Джули Шэн

Тёмные тропы

Роман

* * *

© Шэн Д., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

* * *

Плейлист

Stray Kids – Hellevator

Kim Feel – Destiny

BTS – FAKE LOVE

Song Sohee – Dear My Lover

DEAN – DIE 4 YOU

Song Sohee – Against the Dark Ocean

Kwon Doil – Addiction

Song Sohee – Infodemics

Minnie – Answer

niahn, Owen – CBH (Come Back Home)

Глава 1. Шёпот тьмы

Мелкий холодный дождь оседал на крышах тесно прижатых друг к другу домов. Узкие улочки старого квартала Хвангхак-дон были пусты, и лишь ветер гнал вперёд мокрые листья, будто желал скрыть следы, которые оставляли за собой двое, идущие по тёмным переулкам. Лампы редких фонарей мерцали, их свет выхватывал из мрака неровные маслянистые разводы на асфальте.

Хара крепче сжала лямку рюкзака, чувствуя, как по спине пробежала дрожь. Этот город, такой знакомый с детства, теперь казался чужим. Тьма здесь была живая. Она будто следила за ними. Хара ощущала это каждой клеточкой тела.

Дохён шёл впереди. Его силуэт был едва различим в полумраке, но Хара настолько хорошо знала старшего брата, что могла предугадать каждое его движение. За время, прошедшее с исчезновения их отца, Дохён изменился: стал жёстче, молчаливее, словно сам превратился в одну из тех теней, на которые они охотились.

– Ты чувствуешь? – прошептала Хара, но в тишине переулка её голос прозвучал слишком громко.

Дохён замер. На мгновение улица будто задержала дыхание вместе с ним. Хара заметила, как он медленно сжал рукоять кымганчжо^[1]. Оружие вспыхнуло в неровном свете, металлический отблеск дрогнул, будто подчиняясь неведомой силе.

– Здесь что-то есть, – ответил он, не оборачиваясь и продолжая всматриваться вперёд.

Тьма шевельнулась.

Сначала Хара подумала, что это просто игра света или её воображения, но затем она услышала звук: хриплое, леденящее душу дыхание. Из-за угла показался силуэт. Существо было слишком высоким для человека, его конечности выгибались под неестественными углами, как у сломанной куклы, а глаза, чёрные впадины, прожигали Хару взглядом.

– Держись позади меня, – коротко бросил Дохён и перехватил кымганчжо.

Существо приближалось медленно, растекаясь по земле, как плотный дым, и с каждым шагом его присутствие ощущалось всё сильнее. Воздух вокруг сгущался, становясь тяжёлым и затхлым, как в глубоком колодце. Хара готова была поклясться, что слышала голос – зловещий шёпот, зовущий её в темноту, но, глянув на брата, поняла, что Дохён ничего не слышал.

Шагнув назад, Хара замерла. Ноги налились тяжестью, и пошевелиться больше не получалось, но её будто тянуло к существу. Дохён резко обернулся. Он что-то сказал, но слова растворились в тягучем вязком воздухе. Хара видела лицо брата, видела, как в его глазах мелькнула тревога. Он тоже слышал? Нет. Он просто заметил, как она застыла, не в силах сдвинуться с места.

– Не поддавайся, – его голос был едва слышен, но в нём сквозила стальная уверенность.

Существо наконец остановилось в нескольких шагах от них и протянуло руки, будто хотело дотронуться до Хары. Неверный свет фонарей очерчивал его туманный силуэт, и Хара ясно видела, как полупрозрачные пальцы чудовища трясутся, стремясь коснуться её. И тогда она отчётливо разобрала тот шёпот, услышанный раньше.

– Ты одна из нас...

– Нет! – выкрикнула Хара и резко открыла глаза.

Мрак рассеялся. Тусклый лунный свет из окна озарял хорошо знакомый потолок. В воздухе повисла оглушающая тишина, наполненная лишь прерывистым дыханием Хары.

