Дениел Г. Миллер

Сиротский приют у озера

Daniel G. Miller

THE ORPHANAGE BY THE LAKE

Серия «Наперегонки со смертью»

This edition is published by arrangement with Trident Media Group, LLC and The Van Lear Agency LLC

Перевод с английского Клемешова Александра

Copyright © Daniel G. Miller 2024.

© А. Клемешов, перевод, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Глава 1

Ах, утро...

Есть ли в мире что-нибудь хуже?

Я всегда завидовала людям, которые вскакивают с постели и с широкой улыбкой на лице идут на пробежку по окрестностям. К сожалению, я не такой человек. Как правило, меня пробуждает от глубокого сна песня из Totally ’80s mix – «Bette Davis Eyes». Она дает мне правильный заряд. В удачный день я выключаю будильник на телефоне с первого раза, но в большинстве случаев – с третьего. Обычно мой сосед по квартире Кенни рявкает из другой комнаты, требуя встать и вырубить «чертову звонилку». Однако сейчас я поднимаюсь со скрипучей кровати и, приоткрыв один глаз, бреду в душ. Поскольку мозг функционирует лишь частично, я стою под струями горячей воды и следующие пять минут напеваю Bette Davis Eyes, прежде чем приступить к мытью головы.

Сегодняшний день ничем не отличается от предыдущего. Я выполняю свои обычные ритуалы: надеваю белую блузку и темно-синюю юбку-карандаш, наношу макияж – немного бронзера, тушь для ресниц и хайлайтер, чтобы подчеркнуть скулы, – затем вхожу в гостиную нашей квартиры в Чайна-тауне. Эта комната одновременно служит нам кухней и столовой. У нас была открытая планировка еще до того, как люди узнали, что это такое. Кенни сидит за раскладным столом, помешивая в тарелке хлопья, и читает. Он готовится к экзамену на офицера полиции. Мысль о том, что он станет офицером, немного пугает. В квартире нет ни одного предмета, который Кенни Шум не уронил бы, не опрокинул или не сломал с тех пор, как приехал. Уверена, в полицейском управлении Нью-Йорка все пойдет по плану.

Пищит телефон. Ух, я опаздываю на встречу! Я достаю из холодильника «Ред Булл» без сахара. Знаю, что вы скажете, – зачем пить энергетик по утрам? Ну, я не люблю кофе, а когда ты так устаешь от работы, как я, то делаешь все возможное, чтобы справиться с усталостью. К тому же, заметьте, в нем нет сахара. Купленный вчера моти-пончик^[1], который я ем, сам собой не запьется.

Наблюдая за мной, Кенни с улыбкой кивает. Он уже неоднократно видел, как я в панике собираюсь на работу.

– Доброе утро, – говорит он.

У него короткий ежик черных волос, добрые карие глаза, а лицо плоское и круглое, как блин. Он похож на азиатского Зефирного человека из «Охотников за привидениями», только без матроски. Подозреваю, что он влюблен в меня, но делаю все возможное, чтобы дать понять – у нас ничего не выйдет.

– Доброе. Сколько дней до экзамена? – откликаюсь я, губы у меня все в крошках.

– Пять. Как же хочется поскорее закончить!

– Не волнуйся, ты справишься. Вечером вернусь и помогу тебе готовиться.

Глаза Кенни загораются.

– Спасибо, Хейзел. Было бы здорово. Я приготовлю пибимбап^[2].

Мы с Кенни любим стряпать, особенно блюда корейской кухни. Это напоминает нам о доме.

– Вкуснятина! Договорились. Ладно, спецагент K, я пошла в офис. Удачи тебе!

Я выскакиваю за дверь, держа в руках пончик и «Ред Булл». Кенни что-то говорит мне вслед, но я не слышу что, потому что уже несусь по лестнице нашего многоэтажного дома. Мы живем на пятом этаже, поэтому в конце тяжелого рабочего дня подниматься в квартиру крайне непросто.

Я сбегаю по ступенькам и выскакиваю через парадную дверь на Малберри-стрит. На тротуаре толпятся улыбчивые ранние пташки, которых я не в состоянии понять. На Манхэттене пасмурный осенний день, достаточно прохладный, чтобы заглушить неприятные запахи, но в то же время достаточно теплый для долгой прогулки. В воздухе витают ароматы с прилавков китайских магазинов – очаровательная смесь рыбы, фруктов и цветов. Жаль, что у меня нет времени «остановиться и понюхать розы»^[3]: я опаздываю, а сегодняшнего клиента никак нельзя заставлять ждать.

К счастью, офис находится всего в нескольких кварталах от дома. Я иду по Малберри-стрит, затем сворачиваю налево на Кэнэл-стрит. Мое агентство расположено на третьем этаже видавшего виды кирпичного здания на Кортландт-элли, которая, вопреки названию, является не аллеей, а крошечной улочкой. Поначалу я была здесь единственным арендатором, но за прошедшие годы это место почему-то стало модным: сюда стали съезжаться различные дизайнеры и стартаперы. Думаю, это первый и последний тренд, который я задам. Не проходит и дня, чтобы, выходя пообедать, я не споткнулась о какого-нибудь напыщенного инфлюенсера, устроившего здесь фотосессию. Тем не менее это место меня полностью устраивает. Достаточно близко от дома, чтобы дойти пешком, но достаточно далеко, чтобы всякие сомнительные личности не нашли нашу квартиру.

Кстати, о сомнительных личностях: пора встретиться с клиентом. Я тычу ключом-картой в домофон здания и взбегаю по истертым деревянным ступенькам. Опять ступеньки – держат меня в тонусе. На лестничной клетке я заворачиваю, и меня встречает неприятное зрелище.

– Ты опоздала, – говорит Джин Штраус.

Он, ссутулившись, сидит на скамейке перед моим офисом. На линии роста его прилизанных черных волос собрались капельки пота. На мужчине рубашка в коричневую и желтую полоску, две верхние пуговицы расстегнуты так, что взору открывается растительность на груди. Он хрустит костяшками толстых, мясистых, унизанных золотыми кольцами пальцев, прежде чем положить ладони на свой огромный живот. Он здесь, чтобы получить информацию о своей жене, и я не могу перестать удивляться про себя: кто в здравом уме выйдет замуж за такого человека?

Пара секунд на то, чтобы перевести дыхание.

– Простите, мистер Штраус. Как вы попали в здание?

Он встает и улыбается, демонстрируя неестественно крупные клыки. Лицо у него вытянуто, как у крысы.

– Это неважно. Нашла что-нибудь?

Я не знаю, как относиться к тому факту, что кто угодно может получить доступ в якобы охраняемое офисное здание, но решаю пока не обращать на это внимания. Не хочу проводить с Джином больше времени, чем необходимо. К сожалению, сейчас он мой единственный клиент, так что приходится.

– Да, мистер Штраус, отчет, который вы просили, готов. Обсудим в кабинете?

Я достаю ключ и отпираю дверь, попутно глядя на гравировку на матовом стекле: «Хейзел Чо, частный детектив». Звучит так официально, так задиристо! Когда я была ребенком, мы с отцом часто смотрели старые фильмы с Хамфри Богартом, и я влюбилась в детектива Сэма Спейда из «Мальтийского сокола». «Чем дешевле мошенник, тем эффектнее его рассказ» – когда-нибудь и я произнесу подобную фразу. Если бы только клиенты знали, что я живу в нескольких кварталах отсюда, в здании, которое город планирует снести.

– Присаживайтесь, мистер Штраус.

Я закрываю за ним дверь и указываю на одно из двух кожаных кресел, стоящих напротив моего стола. У меня не так много вещей, которыми можно гордиться, но этот кабинет – одна из них. Его украшали мы с Кристиной (моей сестрой) на заре моего бизнеса. Тогда я думала, что буду похожа на Веронику Марс^[4], Томаса Магнума^[5] или кого-то в этом роде. Свои сбережения я потратила на покупку красивых белых стульев и стеклянного письменного стола с золотой отделкой. Мы установили встроенные полки и заполнили их кучей книг, которые я до сих пор мечтаю прочесть. Мы с папой красили стены в спокойный темно-сине-серый цвет, а Кристина пялилась в телефон и делала вид, что помогает. Лицензия детектива висит у меня за спиной в рамке, которая больше подошла бы для картины Ван Гога. Тогда я и представить себе не могла, что превращусь не в «частного детектива Магнума», а в «ловца страховщиков-мошенников».

– Прежде чем мы начнем, могу я вам что-нибудь предложить? Кофе, воду, содовую?

У меня плохие новости, поэтому я надеюсь, что кофе как-то сгладит ситуацию. Может, стоит уже начать принимать успокоительные.

– Нет. Хочу услышать отчет.

У Джина сильный южно-филадельфийский акцент и соответствующее обаяние.

– Ладно, как скажете.

Я достаю из холщовой рабочей сумки папку из плотной бумаги и кладу перед собой на стол. Раньше я показывала клиентам отчеты и фотографии на компьютере или отправляла по электронной почте, но вскоре выяснила, что они больше доверяют печатным копиям. Они словно делают процесс более реальным.

– Мистер Штраус, вы наняли меня, чтобы узнать, изменяет ли вам жена. Если коротко, то да. Согласно вашим инструкциям, я следила за Эмили в прошлый четверг и пятницу, когда вас не было в городе. Оба раза она ужинала с мужчиной, причем ужин явно носил не деловой характер: я не заметила ни ноутбуков, ни документов, ни других рабочих принадлежностей. Из ресторана они уехали вместе. Я проследила за их машинами – обе в итоге оказались у его дома.

Я открываю папку и протягиваю Джину отчет. Он бегло просматривает текст и переходит к картинкам. Их всегда интересуют фотографии. Толстые волосатые пальцы мужчины пролистывают снимки жены в объятиях другого, и я вижу, как в нем нарастает ярость. Он сильнее сжимает листы бумаги. Его лицо приобретает опасный фиолетовый оттенок, а ноги яростно подпрыгивают вверх-вниз, как у включенной на полную мощность стиральной машины. Затем он поднимает глаза на меня.

Глаза демона.

– Ты гребаная сука, – говорит он, смакуя каждое слово. По его лицу расползается злорадная улыбка.

– Что, простите?

Сначала я подумала, что ослышалась. Должно быть, он сказал «она гребаная сука». Я прокручиваю это в голове. Нет, он сказал «ты». Джин встает со своего места и швыряет фотографии мне в лицо. У него на лбу вздувается вена.

– Это подделка. Думаешь, можно дать мне несколько фальшивых снимков, а я просто скажу спасибо и отдам свои кровно заработанные деньги? Я, по-твоему, идиот?

Во время слежки за миссис Штраус я увидела у нее на запястьях синяки. Тогда я решила, что мне показалось, но теперь уверена – они там были.

Я встаю со стула и примирительно поднимаю ладони. Это не первый случай, когда клиент пытается убить гонца. Правда, ни один из них не был таким крупным, как Джин Штраус.

– Уверяю вас, фотографии настоящие. Мне жаль сообщать плохие новости, но это правда.

Он тычет толстым пальцем мне в лицо. Из его носа вырывается громкое частое сопение.

– Не смей врать!

– Я не вру. Я видела много таких случаев. Это может занять время, но вы...

Мужчина поднимает один из стульев и с грохотом швыряет его в книжную полку. Справочники по частным расследованиям падают на пол. Я снова смотрю на Джина – пот струится у него по лбу. Я вглядываюсь ему в глаза. Он напоминает мне раненую собаку, которую я однажды нашла в лесу возле родительского дома: обиженную, испуганную, злую, непредсказуемую. Я бросаю взгляд на лежащую всего в паре сантиметров сумку: в ней электрошокер.

– Я хочу вернуть аванс.

Я выпрямляю спину и качаю головой.

– Это невозможно, мистер Штраус.

Не стоит ему знать, что пятидесятипроцентный депозит уже потрачен и я рассчитывала на второй взнос, чтобы оплатить аренду за этот месяц.

Кулаки мужчины сжимаются, и он делает тяжелый шаг вперед, огибая стол. На шее пульсирует артерия. Сейчас набросится.

Я не отрываю от него глаз, рукой тянусь к шокеру. Я знакома с подобным взглядом – это взгляд хищника, ощущающего свое преимущество.

На втором этаже хлопает дверь, прерывая нашу игру в гляделки.

Штраус отступает на шаг и прислушивается. Женские каблучки стучат по лестнице. Слышно только наше дыхание. Я хочу сбежать, но женщины, выбравшие стезю частного детектива, не могут позволить себе подобную роскошь. Им только этого и надо. Чтобы ты сбежала. Испугалась. Заплакала. Бросила это занятие. Я слышу, как дверь в мой коридор со скрипом открывается, а затем в кабинет стучат. Я вздыхаю. Не знаю, кто это, но ничего не может быть хуже, чем оставаться наедине с этим животным.

– Кто там? – у меня перехватывает дыхание.

– Мэдлин Хэмсли, – произносит надменный голос из-за двери.

Я ломаю голову, пытаясь представить лицо, но не помню никакой Мэдлин Хэмсли.

– Кто?

Дверь открывается, и в комнату проскальзывает женщина, окутанная ароматом дорогих духов. Она – полная противоположность Джина Штрауса: гибкая и безупречная, одетая в сшитый на заказ костюм, который так и кричит о деньгах, в которых я отчаянно нуждаюсь. Она молода, но явно прошла несколько сеансов ботокса. Бледная кожа на лбу блестит, а на спину льется водопад светлых волос. Все в ней остро: нос, скулы, речь. Однако что отличает ее от других, так это глаза ледяного оттенка зеленого, взгляд которых пронизывает насквозь. Меня охватывает облегчение оттого, что в комнате появилась еще одна женщина.

Она бросает пренебрежительный взгляд на Джина Штрауса, не зная, какую сцену только что прервала.

– Прошу прощения, что вмешиваюсь, но мне нужно с вами поговорить. – На вид ей около тридцати пяти, но говорит она как аристократка в возрасте.

Высокомерие Мэдлин только разжигает ярость Джина. Я наблюдаю, как его зрачки мечутся от меня к ней, прикидывая, стоит ли ему вымещать свой гнев на нас обеих. Я искоса смотрю на мужчину и качаю головой, молча сообщая, что оно того не стоит. Через несколько бесконечно долгих секунд его плечи опускаются, а лицо становится непроницаемым. Он тупица, но достаточно сообразителен, чтобы понимать – добром это для него не кончится. Месть откладывается. И все же он не может уйти, не сделав прощального выстрела. Он указывает на меня короткий палец.

– Мы еще не закончили.

Некоторое время он стоит так, давая мне осознать угрозу, затем проходит мимо Мэдлин и захлопывает за собой дверь.

Глава 2

– Какой отвратительный человек, – говорит женщина и протягивает мне руку, но ладонью вниз, как будто я должна ее поцеловать.

Я смотрю на нее, не веря своим глазам. Мужчина только что разгромил мой офис и явно собирался напасть на меня, а она ведет себя так, будто мы собрались на чай в загородном клубе. Я смотрю в потолок, пытаясь восстановить дыхание и подавить раздражение. Смесь эмоций разрывает грудь. Злость на Джина Штрауса за то, что он пытался здесь учинить. Разочарование в себе из-за того, что я не была готова к подобному. Отчаяние, потому что я понимаю – от того, чтобы быть задушенной неуверенным в себе импотентом, меня отделяет лишь шаг. Однако все эти мысли сейчас не к месту. Сначала надо разобраться с этой фарфоровой куклой.

Я протягиваю ей дрожащую руку. Ладонь вспотела, и по выражению лица Мэдлин я понимаю, что она заметила. Я опираюсь на стол, чтобы не упасть.

– Простите, мисс... – От волнения я уже забыла, как ее зовут.

– Хэмсли.

– Мисс Хэмсли, вынуждена попросить вас зайти попозже. Как вы, наверное, понимаете, вы застали меня в неподходящий момент.

Я чувствую, как глаза наполняются слезами, и отворачиваюсь к окну. Я все еще пытаюсь осознать произошедшее, но понимаю – становиться жилеткой посетительница не планирует.

Она смотрит на часы.

– Я настаиваю, чтобы мы поговорили сейчас.

Я резко поворачиваюсь и наблюдаю, как она поднимает опрокинутый Штраусом стул. Ее совершенно не интересует, почему он опрокинут; она просто знает, что ей нужно сесть, а все остальное не имеет значения. Отсутствие эмпатии напрягает. Я и раньше встречала подобных ей богачей: им почти доставляет удовольствие причинять вам неудобства. Так они чувствуют себя особенными, важными. Помню, когда я была подростком и работала официанткой в местном загородном клубе, одна женщина заставила меня приготовить соус тартар с нуля – просто потому, что могла себе это позволить.

– Мы знакомы? – спрашиваю я.

Она смеется над моим предположением, будто я спросила ее, не хочет ли она вместе покурить крэк.

– Нет, мисс Чо, мы не знакомы.

В комнате повисает неловкое молчание, и я понимаю, что ни за что не выпровожу эту женщину из своего кабинета, не выслушав ее слезливую историю о неверном муже или двуличной свекрови. Я наклоняюсь и собираю брошенные на пол фотографии. Затем беру салфетку и вытираю уголки глаз, но дрожь в руках унять не могу. Кажется, гостью это не волнует.

– Можете называть меня Хейзел. Что я могу для вас сделать, мисс Хэмсли?

– Конечно, Хейзел.

Я замечаю, что она не предлагает называть ее Мэдлин. Кто бы мог подумать.

– Мне нужна ваша помощь, Хейзел. Пропала моя крестница.

Я откидываюсь на спинку стула. Неожиданно. К частному детективу редко обращаются с подобными запросами.

– Ваша крестница? Когда она пропала?

Женщина достает фотографию из элегантной черной кожаной сумочки и протягивает ее обеими руками, словно бесценное украшение. Девочке на снимке лет тринадцать-четырнадцать. У нее темные глаза, нежная смуглая кожа, вьющиеся волосы и ослепительная улыбка, излучающая радость и энергию. Сперва я удивляюсь: неужели у Мэдлин есть темнокожий друг, которому она нравится настолько, что он сделал ее крестной своей дочери? Яркое платье в цветочек оттеняет лицо девочки. Ее улыбка ослепительна и невинна, но в глазах видна мудрость, будто она многое повидала, но пытается этого не показывать.

– Шесть месяцев назад, – говорит Мэдлин.

– Шесть месяцев назад? – Мои брови ползут на лоб. – Мисс Хэмсли, в таком деле важны первые сорок восемь часов. Все, что после, – поиск иголки в стоге сена. Через шесть месяцев расследовать уже нечего.

Гостья поджимает губы и смотрит сквозь меня. Она ковыряет ногти, будто я ей уже надоела.

– Я в курсе. Но все же я здесь.

– А что ее родители?

Она стряхивает с брюк пылинку.

– Мертвы. Она сирота.

– Вы не возражаете, если я спрошу, как они погибли?

– В автомобильной катастрофе. Она тогда была младенцем.

У меня такое чувство, будто я в суде, веду перекрестный допрос враждебно настроенного свидетеля.

– Соболезную. Вы были родственниками?

– Нет, просто близкими друзьями.

– А есть крестный отец?

– Нет.

– Значит, вы ее единственный опекун?

Ее шея напрягается.

– Нет. Она жила в сиротском приюте, или, по-моему, сейчас это называется детским домом, но там учатся дети, потерявшие родителей, или те, у которых проблемные семьи.

Женщина ерзает на стуле, ожидая следующего вопроса.

– Почему же она в детском доме? Почему не живет с вами?

Взгляд Мэдлин устремляется мимо меня в окно, и она погружается в воспоминания. Ответ дается ей мучительно.

– Мой образ жизни не подходит для ребенка. Кроме того, там есть такие условия, которые я не могла бы ей создать. Я убедилась, что девочка окружена заботой. Это лучший дом за городом.

Услышав фразу «за городом», я встаю из-за стола. С меня хватит этой женщины, которая слишком крута, чтобы самой заниматься бедной крестницей-сироткой.

– Ну, не очень-то хорошо о ней заботились, раз она пропала, не так ли? Извините, но вам придется найти кого-нибудь другого. Я работаю только в городе, не за его пределами. И, учитывая, сколько времени прошло, я сомневаюсь, что смогу что-либо сделать. У меня даже машины нет.

На мгновение маска сходит с ее лица, и я замечаю, как дрогнули ее губы. Она тяжело сглатывает, поднимается и обеими руками хватает меня, наклоняясь ближе. Эти руки не знали физического труда, но хватка у нее решительная.

– Пожалуйста, Хейзел. Я оплачу машину и все расходы. Понимаю, что шансов мало, но мне больше ничего не остается.

Она роется в сумочке и достает конверт с наличными. Не знаю, сколько в нем, но явно значительно больше, чем у меня на счете, а это сто семьдесят два доллара. Кенни на днях увидел банковскую выписку и расхохотался.

– Это для начала. Я попрошу свою ассистентку передать вам еще пять тысяч сегодня или завтра. Если вы найдете ее к концу следующей недели, получите еще сто тысяч долларов.

Приходится напрячься, чтобы у меня не отвисла челюсть. Сто тысяч долларов изменили бы все. Я могла бы расплатиться с долгами, внести арендную плату, переоборудовать офис, снять несколько рекламных роликов, взяться за более выгодные дела, отказаться от всех Джинов Штраусов со всего мира, стать тем частным детективом, которым всегда хотела быть. Но только если я найду девочку к концу следующей недели. Времени мало.

– Что, если я не найду ее?

– Тогда я найму другого частного детектива. Вы не первая и, возможно, не последняя, кто не справится.

– Мисс Хэмсли, семи дней слишком мало для такого сложного дела, особенно если учитывать, сколько прошло времени. Поиски могут занять недели, месяцы, и даже тогда я не могу гарантировать результат.

– Мне жаль, но таковы мои условия. Отец любил говорить, что тикающие часы помогают сосредоточиться. Но если этого недостаточно, то деньги, судя по вашему офису, уж точно должны стать достаточной мотивацией.

Я оцениваю посетительницу по-новому и замечаю, что уголки ее глаз покраснели, а белки налились кровью – она плакала. Затем мой взгляд падает на стопку неоплаченных счетов на столе. Я не могу отклонить это предложение, да и любое другое, если уж на то пошло. Предполагаю, что Джин Штраус не внесет следующий платеж. Однако мне все равно нужно знать больше.

– Вы обращались в полицию?

– Да. Они провели тщательное расследование, но, честно говоря, не думаю, что дело стало у них в приоритет. Заявили, что девочка, вероятно, сбежала и скоро вернется. Это было несколько месяцев назад.

– А другие частные детективы? Вы упомянули, что я не первая.

– Я обращался к нескольким, но все оказались некомпетентны и потерпели неудачу.

– В любом случае разговор с ними может сэкономить немного времени. Мне понадобятся их имена и контактная информация.

– Боюсь, я не могу вам их дать. Мне нужна свежая пара глаз. – Тяжелые слова прерываются отдаленным воем сирены, доносящимся из-за окна.

По моему опыту, когда кто-то нанимает нескольких частных детективов, происходит одно из двух: дело невозможно раскрыть или с клиентом невозможно работать. Кажется, в данном случае и то и другое. Все в этой ситуации говорит, что я должна отказать, но мысль о прекрасной маленькой сиротке не дает мне покоя. К тому же будем честны: у меня в руках конверт с наличными, которые бы очень пригодились. Я кладу на стол телефон.

– Вы согласны на то, чтобы вас записывали? – Закон Нью-Йорка требует, чтобы я спросила.

– Да, согласна.

– Хорошо, тогда расскажите все, что знаете.

Я открываю ноутбук и готовлюсь делать заметки, при этом замечая, как приподнимаются уголки губ Мэдлин. Словно кольцо на подушку, она кладет сумочку рядом на стул и делает глубокий вдох.

– К сожалению, я мало что знаю. В понедельник я была дома. Только закончила утреннюю HIIT-тренировку и как всегда готовила эспрессо, когда мне позвонили из детского дома Святой Агнессы – Мия жила там. Ее так зовут. Мия Росс.

На мгновение голос женщины срывается, но она быстро берет себя в руки.

– Продолжайте.

– Звонил глава приюта Томас Маккензи, старый друг семьи. Он сообщил, что Мия пропала, и спросил, связывалась ли она со мной.

– Связывалась?

– Нет. Как вы можете себе представить, я сочла эту новость весьма печальной и сказала, что приеду немедленно. Томас сразу отверг эту идею и попытался успокоить меня. Сказал, что в моем визите нет необходимости и что она, скорее всего, отправилась осматривать кампус и ее быстро отыщут. Он пообещал позвонить, как только они ее найдут. Остаток дня я просидела дома, уставившись в окно с телефоном в руках, но он так и не зазвонил.

– Что вы делали потом?

Мэдлин закатывает глаза, как будто ей очень утомительно рассказывать эту историю в очередной раз.

– Я, конечно, набрала Томасу. Выяснилось, что они все еще осматривают территорию и расспрашивают местных жителей. Я спросила, стоит ли вызывать полицию, и он ответил, что пока нет, что следует подождать по крайней мере сорок восемь часов.

Я выделяю эту часть жирным шрифтом. Странно, что он отказывался от полиции.

– Ладно. Что произошло после сорока восьми часов?

– Ничего. Это меня и вывело из себя – моя крестница пропала, а у Томаса даже не хватило совести позвонить и сообщить последние новости. Я сказала, что с меня хватит, и вызвала полицию.

Я стучу по клавиатуре, переводя взгляд с экрана компьютера на Мэдлин и обратно, чтобы она знала, что я слушаю. Большинство частных детективов – мужчины, а мужчины не всегда умеют слушать. Это одно из моих немногих преимуществ.

– Расскажите о своем взаимодействии с полицией.

Мисс Хэмсли снова роется в сумочке и достает из нее визитку, которую протягивает мне. На карточке написано «Детектив Роберт Ритер».

– Меня направили к нему. Он записал информацию и сказал, что они начнут расследование.

– Начали?

– Да. К его чести, детектив отправился в приют, осмотрел комнату Мии, поговорил с персоналом и прогулялся по территории.

Я приподнимаю бровь.

– Это он вам рассказал? Обычно полиция не комментирует ход расследования.

Мэдлин фыркает, будто мои вопросы доставляют ей неудобство.

– На самом деле нет. Я узнала об этом от Томаса: он связался со мной на следующий день. Раздраженно заявил, что было преждевременно привлекать полицию и что он был бы признателен, если бы я предупредила об их приезде. Я ответила, что, знай он, где находятся его подопечные, нам не пришлось бы обращаться в полицию. С тех пор он не отвечает на мои звонки.

Я подчеркиваю имя «Томас Маккензи» в своих заметках.

– Похоже, он тот еще фрукт.

Глаза Мэдлин прищуриваются в знак согласия. Это она так смеется.

– Он не такой уж плохой. Просто немного скряга и принимает близко к сердцу все, что связанно с детским домом.

– А детектив Ритер вам после этого звонил?

– Да. Сначала он был очень любезен, сказал, что полиция ведет расследование. Конечно, он не мог поделиться никакими подробностями, но казался искренне заинтересованным в поисках и усиленно работал. Он задавал правильные вопросы и с головой ушел в расследование, но...

– Продолжайте.

– Но потом он просто как-то... растерял пыл. Перестал звонить, а когда я набирала сама, несколько дней не отвечал или не перезванивал вообще. Когда я все-таки поговорила с ним, он сказал, что расследование продолжается, но у департамента ограниченные ресурсы и они перераспределили их на «более важные дела». Что может быть важнее пропавшей маленькой девочки?

Я отворачиваюсь от экрана и смотрю прямо на Мэдлин. Она с неподдельным беспокойством морщит лоб, и я ей сочувствую. Одним из самых сложных аспектов розыска пропавших без вести является тот факт, что полиция не может делиться информацией, потому что не хочет ставить расследование под угрозу. Вы же, в свою очередь, не должны докучать им до такой степени, что они перестанут хотеть вам помогать. В итоге остается только надеяться и ждать. Конечно, у меня нет таких ограничений, поэтому, по крайней мере, я могла бы успокоить Мэдлин, поделившись тем, что выяснила. Но сначала мне нужно больше узнать о ее крестнице.

Я подаюсь вперед.

– Расскажите мне про Мию.

Изумрудные глаза затуманиваются от воспоминаний, на лице женщины появляется страдальческая улыбка.

– Она самая красивая девочка на свете, Хейзел. У нее широкая озорная улыбка, и она приносит радость всюду, где бы ни появилась. Персонал говорит, что она еще и проказница. Ну знаете, подкладывает фальшивых насекомых девочкам в хлопья, заворачивает в пищевую пленку кран в раковине и так далее. Она любит музыку и самая большая поклонница Оливии Родриго или, по крайней мере, считает себя таковой. Я этого не понимаю. На мой вкус, слишком злая музыка. И нет такой игры или вида спорта, которым бы она не занималась. Она обожает теннис и проводила бы весь день на свежем воздухе, если бы могла. – Женщина достает из сумочки телефон и просматривает галерею. Каждое нажатие кнопки выполняется с изяществом белошвейки. – Мия хочет стать певицей. У нее такой красивый голос, и, когда она выступает, в ней чувствуется нечто особенное.

Мэдлин включает видео и протягивает мне телефон. Девочка стоит одна в центре старой деревянной сцены. Могу только предположить, что это концертный зал детского дома. Позади нее со стропил свисают бархатные шторы королевского пурпурного цвета. Видео нечеткое, но, даже несмотря на размытую картинку, я могу понять, что имеет в виду Мэдлин. Мия высоко держит голову и выглядит уверенно, точно ей здесь самое место. Волосы девочки пушатся из-под ярко-розовой повязки на голове, словно подпитанные ее энергией. Свет прожекторов подчеркивает блеск ее глаз и белоснежную улыбку во все тридцать два зуба. В отличие от концертов моих племянниц, где родители болтают без умолку и из кожи вон лезут, чтобы лучше снять свое ненаглядное дитя, здесь зрители сидят молча. Они сосредоточены, будто знают, что сейчас увидят что-то особенное. Мия начинает петь, и я улыбаюсь, потому что это одна из моих любимых песен Синди Лопер: «Time After Time». Исполнение а-капелла придает словам пронзительную трогательность.

Голос разносится по безмолвному пространству, прекрасный и завораживающий. Сопрано с глубоким эхом. Возможно, это потому, что я только что пережила присутствие Джина Штрауса, но от звука голоса Мии у меня перехватывает дыхание. Если не возьму себя в руки, Мэдлин подумает, что я не в себе.

Я бросаю взгляд на женщину и вижу, что она тоже погружена в видео. Я прочищаю горло и пытаюсь вернуть разговор в нужное русло.

– Сколько ей лет?

– Тринадцать. Через месяц исполнится четырнадцать.

– Как часто вы ее навещали?

– Примерно раз в квартал. Мы ходили в кино или ели мороженое.

– Она с кем-то встречалась или ей кто-то нравился? Кто-то, с кем можно было сбежать?

– Насколько я знаю, нет.

На фоне продолжается песня. Миа доходит до знаменитых слов: о том, что она потерялась; о том, что если поискать, то можно ее найти.

Если это не знак, то я не знаю, что это такое. Я прикусываю губу и протягиваю руку.

– Хорошо, мисс Хэмсли, я возьмусь за дело.

Прежде, чем она успевает спохватиться, на ее лице появляется восторженная улыбка. Мэдлин вскакивает с места и поправляет пиджак. Я пожимаю протянутую руку, чувствуя себя так, словно только что заключила сделку с самим дьяволом.

– Спасибо, Хейзел, – говорит она, берет свою сумочку и направляется к двери. Кажется, она пытается сбежать, пока я не передумала. – К концу дня у вас будет машина и дополнительные средства на расходы.

– Большое спасибо. И пожалуйста, пришлите мне это видео и любые другие с Мией. А еще фото. Все, что у вас есть.

Она берется за дверную ручку и выпрямляет спину. Властный тон возвращается.

– Конечно. Через сорок восемь часов жду отчет.

Я киваю. С этой женщиной будет нелегко.

Она закрывает за собой дверь, и я падаю в кресло. Мозг бешено работает, мысли сталкиваются одна с другой, пока я обдумываю это дело. В Мэдлин есть нечто такое, что заставляет меня нервничать. Я не могу избавиться от ощущения, что история гораздо сложнее, чем она рассказала. И все же именно эта мелочь меня и интригует. Я стала частным детективом, чтобы расследовать подобные дела.

– Сорок восемь часов, – шепчу я себе под нос.

Пора приниматься за работу.

Глава 3

Я пытаюсь работать, но не могу. Все еще перевариваю случившиеся. Следующие десять минут я пялюсь на рабочий стол компьютера. На меня смотрит моя фотография, сделанная десять с половиной лет назад. Знаете, как говорят: «У нее неувядающая внешность»? Ну, это не про меня – моя увяла сразу после окончания колледжа. Дело не в том, что я непривлекательна, просто, когда ты была лучше, все в тебе нынешней кажется не таким. На снимке я с друзьями на вечеринке у бассейна в Лас-Вегасе, на мне ужасающе узкое бикини, черные волосы блестят на солнце, угольно-черные миндалевидные глаза полны уверенности. Я загорелая, чересчур худая и излучающая оптимизм.

О, как же пали сильные мира сего!

Вообще-то, я не слишком сосредоточена на этом фото. Я вообще не в состоянии сосредоточиться. Я потрясена коротким общением со Штраусом. Каждый раз, когда я размышляю о новом деле, меня отвлекает скрип ступенек или свист ветра в недостаточно утепленных окнах. Слова: «Мы еще не закончили» – звучат у меня в ушах.

Они напоминают мне о том времени, когда я не была так хорошо подготовлена. Есть вещи, которые невозможно осознать, пока на вас не нападут, – родители и сестра никогда этого не понимали. Заканчивается атака, но не покушение. Оно остается с тобой, прячась за каждой дверью, которую ты открываешь, за каждым поворотом. Преследует тебя даже во сне. Такое случалось со мной и раньше. Именно поэтому я занялась этим бизнесом, и именно поэтому я не остановлюсь ни сейчас, ни потом.

Мой наставник, Перри Джонсон, всегда говорил: «Как только перестанешь учиться, перестанешь быть хорошим частным детективом». Поэтому, чтобы отвлечься, я решила перестать зацикливаться на произошедшем и узнать побольше о личности Мэдлин. Благодаря короткому поиску в интернете выяснилось, что мое представление о ней было верно: ей тридцать шесть, она родом из богатой семьи с севера штата. Ее прадед сколотил состояние на незаконной торговле, а дед продолжил освященную веками традицию обелять грязные деньги с помощью респектабельного бизнеса – например, продажи недвижимости. Отец Мэдлин продолжил это дело, в конечном итоге став одним из крупнейших земельных собственников в районе Лейк-Джордж. Мать женщины – домохозяйка, а сама Мэдлин, судя по всему, светская львица в Нью-Йорке. Она не пропускает ни одного торжества или благотворительного вечера и регулярно появляется в Page Six^[6]. Она никогда не была замужем, и у нее нет детей, что удивило бы, если бы я уже не знала ее характер. Похоже, личная жизнь – единственный аспект, который не освещен в прессе. Хотя Мэдлин и не является образцом добродетели, в ее прошлом нет ничего, что дало бы повод подумать, будто она является чем-то большим, чем просто заботливой крестной матерью. Возможно, полиция сможет рассказать мне другую версию.

Я хватаю телефон и достаю визитку полицейского, от которой исходит запах духов клиентки – еще одно неприятное напоминание о ней. В таких ситуациях общение с полицией – это деликатный танец, движения которого меняются в зависимости от отдела и офицера. Согласно официальному протоколу, комментировать открытое расследование или делиться информацией с частными детективами не принято. Однако в определенных ситуациях – скажем, когда у вас хорошие отношения с сотрудником полиции или ему нужна дополнительная помощь, – они предоставят соответствующие подробности или, если сильно повезет, поделятся материалами дела. Конечно, в Лейк-Джордж у меня нет знакомых, но я надеюсь, что они будут рады моей помощи – все-таки городок маленький. С этими мыслями я набираю номер.

Закрываю глаза, чтобы успокоиться. Я делала миллион таких звонков и всегда чувствовала себе некомфортно. Мама считает, что это во мне говорит миллениал.

– Офис шерифа, чем могу помочь? – добродушно произносит голос на другом конце провода. Приятный сюрприз. Я привыкла иметь дело с полицией Нью-Йорка, которую в лучшем случае можно назвать бесцеремонной.

– Здравствуйте, могу я поговорить с детективом Ритером?

– Да, соединю вас.

Телефон дважды гудит.

– Детектив Ритер, – произносит мужчина.

Я слышу, как он что-то жует.

– Здравствуйте. Меня зовут Хейзел Чо, я частный детектив, работаю с Мэдлин Хэмсли над делом о пропаже Мии Росс.

Я даю ему время ответить, но он встречает меня молчанием. А я-то рассчитывала на более теплый прием. Вот и еще одна причина, по которой я ненавижу телефонные звонки, – при личной беседе, когда кто-то молчит, вы отвечаете ему тем же, пока он не сдастся. С телефоном такое не работает. Собеседник просто думает, что это огрехи связи.

– Насколько я понимаю, дело было поручено вам, поэтому я хотела поговорить с вами в надежде на сотрудничество.

– Эм-м-м...

Я слышу хруст яблока.

– Вы же знаете, что мы не можем обсуждать активное расследование.

Я чувствую, как на лбу собираются морщинки.

– Подождите, так вы все еще ведете дело? У Мэдлин сложилось впечатление, что расследование закрыто.

– Нет, оно все еще продолжается.

Такое ощущение, что за каждое слово ему приходится платить. Вспоминаю, как мы звонили родителям мамы в Корею. У них никак не укладывалось в голове, что международные звонки больше не стоят пять долларов в минуту. Я делаю еще глоток «Ред Булла», надеясь, что кофеин поможет мне быстрее найти решение загадки этого сфинкса.

– Послушайте, детектив, я не пытаюсь встать у вас на пути. Уверена, вы тщательно расследовали исчезновение Мии. Я не хочу тратить силы понапрасну или переходить кому-то дорогу. Можете поделиться какой-либо информацией о ходе расследования или зацепками?

Он замолкает. Мне кажется, что я нашла брешь в кирпичной стене, но лишь на мгновение.

– Извините. Мы не можем комментировать текущее расследование.

От его тона у меня мурашки бегут по коже. Звучит как-то механически, будто он что-то скрывает. Неоконченное расследование делает ситуацию еще более сомнительной. Интересно, что им удалось раскопать. Как бы то ни было, этот парень не собирается мне ничего рассказывать. И все же дыма без огня не бывает.

– Спасибо, что уделили мне время, детектив.

Ритер не отвечает, просто отключается. Очевидно, он исчерпал свой лимит слов.

Глава 4

Я кладу трубку и оцениваю свой кабинет. Он по-прежнему выглядит стильно, но, как и моя жизнь, пришел в упадок. На полках слои пыли; обивка стульев протерлась на углах, под ней видна дешевая ткань; потрепанное ковровое покрытие усыпано пятнами. Когда я вижу, что произошло с офисом, мне кажется, что я смотрюсь в зеркало. Мне тридцать лет, я на мели, у меня нет клиентов, и я одинока. А в остальном все просто сногсшибательно.

Так было не всегда. Я возвращаюсь к фотографии на рабочем столе и вспоминаю прежние времена: я – отличница колледжа, перед которой, казалось, открывалось безграничное будущее. Я возглавляла клуб Legal Eagles^[7] и показывала лучшие результаты во время игровых судебных процессов. Мир казался простым и многообещающим. Вот только он имеет обыкновение забирать наши надежды и мечты и разрушать их до тех пор, пока они не превратятся в нечто совершенно иное. Возможно, это дело предоставит мне шанс нанести ему ответный удар.

Учитывая перепалку со Штраусом, я не горю желанием покидать офис, но если я проведу здесь еще минуту, то нарастающий приступ клаустрофобии станет невыносимым. Я беру сумочку и готовлюсь спуститься вниз – достаю из нее электрошокер на случай, если мужчина поджидает меня снаружи. В квартире спрятан пистолет, но в Нью-Йорке носить его с собой так мучительно некомфортно, что я редко его беру. Каждый шаг вниз по лестнице наполняет меня ужасом. В левой руке я держу шокер, а правой хватаюсь за дверную ручку. Делаю глубокий вдох и собираюсь с силами.

Распахиваю дверь. Там никого нет.

Улица справа от меня пуста, если не считать двух мусорных контейнеров и пары пивных бутылок. Джина Штрауса нигде не видно. Он, вероятно, хандрит в каком-нибудь баре, размышляя, что же пошло не так. Насильники всегда обвиняют всех, кроме самих себя.

Слева тротуар заполнен пешеходами, наслаждающимися одним из последних чудных дней осени. Странные звуки Нью-Йорка – гудки клаксонов, болтовня друзей, топот ног – доносятся до меня. Я поднимаю глаза к небу и вижу выглядывающее из-за облаков солнце, которое дарит долгожданное тепло, ослабляя царящий в городе холод. Я чувствую, что снова могу дышать.

На углу я вижу Януша, продавца хот-догов, с которым у меня сложились слишком тесные отношения. Это коварного вида перс с шестью детьми и женой, в которой он души не чает. Говорят, главное в розничной торговле – это местоположение, местоположение и еще раз местоположение, и Януш знает, что чем ближе он ко мне, тем лучше его местоположение. Мне бы не хотелось, чтобы его усилия пропали даром, поэтому я останавливаюсь у тележки.

Януш кивает мне и понимающе улыбается. У него не хватает одного переднего зуба, но почему-то ему это идет.

– Как обычно, Хейзел? – спрашивает он, сжимая в уголке рта самокрутку.

Я улыбаюсь и киваю в ответ, но украдкой оглядываюсь по сторонам – надо убедиться, что никто не слышал, как продавец хот-догов спрашивал, хочу ли я «как обычно».

– Кто-то же должен поддерживать Дарью и детей.

Мужчина издает смешок курильщика и принимается за работу.

Через несколько секунд он протягивает мне идеальный хот-дог, от которого в прохладном воздухе поднимается пар. Кетчуп, горчица, чили, сыр, лук и другие приправы. Предпочитаю думать о нем как о еде для мозга, а мне как раз нужно подумать. Запах теплых крендельков соблазняет меня, но надо знать меру. Я еще достаточно молода, чтобы есть и не поправляться, но скоро это пройдет.

Я вручаю Янушу пятерку и беру хот-дог вместе с парой салфеток. Свободной рукой вставляю наушники в уши и неторопливо иду по тротуару, впитывая дневной свет. Я знаю, это немного странно, но мне нравится гулять во время еды. Почему-то мне кажется, что я делаю что-то полезное, а не просто сижу и поглощаю вредную пищу. Конечно, мне, вероятно, пришлось бы идти пешком до Гарлема, чтобы хот-дог прошел без последствий, но я предпочитаю не углубляться в подобные детали.

Я сворачиваю направо по Уокер-стрит и направляюсь в Вест-Сайд. Мне нравится бродить по Трайбеке^[8], наблюдать за людьми и представлять, какой могла бы быть моя жизнь – я замужем за каким-то белым парнем из финансового отдела, ем круассаны, пока мы гуляем по городу с детской коляской. Приятный побег из реальности, где я просматриваю Tinder, пока Кенни играет в Call of Duty на Xbox. По правде говоря, я бы, наверное, возненавидела ту фантазийную жизнь, но со стороны выглядит заманчиво. Я откусываю еще пару кусочков хот-дога. По подбородку стекает чили, и в тот же момент мимо проходит симпатичный парень со смешанным выражением любопытства и отвращения на лице. Вот так вот и обстоят мои дела на «личном фронте».

Направляясь на запад, я расправляюсь с хот-догом и мысленно возвращаюсь к делу Хэмсли. Я не специализируюсь на розыске пропавших людей, но эта ситуация ставит меня в тупик. Девочка просто исчезла посреди ночи, а в детском доме, похоже, не особо обеспокоились по этому поводу? Что-то здесь нечисто.

Что-то, о чем Мэдлин мне не говорит.

От ходьбы кровь приливает к мозгу. Я достаю телефон, ищу детский дом Святой Агнессы и набираю основной номер. Перехожу по автоматизированному телефонному справочнику в службу поддержки детей, затем мне отвечает администратор, который переводит меня еще раз. После нескольких гудков я слышу приятный голос с легким латиноамериканским акцентом.

– Спасибо, что позвонили в дом Святой Агнессы. Соня Баррето. Чем я могу вам помочь?

Она произносит «Баррето» с тем приятным раскатистым «р», которое у меня никогда не получалось. Я повторяю стандартное объяснение, которое дала детективу Ритеру, готовая к очередному резкому ответу. К удивлению, все с точностью наоборот.

– Мисс Хейзел, я так рада слышать, что кто-то еще будет искать Мию. Предыдущие частные детективы оказались никудышными. Было бы здорово, если бы над делом работала женщина.

– Спасибо. Рада помочь.

– Должна сказать, Хейзел, мы тут очень волнуемся, а полиция, похоже, потеряла интерес к поискам. Я сделала все что могла, чтобы связаться с друзьями и семьей, но я не такой опытный детектив, как вы.

Сворачивая на Варик-стрит, я улыбаюсь – Соня слишком переоценивает мои способности. Я не Шерлок Холмс, хотя мне и нравится думать, что я детектив немного выше среднего. Если я что-то и умею, так это никогда не сдаваться.

– Ну, я бы не назвала себя экспертом и не могу ничего обещать, но сделаю все возможное, чтобы найти ее.

– Я так рада это слышать. Чем я могу вам помочь, мисс Хейзел?

– Если вы не возражаете, я хотела бы посетить дом и осмотреться. Увидеть комнату Мии, пройтись по территории, поговорить с людьми, которые проводили с ней время накануне ночи, когда она пропала.

– Конечно! Мы будем рады, если вы приедете. Могу провести для вас экскурсию, и я уверена, что наш директор, доктор Маккензи, тоже хотел бы с вами познакомиться. Как насчет завтра?

– Завтра?

Я делаю паузу, потому что не уверена, успеет ли Мэдлин доставить машину к тому времени. К тому же хотелось бы потратить больше времени на поиск информации, прежде чем начинать расспросы. Но часики тикают.

– Да, завтра, – повторяет девушка. – Как я говорю нашим девочкам: «Самое подходящее время – сейчас».

Я сияю. Хотела бы я иметь такую маму, как Соня.

– Ладно. Значит, завтра.

Машины с ревом проносятся по Вест-Сайдскому шоссе. Возможно, не лучший момент для телефонного звонка.

– Вы, наверное, слышите, что я в городе, а значит, придется выехать с утра. Поездка предстоит довольно долгая. Встретимся в полдень?

– Полдень – самое подходящее время. Девочки будут обедать, так что вы сможете спокойно осмотреться.

– Отлично, договорились.

Повесив трубку, я добираюсь до парка Гудзон-Ривер. На воде играют солнечные блики, с реки доносится легкий ветерок. Мимо проносятся бегуны и байкеры. Один из тех прекрасных осенних дней в Нью-Йорке, когда все кажется возможным. Через месяц я буду брести по слякоти, проклиная себя и удивляясь, почему я здесь живу, но сегодня от города захватывает дух.

Забавно, я разговаривала с Соней Баррето всего пять минут, но за это время она придала мне уверенности, заставила вспомнить ту Хейзел, которой я была раньше. Я бы хотела, чтобы моя мама была такой, но в воспитании детей она придерживалась «тигриного» подхода^[9]. Уроки игры на фортепиано до сих пор вызывают у меня ночные кошмары.

Неосознанно я начинаю напевать «Time After Time» про себя. Я слышу голос Мии в голове и пропускаю сквозь себя слова о том, что она потерялась и что если я поищу, то смогу ее найти. Она где-то там. Девочка, которая никогда не знала своей семьи, а теперь и вовсе потеряла тех близких, которые у нее были.

Я не могу ее подвести.

Глава 5

Несколько часов я брожу вдоль Гудзона, печатая на телефоне заметки об этом деле и разрабатывая план действий. Как правило, расследование пропажи имеет довольно простую схему. Сначала вы собираете как можно больше информации о человеке у сообщившей стороны, включая описание внешности, последнее известное местонахождение, склонности, риски и все остальное, что может быть полезно. Затем вы опрашиваете членов семьи, друзей и знакомых. Потом проверяете местные больницы, отели, мотели и заправочные станции, чтобы узнать, не видел ли кто-нибудь пропавшего. После этого вы переходите к самим поискам: просматриваете всю доступную информацию, включая социальные сети или личные записи, чтобы отследить использование мобильного телефона или кредитной карты. Однако этот случай был непростым: сообщающая сторона, то есть Мэдлин, не очень хорошо знает свою крестницу, а поскольку Мия – единственный ребенок и сирота, семьи у нее нет. К тому же ей тринадцать, и она живет в детском доме, а значит, нет никаких электронных данных, на которые можно было бы опереться. Копы, вероятно, уже проверили больницы и мотели. Успех этого расследования зависит от дома Святой Агнессы и его сотрудников.

Будем надеяться на их откровенность.

Еще одна важная часть такого расследования – наведение справок о семье. Очевидно, что у Мии нет близких родственников, а личность Мэдлин требует дополнительного изучения. Кто она? Она красива, соблазнительна, но одинока. Колонки светской хроники ничего мне не дали. Откуда у нее деньги? Большинство людей не тратят тысячи долларов наличными не моргнув глазом. Получает ли она по-прежнему деньги от отца? И что представляет собой ее семья? Откуда она знает родителей Мии? На мой вопрос об этом она ответила очень уклончиво. Одно из первых правил работы частного детектива – не доверяй своим клиентам. Половина того, что они вам говорят, – ложь, а другая половина – полуправда.

Пока я размышляю, солнце скрывается за облаками, и температура падает. Карканье ворон становится громче, возвещая о приближении вечера. Я достаю телефон и включаю плейлист EDM – это электронная танцевальная музыка, если вы не в курсе, – и энергично шагаю домой. Самое забавное в прослушивании музыки во время прогулки – это ощущение собственной важности. Как будто ты звезда своего личного боевика. Мне даже не мешает новообретенная ответственность за маленькую девочку, которую я никогда не видела.

Возвращаясь вдоль реки, я не могу избавиться от ощущения, что кто-то за мной наблюдает, и чувствую, как по спине ползут мурашки. Сразу вспоминаю Джина Штрауса, ярость в его глазах. Оглядываюсь по сторонам в поисках признаков опасности, но не вижу ничего необычного. Мимо галопом проносятся бегуны, раскрасневшиеся и запыхавшиеся. Любители веселого времяпрепровождения наслаждаются вином и видом на реку, раскрасневшись совсем по другой причине.

Может, у меня просто паранойя?

Несколько часов назад мне угрожал сумасшедший, так что я не удивлюсь, даже если увижу привидение. Я ускоряю шаг и направляюсь вдоль канала в сторону Чайна-тауна. Пробираюсь сквозь толпу. Приезжие таращат глаза и резко останавливаются, не обращая внимания на идущих за ними пешеходов. Больше всего ньюйоркцев раздражают туристы, которые внезапно встают как вкопанные, тормозя пешеходный поток. Для таких людей нужны специальные тюрьмы.

Продавцы, продающие поддельные сумки Prada, загромождают тротуар, а пар поднимается через решетки, обеспечивая надежное прикрытие. Я спешу в офис, потому что ощущение слежки никак не пропадает. Я снимаю наушники и меняю музыку на какофонию шумных улиц Чайна-тауна. Возможно, никакой опасности и нет, но мозг работает, просчитывая пути отступления и запасные планы. Часть меня почти надеется, что это Джин Штраус и я смогу отреагировать должным образом.

Солнце опускается все ниже, и тени ложатся на тротуар, скрывая лица и превращая каждого прохожего в потенциальную угрозу. Позади сигналит такси, и я вздрагиваю. Мне не удается избавиться от ощущения, что за мной наблюдают. Оно ползет вверх по позвоночнику и застывает там.

Мои опасения подтверждаются, когда я смотрю в отражение витрины магазина. Взгляд останавливается на темно-сером внедорожнике Tesla, который крадется за мной. Он движется по правой полосе Канал-стрит со скоростью менее восьми километров в час. Лицо водителя не видно из-за солнца, но я только и думаю, что это Штраус вернулся закончить работу. Однако не похоже, что он стал бы водить Tesla. Если это не он, то кто?

Я ускоряю шаг, стараясь увеличить дистанцию между нами, натыкаюсь на продающую безделушки женщину, и она ругается на меня по-китайски. Мысли опережают шаги. Успею ли я добраться до офиса до того, как он догонит меня? Если нет, что тогда? Это правда слежка или просто заблудившийся турист пробирается по узким улочкам? Я осматриваюсь в поисках полицейского. Внедорожник слегка набирает скорость, он все ближе. У меня учащается дыхание. Я оцениваю окружающие витрины: лапшичная, пекарня, тускло освещенный бар. Ни одно из этих мест не кажется убежищем – только ловушкой.

«Продолжай двигаться», – думаю я, заставляя себя ускориться еще больше. Офис находится в нескольких кварталах отсюда.

Пот стекает по спине, а ноги работают все быстрее, с каждым шагом приближая меня к безопасности. Tesla следует за мной по пятам, не отставая, двигаясь плавно, точно кошка. Сзади раздаются гудки, но водитель остается невозмутимым. Вот почему это так нервирует: машина движется точно в моем темпе, словно тень, не обращая внимания на окружающий мир. Я миную перекресток, и вот уже видно здание из ярко-красного кирпича. К сожалению, Януш ушел домой. Я подавляю желание броситься бежать.

За спиной визжат шины. Сердце замирает.

Мужчина съезжает на обочину и выходит из автомобиля. Звук хлопнувшей дверцы эхом разносится по улице. Я оглядываюсь, теперь сердце бешено колотится.

Это не Штраус, а какой-то незнакомец.

Молодой человек в черной кожаной куртке. Пепельно-русые волосы обрамляют румяное, решительное лицо.

«Продолжай идти! – кричит разум. – Быстрее!»

Я в пяти шагах от Кортландт-элли. Четыре. Три.

Даже сквозь нью-йоркский шум я слышу, как он подстраивается под мой темп, его шаги становятся громче.

Два. Один.

Я сворачиваю направо по переулку. Страх скапливается у меня в груди. Я бросаюсь к входу.

– Мисс Чо! – раздается возглас, но я не останавливаюсь.

Стук его ботинок по тротуару становится ближе, раздается практически за спиной. Откуда он знает мое имя?

– Мисс Чо, подождите!

У меня на лбу выступают капельки пота. Я почти у двери.

– Мисс Чо, пожалуйста!

– Оставьте меня в покое! – кричу я, задыхаясь.

– Остановитесь!

Я игнорирую его. Я не знаю, кто он и чего хочет, но, учитывая сегодняшнее происшествие, рисковать нельзя. Едва моя ладонь тянется к дверной ручке, мужчина хватает меня за плечо. Я вырываюсь, широко раскрыв глаза от страха.

– Пожалуйста, подождите! Я не причиню вам вреда.

Его голос не такой, как я ожидала: он высокий и добрый. В нем больше от мистера Роджерса, нежели от Фредди Крюгера.

– Кто вы? Почему следите за мной?

– Меня прислала Мэдлин Хэмсли. Я Патрик, ее личный ассистент, – выдыхает он, поднимая руки в безобидном жесте. – Она попросила передать вам эту машину на время расследования. Сказала, что это срочно. Я зашел в офис, но вас там не было, а продавец хот-догов, который стоял здесь раньше, сказал, что вы пошли прогуляться. Вот я и отправился вас искать. Ваша машина.

Он указывает на Tesla.

– Мэдлин... прислала вас?

Сознание запинается в попытках все понять. Не каждый день таинственный мужчина оказывается не преследователем, а ассистентом, который хочет отдать тебе машину.

– Да, – говорит он, и на его лице расплывается теплая улыбка. – И еще у меня есть это. – Он достает конверт из кармана пиджака и протягивает мне. – Ну же, открывайте.

Я делаю паузу, чтобы вдохнуть. Пять секунд спринтерского бега – и я запыхалась. Печально. Трясущимися пальцами вскрываю конверт и нахожу внутри пачку хрустящих банкнот на сумму в пять тысяч долларов.

– На расходы, – говорит он, все еще переводя дыхание. Думаю, мы оба не в форме. – Этого пока должно хватить, а потом вы сможете выставить нам счет за остальное.

Я издаю резкий смешок и кладу ладонь ему на предплечье.

– Простите. Я приняла вас за кое-кого другого.

– Ничего. Я понимаю, что действовал немного... необдуманно, особенно учитывая вашу работу. Я бы просто подождал вас в офисе, но Мэдлин настояла, что это срочно. Я, наверное, боюсь ее больше, чем вы меня. Вы же знаете, какой она бывает.

Не знаю, но могу себе представить, поэтому согласно киваю.

– Спасибо, – машу конвертом в воздухе. – За машину и деньги.

– Просто выполняю свою работу. Вот ключ-карта. Постучите ею по двери со стороны водителя, и она откроется. – Он смотрит на часы. – Мне нужно бежать, чтобы успеть на поезд. Берегите себя.

