Name: Лес мха
Author: Чхон Соллан
ISBN: 978-5-17-180860-0

Чхон Соллан
Лес мха

После катастрофы человечество ушло под землю, построив города без неба и солнца. Здесь растут, взрослеют, работают и влюбляются те, кому суждено стать опорой будущего – даже если оно кажется запертым навсегда.

Шестеро друзей поддерживают друг друга и держатся вместе, но каждый из них по-своему проживает ощущение замкнутости, потери и неопределенности. История о дружбе, первой любви и страхе потерять себя в мире, где втайне мечтают о поверхности и только единицам суждено до нее до браться... Какие испытания придется пройти каждому? Сможет ли кто-то выбраться наверх? Остались ли еще настоящий свет и желанная свобода и какой ценой их можно получить?

MOSS FOREST by Cheon Seonran

* * *

«Нужно подумать о чем-то приятном. Даже если в этом нет смысла».

«Представь, что перед тобой лежит миндаль. Но ты не знаешь, он дикий и ядовитый или же безопасный. Как бы ты поступила? Съела бы его?»

Морской снег

Откуда-то из-под лестницы, что соединяла полуэтаж слева от производственной комнаты, доносилась музыка.

Это был первый рабочий день Марко в качестве охранника. Он напряженно стоял у входа, словно накрахмаленный воротник рубашки, и был похож скорее на установленную возле дверей статую, нежели на человека. На фоне стен, окрашенных серой краской, темный костюм и рубашка Марко сливались с окружением, отчего казалось, будто по помещению лишь парит его голова. Он уже принял лекарство, которое, по словам подарившей его Чиюки, помогает успокоиться, но вполне возможно, это не более чем плацебо, обычная таблетка с фруктозой. Пусть он и был одет в широкий пиджак, все же бросалось в глаза то, что Марко лишь мальчишка, не очень-то смахивающий на охранника производственной комнаты. Нельзя сказать, что у парня не вышло скрыть возраст – для него это просто было бы невозможно.

У шестнадцатилетнего Марко еще даже не сломался голос, и, наверное, поэтому его кадык выглядел совсем маленьким в сравнении с Толгой или Юо, у которых голоса уже сломались. Марко всегда был очень худым и невысоким, и сейчас парень являлся вторым самым маленьким в их компании из шести человек. Казалось, он вечно так и будет выглядеть мальчишкой. И когда Марко решил пойти работать охранником, друзья тревожно отговаривали его, напоминая, что для подобной работы крайне важна физическая форма, однако именно поэтому Марко выбрал данную вакансию. Ему хотелось суровых тренировок. Он слышал, что людей специально тренируют, дабы те обладали достаточной силой ради защиты исследовательской лаборатории, и, продержавшись год, любой будет способен стать физически сильным охранником. Это и правда оказалось так. Доказательством служило то, что год спустя Марко оказался самым высоким и крепким из шести.

Но Марко, начавший работать лишь шестнадцать дней назад, был еще совсем маленьким. Холод, которым веяло от производственной комнаты, заставлял тело съеживаться, а периодические звуки работы машин ощущались как сердцебиение какого-то чудища. Марко мог видеть, как за одним проемом находился другой, а далее – черная железная дверь, гораздо более массивная, чем на главном входе в центр. Марко предположил, что это была самая прочная дверь из всех в подземном городе.

За ней проходило все производство. То, что он не мог ничего разглядеть, лишь подбрасывало дров в огонь его воображения. Парень не знал, как проходят процессы, в которых из человека извлекают его наследственную информацию и создают точно таких же людей. Начинают ли они расти с формы эмбриона, как настоящие дети, становятся ли похожими на своего хозяина по ходу увеличения числа клеток? Или в уже готовую оболочку кладут сердце и мозг и они сразу открывают глаза? Или все части тел собирают отдельно и потом, словно иголкой, сшивают в единое целое, а все дефектные детали тут же выбрасывают в дробилку? Каким бы процесс ни представлялся, в результате неизменно получался человек. Из-за этого железная дверь казалась проходом в самый безжалостный мир. От волнения ладони Марко вспотели, и ему то и дело приходилось вытирать их об свои штаны.

Периодически слышались звуки работающих механизмов. Пол и потолок дрожали, а из вентиляционных отверстий доносился грохот. Подобный звук Марко нигде раньше не слышал. Он поднял взгляд на потолок. В глаза бросились швы на поверхности, на которые парень никогда не обращал внимания в обычной жизни. Они выглядели так, словно там не было ни единой трещины, но Марко представил, как сверху сыпется песок. Будто весь подземный город величиной в четыреста пятьдесят миллионов гектар в один момент валится прямо на него.

Ранее он не верил даже в малейшую вероятность того, что город просто может взять и провалиться. Такое предположение было, скажем, сродни заявлению, что небо вот-вот упадет. Пусть Марко никогда не видел неба своими глазами, он знал, что данное слово имеет отношение к атмосфере и является антонимом земной поверхности. Это была некая аналогия, под которой он имел в виду, что обрушение города невозможно, однако Юо был с этим не согласен. Корни гигантских деревьев, подземные звери и проникающие даже глубже них насекомые, микроорганизмы, что господствуют в почве, трещины в земле, образовавшиеся от ливней и снегопадов, движения плит и вулканы... Юо говорил, что все эти вещи представляют опасность для подземного города. Он не ошибался, но все равно было нелегко представить разрушение города. По правде говоря, сами мысли об этом казались абсурдными.

Но под звуки работы громадных машин и частый грохот вентиляционных труб Марко не покидали размышления о том, что обвал не то чтобы невозможен. Ему стало интересно, какой толщины были внешние стены города. Такие же ли они плотные, как дверь в производственную комнату? Достаточно ли этого для безопасности? Сложно даже представить, какими стены должны быть, чтобы выдержать дрожь от работы гигантских механизмов. Сглотнув слюну, Марко вновь вытер вспотевшие ладони о низ своего пиджака, и тут ему послышалась мелодия.

На высоте полуэтажа, в пространстве, что соединяло внешнюю и внутреннюю дверь в производственную комнату, находилась мониторинговая комната. Огромное изображение в ней было разделено на несколько экранов, а на столе, возвышаясь, стоял микрофон. С начала смены Марко прошло чуть больше часа, и за это время туда никто не входил. В производственную же зашли только двое. Неизвестно откуда доносившаяся мрачная мелодия напоминала скорее чье-то мычание, а пот со временем сменился дрожью и ознобом. В мониторинговой и рядом с ней по-прежнему никого не было. Марко хотелось сбежать, но он должен был найти источник звука. Парень шел, держась рукой за стену овальной комнаты. Внутри не было ни окон, ни дверей, откуда же тогда мог доноситься звук?

Когда он передвинулся с восточной части помещении на западную, мелодия стала громче. Вместе с приближающимся звуком постепенно волнение, скопившееся внутри Марко, начало проходить. Все потому, что голос, напевающий мелодию, будто бы потихоньку растапливал страх, который заменился интересом и ожиданием. Слова песни становились отчетливее. Это был знакомый язык, Марко раньше слышал его от Юо и Ыйджу. Переводчик в ухе заглушал доносившийся голос, поэтому, чтобы сосредоточиться на звуке, Марко выключил устройство.

Он остановился, когда подошел к лестнице, ведущей к двери на полуэтаж с мониторинговой комнатой. Голос доносился оттуда. Из-за стены под лестницей.

Вряд ли поет стена. Может, в нее встроена колонка? Почему именно здесь?.. Марко прислонился руками и повернулся ухом к стене. Песня точно доносилась откуда-то изнутри. Он впервые слышал настолько сладкий и нежный голос, который словно окутывал его со спины и наполнял уши теплой водой, постепенно пронизывая все тело. Вскоре дрожь Марко окончательно прошла. Ему хотелось увидеть обладателя голоса. Парень несколько раз провел рукой по поверхности стены и вдруг нащупал пробел. На первый взгляд это было совершенно незаметно, но под лестницей находилось еще какое-то пространство.

Сколько бы Марко ни искал, дверной ручки нигде не было видно. Он уже думал постучать, но без особой необходимости делать этого не хотел. Ему просто хотелось разузнать, кому же принадлежал голос. Пока Марко был погружен в свои мысли, пение внезапно остановилось, а в стене открылась раздвижная дверь. За ней стояла девушка, с виду ровесница Марко. Ее длинные черные волосы были туго завязаны, но короткие пряди у лица немного выпадали и придавали более нежный вид. Она была одета в сине-розовый кардиган с орнаментом, а в руках держала узелок размером почти с нее саму. При виде удивленного Марко девушка покраснела, осознав, что он, судя по всему, услышал ее пение.

Это была их первая встреча, тогда им обоим было по шестнадцать лет. Девушка заговорила, но из-за выключенного переводчика Марко не смог понять значения ее первой фразы. Когда он спохватился и включил аппарат, то успел услышать лишь: «Я не знала, что снаружи кто-то есть». Что же она могла сказать перед этим? Из контекста парень предположил, что, наверное, это было нечто вроде извинений, какое-нибудь «Простите» или «Я сильно шумела?». В таком случае, прежде чем могло бы возникнуть недопонимание, Марко должен сказать, что нет нужды извиняться, что он пришел на голос, поскольку она очень хорошо пела. Однако ему не хватило бы навыков дружелюбности и любезности, чтобы так ответить на гипотетические слова девушки.

Небольшое пространство под лестницей, которое вмещало внутри не более пяти человек, использовалось в роли хранилища чистой одежды. Девушка сказала, что эти вещи надевали изготовленные клоны.

Она тоже оказалась сотрудницей охраны и была из одной управляющей компании с Марко.

– Не слышал раньше, чтобы кто-то еще этим занимался, – сказал он, и девушка в ответ кивнула.

– Аналогично. Я собиралась идти домой и уже даже переоделась, но мне вдруг вручили комок одежды и попросили аккуратно разложить.

Выходит, что, когда Марко только пришел на смену, девушка уже была здесь и больше часа занималась раскладыванием одежды. Хотя ее смена уже закончилась. Видимо, оттого, что они с Марко были коллегами и в один день вышли на работу, она восприняла его как источник поддержки и начала рассказывать о своих накопившихся трудностях. Девушку звали Ыни.

Пока они вместе шли к входной двери, она не прекращала говорить. С самого начала было заметно, что девушка была более открытой и дружелюбной, нежели Марко, но в тот день она была смущена фактом, что кто-то услышал ее пение, и все слегка преувеличивала.

– Где ты вчера работал?

– Возле лаборатории.

– Сколько часов?

– Восемь. Один час отдыхал.

– У тебя не было ощущения, будто ноги горят? Я в первый день думала, что умру. Хотела прогуляться немного и размять ступни, но меня заметил сотрудник.

– Говорят, с опытом привыкаешь.

Ыни усмехнулась от фразы Марко. Может, он оговорился? Так говорил обучавший его старший коллега Кёркус. Глядя на то, как Марко то и дело лишь глуповато кивал головой, он произнес: «Тяжело? Наберешься опыта и привыкнешь». Напутствие немного придавало Марко сил, а вот Ыни, кажется, нет.

– Думаешь, к нашей работе применимы подобные слова?

Марко не смог дать ответа. Он хотел поинтересоваться, а почему может быть иначе, но не придумал ни одного аргумента в свою пользу.

– Твою опытность определяют другие люди. Наши обязанности – это мелкие поручения и грязная работа. К таким вещам обычно не используют слово «опыт», – продолжила Ыни, пытаясь сгладить свои черствые слова улыбкой. – Ноги ведь могут затекать у кого угодно.

Глядя на улыбающуюся Ыни, Марко ощутил, как горят его затылок и уши. Он больше не мог понять ее слов и лишь потер у себя за ухом.

Перед уходом Ыни спросила о его завтрашнем расписании. Рабочий распорядок охраны ежемесячно составлялся ответственным менеджером и предполагал трехдневные смены. Корректировки можно было вносить когда угодно, но старшие говорили, что без веской причины расписание смен изменить практически нереально. Сегодня Марко работал до восьми вечера, а завтра должен был заступить на пост утром и закончить в четыре часа. Обдумав его распорядок, Ыни сказала, что они смогут встретиться на следующий день во время обеда. Прощаясь, она широко помахала обеими руками, а затем ушла. Стало заметно, как ее пятки натерлись от обуви и покраснели. В тот день Марко не смог сказать ей о том, что ему понравилось пение Ыни и он бы хотел услышать еще. К тому же позже от Ыйджу парень узнал, что ее имя было не Ыни, а Ынхи.

На следующее утро, стоя напротив зеркала, Марко пять раз сменил себе пробор. Ни один из вариантов ему не нравился, и в итоге он, как обычно, зачесал направо. Перед тем как отправиться в лабораторию, ему нужно было сперва зайти в офис и проставить печать о выходе на работу. Лаборатория была на –2-м этаже, а офис компании Марко на –11-м. Путь от одного места к другому был не таким длинным, однако по центральному западному подъемнику, который находился ближе прочих, добраться до этажа лаборатории было невозможно. Для прохода туда существовал отдельный подъем, а чтобы сделать его труднодоступным для посторонних, его установили на окраине. Из-за этого, чтобы выйти на смену к восьми, Марко приходилось отправляться из дома за два часа. Конечно, время на дорогу рабочим не считалось. Многих подобная система не устраивала, но никто не решался сплотиться и поднять голос.

На –11-м этаже взору Марко открылась большая площадь, наполненная шумом толпы людей. Сам он, не оглядываясь по сторонам, сразу же отправился к офису, как вдруг кто-то подошел сзади и рукой обхватил его за плечо. Марко сразу же понял, кто это мог быть. Перед ним стоял Юо с книгой в руках.

В их компании друзей Юо был одним из самых высоких, любил заниматься спортом, потому имел сильный загар от искусственного солнца. Он был полной противоположностью маленького (пусть спустя год парень и перегнал друга по росту) и бледного – сквозь кожу даже просвечивали вены – Марко. Легко догадаться, что тот, кому удалось обхватить его плечи, был однозначно Юо.

По черным кругам под глазами становилось предельно ясно, что он снова провел всю ночь в читальном зале в поиске материалов. В его руках лежала книга о каком-то очередном растении, до которого Марко совсем не было дела. Рассудив, что на вопрос, спал ли вообще Юо этой ночью, друг снова начнет пересказывать содержание всей своей книжки, Марко решил промолчать. Юо часто вел долгие и нудные монологи, погрузившись в свой собственный мир.

Он ткнул пальцем в макушку Марко и сказал:

– Чего сегодня так потрудился?

– Потрудился? – в недоумении переспросил Марко.

Юо тут же повторил его прическу вплоть до последней пряди.

– Над стилем. Сегодня побольше сил в него вложил.

– Да все по-прежнему.

Марко попытался скрыть смущение и оттого прозвучал более холодно, чем обычно, так что Юо слегка взъерошил себе волосы и посмеялся.

– Да? А я подумал, ты специально постарался выглядеть красивее.

Чем ближе юноши подходили к офису, тем медленнее становился шаг Юо. Он, в отличие от Марко, который рано определился со своим жизненным путем, еще не был уверен, кем хочет быть. Сома говорила, что Юо хочет заниматься исследованиями наземного мира, но пока неясно, когда начнется набор сотрудников в штат для подобной работы. Насколько было известно Марко, в последний раз это происходило шесть лет назад, и на данный момент нет даже слухов о вербовке и количестве необходимых людей. Парень не хотел спрашивать Юо, правда ли тот все еще дожидается отбора, и поэтому не мог знать наверняка, но книга в руках друга только подтверждала слова Сомы. Казалось, Сома хотела отговорить Юо, но сам Марко был иного мнения. Группа для исследования поверхности уже существует, так почему бы не подождать немного? Раньше он сам поглядывал в сторону исследователей космоса, однако направление окончательно загнулось, так что даже мечтать было невозможно.

Юо приложил руку к виску, отдав честь. Марко поднял правую руку в ответ, а затем аккуратно ее опустил.

– Пусть все пройдет так, как ты того хочешь, что бы это ни было, – душевно попрощался Юо.

Это был первый раз в жизни Марко, когда он с нетерпением ждал времени обеда. Дело в том, что еда всегда была ужасной, порой настолько, что портила настроение, потому даже ожидать чего-то вкусного не приходилось. Марко где-то слышал, будто давным-давно еда являлась главным предметом человеческой роскоши. То было еще во времена, когда люди жили на поверхности. Говорят, человек мог жевать что-то, даже если не был сильно голоден, а столы заставлялись блюдами лишь ради наслаждения, даже если в итоге ничего до конца не доедалось, существовала даже мода на еду. Увы, Марко не мог прочувствовать, каково это – наслаждаться едой и ощущать счастье от приемов пищи.

Хотя даже в подземном мире были те, кто мог позволить себе всякие деликатесы, к самому Марко и его окружению это не относилось. Для него пища была лишь необходимостью для поддержания жизненных сил и состояла из более двадцати таблеток и воды, в которых содержались углеводы и белки. Самым важным был прием VA2X. По одной таблетке в день. Количество других препаратов могло уменьшаться в зависимости от ситуации, но именно VA2X являлся необходимым фактором для выживания в подземном городе. Если долго его не принимать, то могут возникнуть симптомы вроде галлюцинаций, шизофрении, депрессии и прочих болезней души, а также ослабление костей, из-за чего среди знакомых Марко были ситуации, когда некоторым приходилось отправляться на лечение в реабилитационные центры. Так что даже если кто-то и пропускал полноценный прием пищи, то VA2X все равно принимал. Страшилки о том, что будет в противном случае, сами распространились по городу, но то было следствием увеличения числа пациентов в центрах душевного здоровья из-за отказа людей принимать VA2X.

Марко вошел в местную столовую и, встав у входа, продолжил осматриваться, пока примерно через двадцать пять минут с начала обеденного перерыва не заметил, как заходит Ынхи. Ее выражение лица было каким-то недовольным.

Она взяла поднос и заняла место в конце очереди. Видимо, они с Марко были самыми последними, потому что за ними больше никто не встал. К тому же до конца обеда осталось не более трети часа, и большинство людей уже закончили трапезу и направлялись к выходу. В меню осталась только пара кусков белка и углеводов, которые даже едой называть было сложно, но даже их лежало пара штук. Фрукты, единственная пригодная пища здесь, уже давно закончились. На подносах Марко и Ынхи оказались таблетки и по куску белка, что скорее походил на жухлую картошку, а еще комок с запахом шоколада, который лишь вызывал тошноту. Самого Марко содержимое подноса мало беспокоило, он переживал о том, не испортит ли застолье настроение Ынхи. К счастью, казалось, она тоже особо не придавала этому значения. Вместо этого девушка постоянно злилась на что-то другое.

Они присели за столик в углу, откуда уже ушли все люди. Ынхи резко выпалила вопрос:

– Ты был в лабораторном хранилище?

– Еще нет.

Марко слышал, что оно находилось где-то на южном краю исследовательской лаборатории. Он мог видеть его лишь на картах. Сотрудники добираются туда на шаттлах, однако охранникам подобный транспорт не полагался.

– У тебя сегодня там был пост?

– Ага. Просто ужас. Я так долго шла оттуда, что пришлось присесть отдохнуть.

Ынхи хотела что-то еще добавить, но лишь тяжко выдохнула и начала есть. Хотя к ее действиям уместнее было бы сказать просто «клала еду в рот». Возможно, она осознала, что для своевременного возвращения на пост ей прямо в этот момент надо было выдвигаться обратно. Марко тоже больше ничего не стал говорить и приступил к приему пищи с аналогичной скоростью.

Не так он представлял себе этот обед, но неплохо было уже то, что они с Ынхи увиделись. Ребята даже не успели нормально попрощаться, потому что девушке нужно было бежать, и Марко просто помахал рукой ей вслед. После того как она совсем скрылась из виду, парень задумался о том, было ли у Ынхи время заметить его сегодняшнюю прическу.

Весь оставшийся рабочий день Марко волновало, успела ли Ынхи вовремя вернуться. Пусть они и обменялись номерами ближе к концу обеда, пользоваться телефонами на рабочем месте было запрещено, поэтому оставалось лишь гадать. Марко предположил, что Ынхи все же опоздала. Она и выглядела так, будто уже наполовину смирилась и просто хотела показать своим видом, что добросовестно старалась успеть.

– Он продал свой голос?

Разговор двух сотрудников лаборатории вдруг вывел Марко из раздумий и зацепил его слух. Парень неосознанно повернулся в их сторону, но тут же одернул себя и встал прямо. Ему не хотелось подслушивать. Если бы он только мог совсем не слышать, что они говорят. Но именно сегодня исследовательский центр был не просто спокоен, а абсолютно тих, потому Марко только и оставалось, что просто стоять. Его уши легко улавливали голоса двух сотрудников, которые ощущались спасением в этой жуткой тишине.

«По возможности не начинай первым говорить с людьми из лаборатории. Терпи до тех пор, пока они сами не подойдут и не заговорят с тобой дружелюбно. От них в нашу компанию вечно поступают жалобы, что охранники постоянно болтают. Называют это халатным поведением. И естественно, ни за что не подслушивай, о чем они говорят между собой. Если вдруг все же услышишь, то повторяй про себя: „Я не слышу, я не слышу“», – вспоминал Марко слова Кёркуса и прокручивал в голове наставление.

– Продал голос своему аватару? – Несмотря на все попытки, голос сотрудника стал доноситься лишь отчетливее.

– Говорят, дорого платят, но это подразумевает, что лишаешься голоса насовсем.

– Такое возможно?

– Людям, которые продали голос, после записи удаляют речевой аппарат, чтобы они больше не могли издавать звуки.

Услышав об этом, второй сотрудник издал звук отвращения, и сам Марко тоже сморщил нос.

– Почему это вообще происходит? Зачем голоса продают и покупают?

Вопрос словно сняли с языка Марко, так что парень сильнее прислушался.

– Потому что аватару, единственному в своем экземпляре, нужен в том числе уникальный голос, которого больше ни у кого нет. Голоса ведь у всех разные. Так что они могут и денег заплатить за тот конкретный, который хотят иметь.

Закончив обсуждение, сотрудники взяли какие-то документы и вышли из исследовательского центра. Тем временем Марко мыслями все еще оставался в их неосторожно брошенных фразах.

Если вспомнить, это был не первый раз, когда он слышал нечто подобное. Прошлым летом, когда они с друзьями лежали в песке на пляже у искусственного моря, Ыйджу как-то рассказывала о неких «аватарах, покупавших голоса». Тогда Марко был по подбородок закопан в песок Юо и Сомой и отчаянно боролся со своими тяжелыми веками, чтобы взглянуть на закатное солнце. Под боком у него сидела Чиюки и напевала песню, но та мелодия лишь сильнее нагоняла сонливость.

– Я и сам как-то раз в Бусе видел.

В их компании только Толга пользовался Бусом – миром виртуальной реальности, где он существовал как аватар по имени Лемон. Марко тоже как-то пользовался Бусом. Это было притягательное место, где, как предполагалось, человек мог бы пойти куда угодно и существовать без привязки к времени и пространству, тем не менее Марко, осознав, что все внутри являлось подделкой, быстро остыл к новинке. Как и все остальные из его друзей. Толга тоже поначалу считал это несерьезным и почти не упоминал о Бусе, однако казалось, что он встретил там подходящего себе партнера и ходил на свидания в воображаемом наземном мире.

– Есть много тех, кто не хочет использовать свой голос, предпочли бы другой, но и повторяться ни с кем они не хотят, – продолжил Толга. – Прямо как и в реальности, желают, чтобы их аватар был уникальным и внешне, и голосом.

Услышав эти объяснения, Ыйджу абсолютно непонимающим голосом спросила:

– То есть люди продают настоящие голоса? С ума сошли?

Потому что страстное желание – это то, что всегда становится только сильнее.

Под весом теплого и нежного песка Марко подумал, что ему это не кажется таким уж странным. Ведь в этом мире чего только не продается.

В безлюдном исследовательском центре Марко вспомнил о песке. Он зачем-то потер ботинком по белому полу, и в помещении раздался скрип от трения подошвы. Существует много других способов выразить свои мысли, помимо вербального общения, так что, наверное, голос не такая уж и необходимая вещь. Если вдруг Марко будет не хватать денег на VA2X, он с радостью продаст свой. Конечно, парень понимал, что легко рассуждать, пока сам не бывал в подобных обстоятельствах. Потому на искусственном пляже он тоже держал рот на замке.

Когда смена закончилась, в коридоре на пути в офис Марко услышал, как Кёркус ругается с кем-то на повышенных тонах. Он видел самого наставника, но его собеседника наполовину скрывала дверь в кабинет, и лица не было видно. Марко впервые видел Кёркуса настолько раздраженным. Парень подумал, что лучше сделать вид, будто он ничего не слышал, и постарался максимально невозмутимо пройти по своим делам. Быстро проставив печать об окончании смены, он тут же вышел и вызвал подъемник. Зайдя на платформу, Марко задумался, правильно ли поступил.

В выходной на той неделе, узнав, что Марко отдыхает, Толга с самого утра решил наведаться к другу. Он так делал при любой возможности. Толга был последним из компании ребят, кто до сих пор жил с родителями.

Как правило, по достижении шестнадцати лет дети переезжали от родителей. Благо было куда, ведь ребенку с рождения определялся дом. Поскольку подземный город имел ограниченное пространство, количество жилых зданий было определенным. Это было частью политики по контролю роста населения. На каждого ребенка, родившегося за десятилетие, полагался дом, что стало возможно из-за обязанности родителей предоставлять свой план по деторождению в верховный комитет. В договоре, где они писали, когда планируют заводить ребенка, должно было быть полностью описано все имущество пары. Если объем не соответствовал установленному стандарту, это было равносильно отказу в возможности иметь детей. Таким образом государство узнавало точное число всех, кто будет рожден за десять лет. Никто не выражал открытый протест в отношении подобной политики, и оставалось загадкой, что происходит с рожденными внепланово детьми. То же самое касалось судеб родителей, сбежавших из-за страха потерять ребенка.

Папа Толги был тяжело болен и не покидал дом, так что ему приходилось быть ногами и руками для своего отца. Каждый раз, когда кто-то из друзей был дома, Толга приходил в гости, чтобы хоть ненадолго ощутить ту свободу и независимость, которых у него не было.

Еще не успев окончательно проснуться, Марко открыл дверь – друг с ходу поприветствовал его словами «доброе утро» и прошел внутрь. В руках у него уже был купленный завтрак. Пока они ели, Толга словно прилип к экрану телефона, переписываясь с кем-то. Судя по широкой улыбке, он точно общался с человеком из Буса. Хотя Толга давно начал так улыбаться, глядя в экран, Марко еще ни разу напрямую не спрашивал об этом. Честнее будет сказать, что ему это просто не было интересно. Но сегодня все иначе. Кушая тонкую лепешку из обжаренной пшеничной каши с намазанной на нее арахисовой пастой, он сидел и наблюдал за Толгой. Будь на месте Марко Юо или Ыйджу, они без проблем спросили бы, однако парень слишком стеснялся начать говорить.

– Переписываешься? – осторожно поинтересовался Марко.

Толга тут же кивнул. Было так трудно собраться и спросить, но гость словно ждал именно этого вопроса и принялся взволнованно объяснять:

– Договорились увидеться завтра. Это будет наша пятая встреча. – Толга, словно заинтересовавшись беседой с Марко, отложил телефон и переключил внимание на друга. – В прошлый раз мы пять часов гуляли. Знаешь ведь прогулочную дорогу возле башни с часами? Там еще кукушка каждый час вылетает и поет. А ты в курсе, что в пять она не кукует? Сам только тогда узнал.

Марко признался, что никогда не слышал об этом. Он даже не осознавал, что на той тропе стояла башня с часами. Парень припомнил нечто подобное только после ответа Толги. В целом город, который знал Марко, сильно отличался от того, каким его описывал друг. Рассказы того всегда были похожи на приключенческие книги. Словно в поисках скрытых сокровищ, он вечно находил места, в сторону которых остальные люди даже не смотрят.

Выражение лица Толги было таким, будто он находился в каком-то сне. Для Марко это ощущалось чем-то очень непривычным, казалось, словно друг находится где-то в другом измерении, куда ему самому не попасть. Парню вспомнились слова Ыйджу о том, что счастье и ответственность неизменно едут в одной телеге.

– Как только одна часть пропадает, телега сразу сходит с рельс и падает. Счастье без ответственности опасно, а ответственность без счастья – это страдание.

Ыйджу часто говорила с таким выражением лица, будто сама жила под грузом ответственности без какого-либо счастья. Марко не смог до конца понять ее слов, однако эмоции на лице Толги намекали, что в его телеге в равной степени хватало и счастья, и ответственности.

Толга, который какое-то время продолжал свой рассказ, вдруг спросил:

– А у тебя как? – Он сказал это так, словно наверняка знал, что Марко поведает о чем-то интересном. – С кем ты сейчас общаешься?

Парень не мог сделать вид, будто это неправда, но и легкого ответа дать тоже не получалось. Марко впервые столкнулся со своими чувствами.

Пока он сомневался, друг, точно личный психолог, предложил Марко высказать все накопившиеся переживания. А затем добавил, что можно начать с того, о чем думаешь больше всего.

– У нее красивый голос. – Парень тут же без труда нашел что сказать. Слова слетели с его языка так, словно только и ждали момента, чтобы их поскорее произнесли.

Марко без стеснения поведал о том, как первым делом услышал голос Ынхи из производственной, как они вместе пообедали, и о том, что вчера перед сном он думал только о ней и ее пении. Пока говорил обо всем Толге, парень ощутил внутри себя две противоположные эмоции. Одной было облегчение, а второй – напряжение. Будто чем больше он говорил об Ынхи, тем больше она пропадала из его сердца, но в это же время, наоборот, словно сильнее закреплялась. Его сердце раздулось, как воздушный шар, а затем сжалось в сверкающий драгоценный камень.

Выслушав, Толга заключил:

– Ты точно влюбился в ее голос! Любишь его. Когда тебе в душу так западает чья-то конкретная особенность, значит, первый звонок прозвенел. Мне так в свое время понравилось, как человек в конце каждого предложения в переписке ставил точки. Люди часто принимают это как сухость и безэмоциональность, но мне тогда приглянулась такая непоколебимость в мыслях.

После того как Толга ушел, Марко еще какое-то время обдумывал его слова. Пусть друг и пытался помочь найти выход, на деле все стало только сложнее, потому что теперь парень не мог решить, нравится ли ему Ынхи, или он просто хочет еще раз услышать ее пение. Правда ли между этим нет разницы? Марко представил себе, что Ынхи потеряла голос и больше никогда не сможет петь, и не смог отпустить мысль, что его это пугает. Видимо, он просто хотел услышать ее голос снова.

Смех Ынхи. Он звучал так свежо, точно звук падающей воды в искусственном водопаде.

Она уже в который раз разрывалась смехом и била себя кулаком по бедру. Марко это приводило в замешательство, потому что он все не мог понять, оговорился ли где-то или просто выглядит смешно.

– Я хочу услышать твое пение.

Его просьба прозвучала немного грубо и прямолинейно. А ведь Толга говорил, что лучше быть осторожным и мягким. Марко хотелось казаться более зрелым, но он казался скорее ребенком, который просит купить ему игрушку. Если бы только мог, он бы забрал сказанное назад.

Ребята сидели вместе в комнате отдыха их компании. У них обоих была ночная смена, и Марко, чтобы хоть чуть-чуть подольше поговорить с Ынхи, пришел за некоторое время до начала работы и дождался девушку на месте. Они не договаривались об этой встрече заранее, так что Ынхи могла и прийти вовремя, и опоздать. Можно было бы спросить, появится ли она чуть раньше, ну или хотя бы поинтересоваться, во сколько планирует подойти, но Марко не стал этого делать. Парень хотел быть осторожным, ведь ему казалось, что, задав подобный вопрос, он раскроет тот факт, что скучает по Ынхи. Он уже смирился с тем, что, возможно, не встретится с ней сегодня, но, к счастью, девушка пришла где-то за час до смены. Увидев Марко в комнате отдыха, она сперва удивилась, а затем радостно улыбнулась.

Они сидели и болтали, пока Марко не выдал такую глупость. Ему бы хотелось забрать свои слова назад. Когда отчаяние дошло до того, что парень уж было собрался попросить Ынхи сделать вид, будто она его не слышала, девушка вдруг потерла скулу и сказала:

– Я хорошо пою?

Марко только-только решил, что больше не будет вести себя как дурак, но без колебаний сразу же закивал в ответ. Ему было неловко от собственных действий, но Ынхи лишь, наоборот, довольно улыбнулась. Она подперла подбородок рукой и, улыбнувшись, произнесла:

– Видимо, я похожа на свою маму. У нее была привычка все сопровождать пением. Если искала что-то или убиралась, а чаще всего во время мытья посуды, она всегда пела песни. Мама правда очень хорошо это умела. И я так говорю не просто потому, что являюсь ее дочерью.

Она добавила последнюю фразу, словно подозревала, что Марко не поверит ей на слово. В ее голосе чувствовалось, что эти сомнения обижают.

– Глядя на тебя, можно в это поверить.

Марко и на этот раз по-детски тут же согласился, а Ынхи, напротив, лишь неловко откашлялась. Время начала работы неотвратимо приближалось. Первой поднялась Ынхи. Сегодня ее смена снова оказалась дальше, чем у Марко. Складывалось ощущение, что именно ей постоянно доставались самые отдаленные посты. Когда Марко попытался встать следом, Ынхи мягко остановила его.

– Ты еще немного посиди. Тебе ведь близко идти.

Хотя сам он был не против проводить девушку хоть немного, все же парень не решился озвучивать идею и лишь кивнул головой. Можно ли вообще предлагать ей вместе пройтись? Если бы это был кто угодно, кроме нее, он бы без раздумий позвал этого человека прогуляться, но с Ынхи все было не так просто.

– К слову, о песне, – продолжила она, встав с места. – Здесь довольно шумно, так что давай сходим в джаз-бар. Там хотя бы неловкости не будет.

В этот раз Марко точно стоило ответить немедля, но он не смог. И дело было не в том, что он чего-то не понял в словах Ынхи, скорее наоборот, слишком быстро догадался. Самым подходящим будет сказать, что парень просто занервничал. Сама же Ынхи, словно уже получила ответ на свое предложение, лишь сказала, что они еще спишутся, а затем ушла.

В тот день Марко предполагал, что всю смену будет думать только о ней. Намекала ли девушка, что напишет после работы, и оставалось лишь ждать сообщения? Или раз именно он первым вернется в комнату отдыха, то лучше ему и написать первым? Или вообще подождать, а потом позавтракать и не разойтись? Не слишком ли это обременительно? Он думал, что все мысли будут только об этом, но ошибался. По итогу Марко размышлял о словах своего тренера Кёркуса. Так уж вышло.

Когда Ынхи ушла вперед него, он покинул комнату отдыха и столкнулся с Кёркусом, который уже закончил работать. Выражение лица тренера было твердым, читались гнев и решительность. Марко видел его только приятным и добрым, когда тот объяснял ему принципы их работы. В этот раз он ворвался в комнату, словно стадо быков, и лишь коротко поздоровался. Переживая за старшего коллегу, Марко поинтересовался, не рабочее ли у него сейчас время, на что Кёркус резко кивнул и сказал:

– Да, время еще рабочее. Но не у меня. Я с нынешнего момента устраиваю с коллегами забастовку.

