меня. А я не гнушалась мольбами, лишь бы он нашел то, что еще от меня осталось: за одиннадцать лет я поднаторела в умении умолять Кошмара о снисхождении.

«Пожалуйста. Дай мне поговорить с ним. Хотя бы на миг».

«Разлука с тобой имеет свои достоинства, – отозвался Кошмар, склонив голову набок, и голос его был гладким, словно шелк. – Она заставит его пойти на что угодно, лишь бы добыть Карту Двух Ольх».

«Я не стану играть в ваши с ним игры, – в моем ответе отчетливо прозвенел металл. – То, что связывает нас с Рэйвином, к тебе не имеет ни малейшего отношения. Дай мне поговорить с ним».

– О чем он говорит? – поинтересовалась Джеспир, заглядывая брату через плечо.

Челюсть Рэйвена дернулась.

– Решает, впустить ли меня.

Я ощутила, как Кошмар ощетинился под пристальным взглядом Рэйвина: он хотел отказать. Но стоило мне вновь произнести его имя – «Кошмар!» – он трижды щелкнул челюстью и тяжко вздохнул: «Лишь краткий миг, дорогая».

Соль вернулась, захлестнув меня, и я покорилась ей, отчаянно в этом нуждаясь.

«Рэйвин?»

Он все еще был там. Он ждал. Сколько раз он приходил и ждал меня здесь, пока я оставалась одна на том мрачном берегу?

«Элспет».

Его голос был нежен, совсем не походя на тот, каким он говорил с Кошмаром, и я потянулась к нему, согреваясь его мягкой глубиной.

«Прости меня».

«Нет. – Он дернулся, и боль исказила его лицо. – Это не твоя вина, Элспет».

Я потянулась к нему – потянулась не руками, не ладонями.

Однажды, разглядывая капитана дестриэров, я подумала: всякий раз, встречая его, я вижу перед собой другого человека. Порой он носил маску, порой – нет, но никогда я не видела его таким: с дрожащими руками, обветренным лицом и сиянием в серых глазах.

«Десять минут, – голос Рэйвина дрогнул. – Десять минут, и я поднялся бы по той лестнице. И Хаут... ты... – Он отвел взгляд. – Я – единственный, кто должен извиняться».

«Посмотри на меня, Рэйвин».

Когда его взгляд встретился с моим, я прижалась к единственному окну моей темной комнаты.

«Ты не смеешь винить себя ни за одно мгновение из тех десяти минут. То, что заставило меня... исчезнуть – было магией. Ужасным, неизбежным вырождением. В этом не было ничьей вины, и все же мне жаль, что это произошло. Я бы хотела... – мой голос стал тише, – хотела бы немного больше времени. С тобой».

Морщинки на лице Рэйвина словно бы стали глубже, а в голосе зазвучало упорство: «Мы получим это время. Клянусь тебе, Элспет».

А потом он быстро заморгал и отвел взгляд, потому что смотрел уже не в мои глаза – не теперь. Между мной и Рэйвином Ю больше не тянулся тот мрачный бескрайний берег, остался лишь Король, что был мертв уже пять сотен лет.

Вкрадчивый голос Кошмара вторгся в наши грезы:

«Ну, будет вам на сегодня. Спрячь свою Карту, капитан».

«Нет, – голос Рэйвина вновь обрел твердость. – Она нужна мне».

«Позволь ему остаться, – взмолилась я. – Прошу».

«Нет». – Кошмар оскалился, сверкнув зубами.

«Почему?»

Ответа я не услышала: его заглушил громкий дрожащий звук. Все мы вскинули головы.

– Стрелы! – вскрикнула Джеспир, сталкивая Рэйвина с тропы прямо в траву.

Рэйвин приземлился на корточки, и туда, где он только что стоял, вонзились три стрелы, каждая с крохотным стеклянным флаконом, привязанным к наконечнику. Стекло разбилось, не выдержав удара о землю, и воздух наполнился сладковатым дымком, что ворвался в ноздри Кошмара, заполняя легкие. Он закашлялся, и из его рта вырвалось злобное рычание. Мое зрение поплыло – и мир накренился.

Кошмар рухнул в траву. Я больше не видела ни Рэйвина, ни Джеспир, но я видела братьев Айви: Петир валялся в траве, закатив глаза, а рядом с ним застыл в нелепой позе Уик – из его черепа торчала стрела. Я закричала.

«Вот, моя дорогая, – прошипел Кошмар. – Это то, что мы могли бы предвидеть, если бы Рэйвин Ю не совал свой нос в наши мысли».

Последнее, что я увидела, прежде чем Кошмар отключился, – две пары кожаных сапог, шагающих к нам сквозь траву.

– Так, так, – раздался голос сверху. – Еще два дестриэра.

Глава двадцать седьмая. Элм

Король осушил уже пятую чашу и кипел от злости.

– Я сказал Филику, где буду и когда вернусь. – Элм откинулся на спинку кресла Хаута и напрягся, когда древесина под ним жалобно скрипнула. Он удерживал на лице маску спокойствия, скользя пальцами по бархатному краю Карты Косы в кармане. – Ты ведь не тревожился обо мне, отец?

Обычно он знал, когда не стоит дразнить медведя, но нынче медведь был слишком пьян, чтобы рявкнуть в ответ.

– Ты пропустил первый пир, – недовольно отметил король низким рокочущим голосом.

Элм оглядел большой зал. В этом просторном гулком помещении ему было не о чем жалеть, что бы он там ни пропустил.

Все было как всегда: столы ломились от яств, слуги сновали с подносами, заставленными серебряными и хрустальными кубками, графины были полны вина. Придворные смеялись, покачиваясь в такт струнному ансамблю, разинув рты в бесстыдном хохоте, а их одежды и волосы украшали ветви и стебли, листья и гроздья семян.

Прищурившись, Элм окинул зал еще одним долгим взглядом.

– С какой стати они все в зелени?

– Идея Болдвина, – пробормотал король в свою чашу.

– Только не говори мне, что решил устроить из этих пиров карнавал... – Элм приложил ладонь ко лбу и простонал: – И какая тема? Кусты?

– Они носят ветви родовых деревьев, недоумок. – Король, не ставший украшать себя ничем, помимо привычно хмурого лица, сделал очередной глоток. – Ты бы это знал, явись ты вчера на пир, а не удирай в замок Ю.

– Ты лишил меня обязанностей дестриэра. Мне было скучно.

– Тогда выбери себе жену, чтоб тебе провалиться, – выплюнул король. Когда все обернулись к нему, он сжал губы и понизил голос: – Что говорят Ю?

Элм отпил из кубка.

– Ничего особенного.

– Эмори?

– Теперь, когда он дома, где и должен быть, – ему лучше.

Король не сводил взгляда с зала. Элм давно перестал ждать от отца раскаяния за то, что тот планировал сделать с кровью Эмори: этого смышленого, безвинного мальчишки, за чьим взрослением, заражением и медленным увяданием в стенах Стоуна он наблюдал. Самого Элма минула участь зараженного, но он слишком хорошо знал, что такое увядание в Стоуне. Поэтому, придя в замок Ю прошлой ночью, он едва не расцеловал мальчишку, увидев робкий румянец на его щеках.

Даже без Рэйвина и Джеспир замок Ю оставался для Элма настоящим домом. Там была кровать, в которой он высыпался. Там хранились все его любимые книги. Там он говорил свободно, без притворства.

Тетя заключила его в крепкие объятия, и дядя тоже. Они не обнимали его так крепко с тех пор, как он был мальчишкой.

– Все хорошо, – сказал он. – Я справляюсь.

Он рассказал им все. О случившемся на лесной дороге. О дознании. Об Айони, Карте Девы и королевских пирах.

О том, что теперь он – наследник.

Он вытащил из походной сумки брачный контракт с королевской печатью.

– Мне нужно, чтобы вы спрятали это в надежном месте.

Глаза Фенира распахнулись.

– Это...

– Да.

Моретта пробежалась взглядом по пергаменту. Дважды. Элм знал, что она увидела то же, что и он.

– Что ж, племянник, – произнесла она, улыбнувшись уголком губ, когда подняла на него глаза, – надеюсь, ты понимаешь, что делаешь.

– Я тоже на это надеюсь.

* * *

Острый взгляд зеленых глаз короля затуманивался.

Прекрасно. Чем податливее он будет, тем лучше, ведь Элм собирался сделать то, чего никогда прежде не делал.

Он собирался торговаться с королем.

– Ты опять в черном, – внезапно рявкнул отец голосом, что походил на лай одной из его гончих. – У тебя разве нет чего-нибудь золотого?

– Мне нравится черный, – ответил Элм, не отрывая взгляда от толпы, высматривая того единственного, кто еще не явился. – Он мне к лицу.

Король допил содержимое своего кубка, тяжелым взмахом ладони подозвал слугу – и тот поспешил наполнить кубок вновь.

Элм сцепил руки на столе.

– Я подумал о том, что ты сказал на разводном мосту. О том, чтобы стать наследником, – произнес он, сделав глоток вина. – Я бы хотел, чтобы все было изложено письменно и заверено твоей печатью.

– Все уже подготовлено, – буркнул Король. – Найдешь Болдвина – подпишешь.

– Погоди. У меня есть цена.

Король закашлялся.

– Деревья, Ринэлм.

– Вся эта нелепая история с этими пирами, с женой...

– Нет, – сказал король. – Я не уступлю. Наследник женится.

– Я не сказал, что не женюсь, – огрызнулся Элм. – Но мне нужно твое слово, что ты уважишь любой договор, который я заключу.

– Есть кто-нибудь на примете?

– Никого, кого бы ты еще не одобрил.

Король обвел взглядом большой зал, словно выискивая лазейку, но каждый присутствующий был приглашен им самим – отобранные за земли, богатство и все остальное, что государь мог бы пожелать для своего наследника. Он потер лоб.

– Да будет так.

Элм спрятал улыбку за краем кубка с вином.

– Похоже, ты вздохнул с облегчением. Думается мне, ты ожидал, что я доставлю тебе куда больше хлопот.

– Ты всегда так поступал.

Элм приоткрыл рот – на кончике языка уже дрожала капля яда, – но, услышав колокол, рот он захлопнул. Девять ударов. Девять – а Айони все нет. Его осенило: возможно, она вовсе не придет. Он должен был предупредить ее, что отлучится в замок Ю, что не прекратил поиски ее Карты Девы лишь потому, что она оставила его, задыхающегося, в погребе.

Он встал, отвесил королю едва заметный поклон и меньше чем за минуту покинул большой зал. По лестнице он взбегал, перепрыгивая через ступени. Добравшись до четвертой площадки, он услышал мужской голос, эхом доносившийся сверху. Голос, так похожий на голос Хаута.

Линден.

Он ускорил шаг, взбегая на пятый этаж – этаж королевских покоев. Ройс Линден, вцепившись Айони в локоть, тащил ее вперед. Айони сказала что-то, чего Элм не расслышал, и плечи Линдена напряглись. Он схватил ее за щеки, впиваясь пальцами в кожу, и заорал ей прямо в лицо:

– Предательница!

Палец Элма коснулся Косы даже раньше, чем он успел сообразить.

– Замри, дестриэр.

Линден застыл. Стоило ему завидеть Элма, и по его лицу пробежала дрожь – и это зрелище, то, как, увидев его, съежился этот скот, заставило Элма почувствовать себя всесильным. Почувствовать себя Рэйвином.

– Ей не следует разгуливать по замку без охраны, – процедил Линден. – Я поймал ее, когда она кралась к садам. Она легко могла бы выйти наружу и раствориться в тумане. – Его челюсть свело в напряжении. – Впрочем, неудивительно, что она ускользнула, учитывая, что ее сторожем были вы.

– Убери от нее руки.

Пальцы Линдена, сжимавшие лицо Айони, побелели от напряжения. Сила напоказ – худший способ пустить пыль в глаза, потому что ослушаться Косу было невозможно. Рука Линдена ослабела, повисла плетью, и Айони смогла отстраниться. Ее взгляд был непроницаем.

У Элма внутри плясало пламя, но он умудрился сохранить свой голос ровным.

– Ты больше не приблизишься к ней.

– Я получаю приказы от...

– Еще одно слово, дестриэр, – и я закончу то, что началось в Рыночный день: раскрою тебе лицо так, что и Владычица тебя не признает. Коснешься мисс Хоторн еще хоть раз – клянусь всеми деревьями, я тебя прикончу.

Он пробежался взглядом по шрамам Линдена.

– Ты меня понял?

В глазах Линдена кипела ненависть – совсем как у брата.

– Да, – выдавил он, не размыкая губ.

– Да, Ваше Высочество.

– Да, Ваше Высочество.

Гнев Элма не угас ни на гран, но он ленивым движением пальцев освободил Линдена от магии Косы – тот отпрянул и устремился вниз по ступеням.

И только тогда Элм осмелился взглянуть на Айони.

– Привет, Хоторн.

Она смотрела на него, не выражая чувств.

– Это было слишком.

– Прости. – Он перекатился с пяток на носки, ощущая себя таким открытым под ее взглядом. – Зачем ты направлялась в сад?

– А ты как думаешь, умный принц?

Жало ее голоса ударило Элма в грудь. Она сердилась, хотя Дева отлично это скрывала. Элм почувствовал себя... странно: она сердилась на него, а ему это нравилось, ведь гнев лучше, чем ничего.

– Прости, что не помогал тебе в поисках. Меня не было – дела наследника.

Острота в голосе Айони угасла так же быстро, как появилась, и ее тон стал ровным:

– Я подумала, что ты меня избегаешь.

– Вовсе нет. Я провел ночь в замке Ю.

– И это было не из-за меня?

Сказать «нет» означало бы солгать. Все действительно было из-за нее – просто не по той причине, которую она себе вообразила.

– Ты слишком высокого о себе мнения, Хоторн, если думаешь, будто каждое мое появление и исчезновение вертится вокруг тебя.

Она тихонько хмыкнула.

– Может, твои исчезновения – и нет.

Элм ухмыльнулся, провел языком по внутренней стороне щеки.

– Этот дерзкий рот однажды доведет тебя до беды.

Айони отвернулась. Серый шлейф ее платья струился за ней, пока она шла по коридору.

– Как скажешь.

Элм последовал за ней к двери, наличник которой украшал резной заяц.

– Я не приглашаю тебя войти, – предупредила она на пороге.

– Я и не ждал приглашения, – отозвался он, постучав пальцем по резному зайцу. – Просто хотел запомнить, в какую дверь стучаться утром.

– Зачем?

– Продолжим поиски. – Их взгляды встретились. Элм сунул руки в карманы, подавляя желание коснуться ее. – Чаша не сработала, но есть и другие Карты, которые могут помочь нам отыскать твою Деву.

Глава двадцать восьмая. Элспет

Стоило Кошмару потерять сознание, наглотавшись сладкого дыма, меня затянуло глубже в его разум, и я вновь погрузилась в его воспоминания.

Я обнаружила себя на лугу под бездонным звездным небом, и шепот деревьев ласкал мой слух.

«Твои люди приходят в лес, прося о благословении. Владычица довольна, юный Король».

Мои руки были заняты – я плел венок для моей сестры Айрис: тонкие ветви ближайшей ивы, нежные соцветия ромашки, желтые зонтики пижмы.

– Но благословение Владычицы, – отозвался я на шепот деревьев, – дары, что приносит лихорадка, – у них всегда есть цена.

И деревья ответили: «Всему есть цена».

– За магией, дарованной Владычицей, всегда следует вырождение: кто-то болеет разумом, кто-то телом. – Мои пальцы замерли на мгновение, осторожно сжимая корону, сплетенную из цветов. – Уверен, есть иной путь для жителей Бландера познать ее магию – безопасный путь.

«За все есть цена. Погубит она».

– Деревья, – позвал я, и голос мой был полон решимости. – Меч, данный мне Владычицей, стал мне пастушьим посохом. Я раздвинул леса, дабы возвести изобильное королевство, был пастырем этих земель. Теперь же настало время мне стать пастырем и для людей. Вы – глаза Владычицы, ее уши и голос. Вы знаете, что у нее на уме, – так скажите же мне, как быть, чтобы магия не была так губительна?

Деревья, кругом выстроившиеся вокруг луга, застонали.

«Иди к камню, что Владычица оставила для тебя, – шептали они, – пролей свою кровь».

Я отложил цветочную корону в траву и поспешил к тисам – и к камню, что покоился у их корней. Проведя пальцем по лезвию своего меча, я поморщился и, дождавшись, когда выступит кровь, уронил три алые капли, одну за одной, прямо на камень – и в камне разверзлась трещина, а голоса деревьев в моем разуме стали громче.

«Напоить кровью камень – первый шаг на пути.

Шаг второй – о цене сговорись и плати.

Дальше гнись – ибо магия может согнуть. Ты в тумане густом потеряешь свой путь. Дух направит тебя – но дарам ведет счет. Она даст тебе все...

Ты захочешь еще».

Я сглотнул.

– Я хочу найти способ уберечь магию от вырождения. Победить лихорадку.

Деревья закачались вокруг меня.

«Способ есть, но прежде придется заключить еще множество сделок».

Я помолчал, собираясь с мыслями, и ответил:

– Тогда я хочу быть сильным. Даруй мне великую силу.

Поднявшийся ветер принес запах соли.

«Приведи из своей конюшни вороную лошадь, юный Таксус».

* * *

Мир померк – и вокруг наступила другая ночь.

Я была уже не на лугу, а в лесу, и моя рука так крепко сжимала рукоять меча, что вырезанный на ней пастуший посох, казалось, впечатался в ладони. Мои глаза всегда быстро привыкали к темноте. Я вглядывалась в лес, пытаясь отыскать движение.

Тень шевельнулась под можжевеловым деревом, и по моим губам скользнула улыбка. Тень растянулась шлейфом, я накинулась на него – и звон наших мечей разорвал лесную тишину.

Совы, недовольно ухая, взмыли в небо.

Я, не уделив им ни грана внимания, сосредоточилась на своем противнике, чьи шаги были уверенными, а удары – столь сильными, что мои зубы стучали, стоило нашим мечам встретиться друг с другом. Мы кружили по лесу, нанося удар за ударом.

Его меч ударился о мой золотой нагрудник – и я двинула локтем ему в челюсть. Он уклонился, и мне хватило этого времени, чтобы сделать подсечку, – он упал, разразившись проклятиями, и выпустил меч из рук. Я замерла над ним, улыбаясь во весь рот.

– Так ты согласен?

Непросто было различить его черты под шлейфом темноты. Но, когда он достал из кармана источник этого шлейфа, Карту Черной Лошади, и трижды прикоснулся к ней – я наконец смогла увидеть его лицо: молодое, красивое, с бровями вразлет. И даже в царящей вокруг темноте я разглядела зелень его глаз.

– Ты был прав, – протянул он, внимательно изучая Черную Лошадь в своих руках. – Эта Карта и впрямь придает великую силу. Я мог бы подкрасться к тебе и победить, не будь ты таким жуликом, умеющим различать Карты по цвету.

– Магия против магии. – Я помог ему подняться на ноги. – Все честно.

Мы вышли из леса вместе. Едва мы добрались до моего замка, он вернул мне Черную Лошадь.

– Спасибо за очередную интересную тренировку. – Он улыбнулся.

– Оставь Карту себе. – Я улыбнулся в ответ. – Их будет несколько. И будут другие, у которых будет иная магия. Провидению было угодно наделить меня мастерством торговаться с Владычицей Леса.

– И ты даруешь одну из своих драгоценных Карт простому стражнику? – он приподнял бровь, в недоумении заглядывая мне в глаза.

– Нет. Но я дарую ее капитану моей стражи. – Он широко распахнул свои зеленые глаза, и я рассмеялся. – Магия теперь не только для тех, кого Владычица почтила своим благоволением. – Я скрестил руки на груди и прищурился. – Кроме того, тебе стоило бы иметь что-нибудь за душой, раз уж ты положил глаз на мою сестру.

Ему хватило совести принять смущенный вид.

– Так Айрис рассказала тебе о нас? – спросил он, потирая подбородок.

– Нет. Но я хорошо ее знаю, так что для меня она – открытая книга. – Я склонил голову набок, подобно ястребу. – Как знать, быть может, однажды я создам Карту, чтобы прочесть книгу твоего разума тоже, Брут Роуэн.

* * *

Воспоминания сплетались друг с другом, увлекая меня сквозь время.

Карт Провидения становилось больше. В моем кармане теперь сияли Карты разных цветов: золотой, белый, серый – и за каждую из них я расплатился кровью, впитавшейся в камень, и сделкой с Владычицей Леса.

А потом появилась она – доброе лицо, серые глаза – Петра.

Мы стояли бок о бок под теми же разноцветными витражами, где меня короновали на царство, и обнимали друг друга перед лицом лордов и леди Бландера. Айрис и Брут поднялись со своих мест, взявшись за руки, и двор подхватил их ликование эхом.

Жена. Королева. Петра подняла на меня глаза, и я коснулся поцелуем ее губ, мягкостью напоминавших мне бархат.

Девять месяцев спустя Петра вновь подняла на меня глаза. Она лежала на постели в просторных покоях, а вокруг сновали мужчины, в белые одежды которых были вплетены прутья ивы. У нее на груди, в колыбели ее мягких рук, лежал и удивленно взирал на этот мир ее серыми большими глазами новорожденный мальчик.

– Беннет. Я хочу назвать его Беннет.

Она протянула малыша мне, и я покачал его. Но даже когда я качал своего ребенка, у меня руки чесались взяться за что-то еще. Вернув Беннета матери, я скользнул пальцами в карман, к Картам Провидения, и лишь дотронувшись до них – улыбнулся.

Я отвел Беннета в лес. Попросил Владычицу благословить его своей магией, и через день вены на его маленьких ручках почернели, словно чернила. Деревья поведали мне, что его магия была противоположна моей. Он был моим наследником – и моим противовесом. И это было нашей тайной: его и моей. Нашей любимой безмолвной загадкой.

Родились и другие дети. Мальчики – все желтоглазые, как я. Ленор, Фенли, пара близнецов, Афтон и Илик, похожих настолько, что я едва мог различить их, даже приложив к тому все свое старание. Я наведывался к ним в детские, в их покои, на их занятия с наставниками. Но частенько я бывал и в других своих покоях – тех, что были выстроены на лугу, вокруг камня.

Я приводил сыновей в лес, прося Владычицу благословить их магией, но ни одного из четверых она так и не одарила.

А потом родилась девочка. Тилли. Своими капризами и коварством она напоминала мне Айрис. Вот только, в отличие от моей сестры, Владычица благословила ее лихорадкой, даровав ей необыкновенную, поразительную магию: она могла исцелять.

Одним прикосновением своей маленькой ладошки Тилли могла излечить любую рану – и частенько делала это ненамеренно. Порезы, которые я наносил себе, дабы отдать дань за очередную Карту Провидения, исчезали, стоило Тилли потянуться ко мне. Ее прикосновения отзывались болью, но когда боль уходила – вместе с ней уходили и шрамы.

Вот только ей, моей маленькой Тилли, это дорого обходилось. Всякий раз, когда она использовала свою магию, – ее тело слабело, становясь все более хрупким. Так что для следующей своей Карты я попросил у деревьев и Владычицы Леса магию, которая может исцелять. Такую магию, чтобы она сумела сделать своего владельца столь же прекрасным и безупречным, как розовые розы – любимые цветы Тилли.

* * *

Петра ушла за завесу накануне четвертых именин Тилли. Я похоронил ее в западной части луга, рядом с ивой, и не подозревая, что вскоре выкопаю ее, чтобы создать Карту Зеркала.

Но прежде я сделал еще одну Карту – такую, что заставила бы других подчиниться моей воле так же, как я подчинялся воле Владычицы Леса.

Брут Роуэн пошел со мной. Он держал руку на рукояти меча, пока я, пошатываясь, забирался в комнату.

– Чем ты расплатился на этот раз? – спросил он.

– Своим сном.

– Ты хоть раз задумывался, – он прищурил свои зеленые глаза, вглядываясь в мое изнуренное лицо, – не слишком ли многого требует от тебя Владычица в обмен на эти Карты, Таксус?

Острием меча я рассек ладонь, и красные капли упали на камень.

– Карты Провидения – это дар, Брут. Их магия отмерена, и ни им, ни их владельцам не грозит вырождение.

– Дарам не назначают цену, Таксус, – Брут покачал головой.

– Всему есть цена, – прошипел я в ответ.

В камне разверзлась трещина, и ее темный зев жадно поглотил мою кровь. Я сунул руку в карман и дотронулся до Карты Девы. К тому времени, как порез на моей ладони начал затягиваться, на камне появились четыре Карты Провидения – столь же алые, как кровь, которую я пролил, с косой, изображенной на них.

Я подмигнул Бруту – и протянул ему одну. Он уставился на нее.

– И что, по-твоему, я должен делать с этим?

– Хранить порядок в моем королевстве. Свое время я лучше проведу здесь, – я махнул рукой, указывая на комнату. – Только будь осторожен, Брут. Повелевать этой Картой – все равно что повелевать болью.

– Это тебе стоило бы проявлять осторожность, мой умный друг, – хмыкнул Брут, вертя Косу в своих ловких пальцах. – С Картами вроде этой люди станут приходить за магией к тебе, а не к Владычице Леса. Вряд ли ее это обрадует.

– Ты говоришь как Айрис.

– Что я могу сказать: ее влияние на меня велико. Со всем моим уважением.

Я одарил его той же улыбкой, которую успел уже отточить на собственных детях и последнее время натягивал на лицо всякий раз, когда мы с сестрой касались темы Карт Провидения в наших беседах.

– Владычица даровала мне средство для создания Карт. – Я ласково огладил камень ладонью. – Она знает, что я использую их во благо.

– Пусть так. Будь осторожен, Таксус. Будь осторожен, мудр и добр.

– Сказал Роуэн – тот, кто не обладает ни одним из этих талантов.

– Именно поэтому, – ухмыльнулся мне Брут, – твоя сестра и вышла за меня замуж.

Мы обменялись шутливыми ударами, и, когда наш смех стих вдали, в опустевшей комнате воцарилась тишина.

* * *

Ясным осенним днем, когда трава уже побурела и начала увядать, я шел по лесу, где так часто еще мальчишкой просил у Владычицы Леса благословения вместе с другими благочестивыми обитателями Бландера.

Теперь лес был пуст.

Здесь больше не звучали мольбы, а воздух был спертым, лишенным соли – словно изголодавшимся.

Я слышал перезвон замковых колоколов за спиной: моих детей созывали к ужину, и они соберутся за столом в моем зале, рассядутся по местам и станут ждать меня. Но я не жаждал ни еды, ни компании – лишь бархата. Еще и еще.

Я пробрался в комнату. Поговорил с деревьями. Попросил об одиннадцатой Карте Провидения.

«О какой силе ты просишь теперь, Король-пастух?»

Я потер лицо ладонями.

– Я – не тот, кто мог бы зваться величавым правителем. Это такое мучение: сидеть при дворе и выслушивать жалобы вперемешку с лестью. Я бы предпочел знать правду, слышать их мысли, избавив их – и себя – от шелухи. Даруй мне Карту, что позволит проникнуть в их разум. – Я прочистил горло и продолжил: – Кроме того... Мой капитан последнее время стал таким отстраненным – я хотел бы знать его мысли.

«Не приходило ли тебе в голову узнать у Брута Роуэна, почему он отдаляется от тебя?»

– Я его король. И он не столь откровенен – и не столь утомителен, – как вы, деревья.

Ветер разгулялся в ветвях, и они заплясали.

«Чтобы в разум войти – будь готов рисковать. Двери есть, что закрытыми лучше держать. Коль желаешь кошмара – весь отдайся, до дна. Этой Карте душа твоя будет цена».

Я покидал комнату, сжимая в ладонях пару бордовых карт, впиваясь в их бархат пальцами, скрюченными, словно когти хищной птицы. Колокольный звон стих, словно приглушенный ватным одеялом. И теплые лучи вечернего солнца словно спрятались за серой пеленой, которая окутала комнату, словно тяжелое одеяло из грубой овечьей шерсти, просачиваясь на луг и забивая ноздри запахом соли.

На Бландер опустился туман.

Глава двадцать девятая. Рэйвин

Рэйвин очнулся, чувствуя, как в висках ударами копья отдается бешеное биение пульса.

С ним случалось похмелье, бывало, он получал по голове, и неслабо. Дважды он был отравлен, пытаясь лгать под воздействием Чаши, прежде чем он стал невосприимчив к ее магии благодаря своему вырождению. Но это – приходить в себя после того, как сладковатый дымок неожиданно лишил его сознания, – было хуже, чем все, что с ним происходило раньше.

Когда он отключился, солнце было в зените, сейчас же небо озаряли бледные лучи рассвета. Они потеряли половину дня и целую ночь.

Поморщившись, Рэйвин осторожно огляделся по сторонам. Вокруг был грязный двор, окруженный грубой стеной из земли и деревьев, что возвышалась на двадцать ладоней. Попытка повернуться не увенчалась успехом: тело отказывалось ему подчиняться. Запястья пронзила острая боль, спина упиралась во что-то твердое. Он понял, что его привязали к широкому столбу, спеленав веревками по рукам и ногам, словно младенца. Паника горьким комом желчи подкатила к горлу. Он никогда не бывал связан, лишь связывал сам. Он позвал Джеспир – и сейчас же пожалел об этом: голова мгновенно отозвалась болью.

Где-то за его спиной раздался тихий стон.

– Я здесь, – Джеспир подала голос.

Рэйвин не мог ее видеть, но чувствовал, что его левое запястье связано с ее правым: она была привязана к столбу рядом с ним. По другую руку от него Кошмар что-то медленно шептал сам себе. Рэйвин закрыл глаза, утишая свое дыхание и усмиряя панику.

– Все в порядке? – тихо спросил он.

– Я привязан к столбу, у меня раскалывается голова, а рядом со мной слабейший из рода Ю за последние пять веков, – пробормотал Кошмар. – Лучше не бывает.

– Уик мертв. – Голос Петира звучал так, словно он был готов последовать за братом.

Рэйвин почувствовал, как сжалось все его нутро. Он судорожно втянул воздух и, прикрыв глаза, пытался найти верные слова – но не мог.

Джеспир отыскала их за него, и голос ее был полон боли:

– Мне так жаль, Петир.

И их окутала тишина.

– Элспет, – Рэйвин наконец справился со своим голосом, – она в порядке?

– Да. – Кошмар привычно щелкнул зубами. – Но чем больше она говорит, – многозначительно добавил он, – тем труднее мне сосредоточиться. Потому-то мы и попали в эту передрягу.

Голос Элспет, ее проницательный нежный голос, не оскверненный елеем и злобой Кошмара, звучал так близко, так по-настоящему, что Рэйвин, одержимый желанием утонуть в его звучании, вдруг подумал о возможности вновь быть с ней вместе после того, как они выберутся из этой западни. Но сперва ему надо было понять, где они оказались и кто заточил их.

– Мне показалось, ты что-то говорил о безопасном пути до следующего нашего обмена, если мы пересечем это проклятое озеро, – процедила Джеспир сквозь зубы.

– Владычице Леса нет нужды в грубых стенах и веревочных путах, ты, маленькая тупица, – огрызнулся Кошмар. – Наши пленители – люди, в том нет сомнений.

Рэйвин вытянул шею, пытаясь увидеть как можно больше.

– Кто-нибудь успел кого-нибудь разглядеть? – поинтересовался он.

– Я видела только сапоги, – отозвалась Джеспир. – Две пары охотничьих сапог с потертыми шнурками и стоптанными подошвами.

– Женщины, – добавил Кошмар. – Это были женщины.

Думать было больно. Что Рэйвин знал точно – так это что они в нескольких милях от Бландера, и мили эти дались нелегко. Столь далекая от города крепость была бесполезна для короля, да и, будучи капитаном дестриэров, Рэйвин знал все укрепления Бландера как свои пять пальцев. Так кто же, чтоб ему провалиться, выстроил то, что их окружало?

– Я вижу наше оружие, – прохрипел Петир с другой стороны столба. – Оно свалено в кучу у самой стены. – Он поерзал и рассмеялся: – Они не заметили нож у меня за голенищем. – Его голос сорвался, и смех утих, словно это причиняло ему боль – смеяться без брата. – Я не дотянусь до него.

– Кто-то приближается, – прошипел Кошмар. – И этот кто-то светится. – Он щелкнул зубами. – Они забрали себе твои Карты, капитан.

Фигура человека, сжимающего в грязной руке Карту Зеркала, соткалась перед ними, словно ниоткуда.

– Очнулись наконец, – голос и впрямь был женским.

Она была высокой и носила одежду, которую Рэйвин мог бы носить, играя роль разбойника: кожа, шерсть и штаны, заправленные в высокие стоптанные сапоги. Капюшон ее плаща землистого цвета прятал волосы – кроме пары каштановых косиц у висков. Лицо было скрыто маской, но не разбойничьей – костяной: на ее лице красовался бараний череп.

– У тебя отличные Карты, дестриэр, – заметила она, крутя Зеркало в пальцах. – Эта, да еще Черная Лошадь и Кошмар – пригодятся. А вот от Девы вряд ли здесь будет толк. – Она склонилась к Рэйвину, и бараний череп уставился на него своими пустыми глазницами. – Как голова? Я слыхала, голова от дыма трещит.

– Она знает, что трещит, – раздался новый женский голос откуда-то со стороны Джеспир. – Потому она и готовит его с таким удовольствием. На этот раз крепковато вышло, сестра, они целую вечность в отключке провалялись. – Голос умолк ненадолго, а потом вновь зазвучал: – Ты дестриэр?

– По мне не видно? – вопросом на вопрос отозвалась Джеспир.

– Вообще-то нет, – протянул голос. – У тебя в лице нет грубости и жестокости.

– Подойди ближе, – оскалилась Джеспир, – и увидишь.

Когда Рэйвин наконец увидел вторую женщину, то понял, что одета она сходным образом. Только маска отличалась: череп был волчий. Она была так же высока и широкоплеча, как и ее подруга.

– Кто вы? – поинтересовался он, прищурив глаза.

– Отрава Бландера. – Та, что носила баранью маску, широко развела руками в притворном приветствии. – Мерзкие изгои. Зараженные. – Она широко улыбнулась. – Добро пожаловать, дестриэры. Вы не задержитесь надолго, но ваши последние часы на этой земле будут полны чудес – это я вам обещаю.

* * *

Эта крепость не была ни укрепленной, ни хорошо охраняемой. Здесь не было часовых, среди дюжин мужчин, женщин и детей, проходивших через двор, где привязали пленников, почти никто не носил оружия, за исключением, разве что, нескольких луков и охотничьих ножей – все они были мирными обывателями. Кроме тех двух женщин в масках.

Хозяйку бараньего черепа звали Ото, а ее сестру с черепом волка – Хесис. Они нарезали круги вокруг столба, словно хищные звери, и ни на секунду не допускали даже мысли, что Рэйвин и в самом деле может оказаться таким, как они, – зараженным.

– Я знаю, кто ты такой, – ухмыльнулась Хесис. – Племянник нашего гнусного короля. И ты хочешь, чтобы мы поверили, будто Роуэн мог назначить зараженного капитаном своих дестриэров?

– Неважно, во что ты веришь, – огрызнулась Джеспир. – Это правда.

– И все же мы нашли в его кармане амулет – голову гадюки.

– Это запасной, – пропыхтел Рэйвин, извиваясь в своих путах.

Хесис рассмеялась и двинула кулаком ему прямо в лицо. Он ударился затылком об столб, и у него в глазах помутилось – такой невыносимой оказалась боль.

Кошмар тихо зашипел.

– Допустим – только на секунду, – что мы тебе верим. – Ото покрутила рукой, словно отбрасывая эту мысль, как нелепую и недостойную. – Если ты заражен – в чем твоя магия?

Это был простой вопрос – и на него был долгий и сложный ответ.

– Я не могу использовать Карты Провидения, – выдавил Рэйвин сквозь слепящую боль.

– И поэтому у тебя в карманах целый арсенал? – с недоверием прищурилась Ото.

Рэйвин прикрыл слезящиеся глаза.

– Некоторые Карты мне пока еще подвластны.

Хесис сжала зубы.

– Звучит не слишком-то правдоподобно, дестриэр.

Она ударила его снова.

– А твоя магия? – требовательно спросила Джеспир. – Дашь нам оценить преимущества наших похитителей?

Хесис пропала из поля зрения Рэйвина, и ее голос зазвучал откуда-то со стороны Джеспир.

– Я могу видеть глазами ворон, – сказала она. – Они говорят со мной, шепчут мне и делятся со мной. Так мы вас и нашли. Вы много шума наделали в лесу, много гнезд разорили. Я видела, как охотничий отряд в черных плащах пересек Шепчущее озеро и направился в нашу сторону, – в ее голосе зазвучала хитреца: она развлекалась. – Моя сестра – алхимик. Дым, который вас вырубил, и эта миленькая головная боль, разрывающая череп, – она создала все это. С помощью магии.

– Ты сама – сплошная головная боль, – пробормотала Джеспир себе под нос.

Что-то ударилось в столб с глухим стуком, Джеспир застонала, а потом раздались еще два глухих удара: Хесис ударила ее.

Петир выругался и забился в своих веревках. Рэйвин прикусил губу. Предупреждение Кошмара прошелестело едва уловимым шепотом:

– Осторожно.

Женщины обернулись и обратили наконец свое внимание к Кошмару.

– Ты еще кто такая? – процедила Хесис. – Мы забрали у тебя меч, но это был не меч дестриэров.

– Я рожден зараженным, – в голосе Кошмара скользнула улыбка. – Моя кровь – словно ночь. Быть может, вы обо мне слыхали...

– Вы должны знать о другой крепости, – осторожно предположил Рэйвин. После стольких лет лжи правда на его языке ощущалась невероятно хрупкой. – Глубоко в Черном Лесу, неподалеку от пересохшего русла ручья, ведущего на северо-восток. Место, куда привозят детей, когда дестриэры и целители подбираются слишком близко.

Женщины застыли. Хесис резко выдохнула.

– Детей туда привозят разбойники, а не дестриэры.

– Ты знаешь только то, что они носят маски.

Ото рассмеялась лающим смехом.

– Ты и впрямь думаешь, что я поверю, будто ты все эти годы спасал зараженных детей?

– И я, – голос Петира дрогнул, – и мой брат, Уик. А ты... ты застрелила его. Человека, который жил вне закона ради таких, как ты.

Ото помолчала, наблюдая за Рэйвином сквозь пустые бараньи глазницы.

– Ваш капитан все еще делает, что король прикажет. Все еще хватает зараженных и их родню. Все еще творит с ними ужасные вещи.

Джеспир выдохнула:

– Он не...

Хесис ударила Рэйвина в нос. Он услышал, как что-то хрустнуло в затылке, и почувствовал, как две струйки крови потекли из носа ему прямо в рот.

Кошмар щелкнул челюстью. Один. Два. Три раза.

– Карта Двух Ольх, – выдавил из себя Рэйвин, сплевывая кровь через слово. – Ради нее мы здесь. Мы хотим собрать Колоду и остановить поветрие. Мы и словом не обмолвимся об этом месте. – Он зачастил, его контроль ускользал, как песок сквозь пальцы. – После Солнцестояния, когда туман рассеется, приходи в замок Ю. Мы исцелим твое вырождение, исцелим любого, кто захочет быть исцелен. Но ты должна отпустить нас.

Когда он замолчал, и тишина обняла их своими мягкими крыльями, с другой стороны столба раздался голос Джеспир:

– Наш брат заражен. Его вырождение – смерть. Пожалуйста. Отпусти нас.

Зазвенел металл – и Ото со своим бараньим черепом оказалась в дюйме от лица Рэйвина, а к его шее прижалось холодное лезвие ножа.

– Даже если это правда, – прошипела она, – здешние люди потеряли своих любимых из-за дестриэров. Родителей, детей. Чары нашей матери были разрушены, и Коса Роуэна отправила ее в туман – на верную смерть. Жителям этого места причитается плата. И дестриэр заплатит. – Она отступила назад и кивнула сестре: – Пора.

Хесис исчезла в форте. Шум голосов нарастал, приближаясь, и наконец двери распахнулись, и толпа в масках из черепов высыпала во двор. Лишь один человек в этой толпе был без маски: его вели на веревке. С окровавленным лицом, широко распахнутыми глазами и оскаленными зубами, связанный – он все равно сопротивлялся, как его учил Рэйвин.

Горс.

– Мы получим свою плату, капитан, – сказала Ото. – Сейчас.

* * *

Кошмар остался у столба, привязанный рядом с Петиром. Его пальцы скрючились, словно когти.

Дестриэров – Рэйвина, Джеспир и Горса – развязали и сунули им в руки грубые орудия: дубинка, утыканная ржавыми гвоздями, – Джеспир, плеть с привязанными к хвостам камнями – Горсу. И тупое ржавое лезвие косы. «За родство с Роуэнами», – шепнула ему Хесис из-под своей маски и толкнула его к остальным.

Толпа сомкнулась вокруг.

То, что должно произойти, было предельно ясно. Они трое, вооруженные дрянным оружием и взятые в кольцо, – это было кровавое состязание. То, в котором нет победителей.

Мужчина с овечьим черепом на голове обратился к толпе:

– Мы готовы почуять кровь дестриэров?

Рев отразился от стен форта, наполнил внутренний двор, выплеснулся за ограду и докатился до леса – долгий сокрушающий вопль.

К горлу Рэйвина подкатила желчь, и он сглотнул горчащий комок. Горс задрожал, а медная кожа Джеспир побледнела, сравнявшись по цвету с пеплом. Петир у столба вновь забился в путах. Кошмар стоял пугающе неподвижно.

Толпа стихла, стоило Ото выйти вперед. Вены на ее обнаженных руках были черны, как ночь. Она шагнула к Рэйвину, поднесла сжатый кулак ко рту и выпустила облако дыма прямо ему в лицо.

Рэйвин задохнулся от соли, закашлялся, закатывая глаза. Дым обжег ему горло – не сладкий, как тот, что заставил его отключиться, а одновременно жаркий, и морозный, и едкий. Ото проделала то же с Джеспир, выпустив дым ей в лицо, но стоило ей подойти к Горсу – он замахнулся на нее плетью. Ото увернулась, рассеяв свой дым в последний раз. Горс издал гортанный звук, и его глаза закатились.

– Что это? – выдавил Рэйвин, старательно сглатывая подкатившую к горлу рвоту.

Ото отступила к сестре, застывшей перед толпой, и ее голос разнесся над двором:

– Магия, алхимией соединившая две вещи: ярость и ненависть. Кости разгневанных зараженных и твой плащ, ненавистный дестриэр. Скверное сочетание, не так ли?

Рэйвин ощутил, как все его тело вспыхнуло, а выпестованная сдержанность дала трещину. Он обернулся к Кошмару:

– Вот на что это было похоже – когда Хаут разбил голову Элспет? Ты так же сидел, наслаждаясь представлением?

Он не собирался говорить это. Слова сами сорвались с языка, оставив привкус горького яда. И никого, казалось, не ошеломило услышанное: толпа застыла в ожидании того, как он начнет извергать из себя гадости. Кто-то даже разразился подбадривающими восклицаниями.

Рэйвен понял, что всему виной был дым. Дым Ото – ее магия – опустошил его разум, оставив нетронутыми лишь две вещи: ярость и ненависть. Рэйвин сжал пальцы, мозолистые от частых тренировок с мечом, на заржавевшем металле косы, и боль в его голове сменилась кровожадностью.

– Ты сказал, что заботился об Элспет. Что ты защищал ее. Что ж, защитить ее тебе удалось так же хорошо, как защитить своих детей.

В глазах Кошмара вспыхнуло пламя, а в голосе острым кинжалом звенела злоба:

– Ты, без тени сомнений, величайшее разочарование за пять сотен лет, Рэйвин Ю. Всякий раз, когда я вижу тебя, я ловлю себя на желании провести еще век в темноте – лишь бы избавить себя от мучения наблюдать за твоей непробиваемой безмозглой бесполезностью.

– Одного столетия было бы маловато, – огрызнулся Рэйвин. – По крайней мере, я бы смог провести больше времени с женщиной, которую ты у меня украл.

Горс, замерший на другой стороне круга, глумливо усмехнулся. Джеспир повернулась у нему, сжимая в руке дубинку:

– Хочешь что-то сказать, трус?

Окровавленное лицо Горса покраснело от злости.

– Как ты меня назвала?

– Уродливый и тупой, – Джеспир повысила голос. – Я назвала тебя трусом, сбежавший дестриэр.

Горс взмахнул плетью, и камни, привязанные к ее хвостам, свистнули совсем рядом с лицом Джеспир – так близко, что поднятый ими ветерок всколыхнул ее волосы.

– Лучше быть трусом, чем вором и лжецом, – выплюнул он, замахиваясь в сторону Рэйвина. – Наш двуличный капитан украл королевскую Карту Кошмара. А что еще хуже – трахал зараженную женщину...

Дубинка Джеспир врезалась Горсу в плечо, а толпа разразилась насмешками и издевательским свистом.

– И с этого, – провозгласила Хесис, – мы начинаем.

Джеспир замерла, переводя взгляд широко распахнутых глаз с дубинки на Горса: казалось, она не собиралась его бить. Мгновение спустя ее глаза сузились.

– Ты не заслуживаешь носить плащ дестриэра. – Она повернулась к Рэйвину и выплюнула: – И ты тоже.

– Думаешь, ты бы стала лучшим капитаном, Джес? – саркастично хмыкнул тот. – Будь. Я даже поступлюсь этим вызовом, будь он проклят. Потому что тебе меня не победить. Не без помощи твоей Черной Лошади – твоего прелестного маленького костыля. – Рэйвин понизил голос, в котором скользили опасные нотки. – Давай, займи мое место. Стань дядиной марионеткой. Кланяйся, царапайся и сглатывай то, что он сует тебе в рот.

Джеспир бросилась на него. Он увернулся – и гвозди, вколоченные в дубинку сестры, выдрали кусок из его плаща.

– Хочешь поговорить о костылях, брат? – огрызнулась она. – Давай поговорим о твоих.

Рэйвин развел руками:

– Приступай.

Джеспир шагнула влево – и круг сместился. Они – Джеспир, Рэйвин и Гор – медленно двигались по кругу, не сводя друг с друга глаз.

– Ты убеждаешь себя, что дестриэры ненавидят тебя потому, что ты заражен. Но дело не в этом – не для всех, – Джеспир выплевывала слова, словно они причиняли ей боль. – Они ненавидят тебя потому, что ты считаешь себя лучше их.

– Я и впрямь лучше их.

Горс открыл было рот, но Джеспир перебила его:

– Большой сильный Рэйвин Ю. Капитан, который никогда не улыбался, никогда не оступался, никогда не отступал. Который лжет своему королю, своим людям и, прежде всего, самому себе. – Ее глаза наполнились колким льдом. – Ты не лучше других, брат. И не сильнее меня. Ты просто притворяешься, что это так.

– Хочешь знать, в чем я притворялся все эти годы? Так я тебе расскажу. – Рэйвин замер, и их маленький хоровод замер вместе с ним. – Я притворяюсь, что не трачу каждое мгновение каждого дня на ненависть к себе за то, что я капитан дестриэров.

– Ты предатель. – Горс сплюнул. – И ты прольешь за это кровь.

– Скорее всего. – Рэйвин застыл в стойке, широко распахнув оба глаза и выцеливая свою жертву. – Но не сейчас.

Коса взвилась в воздух. Горсу без поддержки магии Черной Лошади не хватало скорости – коса задела его плечо и уперлась затупленным острием в его грудь. Вошла глубоко, но недостаточно глубоко для такого старого ржавого лезвия. Недостаточно, чтобы убить.

Толпа взревела.

Рэйвин в мгновение ока пересек двор. Все перед его глазами заволокло красной пеленой. Он схватил Горса за горло и повалил на землю – тот глядел на него широко раскрытыми налитыми кровью глазами. Он выронил свою плеть, но его кулаки вновь и вновь впечатывались в ребра Рэйвина, выбивая воздух из его легких. Рэйвин сжал руку на горле Горса и думал о крови, плетях и запахе дыма, карабкающимся вверх по лестнице подземелья. Об ужасных вещах, за которыми он наблюдал и которые он был вынужден совершать, будучи капитаном дестриэров.

– Будь осторожен, дестриэр, – выдавил он из себя, склонившись к лицу Горса, которое уже пошло пятнами. – Будь мудр. Будь добр.