С этими словами он поворачивается и неторопливо уходит, оставляя меня стоять перед дверью кабинета. Сердце по-прежнему колотится. Снова получая способность дышать, я обращаю внимание на элегантную серую Tesla у обочины. Водители сигналят, раздраженные неудачной парковкой – автомобиль занимает целый ряд, – но я их игнорирую. Они могут подождать. Я подхожу к машине и неловко постукиваю карточкой по раме, пока дверные ручки плавно не выдвигаются, приглашая меня сесть за руль. Глаза расширяются при мысли о том, что я могу прокатиться на ней. Я устраиваюсь на водительском сиденье. Интерьер безупречен, мягкое кресло удобно обтекает тело. Я сжимаю руль, восхищаясь минималистичным дизайном и футуристической приборной панелью. Я так давно живу в городе, что не могу вспомнить, когда в последний раз водила машину. Это возвращает меня в те дни, когда мы с Кристиной катались по городу с опущенными окнами, распевая во все горло песни Бейонсе.

– Мамочка дома, – произношу я вслух, испытывая прилив благодарности за щедрость Мэдлин и одновременно любопытство по поводу источника ее доходов.

А еще мне нужно понять, как управлять этой штукой.

Глава 6

Осталось девять дней

На следующий день я сажусь за руль, сжимаю его, и машина оживает. Накануне вечером мне потребовалось всего около двух часов, чтобы найти место для парковки, но в конце концов я справилась с задачей. Раньше я водила битый Mercury Sable, который купила на деньги, заработанные в ресторанчике Jamba Juice недалеко от кампуса, так что Tesla – это серьезный апгрейд. Я вливаюсь в утренний поток машин на Манхэттене, и от гула электромотора у меня мурашки бегут по спине. Я не садилась за руль с тех пор, как окончила колледж и переехала в город, и вот теперь управляю роскошным автомобилем. Интересно, нормально ли я выгляжу со стороны? Это большая машина для маленькой женщины. Я проезжаю по центру города, маневрируя между автомобилями, удостоившись лишь двух гудков и одного среднего пальца, что считаю небольшой победой.

Я едва приступила к этому делу, а уже жалею. Обычно в подобной ситуации я бы потратила несколько дней на детальное изучение, прежде чем начать общаться с людьми. Получив максимально полную информацию, вы оказываетесь в выигрышной позиции: можете задавать вопросы, на которые знаете ответ, и, если выявите ложь, сможете потянуть за ниточку. Но установленный Мэдлин срок, а также общее количество потраченного времени означают, что у меня была всего одна ночь на исследование. Я действую вслепую.

Через сорок пять минут городской пейзаж уступает место природной красоте северной части штата Нью-Йорк. Деревья обрамляют извилистую дорогу, листья переливаются яркими оттенками оранжевого, красного и желтого. Но я замечаю, как над ними собираются темные тучи. Надвигается буря.

Несмотря на пасмурную погоду, я понимаю, как сильно мне этого не хватало: свежего воздуха, природы, энергии движения. Меня наполняет волнующее чувство свободы, которого я не испытывала с тех пор, как переехала в город. Пальцы скользят по рулевому колесу, когда я проезжаю повороты. Я запускаю свой плейлист 80-х и включаю песню Уитни Хьюстон «I Wanna Dance with Somebody». В какой-то момент связь обрывается, и я вспоминаю, насколько фальшиво пою. К счастью, музыка возобновляется, и я в зеркало заднего вида наблюдаю, как исчезает вдали Манхэттен. Этакая метафора: уезжать из дома ради нового приключения.

По мере того, как город остается позади, дороги становятся шире, а деревья гуще, меня наполняют воспоминания о детстве в Палисейдс-парке. Палисейдс-Парк – это небольшая корейская община в Нью-Джерси, прямо через Гудзон от Гарлема, живущая одной большой семьей. Я помню, как мама готовила пулькоги^[10] или кальби^[11] для моих тетушек, дядюшек, двоюродных братьев, сестер и друзей. Мой отец, владелец местного магазинчика, обычно сидел за столом со своими приятелями и играл в джин или какую-нибудь другую карточную игру. Мы с Кристиной прилежно делали домашнее задание, пока мама не говорила, что пора ужинать, – в конце концов, нам ведь предстояло стать врачами или юристами. Я не могу удержаться от смеха, думая о том, в какой безопасной среде жила. Когда я была совсем маленькой, меня окружало так много корейцев, что, впервые встретив белого мужчину с выступающей переносицей, я спросила его: «Почему у тебя такой нос?» Я до сих пор помню выражение лица отца: наполовину веселое, наполовину сгорающее от стыда.

Внезапный звонок телефона заставляет меня вздрогнуть, возвращая в настоящее. Взглянув на экран, я вижу имя матери. Должно быть, она почувствовала, что я думаю о ней. Я делаю глубокий вдох и отвечаю, готовясь к неизбежным вопросам о моем жизненном выборе.

– Привет, мама, – говорю я по-корейски, стараясь, чтобы голос звучал легко и жизнерадостно.

– Хейзел, девочка моя, как дела? – Она тоже отвечает по-корейски.

– Все хорошо. Только что получила новое дело.

– Хм-м, здорово, – скептически тянет мама.

Не знаю, чего я ожидала от нее услышать. Родители никогда не одобряли мою профессию, поэтому для них слова о новом деле – все равно что заявление о выигрыше от азартного человека. Единственное, что ее обрадует, – мое решение вернуться в юридическую школу.

– У меня новая Tesla, – говорю я, пытаясь найти другой способ произвести на нее впечатление.

– Хейзел! Ты не можешь себе позволить такую машину.

– Нет, мам, все в порядке. Клиент предоставил ее для работы над делом. – Голос поднимается на октаву, словно у подростка.

– О, это мило с его стороны. Он не женат?

Я так сильно закатываю глаза, что два вижу дорогу.

– Нет, мам, клиент – женщина.

На другом конце провода раздается вздох.

– О, какая жалость!

– Как папа? – спрашиваю я, пытаясь отвлечь ее от своей личной жизни.

– С ним все в порядке. Ты же знаешь, какой он: помешан на гольфе и картах. Я его почти не вижу. Он просыпается, идет на поле, весь день играет в карты с друзьями, а домой возвращается только к ужину. Они как мальчишки, играющие в домике на дереве.

Расти с моим отцом было странно. Он был душой компании, его все любили. Клянусь, половина покупателей в нашем магазине приходили просто поболтать с ним или услышать одну из его шуток. Но проблема с таким человеком в том, что ты делишь его со всем остальным миром и для тебя остается не так-то много времени. Мне он всегда казался скорее веселым дядюшкой, чем папой.

И он никогда не проявлял слабости. Никогда. Помню, как однажды он сказал нам, что уезжает в командировку, а затем вернулся с повязкой на шее. Позже я узнала, что ему сделали операцию по удалению опухоли. Опухоль оказалась доброкачественной, но было бы неплохо знать заранее.

– Ты придешь на семейный ужин на следующей неделе? У меня потрясающие новости, – говорит мама, прерывая мои размышления.

Каждое второе воскресенье мы устраиваем семейные ужины. К счастью, в эти выходные я свободна. В ее голосе слышатся озорные нотки, и меня охватывает ужас. Мы с мамой по-разному понимаем слово «потрясающие». Я нажимаю на газ, будто могу проехать мимо этого разговора.

– Да, мам, я буду. Что за потрясающие новости?

– К нам присоединится доктор Ли.

А-а-а, знаменитый доктор Ли! Я почти чувствую через телефонную трубку, как мама сияет. Фил Ли – парень, с которым я выросла, – только что закончил ординатуру, так что теперь все должны называть его «доктор Ли». Родители много лет пытались нас свести. Что хуже, моя сестра – врач и вышла замуж тоже за врача. К сожалению для доктора Ли, я неравнодушна к белым парням. Еще одно разочарование для семьи.

GPS-навигатор показывает, что я в пяти милях от детского дома, так что скоро у меня появится удобный повод закончить этот разговор. Когда я поворачиваю, то замечаю в зеркале заднего вида бело-голубую вспышку: полицейская машина выезжает с второстепенной дороги. Сердце замирает, когда я бросаю взгляд на спидометр – похоже, я превышаю скорость.

Да, определенно превышаю.

– Супер, – бормочу я себе под нос, наблюдая, как приближается патрульная машина.

На меня давит тяжесть назначенного Мэдлин срока – у меня нет на это времени. Офицеры преследуют меня, и узел в животе затягивается.

– Мам, я тебе перезвоню. За мной едет полицейская машина.

Я перевожу взгляд с зеркала заднего вида на дорогу. Патрульная машина пристраивается сзади, приближаясь с каждой минутой.

– Хейзел, когда ты уже бросишь эту опасную работу и остепенишься? – Мама никогда не упускает возможности поворчать. – Ты могла бы найти достойного мужчину – такого, как доктор Ли, – и выйти за него замуж.

Я чувствую, что повышаю голос, и кровь приливает к лицу.

– Мам, не сейчас! Перезвоню.

Я вешаю трубку и бросаю взгляд в зеркало заднего вида. Ладони потеют, когда машина подъезжает еще ближе. Я крепче сжимаю руль, костяшки пальцев белеют. Я пытаюсь выровнять дыхание. Сердце бешено колотится, и я не могу избавиться от мучительного подозрения, что это не просто обычный патруль.

Но, несмотря на попытки успокоиться, сомнения меня не покидают. В конце концов, это не моя машина. Полицейский продолжает следовать за мной по пятам в опасной близости. Я бы хотела, чтобы он уже принял решение.

Либо останови меня, либо отвали.

Я чертыхаюсь, когда начинают выть сирены и в зеркале вспыхивают красные и синие огни. Беда никогда не приходит одна. Я сворачиваю на обочину и опускаю стекло.

– Права и техпаспорт, пожалуйста, – говорит полицейский, заглядывая в машину. На нем очки-авиаторы в золотой оправе, а лицо не выражает никаких эмоций. Его усы едва заметно шевелятся, когда он говорит. Если бы не сложившаяся ситуация, я бы подумала, что он приготовился к Хеллоуину.

– Конечно, – отвечаю я, роюсь в бумажнике и протягиваю водительские права. Затем бросаю взгляд на бардачок, молясь, чтобы Мэдлин оставила там регистрационные документы на машину. Однако сначала надо выяснить, как его открыть – защелки-то нет. Это было бы слишком просто.

– Какие-то проблемы, офицер? – спрашиваю я, чтобы потянуть время.

– Вы знаете, с какой скоростью ехали? – отвечает он, нахмурив густые темные брови. Его голос меня раздражает.

– Э-э, нет. Я... Видите ли, это не моя машина. Мне ее одолжил друг.

Мужчина опускает очки на переносицу.

– Понимаю.

Наконец я нахожу на экране кнопку, открывающую бардачок. К счастью, документы лежат на месте.

– Друг должен научить вас соблюдать скоростной режим, – говорит полицейский, изучая мои права. – Далековато вы забрели. Цель поездки в Лейк-Джордж?

– Хм, – протягиваю я, пытаясь собраться с мыслями. Я привыкла задавать вопросы, а не отвечать на них. – Я здесь по работе.

– И кем же вы работаете?

Я оцениваю возможность сказать, что это не его дело, но не думаю, что это даст желаемый результат.

– Частный детектив. Работаю над делом, связанным девочкой, пропавшей из детского дома Святой Агнессы.

– А-а. Это место славится количеством пропавших девочек.

– Правда?

В ходе своих исследований я действительно выяснила, что исчезли и другие, – это не редкость в детских домах. Но что-то в том, как он это говорит... странно.

– Ага. – Полицейский прислоняется к машине, скрестив руки на груди. Он жует жвачку с тем безразличным видом, который часто присущ мужчинам, выполняющим опасную работу. – Они как будто растворяются в воздухе. – Его губы кривятся.

– Есть какие-нибудь зацепки?

– Насколько я знаю, нет, но я в расследовании и не участвую. Вам лучше поговорить об этом с Ритером. Уверен, у вас не возникнет проблем с раскрытием дела – вы ведь частный детектив и все такое.

– Надеюсь.

Я крепче сжимаю руль. Он еще раз пристально смотрит на мои права и счищает что-то языком с зубов. Что-то в этом полицейском не так.

– Хорошо, мисс Чо. Вы свободны. Только будьте осторожны на дороге. Никогда не знаешь, что может подстерегать за углом.

Он дважды похлопывает по крыше автомобиля, а затем уходит.

– Спасибо.

Пока он идет к патрульной машине, я включаю двигатель и направляюсь дальше. С каждой милей воздух вокруг становится все холоднее. Я еду еще пять минут. И наконец вижу его: дом Святой Агнессы на вершине холма – гигантское серое сооружение, возвышающееся над линией деревьев, словно призрак.

С первого взгляда я понимаю, что у этого места большая история. Это место традиций.

Место тайн.

Глава 7

Я подъезжаю к воротам детского дома Святой Агнессы, успокаиваюсь и пытаюсь осознать происходящее. Я все еще нервничаю из-за незапланированной остановки, но успокаиваю дыхание и переключаю внимание на текущую работу.

Первое, что бросается в глаза: приют выглядит так, словно его перенесли из другой эпохи. Вход охраняют массивные черные ворота из кованого железа с гербом посередине, на котором начертана надпись «Детский дом Святой Агнессы». За ними – будка охраны, расположенная вплотную к кирпичной стене. Та ограждает обширную, окруженную лесом территорию, которая тянется до озера Джордж. В центре, среди идеально подстриженных газонов, возвышается то, что я могу описать только как замок. Построенный из темно-серого камня, со скатной крышей и крестообразными оконными переплетами, дом Святой Агнессы на первый взгляд напоминает традиционную английскую школу-интернат, но, присмотревшись поближе через лобовое стекло, я понимаю, что чего-то не хватает. Главное здание расположено на вершине склона, холодное и непоколебимое, словно приглашающее посетителя войти. Лужайки и сам особняк лишены украшений. Никаких эмблем. Никаких приветственных знаков. Никаких баннеров или логотипов. Это монастырь.

Ветер гуляет по холму, и деревья уже сбросили часть своих разноцветных листьев. Кажется, что отсюда убрали все лишнее, все краски, всю радость. Я пытаюсь представить: каково маленькой девочке расти здесь? Это место кажется одиноким.

Я подъезжаю к воротам и опускаю стекло. Охранник нисколько не меняет моего впечатления о приюте: он одет в полностью черную униформу службы безопасности и такие же черные армейские ботинки. Он сложен как кирпичный дом, но есть в нем нечто такое, что отдает болезненностью. Восково-желтая кожа покрыта испариной, хотя он весь день просидел в кабинке. Даже на улице я чувствую исходящий от него запах табака, и, когда он улыбается, по зубам становится понятно – заядлый курильщик. И эта улыбка... Какая-то пустая. И вроде глаза прищуриваются, щеки приподнимаются, обнажаются зубы, но все неестественно, будто слеплено из глины.

– Добро пожаловать в дом Святой Агнессы, мэм. Чем могу помочь? – спрашивает мужчина сквозь неживую маску.

В его голосе слышатся южные нотки, а голос гораздо выше, чем я себе представляла, что только усиливает негативное впечатление. Я изо всех сил стараюсь скрыть свою неприязнь.

– Здравствуйте. У меня назначена встреча с мисс Баррето.

Охранник хватает планшет и просматривает журнал регистрации посетителей. Я замечаю на его левой руке царапину.

– Могу я узнать ваше имя?

– Хейзел Чо.

Я протягиваю ему водительские права. Он смотрит на мое удостоверение, затем в планшет и кивает. Достает маленький бейдж с надписью «Посетитель» и протягивает его вместе с правами.

– Добро пожаловать, мисс Чо. Парковка для гостей находится справа. Заезжайте, а потом администратор покажет вам кабинет мисс Баррето.

– Спасибо. Простите, как вас зовут? – Я ничего о нем не знаю, но определенно хочу позже поговорить об исчезновении Мии.

– Нил. Нил Пейвер. Приятно познакомиться.

– Приятно познакомиться, Нил.

Мужчина открывает ворота. Петли скрипят так громко, что я почти ожидаю, что из будки выскочит Винсент Прайс^[12]. Я щурюсь, глядя на небо. Тучи сгущаются, они черные, как дым. Собирается дождь, а я не захватила зонт. Класс! Когда я подаюсь вперед, ветка дерева ударяет по стеклу со стороны пассажира, и я подпрыгиваю. Она падает на землю, не причиняя машине вреда. Еще одна жертва ветра. Мне нужно собраться. Никто не захочет разговаривать с частным детективом, которого напугал шторм.

Я жму на газ и еду по гравийной подъездной дороге к главному зданию. Пока что я сыта по горло общением с Нилом. Я заезжаю на парковку для посетителей, беру рабочую сумку и направляюсь в офис. Слышу хруст камешков под ногами и благодарю Бога, что не надела сегодня каблуки. На мне серые брюки, коричневые мокасины и свитер насыщенно-зеленого цвета. Я хотела выглядеть профессионально, но не бросаться в глаза.

Прежде чем войти в главное здание, я фотографирую кампус: подъездную дорожку, ограждающий периметр лес, большую лужайку и различные здания – главный корпус, часовню, тренажерный зал, спортивные площадки и жилые дома. Фотографии имеют решающее значение в таком мелкомасштабном расследовании, как это. Несмотря на то что Мия пропала несколько месяцев назад, никогда не знаешь, в какой момент обнаружишь на снимках то, что пропустил в реальной жизни. Однажды я фотографировала дом фигуранта дела о страховом мошенничестве. Предположительно, он повредил спину, поэтому я фотографировала его дом и ждала, когда он выйдет. Он так и не появился, но позже, пересматривая фотографии, я заметила его отражение в окне дома – выглядел он вполне здоровым. Часто я могу положиться на снимки, сделанные полицейскими, но, учитывая наш короткий разговор с детективом Ритером, не думаю, что в этом деле придется рассчитывать на их помощь.

Я открываю парадную дверь главного здания и сразу же поражаюсь его солидности. Дверь старая, сделана из дерева гикори^[13] и весит тонну. Изящный тканый ковер ведет от входа прямо к столу администратора, как будто кто-то соткал его специально для этой цели, а справа от стойки регистрации находится настоящий камин из камня. Что особенно ценно в этот холодный осенний день, так это ревущий в нем огонь. Щелканье и треск напоминают мне о Рождестве в доме дедушки и бабушки. И все же я испытываю то же чувство, что и на улице: чего-то здесь не хватает.

Жизнерадостная секретарша с такой теплой улыбкой, что на ней можно было бы испечь печенье, ведет меня по длинному коридору налево от входа. Мы идем мимо различных кабинетов, и я украдкой оглядываюсь. Это, несомненно, административная часть. Я прохожу мимо офисов размером с обувную коробку, где бухгалтеры и методисты барабанят по клавиатурам или склоняются над бумагами. Однако стены здесь пустые: ни одного рисунка учащихся, ни объявлений на пробковой доске. Ничего.

Моя провожатая останавливается у закрытого кабинета, тихонько стучит в дверь, распахивает ее и заглядывает внутрь.

– Мисс Баррето, к вам Хейзел Чо.

Из-за двери я слышу знакомый акцент.

– Конечно. Пусть проходит.

Я вхожу в кабинет, и секретарша спешит обратно к стойке регистрации. Соня поднимает голову от бумаг, встает и одаривает меня нежной улыбкой. Это женщина средних лет – вероятно, ей за пятьдесят, но она все еще сногсшибательна. Блестящие каштановые волосы ниспадают по спине, завиваясь ровно настолько, насколько нужно. Ее кожа безупречна, без единого изъяна, и темно-красная помада идеально ее дополняет. В центре ее подбородка, сильного и упрямого, крошечная ямочка. На женщине ярко-зеленое платье с большим воротником-стойкой, который подчеркивает ее тонкую талию и широкие бедра. Я смотрю на Соню Баррето и говорю себе: я все еще девочка, а она уже женщина^[14].

Она пожимает мне руку и жестом приглашает сесть на стул.

– Приятно познакомиться с вами, Хейзел, – говорит Соня. Она улыбается, и ее глаза цвета эспрессо мерцают, заставляя почувствовать себя ее сообщницей.

– Мне тоже приятно познакомиться с вами, Соня, – говорю я, подражая ее официальному тону.

Она откидывается на спинку стула и оценивающе смотрит на меня. Ее пухлые губки слегка изгибаются.

– Должна сказать, я очень обрадовалась вашему звонку.

От этих слов я подпрыгиваю – моим звонкам никто никогда не радуется.

– Правда? Почему?

– Мия очень важна для меня. Она одна из моих любимых учениц. Но для полиции и других частных детективов она просто еще одна девочка, а девочки постоянно убегают. Я надеюсь, что, как женщина, вы понимаете – это не просто девочка, это Мия.

Она смотрит прямо на меня, и ожидание в ее взгляде буквально давит. Я стираю глупую улыбку с лица и прочищаю горло.

– Да, это одна из причин, по которой я взялась за дело. Я посмотрела видео, где она поет на концерте, и вспомнила, какой сама была в ее возрасте.

– О, вы пели?

– Нет, играла на фортепиано. В принципе, это обязательное условие для корейских детей. Но я помню те концерты, все эти взгляды, устремленные на тебя. Я этого боялась, но она – феноменальна.

– Мия, несомненно, самая талантливая девочка из всех, что были в Святой Агнессе. А через эти двери их прошло немало. От ее голоса зал замирает. Но, несмотря на ее талант, она все же просто милая, очаровательная девочка. Мы должны найти ее.

Во время разговора она заламывает руки, и я замечаю, что она использует настоящее время – она еще не сдалась.

– Обязательно. Для этого я и здесь. Вы не возражаете, если я запишу наш разговор?

Соня мгновение колеблется, но затем кивает.

Я достаю телефон из сумки и кладу на стол.

– Какова ваша роль в доме Святой Агнессы?

– Я руководитель службы защиты детей. По сути, я слежу за тем, чтобы все девочки получали надлежащий уход и поддержку, необходимые для достижения успеха. Я курирую программу обучения в интернате, а также нашу частную школу. Мы верим в целостный подход. В отличие от большинства детских домов, мы не просто предоставляем еду и кров, а еще и занимаемся образованием, спортом и духовным обогащением.

– У вас много забот, но, похоже, вы очень хорошо знаете Мию.

– О, да. Как я уже сказала, она одна из моих любимиц.

– Скажите, у Мии есть друзья?

– И да и нет. Мия всем нравится, но по большей части она держится особняком. Я думаю, что другие девочки ее побаиваются.

– В самом деле? Как так?

– Трудно объяснить. Она такая красивая и талантливая. И кажется слишком взрослой, как будто ей здесь не место. Вы понимаете?

Я помню, что чувствовала, когда росла. Мне тоже там было не место. Не потому, что я была талантливой, а потому, что я была другой.

– Были ли у нее какие-нибудь проблемы с психическим здоровьем? Просто со здоровьем?

Соня издает глубокий, горловой смешок.

– Нет, она самая счастливая девочка, которую вы когда-либо могли встретить.

– Какие-нибудь проблемы с дисциплиной? С полицией?

Женщина смеется громче и качает головой.

– Что скажете о ее распорядке дня? Она когда-нибудь покидала кампус или участвовала в других мероприятиях?

– Не совсем. Чаще всего весь год девочки проводят здесь. Иногда мы отправляемся на экскурсию в музей или еще куда-нибудь, но только всей группой. Мы бы никогда не отпустили Мию одну. Доктору Маккензи нравится оберегать воспитанниц. Он считает, что нам нужно их сформировать, прежде чем выпускать в реальный мир.

У меня болит голова. Это не ее вина, но Соня перекрывает все пути расследования, по которым я обычно иду. Возможно, Мия с кем-то связалась во время одной из своих поездок, но я в этом сомневаюсь. Я переключаю внимание на мисс Баррето.

– А что насчет вас? Как вы оказалась в Святой Агнессе?

– Все довольно просто – мне нужна была работа. Я вышла замуж за человека, который жил в Лейк-Джордж. Он сказал, что мне не нужно работать, что он позаботится обо мне. Но он был пьяницей, потерял работу и уехал из города, оставив меня ни с чем. Буквально. Ни сбережений, ни работы, ни выбора. – Когда она говорит, браслеты на ее запястьях позвякивают. – Я сказала себе, что этого больше никогда не повторится. Я больше никогда не положусь на мужчину в плане заработка. И так я устроилась сюда уборщицей и влюбилась в это место... Ну, в общем, влюбилась в девочек.

Она сияет, и я улавливаю в ее глазах ностальгию.

– В конце концов доктор Маккензи спросил меня, не хочу ли я перейти на административную работу, и я ухватилась за этот шанс. И вот двадцать пять лет спустя я все еще здесь. Время летит незаметно. Это, наверное, дольше, чем вы живете на свете.

– Не совсем, но близко. Расскажите мне о том дне, когда пропала Мия.

Она берет со стола ручку и поворачивает кресло на девяносто градусов, чтобы посмотреть в окно, пытаясь что-нибудь вспомнить. Соня нажимает на колпачок: щелк, щелк, как метроном. Я слежу за ее устремленным в окно взглядом. Облака набегают, и крошечные капли дождя стучат по стеклу. Продолжая смотреть на улицу, она начинает говорить:

– Это было утро понедельника. Я помню, потому что провела выходные в городе и рано утром вернулась на работу.

– В самом деле? Я живу в городе. Вы часто бываете на Манхэттене? – спрашиваю я.

Соня на мгновение приподнимает бровь. Как и я, она привыкла задавать вопросы, а не отвечать на них.

– Как только у меня появляется возможность. Жизнь в Лейк-Джордже может наскучить, поэтому приятно время от времени выбраться в город.

Я согласно киваю. Я бы, наверное, сошла с ума, если бы пробыла здесь больше недели.

– Итак, что вы делали, когда вернулись утром?

– Я взяла блокнот и пошла в столовую, чтобы проверить, как девочки завтракают. Мне нравится каждое утро здороваться с ними, чтобы подбодрить их на весь день.

Мне становится тепло от этой мысли. В моем доме не было особого поощрения. Только требования.

Соня хмурится, на лбу у нее появляются глубокие складки.

– Когда я проходила мимо обеденных столов, ко мне подошла Пенни, соседка Мии по комнате, и спросила, не видела ли я ее. Я ответила отрицательно и спросила, что случилось. Пенни объяснила, что она проснулась, Мии нет. Сначала она предположила, что соседка проснулась пораньше, чтобы пойти позавтракать, но в столовой ее тоже не оказалось, поэтому девочка не сообщила мне.

– И как вы поступили дальше?

Соня смотрит на меня с негодованием.

– Я, конечно же, сразу сообщила доктору Маккензи.

– И что сделал доктор Маккензи?

– Он инициировал полный обыск в кампусе. Но я должна дать ему возможность высказаться самому. Я выделила в его расписании время, чтобы вы могли поговорить с ним. Это будет чуть больше чем через час.

– Очень любезно с вашей стороны, – говорю я с натянутой улыбкой.

Я знаю, что Соня всего лишь пытается быть полезной, но я предпочитаю работать без посторонней помощи. Невозможно провести настоящее расследование, если кто-то все время напускает туману. Чтобы понять правду, нужно копнуть глубже. У меня такое чувство, что Соня привыкла к порядку и контролю. Надо постараться разговорить ее по ходу дела.

– Я полагаю, у вас есть камеры.

– Да, есть.

– И в рамках вашего поиска вы просмотрели видеозапись, сделанную в ночь пропажи Мии?

– Разумеется. В этом-то и загвоздка: в тот вечер никто не заходил на территорию и не выходил.

Я морщу лоб.

– Как это возможно? Мы знаем, что она каким-то образом ушла.

– Я уверена, что мистер Пейвер мог бы рассказать вам об этом больше, но камеры установлены только вдоль ворот и по границе деревьев. У озера камер нет.

– Почему так?

Я качаю головой – такая недальновидность. Впрочем, вспоминая наш диалог на посту, я не очень-то удивлена тому, что доверять ему охрану приюта оказалось не лучшей идеей.

– Опять же, мистер Пейвер больше разбирается в этом вопросе. Полагаю, это потребовало бы дополнительных затрат, а мы все же надеялись, что ни одна девушка не прыгнет в озеро с температурой в минус четыре. Однако доктор Маккензи уже исправил эту оплошность и установил камеры на озере.

Да уж, хороша надежда. Девочки-подростки, которых я помню по школе, прошли бы сквозь огонь и воду, чтобы попасть туда, куда хотели. Особенно если дело касалось мальчика.

– А как насчет внутренних камер?

– Никаких внутренних камер. Доктор Маккензи считает, что Святая Агнесса должна быть похожа на церковь, свободную от технологического вмешательства. Никаких камер. Никаких мобильных телефонов. Никаких социальных сетей. Никаких видеоигр. – На каждом правиле Соня постукивает костяшками пальцев по столу. – Мы склонили его разрешить девочкам пользоваться компьютерами, но со строгими ограничениями на использование веб-сайтов и электронной почты. Нам потребовались годы, чтобы убедить его приобрести даже камеры наружного наблюдения.

Я откидываюсь на спинку стула и провожу рукой по волосам.

– Итак, если я вас правильно понимаю, происходящего в кампусе мы не увидим. Только если кто-то пройдет через главные ворота или через линию деревьев?

– Верно.

– Мы точно знаем, что Мия была в постели перед тем, как пропала?

– Да, перед сном Пенни видела ее в комнате.

– Мия в это время спала?

– Не уверена, но, по-моему, Пенни сказала, что видела, как Мия читала книгу. Да, я помню, это были «Игры наследников».

– Значит, кто-то забрал ее после того, как Пенни уснула?

– Не сразу. Каждый вечер мы совершаем обход, чтобы убедиться, что девочки в своих комнатах. Отбой в девять часов.

– Кто совершает обход? Вас же не было на территории, верно?

Я замечаю блеск в глазах Сони, и она выпрямляет спину.

– Верно, я была в городе, но, отвечая на ваш первый вопрос, скажу, что живущий в кампусе персонал поочередно проверяет, в постели ли девочки.

Она кивает, предлагая мне продолжить.

– А кто дежурил в ту ночь в холле Мии?

Соня поднимает брови.

– Должно быть, Грегори Гулсби, преподаватель хора. Он же последним видел, как она выходила из комнаты, – у них были вечерние занятия.

– У девочек есть вечерние уроки хорового пения? – уточняю я, удивленно распахивая глаза.

Женщина смеется.

– Нет, у девочек нет вечерних занятий. Только у Мии. Мистер Гулсби считает, что Мия – уникальная вокалистка и ей не помешало бы дополнительное внимание.

При этом Соня прищуривается, будто пытаясь мне что-то сказать. Я выключаю запись и встаю со стула.

– Я бы хотела поговорить с мистером Гулсби. Если возможно, сейчас.

Она кивает и понимающе смотрит на меня.

– Думаю, это мудрое решение. У него перерыв между занятиями, так что я отведу вас к нему.

Глава 8

Хоровая комната в доме Святой Агнессы прекрасно гармонирует с общей холодностью кампуса. В передней части зала стоит одинокий старинный рояль. Справа за ним возвышается огромная нежно-зеленая классная доска, покрытая нотами и неразборчивыми каракулями. Слева – лестничные марши. Каждый шаг по покоробленным светлым доскам эхом разносится по помещению.

Когда мы с Соней входим, мистер Гулсби, ссутулившись, сидит за пианино и пухлыми пальцами наигрывает мрачную мелодию. Это маленький кругленький человечек с внушительным брюшком, выпирающим из-под свитера. Густые седые усы щеточкой свисают над маленьким ртом. Глаза-бусинки выглядывают из-за очков в металлической оправе, водруженных на нос картошкой. Он прикрывает лысину зачесанными назад седыми волосами, и, несмотря на холод в комнате, у него на лбу блестят капельки пота.

Соня приглашает меня войти и откашливается, чтобы привлечь внимание учителя.

Он перестает играть и поднимает голову. Сначала смотрит на меня, потом на Соню, и мне кажется, что в его глазах я замечаю тревогу. Он делает пометку на нотном листе.

– Извините, что прерываю, мистер Гулсби, но я хотела бы представить вам Хейзел Чо. Она новый частный детектив, нанятый семьей Хэмсли.

Я вежливо здороваюсь.

– Здравствуйте, Хейзел, – говорит он глубоким басом. Мужчина немного шепелявит.

Он продолжает сидеть за роялем, и его взгляд мечется туда-сюда между мной и Соней, как у собаки в конуре. Я беру металлический складной стул и ставлю его у пианино. Стул скрипит, когда я открываю его, металл скрежещет о металл, заставляя нас обоих вздрогнуть. Я протягиваю ладонь для рукопожатия: мой стандартный способ оценить собеседника. Преступники часто неохотно обмениваются рукопожатиями, считая вас скорее угрозой, чем союзником. Бросив быстрый взгляд на Соню, учитель пожимает ее влажной ладонью. Я устраиваюсь на сиденье, вынимаю блокнот и осторожно начинаю.

– Мистер Гулсби, спасибо, что нашли время поговорить со мной.

Он моргает, а затем взгляд его серо-коричневых глаз устремляется куда-то за мое плечо. Я оборачиваюсь и вижу, что мисс Баррето все еще стоит и наблюдает за нами. По ее лицу заметно, что этот человек ей не нравится.

– Соня, вы не могли бы оставить нас наедине на несколько минут?

Она кивает.

– Конечно. Я улажу кое-какие дела и заберу вас, когда нужно будет идти на встречу к доктору Маккензи. Мистер Гулсби, пожалуйста, сообщите Хейзел все, что ей нужно.

Мужчина прочищает горло и скрещивает руки на животе.

– Да, мисс Баррето, обязательно.

Я никак не могу привыкнуть к тому, что все здесь обращаются друг к другу «мистер» и «мисс». Сразу вспоминаются младшие классы средней школы. Соня выходит из комнаты, и учитель вздыхает. Похоже, она его пугает.

– Не стоит нервничать, мистер Гулсби. Я просто пытаюсь собрать некоторую информацию о Мие и ее исчезновении. Расскажите мне об этой девочке. Как давно вы ее знаете?

Он расслабляется.

– О, что ж, я учу ее с восьми лет. Именно в этом возрасте здесь начинают заниматься музыкой.

– Какой она была? На что она надеялась, о чем мечтала?

При мысли о ней его глаза начинают блестеть.

– Она была замечательной. Именно из-за таких учеников я и стал преподавателем. Она была умной, любила учиться, в основном относилась ко всем с уважением. Хотя очень любила пошутить. Помню, как однажды она положила искусственную змею под крышку рояля, и я чуть не описался, когда открыл ее в начале урока.

Я смеюсь. С каждой минутой эта девочка нравится мне все больше. Гулсби проводит рукой по клавишам и задумчиво продолжает:

– Знаете, люди порой говорят о знаменитостях, мол, в них есть что-то особенное. Я никогда понастоящему не понимал этой фразы, пока не встретил Мию. В ней было это «что-то». Думаю, одноклассники тоже это почувствовали, потому что никто с ней не сближался. Ею скорее восхищались. Она мечтала петь на Бродвее, и у нее был талант, чтобы этого добиться. Лучшая певица, которая когда-либо выступала в этих залах, без вариантов. А я здесь уже несколько десятилетий. Я думал, что с моей помощью и благодаря нашим занятиям удастся сделать из нее звезду.

– Да, я смотрела видео. Она потрясающая. Вы хорошо ее обучили.

Он гордо улыбается.

– И в тот вечер она занималась с вами, верно? Расскажите мне о последней репетиции перед ее исчезновением.

Пальцы-сосиски Гулсби судорожно сжимаются на животе.

– На самом деле рассказывать особо нечего. У нас была обычная репетиция. Я пытаюсь научить Мию петь грудным голосом, поэтому мы много работали с дыханием. Она, как всегда, работала прекрасно. Затем, около восьми вечера, девочка собрала свои вещи и ушла.

– И вы не заметили ничего необычного в ее поведении?

Он качает головой, и мышцы под его подбородком подрагивают.

– Нет. Мия была хорошей девочкой, сосредоточенной на занятиях. С ней никогда не было проблем.

Когда он говорит, в его речи наблюдается странное сочетание глубины октавы и ритмичности. Словно лесоруб поет мелодии из шоу. Я не могу как следует разобраться, что он за человек.

– Мне сказали, что у вас вечерние занятия только с Мией, но не с другими девочками. Это правда?

Губы Гулсби кривятся, и он срывает очки с лица. Потом трет глаза и достает из кармана носовой платок, чтобы вытереть лоб. Кожа на его щеках обвисла и податливо двигается.

– Кто сказал?

– Неважно.

– Хм. Уверен, мисс Баррето.

Я смотрю на него с каменным лицом и ничего не говорю. После короткой паузы он продолжает:

– Да, технически это так. Хотя на протяжении многих лет я давал дополнительные уроки и другим девочкам. Вы должны понимать, Мия была выдающейся певицей. Она могла бы стать звездой.

– Вы все время говорите в прошедшем времени, мистер Гулсби. «Она могла бы стать звездой». Мия все еще может ею стать, если мы ее найдем. Или вам известно то, что не известно другим?

– Нет, нет, конечно нет. Я надеюсь, вы ее найдете. Это просто... просто.

– Какие у вас были отношения с Мией? Помимо занятий в хоре.

И без того ввалившиеся щеки Гулсби, кажется, впали еще глубже. Он избегает встречаться со мной взглядом.

– Я же говорил. Я давал ей... иногда индивидуальные уроки. Чтобы развить ее талант.

Я наклоняюсь вперед.

– И что же подразумевали эти индивидуальные уроки?

– Просто техника пения. Дыхательные упражнения. Я готовил ее к сольной карьере. – Он дергает себя за воротник.

– Вы вдвоем, вместе, до позднего вечера? – Я намеренно добавляю словам подтекст.

Мистер Гулсби наконец поднимает на меня взгляд, его глаза широко раскрыты и полны ярости.

– Мне не нравится, на что вы намекаете.

Он приподнимается со скамьи.

– Пожалуйста, сядьте. Я только хочу понять ваши отношения.

Мужчина снова опускается на стул, разглаживая потными ладонями мятый свитер.

– Вы когда-нибудь проводили время вдвоем вне уроков?

– Иногда. Ей нужен был наставник, кто-то, кому она могла бы довериться. Я пытался дать ей такую возможность.

– Значит, вы играли в ее жизни почти отцовскую роль?

Что-то мрачное мелькает в его чертах.

– Я... полагаю, можно сказать и так. Я хотел для нее самого лучшего.

– У Мии были близкие дружеские отношения с другими учениками?

– Не особенно. Она со всеми ладила, но держалась особняком.

– Вы знали о каких-нибудь романтических отношениях?

Мистер Гулсби снова одергивает воротник, несмотря на то что в помещении холодно.

– Насколько я знаю, нет. Мия была предана музыке. Конечно, я всего лишь учитель. Я не в курсе подробностей личной жизни воспитанниц.

Я решаю спросить напрямую. Иногда, чтобы достать плоды, нужно потрясти дерево.

– Мистер Гулсби, у вас были романтические чувства к Мие?

Он реагирует мгновенно: вскакивает с табурета для фортепиано так быстро, что тот с грохотом падает на пол позади него. Потрясла так потрясла.

– Как вы смеете! – кричит он, багровея лицом. – Я очень любил эту девочку, но только как учитель, как наставник, ради бога!

Он расхаживает по комнате, движения у него напряженные и взволнованные. В воздухе витает мускусный аромат лосьона после бритья. Он массирует рукой огромные щеки. Я не двигаюсь с места.

– Пожалуйста, сядьте. Я должна была спросить. Я не хотела вас обидеть – просто выполняю свою работу.

Он поворачивается ко мне лицом, выпучив глаза.

– Это оскорбительно! Кем вы себя возомнили? Вы ничего не знаете о Мие, об этом месте. О том, что здесь происходит. Вы просто еще один частный детектив. Пятый, по моим подсчетам. И никто из вас ни черта не сделал, чтобы вернуть девочку.

– Простите. А теперь, пожалуйста, сядьте. Если вы мне поможете, может быть, мы сможем ее вернуть.

Я поднимаю упавший табурет, и после долгого колебания Гулсби, ссутулившись, садится обратно. Он вытирает лоб носовым платком и, похоже, больше не злится.

Я открываю новую страницу в блокноте и смягчаю тон.

– Как я понимаю, вы отвечали за проверку комнаты Мии. Это верно?

– Да. Я замещал мисс Баррето.

– Когда вы проверяли ее и Пенни в ночь пропажи, обе были в своей комнате?

– Да. Я проверил их в десять вечера, и обе девочки были в постели.

– Вы уверены? Не может быть, чтобы она провернула старый трюк с двумя подушками под одеялом?

Мы с Кристиной часто пользовались этой уловкой, чтобы тайком выбраться через заднюю дверь, пока родители спали.

Мужчина фыркает.

– Нет, без шансов. Я занимаюсь этим уже давно и видел все возможные трюки. Обе девочки были в постели и пожелали друг другу спокойной ночи. Я уверен. Кто бы ее ни похитил, он забрал ее после моего ухода.

Он нежно кладет руку на пианино, словно вспоминая, как Мия пела, пока он играл. Я испытываю прилив симпатии к этому странному человеку. Хотя вопросы остаются, и это не дает мне покоя. Он был неравнодушен к этой девушке. Слишком неравнодушен, на мой взгляд.

– Мистер Гулсби, у вас есть какие-нибудь предположения, что случилось с Мией в ту ночь? Подозрения?

Он трет виски, а потом открывает рот, будто собирается что-то сказать. Затем опускает взгляд и теребит носовой платок. Я даю ему возможность собраться с мыслями. Он начинает было говорить, но, прежде чем успевает произнести хоть слово, в комнату заходит Соня.

– Извините, что прерываю, но, Хейзел, вам пора встретиться с доктором Маккензи. У него плотный график, так что я не хочу опаздывать.

Я поднимаю палец вверх.

– Дайте мне минутку, Соня. – Я поворачиваюсь к учителю. – Простите, что вы хотели сказать?

Его плечи опускаются. Глядя на руки, он шепчет:

– Нет, ничего такого. Она пела как ангел, а потом исчезла. Это все, что я знаю.

Я внимательно наблюдаю за ним, однако не замечаю признаков лжи. Взглянув на часы, решаю пока закончить с ним. Я выжала из нервного учителя хора все что могла. Тем не менее, поднимаясь, я протягиваю ему свою визитку.

– Если вспомните что-нибудь полезное, пожалуйста, не стесняйтесь, звоните.

Он кивает, по-прежнему избегая моего взгляда. Когда я поворачиваюсь, чтобы уйти, то замечаю стопку нот на пюпитре. Это сольная пьеса под названием «Песня Мии», написанная, должно быть, убористым почерком мистера Гулсби. Песня, над которой он работал до того, как мы его прервали.

Он знает больше, чем говорит. Я это чувствую.

Глава 9

Офис Томаса Маккензи словно сошел с обложки журнала «Лучшие кабинеты». Деревянный пол, который стонет при каждом шаге, покрыт квадратным ковром в персидском стиле. Вдоль стены выстроились книжные полки из красного дерева, заставленные ранними изданиями классиков, которым позавидовали бы большинство библиотек: «Преступление и наказание», «Гроздья гнева», «Божественная комедия». И эти книги не просто выставлены напоказ, как в моем кабинете, – их корешки потрескались и потерлись оттого, что заботливые руки постоянно перелистывали страницы. На левой стене висят две картины, которые я не узнаю, но они кажутся довольно старыми. На одной из них изображен греческий или римский солдат, гордо стоящий с луком и стрелами в руках и смотрящий вдаль. На другой – мужчина озорного вида в тоге и венке из винограда, пьющий из золотого кубка в окружении ластящихся к нему полуодетых женщин. Эту картину определенно нарисовал мужчина.

В центре комнаты, за столом из дерева, богато украшенного резьбой, сидит Томас Маккензи. Он просматривает и подписывает документы. За его спиной возвышается красивое трехстворчатое окно, из которого открывается вид на обширную лужайку и кампус – их я видела по пути сюда. Окна обрамлены фресками с изображениями чего-то похожего на череду ангелов и демонов.

Несмотря на то что директор сидит, видно, что его рост значительно превышает метр восемьдесят. У него длинное и худое лицо с впалыми щеками. От этого человека веет суровой серьезностью.

Соня стучит в дверной проем и представляет меня.

– Доктор Маккензи, это...

Он поднимает длинный костлявый указательный палец, призывая ее к молчанию, и продолжает писать.

Я закатываю глаза и смотрю на Соню, чьи пухлые щеки заливает легкий румянец. Кем он себя возомнил?

После того как мы целую минуту стоим в тишине, Маккензи наконец поднимает голову.

Его лицо словно высечено из гранита. Гордый лоб, выдающийся нос и острые скулы, которые переходят в сильную, но узкую челюсть. И два свирепых глаза цвета неба. На щеках и носу у него лопнули микроскопические кровеносные сосуды, из-за чего кожа приобрела красноватый оттенок. Томас Маккензи, вероятно, любит пропустить стаканчик-другой виски в конце тяжелого рабочего дня. Когда его глаза встречаются с моими, он заставляет себя улыбнуться, но скорее ради приличия. Ничуть он не рад.

– Вы что-то хотели, мисс Баррето? – говорит Маккензи, снова переводя взгляд на Соню.

Я замечаю, что женщина, которая в своем кабинете излучала такую силу и власть, съеживается перед этим человеком. Она подобострастно улыбается и продолжает:

– Доктор Маккензи, это Хейзел Чо, новый частный детектив. Ее наняла Мэдлин Хэмсли, чтобы помочь в поисках крестницы.

Маккензи кивает и прочищает горло, но ничего не говорит. Он закрывает блокнот в кожаном переплете, в котором что-то писал, и встает из-за стола. В каждом его движении сквозит предельная осторожность. Я была права – в нем по меньшей мере метр девяносто росту. Я чувствую себя на полметра ниже, чем была, когда входила сюда. Мужчина останавливается на середине комнаты. Медленные шаги выдают его возраст – я бы предположила, что ему под семьдесят или чуть за восемьдесят, – но в гибкой фигуре таится сила. Я подхожу к нему и протягиваю руку, чтобы нарушить неловкое молчание.

– Мистер Маккензи, рада с вами познакомиться. У вас такой красивый...

– Доктор.

– Простите?

Он протягивает мне руку и пожимает ее. Сплошные кости, никакого тепла.

– Доктор Маккензи, мисс Чо. Я потратил десять лет в Гарварде не для того, чтобы меня называли «мистером». Здесь, в Святой Агнессе, мы используем официальные титулы. Мы считаем, что это прививает девочкам уважение к традициям и авторитету, которых, к сожалению, так не хватает в современном мире. Спасибо, мисс Баррето, это все.

На лице Сони мелькает обида, но она проглатывает ее и выходит из комнаты.

– Извините, доктор, – отвечаю я. У меня нет времени вступать в перепалку с этим ископаемым, особенно без поддержки Сони.

Маккензи продолжает пристально смотреть мне в глаза, как будто я одна из его воспитанниц и он раздумывает, не оставить ли меня после уроков.

– Великолепный кабинет, – пытаюсь расположить его к себе. – Могу я спросить, что изображено на этих картинах?

Маккензи понимающе ухмыляется, словно чувствует, что я делаю, но не отвечает. Когда он задумывается, то поджимает губы, как будто сосет леденец.

– Да, они прекрасны. Вы должны почитать классику, мисс Чо. Гомера, Гесиода, Софокла. Этого вполне достаточно. В них можно найти ответы на все жизненные вопросы.

Он указывает жилистой рукой на картину справа.

– На этой картине изображен греческий бог Аполлон, а на той, что слева, – бог Дионис. Мне нравится, когда они присматривают за девушками в моем кабинете. Это напоминание о том, за что мы боремся в Святой Агнессе.

– Не уверена, что улавливаю смысл.

– Аполлон олицетворяет все, к чему мы стремимся: силу, рациональность, порядок, бескорыстие. Дионис олицетворяет внешний мир: слабость, эмоции, беспорядок, эгоизм, гедонизм, опьянение. Я здесь уже двадцать пять лет, и все эти годы в Святой Агнессе мы учили наших девочек быть Аполлонами. Никаких мобильных телефонов. Никаких социальных сетей. Никакого развращения сознания.

Я приветствую идею, стоящую за этими словами, но не уверена, что старинные картины, на которых греческие боги смотрят на девушек сверху вниз, – лучший способ ее донести.

– Очень интересно, – говорю я, уклончиво кивая. – Доктор Маккензи, я хотела бы узнать, есть ли у вас время ответить на несколько вопросов об исчезновении Мии.

Мужчина продолжает рассматривать картины, но его челюсть сжимается.

– Да, мисс Чо, я отвечу на ваши вопросы, но у меня всего тридцать минут, так что придется быть кратким. У нас уже были представители полиции и ваши предшественники, которые задавали вопросы, а мне нужно руководить детским домом. Давайте прогуляемся по территории, чтобы вы могли ознакомиться с этим местом, и заодно я покажу вам комнату Мии.

Он хватает коричневый блейзер в клетку с вешалки в углу и выпроваживает меня за дверь. Вода со льдом теплее, чем этот мужчина.

Мы движемся обратно по коридорам древнего здания. Маккензи очень быстро шагает. Пока мы идем, я достаю из сумочки блокнот и ручку, чтобы делать заметки. Как говорит моя соседка миссис Ю: «Самые бледные чернила надежнее самой крепкой памяти». И я уверена, что Томас Маккензи не откажется от того, чтобы его слова записывали.

– Что ж, мисс Чо, продолжайте задавать свои вопросы.

– Ладно. Для начала, не могли бы вы рассказать мне о Мие?

Он опускает глаза, и мне кажется, что я вижу тень сожаления на его каменном лице.

– Мия была образцовой девочкой. Если бы все были похожи на нее, я бы остался без работы. Она была отличницей, пользовалась популярностью у одноклассников. И замечательно пела. Она проявляла безграничное любопытство ко всему, что ее окружало. Она хотела узнать историю Святой Агнессы, размер озера, названия каждой птицы на деревьях. Во многих отношениях это место было для нее слишком маленьким. Я надеюсь, что все наши воспитанницы смогут стать похожими на Мию. Она надеялась когда-нибудь попасть на Бродвей.

Мы входим в вестибюль, где девочки выходят из классов на обед. Школьницы разных возрастов, от младших до старших классов. Гул разговоров, смех и шаги эхом разносятся по зданию. Девочки одеты в традиционную форму частной школы: юбки в клетку и белые рубашки. Сверстницы Мии суетятся вокруг, неловко хихикая. Однако при виде Маккензи все они немедленно прекращают разговоры, стирают улыбки с лиц и опускают головы.

Они его боятся.

В вестибюле с высокими потолками царит тишина. Единственный нарушающий тишину звук – треск поленьев в камине. Мне приходится понизить голос до шепота, чтобы нас не услышали, пока мы идем к выходу.

– Какого возраста девочки здесь обучаются, доктор?

– Мы берем с пяти лет, хотя в качестве исключения приняли нескольких в четыре. Здесь же они заканчивают старшую школу.

– А откуда берутся девочки?

– Из самых разных мест. Детский дом Святой Агнессы был основан в тысяча девятьсот восьмом году как сиротский приют. Но со временем, по мере того как общество менялось, расширялись и предлагаемые услуги, и число девочек, которым мы служим. Сейчас мы заботимся о детях, которые потеряли родителей либо подверглись жестокому обращению или чьи семьи не в состоянии заботиться о них.

– Я бы хотела поговорить с некоторыми из этих девочек позже сегодня, если вы не против.

Маккензи делает глубокий вдох через ноздри и потирает виски.

– Нет, мисс Чо. Я против. Полиция уже допросила их с помощью одного из специалистов.

– Судебный следователь по делам несовершеннолетних?

– Да, звучит похоже. В любом случае это отвлекает их от учебы и, честно говоря, пугает. Я этого не потерплю.

– Но, доктор Маккензи, первым шагом в любом расследовании является опрос близких жертвы. Если я не могу этого сделать, то как же смогу вести расследование?

По правде говоря, мне, вообще-то, не нужно допрашивать девочек. Опрашивать детей более одного раза – плохая идея, и полиция уже использовала эту возможность. Дети часто говорят все, что, по их мнению, понравится интервьюеру, и легко внушаемы. Что я хочу увидеть, так это реакцию Томаса на мою просьбу.

– Вы не должны заниматься расследованием, мисс Чо. Я не знаю, почему Мэдлин решила, что вы сможете помочь в этом деле. Предоставьте это нам и полиции. Нам не нужен еще один частный детектив. Единственная причина, по которой мы проводим эту встречу, – это дань уважения Мэдлин.

Мы выходим на улицу, и после долгого молчания Маккензи рассказывает мне о местности. Дом расположен на холме с видом на озеро Джордж, которое в сером тумане выглядит темным и зловещим. Главное здание окружено одноэтажными типовыми домами для младших девочек и более просторными многоуровневыми – для старших. С другой стороны находится вход и охраняемые ворота. Кирпичная стена ограждает только переднюю часть территории, остальную же защищает густой лес. Это было бы нелегко, но любой желающий мог добраться до приюта пешком через лес.

– У Мии бывали посетители? – спрашиваю я.

Маккензи размышляет, пока мы идем от главного здания к одному из общежитий. Воздух прохладный и влажный. Моросит мелкий дождик, барабаня по гравию парковки.

– Насколько я помню, только один. Мэдлин приходила примерно дважды в год. Возможно, раз в квартал.

Я удивленно поднимаю брови. Следуя указателям, мы направляемся к общежитию Мии. Здание напоминает уменьшенную версию психиатрической больницы 50-х годов и представляет собой идеальный прямоугольник из темного кирпича с окнами на четыре створки и белой отделкой.

– Один посетитель? Больше никого? Ни кузенов, ни друзей, ни парня? Потенциальных родителей?

Мужчина бросает на меня пронзительный взгляд. Он сканирует карточку-ключ, открывает дверь спальни и придерживает ее, чтобы я могла войти.

– Она сирота, мисс Чо. Ей повезло, что ее навещал кто-то. К некоторым вообще не приходят. И я хотел бы напомнить вам, что у нее есть мы. Мы ее семья.

Во второй раз рядом с этим мужчиной я чувствую себя карлицей. Мы входим в здание, которое напоминает мне общежитие колледжа, только чище. На полу сияет линолеум, на белых стенах ни пятнышка. По-спартански, как и все остальное здесь. На стенах ничего нет, никаких свидетельств того, что здесь кто-то есть или когда-либо был. Мне трудно представить, чтобы девушки веселились в этом стерильном, почти как в «Пролетая над гнездом кукушки», заведении.

– Мэдлин и Мия когда-нибудь покидали территорию вместе?

– Да, но я не знаю, куда они ездили. Думаю, Мэдлин могла бы сама ответить на этот вопрос.

– У кого есть доступ в общежития?

– Кроме девочек, у меня, мисс Баррето и живущих в кампусе сотрудников.

Я записываю это в блокнот.

– Сколько сотрудников живет в кампусе?

– Двадцать человек, четыре общежития. По одному сотруднику на каждый этаж.

– А как насчет друзей? Вы упоминали, что она была популярна. Не могли бы вы сказать, с кем она общалась?

Мы идем по коридору, и Маккензи хмурится.

– Мисс Чо. Я директор детского дома, а не глава социального комитета.

– Конечно. Насколько я понимаю, у нее была соседка по комнате?

– Да. Ее зовут Пенни Бессер.

– Могу я побеседовать с ней после того, как мы закончим разговор?

– Нет, я не думаю, что это было бы уместно. В конце концов, это дети. Ситуация их сильно напугала. И она уже говорила с полицией. Вы можете запросить информацию у них.

Он останавливается у последней двери справа по коридору и снова сканирует карточку-ключ.

Глава 10

Комната Мии крошечная, но безупречно чистая. Это прямоугольник примерно три с половиной метра в ширину и шести в длину. По обе стороны от входа стоят шкафы из коричневого дуба, а у правой и левой стен – две односпальные кровати. На стенах ничего не висит, а каждый сантиметр покрыт болезненно пожелтевшей кремовой краской. У дальней стены, напротив высокого окна, выходящего на лужайку, расположен металлический стол. За окном, словно часовой, на ветке, сидит ворон.

Я вспоминаю свою комнату в колледже. Только эта лишена всякой индивидуальности: нет ярких одеял, постеров бойз-бэндов, лавовых ламп или забавных украшений. Если бы не разложенные на столе учебники и памятка на прикроватной тумбочке, я бы предположила, что наступило лето и занятия в школе закончились. Единственное, что говорит о том, что здесь живут девочки, – запах фруктового шампуня. Это место скорее похоже на тюрьму, чем на детский дом.

Я вхожу в комнату и оглядываюсь на Маккензи, ожидая его реакции на эту унылую камеру. Он сияет и впервые дарит мне улыбку. Его зубы кривые и потемневшие от старости.

– Эталон комнаты Святой Агнессы, – говорит он. – Порядок, чистота, скромность. Как я уже говорил, Мия была образцовой студенткой. Ее шкаф и кровать находятся слева.

Только садист может так наслаждаться отсутствием радости. Я прикусываю язык и продолжаю осматривать комнату, в то время как древовидная фигура Маккензи стоит в дверном проеме, наблюдая за каждым моим движением. Подавленность и приступ клаустрофобии маячат на горизонте, как будто присутствие мужчины давит на меня.