Они с Ынхи договорились о встрече на –45-м этаже. Марко впервые опускался куда-то настолько низко, потому смотрел на сменяющиеся цифры этажей в лифте с небольшой напряженностью. Он боялся, что будет выглядеть комично, поскольку слишком сильно позаботился о своем внешнем виде, но все равно надел свитер поверх сиреневой рубашки, которые выбрал ему Толга. Словно уже побывав там однажды, друг посоветовал на –45-м этаже ходить с гордо расправленными плечами и выглядеть уверенно, дабы никто не думал затевать драку. А еще Толга сказал, что позаботится о Марко, и достал бобовый бальзам и щипчики. После того как постриг парню ногти, он намазал бальзам ему на кутикулу. Толга пояснил, что это было действительно важно. Интерес – дело одной секунды, а вот любовь – это то, ради чего нужно соответствовать многим мелким стандартам. Друг просветил Марко, что будет нехорошо провалиться по части гигиены, явившись с грязными ногтями. Так что Марко ехал в лифте, смотрел на свои ухоженные руки и ждал, когда же подъемник окажется на –45-м этаже. Парень слышал, что там полно казино и развлекательных заведений, к тому же это единственное место в подземном городе, где разрешен алкоголь, отчего там бродило много странных людей. Марко представил себе улицу, похожую на те, что он некогда видел с друзьями в фильмах, – сырую и темную, где из тени переулков выглядывают нелегальные торговцы, продающие товар с рук, – и нервно сглотнул слюну. Однако открывшийся вид был скорее похож на не вовремя украшенную к Рождеству улицу.

Дорога была покрыта искусственным снегом, и округу освещали маленькие фонарики, которыми были увешаны постройки, пока повсюду доносились рождественские песни. До этого момента Марко мог только читать и смотреть видео о том, что это за праздник в конце года, в который люди делятся друг с другом жареным арахисом, поэтому для него раскрывшийся вид был чем-то новым. Он рассеянно стоял, словно потерявшийся ребенок, когда к нему кто-то подошел.

– Сейчас у них концепт Рождества. В прошлый раз был Хеллоуин. А до этого летний фестиваль фейерверков.

Когда Марко оглянулся, то встретился взглядом с Ынхи. Ее одежда никак не отличалась от той, что она обычно носила. Единственная новая деталь – челка, которую девушка убрала по обе стороны от лица. Такое небольшое изменение делало ее немного старше. Марко ощутил странную грусть. В один момент Ынхи стала взрослой, совсем не выделяющейся в этом месте.

– У них тут всегда есть какой-то концепт. Разве не красота? Ты ведь не знал, что такое бывает? – повернувшись, сказала Ынхи.

В ее глазах отражались огоньки маленьких лампочек. Марко подумал, что весь здешний свет оказался внутри зрачков девушки.

Марко действительно ничего не знал об этом месте, но списать неведение можно на то, что и повода узнавать не было, раз он пока не пил алкоголь. Пить спиртные напитки разрешалось с шестнадцати лет, а сам Марко впервые оказался здесь только сейчас – до его дня рождения еще полгода. Когда Ынхи пригласила в джаз-бар, он был в курсе, что существуют аналогичные места для людей помладше, и предположил, что на –45-м этаже тоже такие будут.

– Если кто спросит, просто скажи, что тебе шестнадцать. Добавишь лишний год-два – могут заподозрить, – тихонько прошептала Ынхи ему на ухо перед входом в заведение. Затем она чутка взъерошила ему волосы, которые Марко так усиленно укладывал утром, и расстегнула верхнюю пуговицу на его рубашке. – Нужно убрать лишнюю опрятность. Расслабься.

Девушка взяла за руку застывшего на месте Марко и завела в темное помещение джаз-бара. Заходя, она поздоровалась с местным работником, следом наступила очередь Марко. Работник с подозрением прищурил глаза и оглядел парня сверху вниз.

– Ты...

Мужчина прервался. Марко уже мысленно смирился с тем, что его поймали, и сдался, как вдруг ощутил хлопок по плечу.

– Ешь-ка побольше добавок, парниша. Тебе надо подрасти.

После совета сотрудник бара тут же переключился на следующего гостя. Марко облегченно выдохнул и двинулся в сторону, где его ждала Ынхи.

В небольшом помещении было полно людей. Одни сидели за столами, другие – за длинной стойкой у бармена. Ынхи заняла стоячий стол и махнула рукой в сторону Марко, который сразу же направился к ней через толпу. Люди в баре уже были похожи на промокшие плюшевые игрушки, однако все равно без труда уступали путь. Марко просто встал у столика, поскольку тот был слегка высоковат для него и парень не мог опереться о столешницу. Наклонившись к его уху, Ынхи сказала, что взяла ему безалкогольный напиток.

В одном из углов бара расположилась сцена, и музыканты возле нее уже готовились к выступлению. Заметив заинтересованный взгляд Марко, Ынхи перечислила ему все инструменты: пианино и бас, барабаны, контрабас, а еще саксофон. Он слышал эти названия раньше, но видел своими глазами впервые. Вскоре пианист пододвинул свой стул, выпрямился, потянул шею влево-вправо, а затем положил руки на инструмент. И тут... бам. Тихий звук удара клавиши пронзил шум бара и проник прямо в уши Марко. Словно затек в слуховой канал, а затем упал прямо в сердце. Мелодия инструмента разделялась на мелкие частицы и растекалась по всему телу парня. Чувство было похоже на то, когда он слышал голос Ынхи.

Посетители входили в бар и уходили, а работники были заняты заказами гостей, когда музыканты закончили приготовления и взяли микрофоны. Саксофонист прокашлялся, и тут же все люди повернули головы в сторону сцены. Музыкант еще не успел произнести и слова, но кто-то из зрителей уже захлопал, а кто-то еще свистнул. Тогда же за столик принесли напитки, которые заказала Ынхи. В стаканах были причудливо смешаны жидкости синего, зеленого и розового цвета, внутри плавали небольшие белые точки, напоминавшие звезды в ночном небе. Марко не мог не открыть рта от одного лишь вида. Неужели настолько красивые напитки действительно бывают? Парень подумал, что не сможет отпить и глотка из стакана.

– Это «Морской снег», – пояснила Ынхи. – Так называется напиток. – Она указала пальцем на участок синего цвета. – Вот море, – затем она ткнула на белые точки, что плавали в стакане, – а вот снег.

– Почему в море идет снег? – спросил Марко.

В этот же момент саксофонист, ранее представлявший песню, начал играть. Звук инструмента моментально заполнил помещение бара. Ынхи подвинулась еще ближе и шепнула:

– «Морским снегом» называют осадки, которые выделяются из мертвых тел больших водных существ, что-то вроде испражнений или микробов, и напоминают падающий снег. Иначе говоря, следы чьей-то смерти. Выходит, то, что ты сейчас пьешь, можно сказать, китовьи какашки?

Сказав это, она захихикала, отодвигаясь обратно. Пока девушка пила свой напиток, шутливо улыбаясь, на ее лицо падали разноцветные лучи, отражавшиеся от диско-шара, из-за чего она была похожа на космос.

В подземном городе есть место, где можно посмотреть на звездное небо. Оно называется «космическим небом» и является проекцией на экране в потолке, которая меняется ежесезонно. Место настолько популярно, что, как только на сайте открываются брони, все билеты на месяц раскупаются в считаные минуты. Сам Марко бывал там уже около пятнадцати раз. Парень ходил и один, и с друзьями, когда у тех было время. Порой даже собирались всей компанией из шести человек.

Марко никогда не озвучивал этого друзьям, но он безумно любил космос. Наверное, так же, как Юо любил растения. Единственное их отличие заключалось лишь в том, что Юо верил в возможность однажды увидеть наземные растения, а Марко был полностью убежден, что никогда не увидит Млечный Путь на ночном небе Земли. Хотя ему было без разницы, ведь на звезды можно посмотреть и в «Космическом небе». Именно под ним были созданы самые красивые воспоминания Марко. Он думал, что, увидев настоящее небо, мог разочароваться и утратить нечто важное.

Эти слова могут показаться преувеличенными, и если бы это услышали Сома или Чиюки, то точно не оценили бы, но для Марко Ынхи сияла так же, как Млечный Путь в «Космическом небе». Если быть точнее, Ынхи скорее была бескрайним ночным небосводом, а свет от диско-шара – Млечным Путем. Свет, падающий Ынхи на нос и скулы, и блеск в ее глазах вкупе с живой музыкой, которая проникала Марко прямо в душу, будто уносили его в другой мир. Наверное, когда смотришь на настоящее небо ночью, испытываешь что-то подобное.

Ынхи упоминала, что в джаз-баре можно вдоволь напеться, только вот в песне музыкантов не было слов. По большей части весь концерт был экспромтом, да и сама Ынхи не пела, лишь двигалась в такт музыке. Вот бы услышать ее голос. Все равно музыка играет так громко, что, даже если бы девушка решила запеть, ее бы никто не услышал. Однако Марко и без того ощущал прилив счастья, потому вскоре забыл о своем желании.

Вдруг к ней подошел работник бара и что-то шепнул, затем звуки пианино прекратились, а к микрофону подошел уже саксофонист. Ынхи сказала, что скоро придет, и куда-то отошла. Марко уже собирался отправиться за ней, как в тот же момент пространство рядом с ним подсветилось. И раз теперь парень был в поле зрения музыкантов, он посчитал, что просто уйти с места будет невежливо, и, оставшись на месте, перевел взгляд на сцену. Пока саксофонист кратко представлял следующую песню, глазами Марко продолжал искать Ынхи, но ее не было ни в очереди в туалет, ни среди тех, кто входил в бар или выходил. Неужели она пожалела, что позвала его сюда? Вполне возможно, компания Марко показалась ей скучной. Если это правда, то было бы печально, однако он понимал, что действительно далек от интересного собеседника, поэтому исход казался предсказуемым. В момент, когда Марко подумал, что если Ынхи искренне захотела показать ему это место, то надо до конца наслаждаться пребыванием здесь, он услышал, как знакомый голос застенчиво поздоровался в микрофон. Парень резко поднял голову и увидел на сцене Ынхи.

Их взгляды пересеклись, и девушка представилась посетителям. Марко еще не успел осознать, почему она стоит там, как вдруг свет слегка притух, заиграла мелодия, а Ынхи начала петь. Этот свежий, но грустный тон. Не только весь бар, сердце Марко тоже словно наполнилось ее голосом, одновременно нежным и хриплым, глубоким, успокаивающим и в то же время печальным.

На следующий день Марко лежал с друзьями и смотрел на «Космическое небо». Он вспомнил о пении Ынхи и сказал:

– Это было похоже на плач большого кита. Я однажды слышал запись в видеосалоне, звучало именно так. Будто кит совершенно один и рядом нет того, кто бы ему ответил.

В тот день «Космическое небо» было похоже на черную бездну, а мелкие звездочки в нем напоминали о голосе Ынхи.

В баре она спела три песни. В промежутках между исполнением девушка немного болтала со зрителями, была внешне спокойна, и Марко подумал, что Ынхи выступает не впервые. Она, как бы так сказать, казалась по-настоящему взрослой. Не в том смысле, что хорошо притворялась шестнадцатилетней в свои пятнадцать, а в том, словно уже прижилась в мире, который Марко еще не испытал на себе.

Ынхи вдруг сказала, что сегодня пришла в бар с другом. Присутствующие сразу стали оглядываться по сторонам, но тут она их остановила, добавив:

– Он довольно стеснительный, не пытайтесь его найти. Иначе убежит.

После этих слов вычислить покрасневшего Марко оказалось бы даже проще, но зрители, послушавшись Ынхи, действительно прекратили поиски.

Когда девушка пела последнюю – рождественскую – песню, она спустилась в зал. Марко слышал композицию впервые, однако поймал себя на мысли, что песня очень подходит голосу Ынхи.

Несмотря на то что ребята пили безалкогольный напиток, они вышли из бара в раззадоренном состоянии, словно все же слегка опьянели. Им обоим хотелось пойти куда-то еще, но Ынхи не знала других мест, кроме этого бара, куда их могли бы впустить. Так что с небольшой досадой они могли лишь направиться обратно к подъемнику. Внезапно в маленьком пространстве с тусклым светом к их задору примешалась капля романтики. Все это время они шли и неустанно смеялись, но в тесноте улыбки вдруг сошли с их лиц, и повисла тишина.

Неловко откашлявшись, Ынхи заговорила первая:

– Тебе понравились песни?

Марко кивнул в ответ, а затем спросил:

– Работаешь там?

– Нет. Это мое хобби или, можно сказать, волонтерство? Я ведь вру им про свой возраст. Хотелось бы впоследствии зарабатывать, но, даже если не уйдет дальше увлечения, я не буду против.

Марко же думал иначе. Хотя он не мог представить подходящую голосу Ынхи цену, ему бы хотелось, чтобы люди могли отплатить за то, какое счастье испытывают, слушая ее пение. Пусть даже не деньгами, но в идеале ими. Правда, озвучить мысли парень не решился, дабы не переводить тему, и вместо этого сказал:

– Еще приду послушать. – Вдруг ему показалось, что это могло прозвучать как обещание прийти лишь единожды. – Как только будет время. – А это походило на одолжение. – Я найду время.

После третьей фразы Ынхи, которая прежде лишь молча слушала, засмеялась.

В ту же секунду, как они разошлись, на телефон Марко кто-то позвонил. Было поздно, поэтому парень решил, что ошиблись номером, но после сброса звонки возобновились, пришлось поднять трубку.

– Ты сейчас занят? Нам нужна замена на смену.

– Да нет...

– Тогда срочно приходи.

Какое-то время Марко продолжал стоять на месте. Разве у него могут быть дела в такое-то время? Завтра утром вставать на работу. Даже если бы он уснул прямо сейчас, то не успел бы проспать и шести часов. Не может быть, чтобы начальник этого не понимал, ему ведь известно расписание всех сотрудников. Марко надеялся, что его не задержат надолго, пусть и списал ситуацию на экстренные обстоятельства.

Без объяснения причин Марко пришлось работать до рассвета. Из-за того, что за день он так и не успел отдохнуть, парень засыпал стоя. Когда он оказался дома, до подъема на смену оставалось около часа, было жалко тратить время даже на душ. Казалось, что если он ляжет на кровать, то наверняка не сможет проснуться вовремя, потому Марко просто сел на диван и ненадолго прикрыл глаза, а затем отправился обратно на работу.

Выходы на замену, которые, как думал Марко, на этом закончатся, прекращаться не собирались. Первые разы начальник сначала интересовался, не занят ли Марко, но с какого-то момента стал просто вызывать на работу. Вскоре парень узнал, что тридцать человек из охраны устроили забастовку. Люди требовали повышения зарплат, но сам Марко, будучи новичком, получал ровно столько, сколько было прописано в договоре, и до забастовки ему не было дела. Он решил, что, должно быть, у бастующих есть личные причины, о которых он не знает, поскольку все недовольные проработали уже более трех лет. Правда, забастовка не могла длиться вечно. Марко считал, что иначе они навредят и другим работникам, если не остановятся вовремя.

С увеличением работы времени на сон стало только меньше, а обеденный перерыв все чаще уходил на то, чтобы немного поспать. Из-за голода часто болел желудок, и порой прямо на смене шла кровь из носа. У Марко больше не было сил по полной выкладываться на еженедельных тренировках. Время от времени он мог встретиться с Ынхи, но она оказалась в тех же самых обстоятельствах. С того дня девушка так ни разу и не посетила джаз-бар, вместо этого продолжала выходить на работу сверхурочно, однако твердила, что все в порядке. Начальник пообещал, что за дополнительные смены будет полноразмерная надбавка, а сам Марко внезапно вырос на три сантиметра в росте, так что продолжал терпеть. Вернее, даже наслаждался тем, как, несмотря на занятость, у него получалось иногда проводить время с Ынхи.

Конец наслаждению пришел вместе с днем зарплаты. Вместо 340 дюлей, которые Марко рассчитывал получить за переработки, вышло на 140 дюлей меньше. Поначалу парень решил, что просчитался, но, перепроверив все, лишь убедился в недоплате. В тот день он вышел на работу раньше и отправился на поиски начальника.

– В этом месяце больше никак. Если вам запишут больше переработок, то мы попадем под трудовое законодательство. Так что, чтобы нас не прижали, я записал вам меньше рабочих смен, но не переживай. Все остальное выплатят в следующем месяце в качестве премии.

Часть из сказанного начальником действительно оказалась правдой. В следующем месяце и правда пришла доля недоплаченных ранее денег, но проблема в том, что это все еще были не 140 дюлей, а 50, и они не покрывали уже минувших смен с первой выплаты. А начальник повторил те же самые объяснения и спросил, к чему такое нытье, ведь доплаты все равно рано или поздно придут. Марко не стал ничего говорить, чтобы не казалось, будто он клянчит больше денег.

Переработкам не было конца и края. Кёркус тоже постоянно на них попадался. Спустя пару дней дополнительных смен он уже не казался таким волевым, как обычно, стал сильно меньше говорить, а при встрече с Марко лишь неловко улыбался и проходил мимо. Регулярно ли коллега принимал VA2X? Каждый раз, когда Марко замечал его нездоровый вид, парень задавался подобным вопросом, но особо не сосредотачивал на этом внимание. В некотором смысле было даже хорошо, что из-за сверхурочных платят больше. Когда вернется прежний распорядок и Марко сможет распоряжаться своим временем, как до начала переработок, он угостит всех друзей на заработанные деньги, а потом пойдет с Ынхи в джаз-бар и сам себе купит напиток. Тогда он верил, что все вот-вот вернется в норму.

В один из дней, когда Марко собирался уходить с одной из дополнительных смен, в комнате отдыха компании он услышал, что Ынхи не вышла на работу. Какой-то охранник жаловался, что вчера и так не поспал из-за ночной смены, а ему еще пришлось подменять Ынхи. Марко специально стал собираться домой медленнее, чтобы разузнать, почему она не появилась на смене, но ничего конкретного так и не услышал. Что может быть такого срочного, из-за чего девушка не пришла на работу? В голову Марко приходили сплошь плохие мысли, отчего он чувствовал себя только хуже. Парень попытался успокоить себя, думая, что причина наверняка не настолько серьезная.

Но и на следующий день Ынхи не появилась. Теперь Марко попросили выйти ей на замену. Он сказал, что отправится немедля, но перед тем, как повесить трубку, рискнул осторожно спросить, почему же Ынхи не может выйти на смену сама.

– У нее личные обстоятельства. Черт бы их побрал. Второй день уже...

Начальник цокнул языком и отключился.

Личные обстоятельства? Все мысли о том, что Ынхи, возможно, ударилась или плохо себя чувствует, вмиг рассеялись. Марко, безусловно, был рад, что она хотя бы не больна, но о каких личных обстоятельства тогда речь?

Весь день Марко был сам не свой. Мысленно он находился далеко и где-то успел оставить рацию, потому не услышал, как сотрудник лаборатории его зачем-то позвал. В конечном итоге парня вызвал начальник и отчитал, но, к сожалению или счастью, слова мужчины тоже прошли мимо ушей Марко.

Он оставался в этом настроении до самого конца рабочего дня, а по пути домой ему встретился Юо, который с первого взгляда понял, что к чему. Марко, который обычно никак внешне не проявлял свои чувства, показался другу сродни призраку.

– Что-то случилось? Выглядишь подавленно.

Марко не знал, с чего начать рассказ, поэтому просто сдался и ничего не ответил. Однако Юо, казалось, читал его насквозь.

– Это же как-то связано с днем, когда ты такую прическу сделал? – поинтересовался он, сделав на своих волосах пробор, чтобы продемонстрировать наглядно. – Вряд ли тебя бросили. Не в твоем стиле так грустить от подобного. Станет лучше, если поделишься. С ней что-то случилось?

Пока Юо снова думал о том, что Марко и правда похож на призрака, парень кивнул в ответ. Тогда друг положил ему руки на плечи:

– Почему ты так переживаешь?

Марко сначала замешкался, а затем спросил, словно прося о помощи:

– Мне стоит что-то купить с собой?

– Впервые идешь?

– Мне нужно ее увидеть.

– Тогда, наверное, лучше приходить не с пустыми руками? Самому будет уже не так неловко.

Немного погодя Марко набрал номер Ынхи. Не прошло много времени, прежде чем девушка сняла трубку и поздоровалась, как обычно. Это уже немного успокоило парня. Марко спокойным голосом объяснил, зачем решил позвонить. Сказал, что услышал, будто у нее что-то случилось дома, и решил поинтересоваться, не может ли он чем-то помочь, поскольку переживает.

– Да ничего страшного не случилось, это не что-то неординарное.

Это был самый тяжелый ответ из всех. Марко просто не мог придумать, как продолжать разговор. Сказать, что рад, было бы странно – казалось, словно со своими переживаниями он чересчур бурно реагирует на чужие личные дела, к которым не имеет отношения. Пока Марко тянул с ответом, Ынхи спросила, закончил ли он дела.

– Ага.

– ...

– Ты еще что-то хочешь сказать?

– Я хотел тебя увидеть.

Фраза слетела с языка Марко автоматически, и он не успел остановить себя. Ынхи подловила его на полуслове:

– Если так, то давай увидимся!

Юо помог выбрать подходящий гостинец, который можно было бы принести с собой. Сперва Марко собирался купить корзину фруктов, но друг подсказал, что это может поставить человека в неловкое положение, из-за чего тот будет считать себя обязанным отплатить соответствующим по цене подарком. Услышав эти слова, Марко остановил свой выбор на сухофруктах и арахисе, обжаренном в сахаре, которые были нарезаны на кусочки удобного размера. Разумеется, каждому свое, но Марко казалось, что Ынхи бы точно захотела подарить в ответ нечто подобное или даже большего размера. Парню не хотелось вешать на нее чувство долга.

По пути к дому Ынхи Марко сильно переживал и все же продолжал держать в голове совет Юо: думать об этом как о простом походе к другу в гости. «Если она заметит твое напряжение, то вам станет еще более неловко, понимаешь? Она так может тебя больше никогда не пригласить, заруби на носу!» – Слова друга были для Марко точно древнее поучение.

Окутавшая тело тревога исчезла, когда он сел в монорельс и задремал. Бабушка, сидевшая рядом, рукой разбудила Марко, так что парень поднял голову, которой оперся на окно, и сел прямо. В руках старушки была коробка с гостинцем, который Марко, видимо, уронил с колен, когда уснул. Он торопливо забрал коробку и выглянул за окно, но ничего не увидел, поскольку монорельс ехал сквозь тоннель. Прошло уже сорок минут. Марко, конечно, знал, что ехать далеко, но не думал, что настолько. Ынхи жила на самом краю восточной части подземного города, где он еще никогда не был. Тоннелю не было конца, и в темном окне, словно в зеркале, виднелось лишь отражение Марко. При взгляде на свое застывшее выражение лица ему вдруг стало интересно, как он выглядел, когда увидел Ынхи стоящей на сцене джаз-бара. Не читалась ли на его лице скука? Марко внезапно настигли тревожные мысли о прошлом. Пока ехал по, казалось, бесконечному тоннелю, Марко снова уперся головой в окно. В этот раз он не заснул, лишь думал о песнях, которые Ынхи исполнила в баре, а тем временем монорельс продвигался все глубже и дальше.

Район, где жила Ынхи, оказался полон домов, которые были еще меньше, чем в остальных частях города. Двери квартир были встроены в стены так же часто, как окна. Дом самой Ынхи ничем не отличался от прочих. Соседний, должно быть, находился примерно на расстоянии вытянутой руки Марко. В этом промежутке человеку, казалось, невозможно было даже прилечь. Как только в дверь постучали, Ынхи тут же открыла ее, улыбаясь. Она поприветствовала гостя, сказав, что не ожидала в самом деле увидеть Марко на своем пороге.

Интерьер дома полностью отличался от того, где жил Марко. Ширина внутри, как и снаружи, равнялась одной вытянутой руке, но в длину места оказалось гораздо больше, так как дом был вытянутой прямоугольной формы. Планировка походила на выставочный зал: сперва нужно было миновать прихожую, после сразу шла ванная, затем маленькая комната, встроенный в стену шкаф, холодильник, кухня, стеллаж и, наконец, большая комната. Никакие двери или даже мебель не стояли друг напротив друга, на стенах висели только зеркала и картины, чтобы не оставлять пустых мест. А еще в самом конце, прямо напротив входной, была еще одна дверь.

Ынхи остановилась где-то в середине дома и встала на кухне. Она посадила Марко на диван сбоку и сложила гостинцы на тарелку.

– Начальник, наверное, сильно злится? Мы и так все заняты, а я выпадаю с работы. Он же не говорил, что уволит меня?

На самом деле не только начальник, но и другие сотрудники были не в восторге от того, что кто-то не появляется на рабочем месте в такое непростое время. При этом об увольнении речи не шло, так что Марко ответил отрицательно на вопрос девушки. Хоть ему и показалось, что Ынхи не очень-то поверила.

Марко взял в руки поднос с едой и слегка пролил арахисовое молоко. Ынхи тут же сказала, что найдет чем вытереть, и открыла дверь кухонного шкафа, откуда тут же вывалились беспорядочно лежавшие вещи. Там были и подгузники для взрослых, и компрессы.

– Забыла тут убраться.

Ынхи спокойно принялась поднимать выпавшие предметы. Марко не знал, должен ли он помочь, или все же не стоит вмешиваться, но решил подняться.

– Не обращай внимания, сиди. Гостям работу не положено давать. Ну, даже если обратишь, все равно не надо помогать. Располагайся и не забивай себе голову.

Пока говорила, среди всех вещей Ынхи нашла платок, который протянула Марко, и парень вытер им разлитое арахисовое молоко. Одновременно с этим прозвенел дверной звонок. Звук донесся от дальней двери.

– Это моя мама, она там, внутри. Секундочку.

Мама Ынхи быстрее вышла из комнаты, чем Ынхи сама подошла к ней. Женщина хромала на правую ногу и была одета в платье цвета седых волос. По ее ногам вниз стекала моча. Марко тут же подскочил с места. Он не понимал, нужно ли представиться первым, или лучше сперва отвернуться, поскольку мама Ынхи вышла из комнаты, не ожидая встретить гостя. Марко выбрал второй вариант. Это выглядело так, будто он здоровается с пустой стеной. Парень тут же добавил, что является коллегой Ынхи с работы. Если бы подруга его не остановила, он бы рассказал все вплоть до того, что ел в день их знакомства на обед. Сама Ынхи без какого-либо смущения взяла в руки полотенце и подгузник, а затем подошла к своей маме.

– Ты всегда такая торопливая. Зачем звонить тогда? Можешь просто выйти, и все.

– Ах, я же подождала немного.

– Опять неправда, – сказала Ынхи, сидя перед мамой на коленях и вытирая с пола мочу.

Сама женщина в этот момент впервые взглянула на Марко.

– А вы кто?

– Мой друг с работы. Я была занята тобой и не выходила на смены, так что он волновался.

– А чего ты на работу-то не ходишь?

Ынхи восприняла слова мамы с юмором. Она совсем не выглядела смущенной от сложившейся ситуации и не пыталась что-то скрыть. Марко все это время находился в гостиной и чувствовал себя странно и растерянно из-за того, что Ынхи помогала своей матери с нуждой. Однако, глядя на то, как сама подруга ни капли не стесняется, парень тоже слегка расслабился. Вытерев маме ноги, Ынхи повела женщину в туалет. Пока они шли туда, она успела сказать Марко никуда не уходить и немного подождать. Сидя на диване, он попивал арахисовое молоко и скушал пару кусочков угощения, которое принес, пока дожидался, когда Ынхи закончит свои дела. Немного погодя девушка вышла из ванной и вывела за собой мать, которая выглядела гораздо чище, нежели ранее. За короткое время женщину полностью помыли, на ней была другая одежда, и от нее пахло мылом. С сияющим лицом мама Ынхи взглянула на Марко и улыбнулась.

– Ух ты, у нас гость! – Она сказала это так, будто уже не помнила их первую встречу.

– Меня зовут Марко, я коллега Ынхи. Рад встрече с вами. Спасибо, что пригласили меня к себе. – Парень представился заново, подыграв.

– Ох, а ты красивый. – Женщина широко улыбнулась. Ее лицо даже немного покраснело. – Как Ынхи работается? У нее характер взрывной, надеюсь, не ходит вечно недовольная.

– Опять ты дочку ругаешь.

– Да где ругаю? Просто переживаю.

Марко решил вмешаться в небольшую перепалку родителя и ребенка:

– Она хороший работник. Даже очень. Ее часто хвалят, и Ынхи со всеми хорошо общается.

Лицо матери снова стало спокойным.

– Замечательно. Хорошо тебе провести время у нас. Дочка, побольше угости его вкусненьким.

Речь женщины была мягкой, а телодвижения – неторопливыми и элегантными. Мама Ынхи шла, прихрамывая на правую ногу, но все равно держала осанку прямой, чтобы не упасть. Произошедшее ранее теперь казалось каким-то спектаклем, который она подготовила заранее.

Уже позже, когда женщина уснула, Марко узнал от Ынхи, что пять лет назад ее маме диагностировали деменцию. В первый год она еще могла жить самостоятельно, но уже со следующего ей потребовался постоянный уход. Женщина не хотела обременять свою дочь, поэтому собрала денег на сиделку, но вскоре накопления закончились. После этого Ынхи вернула свой собственный дом и переехала жить к матери, чтобы присматривать за ней самостоятельно. Лекарства помогали лишь замедлить развитие деменции, не больше. Повернуть вспять или остановить болезнь было невозможно.

– Я пыталась узнать, можно ли пересадить мозг, но мне сказали, что даже это не помогает, если болезнь уже начала прогрессировать. Операцию нужно проводить сильно-сильно заранее, и разве многие могли бы себе такое позволить? Это ведь ужасно дорого.

– Верно, дорого.

– Однажды мама вышла из дома, и я ее несколько дней искала. Ты же заметил, как тут все запутано? Если потеряешься – конец. Пусть подземный город и ограничен, но даже так далеко не все здесь можно найти. Мама будет тут всю жизнь бродить, а я буду всю жизнь искать. Создание клонов, похоже, предел человеческих возможностей. Если бы мы могли спасать людей, никто бы не стал изобретать клонирование. Люди не сумели достичь вечной жизни и не обуздали собственный мозг. Мы везде провалились. Все, чему мы научились, – это создание копий людей да копание земли. Разве это не худший исход эволюции? Знай я, что мир окажется таким, может, и не стала бы рождаться. А ты? – улыбаясь, спросила Ынхи.

Марко никогда раньше не задумывался о развитии человечества и о том, куда движется прогресс. Это был первый и последний раз за всю жизнь, когда у него не было никакого выбора. Рождение. Только тогда Марко абсолютно ничего не мог поделать. Парень задумался о том, что бы он решил, если бы в тот момент ему дали возможность выбирать. Для него было сложно судить о жизни по какому-то одному чувству. В один момент он хотел жить, а в другой – умереть. Жизнь напоминала Марко прогулку по дороге из камней: как ни осторожничай, рано или поздно приходится наступить на тот, который шатается.

– Не знаю, – коротко ответил Марко.

– Глупый я вопрос задала. Не переживай. Мы теперь зарабатываем деньги, и через пару месяцев у нас повысится зарплата. Как получим ее, сможем снова дышать полной грудью, – с улыбкой заявила Ынхи.

Она сказала, что уже нашла того, кто присмотрит за мамой, и с завтрашнего дня снова сможет выходить на работу. Хотя Ынхи заверила, что все будет в порядке, ее голос ощущался очень утомленным и равнодушным – было понятно, что подобное происходит уже не первый год. Марко сел на монорельс и стал обдумывать ее слова, когда вновь оказался в длинном тоннеле.

– Я знаю, что́ в конце того тоннеля. Мамина смерть. Тоннель такой утомительный, терпеть его не могу, но все равно не хочу, чтобы он когда-то заканчивался. Иногда я представляю себе, как он рушится. Что в моей жизни происходит нечто непредсказуемое. Либо всех раздавит под обломками, либо мы окажемся в новом мире, который нельзя описать словами.

Марко вспомнил о швах на потолке производственной комнаты. Снова представил, как сквозь них на него сыпется песок. Как все вокруг рушится, пока сверху валит морская вода. Как он плывет к дому Ынхи. Как девушка, держа мать, протягивает ему руки, стоя в воде, и их втроем выталкивает на поверхность, словно буйки; быстро, как будто они убегают от чьего-то преследования. Видно очень маленький остров. Место, где не нужно волноваться о том, что потеряешься. Там не будет никаких ворот, что ограничивали бы маму Ынхи, ни одной длинной и узкой комнаты, а только бескрайнее небо. Парень представил, как под этим небом Ынхи сможет свободно двигаться и петь.

В конце тоннеля, куда Марко прибыл, пока ненадолго заснул, был еще один серый проход.

Вскоре жизнь Ынхи вернулась в прежнее русло. Она не забыла даже подарить всем подменявшим ее коллегам небольшие подарочки. Каждый, кто ругал ее за спиной, в ответ улыбался и говорил, что всегда рад помочь. В обеденное время они с Марко, как и раньше, ходили в столовую вместе. Часто из-за объема работ обед задерживался, но даже так они старались хотя бы мельком увидеться. Когда расписания совпадали, по окончании смены ребята быстро переодевались и шли в джаз-бар. С какого-то момента Марко больше не казался ни для кого слишком маленьким. Пусть парень уже не так сильно уделял внимание тому, чтобы красиво выглядеть, в один день Ынхи отметила, что он заметно вырос. А также то, что он в целом стал крупнее и его подбородок расширился. И что теперь при каждой встрече его лицо как-то да меняется. Вся одежда, которую Марко любил носить, вмиг оказалась мала.

Неподходящие по размеру вещи он сдал в ящик для пожертвований, а себе запросил что-то новое. Ему так же предстояло донашивать чужую одежду. Марко очень хотел, чтобы пришло что-то, соответствующее его стилю, но, к сожалению, полученную одежду носить было тяжеловато. В окружении Марко так одевался лишь один человек, и через несколько дней Юо в благодарность принес немного простых вещей из своего гардероба.

Марко надел рубашку друга. Тот сказал, что рисунок в клетку ему не нравится. Парень задался вопросом: в чем может быть разница, если клетка – это всегда клетка?

– Ты здорово вырос, – заметил Юо, поправляя воротник рубашки. – Мы теперь почти одного роста, – продолжил он и встал сбоку от Марко, как бы сравнивая. – Но я все еще чутка повыше.

Юо в шутку облегченно выдохнул, и Марко несильно стукнул его по животу. Тот притворно потер место удара.

– Если хочешь меня обогнать, надо еще подрасти. Удачи.

Все вещи с большими узорами или ярких цветов Марко отдал Юо, а себе забрал самое простое. Только обмениваясь вещами с другом, он полностью осознал, что действительно сильно вырос. Словно его тело резко сделало то, о чем давно просили.

Переодевшись, они с Юо отправились поужинать, и по пути им встретился Кёркус. Тогда старшему показалось, что за время, пока он не видел Марко, тот вырос настолько быстро, словно успел высосать из него все питательные вещества, – на фоне выросшего подопечного Кёркус ощущал себя так, будто сам уменьшился. Или, если говорить точнее, вжался вовнутрь, точно сдувшийся воздушный шар. Из-за забастовки, которая по изначальным планам не должна была затянуться, однако продолжалась уже полгода, он не работал и, соответственно, не получал денег. Марко даже стало интересно, каким образом Кёркус сводил концы с концами.

Старший протянул руку, чтобы поздороваться. Та выглядела так, будто сломается, если ее сильно сжать.