Последним жестоким толчком он раздавил Горсу трахею.

По двору пронеслись медленные голодные возгласы одобрения. Они жаждали крови дестриэра. И Горс, погруженный в великий последний сон, обратился в кровавое полотно. Рана, нанесенная косой, истекала алым – и это алое впитывалось в грязь, напитывая почву, прокладывая путь по линиям на ладонях Рэйвина.

Магия дыма рассеялась, унося с собой ярость и ненависть.

Рэйвин замер с трясущимися руками и уставился на Горса. В этот раз желчь сглотнуть не удалось: Рэйвин отклонился в сторону, и его вырвало в грязь. Он тяжело дышал, и это дыхание болью отдавалось в отбитых ребрах.

Во дворе воцарилась пугающая тишина.

Рэйвин поднял глаза. Кто-то прорвался внутрь круга и встал между ним и Джеспир: женщина без маски и двое мальчишек за ней. Она носила зеленое платье и такой же зеленый плащ с белым древом, вышитым у самого ворота. Ее седеющие золотые волосы были распущены, а ореховые глаза широко распахнуты. Очень знакомо распахнуты...

И устремлены на Кошмара.

Опал Хоторн прижала руку ко рту.

– Элспет, – выдохнула она со слезами на глазах. – Ты жива.

* * *

Ото отдала несколько коротких приказов, и двор опустел. Зрители потянулись в форт, поглядывая пустыми глазницами своих масок на Рэйвина. Они утащили тело Горса за собой, и кровавый шлейф, тянувшийся за ним по земле, стал последней данью дестриэра королевству, которому он служил.

Рэйвин сжал кулаки, но это не помогло ему утихомирить дрожь.

Опал стояла напротив прикрученного к столбу Кошмара, не сводя взгляда с того, что когда-то было ее племянницей, и в глазах у нее стояли слезы. Рэйвин был хорошо знаком с этой болью. Она увидела деву с черными волосами и решила, что это Элспет – пока не встретила взгляд ужасающих желтых глаз.

Опал коснулась ладонью щеки Кошмара – совсем как Айони когда-то в подземелье – и побледнела.

– Что с тобой произошло? – прошептала она. – Ты... изменилась.

В лице Кошмара была мягкость.

– Да.

– Ты... ты не Элспет.

Кошмар промолчал. Рука Опал бессильно опустилась. Она отступила от столба и разрыдалась. Рядом с ней стояли ее мальчики, широко раскрыв глаза и уставившись на Кошмара. Но когда Рэйвин сделал шаг вперед – чтобы объяснить, – Хесис выхватила из-за пояса шпагу.

– Назад.

– Я не понимаю, – сказала Опал, смахивая слезы со щек. – Почему их схватили и держали как пленников? – Она посмотрела на Джеспир: – Это она предупредила меня, что дестриэры идут за нами.

Ото застыла.

Джеспир дотянулась до ладони Опал и мягко поинтересовалась:

– Как вы с мальчиками здесь оказались?

– Я привела ее, – отозвалась Хесис из-под своей костяной маски. – Крепость, о которой говорил ваш капитан, переполнена. Но здесь, у нас, достаточно места, и королю до нас не дотянуться. Так мы думали.

Ото и Хесис склонились ближе, прислушиваясь к тому, как Джеспир объясняла Опал, что случилось с Элспет в ту ночь в доме Спиндлов. Она поведала женщине и о том, что Тирн, Эрик и Айони сейчас в Стоуне, и о том, зачем их отряд отправился в лес.

Рэйвин отошел к столбу.

– Ты в порядке, приятель? – пробормотал Петир.

Рэйвин все еще ощущал под своей ладонью дергающееся горло Горса.

– В порядке, – ответил он, сглотнув горький комок.

– Нож, который они не заметили, в моем левом сапоге, – прошептал Петир, постаравшись, чтобы никто, кроме Рэйвина, его не услышал.

Пока глазницы масок Ото и Хесис были обращены на Джеспир и Опал, Рэйвин притворился, что ему понадобилось завязать шнурки, поставил ногу рядом с ногой Петира, скользнул рукой за голенище его сапога и осторожно вытянул оттуда тонкие кожаные ножны.

Клинок был мал, с рукоятью в форме крюка. Рэйвин поднялся на ноги и двинулся вокруг столба, пока не оказался рядом с Кошмаром.

– Не шевелись, – шепнул он монстру.

Но когда он прижал лезвие к веревке, рука задрожала так сильно, что дрожь передалась и веревке. Он замер. Попробовал снова.

Будь это его солдаты, Рэйвин давно бы отстранил Ото и Хесис за их неумелость: он сам показал себя не с лучшей стороны, пытаясь перерезать тонкую веревку, но они были настолько поглощены Джеспир и ее рассказом о Короле-пастухе, что целую минуту не замечали, как веревка трясется. Пока та наконец не поддалась.

Кошмар все это время не сводил с Рэйвина взгляда своих желтых глаз.

– Грязное это дельце – убивать, – угол его губ дернулся. – Элспет говорит, что ты ужасно выглядишь.

Рэйвин вскинул на него взгляд.

– Она этого не говорила.

– Нет. Не говорила. – Кошмар прочистил горло. – Похоже, я задолжал тебе извинения.

– То есть Элспет хочет, чтобы ты извинился.

– Досадно, но да. – Он скривился. – При всей твоей безмозглости, ты не являешься разочарованием.

Будь это в другой день, или неделю, или месяц, Рэйвин, возможно, рассмеялся бы, наблюдая за гримасами чудовища. Но сейчас он слишком устал для этого.

– Это было сложно? Проявить крупицу раскаяния, Король-пастух? – он дернул уголком рта.

– Да. И я жажду возмездия. – Взгляд желтых глаз стал твердым. – Лишь моя сдержанность, которую я оттачивал веками, уберегла тебя от того, чтобы лишиться головы после той твоей вспышки ярости, в которой ты высказался про Элспет, – Кошмар оскалился, – и про моих детей.

– Я не хотел этого говорить. Этот дым... эта магия...

– Ярость и ненависть. Две вещи, с которыми мы слишком хорошо знакомы.

Рэйвин закусил губу.

– Я не знаю, что случилось с твоими детьми. Но я знаю, что ты не хочешь, чтобы Элспет пострадала. Пожалуй, это единственное, что я вообще о тебе знаю.

Ни один из них не извинился по-настоящему. Но сказать друг другу правду – это лучшее, что они могли сделать после всей обоюдной злобы.

Кошмар скользнул взглядом по стенам крепости и скривился:

– Я сыт по горло этим убогим местом. Отдай мне нож.

– Нет. Я не хочу, чтобы на руках Элспет была кровь.

Желтые глаза задержались на переносице Рэйвина: после удара Хесис та ныла не переставая, пульсируя горячей болью, и по этой боли Рэйвин понял, что нос ему, очевидно, сломали.

– Нож. Сейчас, – мягкости в голосе Кошмара не осталось ни грана.

Рэйвин заглянул в его ужасные желтые глаза, пытаясь отыскать там тень Элспет, но так ничего и не увидел.

– Никого не убивай, – рыкнул он.

Когда Хесис подошла, руки Рэйвина были опущены вдоль тела. Дрожащие, но пустые.

– Опал Хоторн – хорошая женщина. Хотя, похоже, и лишилась разума: все твердит, что у тебя и твоей сестры есть честь. – Хесис тяжело вздохнула, перекладывая шпагу из одной руки в другую. – Даже если она права – мы не можем позволить вам уйти. Вы неизбежно вернетесь в Стоун. Я слышала, Король обожает свои дознания. Рано или поздно правда о том, что случилось и кого вы видели на пути к Карте Двух Ольх, всплывет. Я не могу позволить...

Раздался треск рвущейся веревки, что-то мелькнуло – Рэйвин успел уловить это движение краем глаза. У Хесис было лишь мгновение, чтобы отвести клинок от Рэйвина, направляя его на Кошмара.

Она не успела.

Кошмар сорвался со столба. Он впечатал тыльную сторону ладони в волчий череп ее маски, и по двору разнесся мерзкий треск. Хесис закричала, шпага, которую она выронила из рук, с хлюпающим звуком упала в грязь.

Ото рванулась к сестре, но Рэйвин шагнул вперед, перехватил ее – и швырнул оземь. Когда она попыталась дотянуться до клинка, Джеспир наступила ей на руку своим сапогом.

– Карманы, – процедил Рэйвин. – Наши Карты. Быстрее.

Джеспир обшарила карманы Ото и вытащила их Карты: Кошмар, Зеркало, Деву и две Черные Лошади – свою и Горса.

Ото злобно смотрела на них сквозь пустые глазницы маски.

– Если Король использует на вас магию Чаши, это убьет каждого, кто находится здесь. Их кровь будет на ваших руках.

– До этого не дойдет, – крикнул Кошмар, он и Петир уже метнулись к куче оружия. – У меня есть планы на Роуэнов.

Петир протянул Рэйвину его пояс с ножами, сумку и меч.

Опал Хоторн, обняв сыновей за плечи и широко распахнув глаза, отступила к дверям форта.

– Замок Ю, – сказал Рэйвин, приближаясь. – Если здесь станет небезопасно, ступайте в замок Ю. Моя семья защитит вас.

Опал кивнула, неотрывно глядя на что-то за его плечом. Ее глаза вновь наполнились слезами.

– А Элспет? – спросила она с дрожью в голосе.

– Я верну ее, – отрывисто отозвался Рэйвин. – Чего бы это ни стоило.

Дверь форта заскрипела, и Петир с Джеспир поспешили внутрь. Рэйвин протянул Опал руку, уверенный, что она не из той породы, чтобы ее могли смутить его дрожащие пальцы, – и оказался прав. Она пожала его руку. Крепко.

– Удачи.

Когда Рэйвин обернулся, чтобы взглянуть на двор, Ото уже спешила к сестре. Хесис недвижно распласталась по земле. Ее маска разбилась, и осколки костей усеяли землю вокруг. Ее лицо было в крови.

– Кошмар, – процедил Рэйвин сквозь зубы.

Монстр рассмеялся и выскользнул прочь из форта.

– Она будет жить. Я лишь отплатил ей за то, что она сломала тебе нос.

– Я тебя об этом не просил.

– Нет. Но Элспет просила.

Глава тридцатая. Элм

Элм не спускался в катакомбы под замком с самого детства. Он держал в одной руке факел, в другой – кольцо с ключами, сжимая кулаки до побелевших костяшек и вздрагивая на каждом повороте.

Не то что Айони. Казалось, ее ничто не могло испугать – прелюбопытное последствие воздействия Девы. Ни одна тень не была достаточно велика, ни одна зала не была достаточно холодна, чтобы ее лицо сменило свою неулыбчивую суровость на что-то иное.

Ее новое платье, должно быть, опять было взято взаймы. Бледно-серое, с рукавами, прятавшими запястья, и воротом, застегнутым под подбородком. Бесформенное мерзкое одеяние. Дважды Элм ловил себя на том, что смотрит на него. Дважды Айони осаживала его мрачным взглядом.

В третий раз она поймала его на разглядывании уже у личных хранилищ короля.

– Деревья... – ее голос эхом отразился от каменных стен. – Что?

Элм прочистил горло.

– Ничего.

– Давай, – Айони опустила глаза на свое платье, – расскажи, как оно тебе ненавистно. Я знаю, тебе не терпится.

Он взлохматил волосы на затылке и уставился прямо перед собой.

– Ты выглядишь хорошо.

– Хорошо?

– Хорошо, Хоторн. – Элм прикусил ноготь. – Ты всегда выглядишь хорошо.

Они помолчали.

– Да что с тобой происходит? – резко спросила Айони, когда тишина стала совсем неуютной.

Глаза Элма метнулись к ее лицу. Он думал, что хорошо скрывает свою нелюбовь к этому холодному ужасному замку и к тем его закоулкам, куда Хаут, сжав его волю в своем кулаке при помощи Косы, водил его мальчишкой, чтобы закалить. Но прежде, чем он успел ответить, Айони добавила:

– Ты на удивление любезен.

Впереди Элм увидел желтые факелы и укрепленные двери – они почти добрались до хранилищ.

– Я представляю, – отозвался он, – что где-то глубоко внутри все еще есть Айони, способная оценить небольшую любезность от Роуэна.

– Любезность. – Она произнесла это медленно, будто пробуя на вкус каждый слог. – Если бы я только могла ее почувствовать.

– А что ты чувствовала раньше? До Девы? – Элм склонил голову набок, вглядываясь в ее лицо.

– Все. Столь ужасно – и восхитительно – многое. Радость, гнев, сострадание, отвращение... – ее голос наполнился хрустким льдом, когда она произнесла: – любовь. Я была так хорошо знакома со всем этим. Когда Дева начала притуплять мои чувства, это меня напугало – но в то же время я приняла это как... передышку. После жизни на острие переживаний, онемение казалось приятным.

Она тяжело вздохнула.

– Но и это прошло. И больше ничто не было приятным – или же нет. – Она устремила взгляд вперед. – Но я думаю о том, кем была до Девы. Я стараюсь принимать те же решения, что и раньше. Я должна быть в состоянии примириться с собой, когда эта личина... – она коснулась лица, – рухнет.

– А как же те разбойники? Сомневаюсь, что прежняя Айони пошла бы на такое.

На ее скулах заиграли желваки.

– Если ты думаешь, будто понимаешь, кем я была до Девы, только потому, что когда-то видел, как я скакала через лес по щиколотки в грязи, то ты не так умен, как воображаешь.

Элм понизил голос:

– А то, что случилось той ночью в погребе? С этим ты сможешь примириться?

Грудь Айони вздымалась и опускалась: ее дыхание было столь прекрасно, что даже это отвратительное платье не могло его скрыть.

– Это зависит от тебя, принц. Ты и впрямь совсем не похож на брата? Или просто искусный лжец?

Элм нахмурился:

– Я не лгал тебе.

– Нет? – Она взглянула на него. – Тогда ответь снова. Ты знал, что Элспет заражена, до того, как ее схватили?

Элм хотел бы солгать, что ничего не знал, но ложь застряла у него в горле, и на этот раз он ее проглотил. Элм посмотрел в сверкающие ореховые глаза и, не дрогнув, ответил:

– Я знал с самого Равноденствия.

Айони застыла.

– И ты ее не выдал.

Элм отвесил широкий поклон.

– Как вы уже заметили, мисс Хоторн, из меня вышел никудышный принц и жалкий дестриэр. Видимо, просто вылетело из головы.

Остаток пути до хранилища они проделали молча. На посту была пара часовых – они поспешно склонили головы в почтительном приветствии. Элм махнул рукой в сторону двери:

– Откройте.

Дверь застонала – древняя, тяжелая. Отец Элма многое держал в хранилищах Стоуна: историю королевской династии Роуэнов, золото. И Карты Провидения.

Король-пастух говорил, что в замке три Карты Девы. Одну из них, Элм был уверен, они найдут здесь, в коллекции отца.

Как и все мрачные холодные закоулки Стоуна, хранилища казались Элму мертвыми. Его преследовали тени, воспоминания и отголоски. По спине пробежала дрожь, сбитые костяшки вновь заныли.

– Коллекция моего отца должна быть где-то здесь, – сказал он, и зияющее пространство отразило его голос тонким искаженным эхом.

Пол был захламлен и плохо освещен.

Айони зацепилась ногой за деревянный сундук и выругалась, споткнувшись. Когда Элм протянул ей руку, она уставилась на нее и замерла на мгновение. В темноте трудно было разобрать, вспыхнули ли ее щеки, но когда Элм потянул ее к себе, переплетая их пальцы, он почувствовал жар ее ладони.

Король хранил свои Карты в ларце, столь же древнем, как и сам замок. Ларец этот был холодным, выкованным из железа – и запертым. Существовало только три ключа. Один был у его отца, другой у казначея, а третий – у Элма, второго наследника, невольного хранителя ключей.

Элм передал факел Айони и принялся перебирать ключи на кольце. Найдя нужный, он вставил его в замок – и тот открылся с протяжным натужным скрипом.

Карты Провидения ждали внутри, такие безобидные на вид, словно люди не жаждали их, не сражались и не крали ради них. Но там были не все. Карты Косы Роуэны держали при себе. Коса Хаута оставалась в его покоях, вместе с Картой Кошмара. Черные Лошади были у дестриэров.

И, конечно, Колода не будет полной без Карты Двух Ольх.

– Если бы Хаут прятал твою Деву с умом, он заставил бы тебя оставить ее там, куда ты смогла бы добраться в одиночку. Что-нибудь здесь кажется знакомым?

Айони оглядела хранилище.

– Нет.

– Я хочу достать Карту Пророка, – сказал Элм, взглянув вниз на ларец, полный Карт. – Там есть и Карта Девы. Если она твоя и я дотронусь до нее...

– Магия исчезнет.

– Ты этого хочешь?

Айони промолчала. Она потянулась к ларцу и достала розовую Карту Девы – Элм услышал, как резко она вдохнула при этом. В груди у него что-то болезненно сжалось, пока он наблюдал, как она закрывает глаза, будто готовясь к чему-то ужасному. Она коснулась Карты один раз, другой, третий. И все вокруг стихло.

Айони Хоторн выглядела так же, как и всегда. Невыносимо прекрасная. Недосягаемая.

Это была не та Карта Девы.

Живот Элма сжался. Айони не произнесла ни слова. Если она и чувствовала разочарование, оно не отразилось на ее лице. Она просто протянула Карту ему и безучастно наблюдала, как он кладет ее обратно в ларец.

Элм достал Пророка и Зеркало – и сунул их в карман.

– Это было рискованно.

– У тебя руки дрожат, – отметила Айони, будто не услышав его слова.

– Я замерз, – выдавил из себя Элм, захлопывая ларец и поворачивая ключ в замке. – И я ненавижу это место.

– Есть ли в Стоуне хоть одно место, к которому ты не питаешь ненависти?

– Нет. Хотя... – он задумался на мгновение, – разве что библиотека.

На этот раз руку протянула Айони.

– Дай угадаю, – сказал Элм. – Ты боишься, что, когда ты освободишься от Девы и все чувства вернутся, ты не сможешь примириться с собой, если не проявишь жалости к дрожащему никудышному принцу.

– Деревья, какой же ты зануда. – Она сжала его руку достаточно крепко, чтобы унять дрожь Элма. – А теперь скажи мне, как попасть в библиотеку.

* * *

Они прошли через двойные арочные двери – и Айони широко распахнула глаза. Она вздернула подбородок, устремляя взгляд к библиотечным шкафам, известняковым колоннам и высокому сводчатому потолку. Элма охватило чувство, в котором он еще не разобрался: будто она привела его сюда, чтобы ему стало легче.

Она не должна была пытаться заставить его почувствовать что-либо – не тогда, когда ее собственные чувства были заперты Девой. Но то, что прежде было для Элма лишь смутным подозрением, теперь становилось все более ясным.

Есть вещи, которые даже магия стереть не в силах.

Они оказались в библиотеке не одни. Но длинный стол красного дерева у камина пустовал. Уголь и альбом Элма все еще валялись на полу – там, где он бросил их два дня назад, – так что он подобрал их и уселся в кресло спиной к огню. Айони, подумав, заняла соседнее кресло.

Элм раскрыл свой альбом. Ему нечего было рисовать, но он ощущал нужду занять чем-то руки, хотя бы до тех пор, пока тягостная, гнетущая дрожь в пальцах, груди и ступнях не станет более терпимой. Он водил углем по бумаге длинными размашистыми штрихами, нажимая слишком сильно, продавливая несколько страниц сразу.

– Прости. Иногда на меня накатывает – пробормотал он, хмуро глядя на свои руки. – В Стоуне.

Краем глаза он видел мягкое сияние силуэта Айони. Она огладила альбом, скользнув пальцами по растрепанным краям вырванных страниц.

– Должно быть, это нелегко: остаться здесь одному, без кузенов, и быть вынужденным занять место брата, став наследником.

– Откуда ты знаешь об этом? – Элм вгляделся в ее отстраненное лицо.

– Ты стоял на месте Хаута в тронном зале. Сидел в его кресле в большом зале. Думаю, это очевидно.

– Король еще не объявил об этом. – Элм отбросил волосы с глаз. – Он ждет.

– Чего?

«Когда я выберу жену», – подумал про себя Элм, но эти слова так и не сорвались с его губ.

– Я так и думала, что он назовет тебя. – Айони пожала плечами, так и не дождавшись его ответа. – Даже подумывала спросить тебя об этом тогда, в погребе, но...

Но тогда, в погребе, все пошло не по плану.

Элм сжал челюсти. Тревога, поселившаяся в нем после того, как они наведались в хранилища, постепенно таяла, уступая место другому, новому беспокойству. Он наклонился над столом, подперев щеку ладонью.

– Кстати об этом, Хоторн. Если я... Если тебе не понравилось... – Он прочистил горло. – Если ты предпочтешь притвориться, что этого никогда не было, я пойму.

– С чего ты взял, что мне не понравилось?

В ответной усмешке Элма проскользнули резкие нотки.

– Сказать, что ты ушла в спешке, – значит, ничего не сказать. Ты сбежала.

Айони опустила взгляд на альбом. Она забрала у Элма уголек и слегка небрежно повела его по бумаге. Локон золотистых волос выбился из-за ее уха и теперь мягко касался щеки.

– Тебя сильно удивит, принц, если я скажу, что, не прерви нас тогда целитель, – я бы осталась?

– Ради чего?

Уголь замер на бумаге, а Элм был вознагражден почти незаметным румянцем. Розовый оттенок поднялся из-под отвратительного кружевного ворота ее платья, проступил на линии челюсти Айони и осел на лице, делая ее губы еще розовее. Это творило с его воображением чудесные – и в то же время ужасные – вещи. Он гадал, где еще на ее теле он сможет отыскать тот же оттенок розового.

– Хочешь, чтобы я рассказала тебе все, что мы могли бы сделать? – мурлыкнула она.

– Да.

– Во всех грязных подробностях?

Он сглотнул.

– Абсолютно.

Айони коснулась пальцем своих губ – в середине, где, как было известно Элму, они были теплее всего, – и посмотрела ему прямо в глаза.

– Умоляй меня.

Рука Элма дрогнула. Он шумно втянул воздух.

На губах Айони промелькнула призрачная улыбка. Она забавлялась с ним – и винить он мог только себя, ведь он сам велел ей поступать так. И теперь она превратила исследование того, как он отзывается на ее действия и слова, в науку, в порочную затейливую игру – как он сам в отношении нее.

С губ Элма сорвалось проклятие. Он провел рукой по взъерошенным волосам.

– Тебе повезло, что мы не одни.

Будто в ответ на его слова раздались шаги. Кто-то откашлялся, и по другую сторону стола заскрежетали по полу ножки стула. Когда Элм повернулся, он оказался лицом к лицу с Болдвином.

В руках королевский распорядитель держал огромный фолиант, который с глухим стуком бесцеремонно швырнул на стол. Он оглядел Элма поверх очков.

– Принц Ринэлм. – Бусинки его карих глаз метнули острый взгляд на Айони. – Мисс Хоторн.

– Чего тебе нужно, Болдвин? – процедил Элм сквозь стиснутые зубы.

– Ваш отец распорядился составить несколько важных бумаг, Ваше Высочество. – Болдвин расстегнул кожаную застежку на фолианте, оказавшемся огромной счетной книгой, достал чернила и перо. – Мне потребуются ваше время и подпись.

– Для чего?

– «Деловая сторона вопроса», как вы выразились, – сухо отозвался Болдвин, макая перо в чернила.

Элм скосил взгляд вниз, на счетную книгу – стопку пергаментов под переплетом. Даже вверх ногами он мог прочесть: Ринэлм Роуэн. Его Второе Высочество. Хранитель Законов. Наследник Бландера. Он спрятал лицо в ладонях.

– Быстро подсуетился.

– На самом деле, сир, бумаги были готовы еще вчера. Но мне сказали, что вы отсутствовали, предаваясь забавам в Замке Ю.

– Забавляющийся Наследник, – усмехнулся Элм. – Мне нравится, как это звучит. Добавьте к титулу.

– Юмор, – сухо и снисходительно произнес Болдвин, подняв взгляд на Элма. – Как же вы не похожи на брата.

Стул рядом с Элмом отъехал назад, и Айони поднялась на ноги.

– Я оставлю вас наедине...

Элм вцепился пальцами в ее юбку, удерживая на месте.

– Не так быстро, Хоторн.

– Я буду вам мешать, – заметила Айони, прищурившись и вглядываясь в его лицо сверху вниз.

– Именно этим ты мне и нравишься, – усмехнулся Элм. – Нам ведь нужен свидетель, не так ли, Болдвин?

– Верно. Я собирался просить...

– Прекрасно. Добровольно назначаю мисс Хоторн. – Элм дернул за платье сильнее, усаживая ее обратно. Глухо стукнули деревянные ножки стула, ореховые глаза вспыхнули – и тут же остыли.

Болдвин пролистал пергаменты, затем развернул книгу так, чтобы она оказался перед Элмом и Айони. Через плечо он глянул на писца, ожидавшего между стеллажей библиотеки чуть в стороне.

– Нет нужды, Хэмиш, – окликнул он. – У нас появился новый свидетель.

Писец кивнул и отошел. Но чтобы пройти, ему пришлось протискиваться мимо четырех женщин, ни одна из которых не дала себе труда посторониться. Они перешептывались между собой, прикрывая лица пальцами, затянутыми в тонкие перчатки, и во все глаза разглядывали Элма.

– Деревья, – пробормотал он, ощущая, как зудит кожа под их пристальными взглядами. Прежде чем он отвернулся, одна из женщин – имени ее он не помнил, кажется, это была Иветт Лобернум? – поймала его взгляд. Ее отец любил сунуть нос не в свое дело, но его поместье поставляло в Бландер больше вина, чем все остальные, вместе взятые, и потому его терпели.

У Иветт были кудрявые каштановые волосы, фигуру облегало ярко-синее платье. Но зацепил Элма не резкий лазурный оттенок ткани, а нечеловеческая, эфемерная красота ее лица. Сияющая кожа без единого изъяна, черты столь симметричные, что выглядело даже жутко – красота, совершенная до того, что в подлинность ее верилось с трудом.

Потому что она таковой и не была.

Айони, сидевшая рядом с Элмом, чуть подалась вперед: она тоже смотрела на Иветт. Элм скользнул рукой под стол, слегка коснувшись костяшками пальцев ее ноги в безмолвном признании того, что нечто – магия – явилось в библиотеку.

Еще одна Карта Девы.

Король-пастух говорил, что всего в замке их три. Одна Дева покоилась глубоко в отцовских хранилищах. Другая, похоже, принадлежала Иветт Лобернум.

Две они отыскали – осталась еще одна.

* * *

День за разбором королевских бумаг пролетел незаметно и уже клонился к вечеру. Кончики пальцев Элма перепачкались чернилами – столько раз он ставил свою подпись, и каждая следующая выходила все менее официальной.

Айони просидела все это время с отсутствующим видом. Элм несколько раз тянулся под стол: ущипнуть ее за ногу, дернуть за юбку в поисках признаков жизни. Ее глаза вспыхивали на миг, уголки губ дергались – и все на этом.

Когда Элм наконец подписал все, что необходимо было подписать, и был назван наследником трона Бландера, единственным, что ознаменовало этот торжественный миг, был щелчок, с которым Болдвин захлопнул фолиант.

– Увидимся на пиру через час, сир. – Он откланялся и покинул библиотеку.

Айони и Элм остались за столом.

– Каково это – знать, что наденешь корону?

– Как упасть с лошади, – ответил Элм, запустив руку в карман и вытащив три Карты Провидения, взятые из хранилища. Он положил их на стол – Косу, Зеркало, Пророка, – стремясь перевести тему.

– Зачем ты взял Зеркало? – поинтересовалась Айони, скользнув взглядом по Карте.

– Если Карта Пророка ничем нам не поможет в поисках твоей Девы, следующий очевидный шаг – исследовать твой разум Картой Кошмара. – Он поерзал на стуле. – А я не намерен вваливаться в покои Хаута и просить ее.

– Ты бы украл ее?

Взгляд Элма упал на ее губы. Он вообразил, как нашептывает ей разные вещи: например, о том, что ему куда легче дается роль разбойника, чем принца из рода Роуэн.

– Думаю, я справлюсь, – сказал он, подвигая к ней Карту Пророка. – Ты когда-нибудь пользовалась Пророком?

Она кивнула, обводя пальцем изображение на Карте: старца, скрытого серым капюшоном.

– У моей матери есть такая.

«Была», – подумал Элм, и у него защемило сердце.

– Видения будущего не всегда буквальны.

– Я в курсе, – ответила Айони, трижды коснувшись Карты Пророка и закрыв глаза.

Она замерла, и лишь грудь ее поднималась и опускалась. Спустя миг глаза Айони распахнулись, пальцы судорожно ударили по Пророку, освобождаясь от его магии. Если бы Элм не изучал ее лицо так пристально, он мог бы и не заметить легкой складки, залегшей между бровями.

– Ты видела свою Деву?

– Я не знаю. Я... – Она закусила нижнюю губу. – Я не знаю, что я видела.

– Расскажи.

– Я была на лугу. Там, рядом с маленькой комнатой, на земле лежал снег. Семья Ю была там, они несли на руках хрупкого мальчика, – ее голос стал тише. – Ты тоже был там, принц. И мой отец, и дядя Эрик.

Элм похолодел.

– Этот мальчик – это был Эмори?

– Да. Высокий мужчина, которого я никогда не видела, охранял меня с мечом в руках. У него были желтые глаза, как у Элспет теперь. Он взял меня за руку, разжал мои пальцы, и на ладони лежали три Карты. Дева, Коса... – она подняла на Элма свои ореховые глаза, – и Две Ольхи.

Глава тридцать первая. Рэйвин

Они спешили сквозь лес, и сумерки гнались за ними по пятам. Над головой каркали вороны, их крылья заслоняли редкие просветы между деревьев. Рэйвин вспомнил, что говорила Хесис о своей магии: «Я могу видеть глазами ворон».

Джеспир вскинула взгляд к небу.

– Сначала волки, теперь вороны. Хоть бы раз пройти через этот проклятый лес, чтобы за нами никто не гнался.

Кошмар шел впереди, возглавляя их маленький отряд. Он сбавил шаг, трижды стукнул мечом об землю и положил ладонь на корявый осиновый ствол. Закрыл глаза. И зашептал.

Когда он закрывал глаза, было так легко представить, что это все еще Элспет. Внутри у Рэйвина все болезненно сжалось.

– Что ты делаешь? – спросил он, и Кошмар отозвался:

– Спрашиваю дорогу.

В лесу воцарилась тишина. Ни один ветерок не касался их волос, ни одна ветка не треснула под их шагами. Туман держал их в своих объятиях: соленый, жалящий и ледяной, пробирающий до костей, напомнивший Рэйвину подземелья Стоуна. Затем, один за другим, осиновые сучья начали поворачиваться. Кривые, они гнулись, но не ломались.

Все они указывали на восток.

Кошмар распахнул свои желтые затуманенные глаза.

– Мы почти добрались.

Туман сгущался, небо темнело. Кошмар уверенно и быстро вел их отряд через терновник и густой подлесок – тропы под ногами не было, – и его меч поблескивал в тусклом свете.

Острая боль полоснула Рэйвина по лицу, расходясь от носа, из которого снова пошла кровь. Когда кровь попала ему в рот, он закашлялся и сплюнул.

Кошмар обернулся.

– Я в порядке, – огрызнулся Рэйвин. – Иди дальше.

Теперь они спускались в неглубокую долину, и туман стал таким густым, а тьма такой непроглядной, что Рэйвин едва мог различить собственную вытянутую руку. Сзади раздался глухой удар, за которым последовал поток ругательств. Рэйвин обернулся и, увидев, что Петир запутался в кизильнике, помог ему высвободиться, резко дернув за шкирку, словно нашкодившего котенка.

– Нужно остановиться, – пробурчал Петир. – Так недолго и ноги переломать, пробираясь сквозь эти колючки. – Он скорчил гримасу. – Друг, у тебя с носом беда.

– Со всем этим путешествием беда, – пробормотала Джеспир, но осеклась, взглянув на лицо Рэйвина. – Он прав. Надо сделать привал.

– Здесь, – послышался впереди вкрадчивый голос Кошмара.

Когда они догнали его на дне долины, он стоял, замерев, у опушки нового леса.

Деревья перед ним росли не просто тесно: они стояли стеной. Как и озеро, лес простирался до самого горизонта. Сотни, тысячи стволов, сплетенных воедино.

Пульс Рэйвина участился. Он шагнул вперед, положив загрубевшую ладонь на кривой ствол.

– Это ольха.

Кошмар процедил сквозь зубы:

– На опушке лесной пусть случится второй – и, дойдя до него, не вернетесь домой. В тех, кто входит сюда, осторожности нет, нет в них мудрости и доброты ни на след. Не познать тебе, что преисподняя есть... Пока ты не минуешь ольховый тот лес.

Ветер прошелестел меж деревьев, неся с собой колючий запах соли.

– Карта Двух Ольх, – сказала Джеспир, бросив недоверчивый взгляд на бесконечную стену деревьев. – Она внутри?

– Да, – отозвался Кошмар.

– И как нам попасть туда?

– Отложим это до завтра. А пока... – Кошмар обернулся, глядя назад, откуда они пришли. – Осина, – пробормотал он.

Осиновые деревья двинулись в долину. Земля вздыбилась и заколыхалась. Петир потерял равновесие и рухнул, а Джеспир ухватилась за Рэйвина, но все равно не удержалась на ногах и набрала полный рот грязи. Кошмар выписывал своим мечом круги над самой землей – и осины двигались в такт, заключая их маленький отряд в круг. Кошмар щелкнул клинком еще трижды, и стволы замерли так близко друг к другу, что и ребенок не смог бы проскользнуть между ними.

– Здесь мы будем в безопасности от любого зверья, – сказал Кошмар. Он повернулся и направил острие меча прямо Рэйвину в лицо: – Садись, Рэйвин Ю. Я собираюсь вправить тебе сломанный клюв.

* * *

Широкая спина Рэйвина прижалась к осиновому стволу. Ему это не нравилось: слишком уж напоминало шест, к которому его привязали в том форте, где он утратил все свое самообладание.

Где он убил Горса.

Петир с тяжелым вздохом опустился рядом.

– Уик... – выдохнул он неровным голосом. – Он сломал мне нос, когда мы были детьми. Было ужасно больно.

– Я в порядке.

В нескольких шагах от них раздался смех Кошмара: он поливал руки водой из фляги Петира, смывая грязь.

Джеспир присела на корточки у самого края осинового круга – все отвернулись, пока она справляла нужду за кустом. Закончив, она поднялась, провела рукой по щеке и поморщилась.

– Я не уверена, что эти стервы и мне чего-нибудь не сломали.

В темноте было трудно разглядеть наверняка – луна сквозь туманную пелену казалась лишь бледным пятном на небе, – но все же отек на левой щеке Джеспир был очевиден. Рэйвин не заметил этого, когда они дрались во дворе. Магия Ото – этот ужасный дым – застила зрение красной вуалью. Он не помнил тогда ничего, кроме ярости и ненависти.

Вина сдавила его горло. Он порылся в кармане, щурясь в тусклом свете, чтобы разглядеть, которая из Карт – розовая.

– Вот, – сказал он, протягивая Кошмару Карту Девы. – Передай ей.

Ноздри Кошмара дрогнули, его взгляд скользнул по Деве.

– Я не могу ее коснуться.

Рэйвин вскинул брови.

– Поверь, я бы очень хотел. Я бы избавил себя от этой раздражающей необходимости – путешествовать с вами, – если бы мог забрать Карту Двух Ольх сам. Но это все еще тело Элспет. Любую Карту, до которой я дотронусь, она поглотит – вместе с тем, чем я расплатился за ее создание.

Джеспир резко повернулась к нему, выхватив Деву из рук Рэйвина.

– А за эту ты чем платил, Король-пастух?

– Его волосы, срезанные клинком, – ответил Петир. Повисла неловкая тишина. – Что? Будто я не читал «Старую Книгу»...

– Не знал, что ты вообще умеешь читать. – Рэйвин коснулся носа и поморщился.

– Смейся, пока можешь. – Локоть Петира уперся Рэйвину прямо в ушибленные ребра. – Мы-то знаем, что эта милая розовая Карта тебе ничем не поможет.

Джеспир трижды коснулась Карты Девы, закрыла глаза и глубоко вздохнула.

– Деревья... – ее голос прозвучал благоговейно. – Как же хорошо снова не чувствовать боли. – Она провела рукой по исцеленной щеке, затем еще трижды стукнула пальцами по Карте. – Скажем, Элспет коснулась бы этой Карты вместо Карты Кошмара – тогда, много лет назад. Она бы поглотила... твои волосы?

– Да, – ответил Кошмар. – У меня были длинные волосы. Темные. – Он скользнул взглядом поверх головы Рэйвина. – Как у тебя. Возможно, они встали бы ей поперек горла. Оплели бы сердце. Свили гнездо в легких.

Джеспир села рядом с Рэйвином.

– Стоит только подумать, что ты становишься сносным, как ты открываешь рот.

Кошмар подошел бесшумным шагом, навис над Рэйвином, щелкнул зубами – и схватил его за нос.

Раздался жуткий хруст, и боль полоснула Рэйвина по лицу.

– Проклятые деревья!

– Как я и подозревал, – равнодушно произнес Кошмар. – Определенно сломан.

Рэйвин отдернул голову.

– Сомневаюсь, что ты целитель.

– Нет. Но носов вправил немало – в том числе и свой собственный.

– Надеюсь, тот, кто тебе его сломал, получил от этого удовольствие.

– Уверен, что да, – его голос растворился в тумане. – У Брута Роуэна была тяжелая рука.

Все замерли.

– Ты хорошо его знал? Первого короля Роуэна? – Джеспир подалась вперед.

– Да плевать, – перебил ее Петир. – Расскажи лучше о том, над чем все ломают голову уже пятьсот лет. Это он тебя убил?

Кошмар не ответил. Его губы были сжаты в тонкую линию, а взгляд был устремлен к деревьям – то самое отрешенное выражение, которое появлялось, когда он говорил с Элспет.

Рэйвин сжал челюсти.

– Ну?

– Да. – Желтые глаза уставились на него. – Я отлично его знал. – Он наклонился над Рэйвином: – Сейчас будет больно. Возможно, тебе захочется отвлечься.

– И как, по-твоему, мне это сделать?

– Руку в карман.

Рэйвин нахмурил брови, и Кошмар шумно выдохнул.

– Совсем не глупый, – пробормотал он. – Карта Кошмара, Рэйвин Ю. Это – лучшее приглашение заглянуть в мой разум, какое ты когда-либо получишь.

Швы на одежде застонали, когда Рэйвин сунул руку в карман и вытащил Зеркало, а следом – Черную Лошадь Горса.

Что-то внутри его перевернулось. Когда он достал Карту Кошмара, руки у него дрожали. Три касания. Соль. И затем...

«Рэйвин».

Он закрыл глаза.

«Элспет».

«Ты... – резкий сердитый звук пронесся в разуме Рэйвина. – Я все пытаюсь дотянуться до твоей руки».

У Рэйвина в горле застрял ком.

«Хотел бы я, чтобы ты смогла».

«Они дрожат. Твои руки».

«Знаю. Они дрожат с тех пор, как...»

Кошмар наклонился вперед и сжал нос Рэйвина обеими руками. Раздался новый ужасный хруст – кажется, это хрустели хрящи и кости, – и Рэйвин повалился назад. Петир и Джеспир вдавили его руки в землю с обеих сторон.

– Не брыкайся, ты, конь брыкливый, – выдохнула Джеспир.

«Не двигайся, Рэйвин».

Его лицо исказилось от боли, и он зажмурился крепче, пытаясь спрятать ее. Но не смог – не в этот раз.

«Не смотри на меня, Элспет».

«Рэйвин».

– Я не хочу, чтобы кто-то видел меня таким, – хрипло выговорил он Элспет – и самому себе, – резко дернув головой.

Джеспир схватила его за левую руку, Петир – за правую. А Элспет – ее голос был повсюду. Тысячи лепестков роз сыпались на него.

«Ты не потеряешь меня, свою сестру или своих друзей. Боль не слабость, Рэйвин».

– То, что я сделал во дворе... то, что сказал... – в его взгляде сквозило напряжение.

Джеспир крепко вцепилась в его руку, сдерживая дрожь.

– Я знаю. Это было ужасно. Но и то, что сказала я, было ужасно. Прости.

Спустя еще один всплеск бело-огненной боли Кошмар отпустил его нос.

– Держи повыше.

Рэйвин откинул голову на осиновый ствол, прижимаясь затылком к шершавой теплой коре. Кошмар склонился над ним.

– Разве ты не понимаешь? – прошептал он. – Больше не может быть никакой каменной маски – никакого притворства. Смерть надо прочувствовать. Сегодня во дворе умер не только Горс, – его желтый взгляд проник в самые темные закоулки души Рэйвина, – но и капитан дестриэров.

* * *

Было поздно. Рэйвин, Джеспир и Кошмар все еще не спали – едва держались. Петир свернулся калачиком и храпел.

Нос Рэйвина болел чуть меньше. Он держал его приподнятым, глядя вверх – по длинным стволам осин, что тянулись к небу, словно колышущиеся руки, хватающие луну.

Карта Кошмара была у Джеспир – она говорила с Элспет, и лицо ее было таким спокойным, каким Рэйвин не видел его уже несколько дней. Когда разговор закончился, она рассеянно провела пальцем по краю Карты и протянула ее обратно Рэйвину.

Он коснулся ее.

«Ты устал, – прошептала Элспет, и ее голос укрыл разум Рэйвина, словно одеяло. – Я буду здесь, когда ты проснешься. Отдохни».

«Я не хочу отдыхать, Элспет. – Его веки тяжело опустились. – Я просто хочу тебя».

«Я знаю. – Она помолчала немного. – Твой нос все еще весьма выдающийся. Несомненно, лучшее в тебе».

Уголки губ Рэйвина дрогнули.

«Ты правда так думаешь?»

«Спокойной ночи, Рэйвин».

«Спокойной ночи, мисс Спиндл».

Он трижды коснулся Карты Кошмара и убрал ее в карман.

– Вот оно, – пробормотала Джеспир сквозь зевок. – Намек на ту самую неуловимую улыбку.

– Понятия не имею, о чем ты.

Она ткнула его в плечо.

– Упрямец до глубины души.

– Кто-то же должен уравновешивать твой оптимизм.

– Для этого есть Элм. А ты... – Она улыбнулась. – Ты вовсе не пессимист, брат. И это тебя убивает.

Взгляд Кошмара скользнул между ними. Вкрадчиво и неторопливо он сказал:

– У меня тоже была сестра, всего на два года младше. Отец любил говорить, что мы с ней были словно ветви дерева, имя которого носили. Сплетенные вместе и отважные – Айрис и я.

Он отстранился прежде, чем Рэйвин успел задать вопрос, и отошел на дальнюю сторону осинового круга.

– Он меня пугает, – призналась Джеспир, устроившись ближе. – Я почти все время надеюсь, что он не смотрит на меня своими желтыми глазами. Он кажется таким зловещим, бесчеловечным, но потом...

– Он напоминает нам, кем он был, – пробормотал Рэйвин, – до того, как стал чудовищем.

Они прижались спинами друг к другу, устремив взгляды к небу. Так они сидели и в детстве, и будучи дестриэрами в дозоре, и разбойниками в лесу.

– Не вижу ни одной звезды, – сказала Джеспир.

– Слишком много тумана. – Веки Рэйвина опустились. – Я не знаю, что ждет нас по ту сторону ольхового леса, Джес. Когда найдем путь внутрь – держись рядом.

Когда он засыпал, голос сестры все еще звучал у него в ушах: «Я всегда рядом».

Глава тридцать вторая. Элм

В Стоуне шумел лишь третий пир, а Элм уже растерял весь свой придворный лоск. Но его отец восседал на возвышении, топя себя в хмурости и вине, и Элм предпочел бы плясать до кровавых мозолей на ногах, нежели провести в кресле Хаута еще хоть мгновение.

Темой вечера стали Карты Провидения. Элм уныло взирал на сборище и думал о том, что вдохновение окончательно отказало Болдвину: не нужно быть творцом, чтобы устроить праздник вокруг того, о чем и без того болтали все кому не лень.

Костюмы были... предсказуемы. И вульгарны.

Большинство женщин облачились в розовые платья и вплели розы в волосы, изображая Деву. Другие выбрали фиолетовые оттенки в честь Карты Зеркала и держали в руках маленькие серебряные зеркальца. Мужчины нарядились в бирюзовый во имя Чаши, и эти костюмы пришлись кстати, ведь все они усердно опустошали свои кубки. Кое-кто нарядился в белые туники с пернатыми воротниками – символ Белого Орла, Карты Мужества. Один смельчак прикрепил к спине дублета проволоку и обвил ее плющом, изображая Железные Врата. Другой набил свою золотую тунику лишней тканью, придав животу округлость, – Золотое Яйцо.

Король был единственным, кто облачился в красные одежды – во имя Косы. А право на черный цвет – в честь Черной Лошади – оставалось за дестриэрами, и никто не решился избрать его для своего костюма.

Кроме Элма – ему всегда было плевать на правила.

К оркестру присоединились еще три скрипки, так что, когда ужин закончился и настало время для танцев, он заиграл громче прежнего. Вино лилось рекой, пока не проступило на лицах каждого, пятная щеки, губы и зубы.

Быть высоким – значит иметь преимущество: несмотря на гущу толпы, Элм мог окинуть взглядом каждый уголок зала, выискивая знакомые золотистые волосы. Айони не было ни среди танцующих, ни за столами. Элм уже собирался отпустить руку своей партнерши по танцу и отправиться в сад на поиски, но заметил круг женщин у самой дальней стены.

Они во что-то играли с Картой Колодца. Из шестерых четверо были в розовых платьях Девы, одна – в фиолетовом, в честь Зеркала. Последняя же – женщина с золотыми волосами, собранными в низкий узел на затылке, – стояла к Элму спиной. На ней было платье глубокого бордового цвета, напоминавшего благородное крепкое вино. Пальцы ее были выкрашены черным до самых костяшек, напоминая своим видом когти.

Это был единственный костюм Карты Кошмара во всем зале.

Танец закончился, и Элм осознал, что не услышал ни слова из того, что говорила его партнерша. Он поклонился ей и быстро зашагал сквозь толпу. Завидев его, женщины тотчас забыли о своей Карте Колодца и уставились на него – все, кроме Айони. Она не торопилась оборачиваться. Но когда она наконец соизволила повернуться к нему лицом, Элм увидел, что ее веки выкрашены в желтый – в цвет глаз чудовища с Карты Кошмара.

– Принц. – Ее взгляд, ее лицо, губы – совершенно нечитаемое выражение. – Я удивлена, что вы не в красном Косы.

– Как и я – видеть вас не в милом-премилом розовом.

– В розовом нет ничего дурного. – Взгляд ее накрашенных глаз скользнул по черной тунике и шелковому дублету Элма. – Вы, ужасный сноб, выглядите как богатый разбойник.

– Думаю, он надел черное в честь Черной Лошади, Айони, – прошептала одна из женщин за ее спиной.

Элм и Айони ответили одновременно:

– Он не...

– ...Я – нет.

Уголки губ Айони дрогнули. Элм потер затылок – и улыбнулся:

– А вы? – Он махнул рукой в сторону ее наряда: – Довольно чудовищный облик.

Айони опустила глаза на бордовое платье.

– Ваш отец подарил его мне. Он же велел разукрасить руки и лицо.

Улыбка Элма померкла. Как и прочие наряды, которые ей даровали после приезда в Стоун, платье плохо сидело на Айони, скрывая ее фигуру в складках лишней ткани. Единственное, что плотно облегало ее тело, – оборки под горлом. Элм начинал подозревать, что сходство всех ее нарядов с ошейником – не случайность.

Одно дело – если бы Айони сама выбрала себе такой костюм. Но знать, что отец устроил ей это в наказание... Горло Элма обожгло жаром.

– Полагаю, король хотел напомнить мне, что я нахожусь здесь лишь благодаря Карте Кошмара, которой с ним расплатился мой отец, – проговорила Айони, подняв руку и скрючив накрашенные пальцы, будто это и впрямь были когти. – А может, он попросту пожелал обозвать меня чудовищем.

