Андрей Фролов

Его странное сиятельство. Голоса под кожей

Серия «Слово джентльмена. Мужское историческое фэнтези»

Иллюстрации Renge. R

© Фролов А., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Пролог

Здесь же, но позже

Пороховой дым вкрадчиво струился по заброшенному пакгаузу, полз змейками, распадался на дюжины призрачных ручейков, овивал и будто бы ощупывал пространство.

Спиралями кружил вдоль деревянных потолочных подпор, измочаленных дробью и пулями. Прикасался к ножу, торчащему в одной из таковых. Старательно огибал тела на полу, одно еще шевелящееся, мерно истекающее красным, второе – совершенно недвижимое.

В сердцевине секретного склада дым словно бы преднамеренно не копился, предпочитая держаться подальше от полуразобранного моторизованного экипажа. И от плечистого блондина, закованного в паровой скелетный усилитель тела, сейчас лежащего на животе в центре свободного пятака.

Растекаясь вдоль стен, пороховой дымок трогал сброшенные на пол револьверные гильзы, утопшие в соломе и опилках; отражался в луже крови, еще блестящей, не помутневшей; ласкал отброшенную под верстак двустволку.

Наконец дым подтек к жилистому мужчине в кожаном сюртуке, припавшему на колено. Вполз в его ноздри, и тот жадно втянул аромат, будто вдоль пекарни на рассвете прошел. Склонил голову и еще раз пристукнул стволом револьвера по наплечной раме поверженного.

Второй мужчина в зеленом, чуть подрагивающий и бледный, наблюдал за происходящим с большого дощатого ящика; в одной руке его устало повис наган, в другой – трость.

Цех продолжал наполнять мерный перестук – это револьверный ствол методично целовал нательный армейский конструкт, будто бы отмеряя утекающие секунды. Закованный в этот самый конструкт с жаром в чем-то клялся, но обладатель трости почти не слушал, внимательно наблюдая за реакцией товарища – не спустит ли курок?

– Со всем почтением, друг мой, я обязан заявить, – наконец отметил он с малозаметным нервическим трепетанием, – что несколько иначе представлял себе наши с вами приключения...

Его напарник – крепкий, иссеченный временем и невзгодами, совершенно неподобающего приличному обществу вида – поднял глаза. Но отзванивать стволом по железке перестал.

Улыбнулся чуть хищно, но не без лукавства:

– Однако же признайте, что вам решительно нескучно.

– О, это уж несомненно!

Глава первая

Молодой граф. Дыхание прогресса. Родовое гнездо

Огромный город подстилался под тушу небохода, неукротимо подползал и завоевывал все поле зрения, от края до края. Абсолютно чистое небо – сюрприз хороших погод, достойный подарок сибирякам, – позволяло рассмотреть столицу в мелочах, даже периферии.

«Основательный» проплывал над городом с юго-востока к западной оконечности. Неторопливо, словно давая пассажирам возможность вникнуть в его географию, как при изучении макета, пока небоход не достиг причального поля.

Любой желающий мог прочертить мысленный треугольник между толстостенными Западной, Китайской и Восточной фортециями; зажмуриться от бликов на поверхности величественной Оби, ощутить фундаментальную целенаправленность широченного Обского проспекта и суровую мощь заводов; восхититься геометрией респектабельных районов, упорядоченных по западным образчикам, и тут же умилиться суетой окраинных домишек да многоярусным хаосом азиатских кварталов.

Императорский дворец в Южнобережной части столицы бравировал золочеными шпилями, человечки и кареты на Сенатской площади казались игрушечными. То здесь, то там солнечными зайчиками подмигивали пассажирам редкие маковки православных церквей. Пряталась за плотным угольным покрывалом паровозного дыма туша центрального вокзала – главнейшего транспортного узла гигантской империи.

Однако ключевым объектом интереса, безусловно, оставалось главное некрофамилианское святилище империи – собор Вечного Клавдия, величественный Дом Необрываемой Жизни в сердце столичного Правобережья, затыкающий за пояс и римского Петра, и чешского Вита, и константинопольскую Софию.

Огромный, но вовсе не помпезный, он занимал сразу четыре квартала, вызывая почтительный трепет последователей и завистливое негодование любого неприятеля.

Когда небоход миновал Обь в условной сердцевине столицы, становилась наиболее заметна ее лаконичная гениальность, лучевой тип градообразования, географические достопримечательности и связующие оси, равно и как два магнетических центра сходов этих осей – Всеимперский Клавдий на одном берегу и Адмиралтейство на обратном.

Впрочем, на борту «Основательного» желающих оценить величие столицы с точки зрения птиц выискалось всего ничего – у фронтового остекления комфортабельной пассажирской гондолы стояли лишь двое мужчин, молча изучавших город внизу.

Тот, что повыше и чуть моложе на вид, был одет в добротный темно-зеленый сюртук, немного устаревший для столичной моды, но все еще допустимый в приличном обществе; на ногах носил ботинки для путешествий, этих путешествий повидавший в избытке.

Тот, что малость пониже, от пяток до макушки упаковался в потертую телячью кожу – от штанов и высоких, почти до колена, сапог до черного сюртука с толстым стоячим воротом. И даже компактный черный же котелок, лежащий на диване, также был вытянут из кожи. Весь наряд мужчины выглядел отнюдь не с иголочки, определенно повидал непростые времена, но все же выдавал бережное отношение хозяина и его опрятность.

Оба были гладко выбритыми, осанистыми и весьма крепкими брюнетами, что за время путешествия неоднократно приковывало к молодым господам взгляды путешествующих на «Основательном» дам всех возрастов.

– Потрясающий город, – негромко оценил первый.

Серые глаза его сверкали, он с жадностью всматривался в проспекты, переулки и еще оголенные парки. Отдельное внимание уделил Императорской Академии художеств и чугунолитейным заводам.

– And, which is worse, all you have done, hath been but for a wayward son, spiteful and wrathful; who, as others do, loves for his own ends, not for you^[1], – задумчиво и тихо продекламировал он же. – И сколько здесь нынче обитается?

– Более миллиона душ, граф, – столь же негромко ответил его спутник, изучая город с куда большим спокойствием, – и это не считая пребывающих в камне, разумеется.

Он вынул из пистончика потертые часы, щелкнул крышкой и добавил с легким смешком:

– Вы, Андрей Константинович, так впечатлены, словно отродясь в столице не бывали.

Хоть в голосе мужчины и звучало дружеское лукавство, бледно-голубые глаза казались полуживыми, непроницаемо-змеиными, как и взгляд их, нацеленный на все сразу и ни на что в отдельности.

– Что поделать, Илья Генрихович, – Андрей Константинович улыбнулся собственному отражению, оправил каштановую челку, – время никого не щадит...

Он обернулся и окинул взглядом полторы сотни пассажиров небохода, даже не сдвинувшихся с мест на подлете к столице. Важные пузатые господа читали газеты; дамы время от времени поглядывали в бортовое остекление, но лениво, с нарочито искушенно-презрительным видом, будто в перелете участвовали далеко не первый раз и вообще видали и не такое.

Пахло выпечкой, свежим кофе и многонотным букетом парфюма.

– Полагаю, – сероглазый мужчина едва шевелил губами, но спутник был привычен и шепот уловил, – Илья Феоклистович, к местной публике мне тоже придется осваиваться заново?

– Верно полагаете, – кивнул тот. Бросил последний взгляд на дворцы и храмы, на наползающее причальное поле, и тоже осмотрел просторный салон. – Уверен, ваше сиятельство, она вас еще неоднократно удивит.

Тем временем небоход окончил неторопливый круиз над столицей и с подветренной стороны подкрался к причальной мачте. С носовой кабины сбросили гайдроп, игрушечные человечки внизу шустро сцепили его с тросом вышки.

Заработали лебедки, «Основательного» качнуло, развернуло под нужным углом и бережно подтянуло к башне.

Звуки швартовки небохода в стыковочное гнездо словно пробудили публику, пассажиры торопливо допивали кофе и начинали готовиться к выходу. Перед глазами Андрея замелькали утепленные пальто с меховыми воротниками, несколько шуб; блестели атласом дорогие цилиндры.

На парочку у фронтового остекления косились осторожно, и – в основном мужчины – с легким неодобрением. Впрочем, как и весь перелет из Иркутска. Это же нужно такое удумать, допускать слугу в первый класс? Да еще и такого... жутковатого...

Граф вежливо улыбнулся в ответ на пару перехваченных взглядов, подхватил с дивана черную, чуть подкрученную в спираль трость-шилейлу. Элегантным, почти театральным жестом водрузил на голову вполне приличный, пусть и не самый новый стетсон средних полей и тульи. Илья тут же вынул из дивана походный саквояж и надел котелок.

Однако к выходу, пропуская самых нетерпеливых пассажиров, парочка не направилась, дожидаясь очереди в сдержанном иронизировании над нелепой спешкой.

Шлюзовую кабину открыли, человек стал приглашать на выход, где подоспевший капитан облачного судна вежливо раскланивался с каждым уходящим гостем.

Судя по шуму, с нижней палубы взялись разгружать багаж. Когда полторы сотни мужчин, женщин и детей перешли в башню, а первые платформы стали уносить прибывших вниз, граф и его компаньон тоже покинули борт «Основательного». Раскланялись с капитаном, остановились у поручней.

Высота причального перста была даже более пугающей, чем по время путешествия, но Андрей бесстрашно навис над перилами. Продекламировал в чистое небо, не смущаясь тем, что сильный холодный ветер уносит половину слов:

– Сим заверяю, что двенадцатого апреля восемьдесят шестого года с палубы небохода «Основательный» на земли столицы Российской сошли граф Андрей Протасов и его верный старпом Илья Харитонов, в путешествии своем нелегком оставившие за спиной добрую половину земного...

Илья прочистил горло, и Протасов непостижимым образом услышал. Покосился, наткнулся на скептический взгляд, улыбнулся и виновато развел руки.

– Простите великодушно, друг мой, – хохотнул он, – ничего не могу поделать, хорошее настроение!

Три небольшие очереди к пункту пропуска быстро иссякали, и мужчины двинулись вперед. Чиновник таможни, сверяющийся со списками, бросил на них быстрый взгляд, опустил в книги, но уже через секунду взглянул снова. На этот раз с плохо скрытым удивлением.

– Граф Протасов, ваше сиятельство... – пробормотал он, стараясь не пялиться на Илью, – и его приказчик... Харитонов, если не ошибаюсь?

Не пялиться у него выходило до безобразия скверно.

Впрочем, оно и понятно. Кроме непродуваемых облачений приказчика, внимание притягивала и серьга с белоснежной костяной фигуркой, и кожа – загорелая почти дочерна, обветренная. А еще грубый шрам на лбу и совершенно варварская угольная татуировка, убегающая с левой щеки под шейный платок и ниже под одежду.

Чиновник перевел беспомощный взгляд на графа, снова на слугу и вновь на Протасова. Илья чуть заметно улыбнулся, но глаза его при этом оставались холодными, как пробивающий башню апрельский ветер.

Обоим было не привыкать, сходство Андрея и его помощника отмечалось даже несмотря на легкую разницу в росте и оттенках загара. Таковое сходство, как неоднократно и с нотками таинственности пояснял Протасов наиболее любознательным, всенепременно образуется меж конгениальными людьми, длительно существующими бок о бок, увлеченными общим делом и, что немаловажно, повязанными непростой судьбой...

– Вы намерены что-то задекларировать, ваше сиятельство? – наконец ожил чиновник, делая пометку в книге.

– Никоим образом, – Андрей проделал неопределенный жест, – я путешествую налегке. Дела семейного характера, если это имеет значение.

Илья вдруг глубоко вздохнул, отвернулся посмотреть на огромный город и одним пальцем помассировал правый висок.

– Добро пожаловать в Ново-Петербург, граф! – таможенник выпалил это весьма воодушевленно, но искренности в голосе примечалось ничтожно мало.

Харитонов благодарно кивнул, а Андрей пристукнул тростью о металлические пластины этажа и зашагал под крышу, где размещались спуски.

– Друг мой, только не говорите, что эту сотню метров вниз мы будем обязаны отмучиться по ступенькам! – тихо взмолился он, озираясь в поисках указателей.

– Обижаете, ваше сиятельство, – Харитонов позволил себе кривую улыбку и указал на ряд двустворчатых дверей справа. – Мы оба видели разгрузку.

– Подъемные машины! – Андрей с интересом подступил, прислушался к гулу. – И даже не паровые?

– Насколько мне известно, – его спутник взглянул вниз через решетчатое ограждение шахты и убедился, что свободная кабина уже поднимается к ним, – уже после своей смерти двадцать лет назад господин Отис помог русским усовершенствовать собственное изобретение. А первый электрический подъемник в столице заработал еще... где-то в восьмидесятом.

– Потрясающе, – поджав губу, покивал Протасов. – И даже кнопочная система... Какое спасение для натруженных скитаниями ног!

Вниз спускались в составе последней группы пассажиров «Основательного». Детишки баловались и шумели, присоединившиеся к семьям слуги безуспешно пытались навести тишину.

Граф зачарованно впитывал виды города, к которому они становились ближе с каждой секундой. На Илью косились, но лишь до тех пор, пока тот не отвечал прямым и спокойным взглядом.

Едва подъемная кабина опустилась до наземного уровня, к ней бросилась стайка юношей в утепленных ливреях «Толмачевских причальных полей». Вероятнее всего, служащие имели прямую координацию с чиновниками на вершине причальной башни, потому что один из молодых людей тут же подскочил к Андрею и Илье – услужливый, быстрый, разве что каблуками не прищелкнул.

– Господин Протасов? Ваше сиятельство, куда прикажете багаж?

Тот поежился, вскинул воротник, огляделся с удовольствием куда меньшим, нежели на борту небохода.

– Ваньки у вас имеются?

– Собственный парк, ваше сиятельство!

– Наймите, – приказал Харитонов, выступая вперед и протягивая юноше монету. – Загружайте и подавайте, поедем на Шпалерную.

Юноша испарился, граф снова завертел головой.

В небе над причалами парило изрядное множество небоходов, причем коротающий время Харитонов даже провел лекцию, отметив часть явно зарубежного производства с чуть измененной системой подвески гондол.

Некоторое количество судов отчаливало на юг или запад, столь же многие только тянулись к полю для швартовки, в режиме бесконечного конвейера доставляя в столицу новые сотни гостей и тонны грузов.

Потянуло табаком – пассажиры едва прибывших небоходов старательно дымили папиросами и трубками, бесчеловечно лишенные такой возможности за весь длительный перелет.

На земле вокруг поля тоже царило оживление, легко путаемое с хаосом. От станций разъезжались кареты, как дождавшиеся господ, так и нанятые на месте; виднелись даже омнибусы для менее обеспеченных гостей столицы.

Чемоданы Протасова загрузили довольно быстро, что, в том числе, обусловливалось их малочисленностью. Когда ландолет со знаком «Толмачевской причальной артели» на борту подогнали к поросшей травой обочине, граф и Илья спешным шагом добрались до транспорта, где Андрей столь же торопливо укрылся под выдвижным тентом.

Обстоятельно устроился на сиденье, одернул полы сюртука и с довольным видом сложил руки на набалдашнике трости. Он был похож на ребенка, которому наконец дозволили развернуть именинный подарок.

– Ну что, господин Харитонов, – многозначительно поинтересовался он, – покатимся навстречу настоящим приключениям, удивительным и непостижимым никому, кроме нас?! Не стану скрывать, душа моя ликует в предвкушении. Убежден, предприятие сие будет ярким и, смею надеяться, также скоротечным и необременительным.

Илья деловито пересчитал багаж в решетчатом отделении за тентом, забрался следом и умостил саквояж на коленях.

– Приложу все усилия, ваше сиятельство, – он почтительно склонил голову, отчего белая серьга качнулась. – Дозволите нескромный вопрос?

– Несомненно.

– Вы готовы? Все как было оговорено?

– Все как было оговорено, – решительно кивнул Андрей. – А затем расходимся персональными галсами.

– Отрадно слышать. В таком случае находим, забираем и уезжаем.

Граф задумчиво куснул губу.

– Также, безусловно, решив вопрос с наследованием...

– Разумеется.

На лице Протасова снова возникла шаловливая улыбка.

– Но приключения все же обещаете?

Теперь Харитонов не сдержался, улыбнулся, пусть и не очень широко.

– Всенепременно, граф. Как вы и изволили выразиться, скоротечные, необременительные и со скорым отъездом из пыльной сибирской столицы.

– Едемте! – Протасов пристукнул тростью, и ванька принял это за распоряжение чуть щелкнуть вожжами. – Однако же, право слово, здесь чертовски зябко, и я виню себя, что спрятал шарф...

– О, – задумчиво протянул Илья, не переставая внимательно оценивать многочисленную публику у края поля и подъезжающих к станциям карет, – уверяю вас, что сибирская весна еще даст о себе знать.

– Друг мой, – теперь в голосе Протасова слышалась капризная просьба, – молю, напомните мне отныне одеваться потеплее!

Ландолет покатил, извозчик беззлобно переругнулся с коллегами, вывернул на свободное место и направил пару лошадок в примеченную брешь среди столпотворения людей, колясок и животных.

Андрей осматривался с интересом и охотой, Илья – спокойнее, лишь редкими кивками поддерживая энтузиазм графа и время от времени потирая висок. Он казался задумчивым и сонным, но по-настоящему поверить в это смог бы лишь весьма малознакомый с ним человек...

Менее чем через километр коляска выкатила на добротную брусчатку, причем плотную, малотряскую. Приготовившийся к болтанке Протасов авансом сморщился в предвкушении неприятного, но уже через минуту с интересом взглянул на заднее колесо.

– Современнейшие рессоры у портового ваньки? – с недоверием осведомился он, и Харитонов молча кивнул. – Подумать только... что ж, друг мой, вынужден начать кампанию по признанию – пока столица производит на меня внушительное впечатление сосредоточия самых передовых технологий!

– Мне кажется, граф, – с тонкой улыбкой ответил Илья, – что в этом вам еще предстоит убедиться неоднократно.

С параллельной тракту дороги, самой простой, самотоптанной и земляной, понесло пылью, и Протасов прикрыл лицо платком. Выглянул, хмыкнул. Там текущие мерным стадом в сторону Ново-Петербурга с запада надвигались группы людей – где по пять – десять человек, а где и до полусотни.

Одеты странники были разношерстно, вид и нацию имели самые разнообразные. И лишь взгляды горящих, устремленных к шпилям далекого Клавдия глаз были схожи – воодушевленные, едва ли не чахоточные.

– Это что же, господин Харитонов, паломники?

– Именно, ваше сиятельство. Со всего, осмелюсь предположить, мира.

– Подумать только... – Протасов нахмурился над прижатым платком. – И каким образом на них хватает сил и мощностей?

– Каждый Дом столицы связан с Дарами системой современнейших подземных и даже подречных коммуникаций, ваше сиятельство. А еще не забывайте про службу транспортации, коей в пределах одного города работать вполне сподручно.

Андрей Константинович покивал, еще раз окинул взглядом толпы, подступающие к городу, будто дружелюбное иго; пробормотал что-то невразумительное, но с одобрением.

Буквально через четверть часа необрамленный Толмачевский тракт совершенно магическим образом переплавился в полноценную городскую улицу. Брусчатку еще более высокого качества обступили огородные избы и двухэтажные срубы, затем улица заложила широкий крюк, с севера огибая Западную фортецию. Дальше за бортом ландолета показались фабрики и кирпичные дома.

Прибавилось публики и на самой проезжей части – навстречу портовой коляске устремлялись кареты, фаэтоны, брички и повозки, а однажды даже обогнали мотоциклет и моторизованный экипаж с двумя мужчинами в салоне. Стало шумно, вновь пыльно; под тент с бывшими пассажирами «Основательного» врывалось все больше городского гама.

Ванька свернул на Татарский проспект, и Протасов снова многозначительно покивал. Илья, по-прежнему чуть менее восхищенный, тоже вертел головой, пусть и не так живо.

За годы отсутствия графа изменились даже окраины. На месте изб встали трех- и четырехэтажные дома, их подпирали средней респектабельности особняки, а за линиями жилых построек вскинулись в небо трубы промышленных предприятий. Дышать стало еще тяжелее, но Андрей спрятал платок – к столичному воздуху приходилось привыкать.

Чем глубже ландолет въезжал в город, тем шире становились улицы, пусть и изрядно запыленные, тем больше появлялось фонарных столбов, причем почти повсюду с электрическими лампами.

Архитектурные стили Европы и Азии сшибались в постройках, будто бурбон и вермут. На первый взгляд – совершенно несочетаемые, на пробу и вкус – отменно гармоничные. Базальтовые портики и колонны мирно соседствовали с деревянными китайскими арками на входах в парки или курносо-вздернутыми уголками крыш.

Единственное, что роднило столь противоречивые смешения, – многочисленные маскароны-черепа и прочая некрофамилианская тематика, изобильно представленная на большинстве фасадов.

Харитонов проследил за взглядом Протасова. Придвинулся, подбородком указал куда-то вовне, то ли на пешеходов, то ли на постройки.

– Если память юности подводит вас, любезный граф, обождите еще десять-двадцать минут, и Ново-Петербург явит вам истинную мощь своей архитектуры, – совершенно серьезно сказал он, и Андрей в предвкушении поерзал.

Впрочем, тут же прокомментировал с легким удивлением:

– Повсюду, тотально повсюду... не многовато ли?

Он сделал неопределенный жест, но Илья без труда догадался, о чем речь.

Черепа, как голые, так и обрамленные венками и розами, каменные и деревянные, глиняные, лепные и отлитые из бронзы, провожали их со стен особняков прицелами пустых глазниц. Кроме черепов и скелетов, в настенной орнаментике хватало также венков, цветов и элементов, в которых угадывались стилизованные кости.

– Для русского, в особенности сибиряка, Смерть – преданная союзница и надежная подруга, – негромко пояснил Илья и бережно прикоснулся к серьге. – А избыток образов? Предположу, что столичное положение обязывает. Но вы скоро привыкнете. Заново.

– Надеюсь, – улыбнулся Протасов, но теперь чуть более натянуто. – Однако, знаете ли, я в памяти своей представлял город чуть менее... азиатским?

Харитонов, казалось, подобной ремарки ждал.

– Все так, восточного ветра на этих улицах теперь более чем в избытке, граф, – он кивнул и почтительно пояснил, не переставая с обманчивым равнодушием рассматривать пешеходов за бортом коляски: – Все еще превалирующая романизация архитектуры объясняется довольно просто – ей Россия обязана целой армии ученых мужей, в свое время тайно или открыто привезенных Петром Алексеевичем в Сибирь.

Протасов покосился на компаньона, но комментировать пока не стал. Предоставил продолжать, и долго ожидать не пришлось.

– Вы, Андрей Константинович, просто не представляете, как много их тут было в начале восемнадцатого столетия... Вот вам и доминирующая стилистика. Но азиаты... Общепринято считать, что узкоглазый дракон слишком долго выжидал. Не доверял русским таинствам. До тех пор, пока самые скептически настроенные из них на собственном опыте не убедились в нашей правдивости и искренности.

Извозчик снова сменил улицу, теперь направляясь к Оби в объезд правительственных кварталов Южнобережья. Лошадки бежали мерно и прытко, ландолет почти не трясло. Пыльный воздух пах углем и камнем, стылой весной и все более неизбежным летом.

– Скептики убеждены, что наивыгоднейший момент культурного взаимопроникновения был упущен, – закончил мысль Харитонов и задумчиво погладил бок саквояжа, – но я к таковым не отношусь. И если вы полагаете, что азиаты опустили руки и дали российской столице стать копией любой европейской, то ничего не смыслите о наших восточных соседях. Последние полвека они кинулись внедрять свою культуру и перенимать нашу с аппетитами человека, неделю проплутавшего по лесу и нашедшего котелок с кашей. Хотя внедрений, пожалуй, все же поболе...

Протасов улыбнулся сравнению и снова осмотрел причудливое сочетание архитектурных стилей, резную атрибутику некрофамилианства на деревянных ставнях китайских особняков.

– Ах, Илья Янович, – он помотал головой и хитровато покосился на спутника, – иногда вы умеете быть предельно точным художником описаний!

– Благодарю, Андрей Константинович, – совершенно серьезно ответил тот. – Удручает лишь опасение, как бы в итоге медлительные желтокожие действительно не вытеснили почитаемые мной готику и ренессанс...

Теперь Илья смотрел в другую сторону, но взглядом все тем же – непроницаемым и прохладным. И только желваки его легко играли, выдавая не то смутное недовольство, не то попытки скрыть обескураженность.

Кварталы неисчислимых дворцов и чиновничьих учреждений остались за правым плечом, и коляска «Толмачевской артели» вырулила на мост Александра Невского.

Протасов сдержанно охнул, и Илья согласно покивал.

Мост действительно впечатлял, как и многое в городе. Современный, широкий и массивный, он подавлял высотой конструкции, невероятной мощью железа, сотнями могучих тросов и миллионами заклепок.

– Потрясающе, – пробормотал Протасов.

Придержал шляпу, высунулся из-под тента и задрал голову.

– Какая силища! Друг мой, вы только взгляните, как в этом мосте прямо-таки отражается пульсирующее дыхание нашего переменчивого века! Гибкость и монументальность одним разом... Ах, господин Харитонов, если бы в мосты можно было влюбляться, этот был бы фаворитом!

Илья усмехнулся, но осторожно, без лишнего фамильярства.

– Советую обождать с помолвкой, ваше сиятельство, пока не доберемся до Египетского.

– Действительно? – Андрей откинулся на спинку и с интересом взглянул на собеседника. – Я определенно заинтригован.

Ландолет пересек Обь. Ледоход уже прошел, хотя местами вдоль берегов еще белели пролежни снега. Но водная гладь уже стояла открытой повсеместно, и по реке уже сновали первые летние пароходы.

Сразу после спуска с моста карета нырнула в чехарду улиц, проспектов и просторных площадей, названий которых Андрей Константинович даже не пытался упомнить.

Город, который молодой граф давно считал оставленным за кормой памяти, снова возвращался в его жизнь, нежданно и неотвратимо. Представал иным, совершенно новым. Будто бы внезапно побелевшим пятном на карте давно исследованного восприятия.

Даже не пытаясь припомнить Протасову, каким тот воспринимал его в годы неугомонного мальчишества, сейчас город фонтанировал образами как объективно зримыми, лежащими на поверхности, так и неявными, угадываемыми лишь интуитивно, глубинным чутьем, но почти всегда безошибочно.

Ново-Петербург стал средоточием наглухо запечатанных дверей, скалящихся со стен черепов, сверкающих шпилей, поистине высоких технологий и летающих левиафанов. Обителью секретов и самых изобретательных пороков, протяжных некрофамилианских таинств, за гроши проданных надежд и закованного в кандалы смеха.

Наперво такое впечатление подавляло и во многом фрустрировало. Но повсеместные менталистические испарения столицы, ее ароматы и тонкие нотки проникали в сознание с эффективностью паров жженого опия, и уже через какое-то время любой, попавший в коварную паутину, начинал испытывать звенящий восторг...

...Еще полчаса покатав по ровным, педантично-выверенным улицам меж квадратных кварталов, извозчик наконец вывел лошадок на Шпалерную.

Илья подался вперед, небрежно похлопал того по плечу.

– Через людской заезжай, милейший. И не гони.

– Будет сделато, ваше благородие, – кивнул мужичок в утепленной ливрее, даже не обернувшись. – В лучшем виде будет сделато.

Он снова покинул Шпалерную, крутанулся в переулок, где лошади пошли почти шагом. Миновал первый дом, пятый, а затем остановил ландолет у кованой калитки в штукатуренной садовой стене.

– Особняк графьев Протасовых, ваше благородие! – он обернулся и кивнул с неумелой почтительностью. – С людского заехано, как прошено было.

– Благодарю, милейший, – Илья первым сошел с кареты, сунул ваньке приготовленные деньги. – Можете перекурить, а затем заносите чемоданы.

Калитка, как и ожидалось, была отперта – графа определенно ждали.

Потянув створку с безупречно смазанными петлями, Протасов вошел первым; Харитонов осмотрел пустой переулок и последовал за ним.

Задний двор дома рассекался на две части – небольшой сад и фамильная усыпальница отгораживались от хозяйственной части живой кустовой изгородью метровой высоты.

Поставив саквояж на скамью, Илья с удовольствием потянул затекшие мышцы и осмотрел графское имение. Его же сейчас осматривал и сам Протасов, вероятно приходя к выводам, что за прошедшие почти десять лет отчий дом изменился совсем едва ли.

Несмотря на высокий статус и удачное месторасположение, двухэтажный дом едва ли можно было назвать шикарным дворцом. Однако, сорок лет назад основательно перестроенный в стиле «сибирский ренессанс», он все же казался одновременно просторным и уютным.

Асимметрия высотности в «башенном крыле» оставалась изюминкой, а придомовые постройки вроде каретного сарая, конюшни или флигеля располагались настолько эргономично, что даже оставалось место под зелень.

Сейчас было невозможно сказать, сохранились ли на фасаде великолепные горельефы с некрофамилианскими сюжетами, но общее добротное состояние особняка указывало – он наверняка продолжал радовать Шпалерную и декоративными полуколоннами, и брамантовыми окнами с аккуратными сандриками, и единственным выразительным эркером, и высокими дубовыми дверьми с полуциркулярной фрамугой.

Легкое покашливание вынудило Андрея прекратить изучение дома и опустить глаза.

У заднего входа в особняк, выстроившись солдатами на параде, стояли пятеро: невысокий и чуть пузатый кореец лет сорока с гаком; красивая, совершенно сибирского вида баба сходного возраста и трое детей-полукровок – две дочери и мальчишка, по прикидке Харитонова двадцати, шестнадцати и восьми годов соответственно.

– Добрый день, ваше сиятельство, – хозяин «солдатского смотра» стянул картуз, ловко заправил под ремень, поклонился, – добро пожаловать домой!

Его пухлое лицо озарилось искренней добродушной улыбкой. Было заметно, что мужчина не первый год пытается отпустить бороду по русскому образцу, но на азиатской личине подобные эксперименты выходили весьма неубедительными и даже нелепыми. Впрочем, Илья задумался, что таковой нелепостью толстячок давно научился пользоваться себе на угоду...

– Арсений Гуевич Чхве, – без промедления представился тот и вышел вперед, – управляющий делами дома Протасовых. Моя супруга Наталья, она отвечает за стирку, готовку и уборку, дети тоже помогают по хозяйству в меру сил.

По-русски Арсений Гуевич говорил чистейшим образом, что выдавало в нем отнюдь не первое поколение обрусевших азиатов.

Он выпрямился и всмотрелся в лицо графа так цепко и внимательно, словно пытался сравнить его с фотографическими образами юноши, которого до сего дня знал лишь понаслышке.

Судя по изгибу губ, увиденным остался доволен. А дай волю, так и вовсе бы прокомментировал, до чего рослым и возмужалым стал Андрей Константинович.

Словно дождавшись неведомого сигнала, остальная челядь тоже поклонилась графу на восточный манер, и даже Наталья.

– У вас очень красивые дети, – сказал Протасов, слегка растерявшийся от гостеприимного натиска. – Здравствуйте, Арсений Гуевич.

– Ваше сиятельство, – тут же затараторил Чхве, снова кланяясь, – вы, должно быть, меня не помните. Я к вашему отцу Константину Николаевичу Протасову через год после вашего рождения устроился. Начинал в простых слугах. После смерти матушки вашей, Татьяны Львовны, царствие ей небесное, меня его сиятельство Константин Николаевич отослали в Екатеринбург на управление перевозками... вам тогда семь исполнилось...

Андрей обернулся к Илье, покивал сам себе, легко потряс в воздухе тростью.

– Да-да, конечно, отец неоднократно упоминал ваше имя, Арсений Гуевич... А вернулись вы лет через десять, верно?

– Совершенно верно, ваше сиятельство! – круглое лицо Чхве снова расплылось в улыбке. – Ровно через десять! Вас уже как год не застал, вы отбыли в колонии. Более меня Константин Николаевич от себя уже не отсылали. Сделали управляющим и приказчиком на месте, они тогда изволили в Главном казначействе служить.

Он сделал еще один шаг вперед и почтительно сложил ладони перед грудью.

– Желаю сразу предупредить, – горячо добавил он, – чтобы вы не изволили беспокоиться о семейном состоянии! У меня все под непременным приглядом! И конюшни, и карета, и за могилами родительскими ухаживание беспрестанное. Особняк и имущество, все на книгах в полнейшем соответствии...

– Постойте, дружище, – Андрей нервно хохотнул и снова вскинул трость, но теперь будто отгораживаясь от потока деловых новостей. – Верю, Арсений Гуевич, несомненно, верю, но позвольте к делам позже!

В калитку, стараясь не обить углы чемоданов, протиснулся извозчик. Стал составлять у входа. Средняя дочь Чхве и сын бросились помогать, и через минуту ванька уже укатил.

Граф и прочие молча наблюдали за переноской багажа, будто подбирая темы для неловкого разговора. Пахло влажной землей и едва пробивающейся зеленью, от конюшни потягивало навозом.

Молчание нарушил Харитонов.

Возвратился к калитке, вдумчиво запер на вполне современного вида задвижку; снял котелок, пригладил короткие жесткие волосы и вдруг распорядился, глядя при этом на Протасова:

– Арсений Гуевич, будьте любезны, занесите поклажу в гостиную. Мы разберем чуть позже.

Глаза Арсения из кошачье-миндалевидных стали круглыми. Он только сейчас по-настоящему рассмотрел внешность графского спутника и с откровенным негодованием уставился на примитивные накожные узоры, вызывающее одеяние, серьгу и отвратительно несибирский загар.

Кулаки корейца стиснулись, желваки заиграли, а на виске запульсировала жилка. Илья, впрочем, этих недружелюбных проявлений будто бы и не заметил. Вернул котелок на голову и взглянул в глаза Чхве с видом человека, привыкшего заглядывать и в куда более страшные области.

Глава вторая

Полагали погибшим. Немедленно прекратить! План прежний

Рот управляющего вытянулся в идеально круглую баранку. Но до того, как из него вылетело хоть слово гневной отповеди, Протасов с улыбкой подтвердил:

– Прошу, не удивляйтесь, господин Чхве. Это Илья Шихаович Харитонов, мой... компаньон, старпом, распорядитель, и во всех вопросах верная правая рука.

Пузатый кореец сжал губы.

Моргнул еще раз.

Сглотнул комок и поклонился, теперь чуть мельче.

– Как будет угодно вашему сиятельству. Флигель с графского благословения занимает наше семейство, но Наталья подготовит вашему камердинеру наиболее удобную комнату в подкле...

– Не утруждайте себя, – мягко, но настойчиво перебил новый господин. – Илья займет комнату брата.

Глаза Чхве снова округлились. Андрей улыбнулся, подступил. Добавил по-дружески, в довесок потрепав ошеломленного бедолагу по плечу:

– Ну же, Арсений Гуевич, пóлноте удивляться. Мне еще только предстоит заново привыкнуть к столичным этикетам, но пока...

Он многозначительно проглотил вывод, и широким хозяйским шагом двинулся к дому.

– Разумеется, ваше сиятельство, – ответил Чхве спокойно, но с легкой дрожью в тоне. – Как прикажете.

Затем махнул рукой и коротко приказал на корейском.

Теперь за чемоданы взялись все трое отпрысков. Супруга же отворила графу дверь, а сам Чхве последовал за ним по пятам, с определенной намеренностью опередив Харитонова на входе в особняк.

– Кофий готов, ваше сиятельство, – наконец подала голос Наталья, и он оказался у нее на редкость сильным и грудным, – пусть и распогодилось, но разодеты вы шибко уж легко. Простуду подцепить сейчас не сложнее легкого, проходите испить первейшим делом!

Процессия обстучала ноги, миновала главную лестницу на второй этаж, вывернула в просторную прихожую, откуда граф проследовал в гостиную. Там, дождавшись появления детей Чхве, Протасов и дал указание составлять багаж.

Дом наполнял приятный аромат пыли, стряпни, прогорающих в печи дров и натирки для деревянной мебели. Под пыхтение младших Чхве чемоданы сгрудились в углу.

Андрей же тем временем прогулялся по гостиной, способной вместить до двух десятков гостей. Осматривался он с откровенным любопытством человека, давно не бывавшего дома. Бросил перчатки и шляпу на стул, миновал пару игровых столов, легко прикоснулся пальцами к спинкам нескольких кресел, приоткрыл двустворчатую дверь в семейную столовую.

Наконец уселся, отставил трость, расстегнул сюртук и ослабил шейный платок.

Илья беззвучно водрузил саквояж на стол для маджонга. Тоже быстро прошел всю комнату, но вдоль окон, выглянул в каждое. Испепеляющего взгляда Арсения Гуевича он, казалось, сознательно не замечал.

Закончив с инспектированием улицы, Харитонов вернулся в порог и подпер плечом дверной проем; теперь мужчина тоже изучал убранство залы, но взгляд его казался отстраненным.

Споро метнувшаяся в кухню, Наталья выплыла обратно с большим овальным подносом, на котором, однако же, кроме кофейника и блюдца с сахаром, обнаружилась всего одна чашка. Выставив на стол у окна, госпожа Чхве наполнила ее густым дымящимся напитком, но Андрей попросил:

– Будьте любезны, уважаемая Наталья, еще чашки вашему супругу и моему компаньону. А еще, быть может, сыщется рюмка коньяку?

– Ой... – та разве что руками не всплеснула. – Простите, ваше сиятельство, сразу не смекнула... Рюмок прикажете одну нести?

– Три, – тепло улыбнулся ей Протасов.

– Две, – осторожно ввернул Арсений, – если дозволите...

– Одну, – негромко добавил Илья.

– Как пожелаете, – отмахнулся граф. А Наталье добавил: – И петрушки веточку.

Уже через пару минут на поднос добавились серебряная рюмка, штоф с янтарно-кирпичным внутри, блюдце с зеленой разлапистой веточкой и еще две кофейных пары. Супруга управляющего чинно разлила, не забывая при этом негромко оправдываться:

– Ваше сиятельство, вы за коньяк только не серчайте, не Шустова производства. Но продавец обещал качество, да и брат ваш изредка ценили... А вот петрушка хороша должна быть, туркестанская, самый наисвежайший привоз!

– Да пóлноте оправдываться, Натали, – улыбнулся Андрей.

Поднял рюмку, жестом приглашая остальных угощаться кофе. Арсений и Харитонов взяли – первый с блюдцем, второй проще, – и почтительно разошлись на прежние наблюдательные пункты.

Граф выпил, довольно крякнул, похрустел веточкой.

– Ах, люблю это сочетание! – шумно выдохнул он. – На чужбине ее найти редкость была величайшая... – закинул ногу на ногу, снизу вверх изучая старшего Чхве. – Ну что же вы, Арсений Гуевич, молчите? Мне новости из вас клещами тянуть? Или вы меня к грандиозному подготавливаете?

Толстячок стремительно помрачнел.

Осторожно приблизился к столу; бережно, но с легким перезвоном о блюдце вернул недопитый кофе на поднос, словно рассказ его требовал предельной сосредоточенности и свободных рук. Илья наблюдал за ним поверх тонкостенной чашки, прихлебывая самыми мелкими глотками.

– Ох, ваше сиятельство... – начал Чхве, но Андрей нахмурился.

– Давайте-ка проще, уговор?

– Виноват, Андрей Константинович... – кореец еще раз поклонился сидящему графу, сомкнул ладони у груди. – Пожалуйста, позвольте выразить личные соболезнования по утрате брата.

Протасов тоже потемнел лицом. Бросил быстрый взгляд на Харитонова, покрутил в пальцах пустую рюмку.

– Чего уж там, Арсений Гуевич... восемь месяцев миновало. Да и сибиряку ли по своим мертвым плакать?! Но благодарю сердечно...

Дальше Чхве продолжать отчего-то не стал.

Покусывал губу, потирал сложенные ладони и подбирал слова, оставаясь объектом пристального интереса со стороны Харитонова. Наконец, едва Андрей потерял терпение и хотел поторопить, заговорил. Негромко, быстро, но не тараторя.

– Признаться откровенно, Андрей Константинович, вас мы уже какое-то время полагали погибшим в колониях. Да и не только мы, если откровенно говорить дозволите. Вам-то же я самолично грамотки в департамент отправлять сносил, а вот ответных все не следовало, ни передачей, ни пневмопочтой. Даже весточки малой не приходило, а инстанции высокие о положении дел молчали, хоть тресни!

Он бросил быстрый взгляд на стоявшую поодаль жену, и та едва заметно кивнула, предлагая не робеть.

– Адвокаты уже шарманку завели, что род Протасовых пресекся, – виновато добавил Чхве, а Андрей задумчиво побарабанил пальцами по верхней губе. – Если дозволите предположить, я почти уверен, что они наверняка начали сбор бумаг по отчуждению наследия вашего к ветви Бахметевых...

Протасов вздохнул. Со звоном поставил рюмку на поднос и вдруг улыбнулся, поочередно осмотрев всех в зале.

– Ну что же, друг мой Арсений?! Ан нет! Вот он я – живой и здоровый, разве что обветрен больше необходимого, да самую толику отвык от столичных масштабов!

– Ох, да, ваше сиятельство, – улыбнулся в ответ Чхве, закланялся мелко и часто, ладонями опять потряс, – радость это превеликая! Адвокаты же рехнутся от новостей, так пусть им черт мозги лечит!

Он вдруг замер и втянул воздуха:

– Однако, Андрей Константинович, вынужден также предупредить, когда мы получили весточку от вас и новость, что вы возвращаетесь в Россию, то раньше конца мая не ждали. Так что, полагаю, документы по передаче наследства еще не до конца оформлены, но я обязательно ускорю...

Андрей легко хлопнул в ладоши, прерывая управляющего. Без усилия поднялся на ноги. Протянул руку, одобряюще положил на плечо Чхве.

– Обстоятельства непреодолимой силы заставили меня прибыть раньше! – торжественно провозгласил он. – Вынудили, так сказать, оседлать попутный ветер! Но да это ничего, Арсений Гуевич, что не готовы бумажки-то. К деловым вопросам и наследству мы и вовсе чуть позже перейдем. А пока, друг мой, позвольте выразить вам сердечнейшую благодарность за сохранение родового гнезда в его изумительно-первородном виде!

Он перехватил ладонь немало удивленного толстячка, заключил в своей и пожал, без шутки и баловства, а искренне и крепко.

– Спасибо, господин Чхве! Действительно спасибо, что все это время заботились о текущих делах и доме, будто о собственном! Вы обязательно будете за это вознаграждены.

Тот охнул, пытаясь одновременно отвечать на рукопожатие и кланяться.

– Ваше сиятельство, право не стои...

Протасов не позволил, перебил все так же решительно и громко:

– Вы, кстати, не бедствовали?! Требую отвечать честно!

Теперь, как заметил Харитонов, смутился не только пухлый Чхве, но и его жена. Потупилась, затеребила передник.

– Ни в коем разе, ваше сиятельство, – степенно отчитался Арсений, наконец-то избавленный от крепкой хватки графа. – От времени смерти Павла Константиновича и до дальнейшего разбирательства я взял на себя смелость уважительно распорядиться средствами имения. Распорядиться экономно и рачительно, о чем могу предоставить все необходимые доказательства расписками и строгим перечетом трат, но...

– Это прекрасно, – кивнул Андрей, в который раз осаживая управляющего. Добавил чуть мягче, доверительнее: – У меня нет ни малейших оснований усомниться в вашей рачительности, господин Чхве.

И вдруг прищурился, снова продемонстрировав Харитонову уникальное умение читать по мимике:

– Но позвольте угадать, ведь это же не все причины для беспокойства?

Арсений чуть не прикусил губу, вовремя сдержался, но Наталья снова ухватилась за передник, будто тот срывало ураганом. Илья скрыл улыбку за глотком кофе – челядь определенно не ожидала такой проницательности вернувшегося господина.

– Увы, Андрей Константинович, но вы правы, – уже не так уверенно пробормотал Чхве, на этот раз места рукам не находя и чуть ли не пальцы заламывая. – Вопрос как раз особняка касаемый... раз уж вы его состояние так высоко оценили... но в том дело...

– Арсений Гуевич, – сказал Харитонов без малейшей эмоции в голосе, и даже не поменяв позы, – рассказывайте уж как есть, не томите.

Тот вздрогнул.

Медленно повернулся к Илье и вовремя проглотил что-то нервно-злобное, готовое вырваться на свободу; смерил дикарские татуировки очередным презрительным взглядом; глубоко вздохнул в попытке восстановить спокойствие; повернулся к графу за помощью, однако тот легким жестом подтвердил законность высказанной просьбы.

– Так вот, – кореец облизал губы и судорожно пригладил нелепую бородку. – Про сохранность дома, так сказать... Пару недель назад, Андрей Константинович, в имение проникли злодеи. Положу, решили, что раз за полгода никто из господ не заселился, то и слуги сбежали давно... Вскрыли замки, вошли ночью, причем необычайно тихо. Мы, как вы знаете, в пристройке обитаем, да и дробовик под рукой, но тут я ничего не услышал, виноват...

Илья перестал подпирать дверной проем.

Прохаживающийся по зале Протасов остановился и с тревогой взглянул на управляющего.

– Много снесли? – уточнил он.

– Слава богу, почти ничего... – Чхве смиренно поклонился. – Немного совсем денег из шкатулки вашего брата на столе, да кой-какие украшения покойной Юлии Сергеевны. Но бардаку все же навели, мерзавцы! Весь кабинет перевернули, каждую полку вытряхнули...

Харитонов отставил пустую чашку на ближайший столик. Спросил тихо, но Арсений Гуевич все равно встрепенулся:

– Жандармы, конечно, бессильны?

Чхве не удостоил выскочку взглядом. Ответил непосредственно графу, которого, судя по виду, неприятность вовсе не расстроила.

– К сожалению. К делу даже приставили чиновника по особым поручениям Ново-Петербургского сыска, но он только и дивится отсутствию следов и зацепок. Когда вы телеграфировали из Иркутска, что скоро окажетесь дома, он просил наипременнейше связаться с ним для разговора.

Протасов взглянул на Илью. Тот оставался непроницаем.

– Сыщик оставил карточку? – уточнил граф.

– Хранится у меня в секретере, – быстро ответил Чхве, – непременно принесу!

– Хорошо, Арсений Гуевич, – пробормотал Андрей, хотя остальным в гостиной было не очень понятно, что же тут хорошего. – И с этим делом мы тоже разберемся чуть погодя...

А Харитонов, совершенно невозмутимый к волчьему взгляду управляющего, вдруг распорядился.

– Прикажите нагреть воды, – попросил он, обращаясь одновременно к Наталье и ее мужу, – первым делом нам непременно нужно вымыться с дороги. Кто, вы говорили, заведует кухней?

– Я... – только и успела сказать женщина.

В следующий миг супруг одарил ее молнией из глаз, мол, ты перед кем ответ держать удумала? Это ж сущий каторжник с виду, да и манерами не лучше! Однако в голос раздражению пробиться не дал, пояснил важно и с откровенной гордостью:

– За воду, Андрей Константинович, беспокоиться не извольте. К позаминувшей зиме Павел Константинович распорядились подрезать особняк в систему центрально-районного отопления. Недешево, конечно, но своего до малой копейки стóит... Если пожелаете, покажу вам прачечную в подклете, не узнаете! А уж до чего же с этим жить стало проще!

Вот теперь Протасов казался по-настоящему впечатлен. Даже покивал, причем отчасти недоверчиво. Схожие эмоции отразились и на лице Ильи, но тот воспринял новость многим спокойнее.

– Переоборудование уборных основательно поубавило сбережения вашего брата, – добавил Чхве таким тоном, будто самолично залез в родовую казну и растранжирил денег, – но граф до последнего верили, что это прекрасные вложения. А уж как тепло зимой!

Илья снова пришел в движение.

Повторил прежний маршрут вдоль окон и быстро осмотрел Шпалерную в обе стороны, а затем задернул шторы под ошарашенными взглядами прислуги. Чхве заметно покраснел, но самовольные действия гостя снова оставил без ответа.

Однако же, когда Харитонов завертел головой в поисках стенника или иной керосиновой лампы, важно подступил к выходу и с демонстративным презрением на лице щелкнул настенным выключателем.

Под потолком залы вспыхнули две электрические люстры.

Андрей потрясенно охнул, Илья с недоверчивым прищуром уставился на проложенные по потолку кабели.

– Подумать только, – хмыкнул Протасов, – домашнее электричество!

– Ваш брат, Андрей Константинович, – с поклоном и вновь не без гордости прокомментировал Чхве, – старались моментально перехватывать любые новинки прогресса, способные сделать жизнь комфортнее.

– Впечатляет, – выразил общее мнение граф. – Однако же, если никто не против, давайте вернемся к делам насущным? Арсений Гуевич, было бы действительно неплохо немного почистить перья после путешествия, а затем, если еще не совсем стемнеет, я отправлюсь в ближайший Дом Даров и проведу инстант с последним приложением брата.

Морщины на бородатом лице стали глубже, и Илья невесело кивнул, словно только того и ждал. Продолжил кружить по просторной комнате, с видом знатока изучая картины на стенах. Несмотря на угрожающий вид, сейчас он казался усталым и немного грустным.

Протасов, заметив невольную реакцию управляющего, всплеснул руками, но все же уточнил:

– Предположу, Арсений Гуевич, что сейчас вы подтвердите мои самые невеселые предположения?

– Увы, Андрей Константинович... – охнул Чхве, уставился в пол, затеребил край длинного купеческого жилета. – Предположу, что Павел Константинович об этом распространяться не стали даже в ваш адрес... Но после увольнения со службы его сиятельство становились все более открытым отрицателем и следов на камне не оставили.

Толстячок вдруг екнул, словно лишнего сболтнул:

– Нам-то его сиятельство ничего не запрещали... впрочем, и не поощряли. И сами в некрофамилианский храм-то хаживать изволили, конечно, причем нередко... но по слухам все на инстанты. Ее сиятельство Юлия Сергеевна, упокой Господь ее душу, тоже тому пути последовала. А к концу весны прошлой Павел Константинович и вовсе на экстракцию решились...

Кореец в очередной раз втянул воздуха, будто собираясь с силами, и действительно поделился с Протасовым, застывшим за спинкой кресла:

– Не велите казнить, ваше сиятельство, как на духу признаюсь, но я взял смелость проверить. Хотел посоветоваться. Узнать, как особняк лучше содержать, как развитие вести. И даже не один обол из личных средств на это употребил. Но Юлия Сергеевна в мортините многократно более меланхолична, чем при жизни, в беседы вступают, словно силком тянешь, а следов господина Протасова сыскать и вовсе не случилось...

Илья остановился у камина, задумчиво провел пальцем по чугунной статуэтке лошади на мраморной полке. Склонил голову, будто прислушиваясь к уличному шуму за окнами или внимательно обдумывая слова Чхве. Андрей побарабанил пальцами по резной спинке кресла, уставился в дальний угол и покивал сам себе.

А Наталья вдруг всхлипнула, причем громко, гулко, но совершенно по-бабьи:

– Горе-то какое, вашсятельство... Так и не услышал дом этот детского смеха, но так хоть вы теперь возверну...

Харитонов повернулся в ее сторону совсем чуть-чуть. И велел-то негромко, но прозвучало так хлестко, будто кнутом тяжелым щелкнули.

– Немедленно прекратить! – бросил он, продолжая разглядывать статуэтку.

Женщина умолкла на полувсхлипе, прижала ладони к лицу и выскочила в смежную комнату.

Арсений побагровел, стиснул кулаки и даже надвинулся на Илью, сейчас стоявшего к нему спиной. Скрипнула паркетина, тот чуть склонил голову, плечи окаменели, но Протасов звонко прихлопнул ладонью по игровому столу.

Чхве замер, обернулся; сглотнул комок, отступил на прежнюю позицию.

– Прошу извинить моего помощника, Арсений Гуевич... – задумчиво сказал Андрей, хотя искреннего извинения в голосе не прозвучало. И вдруг сменил тему, заставив управляющего особняком даже приоткрыть рот: – А вы, как я сумел уловить, тоже ко двору некрофамилианскому дружеских сношений не имеете?

Кореец смерил крепкую спину Харитонова уничижительным взглядом, затем запоздало поклонился графу.

– Никак нет, Андрей Константинович, – ответил он, и голос еще подрагивал от злости. – Православные мы, ваше сиятельство. Однако ж если иконы способны недовольство вызвать, я лично уберу все...

– О, не стоит утруждаться, к ним я привык еще при жизни папеньки... – Андрей потрогал пальцем кончик носа. – Во всяком случае, пока точно оставьте. Этот вопрос мы решим позже, но я не думаю, что кто-нибудь окажется обижен.

Он заметил нерешительность на лице Чхве и кивнул, дозволяя любой последующий вопрос.

– А вы, Андрей Константинович, не сочтите за дерзость и дозвольте также узнать? – Арсений переступил с ноги на ногу и торопливо пояснил: – Для управления домом любая мелочь важна, знаете ли...

– Не отрицатель ли я?

Протасов улыбнулся, немного невесело, немного едко.

– Что же, господин Чхве, – признал он и чуть развел руки в мнимом покаянии, – так уж вышло, что к таковым можно отнести и вашего покорного слугу. Даже несмотря на энное число курсов училища и прохождение духовных практик некрофамилианства в русских колониях. Однако нетерпимости не испытываю ни к одной из конфессий, включая упомянутое взаимодействие с Дарами. Да и веры в отсутствие смерти как таковой решение сие не убавило. Не так ли, Илья Альбертович?

Теперь Харитонов развернулся к камину спиной, скрестил руки на груди и оперся лопатками о каминную полку. Глаза его – вновь безжизненные, будто у опасной змеи, – впились в графа.

– Все так, ваше сиятельство, – прошелестел он. – Мне бы не удалось описать ваше отношение к духовности более метко.

Арсений Гуевич чуть-чуть отступил от Ильи, смутился, оправил заправленный за ремень картуз.

– Где похоронен Павел? – вдруг спросил Протасов.

– Здесь он, в особняке и остался! – выпалил Чхве, определенно обрадованный переменой темы: – Павел Константинович ведь даже когда... когда отрицательствовать начали, все больше про кремацию упоминали, дабы по стопам деда вашего Николая Александровича... А к началу осени адвокаты вопрос в эту сторону и порешили. Костей на убранство Домов, конечно, брать не дозволили, но прах вашего брата домой возвернули. В семейном колумбарии он, во дворе и покоится...

– Идемте, – незамедлительно распорядился Андрей.

– Сейчас же?

– Да, сейчас же. Ванна обождет, особенно если не нужно тратить время на разогрев десятков ведер воды!

Прежним путем в обход главной лестницы граф, за ним Чхве и следом Харитонов вернулись во дворик особняка. Наталья тут же неслышной тенью проскочила в гостиную прибрать чашки и кофейник.

В дверях Чхве что-то пробормотал по-корейски. И будто бы даже надулся, решив при помощи физических комплекций не позволить иноземному выскочке выйти прежде него, но Илья и не стремился опережать. Улыбнулся, бросил котелок на пуф и покинул дом последним.

Снаружи Харитонов осмотрелся. Внимательно оглядел подпирающие двор окрестные дома, запертую калитку, пустующие пока, но уже вычищенные от жухлой травы клумбы.

Вечерело, на столицу опускались торопливые весенние сумерки.

Беседка семейного колумбария оказалась крохотной, два на два метра внутренней площади; но красивой, выстроенной с любовью и недешево. Множество пустующих ниш с безликими заслонками перемежались редкими поименованными. В том числе – Павла Константиновича Протасова и его супруги.

Чхве отпер узкую дверь ключом с массивной связки.

– Арсений Гуевич, вы ведь обождете?

– Разумеется, ваше сиятельство...

Когда Харитонов молча последовал за графом внутрь, кореец снова возмущенно охнул, но возразить не посмел. Однако же взглядом пламенным вновь одарил, да еще и сплюнул незаметно и беззвучно.

Внутри, как граф и запомнил, колумбарий оказался украшен выразительными барельефами и символами культа, изготовленными для семейства Протасовых добрую сотню лет назад. Красное место, естественно, занимал главный символ некрофамилианства – открытая книга на фоне перевернутой пирамиды и шестеренка с расходящимися от нее лучами света.

По левой стене растянулась Смерть, на протянутых руках которой прилег отдохнуть мужчина в римской кирасе и с птерюгами на поясе; он совсем не выглядел больным или изможденным, он улыбался и одной рукой нежно приобнимал костлявую за плечо.

Под потолком на стене напротив на коленях Смерти восседала юная дева, а совсем рядом, но за оградой из колючего кустарника, толпились люди – ее семья. На мраморных лицах не было заметно ни скорби, ни тоски, и одни только позы сообщали, что родня разговаривает с девушкой и вовсе не опечалена ее отдаленностью.

Андрей оглянулся на отступившего к скамьям Арсения Гуевича, затем вздохнул и приложил ладонь к плите с именем брата. Илья, наполовину оставшийся в пороге, осматривался с равными долями угрюмости и безразличия.

– Понимания не случилось, – негромко, чтобы не расслышал Чхве, сказал Протасов. С той же нежностью погладил плиту, закрывающую нишу своей снохи. – Что может заставить взрослого здравомыслящего человека, к тому же состоящего на сносящейся службе, отвернуться от некрофамилианства? Затем сочинить странное и до последней строчки тревожное письмо, сгореть от коварного приступа и все же настоять на кремации? Вы, господин Харитонов, не находите такое сочетание странным?

– Не без этого, граф, – на лице Ильи играли желваки, он задумчиво изучал компоненты главного символа. – Остается лишь предположить, что ключевым условием огненного погребения было его будущее соседство с прахом любимой жены. А еще подобие гарантии, что младший брат обязательно вернется в отчий дом, чтобы почтить память старшего...

Андрей покивал. Судя по сжатым зубам, от его благостного настроения не осталось и следа. Не оборачиваясь, он протянул Илье руку:

– Позволите еще раз письмо? Может, что-то прояснится...

Харитонов вынул из внутреннего кармана узкое кожаное портмоне, развязал шнурки, раскрыл и бережно вынул втрое сложенный лист. Передал графу, и Протасов поднес измятую бумагу выше – в утихающие лучи вечернего солнца, проникавшего в колумбарий через прорезные элементы под потолком беседки.

Андрей перечитал. Снова. Мысленно покатал на языке отдельные фразы, словно здесь – в сакральном для Протасовых месте – был способен осознать чуть больше, чем удалось на другом конце известного мира.

– Полагаю, – совсем тихо уточнил Илья, – яснее не стало?

– Увы, друг мой.

Граф с прежней бережностью всучил письмо компаньону, и тот тоже пробежался взглядом по ровным строкам, чуть перепачканным кляксами. Нахмурился на описании баталии, отстраненно потрогал серьгу.

Было вполне естественно, что когда-то молодые графья увлекались военной историей и изучали кровопролитные сражения прошлого. Но чтобы один из них, уже взрослый и умудренный жизнью, через весь белый свет прислал другому грамотку, напитанную откровенной депрессией и рассуждениями о пустоте этой самой жизни? Да в придачу без особой причины, с немалой долей подробностей и таким же количеством ошибок затронул ход Полтавской битвы?

В довесок кончив многозначительным и еще более тревожным, не очень-то отражающим ладный и взвешенный характер Павла Константиновича: «доверия нынче никому нет»?

– Что думаете? – Протасов понизил голос, чтобы ожидающий снаружи Чхве никаким образом не смог расслышать вопроса. – Он мог адресовать эпилог домашней прислуге?

Илья аккуратно сложил письмо, вернул в портмоне.

– Пока оснований полагать так не имею. Но и отбрасывать эту версию пока тоже не стоит...

Андрей же заново протянул руку и осторожно погладил барельеф с римским воином. Граф казался потерянным, задумчивым и чуть напуганным. Снова коснулся имени Павла на мраморе. Прошептал с горечью, которую даже не пытался скрыть:

– Мне очень жаль, ваше сиятельство, что так все вышло...

Илья чуть заметно вздохнул за его спиной, покрутил в пальцах портмоне, затем решительно спрятал во внутренний карман.

– Вы что-то чувствуете, господин Харитонов? – спросил Андрей, оборачиваясь и не стесняясь стоявших в глазах слез.

– Только пустоту, дорогой граф.

Лицо Ильи казалось навершием загадочного североамериканского идола, вырезанного из красного дерева и украшенного выжженным узором.

– Может быть, еще немного печали, – добавил идол. – За годы, проведенные на чужбине и при весьма злых обстоятельствах, я обучился равно ничтожно оценивать как собственную жизнь, так и жизни прочих. Пусть даже самых близких. Смерти нет, Андрей Константинович. Рекомендую вам держаться в осознании сего научного факта...

– Вы не лукавите?

Андрей прищурился, и теперь в его глазах сверкнула тревога.

– Смерти нет, – убежденно повторил Илья. Он улыбнулся, но взгляд едва ли переполняло веселье. Он ободряюще кивнул графу и негромко добавил: – Этернум!

– Этернум, – тихо повторил Протасов и первым покинул тесную постройку.

В еще более сгустившихся сумерках Чхве запер дверцу и передал ключ графу. Затем трое мужчин прежним порядком вернулись в особняк. Наталья, уже успевшая прийти в себя после выходки Харитонова, встречала их у лестницы, на этот раз чуть более отстраненная, чем при первом знакомстве.

– Ужин, ваше сиятельство, в готовности через час окажется, – басовито уведомила она и уточнила: – Вы уж простите заведомо, но мы с супружником посмелились сделать его побогаче, чем обычно... в честь приезда, если позволите... Что-то еще теперь приказано будет?

– Праздничный ужин? Пустое, но раз уж вы все подготовили... Нет, Натали, пока распоряжений больше не имею, благодарю. А кофе был прекрасен!

Она немного зарделась, но на Илью по-прежнему не смотрела.

– Однако перед трапезой мне действительно требуется освежиться, – добавил Андрей, окидывая взглядом крепкую каменную лестницу. – Господин Харитонов – черепаховый чемодан и саквояж, будьте любезны, остальное позже.

Он заглянул в гостиную, подобрал шляпу и черную трость. Илья забрал указанные вещи и устремился на второй этаж под негодующим взглядом семейства Чхве. Андрей вздохнул и начал подниматься следом.

Наверху оба остановились, рассматривая двери комнат.

– Это, насколько припомню, моя комната?

– Вероятно, Андрей Константинович. В таком случае эта станет моей.

Илья вошел в комнату высокорожденного компаньона, поставил чемодан у двери. Внимательно осмотрелся, на короткую секунду прикипая взглядом к каждой вещи и предмету мебели.

Несмотря на суточное проветривание, пахло пылью, мышиным пометом, но одновременно и свежевыстиранным бельем. Ребристая чугунная конструкция в углу давала достаточно тепла, под потолком обнаружилась еще одна люстра.

– Осмелюсь предположить, – поделился Илья, возвращаясь в коридор, – здесь ничего не трогали с самого момента отбытия.

– Похвальная бережливость, – согласился граф, входя и расстегивая сюртук.

Стянул верхнюю одежду, бросил на застеленную покрывалом кровать, энергично покрутил руками.

– До чего же подобные путешествия выматывают...

– С вашего позволения, граф, я осмотрю выделенные мне апартаменты.

Не дожидаясь приглашения, Харитонов вошел в комнаты Павла. В отличие от крыла, в котором обитал младший Протасов, здесь первым располагался рабочий кабинет, весьма просторный и с окном во двор.

Илья оглядел открытый книжный шкаф во всю стену, трио стульев, кресло, неудобную софу; поставил саквояж на письменный стол, занимающий добрую четвертину пространства.

Судя по всему, тут тоже давно ничего не трогали, хоть и куда меньше времени. И тоже регулярно прибирались.

Хотя все равно оставалось заметно, что недавно в кабинете был бардак, вынудивший провести еще одну уборку. Пачка старых газет на углу стола была сложена не очень ровно и не по порядку выхода, их определенно собирали со всего пола; книги в полки оказались возвращены без ожидаемой опрятности, в спешке, временами перевернутыми и определенно не в том порядке, что предпочитал покойный граф. Под столом темнело пятно от пролитых чернил, уроненный настольный светильник так и не обзавелся новой лампой взамен разбитой.

Илья обошел стол, мельком заглянул в смежную спальню, оттуда в уборную вела узкая дверь. Вернулся и с удовольствием скинул на резную спинку рабочего кресла кожаный сюртук, под которым обнаружилась сложная нательная портупея.

Под левой рукой конструкция была отягощена кобурой с 9-миллиметровым шестизарядным «Княжичем» – компактным и мощным револьвером системы Кольта-Мосина. Под правой в особом чехле покоилась короткая дубинка пату параоа из китовой кости.

Расстегнув и сняв портупею, Илья аккуратно скрутил ремни и уложил на стол, за которым еще прошлой зимой заседал Павел Протасов. Огляделся, еще раз убеждаясь, что все убранство комнаты сообщало о спокойном и лишенном авантюризма нраве ее бывшего хозяина.

Каждая безделушка, книга, писчий прибор или картина на стене буквально кричали, что обитатель кабинета предпочитал безамбициозную чиновничью долю, а выбор пойти по стопам деда и поступить на службу в Комиссию духовных училищ стал осознанным и старательно взвешенным.

Оставалось лишь понять, отчего это вдруг в характере столь уравновешенного и мирного человека произошли определенного рода перемены, вынудившие того отказаться от приложений к Дарам, а затем и вовсе покинуть лоно некрофамилианства...

Легкий скрип напольной доски сообщил, что на пороге возник Андрей Константинович.

– Ваше сиятельство, – тонко улыбнулся Илья, – в умении подкрадываться с вами не посоревнуешься...

– О, мой недобрый Хау Киʹ но, – вздохнул тот, – вы мне определенно льстите...

Он прошелся по кабинету, выглянул в окно. Остановился у книжного шкафа, погладил корешки дюжины книг, одними губами проговаривая названия.

– Вынужден признать: скукотища, – наконец констатировал граф и даже покачал головой.

Вдруг перевел взгляд на глухую деревянную тумбу, намертво прилаженную к стене у шкафа.

– Взгляните-ка, господин Харитонов! Это выглядит куда интереснее!

Он пробежался пальцами по периметру крышки, довольно хмыкнул, щелкнул крохотной задвижкой, а затем крыльями бабочки распахнул две сдвижные дверцы из тонких дощечек.

Харитонов приблизился, куснул губу и молча уставился на содержимое.

– Автоматонный «Кригшпиль»! – восхищенно прокомментировал Андрей. – Поверить не могу, что такая старинная вещь осталась в столь идеальном состоянии!

Граф с интересом склонился над содержимым тумбы, рассматривая механическую диораму горящими глазами десятилетки.

На углубленной столешне метр на метр разыгралось настоящее сражение: десятки плоских оловянных, но разноцветно выкрашенных солдатиков готовились к наступлению на аналогичную армию в другом конце доски. Причем каждое из подразделений имело возможность передвигаться в специальных латунных пазах вокруг припыленных холмов, рощ, редутов и даже миниатюрной деревни из папье-маше.

Нельзя было не отметить, с какой любовью и старательностью создатели игрушки подошли к вопросу. А вот настоящими униформологами их назвать было бы непросто, ведь многие мундиры оказались весьма собирательны. Правое воинство цветами и фасонами напоминало русскую армию конца прошлого – середины уходящего веков; левое – условно европейскую.

Андрей протянул руку и ласково погладил ближайшего драгуна по чуть облезлой каске, все еще цветной, пусть и поблекшей. Илья едва слышно кашлянул.

– Граф, – тихо попросил он, – прошу вас. Если мы хотим разобраться...

– Да, конечно-конечно, друг мой... – Протасов моментально отстранился. – Поверить не могу. Сколько же этой замечательной игрушке лет?

Харитонов выгнул бровь, что с ним случалось нечасто.

– Полагаю, ваше сиятельство, что подобный полуавтоматонный шедевр и игрушкой-то назвать можно лишь в оскорбительном порядке... Более тридцати. Или даже сорока.

– И он до сих пор сохранил ее, – задумчиво пробормотал Андрей, постукивая по носу кончиком пальца. – Могу лишь предположить, что у Павла Константиновича с этой батальной механикой было связано что-то...

– Личное и безусловно важное, – спокойно подтвердил Илья. – Уверен, Андрей Константинович, разыгрываемые молодыми графьями сражения оставили очень теплый и значимый след и в вашем сердце...

Тот встрепенулся, словно задремал наяву. Оправил челку, осторожно закрыл легковесную крышку. Ответил будто бы в смущении, но с жаром и грустью, уже продемонстрированной в колумбарии:

– Да-да, господин Харитонов, вы совершенно правы...

Илья развязал шейный платок, обнажив еще один фрагмент бесконечной, убегающей под одежду татуировки. Шагнул в угол, потрогал основательно прогретую чугунную этажерку, соединенную трубами с общедомовой системой.

Заговорил через плечо, немного фамильярно, но с неожиданным оптимизмом, отчего граф взглянул на компаньона с подлинным интересом.

– И пусть воспоминания и предметы интерьера родового гнезда вновь вернули вас на путь ностальгии и скорби по ушедшим близким, – сказал Харитонов, расстегивая жилет, – я осмелюсь напомнить, что первоочередной задачей нашего предприятия по возвращению является нечто иное...

– Разумеется, господин Киʹ но... – на лице Анд-рея, пусть и утомленном странствиями, проступил румянец. – Полагаю, начнем с утра же?

– План прежний, дорогой граф, – улыбнулся тот, впервые за день продемонстрировав эмоцию, больше присущую человеку из плоти и крови, нежели мистическому еврейскому голему, – начнем с утра. А сейчас – ванна, ужин, сон. Ну и теперь от глотка коньяку не отказался бы и я.

