Глава 1

Очень важная игра

1989 год.

Над Павловском‐17 светило теплое сентябрьское солнце. В этом городе, не отмеченном ни на одной карте, люди жили своей странной, особенной жизнью. Их окружали густые леса, среди которых прятался забор с колючей проволокой. На единственной асфальтовой дороге, ведущей к городу, гордо стоял КПП. Сюда не доносился ветер перемен, обуявший Москву. Здесь пахло хвоей и бетоном. А еще – тайной.

Жители города знали этот запах с пеленок. И твердили друг другу при каждом удобном случае: «У нас особенный город. А почему он особенный – об этом мы вопросов не задаем».

Местные дети тоже знали, что лишних вопросов взрослым задавать не стоит. Для них Павловск‐17 все равно оставался домом. Со скромными хрущевскими пятиэтажками, извечно покрашенными в тусклые цвета. С дворами, где ржавые горки и турники всегда соседствовали с аккуратными клумбами. С колоннами Дома культуры и трибунами вокруг стадиона.

Сейчас тринадцатилетний Саша совершенно не думал о городских секретах. Запыхавшись, он тяжело дышал и крепко прижимал ладонь ко рту, пытаясь стать тише. Сердце колотилось о ребра загнанной птицей. В горле пересохло от долгого бега с открытым ртом. Футболка на спине ощутимо взмокла от пота.

Из-за угла послышались голоса, топот и смех. Саша изо всех сил вжался в кирпичную стену гаража. «Казаки» приближались. Их опять играло больше, и атаманом, как обычно, был Женька Соколов, парень на пару лет старше Саши. Всего два года разницы, но пропасть между ними казалась непреодолимой.

Женька – смелее, наглее, увереннее. А Саша...

– Эй, Сашка, – окликнули громким шепотом из-за забора напротив, – они ушли?

Саша аккуратно выглянул из-за угла. «Казаки» свернули немного раньше и теперь мчались в другую сторону, то и дело подгоняя друг друга звонкими воплями. Саша с облегчением выдохнул и сполз по стене, вытирая пот со лба. Адреналин бурлил в крови. Играть с бандой Женьки всегда было страшно. Азартно – да, но все‐таки страшно. И почти наверняка больно.

За забором послышалась тихая возня, и в щели между досок появилось обеспокоенное лицо Витьки. Невысокий и коренастый, обычно он дольше всех из «разбойников» оставался на свободе. Хотя в прошлый раз все‐таки попал в плен. Но держался он долго и загаданное слово не говорил до последнего, поэтому на его шее до сих пор виднелись следы от «пытки» крапивой: ярко-красные полосы, которые наверняка очень сильно чесались.

– Тише! – шикнула в ответ Кира, высовываясь из буйных, никем не стриженных кустов смородины. Из ее рыжих волос, кое‐как собранных в хвост, торчали зеленые листья. – А если они оставили здесь кого‐то? Поймают сразу всех троих!

Витька поджал губы, но умолк. Кира всегда говорила прямо, без обиняков. А проигрывать действительно не хотелось. Ребята играли втроем против Женьки уже не впервые, но так ни разу и не выиграли. Что бы они ни делали, где бы ни прятались, сколько бы ни старались, рано или поздно слово-пароль все равно становилось известно «казакам».

Чаще всего, конечно, признавался сам Саша.

Из-за жалости к упрямо молчавшим друзьям, из-за жгучей боли от крапивы, из-за обидных до слез унижений... Саша не мог похвастаться силой воли и терпением. Он просто хотел, чтобы игра не заходила слишком далеко, и был готов проигрывать снова и снова, лишь бы все остановилось. Каждый раз, сидя в «темнице», Саша мысленно клялся себе, что больше никогда не согласится быть «разбойником».

Но потом друзья звали играть снова – и все начиналось сначала.

А отдать роль «казаков» Женька никогда бы не согласился. Он ведь сын директора научно-исследовательского института, куда ему! Дети тех, кто занимал высокие должности в городе, всегда задирали нос. Остальные делились на тех, кто с ними водился, и тех, кто старался не попадаться им лишний раз на глаза. Компания Саши, Киры, Вити и Светы была редким исключением – они не стали ни элитой, ни шестерками.

Но был один нюанс.

Сашу считали странным. Родители заставляли его пить какие‐то таблетки – «витаминки», – якобы для укрепления здоровья. Но эти препараты делали Сашу немного неловким, пугливым – и этого хватило, чтобы ребята в школе стали дразнить его и обзывать чудилой.

Саша, хоть и расстраивался поначалу, уже давно смирился. Чего нельзя было сказать о его друзьях: Кира, с ее острым языком и готовностью дать сдачи, и Витька, с малых лет занимающийся боксом, постоянно вставали на защиту Саши. Обидчики замолкали, отступали, иногда – даже извинялись. Но нападки не прекращались. Из явных оскорблений они переросли в косые взгляды, шепот за спиной и украдкой сделанные подлости.

Света, тихая и застенчивая, в стычках вообще старалась не участвовать, поддерживая Сашу лишь взглядом и робкой улыбкой. Их маленькая компания держалась особняком. Кира, Света и Витька платили за свою верность социальной изоляцией, но бросить своего – того, кто не мог постоять за себя в одиночку, – для них казалось совершенно немыслимым. Это был их негласный кодекс.

Игры с Женькой стали частью сложной системы. Прямой отказ от участия мог привести к более худшему положению вещей: Женька наверняка воспринял бы это как личное оскорбление, и тогда его банда перешла бы от игр к жестокой травле, с порчей вещей, избиением и прочими «недетскими» методами.

Игра – хоть и в невыгодных условиях – превратилась в своеобразный ритуал, договор. Она контролировала агрессию Женьки, давала ему удовлетворение от легкой победы и чувство власти. А Сашина компания получала взамен временную, хрупкую безопасность.

Витька каждую игру воспринимал как шанс – пусть даже призрачный – переиграть Женьку по его же правилам и сломать систему. Для Киры это стало войной на истощение: она ненавидела проигрывать, но еще больше ненавидела идею, что Женька может диктовать, с кем им общаться, а с кем нет. А для Саши это была тяжелая, унизительная повинность. Он соглашался из страха и чувства вины, переживая за друзей. Чтобы не подвести тех немногих, кто остался на его стороне.

В конце концов, ему просто нужно было перетерпеть. Снова и снова. Из раза в раз.

Саша перевел дыхание и судорожно огляделся. Сидеть здесь или спрятаться где‐то еще? Зашуршали кусты сбоку, скрипнул забор – друзья поспешили сменить место. Как всегда, они приняли решение быстро. Нужно было просто не отставать.

Саша прикрыл глаза, пытаясь думать, а не паниковать. Он проходил по этому двору сотни раз. В том узком переулке у дальнего заброшенного сарая, он когда‐то нашел в груде хлама почти целый приемник «Рига‐103». Плата оказалась цела, не хватало лишь динамика и батареек. Саша тогда целую неделю таскался сюда, пытаясь отремонтировать приемник, но почему‐то тот так и не заработал.

Чинить технику Сашу научил отец. Однажды он привел сына в гараж, показал двигатель от «Москвича», чтобы тот понял, как все устроено. Отец давал Саше смотреть на цветные провода, на аккуратные ряды транзисторов на плате от какого‐то прибора. Его мир был миром порядка, где у каждой детали было свое место и функция. Саше это нравилось. Везде соблюдалась строгая закономерность. Шестеренки запускали друг друга и всегда работали сообща. Совсем не как в жизни, где Саша чувствовал себя лишним винтиком, который не вписывается в общий механизм.

Техника его не подводила. Она либо работала, либо нет. А если не работала, всегда можно было найти причину.

С людьми так не получалось. С самим собой, впрочем, тоже.

От отца Саша перенял и любовь к радио. Он мог часами сидеть у приемника, завороженно внимая радиоспектаклям. В шипении эфира рождались целые миры: отважные капитаны, хитрые сыщики, говорящие звери. Сюжеты были идеальными и предсказуемыми – в отличие от реальности.

Друзья этого не понимали. Кира не выносила долгого сидения на месте. Витька предпочитал бокс – там все куда проще, сила против силы. Лишь Света соглашалась послушать, но ее вкусы слишком отличались: она обожала любовные истории. А Саша старался их избегать, потому что сюжеты в них часто казались ему нелогичными, а герои вели себя так, что он мучительно краснел и иногда вообще был готов от неловкости провалиться сквозь землю. Ему больше нравились приключения: проблемы там решались не вздохами и слезами, а действиями.

«Вот именно – действиями», – мысленно одернул себя Саша, встряхнув головой. Слишком уж он замечтался. Нужно скорее сменить место – например, добраться до гаража и спрятаться за грудой старых шин. Может, туда никто и не заглянет.

Осторожно выглянув из-за угла, Саша осмотрелся и рванул вглубь двора, к тупику, где стояли два покосившихся гаража. Под ногами хрустнула крошка битого кирпича. Саша юркнул в узкий темный проход между гаражом и глухим забором, и на него пахнуло прохладой, сыростью и влажной землей.

Вдруг взгляд, привыкший к полутьме, зацепился за кучу хлама. На старом, проржавевшем приемнике, который он так и не починил, горел зеленый глазок – индикатор питания.

Приемник был мертв, без батареек, отключен от сети. Но маленький светодиод горел – тускло, неровно, мигая будто в такт пульсу, но все‐таки горел.

Саша замер, не веря своим глазам. Он потянулся к приемнику, позабыв о погоне, – и из заляпанной грязью ржавой решетки пополз шум помех.

И вдруг стена забора перед Сашей потемнела. Он медленно поднял глаза. Огромная чернильная клякса расползалась по кирпичам, пропитывая их насквозь. Очертания стены поплыли, по ним пошла рябь, и Саше вдруг почудилось, что эта клякса тянется к нему. Но он не чувствовал привычного страха. Нет, это был ледяной ужас. Оцепенение, которое не давало ему даже отвести глаза. А шипение приемника становилось все громче и громче...

– Ага, попался!

Сильная рука больно вцепилась ему в плечо и дернула на себя. Саша вскрикнул, дернулся – реальная боль вывела его из оцепенения. Он обернулся – но сзади стояла лишь ухмыляющаяся банда Соколова. Тогда Саша снова посмотрел на забор, но увидел там лишь потрескавшиеся кирпичи и грязь.

Никаких поплывших стен. Никакой кляксы.

Саша опустил глаза – но радиоприемник тоже молчал. А индикатор потух, словно и не горел вовсе. Так ведь себя ведут нормальные приемники без батареек?

– Чего застыл, Шурик? – снова дернул его за плечо Женька. – Шуруй давай! – Он засмеялся, довольный игрой слов, и парни рядом загоготали, подхватывая его смех.

Саша поджал губы. Вот они, верные «казаки»: Серый (сын начальника охраны, с кривым носом и парой выбитых зубов) и Длинный (вечно гнусавящий, тощий сын инженера). На их фоне Женька выглядел еще круче. Высокий – на голову выше Саши. Широкий в плечах, с насмешливым прищуром и модной короткой стрижкой.

– Да он, наверное, голоса какие‐то услышал, – фыркнул Серый. – От этих своих таблеток. Чудила.

Лицо Саши пошло красными пятнами, жар залил шею.

Он ничего не ответил – только опустил голову, позволяя себя вести. Это игра. Всего лишь игра. Но та тень, тот звук... Они казались такими же реальными, как и лица, смеющиеся над ним.

– Ладно, веди его, – кивнул Женька Серому.

Тот перехватил Сашу под локоть, и маленькая процессия двинулась вперед.

«Темницей» служило полузаброшенное бетонное строение – бывший трансформаторный пункт на задворках школы. Его давно не использовали. Дверь сорвали и все, что можно было, растащили, так что теперь внутри осталась лишь пыль. Если, конечно, не считать осколков стекла и горстки опилок в углу.

Свет проникал внутрь только через маленькое окошко с ржавой решеткой под самым потолком. И еще через открытый дверной проем, но внутри, в глубине, все равно царил полумрак. Воздух стоял неподвижный, пахнущий пылью и чем‐то кислым – то ли плесенью, то ли какими‐то химикатами.

Внутри уже стояла Кира. Видимо, ее успели поймать немного раньше него. Еще двое «казаков» – не самые близкие приятели Женьки – держали ее. Не связывали, но стояли так близко, что вырваться было невозможно.

Вся взъерошенная, Кира выглядела совершенно безумно: несколько прядей рыжих волос выбились из хвоста и прилипли к потному лицу, на щеке темнела росчерком грязь. Но Саша знал, что без боя Кира никогда не сдается. И верно – под глазом одного из парней наливался цветом свежий синяк, на руке другого виднелись свежие следы от зубов.

Даже сама поза Киры говорила о том, что она не смирилась, не подчинилась и не сдалась: она стояла, чуть отклонившись назад, с вызовом запрокинув голову, и ее зеленые глаза метали молнии.

– Отлично, второго доставили! – весело провозгласил Женька, вталкивая Сашу внутрь. Тот чуть не упал, споткнувшись о торчащую из-под пола железку, но устоял. – Компания собирается.

Кира бросила на Сашу быстрый, оценивающий взгляд. «Держишься?» – словно спрашивала она. Тот кивнул, стараясь казаться спокойным.

– Ну что, «разбойнички». – Женька потирал руки, расхаживая перед ними. – Правила знаете. Мы вас нашли. Теперь – «допрос с пристрастием». Но вы, конечно, можете его избежать. Кто скажет слово?

Тишина была ему ответом. Саша сделал глубокий, медленный вдох и выдох. Кира скосила глаза на Сашу, потом снова уставилась на Женьку, точно пытаясь прожечь его взглядом. Губы ее оставались плотно сжатыми.

– Молчите? Тоже мне, герои, – фыркнул Женька. – Ну ладно. Начнем с тебя, Кирюха. Ты у них, наверное, самая стойкая.

Он шагнул к ней. Его ребята отступили на шаг, освобождая место. Один протянул Женьке гибкую, длинную веточку ивы. Тот принял ее с деланой серьезностью.

– Стандартная процедура, – словно оправдываясь, сказал он Кире. – Щекотка до признания.

Кира не ответила, все так же глядя на него в упор.

Женька провел кончиком ветки по ее шее, чуть ниже уха. Кира дернула головой, но не засмеялась. Ее лицо исказила гримаса брезгливого отвращения.

– Придурок, – процедила она сквозь зубы.

– Ага, уже что‐то, – усмехнулся Женька, начиная водить веткой по внутренней стороне запястья, где кожа особенно тонкая. – Скажешь слово – прекратим.

Кира зажмурилась, стиснула зубы. Ее тело напряглось, по плечам пробежала мелкая дрожь. Она не смеялась – она терпела изо всех сил.

Саша отвел глаза. Он не мог равнодушно смотреть на это. Будь его воля, сказал бы заветное слово прямо сейчас, – но Саша знал, что Кира не оценит такой поступок. Это делало игру бессмысленной.

А еще Саша знал, что Женьке скоро надоест. Что он злится. Потому что никогда не получит ту реакцию, которую хочет увидеть.

– Ладно. – Женька отбросил ветку и скрестил руки на груди. – С тобой скучно. Эй, ты! – Он повернулся к Саше, и его глаза зловеще сверкнули. – Твоя очередь.

Серый и Длинный тут же перехватили Сашу. Он почувствовал, как руки заламывают за спину. Немного больно, но терпимо.

Сейчас будет больнее.

– Ну? – Женька стоял прямо перед ним. – Говори слово. Последний шанс до того, как я возьму крапиву.

Саша молчал, тупо глядя на него. Казалось бы, вот он, момент, которого Саша так ждал, – самое время сказать слово и закончить эту ужасную часть игры. Но в голове до сих пор слабо гудело, мысли не складывались в слова. Язык не поворачивался во рту.

Может, так даже лучше? Может, они наконец выиграют?

– Подождите, – внезапно произнесла Кира. Ее голос звучал хрипло, но твердо. – Я с ним поговорю.

– Чего? – не понял Женька.

– Уйдите ненадолго. Я уговорю его сказать слово. Вы же видите, он не в себе.

Женька удивленно уставился на нее. Потом покосился на Сашу. В его глазах мелькнул интерес.

– Хорошо, – он махнул рукой. – Три минуты. Попробуй. А мы пока Витьку поищем.

Он вышел, за ним потянулись Серый и Длинный, напоследок бросив на пленных насмешливые взгляды.

Кира шагнула к Саше.

– Саш, – тихо, но резко сказала она. – Что с тобой? Лицо бледное, глаза безумные какие‐то. Ты там что, головой ударился?

– Да нет. – Саша сглотнул. – Там... там просто что‐то было. У сарая. Я прятался, а потом увидел...

– Что‐то? – Брови Киры поползли вверх.

– Радио само заработало. Сломанное радио. Понимаешь? Я раньше пытался его починить, но оно не работало, точно тебе говорю! А теперь... И еще тень. Не моя, другая. Она как‐то странно двигалась.

Кира озадаченно посмотрела на него.

– Понятно, – вздохнула она. – Слушай, они сейчас вернутся. Им надо узнать слово. И если ты расколешься, потому что тебе мерещится всякая ерунда, мы проиграем. Опять. И получится, что Витька зря столько прятался и бегал. Ты этого хочешь?

Саша покачал головой. Нет. Он не хотел подводить Витьку.

– Тогда держись. – Кира положила руку ему на плечо и ободряюще сжала. – Это всего лишь Женька. Он идиот. А с твоими тенями потом разберемся.

В этот момент снаружи донесся крик, яростный и отчаянный:

– Пусти!

– Держи его!

– Отстань, придурок!

Послышалась возня, глухой звук падения, короткий, сдавленный стон. И вскоре в дверном проеме, грубо подталкиваемый, появился Витька. Из его носа шла кровь, а на локте и колене алели свежие ссадины. Его лицо побагровело от злости и унижения. За ним, сияя от победы, вошли Женька, Серый и Длинный.

– Наконец‐то полный комплект! – радостно объявил Женька. – Значит, игра окончена. Вы проиграли. Но! – Он поднял палец. – Слово мы так и не услышали. Поэтому продолжаем. Начнем с самого слабого звена.

Женька снова шагнул к Саше. Тот посмотрел на Витьку: друг глядел на него с отчаянной надеждой. У Саши что‐то перевернулось в животе. Он не выносил такой ответственности. Он ненавидел чувствовать себя трусом. Он тоже, как и Кира, и Витька, мечтал выиграть. Хотя бы один раз!

Но Саша очень устал. Он хотел, чтобы это все кончилось. Хотел домой, в тишину своей комнаты, где есть только паяльник, транзисторы и понятные схемы, где нет этих пристальных взглядов, этого смеха и давящей темноты будки.

– Ну? – Женька наклонился так близко, что Саша ощутил сладкий запах его жевательной резинки. – Последний раз спрашиваю по-хорошему.

Саша опустил голову.

– Альтаир^[4], – прошептал он еле слышно, не поднимая глаз.

– Чего? Громче скажи!

– Альтаир! – выкрикнул Саша, до боли сжимая кулаки.

На миг повисла тишина. Потом банда разразилась оглушительным взрывом хохота.

– «Альтаир», ну надо же! Опять звезды какие‐то? – Женька выпрямился, утирая с глаз слезы. – Могли бы и поинтереснее что‐нибудь придумать. Ну все, ладно, «разбойнички», свободны.

Он, повернувшись, вышел, на ходу пожимая руки своим верным «казакам». Серый и Длинный, хихикая, последовали за ним.

В будке воцарилась гробовая тишина.

Первым нарушил ее Витька. Все еще тяжело дыша, он подошел к Саше и тихо сказал:

– Ты мог хотя бы попытаться. Мы бы продержались. Может, им бы надоело, они бы сдались.

Саша зажмурился, еще ниже опуская голову. Каждое слово резало как ножом.

– Вить, он не в себе был, – негромко вступилась Кира.

– Что значит «не в себе»? – резко обернулся Витька. – Меня трое поймали, я отбивался! А он... он просто сдался. Опять. Зачем тогда вообще играть?

Саша молчал, боясь открыть глаза. Они проиграли. Из-за него. Или, может, из-за этого дурацкого видения, но какая вообще разница? Все равно виноват именно Саша.

Лучше бы Витька кричал. Лучше бы ударил его. Это было бы справедливо.

– Пошли, – наконец сказала Кира устало. – Здесь воняет.

Они вышли на улицу. Солнце уже клонилось к лесу, освещая кроны деревьев теплым светом. Победителей поблизости не оказалось – Женька и его компания, видимо, отправились праздновать триумф.

Проигравшие шли молча. Витька, сгорбившись, впереди, Кира рядом с Сашей. У крыльца школы к ним присоединилась Света – тихая девочка в слишком большом для нее вязаном кардигане. Она такие игры не любила: бегала плохо, а драться не умела и очень боялась. Но зато всегда дожидалась и подбадривала после проигрышей.

Вот и сейчас Света робко улыбнулась, поравнявшись с ними. Но улыбка померкла, стоило ей разглядеть их лица.

– Женька опять выиграл, – хмуро пробормотал Витька, потирая ссадину на локте.

– Да ладно тебе, – тихо пробормотала Кира, рассеянно приглаживая волосы. – Проиграли и проиграли. В следующий раз точно отыграемся.

Но Витька не слышал. Он шел, уткнувшись взглядом в асфальт, и Саша знал, что эта обида – не на Женьку, а на него. Сердце сдавило тяжелым, тошнотворным комком вины. Саша потянулся было к другу, но в последний миг рука его замерла в воздухе, будто наткнувшись на невидимое стекло. Он не решился коснуться его плеча, сжал пальцы в кулак и спрятал руку в карман.

Света, словно уловив эту неловкую паузу, ободряюще улыбнулась Саше, а затем ускорила шаг, чтобы догнать Витю. Она что‐то тихо начала ему рассказывать – о чем‐то своем, обыденном, может, о новой книге или о глупом анекдоте, услышанном на танцах. И Саша, идущий чуть сзади, видел, как под ее тихими словами напряжение в Витиных плечах понемногу ослабевало. Света не старалась его утешить – она просто была рядом, заполняя тягостную пустоту между ними своим спокойным присутствием. И это, как понял Саша, работало куда лучше любых его извинений.

Глава 2

Сбой настроек

Следующие несколько дней после игры Саша старательно пытался забыть произошедшее. Жгучий стыд от того, что он в очередной раз подвел друзей, притупился быстро – быстрее, чем, наверное, должен был. Воспоминания же о тени в переулке и шипящем радио Саша решил списать на игру воображения, усталость и, конечно, побочки от таблеток, которые приходилось глотать каждое утро под бдительным взором матери.

Но игнорировать странности, что начали происходить вокруг, оказалось намного труднее. Они вползали в жизнь медленными, назойливыми деталями, все сильнее расшатывая Сашино спокойствие.

Начался седьмой год Сашиных страданий в школе. Но ничего особо не изменилось. Он все так же сидел за последней партой у окна, все так же носил в портфеле завернутые в газету бутерброды, потому что в столовой ему было неловко подходить к раздаче под десятком любопытных взглядов. С ним не враждовали открыто – его лениво игнорировали.

Заметнее всего это было видно в мелочах. Например, во вторник, на перемене после математики. Учительница, Татьяна Владимировна, только что вернула проверенные самостоятельные работы. Возле стопки работ сразу образовалась толпа: всем хотелось узнать свои оценки. Сравнить с другими, посетовать, позавидовать. Саша не лез – знал, что его все равно не пропустят. Он терпеливо стоял с краю, надеясь, что вскоре поток детей схлынет и он тоже сможет забрать свою тетрадь.

Но дети продолжали толпиться, бурно обсуждая оценки. Каждый, кто пробивался к столу забрать свою работу, по пути случайно задевал его плечом, оттискивал локтем, наступал на ногу.

– Дай пройти! – грубо отпихнул его одноклассник, даже не взглянув, кто попался под руку.

Саша отступил. Его место тут же заняла девочка с двумя косичками, активно жестикулирующая подруге. Он попробовал подойти с другой стороны, но две бойкие девочки, выскочив из толпы, тут же чуть не сбили его с ног – и даже не обернулись.

Саша попятился. Теперь он стоял, прижавшись спиной к стене, и смотрел, как толпа у стола постепенно редеет. Наконец остались только он да пара самых незаметных девчонок, которые, как и он, ждали, когда все утихнет. Кира, Витька и Света учились в других классах, параллельных, так что в этот раз защитить его было некому.

Когда последние ученики разошлись, Саша сделал робкий шаг вперед. Татьяна Владимировна, закрыв журнал, подняла на него глаза.

– А, Колосов. Ты чего ждал? Бери свою. – Она протянула ему тетрадь. На обложке красовалась жирная четверка. – Молодец, хорошая работа. Но в одном примере все‐таки ошибся. По невнимательности, наверное?

Саша взял тетрадь, кивнул и, развернувшись, пошел к выходу. По пути пара старшеклассников, обсуждая вчерашний футбол, со всей силы пихнули его в стену. Саша едва успел выставить руки, чтобы не впечататься лицом. Казалось, он был не участником, а лишь наблюдателем собственной жизни. Кем‐то вроде призрака в школьных коридорах – все знали, что он есть, но предпочитали смотреть сквозь него. Мир вокруг был громким, ярким, плотным, а он существовал здесь лишь как сгусток тишины и неловкости.

Возможно, именно благодаря столь привычной тишине Саша первым начал замечать странности. Пару дней спустя, на уроке физики, когда учительница включила старенький фильмоскоп, тот вместо ровного гула издал тонкий, пронзительный писк, от которого весь класс страдальчески скривился. Учительница вздохнула, пробормотала что‐то, постучала по аппарату – писк стих. Но Саша продолжал его слышать.

Едва уловимый, похожий на комариный звон, слышимый совсем на границе восприятия, он проникал прямо в мозг. Саша зажал ладонями уши, но это не помогало – звук как будто стал только громче, освобожденный от внешних помех. Он стих только к обеду, когда измученный Саша ушел из школы с головной болью.

Дома обстановка тоже накалялась. Отец, который и раньше приходил с работы уставший и немногословный, теперь почти всегда задерживался допоздна. Он часто хмурился, позволяя глубокой вертикальной складке разрезать лоб, и под его глазами пролегли темные тени.

Однажды вечером, увидев, как Саша машинально трет виски, отец остановился на пороге его комнаты.

– Голова болит? – спросил он, и в его голосе, сквозь усталость, пробилась знакомая, но сейчас пугающая нота – отец-ученый, оценивающий симптом.

– Да, немного, – пробормотал Саша.

– Ты таблетки регулярно пьешь? – Взгляд отца стал пристальным. – Их нельзя пропускать. Особенно сейчас. Надо пить чаще, чтобы голова не болела. Понял?

В этих словах не было отеческой заботы – это была инструкция. Четкая, жесткая, без права на обсуждение. Саша кивнул, чувствуя, как комок непонятной обиды подкатывает к горлу.

Сам отец от робких вопросов Саши отмахивался, а если и отвечал на них, то односложно: «Работа, сложный проект». А потом шел мыться. И звук льющейся воды доносился из-за двери так долго, словно он пытался смыть с себя не только грязь и пыль, но и что‐то другое, засевшее глубоко под кожей. Может быть, усталость. Может быть, тревогу.

Старая «Ригонда» отца, обычно настроенная на новостную частоту, теперь часто ловила помехи. Во всяком случае, Саша, проходя мимо отцовского кабинета, слышал не голос диктора, а только белый шум, изредка прерываемый щелчками и обрывками чьих‐то непонятных фраз.

Он замечал не раз и не два, как мама, накрывая на стол, иногда останавливалась и прислушивалась к этому шипению. Озабоченное выражение ее лица уже стало почти привычным. Но она ничего не спрашивала у мужа: видимо, не хотела мешать или боялась услышать ответ.

Однажды вечером, когда отец в очередной раз задержался на работе, Саша заперся у себя. Взял собственный самодельный приемник, над которым корпел все лето. Потянулся к ручке настройки. Он медленно крутил ее, пропуская знакомые веселые мелодии и помехи между частотами. Потом что‐то щелкнуло, и незнакомый мужской голос торопливо заговорил на иностранном языке. Саша, испугавшись, поспешно крутанул дальше – и замер. На одной из частот появилась музыка. Незнакомая, медленная, тягучая, без какого‐то четкого ритма, она не играла – она существовала сама по себе. Негромкий звук будто проникал не в уши, а прямо в голову, в сердце, заставляя его сжаться от ощущения чего‐то далекого и неизведанного, чего‐то большего, к чему Саша совершенно случайно прикоснулся.

А потом, так же незаметно, как и появилась, музыка стала угасать. Звуки растворялись в тишине, и Саша, очнувшись, вышел из оцепенения. Он поспешно схватился за ручку частот, пытаясь снова наткнуться на эту странную музыку, но так и не смог найти ее.

Даже вечерние прогулки с псом Рексом, всегда спокойные и расслабленные, теперь превратились в настоящие испытания. Обычно послушный и флегматичный, Рекс стал нервным: вздрагивал от каждого резкого звука, то и дело останавливался, принюхивался, втягивая носом воздух и уставившись в пустоту – в темный проход между гаражами, в заросли бурьяна у забора, в зияющий проем заброшенного дома. Однажды он с такой силой рванул вперед, что Саша едва устоял на ногах. Пес немного протащил его и оглушительно залаял, натянув поводок до предела.

Рекс не сводил глаз с темной чащи. Шерсть на его холке стояла дыбом, напряженные лапы подрагивали. Пес вытянулся как струна, готовый сорваться с места в любую секунду.

– Тихо, Рекс! Там никого нет! – Саша потянул поводок на себя, чувствуя, как бешено бьется сердце.

Но пес не сдвинулся с места. Он не унимался, продолжая лаять и периодически переходя на рык, пока Саша не оттащил его. И, когда пес немного успокоился, Саша, не удержавшись, оглянулся сам.

В чаще царила непроглядная тьма. В горле пересохло. Как он мог утверждать, что там действительно никого нет? Рекс не стал бы лаять просто так. Подсознание сразу услужливо подсунуло образ: густая, неподвижная тень с длинными костлявыми руками, чуть более черная, чем окружающая темнота, смотрит прямо на него, наполовину скрывшись за деревом.

Саша помотал головой и отвернулся. Ерунда это все. Рекс просто учуял белку, а у него у самого воображение разыгралось.

Лучшим способом отвлечься была музыка. Не та призрачная, неестественная, пробирающая до мурашек, а настоящая, живая, записанная на пленку. В пятницу Витька раздобыл кассету с новым альбомом легендарной группы «Кино», и все тут же загорелись желанием послушать новинку вместе.

Собраться решили у Витьки – его родители, как обычно, были «в загуле», и пустая квартира стала идеальным штабом. Хотя для Саши это место всегда ассоциировалось со странной смесью свободы и горечи. Свободы – потому что шуметь можно было сколько захочешь. Горечи – потому что в углу кухни часто теснились пустые бутылки, и от одного взгляда на них у Саши сжималось сердце.

Компания собралась быстро. Витька, не скрывая довольную улыбку, возился с кассетным магнитофоном. Кира листала свежий номер журнала «Ровесник», а Света сидела на подоконнике, обняв колени и глядя на улицу. Она выглядела какой‐то неожиданно усталой. Саша пришел с Рексом и пристроился на краю продавленного дивана. Верный пес сел у его ног, послушно подставляясь под руку хозяина, но все равно настороженно водил ушами.

Витька вдруг неожиданно вскочил, будто вспомнив про что‐то важное, и торопливо вышел из комнаты. Кира удивленно подняла бровь, Саша в ответ лишь пожал плечами.

В соседней комнате послышалась какая‐то возня, затем – снова шаги. Вернувшись, Витька подошел к растерянной Свете и, краснея, сунул ей в руки сложенный листок из школьной тетради.

– На, – буркнул он, не глядя на подругу. – Чуть не забыл. Ты просила посмотреть.

Света оживилась и развернула листок, вчитываясь в написанное. Ее лицо озарилось теплой, робкой улыбкой.

– Новый? – прошептала она, поднимая глаза.

– Вроде того. Ладно, давайте уже песни слушать, – поспешно сменил тему Витька и отвернулся, явно смутившись.

Света зарделась и прижала сложенный листок к груди. Кира и Саша молча переглянулись – в их взглядах промелькнуло не удивление, а тихое понимание.

Секрет Витиных стихов был их общим. О нем знали только они. И о том, что строчки, выведенные корявым почерком в школьной тетради, чаще всего обращены к хрупкой девочке в огромном кардигане. Кира и Саша тоже давно догадывались. Но они никогда не обсуждали это вслух.

Витя стеснялся до красноты, привыкший с детства слышать от отца тяжелое: «Боксер – мужик. А стишки – это для девчонок». Но, видимо, трепетные чувства к Свете каждый раз оказывались сильнее стыда.

– Так, кажется, готово! – Витька щелкнул кнопкой.

Из динамиков полилось вступление к первой песне. Громкое, дерзкое, с той чистой энергией, которая заставляла сердце биться в такт. Саша почувствовал, как напряжение последних дней начинает отступать.

Кира отбросила журнал и, не в силах усидеть на месте, принялась постукивать в ритм ногой. Потом подпела пару строк припева – немного фальшивя, но с таким удовольствием, что никто даже не засмеялся. Даже Света обернулась к магнитофону, улыбаясь своей легкой, застенчивой улыбкой.

Довольный Витька откинулся на спинку кресла, закрыв глаза.

И тут магнитофон захрипел. Пленка на секунду заела, голос певца растянулся в низком, неестественном визге, а затем аппарат с резким щелчком самопроизвольно переключился на обратную перемотку. Комната наполнилась дикой, непонятной последовательностью звуков. Саша вздрогнул, вжимаясь в спинку дивана. Рекс залаял, вскочив, и Кира бросилась к нему.

– Да что за ерунда! – выругался Витька, стукнув по корпусу.

Магнитофон громко щелкнул, мигнул диодом и затих. Кира остановилась, придерживая Рекса за холку. Витька наклонился над аппаратом, что‐то негромко бормоча и нажимая какие‐то кнопки. Саша глубоко вдохнул и медленно выдохнул, замедляя пульс.

Все хорошо. Все нормально. Это просто перемотка, совершенно не связанная со странностями радиоприемников.

Саша выпрямился и, ощутив на себе чей‐то взгляд, поднял голову. Света молча смотрела на него с подоконника, и в ее глазах читались беспокойство и страх. Саша попытался улыбнуться ей, но губы плохо слушались. Улыбка получилась абсолютно неправдоподобной.

– Старая железка, – раздраженно бросил Витька, выпрямляясь. – Не включается больше. Надо контакты почистить, постоянно про это забываю.

– Да уж, – фыркнула Кира, потрепав Рекса по голове. – Послушали музыку, называется. Ну что, мы со Светой тогда пошли? Лучше пораньше на танцы придем, а то Мария Петровна опоздания не выносит.

Света, помедлив, кивнула. Кира подхватила спортивную сумку, кинутую в угол дивана, взяла подругу за руку и потащила в прихожую. Витька с тоской проводил девочек взглядом и, плюхнувшись на жалобно скрипнувший диван, спрятал лицо в ладонях. Саша, наоборот, поднялся: кажется, расстроенному Витьке нужно было несколько секунд побыть одному.

В прихожей Кира нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, то и дело поглядывая на Свету. Подруга застегивала свой кардиган так медленно, словно очень не хотела уходить, но поделать ничего не могла: пуговицы неизбежно заканчивались.

– Завтра в школе увидимся, – сказала Кира Саше на прощание, пихнув его легонько в плечо. – И Витьке передай, чтобы не переживал. Ладно?

Саша кивнул. Света наконец застегнулась и, робко улыбнувшись другу, повернулась к Кире. Та толкнула дверь, и девочки вышли в подъезд.

Путь до Дома культуры «Октябрь» занимал минут десять. На город медленно опускался сумрак, но фонари еще не горели. От холодного вечернего воздуха Кира поежилась – слишком легко оделась. Чтобы не мерзнуть, она ускорила шаг и крепче сжала руку Светы в своей. Та только вздохнула.

– Успеваешь? – оглянулась на подругу Кира. Света молча кивнула. – Ты сегодня какая‐то тихая. Слишком тихая. На Витьку, что ли, обиделась?

– Нет, что ты! – поспешно замотала головой Света. – Просто... устала, наверное.

– От ничегонеделания? – Кира усмехнулась. – Да, тяжелое это дело.

Света не ответила. Она шла слегка сгорбившись и, как обычно, не поднимала глаз. Кира чувствовала – сегодня подруга более подавленная, чем обычно. Но лезть с расспросами не решилась.

– Кир... – тихо начала Света, когда они уже почти подошли к зданию Дома культуры. – А что делать... Если кажется, что за тобой следят?

Кира остановилась и посмотрела на нее с нескрываемым удивлением.

– Ты о чем? Кто следит? Женька мозги парит?

– Нет, не Женька. – Света отвела глаза, избегая ее взгляда. – И я не про себя. У меня... у одной моей подруги такое. Ей кажется, что... ну...

«Подруга». Кира криво усмехнулась. Ну конечно, все всегда говорят про «одну свою подругу», когда стесняются признаться в собственных проблемах.

– Смотря кто следит, – помолчав, ответила она. – Если местные недоумки – послать их куда подальше. Лучше при всех, чтоб стыдно было. А если лезут – дать по роже. Ну, или в пах. Или в голень. И бежать. А вообще, лучше не ходить одной по темным переулкам или хотя бы ходить с друзьями.

Света слушала, не поднимая глаз, и кивала, но облегчения на ее лице Кира не заметила.

– Слушай, – осторожно произнесла она, – может, тебе еще чем‐то помочь? Ты только скажи.

– Нет-нет, – поспешно отказалась Света. – Все нормально. Я все поняла. То есть я передам. Спасибо.

– Да не за что, – покачав головой, вздохнула Кира. – Все будет хорошо. Ты своей «подруге» так и передай. А теперь бежим, а то Мария Петровна нас живьем сожрет!

Она ободряюще сжала Светину руку и потянула за собой в освещенные двери. Света на секунду задержалась на пороге, бросив последний взгляд в сгущающиеся сумерки за спиной, а затем позволила увлечь себя внутрь, в шумный, безопасный, хорошо знакомый мир галдящего гардероба и поскрипывающего пола.

Танцы прошли как обычно: разминка, упражнения у станка, бесконечные, изматывающие повторы. Кира, как всегда, выкладывалась в полную силу, стискивая зубы от боли в натянутых мышцах, – ей нравилось это чувство. Оно ощущалось как подтверждение, что занятие прошло не зря. Света же сегодня двигалась как‐то механически, будто ее мысли витали где‐то далеко, а тело лишь выполняло заученные движения. Ее тонкое, изящное тело сегодня казалось деревянным, и на это обратила внимание даже Мария Петровна.

Обратно они возвращались уже в темноте, под низким, облачным небом. Кира – уставшая, но довольная. Света – такая же задумчивая.

– Ты точно в порядке? – на всякий случай еще раз уточнила Кира, когда они подошли к Светиному подъезду. – Ты сама на себя не похожа.

– Я... – замялась Света. Кира терпеливо ждала. – Устала. Просто устала, – наконец сказала подруга, словно эхом повторяя свои слова.

Кира подняла бровь, но спорить не стала.

– И голова болит, – добавила Света, копаясь в сумке в поисках ключей. – Переутомилась, наверное.

– Ладно, отдыхай, – вздохнув, согласилась Кира. – Заскочу как‐нибудь, если что.

– Да, конечно. – Света наконец нашла ключи и сжала их в руке. Она подняла голову и снова посмотрела куда‐то за Киру, в темноту двора. – Спокойной ночи, Кир.

– Спокойной ночи, – махнула та на прощание и зашагала домой.

Но, отойдя на несколько шагов, Кира не выдержала и обернулась. Света все еще стояла на крыльце – маленький, хрупкий силуэт в огромном кардигане, обрамленный желтым светом лампочки над дверью. Казалось, она боялась переступить порог собственного дома.

«Наверное, бабушка за что‐то ругается», – подумала Кира с легкой досадой и пошла дальше, тут же с головой уходя в мысли о невыученном параграфе по биологии.

На следующий день в школу Света не пришла.

Сначала это не вызвало особой тревоги. Могла проспать, могла заболеть. Но обычно в таких случаях она предупреждала Киру, а сейчас та вновь и вновь отвечала учителям, что не знает, где Света. И с каждым вопросом лицо Киры становилось все мрачнее.

Саша глянул на Витьку – судя по его напряженному лицу, Света ему тоже не звонила. А значит, она не предупредила никого.

Тревога предательски засосала под ложечкой.

Саша едва досидел до конца последнего урока. И как только прозвенел звонок, вскочил. Трое друзей встретились в раздевалке.

– Света звонила кому‐нибудь? – спросил Витя, тяжело дыша.

– Нет, – хмурясь, ответила Кира. – Она вчера жаловалась, что голова болит, так что я сначала решила, что она заболела. Но вы же знаете, обычно в таких случаях ее бабушка звонит нам домой и предупреждает. А с утра никто не звонил.

Кира замолчала, вспомнив вчерашний вечер: как Света стояла на пороге и будто боялась переступить его. Холодный комок страха впервые за долгое время сжал Киру изнутри. Это был не страх за себя – она бы с ним справилась. Это был страх за другого, беспомощный и всепоглощающий.