В первые мгновения она просто смотрела вверх, пытаясь понять, где находится, и осознать, что произошло. Холодный пот скатывался по шее, впитываясь в наволочку. Дрожащими руками Хара убрала мокрые пряди со лба и села, неловко стянув одеяло с ног. Подобные сны с недавних пор снились слишком часто, и с этим надо было что-то делать. Но что? Говорить о них брату совершенно не хотелось. Дохён и так в последнее время был сам не свой и подозрительно косился на неё.

Задержав дыхание, она на несколько секунд зажмурилась, словно надеялась, что, открыв глаза вновь, увидит свою обычную комнату без какого-либо намёка на потустороннее. Однако холод кошмара не отпускал. Тени в углах, смазанные лунным светом, казались гуще, подвижнее и словно шевелились в такт её бешеному пульсу. Харе казалось, что в груди у неё билась в страхе маленькая пичужка, запертая в клетке рёбер и перепуганная до смерти тем, что обычные люди считали просто вымыслами.

Всё было слишком реальным.

Хара поёжилась и, потянувшись к тумбочке, нащупала стакан, поднесла к губам, но он оказался пустым. Понимая, что шансов снова уснуть нет, она встала с кровати, опустив босые ступни на тёплый пол, и удивлённо посмотрела вниз: ещё вечером он был холодным. Дохён включил ондоль^[2]?

Хара шагнула к стулу, стоявшему у стола, заваленного учебными материалами, схватила халат и вышла в коридор.

Ночью их старый дом жил своей жизнью.

Когда солнце заходило за горизонт, привычные вещи начинали казаться иными. Деревянные балки, сохранившие память множества лет, скрипели, будто переговаривались между собой на языке, понятном только им. В ветреную погоду особенно сильно создавалось ощущение, что кто-то тихо бормочет под потолком: старческий голос, глухой, усталый, словно сетовал на своих хозяев.

Тихо, почти бесшумно, Хара кралась на кухню мимо комнаты Дохёна, сжимая в руках пустой стакан, но, заметив приглушённый свет в гостиной, остановилась. Посмотрев на холодильник в дверном проёме кухни, Хара обратила внимание на электронные часы на его дверце: четыре сорок четыре утра. Холодок пробежал вдоль позвоночника от такого неприятного совпадения: столько четвёрок не сулили ничего хорошего^[3].

Когда она подошла ближе и осторожно выглянула из-за угла, увидела, что рядом с диваном у низкого столика расположился Дохён. Он сидел на циновке, спиной к дверному проёму, склонившись над ворохом бумаг, свитков и старых книг, которые, похоже, были связаны с отцом. Дохён каждую свободную минуту посвящал изучению старых отцовских дел в поисках ответа на главный вопрос: куда пропал Кан Инсо? Но пока ничего конкретного найти не удалось.

Дохён выпрямился, потянулся и зевнул. Очевидно, он ещё не ложился.

Хара тихо вздохнула. Ещё один долгий день, в котором они оба пытались скрыть своих демонов.

Она аккуратно отступила в тень, чтобы незаметно проскочить на кухню и не мешать брату, но тот внезапно обернулся через плечо.

– Не спится? – спросил он хрипло, внимательно наблюдая, как Хара, застигнутая врасплох, качнулась с пятки на носок и шагнула к нему.

Оставалось только удивляться, как быстро он почувствовал её присутствие.

– Да, – тихо ответила она, виновато улыбнувшись. – Тебе тоже?

– Погода беснуется, – Дохён устало хмыкнул, глянув в окно, – решил провести ночь с пользой.

– Похоже, мы оба забыли, что такое нормальный сон, да? – проговорила Хара и аккуратно присела рядом, держа стакан обеими руками. Некоторое время они молчали. – Давно сидишь? – наконец спросила она, не сводя глаз с бумаг, разбросанных на столике.

Среди них были пожелтевшие страницы с рукописными пометками, ветхие фотографии и несколько старинных книг в потрёпанных обложках. Сверху лежала узкая тетрадь с аккуратно написанными иероглифами, которые Хара с ходу не смогла разобрать.