Глава третья

Бонба для некроиерея. Денег не верну. Чудовищное несчастье

Неукротимая сила российской столицы потрясала до глубины души, равно как и стремительный прогресс, следы которого ощущались во всем наравне с подобострастным почитанием некрофамилианства.

Широкие улицы манили прогуляться, вымостки присутствовали почти повсеместно, причем брусчатые, не деревянные: таковых было совсем немного и уж точно не в центре.

Жилые дома, особняки, храмы и различные заведения соревновались друг с другом в основательности построек, архитектурных украшениях и многочисленной – пусть сейчас и погашенной – иллюминации.

Парки шумели листвой рябин, берез и кленов. Над деревьями кружили первые коршуны, вернувшиеся из азиатских губерний великой империи, по ним без устали отлаивалось превосходящее числом воронье.

Даже не верилось, что за неполные двести лет удалось отстроить среди глуши такое, причем в самой что ни на есть сердцевине Сибири, куда еще в молодость Петра Алексеевича и волки-то сходить погадить боялись.

Ново-Петербург подавлял новоприбывших. Очаровывал некрофамилианской мощью, манил чудесами технологий и одним дыханием своим – чуть пыльным, словно склеп, – будто бы внушал, что смерти действительно нет и все возможно.

Навстречу графу и его спутнику попадались самые разные люди.

Здесь замесилось все – говор, разрезы глаз, цвет кожи; вполне уважительные друг к другу, по каменным венам столицы текли азиаты, персы, турки, и не меньшее число европейцев. Мелькали даже мавры цвета «английской ваксы», хоть таковых пока встречалось до экзотичности мало.

Прогуливаясь со средней поспешностью, наслаждаясь прекрасными видами и постоянным шумом, мужчины спускались по Шпалерной, на ходу изучая особняки, ограды скверов и просторную геометрию площадей.

– Ваше сиятельство, – негромко поинтересовался Илья, когда стайка курсисток со смехом перебежала на другую сторону проспекта, а граф наконец перестал пожирать их взглядом, – вы все еще уверены, что хотите составить мне компанию? Уверяю, что без труда справлюсь с задачей и в одино...

– Харитонов, право слово! – воскликнул Протасов, и даже тростью потряс. – Еще час монотонного бубнежа многоуважаемого господина Чхве про балансы на банковских счетах и платежи по содержанию дома, и я свихнусь! Даже не думайте избавиться от меня, заверяю самым что ни на есть серьезным образом!

Илья хмыкнул, вздохнул, но от пожатия плечами воздержался.

– Что же, неволить права не иму...

– Однако же, – вдруг добавил граф, и снова по-тамбурмажорски воздел трость, – как только дело ваше будет улажено со всей возможной скоростью, мы непременно отпразднуем, причем выбор заведения оставляю за собой!

– По рукам, ваше сиятельство, – Илья покорно склонил голову.

Вовремя увернулся от пробегающего мальчишки-газетчика, прислушался тому вслед.

– Владыка Юлий воплотился в мортинит! – звонким стрижиным голосом вопил парнишка. – Читайте про внезапный уход Патриарха! Только в «Сибирской правде»!

Будто соревнуясь с ним в пронзительности и создаваемом шуме, на другой стороне улицы высокими нотами голосил еще один мальчуган:

– Уход Владыки Юлия! Читайте в «Ново-Петербургском вестнике»! Только у нас показания свидетелей кругового хода!

Отвлекшись на торговцев новостями, Илья не сразу заметил, как граф смущенно оправляет теплый шарф. Вот он кому-то поклонился, в адрес другого встречного приподнял шляпу, снова склонил голову в сторону третьей персоны.

– Впрочем, признáюсь вам, мне чуточку неловко, – тихо посетовал он, слегка отвернувшись к спутнику и прикрывая лицо поднятым воротом утепленного сюртука. – Все здороваются, будто бы узнаю^ʹ т, но я ж не способен...

– Кланяйтесь, ваше сиятельство, – одними губами ответил Харитонов, изучая встречных господ. – Если встретим кого-то важного, я непременно поясню.

Андрей вздохнул, тут же раскланявшись с важным немолодым господином в очках и старомодном черном цилиндре.

Впрочем, сколь много интереса бы ни привлекал идущий по улице молодой граф, внимание большинства прохожих примагничивалось к его странному слуге. И пусть в столице с избытком хватало самых разных гостей со всех уголков не только империи, но и мира, в центре Северобережья такого, как Илья, встретить можно было нечасто. Да еще и разодетого в столь угрожающе потертое.

Без всяких сомнений, они представляли собой весьма эффектную парочку, в обязательном порядке приковывавшую взгляды дворян, купцов, извозчиков и даже бродяг.

Несмотря на то, что граф шагал споро, энергично и пружинисто, следующий за его левым плечом Харитонов будто бы сдерживал себя, чтобы ненароком не обогнать. Казалось, этот сплетенный из сухих жил туземец способен или идти вперед широким офицерским шагом, или же стоять столбом, все прочие компромиссы ему казались противны.

– Пожалуй, нужно было ваньку на дом вызвать... – вздохнул граф, улыбнувшись немолодой даме и ее служанке на пороге аптеки.

– Не страшно, Андрей Константинович, – тут же откликнулся Харитонов. – Уверен, новость о вашем возвращении все равно облетела половину города, так что шила в мешке не утаить. Посему выгоднее оставаться на виду, чтобы не множить комеражи и домыслы.

– Пожалуй, вы правы. А тут еще и город посмотреть... Подумать ведь только, господин Харитонов, вот сколько в возрасте городов уже довелось увидеть, этот – уникальный!

Тот склонил голову в надежде, что краем глаза граф заметит его жест.

– Так и есть.

Единожды свернув, вскоре Протасов и его компаньон добрались до пересечения Среднего Северобережного проспекта и Сузунской улицы, где на специальном пятаке грудились в ожидании клиентов полдюжины наемных карет.

Отлучившись буквально на половину минуты, Илья вернулся к Андрею Константиновичу в закрытом ландо. Нанятый ванька оказался круглолиц, бородат, немного похмелен, но совсем не жаден.

– Куда едем, вашбродь? – деловито осведомился он вполоборота, едва граф забрался в карету.

– На Змеиногорскую, – ответил мужичку Харитонов, подвинулся и устроился поудобнее, – в самый конец давай.

Извозчик цыкнул, поддал вожжами, повозка покатила.

С перекрестка двинулись на север по Среднему, оттуда свернули направо, огибая компактный Инженерный сквер с рядами елок, берез и редких дубов. Вокруг него, от училища до проспекта, сновало еще больше мальчишек, разносортных, но одинаково галдящих и машущих свежими газетами.

Как заметил Илья, их продукция разлеталась довольно споро.

Протасов поморщился.

– Мне казалось, – пробормотал он и постучал пальцами по набалдашнику трости, упертой между ног, – что стаи малолетних горлопанов выбираются терроризировать слух горожан только по вечерам, когда отпечатывают тиражи...

– Раздают остатки вчерашнего? – предположил Харитонов. – А то и позавчерашнего, уж больно новость велика, как тут не вопить...

И не успел граф уточнить, в чем же величие новости, а сам Илья – дать высокородному компаньону чуть больше справок, в разговор вдруг включился извозчик. Причем до того ловко, что пассажиры даже не успели возмутиться.

– А вы, барин, значца, приезжий? – уточнил он, умудряясь развернуться на козлах так, что вроде как и к господам уже не спиной восседал, и на дорогу глядеть умудрялся, и лошадками командовать не забывал. – Уж третий день как город гудит, спасу нет...

Харитонов поджал губу. Хотел было приструнить дерзкого ваньку, но Андрей Константинович уточнил с интересом, заставившим умолчать:

– И о чем же гудит город? – он даже подался вперед, чтобы слова извозчика не сносило ветром.

– Дык же Надзирающий некроиерей Ново-Петербуржский и всея Руси Патриарх Юлий, значца, второго дня как в камень отойти изволили, – охотно пояснил мужичок.

Вдруг ругнулся на дорогу, причем снова так сноровисто, что его клиенты никак бы не отнесли бранное слово на свой счет. В ответ на него тоже выругались, а затем ландо крайне своевременно обогнуло колесную бочку, чуть не зацепившись спицей.

Гудок моторизированной коляски позади подтвердил, что водовоз таки нарушает дорожные правила, в столице сибирской никак приживаться не желавшие.

– Прискорбное известие, – признал Протасов.

Ругань за спиной стихла, ландо по периметру обогнуло красивую Театральную площадь, вывернуло на Китайский проспект, откуда через пару кварталов скатило на Алтайскую улицу.

– Вот те раз, барин?! – филином охнул мужичок и оправил шапку. – Дык чего скорбеть-то, коли смерти-то нету?! Хотя вот про само дело-то, значца, много мутного...

– Та-ак, любезный, – Протасов еще сильнее наклонился вперед, оперся на трость, – а вот теперь поясни-ка?!

Илья в разговор не вмешивался. Отстраненным взглядом он изучал проплывающие снаружи фонтаны, пока не работающие; статуи сфинксов с человеческими черепами вместо звериных морд; просторные променады; еще не благоустроенные живые изгороди из кустов шиповника да по-апрельски сиротливо голые клумбы садов.

Слева и позади – далекий, но все равно внушительный, – в разрывах меж домами и прострелах улиц промелькивал титанический купол Вечного Клавдия. Символы на тончайших шпилях сияли над городом, словно маяки.

– А кто бы знал-то, барин, что пояснять?! – мужичок из породы говорливых ванек снова оправил шапку. – Но вродь не пишут, а только говорят про бонбу, что во время кругового хода швырнули... Кто на «Народовольцев» брешет, кто на «Оплот», да разве ж, значца, тут правды найти?

Протасов покосился на компаньона, но тот если и слушал, интереса к теме проявлять не спешил. Граф поерзал, мотнул головой:

– А власти что заявляют?

– А чего они скажут?! – рассмеялся мужичок и заново кÓмкнул многострадальный головной убор. – Мол, значца, занемог Владыка Юлий, вот что говорят. Сразу после хода кругового и занемог. До приложения довезти не успели, тут и отошел, ага.

Он вдруг обернулся и бросил на пассажиров взгляд настолько загадочный, что даже привлек внимание Харитонова.

– Однако ж, значца, тех, кто иное донести пытается, опрашивают, ага. Да помолчать убеждают...

– И ты сам про бомбу слыхал?

Илья всего на миг уловил взгляд извозчика своим, но тому хватило: он отвернулся, сел ровнее, разом утратив львиную долю прежней расхлябанности.

– Слыхал, вашбродь. Мужички-ямщички с Южного берега говорят, как круговой ход с Александровского на Сенатскую-то вышел, так ее, значца, и бросили. То ли с кустов, то ли с кареты, поди разбери. Говорят, еще двоих комитатуров посекло вусмерть, да пяток клириков да чрезрубежников. А уж когда народ ужас схватил, такое давилово началось, что переломанным костям счету не было. Самому туда скатать довелось вечером тамошним, но если кровь и была, значца, так отмыли, причем шибко так, что и не подметишь ничего.

Протасов откинулся на спинку сиденья, недовольно пристукнул тростью. Но следующий вопрос адресовал не извозчику, а Илье.

– Выходит, – подытожил он, – что слухи о противостоянии православия и некрофамилианства – вовсе не слухи?

Харитонов внимательно и почти не мигая посмотрел на графа, словно взвешивал, какого рода ответ того устроит. Наконец сказал:

– Религии враждуют меж собой с незапамятных времен, Андрей Константинович. А уж когда царь раскрыл людям всю правду о Дарах, да к тому же официально учинил Дом Некрофамилианства, да еще Москву статусов бесценных лишил, так и вовсе до открытой смуты доходило.

– Вас, Илья Елистратович, послушать, так столицу и люд столичный преднамеренно понесли в край дичья узкоглазого да казачьих острогов, чтобы с московской епархией столкновений пушечных обойти?

Харитонов улыбнулся. Достаточно широко для искренней эмоции, но с вежливой умеренностью, чтобы не оскорбить.

– Если бы вы, граф, не прогуливали духовное училище и получили-таки сан мортификатора, – осторожно прокомментировал он, – могли бы знать, что все не так просто. Я вот этому вопросу в свое время немало внимания уделил, очень заинтересовало. Когда упали Дары, малый под Омском в пыль обратился, средний шарахнул по Тунгуске в Енисейской губернии, но наиболее-то интересный обнаружился именно здесь.

Он задумчиво потрогал серьгу, продолжил:

– И если Тунгусский тоже не сохранил природной целостности, то самый ценный, самый крупный и наиболее уцелевший нашли под деревней Тогучинской, это сравнительно близко. Нашли и, как только хоть отчасти изучили природу небесного гостя по приказу царя, перевезли на Обь... Вы имеете представление, Андрей Константинович, какого масштаба некрофамилианские машины кроются сейчас под этим замечательным городом? Говорят, что глубина подземных комплексов доходит до пятидесяти метров.

Извозчик снова не сдержался, извернулся, жарко закивал и вставил-таки:

– Я, значца, и вовсе про всю сотню слышал!

– Ну, может, и сотня! – вдруг подтвердил Харитонов, почти рассмеявшись, что было для его натуры большой редкостью.

Андрей же супился все больше. Смотрел теперь на брусчатку под колесом, будто хотел взглядом проникнуть в толщь земли и доподлинно вызнать упомянутые секреты огромного города.

– Удивительно, на что способен человек... – пробормотал он, даже не обратив внимания на стайку нарядных барышень. – Неужто и побасенка про запрет на камень тоже место имела?

– Вообще-то имела, – Илья кивнул и даже пожал плечами. – Доказанный факт, ваше сиятельство, что первую третицу минувшего века каменщики со всей России массово свозились в «край узкоглазого дичья да казачьих острогов». Как и сам камень, разумеется. И все это время, пока не отстроили Ново-Петербург, каменные дома было запрещено возводить по всей державе.

Он задумчиво осмотрел стройный профиль улицы поверх элегантных фасадов, словно мыслями перенесся в то далекое время, когда на месте солидных особняков собирали ясак, а пограничные крепостюшки горели под набегами татар и кыргызов...

– Правда, – с чуть меньшим энтузиазмом добавил Харитонов, – нужно признать, что московское дворянство упорно сопротивлялось переезду, и кто знает, что было с Дарами, если б не Анна Иоанновна, продолжившая дело великого дяди... Однако теперь мы имеем, что имеем, – именно некрофамилианство позволило Российской империи занять главенствующее место на общеполитической мировой арене, и именно ему мы обязаны за рывок прогресса и развитие технологий.

Теперь Протасов снова рассматривал скелетные маскароны на фасадах.

– Не самое дешевое удовольствие, так ведь? – уточнил он, будто бы ни к кому конкретно не обращаясь.

Харитонов приподнял бровь:

– А среди истинных удовольствий сыскиваются дешевые?

Андрей промолчал...

Весна все отчетливее входила на улицы города, врывалась в полуоткрытую коляску игривым ветром, приносила забытые за зиму запахи и наряжала березы первыми сережками.

Граф поерзал, оправил шляпу. Сказал вдруг, снова обращаясь и к Илье, и ко всему Ново-Петербургу:

– Однако же я даже в колониях неоднократно становился свидетелем, как простые люди отдают за инстанты последнее. Включая, кстати, собственное тело и...

– Я не хотел бы спорить с вами, Андрей Константинович, – примирительным тоном среагировал Харитонов, при этом глядя все же в небо. – Признаю^ʹ, что существует и обратная сторона медали. Но только задумайтесь: сколько людей населяет империю? А сколько живет в прочем просвещенном мире? Число мертвых не уменьшается, граф, оно лишь множится. И для хранения анимакарт нужны все новые и новые ресурсы и мощности. К модернизации которых, как считается, приложила руку сама Ада Кинг. Поэтому спешу вас расстроить, Андрей Константинович, но в будущем не станут уменьшаться ни число мертвых некрофамилиан, ни цены на инстанты.

Он говорил с такой сосредоточенностью и серьезностью, что даже задумавший снова включиться в барский разговор ванька рисковать не стал.

– Не чту себя специалистом, – Илья оправил котелок, деликатно подтянул темно-бежевые перчатки, – но имею твердое убеждение, что такую сложную систему нужно не только поддерживать в состоянии работоспособности, но и укреплять и совершенствовать. Регулярно.

Протасов небрежно и неопределенно махнул рукой. Вздохнул, снова поерзал. Побарабанил пальцами по набалдашнику шилейлы, снова вздохнул.

– Ах, Илья Макарович, до чего же все это сложно... Признáюсь откровенно, друг мой, – он повернулся к спутнику и понизил голос, – до сих пор не до конца укладываю в голове, как вообще можно разговаривать с мертвыми? Вот скажите мне, доступно ли, например, поговорить с человеком, если он еще не умер? Вот он пришел на приложение, вот оставил слепок в мортините. Получается, после этого любой прочий способен установить диалог с упомянутым отпечатком?

Харитонов покачал головой и покосился на извозчика. Но если тому и была интересна смена темы, он этого не выказывал.

– В «Либер Веритатис» говорится, – негромко пояснил Илья, – что описываемая вами технология невозможна, пока существует физическая оболочка объекта. Если интерес не иссякнет, я постараюсь отыскать вам работы, в которых подробно расписана некроспиритическая дуга сущностей, которая не позволяет слепку в Даре вступать в контакт с живыми, пока цел носитель базовой личности...

– Ох, господин Харитонов, – граф отстранился и повел плечами, – довольно. Аж мурашки по коже, право слово!

Илья снова улыбнулся – в рекордное количество раз за утро.

– Прочь предрассудки, ваше сиятельство, – попросил он. – Это же основа всего цивилизованного общества и самого сильного государства в мире на протяжении двухсот лет!

За время беседы он немного потерял ориентацию в улицах, но не прошло и минуты, как извозчик снова подал голос:

– Змеиногорская, вашбродь! Почти добрались, значца.

Протасов оперся о край раздвижного тента и выглянул наружу. Казалось, он вполне рад окончить нелегкий разговор, к тому же демонстрировавший полную утрату его былых компетенций. Однако же увиденное на окрестных улицах его впечатлило едва ли, особенно после благолепия центральных районов.

– Нам в самом деле сюда? – он с недоверием прищурился на Харитонова. – Выглядит, должен признать, не очень-то...

Илья в ответ виновато улыбнулся и едва заметно кивнул.

Многолюдная Змеиногорская и вправду не потрясала богатством. И пусть дома здесь в основе своей встречались каменно-кирпичные, большим достатком или щедрым убранством они похвастать не могли. В отличие от многоквартирности и этажности, местами доходившей аж до четырех.

Вымостки вдоль улицы лежали сплошь деревянные и сейчас чернели от свежей слякоти. Печные трубы подкрашивали голубое небо росчерками дыма. Было весьма мусорно, воздух пах несвежим.

Респектабельных заведений в поле зрения не попадало вовсе, однако в питейных или продуктовых лавках недостатка не ощущалось ничуть. В одном из широких переулков, убегая вглубь квартала, разместился шумный и бранный базар.

Илья поморщился, прижимая ладонь к виску, помассировал.

– Человек, сюда! – скомандовал он, другой рукой прихлопнув ваньку по левому плечу. – Вон там останови...

Тот послушно подтянул вожжи, прижал лошадок к левой стороне улицы, цокнул и остановил ландо. Граф, вертя затекшей шеей, полез наружу, а извозчик развернулся и протянул пятерню.

– Вот, держи, – Харитонов опустил монеты в мозолистую ладонь, – пятьдесят, как сторговались.

– Вашбродь, накинуть бы? – хитро прищурился бородатый. – Значца, за беседу цвецкую, а?

Илья набрал воздуха, чтобы пояснить нахалу, где он видел такие светские беседы. Но Андрей Константинович на другой стороне экипажа чуть склонил голову набок и смешно скривился, всем видом призывая не алтынничать. Вздохнув, Харитонов запустил пальцы в карман жилета и докинул ваньке пятачок.

Когда ландо укатило, мужчины встали на краю вымостков, стараясь не мешать суетливым и многочисленным местным, и обстоятельно осмотрели район.

За линией жилых домов, в большинстве многоквартирных, виднелись трубы фабрик, причем сразу трех; чуть ниже по улице над-поперек нее стелился железнодорожный мост, поодаль гудел паровоз.

Публика выглядела сплошь мещанской, торгово-суетливой, одетой серо и небогато; мелькали персоналии весьма сомнительного вида; присутствовало немало студентов, наверняка квартирующихся в окрестных домах.

Кабелей над столбами не виднелось, намекая на отсутствие всеобщего электричества, стены покрывал слой копоти. Задрав голову, Илья заметил над городом массивный небоход, причем определенно армейский.

– Если позволите, Андрей Константинович, – негромко сказал он, провожая летающую тушу взглядом, – говорить стану я.

– Естественно, друг мой, – граф развел руками, – вопрос сей лежит всецело в вашем ведении.

Харитонов первым двинулся в ближайшую арку, уверенно, без оглядки по сторонам. Андрей последовал за ним. Обогнув крыльцо армянской обувной мастерской, вошли во двор-колодец, уютный, но тесный для разъезда даже двух грузовых повозок. Парадное, к которому направился Илья, не блистало ни красотой, ни новизной, как и изрядно обшарпанная дверь без запоров.

Вошли в тесный и душный подъезд, скрипучей деревянной лестницей поднялись на второй этаж. Здесь Харитонов остановился, почесал татуировку на шее и оглядел двери двух квартир, выходивших на площадку.

Андрей тем временем вникал в декаданс постройки, с ребяческим интересом подмечая струпья краски на стенах, расщепленные перила и птичий помет на подоконниках.

– Подумать только, друг мой, а вы еще ехать отговаривали! – заговорщицким шепотом сообщил он товарищу, озираясь от загулявшего вверх эха. – Да тут же крайним образом интересно!

Илья хмыкнул. Не ответил, оправил котелок и аккуратно, но решительно постучал в левую дверь. Открыли почти сразу, но на узкую щель, рассматривая гостей снизу вверх и весьма подозрительно.

– Людмила Степановна? – Харитонов коснулся поля шляпы.

На первый взгляд женщина на пороге показалась старухой, на второй – не такой уж и старой. Лишь пытавшейся выглядеть старше своих лет, едва ли не преднамеренно горбившейся, блеклой и неброской. Но глаза – чуть раскосые, коими в империи уже давно было не удивить, – выдавали не только едва-едва увядающую молодость, но и добротную цепкость ума.

– А вы еще кто такие будете? – с хрипотцой поинтересовалась она.

Прищурилась на Харитоновские узоры над шейным платком, на тьму обветренной кожи, шрам. Стрельнула взглядом по графу, и веко дернулось от ощутимого контраста.

– Доброго дня. Меня зовут Илья Харитонов. Мы друзья и доверенные лица Юрия Марковича, вы ведь его помните? Он длительное время арендовал у вас две меблированные комнаты.

Женщина снова прищурилась, и на этот раз очевидно для растягивания времени. Впрочем, винить ее за хитрость и бытовую смекалку Илья не мог – сложно не хитрить, имея квартиру в четыре комнаты в не самой отдаленной окраине Ново-Петербурга. Простые и наивные в этой гранитной тайге долго не живали...

– Ах, ну да, помню, конечно же, – что-то взвесив, деланно спохватилась та, – как тута не помнить-то? Не один год справно за комнаты платил, без пансиона и даже прачки, правда, но вперед отдавал... – щель в двери не увеличилась ни на сантиметр. – А сам-то он где будет?

– Юрий Маркович сейчас занемог...

Илья поморщился, прикоснулся к виску растереть, но убрал руку, будто решил перетерпеть мигрень.

– Сам явиться никак не сможет, потому и уполномочил меня...

Людмила Степановна снова прищурилась, еще раз смерила незваных гостей взглядом. Потеребила край шали, в которую была закутана. Переступила с ноги на ногу. Щель между дверью и коробкой уменьшилась на два пальца.

– Так а я-то тута при чем?! – с хриплым вызовом уточнила она. – Знает он, что денег не возвращаю, уговор такой был, так что...

– Уважаемая, – мягко оборвал ее Харитонов, – я в достаточной степени информирован о сути вашего договора с моим другом. И пришел сюда вовсе не по вопросу возврата арендной платы.

С женщиной произошла разительная перемена. Дверь тут же открылась, пусть и не без скрипа; сама хозяйка выпрямилась, еще меньше походя на старуху.

– Святые Дары! – Людмила Степановна всплеснула руками. – Чего ж мы на всю площадку-то горланим?! Вы проходите, господа, проходите, тута разговоры-то говорить куда удобнее!

Илья и Андрей Константинович синхронно поклонились, столь же слаженно избавились от шляп и протиснулись в коридор жилища – скромного, непритязательного, в каких чаще прочих квартируются разночинцы, мелкие чиновники-холостяки, стенографистки или уже замеченные на улице студенты.

Комнат действительно оказалось четыре – две смежные за закрытой дверью в конце коридора, еще две раздельных по другую сторону. Женщина, возраст которой Харитонов теперь не смог бы угадать даже приблизительно, проводила их в бÓльшую из собственных, почти целиком занятую стряпчим углом, круглым столом и парой стульев.

Ответив на приглашение, мужчины уселись, сняли перчатки, уложили шляпы на коленях.

Несмотря на тесноту, квартирка была чистой и опрятной. Из красного угла на гостей смотрели некрофамилианские фигуры полированного металла: книга, пирамида и шестерня; также Илья заметил очертания распахнутой двери в весьма условной стилизации – образ необязательный, но частенько дополняющий набор сакральных символов.

– Надеюсь, Юрий Маркович оправится, – сказала хозяйка, уже не пытаясь имитировать старческий тон. Посуетилась в уголке, набросила полотенце на железный ковш, смахнула в ведро морковные очистки. – Хороший был постоялец, много лет причем. Вперед отдавал, не торговался, хотя тута, по сути, и не жил-то, набегами все заглядывал. А как прошлым мартом до конца лета проплатил, так и тишина наступила...

Граф поерзал на стуле, но вовремя спохватился и замер. Илья чуть прокашлялся, прикрывая рот кулаком, и спокойно, почти не допуская эмоций, пояснил:

– Он был вынужден уехать. В деловое турне. Там имел неосторожность приболеть и теперь пока не имеет возможностей к возвращению. Надобно полагать, его комнаты уже не пустуют?

Хозяйка вздохнула так горестно, что Харитонов почти поверил в ее глубочайшую бедность.

– Ну а как, скажите на милость, маломощной женщине еще концы с концами сводить?! – она даже руки заломила, но с умеренной театральностью, которую Протасов весьма оценил. – Я ж ведь честно выжидала, сколько сил хватало. Но как осенью цены на инстанты подняли, так уж терпеть сил не осталось! Посудите сами, Ильюша, до десяти копеек за инстант брать стали. А это, на секундочку, уже два кило муки! Ну тут я двум студентикам и...

Харитонов поднял раскрытую ладонь, загрубевшую и неприлично загорелую.

– Людмила Степановна, – спокойно пояснил он, – отмечу заново, что мы здесь вовсе не для того, чтобы нападать на вашу предпринимательскую жилку. Сдали и сдали.

В глазах женщины снова мелькнуло недоверие:

– А чего тогда?

Этого вопроса Илья ждал еще на лестничной клетке.

– Юрий Маркович послал справиться о его личных вещах, – пояснил он и сделал легкий жест в сторону коридора. – Я убежден, что вы, как порядочная женщина, сохранили все в целости. И если пожитки снесены на платный склад, я уполномочен покрыть все необходимые расхо...

– Кофий желаете? – вдруг перебила Людмила Степановна.

Не дожидаясь ответа, закрутилась по кухонке, открыла шкаф.

– Нет, благодарю, – натянуто улыбнулся Харитонов, – давайте лучше к делу...

– А я выпью, – столь же неожиданно для него ввернул граф. – Так что благодарствую, с удовольствием!

Дочерна изжаренный солнцем компаньон одарил Протасова долгим, но ничего не выражающим взглядом, который, впрочем, тот предпочел не встречать.

Хозяйка квартиры зазвенела посудой, наполнила чайник из кувшина, бросила порошок, чиркнула спичкой и зажгла керосинку. Теперь она находилась к мужчинам спиной, и Илье не очень понравилось, как напряглись ее плечи под драной маскировочной шалью.

– Так все же... – вежливо продолжил он, – Людмила Степановна, что сталось с вещами моего товарища?

Она ответила, не оборачиваясь. Протирала чашки с лишней суетливостью, с места на место переставляла блюдца и пиалу с колотым сахаром.

– Ох, Ильюша, вы ж меня поймите!

В тон женщины снова вернулась старательно выверенная тоска.

– Я же по вам вижу, что люди вы порядочные. Хорошие, может, даже происхождения благородного. Но имею ли я право распоряжаться вещами своего доброго жильца без веских на то причин? Вы не подумайте, что я вас подозреваю в чем-то, но времена-то нынче какие?! Непростые времена! Каждый то и дело норовит кусок урвать. Да без принципов, да без оглядки на суд небесный, коий давно уж под научным вопросом...

Илья сменил позу, и Андрей догадался, что подобной тирады тот тоже ждал.

– К сожалению, Юрий Маркович не снабдил меня соответствующими юридическими документами, но...

– Вот! – по-прежнему не оборачиваясь, Людмила Степановна вскинула руку и потрясла в потолок указательным пальцем. – Видите, Ильюша! А потом вернется Юрий Маркович, да и спросит с меня. И что ему ответить? Как в глаза смотреть, как оправдываться?

Харитонов вдруг зажмурился и потер висок.

Граф с пониманием вздохнул, вынул из внутреннего кармана компактную серебряную флягу, протянул. Илья благодарно кивнул, но легко помотал головой в отказе.

– Прошу меня извинить, Людмила Степановна, но я не окончил... – добавил он, стараясь говорить с прежним спокойствием. – Я в любой момент способен доказать, что мы не проходимцы. И получили от Юрия Марковича полнейший спектр инструкций на этот счет.

Кофе вскипел, и хозяйка спешно сняла его с огня. Поохала, разливая по чашкам, но все так и не оборачиваясь к гостям.

– Ох, господа вы мои, – затянула она, – к сожалению, вынуждена...

– В спальне над кроватью висела тканая картина, на которой были изображены три оленя, – отчеканил Харитонов, на этот раз не позволив ей закончить фразу. Продолжил ровно, но с нажимом на конец каждого предложения. – На книжной полке слева от стола стояли «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский», «Ревизор» с финальными правками автора от сорок второго года, несколько журналов «Стрекоза» и «Искусство войны».

Людмила Степановна медленно поставила кофейник на жаропрочное керамическое кольцо. Теперь она слушала неподвижно.

– Одежда хранилась в двух аборитовых чемоданах, которые неразобранными стояли в шкафу, могу перечислить до количества пар исподнего, – сказал Илья, чуть прищурившись и растирая висок. – Еще два чемодана стояли в кабинете. В них можно было найти немного столового серебра и прочей кухонной утвари, не столь ценной. В основном отделении секретера имелась жестяная коробка из-под печенья, в которой, помимо портсигара, можно было обнаружить старый якутский нож с деревянной ручкой и латунные запонки, одна из которых была сломана. И еще фотографии. Набор открыток с портретами барышень, если точнее. Весьма, скажем так, фривольного содержания.

Женщина оставалась неподвижной. Довольно долго, не меньше минуты.

И когда Протасов уже был готов подняться и узнать, все ли с ней в порядке, она словно ожила. Составила чашки на поднос, повернулась, в шаг достигла стола и принялась расставлять.

– Спасибо, Ильюша, – кивнула она, при этом не глядя на визитеров. Теперь к тоске в голосе добавилось что-то еще. Что-то скорбное... – Вижу, вы определенным образом не жулики, и Юрий Маркович вам все прекрасно расписал.

– Это верно, – кивнул Илья, даже не взглянув на поставленную перед ним чашку. – Тогда могли бы вы сообщить нам адрес складов, на которые...

Теперь перебили его, причем довольно ловко срезав на полуслове.

– Но вам придется еще сильнее огорчить Юрия Марковича, – вздохнула хозяйка. – И я от всей бессмертной души надеюсь, что дурные вести не усугубят его хвори...

Скулы Харитонова окаменели, желваки задвигались.

Андрей, наблюдавший за картиной с легкомысленным интересом, не уставал стрелять глазами на участников разговора. Он мелкими глотками попивал кофе, в который успел-таки плеснуть из фляги.

Женщина, умеющая недурственно притворяться старухой, придвинула табурет и села. Выискала под шалью картонную коробку папирос, приглашающе положила рядом с сахаром, прикурила от спички. На табак Илья тоже не взглянул, а вот Протасов взял с благодарным кивком и тоже воспользовался спичками.

– Дело плохое, скрывать не буду, – наконец заговорила Людмила Степановна, пряча лицо за папиросным дымом. – Когда понятно стало, что комнаты на пересдачу пора готовить, я вещи-то, как вы и упомянули, к складу готовить стала. Зи^' нки – снохи моей второй – пасынок фурманом трудится, ну я и упросила его до хранилищ на Подмостной свезти. Пока я-то в комнатах прибиралась, Лешка-то вещи вниз подтаскивал, да на телеге своей крепил. А как с последним чемоданом спустился, так ему леворьвером в лицо-то и ткнули...

Она замолчала, словно больше никаких объяснений и не требовалось.

Возможно, так оно и было, но Протасов выпустил дым в приоткрытую форточку и поинтересовался с самым легким видом:

– Неужто ограбили Лешку-то?

Людмила Степановна закивала, как китайский сувенир на удачу. Потрясла в сторону графа папиросой, будто так еще сильнее подтверждала правдивость его догадки.

– Прямо да! Ограбили, да еще средь бела дня! – она покачала головой, стряхнула папиросу в простенькую пепельницу. – Это ж ведь какой только швали сейчас в городе не встретишь... А Лешка-то, когда уж дух перевел, говорит, мол двое их было. На рожах платки, картузы до бровей и леворьверы...

Гостеприимная хозяйка поджала растрескавшуюся губу, удрученно покивала и затушила папиросу.

– Так что, господа мои, Юрия Марковича вам все же придется огорчить...

У Ильи снова сделался стеклянный взгляд в пустоту, а в глÓтке заклокотали слова. Заметив это, граф торопливо отпил подкрепленного кофе, отставил, тоже затушил дешевую папиросу и подался вперед, будто мог заслонить женщину от грозного компаньона.

– И портсигар? – быстро осведомился Андрей.

– Все до последней безделушки!

– Чудовищное несчастье, – обреченно признал Протасов. – Будем надеяться, что ваш Алексей не пострадал, ведь никакое имущество не стоит жизни простого работяги!

– Ой, и не говорите...

Илья уже приоткрыл рот, но Андрей не позволил себя опередить:

– И кто, по-вашему, это мог быть? Лиходеи эти?

Людмила Степановна всплеснула руками, запахнула шаль, пригубила кофе.

– Да их же только бесы различают! – невесело усмехнулась она. – Может, Димка-Иуда, может, хунхузы какие, может, кудеяровцы. А может, и залетные, их разве ж разберешь?!

Протасов облизнул пересохшие губы и покосился на окаменевшего товарища.

– И жандармы, конечно, никого не поймали? – решился уточнить он.

– Да ну, о чем таком вы вообще толкуете?! – с усмешкой, теперь куда более искренней, отмахнулась хозяйка.

– А не жандармы?!

Харитонов заговорил так неожиданно и хрипло, что фальшивая старуха вздрогнула. Уставилась на него, будто только сейчас по-настоящему рассмотрела татуировки, серьгу и шрамы.

– Вы не глупая женщина, – все тем же мертвецким голосом добавил Илья, – и наверняка знаете, кто держит Змеиногорскую.

По лицу Людмилы Степановны пробежала тень, то ли от угодившей в цель лести, то ли от страха.

– Благодарю за комплимент, Ильюша, – она приосанилась, но теперь выглядеть моложе от этого не стала, – но в такие мелкости теневого царства я никогда не погружалась.

Когда Харитонов вынул монету, Андрей даже не заметил. И Людмила Степановна не заметила. Потому, когда серебряный рубль звонко щелкнул по столу под пальцами Ильи, вздрогнули оба.

– И все же?

Хозяйка снова помолчала. Снова долго. Кофе отпила, и еще. Наконец:

– Я, Ильюша, только слышала, что весь Каменский район... да и половину Малой Азии, если откровенно, держит человек, которого называют Чингисханом.

В глазах Харитонова словно растворили каплю жизни. Он вытянул шею, будто бы в горле комок протолкнул, помассировал висок и даже отпил жидкого, почти безвкусного кофе.

– Я рад, что не ошибся в вашем уме, Людмила Степановна, – уже более спокойно сказал он и другой рукой передвинул рубль через стол. Впрочем, еще кругляша не отпуская: – Где мы можем его найти?

Взгляд хозяйки прикипел к деньге под пальцами мужчины. Она облизала губы быстрым, почти змеиным выпадом языка; прищурилась, отставила чашку.

– Ильюша... поймите, я бы на вашем месте не стала...

Тот убрал пальцы, позволив солнечному лучу из окна упасть и отбликовать от сверкающего серебра.

– И все же? – повторил Харитонов.

Монета исчезла в глубинах шали так же быстро, как появилась на дневной свет.

– В глубине Павловской есть переулок, Битым называют, – задумчиво, будто перебирая в памяти, сказала хозяйка меблированных комнат. – На нем вроде как имеется заведение «Дикий заяц». И доведись мне искать Чингисхана, я бы делала это именно там. Однако, Ильюша, позвольте мне повториться – для законопослушных господ это совсем не лучшее место...

Харитонов комментировать не стал.

Медленно, будто шею свело вспышкой судороги, он повернулся к графу, со смаком допивавшему взбодренный кофе. Тот перехватил взгляд, довольно правильно истрактовал и с намеренным легкомыслием пожал плечами.

– Что ж, Илья Панкратович... Несмотря на отсрочку празднования, идея прогулки представляется мне весьма привлекательной. Особенно, если в финале променада мы обнаружим хоть какие-то развлечения и возможность опрокинуть чарку-другую...

Мельбурн

июль 1885 года (24,5)

Несмотря на поздний час, выпивохи не спешили переполнять «Пилигрима и пинту».

Поближе к железной печке протирали штаны трое желтолицых из русского Вьетнама, парочка пастухов из айриш пропивала сезонную выручку в нетерпеливом ожидании ноября. Дополняли немногочисленную публику мрачного вида пузатый индус и, несколько внезапно, лобастый бушмен из ассимилянтов, в лохмотьях и драных ботинках.

Последнего, как украдкой подглядывал Протасов, меднокожий полуирландец Уолш поил забесплатно.

В свете керосиновых ламп на потолочных столбах лица посетителей кабака казались масками демонов. Говорки` были негромки и таинственны, шуршала заскорузлая одежда, пахло пÓтом, дешевым табаком, уксусом, сыростью и пролитым элем.

В подполе взвизгнула крыса, очередная добыча местного кота-ветерана.

Андрей вздохнул и поджал губу. Силиверстов не пришел, и ждать его становилось бессмысленно. За окном опять хлестало. Может быть, не так сильно, как вчера, позавчера, два дня назад или в начале месяца, но все равно знатно и с впечатляющими порывами ветра.

В плотно закрытую ставню сыпануло очередной пригоршней дождевых струй, взвыл сквозняк, и Протасов задумчиво покосился на окно.

Лучшее время для отпуска! Лучшее время для покладистых и горячих подруг всех оттенков кожи; для крепких напитков и редких ссор, чаще всего оканчивающихся потасовкой и совместной пьянкой. Главное, чтобы зима не затянулась, ретировалась как можно резвее, и тогда команда не успеет удариться в окончательный разнос...

Андрей повертел бутылку к свету и убедился, что внутри остались добрые две трети пойла. Задумчиво вернул ее на стол; мимолетно посетовал, что стоило бы ограничиться стаканчиком, ведь он изначально не очень-то верил в приход Силиверстова...

Впрочем, граф все равно допьет, пусть даже и вернувшись на квартиру.

Несмотря на внушительное расстояние до залива Порт-Филлип, Андрей отчетливо слышал дыхание океана, его гнев и штормовую бесноватость. Ощущал шкурой, неведомым внутренним прибором сродни тем, что заставляют птиц безошибочно выбирать сторону света.

Протасов осторожно, чтобы не расслышал индус за соседним столиком, вздохнул и приказал себе потерпеть.

Как в прошлом году.

Или позапрошлом...

Неожиданная надежда вернулась к графу, стоило скрипнуть входной двери.

Андрей без лишней спешки обернулся, разом испытав две эмоции. Ожидаемое разочарование, ведь на пороге заведения образовался вовсе не слабовольный предатель Силиверстов. И искреннее удивление. Потому что в «Пинту» вдруг вошел рослый служитель Даров. А если судить по украшениям на узком кожаном поясе – в сане не ниже некроиерея...

Мужчина был глубоко не молод, сед, как лунь, и носил аккуратную густую бородку. Когда внезапный посетитель сбросил мокрый капюшон, стала заметна аккуратная лысина в обрамлении коротких белых волос на затылке и висках. Голубые глаза неспешно, с внимательным прищуром изучили помещение и всех его обитателей.

Традиционная фиолетовая накидка определенно выглядела походной, прорезиненной, отчего на ткани почти не задерживалась дождевая вода; плечо оттягивала столь же надежная сума, еще один очевидный символ странника Даров.

Узкоглазые мгновенно оценили некрофамилианина, но разом потеряли к нему интерес. Ирландцы взглянули хмуро, исподлобья, перекрестились, но снова запыхтели трубками и больше недовольства не выразили ничем. Индус и бушмен вошедшего и вовсе взглядами не удостоили.

– Могу я вам как-то помочь, господин? – с протяжным гэльско-австралийским акцентом уточнил хозяин, удивленный не меньше Протасова.

– Полагаю, что да.

Некроиерей отвечал на куда более внятном английском, и Андрей поразился, до чего густой и выразительный у того голос. Мужчина улыбнулся и развел руками.

– Я ведь верно прочитал вывеску и попал в место, где угощают пилигримов? Как можете видеть, уважаемый хозяин, я отношу себя к таковым. Правда, если будет дозволено выбирать, я бы предпочел не пенное и кислое, а кое-чего покрепче!

Уолш хмыкнул и что-то пробормотал под нос. Но, в отличие от более чистокровных земляков, опасливо креститься не стал. Зазвенел бутылками под стойкой, извлек из коробки стакан. Седовласый некроиерей тем временем неторопливо пересек кабак и остановился напротив Протасова.

– Вы определенно русский, не так ли? – негромко поинтересовался он на языке Пушкина и Достоевского.

Андрей хмыкнул, откинулся на спинку стула и приподнял бровь.

– Выходит, маскировка под местного обитателя не очень-то помогает?

Некроиерей улыбнулся, осторожно, вежливо, но все равно очень по-доброму:

– Открою вам тайну, у меня просто острейшее чутье на соплеменников.

Он стоял по другую сторону круглого стола, внимательно изучая лицо Андрея Константиновича, будто хотел запомнить каждую морщинку.

– Странный выбор места для служителя Даров, – прокомментировал молодой граф, с достоинством выдержав пронзительный взгляд. – Притом что в центре города найдется немало приличных заведений для белых...

Старик покачал головой, стряхнул с рукава несколько дождевых капель и огладил бородку.

– Знаете, – доверительно понизив голос, поделился он, – сказать по чести, британская корона не считает русских людьми белой расы. Да и отчего бы скромному служителю не пропустить рюмку сугубо экзотического? Может быть, даже в компании соотечественника...

Протасов улыбнулся столь непосредственному речевому маневру, пожал плечами и небрежно указал на свободный стул.

– От компании не откажусь. Ждал своего шкипера, но тот, вероятно, в очередной раз трухнул зимнего дождя...

Дважды некроиерея приглашать не пришлось, и через секунду он присел напротив графа; стянул сумку, уложил на пустой стул рядом.

– Никак не могу привыкнуть, – посетовал он, подворачивая рукава балахона, – что в июле тут самый разгар зимы...

– О, да, – охотно согласился Протасов, – первое время это воспринимается очень странно. По нашим меркам – злая осень. По их меркам – лютый мороз, когда тепло даже до двадцати не дотягивает...

Хозяин-полукровка принес наполненный стаканчик, поставил перед стариком. Тот потянулся за пазуху, но Андрей Константинович опередил. Жестом фокусника вынул пару монет, припечатал к столу и придвинул Уолшу.

– Я угощаю, если позволите, – сообщил он не предполагающим возражений тоном. Однако же добавил с легкой улыбкой: – Но с условием, что поможете расправиться с остатками вот этого...

Старик смерил бутылку взглядом, уважительным кивком оценил объем и улыбнулся:

– С превеликим удовольствием!

Мужчины сдвинули костяные стаканчики, с чувством выпили.

На среднем пальце седобородого блеснул еще один символ очень высокого статуса – простенький серебристый перстень со вставкой из куда более ценного мортинита, густо-фиолетового с тонкими белыми прожилками.

Посмаковав напиток, старик прищурился, втянул воздух открытым ртом:

– Внушает... что это было?

– Местный пряный ром, – хохотнул граф, тоже выдыхая невидимое пламя. – Вон то чудесное дитя любви двух концов света гонит сей нектар самолично, хотя я никогда не вникал в рецептуру...

– Пожалуй, то, что нужно для дождливого зимнего вечера! – покивал некроиерей. Аккуратно поставил стаканчик перед собой, поднял на графа голубые глаза и наконец представился: – Меня зовут Маркус. Могу ли называть вас собратом-во-смертии?

Андрей Константинович сжал губы, но передумал улыбаться и ответил как можно проще:

– Пожалуй, нет, уважаемый Маркус.

Тот покивал, и не помышляя вдаваться в расспросы.

– А с кем я имею честь делить этот прекрасный напиток?

– Граф Андрей Константинович Протасов к вашим услугам, – тот склонил голову и отдал шутливый салют двумя пальцами от виска. – В Мельбурне нахожусь в традиционном вынужденном отпуске. А еще вынужден предупредить, что инкогнито, так что прошу обойтись без титулов.

– Что ж, понимаю.

Протасов придвинулся к столу, притянул к себе стакан Маркуса и разлил еще; старик благодарно кивнул. Негромко чокнулись, продегустировали до дна, сошлись в молчаливом одобрении.

Ром пился легко, особенно в такую мерзкую погоду. Окружающие не пялились, печь в углу если на полноценное тепло и скупердяйничала, то дровами трещала уютно и грела одним только образом.

Какое-то время молодой граф и некроиерей болтали о разном ненавязчивом, формальном и положенном по этикету, вроде местных обычаев, отвратительных ядовитых многоножек и не менее отвратительного климата.

После третьих полста Маркус подсел чуть ближе к столу. Лицо его раскраснелось, глаза сверкали все более живо. Свой следующий вопрос старик задал осторожно, явно не желая обидеть, но в буквальном смысле изнывая от любопытства.

– Андрей Константинович... – он деликатно прокашлялся. – Прошу извинить мою бестактность, но позвольте узнать, чем вы вообще занимаетесь на этом краю света?

Протасов покрутил на дне стаканчика последний глоток, выпил, аккуратно – без стука – поставил перед собой. Молчание его затянулось, и старик уже решил еще раз извиниться да поменять тему, но граф все же ответил, тихо и задумчиво:

– Скажем так, последние годы я специализируюсь на океаническом перераспределении финансовых потоков от избыточно богатых к нуждающимся.

Седая ухоженная бровь некроиерея зашевелилась. Он уточнил в тоне, допустимом лишь по эту сторону экватора:

– Это Российская-то империя в нуждающихся ходить начала?

Андрей Константинович тонко улыбнулся. Несмотря на прохладу в помещении, за столом становилось все теплее и уютнее. Обжигающий напиток разогревал скрытое и располагал к беседе, новый знакомый казался понимающим и умеющим держать язык за зубами.

– У меня, – тактично парировал Протасов, – есть своя точка зрения на этот счет.

В следующий момент Маркус ожидаемо не сдержался. Но хоть уточнил чуть менее громко и по-русски, что здесь понимали предельно редко:

– Выходит, вы пират?

Теперь Андрей улыбнулся чуть шире, но с отчетливой долей грусти.

– Нет, уважаемый Маркус, не пират, а инструмент судьбы, – он поерзал на стуле и бросил быстрый взгляд на троицу подкосевших ирландцев, уже собиравшихся уходить. – Это она распределяет кому и сколько. В данный момент мирового времени судьба Российской империи крепче прочих государств, поэтому и я выбран ей на этот ответственный капитанский пост, отнимать и раздавать, кому сочту нужным. Это стало моим жизненным кредо, и, если судьба решит иначе, – я безропотно подчинюсь.

Маркус задумчиво поскреб белоснежную бородку, кивнул. Граф принял это за намек и снова взялся за бутылку, уже изрядно опустошенную.

– Имеете какое-то отношение к эскадре контр-адмирала Асланбегова? – теперь совсем уж тихо уточнил некроиерей, вдруг продемонстрировав основательные познания в геополитике.

– Ни малейшего, – сразу и спокойно ответил граф. – Он тут проездом, да и все разговоры о контрибуции оказались газетными утками. А я тут живу. И служу. Без помпы и фанфар.

Они снова сдвинули стаканчики, соприкоснувшиеся с приятным костяным перестуком. Причмокнув, Маркус снова покивал, на этот раз задумчиво, и спросил:

– А что императорскому престолу вообще понадобилось на этом дурацком, пересушенном, набитом тьмой ядовитых тварей и совершенно безжизненном континенте, куда бритты уже много лет свозят отпетых уголовников?

Протасов честно пожал плечами. Хмыкнул, откинулся на спинку стула.

– Хороший вопрос. Да толком пока ничего. Вопрос, скорее, состоит в том, что может на этом иссушенном континенте отпетых уголовников понадобиться бриттам и франкам. Отсюда и наши интересы... А после закрепления в Поднебесной и успешного освоения Юго-Восточной Азии мы просто естественным образом расширяемся в направлении пингвиньей родины. Это, уважаемый Маркус, своего рода общеполитический эволюционный процесс...

Казалось, описание ситуации старика удовлетворило. Он тоже отвалился на спинку, его широкие плечи обмякли, на щеках еще явственнее проступил хмельной румянец, голубые глаза блестели.

– Предвосхищая ваш резонный вопрос в отношении моей персоны, – проговорил он и взглядом проводил выходивших из паба католиков, – я прибыл из Ново-Петербурга в местную миссию чуть больше трех месяцев назад.

– Вероятно, для транспортации анимакарт? – небрежно уточнил Андрей.

– В том числе, – пожилой некроиерей уважительно склонил голову, сверкнула лысина, – а еще для временной помощи в проведении процедур и обучения местных служителей. Подметил, что вы осведомлены о тонкостях доставки заполненных анимакарт в хранилища Вечного Клавдия?

– В общих чертах... – Протасов повел плечом, и в этом жесте старику вдруг почудилось легкое раздражение. – Собственно говоря, я и сам-то в Австралию десантировался в схожих обстоятельствах. При спокойном православии папеньки старший брат еще до недавнего служил при Комиссии духовных училищ, меня по схожему пути нацелил да по шестнадцатилетию своим патронажем в практику заокеанскую-то и определил, если желаете знать...

– Потрясающе!

– Куда более, чем вы можете предположить... – Андрей усмехнулся не без кривизны и будто бы досады. – Цепко род наш был когда-то с этим делом повязан. Дед в Духовной коллегии обер-прокурорствовал, а прадед и вовсе Надзирающим некроиереем службу нес, Тверским, Казанским, да еще каким-то...

– Вы не разыгрываете?

– Ничуть.

– В таком случае это поразительно, ушам не верю... – служитель Даров поднял глаза в припоминании и задумчиво погладил перстень кончиком пальца. – Протасов, значится? Служил такой Владыка Амвросий, если не ошибаюсь... Так это предок ваш? Удивительнейшее дело! Однако же вы, положить осмелюсь, до духоотмечения не добрались?

– Предпочел остаться без сана.

Теперь Маркус казался еще более удивленным.

– Но почему вы оборвали обучение?

Андрей Константинович покачал головой, словно это все объясняло, но пожилого собутыльника такая реакция не устроила. Он навалился на стол и спросил с искренним жаром:

– Неужели несколько лет погружения в таинства не убедили вас в их реальности? Это же величайший прорыв человеческой науки с момента открытия огня!

– Нет.

Повторный ответ графа был резким и отрывистым, как хлопок по столу.

Он взялся за бутылку и начал наливать, следя за процессом с такой внимательностью, будто это стало самым важным делом его жизни. Говорить, однако же, не перестал.

– Не сочтите нигилистом, но именно здесь, в этой опасной варварской стране, я окончательно осознал, что все бессмысленно. И религии, и некрофамилианство. А новая околонаучная вера – лишь очередной костыль, позволяющий людям впустую надеяться на чудо...

Андрей встрепенулся, словно тема доставляла физическое неудобство, и сменил курс:

– Но я заметил и печатку, и хвостовик пояса... Весомые символы, так почему же в далекий Мельбурн бросили именно вас?

Маркус задумался, как если бы вопрос застиг его врасплох. Пожевал губу, пригладил седые усы.

– Вероятно, потому что Мельбурн стал одним из богатейших городов Британской империи по эту сторону Индийского океана? Здесь многочисленная русская община, и некрофамилианство желает укрепить позиции в самом крупном городе южного полушария. Такое дело простому мортификатору не доверишь...

Андрей недоверчиво хмыкнул:

– Наших собственных колоний на севере континента уже не хватает?

Маркус принял из его пальцев наполненный стаканчик, безрадостно улыбнулся:

– Нам всегда будет мало. Равно как и людям вашей профессии.

Граф поднял костяную рюмку перед лицом.

– На брудершафт не настаиваю, местные не оценят... но на «ты» перейти предложу.

– Поддерживаю, – улыбнулся старый некроиерей, на этот раз куда более тепло.

Андрей выпил, причмокнул, поставил стакан на стол и ослабил шейный платок.

– Уолш, дружище! – громко позвал он на английском, привлекая внимание кабатчика-метиса. – Достань-ка нам еще одну бутылочку твоего удивительного пойла. И чего-то пожевать.

Полукровка с пониманием оскалился, закивал, и через несколько секунд притащил на столик еще одну безэтикеточную флягу и тарелку холодной копченой рыбы. Маркус расплылся в довольной и слегка пьяной улыбке...

...О письме заговорили к самому донышку второй бутылки, когда в паб завалилась выпить и без того перегарная шайка китайских матросов.

Заговорили, уже основательно размягченные крепкими травами сахарного напитка, уже успевшие без всяческой скромности обсудить доступность местных женщин, их красоту – не способную, разумеется, никоим образом сравниться с красотой русской девы, – безжалостную политику Британии и даже обрывочные столичные новости.

Видимо, они-то и послужили основной причиной, по которой Андрей вынул бумагу.

– Вот... – пояснил он, уже чуть спотыкаясь в словах, и протянул лист седовласому собеседнику. – Сплошнейший поток эмоций, прямо-таки как у абсентового поэта, совершенно необъяснимая тоска... А если это письмо да с уходом от службы сопоставить, так можно решить, что в некрофамилианстве Пашка разочаровался вовсе, и как бы на экстракцию не осмелился. Вот скажи, некроиерей, с чего ж такое возможно?

– Ну так ведь и ты сам, граф...

Протасов угрюмо вздохнул и подпер голову рукой.

– Ну ладно я-то, – не без злости добавил он, – у меня причины! Но братец... Никак в голове не уложу... Редко мы общаемся, ой редко, плохо это. Но находит же меня как-то, все весточки шлет... Но чаще телеграфом, а тут неделю назад на тебе, и находит меня, значит, неприметный чиновник из посольства нашего, и на тебе, граф Протасов, грамотка... а там черт знает что, не разбери!

Маркус близоруко сощурился, еще раз пробежался взглядом по письму.

– Грустно слышать такое о родном брате... – с пьяненькой задумчивостью пробормотал он. – Ну да это ладно, граф... вот вышел ты из лона некрофамилианского, династийность оборвал, обучения бросил, но экстракцию-то зачем учинил?

Казалось, старик почти не слушал причитаний Протасова, отягощенный чем-то личным и весьма болезненным. Но в бумагу все же всматривался, бережно держа на вытянутой руке. Однако в чтении ром Уолша добрым помощником не являлся, и строчки плясали, далеко не сразу пожелав сложиться в осмысленное.

– Взаправду тревожное письмо, – наконец констатировал старик.

Пока он дочитывал, Андрей Константинович успел рассчитаться за очередную бутылку и теперь снова разливал по костяным рюмкам.

– Вот и мне тоже так показалось! – с обидой воскликнул он, словно не заметив, что повторяется. – Прямо аж сердце защемило!

– «Доверия никому нет», – процитировал Маркус, вздохнул, – это же, ну, вконец тревожно, друг мой... странно и тягостно...

– Еще как! Уж не парафрения ли у брата? Ты вчитайся, вчитайся! Там же сплошная невнятица прет! А ведь он при Комиссии состоял, так с чего бы такой перемене быть?! Сил нет, как задумаюсь... Волнительно, что спать мешает, места не нахожу...

Они сдвинули стаканчики, употребили, зажевали рыбой.

– И что, за все эти годы ни разу не виделись? – вдруг спросил Маркус.

– Нет... – выдохнул Протасов и как-то разом обмяк. Сейчас он выглядел словно был готов рвануть рубаху на груди, но руки отяжелели, не поднимались. – Родителей похороны прошляпил, сучий сын, жены братниной в придачу... Девять лет уж минуло, а я все флибустьерничаю безоглядно...

У Маркуса округлились глаза, старик торопливо огляделся.

– Андрей, тс-с-с! – заговорщицки зашипел он, словно разговор могли подслушивать.

– Да пусть попробуют взять!

Ромовая смена настроения произошла, как обыкновенно и бывает, весьма стремительно – граф нахохлился и оскалил зубы.

– Я в этом городе каждую зиму, не таясь почти! Надо было бы, давно бы рискнули, да только зубов-то лишних не имеют!

В следующий миг он снова скис. Опустил плечи, вздохнул и задумчиво поднес письмо к лицу. Маркус же утер губы краем балахонного рукава, отставил пустую рюмку и вдруг решительно посоветовал:

– Нужно повидать. Просит же, причем открыто.

– Кого? – заморгал Протасов.

– Брата, конечно! – теперь воодушевляться пришла очередь некроиерею. – Поверь, Андрей, общение с родными – это самое важное в жизни! Самое-самое! Пока можешь...

Старик вдруг тоже замолчал. Хмельно взглянул на узловатые длинные пальцы, недвижимо лежащие на грязном столе. Помотал головой, то ли в подтверждение сказанного, то ли в нерешительном опровержении.

– О, друг Маркус, – пробормотал Протасов и с пониманием поджал губу, – вижу, сполна ведаешь ты, о чем толкуешь...

– Можно сказать и так, граф, можно сказать и так...

Тот совершенно внезапно затрепетал, будто в сапог заползла одна из ядовитых жужелиц, которых местная фауна предоставляла в ощутимом избытке. Но опасения оказались счастливо напрасными, а причина возбуждения крылась в посетившей идее.

– А поехали со мной! Я же еще месяц всего, и обратно анимакарты увозить! – теперь в голосе Маркуса было больше азарта и доброго воодушевления. – Вернешься в столицу, хоть бы ненадолго, брата повидаешь! Да и старику не так тоскливо будет на родину добираться!

Андрей Константинович Протасов вздохнул так громко и протяжно, что проснулся задремавший за соседним столиком пухлотелый индус.

– Да куда мне домой-то?! – охнул, как только русские умеют, граф. – После жизни такой, да в этих условиях?! Нет, друг Маркус, мне там окажутся не очень-то рады...

Некроиерей совершенно по-крестьянски фыркнул, заставив графа изумленно улыбнуться, а индуса, только-только смежившего веки, с недовольством покоситься на шумных соседей.

– А тебе не наплевать ли?! – хохотнул Маркус и покачал седовласой головой. – Ты же граф, Андрей! Ну и наплюй на них всех с высоты своего графского разумения!

Тот поджал губу.

Глаза его сузились, внутри заплескалось что-то суровое, решительное. Протасов подбоченился и покосился на собутыльника с той важностью, которой обладают лишь гусары или изрядно подпившие. И вдруг выпалил, окончательно растревожив недовольного толстяка:

– А поехали! – Он кивнул и даже прихлопнул по столу ладонью. – Будь что будет, пусть вон Силиверстов команду принимает! Отпускную Протасову! А если нет, патент в рожу швырну!

– Этернум! – решительно подтвердил Маркус, и придвинул к нему пустую рюмку...

...Выпили еще. А потом бесповоротно разгоряченный Протасов предложил чихательного.

Вынул из жилета табакерку, не с первого раза открыл, чуть не опрокинул и почти рассыпал легкую коричневую пыльцу внутри; зашикал на Маркуса, чтобы не привлекал лишнего внимания, – хотя сам сейчас привлекал куда как больше, – и протянул старику.

– Вот! – многозначно подытожил он. – Предлагаю отметить судьбоносное решение о совместном возвращении на родину!

– Андрюша, дорогой, это еще что такое? – старик отстранился, рассматривая подношение с подслеповатым недоверием. – Склонности потреблять не имею, но могу еще выпить с то...

– Что ты, друг мой?! Это местное, – пояснил Протасов, наконец, понизив голос до приемлемых тонов. – Криоконитом кличут, название шведы притащили, будь они неладны, шельмы! Из корешков тутошних, с кофием ближайший дружочек... Здесь вообще все самое лучшее – местечковое, а завозное, ну, чистый пшик! Особливый тонизирующий и стимулирующий состав самого осторожного применения. Популярность имеет среди зубрящих студиозусов и ночных сторожей.

Просверкни в голубых глазах статусного некроиерея явная подозрительность или страх, молодой граф бы тут же отказался от своего смелого предложения. Но тот теперь смотрел на препарат с интересом, основательно подогретым совершенными возлияниями.

Однако же последующая реакция Маркуса Андрея все же удивила.

– Почему ты утратил веру в некрофамилианство? – вдруг спросил он, поглаживая перстень с мортинитом в серебряной оправе.

Протасов нахмурился.

– Полноте, друже, это ведь личное!

– Но если кратко? – не отступил тот.

Граф пожевал губу. Раздумывал долго, как прогулявший лекцию студент на сдаче предмета. Наконец:

– Я веру утратил не в некрофамилианство, а в жизнь, – в голосе еще гуляли оттенки бравады и пьяной дерзости, но теперь там слышалось и не по годам утомленное. – И не хочу терять ее в посмертие. Хочу думать, что там буду принадлежать не всему человечеству, а только высшей силе, если таковая имеется...

Маркус вздохнул:

– А если нет, то раствориться в Бесконечной Мгле...

– А если нет, раствориться в Бесконечной Мгле, – твердо повторил Андрей.

– Не одобряю... – некроиерей почти икнул, но сдержался, – однако крепкое мужское решение твое принимаю в целости...

Он задумался, все еще глядя в раскрытую табакерку.

– Допустим, – кивнул старик, теперь поглядев графу в глаза. – Согласен осмелиться на экспериментирование, друг мой, но с одним условием.

– Вот те раз! – рассмеялся Протасов. – А пусть даже и так, уговорщик! Давай свое условие, поторгуемся!

– Мы вкусим твоего криоконита, но после заберем сию замечательную бутылку и направимся в ближайший – и он же единственный – Некрофамилианский Дом!

Андрей снова изумился, на этот раз продемонстрировав совершенно юношеский темперамент.

– Вот те раз, да еще раз! Это еще зачем?!

– Пойми, граф... – негромко, чуть распевно от пряного рома ответил Маркус. – Я же судьбину посвятил переубеждению таких вот упертых, как ты. И в данном случае манкировать обязательствами тоже права не иму.

– Якорь мне под хвост... да зачем же тебе это?

– Причина имеется... – лукаво улыбнулся некроиерей. – Потому вот тебе мое условие – идем в Дом, там я покажу тебе всю мощь некрофамилианства со стороны, которой определенно не было и быть не могло в твоем душнейшем училище! И уж если после посещения ты не переменишь своего отрицательного отношения... Что ж, тогда я тему клянусь более не поднимать.

Протасов рассмеялся и пригладил волосы.

– Ох, некрофамилиане, все бы вам финтить да народ в Дома заманивать!

Маркус нахмурился, но беззлобно; отмахнулся, как мог бы сделать другу, которого знавал не первый день.

– Перестань, граф! – попросил он, снова удержав икоту. – Русский русскому глаз не выклюет, Андрюша, во всяком случае – на чужбине. Ты ничего не теряешь, я тоже, ну и ноги разомнем. А то на стуле этом клятом уже весь афедрон в камень отсидел...

Андрей Константинович покусал губу, его ладонь с доселе раскрытой табакеркой качнулась, опасно накренилась, но он удержал порошок от просыпания.

– Прогуляться идея заманчива, – наконец кивнул Протасов, – даже пусть и в храмину твою, черт с ней. Но погода, друг Маркус? Не пугает? За родным забором в такой ливень собаку на улицу не выгоняют!

Седовласый некроиерей Маркус взглянул на него с таким видом, словно граф сморозил очевидную нелепицу.

– ПÓлноте, Андрюша! – воскликнул он и все-таки громко икнул. – Когда это жалкая непогода была способна остановить двух русских с бутылкой в кармане?

Глава четвертая

Истинное лицо Ново-Петербурга. Так дела не ведутся. Ты интересный

Искомый переулок оказался вовсе не таким жутким, как рисовало воображение. Однако же, несмотря на сравнительную близость к центру, район все еще оставался пугающе многолюдным и в последнюю очередь солидным.

Над соседним кварталом протянулись сразу две бетонные нитки железнодорожных мостов на высоких, до третьего этажа опорах, а сами кварталы регулярно вибрировали от грохота подуличной чугунки.

Однако же с деревянными здесь перемежались и каменные вымостки, фабрик не наблюдалось, присутствовали уличные электрические фонари и яркая реклама, а стены пестрели театральными афишами и даже олеографией.

В завершение картины слякоть и мусор тут вычищали многим лучше, чем на Змеиногорской, что позволяло выбирать не топтаные пешеходные тропки, а шагать прямо по улице.

Небо потускнело, усилился ветер.

Тепло еще держалось в воздухе, но было насквозь пропитано классическим апрельским обманом погоды, намекало на дождь или даже неприятный мокрый снег.

В преддверии Вербного Воскресенья на углах уже вовсю торговали ветками; желающих находилось немного, но нет-нет, а кто-то и покупал. Из продуктовых лавок тянулись пингвиньи вереницы женщин, отягощенных корзинами снеди.

В дальнем конце Павловской, сноровисто привалившись к фонарному столбу, дремал усатый городовой в теплой шинели. Пахло кислой капустой, конским навозом и жженым углем.

Компаньоны остановились в самом начале Битого переулка, откуда уже была видна довольно яркая и даже украшенная разноцветными лампами вывеска.

Несмотря на ее шик, место представлялось весьма злачным. И пусть на часах еще не отбило двух дня, из «Зайца» время от времени выплывали весьма поднабравшиеся личности. Причем обобщенной сомнительной типажности, определенно не предполагавшей радостного вечернего знакомства.

Илья скрестил руки на груди, повернулся к углу ближайшего дома и с интересом изучал афишу, добротно приклеенную к кирпичной стене.

– Ольга Федорова, – сказал он, даже не читая, – восходящая звезда, к слову. Не желаете посетить, ваше сиятельство?

– Ого, господин Харитонов, – нервно усмехнулся граф. – Не отмечал у вас страсти к музыке...

Протасов чувствовал себя не в своей тарелке, но умело не подавал вида. В отличие от малоподвижного Ильи, он постоянно вертел головой, а на каждого проходящего мимо местного на всякий случай прижимал руку к карману с портмоне. Впрочем, внешний вид Харитонова работал так, что близко к странной парочке не приближались даже случайно.

– Да вот, Андрей Константинович, – пробормотал тот, – все никак наш недавний разговор из головы не идет...

– Это который из, дозвольте уточнить? За время путешествия у нас их приключилось великое множество.

– Сегодняшний. В карете. Про некрофамилианство. И выгоды, коими оно одарило нашу державу...

– Снова поведете речь о боевых небоходах или прорывах в медицине? – со вздохом уточнил Протасов.

– Сейчас нет, – если Илья и заметил его легкую насмешку, реагировать не стал. – Вот скажите, граф, вы знали, что хоровые гимны, исполняемые на некрофамилианских службах, написаны Чайковским и Мусоргским под патронажем Глинки и Доницетти, много лет назад отошедших в мортинит? И что исполняют их артисты, инстантно руководимые золотыми голосами недавнего прошлого вроде Павловской, Каталани или Злова...

Андрей хмыкнул. Кивнул, то ли подтверждая, то ли сомневаясь; одернул воротник, поправил шляпу. Придвинулся ближе, оказавшись почти спиной к стене, и укоризненно склонил голову.

– Илья Арчибальдович, только не сообщайте мне, что мы добрались сюда изучать афиши и дискутировать об искусстве...

– Ни в коем разе, – спокойно ответил Харитонов. – В настоящее время я изучаю «Зайца» и его публику. А еще, ваше сиятельство, – он вдруг перевел оценивающий взгляд на графа и добавил чуть тише, – это ваш последний шанс поймать ваньку и отправиться домой.

Губы Протасова дрогнули, словно на мгновение он соблазнился заманчивым предложением товарища, но уже через миг расплылись в улыбке.

– О нет, друг мой, – Андрей даже подмигнул, – вам от меня не отделаться, вы самолично обещали мне необременительное приключение. А как только я представлю господина Чхве и горы домовых книг, мне становится дурно. Так что позвольте решительно отказаться выслушивать его отчеты без вашего присутствия.

Илья вздохнул.

– Граф, ну вы же понимаете, что вечно от Арсения Гуевича бегать не удастся, а вопросами наследства и имущества тоже придется заняться? Причем в самом обозримом будущем...

– И-именно! – многозначительно протянул Протасов. – В обозримом, вот где ключевое слово. И вместе. Так что совершенно точно не сейчас. Лучше уж пойдемте в этот кошмарный притон. Да и вдруг, – он пожал плечами, старательно легко, но от Харитонова не укрылись оттенки напряжения, – вам помощь понадобится?

