Мария Корелли

Молодость Дианы. Эксперимент будущего

Marie Corelli

THE YOUNG DIANA. AN EXPERIMENT OF THE FUTURE

© Рюмин С., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Глава I

В прежние далекие времена, не столь переполненные литературными потугами, автор имел обыкновение обращаться к своей аудитории как к «благосклонному читателю». Эта вежливая фраза содержала в себе приличную дозу лести. Она подразумевала три вещи: во-первых, если окажется, что читатель не благосклонен, автор, возможно, сумеет пробудить в нем или в ней благосклонность своей учтивостью; во-вторых, надежду на то, что читатель не станет хвалить или ругать книгу, пока не дочитает ее до конца; в-третьих; что читатель не оскорбится и поймет: автор всего лишь желает подстелить соломки, чтобы его лучше поняли. Я полностью солидарна с моими предшественниками относительно всех тонких аспектов взаимопонимания и, решив рассказать историю, которую любой человек даже среднего ума сочтет невероятной, начну, пожалуй, в той же вежливой, старомодной, «импозантной», отчасти извиняющейся, а отчасти примирительной манере. Итак: «Благосклонный читатель, прошу вас быть моим другом!» Не теряйте терпение и не выходите из себя, читая о странных приключениях очень странной женщины. Дабы предупредить разочарование от поисков того, чего в этой книге нет, заранее скажу, что она не о половых проблемах. Нет-нет! Моя героиня вовсе не сбилась с пути благопристойности и порядочности и не кончила плохо. По сути, я вообще не могу сказать, что ее история достигла конца, потому что она до сих пор вполне жива, здорова и преуспевает в жизни. Любое окончание для Дианы Мэй не только неуместно, но попросту невозможно.

Жизнь, как всем нам известно, – любопытная штука. Она напоминает театральную маску о двух лицах: с одной стороны комедия, с другой – драма. То, как мы к ней относимся, зависит от того, как она относится к нам. Некоторые из нас видели оба ее лица и не нашли в них ни поддержки, ни вдохновения.

С другой стороны, жизнь – это череда «чувственного опыта». Мы, живущие сегодня, постоянно пишем о жизни. Те, кто жили до нас, делали то же самое. Похоже, никто так и не нашел и не в состоянии найти лучшего занятия. Многие века миллионы некогда живших и давно умерших людей проводили свое время на планете, набираясь чувственного опыта и рассказывая о своих впечатлениях друг другу, каждый – свою «повесть, которой нет печальней». И они, и мы настолько жаждем по-своему, неповторимо передать то, как фибры нашего ума и тела реагируют на конкретные обстоятельства, в которых мы оказались, что все системы религии, государственного управления, науки, искусства и философии вырастали и вырастают исключительно и однозначно на почве мучений и удовольствий, испытываемых скоплениями атомов, которые якобы что-то «чувствуют» и пытаются рассказать об этих чувствах друг другу. Этим чувствам люди дают громкие названия: вера, логика, смысл, мнение, мудрость и так далее. На этом фундаменте они возводят недолговечное здание Закона и Порядка, очень солидное на вид, но шаткое, словно карточный домик, и разваливающееся от одного прикосновения, стоит только возникнуть какой-нибудь внезапной неприятной помехе их рассуждениям и планам: черной полосе, росткам хаоса, большой войне, эпидемии или иной непрошеной «Божьей каре». В такой момент «чувства» почти исчезают, или люди просто боятся о них говорить. Они ежатся, погружаются в нервное молчание и ждут, снедаемые страхом и унынием, когда разойдутся тучи и закончится ненастье. И тогда вновь начинается непрерывный бубнеж о «чувствах» под аккомпанемент басов и дискантов жалоб и восторгов – монотонный шум, лишенный всякой гармонии. Внешняя природа в этом не участвует, поскольку человек – единственное живое существо, пытающееся объяснить феномен своего существования. Совершенно непонятно, почему он один так мучается и терзается и почему следует позволять ему непрерывно копаться в своих эмоциях, ибо, несмотря на прогресс образования, мы никогда не станем образованными настолько, чтобы избавиться от чувства собственной значимости. Что само по себе странный факт, заставляющий многие светлые умы задавать вопросы.

Моя героиня, Диана Мэй, тоже задавала вопросы. Она задавала их постоянно, проводя в состоянии хронического недоумения недели, месяцы и годы. Ее волновали вопросы о себе и других людях, потому что и другие, и она сама выглядели в ее глазах нелепо. Диана не находила себе места в общем деле и пыталась с терпеливым смирением оправдывать свое существование. Хотя она читала книги о науке, психологии, естественных и духовных законах и проникала в сложные проблемы эволюции и естественного отбора до такой степени, что ее подслеповатые глаза еще больше слепли, а складки от носа до подбородка становились еще длиннее и глубже, она не могла выбраться из вязкого болота своих затруднений. Диана была лишним элементом множества и не понимала, почему появилась в этом месте и как из него выбраться.

Ее отец и мать слыли обеспеченными людьми, пользовавшимися уважением в своем пригороде и регулярно посещавшими церковь. Мистер Джеймс Полидор Мэй – таково его полное имя, выгравированное на визитной карточке, – имел малый рост, но по уровню самодовольства был выше всех живых. Он сколотил приличное состояние на производстве чего-то, о чем здесь неинтересно говорить, и спекулировал на бирже с ловкостью и осторожностью, граничащими с гениальностью, в результате чего всегда выигрывал, ничего не теряя. Теперь, в возрасте шестидесяти лет, он был свободен от финансовых забот и мог бренчать в карманах брюк золотыми и серебряными монетами, упиваясь их нежным звоном. Этот звук был похож на милый сердцу звон церковных колоколов, говорящий о приближении к богатому городу. Мистер Джеймс Полидор Мэй, бравый, видавший виды коротышка, был, как сам любил напоминать, «широк в груди», ноги его были хоть и коротки, зато не кривы. Из-за склонности к полноте две нижние пуговицы на жилете обычно бывали расстегнуты, чтобы дать простор животу после обильной трапезы. Физиономия отражала не столько глубокий ум, сколько задиристость – кустистые брови, волосы и усы временами делали его похожим на сердитого старого терьера. Маленькие острые глазки лепились к спинке выдающегося «еврейского» носа. Эти черты дополняла напористая манера поведения, опережавшая его самого, словно грозовое облако, предвещающее появление «важной персоны», но неизбежно сопровождающее ничтожество. Восхищение отца Дианы противоположным полом было явным и не всегда ненавязчивым, он с младых лет был уверен в своей способности покорить любую женщину. Представляясь, он разыгрывал учтивый «гамбит» – в высшей степени коварный трюк, призванный скрыть уродливую сторону его натуры. Его жена могла бы рассказать много историй о таких «гамбитах» мужа, если бы давным-давно не оставила все попытки сохранить остатки индивидуальности. Она вышла за него замуж от небольшого ума, что, конечно, встречается на каждом шагу, но с добродушием и энтузиазмом намеревалась вести семейную жизнь наилучшим образом. Разумеется, иллюзии молодости развеялись с первыми же годами супружества (как это обычно бывает), и мать Дианы, поняв, что ей ничего не светит, погрузилась в дряблое состояние смирившегося с судьбой ничтожества. Домашнюю скуку нарушило рождение единственного ребенка – Дианы. Пока девочка была мала и по заведенному обычаю проходила обучение в школах и у гувернанток, она оставалась предметом восторгов, нежности, забав и интереса, а когда выросла и в возрасте восемнадцати лет «вышла в свет» стройной, симпатичной девушкой, наделенной свежей, типично английской красотой, у ее матери на время появилась причина жить и любить, но – увы! – Диана принесла ей горчайшее разочарование. «Выход в свет», балы, встречи на скачках – все эти материнские ловушки для женихов – давали осечку. Уроки, музыка, танцы, туалеты – ничто не срабатывало. Диана так и не вышла замуж. Правда, она однажды влюбилась, как влюбляются все девушки, еще не знакомые с повадками мужчин. Она обручилась с «подающим надежды» офицером и хранила ему романтическую преданность в духе старомодных поэм Чосера, с настораживающим упорством прождав жениха целых семь лет. А когда поданные надежды, наконец, реализовались, офицер вдруг бросил Диану ради более красивой и юной кандидатки. К этому времени Диана уже вступила, что называется, в «зрелые годы». Все эти события сильно испортили настроение миссис Мэй, и она нашла прибежище от многочисленных огорчений в гастрономических усладах и успокоительном сне. Результатом такого образа жизни стали тучность и неповоротливость. Ее прежнее «я» утонуло в перине жировых складок, из которой оно смотрело на мир выпуклыми, матовыми глазками, и только кончик носа, казалось, вяло протестовал против несправедливости своего местоположения между двумя массивными, дряблыми щеками, среди которых терялись его отнюдь не классические, откровенно невыгодные пропорции. Излишки сна и пищи превратили мать Дианы в глупую и несколько упрямую женщину, привыкшую безо всякой связи, не задумываясь, говорить добрые или злые вещи: она фонтанировала любезностями в адрес любого человека, даже горничной, завязывавшей шнурки на ее туфлях, словно ее связывала с ними многолетняя дружба, но издевалась над гостями, стоило им отвернуться, и злобно высмеивала физические или умственные недостатки любого мужчины и любой женщины, кому подобострастно льстила всего пять минут назад. Ее нельзя было назвать «надежной» знакомой, потому что никто не мог знать, чего ожидать от нее в следующую минуту. Но как часто бывает с кисло улыбающимися, тучными дамами, все, словно сговорившись, называли ее «милой», «дорогой» и «доброй», хотя в действительности она была одной из самых эгоистичных натур на свете. Ее щедрость всегда бывала тщательно продумана и направлена на те области, где она могла принести максимальную выгоду. Обильные излияния сочувствия к чужим бедам быстро иссякали, и миссис Мэй мгновенно забывала, каким потерям или неудачам только что соболезновала. Несмотря на то, что все называли ее «дорогой» и «милой», она имела обыкновение дуться целыми днями, ни с кем не разговаривая и никому не позволяя разговаривать с собой. Ее основные интересы и внимание были сосредоточены на еде, и она всегда спешила первой выйти к завтраку, чтобы выбрать самые лакомые кусочки из порции жареного бекона еще до того, как муж успеет его хотя бы понюхать. Муж и жена вечно спорили и обвиняли друг друга в неправоте. Миссис Мэй считала свою худшую половину чем-то вроде своенравного, вечно недовольного ребенка. Он же относился к жене как к полезной «домашней» женщине – совершенно простой и естественной, как он часто говорил. Если бы это было правдой, то представляло бы собой большое удобство, позволяющее обманывать ее с еще большей легкостью. Однако «простота» миссис Мэй и «естественность», с какой она обеспечивала себе уют, удобство и легкость жизни, залегали «глубже, чем измерить можно лотом»^[1], при этом она считала себя самой бескорыстной и бесхитростной из женщин. Временами она даже сама удивлялась своей способности, по ее выражению, умно все обставить. Когда женщина такого типа заявляет, что умно все обставила, можно не сомневаться – ни один адвокат на свете не превзойдет ее по части лицемерия.

Таков краткий портрет супружеской пары, которая, забывшись, взяла на себя ответственность за то, чтобы произвести на свет женщину, совершенно этому свету не нужную. Женщина в абстрактном смысле является лишь вьючным мулом мужчины – его собственностью, его имуществом, созданным специально для того, чтобы служить «сосудом» для его страсти и настроения. Без благосклонности и поддержки мужчины женщина, по общему мнению, считается одиноким, неприкаянным недоразумением. Вот вам и закон, и пророки^[2]. Диана, быстро стареющая безмужняя дочь мистера и миссис Мэй, в силу обстоятельств попала в жалкое положение. Ни один мужчина не желал брать ее даже на роль вьючного мула. Ни один мужчина не желал сделать ее своей собственностью и имуществом, и к моменту начала этой правдивой истории она больше не была настолько красива, обворожительна или молода, чтобы служить мужчине игрушкой для удовольствий или предметом для развлечений. Перевалив через рубеж тридцатилетия, жизнь Дианы шла очень однообразно. «Милые» люди, всегда говорящие гадкие вещи, замечали, насколько она стала passée^[3], тем самым значительно ускоряя процесс ее старения. Диана тем временем влачила свою участь с примерным жизнелюбием. Она никогда не хныкала, не жаловалась и не завидовала молодости и пригожести молодых людей. Ее разумом завладела убаюкивающая мысль о «долге», и она посвятила себя нежной заботе о толстой матери и вспыльчивом отце, рабски им прислуживая день и ночь, по-детски молясь за них, совершенно не подозревая, что о ее родителях уже поздно молиться.

Шли годы. Диана старалась научиться всему, что могло пригодиться, она много читала и еще больше размышляла, освоила два-три иностранных языка и говорила на них легко и бегло, прекрасно музицировала. У нее были красивые, пышные светло-каштановые волосы, движения оставались грациозными, но – увы! – на некогда подвижные черты уже легла печать несомненного старения, она стала угловатой и плоскогрудой, от талии до колен пролегла неаппетитная прямая линия, делавшая фигуру Дианы до обидного похожей на мужскую, и все это нарастало с жестокой, костлявой неумолимостью. Одной из ее прелестей, которую она сознавала и старалась развивать, был «негромкий, сладкий голос – прекрасная черта для женщины». Если кто-нибудь слышал этот голос в соседней комнате, то поражался – человеку казалось, что некое редкостное существо, вечно молодое и нежное, выражало голосом музыку небесных сфер.

Мистер Джеймс Полидор Мэй, как я уже заметила, был безукоризненно респектабелен. Он выполнял обязанности мирового судьи, а это – по крайней мере, в английских пригородах – считается признаком безупречной добродетельности. Еще одним свидетельством его солидной репутации и праведности было то, что в определенное время года он всегда стремился сменить обстановку. Нам всем известно, что человек, весь год проводящий в одном месте, выходит за рамки приличий и рискует быть отторгнутым высшим обществом. У мистера Мэя имелся красивый дом с участком земли поблизости от Ричмонда на небольшом расстоянии от Лондона, но как только лондонский «сезон» заканчивался, мистер и миссис Мэй неизменно начинали чувствовать, что им «душно» в своем доме, и рвались в места, позволявшие дышать всей грудью более чистым воздухом, чем тот, который мог предоставить Ричмонд. Они нередко ездили на охоту и рыбалку в Шотландию, но это делалось еще до того, как угасли надежды на вступление их дочери в брак, когда еще можно было пригласить потенциального жениха не только проявить себя с ружьем или удочкой, но и для того, чтобы показать ему «нашу овечку», которую им не терпелось сбагрить тому, кто назовет лучшую цену. Этим прекраснодушным мечтам пришел конец. Больше не было смысла раскладывать дорогие виски и сигары, чтобы подбодрять на более решительные действия робких или колеблющихся Бенедиктов^[4], когда те возвращались с «болот» уставшие, сонные и достаточно поглупевшие, чтобы нечаянно сделать предложение руки и сердца. Мистер Мэй теперь редко приглашал к себе молодых людей – по той простой причине, что больше не мог их найти. Молодые люди считали его занудой, его жену – тупицей, а дочь – старой девой. Золотая молодежь наших дней до сих пор пользуется этим пренебрежительным прозвищем, хотя существует более современный и приличный термин – «холостячка». Поэтому мистер Мэй проглотил свои амбиции и довольствовался компанией трех дородных мужчин своего возраста и наклонностей, они играли в гольф и на бильярде, а когда нечего было делать, непрерывно курили. Берег моря идеально подходил в качестве места для «смены декораций», где можно было поправить здоровье, не слишком при этом тратясь. Вместо того чтобы «гонять оленя и пугать козу»^[5], мистер Мэй находил удовлетворение в шезлонге на пляже и походах на близлежащее поле для гольфа. Нельзя сказать, что мистер Мэй был скуп. Он не снимал дачи или дешевые номера – наоборот, всегда был годов «делать дело красиво» и выбирал дома, какие агенты по недвижимости называют «идеальными».

В то время, о каком здесь идет речь, мистер Мэй поселился на лето в таком «идеальном» поместье на побережье графства Девон. Особняк раньше принадлежал художнику, художник недавно умер, и его вдова решила, что дом нагоняет на нее тоску. Она была рада сдать его на два-три месяца, чтобы «развеяться», проявив неугомонную прыть, характерную для многих людей, предпочитающих ехать куда глаза глядят, лишь бы не оставаться дома. Мистер Мэй с супругой, для виду поворчав, что после Лондона новое место «слишком уж спокойно», были тем не менее рады – за скромную арендную плату им удалось урвать воистину очаровательный уголок. Сад был тщательно спланирован и ухожен. Гладкий бархатный газон спускался почти до самого моря, где границу зеленой травы и золотистого песка сторожила белая калитка. Комнаты были со вкусом обставлены. Диана, впервые увидев это место, когда, по своему обыкновению, приехала за несколько дней до родителей, чтобы навести для них уют в жилище, вообразила, каким счастьем было бы иметь такой дом и сад для себя одной. В течение недели до приезда уважаемых родителей в перерывах между распаковкой вещей и организацией дел с тем, чтобы прислуга могла без помех и заминок выполнять свои обязанности, Диана гуляла в одиночестве, исследуя местные красоты. Вид ее худой фигуры в саду среди цветов, обращенной к морскому горизонту нежно-серого, как голубиное крыло, цвета, вызывал странное ощущение печали и покинутости. Слуги, глядя на нее из окон кухни и кладовой, выносили свои собственные суждения.

– Бедняжка! – задумчиво сказала повариха. – Как она исхудала!

– Ах, ей ничего не светит! – вздохнула старшая горничная, обрученная с колбасником с такой багровой рожей, что любая уважающая себя молодая женщина скорее умерла бы, чем вышла за него замуж. – Останется одна-одинешенька в этом мире, совсем без защиты, когда умрут ее папочка с мамочкой.

– Ну, они на тот свет пока не торопятся, – возразил дворецкий, наблюдательный мужчина. – По крайней мере, мистер Мэй долго протянет, он вцепился в жизнь, как кот в мыша. Вот увидите! Скачет, словно ему тридцать, а не шестьдесят. А вот миссис... если она будет жрать, как нонче, однажды лопнет, что твой бобовый стручок. А он... я не удивлюсь, если он нас всех переживет.

– Господи, мистер Джонсон, – воскликнула старшая горничная, – что вы такое говорите! Вы и сами еще молоды.

Польщенный Джонсон улыбнулся. Ему было далеко за сорок, но, как и его хозяин, он хотел, чтобы его считали молодцом хоть куда, охочим до танцев, тенниса и прочих игривых занятий.

– Мисс Диана, – продолжал дворецкий прокурорским тоном, – растеряла свои шансы. Какая жалость! Ее больше никто не возьмет в жены. Молодых девиц хоть пруд пруди – мужикам старые не нужны. Ей надо выдумать какую-нибудь «миссию» или что-то еще, чтобы ее вообще заметили.

Тут вмешалась немногословная женщина по имени Грейс Лори. Она служила у миссис Мэй камеристкой и пользовалась большим уважением, потому что была помолвлена и собиралась выйти замуж (в неопределенном будущем) за богатого австралийского фермера.

– Мисс Диана очень умна, – сказала Грейс. – За что ни возьмется, все у нее спорится. Она не так проста, как кажется. И, – камеристка сделала пазу, – по-своему красива, только очень уж худа. Когда выходит из ванной с распущенными волосами, так мило выглядит!

Ответом ей были отчасти нерешительные, отчасти скептические усмешки.

– Ну-у, дамы редко выглядят мило, выходя из ванной, – решительно заявил дворецкий. – Я не раз краем глаза наблюдал за миссис...

Тут уж все засмеялись во весь голос, выкрикивая: «Фу! Фу!», и кухонные пересуды на этом закончились.

Для Дианы наступил последний день свободного, ничем не ограниченного наслаждения очаровательным приморским раем, который ее родители избрали местом своего летнего отдыха. Печально осознав этот факт, она неторопливо гуляла по саду, вдыхая сладкий аромат роз и резеды пополам с соленым запахом моря. Завтра аккурат к обеду прибудут мистер и миссис Мэй, и вновь закрутится прежняя домашняя канитель, все та же рутина, что и в Ричмонде. Изменятся только место действия и декорации. Завтрак ровно в девять, обед в час, чай в полпятого, ужин без четверти восемь. Ужин без четверти восемь был особой костью в горле Дианы. Почему нельзя ужинать ровно в восемь? «Без четверти» действовало на нервы и требовало жонглировать временем безо всякой на то нужды. Ее возражениям никто не внимал – ужин без четверти восемь был одной из домашних прихотей матери. Между перечисленными приемами пищи никто ничего не делал, то есть не делал ничего, что имело бы смысл и приносило бы какую-то пользу. Диана наизусть помнила глупый, утомительный бег по кругу: мистер Мэй будет все утро читать газеты в саду или на пляже, миссис Мэй даст несколько путаных, противоречивых указаний слугам, которые никогда не следовали им буквально, но лишь в той степени, в какой их было сподручнее выполнять, после чего уходила к себе писать письма друзьям и знакомым. После обеда мистер Мэй играл в гольф, а его супруга спала до чаепития, потом гуляла в саду и иногда, лишь иногда, обсуждала с дочерью домашние дела. Затем наступал черед ужина без четверти восемь с бессвязными разговорами и препинаниями, после чего миссис Мэй опять спала, а мистер Мэй играл на бильярде, если находил партнера, а если не находил, то в одиночестве отрабатывал трик-шоты. Ни один из них не задумывался, что такой образ жизни не способствует хорошему настроению их дочери. По сути, они ее вообще не замечали. Пока Диана была молода, то да, в то время для нее требовалось искать развлечения и компанию, чтобы «показывать товар лицом», но теперь, когда она утратила шансы выйти замуж в общепринятом понимании смысла замужества, ей было предоставлено в одиночку отражать удары судьбы и заниматься чисто женским делом – вести хозяйство для своих родителей. Следует сказать, что она довела это искусство до совершенства. Диана контролировала расходы без тени скаредности, управляла работой слуг и следила, чтобы домашний быт не давал осечек. Но что бы она ни делала, никогда не слышала ни слова благодарности от отца или матери. Они принимали ее заботливые услуги как должное, похоже, даже не подозревая, что их удобства и уют почти полностью были следствием предусмотрительности и практической сметки дочери. И уж тем более их не волновало, счастлива она или нет.

Диана думала об этом – совсем немножко и без обиды – в последний вечер, который проводила одна в «идеальной» летней резиденции, носившей название «Розовый луг», – возможно, потому, что она выходила фасадом на запад, собирая на стенах и окнах всю шикарную палитру закатов. Диана порядком утомилась, потому что несколько часов провела, обустраивая спальню матери и следя за тем, чтобы все многочисленные удобства для излишней массы ее ленивой плоти находились на своем месте и в должном порядке. Покончив с делами, Диана была рада провести остаток дня в саду наедине с собой, размышляя и по привычке мысленно задавая вопросы. Вопрос был прост: сколько еще придется бежать, как заведенная, в колесе жизни, ставшем ее судьбой? В неторопливую мелодию дней вносила разнообразие учеба, – что правда, то правда, – но ее знания никому не были нужны, никто не ведал о ее достижениях, и она не находила вдохновения даже в музыке, потому что никто никогда не просил ее что-то сыграть. Все ее усилия выглядели как пустая трата энергии. У нее имелись личные радости – она очень любила природу, которая, словно дверь, ведущая в рай, позволяла ей близко прикоснуться к чудесам и благости творений вселенского разума, любила книги и умела читать по-французски и по-итальянски, ну и, конечно, на родном английском, и даже с некоторым успехом начала осваивать русский. Греческий и латынь она изучила достаточно глубоко, чтобы понимать авторов древнего мира на их языке, однако все интеллектуальные развлечения задумывались и осуществлялись по ее собственной инициативе, и другие, как она сама иногда говорила с ноткой огорчения, не знали, что она была способна делать что-то большее, чем проверять счета торговцев и отдавать распоряжения насчет ужина.

Что правда, то правда: никто не знал. Обычные люди считали ее некрасивой. Они видели всего лишь тощую женщину среднего роста с изможденным лицом, на котором прорезались морщины, и копной каштановых волос, женщину, которая была симпатичнее в молодости, но теперь вела себя сдержанно и нервозно. Она редко вступала в разговоры, тем не менее, когда с ней заговаривали, отвечала мягким, нежным голосом с чудесной музыкальной интонацией. Никто даже на минуту не подозревал, что в ней есть что-то от ученой, и тем более не мог вообразить, что она прекрасно разбирается во всех вопросах науки. Диана завела привычку доставать и тщательно штудировать любую книгу о научных открытиях, будь то беспроводной телеграф, спектральный анализ, радий или прочие чудеса века. Как следствие, ее разум накопил богатый запас пищи для размышлений на куда более высоком уровне, чем тот, который большинство читающей публики когда-либо могло надеяться достигнуть. При этом Диана никогда не рассуждала о вещах, столь глубоко ее интересовавших, и так как она держалась отчужденно и неловко чувствовала себя в компании других людей, редкие гости матери едва замечали ее, а если замечали, то обращались к ней с небрежной, ничего не значащей вежливостью. У Дианы хорошо получалось вязать и ткать гобелены в яковетинском стиле, и люди хвалили ее за эти достижения, считая, что именно такие похвалы она поймет лучше всего. В то же время они косо смотрели на ее платья, всегда немного безвкусные и немодные, делая вывод, что «бедная миссис Мэй, должно быть, страшно разочарована своей дочерью».

Легким на язык посетителям не приходило в голову, что Диана сама страшно разочарована собой. В том-то все и дело. Она ежедневно мучилась этим вопросом, не находя на него ответа. Но ведь она, конечно, была полезна своим родителям? Да, но в душе Диана понимала, что ее родители в такой же мере были бы удовлетворены присутствием платной компаньонки-домработницы. После того как она не оправдала надежды, отец и мать перестали ее по-настоящему любить. Бедная Диана! Жажда любви стала ее роком, больше всего на свете она желала как раз любви. Именно это желание околдовало ее порывистую натуру, когда она в расцвете юности и красоты связала себя обетом с мужчиной, которого прождала семь лет, чтобы быть, в конце концов, бессердечно им брошенной. Напоследок она вернула ему все его письма в обмен на свои, за исключением двух, и теперь перечитывала эти два письма каждый вечер перед тем, как помолиться на ночь, чтобы уж никогда их не забыть.

Одно из писем содержало следующий пассаж:

Второе письмо, написанное годами позже, содержало несколько иные формулировки:

«Ты достаточно взрослая» – от этой фразы душу Дианы коробило, как заключенного коробит от звона цепей в тюремной камере. «Ты достаточно взрослая». И это, конечно, правда – она «достаточно взрослая», но ведь повзрослела она, преданно ожидая возвращения своего любимого! И он первый же наказал ее за постоянство. Очень странно. Этот случай стал одним из многих, вызвавших у нее состояние хронического недоумения. Великие писатели и еще больше великие поэты, будучи самыми непостоянными из людей, воспевали верность в любви как небесную добродетель. Почему же тогда она получила столь суровое наказание за то, что проявляла ее на практике? Однако после разрыва помолвки и длительного периода огорчения и страданий из-за потери всего, что ей было дорого, занятия и внимательное чтение постепенно успокоили и укрепили ее натуру, и Диана смогла, наконец, признать, что бывают вещи похуже потери бессердечного жениха, который, скорее всего, стал бы еще более бессердечным мужем. Диана больше не испытывала к нему обиды, и память о нем едва ли пробуждала в душе чувство печали или сожаления. Она лишь задавалась вопросом: почему все так случилось? Разумеется, ответа на него она не получила – его попросту не существует. И она была «достаточно взрослой», чтобы отбросить в сторону романтику и сентиментальность. И все же, пока Диана медленно гуляла по саду в окружении роз и любовалась морем, искрящимся в теплой вечерней заре после великолепного заката, в ее сердце опять зашевелилось старое глупое желание. Аромат цветов, нежное дыхание летнего ветерка, мелькание белых крыльев чаек, низко летающих над сверкающими лужами на песке, все эти естественные проявления природной красоты навевали грусть и одновременно очаровывали душу. Диана жаждала слиться с этим миром и поделиться своей радостью с другими.

– Природа никогда не стареет! – громко воскликнула Диана. – А если стареет, то никто этого не замечает. Она всегда такая же – прекрасная и живая.

Диана остановилась, вдруг заметив на розовом кусте, усеянном роскошными цветами, один цветок, зажатый и подпорченный слишком близким соседством со своими многочисленными собратьями. Бедный цветок гнил среди уймы готовых раскрыться бутонов, которые почти по-человечески просили избавить их от его присутствия. Мягкими пальцами Диана аккуратно отломила его от стебля и бросила на землю.

– Это я! – воскликнула она. – А это то, что меня ждет! Этот славный мир не терпит ничего увядшего и безобразного. Я – пятно на прекрасном лике природы.

Она еще раз взглянула на море. Вечерняя заря почти угасла, путь заходящего солнца отмечала лишь широкая полоса тусклого золота.

– Нет, надеяться не на что! – пробормотала Диана, разводя руками. – Я должна день за днем тянуть лямку, двигаясь по старой колее, выполнять свой долг – об ином, пожалуй, и не стоит просить, – стараться угодить матери, не гневить отца, а потом... потом, когда они умрут, я останусь в мире одна. Никому не будет дела до того, что со мной произойдет, как сейчас никого не волнует, жива я или мертва.

«Никому нет дела» – эта фальшивая нота звучит в музыке жизни многих людей. Когда никому нет дела до нас, нам нет дела до самих себя и до других. И в этом настроении мы вдруг слепо, бессознательно натыкаемся на единственный шанс обрести надежность и счастье. Бездушная, но все-таки истина. Ибо, когда мы становимся совершенно равнодушны к судьбе, судьба, словно капризный ребенок, вдруг начинает делать все, чтобы привлечь наше внимание, и проявляет к нам такой интерес, о каком мы даже не мечтали. И чем сильнее наше равнодушие, тем больше она от нас не отстает.

Глава II

Диана была «достаточно взрослой», по определению ее непутевого жениха, чтобы по достоинству оценить добротный ночной отдых. Совесть ее не мучила, она была для своего времени rara avis^[6], совершенно невинной женщиной, и спала спокойно безмятежным сном ребенка. Проснувшись при свете яркого утра, высекавшего алмазы из поверхности моря, она почувствовала себя почти молодой и бегала туда-сюда, добавляя последние штрихи к украшению уютной гостиной, создавая в каждом уголке непередаваемую атмосферу приятной хлопотности, какая способна возникнуть только под рукой разборчивой, любящей красоту женщины. В назначенный час на вокзал за мистером и миссис Мэй был отправлен автомобиль, и достойная чета прибыла точно по расписанию с несколько кислым видом, квелая от духоты яркого летнего дня и утомительного переезда из Лондона.

– Здравствуй, Диана! – Мать со вздохом подставила толстую желто-оранжевую щеку для поцелуя. – Дом действительно настолько хорош и уютен?

– Он очень мил, – радостно сообщила Диана. – Я уверена, что тебе здесь понравится, мама. Сад – просто прелесть.

– Твоя мать спрашивала насчет дома, а не насчет сада, – желчно заметил мистер Мэй. – Будь внимательнее, Диана. Да... э-э-э... да! Достаточно! – добавил он в ответ на робкую попытку обнять его. – Твоя мать всегда с подозрением относится – и она права – к сырости в арендованных сельских домах, но мы, кажется, убедились, когда снимали этот, что здесь нет ничего подобного. Куры не кудахтают? Под боком нет ферм? Да? Уже легче! Ну что ж... место вроде подходящее. Обед готов?

Диана ответила утвердительно, и вскоре вся семья сидела за столом и обсуждала майонез для омаров. Пока миссис Мэй нависала мощной грудью над тарелкой и жадно оглядывала стол круглыми, выпученными глазками, а мистер Мэй по своей привычке быстро жевал, бросая по сторонам взгляды в поисках того, к чему бы придраться, сердце Дианы все больше сжималось от тоски. Обед протекал точно так же, как дома в Ричмонде, все в той же унылой атмосфере обыденности. Родители не проявляли ни искры удовольствия, оживления или интереса к смене обстановки, прелести сада или мерцанию моря за открытыми створчатыми застекленными дверями. Все их эмоции ограничивались приятной, но узкой темой майонеза к омару.

– Как всегда, слишком много горчицы, – сказал мистер Мэй, скребя ножом по тарелке.

– Вовсе нет, – ответила его жена с невозмутимым упрямством. – Если Марш и умеет что-то идеально делать, то майонез.

Повариха Марш часто бывала предметом ссор между супругами.

– Ну конечно, Марш – само совершенство! – передразнил ее мистер Мэй. – Ведь мы и дом этот сняли, чтобы Марш могла сменить обстановку и получить лишние привилегии.

Глаза миссис Мэй чуть больше выступили из орбит. Прикрыв обширный бюст салфеткой, она зачерпнула новую порцию майонеза. Диана обычно ела мало и тяготилась длительными трапезами родителей, она не участвовала в их «петушиных боях», вечно вспыхивавших за столом. Когда обед, наконец, закончился, она с облегчением ушла в свою комнату. Там она застала камеристку Грейс Лори со свежей почтой.

– Вам пришли письма, мисс, – сказала Грейс. – Я принесла их из коридора, подумав, что вам понадобится минута покоя.

Диана благодарно улыбнулась.

– Спасибо, Грейс. Мать сейчас поднимется наверх прилечь. Проследите, чтобы у нее было все, что ей нужно, хорошо?

– Да, мисс. – И, выдержав паузу, служанка добавила: – Вам самой не мешало бы прилечь и отдохнуть, мисс Диана. Вы все эти дни только и делали, что занимались делами. Теперь можно расслабиться.

Диана опять улыбнулась. В слове «расслабиться» прозвучали нотки сочувствия. Она одобрительно кивнула, и камеристка, добрая душа, вышла.

У стены стояло высокое зеркало, в котором Диана вдруг увидела свое отражение. У нее порозовели от досады щеки – она выглядела как пугало огородное! Угловатая, костлявая! Темно-синее льняное платье сидело на ней колом, как мужские брюки. Недостаточно грациозные изгибы тела не придавали выпуклости несговорчивым складкам платья. При виде своего бледного, изможденного лица, жалкого заостренного подбородка и острого носа Диане захотелось бросить чем-нибудь в свое отражение. Она твердо посмотрела себе в глаза – они имели любопытный цвет и были относительно красивы благодаря тающим серым и голубым оттенкам, но эти «гусиные лапки» в уголках глаз, эти морщинистые веки – ох! – сплошная усталость, блеклость, тоска.

Резко отвернувшись, Диана взглянула на маленькие часы, стоявшие на туалетном столике. Три часа пополудни. Она сняла тяжелое льняное платье уродливого, «служебного» фасона, какой всегда советовал носить отец, и надела легкий белый капот, который сама сшила из отреза дешевой ткани, из какой делают апостольники для монашек. Распустив волосы, Диана расчесала их, они свисали до пояса красивыми завитками, искрясь золотистыми блестками такой яркости, что завистницы поговаривали: «В таком возрасте волосы не бывают натуральными. Она, должно быть, их красит». Тем не менее волнистость и блеск были свойственны волосам Дианы от природы, но она не обращала внимания на их красоту и не поверила бы, если бы кто-то сказал, что такой порядок, или, скорее, беспорядок, в волосах придавал ей сходство с хрупкой святой на старинной гравюре в средневековом французском фолианте «Часослов». Такова была ее внешность. И с этим выражением уставшей святой на лице Диана пододвинула к окну шезлонг, улеглась в него, блаженно вытянулась во весь рост и стала смотреть на море, положив запечатанные письма на колени. Как прекрасна бесконечная линия сверкающей воды, сливающаяся со сверкающим небом! Как они далеки от мелочных забот и страхов мира людей!

– Спрашивается... – пробормотала Диана. Вот те раз! Она снова задается вопросами. Ее глаза от упорного желания найти ответ приобрели почти молодой блеск, и Диана погрузилась в сумеречные думы, не имеющие, подобно всему вечному, ни начала, ни конца. Да! Она спрашивала, почему, например, природа столь велика и разумна, а человек так подл и мелочен, хотя мог бы, если бы захотел, быть хозяином своей судьбы, разгадать все загадки воздуха, огня и воды, стать повелителем своей души. В памяти всплыл пассаж, который она недавно прочитала в одной книге: «Если бы человек постиг тайну управления химическими атомами, из которых он состоит, он открыл бы для себя плод дерева жизни и, как говорил Творец, взял бы его, вкусил бы и стал жить вечно»^[7].

Диана издала вздох изнеможения и мимолетной подавленности, затем начала перебирать конверты, безучастно глядя на руку отправителей, пока ее не заставило улыбнуться – очевидно, в приятном предвкушении – одно из писем, подписанное удивительно четким, решительным почерком.

– От Софи Лэнсинг, – констатировала Диана. – Милая Софи! Она всегда такая забавная с ее суфражистскими восторгами и жизнерадостной независимостью. Вдобавок Софи – одна из немногочисленных очень умных женщин, умудряющихся сохранять женственность и очарование, несмотря на свой ум. Ух ты, какое толстое письмо!

Она открыла его и, все еще улыбаясь, принялась читать обгоняющие друг друга строчки.

Когда Диана дочитала письмо до конца, на ее лицо легла тень серьезной задумчивости. Ее тревожили собственные мысли. Остроумные замечания Софи насчет ее родителей, конечно, были точны и заслуженны, и все-таки мать и отец – это мать и отец. Поразительно, что эти слова вопреки «государственному» образованию до сих пор сохраняют свое сентиментальное значение. Мать в низших сословиях часто бесцветна, а в высших представляет собой легкомысленную мотовку. Отец из трущоб, возможно, лупит детей до посинения, а отец из Мейфэр проявляет к ним полное безразличие. Но мать и отец, как бы мало они ни заслуживали это звание, все-таки пользуются у своих отпрысков безотчетным вниманием и остаточным уважением. Однако «образование» сомнительного типа из кожи вон лезло, чтобы лишить родителей этого уважения, и, похоже, молодое поколение вскоре достигнет таких высот учености, что начнет забывать отца и мать, как полностью оперившиеся птенцы забывают своих родителей, вытолкнувших их из гнезда и научивших летать. Диана, напротив, была старомодна, обладала привязчивой натурой и делала жалкие потуги, пытаясь убедить себя, что папа и мама, в принципе, добрые люди и в глубине души любят своего единственного ребенка. Это был чистой воды самообман, но другой надежды и веры в этом жестоком мире у нее не было, и она не хотела их терять. Малейшее проявление чуткости со стороны старого нахохленного терьера в человечьем облике, ее отца, повергло бы Диану к его ногам и сделало бы ее еще более покорной рабыней его капризов, чем прежде. Если бы мать хоть раз любовно обняла ее, это растрогало бы Диану до слез радости и благодарности и удвоило бы ее безоговорочную, бескорыстную преданность жупелу своего долга. Но за целый год она не видела подобных знаков внимания или поощрения, и Диане было теперь чудно2 вспоминать, что в молодости, когда ей еще не исполнилось двадцати лет, отец называл ее своей «прекрасной доченькой», а мать выбирала для «любимого чада» красивые платья. Молодость дочери и перспектива замужества сильно подогревали родительскую заботу. Теперь же, когда она вступила в роковой промежуток «среднего возраста» и безнадежно застряла в девках, красивые платьица, «прелестная доченька» и «любимое чадо» ее молодости исчезли вместе с шансами на выход замуж. Ничего не попишешь.

Добравшись в мыслях до этой точки, Диана тихо, не отдавая себе отчета, вздохнула. Она машинально свернула письмо Софи Лэнсинг, но тут заметила, что из конверта выпала на пол полоска газетной бумаги. Диана повернулась в шезлонге и нагнулась, чтобы ее поднять, а подняв, сообразила, что это было то самое объявление на пяти языках, о котором писала подруга. Диана бросила на него рассеянный взгляд, потом присмотрелась повнимательнее – ее интерес привлекли необычные формулировки. Перечитав объявление несколько раз, она в полной мере ощутила его притягательную силу. В газетной вырезке говорилось следующее:

Чем больше Диана изучала непонятное объявление, тем более удивительным и захватывающим оно ей казалось. Часы приема соискательниц – с шести до восьми утра – и те были непривычны, все формулировки дышали загадочностью и необычностью.

«Возможно, Софи права, и это всего лишь какая-то ловушка, – подумала Диана, – но, на мой взгляд, предложение выглядит как настоящее. Вряд ли этот доктор Федор Димитриус быстро найдет нужную женщину. Хорошая зарплата и жилье, конечно, звучат заманчиво, однако редкая женщина не испугается риска, связанного с изобретениями и открытиями современной науки. Некоторые из них откровенно ужасны!»

Диана еще раз внимательно прочитала объявление и, поднявшись, заперла его вместе с письмом Софи Лэнсинг в ящике стола. Она просмотрела остальную почту – других интересных писем не было. Одно содержало запрос о характеристике на служанку, другое – вопросы о выкройке блузки, третье – рецепт особенного джема «с любовью к вашей милой доброй мамочке».

Она отложила письма в сторону, заложила руки за голову, сладко потянулась и невольно еще раз поймала свое отражение в зеркале. На этот раз Диана осталась более довольна собой. Свисающие до пояса волосы были полны света, которому придавали дополнительную яркость проникавшие в окно солнечные лучи; посадка и текучесть белого «домашнего платья» из тонкой монашеской ткани смягчали усталое выражение лица и глаз до уровня, граничащего с миловидностью. На мгновение из зеркала выглянул светлый призрак молодой Дианы, пробудивший жгучие слезы сожаления. Легкий стук в дверь прервал невеселый ход мыслей, вошла служанка Грейс Лори с изящным маленьким подносом, на котором стояла чашка чая.

– Я только что отнесла чай в спальню миссис Мэй, – сообщила она, – и подумала, может быть, вам тоже захочется выпить чашечку.

– Вы настоящее сокровище, Грейс! – Диана присела, принимая угощение. – Что мы все будем делать, когда вы выйдете замуж?

Грейс со смехом закинула назад голову.

– Время еще есть, мисс, – ответила она. – Мой жених не торопится, да и я тоже. Стоит выйти замуж, и тебе крышка – никакой больше радости. Тяни до конца своих дней лямку, стирай, готовь, шей, никакого просвета.

Диана с улыбкой посмотрела на камеристку, прихлебывая чай.

– Если таков ход ваших мыслей, вам не следует выходить замуж.

– Ах нет, еще как следует! – Грейс снова рассмеялась. – Такой, как я, нужен домашний очаг и муж, который будет работать вместо меня. Я не боюсь служить до конца своих дней, но лучше обшивать и обстирывать своего мужа, чем кого-то еще.

– Но вы же его любите, не так ли?

– Там нечего особенно любить, – подмигнула Грейс. – С его внешностью на него никто не позарится. Я о любви вообще не думала. Главное, иметь теплый, уютный дом и побольше еды. Хороший муж – это мужчина, который все это может дать и сохранить. А любовь... это все чепуха на постном масле! Я всегда говорила: не думай о мужчине больше, чем о пыли под ногами.

Столь глубокомысленное высказывание вызвало у Дианы прилив веселья. Она смеялась, не в силах остановиться, и смех ее звучал нежно и свежо, как звон колокольчиков. Голос у нее, как уже говорилось, был очарователен, и когда она говорила или смеялась, рассыпался на маленькие музыкальные рулады.

– Ох, Грейс, Грейс, – выговорила она наконец. – Вы такие смешные слова выбираете. Надо запомнить эту фразу наизусть. Как вы сказали? Не думай о мужчине больше, чем о пыли под ногами? Блестяще! Вы в самом деле так думаете?

Грейс энергично закивала.

– Ну конечно! Я не собираюсь слишком переживать из-за мужчины. В мужчине всегда есть что-то от избалованного ребенка. То, что само дается в руки, он не ценит, а по тому, что не может получить, плачет. Вы увидите, что это так, мисс Диана.

– Да, я думаю, вы правы. Вполне правы, Грейс. – Подняв глаза, Диана медленно и с некоторой грустью сказала: – Вероятно, люди говорят правду: мужчины больше любят плохих женщин, чем хороших, и когда женщина насквозь эгоистична, тщеславна и безрассудна, когда она относится к мужчине с полным безразличием и презрением, он восхищается ею намного больше, чем той, кто любит и хранит верность.

– Точно! – уверенно воскликнула Грейс. – Взять хотя бы миссис Поттер-Барни, ту, что дешевые газетки называют «прекрасной миссис Барни». Я знаю одну горничную, которой другая горничная рассказывала, что эта дама берет пятьсот гиней за поцелуй! А леди Уэстервик берет по нескольку тысяч фунтов за...

Диана вскинула ладонь. Она все еще улыбалась, но уже с оттенком строгости.

– Достаточно, Грейс!

Камеристка виновато кашлянула и замолчала.

– Мать все еще в постели? – спросила Диана.

– Да, мисс. Она пролежит в кровати, пока не позвонят одеваться к ужину. А мистер Мэй заснул с газетой в саду.

Диана опять засмеялась чистым, прелестным смехом. Сонные привычки родителей были потешны и скрашивали быт.

– Ну хорошо, Грейс, – сказала она. – Раз для меня нет занятий, пойду погуляю. Если меня спросят, вы знаете, что сказать.

Грейс, кивнув, вышла. Диана задумчиво допила чай, затем, решив выбросить из головы мысли о прошлом, приготовилась идти гулять. Близился прекрасный вечер, теплый и яркий, и вместо порядком изношенного темно-синего льняного платья Диана надела простое белое – этот цвет шел ей намного больше мрачного индиго, – дополнив наряд простой соломенной шляпкой и белым солнечным зонтиком от солнца. Спустившись вниз, она вышла в сад. Ей не хотелось встречаться с отцом, которого она заметила сидящим в простом кресле на лужайке под широкими лапами кедра. Мистер Мэй дремал, удобно закинув одну ногу на другую и стыдливо прикрыв расстегнутый на животе жилет ежедневной газетой. Возле его носа начала кружиться любопытная пчела, мистер Мэй попытался отогнать ее взмахом руки, открыл глаза и увидел на траве фигуру в белом.

– Кто там? Что там? – резко спросил он. – Кто это крадется, словно привидение? Это ты, Диана?

– Да, я, – ответила она и подошла ближе.

Отец смерил ее небрежным взглядом, фыркнул и язвительно улыбнулся.

– Боже! Как мы расфуфырены! Я уж подумал, какая-то девушка пришла от соседей передать карточку твоей матери. Почему ты в белом? На свадьбу вырядилась?

Диана покраснела до корней прекрасных волос.

– Это одно из моих платьев для стирки.

– Вот как? Я предпочитаю, чтобы ты носила темные тона. Они больше подходят к... твоему возрасту. Белое должны носить только молодые люди.

Мистер Мэй широко зевнул.

– Очень молодые люди, – добавил он, опуская веки. – Попытайся запомнить.

– Миссис Росс-Персиваль носит белое, – тихо возразила Диана. – Ты всегда ею восхищаешься. А ей уже шестьдесят, если не больше.

Мистер Мэй открыл глаза и подскочил в кресле.

– Миссис Росс-Персиваль очень красивая женщина! – огрызнулся он. – Одна из самых красивых дам в обществе. И она замужем.

– О да, она уже бабушка, – с улыбкой пробормотала Диана. – Но ее ты бы не попросил не носить белое.

– Боже мой, разумеется, нет! Это меня не касается. О чем ты? Она не моя дочь.

Диана засмеялась красивым, нежным смехом.

– Совершенно верно, бедный папа. Это было бы ужасно. Будь она твоей дочерью, ты бы выглядел совсем старым. Но ты, возможно, был бы не против, ведь она так красива, на твой взгляд.

Мистер Мэй почувствовал, что над ним иронизируют, и уставился на Диану сердитым взглядом.

– Да, она красива, – твердо заявил он. – Отрицать это возьмется только завистливая женщина.

Диана снова засмеялась.

– Хорошо-хорошо, красива. В парике и во всем остальном.

Диана пошла прочь и, выходя из тени под кедром на освещенную солнцем траву, раскрыла зонтик.

«Совсем от рук отбилась, – подумал ее отец, провожая дочь глазами и с удовлетворением подмечая «манерность» в ее на самом деле естественной походке. – Если она начнет играть в такие игры, с ней никакого сладу не будет. Нет ничего хуже, когда старая дева переходит черту или начинает черт знает что воображать о себе. Чего доброго, еще решит, что в нее кто-то влюбился!»

Он презрительно фыркнул и приготовился снова предаться дреме. Тем временем Диана вышла из сада и ровным шагом направилась быстро, но без спешки к берегу моря. В этот послеобеденный час пляж был особенно мил – начался прилив, длинные, сверкающие волны набегали одна на другую гладкими полосами серебра. Участки мокрого песка сияли чистым золотом. В воздухе были разлиты нега и тепло, но не ощущалось духоты. Подняв глаза к мирному голубому небу, выгнутому над мирным голубым морем, словно защитный купол, одинокая женщина на мгновение еще острее почувствовала свою ненужность. Она болезненнее, чем когда-либо, ощутила: ей не к кому обратиться за добрым словом. По крайней мере, в собственном доме не к кому. У нее было мало друзей, Софи Лэнсинг – самая близкая подруга, но Софи вела настолько активную жизнь и направляла свою энергию в такое количество русл, что с ней невозможно было по-настоящему сблизиться или поддерживать постоянное общение.

«Пока я жива, – мысленно произнесла Диана, – до меня никому не будет дела. Это следует четко понять. А когда я умру, то, если попаду в рай, там тоже никому до меня не будет дела, а уж в аду тем более». Мысль ее насмешила, но на глаза навернулись слезы. «Как странно не иметь никого на земле, в раю или в аду, кому ты была бы нужна. Интересно, много ли таких, как я? А ведь я никогда не делала ничего дурного или злого, чтобы заслужить такую нелюбовь».

Она вышла к маленькой, глубокой бухте, живописно окруженной высокими, массивными скалами с вершинами, покрытыми ползучими растениями, травой и цветами. Хотя море не волновалось, прилив, зажатый узким входом в бухту, превращался в довольно напористые волны, набегавшие и отступавшие с мелодичным гулом и шипением. Идти дальше было опасно и неразумно. «Любая такая волна в одно мгновение унесет тебя прочь», – подумала Диана и поднялась по пляжу дальше последних отметин, оставленных водой, чтобы присесть на обломки старой лодки. Она сидела, позволяя бродить в голове туманным мыслям о вероятном будущем. Идея поездки к Софи Лэнсинг выглядела вполне приемлемой, но Диана прекрасно знала, что родители примут ее в штыки. Мать скажет, что не сможет без нее обойтись, а отец недовольно заявит: «Я для кого снимал этот дом на море? Я снял его из чистого добросердечия и бескорыстия, чтобы ты и твоя мать могли провести здесь лето, а ты вдруг решила уехать. Хороша награда за мою доброту!»

Если бы кто-нибудь заметил, что, снимая дом у моря, он думал только о собственном удобстве и выбрал его главным образом потому, что рядом находились поле для гольфа и клуб с бильярдной и что он при этом вообще не брал в расчет жену и дочь, он бы страшно возмутился. Мистер Мэй всегда видел себя исключительно в ореоле справедливости, щедрости и благородства. Диана хорошо изучила его «слабости», одновременно смеясь над ними и досадуя на них.

«Бедный папа! – мысленно вздыхала она. – Он был бы намного более приятным человеком, не будь он таким эгоистом. Но его, пожалуй, не переделаешь».

Взвесив в уме все «за» и «против», Диана пришла к выводу, что, если оставить мать наедине с превратностями быта в чужом доме и чужих окрестностях, где торговцы не привыкли к расплывчатым представлениям достойной дамы о ведении домашнего хозяйства, например заказам продуктов для ужина за два часа до того, как ужин должен стоять на столе, и прочим подобным мелочам, на кухне воцарится хаос.

«В конце концов, мне грех быть недовольной, – подумала Диана, вскинула голову и обреченно улыбнулась спокойному морю. – Здесь так хорошо. Можно много читать, шить, можно закончить мой гобелен, проштудировать чудесный трактат об эфирных вибрациях...»

Отчего-то вдруг перехватило дыхание. Диана почувствовала странное нарастающее волнение, словно «эфирные вибрации» затронули и заставили колебаться ее собственные нервы. В ушах зазвучали отрывки из объявления, как если бы их рядом читал чей-то голос: «Она должна обладать хорошими знаниями в области современной науки, не страшиться опасных экспериментов и не бояться риска при поиске открытий, которые могут принести пользу человечеству».

Диана поднялась, немного испуганная, ее щеки зарделись от пробежавшего по жилам необъяснимого возбуждения.

– Как странно, что я сейчас вдруг подумала об этом, – сказала она. – Спрашивается... – Она рассмеялась. – Спрашивается, не подойду ли я доктору Федору Димитриусу?

Мысль восхитила ее – она была так свежа, неосуществима и нелепа. Тем не менее идея застряла в уме Дианы, вызвав блеск в глазах и румянец оживления на лице, и она медленно двинулась к дому в состоянии мечтательного транса.

Глава III

В течение нескольких дней после прибытия мистера и миссис Мэй в «Розовый луг» все соседи, точнее все, кто имел какой-либо вес в графстве, так называемые сливки общества, оставили у них свои визитные карточки. Сначала они, разумеется, потихоньку навели справки о финансовом положении новоприбывших и только потом об их респектабельности. И то, и другое было признано безупречным. Одной из самых любопытных примет нашего странного мира является та строгость, с какой некоторые ничтожные двуногие относятся к исследованию жизни и поведения других ничтожных двуногих, причем сами дознаватели, как правило, являются куда более сомнительными личностями.

– Забавный человечек, этот мистер Мэй, – заявила дама, предводительница «группы загонщиков», игравшая в бридж целыми днями, а если получалось, то и вечерами. – Похож на торговца на пенсии. Должно быть, когда-то торговал сыром и маслом.

– Нет-нет, – объяснил ее задушевный друг, чья физиономия напоминала морду лисы, за которой он гонялся всю зиму. – Он заработал кучу денег на поставках меди.

– Вот как? Выходит, он вполне приличный человек?

– Вполне.

– Но дочь у него...

Промеж закадычной компании пробежали смешки. Собравшиеся судачили о новеньких во время послеобеденного чая.

– Бедняжка!

– Ей должно быть уже сорок с гаком.

– Ох, дайте «девушке» хотя бы сорок пять, – съязвил Молодой рыцарь, отказываясь от чая и наливая себе у буфета виски с содовой.

– Говорят, ее бросили.

– Неудивительно!

В ответ на реплику послышался блеющий смех.

– Я полагаю, – заметил мужчина с мрачным лицом и угрюмым от несварения желудка взглядом, – я полагаю, что для женщины непростительно оставаться незамужней после двадцати. Даже не знаю, что с такой делать.

– Придушить подушкой! – предложил Молодой рыцарь, потягивая виски.

Все засмеялись. Какой остроумец – не зря им матушка гордится.

– Надо пригласить ее к нам на партию тенниса, – сказала женщина, начавшая разговор. – Нельзя же ее полностью держать на расстоянии.

– Она не играет в теннис, – ответил угрюмый. – Сама мне говорила. Зато читает на греческом.

Сообщение было встречено визгливым хихиканьем.

– На греческом! Какой ужас! Синий чулок!

– Нет, это решительно странно, – воскликнула предводительница «группы загонщиков». – Надеюсь, она не мнит себя художественной натурой?

– Нет. – Мрачный, поняв, что его замечание пробудило некоторый интерес, оживился. – Вовсе нет. Она говорила, что любит картины, но терпеть не может художников. Я сказал, что картин без художников не бывает, она согласилась, но заметила, что, к счастью, все знаменитые картины написаны художниками, которые давно умерли. Любопытный ход мысли.

– До нее что, не доходит? – спросил Молодой рыцарь, опорожнив бокал.

– Нет, не думаю. Вообще-то... э-э-э... она показалась мне довольно умной.

Умной? Ох, это вряд ли. Дамы графства буквально передернули плечами. Как она может быть умной с таким увядшим, одновременно молодым и старым лицом. А волосы? Крашеные, разумеется! И голос какой-то манерный, правда же? Да! Как будто пытается подражать Саре Бернар^[10]. Как это глупо для женщины ее возраста. Неужели она не понимает?

Маленькие злобные, ядовитые, трескучие языки продолжали тараторить и шипеть в адрес женщины, которую «бросили», словно забытое на ветке яблоко, пока оно не засохнет и не упадет на землю. Ни у кого не нашлось для нее ни одного доброго слова. Сплетников не волновало, что они были недостаточно знакомы с ней лично, чтобы составить о ней мнение. Для такого рода умников во все времена важность представляет только одно обстоятельство: по соседству появилась какая-то пустышка, она не нужна их компании, и потому ее присутствие всем действует на нервы.

– Ее можно попросту не приглашать на ужин, – задумчиво предположила одна из женщин. – Достаточно пригласить только мистера и миссис Мэй.

– Верно!

Сказано – сделано. Тем временем Диана, не подозревая о принятом в ее отношении решении, продолжала заниматься делами в том же духе: поддерживать порядок в доме для удобства родителей, читать романы любимых авторов, изучать «научные» вопросы, работать над гобеленом, не имея реальных спутников, кроме книг и собственных мыслей, и наслаждаться изобилием цветов в саду «Розового луга». Она собирала изысканные букеты и расставляла их по вазам в разных комнатах с таким артистизмом, что однажды викарий местного прихода, довольно скучный и лишенный воображения человек, был тронут и во время послеобеденного визита похвалил миссис Мэй за исключительную элегантность, с какой были расположены веточки роз на столе. Миссис Мэй сонно взглянула на них и улыбнулась.

– Да, очень красиво! – пробормотала она. – Я раньше сама расставляла цветы, но теперь это делает за меня моя дочь Диана. Как видите, у нее много времени, потому что она свободна от всех остальных дел.

Викарий улыбнулся, изобразив вежливое согласие, как всегда улыбался в любой щепетильной ситуации, и не стал ничего добавлять. Дианы в комнате не было, и она не могла услышать заявление матери о том, что ей якобы больше нечем заняться, кроме цветов. Даже услышав его, она вряд ли бы что-то возразила. Это была одна из тем, по которым она не считала нужным спорить. Ей не требовалось выпячивать тот факт, что домашнее хозяйство под ее надзором функционировало, как бесшумный механизм с хорошо смазанными шестеренками. И даже зная, что никто из прислуги не остался бы на службе у миссис Мэй и не стал бы мириться с ее несобранным, капризным и нередко желчным характером, случись той взять управление делами на себя, Диана не ставила себе в заслугу то, что ее эгоистичные старые родители могли спокойно жить в уюте и порядке. Утверждения, что у дочери нет других дел, стали для папы и мамы привычным предлогом, чтобы нагружать ее работой по непрерывному удовлетворению своих потребностей. Диана не протестовала. Она была одержима фетишем «долга», который слишком часто превращает в рабов и пленников людей, рожденных быть свободными. Как и все другие достоинства, преданность долгу, доведенная до крайности, способна стать пороком, тем более если такая преданность ставит бескорыстную душу в зависимость от недостойных, деспотичных надсмотрщиков.

Проходила одна неделя яркого солнечного света и спокойной погоды за другой. «Розовый луг» не терял своей прелести для Дианы, несмотря на атмосферу беспросветной рутины, которую создавала жизнь ее родителей, думавших, подобно гусеницам шелкопряда, только о сне и еде. Время от времени из Лондона наведывались гости – господа и дамы обычного скучного вида, не вносившие сами по себе никакого разнообразия и только требовавшие дополнительных усилий и затрат на приготовление расширенного выбора изысканных блюд. Один-два дородных друга Джеймса Полидора приходили играть в гольф и пить виски, за столом они снисходили до бесед с Дианой, потому что видели в этом свой общественный долг, но стоило обеду или ужину закончиться, как они тут же переставали обращать на нее внимание, за исключением обмена репликами между собой вроде: «Как жаль, что старина Полидор не смог сбыть дочь со своих рук». Но тут в конце длинного, приятного месяца августа произошло событие, которое, подобно тому, как небольшой сдвиг почвы вызывает обвал, разрушило старый порядок вещей и открыло Диане путь на новое небо и в новую землю обетованную.

Подходил к концу необычно теплый день, сумерки обещали облегчение после многих часов слепящего солнечного света. Ужин закончился, мистер и миссис Мэй, наевшиеся до отвала и размягченные двумя-тремя бокалами превосходного шампанского, отдыхали в состоянии dolce far niente^[11], уютно устроившись в глубоких, мягких креслах по обе стороны открытых застекленных дверей гостиной. Газон перед ними купался в мягком, отраженном от облаков свете скрывшегося за горизонтом солнца, и бледном мерцании восходящей луны, половинка которой висела, окруженная нежным ореолом, над восточной частью спокойного моря. Диана передала родителей в объятия сытой полудремы и в одиночестве гуляла в саду по заросшей травой дорожке между розовыми кустами. Она держалась поблизости на тот случай, если мама или папа захотели бы ее позвать, но те не подозревали о ее присутствии. Мистер Мэй курил первосортную сигару, он пребывал в «молодецком» настроении и не хотел предаваться короткому сну или дреме. После обеда он играл в теннис и все еще был одет «по молодежной моде» в легкий фланелевый костюм молодого человека, блаженно не сознавая, насколько он смешон в этом наряде. Ободренный смехом и аплодисментами более молодых игроков, посчитавших его «шутом гороховым», мистер Мэй был вполне доволен собой. Поэтому он, на время освободившись от чинности манер и груза лет, курил сигару, пальцем стряхивая пепел на манер «молодого франта», чувствуя себя не просто «хорошо сохранившимся» мужчиной, а по праву претендующим на звание «Фиалкою, расцветшей в холода»^[12].

Его лучшая половина находилась не в столь приятном расположении духа. Она была в достаточной мере довольна собой, однако жаркий день заставлял ее сильнее обычного чувствовать свою полноту и неповоротливость, отчего ей хотелось пожелать:

Когда муж закурил сигару, миссис Мэй прикрыла глаза и подумала: «Наконец-то немного покоя», памятуя, что хорошая сигара для мужчины то же самое, что бутылочка молока для орущего младенца. Однако мистеру Мэю вскоре наскучило любоваться очертаниями своего мизинца всякий раз, когда он вынимал сигару изо рта. Его потянуло на разговоры.

– Сегодня в теннис играла пара спортивных девушек, – заметил он. – Одна была прехорошенькая. Лет семнадцать всего.

Жена зевнула во весь рот и ничего не ответила.

– Она играла в паре со мной, – продолжал мистер Мэй. – Резвая до невозможности!

Миссис Мэй поуютнее устроилась на подушках. Намек на улыбку приподнял уголки ее рта к куцему носику. Муж еще раз эффектным щелчком сбросил пепел с сигары.

– Если бы не я, они бы скучали за чаем, как на проповеди, – вновь заговорил он. – Я, что называется, не давал мячу выйти из игры.

– Ясное дело, вы же в теннис играли, – сонно пробормотала миссис Мэй.

– Не будь дурой, Маргарет! Я имею в виду, что мне приходилось их развлекать.

– Даже не сомневаюсь. – Она подавила еще один зевок. – Ты самый большой юморист среди всех, кого я знаю.

– Я рад, что ты это признаешь, – ехидно заметил мистер Мэй. – У тебя самой нет чувства юмора, хорошо хоть с мужем повезло.

На этот раз миссис Мэй издала блеющий смешок.

– Да уж.

– Если бы не Диана...

Жена открыла глаза.

– А что не так с Дианой?

– Диана... как ни крути, остается Дианой. Она никогда не станет другой. И это наша дочь, я знаю! Но давай без сантиментов! Все называют ее старой девой, и она путается под ногами.

Тихо ступающая по траве фигура, невидимая за двумя кустами роз рядом с говорящими, остановилась и прислушалась.

– Путается под ногами, – с нажимом повторил мистер Мэй. – Незамужние женщины, начиная с определенного возраста, всегда бывают помехой. Ты и сама знаешь. Среди молодых им больше нет места, а к старикам они сами не хотят прибиваться. Они полностью выпадают из жизни, если только не находят себе какое-нибудь занятие, уводящее их из дома и спасающее от участи бельма на глазу общества. Такие женщины – лишние люди. Местные дамы спрашивают меня «Как ваша дочь?» с таким выражением, словно она переболела чумой или оспой. В их глазах не иметь мужа, когда женщине уже больше тридцати, равносильно серьезной болезни.

– Болезнь Дианы уже ничто не излечит, – вздохнула миссис Мэй. – Безнадежный случай.

– Да уж. – Муж привычно фыркнул, выражая ворчливое раздражение. – Очень незавидное положение – особенно для меня. Видишь ли, когда я появляюсь в обществе вместе с Дианой, я выгляжу ужасно старым.

– А я? Ты только о себе думаешь. Обо мне тоже не забывай.

Мистер Мэй презрительно хохотнул.

– О тебе?! Дорогая Маргарет, я не хочу злословить, но кому-кому, а тебе можно не волноваться. Ты же не думаешь, что когда-то снова будешь выглядеть молодо? Не забывай о своих размерах, Маргарет! Не забывай о своих размерах.

Немного разбуженная от привычной летаргии репликой супруга миссис Мэй выпрямилась в кресле с несколько обиженным видом.

– Ты очень груб, Джеймс, – сказала она. – Очень груб. Я считаю, что выгляжу не менее молодо, чем ты. Да и как может быть иначе, ведь ты на восемь лет старше меня. Скажу больше: я сомневаюсь, что ты назвал свой настоящий возраст, когда женился на мне. Ты любишь корчить из себя молодого мужчину и этим только выставляешь себя на посмешище. Я не собираюсь делать вид, что молода, но из-за Дианы с ее бледным худым лицом и таким обилием морщин я определенно выгляжу старше, чем на самом деле. За последние три-четыре года она ужасно постарела.

– Ей больше не видать своих сорока, – бросил мистер Мэй.

Миссис Мэй в знак протеста закатила глаза.

– Зачем ты это говоришь? – примирительным тоном сказала она. – Ты только лишний раз выдаешь наш возраст. Ведь мы ее родители.

– Я не говорю это при людях, – ответил мистер Мэй. – Разве я не прав? Давай посмотрим. Диана родилась...

Супруга остановила мужа раздраженным жестом.

– Какая разница, когда она родилась! – с близкой к слезам дрожью в голосе перебила она. – К чему это вспоминать? Она наш единственный ребенок. И она испортила жизнь и себе, и мне.

Миссис Мэй едва слышно всхлипнула и приложила к глазам тонкий платочек.

Мистер Мэй не обратил на нее внимания. Он от души презирал женские слезы.

– Нам следовало, – наставительно произнес он, – научить ее какому-нибудь полезному делу. Ухаживать за больными, лечить, шить платья или печатать на машинке. У нее бы завелись свои дела, и она отстала бы от нас, и тогда я... тогда мы были бы свободны, как птицы в небе. Нам бы даже не пришлось упоминать, что у нас есть дочь.

Миссис Мэй придирчиво осмотрела свой кружевной носовой платок. Она вспомнила, что он стоил несколько гиней, а теперь в нем образовалась дырка. Надо будет сказать Диане, чтобы заштопала. Додумывая эту мысль своим вечно рассеянным умом, миссис Мэй в промежутке между двумя вздохами сказала:

– Тем не менее бедная Диана старается как может. От нее много пользы в доме.

– Чушь собачья! Она вообще ничего не делает. Балует слуг. Ты это имеешь в виду? Слишком много им позволяет, если хочешь знать мое мнение. Ей нравится играть в домохозяйку.

– Это не игра, – возразила миссис Мэй, пытаясь вяло отстаивать справедливость. – Она занимается домашним хозяйством скрупулезно и всерьез, и у нее это хорошо получается. Диана не транжирит деньги почем зря и освобождает меня от многих забот.

– Гр-рм, – прорычал муж. – Немного озабоченности тебе бы не повредило. Сбросила бы лишний вес. Конечно, как говорится, зачем о том тужить, чего нельзя уж воротить, но я говорю истинную правду. Диана в ее возрасте, с ее внешностью и неспособностью выйти замуж нам мешает! Представь себе, например, что меня пригласят в гости соседи и спросят: «У вас есть дети?» Я отвечу: «Да, единственная дочь». Тут сразу же влезет какая-нибудь дура: «Ах, приводите вашу девочку в следующий раз». Да только Диана уже не «девочка», и мне не хочется лишний раз об этом говорить. Но если я приведу ее с собой, все остолбенеют. Видишь ли, когда они смотрят на меня, то воображают, что моя дочь, должно быть, еще мала.

Миссис Мэй постепенно погрузилась обратно в кресло, словно на нее нажал невидимый палец.

– Ты серьезно? – едва слышно спросила она.

– Еще как серьезно! И клянусь сердцем, мужчине это трудно вынести. Могла бы выразить сочувствие, но его от тебя не дождешься.

– Я и вправду не знаю, что тут можно сделать, – пробормотала миссис Мэй, опуская веки в крайней усталости. – Диана, бедняжка, не может не стареть. И она наша дочь.

– А то я не знаю! – фыркнул мистер Мэй. – Зачем ты постоянно об этом твердишь?

– Затем, что ты не можешь выгнать ее из дома, сказать ей, что больше не хочешь ее видеть или что-то в этом духе. К тому же я уверена, – круглые, блеклые глазки снова открылись на желтоватой физиономии, – я уверена, Джеймс, что, если ты не захочешь куда-то брать ее с собой, она и не подумает тебя об этом просить. Диана никому не навязывается. Кроме того, ей хорошо с ее книгами.

– Книги, книги! К черту книги! – раздраженно воскликнул отец Дианы. – Это еще один ее недостаток! Если люди кого-то не терпят больше старых дев, так это начитанных старых дев. Общество немедленно отторгнет женщину, если только заподозрит у нее эрудицию.

Миссис Мэй зевнула.

– Пожалуй, ты прав, – признала она. – Но что я могу сделать?

– Тебе бы только спать. Вот чего ты хочешь, – презрительно процедил мистер Мэй. – Ну так спи тогда. А я пойду в клуб.

Пробормотав про себя «слава богу!», миссис Мэй приняла в кресле долгожданную удобную позу. Ее муж нахлобучил кепи легкомысленного фасона, которое, как он предполагал, придавало ему вид бравого спортсмена лет эдак тридцати, вышел на газон, освещенный одним лунным светом, пересек его «летящей», насколько позволяли короткие ножки, походкой и направился к проезжей дороге за садовой калиткой.

Недвижимая, словно статуя, фигура продолжала стоять между двумя рядами розовых кустов, пока он не исчез из виду. И только тогда силуэт в развевающихся на легком ветру темно-серых одеждах пошевелился. Лунный свет упал на поднятое кверху лицо, вечно бледное лицо Дианы, но сейчас, в этом падающем с небес призрачном свете, оно было бледнее обычного. Диана все слышала, и теперь боль сжимала горло и сдавливала ее сердце, как при попытке сдержать поток слез или приступ смеха. Она простояла без движения в позе напряженного внимания так долго, что у нее затекли ноги. Поэтому, когда она, наконец, сдвинулась с места, ей было трудно сделать первые несколько шагов. Повернувшись к дому спиной, Диана бесшумно отворила белую калитку и направилась к берегу моря. Она вскоре приблизилась к лужам воды на гладком мягком песке, серебрящемся под луной. Подойдя к кромке воды, Диана немного постояла, наблюдая, как волна за волной набегают тонкими, аккуратными линиями и разбиваются у ее ног, превращаясь в кружевную, снежно-белую пену. Приговор родителей, объявивший ее досадной помехой, не вызвал у нее особой печали или обиды, не омрачил ее мысли. Она всего лишь поняла, что последнее, за что она цеплялась и чему придавала значение в своей жизни – ее забота о престарелых родителях и долг перед ними, – было признано не имеющим ценности. Она у них просто «путалась под ногами». Глядя на волны, Диана улыбнулась слабой, сострадательной улыбкой.

– Глупые мои старички. – нежно произнесла она. И повторила: – Глупые мои старички.

Но тут в душе начал расти новый импульс, почти дикое в своей красоте побуждение – мысль о свободе. Она никому не нужна, даже матери и отцу. Тогда что ее держит? Разве она не может уехать, куда захочет? Конечно, может. Она может, подобно легкому шарику пуха, уносимому ветром, опуститься, где заблагорассудится, плыть по течению в любом направлении, никому не причиняя хлопот своим присутствием.

– Мир широк, – произнесла Диана вполголоса, бессознательным жестом раскинув руки, словно желая объять море. – Я слишком засиделась в одном узком уголке.