Женщины позади Айони подались вперед.

– Что ты, Айони. Король Роуэн оказал тебе особую честь, позаботившись о твоем костюме, – успокаивающим тоном сказала одна.

– В самом деле, – добавила другая. – Роуэны так внимательны к тебе.

– Должно быть, тебе так трудно, Айони, – подхватила третья, – смотреть на вещи с оптимизмом, когда принц Хаут слег из-за болезни.

– Трудно, – согласилась Айони не моргнув глазом. И повернулась к Элму: – Кажется, в саду начались игры, принц. Не сопроводите ли вы меня туда?

– Разумеется. – Элм встретил ее взгляд и, глядя ей в глаза, поднес ее руку к своей груди. Прижав ее пальцы к мягкой ткани своего дублета, он провел ими вниз по своему животу, стирая черную краску с ее кожи, а после повторил это уже с другой ее ладонью, позволив своей одежде впитать всю краску. – Я сопровожу вас туда, куда вам будет угодно, мисс Хоторн.

Они покинули круг женщин, все еще держа друг друга за руки. Когда они поравнялись с позолоченными дверями сада, Элм произнес:

– Ты не чудовище, – и это прозвучало грубее, чем ему бы хотелось.

– Я – ничто, пока не верну себе Карту Девы.

Ночной воздух коснулся разгоряченного лба Элма.

– К слову об этом, – сказал он, оглядывая садовые аллеи, так похожие на лабиринт. – Какую часть сада ты пыталась обыскать, прежде чем тебя остановил Линден?

– Розовый лабиринт. Там стоят статуи из старого, потрескавшегося камня.

Они пошли дальше по тропе: мимо придворных, забавлявшихся играми с Белым Орлом, Колодцем и Чашей; мимо любовников, прятавшихся за изгородями и под сенью деревьев; мимо зарослей ежевики, в темнеющую зелень, – пока не остались лишь Элм, Айони, сад и туман.

– Твой амулет при тебе? – спросила Айони.

Элм взмахнул рукой, и браслет из конского волоса скользнул по тонкой коже запястья.

– А твой?

Она молча оттянула ткань платья и выудила из-под ворота конский зуб на цепочке.

Элм снял факел с держателя и повел их в лабиринт, созданный из аккуратно подстриженных розовых кустов, давно потерявших свои цветы. Они обыскали каждую статую, каждую трещину в камне, но не обнаружили ровным счетом ничего.

Айони молчала, и единственным звуком, разбавлявшим густую тишину между ними, был далекий гул голосов придворных и звон замкового колокола, прокатившийся по саду, – девять ударов. Терпение Элма таяло с каждой статуей, в трещинах которой не пряталась Карта Девы. Когда колокол пробил десять, он уже дрожал от тревоги.

– Ты сердишься на меня?

– Нет. С чего ты так решил? – Айони медленно подняла на него взгляд, всматриваясь в его лицо.

– Мы не нашли твою Карту.

– В этом нет твоей вины. Не ты ее спрятал.

– Нет, но... ты просто кажешься... – Он нервно сглотнул. – Я плохо переношу долгое молчание – слишком много думаю.

– Это Стоун тебя тяготит, принц? Или я?

– Ты меня не тяготишь, Хоторн. – Он прикусил внутреннюю сторону щеки. – По крайней мере, не так, как замок.

Ему было трудно смотреть на нее. Под всей той болью, что разделяла их, тянулась тонкая, хрупкая нить. Нить, которую Айони протянула сквозь игольное ушко и вонзила прямо в грудь Элма, миновав все его стены и колючки, хотя сама еще этого не осознавала. Было невыносимо притворяться, будто она не вшита в него, будто для него не стало жизненно важным помочь ей найти Карту Девы. Будто он не испытывал какой-то особенной боли каждое мгновение, проведенное рядом с ней. Все это было ужасно, восхитительно неудобно.

И потому Элм поступил так, как всегда поступал, когда чувствовал себя неудобно. Он опустил руку в карман и достал свою Косу.

– Для чего она тебе понадобилась? – поинтересовался он, крутя Карту в пальцах. – Когда мы играли в нашу маленькую игру с Чашей и ты была настолько не в себе, что подумала, будто я не вспомню тебя?

Айони провела пальцами по трещинам ближайшей статуи.

– Я хотела проверить, смогу ли заставить себя вспомнить, где спрятала свою Деву.

– Я мог бы попробовать. Не обещаю, что получится...

– Нет, – Айони перебила его, – я не хочу, чтобы кто-то использовал на мне Косу. Даже ты, принц, – в ее голосе звучало что-то, чего Элм не сразу смог разобрать, а когда разобрал – поморщился: «Хаут, чтоб ему провалиться», – и вложил Карту в ее ладонь.

– Тогда сделай это сама.

– В прошлый раз, – Айони склонила голову набок, сжав Косу в пальцах, – когда эта Карта была у меня в руках, ты сказал мне немало язвительных слов.

Элм дернул ее за прядку, выбившуюся из узла.

– Потому что ты, негодяйка, стащила ее прямо из моего кармана.

– Так и было, – согласилась Айони, повертев Косу между пальцев. – Знаешь, это было почти приятно: заставлять разбойников делать то, что я хочу.

– А как тебе боль, которая приходит, когда используешь Косу слишком долго?

– Ужасно. – Карта замерла в ее пальцах. – Не понимаю, как ты выдерживаешь.

– Я привык. – Элм пнул камешек с тропинки. – Я получил множество уроков, посвященных боли.

Айони отступила на шаг и прищурилась, разглядывая его лицо.

– Не стоит так легкомысленно относиться к тому, что с тобой случилось, принц.

– А что ты предлагаешь? Сжечь замок вместе со всеми, кто там есть?

– Это было бы неплохим началом.

– Деревья, Хоторн, – Элм усмехнулся. – Какая бы из тебя вышла королева.

Он вовсе не собирался этого говорить. И, к его облегчению, Айони не ответила. Ее взгляд лишь вспыхнул на миг, и она вновь уставилась на Косу, которую так и вертела в руках. Она шумно вдохнула, трижды коснулась Карты и закрыла глаза.

Элм застыл. Когда ее ореховые глаза вновь открылись, они зияли пустотой.

– Нет, – сказала она, возвращая ему Карту. – Я помню только то, что и раньше: треснувший камень.

Они вышли из розового лабиринта к рябиновой роще. Туман был повсюду, забивая все чувства Элма запахом соли. Особенно густо он стлался над маленьким прудом на краю рощи, в центре которого виднелся крошечный островок с древней статуей на нем. Камень был старым, потрескавшимся, но не узнать высеченного из мрамора человека было невозможно.

Брут Роуэн. Первый король рода Роуэн.

Мальчишкой Элм бросал в статую камни. Ему не нравилось лицо Брута: красивое, с улыбкой, высеченной на губах, – но под этой улыбкой ему всегда виделась потаенная ледяная угроза. Грудь Брута была широкой, и он словно выпячивал ее, чтобы показать свое превосходство. Из-под нахмуренных бровей он вглядывался во что-то, что мог видеть лишь он один – словно охотник, высматривающий свою добычу. Он слишком сильно напоминал Элму его отца и Хаута.

– Ты помнишь, как плавала в Равноденствие? – спросил Элм у Айони, не отводя глаз от пруда.

– Нет. Но мое платье было настолько испорчено, что и такое могло случиться.

– Если бы я захотел спрятать Карту Девы вне досягаемости, – сказал Элм, кивнув в сторону статуи, – я бы заставил кого-нибудь немного поплавать.

– Там? – Айони вздернула бровь, вглядываясь в статую посреди пруда.

– Мы не оставим непроверенным ни одного камня, Хоторн, – пропыхтел Элм, стягивая сапоги.

Он сбросил дублет, стянул через голову тунику и шелковую рубаху. Улыбнулся, заметив, как взгляд Айони скользнул по обнаженной коже его спины.

– Прости. – Он кивнул на сброшенную одежду: – Должен был спросить, не хочешь ли ты помочь с этим.

Элм нырнул в пруд. Вода была ледяная, по коже скользили водоросли, так что он зажмурился и, оттолкнувшись ногами, в десять гребков достиг островка.

Там даже не было места, чтобы встать – островок был едва ли больше, чем основание статуи, – так что Элм ухватился за мраморную руку Брута Роуэна и вытащил себя из воды. Вокруг стелился туман.

– Ну что? – окликнула его Айони.

Он обшарил трещины в статуе: одни были тонкие, другие глубокие. В груди Брута зияла расщелина, достаточно широкая, чтобы Элм смог просунуть туда палец, но внутри ничего не оказалось – лишь холодный камень. Ни малейшего намека на бархатный край Карты Провидения.

– Ничего.

Он выдернул палец, сжал кулак и ударил Брута Роуэна прямо в его глупую мраморную грудь. Статуя застонала. Трещина в ее груди поползла вниз, к ногам, разветвляясь и превращаясь в сотни мелких трещинок.

– Проклятье.

Мраморные лодыжки Брута хрустнули, переламываясь, и статуя рухнула в пруд, потянув Элма за собой. Он ушел под воду, увлекаемый тяжестью камня, задержал дыхание и поплыл. Когда его спина столкнулась с травянистым дном, он одним сильным рывком выдернул себя на берег и шумно втянул воздух...

Туман хлынул внутрь Элма, пробираясь до самого нутра. На вкус словно соль и гниль, он заполнил легкие, тело, разум. Элм застыл на земле, широко распахнув глаза и пытаясь нашарить привычную гладкость конского волоса на запястье, но... Амулет исчез. Потерялся где-то в пруду.

– Принц? – в голосе Айони едва слышно звучала тревога.

Элм закашлялся. Но стоило ему попытаться заговорить, его заглушил другой голос, донесшийся из тумана, близкий и далекий разом, словно раскаты грома во время бури.

«Элм, – звал он. – Никудышный, загубленный Элм. Отвергнутый, теперь избранный. Я вижу тебя, наследник королей. Я всегда видела тебя».

Айони упала в траву рядом с ним, и ее руки легли ему на плечи.

– Что с тобой?

Понуждение столь же сильное, как магия Косы, вонзилось в Элма, приказывая ему подняться и бежать глубже в туман. Его зубы скрипнули, пока он пытался преодолеть эту чуждую волю, рот пересох от соли.

– Амулет, – хрипло выдавил он.

Айони сорвала цепочку с шеи одним рывком. Рука Элма судорожно цеплялась за траву – Айони схватила ее и прижала к себе, зажав свой амулет между их ладонями.

Следующий вдох Элма был освобожден от тумана. Спустя еще один вдох гниль и соль покинули его тело. Его мышцы расслабились, и он поднял глаза на Айони. Золотистые волосы выбились из узла и покачивались в такт ее частому дыханию. Она вглядывалась в его лицо.

– Принц Ринэлм. Было бы ужасно неразумно умереть в поисках моей Карты Девы.

Элм крепче сжал пальцы вокруг ее ладони.

– Не называй меня так, – сказал он, пытаясь укротить дрожь, сотрясавшую его тело. – Я Элм. Просто Элм.

– И я удостоена этой привилегии за то, что уже дважды спасла тебе жизнь?

Элм приподнялся с травы и наклонился так близко к Айони, что мог бы пересчитать все до единой веснушки на ее идеальном носу.

– Спасибо. – Его взгляд опустился на ее губы. – Я твой должник.

– Ты помогаешь мне найти мою Карту. – Дыхание Айони участилось, но лицо хранило каменную невозмутимость. – Считай, что мы в расчете.

Элм был в корне не согласен с этим. Он хотел называть это как-то совершенно иначе.

Они держались за руки – и за амулет Айони, зажатый в их ладонях, – пока не выбрались из тумана и не вернулись в сад через позолоченные двери. У Элма в покоях был запасной амулет из конского волоса, и ему не помешало бы сменить одежду прежде, чем продолжать поиски. Он как раз затягивал шнуровку нового дублета, когда дверь его покоев с грохотом распахнулась.

На пороге, широко распахнув глаза, стоял Филик Уиллоу.

– Да ради всех святых... Филик! Я думал, мы договорились, что ты будешь стучать!

Белоснежные одежды целителя были заляпаны кровью.

– Ваше Высочество... – Взгляд Филика метнулся к Айони, сидевшей на постели Элма. – Мисс Хоторн. Вам обоим нужно идти.

Элм почувствовал, как напряжение сковывает его спину.

– Что случилось?

– Верховный принц Хаут. – В глазах целителя стоял ужас. Так много ужаса. – Он очнулся.

Глава тридцать третья. Элспет

Кошмар наблюдал за Рэйвином и Джеспир, пока они погружались в сон.

«Будут ли они в безопасности там? – спросила я. – В ольховом лесу?»

«Нет».

«Тогда ты должен беречь их».

Он присел на корточки, затем медленно опустился на землю и положил меч себе на колени.

«Не очень-то я преуспел в том, чтобы беречь моих любимых».

Когда он заснул, я пробралась сквозь тьму его разума, и его воспоминания не заставили себя ждать.

* * *

Я сидел на камне в комнате, которую выстроил сам, и смотрел вверх. Потолок, который я смастерил, будучи совсем еще юным, теперь потемнел от времени. Снаружи раскачивались тисовые деревья, взбудораженные прохладным осенним ветром, и ни один солнечный лучик не мог пробиться меж их ветвей.

Был лишь серый туман.

– Отец?

Я взглянул на окно – там, у пустого проема, держа за руку Тилли, стояла Айрис. Привычное тепло во взгляде сестры сменилось настороженностью, ее желтые глаза смотрели твердо. Но когда она заговорила с моей дочерью, в ее голосе звучала нежность:

– Давай, Тилли. Спроси его.

Тилли накрутила на палец темную косичку и робко улыбнулась.

– Покачаемся на тисе, как уговорились? – с надеждой спросила она.

Я безразлично смотрел на нее. Теперь, когда я создал Карту Кошмара и моя душа утонула в бархате, мне стало куда легче говорить детям «нет».

– Не сейчас, моя дорогая девочка, – ответил я голосом мягким, как шелк. – У меня еще есть работа.

Ее улыбка угасла.

– Как скажешь. – Она отпустила руку Айрис, приподняла подол и тяжело вздохнула. – Я подожду на лугу. Вдруг ты передумаешь.

Когда моя солнечная сестра вновь посмотрела на меня, в ее взгляде был колкий лед.

– Твоя работа, – бросила она мне, – превратила тебя в чужака.

Она поспешила следом за Тилли.

Мгновение спустя хор голосов деревьев загрохотал у меня в голове.

«Одиннадцать Карт Владычица даровала тебе, Таксус. Тебе все мало?»

– Этот туман, – слово шипением сорвалось с моих губ. – Он сбивает моих людей с пути. Увлекает их в лес. Его магия – не благословение, а проклятие.

«Такова суть магии», – прошептали деревья.

– Я хочу еще одну Карту, – уверенно отозвался я. – Ту, что развеет туман.

«Владычица не даст тебе Карту, что разрушит магию, которую она сотворила, чтобы заманить людей обратно в ее леса».

– Тогда я хочу способ исцелять поветрие – и лихорадку, что оно приносит. Вы говорили, что после всех совершенных сделок придет день, когда я смогу это сделать.

«Тот день еще не настал, Король-пастух».

– Мне наскучили ваши загадки, деревья. – Я стиснул зубы и, прищурившись, заявил: – Если я не могу получить ответов от вас... тогда я поговорю с самой Владычицей. Дайте мне Карту, чтобы сделать это.

Обрушившаяся тишина показалась оглушительной.

«Что ж, – прошептали они. – Но она не назовет тебе цену».

– Мне все равно. Я заплачу любую цену.

«Любую?»

– Любую.

Запах соли, более сильный, чем когда-либо, заполнил комнату. Все вокруг закружилось, и я рухнул. Моя голова встретилась с землей, издав глухой стук, и одиннадцать Карт Провидения выпали из кармана, рассыпавшись вокруг меня.

Когда я очнулся, на камне лежала двенадцатая Карта. Зеленая, как сам лес, украшенная изображением двух деревьев: темного и светлого. Над ними изящной вязью было выведено: Две Ольхи.

Я трижды коснулся ее. Подождал. Но ничего не происходило. Тогда, разразившись проклятиями, я коснулся Карты Девы, чтобы исцелить голову...

Но Карта не сработала.

Горло сжалось. Я коснулся Зеркала, попытавшись исчезнуть – и вновь ничего.

Колодец не показал мне врагов, Железные Врата не даровали покоя. Я кричал до хрипоты и отчаянно стучал по всем картам, пока мои пальцы не заныли от боли. Но так и не смог воспользоваться ни одной.

Я сполз к подножию камня, окруженный разноцветным сиянием Карт. Я нашел способ заговорить с Владычицей Леса. Я проливал кровь, торговался и прогибался ради двенадцати Карт Провидения.

И не мог использовать ни одну.

* * *

Страницы памяти переворачивались все быстрее.

Городской глашатай зачитывал королевский указ, предупреждающий весь Бландер о необходимости держаться подальше от тумана.

Затем – женщина с венами чернильного цвета, кричащая от боли. Ей удалось миновать стражу замка и пробраться в мой тронный зал, умоляя о встрече с целителями. Капитан моей стражи, Брут Роуэн, трижды коснулся Косы, заставив ее уйти.

– Бландеру грозит смертельная опасность, – сказал он мне, когда мы остались с ним в уединении моей библиотеки. – Этот туман – погибель. И его все больше.

Я сидел за широким столом, окруженный стопками исписанных пергаментов, склонившись над толстой тетрадью, торопливо делая записи. В другой руке я вертел Карту Двух Ольх.

– Я уже сотню раз говорил тебе, – произнес я, не потрудившись поднять глаза, – я найду способ развеять туман.

– Люди теряются в нем. Торговые пути нарушены. Они уже не просят о лихорадке – Владычица навязывает ее им. – Он запнулся. – Я видел детей, чья магия столь сильна, что заставила моих воинов отступить.

– И это тебя пугает, Брут? Необузданная магия? – Он промолчал, и я кивнул своим мыслям. – Мои приказы остаются неизменными. Придержи коней. Ни ты, ни твои пони не должны хватать или вредить тем, кто подхватил лихорадку в тумане.

– Дестриэры^[15], а не пони, – произнес Брут, голос его был тверд, как железо. – Ты сам так их назвал.

Я пролистал тетрадь, остановившись на странице где-то посередине.

– Королевская гвардия не носит печати. Черная Лошадь – их эмблема, их долг, их вера. С ее помощью они хранят законы Бландера. Они – тени в комнате, глаза за твоей спиной, шаги на твоих улицах. Королевская гвардия не носит печати. – Я захлопнул тетрадь. – Ни единого упоминания о дестриэрах. – Я взглянул на Брута: – Думаю, это ты, капитан, а не я, взнуздал их этим нелепым именем.

У Брута на челюсти заплясали желваки.

– Я не в настроении смеяться, Таксус.

– Как и обычно. Я уже позабыл, как звучал твой смех.

– С тех пор как появился туман, как-то не находилось поводов для смеха. А особенно с той поры, как ты разменял себя по частям ради Карт.

Я скосил взгляд на красное сияние, исходящее из его кармана.

– Но ведь ты извлек выгоду из моих сделок, не так ли? Свое беспощадное имя ты создал на лезвии моей Косы. – Он побледнел, и я усмехнулся. – Да, Брут. Я знаю, чем ты занимаешься за моей спиной. Может, я и не могу заглянуть в твой разум с помощью Карты Кошмара, но слышу я предостаточно. Поговаривают, ты пристрастился применять красную Карту на преступниках. Изобретаешь новые способы казни. Даже отправляешь людей в тот самый туман, который, как ты громко заявляешь, тебе так ненавистен.

– Возможно, если бы ты уделял правлению столько же времени, сколько тратишь на записи о магии в этой проклятой книге, – огрызнулся он, – преступников бы вовсе не осталось, и мне было бы некого казнить. Кроме того, ты сам развязал мне руки, дабы я мог защищать королевство.

Когда я заговорил вновь, голос мой стал еще мягче, чем прежде:

– А когда ты окажешься осквернен красным, излишне сроднишься с болью, слишком привыкнешь к Косе, чтобы ее отложить? Интересно, кто тогда защитит Бландер от тебя, Брут? – Моя рука легла на рукоять меча у пояса. – Мне нет дела до того, что ты муж моей сестры. Убьешь еще хоть одну душу моей Косой – и я не просто отниму ее у тебя. Я вырву ее из твоих мертвых рук. А теперь – убирайся.

Его зеленые глаза на мгновение полыхнули красным. С резким поклоном он покинул библиотеку. Когда дверь с грохотом захлопнулась, я тяжело вздохнул.

– Нет смысла прятаться, Беннет. Я вижу твои Карты.

Из ниоткуда возник мальчик, вертя Карту Зеркала между пальцами. Он был юн, не старше тринадцати лет. Его коже был присущ теплый смуглый оттенок, а темные волосы растрепались. Он по-птичьи склонил голову набок, и свет скользнул по его серым глазам и высоким скулам.

– Я знаю, часть тебя согласна с Брутом, отец. Туман опасен. – Беннет провел большим пальцем по краю Карты Зеркала. – Почему бы не примириться с ним?

Я вновь принялся за писанину.

– И доставить удовольствие твоей тете Айрис, позволив ей навести мосты между нами? Нет уж.

– Все боятся подхватить лихорадку. Боятся вырождения.

– Не все зараженные вырождаются. Я, к примеру. – Я поднял взгляд. – Да и ты, похоже, тоже.

– А разве нет? – Беннет улыбнулся. – Есть Карты, которые я больше не могу использовать. – Он достал из кармана вторую Карту Провидения, Карту Кошмара, и фиолетово-бордовые переливы ее цветов замелькали в его пальцах. – Однажды я не смогу пользоваться и ею.

– И все же твоя магия невероятна. Ты мог бы разрушить труд всей моей жизни, будь ты настроен особенно злобно.

– А это мне свойственно. – Он помолчал. – Дети скучают по тебе. Особенно Тилли. Приди к ужину. Хоть раз.

Я отмахнулся нетерпеливым жестом, отсылая его прочь.

Беннет подошел к столу, вгляделся в мое лицо и вздохнул:

– Ты вроде бы с нами, но на самом деле тебя никогда нет. Не так ли, отец?

Воспоминание рассыпалось.

В следующем я спешно покидал замок, уложив в сумку немного скромных припасов: хлеб, сыр.

Я вышел на луг, миновал комнату с камнем и направился в сторону леса.

– Куда-то собрался, брат?

Моя рука метнулась к рукояти меча, губы сжались в тонкую линию.

– Айрис.

– Тебя так легко выслеживать, когда ты без Карты Зеркала, – сказала она с улыбкой. – Куда ты идешь?

Может, когда-то я бы солгал. Но обманывать сестру было бы слишком утомительно, а мне стоило поберечь силы для сделки, что ждала меня впереди.

– Говорить с Владычицей Леса. Узнать о тумане – и попросить ее отозвать его.

Улыбка Айрис померкла.

– Один?

– Так будет лучше.

Она закатила глаза, пожала плечами и шагнула ближе.

– Я знаю, ты устал. Отчаялся. Я вижу это в твоем лице. Позволь мне пойти в лес с тобой.

– Брут рассердится.

Она пропустила упоминание мужа мимо ушей и подняла на меня взгляд – ее желтые глаза были полны усталости.

– Как отец называл нас? Когда мы прятались среди деревьев детьми?

– Сплетенные, – сказал я, и уголки губ дрогнули. – Отважные.

– Давненько уже все не так. Есть двенадцать твоих обличий, брат, и с каждым новым ты отдаляешься все больше.

Я услышал печаль в ее голосе, но она едва коснулась меня. С душой, утонувшей в Карте Кошмара, я чувствовал себя так же, как когда-то давно, когда по глупости слишком долго пользовался Девой: холодным и отрешившимся даже от ударов собственного сердца в груди.

И все же Айрис оставалась для меня солнцем. Ее присутствие озаряло светом и теплом даже этот лес, промозглый и серый от расплывшегося всюду тумана. Я хотел, чтобы она была рядом, – ведь есть вещи, которые даже магия стереть не в силах.

– Хорошо, – сказал я. – Только поберегись тумана.

Она улыбнулась.

Воспоминание растаяло.

Когда оно вернулось, мы с Айрис стояли бок о бок. Перед нами простиралась стена ольховых деревьев, и голоса окружали меня, нашептывая свою мудрость.

«Лес, что ждет впереди, – он живет вне времен. Это место торгов, пик, что не покорен. Вековые стволы и туман кость грызет – словно древний дракон Дух свое стережет. Нет тропинки, нельзя западню миновать. Шаг в туман – только он может путь указать».

Мы с Айрис шагнули в ольховый лес, и туман окутал мою сестру, врываясь ей в нос и в рот. Она ахнула, вдохнула его...

И тепло солнца угасло.

Глава тридцать четвертая. Элм

Желудок судорожно сжался, и к горлу подкатила желчь. Пытаясь сдержать рвоту, Элм до хруста стиснул зубы и на мгновение даже испугался за их целостность. Он сунул руку в карман и пробежался пальцами по бархатному краю Косы, мысленно уговаривая свой желудок утихомириться. Он попытался вообразить, как скачет верхом по луговой траве, свободный, непринужденный – и спокойный. Он повторял это слово снова и снова, старательно убеждая себя возвратить спасительную бесстрастность: спокойствие. А еще: стойкость. И: непринужденность.

Следуя за Филиком они добрались до двери, наличник которой украшал вставший на дыбы жеребец. Они и словом не обмолвились друг с другом. Филик открыл дверь и вошел в покои, Элм же в нерешительности застыл на пороге: его нога не ступала в покои Хаута с тех пор, как он был совсем мальчишкой.

– Не хочу его видеть, – голос Айони, замершей у него за спиной, был холоднее льда. Элм на мгновение прикрыл глаза.

– Ты не обязана.

– А ты?

У него не было ответа на ее вопрос. Все, чего ему хотелось сейчас, – вцепиться в ее юбку и остаться рядом, совсем как тогда, в библиотеке.

– Я буду в порядке, – солгал он, шумно переведя дыхание. Собственный голос незнакомым гулом отдавался у него в ушах.

Он шагнул внутрь.

В покоях Хаута было жарко натоплено: пылали десятки свечей, в камине ревел огонь. Гнилостная вонь, исходящая от незаживающих ран, и медный запашок свежей крови, наполнявшие комнату, были так сильны, что даже густой пряный аромат трав и бальзамов, которыми целители пытались излечить Верховного принца, оказался не в силах их перебить.

Элм зажал ладонью рот и, протиснувшись мимо двух почтительно замерших целителей, прижался к стене, постаравшись спрятаться в тени настолько, насколько это было возможно в ярко освещенных покоях.

Филик же подошел к огромной кровати под балдахином, вокруг которой собрались целители в компании Ройса Линдена.

Тело на кровати застонало.

Ни непринужденности, ни стойкости. И ни грана, чтоб ему провалиться, спокойствия, обреченно осознал Элм. Хаут очнулся.

– Есть улучшения? – поинтересовался Филик, подкатывая окровавленные рукава.

– Крови в слюне стало куда меньше, – отозвался другой целитель.

– Это ведь хорошо? – вопрос Линдена прозвучал резко, словно удар хлыста.

Филик сдержанно кивнул.

– Он что-нибудь говорил?

– Пока нет.

Оглушительный грохот, казалось, заставил каменные стены вздрогнуть. Несколько свечей погасло. В покои ввалился король, с красными, широко распахнутыми глазами и разинутым ртом. С его появлением в мешанину запахов добавился еще и крепкий запашок вина.

– Сын! – рявкнул он. – Что с моим сыном?

Пьян. Король был очень пьян. Элм вжался в тень насколько мог глубоко.

– Он жив, и он пошевелился, сир, – ответил Филик. – Но пока не открывал глаз.

Король шагнул вперед, расталкивая всех, кто мешал ему подойти к постели. Минуя Элма, он грубо протянул ему руку – и это была проверка его покорности.

– Подойди, Ринэлм.

У Элма перед глазами стоял туман. На одно блаженное мгновение он подумал о том, чтобы не подчиниться. Он бы вышел за дверь, спустился по лестнице и просто ушел бы, куда глаза глядят. Однажды он так уже делал, но тогда с ним был Рэйвин.

Мысль о кузене придавила Элма к земле, словно каменная плита. Деревья, он бы отдал все что угодно, лишь бы увидеть, как Рэйвин, весь из острых углов и заточенных лезвий, войдет в эту дверь – и сотрет в порошок любого, кто посмеет бросить на него косой взгляд. Все боялись Рэйвина. Даже король – хоть и никогда бы этого не признал.

А Элма... Элма не боялся никто. Разве что его Косы – но не его самого. Он был сгнившим деревом, а Рэйвин хранил его целостность, словно непроходимые, неуязвимые лианы, оплетающие трухлявый ствол.

Первым четкость очертаний обрел король. Следом за ним – комната, озаренная свечами, и тело, лежащее на кровати. Элм втянул воздух, сделал шаг вперед...

Айони вошла в покои. Ее холодный взгляд скользнул по комнате, по целителям, по королю. Отыскав Элма, ее взгляд смягчился – едва заметно. Она вся была как натянутая струна, но ее плечи дрогнули в слабом пожатии. Она пришла. В покои Хаута.

Ради него.

Осколки прогнившего сердца Элма собрались воедино. Он шагнул вперед увереннее, шире. Он был так высок, что, выйдя на середину комнаты, где стояла постель Верховного принца, смог взглянуть сверху вниз даже на своего отца.

Айони встала рядом, и костяшки их пальцев едва заметно соприкоснулись.

Они стояли в изножье постели и глядели на лежавшего там принца – вместе. Губы Хаута были бледно-серыми и так плотно сжатыми, будто кто-то зашил их суровыми нитками. Щеки и шею пересекали длинные уродливые отметины от когтей, похожие на те, что он получил в ночь, когда была украдена Карта Железных Врат Уэйленда Пайна. Только эти были куда хуже – глубже. Разбитые веки налились багровыми синяками. Голову оплетали толстые пропитанные кровью повязки.

Король склонился над кроватью, крепко сжав в кулаках покрывало.

– Что с моей Картой Кошмара? – процедил он сквозь зубы. – Вам удалось достучаться до него с ее помощью?

Филик покачал головой.

– Надо попытаться снова, – сказал Линден. – Где Карта?

– Вот, сир, – почтительно поклонился целитель, указывая на длинный сундук красного дерева у изножья кровати.

Все взгляды обратились к Айони, стоявшей у сундука.

– Достань, – рявкнул король.

Глаза Айони остались холодны. Она подняла тяжелую крышку, и в нос Элму ударил запах кожи и меди. Вместе с запахом его вновь настигла дурнота. Он стиснул зубы и заглянул в сундук, наблюдая, как Айони перекладывает повязки и снадобья в поисках Карты.

Она отложила в сторону пояс – и вот она, Карта Кошмара. Та, в обмен на которую в день Равноденствия ее отец выторговал ей место на возвышении. Карта, связавшая ее с Хаутом.

Айони уставилась на нее. В комнате было жарко, но в ее лице не было ни капли тепла.

– Ты последние мозги растеряла, женщина? – произнес Линден. – Карту Кошмара. Немедленно.

– Она уже достает ее, ублюдок.

Взгляд Линдена метнулся к Элму.

– Ей не место здесь. Ее кузина сотворила это с принцем. В подземелье полно пустых клеток, а она разгуливает по замку, словно блудница, обводя вокруг пальца брата своего жениха...

– Никто не спрашивал твоего мнения, дестриэр. – Коса Элма уже была у него в руках. И он уже выпустил ее магию на волю. – Закрой рот.

Губы Линдена сомкнулись, из горла вырвался низкий хриплый звук.

Айони брезгливо подцепила Карту Кошмара за бархатный край двумя пальцами, словно что-то, что давным-давно сдохло, захлопнула сундук и протянула ее королю. Король вырвал Карту из ее руки. Коснулся трижды.

Тишина была такой, что Элм слышал, как что-то кричит глубоко внутри. Король скрипнул зубами и ударил по Карте еще трижды, а затем швырнул ее на пол. Он потерпел поражение.

Элм резко выдохнул. Где бы ни был Хаут, его отец был либо слишком пьян, либо слишком рассеян, чтобы достучаться до него.

Веки Хаута дрогнули. Когда они приоткрылись, глаза оказались налиты кровью.

Голос короля сорвался, он потянулся к руке сына:

– Сын?

Линден подался вперед. Попытался заговорить, но не смог и бросил на Элма ядовитый взгляд.

– Принц Хаут, – позвал Филик. – Вы нас слышите?

Хаут молчал. На его разбитом лбу вздулась вена, ноздри раздулись. Дыхание стало громким, хриплым, из уголка рта потекла кровавая слюна. Филик стер ее и приложил припарку ко лбу. Хаут дернулся – и затих. Казалось, он вот-вот снова сомкнет эти жуткие красно-зеленые глаза, но он распахнул их, вдруг уставившись на что-то у изголовья.

Айони.

Никто не произнес ни слова. Затем, словно это потребовало от него всех оставшихся сил, Хаут оторвал взгляд от Айони. Глаза его закатились, скрывшись под распухшими веками.

И больше он их не открыл.

* * *

– Ты уже подписал? Мое завещание, где я называю тебя наследником?

Элм и король стояли одни в коридоре перед дверью в покои Хаута. Целители и Линден остались внутри. Айони поспешила удалиться, так быстро, что Элм и крикнуть ей вдогонку не успел.

– Я спросил, подписал ли ты мое завещание, – в голосе короля прибавилось твердости.

Рука Элма скользнула в карман. Он трижды коснулся Косы, освобождая Линдена от ее власти. При этом его костяшки задели вторую Карту в кармане – ту, что он успел стащить с пола у постели Хаута, пока никто не заметил.

– Да. Оно в покоях у Болдвина.

Король тихо выдохнул и расслабил плечи.

– Хорошо. – Руки его дрожали. От вина – но не только от него.

Элм отвел взгляд.

– Твой сын... – выдавил он, чувствуя, как горлу подкатывает горечь. – Все хуже, чем я думал. Он искалечен.

– Мой сын. – Король впился взглядом зеленых затуманенных глаз в лицо Элма. – Даже на смертном одре ты не назовешь его братом?

– Он никогда не был хорош в этой роли.

Король покачал головой. Прижал ладонь к глазу.

– Твоя озлобленность пятнает тебя, Ринэлм. Сотри ее.

– Если что-то и пятнает меня, то лишь благодаря твоему сыну. – Элм развернулся, но голос отца удержал его.

– Ты выбрал жену?

Элм застыл.

– Контракт заключен, – проговорил он, старательно контролируя голос.

– С кем?

– Скоро узнаешь.

– Кто, Ринэлм? – Король смотрел на него, прищурившись, не отводя глаз.

Когда Элм не раскрыл рта, руки короля дернулись. Он сунул руку в карман, чтобы достать Косу, но Элм был быстрее.

– Ты не воспользуешься этой Картой против меня, – произнес он, трижды коснувшись своей Косы. – Ты не сделаешь из меня марионетку так, как это делал он.

Рука короля замерла в кармане. Было приятно видеть, как на его постаревшем лице мелькнули сначала удивление, затем страх.

– Ты думаешь, что ты особенный, что боль, причиненная тебе Хаутом, была только твоей. Но это не так. – Он говорил отрывисто, резко. – То, что случилось с тобой, происходило с принцами нашего рода веками. Чтобы владеть Косой, нужно познать боль. Когда у тебя будет сын, он тоже ее познает.

– Этого никогда не случится. – Элм отвернулся, освобождая отца от власти красной Карты. – Ты получишь мой брачный контракт до последнего пира.

Он слышал, как отец кричал ему вслед, но уже был на середине лестницы – будто на милю впереди. Элм выскочил из замка и направился к конюшням. Конюхов не оказалось на месте, так что он сам нашел своего коня и вскочил верхом без седла, во весь опор помчавшись прочь со двора. Он трижды коснулся Косы – и стража замка опустила мост. И вот он был свободен от Стоуна, и ночной воздух принял его в свои ледяные объятия. Он почти не чувствовал холода. Он мчался – быстро, свободно, с яростью, какой не испытывал никогда.

И вся эта ярость, годами замурованная глубоко внутри, вырвалась наружу. Элм закричал в ночь – и ночь отозвалась эхом. Его крик боевым кличем разнесся над долинами и верхушками деревьев. Он кричал о том мальчишке – маленьком озлобленном зверьке, забившемся в угол и ждавшем спасения. Кричал о своем бессилии – о веревке, которую сам накинул себе на шею, приковав себя к Косе и к Рэйвину. Слезы катились из глаз, и он позволил ветру унести их прочь. Он кричал до хрипоты – пока небо, полное звезд, не закружилось перед глазами.

И что-то внутри оборвалось.

Элм не верил, что Владычице Леса есть дело до мимолетных людских жизней. Но если все же она приглядывала за ними, он был уверен: она начертала его судьбу в спутанных кольцах деревьев. Она просчитала каждую его неудачу, каждый страх – чтобы привести его к этому мгновению. Ему было нужно, чтобы Рэйвин оставил его позади. Нужно было встретиться лицом к лицу с троном, с отцом, с Роуэном в себе – в одиночку.

Его крик перешел в мальчишеский взвизг, и он смеялся, и сыпал проклятиями, и снова кричал в ночь, и чудовища покидали мир. Остались лишь он, ночь и лесная дорога. Она приняла его, укутала в темноту, ведя к увитому плющом дому, окна которого были темны, а запах был знаком ему столь же близко, как собственное имя.

Цветы магнолии. Луговые травы под первым летним дождем. Пьянящий, сладкий, тоскливый аромат. Дом семьи Хоторн.

Дом Айони.

* * *

Через несколько часов, незадолго до рассвета, Элм вернулся в Стоун с руками, заполненными доверху. Ему не нужно было стучать. Теперь у него был ключ. Но он все же постучал.

Айони вышла в ночной рубашке, ее золотистые волосы были спутаны после сна. Она распахнула глаза, увидев его с полными руками и обветренным лицом, но прежде чем она успела открыть рот, Элм сунул ей в руки все, что привез из ее дома, и она опустила взгляд, разглядывая ворох ткани.

– Платья?

– Пойдем со мной на следующий пир, – сказал Элм. Слова сами слетали с его языка. – У меня есть Карта Кошмара. Мы найдем твою Деву. А потом я отвезу тебя куда угодно, – его голос дрогнул. – Прошу. Пойдем со мной на пир.

Она смерила его нечитаемым взглядом.

– Хорошо, – ее ответ прозвучал едва громче шепота.

– Хорошо. – Элм улыбнулся и скользнул взглядом к платьям. – Это твои, из твоего дома. Тебе больше не придется носить ту мерзость, что присылает мой отец. Может быть, так ты снова почувствуешь себя собой. – Он не позволил себе задержаться. Сделал шаг назад, в коридор. – Почувствуешь себя настоящей Айони.

Глава тридцать пятая. Рэйвин

Рэйвин и Джеспир все еще сидели, прижавшись спинами друг к другу, когда на них упала чья-то тень. Глаза Рэйвина распахнулись, затуманенные в тусклом сиянии рассвета.

– В чем дело?

Кошмар смотрел на них сверху вниз, его лицо оставалось непроницаемым.

– Пора.

Три удара меча о ствол осины – и деревья пришли в движение. Рэйвин оттащил Джеспир прочь от перекатывающихся корней, Петир проснулся с криком и дернулся в сторону, когда круг осин, призванный Кошмаром прошлой ночью, распался. Когда деревья разбрелись достаточно далеко по долине, Кошмар трижды коснулся клинком земли, заставляя их замереть.

И их маленький отряд остался лицом к лицу со стеной ольхового леса.

Лес был безмолвен. С верхушек его деревьев не взлетали птицы, и ветерок не касался его ветвей. Его тишина была древней, и он нависал над ними, наблюдая – и ожидая.

Они наскоро позавтракали, запивая скудную пищу водой. Говорить не хотелось – смутная тревога охватила каждого, не давая отвлечься на пустословие. Рэйвин боролся с неприятной дрожью, так и норовившей вновь охватить его руки. Покончив с едой, он поднялся на ноги и встал на опушке ольхового леса.

Остальные потянулись следом.

– Деревья стоят слишком близко, – заметил Петир. – Как мы проберемся через них?

– Разве ты не можешь раздвинуть их мечом? – поинтересовалась Джеспир у Кошмара, бросив на него косой взгляд.

– Не эти деревья. Это лес Владычицы, они повинуются лишь ей.

Он поднял меч и провел бледным пальцем по лезвию, рассекая кожу. Палец окрасился красным, и Кошмар прижал его к коре ближайшей ольхи.

Поднялся ветер – ледяной, пронизывающий, он бросил соль Рэйвину в нос и глаза. Рэйвин сморгнул ее, а потом моргнул еще раз, изумленный: след крови исчез, и теперь на месте алого отпечатка зияла дыра. Не беличья нора и не пустотелый сучок, а глубокая рваная рана на серебристой коре – будто кто-то запустил в нее когти и выдрал кусок.

Дыра смотрела на него. Ждала.

Рэйвин шагнул вперед и заглянул внутрь. Сначала он не увидел ничего – только тьму. Повсюду стоял едкий запах соли, за которым прятался другой – скверный, смрадный душок разложения. И вдруг в темноте ольхового леса вспыхнули серебряные глаза.

Рэйвин отпрянул, налетев на Джеспир.

– Что за... – вырвалось у него. – Что это было?

– Я же сказал, – прошептал Кошмар. – Этот лес принадлежит Владычице. – Он кивнул на дыру в дереве. – Она не впустит нас, пока мы не заплатим.

Кошмар всегда был бледным. Элспет была бледной. Но на ее лице всегда оставалось легкое тепло румянца – на щеках, на губах, на кончике носа. Теперь оно исчезло. Кошмар стал болезненно-серым. Непоколебимый, пятисотлетний...

И страх был написан на его лице.

Рэйвин почувствовал, как волоски у него на загривке становятся дыбом.

– Какова цена?

– Ольховый лес изменчив, капризен, жесток – как само поветрие. С тех пор как я был здесь в последний раз, он успел перемениться тысячу раз. Чтобы пройти его, нам понадобится проводник. – Он повернулся, его желтые глаза остановились на Петире и Джеспир. – Цена – амулет.

Воздух вырвался из легких Рэйвина, больно ударив по ушибленным ребрам. Он сунул руку в карман и вытащил запасной амулет – змеиный клык.

– Отдай это. – Он протянул клык Кошмару. Но Кошмар не удостоил его даже взглядом.

– Нам нужен проводник. – Теперь он говорил только с Джеспир, и его голос стал пугающе мягким. – Ты помнишь, как несколько недель назад потеряла амулет в Черном Лесу? Как туман спутал твой разум? Куда ты тогда бежала?

Лицо Джеспир приобрело землистый оттенок. Ее рука сжалась в кулак, и из-под пальцев выглянула тонкая нить. Рэйвин знал, что она держала: собачий зуб на веревке. Ее амулет.

– Я едва помню, – выдавила она. – Все, что я знаю: в тумане был голос. Словно буря, зовущая меня по имени.

– Это была Владычица Леса, – прошептал Кошмар. – Она звала тебя сюда. Сюда приходят те, кто заблудился в тумане. – Он потянул носом воздух. – Разве ты не чуешь их запах?

Ветер усилился, будто откликаясь на его слова. Соль – и гниль.

– Нет. – Рэйвин сглотнул подкатившую к горлу желчь. – Если Джеспир или Петир отдадут свои амулеты, туман заразит их. Или убьет.

Кошмар медленно кивнул, глядя на него немигающим взглядом.

– Нет, – повторил Рэйвин. – Должен быть другой путь.

– Его нет.

– Но ведь ты уже входил в этот лес!

– Входил.

У Рэйвина в глазах потемнело. Он вспомнил, как стоял у погреба в Стоуне в то утро, когда их путешествие только начиналось. Тогда он не понял, что имел в виду монстр, когда говорил «Нам понадобится хотя бы один запасной», но теперь все стало до ужаса ясно. Рэйвина пробрал озноб – а затем его обдало жаром.

– Ты знал, что так будет.

Молчание Кошмара было достаточным подтверждением.

– Нечего сказать? Ни единого заумного стишка? – Рэйвин толкнул его к деревьям, вцепившись в ворот плаща. – Ты проклятый Король-пастух, чтоб тебя! Придумай другой путь!

Кошмар мог убить его легким движением пальцев. Он оскалился – лишь на миг, – словно желал это сделать.

– Другой путь был. Дестриэр. Он мог быть тем, кто отдаст свой амулет. Но он мертв. Туман не властен ни над тобой, ни надо мной. – Он с невероятной силой оттолкнул Рэйвина, вновь обернувшись к Джеспир и Петиру. – Значит, это должен быть кто-то из них.

– А если мы не согласимся? – Петир взирал на него широко распахнутыми глазами, его лицо словно лишилось красок.

– Тогда мы не сможем вернуть Карту Двух Ольх. Колода не объединится в день Солнцестояния. И юный Эмори Ю наверняка умрет.

Джеспир дернулась, услышав имя брата, и опустила взгляд на свой амулет.

– Я сделаю это, – ее голос дрожал, но взгляд был тверд.

– Нет, – Рэйвин не знал, шепчет он или кричит. – Должен быть другой...

– От того, что ты повторишь это еще сотню раз, – прошипел Кошмар, – это не станет правдой.

Петир повернулся к Джеспир.

– Я... – Он сглотнул, и это далось ему с трудом. – Это должен быть я, принцесса. Ты слишком важна.

– Я не важнее тебя, – напряжение исказило черты лица Джеспир. – Подбросим твою счастливую монетку. Это равновесие. Это справедливо.

Дрожащей рукой Петир достал из кармана монетку и протянул ее Рэйвину, бросив на него многозначительный взгляд.

– Орел.

– Решка, – пробормотала Джеспир.

В широкой ладони Рэйвина монетка казалась совсем маленькой. Он уставился на нее, и его жизнь рушилась вокруг него. Всего лишь кусочек меди.

Но он мог стоить жизни.

– Я готов заплатить любую цену, какую она попросит, – прошептал Кошмар у самого его уха. – Вот что ты сказал мне, когда мы говорили о Карте Двух Ольх.

– Если ты думаешь, что я имел в виду свою сестру...

– Я тоже однажды сказал это. Что заплачу Владычице любую цену за Две Ольхи. И я заплатил. Сначала – в комнате, когда она лишила меня возможности пользоваться Картами, за которые я отдавал частички себя. И еще раз – здесь, на опушке ее леса. Я заплатил. Всем нам придется.

Петир покрепче расставил ноги и зажмурился.

– Давай, друг. Подбрось монетку.

Рэйвин застыл, словно статуя.

– Подбрось ее, Рэйвин, – процедила Джеспир сквозь зубы.

Он не шевельнулся.

– Джес...

– Подбрось. Монету. – Она взглянула ему в глаза. – Ради Эмори.

Горло Рэйвина сжалось. Он взмахнул запястьем, и монета взвилась в воздух, отблескивая серым сиянием, пока крутилась.

Никто не моргал. Никто не дышал. Когда монета упала обратно в ладонь, Рэйвину показалось, что она стала куда тяжелее. Он глянул вниз и сжал пальцы, скрывая ее от остальных.

– Орел.

Петир судорожно выдохнул – как и Кошмар. Но Джеспир не шелохнулась. Она прищурилась, впиваясь взглядом в лицо брата:

– Ты лжешь.

– Я не лгу.

– Лжешь. Я всегда вижу. – Убежденность заострила ее черты. Она зашагала к стене деревьев. – Только в этот раз лучше бы ты этого не делал. Ты не единственный, кто готов на все ради Эмори.

Она сжала свой амулет в кулаке и, прежде чем Рэйвин успел протянуть руку, чтобы остановить ее, сунула его в дыру в ольхе.

Лес отозвался стоном. Ветер взвился вихрем, туман рванулся сквозь ветви. А потом деревья пришли в движение, открывая узкий проход в непроходимой ольховой чаще.

Проход для Джеспир.

Туман был таким густым, что Рэйвин едва различал ее силуэт. Джеспир втянула воздух, и туман скользнул в ее рот – она закашлялась и обернулась к брату:

– Ты со мной, брат?

Что-то внутри Рэйвина оборвалось.

– Я всегда с тобой.

Свет в ее карих глазах угас. Джеспир повернулась к узкой тропе между деревьев и побежала в ольховый лес.