Теперь Харитонов улыбнулся шире, почти по-настоящему.

– Граф... ну кого вы обманываете? Стрелок из вас пустяковый.

– Слабее вас, Харитонов, это очевидно, – совершенно не обиделся Андрей, – но окончательно со счетов бы себя списывать не позволил!

– Допустим. Но револьвер-то хоть при вас?

Вот теперь Протасов смутился. Опустил глаза, постучал тростью по мыску башмака.

Играя бровями, он подбирал слова в попытке объяснить, что безобидная поездка на старую квартиру прихворавшего Юрия Марковича никак не предполагала необходимость вооружения. И сам он, в отличие от старпома, в простую уличную прогулку предпочитает выходить без арсенала.

Однако Илья все уловил и без дополнительных пояснений.

– Итак? – уточнил он для очистки совести.

– Вопрос сей решен, господин Харитонов, – тихо, но уверенно повторил граф. – Пусть оружие сейчас не при мне, даже не думайте спорить, не выйдет.

– Хорошо, – кивнул Илья. Расцепил руки и наконец двинулся с места, – как скажете. Тогда идемте узнавать...

По сужающемуся каньону трехэтажных домов они зашагали в глубину Битого переулка. Судя по всему, весь окружавший «Зайца» квартал представлял собой единую хаотичную постройку, архитектурное чудовище студента Франкенштейна – дома пристраивались друг к другу без малейших зазоров, в разное время и из разных материалов.

Даже беглого осмотра Илье хватало для надежного пари, что внутри комплекс имел немало скрытых переходов, которыми можно как незаметно выбраться на Павловскую улицу, так и ускользнуть на кромешные задворки, куда иным путем попасть было попросту невозможно. Особенно для полицейских.

Кишка переулка заканчивалась относительно просторным двором-колодцем, в котором и расположился вход в «Дикого зайца». Над головами хлопало развешанное по веревкам белье. Играли в догонялки пара детишек, из подъездного окна соседнего дома за подходами приглядывала группка подростков постарше.

– Вы станете иронизировать, господин Харитонов, – наклонившись к уху спутника, негромко прокомментировал Андрей, – но я почему-то ожидал тут парочку привратников с ружьями...

– А они есть, ваше сиятельство, – так же тихо ответил тот. – Просто не у дверей... Не вертите головой! И слева, и справа в окнах имеются наблюдатели, и я не про шантрапу. И винтовки, надобно полагать, у них тоже найдутся.

Несмотря на общий захудалый вид окрестных построек, дверь у «Зайца» оказалась добротная, двустворчатая и резная, почти без сколов и прочих повреждений.

Потянув тяжелую створку, Илья пропустил Протасова вперед, закрыл один глаз, чтобы заведомо быстрее привыкнуть к освещению внутри, и вошел следом.

Приспосабливаться к полумраку, однако же, не пришлось – просторный безоконный зал высотой в два этажа был освещен в достаточной мере, причем электричеством.

Справа и слева барную стойку огибали лестницы, уводящие на балкон с множеством дверей. Квадратные столы и угловатые стулья казались простецкими, но все же были окрашены; пол покрывали недурно подогнанные рыжие доски, причем подметенные.

Несмотря на сравнительно ранний час, кой-какой народ внутри обнаружился, как залетный, так и из персонала. Протасов, почти сразу заметив дюжину весьма пикантно разодетых дам, откровенно оживился.

Илья смиренно вздохнул и быстрым взглядом скользнул по пестроте пышных панталон, чулок, кружевных блуз и подпирающих обнаженные груди корсетов. Пересчитал мужчин. Оценил количество входов и выходов. Обернулся, убедившись, что дверь «Зайца» запирается на массивный засов.

Из-под лестницы играло пианино, наверняка автоматонное и немало расстроенное. Папиросный и трубочный дым висел над столами довольно плотным облаком, хотя можно было с уверенностью предполагать, что среди ночи его концентрация превышает все разумные пределы. Из глубин заведения едва слышно дурманным маревом.

– Что ж, – снимая шляпу, констатировал Андрей Константинович и широко улыбнулся барышням на диванах в дальнем углу, – не самый распоследний гадюшник.

Илья не ответил, хотя и мысленно согласился – «Заяц» выглядел вполне пристойным заведением своего класса и определенно не относился к числу грошовых рюмочных, где мочились на солому в углу.

Впрочем, романтические настроения графа он поддерживать не собирался, ведь при любой видимой комфортабельности атмосфера здесь царила такая, что добропорядочному петербуржцу из центра тут было лучше не задерживаться. Особенно вечером.

– Повидал один бандитский притон, – убежденно поделился он, – видел их все.

– Однако же полагаю, – вдруг удивил его Андрей, – что честность этих людей с легкостью может оказаться выше принятой по моему сословию. Эти молодчики, вероятнее всего, тоже грабят других и даже убивают, но определенно не приглашают струнный оркестр, чтобы заглушить крики умирающих музыкой дорогущего званого вечера...

Несмотря на косые и даже заинтересованные взгляды мужчин, большего внимания странным гостям никто не уделил. Четверо крепких парней с папиросами в зубах играли в маджонг у правой стены; неподалеку от них потягивали пиво двое мужичков постарше и видом поважнее.

У стены слева два совсем уж деда, определенно завсегдатаи, готовились приступить к дегустации полулитры малороссийской запеканки и миски квашеной капусты. Судя по общей измятости вида, уже не первых за день.

Еще один небритый субъект в потертом старомодном пальто рассеянно перебирал бумаги, неторопливо потягивая вино из зеленого бокала. Вошедших оценил быстро, украдкой, чуть воровато, снова вернувшись к делам.

Здоровяк-охранитель чирикал со стайкой разновозрастных гетер, не забывая время от времени окидывать гостей тяжелым хозяйским взглядом. Из-за занавеси в глубине первого этажа раздавались звонкие удары киев о шары.

– Какие все же очаровательные люди, – прокомментировал Андрей, продолжая тепло улыбаться дамам. – Истинное лицо Ново-Петербурга. Да что там?! Всей России! Причем что-то подсказывает, что все они – фанатичные некрофамилиане, ходят на приложение по три раза на дню, а вечером идут губить свои тела. Гори оно огнем, раз все одно в вечности местечко сыщется...

Илья уже шагнул вперед в поисках наиболее привлекательного стола, но теперь обернулся и с уважением кивнул:

– А вы все-таки умеете быть проницательным, граф.

– Что дальше? – деловито уточнил тот. – Мне поговорить с кабатчиком?

– Нет, Андрей Константинович, так дела в подобных местах не ведутся. Идите за вон тот стол, я принесу нам выпить...

Он стянул перчатки и приложил указательный палец к виску. Потер, но без усилия, больше машинально, как если бы голова не болела, но к жесту этому Харитонов окончательно привык.

Граф двинулся к указанному месту, несколько чужеродный на фоне затрапезного интерьера, но вполне уверенный в походке и почти лишенный нервозности.

Илья, не выпуская его из поля зрения, подошел к стойке.

Над ней из массивной, впору для лося, деревянной подложки выныривала заячья голова, по прихоти таксидермиста украшенная тонкими оленьими рожками. Под странным чучелом посетителя поджидал хулиганского вида немолодой туркмен в традиционном полосатом халате.

Харитонов снял котелок, пригладил волосы и кивнул кабатчику.

– Добрейшего денечка!

– И тебе не хворать, мил человек! – тот отложил дымящуюся папиросу в латунную чашку-пепельницу, мелко покивал и расплылся в дежурной улыбке. – Чем помочь могу, уважаемый?

– Что разливаете?

– А чего уважаемым господам угодно будет? У нас тут, уважаемый, и портерная, и ренсковый погреб.

– Пива бы, – предположил Илья. – Холодное найдется?

Туркмен улыбнулся, развел руки, покачал головой.

– А отчего бы не найтись?! И покрепче сыщем, уважаемый, если нужно будет. А вы тут как? Карета сломалась или заплутали?

– По делу, – сухо парировал Харитонов, – но сначала – пива.

Кабатчик прищурился, смерил взглядом наряд Ильи, татуировки, шрамы, быстрым взглядом проинспектировал его господина. Улыбка стала шире, ладонь проделала в воздухе замысловатый пируэт.

– Это разговор, уважаемый! Садись, сейчас принесу!

Илья заплатил, неторопливо прошествовал к столу Протасова, уселся напротив, отложил шляпу на соседний стул и расстегнул сюртук. Андрей будто бы его появления и не заметил, то и дело косясь в угол с представительницами древнейшей профессии.

– Прошу, граф, держите ухо востро.

– Ах, господин Харитонов, – тот улыбнулся и потряс сложенными перчатками, – мне кажется, вы склонны переоценивать угрозу этого места.

Взгляд компаньона стал завораживающе стеклянным, стер улыбку графа и заставил того потупиться.

– Хорошо-хорошо, мы здесь по делу...

В следующую секунду Илья мысленно обругал себя за невнимательность – он с опасной запоздалостью заметил, как у их стола образовался небритый любитель дешевого вина с пачкой исписанных цифрами листов.

И не просто образовался, а еще и присел, аккуратно перевесив кожаный котелок на спинку стула и уложив перед собой стопку бумаги.

– Добрый день, господа! – выпалил он, не давая опомниться. Говорил негромко, словно хотел поделиться необычайно важным. – Вижу, вы деловые люди, и само провидение послало вас в этот изумительный день промочить горло в «Диком зайце». Не желаете ли ознакомиться с анализом одного весьма прибыльного предприятия? У меня тут все расчеты, и картина почти сошлась... О, я вижу легкое недоверие... Могу поклясться, что здесь вы можете навести любые справки о крепкой репутации Трофима Крючкова!

Харитонов уже открыл рот, но Андрей – к его уважительному удивлению – опередил, отчеканив жестко и с умеренной громкостью:

– Что-то не припомню, любезный Трофим Крючков, – он подался вперед и пристукнул тростью по рыжим доскам, – чтобы мы приглашали вас присоединиться.

– Я понимаю ваше недовольство, господа, – ничуть не смутился тот, – но клянусь, вы останетесь довольны. Вот, вы только взгляните, для реализации потребуется совсем незначительный займ! Который, разумеется, я отдам с процентами, а брать стану под нотариальную расписку! Господа, вы не поверите, но это дело в самом меньшем случае сулит до трехсот процентов прибыли каждому из участников предпри...

– Исчезните, господин Крючков, – на полтона тише графа приказал Харитонов. Ослабил шейный платок, глядя при этом в сторону, словно глубоко задумался. – Незамедлительно.

Тот недовольно поморщился.

Успел пробормотать «да ну же пÓлноте вам», но затем рассмотрел татуировку, ощупал взглядом шрам на лбу, загорелые мозолистые руки и рукоять револьвера под расстегнутым сюртуком. Бесшумно отодвинул стул, подхватил бумаги и торопливо вернулся на прежнее место, чуть не столкнувшись с кабатчиком.

Туркмен ехидно оскалил гнилые зубы.

Поставил перед графом и его приказчиком две стеклянные кружки с весьма жидким на вид пивом и закачал головой так неподражаемо, как это доступно лишь родившимся в Средней Азии.

– Это правильно, уважаемые, что вы Трошку отвадили! – он красноречиво поиграл бровями. – Ворует, подлая рожа. А когда не удается, занимает у наивных. Для инстантов с мертвым братом, ага. Который, как Трошка уверяет, где-то под Тюменью зарыл клад и не сознается. Но как только клад сыщется, так он сразу все отдаст, как пить дать, потому что разбогатеет. Ха!

Посвятив гостей в таинства господина Крючкова, кабатчик вернулся на прежний пост. Илья чуть пригубил напитка, которым остался крайне недоволен; Протасов при этом жадно ополовинил кружку. Еще через несколько секунд к столу снова приблизились – наверняка действуя в рамках отрепетированной пьесы, – теперь две девчонки из диванного угла.

– Добрый день, мальчики, – проворковала чуть пухловатая брюнетка, лукаво выглядывая из-за алого веера, – составить вам компанию?

Илья неторопливо отставил кружку, поднял голову и протяжно вздохнул.

Девчонки казались юными, милыми и даже в полной мере симпатичными. Не без огрехов с кожей, но все же лучше, чем можно было предположить. К гадалке не ходи – неудачливые институтки.

Однако не успел Харитонов подобрать слов для вежливого отказа, как первую скрипку снова сыграл Андрей.

– Конечно же, составить! – он просто-таки лучился обаянием. Встал, придержал стул брюнетке, затем рыженькой, и уселся обратно, весьма довольный собой. – Чем угостить милых дам?

Харитонов вперил в него взгляд такой силы, что, если бы умел поджигать, на Протасове бы непременно вспыхнул сюртук.

– Дамы изволят отдыхать? – поинтересовался тот.

Негодование спутника граф демонстративно игнорировал. Да еще и пива дрянного отпил с таким удовольствием, будто его чехи варили. Довольно охнул и добавил:

– Или работают?

– Еще как работают, – тоже вполне приятным голосом ответила рыженькая худышка. Похлопала графу подведенными ресницами и даже погладила по колену. – А еще делают привлекательную дневную скидку.

Глаза Андрея засверкали, будто ему только что сообщили самую лучшую новость за весь год, а Илья чуть не застонал. Протасов одарил его укоризненным взглядом, в котором явственно читалось «ты сам велел не спешить».

Заметила нервозность Харитонова и рыжая. Передвинулась, оперлась локтями в стол, надула губки.

– А ты чего такой смурной?

Илья вздохнул. Прикрыл глаза, мысленно сосчитал до десяти, открыл, а затем тонко улыбнулся рыженькой.

– Тебе показалось, милая. Возьмите себе выпить и возвращайтесь.

– Ах, как великодушно, – проворковала брюнетка.

Дамы подхватили многочисленные, но совершенно прозрачнейшие юбки и в мгновение ока переместились к туркмену. Верный услужник тут же повернулся к графу.

– И как прикажете это понимать, Андрей Константинович?!

Тот, казалось, получил внезапную иммунность к грозному взгляду и тону. Подался вперед, поглядывая на хохотушек у стойки, и зашептал с непритворным жаром:

– Господин Харитонов! Сколько месяцев мы с вами провели в пути?! Прошу меня великодушно извинить, но инстинктам, знаете ли, на горло не наступишь! Тут животное нача`ло настоятельно требует, иначе наступят полный меланхолический недуг и общая хворь организма!

Сказано было с такой воодушевляющей угрозой, что Илья закатил глаза. Улыбнулся, пусть и не совсем по своей воле. Покачал головой.

– Ваше сиятельство, – прошелестел он, тоже наблюдая за девицами, – ваше животное нача`ло может помешать всему делу...

– Да будет вам! – Андрей чуть ли не подскочил, поерзал. – Сами же сказали, что тут дела делают с иного захода, верно? Ну так давайте же притремся. Пусть публика местная оценит, что мы точно не жандармы и достойны хоть капли доверия этих замечательных людей!

Харитонов открыл рот. Закрыл. Снова вздохнул. Не успел подобрать слов, как барышни вернулись за стол с двумя пузатыми бокалами зеленого, характерно отдающего полынью.

– Меня, кстати, зовут Нинель, – рыженькая снова похлопала глазками, – а это моя лучшая подруга Жозефина.

Брюнетка кокетливо склонила голову, сложила красный веер и приподняла бокал:

– За знакомство, господа!

Илья ограничился кивком, Андрей почти допил пиво.

– А вы, кстати, не братья? – поинтересовалась Жозефина, отставив абсент.

– Нет, милая, – улыбнулся Протасов.

– Но нам говорили об определенном физиогномическом сходстве, – прохладно добавил Харитонов. Надвинулся к столу, с неумелой учтивостью оказался чуть ближе к девушке справа. – Дорогая Нинель, а не подскажешь ли ты, как бы нам составить беседу с вашим управляющим?

Та снова надула губы. Глотнула абсента, с деланным недовольством махнула на Илью пальцами.

– Господа, – прощебетала она, укоризненно глядя то на графа, то на его спутника, – ну зачем же портить такую чудную, едва начавшуюся беседу?

Жозефина слева от Харитонова многозначительно покачала головой и вдруг добавила:

– Господа, вы едва ли хотите общаться с нашим управляющим без веской на то причины.

– Увы, барышни, – с театральной горестью покивал Протасов, – причина есть.

Распутницы переглянулись через стол. Нинель едва заметно помотала головой, но ее подруга уже приняла решение.

– А давайте так, господа, – с интимным коварством во взгляде предложила она, – мы отправимся в комнаты второго этажа, а если через четверть часа после этого у вас еще останется озвученное желание, мы поспособствуем?

Глаза Харитонова округлились, но Андрей снова опередил его категорический отказ.

– Прекрасная сделка, моя милая Жозефина!

Теперь Илья смотрел на него так, будто хотел придушить.

– Однако, – невозмутимо добавил граф, – есть опасение, что четвертью часа мы не обойдемся, а посему предлагаю альтернативу: к разговору мы вернемся ровно через час! Илья Святополкович, какую из наших обворожительных прелестниц вы предпочтете в компанию?

Голосом Харитонова можно было дробить камни.

– Сойдемся на получасе, – проскрежетал он, – а выбор предоставлю вам.

Андрей довольно прихлопнул по столу.

– Договорились! В таком случае, вам остается очаровательная Нинель, а я беру себе Жозефину. – И тут же игриво уточнил, накрыв пальцы брюнетки своими: – Найдется еще одна лучшая подружка?

Брюнетка зарделась, в мгновение ока жеманно прикрылась веером.

– Ах, мой бравый рыцарь, даже не сомневайтесь! Но справитесь ли вы?

– Проверьте меня, сударыня!

Илья обреченно вздохнул.

– Нинель, – распорядилась Жозефина, вставая и одним глотком допивая настойку, – занимайте второй нумер, мы пойдем в четвертый.

– Прекрасная сделка! – Протасов даже потер ладони и тоже поднялся из-за стола. – Радость моя, Жози, ждите у лестницы, а мы с другом прихватим немного промочить горло.

Харитонов издал еще один горестный вздох, поднялся на ноги и направился к стойке. Дождавшись его приближения, туркмен снова оскалился и без лишних вопросов выставил перед собой высокую бутыль вина. Гость показал ему два пальца, и бутылка мигом продублировалась.

– Уважаемый, – Илья навалился на стойку локтем и внимательно посмотрел кабатчику в глаза, – прошу прощения за определенную бестактность вопроса, но у вас девочки чистые?

Тот скорчил гримасу, совершенно удивительным образом вместившую оскорбленность и доброжелательность.

– Обижаете, ваше высокоблагородие! – протянул он и покачал головой. – Вы же не на Станционной! «Заяц», наверное, не дом «камелий», но на насморк намотанный еще никто не жалился. Билеты у девчонок справные, доктор не манкирует. Но если пожелаете, уже в комнатах сможете докупить бесшовные резиновые предохранители.

Харитонов слушал молча, но брови позволил выразительно изогнуться.

– Тебя послушать, дорогой, так вы с разврата еще и налог в казну платите...

Туркмен снова улыбнулся, широко и не очень-то приятно. Сунул в грязные зубы папиросу, пожал плечами. Илья насмешку не поддержал.

– Смотри у меня, шельма, – тихо предупредил татуированный, и улыбка кабатчика стремительно погасла, – если мой господин чего подцепит, я вернусь.

Мужичок в полосатом халате прижал ладонь к сердцу.

– Ваше благородие! Вижу, человек вы уважаемый и непростого нрава, да и десятка не самого робкого, но клянусь, не пожалеете!

Несколько секунд Илья молча смотрел ему в глаза, затем самую малость склонил голову в поклоне, забрал бутылки и вернулся к компании. Одну передал Жозефине.

– Идемте, – проговорил он негромко, только для товарища, – будем втираться в публику, пусть себе присматриваются.

– Пусть! – подтвердил тот, не преминув со сценической распевностью предупредить: – Но осторожней с вином, друг мой! Lechery, sir, it provokes and unprovokes; it provokes the desire, but it takes away the performance. Therefore much drink may be said to be an equivocator with lechery: makes him stand to, and not stand to!^[2]

– Благодарю за заботу, ваше сиятельство...

Улыбчивая Нинель уже тянула его за руку, кожаный котелок Харитонова игриво кривился на ее рыжих кудрях. Поднялись на балкон, откуда проследовали в широкий коридор за одной из дверей. Илья шагал медленно, прислушиваясь и запоминая выходы.

Здесь в графской свите появилось пополнение – еще одна девушка, чуть старше Жозефины и с огромной грудью. Андрей, по виду весьма довольный этим обстоятельством, только потер ладони и устремился к комнате с номером четыре.

– Я буду через стену, – напоследок предупредил Илья, и Протасов скрылся за дверью в каскадах девичьего смеха.

Нинель завела Харитонова во второй номер.

Заперла дверь, приоткрыла крохотное оконце в воздушную шахту. Мужчина осмотрелся, вновь оценив, что бордель, несмотря на скромность, был чистым и положительно не затрапезным.

Уловив момент, когда девушка проходила мимо, он ловко сорвал с нее кожаную шляпу и набросил на крюк в стене.

– Значит, – осторожно уточнил Илья, – у вас тут и с девочкой можно прилечь, и чанду выкурить, и на бильярде проиграться?

– О, милый! – Нинель улыбнулась, даже похихикала.

Она не переставала ходить по комнате, вынула из ящика свежее полотенце, два бокала, затем картонную коробку с предохранителями:

– «Зайчишка» внутри куда глубже и богаче, чем кажется с первого взгляда!

Ловко откупорив бутылку, она столь же умело расплескала по бокалам на секретере, пригубила первой. Затем еще немного, и глаза ее профессионально заблестели.

– Ну что, мой прекрасный креол? – прошептала она, отставляя вино. – Пора спустить штаны...

Потянув за шнурок, Нинель одним махом избавилась от корсета, до пояса сбросила с плеч полупрозрачную блузку. Второй рукой распустила пук рыжих кудрей, позволив тем щедро рассыпаться. Илья отвел взгляд, но все же успел оценить, до чего красивая у девушки грудь.

– Как тебе больше нравится? – шепот Нинель становился все более жарким. – Могу быть послушной, а могу и шлепнуть...

Харитонов словно окаменел, не в силах пошевелиться. Скулы отвердели, на висках проступили вены. Он изо всех сил старался сохранять спокойствие, но взгляд снова стал змеиным, почти гипнотическим.

– Боже, до чего же ты красивый! – теперь яо'эр придвинулась совсем близко, сосками касаясь мужской груди. Палец прижался к татуировке на виске, медленно двинулся по щеке. – Этот потрясающий загар, а эти рисунки! Ты же просто ангел в демоническом обличии! Давай же, мне не терпится узнать, как далеко убегает твоя чудна`я татуировка...

Илья перехватил ее руку, мягко пожал и осторожно убрал от лица.

– Нинель, золотце, – проговорил он, вдруг ощутив, до чего сдавленным стал голос, – будь послушной девочкой и просто тихонечко посиди со мной эти тридцать минут, хорошо? Оплачу целиком, вино можешь выпить...

Она немного отстранилась, но вовсе не испуганно.

– Ох, сладкий, не будь злюкой, – Нинель потянула за отвороты кожаного сюртука, заставила-таки снять, бережно навесила на крючок подле шляпы. – Готова спорить на дневную выручку, что этот ледяной взор может обратить в глыбу любого. Но не меня, милый, ты уж поверь.

Девушка обернулась от вешалки, с интересом уставилась на портупею.

– Оружие тебе не понадобится, – совершенно серьезно сказала она, – но я не буду настаивать, чтобы ты снял. Обычно клиенты воспринимают такие прошения крайне подозрительно.

Илья размышлял не очень долго.

Хмыкнул, расстегнул сбрую, свернул и бросил на кровать. Сел рядом со скруткой, вытянул ноги, дотянулся до бокала на секретере и глотнул вина. Как оказалось, не настолько дурного, как пиво.

Нинель встала напротив, позволяя в мелочах рассмотреть красивую девичью грудь.

– Значит, я тебе не нравлюсь? – она накуксилась до того притворно, что Харитонов не сдержал улыбку.

– Нравишься. Ты очень красивая девушка. Которой здесь явно не место. Но это твой выбор, и я его уважаю.

– Ну так в чем же тогда дело? – она наклонилась к мужчине, отвердевшим соском почти касаясь его губ. – Если ты по мальчикам, я...

– Нет, я не по мальчикам.

Илья потер висок, зажмурился и пропустил момент, когда Нинель опустилась на колени. Села на пол рядом, обняла за ногу и положила голову на бедро. Теперь становилось заметно, что рыжие волосы весьма приятно пахнут.

– Предположу, – тихо сказала жрица любви, – что имеют место амурные терзания...

Харитонов не подтвердил, но и не опроверг. Отпил еще, а женские руки начали поглаживать бедро в кожаной штанине. Чуточку выше. И еще немного.

Он ощутил жар.

– Это ничего, милый, – сказала Нинель, и в голосе действительно слышалось понимание, – такое у всех бывает. Причем сугубо одинаковое, в чем мы никогда друг другу не признаемся...

Ее пальцы вдруг расстегнули костяную пуговицу подтяжечного ремня. Илья задумчиво уставился в точку возле двери. Попытался сонно отстранить ее руку, но Нинель засмеялась и не позволила.

Из соседнего номера доносились смех, звон бокалов и напевный баритон молодого графа. Илья вздохнул.

Пусть развлечется, он действительно заслужил. Путешествие случилось не из легких и быстрых, а уж в его-то ситуации... Да еще и с учетом того, что самое важное дело наскоком окончить не удалось. И кто знает, когда у Протасова появится следующая возможность вот так вот беззаботно выпустить пар?

Задумавшись о компаньоне, Илья не заметил, как Нинель расстегнула вторую подтяжку. Теперь ее пальчики умело справлялись с пуговицами на причинном месте.

– Не нужно... – пробормотал он, делая еще глоток.

– Не нужно ничего говорить, ладно? – эхом откликнулась рыжая.

Улыбнулась ему снизу вверх, очень мило, словно они были знакомы уже отнюдь не первый год. Переместилась на оба колена. В несколько плавных рывков стянула штаны до середины бедра, где заканчивалась, петляла и возвращалась к животу узорчатая лента татуировки.

Отточенным жестом девушка вновь собрала кудри в пучок на затылке и подвернула длинную полу его сорочки. Многозначительно хмыкнула, с уважением сжала Илью в ладони и поиграла бровями, будто предвкушая необычайно интересное.

– Ну вот, – чуть слышно проворковала она, – а клялся, что только поговорить...

А затем замолчала на несколько упоительных минут, лишь постанывая и тяжело дыша носом.

Илья тоже стонал, совершенно этого не замечая. Отложив пустой бокал на покрывало, он откинулся назад, причем впервые за очень долгое время даже не пытаясь массировать виски`...

...Вероятно, после случившегося он задремал.

Вскинулся, ощущая, что прошло немало времени, сел в кровати, судорожно втянул воздух.

Нинель успела надеть блузку и затянуть корсет. С эффектной постановочностью курила в углу, одновременно листая грошовую графическую поэму. Губы она тоже успела заново подкрасить.

– Не знаю, как тебе, – доверительно прошептала яо'эр, поднимая глаза от рисунков и лукаво улыбаясь, – а мне понравилось. Кстати, судя по звукам, твоему другу в четвертом – тоже.

Харитонов смутился, чуть ли не впервые за время пребывания в столице порадовавшись густому загару, скрывшему румянец на щеках.

Встал, чуть не запутавшись в спущенных штанинах. Девушка протянула бумажные салфетки, чуть смоченные ароматической водой. Илья наспех пошкрябал по засохшему на ляжках, натянул штаны, набросил и застегнул подтяжки.

– Я... только хотел сказать... – Теперь Нинель посмотрела открыто и пристально, заставив смутиться еще сильнее. – Спасибо.

Он покопался в сюртуке, вынул портмоне и оставил деньги на секретере.

– Этого много, – улыбнулась девчонка, пальчиком придвигая одну монету обратно. – И это тебе спасибо, дьявольский ангел, я и вправду получила удовольствие.

Чтобы скрыть очередную волну замешательства, Илья легко прокашлялся. Покрутил бутылку, в которой осталось совсем чуть-чуть, плеснул себе и промочил горло.

– Так вы с подругой... вы поговорите с управляющим?

Нинель вздохнула и отложила брошюру.

– Отговаривать бесполезно?

Харитонов не ответил. Только смотрел, не моргая, и плечи рыжеволосой поникли.

– Хорошо, – она затушила папиросу и оправила юбки, – жди здесь.

И вышла из комнаты.

Илья отставил бокал, надел портупею и сюртук, проверил барабан револьвера. Причин не доверять девушке не было, но все же...

Судя по тишине за стеной, игрища в четвертом номере тоже подошли к закономерному финалу. Харитонов даже приложил ухо к стене, обдумывая, стоит ли тревожить графа или же решить вопрос с управляющим самолично.

Решения принять не успел...

Дверь в комнату открылась, однако на пороге стояла вовсе не Нинель.

Илья отступил на свободное пространство к оконцу и со всей возможной внимательностью проинспектировал посетителей.

Первым оказался высокий и карикатурно соломенноволосый, чуть-чуть косоглазый парень; не богатырь, но определенно и не рохля. Второй выглядел незначительно старше и общей крепостью приходился напарнику под стать; голова его сверкала зеркальной выбритостью, а туманный воловий взгляд выдавал не самый отточенный ум.

Одеты оба были просто, по-рабочему, но жилеты выглядели достойно. И явственно казались пошитыми немного не по меркам мужчин...

Несколько мгновений вошедшие пялились на причудливую вязь татуировок, яркость загара и серьгу. Затем будто вспомнили о цели визита, встряхнулись и начали.

– Ну и чего же тебе, господин хороший, не понравилось? – спросил первый, пожевывая спичку.

Казалось, его так и подмывало сплюнуть на коврик под ноги Харитонову, но тот почему-то был уверен, что за такое Нинель с него три шкуры спустит.

– Девочка не по вкусу? Али цена? Ты с нами поговори, мил человек, мы все вопросы решим.

– Никоим образом не высказываю недовольства, – спокойно ответил Илья, одновременно пытаясь разобрать, каким оружием оттопырены карманы штанов внезапных гостей. – Все в порядке, господа. Девочки хороши, оплачено в полной мере. Просто мне жизненно необходимо в приватных условиях побеседовать с господином Чингисханом.

Косоглазый и волоокий переглянулись, причем первый хмыкнул. Перевел взгляд на Илью, презрительно скривился:

– Ну ты дал, дядя! А корону империи тебе на подушке не поднести?!

Харитонов вздохнул, принялся подыскивать правильные и доходчивые слова, но второй сотрудник «Зайца» успел-таки бросить:

– Ты это, арапчонок... бери шляпу свою, да и уноси-ка ноги. Минута у тебя есть. И у дружка твоего. А доброту нашу цени. Потому что могли бы и отдубасить. Могли.

– Уважаемые, – задумчиво попросил Илья, – позвольте начать сызнова. У меня и моего... господина имеется к господину вашему предельно короткий вопрос. Мы уточним детали и сразу покинем сие гостеприимное заведение. При этом я имею полноценное убеждение, что многоуважаемый господин Чингисхан наверняка протянет нам руку помощи.

Косоглазый снова хмыкнул, перегнал спичку из одного уголка рта в другой. Потрепал бледную копну на макушке с таким видом, словно решал нелегкую задачу.

– Ох, дядя... – удрученно протянул он, – да кто тебе шепнул-то вообще, что батя говорить будет с таким, как ты? Ты в зеркало-то себя наблюдал? Трубочисты белее бывают... А чего за мазня на роже? Алеутская, штоль?

– Нет, не алеутская. Пожалуйста, сопроводите меня к господину Чингисхану. Желательно сию же секунду, если это возможно.

– Ох ты ж – вздохнул блондинчик, – вот же какой тупой...

Он шагнул к Илье. Лихо ухватил за кожаный лацкан сюртука, потянул к двери. Большего, впрочем, осуществить не успел, даже если старательно распланировал.

Харитонов накрыл его ладонь своей левой. Надежно придавил к груди, которой еще совсем недавно касались нежные женские соски. Зафиксировал в одно мгновение, низко присел и взял на крепкий излом в кисти.

Косенький охнул. Больше от неожиданности, чем от боли. Глаза его превратились в пятаки, но рука будто угодила в тиски, и он начал подгибать колени вслед за «тупым дядей». В следующую секунду Илья пружиной выпрямил ноги, сократил дистанцию до интимной, вывернул левое же предплечье и локтем засадил блондину в правый висок.

Тот кулем ссыпался на коврик, даже не успев застонать.

Мгновение волоокий рассматривал тело напарника, распластавшееся перед клиентом. Затем прошипел что-то про гниду, и в пальцах его мелькнул нож, не самого угрожающего вида, но от этого не менее опасный.

Илья качнулся назад, левой рукой выхватил из-под сюртука дубинку. Когда бандит подскочил и ударил – для начала примитивным рассекающим в живот, изнутри наружу, – он дугой изогнулся на цыпочках, пропустил клинок мимо втянутого пуза и круговым ударом открытой ладони рубанул противника в локоть.

А когда того по инерции крутануло полубоком к Харитонову, пату параоа врезалась в затылок. Причем милосердно, наименее заостренным краем, иначе бы шейные позвонки рассыпались в труху. Волоокий свалился с той же молчаливой неотвратимостью, что и приятель, разве что грохнулся о табурет и развалил его на части.

Блондин застонал, схватился за голову и попытался приподняться...

– Не стоит, любезный, – попросил Илья и приставил короткую дубинку к его уху. – Я не желаю проливать кровь. Как и было озвучено чуть раньше, мне нужно...

– Хва`тить!

Харитонов скосил глаза, готовый прыгать за кровать, если у третьего участника драмы обнаружится огнестрельное оружие. Но крохотный китаец, стоящий в пороге, был безоружен вовсе, что и демонстрировал открытыми ладонями.

– Хва`тить! – повторил он и дернул шеей, будто от тика. – Иди зя мней. Быстря. Мольча. Если стъе, пиняй на сибя!

Илья раздумывал короткий миг. Вздохнул, спрятал оружие, надел котелок и вышел в коридор. Огляделся, больше посторонних не заметив, и подступил к двери четвертого номера.

Постучал, приоткрыл, деликатно прокашлялся, осторожно заглянул.

Застать откровенную сцену не удалось – обе гетеры уже отступили в угол, причем совершенно не перепуганные; Протасов же пригнулся за кроватью, взлохмаченный и облаченный исключительно в сорочку до середины бедра, он обеими руками выставлял перед собой трость и оторванную ножку стула.

– О, Харитонов... – выдохнул он, облегченно выпрямляясь. – Я услышал грохот и уже собирался прийти вам...

– Спокойствие, ваше сиятельство! – Илья покосился на низкорослого китайца, взглядом призывая выждать. – Произошло легкое недоразумение. Но умные люди разрешили его. Однако теперь полагаю, что оставаться в одиночестве вам тут не стоит. Дамы...

Он слегка поклонился и прикоснулся к полю шляпы. Обе жрицы любви игриво помахали в ответ, даже не пытаясь прикрыть богатства, которыми наградила природа.

Андрей оделся за считаную минуту. Причем, в чем Илья отдавал ему должное, выглядел вовсе не растрепанным, а чинным, будто час перед зеркалом крутился.

Китаец вывел их на знакомый балкон.

Люда в зале добавилось, но незначительно. Кабатчик заметил, задрал голову, оскалился, пыхнул папиросой и сделал жест, словно проверял на упругость два невидимых резиновых мяча. Не удостоив его взгляда, Харитонов пересек балкон и вошел в указанную проводником дверь. Графа, шагающего позади, он старался из поля зрения не выпускать.

Новым коридором все трое двинулись вглубь этажа, где миновали ряд комнат, из которых ощутимо тянуло дымом. Поднялись по лестнице в дальней части, свернули в очередной коридор – теперь очевидно подъездный, что намекало, что из здания с «Зайцем» они переместились в обособленную часть хаотичного вертепа. Миновали еще одну лестницу, затем анфиладу трех пустых залов, на следующих ступенях китаец повел их уже вниз.

Финальной точкой короткого путешествия стала просторная гостиная с несколькими обеденными столами, за одним из которых гоняли чаи шестеро здоровяков, родом деятельности, мастью и одеждой весьма схожие с визитерами в номер Харитонова.

Несмотря на приоткрытую форточку, было накурено и душно.

Китаец сделал короткий жест, и один из молодчиков охотно поднялся с места. Подступил, протягивая руки:

– Стволы, господа.

Илья мимолетно замешкался, но все же вынул «Княжича», опустошил барабан, ссыпал патроны в карман, ловко перевернул пустое оружие рукоятью вперед и вложил в протянутые пальцы с грязными ногтями. Граф молча распахнул полы сюртука, и бандит хмуро кивнул.

– Посьли за мней, – распорядился китаец, словно дерзкие гости могли поступить иначе.

Направился к одной из трех дверей, выходивших в гостиную, открыл, дал пройти.

За той обнаружился кабинет, это угадывалось по очертаниям шкафов вдоль стен, рабочему столу на фоне зашторенного окна и запаху пыльной бумаги. Рассмотреть оказалось затруднительно – со стороны окна в дверь била мощная электрическая лампа, затруднявшая обзор.

Андрей прикрыл лицо ладонью, а Илья прищурился, быстро поморгал и, к своему стыду, не сразу заметил, что за столом – сплошной трафарет, густое черное пятно – кто-то есть. Крохотный китаец закрыл за мужчинами дверь, бесшумно переместился в густую тень за спиной сидящего и замер.

Протасов тактично покашлял в кулак, призывая Харитонова начинать. Несмотря на нарочито бодрый вид, графу приходилось определенно не по себе. Но его товарищ заговорить не успел, первым это сделал владелец полутемного кабинета.

– Положу, что нужно обладать отчаянной смелостью, чтобы впервые прийти в мое заведение и сразу начать бить лица моим друзьям ЧуднÓму и Волоките. Или же я путаю смелость с глупостью?

Говорил мужчина негромко, но внятно. Судя по легким оттенкам в русской речи, происхождения он был среднеазиатского или татарского. Судя по ним же – конституцию имел тяжеловесную, коренастую, что подтверждалось и шириной плеч силуэта.

– Ваши друзья приступили первыми, – спокойно ответил Илья.

– Ай-ай, – усмехнулся мужчина за столом, – а ведь я так и подумал. Тогда, конечно же, вы в своем праве... Но вот интересно, буду ли в своем я, если решу отплатить вам той же монетой?

Протасов переступил с ноги на ногу, но Харитонова скрытая угроза, казалось, нисколько не испугала. Он сместился чуть в сторону, чтобы свет лампы не так откровенно бил в лицо, и заговорил в привычном степенном ритме.

– Полагаю, мы имеем честь говорить с господином Чингисханом? – он прикоснулся к полю шляпы, но последующий поклон был совсем легким, формальным. – Без какого-либо давления я сердечно прошу вас не забываться. Если вы знаете или догадываетесь о том, кто мы такие, то с легкостью предположите размер последствий. Повторю то, что уже поведал вашим несдержанным сотрудникам: мы здесь с самыми мирными намереньями, и таковых же я советую придерживаться вам.

Чингисхан хмыкнул, задумчиво покрутил головой.

– Его сиятельство подтвердит сказанное его слугой? – судя по всему, он улыбался.

– В полнейшей мере, – твердо, без намека на смятение или страх, ответил Андрей, и Илья покосился на него с уважением. – Особенно с учетом того обстоятельства, что вам действительно известна моя персона. Так что прошу: приберегите угрозы для других.

Силуэт за столом развел руки.

– Со всем уважением, граф, какие угрозы? Зачем так говорите? Поймите правильно, господа, плохого в мыслях вовсе не держал, просто вслух фантазничал...

Он вдруг сменил тему, быстро и плавно, и Харитонов подумал, что сидящий перед ними мужчина совсем не прост. Более чем непрост. А еще в заведении очень тонкие и весьма ушастые стены.

– Хм, ваше сиятельство, у вашего слуги очень интересные нательные рисунки. Это алеуты?

– Несколько южнее, – сдержанно ответил Илья.

– Ах, южнее... – Чингисхан положил руки на стол перед собой, в темноте что-то зашуршало, деревянно щелкнуло. – Хорошо, господа, не будем красть друг у друга драгоценное время. Мое внимание вы привлекли. Ну и уговор перед девчонками сдержали, так что дам вам целых три минуты. Зачем искали? Кто такие? Новое управление жандармерии? Или просто неосмотрительные искатели авантюр?

К своему удивлению, Харитонов снова не успел заговорить первым, инициативу перехватил Протасов. Приосанился, словно на балу, смотрел ровно перед собой, как если бы слепящий свет вовсе не был помехой.

– Мы не имеем никакого отношения ни к жандармерии, ни к прочим силовым ведомствам, – Илья обратил внимание, что графа все же немного покачивало, как от вина, так и от ожидания возможной драки. Но держался он все равно хорошо. – Одна малозначительная особа, господин Чингисхан, указала вас как человека, без внимания которого на улицах Закаменского района не происходит ни одно событие. В особенности связанное с принудительным отчуждением чужого имущества.

Илья улыбнулся и осторожно помассировал висок. Чингисхан же пошуршал в темноте чем-то колючим, хрустнул деревянным и усмехнулся с доброжелательным недоверием.

– Ай-ай, ваше сиятельство, зачем так про меня думаешь? Кто так плохо про меня говорит?

Граф качнулся на пятках, но смолчал. Чингисхан вздохнул.

– Значит, вот что, да? – уже без улыбки уточнил он. Силуэт его был почти неподвижен, лишь пальцы перебирали что-то, и Илья предположил четки. – Грабанули кого из родных?

– Можно сказать и так, – осторожно ввернул Харитонов. – В доме на Змеиногорской живет некая Людмила Степановна, сдает комнаты. В прошлом годе у нее имелся постоялец, он съехал. Мой родич, если оперировать вашими терминами. Дело давнее, но прошлой осенью хозяйку ограбили, унесли все вещи арендатора. Не то чтобы много. Но там была одна вещица, представляющая для меня личную ценность. И если мы найдем тех, кто совершил налет, сможем выйти на...

– Доходчиво, – оборвал его уголовник. Пробормотал то ли сам себе, то ли китайчонку за своей спиной: – Осень, значит? Хм... Людмила... Ага, это не та, что на старуху походить норовит?

– Именно, – кивнул Протасов.

Чингисхан помолчал. Хрустнул еще чем-то тонким, а затем в круге света показалась рука – крепкая, широкая, с короткими толстыми пальцами. Когда рука втянулась обратно во тьму, на свету осталась фигурка козы, собранная из спичек и плотных шерстяных ниток.

– Помню, – наконец, сказал он, наблюдая, с каким интересом непрошеные гости рассматривают фигурку. – Да вот только не было никакого налета.

Протасов поднял глаза в темноту:

– Прошу прощения?

– Не обносил твою Людмилу никто, – силуэт зашевелился, чуть поерзал, скрипнула спинка кресла. – Как первые холода подкрались, сама она пришла к перекупам моим. Несколько чемоданов и коробок принесла на продажу. Полнейшая дешевка. Ничего ценней рубля, а торговалась так, будто за наследство княжеское...

– Вот же дря... – возмущенно протянул Андрей, но Илья уточнил чуть быстрее:

– И ты действительно все это помнишь?

Граф проглотил оскорбление в адрес женщины, но выглядел искренне оскорбленным. Даже шумно выдохнул через нос, пристукнул тростью о пол и стиснул зубы.

– Зачем обижаешь? – хмыкнул из темноты хозяин «Дикого зайца». – Помню, конечно. Профессия обязывает. Я вообще все помню. Теперь вот и вас.

Дыхание Андрея перехватило, но Илья не стал отвечать на изумленный взгляд; продолжал сверлить глазами черный силуэт на фоне лампы и окна.

– И что же стало с грошовыми вещами после?

– Известно что, – мужчина за столом пожал широкими плечами, – в ломбард отправились. Вам по шмотью интерес или цацкам фамильным?

– Цацкам, – мгновенно ответил Харитонов и чуть покривился, как от головной боли.

– Мы ищем портсигар, – не позволяя паузе затянуться, уточнил Протасов, все еще не оправившийся от разоблачения обманщицы. – С уникальной символикой на крышке. Не очень дорогой, но с музыкой. Внутри под защитным слоем укреплена фотография, она-то и представляет настоящую ценность. Если бы вы указали нам, где мы имеем шансы разыскать и выкупить эту безделушку...

Чингисхан рассмеялся. Негромко, но так неожиданно, что Андрей Константинович оборвал фразу. Не успел кто-то из чужаков уточнить причину внезапного веселья, как невидимка пояснил из темноты:

– Ай-ай, господа мои хорошие, и вот ради этого стоило ломать парням носы?!

– Носы целые, – спокойно парировал Илья.

– Но припарки делать придется... – так же спокойно прилетело из полумрака. – Ладно, твое сиятельство. Ты интересный. Я таких нечасто вижу. И потому даже отвечу на просьбу. Из филантропических побуждений, как это у вас говорят... В конце Ручьевского проспекта есть сворот на Граничную, там найдете ломбард Шалля. Я шепну, чтобы старый жид не пугался. Если у него цацка ваша, выкупите. А если нет, ну тут уж...

Протасов обернулся к старпому в попытке понять, достаточно ли им полученной информации, и тот едва заметно кивнул.

– В таком случае, господин Чингисхан, – улыбнулся граф и шагнул к столу, – позвольте поблагодарить, вы действительно нам помогли! Что, собственно, и ожидалось, не так ли?! Так что прошу принять скромное пожертвование...

Харитонов кашлянул, но граф уже тянул из кармана портмоне. К счастью, медленно и без резких движений, потому что Илья отчетливо расслышал, как в темноте щелкнул курок низкорослого китайца.

Андрей расстегнул кошель, склонился над столом, прищурился на лампу.

– Не затруднит ли вас премировать девочек, с которыми мы провели время? – улыбнулся он. – С ними было просто замечательно, раздумываю повторить. А еще нужно починить разломанный стул, моя вина... Ну и вашим пострадавшим сотрудникам на рюмку-другую полугара в качестве посильной компенсации за побитые лица.

Он выложил три бумажных рубля и по-хозяйски придавил спичечной фигуркой козы.

Чингисхан рассмеялся, снова негромко и беззлобно.

– Ай-ай, граф, ты и вправду интересный, – знакомая рука снова появилась на свету, придавила край рыжеватых купюр и утянула в темноту вместе с поделкой. – Нечасто тут людей твоего племени встретишь, да еще и вот так вот.

Он помолчал, будто раздумывая, и добавил с кивком:

– И слуга у тебя интересный...

– Сам полагаю ровно так же!

Протасов коснулся пальцами шляпы и отступил к дверям.

– Отблагодарю ваших девочек, не волнуйтесь, – пообещал хозяин кабинета, с шуршанием пряча деньги в карман. – А задумаете повторить – милости просим.

Харитонов тонко и не очень-то естественно улыбнулся:

– А вот это едва ли...

Чингисхан же снова откинулся на спинку кресла и властным жестом распорядился вывести гостей.

– Зачем загадываешь? – довольно протянул он и, судя по жесту, огладил бороду. – А вот мне что-то подсказывает, что мы еще увидимся... Однако же сейчас всего хорошего, господа, Фу вас проводит...

Глава пятая

Удивительная баталия. Вы взяли револьвер? Последствия малярии

Андрей придержал крышку кофейника пальцем, подлил в свою чашку, затем Харитонову. Добавил сливок, привычно предложил сотрапезнику, но тот благодарно кивнул и столь же привычно накрыл кофе огрубевшей ладонью.

Граф пожал плечами, щипцами бросил себе кусок рафинада, со звоном поболтал ложечкой.

– Мне кажется, если мы продолжим завтракать наверху, Наталья купит нам яду, – прокомментировал Илья, задумчиво оглядывая убранство кабинета. – Вопиющее бескультурье. Немыслимое попрание домашних традиций...

Протасов дожевал гренок с ветчиной, старательно вытер пальцы салфеткой и снова взялся за газету.

– Полагаете? – с некоторой рассеянностью уточнил он и бросил быстрый взгляд поверх страницы.

– Вне всяческих сомнений.

Харитонов глотнул кофе, осторожно поставил на письменный стол Павла и машинально оправил скатерть, несколько неуместную в текущем антураже.

– Арсений Гуевич и его родные и без того находят нас весьма... необычными, а подобного в домашних стенах не утаить. С учетом того, что наши стартовые планы были спроектированы с расчетом на тишину и отсутствие постороннего внимания, пересуды слуг на пользу не пойдут...

Андрей снова посмотрел на приказчика поверх газеты, но теперь чуть живее, словно внимание его удалось привлечь. Сложил страницы, забросил ногу на ногу, умостил «Вестника» на бедре. Но попросить развить мысль не успел – Илья осведомился первым:

– Что сообщают про смерть патриарха Юлия?

Протасов перевел взгляд на черно-белые листы, побарабанил по бумаге пальцами.

– Сообщают, что почил, – с улыбкой ответил он, но Илья веселья не поддержал. – При этом ни слова о бомбе. Мол, Надзирающий некроиерей действительно скончался три дня как. Но от сердечного недуга после кругового хода и чуть ли не в собственной постели...

Харитонов кивнул, будто иного и ждать не мог.

– Газеты станут писать то, на что указали в Министерстве внутренних дел, – негромко прокомментировал он. – А в случае с Владыкой – в Девятом управлении Собственной Его Императорского Величества канцелярии...

Протасов обернулся к нему через стол, причем с явной заинтересованностью.

– Но «Девятку» же распустили?! – Андрей умудрился прошептать это едва слышно, но с экспрессией.

Илья кивнул, поднялся, покрутил корпусом, отступил к окну и уставился во двор особняка. Чхве возился с кустарниками вокруг двух скамеек перед колумбарием. Погода, еще весьма приветливая с рассветом, собиралась меняться – над крышами Ново-Петербурга заволакивало хмурым.

– Да, – безэмоционально подтвердил Харитонов, – про это я тоже слышал.

За его спиной граф хлюпнул кофием, щелкнул крышкой часов:

– Во сколько, по-вашему, могут открывать ломбарды?

– Непростой вопрос, – его компаньон пожал плечами, вернулся к столу и начал составлять тарелки на большой поднос. – В теории, рано. Ведь желающие сдать ненужное, выручить копейку и выправить пошатнувшееся с ночи здоровье чаркой горькой до обеда просто не дотерпят. С другой стороны, сама сомнительная суть таких заведений может говорить о том, что яркого дневного света они не жалуют...

– И это значит?

– Полагаю, выдвинемся через пару часов. И прикажите господину Чхве запрячь собственный экипаж, чего добру простаивать?

Андрей покивал, глотнул еще изрядно остывшего кофе.

– Звучит рационально, – согласился он. – А чем займемся нынче? О, друг мой, молю, только не упрашивайте идти читать домовые книги, потому что иначе...

– Не переживайте, ваше сиятельство, – Илья улыбнулся, накрыл остатки завтрака широкой салфеткой, отставил кофейник и поднос в сторону. – Домовые книги выждут, время еще дозволяет. Нам же пробил час проверить мою теорию...

Протасов отложил газету и заинтригованно наблюдал, как Илья уходит в спальню, как приносит портмоне, как бережно вынимает из него письмо покойного хозяина этой самой спальни.

Харитонов остановился возле полуавтоматона с игрушечной баталией. Бережно ощупал края, нашел задвижку, расстегнул и раздвинул крышки диорамной тумбы. Андрей отложил свернутый «Вестник», поднялся на ноги и встал за плечом.

– Итак, – пробормотал Илья, укладывая письмо на изнанку крышки. – Давайте попробуем...

– Полагаете секрет?

– Это весьма возможно... – белая серьга качнулась, когда ее обладатель кивнул. Прочитал: – Даларнский и Скараборгский пехотные полки минуют линию русских редутов и готовятся к штурму укрепленного лагеря Петра.

Он хмыкнул, потер гладко выбритую щеку.

– Насколько помню, на деле пехотных частей было куда больше, но...

Харитонов наклонился над солдатиками и аккуратно взялся за латунную пластину, на которой в две шеренги выстроился десяток оловянных мушкетеров в старинных треуголках. Редута на квадратном поле брани имелось всего два, и по проложенным пазам на них могли наступать только два «европейских» отряда.

Потянув за первую пластину, Илья повел пехоту вправо.

Игрушка поддалась с легким скрежетом, но почти без усилия – две линии «шведских» мушкетеров переместились на ближайший ретраншемент, затем спустились с него и заняли новую позицию. Внутри тумбы, имитируя барабанный бой, протрещал аналог музыкальной шкатулки.

Андрей заинтересованно хмыкнул, взял со стола чашку с недопитым кофе и вернулся наблюдать. Под симуляцию барабанного боя по пазам на второй редут двинулась следующая рота «шведов». Поднялась на пустое укрепление, спустилась на «русские» позиции.

– Казаки Скоропадского переходят на сторону шведов... – прочитал Илья, хотя оба давно выучили послание Павла Протасова практически наизусть. Харитонов снова склонил голову в замешательстве. – На деле предательство пошло вовсе не по плану, но...

Он дотянулся до крупной пластины с полудюжиной всадников-пикинеров, потянул и по длинному пазу вдоль всего поля битвы завел в самый тыл «шведов». Автоматон отреагировал на кавалерийский марш имитацией духовых рожков.

Протасов молчал, зачарованно наблюдая за действиями компаньона.

– Затем Петр Алексеевич выводит к построению четыре пятых из всех резервных батальонов пехоты... – окосившись на лист, процитировал Илья. – В игрушке их десять. Значит, восемь попробуем выстроить вот так...

Он снова взялся за пехоту, теперь «россейскую», выдвинул по пазам под механический барабанный бой и сформировал из восьми «рот» двухлинейный оборонительный фронт напротив «захваченных» редутов.

– Затем Обской драгунский полк совершает молниеносный фланговый удар на шведскую пехоту, – теперь прочитал Андрей Константинович, чуть сместившись, чтобы лучше видеть письмо, – и бросается в погоню за отступающим противником...

Илья кивнул.

– На деле такового удара не было, – сказал он, задумчиво постукивая ногтем по оловянной драгунской каске, – а вечером догонять отступающих отправились сразу десять драгунских полков Баура. Но...

Потянув за единственный драгунский отряд, под механические трели музыкальной шкатулки он по извилистому пазу – миновав пару развилок, подворачивая под нужным углом и будто бы прислушиваясь к звукам выдуманной баталии, – завел кавалерию во фланг пехоте «шведов» так, чтобы латунная подставка уперлась во вражескую.

Внутри диорамы основательно щелкнуло.

– Вы слышали? – выдохнул Протасов.

Харитонов кивнул, но ответить не успел, потому что щелкнуло второй раз – теперь в глубине книжных полок справа от мужчин. Граф вздрогнул, капля кофе выплеснулась на ковер.

Илья выпрямился и смерил пролитое долгим взглядом. Склонил голову, будто собирался пожурить, но только улыбнулся, вздохнул, обогнул Андрея и подступил к стене с открытыми стеллажами.

– Сдается мне, – негромко сказал он и бережно ощупал выступивший край одного из шкафов, – что во время ремонтов Павел Константинович не только оснастил семейный особняк системами отопления и подачи горячей воды... Граф, окажите мне любезность, прикройте дверь.

Протасов закивал, быстро отставил чашку на поднос, выглянул в пустой коридор, а затем закрыл дверь в комнаты Павла и бряцнул задвижкой.

Илья тем временем внимательно осмотрел оживший стеллаж, одна из книжных секций которого заметно выступила из общего фрунта. Опустился на колено, отбросил угол ковра, без удивления обнаружив на паркете характерные дуговые потертости.

– Вот, значит, как... – пробормотал он.

Поднялся на ноги, потянул секцию и превратил в открытую дверь.

– А еще, – Протасов был бледнее обычного, но говорить старался твердо, – Павел Константинович был не так прост, каким хотел казаться...

Илья первым шагнул в темный узкий проем, покрутил головой, почти сразу обнаружил выключатель. Пара небольших настенных ламп осветила совсем крохотную комнату без окон. Почти всю ее занимал писчий стол, узкий стул и металлическая картотека с выдвижными ящиками. Воздух был затхлым и пыльным, пахло мышиным пометом.

Как и в явном кабинете, доступном слугам, гостям и прочим посторонним персонам, почти все здесь отражало характер хозяина: сдержанный, педантичный, многими почитаемый как скучный.

Харитонов вошел, освобождая дорогу графу, но тот не спешил покидать порога. Изумленным взглядом он осмотрел письменные принадлежности, аккуратно разложенные по столу; хрустальный графин с остатками затхлой воды, пару запыленных бокалов, небогатую книжную полку на стене.

Илья же протиснулся вдоль стола и теперь смотрел на внушительный картонный лист, укрепленный на противоположной стене. Почти по всей площади его, приколотые булавками, висели пыльные листки с рукописными пометками, большей частью совершенно неразборчивыми.

Также имелось несколько карандашных набросков, причем весьма сносных. Например, профиль молодого остроносого мужчины или купол собора Вечного Клавдия. А еще четыре зарисовки ни о чем не говорящих переулков и межуличных закутков Ново-Петербурга, куда в темное время суток не сунется ни один здравомыслящий человек.

Оставшийся ближе к входу Протасов провел пальцами по корешкам книг на открытой полке.

– «Капитал» господина Маркса, – принялся тихо читать Андрей, – Сборник статей Лопатина, к слову, запрещенный. Еще более запрещенный и редкий вследствие уничтожения тиража «Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского», перевод... ага, Автократова. «Басня о пчелах, или Пороки частных лиц – блага для общества», причем в оригинале...

Илья обернулся, с досадой мотнул головой.

– Весьма опасная библиотека, – столь же негромко прокомментировал он.

– Вероятно, потому и хранящаяся под особым кодовым запором...

Рядом с книгами обнаружилась стопка бумаг, Протасов осторожно снял их, стряхнул пыль на пол и перелистал.

– Подумать только, – с мольбой вздохнул он, и Харитонов с интересом подался вперед. – Счета по хозяйству. И здесь. Даже здесь! Неужели я обладаю для них столь особым магнетизмом?!

Илья хмыкнул, тонко улыбнулся и окончательно обогнул стол. Сдвинул стул, втиснулся на узкое сиденье.

Посреди расчищенного от чернильниц, писчих наборов и пресс-папье пространства лежала пухлая тетрадь в глухом кожаном переплете с кожаной же застежкой. Весьма потертая, регулярно бывавшая в использовании, со всей очевидностью оставленная на самом видном месте. Известно для кого.

Притянув тетрадь поближе, Илья расстегнул пуговицу, откинул ремешок и аккуратно пролистал несколько страниц.

– Дневник, – сообщил он, поднимая глаза на Протасова.

– Вот как? – тот пытался пристроить запыленную бухгалтерию обратно в соседство с книгами. – И что же представляется интересным?

Харитонов снова зашуршал страницами. Пробормотал сквозь зубы, и Андрею показалось, что старпом выругался, причем не по-русски.

– Боюсь, мой дорогой граф, Павел Константинович чрезмерно увлекся шифрами, – наконец сказал он, и оптимизма в голосе не нашлось бы и на копейку. – Осмелюсь предположить, примерно в то же время, как его постигла страсть к построению тайных кабинетов...

– Позволите?

Граф протянул руку, и Илья передал дневник через стол.

– Да, действительно, шифры.

Протасов подергал мочку уха. Снова полистал, вернулся к началу, заглянул на последнюю страницу.

– Но ради чего? Ага, смотрите, господин Харитонов, закорючки-то не везде! Вот есть пометки на русском, но они совершенно бытового характера... Секундочку! Вот это – определенно имена. Взгляните, на третьей и девятой страницах неприкрыто упоминается рандеву с человеком по имени Ктырь. И вот еще раз. А еще неоднократно фигурирует некий Буревестник, да. Причем Буревестника вполне много...

Илья смотрел перед собой, почти не моргая, будто погрузившись в транс.

– Чем оканчиваются записи? – уточнил он, и Андрей снова зашелестел страницами.

– Тут снова про Буревестника. И ремарка о необходимости скорой встречи и определенных окончательных разъяснений, дать которые сможет только... Имя сознательно вымарано, – он беззвучно зашевелил губами, палец двинулся по строчкам, причем от конца к началу страницы. – Не побоюсь выдать желаемое за действительное, но мне кажется, что таинственный Буревестник – женщина.

Илья комментировать не стал. Отодвинулся вместе со стулом, насколько позволяло пространство; один за другим потянул ящики стола. Вынул – почтительно и бережно – увесистый фотографический альбом; так же осторожно пролистал.

С вклеенных карточек взглянули молодые графья, неугомонные улыбчивые мальчишки в смешных одежках. Через пару страниц они превратились в молодых людей, еще ничего не знавших ни о мертворожденных наследниках, ни о кровавых морских схватках, ни о том, что младший даже не сумеет посетить похороны старшего...

Нависший над столом Протасов закрыл дневник, но альбома не требовал – смотрел сверху вниз, будто не решался помешать таинству. Поджал губу.

– Мы точно уверены, что переговорить с Павлом сейчас возможности нет? Даже с Павлом того времени, пока он посещал приложения и еще не утратил... верования...

– Увы, Андрей Константинович, это невозможно, и я доверяю господину Чхве в его личных поисках, – с легким вздохом ответил Илья, взгляда при этом не поднимая. – Потому что – и вам стÓит это вспомнить, – всяческое приложение имеет и обратную силу, для этого достаточно пройти несложную процедуру экстракции, во время которой расторгается менталистический договор с Даром и его машинами. И я предположу, что необъяснимое пока намеренье Павла Константиновича предельно дистанцироваться от некрофамилианства вряд ли предполагает забывчивость в разрыве соглашений...

– Чертовски жаль.

– Пожалуй.

Харитонов снова перевернул страницу.

Обнаружил фотографии супруги Павла – графини Юлии Протасовой, очевидно грустной и сознательно неулыбчивой женщины с глубокими очерчивающими морщинами вокруг рта; совместные фото Павла и жены; затем – чуть более старинные и менее качественные – статского советника Константина Николаевича, его благоверной и родственников различной удаленности.

Закрыв альбом, Илья отложил его на свободный от пыли пятак, где еще совсем недавно лежал дневник. Откинулся на спинку стула, задумчиво дернул подтяжки большими пальцами, помотал головой.

– Как положите, могло ли случиться так, – он обвел комнатушку рукой, – чтобы граф оказался замешан в чем-то... непристойном?

Рот Протасова изогнулся, но открыто фыркнуть он себе не позволил. Покрутил тремя пальцами у виска, пожал плечами.

– Жизнеспособная теория, таких секретов попусту не устраивают... Но! Лично я пока склонен полагать, что это от полнейшего умственного смятения в свете не самых... простых взаимоотношений в семье. Знаете ли, Илья Карлович, но чем сытнее век, – теперь и Андрей обвел комнату широким жестом, указав на книги и странные настенные пометки, – тем больше в нем конспирологических и даже апокалиптических кружков и теорий. И лично мне пока все указывает – вкупе с письмом и батальным кодом замка, – что предел условной греховности Павла Константиновича состоял лишь в увлечении подобными глупостями...

– Много ли крепких телом мужчин, увлекающихся конспирологией, умирают в тридцать с небольшим?

– Ох, друг мой, боюсь, истинные цифры вас неприятно удивят... – граф осторожно отложил дневник поверх фотографического альбома. – А еще о подобном можно спросить у мертворожденных детей...

Харитонов поджал губу, но покивал – не совсем охотно, но согласно.

– Эта комната, – негромко и невесело продолжил Протасов, – все эти престраннейшие записки и пометки, пока все они сообщают мне вот о чем: если Павел и не был готов к внезапной кончине, от жизни определенно устал. А письмо, отправленное через весь свет, и оставленный на видном месте дневник – все это прощальная весточка. Послание с того света от того, кто отбросил малейшее желание после смерти лично переговорить с младшим братом.

Илья спрятал альбом в ящик стола. Осторожно порылся там еще, не обнаружив ничего примечательного. Отряхнул ладони от пыли и встал.

– Однако же предположу, – сказал он, заставив Андрея помрачнеть еще сильнее, – что недавний визит взломщиков был связан с неудачной попыткой отыскать именно эту комнату. Что приводит к грустному предположению: мы знаем о покойном графе недопустимо меньше желаемого...

Протасов раздраженно дернул плечом, снова подергал мочку уха.

– Склонен согласиться, друг мой. Главное, чтобы любопытство не сгубило кошку, так?

– Все верно, ваше сиятельство. Мы приступим к сопоставлению фактов и изучению тайного наследия вашего брата со всей возможной осторожностью. Но первым делом, с вашего позволения, нужно приготовиться к посещению ломбарда господина Шалля.

– Да-да, конечно, – чуть рассеянно ответил Протасов и первым вышел из потаенного кабинета. – Пойду понемногу одеваться...

– А я от вашего имени распоряжусь через час подготовить и запрячь семейную бричку.

– Благодарю, господин Харитонов...

Когда тот выключил свет и вернулся в официальный кабинет Павла Протасова, Андрей Константинович уже скрылся к себе.

Илья надавил на стеллажную створку, услышал глухой щелчок, вернул угол ковра на место; вернувшись к диораме, сложил и спрятал письмо в портмоне; хаотично раздвинул армейские подразделения в разные стороны и бесшумно прикрыл крышку уникальной игрушки. Провел пальцами по краю, уважительно кивнув придумке Павла Константиновича, и отправился на розыски Чхве...

...Протасов спустился в гостиную через три четверти часа, когда Арсений Гуевич с сыном уже отбыли в конюшню готовить лошадей и экипаж. Не без раздражения, конечно же, отбыли, но усомниться в словесном приказе графа кореец не осмелился.

Харитонов, уже также облаченный в неизменно кожаное походное, поднялся из кресла и протянул Андрею компактный конверт из плотной бумаги.

– Вот, ваше сиятельство, прошу взглянуть. Прибыло адресной домашней пневмопочтой. Господин Чхве хотел передать собственнолично, но в борьбе за ваше внимание я оказался чуточку убедительнее.

Граф принял конверт и вынул открытку, эффектную и красивую, усыпанную рельефными виньетками и вензелями.

– Хм... – он пригладил волосы и прочел вслух: – Графиня Варвара Алексеевна Бахметева почтительно приглашает его сиятельство графа Андрея Константиновича Протасова посетить благотворительный аукцион-аллегри. Обский проспект, дом 72, 15 апреля сего года от 19 часов.

Протасов перевернул карточку, за ней конверт, не нашел более ничего полезного.

– Вот как? – он многозначительно покосился на Илью. – Уже завтра вечером. Шустро... доставили, говорите, только что?

– Во время завтрака, – кивнул Харитонов. – Готов держать пари, мероприятие сие спешное преднамеренно оформляется для выяснения здоровья, умственного равновесия и общих финансовых возможностей его сиятельства графа Протасова. Смотрины, так сказать. Традиция.

– Соглашусь, – вздохнул Андрей, спрятал открытку в конверт, бросил на каминную полку. – Но отказаться будет дурным жестом.

– Решительно дурным.

– Выходит, выбора нет и посещение неизбежно.

– Сказал бы, что составлю вам компанию с удовольствием, – губы Ильи растянула тонкая улыбка, – но мне общество высшего света претит не меньше вашего.

Андрей покивал, задумчиво и чуть рассеянно, а в следующую секунду на пороге возник господин Чхве с сообщением о готовности кареты.

– Прекрасно! – не самым убедительным голосом воскликнул граф. Добавил уже чуть спокойнее и увереннее: – Арсений Гуевич, дорогой, будьте любезны, телефонируйте в дом Бахметевых. Уведомьте о получении приглашения и уточните все тонкости о предстоящем мероприятии. У нас ведь имеется не только пневмотрубическая древность, но и аппарат?

– Несомненно, ваше сиятельство! – важно ответил управляющий. А на Харитонова взглянул так, словно мужлан бандитского вида позволил себе публично засомневаться, что особняк не оснащен телефонной линией. – Будет сделано. Бричка у парадного, Аркашка присматривает.

– Благодарю, господин Чхве!

Мужчины надели шляпы, вышли из особняка, спустились с короткого крыльца. Восьмилетний Аркадий Арсениевич с важным видном поклонился обоим, спрыгнул с козел и передал вожжи Харитонову.

Бегло осмотрев коляску и установленный раздвижной полукупол из плотной кожи, граф пожал плечами и полез внутрь, а Илья ловко, одним махом – мальчишка восторженно ахнул, – взлетел на извозчичье место. Подмигнув сынишке управляющего, Харитонов подернул вожжами, цыкнул и пустил пару графских лошадей вперед.

Три квартала на север по Шпалерной пришлось ехать почти шагом, уж слишком оживленным было движение карет, автоматизированных колясок и телег. Но после сворота на сравнительно новую и расширенную Госпитальную карета пошла быстрее, и Протасов приподнял воротник.

Несмотря на ветреную, все более пьянеющую погоду, людей на улицах наблюдалось предостаточно. В том числе и паломников, как мелких группок, так и одиночек. Никто из прибывших в столицу не носил особых опознавательных знаков, но теперь выделять их из общей массы местных обучился и Андрей. Выглянув из коляски на очередном повороте, тот убедился, что все они стекаются к высокому Дому Некрофамилианства, чьи шпили возвышались над соседним кварталом.

Теперь бричка ехала на восток, почти знакомой дорогой в Каменский район, вотчину господина Чингисхана. Когда Илья все же повернул налево, граф облегченно выдохнул и рукоятью трости легко коснулся его плеча.

– Господин Харитонов, вы точно знаете дорогу?!

– Не извольте беспокоиться, граф!

Тот покивал, однако же вдруг осознав, что сказать это легче, чем сделать. Откинулся на кожаную спинку, взялся снова рассматривать оскаленные маскароны на домах, распределительные столбы с десятками кабелей, их увесистые переплетения над улицами и красивые электрические фонари.