Пологие волны хлопали одна о другую с мелодичным шепотом, словно соглашаясь с ее мыслями, и все-таки в щемящем одиночестве было что-то пугающее. Ее никто не любит. Она никому не нужна. Она «мешается под ногами». Глаза Дианы наполнились горючими слезами, она разозлилась на себя за проявление слабости и смахнула слезы быстрым, решительным движением руки. После этого она принялась хладнокровно, критически обдумывать свое положение. Мысли вскоре выстроились в ряд, как послушные солдаты под командой офицера, – каждая на своем месте и готовая к действию. Ждать помощи или сочувствия бесполезно. Ей придется рассчитывать только на свои силы. Это нелегко и непросто сделать, если ты женщина. Раньше такая участь считалась жестокой и достойной сожаления, но сегодня самостоятельность женщины стала столь обыденной, что на этот счет никто больше не задумывается и не волнуется. Природа и темперамент женщины не изменились с того момента, когда Бог создал ее. Несмотря на весь «прогресс», она так же влюбчива, доверчива, нежна и полна материнских чувств, как и прежде, так же предъявляет свое «законное» право на любовь мужчины и огорчается, замыкается в себе, когда ей в этом праве отказывают. Однако бег времени слишком стремителен и больше не оставляет места для рыцарского обращения мужчин с женщинами. Поэтому женщина избрала равенство с мужчиной и после серьезной борьбы завоевала право на свой шанс в жизни. Как она распорядится этой долгожданной привилегией, остается только гадать.

Диана медленно, с безотчетной неохотой отвернулась от моря. Бормотание волн преследовало ее, словно шепот суфлера. За последние несколько минут в ее мыслях наступил любопытный поворот. Она, привыкшая всегда думать о других, теперь сосредоточенно и последовательно думала о себе. Диана тихо пошла к дому, скользя, точно серое привидение, по газону, ставшему под набухающим светом луны почти белым. Окна гостиной были все еще открыты, миссис Мэй по-прежнему уютно полулежала в кресле, крепко спала и жутко храпела. Дочь неслышно подошла и остановилась рядом. Трудно было представить себе что-то уродливее фигуры, утонувшей в подушках, – гора жира, толстые щеки, маленький нос и разинутый рот, торчащие из-под серого шерстяного платка, который миссис Мэй любила набрасывать по вечерам. Ее сходство со свиньей скорее отталкивало, чем смешило. Но у Дианы лицо матери вызывало лишь нежную озабоченность.

«Бедная мама! – вздохнула про себя Диана. – Она так устала. Вполне естественно, что она во мне разочарована. Я не оправдала ее ожиданий. Бедная моя мама. Благослови тебя Бог».

Диана бесшумно вышла из комнаты и поднялась по лестнице наверх. По дороге она встретила Грейс Лори.

– Я иду спать, Грейс, – сказала Диана. – У меня ужасно разболелась голова. Мне лучше прилечь. Если мама спросит, где я, скажете ей?

– Да, мисс. Вам что-нибудь принести? – спросила Грейс, потому что, как потом объясняла, ей показалось, будто мисс Диану лихорадило.

– Нет, большое спасибо! – приятным голосом ответила Диана. – Мне сейчас лучше поможет постель. Спокойной ночи!

– Спокойной ночи, мисс!

Уйдя к себе, Диана заперла дверь. Ей хотелось побыть наедине с собой. Окно было открыто, она подошла к нему и выглянула наружу. Повсюду стояли покой и тишина, ночь была прекрасна. Море расстилалось слегка шевелящимися пятнами света и тени, над ним нависал безбрежный купол неба с величественной луной, затмевающей своим светом звезды. В воздухе ни ветерка, не двигались ни один листок, ни одна ветка, ни один стебель травы. К окну, словно фимиам с цветущего алтаря Земли, поднимались ароматы роз, шиповника и жимолости.

– Я свободна! – шепотом сказала Диана притихшей ночи. – Я свободна!

Повернувшись, она посмотрела в зеркало и увидела себя такой же, как днем, но на этот раз испытала настоящее потрясение. Вечернее платье из тусклого, дрябло-серого шифона, надетое, чтобы угодить отцу, подчеркивало изможденность и «старость» лица. Волосы на сером фоне тоже потеряли свой яркий цвет. По правде говоря, Диана в этот момент действительно выглядела до отвращения потухшей.

– Свободна? – повторила она с презрением к себе. – Но что толку в свободе в моем возрасте? И с моим лицом и фигурой?

Она отшатнулась от своего жалкого «двойника» в зеркале. Изображение как будто спрашивало, зачем она вообще появилась на свет. Диана отодвинула все печальные мысли, способные ослабить ее волю и повлиять на уже принятое решение. «Смелость города берет!» – произнесла она вслух. Закрыв окно, она опустила жалюзи и задернула шторы, чтобы отец, возвращаясь из клуба, не увидел полоску света в ее окне. Ей предстояло еще много дел, и она тут же взялась за их выполнение. Диана наметила четкий план и напомнила себе с оттенком горечи, что она уже «достаточно взрослая», чтобы довести его до конца. А когда все приготовления были закончены, легла в кровать и проспала сном праведницы до утренней зари.

Глава IV

Утро принесло с собой зной и едва переносимый слепящий свет солнца. Мистер Джеймс Полидор Мэй отреагировал на теплую погоду, явившись к завтраку в белом фланелевом костюме. А почему бы и нет? Вчерашняя партия в теннис и резвая партнерша семнадцати лет вдохнули в его организм спортивный, молодецкий дух. Шагая пружинящей походкой, мистер Мэй думал, что против выбора им белого костюма нет и не может быть никаких возражений. Но разве он не говорил дочери не далее как вчера, что белое носят только молодые люди? Да, говорил, но его дочь слишком стара для этого, в то время как он... Если верить последним научным открытиям, возраст мужчины определялся состоянием его артерий. В плане артерий он, Джеймс Полидор Мэй, был совсем еще мальчишкой. Конечно, фигура несколько «поплыла» и утратила былую стройность, но частая игра в гольф и общие «освежающие процедуры» вскоре поправят этот изъян, и тогда, возможно, даже резвая молоденькая штучка не станет чураться его знаков внимания. Весело насвистывая «Поверь мне, если все эти милые юные чары», он удовлетворенно окинул взглядом накрытый для завтрака стол. Этим утром он первым выдвинулся на позиции, его лучшая половина не успела добраться до жареного бекона раньше его и выбрать, по своему обыкновению, все лакомые кусочки. Он сел напротив лакомства и наложил себе щедрую порцию. Заметив непривычное отсутствие руки, всегда ненавязчиво ставящей перед ним чашку чая, он позвал горничную.

– Где мисс Диана? Еще не встала?

– Встала, сэр. Она поднялась очень рано. В шесть, кажется. И пошла к бухте искупаться. Так она сказала кухарке.

– И до сих пор не вернулась?

– Нет, сэр.

Мистер Мэй вытащил часы и взглянул на циферблат. Полдесятого. В этот момент появилась жена.

– Ага, проснулась наконец! – сказал мистер Мэй. – Сегодня наливать мне чай будешь ты, и смотри, не наполняй чашку до краев. Диана еще не вернулась с купания.

Миссис Мэй не до конца проснулась и, как обычно, не обратила особого внимания на слова мужа. Она начала перебирать доставленные почтальоном письма, что заставило мистера Мэя резко постучать ручкой вилки по столу.

– Чай! – повторил он. – Ты что, не слышала? Я хочу чаю!

Миссис Мэй, поднимая чайник, выкатила на мужа белесые глаза.

– У меня нормальный слух, – ответила она с достоинством. – И веди себя, пожалуйста, прилично. Я тебе не Диана, чтобы надо мной издеваться.

– Это я издеваюсь над Дианой? Я?! – Мистер Мэй презрительно хрюкнул. – Ну, ты даешь. Диана отродясь не видела издевательств. Вся ее жизнь – путь, устланный розами. Розами, я тебе говорю! Никаких забот, никаких волнений, никаких финансовых затруднений, всегда вдоволь еды, уютный дом. Чего ей еще желать? Издеваюсь я, видите ли! Если бы она вышла замуж за этого треклятого офицеришку, которого прождала семь лет, тогда бы узнала, что такое настоящие издевательства. Да! И я берусь утверждать, что это пошло бы ей на пользу. В любом случае было бы лучше, чем сидеть в девках.

Миссис Мэй протянула мужу через стол чашку чая.

– Где она пропадает? – плаксивым тоном спросила она. – Я не припомню, чтобы она так сильно опаздывала.

– Ушла еще в шесть, – произнес мистер Мэй с набитым беконом ртом. – Ее кухарка видела.

Миссис Мэй позвонила в маленький колокольчик. На зов явилась горничная.

– Мисс Диана еще не пришла?

– Нет, мэм.

Миссис Мэй в растерянности потерла нос.

– Пришлите сюда Грейс.

– Да, мэм.

Через минуту пришла Грейс Лори.

– Грейс, вы видели, как утром уходила мисс Диана?

– Нет, мэм. Вчера вечером я встретилась с ней на лестнице, она сказала, что у нее болит голова и она ляжет спать пораньше. С тех пор я ее не видела.

– Боже мой, Маргарет, зачем устраивать переполох! – воскликнул мистер Мэй. – Можно подумать, что кто-то похитил ее и увез на аэроплане. Она достаточно взрослая, чтобы позаботиться о себе. Видать, пошла погулять после купания и забыла о времени.

– Это не похоже на мисс Диану, сэр, – осмелилась возразить Грейс. – Она никогда ни о чем не забывает.

– Еще одну чашку чая, Маргарет, и поживее! – бросил мистер Мэй.

Миссис Мэй со вздохом наполнила чайник кипятком, после чего, понизив голос, обратилась к Грейс:

– Спросите у кухарки, что в точности сказала мисс Диана.

Грейс вышла, но быстро вернулась.

– Мисс Диана спустилась примерно в шесть утра, – доложила она. – Кроме Дженни, кухарки, никто еще не успел встать. Дженни мыла порог и отодвинула ведро, чтобы мисс Диана могла пройти. Мисс Диана была одета в темно-синее платье из саржи и плоскую черную соломенную шляпку. У нее через руку, как заметила Дженни, были перекинуты купальные принадлежности. Мисс Диана была очень весела и сказала: «Доброе утро, Дженни! Я иду окунуться в море, пока солнце не начало припекать». И ушла.

– И ушла. Аминь! – повторил мистер Мэй, с хрустом вгрызаясь в кусок тоста. – А как ушла, так и вернется, и будет удивлена, из-за чего весь сыр-бор. Как будто женщина в ее возрасте не может пойти искупаться без того, чтобы ее не начали расспрашивать, как двухлетнего ребенка, где она была. Ты завтракать будешь, Маргарет? Или решила сначала письма прочитать?

Супруга не ответила. Она следила за варкой яйца в маленьком, специально сконструированном для этой цели сосуде, который Диана ради удобства держала на столе для завтрака. Миссис Мэй раздражало, что Дианы нет рядом, чтобы проследить за процессом. Диана всегда знала, когда яйцо достигало нужной кондиции. Грейс стояла, ожидая указаний. Миссис Мэй, лениво подняв рыбьи глаза, заметила ее.

– Можете идти, Грейс.

– Да, мэм. Мне сбегать на берег и посмотреть, не идет ли мисс Диана назад?

– Да. И скажите ей, пусть поспешит. Я хочу, чтобы она сделала для меня кое-какие покупки в поселке.

Грейс вышла, прикрыв за собой дверь. Часы на каминной полке издали резкий звон.

– Сколько сейчас времени? – спросила миссис Мэй.

– Десять, – ответил мистер Мэй, разворачивая ежедневную газету.

– Боже! Для Дианы очень необычно отсутствовать с шести до десяти утра. – Миссис Мэй осторожно приподняла яйцо ложкой из кипятка, словно оно было для нее самым драгоценным предметом, горестно прикидывая, сварилось ли оно, как надо. – Это так на нее не похоже.

– Ну, она ни с кем не сбежала – в этом можешь не сомневаться, – насмешливо сказал мистер Мэй. – Никуда она не денется. На твое «милое чадо» не позарится ни один мужчина.

Миссис Мэй пропустила мимо ушей тон и слова мужа. Она посмотрела на него поверх крышки серебряного чайника и позволила себе улыбнуться слабой, упитанной, сытой улыбкой.

– Этот фланелевый костюм тебе тесноват, тебе не кажется? – спросила она.

Мистер Мэй порозовел от возмущения.

– Тесноват? Разумеется, нет! Разве он выглядит узким?

– Да, самую малость, хотя белое, конечно, всегда полнит.

– Полнит! Тебе ли рассуждать о полноте? Да я по сравнению с тобой плоский, как нож для бумаги! Ты просто завидуешь, что я могу носить фланелевый костюм.

Супруга рассмеялась.

– Да нет же! – воскликнула она. – Меня это скорее веселит. Мне даже нравится.

– Он и должен нравиться. А если не нравится, значит, с тобой что-то не так.

Миссис Мэй посмотрела на мужа круглыми тусклыми глазами.

– Как много прошло времени. Как много утекло времени с тех пор, когда ты, Джеймс, был по-настоящему худ. Ты хоть помнишь? Как ты предложил выйти за тебя в гостиной моего отца и как вошла горничная зажечь газ в тот самый момент, когда ты...

– Тебя сегодня утром, я вижу, потянуло на воспоминания, – резко оборвал ее муж. – Это моя фланель вызвала у тебя такую сентиментальность?

– Ах, нет! Вовсе нет! – хихикнув, ответила она. – Просто у меня не идет из головы разница между тем, какими мы были тогда и какие мы сейчас. Почти смешно...

– Не просто смешно – комично! Комедия, да и только. А ты чего ожидала? Вспомнить только, какой ты была – маленькая девушка в белом и розовом платье с узкой талией. А теперь посмотри на себя! – Он презрительно фыркнул. – Да только мы не можем всегда оставаться молодыми, хотя ты выглядишь вполне довольной, настоящая перина. Могло быть и хуже.

Обмен комплиментами прервало появление бледной испуганной Грейс Лори.

– Ох, боюсь, с мисс Дианой что-то случилось! – запыхавшись, выпалила она. – Я спустилась до самой бухты и... и...

Грейс неожиданно разрыдалась. Мистер Мэй вскочил со стула.

– Черт бы побрал эту бабу! Хватить хныкать! В чем дело? Говорите!

Миссис Мэй растерянно уставилась на камеристку, разевая рот, как выброшенная на берег рыба.

– Что? Что такое, Грейс? – пролепетала она. – Вы меня пугаете!

– Да, мэм, я знаю, но не могу с собой совладать, – икая, ответила Грейс. – Я... я спустилась до самой бухты, посмотрела во всех местах и нашла на камнях аккуратно сложенную одежду мисс Дианы, там же стояли ее туфли и лежало купальное полотенце, но... но... мисс Дианы нигде нет! – Эмоции взяли верх, и Грейс издала приглушенный стон. – Ох! Ох! Я уверена, что она утонула! Бедная мисс Диана! Ох! Я уверена, что она утонула! Ее унесло течением! Утром был прилив, она точно утонула! Утонула! Утонула!

Голос камеристки достиг пронзительной ноты, она заламывала руки. Миссис Мэй кое-как выкарабкалась из кресла, но тут же рухнула обратно.

– Утонула? Диана? Не говорите глупостей, Грейс! Это невозможно!

Мистер Мэй схватил и надвинул кепи.

– Я сейчас быстро положу конец этой чепухе! Позвольте мне самому сходить на берег бухты. Что толку от стаи дур, начинающих визжать, толком не выяснив, что случилось? – Он подошел к Грейс Лори и схватил камеристку за плечо. – Успокойтесь! Вы можете успокоиться?

Грейс перевела дух и вывернулась из пальцев хозяина.

– Да, сэр.

– Тогда повторите еще раз, что вы хотели сказать. Вы спустились к бухте и увидели...

– ...одежду мисс Дианы, все было сложено на камнях, как она всегда делает, когда идет купаться. А купальное полотенце сухое, им не пользовались. Туфли, чулки – все на месте. Но самой мисс Дианы нигде нет!

– О господи, о господи, – застонала миссис Мэй. – Какие ужасные вещи вы говорите! Что нам делать? Ох, как мне плохо! Моя милая Диана! Мое единственное, бесценное дитя! Ох, Джеймс, Джеймс!

Ее лицо вдруг покрылось морщинами и складками, словно на него натягивали сзади каучуковую маску, и миссис Мэй принялась ронять слезы, как прохудившийся водопроводный кран.

– Тихо! – гневно скомандовал мистер Мэй. – Ваше нытье действует мне на нервы. А я не хочу нервничать. Я сам схожу к морю и быстро выясню, в чем дело. Я не верю, что с Дианой что-то случилось. Утро спокойное, она, возможно, до сих пор купается. Диана плавает, как рыба. Вы же знаете. Она не могла утонуть.

Выругавшись сквозь зубы, он выскочил, топорщась, словно рассерженный индюк, его разум восставал против судьбы и обстоятельств и тщился показать свою силу.

Однако к этому времени дурная весть успела вылететь наружу. Слуги, садовники и несколько местных жителей уже бежали в направлении пляжа. Что правда, то правда: утром был большой прилив, самая высокая волна оставила отметину в виде прилипших водорослей на блестящих, еще не просохших скалах. Вне досягаемости воды на камнях лежала аккуратно сложенная незатейливая одежда Дианы – все было так, как рассказывала Грейс: шляпка, чулки, туфли, неиспользованное полотенце. К зевакам подошел бывалый матрос и, вынув изо рта трубку, спросил:

– В котором часу барышня сюда спустилась?

К этому времени мистер Мэй немного растерял самоуверенность и почувствовал легкую нервозность. Он не любил предаваться эмоциям, но умел их ловко имитировать, обманывая даже самых проницательных наблюдателей. В настоящую минуту он, как сам бы сказал, был «очень расстроен». Мистер Мэй понимал, что должен выглядеть в глазах прислуги и сельских жителей как заботливый отец, охваченный тревогой и напряженным ожиданием, и что белый фланелевый костюм, обтягивающий его плотную фигуру, выглядел, мягко говоря, неуместно. Мистер Мэй резко ответил:

– Мне сказали, что она отправилась сюда около шести утра.

– Ах, бедняжка, значит, ее унесло течением, – заявил «морской волк». – Когда в бухте начинается прилив, подводное течение так засасывает – мама не горюй!

– Она прекрасная пловчиха, – возразил мистер Мэй, рассеянно глядя на море, словно ожидая, что очередная волна вынесет на берег ликующую Диану.

– Ну да, ну да, может быть. Да только женщины не всегда могут выплыть, они легкие и у них нет мускулов, как у мужчин. Здесь иногда бывает такое течение, что быка с телегой унесет, как твой пук соломы. Ну да, ну да, точно утопла! Может статься, ее тело так и не вынесет на берег или вынесет, но не здесь – где-нибудь ниже.

Тут Грейс Лори, наблюдавшая за разговором, стоя рядом с другими слугами, горько расплакалась.

– Ох, мисс Диана! Она была такая добрая, такая хорошая. Бедная, милая мисс Диана!

Старый матрос ласково похлопал ее по плечу.

– Не реви, не реви, барышня! Нас всех когда-нибудь утащит, накроет большой волной. Кого раньше, кого позже. У всех дорога в один конец. Возьми себя в руки и отнеси хозяйкину одежду в дом, а я позову приятелей, мы пройдем вдоль берега. Если чего услышим или найдем, то...

Мистер Мэй шумно кашлянул.

– Я отец несчастной дамы, – натянуто произнес он. – Я все еще не верю и не могу принять это ужасное событие, но ваша помощь, разумеется, будет по достоинству вознаграждена.

– Спасибочки, сэр, спасибочки! Я не сомневаюсь. Но я не буду приставать насчет того, как и когда, пока вы в печали, а вы должны быть в печали, хоть глаза у вас сухие. Если что услышим или чего найдем, сразу сообщим.

Матрос замолчал, наблюдая, как Грейс, сдавленно всхлипывая, собирает вещи Дианы с такой заботой, словно имела дело с живыми существами. Некоторые слуги из сочувствия тоже пустили слезу, а дворецкий Джонсон с почтительной озабоченностью подошел к хозяину.

– Вас поддержать под руку, сэр?

Мистер Мэй бросил на него раздраженный взгляд, но вовремя вспомнил, в какой ситуации находится, и принял надлежащий грустный вид.

– Спасибо, Джонсон, не надо. Я сам дойду до дома. – Сделав паузу, он добавил: – Вы и Грейс лучше ступайте к миссис Мэй, подготовьте ее немного. Для нее это страшный удар...

Когда он повернулся и пошел прочь, группа зевак тоже начала медленно расходиться, обсуждая несчастный случай вполголоса, словно опасаясь, что их подслушает море.

Старый матрос остался на пляже, он курил и смотрел на волны. Что-то в воде привлекло его внимание, он подошел к линии прибоя и подождал, пока вода не вынесет предмет к его ногам. Это была белая холщовая женская сандалия для купания.

– Ну да, – сказал он. – Может, и вторая приплывет. Бедняга! Туфлю с ноги смыло. Точно утопла! Сохраню – глядишь, вторую вынесет.

Вытряхнув из сандалии песок и воду, он положил ее в карман пиджака и снова погрузился в мысли, окутав себя облаком дыма.

Тем временем страшная новость достигла «Розового луга». Миссис Мэй плакала навзрыд и пошатывалась, словно доверху наполненный мешок, не способный стоять вертикально; ее уложили в постель в состоянии, близком к обмороку. Мистер Мэй занялся рассылкой телеграмм и написанием писем. Позвонили два репортера местной прессы, расспрашивая о подробностях «шокирующей гибели во время купания». Они получили их сначала от самого скорбящего мистера Мэя, затем от дворецкого, затем от горничной, затем от поварихи и, наконец, от кухарки, которая видела «бедную покойную даму» последней. Материала набралось достаточно, чтобы расписать событие во всех красках в «сенсационной» колонке бесконечно скучной еженедельной газетки.

День продолжался, дом погрузился в странную тишину. Присутствие Дианы, ее частые шаги, когда она спешила по домашним делам, возможно, не привлекали много внимания, но ее исчезновение создало странное чувство пустоты и одиночества. Миссис Мэй не вставала с постели, она печально стонала и плакала за задернутыми от назойливого солнечного света шторами. Мистер Мэй испытывал тайное удовольствие от составления писем, сообщавших друзьям в Лондоне и других местах о постигшей его «трагической и невосполнимой утрате». Его самого удивляла способность сочинять прекраснодушные фразы. Например: «Наше единственное дорогое дитя, которое мы и все, кто ее знал, так любили и ценили». Или: «Я сделаю все возможное, чтобы утешить и поддержать мою дорогую жену, совершенно раздавленную страшной утратой». А также: «Вы хорошо знаете, как дорога она была для нас и как глубоко мы ее любили». Подчас в процессе письма сквозь толстую шкуру, которой он был покрыт с головы до ног, пробивались слабые уколы совести, и тогда он сознавал собственное лицемерие. Мистер Мэй в душе понимал, что вовсе не сожалеет о происшедшем. Тем не менее память с некоторой укоризной подбрасывала картины из прошлого: вот Диана, милый, обаятельный ребенок с развевающимися светлыми кудряшками, забирается к нему на колени и ласкает его неказистое лицо, как какой-нибудь драгоценный предмет; вот она же, но уже старше, девушка в расцвете ранней молодости, идет с ним под руку на свой первый бал, милая и свежая, как роза, в простом белом платье, чаруя всех встречных грацией, кротостью и невероятно нежным голосом, чья мягкая мелодичность буквально завораживала всех, кто его слышал. Правда и то, что она упустила свои шансы, вернее, шансы обошли ее стороной, и, хотя еще не стала по-настоящему старой, давно вышла из брачного возраста. Жаль, что она так и не нашла себе пару. Но теперь-то! Теперь с ее невзгодами и слабостями навсегда покончено. Она утонула. Море взяло ее в жены и вместо флердоранжа, которого Диана так и не дождалась, украсило ее волосы соленой тиной. Мистера Мэя немного покоробило от этой мысли. Если рассудить, море – слишком холодная и суровая могила для единственной дочери. И все-таки его иссохший мозг не позволил ни одной слезинке, вызванной отцовскими эмоциями, увлажнить маленькие, жесткие глаза. Мистер Мэй втянул голову в плечи и снова принялся писать письма о постигшей его «внезапной ужасной утрате», восхищаясь той легкостью, с какой слетали с пера самые ласковые выражения в адрес покойной дочери.

Наплакавшись, выспавшись и вволю похрапев во сне, миссис Мэй столкнулась с бытовой стороной ситуации – осознанием, что похорон не будет. Какое ужасное потрясение! Если только море не вынесет тело бедной утопленницы на берег, процессия в черном не будет змеиться по цветущим улочкам девонширской деревни, и миссис Мэй не сможет всем «показать», насколько она убита горем. Проклятое море обхитрило гробовщика.

– Я даже венок не смогу положить на гроб моей доченьки, – стонала миссис Мэй. – А ведь она так любила цветы.

Неожиданный поворот сюжета вызвал новый поток всхлипов и слез. Миссис Мэй привыкла в случае смерти любых знакомых находить галаадский бальзам^[14] в простом жесте – отправляла на кладбище венок. Ее муж даже как-то сказал, что, если он умрет первым, она как пить дать положит ему на грудь мерзкий, мокрый венок еще до того, как остынет его тело.

Основное бремя хлопот и дневной духоты легло на плечи служанки Грейс Лори, кому пришлось носить в спальню миссис Мэй чашки с супом, бокалы вина и прочие укрепляющие душу средства и заботиться, чтобы у мистера Мэя было под рукой все, что он пожелает, как и должно быть в доме, где есть мужчина. Грейс была честной, добросердечной девушкой, она искренне печалилась о смерти Дианы – намного искреннее, чем «скорбящие» родители. Под вечер, когда солнце клонилось к закату, Грейс, дрожа от суеверной боязни столкнуться нос к носу с призраком хозяйки комнаты, вошла в спальню Дианы. Окно было открыто, алый свет неба окрашивал муслиновые занавески в бледно-розовый цвет и придавал сочность красок букету цветов, стоявших в вазе на туалетном столике. Все сияло безупречной чистотой. Слуги застелили кровать рано утром еще до того, как стало известно о роковом происшествии. Вся комната имела спокойный вид, словно уверенно ждала возвращения хозяйки. Грейс открыла шифоньер, в нем на своих обычных местах висели все немногочисленные платья Дианы и две-три простые загородные шляпки. Может быть, что-то отсутствует? Едва эта мысль мелькнула в голове Грейс, она бросилась лихорадочно осматривать комнату, открывать ящики, коробки и шкафы, однако, насколько она помнила, все было как будто бы на месте. И все-таки ее терзала неуверенность. Грейс не обслуживала Диану, за исключением редких любезностей; строго говоря, ее обязанности были ограничены личным уходом за миссис Мэй. Диана привыкла все делать самостоятельно, сама подгоняла и чинила свою одежду, а иногда даже шила новую, поэтому Грейс толком не знала, из чего состоял гардероб хозяйки. Она торопливо осмотрела все вещи Дианы, но пришла к выводу, что все, что та привезла на лето из Ричмонда, было на месте. Одежду, найденную на берегу моря, Грейс сложила на отдельном стуле одинокой жалкой кучкой. Камеристка открыла маленькую шкатулку для драгоценностей, всегда стоявшую на туалетном столике, – тут тоже вроде все было на своем месте, даже часики Дианы, которые она всегда снимала перед тем, как идти купаться. На мгновение Грейс пришла в голову шальная мысль: а что, если Диана убежала? Но служанка быстро поняла всю нелепость этой идеи.

– Какая я дура! – вслух сказала она. – У нее не было причин убегать из дома.

Грейс еще раз грустно и потерянно обвела комнату взглядом, затем вышла, тихо прикрыв за собой дверь. В опустевшей комнате, как ей показалось, витал дух загадочности и недосказанности.

К ужину миссис Мэй выбралась из постели и уселась в кресло, закутанная в безразмерный халат.

– Я не могу спуститься к ужину, – прохныкала она, обращаясь к Грейс. – Сама мысль об ужине мне противна. Скажите мистеру Мэю, что я желаю поговорить с ним.

Грейс выполнила поручение, и вскоре мистер Мэй послушно явился на зов со странным выражением пристыженности на лице, словно выкинул какой-то гадкий номер и был застигнут врасплох. Жена посмотрела на него красными, слезящимися глазами.

– Джеймс, – дрожащим голосом сказала она, – вчера вечером ты говорил о Диане ужасные вещи. Ужасные!

– А что я такого сказал? – занервничал мистер Мэй. – Я... я не помню.

– Ты сказал... о боже, боже, да простит тебя Господь! Ты сказал, что Диана мешается под ногами. Да-да! Наш ребенок! Ох, Джеймс, Джеймс! Твои слова постоянно преследуют меня. Ты сказал, что она мешается у нас под ногами, а теперь ее не стало. Какое наказание за твой злой язык! Ох, как мы сможем это пережить!

Мистер Полидор Мэй с глупым видом присел рядом с креслом жены. Он понимал, что ему следовало согласиться – да, это ужасно, и мы, конечно, не сможем этого пережить, – но прекрасно сознавал, что они оба легко переживут траурный период. Он даже начал фантазировать, не нанять ли молодую, симпатичную «домоправительницу», которая будет помогать миссис Мэй управлять домашними делами, а при необходимости ухаживать за самим Джеймсом Полидором, проявляя почтительную покорность, которую нетрудно будет купить за соответствующее вознаграждение. Это был один из способов, позволявших легко «пережить» неприятность, однако мистер Мэй решил, что в ответ на меланхоличные рассуждения жены будет разумнее промолчать.

Миссис Мэй уныло продолжала:

– Слава богу, у меня есть черное платье. Оно принадлежало моей бедной сестре, когда та носила траур по мужу, но она в течение года снова вышла замуж и уехала в Австралию, так что платье почти новое. Мне удалось купить его всего за один фунт. Грейс может переделать мой капор, он тоже черный, но на нем есть розовый цветок. Надо поменять его на цветок мака из крепа и надеть черные перчатки. Ох, Джеймс! А ты в то утро надел белый фланелевый костюм. Я рада, что тебе хватило такта переодеться.

Мистер Мэй действительно переоделся, отчасти решив, что так требовали обстоятельства, отчасти потому, что это настоятельно посоветовал сделать дворецкий Джонсон. Сейчас мистер Мэй был одет в «обычный» воскресный костюм, придававший ему респектабельный вид скорбящего мирового судьи. Он весь день старался выглядеть благочестиво, смиренно, сдержанно и печально. Такое поведение давалось ему нелегко, потому что он был по натуре вспыльчив и ершист, особенно когда что-то создавало личные неудобства. Попытки выглядеть таким, каким он на самом деле не был, придавали ему вид методистского священника, недовольного суммой собранного с прихожан серебра.

Но в целом его жена, возможно, была еще большей лицемеркой. Миссис Мэй относилась к той любопытной, но отнюдь не редкой категории людей, которые воображают себя «очень эмоциональными», хотя на самом деле вообще лишены эмоций. Никто лучше ее не умел с печальным пафосом «изливать свои чувства» по поводу беды, происшедшей с друзьями или знакомыми, но никакие неприятности никогда не умаляли ее аппетит и не лишали сна. Целью миссис Мэй в жизни было показное соответствие общепринятым представлениям – показная религиозность, хотя она ни во что не верила, показное сожаление, хотя она его не чувствовала, показная радость, хотя она ее не испытывала, показная доброта при ее полном отсутствии, показная душевная теплота, за которой стояло равнодушие. Единственными пристрастиями в ее жизни были алчность, пресмыкание перед вышестоящими и обжорство, составлявшие главные аккорды ее души, спрятанной под толстым слоем жира и маской воспитанности, которую она предъявляла окружающему миру. Существуют тысячи женщин такого типа, и, к сожалению, они составляют значительную долю матрон Великобритании.

Новость о внезапной печальной кончине Дианы разошлась среди старых и новых друзей и соседей Полидора Мэя, вызывая тут и там вялые комментарии вроде: «Бедная женщина! Хотя что ей оставалось в жизни? Она состарилась, навсегда застряв в старых девах». Или в клубе: «Это лучшее, что могло случиться со старым Полидором. Ему больше не надо таскать ее за собой. Теперь ему будет сподручнее корчить из себя светского льва».

Никто не говорил о спокойных достоинствах трудолюбивой, терпеливой, безыскусной дочери, посвятившей себя заботе об эгоистичных родителях. И тем более никто не вспоминал, что ее холостяцкая доля была следствием возвышенных, искренних представлений о любви или что ее характер был воистину мягок и милосерден, а ум превосходил уровень средней женщины. В той части человеческого общества, где она жила и вращалась, жизнь Дианы считалась бесполезной, потому что она не сумела раздобыть для себя самца и устроить с ним свой быт, чтобы влачить бремя его страстей и желаний. Поскольку она никогда не проявляла яркого таланта, не пыталась опередить других ни в каком деле, не демонстрировала каких-либо заметных особенностей и потому что в мире просто-напросто полно женщин, она оказалась лишним человеком, кого никто не замечал и о ком быстро забыли.

Глава V

В тот самый трагический день, когда мистер Полидор Мэй был вынужден снять белую фланель, не успев толком насладиться своим нарядом, а его жена начала всерьез раздумывать о черном цветке мака на капоре, в очаровательно обставленной гостиной чрезвычайно очаровательной квартиры в районе Мейфэр за послеобеденным чаем сидели две дамы. Одна – элегантная невысокая женщина, одетая в пленительное платье для чаепитий. Вторая – худая, порядком уставшая, с бледным лицом и яркими волосами, собранными под не очень красивой фетровой шляпой, и одетая в пресное темно-синее платье из саржи. Легкой, как бабочка, дамой в платье для чаепития была Софи Лэнсинг, известная суфражистка, автор блестящей, остроумной сатиры под названием «Адам и его яблоко», рассмешившей, если верить слухам, даже старшего клирика собора Святого Павла. Уставшей женщиной, похожей на ученую гувернантку, оказавшуюся не у дел, являлась не кто иная, как жертва прискорбного утреннего происшествия, «утопленница» Диана Мэй. Покойная в Девоншире, она тем не менее была вполне жива в Лондоне, и ее подруга Софи Лэнсинг сидела рядом, хлопая в ладоши от смеси восхищения, удивления и радости.

– Ну ты даешь! – воскликнула она. – Как ты умудрилась сбежать? Я никогда так не удивлялась. Или радовалась. Когда курьер доставил твою записку, я глазам не поверила. Ты давно прибыла в город?

– Около полудня, – ответила Диана. – К этому времени я уже как следует утонула. Пообедала в «Сторз».

– Утонула?! Милая моя, ты о чем?

Диана высвободила ладони из энергичной хватки подруги и сняла шляпу. В ее глазах мелькнула искорка веселья.

– Дай мне одну минуту – я все объясню. Но прежде всего позволь сказать, почему я сначала отправила записку, а не приехала сама. Все потому, что я обязана пока что путешествовать инкогнито – словно член королевской семьи. Твоя прислуга не должна знать моего настоящего имени. Для них и для всех, кто меня увидит, меня зовут мисс Грэм, а не мисс Мэй. Мисс Мэй мертва! Как говорит Пегготи в «Дэвиде Копперфилде», она утонула. Сегодня утром.

Диана рассмеялась. Софи Лэнсинг и выглядела, и чувствовала себя совершенно сбитой с толку.

– Ты положительно загадала мне загадку, Диана, – наконец, сказала она. – Разумеется, получив твою записку, я сразу поняла, что у тебя есть какая-то причина оставаться инкогнито. Я сказала служанкам, что у меня остановится подруга, мисс Грэм, и что ты приедешь сегодня после обеда. Так что пока все верно. Но насчет утопления...

– Ты наверняка прочитаешь о происшествии завтра в газетах под разными заголовками: «Несчастный случай на пляже» или «Трагическая кончина одной дамы». И вероятно, получишь письмо с черной каемкой от мамы или папы. А может быть, от обоих.

– Диана! – с жаром воскликнула Софи. – Хватит ходить вокруг да около. Выкладывай все как на духу.

– Рассказывать особенно нечего, – ответила Диана своим мягким, мелодичным голосом, слегка окрашенным нотками грусти. – Вчера вечером я окончательно лишилась всех иллюзий насчет своей жизни. Я узнала, что мои отец и мать на самом деле не испытывают ко мне любви.

– Любви?! – перебила ее Софи. – Святая простота! Они и слова-то такого не знают.

– Возможно. Но если и знают, то меня они совсем не любят. Видишь ли, милая Софи, во всем виновата моя глупая самонадеянность. Я действительно воображала, что приношу пользу и нужна старикам, что они беспокоятся обо мне, но когда услышала, как отец решительным тоном сказал, что я мешаюсь у него под ногами, а мать с ним практически согласилась, я решила освободить их от своего присутствия. Как решила, так и сделала. Окончательно и бесповоротно!

– Окончательно и бесповоротно, – эхом откликнулась Софи. – Моя бедная, милая Диана...

– Нет, я больше не бедная, милая Диана. Диана умерла, ее больше нет. Завтра ты прочитаешь обо мне в разделе с некрологами.

– Но как...

– Как, когда, почему? Сейчас объясню. – Диана тронула шелковые кисточки на поясе изящного шифонового платья с кружевами, надетого ее подругой к чаю. – Сегодня утром, как всегда, я пошла окунуться в море на берегу бухты меньше чем в четверти мили от дома. Я пошла туда, надев все в двух экземплярах...

– В двух экземплярах? – в замешательстве пробормотала Софи.

– Да. Ты туго соображаешь. Каждую вещь в двух экземплярах. Непонятно? Я худая как вешалка, так что мне было нетрудно это сделать. Две комбинации, две сорочки, две нижних юбки, два платья из саржи. С моей тощей фигурой я не ношу корсеты, так что обошлась без них. Две пары панталон, две пары чулок, одну пару обуви, вторую пару я спрятала вместе с фетровой шляпой под купальным халатом, а на голову надела черную соломенную шляпку. На пляже сняла один комплект одежды и вместе с соломенной шляпой и одной парой обуви аккуратно сложила на камне подальше от воды, как сделал бы любой нормальный человек, решивший искупаться. Потом дождалась прилива. Он вскоре начался, как по расписанию, заполнил всю бухту, большие волны накатывали с пеной, с шумом. Выбрав момент, я забросила с вершины скалы как можно дальше в море все, что было бы на мне, если бы я купалась. Я видела, как мои вещи крутятся в бурном потоке. В бурном потоке, Софи! Пусть папа и мама думают, что меня тоже унес бурный поток. Потом, когда вещи практически скрылись под отступившей волной, я надела фетровую шляпу, оделась во второй комплект одежды и быстренько ушла.

– Ушла? Куда ушла?

– Ну уж не на ближайший вокзал железной дороги. Можешь быть уверена. Меня могли там опознать. Я часто хожу пешком и время было еще раннее – начало восьмого, поэтому я перешла через поле и удалилась от побережья на шесть-семь миль. Потом вышла на полустанок лондонской ветки. Мне повезло – поезд как раз подошел, и я села в него. В прошлом месяце я сэкономила на домашних расходах пять фунтов. Собиралась вернуть деньги матери, но, учитывая сложившееся положение, без малейших угрызений совести решила взять эту маленькую сумму себе. Такова моя история, и вот я у тебя!

– И у меня останешься! – радостно подхватила Софи. – Ни одна душа не узнает, кто ты.

– Я задержусь на два-три дня, не больше. Я хочу побыстрее уехать за границу. И боюсь, что придется просить тебя одолжить мне немного денег.

– Я одолжу или отдам даром все, что ты захочешь, – быстро вставила Софи. – Можешь не сомневаться.

– У меня нет никаких сомнений, что ты одна из самых добрых сердцем женщин на свете. И твой богатый дядя-холостяк поступил очень мудро, завещав тебе две тысячи фунтов годового дохода. Я никогда не могла понять, почему ты до сих пор одна.

– Потому что ты сентиментальная дурочка. Будь ты умнее, то поняла бы, что дело как раз в этих двух тысячах. Мужчины, делающие мне предложение, а их не так уж мало, хотят заполучить в первую очередь эти две тысячи и только во вторую очередь меня. Глупости в поэтических сборниках про любовь-морковь, охи-вздохи, страсти-мордасти не в счет. Я дожила до тридцати пяти лет и пока не встретила ни одного мужчину, достойного хотя бы мизерной слезинки. Они все как один сластолюбцы и стяжатели, полигамные, как мартышки. Единственное, к чему их можно приспособить, – заставить работать на благо мира, но даже это порой вызывает сомнения.

– Софи, милая, с каких пор ты стала пессимисткой? Мир прекрасен.

– Да, в смысле природы он прекрасен, но искусственность человеческой жизни вызывает у меня подавленность и отвращение. Давай не будем об этом. Расскажи лучше, почему ты хочешь уехать за границу? Какие у тебя планы?

Диана достала из кармана опрятный кожаный футляр и вынула из него сложенную пополам газетную вырезку.

– Это ты мне ее прислала, – напомнила она.

– Объявление? Поданное мужчиной, которому нужна одинокая женщина с массой свободного времени и без привязанностей? Ох, Диана, неужели ты восприняла это безумное предприятие всерьез?

– А что мне терять? – тихо спросила Диана. – Я достаточно взрослая, чтобы позаботиться о себе. И всем требованиям соответствую. Женщина зрелого возраста, смелая, решительная, неплохо разбираюсь в современной науке. У меня благодаря моим уединенным занятиям хорошее образование, особенно в области языков и литературы. А так как мне не на что рассчитывать в этом мире, я не боюсь риска. Похоже, это предложение устраивает меня по всем статьям. Как бы то ни было, у меня нет другого варианта, кроме того, чтобы лично и без сопровождения явиться к этому доктору Димитриусу в Женеву, а если он окажется проходимцем – что ж! – Женева не худшее место, и я уверена, что смогу найти какую-нибудь работу – преподавателя музыки или компаньонки-домработницы. В любом случае я намерена съездить туда и проверить, и сколько бы денег ты ни дала мне взаймы, дорогая Софи, можешь не сомневаться – я не успокоюсь, пока не верну все до последнего пенни.

Софи обняла и поцеловала подругу.

– Даже если ни фартинга не вернешь, я не обижусь, – со смехом сказала она. – Дорогая Ди, я не из тех подруг, кто измеряет любовь деньгами. На деньги и страсть к их накоплению в наше время приходится больше половины причин лицемерия, жестокости и эгоизма. Но я все равно не уверена, что одобряю твой план.

– Дорогая Софи, почему ты не одобряешь? Просто подумай как следует. Мне уже за сорок, ничего не светит, ни внешности, ни богатства, никаких перспектив в жизни, за исключением разве возможности путешествий и приключений. Я люблю современную науку и, пожалуй, прочитала все важные книги о последних открытиях. И вот находится мужчина, который четко заявляет, что ему нужна именно такая женщина, как я. Если я встречусь с ним, ничего не потеряю. Вполне вероятно, что к моему приезду в Женеву место, как говорят слуги, будет уже «сдано». Тогда я попробую найти что-нибудь другое. В настоящее время мне не к кому прибиться во всем мире и приходится стоять на своих ногах.

– Ты хочешь сказать, что к старикам ты больше никогда не вернешься?

– Как я могу вернуться, если я умерла? – засмеялась Диана. – Нет-нет! Для них было бы жутко снова меня увидеть после того, как я перестала мешаться у них под ногами.

Софи нахмурилась.

– Самодовольные твари! – бросила она.

– Не говори так! – возразила Диана. – Не забывай, что я их страшно разочаровала. Они хотели, чтобы я вышла замуж – конечно, из-за денег, а не по любви, – и когда я растратила молодость на любовь, они, естественно, были недовольны. Они сочли меня дурой, да я и была дурой. Теперь я понимаю, что нет ничего глупее, чем жертвовать годами жизни ради любого мужчины. Мужчина никогда этого не стоит, он этого не понимает и не ценит. Для него все женщины одинаковы – ни одна ни лучше, ни хуже другой. Наша ошибка заключается в том, что мы не относимся к мужчине, как он к нам. Мужчину с младенчества надо сечь розгами, а не баловать. Вот почему он чаще хранит верность любовнице, чем жене. Первую он боится, над второй издевается.

Софи захлопала в ладоши.

– Не в бровь, а в глаз. Ты, наконец, начинаешь со мной соглашаться. Раньше ты верила в рыцарские чувства и чуткость мужчин.

– Мне очень хотелось верить, – с кривой улыбкой перебила ее Диана. – Но я не могу искренне утверждать, что я реально верила.

– И никто не может, если рассматривать жизнь только поверхностно, особенно супружескую жизнь. Мужчина выбирает женщину исключительно в эгоистических целях. Она может быть красива, и тогда он желает завладеть ее красотой, или богата, и тогда он хочет воспользоваться ее деньгами, или со связями, и тогда он стремится за счет нее выдвинуться, или она хорошая хозяйка и умеет готовить, и тогда ему нужно, чтобы она удовлетворяла его аппетит. А что касается детей, то иногда мужчина хочет их иметь, но чаще не хочет. Я помню, какой переполох поднялся в доме одной моей несчастной подруги, родившей двойню. Ее муж был взбешен. Когда ему сообщили об «интересном событии», он разразился потоком ругательств. «Два лишних рта кормить, – сокрушался он. – Боже, за что мне такое наказание?» Если его послушать, можно подумать, что он был совершенно ни при чем. А вот оскорбить чувства жены или наговорить о ней гадостей он не побоялся – что вы! И везде одна и та же история. Несколько месяцев прелестных ухаживаний, затем женитьба, затем нескончаемая череда домашних дел, болезней, рождения детей, а после, когда дети вырастут, – унылый поток дней, полных скуки и покорного однообразия, потеря зубов, которую современная стоматология способна компенсировать только отчасти, и конец активной жизни и удовольствий. Конечно, если только ты не решишь стать «шустрой» мадам с прицелом на всех мужчин сразу, но такие женщины – плохой пример. Брак не стоит тех проблем, которые он приносит. Детей и тех нельзя назвать однозначным благом. Я пока не видела чад, без которых не могла бы обойтись. По правде говоря, – Софи усмехнулась, – холостячка с доходом две тысячи в год не нуждается в мужчине, помогающем ей тратить деньги.

– Что верно, то верно, – с легким вздохом согласилась Диана. – Но у меня нет годового дохода в размере двух тысяч и никакого другого тоже.

– Ничего! – уверенно заявила Софи. – Ты еще получишь все, что хочешь, и даже больше. Да! Что-то мне подсказывает, что тебя ждет огромный успех.

– Софи, в какой области?

– Ой, я не знаю. – Резвая подруга Дианы вскочила с кресла, махнув полупрозрачным подолом платья и воздушными лентами. – Но я это чувствую. Просто волна такая. Как бишь это называют? Эфирные вибрации. Да, точно! Разве ты никогда их не чувствуешь?

Диана тоже поднялась и выпрямилась во весь рост, на ее лице застыло странное выжидающее, вопросительное выражение.

– Да, – не сразу ответила она. – Только что почувствовала.

Софи весело рассмеялась.

– Вот видишь! Это тебе от меня передалось. Тебя ждет прекрасная судьба. Я в этом уверена. Твой бедный ум, почти атрофировавшийся из-за домашних хлопот о мамочке с папочкой, вскоре широко раскроется. Ты будешь дышать, двигаться, действовать! Да, Диана! Подумать только! Золушка отправляется на бал к Принцу.

Опять зазвенел звонкий смех Софи. На этот раз Диана поддержала ее своим смехом.

– Ступай, осмотри свою комнату, – продолжала Софи. – Ведь ты задержишься у меня хотя бы на день-два, не так ли? Я буду сторожить твое присутствие как жемчужину или реликвию в храме. У тебя есть багаж? Ой, совсем забыла! Я дам тебе свою ночнушку. Завтра тебе предстоит купить много одежды и кофр, куда ее сложить. Нельзя же ехать за границу совсем без ничего. Я помогу тебе выбрать. Ди, ты должна стать другой, хватит угождать вкусам мамочки и папочки.

– Разве я собираюсь покорять сердце доктора Димитриуса? – кокетливо спросила Диана. – Можно подумать, что ты как раз к этому клонишь.

– Как знать. – Софи предостерегающе погрозила пальцем. – Доктор Димитриус может оказаться уродиной, а может красавчиком. Красавчик или уродина – большинство мужчин влюбчивы, когда наступает момент. Когда припрет, любовь вспыхивает у них к любому существу женского пола.

– К такой, как я, не вспыхнет, – спокойно ответила Диана. – Димитриус четко дал понять, что ищет женщину зрелого возраста.

– Возможно, это всего лишь уловка, – с загадочным видом сказала Софи. – Если верить легенде, Клеопатре было пятьдесят лет, когда она соблазнила Марка Антония.

– Добрые старые египетские времена, – вздохнула Диана, игриво приподняв брови. – Как бы я хотела в них жить. Парик с длинными черными косами, накладные ресницы – я бы тоже нашла какого-нибудь Марка Антония.

– Верно. Наряд действительно имеет значение, – с серьезным видом согласилась Софи. – Но только если ты знаешь, где его заказать и как носить, а не так, как твоя мамочка, на которой все сидит как на пузыре. Боже, на кого она похожа!

– Бедная мама. Я пыталась шить для нее платья, которые хорошо бы на ней сидели, – сокрушенно пробормотала Диана. – Ничего не помогало.

– Конечно! Они попросту не могут хорошо на ней сидеть. А теперь посмотри на миссис Росс-Персиваль, эту старую-престарую хрычовку. С каким ужасом ее дочери следят за тем, чтобы парик с кудряшками, как у молодухи, не съехал у нее с головы! Она одевается так стильно, что твой отец, которого легко провести, даже назвал ее как-то раз самой красивой женщиной Лондона. А все дело в платье, большой шляпе, косметике и вуали.

Диана прыснула со смеху.

– Папа очень впечатлительный человек, – миролюбиво сказала она. – Его шуры-муры меня иногда по-настоящему забавляли. Иногда это была миссис Росс-Персиваль, а иногда он вдруг вел себя, как юнец, и пел дифирамбы семнадцатилетней девушке. Мне кажется, что, если он утратит веру в свою способность покорить любое сердце, то немедленно отдаст Богу душу. Теперь, когда его дочь утонула, ему будет гораздо легче вести себя подобным образом. Я мешалась у него под ногами.

– Старый дуралей! Пусть даже близко не подходит ко мне! Иначе я кое-что объясню ему насчет его персоны – ему не понравится.

– Ох, он и ухом не поведет, – заверила подругу Диана. – Во-первых, он и слушать тебя не станет, а если выслушает, то ухмыльнется на свой странный манер и скажет, что ты «слишком нервная». Это его любимое выражение. На папу невозможно произвести впечатление, если он только сам не впечатлится. Он абсолютно лишен каких-либо эмоций – я имею в виду настоящие чувства – и подчиняется только «импульсам», будь то гнев или радость, как животное, но даже их он не пытается контролировать.

К концу разговора подруги уже стояли в очаровательной маленькой спальне, полностью оформленной в белых и розовых тонах.

– Это моя гостевая комната, – объяснила Софи. – Можешь занимать ее столько, сколько захочешь. Я дам тебе одно из моих парижских платьев для чаепитий, чтобы было что надеть к ужину. Оно красивое, ты будешь в нем прелестно выглядеть.

Диана улыбнулась.

– Я? Софи, чудес не бывает.

Однако Софи почти не ошиблась. Вечером Диана появилась в эффектно струящемся платье, в котором искусно соединялись разные оттенки от неаполитанских фиалок до светло-бирюзового. Ее прекрасные яркие волосы были артистично уложены кольцами на красивой головке. Диана сильно отличалась от той усталой, изможденной, угловатой женщины в темно-синем саржевом платье грубого покроя, что всего несколько часов назад походила на оставшуюся не у дел гувернантку. И если ее нельзя было назвать молодой и красивой, то названия привлекательной она точно заслуживала. Софи Лэнсинг была в восторге.

– Дорогая моя, тебе обязательно надо купить новую одежду! – с энтузиазмом воскликнула она. – И помяни мое слово – ты вряд ли покажешься доктору Димитриусу женщиной зрелых лет.

Глава VI

Существует определенный тип людей, находящих удовольствие в прозаичности и мрачности атрибутов смерти и несчастий. Они любят становиться в позу так называемого «христианского смирения» и находят усладу в похоронах и открытках с траурным кантом. Регулярные прихожане церквей очень часто придают особое значение внешним показателям и символам неизбывной сердечной скорби. Одни выбирают более узкую траурную окантовку как менее навязчивую и более утонченную, другие – широкую в качестве символа абсолютной безысходности. Автор этих строк однажды повстречала циничного торговца канцелярскими товарами, у кого сложились твердые представления в этой конкретной области траурных ритуалов.

– Чем шире кайма, тем меньше печаль, – уверенно заявил он. – То же самое можно сказать о вдовах: чем длиннее вуаль, тем быстрее снова выйдет замуж. Чем больше венков на катафалке, тем меньше у покойника было друзей. Таков мой опыт.

Я никому, однако, не советую видеть в этих словах что-либо большее, чем циничные наблюдения мелкого торговца с несколько желчным отношением к клиентам.

Письмо с черной каймой – не слишком широкой и не слишком узкой – появилось с ежедневным ворохом корреспонденции в квартире Софи Лэнсинг утром на следующий после приезда Дианы день. Софи немедленно узнала почерк на конверте, отделила его от остальных писем и вбежала в комнату подруги, победно им размахивая.

– Смотри! – воскликнула она. – От твоего бедного, огорченного папочки. Сообщение о печальном событии.

Диана с обвисшими волосами после только что принятой ванны и бледно-розовыми щеками, выгодно контрастирующими с голубизной халата, посмотрела на Софи с оттенком грусти.

– Открой, – попросила она. – Я уверена, что письмо написано прекрасным слогом. Папа, когда сочтет нужным, умеет проявить красноречие. Помню, как он однажды написал очень трогательное письмо женщине, внезапно потерявшей мужа. Это была титулованная особа, а папа боготворит титулы. Отправив письмо, он сказал: «Слава богу, что все закончилось. Письма с соболезнованиями и так трудно писать, но, когда необходимо выражать скорбь по поводу смерти старого дурака, которому лучше быть на том, чем на этом свете, это занятие положительно превращается в мучение». – Диана рассмеялась и добавила: – Я знаю, что он вовсе не опечален моей мнимой смертью. Если хочешь знать настоящую, голую, жестокую правду – он даже рад.

Софи Лэнсинг задержалась, открывая конверт.

– Диана! – в негодовании воскликнула она. – Если твой отец такое животное...

– Ох, нет, он вовсе не животное, – мягко поправила ее Диана. – Он всего лишь самый обычный мужчина. Многие люди делают вид, что они опечалены смертью друзей или родственников, хотя на самом деле им все равно. Половина траура в мире – чистой воды лицемерие. Папа немножко трус, он терпеть не может мысли о смерти, и когда кто-то из его знакомых опрометчиво умирает, он старается как можно быстрее забыть его. Я его не виню. Не всем даны глубокие чувства, некоторые люди вообще неспособны что-либо чувствовать.

Софи наконец открыла письмо и быстро просмотрела его.

– Хочешь, прочитаю? – спросила она.

Диана кивнула. Кашлянув, то ли прочищая горло, то ли подавляя готовый вырваться смешок, Софи принялась читать пространное излияние чувств:

Диана слушала предельно внимательно, как завороженная.

– Разумеется, это неправда, – сказала она, когда Софи закончила читать письмо. – Не может быть правдой.

– Что неправда? – вскинула высокие брови Софи.

– Все! – выразительно махнула рукой Диана. – Папа ни капли не потрясен печалью и ужасом. Его невозможно застать в таком состоянии, сколько ни пытайся. А мать отнюдь не вне себя от горя. Должно быть, заказывает сейчас траурные наряды. Они уже раздают мои вещи по мелочам. И суток не прошло с момента моей гибели, а они уже предлагают выслать на память мои часики. Надеюсь, они хотя бы не забудут это сделать. Я буду рада, если они достанутся тебе. Люди, по-настоящему потрясенные печалью и ужасом, находящиеся вне себя от горя, неспособны так быстро разобраться с подобными мелочами. Ах, Софи! Всего час назад я раздумывала, не слишком ли жестоко поступила. В моей голове вертелось глупое подозрение, что отец и мать, потеряв меня, возможно, действительно страдают и пришли в отчаяние. Но после этого письма я больше не сомневаюсь. Я знаю, что все сделала правильно.

Софи с улыбкой посмотрела на подругу.

– Ты любопытная натура, – сказала она. – Ведь твой папа, несомненно, очень трогательно выразился.

– Чересчур трогательно! – засмеялась Диана. – Софи, ты не веришь, что я в своем уме?

– Верю, но некоторые люди не поверят. Они сказали бы, что женщине в твоем возрасте не пристало покидать уютный дом, где от нее всего лишь требовалось следить за хозяйством, отказываться от перспективы унаследовать приличный доход после смерти родителей и отправляться на поиски приключений, причем все это только потому, что ей померещилось, будто ее не любят. О боже! Любовь, как мудро заметил почтенный Полоний в «Гамлете», всего лишь «силки для куликов». Я знакома с одним насмешливым циником, который говорит, что женщины вечно выпрашивают любовь.

Диана, расчесывавшая длинные яркие пряди, вдруг замерла. Ее взгляд помрачнел, стал почти трагическим.

– И это правда, – сказала она. – Женщины просят о любви, зная, что Бог создал их для этой цели. Знают, что они созданы для любви к жениху, любви к мужу, любви к детям. Только представь себе, во что превращается их жизнь, когда эгоизм и коварство мужчины лишают их всех трех видов любви. Их кровь отравлена, в разум проникает текущая по жилам горечь, они перестают быть настоящими женщинами, становятся ненормальными, бесполыми существами, воют вместе с хором суфражисток, надевают штаны, чтобы быть «наравне» с мужчинами, делают все возможное, чтобы привлечь мужское внимание, забывая о том, что все усилия, предпринятые по мужской линии, ни капли не впечатляют мужчин. Мужчину покоряет чувственная, физическая сторона женщины, поэтому, когда ее молодость проходит, у нее не остается «шансов», как они это называют. Если у женщины нет мозгов, она превращается в кислое, ворчливое, весь день пьющее чай ничтожество и не обсуждает ничего, кроме скандальчиков и болезней. Но если у нее блестящие умственные способности, она иногда окорачивает псов, которые загнали ее своим лаем в одиночество, и мстит, как раненый зверь.

Слова, произносимые все тем же милым, обаятельным голосом, гневно срывались с губ Дианы, одновременно сочась ядом и шармом.

Широко раскрытые глаза Софи сияли от восхищения.

– Ух ты, Диана! – воскликнула она. – Ты говоришь, как королева из трагедии.

Диана слегка пожала плечами.

– Разве? – Она принялась снова расчесывать волосы. – Все, что я говорю, совершенно очевидно. Любовь – это жизненная необходимость для женщины, а когда ее нет...

– Диана, Диана! – погрозила пальцем подруга. – Ты рассуждаешь о любви так, словно это действительно нечто идеальное, воспетое поэтами и романистами, в то время как на самом деле она не что иное, как намазанная медом бумажка для ловли мух. Мы, женщины, вступаем в жизнь, веря в любовь, однако все мои замужние подруги говорят, что «мед» медового месяца быстро иссякает и что его невозможно обнаружить в горшке супружеской жизни с тушеным мясом. Из тысячи случайно отобранных мужчин только один, возможно, будет любить в истинном, высоком смысле. Остальными, как волками, медведями или даже кроликами, движет животный инстинкт. Кстати, кролик, пожалуй, самый точный пример. Как часто мужья не просто пренебрегают женами, а ведут себя с ними откровенно грубо? Так что, моя дорогая, твоя идея любви – это неосуществимая мечта.

– Может быть, – сказала Диана, продолжая работать гребнем. – Но чем бы ни была любовь и какой бы я ее себе ни представляла, она мне больше не нужна. Я жажду мести!

– Мести? – Софи слегка опешила. – Ты?! Всегда такая добрая, терпеливая и покладистая? Ты хочешь мести? Кому ты собираешься мстить? И за что?

– Всем и за все, из-за кого и чего я стала одинокой. Возможно, способ подскажет мне наука. Если у меня получится, значит, я прожила жизнь не напрасно.

– Диана! – воскликнула подруга. – Кто-нибудь может подумать, что ты собралась привезти микробов в бутылке или еще какую-нибудь гадость и переморить народ.

– Я? Нет. – Диана весело засмеялась. – Убийство – слишком обыденное дело, убивать пошло. Но у меня есть странные мечты. В наши времена мы часто забываем о завоеваниях, возможность которых предоставляет разум, и позволяем дуракам затыкать нам рот, хотя нам гораздо легче было бы заткнуть рот им самим. Когда я была совсем еще зеленой – этот период слишком надолго затянулся, – я хотела любви. Теперь я хочу мести! Я отдала сердце и душу мужчине, для кого богом был только он сам, и ничего не получила за свою веру и правду. Так что у меня есть давние счеты. Я постараюсь вернуть себе часть утраченных радостей – с большими процентами.

– Как? – озадаченно спросила Софи. – Уж не собираешься ли ты получить эти утраченные радости от доктора Димитриуса?

Диана улыбнулась.

– Нет.

– А если он окажется шарлатаном, то ты, как сама говорила, устроишься у кого-нибудь в Женеве экономкой, гувернанткой или домработницей? Какая радость от такой жизни?

Диана все еще улыбалась.

– Дорогая моя, я не строю никаких конкретных планов. Кто-то из великих сказал: «Блажен, кто ничего не ждет, ибо он никогда не будет разочарован». Главное, что для меня важно, – это тот факт, что меня, по сути, нет в живых. Я полностью свободна. Почти так же свободна, как если бы мой дух действительно вырвался из тесной бренной оболочки. Нет, правда, в моем положении реально есть что-то будоражащее. Я готова к чему угодно. Хоть лететь на луну на воздушном корабле.

– С доктором Димитриусом? – с лукавой усмешкой спросила Софи.

– О докторе Димитриусе я пока ничего не знаю. Судя по объявлению, это какой-то богатый чудак, возомнивший себя ученым. Их сейчас много шляется по миру. Скоро я смогу увидеть, кто он, мошенник или честный человек, сумасшедший или вменяемый. А пока что, милая Софи, давай позавтракаем и сделаем покупки. С папой и мамой мы закончили. Во всяком случае, я закончила. Благослови, Боже, их старые сердца. Нам известно, что они «потрясены печалью и ужасом», «вне себя» и точно так же счастливы в своем «горе», как были счастливы без него. Я воображаю, что мать уже примеряет траур, а папа спорит со шляпником о ширине тульи, что все соседи приходят «выразить сочувствие», хотя на самом деле им всем на меня наплевать. Мы живем в странном маленьком лживом мире, Софи. Однако я попытаюсь прожить остаток жизни, извлекая из этого мира пользу для себя. Вот только для начала тебе придется одолжить мне денег.

– Любую сумму, какую пожелаешь, – с воодушевлением ответила Софи. – Тебе нужен нормальный гардероб для дороги.

– Нужен, – подтвердила Диана с ироничным ударением. – У меня не было ничего путного с тех пор, как мне пришлось покинуть брачный рынок ввиду отсутствия спроса. Пока теплилась надежда на замужество, мать тратила на меня сотни фунтов. У меня были самые красивые платья, самые изящные шляпки, и я «светилась» в них на различных балах – в Ренеле, Хёрлингеме, Хенли, Аскоте, Гудвуде. Как они мне надоедали! Но когда у моих глаз начали появляться крошечные «гусиные лапки», – Диана выразительно потрогала свои виски, – бедная, приунывшая мама захлопнула кошелек. Она решила, что молодежные шляпки мне больше не подходят, а тонкие небесно-розовые и голубые оттенки придают моему лицу землистый цвет. Поэтому она и папа решили назначить мне «содержание» – жалкую сумму, которой хватало только на самые простые вещи. И вот итог. Папа заявляет, что белое носят только молодые люди, но этот тщеславный престарелый юноша тут же наряжается для игры в теннис в белую фланель и считает, что прекрасно выглядит. Какая разница, что о нем подумают, главное, что он счастлив!

Диана рассмеялась и повернулась к зеркалу, чтобы закончить утренний туалет. Не прошло и часа, как подруги позавтракали и вместе отправились на Бонд-стрит исследовать тайны нового дворца элегантной одежды «Аладдин», где идеальные модели и ловкие пальцы парижских портных позволили Диане обзавестись всем необходимым для удовлетворения первоочередных потребностей. В одном очень модном заведении она примерила «модельное» платье из тончайшей синей саржи столь восхитительного покроя, что кутюрье не удержался от льстивого комплимента: «Мадам выглядит в этом наряде как принцесса».

– Разве все принцессы хорошо выглядят? – спросила Диана, слегка приподняв брови.

Французский портной замахал руками:

– Ах, мадам, это просто выражение такое!

Диана рассмеялась, но платье все же купила. Софи загадочно прошептала ей на ухо:

– Давай сразу возьмем его с собой в автомобиль. Кто их знает – еще, чего доброго, подменят. Ты вряд ли найдешь что-то лучше.

Мисс Софи Лэнсинг повидала жизнь. Она приобрела репутацию одной из наиболее изысканно одетых женщин Лондона, потому что знала кое-какие маленькие секреты продавцов «модельных» платьев, скрытые от непосвященных. Она много раз попадалась на уловку – выбирала «модельное» платье, оставляла его в магазине для последующей доставки на дом, а получив его, обнаруживала ловкую подмену, которая ее совершенно не устраивала. Жаловаться было бесполезно, портной и модистка, доставившие товар, подобно Анании^[15], будет клясться, что ей был отправлен оригинал. Софи настояла на своем и, не обращая внимания на кислую мину кутюрье, предлагавшего отправить покупку с курьером, распорядилась, чтобы прекрасный наряд упаковали при ней и сразу же отнесли в машину, на которой она приехала вместе с Дианой.

– Лучшего платья ты вряд ли найдешь, – объявила Софи. – Обещай, что ты наденешь его на первую встречу с доктором Димитриусом.

– Дорогая моя, этот наряд, возможно, слишком хорош для такого случая, – рассмеялась Диана. – Он желает видеть смелую, решительную женщину зрелого возраста. Парижское платье вряд ли отвечает такому требованию.

– Какая разница, отвечает или нет. Не думаю, что ему нужна старая грымза. Хочешь верь, а хочешь нет, Ди, но ты выглядишь в этом платье просто обворожительно – почти как молодая.

Голубые глаза Дианы подернулись легкой грустью. Она тихо вздохнула.

– Почти, да не совсем. Хотя, конечно, по одежке встречают – в этом нет никаких сомнений. Мне не стыдно признать, что последние несколько лет я тосковала по красивым платьям. Как видно, это был последний взбрык умирающей молодости. А теперь, накупив модных штучек, я перед тобой в ужасном долгу. Милая Софи, как я буду с тобой расплачиваться?

– Не знаю и не хочу знать, – беспечно ответила подруга. – Я тебе не загребущий кредитор. К тому же что-то мне подсказывает, что ты несказанно разбогатеешь. Может быть, этот Димитриус миллионер и хочет найти умную жену, своего рода мадам Кюри, чтобы она помогала ему ставить опыты.

– Тогда я ему не подойду, – перебила ее Диана, – потому что я не намерена за кого-то выходить замуж. Во-первых, я слишком старая; во-вторых, даже если бы вдруг помолодела, все равно не стала бы. Оно того не стоит!

– Но разве ты не говорила, что хочешь любви? – спросила Софи.

– А разве брак всегда удовлетворяет потребность в ней? – парировала Диана.

Они переглянулись, улыбнулись, пожали плечами и сменили тему разговора.

Через два дня Диана покинула Англию и отправилась в Женеву.

Глава VII

Женева – один из многих городов Швейцарии, создающий впечатление опрятной обыденности в окружении романтики. Точно такое же впечатление оставляет вид домохозяйки, развешивающей постиранное белье в прекрасном саду. Улицы чистые, ровные, дома добротны и безлики, иногда между ними попадаются «виллы» фантастической внешности и оформления, демонстрирующие полное отсутствие архитектурной мысли и вкуса; магазины неизменно полны всяких пустяков, привлекающих туристов, но предлагают мало настоящей местной продукции, которую легче и дешевле купить в других местах; часы, сверкающие в витрине главного ювелирного магазина на Ке-де-Берг, ничуть не лучше тех, что можно увидеть в таких же витринах на Бонд-стрит или Риджент-стрит. В самой Женеве ровным счетом нет ничего примечательного, кроме исторических ассоциаций и памяти о великих людях вроде Кальвина и Руссо. Главная достопримечательность города – это его естественное окружение: голубое озеро и горные цепи с возвышающейся вдали вершиной Монблана – «в венке туманов, обласканной солнцем, в короне снегов».

Пригороды намного привлекательнее центра города. За кольцом главных улиц и вдали от ненавистного, ни на минуту не утихающего звона электрических трамваев можно встретить немало нарядных поместий, расположенных в окружении густых лесов и ярких цветочных клумб, где даже самый привередливый ценитель красоты найдет усладу для глаз на пути к Мон-Салев и Морне. Здесь по склонам гор стекают потрясающие туманы, небо на рассвете и закате расцвечивают роскошные тона, отражаясь, как в зеркале, в бесконечной синеве озера, и даже в разгар лета над свежими зелеными полями дует приятный ветерок, приносящий с собой холодный аромат альпийских снегов. В это свежее прекрасное осеннее утро Диана Мэй быстро шла легкой, нетерпеливой походкой, преисполненная возбужденного ожидания. Она никогда еще не чувствовала себя так хорошо. Здоровый дух пульсировал в жилах, сверкал в глазах. Радостное ощущение полной свободы придавало каждому движению тонкой, гибкой фигуры эластичность и грацию, которые считают атрибутом юности, хотя на самом деле молодость бывает неуклюжа в движениях и неказиста формой. После прибытия в Женеву Диана провела два дня и две ночи в тихом маленьком отеле, чтобы как следует отдохнуть после путешествия из Англии перед тем, как явиться в шато Фрагонар, резиденцию загадочного доктора Димитриуса. Она ненавязчиво навела кое-какие справки относительно поместья и его хозяина. Никто, похоже, ничего не знал сверх того, что месье Димитриус был богат и что шато по его заказу построил знаменитый французский архитектор, не жалевший ни чужого труда, ни чужих денег. Доктор Димитриус слыл ученым, с головой погруженным в какие-то сложные исследования. Он был холост и жил один с матерью. Но сейчас дел у него стало так много, что ему пришлось подать объявление о поиске помощницы в лице какой-нибудь интеллигентной пожилой дамы. Последним наблюдением Диана была обязана болтливому книготорговцу с Рю-дю-Монблан. Она слушала и улыбалась, перебирая разложенные на прилавке дешевые романы.

– И место еще не сдано? – поинтересовалась она.

– Ах, нет, мадам! Его вряд ли когда-нибудь сдадут. Какая дама признает, что она уже существенно в летах? Что вы! Это невозможно!

Позже Диана узнала, что шато Фрагонар находится далеко от Женевы и на приличном расстоянии от проезжей дороги.

– Мадам желает осмотреть поместье? – спросил веселый кучер небольшой наемной коляски. – Сначала потребуется получить разрешение. Но люди там очень милые. Просто чудесные. Не хуже Ротшильдов. А если не разрешат, можно нанять лодку и осмотреть поместье с озера. Лужайка спускается к самой воде.

– Превосходно, – едва слышно пробормотала Диана. – Неплохо было бы пожить в таком райском уголке.

Она спросила словоохотливого кучера, долго ли идти до шато пешком.

– Около часа, – ответил тот. – Очень приятная прогулка, мадам. Всю дорогу можно любоваться на горы.

Услышанное помогло определиться с окончательным планом действий. Диана помнила, что эксцентричное объявление требовало от соискательниц приходить в промежуток с шести до восьми утра – идеальное время для прогулки на свежем альпийском воздухе в солнечный день. Диана решила, что пойдет следующим утром пешком. Перед тем как отпустить извозчика, она уточнила местоположение шато и самый простой и быстрый маршрут.