– Почти всю ночь. – Дохён покосился на стакан в её руках и потянулся куда-то вниз, а потом поставил на стол бутылку с водой. – К нам обратились с просьбой избавиться от мульгвишин^[4] у ручья Чхонгечхон^[5]. Звучит, конечно, сомнительно, но проверить всё равно надо. И я сначала искал ритуал для изгнания, но наткнулся на кое-что в отцовских заметках... Пытался понять, что всё это значит.

Хара нахмурилась. В детстве отец казался ей загадочным человеком. С одной стороны, он был уважаемым историком и знатоком древних верований, много времени проводил в экспедициях по корейской глубинке и собирал старые легенды о духах, демонах и мудан^[6]. С другой стороны, дома он редко говорил о своей работе. Хара помнила, когда они с Дохёном стали старше, отец запирался в кабинете до самого рассвета, не разрешая никому входить. Никому, кроме Дохёна. Хару же в тайну семьи посвятили значительно позже.

– Нашёл что-то важное? – спросила она, украдкой вглядываясь в страницы. Большинство заметок были сделаны на корейском, но кое-где виднелись китайские иероглифы, где-то японские или нечто, напоминавшее старинные символы, которые Хара прежде видела лишь в музеях.

– Возможно, – Дохён вздохнул и бережно отложил очередной свиток. – Пока я не до конца понимаю, о чём именно писал отец. Но упоминается какой-то ритуал, связанный с призывом духов, и... – Он запнулся, словно решал, стоит ли продолжать. – И что-то о людях, обладающих «проклятой кровью». Не знаю. Хочу съездить к Сонджу. Может, она в курсе, о чём речь.

– Думаешь, она поможет?

– Ну, иногда же помогает.

– В том-то и дело, что иногда. – Хара повела плечами, взяла бутылку и, открутив крышку, сделала несколько жадных глотков, потом вытерла губы. – Интересно, откуда отец узнал это?

– Может, на охоте, а может, из старых летописей, которые переводил, – ответил Дохён. Он ссутулился и потёр шею рукой, словно пытаясь избавиться от нарастающего напряжения. – Я помню, он часто говорил о том, что официальная история – это лишь верхушка айсберга, и что в глубинах мифов кроются тайны, способные перевернуть наше представление о мире.

Последние слова прозвучали зловеще. Хара перевела взгляд на дневник, по странице которого постукивал пальцем Дохён. «Проклятая кровь...» Жуткая формулировка. Хара не знала, кто мог считаться носителем такой крови, но одна мысль об этом заставила кожу покрыться мурашками.

– Ты в порядке? – тут же спросил Дохён, заметив, как она вдруг побледнела.

– Да, просто... – Хара качнула головой, пытаясь отогнать наваждение. – От кошмара ещё не отошла.

Она не уточнила, что именно ей приснилось. С братом они и так в последнее время мало разговаривали, избегая самой болезненной темы. Потому что та самая Сонджу, потомственная мудан, на очередной вопрос Дохёна об отце несколько дней назад категорично ответила: «Он умер». Но они предпочитали придерживаться мнения, что он пропал, ведь тело обнаружено не было. Так ещё хоть какая-то надежда теплилась в их сердцах.

Всё это угнетало. И сейчас Харе как никогда хотелось выложить всё, что так долго тревожило: рассказать о пугающем шёпоте во тьме, о том, как странная фигура во сне протягивала к ней призрачные руки, о тенях, гуляющих по стенам её спальни с приходом ночи. Но она боялась: вдруг это лишь ухудшит состояние Дохёна, добавит ему новую порцию переживаний?

Они оба устали – это ощущалось во всём, в каждом жесте и взгляде. Но они остались вдвоём, и теперь им нужно держаться друг за друга ещё крепче. Хара решила, что подберёт подходящее время и расскажет о своих снах чуть позже.