Глава тридцать шестая. Элм

Элм старательно удерживал ладонь между лопаток Фарры Пайн. Это был уже пятый его танец на этом пиру, а Айони до сих пор не почтила большой зал своим присутствием.

Темой сегодняшнего пира стали времена года, и все придворные нарядились в костюмы, посвященные солнцестояниям – летнему и зимнему, – и равноденствиям – осеннему и весеннему. Колонны большого зала были увиты гирляндами из остролиста, и кровавые ягоды рябины пылали под арочными сводами между ними. Свечи плакали воском. Пьяные придворные посрывали со стен украшавшие их колокольчики, и теперь тонкий звон разносился по залу, создавая невероятную мешанину звуков с нестройным пением нетрезвых голосов и мелодией, которую наигрывал королевский оркестр. Это была помпезность, которую Элм мог бы и не перенести, если бы только не ждал появления Айони.

Он стучал в дверь выделенных ей покоев, но Айони там не оказалось. Так что он отправился на ее поиски в большой зал – только чтобы его закружило в бесконечном потоке придворных почестей и танцев.

Когда танец наконец завершился стремительным крещендо, замковый колокол пробил девять. Элм отпустил руку Фарры и, поблагодарив ее за танец легким поклоном, поспешил смешаться с толпой.

Чьи-то руки остановили его, захватив в плен полу его черного дублета. Когда Элм обернулся, перед ним оказались Аликс Лобернум и два его младших брата, с которыми Элм едва ли был знаком. Кто-то из них сунул ему в руки кубок. Осенние листья были вплетены в их кудри, как дань празднику осени.

– Ваше Высочество, – сказал Аликс, и на лице его отчетливо читалось, до какой степени он нетрезв. – Это всегда такое удовольствие – встретить вас.

Проводить время в компании Лобернума – наиболее далекое от удовольствия времяпрепровождение, какое Элм только мог представить.

– Аликс, – пробормотал он в свой кубок. – Наслаждаешься?

– До сестры мне далеко. – Аликс сделал шумный глоток из собственной чаши. – Вы с Иветт составили прекрасную пару во время танцев.

Элм улыбнулся в ответ, но эта улыбка не коснулась его глаз. Он и словом не обмолвился с Иветт Лобернум за все то время, что они танцевали. Он повел плечом, и рука Алекса соскользнула с его спины.

– Она не умолкает с самого нашего приезда, – ляпнул один из скудоумных младшеньких. – Не то чтобы она вообще часто молчала...

Мальчишка умолк на полуслове, словно подавился, и уставился на что-то поверх плеча Элма. Его братья, раскрыв рты, пялились туда же, так что Элм обернулся, любопытствуя, что до такой степени завладело их вниманием.

Там, в высоком арочном проеме, стояла Айони. Окруженная сиянием свечей, облаком шелка и ниспадающими гирляндами, она была словно сама Весна – богиня Равноденствия.

Ее волосы были зачесаны набок. Несколько прядок она заправила за уши, а остальные собрала сзади в свободный узел, скрепленный усыпанной жемчугом шпилькой. Прозрачные невесомые рукава ласкали плавные линии ее рук. А глубокий треугольный вырез платья открывал манящую ложбинку между ее грудей. Корсаж облегал ее, словно перчатка, спускаясь по тонкой талии к бедрам, где расходился ниспадающей лавандово-розовой юбкой.

Айони скользнула взглядом по залу мимо Элма – и тут же вернулась к нему. Уголки ее губ дернулись. Она взялась за подол юбки и присела в глубоком поклоне, демонстрируя еще откровеннее свое сногсшибательное декольте.

Элм провел рукой по затылку, сунул кубок обратно Аликсу и направился прямо к ней.

Она ждала его между колонн. Когда Элм протянул ей руку, Айони приняла ее, и то, что их связывало – эта нить, эта неутихающая боль, – вновь забилось.

– Ты опоздала, – сказал он, теребя в пальцах манжету ее рукава.

– Знаю. Я была в подземелье.

– Зачем? – Элм поднял взгляд, изучая ее лицо.

– Навестить отца. – Она отвела глаза. – Он жив. Обморожен, как и дядя Эрик, но жив. Я спросила, видел ли он меня в Равноденствие с Хаутом, знает ли, где может быть моя Карта Девы. Нет. Но он видел, как мы с Хаутом танцевали в ту ночь. Знал, что я слишком пьяна, чтобы остаться наедине с мужчиной, – и не сделал ничего. – Ее глаза затуманились, она словно смотрела куда-то, куда Элм не мог заглянуть. – Впрочем, чему я удивляюсь? Теперь, когда я знаю, что он сделал с Элспет, я со всей ясностью понимаю, что его страх обидеть Роуэна оказался сильнее, чем желание уберечь собственную дочь.

Элм поднес ее руку к губам.

– Мне жаль, Хоторн, – шепнул он, обдав теплым дыханием ее костяшки.

Ее взгляд прояснился.

– За нами наблюдают.

Так оно и было. Когда Элм оглянулся, половина присутствующих в большом зале натянула на лица привычное заученное выражение «смотрю, но не вижу – слушаю, но не слышу».

Он не стал утруждать себя дежурной улыбкой. Сыт был по горло всей этой помпезностью и наигранностью.

– Пусть смотрят, – сказал он, опуская руку Айони себе на грудь. – Потанцуй со мной, Хоторн.

– Разве ты не должен обхаживать дочерей Бландера?

– Именно этим я и планирую заняться. Одну в особенности, – голос Элма стал тише. – Прошу, потанцуй со мной.

– Хорошо, – согласилась она, но ее взгляд все еще был насторожен.

Ритм музыки был простым. Когда они вошли в линию танцующих, вторая рука Элма скользнула по бедру Айони и легла ей на поясницу, направляя в такт музыке.

– Залезь в мой карман, – шепнул он ей на ухо. – С левой стороны.

Легкий румянец коснулся ее щек. Она скользнула рукой в карман его туники. Вытащив оттуда Карту Кошмара, она тихонько хмыкнула:

– Вор.

– Даже больше, чем ты думаешь.

Они повернули, и ее юбка задела ногу Элма.

– Не хватятся ли ее в покоях Хаута?

– Вполне возможно. Хотя сомневаюсь, что кто-то решится постучать в мою дверь, требуя ее назад. Я наследник. Список тех, кто может меня порицать, заметно сократился.

– Эти желтые глаза... – Айони прижала Карту, которую держала между большим и указательным пальцами, к груди Элма. – Используй ее. Загляни в мою голову. Попробуй отыскать Карту Девы.

Он развернул ее, резко опустив в поддержке.

– Что, прямо здесь?

– А почему нет?

– Чтобы использовать Карту Кошмара, нужна сосредоточенность. А ты, в этом платье...

– Откуда тебе знать, что для этого нужно, если у твоего отца не было Карты Кошмара до самого Равноденствия?

Элм уклончиво улыбнулся – самыми краешками губ, – прокрутил Карту между ловкими пальцами и отточенным жестом умелого фокусника спрятал ее в рукав.

– Разве не существует двух Карт Кошмара?

На миг во взгляде Айони мелькнуло нечто – не тепло, но близко к тому.

– Чем больше времени я провожу с тобой, принц, тем, кажется, меньше тебя знаю.

– Это не то, к чему я стремлюсь, – сказал Элм, закружив ее прочь, чтобы тут же притянуть обратно к своей груди. – Я хочу, чтобы ты знала меня очень хорошо, Айони Хоторн. А это, если быть честным, довольно жуткое чувство. – Он снова опустил ее в поддержке, склонившись над ней и касаясь дыханием нежной кожи ее горла.

Щеки Айони округлились. Элму показалось, что она вот-вот улыбнется по-настоящему, он даже дыхание задержал в ожидании, но она моргнула – и ее лицо вновь стало безучастным, безупречным и непроницаемым, словно камень. Нечитаемое. Недосягаемое.

Элму до смерти надоела эта проклятая Карта Девы.

Музыка в суматохе завершилась, и Элм повел их прочь – за колонны, подальше от толпы. Он огляделся, но Стоун кишел придворными. Даже в садах и на лестницах толпились люди.

Он мог бы увести ее в свои покои или снова в погреб, в укромное место. Но по причине, которую он еще не был готов озвучить, Элм хотел, чтобы их видели вместе – чтобы люди привыкли к наследнику Бландера, склоняющемуся немного слишком близко к лицу Айони Хоторн. Так что он сунул руку в карман, достал Косу и коснулся ее трижды, сосредоточившись на оркестре и на одном коротком слове: «Громче».

Музыка взвилась, инструменты зазвучали с новой страстью.

– Чтобы нас никто не услышал.

Айони прислонилась к колонне. Осенний воздух ворвался из сада, зацепился за ее юбку.

– Будет больно, – спросила она, опустив взгляд на Карту Кошмара, – когда ты войдешь в мой разум?

– Нет. Я бы не принес ее, если бы это было так.

– Тогда давай. – Она закрыла глаза.

Элм трижды коснулся Карты Кошмара – и погрузился в волну ее соли. По пальцам можно было пересчитать все его попытки воспользоваться Картой Рэйвина, но ее магия походила на магию Косы достаточно для того, чтобы он разобрался, как направить ее вовне – в человека.

Ему не составило труда сосредоточиться на Айони.

Он толкнул соль в нее. И когда он заговорил, губы его не шевельнулись:

«Хоторн».

Айони вздрогнула.

– Должна ли я... – Ее губы резко сомкнулись. «Должна ли я думать о Равноденствии?»

«Да».

Айони глубоко вдохнула. Выдохнула. А потом пропала, и Элм видел теперь не ее саму, а ее разум. Ее воспоминания.

Он был Айони, и Айони стояла в тронном зале, глядя на возвышение. Король сидел на троне, а по правую руку от него – высокий, широкоплечий, несокрушенный – стоял Хаут.

– Ты оказал великую услугу своему королевству, Тирн, – сказал король, держа в левой руке пустой кубок, а в правой – Карту Кошмара. – Эта Карта была утеряна много лет. Назови цену – и я уплачу ее.

Чья-то рука стиснула локоть Айони. Она подняла глаза на отца, но его взгляд, полный жадного ожидания, был устремлен на короля. Он подвел ее ближе к возвышению.

– Это моя дочь, Айони. Она любезна... – Тирн вытолкнул ее вперед. – И не замужем.

Хаут напряженно застыл и метнул взгляд на отца. Но король ласкал пальцами Карту Кошмара так, что его ответ был очевиден, и Хаут скривился:

– Не очень-то она красива, не так ли?

Айони окаменела.

– Это поправимо, – пробормотал король. Он поднял глаза и обратился к Тирну так, словно Айони вовсе не существовало: – Я сам составлю контракт.

Воспоминания Айони смазались и понеслись вперед. Свет ударил в глаза, в ушах грянул гром аплодисментов. Она смотрела на большой зал, и все вокруг стояли, аплодируя.

– Сядь, – прошипел Хаут ей в ухо. – Дай им как следует разглядеть свою будущую королеву.

Элм чувствовал, как бешено колотится сердце Айони.

– Мне сказать что-нибудь? – улыбнулась она.

– Нет.

– А я бы хотела.

Зеленые глаза Хаута задержались на ее лице. Он выглядел озадаченным, выражение его лица застряло где-то между влечением и отвращением. Его ладонь легла на ее плечо, и он заставил ее сесть.

– Тебе не нужно вообще ничего говорить.

Разлили вино. Айони пила и приветствовала поздравляющих, подходивших к возвышению. С каждым человеком, с которым она говорила, с каждой ее улыбкой, смехом, хмыканьем – влечение в глазах Хаута таяло.

Было странно смотреть глазами пьяного человека, оставаясь трезвым. Кубок Айони наполнили уже восьмой раз, и в глазах у нее поплыло. Она уставилась в большой зал, покачиваясь на месте, и ее взгляд застыл на фигуре с другой стороны стола.

Элм. Она смотрела на Элма.

Он разговаривал с Джеспир, и его лицо скривилось в удивительно кислом выражении.

– Твой брат носит много черного, – сказала Айони слишком громко. – Для принца.

– Старая привычка Ринэлма, – пробормотал Хаут в свой кубок.

– Для чего ему это?

Хаут взглянул ей в глаза и ухмыльнулся:

– Чтобы скрывать кровь, которую я ему пустил.

Рот Айони приоткрылся. Хаут рассмеялся.

– Деревья, да он в порядке. – Самодовольство в его ухмылке стало глумливым. – Кому как не тебе это знать, ты весь вечер не сводила с него глаз. Сотри это потрясение с лица. – Он сунул вино ей под нос. – Терпеть его не могу.

У Айони помутилось в глазах – и вот она уже в саду, танцует с Хаутом. Его хватка была слишком слабой, а безразличие на лице – отчетливым. Он отпустил ее в повороте, и Айони упала.

– Пьяная дрянь, – бросил Хаут, смеясь, когда она врезалась в окруживших ее мужчин.

Они подняли ее. Слишком много рук жадно потянулись к ее телу – Айони дернулась прочь, но вновь угодила в объятия Хаута. Он что-то сказал ей на ухо, но в памяти Айони это осталось лишь глухим бормотанием. Она попыталась отстраниться, но его хватка усилилась и он поволок ее сквозь толпу.

Все вокруг стало холодным и темным. Перед глазами Айони все плыло и кружилось так быстро, что у Элма скрутило живот. Соль обожгла ее, и она закашлялась – явный признак того, что к ней применили Косу.

– Положи туда, – донесся эхом голос Хаута.

Руки Айони заскребли по стене, по треснувшей поверхности длинного светлого камня, присыпанного пеплом.

«Вернись назад, – прошептал Элм в ее мысли. – Покажи мне еще раз».

Размытый тоннель ее зрения изменился. И снова пальцы, скользящие по пеплу, ладонь, прижатая к бледному треснувшему камню.

Одурманенная выпивкой, Айони была уверена, что это стена. Но пепел был из очага, в этом не было ни тени сомнений. А бледный камень с широкой неровной трещиной...

Элм резко втянул воздух: «Я знаю, где твоя Карта Девы».

Он поднял палец, чтобы коснуться Карты Кошмара, но голос Айони остановил его.

«Погоди, – попросила она в его разуме. – Я хочу показать тебе остальное».

Следующее воспоминание было четким, не замутненным винными парами. Она стояла в покоях Хаута, утренний свет струился в окно.

Она плакала.

– Прошу. Я не чувствую себя собой. Мне нужна Дева.

Хаут не обращал на нее внимания.

Зрение Айони снова мигнуло – и вот она уже во дворе замка Ю. Элспет стояла рядом, как и Элм, и все трое наблюдали, как Рэйвин и Хаут сходятся в поединке перед дестриэрами. Когда Рэйвин наступил на руку Хаута и Верховный принц закричал, Айони улыбнулась. Но это стоило ей немалых усилий.

– Не понимаю, – заговорила она с Хаутом после памятного поединка, – зачем вы так стараетесь запереть мои чувства. Непохоже, что нам суждено проводить много времени вместе. – Она сжала челюсти. – Если я пообещаю использовать Деву, когда мы будем вместе при дворе, вы скажете мне, где она?

– Нет, – огрызнулся Хаут, бледный от пережитой боли.

– Тогда я прошу вас освободить меня от этой помолвки.

Хаут расхохотался лающим смехом.

– И выставить моего отца на посмешище при дворе? Он выпорет нас обоих.

Айони повернулась, чтобы уйти, но задержалась на пороге.

– Так вот чего вы хотите? – усмехнулась она, и голос ее звучал куда ровнее, чем в день Равноденствия. – Королеву без сердца?

В зеленых глазах Хаута не было ничего, кроме злобы. Он трижды коснулся своей Косы и рявкнул:

– Убирайся.

Комната растаяла, сменяясь другой. С темными стенами и ветром, свистевшим в оконных проемах.

Дом семьи Спиндл.

На сапогах Хаута была кровь: он вступил в черную рвоту Элспет, оставшуюся после игры с Чашей. Он расхаживал по комнате, вены на его шее вздулись, по полу катались два пустых кувшина.

– Твоя кузина, – кричал он. – Она ведь заражена, да?

– Нет, – голос Айони был холоден.

Хаут отвесил ей пощечину и сжал ее золотистые волосы в кулаке.

– Скажи мне правду, Айони.

Она осталась неподвижной, невозмутимой.

– Элспет не заражена.

Лицо Хаута налилось кровью.

– Довольно и того, что мои собственные кузены носят эту заразу. А теперь еще и моя будущая жена... Это слишком. – Он за волосы подтащил Айони к оконному проему и распахнул створку. – Твое желание исполнится, моя дорогая, – пропыхтел он, затаскивая ее на подоконник. – Я освобождаю тебя от нашей помолвки.

Айони вцепилась в него, закричала. Но он толкнул ее – одним жестоким толчком, – и она рухнула вниз.

Все тело Элма сжалось, и он рухнул вместе с Айони из окна башни дома Спиндлов. Он услышал, как болезненно треснул ее череп, встретившись с землей. Когда Айони посмотрела на свое тело, она увидела окровавленные острые обломки костей, которые торчали наружу, прорвав одежду. В ушах Элма гремела кровь. Он с трудом нащупал Карту Кошмара – и коснулся ее трижды, освобождаясь от ее магии.

Когда он открыл глаза, Айони смотрела на него. Он коснулся ее щеки, прижал лоб к ее лбу.

– Никто тебе не помог? – в его голосе отчетливо была слышна дрожь.

– Было поздно. Никто не видел, как я упала. И было слишком больно, чтобы кричать, даже чтобы шептать. Я просто лежала там. Ждала смерти. – Она говорила так ровно, будто ей наскучил конец ее собственной жизни. – Я смотрела, как луна ползет по небу. Кровь остановилась, кости хрустнули – и встали на место. Боль в голове утихла, а потом... я ничего не почувствовала. Ни отчаяния, ни страха. Только тогда я по-настоящему поняла, что сделала со мной Дева.

Айони помолчала, погрузившись в воспоминания о той ночи.

– Я ушла из дома семьи Спиндл и заночевала в переулке в городе. Думала сбежать, уйти так далеко в туман, чтобы просто исчезнуть. – Она вздохнула. – Но я не могла уйти без своей Карты. Так что я пошла домой, вымыла кровь из волос и ждала семью. Я не хотела возвращаться в Стоун и встречаться с Хаутом наедине. Но они так и не пришли. – Она убрала со лба Элма прядь мягких каштановых волос. – А вот ты, принц Ринэлм, пришел.

Боль ударила Элма в виски. Он почувствовал, как из ноздри потекло что-то теплое. Айони прищурилась и провела пальцами под его носом – когда она отдернула руку, на пальцах осталась кровь: Элм и не вспомнил, – музыка гремела в ушах, – что все еще использовал Косу.

Айони сунула руку в его карман. Когда ее пальцы коснулись Карты, связь Элма с Косой оборвалась. Боль ушла.

– Иногда, – пробормотала она, вытирая его кровь о подол юбки, – мне кажется, что было бы гораздо лучше, если бы Карт Провидения вовсе не существовало.

Элм судорожно вздохнул.

– Из тебя вышла бы идеальная королева.

Она рассмеялась в ответ. Но не по-настоящему, а холодным, бесчувственным смехом.

– Только не идеальная королева Роуэн.

– Что это значит?

– Элспет, – отозвалась она без всяких экивоков. – Я никогда не смогла бы надеть корону, если ради нее Элспет или любой другой зараженный должны быть убиты. Даже сейчас, когда я ничего не чувствую. Это ведь и была причина, по которой я хотела стать королевой: чтобы иметь настоящую власть. Чтобы менять правила. – Она снова рассмеялась этим презрительным смехом. – Я была дурой.

Элм моргнул. И вдруг ему стало мучительно ясно, что он должен сделать. Он взял Айони за руку, переплетая их пальцы, и повел ее по коридору, прочь от музыки, что лилась между колоннами.

Впервые с того дня, когда он стоял на мосту и смотрел, как Рэйвин уезжает, Элм почувствовал легкость. Будто кто-то пробил дыру в древних стенах Стоуна и впустил дневной свет.

Когда они подошли к высоким укрепленным дверям тронного зала, он кивнул часовым – и двери распахнулись со зловещим гулом.

– Никого не впускать, – велел он часовым, втянув Айони внутрь.

Камины не горели. Зал утопал во тьме. Они остались одни в этом холодном безжалостном месте. Одни: только она, он – и трон.

– Что мы здесь делаем, принц? – голос Айони донесся до ушей Элма.

Он смотрел на кресло. На этого древнего монстра, вырезанного из рябиновых стволов.

– Элм, – напомнил он. – Зови меня Элм.

– Что мы здесь делаем, Элм?

Возвращение. Рождение нового короля. А может – и новой королевы.

– Меняем правила, – ответил он.

* * *

Пепел. Широкая неровная трещина в бледном камне.

Элм и Айони стояли в восточной части тронного зала, глядя в открытую пасть погасшего очага.

– Загляни внутрь, – сказал Элм, и тень ужасных воспоминаний легла ему на плечи. – Там есть бледный камень, который поднимается.

Айони опустилась на корточки. Когда пепел скользнул по ее пальцам, она резко вдохнула. Ее лопатки напряглись, и тронный зал наполнился скрежетом: она отодвинула бледный камень, открыв выдолбленную темную нишу. Там лежали две вещи: набор оружия – цепь, кнут и короткая тупая дубинка – и Карта Девы.

Айони оттолкнула оружие в сторону. Железные звенья цепи зазвенели, и кулаки Элма сжались. Она взяла Карту Девы и спрятала ее в вырезе своего платья, а затем вернула камень на место.

Когда она обернулась, на ее лице не отражалось ничего: ни толики радости от того, что вещь, которую она так долго искала, вновь была у нее в руках.

– Для чего это оружие?

– Для уроков боли.

Ее взгляд метнулся к лицу Элма, затем опустился на его руки, сжатые в кулаки. Она поймала один, поднесла ко рту и прижалась губами к костяшкам.

– Спасибо.

– Не благодари раньше времени, – в его голосе звучала отчетливая хрипотца. – Здесь осталось еще дело, которое нам предстоит завершить.

Элм подвел ее к трону. Скользнув пальцами по рябиновому подлокотнику, он медленно опустился на темное сиденье.

– Готовишься к будущему? – Айони внимательно разглядывала его.

– Больше, чем ты думаешь. – Он подался вперед и сцепил руки в замок. – У меня есть предложение для вас, мисс Хоторн. Наша последняя сделка. Поторгуемся?

– Так официально. – Она оперлась плечом о трон. – И о чем же мы будем торговаться, Элм?

Ему слишком нравилось слышать свое имя из ее губ.

– Об этом чудовищном кресле. И о тебе в нем – вместе со мной. – Брови Айони сошлись на переносице, ее взгляд метался между ним и троном. Элм склонил голову набок. – Ты все еще можешь стать королевой Бландера, Хоторн. Если захочешь.

– О чем ты говоришь? – ее голос был пронзителен, словно игла.

– О брачных контрактах, – сказал Элм. У него пальцы зудели от желания коснуться ее, но пока он держал себя в руках. – О королевском долге, которым мой жестокий отец никогда толком не занимался. Последний контракт, который он сам составил – весьма неудачно, смею заметить, – был подписан в Равноденствие. Карта Кошмара в обмен на брак.

– С Хаутом. Контракт, что приковал меня к Хауту.

Элм тонко улыбнулся.

– К наследнику.

Он понял это сразу, как только прочел: отец не утруждал себя тщательностью формулировок. Почерк короля нелегко было разобрать. И тогда Элм впервые поблагодарил Владычицу за то, что его отец – пьяница. Он забрал ключи у Болдвина, разыскал контракт – и перечитал трижды.

«Скована этим контрактом стать женой наследника трона Бландера» – вот что там было написано, вот под чем подписались Айони и сам король.

И не было ничего, чтобы стереть этот уговор, пока контракт был спрятан в безопасности в замке Ю. Это значило, что Айони Хоторн, буде на то ее желание, все еще могла стать королевой – все еще могла выйти за Роуэна. Только теперь не за жестокого принца.

А за никудышного.

– Королева, – сказал Элм. – Мы найдем твою мать и братьев, освободим дядю и отца, если пожелаешь. Ты сможешь стать той правительницей, которой должна была стать. Которой хотела стать.

– Король никогда не допустит свадьбы. – Лицо Айони оставалось непроницаемым. – Моя семья – предатели. Зараженные.

– Как и его, – огрызнулся Элм. – Мой отец всегда держал зараженных под рукой, пока они служили ему. Рэйвин, Эмори – его собственные племянники, зараженные. – Элм цокнул языком. – Есть много вещей, которые король не хочет предавать огласке. Если он желает их скрыть, он не станет бросать мне вызов.

Айони обошла трон. Элм раздвинул колени, и она встала между ними.

– А если бы я не спасла тебе жизнь? – прошептала она, глядя на него сверху вниз. – Неужели ты столь благороден, что женился бы на мне, чужой, холодной к тебе, только потому, что твой отец пропустил пару слов в брачном контракте?

– Как любезно с твоей стороны, – он скользнул взглядом по ее губам, – считать меня благородным.

– Ты такой и есть.

– А ты далеко не чужая.

– Ты не знаешь настоящую меня.

– Я знаю, – голос Элма смягчился, – что в тебе есть тепло, которое даже Дева не в силах удержать. Никто из тех, кто лишен способности чувствовать, не стал бы так отчаянно бороться, чтобы вернуть свои чувства. Еще я знаю, что ты любишь Элспет – и не вопреки ее заражению. Ты просто любишь ее. – Он провел большим пальцем по нижней губе Айони. – Думаю, что в глубине души, там, где Дева бессильна, ты любишь многое, Айони Хоторн. Даже это несчастное королевство. – Она выдохнула, и Элм наклонился ближе, скользнув носом по линии ее челюсти, чтобы шепнуть ей на ухо: – Я хотел бы узнать настоящую тебя. Когда ты будешь готова.

Айони замерла и молчала. Тишина обрушилась на Элма, поколебав его решимость.

– Я не стану требовать от тебя ничего, – выдавил он из себя. – Когда ты освободишься от Девы и поймешь, что тебе по-прежнему нет до меня дела, нам никогда не придется...

– Ты думаешь, мне нет до тебя дела?

У Элма перехватило дыхание. Он встретил ее взгляд:

– А тебе есть?

Ее лицо оставалось нечитаемым. Но в тот момент Элм был уверен: Айони боролась с чем-то. Может, с холодом Девы. А может быть, – только может быть, – с тем же, с чем боролся он сам.

С надеждой. Хрупкой и тонкой, словно нить.

Айони опустила голову и коснулась его губ своими.

– Я бы хотела попробовать.

Элм почувствовал, как что-то сжалось в его груди.

– Я был бы твоим королем, но всегда твоим слугой. Никогда – твоим хозяином. – Он приподнялся, провел костяшками пальцев по ее подбородку, заставив ее губы разомкнуться. – Подумай об этом, Хоторн.

– Я не хочу думать сейчас, Элм, – выдохнула она в ответ.

Он запустил руку в ее волосы и вынул шпильку – золотистые пряди рассыпались по ее спине. Элм намотал их на кулак, словно повязку.

– Тогда не думай.

Он поцеловал ее – без всякой помпезности, не церемонясь. Айони выдохнула в его губы, и Элм притянул ее к себе на колени, снова поражаясь, как идеально она заполняет его ладони. Ее колени прижались к его бокам, и когда она подалась вперед, вжимая свои мягкие бедра в его твердые напряженные мускулы, она вдавила Элма глубже в трон.

– Ты хорошо смотришься в этом кресле. – Она глянула на него сверху вниз сквозь ресницы, уголок ее губ дрогнул. – Подо мной.

Элм потянул ее за волосы, открывая ее горло. Он провел нижней губой по теплому изгибу шеи, вдохнул ее аромат полной грудью.

– В этом и смысл, – прошептал он, касаясь ее кожи губами.

Айони сильнее прижалась к нему, поерзав у него на коленях, – и Элм почувствовал, как все его тело свело судорогой.

– Айони, – позвал он ее сдавленным шепотом.

– Этого ты хочешь? – Дыхание обоих было тяжелым. – Меня? Здесь?

Элму потребовалось все его самообладание до последней капли, чтобы отстраниться. Его тело умоляло, до боли жаждало оказаться в ней. Но он не мог. Не сейчас, когда та ее часть, которую он хотел больше всего, все еще была заперта. Он покачал головой.

– Когда я лягу с тобой, Айони, я хочу, чтобы ты это чувствовала.

Румянец разлился по ее нежной коже от мучительного выреза ее платья и поднялся вверх по шее, заливая лицо. Но выражение ее лица оставалось пустым.

– Я бы хотел узнать настоящую тебя, – повторил Элм. Он поцеловал ее медленно, сосредоточенно. – Я хотел узнать тебя с того самого дня, как впервые увидел много лет назад, верхом, на лесной дороге, в грязи по самые щиколотки.

Айони отстранилась. То, что она увидела на лице Элма, заставило ее глаза широко распахнуться. Она села ровнее, нашла его руку и переплела их пальцы.

– Пойдем со мной.

Она повела его прочь из тронного зала. Королевский двор все еще пировал в большом зале – пил и танцевал, не ведая, что их новый Верховный принц всего мгновение назад мог бы с радостью осквернить трон.

Айони повела его наверх, к своей комнате. Там она закрыла дверь, задвинула засов и прижала Элма к дереву створки. Она крепко поцеловала его – всего раз – и отстранилась.

– Будет больно, – сказала она. – Когда Дева отпустит меня. Когда все чувства, которые я так долго не испытывала, нахлынут разом. Ты уверен, что хочешь это видеть?

Элм застыл на мгновение, едва дыша. Айони запустила руку за корсаж и достала вновь обретенную Карту Девы.

– Хочешь?

– Пожалуйста, – он смог выдавить из себя лишь это единственное слово.

Не отводя от него взгляда, Айони подняла палец к своей Карте Девы, коснулась ее три раза – и освободила себя от ее магии.

Глава тридцать седьмая. Элспет

В тот миг, когда Петир попытался войти в ольховый лес, деревья преградили ему путь. Казалось, Владычица Леса не собиралась пускать в сердце своего царства тех, кого не коснулось поветрие. Но он все равно попытался.

– Я подожду вас... – крикнул он.

Деревья сомкнулись, разделяя нас, оставляя Петира снаружи, а Рэйвина, Джеспир и нас с Кошмаром – внутри.

Смех Джеспир донесся из тумана откуда-то спереди:

– Сюда!

Кошмару с самого начала было известно: чтобы войти в ольховый лес, кто-то должен заблудиться в тумане. Как это было с его сестрой. Он знал, что будет именно так, – но ничего не сказал.

У меня не было ни когтей, ни острых зубов, зато злости, пылающей во мне, было довольно, чтобы заполнить темную клетку, которую мы делили, неистовым оглушительным воплем. Я кричала, пока меня не охватила дрожь, а после – кричала снова.

«Хватит, Элспет!» – рявкнул Кошмар, бросаясь следом за Джеспир сквозь колючие заросли. Он закрыл лицо руками, и острые шипы, прорезав ткань его плаща, впились в кожу, оставляя кровавые полосы.

Я не чувствовала ни боли, ни жалости к собственному телу из-за этих следов – только кричала все громче.

«Рэйвин готов перевернуть небо и землю, чтобы найти Карту Двух Ольх и спасти Эмори. Если на этом пути он потеряет сестру, это сломает его».

«Тисы не ломаются, – грозно возразил Кошмар. – Они гнутся».

Я выглянула из окна и увидела ольховый лес. Был день, но чаща была такой густой, а туман таким гнетущим, что казалось, будто сейчас – самый темный час ночи.

Лес был живым – и ненасытным. Деревья и корни скользили вперед с ужасающей скоростью, хватая Рэйвина и Кошмара за волосы, кожу, одежду, будто им хотелось попробовать на вкус тех, кто вторгся в их жуткое логово.

Хуже того – ольховый лес заговорил. И не только с разумом Кошмара. По тому, как дернулся Рэйвин, как расширились его серые глаза, я поняла: он тоже слышит деревья.

Их голоса были словно осиный рой.

«Бойся зелени и берегись ветвей. Сберечься от песни леса на рукавах сумей. И если сойдешь с пути – даров и проклятий жди. Сберечься от песни леса на рукавах сумей».

Джеспир впереди ускорилась, переходя на бег. Она продиралась сквозь ветви и колючие заросли, разрывая лозы толщиной с ее предплечье. Ее неестественный смех плыл в густом воздухе: и спокойный, и неистовый разом.

– Слышите? Владычица зовет меня по имени. Зовет меня домой.

Рэйвин споткнулся и согнулся пополам, упираясь ладонями в колени, хватая ртом воздух.

– Не останавливайся! – прошипел Кошмар, рывком вздергивая его за капюшон. – Потеряем ее – потеряемся сами.

Они бежали без передышки, и лес гнал их вперед.

В кустах зашуршало. Кошмар резко обернулся – и шумно выдохнул носом. Похоже, не только деревья жаждали отведать свежей плоти: звери с острыми лопатками и серебристыми глазами тоже следовали за ними по пятам – волки и дикие кошки. А в верхушках деревьев метались хищные птицы, оказываясь то далеко, то слишком близко.

Сокол пронзительно закричал и ринулся вниз, нацелившись острыми, словно бритвы, когтями на Кошмара. Меч сверкнул в воздухе – раздался еще один жуткий крик, и сверху посыпались перья и брызги крови.

Рядом дерево с тонкими ветвями и багряной листвой хлестнуло Рэйвина по лицу. В пронизанном солью воздухе вопили нестройно тысячи голосов.

«С туманом смирись – он не пропадет. Дух волей судьбы на охоту идет. От чащи лесной ты держись в стороне, будь добр, осторожен и знай о цене. Дух волей судьбы на охоту идет».

Рэйвин отшатнулся, вытирая кровь с щеки. Он пригнулся, едва увернувшись от ветви, что целила ему в шею, – но не от следующей. Неровная ветка полоснула его по руке, содрав кожу с костяшек.

«От соли не убежать, – взывал ольховый лес. – Магия повсюду – она вечна. Для Владычицы Леса, хранительницы равновесия, наши жизни подобны порханию хрупкого мотылька – мимолетны».

Голос Джеспир впереди становился все исступленнее:

– Деревья мудры, не так ли, Король-пастух? Это они нашептали тебе речи, что ты вписал в свою драгоценную книгу. Это они предостерегали тебя от магии. Но ты не прислушался к ним.

Зрачки Кошмара расширились – и тут же сузились. Время рассыпалось, его память затянулась вокруг меня петлей – и вот передо мной по ольховому лесу бежала уже не Джеспир.

А Айрис.

– Идем, брат, – смеялась она, и ее голос звучал ужасно и чуждо. По ее рукам тянулись вверх чернильные линии. – Владычица Леса ждет. Новые начала – новые концы! – Она обернулась, и ее желтые глаза были холодны, будто она меня больше не узнавала. – Но знай о цене.

Звериный рык разорвал это воспоминание.

«Слева!» – крикнула я.

Клыки и жаркое прогорклое дыхание. Кошмар выругался, уклоняясь, когда волк бросился на нас, и зарубил зверя мечом. Но второй уже поджидал с другой стороны, так близко, что я видела белые нити слюны между его челюстями. Он прыгнул – и вцепился бы в руку Кошмара, разодрав ее, если бы кинжал с рукоятью из слоновой кости не свистнул в воздухе, вонзаясь зверю прямо в серебристый глаз.

Волк рухнул, а Рэйвин оказался рядом, выдергивая кинжал из туши. Он бросил на Кошмара короткий полный отвращения взгляд и тут же поспешил обратно к тропе, протоптанной неверными шагами Джеспир.

«Никакому исчислению не поддается то, – яростно прошипела я, – сколько извинений ты ему задолжал. Он только что спас твою жизнь. Нашу жизнь».

«Позор, от которого ни один из нас не оправится».

Смех Джеспир отдалялся. Теперь он словно звучал не просто спереди, но и снизу. Спустя миг я поняла почему: всего в десяти шагах лесная земля, устланная палой листвой, обрывалась, а за обрывом простиралась глубокая изрытая канавами долина.

Рэйвин резко затормозил у края, и земля брызнула из-под его сапога. Он застыл на мгновение, вглядываясь в долину, и идущий следом Кошмар врезался ему в спину.

– Проклятый недоумок!

Они оступились, потеряли равновесие – и рухнули вниз.

Зрение Кошмара мигнуло; его конечности переплелись с Рэйвином, пока оба катились по корням и камням в долину.

Они достигли дна, осыпая друг друга проклятиями, и врезались в нечто хрупкое.

Хрупкое – и белое. Кошмар оцепенел. Когда он уперся руками в землю и огляделся, я едва сдержала крик.

Дно долины, укрытое туманом, было усеяно телами.

Какие-то уже превратились в скелеты, выбеленные ветром. Другие только начали разлагаться. Земля, плоть, кости. Трупная вонь пробивалась сквозь соль, проникая в ноздри Кошмара – гниль и разложение. Смерть.

Каждая душа, что заблудилась в тумане, пришла сюда, чтобы умереть. Чтобы сгнить.

Рэйвин стал подниматься на ноги и едва сдержал вскрик, когда под его коленом раскололся череп. Его глаза расширились, и он исторг свой скудный завтрак прямо на землю.

Взгляд Кошмара был затуманен, и я почти не могла различить, что происходит вокруг. Но все же я видела, что ждало нас по ту сторону долины – там грозно возвышался холм. Джеспир карабкалась по нему на четвереньках, словно паук, гортанно крича что-то, что я не могла разобрать – так исказилась ее речь.

«Не потеряй ее», – умоляла я Кошмара.

Он не двигался, а перед его мысленным взором вновь и вновь проносились образы Айрис.

«Кошмар. – Я глубоко вдохнула и произнесла слова, которые он так часто повторял мне, когда я чувствовала себя не в силах двигаться дальше: – Встань. Ты должен встать».

Он горячо выдохнул и поднялся с земли, обернувшись к зловещему холму.

– Взгляни вперед, Ю, – пробормотал он. – Мы почти добрались.

Склон холма был коварно крутым. Кошмар пропустил Рэйвина вперед, хотя по скрежету его зубов я поняла: на его вкус, мы двигались слишком медленно. И все же весь путь наверх он держал руки в напряжении, будто готовился поймать Рэйвина, если тот сорвется.

Но он не сорвался. Мозолистые пальцы находили опору в земле, и Рэйвин тянул себя вверх, шаг за шагом, на этот высокий чудовищный холм. Когда склон ближе к вершине стал более пологим, Рэйвин рухнул в траву. Его руки были изодраны, сплошь покрыты кровью и синяками. Он тяжело дышал. Казалось, все его силы уходили сейчас лишь на то, чтобы лежать и дышать.

«Помоги ему», – попросила я срывающимся голосом.

Кошмар замер, нависая над Рэйвином, словно тень. Медленно опустился на колени.

– Посмотри на меня.

Взгляд Рэйвина казался сразу далеким и близким. Он разбивался о мое окно.

– Правление короля – нелегкая ноша. Тяжелые решения, словно круги на воде, эхом отдаются в веках. Но решения все равно должны быть приняты. – Шепот Кошмара был подобен ветру в кронах деревьев. – Ты силен, Рэйвин Ю. Я знал это с того самого мгновения, как впервые увидел тебя. И ты должен оставаться сильным... – Он обернулся к вершине холма. – Ради того, что ждет впереди.

Вершина холма была скалистой и покрытой туманом. В самом центре возвышались два дерева, чьи корни переплелись, словно змеи. Высокие, с раскидистыми ветвями: одно – бледное, белое, словно кость; другое – черное, будто обугленное.

Я узнала их, словно они были нацарапаны на моей коже. То же изображение красовалось на обложке «Старой Книги Ольх»: два дерева – светлое и темное, – соединенные у корней. Две ольхи.

У их корней, распростершись на земле, лежала Джеспир. Ее глаза были закрыты.

Рэйвин одним мощным рывком поднял себя с земли и бросился к ней. Опустившись рядом, он разорвал ткань на ее рукаве, чтобы увидеть, как длинные пальцы чернильной тьмы тянутся вверх по ее руке – поток магии, обретший нового хозяина.

Заражение.

Рэйвин выругался, судорожно шаря по себе в поисках запасного амулета. Он вложил змеиную голову в ладонь Джеспир, сомкнул ее пальцы вокруг и задержал дыхание в тревожном ожидании.

Она не пошевелилась.

– Дева? – спросил он, и голос его дрожал.

– Не для этого. – Кошмар возник за его спиной. – Ни одна Карта не сможет остановить заражение или исцелить вырождение.

«Пока что», – раздался суровый грохочущий голос сверху.

Холм задрожал, сбивая Рэйвина с ног. Рэйвин рухнул, и ольхи обвили его корнями, схватив за запястья и лодыжки, приковывая к земле.

«Что они с ним делают?!» – закричала я в разум Кошмара.

Он не ответил. Его взгляд был прикован к неподвижной Джеспир.

Деревья склонились над Рэйвином. У них не было ни глаз, ни ртов, ни лиц. Но они заговорили.

«Кто это?» – раздался грохочущий голос темной ольхи.

«Вкуси его кровь», – отозвалась светлая, и ее голос был выше и резче.

Корни сжались вокруг запястий Рэйвина, рассекая кожу. И, когда из порезов закапала кровь, вершина холма содрогнулась.

«Тис», – произнесли деревья в унисон.

«Древо Тиса так хитро, – придвинулась к Рэйвину светлая ольха, – и неведома тень, не ломается – гнется, прячет тайны под сень».

«Загляни поскорее сквозь сплетенье ветвей, – позвал темный ствол, – не страшись и копайся до самых костей. Будь уверен в словах, твой ответ предрешен. Что ты ищешь, скажи: Две Ольхи или трон?»

Кошмар вжимал руки в собственные бока, словно когти.

– Отвечай им, – велел он Рэйвину.

Рэйвин рвано вздохнул, собираясь с мыслями.

– Я ищу Карту Двух Ольх, чтобы объединить Колоду.

«Чтобы развеять туман», – сказала темная.

«Чтобы исцелить зараженных», – вторила светлая.

Рэйвин кивнул.

«Тогда ты должен просить об этом саму Владычицу Леса», – отозвались они в унисон.

Корни ослабили хватку на его запястьях, и по холму прокатился новый гул. Ольхи вздрогнули. Медленно, неохотно, они начали расходиться, волоча за собой корни, и, разойдясь довольно далеко, наконец застыли.

Я уставилась в пространство между ними. Моргнула – раз, другой. Я смотрела не на дальний край вершины холма сквозь деревья – я смотрела в дверной проем. В проход к иному месту, открывшийся между ольхами. На длинный бледный берег.

Рэйвин поднялся на ноги.

– Там находится Карта Двух Ольх?

«Там Владычица Леса будет говорить с тобой».

Рэйвин опустился на колени, потянул за руку Джеспир. Корни ольхи выгнулись над ней, пригвождая ее к земле.

«Она остается с нами. Если она не вскормит нас своим разложением – мы вскормим ее своей магией».

– Вот зачем люди стекаются сюда, – сдавленно проговорил Рэйвин, и в голосе его явственно слышалась дрожь отвращения, – когда Владычица заманивает их в туман? Чтобы кормить вас?

Темная ольха вытянула ветвь.

«Чтобы кормить. И питать. Что мы поглощаем, то возвращаем в туман. То, что вы зовете заражением, мы называем даром. – Ветвь скользнула по лбу Рэйвина. – Я думал, ты, как никто другой, поймешь это».

Рэйвин отшатнулся.

– Моя магия не дар. Это едва ли вообще хоть что-то.

Дерево отпрянуло. И хоть у него не было глаз, я была уверена: оно уставилось прямо на Кошмара.

«Похоже, тебе еще многому предстоит научиться. А теперь иди. Владычица не станет ждать вечно».

Рэйвин взглянул сквозь деревья на бледный берег. Корни больше не держали его, но ноги не двигались.

«Вперед, всегда вперед, – насмешливо произнесла бледная ольха. – Разве не таков твой девиз, Рэйвин Ю?»

Рэйвин нахмурился, посмотрел вниз на сестру, потом на Кошмара – на меня.

– Я никуда не пойду без них.

«Тогда твой путь был напрасен».

Кошмар зашипел. Его мысли окутали меня тьмой.

Пять сотен лет обратились в ничто, и Джеспир обрела облик Айрис, лежащей неподвижно между двумя ольхами.

И я поняла, яснее, чем когда-либо прежде, как он стал чудовищем.

Его жизнь была всего лишь разменной монетой. Он отдавал время, внимание, любовь – за магию. С этой магией он обрел великую власть. Но именно магия забрала его королевство, его семью, его тело, его душу.

Это было равновесие, но это не было справедливо. И теперь он корчился в бесконечной агонии, низведенный к чему-то острому – к зубу, к когтю.

«Я знаю, о чем ты думаешь», – сказала я ему.

«Правда?»

«Ты думаешь о том же, о чем думал веками, не так ли? Что этой боли никогда бы не было, если бы ты ребенком просто играл в лесу с Айрис и никогда не просил бы у Владычицы ее благословения. Ты бы никогда не получил меч. Никогда не окропил бы камень кровью. Возможно, держал бы своих детей так же нежно, как держал свои Карты, – мой голос смягчился. – Потому что если бы было так, Карт бы не было вовсе. И ничего этого не произошло бы».

Он горько рассмеялся.

«И теперь ты знаешь, что все ужасное, что случилось в Бландере, началось задолго до того, как я вручил Бруту Роуэну Косу. Оно началось потому, что пятьсот лет назад мальчик носил корону, имел все изобилие мира – но всегда просил еще».

Ольхи впереди пришли в движение, смещаясь ближе друг к другу. Дверь, ведущая на бледный берег – к Карте Двух Ольх, – начала закрываться.

– Прошу, – голос Рэйвина звучал напряженно, весь он был словно натянутый лук, дрожащий в нетерпеливом ожидании. – Я заговорю с Владычицей, приму любую цену. – Он схватил Джеспир за руку, пытаясь вырвать ее из клетки сплетенных корней. – Но только не мою сестру.

Деревья не вняли ему, проход между ними сжимался все сильнее.

«Вот она – причина, по которой ты оказался здесь второй раз, – сказала я Кошмару с отчаянной настойчивостью. – Может, ты и потерял сестру ради магии, но ты не должен обрекать Рэйвина на ту же участь. Ты – Король-пастух, автор всего, что я когда-либо знала. Ты написал историю Бландера, Аэммори Персиваль Таксус. Теперь перепиши ее».

Ольхи смыкались, бледный берег исчезал, и вместе с ним – наш единственный шанс добраться до Карты Двух Ольх.

Рэйвин рвал корни окровавленными руками, но вытащить Джеспир было не в его силах. Он обернулся к Кошмару и взмолился:

– Помоги мне!

Наше общее зрение рвануло вперед. И хоть я не владела его телом, я готова была поклясться: это я сжала крепче рукоять его меча.

Он провел клинком по ладони, рассекая кожу, и шагнул к двум ольхам. Когда он влепил кровавый отпечаток в бледный ствол, холм не просто содрогнулся – он затрясся. Деревья заговорили хором, их голоса звучали вразнобой и невыносимо фальшиво: «Таксус». Кошмар уставился на них в ответ.

– Есть немало кругов, что тянутся сквозь время, – сказал он, и слова его сочились злобой столь древней, что мой разум будто обдало серой. – Немало зеркальных событий, немало лесов, что ведут нас в то же место. Многое из того, что случилось пятьсот лет назад, повторилось. – Его глаза сузились. – Но не это. Вы не сделаете из него чудовище, как сделали из меня, заставив отдать сестру. Отпустите Джеспир Ю. Или я вырву ваши корни из этой земли.

Ольхи застыли, их скользящие корни и извивающиеся ветви внезапно замерли в жуткой неподвижности. А затем – столь стремительно, что я не успела вскрикнуть, – они схватили Рэйвина и оторвали его от Джеспир. Он закричал, забился, но был безжалостно брошен в проход, на бледный берег. А деревья обратили свои зловещие ветви против Кошмара.

Но его клинок оказался быстрее.

Он ринулся к корням, ожесточенно и метко разрубая их и освобождая Джеспир. Холм дрожал, а проем между ольхами сжался до ширины двери моей спальни в доме Спиндлов.

«Не останавливайся», – умоляла я его.

Он подхватил безвольное тело Джеспир с земли и взвалил на свои плечи. Ветви хлестали их снова и снова, раздирая кожу, цепляясь за ткань. Рэйвин протянул руку, но пространство между ольхами стало до того узким, что он уже не мог выбраться обратно.