И вот, проснувшись с первым проблеском зари, одевшись в «модельное» платье из темно-синей саржи, трофей, успешно вывезенный ее подругой Софи из империи французских портных, Диана направилась к месту будущих приключений. Она шла легко и бодро, утро выдалось ярким, прохладным и казалось почти холодным, когда с гор налетал ветер. Диана с удовольствием ощущала в себе чудесное возбуждение и легкость, которые придавал ее организму прозрачный воздух, очищенный постоянным присутствием льда и снега. Шагая в радостном настроении, она размышляла о множестве вещей, ее удивляли и восхищали происходившие с ней перемены, за неделю перетряхнувшие всю ее монотонную жизнь, наполнив ее, как в калейдоскопе, блестящими, разноцветными бликами. Паутина судьбы потеряла свой тускло-серый цвет, напоминавший цвет платьев, который, по мнению ее отца, более всего подходил для немолодой женщины. В ткацкий станок судьбы прокрались розовые и голубые нити надежды. Дни, посвященные ведению домашнего хозяйства, проверке счетов и расстановке букетов, теперь казались Диане очень далекими. Ее разум не мог поверить, что совсем недавно она отвечала за заказ продуктов на обед и ужин и за общее управление делами в летней резиденции «Розовый луг» на побережье Девоншира, том самом роковом берегу, где ее настиг столь жестокий конец. Перед отъездом из Лондона она прочитала несколько мимолетных заметок об этом происшествии под заголовками «Смерть на пляже», «Печальная судьба одной дамы» и «Несчастный случай во время купания». Но так как ее никто не знал, она, естественно, исчезла из общества, не оставив следа, как еще одна лишняя женщина. Живой в это славное швейцарское утро ощущала себя совсем другая, полная надежд Диана, а вовсе не та, смирившаяся с судьбой, покорная, благовоспитанная старая дева, умевшая ткать гобелены и терпеть кусачие, ворчливые настроения отца.

«Я до сих пор, похоже, ни разу не принадлежала самой себе, – подумала Диана. – А сейчас даже не вспоминаю об отце с матерью. В какой гнетущий жупел я превратила мой долг перед ними! А так называемая любовь – еще один жупел.

Диана взглянула на часики – одну из изящных безделушек Софи Лэнсинг. «Возьми взамен своих, – предложила Софи, – тех, что должны прислать на память твои скорбящие родители». Без десяти семь. Осмотревшись по сторонам, Диана увидела по левую руку ответвление дороги, круто сворачивающее к шикарным воротам из кованого железа со странной эмблемой в виде двух скрещенных копий, выходящих из центра звезды, и поняла, что пришла по назначению. Она направилась к воротам, сердце застучало чаще. У ворот не было сторожки, Диана потянула за ручку, предполагавшую наличие звонка. Она ничего не услышала, однако засов на воротах бесшумно отодвинулся, и они медленно открылись. Диана нерешительно вошла, ворота так же медленно закрылись за ней. Она находилась на территории шато Фрагонар. По обе стороны подъездной аллеи тянулись клумбы с гелиотропами в полном цвету. Подняв глаза, Диана увидела густые цветущие кусты и ухоженные деревья, чьи ветви отбрасывали тени на бархатистую сочно-зеленую траву. Местами деревья расступались, образуя лиственные арки, сквозь которые были видны волшебные синие воды озера и слепящая глаза белизна далеких заснеженных горных вершин. Диана была бы рада побродить в столь очаровательных окрестностях, ведь она тонко понимала и чувствовала красоту природы и те радости, которые она дает любящему ее человеку с взыскательным вкусом, но напомнила себе, что доктор Димитриус наверняка любит точность и пунктуальность и предпочитает, чтобы посетители не опаздывали. Когда Диана подошла к шато, в наполненной солнечным светом тишине раздался неторопливый, мелодичный серебристый звон – часы отбивали семь утра. Шато походило на греческий дворец в миниатюре и было окружено широкими мраморными аркадами, чьи карнизы поддерживали ионические колонны с тонкими каннелюрами. Между двумя аркадами с каждой стороны играли струями фонтаны. Диана едва успела охватить взглядом всю картину, пока поднималась по короткой лестнице ко входу в поместье. Увидев звонок, она без колебаний позвонила. На зов явился слуга-негр, одетый в неброскую темную ливрею.

– Доктор Димитриус дома? – спросила она.

Негр выразительным жестом коснулся своих губ, давая понять, что нем. Однако он не был глух, потому что ответил на вопрос утвердительным кивком. Слуга вежливым жестом пригласил Диану войти. Через пару секунд Диана очутилась в просторной библиотеке – помещении выдержанных пропорций, очевидно, занимавшем всю боковую сторону дома, с большими застекленными дверями с обоих концов, через которые открывался потрясающий вид.

Предоставленная на минуту самой себе, Диана с робкой решительностью стала ходить по библиотеке и разглядывать убранство: большие глобусы Земли и небес, занимавшие один угол, нацеленный в небо длинный телескоп на подставке и особенно загадочный инструмент из качественной стали на куске хрусталя, который непрерывно раскачивался туда-сюда, высекая при движении крошечную искру.

– Что-то вроде часового механизма, – вполголоса сказала она. – Но где его шестеренки?

– Да, где? – произнес низкий, довольно приятный голос. – Как говорил Гамлет, вот в чем вопрос!

Диана вздрогнула и быстро обернулась, залившись краской по самые брови. Рядом с ней стоял мужчина среднего роста и легкой комплекции.

– Вы и есть доктор Димитриус? – спросила Диана.

Тот улыбнулся.

– Он самый. А вы?..

Диана быстро смерила его взглядом. Хозяин шато вовсе не выглядел пугающе, подозрительно или эксцентрично. Молод? Да, для мужчины еще молод, не старше сорока. Очень представительный, если только интеллигентные черты лица, красивые глаза и ладную фигуру считать синонимом внешней привлекательности. Что именно ее создавало, Диана не успела уловить – у нее не было времени на размышления. Она сразу перешла к делу.

– Меня зовут Диана Мэй, – представилась она, чувствуя нервозность, но мало-помалу ее сдерживая. – Я приехала из Англии по вашему объявлению. Я интересуюсь, очень глубоко интересуюсь вопросами современной науки и приобрела некоторые знания благодаря самостоятельным, но, признаться, бессистемным занятиям. Я очень хочу быть полезной и не боюсь риска...

Поймав твердый, изучающий взгляд доктора Димитриуса, Диана запнулась. Он пододвинул к окну обычный стул.

– Прошу вас, присаживайтесь, – предложил хозяин шато, делая вежливый жест. – Вы пришли сюда из Женевы пешком?

– Да.

– Когда вы приехали в Женеву?

– Два дня назад.

– Вы кому-нибудь говорили о цели вашего приезда?

– Только одному человеку – близкой подруге, ссудившей денег на мое путешествие.

– Понятно! – Димитриус доброжелательно улыбнулся. – Вы не объясняли, кто вы и зачем пожаловали, добрейшим хозяевам женевских отелей?

Диана бросила на собеседника быстрый удивленный взгляд.

– Нет конечно.

– Мудрая женщина. – Димитриус пододвинул второй стул и сел рядом. – Мой опыт показывает, что иногда одинокие дамы, приезжающие в незнакомый город и незнакомый отель, так сказать, бросаются на грудь конторщика или хозяйки заведения и выбалтывают им все свои планы. Это большая ошибка. Хотя ее допускают по простоте душевной, она широко распространена. Вы такой ошибки не сделали – уже хорошо. Вы никогда не были замужем?

Диана покраснела и тихо ответила:

– Нет. Я, что называется, холостячка. Старая дева.

– Первое определение, безусловно, более приемлемо. Слово «холостячка» чем-то напоминает «холст» и прях прежних времен, каждая из которых, словно Маргарита, ждет Фауста, не подозревая, что за спиной притаился дьявол. «Старая дева» – грубое английское выражение, – да, грубые выражения в английском языке тоже существуют! – и сколько бы я ни уважал Англию и англичан, я не могу оправдать их «жокейское» отношение к женщинам. Вы понимаете, о чем я?

– Я полагаю, что да, – медленно ответила Диана. – Если женщина не играет роль рабыни мужчины или ее не купили в качестве игрушки, она превращается в посмешище.

– Именно! Вы прекрасно выразили мою мысль. – В глазах Димитриуса мелькнула радость оттого, что его поняли. – Однако давайте перейдем к делу. Итак, вы холостячка и, в соответствии с требованиями моего объявления, одиноки в этом мире и не связаны чем-либо, что могло бы отвлекать ваше внимание. Правильно?

– Да, – тихо ответила Диана.

– Вы, надеюсь, помните, что я искал смелую, решительную женщину зрелого возраста. Вы не выглядите очень уж «зрелой»...

– Мне больше сорока лет.

– Искреннее, хотя и необязательное признание, – с улыбкой прокомментировал хозяин шато. – Вам не следует признавать свой возраст больше того, насколько вы выглядите. В то же время я рад, что вы его назвали. Так будет лучше для моих целей. И вы считаете себя смелой и решительной?

Диана посмотрела ему в глаза.

– Я думаю, что да. Я надеюсь. У меня раньше было много иллюзий, но я не добилась ничего из того, на что рассчитывала. Поэтому могу честно сказать, что для меня не важна даже смерть. У меня нет чего-то такого, ради чего стоило бы жить, за исключением любви к природе и ее красоты.

– А также ее мудрости и власти над нами всеми, – добавил доктор Димитриус. – И если мы не сравнимся с ее мудростью нашим стремлением к познанию, если не подчинимся ее власти и не будем поклоняться ей, то мы определенно «умрем».

В глазах доктора промелькнуло странное выражение. На мгновение Диане стало не по себе. Димитриус с нажимом продолжил:

– Да! Если вы изучаете природу, то сами это понимаете. Как и то, что самые великие, далеко идущие, удивительные и вдохновляющие открытия, сделанные в науке за последние тридцать лет, – это результат осторожного, а иногда случайного проникновения в одну-две малюсенькие клетки неохватного живого разума природы. Мы кое-чего достигли, но сколько еще предстоит сделать!

Он замолчал. Диана вопросительно посмотрела на собеседника. Поймав ее нетерпеливый, заинтересованный взгляд, Димитриус улыбнулся.

– У нас будет еще много времени поговорить об этих вещах, – сказал он, – если я решу, что вы мне подходите. Какими языками вы владеете, кроме родного?

– Французским, итальянским и немного русским. Первыми двумя – бегло. Русский я начала изучать сравнительно недавно, к тому же он довольно трудный...

– Так как я сам русский, вам, вероятно, будет легче. Изучение такого языка без учителя говорит о серьезных намерениях и большом запасе душевной энергии.

Диана слегка покраснела от похвалы, но промолчала.

– Полагаю, вы хорошо поняли, мисс Мэй, – перешел Димитриус на более формальный тон, – что ассистентка нужна мне как минимум на полтора, а возможно, на два года. Если я приму вас на работу, вы будете должны подписать договор на этот срок. Еще один очень важный момент – конфиденциальность. Что бы вы ни делали, что бы вы ни увидели и ни услышали, работая под моим началом, ваш язык должен быть на замке. Вы обязаны строжайше соблюдать тайну, и в течение всего периода проживания в этом доме вам не разрешается писать и получать письма. Если вы действительно одиноки и ничем не связаны, как упоминалось в моем объявлении, то выполнение этих правил не доставит вам больших трудностей. Мои химические эксперименты могут дать, а могут не дать искомый результат, однако, пока я ими занят, я не хочу, чтобы какие-нибудь неуклюжие подражатели вели исследования в той же области. Поэтому я не желаю допускать даже малейшего риска оглашения характера моих опытов.

Диана наклонила голову в знак согласия.

– Я понимаю, – сказала она. – И готова принять ваши условия. Мне только хотелось бы написать одно-единственное письмо – я могу отправить его из отеля, – чтобы возвратить подруге деньги, которые я у нее заняла. И я вынуждена просить вас выдать мне эту сумму авансом в счет будущей зарплаты. После этого мне не перед кем больше отчитываться. Софи, моя подруга, письменно подтвердит получение денег, и на этом наша переписка закончится.

– И эти ограничения вас не беспокоят и не раздражают?

Диана улыбнулась.

– Меня больше ничего не беспокоит и не раздражает. Жизнь для меня сейчас состоит из одного шага за другим, и я благодарна, когда попадается что-нибудь интересное.

Димитриус встал со стула и прошелся туда-сюда, заложив руки за спину. Диана завороженно наблюдала за ним с чувством, близким к страху или нервозности, опасаясь, что ее не примут. Она отметила про себя гибкое, атлетическое телосложение хозяина дома – он был одет в хорошо скроенный, простой летний костюм из белой фланели, – несколько надменную посадку темноволосой, плотной головы и, наконец, его руки, несмотря на беспечную позу, одновременно выражавшие силу и утонченность.

Неожиданно Димитриус развернулся на каблуках и посмотрел на нее.

– Мне кажется, вы мне подходите, – сказал он. Сердце Дианы екнуло от облегчения, отчего ее лицо залила непрошеная краска радости. – Мне кажется, что я найду в вашем лице послушание, заботливость и верность делу. Остается, однако, еще один важный момент. Считаете ли вы, в свою очередь, что сработаетесь со мной? Я довольно властный, если не сказать, упертый человек. Я страшно не люблю, когда работа выполняется спустя рукава. Мне часто не хватает терпения, и я могу быть большим брюзгой. Все это вы должны хорошенько взвесить, потому что, говоря, что со мной нелегко иметь дело, я вас ни капли не обманываю. И еще! – Он подошел на несколько шагов ближе и посмотрел Диане прямо в глаза. – Проводимые мной эксперименты очень опасны. Как было сказано в объявлении, вы не должны бояться риска, потому что, если вы согласитесь ассистировать мне в решении некоторых химических проблем, это может стоить вам жизни.

Диана улыбнулась.

– С вашей стороны очень любезно подготовить меня ко всем трудностям и опасностям, с которыми я могу столкнуться. Но человек может умереть только один раз. Если вы меня примете, я постараюсь всячески выполнять ваши указания во всех деталях и по мере человеческих сил, не давая вам повода для недовольства.

Димитриус все еще пытливо смотрел ей в глаза.

– У вас крепкие нервы?

– Я так думаю.

– Вы должны быть в этом уверены. Моя лаборатория – не место для колебаний, сомнений и страхов. В ней иногда происходят удивительные явления.

– Я уже сказала, что я не из пугливых, – с оттенком уязвленной гордости прервала его Диана. – Если вы мне не верите, можете меня прогнать. Но если вы готовы принять меня, прошу вас доверять моей самооценке.

Ученый рассмеялся, и его лицо засветилось добротой и весельем.

– Мне это по душе. Я вижу, что вы не из робких. Это хорошо. Я окончательно убедился, что вы мне подходите. А вы, похоже, решили, что я подхожу вам. Прекрасно! Ваше жалованье будет составлять тысячу в год.

Диана охнула от неожиданности.

– Тысячу? В год? А-а-а, вы имеете в виду франков...

– Нет. Я имею в виду тысячу фунтов стерлингов. Риск, на который вы идете, работая со мной, этого вполне стоит. Вам будут предоставлены личные апартаменты и часы досуга для чтения и учебы в частном порядке, питание вы будете получать бесплатно, правда, вам придется сидеть с нами за общим столом, если не возражаете. А во время, свободное от работы или других занятий, было бы замечательно, если бы вы могли составлять компанию моей матери.

Диана почти лишилась дара речи, она была потрясена необычайной щедростью предложения.

– Вы слишком добры, – пробормотала она. – Вы желаете дать мне больше, чем я заслуживаю.

– Мне виднее, – ответил Димитриус, перешел к рабочему столу, стоявшему посредине помещения, открыл ящик и достал лист бумаги. – Подойдите, пожалуйста, прочитайте и распишитесь.

Диана подошла, остановилась рядом, взяла листок и внимательно его прочитала. Договор был составлен в простых, коротких выражениях, в нем говорилось, что она поступает на работу к Федору Димитриусу в качестве доверенной ассистентки и личного секретаря на срок не менее одного года с продлением этого срока, при наличии согласия обеих сторон, до двух лет. Диана, ни секунды не колеблясь, взяла перо, обмакнула его в чернила и в привычной манере четко, разборчиво расписалась.

– Красивая подпись, – похвалил доктор Димитриус. – Почерк полностью раскрывает характер человека. У вас сильная воля и хорошие мозги. Вам уже приходилось их применять?

Диана немного подумала и улыбнулась.

– Да, путем их сдерживания.

В глазах собеседника мелькнула веселая искорка.

– Понятно. А сейчас... – он положил подписанный договор в ящик стола и запер его, – вы должны выполнить мои первые распоряжения. Сначала мы вместе позавтракаем, и я представлю вас моей матери. Затем вы вернетесь в свой отель в Женеве, оплатите счет и заберете вещи. Я покажу вам короткий путь в город через поместье и вдоль берега озера. Кстати, сколько вы задолжали вашей подруге в Англии?

– Примерно сто фунтов.

– Вот вам английская банкнота на эту сумму. – Димитриус выдернул ее из лежащей на столе пачки банкнот. – Отправьте ей деньги заказным письмом. А вот еще пятьдесят фунтов на непосредственные расходы. Эти деньги – аванс в счет вашей зарплаты. После завтрака возвращайтесь в отель, отвезите багаж на железнодорожный вокзал и оставьте его в камере хранения. Вам дадут номерок. Когда все это сделаете, спокойно возвращайтесь сюда той же тайной тропинкой, которую мы вам покажем, а я потом пошлю за вашими вещами человека из Морне, который мне иногда помогает. В таком случае женевские сплетники не смогут выяснить, что с вами произошло и куда вы решили уехать. Вам все понятно?

– Вполне! Я в точности выполню все указания.

– Отлично! А теперь идем, я познакомлю вас с моей матерью.

Димитриус провел Диану в комнату с другой стороны прихожей – прекрасную залу с легкой, элегантной мебелью, где за соблазнительно накрытым столом с белоснежной скатертью, тонким фарфором и сверкающим серебром сидела одна из самых симпатичных пожилых дам, какую можно было себе представить. Она поднялась навстречу сыну и Диане и подошла к ним с очаровательной грацией. Ее высокая, сухая фигура, седые до снежной белизны волосы, нежное лицо с тонкими чертами, на котором светились добрейшие голубые глаза, создавали вокруг нее ореол привлекательности и доброжелательности.

– Мама, – объявил Димитриус, – я, наконец, нашел женщину, готовую помогать мне в работе. Вот она. Познакомься – мисс Диана Мэй. Она приехала из Англии. Диана, это мадам Димитриус.

– Милости просим. – Мадам протянула Диане обе руки в добром жесте, от которого у одинокой Дианы защемило сердце. – То, что мой сын удовлетворен вами, большое для меня облегчение. У него такие великие замыслы, такие чудесные планы! Вот только я не в состоянии их понять. Мне не хватает ума. Вы пришли из Женевы пешком? И еще не завтракали? Присаживайтесь, моя милая, кофе только что подали.

Через две-три минуты Диана безо всякой натянутости болтала с двумя самыми умными и общительными людьми, каких встречала в своей жизни. Зажатость, от которой она страдала много лет, постепенно рассосалась, ее природный ум и живой характер засверкали с такой яркостью, какой она не чаяла в себе с тех пор, как ее желчный отец и толстая мать «указали ей место» из-за неспособности Дианы выйти замуж. Мадам Димитриус помогла разговорить гостью, временами Диана также ловила на себе задумчивый взгляд черных, почти мрачных глаз Федора Димитриуса, отчего в душе снова оживала застарелая привычка задаваться вопросами: как сложатся новые обстоятельства, какую работу ей поручат и чем закончится все это странное приключение? Но когда после завтрака Диане показали выделенные для нее прекрасные апартаменты, обставленные с максимальным удобством и роскошью, с окнами, из которых открывался великолепный вид на озеро и горную цепь Монблан, она остолбенела, пораженная необыкновенной удачей, и честно, без малейших колебаний сказала об этом вслух. Мадам Димитриус, похоже, понравилось откровенное восхищение Дианы.

– От нас не убудет, – ласково сказала она. – Вам предстоит заниматься мудреной, нелегкой работой, ваш разум будет уставать. Вам надо будет отдыхать и расслабляться, поэтому мы постарались создать как можно больше уюта. Здесь, как вы видите, много книг и есть пианино «Бижу гран» с очень мягким звучанием. Вы играете?

– Немножко.

– Сыграйте для меня что-нибудь.

Диана послушно заняла место у пианино, ее пальцы сами собой пробежали по клавишам, начав милую прелюдию Шопена – лабиринт нежных нот, переплетающихся, словно шелковые цветки на изысканном гобелене. Инструмент был отзывчив, высокого качества, и Диана вскоре настолько погрузилась в удовольствие от игры, что почти забыла о слушателях. Закончив играть и подняв голову, Диана перехватила взгляд Димитриуса.

– Превосходно! У вас редкий дар, – сказал он. – Вы играете как виртуоз и мыслящий человек.

Диана зарделась от смущения. Ее редко хвалили за какие-либо достижения. Мадам Димитриус улыбалась ей со слезами на глазах.

– Эта музыка возвращает меня в мою молодость, – сказала она. – В былые дни, полные надежд и ожиданий. Ах! Вы часто будете для меня играть?

– Когда захотите, – польщенно ответила Диана. Она начала проникаться любовью к этой очаровательной, достойной пожилой даме, чьи чувства не отупели настолько, чтобы оставаться равнодушной к тонкой печали Шопена. – Только попросите, и я сыграю.

– Вы осмотрели свои апартаменты, – заключил Димитриус. – Пора возвращаться в Женеву за багажом. По территории поместья мы пройдем вместе. Этот маршрут сокращает путь до получаса вместо почти двух часов по главной дороге.

– Сегодня утром мне не показалось, что я шла два часа, – возразила Диана.

– Возможно, вы торопились прийти сюда, а в Швейцарии гулять всегда скорее приятно, чем утомительно. Но обычно дорога сюда занимает два часа. Идти коротким путем и проще, и приятнее.

– Оревуар! – улыбнулась мадам Димитриус. – Ты, Федор, придешь к обеду, я полагаю, а вы, мисс Мэй?

– Я даю ей увольнительную до второй половины дня, – сказал Димитриус. – Диана должна вовремя вернуться к чаю – этому английскому средству борьбы со всеми неприятностями.

Он рассмеялся и, отвесив матери прощальный поклон, вышел из комнаты первым, обогнав Диану на несколько шагов. Она на мгновение задержалась, бросив на пожилую женщину наполовину робкий, наполовину печальный взгляд.

– Я смогу вам понравиться? – тихо спросила Диана. – Я почти никому не нравилась, хотя я не считаю себя неприятным человеком.

Мадам мягко взяла ее за обе руки и поцеловала.

– Не падайте духом, дорогая моя. Вы мне уже нравитесь. Вы будете помощницей моему сыну, и я чувствую, что вам хватит терпения. Этого достаточно, чтобы завоевать не только мою симпатию, но и мою любовь.

С благодарной улыбкой Диана кивком попрощалась и вышла за Димитриусом, который уже ждал ее в саду.

– Женщины всегда оставляют за собой последнее слово, – с добродушной иронией заметил он. – И целуются даже с врагами.

Диана бросила на него откровенный взгляд.

– Вы правы. Я часто это наблюдала. Но ваша мать и я не будем врагами, а я... я благодарна даже за показное проявление симпатии.

Димитриус немного опешил.

– Вас так мало любили? И это для вас так важно?

– Разве для других это не важно?

– Нет. Мне, например, все равно. Я не маленький и давно махнул рукой. Мне в целом известно, что такое любовь и симпатия, особенно любовь. Любовь – это определенное количество поглаживания собственного «я», словно котенка. Хотя все мои усилия направлены на создание комфортных условий для этого самого «я» в плане здоровья и постоянной радости от жизни, мне необязательно, чтобы меня гладили, как котика, ожидая, что я буду мурлыкать в ответ. Я не намерен превращаться в мурлыкающее животное.

Диана рассмеялась веселым, милым смехом, прозвучавшим звонко и молодо, словно девичий. Димитриус бросил на нее быстрый, удивленный взгляд.

– Я вас рассмешил? – спросил он с легким раздражением.

– Да, рассмешили. Прошу вас, не обижайтесь на мой смех. Необязательно думать, будто все только того и желают, чтобы заставить вас мурлыкать. Я, например, не желаю. По мне, так лучше уж рычите, как медведь. – Она опять рассмеялась. – Мы прекрасно сработаемся. Я уверена.

Они шли несколько минут молча.

– Мне кажется, что вы моложе, чем говорите, – наконец сказал Димитриус.

– Если бы! – с жаром ответила Диана. – Увы, желать этого бесполезно. Я не краб и не могу пятиться задом. Правда, сейчас я чувствую себя маленьким ребенком, готовым оббежать весь этот прекрасный сад, все рассмотреть, отыскать все прелестные уголки. Какое красивое место! И как мне повезло, что я заслужила вашу благосклонность! Я совершенно счастлива уже потому, что могу жить здесь.

Димитриус расплылся в улыбке.

– Я рад, что вам понравилось, – сказал он и, достав из кармана ключ, вручил его Диане. – Мы дошли до конца озера, дальше вы можете идти одна. Тропинка ведет к калитке, которую можно открыть этим ключом, потом поверните налево, извилистая лестница под деревьями выходит прямо на главную дорогу. Полагаю, в городе вы разберетесь, как дойти до отеля?

– Да. Я вернусь в шато после обеда этой же дорогой. Вы очень любезны, что проводили меня. Вам пришлось прервать из-за меня работу.

Спутник Дианы улыбнулся.

– Работа подождет. Честно говоря, почти вся моя работа будет стоять, пока вы не вернетесь.

С этими словами Димитриус вежливо приподнял шляпу и, развернувшись, пошел обратно, а Диана быстрым шагом направилась в сторону города.

Глава VIII

Добравшись до отеля, Диана известила портье, что после обеда уедет. Она уложила чемодан и отправила его с носильщиком на вокзал, наказав сдать багаж в камеру хранения до ее прихода. Носильщик выполнил заказ и принес записанный на бумажке номер, позволяющий получить вещи, когда ей будет удобно.

– Мадам, вероятно, направляется в Веви или Монтрё? – весело спросил носильщик. – Ехать туда приятнее на кораблике, чем на поезде.

– Не сомневаюсь. Да, конечно. Я уверена, что это именно так, – быстро пробормотала Диана с ничего не выражающей улыбкой и сунула носильщику на чай больше, чем тот ожидал, что побудило его стащить шапку с головы и стоять с непокрытой головой, словно в присутствии особы королевского звания. – Но я пока не решила, куда сначала поеду. Может быть, в Мартиньи, а может быть, только до Лозанны. Я путешествую в свое удовольствие.

– О да! Я понимаю. Счастливого пути, мадам! – выпалил носильщик по-французски и, почтительно пятясь, покинул щедрую английскую даму, давшую целых пять франков, в то время как он рассчитывал получить только один. Диана прошла в свой номер, заперла дверь на ключ и села писать письмо Софи Лэнсинг.

Диана запечатала конверт с письмом, вложив в него банкноту. Затем неспешно прошлась по Рю-дю-Монблан до Главного почтамта, терпеливо заполнила множество формуляров для отправки заказного письма, которые так любимы швейцарскими почтовыми работниками, но отнимают массу времени, и, наконец, благополучно отправила свое послание по назначению. Ей показалось, будто оборвалась последняя нить, связывавшая ее с прежней жизнью. Нет больше папы, нет больше мамы. Исчезли последние обрывки полинявших чувств к мужчине, которого она когда-то любила и кто бессердечно бросил ее. Закончилась череда грустных, одиноких лет, словно их стерли с доски как ненужную цифру. Их исчезновение было наиболее странным, ведь Диана действительно прожила эти годы, но теперь она не чувствовала, что они были частью ее жизни. Этот отрезок оставил после себя пустое место и не напоминал ни о чем, кроме долгих часов занятий наукой. Что-то новое и жизненно важное коснулось ее самосознания – ощущение счастья, легкости, прилив свежих сил и уверенности в себе. Диана перешла с Рю-де-Монблан на мост и некоторое время стояла там, любуясь восхитительным видом на озеро и горы. Пригревало солнце, посылая типичный для ранней осени мягкий, золотистый свет; голубая вода напоминала сапфир идеального качества, по ее поверхности иногда пробегали крохотные чешуйки серебра, похожие на неожиданные, мгновенные яркие отражения лучей света в зеркале; две прогулочные лодки с живописными «латинскими» парусами напоминали крупных морских птиц, медленно скользящих по водной глади, вскинув кверху одно крыло. От всей сцены веяло невероятным очарованием, во всем пульсировал ритм чистой радости, вызывая у Дианы искреннюю благодарность за то, что она просто жива и способна ощущать такую красоту.

«Если бы я действительно утонула, было бы очень жаль, – пришла в голову непрошеная мысль. – Не потому, что моя смерть причинила бы много страдания, ведь обо мне некому горевать, но было бы жаль меня, ведь я лежала бы, ничего не чувствуя, ничего не видя, под слоем земли, вместо того чтобы находиться здесь и радоваться солнечному свету. Меня даже не смогли бы похоронить, если бы не нашли мое тело. Но если бы нашли, то устроили бы похороны по высшему разряду, и мама водрузила бы на гроб венок, как всегда это делает. В противном случае мой труп трепало бы море и грызли рыбы. Куда приятнее стоять на Пон-дю-Монблан и смотреть на снежную гряду Альп! Когда люди совершают самоубийство, бедняги не думают о последствиях. Они не понимают, что обычный солнечный день способен дать больше радости, чем деньги, еда, дом или друзья. Если постараться, можно прожить, имея очень мало. – Тут она улыбнулась. – Хотя мне как раз не нужно стараться. Тысяча в год для одинокой женщины с бесплатным уютным жильем и пансионом в придачу не способствуют разлучению души и тела. Правда, работа может оказаться сложной и утомительной. Интересно, в чем она будет заключаться?»

Диана вновь по привычке начала задавать в уме множество вопросов. Правда, каких-то претензий к внешности, манерам или словам доктора Димитриуса у нее не возникало. Вопросы у нее всегда вызывала глупость, а не ум. Димитриус и рассуждал, и выглядел интеллигентно. Он не выдавал себя за мага, провидца или пророка. К тому же Диана была уверена: мать Димитриуса не будет ограничиваться только домашними делами, трудно вообразить, чтобы ее волновали рецепт джема или выкройка для блузки. Такие вещи служили типичной темой разговоров в кругу замужних леди и матрон английских пригородов, чьи беседы напоминали чуть теплый кисель из ничего не значащих слов. Диана не сомневалась, что найдет в доме Димитриуса много стимулов для своего ума. Однако в какой области науки и для решения каких химических проблем потребуются ее услуги – об этом Диана при всей ее способности задавать вопросы не могла составить ни малейшего представления.

Она не спеша вернулась в отель, разглядывая по пути витрины магазинов: резных деревянных медвежат с подушечками для булавок в лапах, подносы с авторучками и подставки с курительными трубками, целое море часов со звоном и без, сувениры в виде засушенных эдельвейсов в рамке под стеклом с нежными надписями, подходящие для влюбленных в период разлуки. Диана с улыбкой остановилась перед одной из витрин.

«Какая все это чепуха! – сказала она про себя. – Я когда-то хранила увядшие лепестки любого маленького цветка, какой находила у него в петлице, держа их в конвертах с его инициалами и датой. Какой я была дурой! Такой же идиоткой, как Жюльетта Друэ, души не чаявшая в своем “малыше” Викторе Гюго. Если бы глупышки, посылающие своим возлюбленным эдельвейсы из Швейцарии, могли видеть, как те поступают с их подарком! Это бы сразу их отрезвило. Взять хотя бы профессора, подсчитавшего, сколько он должен мяснику, на обратной стороне пламенного письма Шарлотты Бронте. Девять из десяти мужчин, скорее всего, заткнут любовным письмом щель под окном или дверью, чтобы не скрипело».

Улыбаясь собственным мыслям, Диана вернулась в отель, пообедала и заплатила по счету за постой.

– Мадам покидает нас? – скороговоркой выпалила по-французски веселая администраторша. – Очень жаль, что вы не остановились у нас дольше. Мадам, я уверена, следует в Монтрё?

Мадам только улыбнулась в ответ на вопросы любопытной администраторши.

– Нет, – ответила Диана. – Хотя... может быть, да. Я запланировала долгий отпуск и намерена посетить все самые красивые места Швейцарии.

– Ах, у нас много превосходных мест. Красота! На это потребуется много времени. Вы, возможно, еще к нам вернетесь?

– О да! Здесь очень мило, – не моргнув глазом, соврала Диана. – Мне было у вас очень удобно.

– Мадам очень добра. Мы польщены! Багаж уже отправлен на вокзал? Да? Это хорошо! Оревуар, мадам.

После серии любезных кивков, улыбок и прощальных слов Диана наконец выбралась из отеля и пошла в сторону вокзала – исключительно, чтобы сбить с толку персонал и слуг, стоявших в дверях и смотревших ей вслед. Скрывшись из виду, она сразу же свернула в переулок, который приметила еще утром, и вскоре вышла на аллею под сенью деревьев, ведущую к маленькой лестнице на краю озера, доступ к которому для незнакомцев и посторонних преграждала железная калитка. Ключ от калитки лежал в кармане Дианы. Она без труда открыла замок и снова заперла дверцу за собой. Снова оказавшись на территории шато Фрагонар, Диана всей грудью вздохнула от облегчения и удовольствия.

– Вот и все! – вполголоса произнесла она. – Я отрезала старый мир. Добро пожаловать в новый! Я готова к чему угодно – хоть к жизни, хоть к смерти, но только не к прежней суете и унылому, однообразному существованию. Здесь все будет по-другому. Любви я, конечно, не увижу, но я начинаю думать, что счастье в жизни не сводится к одной любви. Как говорил Фома Кемпийский, «ничего нет слаще любви, ничего приятнее, ничего полнее, ничего нет лучше ее ни на земле, ни на небе». Правда, он имел в виду любовь к Богу, а не к человеку.

Диана посерьезнела и погрузилась в размышления, но не настолько, чтобы не замечать красоту сада, по которому шла: ухоженные лужайки, цветочные клумбы, увитые розами открытые беседки и тенистые тропинки, петляющие меж кустов и деревьев, сверкающую в промежутках меж ними, как серебро, голубую гладь озера. Свернув на одну из тропинок, Диана увидела фасад шато Фрагонар с фонтанами по бокам и была очарована классической чистотой архитектурного решения, явно скопированного с какого-то древнего афинского дворца.

– Вряд ли я увижу что-либо более красивое, – тихо произнесла Диана. – Какое счастье здесь жить! Кто бы мог подумать. Как будто сон о сказочной стране стал явью.

«Если посчитать, – подумала она, – то с того дня, когда я „утонула“ в Девоншире, миновала всего неделя. Прошло так мало времени. Мама наверняка еще не успела заказать траурные одежды. А папа? Интересно, как он „держится“ в период скорби? Сдается мне, что они оба чудесно „справляются“. Всего неделя, а утлый челн моей жизни, так долго стоявший на гнилой привязи у заросшего сорняками берега, оторвался и приплыл сам по себе в истинно райский край новых впечатлений. Не слишком ли я полагаюсь на удачный исход? Что, если возникнет какое-нибудь непреодолимое препятствие, что-то или кто-то все испортит? Как знать? Но нет, не думаю. В любом случае я подписала договор, все решено, я предала себя в руки судьбы, которую сама и выбрала. Лучше надеяться на лучшее, чем думать о худшем».

Дверь прихожей оказалась открытой, Диана вошла, никем не окликнутая, словно ее уже признали членом семьи. Она увидела горничную, занятую расстановкой ваз с цветами, и спросила ее, как пройти в свои комнаты. Девушка провела ее по широкой лестнице наверх и показала коридор, ведущий к анфиладе прекрасных комнат, где Диана уже побывала утром, сказав:

– Мадам здесь никто не будет мешать. Этот коридор отделен от остальных помещений дома и ведет только в эти апартаменты. Если мадам что-то понадобится, позвоните, и я приду. Меня зовут Роза.

– Спасибо, Роза! – Диана улыбнулась горничной, почувствовав облегчение оттого, что в доме нашлась простая, симпатичная французская девушка. Когда на входе в шато ее встретил немой негр, Диана ненароком подумала, что все люди на службе Димитриуса такие же загадочные и лишены способности говорить, чтобы ничего не выдать. – Я не стану вам досаждать больше самого необходимого. Ой! Что это за звук?

Воздух наполнился непрерывным низким гулом, похожим на звуки органа, словно издалека надвигалась гроза и гремел гром. Роза и бровью не повела.

– А-а-а, это какая-то машина в лаборатории доктора, – сказала она. – Она вообще-то редко шумит. Мы толком не знаем, что это такое. Нас туда не пускают. – Горничная с улыбкой добавила: – Мадам шум недолго будет мешать, он скоро прекратится.

И действительно, громовой гул постепенно затих, оставив после себя странное ощущение пустоты. Диана, очарованная, прислушалась, но тишину больше ничто не нарушало. Роза весело кивнула, довольная тем, что не ошиблась, и вышла, прикрыв за собой дверь.

Оставшись одна, Диана подошла к окну и выглянула наружу. Какой славный ландшафт расстилался перед окнами! Панорама рукоделья Бога под названием Природа. На глаза навернулись слезы – не печали, а радости.

«Надеюсь, что я достаточно выразила свою благодарность, – подумала она. – Ведь у меня есть все основания быть благодарной. Я очень старалась ощущать благодарность за все блага, которые имела дома, но почему-то у меня не получалось. Я не могла вырваться из ежедневной рутины, никакой надежды! Но теперь... теперь мне привалила такая удача, что хочется петь „Хвала Даятелю всех благ“ с бо2льшим пылом, чем любой участник Армии спасения».

Диана прошла в уютную спальню, примыкающую к салону, посмотреть, достаточно ли опрятно и ухоженно выглядит ее платье для выхода к чайному столу. В спальне висело высокое зеркало, и она скрупулезно осмотрела себя. Темно-синее «модельное» платье идеально облегало ее тонкий стан. «Если люди будут смотреть только на мои волосы и тощую фигуру, – подумала она, – они, чего доброго, могут принять меня за молодую. Но я, увы, немолода. – Диана кончиками пальцев потрогала края глаз. – Вот они, эти мерзкие „гусиные лапки“. Они никуда не исчезнут. И эти складки от носа до подбородка, которые в салонах красоты всегда обещают удалить, но не могут, уродливые борозды, оставленные грубым плугом времени и моей собственной привычкой к грустным мыслям, тоже никуда не денутся. Правда, здесь это неважно. Доктору была нужна женщина зрелого возраста, и он ее получил».

Диана ободряюще улыбнулась своему отражению в зеркале – элегантному, но слишком уж худому, «тонкому, как хворостина», как она бы сказала, и, по обыкновению всех женщин, принялась думать о платьях. Она была благодарна Софи, что та заставила ее купить два платья для чаепитий и одно очень изящное вечернее. Ей не терпелось передать номерок багажного отделения Димитриусу, чтобы он без промедления послал за ее чемоданом. Диана осмотрела все комнаты и еще раз поразилась, с каким удобством и комфортом они были обставлены. Ей особенно понравилось одно устройство – небольшой круглый циферблат на стене с разметкой часов сервировки трапез. Серебряная стрелка, очевидно, приводимая в движение внутренним часовым механизмом, как раз указывала на отметку «Чай в пять часов». В этот самый момент циферблат издал мелодичный звон, продолжавшийся всего одну минуту.

– Ну конечно! Пора пить чай! – воскликнула Диана и сверилась с часами на руке. Все верно – пять часов. Какое остроумное изобретение! Если в каждой комнате есть такие часы, не надо звонить в колокольчики и бить в гонг, как делают в большинстве домов. Пора поторопиться.

Диана вприпрыжку, словно девочка, сбежала вниз по широкой лестнице и легко нашла дорогу в столовую, где они завтракали утром. Мадам Димитриус сидела там одна и спокойно, с довольным видом вязала. Заметив Диану, она улыбнулась.

– Вы вернулись, – произнесла пожилая дама. – Я очень рада. Одна женщина, ответившая на объявление моего сына, как и вы, пошла за своими вещами, но сбежала.

– Сбежала?! – удивилась Диана. – Почему?

Мадам рассмеялась.

– Похоже, в последний момент у нее сдали нервы. По-видимому, ее напугали какие-то слова моего сына или его вид. Но он не удивился. Он всегда дает кандидаткам шанс улизнуть.

– Я не в счет, – весело сказала Диана. – Я подписала договор, к тому же ваш сын предоставил мне задаток в счет жалованья. Вряд ли он рассчитывал, что я сбегу, прихватив деньги.

– Вы так думаете? – сказал Димитриус, входя в комнату. – Почему бы и нет, мисс Мэй? И женщины, и мужчины нередко нарушают договоры. В конце концов, что такое договор, как не клочок бумаги? И немало людей сочли бы хитрым поступком побег с деньгами, которые им доверили.

– Вы рассуждаете как циник, – заметила Диана. – Мне кажется, что вы не имеете в виду то, что говорите. Вам ли не знать, что честь стоит на первом месте у любого здравомыслящего мужчины или женщины.

– У здравомыслящего? О да! Тут я с вами согласен. – Димитриус придвинул стул к чайному столу, за которым сидела его мать. – Вот только здравомыслие – очень широкое понятие. Оно покрывает целый мир этики и морали. Если бы правилом было здравомыслие, а не исключения из него, мы жили бы при цивилизации, а не при ее имитации.

Диана посмотрела на собеседника критичнее и внимательнее, чем прежде. Личность Димитриуса, несомненно, была притягательна, некоторые назвали бы его красивым. У него были чудесные глаза, которые сразу же привлекали к себе внимание, – черные, глубокие, излучающие удивительную силу. Димитриус упоминал о своем русском происхождении, но в нем не было ничего от калмыка, скорее он был похож на колоритного еврея или араба. Его движения, в отличие от неуклюжести большинства мужчин, которые в отсутствие военной или какой-нибудь другой тренировки не знали, как распорядиться своими руками и ногами, были полны неуловимой грации. Димитриус заметил, что Диана внимательно его разглядывает, и улыбнулся располагающей, снисходительно-доброй улыбкой.

– Я уже немного озадачил вас, – сказал он. – Да, несомненно. Однако вам предстоит столкнуться с таким количеством сюрпризов, что пока, пожалуй, не следует пытаться соединять кусочки пазла по отдельности, не вытряхнув из коробки весь набор. Неважно, кем я вам кажусь или кто я на самом деле, – наслаждайтесь текущим моментом, простой надежностью обыденности. Ничто так не приводит ум в равновесие, как вид чайного стола. Кстати, вы отправили свой багаж на вокзал, как я просил?

Диана кивнула в знак согласия.

– Вот номерок. Если вы собираетесь послать за моим чемоданом, не могли бы вы сделать это пораньше? Я хотела бы переодеться к ужину.

Димитриус со смехом взял у нее номерок.

– Разумеется! – сказал он. – Даже женщины зрелого возраста стремятся выглядеть как можно лучше. Получив этот бесценный клочок бумаги, я немедленно пошлю человека за вашим багажом.

– У меня всего один чемодан, – робко заметила Диана, – а не дорожный сундук.

Димитриус бросил на нее удивленный взгляд.

– Вы не прихватили с собой модные парижские вещи?

– Я не стала задерживаться в Париже. Приехала сюда без остановки.

– Неблизкий путь, – заметила мадам Димитриус.

– Да, но мне не терпелось приехать побыстрее.

– Торопились в объятия судьбы, – поднимаясь из-за стола, произнес Димитриус. – Ну что ж, пожалуй, это лучше, чем ждать, когда судьба догонит и сама вас схватит. Я отправлю человека за вашим багажом. Его доставят сюда через полчаса. А пока что, если вы покончили с чаепитием, не хотите ли пройти со мной в лабораторию?

Димитриус вышел из столовой. Его мать отложила вязальные спицы и с грустью посмотрела на Диану.

– Надеюсь, мой сын вас не испугал и его слова вас не обидели? Его ум постоянно занят работой, непрерывно тщится разгадать какую-нибудь загадку, поэтому от физической усталости он иногда кажется грубоватым, но у него благородная натура.

Пожилая женщина замолчала, губы ее слегка дрогнули, а добрые голубые глаза увлажнились.

Диана по наитию взяла ее сморщенную руку и поцеловала.

– Прошу вас, не беспокойтесь, – сказала она. – Меня нелегко обидеть и тем более напугать. Ваш сын мне очень нравится, мне кажется, что мы прекрасно поладим. Нет, правда! Я сгораю от нетерпения, чтобы начать совместную работу. Можете быть уверены, я сделаю все, что в моих силах. А сейчас мне нужно идти в лабораторию.

Она пошла быстрым, нетерпеливым шагом, но в коридоре неожиданно столкнулась с немым чернокожим слугой, тем самым, кто первым встретил ее в шато. Негр сделал знак следовать за ним. Они подошли по длинному, извилистому, темному коридору к огромной двери, сделанной из какого-то металла, переливающегося, словно холодный огонь, всеми цветами радуги. Дверь была настолько массивна, широка и высока, закрыта настолько тяжелыми засовами и запорами странного вида, что вполне могла оказаться той, что пришла на ум Данте, когда он писал: «Оставь надежду всяк сюда входящий». Сердце Дианы застучало сильнее, но она совладала с нервами и вопросительно посмотрела на спутника. На черном лице не было даже намека на подсказку. Негр попросту положил руку на центральную панель двери и слегка нажал.

– Входите! – послышался голос Димитриуса. – Не робейте!

В этот момент вся дверь поднялась, выйдя из углубления в полу, словно решетка на мосту средневекового замка, но только бесшумно. За ней открылся огромный зал круглой формы под куполом из стекла или какого-то материала еще прозрачнее стекла. Послеобеденное солнце светило сквозь купол с почти нестерпимой яркостью. Прямо под ним в центре круглого зала стоял механизм удивительного вида – большое колесо, быстро, непрерывно вращающееся вокруг своей оси, разбрасывая по краям миллионы искр огня и света.

– Входите! – повторил Димитриус. – Почему вы остановились?

Диана быстро оглянулась. Массивная металлическая дверь у нее за спиной уже опустилась. Негр-слуга пропал. Она осталась наедине с Димитриусом и большим колесом. У Дианы вдруг закружилась голова, и она слепо вытянула руки вперед в поисках опоры. Димитриус немедленно твердо, но мягко удержал их.

– Не падайте! Вот так.

Диана собралась с силами, стараясь смотреть вверх.

– На сферическое движение очень трудно смотреть, сопротивляясь желанию подняться вместе с ним к танцующим звездам, – сказал Димитриус. – Ну как, уже лучше?

– Да, действительно, лучше. Простите меня, мне так стыдно. Какой глупый приступ слабости. Просто я никогда не видела такое... такое...

– Я уверен, что не видели. – Димитриус отпустил руки Дианы, но остался рядом. – Я бы рад остановить колесо, чтобы дать вам облегчение, но я не в состоянии это сделать.

– Не в состоянии?

– Да. Пока не зайдет солнце. После заката колесо постепенно остановится само собой. Оно всего лишь неуклюжая демонстрация человеком одной из божественных тайн мироздания – силы света, создающей движение, а из движения – саму жизнь. Моисей прикоснулся в книге «Бытие» к главной истине, когда сказал: «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною... И сказал Бог: да будет свет. И стал свет». Из этого света, сияния Божьего присутствия и разума, возникло движение, рассеявшее тьму. Движение, однажды начавшись, сформировало все, что прежде было безвидно, и наполнило все, что прежде было пусто. Свет – это дыхание Божье, пульс Божьего бытия, активное проявление личности вечного Бога. Этот свет проникает в душу каждого существа и создает тело каждого живого организма, а посему свет – это жизнь.

Глава IX

Диана завороженно слушала тихий, выразительный голос.

– Свет – это жизнь, – медленно повторил Димитриус. – Свет и его двойная мера – огонь. Розенкрейцеры лучше всех других сект в мире понимали божественную суть вещей. Тьма – это хаос, а не смерть, потому что смерти не существует, есть только замешательство, недоумение и слепые попытки инстинктивно нащупать невидимое. В наше время наука открыла первые чудеса света, они существовали всегда, но мы о них не знали, мы любили тьму, а не свет. Я говорю «первые чудеса», потому что при всем прогрессе науки мы лишь отдаленно начали осознавать первые вибрации живого присутствия Творца. Свет, то есть «Бог, ходящий в раю», – это цвет, звук, тепло, движение – вся Божья сила в своем вечном сиянии и яркости. Это – жизнь. И мы живем в этой жизни, могли бы жить и возобновлять нашу собственную жизнь – да! – и сохранять молодость, невзирая на возраст. Если бы нам только достало мужества. Мужества и воли к познанию.

Сверкающие черные глаза с испытующей твердостью остановились на Диане. У нее часто-часто застучало сердце, потому что этот взгляд как будто давал понять: мужество и воля к познанию потребуются именно от нее. Но Диана не стала ничего говорить. Димитриус неожиданно резким движением обеими руками нажал стальной рычаг, смахивающий на рукоять семафора. Ровный пол под вращающимся колесом вдруг разверзся, открыв взору круглый бассейн, наполненный темной, как чернила, водой, достигавший, по-видимому, большой глубины. От неожиданности Диана отпрянула назад. Димитриус улыбнулся.

– А если бы я предложил вам прыгнуть в воду? – спросил он.

Диана задумалась всего на пару секунд.

– Ну, я сначала предпочла бы снять платье. Оно совсем новое.

Димитриус рассмеялся.

– А потом?

– Потом? Потом я бы прыгнула. Я умею плавать.

– И вы не испугались бы?

Она смело посмотрела ему в глаза.

– Нет, не испугалась бы.

– Я верю вам на слово. Вы храбрая женщина. Хотя, как вы сами говорили, вам нечего терять – вы и так уже все потеряли. Кстати, что вы имели в виду, говоря, что все потеряли?

– То, что сказала. Отца, мать, дом, любимого, молодость, красоту и надежду. Разве этого мало?

Говоря, Диана машинально смотрела на колесо, сверкавшее тысячами оттенков цвета, отражавшимися на черном зеркале воды. Солнце клонилось к закату, свет, падавший через купол, становился мягче и с каждой минутой умереннее. Диана с интересом заметила, что вращение колеса слегка замедлилось и больше не вызывало прежнего головокружения.

– Да, немало, – воскликнул Димитриус. – Но такие утраты встречаются часто. Большинство в течение жизни теряют отца, мать, дом и даже любимых. Однако в том, что мы теряем молодость, красоту и надежду, мы сами виноваты. Нам следовало бы это знать.

Диана удивленно посмотрела на собеседника.

– Как мы можем знать? – спросила она. – Старение невозможно остановить, с годами наши прекрасные лица покрываются морщинами и пятнами, не говоря уже о мучениях и боли, вызванных общим распадом клеток организма. Мы не в состоянии не повиноваться законам природы.

– Мы как раз им не повинуемся. И при этом сами создаем себе множество проблем. Мы не только не повинуемся законам природы в физическом смысле, переедая, перепивая и безмерно размножаясь, но не следуем им в духовном плане. Мы забываем, причем сознательно, что тело – это всего лишь внешнее проявление духовной сущности, но не сама духовная сущность. Мы морим голодом свет и кормим тень, а потом глупо удивляемся, почему свет все больше пропадает, а тень сгущается, превращаясь во тьму.

Димитриус еще раз нажал стальной рычаг, и загадочный бассейн снова бесшумно скрылся под непроницаемым полом.

– Прежде чем мы покинем лабораторию, я хочу показать вам еще одну вещь.

Димитриус достал из кармана ключ и отпер маленькую дверь размером не больше дверцы детского домика для кукол.

– Идите сюда.

Диана подошла и наклонилась, чтобы заглянуть в небольшое отверстие. Внутри она увидела тонкую, толщиной с соломинку, трубочку, из которой в пустой хрустальный кубок медленно капала сверкающая жидкость. Жидкость пылала ярким, как огонь, цветом, словно в ней сконцентрировался солнечный свет. Диана молча вопросительно посмотрела на Димитриуса. Тот ничего не сказал, и ей пришлось задать вопрос вслух:

– Что это?

Он повернулся к ней с выражением восторга, преобразившим его лицо.

– Это – жизнь, а может быть, смерть. Результат моего великого эксперимента, который вам предстоит испробовать на себе. Ага, теперь вы удивлены! Ваши глаза даже помолодели от недоумения. Но я до сих пор не вижу в них страха. И это хорошо! Подумайте, и вы поймете. Весь этот механизм, а он намного сложнее, чем вы себе представляете, этот хрустальный купол у нас над головой, вращающееся колесо, управляемое только светом, глубокая вода, через которую сжатый, вибрирующий свет проходит со скоростью электричества, миллионы кружащихся атомов огня, все они предназначены лишь для того, чтобы получить эти крохотные капельки, в несколько раз меньшие капель росы. Они вырабатываются так медленно, что на получение достаточного количества нестойкого и противоречивого материала для моей великой цели ушло целых десять лет. Десять лет! А итог все еще не ясен. Все мои идеи и усилия могут пойти прахом. Я мог выбрать ошибочный путь. Пламенный меч^[16] способен ударить в любом направлении, и я все еще могу потерпеть неудачу.

Лицо Димитриуса омрачилось, надежда и яркая радость покинули его, отчего оно сделалось серым и осунувшимся, почти старым. Диана в знак утешения ласково тронула его за плечо.

– Отчего же сразу неудачу? – мягко спросила она. – Вам понятна цель поиска и суть проблемы, которую вы хотите решить. Я уверена, что вы учли все моменты, чтобы выбрать правильное направление. И если вам теперь нужна человеческая жизнь, чтобы рискнуть ею ради победного завершения своего дела, то я в вашем распоряжении. Я уже не раз говорила вам – я не боюсь!

Димитриус взял лежащую на его плече руку Дианы и с торжественной серьезностью поцеловал ее.

– Благодарю вас! Я чувствую, что вы совершенно не кривите душой. Честность всегда порождает мужество. Вы должны понимать: моя мать никогда не бывала в моей мастерской, она бы испугалась. Купол построил для меня один французский архитектор – якобы для занятий астрономией. Механизм я по частям выписывал с разных концов света и собирал его сам с помощью одного Вашо, моего чернокожего немого слуги. Это позволило сохранить мой секрет в тайне.

– Я вас не выдам, – пообещала Диана.

Димитриус улыбнулся.

– Я знаю.

Он тщательно, как скряга, запер крохотную дверцу, скрывавшую тайну огненно-золотистой жидкости, медленно, как бы нехотя капавшей в хрустальный сосуд. Солнце опустилось за горизонт, на прозрачный купол начали наползать вечерние тени. С каждой минутой по мере затухания света колесо вращалось все медленнее.

– Пора идти, – объявил Димитриус. – На ужин приедут несколько обычных людей. Ваш багаж, должно быть, уже доставлен. Я хочу, чтобы ваша жизнь здесь протекала счастливо и чтобы вы были здоровы – это очень для меня важно. Вы выглядите худой и хрупкой.

– Я худа дальше некуда, – ответила Диана, – но я не хрупкая.

– Может быть, вы правы, но вам понадобятся силы. В ближайшие дни от вас потребуется быть очень сильной.

Они подошли к закрытой двери лаборатории, та снова поднялась, приводимая в движение каким-то скрытым устройством после нажатия ладонью на определенную панель, а когда они покинули лабораторию, вернулась на место. Они шли по коридору, освещенному единственной электрической лампочкой.

– Вас не испугало то, что я вам показал? – спросил Димитриус. – В конце концов, вы женщина и имеете право на «нервы».

– Нервы у меня есть – они хорошо отлажены и находятся под контролем, – спокойно парировала Диана. – Меня разбирает любопытство от увиденного, но я не напугана.

– Это хорошо! – Неожиданная улыбка осветила лицо Димитриуса, придав ему необычайный шарм. – А теперь бегите одеваться к ужину. И пока что не ломайте голову над загадками. Если не можете не думать, делайте это в одиночку наедине с ночными звездами.

Димитриус оставил Диану, она поднялась по лестнице на свою половину. Здесь повсюду царили покой и красота, и она осмотрелась со вздохом облегчения и благодарности. Чья-то заботливая рука расставила тут и там вазы с цветами. Аромат роз, гвоздик и осенних фиалок делал воздух еще слаще. Диана обнаружила свой скромный багаж в спальне и принялась распаковывать и раскладывать вещи.

«Он прав. Мне не нужно слишком много думать, – решила она про себя. – От этого не будет никакой пользы. Колесо, высекающее золотой огонь, загадочный бассейн, в котором человек может утонуть и пропасть без следа, драгоценные капли, запертые в крошечной камере. Что могут означать все эти вещи? Ну вот, я опять думаю, хотя не должна думать. Уж не сумасшедший ли он? Нет, это вряд ли. Ни один сумасшедший не смог бы собрать такой механизм, как это колесо. Я опять думаю! Не надо думать. Не надо».

Диана вскоре распаковала все одежды, встряхнула их и разложила по полкам. После некоторых колебаний она решила надеть к ужину одно из парижских «вольных» или «чайных» платьев, выбранное для нее Софи, – чудесную комбинацию бледно-розовых и лиловых оттенков с перламутровыми блестками на кружевах, напоминающими блики лунного света среди морской пены. Она старательно причесала свои красивые волосы, повыше накрутив их на маленькой голове приятной формы. Закончив приготовления, Диана осмотрела себя в высоком зеркале с меньшим неудовольствием, чем обычно.

«Не так уж плохо, – подумала она, одобрив живописно облегающий худую фигуру наряд из розового и лилового шелка и шифона. – Ты пока еще не совсем отвратительна, Диана. Пока! Но скоро будешь. Не пугайся. Просто подожди немного. Подожди, пока твои щеки не ввалятся между костлявыми скулами, а горло не начнет напоминать свернутую куриную шею. – Она усмехнулась, представив себе свой неприглядный образ в будущем. – Да, милая моя. Тогда никакие розовые шифоны не скроют твоих изъянов. А волосы? О-о-о, твои волосы поседеют и побуреют, и ты будешь их прятать. Так что получай удовольствие, пока можешь. Этот период долго не продлится». Внезапно посреди внутреннего монолога ей вспомнились слова Димитриуса: «В том, что мы теряем молодость, красоту и надежду, мы сами виноваты. Нам следовало бы это знать». Она медленно повторила их два-три раза. «Какое странное высказывание, – подумала она. – Интересно, что он имел в виду? Я уверена, что, если бы это от меня зависело, я бы никогда не потеряла молодость, красоту и надежду. Как ни странно, я, похоже, вернула себе кусочек надежды. Опять я задумалась. Прочь, мысли!»

Диана игриво сделала книксен перед отражением в зеркале и, заметив на циферблате трапез, что стрелка почти подошла к отметке «Ужин», спустилась в гостиную. Там уже находились три или четыре человека, они беседовали с мадам Димитриус. Мадам представила им Диану как «мисс Мэй, нашу английскую знакомую, которая будет гостить у нас всю зиму». Диана молча кивнула – очевидно, такова была ее «легенда». Ее представили баронессе Русильон, красивой француженке примерно пятидесяти пяти или шестидесяти лет, ее супругу барону, крепкому весельчаку с несколько надоедливыми панибратскими манерами, профессору Шове, очень худому, тщедушному старичку с орлиным носом и набрякшими веками, из-под которых время от времени поблескивали, словно булавочные головки, маленькие, острые глазки, и маркизу Луиджи Фарнезе, темноволосому молодому человеку мрачного вида с внимательным взглядом, как у стражника, приставленного сторожить тайное сокровище. Все они вели себя в высшей степени приветливо и задавали Диане обычные для такого случая вежливые вопросы. Хорошо ли она доехала? Не было ли бури на Ла-Манше? Хорошая ли стояла погода? Как она перенесла путешествие морем? И так далее. На все вопросы она отвечала своим милым, мелодичным голосом, который всегда нравился всем, кто его слышал.

– Из Англии, значит, приехали? – спросил профессор Шове, моргая из-под ресниц. – Ах, какое странное место.

Диана улыбнулась, но ничего не сказала.

– Странное место, – с нажимом повторил профессор. – Место резких контрастов без промежуточных тонов. Глупость и благоразумие, нравственная трусость и физическая доблесть, мелочность и щедрость – эти пары противоположностей толкаются повсюду в английском обществе, и все-таки – несмотря на эти недостатки – ваша страна очень привлекательна.

– Я рада, что она вам нравится, – бодро ответила Диана. – Мне кажется, такие же изъяны можно обнаружить в любой стране и у любого народа. Мы, англичане, не худшие в мире.

– Далеко не худшие, – согласился профессор, вежливо наклонив голову. – Вы даже можете претендовать на звание лучших, если бы не Франция, Италия и Россия.

Баронесса Русильон улыбнулась.

– Ловкий ход, профессор, – сказала она. – Вы объяли вашим комплиментом все представленные здесь национальности, чтобы избежать ненужных споров.

– Мадам, я никогда не спорю с дамами. Во-первых, это дурной тон. Во-вторых, потому что это ничего не дает.

Все засмеялись с мягкой снисходительностью людей, помнящих старую пословицу наизусть. В этот момент в гостиную вошел и поздоровался с гостями доктор Димитриус. Стараясь делать вид, будто она увлечена беседой, Диана все же не могла не следить за каждым движением и словом хозяина поместья. Немногие мужчины хорошо выглядят в вечернем костюме, Димитриус был одним из них. Его поведение и манеры отличались особой изысканностью; в любой компании известных людей он, несомненно, был бы одной из самых привлекательных и замечательных персон. Димитриус перехватил внимательный взгляд Дианы и ободряюще улыбнулся ей. Она в ответ густо покраснела и устыдилась того, что так пристально его разглядывала. Хозяин пригласил баронессу Русильон пройти в столовую, барон последовал за ними под руку с мадам Димитриус, и Диане на выбор остались два спутника. Она посмотрела сначала на одного, потом на другого. Исход решил профессор Шове.

– Маркиз, предлагаю вам пройти с мисс Мэй, – обратился он к смуглому итальянцу. – Я никогда не хожу на ужин с женщиной. Мне привычнее делать это в одиночку.

– Как вы любезны и независимы! – весело воскликнула Диана и взяла маркиза за немедленно подставленный локоть. – Вы любите оригинальничать? Или просто таким образом привлекаете внимание к себе?

Профессор максимально, насколько позволяли набрякшие веки, раскрыл глаза. Эта англичанка осмелилась его критиковать! Она, что называется, «подрезала» его. Он кашлянул, нахмурился и попытался принять достойный вид, но не сумел и был вынужден идти или, вернее, покорно тащиться, шаркая ногами, в столовую за длинным шлейфом Дианы из розового и лилового шифона. Когда все уселись за стол, он посмотрел на нее с непривычным для себя любопытством, сообразив, что перед ним не совсем обычная женщина. Профессор принялся ломать голову, кто она такая и откуда явилась. Сказала, что из Англии, но до сих пор беседа шла только по-французски, а Диана говорила на этом языке без малейших признаков британского акцента. Она сидела напротив, и у профессора была возможность незаметно ее рассмотреть. Диана оживленно беседовала с маркизом Фарнезе, ее голос завораживал своими модуляциями. Прислушавшись, профессор понял, что они говорили по-итальянски. Этот факт его несколько озадачил и смутил – сам он итальянским не владел. Все его теории насчет английских женщин были опрокинуты. «Ни одна англичанка, – мысленно констатировал он, – ни одна из тех, кого я прежде встречал, не говорила по-французски так же хорошо, как говорят во Франции, а по-итальянски – не хуже, чем в Тоскане». Он наблюдал за соседкой почти с ревнивым интересом. Она была не молода, но и не стара.

«На нее или в хорошем, или в дурном плане повлиял какой-то мужчина, – сердито решил профессор. – Ни одна нормальная женщина не ведет себя с таким апломбом и выдержкой».

Диана между тем получала от ужина огромное удовольствие. Она «прощупывала» своего соседа по столу, молодого Фарнезе, который, в свою очередь, проявлял огромный интерес к научным исследованиям и особенно к загадочным занятиям Федора Димитриуса. Обрадованный найти в лице Дианы собеседницу, способную бегло говорить на его родном языке, он, что называется, пустился во все тяжкие.

– Полагаю, вы знакомы с доктором Димитриусом не первый день? – спросил он.

Диана думала всего секунду:

– О да.

– Удивительный человек, – продолжал Фарнезе. – Чудесный. Я сам наблюдал, как он излечивал пациентов, которых все другие врачи признавали безнадежными. Просил его взять меня в ученики, но он не согласился. Доктор занят разгадкой какой-то тайны и ни с кем не хочет делиться своими открытиями.

– Неужели? – Диана удивленно приподняла брови. – Я бы и не подумала.

– Да, – сказал Фарнезе с довольно мрачной улыбкой. – Разумеется, в глазах лиц вашего пола он не предстает в таком свете. Ему нет дела до женщин. Даже его собственная мать не знает, что именно он изучает и над чем работает. Он никому не доверяет. Но так как вы его знакомая, вы должны об этом хорошо знать.

– О да. Разумеется, – рассеянно пробормотала Диана. – Но умный человек не обязан рассказывать о своей работе друзьям, а тем более широкой публике. Ему приходится делать свое дело практически в одиночестве.

– Согласен. Поэтому я и не могу понять, почему Димитриус подал объявление о поисках ассистентки.

– Вот как? Он подал объявление?

– Да. Несколько месяцев назад он опубликовал эксцентричное объявление во множестве газет о том, что ищет женщину на роль ассистентки или секретарши – точно не помню. Это для него новая идея, и осмелюсь заметить, идея ошибочная, потому что, если он не доверяет ученику-мужчине, то как можно доверять женщине в летах?

– Ваше превосходительство, вы сейчас как раз разговариваете с женщиной, – спокойно заметила Диана. – Однако ничего страшного. Продолжайте. Можете не извиняться.

Оливковая кожа Фарнезе потемнела.

– Нет, я обязан, – смущенно пробормотал он. – Тысяча извинений!

– Я вас прощаю. Женщины привыкли к шуткам и насмешкам мужчин в их адрес, и если женщина не дура, то такие шутки ее скорее забавляют, чем обижают. Ведь мы знаем, что без нас вам не обойтись. Но то, что доктор Димитриус приглашал на работу пожилую женщину, несомненно, очень странно. Я, признаться, не слышала ничего комичнее.

– Мне кажется, он не имел в виду старуху, – сказал Фарнезе, радуясь, что собеседница легко восприняла его неуклюжее замечание. – Я видел это объявление. В нем говорилось о женщине зрелого возраста.

– Так всегда говорят из вежливости о старухах, вы согласны? Ну и что? Он ее нашел?

– Где там! Пока нет. Возможно, никогда не найдет. Даже если найдется женщина, готовая признать, что она в зрелом возрасте, сам этот факт будет говорить о ее непригодности.

– Ага. – Диана вновь вскинула брови. – А почему?

Маркиз снисходительно улыбнулся.

– Возможно, лучше было бы не объяснять. Но раз уж женщина дожила до зрелого возраста, не имея никаких интересов в жизни, и готова предложить свои неквалифицированные услуги мужчине, все знания о котором она почерпнула из его же объявления, это убедительно доказывает, что женщина эта неумна.

Диана залилась веселым смехом, звучавшим, как райская музыка.

– Ну да! Точно! Теперь я поняла. Вы абсолютно правы. С другой стороны, пожилая женщина, возможно, понадобилась ему только для ведения учета, регистрации размеров или чего-то в этом духе, то есть для обычной рутинной работы. Какая-нибудь старая дева охотно могла бы воспользоваться шансом.

– Вы обсуждаете мое объявление? – внезапно прервал их Димитриус, послав Диане взгляд и улыбку с другого конца стола. – Я его уже отозвал.

– Вот как? – воскликнул маркиз. – Потому что нашли подходящую кандидатуру?

– Подходящую? Ах, нет. Подходящих не нашлось ни одной. Это была глупая затея – надо было самому догадаться. – Черные глаза хозяина дома весело сверкнули. – Видите ли, я позабыл, что ни одна женщина никогда не признает, что она находится в зрелом возрасте. Я также забыл о хорошо известном мужском правиле: женщинам нельзя доверять секреты. Ну ничего, я потратил на публикацию объявления всего несколько сотен франков, так что мне не о чем сожалеть, кроме собственной глупости.

– И много заявок вы получили? – поинтересовался профессор Шове.

Димитриус рассмеялся.

– Всего одну. От бедной одинокой дамы, решившей, что она потеряла все, ради чего стоило жить. Разумеется, она меня не устроила.

– Разумеется, – мудро качая головой, повторил профессор. – Как же иначе.

– Какая она была? – спросила Диана с улыбкой.

– Я такой ни разу не встречал, – с загадочным видом сказал Димитриус. – Она была в зрелом возрасте, устоявшихся взглядов, довольно упрямая. Я еле от нее отделался.

– Поздравляю с успехом, – сказал Фарнезе.

– С успехом? В каком смысле?

– С тем, что вы от нее отделались.

– Ах, вот вы о чем! Мне, однако, показалось что она не хотела уходить.

– Ни одна женщина не уйдет, если обнаружит симпатичного холостяка, с кем ей, может быть, посчастливится остаться, – заметил барон Русильон, выпятив грудь и широко улыбаясь всем сразу. – Бедная одинокая дама, похоже, плохо восприняла ваш отказ от ее услуг.

– Именно так думают большинство мужчин, – ответил Димитриус. – Однако, мой дорогой барон, боюсь, наши представления о противоположном поле слишком узки и примитивны, если не сказать кичливы. Мы воображаем, что все женщины нуждаются в нас или желают нас. Есть немало женщин, предпочитающих, чтобы мы оставили их в покое. Одна из красивейших женщин, которых я встречал, осталась незамужней, потому что, как сама честно призналась, не захотела быть домработницей у мужчины и постоянно скучать в его компании. В этом что-то есть, знаете ли. У каждого мужчины есть своя «колея», по которой он бежит, и бег этот бывает однообразен и утомителен для женщины. Именно поэтому, подавая объявление, я приглашал даму зрелого возраста – так сказать, опустившуюся на землю, кому не покажется слишком скучной моя собственная «колея», но, разумеется, было глупо с моей стороны предполагать, что она в придачу окажется умной и образованной.

– Вам следует жениться, мой дорогой Димитриус. Вам следует жениться, – произнесла баронесса Русильон, сверкнув красивыми глазами и послав доктору ободряющую улыбку.

– Ни за что и никогда, моя дорогая баронесса. Я способен пойти на многое, но только не на столь вопиющую глупость. Если я женюсь, мой труд погибнет. Меня засосет в домашние дела на кухне и в детской, и жизнь моя будет протекать не лучше, чем у обитателей фермы или загона с кроликами. На мой взгляд, брак – это ошибка, хотя нам не следует обсуждать этот вопрос в присутствии такой счастливой супружеской пары, как вы с бароном. Взгляните на нашего выдающегося друга Шове. Он не был женат.

– И слава богу! – под всеобщий смех ответил профессор. – Смейтесь, смейтесь. Я буду смеяться последним. Когда я вижу несчастного мужа, выходящего на прогулку с женой и тремя-четырьмя орущими, скачущими детками, ведущими себя хуже дикарей, не знающими, чего они хотят и куда лучше пойти, я благодарю свою счастливую участь за то, что могу совершать ежедневные прогулки на десять миль в полном одиночестве, впитывая красоту гор и озер и предаваясь мыслям без всяких помех. Подобно Амриилу я чураюсь брака, боясь утраты иллюзий.

– А о женщине вы не думали? – ласково спросила Диана. – Будь вы ее мужем, может быть, она первой утратила бы иллюзии?

Столовая огласилась смехом. Профессор встал с бокалом вина и отвесил Диане торжественный поклон.

– Мадам, я признаю свою вину. Пью за ваше здоровье и за вашу родину, Англию. Отвечая на ваш вопрос, честно признаю, что женщина, имевшая несчастье выйти за меня замуж, наверняка избавила бы себя от этого кошмара через месяц после свадьбы.

Публичное признание вины профессором Шове было встречено новой волной веселья. Профессор, довольный собой и Дианой, в ком признал остроумную собеседницу, сел на свое место.

Мадам Димитриус, в основном озабоченная удобством гостей, со спокойной радостью прислушивалась к разговорам, лишь изредка вставляя одно-два слова, ласково улыбалась Диане, и, когда негр Вашо – единственный, кто прислуживал за столом, – после десерта роздал сигары и сигареты, подала женщинам знак перейти в другую комнату.

– Вы курите? – спросил маркиз Фарнезе, когда Диана поднялась со своего места.

– Нет, что вы!

– Вам не нравится?

– Когда курят женщины – да.

– Похоже, вы старомодная, – кокетливо заметил он.

– Да, и я очень этому рада, – тихо ответила Диана и вышла вслед за мадам Димитриус и баронессой Русильон из столовой. Когда она проходила мимо Димитриуса, открывшего дверь перед дамами, он вполголоса сказал ей несколько слов по-русски. Диана, изучавшая этот язык, поняла. Ученый сказал:

– Превосходно! Вы сохранили и мою, и свою тайну. Благодарю вас от всего сердца.