– Раз уж нам не спится, – она потянулась к уже знакомой книге о ритуалах и обрядах, Мусок Шинсо^[7], и придвинула её к себе, – давай помогу найти информацию и ритуалы для изгнания мульгвишин. Завтра пойдём?

– Да, в полночь.

– И спасибо за ондоль, – добавила Хара, покосившись на брата.

Дохён в ответ хмыкнул. Как всегда, он был немногословен. И, как всегда, старался проявлять внимание, если это касалось Хары.

Шум дождя то становился яростнее, то стихал, словно город прерывисто дышал. Ночной Сеул жил на грани двух реальностей: одна – сверкающий неоновыми вывесками мегаполис, где в некоторых районах кипела жизнь круглые сутки. Другая – старинная душа города, в которой скрывались духи, демоны и прочая нечисть.

Хара стояла на набережной ручья Чхонгечхон, куда они спустились по одной из многочисленных лестниц с улицы, прижимая воротник куртки к щекам и ощущая чьё-то присутствие. Капюшон скрывал большую часть её лица, но мелкие капли настойчиво просачивались под него, отчего по подбородку стекали холодные ручейки. В воздухе витал запах мокрого асфальта, гари от дешёвых уличных жаровен и едва уловимый аромат кимчи из закусочной неподалёку. Но сквозь все эти запахи вдруг проступил ещё один: запах воды, но не дождевой, а стоячей. Он возник внезапно и исчез столь же быстро, оставив в душе Хары странное тревожное чувство.

Мимо неё прошёл Дохён, и Хара проследила за ним взглядом. Его твёрдую поступь почти не было слышно из-за ливня.

– Третий день дождь, сколько можно? – проворчал Дохён, прищурившись. Он остановился, осмотрелся и перевёл глаза на Хару, мотнув головой и стряхивая дождевые капли с торчащих из-под капюшона волос. – В районе моста Квантонгё^[8], – он кивнул на мост слева, – говорят, часто видят злобного духа утопленницы. А на днях она чуть не утащила школьницу.

– Но тут мелко, – Хара глянула вниз на спокойный поток воды, – и людно. Обычно.

– Тем не менее, – вздохнул Дохён, – мы с тобой прекрасно знаем, что захлебнуться можно и в стакане воды, если какой-нибудь твари это будет нужно.

Ничего не ответив, Хара оглянулась: ей показалось, что кто-то позвал её по имени. Из-за дождя на прежде оживлённой улице никого не было, и Хара не заметила никого, кто бы мог её окликнуть.

– Чувствуешь что-то? – спросил Дохён с хрипотцой в голосе.

Хара повернулась лицом к брату и посмотрела на замотанный в черную ткань кымганчжо в его руках. Когда-то их отец объяснял, что кымганчжо отличается от привычных катан или других восточных клинков особой ковкой и способностью удерживать на лезвии энергетические печати. Но Хара тогда не слишком вникала в подробности: она была слишком молода и не верила, что духи могут бродить по улицам реального мира.

Теперь всё изменилось.

– Чувствую дождь, твои нервы и свою усталость, – отозвалась она, пожав плечами. – А ещё – запах старых перекрытий, хотя трущобы снесли ещё до нашего с тобой рождения.

На самом деле грудь Хары сковало от напряжения. Казалось, воздух наэлектризован, а тени под мостом живут собственной жизнью. Чутьё твердило: что-то не так.

– Ты знаешь, что здесь сохранились камни из гробницы королевы Синдок^[9]? – Хара осматривала пролеты моста, пока в голове вспыхивали образы из далёкого прошлого – эти камни сохранили память о царственных династиях, пустых дворах с угасающими фонарями и призрачных огнях, пляшущих на мокрой мостовой.

– Ван Тхэчжон^[10] не сильно жаловал мачеху, – ответил Дохён и подошёл ближе к мосту. Остановившись у края набережной, он жестом показал Харе идти тише. – Покончим с обходом и вернёмся. Не хочу потратить на это всю ночь. Всё равно мне кажется странным появление мульгвишин в столь шумном месте.