– Возьми меня за руку!

Кошмар схватил его за руку, и, когда Рэйвин дернул его вперед, проход между ольхами с грохотом захлопнулся. Холм и деревья исчезли. Остались лишь бледный берег, шум волн.

И давящий запах соли.

Глава тридцать восьмая. Элм

С третьим прикосновением к розовой Карте неземная и недосягаемая Айони Хоторн исчезла. Ее место заняла настоящая Айони.

Веснушки. Первое, что увидел Элм, были ее веснушки. Они густо усыпали переносицу, рассыпаясь по щекам, лбу и подбородку, а последние проявились в лунке купидонова лука ее губ. От нижней губы пролегла вертикальная складка, лучиками разбежались морщинки в уголках рта и глаз.

Улыбчивые морщинки, вспомнил он. Эта Айони умеет улыбаться.

Кожа – живая, далекая от идеальной гладкости, местами раздраженная вокруг носа. Полукружья теней под глазами. Ресницы вновь выцвели наполовину. Вернулась и маленькая щелочка между передними зубами. Волосы больше не падали на лоб с таким неестественным изяществом, как прежде, – были и выбившиеся прядки, и непокорные кудри. Небрежность и несовершенство. Она выглядела такой... человечной. Словно та самая девчонка, которую однажды он увидел, несущейся во весь опор на коне через лес.

Во всех книгах, что Элм прочел, во всех библиотеках, где он бывал, во всех тетрадях, что он исписал, не хватило бы страниц, чтобы измерить – обозначить или описать, – насколько прекрасной она была.

– Вот и ты.

Холод и безразличие стирались из ореховых глаз Айони, уступая место неудержимым ярким краскам земли, огня и леса. Из ее груди вырвался тихий прерывистый звук. Она шагнула к Элму, но не сделала и двух шагов, как колени ее подкосились – и тогда он подхватил ее и прижал к себе, опуская их обоих на пол.

Ее трясло, она зажмурилась, прижимаясь к его груди. Ее рот распахнулся в беззвучном крике – а потом она закричала так громко, что Элм оглох на мгновение. Слезы катились по ее лицу, она судорожно пыталась глотнуть хоть немного воздуха – ее легкие тщетно умоляли о глотке кислорода, – но нескончаемый вопль раз за разом сжимал ей горло, мешая вздохнуть.

Она пережила обручение с Хаутом – животным, которое опоило ее и заперло ее сердце тремя равнодушными ударами по своей Карте Косы. Он подтащил ее к тому окну в доме Спиндлов и сбросил вниз – на верную смерть. Айони лежала там в луже собственной крови, глядя на луну и думая, что видит ночное небо в последний раз.

Элм терзался от мысли, что все это она вынесла в одиночку. Его стойкий противник – Карта Девы – исцелил ее столь искусно, что она была избавлена от необходимости чувствовать хоть что-то из пережитого.

До этого момента.

Элм уткнулся лицом в ее плечо, шепча единственное утешение, которое приходило ему на ум:

– Мне жаль. Мне так жаль.

Ее пальцы вцепились в его тунику. А потом она толкнула его, отстраняя.

Когда Айони взглянула на него, в ее ореховых глазах было так много боли, что Элм готов был умереть. Она отстранилась еще дальше.

– Дай мне минуту.

– Айони...

Она скрутилась в клубок, обхватила руками грудь.

– Иди, принц.

Принц. Как его брат. Элм провел ладонью по глазам.

– Мне жаль, Айони, – сказал он – и ушел.

Его палец скользил по краю Карты Кошмара. Добравшись до покоев Хаута, Элм не стал утруждать себя тем, чтобы постучать в дверь. Было поздно. У постели Верховного принца дежурил лишь один целитель, перебиравший сейчас склянки и пузырьки в углу. Он подпрыгнул от неожиданности, когда Элм вошел. Но другого часового, замершего у изголовья постели, было не так легко напугать.

– Что ты здесь забыл? – неприветливо поинтересовался Линден, смерив Элма хмурым, мрачным взглядом.

На Хаута Элм и не взглянул: не было смысла ломать то, что уже сломано. Но старая знакомая ярость подступала к горлу с каждой секундой, прожитой в воспоминаниях Айони. Он хотел не просто крушить. Он хотел того, что досталось Королю-пастуху: он хотел держать жизнь Хаута Роэна в руках – и признать ее ничтожной.

Элм дернул крышку сундука в изножье кровати и швырнул туда Карту Кошмара.

– Он того не стоит, – сказал он – Линдену или себе, он и сам не знал. – Не стоит больше ни секунды твоего времени.

Он вернулся к двери Айони, сполз по створке и бессильно осел у порога, прислушиваясь к ее рыданиям, которые дерево не могло заглушить.

Он заставил себя прислушаться. Заставил себя прочувствовать.

Его рука скользнула в карман, оглаживая бархатный край Карты в поисках утешения. Элм достал Косу, вертя ее между пальцев. Красная Карта Роуэнов. Его спасительница. Его костыль.

Знал ли он вообще, кто он сам – без нее? Знал ли его отец? Знал ли Хаут?

Из-за двери доносились рыдания Айони.

Элм закрыл глаза и откинул голову на дерево, плечи его затряслись, когда слезы покатились по лицу.

* * *

Дверь распахнулась, и Элм рухнул навзничь, ударившись затылком о пол.

Айони посмотрела на него сверху вниз. Она с неожиданной силой подняла его на ноги и, закрыв дверь, повела к кровати.

Элм лег на бок, отвернувшись к стене, опустошенный. Матрас прогнулся, и две руки обвили его: Айони прижалась всем телом к его спине, словно сливаясь с ним воедино. Элм закрыл глаза, и слезы, которые, казалось, уже иссякли, снова обожгли его.

– Ты ненавидишь меня, Хоторн? – шепнул он.

– Нет, Элм. – Ее объятия стали крепче. – Я вовсе тебя не ненавижу.

Они уснули. Когда Элм проснулся спустя несколько часов, в окно лился бледный дневной свет, а Айони все еще обнимала его. Он запомнил карту ее рук на своей груди: совершенные линии, словно она была пером, а он – пергаментом.

– Ты не спишь? – коснулся его уха ее негромкий голос.

Он повернулся. Утренний свет скользил по ее волосам, по уху, по высоким скулам. Ее глаза припухли от недавних рыданий. Элм провел рукой по ее щеке.

– Айони.

Она притянула его ближе, вжимаясь в него всем телом, и ее губы коснулись ямки на его шее. Долгое время они лишь дышали – так близко друг к другу, что их дыхание сливалось в медленный ровный ритм.

– Когда ты видел меня верхом? – ее голос зазвенел тихим гулом у его кожи. – В грязи по щиколотки?

– Мне было шестнадцать, может, семнадцать, – отозвался Элм, пропуская ее волосы между пальцев длинными нежными движениями. – Мы с Джеспир патрулировали лесную дорогу. Должны были высматривать разбойников, но вместо этого играли в карты. Мимо пронеслась лошадь. Быстрее, чем обычно ездят всадники. Ты нас не заметила. Смеялась – какое-то свистящее хихиканье. – Он помассировал ее затылок. – Мне понравился твой смех. И твои волосы.

Айони долго молчала. Элм уж было подумал, что она снова уснула, но потом услышал:

– Я думала, что ты красивый. Красивый ужасный ублюдок.

Элм почувствовал, как из груди рвется смех – веселый, раскатистый гул.

– Девчонкой я воображала, что ты из сказки, – продолжала она. – Ни один Принц не имел права быть таким красивым, если только он не жил на страницах книги. Но ты не был очаровательным, как сказочный Принц. И ясно давал понять, что никто, кроме семьи Ю, не достоин того, чтобы тратить твое время. – Она потянула его за рукав. – Черная одежда не делала тебя доступнее. Я тогда не знала, что Хаут... причинял тебе боль.

Элм сглотнул.

– Я был груб с тобой? – спросил он, посерьезнев в мгновение.

– Для этого тебе пришлось бы со мной заговорить, – усмехнулась Айони в ответ.

– Я был не слишком-то разговорчив. Но я видел тебя – и ты мне нравилась, – прошептал он, обдавая теплым дыханием ее кожу. – Ты казалась беззаботной. Такой счастливой и свободной, что это было восхитительно. Я завидовал тебе.

– То есть ты завидовал мне – и поэтому я тебе понравилась? – Она приподнялась на локте, заглядывая ему в лицо.

– Я никудышный человек, Айони. – Элм крепче прижал ее к себе. – Учусь на ходу.

Опять повисла пауза.

– В Рыночный день, когда Хаут отправил тех бедолаг в туман, ты восстал против него. Бросил вызов прямо при всех. И я увидела ту же ярость, то же презрение к нему, которые сама только начинала познавать, – ее голос стал тише, словно она признавалась в самом сокровенном. – Я завидовала тебе. – Она сглотнула. – Я стольким еще с тобой не поделилась: о том, что Хаут сделал, обо всех чувствах, что у меня украл... Я так ужасно зла.

– Так будь зла, Айони. – Элм прижался губами к ее лбу. – Тебе это к лицу.

Она издала тихий одобрительный звук, и ее слова, обращенные к нему, отражали ее суть:

– Я говорю ужасные злые вещи, когда мои чувства задевают, и долго таю обиду. А разбойники... Я ни капли не жалею о том, что сделала с ними. Ничуточки. Это было страшно и ужасно, и я бы не раздумывая сделала это снова, лишь бы уберечь тебя от боли. – Она судорожно вдохнула. – Я думаю о том, как легко было бы совершать ужасные поступки, если бы я верила, что на то есть веская причина.

– Я тоже, – отозвался он.

– Мне нравилось думать, что однажды я могу стать королевой. Мне нравилось, как Дева приглушала все: как исчезали сожаления, тревога и страх. Это очень походило на власть. – Она приподняла подбородок так, что их губы почти соприкоснулись. – Может, такой я нравилась тебе больше.

– Мне нравится, что теперь я могу читать по твоему лицу. И что ты сама решила показать мне его. Ты можешь раскрыть мне свои страшные истины, Айони, – я никуда не уйду.

Элм сел – проснувшийся, голодный и – впервые на собственной памяти – счастливый тем, что день еще у истока.

– Ты все еще любишь ездить верхом?

* * *

Они быстро оделись. В этот раз Элм позаботился, чтобы у Айони были и обувь, и плащ, будь он неладен.

Защитившись амулетами от тумана, они отыскали в конюшне коня Элма, подобрали Айони гнедую палфри^[16]. Помогая Айони забраться в седло, Элм поймал себя на том, что опять размышляет, вмешивается ли Владычица Леса в людские жизни? Может, она пожалела его в тот день, когда он вместе с дестриэрами скакал к дому Хоторнов. Может, она разглядела в нем гнильцу и даровала ему, разрушенному принцу, этот миг с Айони, чтобы рассеять окутавший его мрак.

Они оставили за спиной двор и подъемный мост. Волосы Айони развевались на ветру, словно тысячи манящих лент, и Элм выдохнул. Каждый раз он чувствовал, как очищается, покидая Стоун.

Осень угасала. Иней не торопился таять, а скоро он не будет таять вовсе. Они держались главной дороги с четверть мили, пока Элм вдруг не повернул коня на запад, вниз по склону холма, да так резко, что Айони пришлось дернуть поводья. Когда они достигли низины, Элм повел ее по тропе, знакомой настолько, что, казалось, он мог пройти по ней и с завязанными глазами. А потом он пустил коня в галоп через море зеленой травы.

Они мчались по открытому полю, и туман змеями вился за ними следом.

Айони пришпорила лошадь, настигла его – и вот они уже шли шея к шее. Широко распахнутые глаза Айони сияли, золотистые волосы взлохматило ветром. Стоило Элму подумать, что они скачут безрассудно быстро, – она запрокинула голову – без тени нарочитости и помпезности – и рассмеялась.

Смех прокатился по всему ее телу и ударил Элма в самое сердце, руша последнюю его стену, ломая последние колючки. Лицо Айони было открытым: ни намека на холод или сдержанность. Ее глаза смеялись, веснушчатый нос морщился, и когда она улыбалась, Элм видел щелочку между ее передними зубами. Элм не спускал с нее глаз, запоминая ее и молясь лишь о том, чтобы успеть добраться до своего альбома прежде, чем линии этой улыбки поблекнут в памяти.

Он сомневался, что это когда-либо произойдет.

Она, должно быть, почувствовала его взгляд, потому что, обернувшись в седле, поймала его взгляд своим – и в ее глазах сияло лукавое ожидание.

Элм протянул руку, ухватил ее поводья. Целоваться верхом было почти невозможно, но он наклонился, коснулся губами ее губ и поцеловал все равно.

Айони натянула поводья. Когда лошади остановились, Элм спешился, потянулся к ее талии, и она соскользнула из седла прямо в его объятия, прижимая свои губы к его губам.

– Спасибо тебе за это, Элм, – прошептала она в поцелуй. – За все.

Он никогда не привыкнет к тому, как ощущается его имя, произнесенное ее голосом. Пьяняще, сладко, тоскливо.

Они добрались до рощицы и растянулись в траве, неуклюже возясь с одеждой друг друга. Воздух был пропитан солью. Амулет Элма был крепко повязан на его запястье, а Айони носила свой на починенной цепочке на шее.

Они катались по траве, не разнимая сплетенных рук. Элм прижал Айони к земле и просунул колено между ее ног, мягко разводя их, нашептывая ей в губы слова обожания: что-то вроде «теплая», и «божественная», и «я, будь я проклят, не могу дышать, когда ты смотришь на меня, Айони».

Рука Айони скользнула под его рубаху, тонкие пальцы пробежались вверх по спине, нащупывая рельеф сухих мышц позвоночника и плеч – тех самых мест, куда в детстве приходились удары. Освободив его от туники, она огладила взглядом его обнаженную грудь, изучая ее, запутала пальцы в вихре его медно-рыжих волос.

– Ты прекрасен, – шепнула она, и в ее приглушенном голосе звучало благоговение.

– Нет. Это слово только для тебя, – ответил Элм, откинувшись назад и усадив ее к себе на колени, как тогда – на троне. Только теперь над ними не нависала тень рябины. Теперь были свежий воздух, туман и воркование горлиц. Легкий прозрачный ветерок набегал волнами. Он окутывал Элма прохладой, щекотал его лицо растрепанными волосами Айони. Все вокруг было ласковым, мягким.

Хрупким.

Элм нащупал узелок шнуровки ее корсажа. Никакого ножа, никаких рывков ткани – он не спешил: его пальцы двигались медленно, развязывая тесемки одну за другой.

Айони не торопила его. Она была слишком занята, запечатляя его лицо в своей памяти: она водила по нему пальцами, изучая и измеряя. Когда корсаж упал и потянул за собой платье, оставляя ее обнаженной до пояса, она все еще разглядывала его лицо своими ореховыми глазами.

– То, как ты смотришь на меня, – сказал он, обхватив ее подбородок, – пугает.

– Почему? – Ее рука скользнула вниз по его шее, груди, по линии живота. – Тебя раньше никто не любил, Элм?

– Не так. – Ближе. Он нуждался в том, чтобы она была еще ближе. – Ничего подобного не было никогда.

Элм лег на спину, подстелив свой плащ, потянул Айони на себя – и она оседлала его. Свет струился по ее золотистым волосам. Элм упивался ее теплом, ее идеальной тяжестью на его теле и тем сладким чувством, когда она освободила его от брюк.

Ее глаза широко распахнулись. Она опустила руку, измеряя его вновь.

– Элм, – в ее голосе звучали вопрос – и восторг.

Он втянул воздух сквозь зубы и прижал пальцы к ее губам.

– Осторожнее со словами. Твой порочный рот может заставить меня сорваться слишком быстро. – Он притянул ее к себе, увлекая в медленный поцелуй. – Я хочу, чтобы это длилось, Айони.

Она оперлась ладонями о его грудь, и когда они начали, это было мучительно медленно. Элм не сводил глаз с ее лица, выискивая малейшие признаки боли, готовый остановиться в ту же секунду. Но Айони мягко опускалась на него, покачивая бедрами в поисках своего утешения – которое становилось утешением и для него. Дюйм за дюймом она опускалась ниже. И все воспоминания о прежних удовольствиях, что когда-либо испытывал Элм, разлетались на осколки, уступая место этому. Ей.

Он держал ее бедра. Когда он приподнялся навстречу, Айони затаила дыхание, и он застыл.

– Это... Ты...

– Ты не причинишь мне боли. Между нами не будет боли.

Она провела большим пальцем по его нижней губе. Элм прикусил нежную подушечку, и она улыбнулась.

– Если только мы не будем в настроении для этого, – в ее голосе пряталась лукавая улыбка.

– У нас еще будет время для всяких непристойностей, мисс Хоторн. А пока просто... – его голос стих, – просто смотри на меня.

Когда Элм начал двигаться внутри ее, мыслей в его голове не осталось. Он не мог думать, не мог сосредоточиться. Волосы Айони разметались по плечам, лицо раскраснелось, ореховые глаза изучали его, и от уязвимости, сквозившей во всем ее облике, у него сжималось сердце.

Они не смогли удерживать взятый медленный темп: между ними было слишком много жажды и все это было для них слишком ново. Элм поглаживал большим пальцем ее лоно, его пальцы впивались в ее бедра и ягодицы, когда он двигался вместе с ней, разрываясь между желанием смаковать каждое мгновение и неутолимой нуждой большего. Он приподнялся, схватив ее за шею сзади.

– Что ты чувствуешь, Айони?

– Все, – выдохнула она в ответ, и ее вздох был легким, словно ветерок, что возникает от взмаха крыльев.

Элм толкнулся сильнее, скользя губами по ее подбородку, по горлу.

– Я твой. Даже если ты не станешь королевой – я твой.

Веки Айони дрогнули, ее движения ускорились. Элм обхватил ладонями ее грудь, встречая губами бешеный стук ее сердца. Она откинулась на их одежду, притягивая его на себя, обвив ногами его талию. Ее дыхание стало чаще, тяжелее, а потом и вовсе сбилось, когда она вся напряглась вокруг него.

Элм взглянул вниз сквозь туман. Айони нахмурила брови, вглядываясь в его лицо. Она приоткрыла рот, выпуская на волю резкий вскрик...

Он чувствовал, как она сжимается на нем, и сам последовал за ней: каждый его мускул застыл в напряжении, сжимаясь пружиной, – чтобы в следующее мгновение распрямиться. Он уронил голову на ее грудь, оскалился, не удержав рвущихся с языка ругательств... И увидел звезды.

Айони обняла его. Когда их дыхание успокоилось, они обменялись ленивыми поцелуями, наслаждаясь друг другом, и этот миг с ней был таким душераздирающе прекрасным, что Элм рассказал ей все.

О своем детстве, о смерти матери, об ужасах, что последовали за этим. О ненависти к Хауту и к собственному отцу. О желании умереть, что терзало его, пока Ю не дали ему приют. Он рассказал ей о том, как стал дестриэром. О заражении Эмори и его медленном вырождении. О Картах Провидения и о том, как король собирался пролить кровь Эмори, чтобы объединить Колоду.

Об Элспет. Ее магии. О голосе Короля-пастуха, что жил в ее разуме.

О Карте Двух Ольх и о том, как Рэйвин и Джеспир отправились на ее поиски. А еще о том, что Элм – новый наследник – сделает все возможное, чтобы защитить их, когда они возвратятся.

Пока он говорил, Айони молчала, крепче прижимая его к себе. Когда он закончил, она положила ладонь ему на грудь – туда, где неровно стучало сердце.

– Так вот на что ты тратишь все свое время.

– Я бы солгал, сказав, что не устал от всего этого.

– Думать, что ты сможешь собрать всю Колоду, включая Карту, потерянную пятьсот лет назад, прямо под носом у короля – это самая самонадеянная... самая «элмовская» мысль, которую я когда-либо слышала.

Он усмехнулся, накручивая прядь ее волос на палец.

– Я ведь был не единственным зачинщиком.

– А как же моя мать и братья? Девочки Спиндлов? Я думала, ты знаешь, куда они отправились. Но когда я спросила, используя Чашу...

– Важно было, чтобы я этого не знал. Тогда даже Чаша не смогла бы заставить меня выдать их.

Ее глаза расширились.

– Ты вывел их?

Коса всегда была рядом. Элм нащупал ее в кармане плаща и завертел между пальцами так быстро, что края расплылись.

– Джеспир предупредила твою мать и братьев, а я заставил бежать Спиндлов. Я пытался и тебя вывести. Понятия не имел, что ты находилась в доме Хоторнов. Не знал, что сделал Хаут.

– Зачем? – спросила Айони, и по ее щекам скользнули две слезинки.

Элм сел, обхватил ее лицо ладонями и заговорил:

– Потому что я в это не верю, Айони. Ни во что из этого. Пятьсот лет законов Роуэнов – для меня они ничего не значат. Лучше бы мы все отказались от своих амулетов и позволили Владычице поглотить нас, чем жить в месте, где людей карают за магию, которая им неподвластна. Я скорее соглашусь, чтобы Стоун сгорел, чем увижу, как женщину и ее детей убивают за то, что они скрывали зараженную племянницу. – Он смахнул ее слезы. – Однажды твоя семья будет в безопасности. Я собираюсь поменять правила. Я собираюсь стать худшим королем Роуэном за пять сотен лет. – Его губы дрогнули в улыбке. – Может, я даже буду наслаждаться этим.

Слезы Айони высохли. Она смотрела на него так же, как тогда, когда назвала его прекрасным, – а потом прижалась к нему, обвив руками его шею.

– Тогда позволь мне насладиться этим с тобой, – прошептала она в его губы.

Совершенно забытая Коса с тихим шелестом упала на землю.

* * *

Они решили объявить о брачном контракте в тот же вечер – вонзить кол в сердце всей этой нарочитости и помпезности, положить конец празднествам на день раньше.

Когда они вернулись в Стоун, давно перевалило за полдень. Где-то в глубине замка звонил колокол.

– Что это? – Айони подняла взгляд на высокие мрачные башни.

Элм передал поводья конюху и взял ее за руку.

– Не знаю.

Болдвина не оказалось рядом, чтобы спросить у него. Как и Филика. В груди у Элма натянулась струна. Он подумал, что, может быть, Рэйвин вернулся раньше.

Переплетя пальцы с Айони, Элм поднялся по лестнице к коридору королевского этажа и шагнул в свои покои. Из угла поднялась тень – и это был вовсе не Рэйвин.

Это был Хаут.

Глава тридцать девятая. Элспет

Берег Владычицы Леса был очень похож на тот, что я видела в разуме Кошмара: бездушное бесконечное пространство. Только этот пляж был бледным. Небо, катившиеся волны, мелкий песок – все было тусклым, мертвенно-серым.

Рэйвин сидел на песке, сжимая Джеспир в объятиях. Он не мог достучаться до нее ни своей Картой Кошмара, ни голосом. Как бы он ни тряс ее, как бы ни звал по имени – она не пробуждалась.

Я не знаю, сколько мы просидели на том берегу, ожидая, когда явится Владычица Леса. Кошмар грыз ноготь, краем глаза наблюдая за братом и сестрой Ю.

– Сколько нам ждать? – голос Рэйвина, разбивший окутавшую нас тишину, был хриплым.

– Время Владычицы течет иначе.

На усталом лице Рэйвина алели десятки порезов от ветвей и шипов. Когда он прижал мозолистый палец к шее сестры, с его губ сорвался болезненный звук.

– Ее пульс слабеет. Лихорадка убивает ее.

«Сделай что-нибудь, – взмолилась я, заточенная в темноте. – Не дай ему потерять надежду».

– Твой род пропитан магией, – ответил Кошмар резче, чем следовало. – Она выживет.

Рэйвин зажмурился и промолчал. Кошмар раздраженно вздохнул:

– Ты проделал весь этот путь не для того, чтобы поддаться отчаянию.

Рэйвин не ответил. Но другой голос ответил вместо него.

Он донесся со стороны моря – глубокий и неизмеримый. Он наполнил мою темную обитель, отозвался и близко, и далеко.

– Король Бландера, – провозгласил он, – явился, чтобы поторговаться вновь.

Вода расступилась, и из нее на берег ступило существо с когтями, заостренными ушами и серебряными глазами. И какая-то неуловимая частица меня, живущая в глубине чернильной тьмы, что текла по моим венам, поняла, кто стоит перед нами.

Владычица Леса.

– Добро пожаловать обратно, Король-пастух. Добро пожаловать, Рэйвин и Джеспир Ю. – Ее неземные глаза взглянули в мое окно. Она улыбнулась. – Добро пожаловать, Элспет Спиндл.

Глава сороковая. Элм

Полыхнул красный отблеск.

– Не двигайся, – раздался голос Хаута. – Даже не говори.

Соль обожгла чувства Элма. Его разум застыл, сковав мышцы, и Элм замер: одна рука в кармане, другая в руке Айони.

Перед ними стоял Хаут – высокий, грозный и безупречный. Все, что уродовало его: шрамы, синяки, следы от когтей, – все исчезло, его кожа была идеальна, без единого изъяна. Он был одет в золотую тунику и темно-алый дублет, у пояса поблескивала пара кинжалов. Его широкая грудь вздымалась, когда он встал напротив Элма, и тот смог отметить, что брат теперь выглядит моложе – оттого, что глубокие морщины на его лбу разгладились.

Хаут опустил взгляд, зеленые глаза скользнули по сцепленным рукам Элма и Айони.

– Я не удивлен, – отметил он праздным тоном. – Ты всегда был самоуверенным щенком.

В последний раз, когда Элм видел брата, Хаут лежал в луже собственной слюны. Не существовало ни припарки, ни лекарства, ни даже магии – ничего, что могло бы исцелить его, да еще и настолько идеально.

Кроме одной вещи.

Хаут уселся на сундук с одеждой Элма.

– Вижу, ты думаешь, Ринэлм. Пытаешься все сложить воедино в своем маленьком хитром разуме. – Его взгляд метнулся к Айони. – Она рассказала тебе о той ночи в доме семьи Спиндл? О том, что я с ней сделал?

Горло Элма сдавило от гнева. Он попытался открыть рот, но его челюсти были сжаты.

– Как же ты отличаешься, моя дорогая, – протянул Хаут, скользнув взглядом по телу Айони, – от той окровавленной оболочки, что лежала под окном в доме Спиндлов. Когда я открыл глаза две ночи назад и увидел тебя – целую, невредимую, – я осознал. Даже когда не понимал больше ничего, я знал. – Он цедил слова сквозь зубы. – Карта Девы исцелила тебя, Айони.

Рука Айони в ладони Элма была холодной и влажной от пота.

– Когда отец коснулся Карты Кошмара и вошел в мой разум, я пытался сказать ему, но этот дурак был слишком пьян, слишком рассеян. Он меня не услышал. – На лице Хаута мелькнула тень удовлетворения. – Зато позже, ночью, услышал Линден.

Дверь за его спиной распахнулась, и в проеме появился Линден. Теперь его кожа была чистой, нетронутой, без единого шрама.

– Забери у него Косу, – сказал Хаут, кивая на Элма.

Грубые руки нырнули в карманы Элма. Линден взглянул на него со злобной усмешкой, вытащил Косу и, для пущей убедительности, всадил кулак ему в живот. Воздух покинул его легкие, накатила тошнота, но он даже не смог согнуться: поводок Косы, державший его на месте, был натянут слишком туго.

Старая паника, которую Элм когда-то замуровал за стенами, вернулась. Она рвалась из груди, поднималась по горлу, заполняла рот, умоляя его закричать. Он снова был мальчиком на привязи у Косы брата. Мальчиком, замершим в ожидании боли.

Хаут протянул руку, и Линден вложил в нее Косу Элма.

– Когда прошлой ночью ты вернул Карту Кошмара, Линден воспользовался ею. Он нашел меня и сложил воедино то, что отец не сумел.

– «Дева», – сказал Линден, сверля Элма и Айони мрачным взглядом. – Вот что я слышал в своем разуме. Снова и снова. «Карта Девы», и потом – «Айони».

Он встал прямо перед Элмом и оглядел его с головы до ног, не скрывая ухмылки.

– Хаут уже давно сказал мне, где мисс Хоторн – по его указанию, разумеется, – спрятала свою Карту. Но когда я пришел в тронный зал, под камнем очага ее не оказалось. Я подумал: может, она ее забрала. И отправился обыскать ее комнату. Дверь была заперта. – Он потянулся к поясу. – Зато твоя, принц Ринэлм, не была.

Раздался звон железа. Линден вытащил связку ключей – связку ключей Элма – и помахал ей перед его лицом.

– Тебе бы стоило серьезнее относиться к своим обязанностям, принц. Мне потребовалось меньше пяти минут, чтобы отпереть ее дверь и найти Деву. Я коснулся ее трижды, и затем... – он провел рукой по некогда рассеченной коже, – мои шрамы исчезли. Я исцелился.

Элм должен был что-то сделать, иначе они с Айони никогда не выберутся из этой комнаты. Но он не мог. Он не мог даже пошевелиться.

– Не такой уж ты сильный без Рэйвина, а, брат? – Хаут с ухмылкой шагнул вперед и схватил Элма за горло. – Где они – Рэйвин и Джеспир? Скажи мне.

Новая волна соли ударила Элма. Челюсть ныла. Когда он раскрыл рот, из него хлынул яд: Коса брата выдрала из него правду.

– Ушли за Картой Двух Ольх.

– Куда?

– Я не знаю.

Хаут вырвал связку ключей из руки Линдена и ударил ими Элма по лицу.

– Когда они вернутся?

– Я не знаю.

Хаут ударил вновь. Айони издала сдавленный звук.

– Что случилось, Ринэлм? – И вновь Хаут нанес удар. – Не умничаешь?

Рот Элма наполнился кровью. Он сплюнул, запятнав сапоги Хаута красным.

– Может, ты и исцелен, но твои дни сочтены, брат. Я знаю, кого ты разбудил, когда разбил голову Элспет Спиндл о стену. – Он вгляделся в зеленые, как у всех Роуэнов, глаза брата. – И никакая Карта Девы не спасет тебя, когда он вернется.

Страх промелькнул на этом безупречном жестоком лице. Пальцы Хаута крепче сжали связку ключей, и Элм втянул воздух, ожидая нового удара.

Но его не последовало.

Хаут сунул руку в карман.

– Линден, – позвал он, не отрывая взгляда от Элма. – Верни Айони ее Карту Девы.

Линден нахмурился, но подчинился. Когда он коснулся Девы, освобождая Хаута от ее магии, Элм вновь увидел на лице брата знакомую жестокость. Линден вложил розовую Карту в ладонь Айони.

– Коснись ее, – приказал Хаут.

Коса не позволяла Элму повернуться – он мог видеть Айони только краем глаза. Он услышал мягкий звук, с каким ее палец ударил по Карте Девы. Тук, тук, тук.

– Так-то лучше. – Хаут отступил от Элма, двигаясь с угрожающей медлительностью, пока не оказался напротив Айони. И вытащил кинжал из-за пояса.

У Элма внутри все сжалось.

– Что ты делаешь? – сдавленно спросил он.

– Провожу эксперимент, – отозвался Хаут.

Он даже не дал Айони возможности заговорить, лишь склонил голову в насмешливом поклоне и произнес:

– Давай-ка попробуем еще разок, нареченная.

Он поднял кинжал и вонзил его в грудь Айони по самую рукоять.

Воздух покинул ее с долгим рваным выдохом. Рука Айони в ладони Элма обмякла, а потом она выпала из его поля зрения, из его объятий.

Мир в его глазах подернулся тьмой, и из груди на волю вырвался страшный крик. Линден ударил его по лицу, но он не перестал кричать. Перед глазами взрывались звезды, каждый мускул горел в борьбе с хваткой красной Карты.

В конце концов именно грубая рука Хаута повернула голову Элма.

– Посмотрим, как розовая Карта справится со смертельным ударом.

Крови было слишком много. Красной, как ягоды рябины, как Коса. Красной на платье Айони, на ее коже и волосах, красной по всему полу его спальни.

Она пережила падение из окна дома Спиндлов. Тогда Дева сохранила ей жизнь. Она сможет пережить и это. Должна пережить.

Но эта кровь... это была кровь сердца. Темная. Полная. Та самая, что Элм видел на охоте, когда убеждался, что олень умирает быстро и без мучений.

Свет в ореховых глазах угасал. Губы Айони приоткрылись, по щекам катились слезы, на лице отразился страх. И Элм понял: вот, как это было, когда Хаут столкнул ее вниз. Когда она была уверена, что умрет. Только на этот раз Айони смотрела не на равнодушную луну, ожидая, когда великая тишина заберет ее. Она смотрела на него.

Ее руки были белыми как снег, обескровленными. Они поднялись к кинжалу в груди, скользнули над рукоятью. Мертвенно-серые губы, шевелились, но слова так и не прозвучали.

– Позволь ей сказать! – крикнул Элм, умоляя.

Смех Хаута пронесся по комнате.

– Вот уж вряд ли.

Айони не отрывала взгляда от Элма, не сводила с него своих ореховых глаз. Она вытащила кинжал из груди, выронила его на пол. Закрыла глаза.

И перестала двигаться.

* * *

Двадцать секунд.

Сорок.

Минута.

Хаут равнодушно хмыкнул и опустил взгляд на Деву в руке Айони.

– Похоже, у розовой Карты все же есть пределы.

Прошло две минуты, а Айони все не шевелилась. Элм кричал так громко, что брат вздрогнул. Хаут швырнул Элма на пол, пнул ногой – и снова вздрогнул. Из его ноздри скатилась капля крови. Он вытащил из кармана Косу и коснулся ее.

– Лежи, – бросил он Элму. – Иначе пожалеешь.

Когда соль наконец оставила Элма, он даже не расслышал, о чем переговаривались Хаут и Линден. Ему было плевать. Он полз сквозь кровь, тратя последние силы только на то, чтобы сохранить тончайшую нить надежды, чтобы она не оборвалась.

Он обхватил голову Айони ладонями. Она была такой бледной, румянец оставил ее щеки.

– Хоторн?..

Не дождавшись отклика, он прижался лбом к ее лбу.

– Прошу тебя, Айони.

Когда она осталась неподвижной, Элм зажмурился, стиснул зубы, но все же не смог удержать слез, что горячими каплями обожгли его щеки.

И вдруг его уха коснулся тихий, словно взмах крыльев, шепот:

– Элм.

Он вскинул голову.

Айони пошевелилась. Сначала дрогнули пальцы. Потом рука легла на рану в груди. А потом ее грудь поднялась в глубоком, отчаянном вдохе, веки дрогнули и открылись – и Элм снова увидел ее глаза.

Ореховые – теплые и живые.

Он обнял ее, прижал к своей груди, из которой вырвалось глухое рыдание, и с горьким удивлением подумал, кто же из них был сейчас ближе к смерти: она или он.

Хаут и Линден нависли над ними тучами, полными яда.

– Невероятно, – пробормотал Линден. – Клинок в сердце – и все равно Дева хранит ее жизнь.

Голос Хаута был медленным, исполненным благоговения – и жадным:

– Неуязвимость.

Тьма в Элме сгустилась. Не имело значения, что он был безоружен и лишен своей Косы. Он все равно поднял глаза на брата и, не колеблясь и мига, сказал:

– Я убью тебя за это.

Дверь с грохотом распахнулась.

На пороге стоял Филик Уиллоу – с книгами и своими собаками. Широко распахнув глаза, он оглядывал открывшуюся ему картину: Хаут и Линден, возвышающиеся над Элмом и Айони, кровь на полу. Он отыскал взглядом лицо Элма, отметив и наливающиеся синяки, и слезы в глазах.

– Простите, принц, – сказал он. – Мне следовало стучать громче.

Элм готов был целовать землю. Он кивнул на Айони в своих руках.

– Забери ее, – сказал он, и голос его сорвался. – Помоги ей.

Когда Филик вошел в комнату, Хаут выпрямился.

– Ты здесь не нужен, целитель.

Собаки зарычали, но Филик остановил их твердой рукой.

– Принц Хаут. Вы... вас не было в ваших покоях. Мы звонили в колокол.

– Я слышал. – Хаут перекатывал Карту Косы между пальцев. – Но, как видишь, никто не украл меня из постели. Я в полном порядке. Можешь идти.

Филик не двинулся с места. Его глаза были прикованы к Айони.

– Она потеряла много крови.

– Я в курсе.

В коридоре послышались неровные шаги. Кто-то тяжелый бежал – и вот в комнату ворвался король, оттолкнув Филика, ступая к Хауту прямо по крови Айони.

– Мальчик мой. Ты жив, – и голос его, когда он заключил старшего сына в свои объятия, звучал надломленно.

Элм опустил взгляд на грудь Айони: она все еще прижимала ладонь к ране.

– Дай-ка мне взглянуть, – прошептал он.

Она медлила, так сильно прижимая пальцы к груди, что на коже оставались следы-полумесяцы от ногтей, но все же убрала руку. Рана стягивалась, став уже вполовину меньше лезвия, что ее нанесло. Дева, которую Айони все еще сжимала в другой руке, исцеляла ее.

Элм поднял глаза к потолку и всем своим существом возблагодарил Короля-пастуха за его ужасную, чудесную Карту Девы.

– Я думала, что проскользнула за завесу. – Айони коснулась его рукава. – Я ехала верхом по лесу, по щиколотки в грязи... – легкая улыбка тронула ее бескровные губы. – С тобой.

– Когда-нибудь. – Элм спрятал лицо в ее шее. – Но сначала я хочу сто лет провести с тобой.

Над их головами волнами прокатывался голос короля.

– Как?.. – спросил он, и его голос дрогнул, когда он прижал мозолистую ладонь к щеке Хаута.

Голос самого Хаута был ровным. Он похлопал отца по плечу.

– Говорят, ты устраивал пиршества. Устрой сегодняшнее в мою честь – и я расскажу тебе все.

Глава сорок первая. Рэйвин

Последний обмен – там, где времени нет. Там, где скорбь, льется кровь и нарушен обет. Меч не сможет спасти, и все маски падут. Возвратишься ты с Картой...

Но останешься тут.

Рэйвин услышал треск костей. Владычица Леса повела острыми плечами, хлестнула хвостом воздух, вонзила когти в песок. Ее уши были длинными и заостренными, а когда она улыбнулась, из-за губ выглянули мелкие, похожие на клыки зубы.

Она не была ни человеком, ни зверем, а чем-то средним – словно чудовище, изображенное на Карте Кошмара. Только ее глаза, что сейчас сверлили Рэйвина немигающим пронзительным взглядом, были серебристыми. Она нацелила острые когти на свой собственный живот и вонзила их в себя. Серебряная кровь потекла по ее шерсти, закапала на песок, и море жадно ее слизнуло.

Рэйвин застыл, в ужасе уставившись на нее широко распахнутыми глазами.

Владычица тяжело вздохнула – и кровотечение прекратилось. Она копалась в собственном животе, словно вся эта кровь что-то сместила в глубине ее тела. Когда она наконец вытащила руку, словно облитую серебром, в ее когтях было что-то зажато. Маленькое, прямоугольное, с изумрудно-зеленой каймой.

Двенадцатая Карта Провидения. Две Ольхи.

Когти Владычицы разжались.

– Она хочет, чтобы ты воспользовался ею, – сказал Кошмар за спиной Рэйвина.

Рэйвин уложил бессознательную Джеспир на песок и с трудом поднялся на ноги.

– Что случится, если я коснусь ее? – с опаской поинтересовался он.

– Встреча разумов.

– Как с Картой Кошмара?

– Не могу сказать. Я никогда не пользовался Картой Двух Ольх.

– А если я буду использовать ее слишком долго?

– Ты потеряешь всякое чувство времени, – голос Кошмара стал тише на этих словах.

Рэйвин встретился взглядом с Владычицей, с ее серебристым немигающим взглядом лишенных зрачков глаз. Он вздрогнул и потянулся, хватаясь за бархатный край Карты Двух Ольх. Но когда он попытался вытащить ее из хватки Владычицы, ее когти сомкнулись на его ладони, словно тиски. Рэйвин вскрикнул и, вновь встретив этот жуткий серебряный взгляд, осознал: она не предлагала взять ее – лишь использовать.

Им оставалось совершить последний обмен, поторговаться последний раз.

Рэйвин разжал пальцы, отпуская бархатный край.

– Я не стану красть ее.

Владычица убрала когти, оставив на его коже красные борозды. Второй раз он потянулся к Карте Провидения, утерянной пять сотен лет тому назад, одним лишь дрожащим пальцем, застыв за мгновение до прикосновения. Он закрыл глаза, вдохнул соленый воздух – и коснулся Карты Двух Ольх.

Один раз.

Два.

– Взвешивай каждое слово, – предупредил Кошмар. – Каждое может стать последним.

Три.

Ветер сорвался с просоленной полосы прибоя, ударил Рэйвину в лицо, ослепляя. Владычица вновь заговорила своим глубоким громовым голосом:

– Я наблюдала за тобой в тумане, Рэйвин Ю. Пробовала твою кровь. Срывала твои каменные доспехи. – Она взглянула на Кошмара и вновь перевела взгляд на Рэйвина. – Ты пришел в самое сердце моего леса по грани посоха Короля-пастуха, словно ягненок на заклание.

– Я не ягненок, – огрызнулся Рэйвин, сжав челюсти.

Серебряные глаза скользнули по нему, словно видя его насквозь.

– И все же ты решил умереть, словно агнец, в день Солнцестояния.

Позади них Кошмар резко зашипел.

– Что она имеет в виду?

Когда Рэйвин взглянул в желтые глаза Кошмара, он понял, что каким-то образом смотрит и в глаза Элспет.

– Ты должен понимать, – сказал он, – я никогда не позволю королю пролить ее кровь ради объединения Колоды.

Кошмар долго оставался неподвижным. А потом, так тихо, что его голос можно было принять за шум волн на берегу, произнес:

– Ты пролил бы кровь вместо Элспет? Вместо меня?

Рэйвин расправил плечи и ответил:

– Да, – и в голосе его было столько уверенности, что ее хватило бы на все до единого пять сотен лет Кошмара. Он повернулся к Владычице Леса. – Кровь – цена за объединение Колоды. За рассеивание тумана и исцеление заражения. Твоя цена. И я охотно ее заплачу. Охотно умру. Я умирал понемногу с тех пор, как Эмори заболел. – У него перехватило горло. – Я умирал десятикратно с тех пор, как Элспет исчезла. А теперь твой туман забрал мою сестру. Так не говори мне о цене, Владычица.

Его глаза упали на Две Ольхи в ее когтях.

– Я уйду отсюда с этой Картой. Или не уйду вовсе.

Ее губы приоткрылись, обнажив неровные зубы. Она вдохнула – и звук волн, накатывающих на берег, исчез, словно она вдохнула и его.

Воцарилась тишина.

Владычица глядела на Рэйвина своим немигающим серебряным взглядом, а затем рванулась вперед, поймав его за руку когтем. С невероятной силой она потащила его с берега в ледяное море. Рэйвин успел лишь на миг оглянуться на Кошмара и Джеспир, прежде чем Владычица увлекла его под воду, и соленые волны сомкнулись над его головой.

* * *

Когда Рэйвин открыл глаза, он не был под водой – он даже не был мокрым. Он стоял посреди заснеженного поля. Джеспир и Кошмара рядом не было, только он и Владычица Леса.

Над головой кричали птицы. Это было не карканье воронов и ворон, а пение – сладкие трели жаворонков. Крылья трепетали над лугом, укрытым снегом. Когда Рэйвин поднял взгляд, дыхание у него перехватило.

Это очевидно была зима. Но он никогда не видел такого синего неба, такого яркого света – такого, каким оно было без вечной пелены тумана. От этой красоты у него перехватило дыхание.

– Где мы?

– Восемьсот лет назад, – прозвучал разноголосый ответ Владычицы.

– Зачем?

Она отпустила его руку и зашагала по снегу.

– Для магии время мало что значит. Я хожу сквозь века, как по собственному саду. – Ее серебряные глаза остановились на Рэйвине, когда она оглянулась через плечо. – Человеческая жизнь коротка. Ты не дерево – стойкое и несгибаемое, ты бабочка – хрупкая и мимолетная. Незначительная.

Рэйвин покачал головой. Ягненок, бабочка. В «Старой Книге Ольх» Король-пастух описывал Владычицу Леса как не родича, не врага и не друга. Мог бы сэкономить чернила и назвать ее тем, кем она была на самом деле. Настоящей дрянью.

Хвост Владычицы дернулся, словно она знала, о чем он думает. Она разжала когти. Рядом с Двумя Ольхами на ее ладони появились одиннадцать других Карт Провидения. Они повисли в воздухе перед Рэйвином, медленно поворачиваясь в такт движениям пальца Духа.

– Карты. Туман. Кровь, – сказала она. – Они сплетены друг с другом, их равновесие хрупко, словно шелковая паутина.

– Это делает тебя пауком.

Она улыбнулась.

– Король-пастух был умен, воображение его не знало границ. Ни одна обыкновенная душа не могла бы создать столь разнообразную, замысловатую Колоду. Ни добродетель, ни любовь не были для него выше, чем его жажда этих Карт. – Она щелкнула пальцами, и Карты стремительно вернулись в ее когти. – А ты такой же, Рэйвин Ю?

«Взвешивай каждое слово с ней. Каждое может стать последним».

Рэйвин глубоко вдохнул.

– Я вор. Лжец. Большинство посчитало бы, что добродетели мне недостает.

– А любви?

Сердце Рэйвина сжалось. Он знал, что увидит, стоит только закрыть глаза: лица родителей, склонившихся над книгами у огня в библиотеке; Элма, Джеспир и Эмори, скачущих верхом по лесной дороге; Элспет, сидящую напротив за столом в замке Ю, с розовым румянцем на щеках, улыбающуюся ему из-за края чайной чашки.

– Сколько-то любви во мне есть.

С новым щелчком ее пальцев Колода исчезла, и в ее когтях осталась лишь Карта Двух Ольх.

– Тогда я сделаю тебе предложение. Оставь эту Карту мне – и я спасу тех, кого ты любишь. Твои братья и сестры будут свободны от заражения. Элспет Спиндл освободится от Короля-пастуха – телом и разумом. – Она прочертила когтем по снегу. – И рябиновый принц будет спасен от своей почти неминуемой гибельной участи.

Птицы все еще щебетали, солнце все еще касалось лица Рэйвина. Но внутри его сковал холод, и единственным звуком, что он еще слышал, было неровное биение его сердца.

– От какой участи нужно спасать Элма?

Владычица лишь смотрела на него своими немигающими серебряными глазами.

– Я должен знать, на что соглашаюсь... – попробовал он еще раз.

Молчание было ее единственным ответом.

Привычная уже дрожь в руках Рэйвина усилилась. Когда он заговорил, слова будто застревали у него в горле.

– Тогда у меня нет выбора, кроме как спасти их самому в день Солнцестояния. С Картой Двух Ольх.

Темная шерсть и большие непреклонные глаза не давали различать эмоции на лице Владычицы Леса. Но по мимолетной дрожи ее ушей, по взмаху хвоста Рэйвин понял, что ее не устроил его ответ.

– Ты говорил обо мне однажды, – негромко заговорила она. – Когда шел сквозь Черный Лес за Картой Железных Врат Уэйленда Пайна. Ты вел отряд, но взгляд твой был обращен назад. К Элспет Спиндл.

Рэйвин сжал губы.

– Я помню.

– Ты сказал ей: «Магия колеблется, точно соленая вода во время прилива. Мне кажется, что Владычица сродни луне, управляющей приливом. Она затягивает нас, но также и освобождает. Она не добро и не зло. Она – магия, равновесие. Вечность».

Ветер на лугу усилился. Голос Владычицы стал громче:

– Я хочу, чтобы весь Бландер верил в это. И потому, Рэйвин Ю, мое второе предложение для тебя: трон.

Когда Рэйвин не ответил, голос Владычицы наполнился отголосками рыка.

– Из тебя выйдет великий король. Рассудительный, осторожный. Чуткий к равновесию. Тебе нет нужды возвращаться в Стоун и склонять голову перед своим дядей – больше никаких лжи, воровства и притворства. Найди свою добродетель, живи по своим правилам. – Она кивнула на Карту в своих когтях. – Оставь Карту Двух Ольх мне – и я сделаю тебя королем Бландера вместо Коркиса Роуэна.

– У тебя нет могущества, чтобы это сделать.