Глава Х

Первый же вечер, проведенный в шато Фрагонар, показал Диане, чего от нее ждали. Димитриус и его мать предпочитали выдавать ее за гостившую у них подругу семьи, и ей нельзя было объяснять свое присутствие как-либо иначе. Пресловутое объявление было «отозвано», и доктор во всеуслышание заявил, что, не сумев заполнить вакансию, прекратил дальнейшие поиски. Диана чувствовала, что у него есть солидные основания для того, чтобы скрывать истину, и ни капли его не осуждала. Тем более что любопытная баронесса Русильон попыталась вытащить из нее побольше сведений насчет ее дома в Англии, родственников и друзей. Баронесса умела под маской приветливости незаметно устраивать перекрестные допросы, однако Диана была не менее умна и элегантно отражала попытки вызвать ее на откровенность. Когда мужчины перешли из столовой в гостиную, Диана оказалась между двумя огнями – профессором Шове и маркизом Фарнезе. Оба даже не пытались скрывать свое любопытство. Особенно усердствовал Фарнезе. Диана быстро сообразила, что главная цель его беседы с ней заключалась в попытке разведать хоть что-нибудь, что пролило бы свет на характер исследований доктора Димитриуса. Поняв намерения итальянца, Диана отбивала его подачи, как волан ракеткой, всякий раз отодвигая маркиза от предмета его интереса, когда тот слишком наседал, что его заметно раздражало. Время от времени она ловила холодный стальной блеск в глазах Димитриуса, посматривавшего на нее, несмотря на беседу с бароном и баронессой Русильон, с полным пониманием и одобрением. Почему-то ей подумалось, что, знай маркиз местонахождение лаборатории ученого, он без малейших колебаний взломал бы все запоры, чтобы проникнуть внутрь и разгадать загадку.

– Почему вам кажется, что работа доктора окутана какой-то тайной? – спросила Диана. – Я не знаю ни о каких тайнах.

– Он ни за что не поделился бы ею с женщиной, – убежденно ответил Фарнезе. – Но если женщина умна, она и сама может догадаться. Тайна, несомненно, существует. Что, например, означает этот огромный купол, сверкающий в солнечных лучах так, что видно издалека, когда я смотрю на шато с палубы моей яхты на озере?

– О, у вас есть на озере яхта? – воскликнула Диана, захлопав в ладоши в наигранном восторге. – Какая прелесть! Как у лорда Байрона, когда он жил на вилле Диодати.

– А-а-а, вы знакомы с творчеством Байрона? – вступил в разговор профессор Шове. – Выходит, вы не увлекаетесь модерном?

Диана улыбнулась.

– Нет. Я не ставлю Киплинга выше автора «Чайльд-Гарольда».

– В таком случае вы безнадежно потеряны для общества. По крайней мере, в Англии. Если вы живете в Англии и искренне любите литературу, вам положено глумиться над Байроном, потому что так велит академический вкус. Оксфорд и Кембридж взяли за правило насмехаться над гениальностью и поклоняться посредственности. Байрон – единственный английский поэт, известный и любимый за пределами Англии. Ваших современных стихоплетов не понимают ни во Франции, ни в Италии, ни в России. В полудюжине стансов Байрона мыслей с лихвой хватит на всех нынешних графоманов Великобритании, да только они в этом никогда не признаются. Я рад встретить англичанку, имеющую достаточно вкуса, чтобы по достоинству оценить Байрона.

– Спасибо! – кротко поблагодарила Диана. – Вы очень добры.

В беседу снова вмешался Фарнезе:

– Этот стеклянный купол...

Диана подавила зевок.

– А-а-а, это для занятий астрономией, – небрежно бросила она. – Да вы и сами, наверное, знаете – всякие там телескопы, глобусы, астролябии и прочее.

Маркиз слегка удивился, потом нахмурился.

– Для занятий астрономией? Вы уверены? Вы там были?

– Разумеется, – со смехом ответила она. – А вы разве нет?

– Ни разу! Он никого туда не пускает.

– Ах, наверное, потому, что вы чересчур любопытны. – Диана посмотрела на итальянца с равнодушным, сочувственным терпением. – Видите ли, меня как женщину не интересуют сложные предметы вроде астрономии. Женщины плохо разбираются в науках. Математика им недоступна, не так ли?

Фарнезе не нашелся, что ответить, зато в разговор быстро вступил Шове:

– Доступна, но, по моему опыту, когда женщины начинают ею заниматься, они перестают быть женщинами. Теряют интерес к более тонким эмоциям.

– Каким? – спросила Диана, достала маленький веер и принялась им обмахиваться.

– Эмоциям любви, нежности, страсти...

– Эмоциям любви, нежности, страсти по отношению к кому? К мужчинам? Чему тогда удивляться? Даже поверхностное знание математики быстро задушит такие эмоции в самом зачатке.

– Моя уважаемая английская дама, вам, как я погляжу, нравится быть суровой, – произнес Шове, – но ведь эмоции как раз придают женщине шарм, не так ли?

Диана рассмеялась.

– Мужчины любят это повторять. Потому что их тщеславию льстит, когда им удается вызвать «нежные эмоции» и обратить их в любовь к себе. А как обстоит дело с вами, профессор? Если бы какая-то женщина проявила к вам «нежные эмоции», разве вы не захотели бы пресечь их в зародыше?

– Скорее всего, да. Но я не являюсь предметом сентиментальных интересов и никогда им не был. Было бы искренне жаль, если одна из особ вашего очаровательного пола вздумала бы тратить на меня свое время.

Тут к беседе подключилась мадам Димитриус:

– Дорогая мисс Мэй, не могли бы вы нам что-нибудь сыграть?

Диана с готовностью приняла приглашение и села за рояль, быстро покорив присутствующих своей игрой. Ее техника была отточена до изысканности; пока пальцы Дианы скользили по клавишам, сознание того, что музыке в ее исполнении внимают по меньшей мере один-два ценителя, придавало звукам особую мягкость и красоту. Тягостное чувство полной безнадежности, охватывавшее ее тело и душу всякий раз, когда она играла для мамы с папой – мама спала на диване, папа сидел, отгородившись газетой, и оба понятия не имели, чью музыку она исполняла, – сменилось теплым, радостным ощущением способности дарить удовольствие, ощущением успеха. Когда она закончила маленькую элегантную сонату Грига, взяв тихий, плаксивый финальный аккорд так же ласково и ненавязчиво, как поправила бы ручку спящего ребенка, у всех слушателей вырвался ропот настоящего восторга и восхищения.

– Да вы истинная виртуозка! – воскликнула баронесса Русильон. – Вы профессиональная исполнительница, я угадала?

– Не приписывайте мне того, чего нет, – рассмеялась Диана. – Я не смогла бы играть для публики за деньги. Для меня это все равно, что торговать своей душой.

– Ах, тут я вас не понимаю, – сказал Шове. – Слишком высокопарно и романтично. Почему бы не торговать чем-то, если есть спрос?

Глаза профессора поблескивали из-под полуопущенных век, как у хорька. Диана, поняв, что он шутит, улыбнулась ему.

– Сейчас век торговли, – продолжал Шове. – Дьявол мог бы скупать души целыми мешками. Если он существует. А что касается музыки... в наши дни она такой же товар, что и баранья нога. Профессиональный музыкант стремится к наживе точно так же, как любой рыночный торговец, и, если бы дух Сапфо вдруг начал ему петь с Елисейских Полей, он бы продал ее песнь граммофонной компании, посулившей наивысшую оплату. А вы еще рассуждаете о торговле душой. Тысячу извинений за мою безапелляционность, но вы говорите глупости. Откуда вам знать, есть ли у вас душа, которую можно продать?

Прежде чем она успела ответить, Димитриус с мрачной миной сказал:

– Не шутите на эту тему, профессор. Мое мнение вам известно. Святые вещи не предназначены для праздной болтовни. Эти вопросы слишком серьезны, а реальность слишком необъятна.

Шове смущенно кашлянул, за неимением лучшего достал из кармана пару очков, протер их и сунул обратно. Маркиз Фарнезе приподнял подбородок с настороженным выражением, ожидая продолжения, но оно не последовало.

– Сыграйте еще, мисс Мэй, – попросил, смягчив тон, Димитриус. – Можете не сомневаться в наличии у себя души – она полна гармонии, которой мы внимаем.

Диана зарделась от удовольствия и, снова сев за пианино, исполнила «Прелюдию» Рахманинова с такими вдохновением и страстью, что сама далась диву. Она не могла объяснить, как вышло, что прежде мало о чем задумывалась, влачила участь старой девы, мешавшейся под ногами у молодящегося отца, до которой никому не было дела, а сейчас вдруг ощутила себя достойной внимания как обладательница таланта и самобытности, способная заявить о себе в любой компании. Величественные аккорды отчаянного протеста русского композитора против мелочности и подлости мира слетали с ее пальцев, как мольба, а все присутствующие, в том числе Димитриус, сидели, охваченные благоговением, словно в трансе. После стремительного финала раздались неудержимые аплодисменты. Диана встала, дрожа от нервного, радостного возбуждения оттого, что ее музыкальные способности наконец обрели ценителей. Профессор Шове медленно поднялся со стула и подошел к ней.

– После этого я пойду за вами куда угодно, – сказал он. – Я укрощен и преклоняю голову. Обещаю больше никогда не спорить с женщиной, способной так точно выражать пульсации поэтического разума, ибо именно их Рахманинов вложил в свою музыку. Да, шер англез^[17], вы превосходно играете – говорю это безо всякой лести. Вы позволите называть вас «шер англез»?

– Называйте, если вам так угодно.

– Угодно, еще как угодно. Это обращение символизирует вашу оригинальность и отличие от других. По-настоящему одаренные англичанки – большая редкость. А будучи редким талантом, вы дороги даже для меня. Шер англез, вы бесподобны! Будь вы и я помоложе, я бы предложил вам руку и сердце.

Все рассмеялись и громче всех Диана.

– Вы, очевидно, долго учились, раз так хорошо играете? – спросил Фарнезе с почти назойливым любопытством.

– Вовсе нет, – быстро ответила она. – Но у меня было много свободного времени, и, любя музыку, я практиковалась почти каждый день.

– Надо устроить вечер в Женеве, – предложила баронесса Русильон. – Вас должны услышать другие, мисс Мэй. Женевцы очень интеллигентные люди. Они сразу поймут, какое богатое приобретение появилось в их музыкальной коллекции.

– Ой, нет, – запротестовала Диана. – Прошу вас! Я не могу играть перед большим скоплением народа.

– Как и все исходящее от высшего духа, музыка высшего качества предназначена для ушей немногих избранных, – сказал Димитриус, – ибо, как сказано в Писании, «где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них». Только двое или трое способны понять божественный дар.

Диана молча поблагодарила его взглядом. Беседа перешла на общие темы. Вскоре гости начали расходиться, Димитриус по очереди проводил каждого до выхода. Русильоны согласились подвезти Фарнезе. Профессор Шове, надев невзрачное, потрепанное серое пальто, отправился в обратный путь пешком. Он жил в полумиле от поместья.

– Я живу в маленьком домике, шале, – объяснил он. – Буду рад видеть вас в своей холостяцкой обители, мисс Мэй, если вы соизволите нанести мне визит. Мне нечего показать вам, кроме книг, минералов и кое-каких драгоценных камней. Возможно, вам будет интересно на них взглянуть. Странные камни! У каждого своя история, отличия и характеристики. Вы позволите, Димитриус?

Хозяин шато кивнул.

– У камней, как и всего прочего, есть свои тайны, – согласился он.

Диана пробормотала слова благодарности и пожелала профессору спокойной ночи. Прежде чем выйти из комнаты, она обратилась к мадам Димитриус и вежливо, почти ласково спросила, не нужно ли ей еще что-нибудь перед сном.

– Нет, моя дорогая, – ответила пожилая дама, слегка похлопав Диану по руке. – Очень мило с вашей стороны вспомнить обо мне. Если понадобится, я попрошу вас прийти и помочь мне, потому что от вас больше пользы, чем от меня. Но сейчас, кажется, с вами хочет поговорить Федор.

– Надеюсь, я его ничем не расстроила? – с некоторой тревогой спросила Диана. – Я почувствовала себя как дома и, кажется, говорила чересчур откровенно для гостьи.

– Вы бесподобно вели беседу, – успокоила ее мадам. – Блестяще и независимо. Всем понравилось. А уж как понравились мне и сыну ваши быстрота реакции и такт, об этом и говорить нечего.

Мадам особым ударением выделила слово «такт». Диана понимающе улыбнулась.

– Люди очень любопытны, – продолжала мадам. – Лучше пусть думают, что вы наша знакомая и гостья, чем работница, которую искал мой сын. Его объявление вызвало массу любопытства и кривотолков. Теперь, после того как он сказал, что отозвал его и место осталось незанятым, слухи постепенно улягутся. Но если люди подумают, что вы и есть ассистентка, которую он искал, вам придется несладко. Вас будут осыпать вопросами, и наша очаровательная баронесса Русильон первой распустит язык, но благодаря вашей замечательной выдержке ей нечего сказать.

– Разве что-то может заставить ее замолчать? – спросил Димитриус, входя в комнату и с улыбкой окидывая взглядом мать и Диану. – Очень сомневаюсь. И все же мисс Мэй совсем не похожа на женщину, которая, по мнению баронессы, могла бы быть принята на работу научной ассистенткой. Вы недостаточно стары для этой роли.

– Недостаточно стара? – рассмеялась Диана. – Какого же возраста, по-вашему, я должна была быть?

– Не младше шестидесяти, – со смехом ответил Димитриус. – Баронесса намного старше вас, но все еще привлекает внимание некоторых мужчин. Частную секретаршу и ассистентку доктора она воображает в виде ведьмы из «Макбета» – слишком уродливой, чтобы носить розовый шифон.

Диана покраснела, перехватив взгляд, брошенный на ее изящное платье.

– Давайте выйдем на минуту под аркаду, – предложил Димитриус. – О лунном свете много говорят и пишут, но он редко бывает так красив, как ранней осенью в Швейцарии.

Диана вышла вслед за хозяином шато под мраморную аркаду, где все еще били струи фонтанов. У нее с губ сорвался невольный возглас восторга. Сцена походила на волшебную сказку. Чистый перламутровый лунный свет широкими сияющими крыльями накрыл лужайки перед шато и, пробираясь между тенями от деревьев, дотягивался, превращаясь в серебро, до туманных, едва различимых заснеженных горных вершин вдали. Повсюду стояла глубокая тишина. Такая ни на что не похожая тишина часто встречается у подножия гор. Поэтому, когда часы на башенке шато пробили одиннадцать, неожиданный звук заставил Диану вздрогнуть.

– Прекрасная ночь для прогулки на яхте по озеру, – сказал Димитриус. – Однажды вечером надо ее устроить.

Диана не ответила. Ее душа обратилась в зрение, с грустью поглощая красоту ночи, в то время как сердце теребила застарелая неудовлетворенность – жажда яркой жизни, тоска по вещам, достойным того, чтобы их приобрести и сохранить. Погрузившись в неожиданно нахлынувшую волну мыслей, Диана на минуту забыла, где находится.

– Миллионы людей в эту ночь смотрят на луну, но не видят ее, – продолжал Димитриус после паузы, бросив на спутницу внимательный взгляд. – Миллионы людей живут в мире, ничего о ней не ведая. Они сами себе вселенная. Эти люди, как насекомые, озабочены только пищей и физическими удовольствиями. И как насекомые умирают, так и не познав высшей цели бытия. Вот вы смотрите на прелесть ночи. Вам не кажется, что человеку дано и предназначено нечто большее, чем его обычная жизнь? Не кажется ли вам, что в план Творца, наделившего мир такой красотой и совершенством, прокрался изъян – неспособность человека их видеть? Полностью ли мы используем свои возможности?

Диана оторвала взгляд от наполненного лунным светом ландшафта и взглянула на спутника с грустной улыбкой.

– Трудно сказать. Я не знаю, – ответила она. – У меня нет опыта участия в дискуссиях. Самой трудной стороной жизни мне представляется нехватка времени для того, чтобы учиться и понимать. В детстве и ранней юности нас переполняет животный дух, не позволяющий ни о чем задумываться. Потом, когда мы достигаем зрелого возраста, мы обнаруживаем, что другие люди уже наклеили на нас ярлык старых и ненужных. Особенно достается женщинам, как будто быть старше двадцати лет – тяжкое преступление.

– Над возрастом женщины насмехаются только самые грубые умы и языки. Свиньи, живущие в общем хлеву, которые не могут не хрюкать. Я вижу, что вы натерпелись от их хрюканья. И все потому, что вы не надели на себя ярмо брака. Женщине дозволяется достигать возраста Сары, жены Авраама, только если она старится, как предписано законом, – прислуживая настроениям и капризам мужа. – Димитриус усмехнулся с горькой иронией и, понизив голос, продолжал: – Что бы вы сказали, если бы могли вернуть себе молодость? Не молодость своих лучших лет, а превосходящую все известные вам каноны красоты? А если вместе с молодостью еще и получили бы увеличенные умственные способности, чтобы наслаждаться ею? Исключительную жизненную силу, позволяющую получать такое удовольствие от жизни, что каждый удар сердца приносил бы ощущение здоровья и радости? И держать в руках саму суть жизни... – Димитриус остановился и повторил медленнее: – Держать в руках саму суть жизни в виде непрерывной серии вибраций, таких же вечных, как нескончаемое воссоздание вселенных?

Черные глаза собеседника буравили ее лицо с такой силой, что Диана задрожала наполовину от испуга, наполовину от восторга.

– Что бы я сказала? Что отдала бы за это? Вы говорите со мной, как Мефистофель говорил бы с Фаустом в женском обличье, – сказала Диана, выдавив из себя смешок. – Я не отдала бы свою душу, потому что верю, что она у меня есть и что Бог наказал беречь ее, но отдала бы все остальное.

– Ваша душа – часть вашей жизни. Вы не можете ее отдать, не отдав жизнь. Я же говорю о сохранении жизни, то есть о сохранении души. Поймите меня правильно. Душа – это вечная ось, вокруг которой вращается механизм разума, как Земля вращается вокруг Солнца. Душа дает разуму весь свет, все тепло, всю созидательность и плодотворность, но она лишь пятнышко лучистой энергии, невидимое для человеческого глаза даже через самую мощную лупу. Она бессмертный зародыш бесчисленных жизней, и то, что она приказывает разуму, разум должен быть правильно настроен исполнять. Тот факт, что разум редко отвечает без ошибок, – следствие преобладания животного начала в человеке. Если понимаете, о чем я, слушайте дальше.

Диана слушала, напрягая все органы чувств.

– Все мысли, чувства, достоинства и грехи заключены в клетках мозга. Душа играет на этих клетках, касаясь их вибрациями света, как вы играете на пианино или как машинистка печатает на пишущей машинке. Результат зависит от качества и характера души. Молодость кроется в клетках мозга. Если клетки чахнут и засыхают, то это происходит потому, что душа перестает снабжать их энергией. Но когда это случается, в процесс может вмешаться наука – и я берусь утверждать, что она действительно в состоянии это делать. Искру можно снова зарядить энергией, подпитать клетки мозга.

У Дианы перехватило дыхание. Может, он сумасшедший? Или все же нормален, но способен творить чудеса? Она вглядывалась в Димитриуса, как будто пыталась найти разгадку тайны в его облике.

Он улыбнулся странной улыбкой.

– Бедная вы моя женщина зрелого возраста! Вы ведь меня услышали, не так ли? Вот и подумайте над моими словами. Я не сошел с ума, уверяю вас. И я умерен в эмоциях, хладнокровен. Я всего лишь ученый, задавшийся целью переиграть херувима с пламенным мечом, сторожащего у ворот Эдема дерево жизни, чтобы люди не ели с него плодов и не жили вечно. Для среднего человека вредно жить вечно, потому что большинство людей – личинки в сыре, но, как сказал пророк Ездра, «этот век Всевышний сотворил для многих, а будущий для немногих». «Будущий век» означает не загробную жизнь, а жизнь здесь и сейчас, но только «для немногих», кто знает, как ею пользоваться, жизнь, в которой такой же лунный свет, как сегодняшний, жемчужным пологом накрывает все человеческое уродство и невежество, оставляя только Божью красоту и мудрость. Посмотрите на этот свет еще раз. Сохраните образ в своем уме. А теперь – спокойной ночи!

Диана подняла глаза на темно-фиолетовый свод неба, обвела взглядом сад, тонущий в роскоши серебряных лучей, и протянула руку для прощания.

– Спасибо за все, что вы мне рассказали. Я запомню. Спокойной ночи!

Глава XI

На следующий день Диана приступила к работе и две недели была очень занята. Однако ей больше не показывали ничего загадочного, тревожащего или сбивающего с толку. Ее ни разу не пригласили в лабораторию, где огромное колесо вращалось под воздействием солнечного света, то ускоряя, то замедляя свой ход в зависимости от положения солнца на небе. Димитриус больше не возвращался к разговору, состоявшемуся у них в лунную ночь после приезда Дианы. Ей пригодилось знание греческого и латыни, потому что ее попросили перевести несколько заплесневелых пергаментных свитков с малопонятными научными выкладками тысячелетней давности. Задачи, описанные в свитках, пытались решить еще ассирийцы, их выводы позже скопировали римляне, опустив при этом некоторые важные фразы и утратив таким образом некоторые ссылки и предположения, которые Димитриус пытался обнаружить и восстановить. Диана была аккуратной, умной и увлеченной своим делом работницей. Ни одна мелочь не укрывалась от ее внимания, она не щадила усилий для преодоления трудностей, которые менее заинтересованному уму показались бы непреодолимыми. Как бы ей ни хотелось побольше узнать о Димитриусе и его необычных исследованиях, она не забегала наперед и не задавала вопросов, а лишь в точности исполняла полученные указания. Диана работала в библиотеке, где состоялся их первый разговор и где странный стальной прибор постоянно колебался, как маятник, высекая наконечником искры. Иногда, оторвавшись от перевода сложного, выцветшего от времени латинского текста, Диана поднимала глаза, смотрела на странный предмет, словно на живое существо, и мысленно просила его подсказать значение непонятного слова. Однажды утром, повинуясь наитию, она положила рядом с ним часы и засекла, с каким интервалом вылетают искры. Оказалось, что крохотные огненные точки появлялись с промежутком ровно в одну секунду. По сути, прибор отсчитывал время.

«Если кому-нибудь вздумается за ним понаблюдать, – подумала Диана, – то этот человек поймет, что шестьдесят вспышек означают ровно одну минуту. Интересно, что происходит со сверкающими частицами?»

Она понимала, что искры не исчезают бесследно, но поглощаются какими-то другими элементами. Диана также заметила, что движения механизма были резкими и энергичными, когда солнце находилось в зените, и менее ярко выраженными после обеда, хотя интервал оставался тем же самым. Однако у нее было мало возможности наблюдать за внешне бесполезным устройством после полудня, потому что в полдень ее работа считалась официально законченной, и Диана могла свободно располагать своим временем. Иногда она оставалась на своей половине, играла на пианино или читала, но чаще ездила на прогулки с мадам Димитриус в легком двухместном экипаже, подаренном матери Димитриусом и запряженном парой лошадей, потому что мадам категорически отказывалась пользоваться автомобилем. Это была прелестная коляска, прозванная соседями «докторской каретой». В Женеве и окрестностях, где не было недостатка в профессорах медицины и хирургах, Димитриус, похоже, завоевал авторитет большого светила. Как-то раз Диана спросила его, насколько велика его практика. Он рассмеялся.

– У меня нет практики, – ответил доктор. – Я всем говорю, что отошел от дел и полностью посвятил себя научным исследованиям. Но это не мешает людям посылать за мной в критические моменты, когда терпят неудачу все остальные попытки сохранения жизни. И тогда я, разумеется, делаю, что могу.

– И вам всегда удается спасти больного?

– Не всегда. Сие невозможно. Когда меня зовут к человеку, который с младых лет слишком много ел и пил, отчего в итоге у него не осталось ни одного здорового органа, не помогают никакие навыки и знания. Я не могу помешать ему перейти в бессознательное состояние очередного зародыша, чтобы избавиться, если получится, от своих болезней вместе с бренными останками. Обычно у меня получается спасти жизнь ребенку, а также девушке или женщине, если к ним никогда не прикасался мужчина. Принцип жизни очень силен в них, они не испорчены.

Димитриус внезапно прервал беседу. Диана поняла, что ему не хочется распространяться о своих врачебных способностях.

Прошло около месяца или шести недель. Диана чувствовала себя абсолютно счастливым человеком, такой счастливой она не была ни разу в жизни. Хотя она иногда вспоминала родителей, ей было прекрасно известно, что ее отец и мать не любят подолгу предаваться скорби, тем более что ее «смерть» не была для них настоящей бедой. Они называли исчезновение дочери трагедией лишь по привычке или из уважения к общественным условностям. Мама утешится, наняв компаньонку-домработницу, а папа, если домработница окажется симпатичной или молодой, впадет в ребячество и станет наряжаться в белые «модные» жилеты и вести себя в духе пожилых джентльменов, не желающих терять репутацию галантных кавалеров. Диана не тратила попусту время на глупые сожаления, которых в общем-то не испытывала, потому что полностью порвала с «домом», ведь считать его таковым Диану обязывало исключительно чувство долга. С мадам Димитриус у нее сложились сердечные отношения. Прелестная пожилая дама была приятной личностью – простой, набожной, лишенной жеманства, преданной всей своей доброй душой сыну. Она безгранично верила в него и никогда не жаловалась на то, что работа сына разлучала их почти на весь день. Димитриус запирался в лаборатории, и кроме него никто не знал секрета, как открыть или закрыть ведущую туда дверь. Мадам Димитриус полностью полагалась на «совершенную любовь, изгоняющую страх»^[18]. Что бы ни делал ее сын, это было правильно в ее глазах, а увидев, с какими энтузиазмом и усердием Диана взялась за утомительную и сложную работу, мадам начала проявлять к одинокой и нелюбимой женщине столько нежности и внимания, сколько та никогда не видела за долгие годы прежней жизни. Диана инстинктивно отвечала на ее доброту душевным теплом и благодарностью, с удовольствием оказывала небольшие услуги – штопала крохотные дырочки в старых кружевах, которые мадам обычно носила поверх черных шелковых платьев, поправляла кресло и скамеечку для ног, пряла шерсть для вязания и развлекала мадам какими-нибудь интересными и смешными историями. Диана была замечательной рассказчицей и обладала прекрасной памятью, к тому же ее впечатления о людях и вещах были окрашены веселым и проницательным юмором. Иногда Димитриус, вернувшись с прогулки или из поездки на своем маленьком открытом автомобиле, заставал их сидящими вместе у весело горящего камина в гостиной, смеющимися и болтающими, как двое детей. Диана вышивала, ее маленькие изящные белые руки быстро и грациозно перебирали нити, свитые из тонкой шерсти, из которой она создавала «яковетинские» узоры. Мадам вязала удобные вещи для бедных в преддверии зимы, которая уже давала о себе знать резкими порывами ветра и снежными зарядами. В один из таких дней он несколько минут простоял на пороге, глядя на сидящих к нему спиной Диану и мать, отчего они не сразу заметили его присутствие. Объектом его пристального внимания на минуту стала увенчанная яркими локонами голова Дианы. Он заметил компактную форму ее головы, оценил по классическим образцам строгую, идеальную линию шеи и затылка. Шея Дианы выражала здоровье, силу и отчасти гордость. Димитриус изучал анатомические и физиологические детали с заинтересованностью ученого. Неожиданно Диана повернулась и, увидев его в дверях, приветственно улыбнулась.

– Я вам нужна? – спросила она.

Димитриус вступил в комнату.

– А разве вы должны быть мне нужны? – ответил он вопросом на вопрос. – Ваше рабочее время закончилось. Будь на вашем месте английский рабочий, ему бы в голову не пришло спросить меня, нужен ли он мне. Как английская работница вы должны требовать для себя тех же привилегий, что и английские рабочие.

Димитриус пододвинул стул к огню. Мать посмотрела на него любящим, приветственным взглядом, он взял и поцеловал ее руку.

– Зима наступает, – сказал он, шевеля кочергой поленья в камине. – Сегодня холодно, как на леднике. Я слышал, что снегопады заблокировали все горные перевалы. Сейчас конец октября, следует ожидать морозов. В Швейцарии зима обычно бывает сухой и бодрящей, она укрепляет нервы и мышцы, улучшает состояние здоровья. Как вы переносите холодную зиму, мисс Мэй?

– Я об этом не задумывалась. Для меня любое время года имеет свою прелесть. К тому же я никогда слишком не страдала ни от жары, ни от холода. Меня больше интересовали другие вещи.

Он внимательно посмотрел на нее.

– Какие именно?

Диана замялась. На щеках выступил розовый румянец.

– Даже не знаю, как лучше объяснить. Вопросы жизни и смерти. Я постоянно находилась в угнетенном состоянии, все мои устремления и желания находились под спудом, были закупорены во мне, как в бутылке. – Усмехнувшись, она продолжала: – Если бы пробку вытащили, мог произойти взрыв. Справедливо или нет, но я считала себя значимой частицей, лишенной обстоятельствами и средой своей значимости, и потому стремилась проявить ее в любых мелочах, даже если смысла в них было с булавочную головку. Расскажи я это обычным людям, они сразу воскликнули бы: «Какая скука!» и подняли бы меня на смех.

– Разумеется. Тупицы всегда насмехаются. Люди, как правило, смеются над чем угодно, кроме нехватки денег. Тут они начинают плакать – если не открыто, то в душе. Я же ни над чем не смеюсь. Если вы способны забывать о жаре, холоде и непогоде, мечтая обрести свою значимость и понять смысл вселенной, в которой все имеет свое определенное место и назначение, то вы женщина самобытная и умная. Но это я уже давно понял.

– Вы очень добры.

– Вы сказали это всерьез или иронично? – с улыбкой уточнил Димитриус. – Я не очень добр, потому что больше чем на месяц посадил вас на цепь переводить пергаментные свитки с латинскими каракулями, чья неразборчивость способна лишить зрения самого глазастого ученого. Но вы прекрасно справились. У нас троих было время поближе узнать и оценить друг друга. Теперь между нами установилась гармония. Да-да, вы проделали более чем отличную работу.

– Я рада, что вы довольны, – ответила Диана, положив руку на пяльцы и глядя на хозяина шато немного утомленным, тревожным взглядом. – Я надеялась увидеть вас сегодня вечером в неурочное время, потому что, как мне кажется, манускрипт, который я сейчас разбираю, заслуживает вашего особого внимания. Прежде чем продолжать работу, я предпочла бы, чтобы вы вместе со мной прочитали уже переведенную часть.

– Вы очень добросовестны, – сказал он, пристально глядя на нее. – Правда, матушка? Она боится, что узнает нечто важное и нужное до того, как я сам ознакомлюсь с находкой. Кристальная честность!

Мадам Димитриус перевела печальный взгляд с сына на Диану и обратно.

– Да, она честна, Федор. Ты нашел в ее лице настоящее сокровище. Я в этом уверена. Ее прислало нам само провидение.

– Кажется, Шекспир сказал: «На все господня воля. Даже в жизни и смерти воробья»?^[19] В таком случае появление Дианы – еще более особый промысел.

Димитриус впервые назвал ее по имени без уважительной приставки «мисс». Диана почувствовала прилив удовольствия, за что немедленно упрекнула себя. «Мне не должно быть дела до того, как он меня называет, – подумала она. – Он мой начальник, не более того».

– Диана, – повторил Димитриус, глядя на нее в упор из-под полуопущенных век. – Это имя полно прекрасных ассоциаций. Так звали небесную охотницу и богиню Луны. Резвую Диану с серебряным луком. Сколько поэтических фантазий, тонких иллюзий и милых легенд окружают это имя.

Она смотрела на него отчасти с удивлением, отчасти равнодушно.

– Я тысячу раз пожалела, что меня так назвали. Мне куда больше подошло бы другое имя вроде Марты, Дебры или Сары. Но Диана! Это имя содержит намек на прекрасную молодую женщину.

– Вы тоже были молоды.

– Да, когда-то была, – вздохнула она. – Очень давно.

– Я никогда не сожалею о молодости, – заметила мадам Димитриус. – Мой преклонный возраст дает мне больше радости и покоя. Я бы не согласилась снова стать молодой.

– Это потому, что ты уже исполнила свое предназначение, – ответил ее сын. – Ты полюбила моего отца. Как вы оба, должно быть, были счастливы, почувствовав первое притяжение друг к другу. Ты вышла за него замуж, и от вашего брака родился я. Дорогая мама, ты сделала все, на что была способна твоя преданная, ласковая натура. Ты стала женой умного человека, он умер, тоже исполнив свое предназначение, став отцом умного, не побоюсь сказать, сына. Чего еще желать обычной женщине?

Он весело рассмеялся, обнял мать и приласкал ее, как ребенка.

– Да, моя дорогая! Ты полностью выполнила свой долг, – продолжал он. – Но ты принесла в жертву свою неповторимость – то, что Диана называет значимостью. Ты добровольно отказалась от нее, выйдя замуж. Все женщины теряют ее, когда вступают в брак. И с тех пор она к тебе не вернулась. О, ты еще найдешь ее. Медленный процесс эволюции превратит тебя в «тонкий дух», когда оболочка материальной жизни будет сброшена и ты сольешься с бесконечностью.

Диана, глядя на мать и сына, не могла преодолеть странное ощущение, что она является посторонним наблюдателем поведения двух совершенно не похожих личностей, одна из которых подавляет и затмевает другую, но при этом совершенно не связанных между собой и более или менее противоположных по темпераменту. Мадам Димитриус отличало мягкое, спокойное достоинство, вызывающее симпатию своим легким налетом апатичности, говорящим о преклонном возрасте и стремлении к покою. Федор Димитриус, напротив, производил впечатление сгустка энергии, которую приходилось сдерживать, как боевого коня, он вел себя, как человек, сознающий свои возможности и полный решимости их реализовать.

– Эта вышивка – срочная работа? – неожиданно с улыбкой спросил Димитриус. – Или у вас найдется минута свободного времени?

Диана немедленно отложила пяльцы и поднялась.

– Разве я не спросила, как только вы вошли, не нужна ли я вам? Отчего-то я была в этом почти уверена. Вы же знаете, что я готова служить вам всегда, когда могу.

Димитриус все еще обнимал одной рукой мать, однако поднял и остановил взгляд на Диане с выражением, которого она прежде не видела.

– Я знаю, – неторопливо сказал он. – И мне очень скоро понадобятся ваши услуги в одном трудном деле. Но не сейчас. Просто я хотел бы сказать пару вещей, которые не стоит откладывать до завтра. Давайте поговорим в библиотеке.

Он наклонился и поцеловал снежно-белые, но все еще роскошные волосы матери, добавив, обращаясь к ней:

– Мы ненадолго, моя самая дорогая из женщин. Посиди, погрейся у огня. Тебе не надо беспокоиться о собственной значимости, пока тебя любят. Это все, что нужно некоторым женщинам, – любовь.

– Разве этого недостаточно? – спросила Диана, которой эта нужда тоже была не чужда.

– Достаточно? О нет! Недостаточно даже на четверть. По крайней мере, для некоторых мужчин и женщин. Им требуется куда большая доля (и они имеют на это право) бесконечных богатств вселенной. Любовь или то, что обычно понимают под ней, не более чем преходящее физическое влечение между двумя лицами противоположного пола, которое со временем ослабевает по мере того, как душа сталкивается с требованиями более высокого порядка, как бы мучительно это ни приходилось ощущать. Но мы не должны ежиться перед лицом истины, словно ребенок, ежащийся перед тем, как окунуться в морскую воду, и бояться правды. Любовники, друзья, жены и мужья забывают друг друга, самые тесные связи неизменно рвутся.

– Ты неправ, Федор. Мы не забываем, – поправила мадам Димитриус с легким упреком. – Я не забыла твоего отца, он по-прежнему дорог мне как муж и возлюбленный. И куда бы Бог ни отправил мою душу, в рай или ад, я никогда не забуду мою любовь к тебе.

– Дорогая моя, я знаю. Я чувствую все то, что ты говоришь, но ты исключение из правила, а мы не ведем речь об отдельных людях. Я не могу допустить, – он опять рассмеялся и поцеловал руку матери, – чтобы моя маленькая мама опровергала мои теории.

Когда он вышел из комнаты, Диана последовала за ним. Димитриус запер за ними двери библиотеки на ключ.

– Вы упомянули, что обнаружили в переводе нечто, заслуживающее моего внимания, – начал он. – Я вас слушаю.

Диана подошла к рабочему столу, за которым обычно сидела, и взяла несколько страниц, скрепленных для удобства вместе.

– Любопытная тема, – сказала она. – В ассирийском оригинале этот вопрос получил название «проблемы четвертого, шестого и седьмого, достигающих кульминации в восьмом». Насколько точно латинский текст следует древнему оригиналу, определить, разумеется, невозможно, однако, переводя с латыни, я заметила, что четвертое, шестое и седьмое, упомянутые в названии проблемы, именуются лучами или оттенками света, а их предполагаемая кульминация в восьмом...

– Стойте! – воскликнул Димитриус странным, сдавленным тоном. – Дайте сюда бумаги! Я хочу видеть сам.

Диана вручила ему листы, он присел и принялся их читать. Тем временем взгляд Дианы то и дело падал на маленький прибор, чье движение, высекавшее искру каждую секунду, напоминало взмахи косы, срезающей головки ромашек на жнивье. Весь механизм окутывал странный алый свет, чего она прежде не замечала. Тут Диана вспомнила, что день уже переходил в вечер, а солнце закатилось. Розовый свет, исходивший от прибора и отражавшийся от хрустальной подставки, напоминал краски закатного неба, однако серые сумерки за окном были столь очевидны и холодны, что не допускали такого объяснения.

Димитриус внезапно вскинул голову.

– Вы правы! Эта древняя проблема требует пристального изучения. В то же время это вовсе не загадка, а лишь продолжение моих собственных мыслей. – Сделав паузу, он продолжал: – Подойдите поближе, Диана Мэй. Пора вас ввести в курс дела. Присядьте рядом.

Когда Диана села, Димитриус, не отрывая взгляда от ее лица, начал объяснять:

– Вы как женщина выдающегося ума, конечно же, поняли, что я нанял вас не только для того, чтобы переводить старинные трактаты с латыни, верно? По вашим глазам я вижу, что вы ожидали большего. Я выжидал, изучая ваш характер и темперамент, когда и в каком виде представить истинные требования. Пожалуй, ждать дальше нет необходимости. Старинный трактат о «проблемах», каким бы непонятным и витиеватым он ни казался, укрепляет мою убежденность в том, что я нахожусь на верном пути к открытию. В свитке говорится о свете. Ключом являются слова о «четвертом, шестом и седьмом, достигающих кульминации в восьмом». Эта окончательная кульминация и есть великая тайна, которую я хочу разгадать.

Его глаза сверкали, черты лица преобразились под воздействием душевного задора.

– Немного потерпите, я сейчас все объясню. Ваш здравый ум, ваши способности позволят вам выделить смысл из кажущегося нагромождения слов. Вспомните, что в узких пределах вращающегося шарика, нашей Земли, нам дано различать семь основных музыкальных нот и семь главных оттенков цвета. Числа, образующие творческую сумму, насколько мы можем судить, – это семь и пять. Вместе они составляют «творческую дюжину» – двенадцать. Человек находит у себя пять органов чувств – осязание, вкус, зрение, слух и обоняние, но на самом деле их семь. В их число необходимо включить еще два – интуицию и чутье, которые более важны для общения с окружающим миром, чем все остальные. «Кульминация в восьмом» – это не пятерка, не семерка и не дюжина. Ближе всего она находится к октаве – той точке, где заканчиваются семь нот и начинаются семь новых. Человечеству до сего времени было достаточно такого вывода, поскольку мы еще не исследовали даже первые семь признанных нами эманаций ни в высоту, ни в глубину. Мы признаем существование семи нот или семи цветов, но что насчет семи лучей света? Нам известны ультрафиолетовые и рентгеновские лучи, недавно были также обнаружены лучи, демонстрирующие физиологические функции человеческого организма, однако эфир пронизывают семь лучей, предназначенных для пользы и блага человека и тесно связанных с его личностью, нуждами и жизнью. Семь! И наша с вами задача доказать их существование и поставить с ними опыты. Именно эту проблему, содержащуюся в старинном свитке, вы довели до моего сведения.

Он бережно положил бумаги на стол и повернулся к Диане.

– Вы меня поняли?

Диана наклонила голову.

– Прекрасно поняла.

– Помните, что было в первый день после вашего приезда? Короткую экскурсию в мою лабораторию и то, что вы там увидели?

Диана только улыбнулась в ответ.

– Как можно такое забыть?

– Хорошо! Если так, то нет больше смысла ждать, – ответил Димитриус скорее себе самому, чем ей. – Нет смысла откладывать решение этой длительной и сложной задачи. Мой «объект» готов, и я волен действовать.

Димитриус подошел к железному шкафу, открыл его и достал маленькую колбу, в которой находилось нечто, похожее на сверкающий шарик или скорее на драгоценный камень без оправы, беспокойно мечущийся взад-вперед в стеклянной тюрьме. Ученый поднес колбу к глазам.

– Если я попрошу вас это проглотить, не побоитесь?

Вместо ответа Диана протянула руку. Димитриус рассмеялся.

– Честное слово, вы или очень смелая, или очень безрассудная женщина. Даже не знаю, что о вас думать. Но я не хочу оставлять вас в неведении. Эта капелька была получена в результате процесса перегонки, который вы наблюдали в потайной ячейке внутри лаборатории. Она обладает мощной, если не сказать невероятной силой и может вызвать у вас обморок. Но может произвести и совершенно противоположный эффект. Сила этого вещества способна либо еще больше увеличиться, либо совсем исчезнуть – я не могу гарантировать, как оно подействует. Мне известен его состав, но – внимание! – я ни разу не испытывал его на живом человеке. На себе я не мог его испробовать, потому что, если оно лишило бы меня возможности работать, мои исследования некому было бы продолжить. Я также не хочу испытывать его на матери – она слишком стара и дорога мне.

– Моя жизнь ни для кого не важна, – спокойно ответила Диана. – Даже для меня самой. Вы позволите мне пропустить стаканчик вашего зелья?

Димитриус посмотрел на нее с изумлением, граничащим с восхищением.

– Если хотите подождать несколько дней или даже недель, то пожалуйста. Я не хочу подгонять вас, тем более это лишь первый из целой серии опытов.

– Если я переживу первый опыт, то и последующие не должны причинить мне вреда, – весело откликнулась Диана. – Не будем медлить, доктор Федор. Дайте мне вашу каплю жидкого огня.

Лицо Дианы светилось отвагой и оживлением, однако лик ученого вдруг побледнел и осунулся от внезапного приступа опасений. Видя его колебания, Диана быстро встала и взяла из его рук колбу с веществом.

– Диана, позвольте вас поддержать! – воскликнул он, не на шутку разволновавшись. – Поверьте, опасность вполне реальна. Но если вы хотите...

– Один, два, три – поехали! – воскликнула она, откупорила крохотную стеклянную пробку и залпом выпила содержимое колбы.

Один, два, три, и она вдруг почувствовала, как ее засасывает в странный темный, скользкий, убийственно холодный водоворот, внезапно сменившийся пышущим жаром, затем снова холодом. Перед глазами поплыли ледяные вершины, гигантские клубы пламени накатывали с горящего неба. Потом ей показалось, что она летит над черной бездной, пытаясь избежать вихря, подхватившего ее, словно опавший листок. Наконец, в голове не осталось следов мыслей или индивидуального сознания. Отказавшись от дальнейшего сопротивления, Диана позволила себе падать вниз – все дальше и дальше, как вдруг почувствовала в своем теле свежесть и гибкость, как если бы у нее вдруг появились крылья. Она пришла в себя и обнаружила, что по-прежнему стоит перед Димитриусом, который крепко держал ее за плечо.

– Ну что ж! – произнесла она, сильно дрожа, но вовсе не от страха. – Это было не так уж плохо. Правда, вкус не разобрала.

Она заметила, что ученый смертельно побледнел. Его глаза подернулись пеленой, словно от сдерживаемых слез.

– Вы смелая женщина, – тихо произнес он. – Бесстрашная душа. Вы уверены, что чувствуете себя нормально? Удержитесь на ногах без чужой помощи?

Диана высвободилась.

– Конечно. Я стою твердо, как скала.

Димитриус смотрел на нее испытующе, почти с ужасом.

– Слава богу, – пробормотал он. – Слава богу, что я не убил вас. Если бы я...

Он рухнул в кресло и закрыл лицо руками.

Диана, все еще немного дрожа, была очень тронута этой вспышкой эмоций. Ощутив в себе новую, неожиданную легкость и подвижность, она подскочила к ученому и опустилась на колени рядом с его креслом.

– Прошу вас, не думайте об этом, – попросила она, придав своему милому голосу утешительные нотки. – Не беспокойтесь. Все хорошо. Я жива, как никогда. Если бы я погибла, то понятное дело – вы бы огорчились. Но мне было не жаль умереть в интересах науки. Вам всего лишь пришлось бы найти способ, как избавиться от мертвого тела. Покойники всегда доставляют хлопоты. Но я могу прямо сказать: если бы вы перемололи мое мертвое тело в прах, я бы не сказала ни слова против. – Она добродушно рассмеялась. – Не надо сидеть с таким безысходным видом. Для ученого вам недостает холодности сердца.

Димитриус поднял голову и посмотрел на нее.

– Вы правы, – с улыбкой ответил он. – Просто мне невдомек, что сделало вас такой странной женщиной? Вы совершенно не боитесь неизвестности. Ни секунды не медлите, даже когда ваша решимость может повлечь за собой смерть. Я никогда не встречал таких, как вы.

– Я уверена, что такие женщины существуют и их много, – ответила Диана, поднимаясь с колен и приветствуя улыбкой перемену настроения патрона к лучшему. – Женщины – странные существа. И мужчины не до конца понимают их странность. Потеряв все на свете, – я имею в виду все, что женщина в силу своей природы и эмоциональности считает ценным и в первую очередь любовь, которая для вас не важна, – она становится безрассудной. Некоторые женщины спиваются, другие принимают наркотики, третьи проповедуют на улицах, четвертые ведут откровенно распутную жизнь, короче, встают на любую кривую дорожку, лишь бы она уводила их подальше от несчастной женской участи. Виноваты в этом мужчины, потому что они относятся к женщинам не как к товарищам, а как к игрушкам. Мужчины подобны детям, ломающим надоевшие игрушки. Женщина, которую сломали подобным образом, больше не боится неизвестного, потому что в будущем ее не ждет ничего хорошего. Она не боится смерти, потому что смерть вряд ли окажется хуже ее жизни. В любом случае именно так я себя чувствую или, вернее, чувствовала, потому что прямо сейчас я чрезвычайно рада, что осталась жива.

– Это потому, что вы были на волосок от смерти. Разве не так?

Диана на мгновение взвесила мысли.

– Нет, не думаю. Я чувствую нечто совсем другое. То, что я побывала на волосок от смерти, я прекрасно понимаю, но сейчас я чувствую себя, как школьница на первых каникулах. Довольно странное ощущение для женщины зрелого возраста. Ой, я поняла, откуда оно взялось! Его дал этот шарик из пробирки. – Диана засмеялась и захлопала в ладоши. – Точно! Доктор, благодарите звезды, что ваш первый опыт удался. Вот она я. Живая! И что-то пляшет в моих жилах, словно в меня проник другой воздух, другой солнечный свет. Какое прекрасное ощущение!

Доктор встал из кресла, в которое сел в минуту отчаяния, подошел к Диане и потрогал ее пульс. К нему полностью вернулось обычное выражение собранности и уверенности в себе.

– Да, – через некоторое время подтвердил он. – Ваш пульс тверже и моложе. Пока все идет хорошо. Теперь прошу выполнить мои указания. Ступайте к себе и прилягте на пару часов. Если сможете заснуть, поспите, но главное – не вставайте. Из ваших окон открывается прекрасный вид, альпийские снега выглядят умиротворяюще даже в таких, как сейчас, серых осенних сумерках. Отдыхайте до ужина. А потом расскажете, как себя чувствуете, или, возможно, я сам это увижу. – Замолчав, он отпустил пальцы Дианы, на прощание поцеловав ее руку с типично русской учтивостью. – Повторяю: вы смелая женщина. Не менее смелая, чем философ, проглотивший яд цикуты^[20]. Ваша смелость позволит мне довести мой эксперимент до конца. Я разделю с вами триумф и все почести.

Глава XII

Вернувшись в свои комнаты, Диана заперла двери антресольного этажа, чтобы ее никто случайно не потревожил. Ей хотелось побыть наедине с собой и привести в порядок мысли о близком свидании со смертью, которое произошло без ощущения реальной угрозы. Гостиная погрузилась в серые сумерки. Диана подошла к окну, открыла его, высунулась и всей грудью вдохнула студеный воздух с запахом снега, спускавшийся с едва видимых гор. В тумане мерцала одинокая бледная звезда. Тишина надвигавшейся ночи таила в себе непонятную тяжесть и угнетенность. Положив локти на подоконник, Диана всматривалась, насколько хватало глаз, в белеющие горные вершины Савойских Альп – не более чем силуэт, напоминающий пену на гребне темной волны. Через несколько минут она закрыла окно, задернула теплые гардины и нажала выключатель, заполнив комнату неярким электрическим светом. Тут она вспомнила, что ей советовали лежать. Выполняя распоряжение, Диана легла на мягкий диван и с блаженством потянулась. Она совершенно не чувствовала усталости и не могла заснуть, сколько ни пыталась.

«Мне не до сна, – произнесла она про себя. – Нужно подумать. Не следует гнать от себя мысли – я просто обязана все обдумать».

Первый этап размышлений, как обычно, начался с вопросов. Что побудило ее настолько довериться Димитриусу? Почему она была готова пожертвовать собой ради его эксперимента?

«Странно и в то же время нет, – размышляла она. – Ведь совершенно очевидно, что у меня ничего не осталось, ради чего стоило бы жить. Будь я известным человеком или делай что-то по-настоящему полезное, я, разумеется, больше ценила бы свою жизнь, но не стоит себе врать – я никому не нужна, кроме него. Мне выделили тысячу в год, питание и прекрасный дом. Так почему я не должна ему доверять? А если, в конце концов, эксперимент, как он опасается, лишит меня жизни, то что с того – умереть можно только один раз. К тому же окружавшие меня люди и так думают, что меня нет в живых».

Диана с улыбкой опустила голову на удобные шелковые диванные подушки.

«Я в порядке, это же ясно. Что бы ни случилось, все будет к лучшему. Я определенно не боюсь. А как хорошо я себя чувствую!»

Она прикрыла глаза и тут же снова их широко открыла, как озорное дитя, показывающее няне, что не хочет спать. Диана по очереди пошевелила маленькими ступнями, неодобрительно рассматривая свои туфли.

– Какие некрасивые, – сказала она вслух. – Они куплены в девонширской деревне, чтобы ходить по дому. Такие впору домохозяйке зрелого возраста. Но мне они не нравятся. Они совершенно мне не подходят. Если бы я, проглотив этот загадочный шарик, протянула ноги, такие туфли совершенно бы их не украсили в гробу.

Посмеявшись над собой, она отпустила мысли на волю. Удивительно, но теперь они порхали, словно бабочки, опускаясь только на самые яркие цветки воображения. Диана привыкла не загадывать наперед, но сейчас почему-то с нетерпением предвкушала зимнюю поездку в Давос, в которую собиралась отправиться вместе с Димитриусом и его матерью. Она умела хорошо кататься на коньках. Почему бы не заказать конькобежный костюм по последней моде, отправив в Париж свои размеры? Перед внутренним взором появился наряд из дорогой синей ткани, отороченный черным мехом. Ей даже послышался скрипучий голос отца: «Выбери что-нибудь ноское и практичное, сукно из льна и шерсти или что-то в этом роде. Твоя мать раньше покупала такое для нижних юбок, так им сносу не было. Купи такой же материал, не смотри на то, как он выглядит. За модой гоняются только молодые люди».

Она тихонько хихикнула, вспомнив папочку, и, еще раз потянувшись, ощутив тепло и уют, наконец заснула глубоким, сладким сном ребенка.

Ее разбудил стук в дверь антресольного этажа. Диана вскочила, вспомнив, что заперла ее. Открыв, она увидела на пороге горничную Розу.

– Прошу прощения, что я вас побеспокоила, – с улыбкой сказала девушка, – но до ужина осталось всего четверть часа. Месье Димитриус послал меня разбудить вас, если вы заснули.

– Я действительно спала. – Диана намотала на палец локон, высвободившийся во время сна. – Какая я лентяйка! Спасибо, Роза! Я через десять минут буду одета.

Она заметила, что Роза разглядывала ее с пристальным любопытством, хотя и не позволила себе каких-то замечаний. Пройдя в комнаты, горничная занялась обычным делом – закрыла жалюзи и ставни, включила свет в спальне, но перед уходом сказала:

– Сон прекрасно восстанавливает силы, мадам. Отдохнув после обеда, вы выглядите намного лучше.

Служанка ушла, Диана поспешила навести туалет. Она так торопилась переодеться из дневного рабочего платья в вечернее, что не смотрелась в зеркало, пока не начала приводить в порядок волосы. Только тогда до нее дошло, что в ее внешности произошли неожиданные изменения. В чем они заключались? Они не бросались в глаза, их тонкость трудно было с чем-то соотнести, еще труднее было понять, в каких именно областях они произошли, однако на Диану, несомненно, смотрело немного другое лицо – не то же самое, какое она видела в зеркале всего несколько часов назад. Как если бы талантливый художник добавил к портрету несколько искусных мазков, ожививших и «подтянувших» все изображение. Времени на изучение загадки, однако, не оставалось, минуты бежали, серебряная стрелка на циферблате уже показывала на отметку «Ужин». В тот момент, когда Диана посмотрела на часы, раздался звон. Она буквально запрыгнула в голубое платье – главным образом потому, что его было легче надеть. Приколов пару роз из букета в вазе к кружевному воротничку, она сбежала по лестнице в столовую ровно в тот момент, когда Димитриус вводил в нее под руку свою мать, как всегда делал, когда они не принимали гостей. Диана быстро пробормотала извинения:

– Простите меня за опоздание!

– Ничего страшного, дорогая, – сказала мадам Димитриус. – Федор говорил, что вы сегодня выполняли серьезную работу и он отправил вас отдохнуть. Вам хотя бы удалось поспать?

Прежде чем она закончила фразу, ее глаза расширились от внезапного удивления, и мадам осмотрела Диану, словно видела ее впервые.

– Да, как видно, сон пошел ей на пользу, – тихо произнес Димитриус. – Она выглядит заметно посвежевшей.

Его слова не отвлекли мадам от мыслей, вызванных удивлением. Она едва удерживалась от расспросов и, дождавшись, когда слуга Вашо выйдет из столовой, начала:

– Федор, разве ты не замечаешь ту большую разницу...

Доктор подал Диане предупреждающий знак.

– Дорогая мама, давай отложим вопросы до конца ужина. Мисс Диана, за ваше здоровье! – Он салютовал ей бокалом шампанского. – Вы удивительно хорошо выглядите. Моя мать и я, мы оба рады, что воздух Швейцарии пошел вам на пользу.

Наполовину польщенная, наполовину озадаченная Диана кивком приняла тост, но про себя принялась гадать, что он значит. Почему старая мадам Димитриус так на нее смотрит? Почему даже негр Вашо выкатил белки глаз, словно никогда ее не видел? И если учесть все это, почему сам Димитриус сохраняет столь невозмутимый и безразличный вид?

Несмотря на обстоятельства, ее больше тянуло к веселью, чем к серьезности, и восхитительный тембр ее голоса звучал за столом, как музыка, в которой смешивались остроумие и красноречие, что достаточно редко встречается у мужчин, но еще реже у женщин. Лишь немногие женщины умеют поддержать интеллигентную беседу; в разговоре за столом они, как правило, стремятся не покидать «надежную» почву, избегая любых предметов, вызывающих реальный интерес. Диана была на них не похожа – она охотно говорила и говорила хорошо. В тот вечер она, казалось, с еще большим энтузиазмом приступила к выполнению неизменно приятной для себя задачи – развлекать загадочного работодателя и его мать, причем настолько, что сам Димитриус начал ощущать женское очарование, к которому, как он хвастал, был «невосприимчив». Ученый обладал необычной и сложной натурой. На протяжении многих лет, с самого раннего детства Димитриус посвящал себя неутомимому изучению таких искусств и наук, которые по сей день считаются всего лишь «вероятными» и «бездоказательными». Он отрекся от всех обычных амбиций, а также от соблюдения общественных традиций и светских условностей и посвятил себя распутыванию клубка, на который наткнулся в ходе своих исследований. Хотя конечной целью его усилий было благо человечества, он так боялся допустить ошибку в математических расчетах, что человечество на время перестало играть для него роль. Он не признавал препятствий на своем пути и, не будучи жестоким по природе, обнаружив, что ему нужна сотня человеческих «подопытных кроликов», он без угрызений совести умертвил бы их всех, если бы их смерть смогла приблизить успех эксперимента. При этом он не был бессердечным, и сердце, соревнуясь с разумом, иногда создавало ему трудности, потому что было горячим и порывистым, в то время как разум – холодным и расчетливым. Димитриус не избегал женщин. Для него они были такими же объектами изучения, как и мужчины, однако большинство женщин, которых он встречал, вызывали у него неудовольствие или насмешку своими неуравновешенными фантазиями и привычкой «нагнетать туман». Свою мать он боготворил, зато ни одной другой женщине никогда не оказывал ни капли действительно глубокого или взвешенного почтения. Подавая объявление о поиске помощницы, он искренне исходил из мысли, что от женщины, особенно от женщины в возрасте, практически нет никакой пользы, а если она паче чаяния оказалась чем-то полезной, то ее легко было заменить на другую. Он говорил себе с почти грубой откровенностью: «Если мой эксперимент закончится гибелью подопытной, ее вряд ли кто-нибудь хватится».

Однако Диана оказалась подопытной иного рода. Ее независимая натура, четкость восприятия и смелость озадачили ученого. Зрелый возраст Дианы не скрыл от него тот факт, что она когда-то была миловидна. Особенно ему нравилось, что Диана полностью отвергает мысль о том, что она в своем возрасте способна привлекать мужчин. Он прекрасно знал, что даже самые пожилые женщины не хотят отказываться от врожденного стремления очаровывать или подчинять себе мужской пол, но Диана была совершенно свободна от повадок «ветреной старой девы», совершенно не похожа на мисс Токс из «Домби и сын» и ни капли не привержена идее выскочить замуж за первого встречного мужчину, который соизволит сделать ей галантный комплимент. Он искренне боялся за исход эксперимента для Дианы и с искренним же облегчением встретил новость, что она не пострадала. Глядя на нее за столом, слушая ее оживленный говор и мелодичный, нежный смех, Димитриус предавался серьезным размышлениям. Да, она была «объектом» исследования, живым объектом, находящимся согласно договору в его полном распоряжении наподобие трупа, завещанного хирургической лаборатории в качестве анатомического наглядного пособия. Димитриус не собирался ее жалеть даже в том случае, если ее состояние заслуживало бы жалости, или проявлять к ней больше сочувствия, чем вивисектор проявляет к бедному животному, чьи пульсирующие органы он хладнокровно исследует. Но сегодня вечером Диана излучала притягательную силу, которую ученый не ожидал в ней встретить. Он даже почувствовал некоторое облегчение, когда ужин закончился и Диана с матерью вышли из столовой. Как только они покинули помещение, он обратился к Вашо:

– Ты видел?

Негр наклонил голову, раздвинув черные губы в улыбке.

– Это только начало, – задумчиво произнес Димитриус. – Конец пока еще очень далеко.

Вашо быстро ответил знаками на языке немых:

– Хозяин, возможно, сам попадет в услужение.

Димитриус рассмеялся и дружески похлопал слугу по плечу.

– Вашо, ты настоящий пророк! Тебе повезло, что ты нем. Но слух у тебя отличный, так что держи ухо востро.

Негр энергично закивал, прикоснулся пальцами ко лбу и указал на ноги, давая понять, что с головы до пят предан своему долгу.

Димитриус прошел в гостиную, где Диана сидела на низком стульчике рядом с креслом мадам и оживленно обсуждала поездку в Давос. Мать немедленно задала сыну вопрос, который тот предложил отложить до окончания ужина.

– Федор, ты просил меня подождать, но ты должен сказать мне, видишь ли ты перемены в Диане? Посмотри на нее. – Она взяла женщину за подбородок и повернула ее лицо к свету. – Ты тоже замечаешь отчетливые изменения?

Димитриус улыбнулся.

– Нет, отчетливых не вижу, – ответил он с напускным безразличием. – Хотя легкие изменения есть, и они к лучшему. Все доктора сходятся во мнении, что человек замечает улучшения в состоянии здоровья и внешности только через месяц или два после смены климата.

– Глупости! – перебила его мадам с ноткой раздражения. – Я вовсе не о таких изменениях говорю. Это что-то совсем другое.

– Что другое? – со смехом спросила Диана. – Дорогая мадам Димитриус, вы всегда видите во мне что-то приятное. Это мне льстит, но я не заслуживаю похвалы. Вы просто привыкли к моему виду – вот и все.

– Вы оба сговорились против меня, – объявила пожилая дама, качая головой. – И Федор, и вы знаете, что разница есть и она заметна. У вас изменилось выражение лица. Но я не могу объяснить, как именно.

– Я уверена, что это не так, – все еще улыбаясь, ответила Диана. – Я чувствую себя очень хорошо и очень довольна – намного больше, чем когда-либо в прошлом, и, разумеется, когда человек хорошо себя чувствует, он и выглядит лучше.

– Разве вы не чувствовали себя так же хорошо всего пару часов назад, когда пошли поработать с Федором? Но вы тогда не выглядели, как сейчас.

Диана вопросительно взглянула на Димитриуса, молча спрашивая, что ей ответить. Он ободряюще улыбнулся.

– Мама, ты ведешь себя, как великий инквизитор. И остра в своих рассуждениях, как твои вязальные спицы. Может быть, ты и права. Мисс Мэй действительно немного изменилась. В принципе, я тоже могу признать этот факт, но я уверен, что изменения настолько незначительны, что она и сама их не заметила. Когда она пойдет спать, мы с тобой об этом немного поговорим с глазу на глаз. Это тебя удовлетворит?

Мать посмотрела на него с доверием и нежностью.

– Я и сейчас вполне удовлетворена, сын мой. Просто меня разбирает любопытство. Как женщине из сказки «Синяя борода» мне хочется открыть твою секретную каморку. Ты же не отрубишь мне за это голову?

Доктор рассмеялся.

– Я скорее сам себе отрублю голову. Даже не сомневайся. Ты все узнаешь, когда придет время. А сейчас мисс Диане нас лучше покинуть.

Диана немедленно поднялась и подошла к нему пожелать спокойной ночи.

– Надеюсь, я вас не расстроил резким прощанием? – добавил он. – Я действительно думаю, что вам следует отдохнуть.

Диана молча наклонила голову в знак согласия и поблагодарила улыбкой. Когда она подошла к мадам и пожелала ей спокойной ночи, та притянула Диану к себе и поцеловала.

– Благословляю вас, моя милая, – сказала мадам. – Пусть ваша внешность меняется, главное, чтобы не менялось сердце.

– Этого нельзя гарантировать, – заметил Димитриус.

Диана взглянула на него.

– Вот как? Тогда я буду сама себе гарантией. Я не стану менять свое отношение к друзьям. Спокойной ночи!

Мать и сын проводили ее взглядом. Фигура Дианы отличалась новой, привлекательной гибкостью и грацией движений, и в порыве чувства, похожего на страх, мадам Димитриус просительно положила руку на плечо сына.

– Что ты с ней сделал, Федор? Чем ты занимаешься?

В его глазах сверкнула скрытая угроза.

– Ничего. Пока ничего. Что я сделаю – другое дело. Я начал процесс, и его нельзя остановить. Она – объект моих исследований. Я как тот старый художник, давший из преданности искусству яд рабу, чтобы посмотреть, как он будет умирать, и в точности отобразить его предсмертную агонию.

– Федор! – испуганно воскликнула мадам.

– Не бойся, мама. Моя задача – вызвать агонию нового рождения, а не смерти. Пусть душа трудится, восстанавливая атомы своего земного пристанища, заряжает энергией клетки мозга. Глиняный домик моего объекта начинает рассыпаться, и я даю ей материал, чтобы отстроить его заново. Все, конечно, зависит от способности самого объекта – если разорвать паутину, то латание дыр зависит от трудолюбия, упорства и конструктивного ума паучка, но что бы ни случилось... запомни: что бы ни случилось, эксперимент уже начат и должен продолжаться. Я должен буду пойти до самого конца, что бы меня ни ждало.

Мать посмотрела на него с восхищением и мольбой.

– Ты же не будешь вести себя с ней жестоко, Федор? – Ее голос дрожал от сдерживаемой тревоги. – Не причинишь страдания бедной женщине, которая работает с таким терпением и полностью доверилась тебе?

– Откуда мне знать, причиню ли я страдания или нет? – спросил он, сдерживая раздражение. – Наука не принимает половинчатости. Бедная женщина, как ты ее называешь, понимает риск и согласилась на него пойти. Пока что она ни капли не пострадала. Если у меня получится, она будет меня благодарить за тайну, которую я вырвал у природы. А если нет, она не станет жаловаться на то, что чуть раньше покинула мир, где, по ее словам, она была одинока и ее никто не любил.

Мадам Димитриус нервно сжала и разжала тонкие старческие пальцы. Слезы, вдруг появившиеся у нее на глазах, сверкали ярче бриллиантов в перстне на ее пальце. Движимый угрызениями совести, Димитриус упал рядом с ней на колени.

– Почему ты плачешь, мама? Ты не должна плакать. Ты мне не доверяешь? Эта женщина, Диана Мэй, – незнакомка, она тебе никто. Да, она доброе, умное существо с массой неразвитых способностей, хорошими мозгами и характером, что делает ее тем более полезной для моих целей. Ее шансы равны моим. Если я предоставил бы ее самой себе, то есть махнул бы рукой на все причины, по каким я ее нанял, и позволил бы ей остаться простой секретаршей или твоей домашней компаньонкой, ее ждала бы обычная судьба женщины ее лет – постепенное увядание, погружение в рутину заботливости, превращение в ничтожество, для кого жизнь теряет всякий смысл. С другой стороны, если я продолжу работу над ней...

– Какую работу? – встревоженно спросила мадам. – Каких результатов ты ожидаешь от своей работы?

Димитриус встал с колен, выпрямился в полный рост и, сам того не замечая, вздернул подбородок с независимым и гордым видом.

– Я рассчитываю подчинить своей воле природу. Я надеюсь, что «пламенный меч, обращающийся, чтобы охранять путь к дереву жизни», наконец, отступит. Он должен быть вложен в мою руку!

– Федор, сын мой! Такое высокомерие – богохульство!

– Богохульство? Мама, ты обижаешь этой мыслью и себя, и меня. Богохульство – это ложь Богу, когда люди произносят «верую», хотя на самом деле не верят. В том, чтобы искать истину как часть Божьего промысла и смиренно принимать ее, нет богохульства. Священник, обещающий пастве, что Бог будет доволен, если они положат на жертвенное блюдо побольше денег, вот кто богохульствует. Я же, с глубочайшим почтением преклоняясь перед Его невыразимым милосердием за то, что Он даровал нам средства для продления здоровья и жизни, и стремясь разумно их использовать, отнюдь не богохульствую. Я славлю Господа всем сердцем и верю в Него всеми фибрами моей души.

Димитриус был в этот момент великолепен, его лицо дышало вдохновением. Мать смотрела на него с любовью, но в ее глазах по-прежнему стояли слезы.

– Федор, – сказала она дрогнувшим голосом, – я... я полюбила Диану. Я не смогу наблюдать, как она страдает.

Димитриус сурово сдвинул брови.

– Если ты увидишь, что она страдает, тогда и поговорим. Но не раньше! А все, что не связано с понятием «страданий», прошу тебя оставлять без внимания и комментариев. Я знаю, что ты любишь меня. Ты не сможешь доказать свою любовь ко мне лучше, чем согласившись принять это условие. Если в какую-то минуту ты скажешь мне, что Диана Мэй несчастна или испытывает боль, обещаю, что я сделаю все возможное, чтобы ее пощадить. Но если ничего подобного не произойдет, я полагаюсь на твое молчание и сдержанность. Договорились?

Мадам слегка наклонила голову.

– Договорились.

Димитриус поцеловал тонкие, мягкие морщины на ее руке.

– Моя добрая мама! – с нежностью сказал он. – Ты всегда была снисходительна ко мне и моим прихотям, и я знаю, что ты не подведешь меня и сейчас. А посему, заметив у моего объекта какие-либо изменения или подумав, что ты их заметила, ты должна принимать их как вполне естественные (каковыми они и являются) и не проявлять изумления или расстройства. Точно так же необходимо тактично гасить чужие реплики и вопросы. Я предвижу, что Шове будет надоедать – Диана ему очень понравилась. Фарнезе – еще один вечный источник вопросов. Этих людей следует держать на расстоянии. Ты говоришь, что полюбила Диану, совершенную незнакомку в нашем доме, но я даже рад, ибо ей требуется доброе отношение, потому что до сих пор она была чрезвычайно одинока. Если хочешь, можешь стать к ней еще добрее, что, вероятно, и произойдет. Хотя она не ребенок, в ней сохранилась детская нежность, очевидно, не нашедшая применения или не получившая ответа.

– Ты так думаешь?

– Разумеется, я так думаю, но это не значит, что этот ответ должен исходить от меня. Ты человек чувства, я – нет. Только ты можешь осыпать ее манной небесной любящего сердца. Кстати, это поможет проведению моего эксперимента.

– Ты не хочешь рассказать мне, в чем он заключается?

– Нет. Потому что, если он окончится неудачей, смеяться над собой буду я один, а не ты. А если меня ждет удача, то вся ценность эксперимента зависит от соблюдения секретности.

– Хорошо! – Мадам встала и отложила в сторону вязанье. – Поступай, как знаешь, Федор. Ты всегда был избалованным мальчиком и останешься им до конца своих дней. Я сама виновата – я знаю.

– Да, это твой промах, дорогая мама. Он вызван недостатком инстинктивного знания и мудрости. Потому что, если бы ты не позволила мне идти избранной мной дорогой, я мог не наткнуться на возможность на другом пути, ведущем...

Он замолчал, увидев в глазах матери «возвышенное» выражение. Она подошла к сыну и положила руки ему на плечи.

– Ведущем куда, Федор? Говори!

Он взял ее за руки и слегка сжал их.

– В «новое небо и новую землю»^[21], где Бог пребудет вместе с людьми, – ответил он тихим, восторженным тоном. – Где больше не будет смерти и слез, не будет боли, а «прежнее уже не будет воспоминаемо и не придет на сердце»^[22]. Потерпи, и моя мечта, возможно, сбудется.

Глава XIII

Тем временем Диана в своей комнате предавалась занятию, которое в последние годы редко вызывало у нее радость, – смотрела на себя в зеркало. Ей не терпелось выяснить, какие именно изменения в ее внешности изумили мадам Димитриус до такой степени, что даже ее властный сын не смог удержать ее от открытого проявления удивления. Диана стояла перед высоким псише, вглядываясь в него, подобно волшебнице Шалот, увидевшей в волшебном зеркале «и шлем, и яркий цвет пера» проезжавшего мимо сэра Ланчелота^[23].

Лицо Дианы оставалось серьезным и спокойно-задумчивым, но она при всем желании не могла заметить никаких положительных изменений. Разве что едва заметно смягчились и округлились контуры щек и стали чуть ярче глаза, но такие улучшения нередко появлялись, как ей было известно, в виде временного эффекта от смены воздуха или вследствие радостного состояния ума, исчезавшего с такой же быстротой, с какой появлялось. Все еще пытливо разглядывая свое отражение, Диана сбросила голубое платье и осталась – невзрачная и худая – в одной нижней юбке и маечке. Она была настолько худа и некрасива в собственных глазах, что поспешила вытащить заколки из волос, чтобы их яркие волны прикрыли тощие плечи и плоскую грудь, смягчив неженственную угловатость пропорций. С глубоким вздохом Диана подняла упавшее на пол платье, встряхнула его и повесила на вешалку в шкаф.

– Все это глупости! – заявила она. – Я такая же худышка, как и прежде. Что во мне разглядела мадам Димитриус, настоящая загадка. А он...

Случайно поймав отражение своей головы в зеркале, Диана вдруг поняла, что видит профиль красивой женщины со светлой кожей и сверкающими глазами вместо обычной угрюмой мины и поджатых губ. От неожиданности Диана даже нервно вздрогнула.

– Кто это? – тихо прошептала она в тишине. Потом пошевелила рукой – отражение исчезло. – Ба, да это же я! Кажется, я.

Потрясенная, она села и задумалась. Потом попыталась вновь поймать тот же угол зрения с помощью ручного зеркальца, но у нее ничего не получилось. Какую бы позу она ни принимала, прежний эффект не возникал.