Коляска замедлилась, Илья что-то прошептал лошадям.

Остановились.

Андрей Константинович с интересом подался наружу, но учебное заведение с одной стороны и небольшой парк с другой вообще не предполагали наличия ломбардов. Не успел Протасов поинтересоваться причиной остановки, компаньон чуть подвернулся и громко попросил:

– Велите мне прикурить, ваше сиятельство.

Если граф и замешкался, то всего на мгновение. Вынул портсигар, папиросу, размял в пальцах; рассеянно похлопал себя по карманам, а затем снова прикоснулся тростью к плечу Харитонова.

Теперь тот развернулся на козлах полностью, вынул спички, наклонился, чиркнул в сложенные ладони и протянул. Взгляд его при этом стрельнул за плечо Андрея, выше и дальше по улице, и что-то тому в этом взгляде не очень понравилось...

– Поясните, друг мой? – спросил он, отодвигаясь под раскрытый навес и дымя папиросой.

– За нами определенно следует экипаж, – ответил Илья уже чуть тише, но все еще не меняя позы. – Бричка, крытая, почти как наша, там двое.

Андрей покрутил головой, словно галстук стал ему тесен.

– Жулики? – спросил он, и голос зазвенел. – Грабители? Взломщики, что проникли в дом?

– Не думаю, – Илья чуть заметно покачал головой. – Слишком пристойны, да и все ж таки центр города...

– Однако же я единовременно взволнован и заинтригован...

– Я тоже. Вы взяли револьвер?

Граф затянулся папиросой, улыбнулся:

– Я же, господин Харитонов, по-вашему, вовсе дурной стрелок!

Тот покосился с укоризной.

– Право слово, граф...

– Да взял, взял...

Тот отставил трость, сжал папиросу зубами и вынул из кармана оружие.

Илья наклонился еще ниже, чтобы не привлекать ненужных взглядов, забрал и осмотрел. Как он и помнил по утомительному путешествию, Протасов был вооружен револьвером Нагана «М/1883», но не простым, а слегка усовершенствованным – с оружия была ловко устранена деталь, ограничивающая самовзвод, и теперь огонь можно было вести без лишнего дерганья курка.

– Хорошая машинка, – как и несколько месяцев назад, похвалил он. – Сделан для бельгийцев, но охотно продается русским. Уверен, здесь такого нечасто встретишь.

Илья быстро и умело проверил барабан, смазку и качество чистки оружия. Вернул, оставшись удовлетворен.

– Хорошо. Но действовать будем только по моему сигналу!

– Разумеется, ваше сиятельство, – широко, во все белоснежные зубы улыбнулся граф.

Харитонов укоризненно вздохнул и одарил пассажира весьма саркастическим взглядом. Затем снова крутанулся на козлах, взялся за вожжи, и карета продолжила путь. Почти сразу повернули на Косой переулок, огибая Александровский чугунолитейный завод.

Навстречу – колонной по два, ровным строем, суровые и посеченные, – проехал отряд казаков Сибирского Линейного войска, в темно-зеленых чекменях под полушубками, меховых папахах и с карабинами у левого бедра. На продубленного южным солнцем Харитонова бородатые вояки косились хмуро и с явным недружелюбием.

Илья подтянул вожжи, пропустил служивых, оглядел переулок, но подозрительная бричка исчезла. Снова продолжив путь, теперь они объезжали небольшой погост, судя по отдельным признакам – католический.

– Неожиданная находка, – поделился Андрей, привставая и опираясь на трость. – Я полагал, что нынче кладбищ в их ортодоксальном понимании в черте города не сыскать...

– Совсем немного осталось, – подтвердил Харитонов. Необременительная беседа с пассажиром позволяла ему крутиться на месте и внимательно осматривать окружающие кареты. – В конце концов, ваше сиятельство, оглядитесь – кругом немало православных храмов или даже костелов. Им-то своих хоронить где-то по-прежнему потребно. Да и ваши родители, к слову, тоже где-то здесь. Кроме того, в столице все еще немало отрицателей, и они тоже не всегда готовы к послесожжению...

Протасов покивал, окинул взглядом надгробия и фамильные склепы.

– Кстати, о некрофамилианстве... – задумчиво сказал он. – Та женщина, Людмила, как ее там... ну, что обмишурила нас в съемных комнатах, будь она неладна... Как полагаете, она сказала правду про рост цен на инстанты?

Илья цыкнул на лошадку, кивнул и ответил с невеселой усмешкой:

– Боюсь, Андрей Константинович, это единственное, в чем она была с нами по-настоящему честна.

– Тогда это весьма грустно! – воскликнул Протасов. – Люди, не защищенные от инфляции законными инструментами, умеют быть весьма агрессивны. Неужели вы такого за свою жизнь не наблюдали?!

Теперь Харитонов обернулся с интересом, отчасти удивленный сменой тематики.

– Полагаю, ваше сиятельство, при дворе об этом определенно размышляют...

В следующую секунду он глухо выругался, вовремя подтянул вожжи и пропустил на поворот нетерпеливую телегу мусорщиков, спешащих на окраинную свалку. Выругался снова, тихо и сквозь зубы, а потом добавил уже спокойнее:

– Не стоит недооценивать силу мыслей людей, стоящих у штурвала державы, граф. И я сейчас исключительно про живых, без учета их вечных советников в мортините. Убежден, они видят картину в целом и обязательно скорректируют курс, если страну понесет на рифы...

– Ох, дорогой мой господин Харитонов, – вздохнул Андрей и пристукнул тростью, – как было бы замечательно, если бы вы оказались правы...

– Ручьевский проспект! – чуть громче произнес Илья, этим словно бы обрывая праздный, однако же не самый легкий разговор. – Высматривайте поворот на Граничную, ваше сиятельство, мы почти прибыли.

Мужчины покатили в конец проспекта, рассматривая эмалированные нумерационные таблицы на углах домов.

В нужном месте Харитонов повернул, направил карету на названную Чингисханом улицу из кирпичных двухэтажных строений с небогатыми фасадами. Еще через минуту остановил бричку подле одного из них – неказистого, но обладающего собственным двором и малоприметной вывеской «Ломбард Шалля».

Наскоро осмотревшись, двинулся в объезд.

– Зачем это? – поинтересовался Андрей, морщась от не самых приятных запахов, наполнявших Граничную.

– Здесь коляску оставлять не рискну, – ответил, не оборачиваясь, Илья. – Вас при ней тоже. Так что идем вместе.

В переулке их встретили открытые дворовые ворота. Внутри, у дощатых складов, без особого энтузиазма разгружали фурманку двое крепких молодцев, один из которых носил военную фуражку.

Когда коляска вкатилась во двор, тот насупился, сплюнул и лениво подошел.

– Чего надо?!

– Бричку бросить, – спокойно ответил Илья, крепя вожжи, – пока мы будем говорить с господином Шаллем.

Парень в фуражке изумленно хмыкнул, сплюнул снова и обернулся к приятелю, будто за поддержкой.

– Ты, обезьянка, у Оби берега спутал, али как?! – уточнил он с куда бÓльшим нажимом в голосе.

– Не спешите надувать щеки, молодой человек.

Харитонов как ни в чем не бывало спрыгнул с козел, оказавшись с парнем лицом к лицу. Чуть ниже погрузчика, не такой плечистый, он при этом казался во всем того превосходящим.

И парень отступил.

– Адрес нам продиктован господином Чингисханом, – негромко добавил Илья, кивком оценив верность принятого решения, – а чтобы я лошадей оставил без пригляду, такого не бывать...

Андрей Константинович выбрался из коляски, спрыгнул на земляной двор, оперся на трость и оправил стетсон. Кивнул работникам ломбарда со всей возможной важностью и вежливостью, а затем уверенно зашагал к задней двери.

– Был в одном ломбарде, видел их все? – с усмешкой уточнил он у компаньона.

– Можно сказать и так, – почти незаметно улыбнулся тот.

Коридором вдоль служебных помещений мужчины вышли в основной зал, сейчас пустующий. Огибая предметы мебели самого различного качества, ленивой экскурсией прошлись вдоль витринных стен, изучая статуэтки, трости, целую коллекцию настенных часов, кухонную утварь, некоторое количество книг и три мягкие подложки с украшениями за противопульным стеклом.

Не прошло и двух минут, как за прилавком на жалобу помощника объявился и его начальник – невысокий и гаденько плюгавый мужчина средних лет. Судя по виду, своей затрапезной внешности он уделял внимания даже меньше, чем изрядно запыленным витринам.

– Стану просить у господ прощения, – вместо приветствия выпалил коротышка, – но на задний двор никоим образом нельзя!

Илья втянул затхлый воздух, но Протасов опередил. Шагнул к витрине, дружелюбно улыбнулся и снял шляпу.

– Не извольте беспокоиться, господин Шалль, – мягко попросил он, – мы не из полиции и ваши потаенные склады нас ничуть не интересуют. А если нужно бросить копейку за пригляд над коляской, это не вызовет трудностей.

Мужичок за прилавком захлопнул рот и внимательно уставился на графа. Перевел взгляд на Илью, оценил татуировки и общий облик. Пошамкал, кивнул.

– Значит, вас прислал Чингисхан? – наконец сказал он, и Харитонову послышалось благоговение в последнем слове.

Протасов легкомысленно покрутил в воздухе шляпой.

– Пожалуй, можно сказать и так, – он навалился на прилавок, перенес вес на одну ногу, а вторую игриво выставил на мысок. – Хотя если рассуждать корректнее, то мы находимся здесь не по его поручению, а сугубо по персональному вопросу.

Шалль снова пошамкал. Прищурился. Взвесил. Решился:

– Слушаю.

Андрей обернулся к спутнику, легким взмахом предложил включиться в беседу. Илья подступил, стараясь говорить спокойно и без давления.

– Дело полугодовой давности, но вы, господин Шалль можете и упомнить. Осенью вам на реализацию были принесены некоторые малоценные вещи. Среди них имелся музыкальный портсигар с золоченой крышкой, впрочем, позолота была фальшивой. На барельефе его изображен орел – ни в коем разе не имперский, а в животном своем происхождении, – несущий в когтях дохлую крысу. Внутри фотография под защитной пластиной...

Плюгавый хозяин лавки снова сузил глаза. На этот раз недоверчиво. С опаской. Помолчал, но Харитонов видел – вспоминать тому нужды нет, он и без копаний в памяти осознал, о чем идет речь.

– У меня такого нет, – наконец проскрипел Шалль.

– Купили, стало быть? – с деланным равнодушием осведомился граф.

– Стану предполагать, что иного варианта не вижу.

Илья вздохнул и вынул портмоне.

– Информация, господин Шалль, тоже стоит денег, – с пониманием сказал он, развязывая шнурок, – и мы непременно профинансируем затраченное на воспоминания время.

Шалль поджал губы. Немелодично помычал. Пошамкал. Причмокнул губами. Взглянул на портмоне, почти открытое. Кивнул.

– Обождите.

Через минуту вернулся из кабинета, на этот раз в тонких проволочных очках, и выложил на прилавок пару книг. Принялся листать.

– Вы все записываете? – с обескураживающей невинностью спросил Протасов.

Шалль бросил на него подозрительный взгляд поверх окуляров. Отодвинулся вместе с книгами.

– Только интересные вещицы. Ваша в их раздел вполне попадает.

Какое-то время скучающий по посетителям ломбард наполняло шуршание страниц. Илья вспомнил о дневнике Павла Протасова, но помрачнеть не успел – фальшивая мигрень снова ударила в висок, заставила тереть и массировать. Он уже хотел было поторопить, но тут Шалль хмыкнул. Пошамкал. Постучал по странице сухим скрюченным пальцем.

– Вот. Было нечто подобное.

Он вдруг поднял на Харитонова взгляд, и теперь в нем светился далеко не старческий ум.

– Вещь украдена? – тихо спросил перекупщик. – У известного человека? Стану уточнять: у меня образуются неприятные последствия?

Андрей повернулся к старпому, дозволяя ответить. Илья кивнул.

– Да. Нет. Нет. Никаких последствий, господин Шалль. В особенности, если мы сумеем разыскать нового владельца.

Тот покачал головой, то ли недоверчиво, то ли укоризненно. Снова сунул нос в книгу. Пошуршал бумагой. Еще раз пристукнул пальцем.

– Вспомнил, – головы от страниц коротышка не поднял, но взглядом снизу вверх стрельнул. – И покупателя вспомнил. Но стану просить господ со всей серьезностью отнестись к деликатному совету старого Шалля: пускай лучше эта малоценная вещица остается пребывать у своего нового хозяина.

Протасов сдержал смешок, определенно вспомнив совет обманщицы со Змеиногорской. Илья же ввинтил в еврея фирменный гипнотический взгляд.

– Это, господин Шалль, мы решим сами, – он вынул из портмоне рубль, аккуратно вложил в пухлую продажную книгу. – Вот. За хлопоты. И информацию.

Книга закрылась, похоронив купюру. Шалль помолчал. Пошамкал. Покосился на дверь, словно ждал неприятных гостей. Снова смерил взглядами Протасова и его слугу.

– Ну пÓлноте вам, господин Шалль! – Андрей по-приятельски склонил голову и побарабанил пальцами по стойке. – Неужели многоуважаемый господин Чингисхан не просил вас быть капельку сговорчивее? Вы ведь заведомо извещены о возможности и целях нашего визита, так чего же ломать комедию?

Тот вздохнул. Пошамкал. Спрятал книгу под прилавок. Снова вздохнул.

– Ладно... Покупателя вашей копеечной побрякушки кличут Пудовым, настоящего имени не знаю. Авторитетный человек из ПриинскÓго района. Стану утверждать, что массой значительности с многоуважаемым господином Чингисханом сравниться оный никак не может, да и масштабы иные, жилка послабее. Но в своих кругах прослывает весьма вспыльчивой и малосдержанной персоной.

– Пудовый из Приинского? – Илья опустил пальцы на край прилавка, стараясь не стискивать сильнее нужного. – Вы уверены?!

– Стану настаивать, что да. Символ, вами описанный, уж больно ему понравился. Мелодика позабавила, опять же. Окончательной идеологии покупки своей Пудовый мне не раскрыл, но казался весьма доволен. Дружкам своим головорезам хвастал прямо вот там, где вы сейчас стоите. Так что да, господа, – я уверен.

Харитонов вздохнул, но не очень-то облегченно. Доска прилавка вдруг скрипнула под нажимом его пальцев, и Шалль с Протасовым испуганно покосились на татуированного.

– А фотография? – процедил Илья, заставляя себя ослабить хватку. – Фотография внутри имелась? Это вы помните?

Шалль с опаской оглядел его лицо, пульсирующую на виске вену. Пошамкал. Чуточку отодвинулся. Кивнул.

– Имелась. Не отдать вещь за сущую копейку мне позволило в том числе идеальное состояние прекрасной защитной пластины. А девчушке той Пудовый даже умилился...

Илья сглотнул комок. Протасов же пристукнул по прилавку, будто перехватывая внимание старикашки, и деловито уточнил:

– Прекрасная новость, уважаемый господин Шалль! Так где, вы говорите, нам разыскать упомянутого Пудового?

Тот неохотно оторвал взгляд от Ильи. Уставился на графа. Поморгал. Снял очки, потер переносицу. Пошамкал.

– Стану говорить откровенно, господа, так много времени прошло... Я вовсе не уверен, что портсигар до сих пор у приобретателя. Да и за сохранность его жизни, знаете ли, ручаться никаким образом не возьмусь, она у вольного уличного люда вельми коротка...

Харитонов отпустил стойку, отшатнулся. Крепко закрыв глаза, он вдруг согнулся в поясе и прижал ладони к вискам. Кожаный котелок отлетел под ноги Протасова.

Когда Илья распрямился, его глаза были налиты кровью.

– Да понимаю я все! – внезапно рявкнул он, и Шалль сделал еще один шаг к кабинетной двери. – С чего бы мне на попятный, сучий ты сын?!

Единственное, что удержало старого Шалля от вызова подкреплений или хватания за револьвер под стойкой, это полнейшая невозмутимость Протасова. Граф тут же показал старику раскрытую ладонь и одними губами дал понять, что этот экспрессивный всплеск слуги адресован вовсе не им. Улыбнулся, подмигнул и тростью подцепил упавшую шляпу спутника, легко укладывая на прилавок.

– Это не обсуждается... – прошипел Илья в пустоту, но уже чуть тише и спокойнее. – И это тоже мне решать! Нет! Мне... День погоды не сделает...

Шалль все же отступил на порог, при этом забавно прикрываясь продажной книгой, будто волшебным щитом, способным оградить от странного припадка. Пошамкал. Тихонько испортил воздух. Покачал головой, теперь с явным неодобрением.

– Что это с вашим слугой, ваше высокоблагородие?

– Мигрень, – мгновенно отозвался Протасов, внимательно наблюдая за руками перекупщика, а не потянется ли к оружию. – Последствия малярии. Приступами. Не часто. Это вполне безобидно, хотя и может изрядно напугать.

Шалль кивнул. Недоверчиво. Еще раз. Покосился на Илью, чей взгляд теперь стал чуть более живым и осмысленным.

– Господин Харитонов? – вкрадчиво поинтересовался Андрей. – Вам стало лучше?

Тот моргнул. Облизал пересохшие губы, пригладил волосы. Благодарно кивнул графу, подступил к прилавку и вернул котелок на голову. Судорожно вздохнул, обращаясь одновременно к обоим собеседникам.

– В полнейшем порядке, Андрей Константинович. А вас, господин Шалль, я прошу сердечно извинить за происшествие. Теперь все хорошо и причин для волнения нет... Так где, вы говорите, мы можем разыскать господина Пудового или его друзей?

Глава шестая

Бурлящий век. «Белая лебядь». Экскурсионное предложение

Илья оторвался от разбора бумаг, потер переносицу и поднял голову:

– И что, позвольте поинтересоваться, интересного пишут?

Андрей, стоявший в узком дверном проеме тайного кабинета, встряхнул газету и перелистнул страницу. Поверх нее осмотрел стопки бумаг на столе покойного брата, корпевшего над ними компаньона, зацепился взглядом за раскрытый дневник.

– Да как бы так сказать, что ничего в особенности примечательного...

Он зажал газету в пальцах левой руки, свободной дотянулся до кофейной чашки, пристроенной на книжную полку по соседству с «Хитроумным идальго». Отхлебнул.

– В Белграде вот с помпой открыли Новый Дом, теперь это крупнейший в стране некрофамилианский собор.

Протасов отставил кофе и снова распахнул «Ново-Петербургский вестник», словно припоминая о прочитанном четверть часа назад.

– Большой театр вот прикрывают на перестройку под нужды консерватории. Если вам интересно, последней в этом году запланирована «Кармен», а затем все спектакли переносятся в Мариинку. Про заокеанство немного забавного собрано, есть интересная заметка, как американские рабочие продолжают роптать в требованиях восьмичасового рабочего дня и готовят самую что ни на есть масштабную забастовку...

Харитонов закончил массировать переносицу и тоже отпил кофе, которого при изучении кабинета компаньоны поглощали в огромных количествах. Покивал, отложил лист с домовыми записями и приступил к следующему.

– Ох, – чуть рассеянно прокомментировал он, – не кончится это у американцев добром...

Он добавил очередной изученный лист к стопке и теперь взялся старательно просматривать «Капитал», особенное внимание уделяя рукописным пометкам на полях. Кое-что выписывал, но внятных ремарок находилось ничтожно мало – Павел Константинович не брезговал пользоваться шифрованием и за пределами дневника.

Андрей снова зашуршал газетой, приподнял к свету.

– Еще газетчики продолжают анализировать протокол по Восточной Румелии, – добавил он, быстрым взглядом оценив, не мешает ли сосредоточенным изысканиям верного приказчика. – Предполагается, что недовольство ПÓрты генерал-губернаторством князя Болгарии рано или поздно выльется в вооруженное противостояние...

Илья, ничуть не отвлеченный от важного болтовней графа, теперь кивнул так, будто недурно разбирался в поднятом вопросе.

– Если Его Императорское Величество не ослабит хватки, – негромко ответил он раскрытому дневнику и прочим бумагам перед собой, – то не выльется.

Протасов улыбнулся и свернул «Вестник». Сунул под мышку, снова взялся за кофе.

– Вас, господин Хау Ки`но, послушать, так Европа нас прямо-таки боится...

Харитонов поднял на него удивленные глаза. Даже карандаш отложил и откинулся на узком скрипучем стуле.

– На языке политиков, Андрей Константинович, их боязнь называется разумными опасениями для предотвращения возможной эскалации потенциальных конфликтов. Но должен отметить, что вообще эти опасения действительно разумны...

– Выходит, мы таки носим мундирчик общемирового жандарма? – хмыкнул Протасов, однако же без непозволительной едкости.

– Речь скорее об армии и ее новейших предупредительных возможностях, – спокойно парировал Илья.

– Русская армия всех сильней?

– Бесспорно, – Харитонов ничем не отреагировал на чуть насмешливый тон графа. – Как я уже неоднократно утверждал, ваше сиятельство, союзничество некрофамилианства с военной наукой дало России силу, с которой нельзя не считаться.

Он задумчиво потрогал серьгу, которую не снимал даже ночью.

– Обратите внимание хотя бы к флоту, особенно ледокольному. Насколько за последнее десятилетие укреплен Новый Кронштадт, это вам доводилось читать? Ни одна держава в мире не имеет столь уникальной военно-морской базы, способной контролировать северные морские пути с возможностью молниеносного выхода хоть на Балтику, хоть на Русскую Америку...

Протасов вздохнул, не впервые выражая осторожную утомленность подобными разговорами, но оборвать уважаемого собеседника не посмел. Лишь побарабанил по фарфору кончиками ногтей.

– Снова вы про морские сражения, господин Харитонов...

Тот кивнул, прекрасно понимая неприкрытую антипатию графа.

– Пусть... – осторожно признал он. – Но если устали от воспоминаний о морском бое, поднимите взгляд к небу. Вы же самолично видели над столицей небоходы на бензиновых двигателях Костовича. Это же натуральный прорыв в истории боевого воздухоплаванья.

Голос Харитонова вздрогнул, выдавая неподдельную очарованность темой:

– А первые самолеты Можайского, о которых так много говорят в последние годы?! Слышали? Совсем скоро у империи появится не только флот мощных пушечных гигантов, но и эскадроны юрких маневренных машин, способных с невообразимой скоростью преодолевать немыслимые расстояния и бить по самым тылам противника.

Андрей покрутил в пальцах пустую чашку, равнодушным взглядом окинул кабинет брата. Повел плечом, причем не без определенной театральности.

– Буду откровенен, мой дорогой друг, на меня и самая что ни на есть мирная поездка на небоходе произвела пугающее впечатление, – признался он. – А уж если представить себя в деревянном футляре на высоте полета неподдельных пернатых... чудовищный ком в горле поднимается!

– Безусловно, – Илья потянулся, хрустнул пальцами, и с каторжанской обреченностью снова взялся за дневник, – тут потребна крепкая сила воли. И мощная желудочная система, я уверен. Но вот увидите, что в самое скорейшее время персональные воздухоплавательные снаряды войдут в самое что ни на есть широчайшее применение.

Протасов выгнул бровь и улыбнулся, но быстро и незаметно для собеседника. Осторожно уточнил:

– Вы и вправду восторгаетесь?

Харитонов поднял на него взгляд. Снова змеиный, пустотелый и приказной единовременно. Взгляд, по которому вообще было невозможно сказать, что Харитонов в своей жизни чем-то восторгается...

Сейчас Илья, как и граф, был неглиже – сорочка наполовину расстегнута, а под ней прекрасно заметна угольно-черная татуировка на бронзово-загоревшей коже. Ее-то мужчина и погладил, будто пытался унять зуд.

– Пожалуй, – чуть тише подтвердил он, снова опуская глаза и перелистывая убористо исписанную страницу, – можно оценить и так. Я немного читал про работы Можайского. Это впечатляет. Конечно, его успехам в огромной степени способствуют денежные вливания Скобелева или Ольденбургского, но не все же упирается в деньги? Сколько неживых умов привлек он к своим изысканиям? И какого прогресса добился?! Вот увидите, мой друг, еще пять-десять лет, и над империей полетят рукотворные птицы, управляемые людьми.

Он прижал дневник левой ладонью, пальцами правой раскрыл «Басню о пчелах» и принялся сверять пометки, многие из которых оказались едва ли криптографического толка. Перечитал пару выделенных – весьма ярких и смелых – цитат, в свое время понравившихся графу. Пожевал губу, чиркнул карандашом в собственных записях.

– Не поймите превратно, господин Харитонов, – осторожно попросил граф, перехватил газету и плотнее запахнул мягчайший халат, – но вы излучаете просто магнетический патриотизм. Особенно для человека, много лет прожившего вдали от родины.

Илья снова поднял голову. Смотрел ровно и беззлобно, но Андрей Константинович в очередной раз отметил, до чего же быстро в эти глаза может впрыснуться натуральная звериная злоба...

– Даже на новозеландском берегу, – негромко сказал Илья, – я не забывал, чья кровь бежит в этих венах.

– Тогда мне остается лишь посетовать, – снова поддавил Протасов, хоть и отдавая себе отчет в легкой избыточности этого самого давления, – что именно озвученная народная идентичность не позволяет вам узреть: с укреплением армии до недостижимых иным высот Россия действительно обратилась в глобального полицмейстера...

Теперь Харитонов посмотрел ему прямо в лицо. Казалось, сейчас он может как оскорбиться прямолинейностью высокородного собеседника, так и мгновенно сбросить пар. Случилось второе – мужчина вздохнул, плечи зримо обмякли, а затем Илья уточнил вопросом на вопрос, осторожно, но не без сокрытого внутри:

– А разве в наш бурлящий век имеются иные исходы?

Андрей Константинович на мгновение исчез из дверного проема, отбросил свернутую газету на поле игрушечной Полтавской баталии, а затем демонстративно сдавил пальцами виски.

– Ох, господин Харитонов, как ни крути, но от таких разговоров мигрень может развиться и у меня... – он кивнул на дневник, меняя тему с профессионализмом прирожденного дипломата: – Вам непременно нужен перерыв. Хотя бы на полчаса.

Харитонов почесал нос, словно и вправду задумался о передышке. Протасов вздохнул с пониманием:

– Удалось еще хоть что-то обнаружить? Вчера потратил на чтение весь остаток дня, но к пониманию не приблизился ни на шаг...

– Все верно, ваше сиятельство, без ключа это предельно непросто. А еще к подобным мыслительным экзерсисам правильнее подступать с утра, на свежую голову, а не после посещения сомнительных торговцев.

Он вдруг сбросил отработанные бумаги в ящик стола; прикрыл дневник, застегнул на пуговицу; задумчиво уставился на картонный лист на стене справа.

– Итак, что мы имеем? Ктырь и Буревестник упоминаются чаще прочих, что на последней странице, что двадцать к началу. Еще я смог выписать несколько имен, в шифровке также не нуждавшихся, например некоего Школяра. А еще, – Илья приподнял палец к электрической лампе, – табличный перечень финансовых трат, причем регулярных и весьма немалых.

– Вот как? – Андрей Константинович нахмурился. – И в обыкновенных домовых книгах не учтенных? В немалой степени экстраординарно... Может, речь о постоянной и систематической покупке инстантов?

Илья оценил несостоятельность графской теории взглядом легкой укоризны:

– И это при активном-то отрицательстве Павла Константиновича?

Протасов открыл рот, закрыл, кивнул. Снова потер виски.

– Попрошу-ка я Натали приготовить нам еще кофе.

– Буду вам безмерно признателен, ваше сиятельство, – совершенно серьезным тоном поблагодарил Илья.

– Харитонов, – теперь упрек звучал в голосе Андрея, – ну пÓлно вам, мы же наедине!

Ответом графу был очередной прохладный, ничего не выражающий взгляд, от которого Протасову снова стало не по себе. Но уже через мгновение старпом мягко прихлопнул по дневнику ладонью, также спрятал в столе, поднялся на ноги и протиснулся к выходу.

– А знаете, мысль о перерыве меня действительно соблазнила, – заявил он, вслед за Андреем пробираясь в обычный кабинет. Выключил свет, навалился на створку. – Все новое обнаруженное я выписал, но голова и впрямь начинает пухнуть...

Протасов прошелся по комнате, чуть не потерял тапочку, но вовремя подцепил; занял кресло и оттуда наблюдал, как компаньон раздвигает солдатиков и маскирует следы на паркете.

– Однако же предполагаю, – лукаво улыбнулся он и опустил подбородок на сцепленные пальцы, – что следующей вашей целью едва ли будет горячая ванна или постель?

– Достойная проницательность.

Илья бережно прикрыл сдвижной кофр над игрушечным сражением.

– Появились прожекты, чем занять себя перед вечерним аукционом?

– Появились, ваше сиятельство. И времени удачно в избытке. Но для этого нам непременно потребуется упомянутый ранее кофе и телефонный аппарат.

Протасов поднялся из-за стола.

– Велю подать в кабинет внизу.

Он щелкнул замком, который они с товарищем непременно запирали перед изучением потаенной комнатки.

– Прекрасная мысль, Андрей Константинович, – почтительно склонил голову Харитонов, – я пока переоденусь.

Уже на пороге граф остановился, ухватился за притолоку и все же не удержал вопроса:

– Мы куда-то отправляемся?

Илья улыбнулся:

– Это не исключено.

Шаги Андрея стихли у основания лестницы, он зычным баритоном кликнул Арсения Гуевича. Илья снова прикрыл створку, а затем быстро переоблачился в уличное. Вложил в кобуру «Княжича», вычищенного еще ранним утром. Проверил карманы, наличность, чистоту обуви, и спустился следом.

Навстречу попался Чхве, мельком кивнувший странному гостю особняка.

– Арсений Гуевич, – жест Ильи был более почтителен, – доброго вам дня.

– Здравствуйте, господин Харитонов, – не без изморози в голосе ответил кореец, но шага не сбавил. – Его сиятельство изволили просить кофе в сигарную.

– Благодарю. Я знаю.

Управляющий домом Протасовых остановился. Развернулся на пятках и спросил едко, с плохо скрытым вызовом:

– Будут ли новые распоряжения?

Харитонов выдержал гневный взгляд спокойно и даже дружелюбно. Пригладил волосы над виском, привычно коснулся серьги, позволил себе чуть поклониться.

– Не извольте беспокоиться, господин Чхве. Если мы сегодня отбудем, то возьмем извозчика.

И двинулся вглубь комнат первого этажа, все еще ощущая на себе всю мощь презрения почтенного кошачьеглазого мажордома...

Граф действительно обнаружился в сигарной, глубоко утонув в удобном кабинетном кресле, он попивал принесенный кофе, лениво разглядывая оживленную Шпалерную в большое окно. К приятному удивлению Харитонова, штор Протасов не раскрывал, наблюдательствуя через щель.

Илья вошел и мягко сомкнул за собой раздвижные, на азиатский манер, двери.

– Итак? – поинтересовался Андрей Константинович с показным равнодушием, но в голосе проскальзывал азарт.

Загорелый мужчина с татуировками от виска набросил шляпу на погашенную настенную лампу, неспешно налил себе кофе. Глотнул, довольно поморщился, а затем вынул из жилетного кармана бумажную карточку и молча протянул.

– «А. К. Морозов, чиновник по особым поручениям Ново-Петербургского сыска», – распевно прочитал Протасов.

Скуксился. Постучал карточкой по кончику носа.

– Законник...

Он снизу вверх посмотрел на собеседника, и тот уловил в этом определенную мольбу.

– Признаюсь как на духу, господин Харитонов, но породу сию я недолюбливаю...

– Ваше сиятельство, – тот вздохнул, словно собирался убеждать в очевидном, – но нам с ним и не дитя на первое приложение нести... Смиритесь, но при всей антипатичности к представителям правопорядка, связаться с его высокоблагородием вам придется. Несмотря на ожиданное бессилие упомянутых отделений правопорядка, мы все же должны выяснить, что им известно о недавнем проникновении в особняк.

Андрей продолжал капризно теребить карточку. Наконец отложил на столик, потянулся к массивному аппарату и снял трубку. Зажужжала рукоятка индуктора.

– Будь по-вашему, давайте выясним, – пробубнил граф. А затем добавил куда громче и чище девушке-оператору на другом конце провода: – Доброе утро, милая. Соедините, пожалуйста, со столичным сыском... – И еще через полминуты ожидания: – Здравствуйте, мне бы хотелось переговорить с господином Морозовым...

Илья бесшумно отошел к окну, чуть сдвинул штору и осмотрел улицу. Вчера, сразу после ломбарда Шалля, за ними снова приглядывали, хоть и совсем недолго. Хотя сейчас на Шпалерной не наблюдалось ничего подозрительного.

Граф негромко общался по телефонному аппарату, Харитонов терпеливо высматривал. Отпустил край шторы, лишь когда услышал:

– Всего хорошего, господин Морозов. До встречи!

Он вернулся к креслу, вопросительно склонил голову.

– Он все расскажет на рандеву, – ответил Протасов, не дожидаясь уточнений. – Кофейня «Белая лебядь», как я понял, это где-то на границе делового района. Условились через два часа.

Пальцы Ильи скользнули в пистон, звякнула цепочка, щелкнула крышка часов. Оценив отведенное время, Харитонов задумчиво постучал ногтем по латунной крышке.

– Был шанс, что нам не придется тратить время на личную встречу, ну да что же... Предлагаю отправиться пораньше.

Андрей встрепенулся, отставил чашку и выбрался из глубин кресла. Он выглядел совсем не расстроенным предстоящей поездкой.

– Вот и славно! Кстати, пораньше я бы и сам предложил, заодно и сладким побалуемся. – И добавил чуть тише, сделав испуганные глаза: – Иначе Арсений Гуевич опять набросится на меня с домовыми книгами.

Илья улыбнулся...

...Проводить господ вышла Наталья. Поинтересовалась обедом, получила исчерпывающие инструкции, после чего Андрей Константинович и его компаньон покинули особняк через парадное.

Немного постояли, привыкая к тусклому апрельскому солнцу; граф перевязал шарф чуть плотнее и сразу поднял воротник. Дождавшись – и еще раз осмотревшись в поисках подозрительного, – Илья передал ему придержанную трость.

– Насколько понимаю, сегодня за нами не присматривают, – негромко сказал он. – Пока, во всяком случае...

– Почту это за хорошую весть...

Уже привычным маршрутом мужчины зашагали в сторону пересечения Сузунской и Среднего Северобережного. Граф почтительно раскланивался со встречными господами, дамам вежливо улыбался; Илья, на которого по-прежнему косились со смесью боязливости и легкой неприязни, предпочитал взгляды игнорировать.

Уличное движение оставалось весьма оживленным. На углу двое рабочих ремонтировали фонарь. По другой стороне Шпалерной пробежал мальчишка-газетчик, но подзывать его Протасов не стал.

Среди респектабельной публики время от времени попадались работяги и даже попрошайки. Немало в стайках пешеходов мелькало и иноземных паломничьих платьев.

– Их всегда здесь так много? – негромко спросил Андрей Константинович, подбородком указывая на группу смуглых, обряженных в яркое мужчин, то ли индусов, то ли афганцев.

– Так точно, ваше сиятельство, – кивнул Илья, привычно вышагивавший на полкорпуса позади графа. – Это ведь не Мекка, тут им рады круглый год.

– Феноменально! – Протасов покачал головой. – И как только власти справляются с таким наплывом...

Компаньоны свернули на Сузунскую и через несколько минут дошли до перехлеста с проспектом, где Илья без лишних распоряжений устремился на площадку с кучкующимися ваньками. Пахло свежей травой, пылью, навозом и печным дымом.

Харитонов выбрал обрусевшего китайца, что поджидал клиентов особняком, в шутливые бранные перепалки с коллегами не вступал и выглядел немного задумчивым.

– Знаешь, где «Белая лебядь»?

Тот меланхолично покосился на господина с козел, столь же неспешно поднял взгляд к смурнеющему небу, медленно покивал.

– Этот берег, господин. Где с Купчинской на Зыряновскую сворот. В торговых кварталах.

Сторговались. Вырулили от стоянки, затем Илья помог графу забраться в карету. Когда тронулись в путь, Харитонов какое-то время посматривал назад, но очередного слежения заметить не смог.

Навстречу двигались телеги фурманов, омнибусы и кареты. Кто-то из перечисленных напирал и сзади, пытался обогнать, бранился или сигналил графскому извозчику, но выбор Ильи оказался верным – спокойный и не подверженный крикливости, тот ловко подстраивал карету так, чтобы не давать наглецам проезда.

Несмотря на похолодание и подступы непогоды, по улицам гуляли многочисленные господа и дамы. Худощавые молодые люди клеили объявления и афиши, над улицей протягивали новый электрический кабель, поодаль перебирали расшатавшуюся брусчатку.

То здесь, то там виднелись жандармы в еще зимних шубейках; перезванивались колокольчики на дверях аптек; с лотков или переносных поддонов торговали выпечкой или нехитрыми сладостями.

За все двадцать минут поездки Харитонов так и не заметил слежки.

Китайский ванька – неболтливый с первого впечатления, репутацию поддерживал исправно, так что путешествие вышло немногословным и даже отчасти скучным. Когда карета добралась до поворота на Зыряновскую улицу, извозчик натянул вожжи и мотнул головой в сторону.

– Вон туда вам, господин, – указал он и вежливо протянул лодочки ладоней за оплатой.

Пассажиры выбрались из кареты, размяли ноги, огляделись.

Там, где Зыряновская лисьим хвостом отделялась от более широкой Купчинской, чуть вниз по склону холма виднелся проулок, перед которым белела вывеска кафетерия. Со всех сторон его окружали служебные постройки, в большей части купеческие, и добротные кирпичные склады.

– Интересно, – пробормотал Андрей, подтягивая перчатки, – чем обусловлен выбор места встречи?

Харитонов терпеливо дожидался, пока граф первым двинется вперед.

– Полагаю, – тремя пальцами он деликатно указал в конец улицы, – что отсюда недалеко до управления сыска. А еще положу, что «Лебядь» господину Морозову вполне по бюджету.

Протасов поджал губы, подтверждая закономерность теории. Зашагал к кафетерию.

– До назначенного времени еще почти час, – уведомил он после взгляда на карманные часы. – Отлично, успеем отобедать!

Кафе оказалось небольшим, но с красивыми витринами в проулок. Несмотря на бедность оформления, стекла мыли часто и старательно, а вывеску регулярно подновляли. Публика внутри обнаружилась в основной массе купеческая, но даже от входа замечались несколько чиновников невысокого ранга.

Граф и его помощник вошли, сняли шляпы и перчатки, выбрали пустующий столик. Внутри было тепло, в меру светло, а пахло до того дурманяще-вкусно, что Протасов покосился на компаньона с таким видом, будто неделю упрашивал Харитонова посетить «Лебядь», а тот отказывался под надуманными предлогами.

Уселись, Андрей умостил трость и размотал шарф. Едва приготовления были завершены, к ним подошел опрятный официант с двумя картонными прейскурантами.

Андрей Константинович углубился в кропотливое изучение, тогда как его спутник бегло пробежался по ассортименту и почти сразу распорядился:

– Два стакана чаю с молоком. Еще бутылку сельтерской. Конфет вот этих. И два самых свежих пирожных.

Он взглянул на графа поверх картонки, тот пожал плечами, и человек ушел исполнять заказ.

– Однако, господин Харитонов, – покивал Протасов, – нужно отметить, что здесь вполне уютно.

Илья позволил себе улыбку, осторожную и тонкую, на самой грани насмешки.

– С таким неискоренимым оптимизмом, ваше сиятельство, – негромко сказал он, наклоняясь через стол, – вам будет уютно даже в портовом трактире.

Андрей отнюдь не обиделся. Улыбнулся в ответ, причем куда шире, побарабанил пальцами по краю стола.

– Что есть, – с задором признал он, – то есть...

Заказ доставили споро. Илья взялся за чай, оказавшийся весьма качественным и душистым, Протасов съел сразу две шоколадные конфеты. Однако к турецким сладостям, на вид свежайшим и скрученным с уважительной ловкостью, приступить не успели...

В «Лебядь» вошел очередной посетитель – одинокий мужчина примерно тридцати лет, совсем ненамного старше графа и его сопровождающего; он представлялся явным метисом, причем весьма привлекательным.

Высокий и крепкий, полукровка был одет достойно и почти по русско-европейской моде, но под сюртуком носил длинный безрукавный жилет бэйсинь, а на голове его покоилась традиционная китайская шапка с поднятыми круглыми полями и черным плюмажем-хуалинь, однако без характерного навершия, должного уведомлять о ранге чиновника.

Лицо его по новомодной неприязни петербуржцев к усам или бороде было нагладко выбрито, но при всем том длинные черные волосы мужчина содержал заплетенными во внушительную ортодоксальную косу.

Не теряя времени даром, незнакомец прошествовал к столу Протасова, перед которым остановился на почтительном расстоянии и склонился в уважительном поклоне.

– Ваше сиятельство, граф Протасов, мое почтение!

Голос оказался приятным и густым. Такой можно представить и на светском ужине, и отдающим приказы на поле боя.

Илья отставил стакан с чаем и самую малость отодвинулся от стола. Андрей отложил пирожное, к которому так и не успел подступиться.

– Господин Морозов, надобно полагать? – он поклонился с княжеским достоинством. – Признаюсь откровенно, телефонная аппаратура изрядно искажает ваш истинный голос...

Мужчина в китайской шапке улыбнулся, широко, вроде бы вполне искренне, но Харитонову эта эмоция отчего-то пришлась не по нраву.

– Нет, господа, – мужчина сомкнул кончики растопыренных пальцев на уровне живота, словно пытался удержать невидимый шар, – я не Морозов. Но уполномочен совершить с вами, Андрей Константинович, важный разговор. Вы дозволите?

Граф и слуга переглянулись, причем не скрывая удивления. Илья вынул часы, оценил оставшееся время, едва заметно кивнул Протасову. Андрей Константинович, в свою очередь, указал гостю на свободный стул.

– Благодарю, – кивнул тот.

Грациозно присел. Обеими руками снял шапочку, причем аккуратно, будто хрустальную, и осторожно уложил на колено.

Человек из обслуги шагнул было к нему с прейскурантом, но новый посетитель даже не взглянул – небрежно взмахнул рукой и отослал прочь. Жест этот, хозяйский и насквозь властный, Илье тоже понравился не особо...

Он еще раз осмотрел незнакомца, наткнулся на спокойный взгляд почти черных глаз азиатского разреза. Зрительная дуэль продолжалась не более секунды, после чего графу было сделано весьма недвусмысленное предложение:

– Прикажите своему слуге обождать снаружи.

Протасов хмыкнул, его брови заиграли. Он откинулся на спинку стула и с приторной добродушностью пояснил:

– Господин Харитонов находится при мне неотлучно по особым соображениям, уважаемый. И если хотите что-то сказать, говорите при нем. Кстати, с кем же все-таки имею честь?

– Андрей Константинович, – с обаятельной улыбкой протянул странный собеседник, – пÓлно вам! Век идет к закату, формальности становятся пережитками.

Андрей снова хмыкнул. Промокнул чистые губы салфеткой, улыбнулся чуть менее радушно.

– В таком случае, уважаемый, я настроен прекратить этот нелепый разговор, поскольку...

– Максим Никитович Гуань, – поклонился метис, а лежащая на колене шапочка даже не шелохнулась, – коллежский асессор. А вот род службы, если позволите, я прилюдно раскрывать не посмею.

Илья думал, что тот удержится... но граф все же поерзал. Дважды дернул себя за мочку уха, задумчиво склонил голову.

Харитонов, с виду совершенно расслабленный и тихий, продолжал внимательно изучать Гуаня – его мускулатуру под одеждой, манеру двигаться и жестикулировать. Обнаруженное радовало не более фальшивой улыбки и властного тона...

– Теряюсь в догадках, Максим Никитович, – наконец нарушил молчание Протасов, – чем же я могу стать вам полезен.

– Ценю деловой подход, ваше сиятельство, – теперь в голосе Гуаня царила пустынная сушь. – Хорошо. Давайте я сразу признаюсь, что уполномочен сделать вам выгодное предложение. Официальное в случае его безоговорочного принятия.

Протасов хотел повернуться к старпому, но вовремя сдержался. Притянул к себе блюдце с пирожным, покрутил симпатичной двузубой вилочкой.

– А вы умеете интриговать, господин Гуань, – сказал он, обращаясь при этом к потолочным лампам.

– Благодарю, – откликнулся тот, словно это действительно звучало похвалой. – Итак, ваше сиятельство, вы должны знать, что под Красноярском недавно открыли замечательный пансионат на серных водах. Возвращающиеся оттуда сообщают о поистине удивительных эффектах. А уж какой там воздух! – Максим Никитович позволил себе подобие восхищения. – Да после этой жуткой столичной гари...

Харитонов подтянул ноги, до этого расслабленно протянутые под стол. Граф, словно и не расслышал тирады, нацепил на вилку и едва-едва надкусил до ужаса приторное пишмание.

Несколько мгновений Гуань молчал, словно ожидал уточняющих вопросов. Приняв решение, что таковых не последует, он негромко продолжил. Причем все столь же сухо, но чуть быстрее, внятной скороговоркой, не позволявшей вставить и слова:

– Вам рекомендовано переехать в другую губернию, ваше сиятельство. Все затраты будут щедро прокомпенсированы. Вопрос с наследством тоже решится. Причем без заминок, хотя таковые пока весьма ожидаемы. С собой вы вольны взять хоть всю прислугу, если пожелаете, а транспортные расхо...

Андрей сделал глоток чая, с интересом уставился на собеседника и ввернул короткое, но разом обрывающее:

– Кем?!

На лице Гуаня мелькнуло недопонимание.

– Что, простите? – уточнил он.

– Кем рекомендовано? – как ни в чем не бывало пояснил Протасов и куснул еще пирожного.

Максим Никитович снова улыбнулся, бросил быстрый взгляд по сторонам и негромко сообщил:

– Скажем так, ваше сиятельство, силами, отвечающими за благополучие и безопасность империи.

Протасов отложил недоеденную сладость на блюдце. Звякнула вилка. Вокруг продолжали чаевничать и общаться купцы и чиновники. Сновала пара юных официантов. Из кухни несло аппетитными ароматами.

– Вот как? – покивал Андрей. – А я, выходит, должен вам поверить? Сразу и безоглядно? Даже не зная вашего рода службы, если таковая вообще имеется...

Гуань развел руки и одновременно пожал плечами, причем шапка на колене снова не шелохнулась.

– Да, – просто признал он. – Простите, ваше сиятельство, но да.

Он подался к столу и снова смежил кончики пальцев перед животом.

– Пожалуйста, Андрей Константинович, – совсем негромко и с теплым товарищеским напором добавил Максим, – прислушайтесь к моим словам. Я ничуть не желаю вам зла и повторюсь – следование озвученным рекомендациям только упрочит ваше положение в обществе. Безусловно, в дополнение к публичному признанию самоотверженных действий во благо державы в далеких морях.

В этот раз на стуле поерзал Харитонов. Скрестил руки на груди, откинулся на спинку и вальяжно забросил ногу на ногу. Гуань приказчика даже взглядом не одарил, чутко выжидая реакции графа.

Тот вновь взялся за вилку, отломил кусочек пишмание, но есть не спешил, играясь с едой.

– Необычайно заманчивое предложение... – констатировал он наконец, глядя при этом в блюдце. – Туманное... с оттенками легкой угрозы, не находите?

Максим Никитович не смутился. Вдруг приложил правую руку к груди и проговорил еще тише:

– Даю слово дворянина, что после отъезда вы и ваш род не будете испытывать ни малейших затруднений. Со всеми возможными гарантиями.

Протасов потерял интерес к пирожному. Улыбнулся Гуаню.

– Слово дворянина на закате века? – уточнил он. – Подобное вы формальностями и предрассудками не находите?

Тот иронии не оценил, ответив с тем же тихим жаром.

– Век, как и мир, могут измениться, Андрей Константинович, но сила дворянской чести – в особенности на службе престолу, – останется вечной!

Илья прищурился, снова изучая необычного собеседника, однако теперь он пытался оценить его мыслительную мускулатуру, ее силу, пластичность и возможное коварство.

Граф тем временем поднял взгляд на Гуаня и озвучил обдуманное заключение, спокойно и с достоинством.

– Пожалуй, я не стану торопиться и разбрасываться дворянскими клятвами, в особенности столь высокочтимыми для вас, Максим Никитович, – резюмировал он с дежурной улыбкой. – Надеюсь, вы меня понимаете.

Максим Никитович кивнул.

– Отчасти. Но к принятию решения подталкивать не стану. И не полагал вашего мгновенного ответа, но буду ожидать осмысления.

Он встал, поклонился графу на азиатский манер и бережно водрузил шапочку на законное место.

– Когда решитесь, – добавил Гуань, придвигая стул, – телефонируйте в «Ново-Петербургские ведомости» объявление о продаже части имущества в связи со скорым переездом в Енисейскую губернию. С вами тут же свяжутся уполномоченные люди.

Андрей поднялся проводить, чуть склонил голову. Илья не шелохнулся.

– Приятного аппетита, господа.

Легким, почти гимнастическим шагом Максим Никитович покинул «Белую лебядь». Харитонов тут же оказался на ногах, подхватил котелок, выдернул из кармана перчатки.

– Оставайтесь здесь, ваше сиятельство, – отрывисто распорядился он, наблюдая, как Гуань неторопливо проплывает мимо ростовой витрины. – Если появится Морозов, займите его разговором. Я быстро.

Андрей собирался было сесть на место, но замер. Смотрел с непониманием и легкой тревогой.

– Что вы задумали, господин Харитонов?

– Попробую выяснить, кто и по какому праву раздает нам такие заманчивые экскурсионные предложения, щедро смешанные со скрытым угрожательством...

– А я...

– Попейте сельтерской, – бросил старпом уже на ходу. – Закажите еще чаю. Я быстро.

Придержав дверь, чтобы не хлопнула, Илья выскользнул на улицу. Сразу заметил Гуаня – теперь тот ускоренным шагом двигался налево вниз по проулку, отдаляясь от Зыряновской и кафетерия.

Харитонов выждал несколько ударов сердца и направился следом, без лишней спешки и мягко, как умел, постепенно подстраивая дыхание в нужный ритм.

Максим Никитович свернул в очередной переулок, еще более безлюдный и глухой. Голоса пешеходов, брань извозчиков, визг клаксонов, лошадиное ржание и скрип колес за спиной стихли, отрезанные кирпичными стенами, сдвигающимися все у`же. Казалось, здесь холодно, будто у самой реки, хотя до берега Оби было вовсе не рукой подать.

Илья ускорил шаг.

Свернул, вдруг обнаружив, что объект наблюдения исчез.

Не замешкавшись ни на миг, Харитонов тут же бросился вперед и отыскал еще один сворот, почти до этого невидимый. Не спеша заходить, сунул руку под расстегнутый сюртук и оправил кобуру дубинки...

Загадочный господин Гуань не производил впечатления трусоватого человека. Но чтобы коллежский асессор шаландался по таким вот не самым приглядным закоулкам в неприятной близости от речных кварталов? Это выглядело в высокой степени сомнительным...

В проулке, поглотившем Максима Никитовича, послышался звонкий щелчок кнута. Всхрапнули кони, с места рванула карета. Илья вздохнул и выскочил за угол.

Его ждали трое.

Глава седьмая

Только не мешай! Ничего любопытного. Два совета за час

Его ждали трое.

Не мордовороты, но и не неженки.

Среднего роста.

Не самые одухотворенные лица.

Двое носили одинаковые шляпы, третий – картуз. Одеты встречающие были невидно и тускло: потертые ботинки, короткие сюртуки и подтяжки поверх мятых сорочек, суконный жилет имелся только у одного.

Мужчины определенно не выглядели бедняками, но всеми силами старались принизить собственный статус, как это делала приснопамятная врунья Людмила Степановна.

А вот местонахождение молодцев на пути отступления Гуаня у Ильи вопросов не вызывало вовсе...

Один спрыгнул со здоровенного деревянного ящика, на котором лузгал семечки; второй вышел из-за этого самого ящика; третий стоял прямо посреди проулка, габаритами пусть и малость пошире предыдущего, но все одно – не разойтись.

– Прошу прощения, господа, – спокойно сказал Илья, медленно приближаясь к мужчинам, – но мне нужно пройти и дело спешное.

– Да не нужно тебе так спешить, дружок, – удивился тот, что ел семечки, сплюнул шелуху, покивал, – подметки ж сносишь.

Харитонов остановился. Вздохнул. Уточнил с мягкостью, обманчивость которой знали только самые близкие люди:

– Дружок?

– Слыхал, – угрюмо подключился второй удалец, – что любопытство кошку сгубило?

Илья снова вздохнул, расправил плечи и аккуратно покрутил шеей. Щелкнули суставы, заскрипела потертая черная кожа на рукавах сюртука.

– От мышей кошка такого точно не слыхала, – тем же равнодушным тоном сказал он.

Троица переглянулась. Казалось, происходящее их даже забавляет.

– Ого, – гнусаво протянул третий и замотал головой в притворном испуге, – смотрите-ка, братцы, силач и храбрец! – он улыбнулся и поднял ладонь. – Ладно, человече, ценю задор твой богатырский. И желание выслужиться перед господином тоже ценю. Но ты вот что... Иди-ка сейчас же обратно, а после всеми правдами и неправдами убеди графа Протасова, что подобные предложения на дороге не валяются. Смекаешь?

Илья смекал. Но демонстрировать этого не собирался даже мимолетной реакцией. Будто не расслышав, он сказал в пустоту между тремя мужчинами:

– Я лишь хотел уточнить у вашего хозяина, откуда такие щедроты.

Первый снова оскалился, сплюнул жеваного, пожал плечами:

– Ну вот зачем тебе это знать, дружок?

Теперь Харитонов все же повернулся к говорившему. Да, тот с честью выдержал тяжелый змеиный взгляд, но Илья доподлинно знал, что внутри у мужичка все-таки екнуло.

– Еще раз назовешь меня дружком, – голос Ильи можно было колоть на куски и добавлять в коктейли для охлаждения, – и несколько дней станешь кушать только очень мягкие супы.

– Ого, он еще и дерзит?! – фыркнул второй. – Интересно, а граф примет положительное решение, если на лечение на воды придется отвозить любимого слугу?

Харитонов кивнул и подтянул перчатки. Со всей очевидностью время разговоров безвозвратно утекло, так что... Главное – не перестараться.

– Пожалуйста, только не мешай! – громко сказал он в хмурое апрельское небо над переулком.

Мужик в картузе так удивился, что даже перестал лузгать.

– Ты это кому?

– Явно не тебе, – сказал Харитонов, шагнул вперед и ребром ладони ударил гнусавого в кадык.

По громкости хруст мог бы потягаться с недавним щелчком извозчичьего кнута. Глаза противника округлились, он засипел, хрипло втянул воздух, а в следующую секунду лишился сознания от нестерпимой боли.

Илья мельком отдал должное его подельникам. Оставшиеся на ногах противники не растерялись, а сразу же рванули в контратаку. Один с короткой деревянной палкой из рукава, его приятель – с кастетом.

Харитонов скользнул на шаг назад и в сторону, отгораживаясь одним из нападающих от второго. Позволил нанести удар кастетом в лицо, но уклонился в ювелирной четкости расчета и сразу ударил выхваченной пату параоа, дважды, без замаха, на кистевой динамике. Первый раз – в пальцы, и сразу же – в правую скулу.

Гаденько хрустнули кости, кастет зазвенел по брусчатке переулка. Мужичок застонал, повалился вперед и чуть не расшиб лоб о камни.

– Сука!

Второй отскочил с линии, замахнулся, навалился, лупанул сверху вниз, целя в голову, и даже задел по плечу. Но повторного замаха Харитонов ему не дозволил. Качнулся маятником, ринулся вперед, перепрыгнул через упавшего кастетчика, проскользнул последнему противнику за плечо и в развороте мощно пнул под колено.

Когда любитель полузгать семечки охнул, провалился вперед и припал на одну ногу, костяная дубинка с глухим шлепком поцеловала его в затылок, под самую кромку картуза.

В последний миг Илья все же сдержался и приослабил руку, чтобы не убить. Но все равно хватило...

Картуз слетел, мужчина вскинулся и мгновенно рухнул лицом вниз, и не свались он на ногу раненого товарища, как пить дать подарил бы брусчатке несколько зубов.

Харитонов отскочил и осмотрелся.

Убедился, что тихая скоротечная схватка не привлекла ненужного внимания. В конце проулка, куда сбежал Гуань, ходили люди и пролетали экипажи, но в сырую и полутемную кирпичную кишку никто заглянуть и не подумывал.

Быстрым шагом Илья добрался до выхода на улицу, но кареты коллежского асессора там, естественно, и след простыл...

Он вернулся к месту драки. Восстановил чуть сбившееся дыхание, оглядел жертв. Посреди переулка полубессознательно корчилась первая с перебитым кадыком. У стены справа сплевывала окровавленные осколки зубов вторая. Третья у противоположной и вовсе не подавала признаков жизни.

– Да, – сказал Илья замшелой кирпичной кладке, – я прекрасно понимаю, что несколько перестарался...

Он присел, перевернул и обыскал бездыханного.

Не обнаружил ни удостоверительных бумаг, ни денег, но изучил конструкцию небезынтересного запястного крепежа для компактной биты. Дернул цепочку на шее, выуживая из-за ворота сорочки серебряный символ некрофамилианства. Разочарованно вздохнул.

Затем перебрался к тому, кто первым пал от столкновения с Хау Ки`но. Тот попытался сонно отмахиваться, но Илья легко прихлопнул его плоским расширением пату по щеке, и мужчина затих, только отчаянно стонал.

Прощупывание карманов снова не принесло плодов, только на боку нашлась каучуковая дубинка в удобной кобуре, почти как у самого Харитонова. А еще стало возможным отметить, что ткань на одежку применилась скучная, но далеко не самая дешевая, а пошиты вещи были без марочных бирок.

Выругавшись, он перешел к третьему, судя по виду, еще способному говорить, хоть и с трудом. У него было спрошено тихо и без эмоций:

– Кто такие? Кому служите? В каком ведомстве состоит Гуань? Если остатки зубов сгодятся, ты мне скажешь.

В ответ тот улыбнулся, причем весьма бесстрашно и зловеще, ощерившись всей разбитой челюстью, по-прежнему основательно кровоточащей. Илья прищурился, сразу оценив, что пытками такого не расколоть. Во всяком случае, с ходу.

Рука раненого потянулась к поясу, и Харитонов перехватил.

Ощупал, обнаружил кобуру и выдернул пистолет – компактный полуавтоматизированный «Хорунжий» на пять выстрелов. Дальнобойностью оружие похвастаться не могло, оттого совсем не привлекало интересы армейцев, и собирали такие для исключительно скрытного ношения в гражданской жизни. Также осмотр находки дал понять, что модель была новой, в обыкновенной оружейной лавке еще не выставленной...

Отложив дубинку на камни, Илья выщелкнул пачечную патронную скобу, отшвырнул вглубь проулка, затем сдернул затвор и тоже отбросил подальше.

– Полюбопытствую повторно, – он снова присел над раненым, – кто такие? Вижу, говорить ты можешь. Так что лучше начинай, пока вовсе умения не лишился...

Мужичок с расколоченной челюстью снова ухмыльнулся, и снова без страха и капли почтения перед победителем. А затем ткнул указательным пальцем в Илью, после чего больши`м многозначительно провел по собственному горлу.

– Ясно... – вздохнул Харитонов.

Ухватился за крепкую шею, нащупал точку, надавил что есть силы. Молодчик вцепился в его кисть обеими руками, попытался отодрать, но проще было сдвинуть с места паровоз. Не успели миновать пять секунд, как глаза раненого закатились, и он провалился в беспамятство.

Харитонов деловито вытер кровь с пату параоа и руки` об его коричневый сюртук, поднялся на ноги и оправил шляпу. Еще раз огляделся, спрятал дубинку и быстрым шагом пошел обратно...

Когда Илья входил в «Белую лебядь», по нему совершенно нельзя было угадать, что он только что участвовал в схватке. Вернувшись к столу Протасова, он сбросил котелок, перчатки, уселся и отхлебнул остывшего чая.

Андрей уставился на него заговорщицким взглядом. Поиграл бровями. Постучал пальцами по столу. Осознав, что пояснений не дождется, все же прошипел:

– Что случилось, господин Харитонов?

– Ничего любопытного, – вежливо улыбнулся тот, – в газетах на первой полосе о таком едва ли напишут.

По лицу графа скользнула тень.

– Сдается мне, господин Харитонов, вы лукавите...

С ничего не выражающим лицом тот налил себе воды, попил, затем стрельнул глазами на вход в кафетерий и отставил стакан.

– Безусловно, ваше сиятельство, нам предстоит обсудить случившееся. Но позже.

Протасов перехватил его взгляд и выяснил, что в «Лебядь» пожаловал еще один импозантный посетитель.

Выглядел тот на средний возраст, самую малость старше господина Гуаня. Широкоплечий и высокий, мужчина имел нос картошкой и не жаловал никакой растительности не только на лице, но и на макушке, сейчас бликовавшей от ламп кафетерия. Шапки или шляпы в руках заметно не было, и можно было спорить, что даже в самые лютые сибирские холода здоровяк головными уборами отважно брезгует.

Не меньше внимания привлекала одежда: несмотря на относительное уличное тепло, посетитель носил просторное черное пальто из толстого сукна, причем весьма интересного кроя – с огромными отложными лацканами горчичной подкладки.

Когда мужчина поздоровался с официантами и решительно шагнул от дверей к столику Протасова, на бедре его проявилась весьма внушительная кобура, явно не револьверная. Илья тут же подобрался, отставил чай и невзначай распахнул полы сюртука, чтобы сподручнее тянуться к «Княжичу»...

– Полагаю, Андрей Константинович? – говорил визитер так, будто в речевом аппарате его дробились угловатые и тяжелые камни. – Доброго дня!

Протасов бросил быстрый взгляд на помощника, но вставать не стал и на этот раз ограничился кивком.

– Здравствуйте, уважаемый.

– Позвольте представиться, – пророкотал мужчина, нависая над Андреем и Ильей, – чиновник по особым поручениям Ново-Петербургского сыска Морозов Антон Кузьмич.

Компаньоны обменялись взглядами, на этот раз выдававшими впечатление.

– Присаживайтесь, прошу.

Когда Морозов опустился на стул, на котором еще недавно диктовал свои туманные условия не менее таинственный Гуань, тот скрипнул, и стало очевидно, что перед графом настоящий великан. Оставалось надеяться, что добрый.

– Ну что, господа, – тот улыбнулся, и эмоция была столь обезоруживающей, что Протасов улыбнулся в ответ, – время сознаваться?

Граф сбросил улыбку. Илья положил правую руку на грудь, словно хотел сдержать отрыжку.

– Простите великодушно, господин Морозов, – тихо спросил он, – но вы сейчас о чем?

Тот хохотнул. Гулко, на весь кафетерий, но беззлобно. Покачал головой, как делают при неразумных детях. В глазах его искрил задор, который Харитонов иногда замечал и в собственном графе.

– Простите, господа, – сказал сыскарь, но извинений в тоне не было ни на грамм. Скорее – молодцеватая шаловливость, какую подобный мужчина мог позволить себе хоть в присутствии графа, хоть князя, – это у меня присказка такая. Мусор словесный, никак отделаться не могу, виновен.

Илья не отводил от здоровяка глаз.

– И что, работает? – осторожно осведомился он.

Огромные плечи под черным пальто пришли в движение. Всколыхнулись, опали.

– Иногда, – с подкупающей искренностью ответил Морозов. – Главное момент удачный выбрать.

Харитонов хмыкнул, одернул манжет под рукавом кожаного одеяния. Спросил будто бы невзначай:

– Даже если сознаваться не в чем?

Если секунду назад казалось, что шире Антон Кузьмич улыбаться уже не способен, то он тут же опроверг это нелепое заблуждение: зубы его были ровными, белыми и блестящими.

– А вот такого, уважаемый, в природе просто не бывает, – и вдруг взгляд стал жестче, словно на моторизированной коляске без упреждения вдарили по тормозам. – А вы, собственно?..

Протасов спешно выпрямился на стуле.

– Это господин Харитонов, – пояснил он, – моя правая рука и поверенный во всех делах. Любые разговоры дозволяется вести при нем открыто и без утайки.

Полицейский поиграл густыми бровями, провел ручищей по блестящей лысине, но комментировать не стал. Какое-то время молча изучал обоих собеседников, определенно обнаруживая сходство.

– Впечатляющие орнаменты, – наконец сказал он Харитонову, и для наглядности провел пальцами по собственной щеке и шее, – это китайское?

– Благодарю, – тот кивнул, – нет, это не китайское.

Подошел человек, после оскорбительной небрежности Гуаня чуть менее решительный. Прейскуранта Морозов принимать не стал, заказав пустого чаю без молока.

– Внушительная машина, – отметил Харитонов, когда официант удалился исполнять скромный заказ.

И для наглядности легко похлопал себя по бедру.

Антон Кузьмич покосился на собственную ногу, словно только сейчас увидел ее впервые в жизни. Откинул полу пальто, обнажив винтовочный обрез в особой кожаной кобуре.

– Нечасто встретишь в обыденной жизни оружие на рычажно-спусковой скобе, – добавил Илья, наблюдая, с какой нежностью крупные пальцы Морозова погладили рукоять. – Дюжина патронов, привлекательная кучность и целкость.

– Тульская скоба Гольтякова, – довольно покивал полицейский, – невероятно удобно для улицы. И внушительно. Подчас работает одним обликом своим. А вы, господин Харитонов, я погляжу, знаток?

– Увлекающийся.

– А еще у вас кровь.

– Что?

Илья не дрогнул ни единой мышцей, но цепкий взгляд сыскаря перехватил. Задумчиво поскреб ногтем темное пятнышко на краю жилета.

– Прошу извинить за вид, господин Морозов. Бритье не задалось.

Протасов торопливо переводил взгляд с одного на другого.

Было очевидно, что сейчас над столиком кафетерия при всем видимом спокойствии схлестнулись две невидимые менталистические силы, как бывает, когда в тайге один дикий зверь издали встречает второго. До схватки дело не дойдет, но позы, жесты, звуки – все дÓлжно продемонстрировать, кто есть кто и чего стоит в настоящем бою...

– Вы искали разговора со мной, – вставил Андрей Константинович, причем чуть поспешнее, чем стоило бы. – Я, в свою очередь, сгораю от желания узнать, как продвигается поиск злоумышленников, проникших в наш дом.

Морозов не успел ответить, принесли чай и еще сельтерской за счет заведения. Антон Кузьмич сердечно поблагодарил официанта по имени, отхлебнул и только после этого ответил графу.

– К сожалению, ваше сиятельство, порадовать не смогу, – теперь он действительно выглядел удрученным. – Негодяев было самое меньшее двое, это мы установить смогли. Но ни их принадлежность к шайкам, ни помыслы, ни пути отступления вычислить пока не удалось...

Протасов кисло улыбнулся недоеденному пирожному перед собой:

– Не могу сказать, что удивлен...

– Андрей Константинович, – Морозов надвинулся, стул скрипнул, отставленный стакан звонко пристукнул об стол, – вы же поймите – в людях мы весьма ограничены. Приходится самолично улицей работать, а участок огромный. Опять же, прошу извинить, дело громким и вовсе-то не оказалось. Взлом да без кражи? Тут определенно господину Путилину телефонировать лишнее.

Харитонов запахнул сюртук, откинулся на удобную спинку и теперь изучал сыщика, как немногим ранее инспектировал предыдущего собеседника. При всей медвежьей неуклюжести и крестьянской открытости Морозов, очевидно, пытался казаться дружелюбным громилой. Но на деле это определенно обстояло не так.

Словно подтверждая умозаключения, тот вдруг невзначай уточнил:

– Кстати, ваше сиятельство, – он понизил голос, который теперь звучал, как если бы по медному ведру пристукивали киянкой, – а вдруг у вас имеются мысли, кому и с какой целью могло понадобиться столь необыкновенное проникновение?

Протасов повел плечом. Вздохнул с идеальной толикой печали, покачал головой.

– Ни малейшего представления, Антон Кузьмич... Полагаю, банальная подзаборная шваль. А унести ничего не успели, потому что господин Чхве их весьма своевременно спугнул.

Морозов с энтузиазмом закивал в ответ:

– Склонен разделить вашу точку зрения!

Андрей снова взялся за вилку, ткнул пирожное. Глянул исподлобья, испытывая, словно при карточной игре:

– Но вы ведь продолжите поиски?

Морозов отпил чая. Плеснул воды в стакан, отпил и ее. Лишь после этого уложил крупные ладони на стол и пробасил:

– Непременно.

И тут же чуть более формальным тоном:

– А до появления новостей, Андрей Константинович, прошу вас быть аккуратными и не давать нашему аппарату повода для неприятностей.

Тот заинтересованно поднял голову, а Илья поджал губы.

– Прошу прощения? – невозмутимо уточнил Протасов.

– Андрей Константинович, – крестьянский медведь снова улыбнулся, будто родственника долгожданного на пороге увидел, – давайте начистоту. Я человек прямой, даже если это подчас выглядит отчасти оскорбительным... а центральной своей задачей жизненной ставлю следование законам и поддержание их в исполнительности на всей вверенной мне территории...

Граф хмыкнул и отложил многострадальную вилку.

– Ваше высокоблагородие, я вас прекрасно понял. Но к чему вы клоните?

Морозов вздохнул. Допил чай, отер губы салфеткой.