Я медленно открываю дверцу шкафа, страшась того, что могу там найти. Но там все самое обычное. Несколько униформ и кое-что из личной одежды. Ничего особенного. Это меня удивляет, и я делаю пометку. Я бы ожидала, что Мэдлин будет покупать крестнице много модной одежды, чтобы компенсировать вину за то, что не делает больше. Для сравнения открываю шкаф Пенни: он ломится от вещей, упакованных так плотно, что вешалки едва двигаются.

Я возвращаюсь к Мии. Справа от шкафа над встроенным комодом висит зеркало. Фен и сумка с туалетными принадлежностями по-прежнему лежат на комоде. Я заглядываю в сумку, но нахожу всего несколько предметов: немного лосьона, несколько заколок и резинки для волос. Зубной щетки, пасты и дезодоранта нет – все самое необходимое отсутствует. Я оборачиваюсь к Маккензи.

– Вы не знаете, забрала ли полиция личные вещи девочки в качестве вещественных доказательств?

Мужчина вздыхает и смотрит в окно, как будто отвечать на этот вопрос ниже его достоинства.

– Понятия не имею. Однако, думаю, это очередной вопрос, на который вам может ответить сама полиция.

Я словно выжимаю воду из камня. Хочет ли он вообще найти эту девочку?

– Обращались ли вы в AMBER Alert^[15], как только поняли, что она пропала?

– Нет. Полиция сочла, что нет достаточных доказательств того, что Мию похитили.

Я подхожу к кровати девочки: идеально застелена, как и у соседки. Простыни заправлены по-больничному, а малиновое стеганое одеяло ровно свисает с обеих сторон. Если бы ее похитили ночью, постель была бы в беспорядке. Я вспоминаю, что говорил мой прежний босс Перри: «Если вы видите черепаху на заборном столбе, знайте, что ей помогли туда забраться». Я не могу отделаться от ощущения, что полиция была права. Куда бы она ни направлялась, Мия знала, что уезжает навсегда, и, скорее всего, ей помогли. Я слышу голос в голове, поющий «Time After Time». Слова о чемодане воспоминаний, который она оставила после себя.

– Была ли застелена постель Мии в то утро?

Маккензи прищуривается, пытаясь уловить смысл вопроса, но затем смягчается.

– Да. Я бы заметил, если бы кто-то из наших девочек не заправил постель.

Я вздохнула. Еще рано судить, но, куда бы девочка ни пошла, она, кажется, пошла добровольно.

– Мия плавала?

– Простите?

– Она умела плавать?

– О, да, конечно. Всех девочек этому учат.

– Вы бы назвали ее хорошей пловчихой?

– Точно не знаю, но в команде ее не было.

Интересно. Значит, Мия могла уплыть. Вода холодная, и плыть придется долго, особенно ночью. Стоит запомнить.

Следующие десять минут я провожу осматривая каждый сантиметр комнаты, но ничего не нахожу. Под кроватью и под матрасом пусто. На письменном столе ничего примечательного, кроме фотографии улыбающихся Мии и Пенни в форме. Никаких тайников или скрытых отделений. Если какие-то улики и были, то теперь они у полиции. Я должна найти полицейского, который согласится со мной работать.

Маккензи прочищает горло и смотрит на часы.

– Мне пора возвращаться к своей работе. Мы закончили?

Я хочу сказать, что нет, мы еще не закончили. И хочу опросить каждого сотрудника в этом чертовом месте и перерыть все записи о Мии, которые у них есть. Но быть молодой женщиной в мире пожилых мужчин – значит участвовать в сражениях, и в этом я не выиграю. Иногда приходится просто проглатывать подобное.

– Да, на сегодня мы закончили, – говорю я.

Маккензи приподнимает бровь и выводит меня из спальни. Я едва поспеваю за его широкими быстрыми шагами. Очевидно, ему не терпится поскорее увести меня отсюда. Но почему? Я не могу представлять такой уж большой угрозы. Он кого-то защищает? Самого себя? Мы выходим из общежития, дождь барабанит по навесу над нами. По привычке проверяю дверной проем на наличие камер видеонаблюдения, но потом вспоминаю рассказ Сони.

– Мисс Баррето упомянула, что у вас есть видео-наблюдение, но только по периметру, верно?

Мужчина указывает на камеру на столбе, которая смотрит на лес по ту сторону парковки.

– Да, мы установили ее некоторое время назад, после... – Он замолкает.

– После чего?

– Не имеет значения. В любом случае мы установили камеры по всему периметру, чтобы никто не мог войти на территорию или выйти незамеченным.

– Но не на озере, да?

Он хмыкает, понимая, к чему я клоню.

– До исчезновения Мии? Нет. Наш сотрудник службы безопасности счел это излишним. И, учитывая размеры озера и неровную местность, я согласился. Однако после исчезновения девочки мы все решили, что из предосторожности следует установить камеры по всему периметру. А-а-а, легок на помине.

Вдалеке я слышу тихий гул мотора и вижу охранника, Нила Пейвера, который катит к нам на гольф-каре. Он здесь, чтобы спасти Маккензи от моих вопросов. Но мне нужно больше узнать об этих камерах.

– А почему бы не установить камеры и внутри здания?

Мужчина почесывает редеющие седые волосы на покрытой печеночными пятнами голове и снова поджимает губы.

– Оглянитесь. – Он обводит длинной худой рукой здания, территорию и озеро. – Как думаете, где вы находитесь?

Я прищуриваю глаза, как будто смогу понять, к чему он клонит, если хорошенько присмотрюсь.

– Детский дом?

– Это церковь, мисс Чо. Церковь. Это церковь убежища, обучения и духовного роста. Эти женщины пришли из внешнего мира, мира, который бросил их, жестоко обращался с ними, отторг, отравил их. Святая Агнесса дает им приют, кормит, защищает, восстанавливает. Как, по-вашему, они бы себя чувствовали, если бы на них все время были направлены камеры? О чем бы это им сказало? Что мы им не доверяем? Что мы за ними наблюдаем? Нет, нет, так не пойдет. Это церковь!

Подходит Нил, и Маккензи протягивает свою гигантскую руку, давая понять, что экскурсия окончена.

– Спасибо, что пришли, мисс Чо. Мистер Пейвер прокатит вас по территории и проводит до выхода.

Я пожимаю ему руку и вежливо улыбаюсь, но мне с трудом удается скрыть свое недовольство. Девушка, находящаяся на его попечении, пропала, а он ведет себя так, будто попытки найти ее доставляют ему неудобства. Я не могу удержаться. Я должна спросить.

– Последний вопрос, доктор Маккензи. – Я подчеркиваю слово «доктор». – Как вы думаете, что случилось с Мией?

Маккензи спокойно смотрит на меня и с каменным лицом произносит:

– Я думаю, она сбежала.

– Вас это не беспокоит? Неужели...

– Не беспокоит. Скорее разочаровывает. Мы занимаемся тем, что берем девочек из неблагополучных семей и перевоспитываем их. В большинстве случаев нам это удается, но иногда ожидания оказываются чересчур высокими. Для Мии, возможно, это было слишком. Возможно, она осознала весь свой потенциал. Надеюсь, что она поймет свою ошибку и вернется к нам, но я больше ничего здесь не сделаю. Все, что я могу, – это сосредоточиться на том, чтобы уделять должное внимание остальным воспитанницам.

Он поворачивается и, погруженный в свои мысли, идет обратно в свой кабинет, на ходу глядя в землю и пиная камешки.

Томас Маккензи что-то скрывает.

Глава 11

– Вы готовы, мэм? – спрашивает охранник, когда я отвожу взгляд от удаляющегося мужчины.

– Вы уже второй раз называете меня «мэм», Нил. Неужели я так старо выгляжу?

Он пластмассово улыбается, и я понимаю, что меня напугало в первый раз: его глаза – они остаются мертвыми. Губы и щеки приподнимаются, но глаза остаются неподвижными.

– Прошу прощения, мэм, старая флотская привычка. Буду рад называть вас Хейзел, если хотите.

– Да, так определенно лучше.

Я запрыгиваю в гольф-кар, и Нил жмет на газ. Автомобиль работает на бензине, поэтому, когда мы катимся, он кренится и выпускает клубы дыма.

– Итак, куда мы направляемся? – интересуюсь я и замечаю, что он не спрашивает меня, куда бы я хотела поехать или что бы я хотела увидеть. В Святой Агнессе все должно быть под контролем.

Легкая водяная дымка заполняет гольф-кар, на кожу опускается влага. Нил облизывает потрескавшиеся, сухие губы.

– Я подумал, что мог бы отвезти вас к части озера на территории Святой Агнессы, чтобы вы могли там осмотреться. Не возражаете?

– Кажется, для начала место подходящее. – Я ловлю себя на том, что подражаю его южному говору – один из приемов отца в общении с клиентами. Кем бы вы ни были, он относился к вам как к равному. – Итак, вы упомянули, что служили на флоте, и, судя по акценту, вы не местный.

Нил замедляется, когда мы приближаемся к берегу озера. Летом, наверное, здесь довольно красиво. Небольшой пляж примыкает к берегу, с дерева свисают веревочные качели, а в воду ведет ряд больших отполированных камней. Интересно, разрешает ли Маккензи девочкам наслаждаться этим местом, или оно слишком похоже на «внешний мир»? Он, вероятно, заставляет их плавать кругами, пока у них не отвалятся руки, а затем отправляет обратно на занятия. Как бы то ни было, сегодня не так уж и красиво. Пляжный песок больше похож на грязь, веревочные качели напоминают мне петлю. Скалы исчезают в осеннем тумане. Я смотрю на Нила, но он остается бесстрастным.

– Да, я вырос в Техасе, но меня распределили в Саратога-Спрингс. Вскоре мне полюбилась смена сезонов, и я решил, что останусь здесь.

Он снова облизывает губы, края которых темные и обветренные.

Я выхожу из гольф-кара и оглядываю площадку. Дождь примял траву и прибил песок, так что поначалу смотреть особо не на что.

– Как долго вы тут работаете?

Нил почесывает подбородок, и я замечаю струпья у него на руке.

– Уже десять лет.

– Неплохо. А вы следите за всей территорией или только за главными воротами?

Он хмурится и упирает руки в бока.

– За всей. У ворот мое рабочее место. Тут не так много посетителей, поэтому, приехав, я первым делом уволил придурка-охранника, который был до меня. Мы экономим деньги, чтобы тратить их на девочек.

– Извините, не хотела вас обидеть. Доктор Маккензи говорит, вы устанавливали все камеры видеонаблюдения?

– Да, руководил процессом. Ушла целая вечность на то, чтобы убедить его их установить.

– И вы лично просмотрели записи с камер, когда пропала Мия?

Моросящий дождь становится все сильнее, поэтому Нил достает зонт из багажника гольф-кара, раскрывает его и протягивает мне, а сам остается мокнуть. Я предлагаю поделиться, но он отказывается.

– Да, я, доктор Маккензи и мисс Баррето проверили записи. Потратили целый вечер, однако ничего не нашли. Вот почему мы установили видеонаблюдение и здесь. – Он указывает на камеру на дереве. – Мы решили, что Мия ушла через озеро.

Я смотрю мужчине в глаза, пытаясь уловить обман, но его взгляд кажется искренним. Прогуливаясь по пляжу, я замечаю следы на песке и голые участки вдоль озера – вырвали траву. Я делаю еще несколько снимков и интересуюсь.

– В Святой Агнессе есть лодка?

Нил засовывает руки в карманы и ковыряет ногами песок.

– Нет. У меня дома есть. Доктор Маккензи иногда разрешает мне на ней кататься. Но в приюте ничего такого нет.

– Это следы от вашей лодки?

Он пожимает плечами.

– Я, конечно, не специалист по лодкам, но похоже, что да, от моей. От чьей же еще они могут быть?

Он облизывает губы, и меня начинает корежить от этой дурацкой привычки. Однако сейчас врага наживать не стоит.

– Итак, если бы я была Мией и хотела избежать камер, я могла бы просто спуститься на пляж, поплыть, а затем вернуться тем же маршрутом, преодолев сотню метров в любом направлении?

Охранник опускает голову.

– Типа того. Но местность там труднопроходимая. Много острых скал. Много колючего кустарника.

– А что насчет персонала? Где они живут?

– Мисс Баррето и часть сотрудников занимают кампус, другие в городе. Доктор Маккензи и некоторые преподаватели живут по соседству.

Нил указывает на холм за кампусом, и я замечаю ряд красивых зданий в викторианском стиле.

– Видите тот темно-синий дом с желтыми ставнями? Это дом доктора Маккензи.

– А вы? Где вы живете?

– В Честертауне. Снял себе уютный маленький домик. Очень уединенный. Недалеко можно рыбу ловить. Дома в округе мне не по карману.

Я содрогаюсь при мысли о том, как выглядит «уединенный» домик Нила. Я увидела здесь все, что хотела, и что-то в нем заставляет меня желать, чтобы рядом был кто-то еще.

– Ладно, давайте укроемся от дождя. Не могли бы вы показать мне остальную часть кампуса?

– Да, мэм.

Мы забираемся в гольф-кар, и в течение следующих пятнадцати минут Нил возит меня по периметру участка, на спортивные площадки и даже в сарай с инструментом, но нигде нет ничего интересного. Все дело вращается вокруг произошедшего на берегу озера. Охранник высаживает меня на парковке и желает всего наилучшего, напоследок одаривая меня натянутой улыбкой. Он уезжает, и я замечаю, как его плечи облегченно опускаются, словно он только что вернулся с собеседования. Я начинаю сомневаться, не слишком ли легко его отпустила.

Я бегу под дождем к блестящей Tesla. Единственное светлое пятно в этом мрачном месте. Я открываю дверцу стороны водителя и собираюсь запрыгнуть в машину, когда слышу позади себя голос и доносящийся сквозь дождь хруст шагов по гравию. Поворачиваю голову и вижу бегущую ко мне девочку. Я видела ее на фотографии в комнате Мии – это ее соседка Пенни Бессер.

Пенни высокая, бледная и невзрачная. У нее крепкое телосложение и широкие плечи, лицо усеяно угрями. В глазах светится проницательность. Она что-то несет в руке и бежит так быстро, что у нее перехватывает дыхание.

– Вы... частный детектив? – говорит она, пытаясь набрать в легкие воздуха. Ее губы дрожат от страха.

– Да, привет, я Хейзел, – говорю я и слегка машу рукой, чтобы не напугать ее.

– У меня мало времени. Мне нужно возвращаться в класс, но я хотела передать вам это.

Трясущимися руками она протягивает мне фотографию Мии, похожую на снимок из школьного альбома. На девочке плотный красный свитер большого размера, она стоит, прислонившись к дереву рядом с озером, и улыбается. Солнечные блики играют на ее круглых щеках, а глаза искрятся оптимизмом. Я вглядываюсь в фотографию, пытаясь понять, для чего она мне, но ничего не нахожу.

– Переверните, – бросает Пенни, поспешно возвращаясь в дом.

Я следую ее совету. На обороте поставлена ярко-синяя печать, напоминающая несложный логотип, который скорее пытается передать ощущение, а не точную картину. В центре у него изображен широко улыбающийся бородатый мужчина, по обе стороны которого в воздухе парят виноградные грозди.

– Подожди, Пенни! – кричу я ей в след.

Но она шустро бежит прочь, поворачивая голову то влево, то вправо, чтобы убедиться, что за ней никто не наблюдает.

Я снова смотрю на открытку. Лицо на логотипе, кажется, смеется надо мной, ухмыляется. Я не знаю, что все это значит, но если этот снимок поможет мне найти Мию, то так тому и быть. Я дрожу – дождь льет как из ведра. Я запрыгиваю в машину и включаю обогрев.

Я хочу домой. В этом месте есть нечто жуткое, проникающее прямо в душу. Однако уезжать пока рано – сначала я поговорю с полицией и выясню, что им известно.

Глава 12

Я первоклассный детектив, поэтому, естественно, перед поездкой провела предварительное расследование. Оказалось, что в Лейк-Джордже нет собственного полицейского управления. По-видимому, здесь совершается недостаточно преступлений, чтобы оправдать существование самостоятельного подразделения, так что они полагаются на офис шерифа округа Уоррен. У него здесь небольшой филиал на базе волонтерской пожарной охраны. Не хочу показаться чванливой горожанкой, но я не уверена, что этот «элитный» отряд найдет Мию.

Я подъезжаю к зданию пожарной части, расположенной в скромном районе, что в нескольких кварталах от озера и главной улицы. Летним днем это муниципальное здание показалось бы милым, но сейчас, в холод и дождь, было просто одиноким и печальным.

Примерно минуту я сижу в машине, наблюдая за ливнем, и вспоминаю лицо Пенни, когда она вручала мне эту открытку.

На нем был написан неподдельный страх.

В конце концов я отбрасываю нежелание промокнуть, направляюсь в здание и обнаруживаю, что «офис шерифа» состоит из стойки регистрации с сидящей за ней секретаршей и трех крошечных кабинетиков, битком набитых полицейскими. На стене цвета лаванды висят фотографии разных офицеров из офиса шерифа округа Уоррен. Я представляюсь и прошу пригласить детектива Ритера. Угрюмая худощавая девочка-подросток, которую, похоже, больше всего интересует только телефон, неохотно поднимается с места, чтобы позвать его. Подростки могут даже дыхание сделать утомительным.

Детектив Ритер выходит из своего кабинета и приветствует меня. Он не такой, каким я себе его представляла. Его грубый тон по телефону заставил меня подумать, будто мой собеседник – пожилой мужчина с суровой, упрямой полицейской рожей. Но Ритер молод – ему, вероятно, за тридцать, – у него добрые глаза и острое ястребиное лицо с легкой щетиной. Волосы подстрижены очень коротко, будто он собирается в армию. Он не красив в обычном понимании, немного полноват в области живота, но тем не менее привлекателен.

– Чем могу помочь? – спрашивает он. Его высокий голос напряжен, как будто мужчина хочет откашляться.

– Здравствуйте, детектив, я Хейзел Чо. Вчера мы говорили по телефону о расследовании пропажи Мии Росс.

Мои слова повисают в воздухе, и маленький тихий офис почему-то начинает казаться меньше и тише. Секретарь поднимает взгляд от телефона, и другие копы приостанавливают свои дела. Всего лишь на мгновение – затем все принимают прежние небрежные позы, но меня это поражает.

Сначала Ритер морщится, и я начинаю думать, что совершила ошибку, придя сюда. Но затем его глаза загораются, и он делает шаг ко мне.

– Вы голодны, Хейзел?

Он приглашает меня на свидание? В смысле, я, конечно, не отказываюсь, но мог бы и расположить меня к себе для начала. С другой стороны, я проголодалась.

– Да, я бы поела. – Пытаюсь создать впечатление, что не думаю о еде двадцать четыре часа в сутки.

Его губы расплываются в ироничной улыбке, и я замечаю, что у него небольшой скол на правом переднем зубе и бесценный набор ямочек на щеках.

– Хорошо. Лично я умираю с голоду. Давайте куда-нибудь сходим.

Вместе мы идем через парадную дверь на Амхерст-стрит. Дождь утих, но снаружи по-прежнему промозгло. Жаль, что Мэдлин не позвонила мне летом – совместила бы приятное с полезным, а теперь вот вынуждена страдать. Словно почувствовав мои колебания, детектив указывает в сторону озера в нескольких кварталах от нас, и мы идем пешком.

Он достает сигарету с белым фильтром и прикуривает от «Зиппо». Я замечаю, что у него слегка дрожат руки. Вообще-то, я не большой поклонник курения, но у Ритера получается делать это круто и сексуально, как в старых фильмах, которые мы смотрели с папой. Он почесывает щетину на подбородке и смотрит в небо, потом открывает рот, но ничего не говорит.

– Извините, если напугал вас. – Мужчина затягивается сигаретой и выпускает дым. – И у стен есть уши, если вы понимаете, о чем я.

Я вспоминаю зловещее молчание, воцарившееся при упоминании Мии.

– Конечно.

На верхней губе Ритера выступает пот, он бледнеет. Детектив не очень хорошо следит за собой.

– Вы что-то хотели мне сказать или просто не любите есть в одиночестве?

Его кофейного цвета глаза щурятся, и мужчина делает еще одну затяжку, выпуская дым в воздух так, чтобы не задеть меня. Он тут же смешивается с сырым осенним ветром.

– Можете называть меня Бобби, Хейзел. А перекусить я решил, потому что не доверяю никому в офисе. Там никто не умеет держать язык за зубами. Вы, наверное, заметили, что по телефону я был немного резок.

Его слова меня радуют, но я не хочу выдавать своего нетерпения. Самый простой способ напугать человека, который собирается поделиться с вами информацией, – показать ему, как сильно вы в ней нуждаетесь.

– Я понимаю.

Мы сворачиваем на главную улицу Лейк-Джорджа, и перед нами открывается потрясающее зрелище – за большим темно-синим озером раскинулся живописный холм; вдоль тихой улицы у воды выстроились причудливые магазины и рестораны, где продаются безделушки и сладости на озерную тематику. Но Бобби не обращает внимания на все это. Он просто ищет глазами что-то в бесконечной дали.

Детектив тушит сигарету, распахивает дверь сонной закусочной и придерживает ее для меня. Он больший джентльмен, чем большинство моих спутников из Tinder.

– Привет, Кэрол, – говорит Бобби ярко накрашенной официантке за стойкой и усаживается в кабинку у окна.

Закусочная оформлена в стиле 50-х годов: кабинки с диванчиками из искусственной кожи цвета морской волны похожи на интерьеры автомобилей. Все угловые кабинки, за которыми наблюдают фотографии Элвиса и Мэрилин Монро, заняты пожилыми парами, но в остальном закусочная пуста. В воздухе витает запах яиц и жира. Из музыкального автомата нежно-розового цвета звучит Wake Up Little Susie.

– Привет, Бобби. О, ты сегодня с подружкой.

К нашему столику подходит Кэрол и кладет на стол два небольших пластиковых меню. У нее на зубах пятна от губной помады.

Мы с детективом слегка краснеем. Он проводит рукой по короткой стрижке и принимается изучать меню, но его мысли явно витают где-то далеко. Девушка чувствует повисшую между нами неловкость и возвращается на кухню, делая вид, что занята.

– Итак, сколько вы уже работаете в полиции? – Я решаю сделать шаг первой.

Бобби заглядывает мне в глаза и приподнимает бровь.

– Вы пытаетесь меня задобрить, Хейзел?

– Нет, просто подумала, что если не начну говорить, то обед пройдет в тишине.

Он прикусывает нижнюю губу, и уголок его рта приподнимается. На щеках появляется ямочка.

– Я в полиции четырнадцать лет. Черт, неужели так долго?!

– Держу пари, с детства хотели стать офицером, да?

– Типа того. Я пытался стать футболистом, но с таким телосложением, – он указывает на свое худощавое тело и выпирающее брюшко, – и после пары сотрясений мозга я быстро понял, что профессиональный футбол не для меня. Мой отец был полицейским. Его отец был полицейским. Два моих брата тоже. Я самый младший, поэтому, наверное, никогда не думал о том, чтобы стать кем-то другим. Но это ладно. Я стараюсь хорошо выполнять работу, но это не предел мечтаний.

– А я думала, что мой предел мечтаний – стать частным детективом, но теперь уже не уверена.

– Устали иметь дело с отморозками?

– Что-то в этом роде.

– Ну, не уверен, что это дело поможет вам почувствовать себя лучше.

– Да, у меня тоже сложилось такое впечатление. Но я надеюсь, вы согласитесь немного облегчить мне жизнь?

Он наклоняется ближе к стойке и понижает голос:

– Хорошо, давайте поговорим. Но сначала несколько основных правил: во-первых, я не могу показать вам материалы дела. Расследование по-прежнему активно ведется, и начальство недвусмысленно дало понять, что нам не разрешается обсуждать его ход.

– Хорошо, – отвечаю я, мысленно умирая. Как я могу заниматься делом, не имея материалов? Сначала Маккензи с его отговорками, а теперь это. С таким же успехом я могла бы обратиться за помощью к гадалке.

– Во-вторых, я не могу с вами ничего обсуждать.

Я откидываюсь на спинку стула и скрещиваю руки на груди.

– Так обед все-таки пройдет в тишине. Тогда что мы вообще здесь делаем, Бобби?

– Мы просто два друга, которые проводят время вместе.

Он подмигивает. Я так никогда не умела, поэтому сразу же начинаю завидовать. И теперь я заинтригована.

– А-а-а! Но ведь, если бы я спросила своего друга, как у него дела на работе, он, возможно, рассказал бы мне о своих планах.

– Он мог бы, если бы ты рассказала ему о своих.

Возвращается Кэрол. Я беру овощной салат – мой «обычный» заказ, а Бобби – чизбургер с двойным беконом. Мне придется довольствоваться лишь запахом. Я жду, пока официантка отойдет за пределы слышимости – она, похоже, очень любопытная, – и затем возвращаюсь к разговору.

– Ладно, раз уж мы друзья, Бобби, почему бы тебе не рассказать, как дела на работе?

Ритер оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что никто не подслушивает.

– Спасибо, что спросила, Хейзел, – насмешливо говорит он. – Честно говоря, я очень расстроен. Несколько месяцев назад мы получили сообщение из местного детского дома о пропаже девочки. Дело поручили нам с напарником. Мы провели расследование.

– И что обнаружили?

– Мы выяснили, что девочка почти наверняка ушла по собственному желанию. Ее рюкзак и туалетные принадлежности пропали. Она застелила постель. Не было никаких следов борьбы. Ее соседка по комнате утверждала, что была в постели после отбоя и не слышала, как та уходила ночью.

Я согласно киваю. От волнения голос детектива повышается на октаву, и создается ощущение, что он может вот-вот треснуть. Вибрирует, как натянутая струна. Довольно... очаровательно.

– Да, и ее шкаф был полупустым, – напоминаю я.

– Точно. Итак, как только мы это узнали, возник очевидный вопрос: с кем она пошла?

– Я полагаю, ты навел справки о преподавателях и персонале?

– Конечно. Все без судимостей. Судя по записям телефонных разговоров, все живущие в кампусе сотрудники провели вечер там. Все, за исключением Сони Баррето.

– Да, она сказала, что была в городе. Я полагаю, ты и это проверил?

– Верно. Ее видели в ресторане и отеле на Манхэттене, так что дома ее не было.

– А что насчет персонала, живущего за пределами кампуса?

– Мы проверили вышку сотовой связи, ничего необычного.

– А записи с камер наблюдения? Маккензи и его люди сказали, что да, но я хочу уточнить.

Он делает глоток воды и хрустит льдом, пока говорит.

– Их мы тоже посмотрели. Ни машин на дорогах, ни людей – ничего. Но как говорится, даже в пустоте можно что-то да найти.

– Хочешь сказать, что если на записях ничего нет, то все должно было произойти за кадром?

– Да. Единственные камеры на территории направлены на фасад и боковые стороны здания – вероятно, потому, что это единственные места, куда можно попасть на машине или пешком. Система довольно надежная – не так много слепых зон и хорошее разрешение картинки.

– Значит, если она покидала территорию, то за приютом?

– Схватываешь на лету.

– Но тогда остается только озеро. Температура воды – десять градусов. Я просто не верю, что она проплыла и проползла шестьсот метров по камням и кустарнику. Если только у нее не было лодки.

– Вот что интересно: когда мы спустились к воде с ищейками, они проследили ее до самого берега, где мы заметили следы на песке и траве.

– Да, я была там сегодня утром и тоже кое-что увидела. Возможно, не тот самый след, но определенно признак того, что там были лодки. У Нила, охранника, есть такая, и он, похоже, подумал, что это от нее.

Кэрол приносит горячий бургер для Бобби и мой грустный салат. Запах сыра и говяжьего фарша щекочет нос, и я уже жалею о своем заказе.

– Не верю. Не нравится мне этот Нил.

Я киваю, проглатывая холодный политый соусом салат, и пытаюсь представить, как тринадцатилетняя девочка выбегает из приюта посреди ночи и переправляется с кем-то через озеро.

– Нил сказал, что на кампусе нет лодок. Это правда?

– Правда.

– То есть, чтобы сотрудник мог сам отвезти Мию, он должен был бы покинуть территорию незамеченным, взять лодку и затем вернуться за девочкой?

– Получается, так.

– На соседних участках есть камеры?

Ритер откусывает огромный кусок бургера и говорит с набитым ртом – невольная насмешка над моим неудачным выбором.

– Нет, и вот тут-то и начинаются странности.

– В каком смысле?

Он снова оглядывается и вытирает лоб салфеткой.

– Я представил собранные сведения начальству и запросил дополнительные ресурсы, чтобы мы могли связаться с владельцами других участков и получить доступ к их камерам наблюдения. Подумал, вдруг нам повезет и мы увидим проплывающую мимо дома лодку и выясним ее марку или название.

– Да, наверное, мало кто выбирается на озеро посреди ночи, так что, если их заснимет камера, по крайней мере можно будет предположить, куда они направляются. Немного, но уже что-то.

Бобби откусывает еще от бургера и говорит:

– Я так и сказал. Но мой босс ответил «ни за что».

– Что? Почему?

– Он сказал, что у нас маленький отдел и на поиски сбежавшей, а не похищенной сиротки нет ресурсов. С этим трудно спорить, когда ваш офис располагается в отделении волонтерской пожарной охраны.

Я пробыла здесь достаточно долго, чтобы понимать – в словах шерифа есть печальная правда. В отличие от сериалов, у полицейских управлений, особенно в таких маленьких городках, ресурсы не резиновые. А в мире, где убивают, насилуют, торгуют наркотиками и делают что похуже, подросток, сбежавший из детского дома, не стоит на первом месте. Если бы Мию с криками похитили ночью из комнаты, это вызвало бы больший интерес.

Если бы только Мэдлин обратилась ко мне раньше. Большинство таких систем домашней безопасности хранят видеозаписи всего день или два, месяц, если повезет. Если бы она обратилась ко мне сразу, я могла бы постучаться в каждую дверь в округе и наверняка найти пленку.

– А как насчет больниц, гостиниц или заправочных станций?

– Мы побывали во всех близлежащих учреждениях и ничего не обнаружили. Также проверили вышки сотовой связи, и единственные зафиксированные звонки поступали от людей из детского дома или из близлежащих районов.

– Итак, либо Мия ушла одна, либо с кем-то из детского дома. К тому же у этого «кого-то» хватило ума не брать телефон и не останавливаться в отеле.

– Верно.

У меня в голове эхом отдаются слова того полицейского, который остановил меня по дороге сюда.

– Бобби, ты не знаешь, не пропадали ли из Святой Агнессы в последнее время еще какие-нибудь девочки?

Мужчина откладывает бургер и вытирает руки салфеткой.

– Да, побеги случались, но в случае с детьми из неблагополучных семей это не редкость. Честно говоря, это одна из причин, по которой начальство не хочет уделять этому расследованию столько времени: до этого половина беглецов в конце концов возвращалась или их находили, а другая половина попадала в передряги. Ну, знаешь, мелкие кражи, угон, граффити и так далее. А что?

– Ничего. Просто кое-что слышала. У тебя была возможность поговорить с девочками? Маккензи не хотел, чтобы я с ними беседовала.

– Да, мы опросили всех, кто регулярно общался с Мией, но это почти ничего не дало. Она им нравилась. Говорили, что она замечательная певица. Хотела играть в театре. Она никому не признавалась, что хочет сбежать. Никто не видел и не слышал, как она уходила. Соседка по комнате могла знать больше, чем говорит. Но я думаю, что Маккензи держит их в ежовых рукавицах, так что не уверен, что кто-то из этих девушек захочет чем-то поделиться.

Я вспоминаю выражение лица Пенни Бессер. Он прав. Если воспитанницы что-то и знают, мне они не скажут. Разгадка этого дела кроется где-то в другом месте. Может быть, на фотографии, которую дала мне Пенни?

Бобби смотрит на часы.

– Черт, пора бежать. У меня совещание через пять минут.

Он еще раз кусает бургер, затем достает двадцатку и бросает ее на стол.

У меня по подбородку течет соус из салата, но я не могу позволить ему уйти так просто.

– Подожди, еще вопрос. Тебе это о чем-нибудь говорит?

Я показываю ему фотографию Мии с логотипом улыбающегося бородатого мужчины на обороте.

Ритер щурится и проводит языком по сколотому зубу, затем качает головой.

– Не-а. Впервые вижу.

– Ну это так, на всякий случай. Что ж, спасибо, что нашел время поговорить. Ты мне очень помог. Позвони, если что-нибудь узнаешь или надумаешь показать материалы дела, – говорю я, когда он встает из-за стола.

Он смеется, но затем на его лице появляется озабоченность.

– Наверное, нам лучше больше не разговаривать, Хейзел. Я и так сказал больше, чем следовало, – мне все-таки хотелось, чтобы у тебя был шанс продолжить с того места, на котором я остановился. Удачи.

И с этими словами Бобби Ритер выбегает за дверь. Не самое худшее первое свидание.

Глава 13

Весь оставшийся день я провожу прочесывая окрестности, стучась в двери домов на берегу озера – хочу узнать, смогу ли получить видеозапись с камеры наблюдения, сделанную в ту злополучную ночь. Но сейчас октябрь, поэтому большинство домов пусты. У тех немногих, кто мне открывает, камеры перезагружаются каждую неделю. Займусь обзвоном позже, сейчас нужно ехать домой.

К тому времени, как я возвращаюсь в город, я умираю с голоду. Мне потребовалось около четырех часов, чтобы сориентироваться в плотном потоке машин на I-87, еще тридцать минут и короткая беседа с супружеской парой, чтобы выяснить, как заряжать Tesla, а затем еще час, чтобы найти место для парковки. Именно поэтому я не хотела браться за дело «за городом» – слишком много времени жмешь на педали и недостаточно стоишь на земле. К счастью, когда я поднимаюсь по бесконечной лестнице в квартиру, до меня доносится знакомый запах специй и лапши соба. Кенни, должно быть, готовит.

Я открываю дверь. Сосед стоит у плиты и помешивает в кастрюле дымящуюся лапшу. Он в наушниках и подпевает одной из своих любимых k-pop песен. Его округлая фигура покачивается из стороны в сторону, он одет в спортивные трусы и футболку с эмблемой полицейской академии.

В квартире стоит восхитительный запах: идеальное сочетание жира, соли, сои и кочхуджана^[16]. Желудок требует от меня реакции.

Я громко захлопываю дверь, чтобы не напугать Кенни. Он удивленно оборачивается, а потом на его лице появляется застенчивая улыбка. Мужчина снимает наушники и перестает танцевать.

– Не останавливай шоу из-за меня, – говорю я, сдерживая смех.

– Хейзел, наконец-то!

– Еда пахнет восхитительно.

– Приготовил специально для тебя. Я подумал, что у тебя, наверное, был тяжелый день и ты вернешься голодной.

– Как ты узнал, когда я буду дома?

– Через Find My Friends^[17].

Я искоса смотрю на него. Я знаю Кенни с детства, и его поведение балансирует на тонкой грани между опекой и сталкерством. Как только начинает казаться, что я окончательно поняла, на какой он стороне, он выкидывает нечто подобное.

– Совсем не жутко, – сквозь зубы тяну я.

Беру одну из разномастных вилок из ящика для посуды и достаю пару кусочков лапши. Чуть не обжигаю язык, но на вкус она идеальна. Божественное сочетание специй и углеводов.

– Значит, я был прав – ты проголодалась.

Мужчина наблюдает, как я достаю еще лапши из кастрюли.

– Да, прав, – отвечаю с набитым ртом. – Я совершила ошибку новичка, заказав сегодня на обед салат.

Он улыбается и смотрит на меня чуть дольше нужного. Я бегу в свою комнату и переодеваюсь в домашнюю одежду: красные спортивные штаны и старую серую толстовку Юнион Колледж. Я пришла к выводу, что если хочешь насладиться трапезой, то лучше носить брюки практически без пояса. Тесная резинка – наш враг.

Мы вдвоем усаживаемся за шаткий столик с тарелками лапши. Я поглощаю еду, а Кенни косится на меня, как на бешеного енота. Приятно немного отвлечься от тяжелого дня. Сосед обычно ест так медленно, что иногда я успеваю все проглотить еще до того, как он закончит готовить. К счастью, он, кажется, не возражает.

– Ну, как все прошло?

Он просто пытается быть вежливым, но меньше всего на свете я хочу обсуждать свой день. Я роюсь в холодильнике, достаю и открываю «Ред Булл» без сахара. Дедлайн Мэдлин висит надо мной, как гильотина, так что придется засидеться допоздна.

– И хорошо и плохо. Почти уверена, что Мия покинула кампус добровольно, вероятно на лодке по озеру.

– Хорошо.

– Да, но я не знаю, с кем она ушла и куда направилась.

– Плохо.

– Ага.

Кенни заканчивает творческий процесс приготовления приправы и, к счастью, приступает к еде – у меня даже осталось немного лапши. Он начинает говорить с набитым ртом – одна из худших его привычек:

– На тренинге нам рассказывали, насколько сложны дела о пропавших людях, потому что обычно нет места преступления. А серийные убийцы, как правило, избавляются от улик, похищая жертв в одном месте и закапывая тела в другом. Если человек мертв, то его обычно находят дальше от места пропажи. Нет четкой схемы.

– Я надеюсь, что она жива. Но да, на месте преступления вообще ничего нет, тем более что все улики указывают на то, что она просто вышла через дверь.

– А что насчет полиции? Они помогли?

– Нет.

Кенни хмурится, как будто я оскорбила его лично. Он еще даже не полицейский, а уже защищает их. Я примирительно поднимаю руку.

– Я слишком необъективна. Детектив провел полное расследование и предоставил мне всю информацию, какую только мог, и, вероятно, даже больше. Забавно. Вообще-то, он был довольно милый, но в каком-то дурацком смысле.

Я замечаю, что Кенни краснеет. Он ковыряется в тарелке.

– О, правда?

– Да, но большую часть того, что он мне сказал, я уже выяснила сама. К тому же по дороге в приют меня остановил патруль.

– Тот же полицейский?

– Нет, другой.

Доедая остатки лапши, я останавливаюсь и смотрю в грязное окно. Ветер завывает сквозь щели в герметике.

– Что такое?

– Мужчина, который остановил меня, сказал кое-что странное.

– М-м? Что же он сказал?

– Что-то вроде: «Из этого места пропадает много девочек».

Кенни перестает есть и постукивает палочкой по переднему зубу.

– И что, много их пропало? Хейзел, возможно, это зацепка. Если в прошлом исчезали и другие девочки, мы можем иметь дело с серийным похитителем.

– Знаю, да. Вот почему его слова не дают мне покоя. И в смысле «мы»?

Я склоняю голову набок, а мужчина снова утыкается взглядом в тарелку.

– В смысле, ты можешь иметь дело с серийным похитителем.

Я громко рыгаю. Приятно иметь возможность рыгнуть в присутствии кого-нибудь.

– Да, возможно. Или это обычный детский дом, где полно девочек из неблагополучных семей. Даже детектив Бобби говорил, что половина из них возвращается.

– Да, но, возможно, все же стоит проверить?

Кенни вскакивает из-за стола и хватает свой ноутбук. Я восхищаюсь его энтузиазмом. Он напоминает мне о том времени, когда я только начинала работать. Раньше мне нравилось с головой погружаться в расследование: исследовать факты, проводить опросы. Но со временем начинаешь чувствовать, что толкаешь в гору камень, который неизбежно упадет обратно. Всегда найдется еще один нечистый на руку страховщик или еще один пропавший человек. Вызов, брошенный мне Мэдлин, и деньги, которые он сулит, кажутся просто еще одной недостижимой целью.

Что со мной случилось?

Комнату озаряет вспышка молнии, за которой следует раскат грома. Я заставляю себя стряхнуть послеобеденную сонливость и придвигаю стул к Кенни. Почему бы не выслушать его? Зато вычеркну одну из зацепок.

– Где, ты сказала, находится детский дом? – уточняет он.

– В Лейк-Джордж.

Кенни вводит в Google запрос «пропавшие люди Лейк-Джордж». Его нога дрожит от нетерпения.

– Не трясись, – рявкаю я.

В корейской культуре это плохая примета, а нам нужна вся возможная удача.

– Извини, – говорит он. – Ты же знаешь, что мы с родителями ездили в Лейк-Джордж, верно?

Кенни из богатой семьи, и каждый год они отдыхали в Лейк-Джордж, о чем он не устает мне рассказывать. Единственная причина, по которой он живет в этом паршивом местечке со мной, – родители отказались от сына, узнав, что он собирается стать полицейским. Они-то надеялись, что он возглавит семейный бизнес. Хотя часть меня думает, что ему это нравится. Вероятно, это его версия жизни в трущобах.

Мужчина продолжает болтать о том, как ему нравилось проводить там лето, но я уже не слушаю. На экране появляется серия новостных статей, в которых рассказывается о пропавших без вести людях. Есть заметка о Мие, но пресса уделяет мало внимания девочкам-сиротам. В других статьях пишут о пропавших женах и мужчинах, которые бросили свои семьи, но ни слова о воспитанницах Святой Агнессы.

– Попробуй поискать конкретно пропавших девочек в Лейк-Джордж.

Кенни печатает и нажимает на кнопку. На экране появляется еще одна строка статей, но на этот раз о пропавших девочках не только в Лейк-Джордж, но и во всем штате Нью-Йорк. Подавляющее большинство из них – темнокожие, как и Мия, но ни одна из них не из Святой Агнессы.

– Попробуй «девочки, пропавшие из детского дома Святой Агнессы».

Сосед подчиняется, экран обновляется. Кажется, я подобрала верный код: первая статья о Мие, но не последующие. Одна за ноябрь 2022 года, затем за октябрь 2021-го, март 2021-го. Всего результатов за двадцать лет. Наконец они заканчиваются. Я быстро подсчитываю – около пятидесяти воспитанниц за последние двадцать лет. Сердцебиение учащается.

– Слишком много пропавших девочек из одного детского дома, – заявляет Кенни.

– Да, спецагент К, более чем.

Это так очевидно, что я закатываю глаза.

– Интересно, получается, все началось в 2003 году?

Я поворачиваю компьютер к себе и берусь за клавиатуру.

– Google News появились только в 2003 году. Посмотрим архив Google Newspaper. Там публикуют статьи вплоть до 1880-х годов.

Я ввожу тот же поисковый запрос в архиве, ожидая увидеть еще больше пропавших девушек, но их нет. Все заканчивается на 2003 году. Сначала я задаюсь вопросом, не сделала ли я что-то не так при поиске.

Потом до меня доходит. Маккензи.

Я достаю из сумки блокнот и просматриваю записи, чтобы убедиться в своей правоте. Кенни наблюдает за мной, наморщив лоб. Пальцы перелистывают желтые страницы. Наконец я нахожу искомое – моим ужасным почерком нацарапано: «Томас Маккензи в Святой Агнессе двадцать пять лет».

Глава 14

Проглотив вторую тарелку лапши и пару слоек с кремом от Beard Papa, я удаляюсь в свою комнату, чтобы заняться кое-какими исследованиями. Как бы странно это ни звучало, лучше всего я справляюсь с работой в постели с ноутбуком на коленях. Думаю, это напоминает мне о доме, когда в предрассветные часы я сидела на двуспальном матрасе и занималась, время от времени бросая взгляд на постер с Джастином Тимберлейком, чтобы набраться сил. Кристина, как правило, уже закончившая с домашкой, болтала с очередным парнем. Каким-то образом она и училась лучше меня и была популярнее. У меня была не самая замечательная жизнь, но я была дома.

Пока я читаю все статьи или просто упоминания о девочках, пропавших без вести в Святой Агнессе за эти годы, за окном льет дождь и гремит гром. Я открываю программу для ведения дел и подписываю имя, фотографию и возраст каждой воспитанницы, а также любую информацию о семье, которую могу найти в поисковых системах и других базах данных, к которым имею доступ. У большинства девушек нет никакой связи друг с другом, и, похоже, общих черт тоже. Обычно в действиях серийных преступников можно выявить какую-то закономерность: все жертвы темнокожие, или все худышки, или что-то еще. Но не в этом случае.

Здесь белые девушки, темнокожие, латиноамериканки; девушки с прямыми волосами и кудрявыми, блондинки, брюнетки, рыжие. Единственное, что их объединяет, – Святая Агнесса.

Я сжимаю челюсти и потираю лоб.

Пропавшие взрослые оставляют след. Есть записи об автомобилях, телефонных разговорах, кредитных историях, друзьях. Как-то раз я нашла человека в тот же день, что меня наняли.

С детьми сложнее – они слишком юны, чтобы оставить цифровой след, а с сиротами еще хуже. Тем не менее, читая статьи и просматривая базы данных, я нахожу друзей семьи или родственников. Возможно, они знают что-то, что скрывается за этим фасадом. Я добавляю их в файл, в верхней части которого расположена фотография улыбающейся Мии. Глядя на этот снимок, я вспоминаю ее в видео с концерта, где она поет о том, как смотрела в окно и задавалась вопросом, все ли с ней в порядке.

Я точно не задаюсь вопросом, все ли с ней в порядке. Уверена, что нет. Прошло слишком много времени. Слишком много улик стерто. В моей системе ведения дел есть матрица разрешимости, которая оценивает вероятность успеха расследования на основе введенных данных. На экране высвечивается результат в десять процентов. Обычно у меня около восьмидесяти или девяноста.

Я смотрю на часы. Сейчас два часа ночи, и действие «Ред Булла» заканчивается. Судя по отсутствию звуков стрельбы из Call of Duty из гостиной, можно понять, что Кенни уже закончил играть. Мне нужно лечь спать, но у меня есть десятипроцентный шанс и восемь дней до истечения установленного Мэдлин Хэмсли срока. Со сном придется подождать.

Столкнувшись с таким количеством пропавших девочек, я невольно вспоминаю. Она была убеждена, что похитители детей прячутся за каждым углом. То, что она смотрела все полицейские сериалы, от «CSI: Место преступления» до «Закона и порядка», только усугубляло ситуацию. Она никогда не позволяла нам играть с соседскими детьми, если рядом не было ее самой или кого-то из взрослых. Сестра не возражала. Думаю, ей нравилось такое внимание. Но для меня, прирожденного исследователя, это было невыносимо. К счастью, с нами жила бабушка. В душе она была похожа на меня – предприимчивая, любопытная, – но из-за возраста и культурных особенностей она так и не получила шанс осуществить свои мечты. Когда моя мама уходила по делам, а папа работал в магазине, она отводила меня в сторонку и говорила, что я сильная и умная и когда-нибудь чего-то добьюсь. Каждый Новый год, согласно корейской традиции, мы кланялись нашим старшим, выказывая уважение и желая всего наилучшего, а они дарили нам наличные в маленьком шелковом мешочке. Она всегда давала мне немного больше, чем Кристине, и прижимала дрожащий палец к губам – это был наш секрет. Теперь ее нет, и я скучаю по ней каждый день, особенно когда меня охватывают мамины страхи. Я смотрю на лица пропавших девушек, которые, вероятно, больше не вернутся, и не могу не задаться вопросом: а не была ли моя мама права.

Как только список воспитанниц и связанных с ними контактов заполнен, я открываю справочный файл и выписываю все детские приюты в стране, которые похожи по размеру и охвату на Святую Агнессу, а также контактную информацию по ним. Судя по тому, что я уже узнала, побеги – не редкость. Из одного большого, плохо финансируемого и не укомплектованного персоналом социального приюта во Флориде за один год сбежало двести пятьдесят детей. Двести пятьдесят! Какой-то вокзал, а не приют. Но Святая Агнесса – это не временное убежище, и у него определенно нет недостатка в ресурсах.

Однако, чтобы вернуться к доктору Маккензи, я должна быть уверена. Я отправляю несколько электронных писем в другие детские дома, уточняя, как часто у них случаются побеги воспитанников. Не забываю назначить рассылку на утро – не хочу выглядеть психопаткой, которая в три ночи спрашивает о сбежавших девочках.

После десятого электронного письма у меня слипаются веки. Я выключаю ноутбук и бросаю его на пол рядом с кроватью. Сегодня ночью я точно буду спать в одежде. Я укрываюсь тяжелым одеялом и протягиваю руку, чтобы выключить прикроватную лампу, когда замечаю полученную от Пенни фотографию Мии. Я едва вижу, я так устала, но любопытство сильнее. Переворачиваю снимок и снова смотрю на оттиск со смеющимся бородачом. Пенни зачем-то мне его дала, пусть и была слишком напугана, чтобы объяснить причину.

Я достаю телефон и открываю Google Lens, который позволяет сделать снимок, а затем выполнить поиск по изображению. Я фотографирую смеющегося человека с лицом, обрамленным виноградными гроздьями.

Google выдает похожие изображения, на одном из которых в результатах поиска написано «Бахус».

Я ищу Бахуса.

От результата у меня по спине бегут мурашки.

«Бахус (‘bækəs), существительное. В Древней Греции и Риме бог вина и даритель экстаза, отождествляемый с Дионисом».

Глава 15

Осталось восемь дней

Я просыпаюсь с выпавшим изо рта ретейнером и огромным пятном от слюны на подушке. У меня такое чувство, будто кто-то всю ночь сушил меня в стиральной машине. Когда просыпаешься в таком самочувствии, начинаешь догадываться, что стареешь. Я смотрю на часы. Десять утра.

Дерьмо.

Я проспала.

Прошлой ночью я бодрствовала еще час, пытаясь узнать о Дионисе больше, чем мне когда-либо хотелось, но поиск не дал никакого представления о том, какое отношение это может иметь к Мие, кроме очевидного факта – у Маккензи в кабинете висит картина с ним. Я хватаюсь за телефон, чтобы посмотреть, не пропустила ли какие-нибудь важные звонки. Мэдлин. Ну конечно. Я в полной заднице. Но мне нужно немного энергетика и, возможно, моти-пончик двухдневной свежести, прежде чем я поговорю с этой женщиной.

Пытаясь прийти в себя, я просматриваю почту. Некоторые детские дома уже ответили.

Первое письмо, которое я открываю, содержит длинное вступительное приветствие. Очевидно, они посчитали меня потенциальной клиенткой, желающей взять ребенка.

После безусловно необходимой воды отправитель переходит прямо к делу: «пять». За последние десять лет у них всего пять сбежавших детей.

Я открываю другой ответ. Три.

Еще один. Семь.

По итогу я не нашла ни одного детского дома, в котором за последние десять лет было бы больше десяти сбежавших. Есть только два варианта: либо Маккензи некомпетентен, либо он защищает что-то или кого-то. Надо признать – ничто в этом человеке не позволяло заподозрить его в некомпетентности. В любом случае что-то в этом заведении не так, и чем быстрее я определю, в ком или чем причина, тем быстрее смогу найти Мию и получить деньги.

Звонит телефон. Снова Мэдлин.

Я делаю глоток воды, беря стакан с прикроватного столика, и секунду разговариваю сама с собой, чтобы разогреть сонный голос, который сейчас звучит как у Майли Сайрус.

– Здравствуйте, Мэдлин. Я как раз собиралась вам звонить.

Я слышу насмешку на другом конце провода.

– О, простите. Я вас не разбудила? – В ее голосе сквозит злоба.

– Нет, нет. Я просто немного простудилась. Я не спала до четырех утра, работая над вашим делом.

– Правильно сделали. По-моему, мы договорились, что вы ответите мне в течение сорока восьми часов, но почему-то сейчас я стою в вашем офисе в полном одиночестве. В своем опыте общения с частными детективами я столкнулась с изрядной долей некомпетентности, но вы впереди планеты всей.

Фирменное блюдо Мэдлин Хемсли: захватывающая дух смесь высокомерия и снисходительности.

– Да, договаривались, и именно поэтому я сказала, что собиралась вам позвонить. В данный момент я занята, но могу прислать вам письменный отчет или сообщить все по телефону, если хотите.

– Нет, я хочу услышать отчет лично. Я подожду.

Могу представить ее самодовольную улыбку. Я прикусываю нижнюю губу и поднимаю глаза к потолку.

– Отлично. Я вернусь в офис через десять минут.

Я вскакиваю с кровати и пощипываю себя за щеки, чтобы вернуть им румянец. Хорошая новость в том, что переодеваться не нужно – прошлой ночью я спала в одежде. Я закидываю сумку с ноутбуком на плечо и бегу на кухню за «Ред Буллом» и пончиком. Напиток на месте, но Кенни слопал последний моти. Сегодня ему лучше спать с одним открытым глазом.

Я делаю глоток энергетика, надеваю мокасины и выскакиваю за дверь. Пробегаю мимо книжного магазина Yu and Me – мне всегда нравился этот каламбур – и поднимаюсь по Малберри-стрит мимо продавцов чемоданов, сумок и любых других поддельных товаров на ваш вкус. К тому времени, как я добираюсь до Канал-стрит, я уже запыхалась. Боже, как это печально. Клянусь, что начну заниматься спортом, и в быстром темпе преодолеваю остаток пути.

Когда я наконец появляюсь, то обнаруживаю Мэдлин на скамейке в коридоре. На той самой скамейке, на которой сидел Джин Штраус до того, как начал мне угрожать. При мысли о нем у меня сжимается желудок. Я не уверена, что нынешняя встреча пройдет намного лучше. Женщина испускает долгий драматический вздох, как будто застряла в моем офисе на несколько дней.

– Прошу прощения за задержку, Мэдлин, – говорю я, проходя мимо нее и открывая дверь в кабинет.

Она поджимает пухлые губки. Ни «ничего страшного», ни «извинения приняты», только раздраженное молчание. Мы садимся за стол, я открываю файл с делом на компьютере и поворачиваю экран так, чтобы она могла его видеть. По мере того как экран заполняется информацией о Мие, я замечаю, что гнев на лице Мэдлин сменяется любопытством... и надеждой. На нее трудно произвести впечатление, но, думаю, я хорошо подготовилась.

– Рада сообщить, что за последние сорок восемь часов я добилась значительного прогресса. Если захотите, я могу рассказать подробнее, но пока коротко: с высокой степенью уверенности заявляю, что Мия покинула детский дом добровольно. И скорее всего, она уплыла с кем-то на лодке.

Мэдлин снова вздыхает.

– Да, Хейзел, это я знаю. И полиция, и ваши предшественники пришли к такому же выводу.

«Поэтому и не надо нанимать разных частных детективов», – думаю я про себя.

– Да, я понимаю, но это не все. Я также обнаружила, что исчезновение Мии может быть частью более серьезной проблемы.

В глазах женщины читается изумление, однако из-за злоупотребления филлерами ее лицо остается неподвижным.

– Правда?

– Да, из нашего предварительного исследования мы, – я говорю «мы» так, словно за мной стоит целая команда, – смогли определить, что за последние двадцать лет в доме Святой Агнессы пропало по меньшей мере пятьдесят девочек, а реальное число, вероятно, намного больше.

Мэдлин откидывается на спинку стула, ее шея напрягается, пальцы постукивают по сумочке, а взгляд скользит мимо меня.

– Итак, вы думаете, что Мия не первая, кого забрал этот похититель?

– Да.

– У вас есть какие-нибудь зацепки?

– Нет. Еще слишком рано. Но я бы хотела еще раз поговорить с Томасом Маккензи, чтобы выяснить, что ему известно и о чем он умалчивает.

Гостья громко, но не весело смеется. Это смех, пропитанный болью.

– Хейзел, я знаю Томаса Маккензи много лет. Этот человек – столп Святой Агнессы и Лейк-Джордж. За год он сделал для этих маленьких девочек больше, чем большинство из нас сделает за всю жизнь. Честно говоря, я разочарована в вас.

Кровь приливает к лицу, и я впиваюсь ногтями в бедро, напоминая, что с Мэдлин лучше держать эмоции при себе.

– Да, я помню, что вы хорошего мнения о нем, но, уверяю, с ним что-то не так. На его глазах уже много лет исчезают воспитанницы, а он, похоже, не заинтересован в помощи следствию.

Мэдлин встает со стула, всем видом демонстрируя, что она услышала достаточно.

– Господи, Хейзел! Вы пытаетесь сказать, что Маккензи планировал стать директором в приюте для девочек, выждать время, а затем начать их похищать? Чушь. Вам нужно лучше работать, если хотите, чтобы вам заплатили. На вашем месте я бы вернулась к своей детективной доске.

Женщина напоминает о деньгах, пронзая мою отчаявшуюся душу, словно ножом. Она знает, что они мне нужны, и наслаждается своей властью. Мне приходится бороться с собой, чтобы не послать ее к черту, эти деньги изменили бы для меня все. Наконец-то я смогла бы стать тем частным детективом, каким мечтала. Браться только за самые интересные дела. Отказывать таким подонкам, как Джин Штраус. Сделать себе имя. Доказать своим родителям, что добилась успеха.

Я складываю руки вместе и киваю.

– Понимаю, Мэдлин. Я продолжу работать.

Она постукивает костяшками пальцев по столу и поворачивается к двери.

– Так-то лучше. У вас осталось всего восемь дней.

Первые пять минут после ее ухода я брожу по офису, как тигр перед обедом. Если я что-то и ненавижу в этом мире, так это неуважение к себе. Когда ты невысокого роста кореянка, твоя жизнь – это бесконечная череда неуважения. Вы наблюдаете, как люди в фильмах копируют ваш акцент, или утверждают, что вы не умеете водить машину, или спрашивают, откуда вы. Проблема даже не в проявлении неуважения, проблема в неспособности что-то с этим сделать. Если ты проявляешь неуважение ко мне и я бью тебя по лицу – это одно. Но если ты проявляешь неуважение ко мне, а мне приходится это терпеть, сердце разбивается.