– С ума можно сойти, – сказала она. – Больше не буду забивать себе голову. Надо просто признать, что я чувствую себя более здоровой и довольной, чем когда-либо раньше, а потому и выгляжу лучше. Вот только мадам Димитриус раньше этого не замечала. А он? А-а-а, он вообще на меня не смотрит – лишь бы работа выполнялась как следует. Если бы загадочный шарик из пробирки меня прикончил, интересно, он бы пожалел меня?

Она немного подумала, затем отрицательно игриво тряхнула головой и недоверчиво улыбнулась. Диана закончила раздеваться и накинула на себя теплый будуарный халат – красивый наряд из бледно-розового шелка с белым меховым подбором, прощальный подарок подруги Софи Лэнсинг, которым, по ее словам, могла бы гордиться даже принцесса. Потом прошла в гостиную, где в камине весело горел огонь, и села читать. Среди нескольких стоящих на полках книг, принесенных для ее развлечения, была одна с названием «О заблуждениях, которым подвергаются мудрейшие», изданная в 1584 году. Взяв ее, Диана наугад открыла главу «О заблуждениях любви». Книга была написана на староанглийском языке с использованием множества причудливых выражений, более острых и емких, чем современный газетный жаргон.

«Как много существует трезвых и здравомыслящих людей, – размышлял древний автор, – тем не менее презренно позволяющих вводить себя в заблуждение этой страсти, которая, по сути, является не чем иным, как животным влечением мужчины к женщине и женщины к мужчине, ничуть не превосходящим феномены в мире насекомых и диких животных. Ибо, сколько бы они ни называли это чувство любовью, оно не что иное, как похоть – столь же низкий инстинкт или привычка, как жажда крепких напитков или чего-либо еще, способного утолить ненасытные требования необузданного аппетита. Любовь, однако, не имеет ничего общего с похотью, ибо любовь – это принцип, а не страсть. А посему утешительно читать в Священном Писании, что на небе нет ни браков, ни венчаний, ибо там мы подобны ангелам. Быть подобными ангелам означает, что мы должны жить принципом, а не страстью. Если бы мы могли вообразить, что двое разумных людей на этой земле способны достичь такого уровня взаимопонимания, чтобы любить друг друга в этом высшем смысле, их нежность друг к другу не знала бы границ, а тонкость души не оскорблялась бы животностью тела. Воистину печально и прискорбно, что мы вынуждены спускаться от неописуемого блаженства небесного идеала к отвратительному состоянию земного скотного двора, где самую прекрасную деву, взлелеянную в ласке, с характером не более грубым, чем у розы или лилии, убеждают обманом «любви» отдать свою красоту на поругание лишающему невинности прикосновению, которое уничтожает девичью сдержанность, грацию и скромность. Ведь, как хорошо известно, обыденность брачных отношений разрушает все романтические иллюзии и низводит самую прекрасную натуру до уровня грубого животного. И хотя считается необходимым, чтобы поколения рождались без ограничений, дабы наполнять и без того перенаселенный мир, сдается мне, что эта необходимость не так велика, как кажется. Неразумное перенаселение плодит войны, эпидемии и голод, ибо, как избыточное размножение клещей в сыре приводит к его порче, так и избыточное размножение людей приводит к порче мира. Поэтому мудрым и глубокомысленным людям очевидно, что, хотя материальная и животная часть человечества может вполне успешно множить свой вид, не имея высокого представления о своих телах или душах, более умное и чистое меньшинство с более ясным и тонким темпераментом, возможно, найдет путь к более благородной и прочной «любви», чем та, которую ошибочно называют этим именем, – любви, которая будет удовлетворять, не пресыщая, и которая столь гармонично соединит две души в одно целое, что от их союза родится бессмертное потомство с великими мыслями и делами, способное принести пользу будущим поколениям и указать путь возвращения в утраченный рай».

Диана опустила книгу на колени и глубоко задумалась, глядя на языки пламени. Любовь была предметом ее вожделений, единственным удовольствием, которого она так и не испытала. Быть любимой, быть для кого-то «прекрасной душой» казалось ей вершиной всех желаний. Она могла сказать вслед за героем поэмы Теннисона «Мод»:

Мысли Дианы, словно почтовые голуби, летели «домой» на воздушных потоках памяти, возвращаясь в те дни, когда она верила или обманывалась, что у нее есть возлюбленный, чья любовь будет вечной, – смелый, блестящий кавалер с широкими плечами и приятной внешностью, о каких говорят «глаза в глазах готовы раствориться»^[25]. Обручившись с блестящим кавалером, она благодарила Бога день и ночь за привалившее ей счастье. Свет в небе и цветы в полях, казалось, разделяли восторженную благодарность ее души, а пение птиц звучало в ушах Дианы свадебным хором. Она перебирала в уме события этого далекого периода своей жизни, пытаясь понять, что же, в конце концов, они для нее значили. Почему, когда все жестоко оборвалось, она проливала безумные слезы и в смертельном отчаянии взывала к Богу? Стоило ли до такой степени подрывать свое физическое и духовное здоровье из-за какого бы то ни было блестящего кавалера? Да и что он такого сделал, чтобы заслужить столь страстные сожаления, столько слез и стенаний? Он часто ее целовал (когда был в настроении для поцелуев) – подчас чаще, чем ей хотелось. Он порывисто обнимал ее во время коротких страстных приступов любви, окрашенной жадной чувственностью, вызывавшей у нее невольное отвращение. Называл ее разными ласковыми именами – «сладенькой», «дорогой», «лесной нимфой». Последнее прозвище он дал ей, когда случайно встретил ее в тенистом уголке Кью-Гарденс. Ему оно казалось поэтичным, но Диана в душе считала его глупым. Какой реальный смысл имели все эти излияния? Когда его полк неожиданно отправили в Индию и им пришлось расстаться, кавалер клялся хранить верность и, не слушая возражений, обещал, что, «как только появятся деньги», пошлет за ней, чтобы они могли воссоединиться, и что он женится на ней. Этого-то счастливого завершения она и ждала, храня любовь и верность целых семь лет. Постепенно письма жениха становились все короче и приходили все реже. Наконец, умер его отец, и блестящий кавалер, получив большое наследство, нанес последний удар в терпеливо ждущее перемен сердце Дианы. В последнем письме он сообщил, что женился. Все надежды и упования Дианы осыпались, как лепестки увядшего цветка. Ее подруга Софи Лэнсинг, возмущенная бездушным обращением, посоветовала ей немедленно «завести нового мужчину». Бедная Диана была неспособна это сделать. Ее душа была преданна и нежна, она не умела переключать внимание с одного объекта на другой одним махом. Обо всем этом Диана, сидя теперь в кресле у камина в очаровательной комнате, которую временно могла называть своей, окруженная уютом и роскошью, вспоминала с иронией. Она посмотрела на свою маленькую, изящную кисть руки, на пальцы без колец, на одном из которых столько бесплодных лет блестело, как знак ее постоянства, кольцо, подаренное кавалером по случаю помолвки. Бедная ручка! На данный момент она, покорная и красивая, лежала на розовом шелке будуарного халата, такая же белая, как мех, проглядывающий между пальцами. Диана неожиданно сжала руку в кулак.

«Я хочу наказать его, – мысленно произнесла она. – Пусть месть мелочна и злопамятна, но она свойственна человеку. Я хочу, чтобы он поплатился за свою измену. Я не пожалею ни его самого, ни его толстую жену. – Диана невольно рассмеялась. – Как глупо я рассуждаю. Много шума из ничего. Толстая жена – само по себе наказание. Он богат, у него большой дом в Мейфэре и пятеро уродливых детей. Этого должно быть вполне достаточно. Я недавно видела его жену на базаре – ходячее желе! Одежда на ней сидела, как на моей бедной матери. И улыбалась она мерзкой, удовлетворенной улыбкой, характерной для тупиц. Даже если не получится сделать ничего другого, я хотя бы разрушу это самодовольство и самоуспокоенность, сочащиеся елеем. Да, это было бы здорово! И кто знает, может быть, я еще сумею это устроить».

Диана поднялась, старинная книга о заблуждениях упала на пол. Стройная фигура Дианы, завернутая в алый шелк и белый мех, выглядела невероятно грациозной и уравновешенной. Имейся в гостиной такое же зеркало, как в спальне, она, вероятно, смогла бы увидеть в своей внешности черты, способные вызвать восхищение у мужчин. Однако мысли Дианы были сейчас направлены не на себя, она вообразила постаревшего бывшего жениха, раздавшегося в талии и погрузневшего, с гадкими морщинами и складками, избороздившими некогда гладкое и красивое лицо, представила его себе ведущим жизнь подкаблучника своей тучной жены и с большим или меньшим смирением подчинившимся своей участи и вновь рассмеялась чистым смехом беспричинной радости.

«Я, как Гамлет, очень горда и мстительна, хотя мне положено от души благодарить, – подумала она. – Потому что, если рассудить по-честному, то я ничего не потеряла в лице мужчины, который наверняка оказался бы неверным мужем. Но мне нанесли оскорбление. Он бессердечно заставлял меня ждать его долгие годы, а потом выбросил, как изношенную обувь. Из-за такой обиды я вправе негодовать, и, если предоставится возможность, я за нее отомщу. – Брови Дианы сдвинулись сами собой, и она вздохнула. – Какая нелепая идея! Я рассуждаю так, будто еще молода и весь мир лежит у моих ног. Как будто у меня есть власть, позволяющая осуществлять мечты, в то время как на самом деле все уже в прошлом, и мне осталось лишь коротать остаток жизни, как придется».

Но тут, точно шепот в тишине, на ум пришли слова Димитриуса, которые он произнес в первый вечер после ее приезда: «Что бы вы сказали, если бы могли вернуть себе молодость?»

По нервам пробежал трепет, словно через них пропустили электрический ток. Неужели Димитриус действительно разгадал секрет, на который намекает, или всего лишь обманывается, и его мозг из-за чрезмерных нагрузок утратил рассудительность? Диана слышала об ученых, которые, поразив мир блестящими исследованиями и открытиями, вдруг скатывались с вершин достигнутого знания в пропасть оккультизма, делая вид, будто способны выступать посредниками в контактах между душами мертвых и их родственниками и друзьями, используя корявые фразы и сомнительную логику. Может быть, Димитриусу не посчастливилось застрять в такой же «научной» области?

Устав, наконец, от раздумий, Диана решила лечь спать и в спальне вновь посмотрела на себя в зеркале. Она увидела что-то такое, что заставило ее вздрогнуть, из-за чего она поспешно отвернулась, сбросила халат, надела ночную рубашку и торопливо, не глядя больше на свое отражение ни секунды, причесалась. Встав на колени у кровати, она торжественно прошептала молитву:

– Господи, избавь меня от иллюзорного тщеславия, самолюбия и гордыни.

Утром она проснулась, полная свежей решимости. Она хорошо выспалась, накопив энергию и силу духа, и решила «объясниться» с доктором Димитриусом. Поэтому после завтрака, когда тот, по своему обыкновению, хотел уйти в лабораторию, Диана остановила его в коридоре.

– Я хочу с вами поговорить, – сказала она. – Прошу вас уделить мне пару минут вашего времени.

– Сейчас? – уточнил Димитриус, слегка вскинув брови.

Диана кивнула.

– Сейчас!

– Тогда давайте пройдем в библиотеку.

Когда они вошли туда, Димитриус закрыл дверь и остановился с вопросительным видом.

– Ну?

– Ну и вот, – улыбнулась она. – Вам интересно, что я сейчас скажу? Обычно вы даже не интересуетесь – знаете наперед.

– Ничего я не знаю. Догадываться могу, но строить догадки – рискованное дело. Я предпочитаю выслушать.

– Тогда слушайте. – Диана подошла немного ближе. – Если мои слова покажутся вам глупыми, поправьте меня. Если решите, что я слишком навязчива или нахальна, сделайте мне выговор. Только не увиливайте.

Димитриус уставился на нее в некотором недоумении.

– Чтобы я и увиливал? Моя дорогая мисс Диана, вряд ли вы можете пожаловаться на меня в этом отношении. Я доверился вам больше, чем кому бы то ни было.

– Да, – быстро согласилась она. – Я знаю, что, когда вам было абсолютно необходимо доверять мне, вы доверяли. Но когда считали доверие не столь важным, вы этого не делали. Например, почему вы не скажете мне прямо, что вы собираетесь со мной делать?

Черные блестящие глаза сверкнули из-под полуопущенных век.

– Что я собираюсь с вами делать? Вы же не воображаете, что...

– Я ничего не воображаю, – спокойно ответила она. – То, о чем вы говорите, неподвластно воображению. Но, видите ли, я подписалась оказывать вам услуги на определенный срок, и как вы сами сказали, вы не нанимали меня лишь для того, чтобы переводить с латыни старые рукописи. Я начинаю понимать, что на самом деле вы поступаете со мной так же, как вивисектор, проводящий эксперименты над животным. Если так, я не возражаю. Я не боюсь умереть, потому что разлюбила жизнь. Но мне хочется знать, какую цель вы перед собой ставите. Я хочу понять, к чему вы на самом деле стремитесь. Если я буду это знать, то смогу лучше вам помогать. Вчера мы поставили опыт, и вы видели, что я не испугалась смерти или каких-то изменений после приема вещества, которое я без колебаний взяла из ваших рук. Я даже не рассказала о тех удивительных и пугающих ощущениях, которые оно вызвало, и готова принять его еще раз в любую минуту. Я ваша покорная слуга, но, как я уже сказала, мне было бы легче вам помогать, зная конечную цель ваших усилий. Вы должны мне доверять.

Димитриус внимательно выслушал каждое слово, очарованный серебристой мелодичностью голоса Дианы, искренностью и мягкостью его интонаций.

– Я доверяю вам, – сказал он, дождавшись, когда она закончит. – Если бы не доверял, вы не задержались бы здесь ни одного дня. Я поверил в вас с нашей первой встречи. Иначе я бы вас не привлек к эксперименту. Так что в этом отношении вы можете быть довольны. А что касается остального... Признаюсь, я был не уверен, рассказывать ли вам больше, чем я (как вы выразились) считал необходимым. Прежние страхи и недопонимание женской натуры по-прежнему сильны во мне, как и у всех представителей моего пола, хотя я всячески стараюсь их преодолеть, и я опасался, что, если выложу все мои намерения в отношении вас, вы в самый решающий момент отступите и подведете меня.

– Если я отступлюсь, отказавшись выполнить ваши указания, или подведу вас, то можете поступить со мной так, как сочтете нужным, – спокойно заявила Диана. – Причем без всякого предупреждения.

Димитриус улыбнулся, но глаза его сохраняли серьезное, задумчивое выражение.

– Присядьте, – предложил он, указав на стоящее у окна кресло. – Я расскажу вам столько, сколько смогу и сколько знаю сам. Разговор не займет много времени.

Он внимательно наблюдал, как Диана, повинуясь его желанию, садится, и уловил в ее глазах свежий, горячий блеск – так блестят глаза у молодых, охочих до жизни людей. Пододвинув второе кресло, он сел напротив. Сад за окном приобрел зимний вид – клумбы опустели, деревья растеряли листву, белые, острые вершины далеких альпийских гор торчали из густого, как вата, тумана, окутывавшего их подножие.

– Вы говорили, что потеряли вкус к жизни, – начал он, – причем только потому, что вас не коснулась обычная женская участь, так называемая «любовь», которая привязала бы вас к единственному мужчине, сделав посмертной рабыней его грубых страстей. Признаться, такова обычная судьба лиц женского пола, но потерять вкус к потрясающему, прекрасному Божьему творению лишь потому, что вы были избавлены от обычной серой женской участи, извините меня за резкость, есть непроходимая блажь и нелепость. Однако я верю вам на слово – вы потеряли вкус к жизни и не боитесь смерти. Поэтому для меня вы больше не женщина, вы объект, на что вы сами указали, сравнив меня с вивисектором, проводящим эксперименты над животным. Тут вы совершенно правы. Повторяю: для меня вы не женщина, а всего лишь электрическая батарея.

Диана вскинула удивленный взгляд и рассмеялась, как ребенок.

– Электрическая батарея! О господи! Я представляла себя в разных ролях, но только не в этой.

– Но вы именно батарея и есть, – продолжал Димитриус, не обращая внимания на ее смех. – Мы все – и мужчины, и женщины – являемся такими батареями. Наш организм состоит из миллионов клеток, заряжаемых электрическим током, поступающим из чисто материальных источников. Мы и сами научились производить электричество для освещения своих жилищ. Когда батарея пустеет, клетки нуждаются в подзарядке – вот и все. Молодость – это свет в вашем глиняном домике, но к настоящему времени клетки батареи истощились, их необходимо подзарядить.

Диана некоторое время сидела молча, словно пыталась прочитать сокровенные мысли собеседника. Он твердо посмотрел в глаза Дианы.

– То есть вы предлагаете их снова зарядить? – удивленно спросила она.

– Не только предлагаю. Я уже запустил процесс. Вы хотите, чтобы я ничего не скрывал. Тогда проявите ко мне такое же доверие. Способны ли вы заявить, не кривя душой, что не видите и не чувствуете разницы по сравнению с вчерашним днем?

Диана подавила вздох.

– Нет, неспособна, – ответила она. – Я вижу и чувствую изменения в себе. Сегодня утром я ощутила себя такой счастливой, что мне даже стало страшно. Я счастлива просто потому, что жизнь доставляет мне радость. Эта радость захлестнула меня, как морская волна. – Диана раскинула руки в жесте безотчетного желания. – Ох, мне показалось, что весь мир у меня в руках. Свет, воздух, возможность дышать и двигаться – этого было достаточно, чтобы возликовать. И мне стало не по себе от своей радости. Вот почему я решила спросить напрямик, что это значит и чего мне ожидать от вас.

– Если все пойдет, как задумано, вы можете получить дары, которые прежде могли давать только боги, – произнес он с волнением. – Бедные боги! Они олицетворяли силы, ныне подвластные человеку. Их время ушло. Теперь слушайте. Я уже говорил, что работа с вашим участием начата, вы теперь находитесь в центре моего пристального интереса. Вы именно тот объект, который мне нужен, ибо – прошу понять – если бы вы вели беспутную жизнь современных женщин, если бы вы были одержимы дикими страстями, истерическими чувствами, ненасытным сладострастием или обладали расстроенным здоровьем, мне не было бы от вас никакой пользы. Ваши клетки, если говорить о вас как о батарее, были бы изношены, и в этом состоянии их невозможно было бы снова зарядить. Вероятно, в будущем наука найдет выход и научится беспрерывно выращивать человеческие клетки, но пока что мы не нашли решения этой проблемы. Теперь вы, возможно, лучше понимаете, почему я до определенной степени был потрясен, когда вы вчера приняли первую «дозу» из моих рук. Это был важный и опасный опыт, потому что, если бы часть ваших клеток была неисправна или отмерла, вещество могло убить вас на месте, как убивает удар молнии.

– Если бы это случилось, что бы вы сделали?

– Мне пришлось бы избавиться от ваших останков, – холодно ответил Димитриус. – Я бы все устроил так, что никто ничего не заподозрил бы, даже моя мать.

Диана усмехнулась.

– Вы действительно ученый до мозга костей. Ни жалости, ни раскаяния, ни сожаления.

В глазах Димитриуса мелькнуло желание возразить.

– Какой ученый чувствует жалость, раскаяние и сожаление в отношении одного ничтожного объекта? Одного из миллионов атомов, принесенного в жертву великому открытию, способному подарить надежду и могущество всему человечеству? Десятки тысяч мужчин гибнут на войне в ходе бесполезной бойни под названием «дело чести», но, если единственная, никому не нужная женщина гибнет на службе науки, это почему-то называют убийством. Бессмысленное лицемерие! Сожаления заслуживает только неудача. Невозможность получить результат – вот что ужасно! А что касается успеха... Какая разница, если погибнет сто тысяч женщин, но пламенный меч окажется в наших руках?

Ученый пришел в неистовое возбуждение. Диане показалось, что он сошел с ума от одержимости наукой, от напора стремительного потока идей, слишком необъятных для человеческого рассудка.

– Почему, – спросила она, сама удивляясь своему хладнокровию, – вы избрали в качестве объекта женщину, а не мужчину?

– Мужчина попытался бы соперничать со мной, – без промедления ответил Димитриус. – Он не подчинился бы принуждению без сопротивления. Характер женщины велит ей инстинктивно подчиняться влиянию мужчины. Законы природы невозможно обойти. Женщина не тяготеет к сопротивлению, она уступчива. Мне требовались от вас послушание и преданность делу, и я знал, что вы их проявите. Вы так и сделали и, хотя теперь отчасти поняли мои цели, по-прежнему послушны.

– Я вас не подведу, – тихо обещала Диана. – Но, если мне позволено будет узнать... Допустим, вы сумеете перезарядить клетки, из которых я состою, чем это обернется для меня?

– Для вас? Вы не сможете себе представить и не поверите мне, даже если я попытаюсь объяснить. Что будет означать для вас щекочущее ваши вены ощущение тепла и пыла ранней молодости? Вновь обретенная эластичность и гибкость ваших членов? Тонкая, небесная магия идеальной красоты, преобразившей ваше лицо до такой степени, что оно стало неотразимым в глазах всех наблюдателей?

– Стойте! Стойте! – Диана, почти сердясь, вскочила с кресла и зажала руками уши. – Это вздор чистой воды, доктор Димитриус. Вы говорите безрассудно и безосновательно. Вы просто сумасшедший!

– Разумеется, сумасшедший, – ответил он, тоже поднимаясь. – Как и все первооткрыватели. Такой же сумасшедший, как Галилей, Ньютон, Джордж Стефенсон и мадам Кюри. Я разделяю их безумие, делающее мир более разумным. Посмотрите на меня. – Он взял ее за обе руки. – Скажите честно, я похож на сумасшедшего?

Его глаза, черные, сверкающие, смотрели твердо и откровенно, как глаза преданного животного, с серьезным, даже благородным выражением. Когда Диана встретила спокойный взгляд Димитриуса, румянец внезапно окрасил ее щеки и так же быстро исчез, оставив после себя сильную бледность.

– Нет, не похожи, – быстро проговорила она робким тоном. – Простите меня. И все-таки вы стремитесь к невозможному.

Ученый отпустил ее руки.

– Нет ничего невозможного. Все, что способно зародиться в уме человека, может стать реальностью. Иначе следовало бы признать, что математическая модель вселенной имеет изъян, а такого просто не может быть. – Он сделал паузу. – Я рассказал вам все, что вы желали знать. Вы удовлетворены?

Слабая улыбка раздвинула уголки ее рта.

– Если вы удовлетворены, то и я тоже. Я поняла из ваших слов, что, если эксперимент увенчается успехом, я буду чувствовать себя и выглядеть моложе, чем сейчас. Красоту мы пока не будем трогать. А если он закончится неудачей, то клетки, которые вы начали заряжать с помощью таинственного вещества, распадутся и мне придет конец, так ведь?

– Вы изложили суть дела совершенно точно.

– Вот и хорошо! Я готова! – Диана вернулась к столу, за которым обычно работала. – А теперь я возвращаюсь к переводу свитка с латыни.

Она села и начала писать, глядя в лежащие на столе документы.

Димитриуса при виде ее смелости, терпения и покорности его воле охватили непривычные угрызения совести, но, когда его внимательный взгляд заметил, насколько улучшились контуры ее скул и подбородка, как едва ощутимо смягчился прежний худой, угловатый профиль, предвкушение научного триумфа заглушило в его душе все остальные эмоции. Как-никак она была женщина и...

Подчиняясь внезапному побуждению, он подошел и наклонился к ней.

– Диана, простите меня, если я показался вам жестоким и бессердечным.

У нее учащенно забилось сердце. Дрожь, пробежавшая по телу с головы до ног, вызвала у нее досаду.

– Мне не за что вас прощать. Вы наняли меня в качестве объекта исследований. В ваших глазах я не женщина. И я согласна жить или умереть в этой роли.

Димитриус немного помедлил, потом взял узкую кисть Дианы, ловко вынул из ее пальцев перо, поднес их к губам и с суровой, торжественной галантностью поцеловал. Отпустив ее руку, он, не говоря больше ни слова, вышел из библиотеки и закрыл за собой дверь.

Глава XIV

Итак, она узнала, что хотела. Узнала, что представляет собой лишь пустячный предмет. Получалось, что ее жизнь и чувства мало изменились – судьба по-прежнему преследовала ее, ею по-прежнему никто всерьез не интересовался, она была всего лишь объектом эксперимента. Диана подозревала это с самого начала, но, услышав холодное, бесстрастное подтверждение, все же ощутила некоторую обиду. Она выждала несколько минут – сердце неистово стучало, кровь от возмущения прилила к щекам до самых бровей – и, убедившись, что Димитриус окончательно ушел, бросила перо, вскочила и начала расхаживать туда-сюда, не отдавая себе отчета в своих действиях. «Разве не жестоко, – говорила она про себя, непроизвольно сжимая и разжимая кулаки, – что другие всего лишь считают ее вещью, которой можно воспользоваться для своей выгоды или удобства?» Как получилось, что во всем мире никому не пришло в голову отдать себя в ее распоряжение? То, что Димитриус спокойно допускал возможность ее смерти в ходе своего эксперимента, ранило душу Дианы, хотя она себе в этом и не признавалась. С другой стороны, на что она рассчитывала? Она откликнулась на странное, очень странное объявление, что свело ее с более чем странным человеком, о чьем характере и репутации она ничего не знала. Да, она «встала на ноги», то есть обрела удобный дом и приличное вознаграждение за услуги, которые обязалась предоставлять. Приняв условия сделки на одном доверии, могла ли она теперь сетовать на характер этих услуг? Нет! Да она и не жаловалась. Она всего лишь нутром ощущала холод равнодушия к ее возможной судьбе в рамках опасного эксперимента, уже начатого Димитриусом. На глаза Дианы навернулись горячие слезы. Почувствовав стыд и унижение, она попыталась их унять.

– Плачут только дети и маленькие девочки, – произнесла она вслух. – Я же женщина зрелого возраста, мне не пристало плакать. Ох, но как все-таки тяжело!

Диана вспомнила о мадам Димитриус и чуть не поддалась типично женскому порыву подбежать к пожилой даме и найти в ее лице немного жалости, симпатии и душевного тепла. Но тут же поняла, что такой поступок был бы нелеп и малодушен. Шаги Дианы постепенно стали спокойнее и размереннее, она вытерла слезы, повисшие на ресницах, и посмотрела, как часто делала, на пребывающий в непрерывном движении прибор, высекающий искры с почти убаюкивающей точностью и монотонностью. Протянув ладонь, она попыталась поймать один из крохотных огоньков, как ловят комара или моль. У нее это, наконец, получилось. Пойманный светлячок тлел у нее на ладони, с полминуты светясь, точно рубин, после чего исчез без следа, оставив лишь ощущение легкой щекотки в том месте, где прикоснулся к коже.

– Загадка, – произнесла Диана. – Такая же сложная и непонятная, как и мой хозяин.

Она посмотрела в окно на серый холодный зимний ландшафт, дотянувшись взглядом до далеких вершин Альп, едва окрашенных солнечным светом. Мир, природа были прекрасны, но насколько прекраснее они для человека, чье сердце переполняют энергия и сила. Для того, кто одновременно обладает свежестью ощущений молодости и наметанным взглядом, кто способен по достоинству оценить прелести жизни. Можно ли желать чего-то большего?

«Когда мы молоды, мы почти не видим природу, – размышляла она, – и только с возрастом начинаем замечать то, что прежде упускали. Если бы я, влюбленная в природу, была сейчас молода...»

На этом ход мысли вдруг оборвался. Разве Димитриус не обещал, что в случае удачи эксперимента к ней вернется молодость? Молодость в сочетании с жизненным опытом? Вот только стоит ли этого желать?

«Старая история, – вздохнула Диана. – Древняя легенда о Фаусте и Мефистофеле. Жажда человека продлить молодость и саму жизнь. Но в моем случае я не просила об этом и не призывала в помощники дьявола. Я всего лишь никчемная женщина, никому не нужная во всем мире, за исключением ученого, которому я пригодилась для перезарядки клеток».

Диана вяло, пренебрежительно махнула рукой и вернулась к работе. Около часа она терпеливо переводила и делала пометки. Однако ее мысли непослушно бродили, заглядывая в непривычные уголки. В душе нарастали протест и желание воспротивиться судьбе. К полудню солнце, все утро дразнившее землю скупыми лучами, засияло в полную силу, создав золотой ореол вокруг волос Дианы, который наверняка привел бы ее в восторг, если бы она могла увидеть себя в зеркале. Но она лишь обратила внимание на то, насколько светло стало в библиотеке. Яркий свет завладел мыслями Дианы и наполнил ее бодростью. Она даже позволила себе немного помечтать.

«Предположим, что Димитриус сумеет решить невозможную задачу, – думала она, – тогда я, объект его опытов, получу над ним безраздельную власть. Раньше мне это не приходило в голову. Ведь я помогу ему одержать главную победу в жизни. Тогда он начнет ценить меня и никогда уже не забудет. Более того, согласно его уверениям я буду молода и, если послушать его, еще и красива. Все это, конечно, глупости, но... если я стану венцом его успеха, он будет у меня в кармане.

Вдохновленная этой мыслью, Диана вскочила и гордо выпрямилась. На губах у нее играла улыбка, глаза сияли.

«Да, несмотря на всю его ученость, расчетливость и холодный ум, он будет у меня в кармане».

Заставив себя вернуться к делу, она аккуратно сложила бумаги и записки для того, чтобы продолжить работу на следующий день, и вышла из библиотеки в сад подышать перед обедом свежим воздухом. Ярко сияло полуденное солнце, все существо Дианы тянулось к теплу и свету. У нее перед глазами появилась новая перспектива, все колебания, огорчения, страхи и подавленность как рукой сняло. Теперь ее переполняла твердая решимость пройти до конца через все испытания, приготовленные для нее Димитриусом, невзирая на физические и умственные страдания, которые они могли причинить.

– Жребий брошен! – сообщила Диана группе окоченевших от холода сосен. – Подавайте сюда молодость и красоту. Или смерть. Вперед, Диана!

После обеда она пошла гулять одна, как часто делала раньше. Когда она завершала дневную работу, ей предоставлялась полная свобода действий, она могла уходить и возвращаться, никого не предупреждая. И Димитриус, и его мать дали понять, что безоговорочно ей верят. Один из ее любимых маршрутов для прогулок вел к маленькой, уютной вилле профессора Шове. Этот несколько мрачный, ироничный и очень образованный мужчина полюбил ее, и Диана всегда старалась отвечать взаимностью – отчасти потому, что он ей тоже нравился, отчасти из чувства солидарности к другой одинокой душе. Как видно, в мире никому не было дела до того, жив он еще или умер. Единственным человеком, ухаживавшим за ним, была морщинистая, беззубая старуха из кантона Граубюнден, совершенно не умевшая готовить, но поддерживавшая в доме безукоризненную чистоту. Диане нравилось слушать отчасти скептические, отчасти добродушные рассуждения профессора, она со смехом поощряла его категорические суждения по всем вопросам о Боге и людях, что доставляло ему истинное удовольствие. Он не упускал возможности показать ей свою по-настоящему уникальную коллекцию неоправленных драгоценных камней, которой позавидовала бы жена любого американского миллионера. Одной этой коллекции хватило бы, чтобы сделать его богатым человеком, однако профессор вел образ жизни бедняка.

– Огонь у вас в камине совсем загрустил, – сказала Диана в тот памятный день, когда вошла в его кабинет без стука, как привыкла делать, и застала хозяина виллы с книгой перед кучкой тлеющих головешек на каминной решетке, грозящих вот-вот погаснуть. – Давайте я его немного развеселю.

Она приступила к работе, а он, сдвинув очки с носа на лоб, смотрел на нее подслеповатым глазом.

– Что вы с собой сделали? – спросил он. – Вы в порядке?

Диана с удивленной улыбкой оторвалась от поленьев, которые ловко сдвигала вместе.

– В порядке ли я? Конечно! Никогда не чувствовала себя лучше. Разве я выгляжу больной?

Профессор Шове встал размять ноги.

– Не больной, нет. Скорее возбужденной. Вот-вот. Глаза блестят слишком ярко, губы слишком алые. Завистницы сказали бы, что вы приняли белладонну и накрасились кармином. Позвольте проверить ваш пульс.

Диана со смехом протянула руку. Профессор прижал пальцы к прохладному, плотному запястью.

– Нет, здесь все в норме, – сказал он, недоуменно хмуря густые брови. – У вас пульс, как у молодой женщины с сильным сердцем. Тогда в чем дело?

– О чем вы? – весело спросила Диана, поднося зажженную лучину к сложенным кучкой дровам. – Я не чувствую в себе того, что есть, или того, чего нет.

Профессор криво улыбнулся.

– Вы одной фразой выразили суть и содержание всей философии. Сам Платон не смог бы сказать лучше. И все-таки в вас что-то есть, чего не было раньше. Что вы об этом думаете? И если вы ничего с собой не делали, что сделал с вами наш друг Федор Димитриус?

Хотя вопрос был задан неожиданно, он не застал Диану врасплох. Она отреагировала на него прямым взглядом и выражением удивления.

– А что такого? Что он мог со мной сделать? – беспечным тоном спросила она. – Он помогает мне приятно проводить время в Швейцарии – вот и все.

– Вот как? – не поверил Шове. – Что ж, я рад, что вы интересно проводите время. Судя по вашему виду, Швейцария пошла вам на пользу. Правда, Димитриус – странная персона. Влюбляться в него, знаете ли, не имеет смысла.

Диана весело рассмеялась.

– Мой дорогой профессор! Вы рассуждаете так, словно я девица, готовая потерять голову и растаять от знаков внимания, оказанных первым встречным мужчиной. Я для этого недостаточно молода.

Профессор сунул руки в карманы и задумался.

– Возможно, вы правы. Хотя мой опыт подсказывает, что люди способны влюбляться в самом неожиданном возрасте. Я видел, как четырехлетняя девочка кокетничает с мальчиком семи лет, а также видел старого господина семидесяти с лишним лет, позорившего себя довольно назойливыми ухаживаниями за сорокалетней замужней дамой. Такие вещи случаются.

– Но ведь это не любовь! – сказала Диана, усаживаясь в кресло напротив. – Не притворяйтесь, профессор. Вы понимаете, о чем я. Все это глупости. А в случае с пожилым господином – еще и прискорбные глупости. Покажите мне лучше камень, о котором вы давеча говорили. Как там его... чей-то глаз...

– Глаз Раджуны, – с серьезным видом уточнил Шове. – Драгоценность, за которой стоит история погибшего мира. Мисс Мэй, вы не должны относиться к этому замечательному камню свысока. В его блеске сосредоточена душевная боль великой царицы.

Он замер, словно задумавшись, затем подошел к железному сейфу в углу кабинета и открыл его. Порывшись внутри минуту-другую, профессор достал странного вида футляр из сыромятной кожи, скрепленный золотой застежкой. Как только футляр открыли, внутри что-то ярко сверкнуло. Диана с тихим восторженным восклицанием привстала в кресле, чтобы получше рассмотреть содержимое. Она никогда не видела, чтобы драгоценный камень сиял с такой силой. Он был насыщенного розового цвета, в самом центре камня двигалась красная, как капля крови, точка. Эта подвижная капля сверкала неземным блеском, и временами казалось, что она излучает живой свет.

– Какой чудесный камень! – пробормотала Диана. – И какой красивый! Что это? Рубин? Цветной алмаз?

– Не то и не другое. Этот камень не относится ни к одной известной категории. Его название – «Глаз Раджуны». В древности он сиял во лбу статуи царицы Ассирии. Она была странной личностью для своего времени, когда бурлили сильные, деспотичные, первобытные страсти, и жестоко мстила за обиды. У нее был любовник – все красивые царицы заводят любовников, добродетельными бывают только уродины – и, как это обычно случается с любовниками, она ему вскоре наскучила.

– Обычно? – переспросила Диана.

– Разумеется. Для этого и были изобретены брачные узы – чтобы крепко-накрепко связать мужчину семейными обязанностями и не позволять ему бродить, где вздумается, хотя он все равно бродит. Впрочем, брак – это главным образом страховка для его детей. Царице Раджуне, однако, пришлось не по вкусу, что ее любовник загулял. Имея абсолютную власть, она, конечно, могла казнить и миловать кого и как захочет. Царица приказала доставить любовника к ней в кандалах и постепенно резать его на куски, отрубая кусочек там, кусочек здесь, не позволяя испустить дух, чтобы он мог сам наблюдать за своей казнью. Наконец, выбрав психологически подходящий момент, она надела царскую мантию и корону, взяла острый нож, лично вырезала у любовника сердце и бросила его на съедение собакам. Этот камень был одной из драгоценностей, надетых на ней в ту историческую минуту. После смерти царицы его вделали в лоб статуи, воздвигнутой народом в память о доброй, великой правительнице Раджуне.

Диана выслушала рассказ с восхищенным интересом, не отрывая взгляда от зловещего камня. На ее лице отразился ужас, которым была пропитана история. Она так долго молчала, что Шове нетерпеливо спросил:

– Ну и? Что вы об этом думаете?

– Мне кажется, она – я имею в виду ассирийскую царицу – была права, – помедлив, ответила Диана. – Она причинила любовнику физические страдания в отместку за страдания душевные. Это он сначала изрубил ее на кусочки, взял ее идеалы, надежды и доверие и вдребезги разбил их, это он первым вырвал у нее сердце. Да! Она поступила совершенно правильно. Изменник заслуживает жестокую смерть. Я бы на ее месте сделала то же самое.

Профессор нахмурился.

– Вы, кроткая англичанка, сделали бы то же самое?

Диана вытряхнула камень из футляра и поднесла к свету. Блеск драгоценности окрасил кончики ее пальцев в розовый цвет.

– Да, сделала бы, – ответила она с загадочной улыбкой. – Мне кажется, все женщины одинаковы, что в Ассирии, что в Англии. Они ничего не презирают больше, чем измену любимого.

– Женщины и сами нередко изменяют, – заметил профессор.

– Изменяют не настоящие женщины, изменяют кошечки, игрушки. Настоящая женщина любит раз и навсегда.

Шове посмотрел на нее с недоверием.

– Мне кажется, вас однажды жестоко обидели. И ваше красноречие – следствие этой обиды.

– Вы правы, – ответила Диана, все еще поворачивая камень на свету. – Меня, как вы выразились, жестоко обидели, но это было давно.

– Однако вы все еще вынашиваете идею мести?

Диана усмехнулась.

– Не знаю. Трудно сказать. Но если тебе без зазрения совести испортили жизнь, то не грех пожелать, чтобы виновника на добрый старый манер Тюдоров повесили, выпотрошили и четвертовали. При этом моя история довольно типична. Я была обручена с мужчиной, который бросил меня, несмотря на то, что я ждала его семь лет. Похожую историю могут рассказать многие другие женщины. Он теперь степенный семьянин, у него толстая жена и пятеро гадких детишек.

– Разве вы недостаточно отомщены? – Профессор в мелодраматическом жесте вскинул руки. – Толстая жена и пятеро гадких детишек! Такая месть похлеще казни, устроенной царицей Раджуной.

Диана с лучезарной улыбкой положила драгоценный камень обратно в футляр.

– Да, пожалуй. Но иногда мне хочется, чтобы ему было еще хуже. Я достаточно злая женщина и желаю, чтобы он помучился.

– Вряд ли он заслуживает подобных затрат нервной энергии. Почему бы не сберечь силы для кого-то другого?

Она бросила на профессора страдальческий взгляд.

– Для кого другого? Мой дорогой профессор, во всем мире нет ни одного человека, кому я была бы интересна.

– Неправда. Вы интересны мне. – Напор в его словах удивил Диану. – Интересны настолько, что я готов жениться на вас хоть завтра, если бы вы согласились.

Диана была настолько поражена, что на время лишилась дара речи. Профессор, однако, сохраняя спокойствие и собранность, с ораторским задором продолжал:

– Я женился бы на вас, говорю вам! Вы обаятельны и умны. Обаяние у женщин встречается часто, ум – редко. Вы представляете собой удачное сочетание и того, и другого. Вы уже не юная девица, а я не мальчик. Но выйдя за меня, вы не станете женой нищего. Я богат, намного богаче, чем кто-либо подозревает. Я заинтересовался вами. Более того, вы пришлись мне по душе, и я до конца моей, вероятно, недолгой жизни буду стараться делать все, чтобы вы были счастливы. Я подарю вам красивый дом в Париже и предоставлю всю роскошь, какая нравится элегантным женщинам. И обещаю: вам не будет со мной скучно. После моей смерти вы унаследуете все мое имущество, даже «Глаз Раджуны». Не торопитесь отвечать. Подумайте. Я готов предоставить вам массу времени, – здесь голос профессора немного дрогнул, – потому что, если вы откажете, это станет для меня большим ударом.

Несмотря на то, что слова профессора застигли ее врасплох, Диана по достоинству оценила его спокойные, рыцарские манеры. Сделав предложение, он застыл по стойке «смирно» в ожидании ответа.

Диана встала с кресла и положила руку на плечо Шове.

– Дорогой профессор... – неуверенно начала она.

– Хорошо! – воскликнул он. – «Дорогой профессор» – хорошее начало! А дальше?

– А дальше... я от всего сердца благодарю вас за ваше доброе и щедрое предложение. Еще больше благодарю вас за признание в том, что я вам полюбилась. Никто не говорил мне таких слов уже много лет. Но я не хочу поступать с вами несправедливо, воспользовавшись вашей добротой к женщине, о которой вы ничего не знаете, – по крайней мере, пока ничего не знаете. К тому же, если говорить честно, в моем сердце сейчас нет места для любви к какому бы то ни было мужчине.

Профессор взял лежащую на его плече руку Дианы и ободряюще похлопал по ней.

– Моя милая дама, я не прошу, чтобы вы любили меня. Я не лелею столь глупых фантазий. Любовь – величайшее заблуждение всех времен, «силки для куликов», по выражению Шекспира. Мне не нужна любовь, я ее никогда не имел и не собираюсь добиваться. Я всего лишь прошу разрешения позаботиться о вас и сделать вас счастливой хотя бы на то время, пока я жив. Именно этого я хочу. Глупый, консервативный мир не позволит сделать это без скандала, если только я не женюсь на вас. Поэтому я и прошу вас об этой формальности. Я не эгоист и буду уважать вас во всех отношениях.

Профессор замолчал и, чтобы скрыть смущение, поцеловал руку, которую держал в своей ладони. В глазах Дианы заблестели слезы.

– Не произносите решительное «нет», дорогая моя, – упредил ее профессор. – Не торопитесь. Вы можете обдумывать ваше решение сколь угодно долго. Я буду жить надеждой.

– Ох, вы так добры, так добры, – прошептала она. – Я чувствую себя такой неблагодарной, потому что не могу обрадовать вас, сразу сказав «да». Но было бы еще хуже, если бы я немедленно согласилась, потому что, право, это было бы несправедливо по отношению к вам. И все же...

Диана улыбнулась, несмотря на слезы в глазах. Все ее мысли смешались. Как получилось, что она, так долго довольствовавшаяся положением старой девы, вдруг получила предложение выйти замуж? Вправе ли она отклонить его? Профессор Шове – выдающийся ученый, хорошо известен в Париже, его супруга заняла бы в обществе видное и достойное положение. В ее салоне толпились бы знатные мужчины и светские женщины. И он сказал, что она ему полюбилась. Это признание лучше и чудеснее всего. Вероятность того, что она могла кому-то понравиться, представлялась бедной, одинокой Диане вратами, ведущими в рай.

– Можно я... можно я... – заикаясь, произнесла она.

– Вы можете все, что угодно, – утешил ее Шове. – Даже надавать мне по ушам, если вам от этого станет легче.

Диана рассмеялась. Она видела перед собой доброе, обветренное, умное лицо – простое, но с хитрецой, изборожденное морщинами раздумий и забот, но говорящее о сильном характере.

– Я повела себя грубо с вами в первый вечер, – сменила она тему разговора.

– И я тоже. Но вы заткнули меня за пояс. Возможно, этим вы мне и понравились.

Диана, помедлив, сказала:

– Можно я подожду?

– Разумеется. Ждите, сколько понадобится. Но только не очень долго – я хочу узнать ответ, пока еще жив.

– Вы готовы подождать до окончания моего пребывания у мадам Димитриус? Она пригласила остановиться у нее на несколько месяцев. Ей нравится моя компания.

– Еще бы не нравилась! Мне она тоже нравится.

Диана опять рассмеялась.

– Вы действительно очень добры ко мне. Вам давно следовало жениться.

– Это как раз ни к чему. Я рад, что не женился. У меня сегодня могли бы быть толстая жена и пятеро гадких детишек, как у вашего бывшего жениха. И моя жизнь не стоила бы и ломаного гроша.

– Почему же? – К Диане вернулось игривое настроение. Она сняла с платья букетик фиалок и, к вящему удовольствию профессора, приколола цветы к его петлице.

– Это нетрудно понять. Как повлияли бы толстая жена и пятеро детей на мою работу? Я бы ничего не добился. А так мир может поблагодарить меня за пару полезных изобретений, хотя, должен сказать, мир больше обязан благодарностью Федору Димитриусу.

У Дианы екнуло сердце.

– Вы считаете его очень умным человеком?

– Умным? Он дьявольски умен. Таких отважных экспериментов еще никто не проводил. Даже удивительно, как он до сих пор еще жив после своих химических опытов. Однако не будем отвлекаться от темы. Как я понял, вы оставили мне лучик надежды. Вы не готовы сказать «да» или «нет», пока не закончился ваш визит к мадам Димитриус в шато Фрагонар. Так?

Диана наклонила голову в знак согласия.

– И я могу до времени порхать на крыльях надежды?

Диана посмотрела на него с немного озабоченным видом.

– Дорогой профессор, я не могу ничего обещать. Вы застали меня врасплох. Я вам благодарна, но дайте мне время подумать.

– Даю! – добродушно воскликнул он. – А сейчас закроем вопрос до того времени, пока вы сами не решите вновь его открыть. Можете на меня положиться. Тщательно и взвешенно все обдумайте – заботливый супруг, десять тысяч в год, дом в Париже, все удобства и роскошества, какие только пожелаете. Не самое печальное будущее. Благословляю вас, моя дорогая. А теперь я запру «Глаз Раджуны» – он смотрел на нас и не увидел ничего лживого или вероломного, оправдывающего новое кровопролитие.

Шове убрал драгоценный камень в сейф и, обернувшись, сказал:

– У меня есть аквамарин цвета сицилийского моря в разгар лета. Я решил подарить его вам и уже собирался это сделать, но подумал, что ястребиный глаз Димитриуса заметит камень, если вы его наденете, и устроит вам перекрестный допрос в духе Торквемады. Я вручу его вам немного позже, когда придумаю убедительный предлог. А сейчас... – Он с улыбкой повернулся к камину. – Смотрите-ка, вы прекрасно разожгли огонь. Горит ярко и весело. Как моя надежда.

Глава XV

В тот вечер Диана впервые застала Димитриуса в несколько раздраженном настроении. Он говорил резко и повелительно, в жестах сквозила нетерпеливость.

– Где вы были всю вторую половину дня? – требовательно спросил он, буравя ее взглядом.

– У профессора Шове, – ответила она. – Я ходила посмотреть на знаменитую ассирийскую драгоценность – «Глаз Раджуны».

Димитриус пожал плечами.

– Вас интересуют подобные вещи? – с ноткой презрения спросил он. – Краденая драгоценность, которая к тому же приносит несчастье. Французский офицер где-то на Востоке выковырял ее изо лба разбитой статуи. Я бы не позарился на такую вещь.

– Я тоже, – дружелюбно согласилась Диана. – Но посмотреть на нее стоило.

– Профессор – большой знаток драгоценных камней, – заметила мадам Димитриус. – Ты сам, Федор, признавал за ним авторитет в этой области.

– Естественно, – ответил Димитриус. – Но я не ожидал, что мисс Мэй настолько интересуется драгоценностями.

Диана рассмеялась. Сдерживаемое раздражение патрона забавляло ее.

– Неправда! – весело воскликнула она. – Даже будь оно так, от такого интереса не было бы никакого толку. Драгоценные камни всегда были мне не по карману. Однако мне было интересно услышать от профессора, что они живые существа и чувствуют тепло и холод, как люди, что некоторые из них «съеживаются» и теряют свой блеск в присутствии больного человека, но сверкают и радуются в присутствии здорового. Удивительные создания.

– В отличие от профессора, – саркастически бросил Димитриус.

– Разве?

– Он очень достойный человек, – ласково возразила мадам Димитриус. – Чрезвычайно заслуженный в своей области, хотя и некрасивый.

– В наши дни больше нет красивых мужчин, – сказал Димитриус. – На всех физиономиях оставила свою печать алчность. Красоту никто больше не ценит. Среди нас никогда еще не было такого количества отвратительных типов, как сейчас, – у каждого на лбу Число зверя.

– На вашем лбу я его не вижу, – милостиво заметила Диана.

Черты Димитриуса на секунду осветила непроизвольная улыбка, тут же сменившаяся прежней надменностью.

– Берусь утверждать, что и на моем лбу оно есть. Отпечаталось так глубоко, что вы его не видите. – Он замолчал и, неожиданно сменив тон, спросил: – Мама, вы готовы поехать в Давос на этой неделе?

Мадам подняла глаза, спокойно улыбаясь.

– Конечно. С удовольствием поеду. Диана, я уверена, тоже поедет.

– Отлично! Тогда отправляемся послезавтра. Я уже заказал гостиницу. Перед отъездом мне нужно закончить кое-какие мелкие дела. – Он встал из-за стола, за которым они ужинали, и обратился к Диане не допускающим возражений тоном: – Можно вас на минуту? Я хочу, чтобы вы прошли со мной в лабораторию.

Димитриус вышел из столовой. Мадам и Диана переглянулись с недоуменной улыбкой.

– Он сердится, – объявила Диана. – Дорогая мадам, он сердится. Чудеса в решете! Хладнокровный ученый и спокойный философ немного вышел из себя.

Мадам Димитриус с некоторым сожалением и неохотой утвердительно качнула головой. По правде говоря, милая старушка была не столько обрадована некоторыми происходящими изменениями, сколько озадачена ими. Перемены сбивали ее с толку и вызывали недоумение. Например, когда Диана взяла ее под руку и ласково повела из столовой в гостиную, мадам невольно поразилась грации и элегантности женщины, совсем недавно выглядевшей блекло и угловато. Диану, откликнувшуюся на объявление и приехавшую в шато Фрагонар, как будто подменили. Мадам обещала помалкивать и держала слово, хотя и не могла перестать думать о «пламенном мече» и грозной загадке, которую пытался решить ее сын. Диана, устроив ее поуютнее с вязанием у огня, побежала выполнять распоряжение Димитриуса. После первого визита в лабораторию ее ни разу туда больше не приглашали, и Диана почти забыла дорогу. Она поискала негра Вашо, но его, хотя он только что прислуживал за ужином, нигде не было видно. Уповая на свою память и удачу, Диана на ощупь прошла по длинному коридору, где царила такая темнота, что ей пришлось держаться руками за стены. Она уже подумала, что заблудилась, когда во мраке тускло блеснула медная поверхность. Диана поняла, что пришла в нужное место. Сделав еще пару осторожных шагов, она остановилась перед массивной дверью, источавшей загадочное золотисто-красное сияние, как если бы в металле растворился тайно горящий в нем живой огонь. Дверь была закрыта. Как ее открыть или дать о себе знать? Вспомнив, что Вашо открывал ее, попросту приложив ладонь, Диана попробовала сделать то же самое. С испугом и удовлетворением она увидела, как дверь взмыла вверх, открыв взору огромный зал с гигантским колесом. Но обстановка в зале выглядела совершенно по-другому. Первый раз Диана посетила лабораторию при ярком дневном свете, солнце вовсю светило сквозь хрустальный купол. Сейчас было темно, а роль солнца играло огненное облако. Или скорее светящийся туман глубокого, насыщенного алого оттенка дамасской розы. Сквозь завесу тумана проглядывало вращающееся колесо, похожее теперь на радужный круг. Каждый кубический сантиметр пространства был заполнен лучистой розовой дымкой, настолько яркой и приводящей в замешательство, что Диана некоторое время не могла сдвинуться с места. С неясным ощущением страха она поняла, что дверь закрылась за ее спиной, но взяла себя в руки в уверенности, что Димитриус скоро появится. Она не ошиблась. Ученый неожиданно возник из розового тумана с непринужденным видом, словно вокруг не происходило ничего странного.

– Ну что? – спросил он. – По-прежнему не боитесь?

– А я должна чего-то бояться? На мой взгляд, это прекрасно. Просто прекрасно.

– Да, это – разновидность сжатого света, квинтэссенция всех чудес и красоты. В естественных условиях такое сжатие в копях дает рубины, алмазы и прочие драгоценные камни. А в воде под колесом, которую вы сейчас не можете видеть из-за пара, содержится достаточно радия, чтобы сделать меня десятикратным миллионером.

– Но вы не желаете расставаться даже с частью своих запасов?

– Я расстаюсь, когда считаю это необходимым, но очень редко. Мне интереснее постепенно изучать природные свойства радия. Ученые еще пять веков будут спорить и обсуждать то, что я, возможно, могу доказать за один день. Однако я не хочу забивать вам голову этими вопросами. Вы мой объект, и вас нужно подготовить к опыту. Настал момент, когда вы должны будете...

– Я готова, – быстро перебила его Диана.

– Вы ответили без промедления. – Димитриус посмотрел на нее странным пронизывающим взглядом. – Но вы сделали это, потому что сильны и противитесь судьбе. Вы начинаете чувствовать спасительное тщеславие, мнящее себя несокрушимым.

Диана не ответила. Она перевела взгляд на верхнюю точку медленно вращавшегося колеса. Опаловый отсвет, проникавший сквозь розовый туман, придавал ее лицу неземной глянец.

– Мы едем в Давос, – продолжал Димитриус, – потому что нам неудобно оставаться здесь всю зиму. Для моего эксперимента нужен самый чистый, самый свежий воздух, разреженный и облагороженный постоянным контактом со снегом и льдом. Кроме того, некоторые изменения вашей внешности будут слишком бросаться в глаза, начнутся пересуды. Баронесса Русильон уже начала наводить справки.

– Обо мне? – удивилась Диана.

– О вас. Когда вы последний раз смотрели на себя в зеркало?

– Я смотрю, только когда причесываюсь. Стараюсь не видеть свое лицо слишком часто.

– Почему?

Она замялась.

– Я не хочу впадать в заблуждение, воображая себя привлекательной.

Димитриус улыбнулся.

– Решительная женщина! А теперь слушайте. С этого дня я буду каждые две недели давать вам дозу того, что вы назвали «золотым огнем». Вы уже ощутили на себе действие этого вещества. Как оно будет влиять на вас в дальнейшем, я не могу предсказать. Но в качестве объекта моего эксперимента вы должны подвергнуть себя его воздействию. Если почувствуете физическую боль или расстройство психики, немедленно поставьте меня в известность, и я постараюсь избавить вас от лишних страданий. Вам все понятно?

– Да. Вы так и не спросили меня, что я ощутила после принятия первой дозы. Могу сейчас честно сказать: мне показалось, что я умираю.

– Вы так подумаете еще не один раз, – невозмутимо сказал ученый. – И, возможно, действительно однажды умрете. Это все, что я могу сказать.

Диана стояла неподвижно, окутанная розовым сиянием, исходящим от медленного и почти торжественного движения огромного колеса. Ей вспомнилась доброта профессора Шове, его откровенное, безыскусное предложение выйти за него замуж, простое признание, что она ему полюбилась, посулы купить ей дом в Париже и назначить десять тысяч в год. Она противопоставила все это умышленной расчетливости и черствости стоящего перед ней мужчины, не думавшего ни о чем, кроме успеха или провала своего эксперимента, и в ее душе зашевелилась жестокая обида. Но Диана так и не раскрыла рта. Она без оглядки бросилась навстречу своей судьбе, и теперь было поздно поворачивать назад.

Димитриус подошел к крохотному, почти сказочному ларцу, где прятал устройство, из которого медленно капала загадочная жидкость, вырабатываемая с помощью неведомого процесса и огромного механизма, и подставил маленькую склянку под тонкую трубку. Он подождал, пока медленно, с большими интервалами падающие капли, сверкающие, словно драгоценные камни, скатятся на дно колбы. Диана наблюдала за его действиями скорее с презрением, чем со страхом. Когда ученый выпрямил спину, он встретился с почти насмешливым взглядом ее сверкающих глаз. Розовое свечение окрасило голубое платье Дианы в насыщенный пурпурный цвет. В ее позе было нечто гордое и величественное, отчего он, слегка удивившись, на секунду замер.

– Что с вами? – спросил он. – Вы сердитесь?

– Кто я такая, чтобы сердиться? Я всего лишь ваша раба.

Димитриус нахмурился.

– Вы вдруг решили разыграть своенравие и показать строптивость? Сейчас? – нетерпеливо произнес он. – Я не в настроении выслушивать ваши упреки. Вы обещали, что не будете прекословить.

– Разве я нарушила свое обещание?

– Нет. Пока нет. Но, похоже, хотите нарушить.

Диана сделала небольшой, но выразительный жест возмущения.

– Вы все-таки слабы для мужчины, – воскликнула она. – Вы подчинили своей воле могущественные силы, ваш объект, обыкновенная женщина, в вашем полном распоряжении, а вы все еще сомневаетесь! Не верите моим клятвам, не уступающим твердостью вашей науке, а возможно, и превосходящим ее. Ну же! Вы смахиваете на заговорщика, добывшего яд из загадочного вещества, кому не терпится испытать его действие на жертве. Вы хотите, чтобы я приняла его, или нет?

Димитриус уставился на нее, почувствовав внезапный страх. Мужество Дианы было сильнее его силы воли. В хрупкой фигуре, окруженной розовыми волнами пара, превращавшими ее платье лазурного цвета в королевский пурпур, было нечто аскетичное и ангельское, и он впервые засомневался, не слишком ли жестоко относится к своей подопечной. Собравшись с духом, Димитриус ответил:

– Если хотите, можете принять вещество за пределами этого зала.

– Почему не здесь? Здесь, где клубится пар над кипящими котлами ведьм, где вены и нервы щекочет ваш жидкий огонь? – Она вытянула руку в сторону странного опалового свечения, исходящего от колеса, которое теперь вращалось с черепашьей скоростью. – Давайте побыстрее закончим, доктор Димитриус. Лаборатория для этого самое подходящее место.

Повинуясь внезапному порыву, он подошел и взял ее за руку.

– Диана, вы считаете меня безжалостным убийцей.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

– Нет, неправда. Я всего лишь считаю вас бесчувственным человеком во всем, что не касается вас самого и ваших целей. Таких, как вы, мужчин тысячи, если не миллионы. Вы не представляете собой ничего из ряда вон выходящего.

– Если мой эксперимент увенчается успехом, у вас будет повод меня благодарить.

– Возможно, – с легкой улыбкой ответила Диана. – Но, знаете ли, благодарность иногда принимает причудливые и неожиданные формы. Одна из них – ненависть к человеку, сделавшему для тебя добро. Дайте сюда вашу огненную каплю. Смотрите, как она мечется в своей тюрьме! Между нами происходит странный поединок – вы боретесь за себя и свой триумф, я же бескорыстна, ничего не теряю и не могу выиграть.

– Так уж ничего? Глупая женщина! Вы неспособны заглянуть в будущее, увидеть себя в нем. А если я верну вам молодость? И с ней – красоту? Вы и тогда будете называть меня эгоистом?

– А как же иначе? Разумеется, буду, – спокойно ответила Диана. – Вы преподносите мне этот подарок не для того, чтобы сделать счастливой меня. Да вы бы и не сделали его, если бы могли принять вещество сами без риска для себя. Если попытка окажется успешной, успех естественным образом будет частью вашего эксперимента, доказательством вашего превосходства. Что же касается моей личности, вам нет никакого дела до того, что станет со мной, хотя, получив молодость и красоту, я могу взять реванш. – Диана рассмеялась и попросила: – Дайте мне пробирку.

– Я уже сказал, что было бы лучше, если бы вы приняли дозу вне стен лаборатории. Что, если вы потеряете сознание? Я не могу вас здесь оставить.

– Почему? – беззастенчиво спросила она. – Вам-то какое до меня дело? Давайте сюда пробирку! Останусь ли я жива или умру, тянуть время нет смысла.

Со смесью сочувствия, восхищения и неохоты Димитриус вручил склянку Диане. Она с пристальным интересом рассмотрела каплю, сверкающую, как отборный топаз, переливающийся огненными оранжевыми, красными и янтарными оттенками, и прыгающую вверх-вниз, точно шарик ртути.

– Какая она красивая! – сказала Диана. – Если бы можно было ее спрессовать и превратить в драгоценный камень, любой захотел бы носить ее в виде кольца. Она затмила бы все драгоценности профессора Шове. Ну что ж, доктор Димитриус, желаю вам спокойной ночи. Если я упаду в ваш черный пруд, можете не пытаться меня вылавливать. Но если не упаду, не бросайте меня здесь одну до утра.

Она с улыбкой поднесла пробирку к губам и проглотила содержимое.

Димитриус стоял и молча наблюдал. Какова будет реакция? Потеря сознания, что почти случилось в прошлый раз? Конвульсии? Нет, Диана стояла на ногах твердо, даже не шелохнулась. Но, словно подчиняясь машинальному импульсу, вдруг медленно подняла руки над головой и сложила ладони, как в молитве. Глаза Дианы закрылись, дыхание едва ощущалось, она замерла, точно превратилась в камень. Тронутый внезапным превращением живой женщины в статую, Димитриус окликнул ее, но она не реагировала. Затем произошла еще одна удивительная вещь. Фигуру Дианы начал обволакивать ореол белого света, яркие лучи исходили из головы и тянулись до самых ног. Платье превратилось в полотно, сотканное из чудесных оттенков, – в таких одеждах изображают святых в молитвенниках. Черты лица на фоне розового тумана были чисты и почти прозрачны, как алебастр. Завороженный Димитриус лишился дара речи, боялся пошевелиться, ему оставалось только смотреть и смотреть, как если бы вся его энергия ушла в зрение. Он не мог бы сказать, сколько минут провел в этом состоянии, но в какой-то момент свет начал слабеть, лучи один за другим исчезли, будто неподвижная фигура Дианы, из которой они исходили, каким-то загадочным образом по одному втянула их обратно в себя. Потом все так же медленно руки Дианы опустились по сторонам туловища, глаза открылись – яркие, вопрошающие.

Димитриус подошел к ней.

– Диана! – позвал он, стараясь говорить тихо. – Диана!

– Зачем вы меня разбудили? – плаксивым, нежным голосом спросила она. – Почему вы увели меня из сада? Он был полностью мой! И там было много друзей. Они сказали, что ждали меня сотни лет. Я хотела побыть с ними еще немного.

Димитриус слегка встревожился. Не лишилась ли она рассудка? Он знал, что могучая сила вещества была способна подействовать на центры головного мозга, изменив их нормальное состояние. Он тронул ее руку. Кожа была теплая, мягкая и бархатистая.

– Ваш сон еще не закончился, Диана? – спросил он как можно мягче. – Не хотите пойти со мной?

Она перевела на него взгляд. В ее ясных глазах не наблюдалось никаких признаков расстройства мозга. Они спокойно отражали внутренний покой.

– Ах, это вы, – сказала она более естественным тоном. – Я уж было подумала, что навсегда ушла от вас. Такое приятное ощущение!

Димитриус немного обиделся. Ему не совсем понравилось, что Диана была рада уйти от него, чувствуя при этом радость. Она быстро приходила в себя после состояния транса и откинула с лица волосы жестом облегчения, смешанным с растерянностью.

– Значит, все закончилось, – произнесла она. – Я снова там же, где была раньше. А ведь я была уверена, что меня унесло.

– Куда?

– О, очень далеко. Меня подхватили добрые и заботливые люди, правда, я их не смогла толком разглядеть. Мне было легко. Потом я попала в сад. Ох! Какое это было роскошное место – со множеством самых прелестных цветов, и кто-то сказал, что сад теперь мой. Как жаль.

– Вам это всего лишь пригрезилось, – нетерпеливо сказал Димитриус. – В грезах нет ничего хорошего. Для меня главное, что вы не ощутили боли. Вы же ни на что не жалуетесь?

Диана на минуту задумалась, оценивая свое состояние.

– Нет, – наконец, искренне ответила она, – не жалуюсь.

– Вот и хорошо! Тогда можно действовать без опасений. На сегодня хватит. Идемте.

Диана посмотрела на вращающееся колесо.

– Я полагаю, оно сейчас медленно крутится, потому что солнце давно зашло? – спросила она. – И весь свет, который оно производит, берется из запасов, накопленных за день?

Быстрота ее смекалки удивила Димитриуса.

– Да, правильно.

– Значит, колесо никогда полностью не останавливается?

– Никогда.

Она улыбнулась.

– Какой вы молодец! Создали маленькую механическую вселенную, где вы царь и бог. Вы, должно быть, очень довольны собой.

– Я не менее доволен вами. Вы превзошли все мои ожидания.

– Большое спасибо! – Диана иронично сделала книксен. – Давайте пожелаем друг другу спокойной ночи. Ваша мама не будет беспокоиться, куда мы пропали?

– Моя мать слишком разумна, чтобы выспрашивать у меня, куда я иду и что делаю. Идем! Вы уверены, что хорошо себя чувствуете?

– Конечно, – ответила она и остановилась, поймав его пристальный взгляд.

– Вы когда-нибудь слышали эти строки? – неожиданно спросил он.

Диана счастливо улыбнулась.

– Разумеется! Это же Шекспир. Никто другой не мог бы написать такие стихи.

– Я рад, что вы их знаете, – задумчиво ответил Димитриус. – Они пришли мне на ум только сейчас, когда я... – Он вдруг замолчал. – Пойдемте! – повторил ученый. – Мы не вернемся сюда несколько месяцев, а может быть, и дольше. И чем раньше мы уедем, тем лучше.

– Почему? – удивилась Диана.

– Почему? – Димитриус сдвинул брови. – Потерпите немного, и вы узнаете почему. Долго ждать не придется.

Он сделал знак, чтобы она держалась ближе, вместе они, словно призраки, проплыли сквозь розовый туман. Под магическим прикосновением руки доктора дверь поднялась, выпуская их наружу, и снова бесшумно опустилась. Прежде совершенно темный коридор теперь был слабо освещен, но им все равно пришлось пробираться почти на ощупь. Диана была рада, когда они вышли в залитый светом холл. Здесь Димитриус повернулся к ней.

– Теперь больше ни слова! – с начальственной жесткостью объявил он. – Ни слова моей матери о том, что вы видели в грезах или наяву. Просто попрощайтесь и ступайте к себе.

Она подняла на него глаза с удивлением и некоторым недовольством, но, подчинившись жесту доктора, прошла прямо в гостиную, где, по своему обыкновению, сидела и спокойно вязала мадам Димитриус.

– Я пришла пожелать вам спокойной ночи, – улыбаясь, сказала Диана и на минуту опустилась на колени у кресла пожилой дамы. – Ваш сын сегодня жутко сердит. Я иду спать.

Мадам Димитриус посмотрела на нее с выражением крайнего изумления и отчасти страха. Смотревшее на нее лицо было так лучисто и прекрасно, что у мадам на мгновение задрожали руки с вязаньем. Вовремя вспомнив предостережение сына, она сделала над собой усилие и выдавила улыбку.

– Вы правы, голубушка. Если вы утомились, нет ничего лучше постели. Мне кажется, Федор не хотел вас обидеть.

– Ой, конечно нет, – согласилась Диана, быстро поднимаясь с колен и целуя мадам в бледную щеку. – Он не нарочно, просто у него так получилось. Спокойной ночи, моя дорогая мадам. Вы неизменно добры и ласковы со мной. Благодарю вас за это.

Признательно помахав на прощанье, она вышла. Через мгновение в комнате появился Димитриус. Его мать встала с кресла и замахала руками, словно пыталась отогнать наваждение. Сын ласково взял ее за дрожащие руки.

– Что случилось, матушка? – шутливо воскликнул он. – Ты ее видела?

– Федор! Федор! Ты связался с таинственными силами, возможно, с силами зла. Ох, сын мой! Будь осторожен в своих делах, – чуть не в слезах взмолилась она. – Не заходи слишком далеко!

– Что значит далеко? – небрежно ответил он. – У природы и науки нет понятия «слишком далеко». Пламенный меч разит где угодно, защищая дерево жизни. Но я вижу его цветки под взмахами меча.

Она посмотрела в мрачное, твердое лицо сына со смесью нежности и ужаса.

– Тебе не дано воссоздавать жизнь, Федор, – сказала она.

– Почему бы и нет? Современные хирурги пришивают новую плоть на место старой, и у них все получается. Почему бы не выращивать новые живые клетки взамен умерших, используя процесс, созданный самой природой? Я не желаю чего-то невозможного и никогда не связываюсь с проблемами, не имеющими решения. Не волнуйся, мама, отбрось свои суеверные страхи. Если ты веришь в Бога, как верю в Него я, ты поймешь, что никаких «сил зла» не существует – есть только необузданные человеческие страсти, унаследованные от диких животных, которые человек обязан контролировать. Ни один дикарь, преследующий добычу, не способен стать астрономом, ученым, мыслителем или повелителем природы, но человек, наделенный самоконтролем, разумом, преданной верой и смирением, может! Не в этом ли заключается смысл фразы «не много Ты унизил его перед ангелами»^[27] в отношении человека?

Мадам вздохнула, не веря своим ушам.

– Но красота... – начала она. – Истинная красота...

– Красота – результат хорошего здоровья, физической формы и воздуха. Все эти силы относительно легко получить в нужных пропорциях и в благоприятной среде. Дорогая мама, перестань ломать голову над моими загадками. Ты видела Диану и, наверное, догадываешься, почему я предлагаю уехать в Давос как можно скорее. Местные жители начнут судачить и строить догадки, а в Давосе ее никто не знает – по крайней мере, там ее никто не видел в прежнем состоянии и поэтому не станет задавать вопросы. К тому же эксперимент не закончен даже наполовину. Он только начался.

– Когда же он будет закончен?

Димитриус улыбнулся и поцеловал мать в лоб.

– Не раньше летнего солнцестояния. Когда свет и тепло достигнут максимума, я смогу осуществить свою цель и одержать победу.

– А потом?

– Потом? – повторил он. – Ах, кто знает, что будет потом. Может быть, мир станет счастливее. Помнишь, что ангел Уриил сказал пророку Ездре? «Этот век Всевышний сотворил для многих, а будущий для немногих». Моя тайна – часть нового грядущего мира.

Глава XVI

Через два или три дня шато Фрагонар обезлюдело – окна были закрыты ставнями, ворота заперты. Слуг распустили по домам. Сторожить имущество остался один немой Вашо с его черным лицом, белыми зубами и глазами навыкате. Обычные знакомые, заглянув в поместье, уходили ни с чем, и даже баронесса Русильон, известная способностью выпытать подноготную у кого угодно, ничего не сумела узнать, кроме того, что было аккуратно написано на карточке, которую Вашо вручал всем посетителям: «Доктор и мадам Димитриус уехали на несколько недель». О Диане Мэй вообще не было никаких сведений. Среди людей, наиболее удивленных и покоробленных таким поворотом событий, был маркиз Фарнезе. Ему самому пришлось отлучиться по делам в Париж, но он вернулся, как только представилась возможность, в Женеву, надеясь в достаточной мере втереться в доверие к Диане и выудить из нее надежную информацию о проектах Димитриуса. Его постигло горькое разочарование – маркиз не только обнаружил, что Диана уехала, но и не смог узнать, куда именно. Профессор Шове тоже остался в полном неведении, поскольку Диана прислала всего лишь короткую записку:

Шове поместил записку в сейф вместе с другими драгоценностями. «Любящая вас» – эти слова ласкали душу и вселяли надежду. В часы одиночества он занимал себя составлением эскизов небольшой тиары для Дианы, в которую намеревался вставить некоторые редчайшие драгоценные камни из своей коллекции.

Тем временем шато Фрагонар и его прекрасные сады погрузились в студеное безмолвие, вызванное невероятно суровой зимой. Никто больше не приезжал туда и не выходил оттуда, однако хозяева домов, жившие на противоположном берегу озера и наблюдавшие за крышей и печными трубами поместья сквозь кроны голых деревьев, утверждали, что огромный стеклянный купол всегда был в большей или меньшей мере освещен, как будто в здании постоянно горел свет. Поначалу ходило много слухов, догадок и противоречивых предположений, но, не находя оснований, они быстро затухали, потому что большинство людей больше склонны думать о себе, чем о других.