– Может, забыла? – робко предположил Саша. – Или проспала.

– Давайте к ней сбегаем! – выпалил Витька.

– Подождите, – остановила его Кира. – Давайте сперва сами поищем. Вдруг она с бабушкой поругалась и решила где‐то пересидеть. Я знаю, – огрызнулась она, заметив Витькино выражение лица, – прекрасно знаю, что это не в ее духе. Но все‐таки давайте проверим.

Саша спорить не стал – и они выбежали из школы, помчавшись по своим «тайным» местам. Заброшенная трансформаторная будка, где была «темница», – пусто. Чердак в их пятиэтажке, где ребята однажды устроили штаб, – пусто. Скамейка в дальнем углу школьного двора, под огромной старой елью, – тоже пусто. Лишь ветер гонял по земле ошметки листвы.

Тревога, тихая и липкая, постепенно перерастала в панику.

Когда начало темнеть, а Свету они так и не нашли, Кира сдалась.

– Надо сказать взрослым, – упавшим голосом признала она. – Пошли к ее бабушке.

Продрогшие и напуганные, ребята пришли к подъезду Светы. Витька покосился на Киру, но ничего не сказал. Саша был ему за это благодарен – даже если они впустую пробегали несколько часов, винить в этом Киру не стоило. Она переживала не меньше друзей: Саша видел это по ее сжатым кулакам и слышал по подрагивающему голосу.

– Пошли, – тихо сказал Саша и, взяв Киру за руку, ободряюще сжал ее.

Кира благодарно стиснула его руку в ответ. Витька толкнул дверь подъезда и зашел внутрь.

В квартиру тоже позвонил он – как самый старший и решительный. Им открыла Светина бабушка – Анна Васильевна, пожилая женщина в пестром халате, с испещренным морщинами лицом. Надежда, мелькнувшая в ее глазах, угасла при виде ребят.

– Света? Нет, не приходила. Ее и утром не было, но я решила, что она рано в школу ушла... – ее голос дрогнул.

Друзьям даже не пришлось ничего говорить – женщина все увидела по их лицам. Побледнела. Пошатнулась, схватившись за сердце.

– Боже мой... Боже мой... – забормотала она, прижимая ладони ко рту.

Витька подхватил ее под руку, осторожно усадил на табурет. Кира и Саша застыли у порога, не решаясь шагнуть в квартиру.

Впервые за долгое время они совершенно не знали, что делать. В голове у них не осталось ни одной мысли – только липкий, всепоглощающий ужас.

Глава 3

Шепот в пустоте

Средний срок, в который находят большинство людей, пропавших без вести, – первые двадцать четыре часа.

Примерно столько же времени прошло с того момента, когда в последний раз видели Свету Мельникову. Девочка словно сквозь землю провалилась.

Участковый Игорь Сергеевич откинулся на спинку стула и сдавил пальцами переносицу. Он работал в крохотном кабинете, пропахшем табаком и пылью, и сейчас напротив него сидели трое подростков и пожилая женщина. Он видел их страх, надежду, злость. Игорь Сергеевич хорошо знал такие взгляды – часто видел их в Афганистане. В горах, где смерть поджидала за каждым углом, где каждый день теряли своих и надеялись без всякой надежды. От этого сейчас было еще тяжелее.

– Анна Васильевна, я все понимаю, – повторил он устало, стараясь не смотреть детям в глаза. – Но и вы меня поймите. Девочке двенадцать. Город огорожен, за КПП она не уходила – это факт. Значит, она здесь. Может, у подруги заночевала, обиделась на что‐то... У подростков же своя логика.

– У какой подруги?! – Голос Анны Васильевны дрожал от бессильной ярости. – Вот они, ее друзья! Больше у нее никого нет! Родители давно погибли, из родственников только я и сестра ее! А Света не такая, чтобы просто взять и сбежать!

Сидевшая на краешке стула Кира сжала кулаки. Витька мрачно уставился в царапины на грязном линолеуме, словно надеялся увидеть в них ответ. Саша, не отрываясь, молча смотрел на старый «Океан‐209», стоявший на полке за милиционером. Приемник был выключен, но в ушах у Саши стояло тихое, назойливое шипение – такое же, как дома, будто приемник ожил под его взглядом. Но никто не повернулся, не заметил этого – а значит, это было всего лишь Сашино воображение.

Их всех допрашивали по отдельности, задавая странные, однотипные вопросы: «Часто ли Света грустила?», «Не говорила ли когда‐нибудь о желании уехать?», «Часто ли у нее случались конфликты в семье?».

Все крутилось вокруг одной мысли – это побег. Обычный подростковый бунт. Сначала Саша уверенно твердил: «Нет», потом понемногу стал сомневаться, а еще позже, вымотавшись, просто мотал головой. В душе царило опустошение. В конце концов, глядя на его серое лицо, милиционер махнул на него рукой.

– Серьезных происшествий в этом городе не было с момента его основания, – продолжал Игорь Сергеевич, постукивая карандашом по бумаге. – Ничего криминального не случалось, никаких маньяков или банд. Поэтому пока можно расклеить листовки, а мы будем осматривать лес, чердаки, подвалы... Но, честно говоря, чаще всего дети находятся сами.

– А если нет? – тихо, но четко спросила Кира.

Милиционер посмотрел на нее. В его глазах мелькнуло сочувствие, но быстро спряталось под маской усталости.

– Тогда будем поднимать документы, объявлять в розыск по области. Но это может занять много времени. И шансы, сами понимаете... – Он не договорил, но все действительно поняли.

Мир за пределами города был огромен и равнодушен к одиноким маленьким девочкам.

Анна Васильевна вдруг побледнела еще сильнее. Ее дыхание стало частым и прерывистым. Она схватилась за сердце.

– Вы... вы ничего не делаете... – прошептала она, задыхаясь. – Она одна, ей страшно... А вы...

– Гражданка, успокойтесь! – вскочил Игорь Сергеевич, но было уже поздно.

У Анны Васильевны закатились глаза, и она стала медленно оседать на пол. Кира бросилась к ней и подхватила женщину под руки. Витька замер в растерянности. Саша почувствовал, как шум в ушах превращается в оглушительный звон.

Милиционер не суетился, не кричал – он действовал спокойно и четко, как человек, привыкший к чрезвычайным ситуациям. Схватил телефон и набрал скорую. Всю необходимую информацию говорил резко, отрывисто, без лишних слов, будто отдавал команды.

Через пять минут подъехала скорая. Фельдшер – усталый мужчина с огрубевшими руками – действовал быстро и умело. Наметанным глазом оценив обстановку, он наскоро измерил давление, пробормотал: «Гипертонический криз», – и вместе с участковым погрузил Анну Васильевну на носилки.

Все выбежали следом. Фельдшер запрыгнул на пассажирское сиденье, дверца «буханки» захлопнулась. Водитель включил мигалку, и скорая помчалась в больницу, отчаянно завывая сиреной.

Игорь Сергеевич несколько секунд смотрел ей вслед. Потом вздохнул, почесал затылок и вытащил из кармана пачку «Беломора». Поглядел на застывших рядом ребят.

– Идите домой, – вздохнул он. – Я буду делать то, что должен. Утром начнем прочесывать лес. Если вспомните что‐то – сразу ко мне. Поняли?

Участковый кивнул собственным словам и, спрятав так и не закуренную сигарету, ушел в кабинет. Закрывшись за ним, тихо щелкнула дверь.

Трое друзей остались стоять на улице в наступившей тишине.

– Вот и все, – хрипло сказал Витька. – Анна Васильевна в больнице. Милиция ждет, что Света вернется сама. Что нам теперь делать?

– Искать, – твердо ответила Кира. – Если взрослые нам не верят, будем искать без них.

Саша молчал. В ушах гудело. Ему казалось, что если он сосредоточится, прислушается, то разберет в этом шуме чей‐то шепот. Он сдавил виски ладонями.

– Саш? – Кира положила руку ему на плечо. – Ты чего?

– Ничего, – спохватившись, Саша убрал руки. – Просто... голова болит.

Кира нахмурилась, но ничего не сказала. Саша увидел в ее глазах тревогу и отвернулся, почувствовав укол вины.

– С чего начнем? – спросил Витька, нервно постукивая ногой.

– Со старшей сестры Светы, – повернулась к нему Кира. – Ее зовут Даша. Она студентка, но живет там же, с бабушкой и Светой. Может, расскажет нам что‐то, что не сказала милиции.

Даша встретила их на пороге опустевшей квартиры. Она ждала дома на случай, если Света вернется. Девушка была на несколько лет старше Светы, но такая же хрупкая, с умными, усталыми глазами и в аккуратных очках. Она вышла в старом спортивном костюме, собрав волосы в небрежный хвост, и выглядела потерянной.

– Заходите, – просто сказала она, пропуская их внутрь. – Я знала, что вы придете.

Ребята молча зашли в прихожую. Квартира оказалась весьма скромной – недорогая мебель, выцветшие обои, на стенах – вышивки и фотографии. Здесь пахло вареньем и лекарствами. Но едва друзья вошли, в воздухе повисло напряжение, такое осязаемое, что ощущалось кожей.

– К сожалению, Анну Васильевну увезли в больницу, – пробормотал Витька. Даша побледнела. – Наверное, тебе нужно знать. Она перенервничала, и, видимо, давление поднялось...

– Но все должно быть нормально, – поспешно вставил Саша.

Даша медленно кивнула.

– Скажи, а... милиция здесь уже была? – помедлив, осторожно спросила Кира.

– Была. Ничего нормально не осмотрели, только позадавали глупые вопросы. – Даша села на стул и обхватила себя руками. – Они думают, что Света сбежала от «деспотичной бабушки». Бред. Бабушка ее обожала. Ну да, ругались иногда, но как же иначе?

– Может, ты заметила что‐то подозрительное? – хрипло спросил Витька. – Перед тем, как... – Он не договорил и опустил глаза.

Даша закусила губу. Потом кивнула.

– В последнее время она была какая‐то зашуганная. Все время вздрагивала, теней бояться стала. Я думала, может, в школе какие‐то проблемы. Но когда спрашивала, то Света только отмалчивалась. Или говорила, что все нормально. А пару дней назад... – Она замолчала, погружаясь в воспоминания. – Я встала ночью попить и увидела, что у нее горит свет. Она сидела на кровати, обняв колени, и смотрела в стену. Так смотрела, будто увидела там кого‐то. Я спросила: «Свет, ты чего?» А она обернулась, и у нее такое лицо было... испуганное. Говорит: «Здесь кто‐то есть, я слышу его». Ну, я, конечно, посветила во все углы фонариком – пусто. Ладно, думаю, девочке двенадцать, вдруг книжку на ночь страшную прочитала. Посидела с ней немного и ушла. А утром я поздно встала, и ее уже не было. Я-то думала, что она в школе... – Даша судорожно вздохнула и отвела глаза.

В комнате повисла тяжелая тишина. Саша похолодел.

«Я СЛЫШУ ЕГО».

Выходит, Света тоже слышала что‐то? Но что? Такой же странный писк? Или шум радио? А может... что‐то пострашнее?

Кира вдруг вскинула голову.

– Подождите, Света же мне говорила! – выпалила она. Все взгляды устремились на нее. – В тот вечер, когда мы с танцев шли. Она спросила, что делать, если кажется, что за тобой следят. Еще сказала, мол, что не для себя, а для какой‐то подруги. Как будто у нее много подруг этих... – Кира сжала кулаки так, что костяшки побелели, и ее голос, обычно такой уверенный, дрогнул: – Я такие советы дурацкие дала: сбежать или ударить посильнее. А она... Она так посмотрела тогда, словно мой совет ей вообще ничего не дал. Неужели за ней правда кто‐то следил?..

Кира закусила губу. Ее лицо исказилось от осознания собственной беспомощности. Витька сглотнул.

– Значит, она боялась уже тогда.

– Я уверена, что никого постороннего дома не было, – тихо отозвалась Даша, и ее голос задрожал. – Все комнаты проверила, даже к бабушке зашла, но Света так и не уснула. Я слышала, как она ворочается.

Все замолчали, обдумывая услышанное. Где‐то в соседней комнате громко тикали часы, отсчитывая секунды, которых у Светы, может, уже не было.

– Можно посмотреть ее комнату? – наконец нарушил тягостное молчание Витька. Голос его звучал неестественно громко.

Даша молча кивнула и повела их по узкому коридору.

Комната Светы была маленькой и светлой, с окном, выходящим во двор. Кровать с плюшевым зайцем аккуратно застелена, полка заполнена книгами (школьная программа вперемешку с любовными романами), на стене – несколько открыток и фотография у реки, где они все впятером: Света, Кира, Витя, Саша и Рекс. На столе лежал аккуратно сложенный листок. Узнав свои стихи, Витька покраснел и поспешно отвернулся.

Кира начала методичный осмотр: заглянула в шкаф, проверила тумбочку. Витька осматривал окно: замок цел, никаких следов взлома. Саша же стоял посередине комнаты и чувствовал, как кожа покрывается мурашками. Он постарался дышать глубже, но воздух словно стал липким и тяжелым, с трудом проходя в легкие. Живот скрутило спазмом. Саша оперся на стену и вдруг застыл – по комнате разнесся тихий рокот. Словно кто‐то большой и грузный тяжело дышал, и воздух клокотал у него в груди.

– Вы слышите? – еле слышно спросил Саша, поворачиваясь на звук. Он шел из-под кровати.

– Ты о чем? – обернулась Кира.

Саша не ответил. Он медленно, точно против собственной воли, шагнул к кровати и опустился на колени. Над полом царил полумрак, но стоило глазам Саши привыкнуть, и его сердце забилось быстрее.

На темном дереве пола едва заметно поблескивала лужа чего‐то темного, липкого и густого.

Примерно так же выглядела клякса на стене во время той злосчастной игры.

– Вы же тоже это видите? – прошептал Саша.

Кира и Витька торопливо присели рядом. Даша осталась где‐то сзади.

– Грязь какая‐то, – неуверенно предположил Витька. – Может, Рекс забегал?

– Рекса здесь никогда не было, – отрезала Кира.

Она потянулась к кляксе рукой, но Саша схватил ее за запястье:

– Не трогай!

Кира удивленно посмотрела на него, но Саша не мог оторвать взгляд от этой лужи. Она притягивала его, манила своей глубиной. Рокот раздался совсем рядом, расслоился на множество тихих шепотов, зазвучал где‐то над головой – или, может, внутри нее. Тьма расползалась перед ним, обступала со всех сторон, окутывая его холодной пеленой. Пол поплыл из-под ног, уши будто заложило ватой, куда‐то отступили и кровать, и стены, и Кира с Витькой, оставив после себя лишь темноту. А Саша все смотрел, открывая глаза шире и шире, словно в надежде увидеть что‐то в самой глубине. Он сам стал этой тьмой, он слился с ней воедино, он стоял в этой огромной черной луже, и вокруг наступила абсолютная тишина.

Вдруг лужа шевельнулась, и Саша, потеряв опору, провалился куда‐то вниз. Он падал вниз и кричал, кричал, кричал, срывая голос, но не слыша собственного крика.

А потом резко сел, чуть не столкнувшись лбами с ребятами.

Тяжело дыша, Саша огляделся. Он лежал на полу в Светиной комнате, и все склонились над ним. Даша смотрела на него с опаской, Кира кусала губы, а Витька, судя по лицу, был близок к панике.

– Что... что произошло? – хрипло выдавил Саша. И поморщился от звука своего голоса: голова раскалывалась на части, в ушах затихали отголоски звона.

– Ты вдруг просто свалился! Как подкошенный! – выпалил Витька. – Мы думали...

– Ничего мы не думали, – резко оборвала его Кира, сверкнув глазами, и снова повернулась к Саше. Ее голос смягчился. – Ты как, нормально?

– Я... я слышал... – Саша попытался собраться. – Какой‐то звук. Странный, как будто кто‐то дышит. А потом эта лужа!..

Кира и Витька переглянулись. В их взглядах читалась тревога, но вместе с тем – недоверие. Легкое, едва уловимое сомнение.

– Может, это от таблеток? – осторожно предположил Витька. – Ты же говорил, что от них иногда бывают побочки...

– Это не от таблеток! – слабо возмутился Саша. Вместо крика получился лишь хриплый шепот. – Я знаю, что я видел! Эта жижа...

Он посмотрел под кровать. Лужа никуда не делась – такая же черная и неподвижная, как и раньше. Но теперь Саше казалось, что он чувствует исходящий от нее холод.

Кира встала, ее лицо стало решительным.

– Так, ладно. Что бы это ни было – это явно не просто грязь. Мы ее забираем.

– Зачем? – опешила Даша.

– Как зачем? Это улика! Мы должны доказать этим взрослым в милиции, что тут не все так просто! – Кира огляделась. – У тебя есть ненужная баночка?

Даша медленно кивнула, все еще пребывая в недоумении. Затем, очнувшись, торопливо поднялась и вышла. Из соседней комнаты послышался приглушенный стук и звон переставляемой посуды. Вскоре Даша вернулась с маленькой стеклянной баночкой из-под горчицы. Кивнув, Кира вооружилась найденной у Светы на столе линейкой и аккуратно соскребла часть темной массы в баночку, стараясь не дотронуться до нее рукой. Вещество внутри казалось густым, как мазут, совершенно не отражало свет и, похоже, поглощало даже блеск стекла.

– Вот. – Кира проверила крышку и протянула баночку Саше. – Держи. Ты ее первый нашел.

Саша взял холодное стекло. Баночка приятно оттягивала руку. И когда он прикоснулся к ней, гул в голове отступил, сменившись тихим частым постукиванием, точно внутри стекла билось крошечное черное сердце.

– И что теперь? – растерянно спросил Витька, с опасением глядя на эту жуткую находку.

– Теперь, – вздохнула Кира, глядя в окно на темнеющий город, – мы будем искать того, кто в этом что‐то понимает. Потому что ясно одно: милиция нам не поможет.

Глава 4

Следы в темноте

Каждый день после школы друзья собирались у дома Светы. Сначала – с уверенностью в глазах и решимостью в голосе: «Давайте проверим старое бомбоубежище!», «Может, она в котельной прячется?», «А что насчет подвала в их доме?». С каждым днем мест, в которых они еще не смотрели, становилось все меньше, но результат оставался прежним: Света не находилась.

Энтузиазм сменился обреченной усталостью, глаза потускнели, на лицах все реже появлялись улыбки. Ребята собирались больше по привычке, потому что не приходить было страшнее. Это превратилось в их мрачный ритуал: постоять под ее окнами, посмотреть на темное стекло, будто оно вот-вот откроется и Света высунется, крикнув: «Я здесь!»

Когда стало ясно, что это уже не похоже на обычный подростковый бунт, милиция зашевелилась. На третий день после исчезновения Светы Игорь Сергеевич лично собрал команду из пяти человек и отправился прочесывать лес, отделявший городские гаражи от забора с колючей проволокой.

Они шли вразнобой, держась на расстоянии десяти метров друг от друга. Ноги утопали во мху, поскрипывала прошлогодняя хвоя, хрустел бурелом. Воздух в лесу стоял холодный и неподвижный. Пахло сырой землей и гниющими пнями.

– Света-а-а! Светла-а-ана-а-а! – кричали мужчины, и их громкие голоса здесь, под сводами сосен, звучали не-уверенно и беспомощно.

Игорь Сергеевич тоже кричал вместе со всеми. Он шел в центре – медленно, вглядываясь в землю, в кусты, в переплетения ветвей. Он не просто искал девочку, а пытался прочесть лес, как когда‐то читал горные тропы. Он хотел, чтобы эти умения ему никогда больше не пригодились. Но жизнь распорядилась иначе, и теперь взгляд сам собой цеплялся за сломанные ветки и примятую траву.

Игорь Сергеевич прекрасно знал, как теряются люди. Одни кричат, паникуют и оставляют много следов. Другие забиваются в нору и замирают, не издавая ни звука, и найти их можно только чудом, оказавшись совсем рядом.

К какому типу относилась Света Мельникова? Если верить ее друзьям, то ко второму. А значит, шансы найти изначально были невелики.

– Товарищ старший лейтенант! – окликнул его молодой милиционер Петров, только недавно вышедший на работу. – Тут вроде как следы.

Нахмурившись, Игорь Сергеевич подошел ближе и присел на корточки. Петров замер за его спиной. Следы и правда были – едва заметные отпечатки ботинок на темнеющем участке голой земли.

Ну что ж, это хотя бы не зверь.

– Не ее, – тихо сказал Игорь Сергеевич, выпрямляясь. – Размер обуви слишком большой. Шаги широкие, и ботинки, скорее всего, тяжелые. Лесник, наверное, или кто из патруля. Иди дальше.

Петров кивнул и поспешил за остальными. Игорь Сергеевич проводил его с задумчивым видом. Хороший парень, внимательный. Молодой только еще.

Они углубились еще на сотню метров. Крики «Светла-а-ана-а-а!» теперь доносились издалека, слева и справа, будто лес разрывал их группу на части.

И вдруг, зацепившись за что‐то взглядом, Игорь Сергеевич замер. Осмотрелся, пытаясь понять, что не так. Интуиция сработала быстрее мысли; ему потребовалось несколько секунд, чтобы поймать ускользающую мысль.

Внимание привлекла старая, покосившаяся ель с обломанными нижними ветвями. У ее основания земля казалась слишком темной, будто влажной, пропитанной чем‐то. И на этой земле...

– Петров! – голос участкового прозвучал резко, разрезая наступившую тишину. – Сюда, быстрее. И фонарь принеси.

Захрустели под тяжелыми шагами ветки, послышалось сбивчивое дыхание. Молодой милиционер, пытаясь отдышаться, остановился рядом, протянул массивный аккумуляторный фонарь. Луч света ударил в землю и неожиданно осветил следы.

Каждый – с ладонь взрослого мужчины в длину, но странной расходящейся формы. И от каждого – длинные, резкие борозды, уходящие вглубь, как от цепляющихся за землю когтей. Почва вокруг была придавленной, точно зверь топтался на месте.

– Что это? – прошептал Петров. – Медведь?

Игорь Сергеевич не ответил. Он поднял фонарь выше, повел лучом по темному стволу ели. До уровня примерно двух с половиной метров, куда не допрыгнул бы и медведь, кора оказалась содрана длинными, параллельными полосами, которые шли вертикально вверх, а затем резко обрывались.

В памяти у Игоря Сергеевича, перекрывая привычную усталость и озабоченность, зашевелилось что‐то старое и пыльное. Смутное ощущение враждебности вокруг. Ощущение, что рядом с тобой действуют иные, чуждые законы, а твоя собственная реальность – здесь лишь тонкая, хрупкая пленка.

Он отогнал неприятные мысли. Это просто обычный лес. С, возможно, необычно крупными зверями.

– Сфотографируй, – приказал Игорь Сергеевич ровным, бесцветным голосом. – И отметь на карте координаты. Только аккуратно, ничего не топчи.

Пока Петров возился с громоздким «Зенитом»^[5], Игорь Сергеевич отвернулся и отошел в сторону. Он смотрел в глубь леса – туда, откуда, наверное, вели эти следы. Он приблизился к границе чего‐то, с чем никогда не сталкивался прежде. И от этой пустоты, этой немой загадки внутри все сжалось в холодный, твердый комок.

Он знал, как искать людей. Он не знал, как искать то, что оставляет такие следы на двухметровой высоте.

Позже, докладывая в участке, он скажет начальству про «следы крупного хищника, возможно, зашедшего из большого леса» и про «необходимость предупредить население».

В отчете так и напишут. Но в служебной тетради Игоря Сергеевича, в графе «Особые приметы и версии», после слов «побег», «несчастный случай» появится новый пункт, подчеркнутый дважды: «Аномальные следы неизвестного существа».

И уже через день в городе поползут слухи: милиция нашла в лесу следы. Не собачьи. Не человечьи. Следы того, что, вероятно, утащило Свету Мельникову куда‐то в чащу, где даже фонари милиции не смогли рассеять густую, древнюю тьму. Взрослые стали поглядывать на лес с опаской. Дети шептались на переменах. Официально объявили о «следах дикого кабана», но выражение лиц у тех, кто эти следы видел, говорило о другом.

Банка с черной жижей лежала на дне старого рюкзака Саши, плотно завернутая в тряпку. Иногда, закрывшись у себя в комнате, он доставал ее: исходивший от нее холод обжигал ему пальцы даже сквозь стекло. А еще Саше казалось, что он слышит изнутри стук сердца.

Он никому об этом не рассказывал. Даже Кира и Витька относились к их находке как к необъяснимой, но пока бесполезной улике – словно какому‐то жуткому сувениру. И отнести ее к Игорю Сергеевичу они не решались: мол, а что говорить‐то? «Мы нашли это у Светы под кроватью, и из-за этого Саша упал в обморок»?

Анна Васильевна вернулась из больницы через три дня – бледная, похудевшая, передвигающаяся медленно, будто каждый шаг отзывался болью во всем теле. Ее выписали раньше срока – палаты были переполнены, да и она сама настаивала: «Я должна быть дома. Вдруг Света вернется?»

Но дом, в который она пришла, стал совершенно другим местом. В нем больше не звучал смех – в нем царила гнетущая тишина, которую было неловко нарушать. Анна Васильевна подолгу сидела на кровати Светы, гладила ее кардиган, висевший на спинке стула, и смотрела в окно – на пустую детскую площадку. В глазах бабушки поселилась тоска.

Ребята навещали Анну Васильевну каждый день – приносили еду, которую готовила мама Киры, рассказывали истории из школы, пытались шутить. Но пожилая женщина почти не реагировала – отвечала односложно, глядела словно сквозь них.

У двери друзей всегда встречала Даша – с таким же измученным лицом, но в ее усталости была напряженная собранность.

– Как она? – тихо спрашивала Кира, передавая кастрюлю с супом.

– Плохо, – так же тихо отвечала Даша, отводя их на кухню, подальше от комнаты с бабушкой. – Почти не спит. Вчера ночью я проснулась от шума – она ходила по квартире и проверяла все замки. По три раза каждый. Сказала, слышала шаги на лестнице.

– Может, правда кто‐то ходит? – мрачно предположил Витька.

– Никого нет. – Даша безнадежно махнула рукой, ставя суп на плиту. – Я проверила – пусто. Это у нее в голове. Она... она верит, что Свету украл маньяк.

Даша произнесла это слово – «маньяк» – шепотом, с какой‐то стыдливой брезгливостью, будто оно было заразным.

– По телевизору недавно шла какая‐то передача про серийных убийц, и теперь ей это везде мерещится. Говорит, что он, наверное, давно за нами следил, подстроил все. Что он где‐то здесь, в городе, живет и притворяется нормальным. Может, даже знакомый. – Даша невольно поежилась. – Вчера велела мне не ходить одной. Сказала, «он и за тобой может прийти». Я ее успокаиваю, а она смотрит на меня такими глазами... Словно уже знает, что это правда.

– А ты? – еле слышно спросил Саша. – Ты в это веришь?

Даша замерла с половником в руке. Потом медленно обернулась и взглянула на Сашу. Он увидел в ее глазах отчаяние.

– Я не знаю, во что верить, – честно призналась она. – Но то, что она себе придумала... Это хуже, чем просто горе. Это уже болезнь.

В этот момент из комнаты послышался тихий голос Анны Васильевны:

– Дашенька, кто там? Опять эти дети?

– Мы, Анна Васильевна, – отозвалась Кира и, оглянувшись на друзей, пошла на голос.

Саша и Витя, помедлив, двинулись следом. Пожилая женщина сидела на Светиной кровати, закутанная в плед, и ее пальцы нервно перебирали бахрому. Увидев их, она не улыбнулась – наоборот, ее глаза, впавшие и лихорадочно блестящие, уставились на них с подозрением.

– Вы всё ищете, – покачала она головой. – А он, может, следит за вами. Видит, что вы не отстаете, и решит, что вы что‐то знаете. И к вам придет.

– Анна Васильевна, мы осторожны, – начала Кира, но ее перебили.

– Какая осторожность! – Женщина махнула рукой, и в ее голосе неожиданно появилась злоба. – Вы дети! Он вас как цыплят переловит! Вы лучше дома сидите, пока его не поймают!

– Его нет, бабушка, – тихо, но твердо сказала Даша, подходя ближе и кладя руку ей на плечо. – Милиция ничего не нашла.

– Милиция! – с презрением фыркнула Анна Васильевна. – Они только и знают, что бумажки заполнять. А маньяк сидит сейчас где‐нибудь в своем укромном уголке и смеется над нами. Он умный. Умный и злой.

Дети, опешив, молчали. Женщина вдруг заговорила снова, уже быстрее, словно боясь не успеть высказаться:

– Я теперь в окна смотрю и думаю – а вдруг он все еще здесь? Наблюдает за домом? Ждет, пока я усну, чтобы еще кого‐нибудь... Может, он даже не один. Может, их несколько. Ведь город закрытый, значит, свои же, свои... – ее голос сорвался на шепот, полный ужаса.

Даша печально покачала головой.

– Я теперь двери на все замки закрываю. И ставню на ночь. И нож на тумбочку кладу. Кухонный. На всякий случай! – добавила Анна Васильевна и замолчала, уставившись в окно.

У Саши перехватило дыхание. Ужас перед необъяснимым нашел в сознании Анны Васильевны простую, чудовищно понятную форму: злой человек. Это было даже хуже, чем отрицание случившегося, – это была уверенность в самом страшном из человеческих зол.

Ребята тихо вышли из комнаты. Даша проводила их до двери.

– Простите, – прошептала она. – Она не хотела...

– Мы понимаем, – кивнула Кира.

Но понимали они и другое: спасти бабушку Светы могла только одна вещь – возвращение внучки живой. А шансы на это с каждым днем таяли.

На лестнице Витька хмуро выдохнул:

– Она с ума сходит.

– Не сходит, – угрюмо возразила Кира. – Она просто пытается это как‐то пережить. Придумать причину. Любую причину.

Они медленно, почти неохотно, стали спускаться вниз и уже почти дошли до площадки первого этажа, когда одна из дверей вдруг распахнулась. На пороге стояла Тамара Петровна – соседка с первого этажа, которую они часто видели у окна. Строгая женщина лет шестидесяти, в темном платье и с неизменным вязаным платком на плечах, она смотрела на них не сердито, а с каким‐то усталым, почти профессиональным раздражением.

– Опять вы? – сухо уточнила она. – Сколько можно? Ходите тут, покоя не даете. Аня же из больницы недавно выписалась, ей покой нужен.

– Мы ищем свою подругу, – твердо сказала Кира. – Будем ходить, пока не найдем.

– И много вы нашли за неделю? – едко поинтересовалась Тамара Петровна.

Витька, который уже несколько дней ходил с натянутыми нервами, не выдержал.

– Мы не просто ходим! – выпалил он, забыв об осторожности. – Мы кое-что нашли! Вы в жизни такого не видели!

Кира пихнула Витьку локтем, и тот прикусил язык, но было уже поздно.

Наступила пауза. Тамара Петровна пристально посмотрела на него. Ее взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по его лицу, потом перешел на молчаливого Сашу и напряженную Киру.

– Что именно вы нашли? – спросила она тихо, и теперь в ее голосе не осталось ни раздражения, ни иронии – только интерес.

Кира исподлобья взглянула на нее.

– Ничего особенного. Просто... странную вещь в ее комнате.

– Странную, значит, – повторила Тамара Петровна. Она внимательно взглянула на Сашу. Он почувствовал, как кожа покрывается мурашками. – И что вы с этой... вещью собираетесь делать?

– Мы не знаем, – честно признался Саша, сдаваясь.

Кира резко обернулась к нему, сверкнув глазами, и Саша виновато опустил голову.

Тамара Петровна еще несколько секунд молча их изучала. Потом кивнула, будто приняв очень важное решение.

– Оно у вас с собой? – наконец спросила она.

Саша торопливо кивнул, не дожидаясь, пока Кира начнет спорить.

– Тогда заходите, – вздохнула Тамара Петровна. – Только тихо. И вещь эту несите с собой.

Кира тяжело вздохнула, обменявшись с Витькой быстрыми взглядами. Но отступать было поздно. Она кивнула Витьке, и они, как по команде, вместе переступили порог.

Квартира Тамары Петровны казалась полной противоположностью скромно обставленной квартире Мельниковых. Заполнены здесь были все свободные места, и каждая вещь напоминала о работе. Книги стояли не на одной полке – на всех горизонтальных поверхностях, едва помещаясь друг на друге. Все как одна с грифом «Для служебного пользования», на английском и немецком, с графиками и формулами на обложках. На столе, заваленном бумагами, стоял микроскоп и какие‐то детали, похожие на части радио. И воздух здесь пах не вареньем или пирогами, а химикатами и чем‐то подгоревшим.

– Садитесь, где найдете место, – сказала хозяйка, сдвигая со стула стопку журналов.

Ребята остались стоять. Саша прижал рюкзак с заветной банкой к груди.

– Значит, вы работали в НИИ, – констатировала Кира, оглядывая комнату.

– Работала. Сейчас на пенсии, – коротко ответила Тамара Петровна, усевшись напротив них. – Теперь расскажите, что нашли. И не врите. По глазам вижу – сами не понимаете, с чем столкнулись.

Ребята переглянулись. Взрослым они не очень доверяли. Скорее, не доверяли совсем. Но эта женщина стала первым человеком, который не говорил с ними свысока, не отмахивался и не смотрел пустыми глазами. Она увидела самую суть.

Саша оглянулся на Киру. Та медленно кивнула. Тогда он осторожно вытащил из рюкзака банку, снял с нее тряпку и поставил на стол, прямо между стопками книг.

Тамара Петровна не потянулась к ней сразу. Она медленно поднялась. Затем внимательно, с разных сторон, рассмотрела содержимое банки через стекло. Ее лицо оставалось непроницаемым, но Саше вдруг показалось, что в ее глазах мелькнуло узнавание. Потом Тамара Петровна надела очки, которые висели на шее на цепочке, и взяла банку в руки. Осторожно покачала, оценивая вес. Поднесла к свету лампы.

– Где? – спросила она одним словом.

– У Светы под кроватью. После того, как она пропала, – тихо пояснила Кира.

– И как оно себя ведет?

Саша невольно вздрогнул. «Оно». Тамара Петровна сказала «оно».

– Как обычная жижа, – огрызнулся Витька.

Тамара Петровна даже не взглянула на него. Помолчав немного, Саша шумно сглотнул и выдавил:

– Оно как будто иногда... шевелится. От него холод идет. Еще у меня в голове шумит, когда я на него смотрю. А тогда... Я в обморок упал.

Тамара Петровна внимательно посмотрела на него поверх очков. Потом снова на банку.

– Интересно, – произнесла она, и в ее голосе прозвучала та увлеченность, которую Саша иногда слышал в голосе отца, когда тот говорил о чем‐то сложном. – Фазово нестабильный коллоид, сохранившийся при комнатной температуре. И с очевидными пси-резонансными свойствами...

– Что это значит? – резко спросила Кира. Видимо, ее терпение лопнуло. – Объясните нам простыми словами! Вы же знаете, что это!

Тамара Петровна вздохнула и с сожалением поставила банку обратно на стол. Потом посмотрела на ребят, изучая их лица.

– Это вещество – побочный продукт, – начала она, подбирая слова. – Отход очень специфического, секретного производства. Своего рода... техногенная грязь. Опасная. И с ней нельзя контактировать напрямую, она может влиять на нервную систему. Особенно на неокрепшую. – Женщина посмотрела на Сашу. – Вот почему тебе становилось плохо. Ты просто более чувствительный.

– Что за производство? – тут же вклинился Витька. – Здесь же только НИИ.

Тамара Петровна на секунду замерла. Потом провела рукой по лицу, словно снимая паутину.

– В НИИ много разных отделов, – уклончиво ответила она. – Есть и такие, где работают с... нестандартными материалами. Для оборонки. Иногда случаются утечки. – Женщина снова взглянула на ребят. – Вы сказали, что ищете подругу. Я тоже кое-кого ищу. Моя внучка, Лида, пропала три недели назад. Ей восемь. Играла во дворе, нашла такую же «грязь» – а потом как сквозь землю провалилась.

– Вы думаете, это как‐то связано? – прошептал Саша. – Со Светой и вашей внучкой?

– Думаю? – фыркнула Тамара Петровна. – Я уверена. Обе девочки контактировали с этим веществом. Обе пропали вскоре после этого. Это не совпадение. Кто‐то в институте плохо следит за своими... отходами. А дети теперь страдают.

– Тогда надо в милицию! – шумно выдохнул Витька, сжимая кулаки. – Сказать им все! Пусть обыскивают институт!

Тамара Петровна усмехнулась – коротко, беззвучно.

– Милиция? Их не пустят в закрытые лаборатории. А у тех, кто там работает, есть бумаги на все. Они скажут, что это просто промышленная сажа, что вы все выдумали. Вас отчитают, банку конфискуют, а расследование похоронят. – Женщина наклонилась к ним. – Вы хотите, чтобы вашу подругу нашли? Или чтобы ее дело списали в архив как «несчастный случай»?

Ребята переглянулись. Ее слова били по больному.

– Ладно, хорошо, – устало согласилась Кира. – Что вы предлагаете?

– Сотрудничество. – Тамара Петровна пожала плечами. – Вы можете пролезть туда, куда никогда не залезут взрослые. Вы замечаете то, на что мы не обращаем внимания. Следите за лесополосой, за заброшенными зданиями – особенно за теми, что связаны с коммуникациями НИИ. Если увидите что‐то странное – новые следы этой «грязи», какие‐то следы на земле – сразу идите ко мне. У меня остались контакты в институте, люди, которые могут... проверить кое‐какую информацию. Неофициально, разумеется. Вместе мы сможем выяснить, из какого именно цеха идет утечка и где они могли спрятать... то, что нашли.

Друзья замерли. Тамара Петровна не сказала «девочек» или «тела» – она сказала «то, что нашли». От этих слов по коже пробежал холодок.

– А банка? – робко спросил Саша.

– Банку оставьте у меня, – твердо сказала Тамара Петровна. – Она опасна, особенно для тебя. А у меня есть оборудование, чтобы безопасно ее изучать. Может, я смогу понять, откуда она. – Женщина внимательно посмотрела на Сашу. – Да и тебе без нее станет легче. Шум в голове утихнет.

Саша почувствовал, как Кира и Витька уставились на него. Ему не хотелось расставаться с банкой – все‐таки она была их единственной полноценной уликой. Но мысль о том, что этот гул, наконец, прекратится, казалась слишком заманчивой.

– А как мы узнаем, что вы что‐то выяснили? – с подозрением спросила Кира. – Вдруг вы тоже из тех, кто «плохо следит за отходами»?

Тамара Петровна, кажется, даже не обиделась.

– Хороший вопрос, – одобрительно кивнула она. – Я не могу доказать это сейчас, но могу кое-что сделать. Во-первых, дам вам номер телефона, по которому я всегда на связи. Во-вторых, через два дня, скорее всего, я уже узнаю что‐то о перевозках опасных материалов в тот период. Если я исчезну, вы сможете пойти в милицию с этой историей. Но я гарантирую, что тогда шансы найти их, – она кивнула в сторону, будто указывая на Свету и Лиду, – приблизятся к нулю. Договорились?

Она протянула им листок с номером, написанным четким почерком.

Ребята снова переглянулись. Они ничего не знали об этой женщине, но ее версия – о «техногенной грязи», о халатности ученых – звучала правдоподобно. И говорила Тамара Петровна убедительно.

Удостоверившись, что никто не спорит, Кира медленно кивнула.

– Договорились.

– Хорошо, – Тамара Петровна встала. – Тогда идите. И помните: никому ни слова. Особенно другим детям. Вы не знаете, кто у них родители.

Друзья вышли, унося с собой номер телефона и тяжелую смесь облегчения и тревоги. Они только что отдали свою главную улику незнакомке и вступили в сговор против могущественного НИИ. А что, если она их обманывает? Что, если она сама часть проблемы?

На улице Витька первый нарушил молчание:

– Верите ей?

– Не знаю, – честно ответила Кира. – Но сейчас она – единственная, у кого есть план. И хоть какое‐то объяснение.

Саша молчал. Он ждал, что гул в голове стихнет, как и обещала Тамара Петровна. Но он не стих. Он лишь стал тише, будто источник теперь находился за толстой стеной.

Они вышли на улицу, в наступающие сумерки, с головой, полной жутких образов и странных терминов. После запаха книг и пыли свежий воздух неожиданно вскружил голову, опьяняя своей свежестью.

Вдруг на пути у ребят выросла знакомая фигура. Женька Соколов. А за его спиной – две верные тени: Серый и Длинный. Женька выглядел злым и раздраженным, будто его только что отвлекли от важного дела.

– О, это же наши искатели приключений, – протянул он, перегородив узкую дорожку. – Опять к старухе ходили? Неужели нашли уже свою подружку?

– Отвали, Женька, – устало бросила Кира, пытаясь обойти его.

– А я не отвалю. – Он шагнул вперед. – Весь город только и твердит, что об этой дуре. И о том, что вы везде носитесь. Мой отец говорит, вы панику сеете, мешаете работе института.

– А что, его работа связана с пропавшими девочками? – огрызнулся Витька, сжимая кулаки.