Она стояла в нескольких шагах – и вдруг оказалась слишком близко. Серебряные глаза заслонили собой весь мир, а когти вонзились в грудь.

– Ты стоишь здесь, за сотни лет до своего рождения, и говоришь со мной о могуществе? – Запах соли был всюду. – Король-пастух родился с лихорадкой потому, что я так решила. Я одарила его детей магией. Брут Роуэн взошел на трон потому, что я не вмешалась. Королей и чудовищ можно создать, а бабочку – раздавить. Все, что ты знаешь, создано мной. Я и есть Бландер – его поветрие, его деревья, его туман. Я переполнена магией.

– И все же ты торгуешься со лжецом и вором, лишь бы оставаться таковой. – Рэйвин подался вперед, вжимая ее когти глубже в свою грудь. – Ты – вечность. Ты – магия. Но мне не хуже тебя известно, что магия – древнейший парадокс. Чем больше силы она тебе дает, тем слабее ты становишься. Этому меня научил Король-пастух.

В ее горле зарокотал низкий скрежещущий звук. Она отпрянула.

– Значит, ты решительно намерен отвергнуть мою щедрость и забрать Карту Двух Ольх?

– У меня нет притязаний на трон.

– Быть может, стоило бы, – в ее голосе скользнуло напряжение.

Рэйвин стиснул зубы.

– Время дорого, Владычица. Назови свою цену за Две Ольхи. Я хочу домой.

Она прищурила свои серебряные глаза, темный язык скользнул по кромке зубов.

– Тогда ответь мне на один вопрос. – Она с присвистом втянула воздух. – У черной птицы три головы. Разбойник, дестриэр – и еще одна: по возрасту, по праву рождения. Скажи мне, Рэйвин Ю, после долгой прогулки по моему лесу – ты наконец знаешь свое имя?

Воспоминание вспыхнуло перед Рэйвином: он уже слышал эти слова раньше. Эмори прошептал их однажды в Стоуне.

– Это и есть моя цена, – продолжила Владычица, и улыбка скользнула по ее губам. – Мой обмен – моя плата. Если ответишь правильно – я дарую тебе последнюю Карту Провидения. Если нет – она останется у меня. – Ее когти крепче сжались на Карте. – Твое имя, Рэйвин Ю. Скажи мне твое имя.

Загадка пронеслась через разум Рэйвина, оставляя за собой опаску. Ему казалось, что он сел играть в шахматы с Элмом, что сам факт его попадания сюда означал, что его полностью переиграли.

– Ты предложила мне две вещи, – произнес он медленно. – Я отказался от обеих. За мою сдержанность – и ради сохранения равновесия – я прошу две подсказки.

– Я скажу тебе то же, что сказала Королю-пастуху, когда он приходил сюда давным-давно. – Поднялся ветер, и голос ее зазвучал громче: – Двенадцать взывают друг к другу во тьме, где ночи длиннее, где Дух на коне. Взывают к Колоде и слушают зов: кто нас соберет, тот покончит с грозой. Пусть в жилах чернила, отважен их взгляд. Двенадцать все вместе чуму исцелят. Откроются земли, что стыли во мгле. Начнут новый век...

– Только знай о цене, – закончил Рэйвин.

– В день Солнцестояния, – сказала Владычица, и ее серебряный взгляд был неумолим, – Колода Карт объединится у дерева, носящего имя Короля. И это дерево – не рябина. Это твоя первая подсказка.

Ее слова нестройно звенели в ушах Рэйвина. Он постукивал пальцами по рукояти из слоновой кости у своего пояса.

– А вторая?

– Этого я не скажу. – Она улыбнулась во все зубы. – Я покажу.

Мир качнулся. А когда выровнялся – они все еще стояли на лугу, и вокруг лежал снег. Только теперь они оказались в тени тисовых деревьев, а на краю луга стояла комната с камнем и единственным темным окном.

Рэйвин резко обернулся, высматривая среди деревьев башни замка Ю. Но их не было. Перед ним возвышался другой замок: тот, руины которого он видел так часто.

– Как далеко мы в прошлом?

– Пять сотен лет. Нас здесь не увидят и не услышат. – Владычица Леса указала угловатым когтем на замок. – Зайдем внутрь?

В замке кипела жизнь. Музыканты подтягивали струны инструментов. Слуги носились по коридорам и лестницам с серебряными подносами, уставленными яствами, а между ними юрко сновали дети с темными волосами, утаскивая кусочки сладкого хлеба и пряных фруктов. Омела и падуб украшали каждую дверь. Красные, зеленые и желтые бархатные шнуры были натянуты между железными рогами люстр.

Солнцестояние, понял Рэйвин.

Большой зал разделяли пять длинных столов, за которыми на скамьях веселились и пировали придворные. В конце зала не было возвышения, но стоял трон. Деревянный, созданный из толстых переплетенных ветвей.

На нем сидел человек.

Он не был увлечен весельем вокруг. Он ни с кем не говорил, склонившись над книгой, раскрытой у него на коленях – над «Старой Книгой Ольх».

Его медную кожу бороздили морщины, лицо было костлявым, со сжатыми губами и длинным крючковатым носом. Когда он поднял взгляд, Рэйвин уловил отблеск его глаз.

Желтых.

– Это... – начал Рэйвин.

– Король-пастух, собственной персоной, – прошептал Дух.

На его голове покоилась корона, запутавшаяся в темных волнистых волосах: позолоченный венец из узловатых переплетенных ветвей и зелени.

Рэйвин видел эту корону раньше. Она ждала в комнате с камнем на краю луга – через пятьсот лет, в будущем.

Он не сводил глаз с Короля-пастуха. Это было похоже на сон: увидеть лицо того, кого раньше знал лишь по голосу. По вкрадчивым шепоткам, по скрежету рычания и шипению – по тому, что отличало чудовище. Но вот это... это, без всяких сомнений, был человек.

В его лице было что-то странно знакомое. Но прежде чем Рэйвин успел уловить, что именно, воздух наполнился дымом.

Темный, удушающий – дым валил из каждого дверного проема. Придворные повскакивали с мест, большой зал утонул в крике, люди топтали друг друга в панике, стремясь наружу. Стражники прыгали со стен, выводя обезумевших мужчин, женщин и детей из замка.

«Старая Книга Ольх» упала с коленей Короля-пастуха. Он поднялся на ноги, но рука в перчатке вернула его назад.

Из-за трона вышел мужчина. У него было широкое тело и резко очерченное лицо, глубокие морщины пересекали лоб. В другой руке он держал две Карты Провидения: Черную Лошадь и Косу. Его верхняя губа была перепачкана кровью, сочившейся из левой ноздри. Но Рэйвин смотрел только в его глаза: зеленые – как у его дяди. Как у Хаута. Как у Элма.

Брут Роуэн.

Он сунул Карты в карман, наклонился над троном и прошептал своему королю слова, которых Рэйвин не смог расслышать. А потом потянулся к поясу, вытащил кинжал и вонзил его под ребра Короля-пастуха.

Из дыма вышли люди в черных плащах, их рассеянные взгляды были устремлены на Брута Роуэна.

– Найдите его дочь, – приказал он. – Не дайте ей исцелить его. А потом приведите мне остальных детей.

Король-пастух дернулся. Его затылок врезался в челюсть Брута, и зал наполнился громкими отвратительными криками.

Рэйвин закашлялся от дыма, протер глаза. Когда он открыл их снова, Король-пастух и Брут Роуэн уже исчезли.

– Пойдем, – сказала Владычица Леса, беря его руку своими когтями. – Все почти закончилось.

Она вывела его наружу. Настала ночь, небо почернело, и дым застлал серп луны. Оранжевые языки пламени лизали башни замка, последние придворные с криками разбегались в ночь.

Когда Владычица повела Рэйвина через луг, он напрягся всем телом: он знал, куда они идут. Он ходил по этой тропе тысячу раз. По тропе, на другом конце которой была комната Короля-пастуха.

И его могила.

– Не знаю, выдержу ли я это.

Ее хвост рассек воздух, наполненный дымом.

– Хочешь остановиться?

Мимо них по снегу торопливо промелькнули фигуры: Король-пастух и четверо мальчишек следом. На руках он нес Тилли, и по тому, как безвольно болтались ее голова, руки и ноги, по распахнутым невидящим глазам, Рэйвин понял – она мертва.

Их следы на снегу были окрашены кровью.

– Они все умрут, не так ли? – сглотнув, спросил Рэйвин, пытаясь усмирить дрожь в руках.

В голосе Владычицы не было слышно ни любви, ни ненависти, ни жалости, когда она промолвила: «Да».

Король-пастух и его дети добрались до комнаты с камнем, исчезнув в провале окна, и Владычица подтолкнула Рэйвина следом:

– Иди внутрь.

В комнате было темно, но отблески пламени, объявшего замок, пробивались сквозь окно, высвечивая мужской силуэт, в ожидании притаившийся в углу.

Брут Роуэн.

На нем был плащ – золотой, расшитый рябиновыми ветвями. Одним быстрым яростным ударом он выбил меч из руки Короля-пастуха и отшвырнул его прочь.

– Теперь деревья тебе не помогут, – рыкнул он.

Король-пастух опустил Тилли на землю и встал между Брутом и детьми.

– Я не знал, что Владычица заберет Айрис. Я не желал ей смерти.

– Я тебе не верю. Ты лжец, старый друг. Магия сделала из тебя бездушное ничтожество, исказила тебя до неузнаваемости. – Он направил клинок в грудь Короля-пастуха. – Ты больше недостоин править.

– Значит, ты займешь мой трон? Убьешь моих детей?

Брут стиснул зубы.

– Мне будет больно, – процедил он, упрямо наклонив голову. – Мне было больно потерять твою дружбу. Мне было больно потерять Айрис. Но что ты сам говорил мне когда-то? – Он стиснул пальцы на рукояти меча. – Повелевать Косой – все равно что повелевать болью. Что в сравнении с этим – повелевать королевством?

В комнату ввалились люди. Одиннадцать – и каждый держал Черную Лошадь.

– Скажи мне, где найти Карту Двух Ольх, – сказал Брут, и теперь, когда за его спиной были люди, его голос звучал увереннее и громче. – Я сделаю то, чего ты не смог, и развею этот гнусный туман.

Король-пастух прижал руку к ране, которую оставил ему кинжал Брута, и, когда он отнял ее, то увидел, что ладонь запятнана кровью. Он пошатнулся, и смешок сорвался с его губ.

– Нет.

Брут подкрался к нему, словно охотник, преследующий дичь, и, стоило Королю-пастуху ответить отказом, Брут схватил его за горло, швырнул на камень.

И вонзил свой меч в его грудь.

Дети закричали, но Король-пастух не издал ни звука, лишь выдохнул – длинно, шипяще. Он рухнул с камня на землю, и корона соскользнула с его головы. Он протянул окровавленную руку к своим детям.

– Я найду вас по ту сторону завесы, – прошептал он и обратил свой взор – желтый, злой, беспредельный – к Бруту. – Ведь даже мертвым я не умру. Я – пастырь тени. Призрак ужаса. Демон в грезах. Кошмар в ночи.

Он лежал на земле у подножия камня, истекая кровью. И больше не шевелился.

Брут смотрел на него сверху вниз, скаля зубы, и слезы катились по его щекам. Но когда он утер их, в его взгляде был лед. Он трижды коснулся своей Косы.

– Убейте их, – сказал он людям за своей спиной.

Рэйвин бросился на него – и прошел сквозь.

– Подожди, – прогремел голос Духа. – Смотри.

Когда воздух наполнился криками, Брут бросился из комнаты вон. Горящий замок предстал перед ним оранжево-черным кошмаром.

На лугу, в окружении огня и дыма, стоял мальчик.

Он был похож на отца: темные волосы, высокий, угловатый. Выдающийся нос, так похожий на клюв. Единственное, что их отличало, были глаза: не желтые – серые.

– Предатель, – прорычал он и выхватил из-за пояса меч. – Я убью тебя за то, что ты сделал.

– Нет, – сказал Брут, держа красную Карту между ними. – Ты пойдешь ко мне, Беннет. И, как твой отец, почувствуешь мой клинок в своих потрохах.

Мальчик побледнел. Но не двинулся с места.

– Подойди, – повторил Брут, и голос его стал громче.

Беннет склонил голову набок. Его взгляд упал на Косу.

– Нет.

Брут взревел и бросился вперед. Они схлестнулись. Всего тремя ударами куда более крупный мужчина выбил меч из руки мальчишки и занес клинок для последнего удара. Беннет шагнул вплотную и вырвал Карту Косы из руки Брута, а затем, словно это и впрямь были просто бумага и бархат – и ничего более, чем бумага и бархат, – он взял неодолимую красную Карту, улыбнулся Бруту – и разорвал Косу пополам.

Глаза Брута расширились. Он отшатнулся, вновь вскинул меч, но прежде, чем клинок достал Беннета, мальчик сунул руку в карман, вытащил Карту Зеркала – и исчез.

Мир сместился.

Рэйвин и Владычица Леса оказались на грязной улице города. Они наблюдали за тем, как Беннет, накинув капюшон на лицо, выпрашивает еду. Наблюдали за ним, примкнувшим к разбойничьей шайке и шагающим по лесной дороге, чтобы ограбить караван. Наблюдали, как дестриэры рыскали по улицам, а с каждого столба на них – и на всех жителей Бландера – смотрели грубые портреты Беннета.

Беннет, теперь уже мужчина средних лет, обнимал женщину с волнистыми черными волосами и карими глазами. Они стояли под высокими переплетенными деревьями и произносили брачные клятвы.

Видение закончилось там же, где и началось – на лугу.

Тисовые деревья, окружавшие комнату с камнем Короля-пастуха, возвышались до самого неба. Они да комната, которую они стерегли – вот и все, что уцелело в пожаре.

Беннет, теперь уже сгорбленный старостью, пробирался через руины. Он забрался в комнату – и пролил кровь на камень.

Расщелина в камне разверзлась, и он бросил в нее свои Карты: Кошмар и Зеркало.

– Будь осторожен, отец, – прошептал он. – Будь мудр. Будь добр.

А потом он исчез.

Рэйвин и Владычица Леса вновь остались одни на лугу, и снег искрился у них под ногами.

Впервые с того момента, как Король-пастух овладел телом Элспет, руки Рэйвина не дрожали. Он стоял неподвижно, и пять сотен лет проносились сквозь него.

– Этот мальчик... – пробормотал он. – Беннет. Коса. Он уничтожил ее?

– Было создано четыре Карты Косы, – ответила Владычица. – И все же никто не видел, чтобы Роуэны использовали больше трех.

– Но Карты Провидения вечны. Их магия не угасает. Они не подвержены времени, и их невозможно уничтожить. Так говорил Король-пастух.

– И он, как и ты, без сомнения, лжец. – Ветер шептал в ветвях. – Твое время вышло, Рэйвин Ю, – сказала Владычица. – Я хочу услышать твой ответ. Скажи мне, как твое имя?

Его горло сжалось. Глаза обежали луг и верхушки деревьев – тех самых, на ветвях которых он, Джеспир и Эмори раскачивались в детстве.

Так же, как Тилли, ожидавшая своего отца.

Дыхание вырывалось изо рта Рэйвина, распускаясь в морозном воздухе белыми цветами. Он слишком часто стремился вперед – всегда вперед – и не позволял себе оглянуться назад. Но теперь он увидел прошлое. Расписанное для него. Расстеленное у его ног.

Ветви, вырезанные на короне Короля-пастуха, рукоять его меча. Клинок, рассекающий воздух, перемещающий лес. Имя, произнесенное шепотом у корявого ствола тиса.

Старое имя. Для старого сплетенного дерева.

Лицо Короля-пастуха. Серые глаза его сына, Беннета.

Коса не подействовала на Беннета. Так же как она не действовала на Рэйвина.

«У меня нет ничего общего с тобой».

«Есть. Больше, чем тебе кажется».

Рэйвин встретился с серебряным взглядом Владычицы Леса. И когда он наконец произнес эти слова, он знал – каждой частицей себя знал, – что это правда:

– Таксус^[17]. Мое имя – Таксус.

Глава сорок вторая. Элм

Из всех людей, присутствовавших в большом зале, самым приятным глазу оказалось чудовище.

Хаут восседал на своем законном месте в золотом дублете, отороченном мехом белой лисицы. Он перебирал пальцами амулет из конского волоса, повязанный на запястье, и не улыбался – но его смех раздавался в ответ на комплименты придворных. Он не упоминал о Карте Девы, которую забрал у Айони, не связывал свое внезапное исцеление ни с чем, кроме самого себя. Но не было ни малейших сомнений, что он использовал Карту: его лицо было слишком безупречным, черты – слишком ровными.

В пятый раз он поднял кубок, фальшиво славя силу и здоровье Роуэнов, и осушил его.

И все это время он крепко держал Элма на поводке своей Косы. Элм, скорчившийся на углу возвышения, никого не интересовал: теперь, когда Хаут вернулся, второй принц вновь стал для придворных Бландера пустым местом, а свежие синяки на его лице были еще одной причиной избегать его взглядом.

Хаут сидел рядом с королем, чьи глаза покраснели, Айони заняла привычное место по другую руку от Верховного принца. Линден стоял рядом, заложив руки за спину, и в чертах его лица читалось мрачное удовлетворение.

Пульс Элма колотился в его висках. Он не слышал, что именно Хаут шептал королю, но по тому, как широко раскрылись глаза отца, было ясно: тот был захвачен рассказом. Может, это были истории о неведомой прежде силе розовой Карты.

Элм ненадолго задержал на них взгляд: его глаза были прикованы к Айони. Она снова была в одном из тех ужасных серых платьев, и тем, кто заставил ее натянуть на себя этот ужас, теперь был Хаут: он не дал ей времени омыть рану, которую нанес, и только у этого платья ворот был достаточно высоким, чтобы скрыть красные потеки на коже.

Айони сидела неподвижно, ее ореховые глаза были затуманены приказом, отданным Хаутом и его Косой. Сидеть смирно и молчать, скорее всего. Никто не спросил о ней, или о том, почему она так бледна, или почему в ее золотых волосах, собранных в узел у затылка, запеклась кровь. Как и на Элма, на Айони почти никто не смотрел.

Когда очередь придворных, подошедших принести свои лучшие пожелания, поредела, Хаут взял кубок и поднялся.

– Его второе величество, Хаут Роуэн, – гремел голос Болдвина, – Верховный принц, наследник Бландера, дестриэр и Хранитель Законов.

Зал наполнился скрежетом отодвигаемых стульев, и весь двор встал, устремив взгляды на их безупречного принца из рода Роуэн.

Улыбка Хаута не касалась его глаз.

– Как ваш Верховный принц и дестриэр, я исполняю свой долг. И с гордостью могу сказать, что успешно защищаю Бландер от заражения. Я блюду законы и приказы своего отца. – Он положил руку на спинку стула Айони. – Я даже согласился на брак, чтобы мой отец мог добавить в свою коллекцию неуловимую Карту Кошмара. Чтобы он однажды стал тем королем Роуэном, который наконец соберет Колоду и рассеет туман.

Хаут провел пальцем по затылку Айони. Со стороны это выглядело жестом привязанности, но Элм видел истинное его значение.

Угроза.

– Но я был ранен, – продолжил Хаут. – Серьезно. Я познал, сколь полна была моя жизнь, лишь когда едва не лишился ее. – Он повернулся к королю, который зачарованно наблюдал за сыном. – И теперь, когда я исцелен, есть вещи, помимо долга и чести, которые я больше не желаю принимать как должное. – Он положил руку на плечо отца. – Семейные узы – одна из них.

По залу прокатился одобрительный гул.

– Мне приятно слышать, – сказал Хаут, и в низких нотах его голоса пряталось нечто мрачное, – что вы так хорошо приняли моего брата в мое отсутствие. – Его взгляд метнулся к Элму. Под его ноздрей показалась кровь, но он успел стереть ее прежде, чем кто-либо заметил. – Присоединись к нам, Ринэлм. Наполним наши кубки. Выпей с нами.

Соль снова обожгла Элма. Рядом возник Линден, сунув ему кубок и кувшин вина. Элм попытался взглянуть на Айони, но Коса крепко держала его, заставляя шаг за шагом двигаться вперед, выводя на середину возвышения.

Хаут придвинул свой кубок к себе и взглянул на пустой кубок короля.

– Наполни его.

Элм наклонил кувшин, и вино потекло в чашу отца. Рот Хаута скривился в усмешке.

– За семью, – провозгласил он, поднимая кубок.

– За семью, – вторил ему большой зал.

Элм не пил, не в силах сделать ничего, кроме как стоять и дышать. Когда король осушил кубок до дна, ухмылка, кривящая губы Хаута, стала шире. Он отвернулся от зала, обращаясь лишь к Элму и королю.

– К слову о семье, – произнес он так тихо, что слышали только они, – я знаю, что Рэйвин и его отряд скоро вернутся. Вместе с женщиной, что напала на меня. – Он опустил взгляд на короля. – С женщиной, которая должна быть мертва. Или гнить в подземелье.

Король Роуэн выпрямился в кресле, румянец залил его шею.

– У Элспет Спиндл есть древние знания. Она нужна мне, чтобы найти Две Ольхи.

– И верно, древние знания, – пробормотал Хаут в свой кубок. – Ты грубиян и пьяница, отец. Но я никогда не считал тебя дураком.

Румянец поднялся к лицу короля. В его голосе, когда он выдохнул имя сына, звучало рычащее предупреждение.

Но тот не остановился, лишь наклонился вперед и понизил голос еще сильнее:

– Всю свою жизнь ты трясся над Картой Двух Ольх, над тем, чтобы развеять туман, исцелить поветрие. Но на деле именно туман – и поветрие – подпитывают трон. Люди боятся тумана. Боятся целителей и дестриэров, которые приходят к их дверям, чтобы искоренить заражение. Пять сотен лет никто не бросал вызов Роуэнам – из страха. А теперь ты подарил Рэйвину Ю способ все это разрушить. Более того, твой любимый зараженный капитан возвращается не только с Картой Двух Ольх. – Губы Хаута сжались в тонкую линию. – Он возвращается вместе с проклятым Королем-пастухом.

Кашель короля был громким, лающим, надрывным.

– И именно тебе, братец, – процедил Элм сквозь зубы, – придется встретить их, когда они вернутся.

– Вот почему ты здесь, Ринэлм. Ты и Айони Хоторн. Я никогда не хотел ни тебя, ни ее, но вы станете отличными разменными монетами. – Хаут усмехнулся сам себе. – Будем надеяться, огонек вашей зарождающейся страсти не угаснет в подземелье.

Кубок короля с грохотом упал на возвышение. Король захрипел, сжимая толстыми грубыми пальцами собственное горло. Лицо его побагровело, пошло пятнами. Кровь залила глаза. Он схватился за рукав Хаута.

– П-по... моги... – Его мольба была неразборчива, в глотке булькала влага.

– Что случилось? – Элм взглянул на кувшин, что Линден сунул ему в руки, затем на опустевший кубок короля, который он только что наполнял. Его взгляд метнулся к Хауту. – Что ты сделал?

На них оборачивались. Несколько придворных поднялись со своих мест, другие замерли на местах – и внимание всех было приковано к возвышению.

Хаут глубоко вдохнул и на выдохе произнес:

– Не обращайте внимания на короля.

Король Роуэн сложился пополам. Его глаза вылезали из орбит, пузыри слюны вздувались на посиневших губах. Никто не шелохнулся, чтобы помочь ему. Ни слуги, ни дестриэры, ни Болдвин, ни лорды и леди Бландера, которые поспешили в Стоун, чтобы пировать на его празднествах. Их мнение о нем, о наследии рода Роуэн, сделало его тем королем, которым он был. И теперь, когда он задыхался, умирал прямо у них на глазах, они не удостоили его даже взглядом. Все они, принужденные Косой Хаута, отвернулись от него.

Хаут с ледяным безразличием наблюдал за тем, как его отец бьется за каждый вдох, и из его ноздрей алыми ручейками текла кровь.

– Не делай этого! – кричал Элм.

– Это не я, – сказал Хаут, кивая на кувшин в руках Элма, – отравил короля.

Элм опустил взгляд на своего отца – на этого бесчувственного, безжалостного человека – и ощутил ужасающее, мучительное сострадание. Изо рта короля капала кровь, этот огромный медведь в человечьем обличье уходил за завесу.

Но даже с гончими смерти на хвосте медведь все еще имел зубы. Король рванулся вперед, сбив Хаута с ног. Он грубо вцепился пальцами в золотую тунику сына, выдрал его Косу, разрывая их связь, – и швырнул Карту на пол.

Соль отступила от чувств Элма. Он выронил кувшин.

Хаут бился под весом отца, толкаясь и пинаясь, пытаясь вырваться. Коркис Роуэн в последний раз поднял взгляд. Его опухшая рука шарила теперь уже по собственной одежде, пока не вытащила что-то из-под дублета. Что-то красное, как ягода рябины, как отравленное вино. Карта Косы короля.

Он протянул ее Элму.

– Возьми. – Глаза его закатились, и он сделал последний прерывистый вдох, после чего затих. Позолоченная корона из переплетенных ветвей рябины соскользнула с его головы.

Король Бландера был мертв.

Все разом пришли в движение. Зал взорвался криком, поднялся шум. Освободившись от Косы Хаута, половина придворных рванула к выходу, сбивая друг друга с ног, а другая половина проталкивалась вперед, чтобы лучше видеть. Дестриэры выпрыгнули из теней, метнулись к возвышению, захваченные суматохой.

Хаут закричал, перекрывая гвалт, все еще пытаясь выбраться из-под тела отца.

– Арестовать принца Ринэлма! – кричал он. – Он использовал Косу против нас, он отравил короля!

Криков стало лишь больше. Испуганные взгляды обратились на Элма.

Гулкие шаги раздались за его спиной. Дрожащими пальцами Элм трижды коснулся Косы отца и закрыл глаза. Ледяная статуя ждала его в темноте, и он вытолкнул ее наружу волной соли, как когда-то в тронном зале. Лед. Камень. Неподвижность. Тишина.

– Замрите, – сказал он, сосредоточив приказ на каждом, кто был в большом зале: стражах замка, придворных, дестриэрах – на всех. – Замрите.

Когда он открыл глаза, большой зал застыл. Сотни людей замерли там, где настиг их приказ.

В уголке сознания вспыхнула боль – острая, как игла.

Он нашел Линдена, вырвал свою украденную Косу из кармана дестриэра и швырнул его на пол. Айони все еще сидела за столом, застывшая посреди движения, наполовину привстав со стула. Элм бросился к ней, прижался лбом к ее плечу, вдохнул ее запах.

– Пойдем со мной.

Двор был пуст. Застыли даже конюхи, даже часовые на башне. Элм нашел своего коня.

– Сможешь ехать без седла?

Айони кивнула. Она протянула руку к его лицу и коснулась его верхней губы. Когда она отняла руку, ее пальцы пятнала кровь.

Они поскакали в ночь. И с каждым ударом копыт по дороге Коса словно ножом пронзала разум Элма. Зрение расплывалось, руки дрожали на гриве коня.

– Мы уже достаточно далеко, – шепнула Айони. – Отпусти Косу, Элм.

– Дестриэры нас догонят. Нужно увезти тебя дальше.

Но где-то в голове зазвучал пронзительный вой, боль сверлила его так, что он утратил зрение. Он втянул воздух, обмяк и свалился с коня. Камни брызнули в стороны, пролетели совсем рядом с его лицом, пока он лежал на дороге. Конь заржал, и тут же рядом на колени опустилась Айони. Элм потянулся к ее шее, проверил, на месте ли ее амулет.

– Избегай главных дорог, – выдавил он из себя. – Найди остальных. Рэйвина. Джеспир. Короля-пастуха. Если не сможешь – держись тумана. Прячься. – Он все еще стискивал в руке Косу отца. Но другую – ту, что успел забрать у Линдена, – он протянул Айони. – Если хоть кто-то посмотрит на тебя косо – используй ее.

Айони не двинулась с места.

– Ты не пойдешь со мной?

Боль осколками стекла врезалась все глубже в разум Элма с каждым новым вдохом.

– Хауту нужен кто-то для торга, когда вернется Рэйвин. И я не позволю, чтобы это была ты, – его голос стал тверже. – В этот раз я не собираюсь от него убегать. – Он переплел пальцы с пальцами Айони, вкладывая в ее ладонь свою Косу. – Хотел бы я, чтобы у нас была эта сотня лет, Хоторн. Хотел бы я, чтобы ты была королевой.

– Мне все равно, стану ли я королевой. – Она притянула его к себе и прижалась дрожащими губами к его рту. – Ты не Хаут. И не тот мальчишка, которого он мучил. Это было бы ужасно неразумно – умереть лишь для того, чтобы это доказать. Пожалуйста, Элм. Пойдем со мной.

Ее поцелуй был на вкус как слезы. Элм утонул в нем. А потом отстранился.

– Садись на коня и уезжай, Айони.

Когда ее ореховые глаза затуманились, околдованные его Косой, Элму стоило последних сил не отвернуться. Айони вскочила на коня, пришпорила его, и в ее волосах, развевающихся на ветру, словно сказочная золотая лента, запутался лунный свет. Она закричала, выкрикивая его имя, разрывая в клочья последний кусочек его прогнившего сердца.

«Уезжай, – велел он. – Не оглядывайся».

Она боролась. Будь она проклята, она боролась, чтобы оглянуться. Слезы жгли глаза Элма.

– Увидимся в лесу, – пробормотал он. – По щиколотку в грязи.

Кровь струилась из его ноздрей, затекая в рот. Он уселся на дорогу и вынес боль, как всегда.

Двадцать минут спустя он наконец коснулся Косы отца.

Когда дестриэры нашли его, Элм смотрел на луну – яркую, равнодушную, привычным образом ползущую по небу.

Глава сорок третья. Элспет

Кошмар молча стоял на берегу. Рэйвин не вернулся. А Джеспир... тьма, клубившаяся в ее жилах, отступила. Но ее глаза оставались закрытыми, а дыхание – редким, тяжелым.

Кошмар склонился к ней. А потом, ссутулив плечи, медленно опустился на песок и прижал Джеспир к себе, словно ребенка.

– Когда я смотрю на нее, я не знаю, кого она напоминает мне больше: Айрис или Тилли. – Он всматривался в ее лицо, и шепот его был не громче шума волн, облизывающих берег.

Время замкнулось в кольцо, подобно позолоченной короне, венчавшей когда-то его голову. Рэйвин и Джеспир – Таксус и Айрис. Пять сотен лет обращались в ничто на этом бледном безжизненном берегу.

– Твоя сестра умерла в ольховой роще? – спросила я, уверенная, что знаю ответ.

«Да, – его голос был тихим, пропитанным сожалением. – Я пытался отнести ее тело домой. Дошел до середины пути, но я так устал... Я хотел сберечь силы – запомнить все, что Владычица и деревья поведали мне о том, как объединить Колоду и создать амулет. Я...»

Он надолго умолк.

«Я опустил Айрис на землю в тихой долине. И ушел».

«Что сделал Брут Роуэн, когда ты вернулся, а его жена – нет?»

«Сломал мне нос. Подождал три месяца».

«А потом убил тебя и твоих детей».

«Да».

Я не знала, что сказать ему теперь, когда наконец познала все его тайны. Он всегда был хранителем великой магии и знаний, а я была его обездоленной подопечной, жадной до каждой крошки, которой он мог со мной поделиться.

Но время не стоит на месте, и правда всегда выходит наружу. Он сам сказал это однажды. У меня не было способов удержать его, но я прижалась сознанием к стене нашего общего разума и шепнула: «Хватит загадок, друг мой. Чего же ты на самом деле хочешь?»

«Продолжать переписывать историю, – отозвался он. – Одиннадцать лет я отнял у тебя, Элспет Спиндл. Когда меня не станет, я хочу оставить тебе лучший Бландер, чем тот, что я создал, пока был королем».

Я покатала по языку свое имя: «Элспет Спиндл. Я не уверена, кто это – без тебя».

«Ты узнаешь. Ты встретишься с собой – без меня – очень скоро».

После стольких лет, на протяжении которых я мечтала о том, что он вдруг пропадет, исчезнет, оставит меня одну, отчего-то его слова вдруг отозвались во мне грустью.

«Когда?»

«После того как Колода объединится. В день Солнцестояния».

«Она не объединится кровью Рэйвина, – сказала я. – Он не умрет, истекая кровью над твоими Картами. Я этого не допущу, Кошмар».

«И я тоже».

«Тогда чья кровь объединит Колоду?»

«У меня есть план».

Я заглянула в самые темные уголки его разума – и ничего не нашла, лишь размытые неясные образы: лицо Рэйвина, Элма, и куда более отчетливое – лицо Брута Роуэна.

«Ну? – потребовала я. – Не просветишь?»

Его зубы защелкали в знакомом ритме колыбельной.

«Я нахожу это удивительно утешительным: хотя наши разумы сплетены воедино, мне приходится бесконечно все тебе объяснять, Элспет».

«Возможно, если бы ты не говорил полуправдой и намеками, мне не пришлось бы так докучать тебе».

«Ты докучала бы мне, что бы я ни сказал и ни подумал».

Я вздохнула.

«Ты мне крайне неприятен».

«Но доверяешь ли ты мне?»

«Разве у меня есть выбор?»

Он произнес то же самое, что сказал мне в покоях моего дома прямо перед тем, как завладеть моим разумом: «Дорогая моя, у тебя всегда был выбор».

Берег окутала тишина.

Кошмар уловил ее и прижал Джеспир к себе, защищая. Ветер усилился, море отхлынуло – а потом перед нами вздыбилась высокая волна, и я увидела Рэйвина в ее толще.

Он вынырнул на поверхность и рванул к берегу. Его грудь ходуном ходила в судорожном частом дыхании. Море тянуло его вниз, одежда промокла насквозь, но когда он отбросил мокрые волосы со лба и ступил на песок, его серые глаза сияли. Он казался выше, чем прежде, менее утомленным. Где бы он ни был, что бы ни видел – это придало ему сил.

Кошмар встретил его у самой кромки воды.

– Ну?

Рэйвин возвышался над ним, расправив широкие плечи.

– Джеспир?..

– Жива. Карта Двух Ольх?

Рэйвин протянул руку. Между его мозолистыми пальцами вспыхнул яркий зеленый свет.

Я ахнула: «Он сделал это!»

– Какой ценой? – спросил Кошмар, и голос его был тих.

– Все, чего это стоило: мое имя.

– Твое имя?

– Тебе оно известно. – Рэйвин заглянул Кошмару в глаза. – Ведь оно и твое.

Темная комната, где я обитала, застыла в безмолвии.

Рэйвин прочистил горло, голос его стал тише, словно он изо всех сил старался смягчить сказанное:

– Ты мог бы сказать мне, что Карты Зеркала и Кошмара, которые я ношу в кармане, принадлежали твоему сыну, Таксус.

Оказывается, он еще хранил некоторые секреты.

«Кошмар, – прошептала я яростно. – Что он имеет в виду?»

– Похоже, ты не так глуп, как я думал. – Он, прищурив глаза, смотрел на Рэйвина, и голос его истончился, словно дым в дымоходе.

– А ты столь же ужасен, как и всегда.

Кошмар усмехнулся.

– Да, ну, мне понадобилось больше времени, чем следовало, чтобы узнать тебя. Полагаю, именно Беннет изменил наше семейное имя. Но магия и вырождение передаются с кровью. Твою неспособность владеть Картами я узнал. – Тепло разлилось по его разуму. – А вместе с ней и твой нос.

Прошлое и настоящее проступили перед моими глазами. В Беннете, затерявшемся в чернильной тьме воспоминаний Короля-пастуха, всегда было что-то мучительно знакомое.

В Беннете, который смотрел на меня серыми глазами, а не желтыми. В Беннете, который стоял в библиотеке своего отца, по-птичьи склоняя голову, вертя между пальцев те же Карты, что хранил Рэйвин в своем кармане.

Я увидела это теперь – истина схватила меня за горло: Беннет, который был так похож на Эмори – и на Рэйвина.

«Семьи Бландера всегда брали имена деревьев, – прошептала я. – Но я никогда не слышала о дереве с именем Таксус».

«Потому что это старое имя, – прозвучал его вкрадчивый ответ. – Для старого сплетенного дерева».

Истина заняла свое место, словно последняя строка в песне. Тис.

Рэйвин вгляделся в глаза Кошмара.

– Элспет знает?

– Только теперь.

– Почему ты не сказал нам?

– Поверил бы ты мне – чудовищу и лжецу?

Недолгая тишина, окутавшая их, сама по себе была ответом.

– Владычица показала мне твою смерть. – Помолчав, Рэйвин тяжело вздохнул. – Я могу догадаться, чего ты хочешь от меня, Таксус. Но я не черная птица твоей мести. Я не стану еще одним капитаном, укравшим трон. Я объединю Колоду – но я никогда не буду королем Бландера.

Я наблюдала за Рэйвином, взвешивая слова, которые он – человек, говорящий так мало, – сейчас произнес.

– Наша лесная прогулка, – ответил Кошмар, – была не просто о Карте Двух Ольх, Рэйвин Ю – она была о большем. Нам нужно было распутать клубок пятисотлетних истин. И теперь, когда ты и Элспет узнали эти истины... – Его резкий смех разнесся над водой. – Вы все еще не понимаете. Моя месть – это не просто меч. Это весы. Это равновесие. Я верну трон Бландера. Но не ради тебя. – Он выпрямил спину, не сводя с Рэйвина пристального взгляда. – Ради Элма.

Рэйвин сузил глаза, услышав имя кузена, и эмоции стеклом осели на его зрачках.

– Косой, что я создал, совершали чудовищные преступления. Зараженных детей выслеживали – и убивали. Целители превратились в убийц. Роуэны осквернили «Старую Книгу Ольх», чтобы оправдать каждую свою прихоть. Боль – наследие Бландера. Она веками разрушала королевство и продолжала бы разрушать, если бы твоя семья – мои законные наследники – силой вернула его себе. Началась бы ужасная смута. Ты и я – расплата Бландера, Рэйвин Ю. Но не его покой.

Его голос смягчился, будто он убаюкивал ребенка сказкой.

– У меня было пять сотен лет, чтобы вынашивать свою месть. Хаут Роуэн вкусил ее той ночью в доме Спиндлов. Но поэзия так же справедлива, как насилие, и разве не поэтично было бы разрушить Роуэнов изнутри? Взять это наследие боли и наблюдать, как один из них втопчет его в грязь? Проложить дорогу Принцу, который никогда не использовал Косу ради насилия? Твой кузен Элм сделал больше, чем когда-либо смогли бы Брут Роуэн или я: он посмотрел боли в глаза – и отказался позволить ей превратить его в монстра.

Воздух сгустился, раскаты грома не дали ни мне, ни Рэйвину заговорить. Небо почернело, и Владычица Леса вернулась. Она шла по воде к берегу, скривив губы в глумливой усмешке.

– Ты умен, Король-пастух. – Ее серебряный взгляд скользнул к Рэйвину. – И ты тоже. Но если вы желаете переписать историю и объединить Колоду, избавить Бландер от моей лихорадки и моего тумана, вам стоит поторопиться.

Ее взгляд упал на Карту Двух Ольх, которую Рэйвин все еще сжимал в пальцах, и насмешка сменилась улыбкой.

– Ты пользуешься этой Картой Провидения слишком долго.

Углы моей темной комнаты дрогнули. Лицо Рэйвина побледнело. Он неуклюже постучал по Двум Ольхам – мир натянулся по швам, бледный берег задрожал и растворился во тьме. Кошмар метнулся к Джеспир, подхватил ее на руки.

А потом он падал.

Его голова ударилась обо что-то твердое. Когда мир вновь обрел четкость, я посмотрела его глазами вверх, на ветви двух переплетенных деревьев: светлого и темного.

Мы вернулись в ольховый лес. Только теперь на земле лежал снег.

Глава сорок четвертая. Рэйвин

Позвоночник Рэйвина столкнулся с корнями деревьев, заставив его задохнуться и выплюнуть проклятье. Перед глазами плыло. Когда мир наконец обрел четкость, он увидел две нависшие над ним ольхи и повернулся на ушибленные ребра, осматривая вершину холма в поисках Джеспир.

Она лежала в нескольких шагах, заключенная в объятия Кошмара.

– Ты в порядке? – выдохнул Рэйвин.

Кошмар не ответил. Носком сапога он водил по земле – по свежему слою белого рыхлого снега. Только тогда Рэйвин заметил, как холодно стало: намного холоднее, чем тогда, когда они вошли в ольховый лес. Кошмар опустил Джеспир на землю и, обнажив меч, провел ладонью по лезвию. Из пореза выступила кровь, и он размазал ее по обеим ольхам.

– Какой сегодня день?

«День долгой ночи», – раздался их жуткий нестройный ответ.

Желтые глаза Кошмара впились в Рэйвина.

– Как долго ты использовал Карту Двух Ольх?

– Я не знаю. – Рэйвин поднял глаза к небу. Снежинки касались его лица. Была ночь, но он не мог понять, какой был час. Он поднялся на ноги, и паника зазвенела в его голосе, когда он выдохнул: – Это не... это не может быть Солнцестояние.

«Больше, чем когда-либо прежде», – сказала бледная ольха.

«Меньше с каждой проходящей минутой», – вторила ей другая.

Рэйвина затошнило.

– Как долго мы были на том берегу?

«Двадцать четыре оборота солнца. Поспеши обратно в свою обитель, Таксус, – сказала темная ольха. – У тебя есть время до полуночи, чтобы объединить Колоду».

Кошмар скрипнул зубами. С раскатистым рыком он подхватил Джеспир, перекинул ее через плечо – и рванул с холма.

Рэйвин бросился следом.

Его спуск был безрассуден. Дважды он спотыкался на каменистом склоне, едва удерживаясь на ногах. Внизу, в долине, его встретил туман, полный костей и трупов.

Вперед. Всегда вперед.

Из гниющей долины – в ненасытный лес. Деревья тянули к ним свои ветви, колючие лозы алкали их плоти, песнь леса звала разноголосым ветром, завывающим меж ветвей. Хищные звери гнались за ними, кидались на них. Они карабкались по корням, рубили мечами тварей. Кошмар нес Джеспир на руках, а Рэйвин прикрывал их, принимая на себя удары ветвей, что могли до них дотянуться.

Рэйвин не ел, казалось, целую вечность, но он не был голоден. Он прошел с Владычицей Леса сквозь века и теперь, вернувшись, нуждался в одном: обогнать время.

Лес гнал их всю ночь, загонял, словно дичь. И вдруг, будто свеча в самый темный час, впереди засиял бледный свет. Кошмар тоже заметил его, ускорил шаг. Свет пробивался меж деревьев, манил Рэйвина так же сильно, как туман манил Джеспир в ольховый лес.

Рассвет.

«Знай о цене, – крикнули им вслед деревья. – Бойся всего. Магия – горе, она же любовь. За все есть цена. Погубит она. Магия – горе, она же...»

– Ради милосердия. – Кошмар сплюнул на корни. – Заткнитесь, чтоб вам провалиться.

Они выскочили из ольхового леса в бледный серый рассвет. Когда Рэйвин оглянулся, просвет между деревьями уже исчез. Он вдохнул полной грудью воздух, лишенный запаха гнили, и этот чистый свежий воздух хлынул в его легкие, заставив его зайтись в кашле. Они стояли в осиновой роще, где спали прошлой ночью. Только это была не прошлая ночь – это было почти месяц назад.

И тут Рэйвин вспомнил про Петира.

Его взгляд метнулся влево, вправо. Он позвал друга:

– Петир! Петир!

– Он бы не ждал так долго. – Кошмар все пытался отдышаться, по-прежнему крепко держа Джеспир на руках. – Умный человек – и это делает ему честь – вернулся бы в замок Ю. – Он поспешил на запад. – И мы должны. И как можно скорее.

У Рэйвина внутри все сжалось и душа ушла в пятки.

– Карты... – выдохнул он. – Даже если мы доберемся до замка Ю до полуночи, мы не сможем объединить Колоду. У меня... у меня не все Карты.

Кошмар остановился так резко, что Джеспир соскользнула с его плеча. Он поймал ее прежде, чем ее голова встретилась бы с землей, – но она застонала, и ее веки дрогнули.

Рэйвин сделал неуверенный шаг, подходя к сестре, и коснулся ладонью ее раскаленного лба.

– Джес?

Затуманенные карие глаза приоткрылись. Джеспир потянулась к брату, ее пальцы скользнули по его лицу, по распухшему носу.

– Что случилось?

Было больно – там, где она прикасалась, вспыхивала острая всепожирающая боль. Рэйвин отстранился.

– Скоро я все объясню. Но сейчас нам нужно домой.

– Дом... – прошептала Джеспир, вновь опуская веки. Она уронила голову на грудь Кошмара. – Скажи Королю-пастуху... ему бы не помешало вымыться...

Она отключилась, и Кошмар снова взвалил ее на плечо. Когда он бросил взгляд на лицо Рэйвина, его желтые глаза расширились. Рэйвин неосознанно коснулся того места, куда тот смотрел: своего носа.

– Что значит, у тебя не все Карты? – требовательно поинтересовался Кошмар.

Рэйвин все водил рукой по лицу, ища свои раны, но не находил ничего – ни опухоли, ни боли, лишь легкое покалывание там, где пальцы Джеспир скользнули по коже.

– Колода разделена, – задумчиво отозвался он. – Часть Карт спрятана в камне в твоей комнате, часть – у меня в кармане. У нас все, кроме Косы, которая сейчас у...

– У принца, – прошипел Кошмар и задышал чаще. – Тогда мы должны найти его. Это наш единственный шанс. Эмори не доживет до следующего Солнцестояния.

– Я и сам прекрасно это знаю, – отрезал Рэйвин, протянув руки к Джеспир. – Дай я понесу...

– Нет, – рявкнул тот. – Я понесу ее.

Вороны каркали над их головами, а Рэйвин и Кошмар держали свой путь на запад. Они нашли небольшой ручей и вдоволь напились, но вскоре Рэйвин сплюнул почти всю воду, задыхаясь от бега через долину. Кошмар крепко держал Джеспир. Даже когда обращался к деревьям, спрашивая дорогу, он ни разу не опускал ее на землю. Не отпускал.

Рассвет сменился днем, затем сумерками. Их путь не был легким. Порой под ногами не было даже тропинки – лишь камни, колючки и густые заросли.

Рэйвин споткнулся и рухнул на землю.

– Нужно... – он задыхался, – остановиться...

Кошмар не сбавил шага, хрипло глотая воздух.

– Элспет говорит, если ты не встанешь, она больше никогда тебя не поцелует.

– Она... этого... не... говорила...

– Вставай, Рэйвин, – вкрадчивый голос Кошмара эхом прокатился по лесу. – Вставай.

Рэйвин поднялся с колен и последовал за ним. Никогда еще он не выкладывался так: ни за десять лет тренировок, ни в схватках с противниками, вооруженными Черными Лошадями, когда он был безоружен. Никогда еще он не нуждался столь сильно в том, чтобы продолжать идти вперед.

Подлесок закончился, и внезапно сапоги начали вязнуть в грязи. Рэйвин поднял глаза.

Озеро.

Наступила ночь. Темнота опускалась на зловеще тихую поверхность воды. Когда они пересекали озеро, его воды сияли бледным серебром. Теперь же оно было черным-черно, словно густые чернила.

Рэйвин встал рядом с Кошмаром на илистом берегу и сунул руку в карман. Его пальцы коснулись бархата пяти Карт Провидения: Черной Лошади, Девы, Зеркала, Кошмара, Двух Ольх. Если он утонет, Карты останутся на дне озера.

– В воде будут новые монстры?

– Нет. Та плата уже внесена. – Кошмар крепче прижал к себе Джеспир и зашел в озеро по колено. – Поторопись.

Вода хлынула в сапоги Рэйвина. Но прежде, чем они оба успели нырнуть, соль коснулась его ноздрей – чтобы в следующий миг отступить. Рэйвин узнал это чувство. Кто-то пытался использовать против него Карту, к которой он был невосприимчив.

Его рука легла на рукоять кинжала. Мгновение спустя его слух уловил грохот копыт скачущего во весь опор коня – он доносился с тропы позади. Рэйвин мигом узнал коня, несшего на своей спине двух всадников: белый, с серыми крапинами – конь Элма.