Свет фонарей, мерцающих наверху, на Чхонгечхон-ро, отражался в лужах, а где-то в отдалении выглядывала ярко освещённая башня Намсан. Хара лишь коротко кивнула в ответ и на мгновение зажмурилась. Её вновь окутал тот странный запах, будто ил с речного дна забился в ноздри. И хотя они с братом охотились на духов уже не в первый раз, Хара не могла понять, связан ли этот запах с духами.

Конечно, она старалась не думать о себе как об охотнице. Хара просто шла по стопам отца, пытаясь понять, почему он посвятил этому жизнь и к чему их с Дохёном готовил. Но хочешь не хочешь, а приходилось признавать: вокруг бродили сущности, которых нельзя списать на фантазии людей.

Дохён и Хара шли вверх по течению, в сторону дворца Кёнбоккун, и вскоре оказались на площади Чхонге, где на асфальте трепетали тени дрожащих от ветра деревьев. Лужи же казались здесь зеркалами, и капли дождя причудливо искривляли их поверхность. Моментами Харе мерещилось, что в отражениях не они с Дохёном, а двое незнакомцев в ханбоках^[11]. Но в следующее мгновение снова видела их с братом фигуры в чёрных куртках и капюшонах.

– Там что-то есть, – тихо сказал Дохён и, убрав промокшую чёрную ткань с рукояти кымганчжо, кивнул вперёд.

Хара проследила за его взглядом: в нескольких метрах от них, где инсталляция в виде огромной ракушки уходила ввысь, будто протыкая ночное небо, вдруг скользнуло нечто. Хара сделала несколько шагов в сторону, вглядываясь в, казалось, движущуюся темноту. Под ногами чавкали лужи, дождь барабанил по капюшону. Внезапно Хара увидела, как в луже, куда она почти наступила, показался чужой женский силуэт. Остановившись, Хара затаила дыхание и всмотрелась в рябь: в отражении возникло бесконечно печальное лицо. Вода затрепетала, и видение пропало, а ближайшие лужи забурлили, словно начали кипеть. Брызги дождя кружились, формируя странные спирали. И вдруг мимо Хары пронеслась тень.

Дохён, успевший пройти чуть дальше, оглянулся, будто почувствовав что-то, и бросился к Харе. Он выхватил кымганчжо, отбросив ткань на землю: лезвие блеснуло, отразив свет фонаря. В движениях брата чувствовались уверенность и опыт: он стремительно рванул вперёд, видимо надеясь застать дух врасплох. Но тот извернулся. Хара расстегнула куртку и нащупала во внутреннем кармане приготовленные талисманы пуджок^[12], написанные лошадиной кровью.

– Это мульгвишин! – Дохён ещё раз яростно рубанул воздух мечом.

В книге Мусок Шинсо, которую вчера читала Хара, было сказано, что эти неупокоенные души выжидают удобного момента, чтобы утащить человека с собой на дно, заменив им себя в мире мёртвых. Их судьбы связаны с трагедией – предательством, несчастной любовью или же случайной гибелью. Для Хары подобные истории уже давно не звучали как детская страшилка – она неоднократно видела, на что способны злые духи.

Но это создание почему-то её не пугало, как должно было.

Когда кымганчжо Дохёна прошёл сквозь водяную плоть духа, Харе показалось, что она увидела глаза. Широко раскрытые, полные ужаса глаза. Они смотрели прямо на Хару, и в них таилась не злоба, а безмерная тоска. Тень потекла к стене здания неподалёку, оставив за собой лишь мокрый след.

– Вернись! – скомандовал Дохён.