– Скажу так, – произнес он, и Илья снова удивился, до чего удачно тот умел сочетать в тоне подкупающую доверительность и жандармский нажим, – вояж по заведениям навроде «Зайца» с большим трудом соотносится с моим пониманием не давать повода для неприятностей. А самостоятельные расследования, в особенности сопряженные со взаимодействием с самыми что ни на есть неприятными представителями изнанки Ново-Петербурга, никогда до путного не доводили.

Он свернул салфетку и тихо подытожил:

– Ни купца, ни графа.

Илья перестал моргать.

А Протасов внезапно рассмеялся. Не тише сыщика, тоже привлекая невольные взгляды посетителей «Лебяди», и столь же от всего сердца, как оно могло бы показаться со стороны.

– Вот, значится, как?! – спросил он, отсмеявшись и кончиком пальца смахивая из глаза слезинку. – Антон Кузьмич, вы что ж, следили?

– Нет, ваше сиятельство, – вспыхнул полицейский, причем покраснели и щеки, и лысина, – предками в камне клянусь!

Он смутился, одернул широкие полы пальто. Добавил спокойнее, глядя в стол между чайными стаканами и бутылками сельтерской воды:

– Однако же персональные каналы получения всевозможной информации имею наинадежнейшие. Опять-таки, для вашей безопасности и строгого следования законности!

Харитонов, не мигая, изучал лицо Морозова. Протасов же снова улыбнулся, и Илье показалось, что так принц Гамлет мог бы проявить чувства к матери. Причем определенно ближе к финалу трагедии...

– Антон Кузьмич, – сказал он и прикоснулся к груди, – я вам сердечно благодарен за заботу и совет. Но сосредоточиться все же попрошу не на получении сведений о моих самоличных маневрированиях, а на поиске и ловле незадачливых взломщиков.

– Безусловно, ваше сиятельство, – тот стал похож на проштрафившегося мальчишку. Но лишь при поверхностном и невнимательном взгляде... – Приложу все силы!

Он покрутил пустой чайный стакан, подлил себе еще воды, выпил. Харитонов, вдруг нащупав мысль, вкрутился в необычный разговор.

– Антон Кузьмич, – с коротким поклоном спросил Илья, – а вы знали его лично? Павла Протасова?

Морозов уставился на татуировку, поднял взгляд на серьгу. Вот теперь он казался по-настоящему смущенным. Осторожно прокашлялся в гигантский кулачище. На Харитонова при этом не смотрел и только чуть виновато кивнул графу.

– Быть лично знакомым с вашим братом чести не имел...

Он снова прикоснулся к бутылке, затем к стакану, почесал крупный нос. Приосанился, то ли погруженный в невеселые мысли, то ли исчерпавший темы для назначенной по телефону беседы.

– Господа, – чинно, будто на парадном плацу, объявил Антон Кузьмич, – был рад знакомству, но служба зовет возвернуться к исполнению обязанностей. Как только у меня образуются новости или уточнения, я непременно свяжусь с вами. В обратную сторону готов обещать делиться любыми новыми данными по вопросу взлома.

Он встал, наконец высвободив многострадальный стул из-под ощутимого гнета.

– Всего наилучшего, господа!

– И вам, господин Морозов! – на этот раз граф поднимался проводить собеседника с куда бÓльшим почтением. На ногах оказался и Илья: – В случае чего – сразу телефонируйте.

– Без промедлений!

И Морозов удалился, поименно попрощавшись с официантами, кивнув одному из посетителей и аккуратно прикрыв дверь кафетерия. Только сейчас стало заметно, что в нее он выходил полубоком, чтобы не отереть плечами короб.

Компаньоны вернулись за стол.

– Вот те раз... – едва слышно пробормотал Харитонов.

Андрей задумчиво скривил губы. Поддел измученное пишмание вилкой и разом отправил в рот, зажмурившись от избыточной сладости.

– Согласен, неожиданно... – пробормотал он с набитым ртом. – Как считаете, это его люди следили за нами до ломбарда?

Илья рассеянно кивнул, краем глаза изучая официантов и пожилого купца, с которым попрощался сыщик. Изучая совсем иначе, по-новому. Потер щеку и вдруг ощутил, что задетое вражеской дубинкой плечо изрядно ноет.

– Вполне возможно, – так же тихо сказал он. – Преинтереснейший типаж, этот ваш Морозов. А еще более преинтересно, что мы с вами уже два раза за час получаем необычайно ценные советы...

Граф вздохнул. Приглушил приторный вкус остатками чая. Склонил голову, покосился на товарища и даже проследил за его изучающим взглядом:

– Ох, пожалуй, это действительно так... Однако же полагаю, господин Харитонов, что сегодня нам будет не до портсигара?

Тот потрогал серьгу, куснул губу и вынул из кармана перчатки.

– Верное замечание, Андрей Константинович, – Илья встал и подхватил трость, ожидая почтительно передать ее Протасову. – Предлагаю вернуться домой, почистить перья и немного отдохнуть. А еще, если вы не забыли, приготовиться к вечернему аукциону.

Мельбурн

июль 1885 года (18,1)

Добирались несколько дольше, чем планировал Протасов. Даже несмотря на то, что «идти-то здесь сущую ерунду! переберемся через Ярру, а там от Городского терминала еще пару кварталов по Флиндерс-стрит!» По словам некроиерея Маркуса, разумеется.

Так что совсем уж стремглав не удалось.

Особенно с учетом горячительных привалов, которые парочка устраивала почти под каждым фонарным столбом; в рассеченном дождевыми струями круге газового света рождался очередной витиеватый тост, горлышко бутылки прикипало к губам, и лишь после этого мужчины продолжали путешествие.

Ночной дождь и не думал слабеть. Более того, ощутимо усилился весьма гадкий ветер, а в высоких черных тучах угрожающе зарокотало. С востока к городу подползала настоящая буря, и там клокочущее небо уже разрывали вспышки ослепительных молний.

Андрей Константинович уже подумывал было сослаться на утомленность, но вот они выпили «чтобы не унесло ураганом», сразу вывернули с Флиндерс-стрит влево, и глазам наконец-то предстал Некрофамилианский Дом Духовного Укрепительства.

Довольно скромный по меркам российской столицы, он все же не был лишен величия и претенциозного колониального очарования.

Снова жахнула молния, болезненно четко осветив контур бельведера на куполе; золоченая символика на шпиле вспыхнула, отпечаталась на сетчатке и заставила графа часто заморгать.

– Прекрасное место для прекрасного Дома! – Протасов сорвал вымокшую шляпу и раскланялся сначала в сторону собора, затем – некроиерею.

– Склонен согласиться, друг мой! – поклонился старик в той же учтиво-шутливой манере.

Капюшон его давно слетел, вода заливала за воротник, но он не замечал.

– Буря крепчает, граф, допивать предлагаю внутри! – захохотал Маркус, откровенно повышая голос, чтобы перекричать ветер и шум ливня. – Бежим!

И первым припустил к воротам Дома, проявив впечатляющую для возраста резвость. Почти сразу небо над ними взорвалось раскатом грома, причем где-то совсем рядом, оглушительно и каскадно.

Протасов бросился за стариком, обогнав лишь у самых ступеней. Взлетел по крыльцу, распластался под фронтоном вдоль здоровенных двустворчатых дверей. Впрочем, скрыться удалось без особой эффективности, струи дождя захлестывали со всех сторон.

– Задери меня кракен, сколько же лет я не был за порогом подобных построек?! – рассмеялся граф, тоже повышая голос. Диковато осмотрел кипящее бурей небо. – С юности? Будь я проклят! Но как же мы попадем внутрь, дорогой мой Маркус?!

– Андрей?! – сверкая глазами, воскликнул тот. – Ты всерьез?!

Маркус не очень-то уверенно возился с замком, но тут даже отвлекся и повернулся; руки в боки, на лице притворное негодование.

– По-твоему, самый высокопоставленный некроиерей на всем этом завшивленном континенте не сладит с замками собственного Дома?!

Протасов снова поклонился, сливая за шкирку очередной черпак холодной воды, а Маркус вернулся к замку – современному кодовому, встроенному прямо в железный врез двери.

– Ваши коды универсальны?

– Чаще всего, – через плечо ответил Маркус и протяжно отрыгнул. – А коли не выйдет, разбудим служек, пусть провожают старших собратьев-во-смертии!

Андрей на мгновение протрезвел, взглянул на происходящее здраво и покачал головой. Спросил, постаравшись, чтобы прозвучало без сомнений:

– Мы точно желаем осуществить сие?

– Так... – старик оторвался от металлического барабана с цифрами, с притворным негодованием обернулся. – Граф, сколько тебе от роду? Около тридцати?

– Меньше на пять!

– Подумать только, – Маркус всплеснул руками, покачнулся и чуть не слетел со скользких ступеней, – я больше чем вдвое старше тебя, а все еще не потерял страсти к авантюрам! Особенно когда они подкреплены высочайшими... ик... полномочиями!

Протасов нахмурился, выждал очередной раскат грома и прокричал:

– Ты попрекаешь скукой капитана поршневого шестнадцатипушечного брига?!

Маркус отмахнулся, но вышло совсем не обидно.

– Твоя профессия вовсе не приносит тебе радости от жизни! – отрезал он, хотя бы и с заплетающимся языком. – А я смогу.

– Черт с тобой, – вздохнул Андрей Константинович, наблюдая за пальцами некроиерея, – я ведь уже здесь...

Будить служек Дома не понадобилось – замки щелкнули, дверь открылась, и двое нетрезвых русских торопливо ввалились через порог Дома Укрепительства.

Громыхание непогоды будто бы отрезало, но ненадолго – совсем сразу стало слышно барабанное дробление ливня по высоким крышам и узким витражам.

– Приятно иметь дело со всемогущим некроиереем! – рассмеялся Андрей, но после бури в условной тишине Дома его голос прозвучал так оскорбительно громко, что он прыснул и зажал рот ладонями. – Простите великодушно, я не намеревался...

– Не извиняйся. Тут никого. А кто есть, – Маркус многозначительно поднял палец и снова рыгнул, теперь чуть тише, – их твои манеры не обидят...

Впрочем, слова некроиерея тут же подкрепились делом – из темноты по углам просторного зала выплыли двое обережников в фиолетовой униформе и с карабинами в руках.

Суровые, даже не попытавшиеся сторожевым окриком остановить вторжение, они почти вскинули оружие к плечу... но в следующее мгновение признали некроиерея и оторопело замерли.

– Ваше владычество... – пробормотал один на чистейшем русском, и его слова эхом вспорхнули к высоким сводам Дома, – мы никоим образом не ожидали...

– О, богатыри! – радостно вскрикнул Маркус, будто только к ним в гости и стремился. – Защитники наши! Совсем забыл, господа! Но дело наше чрезвычайно срочное, потому мы здесь средь ночи и без уведомления.

– У вас все в порядке? – недоверчиво уточнил второй обережник, пытаясь рассмотреть спутника некроиерея.

– В полнейшем! – гаркнул тот. – А теперь благодарю за службу, но сейчас кру-у-угом, шагом марш, выполнять! Мне и моему гостю потребны полнейшая тишина и уединение!

Охранники Дома переглянулись и обменялись очередными недоумевающими взглядами. Однако спорить с владычеством не посмели, закинули оружие на плечи и удалились в служебные помещения в глубине собора.

– Вот, – дождавшись, пока шаги стихли, констатировал Маркус, – все! Теперь ничто не помешает!

Впрочем, Протасов все же ощущал определенную неловкость. Поставив бутыль на гладкий каменный пол у входа, он расстегнул сюртук и принялся обстоятельно – как ему казалось – стряхивать воду с плеч и шляпы.

– Да пусть себе натекает... – Маркус махнул рукой и нетвердой походкой направился по центральному проходу целлы.

Несмотря на ночь, часть электрических ламп горела – пусть высоко, избирательно и неярко, но освещения хватало, чтобы не пришвартоваться бедром к спинке скамьи или не налететь на колонну. В приглушенном желтоватом свете убранство Дома Укрепительства выглядело торжественно и немного пугающе.

Маркус остановился посреди целлы, на полпути к машинам приложения, повернулся к выходу и торжественно раскинул руки. Покачнулся, но устоял и провозгласил на весь зал:

– Граф, друг мой новообретенный! Ну признайся же откровенно, разве это не прекрасно?!

Словно вторя ему, снаружи снова шарахнул дикий гром, а вспышка молнии в витраже вдруг позволила Андрею запечатлеть картину – старик в вымокшем балахоне на фоне уникальных машин, кабелей и распределяющих устройств...

– Идем, граф, смелее! – напевно прокричал Маркус, и Протасов вдруг представил его грозно наставительствующим пастве. – Чтобы выпить у кафедры приложений, нам не нужно отдельное благословение Патриарха!

Граф улыбнулся себе под нос и сунул шляпу под мышку.

– Сдается, – пробормотал он, ощутив, что даже самый негромкий голос разлетается от угла к углу, – что это идет немного вразрез с кодексом поведения служителя Дома...

Андрей подхватил бутылку и двинулся за Маркусом, хлюпая промокшими сапогами и стараясь не оскользнуться на гладких плитах.

– Всяк входящий да оставит лицемерие за порогом дома сего! – продекламировал старик. Обогнав гостя на десяток шагов, он тяжело поднялся к распределительным машинам и решительно откинул крышку управляющей консоли. – Послание от Маркуса, глава первая, стих первый!

Андрей Константинович покачал головой и тоже приблизился к принимающим машинам.

– Подумать только, так много лет не бывать в Доме, и тут согласиться на столь безумную авантюру!

– Напомню, что проделано сие было на добровольной основе, без принуждения и по согласию сторон! – Маркус воздел к потолку длинный морщинистый палец. – К слову, ваш криоконит оказался бесконечно изумительным. Я ощущаю повсеместное расслабление при полном нежелании прижаться к подушке щекой!

– Действительно, протрезвляет, – со знанием дела согласился Андрей. – Говорят, с ним бушмены способны несколько дней идти по бушу без еды и отдыха... Но открой же мне тайну, могучий некроиерей, зачем мы форсировали реки и бурные уличные потоки, зачем пришли сюда посредь сей ужасной бури?

– Да ведь как же, если не во время подобного природного бесчинства узреть все могущество некрофамилианства?! – торжественно вскричал Маркус и потряс вскинутыми кулаками.

Криоконит действительно подействовал на него самым бодрящим образом... Старик прошелся по возвышению над генуфлекториями, и граф ощутил себя единственным прихожанином на очень важном наставлении.

– Не сочти мои слова пафосными, Андрей Константинович, но подарок небес, – некроиерей обвел машины широким уважительным жестом, однако опять чуть было не потерял равновесия, – сделал русских поистине вечными! Мы и раньше были сильны, а слава о бессмертии русского солдата гремела на всю Европу. Но теперь... теперь мы всемогущи!

– Напоминаю, многоуважаемый друг Маркус, – Андрей в сомнении покачал головой, опал на ближайшую к возвышению скамью и с хлопком откупорил бутылку, – что я в некоторой мере обладаю этими познаниями благодаря обучению, пусть и незавершенному...

– Так неужели тебе было этого мало?!

Маркус торопливо спустился с пьедестала, чуть не наступив на край мокрого балахона. Совершенно искренне ругнулся, подтянул полы, сел рядом и взял предложенную бутылку. Глотнул рома, глядя на машины для приложения с восхищением и трепетом.

– Все те, кто совершает открытия... или умирает за родину и императора... – с чувством поделился он, мечтательно глядя на скромное белое панно под потолком, – кто пишет стихи и музыку, сочиняет пьесы и романы, все бесчисленные сонмы их уверены, что не просто останутся в памяти поколений, но самолично останутся с этими поколениями! Что и дальше будут делиться крупицами мудрости, наставляя, сподвигая и направляя.

Он глотнул еще и утер губы мокрым рукавом.

– Этим мы и обязаны рывку, что уже почти две сотни лет влечет нас вперед и сделал сильнейшей державой мира, – добавил старик и протянул выпивку новому другу. – Подумай только, Андрей Константинович, за все эти годы нас не убоялся только Буонапартий, да и то лишь по несознанию, что русские готовы нести светоч новой науки каждому, хотят от чистого сердца делиться и обучать...

Протасов хмыкнул с сомнением, принял бутылку, тоже хлебнул и не сдержался:

– За деньги, разумеется?

Маркус покосился на его ухмылку, седые брови сдвинулись:

– Простите, любезный граф мой, а свечки в православном храме выдают забесплатно?

Сначала Андрей хотел ответить, причем едко и колко, но только помотал головой и бутылкой отсалютовал сакральным символам на витраже за уникальными машинами.

– Вперед, друг мой! – Маркус вскочил на ноги, словно спохватившись. – Давай же сотворим это!

– Ты это о чем?

Во взгляд графа тут же вернулась ощутимая прохлада.

– О приложении, конечно! – воскликнул некроиерей. – Сделаем это вместе! Сегодня, в эту чудесную бушующую ночь!

– Ох, друг мой... – Андрей вытянул ноги, отставил бутыль на скамью и покрутил замерзшей мокрой шеей. – Я ведь говорил тебе, что не посещаю приложения...

– Сегодня ты оставишь предрассудки, Андрюша!

Теперь Маркус снова казался перевозбужденным, и граф даже подумал, что идея с угощением криоконитом могла оказаться избыточной.

– Прошу, – взмолился старик, – ради нашей вспыхнувшей дружбы! Ощути всю мощь некрофамилианства, а если захочешь, уже завтра утром мы все вернем на круги своя! Неужели ты не находишь это величественным – твой след в самом крупном Доме на всем континенте, в присутствии единственного некроиерея?! Ведь это словно взглянуть в глаза творцу Даров и самолично попросить его о вечности!

Андрей рассмеялся, громко и искренне, в последний миг постаравшись, чтобы прозвучало необидно. Потер влажное лицо ладонями, помассировал переносицу.

– Для меня в этом не содержится ровно никакого смысла, – ответил он, и смеха в голосе уже как не бывало.

Старик тут же погрустнел. В ярко-голубых глазах промелькнуло что-то тяжелое, личное, и он встал перед скамьей. Навис над Протасовым, положил тому руку на плечо, чуть сжал пальцы, и хватка оказалась сильнее ожидаемого.

– Совсем никакого?

Андрей вздохнул. Хотел было машинально отодвинуться, разорвать неожиданный физический контакт... но ведь по прошествии половины ночи Маркус казался не только не чужим, но уже чуть ли не родней, которой дозволено больше прочих...

– У меня никого... почти никого нет, – наконец признался Протасов.

Отвернулся в сторону и кивнул сам себе, бутылке и символам на полу.

– Матушка через год от бегства моего преставилась, отец за ней вполне вскорости последовал. Оба в православии и без следов в камне, к слову. Еще племяшка была, но не уродилась. А два года назад со вторым мертворожденным племянником и сноха отошла... Пес любимый, и тот издох. Юношеское увлечение едва ли простит. Только странный братец на другом конце земли и остался. Да что там?! Меня сейчас даже слуги в лицо не узна`ют... Так ради кого мне отпечатываться в вечности?

– Ошибочное убеждение, – совершенно протрезвевшим голосом ответил некроиерей, хоть глаза по-прежнему болезненно блестели. – Для будущих детей. Для новых племянников, ежели таковые будут. Для нового поколения капитанов-каперов, отправленных на чужбину перераспределять финансовые блага мировых империй. Для меня, в конце концов! Ведь если тебя сразит шальная пуля, я стану говорить с тобой в каждый непогожий день, в каждую бурю и ураган, вспоминая наше знакомство, буйство стихии и это единение дружеских русских душ!

Ром и адреналин играли в крови, а Маркус наставлял до того жарко и убедительно, что любой отказ мог уязвить его до глубины души.

Молодой граф задумчиво осмотрел таинственные машины, пустое Духовное Укрепительство, почти минуту наблюдал за сверканием молний по ту сторону цветных окон.

– Ради новой дружбы, Маркус...

Андрей говорил тихо и в сторону.

– Я сделаю это...

Он хлебнул еще.

– Но если завтра просплюсь и ворочусь к прежним убеждениям...

– Я лично помогу с очередной экстракцией, – ликующе и торжественно закончил за него седобородый старик, наконец отнимая руку от плеча, – и не возьму за это ни единого обола!

Он выхватил у графа бутылку, приложился и довольно крякнул. Вскинул голову, словно бы для пущего эффекта, и изрек на всю залу, причем совершенно не по-старчески, а будто школяр после удачной экзаменации:

– Единая спасенная душа, воплощенная в камень, есть спасение всего человечества, и я буду считать, что сегодняшний день прожит не зря!

Отставив на скамью почти опустошенную бутыль, он снова бросился к возвышению. На этот раз прихватил мокрые полы балахона, чуть более аккуратно взобрался на кафедру, ввел коды на замках, открыл вмурованные в камень сейфы с очельями, запустил механизм и принялся щелкать рубильниками.

– Великая ночь, граф! – прокричал он, не оборачиваясь. – Великая!

Тяжелые машины загудели, будоража воспоминания, и Андрей поежился.

Конечно же, он осознавал, что в любой момент может махнуть рукой и отговорить хмельного некроиерея от весьма хулиганской выходки. Но погода, вкусное выпитое и чувство единорусского единения в такой дали от дома сделали свое дело, и Протасов скинул отсыревший сюртук на скамью.

– Вперед, мой отважный пастырь! – торжественно провозгласил он и потер ладони. – Сделаем это вместе!

– Этернум, мой отважный граф! – охотно откликнулся старик. – Вперед! Надевайте!

Он протянул Протасову приготовленный налобный обруч с красивыми мортинитовыми дисками на висках; с пьяной скрупулезностью убедился в целости кабелей, проверил поданное на машины напряжение. Переподключил собственный кабель, замкнул передачу на разовую полуторную петлю и приготовился открыть канал.

– Не хочу показаться бест... беска... бестактным, – Андрей запнулся, но упорно заставил себя прокомментировать. Он держался за поручень генуфлектория, немного покачивался и наблюдал за махинациями чуть двоившегося старика. – Но разве... ик... подвальные собиратели разогреты?

– Так, граф!

Словно дразня его, Маркус тоже икнул. Но затем на удивление уверенным жестом натянул собственное очелье и навис над консолью управления.

– Кто из пристут... присусс... присутствш... кто из нас двоих тут облачен одним из высших санов служителя Даров?!

Протасов оправил ледяной обруч на мокрой голове и вдруг поежился, словно сквозь витраж напротив драгоценных некрофамилианских механизмов ворвался злобный порыв зимнего ветра.

– Я все понимаю, друг Маркус, – пробормотал он, – но, может быть...

– Прочь сомнения, граф! – тот выпрямился и вскинул руку к пугающему панно над головами мужчин. – Мы снова оставляем свой отпечаток в вечности! Пройдем через это вместе, и я смогу вернуть тебе веру если не в жизнь, то хоть в непреходящее и бесценное посмертие!

Некроиерея зашатало, но он вцепился в окованный латунью край панели, устоял; не очень-то уместно засмеялся и активировал механизм.

Андрей вздохнул, а затем вдруг тоже рассмеялся, причем против своей воли, но искренне и легко, да поднес к губам бутылку рома, которую еще миг назад почитал оставленной на скамье.

– Кракен тебя задери, Маркус! – воскликнул Протасов, изрядно облившись терпким ромом. – Делаю это лишь в качестве доказательства, что все еще молод душой и склонен к безумным авантюрам!

На ближайшей из машин приложения вспыхнули цилиндрические вакуумные лампы. Механизм окончательно активировался, воздух загудел и стал покалывать кожу, а спустя миг Андрей почувствовал в голове давно забытую пустоту, в которой искрились три светлячка.

В следующую секунду гигантская, сибирской елкой разлапистая молния ударила прямо в шпиль на бельведере Дома Духовного Укрепительства.

Храм будто бы вздрогнул до основания, во всяком случае так показалось графу. Включенная машина мгновенно заискрила, запылала, отрыгнула серый дым, а еще через мгновение в голову Протасова будто вколотили раскаленную железную спицу, и бутылка выпала из его ослабевших пальцев.

Последнее, что увидел тот перед окончательной потерей сознания, – тело некроиерея Маркуса, куклой отлетающее от кафедры в ряды скамей. Мокрый балахон дымился, виски побагровели, а голубые глаза закатились так, что остались видны лишь белки...

Глава восьмая

Хотели только припугнуть. А нас нужно побеждать? Примечательная особа

Извозчика Илья предложил отпустить на некотором удалении от особняка, чтобы размять ноги и с точностью убедиться в отсутствии или наличии преследователей. Граф замысел одобрил, к тому же модернизировав встречной идеей прогуляться через уютный сквер, что удлиняло путь, но делало его многим приятнее.

Погода к прогулке все еще располагала, хотя к вечеру похолодание грозило стать чуть более крепким.

Улицы полнились людьми. Шумели проезжие части, моторизированные экипажи то и дело клаксонили на менее расторопные кареты. Мимо прогуливающихся Протасова и Харитонова проносились легкие брички и тяжелые, неповоротливые, полные пассажиров рейсовые омнибусы.

Улицы Ново-Петербурга пронизывали тайны, как пустячковые, так и могущественные, всеобъемлющие и единосвязующие всех его обитателей. Самая молодая из столиц просвещенного мира, она казалась старше всех прочих вместе взятых и даже не пыталась скрыть торжественного ореола избранности...

– До чего же здесь людно! – поморщился Андрей Константинович. – Просто муравейник какой... право слово, в Мельбурне или, на худой конец, Аделаиде значительно спокойнее...

– Не переживайте, ваше сиятельство, совсем скоро мы вернемся.

Вымостки покрывал слой пыли, вечного спутника весенней столицы.

Неторопливо добравшись до сквера, мужчины свернули в пустую кленовую аллею. Илья, ни на минуту не прекращавший осторожно осматриваться, наконец признал, что ни «хвоста», ни прочей подозрительности не наблюдает.

Андрей остановился, глубоко втянул запахи деревьев, прелых листьев и сырой земли. Зажмурился, улыбнулся и снова зашагал вперед, небрежно помахивая тростью. Харитонов, привычно держащийся за плечом, старался не обгонять.

– И что скажете о господине Морозове? – нарушил молчание Протасов, адресуя вопрос то ли высоким обнаженным деревьям, то ли татуированному спутнику.

Тот пожал плечами, хотя граф этого заметить и не мог.

– Положу, что честный малый, – негромко прокомментировал он. – При этом вовсе не такой простой, каким хочет казаться. Но это настоящий сторожевой пес, опасаться коих следует, лишь если задумал кражу овцы.

Илья задумчиво вздохнул и все же добавил:

– Куда больше меня беспокоит Максим Никитович...

Навстречу прошла супружеская пара, кивнула графу, тот дежурно улыбнулся в ответ и приподнял шляпу. Лишь после этого замедлил шаг, покосился на Харитонова и уточнил:

– Быть может, друг мой, вы наконец поделитесь произошедшим за пределами «Лебяди»? Или желаете и меня убедить, что вправду при бритье порезались?

Какое-то время Илья задумчиво глядел в дальний конец аллеи, будто раздумывая, стоит ли вообще посвящать господина в детали случившегося. Наконец кивнул и сухо отчитался:

– Отход Гуаня прикрывали. Пришлось вступить в драку. Ничего узнать не вышло.

Протасов хмыкнул, невесело вздохнул.

– Прискорбно... – и тут же спохватился, оборачиваясь и с дружеской теплотой прикасаясь к локтю приказчика: – Однако же главное, что вы целы! Прошу, не давайте мне повода переживать о сохранности вашей...

– Таких поводов пока нет, граф, – спокойно, но решительно перебил Илья.

У небольшого фонтана мужчины свернули на новую аллею, направились к выходу из сквера. От особняка, если Харитонов ничего не путал, их отделяло не больше двух-трех кварталов.

Андрей Константинович продолжал искоса изучать лицо компаньона. Оправил шарф, задумчиво потянул мочку уха. Спросил:

– Вы почуяли в Гуане дворянскую кровь?

– Несомненно, – Харитонов кивнул.

– Полагаете, наш новый друг действительно состоит на императорской службе?

– А вот это сомнительно... – Илья бросил последний взгляд на дорожки сквера, и мужчины перебрались на смежную улицу. – Архаровцы в переулке явно были проинформированы о намеках и предложениях за стаканом чая. Значит, определенно находились не при охране господина Гуаня, но в соотносительно близких с ним статусах, и на служителей престола походили едва ли...

– Досадно, что вам не удалось разговорить хотя бы одного...

Илья недовольно поджал губу, ненадолго снял котелок и потер бронзовый лоб.

– Помешали... обстоятельства.

Андрей наблюдал со скрытой тревогой.

– Могли ли это быть коллеги господина Морозова? – спросил он.

– Полицейские? – Харитонов задумчиво пригладил волосы и надел потертую шляпу. – Сомневаюсь.

– А быть может, – граф стал говорить тише, – мы все же имеем дело с «Девяткой»?

Теперь Илья улыбнулся, причем будто бы вопрос Протасова его действительно позабавил.

– При всем моем пессимизме, ваше сиятельство, сдается мне, сейчас вы фантастируете. – Он даже покачал головой. – Я даже на другом боку земного шара читал, что Девятое управление упразднено единовременно с более именитым Третьим, причем лет десять назад. Даже если его идеологические родственники и существуют, дальше цензурирования газет заходят едва ли. Но сомнению не подлежит одно – департамент Максима Никитовича достаточно влиятелен, чтобы проследить за нами от дома до самой чайной. Да так, что мы не заметили.

– Или же, – Андрей покрутил в воздухе пальцами, – перехватить переговоры по телефонному аппарату...

Мужчины дождались просвета в оживленном движении карет и мотоэкипажей, перешли на противоположную сторону улицы и вывернули на знакомую Шпалерную.

Оживленная улица шумела, дышала, скрипела тележными колесами. Ржали лошади, перебранивались извозчики, вдали соловьем заливался юный газетчик, поодаль во дворе молоток мерно стучал по железу, в открытом окне заливисто смеялись несколько дам, лаяла собака.

Ветер метался меж стен, будто раздумывая, южным ему остаться или подбросить столице горсть западной прохлады.

– Такого исключать тоже нельзя, – подтвердил Харитонов, обдумав слова графа. Вдруг нахмурился, сбился с шага, потер висок. Прокомментировал едва слышно: – До чего же несвоевременно... – и тут же спросил спутника уже громче и уверенней: – Может быть, Андрей Константинович, у вас возникли собственные соображения, кому настолько невыгодно присутствие Протасова в столице?

– Увы, – тот почти развел руками, но вовремя спохватился, чтобы не пристукнуть тростью прочих прохожих, и сдержал жест, – ни малейших, господин Харитонов, ни малейших...

– Еще из примечательного, – поделился Илья, – один из проулочников владел пистолетом. Оснащенным и готовым к делу. Но хоть в дело-то он его пустить и не успел...

Протасов вздохнул, одним видом в который раз упрекая товарища в периодической неразумности, пренебрежении мерами осторожности и систематическом риске для здоровья. Однако спросил все же иное, снова приятно удивив Илью степенью проницательности.

– Могу сделать вывод, что убивать вас не собирались? Хотели только припугнуть?

– Это представляется возможным, – Харитонов еще раз прокрутил в памяти стычку с троицей дружков господина Гуаня. – И хорошо, что сдержался я сам. А дальнейший вывод из этого делаю следующий: предположим наивысший уровень высокого внимания к вашей персоне. Значит, и немалую цену жизни наших потенциальных противников... Что приводит меня к мысли, что при возможных последующих конфликтах их возможное убиение без веских на то причин будет нам совершенно ни к чему.

– И что это значит?

– Есть пара мыслей... Я поделюсь. Но позже.

Андрей задумался, легко пристукивая рукоятью шилейлы по краю шляпы. Илья остановился. Граф с недопониманием сделал еще несколько шагов, покрутил головой и не сразу осознал, что мужчины находятся на крыльце собственного дома.

Открыл дверь Аркашка Чхве, одновременно раскосый в отца и конопатый в мамку. Несмотря на возраст, господ мальчишка встретил с вымуштрованной почтительностью, забрал шляпы и трость и только после этого кликнул Арсения Гуевича.

Тот появился на пороге гостиной, будто тут и поджидал. Увидев в его руках внушительную стопку потертых тетрадей и книг, Протасов скривился.

– Ваше сиятельство, – Чхве-старший расплылся в обманчивой улыбке, – прошу вас, уделите пару часов своего...

– Арсений Гуевич, – оборвал его Протасов, шагая к главной лестнице и на ходу расстегивая сюртук, – ради Даров Небесных, молю, давайте позже!

– Но...

Управляющий казался сбитым с толку и даже отчасти обиженным.

Но обернулся, словно только сейчас заметив присутствие Харитонова, и тут же стер с лица любые подобия эмоций. Напустив на себя величественный и даже отчасти презрительный вид, мужчина уплыл в гостиную, но Илья его так просто отпускать был не намерен.

Вошел следом, проигнорировал недоумевающий взгляд, подступил к секретеру, вынул лист бумаги и химический карандаш. Усевшись за стол для маджонга, проговорил негромко, без вызова или прочих провокаций.

– Арсений Гуевич, у меня к вам образовалась нижайшая просьба, – Илья писал и рассуждал одновременно. – От лица его сиятельства, разумеется. Будьте любезны, озаботьтесь наискорейшим выполнением вот этого заказа. Здесь я в точности его описываю, и пусть при необходимости химик будет готов повторить партию...

Он отложил карандаш, еще раз пробежался взглядом по списку и таблице. Кивнул, поднял глаза на корейца и будто бы не обнаружил негодования, с которым тот выслушивает нагловатого гостя.

– Господин Чхве, – со всей возможной теплотой улыбнулся Илья и протянул ему лист, – прошу, отнеситесь к моему распоряжению как к пожеланиям самого Андрея Константиновича, хорошо? Благодарю вас за службу и понимание!

Какое-то время Чхве колебался, но затем протянул-таки руку и забрал бумагу. Отстранил от себя, близоруко прищурился, изучил записи.

– И пусть обязательно вулканизирует хлористой серой, – добавил Харитонов, возвращая карандаш в секретер, – это очень важно.

– Размеры точны? – не без раздражения уточнил Арсений Гуевич. Дождался кивка, осторожно вложил лист в одну из домовых книг на сгибе локтя. – Передайте его сиятельству, что будет исполнено в лучшем виде.

– Что полагаете со сроками?

– Положу, что, если отдам заказ и предоплату сегодня же, забрать изделия можно будет в пределах недели, – и все же не сдержался, чтобы не капнуть в тон основательную кляксу едкости: – Прочие распоряжения последуют?

– Карета, – мгновенно среагировал Харитонов. – В шесть тридцать, пожалуйста, и будьте готовы нас отвезти. Его сиятельство отвечает на приглашение господ Бахметевых.

Чхве поклонился, на этот раз без насмешки.

– Андрей Константинович планируют обедать?

– Через час, – бросил Илья через плечо и покинул гостиную. – И что-то полегче, пожалуйста, нежирное...

Управляющий поиграл желваками, но был вынужден вновь поклониться. А когда шаги Харитонова уже стихали вверху, едва слышно, но весьма чувственно процедил сквозь зубы:

– Будет исполнено, ваше сиятельство...

...Нужно было отдать Арсению Гуевичу должное – при всей его лучистой благосклонности к Илье Харитонову, бричка была подана минута в минуту, а сам Чхве смиренно дожидался на козлах, облаченный в солидного вида пелериновый плащ.

Графского помощника в его неизменном кожаном сюртуке кореец осмотрел с поджатыми губами, к тому же весьма красноречиво задержал взгляд на потертых штанах и совершенно неподобающих приличному мероприятию сапогах.

Шляпы и трость снова подавал Аркашка, которого граф приветливо потрепал по волосам. Дождавшись, когда Протасов заберется в карету, Илья осмотрел окрестности особняка, не отметил подозрительного и заскочил следом.

– Арсений Гуевич, – Андрей поерзал, устроился удобнее и пристукнул тростью, – Обской проспект, будьте любезны, дом 72, и постарайтесь не гнать.

– Будет исполнено, ваше высокоблагородие, – кивнул тот и цокнул языком.

Экипаж мягко двинулся по Шпалерной на север, откуда днем и завершили свою прогулку мужчины; но почти сразу повернул на запад, и теперь оба пассажира с интересом осматривали улицы – для одного забытые, для другого неведомые.

При свороте на Фарфоровскую обогнули компактную православную церковь. Перед ней, привлекая внимание вывеской, приткнулась храмовая лавка, бойко торгующая свечами, крестиками и иконами.

Протасов многозначительно хмыкнул, однако по-настоящему его внимание привлекла респектабельная, впритык пристроенная к храмовой ограде усадьба-сыхэюань с задорно вздернутыми углами крыш. Над входом в квадратный двор виднелась яркая, недавно отреставрированная доска с иероглифами, подтверждавшими собственность одного из многочисленных китайских князей.

– Удивительное соседство, – прокомментировал граф, жестом привлекая внимание попутчика.

– Которому, – степенно кивнул Илья, – мы также опосредованно обязаны развитием некрофамилианства.

– Вы подобное в любом вопросе отыщете?

– Практически, ваше сиятельство. И речь снова о военной машине, летящей вперед на всех парах. Вы не хуже меня знаете, что средоточие немертвых умов в правильных руках развивает не только медицину или искусство...

Протасов покачал головой и восторженно прихлопнул себя по колену:

– Вы и вправду заворожены темпами прогресса всех видов, господин Харитонов! И в первую очередь, армейского...

– Не вижу в том ничего зазорного, – Харитонов пожал плечами и чуть ослабил удавку шейного платка. – Да и недавнее положение обязывало... А еще я искренне торжествую каждый раз, когда сибирский медведь показывает миру крепкие звериные зубы. И раз уж мы упомнили о китайцах, то один из наиболее показательных на весь мир случаев произошел именно с ними.

Андрей задумчиво пристукнул пальцем по кончику носа.

– Вы говорите про разгром европейцев у дворца Юаньминъ?.. Запамятовал полное именование...

Илья улыбнулся, и граф в очередной раз отметил, что относительно живой огонек в его гипнотические глаза чаще прочего возвращается при переходе на батальную тематику. Какой бы утомительной та в последнее время ни была для самого Протасова...

– Юаньминъюань, – напомнил Илья и заскрипел кожей сюртука, когда задумчиво повел плечом. – Разгромом я бы случившееся не называл, но своевременное появление наших подразделений, в том числе небоходных, мигом остудило колонизационные аппетиты галлов и бриттов. Без наличия на стороне Цинской империи самой передовой армейской техники и экипировки русских богатырей наших желтолицых друзей разметали бы без особенного труда.

Он даже потер ладони, и теперь скрипнули перчатки цвета кофе с капелькой молока. Смотрел Харитонов куда-то вверх и влево, будто приятные воспоминания ему нашептывал невидимый небесный суфлер.

– Какая была кампания, как я зачитывался ею в газетах! Какой натиск, какая скорость переброски, какая дерзновенная отвага графа Игнатьева! Кстати, Андрей Константинович, не случись той свалки, в свою очередь еще встал бы знатный вопрос, закрепился бы Китай в статусе вечного друга русскому орлу и кому бы фактически подарили Сянган, Цзюлун и Приморье...

Протасов вздохнул. Не желая обидеть верного компаньона, а в самом натуральном недоумении. Впрочем, весьма уважительном.

– Это поразительно! – признал он. – Религия, основанная на культе смерти, сделала нас государством, вот уже почти столетие способным с легкостью предотвратить самые крупные войны. Способные, в свою очередь, повлечь самые что ни на есть множественные смерти, так важные для развития империи...

Илья помотал головой, не очень-то активно, но достаточно твердо.

– Я по-прежнему не нахожу в смерти ничего полезного, Андрей Константинович. Мы просто научились использовать ее последствия, и то лишь с избранными персонами, значимость ухода которых трудно переоценить...

– Ну да, ну да... не удивлюсь, если однажды этот культ напрочь сметет с лица истории все прочие...

Харитонов потер переносицу, будто этим выразительным жестом пытался остановить себя от упрека.

– Некрофамилианство, ваше сиятельство, вовсе не культ, – спокойнее, чем ожидалось, ответил он наконец. – И не религия, хотя многие считают и так. Это область науки, пусть пока и малоизученная. Как полеты в небе или жизнь вокруг космических светил. А наше путешествие через полдюжины стран самого различного уровня развития заставило меня во многом пересмотреть собственную точку зрения, до этого, скрывать не стану, куда более... пессимистическую. Так что, Андрей Константинович, можно сколь угодно иронизировать над нашим умением использовать Смерть в интересах империи, но это именно так, и горе тому правителю, кто перестанет считаться с мощью некрофамилианской России.

– При этом, – Протасов все-таки не удержался от широкой улыбки, причем во многом саркастичной, – несущей миру любовь, развитие и процветание?

Живенький огонек погас в глазах Харитонова. Он снова стал самим собой – сдержанным, задумчивым и глядящим сквозь вещи, собеседников и пространство. Андрей, заметив охлаждение, смущенно прокашлялся и торопливо добавил:

– Друг мой, простите, я не ставил целью обидеть вас. Прошу, не принимайте к сердцу...

– И в мыслях не было, ваше сиятельство.

Бричка выкатила на Обской проспект – величественный и широкий, с красивыми фонарями, многочисленными стелами и статуями величавых сфинксов, оберегающих практически каждый перекресток.

По проспекту гуляли, причем немало, но публика разительно отличалась от прочих частей города – здесь было куда меньше иноземцев, паломников или заезжих на заработки крестьян.

– Знаете, – Андрей сменил тему, все еще не уверенный, что не задел чувств неотлучного помощника, – но я уже несколько месяцев не решаюсь уточнить о господине Гончаренко...

Вместо ответа Илья побледнел, что было заметно даже под непрошибаемым загаром. Сел прямо, машинально прикоснулся к виску. Протасов прикусил губу, вдруг осознав, что перемена разговора вышла не самой удачной, но твердый взгляд компаньона призывал развить мысль.

– Табуированным вопрос не является, Андрей Константинович, – негромко отреагировал Илья и аккуратно одернул рукава потертого сюртука, – во всяком случае, пока речь не зайдет об интимных подробностях его жизни и кончины.

– Все это, – граф сделал неопределенный взмах рукой, – замыслили вы или он?

Харитонов задумался, но ненадолго.

– В целом идея принадлежала ему, – наконец резюмировал он. – По понятным причинам дальнейшей шлифовкой тонкостей и поиском инструментов занимался я, – и уточнил, изучающе косясь на Протасова: – Но вам ли жаловаться, ваше сиятельство?

Андрей вздохнул, откинулся на спинку и пристукнул тростью.

– Ваша правда, господин Харитонов... ваша правда.

И хотел еще о чем-то спросить, но тут экипаж замедлил ход, Арсений Гуевич извернулся на козлах и доложил:

– Ваше сиятельство, прибыли!

Одинаково сконфуженные состоявшейся беседой, мужчины выбрались из брички и оправили одежду. На проспект опускался прохладный апрельский вечер, и вдоль проезжей части загорались электрические фонари; вспыхивали подсвеченные витрины дорогих магазинов и рестораций.

– Спасибо, господин Чхве, – с легкой растерянностью бросил Андрей, изучая яркое парадное искомого особняка, – можете возвращаться домой, на обратном пути мы наймем автомедона. Время запомнили?

– Телефонирую ровно без четверти десять, ваше сиятельство!

– Так тому и быть!

Арсений Гуевич вежливо попрощался с господином, молча и почти незаметно кивнул Харитонову и снова цокнул языком, освобождая место для подъезда последующей кареты.

Граф и его спутник отступили к стене, с одинаковым интересом рассматривая особняк, чуть более впечатляющий, нежели родовое гнездо Протасовых.

Над ними нависало внушительное каменное здание трех этажей с отдельной каретной аркой во внутренний двор, украшенное изящными эркерами и тремя балконами на проспект; с легкой маркизой на центральном входе, по последней моде покрытой выгнутым стеклом.

На углах особняка были установлены уникальные фонарные столбы, не меньше десятка купало в ярком свете и подъе`здную маркизу. Со стен щерились некрофамилианские маскароны.

– Признаюсь откровенно, – негромко и удрученно произнес Протасов, – что испытываю определенное замешательство.

– Не стÓит, ваше сиятельство, – также негромко откликнулся Илья, и Андрей разобрал в его голосе непритворную поддержку. – Вы к этому точно готовы, я знаю.

Граф вздохнул, вынул портсигар и прикурил папиросу.

К месту, где их высадил Чхве, продолжали подъезжать все новые и новые экипажи. Дамы и господа, улыбчивые и в высшей степени пристойно одетые, выходили из них, раскланивались друг с другом, а затем не спеша направлялись к красивым входным дверям. К счастью, на застывших в тени Протасова и его приказчика внимания пока не обращали.

– Особняк на Обском проспекте, это ли не показательно? – чуть ли не с тоской протянул Андрей. – Они же нам родня, так?

– Своего рода, – не меняя тона, ответил Харитонов. – Глава семейства Николай Алексеевич Бахметев приходится внучатым племянником вашего деда Николая Александровича...

– Бр-р, – граф поежился и затянулся дымом, – дворянские родословные вызывают у меня мгновенную изжогу... Надо полагать, они вполне богаты?

– В достаточной степени, – Илья хмыкнул и еще раз осмотрел фасад, доступно поясняющий уровень достатка его владельцев. – Бахметев-старший воин, служилый до мозга костей, орденоносец, ветеран последней войны с турком. Еще шесть лет тому служил астраханским губернатором. Сейчас при Министерстве внутренних дел...

Протасов приоткрыл рот, так и не донеся папиросу до губ.

– Этого еще не хватало... – сдавленно пробормотал он, – и сей орденоносец присутствует?

Харитонов уловил его эмоциональную реакцию, тонко улыбнулся, но глаза в улыбке участия не принимали. Он чуть заметно покачал головой:

– Господин Чхве утверждает, что господин Бахметев находится в деловой поездке по Европе.

– Ох, – выдохнул Андрей и бросил окурок под ноги. – Ну и славно... Но это значит, что разведка боем по оставшейся фамилии Протасовых принадлежит супруге ветерана?

– Чуть вероятнее – сестре, в замужестве Столыпиной, – Илья оставался к графу в пол-оборота и продолжал невозмутимо изучать прибывающую публику. – Но повторюсь, ваше сиятельство: резонов для волнительности не нахожу. Просто оставайтесь собой, а заграничный флер проделает всю работу...

Тот вздохнул. Решительно кивнул, пристукнул тростью и зашагал к дверям.

Внутри гостей встречали сразу несколько слуг, принимавших верхнюю одежду, шляпы и трости. Андрей сбросил пальто, Илья же, равнодушный к весенней прохладе в непродуваемом сюртуке, от услуги вежливо отказался.

Следующим этапом стало знакомство с хозяйкой – у подножья шикарной мраморной лестницы и перед входом в не менее шикарную гостиную визитеров поджидала пышнотелая, но вполне статная дама седьмого десятка. Платье актуальной моды было украшено на самой границе разумной меры, на пальцах и в ушах сверкали драгоценности.

Рядом вилась пара женщин чуть моложе, чуть скромнее в одежде и ювелирных пристрастиях. Однако спутницы то и дело прикрывали лица веерами, не позволяя себя узнать или даже внимательно рассмотреть.

Матрона взглянула на Протасова, на Харитонова, его татуировки и дикий загар; на мгновение замешкалась, но почти сразу сложила ладони перед собой и покачала головой в недурно сыгранном умилении:

– Андрей Константинович, дорогой вы мой! Добро пожаловать!

– Варвара Алексеевна, – на беззвучном выдохе выговорил Илья, и граф шагнул навстречу даме.

– Варвара Алексеевна! – воскликнул он в не менее качественной игре. Раскинул руки, будто хотел обнять всех троих, да еще и лестницу в придачу. – Ваше сиятельство, любезная графиня! Искренне рад быть здесь и видеть вас, гостить и участвовать в аукционе!

Он аккуратно принял протянутую руку, в поклоне коснулся пухлых пальцев губами, таким же ответил на легкие книксены спутниц Столыпиной.

– О, это прекрасно, Андрей Константинович, – проворковала хозяйка вечера. Для прожитых лет голос у нее оказался на редкость сильным и крепким. – Сегодня мероприятие исключительно благотворительное, все средства станут переданы малоимущим на приобретение инстантов. Покупайте билеты в большой гостиной, прошу сюда. А ваш спутник?

– Ох, Варвара Алексеевна, виноват!

Андрей всплеснул руками, схватился за лоб в прекрасной имитации растерянности и вины:

– Позвольте представить господина Харитонова, моего делового компаньона, правую руку и помощника во всех заграничных делах. Сегодня вечером он тоже примет непременное посильное участие в поддержке малоимущих некрофамилиан!

Столыпина улыбнулась, но уже без былой теплоты. Еще раз оглядела необычную для сибирской традиции серьгу, не менее диковинные татуировки и кожаные одежки гостя.

Илья молча поклонился, причем вышло весьма профессионально.

– Замечательно, рада знакомству, – признала Варвара Алексеевна, хоть по тону ее радость и не промелькивала. Она легким кивком дала понять, что переходит к приветствию очередных прибывших. – Господин Харитонов, любезный граф, еще раз добро пожаловать! Проходите, будьте как дома...

Когда мужчины перешагнули порог огромной, заполненной людьми и ярко освещенной гостиной, Андрей заметил на лице спутника осторожную улыбку. Нахмурился и чуть наклонился, ожидая пояснений, и Харитонов тихо сказал:

– Держу пари, ваше сиятельство, что имение Протасовых они уже таковым «как дома» и полагали. Но появление блудного графа немного смешало карты...

Андрей покосился на него с упреком. Впрочем, не самым натуральным.

– Господин Харитонов! Ну нельзя же во всем видеть подвох!

– Это еще почему? – чуть шире улыбнулся тот.

Несмотря на то, что в особняк продолжали прибывать, гостиная была основательно заполнена. Вокруг цветасто кружило сюртуками из лучшей ткани, белоснежными воротниками, шейными бантами и новомодными галстуками; дамы щеголяли нарядными платьями; шуршали юбки и звенели бокалы.

Басили мужчины, щебетали девушки, из дальнего угла неслась музыка – судя по характерной хрипотце, не живая, а из музыкального автоматона. Над головами струился табачный дым. Со стен на гостей взирали вполне сносные марины.

Сновали слуги, разносящие напитки. По паркету скрипели блестящие, легкие совсем не по апрельской сибирской погоде туфли. На руках каждой третьей барышни поочередно скалились и в панике тряслись мелкие псины одинаково отталкивающей наружности, таскать при себе коих в качестве аксессуара снова входило в столичную моду.

Как и бывало принято на аллегри, зала вмещала массу людей из самых различных сословий. Мелькали даже студенты, скромно одетые и предпочитающие держаться стен, но одним лишь только наличием подтверждавшие добросердечность и щедрость графини.

Напротив огромных окон на Обской проспект разместились общие закуски, там же можно было угоститься коньяком или газированным аликантом. В свете трех электрических люстр хрусталь сверкал, словно драгоценности.

Слева от импровизированного буфета, отгородив огромный камин, выставили массивный письменный стол в китайском стиле. На нем установили стеклянный ящик для играющих билетов, там же их и продавали, занося номера в специальную книгу.

– Я полагал, будет менее людно... – прошептал Андрей, когда вокруг образовалось хоть немного свободного пространства.

– В такой толпе легче изучить объект интереса, – почти не разжимая губ, ответил Илья; кивнул в ответ на приветствие незнакомого господина, поклонился его спутнице.

– И вы правда считаете, что это ради нас?

– Не сомневайтесь, ваше сиятельство, – Харитонов буквально кожей ощущал десятки взглядов, прикованных к его импозантной внешности. – Смотрите, даже картины с морской тематикой, и готов спорить, до вечера их тут еще не висело.

Протасов вздохнул. Пожал плечами, будто смиряясь, и предложил пройтись до кассы с билетами. Пробравшись через людей, ежесекундно раскланиваясь и фальшиво улыбаясь в ответ, они сделали покупки – граф приобрел сразу пять лотереек по двадцать копеек, Илья ограничился парой.

Усатый управляющий Варвары Алексеевны торжественно распечатал покупки при господах, уведомив, что сразу шесть купонов оказались аллегри, однако же на одном из графских обнаружился внушительный семизначный номер.

– Ух ты! Подумать только! – в глазах Протасова зажглась знакомая искорка вчерашнего школяра, все еще не утомившегося от проделок. – Смотрите, Харитонов! Я полон доброго предчувствия, что выиграю что-то значительное!

– Несомненно, ваше сиятельство, – улыбнулся Илья, пряча бесценный билет в карман жилета. – А еще бесконечно завидую вашему неугасимому оптимизму.

Отступив от билетера, мужчины снова окунулись в водоворот людей, улыбок и облаков папиросного дыма; подступили к столу с закусками, взяли по бокалу пузырящегося вина.

Отошли к стене, откуда принялись с деланным равнодушием наблюдать за публикой. Ровно в тот же момент Харитонов ощутил, что и сами они являются объектом ничуть не менее нескромного изучения. Особенно со стороны господ, имеющих близость к роду Бахметевых...

Несколько раз к Протасову подходили: совсем юный дворянин, двое молодых мужчин его же возраста и весьма почтенного вида старик с впечатляющими бакенбардами и столь же впечатляющей проплешиной.

Илья, стоявший чуть в стороне, украдкой наблюдал за обменом ничего не значащих любезностей, про себя отмечая, что граф держится вполне достойно. Особенно – после второго бокала.

Девушки, что также отметил Харитонов, статному Андрею внимания уделяли ничуть не меньше господ, хоть и дистанционно. Однако же с фронта прелестниц львиная доля взглядов устремлялась не на его сиятельство, а на диковатого спутника его сиятельства.

Впрочем, стоило Илье перехватить жадный испытывающий взгляд, как представительницы женского пола самых различных возрастов прятались за веерами; спешно растворялись в толпе и мерном ее шуме, но тут же начинали шептаться о проделанных наблюдениях.

Публика тем временем начала собираться у стола с аквариумом – близилось объявление призов. Варвара Алексеевна, вопреки габаритам быстро и незаметно проскользнувшая в другой конец гостиной, с улыбкой принимала комплименты и ласково поглаживала стеклянный бок короба.

– Итак, дорогие мои, добрый вечер! – наконец произнесла она.

Не очень уж и громко, но шепотки, смех и пересуды в огромной зале мгновенно смолкли, а взгляды устремились на устроительницу аукциона.

– Как вы можете знать, – добавила графиня еще тише, но весомее, – любезный брат находится в деловом отъезде, но я рада, что он любезно дозволил мне провести собрание в нашем старом семейном доме. Но что еще более переполняет мое сердце радостью, так это ваша отзывчивость на мое скромное приглашение. Угощайтесь, пейте вино, совсем скоро мы будем разыгрывать призы, среди которых имеются и весьма полезные. Однако!

Она подняла к шикарной хрустальной люстре палец с не менее шикарным перстнем.

– В первую очередь будем помнить, что все средства пойдут на поддержку несчастных, кто не может позволить себе приобрести инстант. Сердце обливается кровью, когда я представляю...

Вероятно, Варвара Алексеевна продолжила свою душевную, определенно заготовленную речь, но Илья отвлекся – теперь рядом с Протасовым у стены стоял молодой щеголь, о чем-то Андрею Константиновичу вещая.

– ...решительно не понимаю русскую натуру... – разобрал Харитонов его жаркий, чуть размягченный британским акцентом голос. – И это притом что уже много лет живу в столице!

Протасов, стоя к собеседнику вежливым румбом норд-норд-ост, осторожно улыбнулся. Госпожа Бахметева без устали ораторствовала о непростой судьбине тех, кто по причине жестоких жизненных обстоятельств лишен финансовой возможности говорить с мертвыми.

– Граф Андрей Константинович Протасов, – чуть приосанившись, с легким поклоном представился тот иностранцу, – к вашим услугам.

Щеголь захлопал на Андрея соломенными ресницами, едва заметно икнул, отлепился от стены. Поклонился в ответ, хоть и не без особой уверенности в жестах, – газированное вино умело быть весьма коварным.

– О, простите, граф, где мои манеры?! – зашептал он, стараясь не повышать голоса пуще нужного, чтобы не оскорбить Бахметеву. – Чарльз Говард, десятый граф Карлайл.

– Рад знакомству, граф!

Еще один поклон, отвешенный англичанину, был безупречен. Харитонов переступил с ноги на ногу, осторожно переместившись ближе к разговору, и замер, лишь когда стал четко разбирать все слова.

– Так о чем вы, господин Карлайл? – непринужденно уточнил Протасов.

– Я про speech нашей хозяйки, Варвары Алексеевны... – пояснил тот, снова прислоняясь к стене во избежание качки. – Вот я слушаю ее и в очередной раз ловлю себя на мысли, что это inconceivable! – он даже ухватил себя за бритый подбородок и сжал щеки длинными пальцами. – Целая страна холит своих мертвецов! Говорит с ними! Еще двести лет назад за подобное в Европе отправляли на костер!

Мимо проплыл очередной слуга с подносом. Чарльз тут же щелкнул пальцами, водрузил на полированное серебро пустой бокал и заменил его полным.

Речь альбионского графа была негромкой, чуть путаной, но пылкой. И причины появления того крылись не только в выпитом, но еще и в искреннем недопонимании.

– А вы верите в них, – помотал головой Чарльз Карлайл, – вы почитаете их и поддерживаете в состоянии не-жизни! Эта вера дает вам силу... Подумать только, более ста двадцати миллионов некромантов, и это не считая колоний! Видано ли такое?!

Он грустно улыбнулся мимо Протасова, помотал головой и пригладил светлые кудри. Глотнул аликанта, вздохнул. Госпожа Бахметева-Столыпина завершила проникновенную речь, и зал взорвался в аплодисментах.

Карлайл пожал плечами.

– Как в принципе возможно победить нацию... – в основательной растерянности пробормотал он, и через хлопки в ладоши Илья едва разобрал: – ...которая не боится забвения, а для отпора врагу призывает всю мощь собственных мертвецов?!

Взгляд Харитонова стал кристально прозрачным. Он уже приготовился выдвинуться господину на выручку, но тот без труда сразил британца и сам. Отстранился с наигранным удивлением, склонил голову, и вдруг срезал достаточно увесистым:

– А нас нужно побеждать?

Господин Карлайл взглянул ему в глаза, и лицо юноши отчасти прояснилось. Он выпрямился, развернул плечи, потер щеку и уставился на бокал в другой руке, будто тот подсунули в пальцы сию самую секунду.

– Прошу меня извинить, уважаемый граф... – пробормотал он, оглядываясь в поисках выхода. – Духота и вино – не лучшие спутники... Был рад знакомству!

– Аналогично.

Сглотнув комок, молодой англичанин устремился в толпу, почти сразу исчезнув из виду в ее разноцветных волнах.

Илья привстал на цыпочки в попытке уточнить дальнейшую судьбу господина Карлайла, но не углядел. За его спиной усатый распорядитель Варвары Алексеевны зычно огласил, что аукцион-аллегри начнется совсем скоро, и у гостей имеется последний шанс выкупить билеты, а также простипендировать в этом благородном деле приглашенных студентов.

Зал снова наполнился разговорами, беззлобными спорами и звоном бокалов. Илья подобрался ближе к графу, а тот покосился на компаньона в игривом непонимании.

– И что, по-вашему, господин Харитонов, это такое было? Тактичное ощупывание со стороны англоязычных «друзей»?

Илья рассмеялся, не разжимая губ. Качнул головой.

– Едва ли, ваше сиятельство, склонен сомневаться. А вот если кто вас сию минуту и инспектирует, так это госпожа Столыпина и ее многочисленная дворня.

– О, несомненно... С нетерпением жду, когда старуха перейдет к допросу.

– Вполне возможно, этого выйдет избежать. Сегодня они просто изучают. Как диковинку, если угодно.

– Вас, кстати, тоже.

Харитонов хмыкнул, теперь чуть громче, и неприязненно потер левый висок.

– Ну, как раз это вовсе не удивительно. Почту за честь собрать за его сиятельство часть любознательно хищных взглядов на себя... Впрочем, – он многозначительно и длинно моргнул, а после скосил глаза на свое правое плечо, – только не тот, что уделяет вашей персоне весьма примечательная особа у музыкального аппарата...

Глава девятая

Вы недооцениваете Сибирь. Тринадцатилетняя вертихвостка. Получить ценный приз

Андрею за ворот словно уголек задуло.

– Вот как?!

Он оживился, повел подбородком. Затем будто бы невзначай повернулся в указанном направлении и почти разглядел отмеченную товарищем цель... но тут совсем рядом материализовался дородный купец.

Плотного сложения, с извечно красным лицом и бородой густой настолько, что о нее, казалось, можно сломать гребень. Одет мужчина был прилично, но сидело на нем все колом, будто бы с чужого плеча.

Вот он только что шел через скопление народа, но вот будто бы совершенно непреднамеренно остановился подле Протасова перевести дух и глотнуть вина. Отряхнул с манжеты невидимую соринку, кивнул графу, с которым теперь стоял почти плечом к плечу, и без промедления поделился:

– Вот же напасть с этой глиной питерской, ну, – в голосе купчины звучала неподдельная горечь. – Никакого спа`су от нее! У дочки аллергия стр-рашная, а уж как лето настает, дышать невмоготу...

Илья быстрым взглядом оценил мужчину, а затем снова обнаружил в толпе обозначенную ранее девушку. Вновь обратил внимание, что та по-прежнему изучает их с графом, да к тому же не особенно это скрывая. И даже не имея веера, чтобы спрятать любопытный взгляд.

А еще он отметил, причем почти без сомнений, что не обвыкнись местная публика к ее внешнему виду, внимания барышня бы приковывала не меньше, чем татуировки Харитонова...

Купец же, как оказалось, парой светских фраз ограничиваться не возжелал. И продолжил, преисполненный гневливого сострадания.

– Уж сколько возмущаюсь, никак ответа не найду: на кой черт Петр Лексеич сюда полез столицу делать, ну? – он покачал лобастой головой, отпил аликанта, делая лицо еще краснее. – А уж столько сил потрачено?! А какие деньжищи огроменные?!

Граф кивнул невпопад, покосился на Харитонова в поисках защиты, но тот ограничился тонкой улыбкой, которая явственно означала: «Ваше сиятельство, вы сами справитесь, просто смелее!»

Красномордый перевел дух. Но совсем не для того, чтобы вежливо попрощаться и продолжить вояж по гостиной.

– Ведь жить-то невозможно, ну! – прогудел тот, будто раскрывая страшную тайну. – Может, татарину дикому еще и в охотку, но российскому-то человеку как управиться?! То снегом по крышу завалит и нос отморозит, то талыми водами подмывает, то летом жарой нестерпимой припекает до корки румяной! Только на дачах и спасаемся, ну... – и вдруг добавил, причем уже не так пустоадресно, а глядя прямо на Протасова: – Умные люди говорят, в Томск нужно ехать. Там лучше, ну.

Харитонов отвлекся от необычной девушки у автоматона. Подобрался и осмотрел графского собеседника с новым, абсолютно объяснимым интересом. Андрей тем временем все же прокомментировал:

– О, любезный, вы недооцениваете Сибирь. Да, в Питере пыльно. Но не забывайте, что этот пыльный уголок дарит нам трон в самом сердце мира. Мы оторвались от кровавой лицемерной Европы, мы равноудалены от нее и не менее коварной Азии. При этом не потеряли своих славянских корней, но пугаем любого одним обликом скифским, – он говорил с легким винным жаром, негромко, но с возрастающей убежденностью в голосе: – Мы – смешение идеальное, уважаемый, страшное врагам и безусловно доброе для союзника...

Илья скрыл одобрительную улыбку за краем бокала. Теперь он исподлобья наблюдал за разговором с нарастающим пристрастием. Купец же, простодушный в облике своем и почти избавивший Харитонова от подозрений, развел руками, чуть не расплескал вино и попытался оправдаться:

– Но климаты ведь ужаснейшие, ну...

– Тут полностью с вами согласен, – вдруг отрезал Протасов.

Вежливо улыбнулся, намереваясь отойти, но тут же оказалось, что разговор еще не окончен.

– Нет, ваше сиятельство, истинно говорю, уж лучше бы на болоте северном жили, это же сущий кошмар... – купец прожестикулировал ручищей, словно призывая вспомнить «кошмар» за стенами особняка. – А пылища какая круглое лето, ну?! Дышать же нечем, занавески на окнах велю каждую неделю отстирывать...

Андрей вздохнул, но ответил, однако же спокойно и даже с чувством.

– Советую Красноярск, – вдруг сказал он, а Илья чуть не поперхнулся вином. – Там, по мнению знатоков, чудесные места и воздух чистейший.

– Красноярск?!

Купец захлопал глазами, пожевал густые, нависающие над губой усы. А затем вдруг раскрыл карты, заговорив спешно, будто Протасов пригрозился убежать и раствориться в людских потоках аукциона.

– О, нет, ваше сиятельство, я лично вот про Томск полагаю... Как раз перевозить мануфактуру туда собрался, ну. Дело-то, конечно, накладное, да и дорога, да и устроительство на новом месте. Но дочка будет рада, да и дело очень выгодное, ну! – и наклонился к Протасову, доверительно заглядывая в глаза снизу вверх. – Кстати, граф, а вы не желали бы принять делового участия в мануфактуре, о которой я толкую? Заверяю, что дело грозит стать невероятно прибыль...

Андрей Константинович отстранился, теперь обернувшись на помощника с откровенным ужасом. Илья вздохнул, сделал шажок и уже намеревался прийти на выручку, но тут спасение пришло со стороны распорядителя госпожи Столыпиной.

– Дамы и господа, – прокатился над головами зычный голос аукциониста, – мы начинаем! В процессе докупка билетов вполне разрешена! Проявите свою щедрость к малоимущим братьям и сестрам по пользованию Дарами!

Протасов среагировал незамедлительно.

– Начинаем! – бросил он купцу таким тоном, будто речь шла о приближении абордажной схватки, пропустить которую он не мог при всем ее кровавом исходе. – Простите великодушно, вынужден отойти!

Купца словно окатили водой.

– Но, ваше сиятельство, ведь я еще деталей не расска...

– Его сиятельство ждут! – Илья образовался за плечом графа, чинно кивнул красномордому и увлек Протасова прочь. – Прошу извинения.

Конечно, будущий владелец Томской мануфактуры выглядел явно расстроенным, но спорить с господами себе не позволил. Покивал, досадливо огладил бороду, что-то пробормотал. А компаньоны принялись пробивать себе путь к противоположной стене.

– Мать честна`я, Илья Венедиктович. Еще четверть часа пустопорожних разговоров, и я упаду в обморок, ну...

– Держитесь, ваше сиятельство, – улыбнулся Харитонов, – впереди еще одно испытание. Возможно, из числа последних, но избежать его, судя по всему, никак не получится...

Протасов остановился и наклонился к спутнику.

– Мне нужно о чем-то знать?

Харитонов огляделся. Убедился, что вокруг образовался достаточный кружок пустоты, с большой долей вероятности вызванный его внешним видом. Затем приблизился к графу, насколько позволяли приличия, и торопливо поделился – негромко, под аккомпанемент объявления первых победных номеров, смеха, аплодисментов и фальшиво-триумфальных выкриков, когда очередной гость выигрывал пустяковый приз.

А затем они продолжили путь, в конечном пункте которого значился музыкальный автоматон. И девушка, небрежно на него облокотившаяся.

Сочная брюнетка с явным отливом в рыжину, ростом она едва ли уступала Протасову, равно как и возрастом. В отличие от большинства присутствующих на аукционе дам, юбки ее полнились не светлыми оттенками, а коричневыми. Причем верхнюю пошили из очень плотной ткани, да еще и усовершенствовали специальными кожаными ремешками для возможного уменьшения длины.

Также в глаза бросался самый натуральный корсет, темно-красный, из тонкой кожи с прочными гибкими вставками. Еще более костюму для многолюдного званого мероприятия не соответствовали шнурованные ботинки, почти мужские и довольно грубые, высокие и с массивным каблуком.

Чем ближе мужчины подбирались к автоматону, тем отчетливее Илья подмечал, что волосы незнакомка носит неприлично короткими, но по случаю аукциона все же закрепила шиньон. Будто прочих отличий от окружающих барышень показалось недостаточно, девушка пила вино, при этом ничуть этого не смущаясь.

В холодном свете электрических люстр она выглядела весьма красивой, хотя завистницы определенно посчитали бы ее челюсть уж слишком грубой и даже мужской.

На подбородке темнела ямочка, а глаза блестели светло-зеленым, будто – как немногим позже мечтательно отметил Протасов – прозрачный, пропитанный лучами солнца малахит. Картину эффектно дополнял большой рот. Чувственный рот с прекрасно пышными губами, как сказал бы без памяти влюбленный... или несуразно крупный рот, как сказал бы безнадежно отвергнутый...

Мужчины остановились, синхронно склонили головы.

На лице девушки появилась широкая, весьма заразительная улыбка, и она ответила слабым подобием книксена. А затем сказала, продемонстрировав голос, столь же приятный, как и сквозившее в нем дружелюбие:

– Добрый вечер, Андрей Константинович. Неожиданно увидеть вас здесь.

– Добрый вечер, Лариса Михайловна, – с незамедлительной почтительностью откликнулся Протасов. – Видеть «здесь» – это где? На аукционе?

– Да. А еще в столице. И в России вообще, – в зеленых глазах Ларисы сверкало откровенное хулиганство. – Мне казалось, ваше бегство намеревалось невозвратным, и я в немалой степени удивлена, что вы меня все-таки узнали.

Голос Андрея стал глуховатым, чуть вибрирующим:

– Это было несложно. Вы стали еще краше, чем я вас запомнил...

Девушка неожиданно фыркнула. Причем довольно несдержанно, чем вызвала неодобрительные взгляды ближайших дам.

– Кто угодно станет краше, чем тринадцатилетняя вертихвостка!

Несколько секунд Андрей раздумывал над ответом и наконец покачал головой:

– Вы несправедливы к себе. А я с теплотой вспоминаю нашу детскую дружбу.