Первый всадник выпрыгнул из седла, не дав животному остановиться, и выругался так, что эхо прокатилось по воде:

– Где, чтобы вам провалиться, вы пропадали?! – Петир мчался к Рэйвину с широкой улыбкой на лице. – Никогда в жизни я не был так рад увидеть твою уродливую рожу!

Руки друга сомкнулись вокруг груди Рэйвина железными тисками, выбивая из его легких воздух.

– Взаимно, – выдавил Рэйвин. Он глянул через плечо Петира и изумленно распахнул глаза.

Рядом с конем Элма стояла Айони Хоторн в изодранном сером платье. Ее грудь тяжело вздымалась, взгляд метнулся от Рэйвина к Джеспир, к Кошмару – и задержался на последнем.

– Элспет?

– Она со мной. – Кошмар закатил глаза. – И очень шумно радуется встрече с тобой, златовласка.

Петир отстранился.

– Что вообще случилось? Джес в порядке? – Он едва не споткнулся о собственные ноги, бросаясь к Кошмару, и потянулся к Джеспир.

– Я несу ее...

– Отвали ты, древний пустозвон, – рявкнул Петир и одним отточенным движением выхватил Джеспир из его рук. – Ну что, принцесса, ты еще с нами? Хочешь подержаться за мою счастливую монетку?

Она шевельнулась в его руках, поморщилась, приоткрыла карие глаза и выдохнула:

– От тебя пахнет хуже, чем от него.

Петир расхохотался:

– Отчего-то последнее время меня не тянет приближаться к странным водоемам. – Он поднял взгляд на Рэйвина: – Тебя не было целую вечность. – Он кивнул на Айони, и морщины прорезали его обветренное лицо. – Многое случилось.

Глаза Рэйвина все еще были прикованы к коню. С каждым вдохом страх сильнее скручивал его желудок.

– Где Элм?

Лицо Айони исказилось, и Рэйвин забыл о своей усталости.

– Где он?!

Айони раскрыла ладонь – на ней покоилась Карта Косы.

– Он в Стоуне, – сказала она. Ее полные ярости ореховые глаза заглянули Рэйвину в лицо. – С Хаутом.

* * *

Это случилось несколько недель назад.

Хаут был исцелен Картой Девы. Король был убит. А Элма подставили и, по всей видимости, оставили в живых лишь для того, чтобы Хаут мог обменять его на Карту Двух Ольх. Но в каком он был состоянии...

Рэйвин мог лишь гадать.

Его пальцы сжались в кулаки, мысли унеслись в такие мрачные и страшные глубины, что пришлось отвернуться, пока Айони рассказывала обо всем случившемся. Все, что он по-настоящему слышал, было: Элм. Элм один. В Стоуне. С Хаутом.

Кожа Айони пылала, лицо носило следы слез – и ярости. Она поведала им, как Элм вынудил ее бежать и остался, чтобы встать против брата. Как она доскакала до замка Ю и колотила в двери среди ночи, умоляя рассказать, куда ушли Рэйвин, Джеспир и Король-пастух.

Фенир был готов отправиться с ней в лес, но Айони не стала ждать.

– Я стрелой рванула в чащу за замком Ю, – говорила она, глядя куда-то поверх озера, – и сразу заблудилась. Всю ночь и до самого утра я ехала и кричала, но никого не было. А потом я нашла тропу. Будто деревья... – Она нахмурила брови, пытаясь подобрать слова: – Будто деревья сдвинулись. Знаю, звучит странно.

– Ничуть, – отозвался Рэйвин, подбадривая ее продолжать.

– Я добралась до озера и переправилась. Конь испугался и мчался сквозь воду так, словно боялся ее. Мы выбрались на другой берег, но я понятия не имела, куда идти дальше. Я снова заблудилась. На этот раз это стоило мне дней. – Слабая улыбка тронула ее губы. – Когда меня нашли вороны, я подумала, что они собираются меня съесть. Или что я сама попробую их съесть – так я проголодалась. Но часа не прошло, как из чащи вышли женщины в костяных масках. – Ее глаза остекленели. – С ними были мои мать и братья.

– Она нашла меня спустя два дня, – закончил Петир. – Я вернулся, чтобы... – его голос дрогнул, – чтобы похоронить Уика. Я все бродил, ждал, когда вы все выйдете из леса. И вот теперь, когда вы наконец вышли... – Он сглотнул. – Вы знаете, какой сегодня день?

– Солнцестояние, – произнес Кошмар, склоняя голову набок. Его взгляд упал на Косу в руке Айони. – Я очень рад, что ты здесь, златовласка. Теперь у нас есть все двенадцать Карт.

– Еще нет, – напомнил Рэйвин. – Шесть ждут в комнате. Мы должны успеть вернуться до полуночи – тогда сможем объединить Колоду. – Он сжал челюсти и не произнес слов, крутившихся на языке: моей кровью.

Понимающий взгляд Кошмара скользнул по его лицу. Они встретились глазами – два лжеца, борющиеся с правдой.

– Что до этого... и принца, – сказал Кошмар, – у меня есть план. Но времени...

– Мало, – отозвался Рэйвин, глядя на озеро. – Обсудим твой план. Но сперва – переправа.

Они усадили Джеспир на коня Элма и вошли в воду, которая, казалось, была куда холоднее, чем в прошлый раз. Кошмар шел впереди. Айони держала коня за морду и шептала что-то ему на ухо, ведя через озеро – ее дыхание клубилось вокруг белым паром. Петир был бледен как смерть и бормотал себе под нос, что больше никогда не выйдет из дома.

Рэйвин плыл последним. Даже жгучая ярость, обуявшая его из-за того, что случилось с Элмом, не могла согреть его в ледяной воде.

Ни один озерный монстр не объявился по его душу. Теперь единственным врагом Рэйвина были его собственные изнемогающие мышцы. Где-то посреди озера свело левую ногу – он сильнее заработал правой и продолжил плыть, но у самого берега свело и правую. Рэйвин ушел в темноту, выпуская изо рта вереницу пузырьков.

Нет. Он побывал в преисподней – и вернулся обратно. Нашел Карту Провидения, потерянную пятьсот лет назад. Разрушил часть себя, чтобы заполучить ее. Он не собирался тонуть в день Солнцестояния, всего в нескольких милях от дома.

Он так долго притворялся сильным... Но не теперь. Теперь он не притворялся. Загребая воду мощными руками, Рэйвин вырвался на поверхность и жадно глотнул воздуха. Его ноги нащупали скользкую грязь, и он выбрался на берег, тяжело дыша, пока барабанная дробь в его груди не утихла, сменяясь ритмичным маршем.

Была ночь. У них не было света, чтобы отыскать путь домой, но Рэйвин вошел в лес дестриэром – и разбойником. Он привык идти во тьме. На дрожащих ногах он шагнул вместе с остальными в чащу.

Лес был таким, каким его оставил Кошмар, – расколотым. Окутанная туманом тропинка легла под ноги.

Когда на опушке сквозь кроны деревьев стал пробиваться лунный свет, Рэйвин выдохнул с облегчением. То были не деревья на горизонте, а башни замка Ю.

Дом.

Он обогнал остальных, шагнул из леса на луг – и ощутил запах дыма.

Кошмар дернул его назад, зажимая ладонью рот. Палец другой руки он поднял вверх, жестом приказывая остальным затаиться.

Впереди, сразу за деревьями, на лугу слышались голоса. Один звучал громче прочих, отдавался жесткой холодной ясностью. У Рэйвина кожа покрылась липким потом, потом вспыхнула огнем. Рэйвин знал этот голос: он принадлежал его кузену Хауту.

– Как поэтично, – в шелковистом тембре Кошмара проскользнула улыбка. – Я и мечтать не мог о лучшем Солнцестоянии. – Он прижался губами к уху Рэйвина: – Ну что, глупая птица, теперь ты выслушаешь мой план?

Глава сорок пятая. Элм

В ледяном чреве Стоуна Элм мерз не один: Эрик Спиндл и Тирн Хоторн составляли ему компанию. Разделенные железными решетками, они были единственными тремя узниками в своем ряду.

Факелы, забытые у их камер, давно погасли. Темнота была такой густой, что разум Элма играл с ним злые шутки: бестелесные тени плясали перед глазами, в ушах звенели голоса, звучавшие словно детский плач – его собственный плач из далекого детства.

Каждый дюйм кожи, каждый волосок на теле ощущался словно гнилой зуб, словно оголенный нерв. Он замерз до такой степени, что, казалось, это физически невозможно.

Дни текли мимо них, и никто их не навещал: ни Хаут, ни дестриэры, ни стража – кроме одного, который приносил воду и заплесневелый хлеб. Но и его визиты были столь неожиданны и хаотичны, что Элм не мог подсчитать время.

Он думал, что Хаут придет, чтобы свести с ним счеты. Что они встанут друг напротив друга – зеленые глаза встретятся с зелеными глазами, – и лишь один из них уйдет живым.

Но в ту ночь, когда умер король, Элм был слишком изранен, слишком отчаян в своем стремлении спасти Айони из Стоуна и потому слишком долго пользовался Косой. Он потерялся в агонии, и боль сотворила с ним то, чего не делала никогда прежде.

Оставила его в дураках.

Он должен был уйти вместе с Айони, должен был бежать. Он ведь всегда считал себя умным, но умные люди не замерзают до смерти из-за гордыни, полагая, что способны исправить ошибки прошлого. И уж точно они не умирают, веря, что их старший брат, всю жизнь бывший просто животным, вдруг решит сражаться честно.

Умные люди умирают на своих условиях. А если они осторожны, мудры и добры, то, быть может, – умирают в покое.

Он, по всей видимости, не был ни одним, ни другим, ни третьим.

* * *

Через решетку просунули флакон тоника и одеяло.

– Держись, – прошептал Филик Уиллоу. – Рэйвин придет за тобой.

Элм качался на грани сознания.

– Не в этот раз.

* * *

На девятый – а может, и десятый – день заточения по коридору разнеслось эхо шагов. Эрик склонил голову набок, прислушиваясь.

– Они идут, принц, – прошептал он охрипшим от долгого молчания голосом. – Не дрогни.

Дестриэры не разменивались на нежности. Когда избиение закончилось, кто-то сунул Элму в руки грубую чашку. Вино оказалось горьким, но смочило пересохший рот. Линден встал перед ним и коснулся Карты Чаши.

– Куда Рэйвин и Джеспир отправились за Картой Двух Ольх?

У Элма не было ответа.

– Я не знаю.

Несколько часов спустя, когда избиение вновь закончилось, Линден вернулся, плеснул Элму еще вина и снова трижды коснулся Чаши.

– Где Айони Хоторн?

Элм зажмурил глаза.

– Я не знаю.

К Чаше присоединилась еще одна Карта. Элм моментально узнал это ощущение: Коса. Ледяная рука обхватила его подбородок, и Элм заглянул в зеленые глаза. Лицо Хаута, отточенное магией Девы, было прекрасно и порочно.

– У тебя был шанс бежать с ней, но ты не сделал этого. Почему?

Голова Элма мотнулась, кровь капала изо рта на пол подземелья.

– Тебе никогда не было до нее дела. Если хочешь торговаться с Рэйвином – меня будет довольно. – Он хрипло рассмеялся и зашелся в приступе хриплого кашля. – А еще я хотел остаться и убить тебя.

В другое время брат ответил бы смехом, а потом – кулаком. Но сейчас Хаут был бесстрастен, почти равнодушен: холод Девы сковал его ледяной маской.

– Ты прав, – сказал он. – Мне никогда не было до нее дела. Но все же я найду ее. Заберу Косу, оказавшуюся у нее. И на этот раз у нее не будет Девы, чтобы ее спасти. Все, чего ты добился, – выиграл ей немного времени и сделал себя еще большим предателем.

Элм сплюнул кровь на пол.

– Я предаю тебя уже много лет, – прохрипел он. – Я был на лесной дороге в тот день, когда тебе подпортили личико. Я был разбойником, укравшим Железные Врата Уэйленда Пайна. Я помог собрать Колоду прямо у тебя под носом. – Он втянул воздух – медленно, сипло. – Я сделал бы это снова... только чтобы увидеть, как ты вздрагиваешь.

– Сейчас я не вздрагиваю. – Хаут сжал ладонь на горле брата. – А что до того, чтобы убить меня, брат... – Его зеленые глаза сверкнули холодом. – Ты не сможешь. Ничто не сможет.

Он швырнул Элма на пол и вышел из камеры, дестриэры последовали за ним.

Тьма милостиво приняла Элма в свои объятия.

* * *

– Ты был на лесной дороге, когда украли Железные Врата Уэйленда Пайна?

Элм дернулся, услышав голос. Он не помнил, как задремал – и сколько проспал. На полу стояло три нетронутых подноса с едой.

Эрик Спиндл наблюдал за ним сквозь решетку.

– Я... – Элм поморщился: даже говорить было больно. – Я был там. Вообще-то ты едва не проткнул меня насквозь. – Он коснулся пальцем рассеченной губы. – Твоя дочь тоже была там.

Вокруг него клубился пар.

– Элспет? Почему? – спросил Эрик Спиндл дрожащим голосом.

– Она помогала нам собирать Колоду. Хотела излечить вырождение Эмори... и свое тоже. Она спасла меня от твоего меча. – Элм слабо выдохнул. – А я отплатил ей недоверием и презрением.

Из соседней камеры донесся кашель. Слабый, дрожащий звук. Тирн.

– М-моя Айони... Она сбежала? Она в безопасности?

– Я не знаю. – Элм закрыл лицо руками. – Молись, чтобы она простила тебя за то, что ты обменял Карту Кошмара на брак с Хаутом. Потому что я не прощу тебя никогда.

* * *

Элм грезил наяву, и грезы эти были полны желтым светом.

Летняя трава и муслиновое платье, которое он сжимал в пальцах. Прядь волос на лице, вздох у самого уха – легкий, словно взмах крыльев. Не было ни тумана, ни соли, ни рябиновой красноты. Все было ласковым, мягким. Хрупким.

Но он не мог сбежать от холода. Он проснулся от стука собственных зубов, от дрожи, сотрясавшей тело.

– Тебе не стоит так долго спать, – раздался голос Эрика. – Вставай. Разомни конечности.

Элм издал безумный смешок. Он опустил взгляд на свои обмороженные пальцы: они полностью почернели, некоторые до самых костяшек.

– Простите, капитан, – выдохнул он. – Кажется, я не готов к тренировке.

Эрик присел на корточки со своей стороны решетки между их камерами, наконец оказавшись достаточно близко, чтобы можно было различить нечто большее, нежели очертания силуэта. Его лицо было бледным, кожу пятнали следы обморожения и старые синяки. Борода отросла, одежда была пропитана кровью и висела лохмотьями.

– Мать Элспет была заражена, – заговорил он, и голос его звучал мрачно. – Она скрывала это от меня. Она вырождалась, страдала ужасно – и молча. Лишь потому, что я был капитаном дестриэров. Айрис знала: если против меня применят Чашу, ее тайна обернется моей смертью. Потому она и молчала. А я... – он провел рукой по лицу, – я ничего не сделал. Она умерла. А когда Элспет тоже настигло поветрие...

Этот человек, так похожий на величественное древо, дрогнул, непоколебимая маска, которую он носил, раскололась, и на его лице наконец проступила скорбь.

– Я начал ненавидеть себя. Ненавидеть своих дестриэров и законы, которые мы защищали. В глубине души я был предателем. – Он сделал дрожащий вдох. – Когда мальчишка из рода Ю занял мое место и я освободился от службы, я думал, что ненависть рассеется – но нет. А Рэйвин Ю... он был столь же силен, столь же холоден и безжалостен, как и я когда-то. Я понял: пока капитанами будут такие люди, как он и я, Бландер не изменится.

Его голос смягчился.

– Но потом я увидел его в Рыночный день. Он держал мою дочь, обнимал ее так же, как когда-то я обнимал Айрис. Это уже был не тот человек, что занял мое место на посту капитана. – Эрик покачал головой. – Потому что капитан дестриэров – это не человек, а лишь маска. Лишь демонстрация могущества Роуэнов. А в этом мире всегда найдется что-то посильнее, чем их могущество.

Элм закрыл глаза.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Я никогда не говорил этого вслух. Хотел узнать, каково это – быть честным.

– И как?

– Горько.

Уголок разбитых губ Элма дрогнул, приподнимаясь в подобии улыбки.

– Не переживай, капитан. Я унесу твои признания с собой в могилу, и, похоже, довольно скоро.

* * *

В соседней камере вновь зашлись в кашле.

– Я не могу жрать ту дрянь, которой они нас кормят, – причитал Тирн Хоторн.

Эрик расхаживал по камере, постукивая сапогами друг об друга достаточно часто, чтобы уберечь пальцы на ногах от обморожения.

– Тогда голодай.

Поднос с едой с грохотом врезался в решетку, отвратительный звон разнесся по подземелью.

– Думаешь, я слабак? – Тирн тяжело дышал.

– Я не думаю, я знаю, – ответил Эрик.

– Удивишься ли ты, узнав, что я убивал людей?

Элм в изумлении приподнял брови. Он тоже пытался шагать взад-вперед, но спустя час его одолела сонливость.

– Немного, – признал он.

– То был разбойник, – признался Тирн тонким голосом. – Случай свел нас на лесной дороге. Когда я заметил бордовый бархат Карты Кошмара, выглядывающий из-под его рукава, я не раздумывал: просто проткнул его насквозь и забрал Карту себе.

Он зашелся в сиплом кашле.

– Я думал о нем, пока вынашивал план, как использовать Карту, чтобы возвысить мою семью. Но даже когда все удалось и Айони обручилась с Верховным принцем, я не испытал радости – лишь страх потерять все, что обрел. Я предал Элспет, потому что боялся... – его голос дрогнул, – что, если Айони не станет королевой, я окажусь убийцей... впустую.

Эрик остановился.

– Так что ты прав, – сказал Тирн. – Я слаб. Моя жена и дети знают это. Все знают это. Я слаб, и мои руки в крови.

Элм то проваливался в дремоту, то выплывал обратно.

– Добро пожаловать в наши ряды.

* * *

Лязг меча о прутья решетки вырвал Элма из сна. Дверь камеры с грохотом распахнулась, его руки связали за спиной, а потом, вместе с Эриком Спиндлом и Тирном Хоторном, вытащили из подземелья и поволокли вверх по длинной винтовой лестнице в море черных плащей. Он смутно узнавал тех, чьи пальцы впивались ему в кожу: это были дестриэры. Не только те, с кем он когда-то тренировался, но и старшие тоже.

То, как их кулаки вонзались в живот Эрика, подтверждало это.

– Предатель, – плевали ему в лицо.

Эрик молчал. Непоколебимый, несгибаемый. Даже Тирну достало достоинства не вскрикнуть, когда один из дестриэров впечатал его лицом в дверь замка.

Серый утренний свет заставил Элма поморщиться. Когда зрение наконец прояснилось, он увидел снег, укрывающий землю. Дестриэры, бывалые и новички, сидели на своих конях во дворе и ждали.

Во главе их черного строя возвышался Хаут: высокий, статный и прекрасный, в короне отца и темно-синем дублете с вышитым на груди золотым деревом рябины. Он крутил в пальцах Косу и глядел на пленников свысока.

– Твои мучения почти окончены, брат, – кивнул он, когда его зеленые глаза остановились на Элме. – Разбойник встретится с палачом. Но сперва... что скажешь насчет прогулки в город?

Его привязали к коню, словно только что забитого оленя. Он видел лишь землю: тропу под копытами. Почти вся она была укрыта снегом.

Всю дорогу он ощущал, как расползаются его раны, как разрастаются синяки. Когда проселочная дорога закончилась, и до его слуха донесся звонкий цокот копыт по булыжной мостовой, он понял: они на Рыночной улице. Он дернулся в путах, пытаясь поднять голову. Красные и золотые ленты развевались на дверных косяках и фонарях.

– Какой сегодня день? – хрипло выдохнул он.

Рядом ехал Линден. Он наклонился и ударил Элма дубинкой по затылку.

– Солнцестояние, – в его голосе сквозила насмешка.

Перед глазами у Элма помутилось, липкое тепло потекло по волосам.

Очнувшись, он понял, что кони остановились. Грубые руки развязали его, выдернули из седла и поставили на слабые ноги. Его обмороженные ступни вопили от боли.

Над ним возвышались башни замка Ю.

Дверь была распахнута, не заперта на задвижку, как обычно оставлял ее Джон Тисл. Когда дестриэры втащили Элма, Эрика и Тирна внутрь, воздух там был холодным. Затхлым.

Комок, тяжестью болтавшийся в животе Элма, подкатил к горлу. Что-то было ужасно не так.

Замок Ю был покинут: нетопленные очаги, отсутствующие слуги, распахнутые настежь, несмотря на морозный воздух, двери и окна.

– Взгляни на него напоследок, Ринэлм, – сказал Хаут. – В полночь это жуткое старье обернется достойным костром в честь Солнцестояния.

Они прошли замок насквозь и вышли через восточные двери в сад, ломая кусты и ежевику, пока не оказались на лугу возле руин.

Там их ждали еще шестеро дестриэров, а еще Моретта, Фенир и Джон Тисл. И Эмори. Когда они увидели Элма, их дыхание стало тяжелым и шумным, а зеленые глаза Моретты остекленели от слез. Облегчение, которое Элм испытал, увидев их, длилось недолго: ровно до того момента, как он разглядел их облик. Избитые, бледные, дрожащие. Без плащей на морозе. Эмори едва держался на ногах, поддерживаемый руками матери и отца. На его левой ладони была длинная глубокая рана, и кровь капала прямо в снег.

Элм захлебнулся вдохом.

– Что ты сделал?..

– Наши дядя и тетя, – доверительным тоном поделился Хаут, прохаживаясь вдоль шеренги дестриэров, – с небольшой помощью моих людей, моей Косы и Чаши, разумеется, поведали мне, что именно здесь Рэйвин, Джеспир и их подруга Элспет Спиндл вошли в лес на поиски Карты Двух Ольх. – Бесстрастная улыбка тронула его губы. – Они рассказали мне занятную историю о камне, спрятанном в комнате за замком.

Он сунул руку в карман и вытащил шесть Карт Провидения: Пророк, Колодец, Железные Врата, Золотое Яйцо, Белый Орел, Чаша.

Взгляд Элма метнулся обратно к порезу на ладони Эмори, и Хаут цокнул языком:

– Я же говорил тебе, Ринэлм: у меня нет желания объединять Колоду. Туман, поветрие – они делают Бландер ничтожным, запуганным. А запуганными людьми легко управлять. Маленькая коллекция Рэйвина – вся его ложь, все его воровство – была собрана лишь для того, чтобы украсить хранилища Стоуна еще несколькими Картами Провидения.

Эрик Спиндл выругался, сплевывая кровь в снег. Хаут не обратил на это внимания. Его взгляд был прикован к лесной опушке позади руин.

– А он не торопится. Рэйвин. Мои люди недели потратили, наблюдая за этим лесом. И все же он еще может явиться, у него есть время до полуночи, пока Карта Двух Ольх еще что-то значит.

Замерзая в подземелье, Элм гадал, почему брат все никак не придет за ним, Эриком или Тирном. Теперь он знал.

– Мы – приманка, – выдохнул он, весь дрожа. Он целый месяц провел в холоде, но теперь в груди полыхал пожар, когтями продираясь к горлу. – Ты обменяешь нас на Карту Двух Ольх?

– Разумеется, нет. Вы все – предатели. Сегодня вы все умрете. – Хаут со скучающим видом вычищал из-под ногтей грязь. – Но ведь Рэйвин-то об этом не узнает, верно?

* * *

День сменился ночью.

Элм насчитал пятнадцать дестриэров, включая Хаута. А это значило, что не все у всех были Черные Лошади. Он следил за их движениями, отмечая новобранцев, которых успели завербовать, пока он гнил в подземелье. Дестриэры бесшумно скользили по снегу, собирая кустарник, колючки и дрова и складывая их в четыре костра вокруг луга.

Когда окончательно стемнело, они разожгли костры, и снег вокруг засверкал, отражая желтые и оранжевые языки пламени. Никто не произнес ни слова: все взгляды были прикованы к опушке, где должен был появиться Рэйвин.

И тогда тихий, словно птичий щебет, голос Эмори разрушил тишину:

– Тебе не победить.

Хаут перестал расхаживать по лугу и подошел к Моретте и Фениру, которые пытались заслонить сына своими спинами.

– Ты что-то сказал? – Хаут издевательски приложил ладонь к уху. – Не расслышал за твоими предсмертными хрипами, Эмори.

Элм дернулся в своих путах и ощутил привкус крови на языке. Эмори покачнулся. А затем – быстрее, чем мог бы умирающий мальчик, – рванулся вперед и схватил Хаута за запястье. Его глаза закатились, и когда он заговорил, голос его был незнакомым и гладким – будто скользким от масла.

– Тебе не победить, – повторил он. – Безопасность нигде не ждет, даром ничего не получишь. Долг настигнет каждого, даже если не хочешь. Когда пастух вернется, день новый сыграет свою роль. Смерть настигнет Роуэнов... – Его серые глаза прояснились, остановились на Элме: – Да здравствует король.

Хаут вырвал руку из хватки Эмори. Его бесстрастное лицо побелело, словно бумага. Он замахнулся и ударил мальчика кулаком в лицо.

Тот рухнул в снег и больше не поднялся.

Моретта закричала. Фенир рванулся к сыну, но дестриэр слева заломил ему руку за спину. Элм снова дернулся в своих путах – только чтобы почувствовать, как еще сильнее врезаются в запястья веревки.

– Хаут, – прохрипел он, наполовину проклиная, наполовину умоляя. – Не делай этого. Он всего лишь ребенок.

Хаут опустил взгляд своих пустых зеленых глаз на Эмори.

– Движение, ваше высочество, – крикнул один из дестриэров, указывая мечом в сторону деревьев на другом краю луга. – Там, прямо впереди.

Взгляд Хаута устремился вперед. Все замерло: и пленники, и дестриэры затаили дыхание, наблюдая за лесом.

Сначала там не было ничего, только шепот ветра. А потом, так тихо и невесомо, что ее можно было принять за Владычицу Леса, Айони Хоторн ступила на луг.

На ней было то самое серое платье, в котором она бежала из Стоуна, только теперь оно было грязным и мокрым. Лицо раскраснелось от холода, волосы были заплетены в тугую косу за спиной. Элм жадно впитывал ее облик, но восторг в груди быстро сменился ужасом, когда его взгляд упал на руку Айони.

В ее раскрытой ладони лежали три Карты Провидения: Дева, Коса – и третья. Она была зеленой, словно летний лес, и на ней были изображены два дерева, сплетенных корнями и кронами: одно бледное, другое темное. Карта Двух Ольх.

Карие глаза Айони скользнули по собравшимся: по Хауту и его орде дестриэров, по семейству Ю, ее дяде и отцу. Когда ее взгляд встретился со взглядом Элма, она вздохнула с облегчением, и морщинки, прорезавшие ее лоб, разгладились. Впрочем, ненадолго: увидев его лицо – все, что они с ним сделали, – Айони застыла, румянец на ее щеках поблек. Когда ее взгляд вернулся к Хауту, в ее глазах полыхнул огонь.

Хаут шагнул на луг и отвесил ей короткий издевательский поклон.

– Ты всегда умела неприятно удивлять меня, Айони. – Он кивнул на Карту Двух Ольх в ее руке: – Где ты ее достала? Рэйвин подарил?

Она молчала. Хаут сделал еще шаг.

– Где он?

Элму нужно было, чтобы она посмотрела на него. Чтобы поняла: все не должно закончиться так.

– Айони, – его голос срывался, – уходи. Прошу... уходи.

Она не сдвинулась ни на дюйм, лишь глубже зарылась ступнями в снег.

Хаут продолжал подступать, глядя на нее, как на раненого зверя в лесу.

– Ты собираешься использовать эту Косу против меня, нареченная? Против всех моих людей? – Он цокнул языком. – Давай. Только учти: лучше бы тебе подчинить нас всех сразу. А если не сумеешь... ну что ж. Ты ведь помнишь, что произошло в покоях моего брата.

За спиной Элма расхохотался Линден.

– Если скажешь мне, где Рэйвин, я сделаю это без боли. Но если решишь сразиться... – Хаут достал из кармана собственную Косу, – я посвящу твоей смерти немало своего времени. Так что прошу, Айони, сразись со мной. Ты ведь всегда пыталась.

Тирн Хоторн разразился отчаянным рыданием:

– Уходи, Айони!

Но она не слушала. Она смотрела прямо на человека, за которого могла бы выйти замуж, и на ее лице отчетливо читалась гадливость.

– Хочешь посмотреть, как я умру, Хаут?

Он занес палец над Косой.

– Это было бы единственным удовольствием, которое ты способна мне подарить.

Палец Айони оказался быстрее: она трижды коснулась Девы.

– Тогда убей меня. Если сможешь.

Нож просвистел в воздухе – и Хаут согнулся пополам, изрыгая проклятия. Из его ладони торчала рукоять, кровь яркими каплями пятнала снег. Коса выскользнула из его руки и, подхваченная порывом ветра, упала под ноги.

Элм ощутил привкус соли. Не пота, не слез, не крови, что стекали по его лицу в рот, – другой, более древней соли. А затем он услышал то, чего ждал за каждым поворотом, чего искал в каждом мгновении тишины.

Голос Рэйвина.

«Элм».

Он появился из ниоткуда и встал перед Айони, словно черная мстительная хищная птица. Глаза Хаута расширились, он отступил на шаг: единственный человек, которого он когда-либо в своей жизни боялся, стоял напротив, оценивая его.

И Рэйвин Ю, суровый капитан дестриэров, усмехнулся. Он выхватил меч, переводя взгляд с Хаута на Элма.

«Выглядишь ужасно».

Было слишком больно, чтобы улыбнуться в ответ.

«Я все равно красивее тебя. – У Элма перехватило дыхание, когда он признался: – Хаут забрал Карты из комнаты. Они у него в кармане».

«Я их верну».

Рэйвин поднял меч, указывая им на строй дестриэров.

– Я больше не ваш капитан, – сказал он. – У меня дела с вашим новым королем и Колодой Карт. Кто хочет жить – уходите. Сейчас.

Хаут выпрямился. Вырвал нож из ладони. Где бы он ни держал Карту Девы, которую использовал, она уже исцеляла его рану.

– Смелое заявление, как для одного человека и шлюхи – против королевской гвардии. – Он мотнул головой, обшаривая взглядом опушку. – Полагаю, Горса ты убил. А где же остальные? Где разбойники, Джеспир и та тварь, что была с тобой?

– Близко, – ответил Рэйвин. – Очень близко. Они выжидают. Наблюдают.

– Предатель! – выкрикнул один из дестриэров.

– Зараженный ублюдок, – сплюнул другой.

Зароптав, они повыхватывали мечи, направляя их прямо на Рэйвина. Хаут окинул строй взглядом.

– Похоже, выбор сделан. – В его словах сквозила надменность. – Отдай мне Карту Двух Ольх, кузен. Или смотри, как умирает твоя семья.

Рэйвин посмотрел на родителей, на Эмори, распростертого на снегу – и на его челюсти заиграли желваки.

«Не сдавайся! – крикнул Элм в его сознании. – Не. Вздумай. Сдаться».

Серые глаза Рэйвина нашли его.

«Следуй за Айони в лес, – сказал он. – Доберись до нее, потом встретимся в комнате с камнем. Мы закончим это, Элм. Все это».

Соль покинула Элма. Рэйвин коснулся плеча Айони – и рванул вперед, растворяясь в воздухе.

Айони развернулась на каблуках и бросилась обратно в лес.

– Убить пленников! – скомандовал Хаут дестриэрам. Он копался в снегу в поисках утраченной Косы. – И принесите мне Две Ольхи!

Клинки прижались к шеям семьи Ю. Элм почувствовал у горла, чуть ниже уха, стальное острие и зажмурил глаза.

Раздался глубокий мучительный стон – и земля зашевелилась.

С деревьев посыпался снег, и мир заволокло белым вихрем. Страшный гул доносился из леса. Что-то приближалось. Что-то выходило из чащи.

Деревья, понял Элм. Деревья двигались.

Корни вырывались из земли, ветви хлестали воздух. Тисы, извиваясь, устремились на луг со всех сторон, хлеща и хватая дестриэров. Первое дерево, ворвавшееся в бой, продралось через руины, обрушив древние колонны из песчаника. Оно подхватило двух дестриэров на ветви, оттаскивая их от Эмори и его родителей, и корнями вдавило их тела в землю, издав отвратительный хруст.

Когда земля вновь заходила ходуном, Элм потерял равновесие. Он рухнул на Эрика и Тирна, путаясь в ногах и руках. Подняв глаза, он увидел луг, ставший хаосом из деревьев и снега, озаренный зловещим светом костров. Дестриэры метались в этой круговерти тьмы, а некоторые из них рванули сквозь царящую суматоху.

Рванули за Айони.

Глава сорок шестая. Рэйвин

Рэйвин и Джеспир были опытными воинами. Гибкие и отважные, словно ветви дерева, имя которого носили, они уже научились оставаться на ногах, когда Король-пастух повелевает лесом.

Когда земля заходила ходуном, дестриэры, сторожившие их родителей, оступились – и Джеспир выскочила из тени. Она все еще была слишком слаба, чтобы махать мечом, несмотря на помощь Петира и Черной Лошади. Но при ней были ее ножи – и для того, чтобы орудовать ими, ее сил хватало. Под ударами ее клинков двое дестриэров пали, а от третьего, который вскочил и кинулся на нее, она увернулась, так что его меч лишь едва задел кожу под ее подбородком.

Петир выскочил из тени, сбив нападавшего с ног. Дестриэр рухнул в снег – и в ту же секунду на него обрушился тис, с тошнотворным хрустом раздирая его на части.

Последним дестриэром, не помчавшимся за Айони, был Аллин Мосс: он стоял, обнажив меч, позади Джона Тисла. Но когда ревущие деревья сбили его с ног, он так и остался лежать, и в глазах его плескался ужас.

Рэйвин возник из воздуха и опустился рядом с ним на колени, прижимая ладонь к его горлу.

– Я не хочу тебя убивать, – сказал он. Перед его глазами промелькнуло лицо Горса. – Но я сделаю это, если придется.

Дестриэр дрожал. Он вытащил Черную Лошадь из кармана и бросил ее в снег, сдаваясь. Рэйвин отстранился, чувствуя знакомую дрожь в пальцах.

– Уходи.

Мосс бросился в ночь. Оглянувшись на луг, Рэйвин как раз успел заметить, как Айони исчезает среди деревьев за комнатой с камнем. За ней гнались дестриэры. Он насчитал восьмерых. Элм, Эрик Спиндл и Тирн Хоторн ковыляли следом.

Все шло по плану.

Хаут все еще был в центре луга, занятый тремя тисами: деревья кружили вокруг него, хлестали ветвями, а он рубил их мечом, пытаясь проскользнуть меж извивающихся скрученных стволов. Ведомые мечом Кошмара, они держали его на расстоянии, не подпуская к Косе, пока Рэйвин не будет готов заняться им.

Но сперва ему надо было позаботиться о семье.

Рэйвин подбежал и рассек ножом веревки, которыми были связаны его родители и Тисл. Джеспир сидела в снегу, прижимая к себе Эмори.

– Он еще дышит, – хрипло выдохнула она.

– Отнесите его в замок, – Рэйвин протянул Петиру Черную Лошадь Мосса, затем положил ладонь на щеку матери. – Берегите его.

– Мы можем помочь, – сказал Тисл, поднимая меч павшего дестриэра.

– Все под контролем. Идите внутрь.

Фенир отыскал в снегу второй клинок.

– Тебе понадобятся лишние руки...

Рэйвин раздул ноздри.

– Если вы немедленно не потащите свои задницы в замок, я пожалуюсь Королю-пастуху, и тогда проклятые деревья уволокут вас прочь. Джеспир нужен отдых, – он посмотрел на Эмори, – и ему тоже. Мы начали все это ради него, и скоро все кончится. Так что, пожалуйста, сделайте вид, что это не от вас я унаследовал ослиное упрямство, и отправляйтесь в замок.

Они уставились на него, изумленно разинув рты.

– Никогда не слышала, чтобы ты так много говорил, – пробормотала Моретта.

– Лучше делайте, что он сказал, пока он не начал болтать дальше, – подмигнула Джеспир. Но лицо ее осунулось, плечи поникли от усталости. Она пошатнулась, и Тисл подхватил ее.

Фенир, прищурившись, взглянул на Рэйвина:

– Скоро увидимся?

– Скоро увидимся.

Они на руках понесли Эмори в замок. Петир шагнул вперед.

– Я их провожу. А потом вернусь. – Он криво улыбнулся. – Или ты и на меня накричишь?

– Вероятно.

Они крепко пожали друг другу руки, и Петир поспешил за семьей Рэйвина и Тислом, растворяясь в тумане. Снег вихрился за его спиной.

Рэйвин развернулся и окинул взглядом луг. Стало темнее: несколько тисов протащили корни сквозь костры, разметав пламя и погасив свет. Но Рэйвин все равно видел все, что было необходимо: Хаута, заключенного в клетку из корней тисов посреди луга. Рэйвин шагнул вперед, вглядываясь в лес. Он не видел, но знал, что Кошмар там, ведет деревья своим мечом. Выжидает. Наблюдает.

Рэйвин сунул руку в карман, коснулся своей бордовой Карты.

«Элспет?»

Она отозвалась сразу.

«Рэйвин. Твоя семья в безопасности?»

«Да. Айони и дестриэры направляются к тебе».

«Хорошо, – раздался вкрадчивый голос Кошмара. – А принц?»

«Сразу за ними. Который час?»

«Деревья шепчут, что у нас есть тридцать минут до полуночи».

Элспет вернулась и издала какой-то странный звук.

«Рэйвин?»

Ее голос успокаивал его, словно теплая ткань, приложенная к глазам, даже сейчас, когда звучал натянутой тетивой.

«Да, Элспет?»

«Не умри».

«Не умру».

«Потому что если ты умрешь, и мы так и не получим причитающегося нам времени, я возненавижу тебя, Рэйвин Ю. Я буду любить и ненавидеть тебя вечно».

Уголок его губ дрогнул.

«Все закончится в полночь, Элспет. А после этого ты сможешь любить меня так основательно, как захочешь».

Кошмар сделал вид, будто его тошнит.

«Не то чтобы я хотел прервать этот трогательный момент, но время, знаешь ли, поджимает. Уверен, что не хочешь, чтобы деревья помогли тебе, глупая птица?»

«Я справлюсь с Хаутом».

«Хорошо. Приведи его вместе с его Картами в мою комнату. – Его смех был пьянящим, как дым. – Любым способом».

Руки Рэйвина легли на рукоять кинжала.

«Приведу».

Три тиса, поймавшие Хаута в западню, застыли. Хаут шагнул прочь, его лицо было непроницаемым, не считая вен, вздувшихся от гнева на шее и на лбу. Его взгляд был устремлен вниз: он разглядывал снег в поисках Косы, которую так и не отыскал.

«Позаботься о нем», – пробормотал Кошмар.

Рэйвин перевел дыхание. Он не говорил этого, когда только-только познал это чувство, он ни разу не произнес этого после – когда она растворилась в Короле-пастухе, – но теперь он наконец решился.

«Я тоже люблю тебя, Элспет», – шепнул он напоследок в ее разум. И сорвался с места.

Он врезался в Хаута как раз в тот момент, когда пальцы кузена сомкнулись на Косе. Они покатились по снегу, как взбесившиеся псы, рвущие друг друга в клочья. Хаут вскочил на ноги, сунул красную Карту в карман и замахнулся кинжалом. Рэйвин отпрянул, но недостаточно быстро. Лезвие пропороло дублет с неприятным звуком рвущейся ткани и полоснуло по телу Рэйвина, оставляя тонкую полосу крови на его груди.

Хаут зашелся торжествующим лающим смехом.

– Неуязвимому Рэйвину Ю наконец-то пустили кровь.

Рэйвин развернулся на носках, сунул руку в карман, коснулся своей Карты Зеркала – и исчез.

– Трус! – крикнул Хаут, скрипнув зубами.

«Если ты думал, что я стану сражаться честно после всего, что ты сделал, – прозвучал в его разуме голос Рэйвина, – ты глупец».

Хаут побледнел и обнажил свой меч.

– Карта Кошмара? Ты и ее украл на лесной дороге, разбойник?

Рэйвин рассмеялся, его шаги были легки.

«Не в этот раз. Эту Карту я унаследовал».

Он возник прямо перед Хаутом и врезал кулаком в челюсть. Хаут с глухим стуком рухнул на землю и перекатился, уворачиваясь от сапога Рэйвина. Он был быстр: Черная Лошадь делала его движения столь стремительными, что они смазывались в воздухе.

Быстр, но предсказуем. Хаут взмахнул мечом, но прежде чем он нанес новый удар, Рэйвин сократил расстояние между ними, перехватил руку Хаута и выгнул ее назад. Хаут застонал и выронил меч.

Рэйвин приставил кинжал к шее кузена.

– Сегодня все закончится. Ты, я и Колода.

Холодные зеленые глаза стали еще холоднее.

– Или что? Дева исцелит любую рану, какую ты мне нанесешь. Я вонзил нож в сердце Айони Хоторн, наблюдал, как она истекает кровью, – и все же она выжила. Я спрятал свою Карту Девы глубоко в хранилище Стоуна, Рэйвин. Ты не сможешь меня убить.

Хаут подался вперед, вжимаясь шеей в кинжал Рэйвина, пока тот не рассек кожу. Из раны хлынула кровь, но Хаут и глазом не моргнул – он налетел на Рэйвина, словно конь на полном скаку.

Ноги Рэйвина заскользили назад по снегу, а Хаут молотил его по бокам, снова и снова, наделенный неутомимой силой Черной Лошади. Ребра Рэйвина принимали удары: гнулись и гнулись, пока наконец не треснули. Он застонал, схватил Хаута за горло и швырнул его в снег. Прижав кузена к земле, Рэйвин обрушил на него злобу, которую копил десять лет. Он копил ее в себе, молясь, что настанет день, когда он сможет выпустить ее на волю. Он наносил Хауту удар за ударом, расплачиваясь с ним своим кулаком. Один – за убийство короля. Два – за то, что он рассказал Орису Уиллоу о заражении Рэйвина в детстве. Три – за то, что сделал это вновь, когда заболел Эмори. Четыре – за род Роуэн и за чудовищное насилие, что творил Брут Роуэн. Десять – за Элма.

А за то, что Хаут сделал с Элспет, Рэйвин выхватил свой кинжал с рукоятью из слоновой кости и вогнал его в живот кузена.

Хаут закашлялся, на мгновение его лицо скривилось от боли. Он весь был в крови и слюне, но глаза оставались холодными.

– Ты пойдешь со мной в комнату, – прорычал Рэйвин. – Целым или по кускам.

– Сказал тот, кто неспособен владеть Косой. – Хаут плюнул ему в лицо. – Хочешь поставить меня на колени, Рэйвин? Заставь.

Сломанные, разбитые костяшки взорвались болью, когда Рэйвин сунул руки под дублет кузена, нащупал бархат и вытащил его наружу. Карты, украденные Хаутом из комнаты, рассыпались по снегу: Золотое Яйцо, Пророк, Белый Орел, Железные Врата, Колодец, Чаша. Рэйвин не удостоил их даже взглядом. Ему была интересна лишь Коса Хаута, и он сжал ее кроваво-красный бархат в своих пальцах.

«Но Карты Провидения вечны, – сказал он когда-то Владычице Леса. – Их магия не угасает. Они не подвержены времени, и их невозможно уничтожить. Так говорил Король-пастух». А она отвечала: «И он, как и ты, без сомнения, лжец».

– Может, я и не способен владеть Косой, – сказал Рэйвин. – Но я могу ее уничтожить.

Он глубоко вдохнул, сжал зубы и разорвал неодолимую красную Карту пополам.

Рот Хаута распахнулся, когда перед ним закружились два красных обрывка: Коса упала в снег, обернувшись обычными бархатом и бумагой. А на лице Рэйвина расцвела улыбка. Он рассмеялся, чувствуя, как по венам разливается торжество.

Боль вонзилась ему прямо в бок.

Смех оборвался. Он опустил взгляд, чтобы увидеть церемониальный кинжал, торчащий из-под его ребер. Ему показалось странным, как легко клинок вошел в него по самую рукоять, будто он сам, как и Коса, был всего лишь бумагой – хрупкой, как крыло бабочки. Еще более странным казалось, что рана пришлась в то же место, куда Брут Роуэн ударил Короля-пастуха пять сотен лет назад.

Кровь сочилась на снег. Рэйвин вздрогнул – и рухнул на землю.

Хаут оттолкнул его в сторону и поднялся на ноги. Его собственные раны уже затягивались. Он наклонился, обшаривая карманы Рэйвина, вытащил его Карты: Кошмар и Зеркало. Уголки его губ дрогнули, и он собрал остальные Карты Провидения, разбросанные вокруг, словно осколки цветного стекла на снегу.

– Жаль, что Дева не сработает на тебе, кузен. – Когда Хаут склонился над Рэйвином, он снова был безупречен. Жестокий – и совершенный. Истинный король Роуэн. – Я всегда надеялся, что именно я стану тем, кто убьет тебя.

Он трижды коснулся Карты Зеркала Рэйвина.

И исчез.

Глава сорок седьмая. Элспет

Я еще не могла разглядеть Айони, но ее Карты сияли в лесной тьме. Вспыхнули розовый, красный и зеленый огоньки, и я поняла: моя кузина покинула луг и углубилась в чащу, чтобы забрать коня Элма, оседлать его и отправиться сюда. Точно так, как задумал Кошмар.

Сам Кошмар тем временем пригнулся к земле и покрутил головой, так что хрустнули позвонки. После разговора с Рэйвином он ослабил хватку на мече, перестав отдавать команды деревьям, и принялся делать то, что привык делать веками.

Он ждал.

Он ждал, пока Айони и Рэйвин вступят в схватку с Хаутом. Ждал, пока Джеспир и Петир крались незамеченными сквозь тени. Даже когда он вел деревья на луг – он выжидал.

Выжидал прибытия дестриэров.

Но я не была столь искушенной в искусстве хранить покой. Мой разум отсчитывал четкий ритм – не колокол, но хорал: «Полночь. Полночь. Полночь».

«Тише, – осадил меня Кошмар. – Твоя тревога вязнет у меня на зубах».

«Тут уж ничего не поделать. – Я сделала долгий вдох, но легче мне так и не стало. – У тебя так мало времени».

И тогда я услышала их. Шаги. Несколько пар ног – и они бежали.

Громыхали, петляя по лесу, копыта коня под Айони. Дестриэры бежали за ней куда тише, их было трудно услышать – но не невозможно. Кошмар крепче сжал меч и ударил им в землю.

– Таксус, – прошипел он имя дерева, которое принял.

«Король-пастух», – хором отозвались деревья.

– Сколько дестриэров в лесу?

«Их здесь восемь в строю, Вороных Лошадей. Все за Девой спешат, чтоб загнать поскорей. За кругами следи, лесу стань пастухом. Чтоб сгубить всех гвардейцев – бей в колени клинком».

Кошмар выпрямился в полный рост. Вены его потемнели от магии, он взмахнул мечом – и лес задрожал, вновь приходя в движение. Земля, туман и снег застили Кошмару глаза, и он закрыл их, прислушиваясь к звукам леса.

Я слушала вместе с ним. Я слышала стон деревьев – грохот корней, рвущихся навстречу дестриэрам. Я различала удары копыт коня Айони. А поверх всего этого эхом разносились мужские голоса: дестриэры кричали. Вопили.

Кошмар открыл глаза – мимо пронеслась Айони. Конь заржал, петляя меж движущихся деревьев. Айони держалась в седле, ведя животное широкими кругами сквозь лес. С каждым заходом она вытягивала все больше дестриэров из тени, а Кошмар, размахивая клинком, крушил их деревьями.

Когда дестриэров осталось четверо, Айони развернула коня и помчалась прямо на Кошмара. Один из дестриэров был так близко, что кончиком меча срезал несколько волосков с хвоста животного. Он выхватил нож и метнул в Айони, но одним взмахом меча Кошмар велел деревьям сбить кинжал – и самого дестриэра с ног.

Айони остановила коня рядом с Кошмаром, стремительно спешилась и, сунув руку в карман, нащупала там красный огонек.

– Замрите, – бросила она, задыхаясь. – Замрите, дестриэры.