В конце концов я преодолеваю это ощущение, говоря себе, что это в последний раз. Как только я выиграю джекпот Мэдлин, то буду вольна посылать к черту клиентов-мошенников. И несмотря на уверенность этой аристократки, я знаю, что Маккензи знает больше, чем говорит, и Гулсби с Пейвером тоже что-то скрывают. То, как охранник говорил о своей лодке. То, как Гулсби прикусил язык, когда я спросила его о случившемся с Мией. При мысли об этом у меня бегут мурашки.

Я хватаю телефон и набираю номер дома Святой Агнессы, продолжая расхаживать по кабинету и слушать гудки. Отвечает жизнерадостная секретарша, с которой я общалась на днях.

– Спасибо, что позвонили...

– Доктора Маккензи, пожалуйста.

– Могу я узнать, кто звонит?

– Хейзел Чо.

Секретарша отвечает слишком быстро. Ее слова звучат резко и отрывисто.

– Извините, он занят.

– Можете сказать, когда он освободится?

– Не знаю, но он очень занят.

Я скрываю раздражение за глубоким вдохом. Почему нельзя придушить человека по телефону?

– Хорошо, можете перевести меня на голосовую почту?

– Извините, у него нет голосовой почты.

Я всплескиваю руками. Конечно. Зачем ему?

Маккензи отгораживается от меня, и в этом, конечно же, совсем нет ничего подозрительного.

– Хорошо, тогда могу я поговорить с мистером Гулсби?

– Извините, он тоже недоступен.

– Тогда как насчет мисс Баррето?

К удивлению, она говорит:

– Да, одну минутку.

Гудки.

– Здравствуйте, это Соня.

Мягкий акцент женщины успокаивает меня. В ее голосе столько доброты и уверенности, что кажется, словно все будет хорошо. Я всегда завидовала таким людям. Такое ощущение, что происходящее в жизни их не беспокоит, лишь вызывает интерес.

– Здравствуйте, Соня. Это Хейзел Чо.

Похоже, она мне рада.

– Хейзел, дорогая, как вы? Простите, что не смогла попрощаться с вами. Как продвигается расследование?

– Продвигается, но у меня есть еще несколько вопросов к доктору Маккензи, а я не могу до него дозвониться. И мистер Гулсби, похоже, тоже недоступен.

Соня понижает голос:

– Да, мне жаль. После того как вы уехали, доктор Маккензи был очень расстроен. Сказал, что больше не будет общаться с частными детективами, и нам тоже запретил с вами разговаривать. Но я попросила секретаршу переадресовать ваш звонок в любом случае. Этот разговор – наш маленький секрет.

– Поняла. Я ценю это, Соня. Обещаю, что сохраню этот разговор в тайне. Вы можете как-нибудь до него достучаться? Я всего лишь пытаюсь помочь найти Мию, и, думаю, он тоже бы этого хотел.

– Я пыталась, но Томас упрям и не всегда слушает. Вы должны понимать, что этим делом занимались уже несколько человек, но безрезультатно. Думаю, сейчас он просто хочет предоставить все полиции. А мистер Гулсби сделает все, что прикажет Томас.

На заднем плане раздается гудок, и женщина ругается по-испански.

– Вы за рулем? – спрашиваю я.

– Да, как раз собиралась сказать. Мы организовываем благотворительный вечер, и я сейчас туда еду. Если вы свободны, мы могли бы пообедать и побеседовать.

– Сегодня? Да, было бы здорово. В какой части города?

– В Трайбеке.

– Хорошо. Тогда в Bubby’s в Трайбеке в час дня?

– Договорились.

Я вешаю трубку и смотрю в окно. Мия где-то там, и если Маккензи и Гулсби не дают мне ключи, чтобы я смогла ее найти, то, может быть, это сделает Соня.

Глава 16

Я сажусь за столик на улице в ресторане Bubby’s и в очередной раз вспоминаю о жизни своей мечты, до которой мне еще далеко. Над головой сияет солнце, дует не по сезону теплый ветерок. Пары, состоящие из мужчин с волевыми чертами лица и загорелых женщин, потягивают мимозу и, смеясь, кормят своих детей маленькими кусочками блинчиков. Сегодня пятница. В этом городе хоть кто-то работает?

Запах выпечки доносится до меня, и в животе урчит. Bubby’s – одно из моих любимых заведений. Джон Ф. Кеннеди – младший, краш моей сестры, часто бывал здесь со своей девушкой Кэролин Бессетт до того, как они погибли в той ужасной авиакатастрофе. Мне было всего шесть лет, но Кристина показывала мне его фотографии и даже плакала, когда он скончался. В каком-то темном уголке сознания теплится надежда, что их очарование передастся и мне. Этого до сих пор не произошло, но пока я хотя бы могу утопить свои печали в восхитительном черничном пироге.

Взор останавливается на Соне, идущей мне навстречу по Гудзон-стрит. Но это уже другая Соня. Она сменила свою административную форму на яркий, заявляющий о себе наряд: ярко-красное льняное платье-рубашка макси с отложным воротником и разноцветные серьги-кольца. Микс цветов подходит ее смуглой коже. В ее походке чувствуется некая природная сила. Я наблюдаю, как взгляды женщин за соседними столиками оценивающе скользят вверх и вниз по ее высокой фигуре. Наверняка они задают себе тот же вопрос, что и я: как мне стать такой?

Это забавно. Во время расследования я чувствую себя уверенно и комфортно. Несмотря на неопределенность и недостаток информации, я всегда знаю, как двигаться дальше, – если у меня будет время, я смогу допросить нужных людей, проверить нужные версии и докопаться до истины. Это процесс. Но как только я выхожу из этого мира, то начинаю метаться, не зная, что надеть, что сказать, как себя вести. И, даже делая правильный выбор, я чувствую себя самозванкой, которая только и ждет, чтобы ее разоблачили.

Один взгляд на Соню, и я понимаю – она меня не поймет. Это женщина, которая знает, кто она такая и чего хочет. Без нее Святая Агнесса рухнула бы и развалилась, и даже за то короткое время, что я там пробыла, я заметила, как любят ее воспитанницы. Однако нельзя позволить зависти отвлечь меня от того, что я хочу получить от нашей встречи: доступ к людям в этом учреждении.

Когда Соня приближается, я протягиваю ей руку.

– Хейзел, mi amor, – говорит Соня, не обращая на это внимания, и обнимает меня.

Ее цветочные духи напоминают о мамином саде. Я удивлена тем, как приятно находиться в ее объятиях, чувствовать, как ее мягкая грудь прижимается к моей голове. В последнее время мне не очень везло на свидания, а родители никогда не любили обниматься. В каком-то смысле все мы дети, которым нужна любовь.

Мы садимся и делаем заказ. Я воздерживаюсь от того, чтобы взять черничный пирог. Почему-то кажется, что Соня меня осудит. Может быть, я решусь, когда она уйдет.

– Спасибо, что нашла время встретиться со мной, – говорю я.

– Шутишь? Для меня это большое удовольствие. Обед с подружкой – именно то, что мне нужно.

Мои губы растягиваются в улыбке. Обед с подружкой. Я бы хотела, чтобы у нас с Соней было как можно таких обедов. Вообще-то, я редко общаюсь с кем-то во время работы – это привычка, укоренившаяся во мне с детства, и причина одного из самых серьезных разногласий с родителями. Я всегда хотела гулять с друзьями, а они всегда считали, что учеба должна быть единственным приоритетом. Помню, однажды вечером во вторник я захотела пойти на большой баскетбольный матч и подумала, что мама и папа упадут в обморок от такого решения. Вечера вторника были посвящены учебе, а не развлечениям. Я до сих пор придерживаюсь такого мнения. «Обед с подружкой» в пятницу в рабочее время напоминает прогул в школе. От этой мысли я озорно улыбаюсь.

– А кстати, что привело тебя в город? Ты упомянула какой-то благотворительный вечер.

Соня закатывает глаза и поправляет браслеты на запястьях.

– Да, завтра мы устраиваем ежегодный гала-концерт, посвященный сбору средств для Святой Агнессы. То еще зрелище. У Томаса очень хорошие связи, поэтому там присутствует немало представителей самых богатых семей Нью-Йорка. За ужином следует вечеринка. У нас есть координатор мероприятий, который берет на себя большую часть дел, но угадай, кому приходится следить за тем, чтобы все прошло как надо?

– Тебе?

– Ага.

– Звучит грандиозно.

– Так и есть. Большая работа, но она полезна и для дома, и для наших воспитанниц. Мы собираем много денег и привозим девочек автобусами, чтобы они могли приодеться и посетить часть мероприятия, так что для них это в некотором роде светское мероприятие. Но хватит обо мне. Поговорим о тебе, Хейзел. Как продвигается расследование? Есть успехи в розыске Мии?

При этом улыбка исчезает с ее лица, а челюсть сжимается. Я ловлю себя на мысли, что не хотела бы остаться после уроков с Соней Баррето. Официант приносит нам еду, и я откусываю кусочек от своего блинчика. Теплый маслянистый и политый карамелью, он тает у меня во рту. Возможно ли упасть в обморок от вкуса? Я проглатываю блинчик быстрее, чем хотелось бы, чтобы успеть ответить на вопрос.

– Пока безуспешно. Но именно поэтому я и хотела поговорить с тобой. Теперь мы знаем, что Мия добровольно покинула территорию и, вероятно, уплыла с кем-то на лодке.

– С кем?

– Пока не знаю. Но в ходе своих исследований я обнаружила, что в Святой Агнессе пропало необычайно много девочек. Тебе об этом что-то известно?

Я внимательно слежу за женщиной.

Она ерзает на стуле, откашливается и ковыряется в салате. Я наблюдаю, как вилка двигается влево-вправо, скользя от одного кусочка к другому.

– Да, я знаю, что за эти годы сбежало несколько девочек. Мы не гордимся этим, но такая уж у нас работа. Когда принимаешь девочек-сирот, оказавшихся в трудной жизненной ситуации, некоторые из них убегают, но многие и возвращаются. Это неизбежно. Многие из них уже попадали в передряги, и им трудно приспособиться к любой среде. Мы предприняли ряд мер предосторожности, чтобы снизить вероятность побегов, но это все равно случается. В конце концов, у нас не тюрьма.

Она говорит твердо, но не оправдывается.

– Я понимаю. А ты знаешь, что у вас гораздо больше сбежавших детей, чем в любом другом приюте – прости, детском доме – такого же размера и типа?

Соня выпрямляется на своем стуле и поднимает бровь, которой можно было бы резать стекло.

– Да, я в курсе. К этой проблеме мы относимся очень серьезно и постоянно пытаемся ее решить. Мы поддерживаем регулярные контакты с полицией и местными общественными организациями, но привлечь их внимание – та еще задача. Дело в том, что большинству людей безразлично, что происходит с бедными «цветными» девочками. Именно поэтому мы устраиваем этот вечер – чтобы подсветить эту проблему. Никто не заботится об этих девочках лучше нас. Ты была у нас. Ты все видела.

Я наблюдаю за поведением Сони. Вилка дрожит в ее руке, а взгляд мечется из стороны в сторону, как будто она что-то ищет. Я протягиваю руку и накрываю ее ладонь. Она шершавая на ощупь. У этой женщины тяжелая жизнь, тяжелее, чем она показывает.

– Я знаю, Соня, но, по-моему, здесь происходит что-то большее. И мне кажется, Томас мог бы заполнить пробелы.

Женщина краснеет и откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди. У меня такое чувство, что я наблюдаю, как она проходит семь стадий горевания в реальном времени.

– Я знаю Томаса двадцать пять лет, Хейзел. Он хороший человек. Кроме того, я уже говорила, что он отказывается с тобой встречаться. Я ни за что не смогу его переубедить. Если он принял решение, значит, оно окончательное. Но ты должна доверять мне. У него чистое сердце.

– Он будет на торжестве?

– Да, конечно.

Соня откусывает кусочек салата и смотрит куда-то мимо меня, и я вижу, что ей в голову пришла идея. Она чуть ли не вскакивает с места и хватает меня за руки.

– Хейзел, ты должна прийти!

Я широко улыбаюсь.

– Думала, так и не пригласишь.

Она откусывает еще кусочек салата, обдумывая план действий, и проводит указательным пальцем по ямочке на подбородке.

– Я никак не могу пригласить тебя на ужин. Проход стоит пять тысяч долларов с человека, но я могла бы дать билет на вечеринку после ужина. Только никому не говори, что это я подарила, иначе наш директор по развитию убьет меня. Томас будет там. Думаю, как только у тебя появится возможность узнать его получше, ты поймешь, что идешь не по тому пути.

– Это было бы идеально. Спасибо, Соня.

– Не за что. Но ты должна пообещать, что будешь осторожна. У Томаса влиятельные друзья, и я не хочу, чтобы ты с ними связывалась.

Голос у нее дрожит.

– Не волнуйся. Я буду осторожна. Это не первое мое родео.

– Хорошо. Тогда решено.

Она хлопает в ладоши и притопывает ногами по полу, изображая небольшой танец.

– Потрясно. Обычно на таких мероприятиях я общаюсь с компанией занудных стариков, но сейчас со мной будет подруга. Думаю, это повод для шампанского и куска пирога, не так ли?

Кажется, я нашла свою новую лучшую подругу.

Глава 17

После обеда я возвращаюсь в офис воодушевленная двумя бокалами шампанского и идеей загнать Маккензи в угол. C нетерпением жду возможности поймать его на чужой территории. Я машу Янушу, продавцу хот-догов, поворачиваюсь к входу в офис и потираю живот, давая понять, что только что поела и не собираюсь ничего у него брать. До сих пор не верю, что я иду на благотворительный вечер. Было бы здорово пригласить кого-нибудь на свидание, но список моих потенциальных партнеров в Bumble не на высоте, а Кенни... Почти уверена, что он споткнется и опрокинет какое-нибудь бесценное произведение искусства. Ну, значит, буду женщина-загадка, современная Золушка. Кстати, надо купить платье. Но с этим придется подождать до завтра – прямо сейчас начинается «охота за долларами». Так я называю череду телефонных звонков, которые я остервенело делаю, как только начинаю ориентироваться в ходе расследования.

Однако прежде я уделяю минутку уборке офиса. Что-то в Соне вдохновило меня. Я увидела ее кабинет, безупречный до последнего сантиметра, а потом, когда мы обедали, – женщину, которая его таким сделала. Теперь я смотрю на свой заваленный бумагами офис, затем – в зеркало и вижу женщину, которая идет в довесок. Может быть, если я приведу комнату в порядок, то смогу привести в порядок себя.

Вытерев пыль с поверхностей и упорядочив бумаги, я выбрасываю тряпку, которая теперь напоминает нечто из «Проклятия», и сажусь за стол. Приоткрываю окно, чтобы впустить свежий осенний воздух. Лимонный аромат салфеток с лизолом приободряет меня, и я берусь за дело Мии.

В обычных обстоятельствах я бы начала с того, что обзвонила всех знакомых Мии, чтобы лучше понять, какая она, ее передвижения, привычки, надежды. Но поскольку Маккензи запретил мне посещать Святую Агнессу, это не вариант. Еще у меня есть определенная закономерность: Мия – не первая пропавшая. Если я смогу связаться с людьми, которые знали других девочек, возможно, найду зацепку. Пора начинать.

Я вставляю наушники в уши и изучаю данные девушки, пропавшей до Мии: Малики Вашингтон. У нее есть тетя, живущая в Бостоне. Я набираю указанный номер, и резкий голос сообщает: «Этот номер больше не обслуживается». Можно было сделать звуковой сигнал еще более неприятным? Я просто набрала недоступный номер, я никого не убивала.

– Трудное начало, – говорю я себе. Я обнаружила, что разговоры с самой собой в перерывах между звонками помогают мне расслабиться.

Следующая девочка: Брук Энтони. У нее лишь один известный контакт – двоюродная сестра Линдси Энтони, двадцати двух лет, живет на Стейтен-Айленде. Я набираю номер девушки, и она отвечает после третьего гудка.

– Здравствуйте, мисс Энтони, я Хейзел Чо, частный детектив, расследую пропажу девочек в доме Святой Агнессы.

– Ясно. – У нее низкий голос, гнусавый и настороженный.

– Ваша кузина Брук Энтони пропала два года назад, верно?

– А, да. Вообще-то, я ее плохо знала. Мы встречались пару раз, когда были детьми, но это все.

– Брук когда-нибудь связывалась с вами или говорила, что собирается сбежать?

– Нет, как я уже сказала, мы давно не общались. В последний раз я о ней слышала, когда позвонили из детского дома – как раз ее искали. Послушайте, я опаздываю на встречу, так что мне пора идти. Удачи вам в расследовании.

Она вешает трубку, и у меня внутри все сжимается от страха. Есть причина, по которой этих девочек отправили в детский дом: родителей нет, а все остальные либо слишком отстранены, либо слишком эгоистичны, чтобы обращать на них внимание.

Следующие несколько часов я провожу обзванивая знакомых остальных воспитанниц. Все, что я получаю, – несколько старых телефонных номеров, которые не обслуживаются или переназначены, или люди, которые годами не общались с пропавшей и вспомнили о ней только после звонка из Святой Агнессы. Что бы ни говори о Мэдлин Хэмсли, по крайней мере, ей не все равно.

Я приближаюсь к концу своего списка, но не собираюсь останавливаться. Не потому, что думаю, будто это куда-то приведет, а скорее для того, чтобы обновить материалы дела, вычеркнуть этот пункт из списка и выбрать другой подход. Люди считают, что детективы сразу же находят зацепку, следуют за ней и раскрывают дело. В большинстве случаев вы ее не находите. Зацепка появляется только после того, как исключены все альтернативы. Это сложный процесс, но он помогает не ходить кругами. Возможно, если Мэдлин увидит, какую работу я проделываю, она выделит мне немного больше времени.

На предпоследний звонок ответил реальный человек.

– Алло?

Я удивилась, услышав голос, и заглянула в свое дело, чтобы убедиться, что знаю, с кем говорю. Это Сара Бланкеншип. В досье сказано, что она двоюродная сестра светловолосой девушки по имени Оливия Бланкеншип, которая пропала десять лет назад.

– Алло? – повторяет она.

– Здравствуйте, это Сара Бланкеншип?

– Да, это я.

У нее голос бодрый, но осторожный. Может, приняла меня за менеджера по продажам.

– Здравствуйте, Сара, меня зовут Хейзел Чо, я частный детектив. Занимаюсь розыском девочек, пропавших без вести из детского дома Святой Агнессы.

– О, слава богу, наконец-то!

Я этого не ожидала, поэтому вежливо усмехаюсь.

– Почему вы так говорите?

– Простите. На меня не произвело впечатления расследование, начатое после исчезновения Оливии.

Она говорит медленно и тщательно подбирает слова, будто представляет отчет на работе.

– Ну вот поэтому я и звоню. Вы были близки с Оливией до ее исчезновения?

Сара выдыхает в трубку.

– Честно говоря, нет, мы не были так уж близки. Я на восемь или девять лет старше ее. До того, как умерла ее мама, они раз в несколько лет приходили к нам на Рождество, и мы вместе играли в Барби. Оливии очень нравилась моя кукольная духовка. Но в конце концов наши семьи перестали общаться. Думаю, моя мама поссорилась с ее мамой.

– Поэтому ваши родители не взяли ее к себе?

– Нет, когда умерла мама Оливии, моя мама боролась с раком, поэтому не думаю, что родители были в состоянии позаботиться и об Оливии. Хотя, кажется, она не была на них в обиде. Писала мне письма – Святая Агнесса не поощряла использование компьютера, – и я отвечала. Она всегда писала розовыми чернилами, слегка закругленными буквами. Всегда розовыми. Но, стыдно признаться, я не слишком много думала о ней. Была занята своей студенческой драмой.

– Я понимаю. Известно ли вам, что за последние двадцать лет из приюта пропало еще несколько девочек?

– В самом деле? Я ничего не слышала об этом в новостях. Я знаю о случившемся с Оливией по одной причине: мне позвонил директор.

– Томас Маккензи?

– Да, верно. Он все еще там? Ему, должно быть, уже лет сто.

– И что вы ему ответили?

– Что не разговаривала с Оливией несколько месяцев и что она никогда не говорила о побеге. На самом деле она написала мне за пару недель до этого. Сказала, что волнуется, будто ее заметили.

– Заметили?

– Да, она серьезно увлекалась пением и театром, и после одного из их небольших выступлений преподаватель хора сказал, что она могла бы стать звездой.

Я вспоминаю чарующий голос Мии.

– Кроме того выступления, она еще в чем-нибудь участвовала?

– Насколько я знаю, нет, но однажды она рассказала о театре, в котором собиралась когда-нибудь выступать. Честно говоря, я сочла это простыми детскими фантазиями.

– Вы помните название театра?

– Ох, столько лет прошло. Такое забавное, начиналось на букву «Д».

Я ломаю голову над тем, какие театры в Нью-Йорке начинаются на «Д», но не могу припомнить ни одного.

Сара подбирает слова ровным методичным тоном.

– Доннелли, Диосси, Диоцез...

– Дионис?

– Да, точно. Дионис. Вы там были?

Я встаю из-за стола и провожу руками по волосам. Ладони потеют. Это дело становится все более странным с каждой минутой.

– Нет, я никогда о нем не слышала. Но это может помочь нам найти Мию. Маккензи одержим Дионисом.

Сара фыркает. Надо отдать ей должное, девушка в себе уверена.

– Томас Маккензи? Директор? Он никак не может быть к этому причастен. Кажется, он единственный, кому было не все равно, когда пропала Оливия. Он ворчливый, но не плохой. Постоянно поддерживал со мной связь и сообщал последние новости. Вам стоит обратить внимание на охранника, если он все еще там. Я была на одном из показов Оливии, и он стоял в глубине зала, проявляя чрезмерный интерес к юным леди, если вы понимаете, о чем я.

Я хотела услышать не это, но если бы я расстраивалась каждый раз, когда слышала что-то, чего не хотела, то давно бы ушла из этого бизнеса.

– Поняла. Большое спасибо, что уделили мне время, Сара. У вас сохранились письма Оливии?

– Боюсь, что нет. Кажется, полиция забрала их и так и не вернула.

– Хорошо. Я свяжусь с ними и посмотрю, смогу ли достать их для вас.

– Это было бы замечательно. По сути, это все, что у меня от нее осталось. Хотя мы и не были близки, в глубине души я чувствую, что должна была сделать больше.

– Понимаю. Я буду на связи.

Я вешаю трубку и смотрю в окно на переулок внизу. Чем больше я узнаю об этом деле, тем больше оно разрастается. Все началось с пропавшей девочки и подозрительного директора. Теперь это вылилось в многочисленные пропажи девушек, таинственный театр и череду сомнительных личностей. У частных детективов появляется шестое чувство, которое распознает моральное разложение так же хорошо, как нос – испортившиеся в холодильнике продукты.

Я чувствую этот запах. Просто пока не знаю, откуда он взялся.

Глава 18

Осталось семь дней

Следующим вечером я сижу дома и готовлюсь к торжественному мероприятию, испытывая неподдельный страх. Как ни странно, он вызван скорее тем, что я должна идти на официальное мероприятие, нежели мыслями о пропавших. После этого дела мне нужно сходить к психотерапевту, который сможет объяснить, почему я боюсь светских вечеринок больше, чем похитителей детей.

Ранее в тот же день мы с Кенни, к его большому огорчению, отправились покупать одежду. Я не думала, что Мэдлин одобрит серьезные расходы на платье, поэтому мы отправились в секонд-хэнд в Чайна-тауне. Было сложно, но, перебрав кучу нарядов, я наконец нашла красное платье из полиэстера и решила, что сойдет.

Втиснувшись в платье, я смотрю в зеркало и удивляюсь тому, что вижу. Оно выглядит немного театрально, но подчеркивает то, что должно быть подчеркнуто, и скрывает то, что должно быть скрыто. Я мысленно возвращаюсь в дни молодости, когда парни оборачивались мне вслед, и посылаю воздушный поцелуй своему отражению в зеркале.

«А я хороша», – говорю я себе.

Я стягиваю волосы в тугой пучок, в основном потому, что у меня нет ни времени, ни навыков укладки, слегка подвожу глаза, наношу немного тонального крема, и все – я в полной боевой готовности. Опасна и сексуальна.

Запах паджона, разновидности корейских блинчиков, тянет меня на кухню. Один из плюсов соседства с Кенни – его кулинарные таланты и любовь к еде, почти такая же, как у меня. Иногда он угощает меня корейскими блюдами, я вспоминаю времена, когда для нас готовила мама. Только он не читает мне нотаций о том, как делать домашнее задание или искать мужа.

Я надеваю старенькие туфли на каблуках и, шаркая, выхожу в гостиную. Кенни стоит у плиты в спортивных штанах и футболке и переворачивает паджоны на сковороде. Я слышу шипение и чувствую легкий аромат овощей. У меня урчит в животе. Я бы хотела просто поваляться на диване, набить желудок и посмотреть с ним корейские сериалы, но долг зовет.

Мужчина поворачивается, и его челюсть отвисает.

– Хейзел... ты выглядишь... ты выглядишь... великолепно.

Он изучает меня взглядом, не зная, на чем остановиться. Все еще влюблен. Я приседаю в притворном реверансе, чтобы сгладить неловкость.

– Спасибо. Все благодаря твоему профессиональному мнению.

Он краснеет, берет пару тарелок и ставит их на наш псевдообеденный стол, а затем выкладывает паджоны. Приносит пару пластиковых столовых приборов – у нас нет посудомоечной машины, а раковина часто засоряется, что затрудняет уборку. От пикантного аромата у меня кружится голова, и я не знаю, есть мне или падать в обморок.

– Ужин подан, – объявляет он.

Я хлопаю в ладоши.

– Выглядит потрясающе. Всегда хотела спросить, где ты научился так готовить?

– Мама научила. Она не любила говорить, так что это был своего рода способ сблизиться с нами. Так и до сих пор: я прихожу к ней, здороваюсь, а потом мы просто готовим ужин. Странно, но, думаю, нам подходит.

Я бегу в спальню и накидываю голубой халат десятилетней давности: не могу позволить себе испортить торжественный наряд. Я очень осторожно опускаюсь на один из наших складных стульев, стараясь не помять платье.

– Да, у меня с корейской кухней тяжелые отношения, – говорю я.

– Почему это?

– В основном из-за запаха.

– В смысле? Мне нравится.

Я мысленно возвращаюсь в старшую школу.

– Да, мне тоже раньше нравился. Но в старших классах я встречалась с белым парнем, и однажды мы стояли у моего шкафчика, а у парня-вьетнамца по имени Бао был шкафчик через пару от моего. И вот Бао открывает свой – должно быть, он там держал обед или что-то в этом роде, потому что в лицо мне ударяет сильный аромат вьетнамской еды. И, будучи не слишком деликатным подростком, я поворачиваюсь к своему парню и говорю: «Фу, как воняет!» И он – милейший, но довольно простодушный малый – искренне отвечает: «Да, иногда от твоей одежды пахнет так же».

Кенни демонстративно закрывает ладонью лицо.

– О боже, серьезно?!

– Ну, сначала я не совсем поняла, что он имел в виду, поэтому просто спросила: «О чем это ты?»

– И что он ответил?

– Он сильно смутился и промямлил что-то вроде: «О, прости. Ну, знаешь, иногда у тебя одежда и волосы пахнут немного странно». Можешь себе представить, в каком я была ужасе. Хотелось спрятаться в шкафчик. По сути, мой парень заявил, что от меня воняет.

– Придурок.

– Это не его вина. Так его воспитали. Но ты же знаешь, что иногда такие мелочи запоминаются надолго? Ну вот, этот случай не исключение. Я рассказала сестре, и до конца учебы в старших классах мы обе развешивали одежду в гараже, чтобы она не пахла, дважды мыли голову и пользовались кондиционером, а затем убегали из дома. У нас была настоящая паранойя по этому поводу. Думаю об этом, и мне плохо. Наверное, маме было больно это видеть. Больнее, чем она показывала.

– Надеюсь, запах паджона не испортит тебе вечер.

Он шутит, но в его словах есть доля правды. Прежняя неуверенность возвращается, и я борюсь с желанием запахнуть халат и открыть окна. Люди думают, что нас определяют важные моменты жизни: рождения, смерти, успехи и неудачи. А я думаю, что маленькие моменты имеют большее значение, потому что именно они формируют твое представление о себе и о том, кем ты хочешь стать. Я меняю тему, чтобы отвлечься.

– А по какому поводу пир?

– Небольшой праздничный ужин. Я только что дочитал последнюю страницу учебного пособия по офицерской подготовке. Теперь мне осталось пройти тест, и ты увидишь Кенни Шума, суперкопа.

– О, Кенни, поздравляю! Это потрясающе! Я знала, что ты это сделаешь. И уверена, что ты пройдешь этот тест. Нам нужно больше таких копов, как ты. Я бы хотела, чтобы ты вел дело Мии. Тогда я смогла бы ознакомиться с материалами и получить реальную помощь.

Кенни присоединяется ко мне за столом, и мы оба откусываем по кусочку от паджона. Я закрываю глаза и наслаждаюсь его воздушной текстурой. Еда просто феноменальная, но мой первоначальный кайф уже проходит. Трудно сохранять ощущение опасности и сексуальности, когда смотришь на лимонно-зеленый кухонный гарнитур Formica.

– Спасибо, Хейзел. Нам тоже нужно больше таких детективов, как ты. Что нового в расследовании?

Я вздыхаю.

– Я продвигаюсь, но мне кажется, что на пути одни препятствия.

– Это я уже понял. Зачем тебе вообще идти на этот вечер?

Благотворительный вечер.

Вкус паджона почти заставил меня забыть о том, что я куда-то собиралась. Смотрю на часы – уже половина девятого. У меня больше нет времени на еду, к тому же я не уверена, что швы на этом платье выдержат дополнительную нагрузку. Я роняю пластиковую вилку и встаю из-за стола.

– Извини, что прерываю разговор, но мне нужно идти, если я хочу успеть встретиться с людьми, которых нужно опросить. Позже все тебе расскажу. И нам надо нормально отпраздновать сдачу экзамена. Перенесем на другой день?

Кенни опускает глаза в пол и с трудом сглатывает.

– О, хорошо. Можем и в другой раз. Я соберу тебе еду и положу в холодильник на потом, когда вернешься.

Я кладу руку ему на плечо, а затем хватаю сумочку и ключи.

– Спасибо, Кенни.

Я распахиваю дверь и направляюсь на торжественный прием, куда меня не приглашали.

* * *

Гарвардский клуб в вечернем освещении выглядит потрясающе. Здание в неогеоргианском стиле окружено подсветкой, создающей ощущение, что оно стоит особняком и возвышается над всем остальным. Полагаю, как и большинство людей на этой вечеринке. Выходя из седана Uber с одним оторванным колпаком, я чувствую себя немного нелепо. Другие выходят из стильных внедорожников, чьи-то роскошные автомобили отгоняют на стоянку. Эти гости излучают уверенность и богатство, а я стою одна в своем платье, как ребенок, который заблудился по дороге на школьные танцы.

Я делаю глубокий вдох и пристраиваюсь в очередь к другим гостям, стоящим на тротуаре перед входом. К счастью, я прихожу после ужина, так что очередь небольшая. Тротуар отделен от входа в клуб красными бархатными канатами и темно-синей ковровой дорожкой. Я показываю охраннику телефон с билетом и штрих-кодом, которые прислала мне Соня. Он сканирует код и скептически смотрит на меня, но затем впускает. Интересно, он принял меня за эскортницу или еще кого? Это навевает воспоминания о том, как сестра привела меня на какую-то крутую вечеринку и остальные смотрели на меня как на потеряшку. Похоже, в красном будет тяжеловато затеряться в толпе.

Я вхожу в вестибюль и словно переношусь в другой мир. С потолка свисает гигантская люстра, по форме напоминающая распустившийся цветок. Стены отделаны деревом, которое словно забрали с «Мейфлауэра»^[18]. Мужчины в смокингах и женщины в платьях, гораздо более привлекательных, чем мое, скользят по сверкающим полам. Мне следовало пригласить Бобби. Он бы хорошо смотрелся в смокинге.

Я поднимаю взгляд на картины с изображением пожилых белых людей, развешанные высоко на стенах. Они смотрят на меня сверху вниз, как бы говоря: тебе здесь не место. Напоминают мне Томаса Маккензи.

Я сворачиваю за угол и попадаю в большой бальный зал с высокими потолками, стенами, обшитыми панелями из красного дерева, цветами и сверкающим хрусталем. Здесь расставлены круглые столы с белыми скатертями, а перед ними установлена временная сцена, предположительно для музыкального представления и обязательного обращения к жертвователям. Мой взгляд пробегает мимо группы седовласых стариков и перенесших пластику женщин. А вот и он, Томас Маккензи, общается с дородным мужчиной и двумя супружескими парами, которые ловят каждое его слово. В одном из них я узнаю шерифа округа Уоррен. Интересно. Я незаметно делаю несколько снимков. Надо будет копнуть в этом направлении.

Ужин окончен, и люди расходятся от больших круглых столов к маленьким барным стойкам, расположенным по периметру зала. Я беру бокал шампанского у одного из официантов и подхожу к огромному папоротнику. Наблюдая за Маккензи, я поражаюсь, насколько этот человек отличается от того, которого я встретила в Святой Агнессе. Этот Томас Маккензи – само очарование и жизнерадостность. Он грамотно использует свой высокий рост, кладя большие руки на плечи людей или хлопая их по спине. Наклоняется, сгибаясь в пояснице, чтобы послушать их истории. Он больше похож на сенатора, чем на директора детского дома. Я понимаю, почему люди так им очарованы, и это заставляет меня задуматься, не были ли мои подозрения неуместны.

Я делаю глоток сухого шампанского, чтобы успокоить нервы. Оно восхитительное. Обводя взглядом зал, я замечаю Соню за барной стойкой. Женщина похожа на современную Эвиту^[19]: на губах темно-красная помада, а волосы уложены в пучок: черное платье подчеркивает соблазнительную фигуру. Нет ничего хуже, чем видеть у другой женщины то, чего ты иметь не можешь. А у Сони Баррето есть все. Она пьет мартини и болтает с группой мужчин, предположительно потенциальными спонсорами. В их взглядах читается желание, и они впитывают каждое ее слово. Я поражена: на пару с Томасом они представляют силу, с которой приходится считаться. Женщина машет мне рукой, широко улыбается, затем поджимает губы и смеется. Я бы подошла поздороваться, но не хочу портить ей удовольствие. Кроме того, я здесь не для светского разговора. Я здесь, чтобы выяснить, что, черт возьми, происходит в Святой Агнессе.

Соня уводит мужчин в боковую гостиную, которая, с моей точки зрения, похожа на библиотеку. Я вижу старинные ковры, мягкие кожаные кресла и книги вдоль стен. Должно быть, кто-то собирается сделать крупное пожертвование. Она закрывает за ними дверь, и я снова смотрю на Маккензи.

Мы встречаемся взглядами, и его глаза превращаются в щелочки. С губ срывается вздох. Он поворачивается к своим гостям, поднимает палец вверх, прося подождать минутку, и направляется в мою сторону. Мужчина останавливается в нескольких дюймах от меня. Когда он наклоняется и заслоняет свет от люстры, то происходит маленькое «солнечное затмение».

– Здравствуйте, доктор Маккензи. – Я криво улыбаюсь.

Он отвечает хмурым взглядом.

– Мисс Чо, что вы здесь делаете?

– Пришла поддержать дом Святой Агнессы. Какие-то проблемы?

Он выпрямляется и скрещивает руки на груди.

– Не сомневаюсь. Нет, никаких проблем. Только если вы здесь не для того, чтобы эти самые проблемы создавать.

– Конечно нет. Но пока я здесь, я хотела бы задать вам еще несколько вопросов.

Лицо мужчины краснеет, и он сжимает хрустальный бокал с такой силой, что я вижу, как белеют костяшки его пальцев.

– Я сказал все, что хотел. Желаю вам всего наилучшего в поисках Мии, но сейчас не время и не место. Если я увижу, что вы пристаете к кому-нибудь из наших гостей, прикажу вышвырнуть вас отсюда. Понятно?

– О, типа вон того шерифа?

Он игнорирует мои вопросы, разворачивается и направляется к своим гостям.

– Доктор Маккензи, – окликаю его я.

Он замирает и вытягивает шею, но отказывается смотреть на меня.

– Вы же в курсе, что в Святой Агнессе пропало необычайно много девочек?

Он поворачивается и, нахмурившись, поднимает длинный палец. На секунду мне кажется, что он вот-вот сломается. Но затем Томас опускает руку, застегивает смокинг и возвращается к гостям. Он улыбается и хлопает другого мужчину по спине, как будто ничего не произошло.

Он крепкий орешек, этот Маккензи. Потребуется нечто большее, чем голословные обвинения, чтобы заставить его заговорить. Мне нужно найти кого-то еще, кто сможет пробиться сквозь стену молчания Святой Агнессы.

Я перевожу взгляд с Маккензи на других гостей. Осматривая сцену, я замечаю Гулсби. Он стоит один у переносного бара. Учитель одет в смокинг, который на два размера мал его внушительной фигуре, и ему очевидно неудобно. Другие заказывают напитки, не обращая на него внимания, а Гулсби, похоже, охватила тревога. Мне правда его жаль. Красный, как свекла, он поглаживает седые усы, глядя за кулисы, но я не вижу, кого или что он там высматривает.

Это мой шанс выяснить, что ему известно.

Я уже направляюсь к нему по паркетному танцполу, когда меня перехватывает девочка в красном платье. Она еще малышка, лет двенадцать-тринадцать. Должно быть, одна из воспитанниц. Мы почти одинаково одеты.

Когда она приближается, я улыбаюсь ей и указываю на ее платье, а затем на свое, не сводя при этом глаз с Гулсби. Девочка хихикает и подбегает ко мне. У нее длинные светлые волосы, веснушки и большая щель между передними зубами. Мне очень не хочется откладывать встречу с учителем, но кто может отказать такой улыбке?

– Мы одинаково одеты. – Она подходит ближе.

– Конечно, – отвечаю я самым теплым голосом, на который только способна.

Гулсби поворачивается к бармену и что-то заказывает. Он никуда не собирается уходить.

– Я Нора, – говорит она и протягивает крошечную бледную ручку.

– Я Хейзел, – отвечаю я, пожимая ее в ответ.

Пальцы малышки кажутся такими маленькими в моих. Я задаюсь вопросом, была ли рука Мии такой же на ощупь.

– Вы тоже из Святой Агнессы?

– Нет, я просто гостья Со... мисс Баррето. – Я делаю еще глоток шампанского.

– О, она лучшая! Вы здесь, чтобы кого-нибудь удочерить?

Я чуть не поперхнулась и не закашлялась, но сдержалась, чтобы не обидеть девочку. Она так серьезно задает вопросы, что я начинаю сомневаться. Я здесь для того, чтобы кого-то удочерить? Я быстро прихожу в себя и вспоминаю, что мне трудно позаботиться о себе, не говоря уже о маленькой девочке.

– Эм-м, нет. Я хочу поддержать дом.

Ее плечи опускаются, и она топает ногой по полированному деревянному полу.

– А что? Хочешь, чтобы тебя удочерили?

– Да, ну... наверное, хочу. Святая Агнесса – это мило, и у меня там много друзей, но я бы хотела иметь свою семью, собственный дом и большую собаку, типа сенбернара или. И... – Она замолкает.

– И?

Нора продолжает:

– Не знаю. Иногда я не понимаю, зачем я пытаюсь. Видите, здесь так много других симпатичных девочек.

Она указывает на другой конец комнаты, и я понимаю, что она имеет в виду. В двери входят все девочки из дома Святой Агнессы. Вот на кого пялился Гулсби. К моему ужасу, все они одеты в такие же красные платья, как у меня. Я похожа на одну из девочек-сирот, только более потрепанную жизнью.

Это унизительно.

Я отступаю, у меня подворачивается каблук, и я падаю навзничь. Мысленно собираюсь с духом, живо представляя, как рухну на пол и выставлю себя полной идиоткой, как вдруг пара сильных рук подхватывает меня и одним плавным движением возвращает в вертикальное положение. Я оглядываюсь по сторонам, вроде никто ничего не заметил.

– С вами все в порядке? – раздается медовый баритон.

Я поворачиваю голову, и мое сердце замирает. Смотрящий на меня мужчина красивее всех, кого я когда-либо видела. Знаете людей, при появлении которых все бросают свои дела и смотрят в их сторону? Он именно такой. У него детские голубые глаза, маленький треугольный нос и волевой подбородок с аккуратной щетиной, как у кинозвезды. Его песочно-каштановые волосы разделены косым пробором, а улыбка кажется слишком яркой, чтобы быть настоящей. Добавьте это к тому факту, что он держит меня в своих объятиях, будто мы только что закончили танцевать. Я жалею, что в жизни нет кнопки «Пауза», чтобы остановить этот момент.

Его внешность завораживает, и я невольно начинаю произносить «черт», но потом спохватываюсь и выпаливаю «че?».

Мужчина морщит лоб, и уголки его губ приподнимаются. Его взгляд добрый и искренний, в отличие от холодных и высокомерных знакомых мне красавцев.

– Вы только что сказали «че»?

– Да, я немного удивилась: думала, что упаду. Я в порядке, спасибо.

Он отпускает меня и протягивает ладонь.

– К вашим услугам. Эндрю Дюпон.

Я пожимаю ему руку и задерживаю ее в своей еще на мгновение.

– Приятно познакомиться, Эндрю Дюпон. Хейзел Чо.

– Похоже, ваш стакан пуст. Хотите чего-нибудь выпить?

Я оглядываюсь на Нору. Я бы хотела побольше поговорить с ней о святой Агнессе, но даже она понимает, что происходит. Девочка одними губами произносит: «О мой бог», и я незаметно показываю ей большой палец. Она понимает. Гулсби придется подождать.

– Да, с удовольствием.

Мы выходим из банкетного зала и направляемся в боковую комнату с красивым резным баром из орехового дерева и подсвеченными бутылками изысканного ликера. Здесь уже собрались другие пары, но у барной стойки есть свободные места. Эндрю выдвигает для меня один из табуретов, обитых зеленой кожей, и я сажусь. Я чувствую, что взгляды других посетителей устремлены на меня, им интересно, кто эта женщина с Адонисом. На нем сшитый на заказ черный смокинг, и я могу разглядеть очертания его груди и бицепсов. В нем есть какая-то опьяняющая непринужденность. Это все равно что наблюдать за работой мастера-ремесленника, за исключением того, что мастерство Эндрю – просто существование.

Он заказывает мне бокал шампанского, а себе мартини. Пока бармен взбалтывает его напиток, Эндрю поворачивается и смотрит на меня. Клянусь, глядя на этого парня, ощущаешь себя так, словно тебе вкололи транквилизатор. Чувства притупляются, работа мозга замедляется, и все, что остается, – это зарождающаяся эйфория.

– Итак, Хейзел, что привело вас сюда сегодня вечером?

Я боялась, что он спросит, и колебалась: солгать, что я гостья, или сказать правду. Выбрала второе – вдруг он знает что-нибудь о Святой Агнессе или Мие.

– Я здесь по работе.

Я делаю глоток шампанского и чувствую, как румянец заливает лицо. Мне понадобится еще немного выпивки, если я собираюсь продолжать разговаривать с Эндрю и не впадать в панику.

– В самом деле? Что это за работа?

– Ну, я частный детектив.

Я ожидала, что он отшатнется, как и большинство мужчин, когда я рассказываю им о своей профессии, но он делает прямо противоположное. Его глаза загораются, как будто я сказала ему, что я кинозвезда. Он кладет теплую руку мне на плечо и наклоняется вперед.

– Невероятно! Я никогда не встречал частного детектива. Получается, более симпатичная версия Шерлока Холмса.

– Точно, – говорю я, отчаянно пытаясь скрыть взрывающиеся в голове фейерверки: он только что назвал меня симпатичной... ну, «симпатичнее», но было близко.

Бармен протягивает Эндрю его мартини. Тот благодарит его и берет бокал.

– Что ж, ваше здоровье, мисс Холмс. Очень рад, что мы столкнулись.

– Буквально, – говорю я.

Мы чокаемся и с удовольствием делаем по глотку.

– Должен сказать, сегодня вечером вы выиграли приз за самую интересную профессию. Кажется, все, с кем я общаюсь, занимаются финансами, маркетингом, модой или юриспруденцией. Если я еще хоть слово услышу о фондовом рынке, то застрелюсь.

– Приятно слышать, но на самом деле это не так уж и интересно. Большая часть моей работы – следить за неверными мужьями или женами.

– Не стоит недооценивать себя. Супружеская измена очень занимательна. Пока не случается с тобой.

– Справедливое замечание.

– Итак, что именно вы расследуете? Надеюсь, что это не касается меня, иначе разговор станет слегка неловким.

– Нет, к несчастью, я расследую пропажу девочки в доме Святой Агнессы.

Он морщит лоб и постукивает пальцем по ножке бокала.

– Мне жаль это слышать. Удалось что-нибудь найти?

– Подвижки есть, но с детьми сложно, потому что они не оставляют такого большого следа, как взрослые.

Эндрю кивает, впитывая информацию. Его кобальтовые глаза искрятся интересом. Невероятно! Я знаю этого человека около двух минут, но у меня такое чувство, что я разговариваю со старым другом и мы единственные люди на земле. Вокруг нас кипит вечеринка, но он полностью сосредоточен на мне. И он слушает. Обычно мои свидания превращаются в лекции: парень рассказывает, какой он крутой или сколько денег зарабатывает. Мое любимое, когда он весь вечер говорит только о себе, а потом заявляет, как сильно ты ему нравишься.

– А вас? Что привело вас сюда сегодня вечером?

– Мой прадед поддерживал создание дома Святой Агнессы в начале девятнадцатого века, а мой отец – крупный благотворитель.

Он еще и богат?! Возможно, мне придется связать этого парня и запереть его на заднем сиденье Tesla, чтобы он не сбежал. Надо разыскать Гулсби, но меня манят глаза Эндрю. Я оправдываю свое нежелание уходить тем, что смогу узнать от него что-то об исчезновении Мии.

– То есть вы знаете Томаса Маккензи?

Он морщит нос, и по его лицу расползается улыбка. Я замечаю, что у него очаровательная россыпь веснушек, сбегающих по переносице на щеки.

– О, да. Старый друг семьи. Я знаю его с детства.

Первый красный флаг. Похоже, никто не идеален.

– Что вы о нем думаете?

– Я думаю, он святой. Он посвятил свою жизнь этому заведению, и я не могу представить, сколько девушек пришли в этот дом оборванными, а вышли потрясающими. Вы видели список выпускников? Врачи, судьи, избранные должностные лица, лидеры бизнеса. Практически перечень самых успешных людей Нью-Йорка.

Отлично. Мужчине моей мечты нравится один из подозреваемых в похищении Мии.

– А что насчет учителя хора – Грегори Гулсби? Его вы знаете?

Эндрю делает глоток мартини и качает головой.

– Нил Пейвер? Охранник?

– Впервые слышу. Возможно, вас это шокирует, но я не очень-то в курсе современных методов охраны или девичьего пения.

– Да, я тоже.

Краем глаза я замечаю эффектного седовласого джентльмена в смокинге, который машет Эндрю, подзывая его к себе. У него доброе лицо, и он одаривает меня теплой улыбкой.

– Кажется, кто-то вас ищет, – говорю я.

Мужчина смотрит на меня, улыбается и качает головой.

– Это мой отец. Долг зовет.

Видимо, красота у них семейная. Он делает последний глоток мартини и, поднимаясь, ставит бокал на стойку. Меня так и подмывает вцепиться в него и никогда не отпускать. Я словно пытаюсь ухватить сон, боясь, что очнусь и никогда его больше не увижу.

Эндрю берет мою ладонь и целует ее своими идеальными губами. По руке пробегают мурашки. Надеюсь, он этого не заметил.

– Хейзел, мне было очень приятно.

– Взаимно, – отвечаю я, хихикая, как школьница. Мне тридцать лет, а я все еще помешана на мальчиках.

– Я бы с удовольствием пригласил вас на ужин как-нибудь вечером на этой неделе, если вам удобно.

– Было бы замечательно.

– Отлично. Я вам позвоню.

Мы обмениваемся номерами, и Эндрю выходит из комнаты.

Глава 19

Вечером я, спотыкаясь, добираюсь до своей грязной квартиры, в голове у меня все еще гудит после встречи с Эндрю. Когда я открываю дверь, сердце подпрыгивает в груди. Кенни сидит в тишине на нашем подержанном диване. Ни телевизора, ни видеоигр, только он – устроился, скрестив руки на груди, и пьет вино из картонной коробочки, похожей на те, из которых я пила в детстве сок.

Я вздрагиваю и роняю сумочку на пол.

– Господи, Кенни. Ты меня до смерти напугал. Ты чего не спишь?

– Как прошел благотворительный вечер? – спрашивает он, заключая «благотворительный» в воздушные кавычки.

– Дай мне перевести дух. – Я преувеличенно выдыхаю, снимаю туфли и плюхаюсь рядом с ним. – Ты ревнуешь? – спрашиваю я, ударяя мужчину по руке.

Он на мгновение встречается со мной взглядом, а затем тут же его отводит.

– Нет, не ревную. Просто беспокоился.

– Беспокоился? Почему? Что со мной может произойти на благотворительном вечере?

Он снова скрещивает руки на груди и смотрит в окно.

– Не знаю. Из всего, что ты мне рассказала, складывается впечатление, что в детском доме орудует похититель, так что поход на сбор средств для этого детского дома кажется опасным.

Я кладу руку на колено Кенни, чтобы успокоить его.

– Я взрослая женщина и могу за себя постоять. Это моя работа, ты же знаешь.

Через несколько секунд он кивает и протягивает мне коробочку в знак примирения. Я уже выпила пару бокалов шампанского, но подумала, почему бы и нет? Сегодня выходные. Я беру ее и принимаюсь пить. У вина дешевый фруктовый вкус.

– Итак, как все прошло?

Я откидываюсь на спинку дивана и чувствую, как тепло от напитка разливается по лицу, а воспоминания о встрече с Эндрю охватывают все мое существо.

– Это... было... потрясающе.

– Правда? Нашла какие-нибудь новые доказательства?

– О, нет. С этой точки зрения – полная катастрофа. Все, с кем я говорила о Маккензи, считают, что он лишь на шаг отстает от матери Терезы. А Гулсби, учитель хора и мой главный подозреваемый, ушел пораньше, так что я даже не успела с ним поговорить. Охранника Пейвера там вообще не было.

Кенни чешет в затылке.

– Так что же тогда потрясающе?

Я не могу удержаться от вздоха, когда произношу имя:

– Эндрю.

– Кто такой Эндрю?

Его круглое лицо вытягивается. Я не хочу ранить его чувства.

– Да никто. Просто мужчина.

Кенни делает большой глоток вина. Он пытается выглядеть беззаботно, но у него слабо выходит.

– А если подробнее?

– Я пока мало что о нем знаю. Просто симпатичный мужчина, которого я встретила на вечеринке и который потрясающе выглядит в смокинге.

Ненавижу себя за то, что дважды за пять минут сказала «потрясающе».

Кенни встает с дивана и сжимает в руке коробочку с вином. Он выбрасывает ее в мусорное ведро, качая головой.

– Погоди, ты же сейчас не об Эндрю Дюпоне говоришь?

– Да, а что?

– Его семья – одна из самых богатых в Нью-Йорке. Мы с родителями каждое лето ездили в Лейк-Джордж, половина которого принадлежит им. Он был одним из крутых парней, так что я с ним не общался, но он всегда был очень дружелюбен.

– Хм-м, – протягиваю я, стараясь оставаться невозмутимой. – Да, у меня такое чувство, что почти все присутствовавшие были из одной из богатейших семей Нью-Йорка.

Он искоса смотрит на меня.

– Хейзел, то есть ты совсем не нервничаешь?

– По поводу?

– Все эти влиятельные семьи годами поддерживали Святую Агнессу, откуда уже много лет пропадают девочки.

Шампанское и вино полностью завладели моим сознанием, и последнее, чего я хочу, – это ссориться с Кенни. Я ложусь на диван и закрываю глаза.

– Да, это тревожно, но у меня сейчас нет особого выбора. Мне нужны деньги, и, если ты не заметил, клиенты на дороге не валяются. Что ты хочешь, чтобы я сделала, бросила дело?

Видя, что я теряю самообладание, мужчина хватает старое разноцветное одеяло, которое связала для меня бабушка, и укрывает меня.

– Нет, я просто говорю, что это могущественные люди, Хейз.

Я натягиваю на себя одеяло и переворачиваюсь на бок.

– Да, да, да.

– Обещай мне, что будешь осторожна. Человек, который забирает этих девочек, может оказаться прямо перед тобой, а ты даже не заметишь.

– Я буду осторожна, – бормочу я.

– Только не говори потом, что я тебя не предупреждал.

Он выключает свет, и я погружаюсь в пьяное забытье.

Глава 20

Осталось шесть дней

На следующее утро я просыпаюсь от резкого жужжания и сильной головной боли. Пытаюсь собраться с мыслями: я в гостиной, должно быть, проспала на диване всю ночь. Похоже, наш радиатор девятнадцатого века снова дал осечку, потому что в комнате, кажется, градусов двадцать шесть, и я вся вспотела. Жужжание продолжает сверлить дыру в голове. Это звонок в дверь. У меня незваный гость.

Я поднимаюсь с дивана, и к горлу подкатывает тошнота. Я нажимаю кнопку внутренней связи.

– Кто это?

– Мэдлин Хэмсли.

Я отступаю от домофона, как будто он может заразить меня чумой. Мэдлин Хэмсли? Что она здесь делает? Я смотрю в зеркало рядом с дверью. Зрелище не из приятных – тушь растеклась вокруг глаз, превратившись в пятно Роршаха, помада размазалась, а волосы слиплись. Я похожа на грустного клоуна.

Снова жужжание.

Я с трудом сглатываю, чтобы не вырвать вчерашним шампанским, и снова нажимаю кнопку домофона.

– Доброе утро, Мэдлин. Что вы здесь делаете?

– Я заходила к вам в офис, но вас там не было. Я пришла узнать, как обстоят дела. – Искаженный голос звучит резко.

– Вы же знаете, что сегодня воскресенье?

– Да, я прекрасно знаю, что сегодня воскресенье. Осталось всего шесть дней, прежде чем я найду другого детектива, поэтому я предположила, что вы будете на работе. А теперь позвольте мне войти.

Я закатываю глаза и нажимаю кнопку. Потом отпираю дверь и оставляю ее приоткрытой, чтобы Мэдлин могла войти.

Я торопливо хватаю пустые коробки из-под вина, выбрасываю их в мусорное ведро, складываю одеяло на диване, собираю волосы в хвост и кухонным полотенцем стираю с лица остатки макияжа. Раздаются шаги Мэдлин, поднимающейся по лестнице, словно мрачный жнец с косой. Прежде чем она входит, я бросаю еще один взгляд в зеркало. Из грустного клоуна превратилась в девушку с похмелья – это прогресс.

Мэдлин открывает дверь и заходит в квартиру. Должна отдать ей должное: она одна выглядит лучше, чем вся комната. На ней полностью черный костюм для занятий йогой и жакет с высоким воротником, подчеркивающий подтянутую фигуру. В нем она похожа на пилота космического корабля. Волосы женщины растрепаны, а лицо покрыто тональным кремом и бронзером. Я задумываюсь, сколько же на самом деле она будет заниматься сегодня йогой.

Она оглядывает квартиру с нескрываемым презрением, затем прижимает к себе роскошную сумочку, как будто моя квартира может ее как-то испачкать.

– Добро пожаловать в мое скромное жилище, – говорю я, пытаясь разрядить обстановку.

Мэдлин шмыгает носом. Не спрашивая, она подходит к окну и после нескольких попыток открывает его. Должна признать, прохладный свежий воздух приятен.

– Да, более чем скромное.

Свежий воздух или нет, но, когда она говорит подобные вещи, мне ничего так не хочется, как вышвырнуть ее на обочину. Но если я не получу эти деньги, у меня не будет квартиры, из которой я могла бы вышвырнуть ее – или кого-то еще. Я подвожу гостью к кухонному столу и выдвигаю для нее складной стул. При этом я проверяю коридор, ведущий к нашим спальням. Дверь в комнату Кенни закрыта. Я молюсь, чтобы он не проснулся. Даже думать не хочу о реакции Мэдлин на то, что у меня есть сосед.

Она достает из сумочки дезинфицирующую салфетку и протирает сиденье. В глубине души я ее не виню – оно покрыто крошками. Мы обе садимся.

– Чем я могу помочь вам сегодня, Мэдлин? – говорю я сквозь стиснутые зубы.

– Как я уже сказала по вашему очаровательному маленькому интеркому, я хотела бы услышать отчет о ваших успехах.

Я кладу локти на стол и встречаюсь с ней взглядом.