– Вы уже поели? – спросил Марко. Этот вопрос он задал, даже не успев обдумать.

Юо согласился поужинать вместе с Кёркусом. Изначально они с Марко планировали пойти в самое ближайшее место, но после обещания угостить старшего не могли выбрать дешевое заведение, так что решили отправиться в карри-ресторанчик чуть подальше. К сожалению, специи там были искусственными, но это все еще было одним из немногих действительно вкусных блюд в подземном городе.

Керкус виновато улыбнулся, чувствуя неловкость оттого, что своей финансовой ситуацией вынуждает Марко его угощать.

– Ты, должно быть, сейчас нормально зарабатываешь? У вас же много работы.

Из-за продолжающейся забастовки Марко и правда выходил на сверхурочные смены. И пусть выплаты большей части заработка то и дело переносились с каждым днем, денег он и правда получал больше, чем раньше. Марко быстро привык и к переработкам, и к повышенной зарплате. Он уже не задумывался о том, что выполняет чужую работу – казалось, его задачи и зарплата с самого начала были такими. Из-за того, что у него появились свободные деньги, он смог их больше откладывать, чаще ходить с Ынхи в джаз-бар и покупать друзьям различные подарки. Марко был полностью удовлетворен своей жизнью с маленькими радостями и даже отчасти желал, чтобы она такой и оставалась. Ровно до момента, пока не посмотрел на Кёркуса. Пока не осознал, что он словно крадет у старшего коллеги его дыхание.

Марко помедлил с ответом, и, видимо уловив затруднительное положение друга, в образовавшуюся паузу Юо решил представиться и заодно сказать:

– Я много слышал о вас от Марко как о заботливом старшем товарище.

– Да какой там заботливый. От меня теперь одни неудобства...

– Однажды спаситель – спаситель на всю жизнь.

– Куда уж мне.

Керкус поперхнулся, и ровно в этот момент к их столу подали еду.

Во время трапезы никто из троицы не проронил ни слова. Дело не в том, что им была неприятна компания Кёркуса или что его поведение как-то напрягало друзей, просто отчего-то Марко ощущал себя неуютно. Он чувствовал странную вину и даже не мог нормально поесть.

Перед тем как разойтись, Кёркус попросил Марко немного помочь с забастовкой, если у того найдется время.

– Я не принуждаю, так что пусть тебя это не тяготит. Мы этим не ради себя занимаемся, а ради блага всех. Если выкроишь свободную минуту... можешь хотя бы поставить свою подпись.

Кёркус наверняка понимал, что у Марко нет времени на забастовки. А может быть, наоборот, надеялся, что такой ответственный сотрудник тоже перестанет работать и присоединится к протесту.

Марко вдруг одернул уже уходившего коллегу:

– А когда вы собираетесь вернуться?

В ответ Кёркус улыбнулся впервые за день, но то было скорее просто ухмылкой.

– Я ведь все делаю как раз для того, чтобы вернуться.

Марко сильно интересовало, правда ли, что во время забастовки протестующие совсем не получают денег. Ему многое хотелось узнать. Он хотел задать вопрос о том, правда ли Кёркус делает это для себя. Не во вред ли все это, раз коллега даже себя прокормить не может, отчего худеет. Понимает ли он, что чем дольше продолжает бастовать, тем меньше становится место, на которое собирается вернуться. Марко правда стремился задать эти вопросы, только не смог даже открыть рот. Вместо него на сомнительное утверждение Кёркуса ответил Юо:

– Разве вы не потеряете все, если ничего не будете делать? Мне кажется, вы слишком сосредоточены на общей картине дел и упускаете то, что прямо перед глазами.

По пути домой Марко все время думал о том, есть ли у Кёркуса нечто большее, ради чего он идет на такие жертвы, но, с другой стороны, парень не мог представить, что может быть важнее банальной необходимости в пропитании.

На следующий день в комнате отдыха Марко подозвала Халла, коллега Кёркуса. Она протянула Марко планшет, на котором была бумага с требованием раскрыть детали контракта их компании с подрядчиком и корректировкой заработных плат. Халла ни на чем не настаивала, однако сказала, что это пойдет на пользу и самому Марко. Он действительно хотел поставить подпись... но не сейчас. Пока что парень не успел составить своего личного мнения о забастовке, и его пугало, что если он окажется вовлечен, то случится беда. Марко медленно перечитал содержимое требований, и, когда уже почти закончил, его срочно вызвали по рации – так он смог сбежать от сложившейся ситуации. Он сказал, что поставит подпись, когда вернется, только Халла, кажется, не поверила его словам. С тех пор они лишь неловко улыбались друг другу при встрече, а про подпись никто не вспоминал вслух. Это был личный выбор Марко, никто его не заставлял, но почему-то ему стало неловко видеться с Кёркусом и Халлой. Казалось, коллеги прожигали его глазами.

Когда Марко рассказал, что у него в голове постоянно всплывал образ исхудавшего Кёркуса и выражение лица Халлы в тот момент, когда он отложил планшет, так и не подписав требований, Юо сразу понял, в чем дело.

– Значит, ты сделал неправильный выбор.

– Но я не знаю, как было бы правильно.

– Чувства – они такие.

Марко представил, что все же решился принять участие в забастовке и поставил подпись. Было бы ему тогда легче? Он не знал. Даже от мыслей о подобном решении парень чувствовал подступающую тревогу.

– Если честно, я совсем не понимаю, – признался он.

Юо закрыл книгу, которую читал.

– Я ведь регулярно получаю зарплату, на которую подписался. Этого что, недостаточно? Мы ведь обоюдно договорились с компанией. Разве не очевидно, что компания тоже сейчас в замешательстве от внезапных требований повысить выплаты?

Юо продолжал молчаливо слушать.

– Сколько бы компания ни получала от подрядчиков, они ведь согласились платить определенную сумму еще во время нашего трудоустройства. И исполняют обязательства. После года работы обещали повышение зарплаты, что затем каждый год будет небольшая прибавка в одиннадцать процентов. Все же на это согласились, но что теперь делать, когда недовольные упорно отказываются работать?

– Марко, – холодно сказал Юо. – Кто бы что ни говорил, не ведись. Тебе не нужно себя загонять.

– Я...

– Ты поступил правильно, выбрав то, что легче вынести.

Марко слегка замешкался от слов друга, но затем спросил:

– А если я ни одно из двух вынести не смогу?

– Тогда выбирай для себя меньшее зло, даже если придется подстилаться.

– Не хочу подстилаться.

– Тогда должен быть способ сбежать от обеих проблем.

– Такое меня тоже не особо привлекает.

– Решение лишь одно! Подумай еще. Ты ведь даже полгода не проработал.

Как и сказал Юо, лучшее, что мог сделать Марко, – это отсрочить свой выбор. Однако в ту ночь заснуть так и не удалось, потому что всякий раз, когда парень закрывал глаза, ему снилось, будто он от чего-то убегает. Издалека слышались крики, но он не понимал, кто их издавал. В этом месяце снова пришло больше заплаты, чем прописано в договоре, но это все еще не покрывало отработанные часы.

Толга пригласил к тебе друзей, потому что его аватар набрал три тысячи подписчиков. Эти люди наблюдают за его путешествиями в мире Буса и поддерживают деньгами. Для Толги донаты были неплохими карманными деньгами. Марко же всегда поражался тому, как обычно немногословный друг может вести долгие трансляции, где он вынужден постоянно что-то вещать перед многочисленной аудиторией.

– Говорят, многие люди узнают какие-то личные детали и могут даже заявиться домой. Прямо как сталкеры.

Юо, счищая с арахиса, который он даже не будет есть, кожуру, посоветовал:

– Особо о себе не распространяйся. У тебя уже много подписчиков.

– Пытаюсь. Но не могу же совсем молчать на трансляциях.

– Тебя по голосу узнают? – удивленно спросила Чиюки.

– Ну, люди часто узнают кого-то по голосу или манере речи, в этом ничего странного нет. Странно становится, когда кто-то начинает ходить по пятам. Но не волнуйтесь, я скоро завяжу. Мы с хёном обсуждаем, что будем делать, когда прекратим трансляции, – быстро сказал Толга, чтобы успокоить друзей.

Ыйджу ничего не говорила.

– А когда мы пойдем смотреть на звезды? – спросила Сома, которая, кажется, только и ждала подходящего момента.

Все тут же повернулись к Марко, и именно в этот момент ему позвонила Ынхи. Парень быстро сказал, что поспешит забронировать места, и вышел наружу, чтобы принять вызов.

Ынхи сказала, что хотела просто услышать его голос, тем временем сама она звучала очень подавленно. Невзирая на компанию друзей, Марко предложил ей встретиться. Он сказал это в первую очередь не потому, что хотел увидеть Ынхи, а потому, что ей нужна была поддержка в тот момент. Это чувствовалось в ее голосе.

Марко хотел вернуться в дом Толги, но вдруг столкнулся с Юо на улице.

– Можешь идти. – Друг клеил себе на затылок никотиновый пластырь. Его день рождения был раньше всех, так что он уже мог покупать никотиновые и алкогольные патчи. – Я передам остальным, так что иди скорее. На тебе лица нет.

Юо подошел к Марко, приобнял за плечи и вызвался проводить его до конца улицы.

– Как там твой недавний выбор? – спросил Юо, пока ребята подходили к воротам.

– Все решилось... Сейчас все в порядке.

Марко и сам понимал, что изменений ноль. При этом все было нормально, ничего особенного не произошло, так что он хотел верить, что ситуация действительно разрешилась.

– Правда? – уточнил Юо, улыбнувшись. И на этом все.

Он похлопал друга по плечу, пожелав удачи. А затем добавил, что, к кому бы Марко ни шел, если понадобится помощь, пусть звонит ему. Знал ли он, что ситуация складывается не лучшим образом? Не исключено. Может быть, потому по-своему старался помочь. Он не разводил паники, чтобы лишний раз не тревожить Марко, не принуждал делать выбор и не загонял в угол. Это был максимум, который Юо мог сделать. Потому что он еще был молод. Как и Марко.

Ынхи сидела на запасной лестнице рядом с аппаратной в северной части –2-го этажа. Вся лестничная клетка была наполнена шумами работающих машин – ощущалось так, будто они находятся прямо в животе у одного из механизмов. Зайдя туда, Марко тут же ощутил головокружение от давящих звуков. Ему захотелось поскорее выйти, но, увидев, как Ынхи сидит на кривых перилах и смотрит в пустую стену, он, конечно, не смог так поступить. Должно быть, понимая, что из-за шума Марко все равно не услышит ее слов, Ынхи просто сидела молча и не двигалась. Парень немного шевельнулся, чтобы привлечь внимание. Он боялся, что если внезапно позовет ее, то погруженная в мысли девушка от испуга может свалиться с перил. Так что он максимально осторожно протянул руку к ней, чтобы не напугать.

– Тебе не кажется, что это похоже на подводную лодку?

Однако еще до того, как рука Марко коснулась бы Ынхи, девушка издала звук:

– У-у-у, у-у-у... – Она изобразила звук работающих машин.

– Мне кажется, в подводных лодках раздаются точно такие же звуки. Я первым делом подумал, что это место ничем не отличается от субмарины.

Ынхи не совсем поняла смысл слов Марко, но он безмолвно ждал ее ответа.

– И все-таки между этими двумя вещами есть большая разница. Знаешь какая?

– Море и суша?

– Приключение и побег: одно спокойное, а второе торопливое. Открытие и изгнание; одно величественное, а другое убогое. Неизведанный мир и мир, катящийся вниз: одно завораживало, а второе пугало. Мы заживо закопаны. Наш мир торопливый, убогий и пугающий. Таких, как мы, называют ходячими трупами.

От мыслей, что они и правда закопаны под землю, у Марко сперло в груди. Он глубоко вздохнул, ощутив что-то незнакомое. Все его чувства показались ему поддельными. Он тосковал по небу, которое никогда не видел, и мечтал поплавать в море, на котором никогда не был. Все это были воспоминания о воспоминаниях, но не самого Марко, а целого человечества. Наследные мечты о том, чтобы вырваться из-под толстого слоя земли. Здесь люди лишь расплачивались за грехи, которых не совершали.

Ынхи, все это время смотревшая в стену, повернула голову, ее глаза были такими красными, словно она плакала несколько часов.

– То, что я пришла сюда, – это ведь побег? Никак не путешествие.

– Может быть, все не так... – Марко не мог просто сказать «нет» и от этого чувствовал себя жалким. – Но если начнешь подниматься на поверхность, твое тело, возможно, взорвется еще до того, как ты достигнешь цели. Мы слишком привыкли к жизни здесь, и кто знает, может, на поверхности просто лопнем.

Ынхи немного обдумала сказанное.

– Точно лопнем...

В тот день девушка так и не рассказала, почему забралась в эту подводную лодку и почему плакала. Марко и не спешил спрашивать. Она лишь продолжала что-то говорить, а он, не перебивая, внимательно слушал, стараясь не упустить ни слова.

Вскоре пространство вокруг наполнилось их словами, а их тела становились легче и легче, поднимаясь вверх. Мысли переполняли ребят настолько, что те едва могли шевелить губами, а когда достигли границы, то набрали побольше воздуха в рот и нырнули. Они висели в таком состоянии, когда их ноги не касались пола, и смеялись, глядя друг другу в глаза. Пусть ситуация и не была смешной, сдерживаться было трудно.

Это было приключение, которое нельзя было назвать ни побегом, ни изгнанием. Им казалось, что если они продолжат свой разговор, то и правда взлетят в небо и поплавают в море. Радостная Ынхи спела коротенькую песню. Та-ра-ра ту-ру-дуп-дуп ту-ра-ри-ри-ра ту-рап-ди-ди-ду. Место сразу же превратилось в джаз-бар. На сцене стояла лишь Ынхи, а Марко был ее единственным слушателем. Она пела на каком-то выдуманном языке, даже переводчик его не распознавал. Так что голос слышался отчетливо.

Держась за ручку двери, Ынхи сказала:

– Чисто на всякий случай, если вдруг я правда отправлюсь на поверхность и взорвусь. – Она сказала это, когда ребята собирались выходить с запасной лестницы. – Я бы хотела упасть как снег.

Марко и на сей раз не смог возразить, что это невозможно.

Пока они шли в сторону дома, Ынхи рассказала, что лично разговаривала с начальником в тот день. Он вызвал ее, потому что девушка подписалась на рабочую забастовку и ему хотелось узнать причины. Ынхи объяснила, что победа бастующих принесет ей выгоду, однако начальник пришел в ярость и назвал ее неблагодарной, а затем несколько часов держал у себя, ругаясь. Правда, Ынхи на него не злилась. Начальник приказал отозвать свою подпись, на что она ответила, что подумает, а затем ушла. Она сказала Марко, что, скорее всего, сам начальник не полностью был на стороне компании, а просто получил взбучку от вышестоящего руководства из-за ее подписи. Что действительно беспокоило девушку, так это ее мать.

Пока Ынхи сидела у начальника, женщина вышла из дома и отправилась искать водопад. За всю жизнь она ни разу ни одного не видела и из-за прогрессирующей болезни чаще стала говорить о том, что ей нужно на него посмотреть, поскольку в детстве жила под водопадом и закопала там что-то ценное. Ынхи нашла ее стоящей возле стены с рисунком водопада. Глядя на изображение, женщина плакала, сетуя на то, что он весь высох. В тот момент Ынхи казалось, что она заплачет из-за непонятной горечи, подступившей к ней. Пусть девушка и скрывала слезы, но на мгновение прикусила губу, словно сдерживаясь. А затем тихо сказала:

– Мне нужны деньги. Теперь по-настоящему.

Тогда фраза звучала так, словно Ынхи уже не могла справляться с этим в одиночку.

Несколько дней спустя Марко согласился участвовать в забастовке. Ынхи тоже так и не отозвала свою подпись.

– А есть другой способ? Марко, ты же знаешь, это... закрытый мир.

Парень не мог забыть выражение лица Кёркуса, который говорил ему эти слова. Поражение. Так он описал результат борьбы прошедших месяцев.

– Нет, – еле слышно прошептал Марко, так, чтобы коллега его не услышал.

Ни одно из требований бастующих не было исполнено. Они просили раскрыть детали договора компании с предприятием и поднять работникам выплаты в соответствии с бюджетом, однако в начальстве лишь ответили, что не обязаны ничего раскрывать. Более того, они сказали, что все, кто продолжит забастовку, будут уволены из-за нарушения условий контракта.

Значат ли слова Кёркуса о закрытом мире то, что, живи они на поверхности, все было бы иначе? Имел ли он в виду, что, раз здесь нет ни неба, ни моря, которое можно пересечь, ни пещеры, куда можно было бы спрятаться, людям только и остается поднимать белый флаг? А там, наверху, стало бы легче? Такой ли это мир, где при желании можно переехать, при опасности – остановиться, а при неудаче вернуться назад? Марко никогда не жил в нем и не мог знать наверняка.

В некотором смысле Марко был даже немного рад тому, что все закончилось. Конечно, его бы устроило и повышение зарплат, однако все могло обернуться с точностью до наоборот, и от мыслей о подобном исходе накатывала тревога. Парень только и ждал, когда забастовке поскорее настанет конец. Но даже после этого он не ощутил облегчения, о котором мечтал. Он слегка успокоился, а на душе все равно оставался камень.

– Вы отлично справились.

Марко сказал довольно общую фразу, но она действительно была правдивой. Только вот Кёркус сейчас был не в том состоянии, чтобы принять чьи-то искренние слова. Он выглядел еще более худым, чем в прошлый раз, и у него совсем не было сил.

– Спасибо, – ответил он, пожав руку Марко. Его ладонь была совершенно ледяной и слабой, даже не ощущалась человеческой. – Я видел, как ты тоже поставил подпись. Ты нам сильно помог.

Кёркус слабо улыбнулся, а из его рта потекла кровь. Он продолжал улыбаться до тех пор, пока его бессильные руки не упали на пол.

Без сознания, старшего коллегу доставили в больницу. Марко хотел поехать с ним, но из-за приближающейся смены не смог.

Во время обеда в столовой работники только и обсуждали произошедшее с Кёркусом. Кто-то сказал, что он долгое время не принимал VA2X. Все шептались, не сделал ли он это специально, но Марко точно знал, что у Кёркуса просто не было денег на таблетки. Разве он не был полностью уверен в том, что переговоры с компанией пройдут успешно? Раз был так настроен на победу, то как смог бы настолько себя подвести? И смог бы тогда говорить о поражении? Или то было, наоборот, для него выигрышем, нет? Но и компанию тоже не будет неправильно назвать победившей. Все, чего хотел Кёркус, – это равноценная оплата за труд, в то время как в руках компании была вся его жизнь. Бой был неравным. Их инструменты отличались, как и ставки. Так что компания не победила. И Кёркус был не поражен, а растоптан.

От подобных мыслей Марко ощутил дискомфорт. Ему вспомнились красные от крови зубы Кёркуса. Парень так и не смог закончить свой обед, убежал в туалет и выблевал там все, что успел съесть. Из него вылилась еда вперемешку с кровью, а внутри, как маленькие зернышки, плавали зубы. Отпрыгнув назад от испуга, Марко тут же провел рукой по своим зубам, но все они, к счастью, были на месте, а рвота больше не была красной.

С тех пор у Марко появилась привычка. Каждый раз, когда он ощущал беспокойство, он проводил по зубам языком.

Кёркус все не мог оправиться. Говорили, что он какое-то время еще будет отдыхать в связи с состоянием здоровья. В тот же день Марко отправился в больницу, однако ему сказали, что коллегу уже выписали. Поспрашивав людей, он узнал, где жил Кёркус, и пришел к нему домой, но так и не встретился с ним. Сколько бы парень ни стучал в дверь, в квартире не было никаких признаков жизни. После этого Марко еще несколько раз приходил, только до конца года так ни разу и не увиделся с Кёркусом.

Он куда-то уехал. Совсем пропал. По крайней мере, так думал сам Марко. Но разве это возможно? Ведь подземный город огражден стенами. На поверхности, говорят, край земли – это утес или берег моря, но здесь, внизу, граница – это бетон. Стена, сквозь которую не пролезет даже песчинка. Единственное место, где можно было бы спрятаться, – в узких проходах между стенами. Их ширины недостаточно для того, чтобы протиснулся человек, только если бы перед этим его не раздавили в лепешку.

Несколько недель спустя начальство собрало у себя всех работников и пообещало сильно повысить зарплату, начиная с приближающегося Нового года. Они сказали, что постараются сделать так, чтобы после повторного подписания контрактов каждый смог получить оплату, соответствующую отработанным часам. Все обрадовались новости и захлопали в ладоши. Директора пожимали руку каждому сотруднику, склонив перед ними головы, и благодарили за то, что те приложили усилия для развития компании. Когда пришла очередь Марко, он пристально взглянул на руку, которую ему протянули. Можно ли пожать ее? Кёркус, кому действительно стоило принимать рукопожатие, не появлялся уже которую неделю. Может быть, поэтому Марко чувствовал себя виноватым перед ним. Ему хотелось спросить, заходили ли начальники к нему, извинились ли и перед ним тоже? Заверили ли, что впредь будут обращаться лучше? Знают ли вообще, где он? Почему изначально не приняли его требований? Есть ли какие-то причины, по которым этого нельзя было сделать раньше, а сейчас можно? Не стоило ли бы им в таком случае объяснить, в чем разница? Почему сейчас, почему только сейчас вы проявляете такую щедрость? Почему вы лишь наблюдали до тех пор, пока на Кёркусе не осталось лица, почему нельзя было согласовать все раньше? Не было бы лучше поторопиться?

В голове Марко крутилось так много вопросов, однако ни один из них он так и не озвучил и просто пожал начальнику руку. Если подумать, было даже к лучшему, что со следующего года начнут больше платить. Хорошо то, что хорошо кончается, так ведь говорят? Если бы Кёркус узнал об этом, где бы он ни был, точно обрадовался бы таком исходу. Вот бы он поскорее поправился и вернулся. Тогда для него это действительно будет победой, а не поражением. Начальник, глядя на Марко, улыбнулся, его клыки заблестели золотым цветом. Марко провел языком по зубам. К счастью, все были на месте.

Это был последний день года.

В честь этого все сотрудники лаборатории ушли домой раньше, и Марко, задержавшись в пустой производственной комнате, оставалось лишь разбавлять скуку мелодичным стуком собственных ботинок об пол. До конца смены оставалось еще четыре часа, а все его друзья уже собрались у Толги дома и праздновали Новый год. Пусть он и сказал, что придет, как только закончит работать, на самом деле его первыми мыслями было пойти к Ынхи. Отправившись к ней, он наверняка задержится до полуночи, и если его друзья, в особенности Чиюки, узнают, почему парень нарушил их многолетнюю традицию, то обязательно расстроятся. Но что поделать, ведь сегодня у Ынхи был день рождения.

В шкафчике Марко в комнате отдыха лежала сумка – подарок для Ынхи. Ее сделали из синего свитера, который парень в тот раз не отдал Юо, а вместо этого сдал в переделку. На сумке висела брошь в виде кита, и она была ушита белыми бусинками, напоминавшими снежинки. К сумке прилагалось письмо, но Марко за всю ночь так и не смог придумать, что написать, поэтому оно гласило лишь «С днем рождения». По правде, ему много чего хотелось сказать, только слова на бумаге казались более банальными, чем звучали в его сердце. Потому Марко решил, что на письме оставит лишь одну фразу, а все несказанное он бормотал себе под нос целую ночь напролет.

Сейчас парень шептал их себе под нос под ритм стука собственных ботинок. Он не знал, как это преподнести, с каким тоном и каким голосом, в каком темпе. Так, топчась и бормоча в пол, он вскоре остановился у лестницы, под которой впервые встретил Ынхи. Тогда он был ростом меньше двери, ведущей в хранилище, а сейчас сравнялся с ней. Марко нажал на сенсор, дверь автоматически распахнулась, и он увидел слои одежды перед собой. Парень слегка пригнулся и прошел внутрь хранилища.

Марко вспомнил о том, как Ынхи здесь несколько часов пела и складывала одежду. Это пространство действительно крохотное, но, возможно, благодаря пению ей было легче находиться здесь. Может быть, она даже чувствовала себя свободнее, раз могла вдоволь петь.

Пока Марко был погружен в воспоминания, откуда-то из стен вдруг раздался шум. Сперва парень решил, что ему послышалось, но затем звук повторился, а по стенам и потолку прошлась вибрация. Пуговицы на одежде загремели. Бум, бум, бум, бум. Взгляд Марко упал на вентиляционное отверстие. Точно, здесь же есть вентиляция и водопровод.

Весь подземный город пронизывали водопроводные трубы размером с человека. Первое, чему Марко обучили при приеме на работу, – это план города. Требовалось ознакомиться не только с трубами, но и с электропроводными каналами, так что Марко прекрасно знал планировку. Как и то, что через водопровод можно попасть куда угодно. Трубы нигде не были перегорожены. Марко встал со своего места и подошел к вентиляционной шахте: оттуда дул небольшой ветерок, слегка поднимавший волосы. Бум, бум, бум, бум. Что-то передвигается по одной из труб, соединяющейся с вентиляцией. Оно либо движется сюда, либо, наоборот, подальше отсюда – по звуку было сложно определить точно. Марко продолжал смотреть на вентиляционное отверстие до тех пор, пока шум и вибрация не прекратились. Либо неизвестное существо просто миновало парня, либо поняло, что его заметили. Пусть Марко и не знал, что это и куда оно движется, но желал, чтобы это нечто добралось до своей точки назначения.

Завершив смену, он тут же помчался в офис. Парень вышел из производственной комнаты в коридор, заполненный людьми, которые торопились успеть провести последний день года. Марко спешно пробрался сквозь толпу, словно через полосу препятствии. В комнате отдыха собрались завершившие смену сотрудники. Поздравив всех с наступающим и поблагодарив за прошедший год совместной работы, Марко быстро взял из шкафчика вещи и стал собираться. В этот же момент в комнату вошла Халла.

– Что такое, Халла? – спросил один из коллег.

Дело в том, что Халла плакала. Сперва то были просто слезы, но в секунду они превратились в настоящие рыдания. Марко замедлил свои сборы. Окружающие лишь смотрели на Халлу, никто не решался ее утешить. На каком-то инстинктивном уровне каждый чувствовал, что за ее слезами кроется дурная весть. Все осознавали, что будут просто не в силах успокоить Халлу. Что если попытаются, то и сами заплачут. Что в итоге никто не сможет вместе улыбаться.

Марко крепко схватил подарок для Ынхи и выбежал из комнаты. Монорельс, что проходил через туннель, ехал еще медленнее обычного. А может, это тоннель вдруг стал длиннее. Не было видно ни конца, ни какого-либо света.

В тот день Марко провел последний день года в одиночестве, Ынхи дома не оказалось. Сначала он думал, что девушка лишь ненадолго вышла, и ждал ее возвращения, стоя возле двери. Но прошло сперва полчаса, потом час, три часа, а затем, когда год уже сменился, он, прямо как когда услышал плач Халлы, инстинктивно понял: он больше не увидит Ынхи. Он ушел, повесив ей на ручку двери сумку, которую хотел подарить. Но даже несколько дней спустя подарок остался нетронутым. Марко положил в нее снеки, которые привез с собой, и продолжал делать так всегда, когда навещал дом Ынхи.

Даже когда сумка уже заполнилась целиком, подруга так и не вернулась. Марко уже успел заключить договор с другой компанией – снова такой, который нужно подписывать заново ежегодно. Когда парень ставил свою подпись на бумаге, он задумался, знала ли Ынхи об этом. Может быть, именно потому, что все знала, сейчас где-то прячется? Дело в том, что новость, которую с собой в тот день принесла Халла, заключалась в том, что их компания обанкротилась и будет заново открыта под новым названием. И поскольку все контракты были заключены с прошлой компанией, в тот момент они превратились в бесполезные бумажки, а новая компания, чувствуя жалость к потерявшим работу сотрудникам, решила сразу принять всех к себе. Только вот повышение зарплат, которое сулили прошлые начальники, новые уже не обещали. Так что Марко подписал точно такой же договор, что и годом ранее. Вокруг ходил слух о том, что прошлый директор Ли и нынешний являлись родственниками, но правды не мог знать никто. Все недовольные имели свободу не подписывать контракт и уйти с работы, однако перед лицом такого категоричного выбора никто не стал идти наперекор. Марко в том числе.

Когда он подписал договор, ему представили нового капитана. Мужчина улыбнулся, хваля парня:

– У тебя хорошая оценка с прошлого места работы, это замечательно. Подаешь надежды, так что давай будем усердно трудиться. А через годик тебе поднимут зарплату.

В ответ Марко кивнул. Это были хорошие слова, но они совсем не придавали ему сил.

Выходя из кабинета, Марко оглянулся на нового капитана. Тот поинтересовался, хочет ли он что-то сказать. «Нет ли у нас сотрудницы по имени Ынхи? Девушки нет ни дома, ни в джаз-баре, ни в подводной лодке, и ее невозможно нигде найти. Но ей же нужно на что-то жить и ухаживать за своей мамой, вдруг она приходила сюда? Разве компания не должна нести ответственность?» Марко хотел спросить хоть что-то из этого, но так и не решился, лишь отвернулся обратно. Все несказанные слова превратились в сожаления и падали вниз каждый раз, когда Марко делал шаг.

Толга, что начал работать в хранилище семян, пригласил всех к себе, чтобы показать, как много листьев салата у него выросло. Ыйджу поинтересовалась, не украл ли он рассаду. В ответ Толга затряс головой, говоря, что подобные вопросы его обижают.

– Я его не украл, семена сами меня выбрали. Пришел домой, отправился мыться, и они выпали прямо у меня из волос, понимаешь?

– Это все равно кража. Твои волосы украли семена.

– Думай как хочешь. Можешь на меня заявление писать. – Толга не планировал соглашаться со словами Ыйджу.

– Эй, когда мы так поступали? – тут же ответила подруга.

Салат, выращенный Толгой, и правда имел очень много листьев. И что бы Ыйджу ни говорила, она сама тоже была этим поражена, а Юо настолько близко наклонился к салату, чтобы понюхать, что казалось, будто вот-вот откусит кусок. Чиюки отошла на шаг назад и смотрела на зелень с лицом, полным страха и интереса, а Сома лишь громко предлагала оторвать немного и съесть. Посреди шума, в котором Ыйджу и Юо пытались удержать Сому от дегустации, Марко вдруг услышал едва заметную мелодию.

Звук доносился из комнаты Толги. Марко тут же направился туда. Чем ближе он подходил, тем отчетливее слышался голос. Похожий на вой большого кита, словно разбитая на осколки звезда... В темной комнате был виден лишь свет экрана планшета. Марко подошел к нему и взял в руки. Какой-то незнакомый ему аватар на экране пел песню у моря.

– Хорошо поет, да?

Вслед за Марко в комнату вошел и Толга.

– Этот человек ведь...

– Говорят, она недавно купила себе этот голос.

Марко стиснул зубы.

– Правда хорош, да? В последнее время аватар стал очень популярен. И где только такой голос можно было найти. А что? Ты его знаешь?

Марко сперва замешкался, а потом покачал головой.

– Нет...

Толга сказал, что другу стоит скорее выйти из комнаты, а затем сам вернулся обратно к компании. Какое-то время Марко оставался там и плакал, сидя в углу. Слушая пение аватара, смешиваемое со смехом друзей за дверью, он надеялся, что до остальных не доносился его плач, который парень не мог сдержать. Марко пообещал себе, что остановится, как только закончится песня.

Только вот после этого и даже тогда, когда друзья уже перестали смеяться в другой комнате, слезы все не прекращались.

Марко положил планшет, который держал все это время в руках. В том искусственном наземном мире на экране шел снег. А может, это был дождь. Или просто пыль. Марко не знал.

Космическая топь

Ыйджу, ты знала?

Что на самом деле мама хотела спасти меня. Но ты, со своими широко раскрытыми блестящими глазами, слишком врезалась папе в память. Он сказал, тебе нужно дать шанс. Они оба долго думали, потому что должны были убить кого-то одного. Но они ведь были очень добрыми людьми. Хотя, мне кажется, они были глупы и безответственны. Тогда, в конце своих раздумий, они нашли способ принять решение. Сыграть в камень-ножницы-бумага. Победа мамы – моя жизнь, победа папы – твоя.

Ты и сама прекрасно знаешь, что мама очень плоха в этой игре. Она всегда первыми разыгрывает ножницы. Папа тоже знал об этом, потому правильнее будет сказать, что наша судьба целиком находилась в его руках. Если он покажет бумагу – выживу я, а если ножницы – ты. Папа выставил кулак. Это конец. Жить останешься ты, а я умру. Вот и вся наша с тобой разница. Просто говорю тебе на случай, если ты вдруг забыла.

Я часто думаю о том моменте. Конечно, сама его не помню, мы с тобой тогда были грудными детьми, могли только сосать палец, плакать и есть. Так что просто воображаю себе, как двое взрослых гадают, кого из двух детей им убить, и решают сделать выбор игрой в камень-ножницы-бумага. Могу час смеяться и хвататься за живот, даже просто представляя это. Насколько у детей крепкая шея? Можно просто нажать на нее большим пальцем и подержать так пару минут, и ребенок умрет без какого-либо сопротивления, чего вообще выбирать. Просто возьмите любого. Но родители, конечно, были не такими, поэтому долго тянули, выбирали, и в конце концов к ним в голову пришла только мысль об игре в злосчастные камень-ножницы-бумагу. Эти люди даже шею удавить разок не смогли.

Ты хоть раз думала об этом? Что происходит в голове у матери, которая поит грудью и кормит с ложечки своего ребенка, пока размышляет, убить ли его сегодня или завтра? Не думала ведь. Тебе и незачем. И я понимаю. Если б я была тобой, тоже старалась бы не думать о таком. Так что и ты должна меня понять. Мне ничего не остается, кроме как вспоминать о том периоде. Времени прошло еще не так много. К тому же, если не делать из этого комичную ситуацию, становится сложнее сдерживать свой гнев.

В ненависти нужен смех. Нет ничего лучше, чем превратить ненавистное во что-то смешное. Только эффект от этого недолгий. После смеха тут же приходит еще более сильная ненависть. Когда понимаешь, что нечто настолько простое сделало с тобой это, все эмоции начинают хаотично переполнять тебя. Это невозможно контролировать. Так что я редко прибегаю к такому способу. Говорю о нем только тебе. Хотя, может, тебе и неизвестно, что такое гнев. Это не сарказм. Ты ведь изначально была не такой уж и эмоциональной.

Ты плоха в отношениях с людьми. Не знаю, с рождения ли была немногословной и равнодушной или стала такой, пока росла, глядя на меня? Если первое – я тебе завидую. Если второе – мне жаль. Но в то же время в первом случае буду злиться, а во втором – даже немного обрадуюсь. Ведь не всему же доставаться одной тебе. Если честно, пусть мы и притворяемся, что мы одно и то же, на самом деле это не так. У нас две головы, четыре руки, два сердца, четыре ноги, как мы можем быть одним? Если прислонимся спинами, то будем видеть совершенно разные вещи, не сможем узнать мысли друг друга, если не произнесем вслух, каждый из нас волен целовать разных людей. Существует столько всего, чем мы не можем делиться друг с другом.