Женька на мгновение смутился, но тут же нахмурился еще сильнее.

– А это уже не твое дело! – Он толкнул Витьку в плечо. – И вообще, хватит сюда ходить! А то я сам милиции скажу, что вы тут что‐то подозрительное замышляете!

Толчок был несильным, но Витька, и без того бывший на взводе, взорвался. Он рванул вперед и схватил Женьку за грудки. Серый и Длинный тут же шагнули ближе. Кира поспешно вклинилась между парнями, расставила руки.

– Вить, не надо! – прикрикнула она, оглядываясь. Как назло, рядом не было ни одного взрослого. – Сейчас не время!

Саша замер, чувствуя, как знакомый гул в ушах нарастает, синхронизируясь с его учащенным сердцебиением. Он видел, как лицо Женьки исказилось от злости, но в его глазах, под маской наглости, мелькнуло что‐то другое – растерянность, почти испуг.

– Пусти, болван! – дернулся Женька, вырываясь. Поправил куртку, бросил на них злобный взгляд. – Ладно... Не до этого сейчас. Но вы еще пожалеете, что влезли не в свое дело! – крикнул он, развернулся и быстро зашагал прочь.

Его дружки переглянулись и с недоуменным видом поспешили за ним.

Витька тяжело дышал, все еще сжимая кулаки.

– И чего он такой злой? – растерянно протянула Кира, смотря Женьке вслед. – Раньше же не лез особо...

– Он боится, – тихо сказал Саша. Друзья вопросительно взглянули на него. – Он... испугался. Когда Витя сказал про «работу института».

Витька презрительно сплюнул. Кира задумалась.

– Значит, его отец что‐то знает. И Женька, может, в курсе. Или догадывается.

Саша кивнул. Но осознание это не принесло облегчения. Оно лишь добавило новую, еще более мрачную деталь.

Пропавшие дети. Странные следы. Черная жижа. Таинственная женщина-ученый. А теперь – семья директора НИИ, которая явно хочет, чтобы в его дела никто не лез.

Павловск‐17 уже не казался им скучным закрытым городком – он напоминал сложную ловушку, где за каждым углом мог притаиться враг. И где‐то в этой же ловушке, в неизвестной темноте, потерялись Света и маленькая Лида.

Глава 5

Последняя капля

Напряжение в Сашиной квартире постепенно приближалось к точке кипения. Оно висело в воздухе, чувствовалось в каждом разговоре, и Саша, ставший очень чутким к любым диссонансам, ощущал его практически кожей.

Мама, Ольга Викторовна, в последние дни ходила сама не своя. По профессии она была учителем русского языка и литературы, по натуре – человеком, чувствительным к чужому горю. И вот сейчас она оказалась перед сложным, мучительным выбором.

С одной стороны – сын, который тускнел на глазах, становился заторможенным и замкнутым из-за этих дурацких таблеток. Женщина знала, что над ним смеются в школе, и несколько раз даже сама слышала, как коллеги вполголоса называют Сашу «странным». Она ничего не могла сделать – боялась привлечь к сыну еще больше внимания, боялась потерять работу. И потому молчала. Опускала голову, отводила глаза, делала вид, что не слышит, но сердце каждый раз обливалось кровью.

С другой стороны – муж, с которым она когда‐то делила все переживания и мечты. Теперь она опасалась даже заговорить с ним лишний раз: некогда любимый человек стал лишь тенью себя, отгородился стеной долга и служебных секретов. Ольга пыталась поговорить с ним насчет Саши, но каждый раз будто упиралась в глухую стену: «Саша должен пить таблетки. Так будет лучше». С каждым днем муж задерживался на работе все сильнее, возвращался все более уставшим – и, не дозвонившись до него в очередной раз вечером, женщина вдруг поняла, что у нее не осталось сил переживать.

Тогда Ольга решила делать вид, что так и должно быть. «Все нормально», – твердила она себе по утрам, когда подходила к зеркалу, и по вечерам, когда ложилась спать – в уже привычном одиночестве. Она улыбалась мужу и сыну, шутила с коллегами на работе, заглушала сомнения в мыслях громкостью радио – и, наконец, поверила в это сама.

Пока однажды ее вера не треснула под словами Саши.

Это был обычный вечер. Они с сыном недавно поужинали, и теперь Ольга мыла посуду. Саша еще сидел за столом. Перед ним лежала очередная «витаминка», и мальчик, поставив таблетку на ребро, раскручивал ее на клеенке в надежде оттянуть момент.

Таблетки делали свое дело – оглушительный гул в ушах, тот, что приходил извне, действительно стихал. А может, дело было в том, что он избавился от банки со странной черной жижей.

Но теперь вместо гула появилась вязкость мыслей. Саша стал забывать простые вещи: закрыть дверь, когда уходит в школу, куда только что положил ручку, о чем минуту назад говорил Витька. Память стала похожа на дырявое решето.

А ночью... ночью приходили они. Кошмары. Саша не видел четких форм – только ощущение падения в ледяную, черную пустоту, из которой на него смотрело что‐то огромное и безликое.

И еще – шепот. Непонятный, множественный, проникающий прямиком в сознание.

Но хуже снов были видения наяву. Краем глаза, в темном зеркале в прихожей, мимо которого Саша проходил, он замечал мелькнувший, искаженный силуэт с неестественно вытянутыми конечностями, который исчезал, стоило повернуть голову.

И тени. Особенно тени от веток за окном или от вешалки в углу – иногда, всего на секунду, они складывались в нечто чуждое: неясный профиль с неправдоподобно длинными, тонкими пальцами, будто что‐то чертило ими по стене. Он моргал – и тень вновь становилась просто тенью.

Но чувство, что за ним наблюдают, не отпускало.

Таблетка в очередной раз завалилась на бок, и Саша вздохнул. Потом посмотрел на мамину спину, немного пожевал губу и – решился.

– Мам, – осторожно позвал он, пытаясь сделать голос как можно жалобнее. – А можно... я не буду их пить?

Женщина застыла. Вода продолжала шуметь; тогда Ольга медленно закрыла кран и повернулась к сыну, все еще держа в руках намыленную тарелку.

– Что ты сказал? – растерянно улыбаясь, переспросила она.

– Можно я не буду пить таблетки? – выпалил Саша, сложив руки в просящем жесте. – Ну пожалуйста!

Улыбка медленно сползла с лица Ольги. Тарелка выскользнула из ослабевших пальцев и разбилась с оглушительным звоном. Саша вздрогнул, но мама, кажется, даже не заметила случившегося. Она не глядя нашарила рукой стул, пододвинула к себе и тяжело села, все еще не сводя глаз с сына.

– Мам, ты в порядке? – испугавшись, вскочил Саша. – Может, воды?

– Нет, нет, сынок, все хорошо, – слабо отмахнулась женщина, наконец придя в себя. Откинулась на спинку стула, закрыла глаза, посидела немного так, собираясь с мыслями. Потом снова открыла глаза.

Саша медленно сел на место.

– А... почему? – Ольга в конце концов собралась с мыслями. – Тебе не нравится вкус?

– Да не в этом дело, – смутился Саша. – Просто от них, ну... Голова тяжелая какая‐то. И в ушах звенит часто. А еще мне кажется, что я заторможенный какой‐то. Забываю много всего. И кошмары снятся...

Сердце у женщины сжалось. Вера в то, что все происходящее нормально, трещала по швам.

– Какие кошмары, сынок?

Саша поморщился, отводя глаза.

– Разные, – уклончиво ответил он.

– Хорошо, – выдохнула женщина. Она потянулась через стол и обхватила руками Сашину холодную ладонь. – Хорошо. С сегодняшнего дня можешь их не пить. Я разрешаю. Но отцу ни слова, понял?

Саша молча кивнул, глядя на нее широко раскрытыми глазами. Ольга вздрогнула и обернулась – ей показалось, что хлопнула входная дверь. Показалось же?

– Понимаешь, – торопливо зашептала она, наклоняясь ближе к сыну. – Твой отец работает над чем‐то очень важным. И очень опасным. Помнишь, ты ведь раньше ходил к нему на работу. Но однажды там произошел несчастный случай, и ты...

Она не успела договорить. В коридоре послышались торопливые шаги, и на кухне появился бледный отец. Ольга поспешно поднялась.

– Дорогой, ты вернулся? – испуганно забормотала она, протягивая к нему руки, но муж оттолкнул их.

– Ты что делаешь, Ольга? – тихим, звенящим от напряжения голосом процедил отец. – Ты в своем уме?!

Лицо женщины покрылось пятнами. Она выпрямилась, одернула фартук. Крылья ее носа затрепетали от плохо сдерживаемого гнева.

– Я-то в своем, – фыркнула она, скрещивая руки на груди. – А ты? Посмотри на нашего сына! Он сам не свой!

– Ты ничего не понимаешь! Ничего! – Отец ударил кулаком по столу, и тот жалобно затрещал.

Саша сжался, боясь как‐то напомнить родителям о своем присутствии. Знакомая волна гула накатила на него, смешиваясь с искаженными голосами родителей.

Родители ссорились редко: они предпочитали проглатывать обиды, игнорировать недомолвки и молчать о своем недовольстве. Словно пружина, которую упрямо сжимают, не давая распрямиться. Но рано или поздно наступал момент, который становился последней каплей, – и пружина резко распрямлялась со всей своей силой.

Саша ненавидел такие моменты. Ему хотелось спрятаться, сжаться, раствориться – сделать что угодно, лишь бы оказаться подальше от кричащих друг на друга родителей.

К этому невозможно было привыкнуть.

Голоса звучали все громче – и в какой‐то миг, не выдержав, Саша вскочил и бросился прочь с кухни. Рекс, беспокойно поскуливая, сидел в комнате, прижав уши к голове.

– За мной, Рекс, – прошептал Саша, хватая поводок. – Давай, быстрее.

Саша выскочил в прихожую, накинул куртку, толкнул дверь – пес выбежал вперед него. И дверь, захлопнувшаяся сзади, наконец помогла заглушить разгорающееся пламя скандала.

Холодный вечерний воздух обжег легкие, но принес облегчение. Саша шел быстро, изредка срываясь на бег. Рекс трусил рядом и привычно поглядывал на хозяина, улавливая его панику. Они вышли за привычные дворовые маршруты и оказались на окраине, где простирался тот самый лес, в котором милиция нашла следы.

Саша замер, тяжело дыша. Тишина, царившая здесь, казалась неестественной. Деревья возвышались черными безликими силуэтами, вызывая невольное опасение. Но зато гул в Сашиной голове тут понемногу начал стихать. Стал фоновым, далеким. Как будто то, что его вызывало, осталось позади, где‐то совсем в другом месте.

– Хороший мальчик, – пробормотал Саша, наклоняясь к псу, чтобы отстегнуть поводок от ошейника Рекса. – Иди побегай. Только далеко не уходи.

Рекс посмотрел на него снизу вверх, скосил глаза и рванул в сторону кустов, обнюхивая по пути землю. Выпрямившись, Саша поглядел ему вслед и сел на холодный валун у тропинки. Закрыл глаза в попытке успокоить дыхание.

О чем мама собиралась ему рассказать? Что произошло, когда Саша был ребенком? И почему он этого не помнит?

Саша напряг память, прокручивая в голове воспоминания из детства. Смутные, расплывчатые, они всплывали словно из другого мира. Но чем сильнее Саша старался пролезть в глубины своей памяти, тем больше у него начинала болеть голова.

Так прошло пять минут. Десять.

Подмерзнув, Саша слез с камня и принялся бродить вокруг него, с опасением поглядывая на лес. Мир постепенно погружался во тьму.

– Рекс! Ко мне! – позвал Саша, вытаскивая из кармана поводок.

Где‐то рядом треснула ветка – мальчик обернулся, но никого не увидел. Сердце заколотилось в груди.

– Рекс! – снова крикнул Саша, в этот раз громче. – Иди сюда!

Ответом ему стала тишина. Только ветер завывал в вершинах сосен.

Саша облизал пересохшие губы и засвистел – это был их особый, всегда работавший сигнал.

Ни лая, ни привычного топота лап. Ничего.

Липкий страх начал разливаться у него внутри.

– Рекс! – прохрипел Саша и бросился в ту сторону, куда убежал пес. – Рекс, где ты?!

Он метался между деревьями, спотыкаясь и крича. Под ногами трещали сучья, поводок в руке качался, цепляясь за кусты.

В какой‐то момент Саше показалось, что в темноте мелькнул собачий силуэт. Он кинулся к нему – но силуэт растворился под светом фонарика, словно был обычным скоплением теней. Саша уже готов был обругать себя за воображение, когда луч света, скользнув по стволу старой ели, выхватил из мрака что‐то еще.

Это была не собака.

В двадцати шагах от него, между деревьями, стояла фигура. Высокая, под два метра. Саша застыл, не в силах отвести взгляд. Его мозг отчаянно пытался сложить увиденное в понятную картинку и не мог.

Она стояла, чуть кренясь вбок, словно еще одно дерево. Суставы на ее ногах выгибались назад, как у гигантского животного или птицы. А руки свисали почти до земли, и на их концах угадывалось нечто веерообразное, распластанное, точно лопасти или... трехпалые когтистые лапы.

Но хуже всего выглядела поверхность этой фигуры. Луч фонаря не освещал ее. Совсем как с той черной жижей, свет будто тонул в ней, поглощался. Это была абсолютная чернота, матовая и глубокая, как дыра в пространстве. И внутри этой черной, неотражающей массы что‐то шевелилось – медленными, тягучими движениями, как будто под тонкой пленкой перетекала густая смола. А в самой середине, там, где должно быть лицо, зияла лишь вертикальная щель рта.

Оно не дышало. Не двигалось. Просто стояло – и смотрело на него головой без лица. Словно эта щель заменяла ему и зрение, и обоняние, и слух. Эту фигуру вел только голод.

Весь мир сжался. Звуки леса исчезли. Саша не слышал ни ветра, ни своего прерывистого дыхания. В ушах звенел только пронзительный писк страха. Его рука с фонарем задрожала, луч запрыгал по чудовищной фигуре.

«Это не собака. Не человек. Не зверь. Это...»

И тут внезапно из черной щели-рта донесся звук. Не рык. Не шипение. Низкое, булькающее, влажное урчание, словно тварь переварила что‐то внутри себя и теперь захотела еще.

Инстинкт, древний и неумолимый, завопил Саше в уши: «Беги!»

И он рванул назад. Так резко, что из-под ног вырвались комки грязи. Сердце стучало в ушах. Саша мчался не оглядываясь, спотыкаясь о корни, ломая кусты. И только когда вылетел на дорогу, он позволил себе остановиться.

По щекам текли слезы, смешиваясь с грязью. Саша плакал, захлебываясь от ужаса и беспомощности. Он потерял Рекса. Он увидел то, чего не должен был видеть никогда.

И мир после этого уже не мог быть прежним.

– Мама, папа! – Саша толкнул дверь, споткнулся о коврик и упал на колени, весь в слезах и грязи.

Из кухни появился отец. Увидев сына, он замер.

– Рекс сбежал, – всхлипнул Саша. – Я звал, а он не вернулся! Он пропал!

Позабыв про ссору, мама тоже вышла в коридор и присела рядом на корточки.

– Все будет хорошо, – прошептала она дрогнувшим голосом и ободряюще сжала руку сына. – Мы его найдем.

Отец достал из шкафа теплую куртку с подстежкой и два фонаря. Мать накинула пальто. Саша с ужасом смотрел на то, как они собираются идти на улицу.

В лес.

Туда, где сейчас стоял этот монстр.

– Нет! – вырвалось у Саши, но это был не крик протеста, а почти мольба. – Пап, не надо! Не сейчас! Давай... давай утром! Пожалуйста!

Он схватил отца за рукав, и в его широко раскрытых глазах читался такой немой, животный ужас, что мужчина опешил.

– Но ведь мы потеряем время... – пробормотал он, но мама шикнула на него.

Она присела перед Сашей, заглянув ему в глаза, и увидела там безумный, всепоглощающий страх, от которого даже ей стало не по себе.

– Что такое, Саш? Чего ты боишься? – тихо спросила она.

Саша замотал головой, не в силах вымолвить ни слова. Как рассказать им про ту фигуру, которую он увидел в лесу? Они ведь не поверят. Скажут, что это была просто тень, что ему почудилось.

– Там... там страшно, – выдавил он, с трудом глотая слезы. – Очень страшно. Не идите туда сейчас. Рекс... наверное, спрятался. А мы... мы можем... – Он крепче вцепился отцу в рукав. – Утром. Утром же будет лучше видно, правильно?..

Отец и мать переглянулись. Отец, кажется, видел в этом каприз. А мама – настоящую, детскую панику, идущую из самой глубины.

– Хорошо, – наконец, тяжело вздохнув, сказал мужчина. – Утром. Договорились.

После того, как все, успокаиваясь, выпили чаю, Саша сразу ушел спать. Мама вскоре зашла к нему и присела на край кровати. Саша едва сдерживал слезы.

– Это я виноват, – прошептал он, поднимая на нее глаза. – Это все я виноват!

– Ты здесь ни при чем, – покачала мама головой. – Не волнуйся. Рекс обязательно отыщет дорогу домой и придет. Постарайся поспать, хорошо?

Саша кивнул, но заснуть так и не смог. В голове крепко засела одна мысль: а если он и правда виноват? Что, если Рекса покалечит этот монстр? Он ведь уйдет утром, правда?

А может, Рекса забрали те же люди, что и Свету? Из-за того, что они решили начать свое расследование? Что делать тогда?

Что, если он Рекса больше никогда не увидит?

Утром семья завтракала в молчании. Отец, выглядевший так, словно тоже провел ночь без сна, позвонил на работу и взял отгул. Затем между глотками кофе он огласил план действий: они с Сашей возвращаются в лес, затем расширяют круг поисков и расспрашивают людей.

Саша слушал, почти не касаясь еды. Ночной ужас сменился леденящим онемением, сквозь которое пробивалась острая, режущая вина. Он боялся идти обратно. Боялся до тошноты. Но мысль оставить Рекса там, в том месте, где властвовало оно, была невыносима. Саша должен отвечать за своего пса. Должен найти его.

Лес встретил их не враждебно, а равнодушно. Утренний свет не разгонял страхи, а лишь подсвечивал каждую корягу, каждую странную тень, заставляя сердце замирать на секунду. Вместе с отцом они обошли почти весь лес, и за это время Саша сорвал голос до хрипоты. В процессе к ним присоединился Игорь Сергеевич. Может быть, чтобы помочь. А может, заподозрил Саша, чтобы не пустить их слишком далеко. Но вместо обиды эта мысль принесла странное облегчение: все‐таки он не один в своем знании о том, что лес таит нечто большее, чем просто опасность заблудиться. Значит, Игорь Сергеевич тоже что‐то видел.

Ближе к вечеру, спускаясь в глубокий, сырой, заросший овраг, отец вдруг замер. Он стоял неподвижно, глядя куда‐то в заросли у корней старой ели. Потом, не оборачиваясь, хрипло позвал:

– Саша, иди сюда.

Сердце у мальчика пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Он медленно подошел, продираясь сквозь кусты. Он не хотел думать о том, что увидит. Отец молча указал ему в овраг.

Это был не Рекс. Саша с облегчением выдохнул, но тут же, присмотревшись, подавился воздухом.

На влажной темной земле лежал ошейник. Кожаный, с истершейся биркой ремешок оказался разорван.

Но, когда бледный отец поднял ошейник, они увидели нечто более жуткое. С внутренней стороны большая часть ошейника оказалась в бурой, уже подсохшей крови. Ее было много. Она пропитала изнанку кожи на добрую треть длины.

Мир для Саши в тот миг не рухнул, а остановился. Звуки леса – щебет птиц, шорох листьев – затихли, отступив куда‐то далеко. Он смотрел на этот кусок кожи в руках отца, и разум его отказывался принять то, что видели глаза. Не могло быть такого количества крови на ошейнике Рекса. Не могло.

Слез поначалу не было. Внутри появилась только огромная, зияющая пустота, поглощая и страх, и горе, и все на свете. Саша стоял и молчал, когда отец осторожно заворачивал ошейник в носовой платок. Когда Игорь Сергеевич, тяжело вздохнув, положил руку ему на плечо. Когда они молча, не глядя друг на друга, выбирались из оврага.

Тело двигалось на автомате, как пустая оболочка. Наверное, только поэтому Саша и держался: просто эта мысль никак не укладывалась в голове.

«Рекса больше нет».

Жизнь продолжит идти своим чередом, мир не остановится. Солнце будет вставать, зацветут цветы.

Но Рекса больше нет.

А если бы Саша сразу вернулся в лес с родителями, может, Рекс остался бы жив.

Дома он прошел прямо в свою комнату, не отвечая на испуганные вопросы матери. Ей все рассказал отец. И потом, когда заплаканная мама попыталась забрать у него ошейник, Саша крепко прижал его к груди и вдруг разрыдался. Горячие слезы брызнули из глаз.

– Нет, он не мог умереть... – всхлипывал мальчик. – Это не... Он не мог...

– Прости, сынок. – Нижняя губа отца дрожала. – Но это так.

– Нет, так не должно быть! – Саша замотал головой. – Он не мог погибнуть. Это невозможно. Я виноват во всем. Это все я...

Мама села рядом и приобняла его за плечи.

– Тебе не стоит винить себя, ни единой секунды, – мягко сказала она, украдкой смахивая слезы. – Здесь нет твоей вины.

У Саши внутри вдруг вспыхнула дикая, незнакомая ярость. Он вскочил, откидывая мамину руку.

– И правда, – глотая слезы, выдавил он, – это не я виноват. Это вы во всем виноваты!

Родители опешили.

– Если бы вы не начали ругаться, – закричал Саша, сжимая кулаки, – если бы не вы, я бы не повел его туда! Я хотел сбежать как можно дальше! Это все из-за вас!

Он бросился на кухню. Схватив баночку с «витаминками», стоящую на столе, метнулся в ванную и дрожащими руками высыпал все таблетки в унитаз.

– Я знаю, что вы от меня что‐то скрываете, – выдохнул Саша, обернувшись к прибежавшим следом родителям. – Его голос дрожал, но в нем уже не было истерики – только холодная, отчаянная решимость. – То, из-за чего вы ссоритесь, из-за чего Света пропала. Я устал от всех этих тайн. Теперь я хочу знать правду. Что вы сделали со мной? Почему я слышу то, чего не слышат другие? Почему вы все детство травили меня этими таблетками?!

Мать ахнула и прикрыла рот ладонью. Отец побледнел, его лицо стало каменным, непроницаемым – тем самым лицом ученого из секретного НИИ.

– Саша, сынок, все не так, – начал он глухо. – Да, это не витамины, но это... профилактика. Чтобы ты не болел. Твое здоровье...

– Хватит мне врать! – перебил Саша, повысив голос. Лампа на потолке коротко мигнула. Родители вздрогнули. – Я уже не ребенок! Скажите, что со мной не так. Или я найду ответы сам.

Мама не выдержала.

– Хватит молчать, Андрей! – в отчаянии выкрикнула она, хватая мужа за руку. – Сын должен знать, он имеет право! Ты же видишь, что происходит!

Но отец лишь сжал губы и отрицательно качнул головой. В его глазах читалась непреклонность, смешанная со страхом.

Он боялся за тайну? За Сашу? Или, может, испугался, увидев, кем становится его сын?

Саше стало ясно: ответа он не получит. Точно не сегодня. И, возможно, никогда.

Во всяком случае – от них.

Саша повернулся и ушел в свою комнату, заперев дверь. Он сел на скрипнувшую кровать, глубоко вздохнул и посмотрел в окно. Наступила тишина. И вдруг Саша услышал едва уловимый, далекий гул – словно где‐то на пределе своих мощностей работали тяжелые генераторы.

Он посмотрел в окно. Вдали, проглядывая между темных крон деревьев, виднелись трубы и антенны злосчастного НИИ.

Почему‐то мальчик не сомневался, что гул идет оттуда. Может быть, он был всегда – но услышал его Саша только сейчас.

«Ладно, – подумал он неожиданно равнодушно. – Значит, узнаю все сам».

Объект:???

Данные:???

Агрессивное поведение. Исследование объекта приостановлено.

Глава 6

Точка невозврата

На следующее утро Саша проснулся от тишины.

Не от будильника, не от материнских шагов на кухне – от густой, давящей тишины. Исчезло привычное сопение у двери, не цокали по полу когти, не уткнулся в лицо влажный черный нос.

Комната вдруг резко стала чужой.

Саша сел, спустил ноги на пол. Встал, подошел к шкафу. Полез в карман вчерашних брюк – и, вытащив порванный ошейник, несколько минут просто стоял, крепко сжимая в руке прохладную кожу. Глаза невольно начали наполняться слезами. Саша резко выдохнул и встряхнул головой, вытер со щек подсохшие дорожки вчерашних слез.

Хватит плакать. Он должен быть сильным, чтобы узнать правду. Он должен быть сильным ради Рекса.

Саша подошел к столу, выдвинул ящик и вытащил маленькую жестяную коробочку из-под леденцов – ту самую, куда в детстве складывал свои «самые ценные сокровища»: красивую стекляшку, перо сороки, блестящий болтик.

Он высыпал содержимое в ящик стола и, аккуратно свернув ошейник, положил его в опустевшую коробочку. Теперь это было его самым ценным сокровищем.

Пока он помнит, Рекс все еще жив.

А Саша никогда его не забудет.

Уходя из комнаты, он бросил взгляд в окно – и замер. В глубине двора мелькнул знакомый невысокий силуэт с торчащими ушами. Он вильнул хвостом, прошелся по асфальту и уселся прямо напротив окна.

Сердце Саши екнуло. В груди вспыхнула дикая, безумная надежда.

– Рекс! – шепнул мальчик беззвучно.

Пес выглядел целым и невредимым. Он сидел в своей обычной позе, слегка склонив голову. Затем встал на лапы и сделал несколько шагов к лесу.

Саша уже хотел броситься на улицу, как вдруг заметил жуткую деталь.

Уши у пса оставались совершенно неподвижными. Они не вздрагивали, не поворачивались, словно были искусственными.

Саша похолодел.

«Что‐то не так».

Пес не сводил с него глаз, продолжая махать хвостом. Равномерно, не останавливаясь ни на секунду. Как маятник. Потом высунул язык – абсолютно симметрично, как на плакатах по анатомии.

У Рекса язык всегда свешивался немного набок.

Пес сделал еще несколько шагов и обернулся, точно призывая следовать за ним. Его голова повернулась медленно, плавно, как на хорошо смазанных шарнирах.

Саша медленно попятился. Это был не Рекс. Это была приманка. И создал ее тот, у кого никогда не было настоящей собаки.

Мальчик задел край кровати и пошатнулся, отвлекаясь от окна. А когда снова выглянул, сжимая кулаки, во дворе уже никого не было. Только длинная, неестественно ровная тень от столба на мгновение показалась ему похожей на силуэт сидящей собаки. Но и та тут же сжалась и исчезла, будто ее втянули обратно в темноту.

Саша стоял, прижавшись лбом к холодному стеклу, и чувствовал, как в нем застывает страх. Мир за окном стал местом, где больше невозможно чувствовать себя в безопасности. Где ночной кошмар может прийти за тобой, прикинувшись воспоминанием, – и ты поверишь. И пойдешь за ним в лес.

Саша отступил от окна. Его руки больше не дрожали, а казались тяжелыми и чужими.

Завтрак с родителями прошел в молчании. Мама пыталась вести себя как обычно – включила радио, посуетилась с кашей; но ее руки предательски дрожали, а покрасневшие глаза ни на ком не останавливались. Отец молча просматривал свежий номер газеты и вновь выглядел невозмутимым.

Не говоря ни слова, Саша сел за стол. От одного вида липкой, грязно-серой каши его начало мутить, и Саша резко отодвинул тарелку, даже не притронувшись к ложке.

– Сашенька, ты хоть поешь... – робко произнесла мать, украдкой взглянув на него.

– Я не голоден, – перебил он.

Отец даже не поднял головы.

Саша потянулся за стаканом воды – и взгляд его вдруг зацепился за новую, полную баночку с «витаминками», скромно стоявшую на том же месте, что и раньше.

Перед глазами всплыло вчерашнее воспоминание: таблетки, смытые в унитаз. В душе вспыхнула ярость. Саше захотелось разбить эту злосчастную банку о стену, но усилием воли он подавил это желание.

Все‐таки взяв стакан воды, мальчик сделал глоток, помолчал немного и сказал ровным голосом:

– А таблетки можете убрать. Я их больше пить не буду. Никогда.

В воздухе повисло напряженное молчание. Мама судорожно вздохнула, сжав свой стакан так, что побелели пальцы. Отец медленно опустил газету.

– Это не зависит от твоего желания, – сухо сказал он. – Это предписание врача. Для твоего же...

– Врача? – Саша наконец поднял на него глаза. От его ледяного тона даже отцу стало не по себе. – А какое у меня заболевание, папа? Голоса в голове?

– Ты не понимаешь, о чем говоришь, – сквозь зубы процедил отец.

– Мне все равно, – коротко бросил Саша, отодвигая стул. Ножки оглушительно скрипнули, проехавшись по линолеуму. – Вы же все равно ничего не объясняете.

Отец открыл было рот, но Саша уже ушел в коридор. Накинул куртку, обулся и вышел в подъезд, захлопнув дверь. За его спиной повисла гробовая тишина.

На улице его ждали Кира и Витька. Они не договаривались о встрече: просто, узнав о случившемся, пришли его поддержать. Узнали друзья вчера: вечером Кира позвонила Саше домой, чтобы обсудить план по дальнейшим поискам Светы. Но трубку взяла его мама.

– У нас горе, Кирочка, – сдавленным голосом пробормотала она. – Рекс, он... Его больше нет.

Кира замерла, прижав трубку к уху так сильно, что заболела мочка. «Как?» – хотела спросить она, но язык словно перестал двигаться во рту.

– Он... он погиб, – с каким‐то отчаянным усилием договорила мать Саши, едва сдерживая слезы. – Саша немного не в себе. Он не сможет сейчас подойти к телефону, ты уж прости.

Слово «погиб», странное и чересчур взрослое для собаки, повисло в воздухе. Кира пробормотала что‐то между «понятно» и «конечно» и медленно положила трубку. Она стояла посреди коридора, глядя на телефон с желтым диском, и не могла пошевелиться. Не просто умер, не убежал – погиб.

Значит, не от старости. Значит, что‐то случилось.

Она тут же набрала Витьку. Тот, услышав новость, долго молчал. Они не знали причины, просто решили прийти утром к Саше. Не звоня, не спрашивая разрешения. Потому что понимали: сегодня Саша или не выйдет из дома вообще, или все‐таки выйдет – и будет нуждаться в них.

И когда он появился – бледный, с опухшими глазами, в которых смешались тоска и решимость, – друзья поняли, что угадали.

– Держись, – лишь сказала Кира, ободряюще сжав Сашино плечо.

Витька молча протянул ему кулек с еще теплыми пирожками, которые испекла его бабушка. Саша взял кулек и почувствовал, как глаза наполняются слезами.

Они не бросили его. Они увидели его боль и приняли ее как свою.

Исчезновение Светы и потеря Рекса оставили в жизни Саши колоссальную, немую пустоту, но мир вокруг, словно издеваясь, продолжал свой бег. Школьные будни, уроки, взгляды одноклассников, скользящие мимо с привычным безразличием. Казалось, только они втроем – Саша, Кира и Витька – застряли в прошлом, боясь взглянуть в будущее.

В один из дней, когда они молча шли из школы, их перехватил Игорь Сергеевич. Он стоял неподалеку от школы, прислоняясь к своей «Волге» и глядя куда‐то в пустоту. Увидев ребят, он скрестил руки на груди. Лицо его стало озабоченным, даже суровым.

– Погодите, ребят, – вздохнул он. – Разговор есть.

Друзья остановились, насторожившись.

– Может, отойдем? – Игорь Сергеевич кивнул в сторону чахлого палисадника.

Ребята послушно последовали за ним. Отойдя на несколько шагов, Игорь Сергеевич остановился и обернулся. Оперся на жалобно скрипнувший забор и почесал затылок. Снова вздохнул.

– Я знаю, что вы не унимаетесь. Ходите к бабушке пропавшей, к сестре, – прямо сказал он, глядя на друзей. – И что к Тамаре Петровне, бывшему научному сотруднику, тоже наведывались. Так?

Они переглянулись, удивленные. Откуда он знал про Тамару Петровну? Витька, самый неподготовленный, не выдержал:

– Мы просто... мы нашли кое-что странное у Светы. И она сказала, что поможет разобраться...

Кира застонала, с силой ударив ладонью по лицу.

Витька покраснел, но Игорь Сергеевич, казалось, не обратил на это внимания. Он весь подобрался, как охотничий пес, учуявший добычу.

– Что именно вы нашли?

Кира, после секундного колебания, кивнула Саше.

– Странную черную жижу, – медленно ответил он. В голове сразу всплыли воспоминания: пыльный паркет в комнате Светы, черный сгусток на полу, поглощающий свет. – Густую, непрозрачную. И еще она очень холодная.

– Мы отдали ее Тамаре Петровне, – неохотно призналась Кира, с досадой пнув какой‐то камешек. – И даже не подумали себе немного оставить, вот болваны.

Игорь Сергеевич помрачнел.

– И что она вам сказала?

– Что это техногенная грязь, отходы опасного производства из НИИ, – почти слово в слово повторила Кира. Саша взглянул на нее с уважением. – Что из-за чьей‐то халатности произошла утечка, и этот кто‐то очень хочет все замять. И что ее внучка тоже пропала...

– Техногенная грязь, – протянул Игорь Сергеевич. Помолчал немного, обдумывая услышанное, посмотрел на их напряженные лица. И наконец тяжело вздохнул. – Ладно. Пытаться отговаривать я вас не буду, вижу, что бесполезно. И, если уж на то пошло... – он понизил голос, – как‐то не похоже это на простую халатность. Поэтому слушайте.

Он вытащил из кармана пачку «Беломора». Потом, вспомнив про детей, чертыхнулся и убрал обратно.

– Предлагаю вам неофициальное сотрудничество. Вы продолжаете свои... поиски. Но если найдете что‐то новое – сразу ко мне. Повторяю, – он многозначительно поднял палец, – сразу. Не забирайте, не трогайте, просто скажите мне. В обмен я постараюсь держать вас в курсе дела – в рамках дозволенного, разумеется. И постараюсь, чтобы вам не прилетело за самоуправство. Договорились?

Ребята переглянулись. Уже дважды за столь короткое время взрослые предлагали им сделку.

Кира задумчиво закусила губу. Игорь Сергеевич вызывал у нее больше доверия. Он был простым, давно знакомым участковым, который тоже не слишком многое сейчас понимал. И который, кажется, все‐таки по-настоящему искал Свету. Тамара Петровна на его фоне казалась совершенно непредсказуемой. Женщина-ученый, потерявшая внучку, – опасная смесь.

Она уже забрала у них улику, прикрываясь их же безопасностью. А что она попросит в следующий раз?

В глазах Витьки читалась растерянность. Он уже давно решил не доверять взрослым. Но теперь в глубине души его терзал страх: а что, если в этот раз без участия взрослых не обойтись?

Не хотелось признавать, но помощь им бы точно не помешала.

Саша молчал. В голове всплыл уверенный голос Тамары Петровны, ее пронзительный взгляд, проникающий в самое сердце. Она поняла, что с ним происходит. Она может ему помочь. Но поможет ли она и его друзьям тоже?

Молчание затягивалось. В этом молчании не было нерешительности – в нем шла невидимая битва между инстинктом самосохранения и яростной, отчаянной потребностью действовать. Потому что бездействие означало предательство по отношению к Свете и Рексу.

– Мы согласны, – прокашлявшись, наконец хрипло сказала Кира за всех троих. – Если вы действительно будете помогать.

– Куда я денусь, – усмехнулся Игорь Сергеевич. И вдруг добавил, посерьезнев: – А с Тамарой Петровной вы все‐таки поосторожнее. Не хочу говорить ничего плохого, но у ученых иногда... совершенно непредсказуемая логика.

Он не стал развивать мысль – просто ушел, оставив их с ощущением очередного союза со взрослым миром.

Союза, в котором никто не доверял друг другу полностью. Ну так. На всякий случай.

Этим вечером ребята собрались у Киры. В ее комнате было уютно, но – как и везде теперь – царила гнетущая атмосфера. Они пытались занять себя чем‐то: перебирали старые журналы, Витька в сотый раз крутил кубик Рубика, а Кира безуспешно пыталась сделать уроки, водя ручкой по полям тетради.

Наконец, раздраженно выдохнув, она отложила ручку, захлопнула тетрадь и взъерошила себе волосы.

– Голова совсем не варит, – пробормотала она. – Не могу перестать думать о том, что мама задерживается. Хотя сегодня уж точно обещала быть к ужину.

– В чем дело‐то? – осторожно спросил Витька, отложив кубик. – Опять с твоим папой?

– Нет, – Киру передернуло. – Работа. Всегда работа. Как будто в нашем городе нет ничего важнее этих чертежей и отчетов.

Она говорила не со злостью, а с горькой, усталой обидой. Потому что в глубине души Кира иногда действительно хотела почувствовать себя маленькой. Довериться маме, поделиться с ней своим страхом, рассказать про жуткую черную жижу. Попросить совета.

Но она боялась. Боялась услышать, что занимается ерундой, – или, что было бы еще хуже, увидеть в ее глазах страх за дочь. Боялась, что мама распереживается слишком сильно, и тогда Киру задушит чувство вины.

Раз за разом она делала один и тот же выбор: ничего не рассказывала. Кира несла свой груз одна. Ответственность за себя, за друзей, за здоровье матери – все лежало на ее плечах. Но Кира держалась – на зависть другим.

«Непутевая девка, – вздыхали бабки на лавочках, наблюдая за тем, как Кира носится с мальчиками туда-сюда. – В ее возрасте уже успокоиться пора, на мальчиков начать посматривать. А она с синяками ходит, за словом в карман не лезет. Кто на такую посмотрит?»

Кира делала вид, что не слышит. Пока с ней рядом оставались друзья, ей ничего не было страшно.

– Может, твоя мама тоже что‐то знает? – помолчав, предположил Саша.

– Да даже если знает, – вздохнула Кира, – все равно не скажет ничего. Как и все остальные.

Не в силах дальше просто сидеть на месте, Витька встал и принялся бесцельно бродить по комнате, разглядывая полки с книгами, старые игрушки, заслуженные грамоты за танцы. Его взгляд скользнул по разложенному на столе альбому с вкладышами от жвачек – страсть и гордость Киры.

– О, а что это за зверь такой? – вдруг спросил он, наклонившись. – Новую серию выпустили, что ли?

Кира обернулась. Витька указывал на страницу, где среди привычных машинок и сердечек красовалось изображение чего‐то бесформенного и явно враждебного, похожего на сгусток щупалец.

– А что там? – Кира спрыгнула с кровати и тоже подошла к столу, всматриваясь в наклейки. Нахмурилась. – Это не мое. В первый раз их вижу.

Она стала листать альбом, и с каждым листом ее лицо бледнело все больше.

– Я не помню, чтобы их вклеивала, – растерянно прошептала Кира, поднимая глаза.

Новые, невиданные раньше вкладыши заполнили альбом. Существо, похожее на растекающуюся глиняную фигуру. Нечто напоминающее летучую мышь без глаз, но с зияющей пастью и несколькими хвостами. Высокий монстр с ртом из пяти лепестков, на каждом из которых – по несколько рядов острых зубов.

Саша молча смотрел на жуткую коллекцию. В голове у него тихо загудело. Это было не совпадение. Это был знак. Такой же непонятный и пугающий, как шепот в радио.

Версия про «техногенную грязь» появившиеся кошмарные вкладыши не объясняла.

– Надо снова встретиться с Дашей, – твердо сказал Саша, и в его голосе прозвучала такая уверенность, что он сам удивился. Словно гул в голове подсказывал ему, что это важно. – Мне кажется, она что‐то недоговаривает.

– Опять? – Кира нахмурилась, отрывая взгляд от пугающих вкладышей. – Мы же уже говорили с ней. Она ничего не знает. Или делает вид.

– Вот именно. Делает вид, – парировал Саша. Он встал и начал мерить комнату шагами, не в силах усидеть на месте. Уверенность внутри него росла. – В прошлый раз она смотрела на нас, но ее глаза бегали. Как будто нервничала. Может, она что‐то видела, но боится в этом признаться? Или не может в это поверить.

– А вдруг она просто в шоке? – осторожно вставил Витька, с опасением глядя на Сашу. – У нее все‐таки сестра пропала...

– Поэтому надо спросить как можно быстрее, пока она ничего не забыла! – Саша резко обернулся к ним.

Кира смотрела на него с плохо скрываемым подозрением. Она видела его нервные, дерганые движения, и ее это настораживало. Но в чем‐то Саша был прав.

– Ладно, – сдалась она. – Но давайте не будем пугать ее окончательно. Договоримся встретиться где‐нибудь... на нейтральной территории. У кафе-мороженого на площади.

Встреча с Дашей оказалась катастрофой.