– Знаете, вы могли бы просто позвонить, или мы могли бы договориться о встрече. Не думаю, что приходить ко мне домой без предупреждения уместно.

– Ну а я вот не думаю, что вы прилагаете достаточно усилий.

Она может затеять спор на пустом месте. У меня стучит в висках.

– Как вы узнали мой адрес?

– У меня есть свои источники.

Ее пронзительные зеленые глаза сверлят меня, провоцируя бросить вызов. Я решаю оставить все как есть. Найду я Мию или нет, через несколько дней я расстанусь с этой женщиной, так что мне просто нужно прикусить язык и пройти через это. Когда все закончится, я смогу сказать ей, что думаю на самом деле.

Мэдлин пренебрежительно произносит:

– Я слышала, вы вчера посетили благотворительный вечер. Хорошо провели время? Судя по дыханию, еще как.

Я неискренне усмехаюсь в ответ.

– Вечер был интересным, но не особенно плодотворным. Один из сотрудников, с которым я надеялась пообщаться, ушел раньше, поэтому у меня не было возможности с ним поговорить, а остальные гости поддержали ваше мнение о том, что Маккензи – отличный парень.

– Замечательно! Вам потребовалось три дня, чтобы выяснить то, что я уже знаю.

Тон Мэдлин подтверждает то, что я всегда считала самой большой проблемой в отношениях между заказчиком и исполнителем. То, что полностью нарушает баланс в общении. То, что позволяет одному человеку говорить такие вещи, которые он никогда бы не произнес, если бы считал собеседника равным себе. Вот почему мне нужны эти деньги. Они наделят меня способностью говорить «нет».

– Я добиваюсь прогресса, Мэдлин. Теперь мы знаем, что это не единичный инцидент. Кто бы ни совершал эти преступления, он действовал продуманно и последовательно. Мы знаем, что это происходит внутри приюта. Невозможно, чтобы кто-то смог получить доступ к такому количеству девочек без помощи изнутри. Мы знаем, что Мия уехала добровольно и, скорее всего, ее увезли на лодке. Мы знаем, что нам нужно больше информации от людей, которые там работают. Но поскольку Маккензи запретил мне посещать кампус Святой Агнессы, это будет непросто, ведь большинство ключевых игроков остаются там. Я не из полиции. Я не могу заставить людей заговорить со мной.

Женщина скрещивает ноги и руки и откидывается на спинку стула.

– Итак, вы хотите сказать, что у вас ничего нет.

Мысленно я говорю: «Да, у меня ничего нет», но я знаю, что если расскажу Мэдлин об этом, то не протяну и нескольких дней. Я встаю и достаю из холодильника «Ред Булл», чтобы выиграть время на размышление. Я намеренно ничего не предлагаю гостье – это только даст ей еще одну возможность оскорбить меня в моем же доме. Делаю глоток и решаю разыграть свою лучшую карту.

– Нет, у меня кое-что есть.

– Что же?

– Театр Диониса.

Глаза Мэдлин расширяются. Она раздвигает ноги и наклоняется вперед, положив руки на стол. Я замечаю, что один из ее ногтей слегка отличается от остальных. Она его грызла.

– Что такое «театр Диониса»?

– Пока не знаю. Но я знаю, что и в случае с Мией, и в случае с по крайней мере еще одной девочкой всплывало это название. Похоже, они хотели там выступать. Вы слышали о нем?

– Нет, никогда. А я знаю каждый театр в Нью-Йорке.

Даже не сомневалась.

– Я тоже, но я уверена, что если я смогу узнать, что он из себя представляет, то выясню, что случилось с Мией.

На мгновение маска претенциозности слетает с лица женщины, и я вижу проблеск надежды в ее глазах. Слезы? Однако она быстро встает со стула и отворачивается.

– Хорошо. Я хочу, чтобы вы сегодня выяснили все, что сможете, и доложили мне завтра в восемь утра у себя в офисе.

Мэдлин отдает приказ так, будто она сама это придумала, а не я так и так собиралась этим заниматься. Думаю, это заставляет ее чувствовать, что она делает что-то полезное, хотя на самом деле она только чинит препятствия.

Я киваю.

Она направляется к двери.

– И больше никакой выпивки и хождений по вечеринкам на мои деньги, Хейзел. Я не для этого вас нанимала. Еще раз узнаю о чем-то подобном – и вы уволены.

Я прищуриваюсь, но ничего не отвечаю. Скорее всего, это способ Мэдлин похвалить меня за хорошую работу.

Она закрывает за собой дверь.

Я запираю замок и сворачиваюсь калачиком на диване.

Глава 21

Следующие пятнадцать минут я пытаюсь снова заснуть, но после неожиданного визита у меня это не получается.

Я уговариваю себя не зацикливаться на высокомерии Мэдлин, но что-то в этой женщине не дает мне покоя. При мысли о ней у меня начинает болеть голова.

Шесть дней.

Я мысленно проклинаю ее. Найти пропавшую девочку и так достаточно сложно, а тут еще и над головой висит жесткий, ни на чем не основанный срок. Я думаю о Мие и о том, что она заслуживает гораздо большего, чем эту пародию на крестную мать. Потом вспоминаю, как в детстве мама говорила мне: «Ханыль (это мое корейское имя), лучше сначала получить кнутом». Сейчас-то я понимаю, что для меня-ребенка это была странная фраза, однако она означала, что если ты сталкиваешься с чем-то неприятным, то лучше покончить с ним побыстрее. К счастью, мама никогда не била меня кнутом по-настоящему, только постоянно заставляла испытывать чувство вины и демонстрировала разочарование во мне.

Я беру остатки приготовленного Кенни паджона и открываю ноутбук. Надеюсь, блинчики впитают часть алкоголя, который бурлит у меня в желудке. С полным ртом я набираю в строке браузера «Театр Диониса». Первые тридцать результатов поиска касаются древнего театра в афинском Акрополе. Бегло просматриваю его историю, но он выглядит как и любой другой. Внезапно я вижу два слова, которые меня потрясают: ритуальное жертвоприношение. Каждый год в театре устраивались жертвоприношения в рамках весеннего фестиваля бога Диониса. Не хотелось бы мне посетить такое мероприятие.

Я прекрасно понимаю, что это не тот театр, который я ищу, но чем больше я узнаю о Дионисе и связанных с ним традициях – ритуальных жертвоприношениях, гедонизме, безумии, исступлении, экстазе, – тем больше убеждаюсь, что кто-то втянул Мию в нечто зловещее. Став детективом, я поняла, что символы имеют значение. Выбранные людьми автомобили, пароли, псевдонимы, любимые бренды позволяют понять, кто они на самом деле.

Я продолжаю просматривать результаты поиска, понимая, что название для театра выбирал гений: в интернете так много говорится о театре в Афинах, что, чем бы ни был этот андерграундный театр Диониса, он может существовать в сети практически анонимно. На сороковом поисковом запросе я нахожу еще кое-что. В Коннектикуте есть группа под названием «Театральная компания Дионис». На мгновение у меня замирает сердце при мысли, что это может что-то значить. Но я быстро разочаровываюсь, когда заглядываю на их страницу в Facebook,^[20] где полно фотографий людей среднего возраста, играющих в «Кукольном доме» или «Гамлете». Это всего лишь небольшая театральная труппа в Верноне, штат Коннектикут. Очень сомнительно, что они похищают маленьких девочек.

Я продолжаю поиски и снова оказываюсь в тупике. Я теряю надежду, когда нахожу на Reddit ветку с заголовком: «Театр Диониса: бывали? Слышали о нем? Знаете ли вы там кого-нибудь?» На пост месячной давности есть только один ответ с указанием адреса.

Западная Тридцать Восьмая улица, дом 522.

Это Манхэттен. Вероятность невелика, но, возможно, это то, что я ищу. Я вскакиваю со стула и случайно опрокидываю его, он с грохотом падает на пол. Я съеживаюсь – Кенни все еще спит, – но не могу подавить волнение от того, что наконец-то нашла рычаг, за который можно потянуть. Сообщение достаточно свежее, так что, возможно, адрес еще актуален.

Кенни, шурша, выходит из спальни в боксерах с Йодой из «Звездных войн» и футболке с надписью «Бесплатные обнимашки». Волосы после сна приняли форму ирокеза, и он трет глаза, которые словно заклеили скотчем, пытаясь привыкнуть к дневному свету.

– Хейзел, чем ты тут занимаешься? Я, вообще-то, пытаюсь поспать.

Я поднимаю стул и пожимаю плечами.

– Извини, соня. У меня наметился прорыв в деле.

– Здорово, – говорит он, подавляя зевок.

Я несусь в свою комнату, хватаю джоггеры и толстовку с капюшоном. В гостиной надеваю все это поверх пижамных шорт и майки. Я слышу, как булькает кофеварка, и бегу обратно на кухню.

– Нет времени на кофе, спецагент К! Одевайся! Ты идешь со мной.

Кенни, который таращится на кофеварку как на источник вечной молодости, запрокидывает голову и смотрит в потолок. Мужчина проводит рукой по волосам. Он уже привык к моей импульсивности, но это не значит, что она ему нравится. При виде его страдальческого выражения лица я не могу удержаться от смеха.

– Черт. Серьезно? У меня жуткое похмелье. Я планировал просто отдыхать и играть весь день.

– Да, серьезно. Уже почти час дня, а ты всегда говорил, что хочешь стать моим напарником и помогать в расследовании. Что ж, теперь у тебя есть шанс.

Он переводит взгляд с потолка на пол, пытаясь найти оправдание в своем затуманенном сознании, но безуспешно.

– Ладно, пойду хоть штаны надену.

Я улыбаюсь, когда он, спотыкаясь, возвращается в спальню, чтобы переодеться. Сегодня будет хороший день.

Глава 22

Мы с Кенни выбегаем из многоквартирного дома, преисполненные энтузиазма. Энтузиазма, который быстро гасит погода. По небу плывут темные тучи, и в воздухе висит холодный туман. В самом городе чувствуется печальная осень. Улицы Чайна-тауна, обычно оживленные, стали унылыми, заброшенными и пустыми. Пожилые китайцы, которые обычно играют в го или шахматы в парке, остались дома. Здания, которые блестели на солнце, теперь прячутся в тени.

Мы мчимся сквозь моросящий дождь к станции метро. Уличная сырость впитывается в бетон, создавая на станции промозглый холод. Пока мы ждем поезд, дрожащий Кенни подпрыгивает на месте. Он здесь, но его тело еще не проснулось.

За нами на станцию следует мужчина. Длинный шрам пересекает его подбородок и спускается вниз по шее, испещренной рубцами от постакне. Резкие залысины переходят во «вдовий мыс»^[21]. Он напоминает мне Дракулу из старого черно-белого фильма – еще один любимец отца. Мужчина смотрит в телефон и набирает сообщение. У меня такое чувство, что я видела его раньше, но не могу вспомнить где.

Кенни не обращает на него внимания.

– Итак, куда ты меня тащишь на этот раз, Хейз? – говорит он скорее жалобно, чем вопросительно.

– Куда-то под названием «театр Диониса».

– Оке-е-ей. Что это?

Я боялась, что он спросит.

– Точно не знаю. Полагаю, что-то вроде подпольного театра. Но я думаю, что он мог заинтересовать Мию, и знаю, что точно заинтересовал еще одну девочку.

– Так там смотрят фильмы или спектакли?

– Честно говоря, понятия не имею. Я даже не знаю, театр ли это на самом деле. Я только сегодня утром нашла адрес на Reddit.

Кенни засовывает руки в карманы своей ярко-оранжевой флисовой куртки и раскачивается взад-вперед. В этом цвете он похож на охотника.

– Звучит ужасно. Лучше бы ты взяла меня с собой на благотворительный вечер.

Мужчина смотрит на меня, поджимает губы и кривится. Он пытается мне что-то сказать, но молчит. Я отмахиваюсь, чтобы разрядить обстановку.

– Это да. Но не думаю, что твое умение носить смокинг для этого подходит. Кроме того, в том заведении была квота на азиатов – по одному за раз.

Мы смеемся. Поезд со скрежетом подъезжает, мы входим и усаживаемся на разноцветные пластиковые сиденья. Сегодня наш счастливый день – у нас новый вагон.

Кенни на мгновение отводит взгляд, чтобы не создавать неловкости, а затем опускает глаза в телефон. Он начинает играть в Mario Kart, поэтому я смотрю в другую сторону. Я замечаю, как мужчина со шрамом садится в следующий вагон. Он стоит у одного из металлических поручней, и я вижу его через окно, или, скорее, он видит меня. Машинист рявкает что-то неразборчивое, и поезд отходит от станции.

– Просто чтоб ты знала, я не смогу надолго задержаться. Через час у меня выступление в Клубе коллекционеров, – говорит Кенни сквозь шум и гам, доносящийся из его телефона.

Клуб коллекционеров – это группа людей, собирающих старинные ножи. Они находят образцы времен Гражданской или Второй мировой войны, а затем демонстрируют их друг другу. Когда Кенни впервые рассказал мне об этом и показал – я ужаснулась. Компания одиноких мужчин с холодным оружием отнюдь не производила впечатление элитного клуба, но теперь, когда я знаю об этом больше, все кажется безобидным. Думаю, это просто повод для мужчин собраться вместе, выпить пива и поболтать – аналог книжного клуба для женщин.

Я похлопываю Кенни по плечу.

– Не думаю, что это займет много времени. Может, вообще ничего произойдет. Ты можешь уйти, когда захочешь.

Он кивает и разочарованно смотрит в телефон. На что он надеялся? Что я скажу: «Нет, Кенни, ты не можешь пойти в Клуб коллекционеров. Ты мне нужен. Останься со мной?» Думаю, в детстве он пересмотрел романтических комедий.

Пять минут спустя мы подъезжаем к нашей остановке на пересечении Тридцать Четвертой улицы и Хадсон-Ярдс. Человек со шрамом остается в вагоне, но меня не покидает ощущение, что я его уже где-то видела. Мы выходим со станции и проходим несколько кварталов на север по указанному адресу. За последнее десятилетие эта часть Манхэттена преобразилась: вдоль реки выросли парки; построили офисы и кондоминиумы. Но про эту улицу, похоже, позабыли – в воздухе витает слабый аромат сточных вод, а на одной стороне дороги находится открытая строительная площадка. Дождь превращает землю под ногами в слякоть. На другой стороне вдоль тротуара выстроился ряд брошенных экипажей, запряженных лошадьми, – я предполагаю, что ими пользуются туристы в Центральном парке. Их, должно быть, оставляют здесь, потому что больше негде. В стороне от улицы хмурятся полуразрушенные здания, как приговоренные к смертной казни заключенные, ожидающие, когда их сотрут с лица земли. Да уж, такого я не ожидала.

Мы с Кенни спешим по Тридцать Восьмой улице под моросящим дождем, пока не добираемся до невзрачного двухэтажного здания дымчатого цвета. На первый взгляд строение кажется заброшенным: решетки на окнах, облупленная краска. Никаких вывесок, а вместо тротуара – сплошная грязь. И ничего больше. Но, подойдя ближе, я замечаю свидетельства недавнего присутствия: у главного входа валяется несколько пустых стаканов. Дверь заперта, но на том месте, где должны были стоять люди, видны следы ног. Я достаю телефон и все фотографирую.

– И ради этого ты меня разбудила?

Кенни натягивает на голову капюшон куртки и, уперев руки в бока, пинает грязь. Когда он раздражен, он подпирает спину обеими руками, как беременная женщина. Его цель – показать свое недовольство, но мне от этого вида просто смешно.

Я не обращаю внимания на его колкость и беру стакан рукой в перчатке. Принюхиваюсь.

– Алкоголь. Наверняка свежий, иначе запах уже бы выветрился.

Мужчина приподнимает бровь. Несмотря на свое раздражение, он явно заинтригован. Пока я продолжаю осматривать фасад здания, он обходит его сзади. Я обшариваю взглядом землю в поисках чего-нибудь, что могло бы связать эту свалку с театром Диониса. Но моросящий дождь смыл все возможные улики. Я быстро теряю надежду, когда вдруг слышу шум.

– Хейз! Иди сюда. Тебе нужно это увидеть! – кричит Кенни.

Я мчусь по грязи, ожидая увидеть нечто впечатляющее – мертвое тело, потайной вход, – но там стоит только мой сосед.

– Что такое? – спрашиваю я, в замешательстве хмуря брови.

Его круглые щеки приподнимаются, и он указывает на правый угол дома: там красуется почти выцветшая эмблема с бородатым мужчиной – такая же, как на подаренном Пенни фото. Я крепко обнимаю Кенни и целую в щеку.

– Ты гений!

Он краснеет, прямо как вчера после вина. Не стоило этого делать.

Я достаю из сумки набор отмычек, чтобы отвлечь его. Румянец сходит с лица Кенни, но теперь у него отвисает челюсть.

– Что ты делаешь?

Я присаживаюсь на корточки, достаю отмычку и пытаюсь вскрыть простенький замок на задней двери.

– Хочу осмотреть здание изнутри. Посторожишь вход?

Мужчина хватает меня за руку.

– Хейз, ты чего? Это же взлом с проникновением!

Я на мгновение отрываюсь от замка и выпрямляюсь, чтобы посмотреть ему в глаза. Он моментально отводит взгляд.

– Ты, наверное, шутишь. Вот почему я и не зову тебя работать со мной.

– И что это значит?

– Ты знаешь, что это значит. Иногда частному детективу приходится делать что-то... нестандартное.

Кенни потирает ладони и оборачивается, проверяя, не наблюдает ли кто за ним.

– Да, но это незаконно. Если нас поймают, моя полицейская карьера закончится, не успев начаться.

– Тогда уходи, – огрызаюсь я. – Иди в свой клуб. Здесь никого нет. Со мной все будет в порядке.

Кенни вздыхает. Кажется, он собирается что-то сказать, но передумывает.

– Ладно. Поступай как знаешь. Я ухожу, но если тебе что-нибудь понадобится – звони.

– Не волнуйся, не понадобится.

Обиженный друг уходит, и я возвращаюсь к замку. Я знаю, что иногда бываю грубовата с ним, но его пассивно-агрессивная болтовня выводит меня из себя. Извинюсь перед ним дома, а сейчас нужно выяснить, что находится за этой дверью.

Я поворачиваю отмычку взад-вперед, пока не чувствую, что рычажки в дверном замке встали на место. Поворачиваю механизм на девяносто градусов, и он поддается. Дверь со скрипом открывается.

Внутреннее убранство здания поражает: на первый взгляд оно напоминает джаз-клуб времен сухого закона. Слева находится пустой бар из темного дерева, справа – небольшая сцена, на которой едва может уместиться квартет. Ковер потертый и в пятнах, но на нем сохранился насыщенный бордовый узор, напоминающий о былом величии. В остальном здесь пусто. И все же я не могу отделаться от ощущения, что что-то не так. Серьезно не так.

Хотя снаружи это место кажется старым и заброшенным, здесь чувствуется что-то живое. Я ощущаю едва уловимую смесь аромата сигаретного дыма и духов. Бар и сцена сияют – на них ни пылинки. Я почти слышу музыку, которая звучала здесь совсем недавно. Кроваво-красный занавес на сцене опущен, как будто вот-вот начнется представление. Здесь были люди, и их энергия витает повсюду.

Я замечаю маленькую лестницу справа от бара и поднимаюсь по ней. Лестница узкая, и ступеньки скрипят при каждом шаге. Боже, надеюсь, здесь больше никого нет, потому что, если есть, меня наверняка услышали. По мере продвижения запах духов становится все сильнее, фруктовый и густой, словно кто-то сбрызнул ими сами стены. По верхней ступеньке пробегает крыса, и у меня сердце подскакивает к горлу. В Нью-Йорке много крыс, но я никогда к ним не привыкну. Я делаю паузу и пару раз вдыхаю, чтобы успокоить пульс, а затем продолжаю подъем.

Верхний этаж кажется пустым: просто длинный коридор, по левую и правую сторону которого расположены пять офисов с непокрытыми полами – вероятно, для руководства старого джаз-клуба. Когда я прохожу мимо второй комнаты, мой взгляд что-то цепляет – на полу две небольшие царапины, а рядом с ними пятно размером с монетку. На цыпочках подхожу ближе, надеясь, что это не то, о чем я думаю.

Со временем пятно стало коричневым, но это определенно кровь. И, судя по всему, ему не больше месяца. Я пытаюсь представить, что здесь было раньше. Что-то вроде бойцовского клуба? Подпольный медицинский центр? Мысленно прокручиваю самые мрачные версии. В каком джаз-клубе на полу встречаются засохшие пятна крови? Я наклоняюсь и делаю снимок.

Шум, доносящийся снизу, отвлекает меня от размышлений. Кто-то входит в здание.

Я прячусь за дверью, кровь стучит у меня в висках.

Я слышу мужской голос. Звук отдается вибрацией от пола до позвоночника. Я вспоминаю мужчину со шрамом в метро. Мог ли он следить за мной? Это ловушка?

Я выглядываю из комнаты. Возможно, моя кровь тоже запачкает пол, если я не уберусь отсюда. Коридор кажется пустым. Я слышу приглушенный разговор.

Двое мужчин. По тому, как разносятся их голоса, я могу сказать, что они перемещаются по первому этажу.

Они приближаются.

Скоро они будут на лестничной клетке.

Я на цыпочках подхожу к перилам, чтобы послушать, о чем они говорят. Верхняя ступенька скрипит.

Голоса замолкают. Они услышали меня.

Тишина. Только пульс стучит у меня в ушах.

Я стою неподвижно, готовясь к драке, но потом понимаю, что оставила сумочку с электрошокером дома. Я одна и беззащитна. Я подумываю написать Кенни, но он наверняка уже довольно далеко, чтобы успеть помочь. Я снова бросаю взгляд на окно. Слишком ли здесь высоко, чтобы спрыгнуть?

К счастью, голоса возобновляются. Они, должно быть, решили, что это шумел дождь. Разговор становится громче, и я наклоняюсь к лестничной клетке, мысленно готовясь к худшему.

– Я думаю, тебе здесь понравится, Том.

– Не знаю, Рик, похоже, ремонт будет стоить больше, чем сам дом.

– Считаешь? Мне кажется, ты драматизируешь. Немного работы, и все будет готово.

Невероятно. Это риелтор проводит покупателю экскурсию.

Я глубоко вздыхаю и вытираю пот со лба, потом крадусь вниз по ступенькам. Если повезет, я смогу выскользнуть за дверь так, чтобы они не заметили. А если заметят, притворюсь еще одним риелтором, который заинтересовался этим домом. Я выглядываю из-за угла.

Мужчины стоят ко мне спиной, осматривая сцену.

– Посмотри на эту деревянную конструкцию, Том. Когда ты в последний раз видел нечто подобное? Представь, что здесь играет маленький джаз-бэнд. Он бы принес ресторану популярность.

Я пользуюсь моментом и проскальзываю вдоль задней стены к запасному выходу. Проходя мимо бара, я замечаю на углу маленькую карточку, которую не видела прежде. Сейчас у меня нет времени разглядывать ее, но я вижу, что на меня смотрит знакомое лицо, поэтому хватаю ее и выхожу за дверь.

Оказавшись снаружи, я делаю глубокий вдох и огибаю здание. Я мчусь по тротуару мимо экипажей, чтобы как можно дальше оторваться от того, кто был внутри. Я оглядываюсь, чтобы убедиться, что за мной никто не следит. Ни мужчин со шрамами, ни агентов по недвижимости.

Отойдя на безопасное расстояние, я укрываюсь от дождя под навесом закрытого греческого ресторана и смотрю на открытку. Это плотная белая картонка с глянцевым покрытием, на лицевой стороне которой изображен знакомый улыбающийся бородатый Дионис в окружении виноградных гроздей. На обороте напечатан электронный адрес и фраза, от которой у меня мурашки бегут по коже.

Thyrsus^[22].io

«Вино и дети говорят правду».

Глава 23

Следующие сорок пять минут я иду на юг, к квартире. Я хочу оказаться как можно дальше от этого места. Я бы поехала на метро, но что-то в самой идее спуститься под землю меня пугает. Отсюда до дома далеко, но дождь утих, и мне нужно подышать свежим воздухом. Чем дальше я ухожу, тем сильнее внутри расползается беспокойство. Руки дрожат, дыхание прерывается. Из-за угольно-черных облаков ощущение, что наступила ночь, и все, что я слышу, – это собственное шарканье по грязным тротуарам.

Машины проезжают по лужам. Нью-Йорк никогда не выглядит таким одиноким, как когда тебе страшно. Каждое лицо, каждый звук, каждая тень пугают до глубины души. Я снова изучаю визитку, которую держу в руке. Цитата на открытке «Вино и дети говорят правду» и пропажа девочек кажутся чем-то большим, чем просто совпадение. Была ли она оставлена там намеренно, чтобы я или кто-то другой нашел ее? А кровь на полу? Запутывает еще сильнее. В некотором смысле, было бы проще, если бы там была лужа, как бывает при огнестрельном ранении в голову. Но это всего лишь маленькое пятнышко. Отличная метафора для этого дела: нечто обыденное, скрывающее зловещие последствия.

Я продолжаю плестись и думать об уликах. Страх тенью преследует меня, и я время от времени оглядываюсь, чтобы убедиться, что за мной не следят. Теперь мне ясно – это дело рук не одного человека, а организованной и скоординированной группы. Если хочешь что-то спрятать, положи на самое видное место. Я вспоминаю свои столкновения с мафией, но этот случай более изощренный. Мафия не имеет отношения к Дионису.

Мысль о боге виноделия возвращает меня к визитке. Сворачивая на Канал-стрит и направляясь к дому, я смотрю на электронный адрес внизу. На ходу достаю телефон, стараясь не налететь на нескольких оставшихся уличных торговцев, которые не побоялись непогоды. Я набираю thyrsus.io, и на экране появляется пустая страница с сообщением: «Сайт защищен. Введите пароль, чтобы продолжить».

Ну конечно. В этом деле все так. Можно мне хоть одну чертову передышку? Я прерываю свое путешествие и поднимаю голову к небу, надеясь, что облака подскажут мне пароль. Неожиданно я замечаю, что двое мужчин на другой стороне улицы, в трехстах метрах позади меня, тоже резко останавливаются. Я делаю вид, что потерялась, и разглядываю дорожные знаки, а сама бросаю косой взгляд в их сторону. Первый мужчина – высокий, с плоской головой, темной кожей и поразительными серо-голубыми глазами, как у зомби. Я никогда раньше его не видела. Смотрю на его напарника – а вот он мне знаком. Это лысеющий парень со шрамом из метро.

Сердце проваливается в пятки, знакомая тошнота снова подкатывает к горлу.

Я смотрю на телефон, как будто все в порядке, но рука дрожит так сильно, что я едва вижу экран.

Я ускоряю шаг.

Краем глаза вижу, что они продолжили идти и теперь переходят улицу. Я смотрю вперед, надеясь, что Януш на месте, но он не работает по выходным. В памяти всплывает встреча с Джином Штраусом. Наверное, мне стоит броситься бежать, но я не решаюсь, потому что последний парень, от которого я убегала, вручил мне машину. Дом в нескольких кварталах отсюда, а офис всего через две улицы, поэтому я ускоряю шаг и направляюсь к Кортландт-элли. За спиной слышу звук ускоряющихся шагов. Я чувствую, что они догоняют меня, но переулок всего в нескольких метрах. Сворачиваю направо и бросаюсь бежать, как вдруг чувствую, как чья-то рука хватает меня за воротник пальто и прижимает к кирпичной стене. Открываю рот, чтобы закричать, но Человек со Шрамом захлопывает его рукой, а Зомби прикрывает напарника. Я чую запах сигаретного дыма от его левой руки и чувствую, как правой он приставляет лезвие ножа к моей шее. Клинок обжигает кожу, и я застываю на месте. Бросаю взгляд на его товарища – в глазах у того горит огонь. Осматриваю переулок в поисках камер, но ничего нет. Скупердяи-арендодатели.

Я вспоминаю об оружии самообороны Stabby Kitties, висящем на брелоке. Если бы я дотянулась до него, то смогла бы ударить шрамированного и увеличить расстояние между нами. Но нож слишком близко к шее. Одно неверное движение – и я труп.

Мужчина приближается к моему лицу. Я смотрю в его карие глаза-бусинки. В них нет ни страха, ни волнения, ни неуверенности. Он твердо держит нож. Это его работа. Он зарабатывает на жизнь тем, что терроризирует людей. Меня охватывает паника.

– У меня сообщение, – начинает он. Голос у него высокий, но хриплый, чуть громче шепота.

Я киваю, показывая, что понимаю, и сжимаю шею, когда лезвие прижимается ближе. Я молюсь, чтобы сообщение не было передано вместе с ножом.

– Прекрати копать под «театр Диониса». Ты поняла?

Я снова киваю, слезы текут по лицу.

– Это первое и последнее предупреждение. Ты поняла?

Я моргаю, боясь пошевелиться.

– Если мне придется навестить тебя снова, я буду последним, кого ты когда-либо увидишь. Все ясно?

Я снова моргаю, надеясь, что они оставят меня в покое.

Он отпускает меня, и они с напарником поворачиваются и вливаются в поток пешеходов, будто ничего не произошло. Им потребовалось не более тридцати секунд, чтобы запугать меня, а потом они спокойно ушли.

Я падаю на землю.

Глава 24

Я сижу в переулке на мокром асфальте. Люди проходят мимо – либо не замечают, либо им все равно. Слезы текут по щекам, тело сотрясает дрожь, и я понимаю, что все потаенные чувства теперь пытаются вырваться наружу. В повседневной жизни я стараюсь держаться молодцом и не задумываться о происходящем. Однако, когда лезвие ножа коснулось моей шеи, я в один миг увидела, кто я такая на самом деле. Мне тридцать лет, я на мели, живу в захудалой квартирке, и моя единственная надежда – это самовлюбленная богатая леди, из-за которой меня могут убить. Я вспоминаю выражение лица Зомби, и что-то во мне ломается.

Жизнь, о которой я мечтала, превратилась в жизнь, от которой я хочу убежать. Это, конечно, смешно, но я виню только себя. Мне следовало поехать домой на Uber. Следовало держать электрошокер наготове. Следовало нырнуть в магазин. Следовало дать отпор. Я прокручиваю в голове эту стычку, и во мне нарастает ярость.

Я слышу в голове мамин голос, который говорит мне все бросить. Повернуться спиной к этой жизни, к этим ядовитым, опасным людям. Оно не стоит того, чтобы из-за этого умирать. Мэдлин определенно не стоит того, чтобы из-за нее умирать. Я могла бы жить в пригороде с доктором Ли и оставить все это позади.

И тут я вспоминаю о Мие. Одинокой, напуганной, надеющейся, что кто-нибудь спасет ее. Я думаю о том, что чувствую сейчас в этом переулке. Что чувствовала раньше. Вот почему я стала частным детективом – чтобы жертвы больше не ощущали себя одинокими. Если я не найду ее, никто не найдет. Она затеряется в системе, как и я когда-то. Если я уйду сейчас, ради чего все это было? Перри часто говорил: «Можно надеяться на хорошие времена, но именно плохие делают нас теми, кто мы есть». Это как раз один из таких случаев.

Звонит телефон, словно говоря: «Хватит себя жалеть». Я смотрю на экран. Я ожидаю увидеть лицо мамы, но у контакта нет фотографии, только имя: Эндрю Дюпон.

Сейчас?

Серьезно?

В любой другой момент я была бы в восторге, но сейчас у меня внутри все сжимается. И все же я не хочу упускать свой шанс. Я шмыгаю носом и прочищаю горло, чтобы не создавать впечатление, будто я собираюсь выброситься из окна.

– Алло?

– Привет! Это единственная и неповторимая Хейзел Чо? – Голос Эндрю подобен теплому ветерку в холодный день.

– Она самая. А это единственный и неповторимый Эндрю Дюпон?

Слезы высыхают, и я утираю лицо.

– Это я. Эй, все в порядке? У тебя какой-то... расстроенный голос.

Я убираю телефон от уха и опускаюсь на колени, чтобы перевести дыхание. Не хочу, чтобы мужчина слышал меня в таком состоянии.

– Я в порядке. Просто гуляла и немного запыхалась.

– О, круто. Просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке. Чем занимаешься?

Я оглядываюсь в поисках лжи, которая звучала бы лучше правды, но вижу только сырую кирпичную стену. Еще одна метафора моей жизни.

– Стою в переулке возле офиса.

– Офис? В воскресенье? Нет, нет, нет. Мы не можем этого допустить. Я готовлю небольшой ужин, и у меня слишком много еды для одного. Думаю, тебе стоит сбежать из офиса и присоединиться ко мне.

Я слышу, как на заднем плане льется вода и звякают кастрюли и сковородки. На лице невольно появляется улыбка.

Эндрю дал мне кислород.

Я подавляю внутреннюю дрожь. Первой мыслью было отказаться, вернуться в квартиру и попытаться забыть о случившемся. Он выбрал самое неподходящее время. Однако потом я подумала, что ничто лучше не отвлечет меня, чем присутствие Эндрю. Я заставляю себя улыбнуться и повышаю голос.

– Звучит замечательно. Что-нибудь захватить по дороге?

– Нет. Разве что не совсем критичное настроение. Шеф-повар из меня никудышный.

Я завидую таким состоятельным людям, как Эндрю. Жизнь дается им так легко, что около девяноста процентов своего времени они проводят наслаждаясь ею, в то время как остальные вкалывают.

– Постараюсь. Мне нужно быстренько забежать домой и переодеться, и я готова. Не подскажешь адрес?

– Восточная Шестьдесят Восьмая улица, дом одиннадцать. Скажи швейцару, что ты ко мне, и он тебя впустит.

Он живет в Верхнем Ист-Сайде. Это долгая поездка из Чайна-тауна, но мне это сейчас нужно. Это и таблетка валиума. Всяко лучше, чем валяться в спальне, пока Кенни стучит в дверь и спрашивает, что случилось.

– Отлично. Скоро увидимся.

Я вешаю трубку и оглядываюсь по сторонам, словно очнувшись от транса. Эндрю производит такой эффект. Когда мы разговариваем, его легкость уносит меня прочь от любых неврозов. Но теперь я твердо вернулась к реальности, вспомнив, насколько близка была к смерти. Я наблюдаю, как жители Нью-Йорка обходят лужи на тротуаре, не обращая внимания на мое присутствие. Мне кажется, что нападение Человека со Шрамом и его приятеля Зомби мне приснилось. Мне нужно решить, что я собираюсь делать с этим расследованием, но не прямо сейчас.

Прямо сейчас нужно найти приличную одежду.

* * *

Полтора часа спустя я подъезжаю к дому Эндрю на такси, оплаченном деньгами Мэдлин. Тучи рассеялись, и дождь смыл смог. На фоне яркого черного неба сверкают звезды. Я вспоминаю шутку отца о состоятельных людях: «Они такие богатые, что на них даже дождь не падает». Я выхожу из такси и глубоко вдыхаю свежий осенний воздух. Комок в животе после встречи с бандитами остается со мной, но я изо всех сил стараюсь не обращать на него внимания. Психотерапевт говорил, что это худшее, что можно сделать с травмой, но сейчас у меня нет времени на переживания.

На обсаженной старыми деревьями улице и особняками стоимостью в миллионы долларов царит тишина. Блаженная тишина. Я вижу Центральный парк всего в квартале отсюда. В пешей доступности. Прикольно!

Я вхожу в вестибюль здания из кремового кирпича, и меня встречает добродушный розовощекий швейцар в охотничьей зеленой униформе и шляпе. Похоже, он ждал меня. Холл небольшой и залит теплым светом. Мужчина указывает мне на лифт. Я спрашиваю этаж, но он просто отмахивается, и войдя внутрь, я вижу, что он выбрал его за меня. Слава богу, потому что я бы не хотела потянуть палец, нажимая кнопку. Лифт поднимается на девятый этаж, но вместо коридора я попадаю прямо в квартиру Эндрю.

На мгновение мне кажется, что я ошиблась адресом. В смысле, я видела квартиры, где лифт открывается прямо в фойе, – в кино. Но в жизни – никогда. Однако потом я слышу голос Эндрю из кухни.

– Неужели это Хейзел Чо?

– Так и есть, – кричу я в ответ, ступая на блестящий черно-белый кафельный пол.

Я снимаю обувь, когда мужчина выходит из-за угла, крепко обнимает меня и целует в щеку. Каким бы одеколоном он ни пользовался, он сразу же ударяет мне в голову.

У меня проблемы.

Он хватает меня за руку своей мягкой, будто масло, ладонью и тащит на кухню. Такого великолепия я еще не видела: в центре стоит красивый островок из темного дерева и мрамора, окруженный белыми шкафчиками с золотыми ручками. Вдоль стен тянутся застекленные окна, из которых открывается чудесный вид на город. Раковина заставлена кастрюлями и сковородками, как будто Эндрю трудился над ужином несколько часов. В нескольких метрах от островка стоит обеденный стол, сделанный из цельного куска дерева, на нем две тарелки с жареными стейками и овощами.

Эндрю указывает туда.

– Ты как раз вовремя. Ужин подан.

Мы садимся – мужчина во главе, а я сбоку. Он открывает бутылку вина, которая выглядит старше меня. До меня еще не дошло, что я сейчас здесь. Я не ожидала, что из кошмара так быстро перемещусь в утопию.

Я заставляю себя улыбнуться и говорю:

– Выглядит прекрасно. Спасибо!

Однако Эндрю видит меня насквозь. Он кладет руку мне на плечо.

– Все в порядке?

– Да, просто невероятно тяжелый день.

Я сдерживаю слезы – нельзя, чтобы он увидел меня плачущей на первом свидании.

– Хочешь поговорить об этом?

Я качаю головой.

– Понимаю. У самого бывали такие дни.

«Сильно сомневаюсь», – думаю я про себя.

Дюпон поднимает указательный палец вверх и вскакивает со стула.

– У меня есть идея. Пойдем со мной.

Он проводит меня в гостиную, которая – удивительно – более роскошна, чем кухня, и указывает на бархатный диван цвета верблюжьей шерсти, в котором так и хочется раствориться. Я рассматриваю стены, оклеенные шелковыми обоями насыщенного стального цвета, и потрясающие произведения искусства, висящие на них.

– Похоже, тебе не помешал бы уютный диван. Что ж, этот – самый уютный в городе.

– А ужин?

– Мы можем поужинать здесь. Только пообещай, что ничего не разольешь, иначе я больше тебя не приглашу.

Я смеюсь и плюхаюсь на диван, и Эндрю накрывает меня полосатым одеялом от Пендлтон. Он прав – это самый уютный диван в городе. Тело касается мягких бархатных подушек и едва не стонет от удовольствия. Я не осознавала, какое напряжение испытывала, и теперь оно рассеивается. Усталость одолевает меня.

Через несколько минут мужчина возвращается с вином и тарелками. Я вдыхаю запах стейка и сои, и желудок начинает бурлить. Мы чокаемся бокалами. Я чувствую, как тают страхи этого дня и возвращаются силы.

– Ты обязана дать комментарий по поводу стейка. Я усердно работал над своим мастерством, посещал кулинарные курсы и все такое прочее.

Я внимательно осматриваю свою тарелку. Овощи подгорели, мясо выглядит немного недожаренным. Возможно, ему придется еще поучиться. Я осторожно откусываю кусочек. Эндрю наблюдает, как я жую.

– М-м-м, – говорю я, запихивая в рот порцию мяса. На вкус оно такое, будто я только что выпила рюмку соевого соуса.

– Тебе нравится? – Он с надеждой морщит лоб.

Я киваю и проглатываю, затем хватаю бокал со стола, чтобы заглушить вкус. Блюдо ужасное, но он так взволнован, что у меня не хватает духу сказать об этом.

Глаза Эндрю прищуриваются, уголки рта приподнимаются. Он откусывает кусочек и с довольным видом жует несколько секунд, а затем улыбка сходит с его лица.

– Фу, отвратительно.

Я перестаю притворяться.

– Да, довольно скверно.

Мы с Эндрю дружно смеемся над его кулинарным провалом. Он откусывает еще мяса и качает головой.

– Черт возьми. На этот раз я был настроен так оптимистично. Ну что ж. Вернусь на уроки кулинарии.

Я улыбаюсь и похлопываю его по спине.

– Не беспокойся, я всеядная. Кроме того, вино просто великолепное. – Я запиваю еду каберне. – Кстати, прекрасная квартира.

Эндрю ставит тарелку на стол и делает глоток вина.

– Спасибо. Она принадлежала нашей семье на протяжении десятилетий. Пока не умерла мама, родители отдыхали здесь, когда были в городе. Потом отец не захотел сюда приезжать, но, думаю, у него не хватило духу продать ее. У меня с квартирой связаны только прекрасные воспоминания, поэтому я здесь.

Я накрываю его ладонь своей. В нем есть какая-то уязвимость, которой я раньше не замечала.

– О, мне так жаль. Я не знала, что твоя мама умерла.

Эндрю откусывает кусочек мяса и проглатывает – явно не только еду.

– Все в порядке. Это было давно. С тех пор мы с отцом вдвоем.

– Не возражаешь, если я спрошу, как это произошло?

Он откладывает вилку и смотрит в окно.

– Она покончила с собой.

– О, Эндрю, мне так жаль!

Он кладет руку мне на плечо. Его ледниково-голубые глаза встречаются с моими, и я вижу в них боль и гнев.

– Спасибо. Тогда было правда трудно, особенно потому, что она этого не показывала. Она была замечательной мамой, всегда была счастлива, всегда участвовала в моих глупых играх. А потом она ушла. С тех пор прошло уже больше двадцати лет, и я смирился. Я благодарен за то время, которое мы провели вместе. К тому же мы сблизились с отцом.

– Вы вместе работаете?

Я хочу выяснить, чем именно занимается Эндрю, не спрашивая напрямую. Как бы он не подумал, что я охочусь за деньгами.

– Нет, я не рабочая лошадка. Скорее выставочная. – Мужчина смеется.

– Что это значит?

– Это значит, что у меня на самом деле нет работы. Я все еще пытаюсь понять, в чем именно заключается мое призвание. Подумал, что это готовка, но, учитывая сегодняшнее представление, начинаю сомневаться.

Вот оно. Я на свидании с баловнем судьбы. Так и знала, что все слишком гладко. Мне, наверное, пора домой, но один взгляд на лицо мужчины – и я снова в деле.

Он поворачивается на диване и садится, скрестив ноги, чтобы смотреть на меня.

– Хватит обо мне. Какова твоя история?

Я ставлю тарелку на кофейный столик, закидываю ногу на ногу и поворачиваюсь к нему.

– Не очень богатая. Я выросла в Палисейдс-парке в довольно строгой корейской семье. Я младший ребенок. У меня есть сестра. Училась в Юнион-колледже на севере штата, затем на юридическом факультете Нью-Йоркского университета. Никогда не была замужем.

Эндрю улыбается и говорит:

– И слава богу.

Я краснею и убираю прядь волос за ухо.

– Как продвигается твое крупное дело? Уже нашли пропавшую девочку? Ужасное происшествие.

– Не могу вдаваться в подробности, но прогресс есть. Мучительно медленно, но дело идет.

– Жаль это слышать. А что говорит Маккензи?

– Я знаю, ты его любишь, но, честно говоря, он не очень-то помогает.

Брови Эндрю сходятся на переносице, и он почесывает щетину на подбородке.

– Ужасно.

Он что-то напевает и смотрит на одно из бесценных произведений искусства на стене. Это картина импрессиониста, изображающая детей на берегу озера. Я вижу, как в его голове крутятся шестеренки.

– Я позвоню ему завтра. Мой отец, черт возьми, входит в совет правления. Дадим Маккензи пинка под зад.

Я похлопываю его по колену.

– Полегче. Я ценю твой жест, но с Томасом я справлюсь. Не беспокойтесь.

Эндрю откидывается на спинку дивана и делает глоток вина.

– Ты права, прости. Если учитывать, чего ты добилась, тебе явно не нужна моя помощь. Все, что я делал сегодня, – это смотрел футбол и приходил в себя после похмелья. А кстати, как ты стала частным детективом?

Я делаю паузу. Не уверена, что хочу рассказывать ему эту историю на таком раннем этапе.

– Это история для другого раза, но давай просто скажем, что, когда я училась на юридическом факультете, случилось что-то плохое. Мой адвокат оказался никчемным, да и родители были ненамного лучше. Единственным человеком, который смог мне помочь, был частный детектив. С того момента я поняла, что этим и хочу заниматься. Или, по крайней мере, я так думала. Теперь уже не так уверена.

– Что ты имеешь в виду?

– Ничего. Просто это тяжелый и опасный бизнес, и я не знаю, смогу ли продолжать в том же духе.

Эндрю кладет руку мне на ногу.

– Хейзел, мы знакомы всего несколько часов, но я на сто процентов уверен, что ты сможешь сделать все, что захочешь. В ту секунду, когда я встретил тебя и ты рассказала мне о своей профессии, я подумал: «Эта девушка не такая, как все», и мне захотелось узнать больше. Мне кажется, это здорово: ты создала собственный бизнес, разгадываешь тайны, расправляешься с плохими парнями. Ты не похожа ни на одну женщину, которую я когда-либо встречал.

– Это мило, – говорю я и дарю ему поцелуй в щеку, который плавно переходит дальше. У него идеальные губы, и совершенно очевидно, что он знает, что делает. В отличие от большинства парней, от которых жажда секса исходит так же, как запах лосьона для тела, Эндрю целуется так, будто это все, что ему когда-либо было нужно.

Когда мы заканчиваем с ужином, он включает фильм «Предложение», но это не более чем предлог для продолжения. Единственное, о чем я могу думать, – это о совместном вечере, но сейчас неподходящее время, и он это тоже знает. Мы целуемся и обнимаемся, в конце концов погружаясь в совершенное блаженство. Моя последняя мысль перед отплытием в далекие дали – я никогда не чувствовала себя в такой безопасности.

Глава 25

Осталось пять дней

Я просыпаюсь на диване Эндрю и вижу ослепительный рассвет. Мы оба заснули, не закрыв жалюзи, так что утренние лучи беспрепятственно проникают в окна. Я протираю глаза, чтобы прогнать сон, и смотрю на мужчину. Он так невероятно красив, что даже сейчас выглядит привлекательно, как в рекламе компании по производству матрасов, где парень спит, а у него по-прежнему идеальная прическа. Сильная, округлая линия подбородка переходит в шикарные скулы, россыпь крошечных веснушек – это несовершенство, которое создает совершенство. Этого почти достаточно, чтобы я забыла о том, что он весь день ничего не делает. Я ловлю свое отражение в окне и вспоминаю, что у меня проблемы. Тушь вокруг глаз растеклась, а волосы трагически блестят. Мне нужно выбежать отсюда до того, как он проснется, иначе он начнет гадать, что за вурдалака впустил в дом. К тому же мне нужно на работу. Осталось всего пять дней до того, как Мэдлин уволит меня, а я еще очень далека от раскрытия дела.

Я тихо собираю свои вещи и оставляю записку, в которой благодарю Эндрю за чудесный вечер. Когда я ухожу, он на мгновение открывает глаза и произносит слова, которые все надеются услышать после подобной ночи:

– Поужинаем на этой неделе?

Я с улыбкой киваю и удаляюсь. Я выхожу из его дома, и у меня такое чувство, будто я путешествовала во времени. Неужели я только что была с этим мужчиной-моделью в безупречном пентхаусе? Не слишком ли поздно вернуться и попрощаться с прошлой жизнью?

Телефонный звонок возвращает меня к реальности. Я смотрю на экран, но в этом нет необходимости. Я знаю, кто это.

– Здравствуйте, Мэдлин, – говорю я сквозь стиснутые зубы, словно жду ее звонка в шесть тридцать утра в понедельник.

– Хейзел, вы что, не спите? – Она никогда не упускает возможности съязвить.

– Да, представьте себе. Чем могу помочь?

– Просто хочу напомнить, что сегодня в восемь утра у нас встреча.

Дерьмо. Поглощенная мыслями об Эндрю, я совершенно забыла об этом.

– Да, конечно. Увидимся в офисе.

– Замечательно.

Мэдлин вешает трубку, не прощаясь.

Я бегу домой, принимаю душ, переодеваюсь и в половине восьмого сворачиваю на Кортландт-элли. Ни за что на свете я не позволю Мэдлин прибыть раньше меня. Я сворачиваю за угол и вижу место, где на меня напал Человек со Шрамом, и все возвращается. Страх быть убитой. Стыд за то, что я ничего не сделала, только плакала, как маленькая девочка. В желудке поднимается желчь.

Я преодолеваю два лестничных пролета и распахиваю дверь туалета в коридоре. Я добегаю до кабинки как раз вовремя. Меня рвет, и я чувствую запах вчерашнего вина. Как ни странно, я чувствую себя хорошо, как будто избавляюсь от мучившего меня со вчерашнего дня беспокойства. Через несколько минут и после нескольких приступов рвоты я готова идти. Я бросаю в рот пластинку жевательной резинки и брызгаю водой на лицо.

Когда я открываю дверь ванной и выхожу в коридор, я слышу низкий, властный голос:

– Вы опять перепутали день с ночью, Хейзел?

Клянусь, эта женщина – мое проклятие. Когда бы мне ни было плохо, она всегда рядом. Как будто у нее есть устройство для отслеживания моих действий, и всякий раз, когда я на самом дне, она получает сигнал тревоги и появляется. Как джинн, но только ты не трешь лампу, а просто чувствуешь себя дерьмово. Я снисходительно ухмыляюсь.

– Нет, похоже, съела что-то не то.

Брови женщины приподнимаются, и если бы не ботокс, то на лбу у нее появились бы морщинки.

Я открываю дверь в кабинет и впускаю Мэдлин. Мы обе сидим в тишине, пока я открываю файл с делом на компьютере. Все еще не уверена, стоит ли мне рассказывать о вчерашней встрече с бандитами. С одной стороны, я хочу, чтобы она знала, через что мне приходится проходить, чтобы раскрыть это дело; с другой – я уверена, что ей будет все равно и она не станет помогать.

– Итак, вы нашли что-нибудь еще об этом театре Диониса? – начинает Мэдлин и приподнимает бровь, ожидая, что у меня ничего не будет.

– Вообще-то, да.

Она выпрямляется в кресле и заправляет вьющиеся светлые волосы за ухо.

– Да?

– Я нашла что-то похожее на бывшее помещение театра в Швейном квартале.

– Бывшее помещение? Какая нам от этого польза?

Для каждого решения у Мэдлин есть проблема.

– Пользы много, потому что я нашла веб-сайт театра.

– И что?

– И я надеюсь, что это приведет нас к тому, кто во всем виноват, кем бы он ни являлся.

Женщина усмехается и всплескивает руками.

– Надеетесь? Почему вы надеетесь? Насколько сложно прочитать информацию на веб-сайте?

Интересно, она всех считает такими глупыми или только меня.

– Прочитать несложно, если только сайт не защищен паролем. Или, может, у вас есть какие-то навыки взлома, о которых я не знаю?

Я вбиваю адрес в поисковую строку и поворачиваю к ней экран. Она краснеет и постукивает тонкими пальцами по столу.

– Ну? И какой пароль? – спрашивает она. Чем больше она волнуется, тем яростнее становятся ее жесты.

– Пока не знаю, Мэдлин. – Ее имя звучит ругательно.

На ее шее вздувается вена, она встает и меряет шагами комнату. Каблуки стучат по полу. После нескольких секунд пыхтения она поворачивается и тычет в меня пальцем.

– Клянусь, Хейзел, вы такая же никчемная, как и остальные.

Вот и все. Я слишком долго ее терпела.

– В чем, блядь, твоя проблема? – шиплю я, поднимаясь из-за стола.

– Прошу прощения?

– Ты меня слышала. В чем, блядь, твоя проблема, Мэдлин? С нашей первой встречи ты буквально не слезаешь с меня. И все же, насколько я могу судить, я единственный нанятый сыщик, который добился каких-либо результатов. И что я получаю за свои усилия? Нескончаемый поток грязи и угрозы от незнакомых мужчин!

Мэдлин усмехается.

– Угрозы? Какие угрозы?

– О, хочешь сказать, что не знала? А я думала, ты все знаешь. Да, вчера прямо возле этого офиса ко мне подошли двое мужчин, приставили нож к горлу и сказали держаться подальше от этого дела. Есть идеи, почему это могло произойти?

Она подносит руку ко рту и делает шаг назад, и на секунду я замечаю еще одну трещину в ее облике. Но сквозь эту трещину я вижу не гнев или удивление, а печаль. Я хочу пожалеть ее, но я так зла, что не могу заткнуться.

– Почему ты вообще так трясешься из-за Мии? Она всего лишь твоя крестница. У тебя даже не хватило порядочности приютить девочку после смерти родителей, а теперь ты внезапно интересуешься тем, что с ней случилось. Возможно, если бы ты заботилась о ней, ну, не знаю, хоть когда-нибудь, мы бы сейчас ее не искали?

Я хлопаю ладонью по столу.

Пальцы Мэдлин сжимаются в кулаки, и на мгновение мне кажется, что она собирается меня ударить. Затем ее лицо искажается, и из глаз брызжут слезы. И это не сдерживаемые слезы печали, это неприкрытые слезы разбитого сердца. Я так потрясена этим неожиданным проявлением человечности, что сначала замираю, но потом у меня хватает здравого смысла достать несколько салфеток из коробки. Я обхожу стол и хочу вручить их ей, но Мэдлин снова удивляет меня. Она поднимает руки, чтобы обнять меня.

Я обнимаю ее в ответ. Костлявое тело сотрясается от рыданий. Женщина плачет так сильно, что у меня намокает блузка. Через минуту Мэдлин отпускает меня и садится обратно. Ее идеальный макияж испорчен, тушь течет по щекам. Впервые она похожа на человека.

Я возвращаюсь к своему креслу и протягиваю ей еще салфеток. Она вытирает щеки и нос, а затем смотрит мне в глаза. Прежней деловой Мэдлин больше нет, и я могу представить, какой она могла быть до того, как создала себе этот ложный образ.

– Мне так жаль, что это случилось, Хейзел. Как думаешь, почему эти люди напали на тебя?

– Я как раз собиралась задать тебе тот же вопрос. Все, что я знаю: они хотели, чтобы я перестала искать информацию о театре Диониса. Ты уверена, что ничего об этом не знаешь?

– Клянусь. Пока ты мне не рассказала, я никогда в жизни не слышала о нем. – Она замолкает и промокает подводку салфеткой. – Но есть кое-что, что ты должна знать. – Она крутит кольцо с сапфиром на правой руке.

– Слушаю, – говорю я, боясь того, что сейчас прозвучит.

– Мия – не моя крестница. Она моя дочь.

Эта новость обрушивается на меня как гром среди ясного неба. Я откидываюсь на спинку стула и ударяюсь головой о стену.

– Что?!

– В колледже я играла в теннис. Там был мальчик. – При воспоминании об этом ее лицо светлеет. – Он был красивым. Высокий, сильный, потрясающий теннисист. Все девчонки в команде, включая меня, были без ума от него. Однажды, незадолго до выпуска, он спросил, не хочу ли я улизнуть и пойти на пляж. Ну, слово за слово... Учебный год закончился. Я вернулась домой из колледжа, и через несколько недель меня начало подташнивать по утрам.

Я должна это записать, но слишком потрясена тем, что слышу. Это определенно не та Мэдлин, которую я знала.

– Ты рассказала родителям?

Она прикусывает нижнюю губу.

– Вариантов не было. Меня сильно тошнило, поэтому мама сложила два и два.

– Как она отреагировала?

– Она была подавлена. Отчитала меня за глупость, сказала, что я погублю имя нашей семьи.

Я думаю о своей матери и о том, что сделала бы она. Страшно от одной только мысли. Хорошо, что я избежала незапланированной беременности.

– Что случилось потом?

– Следующие восемь месяцев я провела взаперти в доме родителей. Они были строгими католиками, поэтому о прерывании беременности не шло и речи. Мать настаивала на рождении ребенка, а отец постоянно работал и во всем с ней соглашался. Сначала они собирались оставить малыша у себя и сказать людям, что это их. Матери было двадцать два, когда она родила меня, так что это было возможно. Вот тогда-то мне и пришлось шокировать их еще раз.

Я прижимаю ладони к щекам.

– Сказать им, что отец темнокожий?

– Да.

Весь образ Мэдлин разлетелся на миллион кусочков за пять минут. В этой женщине гораздо больше глубины, чем я когда-либо думала.

– Полагаю, родители были не самыми просвещенными людьми?

– Мягко сказано. Моя мама ярая расистка. Мысль о том, что в семье может быть чернокожий ребенок, была для нее совершенно немыслима.

– И что же ты сделала?

– Думала о том, чтобы просто родить и сбежать, но у меня не хватило духу. К тому же они сказали, что в таком случае откажутся от меня. Я только что закончила колледж и всю жизнь находилась в изоляции, поэтому не знала, как жить самостоятельно. Мама сказала, что обо всем позаботится, и я, как идиотка, позволила ей. Они с Томасом – старые друзья. Он сказал, что может помочь.

– Томас?

– Маккензи.

– Томас Маккензи сказал твоей матери, что может взять Мию к себе и сделать вид, что она сирота?

Мэдлин опускает голову, и ее голос срывается.