Как и сегодня, когда ты молчишь и ничего не рассказываешь, я не могу знать о том, что ты делала. След от соуса у тебя на рукаве, смутный запах твоих волос, грязь на ботинках... Могу лишь строить догадки. Вчера твои ботинки пахли солью. На пляж ведь ходила? Всегда валишься с ног, когда возвращаешься после похода на берег с друзьями. Друзьями, которые могли быть моими.

Ты сама как-то сказала, что мы не равноценны, что, если вычеркнуть тебя, я на твое место не встану и чтобы я на это не обижалась. Ты, должно быть, думала, что твои слова утешат, но знаешь, как они звучали для меня? «Не завидуй, Ыйджо. Не клади свои руки на мое» – вот что ты сказала мне тогда. Ты этого не осознаешь, но я услышала именно так. То, что даже ты сама не осознала о себе. Может, всю жизнь об этом знать не будешь.

Но, Ыйджу, мы все-таки равноценны. Не забывай об этом. Между тобой и мной нет особой разницы. Тебе просто повезло быть случайно выбранной парочкой женатых дураков. Все, что у тебя есть, досталось тебе не потому, что ты лучше, не потому, что особенная, а просто из-за того, что ты выжила. Только и всего. Все, чего достигла ты, могла бы достичь и я. Твои слова были смехотворны, и я даже не смогла позлиться. Ты бы ушла из дома, если бы я так сделала. Сказала бы, что скоро вернешься, но в итоге не появлялась бы несколько дней. А потом для тебя бы все закончилось. Пусть ты и знаешь прекрасно, что один твой час – это мой целый день, а один твой день – это мой месяц. Все потому, что с возрастом ты стала наглее. Потому что ты выросла головой. Но и я такая же. Тоже становлюсь более наглой, решительной, сильной, коварной. Какой угодно, только давай не будем становиться глупее.

Наверное, ты сильно удивишься, когда будешь читать это письмо. Ты ведь даже не знаешь, что я научилась писать. Я тоже много училась. Изначально этого не планировала, но одна фраза меня изменила. О ней расскажу тебе позже. Мне много чего хочется сказать, однако сложно решить, в каком порядке все это говорить. Я как-то даже взволнована. Сама того не зная, в какие-то моменты, пока пишу, я задерживаю дыхание, и время от времени мне приходится тяжело вздыхать. Неужели мои мысли превращаются в текст? Это что-то невероятное. Будто переношу все в другой мир. Так что каждое предложение записываю с мыслью о том, что я его архитектор. Пусть об архитектуре я ничего не знаю, разве это не похоже на наш подземный город? Я пишу все так, чтобы ничего не развалилось, не спуталось и не сломалось.

Ты, конечно, не в курсе, но я тоже сильно выросла, Ыйджу. Мои пальцы стали длиннее, руки – больше, и рост – выше. Думаю, стой я рядом с тобой, наши глаза были бы наравне. И твоя одежда мне бы подошла. Так что можешь себе представить, насколько тесно и узко у нас дома? Я здесь не одна, а с мамой и папой. Всю мою свободу можно пройти за три шага. Хотя более подходящим словом, наоборот, будет «притеснение», для меня это именно «свобода». Иногда мне хочется порвать это слово в клочья. Я бы хотела, чтобы для остальных людей «свобода» имела такой же смысл, как и для меня. Удобства, где один выдох уже достает до стены, тщетное желание иметь какие-то возможности, бесконечные фантазии, о которых никто больше не узнает. Будь свобода каждого похожа на мою, никто бы не стал жаловаться на духоту подземного города.

Мою свободу никто не гарантировал. Ты наверняка воспринимаешь свою как что-то должное, только это не так. Просто некто или же здешний контроль и политика стали гарантами твоей свободы.

Хочешь, расскажу, как можно из этого места сделать наземный мир? Нужно ощутить чужой ту улицу, по которой ты шла сегодня утром как ни в чем не бывало, затем дверь, через которую прошла без задней мысли, а потом и скамейку, на которой сидела без особых чувств. Свобода становится слаще, когда ты ее жаждешь.

Свобода, которую ты вкушаешь, и та, которую ощущаю я, отличаются своей плотностью. Как и формой, и весом, и размером. Твоя свобода похожа на воздушный шар или облако, а моя – на пулю. Опасная и холодная. Знаешь, куда я ей выстрелила? В вентиляционное отверстие у себя в комнате. В расширение моих легких, в мои дыхательные пути, в неизвестное пространство, в космическую топь.

Помнишь ту песню? Колыбельную, которую мама пела, трогая пол.

Пойдем сквозь джунгли

Медленно ползком.

Если наткнемся на болото,

Встретим стаю крокодилов!

Каждый раз, когда песня заканчивалась, мама тут же пыталась нас схватить, а мы должны были от нее убегать. Тогда единственным правилом было делать все ползком. Ни за что нельзя было бежать на двух ногах. Нужно было стать крокодилами, хоть мы и не знали, кто это такие. Мы не останавливаясь ползали на руках и ногах по нашему узкому дому. Еще одним правилом было то, что если двое заберутся на расстеленное одеяло, то мама уже не сможет нас поймать. Мы залезали на него, чтобы отдышаться, а мама ждала, когда же мы снова выйдем за пределы одеяла. Оно было болотом, на которое она не могла зайти. Пусть мы его и не видели. Ты знала об этом? Что в игре крокодилом была не мама, а мы? Именно мы прятались в болоте, чтобы убежать от нее, когда понимали, что устали ползать. А кем тогда была мама? Хищником, охотящимся на крокодилов? Кем бы она ни была тогда, это было нечто, что хотело нас убить.

Помнишь, ты тогда мне сказала, что в последний раз играла в нашу игру в семь лет? А я вот нет. Я потом еще долго-долго пела с мамой эту песню. Человек, который меня ловил, постоянно менялся. Такая была игра. Мама всякий раз подходила и шептала мне, чтобы я медленно ползла, как крокодил. Чтобы скорее искала одеяло, под которым тот человек меня не найдет.

Чтобы пройти через водопроводную трубу, нужно ползти. Внутри нельзя ни согнуть спину, ни присесть. Нельзя издавать ни звука, и дыхание тоже нужно задерживать. Если не справлюсь, то звук моего дыхания можно будет услышать через трубу и далеко за ней. К рукам и коленям пристает грязь. Пока ползешь по этой трубе, пот начинает течь с лица, как у шахтера, уже спустя десять минут, потому что внутри очень душно.

Это мое болото, Ыйджу.

Мама больше не поет «Стаю крокодилов». Потому что я пригрозила ей, что если еще хоть раз услышу эту песню, то зашью ей рот. У нас дома даже нет иголок, но с того дня мама больше не делала этого. На самом деле я немного смягчила свои слова. Я всегда довольно остра на язык. Говорю резко, колко. Чтобы любой укололся или поцарапался моими словами. Иначе люди просто забывают о моем существовании. Волнуешься, что я обидела маму? Можешь поволноваться за нас обеих. Мне волноваться нельзя. У меня не хватает совести на такое.

Мама с папой говорят, что жалеют о том, что не убили меня тогда. И ради себя, и ради меня. Я всегда до боли усмехаюсь над их словами и хватаюсь за живот. Потом беру их за руки: «Сейчас, пока еще не поздно! Пока не стали жалеть еще больше! Просто сожмите мне горло – и все!» Но они так ничего и не делают. Только просят прекратить и говорят, что им жаль. Иногда я думаю, что они сбрасывают ответственность на меня, потому что сами не могут решиться. Хотят, чтобы я сделала все самостоятельно. Наверное, им было бы проще, если бы я закончила все сама до того момента, когда пришлось бы им. Может, в этом и заключается мой долг? Может, и мне тогда стоит попробовать стать хорошей дочерью?

По правде, я не хочу. Можешь не верить, однако в последнее время жизнь кажется даже увлекательной, Ыйджу. Тебе, наверное, интересна причина, но я пока не буду говорить о ней. Хотела бы, чтоб ты сперва прочувствовала мое настроение. Не знаю, смогу ли хоть немного повторить то твое безразличие, когда я лишь приоткрываю рот, а ты сразу останавливаешь меня, говоря, что устала. В такие моменты ты жестока, ужасна и эгоистична, и меня печалит, что я не могу в идеале подражать тебе. Все дело в эгоизме. Его могут проявлять только те, кому доступно чуть больше, чья свобода чуть шире. Рядом с тобой мое проявление эгоизма было бы похоже на комедию, которая лишь рассмешила бы тебя.

Я не говорю, что ты плохая. На самом деле ты очень добрая. Наивная и упрямая, так что все еще навещаешь меня, хотя я сама справляюсь, и поддерживаешь со мной связь, когда с легкостью могла бы просто ее разорвать. Не знаю, может, в отношении тебя я и веду себя эгоистично, но только в отношении тебя. Ведь ты, как и я, вероятно, не хотела бы, чтоб все сложилось именно так.

Помнишь, ты хотела меня вывести из дома, когда нам было по девять лет? Положила меня в большую сумку из-под одеяла и вынесла наружу. Мы еще не знали, почему мне нельзя было выходить из дома. Если бы нам было известно, что это может привести к моей смерти, как бы ты поступила тогда? Если бы знала, что в тот же момент, когда мы пройдем сквозь ворота, мое существование будет раскрыто, прибегут военные, заберут меня и тут же убьют? Я бы побежала. Чтобы успеть до того, как папа, весь в поту, нашел бы нас и увел обратно домой, я бы расстегнула молнию в сумке и выбежала через ворота. Было бы очень страшно, но это длилось бы всего мгновение. Я бы просила меня пощадить и плакала, но точно бы не дожила до нынешнего возраста. Стоило закончить свою жизнь до того, как я бы начала ощущать страх за нее. До того, как успела привязаться к жизни. До того, как поняла, что значит быть живой.

Я прекрасно помню папино выражение лица, полное страха. Он выглядел жалко и непривычно. Его лицо, если так можно выразиться, было лишенным достоинства и полным бедственного ужаса. Волосы были мокрыми от пота, под глазами залегли черные круги, дыхание сбилось, ноги были грязными от бега босиком, а он лишь стучал себя по лбу, не зная, с чего начать говорить, должен ли он злиться или поучать нас. Вся картина смотрелась какой-то нелепой. Разве можно сохранять какое-либо достоинство, когда приходится признаваться во грехе? В тот день папа нам все честно и рассказал. Он, должно быть, думал, что в девять лет мы уже достаточно взрослые, чтобы понять. Если начистоту, я окончательно осознала ситуацию только годам к двенадцати. Правда же, что у всех, кто тут живет, в голове есть чип размером с ноготь большого пальца? В нем хранится информация об имени, дате рождения и идентификатор, которые считываются каждый раз, когда люди проходят через ворота между районами. Подобные чипы есть у каждого. Без него человек становится «неопознанным» или «незарегистрированным», «нелегальным жителем», «негражданином», «оккупантом», а затем его арестовывают. Что потом – не знаю. Куда этих людей уводят, я без понятия, но одно мне точно ясно – их убивают. Подземный город и так изолированное место, куда из него можно изгнать? Если коротко, то те, у кого нет чипа, не имеют права на существование. У меня его как раз нет.

Ыйджу, ты ведь тогда сразу поняла папины слова и поэтому крепко сжала мою руку, пока я просто стояла столбом и слушала, что он говорит?

Наши глупые родители думали, что у них будет одна дочь. Считали, что мы вдвоем – это один крупный малыш. Мне казалось, было бы здорово, если б они заранее сходили на обследование, но я решила, что попробую войти в их положение. После родов оказалось, что родилась двойня, как им следовало поступить? Наши глупые и мягкосердечные родители сообщили о рождении дочери, и, когда к ним пришли с проверкой, они продолжали врать. Ыйджу. Одна-единственная Ыйджу. Тогда они еще не знали, кому из нас двоих присвоят это имя. Кому предстоит жить с ним? У нас одинаковые глаза, одинаковые носы, одинаковые губы, одинаковые ушные раковины, словно мы были отлиты из одной гипсовой формы. Кого из близнецов стоило оставить в живых? В итоге они пришли к выводу решить все игрой в камень-ножницы-бумага. Если так подумать, то, возможно, это и правда был самый разумный способ. Ведь нас, рожденных по отдельности, уже нельзя было соединить в одну, так что предстояло сделать выбор. И выбрали тебя. Не меня. Почему вышло так? Я долго размышляла над этим. Но сейчас уже нет. Теперь понимаю: не было никакой причины.

Кто вообще придумал эту чертову политику, по которой незапланированного ребенка нельзя оставить, и кто с этим согласился? Почему никто не захотел ее поменять? Когда я как-то раз жаловалась тебе на это, ты сказала, что такие люди были. Знаю, Ыйджу, ты сказала это от бессилия, пытаясь немного утешить меня. Этим человеком была ты. Именно ты отправляла сотни прошений, чтобы позволить мне выйти наружу. Но ответов никаких не приходило. Порой представляю, куда же могли деться все отправленные тобой письма.

Может, в интернете живут монстры? Живут в темноте и пожирают бесполезные данные, когда видят их. Если внимательно приглядеться к их шерсти, то можно заметить, что она состоит из выброшенных слов. А когда они передвигаются, с них сыпется перхоть – это падают осколки букв. Вот бы осколки потихоньку собрались в кучу и что-нибудь засорили. Чтобы все серверы упали. Тогда и чипы вышли бы из строя. В таком случае ведь люди вроде меня, кто прячется где-то, смогли бы выйти, да? Поднялся бы бунт. Тех, кто установил нынешнюю политику, нашли бы и убили, а центры данных сожгли! Все в суматохе вышли бы на поверхность. Но сможем ли мы выжить снаружи? Этого я и сама не знаю. Кто-то бы точно прижился, в этом же и есть изначальная суть эволюции. Это не какая-то дурацкая игра в камень-ножницы-бумага. Выживает тот, кто вступает в схватку с миром и побеждает! Вот так будет правильно. Тебе не кажется, что все именно так? Как вообще люди могут между собой решать, кому жить, а кому нет? Как они могут совещаться о том, кто достаточно силен? Это ведь даже не смешно. Нам стоит осознать, насколько мы все глупы. Насколько бесполезны все наши стандарты и правила. Людям надо выйти на поверхность. И тот, кто переживет переход, и станет нашим истинным правителем. Если так, то я обязана дожить до конца. Я обязана показать, насколько сильна. Я точно выживу. Мир убил меня, а я осталась жива. Что может быть сильнее этого?

Когда я говорю подобное, ты злишься, будто мои слова – это нечто неправильное. Но, Ыйджу, понимаешь же, что тебя это злит только потому, что ты на самом деле согласна со мной? Иначе ты бы просто посмеялась. Если бы я вдруг заявила, что являюсь утконосом, ты бы не стала всерьез злиться. Чем сильнее грустишь и чем ярче твой гнев, тем более четкой становлюсь я, так что не сердись, Ыйджу. Смейся. Твоя злость не изменит того факта, что я уже мертва. Просто вдоволь танцуй перед моей могилой.

Твоя тазобедренная кость немного смещена вправо. Центр тяжести немного смещен назад, и из-за этого задник твоей обуви стирается чуть быстрее. Ты всегда смотришь прямо, когда идешь, совсем не осматриваясь по сторонам, словно за тобой кто-то гонится. У тебя всегда есть какая-то цель, не любишь где-то задерживаться. У твоего шага всегда одинаковая скорость и ширина. На твоей макушке много густых волос, твой пробор без единого торчащего волоска всегда проходит ровно по центру головы. Я заметила это, пока наблюдала сверху. Думала, мы с тобой сделаны из одной гипсовой формы, однако сейчас понимаю, что сильно отличаемся, Ыйджу.

Ты, скорее всего, подумаешь, что я следила за тобой пару месяцев, но это не так. Я начала еще тогда, когда впервые открыла дверцу в вентиляционное отверстие и залезла в водопроводные трубы. Сначала причиной служило то, что мне больше некуда было деться. Чтобы знать, что где находится, нужно хотя бы раз оказаться снаружи, и я просто оставалась сутками на месте внутри трубы. Могла бы проползти куда-то дальше, но боялась, что не смогу найти дорогу назад. Как-то раз я подумала, что можно было бы последовать за тобой. Ведь, куда бы ты ни шла в течение дня, вечером все равно возвращалась домой. Поэтому так вышло, Ыйджу. Не потому, что я имела какие-то злые намерения. Пусть в итоге так и оказалось.

Пока я ползала по трубам и стирала свои колени с ладонями до мозолей, пока из носа постоянно текло из-за пыли, меня поражали все мелочи, которые я замечала за тобой, идущей по городу. Колыхание твоих волос при ходьбе, как ты оборачиваешься, если кто-то зовет тебя по имени, твой голос в разговоре с незнакомцами, а не с семьей, твои естественные телодвижения, твой изгиб глаз, когда ты улыбаешься. Я думала, ты не умеешь улыбаться, но это оказалось не так. У тебя очень красивая улыбка. Хотела бы, чтобы ты чаще показывала ее мне. У нас с тобой приподнятые уголки глаз и узкое веко, так что лица кажутся злыми. Я часто не могла по твоему лицу определить, злишься ты или нет. Хотя и знаю, что ты просто чувствовала себя виноватой.

Ыйджу, ты особенно часто улыбаешься, когда находишься с друзьями. Никогда раньше не видела такого выражения лица, какое ты делаешь при них. И как ты хитро шутишь, как смеешься во весь голос, как вместе с ними злишься и у тебя краснеет лицо – такое я тоже видела впервые. Такая ты мне незнакома, и я завидую. Мне хочется подбежать и вырвать из твоей головы чип. Что это за чувство? С ними ты можешь полностью открыться и расслабиться. Это то, что я никогда не смогу сымитировать, как бы ни пыталась. Я до самой смерти не узнаю этого. То, что ты испытываешь в компании друзей, не могу описать одним словом, ты беспорядочно смешиваешься с этими ребятами, словно разноцветные краски. Ты становишься такой размытой и нечеткой, как будто вы превращаетесь в единое целое. Ты и они. Ваши эмоции сплетаются и становятся неразделимы.

В такие моменты я всегда хочу задать тебе этот вопрос. Уже говорила, что не буду больше спрашивать, что в этом нет смысла. Но почему именно ты, а не я? Мы ведь ничем не отличались. Или мы все же разные и я этого не понимаю? В любом случае это неважно. Прости, что постоянно донимаю.

Хочу сказать кое-что о Чиюки. Хотела когда-нибудь кому-то об этом рассказать. Произнести ее имя своим ртом, написать его своей рукой. Ты, должно быть, этим ошарашена. Самим фактом того, что я хочу поговорить о ком-то конкретном.

Твоя подруга, Чиюки. У нее длинные ресницы и черные глаза, маленький нос, тонкие губы. Красивый овал лица, блестящие черные длинные волосы. А еще маленькие уши, которые с трудом удерживают ее прическу. Необычно длинная шея, выступающая шейная мышца, острые ключицы, на левой из них у нее есть черная родинка. Белоснежная кожа, через которую отчетливо просвечивают синие вены. Тонкие пальцы, вид которых, держащих скальпель, будоражит. То, как она режет человеческую плоть. То, как вскоре оттуда начинает медленно вытекать красная кровь. То, как ее черные глаза, смотрящие на это, становятся еще красивее. Тогда она становится похожей на топь. На поверхности гладкая и тихая, а в глубине – неизведанная. Подобным взглядом она иногда смотрит на вентиляционные отверстия, даже если находится с кем-то. Смотрит так, словно что-то видит в темноте шахты. Словно ищет встречи глазами со мной, согнувшейся в трубе. Как думаешь, каково это, Ыйджу? Каково было мне на душе, когда в мои глаза посмотрел кто-то, кроме тебя и родителей? Когда кто-то, помимо вас, узнал о моем существовании.

Я бы хотела рассказать, но сама не знаю как. Кажется, в мире нет такого слова, которое описало бы мои ощущения в тот момент. Правда. Ближе всего будет «плач». Но не тот, который издают взрослые, а тот самый первый плач красного и горячего младенца, который только-только появился на свет. В этот момент желаешь лишь одного – поплакать, и все. Вот и мне хотелось того же. Когда мы встретились взглядами, я задалась вопросом, увидела ли она меня. Даже от мысли об этом захотелось рыдать. Прошла секунда, а девушка так и не отвела взгляда, мне было приятно осознавать, что в нем ощущалось принятие моего присутствия. Хотелось бездумно выпрыгнуть из вентиляционной шахты и тут же обнять ее.

Ыйджу, Чиюки знает обо мне. Я не выдумываю. Она видела меня.

Прости, что не сказала раньше. Но пожалуйста, пойми меня. Я хотела, чтобы у меня тоже был секрет, о котором ты не знаешь. Была рада, что наконец-то у меня появилось что-то «внешнее», о чем ты бы не узнала, пока я не рассказала бы сама.

«Выходи».

Сказала мне Чиюки.

«Все в порядке, не прячься и выходи».

Если честно, сначала я не поняла ее слов. На мне ведь не был надет переводчик. Однако суть была ясна по жестам. Девушка точно просила выйти к ней.

Говорят, на поверхности было два типа животных. Те, кто живет за забором, и вольные. Они никогда не вторгались на чужую территорию. Не понимали друг друга и не смешивались между собой. Забор был всего один, однако никто не решался его переступить. Ыйджу, я то самое животное, что живет вне забора. И поэтому мне нельзя заходить внутрь. Так что я оставалась в вентиляции, и мы разговаривали так. Мы встретились глазами через узкое отверстие, в которое пролез бы разве что палец. Могли лишь касаться рук друг друга и слушать наши языки. Мне нравится учиться. Знаешь, что я узнала в тот раз? Что, возможно, у меня есть талант к изучению языков. А еще что я не умею писать.

Должно быть, она сразу поняла, что я похожа на тебя. Рассказала, как на ее языке будет «я» и «ты». Не понимаю, зачем она учила меня этому, но я просто запомнила. Мне все равно было нечего делать. Время прошло очень быстро. Я впервые в жизни ощутила такую скорость течения времени. Главный минус в том, что теперь я осознаю, как долго тянется время в другие моменты. Моменты, когда оно замедляется, теперь ощущаются мучительно. Хочется кричать. На кого угодно.

Только спустя три месяца я начала понимать речь Чиюки.

Когда потихоньку начала говорить с ней на одном языке, она, глядя на меня, осознающую ее речь, стала проговаривать все медленнее, с добротой. Ее лицо, которое я видела кусками через железную решетку, было искренним и чистым.

«Ты секрет?»

Я расслышала, что она сказала. Она спросила еще, но я не смогла дать ответа.

Ыйджу, я секрет? Секреты – это ведь то, что хранят, чтобы защитить что-то. А когда их раскрывают, то что-то теряется, искажается, идет не так, да? Но можно ли так сказать обо мне? Сколько бы я ни думала об этом, не могу назвать себя секретом. Я ничего не защищаю, прячась, и ничего не потеряю, если вдруг меня раскроют. Я ноль. Создание, существование которого даже не считается. Я уже умерла, так что без меня ничего не изменится. Я не секрет, а скорее какой-то подстершийся след. Не то, что пытались спрятать, а то, от чего якобы избавились, но оно лишь жалко осталось существовать.

Может, ты уже и не помнишь, поэтому напомню: однажды я долгое время была очень занята. Тогда я даже не знала, что ты приходила. К счастью, ты особо не искала меня, если только я сама не выходила. А теперь скажи мне честно. Ты ведь тогда была взволнована? Из-за того, что я вдруг исчезла, не сказав ни слова? Что, может, умерла у себя в комнате? Прощу прощения, если не оправдала твои ожидания. Но прости меня. Теперь я их исполню.

Как думаешь, почему Чиюки учила меня своему языку? Потому что я похожа на тебя? Может быть. Отчасти это было из-за жалости, отчасти от милосердия, заражения любовью. Или загрязнения ею?

Ыйджу, я думала, что ты перед многими людьми провинилась. А после того, как я ближе узнала Чиюки, эта мысль в моей голове лишь укрепилась. Твоя манера притворяться, будто ничего не знаешь, хотя на деле все с точностью до наоборот, появилась из-за меня? Может, раз ты больше ничего не могла поделать, то таким оказался твой единственный способ дышать спокойно, который ты с трудом нашла. Хотя есть несколько вещей, которые это все равно не объясняет... но о них я скажу потом. В любом случае остается фактом то, что ты прекрасно знала, что притворялась, якобы не замечая Чиюки.

С чего бы мне не знать тебя? Ыйджу, я знаю тебя гораздо лучше, чем ты меня. Твои движения, твои привычки, привычки твоих друзей, даже твое сердце...

Я омерзительна? Кто-то может воспринять и так. Но тебе нельзя. Кто-кто, а ты обязана понять. Сколько раз ты переступала дверной порог? Как смешно. Я ни разу не смогла его пересечь и лишь ползала по узким водопроводным трубам, вся в пыли. Когда думаю о своем положении, мне становится ужасно смешно. Хочется смеяться до тех пор, пока живот не лопнет. Было бы здорово, если бы меня и правда разорвало в клочья.

Я поняла это не сразу, но работой Чиюки было либо избавляться от тел незарегистрированных, либо же убивать их. Кажется, это делают, прежде чем стать докторами. Не знаю, какой отбор нужно пройти. Есть ли какая-то очередь, по порядку которой каждый должен убить по человеку? Для такого нужен особый навык. Здесь, чтобы спасать людей, нужно научиться их убивать. Чиюки тебе ведь не говорила? Мне тоже. Сама увидела все, когда последовала за ней. Возможно, она знала, что я наблюдаю, поскольку, прежде чем перекрыть дыхание спящему ребенку, она подняла голову на вентиляционное отверстие. Как будто говорила мне: «Смотри внимательно» – либо, наоборот, молча просила ее оттуда забрать.

В тот день я смотрела, как Чиюки убивает ребенка. Она никак не отличалась от той себя, что резала плоть ради спасения человека. А я... завидовала тому ребенку. Он просто мирно спал и не думал о том, где вообще находится, сколько боли ему придется пережить. А, он, наверное, ничего и не почувствовал. Чиюки пела ему колыбельную. Очень тихим голосом, чтобы только малыш и слышал. Я лишь видела, как губами она произносит: «Спи спокойно». Малыш действительно спал и даже не заплакал, когда его начали убивать.

В тот день Чиюки учила меня читать и сказала:

«Знаешь, что у тебя появится, когда освоишь чтение?»

Я ответила, что не знаю. А она тут же пояснила:

«Силы на то, чтобы бороться».

С чем я могла бы бороться? Ыйджу, ты знаешь? Наступит ли мой черед на это? Я всегда верила, что в драке силы должны быть равны. Но после слов Чиюки я почему-то засомневалась и даже немного замешкалась. Потому что одним из моих желаний было хотя бы разок подраться.

Голосом ли, кулаками, ножами, как угодно. Я уже испытала, что такое смех, что такое слезы и даже что такое гнев, но вот драться так и не попробовала. Как и ты. Ты всегда сразу извиняешься, когда я злюсь. Даже в тот день, когда я порвала всю твою одежду, прощения все равно просила только ты. Всегда считаешь себя заведомо проигравшей, хотя на самом деле это не так. Ты со мной ни разу не дралась. Всегда, когда ты кидалась в меня извинениями, от которых сама ничего не теряла, и для тебя ничего не менялось, проигравшей оставалась именно я, кому так и не довелось подраться.

Это очень прискорбно.

Я подумала, ты никогда не знала об этом, поэтому даю тебе понять.

Все, что мне дала Чиюки, – язык и чтение. Абстракция, которую нельзя потрогать. Как этим можно с кем-то бороться?

Об этом я ее и спросила. Сказала честно, что совсем не понимаю, что она имеет в виду.

«Если кажется, что напрямую не пробиться, действуй чуть хитрее. Это тоже стратегия».

Вот что она тогда ответила. Но это ведь все равно как-то несправедливо? Я сама проиграла, так и не сумев начать с той начальной точки, откуда начинают все, и мне не хотелось поступать с кем-то так же.

«Думай эгоистично. Остальные и так уже эгоисты, поэтому не волнуйся».

Я слушала и почему-то сразу думала о тебе, Ыйджу. Не потому, что считаю тебя эгоисткой, а, наоборот, потому, что ты скорее вся такая невинная. Не терпишь эгоизм. Не умеешь наглеть и поэтому избегаешь ссор.

«Нет, люди, конечно, сами не понимают, что они эгоисты. Или не хотят этого признавать».

Ыйджу, могу ли я тоже побыть эгоисткой?

«Но, что забавно, еще перед ударом ты уже думаешь о том, кому от этого будет больно. Так нельзя. Люди настолько легко не умирают. Потому рань в ответ так же, как ранят тебя. Понимаешь ведь, что даже у тревоги должен быть предел? Если не хочешь, чтобы тебя растоптали, – наступай первая и поднимайся наверх. Не будь слабачкой. Я такое терпеть не могу».

Говорят, в космосе есть такая вещь, как черные дыры. Они появляются, когда умирают звезды, и, если в них что-то засосет, оно уже никогда оттуда не выберется, даже свет. Может, черные дыры – это вентиляционные шахты космоса? Еще я узнала, что существуют «кротовые норы». Если нечто попадает в черную дыру и выходит в другом месте, то оно переносится через кротовую нору – соединяющий две точки проход. Я сижу в кротовой норе и не знаю, куда она ведет. Волочусь по ней. Однажды таким образом попала к очистным сооружениям, там очень воняло (было просто отвратительно), а как-то раз думала, что умру, потому что провалилась в морозильную камеру. Решетка там поржавела, и я упала, а от удара потеряла сознание на несколько часов. Очнулась, только когда губы уже начали неметь. Тогда думала, не умереть ли мне прямо тут, раз не могу найти способ забраться обратно наверх. Я уже тихо приняла свою смерть, но было очень холодно. Черт, просто холодрыга! И мне предстояло просто замерзнуть насмерть? Есть ведь столько способов умереть за секунду. Смерть от переохлаждения показалась мне такой жалкой и убогой. Не хотелось так умирать. У меня ведь тоже есть право выбора. Я могу решить, какой будет моя смерть. Хотя бы это я должна оставить за собой, именно поэтому я все еще жива. Разве нет?

Я смогла забраться обратно в вентиляционную шахту, вскарабкавшись по двери большого холодильника, как по отвесной скале. Вся промерзшая, я решила, что буду жить, и поползла по трубе обратно домой. Два дня лежала и болела, а потом в страхе полезла обратно. «Куда я в тот раз ползала? Мне надо избегать того места». Сколько бы ни пыталась, я так и не вспомнила, где это было. В тот день я вернулась в комнату и даже не двигалась. Наутро все же решила пошевелиться, но проблема была в том, что я застывала на месте каждый раз, когда смотрела на вентиляционную решетку в полу. Было страшно, что я снова упаду куда-то. Даже снились сны. Сны, в которых я падала в дробилку.

Угадай, что я сделала первым делом, когда выучила алфавит с Чиюки? Нарисовала себе карту кротовой норы. «Если пойти туда – будет холодильная камера, опасность / направление к площади / направление к пляжу / лестница...» Чтобы больше никогда не потеряться, чтобы даже без необходимости следовать за тобой, я могла куда-то отправиться. Это, конечно, было опасно. Равносильно тому, как если бы я крикнула кому-то о том, что ползаю тут повсюду. Но мне казалось, что с таким уровнем опасности смогу совладать. Поскольку тогда я просто была счастлива. Счастлива оттого, что смогла составить для себя карту. Мне так хотелось похвастаться этим перед кем-то, но, кроме Чиюки, было некому рассказать. И даже с ней делиться было немного страшно. Вдруг она бы посчитала жалким то, что я использовала навыки письма, которым она обучила меня, таким способом.

К счастью, она так не посчитала. Даже, наоборот, была рада, что от ее уроков вышла польза. Тогда она взяла меня за руку и спросила: «В подземном городе где-то есть хранилище со взрывчаткой, ты знаешь о нем? Говорят, там столько бомб, что ими можно взорвать здесь все. Если не знаешь, можешь поискать, где оно?»

Ыйджу, Чиюки, которую мы с тобой знаем, – это два разных человека. Могу ли я так сказать? Моя Чиюки – настоящая. А твоя – это маска. Но я не считаю, что носить маску плохо. Просто она любит тебя и ваших друзей, хочет быть вам подругой и оставаться ей, поэтому кое-что скрывает. Как ты скрываешь меня.

Вы причина, почему она все еще жива. Единственная причина. Возможно, эти слова звучат как слишком тяжкий груз, но это правда. Если бы не вы, она бы уже давно была мертва. Выбрала бы один из тех способов самоубийства, о которых рассказала мне.

Тебе, наверное, после моих слов хочется узнать, почему она хочет умереть. И тут же избавиться от этой причины. Только, как ни ищи, причины нигде не видно. Чиюки выросла в семье, подходившей под установленные рамки верховного комитета, и была очень умной, так что с раннего возраста выбрала работу врача. Ее дом близок к подземному городу, и она не испытывает никаких трудностей. Да, такая у нее жизнь. Жизнь моей мечты, которой я никогда сама не видела. Она мне кажется настолько нереалистичной, что есть ощущение, будто даже в следующей жизни мне и близко так не повезет.

Однако если тщательно присмотреться, то становится заметно. Ноги Чиюки не касаются пола. Когда она ходит, то не издает никакого звука. Сердце, полное желания умереть, очень легкое и чистое. Из-за того, что она не чувствует никакой тяжести от шага, ей хочется взлететь. Куда-то в более просторное место. Только, раз теперь ты знаешь об этом, все равно не надо загонять Чиюки в угол или допрашивать ее. Она слишком легкая и от твоего сильного дыхания может просто улететь.

От этого на ее теле осталось много следов. Каждый раз, когда ей хотелось улететь, она оставляла себе отметку. Что-то вроде годичных колец. Ты же знаешь, что это такое? Говорят, эти отметки появляются на деревьях по мере их роста. Среди твоих друзей ведь есть любитель растений. Тот, про кого я думала, что он влюблен в тебя, но все оказалось не так. Как же ее звали... Маленький рост, с круглыми глазами... А, точно, Сома. Он нравится Соме. Я узнала об этом, пока следила за ним, его тело такое же, как и у Чиюки. Такое, что само собой отражает всю ее жизнь.

Когда Чиюки становится легкой, на ее лице появляется особое выражение. В такой момент тело девушки постепенно поднимается и словно входит невесомое пространство. Место, куда больше никто не может заглянуть. Остается только ждать, пока Чиюки снова не опустится на землю. Примерно ко времени, когда я уже протерла всю скопившуюся в вентиляции пыль, она возвращается и как ни в чем не бывало улыбается мне. Я притворяюсь, что вовсе не ждала ее, и просто здороваюсь. Тем временем на теле Чиюки появляется еще одно годичное кольцо. Не пугайся от моих слов, Ыйджу. Ты сама такая же. Тоже иногда строишь похожее выражение лица, просто не замечаешь. Но я все же человек порядочный, так что расскажу, как это решить. Ведь если бы не вы, мне было бы все равно, умру ли я, разбив голову, перерезав вены или оттого, что мне вспороли живот и вытянули наружу внутренности. Иногда даже думаю, что было бы весело, если бы люди делали это все вместе, но только не вы. В моей фантазии вы всегда сидите в первом ряду и просто наблюдаете за этим зрелищем.

Не захотелось ли тебе притянуть Чиюки, чтобы она не улетела? Ты ведь сильнее кого угодно хочешь обнять ее. Точно захотела бы каждый раз, когда она, прикасаясь к своей коже, пыталась бы оторваться от земли, попытаться ее поймать.