Она пришла не одна, а с парнем, Егором, – высоким, самоуверенным музыкантом из местной группы. Он шел чуть впереди, в расстегнутой кожаной куртке поверх тельняшки, и смотрел на подростков сверху вниз – причем дело было не только в росте. В его взгляде читалась снисходительная скука взрослого, которого оторвали от важных дел ради детских игр. Когда они подошли, он положил руку Даше на плечо, придерживая ее около себя.

– Я уже все вам рассказала, – тихо произнесла Даша, нервно теребя край свитера. Теперь девушка выглядела еще более измученной. – Не понимаю, чего вы еще хотите.

– Мне кажется, ты рассказала не все, – громко объявил Саша и сам вдруг удивился резкости своего голоса. Будто кто‐то внутри подталкивал его, делал настойчивее и смелее. – Света говорила про монстра под кроватью. Она его видела. Или, может, ей казалось, что она его видела. Что именно она про него говорила? А может, она его рисовала?

– Ну все, хватит! – Егор шагнул вперед, оттесняя Дашу за свою спину. – Чего ты к ней пристал? Даша сестру потеряла, у нее бабушка с ума сходит, а тут ты со своими страшилками! Она уже все сказала – и милиции, и вам.

– Это не страшилки, – вмешалась в разговор Кира, встав рядом с Сашей, – а последние слова ее сестры. Может быть, это наша единственная зацепка.

– К тому же милиция ничего не нашла, – холодно добавил Саша, не отрывая взгляда от Даши. – Мы хотя бы пытаемся что‐то делать.

– А вы кто такие, чтобы пытаться? Идите лучше уроки делайте. – Егор презрительно скривил губу.

– А ты кто такой, чтобы решать, о чем ей говорить? – неожиданно выпалил Витька. Он весь покраснел от собственной смелости, но не отступил. – Она взрослая. Пусть сама решает.

– Я... – Егор на мгновение растерялся. – Я ее друг! И я вижу, как вы ее донимаете!

– А мы – друзья Светы! – воскликнул Саша, и его голос наконец сорвался, наполнившись той самой яростью, которая клокотала внутри. – И мы знаем то, чего не знает милиция! Она что‐то скрывает, я чувствую!

– Чувствуешь? – Егор фыркнул, но в его насмешке уже проскальзывала злость. Он наклонился к Саше, снисходительно заглядывая в лицо. – О, извините, всесильный! Экстрасенс нашелся! Так иди на телевидение, что ты тут забыл?!

– Заткнись, – процедил сквозь зубы Саша, сжимая кулаки. В ушах громко стучало сердце. Голову будто сдавило тугим обручем.

Краем глаза он увидел, как у Витьки открылся рот. Где‐то рядом сдавленно охнула Даша. Егор опешил от неожиданности.

– Чего? – переспросил он, словно не веря своим ушам.

– Я сказал: «Заткнись»! – закричал Саша, и в этот момент из открытой двери кафе, где за стойкой бубнило старое радио, вырвался оглушительный, пронзительный визг. Тонкий, разрывающий барабанные перепонки звук, как будто микрофон упал в усилитель.

Звук длился всего две секунды, но его хватило.

Все вздрогнули, Егор даже отпрянул. Его нога поскользнулась на мокром после недавнего дождя асфальте. Пытаясь удержать равновесие, он взмахнул рукой, задел вскрикнувшую Дашу по лицу – и все‐таки шлепнулся в лужу.

На несколько секунд повисла оглушительная тишина. Ребята, оторопев, смотрели на Егора сверху вниз. Внутри Саши медленно разливалось мрачное удовлетворение на задворках сознания осталось чувство стыда.

Егор залился краской. Он тут же вскочил, стараясь отряхнуться, но на его брюках уже расплылось мокрое пятно. Егор сдавленно выругался.

– Все, идем, – прошипел он Даше, хватая ее за локоть. – С ними разговаривать – только время терять.

Он поволок ошеломленную Дашу прочь.

Сашу вдруг качнуло. Мальчик оперся на стену, тяжело дыша. Перед глазами замелькали разноцветные круги, живот скрутило спазмом – и его стошнило прямо на асфальт.

Но хуже тошноты было другое – внезапная, леденящая пустота в ушах. Словно Саша оглох. Барабанные перепонки ловили лишь тихий, высокочастотный писк, как после взрыва, но под ним зияла бездонная тишина, в которой не было даже шума собственной крови.

А потом слух вернулся – и с ним пришла какофония. Шепот деревьев за полкилометра звенел, подобно крику. Скрип качелей на детской площадке резал по нервам. Собственное сердцебиение отдавалось в ушах, как барабан. Мир на несколько минут стал акустическим кошмаром, где каждый звук был обнаженным и болезненным.

Кира и Витька до сих пор не сдвинулись с места. Кое‐как вытерев рукой рот и все еще тяжело дыша, Саша выпрямился. Звуки постепенно утихали, возвращаясь в норму.

Теперь он чувствовал не победу, а ужас. Он знал, что это не совпадение. Он сделал это. Сам. Но как?

– Что это было, Саш? – еле слышно спросила Кира, напряженно глядя на него.

– Не знаю, – прошептал он. – Я не хотел, оно как‐то само...

Но в глубине души Саша понимал: это ложь. Он хотел, чтобы Егор замолчал.

И это, наверное, почувствовали даже его друзья. В его паузе, в том, как он не смог посмотреть им в глаза, они поняли страшный ответ.

– Надо сходить к Тамаре Петровне, – хрипло сказал Саша, ощущая горечь в горле. – Она наверняка что‐то знает. Она поможет мне и все объяснит. Может быть, она даже проведет нас в НИИ. Там мы найдем ответы, я уверен!

– К Тамаре Петровне? – не веря своим ушам, переспросила Кира. – Ты что, не слышал, что сказал Игорь Сергеевич? Нам надо быть осторожнее! Мы не знаем, чего она хочет! Сначала она сказала отдать ей ту жижу, потому что это опасная улика. А теперь ты... Ты как‐то сделал это – и как она поступит с тобой? Тоже оставит у себя?! Я ей не верю!

– А кому тогда верить? – В голосе Саши зазвучала истерика. – Милиции, которая ждет, что Света сама выйдет из леса? Родителям, которые мне лгут? Или, может, тебе? Так вы же теперь меня боитесь, как будто я монстр какой‐то!

– Я не боюсь тебя, я боюсь за тебя! – выкрикнула Кира, и из ее глаз вдруг брызнули слезы. – Ты изменился, Саша! Ты стал другим: грубым, резким! Ты поступаешь так, как сам считаешь нужным! Или ты думаешь, что ты теперь круче всех?!

Саша отшатнулся, будто его ударили. Кира тяжело дышала, сжимая кулаки, и по ее щекам продолжали катиться слезы.

– Ребят... – слабо позвал Витька, не зная, чью сторону занять. – Не ругайтесь, а? Давайте просто сделаем передышку, сходим перекусить...

Но его никто не слушал.

– Хорошо, – наконец произнес Саша чужим, ледяным голосом. – Хотите и дальше ходить кругами? Пожалуйста. Но без меня. А я пойду туда, где действительно могу получить ответы.

Он резко развернулся и зашагал прочь.

– Саша, стой! Погоди! – крикнул Витька и сделал было шаг вперед, но Кира молча схватила его за рукав. Ее лицо блестело от слез, но взгляд оставался твердым. Она качнула головой: «Не трогай его сейчас». И Витька не решился с ней спорить.

Саша почти бежал по улице, задыхаясь от гнева и обиды. На проспекте Ленина зажигали фонари, с клумбы доносился запах свежескошенной травы, а из открытого окна – бодрый голос диктора, объявляющий концерт по заявкам. Все дышало обычным вечерним покоем, которого для Саши больше не существовало.

Глава 7

Первый урок

Саша стоял перед дверью Тамары Петровны, не решаясь постучать. Ладони вспотели, в висках стучало. «Что я делаю?» – пронеслось в голове. Он пришел сюда не за утешением – он пришел узнать, как себя контролировать. Как управлять оружием, которое жило внутри него.

Сцена у кафе-мороженого снова и снова крутилась перед глазами, как поставленная на повтор кинопленка: визг радио, падающий Егор и это жуткое чувство удовлетворения внутри.

Ему понравилось ощущать себя сильным, и с этим надо было что‐то делать. Наверное.

Наконец Саша поднял руку и постучал. Звук получился глухим, но дверь открылась почти сразу. Тамара Петровна стояла на пороге, будто ждала его, – не в привычном домашнем халате, а в строгом, темно-синем костюме, безукоризненно чистом и отглаженном. Ее седые волосы оказались убраны в тугой пучок, а глаза, острые и проницательные, скользнули по нему с головы до ног.

– Заходи, – просто сказала она, отступая в мрак прихожей. – Я знала, что ты придешь.

Саша молча переступил порог и прошел на кухню. Осторожно сел на краешек стула. Тамара Петровна налила чай в обычную белую кружку и поставила перед ним. Сама не села – прислонилась к косяку и скрестила руки на груди, в упор разглядывая его.

– Я... я что‐то сделал с радио, – выдохнул Саша, глядя в пар, поднимающийся над кружкой. – Кира, Витька... Они испугались. Смотрели на меня, как... как...

– Как на источник непредсказуемой угрозы, – бесстрастно закончила за него Тамара Петровна. – Естественная реакция обывателя на явление, не укладывающееся в его картину мира. То, что с тобой случилось... Это можно назвать выплеском энергии. Она была в тебе все это время, но ее подавляли – тщательно, методично. Таблетками.

– Я знал!.. – вскричал Саша, приподнимаясь, но Тамара Петровна жестом остановила его.

– Здесь ответов ты не найдешь. – Женщина сделала широкий, небрежный жест рукой. – Они есть только там, где все началось, – в НИИ. И там же сейчас находится единственный человек, который действительно понимает твои чувства. И который объяснит тебе, как жить с этим, не уничтожив все вокруг.

– Кто? – весь подавшись вперед, прошептал Саша.

– Ее зовут Зоя. Она пережила то же, что и ты, но пошла другим путем. Она не пряталась от самой себя – она изучала свои силы, работала над ними. И, надо сказать, добилась определенных успехов. Хочешь встретиться с ней?

Вопрос, кажется, был риторическим – Тамара Петровна уже снимала с вешалки свое пальто.

Когда Саша вышел из подъезда вслед за ней, у тротуара уже стояла машина. Черная, ухоженная «Чайка» без всяких опознавательных знаков. Саша невольно застыл. За рулем сидел мужчина в таком же темном форменном пальто, без выражения на лице. Он молча кивнул Тамаре Петровне, когда она подошла; женщина подтолкнула Сашу на заднее сиденье, обошла машину и села с другой стороны.

«Чайка» тронулась почти бесшумно. Они ехали недолго, но Саша чувствовал, что с каждым метром он все больше отдаляется от привычного мира. Пятиэтажки вскоре сменились лесом, и спустя еще несколько минут они подъехали к КПП.

У Саши невольно приоткрылся рот. Высокий забор с колючей проволокой наверху прерывался проездом, что сейчас был перегорожен шлагбаумом. Рядом стояли часовые в шинелях: каждый крепко сжимал в руках автомат. Их недружелюбные лица одним своим видом навевали страх.

Опустив стекло, водитель передал ближайшему мужчине папку с документами. Охранник сверил фотографию в пропуске с лицом Тамары Петровны, затем пристальным, оценивающим взглядом окинул Сашу. Тот невольно вжался в кресло, но уже через пару секунд мужчина отвернулся и махнул рукой. Шлагбаум дернулся и стал медленно подниматься. «Чайка» въехала на территорию.

Мрачные, величественные корпуса сталинских времен смотрели на него глухими окнами и переплетались между собой переходами. Даже воздух здесь казался гуще и холоднее.

Машина остановилась у одного из корпусов с массивными дубовыми дверями и высеченной в граните аббревиатурой НИИ. Их уже ждали: молодой охранник в идеально сидящей форме стоял у двери, не сводя с них глаз. Он лишь кивнул Тамаре Петровне и, развернувшись, повел их внутрь.

Саше стало не по себе. Белые коридоры казались нереальными. Ослепительно белые стены, выложенные плиткой, сверкающий линолеум на полу, белые потолки с люминесцентными лампами, заливавшие все безжалостным светом. И камеры, следящие за ними черными глазами с едва заметным красным зрачком. В воздухе витал едва уловимый запах озона. Звук их шагов гулко отражался от стен. Изредка мимо проходили люди в белых халатах или строгой гражданской одежде, но даже не обращали на них внимания, полностью погруженные в свои мысли.

Охранник вел их быстрым шагом, не оставляя ни шанса замедлиться. Коридоры перекрещивались, сливались, расходились и совершенно не отличались друг от друга. У Саши в голове вдруг мелькнула жуткая мысль: а что будет, если он здесь заблудится? Тамара Петровна, казалось, шла уверенно, но она не оглядывалась – а если он вдруг отстанет? Сможет ли Саша тогда выбраться? Или будет плутать, пока не окажется в одной из запретных зон?

Саша попытался запомнить путь: «Прямо, потом налево у огнетушителя, потом снова прямо мимо двери с цифрой 47, потом направо...» Но уже через минуту он потерял счет поворотам. Здесь не было никаких ориентиров – ни картин, ни растений, только бесконечная белизна и нумерованные стальные двери с глазками или табличками с непонятными шифрами: «Сектор Г‐7», «Лаб. 404», «К.Х. № 3». Это был лабиринт, созданный специально для того, чтобы запутать непосвященных. Он чувствовал себя песчинкой, затерянной в гигантском, безупречно чистом и бездушном механизме.

Наконец, после спуска на этаж ниже (воздух здесь стал еще холоднее, а запах озона – ощутимее), охранник остановился у неприметной двери с табличкой «Архив Б. Вход по спецпропускам». Он провел по замку ключ-картой, и раздался мягкий щелчок. Тогда охранник отступил в сторону и выпрямился, пропуская их вперед. Саша понял: дальше они пойдут вдвоем.

Тамара Петровна толкнула тяжелую дверь, и они вошли.

После стерильного, давящего белого лабиринта контраст показался ошеломляющим. Они попали в просторное, скудно обставленное помещение, оборудованное под нужды одного человека. Высокие потолки, голые бетонные стены, завешанные кое-где звукопоглощающими панелями и пробковыми щитами с графиками – как здесь вообще можно было жить?

В воздухе висела легкая пыль, освещение обеспечивали нескольких мощных потолочных ламп. Приглядевшись, Саша заметил везде следы деятельности: спортивные маты, непонятные тренажеры, заваленные книгами столы.

А в центре этого странного мира, спиной к ним, неподвижно стояла девушка. Она смотрела вперед – на небольшой металлический куб, который медленно вращался в воздухе на уровне ее глаз.

– Зоя, – тихо, но четко произнесла Тамара Петровна, – я привела к тебе гостя. Того, о ком говорила.

Вращение куба медленно прекратилось. Он плавно опустился на стоявший рядом стол без единого звука. Девушка обернулась, и Саша встретился с ней взглядом. Она выглядела ненамного старше: лет семнадцать, не больше, но в ее серых глазах читалось абсолютное равнодушие. Словно она уже видела в этой жизни все.

– Зоя, это Саша, – представила его Тамара Петровна, и в ее обращении к девушке Саша с удивлением уловил мягкость, почти заботливость. – Он не понимает, что происходит, и ему нужен наставник. Объясни ему суть, – попросила женщина и отступила в тень.

Зоя кивнула и подошла ближе. В ее действиях не было ни одного лишнего телодвижения, будто каждое мышечное усилие планировалось заранее.

– Сядь, – невозмутимо сказала она, кивком головы указав на табурет. – Тебе нужно знать контекст.

Саша послушно сел.

Зоя взяла со стола потрепанную папку и раскрыла её, не глядя на Сашу.

– Пятнадцатого октября тысяча девятьсот восемьдесят первого года на полигоне «Северный», – начала она, и ее голос приобрел оттенок механического диктора, – было объявлено о начале испытаний для проверки работы акустического оружия. Оно создавалось, чтобы выводить из строя живую силу противника на дальней дистанции. Но в тот день, вопреки прогнозу, погода была отвратительной: начиналась гроза. Физики предупреждали, что в таких условиях результат окажется непредсказуемым, но... График был давно утвержден, начальство ждало отчета – и успеха. Поэтому риск признали допустимым. – Девушка посмотрела на Сашу поверх экрана. – И подписал это решение главный руководитель испытаний, Андрей Дмитриевич Колосов. Твой отец.

Саша почувствовал, как у него холодеет внутри. Имя отца, произнесенное в этом контексте, звучало как приговор.

– В какой‐то момент произошел неконтролируемый скачок мощности. Система безопасности, которая должна была это исправить, не сработала. А потом запустилась цепная реакция – звуковые волны вошли в резонанс не с мишенями, а с самой средой, с этим мокрым, заряженным воздухом. Сфокусировались они как раз там, где атмосферное электрическое поле было самым нестабильным из-за грозы. Пространство не выдержало и разорвалось – образовался «Разлом». Дыра в реальности диаметром чуть меньше двух метров.

Она пролистала несколько страниц отчета.

– Люди рядом погибли мгновенно. Те, кто был подальше, стали инвалидами – или тоже погибли, кому как повезло. – Она сделала паузу, позволяя словам осесть в сознании. – И, наконец, последние пострадавшие: те, кто физически находился вне полигона. Они были в подземном командном пункте, в бетонном бункере под тем самым полем. Контролировали испытания, смотрели на данные через мониторы, отдавали приказы по радиосвязи. Твой отец, Андрей Дмитриевич, находился среди них. И тебя, Саша, он взял с собой, потому что оставить было не с кем. Детский сад не работал, мать на работе – и вот как все обернулось.

Саша сидел не двигаясь. Слова складывались в чудовищную картину. Он представил это поле, гул установки, вспышку – и потом тишину, нарушаемую только криками.

– Но бетон и глубина не стали абсолютной защитой от того, что произошло наверху. – Голос Зои вернул его в настоящее. – Когда пространство рвется, ударная волна распространяется не только по воздуху. Весь бункер вздрогнул. Но люди не пострадали – во всяком случае, физически. Была временная потеря слуха, головокружение, тошнота... И все. Из заметных проявлений.

Зоя ненадолго замолчала.

– А в соседнем помещении, соединенном с бункером вентиляционной шахтой, находилась группа детей. И я была среди них. – В голосе Зои зазвучала горечь. – Нас готовили как потенциальных операторов для будущих модификаций той же техники. И когда удар прошел через бункер, он прошел через нас тоже. Последствия оказались... непредсказуемыми. Кто‐то отделался легким головокружением, а у кого‐то – как у нас с тобой – появились «необъяснимые нейрофизиологические отклонения». Никто так и не понял, от чего это зависело.

– А что... что с нами произошло? – удалось выдавить Саше.

– Нас изменила не волна, которая убивала наверху. Нас изменил эхо-сигнал «Разлома», просочившийся сквозь землю и бетон. Твой отец, пытаясь создать военное оружие, нечаянно сделал своего сына потенциальным подопытным. Иронично, не правда ли? – Зоя отложила планшет. – Меня, как сироту, оставили здесь. Обучали, тренировали. Растили в надежде создать идеальное оружие. А тебя... Андрей Дмитриевич спрятал. Предложил начальству сделать из тебя контрольный образец, на котором заодно можно проверить новую теорию: о том, что способности можно блокировать. – Зоя поджала губы. – Наверное, он до последнего надеялся, что ты сможешь вырасти таким же, как и все. Обычным. Нормальным.

Саша шумно сглотнул. Он слышал каждое слово, но никак не мог осознать картину целиком.

Его собственный отец создал эту... дыру, этот «Разлом». И теперь Саша жил с последствиями его ошибки. Не просто жил – существовал под постоянным наблюдением.

Да, возможно, отец пытался спасти его. Уберечь от экспериментов, постоянных проб и тестов, но все равно факт оставался фактом: на Саше тестировали новый препарат. Все эти головные боли, ощущение неправильности, насмешки в школе... Ради чего все это было? Ради спокойного будущего? Или ради чистоты эксперимента?

Чего на самом деле хотел его отец – человек, который каждое утро целовал его в макушку и говорил: «Будь здоров, сынок»?

У Саши сжалось сердце. Он чувствовал себя преданным. Было ли в его жизни вообще хоть что‐то настоящее? Или даже его рождение на самом деле планировалось на благо эксперимента?

К горлу подступила тошнота. Его пальцы вцепились в край стола так, что побелели костяшки. Вдруг захотелось закричать, что‐нибудь разбить. Но перед ним сидела Зоя с ее бесстрастным, сканирующим взглядом, и ее спокойствие заставляло Сашу держать себя в руках. Она просто констатировала факты.

Как и его отец, вероятно, констатировал факты в своих отчетах.

– А почему... – голос у Саши сорвался, он прочистил горло, стараясь выдавить звук сквозь ком. – Почему тогда я ничего не помню? Ничего из произошедшего в тот день. Я знаю, что я был вместе с отцом, знаю как факт, но... не помню. Почему?

– Есть две наиболее вероятные причины, которые, вероятно, сработали одновременно, – помолчав, ответила Зоя, скрещивая руки на груди. – Первая: травматическая амнезия. Мозг ребенка, столкнувшись с событием, которое не может обработать и которое несет прямую угрозу целостности психики, часто поступает радикально – не формирует память вообще. Он «стирает» сам момент воздействия и часто прилегающие к нему часы. Это защитный механизм. Сработал бы он сам по себе? Возможно. Но была и вторая причина – твои «витамины». Если моя информация верна, одним из побочных эффектов при их приеме становится подавление процессов консолидации долговременной памяти. Особенно эмоциональной и эпизодической. Другими словами, таблетки не давали тебе не только активно проявлять способности, но и запоминать слишком ярко, слишком глубоко. Они сглаживали острые углы реальности. В сочетании с травмой это привело к полному вытеснению события.

Саша ощутил, как по его спине пробежала ледяная волна. Это оказалось еще хуже, чем если бы память просто стерлась. Систематически, год за годом, маленькими белыми таблетками у него забирали яркость эмоций и воспоминаний. Отец собственными руками лишил Сашу прошлого – и сделал из него человека, больше похожего на спокойного, незаметного людям призрака.

Руки мелко задрожали. Горло сжалось. Нужно было думать о чем‐то другом. О чем угодно. О чем‐то, что не было связано с отцом.

Саша резко поднял голову, и его взгляд упал на схему «Разлома». Эта аномалия, этот провал в реальности – они стали причиной всего. Но, возможно, они же были и ключом.

– А что такое «Разлом» на самом деле? – поспешно выпалил Саша, нарушая тягостное молчание, повисшее в комнате.

Зоя на секунду задумалась.

– Официальная гипотеза института, которой придерживается и твой отец: «Разлом» – это стабильный портал в иную биосферу. Чужеродную и враждебную, – сухо ответила она. – Энергия, которая оттуда сочится, и есть основа наших способностей. Поэтому все усилия ученых института направлены на две цели: изучить феномен для собственной пользы и стабилизировать «Разлом», чтобы контролировать утечку. А если не получится – закрыть любой ценой.

Пока Саша переваривал эту информацию, у него возник новый, жгучий вопрос.

– Подожди... Если это портал к чему‐то чужому, если он так опасен, то почему его до сих пор не закрыли? Ведь прошло уже восемь лет...

Зоя медленно кивнула, будто ждала этот вопрос. На ее лице промелькнуло что‐то похожее на горькую усмешку.

– Потому что его нельзя закрыть тем, что у них есть. Или они не хотят. Или и то и другое. – Девушка снова взяла папку, пролистала до нужного места. – Они пытались. Пробовали подорвать, «заглушить», хотели залить бетоном... Но «Разлом» стал только нестабильнее, и его оставили в покое. Вместо этого создали новую рабочую группу – для изучения. Потому что, если силу нельзя уничтожить, ее нужно попытаться понять и использовать.

– Но неужели они до сих пор не придумали, как закрыть этот «Разлом»?! – вскричал Саша, сжимая кулаки.

– Способ ищут, – холодно ответила Зоя. – И нашли один, который, по их расчетам, может сработать. Но для него нужны специфические условия и... ресурсы. Твой отец и его группа работают над проектом «Шлюз». Я знаю только основное: им нужен контролируемый резонанс, чтобы «схлопнуть» разрыв изнутри. Или сделать его управляемым. Но для этого нужна огромная энергия и... стабильный проводник. – Она посмотрела на Сашу так, что у него похолодела спина. – Они считают, что я – слишком ценный актив, поэтому ищут другие варианты. Более... доступные.

Саша понял – и по его коже пробежали мурашки. Сначала «Разлом» не закрыли, потому что не могли. А теперь, возможно, не спешат, потому что изучают. И кто знает, кого или что они рассматривают как «доступный ресурс» для своих экспериментов по закрытию. Эта мысль казалась чудовищной, но прекрасно вписывалась в холодную логику института, которую мальчик начал постигать.

Саша чувствовал, что коснулся лишь верхушки айсберга официальных отчетов. А то, что скрывалось в глубине – сама суть явления, – оставалось за кадром. И единственный человек, который мог об этом рассказать, сидел напротив него с лицом, не выражавшим ничего, кроме привычной сосредоточенности. Но в ее слишком долгом молчании, в чуть более пристальном, чем обычно, взгляде, Саше вдруг почудилось что‐то иное. Не знание, а... сомнение.

– А что насчет тебя? – осмелев, уточнил Саша, нарушая тягостную паузу. Его голос прозвучал чуть громче, чем он планировал. – В чем твоя гипотеза насчет природы «Разлома»?

Зоя посмотрела на Тамару Петровну. Та сделала едва заметный жест – «решай сама».

– Мои наблюдения... противоречивы. Данные неполны. А выдвигать гипотезу без достаточных оснований – ненаучно, – уклончиво ответила девушка, и это прозвучало как отговорка. Через секунду ее взгляд снова стал цепким. – Но все равно: у нас есть способности, даже если мы не до конца понимаем почему. И тебе нужно научиться контролировать себя. Иначе в следующий раз... – Зоя взглянула на Тамару Петровну, – последствия могут быть необратимы. Что ты сделал сегодня?

Саша отвел глаза.

– Сломал радио, – пробурчал он, покраснев.

Зоя удовлетворенно кивнула.

– Подойди, – позвала она, и Саша встал. Сделав несколько шагов, он оказался у пустой части зала. – Твоя сила отличается от моей. Ты не «сломал» радио. Ты нашел его рабочую частоту и послал импульс хаоса, который его транзисторы не смогли переварить. Сейчас мы попробуем провернуть нечто подобное.

Зоя потянулась к одной из полок и сняла с нее маленький транзисторный приемник «Спидола», настроенный на тихое шипение помех.

– Сфокусируйся не на желании, а на образе. Представь... настройку. Как будто ты крутишь ручку и ловишь нужную волну сквозь шум. А теперь попробуй поймать музыку. Любую.

Саша послушно закрыл глаза, отгоняя от себя тревогу. Перед глазами быстро появилась картинка. Вот старая «Спидола», вот ее шершавая ручка – он представил, как крутит ее, вслушиваясь в шипение.

В висках загудело, но на этот раз без боли.

И вдруг сквозь шипение на секунду прорвалась сдавленная, искаженная мелодия – несколько аккордов песни. Саша распахнул глаза, не веря своим ушам, – и музыка тут же утонула в помехах. Раздался приглушенный хлопок, и приемник задымился.

Саша разочарованно вздохнул. А потом, нахмурившись, провел пальцами над верхней губой и опешил: из носа текла тонкая струйка теплой крови.

Зоя молча протянула ему салфетку.

– Для первого раза неплохо, – подытожила она, – но над концентрацией еще нужно поработать. И поначалу будет болезненно: твое тело пока плохо справляется с потоками энергии. Но нужно тренироваться. Здесь, регулярно. Готов?

Саша, вытирая кровь, кивнул. Он был напуган, истощен, но впервые за много дней совершенно не чувствовал себя беспомощным. И ему это нравилось.

Ощущая слабость в ногах и липкий пот на спине, Саша прокашлялся.

– Можно... воды? – извиняющимся тоном спросил он.

Зоя молча кивнула в сторону небольшой двери в углу зала, за которой, судя по всему, находилась уборная.

В маленькой, облицованной кафелем ванной Саша включил воду и намочил лицо, пытаясь смыть остатки крови и охладить пылающие виски. Потом поднял голову и взглянул в зеркало над раковиной.

Под глазами пролегли темные круги от усталости, под носом розовели следы плохо смытой крови. Саша вздохнул, и его отражение вздохнуло вместе с ним.

Саша моргнул – и замер. На долю секунды ему показалось, что за стеклом что‐то шевельнулось. Что‐то позади, в глубине комнаты, отраженной в зеркале.

Сердце пропустило удар, потом заколотилось быстрее. Саша медленно перевел взгляд в темный угол отраженной ванной. Там, где в реальности была просто пустая стена с полотенцем, в зеркале появилась густая, неподвижная тень.

И тень... сдвинулась. Поплыла по стене бесшумно и плавно, постепенно растягиваясь. Темнота обретала объем. Из нее начали вытягиваться тени пальцев – тонкие, неестественно длинные, похожие на ветви дерева. Они медленно поползли по отраженной стене к его отраженной спине.

Саша попытался крикнуть, но горло сжалось. Он видел, как в зеркале эти пальцы уже почти касаются его плеч. Его отражение застыло точно так же, как и он, но в глазах напротив не было паники – только холодное любопытство. И... ожидание.

Саша отшатнулся и выскочил из ванной, захлопнув дверь.

Зоя и Тамара Петровна ждали его в зале. Они смотрели на него – Зоя оценивающе, Тамара Петровна с легкой тенью беспокойства.

– Все в порядке? – спросила Зоя.

– Да, – слишком быстро ответил Саша, нервно обернувшись в сторону ванной. Ему показалось, просто показалось. Он слишком перенапрягся, перенервничал.

Зоя оглядела его, прищурившись, но ничего спрашивать не стала.

– Возвращаясь к теме тренировок... Тебе сделают пропуск. Будешь приходить в сопровождении того же охранника, что и сегодня. Первое занятие – завтра, после школы. Не опаздывай, – сказала Зоя, и в ее командирском тоне Саша с облегчением узнал что‐то знакомое – твердость, которая не оставляла места сомнениям.

Тамара Петровна молча поднялась. Она выполнила свою миссию: талантливый ребенок найден, наставник подобран.

Теперь все зависело только от самого Саши.

Весь следующий день в школе Саша провел в своих мыслях. Голос Татьяны Владимировны, объяснявшей уравнения, едва пробивался сквозь них: «...значит, икс равен... если использовать дискриминант... обязательно сделайте проверку...»

На истории, вполуха слушая о битвах и сражениях, Саша представлял не солдат, а техников в белых халатах, склонившихся над пультами в подземном бункере. Его пальцы непроизвольно сжимались, и он ловил себя на том, что пытается почувствовать ту самую энергию, как учила Зоя, – не чтобы что‐то сделать, а просто чтобы убедиться, что она все еще тут, с ним.

Сашу распирало желание выговориться. В горле стоял ком из невысказанных вопросов и шокирующих откровений. Он ловил себя на том, что мысленно строит фразы: «Представляешь, мой отец...», «Оказывается, теперь в пространстве существует дыра...».

Но все слова так и остались невысказанными. Потому что стоило Саше увидеть в коридоре Киру и Витьку, внутри сразу вспыхивала обида. Воспоминания о вчерашнем дне были еще слишком свежи. Саша не испытывал чувства вины – наоборот, теперь он только сильнее уверился в мысли, что ребята неправы. Они цеплялись за привычный мир и искали нормальные объяснения ненормальным вещам. Они не доверяли Тамаре Петровне, которая открыла Саше глаза на правду о самом себе. И теперь Саша нес в себе тайну, которая делала его одиноким, но и – он смутно это ощущал – сильным.

Сильнее их.

Поэтому он отворачивался, когда Кира, поймав его взгляд в коридоре, делала неуверенный шаг в Сашину сторону. Он видел, как у нее открывается рот в попытке что‐то сказать, и резко ускорял шаг, делая вид, что очень спешит. Он перестал ходить в столовую в их обычное время, предпочитая отсиживаться в пустом кабинете физики или блуждать по этажам, намеренно выбирая маршруты, где ребят не могло быть.

Наконец Кира все‐таки перехватила его у выхода после уроков. Ее лицо казалось бледнее обычного, под глазами пролегли тени.

– Саш, погоди. – В ее голосе не было упрека, только усталая тревога. Витька стоял чуть поодаль со скорбным лицом, не решаясь вмешаться. – Давай поговорим и все обсудим. Спокойно, без криков. Мы же команда, в конце концов!

– Команда? – Саша холодно посмотрел на нее, чувствуя, как в ушах поднимается знакомый, низкочастотный гул. Он вцепился пальцами в ремень рюкзака, до боли вдавливая их в кожу, стараясь успокоить себя физической болью. «Только не сейчас. Только не при них. Нельзя выдать себя, нельзя их напугать, нельзя... навредить». – Команда чего? Игроков в казаки-разбойники? Меня теперь ждут «игры» посерьезнее.

Он заметил, как Кира сжала губы. Как Витька отвел взгляд, будто получив пощечину. В сердце что‐то остро сжалось, но тут же пришла новая, леденящая мысль: они слабы. Они ничего не смогут сделать без него, раз до сих пор верят в слова, в разговоры, в то, что правду можно «обсудить». Они не понимают, что в мире, где пространство рвется, а отцы подписывают приговоры своим детям, единственная валюта – это сила. Сила, которую он теперь начал постигать. С высоты этого осознания их обиды представлялись совсем детскими.

Саша хмыкнул и развернулся, чтобы направиться по своему новому, ясному и безжалостному пути – к автобусной остановке, к КПП, к белым коридорам и ждущей его Зое.

И тут дорогу ему преградил Женька. Совершенно на себя не похожий – осунувшийся, с воспаленными от бессонницы глазами, он нервно комкал что‐то в руках. В его позе не осталось ни бравады, ни агрессии – только какая‐то животная, загнанная напряженность.

Кира, увидев его, нахмурилась, а Витька невольно отшатнулся, вспомнив прошлые стычки. Но сейчас от Жени не исходило угрозы – только отчаяние.

– Посторонись, – буркнул Саша, остановившись.

– Мне нужно поговорить. С тобой. И с ними. – Голос Женьки, всегда такой громкий и наглый, сейчас был хриплым и срывался на шепот, точно он боялся, что его услышат даже в пустом школьном дворе. – Но не здесь. Пойдемте.

Он не ждал согласия – просто резко развернулся и зашагал прочь. Саша, Кира и Витька переглянулись. В глазах Киры читалось явное «ни в коем случае». Витька недоверчиво хмурился. Но что‐то в поведении Женьки – неестественная робость, неуверенность, усталость – заставило их медленно двинуться следом.

Они вышли за угол школы, к старой, заброшенной котельной. Женя, отвернувшись к ржавой стене, несколько секунд молча сжимал и разжимал кулаки, собираясь с духом. Потом обернулся.

– Мой младший брат, Миша... Вчера вечером он не вернулся домой, – хрипло выдавил Женька.

На секунду повисла тишина.

– И что? – холодно спросила Кира, скрестив руки на груди. – Наверное, сбежал от тебя, как нормальный человек. Кто же захочет жить с задирой?

Женька даже не возмутился, словно и вовсе не услышал колкость.

– Отец сказал маме, что его отобрали на какую‐то «спецподготовку» для одаренных детей в интернате при институте. На неделю. Объяснил, что это большая честь для семьи, что нужно гордиться. Но это ложь! – выкрикнул он и тут же, спохватившись, перешел на шепот. – Никакого отбора Мишка не проходил. И вчера вечером, уже за полночь, я слышал, как отец разговаривает по телефону в кабинете. Он не переживал. Он... докладывал. О том, что какой‐то объект доставлен и шансы на успех теперь возрастают.

Женя выдохнул, и из его груди вырвался сдавленный, похожий на стон звук.

– И с чего ты взял, что речь о твоем брате? – вклинился Витька, стараясь звучать логично, хотя голос его дрожал. – Может, про оборудование какое‐то.

– Потому что он сказал: «Юный возраст и пластичность психики – ключевые факторы», – прошипел Женя, впиваясь в них взглядом. – И еще: «Семейная лояльность гарантирует молчание». Это про меня и про маму! Что мы будем молчать и никуда не заявим! Он куда‐то отвез Мишку!

Саша почувствовал, как земля уходит из-под ног.

Он знал: это может быть правдой.

– Подожди, – оборвала его Кира, скрестив руки на груди. – А зачем ты к нам пришел? Сам же донимал нас из-за поисков Светы. Иди к своим пацанам, они тебе пусть и помогают!

– Потому что мои «пацаны» поднимут меня на смех! А потом и вовсе сдадут отцу за пачку «Турбо»^[2]! – выкрикнул Женя, и в его голосе прозвучала неподдельная, жгучая горечь. – Его они боятся больше, чем меня, так что пусть катятся к чертовой матери! А вы... Вы реально что‐то делаете. Ищете Свету, не боитесь лезть, куда не надо. И вы не сдадите меня, потому что тоже хотите узнать правду. Про этот паршивый институт. Про то, куда могли забрать Свету.

– Значит, ты думаешь... – пробормотал Витька.

– Что он знает, куда пропадают люди, да! – перебил Женя, и его голос опять сорвался, наполнившись той же дикой, бессильной яростью, что клокотала в Саше. – Что он к этому причастен! И если вы не поможете мне найти брата, если мы не сложим все, что знаем... следующим может стать кто угодно.

Он шумно выдохнул, словно выкладывая последний козырь, и протянул им листок, который до этого мял в кармане. Это была схема, наспех срисованная через кальку. Линии дрожали, но были узнаваемы: контуры главного корпуса НИИ, стрелки коммуникаций. И в стороне, соединенная пунктиром с тоннелем, была помечена зона – «Полигон “Северный”. Комплекс подземных сооружений. Сектор Б‐0».

– Это я из его портфеля стащил, когда он мылся, – глухо пояснил Женя. – Вы же понимаете... Мне больше не к кому идти.

Три пары глаз встретились над этим клочком бумаги. Тяжелый, недоверчивый взгляд Киры. Растерянный – Витьки. И взгляд Саши – сравнивающий схему с тем, что он уже видел внутри.

Весь вчерашний страх, все обиды и накопленное за годы учебы недоверие еще не испарились. Но они столкнулись с чем‐то большим, чем школьная вражда. Перед ними был не Женька-задира, а напуганный старший брат, который, стащив эту схему, рискнул многим. И она вела прямиком в сердце того самого места, вокруг которого они так долго ходили кругами.

Отец Жени не был злодеем и уж тем более не был маньяком, которого так боялась Светина бабушка. Он жил здесь, в городе, работал директором научно-исследовательского института и, кажется, был готов пойти ради успеха на все.

Саша медленно взял схему. Его путь, казавшийся таким ясным час назад, – к силе, к пониманию, к Зое, – внезапно раздвоился. Одна дорога по-прежнему вела в стерильную лабораторию, к контролю и могуществу, пусть и холодному. А теперь появилась другая, уводящая к рискованному, почти самоубийственному плану.

Но эти пути вели к противостоянию.

И Саша понимал, что рано или поздно ему придется сделать выбор – между силой, которую давала ему Зоя, и людьми, которые, несмотря ни на что, все еще были его друзьями.

Глава 8

Неизбежный выбор

Кира и Витька шли по вечерним улицам, не разговаривая.

После того, как они все‐таки согласились помочь Женьке, Саша почти сразу ушел, не оставив им даже шанса помириться. Друзья только устало вздохнули, и Витька предложил проводить Киру домой. Не только ради безопасности, но и в попытке оттянуть момент, когда придется остаться наедине с тревожными мыслями.

Тишина между ними была натянутой, как струна, готовая лопнуть от первого же неловкого слова. Они уже почти дошли до ее дома, когда Кира наконец не выдержала.

– Ты веришь ему? – тихо спросила она, не глядя на друга.

– Женьке? – Витька почесал затылок. – Не знаю. Выглядел он по-настоящему напуганным. Ты ведь это тоже видела.

– Видела, – коротко кивнула Кира. – Но это не значит, что мы можем ему верить. Он же Соколов. Кровь – не вода, все такое.

– А Сашка... – начал Витька и запнулся. – Сашка тогда теперь в... кого? В Тамару Петровну? Он сегодня сам на себя был не похож. Смотрел на нас, как на помеху. Или вообще на врагов.

Кира сжала губы и невольно передернула плечами.

– Он меняется. С каждым днем все сильнее, и я... не знаю, как это остановить. Рядом с ним становится как‐то не по себе, – призналась она шепотом, будто стыдясь этих слов. – Раньше я всегда знала, чего от него можно ждать. А теперь... Он стал совершенно непредсказуемым.

– Он нам не доверяет, – констатировал Витька с горькой усмешкой. – А мы такими темпами перестанем доверять ему.

– А Женька... – Кира покачала головой. – Странно. Как будто он... проще. Грубее, да. Но его действия мне понятны. Он переживает за брата, рискует ради него. В нем нет этой ледяной загадочности, как у Сашки сейчас. В нем просто страх и злость. Он как будто ближе сейчас, чем Саша. Ужасно звучит, правда? – Она криво усмехнулась.

– Нет, – покачал головой Витька. – Потому что я тоже это чувствую. Хотя не думал, что ты признаешься первой, – фыркнул он, и Кира пихнула его локтем.