Он резко опустился на одно колено и с силой хлопнул ладонью по асфальту. В воздухе возникла вибрация: волна пробежала по лужам, заставив воду колыхнуться, а уличный фонарь над головой – замигать. Затем Дохён встал и ударил себя по груди открытой ладонью – это был боевой призыв, которому, по всем законам ритуала, дух должен был подчиниться. Но мульгвишин и не подумала возвращаться к охотнику. Её крик, жалобный и пронзительный, вспорол ночную тишину, когда Дохён резанул ладонь и окропил кымганчжо кровью. Хара прикусила язык, словно ощутила его боль в этот момент, но лицо брата оставалось бесстрастным.

Существо металось из стороны в сторону, натыкаясь на ритуальные знаки, которые Хара успела бросить ему наперерез. Она хотела окончательно загнать мульгвишин в ловушку, но почувствовала болезненную волну в груди, словно кто-то отчаянно звал на помощь. Тихий шёпот раздался у Хары в голове:

«Помоги... Спаси меня...»

Она чуть не выронила очередной пуджок, зажатый между пальцев. Сердце ухнуло куда-то вниз. Эта мульгвишин не хотела нападать на них, она умоляла их совсем о другом.

– Подожди! – закричала Хара, когда Дохён уже собирался нанести удар со словами изгнания. – Остановись! Она... не нападёт!

Он удивлённо глянул на Хару, замедлившись лишь на секунду, но дух не стал ждать, пока Дохён доведёт дело до конца. Мульгвишин метнулась влево, к узкой улочке, с невероятной скоростью проскользнув под металлической решёткой у тротуара между припаркованными машинами, и буквально растворилась в темноте водостока. Гулкий всплеск разнёсся эхом в ночи, а на мокром асфальте осталось несколько смазанных отпечатков босых ног. Подобное Хара видела впервые: обычно злые духи стремились навредить людям, но эта сущность, напротив, бежала без оглядки, как испуганный ребёнок.

В душе Хары бурлили чужая боль и собственный страх. Она всё ещё чувствовала отголосок просьбы о спасении.

Металлический лязг вырвал Хару из оцепенения: кольцо на пальце Дохёна звякнуло о рукоять кымганчжо. Он подошёл к ней и, тяжело дыша, осмотрел, словно проверяя, в порядке ли она. Впрочем, вместо сочувствия в его глазах горел праведный гнев.

– Ты мешаешь мне работать, – прошипел он, вытирая струйки дождевой воды и крови со своей ладони. В голосе слышались усталость и раздражение. – Ещё чуть-чуть, и я бы смог её прикончить.

Хара поджала губы, не зная, что ответить. Её волновал не только холодный тон брата, но и странное сочувствие, которое она вдруг испытала к этому существу.

– Ты не слышал? Она... – начала Хара, но прикусила язык. Как объяснить, что у неё в голове звучал голос духа? – Она не хотела нас убивать, – закончила Хара, отвернувшись от рассерженного Дохёна.

– Это мульгвишин, – процедил он, словно объясняя прописную истину. – Она утопленница. Утопленники всегда ищут жертву, чтобы заменить себя и обрести покой. Ты сама вчера мне читала это вслух. У них нет качеств, которые ты пытаешься в них разглядеть.

Хара снова почувствовала себя маленькой девочкой, которую отчитывали за проступок. Осталось только руки сложить на груди и обиженно надуться. Но от этих мыслей её отвлекло нечто, что она заметила на стене, там, где исчез дух. Хара пригляделась: идеальный круг с восемью спицами внутри и какими-то символами по краю. Она моргнула, и рисунок поблёк, а через мгновение исчез, словно его и не было. Хара торопливо вытерла глаза: могло почудиться под ливнем. Она оглянулась на брата, но тот явно ничего не наблюдал. Дохён стоял с угрюмым выражением лица и разминал руку, словно старался унять дрожь в ней.

Он нагнулся и поднял тряпку, что бросил на землю раньше.

– Пошли, – буркнул Дохён недовольно, – придётся возвращаться в другой раз.

Пока они поднимались к парковке, где оставили машину, Дохён заматывал кымганчжо в ткань, а Хара старалась не показывать, насколько сильно её обеспокоило сегодняшнее происшествие. Вот только запах застоявшейся воды и ила сорвал на мгновение маску с её лица. Страх лизнул сердце. Дохён, судя по всему, снова ничего не почувствовал. Он даже бровью не повёл, хотя обычно первым замечал неладное.