Это и есть тот способ. Ты должна ее поймать. Хватит терпеть. Не нужно больше закидывать свои чувства в дальний угол, как только ты что-то смекнула. Это то, что ты можешь сделать. Ты ведь никогда не спросишь: «Можно же выйти из вентиляции?» Потому что догадливая. Ты выросла, хорошо понимая намеки. Это тот подарок, который я смогла тебе дать.

Теперь я думаю, не забрать ли мне его у тебя. И выбросить куда-то, где его никто не найдет. Ыйджу, то, что ты оказалась выбрана, – это все только благодаря глупости наших родителей, но в том, что я не могу выйти наружу, и том, что я стала мертвой, нет ни твоей, ни их вины. Этот грех ложится на души тех идиотов, которые вообще подумали вживлять в головы чипы. Так что больше не считывай намеков.

Кажется, теперь пора рассказать причину, почему я вообще пишу тебе все это? Несколько месяцев назад со мной произошло кое-что удивительное. Тогда я, как и всегда, ползала по водопроводным трубам.

«В ту сторону холодильная камера, опасность».

Поверх моей надписи кто-то другой написал: «Спасибо».

Я застыла, смотря на эти буквы. Хотела потрогать их, но побоялась, что сотру, так что просто понюхала. А затем заплакала. Мое тело задрожало. Это был первый раз, когда я помню, чтобы плакала. Слезы, которые я не проливала, даже когда чувствовала обиду и досаду, в тот день не сдержались. Кто-то помимо меня, кто-то такой же, как я, кто-то, кому так же приходится ползать по трубам, кто-то, кто тоже был выброшен в это мирское болото. Этот кто-то существует. Тогда у меня появилось одно дело.

Ыйджу. Не ищи мне оправданий. Я правда хотела рассказать тебе. Не держись за меня в своей жизни. Думаешь, терпеть я не могу смотреть на то, что ты счастлива? На самом деле все действительно было так до недавнего времени. Но сейчас уже нет. Не знаю, как долго это продержится, но теперь я правда могу драться. Пусть я пока и не понимаю, откуда вообще взялась сила. Так что и ты теперь можешь побыть счастливой. Насколько тебе хватит сил.

Я найду ту комнату, о которой мне сказала Чиюки, где хранятся бомбы, которые смогут все здесь подорвать. Пока что не нашла. Мне немного жаль тебя, но когда я найду их, то тут же взорву. А до тех пор я желаю тебе наслаждаться жизнью. И если вдруг захочется выбраться из этого города, обязательно сделай это. Никто не знает, что находится за его пределами, но разве там может быть сильно хуже, чем тут? Даже если там ты умрешь от удушья.

А я продолжу делать то, что в моих силах. Снова поползу и встречусь с тем, кто написал «спасибо». Если будешь скучать по мне, смотри в потолок и представляй, что я там.

Только вот, Ыйджу. Если вдруг этого тебе будет мало, можешь сесть перед зеркалом в узкой комнате и посмотреть в него. Там будет мое лицо.

Ах да.

Хочу еще кое-что сказать. В последнее время я чувствую, как по трубам дует ветерок, которого раньше не было.

Будь осторожна. Возможно, это место уже разрушается.

Лес мха

Нужно подумать о чем-то приятном. Даже если в этом нет смысла.

Способ простой. Нужно вспомнить о счастливых временах. Те, которые помнит не только голова, но и тело. Привести пример? Утро дня, когда разрядились батарейки и оттого мой будильник не прозвенел. Несмотря на то что тогда я проснулась раньше обычного, в теле ощущалась необычайная невесомость, и меня окутывала легкая прохлада. Или горячий воздух, который наполнял грудь, когда я бежала на место встречи. Или звук ручья, доносившийся из колонок, с внезапно возникшим посреди него щебетанием стрижа. Запах искусственной травы, который проникал через нос и разливался по всему телу. Легкая дрожь, затаившееся от волнения дыхание и облегчение, что окутало меня, когда я увидела, что ты стоишь и ждешь моего появления. Внезапный порыв подбежать и крепко обнять тебя, и кулаки, которые пришлось сжать, дабы сдержаться. Это был тот момент, когда я впервые поняла, что люблю тебя. Ты был так невыносимо прекрасен, когда стоял там в ожидании, что каждый день после этого я только и думала о том, как влюблена. Скорее, даже каждую секунду. Но ни один из этих моментов так и не смог затмить тот самый день.

Сначала я думала, что ты просто стоишь и пинаешь ногами землю, но все оказалось не так, потому что на самом деле ты собирал ее в кучки и утрамбовывал вокруг крошечного безымянного цветка, чтобы тот не упал. И пусть наблюдала за этим издалека, я помню это так, словно стояла совсем близко и тоже надеялась, что цветок устоит. Все мои воспоминания поддаются изменениям. Вместо извинений за опоздание я говорю, что люблю тебя, а затем обнимаю. Ощущаю тепло твоих объятий, словно держу в руках еще свежий хлеб. Разве это не смешно? Я ведь даже не знаю, как ощущается твое тепло. Я обнимала тебя ровно один раз, и тогда ты был прохладен и тверд, словно багет, который забыли в холодильнике. В тебе не было никакого тепла.

В итоге снова вспоминаю об этом, проваливая попытку думать о хорошем. Ничего не сумев поделать с этим, открываю глаза. Опять думаю о его холодном теле. О том, как ощущалась его кожа и как от этого я покрылась мурашками. У меня чешется голова. То ли от шелушения, то ли от того, что в волосы заползло какое-то насекомое. Не знаю, может, потому, что оно ест омертвелую кожу. От ощущения влаги я скидываю с себя одеяло, натянутое до подбородка, и сажусь на кровати. Взглянув на голубой свет от встроенного в потолок воздухоочистителя, я глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю. Как те модели, сидевшие в траве, которых я видела на экране. Вспомнив еще и о том, что они сидели, скрестив ноги, я чуть запоздало повторяю и это. Складываю руки на колени и направляю взгляд в потолок, а затем начинаю дышать: пять секунд на вдох, пять секунд на выдох. Вдруг ко мне закрадывается мысль о том, что никто на самом деле не знает, каково сидеть посреди травы и вдыхать полные легкие воздуха, отчего ощущаю себя жалко. Это вызывает у меня смех. Мое тело вслед за головой начинает шататься влево, вправо, вперед и назад, и я падаю на спину. В этот момент выгляжу точно тряпичная кукла, сложившаяся пополам. Мне становится смешно, я снова хохочу, держась руками за живот. Когда поплачешь, засыпать всегда легче, а вот смех приносит только головную боль. Так что он даже хуже.

Чтобы прекратить смеяться, я с силой обхватываю лицо руками и поднимаю его к потолку. Дом-коморка без единого окна. В углу ползает какой-то паучок. Кажется, что, если на него сильно дунуть, он улетит, потому я сдерживаю свое дыхание. Мой дверной звонок жужжит, словно навозная муха. Я не дышу, так что даже не могу ответить, мне остается лишь смотреть на дверь. Кто бы там ни был, ему нужно дать понять тяжесть этой ситуации, ведь я не хочу, чтобы этот белый паучок куда-то улетал. Звонок прозвенел пару раз и перестал. Где-то к этому же времени я уже не могу больше задерживать дыхание и прекращаю это делать. Отворачиваюсь и глотаю воздух, а в дверь начинают стучать, и за ней слышится знакомый голос.

– Сома, я знаю, ты внутри. И что не спишь. А еще знаю, что ты меня слышишь. Давай, открой мне.

Я просто смотрю на дверь. Отчего-то кажется, что если сильно захочу, то она откроется сама. Так что я просто смотрю. Откройся, прошу, прошу, прошу, прошу, просто хватит уже.

– Прошу, Сома. Покажись хотя бы.

Моему желанию уже давно пора было исполниться, но дверь ни на миллиметр не сдвинулась. Мне грустно. Из моих глаз текут слезы.

– Я хочу тебя увидеть.

Я плачу, укутавшись в одеяло и широко открыв рот. Оказывается, это более эффективно скрывает звуки плача, нежели когда пытаешься держать его закрытым.

Когда я наплакалась, за дверью уже не было звавшей меня Чиюки, а на стене – белого паучка.

Из-за того, что с самого утра кто-то звонил на телефон в настенной панели, я проснулась рано. Только был ли то срочный ранний вызов или все же окончательный звонок поздно днем, я узнала, лишь когда пролежала в кровати очень долгое время.

Когда будильник сработал, я осознала, что звонили на самом рассвете, и мне стало интересно, от кого тогда могут быть эти вызовы. Я задумалась над тем, что могла бы просто взять трубку и узнать ответ так же легко, как перевернуть страницу и подсмотреть решение судоку. Но моим гаданиям вскоре пришел конец. Дело в том, что после третьей попытки звонящий решил оставить голосовое сообщение.

«Сома, это начальник. Я бы и хотел еще подождать, но время, которое компания могла тебе выделить, истекло. Тебе нужно возвращаться. Если не явишься сегодня, компания будет вынуждена сообщить об этом в верховый комитет. А ты и сама знаешь, что тогда тебя отправят в центр психологической реабилитации. Надеюсь, что придешь, буду ждать».

Казалось, перед последними словами он хотел добавить что-то еще, но передумал. Возможно, собирался сказать, что там сыро и тихо. Когда люди говорят о реабилитационном центре, они всегда используют эти два слова. Не знаю, есть ли среди них хоть один человек, кто реально там побывал, но думаю, что у вернувшихся оттуда не будет о чем рассказать. Потому что действительно побывавшие в центре не захотят даже пробовать вспоминать. Друг Толги, Диего, был именно таким. Несколько лет не принимал VA2X, вместо покупки которого откладывал деньги. Он от кого-то услышал, что через три года якобы можно будет отправиться в путешествие на поверхность, и решил, что ему нужны на это средства. По итогу вместо долгожданной поездки его настигли лишь апатия и депрессия, которые понемногу накапливались внутри.

В тот день Диего увидел, что стрелка давления в газовой камере остановилась на отметке «опасно», но ничего не предпринял. Благодаря проходившему рядом стрелку взрыв удалось предотвратить, но сам Диего не смог избежать отправки в реабилитационный центр. Самое глубокое место, такое, куда едва попадет тусклый свет, – туда и был отправлен Диего за неупотребление VA2X. Никто не знает, какую именно реабилитацию он проходил. Он был человеком достаточно абсурдным, чтобы мечтать о путешествии на поверхность, но при этом пылким и предприимчивым, настолько, чтобы без колебаний идти к своей цели. А еще глупым, так что смог поверить в вероятность вылазки из-под земли.

Но в Диего, вернувшемся из реабилитационного центра, не осталось ничего. Стрелок, предотвративший взрыв, сказал, что однажды увидел, как Диего плакал, гневно смотря на газовую камеру. Словно желал, чтобы та взлетела на воздух. Сам он ничего не говорит, и его реальных мыслей не узнать, но рассказ звучит убедительно. И уже неважно, как все есть на самом деле.

То место и правда страшное, выходит. Я киваю головой. Ни разу там не была, но не могу его не бояться. Пускай все в этом городе работает как швейцарские часы, и если остановится что-то одно – остановится все, но лень, апатия и депрессия здесь самые страшные и заразные болезни. Даже зная это, я все равно вновь укутываюсь в постели. Я уже должна помыться, поесть с полотенцем на мокрой голове, посушить волосы, переодеться, но вместо этого лишь продолжаю лежать и думать о своем будущем. Даже не так – наблюдаю за ним со стороны. Потому что у меня уже нет сил переживать о том, что со мной будет.

За дверью слышно, как люди ходят по узкому коридору. Я закрываю глаза и начинаю считать. Я верю, что ровно через сто секунд станет тихо. Пытаюсь верить в ее слова о том, что ровно через сто секунд любые мои тревоги исчезнут.

Так я и засыпаю. Когда открываю глаза, первое, что делаю, – проверяю, день сейчас или ночь.

Ночь.

Я все чаще вспоминаю слова Ыйджу. Я не делаю это специально, чтобы обдумать их, но, когда сижу в туалете или когда чищу зубы, когда открываю холодильник, они бьют по мне. В такие моменты приходится замереть и попытаться ничего не додумывать. Я прикладываю все усилия, чтобы не строить догадок. И всякий раз ненавижу Ыйджу.

Будучи с рождения принципиальной и упрямой, еще со времен школы она не ввязывалась ни в какие разборки или конфликты между ребятами, но по той же причине иногда становилась причиной ссор. Некоторые смотрели на нее с неприязнью, потому что она воспринимала их поведение как безответственные попытки запугать, однако именно из-за такого ее поведения мне захотелось с ней подружиться. Кажется, какое-то время я ей даже поклонялась, ведь это было похоже скорее не на дружбу, а на одностороннюю привязанность.

Мне казалось очевидным, что Ыйджу любит технику. Потому что она и сама была похожа на безэмоционального робота. Однажды ты услышал эти мои слова и громко посмеялся, а потом вдруг резко замолк и серьезно сказал, что, возможно, так оно и было.

– У Ыйджу есть такая сторона. Но если ты имеешь в виду то, что она бесчеловечна, то с этим я не соглашусь. Она, конечно, чем-то схожа с машиной, но только тем, что в нее встроен защитный механизм. Она никогда не задает лишних вопросов, но всегда слушает, молчит, пока я первый не заговорю снова, при этом никому не разбалтывает моих секретов.

Могу ли я в таком случае рассказать секрет? Тогда мне стало интересно, есть ли у тебя такой секрет, который ты рассказал только Ыйджу? Помню, меня это очень обеспокоило. В тот день я долго лежала на кровати и думала, есть ли у вас какие-то тайны, о которых вы не рассказываете одной лишь мне. Хотелось бы тоже знать о них, но в то же время меня пугали мысли, что я ревную ваши взаимоотношения, поскольку вы были мне самыми дорогими людьми на свете. Тогда я не рассказала тебе об этом, и ты уже никогда не узнаешь.

Несколько месяцев мне снились кошмары о том, то вы признаетесь друг другу в любви, но в один момент я вдруг успокоилась, словно ничего подобного никогда и не было. Наконец-то внутренний страх меня покинул. Как и сказала Ыйджу, самый худший страх – боязнь своих мыслей о вещах, которые никогда не произойдут.

Она и правда однажды зачем-то сказала мне, что любит технику. С людьми можно часто ошибиться в своих догадках о том, что происходит у них на душе, а вот если так сделать с техникой, то ничего страшного не произойдет. Все самое страшное всегда можно предотвратить. Когда я спросила, как она может угадывать, что на душе у машины, Ыйджу ответила, что для этого надо сосредоточиться на звуках и состоянии механизмов. Если вдруг становится слышно, что в один день она шумит иначе или где-то что-то странно трясется, всегда можно даже без указки старшего залезть внутрь и осмотреть детали. Когда я смотрела, как Ыйджу рассматривает все вплоть до мельчайшего позеленевшего болтика, то могла ощутить, что слова о том, что она была бездушной и холодной, были неверны. Ыйджу внимательнее и чутче кого-либо. Так что я верю ее словам.

Я чищу зубы, а затем резко падаю на пол ванной и пытаюсь выровнять дыхание. То не могу выдохнуть, то, наоборот, широко вдыхаю и выдыхаю воздух. Каждый раз из моего горла или из легких вырывается звук, похожий на скрип. Я подумываю вернуться в кровать, но у меня нет сил подняться, и, решив, что холодная плитка не так уж и плоха, я ложусь прямо на нее. Освежающе. От легкого холода тело слегка съеживается. По спине все еще бегут мурашки от слов Ыйджу, которые снесли меня с ног.

Я беру в руки арахисовое молоко, которое уже десять дней как прокисло, и смотрю на раковину. Затем приоткрываю крышку и нюхаю, но чувствуется лишь исходящий от молока холод. Когда трясу его, не чувствуется никакой густоты. Тогда я прикладываюсь губами и пью. У жителей подземного города это самое любимое лакомство из арахиса, который выращивают на –4-м этаже. Его у нас много, стоит недорого. Можно есть просто так, делать из него джем или закуски, так что ему найдется место почти в каждом рецепте.

У арахиса есть еще одно название – земляной орех. На поверхности земли сперва он расцветал в виде желтого цветка, затем лепестки опадали, проникали почву, где уже созревал плод. Именно поэтому арахис – земляной орех. Может вырасти и выжить только закопанным под землей, и этим он похож на нас, людей. Сейчас наша жизнь ощущается как лепесток, опавший с цветка когда-то давно жившей цивилизации.

Я вспоминаю о том, как, пока как-то раз хихикала над впечатлительностью древних людей, что дали название арахису по его опадающим цветкам, он, не обращая особого внимания, просто перешел на тему миндаля. Каждый день он интересовался разными растениями и тогда заострил внимание на чем-то таком маленьком, круглом и твердом.

– Миндаль размером где-то с наш ноготь, он овальный, коричневого цвета. Люди на поверхности часто ошибочно принимали его за орех, но на самом деле он является фруктовым семечком.

Тогда я ела арахис и представляла себе миндаль, который ни разу в жизни не пробовала. Однако в голову приходил только вкус арахиса.

– В сыром миндале содержится вещество, которое называется амигдалин. При попадании в организм оно превращается в цианистый водород – то же самое, что и цианид. Именно поэтому цианид по запаху похож на миндаль. Иначе говоря, миндаль не создан для того, чтобы его ели люди.

У меня нет слов. Я чувствую отвращение оттого, что древние люди проигнорировали защитный механизм этого растения, который выработала эволюция, и стали его есть, но тут он продолжает, словно оправдывая их:

– Люди просто сильнее в эволюции. Поэтому их и стало сильно больше. Чем многочисленнее они становились, тем больше пространства приходилось занимать. Со всем живым так. Тебе это кажется эгоизмом? Но разве только люди ведут себя подобным образом ради выживания? Говорят, существовали растения, которые обвивали другие и росли по ним вверх, отчего перекрывали солнце, и те засыхали. Их называли душителями, поскольку они росли, убивая других. Выходит, даже растения бывают эгоистичны. В битве за жизнь нельзя не быть жестоким.

Он сказал это, а потом вдруг засмеялся, добавив, что разговоры со мной всегда уходят куда-то не туда. Я уже хотела спросить, в чем тут моя вина, но, глядя на его улыбающееся лицо, потеряла дар речи и просто внимательно рассматривала, делая вид, что жду, когда он закончит смеяться. Это было что-то вроде инстинкта? Вдруг ко мне закрадывается мысль: может, в тот момент я и правда ощутила от него какую-то темноту, предчувствовала близость расставания. Если так, то я ненавижу себя за то, что не смогла предвидеть будущее, что была слишком окутана страхом и сосредоточилась только на сохранности настоящего.

Когда его смех стих и он посмотрел на меня своими большими глазами, я подумала, что, может, миндаль выглядит именно так. Такой же круглый и красивый. И так же красиво переливается коричневым цветом.

– Скорее всего, это обнаружили из-за случайной мутации. А вовсе не так, что люди умирали один за другим, а потом вдруг стали устойчивыми к яду миндаля. Разве не поразительно? Что какой-то мутаген стал любимым орехом людей, но при этом даже им не являлся?

Я лежу в постели и пытаюсь представить себе вкус миндаля. Из-за вкуса арахисового масла на губах я все еще могу думать только о нем, но нет, миндаль должен быть слаще, как яд.

– Сома, представь, что перед тобой лежит миндаль. Но ты не знаешь, он дикий и ядовитый или же безопасный. Как бы ты поступила? Съела бы его? Или нет? Тебе неинтересно?

Все ядовитое красиво, так что вкус яда наверняка тоже сладок.

– Я бы съел. Я верю, что мой миндаль не был бы ядовитым. Потому что я очень удачливый! Так что, если у меня будет такая возможность, точно попробую его, а ты не волнуйся. Обязательно расскажу тебе, каков он на вкус.

Теперь я не узнаю.

Думаю, вкус миндаля для меня навсегда останется секретом.

Еще когда мне впервые позвонили в дверь, я не думала вставать с кровати. В этот раз тоже решаю, что те, кто стоит снаружи, уйдут, позвонив пять раз. Но когда я уже укуталась в одеяло и была готова снова лечь спать, вдруг слышится шестой звонок, и я открываю глаза. Стоит ли мне открыть? Это было бы верным решением, но у меня нет желания это делать. И в отсутствии рвения нет моей вины. Просто не хочется. Меня охватывает безграничная обида и злость. Я одновременно не желаю ничего говорить и хочу громко закричать. Стоит ли мне? Да, пожалуй, закричу.

И ровно в момент, когда я готовлюсь это сделать...

– Я знаю, что ты внутри. И что сейчас меня слышишь.

Я снова закрываю рот. Поворачиваюсь к входной двери и приподнимаюсь верхней частью тела. Впервые за долгое время двигаюсь так резко.

– Чуть позже к тебе отправят сотрудников реабилитационного центра, я лишь пристально смотрю на дверь. Так что открой. Мне нужно тебе кое-что сказать перед этим.

Голос Марко ощущается незнакомым, словно слышу его впервые, и пробуждает во мне страх, который я ощущала в тот день. Я вспоминаю дрожащий голос Ыйджу, спрашивающий, где я. Ее попытки сохранить спокойствие и с трудом проглатываемые вздохи. Тот тон, что я никогда раньше не слышала от нее, с которым она сообщила мне о его смерти.

Теперь я боюсь чужих голосов. Меня пугают незнакомые действия. Кажется, что, если бы мне сейчас захотелось, я бы могла все предотвратить. Да, если бы первая накричала на Ыйджу, этого могло бы не произойти. Не узнаю, пока не проверю. Я ведь еще не услышала о смерти. С этой мыслью я встаю с места и подхожу к входной двери. Слабо завязанная резинка соскальзывает с грязных волос, и они падают мне на лицо. Мои губы пересохли, одежда вся в пятнах, но мне все равно, я с рывком открываю дверь.

– Молчи. – Мой голос срывается и звучит прерывисто. – Ничего не говори, – через силу произношу я.

Марко весь иссох, словно от мышц не осталось и следа. Но его голос остался таким же твердым, как раньше, и им он говорит, что мне нужно пойти с ним. Он кажется каким-то встревоженным.

– Я никуда не пойду. Буду спать. И пока сама не выйду, не приходи ко мне больше, пожалуйста.

Наверное, мне стоило хотя бы спросить, как он поживает. Я жалею об этом, пока закрываю дверь. Пусть и знаю, что Марко не из тех, кто обидится на меня.

Пока я захлопываю дверь, он снова говорит. Даже не пытается меня остановить, словно знает, что после его слов я сама вновь ему открою.

– Сегодня уничтожат клона Юо.

Мне не нравилось то, что он воспринимал создание своего клона как какую-то особую привилегию. Это было скорее страховкой, согласием на то, что во время работы с человеком может произойти несчастный случай, за которым последуют травмы, ампутация, некроз, а имея клона, готового для пересадки, владелец отказывается от судебных исков или компенсаций за ущерб. Это буквально означало, что работа была настолько опасной, что человеку могло понадобиться запасное тело.

«Но разве один человек в безопасности не лучше двух под прицелом?»

Я заостряю внимание на этом, задавая вопрос. Кто угодно может пораниться, с кем угодно может случиться несчастный случай, но большинство людей могут избежать подобного и с большой вероятностью прожить жизнь невредимыми до самой смерти. Эти люди даже не знают, что такое внезапно нахлынувшая тревога. Не знают того давящего веса несчастья, что вечно испытываю я. Мне и самой было неизвестно, пока он не одарил меня этим грузом. Хотелось выбросить этот ненавистный сгусток и убежать. Если оглянуться назад, возможно, я именно так и поступала. Но раз за разом этот груз настойчиво преследовал меня, пока в один момент не закрепился на своем месте так, что от него стало невозможно избавиться. Он подарил мне тревогу. Я подарила ему свою любовь.

Думаю, его интерес к строительству возник из-за бабушки Фэй. Она проработала в строительной фирме сорок семь лет, имела невероятную силу и власть и являлась менеджером первой команды. Символом храбрости и веры в будущее. Одна из стен у нее дома была полностью увешана нарукавными знаками и наградами, которые присудил ей верховный комитет, а ее рассказы всегда звучали точно геройские легенды. Только если героев все почитают, то в случае с бабушкой Фэй никто особо не горел желанием быть как она. Многие после историй просто вставали и отряхивали штаны, вместе с пылью сметая и все рассказы. Так делала я, Ыйджу, Толга, Чиюки и Марко. Только он отличался. Только его сердце трепетало. Он не откладывал в долгий ящик воспоминания о встрече со своим героем, сам хотел пойти по ее стопам.

Я точно знаю, что в его сердце глубоко засела история бабушки Фэй о баобабе, который прожил более тысячи лет. Мне вспоминается вид его лица, пока он слушал рассказ о том, как первой команде пришлось потрудиться, чтобы порезать корни этого баобаба, ушедшие уже слишком глубоко. У него была привычка немного шевелить ушами, когда он сосредоточен, и во время речей бабушки Фэй они всегда безостановочно двигались. Я до сих пор отчетливо помню, как мои руки зудели от желания потрогать их.

Строительная площадка из ее рассказов находилась глубоко под землей, несколько километров в глубь от земной поверхности. Но как бы ни было велико дерево, корни ни за что не могли проникнуть настолько глубоко, и он знал об этом даже лучше меня. Но, словно решив поверить вопреки всему, на следующий день он с головой погрузился в изучение материалов о баобабах, целыми днями засиживаясь в библиотеке.

Я хотела, чтобы он пошел работать со мной в телекоммуникационный центр. Тогда я уже подала заявку и, если не возникнет серьезных проблем, должна была пройти отбор. Чиюки, у которой были лучшие оценки в школе, стояла перед выбором: стать врачом или исследователем. Тогда она решила, что возиться с маленькими клетками более утомительно, нежели с большими людьми, потому решила, что станет врачом. Ыйджу пошла в механический цех, Толга стал сторожем в хранилище семян на самом восточном краю города, а Марко подал заявку в охранную компанию, которая работала по контракту и обеспечивала безопасность биотехнологической исследовательской лаборатории «Виктор». Пока все определялись со своим будущим, он лишь продолжал листать книги о наземных растениях, откладывая выбор, и я знала, в чем была причина.

Он хотел попасть в наземную исследовательскую группу. Только туда почти никогда не открывались места, а условия отбора были очень жесткими. Когда он сказал нашему профессору о том, что хочет стать исследователем, тот с озадаченным лицом лишь странно улыбнулся в ответ. Было ошибкой отговаривать его словами опасности. Профессору следовало прямо сказать, что у него недостаточно квалификации, что растения на поверхности совсем не такие, какими он их видел в книгах. Что прошлое сейчас подобно космосу, и мы не можем просто взять и пойти туда пешком, что та красота, о которой он мечтает, – точно недостижимая звезда и только он сделает шаг ей навстречу, как сразу наполнится разочарованием.

Но если подумать обо всем, начинает казаться, что ничто не могло бы сломить его стремление хотя бы прикоснуться к корням деревьев.

Его было не остановить. Даже если бы поверхность земли оказалась сплошной пустошью, он бы нашел случайно уцелевший полевой цветок и был бы счастлив так, словно у него в руках оказался целый мир. Ведь куда больше отчаяния, поглотившего наш мир, он полюбил бы этот слабый огонек надежды. А его уши бы зашевелились.

Вместо этого он устроился в строительную компанию и стал копать землю. Вся его работа сводилась к тому, чтобы обвесить себя металлодетекторами и датчиками ядовитого газа, искать участки, пригодные для бурения, а затем пробивать грунт.

Даже столь огромный подземный город на 120 этажей и площадью 4,5 миллиарда гектаров не мог бы гарантировать человечеству вечность. Нам говорили, что на поверхности дома могло снести ветром с моря. Поэтому здания у побережья быстрее приходили в негодность из-за постоянных штормов. Под землей все так же. Микроорганизмы стремительно разрушают даже самые крепкие стены. А еще почва меняется вслед за всеми изменениями на поверхности. Поэтому нам необходимо бесконечно ремонтировать, искать более прочные породы, продолжать копать и расширять пространство города. Но все равно это сложно назвать «освоением новых территорий», потому что оно больше походит на вынужденное бегство, нежели приключение. Сравнивать с исследованием других планет тоже трудно, ведь у нас слишком мало выбора, чтобы называть это каким-то вызовом.

Иногда неправильно забитый металлический кол вел за собой прочный грунт, и тот обрушивался, иногда подземные воды прорывались и затапливали проходы. Иногда от пробитого кабеля сыпались искры, и происходил взрыв. Таким был процесс расширения пространства для жизни. Желание спрятать дорогих тебе людей в безопасном месте – это попытки пробраться сквозь тьму, полную непредсказуемых опасностей. В день случалось множество аварий. Они, конечно, учитывались в статистике, но люди часто забывали о том, что за каждой цифрой скрывалось чье-то имя, чья-то улыбка и чье-то завтра.

Я сама была одной из таких, но в какой-то момент мои глаза открылись. Это произошло против моей воли. Только тогда я осознала, что с момента установки счетчика строительных аварий на центральной площади каждого этажа там никогда не было написано «0». Я всегда боялась, что однажды он станет этой самой цифрой «1», но не могла перестать представлять это в голове. Никто меня не заставлял. Просто мне казалось, что так надо, что, если заранее привыкнуть к этой мысли, потом будет не так больно. Разве не печально? Та, кто больше всех желала тебе не умирать, каждый день представляла себе твою смерть. И разве не жестоко, что ты в итоге воплотил мысли в реальность?

Начав работать в восьмой команде телекоммуникационного центра, я отвечала за проверку записей всех новостей города. Другими словами, моя работа заключалась в прослушке, слежке и подозрениях. На мне была часть из многих встроенных в здания линий связи. Сидя на рабочем месте, я выбирала по нескольку каналов связи, прослушивала разговоры и читала сообщения. Люди знали об этом, однако все равно говорили не сдерживаясь, спокойно, неразборчиво, неловко, неудобно, неприятно. Раз в два дня у кого-то был день рождения. Каждые четыре дня ссорились парочки. Каждые десять дней кто-то извинялся. В мои задачи не входило выявлять тонкие намеки на мятеж или побег среди потока обычных эмоций, так что я просто слушала повседневные разговоры, как радиопередачу, одним наушником, а через второй перехватывала переговоры строительной компании.

Он всегда рассказывал мне свой график между делом (когда отдыхает, когда работа заканчивается пораньше, чтобы мы могли встретиться), я помнила об этом и включала прослушку как раз в его смену. «T7-033-й сектор, почва трясется». «T9-176-я зона, уперлись в скальный массив». «Отсюда исходит запах газа...» Каждый раз, когда я слышала что-то подобное, мне приходилось продолжать работать и делать вид, что все в порядке, хотя в горле стоял ком, а спина была напряжена. За два с лишним года прослушивания переговоров одну вещь я поняла точно. Ни один из погибших на стройке не предвидел своей смерти. Они все хотели поскорее закончить и пойти домой отдохнуть.

Поэтому никто не оставил после себя даже одной последней фразы. Прямо как и ты.

Можно было бы сплести сеть еще плотнее, но люди ошибочно считали, что и такой было достаточно. И хотя знали, что кто-то может быть достаточно маленьким, чтобы провалиться сквозь ее отверстия, что сеть может порваться, все просто говорили, что с этим ничего нельзя было поделать.

Раз предотвратить несчастные случаи невозможно, строительная компания и верховный комитет сосредоточили свои силы на посмертных последствиях. Решением стали клоны. Политика была такова, что предусматривала возможность пересадки органов после происшествий. Это выглядело убедительно и разумно. Вам отрезало ногу? Можно пришить новую. Отказали легкие? Можно заменить. Случайно отрезанный палец тоже не проблема. Только вот, даже если и пришить палец обратно, сам факт того, что он был отрезан, не исчезает. Палец отрезали. Палец пришили. Эти два события не могут превратиться в одно, не могут заменить или перекрыть друг друга. Неужели никто этого не понимает? Или хотя бы того, что перед лицом смерти клоны бессильны? Это ведь написано в согласии на их создание. Я заметила это, однако он просто подписал бумагу, словно считал это очевидным условием. Неужели тот текст был написан настолько мелким шрифтом, что его заметила только я?

Меня смешили меры против последствий смерти. Как и те, кто считал их достаточными. Вместо этого ведь можно было бы проводить более тщательные проверки, не допускать сотрудников к работе, пока вероятность аварии не снизится до нуля. Однако людей как будто просто бросали в миксер, словно какой-то расходный материал, просто потому что создавать и поддерживать клонов оказалось проще и дешевле, чем заблаговременно заботиться о безопасности. Меня такой расклад сильно злил, но я не сделала ничего против этого. Лишь каждый день слушала переговоры и волновалась, глубоко в душе надеясь, что с тобой такого никогда не произойдет. Абсолютно точно.

Марко берет меня за руку и вытягивает из дома. Я закрываю дверь и отключаю электричество. Сердце бешено бьется, и я убеждаю себя, что тому причиной внезапное напряжение в теле. Иначе, боюсь, это может выглядеть так, будто я чего-то ожидаю. У меня нет сил разочаровываться. Я не могу определиться, стоит ли мне схватить его за руку и сказать, что сегодня этого не станет, что оно умрет, что его выбросят. Мне кажется, нужно осторожно подбирать выражения. Страшно, что одно слово может меня целиком разрушить.

Марко уже не может ждать и первый заговаривает:

– Не оставлять... его... на уничтожение... Забрать... с собой.

– Подожди, – прерываю его я, пытаясь сложить его слова в предложение. В моей голове полный беспорядок. Речь Марко звучит очень обрывисто, и я не понимаю, что он хочет сказать. – Повтори медленно.

Марко убирает мою руку, которой я держалась за его запястье, и накрывает своей. Я чувствую его мягкую кожу поверх своей шершавой.

– Я украду клон Юо.

Я набираюсь сил и спрашиваю:

– Откуда?

– Из «Виктора».

– Зачем? – рефлекторный вопрос. Скорее всего, я не это хотела сказать.

– Потому что хочу показать ему. Юо хотел побывать там. У «Купола» первого этажа.

– Но это же не Юо.

– И пусть.

– У него есть воспоминания Юо? Он так же говорит и смеется?

– Нет, это просто дышащая оболочка.

От замешательства у меня немного сбивается дыхание. От недостатка кислорода немного кружится голова, но я терплю, чтобы не шататься. Не хочу, чтобы наш с Марко диалог ушел в другое русло из-за того, что он заволновался обо мне.

– А какой тогда в этом смысл?

Если он не говорит как Юо, если у него нет воспоминаний Юо (то есть он не помнит обо мне), разве можно звать его этим именем?

Марко открывает рот.

– Просто потому, что иначе мы будем сожалеть.

Мне нечего сказать ему в ответ.

Первым был мох, а уже после, спустя сто миллионов лет, от него появились сосудистые растения, которые, в отличие от мха, который распространялся, пристав к поверхности земли, устремились к небу и начали фотосинтез. Уже позднее, в девонском периоде палеозоя, разрозненные растения объединились, и образовались леса. В раннем палеозое наравне с мхами землю покрывали огромные папоротникообразные, правда, они не смогли долго выживать и вскоре вымерли. Их место заняли хвойные деревья, а еще позднее появились цветы. Экосистема растений претерпела самые бурные потрясения, при этом оставаясь в полной тишине. Множество растений бесконечно возникали и исчезали, оставшись не обнаруженными людьми, а на их остатках развивались независимые живые организмы. В это время мох так и оставался в самых низких местах, в сырых щелях, куда не могли проникнуть другие растения. Он не вымер.