– Да. Каждый визит к Мии был мучением. Мы ходили в город и покупали мороженое, и ее милая улыбка напоминала меня прежнюю. Меня убивало то, что я не сказала ей, не забрала ее из этого ужасного места. Но я лгала так долго, что боялась: если она узнает правду, то никогда не простит меня. Когда она исчезла, мне показалось, что Бог наказал меня, сказав: «Ты бросила ее, а теперь она бросит тебя». Это мой шанс все изменить. Все исправить.

– Погоди, я не понимаю. Я навела о вас справки. Записей о рождении не было. Вы оформили свидетельство о рождении тайно?

– Да, она получит к нему доступ, когда ей исполнится восемнадцать, но до тех пор оно остается в тайне.

– А как же дом Святой Агнессы? Обычно, когда опека над ребенком переходит из рук в руки, к оформлению документов представляются определенные требования. Ну, дело в опеке и все такое.

Она прочищает горло и убирает с лица платиновые волосы.

– Ты удивишься, но все проще, чем ты думаешь. Когда Мия была маленькой, мама прочитала в газете, что в автокатастрофе на шоссе I-87 погибла семья Росс. Отсюда взялась фамилия Мии. Таким образом, между нами не было очевидной связи, и если бы кто-то поинтересовался родителями, то нашлось бы объяснение. Затем Томас записал ее в школу Святой Агнессы под той же фамилией и сказал персоналу, а в после и Мие, что она сирота. Это было почти то же самое, что отдать ребенка в школу-интернат, но в таком юном возрасте, что он ничего не помнит о родителях. Мы никогда официально не объявляли ее сиротой и не оформляли опекунство, поэтому не было никаких документов или взаимодействия с органами опеки. Мы просто вычеркнули ее из своей жизни. Это печально, правда, но если никто не жалуется, то никому и дела нет до того, что происходит с ребенком.

– Мне нужно это свидетельство о рождении.

– Конечно.

– Почему ты об этом не сказала?

Мэдлин поднимает голову, и я снова вижу ее упрямый взгляд.

– Это позор для семьи. Я не могу так поступить. Никто не должен знать.

– А отец Мии? Ты ему рассказала?

– Нет, не рассказала. Мать не хотела, чтобы он был рядом.

Меня охватывает сочувствие. Я не разобралась в Мэдлин. Раньше я считала ее надменность отражением ограниченности – признаком женщины, которая не заботится ни о чем, кроме своего положения в обществе и себя. Но это защитный механизм, ограждающий ее мягкую сторону, которая всегда стоит на втором месте. На первом – интересы семьи. Никто никогда не вступался за нее. Возможно, пришло время это изменить.

Я вскакиваю со стула и начинаю собирать сумку. Женщина встает, ее взгляд бегает.

– Куда ты?

Я закидываю сумку на плечо.

– Домой. Мне нужно уладить кое-какие дела, а завтра я поеду в Лейк-Джордж и буду стучать в дверь Маккензи, пока он меня не впустит. Я помню, ты считаешь его святым, но он определенно знает больше, чем показывает. – Я кладу руку ей на плечо и вывожу из офиса. – Мы раскроем это дело.

Глава 26

Осталось четыре дня

На следующее утро я сажусь в машину и направляюсь на север. По дороге я прокручиваю в голове всю имеющуюся информацию. Остаток понедельника я провела изучая данные и обзванивая людей, чтобы выяснить, как Мия проплыла по озеру. Чем лучше я подготовлюсь к встрече с Маккензи, тем лучше. Я использовала Google Maps, чтобы отметить все жилые объекты на озере в радиусе пяти миль от Святой Агнессы. Затем с помощью инструмента обратного поиска адресов нашла жителей этих домов и номера их телефонов. Как только у меня появился полный список, я поочередно связалась с каждым, выясняя есть ли у кого-нибудь камеры, направленные на озеро, и если да, то зафиксировали ли они лодки, проплывавшие мимо в ночь исчезновения Мии. Успеха было ровно столько, сколько обычно в этом расследовании – большинство звонков остались без ответа. Вот что больше всего бесит в сроках, установленных Мэдлин. Если бы у меня было достаточно времени, я бы могла неделями стучаться в двери домов, с жильцами которых не удалось поговорить по телефону, пересмотреть записи и, возможно, мельком увидеть лодку. Но вместо этого я сижу на телефоне и надеюсь на чудо.

У многих из тех, кто все же взял трубку, камер не оказалось. У тех, у кого были, они чаще всего не смотрели на озеро, потому что грабители не приплывают на лодках. Если у человека есть лодка, ему незачем промышлять грабежом. Я нашла одного парня с потрясающим именем Бенджамин Смайли III, у которого камера направлена на озеро, но выяснилось, что он сейчас «плавает у берегов Италии», поэтому не может проверить отснятый материал. Он заверил меня, что просмотрит запись онлайн, когда вернется, но я сомневаюсь. Как я уже говорила, суть детективной работы в том, чтобы вычеркнуть все ненужное из списка. Так что я официально вычеркиваю его. Возможно, Бенджамин Смайли III удивит меня, но я на это не рассчитываю. Мои ответы находятся в Святой Агнессе и театре Диониса.

По мере того, как я веду машину, недовольство растет. Томас Маккензи поговорит со мной, нравится ему это или нет. Я выезжаю на шоссе I-87 и жму на газ. Над головой продолжают сгущаться темные тучи, непрерывно льет дождь. Даже погода мешает мне добраться до приюта. Во время ливня окраины Нью-Йорка – унылое место. Старая промышленная пустошь, застывшая во времени.

Сегодня утро вторника, поэтому движение на дорогах плотное. Я делаю все возможное, чтобы пробраться сквозь толпу машин, но даже у моих возможностей есть предел. Я запускаю свой лучший EDM-микс на Spotify, чтобы прочистить мозги, но мысли постоянно возвращаются к делу. Меня наняли, чтобы я нашла ответы, но я нахожу только вопросы. Что такое театр Диониса? Что скрывает Маккензи? Что еще скрывает Мэдлин? Кто еще в этом замешан? Мой мозг работает на холостых оборотах, как двигатель на нейтралке, и застревает на месте, как поток машин передо мной.

К счастью, после тридцати минут раздумий звонит телефон, и я вижу, что это детектив Ритер. Следуя его просьбе, я не звонила ему с тех пор, как в последний раз была в Лейк-Джордже. Я хотела остаться с ним в хороших отношениях на случай, если мне действительно понадобится его помощь. Прежде чем поднять трубку, я коротко помолилась о наличии хороших новостей.

– Бобби Ритер, пожалуйста, скажи, что у тебя есть что-то хорошее.

В трубке раздается нервный смешок.

– Что, даже без «привет, как дела»?

– Извини. Привет. Как дела?

– Слишком поздно. Но у меня правда есть кое-что интересное. Было бы лучше обсудить это лично. Какое у тебя расписание на эту неделю? – хрипло спрашивает детектив.

– Похоже, это мой счастливый день, потому что я как раз направляюсь в Лейк-Джордж.

– В самом деле? Зачем? – У него срывается голос, и я чувствую, как губы расплываются в улыбке.

– Расскажу, когда встретимся.

– Хорошо, жду с нетерпением. Во сколько примерно ты приедешь?

– К часу.

– Хорошо, встретимся у участка. Нам лучше поговорить на улице.

В нем есть что-то милое. Когда я разговариваю с ним, то вспоминаю прежние времена: тогда я еще думала, что быть частным детективом – это весело. Я представляла, что, вполне вероятно, встречу симпатичного полицейского и мы сможем вместе разгадывать тайны. Знаю, банально, но иногда у юной девушки именно такие мечты.

К тому времени, как я подъезжаю к полицейскому участку, уже полдень, но на улице как будто сгущаются сумерки. Здесь дождь еще не начался, но надвигается. Ледяной ветер пронизывает меня насквозь. Бобби ходит туда-сюда, покуривая сигарету с фильтром, и, похоже, не замечает холода. Он положил одну руку на поясницу, и его маленькое брюшко выступает над поясом. Увидев меня, он приветственно машет мне рукой.

От него исходит энергетика актера Джеймса Дина.

– Ты привезла чудесную погоду, – говорит Бобби, указывая на мрачное небо над нами.

Я пожимаю ему руку и ощущаю, насколько она грубее по сравнению с рукой Эндрю. По-настоящему мужская рука.

– Да, кажется, она следует за мной, куда бы я ни пошла. Может, зайдем внутрь?

– Через минуту. Давай прогуляемся. Я хотел сначала поговорить.

– Мы ведь больше не пойдем в то кафе, правда? Не думаю, что смогу и дальше выносить пристальные взгляды официантки. У меня было такое чувство, будто я на свидании под присмотром матери.

Бобби издает негромкий смешок, но его губы едва двигаются.

– Сегодня никакого кафе. Можем пройтись по кварталу.

Я скрещиваю руки на груди – мужчина серьезен. Мы гуляем, и я осматриваюсь. Окрестности полицейского участка представляют собой скопление скромных коттеджей за штакетниками. Гораздо скромнее, чем роскошные особняки на берегу озера. Осень быстро сменяется зимой, и разноцветные листья на деревьях цепляются за ветки изо всех сил. Улицы пусты из-за надвигающейся грозы, поэтому мы с Бобби прогуливаемся по середине дороги. В округе царит тишина, нарушаемая только мягким хрустом под ногами.

– Итак, в чем дело?

– Не уверен, что тебе стоит продолжать заниматься этим делом.

Он пристально смотрит на меня темно-карими глазами, и я замечаю покраснение в уголках и мешки под ними.

– Почему?

Он снова затягивается и при каждом шаге ударяет ногой по земле, подыскивая нужные слова. Детектив проводит языком по обломку переднего зуба.

– Я бы хотел дать тебе простой ответ, но не могу. Однако все, что связано с этим делом, говорит мне о надвигающейся опасности.

Он поднимает глаза к небу. Я чувствую запах дыма от камина. Я кладу руку ему на плечо, пытаясь заставить посмотреть на меня. Оно костлявое. Он худее, чем кажется.

– Что ты имеешь в виду?

– Похоже, никто не хочет, чтобы дело было раскрыто. Это лучшее, что я могу сказать. Каждый раз, когда я прошу выделить дополнительные ресурсы для расследования, шериф отказывает. Любой, с кем я пытаюсь побеседовать, либо не соглашается, либо игнорирует меня. Я вспоминаю дела о других пропавших девочках, те, которые вообще открывали, и вижу в них одно и то же: формальное расследование без каких-либо последующих действий. Вчера я пожаловался нескольким своим коллегам, и они сказали мне, что я должен сосредоточиться на других делах.

– Что ты хочешь сказать? Думаешь, департамент шерифа замешан?

Мужчина снова затягивается и выпускает дым изо рта, словно тушит свечу. Мы проходим мимо маленького желтого коттеджа с золотистым ретривером у окна, который выглядит таким же растерянным, как и я.

– Даже не знаю, что хочу сказать. Сложнее всего то, что все их слова – правда. У нас ограниченные ресурсы, поэтому вполне логично, что мы не должны тратить их на поиски девочки, которая по всем признакам сбежала сама. А приют Святой Агнессы – это учреждение, которое принесло много пользы, поэтому никто не хочет, чтобы из-за какого-то расследования его закрыли. Но я не могу отделаться от ощущения, что все они лучшие друзья директора, которые просто хотят замять это дело. Все, что я знаю, – оно не дает мне уснуть.

Друзья директора.

Маккензи призраком следит за этим расследованием. Теперь я понимаю, насколько Бобби одинок. Он хороший полицейский, пытающийся найти Мию, но он словно на необитаемом острове: не знает, кому доверять, и, что самое страшное, я тоже не знаю. Мы сворачиваем направо на следующей улице. Дым от камина, который я учуяла ранее, поднимается из трубы песочного цвета дома в тюдорском стиле, расположенного дальше по дороге.

– Да, я понимаю. С тех пор как я начала это расследование, у меня такое чувство, что я борюсь со связанными за спиной руками. Даже Мэдлин Хэмсли, которая наняла меня, черт возьми, не хочет рассказать мне всю историю.

Бобби останавливается как вкопанный. На дорогу перед нами сыплются листья.

– Что значит «Мэдлин не хочет рассказывать тебе всю историю»?

Я спорю сама с собой о том, насколько можно ему доверять. До сих пор он был просто полезен, но я давным-давно поняла, что в этом бизнесе ни на кого нельзя положиться. К несчастью, у меня мало времени на эту загадку, поэтому нужна любая доступная помощь. Иногда единственный выход – это довериться и надеяться.

– Ладно. Но это останется между нами, хорошо? Эту информацию нельзя приобщать к материалам дела или рассказывать коллегам.

Детектив поднимает правую руку, и я впервые вижу, как его ястребиный нос морщится, а рот расплывается в искренней улыбке.

– Клянусь.

Я улыбаюсь в ответ и на мгновение забываю об Эндрю.

– Мэдлин не крестная Мии. Она ее мать.

Бобби тут же закашливается дымом.

– Что?! Как?!

Он оглядывается, как будто думает, что объяснение вот-вот выскочит из-за кустов.

– Она забеременела после колледжа, а это позор для всей семьи. По-видимому, Маккензи сказал, что возьмет Мию в дом Святой Агнессы и сохранит все в тайне.

Бобби проводит рукой по ежику своих волос, переваривая новые сведения. Через несколько секунд он хватает меня за плечи и дружески встряхивает.

– Хейзел, ты гений. Это многое объясняет.

Он продолжает идти вперед, не обращая на меня внимания. Я стараюсь не отставать от него, задаваясь вопросом, что именно делает меня гением в его глазах.

– Каким образом это многое объясняет?

Мужчина ускоряет шаг и взмахивает руками при каждом слове. Я держусь на приличном расстоянии, чтобы не получить удар зажженной сигаретой в лицо.

– В самом начале я провел стандартное предварительное расследование в отношении семьи Хэмсли, поскольку большинство детей похищают члены семьи или знакомые жертвы. Сначала я не думал, что найду хоть какие-то зацепки. Хемсли живут в Лейк-Джордж на протяжении нескольких поколений. У них нет ни судимостей, ни записей о жестоком обращении, ни каких-либо семейных споров или споров об опеке.

– Да. Правда, ходят слухи, что они зарабатывали деньги на незаконной торговле во время сухого закона. Но какое отношение это имеет к делу?

Мы снова поворачиваем направо и двигаемся обратно к участку. Навстречу идет пожилой джентльмен в плаще и с дружелюбно выглядящим бульдогом. Бобби машет ему рукой, но понижает голос, чтобы его не услышали.

– Хэмсли уже много лет являются крупными спонсорами Святой Агнессы. Конечно, богатые люди постоянно жертвуют на благотворительность, поэтому я не придавал этому большого значения. Но если Маккензи хранит этот секрет, то они в его власти. Он мог вымогать у них деньги.

– Думаю, это возможно, но я не понимаю, как это поможет нам найти Мию.

Бобби одаривает меня улыбкой чеширского кота.

– Вот почему я позвонил тебе. Я обнаружил кое-что еще: у семьи Хемсли есть трастовый фонд, открытый на имя Мии. Когда я впервые узнал об этом, мне это показалось немного странным – создавать трастовый фонд для крестника, но у богатых свои причуды. Однако если Мия – дочь Мэдлин, в этом гораздо больше смысла.

– Согласна, но я все еще не понимаю, как это поможет.

Бобби грозит мне пальцем.

– Какая ты нетерпеливая. Выяснилось, что если Мия умрет, то Мэдлин получит свою долю траста.

Теперь моя очередь замереть. В голове роятся всевозможные варианты. Если Мэдлин выиграет от убийства Мии, то она – главная подозреваемая. Но тогда...

Ритер прерывает мои размышления:

– Все правильно, но, если Мэдлин убила Мию из-за денег, зачем ей нанимать тебя и других детективов?

Я подбираю с земли влажную веточку. Когда я держу что-то в руках, мне лучше думается. Мы продолжаем идти, а наши шестеренки продолжают вращаться. В голову приходит безумная мысль, но, если не выскажусь, я взорвусь.

– Может быть, она убила Мию, но слишком хорошо замела следы?

Мужчина морщится.

– В смысле?

– Представь: Мэдлин убивает дочь и прячет тело. Но прячет слишком хорошо, так, что ни полиция, ни нанятые ею частные детективы ничего не находят. Итак, теперь нет доказательств того, что Мия мертва, и ее списывают как очередную беглянку. А это значит, что Мэдлин не может получить деньги.

Бобби тушит сигарету на земле носком туфли, затем подбирает окурок и кладет его в карман. Думаю, это лучше, чем мусорить. Он задумчиво качает головой и смотрит на участок впереди.

– Не знаю, не знаю. Довольно смелая авантюра. Не похоже, что Мэдлин приезжала незадолго до исчезновения Мии. И ради бога, это ее дочь.

– Да, дочь, которую она отдала Томасу Маккензи при первой же возможности. Может, они в сговоре?

Он кивает и ничего не возражает. Мы возвращаемся на парковку перед полицейским участком. Ритер лавирует между машинами и постукивает рукой по припаркованному у входа внедорожнику, давая мне понять, что возвращается на работу. Я хватаю его за руку. Не хочу упустить этот кладезь информации. Я бросаю на него самый ласковый взгляд, на который только способна.

– Как думаешь, есть ли хоть какой-то шанс, что ты сможешь скопировать то, что нашел о Мэдлин и семействе Хемсли?

Он закатывает глаза и прикусывает нижнюю губу.

– Я знал, что ты спросишь.

– Пожалуйста. Последняя просьба, честно. – Это определенно не будет последней просьбой.

Мужчина смеется, как будто думает о том же, и указывает на вход.

– Заходи, согрейся, а я быстренько сделаю тебе копию.

– Ты хороший человек, Бобби Ритер.

Мы заходим в участок, и он указывает мне на одно из кресел в зале ожидания. Вялая администратор поднимает взгляд от телефона и одаривает меня вымученной улыбкой. Интересно, как она вообще сюда устроилась.

– Вернусь через минуту, – говорит Бобби.

Я сижу в вестибюле и жду, пытаясь осмыслить только что полученную информацию. Может ли Мэдлин Хэмсли быть убийцей? Мне все еще трудно такое вообразить, но нейроны возбуждаются от возможных вариантов. Могла ли она сделать это в одиночку? Нет. Ей понадобилась бы чья-то помощь. Я не могу представить, чтобы Мэдлин в одиночку убила дочь, а затем избавилась от трупа. Она едва может сесть на грязный стул у меня на кухне. Может, Маккензи планировал помочь ей и затем поделить деньги на двоих? Возможно, но я не могу отделаться от мысли, что это неправильно. Мэдлин мне не нравится, но ее тревога о судьбе дочери казалась искренней, и я просто не представляю ее убийцей. А Маккензи – семидесятилетний мужчина. В голове не укладывается, что он шныряет повсюду, избавляясь от тел воспитанниц. И ни одна из этих версий не объясняет пропажу других девочек. Должно быть что-то еще. Часы в вестибюле тикают, и я вспоминаю, что срок, установленный Мэдлин, истекает. Продолжая размышлять над делом, я обвожу взглядом комнату ожидания: на стенах висят фотографии полицейских из управления шерифа. Вот и сам шериф, у которого большое круглое лицо, усы и ярко-красные щеки, как у Санта-Клауса без бороды. А вот Бобби, который удивительно красив в полном обмундировании. Угораздило же меня познакомиться с двумя привлекательными мужчинами за одну неделю, когда годами я бродила по пустыне. Дождь льет как из ведра. Я продолжаю рассматривать снимки других копов, с которыми никогда не встречалась, и в какой-то момент я вижу знакомое лицо. Злобное лицо.

Человек со Шрамом! Мужчина, который угрожал мне в переулке. Я никогда не забуду этот неровный шрам, тянущийся от подбородка вниз по шее. Я никогда не забуду, как лезвие ножа касалось кожи.

Он полицейский.

Он работает с Бобби.

А прямо рядом с ним висит фотография Зомби. У меня перехватывает горло. Я задыхаюсь.

Я вцепляюсь в подлокотники кресла и оглядываюсь по сторонам, чтобы посмотреть, не заметил ли кто-нибудь мою панику, но офис шерифа продолжает работать как ни в чем не бывало.

Мне нужно убираться отсюда.

Я поднимаюсь, и администратор, прищурившись, смотрит на меня.

– Я кое-что забыла в машине. Вернусь через секунду, – говорю я.

Она бросает на меня оценивающий взгляд, будто не верит, но через мгновение возвращается к телефону. Я выхожу из участка и глубоко вдыхаю холодный воздух, пытаясь успокоиться, но меня охватывает ужас. Я без оглядки бросаюсь к автомобилю. Мне просто нужно уехать. Я запрыгиваю на водительское сиденье и нажимаю на акселератор. Шины визжат по мокрому асфальту, когда я вылетаю со стоянки.

Я не знаю, куда направляюсь, но здесь я точно не могу оставаться.

Глава 27

Я направляюсь к озеру. В прохладной голубой воде, окруженной пологими холмами, есть нечто, дающее ощущение безопасности. Я еду по Ист-Шор-драйв и наблюдаю за назревающей бурей. Руки сжимают руль, как тиски. Я опускаю стекло, чтобы подышать воздухом, и свежий северный ветерок обдувает лицо. Сердцебиение замедляется, а голова проясняется.

Все это не имеет смысла.

Почему эти копы преследуют меня и угрожают? Как они причастны к исчезновению Мии и чего хотят добиться? Может, они кого-то шантажируют? Участвует ли в этом Бобби, изображая хорошего полицейского при плохом? А что насчет Мэдлин? Она только выиграет от гибели Мии, но зачем нанимать меня и всех остальных? Только для того, чтобы подтвердить смерть дочери и получить деньги? Это огромный риск, ведь если Мия мертва, то кто-нибудь рано или поздно найдет ее тело.

Я вижу вспышку молнии, прорезающую небо, и через несколько секунд слышу раскат грома. Ветер усиливается, и озеро вздымается волнами. Прогулка с Бобби пробрала меня до костей, и я чувствую, что это расследование рушит мое душевное равновесие. Больше всего на свете я хочу вернуться в дом на Манхэттене, открыть бутылку вина с Эндрю и уютно устроиться на диване.

Затем слышу мелодичный голос Мии у себя в голове, и это напоминает мне, зачем я сюда приехала.

Я вспоминаю слова Маккензи о том, что ее исчезновение его не обеспокоило, а разочаровало. Что ж, зато оно обеспокоило меня. С первого дня нашей встречи я подозревала, что у него есть ключи к разгадке этой головоломки. Но на каждом шагу меня подталкивали к чему-то другому. Учитель хора. Охранник. Театр Диониса. Мэдлин. Копы. Каждый следующий сбивает с толку больше предыдущего. Но всех объединяет одно – Маккензи. Он нанял Гулсби и Пейвера. У него на стене висит картина с изображением Диониса. Он приютил Мию, когда мать Мэдлин захотела избавиться от ребенка. Он лучший друг шерифа. Возможно ли, что все они причастны к исчезновению Мии, а Маккензи исполняет роль кукловода? К тому же пропала не только Мия. Есть и другие. Много других. И все они исчезли при Маккензи.

Обычно я бы потратила больше времени на изучение такого человека. Проследила бы за его повседневной деятельностью. Поговорила бы со знакомыми. Просмотрела бы записи в интернете. Воспользовалось бы базовым набором инструментов частного детектива. Но времени нет. Сегодня вторник, так что у меня осталось всего три дня, чтобы выяснить, что случилось с Мией. Я должна встретиться с ним лицом к лицу.

Я разворачиваюсь, и шины визжат, когда я выкручиваю руль. Я проезжаю мимо городка – работники ресторанов заносят столы и стулья внутрь, готовясь к шторму. Дикий Запад, где вот-вот начнется перестрелка, и все об этом знают.

Через несколько минут я сворачиваю на Схоларс-Вэй, улицу, где, по словам Нила, живут директор и некоторые другие учителя приюта Святой Агнессы. К счастью, ворот нет, так что мне не нужно проходить мимо охраны. Ветер срывает с деревьев листья и разносит их по улице. Дождя нет, но по земле стелется густой туман. Дворы украшены к Хэллоуину: призраки на деревьях, тыквенные фонарики на крыльце, надгробия на газонах. Исторические дома квартала, которые, должно быть, выглядят такими красивыми и причудливыми в солнечный день, сейчас больше похожи на дома с привидениями. Внутри каждого горит по одной лампочке, достаточно яркой, чтобы заманить внутрь, и достаточно темной, чтобы устроить ловушку.

Я подъезжаю к дому Маккензи. Синяя краска и желтая отделка со временем приобрели нездоровый оттенок. Перед домом белое крыльцо, качели раскачиваются на ветру. Над ним нависает остроконечная крыша и мансарда с тусклым светом в окне. Сердце бешено колотится в груди, и я чувствую, как промокает от пота свитер. Смотрю на часы на приборной панели – четыре часа дня, а кажется, что все восемь. В гостиной горит свет. Маккензи, должно быть, уже вернулся из офиса. Девочки заканчивают обучение в три. Причины, по которым я не должна быть здесь, почему я должна дать задний ход, проносятся у меня в голове.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Обычно я не возражаю против конфронтации – такая работа. Но в этом человеке есть что-то особенное. Не знаю, из-за его высокого роста или из-за того, что он десятилетиями командовал молодыми девушками, но в его присутствии я чувствую себя маленькой. Не только физически, но и морально. Я снова становлюсь младшеклассницей. Воспоминание об ужасах средней школы говорит мне о том, что, возможно, жизнь не так уж и плоха. Если я смогла справиться с Джослин Уилер и ее бандой дрянных девчонок, то смогу справиться и с Томасом Маккензи.

Я беру сумку и еще раз проверяю, заряжен ли электрошокер и готов ли он к работе. Инциденты с Джином Штраусом и Человеком со Шрамом до сих пор не дают мне покоя, и в неожиданные моменты по спине бегут мурашки. Насилие накладывает отпечаток.

Я выхожу из машины. Тут внезапно сверкает молния, и начинается дождь – словно Бог делает последний предупредительный выстрел. Я слышу, как ливень приближается сзади, словно надвигающееся стадо. И вот он здесь, стучит по голове и куртке. Я взбегаю по ступенькам к дому Маккензи и останавливаюсь под навесом. Дождь начался в полную силу. Я поворачиваюсь и заглядываю в дом. Маккензи сидит в мягком кожаном кресле и читает книгу. Рядом с ним на столике золотой подстаканник, в котором стоит хрустальный бокал с чем-то похожим на скотч и большим кубиком льда. Если бы я не знала, то подумала бы, что это просто милый дедушка, отдыхающий после тяжелого рабочего дня.

Я звоню в дверь и напоминаю себе, что внешность бывает обманчива.

Маккензи испуганно поднимается со своего места и направляется к входу. Он открывает с радостной улыбкой, которая при виде меня сползает.

– Мисс Чо, какой приятный сюрприз, – говорит он, разочарованно поджимая губы. Ему приходится наклониться вперед, чтобы заговорить со мной.

Я пытаюсь сразить его наповал своей вежливостью.

– Извините, что беспокою, доктор Маккензи, но мне нужно задать вам еще несколько вопросов. По предыдущим телефонным звонкам я поняла, что вы больше не хотите со мной разговаривать, но я была неподалеку и подумала, что вы могли бы уделить мне пятнадцать минут.

Я одариваю его своей самой невинной, умоляющей улыбкой.

Он засовывает руку в карман зеленого армейского кардигана, делает глубокий вдох и выдыхает.

– Неподалеку? В Манхэттене?

– Верно.

Он смотрит поверх моей головы на дождь, и я вижу, как в его голове крутятся шестеренки. Отправит ли Бог его в ад, если он выгонит эту крошечную женщину обратно под дождь? Он решает, что отправит.

– Хорошо, мисс Чо, давайте спрячем вас от этой бури.

Он открывает передо мной дверь и проводит в дом, в котором отчетливо ощущается мужской аромат кожи, дыма и виски. В камине потрескивают дрова. Прекрасная гостиная наполнена светом, но остальная часть дома погружена в темноту. В голове эхом отдается голос отца: «Нас пугает то, чего мы не видим».

Маккензи пересекает комнату по ковру цвета горчицы и малины, возвращается на свое место и жестом приглашает меня сесть. По комнате разносятся сочные звуки Шопена. У меня пересохло в горле от паники, которую я испытала ранее, поэтому я замечаю, что он не предлагает мне ничего выпить. Он хочет, чтобы я убралась отсюда. Работая частным детективом, к этому привыкаешь. Большинство людей, с которыми вы общаетесь, хотят, чтобы вы уехали как можно скорее.

Я сажусь на старинный красный бархатный стул, который, кажется, развалится под моим весом. Справа стоит элегантная мраморная шахматная доска с фигурками из нефрита ручной работы. Гостиная словно из другой эпохи. Антикварные часы на каминной полке тикают за спиной, как бы напоминая, что я на таймере.

Маккензи закидывает одну длинную ногу на другую и протягивает ко мне свою гигантскую руку.

– Вы сказали, у вас есть какие-то вопросы?

Я достаю из сумочки блокнот и ручку и крепко прижимаю их к коленям, чтобы он не заметил, как у меня дрожат руки.

– Вы помните, как Мия оказалась в Святой Агнессе?

Он сжимает зубы и кладет одну руку поверх другой, лежащей на коленях.

– Думаю, что нет.

Я знаю, что он врет, но его уверенная ложь просто поражает.

– В смысле?

– Я имею в виду, что за эти годы у меня на попечении были тысячи девочек. Я старый человек, и вряд ли я могу вспомнить, как каждая из них попала к нам.

– Хм, интересно, потому что мисс Хэмсли помнит.

Мужчина меняет ноги.

– Правда?

– Правда. По словам Мэдлин, Мия – ее дочь. Семья не выдержала бы такого «скандала»: внебрачная дочь, еще и темнокожая. Тогда вы предложили приютить ее в Святой Агнессе.

Маккензи улыбается, и его желтые кривые зубы обнажаются, как клыки. Он делает медленный глоток скотча, затем поджимает губы.

– Похоже, вы меня переиграли, мисс Чо.

Я чувствую, как срывается голос. Его жеманство раздражает.

– Я не пытаюсь переиграть вас, доктор. Всего лишь хочу выяснить, что случилось с Мией.

Он отпивает еще и стучит ногтями по стакану. Дзинь. Дзинь. Дзинь. Директор прочищает горло, издавая громкое «кхм».

– Что ж, думаю, раз Мэдлин вам рассказала, я могу прекратить этот фарс. Да, мы в Лейк-Джордж очень дружны. К тому времени, как Мэдлин забеременела, я был знаком с Хэмсли много лет. Ее мать... недолюбливала темнокожих. Узнав, что отец ребенка один из них, она обратилась ко мне за советом. Очевидно, меня потрясло, что семья отвернулась от ребенка только из-за цвета его кожи. Я пытался убедить миссис Хэмсли в том, что она совершает ошибку, но некоторые люди заходят слишком далеко. Она была категорична и не позволила Мэдлин оставить ребенка. Я был в ярости. Вместе с тем я понимал, что никто не позаботится о маленькой Мие лучше нас, поэтому предложил забрать ее в приют. Она согласилась, но просила меня сохранить это в строжайшем секрете.

– Была ли предложена какая-либо денежная компенсация за услугу, которую вы оказали семье Хэмсли?

Мужчина прищуривается и выпрямляется на стуле.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что после того, как Святая Агнесса взяла Мию к себе, Хэмсли сделали значительные пожертвования в ваш благотворительный фонд. Осматривая кампус, я заметила, что они входят в ваш платиновый круг жертвователей.

Маккензи усмехается и делает еще глоток. У него пересыхают губы, но я не могу понять, из-за виски это или из-за разговора. Часы за спиной продолжают тикать. Тик-так. Тик-так.

– Пожалуйста, избавьте меня от этих нелепых обвинений. Хотя Хэмсли действительно были нам благодарны и проявляли щедрость на протяжении многих лет, это не услуга за услугу. Мисс Чо, вы забываете, что этим мы и занимаемся в Святой Агнессе. Это наша миссия.

Я сыта по горло тем, как он изображает из себя святого. Я подаюсь вперед, чтобы сократить расстояние между нами. Мне нужно сделать все, чтобы он ощутил дискомфорт. Это допрос.

– Исчезновение маленьких девочек тоже является частью вашей миссии?

– Прошу прощения?

– По моим подсчетам, с тех пор, как вы стали директором, пропало более пятидесяти девочек, а вас, похоже, это не волнует.

Мужчина встает со стула, нависая надо мной всей мощью своего древовидного тела. Клянусь, он мог бы заслонить солнце. Томас тычет костлявым пальцем мне в лицо. Он не напуган, наоборот, внушает страх.

– В чем именно вы меня обвиняете?

– Вы мне скажите! Вы солгали о Мие. Вы солгали о Мэдлин. Девочки пропадают без вести. Полиция не проводит расследования. Как вы это объясните?

– Полиция? Какое отношение они имеют к этому?

– О, пожалуйста, не прикидывайтесь дурачком. Я видела, как вы хлопали шерифа по спине на приеме. А несколько дней спустя двое его людей напали на меня в переулке.

У Маккензи отвисает челюсть, а на лбу появляются морщинки.

– Что? Кто на вас напал?

– Двое полицейских.

На его лбу вздувается вена, а стакан с виски дрожит в его руке.

– Из управления шерифа?

– Совершенно верно.

– Вы, должно быть, ошиблись.

Я встаю со стула и опускаю воротник пальто, чтобы показать ему след от лезвия, и чувствую, как срываюсь на крик.

– Я не ошиблась! Именно сюда он приставил свой чертов нож! Почему бы вам не перестать защищать кого бы вы там ни защищали и не помочь мне?

Его лицо заливает краска, а бледно-голубые глаза наполняются болью и яростью. Он выходит из комнаты в коридор и манит меня за собой.

– Идите за мной, – говорит он.

Я делаю несколько осторожных шагов и наблюдаю, как он открывает дверь, ведущую, похоже, в подвал. Я слышу раскаты грома над головой и замечаю, что снаружи темнеет. Дом становится еще более одиноким.

– Зачем?

– Вы сказали, что хотите знать, кого я защищаю. Они здесь, внизу.

Глава 28

Бывает же такое, вы смотрите фильм ужасов и видите, как женщина спускается в темный подвал, и думаете: «Ну какая ты идиотка! Не ходи туда!»

Ну, вот один из таких моментов. И я та самая идиотка.

Я знаю, что не должна спускаться вслед за Маккензи по скрипучим деревянным ступеням в недра этого древнего дома. Но исследователь во мне не может устоять перед желанием наконец-то узнать о судьбе Мии. К тому же – успокаиваю я себя – он всего лишь старик. У меня в сумке электрошокер, а в рукаве припрятано несколько приемов самообороны. Интересно, посещала ли эта мысль других женщин раньше. Когда я делаю первый шаг вниз, меня охватывает беспокойство.

Маккензи открывает дверь шире, и петли издают протяжный жалобный скрип, словно говоря мне «даже не думай об этом». Становится еще страшнее. К счастью, он первым спускается по ступенькам, и мне становится немного лучше. Его темная фигура, прихрамывая, движется вниз, скудный свет едва освещает лестницу. Я замираю, представляя, как один из его дружков прячется поблизости, чтобы запереть меня в этой гробнице. Но похоже, мы одни – к лучшему это или худшему.

По мере того как я иду вперед, воздух наполняется запахом: тем уникальным сочетанием плесени, пыли и возраста, которые обитают в подвалах старых домов. В центре комнаты на шнурке висит одинокая электрическая лампочка. Капание воды эхом отражается от бетонных стен – вероятно, ливень пробрался и сюда. Для меня это звучит как мерное тиканье часов, напоминающее, что времени на поиски Мии остается все меньше.

Дойдя до конца лестницы, мужчина, шаркая ногами, выходит на середину комнаты. Я схожу с последней ступеньки и сразу же замечаю стены.

Они увешаны фотографиями девушек.

Сотни, нет, тысячи снимков девушек приколоты аккуратными рядами. За яркими, сияющими улыбками скрываются неясные судьбы.

Кровь стынет в жилах. Все мои инстинкты кричат бежать обратно по лестнице, но нездоровое любопытство приковывает меня к месту. Я не могу отвести взгляд от этого странного алтаря.

Маккензи гордо указывает на коллаж.

– Все девушки, которые прошли через Святую Агнессу за время моего пребывания в должности, – объявляет он, вынужденный горбиться под угнетающе низким потолком. – Неплохая коллекция, не находите?

Я приглядываюсь внимательнее. Это фотографии класса, расположенные в хронологическом порядке слева направо. По разрешению и прическам можно определить, когда они сделаны. Я смотрю на улыбающиеся лица девушек и задаюсь вопросом, многие ли из них разделили судьбу Мии. Эта мысль оседает у меня в голове. Я возвращаю свое внимание к Маккензи. В его ледяных глазах смешиваются гордость и боль.

– Зачем вы мне это показываете?

Он поджимает губы, и его плечи опускаются.

– Потому что хочу, чтобы вы знали – для меня это больше чем работа, мисс Чо. Это моя жизнь. Здесь девушки, которых мне доверили. Каждая важна для меня. Двадцать лет назад моя жена умерла от рака, и с тех пор я отдавал все, что у меня было, созданию этого учреждения и девушкам в нем. Я делал это ради нее и не могу допустить, чтобы вы разрушили все, что мы построили.

Он делает несколько шагов ко мне, и я вижу, как на его лице отражается мука. Я отступаю, пока мои икры не упираются в первую ступеньку, ведущую из подвала.

– Я не пытаюсь разрушить то, что вы построили. Я пытаюсь выяснить, что случилось с Мией и другими.

Директор делает еще один шаг и хватает меня за плечи длинными костлявыми руками, его несвежее, с привкусом скотча дыхание обжигает мне лицо. Наверху звонит телефон, но он не собирается подниматься.

Я тянусь шокеру в сумке, но останавливаюсь, когда он заговаривает.

– Вы думаете, я не хочу узнать, что случилось с Мией? Думаете, я не хочу узнать, что случилось с другими девушками? Как вы думаете, кто установил эти ворота? Кто установил самую современную систему безопасности, которая, как меня заверили, предотвратит повторение подобного? Как думаете, почему я любезничал с шерифом на приеме? Что бы я ни делал, они продолжают исчезать.

Говоря это, он трясет меня за плечи, как будто может вытрясти мои убеждения. А потом видит ужас в моих глазах, смотрит на свои руки и понимает, что делает.

Мужчина делает шаг назад и поднимает ладони, пытаясь прийти в себя.

– Простите меня, мисс Чо. Я... не знаю, что на меня нашло.

Я делаю шаг назад, вверх по лестнице, чтобы между нами было больше свободного пространства, а у меня появился шанс сбежать.

– Если вы так сильно хотите найти Мию и остальных, то почему скрываете это? К чему вся эта ложь?

Маккензи чувствует мой страх и делает еще один шаг назад. Его лицо искажается от боли, пока он ищет что сказать.

– Потому что это место – это я. Эти девочки – это мое наследие. И я не хочу, чтобы меня помнили как директора, который не смог позаботиться о безопасности своих воспитанниц.

На его глазах наворачиваются слезы, и я замечаю, насколько хрупок этот человек.

– Доктор Маккензи, если вы поможете мне найти Мию, я позабочусь о том, чтобы вас запомнили как директора, который не только дал образование сотням девочек из неблагополучных семей, но и спас пропавших.

Я спускаюсь и кладу левую руку ему на плечо, а в другой на всякий случай сжимаю шокер. Мужчина вытирает слезы с глаз. Я вглядываюсь в его лицо. Пока что я не уверена, что он непричастен, зато знаю, что он не главный организатор. Слишком много путаницы, слишком много боли.

– Но как, мисс Чо? Подумайте, сколько людей расследовали это и вернулись ни с чем.

– Да, но они не я.

Я улыбаюсь ему, чтобы поднять настроение. Уголки его рта тоже приподнимаются. Мне было интересно, умеет ли он вообще радоваться. Улыбка исчезает так же быстро, как и появилась.

– Посерьезнее, моя дорогая. Почему вы думаете, что сможете найти Мию?

Я отхожу от него и рассматриваю фотографии девушек на стене. Замечаю Оливию Бланкеншип – я бы узнала ее платиновые волосы где угодно. Я вспоминаю, что сказала мне ее сестра, и поворачиваюсь к нему.

– Доктор Маккензи, что вы можете рассказать мне о театре Диониса?

Он морщит лоб.

– Театр Диониса? Тот, что в Греции?

– Нет, в Соединенных Штатах.

– Я никогда о нем не слышал. Почему вы спрашиваете?

Мужчина пожимает плечами. Я не могу сказать, искренен ли он. Я сверлю его взглядом и решаю блефовать.

– Да ладно, я знаю, что вы в курсе.

Он отступает назад и бросает на меня строгий директорский взгляд.

– Мисс Чо, я понятия не имею, о чем вы.

– Хотите сказать, что в центре вашего кабинета висит картина с изображением Диониса и вы не знаете о его театре?

Маккензи усмехается, и на секунду мне кажется, что он собирается признаться.

– Я знаю, кто такой Дионис. Я просто не знаю, что такое театр Диониса. Не то чтобы это имело значение, но это даже не моя картина. Мистер Гулсби подарил ее мне на двадцатилетие нашей совместной работы. Я бы посоветовал вам поговорить с ним об этом, но он заболел.

От этой новости у меня голова идет кругом, я перебираю варианты.

Гулсби.

Девочки начали исчезать, когда в Святую Агнессу пришел он, а не Маккензи.

Глава 29

Я выскакиваю из дома и мчусь сквозь ливень к машине. Дождь льет как из ведра, и я вижу, что у меня изо рта вырывается пар. После нашего разговора я склоняюсь к мысли, что Маккензи невиновен, но незачем испытывать судьбу. Особенно после того, как увидела этот жуткий подвал.

В конце улицы я поворачиваю направо и направляюсь к кампусу. Я должна найти Грегори Гулсби. Картина не может быть простым совпадением. Я мысленно возвращаюсь к нашей беседе в хоровом зале. Он собирался мне что-то сказать. Он хотел мне что-то сказать.

Я подъезжаю к кованым железным воротам Святой Агнессы, которые во время шторма кажутся еще более угрожающими. Нил Пейвер стоит в будке и разговаривает по телефону, на его лице написано беспокойство. Увидев меня, он натягивает на лицо непроницаемую пластиковую улыбку. Я слегка опускаю стекло, чтобы слышать его, но не пропускать дождь. Он кладет трубку.

– Мисс Хейзел, не ожидал увидеть вас сегодня.

– Привет, Нил. Да, я была неподалеку и решила заехать поздороваться.

– Ужасно любезно с вашей стороны. Чем я могу вам помочь?

Я замечаю, что он не открывает ворота.

– Вообще-то, я надеялась побеседовать с мистером Гулсби. Он свободен?

Нил морщится и смотрит в пол, затем чешет затылок и бросает на меня робкий взгляд.

– Простите, что приходится говорить вам это, мэ... мисс Хейзел, но мистера Гулсби больше нет с нами.

Я полностью опускаю стекло, думая, что, должно быть, ослышалась.

– В каком смысле «больше нет с вами»? Он уехал из города?

Нил криво улыбается.

– Нет, мэм. Он погиб.

У меня отвисает челюсть. Гулсби мертв? Это не может быть совпадением.

– Когда?

Его язык скользит по потрескавшимся вишнево-красным губам.

– Его только что нашли. Он неважно чувствовал себя сегодня, поэтому один из преподавателей пошел проведать его и обнаружил мертвым. Я только что звонил доктору Маккензи, но он не отвечает. Все очень расстроены произошедшим.

– Вы знаете, что случилось?

– Почти уверен, что самоубийство.

– Почему вы так решили?

– Он перерезал себе вены, мэм.

Я вглядываюсь в лицо Нила. Его щеки и губы хмурятся, но взгляд остается неподвижным. Меня охватывает страх. Я смотрю в зеркало заднего вида, готовясь сдать назад.

– Он оставил записку?

– Нет, мэм.

Только четверть самоубийц оставляют записки, так что это неудивительно, однако это еще один незавершенный этап в расследовании, которое затягивается с каждым днем.

Нил выходит из будки и кладет руку на крышу машины. Дождь барабанит ему по голове, но он этого не замечает.

– Копы уже в пути. Мой гольф-кар в ремонте, но, если вы позволите запрыгнуть к вам и подвезете, я могу провести вас внутрь, и мы вместе подождем, пока они не приедут.

Что-то в его тоне заставляет волосы на затылке встать дыбом. Его желтое лицо расплывается в улыбке, но глаза неотрывно смотрят от меня. У меня нет ни малейшего желания встречаться с копами, и, похоже, Нил это знает.

Я переключаю передачу на задний ход, но не трогаюсь с места.

– Спасибо, Нил, но я не могу остаться. Я просто думала, что смогу застать мистера Гулсби, но мне нужно возвращаться в город. Пожалуйста, передайте всем мои соболезнования.

Он наклоняется ближе и проводит рукой по своим чрезмерно намазанным гелем волосам.

– Ах, да. Я все время забываю, что вы живете в городе. В какой части?

– Манхэттен, – говорю я, не желая вдаваться в подробности.

– Слишком большой город для меня. Давайте я открою ворота, чтобы вы могли развернуться.

– В этом нет необходимости. Я сдам назад.

Я замечаю раздражение на его лице, но затем оно исчезает под натянутой улыбкой.

– Ладно. Как пожелаете. Рад был снова видеть вас, мисс Хейзел. Хотел бы я, чтобы это произошло при более благоприятных обстоятельствах.

– Да, я тоже. Берегите себя.

Я нажимаю на газ и выезжаю задним ходом на дорогу. Раздается звуковой сигнал, и меня объезжает автомобиль. Я была так сосредоточена на охраннике, что в меня чуть не врезались. Я останавливаюсь на мгновение, чтобы сориентироваться, а затем ускоряюсь. Мне нужно держаться как можно дальше от Нила Пейвера.

Я возвращаюсь в город. Первые пять минут я едва замечаю, куда еду. Просто смотрю в пустоту, пытаясь осознать все, что увидела и услышала за последние несколько часов. Слова Нила звучат у меня в ушах: Гулсби мертв... покончил с собой. Но почему? Это он стоял за пропажей девочек, и чувство вины или страх быть пойманным в конце концов овладели им? Он слишком много знал и отнял собственную жизнь, прежде чем кто-то успел сделать это за него? Или кто-то убил его и обставил все как самоубийство?

То, что Маккензи сказал о Гулсби, потрясло меня, но его смерть потрясла меня еще больше. Мне нужно знать, что Бобби и полиция нашли в квартире учителя. Проблема в том, что копы каким-то образом замешаны во всем этом, и я не знаю, входит ли в их число Ритер. Интуиция подсказывает, что нет. С того дня, как я с ним познакомилась, Бобби усердно и ответственно вел дело, учитывая предоставленные ему возможности. И я предполагаю, что шериф не выделяет ему много ресурсов, потому что на самом деле не хочет, чтобы дело было раскрыто. Я прокручиваю в голове разные сценарии, пока не понимаю – есть только один способ выяснить правду. У меня нет выбора. Осталось всего четыре дня, так что если даже Бобби в этом замешан, то скоро это уже не будет иметь значения.

Выезжая на шоссе номер девять, я нажимаю на сенсорный экран, чтобы позвонить ему. Дождь хлещет по ветровому стеклу, но датчики стеклоочистителей, похоже, этого не замечают. Пока идут гудки, я вожусь с настройками, пока дворники наконец не включаются на полную мощность. Тем не менее дождь побеждает в этой битве. Поездка домой будет нелегкой.

– Я уж думал, у меня еще одна сбежавшая девушка. – Он снимает трубку.

Я улыбаюсь про себя. Этот человек играет идеального полицейского. В нем все серьезно и искренне, и он заставляет меня чувствовать себя в безопасности. Я просто надеюсь, что это не притворство.

– Да, прости, что так быстро убежала.

– Ты в порядке?

– Я в порядке. Это твой личный номер или рабочий?

– Личный. А что? Собираешься рассказать мне что-то эдакое?

Я чувствую его волнение. Как и я, он помешан на криминале.

– Да, но ты вряд ли обрадуешься.

– О боже!

Лучше просто покончить с этим.

– Я думаю, в офисе шерифа работают копы, которые замешаны в этом деле.

Я ожидаю, что детектив сорвется и начнет защищать своих коллег и учреждение, но он поступает наоборот. Он вздыхает.

– Бобби, ты здесь?

Его скрипучий голос кажется еще более надтреснутым, когда он произносит:

– Да, здесь. Честно говоря, я подозревал то же самое. Просто не хотел в это верить. Как ты пришла к такому выводу?

Я с трудом сглатываю. При воспоминании о переулке и ноже у горла желудок сжимается. Я с трудом выдавливаю слова.

– Несколько дней назад, когда я шла домой, двое мужчин угрожали мне ножом и требовали прекратить заниматься этим делом.

– Боже мой! Хейзел, это ужасно. Ты в порядке?

Я отмечаю его реакцию: первый порыв – узнать, в норме ли я. Если он и притворяется, такая игра определенно заслуживает «Оскар».

– Да, я в порядке.

– Но я не понимаю, какое отношение это имеет к департаменту шерифа?

Я чувствую, как у меня сжимается грудь, когда воспоминание выкристаллизовывается в сознании.

– У одного из двух мужчин был длинный шрам на шее. У другого – серо-голубые глаза, пустые, как у зомби. Эти же приметы были у двух полицейских, фото которых я видела в вашем вестибюле.

Голос Бобби понизился на октаву. Даже на расстоянии я чувствую его разочарование.

– Это, должно быть, Дегром и Хэнли. Я убью их. Что они тебе сказали?

– Они сказали прекратить расследование в отношении театра Диониса.

– Театра чего?

– Долгая история, потом расскажу, но пока ничего не говори и не делай. Мне просто нужно, чтобы ты знал.

– Ладно. Не буду. Спасибо, что рассказала мне, потому что это совпадает с моей историей. Я тебе рассказывал, что меня убеждали перейти к другим расследованиям. Это были как раз Дегром и Хэнли.

– Логично.

– Да, но они не могли совершить эти похищения в одиночку. Поверь мне. Они тупее, чем ящик с камнями. Им нужен был бы кто-то из сотрудников Святой Агнессы. К тому же девушки пропадают без вести уже несколько десятилетий, а они не так давно работают в полиции.

– Согласна. Они определенно не дергают за ниточки, но каким-то образом вовлечены. Я предполагаю, что эти двое – просто наемники.

– Тогда кто дергает за ниточки?

Я прищуриваюсь, чтобы разглядеть движение на дороге.

– Не знаю, но Грегори Гулсби только что нашли мертвым.

– Учителя хора?

– Да. Очевидно, кто-то из твоих коллег уже на месте. Странно, что тебе никто не позвонил. Мне нужно, чтобы ты выяснил, оставил ли Гулсби что-нибудь после себя.

– Понял.

– А ты не мог бы незаметно присмотреть за Дегромом и Хэнли, чтобы понять, не приведут ли они нас куда-нибудь? И еще убедиться, что они меня не убьют?

Бобби грустно усмехается.

– Без проблем. Сейчас их нет, возможно, направляются в Святую Агнессу. Я прослежу за ними, как только они вернутся.

– Спасибо, Бобби. Давай поговорим завтра.

– Отлично. Будь осторожна.

Я вешаю трубку и смотрю в окно. Размытые, мокрые от дождя ели выстроились вдоль шоссе, как солдаты. Ливень усиливается так, что трудно разглядеть машину впереди. Я убираю ногу с педали газа, включаю аварийки и смотрю в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, что следующие за мной водители приняли это сообщение.

И тут я кое-что замечаю.

Зеленый внедорожник со стоянки полицейского участка, по которому детектив Ритер постучал, когда заходил внутрь.

Две машины позади.

Это, должно быть, Дегром и Хэнли. Они преследуют меня.

У меня звонит телефон, и я, не задумываясь, нажимаю зеленую кнопку, надеясь, что это Бобби.

– Привет.

Но это не Бобби, а только зловещее тяжелое дыхание на другом конце провода.

Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Страх парализует меня, и на мгновение я возвращаюсь в юридическую школу. Туда, где моя жизнь изменилась навсегда.

Но это не юридическая школа. Это настоящее.

И я теперь другая.

Я отключаю аварийки, жму на газ и выезжаю на встречную полосу двухполосного шоссе, обгоняя идущую передо мной машину. Я смотрю на мужчину в автомобиле – он пялится на меня как на сумасшедшую. Я его не виню: кто бы еще решился на обгон в такую непогоду.

Я смотрю в зеркало заднего вида и вижу, что зеленый внедорожник тоже проезжает мимо, но медленнее. Им не угнаться за Tesla. Я продолжаю набирать скорость, разбрызгивая воду во все стороны, но дождь такой сильный, что я ничего не вижу впереди.

Хорошая новость в том, что и они тоже.

Я достаточно часто езжу по этой дороге, чтобы знать, что примерно через метров триста есть крутой поворот, который возникает из ниоткуда. О нем предупреждает один крошечный знак, но, если не смотреть в оба – или если на идет сильный ливень, – можно его и не заметить.

Я только надеюсь, что они его не заметят. Одному богу известно, кто еще едет с ними.

Двести метров.

Я снова ускоряюсь, чтобы увеличить дистанцию между нами и заставить их прибавить скорость. Шины машины скользят по асфальту. На ладонях выступают капельки пота, я все крепче сжимаю руль. Я почти слышу, как бьется мое сердце.

Сто.

Я оглядываюсь – они догоняют меня, должно быть, едут не меньше сотни. Я выключаю фары. Они могут заметить мои стоп-сигналы, а может, и нет – в такой-то дождь. А когда заметят, будет уже слишком поздно.

Пятьдесят метров.

Я нажимаю на тормоза и резко выворачиваю руль вправо. Я чувствую, как скользит машина, и меня начинает заносить.

Я не успею.

В последнюю секунду протектор шины касается дороги, и машина вырывается на прямую.

Я смотрю в зеркало заднего вида. Сработало.

А вот они едут слишком быстро.

Когда они с ревом выезжают из-за поворота, я вижу, что они пытаются развернуть машину, но уже слишком поздно. Я слышу злобный визг шин и наблюдаю, как они съезжают с асфальта в кювет. Скрежет металла о камень разносится по долине, когда внедорожник исчезает за пеленой дождя.

Я продолжаю вести машину как ни в чем не бывало, вытирая запотевшее от панического дыхания лобовое стекло.

Глава 30

На Манхэттен я возвращаюсь совершенно вымотанной. Мой разум и тело исчерпали запас страха, тревоги и адреналина и теперь существуют просто по инерции. После двадцати минут поисков места для парковки я нахожу его на Малберри-стрит, в паре кварталов от своей квартиры.

Я выхожу из машины на влажный ночной воздух. Дождь прекратился, и на улицах тихо, если не считать случайного шума проезжающей машины. Я знаю, что те двое полицейских вряд ли могли все еще преследовать меня после падения в овраг. Несмотря на это, я чувствую, что в любой момент кто-то может выскочить из-за угла и напасть на меня. Страх подобен раковой опухоли – он начинается в какой-то момент, затем разрастается и овладевает тобой, пока не искажает восприятие всего окружающего.

Я закидываю сумку на плечо и торопливо иду по скользкой улице к дому, шлепая ботинками по лужам. Земляной запах дождя и червей, поднимающийся с асфальта, каким-то образом приводит меня в чувство. Я подхожу к двери дома и осторожно оглядываюсь. Улица пуста, только одинокий мужчина выгуливает собаку в желтом свете уличных фонарей.

Я дома.

Я в безопасности.

Пока что.

По крайней мере, мне так кажется, пока я не распахиваю дверь квартиры и не вижу, что происходит на экране компьютера Кенни.

Кенни сидит в нашем шезлонге в стиле 80-х с ноутбуком на коленях. Но вместо его типичного руководства по полицейской деятельности или видеоигры на экране я вижу только фотографию Мии. Ее вьющиеся каштановые волосы и улыбка с ямочками на щеках безошибочно узнаваемы. Мужчина вздрагивает, сворачивает окно со снимком и поворачивается ко мне. Он краснеет, а тонкие черные брови удивленно приподнимаются.

Я с глухим стуком бросаю сумку на деревянный пол, как мама, которая, придя с работы, обнаруживает, что сын не сделал домашнее задание. Я знаю, что у него наверняка найдется какое-то простое объяснение происходящему, но все это сейчас абсолютно не к месту. Моя квартира должна быть убежищем от темных личностей, с которыми я ежедневно сталкиваюсь. Мне не нужно, чтобы один из них спал в паре метров от меня.

– Кенни, зачем тебе фотография Мии? – резко спрашиваю я.

Он разворачивает шезлонг лицом ко мне, но не отрывает взгляда от пола.

– Просто так, – бормочет он.

– Что значит «просто так»? Ты меня немного пугаешь.

Я опускаю руки по швам.

– Прости, Хейзел. Я навел кое-какие справки. Подумал, что мог бы помочь тебе.

Его объяснение одновременно и успокаивает меня, и еще больше бесит. Я рада, что Кенни не какой-нибудь придурок, рассматривающий фотографии маленьких девочек, но меня раздражает, что он вмешивается в мое расследование без спроса.