Хара попыталась заговорить:

– А тебе не кажется, что что-то... происходит? Я не знаю, как объяснить. Ощущение, будто...

– Не кажется, – резко ответил он, даже не повернув головы. – Мне всё кажется нормальным. Кроме того, что ты помешала сегодня.

– Но... – Хара осеклась. Брат всегда защищал её и оберегал настолько, что правду о семье она узнала от силы года три назад. А после того, как отец пропал, опека только усилилась: Дохён привык командовать и контролировать. В его глазах всё, что Хара сейчас скажет, будет звучать как детская блажь. – Ладно.

Она замолчала, раздражённо сопя, и просто пошла следом за братом. Но когда они добрались до машины, Хара потянулась к ручке дверцы и увидела на своём запястье странное пятно, похожее на какой-то символ. Стоило ей моргнуть и потереть пальцем это место, как пятно исчезло, оставив на коже лишь неприятный холодок. Видимо, Хара стала слишком впечатлительной.

Всю дорогу до района Сонбук-дон, где находился их дом, они ехали в тишине. Здесь, у горы Пугаксан, жили многие знаменитости, располагались резиденции послов некоторых стран, и их особняки затмевали и красотой, и размерами дома обычных людей. Родовое гнездо семьи Кан одновременно выделялось среди прочих и выглядело более чем незаметно. Это был обычный ханок^[13] на отдалённой улице Тэсагван-ро. И в нём сохранилось много традиционных элементов: скатные крыши с извивающимися керамическими коньками, внутренний дворик, каменные фонари в углах сада. Когда они с братом вошли внутрь дома, Хара ощутила знакомый запах дерева, лака и старых свитков, пропитанных дымом благовоний.

Скинув промокшую куртку, она направилась в просторную комнату – сердце дома, где вчера они с Дохёном коротали бессонную ночь. На стене висел старый меч их отца – не кымганчжо Дохёна, а другой, то ли церемониальный, то ли трофейный. Дохён молча зашёл следом, проведя рукой по волосам, чтобы стряхнуть воду.

– Что это сегодня было, Хара? – спросил он без прелюдий, повернувшись к ней лицом. – Зачем ты остановила меня?

Она сжала губы, борясь с желанием наговорить грубостей. Хара опять сердилась на него за жёсткость, но понимала, что он защищает её. Как может.

– Ты сам видел: мульгвишин не напала. Она просто... Я слышала её голос. – Хара замолчала, поймав взгляд Дохёна – настороженно-холодный.

– Может, тебе показалось. – Он отвернулся, стянув мокрую футболку через голову по пути в свою комнату. – Не забывай, какая у нас работа. Эти существа коварны, они знают, как играть на эмоциях.

– Да, но это не значит, что они все одинаковые! – Хара направилась за ним и ощутила, как в ней нарастает гнев. – Мы не можем просто истреблять всех, кто нам попадается на пути. Может, нужно было помочь ей...

Дохён зло бросил футболку в сторону корзины для белья и скептично посмотрел на Хару.

– Ты ещё скажи, что подружилась с духом утопленницы. Ты не понимаешь, чем это грозит. Если эти сущности узнают, что ты... – Он запнулся. – В общем, я предупреждаю, не лезь. У нас и так проблем по горло, не хватало ещё, чтобы ты попала под влияние какой-нибудь твари.

Хара почувствовала, как пальцы на руках похолодели. Брат снова что-то скрывает от неё. Можно было даже к шаманке не ходить, чтобы понять: отец успел сообщить Дохёну какую-то тайну. И тайна эта, судя по всему, касалась непосредственно её, Хары.

Неужели вся её жизнь будет состоять из секретов и недомолвок?