– Разве не удивительно?

От неожиданного вопроса я, слушавшая его слова без особых мыслей, сразу кивнула. Мне кажется, тогда я даже немного испугалась, что он вдруг спросит, какая именно часть кажется мне удивительной. В момент, когда он стал увлечен мхом, я была так загружена работой, что не успевала даже вздохнуть или перевести дух от постоянной необходимости выполнять еще и обязанности другого члена команды.

Один мой коллега, который еще днем ранее работал с улыбкой на лице, той ночью покончил с собой у себя дома. Его нашли лишь десять дней спустя из-за запаха разлагающегося тела. Этот коллега был старше меня на два года и всегда с улыбкой представлял нам разные способы борьбы со скукой. В первую очередь говорил вставать рано утром, делать легкую пробежку по тропинке, чтобы разбудить тело. По выходным советовал обязательно ходить в солярий и загорать по меньшей мере час, а по пути на работу покупать дорогой, но полезный овощной сок. Это были самые базовые привычки, которые он предлагал нам соблюдать, а еще подчеркивал необходимость иметь хобби, которым можно было бы гордиться. Он правда был человеком, который мог совмещать в своей жизни несколько увлечений, и только после его смерти мы поняли, что все это было лишь отчаянной попыткой спасти себя. Все работники были подавлены его смертью, однако все время траура было забито из-за необходимости выполнять задачи, за которые отвечал он. Нам оставалось лишь кратко переглядываться между собой, пока на освободившееся место не пришел новый человек, а потом в какой-то момент мы просто перестали вспоминать о нем.

В любом случае тогда я была в эмоциональном и ментальном хаосе из-за случившегося, и, если бы он спросил меня о причине, я бы, скорее всего, тут же разозлилась. Наверное, накричала бы на него, заявив, что он не жил с подобными мыслями, и велела бы перестать нести наивную чушь, глядя на дурацкие растения. К счастью, он ничего у меня не спросил о причинах. Может, если бы я чуть раньше заметила, как он сжимает свои губы в желании высказаться, мне бы даже не пришлось о подобном волноваться.

– Если смотреть с точки зрения законов эволюции или экосистемы, мох, который растет у самой земли, получает меньше света по сравнению с высокими растениями и чаще становится пищей для животных. К тому же ему еще и влаги нужно много. Баобаб, например, запасает воду в своем стволе и использует позже, а мох на такое не способен. Казалось, он должен был вымереть гораздо быстрее других растений, но после того, как мох укрепляется в земле, он уже никогда не отступает. Адаптируется к окружающей среде и выживает упорнее любых других организмов, разве не удивительно?

Ни одно растение не захочет жить в местах вроде расщелин скал и пещер, на ржавых мостах, в застоявшихся и сгнивших водоемах, в грязных резервуарах, за которыми никто не ухаживает. Это разве не инстинкт любой формы жизни – не хотеть питаться тем, что в таких местах растет? Ведь можно отравиться. Ароматные цветы и свежие листья наверняка вкуснее. Про сладкий мед вообще и говорить нечего. Пожалуй, ни одно живое существо на земном шаре не захочет есть мох, который целиком пропитан запахом сырости. Выживание мха кажется мне не столько итогом загадочной стойкости, сколько результатом его жизни в тени, в отказе от столкновения с экосистемой. Прямо как и моя жизнь. Поэтому куда больше мха меня удивляло именно то, как он воспринимал это – будто какое-то чудо выживания.

– Если когда-нибудь попаду в «Купол», первым делом хочу потрогать мох.

Когда представляла его, не касающегося ногами земли, а осторожно дотрагивающегося до настоящих растений внутри «Купола», я чувствовала одновременно нежность и беспричинное беспокойство.

Когда представляла себе его не бьющим носком ботинка по пластиковым цветам, а касающимся настоящих растений внутри «Купола», как он вдыхает не искусственно распыленные травы, а стоит в окружении влажного тумана среди листвы, я ощущала не только очарование, но и некую тревогу. Чей-то взгляд, устремленный вдаль, всегда ведь вызывает у других опасения. В такие моменты его большие, темные глаза, которые я любила больше всего, становились тем, что мучило меня сильнее всего прочего. Мне не хотелось, чтобы он шел в «Купол». Казалось, что если он хотя бы немного прикоснется к тому, о чем так сильно мечтал, то обязательно сделает следующий шаг и точно доведет дело до конца.

«Купол» – это огромная теплица в первом секторе на –1-м этаже, который прямо соприкасается с поверхностью. Слышала, она существовала еще до того, как люди ушли под землю, и это была одна из тех вещей, что они забрали с собой в первую очередь. Половина электроэнергии подземного города уходит на поддержание этой теплицы. Она разделена на пять зон, каждая из которых в точности повторяет один из лесов Земли: «Средиземноморье», «Амазонка», «Аляска», «Борнео» и «Конго». Про «Купол» слухов ходит столько же, сколько про реабилитационный центр, с одним лишь отличием, что там действительно никто не бывал. Если уж и впрямь было возможно пересадить туда леса с поверхности, то почему тогда человечество ушло под землю? Почему первым делом не решили, почему моря начали быстро разрастаться, почему суша высохла и потрескалась, почему воздухом стало невозможно дышать?

Я верю, что все это ложь.

– Говорят, мох может жить даже в космосе.

Те, кто даже на поверхность земли выйти не могут, замахнулись на тему космоса. Уже даже не смешно.

Никто не сможет узнать, существует ли «Купол» на самом деле. Чтобы там оказаться, нужно пройти через –2-й этаж, но туда не в силах попасть обычный житель вроде меня. Двери открываются лишь по отпечатку пальца для членов верховного комитета. Марко и сам должен об этом прекрасно знать. Пока я держу паузу, снова раздается звонок в дверь, а затем кто-то тут же стучит. Бьют так сильно, что кажется, будто вот-вот выбьют дверь, крича, что пришли из реабилитационного центра. Это очевидный результат моих пропусков работы и постоянного нахождения в комнате. В подземном городе все работают во благо будущих поколений, во имя человеческой цивилизации, ради того, что когда-нибудь люди смогут снова выйти на поверхность. Так что требуются лишь усердные работники, а лень под запретом.

Марко в спешке осматривает мою комнату. Тем временем в дверь продолжают стучать и выкрикивать за ней мое имя. Я спрашиваю у Марко, день сейчас или ночь.

– Ночь.

Мне хочется узнать, какая она по счету с того самого дня, но я тут же закрываю рот, когда вижу, как Марко резко поворачивается спиной и ощупывает рукой стену, словно в поисках тайного прохода. Какая же сейчас ночь? Если считать каждый раз, когда я засыпала за прошедшие сутки, то, должно быть, прошел уже месяц, правда, боюсь, на самом деле минуло не больше пары дней. Мне не так важно, смогу ли я от них убежать.

– Может ли он выйти наружу? Никаких проблем не будет?

Крик снаружи ненадолго останавливается. Думаю, они решили, что я их игнорирую либо вообще сбежала. Я прекрасно понимаю, что это плохой знак. Если упущу шанс открыть дверь и выйти сама, то исход будет лишь один. Однако я продолжаю расспрашивать Марко о клоне Юо. А он, опираясь о стену, теперь водит рукой по полу.

– Имеешь в виду, сможет ли он жить за пределами своей капсулы?

Я продолжаю говорить без особого интереса, а Марко уходит в ванную. В момент, когда уже собираюсь выразить свое раздражение, я вдруг слышу его восклицание.

Марко нашел вентиляционный люк. Если встать на унитаз, можно легко пролезть внутрь, проблема лишь в том, что мы не знаем, куда ведет тоннель. И еще кое-что: у меня нет стремления сбежать из этого места. Марко протягивает мне руку. Снаружи раздается скрежет – пытаются вскрыть входную дверь, пока я просто смотрю на ладонь Марко.

– Чиюки, Ыйджу, Толга... ждут нас. – Марко раздраженно приоткрывает рот. Затем, видимо поняв, что я все еще жду его ответа, спешно добавляет: – Самостоятельное дыхание для него будет сложным, но с аппаратом он сможет выйти наружу.

– Он живой?

– Можно сказать, да. Но с этим проблем никаких нет, Сома. Даже если умрет, оказавшись снаружи, в капсуле результат был бы аналогичным. Говорил ведь, что клон Юо подлежит утилизации. Через час. Я прошу тебя.

Марко протягивает руку еще.

– Вы забыли о кое-чем. Если нас поймают, то уже всех отправят в реабилитационный центр. Не совершайте глупостей.

Я ненавижу глупые и рискованные вещи. Хочу жить спокойную жизнь, даже монотонную. Теперь-то знаю, что для этого нельзя ни в кого влюбляться, однако главное условие для спокойствия открылось мне только после того, как полюбила его. И я позволяла себе думать, что сейчас просто вернусь к своей однообразной жизни. Что даже если внутри меня и останется глухая боль, я смогу сложить ее, словно одеяло, и спрятать в шкаф. Буду иногда доставать, укрываться, а потом снова складывать и убирать. Даже если сейчас я раздавлена под ее тяжестью и не могу встать.

Марко улыбается.

– Конечно знаем.

Но я смотрю на него и понимаю, что такого у меня не будет.

– Это ты забыла, а не мы. Наше обещание друг другу вместе выбраться. Мы поклялись на крови, что сбежим отсюда вшестером. Что не умрем от старости в этих стенах, а выберемся с горящим сердцем. Неужели ты про это забыла?

Ни за что.

Собираясь последовать за ним, я спрашиваю:

– А мы не попадемся, если пойдем по водопроводным трубам?

– Нет, все в порядке. Внутри нет сенсоров. Поэтому их и называют невнесенным пространством этого города. Там нас никто не найдет.

Марко берет меня за руку. Пока мы ползем по трубам, я вижу какие-то надписи. Мне кажется, что их кто-то специально оставил, но значения их не знаю. Так что я просто предполагаю, что там написано «Идите туда», «Хорошей дороги», «Сюда».

Когда они откатят мою панель до заводских настроек и дверь откроется, то увидят лишь пустую комнату. Почувствуют ли, что все делали напрасно? Могут даже растеряться. Или воспринять ситуацию так, будто человек просто провалился под землю, но я бы хотела, чтобы казалось, что я, наоборот, взмыла в небо.

Однажды он сказал, что хотел бы услышать дневник путешествий растений по планете.

Он говорил, что земной шар, на котором мы живем, они видят и ощущают совершенно иначе. Для них фотон солнечного света, проходящий сквозь атмосферу, может выглядеть подобно шоу падающих звезд на ночном небе, шум ветра звучать как симфония, а звуковые волны вполне могут слышаться как наступающее цунами. А еще для какого-то дерева день мог бы выглядеть так, что утро было бы как для нас зима, наступающая вслед за ним заря – весна, полдень – лето, а закат был бы схож с вновь наступающей зимой. Возможно, эта планета казалась бы им крошечной. Ведь, хоть и может показаться, что корни растений прочно вросли в землю, на самом деле они путешествуют по планете свободнее, чем кто-либо другой.

«Растения – это форма жизни, которая, даже пустив корни, может зайти дальше всех. Их семена и пыльцу разносят животные и ветер. Вплоть до другого конца земного шара. Более прекрасное сотрудничество сложно представить».

Для животных плоды растений – всего лишь еда. Это уместнее было бы назвать не сотрудничеством, а принципом естественного отбора, где сильный пожирает слабого.

«Тогда я думаю, что растения сильнее».

С чего вдруг?

«Они ведь упорно продолжали эволюционировать. Как думаешь, если выбирать между кабаном и сорокой, с помощью кого растениям было бы удобно распространять свои семена? Оказалось, что с помощью птиц. Ведь птице, чтобы летать, нужно оставаться легкой, поэтому у них нет времени долго держать пищу в желудке, но каждый их легчайший взмах крыльев разносит семена, зацепившиеся за перья, на новые территории. Поэтому растения использовали все возможные способы, чтобы привлечь птиц. К тому же они прекрасно знают, какая часть их плодов должна быть съедена, а какая сброшена. Семена, предназначенные для распространения, стали тверже и мельче, чтобы не перевариваться, а другие стали горькими, чтобы их выплевывали. Животные, сами того не осознавая, помогают растениям размножаться. Их просто используют. Ты и после этого до сих пор думаешь, что растения слабее? Их семена – вот кто настоящие победители. Потому что они стали результатом борьбы за выживание».

Я представляю в голове корни дерева, тихо углубляющиеся в землю. Нам нужно несколько десятков людей, работающих вместе, чтобы прорыть почву, а корни делают это самостоятельно, как настоящие хозяева планеты.

«Люди, которые умудрились растоптать даже эту стойкость растений и превратили Землю в пустошь...»

Он сперва запнулся, а затем и вовсе замолчал, а я смотрела ему в глаза, в которых читалась растерянность, и пыталась предположить, что же такое он хотел сказать, но сдалась. Ведь мы родились без права на борьбу и никогда не будем такими же восхитительными и красивыми, как плоды и цветы растений.

Чиюки притягивает меня и обнимает. Я немного удивляюсь непоколебимости ее действий, ведь я вся в пыли и грязи после путешествия по узким трубам. Пытаюсь вырваться, потому что не хочу, чтобы и она провоняла этим противным запахом, но у меня нет на это сил, и я сдаюсь. Ее тело ощущается прохладным из-за того, что его температура ниже, чем у обычных людей. Я чувствую себя так, словно зашла в утренний душ, чтобы взбодриться.

Некоторое время назад Марко без труда нашел дом Чиюки, высовывая голову из вентиляционных отверстий и сверяясь с номерами, написанными в коридоре, чтобы уточнить наше местонахождение. Он хорошо ориентируется в городе, поскольку работает охранником. Когда несколько лет назад Рози, котенок Толги, которую он тайно растил у себя, потерялась, Марко с легкостью помог найти животное, поискав только по всем теплым и укромным местам, куда могла бы забраться кошка. Как и предполагалось, Марко нашел ее в насосной. Там был теплый дистиллятор.

– Ты ее так пополам сломаешь, – говорит Ыйджу, которая сидит, наклонившись, на диване и вертит в руках упаковку с арахисом.

Каждый раз, когда она шевелит руками, орехи издают шуршащий звук. Затем она звучно кидает их на столик и встает. Кладет руку в задний карман и достает оттуда подтаявший белковый батончик. Я смотрю на него из объятий Чиюки. Вдруг мне захотелось есть.

У меня сухо в горле и нет сил. Когда проступает пот, тут же становится прохладно. Ко мне возвращаются все забытые чувства. Я жива. Я, оказывается, все еще жива. Все мои желания, что притуплялись печалью, начинают проявляться. Тело кричит, чтобы его спасли. Мой желудок громко урчит, и тогда Чиюки отпускает меня и говорит, что принесет еды. Но в этот раз ее тут же обнимаю я. Мне хочется еще немного ощутить температуру ее тела. Я не смогла забыть о том, как обнимала его. Как, пока держала его в руках, все мое тепло меня покидало.

Вместе со всеми ощущениями в теле просыпаются и воспоминания. Постепенно все, что подавилось в памяти, пока я отлеживалась на кровати, начинает снова всплывать в голове.

В тот день я, как и обычно, одним наушником подслушивала переговоры по рации на строительной площадке. Мелкие разногласия, шуточки, какое-то бормотание, как вдруг «бам» – послышался ужасный шум. От резкой боли я выдернула наушник и отбросила его в сторону. На короткое время мое ухо заложило, а потом послышался звон. Держась за больное место, я заметила, что стоящий рядом напарник украдкой посматривал на меня. Я наклонилась, потерла ухо и улыбкой пыталась показать, что все в порядке. До самого последнего момента думала, что просто сломались наушники. Ведь не может быть, что такой звук раздался на стройке. Он не должен был раздаться. Я продолжила потирать ухо, постепенно приходя в себя, но вдруг меня охватило странное чувство. Как вообще должны были сломаться наушники, чтобы выдать такой звук? Я продолжала задаваться этим вопросом, но никак не могла найти ответ. Потому что не хотела знать ответ, который вскоре должен был появиться. Вмиг весь офис погрузился в хаос. Все начали что-то быстро печатать на клавиатурах и переключать каналы туда-сюда. В другом наушнике, который все еще был на мне, посыпались диалоги: «Что случилось?», «Авария?». Я застыла и наблюдала за происходящим, а пришла в себя уже тогда, когда раздался звонок от Ыйджу. Я колебалась, мне не хотелось отвечать, и вскоре экран потемнел. Глядя на сброшенный вызов, я подумала, что это был какой-то пустяк. Но телефон тут же зазвонил снова, и у меня закралось предчувствие. Я окажусь в отчаянии.

Пока брала трубку, в моей голове пронеслись несколько возможных фраз, которые могла сказать Ыйджу. Я ведь не знаю, может, авария произошла возле машинного отделения и она расскажет, что теперь там все разрушено. Если вдруг будут слухи, что Юо пострадал, то я просто отвечу: «Да с ним все в порядке, он ведь любит притворяться». Я собиралась приободрить Ыйджу словами о том, что ничего страшного с ним не будет.

Но на сказанное ею я ничего не смогла ответить.

«Юо завалило, сейчас его спасают».

До сих пор думаю о том, почему это должно было быть самым худшим из возможного.

Он сидел, свернувшись калачиком в углу читального зала, и снова и снова листал уже прочитанные ранее страницы. В ту ночь он впервые испытал психическое расстройство, которое принято называть кошмаром. Посреди ночи он позвонил и дрожащим голосом попросил о помощи, говоря, что задыхается. Пока я бежала к нему домой, я набрала Чиюки и попросила ее тоже прийти. Тогда он еще только-только начал работать на стройке, но мне помнится, как он уже говорил, что иногда испытывает приступы гипервентиляции, когда работает в противогазе.

Он сидел на кровати, обхватив колени, весь в поту. Как будто пробежал длинную дистанцию. Чиюки осмотрела его и сказала, что не стоит беспокоиться. Она добавила, что, видимо, стресс от новой работы сказывался на его состоянии, и посоветовала ему попробовать дышать медленно и глубоко. Но даже после этого кошмары продолжились. Он постоянно просыпался, обливаясь потом и тяжело дыша.

В этих кошмарах он бежал по лесу. В нем не было ни запаха, ни чего-либо осязаемого. Трава не шуршала, когда он на нее наступал, ветер не дул, не шевелил листья. Затем вдруг одно из деревьев чернело и сгорало дотла, а вслед за ним, словно в эпидемии, начинали гореть и умирать другие. Повсюду летал густой, черный пепел и падал на него. И хоть это был всего лишь сон, он ощущал сильную боль, словно все тело горит в огне, и оттого кричал. Я, дремавшая рядом с ним у него дома, вскакивала от криков и будила его. Такие кошмары продолжались два месяца. И даже будучи сильно истощенным, он не мог хотя бы раз пропустить работу, потому что больше половины коллег и так уже обратились в больницу из-за участившихся головных болей.

Только спустя две недели после первого кошмара выяснилось, что симптомы были вызваны отравлением угарным газом. Оказалось, что детектор на объекте вышел из строя и не показывал верный уровень концентрации в воздухе. Зону строительных работ закрыли. На этом все и закончилось. Несколько человек из бригады приобрели хроническую головную боль и боли в сердце, но, поскольку причинно-следственная связь между их состоянием и вдыханием угарного газа не была официально доказана, компенсацию никто не получил, и дело было закрыто.

Я оставалась рядом с Юо еще в течение десяти дней, держа при себе лекарства, которые ему прописала Чиюки. Его не мучили ни головные боли, ни головокружение, ни тошнота. Только кошмары.

Я говорила ему, что они тоже могут быть симптомом отравления, но он упорно не хотел идти в больницу и проверяться. Словно воспринимал мои слова как шутку и отвечал на все вопросом: «А ты знаешь, что от высокой концентрации кислорода тоже можно отравиться?» Каждый раз, когда он так делал, я вела себя с ним будто человек с раздвоением личности. То говорила, что выбор остается за ним, то злилась на него за отказ идти в больницу. Спрашивала, неужто он не понимает, что я делаю все это для него. Так почему тогда не может сходить туда ради меня? Вполне возможно, что в такие моменты я выглядела жалко, но он, кажется, этого даже не замечал, поскольку был слишком измотан своими кошмарами.

Однажды ночью я проснулась от звука закрывающейся входной двери и заметила, что он куда-то пропал. В страхе я вылетела из дома в поисках него. Заметила его силуэт в коридоре и пошла следом, затаив дыхание. Я боялась, что если он заметит меня, то может сменить свое место назначения. Когда он зашел в центральный подъемник, я спряталась за колонной и проследила, на какой этаж он поедет. Минус 8-й. Я тут же запрыгнула в другой подъемник. Он сидел в читальном зале. На том же самом месте, где и в прошлый раз, с той же самой книгой в руках. И я осознала, что в день, когда ему впервые приснился кошмар, он тоже читал ее. Что это за книга такая? Думала, как всегда что-то про растения. Это были какие-то архивные фотографии лесов.

Я присела рядом. Он ничуть не удивился, словно знал, что я иду за ним, и без слов подвинулся, освободив мне место. Я спросила у него:

– Что тут написано?

Охранник, следивший за читальным залом, внимательно посмотрел на нас.

– Чтобы сократить количество углерода, леса вырубили и посадили новые деревья. Люди думали, что старые деревья хуже поглощают углекислый газ. Они полагали, что сажать новые деревья в любом случае благое дело. Перед самым концом света леса покрывали сорок процентов нашей планеты, и тридцать восемь из них заменили новыми деревьями. Для этого отобрали только те виды, у которых фотосинтез шел лучше всего, и высаживали их тринадцать лет.

Видимо, охраннику наш разговор показался скучным, и он отошел, а я бросила взгляд на дубинку у него на поясе, посмотрев ему вслед. Затем повернулась обратно. И тут наши взгляды встретились, потому что он тоже смотрел на меня. Хотя мне казалось, что он буквально секунду назад был поглощен чтением.

– Потом одно из деревьев вдруг заболело, и болезнь в мгновение распространилась на весь лес. Деревья кишели жуками, гнили, разлагались. А поскольку они все были одного вида, то ни одно дерево не смогло избежать заражения.

– Какой ужас... И что случилось потом?

– Пишут, что развели огонь, дабы предотвратить дальнейшее распространение болезни. Но земля и так продолжала сохнуть. Сухой ветер вместе с огнем разносил и болезнь. По всему миру. В воздухе бесконечно летал черный пепел.

Так вот в чем причина твоих кошмаров. В своем сне ты являешься деревом.

– На самом деле деревья ничем не болели, – сказал он с лицом, полным уверенности.

Думаю, он мог утверждать это, раз сам был деревом.

– Они самоуничтожились, чтобы отомстить, чтобы изгнать людей. Они знали, что без них человечество не выживет на Земле. И явно были разгневаны тем, что птицы, грызуны, змеи, бабочки и жучки, которые раньше часто приходили, впредь не навещали их.

Если бы только ему больше не снились кошмары, пусть даже вместо них он будет видеть жестокую месть деревьев, я буду рада.

Да, именно так люди и оказались загнаны под землю.

Здесь мы с Толгой прощаемся.

– Я тоже не забыл об обещании. Мне тоже грустно оттого, что Юо больше нет, но это опрометчиво и опасно. Можем не отделаться одним лишь посещением реабилитационного центра. К тому же, если пересечем ворота, разве они сразу не узнают, кто мы? Вот из-за этого. Как мы сможем сбежать? Нас всех просто поймают.

Когда Толга говорил про «это», он бил себя по голове, в которую вживлен чип. Когда человеку есть кого защищать, он становится более рассудительным. Более упрямым и твердым, прямо как колонна. Не могу сказать, что не понимаю Толгу в этом плане.

– Может, вы и здесь по трубам проползете? – спрашивает он, и Марко мотает головой.

– У нас нет времени. Клона Юо вот-вот уничтожат.

– Чего ты волнуешься? Просто не попадемся, и все, – кратко добавляет Ыйджу, как только Марко замолкает. – А даже если и попадемся, то разве не проще будет побежать? Я хочу так. Больше не желаю томиться.

– А куда вы пойдете, если не попадетесь?

– Наружу.

– Ха.

Толга усмехается и погружается в мысли.

Когда мы были детьми, он больше всех горел духом приключений. Пока наш друг заполнял поверхность своим воображением, Толга исследовал все тоннели в подземном городе в поисках выхода. Не то чтобы он жаждал сбежать, просто для него подземный город был скорее пространством, которое хотелось покорить себе. Но если честно, после того как закончил карту местности, до которой смог добраться, он даже ни разу на нее не взглянул. Так или иначе, тоннели подземного города были сделаны не для того, чтобы их нашел какой-то четырнадцатилетка.

Он бесконечно копался и блуждал по неосязаемой душе. Иногда жаловался нам, плакал, объявлял, что сдается, а спустя несколько дней снова говорил, иногда даже ругался. Пусть Толга и злился, впадал в уныние, погружался в мрачную апатию, он никогда прежде не смеялся так часто, как в те времена. И как бы он ни сердился, ни печалился и ни ощущал в бессилие, улыбался все равно куда чаще. Сам Толга об этом наверняка не догадывается.

Я не чувствую никакой печали из-за выбора Толги. Наоборот, мне даже спокойно от того факта, что он отказался идти с нами. Если бы решился, я бы разозлилась. Потому что нельзя сделать из него такого же человека, как я.

Также я понимаю желание Толги отговорить нас. На его месте я вела бы себя аналогично, даже, наверное, была более неистова в своих попытках остановить всех. Так что я снова могу лишь восхищаться сдержанностью Толги.

– Вас поймают еще до того, как вы окажетесь снаружи, – чуть погодя говорит он.

Ыйджу смеется. Она снова берет в руки упаковку арахиса, которую кинула на стол, и встряхивает.

– Раз так говоришь, значит, путь наружу все же есть. И ты об этом знаешь.

Ыйджу всегда во всем проницательна, и в этом ее проблема. Толга собирается возразить ей, но может лишь кивнуть в согласии.

– Я верю, что мы сможем там без труда выжить. Возможно. – В этот раз кивает уже Ыйджу.

– Без труда выжить... но мы же решили, что не будем жить беспечно?

«Космическое небо» – настолько популярное место, что бронировать поход туда нужно чуть ли не за два месяца, однако изредка туда можно пройти и просто так. Способным проворачивать такое каждый раз был Марко. Однажды он без каких-либо предпосылок просто сказал, что забронировал там места, и, если у нас будет время, пригласил пойти вместе с ним.

Он не рассказал, что именно ему нравится: безграничный космос, красивые звезды или, может быть, само место, окутанное легким туманом, так что я не знаю. Но предполагаю, что звезды.

Одной летней ночью, когда нам было по шестнадцать лет, мы вшестером лежали, сложив рядом пуфики и прислонившись головами. Я помню лицо Марко, который, пока остальные о чем-то болтали, молча смотрел на звезды. Его лицо не выражало какого-то восхищения и ничем не отличалось от обычного выражения, он просто смотрел на потолок, однако взгляд был очень схож с тем, с которым Толга ругает Диего. Только вот у Марко всегда такое лицо, будто он злится, так что сравнение не самое подходящее. Наверное, лучше будет сказать, что, когда все уже наговорились и начали по одному засыпать, он все так же продолжал смотреть на звезды на экране, не смыкая глаз. Пускай даже не зная точных названий созвездий. Чтобы их любить, все знать и не обязательно. Разве того, что он смотрел на них, не засыпая, недостаточно, чтобы назвать это любовью?

Всякий раз, когда вижу, как человечество потеряло возможность смотреть на настоящие звезды, но продолжает создавать такие места и наблюдать за изображением на экране, я думаю о том, что первая любовь первых людей, которые находили дорогу по звездам, должно быть, передалась нам через гены. Людям, несомненно, нужны звезды. Потому что именно они спасли нас от кромешной темноты. В подземном городе, где нет света, они нужны были сильнее, чем когда-либо. Ыйджу говорила, что не понимает, для чего было сделано место, от которого появляются мечты о звездах, но я считала, что они нужны именно по этой причине.

Благодаря такой любви Марко мы могли дольше всех смотреть на звезды и чаще других разговаривать по душам.

В ту летнюю ночь наша беседа текла словно река благодаря словам Толги.

– Враки все это. Звезд не существует.

– С чего вдруг? – спросила Чиюки.

– Одного взгляда достаточно, чтобы это понять. Как с Земли может быть видно что-то светящееся? – гордо ответил Толга.

– Разумный домысел. Мы никогда не видели вживую, так что нам неизвестно, – добавила Ыйджу.

– Если так, то мы не можем утверждать и то, что находимся на планете. Не проверяли ведь. Может, это хорошо оборудованный космический корабль. – Я высказала свои фантазии.

– А откуда нам знать, что космос есть? Никогда не видели космоса.

Чиюки издала звук, чтобы нас притормозить.

– Может, это хорошо сделанный мир внутри панели управления. Весь наш мир ведь держится на электронике? – продолжил Толга, проигнорировав Чиюки.

– Это уже чересчур. – Ыйджу умыла руки.

– Я бы хотел, чтобы звезды и правда существовали, – вдруг сказал молчавший все это время Марко.

– Все красивое нужно подвергать сомнению, – предостерег Толга.

– Что это значит? – спросила я.

– Разве Юо не говорил так в тот раз? Чем красивее растение, тем выше вероятность, что оно окажется ядовитым. Потому и звезды тоже стоит подвергнуть сомнению, вдруг в них какая-то загвоздка. Вы правда верите, что над поверхностью Земли светили какие-то звезды? У меня в голове не сходится, чтобы под таким небом люди могли разворачивать войны. Им бы не хватало времени, даже если бы сутками напролет смотрели на звезды и изучали их.

– И что ты хочешь этим сказать? – как только Толга закончил, тут же поинтересовалась Ыйджу.

– Что это все вранье.

После ответа Толги мы все ненадолго замолчали.

– То есть снаружи ничего нет?

Вопрос Чиюки нарушил тишину, но и после ни у кого не нашлось нужных слов. Никто не мог дать ответа.

– Можно проверить теплицу, – некоторое время спустя сказал Юо.

– Теплицу? – спросила я.

– Да. Узнать, есть ли там растения. Так можно доказать, что леса существовали.

– А какое отношение это имеет к звездам? – уточнила Чиюки.

– Если уж у нас были леса, в которых без конца развивались и существовали разные виды, то чем хуже звезды?

На это теперь точно никто ничего не смог ответить, все лишь закрыли рты.

И снова спустя какое-то время первой заговорила Чиюки:

– Но мы ведь не можем просто пойти в теплицу?

– А разве неинтересно попытаться? Это лучше, чем просто сидеть и разговаривать.

– Мне нравится. Так правда будет куда интереснее. Даже очень! – Толга тут же поддержал идею Юо.

– Нас могут на всю жизнь засадить в клетку. А если не повезет, то мы можем вообще умереть. Вас устроит? Это же настоящий бунт против подземного города. Нарушение всех порядков, из-за которого мы все окажемся в опасности. И вы все равно хотите этого?

После слов Ыйджу мы все вновь ненадолго замолчали. Никто не высказывался за или против. Прошло немного времени, и уже тогда, когда начало казаться, что тема закрыта, Юо сказал:

– Я обязательно его увижу. Хочу пойти туда! И я был бы рад, если вы мне в этом поможете.

Когда я услышала его просьбу, у меня тут же закралась мысль, что все будет хорошо. Мы не собираемся ни от чего избавляться или что-то менять, лишь хотим проверить, существует ли оно, так что у нас не должно быть больших проблем. И к тому же Юо такой не один. Даже если это был бы не он, а Марко, который попросил достать ему с неба звезду, мы бы без колебаний оторвали ему кусок экрана «Космического неба», чтобы исполнить желание. Нам не было дела до каких-то порядков.

Толга был тем, кто до последнего колебался, но первым заговорил.

– Да, это будет интересно. Пусть и непросто.

Толга и сейчас снова колеблется.

И вскоре опять открывает рот.

– В хранилище семян есть подъемник, который ведет в теплицу. – Он достает из заднего кармана своих штанов ключ-карту и протягивает нам. – Это ключ для чрезвычайных ситуаций, но я решил, что стоит прихватить его с собой на всякий случай. – Он вдруг запнулся и поправил себя: – Нет, что вам стоит взять его с собой. А я, я...

Я обнимаю Толгу, который опустил голову, так и не сумев договорить. Чтобы к нему не подступали никакие раздирающие мысли и он не надумывал себе лишнего, я лишь говорю:

– Спасибо. Правда, спасибо.

Изначально мы обещали друг другу, что проживем очень интересную жизнь. Если подумать, разве Толга уже не живет каждый день с человеком, которого любит? Думаю, он первым из нас выполнил обещание.

Он закапывается лицом мне в плечо. Он очень теплый. Даже слегка горячий.

Я держу в руках ключ-карту, которую Толга дал нам, и прощаюсь с ним в коридоре. Ыйджу оглядывается по сторонам на перекрестке, проверяя, нет ли рядом ищущих меня сотрудников реабилитационного центра. К счастью, здесь пока что тихо. Думаю, им нет нужды сразу наводить суету из-за поисков одной депрессивной девчонки.

Толга долго смотрит нам в лица. Мне кажется, у него немного намокают глаза, но, возможно, я ошибаюсь.

– Мы ведь еще сможем вместе посмотреть на звезды? – спрашивает он.

Пусть они ненастоящие и мы уже точно никогда не увидим их всей компанией, я все равно отвечаю ему, что да.

Порой воображаю себе одну постыдную вещь. Я фантазирую о том, что мы занимаемся любовью, так ни разу не сказав, что любим друг друга. В этих мыслях ты не признаешься в любви, но смотришь на меня так, что иначе это просто не назвать. И чем больше я ловлю этот взгляд, тем сильнее смущаюсь, прикрываю твои глаза ладонью и заливаюсь смехом. На самом деле все, что мы с тобой умеем делать в постели, – лишь, свернувшись, смотреть фильмы, рассыпать крошки от печенья и долго спать днем. Но в моем воображении мы легонько касаемся волос друг друга, нежно проводим пальцами по носу, целуемся и прижимаемся друг к другу так плотно, чтобы между нами не оставалось и малейшего зазора. Мы долгое время лежим так, не отпуская, жаждая вдохнуть дыхание друг друга, пусть мы и выдыхаем один лишь углекислый газ. Когда-то, пытаясь избавиться от этих навязчивых мыслей, которые без моей воли лезут в голову, я подворачивала губу и сильно кусала ее передними зубами. Надеялась, что боль приведет меня в чувство, но не помогало, но к тому же весь мой рот оставался в ранках. После этого на какое-то время еда и питье становились для меня пыткой, но я воспринимала эту боль как цену за свои фантазии. Подобные мысли часто сменялись на тяжелое чувство вины, давящее на меня так, что становилось трудно даже смотреть на тебя. И в то же время я ощущала неутихающую жажду, мучившую меня изнутри, словно я тащила на плечах тяжелый камень через раскаленную пустыню. Ты, конечно, об этом никогда не узнаешь.

Киммерер была человеком, рисовавшим птиц волосами. Она работала парикмахером в подземном городе с семи утра до восьми вечера, целыми днями подстригая людей, а потом тайком собирала остриженные волосы, отбирая те, что лучше всего передадут образ задуманной птицы. Чтобы передать пухлое тельце воробья, она использовала волнистые волосы, а для ярких перьев райской птицы собирала прямые пряди. Так в руках Киммерер волосы превращались в бессмертных птиц. Она хранила эти картины у себя в комнате, но иногда дарила клиентам. Одной из тех, кто получил такой подарок, была я. Из моих волос она сделала синицу: крохотную, круглую и милую птичку. Она объясняла мне, что если бы могла использовать краски, то раскрасила бы ей брюшко в желтый, а спину – в синий. В то время я, никогда прежде не видевшая синиц, неумело пыталась представить это зрелище. Начиная с того дня мы иногда сидели вместе и изучали то, как летали синицы.