Они дошли до ее подъезда и остановились у двери.

– И все же что мы в итоге будем делать? – нерешительно спросил Витька, пиная ступеньку.

Кира долго молчала, глядя на тень от фонаря, падавшую на асфальт. Потом выпрямила плечи – старый, знакомый жест, который теперь казался немного наигранным.

– То же, что и всегда, – устало сказала она. – Искать правду. Про Свету, про этот институт. И... держать Сашу в поле зрения. – Ее голос дрогнул. – Не только как друга, но и... Ты понимаешь. Если он начнет делать что‐то не то, нам придется его остановить.

Витька поджал губы и кивнул.

– А с Женей что?

Кира вздохнула.

– Пока... будем работать вместе. Но лучше сильно не расслабляться. На случай, если он окажется больше похож на своего отца, чем мы думаем.

Витька снова кивнул, кусая губы. Они постояли еще немного, связанные общими тяжелыми мыслями. Потом Кира мягко толкнула его в плечо.

– Ладно, иди. Завтра увидимся. И... будь осторожен.

– Ага, спасибо, – попытался улыбнуться Витька. – Ты тоже.

Кира улыбнулась и зашла в подъезд. А Витька побрел домой, чувствуя на душе непривычную тяжесть.

Они потеряли не только Свету. Теперь они теряли Сашу. И это оказалось не менее страшно – потому что он вроде бы был здесь, но уже не с ними.

А Саша тем временем уже лежал в кровати. И слушал, как за стенкой, в кабинете отца, кто‐то беспокойно расхаживает из угла в угол. Саша не знал, почему отец нервничает, но в нем вдруг проснулось едкое злорадство. «Пусть нервничает, – подумал он, закрывая глаза. – Наверное, очередной его бесчеловечный эксперимент дал сбой».

Но утром, за завтраком, от этой злости не осталось и следа. Саша не мог поднять на отца глаз. Он видел только его руки – крупные, с коротко подстриженными ногтями, уверенно разламывающие хлеб. Те самые руки, из-за которых в пространстве появилась дыра. Руки, которые пичкали его таблетками, прикрываясь заботой. От одной этой мысли еда во рту превращалась в безвкусную липкую массу.

Следующие несколько дней Саша жил в состоянии постоянной, выматывающей гонки. Он пытался быть везде – но в итоге по-настоящему не был нигде.

Он встречался с Кирой, Витькой и Женей утром, перед уроками, в кружке радиотехники. Учитель физики, отвечающий за этот кружок, Саше доверял, и здесь спокойно можно было уединяться. Женя, с темными кругами под глазами, выкладывал новые обрывки информации, добытые из домашнего кабинета отца: «Вот журнал учета доступа в шахту Г‐7 недалеко от полигона за прошлый месяц. Тут гостевой пропуск... как раз в день, когда пропал Мишка».

Саша слушал, кивал, но его взгляд постоянно устремлялся на часы. Он делал вид, что погружен, но на самом деле в голове прокручивал вчерашнее упражнение Зои по стабилизации поля вокруг себя. В какой‐то момент, случайно взглянув на Киру, он заметил, что та смотрит на него в упор, – и тут же, пристыдившись, отвел глаза.

– Саш, что думаешь? – обратился к нему Витька. – Стоит нам лезть в эту шахту?

– Да... да, конечно, – пробормотал Саша, пытаясь сообразить, о чем только что шел разговор. – Только осторожно.

– Осторожно, – беззвучно повторила за ним Кира, и в ее голосе прозвучала такая горечь, что Саша вздрогнул. Он посмотрел на нее, но она уже отвернулась, разбирая карту.

Днем Саша мчался в НИИ, но и здесь ему не удавалось сосредоточиться. Вместо того чтобы сфокусироваться на частоте камертона, он думал о друзьях: «О чем они сейчас говорят? Нашли что‐то? Решили, куда полезут?»

Его импульсы были рваными, неуверенными. Датчики, к которым он был подключен, пищали от нестабильности. Радио, которое ему нужно было настроить, неизменно наполняло комнату белым шумом.

– Твой КПД сегодня ниже тридцати процентов, – холодно констатировала Зоя, изучая данные с датчиков. – Эмоциональный фон нестабилен. Мозг занят посторонними мыслями, поэтому образы получаются слишком расплывчатыми.

– Прости, – растерянно бормотал Саша, вытирая кровь из-под носа. – Просто... устал.

– Физическая усталость – это нормально, – задумчиво проговорила Зоя, протягивая ему очередной платок. – Усталость от бесполезных мыслей – это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Каждая неудачная попытка нервирует тебя, и ты ошибаешься еще чаще. Ты становишься слабее.

Ее слова били точно в цель. Саша снова чувствовал себя слабым. Среди друзей он теперь был лишним. С Зоей он стал неспособным учеником. Истощенный, Саша метался между двух огней и все больше злился – и на друзей, которые требовали его присутствия, и на себя, потому что не мог сделать выбор.

Но по-настоящему переломный момент наступил в пятницу. После школы ребята встретились, чтобы окончательно обсудить план проникновения в подземный комплекс. Саша тоже пришел, но мыслями оставался далеко. Не предлагал идей, не спорил – только смотрел в окно на темнеющее небо и нервно постукивал ногой.

Он уже опаздывал на тренировку. Зоя такое не любила.

– ...значит, заходим через этот люк, – пробормотал Женя, водя пальцем по самодельной карте. – Дальше двигаемся по вентиляционной шахте. По моим расчетам, она должна вывести прямо в технический коридор сектора Б‐0. Саш, ты слушаешь?

Саша вздрогнул, выдернув себя из мыслей о контроле дыхания. Все посмотрели на него.

– Нет... То есть да, слушаю, конечно, – пробормотал он и встал. – Понимаете, мне надо идти. Срочно. Извините.

Наступила тяжелая пауза. Витька смотрел на него с немым вопросом. Женя сжал кулаки, в его глазах вспыхнуло разочарование, смешанное с презрением.

Но заговорила Кира.

– Надо идти. Опять. – Ее голос звучал тихо и ровно, отчего становилось только страшнее. – Каждый раз, когда мы что‐то обсуждаем, ты потом куда‐то сбегаешь. Что происходит, Саша? Куда ты так спешишь?

Саша почувствовал, как кровь приливает к лицу.

– Я... Мне просто нужно иногда бывать в НИИ, – начал он, избегая ее взгляда. – Там... у меня там... дополнительные занятия.

В комнате стало тихо.

– Какие еще занятия? – медленно спросила Кира.

– Ну... физика. Углубленная. И... практика, – выдумывал Саша на ходу. Он даже сам слышал, как фальшиво звучит его голос. – Меня взяли в спецгруппу. Там сложное оборудование, нужно учиться с ним работать. Это важно для... для моего будущего.

Он замолчал, сообразив, как это звучит: беспокойство о «будущем», когда у них страдают близкие в настоящем.

– Практика по физике, – без выражения повторила Кира. – И это важнее, чем то, что мы здесь делаем?

– Это связано! – вырвалось у Саши с неожиданной горячностью. – Там... там можно понять принципы! Как все это устроено! Может, мы сможем не просто попасть в туннель, а найдем способ все это... остановить!

Саша видел в ее глазах недоверие. Женька уставился на него, сжав кулаки.

– И кто ведет эти «занятия»? – спросил вдруг Витька, подняв голову. – Тамара Петровна?

Саша не мог сказать про Зою, и он замялся. Его молчание звучало красноречивее любых слов.

– Получается, так и есть, – тихо сказала Кира. В ее голосе не было удивления, только горькое разочарование. – Ты ходишь к ней. К той, которая стащила нашу улику и больше ничего не сообщила. А ведь Игорь Сергеевич просил остерегаться ее.

– Она не такая! – запротестовал Саша, но его протест прозвучал слабо. – Она много всего знает! Она может научить...

– Научить тебя, – перебила Кира. – И чему? Удаленному управлению радио? – Она невесело усмехнулась. Саша вздрогнул, будто получив пощечину. – «Углубленная физика», ну надо же. Это твоя помощь, Саша?

– Ты не понимаешь, – начал он, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Гул в ушах нарастал. – Мне там... дают знания. Учат. Тому, что может нам всем помочь! Это не просто так!

– Помочь?! – вскричала Кира, и все вздрогнули. Она шагнула к Саше, и ее глаза блеснули. – Как это может помочь найти Свету? Как это спасет Жениного брата, которого, возможно, уже... – Она не договорила, с силой сглотнув. – Ты тренируешься? Отлично! Мы тут пытаемся действовать, рисковать, а ты... ты играешь в свои особенные игрушки с теми, кто все это устроил!

– Я просто пытаюсь найти способ быть по-настоящему полезным! – закричал Саша в ответ, сжав кулаки. – Вы думаете, что сумеете справиться самостоятельно, но это не так! Вы просто хотите делать хоть что‐то! А я... я могу понять саму суть происходящего! Это важнее!

– Важнее жизни моего брата? – выкрикнул Женя.

– Важнее жизни Светы?! – вторила ему Кира. – Ты сам себя слышишь? Ты же не такой! Мы знаем тебя, Саша, мы твои друзья! Мы просто хотим, чтобы ты был с нами! И мы честны перед тобой, потому что друзья не врут!

Саша онемел. Он ведь действительно когда‐то верил в эти слова. А теперь? Он врал друзьям каждый день, умалчивая о том, что узнал от Зои. Он бросал их, уходя на свои «тренировки».

Саша видел их лица: искаженное болью и гневом лицо Киры, потерянное – Витьки, полное холодного осуждения – Жени.

Он стал здесь чужим. Он стал изменником.

– Я... – выдавил Саша, но так и не нашел, что сказать. Потому что Кира неожиданно оказалась права. Он вел себя не как друг. Ему не было оправдания.

Саша не выдержал их взглядов. Он просто сбежал – в холодные сумерки, к автобусу, который снова должен был отвезти его в НИИ.

Тренировка в тот день прошла ужасно. Сашу всего трясло, по его лицу градом катился пот, в ушах оглушительно стучало сердце. Он ни на чем не мог сосредоточиться – перед мысленным взором появлялись разочарованные лица друзей.

После пятой неудачной попытки Зоя молча встала и выключила аппаратуру.

– На сегодня достаточно, – сказала она. – Иначе ты только навредишь себе. Что‐то произошло?

– Они... они хотят, чтобы я выбрал, – выдохнул Саша, не в силах больше держать это в себе. – Мои друзья. Они говорят, что я предаю их. Потому что стал ходить сюда...

Зоя пристально посмотрела на него и вздохнула.

– Ты еще не понял, Саша? – покачала она головой. – Ты особенный. Тебе не нужны друзья. Они манипулируют твоим чувством вины, потому что понимают: теперь ты сильнее, чем они, и в любой момент можешь от них отказаться. Потому что слабых не защищают – их используют. А настоящее предательство – это предательство своего потенциала.

Саша шумно вздохнул, пытаясь успокоить сердцебиение. Зоя подошла к нему и неожиданно положила руку на плечо. Саша замер.

– Они тебя не понимают, – тихо произнесла Зоя. – Они боятся тебя. Потому что ты другой, всегда им был. Но в этом твое преимущество. – Она крепче сжала его плечо. – Помни, выбор за тобой. Но выбрать нужно сейчас – потом может быть поздно.

Саша, приоткрыв рот, смотрел в ее спокойные, уверенные глаза. Он хотел верить. Хотел, чтобы все действительно было так просто: есть цель, есть путь, есть наставник и успех. Но в ушах у него все еще звучал срывающийся голос Киры: «Друзья не врут».

В тот вечер, вернувшись домой, Саша не сразу лег спать. Он сел у окна и смотрел на темный силуэт НИИ на горизонте. Он понимал: Зоя по-своему права. Но еще он не сомневался, что, выбрав ее путь, навсегда убьет в себе того Сашу, который верил в простые истины. Того, для которого фраза «друзья не врут» была законом жизни.

А в кабинете кружка радиотехники в это время Кира, Витька и Женя принимали тяжелое решение.

– Без него, – наконец твердо сказала Кира, хотя ее губы дрожали. – Мы пойдем без него. Потому что каждая минута на счету.

Витька молча кивнул. Его лицо было печальным, но решительным. Женя лишь мрачно сжал карандаш в кулаке.

– Он сделал свой выбор, – произнес он серьезно. – Мы сделали свой.

Все следующее утро Сашу раздирали противоречия. Он никак не мог решиться. Одно дело – принять решение в тишине своей комнаты. Совсем другое – проснуться и осознать, что сегодня тот самый день, когда его бездействие станет реальным поступком.

Саша практически видел, как его друзья в темноте пробираются к тому люку, как скрипит ржавый металл, как они исчезают в черной дыре под землей. А он в это время будет сидеть в стерильной лаборатории, пытаясь «ощутить структуру поля».

Фраза теперь казалась ему невыносимо пустой и эгоистичной. Зоя говорила о силе. Но чего стоила эта сила, если прямо сейчас, пока он к этой силе стремился, с кем‐то могло случиться непоправимое? С Женей, который шел за братом. С Кирой или с Витькой, которые искали Свету.

Но стоило ему определиться – и в голове снова звучал холодный, безжалостный голос, похожий на голос Зои: «Чувства – это балласт. Они заведут тебя в тупик. Только сила даст тебе реальный шанс все изменить».

И этот довод звучал так логично, так убедительно... и так чудовищно бесчеловечно.

Но Сашин внутренний диалог оказался прерван простой, будничной картиной, которую он увидел, выйдя на перемене в коридор.

Кира, Витька и Женя стояли втроем у высокого окна, за которым хмуро моросил дождь. Но их не интересовал вид. Кира, прижав ладонь к стеклу, что‐то горячо и тихо доказывала, ее брови были сдвинуты. Женя, облокотившись о подоконник, быстро что‐то чертил в том самом блокноте со схемами, выражение его лица было сосредоточенным, стратегическим. Витька слушал, напряженно хмурясь и кивая, иногда вставляя короткие реплики.

Саша застыл.

Они стали командой. Цельной, сплоченной. Без него.

Они работали слаженно и целеустремленно, как единый механизм. Между ними не осталось лишних слов, неловких пауз, взглядов в пустоту. Была только общая цель.

И в этот момент Сашу накрыла волна такого сильного, такого ядовитого чувства, что его это даже испугало. Так ощущалась зависть.

Женя был лучше него. Женя стоял там, где должен был стоять он. Женя делал то, что должен был делать он. И, что самое ужасное, – Женя, похоже, справлялся с этим лучше.

Тогда Саша отвернулся и быстро пошел прочь, ощущая, как в горле застывает комок. Решение присоединиться к друзьям вдруг показалось ему глупым и совершенно нелогичным. Это был выбор между холодной, но ясной силой, которая принимала его, и теплым, но мучительным чувством ненужности в старом мире. И теперь Саша наконец понял, какой сделает выбор.

Он выберет силу. А сила всегда требует жертв.

В тот день на тренировке Саша был холоден и собран. Он менял станции на радио так точно и плавно, словно держал его в руках. Зоя одобрительно кивнула: «Прогресс».

Потом она предложила ему чай как награду за успех. И пока закипал чайник, наполняя комнату тихим шипением, Саша сидел на своем табурете и ощущал... пустоту. Словно он собственноручно вырезал что‐то из груди – лишнее, вредное, но живое и родное. Теперь внутри было тихо, спокойно и до странного легко.

У него появился новый друг – Зоя. А друзья не врут, верно?

Поэтому Саша решил все рассказать про план друзей. Не из желания помочь или предать. Просто так было правильно. Чтобы двигаться вперед вместе с Зоей, ему требовалось очистить свое сознание от лишних вещей. Выложить все перед ней, разобрать, как сломанный механизм, части которого, может быть, кому‐то еще пригодятся.

– Они нашли кое-что, – начал он, глядя не на Зою, а на пар, поднимающийся из носика чайника. Его голос звучал ровно, отстраненно, как если бы он докладывал о погоде. – Схемы комплекса. Женя стащил их у отца, директора. И там отмечен какой‐то люк...

Саша сделал паузу, ожидая насмешки или ругани. Но Зоя молчала, наливая чай в две простые кружки. Ее молчание приободрило Сашу лучше, чем любые слова.

– Они хотят пробраться в НИИ. Послезавтра, – выпалил он и наконец поднял глаза на Зою.

Она передала ему кружку и села напротив. Выражение ее лица было непроницаемым, но в глазах Саша увидел не осуждение, а интерес.

– Я удивлена, что они решились на проникновение, – медленно произнесла она. – Хотя, может быть, просто не осознают, насколько все серьезно.

Саша испытал странное облегчение. Она не сказала, что это ерунда. Зоя отнеслась к его словам со всем вниманием. Значит, и его решение рассказать было правильным.

– Ты же понимаешь, что эти действия опасны? – уточнила Зоя, глядя на него долгим, оценивающим взглядом. – Они могут нарушить хрупкий баланс вокруг «Разлома», нечаянно изменить его параметры, спровоцировать выброс энергии... Я уже не говорю о том, что их быстро заметят. А это повлечет за собой... определенные последствия. – Девушка поставила кружку на стол. – Спасибо, что рассказал. Ты поступил правильно.

– Они не понимают, с чем имеют дело, – кивнул Саша. – Я не хочу, чтобы они пробрались внутрь и подверглись опасности.

– Потому что ты уже понимаешь, что здесь все не так просто, – согласилась Зоя. – «Разлом» – это не преступление, которое можно «раскрыть». Его можно только понять и принять – или уничтожить. Но никто пока не знает как. Мы с тобой учимся существовать с ним в симбиозе^[3], а для этого «Разлом» должен оставаться открытым. Он сделал нас сильными. Без него мы снова станем никем.

Саша кивнул, окончательно убежденный. «Мы». Это слово звучало как лучшая похвала. Он стал не просто учеником, он стал частью чего‐то большего. У них с Зоей была общая цель. Его выбор – отречься от старого мира – оказался правильным.

Саша не видел, как через час после его ухода Зоя с бесстрастным лицом села писать для Тамары Петровны краткий отчет: «Объект наблюдения подтвердил активизацию группы подростков. Планируется попытка несанкционированного проникновения в сектор Б‐0 – вероятно, через люк в районе ТЭЦ – в ближайшие 72 часа. Со стороны Объекта наблюдения практически полный контроль, лояльность повышается. Рекомендую усилить наблюдение за территорией и ускорить подготовку Объекта».

Саша не видел, потому что в это время шел домой, и впервые за много недель в его душе не царил хаос – теперь там властвовал холодный порядок. Саша знал, кто он и на чьей стороне. Он даже позволил себе слабую улыбку, вспомнив, как сегодня у него наконец‐то получилось.

Он действительно был особенным. И его понимали.

Глава 9

Меду мирами

Света замерзала. Ей было холодно.

От этого холода кардиган не спасал. Согреться ей сейчас, наверное, не помогли бы ни варежки, ни шарф, ни даже самый теплый в мире пуховик. Холод кусал пальцы, просачивался сквозь кожу, разъедал кости и оседал в легких, замораживая кровь. Изо рта облачками вырывался пар. Света сидела, подтянув колени к груди и обхватив их руками. В этом месте не было ни стен, ни потолка, но пол, наверное, все‐таки был – иначе на чем она тогда сидела?

Света не знала. Она вообще понятия не имела, где находится. Это серое, безликое пространство не подходило ни под какое определение. Разве что...

«Ничто».

Ничто, существующее между привычным, с детства знакомым ей миром – и тем, другим. Откуда исходил этот леденящий холод, откуда за ней пришло это создание и куда изначально пыталось утащить.

Света не знала, почему у него не получилось. Почему она осталась здесь?

Возможно, Света просто очень боялась исчезнуть.

Это была не бурная воля к жизни, не смелая борьба. Это было... тихое, упрямое цепляние. Ощущение, что ее место – там, с той стороны. Что она еще не закончила. Не дочитала книгу, не попробовала торт, который бабушка обещала испечь в субботу. Ее наполняли мелкие, теплые, невыполненные обещания самой себе и другим. И они, как тонкие, но невероятно прочные нити, удерживали Свету здесь, в этом «ничто», не позволяя окончательно сорваться в небытие.

В конце концов, она еще ничего не успела сделать. Ей всего двенадцать лет. Она никогда не выходила за пределы их маленького города. Света жила обычной, скромной, ничем не примечательной жизнью и могла только мечтать о встрече с той самой любовью, как в ее любимых книгах, – сильной, крепкой, ради которой можно пожертвовать всем.

Пожалуй, такой могла быть родительская любовь, но Света не знала этого наверняка. Ее родители погибли в автокатастрофе, когда она была совсем маленькой. Так что Света даже не помнила их лиц – в памяти всплывали только смутные улыбающиеся образы. Бабушка говорила, что они очень любили друг друга, и Света верила. Она считала это еще одним доказательством существования невероятной любви – ее родители, конечно, не жили долго и счастливо, но зато умерли вместе, в один день, потому что все равно не выдержали бы друг без друга.

Так что Света жила с бабушкой, которая пекла самые лучшие в мире пирожки с капустой, и с сестрой Дашей – красивой, взрослой и умной. Света не предупредила их, что исчезнет, поэтому теперь переживала, что они будут слишком сильно волноваться. И у бабушки опять поднимется давление...

А еще за Свету точно будут переживать друзья. Они ведь у нее самые лучшие.

Саша – спокойный, умный, но слишком застенчивый. Кира – бойкая, смелая, всегда готовая постоять за себя и своих друзей. И, конечно, Витя – суровый снаружи, но добрый в душе и очень этого стесняющийся. А еще он пишет ей такие милые стихи...

Света глупо хихикнула и немного покраснела. У нее потеплело в груди, и она погрузилась в воспоминания. Перед ее внутренним взором появились истории, которые друзья рассказывали ей: о том, как зародилась их дружба.

Раньше всех, конечно, познакомились Кира и Саша. Это случилось на детской площадке у их домов, куда новенькая девочка пришла в первый день после переезда. Кира сразу привлекала всеобщее внимание уверенным взглядом и копной рыжих непослушных волос. Но она сама выбрала себе друга – тихого мальчика, который пытался спрятаться от шумной толпы детей под горкой. Другие явно считали его странным, но Киру никогда не волновало чужое мнение. Она подошла к мальчику, уселась рядом и, недолго думая, протянула ему вкладыш от жвачки с изображением динозавра. «Привет, я Кира. Будем друзьями. Держи, у меня их много». Саша, удивленный и смущенный, взял подарок. Они просидели так почти до вечера: Кира болтала, а Саша слушал, – и отныне Кира стала для него верным щитом от всего мира.

Потом Саша познакомился с Витей. Эта история оказалась не такой забавной. Сашин отец, надеясь, что спорт сделает сына «покрепче», записал его на бокс. Там, в душном зале, среди криков тренера и звонких ударов по груше, Саша столкнулся с Витей – самым крепким и сильным мальчишкой в группе. Тот лупил по мешку так отчаянно, будто пытался выбить из него решение всех своих проблем. И надо же было так случиться: во время тренировочного спарринга Сашу поставили именно с ним.

И Витя, не рассчитав силу, случайно сломал Саше руку. После этого мама со скандалом запретила Саше ходить на бокс. Потом, спустя несколько дней, он наткнулся на Витю у своего подъезда: тот стоял, нервно теребя край куртки, поникший, осунувшийся и – неожиданно – с фингалом под глазом и разбитой губой. Саша опешил, а Витя долго и сбивчиво извинялся, бормоча что‐то про «не хотел» и «я дурак». Потом выяснилось, что Витя сам себя за это наказал, устроив драку с местными задирами, чтобы «искупить вину». Тогда Саша увидел в его глазах не притворство, а вину и отчаяние – и, конечно, принял извинения. И даже предложил Вите первому написать что‐нибудь у себя на гипсе.

Так суровый боксер, который никогда не показывал, что у него внутри, обрел самого спокойного и понимающего друга.

А потом в их компанию влилась она, Света. Через танцы. Кира, которая занималась с ней в одной группе, однажды в школе подвела к ребятам робкую девочку с большими глазами. «Не бойся, они классные!» – сказала Кира. И Света поверила.

Саша был с ней тих и учтив. Витя поначалу лишь кивнул, сурово сжав губы, но позже незаметно пододвинул ей стакан сока, когда увидел, что она стесняется подойти к столу. Именно Кира, болтая без умолку, и рассказала тогда Свете эти истории: про площадку, про сломанную руку и как Витя потом неделю носил Саше портфель. А Витя в ответ хмурился и бормотал: «Хорош, не было такого». Но Света поняла, что он просто смущается и не хочет это признавать. А Саша только улыбался – скромно и задумчиво, будто иногда мыслями был совсем в другом месте.

Так Света обрела своих друзей.

Но даже они не смогли помочь ей, когда все это началось.

Сердце Светы сжалось. Она помнила: сначала появился шум. Ей думалось, что он идет из-за стены – все‐таки стены в их панельке тонкие, ночью слышно даже, как соседи ворочаются. Но потом она поняла: этот шум другой. Он идет из самой стены. Тогда Света предположила, что у них завелись мыши – звуки казались похожими. Какое‐то шуршание, царапанье – ну правда, очень похоже на мышей!

Потом Света стала мерзнуть в кровати. Она постоянно куталась в одеяло, ложилась в одежде: по-другому согреться не получалось. Бабушка, заметив это, решила, что Света заболела – но градусник показывал привычные тридцать шесть и пять. Анна Васильевна озабоченно нахмурилась, потянулась к батареям и сразу же отдернула руку – чугун оказался обжигающе горячим. Тогда Света попросила бабушку заглянуть под кровать – иногда девочке казалось, что холод идет именно оттуда. Анна Васильевна только отмахнулась. «Никаких щелей там нет и быть не может. А значит, и холоду взяться неоткуда», – заявила она.

Потом Света вдруг заметила, что тени от веток за окном живут своей жизнью. Они не колыхались в такт настоящим веткам – они извивались, подобно щупальцам, и тянулись к ней, скользя по стенам. В тот вечер Света закричала, и на шум сбежались и Даша, и бабушка, но с их приходом тени снова стали вести себя нормально. «Наверное, ты просто задремала немного, вот и почудилось», – успокаивала ее бабушка. Света молча качала головой, глотая слезы. Она знала, что ей не почудилось, но никто ей не верил. Она и сама себе не поверила бы.

С того дня Света перестала выключать у себя в комнате свет. Даже ночью. Но старенькая люстра на потолке не могла осветить все углы, и Света изо всех сил старалась не заснуть. У нее создалось впечатление, что если на тени смотреть, то они ведут себя совсем как обычные. Иногда сон все‐таки одолевал ее, глаза смыкались сами собой. Но даже так спала Света беспокойно, быстро просыпалась и, всхлипывая, терла руками лицо, упрашивая себя продержаться до утра. Днем теней не было, и у девочки получалось поспать.

Потом Свете стало казаться, что на нее постоянно кто‐то смотрит. В школе, на улице, дома – даже когда она оставалась совсем одна. Она нигде не чувствовала в безопасности, но что оставалось делать? Нет, можно, конечно, напроситься в гости к друзьям, но это вызвало бы кучу вопросов – и у самих ребят, и у их родителей. И у бабушки с Дашей, разумеется. Однажды Света осмелилась спросить у Киры совета, но это оказалось совершенно бесполезно: как можно ударить того, кого даже не видишь?

А потом все наконец случилось.

Из-под кровати вылезло... нечто. Как раз в тот момент, когда Света в очередной раз вынырнула из сна и терла глаза. Сперва она подумала, что все еще спит, начала щипать себе руку – но существо не исчезало. Наоборот, оно росло, совершенно не боясь включенного света.

Света застыла, не в силах пошевелиться. Существо не имело четкой формы – это была просто черная колеблющаяся масса, расползающаяся по комнате. Оно потянулось к Свете своими жидкими щупальцами, и в этот миг девочка вдруг поняла: это существо не принадлежит к привычному ей миру. Оно чужое. И оно пришло за ней.

Света раскрыла рот, чтобы закричать, но изо рта вырвался только сдавленный писк.

И тогда существо дотронулось до нее. Свету обожгло холодом. Она дернулась, попыталась вырваться, но существо окутало ее собой со всех сторон, отчего движения получались слабыми и медленными. Света снова попыталась закричать – и тогда эта склизкая, ледяная масса накрыла ее с головой, будто огромная волна, и хлынула и в рот, и в нос, и в глаза, и в уши.

Света, задыхаясь, потеряла сознание.

А пришла в себя уже здесь. В междумирье.

Тут нет красок – только бесконечная серая пелена. Нет звуков – только тишина, которая звенит в ушах. Нет жизни – только этот вездесущий холод.

И Света.

Раньше здесь были и другие дети. Она видела их – размыто, словно в тумане, но видела. Мальчика, который все время звал маму. Девочку, которая сидела на полу и громко плакала, пока слезы замерзали у нее на щеках. Но они сдались. Оказались слабее. Они не нашли для себя воспоминаний, за которые можно было зацепиться. Или их страх победил и вытеснил все из головы.

Поэтому чудовище забрало их. Дрожащих, напуганных. Потерянных.

Оно всегда приходило не сразу. Это создание медленно появлялось из темноты – с той стороны, откуда тянуло холодом. Пространство темнело, сгущалось. К ним тянулись щупальца, но до Светы они не дотягивались, будто упирались в невидимую стену.

А других забирали. По одному.

Света видела, как забрали мальчика. Липкие, мерзкие щупальца потянулись к нему неспешно, почти с любопытством. Сначала одно обвило детскую лодыжку – и стиснуло ее так, что мальчик вскрикнул, но звук увяз в наступающей мгле. Затем другие щупальца, подобно змеям, оплели его тело. Они сдавили ноги, обхватили талию, впились в предплечья, прижимая руки к бокам.

Чудовище подняло мальчика куда‐то наверх – и утащило сквозь границу миров с влажным, противным хлюпаньем.

Света видела, как схватили девочку. Ее тонкое тело быстро скрылось под черными, склизкими щупальцами. Они обвили ее, как корни, превратили крик в хрип. Платье девочки слиплось от темной слизи, а слезы, еще не успевшие застыть, смешивались с мерзкой субстанцией и стекали по ее лицу дорожками грязи. Потом ее оторвали от пола и тоже потащили вверх, медленно и неотвратимо, словно засасывая в трясину. Последнее, что увидела Света, – это широко открытые, полные немого ужаса глаза, прежде чем тьма поглотила девочку с тем же влажным, чавкающим звуком.

Света не знала, сколько прошло времени с тех пор, но больше она никого здесь не видела. А значит, она осталась одна. И в следующий раз чудовище придет за ней.

Света зажмурилась и зажала руками уши. Она никогда больше не желала слышать этот звук. Поэтому снова попыталась сосредоточиться на воспоминаниях.

Девочка вспомнила запах бабушкиных пирогов, который наполнял всю квартиру и заставлял рот наполняться слюной. Теплую, уверенную руку Даши, сжимавшую ее ладонь в трудные минуты. Заразительный смех Киры, от которого хотелось смеяться, даже если на душе было грустно. Смущенную, но такую искреннюю улыбку Саши.

Она начала шептать Витины стихи – те самые, неловкие и трогательные, которые он писал ей, Свете, и никогда бы не посмел прочитать вслух:

От его сбивчивых, записанных в тайне от всех строчек, сердце стучало быстрее, разгоняя по телу кровь. Света цеплялась за них, чувствуя, как тепло искренних слов пробивается сквозь ледяной холод слабой, но упрямой струйкой.

Эти воспоминания грели ее, не позволяя сорваться в окончательную черноту. Света перебирала их, как четки, согревая замерзающее сознание. Она верила: это помогает ей оставаться под защитой. Слабой, ненадежной, но все‐таки защитой. И не забрали ее лишь потому, что ее связь с реальным миром – через любовь, через дружбу, через эти глупые, прекрасные стихи – пока еще слишком крепка.

Да, ее оставили здесь, чтобы связь эта истончилась. Чтобы все воспоминания вымерзли и в груди не было места даже страху – осталось бы только ледяное равнодушие. Вот тогда ее заберут.

Хотя... Свете казалось, будто что‐то идет не так. Не только для нее – для всего этого места. Иногда, когда тишина становилась слишком оглушительной, она ощущала вибрацию. Глубокую, низкую, идущую сквозь саму ткань этого пространства. Она исходила не из черноты, а откуда‐то сбоку, словно кто‐то бил кувалдой по стене соседней комнаты. И с каждой такой вибрацией серая пустота вокруг на миг искажалась. В ней проступало что‐то угловатое, неестественное, и Света улавливала запах гари и озона, слышала приглушенный рев, похожий на работу гигантских машин. Эти всплески длились всего мгновения – точно кто‐то пробил дыру в реальности напрямую туда, в обитель чудовищ. И теперь пытался обуздать ее, раскачивая тем самым – невольно или нарочно – хрупкие границы этого междумирья.

Света не знала, кто это делает и зачем. Может быть, ученые? Но если они думают, что борются этим с чудовищами, то явно не знают, что между мирами есть это пространство. Их «дыра» стала проходом насквозь, миновав междумирье. И теперь Света – и те другие, кого похитили тоже, – застряли между молотом и наковальней. Между жадной пастью чудища с одной стороны и слепым, разрушительным натиском извне – с другой.

И все‐таки Света чувствовала, что долго не продержится. Еще немного – и ее кожа покроется инеем, ресницы смерзнутся намертво, а кровь в жилах замерзнет. Еще немного – и Света тоже забудет про тех, кто заставляет ее бороться.

Потому что на самом деле Свете тоже было страшно. Очень. Страшно, что воспоминания начнут тускнеть. Страшно, что ей скоро будет все равно.

Но пока ей удавалось держаться. Сквозь леденящий холод и грохот искажающейся реальности, сквозь нарастающее онемение она цеплялась за единственную мысль, ставшую ее последней линией обороны: ее ищут.

А значит, она сможет выстоять еще немного.

Еще одно воспоминание.

Еще один стих.

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Глава 10

Тени за спиной

Андрей Дмитриевич видел изменения в сыне с четкостью профессионала, привыкшего фиксировать малейшие отклонения от нормы. Его замкнутый мальчик исчез, и на смену ему пришел кто‐то другой. Изменения были небольшими, точечными, но для опытного глаза – кричащими.

Исчезла подростковая сутулость, плечи расправились. Теперь Саша нес свое тело как инструмент, легко поддающийся настройке. Его походка потеряла неуверенность, шаги стали упругими. Он больше не шаркал тапками по линолеуму – он ставил ступни бесшумно, как хищник или солдат.

Иногда, когда Саша сидел за столом, его пальцы слегка подрагивали, будто настраиваясь на невидимую волну. Он начал чаще мыть руки, словно пытаясь счистить невидимую грязь. А от его одежды теперь часто пахло озоном и холодным металлом – запахом высоковольтного оборудования и стерильности.

Именно этот запах впервые заставил Андрея Дмитриевича похолодеть внутри. Жуткая догадка о том, что Саша связался с НИИ, казалась невероятной. Но мужчина возвращался к ней снова и снова, пока не признал: это возможно. И объяснило бы все.

Самое страшное изменение произошло во взгляде. Рассеянность и страх сменились пристальным вниманием. Теперь Саша смотрел на мир – на чайник на плите, на узор на обоях, на самого отца – с холодным, научным интересом. Он не просто смотрел – он оценивал, сканировал, раскладывал на составляющие. В его глазах появилась та самая «эмоциональная плоскость», которую Андрей Дмитриевич, приходя на контроль в «Колыбельную», видел в глазах Зои. В них исчезло доверие и поселилась холодная отстраненность.

Поначалу Андрей Дмитриевич молчал, подавляя в себе панику. Просто надеялся, что это лишь подростковый бунт, что запах – совпадение, а взгляд – игра воображения уставшего отца. Но вечером в четверг, когда Саша в очередной раз вернулся домой позже него, отец не выдержал.

– Саша, нам надо поговорить, – хрипло сказал он, но это больше походило на просьбу, чем на приказ.

Саша, снимающий куртку, остановился. Его лицо казалось серым от усталости, но глаза горели холодным, удовлетворенным огнем – как после сложной, но успешно решенной задачи.

Андрей Дмитриевич часто видел такой взгляд. В зеркале, у себя. Сердце пропустило пару ударов.

Помедлив, Саша кивнул, повесил куртку на вешалку и прошел в гостиную. Сел на диван, сохраняя спину идеально прямой, и замер. Он ничего не спрашивал – он ждал, пока отец скажет все сам.

Андрей Дмитриевич сел напротив. Несколько секунд он молча глядел на свои руки, сцепленные так, что побелели костяшки.

– Скажи, куда ты постоянно ходишь? – начал он, стараясь звучать спокойно, но в голосе проскальзывала дрожь. – Ты поздно приходишь домой. Даже позже, чем я! Ты изменился. Ты стал... другим.

Саша пристально посмотрел на него. Отец выдержал этот взгляд.

– Я хожу в НИИ, – словно приняв какое‐то решение, медленно ответил Саша. – На тренировки. Чтобы научиться управлять тем, что я умею.

Мужчину охватил ужас. Это был его самый страшный кошмар, но это действительно все объясняло. Сердце застучало быстрее.

«Он правда там, он проник туда. Каким‐то чудом обошел охрану, системы, прошел мимо всех. Или... его впустили?»

– Я ведь говорил, что найду ответы сам, если не получу их от вас, – пожал плечами Саша. – И я их нашел. Уже поздно пытаться меня остановить.

– Что ты «нашел»? – еле выдавил Андрей Дмитриевич, чувствуя, как по спине катится пот. – О чем ты говоришь?

– Я все знаю, – просто сказал Саша. – И про тебя, и про твою работу. И про «Разлом».

Андрей сжал пальцами переносицу, пытаясь собраться. Нужно было прекратить это. Перевести разговор в другое русло. Его еще не поздно переубедить!..

– Саша, послушай, – с трудом начал он, подняв глаза на сына. – Я понимаю, что я виноват. Нет смысла отпираться. И я правда виноват – во многом, но все‐таки не во всем. Ты знаешь только одну версию событий! И понятия не имеешь, что было после того... инцидента. Что происходит сейчас.

Саша помолчал. Потом кивнул. Отрицать это было бы глупо.

– Представь панику... даже не в институте, а в верхах, – выдавил Андрей. Он уже не выглядел как суровый ученый. Он был обычным измученным, уставшим человеком, много лет тащившим на себе груз невероятной тайны. – Человек двадцать погибло на месте, еще больше покалечено. И на месте катастрофы – дыра. Не в земле даже, а в самом воздухе. И она не закрывалась. Такого никто никогда не видел. Она была как... живая рана на теле реальности. И нам просто приказали: «Разобраться». Не «закрыть» – «разобраться». Любой ценой. Понять, что это и как использовать.

Он умолк, глотая ком в горле, и посмотрел на сына – не ученым, а отцом, в глазах которого жило давнее, непроходящее отчаяние.

– А Соколов... Виктор Иванович... Ты его не знаешь. Он увидел в этом не провал, а шанс. Источник неизвестной энергии. Возможность прыгнуть на десять лет вперед в гонке, о которой ты даже не подозреваешь. «Мы не можем это закрыть, Колосов, – говорил он мне. – Значит, должны это понять и поставить себе на службу. Иначе нас отстранят, а сюда придут другие. Те, у кого руки не дрогнут. И они будут копаться здесь, не думая о последствиях». Он не злодей. Он просто... прагматик до мозга костей. Для него мир – шахматная доска, а люди – фигуры. И ты для него просто очередная ценная фигура. Или пешка, которой в любой момент можно пожертвовать. Он все сделает ради успеха, все!

– А что насчет Тамары Петровны? – уточнил Саша. Ровным, спокойным голосом, не выражающим никаких эмоций.

– Орлова... – Отец потер переносицу. – Она гений. Но даже она не понимает до конца, что такое этот «Разлом» на самом деле. И готова жизнь положить, чтобы изучить его вдоль и поперек, чтобы взять под контроль! Ей нельзя доверять, Саша. Никому там нельзя доверять. Для этих людей человеческая жизнь всего лишь ресурс.

Саша наклонил голову, задумчиво глядя на отца.

– Ты ведь тоже там работаешь, – произнес он без всякой интонации. – Ты – один из «них». Значит, и тебе доверять нельзя?

Удар пришелся точно в цель. Андрей Дмитриевич замер, ощутив, как почва уходит из-под ног. Все его хитросплетение полуправд и умолчаний рушилось от одного прямого вопроса.

– Я пытался защитить тебя! – Мужчина вскочил. Его голос сорвался на отчаянный крик. – Чтобы они не обратили на тебя внимания, чтобы забыли о тебе! Чтобы Соколов не поставил тебя в свой «проект» очередным расходным материалом! Я пытался сделать тебя... невидимым для них. Серым, обычным, ничем не примечательным. Да, таблетки глушили тебя, калечили, делали «странным» в глазах других. Но они же и прятали тебя! Я решил, что ты лучше будешь живым, но «чудаком», чем «здоровым» подопытным кроликом в их лабораториях! Как эта Зоя, которая восемь лет не видела солнца! Ты думаешь, мне было легко?! Видеть, как ты тускнеешь, слышать, как над тобой смеются, как плачет твоя мать? Но это была цена, которую мне пришлось заплатить! Цена твоей свободы!