– Кенни, когда ты уже наконец поймешь? Мне не нужна твоя помощь. Я справлюсь. Ты еще даже не настоящий полицейский. Прослужи пять лет в полиции, а потом позвони.

Сосед снова опускает глаза в пол. Я вижу, как его руки сжимаются в кулаки и белеют костяшки пальцев. На секунду мне кажется, что он собирается наброситься на меня. Но потом я напоминаю себе: в конце концов, это Кенни. Безобидный, добрый Кенни.

– Знаешь, Хейзел, ты всегда меня недооценивала. Когда-нибудь я тебе все докажу.

Он снова садится и продолжает работать. Я ужасно проголодалась после такого дня, так что даже не удостаиваю его ответом. Я замечаю на столике красно-белую коробку из-под пиццы с Бликер-стрит и направляюсь прямиком к ней. С каждым шагом я молюсь, чтобы там хоть что-то осталось. К счастью, внутри лежат два больших треугольника. Запах теплого сыра, острых помидоров и орегано поднимает мне настроение. Я откусываю пару больших, сытных кусочков и позволяю Кенни пережевывать чувство вины, пока я жую пиццу.

Расправившись с первым кусочком, я поворачиваюсь к другу, который напоминает сейчас нашкодившего щенка. Я набиваю рот и бормочу сквозь ком теста:

– Прости, Кенни. Это было нечестно по отношению к тебе. Я же сама попросила тебя помочь. У меня просто был ужасный день.

– Что случилось? – спрашивает он, наклоняясь вперед, отчаянно желая снова расположить меня к себе.

– Да так, по мелочи, – легкомысленно отвечаю я. – Директор Святой Агнессы заманил меня в свой жуткий подвал, один из главных подозреваемых покончил с собой, а потом пара жуликоватых копов из Лейк-Джордж попытались столкнуть меня с дороги, когда я возвращалась домой. Самый обычный день, не находишь?

Глаза Кенни расширяются до размеров чайных блюдец, и он вскакивает со стула. Потом подходит и неловко кладет ладонь мне на плечо.

– Боже, мне так жаль, Хейзел. Звучит ужасно.

Это маленькое проявление человеческой доброты растопило остатки моего гнева. Глаза наполняются слезами, и я быстро поворачиваюсь и заглядываю в холодильник, чтобы скрыть это.

– Спасибо, Кенни. Со мной все будет в порядке.

Я нахожу бутылку с водой, затем хватаю последний кусочек чуть теплой пиццы и с улыбкой на лице плюхаюсь на продавленный диван. Пора сменить тему, пока я окончательно не сорвалась.

Кенни возвращается на свой стул, внимательно разглядывая меня.

– Итак, что именно ты выяснил в ходе своего исследования? – спрашиваю я, откусывая остывающий кусочек сыра.

Уголки рта Кенни слегка приподнимаются.

– Да так, ничего особенного.

Я дразню его:

– Ну же, расскажи! Обещаю, на этот раз я не разозлюсь.

Мужчина смотрит налево, потом направо, словно раздумывая, стоит ли делиться своими открытиями. Я смотрю в его усталые глаза, пока он со вздохом не сдается.

– Ладно, хорошо. Только пообещай, что больше не будешь злиться.

– Обещаю, – отвечаю я, рисуя крест на сердце для убедительности.

Кенни делает глубокий вдох.

– Я думаю, что отец Эндрю, Престон, может быть как-то причастен к этим похищениям.

Я чуть не давлюсь пиццей. А ведь обещала не злиться. Я сглатываю ком и откладываю недоеденный кусочек.

– Ты, должно быть, шутишь? – Мой голос похож на визг больше, чем мне хотелось бы.

– Просто послушай, – говорит Кенни, поднимая руки, чтобы успокоить меня.

Он рассказывает о своем исследовании, связывающем рост пожертвований от семьи Эндрю с периодом, когда начали исчезать девушки. К концу я практически дрожу. Эндрю – мое единственное спасение от этого уродского дела. Я отказываюсь верить, что его семья имеет к этому какое-то отношение.

– Доказательства в лучшем случае косвенные, – возражаю я, вставая, чтобы выбросить остатки ужина в мусорное ведро. Аппетит пропал, стоило Кенни упомянуть Дюпона-старшего. – Уверена, если бы мы посмотрели на любого богатого спонсора любой некоммерческой организации, нашли бы подобное совпадение.

Кенни тоже встает, прижимая ноутбук к груди, словно щит.

– Согласен, но тебе не кажется, что стоит к ним хотя бы присмотреться? Я знаю, он твой парень, но...

Я перебиваю его.

– Не надо, Кенни. Он не мой... Дело не в Эндрю. Дело в том, что ты суешь свой нос куда не следует.

Лицо мужчины становится пунцовым.

– Эй, я просто пытаюсь помочь! – протестует он, но я уже протискиваюсь мимо него в свою комнату, показывая, что разговор окончен. Я делаю два шага, прежде чем Кенни окликает меня: – Подожди! Могу я хотя бы кое-что тебе дать?

Я резко останавливаюсь и поворачиваюсь.

– Дать мне что-нибудь?

– Да, просто... пойдем со мной. Оно в моей комнате.

Он шаркает в свою спальню.

Я вздыхаю и покорно за ним.

Кенни стоит рядом с прикроватной тумбочкой, на которой лежит большой черный кожаный футляр. Он расстегивает его и открывает крышку. У меня волосы встают дыбом, когда я вижу содержимое – ряды охотничьих ножей, каждый из которых с любовью уложен в свою ячейку. Его ассортимент увеличилась с тех пор, как я видела ее в последний раз. Кенни в моих глазах быстро превращается из коллекционера в одержимого.

Я невольно делаю шаг назад.

– Кенни, какого черта?

Не обращая внимания на мой ужас, он достает складной нож и осторожно протягивает мне.

– Из орехового дерева, – объясняет он с кривой усмешкой. – Я подумал, что было бы неплохо, если бы у тебя была какая-то защита, помимо шокера. Я беспокоюсь за тебя.

Дрожащей рукой я беру оружие. Все это кажется неправильным. Эта коллекция и его чувства ко мне заставляют меня задаваться вопросом: действительно ли я знаю человека, с которым живу.

– Эм... спасибо, – слабо выдавливаю я, уже пятясь к двери. – Я очень устала, так что просто завалюсь спать.

– Конечно, отдыхай, – говорит Кенни. – Приятных снов, Хейзел.

Я плотно закрываю дверь между нами и прислоняюсь к ней, прерывисто дыша. Неужели все вокруг сошли с ума? Логове директора, пытающиеся убить меня копы, неуравновешенный сосед – такое ощущение, что я окружена одними психами.

Я закрываю спальню на замок.

На меня наваливается усталость, но я нахожу минутку, чтобы спрятать нож под матрас. Я подумаю, что делать с ним и Кенни, завтра. Сейчас мне просто нужно поспать. Я ставлю песню Мии на повтор, позволяя ее милому, невинному голосу окутать меня. Она переносит меня в более простые времена – туда, где жизнь еще не превратилась в лабиринт с монстрами, из которого я не могу выбраться. Ее слова сливаются воедино, и я наконец погружаюсь в беспокойный сон.

Глава 31

Осталось три дня

Я провожу среду, выполняя скучную часть детективной работы. Работу, которую вы никогда не увидите в кино. Я разговариваю с Соней. Она сообщает, что полиция – сюрприз, сюрприз – не нашла ничего примечательного в квартире Гулсби. Ни предсмертной записки, ничего. Если я собираюсь выяснить роль учителя во всем этом, придется зайти с другой стороны. Кто-то должен знать. Вопрос – кто?

Я собираю в свою программу все, что узнала о Гулсби, Томасе Маккензи, Мэдлин Хемсли, сотрудниках Святой Агнессы, продажных копах и даже о Престоне Дюпоне. У меня есть заметки о каждом из них, и ни одна не будет лестной. Дошло до того, что даже простая связь со Святой Агнессой ложится пятном на твою репутацию. «Виновен за связь». Однако я проверила биографию каждого из них и составила карту их местонахождения в ту ночь, когда пропала Мия. Они чисты. Я даже навела справки об Эндрю за компанию. У него нет штрафов даже за превышение скорости. Не то чтобы это имело значение. Девушки пропадали в Святой Агнессе почти столько же, сколько он живет на свете.

Я ужинаю с ним сегодня вечером. Обычно я бы обрадовалась, но сейчас меня переполняет страх. Я должна расспросить мужчину об отце, но не уверена, как это сделать, не обидев его. Меня так и подмывает просто оставить все как есть, но Кенни привел убедительные доводы.

Мне нужно знать.

За годы работы я научилась задавать вопросы так, чтобы собеседник не знал, что я их задаю, но с Эндрю так поступать не хочется. Он слишком сильно мне нравится. Мама однажды сказала, что отношения, построенные на лжи, обречены на крах, и это то немногое, в чем мы согласны. К тому же я боюсь, что он увидит меня насквозь и подумает, что я просто использую его ради информации.

Я прихожу в Polo Bar в центре города. У входа стоит официозный мужчина с планшетом – ощущение, что он пришел на прослушивание для показа Ralph Lauren. На нем брюки цвета хаки и темно-синий шерстяной блейзер с неразборчивым гербом. На мне черное вязаное платье, которое в сочетании с черными волосами и черной подводкой для глаз делает меня похожей на таинственного убийцу – по крайней мере, мне так хочется думать. Он оценивающе оглядывает меня с ног до головы, но, как только я произношу имя Эндрю, его лицо светлеет, и он провожает меня в ресторан. Внутри тусклые лампы отбрасывают мягкие тени на обитые кожей кабинки карамельного цвета. Я осматриваю зал, замечая красивых людей, которые смеются и потягивают вино. Им здесь самое место – в отличие от меня. Пальцы теребят подол платья. Эндрю приветливо машет мне рукой, его обворожительная улыбка озаряет зал. На нем розовая рубашка в полоску и серая спортивная куртка из шерстяной ткани. Он выглядит совершенно непринужденно, как у себя в гостиной. Именно так я бы чувствовала себя в хорошем корейском барбекю-ресторане.

Я преодолеваю свою нерешительность и подхожу к нему.

– Ты выглядишь просто сногсшибательно, – говорит он, не сводя с меня своих голубых, как океан, глаз.

Сногсшибательно? Я не часто слышу подобное. Миленькая. Мужественная. Странная. Непочтительная. Заноза в заднице. Обычно говорят так. Щеки вспыхивают от комплимента, но потом я вспоминаю, что этот ужин – нечто большее, чем просто свидание.

– Спасибо. Ты тоже неплохо выглядишь, – шучу я, пытаясь снять напряжение, скручивающее внутренности.

Он крепко обнимает меня, его грудь прижимается к моей, и я вспоминаю о таящейся под его рубашкой силе. От этого мне хочется просто сдернуть ее, чтобы пуговицы разлетелись во все стороны. Я никогда такого не делала, но мне всегда казалось, что это круто.

Я сажусь, и мы обмениваемся короткими фразами и вежливыми смешками, не сводя друг с друга глаз. Какая-то часть меня хочет затеряться в этом мире, где деньги не имеют значения, а прекрасный принц радует меня подарками и роскошными свиданиями, но другая часть – частный детектив внутри меня – не дает мне покоя. Пожертвования его отца!

Я оглядываю зал, смотрю на посетителей и понимаю, что мы, наверное, самые молодые в этом заведении.

– А ты когда-нибудь вообще был маленьким? Или просто появился в пять лет в Polo Bar в блейзере и опрокинул тарелку хлопьев? – спрашиваю я, перекрывая звон бокалов и смех, наполняющий комнату. Мне нужно больше узнать о нем, о его семье, даже если пока это только поверхностные сведения.

Эндрю поднимает брови и изображает на лице притворную обиду.

– Конечно я был маленьким. В Лейк-Джордж я был самым обычным ребенком, плавал в озере и на каноэ с мамой. Увлекался бейсболом. Летом я устраивал у себя на заднем дворе воображаемые игры по девять иннингов^[23], в которых были только я и бита для виффлбола^[24]. Пил много газировки Squirt. Ее вообще еще делают? Отец всегда был на работе, поэтому я проводил большую часть времени с мамой. – Глаза мужчины на мгновение темнеют, и я вижу намек на боль, скрытый за очаровательной улыбкой. Он делает паузу.

Я ему сочувствую. Потеря одного из родителей сама по себе ужасна, но самоубийство, наверное, еще более невыносимо. Я восхищаюсь тем, как хорошо он справляется.

– Это было трудное время, но мы с отцом были друг у друга.

– Да, спасибо богу за это. Когда я ходила по Святой Агнессе, сердце разрывалось от жалости ко всем этим девочкам-сиротам. Даже не могу представить, каково это – потерять обоих родителей. Твоя мама, должно быть, была молода. Если ты не возражаешь, могу я спросить, как именно она совершила самоубийство?

У Эндрю появляются морщинки под глазами.

– Не возражаю. Чем больше я говорю об этом, тем меньше мне больно. Это произошло... неожиданно. Она приняла кучу таблеток, отец нашел ее в их постели.

Я киваю. Я сочувствую Эндрю, но смерть его матери только усиливает мое беспокойство по поводу причастности Дюпона-старшего к происходящему в Святой Агнессе.

Официант приносит напитки, и Эндрю использует это как предлог, чтобы сменить тему.

– Хватит о моем прошлом, – говорит он, натягивая улыбку. – Расскажи про себя. Я полагаю, твои родители живы?

– Да, оба живы и здоровы. Все еще вместе. Папа целыми днями играет в гольф и карты, а мама любит готовить и ворчать на дочерей.

– И по какому поводу она ворчит?

– Да так, ничего особенного. Просто считает, что мне следует бросить работу частного детектива, выйти замуж и завести детей.

– Почему она хочет, чтобы ты бросила работу? Это одна из твоих особенностей. Любой может заниматься теми же глупостями, что и я. А вот у тебя по-настоящему интересная профессия. Это одна из многих вещей, которые привлекли меня.

«Многих вещей», – про себя замечаю я. Подумаю об этом позже.

– Это трудно объяснить. В корейском обществе работа, которую выбирают дети, определят твой успех как родителя. Ты хочешь, чтобы они стали врачами, юристами или финансистами. То, что я работаю частным детективом, плохо отражается на семье. Они думают, что я ничего не добилась. И я не уверена, что они неправы.

Произнося это, я удивляюсь тому, как больно ранят меня эти слова.

Эндрю тянется через белую скатерть и кладет свою ладонь поверх моей.

– Не заморачивайся. Однажды я прочитал замечательную цитату: «Быть самим собой в мире, который постоянно пытается сделать тебя чем-то другим, – это величайшее достижение»^[25]. Так что, на мой взгляд, ты многого добилась.

Я сжимаю его руку.

– Спасибо, я действительно ценю это.

– Расскажи, что привело тебя в этот бизнес? Когда мы разговаривали в прошлый раз, ты сказала, что это история для другого раза. Что ж, он настал.

Он смотрит на меня так невинно и искренне, что слова вырываются непроизвольно.

– Меня изнасиловали.

На секунду мне кажется, что в ресторане все замерло, но потом я понимаю, что застыли только мы с Эндрю. Я уже рассказала об этом своему прежнему парню, и он обвинил меня. Не думаю, что мое сердце выдержало бы, если бы Эндрю поступил так же. Я наблюдаю за выражением его лица, надеясь, что он отреагирует правильно.

После самых долгих пяти секунд в моей жизни он это делает.

Мужчина выскальзывает со своей стороны стола, садится на мою и крепко меня обнимает.

– Мне так жаль, что это случилось с тобой, Хейзел.

Я ничего не говорю и просто наслаждаюсь его теплом и добротой. Он отпускает меня, и я отпиваю немного шампанского. Я отодвигаюсь, чтобы посмотреть ему в лицо. Эндрю берет меня за руки.

– Я прекрасно пойму, если ты не захочешь говорить об этом.

– Нет, все в порядке. Ты, наверное, прав – чем больше мы разговариваем о таких вещах, тем легче с ними справляться. В любом случае это не такая уж большая история. Я училась на юридическом факультете и однажды зашла в бар на Бликер. Только что отгремел выпускной, так что мой класс вовсю праздновал. Я нарушила главное правило и приняла выпивку от парня, с которым только что познакомилась. Я смутно помню, как он отвез меня домой на такси, а на следующее утро я проснулась в своей постели голой, а его уже не было.

– Он подсыпал тебе что?

– Да.

– Что ты сделала потом?

Официант приносит ведерко со льдом. Не задумываясь, я беру кубик и отправляю в рот. Это помогает справиться с болью в животе.

– Сначала я рассказала сестре и маме. Они отнеслись ко мне с сочувствием, но напомнили, что не следовало брать алкоголь у незнакомца. Как будто изнасилование было всего лишь наказанием за мою оплошность.

– О, это ужасно.

– Еще я потеряла двух лучших подруг. Они просто пожали плечами и сказали, что мне не следовало так много пить. Как только об этом стало известно, все знакомые стали смотреть на меня по-другому. Было чувство, будто мне на грудь повесили «алую букву»^[26]. С полицией и прокуратурой дела обстояли еще хуже. Они опросили моих одноклассников, чтобы узнать, не видели ли они парня, с которым я ушла, но ничего не добились. Все в баре были как в тумане. Они сказали, что если я не знаю, кто он, то расследования не будет.

– И все? Они просто закрыли дело? И на этом все закончилось?

– Да. Я в принципе смирилась с тем фактом, что насильнику это сойдет с рук. Пока не встретила Перри.

– Кто такой Перри? – В вопросе Эндрю слышится милый намек на ревность.

– Перри был частным детективом, который заключил контракт с прокуратурой. Он немного поработал над этим делом и решил, что все слишком легко сдались. Поэтому в свободное время, бесплатно, он нашел записи с камер наблюдения, на которых был запечатлен этот парень, а затем обошел все дома, чтобы узнать, не видел ли его кто-нибудь. Он выяснил имя парня, что позволило полиции получить ДНК, ну и в итоге его посадили.

– Похоже, Перри – потрясающий человек.

– Был. Но да, он был что-то с чем-то. Носил афро, как пришелец из семидесятых, курил сигареты с гвоздикой и хохотал так, что и мертвый проснулся бы. Он был родом из сельской Джорджии и привык употреблять все эти забавные южные выражения. Я помню, он позволял мне участвовать в некоторых его делах, и всякий раз, когда я выдвигала теорию, не подкрепленную доказательствами, он говорил: «Хейзел, эту собака на охот не берем».

Эндрю улыбается.

– И поэтому ты стала частным детективом.

– Ага. Я увидела, на что способен человек с умом и настойчивостью, не являющийся частью системы, и подумала, что смогу помочь кому-нибудь так, как Перри помог мне.

– Например, Мие?

Я делаю глоток шампанского и с трудом сглатываю. Не уверена в этом.

– Да, например ей.

– Мне так жаль, что тебе пришлось это пережить, но я рад, что ты превратила этот опыт во что-то хорошее. Кстати, как продвигается расследование?

После короткого сеанса психотерапии этот вопрос застает меня врасплох, но я решаю, что пришло время быть честной. Отблески свечей падают на мое лицо, отбрасывая тени, которые, я надеюсь, скрывают мое беспокойство.

– Раз уж ты спросил... Я хотела кое-что с тобой обсудить, – говорю я почти шепотом. – Во время расследования я заметила, что около двадцати пяти лет назад твой отец начал жертвовать значительные суммы Святой Агнессе.

Эндрю в замешательстве морщит лоб.

– Похоже на правду. Но я не понимаю, почему это важно.

Я приподнимаю бровь, глядя на него.

– Примерно в это время начали исчезать девочки.

Я делаю паузу, чтобы до него дошел смысл сказанного.

Выражение лица Эндрю мрачнеет, и на какую-то долю секунды я замечаю, как в его чертах мелькает готовность защищаться. Но так же быстро он берет себя в руки и усмехается.

– Что ж, понимаю, почему тебя это встревожило, но это просто совпадение. Я уверен.

Я улыбаюсь, чтобы у него не возникло ощущения, что его допрашивают, но молчу, чтобы он продолжал говорить.

Он возвращается на прежнее место, откидывается на мягкую кожаную спинку и кладет правую руку на спинку кресла. Он смотрит через мое плечо на одну из огромных картин в золотой раме. На ней изображены лошади.

– Мой отец – большой добряк и, как и мой прадед, питает страсть к благотворительности. Всегда питал. Мой дед, с другой стороны, был настоящим скрягой, который считал это пустой тратой денег. Он любил повторять: «Единственное, что ты должен дать человеку, – это работу и пинок под зад». Он был похож на Скруджа. – Эндрю смеется и делает глоток мартини. – В любом случае около двадцати пяти лет назад дедушка скончался, что дало отцу полный контроль над фондом, а это, в свою очередь, существенно увеличило суммы пожертвований. С тех пор он влюблен в дом Святой Агнессы. Уверен, что дедушка вертится в гробу со скоростью света. Да и вообще, он находился в Париже, когда пропала Мия. Можешь проверить полицейский отчет. Думаю, они допрашивали его.

– Зачем?

– Он входит в совет директоров Святой Агнессы, и, думаю, они просто пытались получить дополнительную информацию. Они опросили всех членов совета директоров.

– Поняла. Извини, я отойду на минутку? Мне нужно в уборную.

– Конечно.

Я выскальзываю из-за стола и направляюсь в туалет. Захожу в кабинку, закрываю дверь, достаю телефон и отправляю сообщение Бобби Ритеру. Ненавижу это делать, но частный детектив обязан проверять все. Все.

Я постукиваю ногой по полу, ожидая его ответа.

– Пожалуйста, будь на связи, – говорю я вслух.

Совершенно нормально слышать, как кто-то говорит сам с собой в туалетной кабинке. К счастью, Бобби отвечает почти моментально.

Я убираю телефон обратно в сумку. Меня захлестывает волна облегчения. Если бы отец Эндрю являлся серийным похитителем, это в значительной мере воспрепятствовало бы нашим отношениям. Очевидно, что отсутствие Престона в городе, не означает, что он не может быть как-то причастен к похищениям, но это определенно означает, что он не виноват в пропаже Мии. Я делаю мысленную пометку придушить Кенни, когда приду домой.

Я возвращаюсь в зал и вздыхаю.

Эндрю изучает меню, не зная о моих душевных метаниях.

– Может, закажем что-нибудь поесть? – предлагает он. – Обещаю, я не имею никакого отношения к здешней стряпне.

Я смеюсь, тянусь через стол и беру его за руку.

– Спасибо, что ответил на мои вопросы. Я знаю, это не лучшая тема для разговора за ужином.

Он улыбается, отмахиваясь от моего замечания.

– Ничего. Учитывая обстоятельства, я бы поступил так же. Ты всегда можешь спросить меня о чем угодно, Хейзел. Я – открытая книга. У нас, Дюпонов, могут быть свои недостатки, но похищение девочек определенно не входит в их число.

Я киваю, переплетая наши пальцы. Сомнения, терзавшие меня весь день, наконец-то отступают. Я делаю глоток шампанского, чтобы успокоиться.

– Знаю. Профдеформация, все такое... – Я замолкаю, качая головой.

Мужчина сжимает мою руку.

– Понимаю. Но я рад, что ты поделилась со мной. Я уверен, что говорю от имени своего отца, когда заявляю – мы сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь.

– Я верю.

Мы продолжаем болтать, и теперь, когда на повестке дня не стоит нечто мрачное, разговор течет легко. Я рассказываю Эндрю о своей любви к EDM и музыке 80-х. Он рассказывает мне о своей любви к гольфу, теннису, сквошу и другим малоизвестным видам спорта, которыми увлекаются богатые люди. Мы поддразниваем друг друга, и я наслаждаюсь тем, что он не только красивый, но и забавный. Он знает себе цену и обладает достаточной самооценкой, чтобы посмеяться над собой. Я даже начинаю привыкать к тому, что проходящие мимо люди пялятся на него, не в силах отвести глаз. Я не могу их винить, потому что и сама такая. Обычно раздражает, когда меня игнорируют, но Эндрю уделяет тебе столько внимания, что чужое одобрение перестает быть важным. Это как если бы ты постоянно был в свете прожекторов. С ним я самый важный человек в мире.

Когда мы выходим из ресторана, мужчина заключает меня в теплые объятия. Я хочу раствориться в этом моменте, но не могу игнорировать грызущее беспокойство, которое засело где-то в глубине моего сознания.

Мия все еще где-то там.

Глава 32

Мы возвращаемся в квартиру Эндрю в Верхнем Ист-Сайде. Швейцар весело приветствует нас, и мы поднимаемся наверх. Двери лифта открываются прямо в квартиру. Я никогда к этому не привыкну.

– Чувствуй себя как дома, – говорит мужчина с теплой улыбкой, указывая на мягкий раскладной диван – самый удобный диван на Манхэттене.

Он снимает куртку и бросает ее на один из кухонных стульев. Потом закатывает рукава, открывая мне вид на свои загорелые, рельефные предплечья. Аромат сандалового дерева наполняет мои ноздри, когда я пересекаю комнату. Журнальный столик завален книгами, в основном биографиями крупных бизнесменов, таких как Вандербильт, Рокфеллер и Карнеги. Интересно, как часто Эндрю думает о Римской империи.

Я беру книгу о Рокфеллере под названием «Титан», прежде чем рухнуть на мягкие подушки. Никогда не была большой поклонницей биографий. Перелистывая страницы, я украдкой бросаю взгляды на Эндрю. Он наливает нам обоим по бокалу красного вина, его движения плавные и уверенные. Я стремлюсь быть такой же крутой. Он протягивает мне бокал и садится рядом, так близко, что наши бедра соприкасаются. Я чувствую, как по моей ноге пробегает дрожь. У меня проблемы.

Какое-то время мы потягиваем вино в тишине. Сегодня вечером мы обсудили многое: мою историю, его семью, смерть, насилие. Кажется, теперь время наслаждаться покоем. Через мгновение Эндрю наклоняется, и наши губы встречаются. Поцелуй, сначала нежный, перерастает в страстный, и наши тела инстинктивно прижимаются друг к другу. Мой разум затихает, когда я теряюсь в ощущениях, на мгновение забывая о деле и своих тревогах. Наши губы размыкаются, и мы обнявшись ложимся на диван.

– Останешься на ночь? – спрашивает он нежным шепотом.

Я киваю, не в силах сопротивляться соблазну его объятий. Мы переходим в спальню, и Эндрю снимает рубашку и брюки, обнажая мускулистое тело, отчего мне становится неловко снимать платье. Я стараюсь не пялиться, но чувствую себя будто в рекламе Versace. Если он ожидает, что мое тело будет соответствовать его, он будет сильно разочарован. Но Эндрю снова удивляет меня. Он достает из комода футболку и шорты и протягивает их мне. Я переодеваюсь, и мы вместе плюхаемся на простыни. Я жду, что он сделает шаг ко мне, – я почти надеюсь, что он сделает его. Но нет; он просто обнимает меня – учитывая сегодняшний разговор, понимает, что время еще не пришло. Думаю, когда каждая женщина хочет тебя, можно позволить себе не торопиться.

Мы погружаемся в сон, дыхание Эндрю замедляется и становится глубже, но мои мысли отказываются успокаиваться. Несмотря на то что сегодня вечером у него нашлось отличное объяснение пожертвованиям отца, слова Кенни эхом отдаются в моей голове: «Возможно, отец Эндрю причастен к этому». В этом и заключается проклятие частного детектива – ты не почувствуешь покоя, пока не проверишь и не перепроверишь все. Вопреки здравому смыслу, я выскальзываю из объятий мужчины, изо всех сил стараясь его не разбудить. Я на цыпочках выхожу из комнаты и осторожно закрываю за собой дверь спальни. Меня преследует чувство вины. Мне очень не хочется обманывать его доверие и вторгаться в его личную жизнь, но я должна быть уверена, что Дюпоны не причастны к пропажам девочек. Сначала я обыскиваю гостиную, роясь в ящиках и книжных полках. Ничто не привлекает моего внимания. Я решаюсь пройти вглубь квартиры – в его домашний кабинет.

Я придвигаю стул к письменному столу, который словно доставили прямиком из офиса Кеннеди. Я выдвигаю древние деревянные ящики и достаю лежащие внутри папки из плотной бумаги. Я вижу названия машин, обзоры недвижимости, налоговые декларации с такими большими цифрами, что голова кружится, но ничего о Святой Агнессе. Я хватаю мышь и щелкаю, чтобы вывести компьютер из спящего режима. При пробуждении он проигрывает мелодию из трех нот.

Я замираю.

Меньше всего мне нужно, чтобы Эндрю проснулся и застал меня за своим компьютером. В голове проносятся оправдания, почему я здесь. Я ищу материал по работе. Мне нужно проверить электронную почту. Я оплачиваю счет.

Но в доме по-прежнему тихо.

К счастью, он оставил свой компьютер открытым, так что пароли не понадобились. Я беспорядочно просматриваю папки в поисках каких-либо упоминаний о Престоне или Святой Агнес. По-прежнему ничего. Семейные фотографии, фильмы и игры – это все, что я нахожу. Я проверяю историю браузера, но даже это не так уж и важно. Новостные сайты, спортивные блоги, обычные мужские интересы. Я всегда поражаюсь огромному объему информации о спорте, которую некоторые мужчины могут усваивать. Но, думаю, если у вас нет работы, почему бы и нет? Я не знаю, почему это меня беспокоит, но оно беспокоит.

Я, прищурившись, смотрю на экран и размышляю. Мои пальцы напрягаются, когда я сжимаю мышь. В последнем отчаянном усилии я ищу любую информацию о театре Диониса. Если между ним и пропавшими девочками есть связь, то я найду ключ к разгадке этого кошмара. С каждой секундой тиканье настенных часов все громче отдается в моих ушах, напоминая об уходящем времени.

Поиск не дал результатов. Я поворачиваю рабочее кресло и вглядываюсь в темноту квартиры. Здесь нет ничего, кроме моей собственной паранойи. Это тупик, как и все остальные зацепки, которые я исследовала. Я вздыхаю, довольная тем, что Эндрю и его отец действительно такие, какими кажутся. Еще я смиряюсь с мыслью, что это дело может ускользнуть у меня из рук. На сердце ложится тяжесть – что я скажу Мэдлин?

Я выключаю компьютер и возвращаюсь в спальню, стараясь не разбудить Эндрю. Не хочу, чтобы он посчитал меня сталкершей, которая роется у него в аптечке. Может, правда порыться? Ладно, Хейзел, хватит. Я забираюсь обратно в постель, и Эндрю рефлекторно переворачивается, обнимает меня и притягивает к себе.

Что со мной не так? Рядом со мной потрясающий парень, а я брожу по его квартире, роюсь в его вещах. Наверное, именно так и поступают отчаявшиеся люди. Я до сих пор слышу, как тикают часы в кабинете. Начиная с завтрашнего утра на поиски Мии остается лишь два дня. Потом Мэдлин вильнет хвостом и заберет свои деньги. Но дело не только в деньгах. Что-то в этой маленькой девочке задело меня за живое. И снова, засыпая, я мысленно вспоминала голос Мии, надеясь, что он что-то во мне пробудит.

Лежа в постели, я слышу тиканье часов и думаю о ней.

Глава 33

Осталось два дня

Я просыпаюсь утром с широкой улыбкой. Я так долго была одна, что уже и забыла, как приятно засыпать в объятиях мужчины. Я так долго была бедна, что забыла, что такое огромная кровать и качественные простыни. Я так долго была напугана, что забыла, каково это – чувствовать себя в безопасности. Я могла бы остаться здесь навсегда.

Ничто так не убивает мотивацию, как счастье.

Солнце пробивается сквозь шторы цвета хантер-грин, освещая пентхаус, и я проклинаю себя. Я надеялась встать и уйти пораньше, чтобы Эндрю не увидел мои наэлектризованные волосы и макияж, теперь напоминающий клоунскую маску. Что ж, если я хочу, чтобы у нас что-то получилось, лучше он увидит раньше, чем позже.

Я переворачиваюсь на другой бок, ожидая увидеть рядом с собой красивое лицо, но обнаруживаю пустую кровать. На мгновение я задумываюсь, не стала ли я снова жертвой интрижки на одну ночь, когда мужчина ускользает посреди ночи, а девушка остается с пустотой в душе. Потом я вспоминаю, что это квартира Эндрю, так что ему некуда убегать. И тут мне приходит в голову кое-что похуже. С ним что-то случилось? Человек со Шрамом и Зомби нашли меня?

– Эндрю, – зову я, сначала тихо, потом громче. Ответа нет.

Ладно, теперь я волнуюсь. Ничего страшного, говорю я себе. Он, наверное, вышел купить бейглов, кофе или еще чего-нибудь.

Грохот кастрюль и сковородок отвлекает меня от мыслей. Я вздрагиваю, и у меня перехватывает дыхание. Кто здесь, черт возьми, и где Эндрю? Я вскакиваю с кровати и на цыпочках иду по плюшевому кремовому ковру в сторону кухни, готовая встретить незваного гостя.

Меня охватывает страх.

Я выглядываю из-за угла, и страх исчезает. Улыбка расползается по моему лицу.

Эндрю сидит на кухонном полу в белой футболке, обтягивающей его бицепсы, волосы растрепаны, губы поджаты, в ушах наушники. Он собирает и расставляет по местам кастрюли и сковородки, которые вывалились из шкафа. В воздухе витает аромат свежего кофе и поджаривающегося бекона, и у меня урчит в животе.

– А потише никак? Тут люди спать пытаются, – говорю я.

Мужчина поднимает на меня взгляд и разражается смехом. Мне нравится его смех – глубокий, горловой и напрочь лишенный застенчивости.

– Доброе утро, – отвечает он, снимая наушники и почесывая покрытый легкой щетиной подбородок.

Как так вышло, что по утрам он выглядит еще великолепнее? Словно голливудские звезды, которые выходят выпить кофе, притворяясь, что только что встали, но вы знаете – ради этого они потратили часы. Только у Эндрю это получается естественно.

– Прошу прощения. Это должен был быть завтрак-сюрприз, а не оркестр из кастрюль и сковородок, – объясняет он.

Я окидываю взглядом кухонный островок. Именно таким, по-моему, должен быть стол для гостей в пятизвездочном отеле. На мраморной поверхности стоят две фарфоровые тарелки с зеленой окантовкой, лежат салфетки с монограммами и столовое серебро. В центре – ваза с нарезанными фруктами всех цветов радуги, окруженная круассанами, блинчиками с черникой, беконом и сосисками. От такого сочетания пикантных и сладких ароматов у меня текут слюнки.

– Потрясно. Но это было совсем не обязательно.

Эндрю убирает последнюю из сковородок и возвращается к плите, где жарится яичница. Я не могу перестать пялиться на его симпатичную, упругую попку в серых дизайнерских штанах.

– Знаю, но мне приятно сделать что-нибудь для тебя, раз уж ты так усердно работаешь над этим делом. Как предпочитаешь яичницу?

– Перевернутую глазунью, пожалуйста.

Мужчина пытается перевернуть содержимое, но у него не выходит, и желток растекается по сковороде. Он хлопает себя по лбу свободной рукой.

– Черт, у меня все так хорошо получалось, – сетует он.

Официально: шеф-повара из него не выйдет. Я подхожу, крепко обнимаю и целую его.

Глаза Эндрю сияют.

– За что?

– За старания.

У него на щеках выступает румянец, и он опускает взгляд в пол – так он принимает комплимент.

– Присаживайся.

Он указывает на один из коричневых кожаных барных стульев за кухонным островком. Я усаживаюсь и пытаюсь скрыть голод. Наверное, я могла бы съесть все представленное в одиночку. Эндрю кладет на мою тарелку яичницу, целует меня в щеку и садится рядом. Затем он берет кофейник из чистого серебра и протягивает мне.

– Кофе?

– Я не пью кофе. Апельсиновый сок, если есть.

Я решаю пока умолчать о своем пристрастии к «Ред Буллу» без сахара. Думаю, для одного дня утренней растрепанности вполне достаточно.

– Ладно, налетай, – говорит он и откусывает бекон.

Мы приступаем к завтраку, и на вид он гораздо лучше, чем на вкус. Блинчики плотные и сухие, бекон подгорел. И все же сидеть с Эндрю на прекрасной кухне потрясающе. И снова я задаюсь вопросом, стоит ли мне жить такой жизнью вечно и стать такой же бездельницей, как он. Бросить свою ужасную работу и дерьмовую квартирку. Однако мысль о Мие не дает мне покоя.

– Ты в порядке?

– Да. Просто думаю о деле.

– Ты над ним работала в моем кабинете прошлой ночью?

У меня внутри все переворачивается от этого вопроса. Я думала, Эндрю спит.

– Эм-м-м... – заикаюсь я, чувствуя, как краснеют щеки. – Виновата, я думала, ты спишь, иначе бы спросила.

Эндрю нежно кладет руку мне на запястье и качает головой, на его лице появляется улыбка с ямочками.

– Никаких проблем. Mi casa es su casa^[27]. Мне просто было любопытно, чем ты занимаешься. Я намного ленивее тебя. Если я в постели, значит, я в постели. После этого я не работаю.

Я вздыхаю и смотрю в потолок, смущенная своими действиями и отсутствием прогресса в расследовании. Затем я думаю о том, что мне снова придется встретиться с Мэдлин Хэмсли и мне нечего будет сообщить.

– В общем, ничего особенного, – вру я. – Я искала в интернете информацию о подпольном клубе, который может иметь какое-то отношение к исчезновению Мии. Скорее всего, это тупик, который высосет из меня душу, как и все остальное в этом дурацком деле.

Эндрю поднимает бровь.

– Звучит интересно. Как называется этот клуб?

– Театр Диониса. – Вслух звучит еще более нелепо.

– О, я слышал об этом месте, – небрежно говорит он, намазывая маслом твердый как камень круассан.

Я выпучиваю глаза и хватаю мужчину за плечо.

– Что?! Ты знаешь этот театр?

Эндрю откусывает круассан и медленно жует. Мне так не терпится узнать, откуда он знает о театре Диониса, что я испытываю искушение вырвать еду у него изо рта. После долгих пяти секунд он заканчивает жевать.

– Точно не помню, но, по-моему, это один из тех популярных клубов, куда ходят богатенькие придурки. К сожалению, многие из моих друзей – богатенькие придурки, так что они, вероятно, бывали там. По-моему, каждые выходные они устраивают мероприятие в разных местах по всему городу. Довольно эксклюзивное мероприятие. Но какое это имеет отношение к твоему делу?

– Вроде как Мия хотела туда попасть.

– Хм, – задумывается он и откусывает еще.

– Ты бывал там раньше?

Его взгляд перемещается влево, затем вправо, как будто он пытается вспомнить.

– Нет, никогда. Это не совсем мое место. Я больше люблю сидеть дома и смотреть фильмы. А что? Ты хочешь пойти?

– Да, я определенно хотела бы пойти. Это может кардинально изменить ситуацию.

Я трясу ногой. Наконец-то в этом деле появился прорыв! И конечно же, благодаря Эндрю, единственному хорошему человеку в этой веренице событий.

– Хорошо. Давай я напишу своему другу, – весело говорит мужчина.

Я думаю, он все еще не может осознать, как малоизвестный ночной клуб может быть связан с пропавшей девочкой из детского дома.

Пока Эндрю набирает сообщение, я смотрю на потрескавшийся экран своего телефона. Уже половина десятого, а у меня три пропущенных звонка от Мэдлин и один от Бобби. По крайней мере, на этот раз у меня есть хорошие новости для мисс Хэмсли.

Мне нужно в офис.

У Эндрю звонит телефон, и он смотрит на экран.

– Бам, мы вписаны. Завтра вечером, театр Диониса. Ты просишь – я даю.

Он торжествующе проглатывает бекон. Я крепко обнимаю мужчину и прижимаю к себе.

– Большое тебе спасибо. Возможно, это именно то, что мне нужно.

– Всегда пожалуйста. Рад, что смог помочь, а то чувствовал себя немного бесполезным.

– Вовсе нет. Иметь возможность поговорить о деле с кем-то, помимо моего любопытного соседа, невероятно полезно.

Конечно, ничего не получится, если Мэдлин снова разозлится за то, что я игнорирую ее звонки, и уволит. Я проглатываю еще несколько кусочков резиновой яичницы, запиваю свежевыжатым апельсиновым соком и беру круассан.

Эндрю смотрит на меня в замешательстве.

– Куда ты?

– Прости. Я бы с радостью осталась на весь день, но мне нужно идти на работу. Но мы договорились на завтрашний вечер.

Я наклоняюсь и крепко целую его, от прикосновения его мягких губ у меня по шее пробегают мурашки.

– Ты просто хотела бесплатно позавтракать, да?

– Признана виновной, приговор обжалованию не подлежит, – говорю я и целую его еще раз.

Возвращаюсь в спальню, надеваю платье, хватаю сумку и мчусь на каблуках к лифту в холле. Я чувствую себя студенткой колледжа, стыдливо покидающей мужское общежитие. Только в данном случае стыдиться абсолютно нечего.

– Большое спасибо за завтрак и за все остальное, Эндрю, – кричу я ему.

– Не за что, – отвечает он из кухни. – Я заеду за тобой завтра вечером.

Глава 34

Я выхожу на Шестьдесят Восьмую улицу. Ярко-голубое небо и прохладный сухой воздух выводят меня из транса, вызванного присутствием Эндрю. Клянусь, быть с ним в одной квартире – все равно что находиться в каком-то водовороте, где внешний мир перестает существовать. Я была так погружена в свои мысли и почти забыла, что у меня осталось меньше сорока восьми часов, чтобы раскрыть это дело и получить деньги.

Когда я иду к станции метро, действительность вторгается в мое сознание. Если время, проведенное с Эндрю, – сладкий сон, то реальная жизнь – ночной кошмар. Срок оплаты счетов и кредитных карточек истекает через две недели, а если я не найду Мию, мой доход будет равен нулю. На какое-то время я подавила тревогу, но теперь она снова начинает подкрадываться к желудку и груди. Я не могу попросить денег у друзей или семьи – это унизительно. Я не могу никому показать, что потерпела неудачу, – это подтвердило бы все опасения родителей. У меня нет другого выбора – надо раскрыть это дело. Но как? Слишком много переменных и слишком мало времени.

Я сажусь в метро у Хантер-колледжа и направляюсь на юг, обратно к офису. Я не могу избавиться от привычки оглядываться, чтобы убедиться, что за мной не следят. Я почти ожидаю увидеть Человека со Шрамом и Зомби. Я рассматриваю пассажиров с измученными лицами, одетых в офисную форму. Их вид напоминает мне, почему я выбрала такую жизнь, несмотря на сопряженную с ней опасность. Не думаю, что смогу вернуться в обычный мир.

Когда я дохожу до своего офиса, все мое волнение улетучивается под взглядом Мэдлин. Она стоит в переулке у входа в мое здание. На ней черная юбка-карандаш и белая блузка. Наряд, который выглядит так, словно для его изготовления пришлось умертвить десять тысяч шелкопрядов. Женщина стоит совершенно прямо, держа на сгибе руки мандариновую сумку Birkin. На ее лице написано разочарование.

Мне бы очень хотелось, чтобы Мэдлин хоть раз застала меня в хороший день.

– Опять долгая ночь, Хейзел? – спрашивает она, когда я прохожу мимо и открываю дверь в офис.

Очевидно, она решила забыть, как мы обнимались во время ее предыдущего визита, и вернулась к своей более удобной роли снисходительной стервы.

– Эта шутка никогда не устареет, Мэдлин. Прости, у нас была назначена встреча?

Она что-то бормочет себе под нос, но я не обращаю на это внимания.

Мы поднимаемся по лестнице, Мэдлин как можно более драматично переступает с ноги на ногу на каблуках, словно взбирается на Килиманджаро.

– Нет, но я подумала, что, раз твой контракт заканчивается завтра вечером, а ты не отвечаешь на звонки, я зайду посмотреть, каких успехов ты добилась. Честно говоря, я была шокирована, что тебя здесь нет. Ты же помнишь, что я не заплачу ни цента, если Мия не будет найдена к установленному сроку.

Мы подходим к моему кабинету, и я открываю дверь. То, что я собираюсь ей сказать, не предназначено для посторонних ушей. Я опускаюсь за стол и жестом предлагаю ей присесть. Я наблюдаю, как ее самодовольная улыбка исчезает и она ерзает. Одна из замечательных черт частного детектива в том, что ты учишься чувствовать себя комфортно в тишине, в то время как обычные люди нервничают.

– Ты слышала, что я сказала? – спрашивает Мэдлин, пытаясь взять себя в руки.

Я киваю, по-прежнему ничего не говоря.

– Ну?

Я переплетаю пальцы, подаюсь вперед, смотрю ей в глаза и впервые замечаю, что травянисто-зеленый цвет ее радужек, отвлекая внимание, скрывает страх.

– Я не обязана ничего говорить, Мэдлин. А вот тебе, думаю, есть что сказать.

Женщина застывает на стуле.

– О чем ты, черт возьми?

– Ты лгала мне с самого начала, Мэдлин. Сначала сказала, что ты крестная Мии. Потом – что мать. Потом – что просто хочешь найти ее. А теперь я узнаю, что ты получишь кучу денег, если девочка умрет.

Мэдлин закидывает ногу на ногу, и на ее лице появляется самодовольная улыбка. Страх в ее глазах сменяется яростью. Кажется, я неправильно разыграла свои карты.

– А, так вот в чем дело. Думаешь, я ввязалась в это дело, чтобы доказать, что Мия мертва, и унаследовать деньги? О, так я, наверное, сама убила ее?

Я откидываюсь на спинку стула.

– Эта мысль приходила мне в голову. Так что, убила?

Гостья наклоняется вперед на стуле и вытягивает в мою сторону костлявый указательный палец. Меня так и подмывает оттолкнуть его в сторону, но слишком любопытно послушать, что она скажет.

Она говорит медленно, смакуя каждое слово:

– Как ты смеешь?! После того как я поделилась с тобой своим самым болезненным секретом, как ты смеешь использовать его против меня? Ознакомься с фактами, прежде чем обвинять меня в чем-либо. Считаешь, я убила бы свою дочь из-за денег? Проверь еще раз.

– Я проверила. Поэтому и спрашиваю.

– В трастовых документах действительно указано, что средства перейдут ко мне в случае смерти Мии. Но если бы ты провела нормальное исследование, то знала бы, что в документах есть дополнительное положение, в котором говорится, что в случае смерти Мии мы пожертвуем все средства в фонд Святой Агнессы.

Я напрягаюсь.

– Итак, что ты хочешь этим сказать? Если Мия умрет, учреждение унаследует ее часть трастового фонда?

– А, так теперь ты слушаешь. Все верно. Отец считал, что это поможет обеспечить... конфиденциальность.

– Мне нужно взглянуть на этот документ.

– Я не ношу его с собой.

– Ничего страшного. Я подожду.

Мэдлин хмыкает и достает телефон. Она что-то печатает, очевидно отправляя сообщение своему адвокату.

Я оцениваю выражение ее лица. Она кажется искренней и вместе с тем смущенной. Мэдлин и раньше удавалось меня одурачить. Я задумываюсь над тем, что означает эта новая информация. Мог ли Маккензи убить Мию, чтобы финансировать свою любимую Святую Агнессу? Звучит неправдоподобно. Судя по толпе на благотворительном вечере, деньги для него не проблема. И я даже не знаю наверняка, мертва ли девочка. И это не объясняет пропажу других.

Мэдлин прерывает мои размышления.

– Проверь почту.

Я открываю сайт и нажимаю на последнее сообщение – оно от адвоката Мэдлин. Я просматриваю положения, и, конечно же, вот оно – пожертвование Святой Агнессе в случае смерти Мии.

– Я бы посоветовала тебе потратить немного больше времени на поиски таинственного театра, о котором ты мне все время рассказываешь, и немного меньше времени на изучение женщины, которая оплачивает твои счета, – говорит Мэдлин.

Мой ход. Я закрываю электронное письмо сердитым щелчком мыши и встаю из-за стола, готовая устроить шоу.

– Во-первых, ты не оплачиваешь мои счета. Ты держишь приз у меня над головой, как будто я чертова собака. Во-вторых, это может тебя шокировать, но я могу изучать и тебя, и театр Диониса одновременно. Это называется многозадачность. – В голове это звучало более дерзко.

На лице женщины появляется теплая улыбка.

– Хочешь сказать, что узнала что-то о театре?

Поразительно, как быстро она может перейти от надменности к гневу, а затем к нежности. Ощущение, будто говорю с абьюзером. Я сажусь обратно и напоминаю себе: «Последний день с этой женщиной. Последний!»

– Да, узнала. Это ночной клуб. Я собираюсь туда завтра вечером. Может быть, нам повезет и кто-нибудь там знает о Мие.

В ее глазах появляется надежда.

– Похоже, я тебя недооценила.

Я разглаживаю бумаги на столе.

– Не в первый раз. Итак, теперь мы можем избавиться от этого нелепого дедлайна и позволить мне выполнять свою работу?

– Ни в коем случае.

Как только дверь к человечности приоткрывается, Мэдлин тут же захлопывает ее.

– Почему?

– Потому что, Хейзел. Единственная причина, по которой ты так далеко продвинулась, – это тот самый «нелепый дедлайн». Мой отец был инвестиционным банкиром, и я до сих пор помню его слова: «Время убивает сделки». А я не могу допустить, чтобы эта сделка сорвалась. Мне необходимо, чтобы ты ее закрыла.

Она поднимается со стула, надевает огромные солнцезащитные очки и направляется к двери. Очевидно, женщина решила, что наша импровизированная встреча окончена. Подойдя к дверному проему, она кладет руку на деревянную раму и постукивает по ней своими идеальными ноготочками, а затем поворачивается ко мне.

– Найди Мию завтра к вечеру, и деньги твои. В противном случае я найму кого-то более способного. – Она хочет, чтобы это было последнее слово, но я не оставлю его за ней.

Я закидываю ноги на стол и беру в рот ручку, как сигару.

– Хорошо, Мэдлин. Но ты должна знать, что не соскочила с крючка. Я пойду туда, куда приведет это расследование, даже если оно приведет меня к тебе.

Она кивает и сглатывает, когда выходит.

– Меньшего я и не ожидала.

Глава 35

Последний день

На следующий вечер я готовлюсь к большому выходу в свет в театре Диониса. Я не настолько крута, чтобы знать, что надеть в pop-up^[28] клуб, но даже если бы и знала, то почти уверена, что не стала бы этого делать. Лучшее, что у меня есть, – это облегающее платье цвета электрик, которое помогло мне пережить несколько девичников, когда я была немного моложе и стройнее. Когда я надеваю его, мне кажется, что я запихиваю сосиску в оболочку. Но о чудо из чудес, оно мне в самый раз. И если я так говорю, значит, чертовски хорошо выгляжу. Платье сглаживает несовершенства тела, грудь приподнимается, потому что ей больше некуда деваться. Если я не буду двигаться и дышать до конца вечера, то все классно.

Я смотрю на часы. Уже девять сорок пять, а Эндрю заедет за мной в десять. У меня есть пятнадцать минут на макияж. Я слышу, как Кенни в гостиной играет в Call of Duty. К счастью, он сегодня не готовит, так что мне не придется вешать платье в несуществующем гараже. Я не горю желанием, чтобы он увидел меня в таком виде. Он либо снова влюбится, либо будет ревновать из-за того, что я ухожу с Эндрю, либо и то и другое. Я захожу в нашу убогую ванную, чтобы накраситься. Выглядеть гламурно – настоящая проблема, когда живешь в помещении, находящемся от гламура на противоположной стороне спектра. Здесь висят два несочетающихся друг с другом полотенца; плитка на стене – послевоенного бледно-розового цвета. И вот я наношу тени и подводку для глаз, будто Пэрис Хилтон. До меня доходит, что если я не узнаю что-нибудь о Мие сегодня вечером, то, возможно, не смогу позволить себе даже эту развалюху. Мысль о том, чтобы в тридцать лет вернуться к родителям, потрясает меня до глубины души.

Кажется, с каждым днем напряжение нарастает. Смогу ли я оплатить счета? Найду ли Мию? Придут ли за мной другие копы? Неужели Бобби один из «них»? Маккензи замешан в этом? Буду ли я когда-нибудь в безопасности? У меня перехватывает дыхание.

Не сейчас.

Когда макияж закончен, я смотрю на себя в зеркало. Черные волосы и черные глаза выделяются на фоне ярко-синего платья и голубых теней. По крайней мере, сегодня вечером я должна произвести впечатление на Эндрю.

Я надеваю черные туфли на каблуках и прилагаю все усилия, чтобы замаскировать потертости на боках, а затем иду в гостиную.

– Та-да, – говорю я Кенни, разводя руки в стороны.

Он на секунду отрывает взгляд от игры и во все глаза смотрит на меня. Я и мечтать не могла о лучшей реакции. В его глазах такая невинность школьника, что на мгновение я забываю о нависшей над моей головой гильотине.

– Боже мой, Хейзел! Ты такая красивая.

Я не могу контролировать румянец, заливающий мои щеки.

– Спасибо, Кенни. Очень приятно.

– Нет, серьезно. Я никогда не видел никого красивее.

Возможно, он немного переусердствовал, но я наслаждаюсь его словами. Его губы складываются в недовольную гримасу, и он постукивает игровым контроллером по ноге.

– Что не так? – спрашиваю я и тут же жалею об этом.

– Я беспокоюсь за тебя.

Я закатываю глаза и подхожу к кухонному столу, чтобы взять сумочку. Бросаю туда ключи и поворачиваюсь к другу.

– Знаю. Но это моя работа. Я не могу отступить только потому, что это может быть опасно.

Кенни приостанавливает игру и встает со стула.

– Я понимаю. Просто не хочу, чтобы тебе было больно. Эндрю кажется хорошим парнем, но я не знаю, сможет ли он что-то сделать, если ситуация выйдет из-под контроля.

Я не могу с этим спорить. Бобби, наверное, был бы лучшим кавалером на сегодняшний вечер.

Звонит домофон. Эндрю.

– Мне нужно идти, Кенни.

– Хейзел, я серьезно.

В его голосе глубина и настойчивость, которых я никогда раньше не слышала. Я перекидываю сумочку через плечо.

– Хорошо, предлагаю сделку. Позвони мне через час, и, если я не отвечу, можешь вызвать полицию. Так сойдет?

Он пожимает плечами.

– Наверное. Ты взяла подарок?

Я проверяю сумочку – складной нож из орехового дерева удобно лежит на дне.

– Да. Малышка Хейзел готова к бою. – Я открываю дверь. – А теперь мне нужно идти. Все будет нормально.

– Ладно. Хорошо провести время.

Он машет мне рукой, пока я закрываю за собой дверь.

Разница между Кенни, который хандрил в квартире, и Эндрю, стоящим снаружи, просто поразительна. Он перед входной дверью, позирует возле черного внедорожника. При виде него у меня отвисает челюсть. Он каким-то образом вывел свою привлекательность на новый уровень. На нем облегающий черный костюм и черная рубашка, пара расстегнутых пуговиц которой обнажают четко очерченные ключицы и мускулистую грудь. Его волосы намазаны гелем и зачесаны назад, а голубые глаза сияют, как мое платье. От вечерней прохлады на его щеках проступает очаровательный румянец. Я начинаю что-то говорить, но он меня опережает.

– Ты выглядишь просто потрясающе! – восклицает он, хватает меня за руки и нежно целует. Мне хочется никогда не прекращать этот поцелуй.

– Нет, это ты выглядишь потрясающе. Кажется, у меня буквально дух перехватило от одного взгляда на тебя, – произношу я.

Эндрю улыбается в ответ на комплимент, но ничего не говорит. Я уверена, что то же самое он слышал от сотен разных женщин.

Он открывает дверь и усаживает меня на заднее сиденье Lincoln Navigator. Он представляет меня Чарльзу, своему водителю, который вежливо машет рукой и кивает. Я могла бы привыкнуть к личному водителю.

– Итак, ты готова к походу в театр Диониса? – спрашивает Эндрю, возбужденно потирая руки.

– Не знаю, буду ли я когда-нибудь готова, но мы все равно едем.

Мужчина смеется, и я замечаю, что его нога покачивается взад-вперед.

– Ты взволнован.

Он останавливает ногу и еще сильнее краснеет.

– Да, я никогда раньше не участвовал в расследовании. Чувствую себя Эркюлем Пуаро или кем-то в этом роде. Может, мне стоило взять плащ и лупу?

Я смеюсь, качаю головой и похлопываю его по ноге. Если бы он только знал, насколько скучна работа детектива. Скорее всего, я проведу всю ночь разговаривая с угрюмыми вышибалами и рассеянными барменами. Буду показывать им фотографии Мии и ничего не добьюсь. Однако сейчас это единственный выход.

Мы подъезжаем к клубу, который совсем не похож на клуб – скорее на заброшенный кирпичный склад у морского порта недалеко от южного края Манхэттена. По выцветшей краске не определить, что здесь было раньше. В воздухе чувствуется слабый запах рыбы. Интересно, тут был рыбный рынок? Я никогда не пойму богатых людей.

Снаружи стоит одинокий вышибала в черной футболке, сквозь ткань которой проступают рельефные мышцы. Он оглядывает меня с головы до ног и ухмыляется. Это подрывает мою уверенность в себе. Возможно, я выгляжу не так хорошо, как мне казалось.