– Ты можешь себе представить, что нечто настолько маленькое способно рассекать небо? Она же выглядит так, будто сделает три шага и упадет от усталости! На земле ведь столько хищников, столько опасностей – как эта птичка не вымерла? Мне не верится, что она жила, махая своими маленькими крылышками в небе. Птицы и впрямь самые удивительные создания на этой планете. Они летают! Вот так, вот так размахивают крыльями!

Когда Киммерер говорила о птицах, она была как две капли воды похожа на него при упоминании растений. Получается, вот насколько схожи лица людей, когда они говорят о том, что любят? Думаю, я завидовала этому. У меня никогда не было возможности сделать такое выражение лица, мне казалось, что, наверное, никогда и не будет. А может, я даже ревновала тогда Киммерер за то, что ей под силу изобразить такую же увлеченность, как у него. Вполне вероятно, что сразу и то и другое. Ведь после того, как он начал мне нравиться, мои чувства стали переплетаться друг с другом так, что их было невозможно отличить.

– Вот что еще удивительно, – спокойно продолжала Киммерер. – Перелетные птицы, когда приходит время, отправляются на юг. Они бесконечно летают в поисках теплого места. Говорят, в птичьих глазах есть белок, позволяющий им определять направление. Они чувствуют его с помощью магнитного поля Земли. Все живые существа жили на этой планете своими собственными, уникальными способами. Мир, который могли видеть люди, был далеко не всем. – Сказав это, Киммерер неожиданно добавила: – Прямо как ты воспринимаешь Юо. – А затем она рассмеялась. – Ты ведь, даже когда занята волосами, сразу же реагируешь на звук, когда входит Юо. Думаешь, я не заметила?

У Киммерер, которая провела бесчисленные разговоры, касаясь волос людей, со временем выработалась привычка внимательно наблюдать за всеми мелкими жестами, едва заметными изменениями в голосе, движением глаз своего собеседника. Она могла уловить по этим слабым признакам, являлись ли приходившие клиенты друзьями, возлюбленными, или же между ними была безответная любовь. Должно быть, это навык, который она смогла развить в себе со временем.

– Все в порядке, не надо стесняться. Я и так знаю, – сказала она, похлопав меня по плечу.

Человека, которого любила Киммерер, звали Сольджун. Он занимался реставрацией древних документов. Я смутно его помню, но он носил очки с золотой оправой, а еще имел привычку зачесывать волосы назад, когда говорил. К тому же из-за своей внешности Сольджун был довольно популярен, но при этом совершенно не наслаждался вниманием окружающих. Он любил проводить время в одиночестве, склонившись над древними документами, полностью сосредоточившись на восстановлении.

Единственным местом, куда Сольджун регулярно приходил, помимо работы и дома, была парикмахерская. Вспоминая о нем, кого она больше не сможет увидеть, Киммерер говорила, что он выглядел хорошо в очках, однако и без них имел особое очарование. А еще что она становилась особенно сосредоточенной, когда стригла ему волосы. Что пусть его волосы не были какими-то незаурядными, она всегда замедляла свои движения. По той же причине, по которой я всегда замедляла свой шаг, когда приходило время прощаться с Юо.

Киммерер положила на пол свой скетчбук и раскрыла его. А затем, словно вспомнив Сольджуна, усмехнулась, глядя в пустоту.

– Ладно. А, даже не так. В какой-то момент я могла определить его состояние здоровья, глядя лишь на волосы. Однажды его кожа головы была очень сухой. Вообще, у него вся кожа была пересушенной. Тогда я дала ему свой крем и сказала, чтобы он наносил себе. А затем, неожиданно даже для себя самой, я долго наблюдала, как он мажет его себе на руки. Как завороженная.

Тогда я тоже невольно усмехнулась вслед за ухмылкой Киммерер. Не мне ли было понимать этот рассказ. Киммерер ненадолго замолчала, а затем посмотрела на меня и сказала:

– Сома, я верю, теперь и ты это поймешь. Что некоторые чувства посещают тебя без какой-либо любезности. Мы вынуждены лишь подчиняться, пусть и пытаемся их побороть, но из-за постоянного напряжения силы лишь покидают нас. Любовь требует выносливости, во всех смыслах.

Я всем своим существом была согласна с ее словами, только не смогла этого озвучить.

– Но наверное, стоило бы хоть раз спросить. Эй, слушай. А давай встречаться? Мне просто хочется подержать тебя за руку. Всего один разок, хочу крепко подержать ее...

В день похорон Юо Киммерер без слов крепко обняла меня и очень долго не отпускала. Вся наша компания друзей была там, но и они были близки с Юо, так что никто не был в том положении, чтобы поддерживать друг друга. Киммерер была единственным человеком среди присутствующих, который уже терял любимого, и лишь она смогла крепко обнять меня и похлопать по спине. Казалось, в каждом ее похлопывании рукой были заложены слова, но я не могла их разобрать. Было ли это «Все в порядке»? «Ты можешь поплакать»? «Я понимаю тебя»? Я думала, что это была лишь часть того, что она хотела бы сказать.

Спустя какое-то время она шепнула мне на ухо:

– Ты не виновата. – Киммерер наверняка считала, что точно обязана мне это сказать. – В этом не может быть твоей вины.

Но я не смогла прислушаться. Слова лишь кружили у меня в ушах и затем ускользали. Я знаю. Даже на тот момент я понимала, что чувство, которое давит на меня, – это не одна лишь печаль. И когда несколько дней спустя я лежала в кровати, то тоже знала, но притворялась, будто бы все не так. Потому что прекрасно осознавала, что смогу и дальше дышать, только если давящее ощущение так и останется целиком и полностью одной лишь грустью.

– Люди умирают, Сома. Люди всегда где-то умирают. В любое время, без исключения. – Киммерер повторяла одни и те же слова. – Всегда умирают, и с этим ничего не поделать.

Сольджун умер от болезни, которой заразился из-за постоянного облучения радиацией во время восстановления древних документов. Киммерер знала, что его тело разрушается, но не могла сказать ему об этом. Она боялась, что слова о том, что он выглядит нездоровым, что ему стоит пойти обследоваться, могли прозвучать так, будто она за ним пристально следит. Что такое внимание может быть обременительным или вызвать у Сольджуна неприязнь.

– Сома, я прекрасно помню момент, когда меня мучил вопрос, сказать ему или нет. Тогда я уже давно закончила стрижку, но продолжала трогать его за волосы, оттягивая время. Сквозь редеющие пряди я видела воспаленную, покрытую гнойными язвами кожу головы. Но в тот день просто нанесла масло на его волосы, и все. Отпустила его домой с мыслью, что в следующий раз обязательно все скажу. Если бы я знала, что ему осталось жить меньше месяца, не позволила бы ему просто уйти.

Киммерер знала, что его смерть отпечатается на мне точно так же. Я бы не рассказала об этом, но мои волосы сделали бы это за меня. Ведь это ее способность. Она, несомненно, помнила то, какой напряженной, колеблющейся, глубоко задумавшейся и тяжело вздыхающей с чувством сожаления я была. Это было за три дня до его смерти.

– Я бы спасла его. А если вдруг ему бы стало неприятно, то просто извинилась бы.

В тот день, когда ко мне пришла Чиюки и я заметила белого паучка, свисающего с потолка, я снова увидела себя во сне. Свою руку, с колебанием нависавшую над красной кнопкой.

Если нажму на нее, с другого конца трубки раздастся голос оператора. Он вежливо спросит, о каком происшествии я хочу сообщить. Я сперва запнусь, а потом выдавлю, что, кажется, в секторе T7-033 есть угроза обрушения, а потом тут же брошу трубку. Если бы только я нажала кнопку. Тогда оператор сперва бы счел мое сообщение странным, но все равно на всякий случай, возможно, донес бы, что стоит проверить ту зону. Чиновник подземного города, любитель выпить, как всегда, пробормотал бы: «Ладно, ладно» – и, наверное, одобрил бы запрос. Может быть, тогда бы остановили работы, которые, пусть все и знали о риске обрушения, тем не менее продолжались. Но я даже во сне так и не нажимаю на кнопку. Делаю тот же выбор, что и в реальности.

Я подслушиваю разговор об обнаружении первых признаков разрушения, но боюсь, что ты догадаешься, как я за тебя волнуюсь, поэтому предпочитаю игнорировать свое предчувствие. И вместе с этим опускаю руку под стол.

– Сома, я верю, что моя неспособность спасти его не равносильна убийству. Нам обоим нужно верить в это и жить дальше. Потому что это правда.

Только вот я думаю, что если бы Киммерер действительно сама верила, то не держала бы меня в объятиях и не повторяла бы это снова и снова. Она каждый раз проваливается и утешает меня в качестве предлога, чтобы вновь повторить эти слова, как заклинание.

Все эти запутанные чувства, которые я испытывала, думая о нем, слиплись в один вязкий ком. И теперь он прирос к моему сердцу.

Я не смогу избавиться от него всю жизнь.

Мои раны во рту уже прошли, но теперь каждый раз, когда я думаю о нем, мне лишь хочется сжать собственное горло.

Марко сказал, что для того, чтобы попасть в исследовательский центр, нужно воспользоваться специальным подъемником.

– Лабораторный подъемник находится дальше по коридору, однако пройти туда можно только по карте охранника. Среди нас мало тех, кто проживает прямо на территории, так что пройти-то туда с легкостью сможем, только наверняка попадемся на камеры наблюдения.

Когда Марко договорил, Ыйджу тут же подхватывает:

– Вся система электроэнергии исследовательского центра отделена от общей. У них есть собственный источник. Слышала, что так было спроектировано на случай массового отключения электричества. Другими словами, можно отключить камеры наблюдения только там.

– Звучит так, будто нам лишь прибавится работы, – заключает Марко, и Ыйджу непроизвольно смеется.

– А разве уже не все равно?

– Если камеры отключатся, в подземном городе может сработать аварийная сирена.

– Нет, – уверенно возражает Ыйджу. – Не сработает. Аварийная сирена может привести к беспорядкам в подземном городе.

Чиюки, которая молча слушала спор двух друзей, вмешалась:

– Возможно, Ыйджу права и сирена действительно не сработает. Тогда они не станут вызывать всех сотрудников. Может, как и всегда, предпочтут решить тихо? В больнице тоже так часто делают. Иногда привозят целые группы людей с ранениями, и непонятно, где и как они могли их получить. Словно все участвовали в какой-то массовой драке. Обычно таких людей сопровождают оперативники комитета, но никогда ничего не объясняют. Просто приказывают лечить.

Ыйджу кивает и добавляет:

– И возможно, даже если нас заметят, им будет все равно. Мы не те цели, на которые они бы стали обращать внимание.

– ...Мелочи могут быть сильны...

Я и сама не заметила, как пробормотала это вслух, словно говорила сама с собой. Я не контролировала свою речь. Это сказал он. Сейчас он находится среди нас и тоже размышляет. С каких пор он оказался здесь? Этот вопрос проскальзывает в голове, но я не углубляюсь в него. Мне все равно больше нравится то, что он рядом, чем если бы его не было. Я повторяю то, что он говорит, находясь под боком:

– Маленькие живые существа куда сильнее всех остальных.

«Как мох, питающийся световыми волнами, проникающими сквозь кроны деревьев».

Ыйджу, глядя на меня, широко улыбается так, что ее губы становятся совсем тонкими. Однако прежде, чем я успела бы спросить, почему она это сделала, ее улыбка исчезает, и подруга снова говорит серьезным тоном:

– Полностью отключить электричество будет сложно, но временно приостановить подачу энергии вполне возможно. Когда проводят проверки, питание отключают по зонам максимум где-то на три минуты. Насколько длинный тот коридор? – Она смотрит на Марко.

– Не особо. Если бежать, пересечем секунд за двадцать.

– И сразу, как мы зайдем в лабораторию, там будут клоны?

– Нужно пройти еще чуть дальше. Через лабораторию и мастерскую, и тогда там будет хранилище.

– Сколько займет дорога туда?

– От входа в лабораторию – около пяти минут.

Как только Марко заканчивает говорить, Ыйджу тяжело вздыхает. Чиюки вскоре спрашивает:

– Какие условия расчетов?

– Это если бежать на полной скорости. И не терять дорогу.

– В лучшем случае источник электричества отключают максимум на три минуты. После этого система возвращается в прежнее состояние. Нам нужно уложиться в три минуты, включая вход и побег. Но если верить твоим словам, Марко... как ни крути, на это ведь уйдет больше трех минут. Значит, надо отключать питание поэтапно. По пути нашего следования...

– Нет, так нельзя. – Чиюки обрывает Ыйджу на полуслове. – Тот, кто будет выключать источник питания, окажется в большой опасности. Будет слишком очевидно, что произошел не сбой системы, а некто намеренно отключает электричество. Тогда все сразу отправятся в машинное отделение и прямо там поймают одного из нас. Конечно, можно будет попробовать сбежать, но кого-то все равно запишет камера в момент входа в комнату.

– Ты переживаешь, даже зная о моих навыках бега?

– Никто не говорил, что это обязательно нужно делать тебе...

В этот раз уже Ыйджу обрывает слова Чиюки, рассмеявшись:

– Хочешь сказать, в машинное отделение войдет кто-то из вас, а не я? Что это за внезапная уверенность? Вы хоть знаете, на какую кнопку нужно будет нажать?

Внезапно Ыйджу хлопает в ладоши. Будто она на баскетбольном матче забросила мяч, гарантирующий победу, пусть игра пока и не окончена. Таким образом Ыйджу ставит точку в этой ситуации. Марко, прежде молча слушавший, тоже хлопает следом. Тут же Чиюки хватает меня за запястье, затем другой ладонью касается моего лба. И только теперь я понимаю, что она не просто держит меня за руку, а проверяет мой пульс.

– Нужно будет бежать. Справишься? Ты все еще выглядишь бледной.

В ответ на ее беспокойство мне хочется многое сказать. Как она вообще может задавать такой вопрос? Мне хочется поспорить с ней. В груди поднимается волна раздражения, но тут он словно хихикает рядом и похлопывает меня по плечу. Затем говорит: «Ты же понимаешь, что, если сейчас начнешь злиться, будешь выглядеть просто жалко?» Он меня бесит. Это ведь все из-за него, а он делает вид, будто ему нет дела.

– Чего ты так довольно смеешься?

– А? – недоумевая, спрашивает Чиюки, когда я вслух сержусь на него.

– Нет, это не тебе, – звучит мое спешное оправдание. – Я могу быстро бегать. Я же хорошо задерживаю дыхание под водой, – выдвигаю я свою, как мне кажется, убедительную причину.

В дни, когда у нас были уроки плавания, мы с ним долго устраивали соревнования по задержке дыхания в самой глубокой зоне бассейна, погружаясь на три метра. Мы открывали глаза под водой, в которой можно было отчетливо разглядеть узоры на плитке бассейна, и наблюдали за состоянием друг друга, выпуская только пузырьки воздуха. Мне и сейчас смешно от воспоминаний о том, как мы выглядели тогда. Смешно и завидно. А когда думаю о том, как мы оба упорно терпели, пока лица не становились синими, чтобы не проиграть, начинает болеть голова и становится грустно. Когда вспоминаю, как он зажимал нос указательным и большим пальцем и отчаянно пытался выиграть, мне хочется дотронуться до него, у меня даже ладони покалывает, а дыхание перехватывает. Даже когда Чиюки, Ыйджу, Марко и Толга, которые оставались снаружи, все вместе внезапно прыгали в воду, чтобы нам помешать, вызывая рябь на спокойной поверхности, я лишь улыбалась, не отрывая взгляда от его глаз. Прежде чем исчезнуть в белой пене, он всегда старательно шевелил губами, словно передавая какое-то послание. Но я ни разу так и не смогла разобрать, что именно он говорил.

После занятий по плаванию мы оставались в бассейне дольше всех, валяясь на полу, и подолгу смотрели на потолок, на котором находилась копия фрески очень древнего художника Микеланджело под названием «Сотворение мира», изображенной на потолке Сикстинской капеллы в Ватикане. Мы смотрели на рисунок и придумывали имена персонажам на потолке или сочиняли истории о них. Но в конце концов наши мнения всегда сходились на том, что мы совершенно не можем понять, зачем вообще было рисовать такую безумную картину.

– Называется ведь «Сотворение мира». Она не была нарисована с мыслью, что вода – источник жизни? – сказал Толга.

– Но где здесь «сотворение»? Разве для этого нужно было так много людей? – возразила Чиюки, как вдруг вздохнула и ответила Ыйджу:

– Разве, наоборот, не мало? Разве столько правда достаточно, чтобы создать целый мир? Там же наверняка работа кипела.

– А почему вода – это источник жизни?

На вопрос Марко все резко обернулись, словно удивились, а потом кивнули с мыслью, что да, возможно, он не знает. Затем все до единого снова разом обратились к Юо в ожидании объяснения.

– Говорят, в море тоже есть леса, – заговорил он, почувствовав на себе взгляды.

Как это связано с вопросом Марко, никто не знал, но все молчаливо сосредоточились на рассказе.

– Что если опуститься к месту, куда еще доходит солнечный свет, и открыть там глаза, то можно увидеть, что и под водой у растений происходит фотосинтез. Если говорить точнее, это даже совсем не растения, а скорее простейшие организмы – что-то вроде предков растений. Выходит, леса под землей – первичные? Начало Земли. И тогда погружение в воду равносильно погружению к истокам.

С тех пор у меня появилась привычка закрывать глаза каждый раз, когда я ныряю в бассейн. Он так и не узнал, что, когда я открывала глаза, передо мной, словно мираж, возникал образ леса под водой. Это не было секретом, просто он умер до того, как я успела бы об этом рассказать, потому тайна так и не стала явной. Почему-то из всех растений, о которых он рассказывал, больше всего мне нравятся именно те, что живут в море. Казалось интересным, что они не вышли на землю и тайно продолжали жить в симбиозе, благодаря чему смогли выживать в течение сотен миллионов лет.

– Тогда отчего мы не можем дышать под водой? Раз ты говоришь, что вода является источником жизни. Мы ведь тоже из воды вышли, нет? – снова спросил Марко.

Этот вопрос из области эволюции животных, но Юо никогда не интересовался животными. Вместо ответа он резко поднялся и воскликнул:

– Я, вообще-то, могу дышать под водой! Поэтому могу находиться там так долго! Просто ты плохо держишься!

Он поддразнил Марко, а потом прыгнул в воду, подняв огромный столб брызг, который накрыл нас всех. Мы закричали и вскочили на ноги. Марко, выкрикнув, что поймает его, бросился следом, а затем и остальные один за другим тоже нырнули в воду, погружаясь в лес, который никогда не видели, в самое начало времен, в источник всей жизни. Настоящий первобытный лес перед нами так и не появился, но вокруг, словно облака, образовались пузырьки воздуха. Мы барахтались в них, как птицы, летящие на юг. Мне нравилось чувствовать, как мои ноги не касаются пола, и, даже зная, что могу захлебнуться и умереть, я не могла избавиться от жажды дойти до предела своих возможностей.

И вдруг среди этих белых пузырей он снова что-то сказал мне.

Я не могла услышать его слов, однако изо всех сил зашевелила губами, чтобы переспросить:

– Что ты говоришь?

Он открыл рот, но его лицо скрыла собравшаяся белая пена из пузырей. Я пыталась сосредоточиться, чтобы разобрать движение губ, правда, так и не смогла ничего понять.

Ыйджу притягивает и обнимает меня. А затем шепчет на ухо так, что слышу лишь я:

– Скоро пойду, но не волнуйся. Я правда очень быстро бегаю.

Я киваю ей в ответ. Она продолжает:

– А еще помнишь, что я тебе говорила?

В этот раз я не двигаюсь. Притворяюсь, что не понимаю, о чем она, хотя, лежа в кровати, только и делала, что вспоминала ее слова.

– То, что я сказала тогда, – правда, так что верь мне.

Но как она может подтвердить это, если его уже нет рядом?

– Потому что я видела это.

Почему-то я больше не хочу слушать, что она говорит. Кажется, что если дослушаю до конца, то мне станет очень грустно.

– В бассейне.

Я даже не пытаюсь отвлечься и продолжаю обнимать Ыйджу.

– Я сразу поняла, что Юо сказал тебе под водой.

Из моего тела поднимаются белые пузырьки, бурлящие и всплывающие на поверхность. Он смотрит на меня с Ыйджу и с недовольным выражением лица говорит:

«Я хотел это сказать, но Ыйджу опередила меня».

– Юо ведь всегда был тем, кто сперва много упражняется. Перед тем, как сказать тебе, все время репетировал. Под водой он говорил тебе о том, что любит тебя.

Я собираюсь сказать ему, что он слишком шумный, но вместо этого плотно поджимаю губы и обнимаю Ыйджу. Он стоит рядом и наблюдает за моей реакцией. Затем тихо шепчет:

«Прости, надо было сразу сказать как есть».

– Главное, не расстраивайся так сильно, Сома.

Мы разделились с Ыйджу возле подъемника исследовательского центра. С момента, как мы поднялись до нужного этажа, Чиюки начала отсчитывать сто секунд по часам. Созвониться по телефону, чтобы открыть дверь, было нельзя. Все телефоны прослушиваются телекоммуникационным центром, поэтому мы договорились о времени. Спустя ровно сто секунд, независимо от того, добрались мы до ворот исследовательского центра или нет, Ыйджу отключит камеру наблюдения в коридоре № 1. Затем, через двадцать секунд, она выключит камеру в коридоре № 3, через минуту – в коридоре № 7, через две минуты тридцать секунд – в коридоре экспериментального отдела, еще через полторы минуты – в коридоре № 13, через пятнадцать секунд – в хранилище клонов. А в самом конце, когда мы побежим к выходу, она отключит камеры еще на три минуты. Если не попадется раньше. Она не знала, где мы находимся, но все равно действовала по договоренности. Я бегу, поглядывая на Чиюки. Она постоянно сверяется с часами и вслух отсчитывает секунды. Сорок пять, сорок четыре, сорок три, сорок две... Эти цифры – отсчет до моей встречи с ним, и чем меньше остается времени, тем сильнее от этой мысли колотится сердце. Кажется, оно вот-вот взорвется, но я сдерживаюсь от того, чтобы хотя бы немного подать вид, поскольку боюсь, что тогда Марко и Чиюки заметят и остановятся. Я словно глотаю собственное сердце.

Как только Чиюки произносит «один», мы пересекаем еще одну границу и останавливаемся перед воротами исследовательского центра. Здесь никого нет, вход в здание никак не связан с другими секторами. Марко в спешке достает из кармана карту охранника.

– Ыйджу уже отключила камеры?

– Да.

Марко без колебаний открывает ворота. Перед нами оказывается темный коридор. На камерах наблюдения пропал красный огонек. Ыйджу справилась.

Мы снова принимаемся бежать. Я хочу хотя бы на мгновение показать ему большой палец, чтобы Ыйджу увидела, что с нами все хорошо, но ей нельзя нас видеть, чтобы мы смогли сбежать. От этого мне становится досадно. Юо, что бежал все это время под боком, говорит: «Так тяжело, можно немного отдохнуть?»

Я бросаю на него раздраженный взгляд и продолжаю молча бежать.

«Хотя бы секундочку, совсем ненадолго остановись, пожалуйста!»

Я не выдерживаю и срываю злобу:

– Тогда не беги с нами и возвращайся назад!

Он вдруг останавливается, я тоже торможу и встаю на месте. Он смотрит на меня с обиженным выражением лица. Но я не подхожу, не утешаю. Галлюцинация, которую он создал, была не очень хорошей. Скорее походила не на него, а на меня. Он бы радостно бежал впереди всех. Не ныл бы, что устал, а, наоборот, спрашивал об этом меня и, если бы увидел, что я смотрю на него таким гневным взглядом, первым бы подошел и поинтересовался, в чем дело. Не стоял бы, уставившись на меня так, как я сейчас.

– Сома...

Чиюки берет меня за руку. Я резко вскидываю голову и вижу, что Марко тоже остановился и смотрит на меня. Их лица выглядят растерянными, но друзья все равно не спрашивают, с кем я разговариваю.

– Пойдем, у нас нет времени. Нельзя останавливаться.

Чиюки тянет меня за руку, и я снова начинаю бежать. Перед тем как свернуть за угол первого коридора, я оглядываюсь и вижу, что он все еще стоит на том же месте. Знаю, что это лишь галлюцинация, но мне все равно грустно, ведь он остался там один. Вслед за нами одна за другой гаснут лампочки.

Это похоже на разрушающуюся пещеру.

Я думаю об этом и бегу следом за Марко и Чиюки. Мое дыхание уже сбивается, горло печет, но я не против этой боли. Она солоноватая, горькая, чуть жгучая. Мы бегаем по исследовательскому центру, сменяя направление, точно по лабиринту. Как и говорил Марко, охранников нигде не видно. Хоть он и упоминал, что штат здесь небольшой, все равно странно, что по пути к хранилищу мы никого не встретили.

Он сам никогда не видел своего клона. Не только он, но и дядя из одной с ним бригады, который потерял руку и получил замену от клона, тоже рассказывал, что никогда своего не видел. Ему просто доставили герметично упакованную конечность, будто свежевыловленную рыбу. Он уснул под наркозом, а когда очнулся, у него уже была новая рука с гладкой, как у младенца, кожей. Марко тоже никогда не видел клонов. Его работа заключалась лишь в том, чтобы стоять у ворот или выполнять мелкие поручения для ученых.

Получается, не было никого, кто видел бы клонов своими глазами. По крайней мере, среди моего окружения точно. Может, поэтому он иногда говорил жуткие вещи. Задавался вопросом, не происходит ли это так, что головы, руки, ноги, сердце, легкие выбирают в автомате, как какой-то батончик. Но потом, когда уже заставил меня представить кучу ужасных картин, он вдруг сменил тон и сказал, что даже если все так, то ему без разницы. Помню, как однажды он спросил, не лучше ли такой вариант, чем если бы отрезали конечности и забирали органы у живых людей, но я не знала, что на это ответить, потому просто промолчала.

Теперь думаю, что, может быть, когда я открою дверь хранилища, то увижу его, распиленного на части и запечатанного в контейнер. Я зажмуриваю глаза. Мое горло горит, сердце готово выскочить, а мои ноги, которые до сих пор не останавливались, внезапно больше не могут двигаться. Я теряю равновесие и падаю вперед. Марко и Чиюки тут же оборачиваются. Друзья, словно сговорившись, подхватывают меня за руки и помогают подняться. Они спрашивают, все ли в порядке, но я ничего не могу ответить. Мне лучше не видеть ничего. У меня нет сил на то, чтобы выдержать такое зрелище.

«Я в тот день и правда такое наговорил?»

Он снова пришел. Когда я открываю глаза, он уже сидит передо мной на корточках и смотрит мне в лицо.

«Подумай хорошенько, тогда я правда сказал так и на этом замолчал?»

Я смотрю на него. Кажется, где-то вдалеке слышатся шаги. Я понимаю, что это не иллюзия, когда чувствую, что Марко насторожился и сильнее сжал пальцами мою руку.

«Подумай, Сома. Наш разговор тогда не закончился».

Я зажмуриваюсь и глубоко вдыхаю. В тот день мы, кажется, гуляли в парке. Он был легко одет. То ли оттого, что я с утра уже чувствовала себя неважно, то ли оттого, что представила его тело, разделенное на кусочки, у меня закружилась голова, и я решила присесть на скамейку. Он ушел за водой, оставив меня в парке одну, а когда чуть погодя вернулся, то держал в руках кружку. Точно, тогда он сказал кое-что неожиданное. Я не поняла его слов и списала все на головокружение, но он просто исправил то, что сказал ранее.

Как только я вспоминаю это, он, все еще сидя рядом, вдруг ухмыляется.

Марко еще крепче сжимает мне руку.

– Кажется, сюда идут охранники.

Я вскакиваю, хватаю Чиюки и снова бегу. Стоя перед хранилищем, Чиюки с опаской спрашивает Марко:

– Слушай, Марко, а ты когда-нибудь видел клона Юо?

– Нет.

В миг, когда шаги кажутся совсем близкими, мы с Чиюки забегаем внутрь. Тут Марко подзывает один из охранников:

– Эй, ты тут дежуришь?

Марко бросает короткий взгляд на нас и закрывает дверь. Доносится его уверенный голос:

– Я заглянул, чтобы быстро проверить. Вы шли куда-то? Вот и идите себе дальше, не обращайте внимания!

Мы с Чиюки смотрим на закрытую дверь, надеемся, что вот-вот она откроется и к нам зайдет Марко, даже чуть отшагиваем назад, но он так и не появляется. И вдруг я замечаю, что на двери отражаются тени от воды. Я внимательно вглядываюсь в них, а потом понимаю, что вокруг нас все светится голубым. Я поворачиваюсь в сторону света.

И вижу перед собой сотни людей, спящих в цилиндрических капсулах. Среди них моментально нахожу его.

Ты лежишь в капсуле, будто просто задержал дыхание в бассейне, поэтому все не кажется мне таким уж странным. Иногда ты показывал мастерские навыки, запугивая так людей. Например, когда притворялся мертвым, закрыв глаза и плавая под водой. Даже не выдыхал воздух носом и просто плавал в голубом свете, словно тебя уносило спокойным морским течением. Я всегда старалась не поддаваться на твои розыгрыши, но все равно вытаскивала тебя в страхе, что ты правда не дышишь. А ты лишь улыбался с закрытыми глазами. Отвратительно.

Но теперь мне только и кажется, что твой клон тоже вот-вот усмехнется. Я прижимаюсь лицом к стеклу капсулы, которую можно с легкостью было бы обхватить двумя руками, и смотрю на него. Вижу лицо, в которое часто смотрела. Мне незнакомо его выражение лица после смерти, а то, на которое смотрю сейчас, я отлично знаю. Когда он умер, его лицо не то чтобы стало безэмоциональным, он скорее казался обиженным на что-то, потому что его губы были плотно сжаты. В эту секунду смотрю в точно такое же лицо, какое у него было, когда он спал, лежа на скамейке. Кажется, будто то, что я видела тогда, было подделкой, а это правда ты. Что, если я постучу по стеклу, твои длинные ресницы дрогнут и ты откроешь глаза?

Но Чиюки, словно хочет разбудить меня, а не его, приносит аптечку и практически швыряет рядом. Еще до того, как я успеваю спросить, что это такое, она уже открывает ее и все объясняет. Если вкратце, то ему будет тяжело дышать самостоятельно. При этом, чтобы вытащить его из капсулы, придется убрать дыхательную трубку из носа, но мы не уверены, не задохнется ли он в таком случае. Чиюки говорит быстро и четко, как врач, который принимает экстренного пациента, пока подключает кислородный баллон к портативному респиратору, завершая подготовку к открытию капсулы. Я почти машинально сажусь рядом, будто ее ассистент, и кладу руку на кнопку разблокировки. И внезапно спрашиваю:

– Он откроет глаза сразу же, как только мы вскроем капсулу?

Чиюки прикусывает губу и немного колеблется.

– Не узнаем, пока не попробуем.

Мы вместе отсчитываем «раз, два, три» и поднимаем тяжелую стеклянную крышку. Когда появляется малейшая щель, через нее тут же начинает выплескиваться синяя жидкость, и мы осознаем свою ошибку, но уже поздно пытаться снова все закрыть. Мы изо всех сил отталкиваем стекло толщиной сантиметра три на вид, пока то под собственной тяжестью наконец не откидывается назад. Оно с глухим стуком падает на пол, чудом не разбившись. Чиюки, не имея времени перевести дыхание, сразу же отсоединяет дыхательную трубку и устанавливает респиратор. Мы убеждаемся, что она была права, когда сказала, что клон не сможет самостоятельно дышать хотя бы пару мгновений. Марко ошибся. Это не дышащая оболочка. Это оболочка, которая даже не может дышать.

– Я понесу его.

– Но у тебя же мало сил...

– Нет, понесу.

Я беру его мягкие руки и закидываю себе на плечи. Его кожа такая гладкая, и мне становится страшно, что если сжать слишком сильно, то он просто раскрошится. Чиюки видит, что я не собираюсь отступать, и, вздохнув, помогает мне его поднять.

– Если станет тяжело, сразу передавай мне.

Я соглашаюсь, но знаю, что этого не будет. Его промокшие волосы касаются моего плеча, и моя одежда намокает. Не только на плечах – везде, где он касается, одежда становится мокрой.

Чтобы добраться до хранилища семян, нужно просто выбежать из этой комнаты и без остановки бежать. Чиюки прижимается к двери, прислушиваясь к звукам снаружи. Тишина. Не слышно даже дыхания Марко. Чиюки проверяет время. Снова начинает отсчитывать секунды, в этот раз до назначенного времени встречи с Ыйджу. Мы смотрим друг другу в глаза и киваем. Нажимаем на кнопку открытия двери и, как только она распахивается, принимаемся бежать. Я вижу в коридоре камеры наблюдения, которые двигаются и мигают красным. Понимаю, но все равно продолжаю бежать. Потому что мы договорились сбежать отсюда, и другого выхода все равно нет. От каждого моего движения его рука болтается у меня перед глазами. Он похож на него вплоть до родинок на пальцах.

Юо, если бы я рассказала людям нашу историю, то сейчас они бы больше всего хотели узнать, удалось ли мне выбраться из подземного города, неся тебя на спине. Знаю, что им это было бы интереснее всего. Хотя, возможно, среди них нашлись бы и те, кто сначала спросил бы, что стало с остальными нашими друзьями. Я не подразумеваю, что те, кто не спросил бы об этом, – бессердечные люди. Наоборот, тогда бы подавила желание говорить больше о тебе и поведала бы о том, как мы с Чиюки убегали от сотрудников реабилитационного центра в хранилище семян. Сказала бы, что больше никогда никого не понесу на спине. Особенно в ситуации, где за мной будут гнаться. Больше никогда в жизни не хочу бежать, неся тебя, обмякшего, словно промокший комок ваты, в попытке скрыться от преследования. Пусть каждый раз, когда мы пробегали сквозь ворота, Чиюки опускала аварийные перегородки, это выигрывало нам совсем немного времени и не помогло бы оторваться. До тех пор, пока не вышли за пределы подземного города, мы бы рано или поздно наткнулись на тупик. Преследователи тоже прекрасно понимали это, потому не слишком торопились нас поймать. Это было весьма кстати. Возможно, по этой же причине, даже узнав, что мы похитили клона из лаборатории, за нами так и не отправили полноценную погоню. Наверное, посчитали, что этот клон все равно подлежал утилизации, а мест, куда бы мы могли сбежать, было не так уж много.