– Вот как? – Лариса снова улыбнулась и пригубила вина. – Признаюсь, я тоже. И даже моменты редких встреч во времена вашей учебы.

Она вдруг отлепилась от автоматона, стала серьезной, и произошедшая перемена наглядно продемонстрировала мужчинам величайшую гибкость ее ума.

– Андрей, – чуть тише и без намека на былую игривость произнесла Лариса, – мне очень жаль, что так случилось с Павлом...

Она выглядела явно расстроенной, и все проявления ее мимики и жестов позволяли судить, что это не простая формальность.

– У меня никак не было возможности выразить свои соболезнования ни о родителях, ни о брате... Я частично осведомлена о подновленном отношении Павла к некрофамилианству, поэтому... мне очень жаль...

Граф вздохнул и покосился на Харитонова, но совсем мимолетно.

– Конечно, сердечно благодарю... – кивнул он. Прихватил себя за мочку уха, так же негромко уточнив: – Вы общались в моем отсутствии?

– Изредка... Но лишь благодаря Паше я знала, что ты еще жив...

Она поджала губы и на подбородке проступила ямочка. Илья, внимательно наблюдавший за реакцией девушки, вдруг невольно перехватил ее взгляд, столь же изучающий и хваткий.

– Это ваш распорядитель? – спросила Лариса, глядя при этом на черные переплетения на щеке, шее и шрам.

– Секретарь, – охотно подтвердил граф. – Правая рука, если будет угодно. Ваше сиятельство, позвольте представить вам Илью Харитонова.

Тот прижал подбородок к груди:

– Ваше сиятельство, я к вашим услугам!

Через мгновение Харитонов оценил, что настроение Ларисы Михайловны менялось так же легко, как апрельская погода в Сибири. Глаза ее снова вспыхнули, и от былой – причем непритворной – горести по усопшему Павлу Протасову в них не осталось и следа. Теперь там снова властвовали любопытство, нескромная оценочность и толика азарта.

– Ваша сорочка, господин Харитонов, – доверительно отметила девушка, при этом по-прежнему изучая завитки татуировки над коротким воротником, – она не белая, а синяя... Хотите прослыть позером и новомодником?

Илье удалось сохранить невозмутимость. Граф спрятал улыбку и даже отвернулся, чтобы не смущать компаньона, но тот ответил со спокойствием, достойным самого талантливого дипломата.

– Лариса Михайловна, – произнес Харитонов и слегка поклонился, – я не посмел надеть предписанное этикетом белое, дабы не переакцентировать внимание почтенной публики в этом зале от вашей несомненной блистательности на мой безвкусный маврский загар.

Лариса рассмеялась, перевела взгляд на Протасова, будто вопрошая, где тот смог раздобыть столь чудесного помощника.

– До чего же это мило! – признала она. Улыбка погасла, но глаза все еще искрились, выдавая настоящее веселье. – Значит, господин Харитонов, вы обо мне наслышаны? Вероятно, от графа Протасова?

Илья вновь опустил подбородок, а Андрею показалось, что и к этому вопросу его товарищ был разумно подготовлен.

– Любой, – проговорил Харитонов под выкрики победивших номеров, – кто хоть немного интересовался подробностями крестьянской реформы, наслышан о семье Ростовцевых.

Лариса уважительно покивала, отставила бокал на выключенный автоматон и вдруг вынула из глубин юбок... не веер, как ожидал Протасов, а крохотный вентилятор на динамическом приводе. Направила на лицо, несколько раз сжала рукоятку, миниатюрные лопасти закрутились.

Убедившись, что вопросов к нему больше нет, Илья почтительно отступил на полшага. Однако же успел уловить, что от графини пахло невообразимой, но весьма приятной и даже будоражащей смесью медовой ароматической воды, чуть миндальных химикатов и технического масла.

Андрей осмотрелся и почтительно уточнил:

– Вы здесь с матушкой?

Лариса ответила косым и чуточку насмешливым взглядом, снова пожужжала «динамкой» механического обдувателя.

– Ой, Андрей Константинович, что вы, она бы на подобное увеселение и не поехала. Маман сейчас в Бэйцзине. Изволит отдыхать и тратить рублики...

– Значит, – Протасов чуть понизил тон, – с супругом?

Глаза Ростовцевой распахнулись, брови выгнулись. Она настолько опешила от вопроса, что стиснула рукоятки динамического устройства, будто забыв в очередной раз разжать пальцы. Илья тоже окаменел, взгляд его прикипел к графу и одновременно стал прозрачным, как горный ручей.

Лариса осторожно прочистила горло, многозначительно покивала и спрятала обдуватель.

– Что ж, граф, – с легким упреком произнесла она, глядя на Протасова исподлобья, – мы и правда давно не виделись... Но вы должны знать – это не станет сенсацией, но уж лучше я сообщу самолично, – что к замужеству я уже множество лет отношусь с чрезмерной долей скепсиса. А на аукцион прибыла под суровым приглядом Алешеньки. Впрочем, только старший брат может верить, что действительно способен приглядеть за такой, как я...

– Поразительно! – Андрей действительно казался изумленным.

– Вы смущены? – как ни в чем не бывало осведомилась Лариса.

– Скорее, я впечатлен!

Илья бегло осмотрелся. Их окружало множество людей, но все они весьма удачно ловили выкрикиваемые номера выигрышных билетов и к необычному разговору интереса не имели. Чего нельзя было сказать о взглядах издали, которые то и дело бросали на их троицу слуги и друзья графини Столыпиной.

– И что же вас впечатлило? – смешливо уточнила Ростовцева. – Желаете провести критический анализ моего наряда или прогрессивных взглядов?

– Если будет дозволено, – бархатисто ответил Андрей, – и то, и другое. Разговор с вами позволяет забыть тягости досужей болтовни с прочими гостями...

– Рада, что сумела скрасить ваше пребывание здесь, Андрей Константинович, – Лариса глотнула аликанта и оправила фальшивый локон. – Но ваш пытливый взгляд говорит, что это не все вопросы, не так ли? Давайте без обиняков: о чем желаете знать? Об отношении к некрофамилианству? Политических взглядах? Детях?

– А что с ними?

Вопрос графа оказался таким внезапным и непосредственным, что Илья чуть не фыркнул. Лариса Михайловна, однако же, ничуть не стушевалась.

– Ничего, Андрей, – в ее голосе теперь слышалась заученная мягкость. – Я, и только я сама решу, какое количество белокурых ангелочков наполнит мой дом топотом крохотных ножек.

Протасов потупился. Воспользовался близостью слуги, отставил пустой бокал и забрал с подноса еще два, один из которых протянул собеседнице.

– Выходит, – осторожно спросил он, – вы прогрессистка?

Ростовцева пожала плечами.

– В наше время нужно или быть таковой, или удалиться в провинцию. Причем навсегда. Ловить бабочек, носить сарафаны и рожать по ребенку в год...

Граф покивал со знанием дела:

– Нечасто услышишь столь смелое заявление от девушки...

– Просвещенное время порождает просвещенных людей, Андрей. Имена Олимпии де Гуж, Каролины Нортон или Екатерины Лачиновой вам о чем-либо говорят? Эбигейл Адамс? Амандины Авроры Дюпен?

Илья обратил внимание, как вновь загорелись зеленые глаза. Буквально полыхнули, выдавая живую страсть к спорам, причем весьма привычным. Причем с мужчинами. Причем с мужчинами, наделенными властью.

Проходивший мимо седовласый господин отсалютовал Протасову бокалом. Тот склонил голову, приветливо улыбнулся и приподнял свой в ответ. Харитонов незаметно вздохнул и представил, что в самом скором времени со всеми этими людьми графу придется знакомиться фактически заново.

– Аврора... – тем временем пробормотал тот, и задумчиво побарабанил пальцами по нижней губе. – Это которая Жорж Санд? Так вы сделались некрофамилианской социалисткой?

Лариса снова улыбнулась, но теперь значительно прохладнее.

– А вы, граф, за годы путешествий порядочно научились навешивать ярлыки, – теперь Ростовцева осматривала Протасова, как метатель ножей изучает мишень, будто бы примеряясь, куда именно вонзить клинок. – Другими талантами сильны?

Тот все же смешался. Но быстро взял себя в руки и раскланялся:

– Браво, туше`... Так что там с этими перечисленными дамами?

Лариса тоже замешкалась, словно пыталась определить, не слышно ли в вопросе новой издевки. Вероятно, не обнаружила, потому что соизволила пояснить, причем уверенно, определенно не впервые в жизни.

– Именно этим смелым дамам, – сказала она и пригубила игристого напитка, – женщины всего мира должны быть обязаны за борьбу, которую так называемый «слабый пол» сейчас ведет за искоренение этого постыдного титула.

Протасов не скрывал удивления, но делал это вполне благопристойно и не подавая поводов для обиды.

– Я считал, – негромко прокомментировал он, – что Женское патриотическое общество было упразднено после известных событий на Сенатской площади...

Лариса хмыкнула и отмахнулась, не совсем этикетно, но очень искренне и даже во многом красиво.

– Сейчас нам не нужны никакие общества, – туманно парировала она, – кроме того единственного, в котором мы существуем и служим своей отчизне.

– Так вы помышляете служить державе наравне с мужчинами?

Теперь глаза ее сузились. Но не агрессивно, а скорее все в том же азарте, словно игра была не новой и вполне приятной для времяпровождения.

– Желание немедля утрировать разумные слова собеседника, – с очаровательной улыбкой ответила Ростовцева, – есть лишь нелепая попытка замаскировать безоговорочное поражение в споре. Да, я за эмансипацию женщин Российской империи и колоний. Ибо «мы не станем подчиняться законам, в принятии которых мы не участвовали, и власти, которая не представляет наших интересов». Вот, Андрей, золотые слова, которые я никогда не забуду.

Протасов восхищенно покачал головой. Обернулся к Илье, призывая того разделить его впечатленность, а затем глубоко поклонился графине.

– Выходит, вы нортонистка... Простите великодушно, Лариса Михайловна, не сопоставил.

Та тоже бросила быстрый взгляд на Харитонова, его диковинные татуировки и шрам, задержалась на серьге. Ответила негромко, чуть хрипловато, но без капли стыда:

– Я – шэннюй, знаете ли, и горжусь этим.

Несмотря на очевидную твердость сказанного, на щеках Ларисы все же проявился румянец. Может, от вина, а может, от необходимости постоянно вести словесные баталии за собственное положение в обществе.

Андрей же нахмурился, припоминая перевод. Уточнил чуть удивленно:

– Женщина-остаток?

– Вы знаете китайский, похвально, – Лариса отпила из бокала. И еще. Снова скользнула взглядом по Илье, но затем, почти не мигая, уставилась в глаза Протасову: – Но я с гордостью ношу этот оскорбительный статус, потому что другого для образованной и успешной в карьере девушки современное общество пока породить не сумело. Что, собственно, весьма показательно. Знайте, Андрей Константинович, что ни мужа, ни детей у меня нет, и до определенного времени я полностью посвятила себя иному – науке и прогрессу.

К финалу пылкой речи интонации госпожи Ростовцевой становились все более острыми, опасными, словно стремительно отрастающие колючки. Граф невольно подался назад, Илья же, напротив, подступил.

Андрей примирительно развел руками:

– Лариса Михайловна, поверьте, я не хотел ничуть оби...

Та договорить не позволила. Прыснула в кулак, громко рассмеялась под очередной порцией неодобрительных взглядов со стороны.

– Да перестаньте, граф! – все еще смеясь, отмахнулась девушка. – Я ведь шучу! Как в нашей далекой юности, помните?

Улыбка вдруг исчезла, взгляд снова стал серьезным.

– Но детей у меня пока что действительно нет. И на первый раз я прощу вам бестактность в допросе верной подруги по уличным проказам, к тому же спустя девять бесконечных лет. Но лишь раз.

Андрей окончательно стушевался. Вздохнул, судорожно подбирая слова и новые темы, но от оправданий спас новый участник разговора – к Протасову и Ларисе подступил безупречно одетый мужчина, высокий и худощавый, на несколько лет старше девушки и определенно схожий с нею.

Тонкие рыжие усики он носил не по более распространенной азиатской, а устаревшей европейской моде, чуть подкручивая на кончиках.

Ростовцева склонила голову к плечу, сочувственно выгнула брови и поинтересовалась с самым горячим участием в голосе:

– Алешенька, милый, тебе тут не наскучило?

– Ни в коем разе, наидражайшая сестра, – приторно улыбнулся тот. Впрочем, интонации мужчины убеждали в категорически обратном. – Андрей Константинович, примите мое почтение!

Илья заметил, что искренность последней фразы графа Ростовцева тоже не совсем соответствовала ни тону, ни выражению его лица.

– Алексей Михайлович, – Протасов приосанился и ответил поклоном куда более искренним, – рад снова видеть вас, особенно в добром здравии и расположении духа!

Графы пожали руки, и от Харитонова не укрылось, до чего спешно Ростовцев отдернул свою.

– Давно вас не было видно в столице, – сухо констатировал тот. И уточнил будто бы невзначай, но определенно не ожидая точного ответа: – Уезжали на службу? В какой полк?

Андрей, к подобным маскулинным ловушкам изготовившийся заранее, тонко улыбнулся.

– В военные морские части, – негромко ответил он. – Служил под патентом, но сказать о большем права лишен...

Ларисин брат сразу изменился в лице, и чтобы заметить это, не нужно было даже пристально наблюдать. Сглотнул комок, развернул плечи и взглянул на Протасова совсем иначе, куда более уважительно и тепло.

– Отчизна никогда не забудет вашего вклада в укрепление ее мощи, – тихо, но чувственно прокомментировал он, дополняя комплимент поклоном.

– Хотелось бы, – губы Андрея растянула не совсем естественная улыбка.

Лариса негромко похихикала, а Ростовцев переключил внимание на Илью. Смотрел с откровенным неодобрением, как еще секунду назад на его господина, но Харитонов сию визуальную ревизию выдержал с непрошибаемым спокойствием.

Дождался, когда Алексей Михайлович отведет глаза, и чуть отступил, дабы не мешать предстоящей светской беседе, а сам прислушался к разговорам вокруг.

Стоящие парами и группками, прогуливающиеся по зале и смешивающиеся в бесконечном хаотическом переплетении, люди болтали о превратностях погоды, расплодившихся тайных сообществах, скоропостижной кончине Патриарха и скорых выборах нового, росте цен на продукты и постройке нового моста через Иню.

Внимание многих то и дело прикипало к татуировкам и густой меди Харитоновского загара; но стоило тому невзначай перехватить взгляд, как любознательные тут же делали вид, что увлечены потолочной лепниной и блеском дорогих люстр. Самым смелым, впрочем, даже хватало такта извиниться за неделикатное любопытство вежливой улыбкой или удостоить необычного приказчика кивком.

Алексей Ростовцев тем временем решил более не докучать непростой сестре.

– Нужно бы нам непременно поиграть в маджонг, я устраиваю вечера раз в две недели, – заключил он, снова пожимая Протасову руку, и теперь проделал это куда крепче. – Или поедемте вместе на охоту, у нас по счастью имение чу`дное достроили за Раздольным, зайцев постреляем!

Андрей поклонился, улыбнулся, тоже потряс кисть графа.

– Непременно, Алексей Михайлович, непременно, – со всей возможной учтивостью подтвердил он, – как только разрешу все довлеющие надо мной вопросы по управлению особняком и прочим хозяйством!

– Понимаю, понимаю... – было заметно, что скользкая в данном мероприятии тема точно не подходит Ростовцеву для дальнейшего развертывания. – Ну, не стану мешать встрече старых друзей!

Мужчины кивнули друг другу, и Алексея Михайловича поглотила продымленная папиросами толпа. Лариса проводила его долгим взглядом, прищурилась.

– Цербер, право слово, – негромко оценила она и сморщила носик, – сущий Цербер...

Протасов улыбнулся, неожиданно встав на защиту ушедшего:

– Лариса Михайловна, вы определенно недооцениваете братскую ответственность.

Та покосилась на графа, как бы раздумывая, чем парировать, но вместо слов просто закатила глаза, отпила еще вина и стрельнула коротким взглядом в Илью.

– Андрей Константинович, – вдруг спросила она, неожиданно возвращаясь к разговору, который Протасов считал исчерпанным, – вы читаете на английском? Если да, то напомните, я пришлю вам изучить работу Милля «Подчинение женщин». Там он весьма метко высказывается о недопустимости взнуздывания одного пола другим. Особенно сейчас, в век сумасшедшего развития науки, культуры и технологий.

– Читаю, – осторожно ответил Андрей, – весьма сносно, даже великого Шекспира. Буду рад ознакомиться.

Голоса в дальнем конце залы становились все более оживленными и повышенными. Управляющий – а иногда и сама патронесса вечера, – продолжали громко выкрикивать номера и фамилии, причем госпожа Столыпина делала это зычно и совсем не по-старчески.

Под ногами гостей, плывущих по гостиной в нескончаемом круговороте бесцельных прогуливаний, шуршали пустые билетики-аллегри.

Андрей прокашлялся и позволил себе подступить чуть ближе к Ларисе.

– Не возвращаясь более к теме нашего, пусть даже не самого комфортного разговора, позвольте, Лариса Михайловна, сделать вам комплимент, – негромко сказал он. Илья, однако же, услышал и чуть не поперхнулся вином. – За прошедшие годы вы необычайно похорошели и...

Щеки Ростовцевой порозовели, она снова взялась насиловать рукоятку «динамки» с крохотным вентилятором. Не дав собеседнику развить опасную мысль, графиня прервала его, причем довольно резко и с явственно обманчивой улыбкой.

– Кстати, Андрюша, Протасов разве не ваша фамилия?

Того будто стукнули в лоб. Он отступил на прежнюю позицию и задумчиво потянул себя за мочку уха, сбитый с толку и столь резкой переменой темы, и прерванным дифирамбом.

– Что, простите?!

Красивые губы Ларисы растянулись в улыбке, теперь совсем не притворной.

– Кажется, вы что-то выиграли, граф.

Она отсалютовала Андрею бокалом, едва заметно кивнула его чудаковатому приказчику и направилась прочь:

– Поздравляю, и не забудьте получить свой ценный приз!

– Мое почтение, Лариса Михайловна, – пробормотал Протасов, продолжая оттягивать ухо.

Обернулся, подступил к Харитонову:

– Меня и правда объявили?

– Полагаю, что да, – знакомым безжизненным тоном признал тот, глядя вслед ушедшей девушке. – Идемте, ваше сиятельство, посмотрим, как велика ваша удача.

Глава десятая

Вернуться к жизни прежней. С одинаковым почтением и ожиданием. Бетон, железо и кость

– По-прежнему донимает? – осторожно поинтересовался Андрей.

Спросил негромко, всем тоном давая понять, что не желает пересекать невидимых и довольно тонких границ вежливости, но дружеское участие проявить хочет.

Илья молча кивнул. Продолжил массировать виски, затем с тем же сдерживаемым усилием – надбровные дуги, несколько раз мягко и ритмично надавил большими пальцами в переносицу перед уголками глаз.

– Увы... – признал он, наконец разлепляя веки. – И все сильнее... Нужно ускориться...

Он поморгал, сфокусировал взгляд на разложенных перед собой бумагах. Добавил задумчиво, но весомо:

– Однако же, любезный граф, прежде чем мы решим основной вопрос и благополучно покинем гостеприимную столицу, мне бы все же хотелось разобраться с загадками, оставленными покойным Павлом Константиновичем...

Харитонов взялся за карандаш, продолжая делать выписки из дневника.

Листы с его пометками пестрели шифровальными таблицами, в суть которых он пытался безуспешно вникнуть вот уже третий день. Граф, занявший стул в проеме распахнутой потайной двери, понимающе кивнул, закинул ногу на ногу и свернул прочитанную газету.

Илья подлил себе еще кофе – утренние посиделки в секретном кабинете стали своего рода зарождающейся традицией, и этим утром Наталья даже без лишних уточнений сварила сразу на полдюжины чашек.

А вот в деле изучения записей старшего из братьев Протасовых все обстояло не столь приятственно. Сколько бы Харитонов ни выписывал из дневника; сколько бы Андрей Константинович ни пытался разобраться в беспорядочном нагромождении букв... расшифровка определенно увязала в грязи полнейшего непонимания. А еще Протасов так и не прикоснулся к расходным книгам, с которыми наперевес его беспрестанно штурмовал господин Чхве.

Андрей вынул из жилетного кармана чайное ситечко, заполученное на вчерашнем аукционе. Повертел, приподнял к лампе и изучил на просвет.

– До чего замечательный выигрыш получился...

Из всех вздохов графа Протасова за последние несколько дней – запиши их желающий на фонограф – можно было бы составить недурную музыкальную композицию. И этот очередной собранную гамму основательно расцвечивал.

– Буду искренне верить, что десятикратная переплата за сей милый пустячок пойдет на благое дело...

Илья улыбнулся, не поднимая глаз от бумаг и дневника.

– Смиритесь, ваше сиятельство, – посоветовал он. – Это была малая плата за неизбежное появление в высшем свете.

Тот с пониманием покивал. Сладко, будто со сна, потянулся и констатировал:

– А вообще, стоит признать, мне даже понравилось. Этот бесконечный шелест ни к чему не обязывающих бесед, суета, красивые дамы... Если, конечно, не считать заключительного допроса на личной аудиенции с Варварой Алексеевной. Но, право слово, с телефонированием вы придумали просто гениально, пытка прервалась в са`мом зарождении!

Илья польщенно поклонился – идея посредством телефона вызвать графа «на срочные домашние обстоятельства» и правда оказалась отличной, к тому же ювелирно рассчитанной по времени.

– Я ведь справился, как полагаете? – вдруг спохватился Андрей.

– Несомненно. В лучшем виде.

– Это замечательно... – он откинулся на спинку и с легкой мечтательностью продекламировал в потолок: – Open your ears; for which of you will stop the vent of hearing when loud Rumour speaks? I, from the orient to the drooping west, making the wind my post-horse...^[3] Ах! К слову о графине Ростовцевой... ускользнула по-французски... – он торопливо покосился на Харитонова. – Мне показалось, или ее давняя амурная увлеченность юным графом растаяла майским снегом?

Теперь Илья отвлекся от изучения дневника. Но инеистый взгляд его при этом устремился не на графа, а в пустоту возле двери.

– Положу, Андрей Константинович, – ответил он, будто бы взвешивая каждое слово, – что на этот счет вы заблуждаетесь.

Андрей оживился, сел ровнее и расплел длинные ноги.

– Вы находите?

Выражение Харитоновского лица не изменилось ни на йоту.

– Если для анализа мне будет дозволено использовать тот минимум информации, что удалось получить во время вашей беседы...

Протасов пристукнул пальцем по кончику носа.

– Что же... будет жаль разочаровывать девушку.

– Ваше сиятельство, – теперь переведя взгляд на графа, попросил Илья, – если это возможно, давайте сменим тему?

И вернулся к листанию дневника, в большей части бесцельному.

– Разумеется, – ответил Андрей с долей смущения.

Спрятал ситечко в кармане, свернул газету, поерзал на стуле и вдруг, великодушно меняя тему, спросил:

– А вот скажите откровенно, Илья Казимирович, у вас имеется мечта? Такая, чтобы натурально довлела над горизонтом событий всей жизни? Чтобы если смена курса, то исключительно не отворачивая от этой самой мечты?

Харитонов снова поднял голову, усмехнулся и потер переносицу.

– А вы, ваше сиятельство, не большой мастак менять галсы...

– Зато вы, друг мой, большой мастак уходить от вопросов.

Илья прикрыл дневник. Задумчиво повертел в пальцах химический карандаш, постучал им по записям.

– Хорошо, – наконец признал он. – Вопрос, разумеется, не из простых, но... Когда-то, Андрей Константинович, у меня была мечта. И не одна. Но сейчас, как вы можете знать, все омрачено определенными известными обстоятельствами. И теперь моя центровая мечта, довлеющая, как вы изволили изъясниться, над горизонтом событий всей жизни, – вернуться к жизни прежней. Хотя, разумеется, я отдаю себе отчет, что это практически неосуществимо...

Андрей, неожиданно помрачневший, украдкой покосился на приказчика. Увидел боль в светло-голубых глазах, искорки подступающего безумия, молниевидные росчерки несломленного недуга.

Он уже хотел было извиниться за заданный вопрос, указать на собственную бестактность и поддержать товарища, но тот вдруг моргнул – и тяжелого морока во взгляде как не бывало.

– Ваша очередь, граф, – неожиданно улыбнулся Илья.

– Ах вот вы как? – ответно улыбнулся тот и кивнул: – Хорошо. Хотя, если задуматься, это действительно непростой вопрос... – его пальцы отбили дробь по нижней губе: – Дайте подумать... Я всю жизнь плыл по течению. Без особых трудностей, к слову. Не буду отрицать, родители очень многое для меня сделали и многому обучили, но с какого-то момента я стал всецело предоставлен сам себе, так что...

Он замолчал, погруженный то ли в размышления, то ли в воспоминания, и встрепенулся лишь через бесконечную минуту:

– Ага, сообразил! Наверное, друг мой, я хотел бы заполучить личный океанический остров!

Бровь Харитонова пришла в движение:

– Действительно?

– Совершенно так! – Андрей повел рукой, будто бы обозревая мыслительным взором представленные судьбой владения. – В теплых южных морях. И чтобы там обязательно наличествовал театр, которым я стану успешно руководить. Приглашать господ с окрестных островов и показывать им представления, соблазнять прекрасных дам, а то и прим... Да, пожалуй, пусть будет так!

Илья улыбнулся, но не удержался и полноценно рассмеялся.

– Хорошая мечта, ваше сиятельство. Держитесь ее!

Протасов моргнул, и когда фантазия рассеялась, на лице его промелькнуло разочарование. Он вздохнул, поднялся со стула и отложил газету на книжную полку к прочитанной вчерашним утром.

– Но полно грезить, уважаемый господин Харитонов... Какие сегодня планы? Вы говорили об ускорении, продолжим поиски?

Ответ Ильи его несказанно удивил.

– Нет, – сухо сказал тот, застегивая дневник Павла на пуговицу.

Убрал в стол, свернул собственные записи и сунул в карман штанов.

– Пока дозволяют силы и приступы не стали сокрушительными, мы посвятим себя изучению наследия господина Протасова. А для этого, согласно моим измышлениям, нам придется посетить Некрофамилианский Дом.

Андрей охнул, поджал губу в предвкушении.

– Действительно?!

– Да, ваше сиятельство, – Илья выбрался из-за стола, мягко выдавил графа в основной кабинет и принялся привычно маскировать наличие секретного. – У меня образовалась версия, у кого можно проконсультироваться о шифрах в этом дневнике. Но с вашего позволения, Андрей Константинович, говорить с мертвыми стану я.

Тот покачался на пятках.

– Мне до ужаса любопытно, господин Харитонов, – с жаром признал он, – но я всецело вам доверяюсь!

...Из особняка выехали через полтора часа, на этот раз воспользовавшись наемным извозчиком, – шустрый Аркашка метнулся к стоянке и притащил того в обозначенное время.

Изначально Протасов уточнил расстояние и уже с каретной подножки захотел предложить прогуляться, но порыв холодного ветра в лицо тут же развеял сомнения в целесообразности поездки.

Прокатили знакомой уже Шпалерной, через квартал свернули вдоль Института инженеров путей сообщения, теперь направляясь прямиком к Дому Чествования Всеприсутствующих – ближайшему некрофамилианскому собору. Пока ехали, граф снова изучал знакомый-незнакомый ему город и обитателей оного.

Ему воочию виделось, как на широких проспектах и за фасадами каменных особняков диффундировали и перекручивались воедино самые что ни на есть различные понятия, надежды и страхи, какие только может вообразить современный прогрессивный человек.

Ново-Петербург неугомонно бурлил помыслами о сверкающей карьере, гнусном стяжательстве, долге перед отечеством, коррупционной алчности, несгибаемой дворянской чести, пламенной любви и зудящей похоти, родительской заботе, ослепляющей зависти, безобидном баловстве, воинской отваге и безудержном вдохновении...

– Прибыли, ваш-бродь!

– И помечтать не дал, чертяка...

Дом оказался сравнительно небольшим и скромным, особенно на фоне Вечного Клавдия, доминировавшего над недалеким правобережным центром столицы. Однако, и Андрей понял это, едва покинув карету, внимательнейшего изучения оказался достоин и он.

Стены собора почти не имели украшений и только высоко под резными карнизами имели декор – повторяющиеся по периметру барельефы и привычно черепастые маскароны на архитравах.

Искусно вырезанные из камня, по всей окружности Чествования Всеприсутствующих шествовали процессии скелетов, передающих крепким парням и девушкам – полуобнаженным в лучших эллинских традициях – снопы пшеницы, орудия труда, фасции и мечи. С дверных ручек Дома скалились черепа, их же в достатке обнаруживалось в остальном убранстве тяжелых створок и орнаментике фонарных столбов.

Несмотря на то, что данный Некрофамилианский Дом едва ли можно было назвать крупнейшим собором Ново-Петербургского Правобережья, он все равно впечатлял. Смешение романского и готического стилей выглядело в высшей степени любопытным, аркбутаны и контрфорсы восторгали лаконичным совершенством форм, а каменная вязь колонн радовала глаз.

В отличие от своего титанического собрата, Чествование Всеприсутствующих не имел ренессансного купола, зато пронзал похмуревшее апрельское небо сразу тремя разновысокими шпилями. На них, сверкая в солнечные дни, а ныне же мрачно темнея, виднелись привычные символы – массивные шестерни и обратная пирамида на фоне раскрытой книги.

– Да уж, – с уважением покивал Протасов, скользя взглядом по барельефу, – в Австралии такого не увидишь...

Харитонов чуть заметно улыбнулся:

– Ваше сиятельство, давайте вернемся к разговору через пару десятков лет.

– Что ж... ваша правда, друг мой, ваша правда...

Только возле Дома становилось понятно, что ни городовых, ни верховых разъездов традиционной жандармерии здесь найти невозможно. Вместо них, стараясь не привлекать внимания, но все равно оставаясь объектами интереса паломников, у ворот, входов и на углах дежурили пикеты обережников – крепких служителей некрофамилианства, облаченных в строгую темно-фиолетовую униформу. Облик защитников Даров дополняли сабли и укороченные карабины.

– Ватикану и не снилось, – с усмешкой прокомментировал Андрей, взглядом указав спутнику на угрюмых стражей Чествования.

– Швейцарцы, ваше сиятельство, по сравнению с этими молодцами – жалкая мошкара, – совершенно серьезно откликнулся Харитонов. – Во-первых, до вступления в воинскую службу все они входят в младший клир наравне с чрезрубежниками. А еще, если верить слухам, особо приближенным к таинствам Даров обережникам даже нельзя ходить на приложение. Дескать, чтобы после смерти на инстанте случайно лишнего не выболтали...

Протасов покосился на Илью, но так и не смог понять, серьезно ли говорит старпом или же шутит в привычной ему безэмоциональной манере. Нахмурился, оправил шляпу и укоризненно покачал головой. Перевел взгляд на странных коленопреклоненных, то здесь, то там окружавших собор поодиночке или мелкими группками.

– Так... а это что же, господин Харитонов, молящиеся? Эдакого в Австралии тоже не припомню...

Илья проследил за его взглядом и кивнул.

– Совершенно верно, ваше сиятельство, – во взгляде Харитонова на молящихся не было и грамма теплоты. – Эти заблудшие люди наивно полагают, что духи предков в мортините оберегут их физическое существование. Умоляют в пустоту, делают подношения, кто-то даже деньги на китайскую манеру сжигает...

Протасов хмыкнул и задумчиво потер подбородок.

– Однако же, – прокомментировал он суету меж молящимися и пикетом обережников, – наблюдаю, что им тут не очень рады?

– Чаще встречают с равнодушием. Но бывает, что и прикладами. Ибо нечего мешать дремучие суеверия с уникальной наукой.

Мужчины вышли на небольшую площадь перед Домом и подступили к фронтону. Придерживая шляпу, граф задрал голову в легком неприличии и теперь рассматривал зубастые оскалы, с которыми персонажи настенного зодчества встречали гостей.

– Какой демонстративно угрожающий оскал! – он указал спутнику на вереницу черепов, украшенных средневековыми коронами. – Вызывает восхищение и страх!

Его слова уловил служка в традиционном фиолетовом балахоне, юный и низкостатусный, едва ли выше костерезчика. Оторвавшись от подметания площади, он проследил за взглядом и дозволил себе вмешаться:

– Но это, милостивый государь, вовсе не угроза!

Граф и его помощник обернулись к юноше. Причем, вероятно, в глазах Протасова мелькнул интерес, потому что костерезчик набрался смелости добавить:

– Это вовсе не оскал, милостивый государь. Это Смерть улыбается всем нам с одинаковым почтением и ожиданием. Просто так уж принято сыздавна изображать ее без губ, вот и выглядит жутковато... – он улыбнулся смиренно и немного блаженно, заставив Илью нахмуриться, а затем предложил: – Могу я проводить уважаемых господ на приложение?

– Нет, милейший, – с лишним почтением поклонился граф, – благодарствую премного.

Теперь парнишка выглядел откровенно удивленным.

– Неужели милостивый государь не испытывает ужаса от бесследного растворения в Бесконечной Мгле? – спросил он самым что ни на есть невинным тоном. – Или, быть может, вы еще не примкнули к добросердечному семейству?..

– Благодарю тебя, собрат-во-смертии, – негромко оборвал его Илья, – но мы разберемся как-нибудь сами, хорошо?

Вероятно, что-то в голосе Харитонова показалось костерезчику не особенно привлекательным, потому что он уставился на него во все глаза, моргнул, шумно сглотнул, а затем покивал и вернулся к уборке.

Андрей и Илья двинулись к входу в Чествование Всеприсутствующих, но сразу попасть внутрь не удалось – навстречу из высоких двустворчатых дверей выкатился клубок переплетенных тел, большую часть которого составляли уже знакомые фиолетовые мундиры.

Крепкие немногословные мужики крутили юношу определенно крестьянской наружности и того же платья, орущего, призывающего на подмогу весь белый свет и требующего прекратить бесчинства.

Граф перехватил трость и сместился в сторону, Илья чуть прикрыл его плечом, но тянуться за револьвером не понадобилось – обережники наконец заломили руки парнишки, согнули в три погибели и потянули за угол к служебному крылу Дома.

– Милейший, а это еще что такое было?! – Протасов спросил это нарочито громко, вновь привлекая внимание служки с метлой.

Тот равнодушно проводил пленника взглядом, пожал плечами и ответил, стараясь, однако же, не встречаться взглядами с Ильей.

– Верно, опять дурачок попался... Такое тут кажную неделю, не реже. Наверное, пытался кусок мортинита скрасть. И чего, милостивые государи, они с ним только делать ни пытаются, даже измельчают и курят ... Думают, дурные, что так их связь с Дарами будет крепче...

Граф покосился на Илью, уточнив многим тише:

– Надобно полагать, здесь это запрещено столь же строго, как и в колониях?

– Самым строжайшим образом, – в тон ему ответил Харитонов. – Любые устройства находятся под самым неотступным надзором...

– Ах, до чего у цепных псов замечательная работа! – с усмешкой ввинтил Андрей, но на это Илья ничего не сказал.

Они наконец переступили порог Некрофамилианского Дома. Сняли шляпы, хотя это и не являлось обязательным. Шагая осторожно и почтительно, двинулись вперед, осматриваясь и восхищаясь.

Чествование Всеприсутствующих встречало гостей удивительным сочетанием классического красноватого гранита в фундаменте с современными железными балками, фермами и швеллерами, тросовой системой подвеса балконов и весьма щедрым электрическим освещением.

Отштукатуренные серые стены выглядели гладкими и приятно матовыми. Внутри, в отличие от внешнего убранства, почти не наблюдалось изображений Смерти, а все ее визуальное присутствие ограничивалось тремя огромными сюжетными панно, подвешенными на металлических тросах в дальней от входа части.

Андрей прищурился, присматриваясь к выпуклому узору, и приподнял бровь:

– Выходит, в столице некрофамилианские триптихи взаправду создают из настоящих костей?

– И не только в столице, ваше сиятельство, – откликнулся Харитонов, проследивший за его взглядом. – Знали бы вы, как много некрофамилиан сейчас завещают себя на убранство Домов... О, Андрей Константинович, пÓлно вам, не смотрите вы так! Для них, ваше сиятельство, это даже близко не кощунство, а простейшая обыденность, причем сугубо почетная. Нельзя не согласиться, что при вере в доказанное бессмертие духа на земле к ценности бренной оболочки начинаешь относиться... несколько иначе.

Андрей пожал плечами, и они двинулись дальше.

Из-под высоких потолков доносилась едва уловимая музыка, записанная в соавторстве живущих и живших композиторов. Однако же Протасов обратил внимание, что музыка эта, при всей ее величественности, совсем не мешала тишине, присущей любым прочим храмам; при этом тишина казалась не благолепной и испуганной перед величием абстрактной небесной субстанции, она была уважительной и спокойной. И только доносились приглушенные голоса из кабин-конфессионалов – это живые говорили с мертвыми, чаще всего вслух, машинально, хотя того вовсе и не требовалось...

– Внушительные напевы... – шепотом оценил композицию граф, – отражают всю суть «русского таинства». Это и есть золотые голоса мертвых певцов?

– Нет, – так же тихо откликнулся Илья. – В прошлой беседе я упоминал исключительно о художественном руководстве. Увы, граф, пока науке не известен механизм записи с инстанта, так что над нами звучат записи обыкновенные. Хотя, насколько я наслышан, иногда в обязанности чрезрубежников входит убеждение умерших исполнителей применить свои таланты здесь и сейчас.

Он снова оглядел высокие потолки, будто собирался найти передающие устройства, через которые лилась музыка.

– Насколько мне известно, – добавил Харитонов, вертя в руках кожаную шляпу, – операция эта трудоемкая и требует массы ресурсов. Но когда хорам клириков подпевает отпечаток великого артиста – впечатление просто потрясающее. Жаль, что только в непосредственном присутствии, ведь пока даже самая тонкая запись на фонограф выдает банальный шум...

Андрей Константинович покивал, одним жестом выразив и признательность за рассказ помощника, и впечатление от его сути. Задумчиво поднес рукоять трости к носу, легко пристукнул, как делал в моменты задумчивости, и медленно продолжил движение в глубины Дома.

Несмотря на невидимые вентиляционные машины, которыми определенно был оборудован Чествование Всеприсутствующих, пахло внутри необычно и не очень свежо.

Чуть позже Протасов еще раз обдумал этот вопрос и решил, с неуместным поэтизмом, что так могли бы пахнуть людские надежды, замурованные в камень; или обманутые ожидания отчаявшихся, всем религиям назло умевших говорить со своими мертвецами, но неспособных коснуться милой руки...

На пресвитерии под белоснежными костяными панно неустанно гудели передающие машины. Вокруг них суетились не меньше дюжины младших прислужников, беспрестанно проверяющих целостность кабелей и исправность прочего оборудования.

Ряды скамей в целле занимали некрофамилиане, не очень много, но достаточно; большинство из них были погружены в себя, то ли ожидая очереди на приложение, то ли размышляя после процедуры.

Однако основная масса гостей Дома копилась у машин, где трое молчаливых комитатуров распределяли людские потоки к аппаратам для приложений. Им ассистировали четверо мортификаторов, напрямую до осуществления таинства еще не допущенных по статусу.

Там, в дальнем конце залы, бесконечным потоком шли приложения. Стоявшие в очереди гости дожидались приглашения, подходили и опускались на особого вида генуфлекторий, потому что время от времени прихожане теряли-таки сознание, как от взаимодействия с Дарами, так и от переизбытка чувств.

Комитатур дожидался, когда гость преклонял колени на специальную скамеечку и брался за поручень, затем читал ему короткую инструкцию, а после чего надевал на голову обруч, в височной части которого крепились два полированных мортинитовых диска. Помогал оправить кабель, уходящий от обруча в принимающую машину. Затем давал разрешение и терпеливо ждал, когда произойдет миг концентрации и отпечатка.

Каждый приложившийся получал благодарность комитатура, ему давали выпить воды из серебряной чаши, а затем мортификаторы протирали обруч, и процедура повторялась.

Раз за разом, день за днем, годы напролет...

Мужчины остановились на почтительном расстоянии от пресвитерия и оглядели машины. Они – и это Харитонов с Протасовым отметили с одинаковым восхищением – оказались собраны с величайшими почтением и аккуратностью.

Шкафы их были украшены тончайшей резьбой по дереву и металлу, многочисленные латунные накладки любовно начищались и сверкали; малейший шов или стык были усеяны сотнями крохотных заклепок, шляпка каждой из которых оформлялась в виде миниатюрного черепа. Все разнообразные дверцы машин исполнялись вручную из дерева самых дорогих пород...

– Что ж, – осторожно прокашлялся граф. – Это... это впечатляет...

– Безусловно, – откликнулся Илья и осмотрелся в поисках кассы. – Однако приступим же к таинству...

Глава одиннадцатая

Лишь бренное и пустое. Мертвый криптограф. Вовсе не мистика

Андрей вынул часы.

– Мы останемся на наставления?

Харитонов покачал головой.

– Не тот день, ваше сиятельство. Но если желаете, можно купить прослушивание записи в специальном отделе Дома. Видите передающие фонографы на стенах?

Тот обернулся, заметил, кивнул.

– Может быть... – задумчиво пробормотал Протасов. – Зависит от того, как много времени вам, господин Харитонов, понадобится на... общение, так сказать.

Илья только пожал плечами, а затем увлек господина вправо в традиционную пареклесию, где со специальной кафедры молодой мортификатор продавал оболы.

Здесь пришлось отстоять короткую очередь. Сначала пухлощекая купчиха приобрела шесть инстантов, затем две совсем юные гимназистки – по три, после чего подошел черед Харитонова.

– Доброго дня, собратья-во-смертии, – с кафедры им смиренно улыбался молоденький, щекастый и гладко выбритый служка в фиолетовом капюшоне накидки. – Вы здесь для общения с неушедшими?

– Доброго дня, собрат-во-смертии, – негромко поздоровался Илья. – Десять инстантов, пожалуйста.

– Ровно рубль, собрат.

Граф за спиной Харитонова многозначительно и длинно хмыкнул. Мортификатор, однако же, реакцию уловил. Выпрямился, посмотрел с тенью осуждения.

– Понимаю твое впечатление, собрат-во-смертии, – приятным голосом откомментировал он, – но прошу – оглянись. Системы Некрофамилианских Домов весьма сложны, а поддержание их в полнейшей исправности и недопущение сбоев – это работа невообразимой сложности и множества привлеченных служителей.

Он бегло осенил себя знаком шестеренки, неофициальным, но весьма распространенным. Голос его был тих и проникновенен, как и натаскивали в духовных училищах. Забрав у Ильи протянутую купюру, служка почтительно выдал тому десять матовых чеканных кругляшей.

– Но оглянись еще раз, – с чуть усиленным нажимом добавил мортификатор, улыбаясь графу и его спутнику. – Ты видишь слезы счастья на лицах этих добрых некрофамилиан? Видишь, как счастливы они, внимая своим родичам, будто живым и поныне?

Он вздохнул и расправил плечи, как если бы готовился к полноценному наставлению.

– Когда я вижу эти улыбки и слезы, сердце мое переполняется гордостью, и я понимаю, что все не зря, – капюшон склонился в почтительном поклоне, приятный басок продолжал литься из темноты под его складками. – Потому для любого истинного некрофамилианина деньги, в непременном и безграмотном сравнении с усовершенствованием аппаратов для приложения и инстантов – лишь бренное и пустое.

Мужчина поднял голову, глядя на гостей с взаправдашним вдохновением:

– Могу чем-то еще помочь своим собратьям-во-смертии?

Илья молча отошел от кафедры, граф сдержанно кивнул служителю и следом за компаньоном вернулся в целлу. Харитонов равнодушно осматривал кабины, при этом негромко позвякивая горстью оболов в руке.

– Позволите поинтересоваться? – Протасов заглянул ему через плечо.

– Разумеется, – Илья протянул ему один из жетонов.

Андрей бережно взял столичный обол, увесистый, потертый, с рельефным изображением черепа в короне из костей, круге из лавровых веток и с символами некрофамилианства на аверсе. Покрутил, вернул с тем же почтением.

– Желаю удачи вашему предприятию, друг мой, – тихо напутствовал он, отступая к тяжелым скамьям. – Стану ожидать здесь.

Илья без промедления двинулся к северной стене храма, где ровным рядом выстроились почти двадцать конфессионалов. К плоским крышам кабин, цепляясь к стенам на массивных металлических зажимах, от распределительных машин тянулись внушительные пучки кабелей.

Харитонов уже приметил свободную камеру, но тут мимо прошествовал приглядывающий за инстантами комитатур. Графский нукер замер, мимолетно обдумал идею, опустил оболы в карман сюртука, а затем решительно нагнал служителя Дома.

– Здравствуй, собрат-во-смертии, – тихо сказал он, почтительно держа шляпу на уровне груди.

– И тебе долгих лет жизни, собрат-во-смертии, – обернулся тот. Взглянул на татуировку, шрамы, непривычный сибирскому глазу загар над шейным платком, но эмоциям пробиться не дозволил: – Могу ли я чем-то помочь?

– Возможно, – Илья склонил голову, убедился в отсутствии лишних вокруг и рассказал: – Брат моего... господина, графа Протасова, перед кончиной часто захаживал в ваш Дом.

Пожилой комитатур важно кивнул.

– Под своды Чествования Всеприсутствующих приходит много людей, и высокородных, и простолюдинов, наши двери открыты каждому.

Но Илья уже успел заметить в его взгляде все, что требовалось.

– Я ощущаю, собрат-во-смертии, что ты знаешь, о ком идет речь, – чуть тише и проникновеннее сказал Харитонов, – совершенно точно знаешь.

Служитель вздохнул, причем немного нетерпеливо. Отстранился, и Илья не мог винить его за такую реакцию – за последние годы он с отточенным профессионализмом научился располагать людей строго против себя, и внешность играла в этом деле не последнюю роль.

– Даже если это так, собрат-во-смертии, – терпеливо добавил комитатур, однако зрительного контакта избегал. – Последний из рода Протасовых действительно был частым гостем этого Дома. Увы, он свернул на путь отрицателей и даже решился на экстракцию... хоть говорить с немертвыми и не перестал...

Илья поджал губу.

– Во-первых, Павел Константинович не был последним из рода Протасовых, – осторожно сказал он, сверля служителя прохладным кинжальным взглядом, – и живое доказательство этому ты можешь наблюдать за моим левым плечом. А во-вторых, мог бы ты помочь брату покойного и рассказать, с кем из немертвых граф разговаривал чаще прочего.

Комитатур сделал еще один шаг назад. Бросил невольный взгляд на Андрея Константиновича в глубине целлы, облизнул губы, но спохватился и не позволил себе выглядеть испуганным.

– Я точно знаю, что у Служителей Даров есть механистические возможности для определения собеседников, собрат-во-смертии, – добавил Илья, теперь чуть мягче, но не теряя напора. – Не пугайся, его сиятельство щедро отблагодарят Дом Чествования за любую информацию о жизни покойного брата...

Вот теперь комитатур не смог скрыть смятения.

Как и любой прочий служитель некрофамилианства, он видимо воодушевлялся при любых упоминаниях о пожертвовании в адрес Дома... но победа была недолгой, и ожидаемый результат все же ускользнул из рук Харитонова.

– Прошу простить, собрат-во-смертии, – поклонился служитель, напустив на себя нарочито смиренный и кроткий вид. Сложил руки на животе, спрятал пальцы в широких фиолетовых рукавах и покачал головой. – Но говорить о подобном мне настрого запрещают уставы.

Илья придвинулся, совсем чуть-чуть, чтобы не напугать, но и не позволить окружающим услышать ненужного:

– Скажи лишь, собрат-во-смертии, сколько стоит самое наилегчайшее отступление от устава?..

Глаза комитатура снова вспыхнули. Но лишь на миг, очень короткий миг. Язык скользнул по губам, щека дернулась, однако мужчина все-таки помотал головой. Хотел что-то сказать, замялся, передумал, развернулся и поспешно удалился к дальнему краю конфессиональных камер.

Харитонов выругался, едва слышно, сквозь зубы, но с чувством. И пусть кое-какой информацией он и завладел, изначальный план обернулся крахом.

Вздохнув, он подступил к кабинам, снова выбирая свободную.

Таковых было не очень много – об этом сообщали специальные механические флажки в дверных оконцах. Однако – и тому имелись весомые материальные причины – внутри редко задерживались надолго.

Проходило две, пять, максимум десять минут, и люди выходили из камер; почти всегда щеки женщин блестели от слез, мужчины угрюмо стискивали зубы, и лишь каждый десятый нес на лице печать удовлетворения и тихой мирской радости...

Илья занял свободный конфессионал, аккуратно прикрыл и запер дверь, переключил сигнализационный флажок.

Внутреннее убранство камеры осталось ровно таким же, как он и запомнил по последнему, весьма давнишнему посещению. Пространство ее не превосходило пары квадратных метров, одну из стен почти целиком занимала машина, густые кабели от которой прятались в потолке.

Миниатюрная электрическая лампа над головой искусно притворялась настоящей свечой; бÓльшую часть пространства оккупировал удобный стул, обтянутый кожей.

– Обойдусь без комментариев... – раздраженно пробормотал Харитонов в пустую стену конфессионала.

Помассировал правый висок, расстегнул сюртук и уселся. Набросил шляпу на один специальный крюк, со второго снял массивные наушники на резиновом налобном ободе; наспех протер платком, отрегулировал и надел.

Панель управления аппаратом выглядела простой настолько, чтобы с ней смог сладить даже подросток. Однако Илья все равно не спешил, раз за разом мысленно повторяя последовательность процедур. Вздохнул, закрыл глаза, помотал головой и со все нарастающим раздражением сказал в потолок:

– В последний раз повторяю, не мешай! Ты только затягиваешь дело...

Снова пробежавшись взглядом по панели, Харитонов щелкнул главным рубильником и активировал инстантор. Поднял два рычажка подачи питания на прием и отправку, отдельным реле убавил верхний свет.

Затем легко покрутил рифленую шайбу основного реле, отполированного прикосновениями миллионов некрофамилиан, и удобные чаши наушников наполнил легкий гул. Через пару секунд он стал еще тише, еще через пять почти растворился, а по истечении десяти между ушами Харитонова словно бы образовался пузырь полнейшей, чистейшей, всеобъемлющей пустоты.

Он сдвинул крышку приемника и опустил в латунную прорезь первый обол.

Сосредоточился, закрыл глаза.

Протянул руку, вслепую вынул из паза переговорный раструб на телефонном проводе, поднес к губам.

– Чарльз Уитстоун, – негромко продиктовал Харитонов невидимому оператору, – англичанин, сэр, уроженец Глостера, год смерти... – он самую малость замешкался и вспомнил страницу некроперсоналистического альманаха, минувшим вечером позаимствованного из библиотеки особняка, – семьдесят пятый, место последнего приложения – Ново-Петербург.

Вернув раструб в паз, Илья плотно сжал губы и приготовился ждать.

В отличие от прочих, сидящих через стену от него использователей инстанторов, ему не нужно было говорить вслух, от этой примитивной привычки мужчина избавился весьма давно. Позволив сознанию освободиться от суетливой бренности за порогом кабины, Харитонов мысленно ухватился за желаемую формулировку и не без усилий переключил мышление на английский язык.

Сначала было непросто, особенно с непривычки, даже несмотря на ночные упражнения и принуждение себя к иноязычной ментальности. Но уже меньше, чем через минуту, его сознание все же начало мягко переплавляться, а измышления и внутренний голос зазвучали на языке далекого туманного острова.

Илья еще немного помедлил, окончательно убедился, что думает и подбирает формулировки исключительно на английском. Затем сконцентрировался на пустотном пузыре в своей затылочной части и задал беззвучный вопрос:

– Сэр Чарльз Уитстоун? Господин Уитстоун из Глостера? Прошу вас, уделите мне несколько минут вашего драгоценного времени!

Ответом Харитонову была все та же тишина. Абсолютная, бездонная, вызывающая оторопь и ежесекундно напоминающая о дороговизне инстанта.

И когда – премного неприятное чувство, снова настигшее Илью, чему он был вовсе не рад – стало казаться, что интерпелляция сгинула втуне... в его межушной пустоте начал проявляться силуэт.

Будто выходя из темноты в круг свечного света, в сознании Харитонова проступил образ пожилого мужчины, гладко выбритого и в очках, достойно одетого, каким тот и запомнил себя на последнем в жизни приложении.

– Добрый день, молодой человек, – несмотря на доброжелательный тон, кланяться англичанин не спешил. – С кем имею честь беседовать?

Он говорил одновременно через уникальные наушники и тут же – совершенно неуловимо для восприятия, неотделимо, дублирующим эффектом – в голове вопрошающего.

– Мое имя вам ничего не скажет, сэр Уитстоун, но меня зовут... – голос дрогнул, но мысль показалась дельной: – Я сибирский граф Андрей Протасов, – он оправил устройство и вдруг ощутил, что шея начинает потеть: – Недавняя встреча с вашим высокорожденным земляком с Альбиона натолкнула меня на мысль, что вы можете помочь мне в одном деле. Лично мне оно кажется несколько сложным, но я уверен, что вам предстанет пустяковым.

– Довольно приятно слышать лесть, господин Протасов, – пожилой джентльмен огляделся поверх очков, словно не до конца узнавал место, в котором оказался, – но я действительно не уверен, что мы знакомы...

Харитонов кивнул, но не по-настоящему, а мысленно, пересылая эту реакцию отпечатку своего собеседника.

– К сожалению, мы действительно ни разу не встречались, сэр Уитстоун. В годы вашего пребывания в Ново-Петербурге я отсутствовал в столице, но премного наслышан о ваших научных изысканиях, создании «волновой машины», пятистрелочного телеграфа или стереоскопа!

Скорость ментальной речи Ильи почти подступала к границам дозволенного вежливостью. Но промысливать слова и образы он заставлял себя в самом старательном виде, чтобы любой ценой избежать малейшего недопонимания.

Инстантор приглушенно щелкнул, привлекая внимание посетителя. Харитонов, не открывая глаз, отправил в латунный приемник второй обол.

– Так вы ученый? – прищурился англичанин. – Или желаете им стать? Должен признать, господин Протасов, что вынужденный переезд в Россию позволил мне в окончательной степени осознать, что ваша земля необычайно щедра на крепкие ученые умы!

– Едва ли меня можно отнести к ученой братии, сэр Уитстоун, – Илья знал, что слепок в мортините едва ли воспринимает его взгляд, но застыл так, как привык гипнотизировать почти любого визави. – Я осмелился начать этот разговор, потому что осведомлен о ваших криптографических изысканиях...

Британец хмыкнул, снова взглянул поверх очков. Можно было лишь догадываться, где и в какой обстановке сейчас осознает себя его некрофамилианский след в Даре...

– Что ж, молодой человек, – признал он, и его звучный голос эхом раскатился по черепной коробке Харитонова. Во всяком случае, так тому казалось. – Было и такое, хотя я никогда не давал этой стороне своих увлечений высоких оценок. Так в чем заключается суть вашей просьбы? Когда я пойму ее, тогда и смогу дать ответ, готов ли помочь.

– Сэр Уитстоун, – со всей возможной искренностью продумал Илья, – я хотел бы узнать, с каким шифром имею дело. Уверен, что по описанию вы с легкостью поймете это, а суть просьбы проста – подтолкнуть меня к поиску ключа...

Тот хмыкнул, совсем как живой человек – чуть в раздумьях, чуть в сомнениях.

– Все еще не готов бросаться обещаниями, – задумчиво произнес англичанин, – но допустим... опишите мне свой шифр.

Илья открыл глаза, опустил в приемник инстантора третий обол. Развернул подготовленный лист с выписками из графского дневника и сосредоточился на пометках; чтобы усилить эффект, принялся мысленно описывать строчки и столбцы беспорядочного нагромождения букв и цифр.

Мертвый англичанин выслушивал молча. Визитер же старался не терять концентрации, лихорадочно гнал прочь мысли о тщетности запроса и заставлял себя фокусироваться исключительно на передаче образов.

Время шло.

Машина снова щелкнула, и Харитонов опустил в нее сразу два обола.

Наконец Уитстоун кивнул. Опустил голову, словно держал в руках невидимые бумаги, оправил очки и пробежался взглядом по «переданным» записям.

– Разумеется, я знаю, что это, – признал он, а Илья с трудом удержал облегченный вздох. – Точнее, почти знаю. Это шифр, к которому я сам приложил руку долгих двадцать лет назад... Шифр моего доброго друга лорда Плейфера, хоть и слегка дополненный. Признаюсь, в свое время я был весьма горд его разработкой, мы создали инструмент удивительной легкости в применении... Увы, в те времена моя некрофамилианская опала уже начиналась, и в Министерстве иностранных дел шифр для использования отклонили. Впрочем, может, оно и к лучшему...

– Благодарю вас, сэр Уитстоун! – Харитонов перебил его со всей допустимой мягкостью, но и с нажимом. – Скажите, он сложен?

– Я бы не стал этого утверждать, – слепок британца пожал плечами или лишь ощутил себя пожимающим плечами, – скорее, укрывает от посторонних глаз нечто важное, но не сугубо секретное.

Илья постарался не допускать в мысли лишнего оптимизма. Спросил с прежней вежливостью, отточенной общением с другими высокопоставленными англичанами.

– Вы можете подсказать, как его вскрыть? Я даю слово, что делаю это для благого дела, и от расшифровки послания не пострадает ни чья-то честь, ни чья-либо репутация.

Теперь отпечаток сэра Уитстоуна смотрел в его душу с интересом, который ощущался и в образе, и в менталистической температуре разговора.

– Вы настырный и прямолинейный молодой человек, граф, – признал мертвый изобретатель. – И если лжете, то делаете это лучше всех на белом свете...

– Я не лгу, – торопливо добавил Илья. – И – как уже было сказано – готов поклясться в этом чем угодно. Прошу простить меня за спешку, сэр Уитстоун, все дело в острой нехватке времени...

Тот рассмеялся. Не по-настоящему, но эхо его некрофамилианской эмоции раскатилось по сознанию просящего, будто порыв ветра.

– Ох, – с улыбкой признал Уитстоун, – вечно вы, молодые, куда-то спешите... Однако мне импонирует ваша настойчивость. Да еще и на таком бедном английском... Хорошо, подойдите, я покажу. Вот. Чтобы прочитать зашифрованное здесь, вам нужен ключ. Ключевое слово. Также предположу, что дополнительно потребуется ключевое число, вероятно – четырехзначное.

В голове Ильи вспыхнули яркие образы, словно британец принялся чертить угольком по воздуху бездонной черной ночи.

– Вот, видите? – увлекаясь с каждым словом, продолжил тот. – Все построено на подмене биграмм и алфавитной матрице, в вашем случае определенно кириллической.

Не дожидаясь коварного сигнала, Харитонов сбросил в приемник еще два обола. Англичанин же, ничуть не осознававший собственного положения в мире живых и немертвых, продолжал охотно пояснять принципы, светящимися чернилами среди пустоты демонстрируя, что делать с дублирующимися биграммами, чем подменять их и куда разносить по столбцам матрицы.

Илья закрыл глаза, все внимание употребив на запоминание услышанного. Сбросил в инстантор еще два жетона и стиснул последний в пальцах, лихорадочно впитывая пояснения, в особенности – посвященные различиям с настоящим шифром Плейфера.

Прошла вечность.

Прошло всего несколько минут.

Машина предупредительно щелкнула, но теперь Харитонов не спешил продлевать инстант.

– Ну что, господин Протасов? – взгляд изобретателя поверх очков был внимательным, но слегка рассеянным, будто тот никак не мог рассмотреть собеседника в полумраке университетской аудитории. – Надеюсь, я доступно пояснил вам суть? Потому что если рассуждать чуть более развернуто, нам с вами потребу...

Инстант оборвался.

В голове Ильи мгновенно воцарилась пустая и угольно-черная тишина.

Он открыл глаза и сразу поморщился от вспышки боли в висках.

– Кто бы говорил о вежливости?! – тихо, но яростно прошипел Харитонов принимающей машине, а рука сжалась в кулак, невольно комкая лист с записями. – Можно подумать, ты сам так никогда не делал!

Он выждал, несколько раз глубоко вздохнул, приказал себе успокоиться. Спрятал последний обол в жилете. Расправил мятую бумагу, аккуратно сложил и убрал во внутренний карман сюртука. Снял, протер и отправил наушники на положенный крюк, отключил каналы приема-передачи, обесточил аппарат и забрал шляпу.

Покинув конфессионал, Илья пару минут постоял на месте, раз за разом прокручивая в памяти разговор и запоминая выданные инструкции. Затем встрепенулся, двинулся к целле и нашел Протасова взглядом.

Тот стоял в дальнем углу Дома, и голову графа тоже венчали наушники, но не инстантные, а фонографические – Андрей Константинович изволили слушать записи самых ярких некроиерейских наставлений.

Харитонов неспешно приблизился.

Заметив его, Протасов снял устройство и водрузил на держатель.

– Узнали что-то интересное? – спросил Илья, вдруг заметив, что голос стал хриплым.

Андрей неопределенно покрутил пальцами.

– Некрофамилианские священники... – с интересом прокомментировал он, – если так их вообще можно назвать... так вот они... умеют быть весьма убедительными.

Губы Харитонова растянулись в тонкой улыбке:

– Желаете пройти приложение?

Граф нахмурился, но шутливо.

– Нет, господин Харитонов, пожалуй, нет... Однако теперь я склонен всерьез об этом задуматься с недоступной ранее точки зрения, – он вдруг спохватился, перехватил трость и подался к помощнику: – Но, право слово, лучше расскажите, что удалось узнать вам?!

– Кое-что, – спокойно ответил Илья, украдкой оглядывая прочих посетителей Чествования Всеприсутствующих. – Уверен, мы на верном пути. Осталось вычислить ключевое слово и набор из четырех цифр. И мне кажется, я догадываюсь, что это...

Андрей молчал. Его так и подмывало засыпать компаньона вопросами, но он по опыту знал, что лучше терпеливо дождаться.

– Попробуем начать с имени мертворожденной дочери и года ее смерти...

– Матерь Божья...

– Граф.

– Простите, друг мой, простите... смерти нет, не так ли?.. но лишь для вступивших в сознание...

– Пойдемте, ваше сиятельство. Достаточно впечатлений, а ведь еще не вечер.

– Разумеется. Так вам удалось интерпеллировать криптографа?

– Удалось, – мужчины неторопливо зашагали по целле в сторону выхода. – Ваш новый знакомый, господин Карлайл, натолкнул на определенную мысль, и я оказался прав. И побеседовал, как оказалось, с самим основоположником шифра, которым пользовался Павел Константинович...

Андрей остановился, глядя на Илью с восхищением:

– Потрясающе, господин Харитонов, примите аплодисменты! Но...

Он уставился в гладкий серый пол.

– Вы можете спросить, граф.

– Мне до сих пор не очень ясно, почему этот человек... этот мертвый человек помог вам?

Илья покивал, то ли сам себе, то ли Андрею, то ли остатку отпечатка постороннего сознания, совсем недавно наполнявшего его собственное.

– Слепок абсолютно полон, ваше сиятельство, – тихо пояснил он. – Моя практика неоднократно показывала, что, если человек был необщителен при существовании, вы можете спалить хоть тысячу оболов, но разговорить его в посмертии вам не удастся. Если же человек был при жизни готов к разговору... к обучательству, дискуссиям, даже простой приятельской болтовне, – в контакт он вступит столь же охотно.

Мужчины пропустили вперед себя небольшую процессию паломников, по виду – европейцев, и тоже вышли из Некрофамилианского Дома.

Надели шляпы и перчатки. Теперь апрельское солнце не скупилось на яркость и задор, но приятную погоду портил усилившийся ветер. Граф запахнул сюртук и поднял ворот, Илья словно не замечал порывов.

– Что именно они осознают? – спросил Андрей, глядя при этом на красивые фасады домов, окружавших компактную площадь с Чествованием Всеприсутствующих в центре. – Там, на той стороне?

Илья пожал плечами, вдруг ощутив, как они затекли. А еще – что отбитая намедни рука продолжала ныть. Огляделся, пытаясь угадать, в какой улице они быстрее отыщут наемных извозчиков. Пригласил следовать, и граф безропотно зашагал в указанном направлении.

– Трудно сказать... – Харитонов ответил не сразу, они уже оставили Дом за спиной и теперь прогуливались по прилегающей улице. – Официальная позиция стоит на том, что отпечатки пребывают в блаженстве и покое вне времени.

– Вы описываете Царствие Небесное или его аналоги...

– Скорее, я желал бы провести аналогию с добрым сновидением... Вам когда-нибудь снились умершие друзья? Родственники, соратники? В этих грезах вы даже не помышляли, что общение с ними, совместные поездки или события неестественны. Таковое положение вещей представлялось совершенно обыденным. Лично я склонен считать, что пребывающие в мортините видят и ощущают себя примерно так же. А каждый новый инстант начинают как при беседе с добрым соседом. А еще они полностью лишены возможности запоминать разговор или каким-либо иным образом накапливать информацию.

Протасов покачал головой.

– Удивительно... просто мистика!

Харитонов улыбнулся, широко и искренне:

– Нет, ваше сиятельство, отнюдь не мистика. Наука. Пусть еще и не до конца исследованная.

Тот покивал, но невпопад. Вскинулся, тростью указал на внутренний карман кожаного сюртука, где хранились выписки.

– Значит, едем сызнова расшифровывать дневник?

Илья склонил голову. Ответил с лишней осторожностью, вызвавшей легкую путаность речи.

– Да, ваше сиятельство. Но нет. С вашего позволения, я попробую вскрыть шифр в одиночестве. Если мне удастся, то положу, что вам пока лучше не узнавать, о чем идет речь. Это может быть небезопасно...

Андрей покосился на него, чуть слышно фыркнул носом и столь же незаметно поморщился.

– Господин Харитонов... вы все еще полагаете, что добрый граф Павел Протасов мог быть замешан в чем-то неприличном или опасном?

Он улыбнулся, но теперь Илья веселья не поддержал.

– Не знаю, – честно ответил тот. – По-прежнему не знаю. Но проникновение в дом, а также внимание Максима Никитовича Гуаня заставляют меня предположить, что история чуть сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Илья вдруг замедлил шаг и уже знакомым графу жестом помассировал виски. Гуляющие вокруг петербуржцы и паломники с недовольством обходили парочку, внезапно застывшую посреди улицы.

– А что с портсигаром? – тихо уточнил Андрей, наблюдая за гримасами товарища.

– Да... – почти охнул Харитонов.

Но тут же стиснул зубы и добавил многим тверже:

– Непременно. Сдается мне, что вот теперь дело более не терпит отлагательств... переносить капризы все сложнее. Завтра – первым же делом. Однако именно сейчас, ваше сиятельство, я предлагаю пообедать, уж страшно хочется есть.

Глава двенадцатая

Причина и следствие. Прямо как Робин Гуд. Прежде чем мы приступим

Илья даже позы не поменял, но граф осознал, что сейчас он задаст самый важный, тяжелый и однозначно непростой вопрос. Так и вышло – Харитонов перевел на него фирменный стеклянный взгляд.

– Андрей Константинович, – спросил он, не отводя глаз, – я хочу в последний раз уточнить: вы уверены, что хотите вместе со мной дождаться ответа? Вы совершенно не обязаны, и даже в рамках договоренностей...

Протасов вздохнул, всем видом демонстрируя напрасность уточнений.

– Господин Хау Ки`но, – ответил Андрей в тон верному помощнику, – ну право слово, довольно!

Граф был излишне бледен, но держался весьма сносно, что Илья не отметить не мог. Может быть, жестикулировал чуть бодрее, чем следовало выказывать в подобном месте, но тому могла способствовать опустошенная рюмка дешевого коньяку.

– Всецело осознаю весомость вашего слова и советов, – подытожил Протасов, – но дозвольте мне самому принимать решения.

И он фривольно откинулся на спинку стула.

С потяжелевшего сукном зеленого сюртука еще стекала вода – внезапный апрельский дождь застал компаньонов ровно в тот момент, когда они отпустили ваньку. Мокрые шляпы высушивались на соседнем стуле.

Если Харитонов и намеревался прокомментировать, то не стал. Вздохнул и еще раз осмотрел полутемный кабак. Куда более затрапезного вида, чем заведение Чингисхана, но, по счастью, и не последний клоповник с соломой на полу.

Посетителей наблюдалось довольно много, причем самых разностатусных, отчего на странную пару господ почти не косились. Также, вероятно, этому сопутствовало местоположение питейной, равно как и высокая проходимость. А уж что до причудливой татуировки Харитонова... то каких только персон окраина Приинского района время от времени не видывала...

Однако, несмотря на отсутствие к ним очевидного интереса, Илья все равно держался собранно и отчасти напряженно, будто ожидал, что на него вот-вот навалятся из-за спины.

– Если с вами что-то случится... – все же добавил он, теперь не глядя на Андрея Константиновича.

– А если что-то случится с вами, – мягко перебил его граф, – то наше увлекательное предприятие обречено на незамедлительный провал. Моя же роль в нем вторична и заменяема, пусть и с определенными репутационными потерями роду Протасовых.

Харитонов посмотрел ему в глаза. Долго, внимательно, словно хотел считать самое глубинное, что обыкновенно переотпечатывается в Даре во время приложения.

– Благодарю, граф, – тихо сказал он и медленно кивнул. – Я этого не забуду.

– Прекрасно! – настроение Протасова поменялось, словно весенняя погода. Он приободрился, поерзал и потер ладони. – Может, еще по рюмке?

Илья с улыбкой отклонил заманчивое предложение.