Будь у слухов не только миллион языков, но и миллион глаз, то, возможно, им предоставился бы случай увидеть Диану в разгар «сезона» в Давосе, где в круговерти зимних видов спорта и веселья она слыла «красоткой» и всеобщей любимицей. Еще три-четыре месяца назад она была «сдана в архив» и «путалась под ногами», но теперь ей льстила и искала ее компании целая толпа поклонников, которым ее общество, похоже, никогда не надоедало. Она блестяще вела беседы, изумительно танцевала и прекрасно каталась на коньках, делая последнее настолько хорошо, что один глупый пожилой господин окрестил ее Снежной королевой, а другой, помоложе, но не менее пылкий, назвал ее Boule de Neige, что по-французски звучит более изящно, чем обыденный «снежок». Диана принимала знаки внимания с ироничным безразличием, что делало ее еще привлекательнее для мужчин, чей «охотничий» инстинкт, наткнувшись на препятствие в погоне за добычей, вспыхивал с новой силой. К своему удивлению, Диана находила, что она часто становилась предметом соперничества и ревности.

«Если бы они только знали, сколько мне лет, – подумала она однажды. – Если бы только знали...»

Но они не знали и даже не догадывались. Со временем и Диана была вынуждена это признать. Каждый день из зеркала на нее смотрело красивое, не тронутое годами лицо с мягкими молодыми контурами и ясными глазами, выражавшими невольную радость от ощущения превосходного здоровья и жизненной силы. Изменения были настолько заметны и очевидны, что Диана без стеснения открыто обсуждала их с мадам Димитриус, когда они бывали наедине. Поначалу пожилая дама нервничала и боялась вызвать гнев своего властолюбивого сына, но Диана успокоила ее, пообещав, что никогда не расскажет ему о доверительной природе их отношений. Обе почувствовали несказанное облегчение, когда между ними установилось полное доверие, и они начали говорить без утайки. Особенно важно это было для мадам Димитриус, которая страстно желала убедиться, что Диана не испытывает никаких физических страданий или душевных мук в результате использования Федором своих чрезвычайных и, как она воображала, сверхъестественных способностей. Мадам успокоилась, после того как Диана заверила ее, что никогда не чувствовала себя лучше и счастливее.

– Мне как будто подарили новую жизнь, – однажды сказала Диана, когда они сидели в частной гостиной отеля с красивым видом на заснеженные горные вершины. – Мне кажется, что я заново родилась. Прошлые годы унесло, словно мусор ветром. Я часто размышляла над словами: «Если только не будете рождены заново, не вступите в Царство Божие». Они казались мне загадкой, но теперь уже не кажутся. Я словно вошла в Царство Божие, смотрю на славную красоту гор, снега, сосен и чувствую себя необычайно живой, всем благодарной, всех любящей. Правда!

Мадам Димитриус бросила на нее серьезный взгляд.

– Значит, вы не думаете, что мой сын провинился перед Всевышним своей связью с этими странными, неведомыми силами?

– Дорогая мадам, – быстро ответила Диана, – ни на минуту не допускайте такой мысли! Она зародилась в глупые времена, когда церковь боялась правды и пытала тех, кто ее говорил. Разве преступление использовать данные нам Богом умственные способности в полной мере и вести исследования, чтобы обнаружить чудесные преимущества и блага, которые могут получить люди, развивающие свои разум и знания? Я считаю гораздо большим преступлением против Бога умышленное упорство в невежестве относительно Его доброты по отношению к любому человеку.

– Возможно, вы правы, – вздохнула старушка. – Боюсь, я одна из тех, о ком сказано: «Кто сей, омрачающий Провидение словами без смысла?»^[28] В конце концов, для меня главное видеть вас счастливой, в добром здравии и – что самое удивительное – молодеющей с каждым днем. Вы же сами это видите, не так ли? И чувствуете тоже?

– Да. – Но тут в глазах Дианы появилось странное, отрешенное выражение. – Есть, однако, одна вещь, которую я пока не могу объяснить даже самой себе. Я чувствую себя счастливой и четко реагирую на все, что вижу и слышу, но все-таки за всем этим стоит ощущение, будто я лишена каких-либо эмоций.

– Моя дорогая Диана. – Голубые глаза мадам Димитриус открылись чуть шире. – Какие странные вещи вы говорите! Вы полны чувств.

Диана решительно покачала головой.

– Нет, неправда. Это все только видимость. Я честно вам говорю. По крайней мере, так обстоит дело с людьми и с событиями, к которым причастны люди. Я совершенно не испытываю по отношению к ним никаких эмоций. Единственное чувство, которое у меня есть, – это сдержанный восторг при виде красоты небес, бликов солнечного света на холмах и равнинах, прелести цветка или роскошного природного пейзажа, но я, похоже, полностью утратила ощущение связи с человечеством.

– Моя милая девочка... – ошарашенно начала мадам.

Диана рассмеялась.

– Ага, теперь и вы называете меня девочкой! – весело воскликнула она. – Все в отеле так меня зовут. Я вовсе не девочка, а женщина зрелого возраста, но никто в это не верит. Даже Федор и тот теряется. Сегодня утром он назвал меня «дорогое дитя». – Она опять рассмеялась красивым, переливчатым смехом. – Да, дорогая мадам, это непреложный факт. Вместе с возвращением молодости во мне развивается беззаботное равнодушие молодых людей к эмоциям. Люди, существа, разгуливающие на двух ногах, поглощающие еду и умеющие произносить слова, меня совершенно не интересуют, если только не делают какую-нибудь глупость, воображая, что поступают умно. В таком случае я смеюсь, да и то не всегда. Даже ваш гениальный сын с его поразительными способностями и месмерическим взглядом, от которого у меня раньше бежали мурашки по спине, больше не вызывает у меня никакого беспокойства по поводу окончательного исхода его эксперимента, в котором я участвую. Ясно, что до сего дня эксперимент проходил успешно. Но каким будет конечный результат, я не знаю, и меня это не заботит.

– Не заботит? – в недоумении повторила мадам. – Неужели вам все равно?

– Совершенно! И это хуже всего. Видите ли, дорогая мадам, ваш сын Федор приобрел меня как объект для проведения опытов. Однажды он честно сказал мне, что для него нет разницы, умру ли я вследствие эксперимента или выживу. Ничего, мол, не поделаешь, и я в принципе с ним согласна. До настоящего времени я не умерла, и смерть, похоже, мне пока не грозит. Наоборот, я закаляюсь. Да-да! Медленно, упорно закаляюсь. Я не имею в виду мускулы или кровеносную систему, нет, но мои чувства и эмоции определенно становятся нулевыми. – Опять раздался веселый смех, глаза Дианы беззаботно сверкнули. – Но это даже хорошо. Мужчины хвастают отсутствием эмоций, так что без них даже лучше. Я прекрасно провожу здесь время, мне нравятся физическая активность, чистый воздух, катание на коньках и санках, танцы по вечерам, все это очень весело, но я не ощущаю, будто все эти развлечения настолько уж замечательны, как выглядят. Мужчины каждый день льстят мне: «Как вы хорошо катаетесь на коньках», «Как вы хорошо танцуете», «Как вы хорошо играете» и даже «Как вы очаровательно выглядите». Если бы кто-то сказал мне такое полгода назад в Англии, я была бы настолько довольна и раскованна, что мои страхи и неловкость в обществе мгновенно исчезли бы. Но сейчас! Сейчас мне попросту все равно. Я всего лишь думаю: какие же эти мужчины дураки.

– Вы не должны забывать, – ласково напомнила мадам Димитриус, – что полгода назад вы выглядели совсем иначе.

– Вот-вот! В том-то все и дело! – Диана с досадой взмахнула рукой. – Именно это я презираю и ненавижу. Обо мне судят только по внешности. Но я все та же, что и полгода назад, я и тогда так же хорошо, как сейчас, танцевала, каталась на коньках, играла на пианино, но никто мне даже слова доброго не говорил. Но теперь, что бы я ни делала, это вызывает преувеличенные комплименты – разумеется, исключительно со стороны мужчин. Женщины терпеть не могут успешных соперниц. Насколько все это мелочно и ничтожно! Я выгляжу молодо, но жизненного опыта у меня, как у старухи, – опасное сочетание, вам не кажется? Хотя, если правда, что наши души после смерти превращаются в ангелов, то с начала мира они должны были накопить колоссальный опыт.

– И оглядываясь назад, они все понимают, – подхватила мадам Димитриус. – Какой-то великий писатель сказал: «Понять значит простить»^[29].

Диана пожала плечами.

– Возможно, – равнодушно признала она. – Но ангел из меня никудышный. У меня не получается быть великодушной. Я горячо презираю несправедливость, черствость, жестокость и трусость, и не способна их прощать. Я ненавижу лицемерие, особенно лицемерное благочестие. И мне доставило бы удовольствие отомстить лицемеру. Я скорее спасла бы муху, тонущую в кувшине с молоком, чем вероломного человека, которому грозит виселица.

– О боже, – улыбнулась мадам. – Какие сильные слова! А вы еще уверяете меня, что не испытываете эмоций.

– Ненависть я как раз чувствую. Такого рода эмоции, похоже, меня не отпускают. Но любовь, участие, сочувствие к другим людям – нет, десять тысяч раз нет! Ты можешь любить мужчину со всем пылом и страстью, а он все равно не преминет хвастать в клубе твоим к нему «интересом», распуская о тебе гнусные слухи (вы ведь знаете, что некоторые клубы напоминают закуток, где стирающие белье женщины обмениваются сплетнями). Ты можешь потратить половину жизни на проявление участия и сочувствия к другим, а они лишь с подозрением спросят: «Это еще зачем?» и раскритикуют тебя при первой возможности, не находя в твоих словах и делах признаков честности или бескорыстия. Нет-нет, лучше уж играть марионетками, чем самой быть одной из них.

– Вы ожесточились, моя дорогая, потому что вам не досталось настоящей мужской любви.

Диана со смехом вскочила с кресла.

– Может быть. Вот только о так называемой настоящей мужской любви вряд ли стоит жалеть. Вы слишком сентиментальны, дорогая моя, и жили сообразно раннему викторианскому духу, нашли возлюбленного, которому отдали сердце на манер святого Валентина и с которым, как положено, обвенчались и родили ему ребенка. Вот и все. И какого ребенка! Федора Димитриуса – доктора наук, повелителя бесчисленных таинств, но для вас он всего лишь родимый сыночек, дар Божий. Меня же гложет мысль: а стоило ли оно того? Не слушайте меня, моя милая. Во мне говорят закалка и холодный свет. Я чувствую себя как ледник, где мы недавно побывали, движущийся со скоростью три сантиметра в тысячу лет. Сегодня вечером устраивают спортивный бал на льду, будет полная луна, и ваш чудесный сын согласился прийти покататься на коньках. Жаль, что вы не сможете посмотреть на нас.

– Я слишком стара, – вздохнула мадам Димитриус. – Если бы только Федор мог сделать меня молодой, как вас.

– Он боится, что это вас убьет. А вот меня ему не страшно убить.

С этими словами Диана ушла, а мадам, отложив рукоделье, стала молча молиться, чтобы зло миновало любимого сына, занятого решением таинственных задач, связанных в ее простом, неразвитом воображении скорее с силами тьмы, чем света.

Диана имела на спортивном балу колоссальный успех. Одетая в конькобежный костюм из черного бархата, отороченный белым мехом, с кокетливой вязаной шапочкой набекрень и букетиком эдельвейсов на шее, она выглядела невероятно прелестной «девушкой», и от поклонников не было отбоя. Когда Димитриус подошел к ней, чтобы прокатиться вместе в обещанном глиссе, она встретила его равнодушной улыбкой, немного его задевшей.

– Вы устали? – спросил он. – Не хотите больше кататься?

Она посмотрела на него с веселым удивлением.

– Я никогда не устаю и могу скользить по льду целую вечность, если бы только это занятие, как и все другие, не набивало оскомину. А вот вы решили покататься с женщиной зрелого возраста, когда вокруг столько хороших девушек.

– Вы здесь самая симпатичная девушка, – с улыбкой ответил он. – Все так говорят.

– А что говорите другим вы?

– Я, естественно, с ними соглашаюсь.

Димитриус взял ее под руку, и они без усилия покатились по льду, сиявшему, словно полированный хрусталь под светом луны и факелов, установленных по бокам катка людьми, отвечавшими за развлечения постояльцев отеля. Легкость и грация Дианы с первого дня служили предметом восхищенных замечаний крохотной части человечества, собравшейся провести сезон в Швейцарских Альпах, но в тот вечер она, казалось, превзошла саму себя и выписывала вместе с Димитриусом восхитительные па и «фигуры» с быстротой летящей птицы. Мужчины наблюдали с угрюмой досадой, полагая, что Димитриус слишком долго наслаждается ее компанией. Женщины поглядывали на Диану с нескрываемой завистью. Однако через час она заявила, что «с нее хватит», сняла коньки и со спокойной покорностью покинула вместе с Димитриусом место веселого праздника на катке возле отеля. Они шли по сосновой аллее, острые верхушки деревьев упирались в морозное небо с яркой луной, напоминая гигантских сказочных ночных стражей. Внезапно остановившись посреди зловещего зимнего безмолвия, Диана сказала:

– Доктор Федор, известно ли вам, что мне с момента приезда сюда сделали предложение уже три человека?

Он снисходительно улыбнулся.

– Вот как? Я не удивлен. И вы все три отклонили?

– Разумеется! Что в них толку?

Черные глаза ученого вопросительно сверкнули из-под полуопущенных сонных век.

– Какой в них толк, решать вам и только вам. Если вам нужен муж...

– Не нужен! – отрезала она, топнув ножкой о мерзлую землю. – Я его возненавижу!

– Не повезло бедняге. Почему?

– Ах, потому. – Она помедлила, потом засмеялась. – Потому что он вечно будет торчать рядом. У него будет право везде меня сопровождать. Какая скука!

– Любовь... – нравоучительным тоном начал Димитриус.

– Любовь! – Диана бросила на него взгляд, полный презрения. – Вы же в нее не верите. И я тоже не верю. При чем тут любовь?

– Ни при чем, – спокойно согласился он. – Вы сама по себе награда за мои старания, Диана. Вы стали очень красивой.

Она отвернулась, сделав нетерпеливый жест, и пошла дальше. Димитриус догнал ее.

– Вам не понравились мои слова?

– Не понравились. Потому что эта красота – вымученный результат ваших действий, она не дана мне от природы.

Димитриус резко схватил ее за руку и сжал ее, как тисками.

– Вы говорите глупости! – сказал он низким, строгим голосом. – Вымученный результат, как вы его назвали, вовсе мне не принадлежит. Я всего лишь обнаружил и использовал энергию восстановления жизни, которая присутствует в Божьей природе, в воздухе и вложена во все живые существа. Ваша красота – от Бога! Поднимите глаза и вы увидите силу Всевышнего, «творящего все новое»^[30].

Пылкость и напор в голосе ученого заставили Диану замереть в благоговении, ее рука безвольно лежала в ладони спутника.

– Мужчины делают вам предложение, – продолжал он, – потому что они находят вас привлекательной, ваше лицо и фигура будят в них страсти. В этом случае речь не идет о настоящей любви; большинство предложений о вступлении в брак так и так с ней не связаны. Магнетизм женского пола – вот что их притягивает, но у вас, моего объекта, нет пола! Кроме нас двоих этого никто не в силах понять. Чисто физическая любовь, спаривание с целью продолжения рода, подходит вам не больше, чем ангелу. Вы находитесь вне сферы материального и чувственного. Однако любовь, способная затронуть вашу душу, ее бессмертную сущность, которая в силу своей природы выражается в молодости и красоте, все еще может прийти к вам. Вы все еще можете ее испытать. Поэтому будьте осторожнее, говоря о вымученном результате, ведь за всеми силами, которые мне позволено использовать, стоит самая великая сила, которой я смиренно служу.

У него вырвался тяжкий вздох. Димитриус выпустил руку Дианы так же неожиданно, как схватил ее.

– Вы не ощущаете никаких негативных эффектов? – деловито осведомился он.

– Нет. Не ощущаю. За исключением...

– За исключением чего?

– Ах, ничего особенного. Просто я как будто потеряла часть самой себя. Мне стали неинтересны люди и события, у меня пропало сочувствие к человеческим делам. Любопытно, не правда ли? Мне кажется, что я скорее часть атмосферы, чем земли. Я люблю деревья, траву, цветы, птиц и все то, что называют миром природы, больше, чем мир людей. Разумеется, я всегда любила природу, но то, что раньше было предпочтением, теперь превратилось в страсть. Когда вы закончите свой эксперимент, и, если я еще буду жива, я скорее всего сделаюсь отшельницей и буду жить в лесу, подальше от людей. Плоть и кровь отталкивают меня своей грубостью.

Димитриус был ошеломлен и озадачен. Он посмотрел вслед Диане, направившейся к отелю, и в который раз за вечер отметил про себя изысканную легкость ее походки.

– Вы не почувствовали себя хуже в физическом смысле, принимая дозу каждые две недели? – спросил он.

– Нет-нет, со мной все в порядке, – быстро ответила Диана. – Могу искренне заверить вас, что я чувствую себя как никогда хорошо. Теперь ваши огненные капли больше не вызывают у меня странных ощущений, и я принимаю их без малейших колебаний. Они дают мне ясность мысли и бодрость. Но каких-то чувств я не испытываю – ни удовольствия, ни боли. Странно, не правда ли?

Они достигли входа в отель. Диана остановилась на лестнице. Лунный свет падал на ее лицо сбоку, придавая ему невероятно чистое и спокойное выражение, словно лику ангела в каком-нибудь соборе.

– Да, возможно, странно, – согласился Димитриус. – Как я и говорил, я не могу предсказать, какой эффект окажет смесь элементов после их соединения и перегонки. Состав можно испытать только на вас и только таким способом получить какие-то сведения. Но то, что у вас нет никаких эмоций, кажется мне преувеличением. Ведь вы, например, испытывали большое удовольствие от катания на коньках сегодня вечером, не так ли?

– Вовсе нет. – Улыбка Дианы была так же холодна, как лунный свет на снегу. – Я каталась по льду, прилагая не больше волевых усилий, чем парящий в воздухе мыльный пузырь. Я действовала так же бессознательно, как этот пузырь, и была так же равнодушна. Пузырь не озабочен тем, что может лопнуть. И я тоже. Спокойной ночи!

Она нажала на вращающуюся дверь отеля и вошла внутрь.

Димитриус остался стоять под луной, злясь на Диану и на себя, хотя не мог назвать причину. Он закурил сигару и стал расхаживать туда-сюда перед отелем, пытаясь успокоить раздражение курением, но мало преуспел.

«Диана стала по-настоящему красива и привлекательна, – размышлял он. – Если все пойдет, как задумано, она будет воистину прекрасна. А что потом? Когда все процессы старения будут остановлены и обращены вспять, а стимулирующие силы творческого обновления затронут каждую клетку ее организма, каков будет конечный результат? При этом ее психика, возможно, не изменится. В этом не приходится сомневаться, потому что жизненный опыт человека, начиная с раннего детства, оставляет в мозгу неизгладимый отпечаток, и человек неспособен изменить его, как фотограф не может изменить негативы снимков, хранящиеся в темной лаборатории. Вопрос в том, как ее психика уживется с новой личностью? Сумеет ли Диана найти равновесие между ними? Уже сейчас хорошо видно, что мужчины положительно теряют из-за нее голову. Ну и что с того? Они не в первый раз сходят с ума по женщинам, выпадающим из представлений о слабом поле».

Он посмотрел на тихое небо с ледяными мерцающими звездами, снежные пики и яркую луну.

– Слава богу, что я никогда не любил ни одну женщину, кроме матери, – сказал вслух Димитриус. – Это избавило меня как от безделья, так и от тревог. Терять время и покой лишь потому, что женщина улыбается или хмурится, может только дурак либо сумасшедший.

Он вошел в отель и докурил сигару в холле с другими курильщиками, не замечая, что некоторых из них корчило при виде его красивого лица и фигуры по той простой причине, что он, очевидно, был опекуном, а его мать компаньонкой самой красивой девушки этого сезона в Давосе Дианы Мэй. Поэтому, полагали они, она, вероятнее всего, влюбится в своего спутника, а он в нее. Именно так, гогоча, словно стая гусей, общество раскладывает по полочкам людей и события, не подозревая, что гуси неспособны видеть дальше забора, окружающего маленький двор фермы.

Глава XVII

Сезон в Давосе подходил к концу, когда Димитриус, наконец, решил увезти Диану и мать на Ривьеру. Здесь, под теплым солнцем ранней южной весны он приступил к более пристальному изучению своего объекта, чье поведение по отношению к нему и публике вызывало у него все больше недоумения. Диана оставалась покорной, приветливой, веселой и заботливой к мадам Димитриус. Каждые две недели она без колебаний и вопросов принимала таинственное «зелье» в его присутствии. Ему не на что было жаловаться, однако он не мог понять причину, по которой новая личность Дианы заставляла ее держаться с надменным равнодушием. Где бы она ни появлялась, везде встречала восхищение. Мужчины пялились на нее, обсуждали ее, искали возможности, чтобы их представили, а она принимала все знаки внимания без видимых усилий или интереса.

Однажды вечером в каннском отеле Диана встревожилась, увидев дородного пожилого мужчину, друга ее отца по клубу, часто бывавшего в «Розовом лугу» по выходным дням. Она надеялась, что тот не услышит ее имя, однако Диана была слишком заметной фигурой, чтобы избежать внимания, и с трепетом увидела, что друг отца направляется к ней раскачивающейся походкой, говорящей о застарелом пристрастии к виски с содовой, с видом «прожигателя жизни», вызывавшим у нее стойкое отвращение.

– Прошу прощения! – воскликнул мужчина, не скрывая восторженного взгляда. – Я всего лишь хотел спросить, не являетесь ли вы родственницей моих английских друзей по фамилии Мэй? Любопытно, но их дочь тоже звали Дианой.

– Вот как? – Диана улыбнулась холодной, высокомерной улыбкой, ставшей для нее уже привычной. – Боюсь, что не имею чести быть с ними знакомой.

Она умышленно говорила неприступным тоном, отчего нахальный господин почувствовал себя неловко и стушевался.

– Мне, конечно, не следовало обращаться к вам, не будучи представленным, – пролепетал он. – Надеюсь, что вы меня извините. Но мой старый друг Полли...

– Ваш старый друг – кто? – небрежно перебила его Диана, раскрыв веер и со скучающим видом обмахиваясь им.

– Полли. Мы так в шутку его зовем. Полное имя – Джеймс Полидор Мэй. Его дочь Диана утонула в прошлом году во время купания.

– О боже, какая жалость. – Диана зевнула, прикрывая рот веером. – Бедная девушка.

– Скорее уж старая дева, – хихикнул собеседник. – Сорок лет с хвостиком. Не повезло, конечно.

– Отчего же? Я так не считаю. Женщины старше сорока лет, не сумевшие выйти замуж, не имеют права коптить небо. Вы согласны?

Господин опять хихикнул.

– Ну, может быть, может быть. Но нам не следует к ним слишком сурово относиться. Мы тоже когда-нибудь состаримся.

– И то правда, – иронично ответила Диана. – Даже вам, пожалуй, уже далеко не двадцать.

Собеседник выдавил судорожный смешок, но вид у него был глупый.

– Уж не решили ли вы в наше время расцвета парапсихологии, будто я реинкарнация утонувшей старой девы? – лениво спросила Диана, играя веером.

На этот раз господин засмеялся искренне и без натяжки.

– Вы?! Моя милая, мисс Мэй, которую я знал, годилась вам в матери! Нет, меня навело на мысли о родстве всего лишь любопытное совпадение имен и фамилий.

– В мире много людей носят одинаковые имена и фамилии, – заметила Диана.

– Вы правы. Надеюсь, вы меня простите и примете мои извинения?

Диана небрежно кивнула и отошла в сторону.

Через несколько минут к ней подошел Димитриус.

– Давайте выйдем на террасу, – предложил он. – Сейчас тепло, луна светит. Расскажете мне, в чем дело.

Она бросила на него удивленный взгляд.

– В чем дело? Что вы имеете в виду?

– Кто этот толстяк, с которым вы разговаривали? Вы ведь встречали его раньше, не так ли? Я угадал? Идемте! Я хочу выслушать вашу маленькую печальную историю.

Димитриус говорил таким игривым и ласковым тоном, что Диана не поняла, к чему он клонит. Это было что-то новое. Она набросила на плечи легкий шарфик и вышла с доктором на террасу, нависающую над покатой лужайкой перед отелем, где пальмы качали обвешанными бахромой головами на фоне почти фиолетового неба, а воздух, напоенный лунным светом, благоухал ароматом мимозы.

– Я слышал все, что он говорил, – начал разговор Димитриус. – Сидел у вас за спиной за большим апельсиновым деревом в кадке. Но я не прятался, уверяю вас! Оказывается, вы утонули.

Он рассмеялся и, заметив, что Диана открыла рот для ответа, жестом остановил ее.

– Тс-с-с! Я и сам могу догадаться. Вас не жаловали дома кроме как в роли прислуги, не любили, вы были одиноки и решили уйти – не уйти из жизни по-настоящему, но сделать первый шаг к свободе – и приехали ко мне. У вас прекрасно получилось. Прежняя Диана утонула, ее больше нет, зато теперь вы можете жить новой жизнью молодой женщины. И вам ничто не угрожает. Вас не узнал бы даже ваш собственный отец.

Диана молчала, угрюмо глядя на море и едва заметную линию горного массива Эстерель.

– Не обижайтесь на меня за мою сообразительность, – продолжал Димитриус. – Я в состоянии сложить два и два и получить четыре. Наш косолапый друг, сам того не подозревая, устроил прекрасную проверку происшедших с вами изменений.

Диана повернула голову и посмотрела на своего спутника в упор.

– Да. Внешних изменений. О внутренних даже вы ничего не знаете.

– Вот как? И вы мне о них не расскажете?

Диана загадочно улыбнулась.

– Это будет трудно сделать. Но в качестве вашего объекта я, очевидно, просто обязана.

Димитриус отмахнулся.

– Только если сами пожелаете.

– У меня нет никаких желаний. Этот вопрос, как и все прочие, мне совершенно безразличен. Вы правильно угадали причины моего появления у вас. Мои отец и мать были страшно разочарованы, что я упустила свой так называемый шанс и не сумела занять положение респектабельной замужней женщины. Я была для них палкой в колесе. Мои родители довольно стары, поэтому я избавила их от своего присутствия единственным способом, какой смогла придумать, чтобы раз и навсегда освободить их от обузы. Затем, прочитав объявление, приехала к вам. Остальное вы знаете, как и то, что эксперимент, для которого вы искали женщину зрелого возраста, пока что протекает успешно. Но...

– Нет никаких «но», – перебил ее Димитриус. – Результаты превосходят все мои надежды и мечты. Я предвижу конечный успех – открытие, которое оживит и возродит человеческий род. Вы и сами наверняка испытываете блаженство от ощущения молодости, когда видите свое лицо в зеркале.

Диана пожала плечами.

– Вид моего лица меня не трогает. Оно красиво и даже очаровательно, но кажется мне чужим. Я не чувствую в душе, что имею на него право. Ощущение молодости, о котором вы говорите, производит такой же эффект – эта молодость принадлежит кому-то другому. – Глаза Дианы блестели при свете луны. В ее голосе, низком и очень мелодичном, проскальзывали странные, берущие за душу нотки. – Федор Димитриус, я не человек.

Вид и поведение Дианы заставили ученого ощутить смутное беспокойство.

– Не человек? – переспросил он.

– Не человек. Эта красота, эта молодость, которую вы для меня создали, не человеческие. Они часть воздуха и солнечного света, природных стихий, они делают мое тело легким, а дух лишают покоя. Меня тянет взмыть над грубой землей, улететь прочь от тяжеловесного, неуклюжего человечества, к которому у меня не осталось ни капли сочувствия. Я к нему больше не принадлежу! Я уже не та, что прежде, и все эти изменения вызваны вами. Поймите меня, если сможете. Вы наполнили меня непонятной силой, действие которой выходит за рамки вашего разумения и подняло меня так высоко над вами, что вы кажетесь мне букашкой.

Все это она произнесла спокойно и обдуманно, ровным и совершенно лишенным обиды тоном.

Димитриуса охватил внезапный, неудержимый приступ гнева.

– Неправда! – горячо воскликнул он. – Вы знаете, что вы в моей власти!

Диана без обиды наклонила голову:

– Может быть. На данный момент. – И снова с задумчивой серьезностью посмотрела на море. – Вернемся в отель?

– Минуточку! – воскликнул он. Голос Димитриуса вибрировал от сдерживаемой страсти. – То, что вы чувствуете или воображаете, будто чувствуете, меня не касается. Я задался целью вырвать тайну у природы, о которой лишь смутно догадывались розенкрейцеры, у тьмы, в которой она пряталась многие века. Я знаю, что стою на пороге великого научного открытия. Если вы меня подведете, если все пойдет прахом...

– Я вас не подведу, – спокойно перебила его Диана.

– Это может случиться! – Он сделал наполовину угрожающий, наполовину умоляющий жест. – Кто возьмется предсказать, что вы будете делать, когда наступит последнее испытание? Судя по этим странным идеям, рожденным, как я полагаю, женской истеричностью, кто возьмется предсказать, какие безумные поступки вы можете совершить? И будете ли мне подчиняться? Но вы обещали... вы обещали...

Диана с улыбкой повернулась к нему.

– Да, я обещала и выполню свое обещание. Как же вы нестойки духом! Не умеете ни верить, ни доверять. Я говорила раньше и повторю еще раз: моя жизнь в ваших руках, и вы можете делать с ней все, что захотите, даже окончить ее, если вам так будет угодно. Но если я останусь жива, то траектория изменений в конце концов поставит меня выше вас и вне вашей досягаемости. Вот что я пытаюсь вам втолковать.

Диана закрылась шарфом и направилась по террасе ко входу в отель. Ее силуэт дышал грацией, а легкость походки выдавала уверенность и достоинство.

Димитриус двинулся за ней следом, озадаченный и слегка досадующий на себя за вспышку гнева. Диана вежливо пожелала ему спокойной ночи и прошла в свою комнату. Мадам Димитриус легла спать еще час назад.

Оставшись наедине с собой, Диана еще раз взвесила свое положение. Она сидела перед зеркалом, видя в нем юное лицо и синие, сверкающие молодостью глаза, придававшие ей такую же прелесть, какую солнечные лучи придают цветочным лепесткам. Чистая кожа светилась, словно чашечки лилии. Диана исследовала каждую идеальную черту критическим взглядом аналитика или естествоиспытателя. Все морщины и складки, вызванные возрастом или тревогами, исчезли; яркие волосы, которыми она всегда гордилась, приобрели еще более сочный оттенок, стали еще пышнее и прекраснее.

«Почему, – подумала она, – теперь, когда я могу привлекать любовь, мне нет до нее дела? Почему мне больше не нужна ни одна живая душа? Почему люди вызывают у меня скуку и отвращение? Почему меня переполняют желания, которым я не могу найти названия?»

Она поднялась с кресла и подошла к окну, выходившему на маленький укромный балкон с видом на Средиземное море. Диана замерла, словно в трансе, глядя на бездонное великолепие южного неба. Прямо напротив балкона мерцала звезда, не уступающая яркостью луне, – драгоценный камень, сверкающий на ложе из темного бархата. Диана глубоко вздохнула.

– Вот где мое место, – тихо произнесла она. – Только там и нигде больше.

Диана представляла собой восхитительную картину, не сознавая этого. Если бы кто-то из многочисленных поклонников оказался рядом и увидел ее, он, несомненно, пришел бы в такой же восторг, как Ромео при виде Джульетты. Но о своей внешности она не задумывалась. В ее сущность вкралось нечто необычное и загадочное, и это новое «я» занимало все ее мысли и управляло всеми ее чувствами.

Перед самым отъездом из Канн в Женеву Димитриус попросил ее о встрече наедине с ним и мадам. Он сказал, что им пора обсудить серьезные вопросы и наметить план действий. Мадам Димитриус была бледна и нервничала, у нее дрожали руки и слезились глаза. Сам Димитриус сохранял жесткий, неуступчивый вид человека, которому предстояло выполнить неприятный долг, но решившего не откладывать дело в долгий ящик.

– Итак, мисс Мэй, – сказал он, – наступает момент, когда необходимо кое-что объяснить вам, чтобы в дальнейшем не возникало недопонимания и путаницы. Моя мать в значительной мере посвящена в суть дела, так как мы не сможем обойтись без ее помощи и поддержки. Приближается конец апреля, и я предлагаю немедленно вернуться в шато Фрагонар. Мы откроем дом и начнем принимать соседей и знакомых, как делали раньше, но – по причинам, которые вам должны быть понятны, – вас никто не должен видеть. Пусть все думают, что вы вернулись в Англию. Вы меня понимаете?

Он говорил деловым тоном. Диана, улыбаясь, весело кивала в знак согласия. Заметив обеспокоенность мадам Димитриус, она подошла и села рядом с ней, ласково взяв руки пожилой женщины в свои. Димитриус продолжал:

– Помимо меня и матери вас будет видеть только Вашо. – Тут его суровые черты осветила внезапная улыбка. – Я буду с удовольствием ежедневно лично выводить вас на свежий воздух. К счастью, из нашего сада можно все видеть, никому не попадаясь на глаза.

Диана, лаская хрупкую руку мадам Димитриус, сохраняла полное спокойствие.

– Вы согласны с этим решением? – спросил Димитриус. – У вас нет никаких предложений от себя?

– Никаких, – ответила Диана. – Но как долго это продлится?

Ученый остановил на ней холодный взгляд.

– Двадцать первого июня я проведу последнее испытание с вашим участием. На этом мой эксперимент закончится. После двадцать четвертого июня вы будете свободны и сможете поехать, куда захотите, и делать все, что захотите. Как говорил Просперо у Шекспира: «Моим искусством я... на свободу пустил тебя»^[31].

– Благодарю! – с усмешкой сказала Диана, наклонив голову к мадам Димитриус. – Вы слышите, моя дорогая? Только представьте себе, какие славные времена меня ожидают. Если бы я только могла чувствовать их благость или – если на то пошло – вред. Как это было бы здорово. – Она бодро глянула на стоящего с мрачной миной Димитриуса. – Ну что ж, – обратилась она к нему. – После двадцать четвертого июня я, если еще буду жива, с вашего позволения отправлюсь в Англию. Это можно устроить?

– Несомненно. Я найду для вас попутчицу.

– Попутчицу? – Глаза Дианы недоуменно распахнулись. – Ох, это ни к чему. Я достаточно взрослая, чтобы путешествовать в одиночку.

– Окружающие так не думают. – Он опять улыбнулся мрачноватой, словно вынужденной улыбкой. – Поживем – увидим. Но если вы собираетесь ехать в Англию, вам в любом случае понадобится надежный провожатый.

– Если вы уедете, то больше к нам не вернетесь? – спросила мадам Димитриус с некоторым сожалением. – Я не хочу расставаться с вами навсегда.

– Не волнуйтесь, милая мадам. Я еще вернусь. – Диана ласково поцеловала ее руку. – Профессор Шове тоже наверняка захочет увидеть меня еще раз.

Димитриус бросил на нее острый взгляд.

– Этот старик в вас влюбился? – осторожно спросил он.

– Разумеется! Разве кто-то может не влюбиться в меня? Один вы, доктор Димитриус, ни на кого не похожи. Немногие мужчины столь же невосприимчивы к женщинам, как вы.

– Вы думаете, я невосприимчив?

– Легче произвести впечатление на морской камень или скалу, – весело ответила она. – Но так и должно быть. Ученые обязаны не иметь эмоций – они не смогут выполнять свою работу, если будут позволять себе «чувства».

– Я не согласен, – быстро возразил Димитриус. – Просто ученые чувствуют скоротечность и ничтожность человеческой жизни, поэтому они ищут пути для облегчения страданий и сокращения никчемной расточительности. Они стремятся найти причину и придать смысл видимой бесполезности существования.

– Не бывает ничего бесполезного, – воскликнула Диана. – Пылинка и та приносит пользу.

– Где сейчас пыль разрушенного Карфагена? Или Вавилона? Или Ниневии? С какими элементами она смешалась, чтобы сделать людей мудрее или глупее, разумнее или безмозглее по сравнению с прежними поколениями? Блеск, богатство, завоевания, слава этих городов были не меньше, а то и больше, чем те, которыми может похвастаться современная цивилизация. И что от них осталось? Пыль? Чем она полезна или ценна? Кто может это сказать? Никто не знает.

– Разве не лучше перед лицом этой загадочности и неопределенности довериться Богу? – мягко спросила мадам Димитриус. – Быть может, маленький ребенок, читающий «Отче наш», ближе к Божьей истине, чем все науки мира.

– Милая мысль и милые слова, матушка, – ответил Димитриус. – Но можешь мне поверить: сейчас моя вера более совершенна и возвышенна, и я могу прочитать «Отче наш» лучше, чем в детстве, когда сидел у тебя на коленях. Ты спросишь почему? Потому что я точно знаю: Отче наш существует и позволяет нам использовать наши разум, суждения и здравое понимание природы для поисков истины, которую, как я уверен, Он желает, чтобы мы знали.

– Любой ценой? – тихо спросила мадам.

– Любой ценой! Политики и правительства рискуют жизнью миллионов людей ради урегулирования преходящих национальных конфликтов. Я же рискую жизнью одного человека, чтобы осчастливить миллионы других. И она, – он пристально посмотрел на Диану с суровой добротой в глазах, – достаточно мужественна, чтобы пойти на этот риск.

Диана выдержала его взгляд с такой же твердостью.

– Я о риске даже не думаю, – сказала она. – Мысли о нем в моих глазах не заслуживают того, чтобы на них тратить время.

Глава XVIII

Странное настроение полного безразличия и неспособность находить какие-либо причины для беспокойства сослужили Диане хорошую службу, позволив ей не тяготиться фактически тюремным заключением на своей половине в шато Фрагонар. Поместье вновь было открыто для гостей и соседей, люди приезжали и уезжали, проводя много времени с Димитриусом и его матерью в саду, полном в это время года цветов. Диана, глядя из своего красивого салона в одно из окон, имевшее такую глубокую нишу, что она могла видеть все, не опасаясь быть замеченной, часто наблюдала за группами мужчин и элегантно одетых женщин, прогуливающихся по бархатистым лужайкам или по тщательно ухоженным дорожкам между клумбами, но неизменно делала это с поразительным отсутствием интереса. Люди, казалось, потеряли всякую связь с ее существованием. Выполняя обещание, Димитриус приходил каждый день, когда в доме или в саду никого не было, и прогулки с ним доставляли Диане слабое удовлетворение, хотя она была бы довольнее и спокойнее, если бы ей разрешили гулять одной. Мадам Димитриус неустанно проявляла внимание и заботилась о Диане, всегда проводя с ней большую часть дня. Подобная ласка и забота всего полгода назад вызвали бы у Дианы горячую благодарность, но теперь пробуждали лишь слабое удивление. Она чувствовала себя человеком, каким-то загадочным образом лишенным понимания ценности контактов с другими людьми, хотя ее близость к тем, кого мир считал неразумными тварями, наоборот, только усилилась и наполнилась сочувствием.

Те немногие, кто встретил Диану в шато осенью, узнав, что она вернулась в Англию, не могли скрыть разочарования. Больше всех не находила себе места баронесса де Русильон, вступившая в сговор с маркизом Фарнезе с целью наладить тесные, дружеские отношения с Дианой и выведать у нее, если получится, какого рода работы велись в огромной лаборатории под куполом, где доктор Димитриус торчал почти все время. Сам Фарнезе скрывал досаду, но, узнав новость о возвращении Дианы, немедленно уехал из Женевы и, ни слова не сказав Димитриусу, прямиком направился в Лондон, решив во что бы то ни стало найти разгадку тайны. Что касается профессора Шове, его удивление и глубокое огорчение невозможно было описать никакими словами. Он не мог поверить, что Диана покинула Женеву, даже не попрощавшись с ним. Профессор был настолько удручен и расстроен, что со своей обычной прямотой признался Димитриусу в том, что сделал Диане предложение. Ученый выслушал его с насупленным терпением, надменно приподняв черные брови.

– Я так и думал, – сказал он, дослушав признание профессора до конца. – Мисс Мэй была уже немолода, и мне непонятно, почему она не воспользовалась шансом выйти за вас замуж. Она хотя бы дала вам какую-то надежду?

Шове задумался.

– И да, и нет, – наконец, печально ответил он. – Но при этом она не капризна, и я ей доверяю. Как вы заметили, она немолода. Видит Бог, о молодости женщин говорят много ерунды. Как правило, самые молодые из них – это самые бесполезные и глупые существа, думающие с утра до вечера только о себе. Мисс Мэй – благородная, умная женщина, и я был бы не прочь провести остаток жизни в ее компании.

Димитриус глянул на профессора с презрительным сочувствием.

– Полагаю, она вам еще напишет, – сдержанно заметил он. – Сейчас у нее нет постоянного места жительства, она путешествует с друзьями. Как только я получу от нее какие-либо известия, я немедленно сообщу вам.

Шове, всегда с некоторым подозрением относившийся к чужим намерениям, был обезоружен искренностью обещания и, несмотря на тревогу, решил сменить тему. Смущение профессора побудило Димитрия внутренне зло усмехнуться.

«Можно ли себе представить, – подумал он, – мое изящное творение в роли супруги столь ущербного набора случайных элементов?»

Тем временем Диана, запертая в своих роскошных покоях, ни на что не жаловалась. Она много читала, играла на пианино, работала над гобеленами и продолжала изучать себя. Диана стала достойным объектом изучения. Глядя в зеркало, она видела нежную, почти неземную красоту, окружающую ее сиянием загадочно сверкающей атмосферы. Ее глаза блестели, как у ребенка, ждущего, когда ему прочитают захватывающе интересную сказку. Тон лица был ослепительно чист, на коже цвета слоновой кости играл мягкий румянец, в кровеносных сосудах пульсировала здоровая кровь, губы приобрели росисто-алый оттенок только что раскрывшегося цветочного бутона. Диана смотрела на себя и невольно улыбалась отражению, ее не покидало странное ощущение, что она видит в зеркале другую женщину – молодую и очаровательно красивую, в то время как она сама остается увядающей простушкой. И все же отражение не давало точного представления о ее личности, потому что, помимо внешнего вида, она ощущала в себе новую жизненную силу, бурный восторг жизни, почти непостижимые радость и энергию, но, хотя эти ощущения владели каждой клеточкой ее существа, они не были, как раньше, связаны с какими-либо конкретными земными интересами. Для начала Диана почти не думала о Димитриусе и стала считать его кем-то вроде постороннего или старшего слуги, которому поручено заботиться о ней, – кем-то вроде Вашо. Она выходила с доктором на прогулки только потому, что нуждалась в свежем воздухе и любила открытое небо, а не из интереса к его компании. Диана почти не разговаривала с ним. Ее странное поведение вызывало у Димитриуса недоумение, но растущее беспокойство по поводу конечного успеха эксперимента удерживало его от того, чтобы чересчур наседать на нее и задавать слишком много вопросов.

Однажды вечером в первую неделю июня, когда в небе висел тонкий полумесяц и легкий ветерок шевелил сотни роз на ветках кустов, наполняя сад их ароматом, Димитриус пришел к Диане предложить ей прогулку по озеру под парусом. Он услышал, как она играет на пианино. Музыка была необузданной, прекрасной и новой. Когда он вошел, она немедленно поднялась и равнодушно взглянула на него, как на какое-нибудь насекомое. Димитриус замешкался.

– Я вам нужна? – спросила Диана.

– По крайней мере, для того, чтобы доставить вам удовольствие, – почти застенчиво ответил он. – Вечер так хорош. Не хотите покататься по озеру? Ветер подходящий, и яхта готова.

Диана не ответила, только накинула на плечи белый плащ из саржи и надела на голову подбитый шелком капюшон. Она прошла вместе с доктором по тайному коридору, ведущему из верхнего этажа здания в сад.

– Вам понравилась моя мысль? – поинтересовался он просительным тоном. Диана подняла глаза – яркие и холодные, как звезды в морозную ночь.

– Какая мысль?

– Насчет прогулки по озеру.

– Конечно. Весь день было очень тепло. У воды будет прохладно.

Димитриус вспомнил одну из мудростей розенкрейцеров: «Все хорошее достается тому, кто безразличен. Чем больше ты безразличен, тем ты чище, потому что для безразличного все вещи едины».

От Дианы исходили необычные флюиды, словно в воздухе запахло снегом. От нее веяло холодом, но бодрящим холодом. Димитриус сделал глубокий вдох и выдох, как человек совершивший опасное восхождение на горную вершину и обнаруживший перемену атмосферы. Диана шла рядом с почти воздушной легкостью и быстротой, его собственные движения по сравнению с ней казались ему тяжелыми и неуклюжими. Он попытался найти в уме какой-нибудь простой предмет для разговора, но ничего не придумал. Мысли стали такими же неуклюжими, как ноги. Диана немного сдвинула капюшон и взглянула на него.

– Вы сегодня устроили прием в саду? – спросила она.

– Да. Если чаепитие в саду с участием пары человек можно назвать приемом.

– Так это обычно называется. Как правило, это очень скучное мероприятие. Мне так подумалось, когда я наблюдала за вашими гостями из окна. Им было отнюдь не весело.

– Людей, не имеющих чувства юмора, невозможно развеселить. Или вызвать интерес к чему-либо, если у человека нет мозгов. Они разгуливают в окружении чудесной красоты – я имею в виду розы и другие цветы, – но не смотрят на них. Закат над альпийскими хребтами был великолепен – они его не увидели. Для них главное – еда, то есть чай, кофе, пирожные и разные виды мороженого, все, что можно засунуть в ненасытную глотку. Что бы вы сделали на моем месте? Они такие, какие есть.

Диана не ответила.

– И вы такая, какая есть, – победным тоном заявил Димитриус. – Большинством мужчин и женщин руководят главным образом две страсти – аппетит и секс. Вы не испытываете тяги ни к тому, ни к другому и поэтому находитесь на более высоком уровне.

– Чем вы?

Вопрос немного уязвил доктора, но он не замедлил ответить:

– Возможно.

Диана слабо улыбнулась – словно луч света коснулся ледяной поверхности. Они подошли к берегу озера, где их ждали яхта с живописным латинским парусом и Вашо. Диана поднялась на борт и уселась среди подушек, приготовленных для ее удобства. Димитриус сел у руля, Вашо занялся канатами. Вскоре изящное судно легко заскользило по воде, подгоняемое несильным, но уверенным ветром. Диана, полулежа на подушках и глядя на великолепное небо, поймала себя на мысли, что хотела бы уплыть прочь от всего настоящего в будущее. Прошлое казалось таким далеким, что она едва его помнила. А что ждет ее в будущем?

Димитрий, сидевший рядом с ней на корме, неожиданно заговорил тихим, осторожным тоном:

– Вы помните, что сейчас первая неделя июня?

– Да.

– Срок уже совсем близко. Вечером двадцатого числа приходите в лабораторию и будьте готовы ко всему.

Диана выслушала его безо всякого интереса, продолжая смотреть на звезды.

– Ко всему! – мечтательно повторил Димитриус. – К концу, к новому началу.

– Да, я понимаю. Я буду готова.

– Никаких колебаний и страха?

– Разве вы их когда-либо за мной замечали?

Димитриус тронул ее руку, безучастно лежащую на складках плаща.

– Нет, вы были храброй, покорной, терпеливой и послушной. Все четыре качества вместе редко встречаются в женщинах – так утверждают мужчины. Вы могли бы стать хорошей женой, вот только муж подавлял бы вас.

Диана улыбнулась.

– Я с вами согласна. С начала мира были раздавлены мириады женщин.

– Они приносили пользу в роли матерей нашего племени.

– Какого племени?

– Человеческого, конечно.

– Да, но для какой его части? – с холодным смешком продолжала она. – Например, матери ассирийцев напрасно тратили свои усилия. Что произошло с племенем, для которого они рожали и растили детей? Где слава этого древнего народа? Чем это ему помогло? От них не осталось ничего, кроме обожженных кирпичей и сомнительных скрижалей.

– Верно. Но у судьбы бывают подчас странные методы, так что существование ассирийцев, возможно, имело свой смысл.

Диана пожала плечами.

– Я этого не понимаю, – сказала она. – Мне все это кажется расточительством, бессмысленным, злым расточительством. Человек живет неправильно, ошибочно. Настоящая радость жизни должна заключаться в том, чтобы жить на земле, как луч света, бессознательно согревая и оплодотворяя все вокруг, беря свое начало из солнца и возвращаясь в солнце, не упуская ни мгновения идеального бытия.

– Бессознательность означает смерть. Луч света равнодушен и не ведает радости. Счастье дают только сознание и рассудок.

Диана промолчала.

– Вы хорошо себя чувствуете? – учтиво осведомился он.

– Лучше не бывает.

– И вы счастливы?

– Пожалуй.

– Больше, чем «пожалуй», вы не в состоянии сказать? Люди вас не поймут, если вы будете отвечать на этот вопрос «пожалуй».

Она бросила на него презрительный взгляд, который он скорее почувствовал, чем увидел.

– Вы думаете, люди смогут меня понять? – спросила она. – А мне-то зачем, чтоб они меня понимали? Их мнение безразлично мне так же, как и вам.

– Это о многом говорит. Но я мужчина, а вы женщина. Женщины должны соблюдать условности.

– Мне это ни к чему. К тому же вам не следует говорить обо мне как о женщине. Вы сами называли меня бесполой.

Димитриус замолчал. Диана дала прямой и честный ответ. Ему вспомнились слова великого ученого, у которого он почерпнул наибольшую часть своих знаний: «Чтобы обрести истинную вечную жизнь, необходимо побороть все страсти и полностью устранить враждебность природы. Притягивается не только подобное к подобному, притягиваются также аура или дух других вещей, если только их можно усвоить. И это поглощение или слияние элементов может быть либо животворным, либо разрушительным».

Он повторил про себя: «Это поглощение или слияние элементов может быть либо животворным, либо разрушительным», находя новую силу в смысле и применимости этих слов.

– Диана, – сказал он, – вы становитесь довольно сложной загадкой.

– Я и сама себе кажусь ею уже не первый день. Но это не имеет значения. Ничего больше не имеет значения.

– Ничего? Даже любовь? Раньше она была для вас очень даже важна.

Диана холодно усмехнулась.

– Любовь – это иллюзия. И я раньше принимала иллюзию за реальность. Но теперь я стала умнее.

Димитриус повернул руль, яхта двинулась в сторону дома. Латинский парус сверкал, как вскинутое крыло чайки. Заснеженные альпийские хребты напоминали замерзшие волны с белыми шапками пены. Под днищем лодки временами искрилась серебряными клиньями синяя, почти черная рябь воды.

– Боюсь, что вы заразились от меня цинизмом, – медленно произнес Димитриус. – А жаль. Теперь, когда вы решили, что любовь – это иллюзия, вас вдруг начали обожать. Мужчины жаждут все получить от вас, а вам нечего им дать.

Доктор взглянул на Диану – она улыбалась бессердечной улыбкой.

– Вы мило выглядите и будете выглядеть еще лучше, – продолжал он. – Я уже сейчас могу предсказать, что вы станете безумно красивы. Бесполая красота сродни красоте богини – она разит поклонников наповал, как молния. Похоже, это же состояние ждет вас, так что вам лучше научиться любить – хотя бы из жалости к тем, кого может погубить ваше равнодушие.

Диана приподнялась на локте и с любопытством взглянула на спутника. Лунный свет освещал его темное, непроницаемое лицо, стального цвета глаза блестели под черными ресницами, на челе лежала тень меланхолии.

– Вы забываете, что я стара. Я вовсе не молода в том смысле, в каком вы предполагаете. Я себя знаю. Следы долгого одиночества и печали, разочарования и обманутых надежд, жестоких страданий, причиненных мне по той простой причине, что я слишком сильно любила и хранила верность, глубоко отпечатались в моем мозгу. Их невозможно стереть. Получается, что под оболочкой молодости, возвращенной посредством науки, под маской милой внешности я, все та же Диана, живу, как узница в тюрьме, сознавая одно: сколько бы восхищения и любви я ни вызывала, это не более чем реакция на обертку, но не на истинную суть. И вы называете это любовью? Любовь – это божественное свойство души, а не тела.

– Как вы думаете, у многих ли есть душа? У одного человека из миллиона и то вряд ли.

Яхта подплыла к берегу, они вышли. Диана с тоской оглянулась на блики, танцующие на воде.

– Прекрасная прогулка, – поблагодарила она просто и естественно. – Большое спасибо.

Диана посмотрела в глаза спутника с искренней улыбкой, и у доктора неожиданно перехватило дыхание от ее целомудренной красоты.

– Это я должен вас благодарить, – ласково ответил он. – Я знаю, как тонко вы чувствуете природу. Ваша кровь впитала свет солнца, по вашим жилам течет сила воздуха. Хотите признавайте, хотите нет, но вы получаете удовольствие от жизни, сами того не ведая. Странно, но это так. Диана, поверьте мне, я хочу, чтобы вы были счастливы – не только «пожалуй, счастливы», а по-настоящему. Вся ваша сущность должна излучать солнечный свет, из которого вы теперь отчасти состоите.

Диана, ничего не ответив, дошла плавной, грациозной поступью до дома, где Димитриус распрощался с ней на пороге ее комнаты, пожелав спокойной ночи.

– Мы будем редко видеться до вечера двадцатого числа, – предупредил он. – Надеюсь, что вы будете молиться не только о себе, но и обо мне тоже.

Глава XIX

Судьбоносный вечер самого длинного дня года наступил. После яркого солнца и летнего тепла, в котором долгие часы купалась природа, небо было наполнено мягким туманным фиолетовым светом, тускло поблескивали звезды. Диана встала вместе с солнцем в прекраснейшем настроении, без каких-либо дурных предчувствий в отношении предстоящего испытания, и когда мадам Димитриус, как всегда, поднялась к ней, чтобы провести вместе вторую половину дня, Диана вела себя беспечнее и болтала больше, чем в последнее время. Мадам, наоборот, была подавлена и охвачена тревогой. Диана, одетая в очаровательное, но простое платье из белого батиста с букетиком гелиотропов на груди, сумела немного поднять настроение пожилой даме.

– Ах, милая моя! – воскликнула старушка. – Если бы только я могла понять Федора. Но я не могу. Я не узнаю сына. Он стал резок и нетерпелив. Эта злая наука испортила его характер. Федор сильно изменился с тех пор, когда начал свои исследования. Сегодня я опечалена, потому что он наказал мне больше не приходить к вам аж до второй половины дня двадцать пятого числа. Целых пять дней! Как странно! Это меня пугает.

– Дорогая моя, чем вы напуганы? Вы уже знаете, чего он пытается добиться, и сами видите, что отчасти это ему удалось. Я очень рада, что вы придете навестить меня через пять дней. Это показывает, что у него нет сомнений в благополучном исходе эксперимента и в том, что я останусь жива.

Мадам Димитриус бросила на нее встревоженный взгляд.

– Останетесь жива? Конечно, останетесь! Неужели вы допускали возможность, что...

– Что наука может погубить меня? – беспечно закончила фразу Диана. – Естественно, допускала. Из-за нашей неуклюжести и невежества наука подчас губит чаще, чем спасает. Но мне не дает покоя вопрос: если Федор доведет свое открытие до конца и научится возвращать молодость и красоту всем, кто рискнет принять участие в эксперименте, стоит ли приобретать их, если ты не испытываешь никакого эмоционального удовлетворения?

– Вы недовольны? – нахмурилась мадам. – Несчастливы?

Диана подошла к открытому окну и указала широким жестом на прекрасный ландшафт, озеро и горы.

– Вот чем я счастлива и довольна. Я чувствую, что природа – часть меня, едина со мной, а я едина с ней. Эти воздух и свет максимально близки к моей крови. Но удовольствие, которое женщина испытывает от своей внешности, если она прекрасна, радость по поводу красивых безделушек – все это мне чуждо. Подобные ощущения покинули меня. В девичестве я любила смотреться в зеркало, прикидывать сочетания цветов, примерять изящные украшения, но теперь, глядя в зеркало и видя милое, но чужое лицо, я уже не ощущаю былого интереса.

– Дорогая Диана, но ведь это лицо действительно ваше. Вы это вы и никто другая!

Диана посмотрела на нее с легкой тоской.

– Я в этом вовсе не уверена. Только не подумайте, будто я теряю рассудок. Я в своем уме, и мои мысли ясны, как никогда. Однако наука – ужасная вещь. Она в какой-то мере воплощение египетского Сфинкса, чудовища с лицом духа и туловищем зверя. Наука, дорогая мадам, – только не пугайтесь! – лучше научила людей убивать друг друга, чем лечить. Кроме того, она показывает, что ничто не пропадает бесследно, все картины и звуки сохраняются в сокровищницах воздуха и пространства. Над нами парят лики и фигуры всех давно умерших людей. Хотя их плоть разложилась, аура их личности не исчезла. Мне кажется, будто я бессознательно впитала в себя чью-то внешность и прикрываю ею свою собственную. Моя внутренняя сущность восхищается моей наружностью, никак с ней не связанной, как посетитель музея восхищается картиной. Я живу внутри этой картины, но никто не должен думать, что эта картина и есть я.

Бедная мадам Димитриус выслушала странный разбор Дианы своего состояния со смешанным чувством недоумения и ужаса. Она постепенно приходила к убеждению, что эксперимент сына разрушит психику Дианы.

– Какой ужас! – дрожа, пробормотала она. – Вы должны рассказать об этом Федору, потому что, как мне кажется, он причиняет вам страдания и делает вас несчастной.

– Нет, это не так, – заверила ее Диана. – Я не страдаю. Я вообще позабыла, что такое страдания. И меня нельзя назвать несчастливой, потому что вещь под названием «счастье» потеряла для меня всякое значение. Я существую – вот и все. Мое сознание принимает основные факты бытия – воздух, свет, движение, они поддерживают во мне жизнь без каких-либо усилий или побуждений с моей стороны.

Она говорила мечтательно, с отрешенным видом. Затем, заметив, что мадам Димитриус нервничает, сделав над собой усилие и как бы спустившись из мира грез на землю, продолжила:

– Вам вовсе не следует обо мне беспокоиться, мадам. В конце концов, может быть, даже хорошо, что я больше не испытываю эмоций. Достаточно вспомнить, как часто люди мучаются из-за пустяков. Например, когда воображают, что они влюблены. Как они страдают день и ночь! Когда подолгу не приходят письма, когда возникают размолвки, когда им кажется, что о них забыли, – их беспокойству нет конца. А родители, тратящие все свое время на уход за детьми? Дети потом вырастают и идут своей дорогой, маленькие симпатичные ангелочки превращаются в неуклюжих женщин и мужчин – все равно, как если бы кто-то играл в куклы, и те вдруг превратились в манекены. Но я теперь свободна от всех этих утомительных мелочей, и у меня есть то, что, вероятно, имеется у всех богов, – безразличие.

Мадам Димитриус вздохнула.

– Ах, Диана, как жаль, что вы так и не стали счастливой женой и матерью, – тихо сказала она.

– Я когда-то тоже так думала, – с беспечным смехом ответила Диана. – Но я уверена, что теперь нахожусь в лучшем положении. А сейчас, моя дорогая, мы должны на время расстаться. Мне нужно немного отдохнуть и помолиться, прежде чем ваш сын пришлет за мной.

Мадам немедленно поднялась, чтобы выйти из комнаты. Но перед уходом нежно обняла и поцеловала Диану.

– Да благословит и хранит вас Бог, дорогое дитя, – прошептала она. – Вы бесстрашны и верны своему слову. Я полюбила вас, и, если Федор причинит вам вред, он мне больше не сын!

На мгновение одинокая, нелюбимая женщина почувствовала трепетное удовольствие от этого простого проявления любви, ее жилы наполнились настоящим ощущением молодости, как будто она вновь была доверчивой девочкой в объятиях матери. На глаза Дианы едва не навернулись слезы, но она быстро совладала с собой. Улыбаясь и сохраняя внешнее спокойствие, Диана отпустила милую старушку и проводила ее взглядом, пока та, осторожно ступая, шла по антресольному этажу к верхней площадке лестницы. Оставшись одна, Диана на минуту погрузилась в размышления. Она инстинктивно понимала, что на карту поставлена ее жизнь. Димитриус вышел на последний этап своих загадочных исследований сокровенных тайн природы, разрешил загадку «четвертого, шестого и седьмого», что, согласно его теории, означало определенные преломления и сочетания света. Теперь он подошел к «высшей кульминации в восьмом» или, по его собственным словам, «завершению старой и началу новой октавы». На этом-то этапе Диана и должна была принять участие в эксперименте в роли пылинки, танцующей в лучах солнца. Она не отгораживалась от вероятной опасности, но, наоборот, продумывала все аргументы «за» и «против» участия в испытании, на которое уже дала согласие. Диана оценила свою жизнь со всех точек зрения и пришла к выводу, что в ней не осталось ничего ценного, кроме любви к природе. Ей было бы жаль покинуть деревья, цветы, птиц, роскошный вид небес и моря, но совершенно не жалко расстаться со всеми людьми. Несмотря на равнодушие, которое даже в ее собственном сознании как будто сковывало ее ледяным панцирем, Диана сохраняла четкую память. Она оглянулась на несколько месяцев, отделявших ее от прежней жизни послушной дочери невнимательных и эгоистичных родителей, и еще дальше – на то время, когда была юной девушкой, полной надежд и радости, отдавшей сердце и душу иллюзии любви, от которой ее безжалостно избавила рука того самого мужчины, с кем были связаны все ее помыслы. Во всем этом не было ничего завидного или достойного сожаления, способного заставить ее бояться смерти, а от будущей жизни, если она выживет, было неясно, чего ожидать. Глаза Дианы почти невольно обратились к зеркалу, и она прочитала в нем ответ на свои вопросы. Если ей захочется, она будет обладать властью над сердцами всех мужчин. Вот только все это потеряло для нее всякое значение. В душе тлело, как остывающий пепел некогда жаркого костра, лишь одно желание – отомстить всем, кто портил ей жизнь и огорчал ее. Она потеряла способность любить, но все еще умела ненавидеть. Женщина редко глубоко, истинно любит больше одного раза в жизни, она ставит свою судьбу на единственный шанс и надежду обрести счастье, и несдобровать тому мужчине, кто воспользуется этой любовью и бессердечно предаст ее. Его всю жизнь будет подстерегать опасность, ибо нет силы более разрушительной, более деятельной и упорной, чем любовь, превращенная в ненависть ложью и несправедливостью. Диана с некоторой неохотой признала, что и она умела ненавидеть глубоко и предметно. Она проклинала себя за это свойство, но не признать его наличие было бы нечестно. Ее душу ранили и притесняли все, к кому она питала теплые чувства, и поскольку Диана жила невинной, безобидной жизнью, такая судьба возмущала ее своей несправедливостью. Права она была или нет, но Диана жаждала как-нибудь отомстить за мелкие оскорбления, подлость, лицемерие и пренебрежение тех, кто испоганил ее молодость и не оценил ее характер по достоинству. И хотя в общем смысле слова она была готова любить врагов своих, Диана не собиралась прощать легкомысленную черствость и бессердечность лиц и обстоятельств, лишивших ее естественного удовлетворения и покоя от счастливой женской участи.

Она долго сидела у окна, погруженная в задумчивость, пока не заметила, что солнце начало опускаться за роскошный полог, сотканный из багрянца и золота. Текучие белые и бледно-янтарные ватные облака расстилались с востока до запада, с севера до юга, словно разворачивающиеся знамена победоносной армии фей. Внезапный трепет пробежал по ее телу, заставив сердце биться чаще, а лицо побледнеть – приближался час встречи с судьбой. Ах, она не могла перестать думать о том, какой и где она окажется в будущем. Диана непроизвольно встала на колени, сложила руки и начала молиться по-детски просто, но с куда большим рвением, чем у ребенка. Едва она успела произнести последнее «аминь», как послышался легкий стук в дверь и на ее призыв «войдите!» появился Вашо с небольшим свертком и запиской от доктора Димитриуса. Передав их, слуга жестами объяснил, что будет ждать за дверью. Как только Диана осталась одна, она развернула записку и прочитала:

Прочитав инструкции, она развернула сверток – длинную, простую рубашку из прекрасного, изысканного материала, сотканного, похоже, из двойных шелковых нитей. Он был совершенно непрозрачен, сквозь ткань не пробивался даже намек на свет, но от него исходило странное мерцание, как от матового серебра. Диана вдруг заколебалась. Инстинктивный страх, словно ток, пробежал по нервам, однако она сделала решительное усилие, взяла себя в руки и поспешила в спальню, где, раздевшись, аккуратно сложила свою одежду на постели. Эти действия напомнили ей о том, как она с такой же аккуратностью складывала свои вещи на берегу моря в то утро, когда ее должны были посчитать погибшей в морской пучине.

«А теперь, – подумала она, – мне предстоит еще более рискованный прыжок в неизвестность, о каком я и не помышляла».

Через несколько минут она была одета для «жертвоприношения», как мысленно назвала последний этап эксперимента, стоя перед зеркалом. Оттуда на Диану смотрела очень даже симпатичная жертва. Странное мерцающее одеяние, покрывавшее ее тело от шеи до пят, придавало ей картинное сходство с ангелом. Молодой овал лица, тонкость кожи, глубокий блеск в глазах на фоне роскошных янтарно-каштановых волос, пышными волнами ниспадавших на плечи и ниже пояса, превращали ее скорее в видение, чем в реальное существо.

– Прощай, бедная, одинокая Диана, – тихо сказала она. – Если ты не вернешься, то я запомню тебя такой, какой вижу сейчас.

Отражаясь в зеркале, она поцеловала собственную руку и, повернувшись, быстро, не оглядываясь, прошла через все комнаты. Вашо, ждавший в прихожей, не смог скрыть восхищения при ее появлении, однако приветствовал ее с принятой на Востоке сдержанностью и подал знак следовать за ним. В доме стояла абсолютная тишина, им никто не встретился по пути, и вскоре они остановились перед массивной дверью лаборатории, которая беззвучно поднялась, пропуская их в зал. Внутри, как в топке, пылал огонь. Гигантское колесо, вращаясь, непрерывно выбрасывало такие снопы сверкающего пламени, что почти все помещение было залито слепящим глаза светом. Диана не увидела Димитриуса, пока он, как черное пятно, не отделился от алого дымчатого фона и не подошел к ней. Ученый был чрезвычайно бледен, глаза его лихорадочно блестели.

– Вы здесь! – сказал он. – Я большой скептик и в последнюю минуту начал сомневаться, что вы придете.

Диана твердо посмотрела на него, но ничего не сказала.

– Вы отважны, вы великолепны, – продолжал Димитриус, понизив голос. – Но я хочу, чтобы перед выполнением последней задачи вы произнесли еще одну фразу: «Я вас прощаю!»

– Если хотите, я произнесу ее. Только зачем? Мне вас не за что прощать.

– Ах, вы не видите... Вы не понимаете...

– Я все вижу и все прекрасно понимаю. Если я останусь жива, то жизнь будет принадлежать мне, а если умру, то это станет вашей заботой. В любом случае у меня нет повода для обид.

– Диана, – серьезно повторил ученый, – просто скажите: «Федор, я вас прощаю».

Диана слабо улыбнулась – в ее улыбке смешались жалость и гордость – и протянула обе руки. К ее удивлению, Димитриус встал на одно колено и поцеловал их.

– Федор, я вас прощаю, – произнесла она мелодичным голосом с проникновенным выражением, столь для нее характерным. – А теперь, господин волшебник, за работу! Аполлоний Тианский и Парацельс по сравнению с вами были детьми на берегу океана науки. Если вы готовы, то я и подавно.

Доктор быстро поднялся, и на мгновение в его глазах мелькнула неуверенность пополам со страхом. Гигантское колесо вращалось все медленнее, потому что солнце уже клонилось к горизонту, и свет под хрустальным куполом больше не слепил глаза. На черной поверхности воды под колесом играли разноцветные блики, как если бы с загадочной чернотой смешались осколки тысяч радуг. Диана спокойно ждала, ее фигура в белом контрастировала с окружающим огненным сиянием. Сердце билось все так же ровно, когда Димитриус приблизился к ней, с превеликой осторожностью держа в руках массивный хрустальный кубок. Дрожал экспериментатор, а не подопечная, стоявшая с вопросительным видом. Димитриус заговорил, стараясь придать голосу обычный сдержанный тон:

– Этот кубок содержит эликсир, который ученые искали много веков. Они терпели неудачи, потому что тело человека неспособно воспринять его без должной подготовки. Я провел с вами такую подготовку, и она прошла успешнее, чем я ожидал. Теперь каждая крохотная клеточка, из которой состоит ваша сущность, готова принять дистиллированные частицы, порождающие и формирующие все живое. Это священная чаша жизни, то, что ранние мистики называли Святым Граалем. Не думайте, что я богохульствую. Нет! Я хочу показать миру, как много наука в состоянии дать в положительном, истинном контакте с Богом. Элементы, из смеси которых состоит вселенная и все сущее в ней, – вот настоящие «хлеб и вино» Божьей любви. И тот, кто способен принять в себя такую пищу, воистину сохранит душу и тело для жизни вечной. Таков великий союз материи и духа, такова истина, которую разные церкви пытались слепо нащупать с помощью символического святого причастия в форме «хлеба и вина» – жалкого эквивалента «тела и крови» Христовой. Настоящие тело и кровь Христовы – это постоянно трансформирующиеся, но никогда не исчезающие элементы всемирной жизни и сознания. И вы готовы их принять.

Диану охватила благоговейная дрожь. Доводы Димитриуса были глубоки и в то же время доходчивы. Она чувствовала их истинность: Бог, то есть вечный дух созидания, присутствует везде и во всем, но обычному человеку никогда не приходит в голову глубоко задумываться о тонких элементах, с помощью которых Божественный разум создает это «везде» и «все». Диана молча смотрела на кубок, содержащий ее судьбу.

– Вы готовы, – снова заговорил Димитриус. – Я сделал все, что в моих силах. Но вы все-таки женщина...

– Женщина не слабее мужчины, – быстро перебила его Диана, – хотя мужчины стремились сделать ее такой, чтобы ею было легче помыкать. Дайте мне кубок!

Ученый посмотрел на нее с нескрываемым восхищением.

– Подождите! Не следует бросаться в бездну, ничего прежде не узнав о средствах передвижения в ней. Как видите, этот кубок сделан из чистого хрусталя, высеченного в горах, где камни плавились при создании фундамента мира. В этом фундаменте содержатся все известные науке частицы, из которых состоит сущность жизни. Когда я говорю «известные науке частицы», я хочу, чтобы вы понимали: многие из них не были обнаружены и не поддавались обнаружению, пока я не посвятил всего себя подсматриванию секретов природы. Я уже говорил, что это испытание может стать для вас и новой жизнью, и смертью. Но если вы умрете, это будет значить, что меня постигла жестокая неудача. Ведь мои тщательнейшие и подробнейшие математические расчеты показывают, что вас ожидает новая жизнь.

Диана с улыбкой протянула руку:

– Дайте мне кубок!

– Если вы умрете, – продолжал он, обращаясь скорее к себе самому, чем к ней, – то в этом скорее будете виноваты вы, а не я. Разумеется, не потому, что вы сознательно что-то сделали неправильно, например, скрыли от меня некоторые свойства своей личности или подробности вашей предыдущей жизни, которые мне следовало знать. Я верю в вашу абсолютную честность. Успех, как я уже говорил, зависит от идеального состояния здоровья и чистоты клеток, поэтому, если бы вы были беспринципной или вели порочную жизнь, объедались, пили или пичкали себя лекарствами от воображаемых болезней, содержимое этого кубка мгновенно вас убило бы, так как клетки вашего организма были бы ослаблены и не выдержали бы напора новых сил. Если бы за вами водились такие грехи, последствия проявились бы в ходе многомесячной подготовки, однако я не увидел ничего, что могло бы помешать окончательной победе.

– Так почему вы все еще медлите? – В жесте Дианы мелькнуло нетерпение. – Стоять здесь и ждать, выслушивая ваши слова, труднее, чем мгновенно умереть.

Он просительно посмотрел на нее, затем перевел взгляд на огромное колесо, после заката вращавшееся почти с сонливой неохотой. После еще одного секундного колебания Димитриус вручил кубок Диане:

– Пейте! И да поможет вам Бог!

Она с улыбкой приняла сосуд, поднесла к губам его хрустальный край и выпила все до последней капли. Половину или четверть секунды Диана сохраняла вертикальное положение, затем, словно ее сразило молнией, потеряла сознание.