Похоже, им казалось, что мы лишь немного насладимся свободой и остановимся. Даже не так – они были уверены в этом. Не знаю, может, они и были правы. Ведь мы ничего не смогли изменить. Но в любом случае мы с Чиюки добрались до хранилища семян, открыли дверь с помощью карты, которую дал нам Толга, и тут же повалились на пол. Ты, то есть тот, кого сделали из тебя, тоже рухнул вперед нас. Я испугалась, что он мог умереть, так что подняла голову, но клон просто лежал на боку и ровно дышал. Я поняла это по тому, как запотевало и вновь становилось прозрачным стекло кислородной маски. При взгляде на это меня посетила беспокойная мысль, ведь от подобного удара ему бы следовало открыть глаза. И в тот же момент включилась аварийная тревога. Красный свет заполнил хранилище, откуда-то раздался звук тяжелого металла. Мы не знали, что таким образом автоматически закрывались сейфы с семенами. Мы обе подумали, что это наши преследователи за дверью готовятся открыть огонь. У меня не хватило сил, чтобы подняться на ноги, поэтому я подползла к тебе и снова закинула на спину. Но стоило попытаться подняться, как снова упала назад. Я повернула голову, чтобы попросить Чиюки помочь и взять меня за руку, но она уже схватилась за дверную ручку и просто смотрела на меня в ответ.

– Дверь не запирается, Сома. Думаю, это из-за сигнализации. Замок перестал работать. Если отпущу ручку, она сразу откроется. Я подержу ее, а ты скорее беги к лифту в купол. Буду крепко удерживать, так что не переживай.

Юо, как ты думаешь, что стало с нашими друзьями? Поймали ли Ыйджу, которая отключала электричество в лаборатории? И даже если Марко, отвлекавшему охрану, удалось сбежать из исследовательского центра, его все равно быстро нашли бы. Взглянув в историю использования аварийных карт-ключей от хранилища, можно было бы понять, что ее нам передал Толга. А Чиюки уже столкнулась лицом к лицу с преследователями в момент, когда прямо перед ними закрылись двери подъемника. Я видела, как лазерные прицелы покрыли ее тело красной сеткой, и тут же двери сомкнулись. Лифт стремительно понес нас вверх, к «Куполу». Был ли такой же лазер направлен и на Ыйджу, и на Марко с Толгой? Расплылся ли он по их телам так же, как те самые звезды, на которые мы смотрели, лежа все вместе? Одна только мысль об этом заставляла меня дрожать – интересно, вздрогнул ли кто-то из них? Но, Юо, я знаю, что с ними ничего не случилось. Их просто немного припугнули и отправили по домам. Должно быть только так и никак иначе. Ведь даже твой менеджер, который знал об опасности, но не отменил приказа работать, был просто отправлен домой. Как в таком случае наши друзья могли бы понести какое-то наказание? Мы ведь никого не убили, никого не ранили. Я подавляла и сдерживала крик, что подступал к горлу, пока ты, точнее тот, кого сделали из тебя, лишь тихо дышал у меня за спиной. Если в тот момент лифт не достиг бы –1-го этажа, возможно, я бы просто сбросила тебя с плеч прямо там и рванула обратно к друзьям.

Но мы прибыли в «Купол», и я не смогла заставить себя даже выйти. Двери подъемника открылись, и, не веря своим глазам, я увидела тот самый лес. Он просто очутился передо мной, хотя по одним лишь слухам казался какой-то небылицей. Только вот все растения в нем уже были мертвы.

И тогда я встретила ее.

Глава подземного города, хозяйка купола. Она пристально посмотрела на меня и спросила, зачем я привела тебя туда. Она все знала и так, но почему-то тем не менее спросила. Если бы ей не было известно, она бы сначала поинтересовалась, кто ты такой. Так что я не ответила ей. Мне не хотелось снова отвечать за свои чувства.

Юо, тоска иногда становится отговоркой. Не забывай об этом.

Она похожа на «мертвое» дерево. Это слово я узнала от него. Оно используется, чтобы описать дерево, которое погибло и высохло. По его словам, дерево должно быть скрученным, похожим на след от карандаша, на который сильно надавили. Если то, что находится за ее спиной, – мертвые деревья, то она точно одна из них. Ее иссохшая кожа, на которой резко выступают кости и вены, напоминает эти сучья, а безжизненные глаза похожи на узлы на древесной коре. На краях рукавов ее белой рубашки были темные пятна. Только тогда я замечаю маленькую лопатку, воткнутую в клумбу, и цветочные горшки с землей. Из почвы пробивается росток. Я не могу представить себе, что этот крошечный росток когда-нибудь вырастет в большое растение с широкими листьями. Кажется лишь, что даже человеческое дыхание может его сломать. Он не выглядит сильным. Скорее, даже более хрупким, чем те искусственные растения, посаженные в подземном городском парке, чего уж говорить о том, чтобы обладать достаточной силой и положить конец целой эпохе Земли. Поняв, куда устремлен мой взгляд, она снова села перед клумбой. Закатала рукава до локтей и крепче завязала наполовину распущенные волосы.

– Я уже много раз сажала, но все они умирают.

Я замечаю горшки, сложенные недалеко от клумбы. Они все пусты. Женщина копала землю лопаткой и спрашивала:

– Знаешь почему?

Я молча качаю головой. Она стоит с опущенной головой и наверняка не видит моих движения, но я все равно делаю это, словно думаю, будто у нее где-то еще есть глаза.

– Здесь нет людей, которые бы знали ответ. И быть не может.

Мои плечи вдруг потяжелели. Стали настолько тяжелыми, что казалось, будто я тоже вот-вот врасту в землю, как один из этих горшков. В куполе не было леса, как в рассказах, и даже имеющийся никак не распускался. Внезапно накатило чувство несправедливости и горечи. Женщина продолжила молча копать и снова заговорила:

– Зря я спросила, зачем ты привела его сюда. Он ведь был твоим другом. Либо ты его любила. Вот почему ты стала такой безрассудной.

Выкопав ямку, в которую легко могла бы поместиться кисть руки, она отложила лопату, взяла в руки горшок и аккуратно достала оттуда землю, принявшую его форму. Затем осторожно посадила росток в почву и засыпала. На этот раз она утрамбовывала землю руками – не слишком сильно, не слишком быстро, не слишком грубо. Этот жест напомнил мне Чиюки. И Киммерер. И Ыйджу, Толгу, а также Марко. Как те руки, что обнимали меня, похлопывали по спине, стараясь не вкладывать в действие слишком много сил, чтобы мне не стало больно.

Капля пота стекает с моего лба по щеке и падает с подбородка. Здесь жарко и влажно. Он говорил, что купол был настроен на субтропический климат, и мне показалось, будто жить в таких условиях будет невозможно. Каждый раз, когда я вдыхала, возникало ощущение, что слизистая носа наполняется влагой, и это было крайне неприятно. Женщина заканчивает пересаживать все ростки и поднимается с земли. Среди черных, мертвых растений этот крошечный росток выглядит совсем слабым и в то же время самым красочным.

– Кажется, ты плачешь, потому что разочарована тем, что здесь все отличается от твоих фантазий.

Я плачу? Но это же лишь пот, а не слезы.

– Любой, увидев это, повел бы себя так же. Разочаровался бы, отчаялся, разгневался, а затем остался опустошенным. Именно поэтому я никому и не показываю теплицу. Пусть лучше в головах людей останется пышный лес. Тебе так не кажется?

Я никогда не жила в окружении густого леса, так что не знаю. Разочарование и отчаяние вполне соответствуют моим ожиданиям, так что такие вопросы нужно задавать ему. Мне одновременно хочется разбудить то, что я несу на спине, задать этот вопрос и, наоборот, не показывать ему серый купол. Возможно, это и к лучшему, что он умер во сне.

– Я пытаюсь спасти их, но не получается. Уже давно стало слишком поздно.

От неожиданного звука открывающихся дверей подъемника я вздрагиваю и оборачиваюсь. Внутри никого нет, двери просто открываются, а затем снова закрываются.

– Не беспокойся. Никто не идет сюда. Я сказала не приходить.

Женщина направляется к круглому деревянному столу, что стоит между клумбами. Перед ним расположены два стула. Большой навес защищает его от искусственного солнечного света. Она садится на один из стульев и указывает пальцем на второй.

– Садись сама или уложи того, кого держишь на плечах. Ты ведь все равно долго не выдержишь и уронишь.

Вместо ответа я поправляю его на своей спине. Ее слова о том, что погоня не поднимется сюда, вовсе не радуют меня. Я и сама прекрасно понимаю, что у них просто-напросто нет причин спешить.

– Прийти в купол – это была его мечта, верно? А почему умер его человеческий оригинал?

Я говорю, что он погиб, будучи заваленным землей. Нет более точных слов, чтобы описать его смерть. В конечном итоге о ней все равно будет написана ровно одна фраза. Семнадцатого августа, в 13:11:23, в секторе T7-033 в результате обрушения грунта погиб один рабочий. Не будет упомянуто ни его имени, ни знаний о растениях, ни планов на вечер того дня. Все это составляло его жизнь, однако смерть всегда проста и лаконична. Если смотреть издалека, эти слова не покажутся какими-то особенными. Только тот, кто любил его, будет жить, цепляясь за них. Будет тосковать по той жизни, что так и останется закопанной глубоко между строк.

Женщина задает мне вопрос, но, не дожидаясь ответа, сразу же проверяет документ. Пробегает глазами по этой одной строчке и кивает, будто все поняла.

– Это несправедливо, и тебе должно быть грустно. Жалко его, так не пойдет. И поэтому ты плачешь. – Она принимает мой пот за слезы. – Но разве бывают смерти, от которых никто не чувствует досаду? Особенно здесь. Ради существования города все тратят половину времени на работу. Выбрасывают свою жизнь за чужую. Постоянно бегают, словно белки в колесе. И единственный способ остановить это колесо – смерть. Получается, то, что раньше делали живые организмы на Земле, теперь делают люди. Нам просто необходимо постоянно подкидывать дрова в огонь, чтобы он не погас. Тогда можно ли думать о смерти как о способе выбраться из колеса на свободу? Что скажешь? Не стало ли тебе завидно?

Я совершенно не понимаю, что она имеет в виду. Женщина говорит это, глядя в пустоту, внезапно коротко смеется, а в конце широко улыбается и снова спрашивает. По ее выражению лица заметно, что она искренне ждет от меня ответа, но я так и не открываю рта. И тогда ее лицо за секунду темнеет.

– Не люблю тех, кто хочет быть особенным. – Женщина резко встает со стула. Тот с грохотом падает, но ее это не заботит. Внезапно ее голос становится громче: – Если каждый будет хотеть выделиться своей обидой и печалью, то кто тогда будет работать? Где находить на это время?!

Его рука соскальзывает с моего плеча. Я пытаюсь снова устроить клона поудобнее, но в тот момент, когда сгибаю колени, мои ноги подкашиваются. Я падаю вместе с ним, но она даже не смотрит в нашу сторону, полностью погруженная в свой гнев. Я не придаю этому особого значения и просто стараюсь снова поднять его, но вдруг вижу, что его переносица чуть сморщилась. Или он хмурился с самого начала?

– Здесь все равны. Все рождаются в одинаковых условиях. Нет тех, кто более несчастен или беден, все живут в равенстве. Как можно считать что-то несправедливым? Терпеть не могу такие жалобы. Использовать печаль как отговорку и причинять неудобства другим просто отвратительно. Таким людям прежде всего нужна психологическая реабилитация. Их надо обучить, как избавиться от жалости к себе.

Я замечаю, как его брови хмурятся, и понимаю, что он не хочет ничего из этого слышать. Выглядит точно так же, как и его реакция на неприятные слова, от которых он не мог сдерживаться. Или лучше будет сказать, что они просто похожи? Или, раз невозможно различить, все же одинаковые? Размышляя об этом, я вновь перехватываю его на спине. Ноги дрожат, тело качается, зрение на мгновение мутнеет, но вскоре проясняется. Я хочу помыться под теплой водой, закрутить полотенце вокруг мокрых волос, а потом достать из холодильника все, что попадется, и съесть. Когда мой живот уже будет настолько полный, что даже дышать станет трудно, я хочу лечь на кровать, укутаться в одеяло, обхватив его ногами, и уснуть. Спать так долго, чтобы не было необходимости различать день и ночь. Но эти слова не означают, что я хочу вернуться. Я сказала все искренне, однако не хочу идти обратно в свою комнату. Это место не для меня. Я все еще слишком выделяюсь тем, что переживаю его потерю. Мне до сих пор обидно и досадно.

Хочу уйти туда, где можно печалиться столько, сколько влезет.

Я подхожу к женщине, все еще держа его на себе. Она наконец-то отрывается от своей злости и поворачивается ко мне.

– О, ты уходишь?

Я киваю.

– Мне нужен лес.

Мы с друзьями ведь дали друг другу обещание. Я должна показать ему, лежащему сейчас у меня на спине, растения. Женщина с интересом оглядывает меня с ног до головы. Внезапно ее выражение лица становится спокойным, как в первые секунды нашей встречи.

– Лестница на поверхность там. – Она указывает пальцем на другой конец теплицы, где висит табличка с надписью «Выход», за которой виднеется темный лестничный пролет. – Поднимешься по ней, и в конце будет дверь. Она откроется, если повернуть замок и толкнуть.

– Как-то слишком просто.

– Конечно. Просто. Потому что нет смысла усложнять. Потому что открыть эту дверь и выйти наружу равносильно проходу во врата загробного мира. Как тебя зовут?

– Сома. – Я отвечаю без колебаний. – А его Юо.

Ее взгляд ложится на его лицо, покоящееся у меня на плече.

– Он работал в строительной компании. Выбрал эту профессию, потому что говорили, что, когда роешь землю, иногда можно наткнуться на корни деревьев. Он не особо любил спорт, но у него была хорошая физическая подготовка. В свой выходной он всегда бегал утром, а после этого читал книги, полные информации о растениях. Он их любил, даже очень.

– Наверное, ему было интересно посмотреть на «Купол». Разочаровался бы он, увидев лично?

– Скорее пытался бы понять, почему все стало таким. Не более.

Он бы точно не оказался разочарован. В этом я могу быть уверена. Если бы он увидел этот потускневший купол, то изучил бы, какие факторы повлияли на рост растений, а затем изменил бы условия, чтобы новые саженцы могли расти дольше.

Я спрашиваю ее:

– Если выйду наружу, меня поймают?

– Нет. А вот если не выйдешь, то да. У нас нет причин преследовать вас, если вы решили выйти наружу.

Ее слова означают, что там меня точно ждет смерть. Что там пока нет места для людей.

– Но я на твоем месте бы не выходила. Здесь максимальное наказание, которое тебе грозит, – психологическая реабилитация. Она и правда очень эффективна. Из тебя сделают нового человека. Разве не хочешь вернуться к обычной жизни? Там же все твои друзья. Хотя, конечно, им реабилитация не понадобится. Если отправить сразу группу людей на лечение, в обществе могут расползтись разные слухи. А для поддержания массового спокойствия важно соблюдать баланс. Тебе нужно лишь сделать вид, будто ничего этого не происходило, и пообещать, что станешь жить как прежде, и тогда все закончится. Как тебе, достаточно великодушно? – Она делает паузу, но вскоре продолжает: – Однако от этого придется избавиться. – Она указывает на него подбородком. – Оно изначально должно было быть утилизировано.

– В таком случае я и правда, пожалуй, выйду.

Чем больше слушаю ее, тем сильнее убеждаюсь, что должна показать ему лес. Лицо женщины искажается. Мой выбор не устраивает ее. Но лишь на мгновение. Она тут же расслабляется и отходит в сторону, освобождая проход. Даже глядя на один лишь жест, которым она поправляет свои волосы, можно понять, что сейчас она чувствует лишь раздражение.

– Но запомни кое-что. Когда выйдешь отсюда, твое имя окажется стерто. И не только оно, также любые доказательства твоего существования будут уничтожены. Я не могу допустить, чтобы слухи о твоем выходе наружу взволновали людей. Поэтому мы сделаем так, словно тебя изначально не было, хорошо? По твоему лицу вижу, что ты мне не веришь. Хочешь спросить, действительно ли человек может исчезнуть, если просто стереть все упоминания о нем? Конечно может. Люди всегда забываются именно так.

Меня не страшит мысль о том, что я стану той, кого не существовало, но вот то, что даже друзья меня забудут, немного пугает. Хотя сколько бы я ни думала об этом, мне кажется, они не смогут забыть. А даже если вдруг забудут, разве мне будет до этого дело? Достаточно и того, что их помню я.

– Мне без разницы. Я выйду.

– Говоришь, что ищешь лес?

Я киваю.

– Когда выйдешь наружу, вдалеке будет виднеться огромная стена. Иди к ней. Если сумеешь дойти и остаться в живых, то сможешь его увидеть.

Я прохожу мимо нее и направляюсь к выходу. Боюсь, что она вдруг передумает и схватит меня, но до момента, как я наступила на темную лестницу, ничего не произошло. Я поднимаю голову, пытаясь увидеть, где конец ступенек, но ничего не могу разглядеть. Кругом лишь кромешная темнота. Я глубоко выдыхаю и начинаю подниматься. Пустота словно цепляет меня за лодыжки, заставляя замедляться, но я продолжаю нарочно наступать все сильнее, чтобы отбросить это ощущение. В темноте эхом разносится только звук моих шагов.

Я останавливаюсь в попытке отдышаться. Голова кружится, и чем медленнее выдыхаю, тем сильнее становится это чувство. Кажется, я вот-вот упаду.

«Такими темпами ты упадешь».

Рядом стоит он и смотрит на меня с тревогой.

«Если упадешь здесь, то умрешь, так что осторожнее».

Я невольно усмехаюсь. Обычно так говорила ему я. И пусть со мной говорит ненастоящий он, однако, услышав это его голосом, я вдруг понимаю, насколько нелепо звучала моя просьба быть осторожнее. Я начинаю переживать, не чувствовал ли он вину за то, что не смог ее выполнить, когда земля уходила у него из-под ног.

«Ты правда думаешь, что это я?»

Но и ты ведь ненастоящий. Если уж на то пошло, разве это создание, которое создал кто-то другой, не больше похоже на тебя, чем твой мираж в моей голове?

«Думаю, лучше будет вернуться, чем пытаться показать ему лес. Председатель же сказала, что ты сможешь без проблем пойти домой, так что разворачивайся».

Я игнорирую его и продолжаю идти.

«Это же все равно не я. Какой смысл показывать лес? Я ведь уже мертв. Так что просто вернись».

Я кричу, чтобы он исчез. Почему он не появился раньше, когда я думала только о том, как сильно скучаю? Почему только сейчас он говорит подобные вещи? Его слова звучат так, будто я слышу собственное подсознание, и от этого становится жутко. Мой голос, который разнесся по лестнице эхом, вскоре затихает, и я продолжаю молча подниматься.

«Я хочу, чтобы ты осталась жива».

Вдалеке слышен шум ветра.

«Хочу, чтобы ты забыла меня и жила как ни в чем не бывало».

Он говорит то, о чем я никогда бы не смогла даже подумать.

«Ты можешь просто забыть меня и быть счастливой?»

Это невозможно. Да, может, я смогу иногда чувствовать счастье, но забыть его – нет. А если не выйдет забыть, то и счастливой тоже быть не получится. Есть только один способ испытывать счастье. Если бы он изначально не умер.

Шум ветра становится громче, а впереди появляется слабый свет. Я вижу, как он просачивается по краям прямоугольной двери. Я удивляюсь тому факту, что у меня еще остались силы, и поднимаюсь по последним ступеням лестницы. И оказываюсь перед дверью. Как та женщина и говорила, здесь всего лишь простая защелка, которую нужно повернуть. Я поворачиваю.

«Растения не умирают, Сома».

Я снова чувствую себя как-то странно от его слов. Он никогда не говорил мне этого раньше.

«Они бесконечно перерождаются, меняя свою форму. Но это не касается одних лишь растений – такова система всей нашей планеты. Любой организм рождается и умирает, снова и снова, рассыпая свою жизнь, словно семена. Не забывай о том, что, даже если меня больше нет, моя жизнь разносится по этой планете, чтобы дать росток новой. Прости меня. Это единственные слова, которые я могу сказать тебе. И все же, пожалуйста, запомни их. В тот самый момент, когда земля рушилась под моими ногами, я хотел сказать тебе это».

Я резко поворачиваю голову. Там, где еще до недавнего момента стоял он, никого больше нет. Я оглядываюсь по сторонам, но вижу лишь густую тьму вокруг себя. Зову его, однако вместо ответа слышу лишь дыхание. Слабый, мутный выдох, исходящий из кислородной маски. Сквозь щель в двери вместе со светом проникает ветер, слегка колебля прядь его аккуратно уложенных волос. На свету его лоб блестит, словно белый песок. Он хмурит брови. Кажется, будто свет и ветерок щекочут его.

Я до сих пор не понимаю систему этой планеты. Мне тяжело жить и думать о тебе, кого разбросало по местам, где меня нет. Считала, что, если покажу тебе лес, мне станет немного легче. И если то, что недавно говорило со мной, – один из бесчисленных осколков тебя, рассеянных по миру, тогда тот, кого я сейчас несу на спине, начинает еще сильнее ощущаться тобой. Я толкаю тяжелую ржавую дверь. Она с трудом отворяется и, громко лязгнув, останавливается, и перед нами открывается вид на огромную стену и ровную землю, сплошь покрытую мхом. Из-под земли клубами поднимается то ли пар, то ли туман, не прекращая. В этот момент его пальцы, свисающие у меня с плеча, чуть шевелятся. Словно он говорит мне идти.

Туда.

Туман густым слоем застилает все вокруг. Из подземного города сквозь землю непрерывно поднимается пар. Я делаю шаг, затем еще один, внимательно смотрю на мох, который оказался под моей ногой. Он приминается под весом, словно губка, а затем снова принимает первоначальную форму. Сперва я убеждаюсь, что от моих шагов он не погибает, а потом начинаю идти чуть увереннее. Вся земля, вплоть до края горизонта, покрыта этим мхом, за исключением далекой, огромной стены. Я хотела бы пойти босиком, но он предупреждал, что дикие растения могут быть ядовиты, поэтому сдерживаюсь. Настоящее небо кажется более ярким и живым, чем с экранов мониторов. Я могу дышать здесь, но с недавнего времени моя голова кружится. Иногда кашляю. Кроме этого, я больше ничего не испытываю. Нигде нет ни зверей, поджидающих меня в засаде, ни ядовитого газа, который убивает мгновенно, ни разрушительного урагана. Все спокойно и тихо. Он, кого я несу на спине, по-прежнему молчит и лишь дышит. И мне этого достаточно. Пока он дышит, пока он просто жив...

Пройдя приличное расстояние, я оглядываюсь назад. Выход из подземного города уже не виден. Я смотрю вниз. Не верится, что у меня под ногами находится огромный город. В этот момент я замечаю жучка, ползущего по моей стопе. Мне хочется потрогать его, но из-за того, что на спине кто-то есть, я не могу ни протянуть руку, ни согнуть колени. Так что просто смотрю на то, как жучок ползет дальше. В отличие от белого паука, которого я видела у себя в комнате, у этого насекомого твердый черный панцирь, блестящий на солнце. Так красиво и загадочно, что такие сверкающие существа и правда есть. Оно на мгновение замирает у меня на ступне. Известно ли ему о подземном городе под нами? Может быть, через тысячи лет, когда на Земле появится новый разумный вид жизни, они его найдут, но я не знаю, продержится ли сам город до того времени. Пока я думаю о глупостях, насекомое падает с моей ноги, и я снова медленно направляюсь вперед, к стене. Она настолько высока, что, кажется, упирается в небо. Ее вершины не видно. Не знаю, возможно, это и есть край света?

Странно, но мне больше не тяжело. Я не чувствую голода, не задыхаюсь. Кашель и головокружение не проходят, однако тело становится легким. Если продолжать идти, кажется, будто я в какой-то момент просто взлечу в небо. Мне так комфортно, что клонит в сон. Я напрягаю веки, силой стараясь не закрывать глаза. Я плохо ела, но спала-то точно достаточно, так что это странно. Только и делала, что спала до упора, пока не надоест. Чтобы отогнать сон, я пытаюсь представить чье-то лицо, но в голове всплывают только друзья и он. Я тут же останавливаю мысли. И больше ни о чем не думаю. Просто смотрю вперед и иду.

По удлинившейся тени я понимаю, что солнце садится. Моя тень, раньше лежавшая у ног, теперь растянулась, став длиннее меня самой. Я оборачиваюсь и вижу, как солнце зависло над горизонтом, напоминая перевернутую тарелку для риса. На смену поднимается луна. Круглая луна. Как же она называется? Название зависело от формы, но не могу вспомнить. Впрочем, откуда мне знать? Я ведь никогда не жила под луной.

Мох светится.

Вокруг стало темно, и мох засветился голубоватым светом, словно кто-то разбросал по земле люминесцентный порошок. Красиво. Мне хочется, чтобы он тоже увидел это, но он все еще лежит с закрытыми глазами. Лишь дышит, полагаясь на кислородный аппарат. Я опускаю взгляд на светящийся у моих ног мох, а затем поднимаю голову. Надо мной раскинулась звездная россыпь. Намного ярче и великолепнее, чем ночное небо, на которое мы когда-то смотрели вместе с друзьями на экране. Если небо – это потолок, то мне кажется, что оно вот-вот разорвется под тяжестью всех звезд.

– Посмотри. – Я сама не замечаю, как произношу это вслух. – Открой глаза и взгляни, прошу.

Хочется позлиться на него. Ведь как можно спать, когда вокруг открывается такое зрелище? Пусть тогда хотя бы его образ снова придет ко мне, если этот так и не откроет глаз. Вот бы он снова появился. Только ни одно из желаний не сбывается. Ни я не могу позлиться, ни он с момента моего выхода из подземного города больше не появляется.

Хочу рассказать Толге. Звезды правда существуют. Люди жили под звездами. Когда солнце заходит, а луна поднимается, звезды загораются во всей своей красе. Это и правда странно, что люди могли устраивать войны, когда прямо над их головами были настолько прекрасно сверкающие звезды.

Я больше не могу идти и просто опускаюсь на землю. Осторожно укладываю его рядом и обхватываю руками свои ноги. Не знаю, какая опасность может нас поджидать, поэтому решаю сдерживать сон. Я не сплю и смотрю в ночное небо. Неосознанно представляю, как мы лежим рядом, уткнувшись головами в светящийся мох, и вместе наблюдаем за звездами. Земля светится, небо светится. Весь мир – сплошной свет.

Под утро звезды одна за другой исчезают, и я продолжаю идти к стене. Пройдя еще полдня, я наконец стою перед ней. И понимаю, что стена – это очень высокие деревья.

Не стена, а огромные деревья. А это место – начало леса. Сквозь кроны в лес пробиваются лучи света. На них растут листья больше моего тела, а их корни длиннее всего моего роста. А на деревьях растет мох. Я смотрю на лес, не зная, что может быть внутри. Есть ли там животные? Медведи или тигры, гиены или слоны. Есть ли в генах этих животных страх перед человеком? Или, наоборот, заложен инстинкт сразу же убивать людей при встрече? Тогда у меня будут проблемы.

– ...Могу ли я войти туда? – спрашиваю я, но не жду никакого ответа. Глубоко вдыхаю и ставлю ногу на один из корней.

Я думаю о том, что мне сказала та женщина. Я дошла до леса и осталась жива. Не встретила на пути никого, кроме того маленького жучка. Никакой тайфун не бушевал, грозы не было, песчаная буря тоже не поднималась. Она ведь знала, что происходит на поверхности, тогда почему сказала такое? Не понимаю, ступала ли она сама когда-нибудь на мох. В курсе ли, что стена – это деревья. Она наверняка должна была слышать звук шелеста этих огромных листьев, когда дул ветер. Может, по ночам женщина тоже видела светящийся мох и звездное небо. Просто никому об этом не рассказывала, чтобы это не разрушили. Она наверняка осознавала, что существуют люди, которые окажутся неспособны любить ночное небо и лес, и что они могут снова собраться вместе и натворить ужасных дел. Тогда, возможно, она была стражем, охраняющим выход из подземного города, чтобы никто не выбрался на поверхность?

Я смотрю на огромный цветок с узором из белых полумесяцев. У него не видно ни стебля, ни листьев, он прижат к земле. Посреди пяти огромных лепестков есть круглый провал, откуда исходит зловонный запах. Я морщу нос. Но он же говорил, что цветы источают приятный аромат? Может, для людей, живших на поверхности, этот запах действительно был приятным? Я задерживаю дыхание и делаю еще один шаг, но вскоре вижу, что таких цветов здесь бесчисленное множество. Они тянутся вдаль, до самого горизонта. Видимо, от их запаха мой кашель усиливается. Как только чувствую усталость, силы окончательно покидают меня, и я падаю. К счастью, тот, кто был у меня на спине, падает не на землю, а на мягкие лепестки. Я решаю, что нужно отдохнуть, прежде чем идти дальше. У меня просто нет выбора, ведь сил не осталось. Я смотрю на его кислородную маску, на то, как она покрывается мутным налетом, и замечаю, что и мое собственное зрение становится все расплывчатее. Поднимаю голову, чтобы взглянуть на небо, но не вижу верхушек деревьев. Только куски небосвода, поделенные ветвями. Это похоже на решетчатый небесный узор, который я видела, лежа на спине перед экраном. Дышать становится трудно. Кажется, я слишком долго была в измотанном состоянии. Я закрываю глаза. Тыльную сторону моей руки что-то щекочет. Наверное, опять ползет насекомое. Хочется дотронуться до него, но у меня нет сил даже пошевелить пальцем.

Как только я засыпаю, мне снится тот же самый сон. Он повторяется снова и снова. День, когда мы договорились прогуляться. Я просыпаюсь рано утром и бегу к тебе. Бегу изо всех сил, ощущая, как легкие наполняются жгучим воздухом. Звук текущего ручья, щебет стрижа, доносящиеся из динамиков, а еще твои ноги, бьющие землю. Я наблюдаю за тобой, а затем подхожу ближе. Ты указываешь мне на растение. Теперь это не дикие цветы, названия которых я не знаю, а мох. Мягкий, пушистый, собравшийся в небольшую кучку. Ты улыбаешься и говоришь:

– Сома, мне бы хотелось, чтобы мы были как мох.

Я спрашиваю, что ты имеешь в виду.

– Было бы ведь здорово жить в расщелинах скал, между тротуарных плит, даже в разрушенных городах. Без нужды быть благородными, особенными или изящными. Чтобы было достаточно занимать небольшое пространство и просто существовать, куда бы нас ни занесло. Жить, глядя в небо. Это будет немного скучно, но какая разница?

Однако я отвечаю, что если уж мне быть растением, то я бы хотела иметь яркие, пышные листья. Что желаю расцветать во всей красе и существовать только в моменты самого слепящего солнца. Ты лишь пожимаешь плечами: «Вот как?» А затем крепко обнимаешь меня. Мы никогда до этого так не обнимались, потому я вновь понимаю, что это сон. И чувствую холод от твоего тела. Ты зовешь меня по имени. Я спрашиваю зачем, но ты не отвечаешь и просто продолжаешь повторять мое имя. Звук превращается в вибрацию, проходящую сквозь мою грудь и тело, заставляя их дрожать.

– !..

Этот звук – не из сна.

– Сома!

Я резко открываю глаза. Прямо передо мной лежит кислородная маска. Осознавая, что его нет рядом, я вскакиваю с места.

– Скорее вставай, посмотри на это!

Он сидит на корнях дерева и показывает на наросты на коре. Они похожи на глаза. На стволе дерева изображены человеческие глаза. И не на одном, а на всех, что растут вокруг. Он босыми ногами ступает на корни и ходит кругами, задаваясь вопросом, как эти глаза здесь появились. После долгих рассуждений наедине с собой он спрыгивает с корней и подходит ко мне. К его телу прилип зеленый мох. Он садится рядом со мной.

– Как спалось? – спрашивает он. – Тебе же было тяжело, да? Извини. Мне стоило проснуться раньше.

Я просто молча смотрю на него.

– Пока ты спала, я немного осмотрелся вокруг. И нашел вот это. – Он протягивает кулак. Внутри лежит круглый коричневый плод. – Это миндаль.

– ...

– Попробую первым и расскажу тебе, какой он на вкус.

Я прикасаюсь к земле, чтобы почувствовать ее текстуру. Мох мягкий и пушистый, словно теплое одеяло. Когда он, совершенно без страха, собирается положить миндаль себе в рот, я резко хватаю его за руку.

– Юо!

Имя срывается с моих губ прежде, чем я успеваю осознать. Услышав его, он ярко улыбается. Дует ветер, и со всех сторон доносится шелест листьев, а я смотрю на свою руку и замечаю на ней мох. Не знаю, стоит ли его назвать прилипшим или проросшим? Но это неважно. Я притягиваю Юо к себе и обнимаю.

Только теперь понимаю. Юо – теплый. Мягкий и теплый. Я прячусь в его объятьях, почувствовав прохладу. Моя голова кружится, дыхание спирает. Я не могу как следует дышать, но медленно, очень медленно выдыхаю ему в грудь.

Вокруг зловонно пахнет, мое тело покрыто мхом, но я не отпущу его.

Ни за что.

Я не отпущу его.

Ни за что.

«Мы ведь еще сможем вместе посмотреть на звезды?»

От автора

Я думала о том, что мне нужно написать рассказ о спасении. Кажется, мысль посетила меня где-то в конце 21-го – начале 22-го годов. Хотя я держала в голове то, что мой рассказ должен закончиться каким-то спасением, все равно считала, что его нужно сделать более значимым.

Летом 2022 года я впервые отправила трехсотстраничную рукопись «Лес мха» редактору и на какое-то время забыла о нем, продолжив жить дальше. Отредактированную версию мне прислали, кажется, поздней осенью, и к тому моменту многое успело произойти. Пусть это и слабо сказано, однако за этими словами кроются бесконечные изменения, происходившие тогда в обществе. Я с колебанием открыла письмо от редактора, и внутри меня воцарился хаос. Текст, в котором ничего не было ясно, ничего не было спасено, тоже был хаотичен. Неужели я написала настолько бесформенно и неопределенно? Нет же. Я такого не хотела. В итоге не смогла больше на это смотреть и захлопнула рукопись. На лекции в тот же день я вдруг расплакалась и несколько минут не могла ничего сказать. Тем же вечером я отправила письмо, в котором сказала, что перепишу либо допишу свою рукопись.

Так я создала «Морской снег» и «Космическую топь». Чувствовала, что дать персонажам одни лишь имена было безответственно, потому писала эти истории в качестве извинения перед ними. Хотя и непонятно, стали ли они более четкими и ясными.

Я стремлюсь писать истории о спасении. Даже если и не знаю, что именно нужно спасать. Это нужно делать до какого-либо происшествия, возможно, чтобы его предотвратить, но я осознаю, что мы замечаем опасность, рискованность чего-то, хаос в мире, только когда становится поздно. Те, что уходят первыми, всегда спасают оставшихся.

Мне бы хотелось, чтобы в этот момент каждый мог наслаждаться тем, что выкладывается на максимум, что мог наслаждаться всем и быть вдоволь счастливым. Желаю, чтобы ничьему счастью не угрожала опасность. От этих слов меня посещает одна мысль: «Разве этого не желает каждый? Почему же тогда все так сложно?»

Хочу, чтобы решение нашлось, пока мы продолжаем жить на этой планете. Обязательно.

Во время работы над книгой мы о многом поговорили с редактором Хваном. И обо мне, авторе романа, и времени, в котором мы живем. Я научилась способу уживаться и балансировать с постоянно растущим ощущением тяжести. Хочу искренне поблагодарить за данный урок.

Канун лета 2023-го,

Чхон Соллан

Чхон СолланЛес мха

* * *

Морской снег

Космическая топь

Лес мха

От автора

Чхон Соллан
Лес мха