– Документы и сумки, пожалуйста, – требует он.

Мы с Эндрю протягиваем ему удостоверения личности, которые он сканирует на каком-то компьютере, информация о нас явно записывается. Я искоса смотрю на Эндрю, и он закатывает глаза. Я протягиваю вышибале сумку, он роется в ней и достает электрошокер.

– Извините, электрошокеры нельзя.

Я смотрю на Эндрю, и теперь моя очередь пожимать плечами.

– Нужен для работы. – Я поворачиваюсь к вышибале. – Можете забрать.

Мужчина кивает и достает из сумки мобильный телефон.

– Телефоны тоже нельзя.

Эндрю хмурится.

– Чувак, серьезно? Это правда так необходимо?

– Да. Правила клуба. Здесь бывает много знаменитостей, поэтому мы не хотим, чтобы люди снимали. Не волнуйтесь, вернем в конце вечера.

Мне все это не нравится, особенно когда я вспоминаю о необъяснимом пятне крови, которое я обнаружила в последнем клубе. Но мы зашли слишком далеко, чтобы отступать. Я кладу руку на плечо Эндрю.

– Все в порядке. Давай просто зайдем.

Вышибала кладет наши телефоны в защищенный чехол и открывает стальную дверь.

– Идите прямо на красный свет.

Эндрю распахивает древнюю стальную дверь пошире, и мы заходим внутрь пустого здания. На складе темно, если не считать великолепной дорожки из лежащих на бетоне листьев, освещенной белыми свечами с каждой стороны. Эффект одновременно прекрасный и жутковатый, словно мы идем по заколдованной тропинке через темный лес. Пламя свечей отбрасывает тени на обшарпанные кирпичные стены, а холодный ветер врывается в разбитые окна. Голуби хлопают крыльями, двигаясь по стропилам в паре метров над нами. Такое чувство, что мы стоим в руинах.

Эндрю приподнимает бровь и искоса смотрит на меня.

– Кажется, мне не так уж и нравится работа детектива. Ты уверена, что не хочешь пойти домой и посмотреть «Предложение» еще раз? У меня осталось много хорошего вина.

Моим первым побуждением было сказать «да» и развернуться. Уютный диванчик кажется мне гораздо более привлекательным, чем еще минута на этой причудливой игровой площадке для избранных. Но потом я вспоминаю, зачем пришла сюда.

Ради Мии.

Ради остальных девушек, о которых никто не вспомнит.

Я сдерживаю дрожь и хватаю Эндрю за руку.

– Нет, мы должны довести дело до конца.

Мужчина держит меня, и мы продолжаем идти по листве. Стук моих высоких каблуков эхом разносится по помещению, а пол вибрирует от далекой музыки. Перед собой я вижу дверной проем, светящийся красным. Он похож на вход в ад. Эндрю чувствует мою нервозность, ободряюще смотрит на меня и сжимает руку сильнее.

Мы доходим до конца дорожки из листьев, за которой видна лестница, ведущая вниз к другой двери. Наверху светится одинокая красная лампочка огромных размеров. Вот оно. Наконец-то я узнаю, какие секреты хранит театр Диониса. Я слышу далекое эхо женского голоса, доносящегося снизу.

Мое сердце уходит в пятки. «Time After Time».

Песня Мии. Неужели?! Она здесь? Она выступает?

Когда мы спускаемся по лестнице, я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. Я не знаю, что найду здесь. Я должна быть готова ко всему.

Но когда я открываю дверь и вижу сцену, то понимаю, что не готова.

И никогда не буду.

Глава 36

Место скорее напоминает лаундж, чем современный техно-клуб. Слева находится старинный бар из вишневого дерева, уставленный бутылками с дорогой выпивки.

Справа – основной зал с круглыми столами, накрытыми малиновыми скатертями. Освещение приглушенное. Дешевые духи и густой сигарный дым отравляют воздух.

Но от того, кто находится в клубе, у меня кровь стынет в жилах. Посетители, собравшиеся вокруг бара и сидящие за столиками, – это все мужчины, взрослые мужчины, довольные собой, пьющие и смеющиеся. Среди них снуют девушки не старше шестнадцати, одетые в нижнее белье, ярко накрашенные и флиртующие, как проститутки в борделе Дикого Запада.

От этого зрелища меня тошнит, но я продолжаю осматривать комнату в поисках звучащего голоса, в поисках Мии.

И тут я вижу ее.

В центре тускло освещенной сцены в правом углу комнаты.

Мия.

У меня открывается рот, и я замираю. Я не могу поверить своим глазам.

Эта прекрасная девочка, которую я искала, здесь.

Девочка с самой яркой улыбкой, которую вы когда-либо видели, и голосом, похожим на мед, стоит передо мной.

Я сделала это! Я нашла ее! Вот почему я стала частным детективом.

Все это время, все сомнения, все придурковатые клиенты, все препятствия, весь страх – ради этого момента.

Но мой восторг от мгновенно улетучивается, когда я смотрю на девочку повнимательнее.

На ней нет ничего, кроме нижнего белья и черного корсета, который свободно облегает ее тело, не достигшее половой зрелости. Красивые упругие локоны выпрямлены и распущены, и я вижу синяки на нежной коже ее рук. Ее лицо бледно, а глаза затуманены наркотиками. Она поет, и ее голос такой же насыщенный и завораживающий, как и на видео. Однако на этот раз никто ее не слушает. Пьяные эгоцентричные мужчины не обращают на нее внимания, они слишком сосредоточены на том, чтобы, пуская слюни, хватать девушек, которые проходят мимо их столиков.

Я должна увести ее отсюда.

Я разворачиваюсь на каблуках и смотрю на Эндрю, на моем лице застыло выражение ужаса.

– Нам нужно вызвать полицию, немедленно, – говорю я, ожидая увидеть такое же отвращение.

Но вижу обратное.

На лице Эндрю отражается восторг. Чистый, маниакальный восторг.

Его улыбка – широкая и откровенная – обнажает клыки. Искорки в его глазах превратились в демонический блеск.

Не сводя с меня пристального взгляда, он поворачивает замок на двери клуба. Звук задвигаемого засова и осознание, которое приходит вместе с ним, ощущаются как выстрел. Он встает между мной и выходом и гордо разводит руки в стороны.

– Итак, что думаешь об этом месте, Хейзел? Я сам его спроектировал.

Истина обрушивается на меня ударом кувалды. Эндрю похитил Мию.

Кто знает, скольких еще? Он стоит за всем этим.

Как я могла быть настолько слепой?

Я лезу в сумку за шокером, но его нет. Вспоминаю, как вышибала с ухмылкой забирал его у меня на входе, и проклинаю себя.

Из боковой двери появляются две фигуры. Это полицейские, которые следили за мной, Дегром и Хэнли. Они оба сильно пострадали, упав прошлой ночью в овраг. У первого на лбу глубокая рана, у второго не хватает зуба. Ненависть в их глазах пронзает меня насквозь. Они улыбаются, понимая, что настал их шанс отомстить.

Я поворачиваюсь к Эндрю.

– Почему? Зачем ты это делаешь?

Он делает несколько шагов ко мне и демонстрирует свою улыбку на миллион долларов. Он пытается положить руку мне на плечо, но я отмахиваюсь, каждый волосок на теле встает дыбом.

– Считай это семейной традицией. Но ты даже не видела самого интересного. Следуй за мной.

Двое полицейских встают позади меня, поясняя, что это не предложение – это приказ.

Мы идем за Эндрю, который вприпрыжку спускается по ступенькам в главный зал. Он, как глава заведения, останавливается у столиков, чтобы пожать руки посетителям. Один из мужчин сидит с девочкой, которой на вид не больше двенадцати. Эндрю берет бутылку из ведерка со льдом и наливает себе в бокал. Мужчины в клубе в восторге от него. Пока мы пробираемся между столиками, они меня даже не замечают. Они слишком поглощены удовлетворением своих мерзких желаний.

Пение Мии на заднем плане похоже на жестокую шутку. Красота утонула в грехе.

К горлу подступает желчь, и мне приходится сглотнуть ее, чтобы меня не вырвало.

На другой стороне зала расположена лестница, ведущая за сцену в темный коридор, обитый бархатом. Мы проходим мимо Мии, и я смотрю на нее, надеясь поймать зрительный контакт, как-то сказать ей, что все будет хорошо. Но она понятия не имеет, кто я такая. Она просто продолжает петь, уставившись в пространство.

Мы выходим в коридор. С потолка свисают две красные лампочки – это единственный источник света. Я вижу множество комнат. Мы идем вперед, и я слышу скрежет стали и стоны людей. Сердце бешено колотится, и пот струится по телу. Я вспоминаю пятно крови, которое обнаружила раньше.

Даже в самых страшных кошмарах я не могла представить себе весь ужас этого места.

Мы доходим до конца коридора, и Эндрю открывает последнюю дверь слева. Я говорю себе, что должна закричать, что должна бежать, что должна бороться, но я парализована. Я продолжаю думать, что это, должно быть, ночной кошмар и в любую секунду я могу проснуться и оказаться в безопасности своей постели. Я следую за мужчиной в комнату, а два продажных копа закрывают за мной дверь и ждут снаружи, блокируя выход.

Я сегодня умру.

Глава 37

Я оглядываюсь и понимаю, что никогда не выберусь из этой комнаты. Мы в подвале. Потолок бетонный. Стены из шлакоблоков. Когда-то это, должно быть, было кладовой. Теперь это камера.

Посреди комнаты стоит огромная кровать с белым металлическим каркасом, похожая на койку в психиатрическом отделении 50-х годов. С кованого изголовья свисают два наручника. Рядом расположен одинокий приставной столик и лампа. Стены голые. Пол голый. Ни тепла, ни человечности. Сама комната демонстрирует извращенность ее дизайнера.

Эндрю стоит посередине и ухмыляется. Внешне он выглядит так же, как и раньше: глаза цвета морской волны, россыпь веснушек на носу и щеках, роскошные каштановые волосы. Но теперь черты его лица не кажутся прекрасными, они искажены, как маски мертвых президентов на Хеллоуин. Я встречаюсь с ним взглядом и не узнаю его. Как будто в нем проснулось что-то первобытное и жестокое: он акула, почуявшая добычу.

– Давай-ка я возьму, – говорит он с притворной любезностью, потом хватает мою сумочку и швыряет ее об стену.

Она с грохотом падает на пол рядом с кроватью. Я лихорадочно соображаю, пытаясь придумать, как отсюда выбраться, но есть только один выход, и мне придется пройти через Эндрю и двух копов. Я могла бы закричать, но меня все равно никто не услышит. А даже если бы услышали, эти девушки наверняка слишком привыкли к таким звукам и слишком напуганы, чтобы помочь мне.

Ужас овладевает мной.

Эндрю направляется ко мне, его щеки пылают.

– Мы называем эту комнату подземельем. У каждой здесь есть своя тематика. Есть подземелье, комната Дикого Запада, средневековая – ну, ты поняла.

Я отступаю к стене. Я едва могу говорить.

– Эндрю, это не ты.

Его глаза сверкают яростью.

– О, вот тут ты ошибаешься. Это самый настоящий я. Тот парень в реальном мире – вежливый, слащавый Эндрю – фальшивка. Я скорее пройдусь по битому стеклу, чем снова приготовлю тебе завтрак.

Я знаю, что у меня проблемы посерьезнее, но его комментарий все равно задел меня. Я бы заплакала, но от ужаса у меня застывают слезные протоки и все остальные части тела.

– Я просто не понимаю. Почему я?

Эндрю меряет шагами комнату, наслаждаясь моим неведением. Моя уязвимость заставляет его чувствовать свое могущество.

– Ты должна быть польщена, Хейзел. Хочешь знать, почему ты? Потому, что ты единственная из той своры частных детективов, которую Мэдлин Хемсли обрушила на нас, кто подошел так близко. Ты оказалась слишком умна. К сожалению для тебя.

– Наша встреча на благотворительном вечере. Полагаю, это не случайное совпадение?

Я пытаюсь поддерживать с ним разговор как можно дольше. Я говорю себе, что это даст мне время придумать план, но на самом деле я просто оттягиваю неизбежное.

– Ха! Нет, конечно. Думаешь, меня заинтересовала бы такая девушка? Не смеши. Ты, конечно, симпатичная, но взгляни на меня. Я бы сказал, что у тебя есть мозги. Другие следователи халтурили. Они были слишком старыми и медлительными, чтобы оценить гениальность нашего творения. Они даже не связали воедино исчезновение Мии и других девушек. Каждый раз, когда мы отправляли одного из этих придурков восвояси, я думал, что все, победа. Но каждый раз Мэдлин откапывала нового частного детектива и в конце концов наткнулась на тебя.

– Но зачем тратить на меня столько времени? Ужины, свидания?

– Как говорится: держи друзей близко, а врагов – еще ближе. Или даже: лучше они будут внутри палатки и ссать наружу, чем снаружи и ссать внутрь. Мне нужно было держать руку на пульсе. Конечно, я бы предпочел, чтобы ты не вмешивалась. У меня есть дела поважнее, чем проводить время с, ну... шестеркой из десяти. Но как только ты упомянула театр за завтраком, я понял, что веселье закончилось. Если вдуматься, ты сама виновата. Любопытной Варваре на базаре нос оторвали. В буквальном смысле.

Горькая усмешка появляется на моем лице. Да, это явно моя вина.

– Как ты все провернул? Как забрал Мию и остальных?

Он рычит и расстегивает первую пару пуговиц на своей рубашке.

– Это довольно элегантная система, если можно так выразиться. Каждый год я посещаю дурацкие концерты, которые девочки устраивают для местных. Рождественские, весенние и осенние. Я выбираю тех, кто, на мой взгляд, понравится нашей клиентуре: красивые, но с приятным разнообразием стилей и образов.

К горлу подкатывает тошнота. Не могу поверить, что мне понравился этот монстр.

– Потом, после концерта, я подхожу к ним и говорю, что я театральный продюсер и что они самые талантливые девушки, которых я когда-либо видел, и бла-бла-бла. Конечно, они это хавают. Но с такой внешностью можно сказать кому угодно что угодно, и они это проглотят. – Он указывает на меня и смеется. – Живой пример. Как бы то ни было... я рассказываю им, что у меня есть потрясающий андеграундный театр, куда мы приглашаем только знаменитостей и миллиардеров, и я хотел бы показать его. – Он настраивает свой голос на высокий, мягкий тембр. – Только он сверхсекретный, поэтому нельзя никому рассказывать. Они обожают это дерьмо. Я договариваюсь о дате, затем встречаюсь с ними после отбоя на берегу озера и увожу на лодке.

Он очень горд собой. Менсплейнинг^[29] во всей красе.

– И у тебя есть дом на берегу озера. Итак, ни отелей, ни заправочных станций, ни камер наблюдения. Я права?

– Именно. По крайней мере, так было до тех пор, пока этот старый дурак Маккензи наконец не настоял на камерах, направленных на озеро. Но мы придумаем, как это обойти. Проложим тропинку через лес или что-нибудь в этом роде. Пейвер бездарный дурак, он вообще не проблема. Все, что нам нужно сделать, – это привести их ко мне домой, и все будет в порядке. У меня есть прекрасный маленький подвал, где мы держим девочек пару месяцев, подсаживаем на наше лекарство любви и приучаем к послушанию. Как только они готовы, мы привозим их в театр.

– Кто это «мы»? Мне с трудом верится, что ты руководишь всем этим шоу с Дегром и Хэнли.

Прежде чем я успеваю подумать, Эндрю бросается на меня, хватает за плечи и бросает на кровать. Я ударяюсь головой о спинку, и у меня кружится голова. Его сила удивляет меня, но внезапный акт насилия выводит меня из оцепенения. Включается инстинкт «бей или беги». Я начинаю подниматься, но он толкает меня вниз.

Он запрыгивает на меня и усаживается верхом. Я тянусь к его руке и выкручиваю ее, но он вырывается, прижимает мои запястья к кровати, лишая возможности двигаться.

У него однозначно есть опыт. Я явно не первая женщина, которую он насилует.

Извиваюсь и бьюсь изо всех сил, но вес его тела слишком велик. Он сжимает мои запястья одной рукой. Следующее, что я слышу, – это звук, с которым он расстегивает молнию, а его руки поднимают платье вверх по моим бедрам.

– Не беспокойся о том, кто такие «мы», Хейзел. И не смей принижать меня. Все, что тебе нужно знать прямо сейчас, – это то, что я здесь главный.

Он убирает волосы с моего лица тыльной стороной ладони, проводя нежными пальцами по моей щеке. Я резко отворачиваюсь.

– Знаешь, сначала я подумал, что ты одна из сироток. На тебе было то дешевое красное платье, такое же, как у девочек. Я был в курсе, что где-то рыскает частный детектив, но не знал, что это ты. Вот почему я поймал тебя, когда ты споткнулась. Сейчас бы я позволил тебе упасть на пол. – Он задирает платье выше талии. – Представь мое разочарование, когда я узнал, что ты не милая маленькая сиротка, а дерьмовый частный детектив, пытающийся разрушить все, что мы построили. Теперь я понимаю, почему тот парень изнасиловал тебя.

Воспоминание о том инциденте, о том, как я проснулась в постели с запекшейся на ноге кровью, разрывает меня на части. Я не могу вернуться туда. Я кричу и дергаюсь изо всех сил, пытаясь сбросить его с себя. Я поднимаю таз вверх, но он весит слишком много. Я выворачиваю запястья, но его хватка тверда, как железо. Я кричу изо всех сил, но никто меня не слышит. Его кулак ударяет меня по щеке, и я чувствую вкус крови во рту. Губа разбита. Он хватает меня за шею, и его пальцы смыкаются на моем горле.

– Заткнись, ты, шл...

Шум за дверью прерывает его угрозу.

Он ослабляет хватку и замирает, но продолжает удерживать меня. Единственным звуком остается наше тяжелое дыхание. Мой взгляд мечется по комнате. Если бы я только могла освободить руку, возможно, смогла бы за что-нибудь ухватиться.

Дверь открывается, и я слышу знакомый женский голос, который спрашивает:

– Что, черт возьми, здесь происходит?

Эндрю загораживает меня, поэтому я не могу разглядеть, кто это. Мои мысли путаются, пытаясь вспомнить. Акцент.

Мужчина отодвигается. Сердце подпрыгивает, когда я вижу, кто передо мной.

Соня.

Глава 38

Волнение переполняет меня при виде подруги. Но оно быстро улетучивается, когда мой взгляд встречается с темно-карими глазами Сони. Я ожидаю увидеть добрый, заинтересованный взгляд, который говорит: «Я помогу тебе». Вместо этого я вижу отвращение и раздражение.

И тут до меня доходит. «Мы» – это Эндрю и Соня.

Соня – кукловод.

Девочки начали пропадать вскоре после того, как Маккензи занял должность директора, но Соня устроилась туда в то же время, сразу после развода. Она тогда осталась без гроша в кармане.

Все сходится.

Ее клятва никогда не быть бедной. Частые поездки в Нью-Йорк. Нерешительность Гулсби в ее присутствии. Ее шикарная одежда. Тайные переговоры с мужчинами-благотворителями. Назвала клуб в честь Диониса, чтобы подставить Гулсби и Маккензи. Она манипулировала всеми с самого начала.

Я, прищурившись, смотрю на Соню, будто вижу ее впервые. Она, как всегда, элегантна. Густые черные волосы блестят на фоне загорелой кожи. Красное шелковое платье облегает ее соблазнительную фигуру, а яркая помада идеально сочетается с нарядом. Резкий цветочный аромат духов разносится в воздухе, как яд. Она выглядит и пахнет так, как и должна – как настоящая мадам.

Зомби и Человек со Шрамом врываются в комнату следом. Она чувствует мой осуждающий взгляд и смотрит на Эндрю.

– Ты должен был избавиться от нее, а не проводить с ней ночь, – цедит она.

Я замечаю, что она использует фразу «провести ночь», а не «похитить» и «изнасиловать». Как много дерьма люди могут рационально объяснить с помощью эвфемизмов.

Эндрю застегивает штаны и со стоном поднимается с кровати, давая мне передышку. По суровому выражению его лица я понимаю, что он всего лишь лейтенант. Соня – генерал. Интересно, смогу ли я ее переубедить?

– Знаю, Соня, – огрызается он. – Поверь, избавлюсь. Но я подумал, почему бы сначала немного не поразвлечься?

Мужчина подмигивает полицейским, и они смеются.

Соня вздыхает и смотрит на меня. Я ищу в ее темных глазах хоть что-то, хоть какой-то признак того, что я ей небезразлична, но не нахожу ни намека. Она вздергивает упрямый подбородок с ямочкой и смотрит на меня с таким же бесстрастным видом, с каким оценивала бы старый предмет мебели, который нужно выбросить. Она скрещивает руки на груди, браслеты скользят по запястьям, и снова смотрит на Эндрю.

Я пользуюсь моментом:

– Соня, пожалуйста, помоги...

– Заткнись, – приказывает она ровным и холодным голосом.

По ее тону я понимаю, что все кончено. Внутри нее не осталось ничего, кроме тщеславия и жадности. Пережитые унижения убедили ее, что мир ей чем-то обязан. Она игнорирует меня и поворачивается к мужчине.

– Сейчас не время для веселья или самодеятельности, Эндрю. Это бизнес. Ставки слишком высоки, чтобы валять дурака. Она единственная, кто о нас знает. Мы зашли слишком далеко, чтобы заниматься подобной ерундой. У нас есть план, так что давай его придерживаться.

Пока они спорят, что со мной делать, я ищу глазами что-нибудь, что угодно, что можно использовать в качестве оружия. Наручники свисают с каркаса кровати, но ключа у меня нет. Лампа слишком легкая, чтобы причинить какой-либо вред. Столик привинчен к полу. И тут я замечаю отблеск света на полу рядом с кроватью.

Мой складной нож.

Мой складной нож из орехового дерева.

Вышибала был так сосредоточен на шокере, что не заметил его. Боже, благослови Кенни и его безумную коллекцию ножей. Сумочка лежит на боку, с наполовину вывалившимся на пол содержимым, а нож торчит из-под верхней застежки-молнии. Я оглядываюсь на Эндрю, на Соню, на копов. Никто из них, похоже, ничего не заметил. Моя правая рука свисает с кровати примерно в паре сантиметров от ножа. Если постараюсь, то смогу достать его. Я сдвигаюсь чуть вправо.

Раздается легкий скрип пружин матраса.

Эндрю этого не замечает. Он слишком поглощен очаровательной Соней.

– Соня, как долго мы работаем вместе? Я когда-нибудь просил тебя о чем-нибудь?

Женщина расхаживает по комнате, и, как обычно, все взгляды устремлены на нее. В ней есть некая сила, которая всех притягивает. Именно так она построила свою империю разврата.

– Зря я позволила твоему отцу втянуть тебя в это, – выдыхает она.

Его отец? Это все объясняет. Я списала Эндрю со счетов из-за его возраста, но, если в деле замешан Престон Дюпон, вероятно, он и сына воспитал в этом культе. Теперь я задаюсь вопросом, действительно ли его мать покончила с собой. Лицо Эндрю багровеет, как у мальчишки, готового закатить истерику. Он привык получать то, что хочет.

– Ты что, шутишь? Если бы мой отец был здесь, он бы занял очередь, чтобы поиметь ее.

Занял очередь. Они даже за человека меня не считают. Возможно, я смогу использовать это в своих интересах.

Я пользуюсь тем, что они отвлеклись, и хватаю складной нож кончиками пальцев, тащу его по краю матраса и засовываю себе под бедро.

Соня перестает расхаживать по комнате. Воцаряется тишина, и на мгновение мне кажется, что она меня заметила. Я поднимаю взгляд, но она смотрит в другую сторону.

– Хорошо, Эндрю. У тебя есть пять минут. Делай с ней что пожелаешь, но потом я хочу, чтобы ее выбросили в реку достаточно далеко, чтобы никто никогда не нашел.

То, как сухо женщина говорит об этом, разбивает мне сердце. Я восхищалась ей. Она красива, сильна, независима и уверена в себе. Я думала, что она именно та, кем я хотела быть. Я думала, что она могла бы стать моей наставницей, подругой. А она просто использовала меня и теперь хочет моей смерти.

Соня выплывает из комнаты в сопровождении двух полицейских, на лицах которых застыли злобные улыбки.

– Пять минут, – кричит она, выходя.

Эндрю захлопывает за ними дверь и запирает ее.

– Итак, на чем мы остановились? – Он потирает руки.

Я остаюсь лежать на кровати. У меня стучит в висках, а на ладонях выступают капельки пота. Каждая клеточка хочет вскочить с этого вонючего матраса и убежать или напасть на Эндрю. Но я не могу. Он слишком большой и сильный, чтобы атаковать в лоб. Нужно быть терпеливее. Я подожду, пока он погрузится в свои больные фантазии, и тогда нанесу удар.

Мужчина поворачивается ко мне, сверкая белоснежными зубами.

– Ах да, я как раз собирался воздать тебе по заслугам.

Он медленно, наслаждаясь моментом, снимает черную спортивную куртку и аккуратно складывает ее в изножье кровати, закатывает рукава, словно провоцируя меня сбежать.

Я смотрю на него и играю ту роль, которую он хочет мне навязать. Пассивную. Напуганную.

– Пожалуйста, Эндрю, не делай этого.

Как я и подозревала, это его только сильнее заводит.

Он запрыгивает на кровать и садится на меня верхом. Одним быстрым, отработанным движением расстегивает платье, срывает его и швыряет на пол, как мусор, издавая при каждом движении рычание, как дикое животное. Затем он прижимает мои руки к бокам ногами. Я держу их так, чтобы он думал, что я слишком напугана, чтобы сопротивляться. Он проводит языком по моему плечу и шее.

Меня тошнит.

– Давненько у меня не было взрослой женщины.

У меня мурашки бегут по коже. Я ощущаю его запах.

Он начинает расстегивать молнию на брюках, и я чувствую, как его ноги ослабляют давление на мое запястье. На секунду молния застревает.

Это мой шанс.

Большим пальцем открываю складной нож, вырываю правую руку из-под его ноги и вгоняю лезвие глубоко ему в шею. Я чувствую, как нож рассекает кожу, затем мышцы, задевая кость. Кровь брызжет на меня. В воздухе витает запах меди. Должно быть, я задела артерию.

Я смотрю на Эндрю. Сначала на его лице отражается только шок. Затем он тянется к шее, и я вижу, как его охватывает понимание. Его глаза наполнены страхом, и, как бы мне ни было неприятно это признавать, я получаю удовольствие, наблюдая, как он осознает, что его жизнь окончена.

Мужчина отшатывается, теряет равновесие и с грохотом падает на пол. С его губ срывается стон, когда он сжимает рукой нож, пытаясь остановить кровотечение, но уже слишком поздно. Он корчится на полу, задыхаясь, и из горла вырываются булькающие звуки. Его штаны наполняются мочой, а остальные части тела отказывают.

Через несколько секунд он умирает. Единственный звук – это стук моего пульса в ушах.

Смерть – это намного меньше того, чего он заслуживает.

У меня есть лишь мгновение, чтобы насладиться убийством этого психопата, прежде чем раздаются голоса снаружи. Дегром и Хэнли. Они все еще там. Они слышали, как тело Эндрю упало на пол. Они захотят узнать, что происходит.

Я натягиваю свое порванное платье и блейзер Эндрю, чтобы согреться, но не надеваю туфли на каблуках. Я рассматриваю возможность использовать их в качестве оружия, но передумываю.

Стук в дверь.

– У тебя там все в порядке, приятель? – раздается голос снаружи.

Я глубоко вздыхаю и пытаюсь раскачать кровать, имитируя звуки секса, но это довольно слабая попытка. Судя по молчанию, они на это не купились.

Дверная ручка дрожит.

– Эндрю? Впусти нас, чувак. Твои пять минут почти истекли. Я не хочу разозлить босса.

Стук становится громче. Я осматриваю комнату в поисках любого выхода из этой камеры из бетона и шлакоблоков, но это именно то, о чем говорил Эндрю: подземелье.

Дверь скрипит на петлях. Она старая, по краям видно ржавчину.

Такая долго не протянет, они ее выбьют.

Я выдергиваю нож из шеи Эндрю. От ощущения лезвия в человеческой плоти меня тошнит. Моя рука едва может удержать оружие – слишком сильно дрожит.

Кулаки стучат громче.

Я на цыпочках подкрадываюсь к двери.

Они приближаются, но я не сдамся без боя.

Глава 39

Замок щелкает, и дверь с грохотом распахивается.

Соня протискивается мимо полицейских и входит в комнату.

Она замечает Эндрю на полу, и я наблюдаю, как ее удивление сменяется яростью.

– Маленькая сучка! Что ты наделала?! – спрашивает Соня, скривив губы.

Я поднимаю руку, сжимающую складной нож.

– То же самое я собираюсь сделать с тобой, если приблизишься хоть на шаг.

Звучало бы более убедительно, если бы моя рука не дрожала, как желе.

Женщина смотрит на меня, и ее губы растягиваются в зловещей ухмылке. Она смеется и кивает Зомби. Он расстегивает куртку, достает из кобуры пистолет и снимает с предохранителя. Она указывает когтем на пол.

– Брось нож.

Дрожь распространяется от моих рук по всему телу, но я не двигаюсь.

– Пристрели ее, – приказывает Соня.

Зомби поднимает пистолет, и я вижу, что этот человек не испытывает ни малейшей неуверенности в том, стоит ли нажимать на курок. Нож выпадает из моей руки.

– На кровать, быстро! – снова приказывает Соня.

Я закрываю глаза. Каждая клеточка моего тела дрожит, охваченная страхом и сырым холодом подвала. Я не могу туда вернуться. Я едва убежала от Эндрю. Я никогда не сбегу от этого. Тошнота подступает к горлу. Я размышляю, что было бы лучше – напасть на Соню и получить пулю в лоб или следовать ее плану. Я цепенею. Я ненавижу себя за то, что не могу пошевелиться, но это непроизвольная реакция на ощущение близкой смерти.

– Сейчас же! – рявкает женщина.

Инстинкт самосохранения берет верх, и я сажусь на кровать.

Зомби убирает пистолет в кобуру, улыбается и облизывает губы. Он смотрит на своего компаньона. Соня бросает ему наручники.

– Вперед.

Он подходит и хватает меня за запястья. Я даже не сопротивляюсь. Я отдала все силы, борясь с Эндрю. Я словно парю в воздухе, смирившись с тем фактом, что не выйду из этой комнаты живой. Я ничего не могу с этим поделать.

Холодная сталь врезается в кожу, когда он застегивает наручники, но мой разум витает где-то в другом месте, неспособный осознать насилие, которое вот-вот совершится.

Я просто молюсь, чтобы это поскорее закончилось.

Мне следовало выбрать пулю.

Копы возвращаются на свой пост у двери, по одному с каждой стороны. Теперь, когда я прикована наручниками к кровати, Соня на мгновение замирает и глубоко вздыхает. Она потирает ладони и подходит к телу Эндрю, которое неподвижно лежит в луже крови. Она осматривает рану на его шее и прищелкивает языком.

– Неужели ты это сделала? – Женщина указывает на него.

Я киваю, слишком напуганная, чтобы говорить. Меня трясет так сильно, что наручники звякают о стальную раму.

– Впечатляет. Хотя на самом деле обидно. Он был моей правой рукой. Даже не знаю, что скажу Престону.

Человек со Шрамом и Зомби торжественно кивают, будто сегодня мы потеряли настоящего американского героя.

Ужас внутри меня сменяется гневом. Я с трудом сглатываю и собираюсь с духом.

– Как ты можешь так поступать? – Часть меня все еще надеется, что внутри этой женщины есть человек.

Соня поднимает с пола мой складной нож из орехового дерева и проводит пальцем по лезвию. Она берет стул, придвигает его к кровати и садится. Она приглаживает волосы, упавшие мне на лицо, и заправляет их за ухо. Этот поступок нежен, но смысл, стоящий за ним, жесток.

– Как я могу так поступать? Лучше спроси, как я могу так не поступать? Я уже говорила тебе, что приехала в Святую Агнессу ни с чем. Ради бога, я начинала с уборки туалетов. Неужели ты думаешь, что я хотела целыми днями убирать за этими маленькими сучками? День за днем наблюдать, как они устраивают срач, зная, что я все вымою. Слышать, как они насмехаются надо мной, полагая, что я не говорю по-английски.

– Но тебя повысили. Ты практически управляла домом, – возражаю я.

– Да, когда Томас повысил меня, я подумала, что все может измениться. Однако ничего не изменилось, я все так же убирала беспорядок, только немного другого рода. За ту же жалкую сумму денег. Ну ладно, чуть большую, но все еще жалкую. И ты видела, как Томас относится ко мне. Как к своей миленькой ассистентке. Сначала я думала, что он скоро уйдет на пенсию – или, еще лучше, умрет, – но нет, он просто продолжал жить, застряв в прошлом и заботясь о том, чтобы я застряла там вместе с ним.

– И ты возомнила, что похищение маленьких девочек – лучший способ решить проблему?

– Похищение? Какое похищение? Ты что, не понимаешь, mi amor? Они сами захотели здесь оказаться. Никто не заставлял их садиться в ту лодку с Эндрю. Они добровольно сделали это. Ты помнишь, что Томас сказал о Святой Агнессе? Как мы учим этих девочек быть Аполлонами? Быть добрыми, бескорыстными и скромными. Некоторые девочки такие. И эти девочки заканчивают школу Святой Агнессы и ведут праведную жизнь. Девушки, которые находятся здесь, выбрали другой путь: путь Диониса. Они были эгоистичны, они были алчны, они хотели быть знаменитыми. Что посеешь, то и пожнешь.

– Так ты хочешь сказать, что это их вина?

– Да, точно так же, как и твоя вина в том, что ты здесь. – Она указывает на Человека со Шрамом и Зомби. – Они же сказали тебе держаться подальше от театра Диониса, не так ли? Однако ты решила быть непослушной девочкой.

Я начинаю говорить, но Соня прижимает палец с длинным ногтем к моим губам.

– Ш-ш-ш. – Она кладет руку мне на колено, а затем задирает платье вверх по бедру. Моя нога дрожит. – Хватит с тебя вопросов. Вопросы теперь задаю я. Кому ты рассказала о нашей организации?

Я пытаюсь не думать о том, что она сделает со мной, если я не отвечу. Я думаю о Мэдлин, о Бобби, о Кенни.

– Никому, – говорю я, стараясь смотреть ей в глаза.

Соня пристально смотрит мне в глаза, пытаясь понять, правда ли это. Затем одно ее веко дергается, и я вижу, как лезвие ножа рассекает воздух и вонзается мне в бедро. Я чувствую, как сталь проходит сквозь меня. Я кричу, но Соня закрывает мне рот рукой. Горячая боль пронзает мою ногу, пульсирует и затихает, сменяясь шоком.

– Ш-ш-ш, – снова шепчет Соня.

Она вытаскивает нож из моей ноги, и бедро пронзает новая вспышка боли. Я смотрю, как из раны сочится кровь. Это происходит медленно, и я понимаю, что еще не умерла. И все же по лицу стекают капли пота, а грудь тяжело вздымается, когда я готовлюсь к тому, что будет дальше.

Женщина наклоняется ближе и шепчет:

– Кому ты рассказала о нашей организации?

Я стискиваю зубы и пытаюсь сглотнуть, но во рту так сухо, что слюна застревает в горле. Из груди вырываются стоны. Перед мысленным взором возникает лицо Бобби. Затем Кенни. Если я заговорю, они умрут. Я-то умру в любом случае.

Соня подносит окровавленное лезвие к моему лицу и проводит лезвием по коже у меня под глазом. Я чувствую, как по щеке пробегает влажная дорожка. На ее лице появляется усмешка.

– Хазелита! Жаль, что я не знала тебя в другой жизни. У тебя большое сердце. Мы могли бы стать друзьями.

Я напрягаю шею и поворачиваю голову, чтобы острие ножа не врезалось мне в кожу, но Соня продолжает давить.

– Ах, ты держалась достойно, когда я порезала твою ногу, но как ты будешь себя вести, когда я доберусь до твоего прелестного личика? Ты расскажешь мне, кто знает о нас, или я превращаю его в фарш.

Я сжимаю челюсти и напоминаю себе, что в любом случае я мертва. Самое меньшее, что я могу сделать, – это защитить дорогих мне людей.

Женщина недоверчиво качает головой и перекладывает нож в руке, готовясь резать. Моя кровь капает с рукояти и стекает по ее запястью. Она отводит руку, готовясь нанести удар. Я закрываю глаза и переношусь в другое место, где нет этих ужасов.

Стук двери и окрик стального голоса возвращают меня к действительности.

– Полиция. Брось нож и отойди от девушки.

Я открываю глаза.

Двое мужчин, одетых в черное, с белой эмблемой спецназа на груди, стоят в дверном проеме, направив оружие на Соню и ее подельников.

Двое головорезов немедленно поднимают руки и отходят, но Соня остается неподвижной. Время замирает, пока я наблюдаю, как она просчитывает варианты, острие ножа находится в нескольких дюймах от моего глаза.

Один из полицейских осторожно подходит ближе и направляет пистолет ей в грудь.

– Мэм, опустите оружие, сейчас же.

На лице женщины отражается затаенная ярость. Под ее левым глазом вздувается вена, и все обиды, которые она испытывала, выплескиваются наружу. Мое первоначальное облегчение сменяется паникой – вдруг она нанесет мне удар на прощание? Но затем гнев на ее лице исчезает, когда она понимает, что тоже не хочет умирать этой ночью. Она бросает нож и закидывает руки за голову. На мгновение я задумываюсь, не сон ли это.

– На землю, руки за голову! – кричит офицер.

Троица падает на пол, и в мгновение ока к ним подбегают другие полицейские и заключают в кандалы. Когда копы вытаскивают их из комнаты, Соня изрыгает непристойности на испанском, в то время как мужчины ругаются и плюются.

Я смотрю, как они уходят, и волна облегчения захлестывает меня. Она такая сильная, что я едва могу дышать. Я смотрю в потолок, ища, кого бы поблагодарить за это чудо.

Затем слышу знакомый голос.

– Хейзел! – Я поднимаю глаза и вижу Кенни, стоящего в дверях. – Боже мой, Хейз!

Он подбегает ко мне, минуя копов и мертвое тело Эндрю, и обнимает. Он крепко прижимает меня к себе, и тепло его тела так приятно согревает, несмотря на холод, что я не хочу, чтобы он отпускал меня.

Я плачу.

Плачу так сильно, что тело сводит судорога, и я думаю, что меня сейчас вырвет. Но я все еще не могу поверить, что он здесь, а я прикована наручниками к кровати. Сквозь слезы я выдавливаю из себя два слова:

– Кенни, как?

Он садится, берет с тумбочки ключ от наручников и снимает их с меня. Я смотрю ему в глаза и вижу, что он тоже плачет.

– Ты сказала позвонить тебе, а если не ответишь, вызвать полицию. Я так и сделал.

Я силюсь вспомнить. Я едва припоминаю, что сказала это. Все еще как в тумане.

Я смахиваю кровь и сопли с носа и хватаюсь за раненую ногу.

– Не могу поверить, что ты действительно это сделал! Я вроде как шутила.

Мужчина пожимает плечами и достает из кармана салфетку. Он вытирает кровь с лица, а затем надавливает мне на ногу.

– Я не думал, что ты шутишь.

– Но как ты узнал, где я? Я не называла адрес.

Он достает из кармана телефон и показывает мне карту с маленьким кружком, на котором изображено мое лицо.

– Find my Friends. Мое сталкерство наконец-то окупилось.

Я еще раз крепко обнимаю его и сажусь на кровати, в то время как в палату врывается полиция. Парамедик осматривает рану на онемевшей ноге. У меня такое чувство, что все тело охватило боль, и я не знаю, где она сконцентрировалась прямо сейчас. Офицер накидывает на меня одно из этих забавных серебристых одеял и дает пакет со льдом для губы. Я прикладываю его к лицу и стону. Прохладный воздух кажется невероятным по сравнению с жаром опухшей щеки.

– Но как тебе удалось так быстро вызвать полицию?

На лице Кенни появляется озорная улыбка.

– Ну, в полицейской академии меня учили, что в случае возникновения ситуации с активным стрелком полиция должна немедленно отреагировать, поэтому, возможно, я сказал, что тут активный стрелок. Наверное, не помешало и то, что я знаком с некоторыми офицерами.

Кенни подмигивает, и я обнимаю его так крепко, как только могу. Вместе с воздухом у него из груди вырывается тихий стон.

К нам подходит один из спецназовцев.

– Простите, что прерываю, мэм, но нам нужно доставить вас в больницу и осмотреть место происшествия.

Для меня приносят носилки, но я отмахиваюсь. Прежде чем я куда-то пойду, я должна найти Мию. Поддерживаемая Кенни, я, прихрамывая, выхожу из комнаты. Я иду босиком, с перевязанным бедром, серебристым одеялом на плечах и пакетом льда у лица. Я все еще дрожу, поэтому мужчина обнимает меня за плечи и ведет, пока я, спотыкаясь, брожу по опустевшему клубу. Копы хлопают Кенни по плечу, когда мы проходим мимо. Я смотрю на часы. Уже половина двенадцатого. Я справилась. Как раз перед моим пятничным дедлайном.

Выкуси, Мэдлин.

Глава 40

Мы выходим на улицу, и я глубоко вдыхаю прохладный ночной воздух, радуясь, что избавилась от тошнотворного запаха духов и сигарного дыма. Полицейский проводит нас через людской лабиринт. Когда мы с Кенни уходим со склада, легкий речной ветерок обдувает мою опухшую щеку и напоминает о том, как в детстве мама дула мне на лицо, чтобы успокоить. Как бы я хотела, чтобы она сейчас была здесь. Я бы хотела, чтобы вся моя семья сейчас была здесь. Я крепче сжимаю плечо друга.

Сквозь сияние Манхэттена проглядывает россыпь звезд, и у меня сжимается горло.

Я думала, что никогда больше не увижу их.

Эхо сирен разносится в воздухе. Полицейские машины, пожарные и скорые с ревом мчатся по Рузвельт-драйв. Красные и синие огни отражаются от зданий. Полиция установила предупредительную ленту, и пешеходы толпятся вокруг, чтобы посмотреть, из-за чего весь сыр-бор.

Справа от себя я вижу выродков из клуба, тех самых клиентов, которых теперь грузят в фургон в наручниках, словно преступников, которыми они и являются. Они щурятся и извиваются, когда вспышки фотокамер запечатлевают их позор для потомков. Каждый кричит, заявляя о своей невиновности. Говорят, что не знали, что девочки несовершеннолетние, что они никогда не делали этого раньше, что они были пьяны. Стандартная схема поведения облажавшихся мужчин.

К счастью, копы их не слушают. Этим уродам и в тюрьме воздастся. В задней части полицейского фургона я замечаю что-то красное. Это Соня. Она смотрит на меня, стиснув зубы, а в темных глазах горит огонь. Ненависть глубоко укоренилась в этой женщине. Она столько времени твердила себе, что эти девушки заслужили подобную судьбу, что теперь не может представить, как ее за это накажут. Интересно, осознает ли она когда-нибудь, что поступила неправильно. Очень сомневаюсь.

Слева я замечаю девочек из Святой Агнессы и бог знает откуда еще, которые сбились в кучку, плачут и обнимают друг друга. Они в ужасе от того, что только что увидели, но счастливы, что их кошмар закончился. По осунувшимся лицам и бледной коже можно сказать, что они долгое время находились под воздействием наркотиков, но возбуждение момента, похоже, выводит их из транса. Мия стоит в центре группы, сияя, будто маяк. От нее невозможно оторвать глаз.

– Кенни, я отойду на минутку?

– Конечно, – говорит он и уходит, чтобы его поздравили другие офицеры. Вот это я понимаю вступление на службу.

Я, прихрамывая, подхожу к группе девушек, которые с опаской смотрят на меня.

Я машу Мие и протягиваю ей свое одеяло, чтобы показать, что не хочу никого обидеть.

Девочки расступаются, давая мне пройти.

– Привет, Мия. Ты меня не знаешь, но меня зовут Хейзел Чо. Я частный детектив, меня наняла твоя крестная.

Девочка оглядывает меня с ног до головы, вероятно удивленная не меньше, чем остальные. Перед ней кореянка ростом в полтора метра, в порванном платье; у нее лицо все в синяках, а на бедре окровавленная повязка.

– Привет, – говорит она.

Ее голос звучит так невинно и мило, что у меня замирает сердце. Как кто-то мог причинить вред такому прекрасному созданию? Это выше моего понимания.

– Как ты?

– Я в порядке, – отвечает она, но я вижу, что это не так. Ее губы стучат, а плечи вздрагивают.

Я крепко обнимаю ее, и она рыдает, уткнувшись в мое плечо. Я чувствую слезы на обнаженной коже. Я слышу, как зеваки за защитной лентой бормочут что-то, пытаясь понять, что здесь произошло.

– Простите меня, – хнычет она.

Я отстраняюсь, чтобы посмотреть ей в глаза.

– Эй, тебе не за что извиняться! Ты не сделала ничего плохого.

Она кивает, но рыдания не прекращаются.

– Я знаю, знаю. Я просто не хотела доставлять столько хлопот! Эндрю сказал после одного из моих концертов, что у меня красивый голос, и что у него есть театр, в котором я могла бы выступать, и что он сделает меня знаменитой.

Я вспоминаю, как легко попала под его влияние. У Мии не было ни единого шанса. Он был продавцом грез. Я мысленно возвращаюсь к его безжизненному телу. К счастью, он больше никогда не сможет никого обворожить. Я еще раз обнимаю ее, и ее рыдания возобновляются. Я знаю, каково это – быть жертвой, но при этом чувствовать, что ты это заслужила. Многие годы я винила себя. Я не позволю этой девочке пройти тот же путь.

– Это не твоя вина, Мия! Слышишь? Это не твоя вина. Ты не сделала ничего плохого, понимаешь?

Она всхлипывает и кивает.

– Этих людей посадят в тюрьму?

Я кладу руку ей на плечо.

– Да, все они отправятся в тюрьму. Эти мужчины больше никогда не смогут причинить тебе боль.

Жаль, что я не могу сказать, что ни один мужчина больше никогда не причинит ей боль.

Она морщит лоб.

– А меня посадят в тюрьму?

Я подавляю раздражение из-за того, что она вообще задает этот вопрос.

– Нет, конечно нет. Ты не сделала ничего плохого.

– А куда меня отправят?

– Мы подыщем тебе хорошее безопасное жилье, хорошо?

– Где?

– Пока не уверена, но в худшем случае ты можешь жить со мной. Мой сосед по комнате – отличный повар. Как тебе такое предложение?

Я одариваю ее самой лучезарной улыбкой, на какую только способна из-за опухшей щеки, и она улыбается в ответ, прикрывая рот ладонью.

К нам подходит женщина-офицер с круглыми щеками и добрыми глазами и указывает на Мию.

– Мэм, нам нужно немедленно забрать ее и остальных девочек. – Она смотрит на мою повязку. – А вам нужно в больницу.

Я кладу руку на плечо Мии.

– Эта милая леди позаботится о тебе сейчас, а я загляну к тебе утром. Вот моя визитка. Можешь позвонить, если тебе что-нибудь понадобится. Все что угодно.

– Спасибо, Хейзел, – говорит она и уходит вместе с полицейской. По ее прихрамывающей походке я вижу, как тяжело ей приходилось все это время.

– О, Мия, еще кое-что, – говорю я.

Она поворачивается и смотрит на меня.

– У тебя прекрасный голос.

Я впервые наблюдаю, как на ее лице появляется та самая белозубая улыбка, которую я наблюдала на видео. В ней все еще есть какая-то радость.

Я просто надеюсь, что она сможет ее сохранить.

Эпилог

Две недели спустя

В Нью-Йорке стоит великолепный осенний день. Я сижу на скамейке в парке Вашингтон-сквер, пью «Ред Булл» без сахара (когда-нибудь брошу) и наслаждаюсь пейзажем. Пианист притащил в парк маленький рояль и наигрывает песню, которую я никогда не слышала. В ней чувствуется легкость и свежесть этого дня. Солнце пробивается сквозь кроны деревьев, стараясь не мешать отдыхающим. В воздухе витает слабый запах жареных орехов, уличные торговцы готовят еду. Усталые, но довольные пары катят коляски, никуда особенно не направляясь.

Прошло две недели с того вечера в театре Диониса. Воспоминания об этом до сих пор вызывают у меня отвращение, и, вероятно, так будет всегда. Запах пота и духов. Маленькие девочки в макияже и нижнем белье. Похотливые, пускающие слюни мужчины. Садистский взгляд Эндрю, когда он запирал за мной дверь. Звук, который вырывался из его горла, когда я ударила его ножом. Я рада, что смогла спасти этих девочек, но сейчас я хотела бы просто скомкать эти воспоминания, выбросить в мусорное ведро и никогда не оглядываться. Конечно, я не смогу. И, думаю, это нормально. Теперь я сильнее, тверже. Я побывала в таких местах, куда и не думала когда-нибудь попасть, и теперь я лучше понимаю, на что действительно способна.

Я умею выживать.

Я прогоняю воспоминания из головы и заставляю себя улыбнуться. В этом деле все же есть нечто хорошее. Мия теперь в безопасности. Мэдлин говорила правду: она не имела никакого отношения к похищению дочери. Она даже проявила инициативу и выполнила свои обязанности, хотя я не уверена, насколько хорошей матерью она будет. С этого момента Мия будет жить с ней. Я немного нервничаю, но, вероятно, это лучшее, что мы можем предложить девочке. На прошлой неделе я навестила их в «домике» Мэдлин в Лейк-Джордж – на самом деле это особняк с десятью спальнями. Женщина сдержала свое слово и сразу же заплатила мне сто тысяч. Так что, думаю, какое-то время мне не придется беспокоиться о деньгах. Она также разрешила мне оставить Tesla, хотя я не знаю, где буду ее парковать. Было довольно забавно наблюдать, как Мэдлин пытается играть роль матери – такая чопорная и неуклюжая, – но я вижу, что она заботится о дочери и старается, и думаю, что это самое главное.

Мию все еще мучают кошмары, но она постепенно приходит в себя. Она даже пригласила свою бывшую соседку по комнате, Пенни Бессер, и еще пару подруг из Святой Агнессы на ночевку, и девочки быстро забыли о нашем с Мэдлин существовании. Так и должно быть.

Окружной прокурор Манхэттена заверил меня, что осудит Соню, отца Эндрю и остальных их партнеров и клиентов по всей строгости закона. То же касается и виновных в смерти Грегори Гулсби. Оказывается, учитель заподозрил Соню в причастности к исчезновению девочек и она назначила его козлом отпущения. Они также возобновляют расследование самоубийства матери Эндрю и дела о пропаже Оливии Бланкеншип, Брук Энтони, Малики Вашингтон и других девочек. А прокуратура Нью-Йорка проводит расследование в отношении офиса шерифа округа Уоррен, чтобы выявить остальных негодяев.

К счастью, Бобби Ритер чист. Просто хороший полицейский в плохом управлении. Он взял отпуск, чтобы понять, хочет ли по-прежнему быть офицером полиции. Представляете, на днях он даже позвонил и пригласил на свидание. Я была польщена, но сказала, что сейчас неподходящее время. Я не психолог, но почти уверена, что после того, как твой последний парень попытался изнасиловать и убить тебя, не стоит сразу же возвращаться к поискам новых отношений.

Что касается дома Святой Агнессы, то Управление по делам детей и семьи штата Нью-Йорк временно взяло ответственность за приют на себя. Влияние Сони распространилось на все подразделения учреждения, включая персонал и членов правления, поэтому власти штата решили лучше начать все сначала. Томас Маккензи, слишком убитый горем из-за того, что произошло под его руководством, подал в отставку. Хотя мне никогда не нравился этот человек, часть меня беспокоится за приют и его воспитанниц. Томас любил это место и любил этих девочек. У него были странные методы, но он по-настоящему заботился о них, и я задаюсь вопросом, останется ли все так же, когда дом перейдет в ведение государства. Но я думаю, что все это временно и есть надежда назначить новый совет и нового директора, которые смогут повести Святую Агнессу в будущее. Может быть, где-то есть более молодой и добрый Томас Маккензи – возможно, женского пола, – который ждет своего часа.

Посмотрим.

– О чем задумалась? – спрашивает Кенни, подходя к скамейке с бумажным пакетом в руке, полным бейглов.

У нас с ним появилась небольшая традиция – по воскресеньям ходить в парк и есть рогалики. Неподалеку есть заведение, где их готовят так, что пальчики оближешь, и очень щедро сдабривают сливочным сыром. Он любит с корицей и изюмом, а я – с азиаго^[30] и зеленым луком. Он открывает пакет, и я чувствую запах выпечки и трав. Я беру и разворачиваю бейгл.

– Ни о чем конкретном. Последние две недели были такими бурными...

Кенни кивает и садится рядом. Я думаю, он наконец-то смирился с тем, что мы просто друзья. Мужчина проводит руками короткому ежику своих волос.

– Да, я тоже думал об этом. – Он болтает ногами.

– И как оно? – спрашиваю я, откусывая огромный кусок. Сливочный сыр выползает наружу и повисает в уголках рта, но мне все равно. Все так вкусно!

– Хотел спросить, не нужен ли тебе ассистент.

Я чуть не выплевываю кусок бейгла, но в конце концов сглатываю.

– Ты чего? Ты же только что сдал вступительный экзамен в полицию. Да и потом, ты же теперь в некотором роде крутой парень, который помог разоблачить банду сексуальных маньяков-педофилов. Мало кто может похвастаться чем-то подобным, тем более до официального вступления в должность.

Кенни щурится и морщит переносицу.

– Спасибо, Хейзел. Да, сначала я был в восторге от того, что стану полицейским, но, понаблюдав за твоей работой в течение последних нескольких месяцев, я понял, что мне больше понравилось бы работать рядом с собой. К тому же это лучше, чем сидеть с какими-то незнакомыми мужчинами. И тебя явно нужна помощь. С тех пор как появились новости о Театре Диониса, телефон буквально разрывается от звонков. Я уже, по сути, стал твоим секретарем. Ты не можешь продолжать в одиночку. Подумай об этом. Ты можешь быть Шерлоком Холмсом, а я – доктором Ватсоном.

Я всегда работала одна, поэтому поначалу идея Кенни показалась мне безумной. Но чем больше он говорит, тем сильнее мне нравится эта идея. Он прав – после дела Мии мой бизнес переживает настоящий бум. А еще да, я не смогу хвататься за все дела сразу и при этом показывать хороший результат. А еще Кенни спас мне жизнь. Я в долгу перед ним. Хотя сотрудничество со мной будет скорее наказанием, чем подарком.

– Ты приводишь убедительные доводы, Ватсон, – говорю я с улыбкой.

– Правда?

– Да, почему бы и нет? Давай попробуем, и если в конце концов начнем ненавидеть друг друга, то просто остановимся. Чо и Шум звучит чуть хуже, чем Холмс и Ватсон, но у нас все получится. – Я поднимаю булочку, точно бокал с шампанским.

– За Чо и Шум.

Кенни постукивает своим бейглом по моему.

– За Чо и Шум.

Мы молча сидим на скамейке с довольными улыбками на лицах. Пианист играет веселую мелодию, а над головой порхают голуби. Пройдет много времени, прежде чем я оправлюсь от увиденного, но с таким помощником, как Кенни, я готова встречать будущее.

Благодарности

Риду Соффкеру за то, что научил меня всем тонкостям расследования пропавших людей. Хейзел не была бы и наполовину тем детективом, которым она является, без ваших терпеливых наставлений. Все ошибки только на моей совести.

Дэниелу Майе за то, что показал мне один день из жизни частного детектива. Я не могу в полной мере отблагодарить вас за то, как щедро вы уделили мне свое время и ответили на мои вопросы.

Кристине Кан, Филу Ли и Сон Чо за то, что они открыли мне окно в корейскую культуру. Спасибо за вашу дружбу, доброту и советы. Надеюсь, вы гордились мной.

Шивон Джонс за отличную редакторскую правку. Ваша способность обращать внимание на мелочи, превращающая роман из хорошего в прекрасный, просто великолепна.

Элис Лайон за то, что с трудом разобралась с моей неаккуратной грамматикой и редактурой, а также за то, что придала этой книге законченную форму.

Моей жене Лекси за то, что выслушивала мои нестандартные идеи в любое время суток, всегда с открытым сердцем и разумом.

Моей семье и друзьям за то, что они стали лучшими читателями и сгладили острые углы моего первого проекта.

Моим бета-тестерам, особенно Энн Б., за ваш энтузиазм и решительность, с которой вы помогли этому роману раскрыть свой потенциал.

И наконец, команде Damonza за креативность и изобретательность в оформлении обложки и сопутствующего художественного оформления романа. Вы подарили «Приюту у озера» жизнь.

Об авторе

Дэниел Г. Миллер – автор бестселлеров «Древо познания» и серии о Хейзел Чо. Когда он не пишет, ему нравится размышлять о том, «что будет, если...», путешествовать и праздновать со своей женой, а также сидеть на диване, как огр, и смотреть матчи NBA. В настоящее время он живет во Флориде с супругой Лекси.