– Я бы не рекомендовал, ваше сиятельство, – без давления посоветовал он. – Держитесь. Пожалуй, я соглашусь, что глоток горячительного никогда не мешает, но сейчас лишний алкоголь может навредить здравой оценке ситуации. Да и коньяк, будем честными, тут преотвратный... Посему прошу, потерпите до дома.

Андрей вздохнул, горестно, как ребенок, которому отказали в лакомстве, чем вызвал невольную улыбку старпома...

С момента, как они негромко поделились с кабатчиком желанием собственнолично повидаться с господином Пудовым, прошло уже не меньше получаса. Но для определения этого Илье даже не нужно было извлекать часы, таковое он умел ощущать и без приборов.

Протасов побарабанил пальцами по столу, невольно зацепился взглядом за нетронутую рюмку компаньона. Пригладил волосы, решив немедленно поменять тему и хоть как-то облегчить нервное ожидание.

– Друг мой, – вспомнил он и приглашающе протянул ладонь, – сегодня с утра я пребываю в такой ажитации, что даже не уточнил ваши успехи в расшифровке дневника...

Лицо Ильи искривила легкая и мимолетная гримаса. Так обычно бывает с людьми, которые точно знали, что добьются результата... но ожидания оказались излишне обманчивыми.

– Я несколько... переоценил свои способности, – уже спокойнее признал Харитонов. – Что-то продвигается, но до обиды медленно.

Андрей склонился над столом, чтобы их разговор не услышали даже при желании оного.

– Значит, ключ все же подошел? – прошептал он.

– Имя дочери – да, – так же тихо откликнулся Илья. Но не успел граф возликовать, как ему пришлось добавить куда менее триумфальное: – Однако цифры оказались иными. Отсюда по-прежнему полнейшая обрывочность фраз и смыслов. Как и в известном письме, неоднократно фигурирует слово «драконы». Или однокоренное ему. А еще про повелевание людьми и стремление сгубить человеческий род, но подобное я додумываю на основе анализа все того же письма...

Андрей выпрямился, а щеки его зримо побледнели от внезапного предположения.

– Искренне надеюсь, что Павел не писал ни о чем, хоть отчасти задевающем интересы императорского семейства...

– Я тоже, ваше сиятельство... – Илья нахмурился, покрутил еще полную рюмку, но пить так и не поспешил. – Однако же могу с неудовольствием информировать, что ряд высокорожденных фамилий в заметках встречается.

Он куснул губу, а затем все же поделился, почти беззвучно:

– Шмидт, Долгоруков. И, кажется, Пущин...

Протасов покачал головой, он казался по-настоящему изумленным.

– Подумать только! Никогда бы не предположил состояние Павла Константиновича в тайном обществе, коих сейчас пучок за пятачок...

– Я тоже, – отрешенно подтвердил Харитонов. – Но из всех полученных, пусть и обрывочно, смыслов пока мне понятен один – массу личного внимания Павел Константинович уделял истории некрофамилианства...

Теперь граф казался еще более удивленным.

– Вот как?

Илья поднес рюмку к лицу, понюхал и брезгливо отставил восвояси.

– Может, ничего страшного в бумагах и нет, ваше сиятельство, – негромко поделился он. – И я вовсе не удивлюсь, если весь дневник – очередная бессмысленная и бесплодная попытка разобраться в сути Даров...

– Бесплодная?!

– Именно так. Силами одного человека, даже в немалой степени обеспеченного финансами, их сути не осмыслить, – мимо столика прошествовали двое подвыпивших работяг с очередной бутылкой мутной жидкости, и Харитонов проводил их внимательным немигающим взглядом. – Такие вопросы предпочитаю оставлять академикам. И тем, кто имеет непосредственный доступ к массиву мортинита.

– Я окончательно запутан, – признал Андрей, оттянув мочку уха. – До чего все странно, не находите? Стать отрицателем. Пройти экстракцию и убедить в том же супругу. Но после этого изучать некрофамилианство, причем по переростку не в духовном училище, а независимо и с применением шифров?

Илья поднял бровь, повел плечом.

– Вполне возможно, Андрей Константинович, вы путаете причину и следствие. Однако для производства убежденных выводов у меня пока все одно непозволительно ничтожно информа...

Он вдруг сел еще ровнее, расправил плечи, и губы его беззвучно проартикулировали:

– Граф, это за нами.

– Boldness be my friend! – чуть слышно пробормотал Протасов, без лишних вопросов ухватил Харитоновскую рюмку и махом опрокинул в себя. – Arm me, audacity, from head to foot!^[4]

У стола образовался цыганенок. Лет двенадцати, едва ли больше, но уже с серьгой; в огромном картузе и одежке не по плечу; то ли бесконечно смуглый, то ли неотмытый, он выразительно уставился на Илью, словно пытался отыскать под загаром мужчины родственные черты. Судя по стекающей с тулупа воде, еще минуту назад парнишка топтал улицу.

– Ага, значится, – многозначительно протянул он. Встретил удавий взгляд Харитонова и спешно переключился на Андрея. – Вы, значится, тута Пудового видеть хочите?

– А вы, молодой человек, можете нам в этом посодействовать?

Подросток нахмурился, словно пытался сообразить, не издевается ли над ним Протасов, но затем шмыгнул носом, вытер натекшее на губу о рукав, и мотнул головой:

– Тогда, значится, пошлите...

Граф поднялся на ноги, стараясь не морщиться от дрянного коньячного послевкусия; невольно ощупал карман сюртука, где покоился наган, поутру вычищенный Ильей. Тот тоже встал, пружинисто и легко, элегантно набросил котелок и двинулся за цыганенком, мягко и вразвалочку, будто на палубе корабля.

К мимолетному удивлению Андрея Константиновича, смуглый посыльный повел их не к выходу из кабака, а в глубины его, к боковой двери, через которую в склад и на кухню затаскивали припасы.

– Держитесь за мной, граф, – тихо проинструктировал Харитонов, не забывая поглядывать по сторонам. – Разговоры предоставьте мне. В случае опасности действуйте четко по прежним распоряжениям и не раздумывая.

Андрей вздохнул, но кивнул решительно:

– Я весь в вашем подчинении...

Все трое выбрались в проулок сбоку от питейного заведения. На улице окончательно стемнело, и Илье не хотелось думать, что посланники господина Пудового дожидались именно густоты ночного покрова...

Цыганенок махнул господам и бодро зашагал в ему одному известном направлении, не оборачиваясь и презрительно шлепая по холодным лужам.

Андрей поднял голову и изучил тряпичные навесы над переулком, насквозь вымокшие, но хоть отчасти защищавшие от секущих струй. Впрочем, дождь стихал, и барабанная дробь его по натянутой парусине становилась все более меланхолической.

Илья шагал со всей возможной осторожностью, лишь бы не отставать от юного проводника, и краем глаза постоянно держал графа в поле зрения. Улицы и переулки Приинского района выглядели безлюдными, едва ли не вымершими, а внезапная непогода загнала под крыши даже самых прожженных гуляк.

В конце переулка цыган свернул вправо, выводя на более-менее приличную улочку. На ней, к удивлению Протасова, даже обнаружились фонарные столбы. Правда, газовые, устаревшие. И, разумеется, не работающие.

Дождь ощутимо утихал, но сырость и неугомонный ветер пробирали до костей и заставляли поднимать воротники. Харитонов, впрочем, непогоды будто не замечал, и Протасов отчасти позавидовал его кожаному облачению. А еще подумал, что Илья похож на таежного волка, мерно шагающего по владениям и не обращающего внимания на то, как по густой шерсти стекают ручейки холодной воды...

Крохотная процессия снова свернула, на этот раз в очередной переулок; дорога двинулась под уклон, впереди определенно зазвучала река. Шагов через сорок троица пересекла еще одну неширокую улицу из домов преимущественно деревянных, до кашля задымленную печками, с неприбранными обочинами и горами невывезенного мусора.

Водосточные трубы гудели настоящими духовыми инструментами, пенистые сливы шумно бились о брусчатку и сточные желоба.

Нырнули в третий проулок, гнутый турецкой саблей, и через пару минут вышли к одноэтажному, убедительно приземистому, но определенно заброшенному кирпичному пакгаузу на берегу Ини. Многие остекленные окна под крышей оказались побиты камнями, двое из трех грузовых ворот были наглухо заколочены досками.

Цыганенка, впрочем, запустелый вид постройки ничуть не смутил.

Даже не замедлив шага, он уверенно направился к складу, обогнул угол и подвел мужчин к единственным не замурованным воротам, в которых также обнаружилась вполне крепкая дверь, причем не так давно подновленная.

Привалившись к створке, парнишка шмыгнул носом, снова утер соплю, вздернул подбородок и протянул раскрытую ладонь. Илья несколько секунд постоял неподвижно, прислушиваясь к окружающей тишине, а затем бросил тому заготовленную копейку; деньга исчезла в смуглом кулачке даже до того, как блеснула в неверном лунном свете.

Проводник оскалился, цыкнул, многозначительно мотнул головой на дверь, отлепился от ворот и шустро исчез за углом.

Харитонов продолжал прислушиваться, а Андрей одной лишь гримасой уточнил: «видимо, нам сюда?»

– По-видимому, да, – кивнул Илья. И добавил совершенно серьезно: – Последний шанс, друг мой. Вы не обязаны.

– Предпочту воздержаться от комментариев, – так же обстоятельно и спокойно ответил граф.

Дверь отворилась без труда и скрипа, выдавая добротную смазку петель. Первым вошел Илья, Андрей за ним, прикрыл створку, стряхнул воду с плеч и полей шляпы.

Внутри обнаружилось весьма просторное помещение, однако же основательно захламленное большими – до груди взрослому мужчине – ящиками. Свет давали несколько керосиновых ламп, равномерно расставленных и развешанных по самым разным местам. Меблировка ограничивалась набором рабочих верстаков, обеденным столом на шесть персон и таким же количеством стульев, а еще двумя топчанами в углу.

Стены усеивали деревянные гвозди, почти на каждом из которых висел инструмент, напильники, ножницы по металлу, струбцины и прочее; несколько брезентовых штор делили помещение на своего рода кабинеты.

В дальней части цеха возвышалась дощатая стена, отсекающая рабочее пространство от остальной части пустотелого помещения. Судя по стойкому запаху опилок и отсутствию покраски, ремонт был произведен сравнительно недавно, и Илья был готов биться об заклад, что в отгороженной части здания или подвале налажено место хранения или производство, о котором жандармам лучше не знать...

Однако наибольшее внимание вошедших сразу привлекали не ящики или инструменты, а самодвижущийся экипаж, занимавший бÓльшую часть свободного места. Сказать точнее, остатки экипажа – рама со скрученными колесами и извлеченным мотором была подвешена к потолку на специальной системе крюков и цепей.

– Едва ли это напоминает комфортабельный кабинет господина Чингисхана, – негромко отметил Андрей.

– Полагаю, – откликнулся Илья, после уличной темени привыкая к полумраку склада, – что не все чиновники Двора Теней ведут дела в кабинетах...

Безлюдным цех назвать было никак нельзя: в углу дымили папиросками трое мужичков в чумазых промасленных фартуках. Еще двое, определенно не работяги, статуями застыли между входной дверью и разобранным экипажем. Один носил темное суконное пальто и котелок, второй – тяжелый дождевик с пелериной и картуз; подстриженные по единой моде усики делали крепышей отчасти схожими.

Шестым обитателем пакгауза, по всей видимости, являлся сам Пудовый.

Скуластый, светловолосый и курносый, с внушительными кулаками, он и сам-то по себе являлся отнюдь не задохликом, да к тому же носил на теле армейскую внешнекаркасную скелетную конструкцию на паровой тяге для увеличения силы мышц.

А вот одежда под недешевым «вээсконом» выглядела не в пример простой, какую может позволить себе любой заводчанин или извозчик – копеечная холщовая сорочка, такой же цены жилет да просторные брезентовые штаны.

Блондин с прищуром бросил на гостей быстрый лукавый взгляд и продолжил что-то подкручивать отверткой в локтевом узле. Согнул-разогнул руку, с едва слышным шипением сжал и разжал левый кулак; остался, по всей вероятности, доволен и со стуком отбросил инструмент на ближний верстак.

Голос у Пудового оказался чистый, зычный, каковым хорошо собирать родню возвращаться с покоса в родную деревню.

– Стал-быть, господа хорошие, мне тут доложено, что вы с Пудовым встречи искали, – молодой совсем мужчина прошел вперед и встал у разутого экипажа, одной рукой ухватившись за цепь подвеса. – Ну вот оно я, кушайте на здоровье! Зачем спонадобился?

Протасов остался у дверей; поставил трость перед собой, сложил ладони на набалдашнике и с улыбкой поклонился угрюмым сотрудникам Пудового. Илья же на усатую парочку, казалось, внимания не обратил вовсе и сделал несколько шагов вперед.

– Добрый вечер, господин Пудовый, – сказал Харитонов тем же тоном, что здоровался с уважаемыми людьми на недавнем аукционе. – Благодарю, что выделили нам немного времени. Мы здесь, если позволите, чтобы сделать вам интересное деловое предложение.

Светлая бровь Пудового пришла в движение, губы растянулись в предвкушающей улыбке.

– Есть все основания полагать, – продолжил Илья, – что в ваши руки ненароком попала одна вещь. Сомнительной материальной ценности, но представляющая куда большую ценность духовную для моего хорошего друга. Мы здесь, чтобы договориться о возвращении этой вещи за умеренную, но достойную плату.

– Вот, стал-быть, как?

Щека Пудового пришла в движение, когда тот будто бы решился языком нащупать застрявшую меж зубов помеху. Делал он это обстоятельно, задумчиво, медленно. Глаза, однако же, искрились, выдавая не совсем естественное веселье. Возможно, вызванное опиумом...

– Любопытно, – наконец признал здоровяк. – А вот только скажи мне, смугляш мой любезный, это с чего бы это, стал-быть, вы вообще взяли, что я соглашусь возвернуть свою вещь, пусть даже и за достойную оплату?

Илья выглядел воплощением офицерского спокойствия – ни тени сомнения на лице, тон ровный и уважительный, но без заискивания или капли страха.

– Безусловно, – едва заметно поклонился он, – вы не обязаны этого делать. Но я взял на себя смелость предположить, что мы все же сумеем достичь договоренности. Чтобы стало яснее: речь о портсигаре, который вы несколько месяцев назад купили в ломбарде на улице Граничной. Позолота на безделице фальшивая, но это вы уже и так знаете. Музыкальная машинка, ежели еще функционирует, тоже проста. Так что, как сказано ранее, никакой высокой ценности вещь не имеет. Однако же я настроен к вашему авантажу выкупить ее за сумму, достойно превышающую заявленную господином Шаллем.

Глаза Пудового заискрились новым приступом веселья, да вот только на скуластом лице такового не отражалось совсем. Он перенес вес тела на цепь и немного качнулся вперед, став похожим на жутковатую механическую гориллу. Прищурился, покачал кудрявой головой. И вдруг отметил, то ли к самому себе обращаясь, то ли к подельникам:

– Вы очень любопытные человечки... да.

Граф за спиной Харитонова чуть заметно кашлянул, словно призывая товарища вспомнить эпитеты, коими награждал их необычного собеседника старик Шалль. Но тот проигнорировал, осведомившись как ни в чем не бывало:

– Прошу прощения?

– А чего неясного?! – ответно удивился Пудовый. Сделал размашистый жест, словно предлагая остальным оценить внешний вид вечерних гостей: – Происхождения непростого, такое сразу видно. Да еще и с вот этим всем...

Пальцами свободной руки он покрутил перед лицом, вероятно изображая накожные узоры Харитонова. Приводы тихо зажужжали, армейская гидравлика всхрапнула и засопела.

– Ходите в темноте по не самым дружелюбным районам... – улыбнулся Пудовый, – ищете встреч с незнакомыми людьми, отчаянно полагаясь на их добросердечность и сговорчивость...

Илью его настораживающая тирада ничуть не смутила. Не дрогнув ни единой мышцей лица, он произнес все тем же взвешенно-дипломатичным тоном:

– Мне казалось, господин Пудовый, что с человеком, которого называют одним из самых авторитетных на весь Приинской район, всегда можно договориться.

– Ага, верно, – тот охотно кивнул, а затем вязко сплюнул под ноги. – Да вот только не таким, как ты или твой господин, что с ложечкой во рту родился, стал-быть...

Андрей снова кашлянул в кулак, а Пудовый оскалился. Широко, искренне. Да вот только теперь в его эмоциях от рязанского простодушия не осталось и следа, а взгляд сделался цепким и жадным.

– В общем, господа хорошие, пусть вечерок сегодняшний будет вам училищем, – он снова обезьяной качнулся на цепи, покивал и шмыгнул носом. – Не бесплатным, стал-быть, иначе толку никакого нет... А теперь, будьте ласковы, передайте свои часы, украшения и портмоне моим преданным товарищам. После чего можете уходить. Чистосердечно обещаю, что до границ Приинского района вас этой ночью больше никто не тронет.

Протасов вздохнул, но Илья на его горести сейчас внимания не обращал – внимательно изучал двоих усатых перед собой. Те демонстративно покрутили шеями, хрустнули пальцами. Курилки в углу вмешиваться не спешили, но глаза работничков загорелись в предвкушении изрядного цирка.

– Сколь великодушно сие с вашей стороны! – Андрей не удержался от поддельного изумления.

Илья все так же хладнокровно осматривал «преданных товарищей» Пудового. Поинтересовался, причем теперь допустив в голос откровенное разочарование.

– Выходит, – громко сказал он, не глядя на вожака, – что вместо взаимовыгодных переговоров вы, господин Пудовый, идете на банальный грабеж?

Тот расхохотался. Взрывно, безудержно, с неестественным надломом, какой никогда не даст веселящемуся человеку ни одно вино.

– Это я-то иду на грабеж?! – он осторожно, чтобы не оцарапать щеку кистевыми накладками «вээскона», вытер слезу. Помотал вихрастой башкой, еще раз сплюнул на солому. – Единоличный грабитель в этом городе, дядя, – это некрофамилианские прихвостни, стал-быть. Знал бы ты больше, дядя, то слыхал бы, что Пудовый себе ничего не оставляет, да, все бедным раздает, чтобы на инстанты тратили, мерекаешь?

– Ну надо же, – нервно усмехнулся Протасов, – прямо как Робин Гуд!

– Ну точно же! – неожиданно расслышал его ремарку Пудовый.

Харитонов тем временем вздохнул. Осторожно, без лишних движений снял котелок и столь же бережно отложил на ближайший верстак. Покивал.

– Иронично, – оценил он. – Тонко. Но сейчас ты пытаешься убедить в своем благородстве того, кто несколько лет перераспределял материальные блага от недружественных России держав в пользу империи. А как лично по мне – так просто пытаешься прикрыть разбойный образ жизни, в чем действительно идейные люди попросту не нуждаются...

Губы Пудового сжались в бескровную полоску. Он шумно вытолкнул воздух через ноздри, помотал головой и отпустил цепь, на которой покачивался.

– Вот те, мать-весна, да новая новина! – процедил кудрявый главарь, прожигая Харитонова взглядом. – А вы, други-человеки, стал-быть не такие? Заразвеж адмиралтейский патент вашнего разбоя на морях не та ж завеса? Только вот, дядя, вы распределяли от одних богатых к другим, а я мыслю и живу совсем поиначе!

Илья задумчиво хмыкнул и подтянул перчатки. Усатый, что носил дождевик, неторопливо расстегнул плащ, снял, аккуратно свернул и отложил на ящик в стороне.

– Ты и правда в это веришь, Пудовый? – с показным равнодушием уточнил Харитонов.

– Ага, запанибратство началось... – пробасил тот. Встал прямо, свесил ручищи вдоль тела. – Утомило меня что-то, дядя. Последнее предупреждение – выворачивайте карманы, пока вам не сподмогли. Да, кстати, ваше высокородие, – он перевел помутневший взгляд на Протасова, – серьгу сволочи вашей тоже снять велите. Эт я Маньке задарю, красивая цацка.

– Ох, – вздохнул Илья, – мне совершенно не хотелось до этого доводить...

– Мне тоже... – мгновенно откликнулся Андрей с нервным смешком.

– Но раз уж так вышло... – устало добавил его компаньон, – прежде чем мы приступим к кордебалету, последний вопрос: портсигар-то хоть у тебя?

Пудовый снова оскалился и похлопал себя по карману просторных штанов.

– Близок локоток, да не укусишь... – хохотнул он, а затем распорядился: – Так, ребятки, высокородие постарайтесь шибко не помять, а этого фетюка изрисованного можете хоть до обморока отметелить.

Андрей промурлыкал что-то мелодичное и отступил в сторону. Оба усатых двинулись вперед. Илья шагнул им навстречу. Разоблачившийся от плаща бандит первым вскинул руку к его кожаному воротнику. Хотел быстро ухватить, сунуть кулаком в живот, лишить дыхания и вот тогда уж повеселиться вдосталь...

Харитонов скользнул к нему так, будто подметки смазали салом. Без особого труда сбил протянутую руку предплечьем левой, а затем дважды ударил кулаком в горло и скулу, хлестко, почти без замаха, и очень быстро.

Однако подельник Пудового оказался отнюдь не из мякиша давленным.

Первый удар он все же упустил, словил в горло и болезненно всхрипнул, а вот второй отвел-таки, тут же ответив молниеносным хуком в левый висок. Илья качнулся, крутанул корпусом и уклонился, но едва не поскользнулся на соломе и заплеванных опилках.

Пудовый расхохотался, да так пронзительно и неестественно, словно в склад залетела очумевшая ворона. Глаза его сверкали, выдавая нездоровый дурман.

Илья отступил на безопасную дистанцию и бегло убедился в состоянии Протасова.

А тот подобрался. От былой нерешительности не осталось и следа, щеки порозовели, лоб перечеркнула кривая морщина. Когда к нему подступил второй бандит, Андрей легким, почти тамбурмажорским приемом вскинул трость, перехватил по-сабельному и сделал обманный укол в лицо. И когда усатый машинально отдернул голову, шилейла вспорола воздух в рубящей дуге и со всего маху впечаталась в левое бедро злодея.

Удар оказался такой силы и звучности, что курилки в дальнем углу зала вздрогнули.

Противник Харитонова тем временем бросился в клинч. Голову прикрывал весьма профессионально, чуть раскачивался из стороны в сторону и внимательно наблюдал за возможной контратакой. Провел серию ударов в корпус в попытке завершить комбинацию апперкотом, и один боковой выпад Илья все-таки пропустил.

Отскочил, поморщился от боли в ребрах, но с линии финишной атаки ускользнул и ответил кулаком в щеку. Тоже попал, но куда более смазанно, неубедительно.

Впрочем, этого хватило, чтобы рассечь губу оппонента о зубы.

Тот скакнул прочь, дотронулся до рта, тягуче сплюнул розовым на пол:

– Сука...

Озлобленное шипение бандита повторила уже знакомая гидравлика – Илья в последний момент метнулся прочь в пригибе, и воздух над его головой рассекла тяжеленная рука, усиленная перчаткой внешнекаркасной конструкции.

Пудовый снова расхохотался, ничуть не расстроенный промашкой – было заметно, что вожак лишь баловался, пока и не намереваясь лупить в полную силу.

Краем глаза Илья отметил, что противник Протасова все-таки поднялся на ноги; с трудом, охая и шипя гадюкой, не рискуя толком прикоснуться к отбитой ноге. Постарался встать в боевую стойку, надвинулся на графа, и тот решительно покачал головой.

– Не рекомендую делать этого, милостивый государь, – отчеканил Андрей Константинович куда спокойнее, чем мог бы ожидать Харитонов, – в следующий раз я проломлю вам колено.

Усатый замер, прищурился, смерил трость взглядом и вдруг вынул из-за пояса нож.

– Ну надо же, – с недоброй улыбкой изумился Протасов, – ставки повышаются!

Глава тринадцатая

Ставки повышаются. Обойтись без этого. На что я намекаю?

Андрей Константинович ловко отскочил от противника. Не испуганно, скорее игриво, и закружил среди верстаков и ящиков, за каждым из которых вполне мог спрятаться взрослый мужчина.

Хромоногий ринулся за ним, придерживаясь за углы, размахивая ножом, шипя и ругаясь, но граф с легкостью избегал хоть сколь-нибудь опасных выпадов отточенной стали.

– Данька! – все с тем же неестественным смехом закричал Пудовый. – Да будет тебе плясать, хватай ты уже барина!

Усатый супротив Ильи тоже обнажил нож. Добротный, охотничий.

Харитонов потратил на его изучение ровно секунду, затем сделал шаг назад, выхватил «Княжича» и сразу, без предупреждения и не целясь, выстрелил противнику в живот.

Тот взбулькнул, охнул, захрипел, и боль в голосе бандита мешалась с неподдельным удивлением. Он завалился на бок, роняя нож и вцепляясь в рану скрюченными пальцами.

– Вот же шельма! – заревел Пудовый.

На этот раз он обрушился на Илью всерьез, без хохота или былой шаловливости.

Харитонов уклонился от молниеносного тычка в голову и едва успел ускользнуть от захвата. Попытался поджать руку с револьвером, чтобы хоть от живота пустить неприцельную пулю в вожака разбойников, но тот отмахнулся куда быстрее обычного человека – и угодил по стволу.

Кисть Ильи пробило гадкой дрожью, револьвер выдрало из пальцев и отшвырнуло под разобранный экипаж на цепях...

Единственный совершенный выстрел словно сбил оцепенение с неподвижных доселе механиков. Один из них с руганью бросился к дверце в свежевозведенной дощатой стене, второй затравленно выставил перед собой сорванный со стены молоток, а третий неожиданно вынул из-под обеденного стола немолодую охотничью двустволку...

Илья снова ускользнул от Пудового.

Качнулся в одну сторону, сделал обманный рывок, метнулся в другую... но вихрастый в «вээсконе» лишь хищно щурился, футбольным вратарем покачивался на месте и ни в какую не пропускал Харитонова добраться до отлетевшего оружия. Конструкция его шипела и лязгала, будто механизированное чудовище из фантастических новелл.

Вот вожак замер, бросил быстрый взгляд в угол с механиками и закричал:

– Стреляй, дурень!

Работяга прицелился в Илью, но линию пальбы перекрывал сам Пудовый; перевел стволы на мечущегося за ящиками графа. Губы работника дрожали, двустволка в руках ходила ходуном.

То ли отчаявшись выбрать цель, то ли чтобы не нарушать приказа, он наконец пальнул, но многим выше голов, почти в полоток, едва ли не для шумихи и отвлечения.

Усатый Данька от внезапности присел. Пригнулся, витиевато выругался, а затем перехватил нож за клинок и неожиданно метнул в Протасова.

Тот на мгновение побледнел, но вовремя вскинул трость в защитную дуэльную позицию и ртутью утек за деревянный столб. Вонзившийся в колонну нож завибрировал так протяжно и глубоко, что у Харитонова заныли зубы.

Воспользовавшись замешательством графа, бандит вытянул из-за пазухи револьвер... но в руке Андрея Константиновича уже матово поблескивал его собственный наган. Протасов выстрелил первым, дважды, не особо целясь, но вынуждая головореза отскочить за штабель.

По складу ощутимо потянуло пороховым дымом. Он растекался, заползал в закутки и охотно смешивался с ароматами дешевого табака, стружки, опилок и химической смазки для разобранного мотора.

Механик, однако же, стрельнул еще.

Теперь куда прицельнее, смелее – облако дроби накрыло столб, за которым укрывался Андрей, и ящики; почти зацепило и Протасова, и Даньку, а еще – чудом миновало подвешенную на крюк керосиновую лампу.

– Ты чего творишь, выблядок?! – заревел усатый, падая на бок. – Сгорим же, сучий сын!

Высунувшись из-за ящика, он прямо с пола прицелился в укрытие Протасова и несколько раз выстрелил в изжеванную дробью подпору.

Пудовый же продолжал наседать на Илью.

Наступал без спешки, с пугающей скоростью размахивая руками, любое попадание которых могло оказаться фатальным.

Не дозволяя тому приблизиться, Харитонов закружил по свободному пятаку и выхватил пату параоа. Теперь он вертелся натуральной юлой, более не имея возможности приглядывать за графом; его немигающий взгляд не отрывался от скелетной рамы на теле Пудового.

Вот тот замер, будто бы прицеливаясь всем телом, и бросился вперед...

Работник цеха переломил ружье для зарядки, но патроны из трясущихся пальцев только и сыпались на солому. Его подельник с молотком по-прежнему застыл истуканом, так и не решив, что же предпринять.

Усатый еще несколько раз выстрелил в Протасова, пули прошли в считаных сантиметрах от графского плеча; тот дважды отстрелялся в ответ, снова не целясь, будто бы для демонстрации сопротивления, но Данька вдруг вскрикнул. Схватился за пробитую шею, извернулся на полу, закорчился.

Еще дважды Андрей выстрелил в механика с двустволкой, но тоже не на убой, а чуть поверх головы. Тот завопил, отбросил ружье и пустился наутек. Мужичок с молотком огляделся, верно оценил ситуацию и бодро припустил за ним...

Граф выступил из-за столба и прицелился в Пудового, но теперь на линии возможного огня метался Харитонов. Вожак же несся вперед, и все трое уцелевших в схватке понимали, что единое лишь соприкосновение с ним будет стоить Илье переломанных костей...

Хау Ки`но застыл на месте.

До ужаса рискованно.

До самого последнего момента...

А затем нырнул вперед и в сторону, упал на колени под распахнутыми объятьями Пудового, скользнул по опилкам, вскочил и набросился на здоровяка со спины. Оседлал, уцепился.

Вожак зарычал.

Потянул руки за спину, но механизмы сыграли с гибкостью тела дурную шутку и не позволили ухватить. Он завертелся по залу кабаном, на загривок которому вскочил охотничий пес, и заверещал.

Казалось, организация «вээскона» позволяла ему совершенно не ощущать на спине веса взрослого мужчины. Через мгновение блондин замер, вдруг сообразив решение, и бросился к ближайшему столбу припечатать верткого Илью, но этой заминки Харитонову вполне хватило.

Он вбил заостренный край заокеанской дубинки под один из резиновых шлангов, подцепил рычажно, с усилием рванул на себя. Шипение стало оглушительным, почти в лицо Илье ударила струя горячего пара, а Пудовый внезапно припал на колено.

Тем же заостренным краем пату параоа Илья срезал еще пару кабелей; ловко, будто бы ежедневно практиковался, повторил прием с рычагом и отстегнул от бандитского плеча второй шланг.

Армейская конструкция застыла, словно примороженная к месту.

Пудовый попытался пошевелиться, но в повиновении осталась только левая рука. Он отчаянно выматерился, а затем рухнул лицом вниз.

Илья успел соскочить, причем очень мягко, как дикий кот. Наклонился и для надежности остриг с «вээскона» еще пару вспомогательных шлангов...

Пудовый взвыл.

Рванулся, попытался барахтаться или хотя бы просто перевернуться на бок, но сейчас кудрястый как никогда походил на крысу в проволочной ловушке.

Вожак сыпал проклятьями с безудержностью умалишенного, но татуированный противник его более не слушал – бросил пату параоа в подмышечные ножны, нырнул под разобранный экипаж, подхватил «Княжича» и завертелся, высматривая новые возможные угрозы.

Теперь Андрею стало очень хорошо заметно, что за общей стеклянностью Харитоновского взгляда царило настоящее боевое безумие...

– Граф?! – воскликнул Илья.

– Цел, друг мой... цел...

Протасов тяжело опустился на ящик неподалеку от поверженного усатого, в его потяжелевших руках повисли трость и револьвер.

– Перезарядите, – наждачно сухим голосом распорядился Харитонов, – возможно, отступать придется с боем!

– Конечно, друг мой, конечно...

Андрей Константинович нащупал патроны в кармане сюртука и понадеялся, что Илье незаметно, как подрагивают его пальцы. Нервно хмыкнул и дотянулся до слетевшего стетсона, облепленного грязной соломой. Словно не заметив на фетре мусора, граф надел и оправил шляпу.

Илья метнулся по залу, подскочил к двери во внутренней стене, подергал, но та была закрыта беглецами на засов. Он сделал еще один круг по цеху, лишь тогда окончательно убедившись, что противников не осталось.

Усатый с раной в животе тихо скулил и методично, словно насекомое, сучил ногами; его подельник Данька с пробитой шеей не шевелился вовсе.

Пудовый же продолжал сыпать проклятьями.

Илья обернулся к нему, как будто бы только теперь услышав. Подступил, наклонился, сунул руку сквозь перфорированную конструкцию на бедре и ощупал штанину.

– Смотри-ка, – глухо пробормотал он, – не надул...

Он выпрямился, поморщился от боли в ребрах и поднял к свету золотистый портсигар. Бегло осмотрел, сунул во внутренний карман сюртука, но тут же схватился за виски, чуть не разбив правый сжатым в пальцах револьвером.

– Заткнись! – закричал Харитонов в пустоту, заставив Андрея вздрогнуть. – Сейчас не время!

Протасов хотел что-то сказать, утешить и ободрить, но вместо него голос подал вдруг притихший Пудовый.

– Ну что, падаль, – просипел тот, зверино отфыркиваясь от лезшей в лицо соломы, – давай, сука, стреляй уже, раз стреножил... Не боялся никогда смерти, и ты бояться не заставишь!

Илья обернулся.

Его тяжелый взгляд будто бы обвалился внутрь, в самые мрачные глубины человеческого сознания. Он опустился на колено, поднял револьвер и приставил к виску бандита.

– Господин Ха... друг мой! – тут же встрепенулся Андрей. – Милейший друг! А можно обойтись без этого?

Харитонов поднял голову, и теперь в его глазах подмечалось чуть больше осознанности. Он несколько секунд понаблюдал, как граф перезаряжает свое оружие чуть треморными пальцами, и снова вернул внимание вожаку разбойников.

– При общении с подобными господину Пудовому, ваше сиятельство, – внятно и очень неспешно проговорил Илья, – оставлять таковых средь живых будет означать для нас лишь постоянное ожидание мстительной пакости.

Солома угодила Пудовому в нос, и он оглушительно чихнул. Протасов вздрогнул, решив, что этого точно хватит, чтобы палец компаньона дернулся на спусковом крючке. Но Илья даже не пошелохнулся.

– Не стану я пакостить... – промычал бандит.

– Не станет, слышите? – повторил Андрей с нервным вибрированием в голосе. – Давайте признаем, он не производит впечатление ловкого обманщика...

Харитонов бросил на него столь насмешливо недоверчивый взгляд, что и добавлять ничего не требовалось. Протасов же, как оказалось, мысль свою был готов развивать.

– Сами судите, – предложил он, не с первой попытки убирая заряженный наган в карман сюртука, – цыганчик посыльный нас и правда к нему привел, как и обещано было. Да и портсигар опять же на месте оказался.

– Еще скажите, – Илья прищурился и чуть сильнее придавил ствол «Княжича» к вихрастой голове, – что он правда деньги нищим на инстанты раздает...

Пудовый вдруг дернулся. Не в решительной попытке высвободиться-таки из разломанного «вээскона», а как задетый за живое или несправедливо оболганный.

– Мамкой клянусь, это правда! – хрипло выкрикнул он. – Весь Приинской про это знает, кого хошь спроси!

– Вот прямо-таки и клянешься?

– Клянусь отпечатком матери в камне! – шкурой почуяв, что роковую пулю можно отсрочить, Пудовый изогнулся, чтобы хотя бы искоса, но в глаза Харитонову заглянуть. – Дядь, да у меня семья по миру пошла когда-то от недостатка рублей на инстанты... Но я тебе так скажу, дядь, пусть я по взрослости на скользкую дорожку и свернул, об том ни на день не забываю!

Илья вздохнул. «Княжича» от вспотевших волос отнял, но в кобуру убирать пока не спешил. Спросил тихо, проникновенно, словно некроиерей на наставлении:

– И мы никогда более не увидимся по твоей воле?

– Зуб даю!

– И ни ты, ни твои вшивые подельнички не станете вынашивать никаких планов мести?

– Да сдалась мне твоя мстя, дядь... – Пудовый всхлипнул, немало удивив Андрея резкой сменой настроения. – Я ж и сейчас-то не со зла, дядь, кокаин это все! Думал, повеселимся чутка да господ важных попугаем... А тут, стал-быть, вон оно как...

Харитонов легко пристукнул стволом по наплечной раме «вээскона».

– А если кокаин через пару дней прикажет тебе поменять мнение? – чуть игривее спросил он.

Бандит, впрочем, смены тона не уловил. Теперь вихрастый здоровяк говорил с отчасти плаксивым жаром, будто на исповеди, торопливо и сбивчиво.

– Тогда, ваше высокоблагородие, сразу в сердце и стреляйте, даже укрываться не стану, – позволяли бы руки, Пудовый бы обязательно рванул на груди рубаху. – И товарищей моих стреляйте! Но клянусь, ваш-лагородие, ни сам, ни с ними зла вам учинять не стану!

Харитонов еще раз задумчиво приложил ствол к каркасу. И еще раз. Размеренно, звонко, словно часы время отбивали. На каждом пристуке Пудовый вздрагивал, а веко Протасова чуть подергивалось. «Час», другой, третий...

– Со всем почтением, друг мой, я обязан заявить, – отметил Андрей Константинович с малозаметным нервическим трепетанием, – что несколько иначе представлял себе наши с вами приключения...

На пятом «часе» Илья перестал звенеть по перфорированной рамке.

– Однако же признайте, – криво улыбнулся он, – что вам решительно нескучно.

– О, – Протасов насмешливо закатил глаза, – это уж несомненно!

Его соратник наконец встал с колена и отряхнул штанину от опилок.

– Ладно, – тихо признал Харитонов в спину пленника. – Не стану искушать тебя, обозначая фамилию твоего спасителя, Пудовый, но ты этого разговора лучше не забывай, – вернул револьвер в кобуру. – Там на улице есть еще твои люди?

– Нет... – облегченно выдохнул Пудовый, основательно приложившись виском о железную раму, но даже не заметив. – Были бы, на пальбу бы сбежались давно. Но если нагрянут, вам уж лучше тика`ть, а то, стал-быть, я и слова могу не успеть замолвить...

Словно в подтверждение его слов дверь пакгауза приоткрылась.

Мягко и бесшумно на идеально смазанных петлях, но Харитонов уловил, заметил, почуял легкий промозглый сквозняк. Вскинулся, снова выдергивая «Княжича»; Протасов без лишних наставлений скатился на другую сторону ящика и тоже выхватил оружие.

Кудрявый вожак взвыл. В этом коротком вое было горестное осознание, что его дружки прознали, нагрянули на выручку, новой драки не избежать, и он получит-таки свою последнюю свинцовую пилюлю...

Но на пороге стояли вовсе не бойцы Пудового.

– Спокойно, ваш-бродь, – ласково попросили из полумрака. – Ты пушку-то опусти, а то пальнешь ненароком...

Держа обе руки высоко поднятыми, в круг света от керосиновой лампы медленно вступил косоглазый блондинистый мордоворот. Свежий длинный синяк на его правых виске и скуле налился тяжелым и сочным. За первым мужчиной, тоже демонстрируя раскрытые ладони, показался приятель, чей нехитрый гардероб теперь был дополнен гипсовым шейным корсетом.

Пудовый умолк, заерзал в попытке извернуться и оценить новую угрозу.

– Чего там?! Дядь, чего молчишь?!

Протасов сглотнул липкий комок и покосился на Илью. Тот оружия опускать не спешил, и Андрей решил последовать его примеру.

– Вероятно, – тихо поинтересовался Харитонов и на шаг отступил к разобранному экипажу на цепях, – компенсация на выпивку оказалась недостаточной, и молодые люди пожаловали за полноценной сатисфакцией?

Светловолосый улыбнулся. Пожевал спичку, переместил в другой уголок рта. Его напарник, глядя на Илью с видом сонного бычка, ответил хрипло и растягивая слова:

– Не бзди, арапчонок. Мы тут по приказу бати.

Харитонов кивнул, словно бы поверив, но в то же время мысленно ругая себя, что не удосужился перезарядить собственный револьвер. Ладно, хоть отстрелять, в отличие от Протасова, успел всего ничего...

– Мы проделали что-то недопустимое? – спокойно уточнил он, стволом «Княжича» указав на раненого в живот, еще постанывавшего и сучившего ногами в пятне слипшейся кровавой соломы. – Это ведь не ваши люди...

– Не наши, – важно подтвердил Чудной и даже кивнул. Пожевал спичку. – Мил-человек, я руки-то спущу, ладно? А то затекают жуть...

– Опусти, – разрешил Илья. – Только попрошу без резких. Так вы поясните, чем мы обязаны этой внезапной швартовке?

Ответил снова Волокита. Глядел теперь не на Харитонова, а дремотно осматривал цех, склад, детали мотора, экипаж на цепях и торчащие из-за ящика ноги убитого Даньки.

– За помощь поблагодарить, – сказал он и тоже медленно опустил руки.

– Прошу прощения? – вмешался Протасов, выступая на свет. – Я не ослышался?

– Да едва ли, ваш-бродь, – Волокита хотел пожать плечами, но корсет помешал, и мужик поморщился от боли. Добавил, небрежно махнув на Пудового, будто муху сгонял: – Если вправду говорить, ваш-бродь, то батя никак не ожидал, что вы ему подсобите. Однако ж получилось...

Илья едва сдержал непроизвольный смешок.

– Так вы искали не нас, а Пудового?!

Чудной же сдерживаться не стал, откровенно хмыкнул. Сделал шаг к запертому в клетке «вээскона» светловолосому главарю, наклонился, уперся руками в колени и с интересом рассмотрел.

– Да его-то чего искать? – он помотал головой. – А вот нору евоную скрытную, где товарищ Пудовый безжалостно расчикивает краденые моторизированные коляски, это вопрос другой... Страсть у него к механике, не иначе. Но это ты, мил-человек, и сам по наряду евоному заметил, точно ж?

– Не исключено, – с прохладцей признал Илья. Затем мягко опустил взведенный курок и попросил в сторону: – Граф, пожалуйста, отнимите палец от крючка. Пока мы не намереваемся открывать огонь.

Волокита по дуге прошелся от ящиков до поверженного Пудового, оглядел Андрея и Илью, задержался мутным взглядом на налипших опилках, всклоченной одежде и волосах, покачал головой.

– Никак в толк не возьму, ваш-бродь, откуда ж вы такие сыскались... но вы и впрямь чуднее Чудного...

– Нас, знаете ли, о подобном уже уведомляли, – сипло ответил Протасов, но палец со спускового крючка убрал. – Однако же что случится дальше?

– Дальше что? – эхом откликнулся Чудной, и снова почмокал спичкой. – Шли бы вы отсель, вот что... Там чисто, на улице, не тронет никто.

– А с ним? – уточнил Илья, стволом «Княжича» указав на Пудового.

Чудной снова опустил голову, улыбнулся. Выпрямился, повел плечами.

– Жить будет, – с насмешкой пообещал он. – Но жить будет чуть иначе. Чтоб заработками делился не со швалью нищей подзаборной, а с уважаемыми людьми из центра, откуда и пропадают экипажи. Точно же, Пудик?

Тот фыркнул, закрутился в зажиме, снова сдул из-под лица солому.

– Ты за дела-то погоди лепить, – весьма дерзко прошипел вожак. – Высвободи наперво, а там и потолкуем...

– Идите, – Волокита стянул кепи и потер лысину ладонью. Встал так, чтобы путь к двери остался полностью свободен. И вдруг добавил, небрежно, как о чем-то малозначительном: – Кстати, ваш-бродь, от нас вам в качестве подарка и жеста доброй воли – чтоб знали, что камня за пазухой нет: два шпика, что за вами весь вечер вынюхивают, спят в карете у реки. Эт если интересно...

Протасов с интересом взглянул на Илью, но тот не отреагировал. Волокита же эмоцию графа воспринял по-своему, поспешив успокоить:

– Да живые они, живые. Просто вздремнули, так что можете ускользнуть.

Харитонов вздохнул, чуть помедлил и все же спрятал револьвер. Тут-то и оказалось, что Волокита прощальную речь еще не окончил.

– А вот парнишку на мотоциклете мы трогать не стали, – назидательно добавил он. – Молодой совсем, щенок прямо. А мы с твердыми понятиями...

Андрей и Илья снова переглянулись, и теперь удивления не смог скрыть даже Харитонов. Граф опустил наган в сюртук, перехватил трость.

– Благодарю вас, господа, – поклонился он, перемешав в жесте насмешливость и неподдельную признательность. – Надеюсь, случившиеся меж нами разногласия с этого дня останутся в прошлом.

– Ага... – косоглазый блондин широко улыбнулся, – останутся.

Пудовый же хохотнул, заворочался, скрипнул каркасом.

– Святый Петр! – просипел он с пола, пытаясь снизу вверх посмотреть на Чудного. – Так эти двое и вам бока намять успели?!

– Ох, Пудик... – Волокита подступил, поднял ногу и каблуком надавил на конструкцию «вээскона», где та болезненно пережимала бедро. Кучерявый застонал. – Помолчал бы ты, а?

Харитонов забрал с верстака шляпу, подошел к двери. Выглянул в ночь, выпустил графа и вышел следом; спиной вперед, все еще поглядывая на людей Чингисхана, но те определенно потеряли к странным господам всяческий интерес и теперь задумчиво осматривали раненого усатого.

Дверь закрылась, оставив компаньонов во влажной морозной темноте.

Протасов заморгал, привыкая к отсутствию света, а Илья вдруг замер и прижал ладонь к левому виску.

– Не сейчас! – прошипел он, и в тишине окраины голос показался преступно громким. – Замолчи, или я сейчас же вышвырну в реку!

– Все в порядке? – с сочувствием поинтересовался Андрей Константинович.

Илья издал неопределенный звук, стиснул зубы и кивнул.

– Теперь да...

На лице графа появилась нервная улыбка.

– Ох, и говорил нам Шалль не связываться с Пудовым... – прошептал он.

– Говорил, – признал его татуированный спутник. – А нелюбимая вами мерзкая лгунья из арендных комнат советовала не связываться с Чингисханом, помните? Но помог в итоге нам именно он...

– Тоже верно... – Андрей покивал, не скрывая еще переполнявшего возбуждения.

Харитонов в это время подступил к углу склада, осторожно выглянул.

– Есть интерес выяснить личность парнишки-мотоциклетчика? – поинтересовался он через плечо.

– Не уверен, – честно сознался Протасов, но тут же пожал плечами, – но вы же сейчас явно заявите, что это необходимо?

– Пожалуй, что так.

Мужчины неспешно обогнули постройку, стараясь не споткнуться и больше нужного не испачкать подметки в липкой грязи. Замерли, вглядываясь в темноту. К своему стыду, Андрей не заметил ничего подозрительного, но Илья почти без промедления прошептал, едва слышно и почти прильнув к графу:

– Вон там слева, ваше сиятельство, выше по проулку, в тени. Вероятно, звуки выстрелов туда не донеслись... Вижу отблеск фары. Вы бегите той же дорогой, что пришли к кабаку... вы запомнили? Отлично. А я попробую настигнуть напрямую. И еще, граф... далее мы окажемся не в речных заброшенных складах, так что револьвером пользуйтесь только в случае крайней жизненной необходимости.

Протасов вздохнул.

– Как будто я только и мечтаю пустить его в ход...

Он оправил шляпу, перехватил шилейлу и пошел вперед, причем вполне естественно, даже не глядя в сторону предположенной засады моторизированного шпика.

Харитонов выждал пару мгновений. Позволил глазам окончательно привыкнуть к полумраку, а затем осторожно, но твердо ставя ноги в грязь и огибая лужи, двинулся вдоль стены склада.

Стремительно пересек улочку, вдоль стены угольного склада направился дальше; прикинул, что теперь от примеченной в темноте фигуры его отделяет не больше тридцати шагов.

В далекой подворотне пьяный голос затянул «Ой мороз, мороз», ему подпела не совсем трезвая женщина, и это словно послужило сигналом...

Фара, до этого едва бликовавшая в лунном свете, вспыхнула, заставив Илью вжаться в стену. Мотоциклет кашлянул, завелся. Его всадник тут же крутанул машину на месте, со шлепками разлетелась влажная земля.

Мотор фыркнул, еще раз, и двухколесный скакун рванулся прочь.

Илья бросился бежать, уже не скрываясь и стремясь в одном мощном рывке нагнать злодея. Сократил дистанцию, приготовился к прыжку.

При ближайшем рассмотрении мотоциклетист оказался и вправду худосочным, что еще сильнее подчеркивалось кожаным комбинезоном. Когда до того оставалось не больше пяти метров и Харитонов уже тянул руку, чтобы с легкостью сорвать таинственную персону с седла и приложить оземь, мотор заработал в полную силу, и цель буквально выскользнула из пальцев...

Заюзив по вязкой луже и чуть не опрокинув мотоциклет, паренек пригнулся, прибавил скорости и свернул в проулок слева. Илья тихо выругался, мимолетно перевел дух, глубоко вздохнул и припустил следом.

За время переговоров с Пудовым и его людьми дождь окончательно стих. Однако менее мерзостной погода от этого не сделалась, благодаря чему улицы по-прежнему оставались почти безлюдны. Только шарахнулся в сторону припозднившийся пропойца – юный наездник лихо обогнул его и устремился к выезду на куда более благопристойные проспекты.

Илья побежал широкими шагами, стараясь держать дыхание и ни в коем случае не оскользнуться. Слева потянулись кирпичные склады, чуть более ладные, чем секретное логово Пудового; справа – приземистые жилые дома с закрытыми на ночь лавками на первых этажах. Фонари тут тоже наличествовали, но все так же не горели.

Мотоциклет увеличивал скорость.

Харитонов, темпа тоже не сбавлявший, вдруг осознал, что не догонит. Задумал бросить погоню. Может, даже пальнуть в воздух и вынудить совершить ошибку, врезаться в мусорную кучу или столб... но тут в конце улицы мелькнул знакомый силуэт.

Граф Протасов выскочил ровно посередь проезда. Лихорадочно, будто заяц в свете фонаря, огляделся, а затем шлагбаумом вытянул руку с тростью, а во второй гонщику подмигнул вороненым железом револьвер.

Мотоциклетист вскрикнул тонко и жалобно. Машинально скинул газ, но в последний момент задумал-таки идти напролом и обогнуть безумца, перекрывшего улицу... однако мотор неожиданно фыркнул и заглох. Фара погасла, оставив от Андрея Константиновича густо-черный трафарет на фоне далеких огней.

Илья стиснул зубы, хищно усмехнулся и снова перешел на бег.

– Не двигайтесь, любезный! – громко, но не переходя на крик, распорядился Протасов. – Мне не хочется пускать оружие в ход, но, если вы спровоцируете, я непременно сделаю это!

Парнишка взвыл. Несколько раз дернул стартер ногой, но чудо персональной транспортной техники словно решило предать.

Когда до шпика оставалась дюжина шагов, Илья замедлился и выхватил дубинку.

– Ни с места! – рявкнул он. Добавил уже тише, чтобы не привлечь лишнего внимания из окрестных домов: – Ответишь на наши вопросы и останешься цел, обещаю!

Паренек обернулся, отчаянно и нервно; верхнюю часть его лица скрывали крупные овальные очки поверх кожаного шлема, нижнюю – намотанный шарф.

Руки в толстых крагах лежали на руле, но Харитонов внимательно следил, чтобы наездник не потянулся за возможным оружием. Илья был все еще весьма разгорячен дракой с Пудовым и его людьми, и совсем не хотел перестараться, как это случилось в переулке за «Лебядью»...

Все медленнее, почти приставным шагом, он приблизился к мотоциклету.

Узкие плечи водителя поникли, он опустил голову. Затем пяткой выщелкнул проволочную подножку и опустил предательский транспорт на левый бок. Остался в седле, опираясь на выставленную ногу.

Илья продолжал медленно подступать.

Теперь он говорил тише и спокойнее, чтобы усыпить бдительность противника и не позволить тому произвести какую-нибудь глупость, способную стать одинаково неприятной для всех участников встречи.

– Как вижу, молодой человек, у вас новомодный мотоциклет Даймлера? – спросил он, покачивая дубинкой. – Если бы пользовались отечественным Костовича, то не заглох бы...

Наездник нервно хохотнул и помотал головой, будто никак не мог поверить в происходящее. Вздохнул глубоко и утомленно, и Харитонов невольно сдвинул брови.

– Граф, – тихо попросил он, – спрячьте оружие.

Уточнил, мягким тоном обращаясь к неизвестному:

– Ведь в нем нет необходимости?

– Ровным счетом никакой...

Илья нахмурился еще сильнее. Голос паренька показался знакомым, весьма знакомым, да вот только догадка все никак не желала ловиться в сети измышлений. А еще ему показалось, что парнишка лишь кажется таковым...

– Снимите, пожалуйста, очки! – приказал он.

Обогнул мотоциклетиста, застыл у переднего колеса и прицелился в шпиона дубинкой. Протасов, тяжело дыша, подступил и остановился за спиной товарища.

– Добрый вечер, господа! – кивнул наездник и поднял на лоб массивные желтоватые очки на резиновом очелье. – Что ж, вынуждена признать, вы действительно поймали меня...

Илья окаменел, рот его приоткрылся. Протасов выдвинулся вперед, вцепился в плечо компаньона, прищурился в полумрак и ошарашенно прошептал:

– Лариса Михайловна?!

– Во плоти, – улыбнулась Ростовцева и ослабила шарф на подбородке. – Ума не приложу, как вы меня вычислили, но изловить помогло сущее везение!

И она рассмеялась. Заливисто и музыкально, что на полуокраинной, темной и вымоченной дождем улице выглядело совершенно неуместно и даже отчасти инфернально.

– Но как?! – забормотал Протасов, все еще не веря глазам. – Почему?! Откуда и отчего вы здесь?!

Он торопливо спрятал револьвер в кармане сюртука и испуганно огляделся, но улица оставалась пуста, а до более оживленной, откуда Андрей и прибежал, их отделяло не меньше двух дюжин шагов.

– Ох, господа, оставьте притворство, что вам это неизвестно...

Лариса чуть сильнее размотала шарф и стянула его тканевые волны на грудь. Ее зеленые глаза сверкали, большой рот гнулся в улыбке, в которой мешались истеричная радость и горечь от собственного провала.

Харитонов, однако, свое замешательство поборол куда быстрее графа. Опустив дубинку, он прокашлялся, склонился в легком поклоне и сказал:

– Ваше сиятельство, не сочтите за дерзость, но мы все же будем настаивать на получении объяснений.

Лариса, продолжая улыбаться, перевела взгляд на его татуировки, в скудном освещении выглядевшие провалами в бездну.

– Прямо здесь, милостивый государь? – усмехнулась она. – Сейчас?

– Боюсь, – ничуть не смутился Илья, – того требуют обстоятельства. Зачем вы выслеживали за нами, да еще и в столь неблагополучном районе?

Мотоциклетистка вздохнула, не самая миниатюрная грудь под комбинезоном соблазнительно гуляла вверх-вниз, словно от своих преследователей девушка удирала пешком. Графиня стянула правую крагу, расстегнула один из трех кожаных кошелей на широком поясе; вынула компактный портсигар, оттуда – папиросу и бензиновую зажигалку.

– Итак, – непреклонно повторил мужчина с белой серьгой, – ваше сиятельство?

– По множеству причин, – она задумчиво постучала папиросой по второй перчатке, глаз не поднимала, – в том числе, чтобы убедиться, что вам не будет грозить опасность.

Харитонов почти нахмурился, но вовремя сдержался.

– Вы предполагали, что нам может грозить опасность?

– Я наблюдала ваш визит в Дом Чествования, – ответила девушка, и теперь в словах прозванивало трудноуловимое раздражение. – Положу, там вы пытались связаться с отпечатком Павла, и я так же положу, что безуспешно. А вот дальнейшие ваши передвижения, господа, до сих пор остаются для меня полнейшей загадкой. Мне показалось, или я слышала выстрелы?

– Показалось, – спокойно солгал Илья. – А наш поход в Некрофамилианский Дом никак не соотносится с Павлом Константиновичем.

Она подняла на него зеленые глаза, теперь наполненные недоверчивостью. Еще секунду поигралась папиросой.

– Почему вы убегали? – с недоумением вклинился Протасов.

– Кристаллическая поляризация линз по методике Френеля, – Ростовцева многозначительно постучала пальцем по очкам на лбу, – разработанной им и учениками через сорок лет после смерти. Если кратко, позволяет недурно видеть в темноте.

Мужчины переглянулись, девушка утомленно вздохнула и соблаговолила пояснить:

– Я просто заметила, что вы разоблачили мой наблюдательный пункт...

– И все же, – заведенным автоматоном повторил Харитонов, – зачем эти игры?

Лариса щелкнула зажигалкой и на секунду озарила игривую ямочку на подбородке. Закурила, причем без мундштука, с пальцев. Неспешно выпустила в небо струю дыма, смешанного с паром от разгоряченного дыхания.

– Андрей Константинович, – наконец задумчиво откликнулась она. При этом смотрела она теперь на темный фасад двухэтажного дома напротив, не поворачиваясь ни к Илье, ни к графу. – Боюсь, мое предприятие секретно и пояснениям не подлежит. Но позволь по старой дружбе вместо ответа на бессмысленные подозрения сделать тебе совет?

Она снова затянулась папиросой, бросила короткий взгляд на Харитонова, затем, исподлобья – на все еще растерянного графа, и, не дожидаясь ответа:

– Оставь это дело, – теперь в голосе графини отсутствовали малейшие намеки на лукавство или смех. – Паша посвятил себя благородному делу, но судьбе оказалось неугодно позволить ему пройти этот путь до конца. Тебя же заклинаю искренне и без задних мыслей – не следуй его примеру. Иначе в следующий раз выстрелы могут мне не просто показаться...

Андрей сипло прокашлялся и помотал головой.

– Боюсь, графиня, я вас не совсем понимаю...

Лариса вздохнула, вновь не удостоив его взглядом.

– Предлагаю развязаться со слежками и неспокойными деньками, хорошо? – сказала она, по-прежнему глядя в темноту. – Просто отдайте его дневники. Я уверена, они хранятся в надежном месте особняка. Найдите их и передайте мне, и после этого я навсегда покину вашу интереснейшую жизнь...

Мужчины в очередной раз переглянулись, хоть во мраке это оказалось и совсем не просто. Протасов выглядел откровенно пораженным, а вся его поза словно призывала Харитонова на выручку. Но вдруг граф потер лицо, ликующе застонал, а затем воскликнул – сдавленно, словно сам испугался возможной громкости:

– Позвольте-ка предположить!

Затем Андрей Константинович вскинул руку и без какой-либо этичности навел палец на Ростовцеву, словно метил из револьвера; да так стремительно и резко, что с рукава взлетел веер дождевых капель.

– Буревестник! – еще более драматично выдавил Протасов. – Лариса! Чайка! Так это вы?!

По лицу молодой графини скользнула тень. Она нахмурилась, поджала губу. На подбородке снова образовалась ямка, но Илья был готов спорить, что сейчас отнюдь не от радости или азарта.

– О-о, – с пониманием протянула Лариса, – значит, хотя бы часть записей вами уже обнаружена...

Девушка покивала, улыбнулась – причем не скрывая грусти, и снова затянулась папиросой.

Харитонов, обратившийся в статую, боялся пошелохнуться и искренне радовался спасительному полумраку, скрывавшему стыдливый румянец на загорелых щеках. Он покосился на Андрея, в который раз оценив остроту его ума и пожурив себя, что до такого мог бы додуматься и сам...

Протасов же умолк, будто потерял механический завод; он мучительно подбирал последующие вопросы и косился на окаменевшего компаньона все тем же умоляющим взглядом. Илья незаметно кивнул, прочистил горло и заставил себя снова включиться в деликатный разговор.

– Лариса Михайловна... – негромко произнес он, все-таки удостоившись небрежного взгляда, – при всем уважении, простите, что позволяю себе столь фамильярное общение с вашим сиятельством... но случившееся этой ночью на берегу Ини также не имеет ровным счетом никакого отношения ни к покойному Павлу Константиновичу, ни к его записям...

Девушка пожала плечом и щелчком отшвырнула окурок, зашипевший в луже.

– Может быть, может быть...

Она натянула толстую защитную перчатку, поежилась от царящей вокруг сырости и добавила с кисловатыми оттенками безразличия:

– В таком случае меня и впрямь мало интересуют ваши похождения. Но должна повторно предупредить: если вы не послушаете моего совета и не избавитесь от дневников, ваша жизнь более не будет безмятежной.

А затем она всем корпусом повернулась к Харитонову, вскинула твердохарактерный подбородок и посмотрела мужчине прямо в глаза:

– Вы осознаете, на что я намекаю, милый граф?

Стоящий за плечом товарища Протасов издал странный сдавленный звук, шумно выдохнул, а Илья сжал губы и медленно, с избыточной обстоятельностью спрятал дубинку под сюртук...

Мельбурн

июль-август 1885 года (20)

...Густой и противоречивый клубок чувств, воспоминаний и эмоций никак не желал упорядочиваться, оформляться в доступную простоту и естественную ладность для восприятия.

Бывало, что в редкие и непредсказуемые моменты просветления граф Протасов ловил-таки себя на чистейшем осознании: вот он на больничной койке, а кругом суетятся сестры милосердия в фиолетовых передниках.

Но затем, и весьма вскоре, в голове снова наступали тьма и полнейшая чересполосица, какие проявляются после удара головой обо что-то крепкое, для удара головой совсем не предусмотренное.

Обрывки самых противоречивых образов вспухали в его сознании, словно пузыри на болотной тине – взрастали, надувались и набирали объем, а затем взрывались клочками картин, совершенно иррациональным образом пугая Андрея и вызывая физическую тошноту.

Относительное успокоение наступило лишь через сутки, когда Протасов наконец смог сесть в узкой койке, выпить чашку бульона и выслушать от сестры-во-смертии Тамары ужасающие новости о случившемся в ночь жуткой бури...

– Обережники ранним утром вас нашли, болезного, – с горечью говорила она.

Причем чуть ли не слово в слово повторяла уже третий или четвертый раз, словно опасалась, что пострадавший граф не запомнит.

– Как шарахнуло, они из служебки подвальной-то и повыскакивали, неладное почуяли, да уже поздно было. Вас сразу сюда и снесли, прямо под ливнями, благо тут до госпиталя от Дома Укрепительства всего-то квартал. А некроиерей наш, благочинный владыка, любимый собрат-во-смертии Маркус... он-то мертвый был уже совсем, его сразу в холодную спустили. Машины замкнуло, говорят, накрепко... повезло еще пожару большому не случиться. Ах горе-то какое, утрата какая! Удар был силы страшенной, перстень его некроиерейский даже сгорел и расплавился, остатки и с пальца-то снять не смогли.

А потом Тамара заботливо склонялась к нему и заглядывала в глаза, словно пыталась что-то разглядеть на их дне.

– А вы, собрат-во-смертии, так и не припомнили, кем будете? Другом собрата Маркуса, как обережники сказали? Родственником ему, может? Вы не спешите, болезный, поправляйтесь, вспоминайте...

Протасов слеплял веки и что на третий пересказ-вопрос, что на четвертый отвечать не спеша, и все еще ощущая себя будто бы после сильнейшего мозгового сотрясения.

Знакомство с пожилым голубоглазым некроиереем, их неоправданно разгульная пьянка, походная авантюра, совместные возвращенческие планы и жаркие убедительные речи старика – все казалось истлевающими лоскутками сна, от которого просыпаешься в поту...

Тамара ухаживала исправно.

И подушку оправлять заходила, и взмокшую простыню меняла быстро, и попить подносила по одному молчаливому жесту. Разве что сетовала да жалилась бесконечно.

Дескать, хороший человек был некроиерей Маркус, ох, хороший... какое же, дескать, несчастье, а ведь совсем недавно прибыл, и вообще по возможному единогласию столичной Духовной коллегии мог в следующем годе вернуться и возглавить... до чего же трагично случилось.

– А еще, – она понижала голос, будто Андрею Константиновичу подобные некрофамилианские сплетни могли быть интересны, – жуть как пугающе.

Потому что, дескать, молния, в Дом ударившая и машину повредившая, странный сбой в системах вызвала. И сколько бы младшие служители-некроиереи на инстант с Маркусом выйти ни пытались, не обнаруживает Дар его отпечатка. Вот прямо совсем!

Оно, дескать, конечно, может и так случиться, что на приложение по прибытию в Мельбурн его владычество Маркус и не ходили вовсе, а отпечаток его мортинитовый нынче исключительно в столичном русском Даре покоится... но разве ж в такое честный некрофамилианин вообще поверит?

Андрей слушал молча.

Старался не стонать от головной боли, принимал разведенные порошки, пил бульон и снова проваливался в полузабытье...

...Из госпиталя его отпустили только через три дня, ровнехонько после скромных похорон уважаемого некроиерея Маркуса. Кремация во все еще недоверчиво настороженной к некрофамилианству Австралии в цивилизованных местах была строго запрещена, потому хоронили седовласого деда по старинке, на пригородном кладбище Карлтон-Норт.

Отпустили Андрея Константиновича, лишь получив с него честное слово, что после воспоминания о своем происхождении, восстановления физических и ментальных сил он всенепременно вернется в Дом Укрепительства. Чтобы, так сказать, в полной мере пояснить случившееся особенной комиссии и принять посильное участие в расследовании, проводить которое пока было решено собственными мощностями, без привлечения лишнего внимания имперской столицы.

Разбитый, сотрясаемый мигренью и едва переставлявший ослабевшие ноги, Протасов изловил драймена и в тряском экипаже добрался до двухкомнатной квартиры, что каждую зиму традиционно снимал в промышленной зоне почти на берегу залива. А добравшись – рухнул на кровать, не снимая сапог, и снова погрузился в кошмар, продлившийся еще два бесконечных дня...

...Когда Андрей Константинович впервые услышал голос Маркуса, ему показалось, что это говорит отягощенная виной совесть. Но уже через секунду осознал, что это не его внутренний голос, искусно подражающий интонациям старого некроиерея, а действительно он сам – чужеродный и незваный, но прозвучавший прямо в голове.

Сознание взорвалось очередным газовым пузырем; на глаза будто надавило изнутри, и старик спросил робко, но вовсе без страха в голосе:

– Что происходит, мой дорогой Андрей Константинович?

Несмотря на изнурительную боль внутри черепа и шее, молодой граф подскочил на кровати. Оглядел пустую комнату, осознав себя с револьвером в руке. А в следующий момент Маркус заговорил многим смелее, хозяйственнее, и после этого не умолкал уже ни на минуту.

Ему хотелось разобраться.

Он не верил.

Требовал зе`ркала, поездки на погост, разговоров с коллегами-некроиереями, похода на инстант, снова зе`ркала. Чтобы граф незамедлительно уколол себе руку иглой. Чтобы ни при каких обстоятельствах не думал о крысах, мерзких гадких крысах. Чтобы ночь просидел с приложенным ко лбу дорогущим льдом. Крепкого сна требовал. Немедленного приложения в Доме Духовного Укрепительства. Еще более срочного телефонирования в Ново-Петербург. Чтобы отец выпустил его из страшной бездонной ямы. Рому. Колдовской бушменской пыли. Опять рому. В очередной раз – зе`ркала.

Он мешал думать, он глухим и беспринципным нахлестом перекрывал и заглушал собственные мысли Андрея...

Сначала Протасов пытался стойко игнорировать голос Маркуса.

Затем попытался договориться. Но невидимый старик упорно отказывался признавать, что во время их взбалмошного похода в Дом приложения случилось что-то... чему пока нет ни малейших объяснений.

Еще через день граф приспособился мало-мальски вести быт, почти при этом не срываясь в приступы жутчайшего головного онемения, – смог прибрать в комнатах, сходить в лавку и даже согреть воды для умывания.

Было непросто. Но Протасов стискивал зубы и пер сквозь шторм негодований мертвого некроиерея, словно на абордаж под встречным огнем...

Еще через день он придумал заглушить голос выпивкой.

Помогло, но едва сознание вернулось к похмельному графу вместе с зябким зимним рассветом, тут же образовался и вездесущий отныне Маркус. Причем не галлюцинация, не морок, не воспоминание и определенно не психонервический недуг.

Настоящий Маркус.

Бесплотный, но настоящий, каким-то роковым образом подселившийся в чужое мышление.

Настойчивый.

Наглый, если угодно...

Тогда Андрей Константинович попробовал таблетки яньмо и сушеный «горячий снег». Криоконит, не до конца истраченный в злополучную ночь. Даже «жабью глину», раздобытую у китайских рыбаков через морщинистую хозяйку дома.

Ядовитые снадобья помогали... но ненадолго, как и обжигающие нутро продукты перегонки. А затем его владычество снова возвращался, причем требовательный, властный и громкий, каким явственно умел быть на посту некроиерея.

Он заставлял Андрея скрежетать зубами, подвывать по ночам, плакать и даже тихонечко молиться, хотя граф и сам не понимал, к какой высшей силе относятся его мольбы...

Случившееся с собой Протасов начал воспринимать как влетевший в голову осколок картечи. Он немало слышал о судьбе бедолаг, получивших сходную рану, и за годы мореходства даже повидал некоторых, но никогда до самого конца не осознавал, что те переживают... и вот судьба решила ему наглядно продемонстрировать. Только без бортового залпа перехваченного британского корвета, а через импозантного старика с мортинитовым перстнем на пальце.

Большую часть времени Маркус настаивал на возвращении Протасова в Дом Укрепительства. Причем призывал того сразу примириться с мыслью, что с наибольшей вероятностью «они с Андреем» – теперь невидимый старикан все чаще использовал именно такую формулировку – наверняка взойдут на жертвенник науки. Но раз сам Маркус уже смирился с легкостью наступления смерти, да и от бренного тела избавился, его другу графу тоже стоит скрепить сердце и всучить себя ученым мужам...

Протасов посылал некроиерея к черту. На дно океана. К демонам островных племен. А еще по куда более непристойным, совершенно неподобающим для графского лексикона адресам.