«Громче, Айони», – позвала я из темноты.

– Громче, – эхом отозвался Кошмар.

Айони зажмурилась. Когда она в третий раз обратилась к Косе, ее голос разнесся громовыми раскатами, заглушая и ржание лошади, и топот приближающихся врагов, и даже сам лес.

– Замрите!

Соль коснулась всего. Даже меня, хотя Коса не имела власти над Кошмаром. Когда я выглянула в свое окно, трое дестриэров стояли в нескольких шагах, застыв на середине шага. Их Карты Черных Лошадей истекали тьмой. Не в силах пошевелиться, дестриэры смотрели на мою кузину, и в их глазах безошибочно читалось отвращение.

Айони встала рядом с Кошмаром, изучающе разглядывая застывших дестриэров и их глаза, горящие ненавистью. Она подчинила их своей воле своим громовым приказом – и Косой. Но чтобы сломить их хватило едва слышного шепотка.

Айони повернулась к Кошмару и взглянула на его меч:

– Продолжишь?

Тьма, которую мы с ним делили на двоих, окрасилась его весельем. Меч Кошмара взвился в воздух, и тисы откликнулись на его зов. Удар был такой силы, что треск, последовавший за ним, оглушил меня на мгновение: дестриэров сшибли с ног и втоптали корнями в снег. В небытие.

Я судорожно выдохнула, а Айони вздрогнула: из ее носа капнула кровь. Она сунула руку в карман и отпустила Косу.

– Это все? – спросила она.

Кошмар закрыл глаза, прислушиваясь к лесу.

– А Бесс... она все это видела? Должно быть, это было ужасно наблюдать...

Кошмар не удостоил ее своим вниманием. Он прочистил горло, готовясь снова обратиться к деревьям.

– Передашь ей, что я сожалею насчет Равноденствия? – Айони провела ладонью по лицу. – Мне становится дурно от одной мысли, что мы поссорились из-за Хаута, чтоб ему провалиться, Роуэна...

– Знаешь, златовласка, ты всегда нравилась мне больше всех. Но если ты сейчас не замолчишь и не дашь мне слушать, я велю деревьям заткнуть тебе рот ветвями.

Айони оторопела, а я замахнулась на темноту: «Ты умрешь, если проявишь вежливость?»

«Я уже мертв. Но да. Определенно». Он приоткрыл глаза и взглянул на Айони:

– Элспет читает мне нотации.

Сперва неуверенно, но все ярче и ярче, на губах моей кузины расцветала улыбка. И пусть она не могла этого увидеть, я все равно улыбнулась в ответ.

«Ну же, обними ее».

«Не доводи до абсурда».

Мгновение спустя Кошмар выпрямился и приложил палец к губам, предупреждая Айони хранить тишину. В лесу снова послышались голоса. Мужские крики.

– Да ради всего святого, Тирн, – призывал гулкий голос. – Прекрати трястись. Это всего лишь деревья.

Я рванулась вперед в разуме Кошмара: «Это голос моего отца».

– Всего лишь деревья? – откликнулся второй, резкий и язвительный, голос. – Когда это в последний раз хилый кустик у тебя во дворе сам вырывался из земли и пытался задушить тебя ветвями, Спиндл?

Я улыбнулась еще шире, узнав и этот голос: Элм.

– По крайней мере, кажется, лес не злится на нас, – третий голос принадлежал моему дяде, – и то хорошо... Ох, Владычица, еще один.

Между деревьев эхом прокатился влажный кашель.

– Не могу больше смотреть на мертвых дестриэров.

– Ха, – сказал Элм. – У меня по этому поводу совсем иные чувства.

Кошмар закатил глаза и коснулся мечом земли. Лес затих, грязь и снег осели.

Три фигуры вывалились из тьмы, словно корабли, попавшие в шторм. Потерпевшие крушение корабли, судя по их виду: ссутуленные плечи, связанные за спиной руки, покрытая кровью и синяками кожа, кое-где обмороженная до черноты. Все они хромали.

У Айони перехватило дыхание. Она бросилась вперед.

«Не скромничай, – проворчала я. – Иди, поздоровайся».

Когда Элм, мой отец и дядя увидели приближающихся к ним Кошмара и Айони, то пораскрывали рты.

Первым вперед дернулся Тирн. Со связанными руками он мог лишь выставить перед Айони и Кошмаром свою широкую грудь. От него несло потом, гарью и нечистотами.

– Айони, – прорыдал он. – Элспет. Мне так жаль.

Кошмар зашипел и отпрянул:

– Убирайся от меня, предательский паршивец.

«Хотя бы развяжи его».

Ворча, он протянул Айони свой меч.

«Я мог бы и зарезать его, возьмись я за это сам», – его разум полнился недовольством.

Айони разрезала путы своего отца, а затем освободила и моего. Эрик Спиндл был сдержаннее Тирна: он не бросился обнимать Кошмара, но вгляделся прямо в его желтые глаза.

– Что с тобой произошло, Элспет?

– Я потом объясню, – сказал Элм, затаив дыхание, пока Айони перерезала его путы. Когда его руки освободились, он встряхнул ими, взглянул на мою кузину и залился румянцем. – Привет, Хоторн.

Кошмар отобрал обратно свой меч и щелкнул пальцами прямо перед лицом Элма.

– Сосредоточься, Принц. Время на исходе. Исцели себя Девой – и мы должны попасть в комнату с камнем. Сколько павших дестриэров ты насчитал в лесу?

Элм с трудом оторвал взгляд от Айони:

– Что?

Кошмар стиснул зубы:

– Сколько...

– Четверо, – сказал мой отец. – Мы прошли мимо четырех мертвых дестриэров.

Айони встретилась глазами с Кошмаром, и ее лицо исказилось. Я знала, о чем она подумала: восемь дестриэров гнались за ней через лес; четверо лежали мертвыми на лесной земле; троих деревья раздавили позади нас – итого семь. Семь павших.

А значит, восьмой...

«Вот он!» – закричала я.

Он был в нескольких шагах, ступал неслышно, сжимая в руках короткий лук. Даже сквозь тьму, исходившую от его Карты Черной Лошади, я узнала его: это был тот самый дестриэр, что гнался за мной сквозь туман в Рыночный день. Тот, кого тогда подрал Кошмар. Ройс Линден.

Кошмар ударил мечом о землю. Но прежде, чем он успел повелеть деревьям, стрела Линдена сорвалась с тетивы, чиркнула по руке Элма и впилась в плечо Айони.

Она отшатнулась на шаг.

Кошмар рванул вперед одновременно с Элмом. Линден развернулся и выпустил вторую стрелу, но Кошмар, даже не замедлив шага, разрубил ее прямо в воздухе. Линден отбросил лук и выхватил два ножа. Но шаги Кошмара были столь быстры, столь отточены и полны ярости, что, когда он достиг Линдена и тела и клинки столкнулись, его непоколебимая сила опрокинула дестриэра на спину.

Череп Линдена врезался в корни. Он поднял полный ненависти взгляд. Кошмар вдохнул, занес клинок...

– Дай это мне, – сказал Элм, вырывая меч из его рук.

Медно-рыжие волосы упали ему на глаза. Он приставил клинок к груди Линдена и процедил сквозь зубы:

– Ты знаешь, как это бывает, ублюдок. Будь осторожен. Будь мудр. Будь добр.

Я зажмурилась, а когда открыла глаза, смертельный удар уже был нанесен. Лезвие пронзило сердце Линдена насквозь, и кровь хлынула из его тела прямо в лесную землю. Дестриэр закрыл глаза, захрипев на мгновение, прежде чем великий последний сон позвал его за завесу. Элм еще мгновение разглядывал его, а потом отвернулся. Он вернул Кошмару меч, и ему хватило совести изобразить раскаяние.

– Я сдержал обещание.

Когда они с Кошмаром вернулись к Айони, стрела уже лежала на земле, а рана в ее плече затянулась. Она держала в руках Карту Девы и постукивала ногой, прищурившись на Элма.

– Это было лишним.

Он хрипло рассмеялся и вдруг рванулся вперед. Обхватив лицо Айони ладонями, Элм наклонился и прижался к ее губам в лихорадочном поцелуе.

– Мне жаль. Я должен был пойти с тобой. Я совсем не умный. Прости, прости...

Мы с Кошмаром уставились на них.

«Кажется, мы пропустили кое-что важное», – протянула я.

«Хоть какое-то утешение», – буркнул он.

Мои дядя и отец отвели глаза, заливаясь румянцем.

Когда слегка ошеломленная Айони наконец отстранилась, она протянула Элму Карту Девы. Элм коснулся ее и вздохнул с облегчением, чувствуя, как все его раны – порезы, синяки, обморожения – исчезают, оставляя его исцеленным. Мои отец и дядя сделали то же самое. Я испытала облегчение, видя их вновь здоровыми, но хорал вновь зазвучал в моем разуме, став громче прежнего: «Полночь. Полночь. Полночь».

Я прочистила горло и обратилась к Кошмару:

«Спасибо. Они живы благодаря тебе. А теперь...»

«Мы должны взять Карты и встретиться с Рэйвином в комнате».

Но едва он произнес это, его плечи напряглись. Кошмар уставился в лес, и я увидела то, что он почувствовал: свет, мерцающий в нашем общем зрении. Вспышки цвета.

В лесу были Карты Провидения. Но они направлялись не к комнате с камнем, а в противоположную сторону. И быстро.

«Рэйвин? – позвала я в пустоту и не услышала ответа. У меня оборвалось сердце. – Что-то не так».

Кошмар сжал руку на плече Айони.

– Отнеси Деву, Косу и Две Ольхи в комнату с камнем. – Его взгляд нашел Элма. – А на тебя у меня еще есть планы.

И он побежал. Но не за светом, а к замку Ю.

«Быстрее, – кричала я, перекрикивая стук его сердца. – Беги быстрее».

Он продрался через деревья и вышел на луг. Снег покрывал каждую травинку, но он не был белым – он был красным.

Рэйвин лежал на спине, прижимая руку к боку, и его медная кожа выцвела до пепельного оттенка. Его открытые глаза остекленели, а дыхание вырывалось из груди короткими прерывистыми вздохами.

Кровь. На снегу, на одежде, на лице и руках. Так много крови.

Кошмар издал нечеловеческий рык. И я увидела то, на чем остановился его взгляд: рукоять кинжала, застрявшего у Рэйвина между ребер.

Я закричала.

Кошмар рухнул на колени рядом с Рэйвином.

– Нет, – сказал он, останавливая дрожащую руку Рэйвина. – Не выдергивай клинок. Он удерживает кровь.

Рэйвин моргнул и поднял мутный взгляд.

– Элспет, – шепнул он так тихо, что только я услышала этот шепот.

Я билась в темноте – в небытии – пытаясь добраться до него. Мое сознание так яростно рвалось наружу, что Кошмара охватила дрожь.

– Хаут Роуэн? – его вопрос сочился ядом.

Рэйвин сумел кивнуть.

– Мое Зеркало, Карты... он...

– Я найду его.

Рэйвин поморщился, силясь удержать внимание:

– Элспет, – повторил он. – Скажи Элспет... не ненавидеть меня.

В темной комнате, служившей мне пристанищем, что-то раскололось. Руки Кошмара, сжимавшие меч, задрожали. Он – непоколебимый, пятисотлетний – смотрел на Рэйвина, своего потерянного потомка, – и его трясло.

– Я хотел лучшего Бландера для нее. Если ты погибнешь, такого Бландера никогда не будет.

– Его не будет, если Колоду не объединят, – рыкнул Рэйвин, и кровь выступила на его губах. – Только ты можешь видеть мои Карты. Найди Хаута. Закончи все так, как ты хотел, Таксус. Я буду в порядке.

Щелканье зубов и костей заполнило мою темноту, и я поняла: то, что раскалывалось, разлеталось на тысячу острых осколков, – это была я.

«Все не может закончиться так».

Кошмар стиснул зубы.

– Я вернусь, – сказал он мне, Рэйвину и самому себе. – Сколько ты сможешь продержаться?

– Я опоздал в дом Спиндлов на десять минут. – Незримая нить дернула уголок губ Рэйвина вверх прежде, чем боль стерла этот намек на улыбку. – Думаю, что и за завесу я могу на десять минут опоздать.

Я бы не отпустила его. Не могла.

«Нет, нет, нет...»

Но Кошмар уже мчался – быстрее, чем когда-либо. Его меч пел, рассекая холодный воздух ночи Солнцестояния. Он пронесся через луг и бросился обратно в лес.

Хаут нашелся быстро. Он светился красками: почти вся Колода была у него в кармане. Он освободился от магии Карты Зеркала и больше не был невидим – я видела его широкую спину, размахивающие руки.

Кошмар остановился и присел на корточки, держа меч над землей. Трижды он коснулся клинком затвердевшей почвы: щелк, щелк, щелк. Его глаза закатились, и темнота затмила наше с ним зрение. Пространство вокруг расширилось, словно мы с Кошмаром сами росли, заполняя собой лес. Я не видела его, но знала: Король-пастух в золотых доспехах был с нами. Потому что он был Кошмаром, и Кошмар был Королем, а я была ими обоими.

Магия обжигала нам руки: могучая, мстительная, яростная. Мы смотрели в чащу, следя за Хаутом Роуэном, и произнесли имя нашего стада:

– Таксус, – протянули мы в долгом скрежещущем зове.

Земля отозвалась оглушительным грохотом, тисы вновь пробудились и пришли в движение. Их корни вырывались из земли, рассекая лес, пока деревья мчались на Хаута.

Он обернулся и широко распахнул глаза. Земля вновь вздыбилась – и Хаут упал, закричав. Тисы сомкнулись вокруг него. Мы описывали клинком замысловатые дуги в воздухе, сплетая сети, направляя ветви и корни, отрезая ему путь.

Деревья схватили Хаута за талию. Он кричал, сквернословил, махал мечом, но ветви лишь сильнее сжимались на его теле, обвивая его щиколотки и запястья, пока, прижатый спиной к корявому стволу, он не потерял способность двигаться.

Мы выпрямились во весь рост: Король-пастух, Кошмар и я. И когда мы шагнули вперед, лес замер для нас.

– Тебе следовало бы знать, что не стоит бежать в мой лес, Хаут Роуэн, – прошипел Кошмар. – Здесь пали твои дестриэры. Здесь падешь и ты.

Зеленые глаза Хаута сузились в узнавании.

– Спиндл. – Он выплюнул мое имя, словно это было ругательство. – Или ты теперь зовешься иначе? – Тонкая линия его рта дернулась. – Как там Рэйвин?

Рука Кошмара легла на горло Хаута так же, как в доме Спиндлов. Вот только теперь крови жаждал не только он, но и я.

Я закричала в темноту. Кошмар раскрыл рот, и мой крик стал его криком: ужасным звуком отчаяния, ненависти и ярости столь всеобъемлющей, что он сотряс деревья, смыв надменность с лица Хаута и окрасив его страхом.

И вдруг мы увидели не Хаута, а другого человека с лукавыми зелеными глазами. Мы увидели Брута Роуэна.

Кошмар-Таксус-Я заговорили низким, угрожающим шепотом.

– Было время, – говорили мы, – когда тисы и рябины вместе росли в лесу. Они говорили нежными стихами, шептали истории о равновесии, о Владычице Леса. О магии. Но время разъедает, как соль. Как гниль. И ныне корни рябины обагрены кровью, а тис искривлен до неузнаваемости. Мы оба стали чудовищами.

Брут Роуэн нахмурился. Я моргнула – и снова увидела лицо Хаута.

– Это то, что нужно, – ядовито ответил он, – чтобы быть королем Бландера.

Кошмар отпустил его горло. Повинуясь взмаху его меча, деревья, удерживающие Хаута, вновь пришли в движение. Они поволокли его через лес, следуя за клинком Кошмара, шагавшего впереди.

Деревья достигли опушки. Возвысились над комнатой, которую Король-пастух когда-то построил для Владычицы Леса. На мгновение они подвесили Хаута над прогнившей крышей – и отпустили.

Хаут рухнул вниз, в комнату. Когда его спина с грохотом встретилась с камнем, он издал безобразный стон и забился, словно жертвенный агнец на алтаре.

Кошмар вошел в комнату через окно.

«Полночь?» – спросил он у тисов.

«Минуты остались».

Воздух пропитался солью, туман окутал нас прохладной серебристой волной. Переломный момент настал. Хаут с трудом поднялся на ноги, и из его кармана выскользнули девять Карт Провидения, россыпью ярких красок ложась на пол темной комнаты: Кошмар, Зеркало, Железные Врата, Колодец, Чаша, Белый Орел, Пророк, Золотое Яйцо, Черная Лошадь.

Хаут попятился к дальней стене. Его корона слетела. Он поднял ее и водрузил обратно на голову, ногой задевая другую корону, лежавшую на земляном полу. Ту, что была сплетена из ветвей тиса, а не рябины.

Корону Короля-пастуха.

Кошмар поднял ее и положил на камень – туда, где он создал свои Карты, где погибли его дети, где теперь была его могила. Времени не было. Совсем. И все же, заслоняя окно, заперев Хаута внутри, он ждал.

«Полночь, – умоляла я. – Рэйвин!»

И все же он ждал.

Ждал.

Ждал.

А потом его голос шелковой паутинкой протянулся через всю комнату.

– Ты – последний Роуэн, – сказал он. – Последний из своего рода. Осознай это прежде, чем Владычица отправит тебя гнить.

– Ты ошибаешься, – ответил Хаут, и в его голосе сквозило презрение. Деревья лишили его оружия, но его руки сжались в кулаки. – Может, тебе и не составит труда убить моего брата... но этого Роуэна так просто не одолеть, Король-пастух.

Кошмар рассмеялся – злобно и безмерно.

– Глупец. Я не собираюсь убивать твоего брата. – Он раскрыл руки в приглашении и обещании. – Я собираюсь короновать его.

Он оглянулся через плечо, снова ожидая.

– Он застыл посреди – ни Рябина, ни Тис. Древо бледно зимой, потемнел его лист. Чернота спрячет кровь, но омоет народ. Станет первым в роду – Король Вязов^[18] грядет.

И тогда я увидела их. Во тьме вспыхнули три огонька: красный, розовый и зеленый. Кошмар отступил, и огни приблизились.

Элм и Айони вошли в комнату, держа в руках последние Карты Колоды: Косу, Деву и Две Ольхи. Никто из них не был под влиянием Девы, но мне они показались столь прекрасными, что это даже пугало. Взгляд Элма бегал между Хаутом и Кошмаром, его зеленые глаза сузились.

– Ты знаешь, что должен сделать? – спросил его Кошмар.

Элм кивнул.

Кошмар поймал его руку и вложил в нее рукоять своего меча.

– Тогда это твое. Все это.

Элм взял меч. Вгляделся в глаза Кошмара.

– Ты не останешься?

– Я должен вернуться. – Он бросил последний взгляд на мерцающие огоньки Карт Провидения, ради которых он жил, проливал кровь и умирал. – Они ждут меня.

Он отвернулся и покинул комнату.

Глава сорок восьмая. Элм

Пока они бежали к комнате с камнем, Айони рассказала ему, что должно произойти дальше. Элм стоял напротив Хаута, и они наконец сравнялись: один – охотник, а другой – лисица, до того уставшая быть добычей, что сама расставила силки.

Клинок Короля-пастуха идеально лег в руку Элма, его гравированная рукоять впечаталась в линии ладони. Клинок был выкован для высокого человека, он был длиннее, чем клинок дестриэра, к которому привык Элм. Он вытянул меч вперед, и острие зависло над камнем, разделявшим его и брата.

– Умный был человек, Король-пастух, – пробормотал Элм. – Странный, но умный. Куда умнее меня. – Он прищурился, пристально глядя на Хаута. – И уж точно умнее тебя.

Хаут молчал – нечитаемый, неуязвимый.

Элм шагнул вперед, повел плечами.

– Прежде я был не готов, – сказал он. – Но я готов теперь.

– К чему?

– Стать королем Бландера.

– Изменить все, – добавила Айони, вставшая рядом с ним.

Изумрудные глаза уставились на Элма и Айони. Хаут взглянул на Карты Провидения в руке Айони, затем на те, что были разбросаны по полу.

– Вы думаете, что сможете объединить Колоду? – Он усмехнулся низким смешком, в котором сквозил холод. – До полуночи считаные мгновения – если она еще не наступила. Для такого умного человека Король-пастух упустил одну весьма важную деталь. Никто в этой комнате не заражен.

Айони наклонилась, собирая упавшие Карты Провидения. Элм стоял над ней, приставив меч к горлу брата. Одну за другой Айони складывала Карты на камень в центре комнаты, рядом с золотой короной, что покоилась там.

– Пока, – сказала она. Когда она вложила в Колоду Косу, на ее челюсти заиграли желваки. – Ты использовал эту Карту для множества ужасных вещей, Хаут. И не только против меня или Элма. – Она коснулась ее пальцем. – Впервые я по-настоящему поняла, кто ты такой, когда ты использовал свою Косу, чтобы отправить людей в туман без их амулетов.

Хаут глумливо усмехнулся.

– Какую бы идею ни скормил вам этот монстр – он ошибся. – Его рука коснулась короны на голове. – Я скорее умру, чем откажусь от нее. А я не умру, братец, ведь у меня есть Дева. Я не могу умереть.

Он рванулся к Элму и схватил меч Короля-пастуха за клинок. Кровь заливала его пальцы, которыми он удерживал сталь. Другой рукой он тянулся вперед, пока, наконец, не сомкнул пальцы на горле Элма.

Элм почувствовал привычную силу жестокой хватки брата. Впервые в жизни он не сопротивлялся. Держа меч одной рукой, другой он схватил Хаута за запястье, нащупывая на нем браслет из конского волоса. Элм заглянул в зеленые глаза брата. Улыбнулся. И сорвал его амулет.

Глаза Хаута распахнулись. Он раскрыл рот, чтобы выругаться, закричать – и в него хлынул туман.

Соль в комнате сгустилась до того, что кожу начало жечь, и окутала Хаута едким саваном. Он встряхнулся и провел руками по лицу – по носу и рту, – словно мог вытянуть туман из себя. Он все еще был прекрасен – туман не мог отменить магию Девы, – но его разум... На его разум Владычица уже заявила свои права, погрузила в него свои зубы.

Глаза Хаута остекленели, налились кровью. Он, скорчившись, рухнул на камень в сердце комнаты, извиваясь, воя и зажимая ладонями уши, будто не хотел слышать нечто ужасное, что слышал только он.

Он разодрал свои рукава и заскреб скрюченными пальцами по венам, по которым уже бежала чернильная темнота. Поветрие непрошенно прокралось в него с соленой волной: темное, полное магии, окончательное.

Элм отпрянул назад. Он уткнулся спиной в грудь Айони, и та обняла его за талию. Элм наблюдал за тем, как корчится в тумане его брат. Он никогда не смог бы нарисовать это, но он хотел посмотреть, ему было необходимо запечатлеть это в памяти.

– Помоги мне, – прошептал он Айони.

Она положила руку поверх его ладони, и они разделили тяжесть меча Короля-пастуха. Затаив дыхание, они опустили острие меча к груди Хаута – к тому же месту, куда он ударил Айони, – над Колодой.

И надавили.

Казалось, Хаут и не заметил, как клинок пронзил его сердце. Туман, Дева и уроки боли отняли у Хаута Роуэна что-то жизненно важное. Когда кровь хлынула, сперва тонкой струйкой, потом в полную силу, проливаясь на Колоду Провидения, пропитывая собой древний бархат, Элм стиснул зубы. Задержал дыхание.

Какое-то ужасное мгновение ничего не происходило. А потом, одна за другой, Карты Провидения исчезли.

Хаут продолжал биться. Дева уже начала исцелять его, плоть стягивалась вокруг клинка в груди. Но он все еще был потерян.

– Нет! – выкрикнул он. – Нет, я не уйду!

Айони охватила дрожь, но ее хватка на мече – поверх ладони Элма – оставалась крепкой.

С жалобным хрипом Хаут вдруг замер в жутковатом оцепенении, он закатывал глаза, пока зелень радужек не исчезла, оставив лишь белизну, прорезанную алыми жилками гнева.

Когда туман в комнате начал рассеиваться, он потянул Хаута за собой. Тот сорвал свое тело с меча, пошатываясь, прошел мимо Элма и Айони и вывалился в окно. Без звука, без последнего слова, король Бландера исчез, став последней жертвой тумана и ненасытной западни Владычицы Леса. Все, что от него осталось, – корона, которую он обронил: позолоченный венец из переплетенных ветвей рябины, упавший на могилу Короля-пастуха.

Когда Элм и Айони оглянулись на залитый кровью камень в сердце комнаты, Колода исчезла. На ее месте зияла расселина, в которой лежала единственная незнакомая Карта.

Голос Айони дрогнул, по ее лицу потекли слезы:

– Мы сделали это.

Лунный свет озарял комнату, проникая сквозь прогнившую крышу. Элм поднял глаза, чувствуя, как сердцу становится тесно в груди, и вгляделся сквозь щели в потолке в ночное зимнее небо, свободное от тумана, и оно было такого цвета, названия которому Элм не знал. Луна, звезды – все сияло так ярко, что перехватывало дыхание. Мир вокруг них был безупречен.

Айони крепко прижалась к нему и подняла голову к небу.

– Это прекрасно.

Элм поднес ее руку к своим губам. Он был уверен: Владычица Леса не заботится о скромных жизнях людей. Но в тот миг, когда спустя пять сотен лет туман наконец рассеялся, а он стал королем Бландера, Элм поднял глаза к ночному небу, прижал к себе Айони Хоторн и понял каждой, даже самой никчемной и сломанной, частичкой себя, что все в его жизни вело к этому моменту, словно это было начертано в ветвях деревьев. Неровный чудесный круг с его именем в центре.

Он поднял Карту, лежащую в сердце камня, спрятал ее в карман и вместе с Айони выбрался из комнаты.

Когда они вышли на луг, все костры уже догорели. Все было тихо, мир вокруг был нежным и без изъяна.

Весь, кроме кровавого следа, тянущегося обратно к замку.

Глава сорок девятая. Рэйвин

Где бы Рэйвин ни оказался, там было слишком шумно, чтобы это могла быть иная сторона завесы. Смерть должна была быть безмятежной, словно погружение в сон. А это...

Это была агония.

Он тащил себя по снегу к замку Ю, и кровавый след отмечал его путь. Боль в боку стала ослепительно-жгучей, и на миг зрение померкло: он потерял сознание. Когда он снова открыл глаза, его касались чьи-то руки, а где-то над головой звучали резкие голоса.

Его подняли и понесли.

– Деревья, ну и тяжеленный же ты, – выругался кто-то.

Шея Рэйвина безвольно болталась, голова скользила сперва по снегу, затем по каменным плитам пола. Руки подхватили ее и дернули вверх. Рэйвин моргнул, и перед его глазами заплясали тени.

Петир держал его за плечи и шагал спиной вперед, ведя за собой через замок остальных: Джона Тисла, Фенира и Моретту.

– Не смей умирать у нас на руках, – предупредил он.

Кинжал Хаута все еще торчал из бока Рэйвина, как мертвая ядовитая ветвь. Его рука дрожала над рукоятью.

– Не трогай, – резко сказала Моретта, держа его за ноги.

Рэйвин попытался заговорить, но челюсть была словно железная клетка, а зубы сжались от боли. Вместо слов вышел лишь приглушенный стон.

– На стол его, – скомандовал Фенир, тяжело дыша.

Рэйвин посмотрел в потолок. Сводчатый, с упрямой паутиной, прячущейся по углам. Большой зал замка Ю.

Единственной мыслью, что билась в его разуме, было: «Я истекаю кровью на столе, за которым завтракали мои родители».

– Где Филик держит свои снадобья и инструменты? – крикнула Моретта.

– Я принесу, – Джон Тисл, опрокидывая стулья, вылетел прочь из зала.

Рядом с Рэйвином появились его брат и сестра. Джеспир ахнула, увидев рану, и побледнела еще сильнее, чем прежде.

– О нет...

Эмори сел за стол и положил голову Рэйвину на грудь.

– Еще нет, Рэйвин. – Его дыхание было медленным и неровным. – Еще нет...

Рэйвин закрыл глаза, смаргивая скопившиеся в их уголках слезы.

Тисл вернулся, и его громогласный голос раскатился по залу:

– У меня есть бинты, иглы, бальзамы и... деревья знают, что это за настой, воняет гнилью. – Он швырнул все на стол, и дрожь, прокатившаяся по столешнице от удара, пронзила бок Рэйвина резкой болью.

Джеспир выругалась, ее руки дрожали, пока она разворачивала бинты.

– Что... что нам делать? Если вытащим нож...

– Он истечет кровью в считаные мгновения, – отрезала Моретта.

Они спорили, как его спасти. Голоса становились все громче, в них все сильнее звенела паника, а Рэйвин качался на волнах забытья, то и дело теряя сознание и вновь возвращаясь в реальность. Он хотел попросить кого-нибудь растопить камин: он так ужасно замерз. Но говорить, дышать, даже моргать было слишком больно. Он все смотрел в потолок, и с каждой секундой большой зал становился все холоднее. Темнее.

Тени смыкались вокруг него, зовя по имени.

«Рэйвин Ю».

«Рэйвин Ю».

– Рэйвин Ю!

Все застыли. Голос прозвучал снова, громче.

– Рэйвин Ю!

Дверь в большой зал распахнулась с такой силой, что сорвалась с верхней петли. Сначала Рэйвин видел лишь темный зловещий силуэт, который шагнул вперед, оттолкнул Фенира в сторону и наклонился над Рэйвином.

Желтые глаза.

– Таксус, – выдохнул Рэйвин.

Кошмар тяжело вздохнул, раздувая ноздри.

– Живой, значит.

– Едва, – послышался слабый голос Моретты.

– Он потерял слишком много крови, – прошептал Петир.

– Он замерз. – Взгляд Кошмара скользнул по залу. – Разожгите камин.

Джеспир положила руку на грудь Рэйвина:

– Что ты собираешься делать?

Кошмар не ответил. Он вел отдельный разговор – с самим собой:

– Я знаю, Элспет. Крики не помогут.

Его взгляд вернулся к Джеспир:

– Ты что, ум потеряла в ольховом лесу, Джеспир Ю? Разожги камин.

Джеспир ринулась к очагу.

– Ты, – Кошмар щелкнул пальцами в сторону Джона Тисла. – Срежь с него тунику.

Он закатал рукава.

– Остальные – держите его.

– Какой инструмент понадобится?

– Единственное, что может его спасти, – магия.

Моретта и Фенир переглянулись.

– Рэйвин не может пользоваться большинством Карт Провидения.

– Мне это прекрасно известно.

– Тогда что за магия?

Кошмар с грохотом впечатал ладони в стол, и Рэйвин вздрогнул от боли.

– Не моя вина, Элспет, – пробормотал он себе под нос, – что меня постоянно окружают недоумки.

Он повернулся к Моретте и Фениру:

– Магия течет в семьях. У вас ведь есть еще двое зараженных детей, не так ли?

Их взгляды метнулись к Джеспир, замершей у очага.

– Я не... – он запнулась, – я не знаю, какую магию получила в ольховом лесу.

– Сейчас узнаешь, – сказал Кошмар.

Свет разогнал часть теней в зале. Потрескивали дрова, отдавая свое тепло. Все это время Тисл изо всех сил старался не задеть рану Рэйвина, разрезая ткань на его груди.

Каким-то образом рука Рэйвина нашла запястье Кошмара. Тот поднял взгляд, и отблеск пламени коснулся пугающих желтых глаз.

– Колода?

Лицо Кошмара оставалось непроницаемым.

– Скоро узнаем.

– Огонь занялся, – крикнула Джеспир от очага. – Что дальше?

– Согрей руки. Потом встань рядом со мной.

Через мгновение она уже стояла у стола.

– Он такой бледный...

– Я выдерну из него нож. А ты, Тилли... – Кошмар прикусил щеку. – Джеспир. Положи руки на его открытую рану. Остальные – держите его. Если такая мелочь, как сломанный нос, заставляет его биться в конвульсиях, то это уж точно заставит.

Джеспир, наклонившаяся к Рэйвину, напряглась.

– Ты хочешь, чтобы я... положила руки на его рану?

Тени вокруг Рэйвина сгущались, несмотря на пламя. Он вновь замерзал, его бросило в дрожь, и усталость навалилась на его грудь сильнее, чем когда-либо прежде.

– Я слышу, как спотыкается его сердце, – прошептал Эмори, голос его сорвался. – Он уходит.

Рэйвин издал низкий стон и вздрогнул, пустив новую волну агонии по телу.

– Я в порядке.

– Деревья, ты бестолковый притворщик. – Кошмар сжал запястья Джеспир и подвел ее руки к кинжалу в боку Рэйвина. Его отец и Тисл схватили ноги, мать и Петир встали у плеч.

– Готова, – сказала Моретта.

– Готовы, – эхом повторили Фенир и Тисл.

Кошмар встретился взглядами с Рэйвином.

– Элспет говорит, что ты ей кошмарно надоел.

Голос Рэйвина был слаб.

– Она этого не говорила.

– Нет. Не говорила, – слова сорвались с губ Кошмара тонкой нитью. – Время быть сильным, Рэйвин Ю. Твои десять минут истекли.

Он выдернул кинжал из бока Рэйвина, и Джеспир прижала ладони к ране. Рэйвина пронзила такая боль, какой он не ведал прежде.

Мир почернел.

* * *

Когда Рэйвин проснулся, он был уже не в большом зале, а в своей спальне: потел под несколькими слоями стеганых одеял. Он попытался приподняться, но крепкая ладонь уперлась ему в грудь, укладывая обратно.

Рэйвин поднял взгляд, и у него дыхание перехватило, а к горлу подкатил комок.

– Элм.

Кузен смотрел на него сверху вниз, его рыжие волосы были растрепаны, а в уголках губ пряталась улыбка.

– Ну и кто из нас теперь выглядит ужасно?

Рэйвин попытался рассмеяться, но в теле вспыхнула боль, заставив оборвать смех. Он прижал руку к боку. На нем не было рубашки, весь живот был туго перетянут толстым слоем льняных бинтов.

Он резко сел.

– Сколько я проспал?

– Два дня.

– Колода... Туман...

Улыбка Элма стала шире. Он подошел к окну спальни Рэйвина и отдернул занавески.

– Сам посмотри.

Голубое небо сияло по ту сторону мутного стекла. Когда солнечный свет залил комнату, у Рэйвина перехватило дыхание: он никогда прежде не видел мир в этом цвете. Желтый. Полный тепла. Обещания.

– Красиво, правда?

У Рэйвина голова закружилась от внезапно нахлынувшего чувства опустошенности.

– Элм.

Кузен поднял взгляд.

– Прости.

Улыбка Элма померкла:

– За что?

– Мне не следовало оставлять тебя в Стоуне. – Рэйвин проглотил комок, вставший в горле. – Я знал, как ты его ненавидел, и все равно бросил тебя.

Элм едва успел открыть рот, чтобы ответить, как дверь распахнулась. Джеспир взвизгнула и метнулась к постели Рэйвина.

– О, благодарение деревьям, я думала, что убила тебя!

Она приложила ладонь к его лбу, дернула за бинты.

– Филик приходил проведать тебя. Сказал, чудо, что ты не истек кровью...

– Ты ему локтем горло пережала, дурында, – хмыкнул Элм, оттаскивая ее в сторону. – Представь, как унизительно было бы угробить его после того, как ты всем подряд хвасталась спасением его жизни.

– Ну, это забавно слышать от тебя, учитывая, что ты два дня подряд вертишь у всех перед носом своей новой Картой Провидения.

Они препирались: старая, знакомая песня. Рэйвин почти их не слышал. Его глаза были прикованы к другой фигуре в дверях. К тому, кто стоял прямо, чьи серые глаза сияли, и к чьей коже вернулись краски. Рэйвин протянул руку.

– Иди сюда, Эмори.

По губам мальчишки скользнула кривоватая улыбка. Он кинулся на кровать, с такой силой приземлившись прямиком на Рэйвина, что вышиб из его легких весь воздух. Тот застонал, взъерошив темные волосы брата.

– Ты поправился.

– Да. Три прикосновения к новой Карте, и взгляни, – Эмори потянулся и приложил к щеке Рэйвина ладонь, не спрятанную под защитой перчатки, – я могу прикасаться к людям. Ни видений, ни магии. Блаженное ничего. Здоров как хренов бык.

Джеспир притворно вздохнула.

– Эмори. Так нельзя выражаться в присутствии короля.

Эмори спрыгнул с постели Рэйвина, присел в книксене, поддернув воображаемую юбку, и поклонился Элму.

– Прошу прощения, Ваше Святейшество.

– Высочество, мелкий ты... – Элм осекся.

Мимо дверей проходила Айони Хоторн. Ее золотистые волосы были собраны белой лентой и переброшены через плечо. Она ухватилась за дверной косяк и задержалась на пороге.

– Рада, что тебе лучше, Рэйвин. – Ее взгляд скользнул по Джеспир, Эмори и Элму. – Не обращай внимания на их поддевки. Они хандрили без конца, пока ждали, когда ты проснешься.

Элм привалился к стене рядом с Айони, накручивая прядку ее волос на палец.

– «Хандрили», – возразил он, – это явное преувеличение.

Она оттолкнула его руку и пошла дальше по коридору, но сперва задержала на Элме долгий взгляд, смысл которого даже полумертвый Рэйвин понял без труда.

Он дождался, пока Айони уйдет, и только тогда расплылся в усмешке.

– Ну что ж.

Элм прикусил нижнюю губу.

– Заткнись.

Эмори и Джеспир прыснули в кулаки, хихикая, пока Элм не вытолкал их за дверь и не захлопнул ее у них перед носом.

– Как бы я ни наслаждался твоими угрюмыми угрызениями совести, Рэйвин, – сказал он, – можешь бросить это дурное занятие. Я должен был остаться в Стоуне, с Айони. – Он выпрямился и вытащил что-то из кармана. – И это – тому доказательство.

Рэйвин уставился на нее: на Карту Провидения, какой он раньше никогда не встречал. У нее не было одного цвета: она была окрашена в двенадцать цветов, переливающихся, словно витраж. На ней был изображен мужчина с ярко-желтыми глазами и золотой короной из переплетенных тисовых ветвей в волосах. Над ним сияло одно слово: Пастырь.

У Рэйвина защипало в глазах.

– Где он?

– Забирает кое-что из Стоуна. Скоро вернется. – Элм сжал в пальцах Карту Пастыря. – Он просил не использовать ее, чтобы исцелить твое заражение, пока вы не поговорите.

Рэйвин кивнул. Его веки начали тяжелеть. Оставаться в сознании было больно.

– Ты станешь великим Королем, Элм. Мы все так думаем. Даже Таксус.

– Кто?

Рэйвин закрыл глаза.

* * *

Когда он снова открыл глаза, была ночь.

Лунный свет лился сквозь окно его спальни. Боли в боку, там, где Джеспир исцелила его, больше не было, но все тело затекло. Рэйвин медленно сел, провел рукой по лицу и кашлянул: во рту пересохло.

– Сейчас, – раздался голос из угла комнаты.

Рука Рэйвина метнулась к поясу, которого на нем не было.

– Деревья... Мог бы сразу сказать, что ты здесь.

Кошмар протянул ему чашу с водой, и Рэйвин осушил ее в три глотка.

– Что ты здесь делаешь?

– Жду, когда ты проснешься. Я должен кое-что тебе показать.

– Что именно?

Кошмар замер, и тишину между ними нарушал лишь звук, с которым он сжимал и разжимал челюсти. Затем он медленно вытянул руку из-за спины. В ней, окантованная бордовым бархатом, лежала Карта Кошмара.

Рэйвин сел. Кошмар наклонил голову, разглядывая Карту в своей руке.

– Двенадцать Карт, что объединяли Колоду, исчезли. Остальные, рассеянные по Бландеру, все еще существуют. Это – единственная уцелевшая Карта Кошмара. Она была спрятана в Стоуне, как когда-то скрывалась в библиотеке Тирна Хоторна. – Он провел согнутым пальцем по бархату и тяжело вздохнул. – Давненько я не прикасался к Картам Провидения.

Он сжал ее в пальцах и направился к двери, задержавшись на пороге.

– Последуешь ли ты за мной в лес в последний раз, Рэйвин Ю?

Дорога была недолгой. Рэйвин мог бы пройти ее с завязанными глазами. Когда они добрались до луга позади замка Ю, комнату Короля-пастуха заливал лунный свет. Ветви тисов раскачивались на ветру. Рэйвин задался вопросом, там ли Тилли и остальные дети? Наблюдают ли они сейчас за своим отцом с той стороны завесы? Ждут ли его, как всегда ждали?

Чтобы забраться в комнату через окно, Рэйвину понадобилась помощь. Он выдохнул сквозь зубы, и Кошмар подал ему руку, помогая подтянуться.

Они встали рядом во тьме, у камня. На нем покоились древние регалии Аэммори Персиваля Таксуса и Брута Роуэна: позолоченные и запятнанные кровью. Два сплетенных венца.

Кошмар поднял взгляд к прогнившему потолку и тису, раскинувшему ветви над ним.

– Скажешь ли ты своей семье, кто они на самом деле? Чьи они потомки?

– Я не знаю.

– Может быть, ты боишься, что они посмотрят на себя иначе.

– Может быть.

Смех Кошмара был негромким, гулко отдавался в его груди, и мелодия его была минорной.

– Это то, что думала Элспет: что никому не будет до нее дела, если они увидят, кем – чем – она стала на самом деле.

– Мне есть до нее дело, – без колебаний ответил Рэйвин, – я забочусь о ней.

– Я знаю, – пробормотал Кошмар. Он сжал челюсти, словно ему стоило огромных усилий сказать правду. – Я думал, что я – тот отец, которого она заслуживает. Что я смогу провести ее через этот ужасный, жестокий мир. Мне не слишком-то удалось это с моими собственными детьми, но когда я очнулся в ее юном разуме, первое, что я почувствовал после пятисот лет ярости, – его голос смягчился, – было чудо. Покой и нежность. Я вспомнил, как это – заботиться о ком-то.

– Она дала это и мне, – понимающе кивнул Рэйвин.

Кошмар опустил голову, ссутулил спину.

– Элспет не исцелится, если прикоснется к Карте Пастыря.

Рэйвин застыл.

– Она должна...

– Тринадцатая Карта исцелит любого, кто захочет быть исцелен. Навсегда – так же, как Дева навсегда исцеляет тело. У нее нет ограничений в количестве людей, которые могут ее использовать, и от долгого использования не будет неприятных последствий. – Его челюсть напряглась, он ронял слова, словно камни. – Но магия Элспет... странная. Если она коснется Карты Пастыря – она поглотит ее. Каждый обмен, каждую цену, что я заплатил. Все двенадцать Карт Провидения. – Он покачал головой. – Она не исцелится.

Эти слова рухнули на Рэйвина, словно кусок скалы. Он согнулся, дыхание стало прерывистым и тяжелым. Ему на плечо легла холодная рука, но он был слишком измотан, чтобы стряхнуть ее.

– Пожалуйста. Разве я не заплатил? Разве я не потерял часть себя, последовав за тобой в лес? Все было ради нее. – Он заглянул в древние желтые глаза и почувствовал, как закипают слезы. – Скажи правду. Есть ли способ нам с Элспет снова встретиться по эту сторону завесы?

Ответом стала холодная оглушающая тишина.

Рэйвин зажмурился и сжал зубы так сильно, что свело челюсть. Ему показалось, будто он снова лежит на лугу с ножом в боку, истекая кровью.

А потом тихо, словно ветерок в ветвях тиса, Кошмар ответил:

– Лишь один.

Рэйвин открыл глаза. Кошмар стоял перед ним, как тогда, в его спальне. Рука протянута, ладонь раскрыта. А на ней – Карта Кошмара.

– Уничтожь ее, – прошептал он. – Когда исчезнет последняя Карта Кошмара, моя душа рассеется. Ее вырождению не за что будет цепляться. Она вернется. А я... – его голос выцвел, утих, – я наконец обрету покой.

Рэйвин протянул дрожащие руки к Карте Кошмара.

– Уничтожу ее – и Элспет вернется?

– Да.

– Ты хочешь сказать, – что-то вдруг обожгло облегчение, охватившее его, – все это время у меня был способ освободить ее?

Кошмар усмехнулся.

– Да.

– Ты не... Почему... – Рэйвин ущипнул себя за переносицу, проглотив вспыхнувшую ярость. – Ты очень усложняешь мои попытки не возненавидеть тебя.

– У меня была Колода, которую нужно было собрать. История, которую нужно было вспомнить – и переписать. Дорога, которую нужно было проложить для тебя и Принца – вы оба имели право на трон. – Кошмар еще на мгновение задержал в пальцах свою Карту, а потом вложил ее в руку Рэйвина. – И я просто еще не был готов проститься с Элспет.

Рэйвин внимательно наблюдал за чудовищем. Он не пытался до конца понять связь Элспет и Короля-пастуха, но знал, что она глубоко пустила свои корни. Древняя пугающая магия.

– Но теперь ты готов?

Кошмар кивнул.

– Она продралась через преисподнюю вместе со мной, – его голос стал холоднее. – Пришло время выпустить ее.

Когда Рэйвин не пошевелился, Кошмар обернулся, сжав губы в тонкую линию.

– Сделай это сейчас.

– Разве ты не хочешь попрощаться?

– С тобой, глупая птица?

Рэйвин скрестил руки на груди.

– С ней, паразит.

Желтые глаза вспыхнули – злобные, вечные. Рэйвин крепко сжал Карту Кошмара и вышел из комнаты, перевалившись через подоконник. – Прощай, Таксус. Будь осторожен. Будь мудр. Будь добр.

Он выждал десять минут на лугу.

А потом разорвал Карту Кошмара надвое.

Глава пятидесятая. Элспет

Меня окутало пеленой воспоминаний. Колыбельные, загадки, стишки.

«Я знаю, что знаю, секреты темны. Но долго еще я их буду хранить».

«Что он за существо, с маской, точно камень? Капитан? Разбойник? Или зверь, которого еще не знаем?»

«Златовласка незрима – проста...»

«Ягода рябины красная, неизменно красная...»

«Ты молода, отваги в тебе нет. Я же бесстрашен, мне пять сотен лет».

Кошмар сидел на камне в комнате, глядя вверх сквозь прогнивший потолок. Там, где некогда жил, проливал кровь и умирал Аэммори Персиваль Таксус.

«Вот мы и здесь, моя дорогая девочка, – прошептал он мне. – Конец всему. Последняя страница нашей истории».

Я пыталась дотянуться до него, как раньше, но в этот раз я, а не он, была заперта в темноте. В этот раз он потянулся ко мне.

«Просто знай, что мне жаль, Элспет. – Его присутствие ощущалось как ладонь на моей щеке. – Я слишком долго пробыл во тьме. И об этом я тоже сожалею: о том, что втянул в нее и тебя».

«Оно того стоило, – ответила я. – Собрать Колоду и развеять туман, видеть, как ты исправляешь старые ошибки. Я бы пошла на это снова, просто чтобы узнать тебя хоть немного лучше, Таксус».

Он промолчал, даже сейчас не желая признать, что был чем-то большим, чем чудовище.

«Я не знаю, каково это – наконец, пройти сквозь завесу, – прошептал он. – Надеюсь, это будет так же, как одиннадцать лет назад, когда ты освободила меня из Карты Кошмара, Элспет Спиндл: покой, нежность и чудеса».

«Так и будет. Все будет именно так».

Он разжал челюсти и глубоко вдохнул.

«Я расскажу тебе историю, – прошептала я. – В детстве она всегда помогала мне уснуть».

Он кивнул, сложил руки на коленях и закрыл глаза.

«Жила-была дева, умна и добра. Скрывалась в тенях лесной чащи она. И жил-был король, посох в нем пастуха выдавал. Правил он древней магией и старую книгу написал. Двое были вместе, двое...»

Я не смогла продолжить.

«Элспет».

«Нет. Я не готова. Еще нет».

«Закончи историю, дорогая».

Мой голос дрогнул.

«Двое были вместе...»

«Вместе».

«Двое единым стали».

«Дева, – прошептал он, и голос его был словно мед, и масло, и шелк. – Король...»

Мы произнесли последние слова вместе, наши голоса эхом отдавались во тьме. Последняя нота. Вечное прощание.

«И монстр, в чьем облике они предстали».