Андрей выдохнул и медленно опустился обратно в кресло, за пять минут будто постаревший на десять лет. Даже ему самому казалось, что его слова звучат жалко, отвратительно. Все это время он чувствовал себя предателем, но гнал неприятные мысли прочь.

А теперь мысли – тени прошлого – наконец догнали его.

Саша молчал. Логика в словах отца была. Она оправдывала предательство заботой. Но что насчет других людей? Тех, кто тоже стал жертвами этого чудовищного эксперимента. Тех, кто погиб, кого искалечили, кого сломали. Отец согласился на все это – продолжал соглашаться каждый раз, утверждать предложения и проекты. Может быть, он пытался пойти по наиболее безопасному пути. Но безопасному для кого? Для них, для семьи? Или для всей страны?

Отец говорит, что боялся за него. А вдруг отец боялся, что Саша выйдет из-под контроля и сорвет все его планы?

Саша мог спросить. Мог задать очередной вопрос обвиняющим тоном, подловить на несостыковках, уличить во лжи и бесчеловечности.

Мог. Но не стал. Это больше не имело значения, потому что в своем отце Саша уже разочаровался.

И сейчас этот человек смотрел на него с такой тревогой во взгляде, словно от Сашиного прощения зависела его жизнь.

Простить его Саша не мог.

– Хорошо, – только и сказал он, поднимаясь. Его лицо напоминало каменную маску. – Теперь я знаю твою версию.

Потом он развернулся и ушел, плотно прикрыв за собой дверь. Дверь в его комнату закрылась с тихим, четким щелчком затвора, а не с грохотом, которого почти ждал Андрей Дмитриевич. Это спокойствие казалось страшнее любого скандала.

Мужчина остался в полумраке гостиной, где единственным источником света была холодная полоска под дверью в комнату сына. Он сидел в кольце своих невысказанных оправданий, чувствуя, как последние нити доверия, связывавшие его с сыном, только что оборвались окончательно.

Руки сами потянулись к лицу, как будто в попытке спрятаться от воспоминаний, – от этого холодного, оценивающего взгляда, который теперь будет смотреть на него всегда. Плечи Андрея Дмитриевича ссутулились, спина сгорбилась, и он весь как‐то съежился в кресле, стараясь стать меньше, незаметнее. Скрыться от приговора, который только что вынес ему собственный ребенок.

– Что же я натворил... – выдохнул он в ладони, и голос прозвучал приглушенно и сипло.

Вопрос был риторическим.

В глубине души Андрей Дмитриевич понимал: он и сам не сумел бы простить себя за подобное.

А пока Сашин отец корил себя в душной тишине квартиры, по промозглым задворкам города, там, где городское освещение сдавалось под натиском леса и заброшенных промзон, крались три фигуры. Облака поглощали свет луны, влажный воздух пах прелой листвой. Редкие фонари оставляли между собой островки глухой темноты. Кира шла впереди, освещая фонариком дорогу. Витька, нахохлившись, шагал за ней, крепко сжимая кулаки. Замыкал шествие Женька, у него на плече болталась сумка с запасными фонариками, рабочими перчатками, веревками и ломом. Его правая рука лежала в кармане, крепко сжимая нож-бабочку – главное Женькино сокровище. Он отнесся к этому походу со всей серьезностью. И хотя в полумраке его лицо казалось непроницаемым, присмотревшись, можно было заметить и закушенную губу, и нервно бегающие глаза.

Их путь лежал к старой ТЭЦ. Они шли через свалку, заросшую бурьяном, куда сносили хлам со всего города. Воздух пах сыростью, угольной пылью и чем‐то тошнотворно-кислым.

Здесь, среди скелетов машин и груд битого кирпича, их и перехватили.

Из-за полуразвалившейся будки сторожа, негромко переговариваясь, вышли двое парней. Серый и Длинный – бывшая Женькина банда, неожиданно лишившаяся главаря. Теперь они были какими‐то потерянными, но от этого только более злыми.

Кира остановилась. На нее, не успев затормозить, налетел Витька. Женька нахмурился и встал рядом с ними.

Увидев Женю, парни замерли и недобро переглянулись.

– Смотри-ка, кто идет, – хрипло протянул Серый. – Женька, ты, что ли?

– Отвали, Серый, – огрызнулся Женя. – Я занят.

– Занят? А чем занят? – прогнусавил Длинный, делая шаг вперед. – С малышней по помойкам решил пошариться? Ну и дела. Скатился ты, Женька. С папкой опять поругался, небось?

Женя скрипнул зубами. Кира резко шагнула вперед.

– Дайте пройти, у нас мало времени, – ледяным голосом потребовала она.

– О, защитница нашлась, – фыркнул Серый. Его взгляд скользнул по Женькиной сумке. – А че у вас за дела? Ночью, с фонариками... Клады ищете? Или похоронить кого собрались?

Длинный глупо хихикнул.

Женька судорожно соображал. Здесь, в глуши, подмоги ждать неоткуда. «Двое против троих – у нас преимущество, тем более Витька вроде ходит на бокс...»

Но как жаль было тратить на этих придурков драгоценное время!

Женя попытался в последний раз: шагнул вперед, нависая над бывшими друзьями, и попытался настроиться на интонацию, которой раньше всегда ставил их на место.

– С дороги, – процедил он сквозь зубы. – Живо. Или пожалеете.

От этих слов тянуло неприкрытой угрозой – и это наконец‐то сработало. Длинный отвел глаза, Серый как‐то стушевался, буркнул что‐то неразборчивое, и они отступили в тень. Но не ушли.

Троица чувствовала на себе их пристальные взгляды, продолжая путь. Но никто не обернулся – все только дружно ускорили шаг.

Вскоре ребята оказались на месте. Если верить схеме, здесь, на границе между свалкой и лесом, заваленный кусками шифера и мелким мусором, был спрятан люк. Ребята переглянулись – и, вытащив перчатки, принялись раздвигать обломки.

Наконец, откинув очередной пласт шифера, Кира издала радостный возглас. Витька, заглянув ей через плечо, тяжело вздохнул. Женька криво усмехнулся, вытирая пот со лба.

Люк действительно был. Круглый, чугунный, присыпанный землей и почти полностью покрытый ржавчиной. Но петля, похоже, оставалась целой.

Кира смела с люка остатки земли и выпрямилась. Витька взялся за ручку на крышке и со всей силы потянул. Люк заскрежетал, но не сдвинулся с места. Появилась только едва заметная щель.

– Он не поддается, – прохрипел Витька, багровея от натуги.

– Этого хватит, – бросил Женька. – Подержи так еще немного. – И, вытащив из сумки лом, парень с размаху вбил его в появившийся промежуток.

Витька с облегчением выдохнул и отпустил злосчастную крышку. Женька навалился на рычаг. Рядом тут же оказалась Кира, помогая давить изо всех сил. Через секунду к ним подключился и Витька – и крышка, жалобно дребезжа, с глухим стуком откинулась на траву.

Под ней зияла черная дыра. В нос ударило струей спертого, затхлого воздуха. Пахло сырой землей, плесенью и... чем‐то еще. Чем‐то напоминающим запах моющих средств.

Женька вытер лоб и заглянул внутрь, подсвечивая фонариком. Луч выхватил из мрака верхние ступени узкой, уходящей вниз металлической лестницы.

Сзади послышался хруст веток. Женя обернулся – но это Кира подошла к границе леса, напряженно всматриваясь куда‐то во тьму.

– Что такое? – напрягся Женька. – Только не говори, что парни потащились за нами и решили припугнуть.

– Нет, – мотнула головой Кира. – Вряд ли это они. Просто показалось, наверное...

Женя кивнул и отвернулся, разглядывая лестницу. Ветки захрустели снова, но он уже не оборачивался – просто Витька подошел к Кире, наверное.

На миг Жене почудилось, что в глубине люка что‐то шевельнулось. Или это шальная тень от дрогнувшей руки?

Сердце застучало быстрее. Женька медленно опустился на колени и навис было над дырой, чтобы посмотреть получше, но фонарик мигнул и погас. Выругавшись, Женька встряхнул его, постучал по корпусу рукой. Лампочка моргнула, но так и не зажглась надолго.

– Да чтоб тебя, – пробормотал Женька. – Только вчера батарейки поставил...

– Жень, – вдруг позвала Кира слабым голосом. – Обернись, пожалуйста. Только осторожно...

– Чего? – не понял Женька, продолжая трясти фонарик. – А что такое?

Кира не ответила, только судорожно вздохнула.

– Да что там... – нахмурившись, начал Женька и повернулся.

И замер.

Кира все так же смотрела в лес не двигаясь, но ее лицо в темноте казалось совершенно белым. Витька застыл рядом, вцепившись дрожащей рукой ей в плечо.

А за ними, среди деревьев, стояли они.

Сначала Женька решил, что это худые, облезлые, бродячие псы. Потом – что волки. Но глаза постепенно привыкали к темноте – и замечали детали, в которые разум отказывался верить.

Их силуэты были кривыми, словно слепленными наспех из обрывков теней. То, что должно быть шерстью, колыхалось клочьями прогнившей ткани и обрывками паутины. Лапы напоминали собачьи, но выглядели такими скрюченными, будто сломались когда‐то и теперь срослись как попало. Вместо когтей торчали обломки ржавых прутьев и острые щепки.

Но сильнее всего пугали головы – вернее, то, что служило им вместо голов. Из бесформенных кусков тьмы торчали куски вещей. Пуговица от детского пальто сверлила Женю пустым взглядом. Обрывок плюшевого медвежьего уха сливался с острым углом вскрытой жестяной банки. Из пасти, больше похожей на дыру, свисала, позвякивая, погремушка.

У них не было глаз – но Женька чувствовал, что на них смотрят в упор. Так, как смотрят на добычу.

Парень оцепенел. Кожа покрылась мурашками, ледяной ужас сдавил горло.

Они стояли неподвижно, метрах в двадцати от них, частично скрытые за деревьями. От них исходило приглушенное рычание, скорее напоминающее скрежет железа.

«Сколько их? Пять, десять? Или больше?»

– Предлагаю начать отходить, – еле слышно прошептала Кира. – Медленно, без резких движений.

Женька шумно сглотнул.

Не оборачиваясь, Кира осторожно перенесла ногу назад. Потом еще одну. За ней попятился Витька.

Они не двигались.

Ноги у Женьки стали ватными. Он медленно поднялся с четверенек, не выпрямляясь до конца, и сделал шаг назад. Потом другой, не отрывая взгляда от тварей.

Под ногой предательски хрустнула ветка. Женька дернулся – и в этот миг центральная тварь присела, как перед прыжком.

– Бежим! – завопила Кира, вместе с Витькой в одно мгновение оказавшись рядом.

Женька бросился следом.

Совсем близко щелкнули невидимые челюсти, задребезжала погремушка.

Друзья рванули прочь. От люка, от леса, через свалку, к видневшимся вдали огням домов. Задыхаясь, спотыкаясь о хлам, перепрыгивая через ржавые бочки и опрокинутые холодильники, они бежали, и их преследовал оглушительный скрежет. Он то отдалялся, будто твари петляли между грудами мусора, то становился громче, звуча прямо за спиной.

Женька не смотрел по сторонам – только вперед, на мелькающие в темноте огоньки спасения. Но краем глаза он все равно видел, как рядом несется бледная Кира, крепко держа за руку Витьку с перекошенным от страха лицом.

И только когда под ногами наконец появился асфальт, скрежет сзади затих. Но ребята не остановились. Они мчались по пустынным улицам и затормозили, только оказавшись в самом центре спящего городка, рухнув на первую попавшуюся скамейку. Ноги ныли, горло саднило, легкие горели. Судорожно хватая ртом ночной воздух, друзья не могли вымолвить ни слова – как не могли и поверить, что только что обогнали ночной кошмар.

Лес остался позади и невозмутимо молчал. В городе царила привычная ночная тишина. Словно ничего и не было. Но в памяти у ребят навсегда отпечатались эти безликие, перекошенные морды из тьмы и хлама.

И жуткий скрежет, звучащий за спиной.

– Что... – наконец выдавил дрожащим голосом Витька. – Что это было?

– Даже знать не хочу, – отозвалась Кира, все еще тяжело дыша и утирая пот со лба рукавом. – Но с этого дня я начинаю бегать по утрам. И вам тоже советую.

Женька сдавленно хихикнул, сидя прямо на холодной земле у скамейки. Смешок перешел в безумный, истерический смех, но быстро сорвался в тихий, прерывистый кашель. Он вытер лицо и посмотрел в сторону леса, на темную полоску горизонта.

Страх отступал, зарождая ледяную апатию в душе и странную пустоту в голове. Адреналин понемногу выветривался, и вместо него пришло осознание – медленное, неумолимое и потому еще более жуткое. Они не просто столкнулись с дикими животными. Они встретили что‐то, о природе чего не имели ни малейшего представления. Существование этих тварей не подчинялось логике и законам привычного мироздания. Они казались живым сгустком абсурда, ожившим кошмаром из ржавого хлама и забытых страхов.

И ребятам оставалось только надеяться, что в городе они действительно в безопасности.

А где‐то там, под люком, в подземном комплексе, группа охраны НИИ в полной боевой готовности ждала у внутреннего шлюза. Старший лейтенант – главный среди группы – получил четкий приказ: задержать любых проникших, нейтрализовать и доставить для опознания и допроса. В этот раз в его распоряжение предоставили не только дубинки, но и шокеры, и даже шприцы с сильнодействующим седативным.

Датчики на внешнем люке сработали десять минут назад. Но никто не пришел.

– Никого нет, – наконец прошептал старший лейтенант в рацию. – Повторяю, проникновения в шлюз не было, несмотря на внешние датчики. Возможно, ложное срабатывание от животных.

Никто не знал, что срабатывание не было ложным – просто монстры из леса, сами того не ведая, отогнали ребят от порога, за который им заходить не стоило. Иначе в подземных картотеках НИИ уже появились бы их фотографии с грифом «Несанкционированные лица, представляющие оперативный риск». И дальнейшая их судьба решалась бы теми людьми, для которых «безопасность программы» всегда имеет наивысший приоритет.

А ни к чему хорошему это бы не привело.

Глава 11

Резонанс

Воздух в кабинете школьного кружка радиотехники пах пылью, плавящимся припоем^[6] и пластиком от корпусов разобранных магнитофонов. Саше принадлежал самый дальний стол, заваленный старыми черновиками и деталями.

На первый взгляд могло показаться, что сегодня Саша пришел сюда ради безобидного хобби.

Но на самом деле он тренировался. Настраивался, пытаясь поймать внутри себя ту самую волну, которая позволяла войти в резонанс с предметами вокруг. Руки мелко подрагивали, сжимая пару начищенных проводов, глаза оставались крепко зажмуренными, но получалось плохо. Радио, стоящее перед ним, продолжало ровно шипеть.

Может, дело было в увеличившемся расстоянии до «Разлома»?

Вчера Зоя предупредила его, что на следующую тренировку, возможно, придет посмотреть кто‐то из ученых, и Саша весь день так нервничал, что решил в свободное время потренироваться самостоятельно.

Теперь до встречи с Зоей оставалась пара часов, но Саша, казалось, совершенно разучился как‐либо использовать свои силы.

Ладони предательски вспотели, и он отбросил провода, чтобы вытереть руки о штаны.

У Зои всегда все получалось. Чтобы ни случилось, девушка была спокойной и собранной. Как она это делает?

Саша хотел стать как Зоя. Холодным, точно настроенным инструментом. По-настоящему полезным.

Тишину нарушил тихий, влажный звук, будто огромная капля упала на пол.

Сердце Саши пропустило удар. Панический комок подкатил к горлу, и он с трудом проглотил его, пытаясь казаться невозмутимым. А потом Саша медленно повернулся и открыл глаза.

Из тени на стене плавно поднималась фигура из черного, липкого, поглощающего свет мазута с плывущими чертами. Расширившимися глазами Саша смотрел на то, как фигура, увеличиваясь, выползает из стены. Вокруг запахло чем‐то противно-сладковатым.

«Они здесь. Они пришли за мной, – застучало в голове, но Саша торопливо одернул себя. – Паника ничем не поможет. А что бы сказала в такой ситуации Зоя?»

– Это не монстр, – прошептал Саша вслух, чтобы звучало увереннее. – Это просто... феномен. Объект изучения, с которым я могу справиться. Я сильнее него.

Он резко схватил провода и напрягся, пытаясь выбросить звуковой импульс. Руки дрожали – и импульс получился слабым. Монстр даже не заметил его. Под темной фигурой стена плыла, как воск. Кирпичи шли волнами, подобно воде, застывали мягкими, деформированными вмятинами. Комната медленно комкалась изнутри.

На мгновение Сашу сковал детский, иррациональный ужас. Он вспомнил тень, появившуюся в переулке во время игры в казаки-разбойники. Значит, вот что это было тогда?..

«Не сейчас. Бояться нельзя!»

Саша попятился, нащупал спиной стол, и дыхание его стало прерывистым. Он чувствовал себя в ловушке. Существо сделало шаг к нему, и на полу появился не просто мокрый след – углубление, словно линолеум на мгновение стал тестом. Оно перестраивало реальность, лепило из комнаты ловушку, и теперь путь к двери оказался перегорожен медленно растущей впадиной в полу.

Саша уставился прямо на медленно плывущую фигуру – куда‐то в центр, где, возможно, у него было сердце или ядро. Или не было ничего.

Саша сделал глубокий медленный вдох и выдох и попытался настроиться на нужную частоту. «Сфокусируйся не на желании, а на образе», – вспомнил Саша слова Зои. Усилием воли он подавил плещущийся внутри страх и дикое желание сбежать. Вместо этого представил, как звуковые волны концентрируются прямо посередине чудовища и разрывают его пополам.

Саша погрузился в это видение так сильно, что, когда раздался приглушенный хлопок, он вздрогнул. Моргнул, возвращаясь в реальность, и не поверил своим глазам: посередине монстра зияла дыра. Не такая большая, конечно, как он представлял, но все же!

Но, кажется, монстра это только разозлило. Он издал недовольный низкий, утробный рев, и жижа внутри него стала медленно срастаться. Чудовище потянулось к потолку – и тот начал медленно, со скрипом опускаться в другой части кабинета, словно складываясь.

Дверь с грохотом распахнулась.

– Саш, ты тут? Что за шум... – громко произнес Витька и замер, уставившись на деформированные стены и на черную фигуру в центре комнаты.

Саша судорожно обернулся и успел заметить, как из-за плеча друга выглядывает Кира.

– Уходите! – крикнул Саша, но было уже поздно.

Заметив новую цель, монстр медленно повернулся ко входу, и дверные косяки поползли, растягиваясь, как резина, удлиняя и сужая проход в коридор.

– Что происходит?! – в ужасе прошептал Витька, стараясь отступить, но пол за его спиной уже начал прогибаться, образуя покатый спуск в никуда.

Вид их испуганных лиц, их беспомощности перед меняющейся геометрией комнаты, вызвал в Саше волну жгучей вины.

«Это я их сюда втянул. Это все из-за меня».

И тогда у Саши в голове вдруг вспыхнула идея. Всего лишь теория – но времени на раздумья не оставалось.

– Щиток! – заорал он изо всех сил. – Выключите здесь все!

Кира, не раздумывая, рванула к рубильнику. Витька в ужасе смотрел на растягивающийся тоннель двери. А Саша попробовал сделать единственное, на что еще был способен, – услышать основу. Пробиться сквозь хаос к той частоте, на которой существовал этот монстр.

Саша закрыл глаза, вжал ладони в уши, отсекая лишние звуки, и сосредоточился на том, что чувствовал не столько ушами, сколько телом, – на низкочастотной вибрации, исходящей от самой субстанции монстра.

Он поймал ее.

И в тот момент, когда Кира дернула рубильник, погрузив комнату в кромешную тьму и тишину (без гула электрических приборов и вентиляции), Саша собрал всю свою силу в кулак и послал навстречу этой вибрации резкий, высокочастотный мысленный импульс – чистую волну протеста, страха и ярости, сконцентрированных вместе.

И тогда в абсолютной тишине и темноте что‐то хлопнуло.

Так, будто лопнул огромный воздушный шар. Вибрация тут же исчезла, и ее место занял привычный уличный гул и их собственное тяжелое дыхание.

Саша медленно осел на пол. Сердце стучало в ушах, перед глазами плясали разноцветные круги. К горлу подкатила тошнота, и он с трудом проглотил ее. И, когда Кира включила рубильник обратно, они увидели, как черная бесформенная фигура, медленно расплываясь, опускается в лужу дымящейся жижи. Она погрузилась внутрь с негромким бульканьем, и комната постепенно вернулась к нормальному состоянию.

Повисла тишина.

Саша смотрел в пол, боясь поднять на Витьку с Кирой глаза. Он знал, что без них не справился бы, но очень не хотел это признавать. Стыд тяжело ворочался в груди.

– Что это было, Саш? – встревоженно спросила Кира. – Ты знаешь? Оно ведь за тобой пришло, да? Саша, у тебя кровь! – вскрикнула она, бросившись к нему.

Но Саша оттолкнул ее. Он громко шмыгнул, провел рукой под носом, вытирая темную кровь. Наконец поднял голову, глядя на друзей. На Киру, замершую, как от пощечины. На Витьку, растерянно рассматривающего пятно на полу.

– Спасибо, конечно, – пробормотал Саша, снова отводя глаза, – но я бы и сам справился.

«Ты врешь, – тут же ядовито шепнул внутренний голос. – А друзья не врут. Или ты уже не считаешь их своими друзьями?»

– Значит, ты не удивлен, – помолчав, тихо сказала Кира. Это был не вопрос – утверждение. Она констатировала факт. – Мы видели нечто похожее. В лесу. Стаю существ, похожих на собак. Ты знаешь, кто... что они такое?

– Нет, – быстро солгал Саша. Потом вздохнул и неохотно признал: – Да. Возможно. Не до конца.

Кира, сощурившись, пристально смотрела на него.

– Мы должны это остановить, – тихо, но твердо произнес Витька. Он казался бледным, но решительным.

Саша медленно покачал головой.

– Нет. Вы ничего не должны. Все равно не сможете. Это не ваша война.

– Как это не наша?! – вспыхнула Кира. – Света до сих пор не вернулась! Другие дети пропадают! Эти твари...

– Они пришли из «Разлома», – перебил Саша. – Из дыры, которая соединяет их мир с нашим. И эта дыра должна оставаться открытой. Иначе...

Он не договорил – слова застряли в горле.

«Иначе я снова стану никем».

– Иначе что? – поторопила его Кира, скрестив руки на груди. – Говори, ну? Если они оттуда лезут, самое логичное решение – закрыть этот разлом и все!

– Подождите! – осенило вдруг Витьку. – Получается, что и та жижа, которую мы нашли у Светы... Это не техногенная грязь?

Саша закатил глаза.

– Конечно нет, – фыркнул он. – Это часть плоти, или из чего они там состоят. Следы. Называйте как хотите. Вы все равно не понимаете, с чем имеете дело.

– Теперь понимаем! – горячо возразила Кира. – Хватит смотреть на нас свысока! Еще не поздно объединиться. Вместе с тобой, с Игорем Сергеевичем, с Женькой мы...

– С Женькой? – переспросил Саша и горько усмехнулся. – Я уже сделал свой выбор. И теперь вижу, что сделал его правильно.

Кира и Витька глядели на него, как на идиота. А Саша ощущал, как раскол между ними растет с каждой секундой, превращаясь из трещины в настоящую пропасть. Но вернуться к ним сейчас значило предать ту новую истину, которая ждала его в НИИ.

– Саш, это же опасно, – тихо, уже почти умоляюще прошептала Кира.

– Я знаю, – ответил он. И отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Этим вечером, во время тренировки, за Сашей наблюдали. Он знал это – а даже если бы не знал, то наверняка почувствовал бы на себе тяжелый, оценивающий взгляд.

Сегодня его отвели в другое помещение – в специальную камеру акустической изоляции. По своей сути – обычная бетонная коробка, обшитая изнутри матами из пористой пены, поглощающей звук. Тишина в камере получалась прямо‐таки звенящей. Саша сглотнул, и звук этого простого действия неестественно громко отдался внутри него.

В центре камеры на столе стоял прибор, специально собранный инженерами НИИ, – компактный, с множеством регуляторов и крупным стрелочным индикатором. Его создали для генерирования сложных сигналов: от инфразвука, не слышимого обычным человеческим ухом, до пронзительного ультразвука. Рядом находились три предмета: обычный хрустальный бокал, небольшая кварцевая пластинка и кусок темной, стекловидной породы.

Задача звучала просто и понятно: «Найти резонансную частоту образца № 3 (породы) и разбить его, сохранив другие образцы целыми».

Саша сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в кончиках пальцев. Он не боялся того, кто за ним наблюдал. Он боялся не справиться.

Саша положил ладонь на корпус генератора. Пластик был прохладным, и через мгновение Саша уловил под кожей его внутреннее «жужжание» – не звук, а тонкую вибрацию, словно в прибор была вшита живая, металлическая оса. Он закрыл глаза, и мир сузился до тактильных ощущений: грубая текстура пластика под пальцами, пульсация в висках, комок страха в горле.

Сознание медленно растворялось в вибрации прибора. Саша ухватился за него, как за путеводную нить. А потом начал осторожно встраиваться медленными усилиями мысли.

Стрелка на приборе дрогнула, хотя ручка регулятора оставалась нетронутой. Из динамика генератора поплыл низкий, ровный гул. Сперва Саша направил его на кварцевую пластину – она едва заметно задрожала, зазвенев тонко и высоко. Затем Саша направил гул на бокал. Тот ответил хрустальным звоном, вибрирующим дольше.

Теперь наступила очередь образца № 3. Саша попробовал направить гул на породу, но она не отозвалась: подобно акустической черной дыре, она поглощала звук, не отвечая ничем в ответ. Стараясь не поддаваться панике, Саша решил проверить звук разных частот. Глаза под закрытыми веками бегали из стороны в сторону, следя за невидимыми волнами.

И тогда он почувствовал разницу.

В одном из диапазонов поглощение становилось не пассивным, а активным. Порода не просто гасила звук – она сопротивлялась ему, и это сопротивление отдавалось в прибор и в его собственное восприятие резкими обратными толчками.

От радостного предвкушения Саша невольно закусил губу. По спине поползли струйки холодного пота.

Вот он – резонанс. Точка максимального конфликта.

Саша зафиксировал частоту, заставив генератор замкнуться на ней. На висках выступил пот. Теперь оставалось самое сложное – увеличив напор, сконцентрировать энергию только на образце № 3, не задев соседей. В поисках ассоциаций Саша представил луч энергии, сверхнаправленный импульс. Он должен был обойти два других образца, фокусируясь и усиливаясь в точке, где лежала порода.

Собравшись с духом, Саша принялся медленно увеличивать напряжение, энергию импульса. Его бросило в жар. Генератор под рукой тоже постепенно начал нагреваться, вибрируя с натужным гудением. В ушах запищало. Воздух в камере сгустился, дышать стало трудно, давление на барабанные перепонки ощущалось сильнее.

Тогда Саша мысленно щелкнул по породе – и тут же раздался громкий короткий щелчок. А за ним – тихий, сыпучий шорох.

Саша открыл глаза.

Образец № 3 не раскололся – он рассыпался. В мелкую, однородную крошку, словно его внутренняя структура оказалась мгновенно и равномерно дезинтегрирована. Кварцевая пластина рядом слегка подпрыгнула на столе, зазвенев от толчка, но осталась цела. Хрустальный бокал не издал ни звука.

Мир поплыл. Саша схватился за голову. В ушах стоял оглушительный белый шум, в висках пульсировала адская боль. Из носа хлынула горячая кровь. Во рту чувствовался привкус железа – кажется, он прокусил щеку. Но Саша видел результат даже сквозь пелену, появившуюся перед глазами, и улыбался.

Он справился с заданием. Это был успех. Чистый, точный. Разрушительный.

Из динамика над дверью раздался ровный, одобрительный голос Зои:

– Время от идентификации до коллапса: девять секунд. Сопутствующие колебания в пределах допустимого. Цель достигнута. Вы не нашли частоту, Александр. Вы нашли точку разрыва.

Дверь открылась. Сашу подхватили под руки, вывели в соседнюю комнату. Усадили на стул, вытерли кровь и пот, дали стакан воды. А потом перед ним выросла высокая, внушительная фигура.

– Здравствуй, Саша, – произнесла она, и Саша, еще не до конца придя в себя, равнодушно отметил: голос звучал сдержанно, но не притворно. – Меня зовут Виктор Иванович Соколов. Я директор этого научно-исследовательского института. Если ты уже в порядке, уделишь мне десять минут? В моем кабинете.

Это был не приказ. Это было предложение. Предложение о переходе на другой уровень.

Помедлив, Саша приоткрыл глаза и слабо кивнул.

Кабинет директора НИИ «Прометей» поражал своей сдержанностью. Огромный дубовый стол – пустой, если не считать телефона и настольной лампы. Стеллажи с книгами по ядерной физике. На стене – большая, подробная карта Советского Союза. Воздух пах старым деревом и книгами.

– Садись, – Соколов указал на кресло перед столом, а сам сел за него, сложив руки. Теперь Саша разглядел, что одет мужчина в аккуратный темно-синий костюм. – Знаешь, я получал сводки с твоих тренировок. Прогресс впечатляющий. Особенно учитывая годы химического подавления. – Он посмотрел на Сашу оценивающим взглядом. – Твой отец, Андрей Дмитриевич... Я знаю, он человек долга и глубокой личной ответственности. Но порой эти качества застилают горизонт, мешают увидеть за рисками вероятность успеха. Он хотел уберечь тебя от всего этого. – Директор сделал широкий жест рукой, охватывая и кабинет, и весь институт за стенами. – Но вот ты здесь. Пришел сам. Значит, он не смог внушить тебе страх перед неизведанным.

– Чего вы хотите от меня? – спросил Саша дрогнувшим голосом.

– Правды, – просто сказал Соколов. – И эффективности. Тамара Петровна и Зоя дают тебе базу, практические навыки. У науки же... задачи намного, намного шире.

– Какие задачи? – Саша почувствовал, как по спине пробежал холодок, но внутри что‐то екнуло – не страх, а интерес.

– Понять природу явления, которое мы называем «Разломом». Изучить его. Описать его законы. Найти способ безопасного взаимодействия. Контролировать исходящие от него процессы. А если будет доказана абсолютная враждебность и опасность для биосферы, то нейтрализовать, минимизировав ущерб. – Соколов откинулся на спинку кресла. – Для этого недостаточно теоретиков за пультами. Нужны те, у кого есть связь с «Разломом» на ином, интуитивном уровне. Такие, как Зоя. Как ты.

Саша молчал. Отец твердил ему о том, что Соколов опасный прагматик, который во всем ищет выгоду. А этот человек сейчас говорил на языке, который Саша начал понимать лучше всего, – на языке силы. Он предлагал не тайны, а ответы на них. Не спасение вслепую, а осмысленное действие.

– Что именно мне нужно будет сделать? – осторожно спросил Саша, стараясь звучать по-деловому.

– Вступить в исследовательскую группу «Шлюз» на правах младшего научного сотрудника. Ты будешь работать в команде с лучшими физиками, математиками, биологами института. Твои субъективные ощущения, твои способности станут частью объективных данных. Мы оснастим тебя аппаратурой, которая поможет и тебе, и нам расшифровать механизмы твоего дара, а тренировки будут проходить на оборудовании, которое Зое даже не снилось.

У Саши перехватило дух, но он заставил себя успокоиться. Нельзя было терять голову. Слова Соколова, безусловно, звучали привлекательно, но...

– А что будет с другими? – Саша сглотнул. – С Зоей, с моими друзьями? С теми, кто пропал.

Соколов помолчал, разглядывая Сашу так, словно он был подопытной крысой.

– Институт крайне заинтересован в разрешении ситуации с пропажами, – наконец холодно сказал он. – Но делать это нужно методами науки и оперативной работы, а не рискованной самодеятельностью. Если ты присоединишься к нам, – он сделал паузу, – у тебя появится возможность... легализовать их поиски. Подвести под них научную и оперативную базу. Все будет происходить под нашим контролем и защитой, чтобы никто больше не пострадал.

Саша невольно подался вперед. Наконец‐то! Это был шанс превратить беспомощные, опасные попытки Киры, Витьки и Жени в организованную операцию. Шанс помочь им, защитить их!

И тогда не придется больше выбирать между ними и тренировками в НИИ. Он сможет дружить и с ними, и с Зоей, и, наверное, они даже спасут Свету!

Саша заставил себя сесть ровно, придал лицу невозмутимое выражение.

– И мне ничего не будет угрожать? – Он посмотрел директору прямо в глаза, пытаясь распознать ложь. – Я не стану... вечным заключенным, как Зоя?

– Нет, – твердо ответил Соколов, подавив усмешку. – Зоя – продукт чрезвычайных обстоятельств, требующий особого подхода. А ты станешь младшим сотрудником спецгруппы. Сможешь учиться, работать, жить обычной жизнью. Ты будешь не подопытным, а коллегой. Будешь самим собой, но наконец с пониманием того, кто ты и на что способен. – Мужчина встал, упираясь ладонями в стол. – Даю тебе слово.

Саша молчал, обдумывая услышанное. Слово директора НИИ... Оно было холодным, как сталь, и тяжелым, как свинец. Но звучало оно уверенно и непоколебимо.

Соколов терпеливо ждал. А Саша сидел в тишине, и внутри него рождалась мрачная, беспощадная решимость.

Он должен нырнуть в самое сердце системы, которая создала всю эту боль. Чтобы понять ее изнутри. Чтобы найти ее слабые места. Чтобы, возможно, однажды... все изменить.

Саша медленно поднял голову.

– Я согласен.

Соколов кивнул, и в его глазах мелькнуло нечто, что можно было принять за удовлетворение.

– Тогда до встречи завтра вечером. Тебя проводят в нужный сектор.

Той ночью Саша не спал. Он лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как в груди у него неспешно оседает тяжесть сделанного выбора. Он продал свою уникальность в обмен на знание, защиту и призрачный шанс повлиять на судьбы тех, кто был ему дорог.

А в соседней комнате его отец, Андрей Дмитриевич Колосов, поглядев на служебную записку о зачислении сына в группу «Шлюз», молча, не зажигая света, сжег ее в пепельнице. Он сидел в темноте и наблюдал, как тлеет бумага, превращаясь в хрупкий черный пепел.

Его худшие опасения, его восьмилетние старания, утаивания и умалчивания – все теперь стало бесполезным и обратилось в дым.

Отныне Саша принадлежал НИИ. И Андрей Дмитриевич знал: этот институт очень хорошо умел делать из людей безликие инструменты и ломать непокорные сердца.

Объект:???

Данные:???

Агрессивное поведение. Исследование объекта приостановлено.

Глава 12

Отчет из бездны

Поиски зашли в тупик.

Женя сидел на своей кровати, уставившись в стену, и ощущал, как отчаяние медленно заполняет его изнутри.

Неделя. Со дня пропажи Мишки прошла неделя. Они с Кирой и Витей метались по городу, опрашивали соседей, обшаривали заброшки. И – ничего. Ноль. Даже Игорь Сергеевич разводил руками: милиция официально вела розыск, но никаких следов, никаких зацепок найти не удавалось. Дети как сквозь землю провалились.

А еще был Сашка. Замкнутый, странный, отчужденный. Он знал что‐то. Женька чувствовал это. Но все попытки поговорить с ним упирались в ледяную стену. «Не надо вам лезть в это», – твердил Саша. С таким взглядом... Не испуганным даже, а пустым. Как у робота.

Женя сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Здесь он оказался бессилен. Он, который всегда мог дать сдачи, отстоять свое, найти выход из любой дворовой переделки, теперь тыкался по углам как слепой котенок. Его сила, его наглость, его нож-бабочка – не помогало ничего.

Что делать? Куда идти?

Звонить отцу?

Смешно.

Женька теперь отца ненавидел. В его причастности к исчезновению Мишки он был уверен больше всего на свете.

Да даже если бы он захотел обратиться к отцу за помощью – в последнее время Виктор Иванович Соколов дома почти не ночевал, а в редкие минуты присутствия от него веяло такой усталой холодностью, что подойти было страшно. Он бы и слушать не стал: «Не отвлекай меня, я занят».

И тут у Женьки мелькнула коварная мысль.

Если сам отец не поможет, вдруг в его бумагах найдется хоть какая‐то зацепка, какой‐то намек? И плевать, что это шпионаж, взлом и вторжение в личную (и, возможно, государственную) тайну.

Правила заканчивались там, где начиналась речь о пропаже детей.

Дождавшись, когда отец, буркнув что‐то о позднем совещании, снова ушел на работу, Женя, крадучись, вошел в его кабинет. Здесь пахло дорогим табаком и старым деревом. Сердце бешено колотилось. Женька чувствовал себя вором.

Он начал рыться в ящиках стола. Счета, служебные записки, чертежи... Ничего. Затем его взгляд упал на старое бюро, стоявшее в углу. Мать всегда говорила, что там отец хранит «личное».

Женя подошел к нему, присмотрелся. На ящике висел замочек – простой, с кодом. Женька замер, растерянно обдумывая варианты, и вдруг вспомнил: недавно он подсмотрел, как отец открывал его. Пароль – день рождения матери, 21–09.

Пальцы предательски дрожали, когда он набирал цифры. Замочек щелкнул. Женька с облегчением выдохнул и потянул ящик на себя.

Внутри, под стопкой старых фотографий, лежала синяя папка без всяких надписей на обложке. Нахмурившись, Женя вытащил ее, сел в отцовское кожаное кресло и раскрыл.

В папке оказалась непонятная стенограмма. Сначала Женька читал ее с легким скепсисом. Вакуум, радиация, минус восемьдесят... Фантастика какая‐то. Наверное, речь шла о какой‐то суперсекретной космической программе. Может, отец и вправду чем‐то таким запредельным занимается?

На миг Женя испытал гордость, но тут же одернул себя. Даже если отец действительно делает какую‐то важную работу, это не дает ему права куда‐то увозить Мишку.

Потом Женька дошел до описания ландшафта. Багрово-ржавая пыль, абсолютно черное небо, застывшие волны... Скепсис стал таять, уступая место любопытству.

«О чем это? Где такое может быть? На другой планете?»

Он читал дальше, все быстрее, пропуская технические детали и выхватывая образы.

Кристаллы, чудовищная энергоемкость...

Сердце застучало чаще. «Отец на краю какого‐то великого открытия», – пронеслось у него в голове. Но следующий абзац заставил его застыть.

Другой мир, трупный яд, чьи‐то яйца...

Женя перечитал эти строки дважды, трижды. Слова не складывались, смысл перестал восприниматься. О каком «Разломе» идет речь? Он никогда не слышал такого слова в контексте отцовской работы. Это явно была не космическая программа, это было... Что‐то иное. То, что, судя по всему, находилось не в космосе, а здесь, рядом.

И туда можно было перейти. Как этот Волков.

По коже пробежали мурашки. Женька вдруг вспомнил тех тварей из леса, от которых они с Кирой и Витькой только каким‐то чудом сбежали. Их тела, слепленные из хлама и теней, их внезапное появление. Их неестественность. Они не походили ни на что земное.

«Они спят в этом холоде и ждут тепла...»

В голове вдруг вспыхнула жуткая мысль, и Женька замер. Эти кристаллы из отчета и существа из леса, похоже, были из одного места.

Значит, «Разлом» – это дыра. Дыра между их «мертвым» миром и этим.

И она где‐то здесь. Рядом. И через нее лезут ОНИ.

А Сашка... Теперь все вставало на свои места. Он же совсем недавно начал ходить в НИИ на эти свои «тренировки». Женька думал, что его просто взяли туда подрабатывать, но теперь это звучало просто смешно. Никакого школьника не взяли бы подрабатывать в закрытый научно-исследовательский институт просто так.

Его взяли потому, что Саша как‐то связан с этим. Может, чувствует... что‐то. И теперь его, как и этого Волкова, готовили. Чтобы засунуть в эту «дыру» и посмотреть, что будет. Чтобы набрать побольше «трупного яда» – для оружия, для всего подряд.

Ярость, бессильная и всепоглощающая, поднялась изнутри, сдавила спазмом горло. Женька швырнул папку на пол. В ушах звенело. Он не хотел, не мог в это поверить. Его отец. Его холодный, недоступный отец был не просто равнодушным начальником. Он был... соучастником. Может, даже главным архитектором этого кошмара.

Все звучало как бред. Бред сумасшедшего ученого, потерявшегося... где? В каком‐то подземном бункере с радиацией? Может, на самом деле это все метафоры, какой‐то секретный код, зашифрованное сообщение?

Но слишком многое сходилось. Исчезновения детей. Монстры. Странное поведение Саши. Это не было бредом. Это напоминало детали ужасающего пазла, и складываться они начали только сейчас.

Женя схватился за голову, пытаясь заглушить водоворот мыслей. Что делать? Бежать в милицию с этими бумагами? Их поднимут на смех. Или, что хуже, отберут все и передадут прямо в НИИ.

Рассказать Игорю Сергеевичу?

Да, но нужно собрать всех. Нужен нормальный план.

И нужно действовать быстро.

Женька медленно поднял папку с пола, сунул ее под куртку. Руки дрожали. Его отец хранил у себя в институте частицы мертвого мира и планировал использовать их. А теперь еще и втягивал в это Сашку.