Снова пил, хотя бы ненадолго проваливаясь в благословенную тишину, где назойливый чужеродный голос не разрывал черепную коробку изнутри. А потом возвращался в реальный мир и обреченно наблюдал, как день за днем становится бледнее лицо, как натягивается кожа на скулах, как жизнь и силы жить покидают его сознание и тело...

...А еще через два дня сморщенная Цюй Сяотун принесла телеграмму.

Надежная старуха, год за годом предоставляющая жилье и стойко хранившая тайну о личности морского разбойника, она входила в полдюжины на весь Мельбурн людей, знавших об истинном происхождении квартиранта, и именно благодаря ей Андрей мог без риска организовывать коммуникации с российским посольством.

Открыв столетней китаянке, Протасов невнятно поздоровался на ее родном языке и протянул руку за брикетиком с картинкой огненного дракона на упаковке.

Затем задумался.

Вспомнил, что больше умаотнимательного пока не заказывал, и поднял глаза.

Застыв на пороге, госпожа Цюй скользнула взглядом по изможденному лицу молодого графа. Синеватые губы старухи дернулись, но она ничего не сказала. Но поклонилась так трагично и медленно... протянула конверт так почтительно и робко, что временно заткнулся даже незатыкаемый Маркус.

– Это снова твой брат, я полагаю? – поинтересовался старик, прочитав скупую телеграмму глазами Андрея.

– Убирайся из моей головы... – пробормотал тот, наливая себе рома и бросая в бокал ядовитую каплю.

Эта фраза стала его мантрой. Универсальным ответом на любое высказывание подселившегося в сознание варяга.

Он ждал, что сейчас Маркус снова ввернет что-то якобы мудрое, дельное с его точки зрения, хозяйственно-командное, будто старик считал себя вправе не только жить в новой оболочке, но и командовать ей на правах полноценного обитателя.

Однако мертвый некроиерей вдруг промолчал.

Причем так долго, что Андрей даже не донес до губ бокал со спасительным напитком.

– Ты ведь все еще здесь? – тихо спросил он в пустоту комнаты.

– Здесь, Андрей Константинович... – на этот раз тон Маркуса был незнакомым. Не виноватым, отнюдь, но куда более... смиренным. – Куда же мне теперь деваться?

Протасов отставил опасное питье, вздохнул и осторожно уселся за стол. Повертел в пальцах послание о внезапной кончине старшего брата. Уточнил с осторожностью:

– Готов спокойно поговорить?

– Вероятно, выбора мне не предоставлено, – ответил старик. Не без горечи, но и без былого хамского напора. – Если я позволю тебе еще неделю травить себя, это тело в итоге не достанется вообще никому...

– Хорошо, – Андрей облизнул губы, притянул кувшин и плеснул в пустой стакан питьевой воды. – У тебя появилось понимание, как ты вообще... попал в мою голову?

– Ни малейшего. Такого рода сбой в машине приложения... замыкание, нужно полагать, спровоцированное небесным импульсом, к тому же отягощенное полуторной петлей... Ни один человек на всей Земле не был способен предсказать такие последствия...

– Хорошо, – повторил Протасов, хотя ничего хорошего себе даже представить не мог. Глотнул застоявшейся воды. – Раз уж нам какое-то время суждено делить одну каюту, быть может, у тебя появились мысли, как... провести разделение? Без скальпеля в моей голове, разумеется. Ты же умный. Ты про некрофамилианство знаешь в разы больше меня, недоучки. Либер Веритатис, небось, наизусть вызубрил...

– Ты, кстати, проделывал большие успехи, – мягко вставил некроиерей. – Зря бросил, хоть теперь я и понимаю причины...

Андрей выпрямился.

Впалые, давно небритые щеки окатились румянцем, проступившим даже сквозь непрошибаемый океанский загар.

– Ты что же это, – прошипел он, стискивая кулаки, – мысли мои читать обучился?

Маркус вежливо откашлялся. Ну или Андрей это так ощутил, но эмоция была очень яркой, наглядной, и вдруг позволила осознать, что старику... неловко?

– Отчасти, – тихо признал тот. – Отголоски. Словно бы отпечатки отпечатков. И только не там, где ты запрещаешь даже себе...

Протасов выругался. Негромко, но необычайно чувственно.

– Ты выбора мне не оставляешь, – пробормотал он.

Дотянулся до небольшого ножа, перепачканного, липкого, уже много дней немытого. Покрутил перед собой, отложил на конверт, в котором принесли телеграмму.

– Я тебя вырежу, – сказал Андрей ровно. Без эмоций, не угрожая, а будто бы констатируя невеселый факт. – Просто вырежу из собственной головы. Помру, так тому на роду и написано. Но такого тебя я оставлять в себе никаким образом не могу...

– Прости, Андрей, – вздохнул Маркус, – но прошу, не спеши. Я только учусь себя контролировать. И новым нормам приличия, если позволишь, тоже...

Выпуклый бок стеклянного кувшина ухмыльнулся графу его собственным отражением, кривым и болезненно искаженным.

– Страшишься умереть повторно?

– Едва ли, – в неслышимом голосе старика действительно не обнаруживалось испуга. – Но врожденный оптимизм настаивает, что мы все же способны найти выход.

– Появились мысли?

– К сожалению, пока осмысление возможных перспектив разделения представляется прожектерством.

Андрей хмыкнул чуть громче. Взглянул на бокал с наркотическим питьем, но снова подлил лишь относительно чистой воды.

– И ты... – уточнил он после пары глотков, – это точно ты?

– Да, – спокойно признал Маркус, – я – это точно я. Всецело. И, в отличие от классических некрофамилианских следов в мортините, я осознаю, что... что моя физическая оболочка окончила земной путь.

Протасов встал и походил по комнате, с ужасом подмечая, в до какой степени свинских условиях был вынужден жить последние дни. Вернулся за стол, утомленно навалился на локти и подпер небритые щеки ладонями.

– Почему ты не желаешь дать мне покоя?

– Пока я не совсем понимаю, как, – с обманчивой честностью признал старик. – Ощущения, граф... они, конечно же, совсем не такие, как при жизни. Меня постоянно что-то гнетет, куда-то тянет. Я будто бы стал злобной лярвой, причем по совершеннейшей несправедливости... неупокоенным духом в ржавых цепях, о которых так любят сочинительствовать мистики. И да, Андрюша, это выше моих контролирующих сил. Даже возмечтай я дать тебе покоя, не уверен, что справлюсь...

Протасов чуть не взвыл.

– Ты хоть осознаешь, что в таком состоянии я ничего не смогу? – то ли продумал, то ли вслух прошептал он, глядя в бесперспективную бездну перед собой. – Ни командовать экипажем, ни вести переговоры. Сучий хвост, да я даже на поминки родного брата отправиться не смогу...

Старик реагировать не поспешил. Молчал, как если бы притаился, но Андрей прекрасно ощущал его совсем рядом, на самом краю осмысления, притаившегося словно крыса за трюмовой бочкой.

– Ты вообще здесь? – устало подумал он.

– Да, – откликнулся Маркус. – Но я думаю. Нащупываю...

– И что же именно?

– Ориентир. Гарантию. Маяк. Якорь, если рассуждать знакомой тебе терминологией.

Андрей Константинович откинулся на спинку стула и вдруг осознал, что впервые за две недели кошмара ощущает себя почти в безопасности одиночества.

За узким зашторенным окном опять шел дождь. Но не яростный, а ленивый и моросящий, и Протасов едва не задремал сидя, как тут Маркус снова подал голос.

– Кажется, я кое-что разглядел, – произнес-промыслил он, но теперь вовсе без властно-капризного нажима, как привык за минувшие дни, а спокойно, отчасти даже робко. – Не уверен, что это подействует, но образы... и ожидания... Знаешь, я бы как минимум попробовал. Однако лишь при условии, что ты собираешься-таки вернуться в столицу для переполучения дел покойного брата...

Андрей подобрался.

Впервые за мучительные полмесяца он ощутил нечто, похожее на голод. Попробовал вспомнить, когда в последний раз нормально ел. Пусть даже не нормально – просто хоть что-то ел?

Не смог.

Выпил еще воды.

Маркус терпеливо ждал.

– Говори! – приказал Протасов.

Он попробовал сопроводить распоряжение мощным ментальным сигналом, ненатуральным давлением, своего рода ярким и сознательным маркером хозяина... и у него вдруг получилось – сущность некроиерея поддалась, продавилась резиновым мячом, послушно уменьшилась в размерах, если таковые категории вообще применимы к пульсирующим в голове образам.

– В Питере ты съездишь на Змеиногорскую, – послушно откликнулся его владычество, – дом укажу и детали дам. Там я снимаю... снимал апартаменты для... скажем так, для отдыха от дел некрофамилианских. И для своего мирского прошлого, выбросить трусливая рука не поднялась. Сыщешь хозяйку, представишься моим знакомцем, достоверные подробности я тоже сообщу. Среди вещей заберешь портсигар. Простенький, но памятный. Если фото, спрятанное под крышкой, не остановит моего беззвучного резонерства... если не утихомирит пожара, который я испытываю бестелесно... тогда... тогда окончательное решение принимать тебе.

Он будто бы вздохнул, или же это сделал сам Андрей...

– Выдержишь месяцы путешествия? – уточнил Маркус, и давления в его голосе было разве что на намек. – Только без медикаментов и шаманских снадобий, на силе воли и вере в нашу общую викторию?

Протасов встал, в тот же момент немедля ощутив, до чего же вымотан. Снова без особой цели прошелся по комнате и приоткрыл окно, впуская стылый влажный воздух.

– Увидишь снимок моими глазами и угомонишься? – вопросом на вопрос уточнил Андрей Константинович у мелкой мороси вдоль околопортовой улицы.

– Большего обещать не могу, – ответил приятный мужской голос в его голове. – Надеюсь. Верю. Изо всех сил, что еще остались у этого подобия моей сути, я клянусь, что постараюсь вернуть тебе покой, и уже после этого мы станем раздумывать, как поступить дальше. Если же ничего не выйдет и ты решишь стреляться... пожалуй, к этому времени я уже окончательно смирюсь с бесследным растворением в Бесконечной Мгле.

Граф снова зашагал вокруг стола, чуть покачиваясь и спотыкаясь, как юнга в первый шторм. Брезгливо заглянул в спальню, прокуренную, вонючую и давно не проветренную.

Остановился подле умывальника, несвежим рушником протер мутное забрызганное зеркало. Взгляд его казался донельзя обреченным, но, когда он упал на татуировку и серьгу, в нем прибавилось еще и явственное сомнение.

– Хорошо, – сказал Андрей самому себе, всецело уверенный, что его владычество Маркус сейчас тоже наблюдает этими самыми бледно-голубыми глазами. – Однако отправляться придется инкогнито, в таком виде петербуржский свет меня категорически не восприемлет.

Старик как будто бы кивнул. Во всяком случае, граф так ощутил. Равно как и легкое колебание уверенности.

– Ну что еще? – покривился Протасов и мельком подумал, что стÓит, наконец, побриться.

– Тайный визит не позволит тебе решить вопросы с семейным наследством, – ввернул Маркус, и впервые за две недели его тон напоминал тот самый приятельский, с которого и началось их внезапное знакомство в «Пинте». – Повидать урну с прахом брата. Подписать бумаги, решить адвокатские споры.

Граф презрительно сморщился:

– Будто бы тебе есть до этого дело?

– Я бы предпочел путешествовать в компании русского графа, нежели безродного бродяги...

Протасов поиграл желваками, не спеша признавать правоту старика.

– Если есть идея получше, – с обреченным вызовом бросил он отражению, – самое время поделиться...

– Вероятно, есть, – протянул Маркус. А затем вздохнул, протяжно и с легкой грустинкой в несуществующем голосе: – Но для ее развития первым делом потребно выяснить, куда отгастролировала одна знакомая труппа.

Он улыбнулся – или лишь заставил Протасова это ощутить? – причем с налетом меланхолии и легкой вины, а затем добавил:

– Подумать только, дорогой мой Андрей Константинович, нам все же суждено вернуться в Россию вместе. Пусть даже и совсем не так, как это было задумано...

Глава четырнадцатая

Не избежал ни того, ни другого. Недопустимый переизбыток шпиков. Твоей крови с нашей не по пути

Лариса терпеливо дождалась, когда граф вынырнет из пучины невольных и не совсем уместных воспоминаний.

Через несколько мучительно бесконечных секунд Андрей Константинович Протасов моргнул и задумчиво коснулся белой цапли-серьги. Еще раз огляделся в поисках случайных свидетелей непростого и довольно-таки, если оценивать откровенно, секретного разговора.

Он сделал шаг к мотоциклету, подступая к девушке почти в упор, но та и не подумала отстраниться.

– Как вы догадались, Лариса? – тихо спросил Андрей.

Он хотел выстрелить этим вопросом, бросить его строго, может быть, даже повелительно, чтобы цель никоим образом не увернулась, не укрылась и не избежала... но вышло хрипло и ломко, почти по-студенчески.

Ростовцева улыбнулась, на подбородке и влажных от мороси щеках проступили ямочки.

– Андрей... – с укоризненным вздохом уточнила она, – ты что, в самом деле всерьез полагал, что я способна тебя забыть? Что не разгляжу тебя под этой варварской мимикрией, навеки прикипевшей к этому новому образу? Ха!

Восклицание прозвучало несколько натянуто. А еще чуть громче приличного для пустой ночной улицы. Один из мужчин даже вздрогнул и отступил в сторону, устало опираясь на трость. Задумчиво потер шею, но в разговор пока вмешиваться не рискнул.

Протасов потянул край шейного платка, вдруг превратившегося в удавку.

– Это не маскировка, – тихо откликнулся он. – Я действительно другой человек. Постаравшийся сбросить прошлое за борт...

– Что ж! – Лариса отреагировала мгновенно, словно только и ждала. Склонила голову, с вызовом изогнула бровь. – Я даю тебе прекрасный шанс доказать, что передо мной настоящий граф Протасов. Я родилась в...?

– В Ташкенте, – тихо закончил Андрей.

– Мой отец...?

– Михаил Ростовцев, флигель-адъютант военного министра и земский деятель.

– После его смерти семья...?

– В семидесятом... вы вернулись из Туркестанского генерал-губернаторства в Ново-Петербург.

– Мы с тобой познакомились...?

– Когда мне было восемь, тебе на год больше.

Протасов перевел дух и бросил быстрый взгляд на напарника. Того определенно распирало от великого множества самых различных уточнений, но к облегчению графа пока он умело сдерживался.

Лариса, однако, опросник еще не завершила, ввинтив с намеком на издевку:

– И уже тогда я показалась тебе...?

Андрей вздохнул. Не мигая, посмотрел в сверкающие зеленые глаза и спокойно ответил:

– Ты не была похожа на сверстниц. БÓльшую часть времени уделяла самым что ни на есть мальчишечьим забавам. Последний раз мы виделись, когда мне исполнилось почти шестнадцать, я отбыл в практику духовного училища, откуда в итоге также сбежал. Отбыл не попрощавшись, о чем неоднократно сожалел.

Лариса подняла изящные руки в толстых крагах для мотоциклетической езды и бесшумно поаплодировала.

– Выходит, милостивый государь, вы сбросили за борт отнюдь не все прошлое, – голос ее неожиданно дрогнул. – Однако же дополните мне, прошу, еще одну вещь: вы удирали от меня или военной службы государю?

Протасов набрал в легкие стылого воздуха. Качнулся назад, словно под внезапным порывом ветра; оправил многострадальный шейный платок, изрядно выбившийся еще во время драки и короткой погони.

Проговорил совсем тихо:

– Как показало время, я не избежал ни того, ни другого...

Но девушка все-таки расслышала. Глаза ее заискрились, губы сжались и побелели, но продолжить допрос она не успела – в сторонке тактично прокашлялся мужчина, которого граф Протасов упорно именовал графом Протасовым.

– Глубочайше прошу прощения, – виновато улыбнулся он, – но это что же, выходит, нас разоблачили?

Ростовцева и Протасов обернулись и ответили в схожей безветренной повелительности:

– Помолчите, любезный!

– Помолчите, Харитонов...

Сказано это было до того единовременно, что в другой ситуации оба бы рассмеялись. Но сейчас искорки не плясали даже в Ларисиных глазах, обыкновенно смешливых сверх меры.

Илья удрученно вздохнул и покорно опустил голову.

Девушка снова вынула портсигар, на этот раз стянув и бросив на руль мотоциклета сразу обе перчатки. Протасов сжал зубы и против воли уставился на красивые пальцы.

– Кстати, Андрюша, – спросила Лариса гораздо спокойнее, чем несколько секунд назад, и чуть мотнула головой в сторону, – а это вообще кто?

Она вынула вторую папиросу и на миг осветила лицо вспышкой зажигалки.

Какое-то время Протасов подбирал слова, но затем решился не усложнять.

– Блестящий актер, – просто, но с подчеркнутым уважением ответил он. – Целомудренный двойник, если будет угодно. Но вынужден сделать ремарку, что первоначальная идея была не моей...

Ростовцева кивнула, еще раз смерила Харитонова взглядом и будто бы даже осталась вполне довольна. Повернулась к графу, и челюсть ее задвигалась, словно во рту копились слова, которыми девушка никак не решалась воспользоваться.

– Допустим, – наконец признала Лариса, и голос ее снова приобрел деловую тональность, – однако хочу напомнить, что ваша раскрытая рокировка ничуть не отменяет предыдущей темы нашего в высшей степени неприличного разговора...

Девушка глубоко затянулась папиросой, выпустила дым вверх, к дождевым, но иссякшим тучам.

– Вашему двойнику можно доверять?

– Во многих смыслах, – настоящий Протасов твердо кивнул и внимательно посмотрел на настоящего Харитонова. – Мы безотрывно вместе уже более полугода, и за это время... господин Харитонов проявил себя вернейшим соратником и компаньоном.

Тот удержался от ответной реплики, но позволил себе благодарный поклон, причем весьма театральный. Казалось, Ларису это позабавило, она выпустила дым через ноздри и даже прокомментировала:

– У меня нет оснований не верить тебе, Андрей... К слову, сходство меж вами действительно потрясающее. Ты отыскал его в Австралии?

Андрей Константинович перевел на Ростовцеву остывший немигающий взгляд:

– Думаю, эта история подождет...

Харитонов же, снова не утерпев, вклинился с мягкостью и опаской.

– Я искренне польщен оценкой своих профессиональных и человеческих качеств, ваше сиятельство, – горячо прошептал он, снова приближаясь к мотоциклету, – и прошу прощения за очередное вмешательство в вашу беседу... Но означает ли это, что мне дают расчет?

Лариса снова выгнула бровь, а Андрею внезапно показалось, что в голосе артиста также прозвучала нотка недовольства.

– Сию секунду решения принять не готов, господин Харитонов, – ответил он, наблюдая за растущим нетерпением Ростовцевой, – все будет зависеть от финального множества людей, посвященных в детали нашего сговора. Кроме того, события последних дней ясно указывают, что пребывание в столице способно осложниться и стать опасным, не так ли?

Протасов снова многозначительно взглянул в глаза Ларисы, но на этот раз графиня предпочла прямого контакта избежать и молча курила вверх.

– Таким образом, – подытожил Андрей, отчаянно сожалея, что нелегкий разговор приходится вести в столь неподобающих обстоятельствах, – окончательное решение остается за вами, Илья. И если решите получить расчет, я не оскорблюсь...

Харитонов двумя пальцами коснулся поля шляпы и качнулся на пятках. Раздумья его не были долгими. А может, он не хотел возобновления разговора о дневниках и потому поспешил с вердиктом.

– Видите ли, граф, какое дело, – вдумчиво проговорил он. – Я актерствую столько лет, сколько себя помню. Не на подмостках больших театров, разумеется, а гистрионом в бродячем карнавале с костяком из российских переселенцев, однако же...

Он почти прижал рукоять трости к губам, словно хотел поцеловать, и тонко улыбнулся:

– И одна важная вещь, впитанная мной с жарким южным солнцем и соленым ветром – кроме, разумеется, беспредельной преданности лицедейству, – состоит в том, что мы своих не бросаем. Ни русские, ни артисты.

Если Лариса и пыталась оставаться безучастной к монологу, то ей это не удалось. Графиня покосилась на артиста, причем, как показалось Протасову, теперь с возросшим интересом и долей уважения.

– Не стоит полагать, что события в приречном цеху шокировали меня, – добавил Илья и позволил себе нервный смешок, – пороху мне доводилось нюхнуть с самого раннего детства, так что... – он вздохнул и снова качнулся на пятках, – предпочту остаться подле вашего сиятельства до тех пор, пока ваше сиятельство не решится самолично отстранить своего покорного слугу. Таково, дорогой Илья Никифорович, мое крайнее твердое решение!

Андрей вздрогнул.

– Так, Харитонов, послушайте, – сказал он строго, но при этом невольно улыбаясь, – вот это привычное вам неистребимое саркастирование сей момент излишне.

– Виноват, ваше сияте...

– Решено, – отрывисто отсек Протасов и снова уставился на Ларису. – Тогда продолжим?

И все же добавил в сторону компаньона, пусть даже негромко и сухо:

– Однако признаю, я чертовски рад решению.

– Прекрасно! – Лариса помахала в воздухе папиросой, оставив светящуюся дугу. – Я тоже аплодирую крепости столь дружественного союза, но не менее вашего желаю вернуться к обсуждению дневников Павла. Итак, Андрей, отдай мне бумаги, и я поклянусь держать ваше представление в самой строжайшей тайне.

Протасов поджал губы, плечи его отвердели.

– Сперва скажи, что в них важного и сомнительного.

– Ах, Андрюша... – Лариса вздохнула, причем с неподдельной грустью. – Этого я раскрыть никак не смогу... Теоретически, это даже могло быть угрозою для жизни твоего брата, и я не хочу допускать, чтобы поставило под удар и твою.

Андрей Константинович вдруг отшатнулся от мотоциклета и девушки. Покачнулся, словно получил невидимый удар в голову, впился пальцами в виски и прошипел в темноту, ничуть не смущаясь прочих свидетелей припадка:

– А мне плевать, что у тебя другая версия!

Лариса вздрогнула, привстала в седле и чуть не выронила папиросу. Спрашивала она Андрея, но смотрела при этом на Илью, и во взгляде ее бушевала тревога:

– С кем ты заговорил?!

Харитонов утомленно вздохнул.

– Полагаю, Лариса Михайловна, что эта история уж точно не для мрачного переулка...

Протасов еще раз качнулся, но равновесие сумел удержать. Шлепнул подметкой по луже, часто заморгал, а уже через секунду взгляд его прояснился.

– Лариса, – хрипло предупредил он. – Послушай... Мне нужно срочно исполнить одно важное дело... Но и вот так – на пошлом плебейском торге – наш разговор я тоже оборвать не готов. Прошу, пожалуйста, я обязан знать, что именно скрывают...

Он не договорил, осекся.

Обернулся, отступил к заднему колесу мотоциклета, а Харитонов в очередной раз поразился его звериному чутью – несмотря на довлеющие обстоятельства, гостей переулка первым услышал именно граф.

Теперь, впрочем, шлепанье по лужам стало различимо и для Харитонова с Ларисой Михайловной. Артист развернулся и вскинул трость.

К месту разговора направлялись сразу семеро мужчин, силуэтами практически перекрывшие и без того бледный свет с освещенной улицы вдали. Шагали уверенно, прямо к мотоциклету.

Илья сделал еще один шаг назад, рука его скользнула в карман.

– Клевреты Пудового? – шепотом спросил он, и Андрей едва удержался, чтобы не освободить подручного от только что данного обещания оставаться в услужении.

– Едва ли, – как можно спокойнее ответил он. – Походка не характерна.

– Значит, Чингисхана?

– Нет, господин Харитонов, – так же тихо сказал Андрей, – я полагаю, что это вовсе не лиходеи...

Семерка тем временем замедлила шаг, а двое на флангах человеческой цепи неожиданно включили ручные фонари на солевых элементах Лекланше.

Харитонов болезненно зажмурился; граф успел сделать это на мгновение раньше, не позволив себя ослепить; Лариса тоже поморщилась и прикрыла глаза рукой.

– Кавалерия прибыла, – чистым, но неприятно высоким голосом сказал мужчина в центре. – Буревестник, давай-ка сюда!

По сравнению с только что довлевшим полумраком стало почти светло, и Протасов смог неплохо рассмотреть и говорившего, и стоявших окрест него.

Трое из них оказались совсем юнцами, едва ли достигшими семнадцатилетия, двое возрастом могли сравниться с Андреем и его артистичным напарником, а еще одному явно перевалило за пять десятков лет.

Головные уборы виднелись самые что ни на есть разнообразные, но простые; тростей заметно не было. Рожи у тех, что постарше, выглядели все больше работницкими, весьма грубыми и тонкими материями явственно обделенными.

Сам же заговоривший определенно разменял четвертый десяток. Выглядел он статно и прилично, в черном пальто, под которым виднелся не менее черный сюртук, в штанах со стрелками, черным галстуком-бабочкой и черным же котелком, из-под которого виднелась блестящая лаком угольная прядь.

Однако аккуратность мужчины, равно как и его спокойствие, при ближайшем рассмотрении показались Протасову очевидно обманчивыми, созданными не для внимательного пригляда. А мелкие огрехи – вроде разошедшегося шва на перчатке, потертостей сукна, папиросных прожогов на рукавах или обрямканности штанин – были способны выдать психическое состояние хозяина многим нагляднее набирающих популярность алиенистов.

Первым, что удивительно, на появление дружины приготовился отреагировать Харитонов, мгновенно перевоплотившийся в образ дворянина. Поднял трость, открыл даже рот, но Лариса Михайловна его опередила. Причем без страха, но с очевидным удивлением.

– Ктырь! – воскликнула она. – Ты тут каким образом?!

Она поспешно соскочила с мотоциклетического седла и сделала неуверенный шаг вперед, все еще прикрываясь ладонью от фонарей и не до конца доверяя зрению.

Темный, почти черный глаз Ктыря чуть заметно дернулся.

Один из фонарей приподняли, и стало понятно, что этого мужчину и граф, и его неотступный подручный уже видели на карандашном наброске в тайной комнатке Павла...

– Никак не мог оставить сестру в опасности, – все тем же не самым приятным голосом уведомил тот. – Особенно на выполнении ею весьма ответственного поручения...

– Лариса Михайловна, – негромко начал Харитонов, – позвольте полюбопытствовать, с кем мы имеем честь?..

Но Андрей его перебил.

Шагнул вперед, вставая плечом к плечу с графиней, и прохладным тоном поинтересовался:

– Это вы шпионили за нами у реки?

Ктырь перевел взгляд на графа, будто вдруг увидел ползущего по руке жука. С презрением оглядел татуировку, серьгу, заметно поморщился. Однако же ответил, хоть и ощутимо без приязни.

– Чего говорите? За вами? Вовсе нет, – его якобы расслабленная поза не могла скрыть напряжения в мышцах. – Мы и знать не знали, что вы с графом тут. Мы просто приглядываем за сестрой. Но что-то подсказывает, что рассчитано все очень удачно!

– Что-то вы не очень походите на Алексея Михайловича... – насмешливо отметил Харитонов, но теперь его оборвала Лариса, причем резко, почти приказным тоном.

– Обождите!

И не успел настоящий граф возразить или прихватить ее за локоть, твердо двинулась к группе мужчин. Подступила, негромко заговорила с Ктырем. Тот отвечал столь же тихо, в воздухе разносились лишь обрывки слов, но если в голосе девушки звучали просящие нотки, то мужчина позволял себе определенную издевку.

Стараясь не суетиться, Илья придвинулся к господину и незаметно похрустел пальцами.

– Какой-то недопустимый переизбыток шпиков, не находите?

– Куда больше, чем требуется... – одними губами согласился Андрей.

– Нет! – вдруг выпалил Ктырь, и это явно адресовалось графине.

Ростовцева отступила от собеседника, ее плечи поднялись, пальцы сжались в кулаки. Не нужно было уметь читать по телу, но девушка была очевидно недовольна происходящим.

– Дальше, товарищ Буревестник, продолжим мы... – несколько спокойнее добавил Ктырь.

Поверх плеча Ларисы взглянул на Харитонова, улыбнулся тонко и не очень-то приятно. Попытался будто бы проворковать, но со срывами на фальцет это звучало крикливо и неестественно.

– Господа, – он выступил вперед и обогнул Ростовцеву, – не удивлюсь, если повторю уже высказанную просьбу сестрицы, но настаиваю на выдаче тайников Павла Протасова. Желательно немедленно. Но если бумаги в надежном месте, мы сопроводим.

Он восторженно покачал головой.

– Призна`юсь откровенно, это неслыханная удача – застать вас здесь, а не на Шпалерной. К тому же без свидетелей.

По тихой ночной улице пронесся порыв мерзлого ветра, всколыхнул на лужах рябь; фонари в руках мужчин качнулись, разбросав по темным фасадам скачущие тени.

Илья многозначительно хмыкнул и переложил трость в левую руку.

Андрей Константинович оставался недвижимым.

– Позвольте высказать еще одно предположение... – произнес он без нотки эмоциональности в голосе, змеиным прищуром изучая лицо Ктыря, – это вы вломились в дом Протасовых?

Предводитель Ларисиных знакомых нахмурился. Лицо перекосила гримаса, разом отразив многочисленные возрастные морщины. Но хоть гадкую улыбку стерла, и за это Илья был признателен.

– Вломились? – негромко, но неподдельно удивился Ктырь. – Ты, человече, кем нас вообще возомнил? Или, может, это ты себя возомнил?! Вынужден разочаровать тебя и твоего господина, но это снова были не мы... Итак, ваше сиятельство, дневники брата. Месяцы ожидания измотали нас всех до припадков, потому к препираниям я не настроен. Сейчас же или едемте!

Андрей издал чуть слышный горловой звук, и Харитонов совершенно верно его истолковал.

– Вынужден отказать вам в просьбе, господин Ктырь, кем бы вы там ни были, – отчеканил Илья, важно опираясь на трость. – А сейчас, пожалуйста, расступитесь и дайте пройти нам и... товарищу Буревестнику.

Ктырь поджал губу, по виду совершенно не изумленный ответом. Покивал сам себе. Хмыкнул, и стоящие по краям фрунта мужчины опустили фонари на влажную землю.

– Ага, – кивнул неприятный человек в черном, – так я и предполагал...

Он качнулся на пятках, а затем вдруг жестом иллюзиониста выудил из рукава опасную бритву.

– Но у меня сыщется весомый аргумент!

Левой рукой Ктырь ухватил Ларису за шею. В один миг притянул к себе, и не успели Андрей или Илья хоть охнуть, поверх шарфа графини оказалось приложено раскрытое лезвие.

– Бумаги, господа! – взвизгнул Ктырь. – Если не с собой, за углом ждет экипаж. Поезжайте в особняк, привезите и получите свою подругу в целости! Выполнять!

Протасов застыл, словно на мысок сапога взобрался разозленный молодой скорпион. Ему показалось, что девушка сейчас закричит, а может, даже опасно дернется, сама себя располосовав... но Лариса стиснула зубы и лишь прикрыла глаза, косясь на сверкание клинка у яремной вены.

К удивлению большинства, вместо графини тишину нарушил юношеский голос, ломкий и хрипловатый:

– Брат Ктырь, зачем ты так?! – воскликнул один из студентиков, делая шаг в сторону и разрывая построение поперек улицы.

Андрей очень быстро оценил его исподлобья и снова впился глазами в руки вымогателя. Протестовать посмел крепкий, вполне симпатичный и совсем молодой человек определенно ученической наружности.

Лишь скользнув взглядом по нему и прочим юношам, Протасов с сожалением пришел к выводу, что совершенно точно видел двух из трех на недавнем благотворительном аукционе Варвары Столыпиной...

– Умолкни, Школяр! – торжествующе прошипел Ктырь, а пальцы его слегка дрогнули. – Графиня свою роль отыграла, на бис вызывать не станем...

Названный Школяром отступил еще на шаг, будто внезапная новость об аристократическом происхождении «сестры» окончательно лишила его сиюминутной отваги.

– Пока мы не переступили грань, из-за которой будет сложно вернуться, – произнес Харитонов с неожиданным для Андрея спокойствием и приподнял трость, будто на ней развевался белый флаг, – давайте спрячем опасный инструмент, отпустим Ларису Михайловну и вернемся в русло переговоров.

Протасов молчал, теперь изучая остальных мужчин.

По его предположениям, основанным не на одной рукопашной, Школяр и его пухловатый приятель должны были дать стрекача при виде первой крови. Однако у двоих прочих под одеждой явно имелись припрятанные железные пруты. У еще двоих наверняка сыщутся ножи или бритвы. У наиболее пожилого, по всей вероятности, имелся запястный кистень, это можно было считать по манере придерживать край рукава. А вот стрелять незваные гости станут едва ли – слишком близко к улице, а внимание жандармов таким точно ни к чему...

– Никаких переговоров! – выпалил Ктырь еще громче, теперь с отчетливыми оттенками визга. – Нам доподлинно известно, что граф испытывает к нашей сестрице аттракцию конкретного толка. Да-да, ваше сиятельство, – прошептал он почти в ухо Ларисе, – за вашими милыми беседами на аукционе внимательно наблюдали! Да и она о вас, господин Протасов, все рассказывала не иначе, как с томительным придыханием. Ах, нужно было-таки вынудить тебя черкнуть грамотку милому другу... об заклад бьюсь, тогда бы он примчался в столицу многим ранее!

Стоическая невозмутимость на секунду покинула лицо Ростовцевой, и в свете фонарей стало заметно, как покраснела девушка. Илья охнул в замешательстве, а Андрей чудом сдержал звериный рык, но котелок поглубже натянул.

– Просто отдайте бумаги покойного, – заставив себя говорить тише и отчасти рассудительнее, заново распорядился Ктырь. – И разбежимся навсегда.

– Ты дурак, Ктырь, – вдруг сказала Лариса.

Заставила того вздрогнуть, будто хлесткую пощечину получил, и даже оторвать взгляд от Харитонова.

– Натуральный непрошибаемый дурак. Мало того что не позволил мне закончить дело без намека на насилие, так еще и вышвыриваешь меня из организации. Меня, с деньгами и прочими ресурсами, так нужными нам в борьбе...

– Дурак?!

Лицо Ктыря снова искривилось, он будто не поверил ушам. Левое веко дернулось уже знакомым образом.

– Товарищ Буревестник, ты определенно переоцениваешь свою роль в нашем благородном деле... – прошипел он. – И если уж начистоту, сударыня моя, когда-то день этот должен был настать, ведь твоей крови с нашей не по пути, как ты рожу сажей ни мажь...

Харитонов застонал и с притворным отчаянием пробормотал графу:

– Не излишне ли часто нам в этот вечер пеняют происхождением?

Ктырь же в этот момент отнял бликующую бритву от шеи графини. Указал ею на Протасова и его слугу, будто оперируя опасной дирижерской палочкой. Движения мужчины были раздражающе суетливы, как и мимика:

– Товарищи, будьте любезны сопроводить его сиятельство к экипажу, а мы тем временем...

Никто из наводнявших улочку так и не узнал, чем собирался заняться Ктырь «тем временем». Потому что Андрей Константинович будто бы поплыл вперед, причем обтекая мотоциклет до того грациозно и быстро, что не сразу спохватился даже стоявший с ним плечом к плечу Харитонов.

Глава пятнадцатая

Ожившая тьма. Образ покоя. Запутанные следы

Дальше, спроси кто Илью, произошло нечто сумбурное, скоротечное и настолько переполненное адреналином, что тот бы определенно затруднился пояснить в деталях...

Полукружьем снизу вверх в свете фонарей сверкнула костяная дубинка, привезенная в холодную Сибирь из далеких южных океанов; раздался хруст перебитых пальцев, и опасная бритва отправилась в полет по широкой опасной дуге.

Ктырь взвыл и прижал к груди изувеченную кисть.

Освободившаяся Лариса мигом рванулась вперед, а Протасов тут же схватил ее за руку и отбросил прочь к мотоциклету.

Парнишка, названный Школяром, вмиг развернулся на пятках и припустил прочь. Пухлощекий студиозус без промедления последовал за ним. А вот третий юноша, к безошибочности предположений графа, потянулся-таки за оружием, равно как и прочие незнакомцы.

Из-под влажной одежды показались железные пруты, тонко прозвенела цепочка выпущенного на волю кистенька.

Но Андрей и не думал останавливаться...

Метнулся вправо, крутясь в ему одному известном танце, рубанул наотмашь, затем вдарил рукой; изогнулся немыслимо, избегая опасного поцелуя дробящей части кистеня, ухватил уже атакованного противника за окровавленное горло и швырнул на старика.

Рванулся влево, намеренно цепляя ногой фонарь, опрокидывая и гася.

Стало вдвое темнее, и тут Лариса все же вскрикнула.

Это вывело Илью из невольного транса, показавшегося вечным, трясинно-затягивающим, и артист вздрогнул всем телом.

Перехватив трость обеими руками, он бросился к графу, вовремя подставляя свое витое орудие под летевший в голову Протасова прут. Содрогнулся от вибрации в предплечьях, пнул ногой в чье-то бедро, и вот тут-то они закрутились по-настоящему – двое среди пятерых.

Дальнейшее Харитонов смог бы описать еще путанее, уж слишком чрезмерно стучало в висках, уж слишком багровело в глазах...

Театр теней на стене ближайшего дома казался диким и вакханальным, а картины схватки распались на множество мозаичных осколков.

Вот Андрей прикрыл голову локтем и отшатнулся; дубинка задела-таки его по плечу, но чудом не прицепила ухо.

Вот белая ритуальная пату параоа перешибла очередные пальцы, глухо звякнул по деревянным мосткам оброненный прут.

Вот Ктырь, все еще шалевший от ярости и боли, левой рукой неловко потянул из-за пазухи компактный револьвер, а в следующую секунду Протасов шибанул его прямо в лицо; подвернув палицу притупленной стороной, наискось, от виска к кончику горбатого носа.

Вот шляпа Ктыря отлетела далеко прочь, его левый глаз припадочно дернулся в последний раз, а затем раздался тошнотворный звук переломленной лицевой кости, и мужчина завалился на спину в зловещем молчании...

Харитонова тоже ударили. Причем не раз, он ощутил это левым бедром и ребрами, но приказал себе не отступать и за наганом не тянуться. Скакал, будто бешеный, наверчивая тростью и с удовлетворением слушая, как витая терновая трость – именинный подарок великана-ирландца из труппы – врубается в чужую плоть, да старался не угодить под выпады собственного графа...

А тот превратился в ожившую тьму.

В черной коже, едва блестящей остатками дождя на плечах и спине, Андрей Константинович вертелся, кружил и щедро раздаривал удары, каждый из которых мог переломить руку врага. Разил без промаха, расплескивал лужи, рычал сквозь зубы и совершенно не замечал крови, натекающей в правый глаз из рассеченного виска; двигался быстро и тягуче, будто недавняя схватка с Пудовым была лишь разминкой и вот теперь-то Недобрый Ветер смог набрать полную силу...

Все кончилось очень быстро. Как обыкновенно и бывает, хотя по внутренним ощущениям Харитонова они сражались всю ночь, будто спартанцы при знаменитых Фермопилах.

Илья отскочил за пределы светового круга, оставленного уцелевшим фонарем. Пригнулся, тяжело дыша, и по-шпажному выставил трость перед собой.

Однако больше его подмога в бою не требовалась – низко присев на расставленных ногах и раскинув руки, Андрей Константинович Протасов крабом переминался с места на место и вдруг издал глубокий, примитивно-горловой, откровенно канибалистический звук:

– А-ай-маа!

Дернулся влево, тут же вправо, высматривая новую жертву. Но таковых, к глубинному облегчению Харитонова, более не наблюдалось. К облегчению, потому что вид графа в бою оказался диким настолько, что устрашал даже союзников...

Трое злоумышленников, считая Ктыря, лежали на мокрой земле неподвижно. Еще двое глухо стонали и пытались неловко отползти. Протасов надвинулся на одного, на второго, и оба тут же застыли, словно притворившиеся мертвыми перед медведем в тайге.

Андрей встрепенулся. Выпрямился и развернулся, и Илья тоже вспомнил про мотоциклет и его бесценного наездника.

Лариса застыла за транспортом с раскладным ножом в руке. В драку девушка лезть не спешила, но по лицу было видно – она готова к любым последствиям схватки. Щеки графини бледнели покойническим серым, полные губы подрагивали, но слез не наблюдалось и в помине.

Вздохнув, словно несколько минут судорожно задерживала дыхание, она сложила нож и спрятала в один из кожаных подсумков на широком поясе.

– Всемогущий разум, это было... – голос Ларисы заметно подрагивал. – Андрей, я никогда не видела подобного...

Тот выпустил воздух сквозь сжатые зубы, прямо на глазах теряя облик бешеного зверя. Подошел, все еще покачиваясь, словно на палубе в шторм.

– На все пойду ради те... – просипел он, но спешно сжевал фразу, кашлянул, поморгал и добавил спокойнее: – Ради вашей безопасности. Вашей и моего уникального помощника, разумеется...

Теперь Андрей явно смутился, почти опустил глаза, но вдруг заметил неладное и протянул руку. Лариса вздрогнула, но заставила себя не отшатнуться; позволила прикоснуться к шее и оттянуть мягкий шарф.

– Он тебя все-таки порезал, – с возвращающейся в голос злостью признал Протасов.

– Это сущий пустяк...

Девушка тоже покраснела, что было заметно даже в полумраке. Провела пальцами по случайной ране и невольно коснулась перчатки графа.

Илья совершенно внезапным образом вспомнил, что у драки могли оказаться случайные свидетели, и принялся вертеть головой, и краешком глаза не наблюдая за Ларисой и Андреем.

А дальше тот вдруг произнес таким спокойным тоном, что Харитонов чуть не обомлел. Даже повернулся все же к графу и графине, но лишь только убедиться, что ему не показалось...

– Предлагаю отступить к моменту, на котором нас прервали, – без намека на волнение сказал Протасов. Теперь он стоял в допустимой близости от Ларисы, старательно протирая пату параоа платком одного из поверженных противников. – Что-то и вправду угрожало жизни моего брата? Эти удальцы? Ты была с ними заодно? Советую отвечать честно.

Изначально Харитонов решил, что девушка сейчас смутится. Или станет протестовать. Может быть, даже наконец-таки устроит истерику. Вместо этого Буревестник приосанилась и покачала головой.

– Это долгая история, Андрей... – голос Ларисы полнился чувствами, но Илье было сложно определить, какие именно доминировали. – Еще четверть часа назад я действительно была «престольщиком», как и эти... эти люди... Но Павла мы бы никогда не тронули, клянусь. Он – во всяком случае, по первости – был необычайно близок нам по духу и даже отчасти вхож...

– Тогда кто? – тон Протасова был холоден, словно апрельская лужа.

Щеки Ростовцевой снова зарделись, но теперь не от стыдливости, а по совсем иной причине.

– Я расскажу, обещаю! – воскликнула она и с презрением покосилась на разбросанные по улице тела. – И про «престольщиков» расскажу. И про нашу связь с Павлом Константиновичем. Но хочу предупредить, что правда тебя оглушит...

Андрей отшатнулся.

Илья подумал, что причина кроется во вспышке внезапной ревности, места которой он в этой пьесе пока не мог даже представить... но граф вдруг вцепился в виски до боли знакомым жестом.

Протасов поморщился, только сейчас осознав, что правый глаз спекается от натекшей крови. Часто заморгал и прошипел неслышно, но очень даже злобно:

– И ты готов поставить на это свою душу?!

Лариса вздрогнула и испуганно оглянулась на Илью. Артист, припадая на отшибленную ногу, незаметно поманил графиню к себе. Та приблизилась. Медленно, плавно, стараясь не казаться шокированной; так отступают от знакомой вроде бы собаки, непредсказуемо оскалившей зубы...

Андрей Константинович сместился еще на шаг назад, почти за границу света. Едва не споткнулся о распластанное тело, лихорадочно потер слипающийся глаз тыльной стороной кисти.

– Вот как? – хохотнул он. – Дерьмо?! И ты хочешь сказать, что знаешь, о чем пойдет речь?

Протасов задумался, словно прислушиваясь к звукам далекой улицы. А затем выплюнул гортанно, громко, почти на всю улицу, как минуту назад разразился дикарским воплем победы.

– Мечтай!

Лариса встала поближе к Илье. Не исключено, что оставайся молодой граф в себе, такое теснососедство ему, возможно, пришлось бы и не очень по нраву, но Андрей Константинович сейчас не видел и не слышал ничего, кроме...

– С кем он говорит? – тихо спросила Ростовцева.

– О, дорогая моя Лариса Михайловна, – задумчиво откликнулся Илья, даже не заметив легкого фамильярства, – у каждого из нас в голове сидит некто, с кем можно душевно отбеседовать...

Андрей тем временем крутанулся на пятках, будто старый некроиерей подкрадывался из темноты сзади. Оскалился, скрючил пальцы.

– Сначала поясни! – рявкнул он.

Тут же застонал и наклонился; уперся ладонями в колени, выдохнул чуть слышно:

– Сука...

Сделал паузу, снова прислушиваясь к чему-то беззвучному.

– Такой исход представляется мне весьма печальным... – теперь Андрей Константинович говорил устало, будто в полудреме. – Потому что в погоне за этой безделушкой мне пришлось сломать пару носов...

Он обернулся, искоса и снизу вверх глядя на Харитонова и будто не замечая оцепеневшую рядом Ростовцеву.

– Проклятье... – пробормотал граф, едва ворочая пересохшими губами. – Нужно было отдать его тебе еще на складе. Чтобы не моими глазами... чтобы ты заведомо знал... Если фото нет, Илья, мне конец.

Тот сглотнул комок, едва не поперхнулся, но постарался ответить как можно спокойнее и увереннее.

– Единственный способ выяснить, ваше сиятельство, – он расправил плечи, – это открыть и убедиться!

В гудящей голове Протасова снова прорезается голос. Чужеродный, но ставший родным; старческий, но полный неукротимой силы. Маркус говорит:

– Твой доппельгангер прав, Андрей, ты не сможешь вечно держать его закрытым. Давайте, граф, пора принять очередной вызов судьбы.

На этот раз Хау Ки`но не стал отвечать мертвому старику.

Выпрямился, хрустнул позвонками и зачарованно осмотрел поле брани. Перевел взгляд на девушку и актера, но стеклянность его была такой ощутимой, что Илья даже не осознал, на кого именно сейчас смотрел его наниматель.

– Друзья, – пробормотал Протасов, – мне потребно всего пару минут... прошу не мешать...

Илья нахмурился и двинулся вперед, даже не заметив, что Лариса невольно попыталась придержать за рукав. Подошел, стараясь не хромать, и вдруг отрезал, сам поразившись переполняющей голос дерзости.

– Ни в коем случае, граф! Прямо сейчас нужно скрыться. Немедленно! Драку и крики наверняка слышали, и скоро тут будут жандармы...

Андрей заморгал, словно его разбудили легким похлопыванием по щеке. Огляделся, теперь куда осмысленнее, но все же помотал головой.

– Едва ли скоро...

Он повернулся к далекой улице, еще более безлюдной в ночной час. Распорядился, чуть-чуть более человечный и знакомый, чем десять секунд назад:

– Господин Харитонов, помогите ее сиятельству завести мотоциклет. Лариса Михайловна, садитесь в седло и поезжайте к нашему дому. Быстро, главными проспектами и без остановок. Пожалуйста, заруливайте со стороны сада, Арсений Гуевич вас непременно узнает и впустит...

Ростовцева выдохнула так быстро и жгуче, что устыдилась бы и чувственная семинаристка:

– А ты?!

Смутилась, поджала губу, покосилась на Илью, но тот с интересом изучал низкое небо.

– А ты? – уже спокойнее уточнила Лариса.

– Срочное дело... – дыхание Протасова становилось все более тяжелым, совсем не таким, как во время драки. – Мы... с его сиятельством нагоним тебя предельно быстро...

Лариса заломила пальцы. Поворотилась к Илье, но тот только пожал плечами, снимая с себя всяческую ответственность.

Наконец девушка кивнула. Надела желтоватые очки, заправила окровавленный шарф под ворот комбинезона. Когда графиня вернулась в седло, Харитонов подступил сзади и надежно ухватился за металлическую рамку за сидушкой.

Перебирая ногами, Ростовцева повела мотоциклет к выезду, осторожно огибая разбросанные тела; Илья помогал, направляя и подталкивая.

– Готовы? – уточнил он, когда батальный пятак остался за спиной.

– Толкайте! – распорядилась графиня и начала насиловать стартер.

Илья поднатужился, стараясь не обращать внимания на боль в отбитых местах. Нацелил транспорт в сторону улицы, почти перешел на бег, и через пару секунд мотор ожил с неприятным звонким хлопком.

Уже выруливая из переулка, Лариса напоследок обернулась, но Андрей Константинович стоял неподвижно, глядя в кирпичную стену перед собой...

Когда шум мотоциклета стих и переулок наполнили только сдавленные стоны раненых, Протасов спросил в мерзлую пустоту перед лицом:

– Что означает узор на крышке? Орел и мертвая крыса?

Маркус стискивает невидимые кулаки:

– Это сугубо личное, дорогой граф, и тебе не должно быть дела!

Андрей улыбнулся. Не совсем естественно и совсем нездорово, так что вернувшийся к нему Илья обреченно опустил руки и совершенно не представлял, чем помочь.

– У нас с вами, – зачарованно прошептал Протасов, теперь глядя в ночное апрельское небо, – уже давненько не осталось ничего личного. Давай откровенно, старик. Начистоту. Потому что с этой минуты у нас уже не будет секретов...

Некроиерей в его голове молчал долго. Почти минуту. Но все же откликнулся.

Маркус тихо поясняет:

– Знак победы над незначительным умственным недугом. Возможно, фамильным. Мне удалось с ним совладать. Совсем незадолго до гибели Марии и самоубийства жены, но Сашенька успела преподнести мне этот символический подарок...

Андрей закрыл глаза.

Теперь Илья видел по его лицу, как сильно граф измучен неведомой хворью, объяснения которой не сыскалось бы ни в одном справочнике на всем белом свете. Смуглые скулы прорезались, стали острыми, как словно бы у чахоточного; под глазами затемнели жутчайшего вида круги, а щетина на всегда гладком подбородке казалась трехдневной...

– Я исполнил свою часть сделки, – проговорил Протасов звездам, едва заметным за облаками. – Клянешься следовать договоренности? Оставишь мое сознание в покое, перестанешь мучить мигренями и сводить с ума?

Маркус вздыхает, если такое вообще возможно:

– Как я уже и заявлял еще на старте нашей кооперации, дорогой граф, я обещаю сделать все, что в моих возможностях. Сила, живущая во мне – в самой сердцевине того, что я сейчас ощущаю собой, – сообщает, что искомый образ принесет покой. Возможно, нам обоим.

– Добро... Ва-банк!

Андрей вдруг ударил в ладоши. Не очень-то и сильно, но в почти полной тишине этот звук показался Харитонову револьверным выстрелом.

– Однако это не все, – вдруг прошептал Протасов. – Когда я был на инстанте, то почти убежден, что ты скрытно переговорил с отпечатком сэра Уитстоуна. Односекундно, что доступно лишь отпечаткам вне времени. И теперь ты расскажешь все, что еще узнал про шифр и его ключи.

Чужак в голове вспыхнул сгустком чернильной злости, от чего граф снова схватился за висок. Беспомощно, машинально, будто был способен примять, размягчить и выдавить из себя непрошеного спутника...

Маркус говорит, чуть повышая тон:

– Граф, на самом пороге возможной виктории вы вздумали выкручивать мне руки?

Протасов ответил сразу, причем спокойно и без раздумий.

– Полагаешь, нет возможностей?

Расстегнул пуговицы сюртука, затем кобуру «Княжича».

– Как будет угодно. В таком случае сейчас я попрощаюсь со своим преданным помощником и пущу в висок пулю. Ты должен знать, что осечек мое оружие не дает.

Харитонов застонал и подался вперед, совершенно не представляя, что ему делать. То ли руки графа хватать, то ли револьвер отнимать, то ли вовсе не вмешиваться в чужую войну... Почти до крови прикусил губу, стиснул кулаки, но трогать Андрея все же не решился.

Маркус взрывается:

– Не сметь!

Маркус продолжает чуть спокойнее:

– Даже думать о таком не сметь!

Маркус смиряется, хоть голос его и звенит в голове Протасова:

– Я расскажу. Все, что знаю. Но приготовься, что это не придется тебе по нраву...

– Ловлю на слове...

Андрей Константинович выдохнул, с виду победно, но бледный Илья уловил в этом и оттенок облегчения.

– Но расскажешь позже. Первым делом я выслушаю Ларису...

Рука графа скользнула за отворот сюртука, и Харитонов принял решение – если дворянин таки осмелится, он непременно выбьет оружие из его пальцев. Даже если это будет стоить ему совершеннейше шикарной работы и сломанного ребра... но Андрей только застегнул кобуру и вынул портсигар.

Затем обернулся к Харитонову и невесело улыбнулся.

– Ваше сиятельство, – знакомым ровным тоном попросил он, – окажите мне любезность? Подайте, пожалуйста, фонарь.

От облегчения у Ильи чуть не подкосились ноги, но он этого не выказал.

Чинно кивнул, брезгливо перешагнул через руку неподвижного студента. Нагнулся, сморщился от болезненной вспышки в грудной клетке, но подхватил увесистую жестяную конструкцию. Приподнял, теперь с еще большей ясностью разглядев, до чего же побелел граф. Даже сквозь густо-кофейный загар...

– Осмелюсь внести предложение, – сказал Харитонов и остался в отвращении от слабости собственного голоса.

Андрей Константинович, однако же, покосился вопросительно, без ожидаемого нетерпения.

– Не здесь, господин Харитонов, – многозначительно пояснил «граф» и повел глазами по кругу. – Эти люди... – он кончиком трости описал дополнительный полукруг над павшими «престольщиками», – кто еще в сознании, разумеется... так вот они и так могли услышать излишне много ненужного...

Протасов коротко встрепенулся. Будто бы получил игольный удар током и только сию секунду разглядел за пределами светового круга переломанных людей, живописно раскиданных по лужам.

– Иллюминацию мы возьмем с собой, – продолжил Илья, приободренный отсутствием протестов, – не думаю, что это будет низко. Временно реквизируем. Это ведь морской термин?

Протасов устало потер переносицу.

– Пожалуй, вы правы...

Кровь на его перчатке уже засохла, поэтому он не испачкался, но больше рук к лицу не подносил.

– Идемте, граф... – устало попросил он. – Пожалуйста, держите фонарь за плечом...

По следу мотоциклетических шин в жирной уличной грязи двое мужчин медленно направились к началу улицы. Обогнули тела, оставляя за спиной стоны одних и безмолвие прочих, все тем же неспешным шагом вывернули в направлении, в котором чуть раньше умчалась Лариса Ростовцева.

Андрей Константинович наконец поднял к лицу портсигар, по-прежнему сжимаемый в пальцах. Большим пальцем провел по выпуклому узору, явственно заказному и не лишенному красоты. Чуть притопил клавишу запирания, словно полноценное нажатие на нее могло спровоцировать страшнейший взрыв, и покосился на спутника – Харитонов старался держаться ровно за левым плечом и мужественно тянул вверх неудобный фонарь.

Протасов вздохнул и, не останавливаясь, отщелкнул крышку.

Тихую, почти не потревоженную голосами гуляк улицу наполнила мелодия музыкальной шкатулки. Со всей очевидностью многим более энергичная в оригинале, при исполнении на миниатюрных зубцах и выступах она казалась сонно-приторможенной.

Харитонов нахмурился, пытаясь вспомнить, но Андрей проявил эрудицию и избавил его от гаданий.

– «Хоровод духов», – тихо произнес он. Двумя пальцами брезгливо подцепил внутри самолепный бумажный конвертик Пудового с порошком вполне определенного назначения, надорвал и бросил под ноги. – Скерцо Бадзини середины века... ей очень нравилась эта мелодия...

В машинальной опрометчивости Илья едва не уточнил, о ком идет речь, но захлопнул рот и подпер дно фонаря набалдашником шилейлы – руки начинали затекать. Однако свет убирать было никак нельзя, потому что...

Под крышкой опустошенного портсигара действительно обнаружилось фото: миловидная девчушка четырех-пяти лет на высоком стуле на фоне рисованной березовой рощи; в руках она держала куклу.

Качество снимка оставляло желать лучшего, по всему выходило, что сделан тот был не меньше тридцати лет назад, и совсем скоро Протасов это предположение подтвердил.

– Это Мария, – тихо сказал он, медленно шагая под вскинутым фонарем и глядя в раскрытый портсигар. – Его дочь...

Только через несколько гулких ударов сердца Харитонов вдруг сообразил, что молодой граф повторяет за голосом в голове, причем почти слово в слово.

– Его дочь, – снова произнес Андрей. – Погибла в пятьдесят четвертом. В пожаре. Совсем вскорости после данного фотографирования... Еще через месяц жена Саша пролезла в петлю.

Короткая мелодия встроенного инструмента стихла.

Илья захотел прочистить горло кашлем, но постарался лишь бесшумно сглотнуть. Таким подавленным он не видел своего высокородного спутника ни разу за все месяцы необычного знакомства...

– Они опасались некрофамилианства... – задумчиво продолжал Протасов.

Впервые за долгое время в голосе нанимателя не сквозило натяжения или признаков нервического истощения. Он был спокоен, но не по-змеиному, а по-человечьи, какими бывают наконец-то отдохнувшие от длительного тяжелого труда.

Теперь мужчины шагали по улице с редкими и даже отчасти работающими газовыми фонарями. Но свою жертвенную ношу Харитонов опускать не спешил, будто от этого зависело нечто необъяснимо важное.

– Были умеренными православными и столь же умеренными отрицателями, – сказал Андрей, не оборачиваясь, но прекрасно осознавая, что компаньон его слышит. – Горе оставило его в бесповоротном одиночестве. Ему тогда едва исполнилось двадцать пять, как мне сейчас. Сразу после второй трагедии Юрий Гончаренко разорвал все деловые сношения, окунулся в некрофамилианство и бесповоротно перевоплотился в некроиерея Маркуса...

На улице почти не встречалось людей, а возвращающиеся домой пьянчужки совершенно не обращали внимания на странную парочку под фонарем. Однако же Илья все равно посчитал своим долгом оглядываться, высматривать и наблюдать за окрестностями в ожидании неприятностей, ведь теперь Андрей Константинович вышагивал едва ли не в гипнотическом трансе.

– Он убедил себя... – в горле графа запершило, но тот справился, – что если более никогда не сможет услышать голоса любимых, то хотя бы начнет урезонивать в необходимости этого других. По мнению Маркуса, это бесценный дар, но многие осознают сей факт чересчур поздно... Да, еще он всерьез опасался, что его не примут на обучение по старости возраста... Но мы с вами, Илья, – Протасов вдруг бросил вполне осмысленный взгляд через плечо, – даже не представляем, какую карьеру господин Гончаренко сумел-таки осуществить...

Андрей Константинович умолк. А Харитонов перевел дух, только теперь сообразив, что на время тихой мистической исповеди почти задержал дыхание.

Улица сменилась новой, но таблички с названиями терялись во мраке.

Граф оправил кожаный воротник, и его таинник вдруг также осознал, что на улице стало многим холоднее вечернего и сам он давно оледенел.

Илья быстро водрузил еще сияющий фонарь на отмостку ближайшего дома, нагнал удаляющегося Протасова, затянул шарф и тоже поднял ворот сюртука. Отбитая нога вынуждала прихрамывать все сильнее, но темпа Харитонов постарался не сбавлять.

Андрей осторожно, почти без щелчка, закрыл портсигар и спрятал в карман.

– Ты все видел. И слышал, – капитанским тоном констатировал он, и двойник графа не сразу сообразил, что тот продолжает разговор вовсе не с ним. – Доволен? Хм... И больше не испытываешь потребностей червем прогрызать мое сознание? Допускаю... Это действительно так? Приятно поражен, что ты тоже способен на метафоры, в особенности такого рода... И это означает обоюдовыгодный покой?

Еще через секунду Протасов кивнул; устало, но с видимым облегчением.

– Я принимаю твое заверение... Теперь снимок со мной, сможешь находить в нем утешение в любой момент. А теперь расскажи, что смог понять о дневнике Павла и его новых товарищах.

Маркус вздыхает...

Маркус светится розоватым сгустком сдержанного обещания...

Маркус говорит:

– Как, Андрей, ты уже мог догадаться при общении с графиней Ростовцевой, твой брат имел определенные связи с «Правдоборцами всемирового земного престола».

– Впервые слышу про такое сообщество, – негромко прокомментировал тот, вынуждая Харитонова мучительно гадать, о чем же идет речь.

Маркус усмехается:

– Тараканы тоже не очень любят выбираться на свет...

Маркус теряет шутливый тон:

– В их наивные первоочередные задачи входит освобождение человечества и сокрушение так называемой «тирании некрофамилианства»...

Протасов приподнял бровь, но припечатать ремаркой о донельзя преступном кощунстве таковой миссии не успел.

Маркус добавляет:

– К их опасным иллюзиям мы еще вернемся, а пока про дневник. Я несколько дней читал его твоими глазами, но в шифрах должной компетенции не имею. Понимаю обрывочно и едва ли больше твоего, но кое-что от англичанина действительно уловил и помогу копнуть глубже. Однако буду откровенен: если Павел заигрался и каким-то образом выведал нечто запретное... я не обещаю, что найду в себе право раскрыть тебе все до последней буквы. Ты, Андрей Константинович, обязан понимать, что даже в таком состоянии меня и доселе удерживают сан, клятвы и объективные обстоятельства сокрытия таинств некрофамилианства от непосвященных.

Если Протасов и испытал определенные сомнения относительно услышанного, то пока предпочел оставить их при себе. Причем таким образом, чтобы чужак в его сознании этой колебательности уловить никак не сумел.

– Но ты все же поможешь? – осторожно уточнил он.

– Кое в чем помогу...

Маркус говорит спокойно, впервые за многие месяцы без раскаленного давления, вызывающего оглушительные головные боли:

– И не поленюсь повторно предупредить, что, о чем бы ни поведала Лариса Михайловна, «правдоборцы» идут по доподлинно ложной дорожке. Небезопасной, но ложной. Павел, кажется, это осознал. Было бы неразумно повторять его ошибки...

Андрей Константинович Протасов остановился. Безымянная улица выходила на проспект, куда более оживленный даже несмотря на поздний час, с жандармом на углу, с редкими экипажами ночных гуляк, с шумом и музицированием из ближайшего кабака.

– В подобном, – пробормотал граф, – чаще всего убеждает тот, кто сам желает запутать следы...

Маркус многозначительно молчит.

– Ложна ли выбранная Павлом дорога или подлинна, – продолжил Андрей и снова обрел излюбленный взгляд в пустоту, сейчас расцвеченную электрическими рекламами, – но Лариса указала на реальную угрозу моему брату. Это тобой допускаемо?

Маркус вздыхает.

Маркус говорит:

– К сожалению, таковое побочное действие возможно. Положу, что в дневнике могут иметься обрывки всамделишных энигм, для кого-то весьма щекотливых. Так что, Андрей, отчасти я могу согласиться с госпожой Ростовцевой. И даже осмелюсь выдвинуть осторожное предположение, что твой брат мог покинуть жизнь вовсе не естественным путем...

– Полагаешь предательство и удар в спину?

Маркус пульсирует в недоверчивом сомнении:

– Едва ли. Кажется, внезапная утрата исследований Павла Константиновича стала для «правдоборцев» потрясением столь крупным, что их участие в его смерти я бы исключил... Однако взломай дневник, и как пить дать вычислишь истинных интересантов твоим братом.

Протасов повернулся к Илье.

Тот послушно переминался с ноги на ногу в шаге от высокородного ровесника и явственно мучался от безуспешных попыток свить цельную нить беседы из уловленных от того фраз.

Из-за холода и пережитых потрясений актера начинало зримо потряхивать, хоть тот всеми силами и старался держаться настоящим молодцом.

Андрей Константинович вздохнул и невесело улыбнулся.

– Что ж, друг мой, господин Харитонов, – совсем негромко сказал он, подступил и положил руку на подрагивающее плечо артиста, – вероятно, планы нашей крохотной труппы подлежат корректировке, и нам с вами придется-таки ненадолго задержаться в прохладных объятьях гостеприимного Питера...

Эпилог

Дорогой мой Андрюша!

Давно не сочинял тебе посланий, каюсь и винюсь, однако искренне тороплюсь исправить сие положение. Однако ты уж будь любезен, грамотку эту сохрани и не выбрасывай при всяческих обстоятельствах.

Осознаю в полной мере, что ждать от тебя информативных весточек довольно затруднительно и маловероятно. Отрадно лишь, что скупые ремарки господ из особых отделов департамента по межнародным сношениям дают мне полагать, что брат мой жив и вполне здравствует. Пусть так и остается.

Спешу сообщить, что у нас дома новостей особенных не имеется, само родовое гнездо остается в справности, средства к существованию пока тоже в наличии находятся. Однако, Андрюша, не могу не написать тебе, что тоска меня одолевает весьма превеликая. Временами глубокая настолько, что хоть на стенку лезь и небесам грози.

Все больше убеждаюсь я, что миром правят драконы. Не те, что в чешуе летают (хоть и их наличие отрицать окончательного права не имею), но злые и алчные, спящие на золоте, которого бы хватило на весь человечий мир. Существа эти желают только крови людской, мечтают еженощно пить ее и вытягивать жилы, изматывать род наш и править над ним безраздельно.

Не от душевного расстройства, но от осознания положения вещей я теряю былую веру в мощь державы. Шатки троны, и тяжек путь к подножью их. Нас повсеместно окружают обманы, пусть и доказательные с огромнейшими трудностями. Обманы эти страшны и кощунственны. Пока не знаю, как подробно описать тебе смятение моего разума, но верю, что придет день, когда я смогу изъясниться тебе более внятно и весомо.

Совершенно непостижимо, что делать с этим и как жить дальше. Перепутье это, как вижу я все отчетливее, является зерцалом всего общества нашего, непоколебимого внешне, но глубоко болезненного внутри. С новой силой, растущей день ото дня, претит мне фундамент государственности русской, основанный на почитании Смерти.

Осознаю умом кристально и ясно, что отец наш Константин Николаевич при всей его христианской всепростительности не одобрил бы такого отношения, но я по-прежнему все сознательней отворачиваю лик от силы, на которой держится Россия. Знаю и помню, что ты обучался принимать ее и пользовать во благо русских и прочих людей на свете, но также памятую, что и сам ты веру утратил. А следовательно, осмелюсь предположить, что простишь меня за схожую дерзость...

Не выношу их более! Чем глубже в жизни различное познаю, тем нетерпимее не приемлю игру в финансовые облигации на стыке двух состояний духа человеческого!

Это гнетет меня еженощно, равно как и воспоминания о почившей супруге и детях ненарожденных. Ощущение, что злые драконьи глаза наблюдают за мной каждую секунду существования, придавливает все сильнее и беспощаднее, и нет в этом проклятом городе спасения от этого ужасного чувства.

Важнейшим считаю полное переосмысление цены денег в стране российской, что сыто от Канадского доминиона до Пруссии раскинулась. Но не вижу силы, способной остановить тех, кто задумал беспрепятственное унижение всего рода людского...

Однако же ясность рассудка позволяет сохранить память, дарящую образы яркие и радостные. Помнишь, Андрюша, как помню это я (и забыть тебе не позволю до самого одра смертного!), как мы играли с тобой мальчишками в Полтавскую баталию?

До чего же это было славно!

Как же мечтаю я порой вернуться в возраст, когда заботы домовые лежали исключительно на папенькиных плечах, а мы с тобой еще не видели жизни и могли беспечно предаваться мечтательству!

Ах, даже сейчас вижу я это сражение наяву, слышу грохот крошечных пушек, крики «ура!» и хлопанье знамен на ветру! Вот, смотри, как Даларнский и Скараборгский пехотные полки минуют линию русских редутов и готовятся к штурму укрепленного лагеря Петра! А затем коварные казаки Скоропадского вдруг переходят на сторону шведов! Сразу после государь Петр Алексеевич выводит к построению 4/5 резервных батальонов пехоты. И когда пора принимать центральное решение, Обской драгунский полк совершает молниеносный фланговый удар на шведскую пехоту и бросается в погоню за отступающим противником!

Это было чудесно, и я от всего сердца желаю, чтобы и ты эти баталии славные в памяти не погребал...

На этом буду оканчивать.

Прости, Андрюша, если послание мое оказалось избыточно сентиментальным, хоть тебе могу я это показать без стыда или опасения быть осмеянным.

Дома все в порядке, и пр., сам я был и есмь в полнейшем порядке, кроме упомянутого душевного разлада с собой и призраками прошлого и драконами, что исподволь мучают мой разум и прочим людям незримы.

Брат мой любезный, напоследок я выскажусь откровенно: если бы ты прибыл в Ново-Петербург, хоть бы лишь на ближнее Рождество (его в столице еще празднуют, хоть и немноголюдно), мне стало бы многим легче.

Одиночество подгладывает... ни на балы, ни на ужины хаживать нет ни сил, ни стремлений. Лишь только решусь, как сей же час вспоминаю, что довлеет над нами всеми сила, которую человек осмыслить не в разумении, хоть бы и сам ее и породил (в чем я больше и больше убеждения имею).

Надеюсь, Андрюша, ты бережешь себя и лишний раз в предприятиях бранных рисковать не торопишься. Прошу нижайше, хоть изредка телеграфируй своему брату по дипломатическим каналам, ежели это вызовет крупные денежные издержки, я всячески готов их возместить.

Обнимаю тебя крепко!

И помни, брат любезный, что доверия нынче никому нет.