Димитриус быстро подскочил и поймал кубок, выпавший из ее руки, крикнув:

– Вашо!

Высокий эфиоп, повинуясь указаниям хозяина, помог ему уложить тело Дианы на стоящую рядом скамью. Они вдвоем принялись за работу, бесшумно опустив с помощью системы канатов и блоков импровизированные носилки с балдахином, целиком сделанные из того же материала, из которого была соткана «жертвенная» хламида Дианы. Носилки опустились из-под свода лаборатории в самом центре зала. Двое мужчин почти с религиозным пиететом положили на них неподвижное, оцепеневшее, словно труп, тело. Димитриус с тревогой осмотрел опущенные веки, восковое лицо, заметно напрягшиеся мышцы шеи и горла, затем с безоглядной быстротой и решимостью начал на манер египетских мумий обматывать не подающее признаков жизни тело широкими лентами все той же мерцающей материи, из которой была сделана люлька. Вашо помогал хозяину, и очень скоро Диана была замотана с ног до головы – открытыми остались только глаза, рот и уши. Лабораторию теперь освещали только внутренние загадочные огни, небо по ту сторону купола окончательно потемнело, показались слабые звезды, последние отблески заката исчезли. Димитриус с величайшим тщанием проверил каждый элемент странного ложа с балдахином, на котором покоилась неподвижная фигура, затем подал знак Вашо, и они осторожно беззвучно подняли носилки в воздух и перевели их в положение над темным зеркалом воды прямо под колесом. Колесо, медленно вращаясь и выбрасывая искрящиеся языки пламени, освещало балдахин, как прожектора освещают в ночной тьме белые палатки в чистом поле. Люлька висела в четырех футах над поверхностью воды и на таком же расстоянии ниже края вращающегося колеса. В точности закрепив ее в нужном положении, Димитриус и его слуга привязали канаты к скобе в стене и зафиксировали их висячим замком, ключ от которого доктор положил в свой карман. Сделав перерыв, они переглянулись. Блестящие глаза Вашо, перекатывавшиеся, словно темные лунные камни под выступающими бровями, молча задавали тысячи вопросов. Слуга был охвачен благоговением и ужасом. Он смотрел на хозяина с мольбой, как, пожалуй, смотрел бы грешный смертный на воплощение дьявола, посланного его покарать, но бледное лицо Димитрия не выражало ни отклика, ни поддержки. Прошло две-три минуты. Ученый подошел к краю бассейна и остановил взгляд на белой палатке с тайным грузом, покачивающейся между огнем и водой, затем медленно, но решительно отвернулся. Вашо внезапно упал на колени, схватил хозяина за руку и стал, выражая жестами страх, жалость и тревогу, умолять его не бросать беспомощную, связанную и бесчувственную женщину на произвол судьбы – судьбы, вероятно, более страшной, чем могла прийти в голову человеку, решившему помучить своего ближнего. Димитриус нетерпеливо сбросил его руку и приказал ему подняться.

– Не умоляй меня! – резко произнес он. – Молись Богу, если у тебя есть Бог. Мой Бог обладает столь безграничным и точным разумом, что не станет наказывать меня за то, что я пользуюсь мозгами, которыми Он меня наделил, для разгадки одной из бесконечного количества Его тайн. Люди в нашем мире когда-то ничего не знали о Солнечной системе, но Бог позволил им получить сведения о ней. Точно так же мы ничего не ведаем о тайне жизни на земле, но следует ли утверждать, что Он никогда не позволит нам ее открыть? Вот что было бы настоящим богохульством! Мы охотно терпим неразумных^[32] и позволяем всяким жуликам вроде медиумов и гадалок наживаться на обмане, но почти не помогаем человеку духовной науки или психологу, чьи знания могут помочь нам победить болезни и смерть. Нет, Вашо, твои страхи меня не трогают. Я рад, что ты нем. Мы сделали все, что требовалось. Пора идти.

Вашо все еще не мог оторвать жалостливый взгляд от бассейна под огненным колесом. Он сделал выразительный жест, на что Димитриус беззлобно ответил:

– Ты думаешь, что она умрет? В таком случае мои труды пойдут прахом. Она должна жить. И я достаточно верю в точность Божьего промысла и природы, чтобы почти не сомневаться, что так и будет. Пошли!

Он взял колеблющегося Вашо за плечо и подвел его к таинственной двери, и та, послушная прикосновению, взмыла вверх. Когда они вышли в коридор, Димитриус задвинул тяжелый медный засов, прикрыв им всю дверь, и запер замок на ключ.

– Я сделал это на тот случай, если тебе захочется пойти и посмотреть, – со строгой улыбкой сказал ученый удивленному помощнику. – До сего дня ты сохранял верность и послушание, однако тебе известно, как эта дверь открывается, когда не заперта на засов. Но с засовом, дорогой Вашо, даже дьявол обломает когти, пытаясь ее открыть.

Вашо слабо улыбнулся. От слов хозяина и при виде его решительных действий его черная кожа слегка посветлела. У бедного негра отняли последнюю надежду на то, чтобы спасти жертву, запертую в лаборатории, или хотя бы хоть как-то помочь ей. По-видимому, ее уже ничто не могло избавить от встречи с судьбой. Димитриус твердым шагом вернулся по коридору в прихожую и, отправив Вашо заниматься обычными делами, вышел в сад полюбоваться тающей красотой вечера. Весь сад был полон ароматов и покоя, на небе толпились бесчисленные звезды, едва угадывались смутные очертания заснеженных Альп. С лужайки Димитриус видел приглушенный блеск стеклянного купола лаборатории. Он был похож на слабо светящийся хрустальный шар.

– Завтра наступит самый длинный день года, – произнес он со сдержанным ликованием. – Молю Небеса, чтобы солнце светило со всей силой и великолепием от восхода до заката и мы смогли поймать и удержать вечное пламя.

Глава ХХ

Утро следующего дня выдалось безоблачным, солнце пекло на протяжении всего самого длинного и погожего дня лета. Непрерывная жара вызывала вялость и подавленность, и, хотя все окна и двери шато Фрагонар были открыты настежь, мадам Димитриус, несмотря на слабые волны свежести, спускавшиеся с заснеженных гор, не находила себе места от гнетущей духоты и нехватки воздуха.

– Как там Диана? – спросила она, когда ее сын, одетый в прохладный белый льняной костюм, вернулся к обеду из сада.

– Я уверен, что с ней все в порядке, – спокойно ответил он. – Она ни на что не жаловалась.

– Надеюсь, ей не на что было жаловаться, – нервно произнесла пожилая дама. – Ты обещал, Федор, что не позволишь ей страдать.

– Я обещал, что, если она будет недовольна или почувствует боль, я сделаю все, что в моих силах, чтобы она не страдала. Но до сего момента она не ощущала себя несчастной и не испытывала боли.

– Ты уверен?

– Да.

Стоявший рядом Вашо вопросительно посмотрел на него с ужасом в глазах. Мать же взирала на сына с молчаливым обожанием, которого тот, впрочем, либо не замечал, либо не хотел замечать. Глядя на его чистое, умное лицо, приобретшее еще большую притягательную силу за счет душевного напряжения и задумчивости, она невольно чувствовала гордость за него. Димитриус перехватил ее пытливый, влюбленный взгляд и улыбнулся в ответ.

– Ты не считаешь, милая мама, – сказал он, – что я заслуживаю, по крайней мере, часть того сочувствия, которым ты столь щедро осыпаешь мисс Мэй, кто, по сути, нам совершенно чужая? Ты не допускаешь мысли, что я тоже могу страдать? Вспомни, пожалуйста, что я начал эти поиски еще двадцать пять лет назад и за это время ни дня не давал своему разуму покоя, пока не разгадал загадку. Теперь, когда я сделал все, что в человеческих силах, понимаешь ли ты, какое адское отчаяние охватит меня, если случится провал?

– Не случится.

– В любой научной области на одну победу приходится миллион провалов. Смею ли я утверждать, что я один из миллиона? Мне посчастливилось найти послушную, покладистую и чрезвычайно смелую подопечную. Иногда я даже задаюсь вопросом, не окажется ли ее смелость слишком неподвластной для меня? Диана – женщина с характером, сильная натура и умеет подавлять эмоции. Но она попала в бесхарактерный дом.

– Бесхарактерный? Как ты можешь так говорить о нашем доме?

– А как же иначе? Какую игру характера можно ожидать от людей, столь эгоистичных, как ты и я? Ты ни о чем в жизни не думаешь, кроме меня, непредсказуемого и недостойного сына. Я ни о чем не думаю, кроме научной работы и ее результатов. Ни ты, ни я не интересуемся человеческими делами и людьми как таковыми. Ни один писатель, сочиняющий роман, не найдет в нас ничего, за что бы мог зацепиться, потому что мы ни с кем себя не связываем. Мы позволяем людям бывать у нас, но нам в реальности нет до них дела, и, если они вдруг перестанут появляться, мы не обидимся.

– Ну, в этом отношении Диана, по ее словам, столь же безразлична к людям.

– Это так, но ее безразличие вряд ли врожденная черта. Она не отдает себе отчета в том, откуда оно взялось и что означает. Ее истинный характер и темперамент напоминают глубокое озеро, поверхность которого после неожиданного резкого похолодания на время сковал лед. У нее есть эмоции и побуждения, но она их жестко подавляет. Ее заботят вещи, но она этого не сознает. И в любую минуту может понять, как много у нее власти...

– Но эту власть дал ей ты.

– Верно. Возможно, я вложил меч в руки человека, одержимого жаждой убийства. Правда, ее сила будет психологического свойства, над которой пошло смеются приземленные мужчины. Я над ней не смеюсь, потому что знаю, какая могучая сила скрыта под покровом плоти и крови. Боже! Как изменился бы мир, живи все мы по велению духа, а не по велению тела! Если бы мы перестали обжираться и вести себя, как животные в течке, и выбирали только самое чистое и необходимое для того, чтобы поддерживать здоровье тела и разума, мы вернулись бы в рай!

– Если твой эксперимент закончится так, как ты предполагал, что будет потом? Ты отпустишь Диану?

– Она уйдет, независимо от моих попыток удержать ее. Ее часть договора будет выполнена.

Мадам замолчала. Димитриус, словно утомившись от беседы, поднялся и вышел из комнаты. Выйдя в сад под яркое полуденное солнце, он посмотрел на купол лаборатории, но не смог задержать на нем взгляд – он сверкал до боли в глазах. Димитриус отчетливо почувствовал: да, наступил самый длинный день в году. Время никогда еще не ползло так медленно и – несмотря на красоту летнего дня – так уныло. Мысли ученого то и дело возвращались к спеленатой фигуре, в одиночестве покачивающейся под гигантским колесом, которое теперь вращалось с молниеносной скоростью и поднимало на поверхности воды радужные брызги. Время от времени Димитриуса подмывало пойти отпереть дверь тюрьмы и проверить, не пришла ли жертва в сознание. Но он всякий раз подавлял свой порыв.

Вечером на небо выплыл тонкий серебряный серп молодой луны, в воздухе разлилась сладостная нега. Мысли ученого приобрели более человечное направление, он позволил себе пожалеть подопечную. В конце концов, ей выпала безрадостная судьба. Единственный ребенок типичной, болезненно респектабельной британской четы, никогда не покидающей привычной колеи, для кого малейшая попытка искренне выразить свое мнение означала «дурной вкус», при этом (по неведомому капризу природы) наделенная превосходным умом, – какое серое, унылое существование влачила она, когда ее покинули любовь и надежда на вступление в брак! Неудивительно, что она решила порвать с прошлым и найти выход для своей зажатой в угол, угнетенной психики.

«Правда, брак сам по себе довольно унылое дело, – подумал он. – Разве только жене и мужу хватает ума жить врозь по нескольку месяцев в году. Но если мой эксперимент увенчается успехом, она сможет выставить дураком или безумцем любого мужчину, на кого упадет ее взгляд. Любого, кроме меня!»

Медленно тянулись дни. С каждым из них мадам Димитриус все больше теряла покой и все чаще вопросительно заглядывала в бесстрастное лицо сына. Вашо тоже не мог совладать с собой и с растущим ужасом смотрел на спокойного, непринужденно ведущего себя хозяина. «Держаться столь безучастно, когда бедная жертва заперта в лаборатории наедине со стихиями огня и воды, – думал он, – может только сущий дьявол». Однако никто ничего не мог изменить. Стоило Димитриусу приступить к решению какой-либо задачи, пусть даже самой сложной, как он превращался в каменного или железного истукана. При виде мины холодного упрямства сторонний наблюдатель понимал, что доктор не дрогнет и пожертвует хоть тысячью жизней, если только жертва приблизит его к заветной цели. Однако за внешней невозмутимостью он был встревожен и не находил себе покоя. Неудача могла подстерегать в двух направлениях. Жертва могла умереть. В таком случае ее тело превратилось бы в прах под воздействием процесса, которому она подвергалась. Или могла потерять рассудок. Смерть была бы милосерднее безумия, но ни на то, ни на другое Димитриус не мог повлиять. В глубине сознания притаилось смутное предчувствие еще одного результата, который он не мог ни сформулировать, ни вообразить.

Самое долгое ожидание когда-нибудь заканчивается, но на памяти ученого ни один отрезок времени не тянулся столь мучительно долго, как период с двадцать первого по двадцать четвертое июня – Рождество пророка Иоанна. Погода оставалась идеальной – жара, яркое солнце, безветрие. Днем по небу не проплывало ни облачка, а вечером молодая луна, немного потолстевший серп, превратившийся в челн, белым пятном плавала в глубоком эфире, обливая серебром озеро и альпийские снега. За эти дни в шато Фрагонар побывало немало значительных людей и деятелей науки. Федор Димитриус считался большим авторитетом во многих отраслях знаний, а его сад предлагал тень и прохладу путешественникам из разных краев, приезжавших в Швейцарию ради укрепления здоровья и разнообразия. Близкие соседи и знакомые тоже наносили визиты, однако обычных людей отличает рассеянное отношение ко всему, что не касается их лично, из-за чего очень немногие из тех, кто видел Диану и принял ее за случайную гостью мадам Димитриус, теперь о ней вспоминали. Исключение составляли барон и баронесса Русильон, все еще проявлявшие некоторый интерес к ее местонахождению, но от их вопросов было нетрудно уклониться. Профессор Шове, раздраженный и недовольный тем, что не получал никаких известий от женщины, к которой испытывал необычную, но искреннюю привязанность, решил вдруг отправиться в Париж, чтобы проверить, в каком состоянии находятся долгое время пустовавшие дом и сад. Ему пришла в голову причудливая идея: если Диана напишет ему, он ответит ей из Парижа, чтобы они могли встретиться там или в Лондоне не на виду у Димитриуса, чтобы не выслушивать его замечания. Тем временем сам Димитриус, непроницаемый, сдержанный и холодно-вежливый, позволял гостям приезжать и уезжать, когда им заблагорассудится, и по всем приметам вел жизнь ученого, слишком поглощенного исследованиями, чтобы позволять себе волноваться или думать, что о нем подумают другие.

Наконец, наступил и уплыл в потоке золотого и лазурного света праздник Святого Иоанна, день поэтических, суеверных обрядов. Солнце опустилось, светясь, словно роза, за безоблачный горизонт. Димитриус с часами в руке отсчитывал минуты до захода светила. Он весь день бесцельно бродил по саду меж цветов, иногда разговаривая с садовниками и делая остановки везде, откуда был виден хрустальный купол лаборатории, сияющий, как высокий минарет восточного дворца. Когда настало время возвращаться в шато, ему стоило больших усилий воли сохранять непринужденный, равнодушный вид. Сердце неслось галопом, как сорвавшийся с повода рысак, а ему приходилось идти небрежным, вялым шагом, изображая усталость от дневной духоты. Он на минуту остановился поговорить с матерью, чей шезлонг стоял под аркадой, откуда она любовалась садом и струями фонтанов.

– Я... – начал он, запнулся, но потом продолжил: – Я ухожу на час или два в лабораторию. Если опоздаю к ужину, не жди меня.

Мадам Димитриус, занятая вязанием кружев, подняла на него вопросительный взгляд.

– Ты увидишь сегодня вечером Диану?

Он кивнул.

– Передай, что я люблю ее и рада окончанию ее затворничества. Скажи ей, что я приду навестить ее завтра, как только ты позволишь.

Димитриус еще раз кивнул и нежно погладил серебряный обруч для волос на голове матери.

– В конце концов, старость тоже прекрасная вещь, – сказал он и, наклонившись, поцеловал ее в лоб. – Возможно, желать вечной молодости вовсе не стоит.

Войдя в библиотеку, он позвонил в колокольчик. На зов явился Вашо.

– Час пробил! – объявил Димитриус. Вашо издал невнятный животный звук ужаса. – Или удача, или провал. Пойдем посмотрим!

Он на секунду замер, остановив взгляд на загадочном стальном приборе на подставке из хрусталя, периодически высекавшем крохотные искры.

– Это ты дал мне первый намек, – обратился он к прибору. – Ты оказался неожиданной удачей, шансом, случайной подсказкой невидимого мира. И ты будешь работать вечно, пока что-то не нарушит баланс и точность твоего математического покоя. Так и вселенная живет бесконечно, пока ничто не нарушает ее равновесие. Все сводится к выверенному расчету, равенству распределения и точному балансу – плодам работы безупречного Разума! Разума, чье существование мы склонны отрицать, Божественной сущности, в которой мы сомневаемся. Человек запутывает себя миллионами догм, называя их религиями, тогда как на самом деле для всего мира возможна только одна религия, а именно разумное, основанное на логике, благочестивое поклонение истинному Богу, явленному в Его делах. Немногие берутся изучать Его дела, большинство обманываются, гоняясь за фантастическими призраками, порожденными собственным воображением. Но когда мы, наконец, познаем то, что должны познать, возможно, сбудутся слова апостола: «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали... И смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло»^[33]. Мы сможем получить радостный мир, мир вечной жизни и молодости, в котором страсти или горе не нарушают безмятежное спокойствие. Стоит ли нам его желать? Не слишком ли однообразен будет такой мир? Когда все потечет гладко, не начнем ли мы призывать бурю?

У него вырвался короткий вздох, но, вспомнив, что с ним Вашо, Димитриус стряхнул с себя мимолетную задумчивость.

– Идем, Вашо! – позвал он. – Я должен узнать секрет, чем бы ни закончилась попытка – жизнью или смертью. И не смотри так испуганно. Можно подумать, будто я тебя приношу в жертву. Что бы ни случилось, тебе нечего бояться.

Вашо показал знаком, что извиняется и покоряется судьбе. Димитриус только снисходительно улыбнулся в ответ.

– Идем! – воскликнул он. Они вышли из библиотеки. Ученый шагал по длинному коридору первым и вскоре остановился перед дверью лаборатории. Загадочный материал, из которого она была сделана, поблескивал золотистыми и серебряными искрами. Глаза вдруг уловили какие-то радужные лучи, как если бы дверь частично стала прозрачной.

– Солнечные лучи проявили свою силу, – заметил Димитриус. – Почти проникли сквозь металл.

Реагируя на привычный нажим, дверь открылась и, впустив их в зал, снова закрылась. Каждую часть пространства под куполом заполнял нестерпимо яркий свет, из-за чего поначалу они не могли ничего разглядеть. Золотистый и темно-розовый свет сочился со всех сторон. Огромное колесо медленно вращалось, белые носилки с балдахином висели под его ободом над темной водой, как и четыре дня назад. Пленница даже не пошевелилась. В течение двух-трех минут Димитриус стоял, пристально вглядываясь, силясь рассмотреть люльку сквозь волны света, которые играли с его зрением почти такую же злую шутку, какую волны моря играют с органами дыхания. Потрясенный до глубины души Вашо не выдержал ужаса и, упав на колени, спрятал лицо в ладонях. Димитриус заставил его подняться.

– Встань, Вашо! Не глупи! – строго сказал ученый. – Что с тобой? Ты испугался? Смотри прямо перед собой! Видишь? Фигура совершенно не поменяла свое положение. Если бы Диана умерла, ее бы там уже не было, понимаешь? Носилки были бы пусты. Давай, помоги мне с лебедкой.

Вашо, стараясь унять дрожь в руках, поспешил на помощь хозяину, и они вместе сняли замок и развязали канаты.

– А теперь осторожно! – скомандовал Димитриус. – Полегче отпускай канат и тяни равномерно.

Описав плавный, бесшумный пируэт, носилки с балдахином и неподвижным телом внутри, покачиваясь, постепенно отодвинулись от колеса и воды и опустились к их ногам. Балдахин сверкал миллионами крохотных алмазов. Когда они приподняли и откинули его, он сворачивался и извивался у них в руках, как живое существо. Еще более яркое сияние исходило от плотно спеленатой фигуры на носилках. Она была неподвижна, как камень, но в то же время было ясно, что внутри ее теплится жизнь. Димитриус опустился на колени рядом с люлькой и начал разматывать плотные ленты, обернутые вокруг фигуры, начиная с ног, знаком попросив Вашо помогать ему. Каждая сверкающая белая лента была горячей на ощупь и, когда ее разматывали, выстреливала крохотные искорки и капельки огня. Самая широкая лента в несколько слоев покрывала грудь, не позволяя двигаться рукам, и когда ее сняли, тело едва заметно пошевелилось. Наконец Димитриус убрал покровы с лица и головы. Тут оба отскочили и уставились на фигуру в крайнем изумлении. Перед ними без движения лежало самое прекрасное существо, какое им когда-либо приходилось видеть – девушка такой неземной красоты, что она казалась явившейся из другого мира. Такой в своих мечтах, возможно, воображал богиню поэт. На человека из плоти и крови она была совершенно не похожа. Пока ученый и слуга стояли и дивились, алебастровая бледность лица начала смягчаться и розоветь, алеющие губы раздвинулись в легком вздохе, по-детски маленькие, лежавшие по бокам туловища руки приподнялись, словно что-то пытаясь найти в воздухе. Диана медленно, легко, без признаков удивления или страха пробудилась от долгого забытья, лениво потянулась, улыбнулась, села, уронив янтарные волосы на плечи, и, наконец, сошла со своего ложа и встала, полностью выпрямившись, как видение воздушной красоты и царственной молодости. Димитриус, не отдавая себе отчета, рухнул на колени и в порыве восхищения прошептал:

– Мой триумф! Моя работа! Мое чудо света!

Диана с вопросительным видом человека, попавшего в совершенно незнакомую обстановку, посмотрела на коленопреклоненного ученого, как на незнакомого человека. Откинув назад роскошные волосы, она заговорила невероятно мелодичным голосом – своим прежним, но, похоже, приобретшим еще более нежное звучание:

– Почему вы стоите на коленях? Вы мой слуга?

На мгновение Димитриусу захотелось ответить: «Я ваш хозяин».

Но величественная осанка и достоинство позы Дианы заставили его проглотить дерзкую фразу, и он ответил:

– Да, я ваш слуга – если вы этого хотите.

На лице Дианы появилось легкое удивление.

– Напомните мне, как я здесь оказалась. Я кое-что не могу вспомнить. Вокруг меня было так много света, а здешнее место какое-то темное. Я полагаю, что вы друг, не так ли?

Димитриуса тисками сжал холодный страх. Эксперимент не удался. Несмотря на идеальные физические формы, структура сознания была нарушена или уничтожена. Диана говорила бессвязно и растерянно, по-видимому, забыв, что было раньше.

– Разумеется, я ваш друг, – сказал он, вставая с колен и подходя ближе. – Вы меня помните? Помните Федора Димитриуса?

Диана провела рукой по лбу.

– Димитриус? Федор Димитриус? – переспросила она, потом вдруг засмеялась чистым, звонким смехом счастливого ребенка. – Ну конечно! Я вспомнила. И я знаю, кто я. Я Диана Мэй – бедная, нелюбимая старая дева с морщинками в уголках глаз и «чувствами» в глупом горячем сердце. Но та Диана мертва, а я жива.

Она вскинула руки, мерцающие одежды всколыхнулись, словно раскинутые крылья.

– Я жива! – повторила она. – Я молодая Диана. Старая Диана умерла.

Ее руки опять вытянулись по бокам, она повернулась к Димитриусу с обворожительной улыбкой.

– И вы меня любите! – воскликнула она. – Вы любите меня, как все мужчины. Даже он любит меня. – Она кокетливо указала на Вашо, в ужасе отступившего как можно дальше в тень, чтобы избежать острого взгляда прелестных глаз. Тихо засмеявшись, Диана царственным жестом подобрала полы своего платья. – Идемте, Федор Димитриус. По тому, как вы на меня смотрите, я вижу, что вы думаете, будто эксперимент повредил мой разум, но вы ошибаетесь. Моя память и сознание вполне отчетливы. Вы тот самый ученый, искавший по объявлению женщину зрелого возраста. А я Диана Мэй, бывшая достаточно зрелой, чтобы откликнуться на него и приехать из Лондона в Женеву, решив проверить, не подойду ли вам. Я подчинялась всем вашим командам, и вот результат. Вы, как я полагаю, достигли успеха, но еще большего успеха достигла я сама. Правда, я не знаю, что происходило в этой лаборатории после того, как я пришла сюда некоторое время назад. Да мне и неинтересно. Это и есть мой гроб?

Она указала на носилки с белым балдахином. Димитриус хотел было ответить, но Диана остановила его:

– Нет! Ничего не говорите. Лучше скажите, что я была куколкой, а теперь превратилась в бабочку. – Диана улыбнулась. – Посмотрите на бедного Вашо. Как он напуган. Давайте покинем этот зал. Вам не надоело в нем торчать? Идемте, доктор Димитриус! Все позади. Вы получили то, что хотели, я тоже. Отведите меня в мои покои.

Поведение и тон Дианы не допускали возражений. Удивленный и разгневанный собственным неожиданным чувством неполноценности и неловкости Димитриус знаком приказал дрожащему Вашо открыть дверь лаборатории и протянул руку Диане, чтобы подвести ее к выходу. Она вопросительно взглянула на него.

– Вы настаиваете? Вы и так уже почти влюблены в меня. Но если сейчас дотронетесь до моей руки...

В блестящих, дерзких глазах Дианы сверкнуло высокомерие. Димитриус с трудом сохранял самообладание.

– Вы рассуждаете крайне глупо, – сказал он с напускной резкостью. – Если вы хотите доказать, что вы та же Диана Мэй, проявлявшая решимость, мужество и скромность, а также... послушание моей воле, то вам следует выражаться более рассудительно.

Раздался серебристый смех.

– О, я отнюдь не та же Диана Мэй. Вы меня изменили. Раньше я была старой женщиной, теперь я молодая богиня.

Димитриус отшатнулся, потрясенный манерой ее речи и апломбом.

– Богиня! Богиня! – победно повторила она. – Вечно молодая, бессмертная. Я впитала эликсир красоты и силы из огня и воздуха. Кто теперь может встать на моем пути? Этот маленький, ворчливый мир мне не помеха! Его брюзгливые обитатели мне не указ! Я выше их всех! Федор Димитриус, ваша наука помогла сорвать странный плод с дерева жизни, но не забывайте: пламенный меч разит повсюду!

Димитриус в немом восторге уставился на нее. Диана вложила в свои слова невероятную силу и страстность, она стояла перед ним, словно херувим у ворот райского сада. Ее красота оглушала, почти сводила с ума своей неотразимостью, мысли ученого мельтешили, как мошкара вокруг пламени свечи. Он призывно протянул руки.

– Диана! – почти шепотом воскликнул он. – Диана, вы моя! Мое единственное творение!

– Неправда! Вы богохульствуете. Здесь нет ничего вашего. Чтобы сделать меня такой, вы использовали силы природы. Я порождение природы, а она не всегда бывает доброй. Идемте!

Диана направилась к двери. Вашо стоял наготове, чтобы открыть ее, дрожа и потупив взор. Проходя мимо, Диана милостиво улыбнулась ему, но бедный негр не осмелился посмотреть на нее. Дверь взмыла вверх, и Диана вышла в коридор. Димитриус, больше не предлагая руку, поспешил за ней следом. Он лишь распорядился, чтобы Вашо привел лабораторию в порядок и устранил все следы эксперимента, после чего уже не отставал от прямой, легкой, грациозной фигуры в сияющем наряде, скользившей уверенной поступью в направлении прихожей, где она на минуту остановилась.

– Ваша мать в порядке? – спросила Диана.

– Вполне.

– Я рада. Вы подготовите ее к нашей завтрашней встрече?

– Конечно.

Диана поднялась по лестнице на свою половину. Было ясно, что она ничего не забыла и что все ее органы чувств работали исправно. Когда Димитриус открыл перед ней дверь маленького салона, она, задержавшись на пороге, повернулась к нему лицом.

– Спасибо! Надеюсь, вы довольны успехом своего эксперимента?

Димитриус побледнел, в глазах загорелся едва сдерживаемый огонь, но он спокойно ответил:

– Более чем доволен, если... если вы чувствуете себя хорошо.

– Я прекрасно себя чувствую. Мне больше не грозят болезни. Если вы верите в свое изобретение, то должны это знать. Как и то, что я сделана не из бренной глины. С сердечными муками и тысячью лишений, присущих телу^[34], покончено. Ваша наука вдохнула в меня иную, вечную жизнь.

Димитриус молча стоял перед ней, понурив голову, как провинившийся школьник.

– Спокойной ночи! – смягчившись, пожелала Диана. – Даже не знаю, как долго длилось мое испытание огнем. По идее я должна чувствовать голод и жажду, но я их не чувствую. Дыхание, похоже, дает мне всю необходимую пищу. Но для сохранения видимости попросите Вашо, бедного испуганного Вашо приносить мне еду, как обычно. Я буду готова принять его через час.

Помахав на прощанье, Диана закрыла дверь. Вместе с ее уходом как будто померк свет, и в темном антресольном этаже стало еще темнее. Димитриус спустился вниз в полном замешательстве, ослепленный красотой своей подопечной и сознавая ее полное безразличие. Он на минуту задержался на пороге, глядя на аркаду и тихий, сумеречный покой ласкового летнего вечера.

«Итак, все закончилось! – произнес он про себя. – Закончилось! Полный триумф, чудо науки! Но... в кого я ее превратил? Она больше не женщина. Тогда кто?»

Глава XXI

В то время как Димитриус мучился психологическим вопросом, на который не находил удовлетворительного ответа, Диана была счастлива и не испытывала никаких сомнений и страхов. Оставшись одна в своих комнатах, она открыла в себе необычное ощущение полновластия и превосходства. Оно было совершенно новым, но не казалось неестественным. Диана сознавала то, что провела четыре дня практически в состоянии анабиоза сродни индийскому факиру, позволившему закопать себя в землю на время, достаточное для того, чтобы над ним выросла кукуруза. Она огляделась вокруг, узнавая знакомые предметы – свои собственные и те, что принадлежали семье Димитриуса, проходя мимо, погладила пианино, выглянула в открытое окно на темное, звездное небо, затем вернулась в спальню, где включила электрический светильник и рассмотрела себя в зеркале. Красота улыбалась ей каждой линией и изгибом тела, каждым движением. Она критически разглядывала свое отражение, как посетитель музея разглядывает картину, восхищаясь блестящей мягкостью и сиянием своего загадочного одеяния. После нескольких мгновений тихого самосозерцания она вспомнила о более приземленных вещах, подошла к шкафу и достала розовый палантин, подаренный Софи Лэнсинг.

– Интересно, – со смехом сказала Диана, – что бы сказала Софи, если бы могла видеть меня в эту минуту? Но как сейчас далеки от меня такие, как она!

Стоя перед зеркалом, Диана легким движением освободилась от «мантии», позволив ей упасть на пол. Нагая, как жемчужина, она на мгновение замерла, взирая на самую прекрасную модель женского совершенства, какую кто-либо когда-либо видел с тех пор, как скульптор изваял мраморную богиню Венеру Медичи. Но при этом она не чувствовала ни удивления, ни восхищения, ее не коснулась даже тень тщеславия или самодовольства. Самое удивительное было то, что Диана воспринимала свою красоту как совершенно естественный атрибут, красота стала частью ее природы, вроде способности дышать, о которой человек не задумывается. Она переоделась, накинула розовый палантин и уложила волосы, снова став Дианой Мэй, но только совершенно не похожей на прежнюю. Услышав, как Вашо вошел в гостиную, и заглянув в нее, она увидела, что слуга накрывает маленький столик, ставя на него дичь, фрукты и вино. Негр перехватил ее взгляд в полуоткрытой двери, отделявшей спальню от гостиной, замер, смутился и сделал восточный жест, выражающий крайнюю степень подобострастия.

– Бедный Вашо! – произнесла Диана, приближаясь. – Как странно, что вы боитесь меня. За кого вы меня принимаете? Не нужно меня бояться!

Ни одна богиня, внезапно спустившись с небес на землю, не могла бы выглядеть более величественно и благодетельно, и Вашо быстро дал понять жестами, что он в ее полном распоряжении.

– Нет, вы слуга вашего хозяина. Он будет нуждаться в вашей помощи, когда я уеду.

На лице негра отразилось внезапное смятение, и Диана рассмеялась.

– Да-да, когда я уеду. И это случится очень скоро. Я создана для всего мира.

Вашо в отчаянии закатил глаза, делая красноречивые, умоляющие знаки.

– Вам будет жаль? Да, я вижу. А теперь ступайте, вас ждут внизу. Глупо о чем-то жалеть.

Она улыбнулась; слуга, пятясь, вышел с совершенно потерянным видом. Оставшись одна, Диана пригубила вино, но тут же поставила бокал обратно на стол.

– Какой странный вкус! Мне оно раньше нравилось, но теперь не нравится. Я не хочу пить и есть. Ничего не хочу. Мне достаточно дышать.

Она медленно двигалась с изысканной, текучей грацией – идеальный образ прекрасной императрицы; розовая накидка, отороченная белым мехом, развевалась за ней, как царская мантия. Наконец, сев у окна, вдохнула теплый летний воздух и стала наблюдать, как луна поднимается из белой пены облаков – продолжения альпийских снегов. Мысли ее были ясны, сознание работало в полную силу. Обладая новым пониманием своей сути, новым интеллектом, Диана мысленно разложила себя на части и исследовала каждую из них под психологическим микроскопом.

– Надо разобраться в своей личности, – произнесла она вслух. – Я Диана Мэй и в то же время перестала ею быть. Прежняя изношенная оболочка моей личности исчезла. Я обнаружила в себе другую, чужую личность, но в то же время я непостижимым образом все та же, настоящая Диана. Та, которую в слезах искала, сколько себя помню. И кого представляла себе в виде души, покидающей мое мертвое тело. Теперь я облачена в покровы жизни, сделанные из странного нетленного материала. Происходящее со мной невозможно описать или понять, но я свободна от боли и грубости, и, что еще важнее – от каких-либо эмоций.

Диана остановила поток интригующих мыслей, глядя на божественную красоту ночи.

«Да, – продолжила она про себя, – это самое странное. У меня нет никаких эмоций. Это результат научной работы, а значит, в такое же состояние смогут войти все, готовые его принять. Я смотрю на сад и лунный свет, но не так, как раньше. Они не пробуждают во мне чувства, просто кажутся естественной частью меня самой. Они не вызывают какого-то особого ощущения, помимо понимания, что их жизнь устроена так же, как моя собственная, и что они существуют со мной и для меня. Если разобраться в себе до конца, то в основе моего сознания лежит сила, действующая слепо и без определенной цели».

Она еще раз остановилась в попытке освободить разум от навязчивых или туманных воспоминаний.

«Этот мужчина, Федор Димитриус, одно время привлекал мой интерес. Его безграничный эгоизм и черствая поглощенность своими исследованиями почти причиняли мне боль. Но теперь он меня совершенно не интересует. Его мать – добрая простая, глупая и благомыслящая женщина, но я не смогу с ней долго оставаться. О ком еще следовало бы помнить?»

Она вдруг рассмеялась.

«О папе с мамой – вот кого не стоит забывать. Моих милых, респектабельных родителей, заботившихся обо мне, пока я представляла интерес для них, и у кого я начала „мешаться под ногами“, как только этот интерес угас. Легкомысленный папа! Разве он не захотел бы омолодиться и стать новым Фаустом, любвеобильным и безжалостным к чужим чувствам, кроме своих собственных? О да, о папочке не следует забывать. Теперь я достаточно молода, чтобы носить белое. Надо сразу же встретиться с ним после возвращения в Англию – еще до того, как траурное платье мамочки потеряет свежесть».

Диана вновь рассмеялась, в глазах и на губах засияла радость, на щеках выступили очаровательные ямочки. Но потом вмиг посерьезнела, почти нахмурилась и выпрямилась, словно ее побудила к действию какая-то мысль. Она непроизвольно сжала в кулак пальцы одной руки.

– Достопочтенный капитан Реджинальд Клив! – с презрением произнесла она. – Вот кого еще нельзя забывать. Или его жену и поразительно уродливых, глупых детей. Мне обязательно нужно посмотреть на них всех. И не только мне, они тоже должны меня увидеть.

Пальцы разжались. Ясные, сверкающие глаза вновь остановились на открытом окне и лунной ночи за ним.

«И все же так уж ли важно мстить? – подумала она. – Мстить букашке, червяку, низкой душонке, которую я когда-то боготворила? Да, важно! Боги знают: лгунов и предателей необходимо наказывать. Когда мир наполнится скверной и фальшью, разразится великая очистительная война. Поэтому, если кто-то разрушает чье-то счастье, то и его собственное счастье должно быть разрушено».

Диана покончила с размышлениями и, заметив, что часы показывают уже десять вечера, выставила маленький столик с нетронутыми деликатесами за дверь в коридор антресольного этажа, затем заперлась на ночь, приготовившись лечь спать. В ее «новом» разуме вдруг мелькнуло тревожное сомнение – а сможет ли она теперь молиться? Она строго отчитала себя за такие мысли.

– Все от Бога, – произнесла она. – Что бы со мной ни сделала наука, ничто не происходит помимо Его воли. Ему подвластны солнце и воздух, свет и огонь. Ему подвластна и я. Кого мне еще благодарить, как не Бога?

Диана опустилась на колени и медленно проговорила хорошо знакомые слова «Отче наш» тихим голосом, полным смирения и преданности. Любой, кто застал бы ее за этой молитвой, подумал бы:

Коснувшись головой подушки, Диана заснула сладким сном ребенка, так же легко дыша и так же провалившись в совершенно бессознательное состояние, где нет сновидений.

Утром она проснулась отдохнувшей, более сильной и собранной, чем раньше. Одевшись в свое обычное белое батистовое платье, она стала похожа – если не духовно, то физически – на простую девушку, милую, стройную, как тростинка, прекрасную, как лилия, излучающую каждым движением и мимикой совершенно необыкновенную красоту. После завтрака, полная нетерпения, любопытства и заботы, пришла мадам Димитриус. Завидев Диану, она остановилась как вкопанная и задрожала так сильно, что ее пришлось поддерживать, обняв за плечи. Пожилая дама, побелев, испуганно оттолкнула Диану.

– Не трогайте меня, пожалуйста! – сказала она слабым, дрожащим голосом. – Я... я не ожидала такое увидеть! Это работа дьявола! Ох, мой сын, мой сын! Им овладели силы зла. Да спасет его Бог! Нет! Нет! – Когда Диана с неизменно прекрасной улыбкой, терпением и симпатией попыталась возразить, старушка перебила ее: – Что бы вы ни сказали, это ничего не изменит. Такое невозможно сделать, не преступив Божьи законы. Вы... вы не Диана Мэй! Вы другое существо – не из плоти и крови.

Диана выслушала тираду с мягким терпением.

– Вполне возможно, что вы правы, – спокойно ответила она. – Но из чего бы я ни была сделана, этот материал принадлежит Богу, ибо без Него ничто не может существовать. Даже дьявол не существует в отрыве от Бога.

Мадам Димитриус издала сдавленный крик и разразилась истеричными рыданиями.

– Ох, не говорите со мной! Не говорите со мной! – причитала она. – Мой сын, мой сын! Мой Федор! Его душа стала добычей какого-то злого духа. И вы кажетесь мне лицом и голосом этого духа. Вы прекрасны, но не обычной женской красотой. Его наука дала ему некую странную власть. Эта власть вы и есть. Вы обрекаете его на гибель! – Заламывая руки, она простонала: – Я хочу уйти! Я хочу уйти!

Повернувшись, она бросилась к выходу из комнаты.

Диана не стала ее останавливать. Ее прекрасные глаза наполнились удивленным состраданием.

– Бедная женщина, – едва слышно произнесла она. – Бедная слабая, измученная душа.

И вдруг мелодичным и громким голосом решительно заявила:

– Дорогая мадам, вы напрасно переживаете. Вам незачем меня бояться. Я не причиню вам зла. А что касается вашего сына, он сам хозяин своей судьбы. Федор полагает, что управляет ею только он сам. Я не буду препятствовать ни ему, ни вам, потому как навсегда вас покидаю. Я отдала себя в его распоряжение, служила ему объектом для опытов, он не может обвинить меня в непослушании. Его эксперимент увенчался успехом. Поэтому мне здесь больше нечего делать, я ему больше не нужна. Обещаю уехать как можно скорее. И если, как вы говорите, я не человек, то тем хуже для человечества.

Она улыбнулась, ее поза и лицо выражали поистине царственное торжество. Мадам Димитриус дошла до выхода и, взявшись за дверную ручку, обернулась к Диане с явным ужасом. Она смогла лишь проговорить:

– Извините меня, если я выразилась неуместно и резко, но вы... вы не Диана Мэй, которую я знала. Диана становилась моложе и прекраснее под влиянием моего сына, но вы! Вы совсем юны. И я чувствую... я знаю, что вы не человек.

В глазах Дианы мелькнула тень презрения.

– Человеческая натура кажется вам таким ценным достоянием?

Этот вопрос окончательно добил мадам Димитриус. С отчаянным восклицанием она торопливо открыла дверь и слепо выбежала в коридор, прямиком угодив в объятия сына, направлявшегося на половину Дианы.

– Что с тобой, мама? – воскликнул он.

Диана стояла и смотрела на них из полуоткрытой двери, словно юный ангел у райских ворот.

– Ваша мать испугалась меня, – мягко объяснила она. – Она говорит, что я не человек. Возможно, она права. Однако прошу вас успокоить ее – у меня нет дурных намерений в отношении вас обоих. И я уеду, как только вы позволите.

Ученый сдвинул брови.

– Мама! – с упреком произнес он. – Ты так держишь свое слово? Я тебе доверился, ты видишь, что мой великий эксперимент увенчался успехом, и это твоя награда?

Мадам в отчаянии прижалась к нему.

– Федор, Федор! – заплакала она. – Мой сын, мой единственный ребенок. Не обвиняй меня, свою мать! Я люблю тебя, Федор! А любовь учит многому. Ох, сын мой! Твоя наука создала нечто не от мира сего. Существо без чувств, без эмоций. Это не Диана!

Пока она говорила, ее лицо побледнело, она взмахнула руками, как будто сражалась с невидимым врагом, и упала в обморок.

Димитриус быстро подхватил ее и уложил на диван в гостиной. Диана поспешила на помощь, ловко, заботливо смочив холодной водой лоб и руки старушки. Когда к мадам начало возвращаться сознание, Диана прошептала:

– Мне лучше уйти. Я не хочу ее больше пугать. Она не должна меня видеть, когда придет в себя. Вы понимаете? Бедная пожилая женщина! Она вообразила, что я не человек и несу вам погибель. – Она улыбнулась. – Вы тоже так думаете?

Ее красота сияла, словно нестерпимо ослепительный свет. Сердце Димитриуса бешено стучало, но он не смотрел на свою подопечную и молча склонился над неподвижным телом матери, занятый приведением ее в чувство.

Диана подождала минуту, затем добавила:

– Вы согласны подготовить мой отъезд как можно скорее? После того, что сказала ваша мама, мне не стоит здесь задерживаться.

Только тогда ученый поднял на нее черные глаза, полные грусти и напряженности.

– Я все устрою, – ответил он. – Чем быстрее мы расстанемся, тем лучше.

Диана еще раз улыбнулась, быстро прошла в свою спальню и заперла дверь на ключ. Мадам Димитриус медленно пришла в себя и тревожно осмотрелась вокруг.

– Она ушла?

– Да, – с нескрываемой горечью ответил Федор. – Ушла. И скоро уедет. Ты выгнала самое прелестное существо на свете. Мое творение! Из-за тебя она покинет меня и больше никогда не вернется. И ты еще говоришь, что любишь меня!

– Люблю. Конечно, люблю! – со слезами на глазах воскликнула старушка. – Ах, Федор, я люблю тебя так, как никто не любил и не будет любить. От имени своей любви я заявляю права на твою душу! Я не позволю силам зла завладеть ею! Я заявляю права на нее перед Богом!

Глава XXII

Отъезд Дианы из шато Фрагонар совершился с прямо-таки поразительной быстротой и в полном безмолвии. Никаких сентиментальных прощаний – Диана не пыталась увидеться с совершенно расстроенной мадам Димитриус, не выходившей из своей спальни, и не разрешила никому сопровождать ее на вокзал или «провожать». Она упаковала свои вещи, наклеила ярлычок на чемодан, чтобы его потом прислали к ней, и покинула дом, пройдя с доктором Димитриусом через милый сад в ярком великолепии лета до потайной калитки, выходящей на главную дорогу, откуда до вокзала можно было добраться за десять минут. Ученый был очень молчалив, от его обычного самообладания не осталось и следа.

– Я не могу распрощаться с вами таким образом, – нервничая, сказал он, когда она подала ему руку. – Как только моя мать оправится от своего странного припадка, я поеду вслед за вами. Я должен снова вас увидеть.

Диана улыбнулась.

– Должны?

– Разумеется, должен! Я вам глубоко благодарен. Не думайте, что я забыл о вашем терпении и мужестве. Но мне очень не нравится ваше намерение ехать в Лондон одной, без провожатых.

– Почему? – искренне удивилась она. – Ведь сюда я приехала одна?

– Да, но это не то же самое...

– Вы хотите сказать, что я тогда была в «зрелом возрасте»? – рассмеялась она. – Ну что ж! Никто не станет приставать к школьнице, возвращающейся домой из Женевы.

Лицо Димитриуса скривилось в вымученной улыбке.

– Да, эту роль вы можете очень даже хорошо сыграть. Но вы не обойдетесь без человека, который мог бы о вас позаботиться.

Диана небрежно махнула рукой.

– Вы так считаете? Тогда найму какую-нибудь пожилую даму в «стесненных обстоятельствах». Их так много, и у всех прекрасные рекомендации. Подойдет кто-нибудь моего возраста. В конце концов, мне самой за сорок.

Димитриус нетерпеливо крякнул.

– Почему вы вспоминаете о своем возрасте?

– Потому что это правда – согласно времени на этой планете. Но... – ее глаза сверкнули почти неземным блеском, – ...есть и другие планеты и системы отсчета. Согласно им я такая, как сейчас.

Димитриус бросил на нее взгляд, в котором смешались недоверие и восхищение.

– Диана, – произнес он умоляющим тоном, – вы мне не доверяете?

– В каком смысле не доверяю? Какого доверия вы ищете?

– Послушайте! – с жаром сказал он. – Моя наука преобразила вас, принесла невероятный успех, но есть кое-что помимо науки, нечто, приводящее меня в растерянность, чего я не могу понять. Это нечто заключено в вас, вы узнали то, чего не смог узнать я.

Милое лицо Дианы осветила улыбка – так, даруя благословение, улыбается ангел.

– Я рада, что вы это поняли, – спокойно ответила она. – Ибо это правда. Но то, что я узнала, то, что я поняла, невозможно объяснить ни себе, ни другим.

Димитриус замер на месте – его удивили не столько ее слова, сколько манера ее речи. Недостижимое, неземное достоинство позы и мимики Дианы вызвало в его душе благоговейный трепет.

– Вы не поймете и не поверите, даже если я попыталась бы передать на словах свое невыразимое состояние, отдельное от вашего, и не только от вашего, но от всего земного.

– Ах, – быстро вставил он, – в том-то все и дело. Вы говорите об отделении от всего земного, как если бы сами перестали быть человеком.

Диана твердо посмотрела ему в глаза.

– Человечество слишком много о себе воображает. Чего оно стоит со своими мелочными амбициями, жалкими войнами, жаждой наживы, любовью к жестокости и душевной низостью? В этой вселенной и даже на этой планете человечество далеко не все сущее. Есть другие силы и формы жизни, но я уже сказала, что не знаю, как это объяснить. Настало время прощаться. Я рада, что пригодилась вам и вы добились желаемого результата. Полагаю, вы теперь сможете зарабатывать миллионы, возвращая людям жизнь и молодость. Только будете ли вы от этого счастливее?

Лицо Димитриуса стало суровым и бесстрастным.

– Я не гонюсь за счастьем. За личным счастьем. Я надеюсь осчастливить других. Однако у меня есть большие сомнения, способны ли люди в этом мире, помимо детей и дураков, быть счастливыми.

– А как насчет печали?

– Печаль поджидает нас на каждом углу. Нет такого состояния, чтобы не столкнуться с нею.

– За исключением моего! Я свободна и от печали, и от радости. Словно никогда не испытывала ни того, ни другого. Мне до них нет никакого дела. До свиданья!

Димитриус взял ее за руку и ощупал взглядом лицо Дианы, словно пытался найти в нем признаки сочувствия.

– До свиданья! – ответил он. – Но ненадолго. Помните об этом. Никто в Англии вас больше не узнает. Вы столкнетесь со множеством трудностей, и вам понадобится хороший друг и советчик. Я вскоре отправлюсь вслед за вами.

– Зачем? – небрежно спросила она, и ученый непроизвольно крепче сжал ее руку.

– Потому что я должен! – страстно воскликнул он. – Что тут непонятного? Вы притягиваете меня, как магнит. Я не могу не следовать по пятам за своим бесподобным творением.

Диана решительным движением высвободила руку.

– Вы ошибаетесь! – отрезала она. – Я не ваше творение. Вы сами по себе ничего не способны создать. Я результат вашей науки, о котором вы даже не мечтали и который не могли предвидеть. И никогда не сможете им управлять. До свиданья!

Диана, больше не тратя слов и проигнорировав последний отчаянный оклик, вышла за калитку на дорогу и вскоре скрылась из виду. Димитриус, словно в трансе, застыл на месте и смотрел ей вслед, пока не исчезло цветное пятно ее платья. Почувствовав росу слез на глазах, он вдруг резко ощутил навалившееся, точно черная туча, голое одиночество.

– И никогда не смогу им управлять, – повторил он, медленно возвращаясь к дому. – Будь я сам женщиной, то еще мог бы... Но как мужчина...

Он пресек свои мысли, отказавшись додумывать их до конца.

Так они и расстались – Димитриус был скорее озадачен и встревожен «успехом» эксперимента, чем удовлетворен им. Диана же отправилась в Англию без каких-либо сожалений или эмоций. Она никогда прежде не получала столько внимания, и тот азарт, с которым каждый встречный мужчина стремился угодить и помочь ей тем или иным способом, забавлял ее и в то же время вызывал легкое презрение.

«Их волнует только моя внешность, – напоминала она себе. – Все та же старая песня – молодость и красота. Никому нет дела до того, хороший я человек или плохой. И после этого мы, женщины, должны „уважать“ мужчин?»

Путешествие прошло без происшествий. Начальник вокзала в Женеве, выразив ласковое сочувствие по поводу того, что столь милое существо отправляется в путь одна-одинешенька, поместил ее, как парниковую лилию, требующую осторожного обращения, в купе первого класса «только для дам», где ее благосклонно встретила материнскими улыбками пара старушек, заметив, что она «слишком молода, чтобы путешествовать в одиночку». Диана с достоинством отклонила их знаки внимания и всю дорогу говорила очень мало. Глядя на их морщины и дряблые шеи, она раздумывала: «Если бы они знали о докторе Димитриусе и обратились к нему, смог бы он вернуть им молодость и красоту?» Вряд ли, уж слишком они были стары. Однако все они направлялись в Лондон, и Диана с готовностью приняла приглашение разделить их компанию. По пути в Париж она быстро набросала письмо Софи Лэнсинг, пообещав приехать к ней, как только прибудет в Лондон, и добавила постскриптум: «Моя внешность очень сильно изменилась, но я надеюсь, что ты все же узнаешь свою подругу Диану».

Две пожилые дамы, с которыми ее свела судьба или случайность, оказались выходцами из «старой» английской аристократии. Обе дружили уже очень давно и вели себя вежливо и без манерности. И та, и другая были вдовами, их дети выросли и завели свои семьи; удары судьбы и потеря близких только сблизили их еще больше. Каждое лето пара совершала недорогие поездки за границу и теперь возвращалась из Экс-ле-Бен. Они были очарованы необыкновенной красотой девушки, над которой добровольно взяли шефство, и в частных беседах между собой говорили, что ей следовало бы носить вуаль. Потому что любого мужчину, завидевшего ее, било как обухом по голове. После одного-двух неприятных инцидентов, когда некоторые из «ударенных обухом» не стеснялись ходить по платформе под окнами купе, только чтобы посмотреть на прекрасное создание внутри, одна из почтенных дам робко предложила, что, может быть, – может быть! – стоит надеть вуаль, так как они собирались пересечь пролив, где резкий ветер и соленые морские брызги могли нанести вред нежной коже их попутчицы. Диана все поняла и улыбнулась. Оставшуюся часть пути она по-американски прикрывала свою прекрасную головку и лицо непроницаемой темно-синей «дорожной» вуалью, из-под которой едва виднелся кончик ее носа.

Они переправились через Ла-Манш ночью и вместе позавтракали в Дувре. Когда все трое сели в поезд до Лондона, попутчицы вежливо поинтересовались у Дианы, кто она и как ее зовут. Обеих слегка нервировало что-то совершенно неуловимое и необычное в ее облике. Их спутница, казалось, ставила себя выше мелочей жизни, но при этом вела себя вполне просто и естественно. Диана без утайки назвала свое имя, добавив, что совершенно одинока.

– У меня есть всего одна подруга, Софи Лэнсинг, – сказала она. – Возможно, вы о ней слышали. Она одна из ведущих суфражисток и пишет умные статьи. Я собираюсь ее навестить.

Пожилые дамы переглянулись и заулыбались.

– Да, мы о ней слышали, – подтвердила одна из них. – Надеюсь, что хотя бы вас она не сделает суфражисткой? Жизнь припасла для вас куда лучшую участь.

– Вы так думаете? – Диана безразлично пожала элегантными плечами. – Кстати, я совершенно не интересуюсь политикой. Политика неизменно мелочна и склочна – как суета мошкары в теплый летний день.

Одна из попутчиц достала футляр с визитными карточками.

– Приезжайте ко мне в гости в городе, – пригласила она. – Я буду очень рада вашему визиту. Моя жизнь протекает довольно однообразно, я редко вижу молодых людей.

Диана с улыбкой приняла карточку.

– Большое спасибо! – пробормотала она, выхватив взглядом имя и адрес «леди Элсвуд, Честер-сквер» и размышляя, насколько легче заводить друзей, когда ты молода и красива. – Я обязательно приеду.

– И меня не забудьте, – сказала вторая дама. – Я живу буквально за углом от дома леди Элсвуд, так что можете и ко мне заглянуть.

Диана выразила благодарность, прочитав на карточке имя владелицы – миссис Джервейс – и адрес.

– Не забуду, – заверила она, в то же время отдавая себе отчет, что обе добродушные дамы не более чем тень в ее сознании и что она даже в отдаленном будущем не планирует приезжать к ним с визитом.

Поезд прибыл в Лондон, где они расстались. Диана взяла такси, забрала свой скромный багаж у служащих таможни и прямиком отправилась на квартиру Софи Лэнсинг в Мэйфэре, которую покинула почти год тому назад в совсем иных обстоятельствах. Служанка, открывшая дверь, сказала, что мисс Лэнсинг дома, и Диана прождала в прихожей не больше пяти минут, прежде чем шелест юбок и быстрые шаги возвестили о появлении Софи. Подруга Дианы застыла на пороге как завороженная.

– Это какое-то недоразумение, – выпалила Софи. – Вы, очевидно, ошиблись адресом. Я ждала свою подругу, мисс Мэй. Вы не мисс Мэй.

Диана протянула ей навстречу обе руки.

– Софи, ты не узнаешь меня? – с улыбкой спросила она. – Неужели не узнаешь? Уж голос-то мой тебе точно знаком? Я предупреждала в письме из Парижа, что сильно изменилась. Надеялась, что ты поймешь...

Однако Софи молчала, ошеломленно прижавшись спиной к двери, в которую только что вошла. С полминуты ей казалось, что она узнала звонкий голосок Дианы – особое отличие ее подруги, но, взглянув на поразительно красивую юную девушку, стоявшую перед ней, Софи решила, что ее обманывают, и ощутила беспочвенное раздражение, проистекавшее от невольного осознания собственной ущербности, хотя она в этом никогда бы не призналась.

– Глупости! – резко заявила Софи. – Кем бы вы ни были, меня вы не проведете. Моя подруга – женщина среднего возраста. Она старше меня, вы же совсем девчонка! Вы думаете, я неспособна различить разницу? Уходите из моего дома!

С губ Дианы бисером рассыпался звонкий смех. На глазах у возмущенной и лишившейся дара речи Софи Диана сняла с тонкой кисти браслет с часиками.

– Хорошо, дорогая моя, – сказала она, – ты не хочешь меня признавать? Ну и не надо. Вот твои часики. Ты дала их мне, когда я уезжала в прошлом году – после того, как я утонула, помнишь? – вместо моих, которые, к моей радости, ты все еще носишь. Тебе известно, что я поступила на работу к доктору Федору Димитриусу, чье объявление ты мне прислала. Он хотел, чтобы я помогла ему осуществить один научный эксперимент. Ну... я и помогла. Результат перед тобой. Я вижу, что ты мне не веришь. В таком случае мне лучше уйти. Я попросила таксиста подождать у дома. Очень жаль, что ты не хочешь принять меня.

Софи Лэнсинг слушала с изумлением, не веря ни одному слову. Этот голос, этот милый смех казались знакомыми, но юные черты лица, изысканный цвет кожи, будто смешали сливки и розовые лепестки, ничего этого у той Дианы, которую она знала, не было. Софи упрямо покачала головой.

– Вы, по-видимому, встретили мою подругу в Женеве, – натянуто сказала она. – Но как к вам попали мои часы, я не могу себе представить. Может быть, она отдала их вам на время дороги. Вы похожи на сбежавшую из дома школьницу, решившую устроить розыгрыш. Но кем бы вы ни были, вы точно не Диана Мэй.

Диана с улыбкой положила часы на столик.

– Хорошо, я оставлю их здесь. Они твои. После моего ухода они помогут тебе вспомнить и обдумать все обстоятельства. Ты же получила мое письмо из Парижа?

– Мне пришло письмо, – холодно ответила Софи, – от моей подруги мисс Мэй.

Диана снова рассмеялась.

– Это я его написала. Как забавно, что ты узнаешь мой почерк, но не узнаешь меня. Я-то думала, что ты обрадуешься. Ты еще говорила, что я стану «сказочным существом», Золушкой, которая должна попасть на бал к Принцу. А теперь не желаешь меня даже признавать. Как будто ревнуешь к моей красоте. Прежде чем уйти, пожалуй, объясню: доктор Димитриус, у которого я проработала целый год, оказался одним из ученых чудаков, уверенных в своей способности возвращать утраченную молодость, воссоздавать красоту и продлевать жизнь. Как Фауст. Ему был нужен объект, на ком проверить свои открытия. Я на всем белом свете была никому не нужна, и он меня принял. И сделал такой, какой ты меня сейчас видишь – новенькой и свежей, как раннее утро. Причем похоже, что это состояние продлится еще очень долго.

Софи издала приглушенный крик.

– Уходите! – выдохнула она. – Вы сумасшедшая! Вы сбежали из какого-то приюта! Я в этом уверена.

Диана с достоинством быстро выпрямилась и с великой жалостью посмотрела на бывшую подругу.

– Бедная Софи! – воскликнула она. – Мне жаль тебя. Я считала, что ты крепче характером и лучше держишь себя в руках. Я не сумасшедшая. Наоборот, намного благоразумнее тебя. Я рассказала правду и могу добавить еще одну вещь: меня избавили от способности на что-то обижаться, из-за чего-то страдать и разочаровываться. Поэтому не думай, что твой отказ поверить мне или конец нашей дружбы доставит мне хоть какую-то боль. Я выше всего этого. Ты загораживаешь дверь. Можно мне выйти?

Перепуганная Софи Лэнсинг, дрожа всем телом, осторожно отступила в сторону и открыла дверь. Она со страхом следила за каждым шагом грациозной, воздушной девушки, выдававшей себя за Диану. Софи отшатнулась, поймав взгляд небесно-голубых глаз, взиравших на нее почти с ангельским сочувствием. Послышалось тихое «Прощай!», зашуршали юбки, и через мгновение Диана ушла. Софи подскочила к окну. Да, на улице действительно ожидал таксомотор. Спустя минуту незнакомка села в машину. Автомобиль вскоре исчез из виду, его скрежет и жужжание утонули в шуме уличного движения.

– Это была не Диана, она не могла быть Дианой! – почти плача, приговаривала Софи. – Я почувствовала... да, почувствовала, что это не человек.

Потом повернулась к столику и взяла с него часы-браслет. Вещь, несомненно, принадлежала ей – на обратной стороне часов крохотными рубинами и алмазами была выложена ее монограмма. Она отдала ее поносить, можно сказать, подарила Диане, а сама оставила у себя часы подруги, которые мистер и миссис Мэй прислали ей в память об их «дорогом чаде». Все, как в несуразном сне! Откуда взялась эта девушка?

– Она до ужаса красива, – вырвалось у Софи. – Просто неземной красотой! Будь она действительно Дианой, я все равно не смогла бы ее здесь принять. Только не у себя. Нет, ни за что! Я рядом с ней буду похожа на старуху. На простушку, уродину. Но она, конечно, не Диана. Ни один косметолог не может превратить сорокалетнюю женщину в девушку восемнадцати лет, а то и моложе. Наверное, какая-нибудь авантюристка. Такую красоту невозможно навести искусственно. Я не позволю этой девице втереться ко мне в доверие. Моя бедная старая Диана! Что с ней произошло?

Тем временем бедная старая Диана, несколько озадаченная отказом подруги поверить в ее рассказ об изменении внешности, обдумывала, как и за счет чего вести новую жизнь. Денег у нее было много – Димитриус положил на ее счет в лондонском банке две тысячи фунтов, и она без колебаний приняла эту сумму как плату за риск, которому себя подвергала. Ей пришла в голову мысль пойти в банк, выписать чек на небольшую сумму, объяснить, что она недавно вернулась в Лондон, и попросить рекомендовать хороший отель. Идея сработала блестяще. Управляющий банком принял посетительницу в своем кабинете и, явно ослепленный ее красотой, всячески старался ей угодить. Он сообщил, что лично знает доктора Димитриуса и считает его человеком чести. В доказательство своей искренности он лично проводил ее до частного отеля, отличавшегося безупречной репутацией, где обычно останавливались «сельские дамы, чья нравственность находилась вне подозрений». По рекомендации управляющего банком Диана сняла небольшой люкс с видом на парк. Все более привлекаемый молодостью, красотой и одиночеством Дианы он сочувственно выслушал ее просьбу подыскать для нее даму средних лет, которая согласилась бы жить с ней в номере в роли компаньонки за достойное годовое вознаграждение, и обещал приложить все усилия, чтобы найти подходящую кандидатуру. Будучи женатым, этот симпатичный мужчина легко поддавался чарам слабого пола и с большой неохотой, рассыпаясь в вежливых комплиментах, оставил красивейшее существо из всех, которых когда-либо видел, в вынужденном кратковременном одиночестве.

– Как бы я хотел провести с вами побольше времени, – признался он, презрев условности.

– Я в этом не сомневаюсь, – ласково ответила Диана. – Большое спасибо! Вы очень добры.

Взгляд прекрасных глаз, сопроводивший простые слова, пронзил, как молния, нервную систему обычно немногословного, самоуверенного дельца и заставил его, смущенно заикаясь и неловко суетясь, попятиться к выходу. Когда он ушел, Диана расхохоталась.

– Все они одним миром мазаны! Все поклоняются внешнему блеску. А если бы этот добряк узнал, что мне больше сорока лет? Да он бы на меня даже не посмотрел!

В этот момент вошла управляющая отелем с журналом регистрации постояльцев. Это была довольно величественная женщина, одетая в черный шелк. Она проявила к Диане материнскую заботу, поскольку управляющий банком, к которому она испытывала большое уважение, попросил ее позаботиться о гостье. Диана внесла свое имя размашистым почерком, указав, что она верноподданная Великобритании, проживавшая в Женеве, как вдруг ее внимание привлекла фамилия, находившаяся тремя-четырьмя строчками выше. Она замерла с пером в пальцах.

– Эти люди тоже здесь живут? – спросила она.

Управляющая глянула в нужную строку.

– Достопочтенный капитан Реджинальд Клив, миссис Клив, две их дочери и горничная? Да, они наши постояльцы. Они всегда у нас останавливаются в это время года.

Диана закончила писать и отложила перо. Она улыбалась, ее глаза сияли такой глубокой голубизной, что управляющей стало немного не по себе.

– Я буду ужинать сегодня вечером у себя в номере, – сказала Диана. – После долгого пути я порядком устала. Завтра, пожалуй, спущусь на ужин в общий зал.

– Можете не волноваться, – любезно сказала управляющая. – Девушке неудобно ужинать в одном помещении со множеством незнакомых людей. Или, если вы знакомы с миссис Клив, я могу посадить вас за их стол.

– Нет, я не знакома с миссис Клив, – решительно ответила Диана. – Я видела ее на благотворительной распродаже. Кажется, это довольно крупная дама, но я с ней не знакома.

– Крупная – точное слово, – улыбнулась управляющая и вышла из комнаты.

Диана все еще стояла, погруженная в мысли. Ее лицо сияло внутренним светом, вся фигура была пронизана таинственной, лучезарной жизненной силой.

– Судьбе угодно сыграть на моей стороне, – вполголоса произнесла она. – В первый же день возвращения на место моих земных страданий я потеряла старую подругу, зато обнаружила старую любовь.

Глава XXIII

С началом новой жизни судьба, похоже, встала на сторону Дианы. Она, не теряя времени, воспользовалась предоставившимися ей разнообразными, любопытными развлечениями. Первым делом на следующий день после прибытия в Лондон Диана попыталась нанести визит в свой старый дом в Ричмонде и взглянуть на «скорбящих» родителей. В назначенный ею час после обеда отель предоставил автомобиль с шофером. В это время, как она знала по опыту, мать дремала на диване, а отец клевал носом над газетой. Проходя через фойе отеля, чтобы сесть в машину, Диана лицом к лицу встретилась с бывшим возлюбленным, достопочтенным капитаном Реджинальдом Кливом, грузным, недурно выглядящим мужчиной лет пятидесяти или больше. «Что случилось, – подумала она, – с некогда тонкими чертами лица, которыми я когда-то восхищалась? Почему те глаза, которые „в глазах готовы раствориться“, стали маленькими и заплыли жирком, наполовину спрятавшись под красными, припухшими веками?» Одетая со спокойной, незатейливой элегантностью Диана медленно двинулась навстречу бывшему возлюбленному. Капитан прикуривал сигару и готовился выйти из отеля, как вдруг заметил ее и с восклицанием «ни черта себе!» выронил зажженную спичку. Он быстро затоптал огонь на полу, подскочил ко входной двери отеля, распахнул ее и, приподняв шляпу и пробормотав: «Вы позволите?», наградил Диану взглядом нескрываемого обожания. Она слегка поклонилась, поблагодарила очаровательной улыбкой, действовавшей на тех, кто ее видел, как яркая вспышка света, и вышла на улицу, где портье помог ей сесть в автомобиль. Капитан Клив проводил машину глазами до поворота и направился в кабинет управляющей отелем, с кем состоял на короткой ноге и кого мог без стеснения расспросить.

– Эта молодая дама живет в нашем отеле? – спросил он с порога. – Та, что сейчас вышла?

– Да. Приехала из-за границы два дня назад. Очень красива, не находите?

Клив кивнул.

– Пожалуй! Я такой никогда не видел. Вы знаете, кто она?

– Ее зовут мисс Диана Мэй. Ее рекомендовал... Боже! Что-нибудь случилось?

Капитан внезапно побледнел, затем так же внезапно побагровел, вцепившись в край стойки, к которой он привалился, словно боялся упасть.

– Нет-нет! – нетерпеливо ответил он. – Ничего не случилось. Вы уверены, что ее именно так зовут? Диана Мэй?

– Совершенно уверена. Ее привел управляющий нашим банком. Он сказал, что она недавно приехала из Швейцарии, где проходила учебу. Кажется, жила у одного из его друзей в Женеве и в настоящее время находится в Лондоне одна. Он ищет для нее спутницу или компаньонку. У девочки много денег.

Клив нервно подергал усы и натянуто засмеялся.

– Занятно! – воскликнул он. – Я знал одну девушку по имени Диана Мэй много лет назад до того... до того, как женился. Но не эту, нет. Хотя та тоже была красива. Интересно, они, часом, не родственницы? Надо будет спросить у нее.

– Когда она вносила свои данные в журнал, то заметила вашу фамилию. Похоже, она вас знает, потому что спросила, остановились ли вы и ваши члены семьи в нашем отеле. Я ответила «да» и спросила, знакома ли она с миссис Клив. Однако она ответила, что не знакома.

Капитан растерялся и только бормотал «ох» и «ах», очевидно, не очень обращая внимание на слова управляющей. Он вышел на улицу, в ушах звенело имя – Диана Мэй, перед глазами маячил призрак обаятельной девушки, которую он только что увидел. В уме вспыхнул уголек тупой обиды на то, что он женат на женщине до того толстой, что она не могла нагнуться и завязать шнурки на своей обуви и что его дети так малопривлекательны и неэлегантны, что на них никто не смотрит.

«Какие мы глупцы, что вообще женимся, – произнес он про себя. – В пятьдесят пять лет мужчина еще способен быть любовником девушки, в то время как женщины угасают задолго до этого возраста».

Тем временем Диана переживала достаточно забавные приключения, если бы еще сохраняла способность находить забаву в чем-то «просто человеческом».

Она прибыла к своему бывшему дому, расположенному немного в стороне от Ричмонда, и попросила водителя машины подождать у ворот каретного сарая, решив пройти короткое расстояние до дома пешком. Как ей была знакома и в то же время незнакома эта широкая полоса аккуратно укатанного гравия! По обеим сторонам дорожки росли рододендроны, сквозь ветви которых местами проглядывали гладкие зеленые лужайки и клумбы с летними цветами. Сколько раз она пропалывала и поливала эти клумбы, когда садовник уходил в запой, как обычно, притворяясь, что ему надо отлучиться из-за болезни близкого родственника. Остановившись на пороге, она огляделась вокруг. Все было, как прежде, все кругом выражало ту же липкую напыщенность и аккуратность, обычно присущие пригородным виллам, украшенным в мещанском вкусе. Диана позвонила в звонок. Появилась опрятно одетая горничная – не из числа слуг, когда-то работавших под ее началом.

– Мистер и миссис Мэй дома? – спросила Диана.

Горничная вызывающе наклонила голову. Ослепительная красота посетительницы оскорбила ее – она, как видно, тоже мнила себя красоткой из мюзик-холла.

– Миссис Мэй дома, но она отдыхает и не хочет, чтобы ее тревожили. Если только вы не по какому-то особенному делу...

– Дело весьма срочное, – спокойно объявила Диана. Я ее родственница и только что вернулась из-за границы. Я должна увидеться с ней. Или с мистером Мэем.

– Может быть, мисс Престон... – начала горничная.

Диана улыбнулась. Мисс Престон! Это еще кто такая? Новая приживалка? Компаньонка для мамочки и не слишком старая дама для папочки?

– Да, мисс Престон подойдет.

Диану провели в маленькую тенистую комнату для завтраков, которую она хорошо помнила. Здесь она проверяла счета от ремесленников и расходы на ведение хозяйства. Молодая женщина с дерзким лицом и каштановыми кудряшками оторвалась от романа и бросила на Диану вопросительный, надменный взгляд.

– Я приехала к миссис Мэй по очень личному, важному делу, – объяснила она.

– Как вас зовут? – неприветливо спросила девушка.

– У меня та же фамилия. Передайте ей, что ее желает видеть мисс Мэй.

– Я вовсе не уверена, захочет ли она вас видеть, – небрежно обронила девушка. – Я ее секретарша и компаньонка.

– Я так и думала. – Диана, не спрашивая позволения, уселась в кресло, вспомнив, какое оно удобное. – Я тоже одно время была при ней секретаршей и компаньонкой. Она очень хорошо меня знает.

– А-а-а, ну в таком случае... Она вас ждала?