Женька глубоко вдохнул и опустил глаза. Взгляд зацепился за приоткрытый ящик. Женя выдвинул его и замер – там лежал запасной пропуск отца в НИИ. Парень даже не раздумывал – рука сама потянулась к холодному пластику.

Это был ключ.

Но ключ не к величию, а к могиле.

Выбравшись из кабинета, он рванул к себе в комнату. Вытащил рюкзак, запихнул туда папку. Потом бросился к телефону и по памяти набрал номер.

– Вить, ты здесь? Срочно, – прохрипел он, едва трубку сняли.

– Жень, это ты? – удивленно уточнил Витька. Голос быстро стал встревоженным. – Что случилось?

– Собирайся. Немедленно. И позови Киру. Встречаемся через полчаса на старом месте, у трансформаторной будки. Это очень важно. Я нашел... не знаю, что я нашел. Но это какой‐то кошмар.

– Понял. – Голос Вити зазвучал тверже, обычная неуверенность исчезла. – Скоро буду.

– И, Вить... – Женя сделал паузу. – Будь готов ко всему. Реально ко всему.

Он положил трубку и закусил губу. Оставалось позвонить Игорю Сергеевичу. Не как милиционеру – а как единственному взрослому, кому они сейчас могли хоть как‐то доверять. Помедлив, Женька набрал номер, который ему на всякий случай передали Кира и Витька.

– Игорь Сергеевич, это Женя Соколов, – заговорил он быстро. – Я вместе с Кирой и Витей, и нам... нам нужна ваша помощь. Я... кое-что узнал. Это очень серьезно. И очень опасно. Мы встречаемся с ребятами через полчаса у трансформаторной будки на пустыре. Да, за гаражным кооперативом. Если можете, приезжайте, пожалуйста.

Женька не стал ничего объяснять по телефону – нельзя было. Он решил все рассказать при встрече.

Положив трубку, он в последний раз оглядел свою комнату – обычную комнату обычного парня. Женя больше не чувствовал себя ее хозяином. Он чувствовал себя солдатом, который берет последние патроны перед битвой за невидимый фронт.

Наконец, натянув куртку и нахлобучив капюшон, Женя выскользнул из квартиры и растворился в осенних сумерках, нагруженный страшной тайной и украденным ключом от ада.

Пустырь у трансформаторной будки был одним из мест, которое считали штабом Саша, Кира и Витька. Теперь вместо Саши туда приходил Женька.

И когда Женя сейчас прибежал сюда, запыхавшийся, с рюкзаком, прижатым к груди, Кира и Витька уже стояли на месте. Кира нервно переминалась с ноги на ногу, Витька вглядывался в темноту, сжимая в руках фонарик.

– Что случилось? – бросилась к нему Кира. – Ты похож на привидение.

– Давайте по порядку, – прохрипел Женя, открывая рюкзак. Вытащив синюю папку, он протянул ее друзьям. – Читайте. Только приготовьтесь: там... там про другой мир. Звучит безумно, знаю, но попробуйте прочитать.

Кира поджала губы и кивнула, Витька неуверенно встал рядом, заглядывая ей через плечо.

Женька молча наблюдал, как они погрузились в чтение. Как бледнеет Витька, как глаза Киры сначала сужаются от непонимания, а потом расширяются от ужаса. Она дочитала первой и медленно подняла голову.

– Это... это не бред? – Ее голос, обычно такой уверенный, дрогнул. – Минус восемьдесят? Вакуум? Кристаллы с... с чудовищной энергоемкостью? Это же...

– Это то, ради чего работает мой отец, – глухо сказал Женя. – И то, откуда, я почти уверен, выползли те псы, что мы видели. Они оттуда. Из этого мира. А «Разлом» – это дыра. Дверь. И она где‐то здесь, под контролем НИИ.

– Да, Саша говорил что‐то такое, – прошептал Витька, не в силах оторвать взгляд от ужасающих строк. – Но я не думал, что все настолько серьезно... И, получается, теперь его готовят, как этого Волкова? Чтобы снова полезть туда?

– Не знаю, – хмуро процедил Женька. – Но очень похоже.

В этот момент из темноты с приглушенным ревом выехал мотоцикл «Урал». С него слез Игорь Сергеевич, в простой телогрейке и без фуражки, и, заглушив двигатель, подошел к ребятам. Его лицо в свете фонарика было усталым и настороженным.

– Ну, Женя, я здесь. Что ты там нашел?

Женя молча протянул ему папку. Милиционер взял папку, прислонился к будке и начал читать.

Он читал неспешно, вдумчиво. Дым поднимался в холодный воздух медленной струйкой. Чем дальше мужчина углублялся в текст, тем тяжелее становилась тишина вокруг. Но вот Игорь Сергеевич оторвался от листов и вздохнул.

– Звучит как бред сумасшедшего, – признал он. – Но деталей слишком много. Такое сложно придумать. Слишком... физично. И очень походит на то, что мы не можем объяснить: пропажи, странности с Сашей. И вы вроде видели каких‐то жутких животных в лесу? Если это действительно правда... – Милиционер посмотрел на Женю. – Тогда твой отец, парень, сидит на пороховой бочке, которая ведет прямиком в преисподнюю. И собирается ее поджечь.

– Что же нам делать? – помолчав, спросила Кира. В ее вопросе не было паники – только холодная решимость и готовность к действию.

– Идти туда, – без колебаний сказал Женя. Он вытащил из кармана пластиковую карту и протянул под свет фонарика. – У меня есть отцовский пропуск. Мы проберемся внутрь, найдем Сашу и закроем этот «Разлом».

– Жень, это же... – начал Витька, но Игорь Сергеевич перебил его.

– Это самоубийство. Там куча охраны, везде расставлены датчики. Вас обнаружат за пять минут. А дальше... – Он мотнул головой в сторону папки. – В лучшем случае вас арестуют. В худшем – вы исчезнете. Так же, как Света и Миша.

– А что нам тогда делать? – вспыхнул Женя. – Ждать, пока Сашку засунут в скафандр и отправят в этот ад? Пока Света и Миша умрут? Пока мой отец запустит в наш мир еще больше монстров? Мы справимся, у нас есть шансы!

– У вас есть шансы, если вы будете действовать с умом, – парировал Игорь Сергеевич. – Нельзя лезть напролом. Этот пропуск – да, он обеспечит проход. Но этого мало. Нужна четкая, конкретная цель. Не просто «найти Сашу». Нужно понять, где именно проводится эксперимент, как его сорвать и как потом оттуда унести ноги. И главное – вам нужен тыл. Человек снаружи, который поймет, что к чему, если все пойдет не по плану.

В этот момент со стороны улицы, ведущей к пустырю, послышался отчаянный, прерывистый гудок автомобиля – тревожный, настойчивый. Все вздрогнули и обернулись. На дороге, у самого съезда на пустырь, стояла «Волга» грязно-бежевого цвета. Из окна водителя им рукой махал человек.

– Кажется, это Сашин отец, – неуверенно сказал Витька. – Я видел его пару раз.

– Что ему здесь нужно? – нахмурилась Кира.

Женька, не говоря ни слова, рванул к машине. Остальные последовали за ним.

Андрей Дмитриевич Колосов выглядел ужасно. Его лицо посерело и осунулось, глаза лихорадочно блестели за стеклами очков. Он даже не вылез из машины, лишь распахнул дверь.

– Вы правда здесь, – выдохнул он, переводя взгляд с одного испуганного лица на другое. Его глаза остановились на Игоре Сергеевиче. – Вы... из милиции? Игорь Сергеевич? Саша что‐то говорил...

– Я здесь как друг ребят, – быстро сказал милиционер, подходя ближе. – Что случилось?

– Саша согласился на эксперимент! – выпалил Андрей Дмитриевич, сжимая руль так, что побелели костяшки. – Эксперимент «Резонанс» – прямой контакт с полем, почти без буферной защиты! Они хотят использовать его как живую антенну, чтобы стабилизировать канал! Сегодня ночью! Соколов дал добро!

Он говорил сбивчиво, задыхаясь, и слова его жутким эхом перекликались с только что прочитанным отчетом. Женя почувствовал, как по спине пробежал холодок. Витька сдавленно охнул.

– Как вы нас нашли? – резко спросила Кира.

– Я... сначала я пытался отговорить их, их обоих – и Сашу, и Соколова, но меня никто не послушал! Тогда я решил попросить о помощи его друзей, позвонил вам домой, – он посмотрел на Витьку и Киру. – И ваши родители сказали, что вас нет, что вы куда‐то убежали. И подумал... Я вспомнил, что Саша как‐то упоминал это место. Решил проверить. Это... была уже последняя надежда. Вы должны его остановить! Он не слушает меня, но вы его друзья. Последние, кого он, может быть, еще послушает. А если нет... То я не знаю, что тогда делать. Это будет конец.

Он умолк, беспомощно опустив голову на руль.

Теперь все окончательно встало на свои места. На сомнения не оставалось времени.

Игорь Сергеевич первым нарушил тягостное молчание.

– Вы можете отвезти нас поближе к НИИ? К какому‐нибудь незаметному месту? – спросил он Сашиного отца.

Тот мгновенно поднял голову, в его глазах мелькнула искра решимости.

– Да. Я знаю, где задний въезд, через хозяйственную зону. Там патрули реже. Но дальше вас провести не смогу... Меня самого уже, наверное, в особый список внесли после сегодняшних споров с Соколовым.

– Этого достаточно, – уверенно выпалил Женя. – У меня есть пропуск. Остальное мы сделаем сами.

Они быстро уселись в машину: Женька, Кира и Витька на заднее сиденье, Игорь Сергеевич вперед. «Волга» рванула с места, вздымая клубы пыли. Андрей Дмитриевич вел машину лихорадочно и торопливо, совсем не глядя на светофоры.

Через десять минут они свернули на грунтовку, огибающую промзону. В темноте вырисовывались контуры забора НИИ «Прометей», увешанные колючей проволокой.

– Вон там, – прохрипел Андрей Дмитриевич, указывая на разрыв в заборе, затянутый ржавой сеткой. – Сетку здесь обычно отодвигают для вывоза мусора. Дальше – корпус хозблока. Оттуда есть служебный вход в основной корпус.

Машина резко затормозила в тени полуразвалившегося сарая. В салоне на секунду повисла тяжелая тишина, которую нарушал только стук мотора, остывающего после бешеной гонки.

Игорь Сергеевич резко развернулся на сиденье, и его взгляд, жесткий и оценивающий, скользнул по троим подросткам, сидящим позади.

– Я иду с вами, – заявил он. Это было не предложение, а констатация факта.

– Но... – начал было Андрей Дмитриевич.

– Никаких «но», – отрезал милиционер, уже открывая дверь. – Вы правда хотели послать в закрытый научный комплекс, до краев напичканный охраной, троих подростков? Там, – он кивнул в сторону мрачных стен института, – нужен кто‐то, у кого руки из плеч растут. И кто не растеряется, если придется дать в глаз. Карьеру потом подумаю, как спасать. Если это «потом» вообще будет.

Игорь Сергеевич вылез из машины, потянулся, осматривая местность привычным, цепким взглядом. Он принял решение за десять минут дороги, и обжалованию оно не подлежало.

Женя, Кира и Витька, немного ошеломленные, вывалились вслед за ним. Отец Саши остался за рулем. Его лицо в полумраке казалось маской из страха и немой благодарности.

– Сорок минут, – снова обращаясь к нему, сказал Игорь Сергеевич, взглянув на циферблат своих часов. – Сидите здесь и ждите. Только не светитесь. Если через сорок минут мы не выйдем – поднимайте шум. Звоните всем подряд, хоть в газеты, хоть на телевидение, хоть в милицию. Чтобы местным ребятам пришлось разбираться с суетой снаружи, а не выгонять нас изнутри.

Андрей Дмитриевич молча кивнул и сжал руль так, будто от этого зависела жизнь его сына.

– Спасите Сашу, – выдохнул мужчина, и это было обращено ко всем четырем. – Прошу.

Никто ему не ответил.

– А ну, собрались, – тихо, но четко скомандовал Игорь Сергеевич, отворачиваясь от машины. Ребята быстро окружили его. – Значит, так. Я иду впереди, Женя сразу за мной. Пропуск держи наготове. Кира и Витька – сзади. Держите ушки на макушке. Меня слушайте с первого раза, чтобы без глупостей. И без геройств, очень вас прошу. Наша цель – найти Сашу и уйти вместе с ним. В идеале – попутно закрыть этот ваш «Разлом». Все понятно? Пошли.

Игорь Сергеевич не стал дожидаться ответов. Развернувшись, он быстрым и неслышным шагом направился к ржавой сетке. Женька, сглотнув, ринулся следом, зажав в потной ладони холодный пластик пропуска. За ними, как тени, двинулись Кира и Витька.

Игорь Сергеевич ухватился за сетку и с тихим скрежетом потянул ее, освобождая в заборе зияющий проход. Потом замер на секунду, вслушиваясь в тишину, и скользнул внутрь. Женя нырнул за ним. Последними, оглянувшись на одинокую «Волгу», пролезли Кира и Витька.

Привычная реальность, в которой дети были просто детьми, а взрослые проблемы обычно решали взрослые, осталась позади. Здесь, по эту сторону забора, начиналась иная зона. Зона науки, жестокости и потусторонних вещей.

Сорок минут на спасение Саши начали свой отсчет.

Глава 13

Крик в пустоту

Хозяйственная зона встретила незваных гостей неожиданной, почти оскорбительной нормальностью. Небольшая дорога для подъезда машин, освещенная тусклыми фонарями. Какие‐то ржавые контейнеры, запах машинного масла и сырости.

Игорь Сергеевич двигался бесшумно, используя каждый клочок темноты. Он не просто шел – он сканировал взглядом местность и прокладывал маршрут, постоянно оценивая углы, источники света, возможные укрытия. Каждые несколько шагов он замирал, прислушиваясь, проверяя, не сработает ли шестое чувство. Он перестал быть участковым – он снова стал солдатом на незнакомой, опасной территории.

Крепко сжимая в руке пропуск, Женя крался за ним. Его дыхание казалось ему оглушительным. Кира и Витька замыкали цепь, вздрагивая от каждого шороха. Они видели, как преобразился Игорь Сергеевич. Раньше, в милицейской форме, он выглядел неповоротливым и вечно усталым. Теперь, столкнувшись с необходимостью действовать быстро, он будто превратился в хищника, в любой момент готового к мгновенному рывку.

Игорь Сергеевич присел на корточки у угла контейнера, поднял руку с сжатыми пальцами – жест «стоп». Все замерли. Несколько долгих секунд он смотрел в пустоту впереди, а потом плавно махнул рукой: «Вперед, пошли».

Они перебежали открытый участок, прижались к следующему укрытию. Дети часто дышали, нервные и напряженные. От Игоря Сергеевича, напротив, не исходило ни капли суеты – только холодное спокойствие.

– Игорь Сергеевич. – Помедлив, Женя дернул милиционера за рукав.

– Можно уже просто Игорь, – вздохнул тот. – Для краткости, все равно мы теперь в одной лодке. Чего?

Женя ненадолго опешил. Обращаться к участковому по имени... Это звучало странно. Но в этой напряженной тишине, когда опасность могла появиться с любой стороны, такое казалось правильным. Словно они в итоге стали настоящей командой, где равны и нет старших и младших.

– Хорошо, – растерянно кивнул Женя, – Игорь. Если я правильно помню, служебный вход должен быть с торца того корпуса.

Игорь Сергеевич кивнул и, осторожно выглянув из-за угла, снова поднял руку – плоскую ладонь: «Тише».

У двери, слабо освещенной желтым козырьком, стояла фигура в форменной шинели. Часовой запрокинул голову и смотрел в ночное небо.

Игорь Сергеевич обернулся к напрягшимся ребятам. Его лицо в полумраке напоминало маску – сосредоточенное, лишенное эмоций и сомнений.

– Там стоит человек, – беззвучно выдохнул он. – Неважно, это не проблема. Ждите здесь. Когда я махну, подходите. Только не задерживайтесь.

Игорь Сергеевич не стал ждать ответа. Улучив момент, когда мужчина отвернулся, он скользнул к нему, как тень. И когда часовой обернулся, то попал прямо в крепкие, профессиональные руки.

Движения были стремительными и безупречно точными: зажать ладонью рот, сдавить захватом шею, ногой – подсечка. Тело само вспоминало позабытые движения, давно отработанные в темных переулках войны. Никакой борьбы, никакого крика – лишь короткое, быстро затихшее хрипение.

Мягко опустив обмякшее тело на асфальт, Игорь Сергеевич задвинул его за крыльцо. Помедлив, проверил пульс на шее, затем быстро обшарил карманы, нашел рацию и швырнул ее в кусты. Вытащил из чужих брюк ремень, ловко скрутил охраннику руки и заткнул рот кляпом из найденного в кармане платка. Вся операция заняла меньше минуты. Действовал он быстро и умело, как настоящий солдат, зачищающий периметр.

Когда Игорь Сергеевич наконец выпрямился и обернулся, ребята уже стояли у него за спиной, глядя со смесью уважения и страха.

– Пусть поспит немного, – бросил Игорь Сергеевич, хрустнув пальцами. – Часика так два. Женя, открывай.

Покосившись на безвольно лежащее тело, Женька торопливо приложил к электронному замку пропуск. Загорелась зеленая лампочка, раздался щелчок открывающейся двери. Не теряя больше ни секунды, толкнул дверь.

За ней оказался коридор – грязно-желтый, с облезлой местами краской и тусклым светом ламп. Здесь пахло хлоркой и старой проводкой и не было стерильности главных корпусов. И если бы Игорь Сергеевич не знал наверняка, то решил бы, что они где‐то свернули не туда.

Но на стене висела та самая схема эвакуации, которую Женя наспех скопировал у отца. Нахмурившись, парень ткнул пальцем в точку, где находились они (с надписью «Тех. корпус 3»), и медленно провел линию через лабиринт коридоров к названию «Основной корпус. Сектор Б».

– Думаю, нам сюда, – прошептал Женька. – Но напрямик вряд ли получится, там между секторами есть КПП.

– Значит, пойдем другим путем, – отрезал Игорь Сергеевич, заметив на плане пунктирную линию, обозначавшую служебные лестницы и вентиляции. Он кивком указал в сторону глухой двери в конце коридора. – В обход, как все нормальные герои. Ну, пошли.

Кира нервно хихикнула, Витька слабо дернул уголком губ. Женька же почувствовал резкий прилив воодушевления. Он оказался здесь не просто так. Его знание, его риск – все это было нужно. Женя смотрел на Игоря Сергеевича, на его спокойную уверенность и думал: «Вот так, наверное, и действуют. Не орут, не паникуют. Просто идут и делают». Впервые за долгое время он чувствовал не бессильную злость, а решимость.

Тем временем Игорь Сергеевич уже двинулся вперед, и ребята, спохватившись, последовали за ним. И, шагнув за дверь с надписью «Только для персонала», они направились в самое сердце института.

Служебные лестницы вели вниз, в подвальные этажи. Воздух становился холоднее, запах хлорки сменился запахом сырого бетона и машинного масла. Появился ощутимый гул – низкая вибрация, исходившая будто из самого фундамента. Иногда в темноте щелкали и загорались датчики движения, заставляя всех замирать, но навстречу никто не выходил. Они были в «мертвой» зоне технических коммуникаций.

Ребята прошли мимо комнаты с ревом насосов, миновали склад с ржавым оборудованием. Игорь Сергеевич шел впереди, его фонарь выхватывал из мрака трубы, кабельные трассы и замки на тяжелых люках. Он двигался осторожно, но методично.

И вот, свернув за очередной угол, они уперлись в тупик. Точнее, не в тупик – в еще одну дверь. Массивную, стальную. Над ней горела тусклая красная лампочка, а рядом на стене висела табличка с грозными буквами: «Сектор Б‐0. Допуск вне категории “ОМЕГА” исключен».

Женя замер, всматриваясь в табличку. Сектор Б‐0. Тот самый, что был на его схеме, соединенный пунктиром с полигоном «Северный». Сердце бешено заколотилось.

– Кажется, мы пришли, – прошептал он.

Игорь Сергеевич подошел к двери, провел по холодному металлу ладонью. Ни ручки, ни замка – только плоская панель для ключ-карты.

– «Омега», – повторил он без эмоций. – Значит, мы пришли в самое секретное место. И охраны там, наверное, будет полно.

– И что нам делать? – еле слышно спросила Кира, чувствуя, как надежда утекает сквозь пальцы. – Мы дальше не пойдем?

– Я разве так сказал? – хмыкнул Игорь Сергеевич. – Пойдем, конечно. Отступать уже поздно. Но вы готовы к тому, что тихая часть экскурсии закончится?

Витька шумно сглотнул, сжимая кулаки. Женька медленно вытащил из кармана нож-бабочку. Кира стиснула зубы и медленно кивнула.

Игорь Сергеевич улыбнулся уголками губ и вытащил пистолет.

– Тогда, Женя, – тихо выдохнул он, – открывай.

Женька кивнул и приложил ключ-карту отца к замку. Лампочка загорелась зеленым, и дверь стала открываться.

Тем временем Саша уже был в НИИ.

Сегодня ему нужно было прийти в другой корпус – не в тот, где они обычно тренировались с Зоей. Даже это само по себе говорило о том, что сегодня случится что‐то действительно значимое, и Саша нервничал. Сама Зоя шла рядом – молча, без лишних слов. Их провели через несколько постов и досмотров, внимательно глядя в лица и фиксируя отпечатки пальцев. Каждый щелчок, каждый зеленый свет на считывателе отрезал еще один путь назад.

Сначала они шли по обычным белым, безликим коридорам, сменяющим друг друга. Потом – по коридорам с усиленными металлическими дверями, на которых вместо номеров висели знаки радиационной опасности и лаконичные надписи: «Герметично», «Низкое давление», «Биологическая опасность». Воздух понемногу холодел, и сквозь него, сквозь стены и пол, теперь отчетливо проступал гул. Не далекий и размытый, как раньше, – направленный, сфокусированный, как будто Саша приближался к нему.

И, наконец, они зашли в лифт. Матово-стальной, с единственной кнопкой без номера. Он загудел, и Саша ощутил легкое давление в ушах – они ехали вниз.

– Мы едем в подземный исследовательский комплекс, – негромко сказала Зоя, глядя на темное табло. – Туда, где наименьшее расстояние до «Разлома». Где стены толще, а сигнал – чище.

Саша шумно сглотнул. Ладони предательски вспотели, и он постарался незаметно вытереть их о штаны. «Ты здесь как коллега, как сотрудник», – твердил он себе, пытаясь сохранять спокойствие хотя бы внешне.

Лифт остановился с мягким, но ощутимым толчком. С легким шипением раскрылись двери. За ними оказался небольшой шлюз. В воздухе пахло озоном и металлом, а напротив была еще одна массивная дверь. По бокам от нее мигали маленькие индикаторы.

– Стой, – скомандовал один из сопровождающих. Он подошел к панели у двери и что‐то нашел. – Сейчас будет дезинфекция и дезактивация.

Из потолка и стен с тихим шипением вырвались струи холодного воздуха, пахнущие чем‐то химически резким. Саша невольно зажмурился. Процедура длилась не больше минуты, но каждая секунда в этой герметичной коробке все сильнее давила на психику. Это была не просто очистка – это был ритуал перед входом в святая святых.

Индикаторы над дверью переключились с красных на зеленые. Раздался металлический скрежет тяжелых запоров. Круглая дверь медленно отворилась, открывая проход, и они вошли в просторный зал, залитый ярким белым светом.

Вокруг суетились люди в белых халатах, но никто не обратил на них внимания. Каждый занимался своим делом: звучали отрывистые команды, щелкали тумблеры, на экранах мелькали непонятные графики. Лишь несколько раз Саша столкнулся со взглядами, но этого оказалось достаточно: появилось ощущение, что на него смотрят как‐то не так.

Не как на коллегу – как на деталь, которую в конце концов доставили и теперь ее пора установить.

У Саши внутри все сжалось. Плохое предчувствие скрутило спазмом живот. Но Соколов обещал, что Саша не будет подопытным. Соколов дал ему слово.

Он ведь не нарушит его? Не нарушит ведь, верно?

Вот сейчас, думал Саша, вот сейчас к нему подойдет Соколов и скажет: «Коллеги, знакомьтесь! Это наш новый стажер в роли младшего научного сотрудника, давайте покажем ему пульт управления».

Но Соколова не было. Вместо него к Саше подошел немолодой мужчина-техник с усталым, безэмоциональным лицом.

– Субъект 89-М/04, – произнес мужчина, сверяясь с планшетом и даже не глядя на Сашу. – Следуйте за мной для подготовки.

Сердце пропустило удар.

«СУБЪЕКТ».

– Послушайте, – робко начал Саша, переминаясь с ноги на ногу. Собственный голос вдруг показался ему жалким и детским. – Здесь, наверное, произошла какая‐то ошибка! Я не субъект, я... – Саша осекся и заозирался, пытаясь найти взглядом Соколова.

Он должен быть где‐то здесь, он не мог не прийти! Сейчас Соколов выйдет из-за пульта, улыбнется своей уверенной улыбкой, и это недоразумение разрешится. «Ох, опять эта бюрократия, – скажет он, похлопав его по плечу. – Всегда путают номера дел и людей. Прости, Саша». И все встанет на свои места, все будет правильно!

Техник смотрел на него равнодушными, ничего не выражающими глазами – глазами человека, который видит перед собой не мальчика, а строку в расписании, помеху в графике. Мужчина молча ждал, пока помеха устранится сама. Зоя, стоявшая чуть сзади, легонько подтолкнула Сашу в спину.

– Иди. Это часть процедуры.

Саша растерянно оглянулся, надеясь отыскать в ее взгляде хоть намек на сомнение, на сочувствие, но лицо Зои оставалось спокойным и невозмутимым. В этот момент техник, устав ждать, шагнул вперед и крепко, без церемоний, схватил Сашу за предплечье. Его пальцы больно впились в мышцу, и Саша невольно вскрикнул.

Зоя не издала ни звука, не двинулась с места.

Сашу увели в боковую комнату, велели раздеться и накинуть тонкий, стерильный халат. Все еще цепляясь за тень надежды, Саша медленно, будто в полусне, стянул футболку через голову. От холодного воздуха кожа быстро покрылась мурашками. Стаскивая брюки, он запутался в штанинах и, пошатнувшись, чуть не упал, но никто не бросился подхватить его. Двое стоявших у двери охранников лишь переглянулись, и один из них подавил короткий, беззвучный смешок.

Саша вспыхнул и быстро схватил халат, словно хотел спрятаться за ним от чужого внимания. В голове стучало. Звуковой фон комнаты давил на мозг.

Тихий писк мониторов. Гул трансформатора где‐то в стене. Шипение воздуха в вентиляции. Звуки сплетались в единую, невыносимую для его обостренного восприятия какофонию.

Все было не так.

– Встань ровно, – резко сказала женщина в белом халате, стоявшая все это время у столика с аппаратурой. Поблескивающие в ярком свете линзы очков скрывали ее глаза.

Саша послушно выпрямился, стараясь не смотреть на свое почти голое тело в огромном, холодном халате. Женщина без предупреждения мазнула холодным, липким гелем ему по вискам, и Саша вздрогнул. Затем она закрепила какие‐то датчики, прилепила к груди присоски электродов. Каждое прикосновение было быстрым, профессиональным и абсолютно безличным. Саша чувствовал, как ледяная паника заполняет его изнутри.

На коллег не вешают датчики. Коллег не раздевают догола. Коллег не называют «субъектами».

– Скажите, пожалуйста, а что происходит? – с трудом выдавил Саша, из последних сил сохраняя голос спокойным. – Виктор Иванович говорил, что...

– Все по протоколу, – отрезала женщина, настраивая прибор, на который выводились его показатели. – Руководство проинформировано, согласие получено.

«Проинформировано. Согласие получено.». Не «ждет тебя», не «передает привет».

Согласие. На это.

Сердце застучало в ушах таким гулом, что почти заглушило писк аппаратуры. Сашин пульс, фиксируемый датчиками, теперь отбивал барабанную дробь тревоги на экране у всех на виду.

Двое охранников у двери двинулись к нему. Они подхватили Сашу под руки, не давая ему вырваться, – и повели обратно в зал. Провода, как черные лианы или щупальца, тянулись следом.

Когда перед ним открыли дверь в соседнюю комнату, отделенную от зала стеклянным окном, Саша увидел внутри кресло, похожее на то, что бывает у зубного. Только массивнее. И с этого кресла свисали кожаные ремни с тусклыми металлическими пряжками.

Стало вдруг трудно дышать.

– Подождите, – уперся руками в проем Саша, когда его подтолкнули внутрь. Желание выглядеть уверенно теперь казалось смешным. Саша был просто напуганным мальчишкой, и все вокруг это прекрасно понимали. Теперь – даже он сам. – Что это за кресло? Для чего здесь ремни?

– Для твоей же безопасности, – ответил из динамика незнакомый, слегка шипящий от помех голос. – Во время синхронизации возможны непроизвольные судороги, ты можешь себе навредить. Это стандартная мера предосторожности.

Саша понял, нутром почувствовал: это ложь. Наглая, циничная ложь, которую произнесли так уверенно, что возражать казалось капризом.

В голове мелькнула глупая мысль: а что будет, если он закричит? Если начнет сопротивляться?

«Тебя не выпустят, – тут же подсказал ехидный внутренний голос. – Просто привяжут силой. Сделают больно и все равно проведут свой эксперимент. Зачем усугублять?»

Саша не верил, не хотел верить в это.

– Нет! – завопил он, чуть не срываясь на визг. – Я не хочу! Я отказываюсь! Слышите?! Отпустите меня!

Саша отчаянно рванулся, но крепкие руки охранников с силой сдавили его плечи, впиваясь пальцами в ключицы. Его толкнули внутрь комнаты. Брыкаясь и крича, Саша попытался извернуться и заехал кому‐то по лицу локтем. Он услышал сдавленную, злую ругань и попытался вскочить, но его грубо прижали к креслу. Затянули ремни на груди, запястьях и лодыжках.

Из легких словно выдавили воздух. Сашу мелко трясло. Он дернулся еще раз, но ремни держали крепко. Они отрезали путь к отступлению. Они как будто говорили: «Ты не человек. Ты субъект.».

Мальчик чувствовал себя насекомым, приколотым булавкой.

Слезы, которые он так отчаянно пытался сдержать, брызнули из глаз. Саша сглотнул ком в горле и скосил глаза на Зою, стоящую поодаль. «Пожалуйста, – умолял он ее глазами. – Скажи, что это ошибка. Что сейчас все изменится. Скажи кодовое слово, дай мне какой‐то знак. Помоги мне».

Зоя встретилась с ним взглядом. И медленно, очень медленно кивнула ему. Выражение ее лица было спокойным, даже бесстрастным. «Так нужно. – Читалось в ее глазах. – Это твой путь к силе. Ты должен пройти через это. Ты справишься».

А потом дверь комнаты захлопнулась, и Саша остался один.

Он медленно закрыл глаза, глотая слезы. Значит, так и надо. Значит, это и есть та «работа», о которой говорил Соколов. Работа живой антенны. Гордость рассыпалась в прах, оставив лишь жуткую, пронзительную ясность: его обманули. Купили дешевыми обещаниями.

А он, как дурак, повелся.

– Протокол «Резонанс», – раздался из динамиков невозмутимый голос оператора. – Начинаем калибровку нервной системы субъекта на несущую частоту поля аномалии. Подача тестового импульса, минимальная мощность.

В ушах взвыл высокий, пронзительный писк – словно игла, пронизывающая череп. Саша вскрикнул от неожиданности и дернулся. Ремни впились в кожу. На одном из приборов что‐то оглушительно запищало, вторя частоте его пульса.

– Реакция сильная, – констатировал оператор, и в его голосе прозвучало удовлетворение. – Исключительный порог чувствительности. Переходим к основной фазе. Начинаю постепенное наращивание мощности для достижения пограничного состояния синхронизации.

– Подождите, – прошептал Саша едва слышно. – Не надо... Будет слишком громко...

Но его не слушали – а может, просто не хотели слушать.

Громкость нарастала. Тонкая игла превратилась в дрель, а потом – в сплошной, всепоглощающий рев. Мысль о том, чтобы сфокусироваться и сломать этот чертов прибор, казалась такой же далекой и невероятной, как мысль о полете на Луну. Весь мир сузился до одной точки – белой, обжигающей до боли, прожигающей череп. Было одно сплошное, оглушающее страдание. И вместе с этим нарастало... ощущение. Странное, поначалу едва заметное, оно шло не из динамиков, а откуда‐то совсем извне – ощущение гигантской, холодной, голодной пустоты.

И эта пустота теперь почувствовала его. Заметила возникший на привычных частотах сигнал. Его страх, его отчаяние – все это лишь подливало масла в огонь, делая сигнал более ярким и манящим.

Саша закричал. Давление в голове стало невыносимым, будто голову сдавили в тисках. Его крик сливался с ревом, усиливая его. Слезы текли ручьями, но он их не чувствовал – все Сашино существо теперь напоминало один сплошной нервный узел, вибрирующий от боли.

И тогда в зале снаружи взвыла сирена. Она звучала не по всему комплексу – включилась только одна, локальная, прямо над пультом управления. Она завыла в унисон с Сашиным криком, и операторы вскрикнули, зажав уши.

Стекло между комнатами, выдерживавшее тонну давления, затрещало, и по нему поползли трещины.

– Отключите эту чертову сирену! – заорал кто‐то.

– Не можем! Система глючит! Она реагирует на него!

Лампы в зале взорвались одна за другой, осыпав людей дождем стекла. Мониторы треснули, на экранах появились помехи. Неконтролируемая, паническая энергия Саши прорывалась наружу, ломая все на своем пути.

На миг Сашино сознание отступило под напором боли и перегрузки, и он затих, безвольно повиснув на ремнях. Но тут же кресло, к которому он был пристегнут, вздрогнуло, и через металлические контакты в подлокотниках и спинке, прямо под мокрым от пота халатом, прошел короткий, жгучий разряд. Мышцы свело судорогой, и Саша вернулся обратно в мир боли и страха. Он закричал опять, вкладывая в этот крик всего себя.

И в тот миг, когда боль достигла пика, когда переполнила все его существо, когда он сам, казалось, стал болью, в этой абсолютной, одинокой беспомощности паника переродилась, вспыхнув ненавистью. Дикой, всепоглощающей, бездонной.

Он ненавидел Соколова с его лживыми обещаниями. Зою с ее предательством. Отца, из-за которого все это началось.

И себя – за то, что поверил.

И, когда эта ненависть вырвалась из него, она наполнила динамики в зале визгливым писком, заставила стены задрожать и обернулась призывом. Саша звал «Разлом» себе на помощь.

И тот с готовностью откликнулся.

Канал, который ученые пытались стабилизировать, жадно принял в себя черный поток его ненависти и довольно заурчал.

– Эмоциональный всплеск! Мощность обратной связи зашкаливает! – закричал один из техников, судорожно дергая рычаги. – Поле в камере дестабилизируется, мы теряем контроль!

– Успокойте субъект! Немедленно! – завопил оператор в панике. – Пик мощности пройден! Мы почти стабилизировали канал!

Сашу тряхнуло еще одним ударом тока, и крик оборвался, сменившись беззвучным, прерывистым хрипом. Он безвольно обмяк, чувствуя, как ноги и руки едва ощутимо покалывает. Тело била легкая дрожь.

Наверное, он действительно смог бы что‐то там «стабилизировать», если бы захотел. Если бы в нем еще осталась верность Зое и Соколову, если бы он верил в то, что делает.

Но было уже поздно.

Саша перестал быть беспомощной антенной. Он стал сиреной, зовущей тьму.

И тьма, привлеченная этим воплем, уже сделала первый шаг навстречу.

В секторе Б‐0 не было охранников с автоматами, не было вспышек, тревожных сигналов и воя сирены. Вместо этого их встретили гробовая тишина и пустой коридор.

– Что за... – начал было Витька, но Игорь Сергеевич резко поднял руку, обрывая его вопрос.

Мужчина прислушался. Где‐то вдалеке, сквозь толщу бетона, доносился приглушенный, невнятный гул – словно шум гигантского механизма, работающего на пределе. Но людей не было видно. Это ощущалось... неправильно.

– Куда все делись? – прошептал Женя, держа нож наготове.

– Либо нас ждут в засаде, – тихо сказал Игорь Сергеевич, крепко сжимая пистолет в поднятой руке. – Либо там, – он кивнул в сторону, откуда шел гул, – происходит что‐то настолько важное, что всю охрану стянули туда.

Он медленно двинулся вперед, и ребята поспешили следом. Стены здесь были не белыми, а серыми, с голыми трубами коммуникаций. Воздух казался гуще, холоднее, и под ногами явственно чувствовалась вибрация, точно они шли по панцирю какого‐то спящего гиганта.

Они миновали пустующий пост охраны, открытые двери лабораторий. Их никто не остановил. Паника еще не наступила, но предчувствие ее уже витало в воздухе – как запах озона перед грозой. Все были там, в эпицентре, сосредоточены на чем‐то невероятно важном.

Кира вдруг замерла, осененная безумной догадкой.

– Это ведь не может быть из-за Саши? – тихо, почти беззвучно выдохнула она. – Этот гул... И отсутствие охраны...

– Вполне возможно, – поджал губы Женька. – Его отец ведь сказал, что он собирается участвовать в каком‐то эксперименте.

Витька побледнел. Лицо Игоря Сергеевича стало еще суровее. Он ничего не сказал – лишь кивнул и ускорил шаг.

А потом в одно мгновение все изменилось.

Сначала где‐то в отдалении послышался сдавленный, искаженный крик. Крик боли – и чистого, животного ужаса.

И тут все здание содрогнулось. С потолка посыпалась штукатурка, под ногами качнулся пол. Задребезжали стеклянные панели в дверях.

– Что это? – ахнул Витька.

– Не знаю, – помрачнев, сквозь зубы процедил Игорь Сергеевич. – Но мне это не нравится. Совсем.

В этот же миг по всему коридору, а затем эхом из-за поворота раздался протяжный, леденящий душу вой сирены. Сплошной, нарастающий гул, полный нечеловеческого отчаяния. Основной свет мигнул и отключился. Но уже через секунду включился красный аварийный, заливая стены и лица кровавым мерцанием.

Женька побледнел.

– Кажется, у них что‐то пошло не так, – прошептал он. – Очень сильно не так.

– Тогда давайте ускоримся, – скомандовал Игорь Сергеевич, и в его голосе впервые зазвучало нечто, кроме твердости, – предчувствие беды. – Бегом!

Они рванули вперед, выскочили в более широкий коридор, похожий на центральный, и тут же замерли. Под оглушительный вой сирены, в судорожном мелькании красных вспышек, по коридору бежали люди. В белых халатах, в мятых рубашках, в форме охраны. С лицами, искаженными паникой, с раскрытыми в дружном вопле ртами. Одна женщина в халате бежала босиком, потеряв туфли. Какой‐то мужчина в очках споткнулся, упал, и бегущие следом, даже не замедлившись, затоптали его. Это был не организованный отход – это было бегство. Дикое, паническое, первобытное бегство прочь от ужаса.

Переглянувшись, ребята бросились навстречу толпе. Первым пробивался Игорь Сергеевич, расталкивая людей локтями и плечами. В него мертвой хваткой вцепилась Кира. Ее сердце колотилось так, что еще чуть-чуть – и вырвалось бы из груди, но отступать она даже не думала. Потому что там был Саша и ему нужна была помощь. За нее держались Витька и Женя, стараясь не потерять друг друга в этой человеческой мясорубке. Витька чувствовал, как слепой страх сжимает ему горло, и только вид спин Киры и Игоря Сергеевича заставлял двигаться дальше. В голове у Жени крутились одни и те же мысли: «Отец, все это из-за тебя. Из-за твоей работы». И от этого в нем закипала уже не тревога, а ярость, придавая силы толкаться дальше.

Они уже почти пробежали коридор, когда на их пути оказался молодой техник. Его лицо заливала кровь из рассеченной брови, губы тряслись.

– Стойте! Вы с ума сошли?! – завопил он, хватая Игоря Сергеевича за рукав дрожащей, окровавленной рукой. Его голос сорвался на визг. – У нас прорыв! Они... они уже здесь! Они повсюду!

– Кто?! – Игорь Сергеевич схватил его, встряхнул за плечи.

– Не знаю! Тени! Охрана не справляется! – Техник судорожно схватил ртом воздух, его взгляд был наполнен ужасом. – Идти туда сейчас – самоубийство! Бегите, пока можете!

И, следуя собственному совету, он бросился прочь.

Вдруг впереди, из-за угла, донесся еще один душераздирающий крик. Он быстро оборвался странным, влажным, хлюпающим звуком – и наступила тишина.

Игорь Сергеевич резко прижал всех к стене и, выждав пару секунд, осторожно выглянул из-за угла.

Коридор был пуст. Но на полу, под мигающей аварийной лампой, тянулась длинная, черная, густая полоса, не отражающая свет. А потом из-за угла медленно выползла... тень. Плотная, трехмерная, самостоятельная. Она вытянулась по стене, обретая смутные очертания чего‐то многоногого, с щупальцами, и поплыла дальше. За ней оставался тот же черный след, который медленно впитывался в поверхность пола, разъедая ее с тихим шипением.

Выглянувшая следом Кира вцепилась в рукав Игоря Сергеевича так, что побелели пальцы.

– Мы... Мы видели что‐то похожее, – зашептала она, когда тень скрылась за поворотом. – В школе, когда искали Сашу, чтобы поговорить...

– Боже правый... – прошептал Игорь Сергеевич, отворачиваясь обратно. Его лицо, всегда такое суровое, дрогнуло. Этого врага нельзя было задержать или убить. Это было нечто из другого измерения.

Мужчина медленно поднял пистолет и, поглядев на него, опустил обратно. Вряд ли против таких существ помогут обычные пули, но это все‐таки было лучше, чем ничего.

Он обернулся к ребятам. В мигающем красном свете их лица, полные немого ужаса, казались восковыми. Игорь Сергеевич судорожно вздохнул.

– Последний рывок, – хрипло сказал Игорь, и в его голосе не осталось ничего, кроме отчаянной решимости. – Бежим – и на ходу проверяем все двери. За одной из них нас ждет Саша. Понятно?

Они кивнули, не в силах вымолвить ни слова. Потому что знали: отступать уже некуда.

В лаборатории погас свет. Воцарилась тьма. И в этой темноте за спинами техников раздался тихий скрежет. Чей‐то короткий вскрик оборвался, так толком и не начавшись.

Что‐то уже было здесь.

Саша больше не чувствовал боль от ремней. Тяжесть тела испарилась. Он больше не был мальчиком в кресле – он был точкой. Мир сжался до размеров камеры. Саша стал идеальным проводником, но не закрыл «Разлом» – а, наоборот, расширил, дестабилизировал. Его сознание витало где‐то на грани. Он одновременно видел расплывчатые очертания лаборатории сквозь полуприкрытые веки и ощущал бескрайний холод места, откуда шли эти твари. Он словно заглянул в «Разлом» и теперь, едва держась, балансировал между мирами.

Кто‐то включил тусклый аварийный фонарь. Дрожащий луч выхватил из мрака жуткую сцену. Одна из темных, бесформенных масс, которая до этого могла быть просто скоплением теней в углу, шевельнулась и стала расти. Оторвалась от стены, обретая смутные, многоногие очертания. У нее не было пасти – только внезапно появившийся в центре массы провал, кажущийся бездонным. Ближайший техник, застывший в ужасе, не успел отпрянуть – его проглотили. Человек словно шагнул в черную дыру, исчезнув в сгустке двигающейся тьмы. Без борьбы, без единого звука. Тварь на секунду стала плотнее и издала довольное хлюпанье.

А потом дверь, ведущая в коридор, распахнулась.

На пороге возвышалась та самая фигура, которую Саша видел в лесу, когда бросился искать Рекса. Тот же самый рост под два метра, массивные ноги, длинные, свисающие до пола верхние конечности с длинными когтями. И вертикальная щель там, где должно быть лицо.

Странник вошел неспешно, властно, как хозяин, вернувшийся к себе домой. Его голова повернулась к группе людей, сбившихся в кучку у пульта. Прозвучал выстрел – кто‐то из охранников выхватил пистолет. Пуля вошла в черную массу груди монстра... и не вышла. Просто исчезла, будто растворилась в его теле, не оставив и следа.

Тогда Странник медленно шагнул вперед. Его движения было неторопливыми, но неотвратимыми. Длинная рука взметнулась, и острые когти прошлись по груди ближайшего техника. Брызнула кровь, и человек обмяк, рухнув на пол. Затем монстр подтянул его к себе, и тело, соприкоснувшись с ртом-щелью, начало таять. Терять форму, всасываясь внутрь. Процесс занял всего несколько секунд, а потом под черной «кожей» монстра мелькнули яркие прожилки.

Охранника, пытавшегося убежать, он догнал одним длинным шагом и ударил ребром массивной ладони. Этот удар оказался настолько сильным, что тело отбросило к стене. Человек остался лежать, хрипя, но Странник не стал поглощать его. Во всяком случае, пока.

Он повернулся к главному оператору, старавшемуся спрятаться за пультом, и просто поднял его одной рукой. Сдавил пальцами голову – раздался глухой треск, и тело безвольно повисло. Тогда Странник подтянул его к себе и начал медленно поглощать.

Тяжело дыша, Саша приоткрыл глаза. Он не мог пошевелиться. Не только потому, что был пристегнут, – все тело стало ватным, непослушным, тяжелым. Не осталось ни страха, ни отчаяния, ни даже ненависти. Равнодушно, сквозь пелену отрешенности, Саша смотрел, как чудовище методично расправляется с теми, кто совсем недавно мучил его.

И не испытывал ничего. Ни злорадства, ни сожаления.

Саша знал: следующим будет он сам. Его не пощадят. Конец наступал медленно, неизбежно и... справедливо. Так и должно было быть. Так и должно все закончиться.

Он видел, как Зоя и Тамара Петровна выскользнули через дверь, пока монстр отвлекся на других. Они даже не попытались забрать его, но Сашу это уже не удивило. Он понимал, что ни на что не стоит рассчитывать.

Покончив с остальными, Странник развернулся. Его безликая щель была направлена теперь прямо на кресло. От Саши исходил такой концентрированный, такой вкусный поток тепла и энергии, что даже примитивный разум монстра осознавал – это главная цель. Он сделал шаг. Потом еще один. И еще. Дверь в комнату смялась под его напором.

Странник приближался, пока не оказался прямо над Сашей. От существа исходил холод, замораживающий кровь. Длинная, черная, трехпалая рука медленно потянулась к нему. Не чтобы разорвать – чтобы утащить его в свою бесконечно унылую реальность, где этот источник тепла сможет греть его вечность.

И в этот момент в дверном проеме появились знакомые лица. Бледные, запыхавшиеся, освещенные красным мигающим светом, Игорь Сергеевич, Женя, Кира и Витька стояли в коридоре. Их взгляд, метнувшись по комнате, усеянной телами и черными следами, замер на высоком черном силуэте, склонившемся над пристегнутым мальчиком.

– Саша! – закричала Кира, и ее голос, полный чистого ужаса, прорвался сквозь гул в Сашиных ушах, разрезая его ледяное оцепенение.

Что‐то внутри него дернулось.

Этот крик. Этот знакомый, отчаянный голос. Он пробился сквозь пустоту, в которой Саша утопал, и зацепился за что‐то глубоко внутри, за что‐то еще живое, что он считал уже мертвым.

Они пришли. За ним. Сквозь весь этот ад, несмотря на все свои обиды.

И в выжженной пустыне Сашиной души вспыхнул хрупкий, но яростный росток, стремящийся к жизни.

Он не умрет. Не здесь. Не так. Не перед ними.

Но было поздно – рука Странника уже обхватила его плечо. Ремни на теле лопнули. Пространство вокруг заструилось, искажаясь, – Странник готовился к побегу вместе с добычей.

На миг встретившись взглядом с широко раскрытыми от ужаса глазами друзей, Саша вдруг ощутил резкий рывок. Последнее, что он увидел перед тем, как пелена сомкнулась, поглощая его и черный силуэт, вцепившийся в кресло, – это лица Киры, Вити, Жени и Игоря Сергеевича, искаженные беззвучным воплем.

А потом раздался тихий хлопок, и Саша исчез.

Странник утащил его за собой.

Глава 14

Потерянные

Сознание возвращалось к Саше медленно. Боли не было. Был только холод, медленно просачивающийся в тело и вымораживающий мысли.

Саша глубоко вдохнул и открыл глаза.

Он лежал на твердой и холодной земле какого‐то странного места. Над ним не оказалось ни неба, ни потолка. И сверху, и вокруг царила лишь бесконечная, неподвижная, мертвенно-серая пелена, сливающаяся в туманной дали с таким же серым полом.

Саша медленно сел, потом попробовал встать. Движения давались неожиданно легко, тело ощущалось невесомым.

Он ведь, кажется, был в НИИ? Хотел участвовать в каком‐то эксперименте...

Память нехотя вытаскивала из своих глубин обрывки воспоминаний: белые халаты, жуткое кресло, ремни, впивающиеся в кожу. Постоянный гул. Огромная черная фигура, жестоко расправившаяся с учеными. Появившиеся в последний момент Кира, Витька, Игорь Сергеевич... И даже Женя.

А потом – резкий рывок. Падение сюда.

Растерянность сменилась ужасом.

Саша не просто потерялся. Его выдернули из реальности. И бросили сюда, в это серое... ничто. Чем бы оно ни было.

Что теперь делать?

И вдруг он услышал шепот. Тихий, монотонный, почти беззвучный, но определенно реальный.

...Как птицы, в темноте кружат...

О том, что в луже – отраженье крыши...

Слова были обрывистыми, но Саша вдруг понял: это стихи.

Его сердце екнуло. Саша резко обернулся, но вокруг по-прежнему виднелась лишь серая пустота. Шепот шел из ниоткуда – и одновременно отовсюду, со всех сторон.

Саша медленно сделал шаг. Потом другой, пытаясь следовать за едва уловимой нитью этого голоса. Он ускорился, потом побежал, но ничего не менялось. Голос не становился громче, серая пустота не отступала.

Саша остановился, тяжело дыша.

«Сосредоточься. Сконцентрируйся не на словах, а на их источнике».

Он крепко зажмурился и стал слушать. Слова постепенно угасали, они походили на слабый радиосигнал сквозь помехи. А с радио Саша теперь умел обращаться.

Он настраивался на чужой голос, как на новую частоту, медленно прокручивая воображаемую ручку настройки. И, не открывая глаз, медленно пошел – не по прямой, а по сложной, нелогичной траектории, доверяя лишь своему слуху. Неторопливо и осторожно, будто обходя невидимые препятствия в пространстве, где нельзя было доверять глазам.

Постепенно голос становился громче. И в тот миг, когда Саше показалось, что он стоит прямо перед источником звука, мальчик медленно открыл глаза.

Перед ним действительно сидела фигура. Поджав колени к груди, сжавшись в комок, она казалась такой маленькой и хрупкой, что у Саши сжалось сердце. Почти белое, исхудавшее лицо. Глубокие черные тени, пролегшие под глазами. Синие, потрескавшиеся губы. И ресницы, покрытые инеем, – словно она плакала и слезы вмиг замерзали.

Это была Света.

Она не видела его. Она смотрела куда‐то внутрь себя, беззвучно шевеля губами, и из ее рта вырывались едва заметные облачка пара – единственное доказательство, что внутри нее осталось хоть какое‐то тепло.

– Света? – неуверенно позвал Саша. Он сделал к ней последний, финальный шаг, но не услышал звука собственных шагов.

Она не отреагировала, продолжая шептать.

– Света, это я, Саша, – громче сказал он и опустился перед девочкой на колени, заглядывая ей в глаза.

Ее взгляд дрогнул. Неохотно, с огромным усилием он оторвался от внутренней бездны и скользнул по Саше, стеклянный и пустой.

Потом в глазах ее вспыхнула тусклая искорка узнавания.

– Саша?.. – хрипло выдавила девочка, как будто не разговаривала уже целую вечность. – Это... правда ты? Не воспоминание? Не сон?..

– Нет, – слабо улыбнулся Саша. – Это правда я. Не сон и не воспоминание. Я тоже попал сюда.

– Ты теплый, – прошептала Света с тоской.

Она потянулась к нему, и Саша взял ее руки в свои и принялся осторожно растирать. Они были холодные, совсем как у мертвеца. Но под кожей чувствовалась слабая, упрямая вибрация – тот самый шепот, та самая память, что не давала ей замерзнуть окончательно.

Из-за спины Светы выглянуло еще чье‐то лицо. Там сидела девочка помладше, лет девяти, с большими испуганными глазами. Она прижималась к Свете как к единственному источнику слабого тепла.

– Сколько вы... – начал Саша.

– Не знаем, – перебила Света, и теперь ее голос звучал чуть тверже. Она говорила отрывисто, с паузами, точно каждое слово приходилось вытаскивать изо льда. – Здесь сложно... отслеживать время. Лида была здесь... раньше. А потом меня... притащил монстр. Были и другие... Но их забрали. На ту сторону. – Она мотнула головой куда‐то вглубь серой пустоты. – Я... вспоминала. Бабушку. Дашу. И вас... Это грело. Немного.

Она замолчала, а потом медленно перевела взгляд на сидящую рядом девочку.

– А Лида... – голос Светы стал тише. – Она не говорит почти. Но все помнит. Она мне рассказывала... про ее бабушку. И что она скучает... по маме. – Света обняла худенькие плечи девочки, и та бессильно приникла к ней. – Мы столкнулись... случайно. Она едва держится. Я не даю... ей засыпать.

Саша вздрогнул. Лида? Та самая? Внучка Тамары Петровны?

На миг внутри Саши мелькнула злая мысль: оставить девочку тут. Увести с собой только Свету, пока есть силы, а Лида пусть замерзает. Если раньше ее не заберут монстры.

Пусть Тамара Петровна, вместе с Зоей сделавшая его подопытным, никогда не найдет свою внучку. Пусть годами ждет непонятно чего, пусть ее отчаяние не даст ей спокойно жить.

Пусть знает, что сама погубила свою внучку.

Но, спохватившись, Саша встряхнул головой. Так нельзя. Он просто не может так поступить. Иначе он будет ничем не лучше Тамары Петровны.

Его взгляд упал на спутанные волосы Лиды, на ее тонкие, посиневшие пальцы, вцепившиеся в рукав Светы. Это была просто обычная девочка, а не орудие мести. И спасти ее сейчас мог только он.

– Надо искать выход, – решительно сказал Саша, подняв глаза. Голос прозвучал даже тверже, чем он ожидал, и его порадовала такая уверенность.

Саша не мог позволить этим двоим исчезнуть в серой пустоте. Не после того, как они продержались так долго, сохранив в себе шепот памяти.

Но это был не просто благородный порыв – Саша и сам не хотел просидеть здесь до конца своих дней. И страх, проснувшийся в нем поначалу, теперь уступал место отчаянному желанию жить. Он должен был попытаться. Сделать хоть что‐то.

А еще в нем шевельнулась крошечная, но упрямая искра надежды. Он ведь сумел их найти, пробиться сквозь эту пустоту, верно? Его силы оказались здесь неожиданно полезны, они могли стать ключом. Эта мысль придавала ему решимости.

Света вяло, с бесконечной усталостью, покачала головой.

– Его здесь нет, – шепнула Лида едва слышно. – Мы пытались. Куда ни иди... Все одинаковое.

– Он должен быть, – уверенно произнес Саша.

Он закрыл глаза, сосредотачиваясь. Тишина здесь все‐таки была не абсолютной. Она ощущалась... гулкой. И сквозь этот гул, как сквозь толщу воды, доносились отголоски реального мира. Искаженные, далекие, но все‐таки слышные.

Рев генераторов НИИ. Приглушенный вой сирены. И голоса.

– Что ты делаешь?.. – с трудом выговорила Света.

– Слушаю, – прошептал Саша. – Из нашего мира идет шум. Настоящий шум. Я могу... настроиться на него.

Саша вспомнил уроки Зои и криво усмехнулся. Хотя бы за это ему стоит сказать ей спасибо – за то, что хоть как‐то научила обращаться со своими силами. Он мог слышать то, что не слышат другие. И здесь, между мирами, в почти абсолютной пустоте, эта способность обострилась до предела.

Саша не просто слышал шум – он чувствовал разрывы, места, где ткань этого пространства истончалась, где в него просачивался яростный, горячий хаос реального мира. Он искал не самый громкий звук, а самый резонансный – тот, который было бы намного проще усилить, чтобы разорвать ткань междумирья и вернуться в реальность.

И нашел.

Саша вскочил.

– За мной! – крикнул он, поднимая за собой Свету.

Ее ноги подкашивались, мышцы одеревенели. Она была слаба и невесома, как тень. Каждое движение давалось ей с огромным трудом. Лида попыталась уцепиться за ее кардиган, но пальцы плохо слушались и почти не гнулись. Тогда Саша схватил за руку и другую девочку.

Они поспешили сквозь серую пустоту. Точнее, спешил Саша, с трудом таща обессилевших девочек за собой. Они медленно ковыляли за ним, едва переставляя ноги. Лида временами и вовсе просто висла на руке, когда сил идти не оставалось.

Саше не терпелось сбежать отсюда. Каждый нерв вопил об опасности, о том, что каждая лишняя секунда здесь крадет у них шанс на спасение. Но и собственное тело начинало предавать его: холод, впитывавшийся раньше лишь кожей, теперь проникал глубже, сковывая суставы колючей усталостью. Пальцы, сжимавшие руки Светы и Лиды, немели, щеки горели ледяным огнем.

А если они правда никуда не смогут дойти?

Саша гнал эти мысли прочь.

Он вел их, закрыв глаза, целиком ориентируясь на свой внутренний резонанс. Гул в ушах превратился в путеводную нить – тонкую, звенящую, ведущую сквозь лабиринт небытия. Саша следовал за ней, оставляя позади страх.

И тут пустота за ними шумно вздохнула. Начала сгущаться, темнеть – неторопливо, будто пробуждаясь от долгого сна. Оно пробуждалось – то, что принесло сюда Свету, что забрало отсюда других. Оно не спешило. Оно знало, что добыча никуда не денется. Но их суета вызывала у него смутное беспокойство и раздражение.

Добыча должна мирно ждать своего часа, а не бродить туда-сюда.

Ребят обдало новым потоком холода, точно в пустоте вдруг появился встречный ветер, замедляющий каждый шаг.

А может, это было чье‐то дыхание?

– Быстрее! – закричал Саша, зажмурившись еще сильнее, изо всех сил цепляясь за звуковой след.

Реальный мир звал его, и Саша шел на зов. Нужно было просто успеть.

И, когда гул реальности достиг своего пика, Саша открыл глаза. Серая пелена перед ним истончилась, превратившись в подрагивающую пленку. А сквозь нее, как сквозь мутное стекло, виднелось искаженное изображение: лаборатория, мелькание красного света, смазанные, мечущиеся фигуры.

И голоса – теперь он различал каждый. Отчаянные крики Киры. Хриплую ругань Женьки. Короткие пистолетные выстрелы.

Саша остановился, тяжело дыша. По его бледному лицу расползлась торжествующая улыбка.

Он нашел. Он нашел дверь. Хрупкую, нестабильную, но все‐таки дверь.

Пустота сзади недовольно заворчала – низко, на грани слышимости. Саша оглянулся, и его сердце пропустило удар.

Со всех сторон их обступала сгущающаяся тьма. Длинные, неоформленные щупальца из мрака тянулись вперед плавно, но неотвратимо. Еще немного – и ребята окажутся в смертельных объятиях.

И тогда уже точно никуда не смогут уйти.

– Сейчас! – вскричал Саша, из последних сил сжимая замерзшие пальцы Светы и Лиды. – Держитесь!

Он не знал, получится или нет. Он просто сконцентрировал все свое существо, всю свою ярость, всю тоску по реальности на одной этой точке и представил, как разрывает ее изнутри.

И ринулся вперед, таща девочек за собой сквозь дрожащую пленку бытия.

Они вывалились обратно в реальность с оглушительным грохотом, рухнув прямо на кафельный пол. Ощущение было таким, как будто они только что вынырнули из-под толщи холодной воды. Судорожно хватая ртом воздух, Саша медленно поднял голову. Рядом с ним, цепляясь друг за друга, сидели Света и Лида. Они щурились от непривычной яркости света, и их бледные лица прямо на глазах медленно розовели. Пар перестал вырываться изо ртов, глаза заблестели, и по щекам покатились слезы.

Они живы. Они выбрались.

Но теперь ребята оказались прямо посреди ожесточенного сражения.

Глава 15

Цена стерильности

Когда Странник ворвался в зал, превращая его в бойню, Зоя и Тамара Петровна действительно незаметно выскользнули в коридор. Но вместо спасения их встретила другая тварь – невысокая, с множеством щупалец, сочащаяся густой темной жижей.

Тамара Петровна замерла, ее лицо побелело. И прежде, чем Зоя успела что‐то сказать или сделать, женщина, которую она мечтала называть матерью, с силой толкнула ее вперед – к твари – и кинулась в противоположную сторону.

Это был всего лишь порыв, продиктованный паникой. Но Зое показалось, будто бы ее только что ударили ножом в сердце.

Человек, которого она считала самым близким, бросил ее на съедение монстру. Все тепло, вся хрупкая надежда, которую она втайне лелеяла, испарились в одно мгновение. Вместо них внутри вспыхнула ненависть.

Не к твари. К ним. Ко всем, кто видел в ней не человека, а либо угрозу, либо инструмент, либо – как сейчас – щит.

Тварь медленно приближалась к ней, но Зоя не стала бежать. Она развернулась, подняла руку и сжала кулак. Существо с мокрым хлюпом сплющилось в бесформенную лепешку, а затем и вовсе разорвалось, забрызгав стены черной слизью.

Зоя не почувствовала ни отвращения, ни триумфа.

Только холод.

В голове вдруг мелькнула жуткая мысль: бежать ей некуда. Мир снаружи – это мир, где она сирота, изгой. А здесь, рядом с «Разломом», у нее есть сила и предназначение.

Значит, нужно сделать так, чтобы он не закрылся.

Поэтому она вернулась в лабораторию – и наткнулась там на группу Игоря Сергеевича, которые в ее глазах мгновенно стали диверсантами, пришедшими разрушить все, что у нее осталось.

«Они пришли за Сашей? Значит, они захотят заодно закрыть “Разлом”», – решила она.

Сперва Игорь Сергеевич попытался заговорить с ней, но Зоя не собиралась его слушать. Осколок стекла черканул мужчину по щеке, и он отпрянул. Тяжелая катушка с кабелем пронеслась в сантиметре от головы Жени и треснула, ударившись об стену. Кира и Витька едва успели пригнуться за перевернутым столом, над ними со свистом пролетели куски плитки.

Лаборатория, и без того разрушенная, теперь превратилась в смертельный капкан. Зоя стояла в центре зала, и ее лицо, обычно бесстрастное, исказила жгучая ярость. Вокруг в воздухе медленно вращались обломки: осколки стекла, рваные листы металла, вырванные с корнем провода. Ее телекинез бушевал хаотичным вихрем, отражая бурю внутри.

– Хватит! – хрипло, перекрывая приглушенный вой сирен, крикнул Игорь, стиснув зубы от боли. – Брось! Твои хозяева сбежали! Тебе больше незачем сражаться!

Зоя сверкнула глазами, и в стену рядом с милиционером врезался кусок какого‐то монитора.

– Вы все испортили, – процедила сквозь зубы она. – Он все испортил! – Девушка бросила взгляд на пустое кресло, к которому был привязан Саша. – Они дали мне силу! Они дали мне цель! Я была нужна им! А теперь... теперь все это исчезнет, и я снова стану никем!

Осколки плитки разлетелись в разные стороны, заставив всех пригнуться.

– Не высовывайтесь! – крикнул Игорь Сергеевич, крепко сжимая в руке пистолет. Кровь медленно стекала по раненой щеке.

Зоя видела в них не спасителей, а разрушителей ее хрупкого, уродливого мира.

– Где Саша? – ледяным тоном спросила она, и обломки вокруг нее закружились быстрее. – Куда он делся? Неужели сбежал?..

Воспользовавшись моментом, Игорь Сергеевич высунулся из-за укрытия и выстрелил. Три раза – быстро, профессионально. Но пули, не долетев до Зои, замерли в воздухе, а затем с тихим звоном упали на пол. Зоя даже не моргнула.

В этот момент воздух в соседней комнате задрожал, и рядом с креслом на пол вывалились Саша, Света и маленькая Лида.

На миг воцарилась тишина. Замедлился даже вихрь вокруг Зои, мелкие вещи посыпались на пол.

Игорь Сергеевич ахнул, опуская пистолет. Кира вскрикнула, прижав ладони ко рту. Витька просто раскрыл рот. Женька почувствовал, как земля уходит из-под ног: Мишки рядом с Сашей не было.

Получается, его не было и там, откуда они вернулись? Или... он мертв? Эта мысль словно ударила под дых, выбивая из груди воздух.

Потирая ушибленные локти, Саша медленно поднялся на ноги и встретился взглядом с Зоей. Удивление в ее глазах постепенно сменялось лютой ненавистью.

– Это все из-за тебя, – прошептала она. – Ты должен был стабилизировать «Разлом»! А ты что сделал?! Ты все испортил!

И тут, сверху, раздался голос, полный усталого раздражения:

– Ну все, достаточно. Прекратите этот фарс.

Все одновременно задрали головы. В проеме раскрытого аварийного люка стоял Виктор Иванович Соколов. Его дорогой костюм покрылся пылью и был разорван у плеча, на виске алела свежая ссадина. Но в руках он держал не оружие, а предмет куда более страшный – небольшой черный пульт с одной-единственной красной кнопкой под прозрачным колпачком.

– Сейчас я активирую протокол «Крепость», – негромко заговорил он, но в наступившей тишине каждое слово было слышно невероятно отчетливо. – Через пять минут после нажатия кнопки все герметичные шлюзы между подземным комплексом и полигоном «Северный» будут запечатаны. Включится система подачи инертного газа, а вентиляция перекроется. Я не могу допустить утечки. Ни биологической... – Его взгляд скользнул по Игорю Сергеевичу, по ребятам и ненадолго задержался на сыне. – Ни информационной. Жаль, конечно, что среди отходов оказались и непричастные человеческие единицы, но такова цена за стерильность эксперимента. И за безопасность страны.

Он не был сумасшедшим – в нем говорила холодная логика управляющего, решившего списать опасную, бракованную партию товара. НИИ «Прометей» был его детищем, его империей. «Разлом» и появление монстров – это катастрофа, которая могла разрушить все: его карьеру, его власть. Может, даже его жизнь. Собрать новую команду? После такого? Невозможно. Лучшее, что он мог сделать, – похоронить доказательства вместе со всеми проблемами. Записать их как «трагические потери при локализации аварии» – а потом начать с чистого листа. В другом месте, с новыми, более послушными «субъектами».

Для собственного же спасения Соколов, вероятно, оставил какой‐то особый путь для экстренной эвакуации руководства, потайной лифт или тоннель, известный лишь ему.

Он поднял пульт, палец завис над кнопкой, готовый запустить обратный отсчет. Но пульт вдруг дернулся в его руке, вырвался и, описав дугу, мягко приземлился в протянутую ладонь Зои.

– Как ты смеешь?! – вскричал Соколов, сначала побледнев, а затем побагровев.

– Даже не думайте, – процедила Зоя. – Вы хотели сжечь все мосты, выбраться целым и невредимым, а после начать все с чистого листа? Не выйдет. Я не дам вам от себя избавиться.

Одним ловким движением она вытащила из пульта батарейку. Индикатор погас – и тогда Зоя бросила пульт на пол и раздавила его каблуком сапога. Соколов издал сдавленный стон. Протокол «Крепость» оказался деактивирован в зародыше.

А потом из того же места, откуда выпали дети, с тихим хлюпающим звуком появился Странник.

Его черная матовая поверхность пульсировала, жидкость под «кожей» колебалась. Он выглядел немного сбитым с толку, но его голод явно никуда не делся.

Он увидел тепло. Много тепла.

Его щель-рот разверзлась в беззвучном крике, и он рванулся вперед – к ближайшему мощному источнику энергии.

К Зое.

Почувствовав движение, она резко обернулась – и невидимая сила ударила в монстра, отшвырнув Странника к стене. Его тело хрустнуло, и он сполз на пол, но тут же снова стал подниматься.

Два монстра, созданных человеческим высокомерием, схлестнулись в смертельной схватке.

Лицо Соколова исказилось от ужаса, и он ринулся обратно к аварийному люку. Но в этот момент Зоя швырнула в его сторону тяжелый обломок панели управления, валявшийся на полу. Обломок, вращаясь, попал мужчине прямо по затылку, и он беззвучно рухнул с проломленным черепом.

Тем временем Странник упрямо продолжал нападать на Зою. Она держалась, то отбрасывая его, то атакуя предметами, но постепенно теряла силы. Щит давал трещины, дыхание становилось прерывистым, из носа потекла струйка темной крови. А монстр, похоже, только прибавлял себе силы, питаясь энергией ее атак.

Взгляд Саши упал на разломанную панель управления. Получается, с ее помощью ученые пытались управлять «Разломом»?.. Но они рассматривали его лишь как дыру, служащую проводником. Саша чувствовал иное.

«Разлом» существовал, потому что пространство в этой точке вечно вибрировало на одной и той же, искореженной частоте, не выпуская энергию и постоянно подпитываясь извне – от аномального поля, от страха, от таких, как он и Зоя.

Его нельзя было закрыть, «залатав». Его нужно было сбить с резонанса. Нарушить эту вечную, стабильную ноту.

– Ребята! – завопил Саша, пытаясь перекричать шум драки. – Он держится на одной частоте! Ее нужно сбить!

– Но как?! – крикнула Кира в ответ, уворачиваясь от случайно отлетевшего куска плитки.

– Шумом! – воскликнул Саша, судорожно осматриваясь. Его взгляд зацепился за динамики под потолком, за отброшенный в угол генератор звука. Пригодилось бы все, что может издавать звук.

– Кричите что есть сил! – заорал он, кинувшись к прибору. – Бейте по железу! Делайте что угодно, но громко и вразнобой! Создайте какофонию!

Спрятав пистолет, Игорь Сергеевич схватил кусок трубы и стал бить ей по металлической обшивке двери. Женя, оглядевшись, начал царапать ножом осколки стекла. Кира и Витька просто завопили во весь голос, крепко зажимая руками уши и вкладывая в этот крик весь свой страх, гнев и надежду. Света, цепляясь за них, подхватила этот крик. Даже маленькая Лида, рыдая, выла тонким, пронзительным голоском.

Саша прижал генератор звука к себе, и тот издал оглушительный скрежет, заставляющий кожу покрыться мурашками. Саша посмотрел на динамики – и те подхватили зазвучавший хаос, усиливая его в разы.

Тогда Саша зажал ладонями уши и зажмурился. На частоту «Разлома» не пришлось долго настраиваться – она будто сама скользнула в уши, заполняя собой голову. Тогда, боясь утонуть в ней, Саша убрал ладони, и на него вновь обрушилось море несочетаемых звуков. Голова мгновенно заныла, но Саша лишь крепче стиснул зубы.

А затем он пропустил через себя весь шум своих друзей, собрал его воедино, усилил – и направил этот разрушительный, невероятно эмоциональный антирезонанс прямо в ядро «Разлома».

Его стабильная вибрация задрожала, засбоила. Звука не было, но все вдруг почувствовали, как само пространство где‐то над ними содрогается в муках, не в силах удержать свою форму. Зоя замерла, ощущая, как ее телекинез слабеет, – и монстр набросился на нее, заваливая на пол.

И в этот момент «Разлом» наконец схлопнулся.

Странник, крепко схвативший Зою и уже приблизивший свой рот-щель к ее лицу, стал медленно растворяться в воздухе. А вместе с ним – и сама Зоя. Она отчаянно дернулась, пытаясь оттолкнуть монстра, вытащить себя телекинезом, но ее сила растворилась даже раньше нее. На миг взгляд девушки встретился с Сашиным, и он увидел там лишь обиду и упрек. «Это все из-за тебя», – будто сказали ее глаза.

Воздух вокруг Странника задрожал, и монстр исчез с тихим хлопком, точно реальность вытолкнула его. А заодно и Зою, которую он так и не отпустил.

Саша перестал слышать «Разлом». Воздух успокоился и больше не дрожал. Гул, годами живущий на территории НИИ, стих, и впервые за долгое время здесь воцарилась тишина.

Настоящая. Оглушительная. Затихли сирены, умолкла аппаратура, исчез рев монстров где‐то за стенами. Было слышно только тяжелое, прерывистое дыхание ребят и негромкие всхлипы Светы, которую уже обнимала Кира.

Саша медленно опустился на пол. Из его носа и ушей тонкими струйками текла горячая кровь. Голова раскалывалась, к горлу подкатывала тошнота. Перед глазами все плыло, вдруг резко навалилась усталость. Но теперь вдобавок он чувствовал внутри сосущую пустоту.

Да, он спас друзей. Вернул Свету и Лиду. Уничтожил монстра, закрыл – кажется – портал в другой мир.

Но в этой победе не было ликования – лишь тяжесть. Погибло много людей. Исчезла Зоя, судьба которой теперь останется неизвестной. И Саша навсегда потерял свои силы.

А значит, мир за стенами НИИ уже никогда не будет восприниматься как прежде. Слишком много правды, слишком много боли вырвалось сегодня на свет.

Им всем предстояло как‐то с этим жить.

Глава 16

Невидимые шрамы

Тишина, которая воцарилась после закрытия «Разлома», была не просто отсутствием звука. Так звучала новая реальность.

Павловск‐17 зализывал раны. Официальная версия говорила о «масштабной аварии на особо секретном объекте», повлекшей за собой временное закрытие НИИ «Прометей» и «трагическую гибель ряда сотрудников, включая директора В. И. Соколова». Люди шептались, но дальше слухов дело не заходило. Особо встревоженных приглашали в милицию, и они возвращались оттуда с отсутствием всякого желания задавать вопросы.

Трещины в привычной реальности медленно затягивались, оставляя в память о себе лишь шрамы – видимые и не очень.

Спустя две недели Саша сидел за столом в своей комнате, соединяя паяльником хрупкие ножки транзистора с печатной платой. Перед ним лежал корпус будущего приемника собственной сборки.

Он потерял ту странную силу, с помощью которой мог управлять радио и слышать полуреальные звуки, но чувствительность осталась. Он больше не управлял техникой – он ее понимал. Слышал малейший фальшивый звук в динамике, нутром понимал, где плохой контакт, еще не притронувшись к нему паяльником. Это было его личное напоминание о прошлом.

Саша помирился с родителями. Они не очень много говорили, но основное было понятно и из молчаливых объятий мамы, и из тяжелого, виноватого взгляда отца. Андрей Дмитриевич подал в отставку, Ольга Викторовна взяла в школе отпуск и теперь старалась все время проводить с сыном. Они заново учились быть семьей.

Света до сих пор лежала в больнице. Последствия общего обморожения уже почти сошли на нет благодаря стараниям врачей, но Света все равно оставалась... другой. Ее глаза, всегда такие беспокойные и участливые, теперь больше напоминали стекляшки. Сидя в кровати, она подолгу смотрела в окно пустым, отсутствующим взглядом, словно часть ее так и не выбралась из той бледной серости междумирья. Она всех узнавала, улыбалась натянутой улыбкой, но стала еще более замкнутой, чем раньше.

К ней приходили все. Бабушка, которая теперь почти не выпускала ее руку из своих морщинистых ладоней. Старшая сестра Даша, виноватая и растерянная. Ребята – особенно Витька.

Он мог подолгу сидеть рядом и терпеливо молчать. Иногда читал вслух что‐то из учебника или просто рассказывал новости двора и школы. Иногда приносил новые стихи. Он принес Свете выпрошенный у бабушки ночник, чтобы девочка могла спокойно спать, и подолгу держал ее за руку по вечерам.

Света молча смотрела на все эти старания и лишь иногда сжимала его руку в ответ.

Этого, конечно, было мало. Но большего Витька пока не смел просить.

В соседнем крыле, в палате с усиленным наблюдением, лежал младший брат Жени, Миша. Его нашли на следующий день после катастрофы, в самой глубине сектора Б‐0, в герметичной камере-изоляторе, сохранившейся только чудом. Абсолютно неподвижный, он сидел на полу, прислонившись к стене. Он не реагировал на собственное имя, не говорил и не ел сам. Он стал живым памятником жестокости собственного отца.

Женька приходил к нему каждый день. Он старался не плакать – просто сидел рядом, держа брата за холодную руку, и тихо говорил с ним. О чем угодно – о футболе, о старых мультфильмах, о том, как они когда‐то строили шалаш на даче.

Но он никогда говорил про отца. В душе Жени не было скорби – лишь тупая злость. Он знал, что никогда не сможет простить отца. Поэтому теперь мог только быть рядом с тем, кого когда‐то не сумел защитить.

Война между ним и Сашей кончилась. Все они отныне были связаны общим горем, общей травмой и тайной, о которой никогда и никому не рассказали бы. И, встречаясь в коридорах школы или больницы, Женя, Саша, Кира и Витька лишь кивали друг другу и молча расходились.

Игорь Сергеевич формально оказался героем – «проявил инициативу и личное мужество при ликвидации последствий техногенной аварии на закрытом объекте». Ему дали внеочередное звание и тут же вручили строгий выговор за «нарушение субординации и несанкционированные действия». Карьера оказалась спасена, но милиционер больше не верил в стандартные протоколы и отчеты. Теперь он знал: за ними может скрываться нечто совершенно иное.

Иногда Игорь Сергеевич заходил к ребятам, к Свете. Не как участковый – просто как друг. Пил чай, разговаривал ни о чем. Молчал. Но тишина, повисающая в такие моменты, никого не тяготила.

Кира бросила танцы и стала более собранной. Теперь ее часто видели в читальном зале библиотеки, изучающей толстые книги по психологии и криминалистике. Она хотела научиться понимать боль и страх, чтобы никогда больше не чувствовать себя такой унизительно беспомощной, как в НИИ.

Кира так и не решилась рассказать маме, где была и через что прошла. Иногда она видела, как та тайком плачет, переживая из-за работы, – и тогда просто молча садилась рядом и брала ее за руку. Она не спрашивала, что случилось, и ничего не говорила сама – боялась, что случайно обмолвится о случившемся. Кира просто оставалась рядом, но этого было достаточно.

Витька перестал бояться родителей. Они ни в какое сравнение не шли с теми ужасами, с которыми мальчик столкнулся в стенах НИИ. И теперь, когда в комнату вваливался пьяный отец, Витька не съеживался. Он просто сжимал кулаки, готовый дать сдачи, и смотрел – холодно, молча, в упор. И этого нового, пронзительного взгляда хватало, чтобы рука отца опускалась.

Еще Витька полюбил мастерить разные вещи. Он выдумывал хитрые механизмы, укреплял дверь в свою комнату, мастерил из старого хлама разные ловушки. Защищать друзей больше не требовалось – все хулиганы теперь сами обходили их стороной, интуитивно чувствуя непонятную опасность, исходящую от ребят.

Тамара Петровна, как оказалось, выжила. Она нашла Лиду в больнице – в состоянии, похожем на вечный ступор. Девочка почти ни на что не реагировала, постоянно молчала и беззвучно плакала по ночам. Словно от нее осталась лишь пустая оболочка, лишенная души. Тамара Петровна подолгу сидела у ее кровати, совершенно сломленная. В один из дней она пришла к ребятам, пыталась все объяснить, извиниться: «Я думала, я смогу все проконтролировать. Смогу спасти Лиду, договориться с Соколовым, используя вас...»

Кира, Саша и Витька не кричали, не обвиняли. Просто молча выслушали все, что она говорила. А потом, так ничего и не ответив, ушли. Простить ее они не могли, поэтому просто оставили жить с вечным, всепоглощающим чувством вины. Это было страшнее любой мести.

В комнате Саши стемнело. Рука на секунду замерла над выключателем. Затем Саша щелкнул.

После легкого шипения из динамика полился чистый, ясный звук. Это был его любимый радиоспектакль, кассету с которым он заслушивал до дыр, пока таблетки не сделали воспоминания смутными и безрадостными. Теперь он возвращал их. Знакомые голоса актеров, выученные наизусть диалоги, веселая музыка... Саша откинулся на стуле и закрыл глаза, позволяя волне удовольствия поглотить его.

Вдруг в какой‐то момент Саше показалось, что в звуке знакомых голосов проскользнуло что‐то еще. До боли знакомое, высокочастотное пищание, которое он слышал раньше у себя в голове. Оно влилось в звуковую дорожку на долю секунды и тут же исчезло, будто его и не было.

Саша резко открыл глаза и наклонился к приемнику. Пальцы сами потянулись к ручке настройки. Он повернул ее на миллиметр вправо, потом влево.

Нет, ничего.

Только чистое, ровное вещание. Спектакль продолжался. Герой что‐то кричал, убегая от погони.

Саша убрал пальцы от ручки и выдохнул.

Показалось. Конечно, показалось. Это все нервы – посттравматический синдром, как сказал бы новый врач в поликлинике, куда его теперь регулярно водила мама.

Он выключил приемник, погасил настольную лампу и лег на кровать, глядя в потолок. Время уже было позднее, но спать почему‐то не хотелось.

Тем временем глубоко под землей, в заброшенном коридоре подземного комплекса, царила тишина.

На бетонном полу, рядом с лужей талой воды и технических жидкостей, была еще одна лужа – из густой, абсолютно черной субстанции, не отражающей свет. Медленно, почти лениво, она перетекала в самый низ коридора. Достигнув трещины в фундаменте, она на мгновение замерла, булькнула и просочилась внутрь, капля за каплей уходя в землю под бетонными плитами.

Висевшая на потолке лампочка вспыхнула ярким, неестественным светом, выхватывая из темноты длинный коридор, и тут же погасла опять.

Тишина снова стала абсолютной.