– Не думаю. Но я уверена, что она будет рада меня видеть. Вас зовут мисс Престон, не так ли? Ну тогда, мисс Престон, ступайте и доложите ей обо мне.

В этот момент раздался громкий голос:

– Люси! Лю-си! Где моя трубка?

Диана рассмеялась.

– Все тот же голос, – сказала она. – Это ведь мистер Мэй? Он вас зовет и не любит, когда медлят, я угадала?

Лицо мисс Престон вдруг залила густая краска.

– Я сообщу миссис Мэй, – промямлила она и выскочила из комнаты.

Диана осмотрела маленькие знакомые вещицы, с которых когда-то смахивала пыль, расставляя их по местам. Связь с ними теперь казалась такой далекой, что они с таким же успехом могли быть реликвиями каменного века. Неожиданно дверь приоткрылась, и в нее просунулась красноватая физиономия с седыми усами торчком, как у терьера. За лицом последовало толстенькое тельце, и на пороге обозначился весь папочка. Он дружелюбно, даже с оттенком харизматичности спросил:

– Прошу прощения! Вы кого-то ждете?

Диана поднялась, ее изысканная красота и элегантность вихрем налетели на маленькую чувственную душу мистера Мэя.

– Да! – звонко ответила Диана уставившемуся на нее, как в гипнозе, хозяину дома. – Я пришла к миссис Мэй и к вам.

– Ко мне? – обрадованно воскликнул тот. – Я крайне польщен.

– Но мне лучше сначала переговорить с миссис Мэй. Я должна рассказать ей кое-какие странные вещи о ее дочери.

– О ее дочери?! О нашей дочери? О моей бедной Диане? – Мистер Мэй немедленно нацепил маску бакалейщика, обвешивающего покупателя с благодетельной улыбкой. – Наша милая дочь утонула прошлым летом. Утонула во время купания на берегу Девона. Ужас! Ужас! Она была такая...

– Молодая? – подсказала Диана.

– Нет... э-э-э... нет. Нельзя сказать, что молодая. Она не была такой юной девушкой, как вы. Нет! Зато была полезна и услужлива. Вы говорите, что хотите рассказать о ней нечто странное? Почему бы вам не начать с меня?

Он приблизился с «располагающей» улыбкой. Диана подавила смех и с серьезной миной ответила:

– Нет, я действительно считаю, что сначала должна все объяснить миссис Мэй. И я хотела бы, чтобы нас оставили наедине, без мисс Престон.

В этот самый момент мисс Престон вернулась и объявила:

– Миссис Мэй готова вас принять. – Обратившись к мистеру Мэю, она добавила: – Эта дама утверждает, что она ваша родственница и ее фамилия тоже Мэй.

Маленькие серо-зеленые глазки Джеймса Полидора раскрылись настолько широко, насколько позволяли толстые веки.

– Родственница? – переспросил он. – Вы уверены, что не ошиблись? Не могу поверить, что...

– Не ломайте голову попусту, – любезным тоном попросила Диана. – Я все объясню миссис Мэй. Она вспомнит. Можно я к ней пройду?

– Разумеется! – Ошеломленный мистер Мэй был слишком потрясен царственным видом и невероятной красотой посетительницы, чтобы собраться с мыслями или задать вопрос по существу. – Я проведу вас.

Он прошел первым по коридору в гостиную, где загадочную гостью ждала только что вставшая с дивана миссис Мэй. Она была еще более толстой и оплывшей, чем прежде, и одета в плохо сидящее серое платье с черными вставками, призванными имитировать годовой траур. Диана хорошо помнила этот старый серый балахон и не один раз в прошлом сетовала на его покрой и безнадежно мешковатый вид.

– Маргарет, – бойко объявил мистер Мэй, – Эта очаровательная юная дама пришла к тебе. Мисс Мэй! – и повернувшись к Диане: – Так как вы просили о личной беседе без свидетелей, я покину вас и вернусь через несколько минут.

– Большое спасибо! – поблагодарила Диана. Секундой позже дверь закрылась, и она осталась один на один со своей матерью. Диана не почувствовала никаких эмоций, ни тени нежности, она лишь диву давалась, как ее могла родить женщина столь аляповатого вида. Миссис Мэй смотрела на нее круглыми глупыми глазами выброшенной на берег трески.

– Я не имею удовольствия... – начала она.

Диана сделала один-два шага навстречу ей и расставила руки.

– Ты меня не узнаешь, мама?

Миссис Мэй вяло откатилась назад, как круглый неустойчивый столик на колесиках, и чуть не налетела на стену.

– Разве ты не узнаешь мой голос? – продолжала Диана. – Голос, говоривший с тобой больше сорока лет? Я твоя дочь! Твоя собственная дочь – Диана! Я не утонула, хотя заставила всех вас так подумать. Я сбежала из дома от однообразия. Уехала на год за границу, а сейчас вернулась. Что-то должно тебе подсказать, что я твой ребенок. Материнский инстинкт... – Диана рассмеялась холодным, саркастическим смехом. – Я знаю, что сильно помолодела. Я подробно расскажу о том, как это произошло и какой странный способ позволил этого добиться. Но я действительно твоя Диана. Твоя утонувшая доченька. Я жду, когда ты меня обнимешь и скажешь, как рада ты видеть меня живой и здоровой.

Миссис Мэй отступила еще дальше к стене и выставила вперед руки, словно защищаясь от нападения. Крыжовины глаз перекатывались в орбитах, маленький, пухлый рот открылся, как будто ей не хватало воздуха. Она не издала ни слова, пока Диана не сделала к ней быстрый шаг. Тут миссис Мэй внезапно пронзительно заверещала, точно гудок паровоза, потом еще раз и еще раз. За дверью послышался топот, она распахнулась, и в комнату вбежали мистер Мэй и мисс Престон.

– В чем дело? Что тут происходит? – хором воскликнули они.

Миссис Мэй, прижавшись к стене, указала на прекрасную гостью.

– Уведите ее! Задержите ее! – орала миссис Мэй. – Не дайте ей уйти! Вызовите полицию! Она сумасшедшая! А-а-а! Вы впустили в дом ненормальную. Она сбежала из приюта для умалишенных. Люси Престон, как вам не стыдно! Это вы ее впустили. Джеймс, какой же ты дурак! А-а-а! Видите, как она на меня смотрит? Эта ненормальная говорит, что она моя дочь Диана, утонувшая в прошлом году. Она буйнопомешанная! Джеймс, пошли за врачом и полицией, чтобы они ее отсюда увели. Берегись! Она может броситься на тебя и укусить. Неизвестно, что от нее ждать. О боже! О боже! У меня слабое сердце, а вы впускаете в дом полоумную. Какая жестокость! Вообразила себя моей дочерью Дианой!

Диана выпрямилась, как королева, произносящая речь для подданных.

– Да, я ваша дочь Диана! – повторила она. – Хотя, как я умудрилась родиться у таких родителей, ума не приложу. У меня с вами нет ничего общего. Но я не лгу. Я не утонула на побережье Девона в бухте рядом с «Розовым лугом». Я имитировала свою смерть. Потом провела год в Швейцарии и сейчас вернулась. Мне захотелось показать вам, что я жива, но мне от вас так же, как и вам от меня, ничего не нужно. Я уйду. До свиданья! До свиданья, моя бывшая мать.

Услышав эти слова, миссис Мэй издала еще один крик и начала сползать на пол. Мисс Престон поспешила ей на помощь. Мистер Мэй с дрожью в коленях, потому что был отъявленным трусом, боязливо, бочком подошел к прекрасной «беглой сумасшедшей».

– Ладно, ладно, – успокаивающе пробормотал он. Мистер Мэй полагал, что «ладно, ладно» – панацея от любых истерик лиц слабого пола. – Идемте, идемте со мной, сударыня. Ведите себя благоразумно и спокойно. Я о вас позабочусь. Вы ведь знаете, что вам нельзя вот так разгуливать без присмотра и говорить столь странные вещи? Спокойно следуйте за мной, я посмотрю, что могу для вас сделать.

Диана весело рассмеялась.

– Эх, папа! Бедный старый папа! Все тот же. Тебе ничто не грозит, не пугайся. Я тебя не покусаю. Меня ждет машина, я должна успеть к ужину в отель. – Она, легко ступая, вышла из гостиной, даже не оглянувшись на стонущую миссис Мэй, которую поддерживала мисс Престон. Джеймс Полидор последовал за Дианой, гадая, не следует ли расценивать ее слова об ожидающей на улице машине как восклицание сошедшей с ума Офелии: «Подайте мою карету!»

– Грейс Лори все еще у вас? – неожиданно спросила Диана.

Мистер Мэй отшатнулся и уставился на нее.

– Грейс Лори? Камеристка моей жены? Она вышла замуж и уехала в Австралию полгода назад. Откуда вы можете ее знать?

– Как твоя дочь Диана я ее прекрасно помню. Бедная Грейс! Добрая была душа. Она бы точно узнала мой голос. А ты не узнаешь?

– Совсем не узнаю, – осторожно ответил папочка, стараясь побыстрее выпроводить непрошеную гостью из дома. – Идемте, идемте, мне очень вас жаль, вы, очевидно, жертва одного из тех случаев потери личности, о которых мы часто слышим. Как жаль, что такая красивая девушка страдает от умственного расстройства. Вы, должно быть, не знаете, как выглядите и о чем говорите. Моя дочь Диана была на вас совершенно не похожа. Это была женщина среднего возраста, старше сорока... да...

– Была и есть. Я тоже старше сорока. Папа, зачем такое говорить вслух? Всем сразу станет ясно, насколько ты стар.

Она бросила на него такой пронизывающе обворожительный взгляд и одарила такой улыбкой, что у него голова пошла кругом.

– Бедное дитя, бедное дитя, – приговаривал он, похлопывая ее по руке, обтянутой изящной перчаткой, – какая жалость, совсем обезумела. А как красива! Невероятно красива! – Он не удержался и поцеловал руку. – Ладно, ладно, вы почти нормальны. Ведите себя хорошо. Вот дверь... вы уверены, что вас ждет машина? Вас проводить?

Диана высвободила руку, в ее серебристом сладком смехе зазвучали нотки веселья.

– Нет, папа! Как бы ты ни был слаб по женской части, влюбляться в собственную дочь никак нельзя. Молитвенник не велит. Кроме того, сумасшедшие девушки плохо подходят для галантных ухаживаний. Бедняжка! Ты сильно сдал за год. Не слишком ли ты стар для мисс Престон?

Краска залила без того порозовевшее лицо Джеймса Полидора. Он заморгал на особый манер, как всегда делал, когда хотел изобразить оскорбленную невинность. Еще более уверившись, что посетительница не в своем уме, он увещевал ее мягким, успокаивающим тоном:

– А-а-а, я вижу вашу машину. И вас никто не сопровождает? О боже! Я хотел бы отвезти вас в... туда, куда вам нужно. Если бы только мог...

– Нет, ты не хотел бы. Не сейчас, – со смехом ответила Диана. – Сейчас ты слишком напуган. Может быть, в другой раз.

Она легким движением отодвинулась от него и легкой элегантной походкой направилась к воротам каретного сарая, где ее ждал автомобиль. Шофер выскочил и открыл перед ней дверцу. Диана села в машину. Джеймс Полидор, пыхтя, подбежал и схватил водителя за рукав.

– Мне кажется, эта молодая дама понятия не имеет, куда едет, – доверительным шепотом сообщил он. – Где вы ее нашли?

Шофер опешил.

– Она остановилась в нашем отеле. И я ее сейчас туда отвезу.

Диана высунула голову из окна, сияя улыбкой.

– Видишь? Все в порядке. Не беспокойся обо мне. Ты же знаешь этот отель с видом на парк? Там я пока и живу, но надолго не задержусь.

– Я уверен, что вы надолго там не задержитесь, – ответил остолбеневший Джеймс Полидор. – Вас поместят в дом умалишенных, если уже не поместили и вы оттуда не сбежали.

Он с превеликим облегчением наблюдал за приготовлениями водителя к отъезду. Теперь сумасшедшая больше его не укусит, как предполагала жена. И все-таки как прекрасна эта девушка! Он не удержался и послал ей «располагающую» улыбку.

– До свиданья, дорогое дитя! Берегите себя! Ведите себя хорошо. Я... я заеду и проведаю вас в вашем... отеле.

– Даже не сомневаюсь! Ты, мой дорогой папочка, конечно, не утерпишь. Древняя миссис Росс-Персиваль, которой ты восхищаешься, не единственная красивая женщина в Лондоне. Не забывай. Пока!

Автомобиль быстро укатил прочь, оставив Джеймса Полидора в полном смятении чувств. Он был абсолютно убежден, что девушка, называвшая себя его дочерью Дианой, была жертвой какого-то психического расстройства, но как и когда она стала одержимой этой идеей, оставалось для него загадкой. Он вернулся в дом, чтобы выслушать многословные упреки своей второй половины и обсудить вопрос наедине с «секретаршей и компаньонкой» Люси Престон, с кем предпочитал иметь дело тет-а-тет, что, по его разумению, позволяло ему обнимать ее за талию и предаваться прочим приятным вольностям. Однако невероятная красота «беглой сумасшедшей» не давала ему покоя. Он решил любой ценой увидеть ее снова, безумную ли, вменяемую ли, и выяснить о ней все подробности.

Сама Диана по пути в отель еще раз осознала безграничность одиночества, в которое ее ввергла новая жизнь. Ее не узнали родные мать с отцом, лучшая подруга Софи Лэнсинг отказалась верить, что она все та же Диана. По сути, она заново родилась, причем повторное рождение использовало элементы, в которых не было ничего человеческого, и ей приходилось теперь с этим мириться. Спасением было то, что она не испытывала никаких эмоций – ни грусти, ни радости, ни страха, ни стыда. Диана ощущала себя странной личностью, стоящей в стороне от человеческой жизни, ее собственная жизнь намного превосходила человеческую. Необычную сущность Дианы наиболее точно выражало сравнение с лучом света, парящим над миром теней.

В тот же вечер банкир привел к ней славную, по-матерински обходительную даму, которую представил как миссис Бересфорд, вдову, чьи стесненные обстоятельства вынуждали ее искать места, где ей доверяли бы и платили адекватное жалованье. Ее приятные, добрые манеры, мягкий голос и, несомненно, хорошее происхождение сразу произвели на Диану благоприятное впечатление. К облегчению и удовлетворению банкира, обе дамы быстро договорились. Он, не колеблясь, заявил, что не успокоился бы, пока не обеспечил бы мисс Мэй надлежащую заботу и защиту. Его слова вызвали у Дианы усмешку, но она, как и подобает любой «девушке» в ее положении, всего лишь любезно поблагодарила. Диана пригласила управляющего банком и свою спутницу отужинать вместе, и они втроем спустились в столовую отеля, где удивительная красота новой постоялицы немедленно превратила ее в объект всеобщего внимания. Особенно усердствовал достопочтенный капитан Реджинальд Клив, сидевший за столом с устрашающе толстой женой и двумя устрашающе некрасивыми дочерями. Он, не таясь, восхищенно смотрел на чаровницу с чудесными, синими, как море, глазами и ослепительно-ярким тоном кожи, прикидывая, как сподручнее к ней подступиться и спросить, не родственница ли она Дианы Мэй, его бывшей знакомой. Капитан предпринял свою попытку после ужина, когда Диана со спутниками проходила через фойе и на минуту остановилась перед «Программой лондонских развлечений», вывешенной для удобства постояльцев.

– Прошу прощения! – сказал он. – Я случайно услышал ваше имя. Могу ли я вас кое о чем спросить?

– Спрашивайте о чем угодно, – с улыбкой ответила Диана. Миссис Бересфорд, насторожившись, подошла ближе.

– Я когда-то знал, – смущаясь и колеблясь, произнес капитан, – некую Диану Мэй. Интересно, не приходитесь ли вы ей родственницей?

– Еще как прихожусь! – весело откликнулась Диана. – Я ее очень даже близкая родственница. Приходите ко мне завтра в гости, хорошо? Я немало наслышана о капитане Кливе и его милой жене. И о ваших милых девочках. Да, приходите! Миссис Бересфорд и я будем очень довольны.

Диана взяла свою компаньонку под руку и многозначительно ее пожала, давая понять, что все идет, как задумано. Повторив «приходите!», Диана с обворожительной улыбкой двинулась дальше в сопровождении миссис Бересфорд и банкира (тот, когда к ним подошел капитан Клив, немного напрягся и принял холодный вид).

Капитан с досадой подкрутил усы.

«Близкая родственница? – подумал он. – Тогда она, вероятно, все знает. А может быть, и нет. Слишком молода. Наверняка и восемнадцати еще нет. Диане должно быть сейчас сорок пять. Черт возьми! Эта девушка, возможно, ее дочь, но ведь Диана не вышла замуж, хранила «верность своей памяти», как часто делают старые девы. Боже! Вспомнил! – Он рассмеялся. – Она же в прошлом году утонула – где-то в Девоншире. Я читал в газетах и еще подумал, что это получилось очень кстати. Бедная Диана. И эта красотка говорит, что она ее близкая родственница? Ну и ну! Завтра посмотрим».

Завтра наступило, но тайна ничуть не прояснилась. Диана покинула отель. Управляющая сообщила, что постоялица узнала от миссис Бересфорд об одной симпатичной меблированной квартире и неожиданно решила ее снять. В настоящий момент они оформляли аренду.

– Диана оставила для вас записку, – сказала управляющая, передавая капитану письмо. – Она не забыла, что приглашала вас прийти сегодня после обеда.

Клив взял письмо, почувствовав внезапное волнение. Записка была коротка:

Вот и все. Но голова у капитана Клива кружилась, словно он сидел на вращающейся карусели и никак не мог сойти. Хотя письмо якобы прислала «молодая» Диана, почерк, мучительно знакомый почерк, принадлежал «старой» Диане!

Глава XXIV

Гениальности для того, чтобы ее признали и оценили, требуется столетие или еще больше, но красота озаряет бренный мир, как вспышка. Пусть эта вспышка коротка, зато свет ее ярок и ослепителен. Мужчины, сами по большей части не отличающиеся умом и ни во что не ставящие чужой ум, под воздействием физической привлекательности поджимают хвост, как побитые псы, особенно когда с ней сочетается величественное осознание силы собственных чар. Сознание силы своего очарования – мощный магнит. Красивая женщина, если она нервничает, застенчива и сидит в углу, не зная, куда деть руки, никогда не добьется успеха. Она должна понять свою силу, а поняв, научиться ею пользоваться. «Старая» Диана Мэй не выучила этот урок в дни своей юности. Она с трогательным дочерним послушанием верила в благочестивую, лицемерную чепуху, которую нес ее отец насчет очарования скромных, милых девушек, не осознающих своей красоты. В итоге она наблюдала, как он и другие мужчины обходят таких скромных, милых девушек стороной и вместо них преклоняются перед нескромными, шумными и нахальными женщинами, с откровенной беспардонностью выставляющими напоказ свою «искусственную» красоту, влекущую мужчин в их сети, словно косяки сельди. А скромные и милые остаются с носом. «Старая» Диана, верная своему долгу и постоянная в любви, упустила все свои шансы, зато «молодая» Диана, пусть и зрелого возраста, не собиралась ничего упускать. Она настолько была хозяйкой своего положения, что избитое выражение «весь Лондон у ее ног» в кои-то веки отражало сущую правду. В целом, Лондон всегда ищет предмет обожания и легко поддается «мании». Это своего рода Калибан среди городов – чудовище, погрязшее в пьянстве и с проклятьями отвергающее страдания, о котором Шекспир говорил: «Передний голос у него затем, чтобы хорошо говорить о своих друзьях, а задний – затем, чтобы ругаться и поносить их»^[36]. На этот раз Лондон был единодушен в своем суждении: Диана Мэй была самым красивым созданием, которое когда-либо видел этот город. Ее осаждали фотографы, кинопродюсеры, модельеры, портные и ювелиры. Она походила на героиню бретонской легенды, заточенную в медной башне со слишком гладкими и скользкими боками, чтобы кто-то мог взобраться наверх или приставить лестницу, чей лик в окне сводил с ума всех, кто его видел, от тоски по неосуществимому. Один стихоплет из высшего общества ненадолго прославился, назвав ее «девственной богиней, порождением мечты». Это вызвало зависть у других стихоплетов и создало Диане рекламу в прессе. Но сама Диана, находясь в центре ажиотажа, ничем не показывала, что обращает внимание на возбуждение общества или получает от него какое-либо удовольствие. Полное безразличие делало ее только желаннее в глазах постоянно растущей толпы поклонников.

Обосновавшись на новом месте с компаньонкой миссис Бересфорд, Диана вела на удивление уединенный образ жизни, далекий от человеческого общества и бурливших вокруг нее страстей. Несколько походов в оперу, театр, рестораны и тому подобные заведения вознесли ее в ранг признанной «красавицы века». Сфабрикованные изображения полуголых сирен театральных подмостков и мюзик-холлов в колоритных нарядах выглядели грубыми и вульгарными по сравнению с редкими явлениями небесной, почти божественной красоты, которую не дозволялось запечатлеть ни одному художнику или фотографу. Только один раз проныра фотограф успел щелкнуть своим аппаратом прямо перед носом Дианы, выходившей с выставки цветов. Она благожелательно улыбнулась, и фотограф чаял себя на седьмом небе. Но когда он проявил негатив, тот был засвечен, как если бы источник света находился не за спиной фотографа, как этого требовали правила фотографии, а прямо между ним и объектом съемки. Это происшествие совершенно сбило его с толку, потому что он больше обычного старался занять выгодное положение. Правда, другим фотографам тоже не везло; никому из них так и не удалось запечатлеть хотя бы слабое подобие прекрасных черт, ослеплявших любого мужчину, бросившего на них взгляд. Художников, в том числе самых известных членов Королевской академии художеств, постигло не меньшее разочарование. Неприступная, холодная и в то же время очаровательная «девственная богиня, порождение мечты» наотрез отказывалась позировать, по сути, вообще не желала иметь с ними дело и убегала от них, словно Дафна от толпы Аполлонов. Очень скоро вокруг нее сложился кружок почитателей и воздыхателей, среди которых наибольшую настойчивость проявляли достопочтенный капитан Реджинальд Клив и престарелый Адонис, отец Дианы, Джеймс Полидор Мэй. Достойный Джеймс всю жизнь следовал привычке заводить мнения, диаметрально противоположные мнению других людей, и всегда до конца следовал этому курсу. Он взял себе в голову, что Диана Мэй, назвавшаяся его дочерью, на самом деле ловкая demi-mondaine^[37] и авантюристка с сумасшедшинкой. Он не раз слышал о людях, воображавших себя реинкарнациями давно умерших личностей.

– Да, бог мой, я действительно так думаю! – воскликнул он в ответ на вопрос одного приятеля по клубу насчет его явного восхищения «новой красоткой» с такими же именем и фамилией, как у его утонувшей дочери. – Я однажды встретил одну женщину, заявившую, что она воплощенная Клеопатра. А эта девушка, по совпадению носящая мою фамилию, почему-то считает себя «моей» Дианой.

– Вы были бы не против иметь такую дочку, а? – хихикнул собеседник. – Но если бы вы были ее отцом, тогда...

– Бедный ребенок так и считает, – вздохнул Джеймс Полидор. – Невероятно.

– Почему же невероятно? Вы достаточно стары, чтобы годиться ей в отцы.

Выпустив эту стрелу из кривого лука ехидства, собеседник ушел, оставив Джеймса Полидора кипеть от негодования. Он не стар, уверял он себя, не стар, он никогда не постареет. Его жена стара – женщины вообще быстро стареют. Он же... он был в «расцвете сил». Все мужчины старше шестидесяти лет считают, что они в расцвете сил. Прекрасная Диана заманила его в ловушку. Его чувственная душа, пронизанная грубым сладострастием, была настолько возбуждена ее физическим очарованием, что он жаждал узнать о ней все, что только сможет. Диана ни капли не удивилась, когда он нашел ее адрес и заявился с визитом. Присутствие миссис Бересфорд несколько его смутило. Мистера Мэя немного удивляло, почему эта спокойная, элегантная женщина питала явную привязанность к симпатичной девушке, при которой состояла компаньонкой. Разве способна такая дама присматривать за сумасшедшей? Диана не посвящала миссис Бересфорд в суть ее отношений с Джеймсом Полидором. Она с иронией наблюдала, как ее собственный отец играет роль горячего поклонника, и всякий раз, когда мистер Мэй приходил в гости, что случалось довольно часто, Диана неизменно роняла какое-нибудь смешное замечание о своем «старом родственнике», называя его «большим занудой». Миссис Бересфорд вела себя тактично и не задавала лишних вопросов. Джеймс Полидор приходил и уходил, не добившись «прогресса», несмотря на все усилия понравиться молодой даме и избавить ее от странной одержимости, завладевшей ее рассудком.

Как-то раз он нанес визит Софи Лэнсинг, которую не любил, и попытался выведать, что она думает о Диане Мэй, чье имя успело приобрести воистину магическое звучание. Встреча с Софи получилась недолгой.

– Авантюристка? Разумеется! – воскликнула она. – Не могу взять в толк, почему вы до сих пор не подали на нее в суд за попытки выдавать себя за вашу дочь. Я вам правду скажу: Диана, ваша Диана вовсе не утонула!

Джеймс Полидор разинул рот и выпучил глаза, не веря своим ушам.

– Не утонула? – тихо переспросил он.

– Нет! – твердо повторила Софи. – Она от вас сбежала, и неудивительно. Вы всегда были занудой и укоряли ее, называя старой девой и говоря, что она путается у вас под ногами. Она вкалывала на вас и мамашу с утра до вечера, не слыша ни одного доброго слова или «спасибо». Это я посоветовала ей порвать с однообразной жизнью, которую вы заставляли ее вести, и в то утро, когда вы подумали, что она утонула, Диана приехала ко мне. Ага, теперь вы глаза вытаращили! Да, приехала! Она увидела во французской газете объявление одного ученого из Женевы, искавшего ассистентку, отправилась туда и получила место. Я приодела ее и ссудила денег. Она все вернула и, насколько я знаю, до сих пор в Женеве. Но она связана обязательством никому не писать и не называть свой адрес. С тех пор прошел целый год.

Коротышка заметно напрягся.

– Позвольте спросить, – жеманно произнес он, – позвольте спросить, мисс Лэнсинг, почему вы не поставили меня в известность об этих странных обстоятельствах раньше?

Софи рассмеялась.

– Потому что я дала Диане слово, что никому ничего не скажу. И она, и я, мы обе знали, что вы и миссис Мэй прекрасно обойдетесь без нее. Она выбрала свободу и, надеюсь, сохранит ее.

– Значит, моя дочь все еще, вероятно, жива? Вместо смерти она просто... покинула нас?

– Именно! Я могла бы дать вам имя ученого, у которого она работала или до сих пор работает, но вы же начнете писать письма и поднимать шум. Когда от нее намедни пришло письмо, в котором она объявила о своем возвращении в Лондон, я все подготовила к ее приезду, но вместо нее появилась эта продувная девица.

– Ох, она и к вам приезжала? – пробормотал мистер Мэй. – Эта авантюристка?

– Конечно, приезжала. Даже вернула мне мой браслет с часами, который я подарила Диане. Но женщину сорока лет, разумеется, невозможно превратить в восемнадцатилетнюю девушку.

– Разумеется! Я должен буду передать миссис Мэй, что наша дочь жива. Она будет шокирована.

– Кто бы сомневался! – резко ответила Софи. – Но для вас Диана умерла. Не забывайте об этом. Если бы я не опасалась навлечь на нее неприятности, я бы послала ее работодателю в Женеве телеграмму насчет самозванки, использующей ее имя, но это не даст ничего хорошего, и я предпочитаю не вмешиваться. Да и вам рекомендую не гоняться за новой красавицей, как ее называют. Вам реально слишком много лет, чтобы заниматься такими вещами.

Мистер Мэй скривился, но взял себя в руки.

– Я постараюсь разыскать свою дочь. Очень сожалею, что не могу воспользоваться вашей помощью, мисс Лэнсинг. Вы ловко нас обманули.

– Чушь! – с вызовом перебила его Софи. – Это вы сделали Диану несчастной. Она вела ваши домашние дела, пока не потеряла вкус к жизни. Теперь у нее есть хорошая зарплата, она в нормальном положении, и я не стану помогать вам в попытках вернуть ее и заставить опять заниматься вашей едой и уютом. Таков мой окончательный ответ! А что касается «фальшивой» Дианы, лучше пойдите к ней и честно скажите, что вы все знаете и больше не ведетесь на ее хитрости.

– Она прекраснейшее существо на свете, – с неожиданной решимостью заявил мистер Мэй.

Софи Лэнсинг смерила его презрительным взглядом.

– Даже если так, вам-то какая от этого польза? Вы что, вообще не понимаете, сколько вам лет? Она вам в дочери годится, во внучки! И вы ищете ее любви? Ха!

Гневно махнув юбками, Софи выбежала из комнаты. Мистер Мэй вышел из дома, чувствуя себя, как в дурном сне. Он отказывался поверить, что Диана, его дочь Диана, все еще жива. Интересно, как воспримет эту новость жена? Весь этот траур и слова об ужасном потрясении... История с утоплением на глазах превращалась в фарс.

«Как не стыдно этой мисс Лэнсинг! – с негодованием думал он. – Отъявленная лицемерка! Ведь она прислала сочувственное письмо по случаю гибели дорогой Дианы. Позор! Но если история верна, и Диана действительно сбежала от нас, у нас есть полное право отречься от нее».

Кипя от гнева и недоумения, мистер Мэй решил пойти к авантюристке, выдававшей себя за Диану Мэй, и все ей выложить. Узнав, что его дочь жива, она перестанет ломать комедию, решил он. Он застал «самозванку» в соблазнительном халате с книгой на диване. Диана, увидев посетителя, не поменяла позу абсолютного покоя, она лишь повернула голову на атласной подушке и улыбнулась. Нервированный этой улыбкой мистер Мэй присел рядом и поднес ее руку к губам.

– Какой галантный папочка! – ленивым тоном заметила Диана. – Интересно, что сказала бы мама, если бы сейчас тебя видела?

Мистер Мэй принял мину суровой озабоченности.

– Сударыня, – сказал он. – Я призываю вас покончить с этими глупостями и вести себя разумно. Я узнал сегодня кое-какие новости, которые должны положить конец вашим попыткам выдавать себя за другую. Моя дочь, моя настоящая дочь Диана, жива!

Она рассмеялась.

– Конечно, жива. Я бы сюда не приехала, если бы не была жива. Раве я похожа на мертвую?

Мистер Мэй сделал нетерпеливый жест.

– Ай-ай, если вы будете настаивать...

– Конечно, буду! – сказала Диана, садясь на диване. Нежные кружева клубились на ней, словно облака, светлая головка напоминала ангельскую. – Я и есть Диана! Очевидно, ты ходил к Софи Лэнсинг. Кроме нее мою историю не знает ни одна живая душа, но даже Софи теперь меня не признает. Что я могу поделать, если и она, и ты так упрямы. Я Диана!

– Моя дочь сейчас в Женеве.

– Была. А теперь я здесь.

Мистер Мэй в отчаянии зарычал.

– Какой смысл с вами разговаривать! Спорить с психически одержимыми людьми – все равно что спорить с ветром. Совершенно безнадежно! Безнадежно!

Диана соскочила с дивана и выпрямилась во весь рост.

– Смотри-ка! Когда я жила с вами в доме, жертвуя все свое время на тебя и мать, думая только о своем долге перед вами, тебе казалось, что я мешаюсь под ногами. Почему? Только потому, что я старела. Тебе никогда не приходило в голову, что презирать человека за недостаток, характерный для всех живых существ, жестоко? Ты никогда не задумывался над тем, что и сам стареешь? Ну уж нет – ты хотел по-прежнему скакать козликом и крутить шашни. Вы, мужчины, высмеиваете в женщинах то, что вполне допускаете для лиц своего пола. Ты считаешь меня молодой, в то время как я на самом деле по возрасту та самая Диана, которая тебе так надоела. Вот только юность наложилась на мой зрелый возраст особым способом, который ты со своим невежеством в науке не можешь себе даже представить. Ты, как и большинство мужчин, судишь только по внешности. Тебя притягивает физическая, бренная сторона, ты не веришь в духовное, бессмертное. Однако духовное в итоге побеждает!

Мистер Мэй выслушал вспышку красноречия, щурясь и моргая, но совершенно ничего не понял. Он лишь почувствовал себя не в своей тарелке под пронизывающим взглядом, напоминавшим лучи пылающих звезд.

– Ладно, ладно, – нервно промямлил он, прибегнув к обычной тактике. – Вы переутомились, немного впали в истерику, у вас опять внезапный приступ злополучного расстройства личности. Я приду в другой раз.

– Зачем? Что тебе от меня нужно?

Вопрос в лоб смутил Джеймса Полидора. Действительно, что он от нее хотел? В нравственном отношении он был совершенным трусом и боялся четко сформулировать вопрос хотя бы в уме. Она была прекрасна, и ему хотелось ласкать эту красоту. Несмотря на свой возраст, он мечтал, как будет целовать эти изящные губы, выпуклые, как лепестки цветов, гладить морщинистыми пальцами роскошное золото волос, завивающихся, словно солнечные струи, на ясном лбу и над маленькими ушками. Он был по-старчески влюбчив во всех женщин, но с этой был готов пуститься во все тяжкие, пойти на любые глупости, на какие только способен влюбленный старый маразматик. Пока он медлил и моргал, по своему обыкновению, чтобы собеседник не прочел его мысли, Диана сама ответила на свой вопрос:

– Ты хочешь вступить со мной в любовные отношения. Как я уже объяснила, это невозможно сделать, потому что я твоя дочь. Сколько бы ты ни отрицал данный факт, это ничего не изменит. Ты помнишь моего жениха? Капитана Клива? Достопочтенного Реджинальда Клива?

Мистер Мэй не на шутку сдрейфил и ахнул от удивления.

– Я помню человека, с которым была обручена моя дочь. Его фамилия – Клив. Но он женат.

– Окончательно и бесповоротно. Но это не мешает ему волочиться за мной, и я позволяю ему это делать. Он мне не родственник, понимаешь? И я обращаю на его толстую жену не больше внимания, чем он обращал на меня, когда предпочел ее мне. Он, как и ты, не верит, что я прежняя Диана.

– Естественно, не верит! – Мистер Мэй выпятил грудь с чувством превосходства. – Я встречусь с ним и поговорю о вашем достойном сожаления психическом состоянии.

– Не сомневаюсь, что ты так бы и поступил, но ты не сможешь это сделать, – спокойно ответила Диана. – Я запретила ему подходить к тебе даже близко. Он не смеет о чем-либо спрашивать меня, пока я... пока я не покончу с ним.

Какое выражение появилось в ее глазах! Джеймс Полидор отшатнулся, как от слепящего света.

– Не смеет? Пока с ним не покончат? – глупо повторил он.

Диана мило усмехнулась.

– Ладно, бедный папа, поезжай-ка ты домой. Ухаживай на здоровье за мисс Престон, если ей действительно нравятся твои нежности. Что ж, в таком случае старость, возможно, сживется с юностью шальною^[38]. Бедная мама! Она знает не все твои маленькие секреты. Некоторые она обнаружила случайно, но я все их знаю наперечет. Сколько ты готов отдать за то, чтобы стать таким же молодым, как я? Да только ты опоздал, дверь закрылась. – Она опять засмеялась, затем подошла, положила руки на плечи отца и поцеловала его. – Вот тебе настоящий дочерний поцелуй. Распорядись им как следует, папочка. Ступай домой и веди себя, как порядочный, высоконравственный пожилой господин. Сиди у камина напротив мамы, как делала прелестная пара Дарби и Джоан^[39]. Добавь щепотку мисс Престон, чтобы не падать духом. А сюда больше не приезжай, пока не займешь положение, подобающее для отца и дочери, – стареющего отца и молодеющей дочери.

Стоя посреди комнаты в мягком шифоновом халате цвета слоновой кости с пышными, как облака на летнем небе, кружевами, Диана выглядела существом, затмевавшим любую женщину. Вульгарного сладострастного коротышку вдруг охватил безотчетный ужас. У него задрожали руки и ноги, пошла кругом голова, ощущение некой сверхъестественной силы парализовало волю. Он двинулся к выходу на ощупь, словно в темноте. Диана распахнула дверь величественным, пренебрежительным жестом.

– Передай моей матери, что ее дочь жива и поцеловала тебя. Но не как старая, а как молодая Диана. Не забудь!

Глава XXV

Хаотическое состояние ума, вызванное у мистера Джеймса Полидора Мэя необъяснимым, безумным поведением необъяснимой, безумной молодой дамы, упрямо настаивавшей на праве называть себя его дочерью, ни в какое сравнение не шло с состоянием полной растерянности достопочтенного капитана Реджинальда Клива, попавшего в еще более невыносимое положение. Когда он явился по приглашению к Диане первый раз, разразилась настоящая гроза с громом и молниями – девушка объявила с элегантным, холодным самообладанием, что является его бывшей невестой, которую он променял на более молодую и богатую женщину. Он был ошеломлен и проглотил язык настолько, что ни один безжалостный фокусник не мог бы добиться большего эффекта своим гипнозом. Капитан сидел с беспомощным видом в кресле напротив милой, улыбающейся собеседницы, пока та по-хозяйски покровительственно разливала принесенный прислугой чай.

– Я уверена, что вы узнали мой почерк на записке, которую я оставила для вас в отеле.

Выпучив глаза, капитан облизнул губы, силясь заговорить.

– Ваш почерк? – промямлил он. – Я... мне он показался очень похожим на почерк другой Дианы Мэй, которую я когда-то знал.

– Да, другой Дианы Мэй. – Девушка сурово посмотрела на гостя. – Той самой, кому вы безжалостно испортили жизнь, убив ее веру в мужчин и все остальное. А все почему? Потому что вы нашли женщину побогаче и вдобавок помоложе меня. Меня, состарившуюся в терпеливом ожидании, вы кормили отговорками, рассчитывая, что к моменту вашего возвращения из Индии я достигну состояния, которое общество называет passée. Вы разрушили мое счастье ради своих бездушных, эгоистичных соображений. Но судьба странно и неожиданно за меня отомстила. Посмотрите на свою жену и на меня. Кто из нас двоих теперь моложе?

Клив поежился, внешний вид Дианы вызывал буквально физическую боль в его сердце.

– Вы прекрасно сознаете, что говорите чепуху, – выговорил он, наконец постаравшись взять себя в руки. – Ваша мания самая странная из всех, о каких я слышал. Вы, прекрасная девушка на пороге превращения в женщину, притворяетесь старой девой среднего возраста, утонувшей в прошлом году на берегу Девона. Я не знаю, каким образом вы приобрели такое же, как у нее, имя или почему ваш почерк напоминает ее манеру письма, – скорее всего, это обычное совпадение – но то, что вы выдаете себя за нее, просто смешно! Я не отрицаю, что вы хорошо выучили историю жизни Дианы Мэй. Я действительно был с ней обручен. Но мне пришлось задержаться в Индии дольше, чем сначала планировалось, – почти на семь лет. А семь лет – очень долгий срок для того, чтобы хранить верность женщине, которая не становится моложе.

– Не становится моложе, говорите? – с загадочной улыбкой произнесла Диана. Семь лет – долгий срок и для женщины, хранящей верность мужчине. Обстоятельства те же: вы ведь тоже не становились моложе.

Капитан покраснел. Его личное тщеславие «офицера и джентльмена» было намного сильнее, чем у любой женщины.

– Жизнь течет, люди становятся старше, – заметил он.

– Иногда. Старость наступает не всегда. Взять хотя бы мой случай.

Сравнив красивые, молодые черты лица с прежним обликом Дианы, капитан ощутил всю нелепость несоответствия, что пробудило в нем чувство юмора и заставило рассмеяться.

– Вы определенно меня разыгрываете! – воскликнул он. – Вы, наверно, одна из тех мастериц оккультизма, воображающих себя воплощением духов умерших людей. Я не против, если такие вещи вас развлекают. Просто мне невдомек, почему вы не выдаете себя за какую-нибудь сказочную принцессу или хотя бы Диану, богиню Луны, вместо заурядной старой девы из английского среднего класса, которая даже в годы своего расцвета недотягивала до уровня симпатичной английской девушки?

– В свое время вы довольно активно изливали ей свои чувства, – спокойно заметила Диана, – которые она по глупости принимала на веру. Вы помните это письмо?

Диана достала из синей бархатной сумочки, висевшей у нее на боку на серебряной цепочке, свернутый пополам лист бумаги и протянула его капитану.

Он прочитал написанное своим почерком письмо, чувствуя, как от головокружительной растерянности щиплет и застилает туманом глаза:

Рука, массивная рука мужчины, привыкшего не отказывать себе в удовольствиях, задрожала. Лист бумаги, зажатый в пальцах, затрепетал.

– Где вы взяли это письмо? – неуверенно спросил он. – Оно было написано довольно давно.

– Вы мне сами его прислали. Я вернула все ваши письма, но это сохранила. И вот это тоже.

Диана достала из синей сумочки еще один свернутый лист бумаги.

Горящие глаза капитана пробежали по строчкам:

Подняв голову, он попытался посмотреть ей в лицо. Диана встретила его бегающий взгляд ясным, спокойным взором, отчего сердце капитана сжалось от невольного чувства унижения и бесповоротности. И все-таки он не мог поверить в ее слова; то, о чем она говорила, было слишком фантастично и невероятно. Клив вернул письма.

– Ну? – напомнила она.

– Что ну? – Капитан выдавил слабую улыбку. – Эти письма, разумеется, написаны мной, но как они попали к вам, я понятия не имею. В конце концов, вы могли встретить другую Диану Мэй, и она могла довериться вам.

– И отдать мне письма своего возлюбленного? – с возмущением воскликнула Диана. – Как это на нее похоже! Реджинальд Клив, вы только что сказали, что я вас разыгрываю. Можете мне поверить, я никогда не была так далека от игр за всю свою жизнь. Я абсолютно серьезна и хочу... – Она сделала паузу и усмехнулась. – Я всего лишь хочу получить то, о чем прошу, – вас!

Он вскочил с кресла, светясь от восторга. Диана жестом попросила его сесть.

– Не сейчас! – Обольстительная красота ее лица и фигуры хлестнула капитана, как стальным кнутом. – Вам прекрасно известно, что это не любовь с первого взгляда. Мы не Ромео и Джульетта. Мы старые влюбленные. А вы... вы еще и женаты.

– Какая разница? – вызывающе ответил он. – Сегодня ни один мужчина не считает себя связанным брачными узами по рукам и ногам.

– Неужели? – сладким голосом осведомилась она. – Как хорошо, что вы об этом сказали. Я вдвойне благодарна, что не вышла за вас замуж.

Он шагнул к Диане и взял ее за обе руки.

– Вы все еще упорствуете в своем утверждении, что вы старая Диана? Та, с которой я был обручен? Вы? Почти подросток?

Она ответила на лихорадочный взгляд, ощупывающий ее лицо, чарующей улыбкой.

– Упорствую. Я всегда любила говорить правду, какой бы неприятной она ни была. Я старая Диана, с которой вы были обручены и кого бессердечно бросили. Я и никто другая, мой возраст, в отличие от внешности, не изменился.

Капитан крепче сжал ее руки.

– Тогда, во имя неба, поступайте, как считаете нужным, прекрасное безумное создание! – страстно произнес он. – Если такова ваша одержимость или прихоть, следуйте ей и возвращайтесь ко мне!

Диана высвободила руки. Клив попытался удержать их, но они будто растаяли под его прикосновением, словно весенний снег. Она отступила на шаг.

– Возвратиться к вам? Я вас никогда не покидала. Это вы меня покинули. За мной вины нет. А теперь вы готовы бросить жену. Она тоже не виновата, разве только... – Диана усмехнулась, – ...весит слишком много. Однако жена родила вам детей. Как же так? Вы не гордитесь званием «главы семейства»? Ваши дочери, конечно, не красавицы, но ведь о людях нельзя судить по внешности.

На милом лице Дианы от улыбки образовались ямочки, ее сверкающие глаза, притягивающие к себе, словно магнитом, наполнили капитана едва сдерживаемой яростью. Он сделал жест, в котором смешались гнев и душевная боль.

– Вы ведете себя не так, как старая Диана, – с горечью ответил он. – Она была нежнейшим созданием и ни за что не стала бы надо мной насмехаться.

Из груди Дианы вырвался звонкий смех – настолько холодный и резкий, что его трель показалась звоном ледяных градин, бьющих по оконному стеклу.

– Вы правы! Она была слишком мягкотелой. Покорной и терпеливой, преданной, послушной, любящей. Она верила в мужскую искренность, честь и рыцарский дух. Да, у бедной старой Дианы были чувства и эмоции, но у молодой Дианы их нет.

Послеполуденное солнце заглянуло в окно и обволокло женскую фигуру ослепительным сиянием, сделав ее лучезарным воплощением изысканного совершенства. Клив был совершенно ослеплен, его охватило то же тревожное ощущение сверхъестественности, что и мистера Джеймса Полидора Мэя.

– Раз такое дело, – почти с укоризной сказал он, – мне не следует надоедать вам своим присутствием. Однако вы сами сказали, что хотите меня.

– Сказала. Очень хочу. Но не сию минуту. Вы можете идти, но мы скоро опять встретимся. Мне вас даже приглашать не потребуется – вы сами придете. Можете не просить свою жену наносить мне визит вежливости – обойдемся без формальностей. Я предпочитаю не вмешивать в дело вашу семью. Оревуар!

Она протянула маленькую, изящную ладонь под стать мраморной Психее. Не соображая, что делает, капитан покрыл ее руку поцелуями.

– Достаточно, – одернула его Диана. – В другой раз...

Она наградила его взглядом, поразившим разум, как молния. У капитана голова пошла кругом.

– Диана! – воскликнул он таким тоном, словно произносил молитву.

– В другой раз, – повторила она. – Это время уже близко. А сейчас идите!

Капитан Клив покинул ее с большой неохотой, его разум был полон тревоги и не находил себе покоя. Как если бы на всю его сущность наложила лапу некая могучая сила, пронизывавшая каждый нерв и мускул сильным электрическим током. Он смутно чего-то боялся, но чего? Этот страх он не мог выразить в словах, однако, покинув Диану, почувствовал странную парализующую слабость и усталость. Эти ощущения были для него новы и, так как он страшно боялся чем-нибудь заболеть, сильно встревожили его. И все-таки влияние красоты Дианы было столь велико, что капитан решил завладеть ею во что бы то ни стало, даже ценой жизни. Все мужчины города, кого он знал, теряли голову, стоило им хотя бы мельком взглянуть на новенькую красавицу, блистающую, как свет, проникающий из другого, более прекрасного мира. Среди них не было ни одного, кто бы тайно не лелеял ту же надежду, что и он сам. Тем не менее мания, одержимость или что-то еще, завладевшие Дианой, давали ему некоторое преимущество перед остальными поклонниками. Ведь если она действительно верила, что он когда-то был ее женихом, то, несомненно, какая-то часть ее души тянулась к нему, даже если это был обычный каприз. Подобно всем мужчинам, обильно наделенным ленивым самодовольством, Клив оброс толстой шкурой спеси, не позволявшей думать, что за одержимостью (как он называл состояние Дианы), возможно, стоит память о его бессердечном отношении к ней в прошлом и что эта одержимость могла таить в себе вероятную, хотя и неопределенную опасность для него.

Диана после ухода бывшего жениха села и задумалась. Ее потрясающие лицо и фигура отражались в высоком зеркале, но мина оставалась холодной и суровой, как у богини мести. Она взглянула на свои руки, которые минуту назад целовал предатель, и, открыв флакон с духами, стоявший на соседнем столике, вылила пару капель на белоснежную кожу.

– Он их запачкал! – произнесла вслух Диана. – Мои руки в ярости от его прикосновения!

В ее глазах как наступающие сумерки сгустилось глубокое отвращение.

«Стоит ли тратить время на месть? – задумалась Диана. – Мстить куску сладострастной плоти, человеку, не признающему никаких принципов, кроме собственного удовольствия, и не испытывающему ни нежности, ни жалости к старой деве, которую посчитал (и считает до сих пор) утонувшей в Девоне. Кто он, ничтожный атом плоти, для меня? И все же единственное чувство, которое мне сейчас не чуждо, это ненависть. Неугасающая ненависть как противоположность былой неугасающей любви. Моя душа восстает против него, как свет против тьмы. Разве он не наказан грубой и пошлой семейной рутиной, которую сам же избрал? Нет, этого наказания мало! Оно не заставило его страдать в полной мере».

Диана сделала глубокий вдох, чувствуя наполняющую дух и тело силу. Эта сила впервые вызвала ужас у нее самой. Она ощутила в себе грозную, как молния, энергию, способную быстро привлекать к себе и так же быстро убивать.

«Древнегреческие мифы о богах и богинях, разивших наповал простых смертных, усомнившихся в их силе, похоже, не лгали, – подумала она. – Вот только мифы не смогли достаточно глубоко проникнуть в научное объяснение того, каким образом смертный может обрести бессмертие. Даже сейчас, когда слияние и трансмутация элементов каждый день раскрывают новые тайны природы, люди все еще не исследовали изменения, которые наука могла бы производить в строении человеческого организма. Это предстоит сделать будущим поколениям первооткрывателей».

В этот момент в комнату вошла миссис Бересфорд с телеграммой.

– Это вам, Диана. Только что принесли.

Диана прочитала сообщение:

Телеграмма выпала из рук Дианы. Она совершенно забыла о профессоре Шове! Ершистый, но добрый сердцем старый профессор предложил выйти за него замуж, а она его совершенно забыла. И вот он мертв. Диана сидела ошеломленная и потрясенная, пока ее не заставил очнуться мягкий голос миссис Бересфорд:

– Случилось что-то неладное, моя дорогая?

– Ох, нет. Или да. Немного. Скоропостижно скончался мой друг, очень неожиданно. Он сделал меня своей наследницей.

Миссис Бересфорд скромно улыбнулась.

– Разве это плохая новость?

Диана впервые после «пробуждения» от огненного эксперимента Димитриуса почувствовала мучительный укол настоящего чувства.

– Мне очень жаль его. Я уж думала, что никого и ничего в мире не буду больше жалеть, но совсем забыла об этом друге и пренебрегла им. Возможно, если бы я о нем помнила, он бы не умер.

Глаза Дианы наполнились чудесной мягкостью и нежностью. Миссис Бересфорд мысленно отметила, что никогда не видела и не могла вообразить ни одного существа, хотя бы наполовину такого же прекрасного, как ее хозяйка.

– Нам надо ехать в Париж, – объяснила Диана. – Завтра же и отправимся. Я отвечу на телеграмму, письмо напишу потом.

Она быстро набросала ответ:

Позвонив в колокольчик, она послала служанку на почтамт, наказав, не мешкая, отправить ответную телеграмму.

– Да, я очень сожалею, – повторила она миссис Бересфорд. – Я корю себя за беспричинную жестокость.

Добрая, седая миссис Бересфорд посмотрела на нее со смесью робкого страха и нежности.

– Боюсь, моя дорогая, что вы правы. Вы жестоки, но только самую малость, – сказала компаньонка. – Вы посеяли хаос в сердцах стольких мужчин. А вам как будто и дела до них нет.

Диана пожала плечами.

– А почему мне должно быть до них дело? Хаос, о котором вы говорите, не более чем эгоистичное желание мужчин обладать тем, что их привлекает. Вот и все.

Заметив озабоченность на лице миссис Бересфорд, она улыбнулась.

– Вы считаете меня жестокой? Я научена опытом...

– Вы?! Моя дорогая, вы еще так молоды. – Компаньонка похлопала Диану по руке. – В зрелом возрасте вы будете думать иначе. Когда вы будете влюблены...

– Когда я буду влюблена! – Прекрасные глаза сверкнули, как прожекторы. – Когда же это случится? А-а-а, вот когда: когда сгубит солнце лед и свиток Страшного суда хоть кто-то развернет^[40].

В тот же вечер Диана решительно отказалась от лелеемых прежде мыслей о мести Реджинальду Кливу. Стоя перед зеркалом, она отметила, что ее красота после отказа от планов отомстить за свое унижение приобрела еще большую утонченность.

«Не вызвано ли это позитивным мышлением? – размышляла она. – Оно – полюс притяжения, способный за счет сил воздуха, огня и воды поляризовать атомы, выстраивая их в прекрасные сочетания. Мой разум способен к самоорганизации, но он также центр, излучающий силу в мире видимых явлений. По своей прихоти я могу наполнить другие формы жизни еще большей энергией или умерщвлять их. Я могла бы наказать предателя, испортившего мою прежнюю жизнь, но я теперь живу иной жизнью, к которой он не имеет никакого отношения. С какой стати я должна снисходить до того, чтобы чистым пламенем превращать в прах глиняные горшки? Наказание настигнет его без моей помощи, и ему воздастся сторицей за несправедливость».

Диана вскинула руку, словно жрица, призывающая на помощь божество, затем, сев за письменный стол, написала письмо:

Письмо достопочтенному капитану Реджинальду Кливу доставили, согласно указанному адресу, прямо в клуб, где он ужинал вечером на следующий день после разговора с Дианой и теперь сидел в курительной комнате. Пробежав его глазами, капитан не сдержался и выругался с таким жаром, что даже привычные к брани мужчины удивленно подняли головы.

– В чем дело? – спросил один из знакомых.

– А-а-а, ни в чем! Докучливый пустяк, – ответил он и, успокоившись, закурил сигару. Пару раз пыхнув ею, он взял газету, прочитал несколько строк и снова отложил ее в сторону.

– Кстати, – обратился он к знакомому, задавшему вопрос, – знаменитая красавица Диана Мэй укатила в Париж.

Его слова вызвали оживление в курительной комнате. Несколько мужчин насторожились.

– А что такого? Все красивые женщины ездят в Париж за тряпками.

– Прошу прощения! – Из угла вышел смуглый молодой человек, говоривший с иностранным акцентом. – Вы упомянули даму по имени Диана Мэй?

Клив холодно взглянул на него, как офицер на рекрута.

– Да, упомянул.

– Простите, я не из Лондона, мой друг на время зарегистрировал меня в этом клубе как почетного члена. – Я знал некую мисс Диану Мэй в Женеве. Позвольте мне... – Он достал визитную карточку на имя маркиза Луиджи Фарнезе.

– Я встретил мисс Мэй в доме выдающегося русского ученого Федора Димитриуса, – продолжал он. – Она приехала из Англии в гости к его матери – так мне сказали. Но мне кажется, что она откликнулась на объявление о поиске ассистентки, поданное этим ученым во французскую газету. Разумеется, я могу ошибаться. Диана Мэй была обаятельной, умной женщиной среднего возраста и...

– Мисс Мэй, о которой я только что говорил, – перебил его Клив, – совсем юная девушка не старше восемнадцати или девятнадцати лет.

– Вот как! – Фарнезе, извиняясь, отвесил низкий поклон. – Тогда она вряд ли тот же самый человек. Той, кого я видел, – ох! – не меньше тридцати пяти, а то и сорока. Она уехала из Женевы неожиданно для всех, и я с тех пор пытаюсь ее найти.

– Могу я спросить зачем?

– Разумеется! Меня давно интересовали научные опыты доктора Димитриуса, очень загадочной личности, и я предположил, что он мог привлечь эту даму, мисс Мэй, к участию в своих экспериментах. Она была вполне нормальной, жизнерадостной женщиной, но я все-таки кое-что подозревал, и меня разбирало любопытство. Она поехала с Федором и его матерью на зимний курорт в Давосе. Я не смог отправиться за ними, так как был очень занят, но один мой знакомый сообщил, что мисс Мэй приобрела славу главной красавицы сезона. Меня эта новость очень удивила, потому что она была не настолько молода, чтобы считаться красоткой, если только... – тут итальянец сделал паузу и с нажимом произнес: – ...ее не сделал красивой доктор Димитриус.

У Клива вырвалось резкое восклицание, но он тут же взял себя в руки.

– Мы живем не в сказочном веке, – бросил он.

– Да. Зато мы живем в век науки, когда сказки становятся былью, – парировал Фарнезе. – Однако прошу меня извинить за то, что я отрываю вас от дел. У вас, случайно, нет адреса юной особы, о которой вы говорили? Мисс Дианы Мэй?

– Я не считаю себя вправе давать адрес мисс Мэй без ее согласия, – холодно ответил Клив.

Фарнезе поклонился.

– Я прекрасно вас понимаю. Если вы ее увидите, не могли бы вы сделать мне одолжение и спросить, знакомо ли ей мое имя?

– Непременно, – согласился Клив. На этом они и расстались. У достопочтенного капитана голова шла кругом и душа горела лихорадочной страстью. Он желал во что бы то ни стало увидеть Диану до ее отправления в Париж. Желал спросить ее насчет Димитриуса, потому что история, рассказанная маркизом, странным образом перекликалась с ее собственными маниакальными фантазиями. Но нет, тысяча раз нет – «старая» Диана никак не могла столь чудесно преобразиться! Даже наука имеет свои границы. Он взглянул на часы. Десятый час вечера – слишком поздно для визитов, но лучше рискнуть, чем откладывать на потом. Поймав такси, Клив на всех парах помчался к дому Дианы. Открывшая дверь служанка в удивлении уставилась на него.

– Мисс Мэй и миссис Бересфорд уехали в Париж, – сообщила она. – Вечерним поездом и паромом.

Клив отступил, озадаченный и взбешенный. На мгновение он прикинул, не поехать ли вслед за ними во Францию следующим утром, но тут же с негодованием вспомнил, что он все еще «отец семейства». Чувство приличия сделало шаг вперед и погрозило пальцем.

«Нет, не выйдет, – раздраженно размышлял капитан. – Она (Клив имел в виду свою толстую жену) устроит дьявольский скандал, мне и без того хватает ее брюзжания. Лучше вообще ничего не делать и дождаться подходящего шанса. Но кто или что она, эта роскошная Диана? Я должен узнать. Надо покончить со старой Дианой, прежде чем приниматься за новую. А если она и есть старая? Вот загадка, так загадка. Так кто же она – старая или новая Диана?»

На этот вопрос, насколько он понимал, никогда не найдется ответа. Диана ушла от него, ушла быстро и безвозвратно, как уходит душа, устремляющаяся к более высокому уровню бытия, вынужденная покинуть другую, более приземленную душу (даже если она принадлежит возлюбленному или другу), оставляя ее копошиться в грязи чувственной, материальной жизни. Облаченная в одежды из огня и света, сияющая, как дух из легендарных преданий, Диана была так же далека от земного человека с его низменными желаниями, как самая высокая звезда от самого глубокого подземелья. И хотя капитан не знал об этом и, даже зная, не понял бы могучую жизненную силу Дианы, на пути к площади в хорошем районе, где находился его дом, на него тяжким грузом навалилось прежнее ощущение физической слабости, усталости и общей немощи, уже однажды его встревожившее, отчего он едва волочил ноги. Капитана охватило бессилие, в уме – горькая, как полынь, и жгучая, как пламя, – сверкнула мысль: «Я старею!» Он всегда гнал ее от себя, но в эту минуту она нависла над ним подобно грозовой туче. Да, он старел – он, презрительно считавший «старость» женщины, которую безжалостно бросил, достаточной причиной для разрыва; он был теперь выброшен прозябать на обочине жизни потоком юной, стремительной молодости. Перед глазами маячил соблазнительный, дразнящий образ чудесной Дианы, настойчиво считавшей себя его бывшей невестой, – сверкающие глаза, изысканные черты, розовая, как лепестки цветов, кожа, гибкая, элегантная фигура. Клив открыл дверь дома своим ключом и, войдя в семейное гнездо, где целыми днями нескладная жена, до смерти ему надоевшая, молола несусветный вздор, издал сдавленный стон.

– Какой бы манией или фантазией она ни страдала, – сказал капитан, – она молода. Молода и совершенно прекрасна. Это я стар.

Эпилог

В Париже наступила ночь – тяжелая, наваливающаяся почти тропической духотой и томностью, характерной для конца необычно жаркого лета. Уличные фонари тускло мерцали сквозь испарения, поднимавшиеся от земли, как дым из трещин вулкана, а мужчины вяло шли с непокрытыми головами, подставляя лица слабому, неуверенному ветерку. Некоторые время от времени останавливались, чтобы взглянуть на небо, странным образом разделенное на звездную и облачную части, блеск и черноту. С южного горизонта медленно, незаметно наползала огромная мрачная пурпурно-серая тень, постепенно вымарывая серебристое пятнышко Ориона и набрасывая монашескую вуаль на прелестную, полнолицую луну. Звучащие через долгие промежутки времени слабые раскаты грома намекали на вероятность грозы. Однако наибольшая часть небес сохраняла яркость и покой. Некоторые из крупных планет сверкали, как невиданные, искрящиеся огнем сапфиры или золото. Казалось, что они пульсируют подобно огромным драгоценным камням на ожерелье, подвешенном в бескрайнем синем куполе неба.

В просторном мраморном дворе одного из самых импозантных домов на авеню Буа-де-Булонь удушающую духоту ночи смягчала приятная прохлада фонтана, мощно извергавшего дрожащий столб белоснежной на темном фоне воды. Капли падали в бронзовый бассейн с мелодичным стуком, напоминающим звон далеких колокольчиков на санях. Двор был обустроен по афинским образцам. Стройные ионические колонны поддерживали куполообразную крышу, на которой при свете дня были видны изящные скульптуры. Однако ночью она тонула в темноте настолько, что невозможно было определить даже высоту здания. За оградой простирались неясные очертания сада, примыкавшего к лесу. Тут и там росли высокие деревья со свисающими ветвями, время от времени загадочно шевелившимися, словно от прикосновения невидимых пальцев. По всем углам двора были расставлены большие мраморные вазы с пышными цветами. Слабый свет, падавший из открытого окна или двери дома, выхватывал из темноты статую бога или богини, наполовину спрятанную среди цветов. В прохладной тишине величественного, прекрасного сада сидела или скорее полулежала на скамье с подушками Диана и, повернув голову, слушала своего спутника Федора Димитриуса. Он сидел напротив нее в шезлонге, его черные блестящие глаза с грустной серьезностью изучали ее прекрасные черты.

– Мне кажется, я все вам рассказал, – тихим, мягким голосом произнес он. – Бедный Шове умер внезапно, но, судя по его письменным инструкциям, он был готов к смерти. У него нет родственников, и возможность завещать свое имущество вам, вероятно, доставило ему некоторое утешение. Он относился к вам с большой заботой и утверждал, что даже предложил вам выйти за него замуж.

Диана слегка поежилась. От этого движения в крупном драгоценном камне у нее на шее, знаменитом «Глазе Раджуны», чью трагическую историю рассказал ей профессор, сверкнула розовая искра.

– Да, – ответила она. – Это правда. Но я забыла!

– Вы забыли? – удивленно переспросил Димитриус. – Забыли о предложении замужества? Между тем, когда вы приехали ко мне в Женеву, вы считали, что любовь всему голова. Ваше сердце жаждало любви.

– Да. В то время у меня еще было сердце. Теперь у меня его нет. А я не жажду того, чего не существует. Мне жаль, что я забыла о добряке профессоре. Он совершенно вылетел у меня из головы. То, что он оставил мне все свое имущество, выглядит почти наказанием.

– Вы не должны считать наследство наказанием. Вас вряд ли можно винить в забывчивости. Вероятно, ваши мысли просто витали в другом месте? – Димитриус сделал паузу, но Диана ничего не ответила. – Шове оставил вам целое состояние – этот дом со всем его содержимым, уникальную библиотеку, картины, антиквариат, не говоря уже о знаменитой коллекции драгоценных камней стоимостью десятки тысяч фунтов. Все находится в идеальном состоянии, вам не о чем заботиться. Лично я даже не подозревал, что он так богат.

Диана опять промолчала, но бросила на собеседника скептический взгляд. Он ощутил его кожей, и его неожиданно бросило в жар.

– У вас безразличный вид. Вы совершенно очевидно стали полностью безразличной ко всему. Ваша природа больше не терпит эмоций. Но поскольку вы остаетесь женщиной, ваше положение мало чем отличается от прежнего. Вы та же, что и в тот момент, когда стали моей подопечной, та же женщина зрелого возраста, на кого никто не хотел тратить время и чувства. Не так ли?

– Так.

– Вы одиноки в этом мире. Одиноки, одиноки! – повторил он с яростным напором. – Я знаю, что ни ваш отец, ни ваша мать вас не узнали. Я прав?

Диана с улыбкой наклонила голову.

– Конечно правы, – пробормотала она с тонкой иронией. – Разве вы можете ошибаться?

– Ваша близкая подруга не хочет вас видеть, – продолжал он с нотками злобы в голосе. – Для мира, который вас знал прежней, вы умерли. Мужчина, ваш бывший возлюбленный, кто, как вы сами говорили, испортил вам жизнь и кому вы собирались отомстить...

Диана прервала его, подняв руку.

– С этим покончено, – сказала она. – Я больше не стремлюсь к мести. Ни один мужчина ее не стоит. Кроме того, я уже и так отомщена.

Она немного приподнялась на скамье. Димитриус ждал, что она еще скажет.

– Я отомщена, – повторила она, повысив голос. – Этот вид мести вполне меня устраивает. Мой бывший возлюбленный, никогда не умевший любить, теперь меня любит, но он наткнулся на ограничения – истинную пытку для мужчины, видящего смысл любви только в похоти. Моя красота вызывает у него чувственную жажду, мысль обо мне рвет в клочья его душу и тело, она занимает его голову и днем, и в ночных снах. Однако с этой страстью рука об руку идет осознание своего преклонного возраста. Старость! Полный крах! Конец всему! Я своей волей заставила его каждый день чувствовать парализующее приближение старости. Он будет знать, что конец близок, когда начнет спотыкаться, слепнуть, когда мимо будет проноситься поток юности, оставляющий пустоту в его душе. Да! Я отомщена! Теперь он достаточно стар, чтобы понять: нам действительно лучше расстаться.

Глаза Дианы сверкали, как звезды. Лицо излучало свет. Димитриус смотрел на нее с почти суровым выражением.

– Вы не ведаете жалости, – сказал он.

Она рассмеялась.

– Как и он.

Встав и выпрямившись во весь рост, она стала похожа на царицу. Диана была одета в платье из ткани темно-янтарного цвета с золотыми нитями, в волосах блестела небольшая бриллиантовая диадема. Древняя восточная драгоценность Шове, «Глаз Раджуны», пылала, как огонь, на белой шее.

– Федор Димитриус, – сказала она. Чарующие, волшебные интонации ее голоса проникали в каждый нерв ученого. – Вы сказали, причем правильно сказали, что, пока я остаюсь женщиной, мое положение не изменилось с тех пор, как я приехала в Женеву. Но только в том случае, если я еще женщина. Откуда вам знать, так ли это?

Он привстал в кресле, вцепившись скрюченными пальцами в оба подлокотника. В черных глазах зажегся немой вопрос.

– Что вы имеете в виду? – чуть не шепотом произнес он. – В чем вы хотите меня убедить?

Диана улыбнулась.

– Ах, мой чудесный ученый муж! Неужели мне надо растолковывать вам суть вашего же открытия? Я, ваш объект, должна объяснять, что вы сделали? Вам, изучившему и подчинившему себе слияние света, воздуха и других стихий, превратившему их в невидимый глазу вихрь электронов, постоянно меняющий форму? Вы вырвали у природы чудесный секрет, научились разлагать и собирать заново человеческое тело, освобождая его от грубой материи, подобно скульптору, лепящему изваяние и снова превращающему его в комок глины. Разве вы не замечаете, что вылепили из меня новое существо, в котором больше нет бренной глины, но которое состоит из эфира? Такое существо еще ни разу не ступало по земле, и земля не имеет с ним ничего общего. Какое дело таким, как я, до пошлых мелочей вроде земной мести и земной любви?

Димитриус вскочил и подошел к ней.

– Диана, если это правда, то пусть Бог будет свидетелем – кое-что в вашем прежнем положении все-таки изменилось. Вы уже не та, на кого никто не хочет тратить время и чувства. Я готов предоставить и то, и другое. Это я сделал вас такой. Вы моя!

Диана гордо улыбнулась и отступила на пару шагов.

– Я больше вам не принадлежу, как не принадлежат вам элементы, из которых ваша наука слепила новую юную оболочку для моей неизменной души. Ваши время и чувства мне ни к чему. Пока я служила для вас объектом опытов, вы были готовы пожертвовать мной ради своих амбиций. Теперь, когда эксперимент увенчался успехом, вы хотите получить то, что считаете своей законной наградой. Я, я, вечно я! Но у меня тоже есть собственное «я», и оно не зависит ни от чего, кроме элементов, из которых оно сложено.

Димитриус вдруг схватил ее за руки.

– Любовь присутствует во всех элементах. Без любви не было бы мира и вселенной.

Она посмотрела в его глаза с равнодушием далеких звезд.

– Человечеству неведома такая вещь, как любовь. Племя людей жестоко, разрушительно и жаждет убийства. То, что мужчины называют любовью, не более чем сексуальное влечение, существующее у всех животных. Для продолжения рода должны рождаться дети. Спрашивается, зачем? Человеческие цивилизации погибают, сам человек – жалкая песчинка в пыльном вихре вселенной и будет ею, пока не научится обуздывать свои страсти и не перейдет на более высокий уровень бытия, чего он никогда не сделает. Все, в принципе, возможно, все, кроме добровольного преображения человека. А без преображения не будет любви.

Он все еще держал ее ладони в своих руках.

– Вы отказываете мне в стремлении подняться на эту высоту? – спросил он дрогнувшим голосом. – Проявите терпение, Диана. У вас есть все – красота, богатство, молодость...

– Вы забыли о зрелом возрасте, – перебила она. – Он засел у меня в сознании и в сердце. На самом деле я немолода.

– Нет, вы молоды, – возразил он. – Моложе, чем сейчас осознаете. Вы видите свою внешность, но пока не разобрались во внутренних эмоциях.

– Нет у меня никаких эмоций! – воскликнула она.

Димитриус опустил руки.

– Даже ангельского качества – милосердия?

Грудь Дианы всколыхнул слабый вздох, великий «Глаз Раджуны» сверкнул, как алая звезда.

– Может быть. Я пока не знаю. Не исключено.

* * *

В наши дни одна из самых обворожительных женщин мира слывет в Париже бесспорной королевой красоты. Старая Диана, ставшая молодой Дианой, вызывает зависть у женщин и приводит в отчаяние мужчин. Идут годы, но они не оставляют следа на прекрасном лице и в сияющих глазах. Это существо, сотканное из света и магнетической силы, в основном ведет жизнь книжного червя и затворницы. В ее доме редко бывают гости, хотя ученые и деятели науки, друзья профессора Шове, всегда находят ласковый прием у очаровательной хозяйки, ставшей для них чем-то вроде объекта поклонения. Ее саму не трогают ни восхищение, ни лесть. С каждым днем она все больше отдаляется от преходящих радостей и печалей человечества и все больше погружается в мир неведомого, частью которого она, по-видимому, является. Она счастлива, потому что забыла обо всем, что делало ее несчастной. Она не чувствует ни любви, ни ненависти. А Федор Димитриус, оставшийся один на свете, поскольку его мать внезапно скончалась во сне, слоняется рядом, наблюдая за Дианой без всякой цели, понимая, что прекрасный «эксперимент» вышел из-под его контроля и что объект его опытов, наделенный с его помощью таинственной силой, больше ему неподвластен. Его претензии на Диану с каждым днем слабеют, лишая его всякой возможности тягаться с той, кто, по его понятиям, должна была считаться его творением. Маркиз Фарнезе, увидев ее в Париже, был настолько поражен, что начал распространять всяческие слухи о настоящем возрасте Дианы и «волшебном искусстве» Димитриуса, но ему, разумеется, никто не поверил; слухи лишь усиливали окружавший Диану ореол загадочности. По сей день она держится в стороне и встречается только с теми, кого сама решит принять. Ни один мужчина, даже Димитриус, не может похвастать ее благосклонностью. И, как было сказано в начале этого правдивого повествования, повесть о Диане Мэй невозможно окончить, потому что она продолжает существовать, подобно свету – ярко и бесстрастно, как и должны жить все, кто постиг секрет жизни. Этот секрет сегодня выглядит неприступным, но он в свое время откроется тем, кто перехватит пламенный меч и сорвет плод с дерева жизни. Меч разит везде, но под взмахами меча видны цветущие деревья. И в этой великой борьбе не будет места ни для любви мужчины, ни для любви женщины, ни для продолжения ущербного рода, ибо достигшие цели отбросят все это, оставив только «новое небо и новую землю» блестящей, вечной молодости и жизнелюбия, потому что «прежние небо и земля уже не будут вспоминаемы и не придут на сердце».