– Я устала от твоих загадок, – тихо проговорила она, с трудом сдерживая дрожь в голосе. – Если ты знаешь что-то обо мне... или об этих существах... скажи прямо! Я не маленькая девочка.

Дохён замолчал. Он явно колебался, возможно, потому что ему тоже было нелегко скрывать правду. Но вместо ответа он лишь выдавил:

– Иди спать. Завтра я отвезу тебя в универ. И больше без моего ведома никуда не ходи.

Он закрыл дверь в свою комнату, оставив Хару на пороге гостиной, где мягкий свет старой лампы на низеньком столике у дивана освещал меч отца. Хара стояла, прислушиваясь к стуку дождя по черепице. В этой ночной тишине дом казался одновременно крепостью и ловушкой.

Не раздеваясь, Хара ушла к себе и упала лицом в подушку. Из-за стены не доносилось ни звука. Либо Дохён уже уснул, либо он снова занимался, чем обычно: в тишине изучал записи из шкафа в отцовской комнате. Хара перевернулась на бок и, подтянув колени к груди, обхватила их руками.

Она смотрела на беснующиеся тени на стене и думала, что, наверное, было бы лучше, если бы она до сих пор считала отца просто историком, профессором, и не знала о существовании другого мира. Мира, до которого можно дотронуться, протянув руку. Хотя, с другой стороны, если бы все эти сны начались в блаженном неведении, ментальное здоровье точно бы помахало ей ручкой: какой человек в здравом уме поверит россказням о духе бабки, которая душит ночами новых жильцов квартиры? Или о духе, заставляющем очередного алкоголика захлебнуться в стопке соджу^[14]?

Хара думала об этом всём и не заметила, как снова провалилась в жуткий вязкий кошмар.

Тёмное пространство обволакивало барахтающуюся в воздухе Хару. Она силилась понять, куда попала, но ничего не получалось рассмотреть. Вокруг был непроглядный мрак. Паника схватила за горло и пережала трахею, но стоило открыть рот, как тьма будто попыталась заполнить его.

Вспышка. Хара дёрнулась, и её окружили начертанные огнём иероглифы. Они то и дело изгибались в сложном танце, и Хара не могла разобрать их. Откуда-то из необъятных глубин морока доносился ритмичный стук, похожий на удары далёких барабанов. А потом из мрака появился мужчина. Он медленно шёл к Харе, и она не могла оторвать взгляд от его глаз.

– Кто ты? – прошептала она, и голос её утонул в густом воздухе.

– Мы ждали тебя.

– Проснись! – приказал кто-то другой, не терпящий возражений. – Проснись!

Хара вдохнула, словно вынырнув из ледяной воды, и резко села, схватившись за горло. Она всё ещё была в своей комнате, одна. Дождя больше не было слышно, тени на стенах уже не плясали. Вот только сердце Хары продолжало колотиться, сбиваясь и пропуская удары, потому что перед глазами до сих пор стоял взгляд незнакомца, а на языке крутился вопрос: кто это был?

Глава 2. Тайны прошлого

По влажным от утренней росы тропинкам храма Чогеса скользит тонкая пелена тумана. Дохёну всего пятнадцать. Он идёт за отцом, осторожно переступая через неровные камни, чтобы не поскользнуться. В этом храме обычно полно людей и туристов, но сейчас – в столь раннее время – он кажется покинутым. Лишь неверный свет первых лучей восходящего солнца озаряет силуэты деревьев, ветви которых слегка покачиваются на ветру.

Отец Дохёна – Кан Инсо – человек видный и в физическом, и в духовном плане. Высокий, широкоплечий, с прямой осанкой; о нём ходят легенды среди тех, кто соприкасается с миром духов, – Дохён слышал некоторые. Но никто не знает, что он воспитывает сына в строгости и никогда не делает поблажек. Даже сейчас, глядя на спину отца, Дохён испытывает нечто среднее между уважением и холодящим душу трепетом. Отец идёт уверенной поступью, не оглядываясь, видимо, зная, что Дохён ни за что не отстанет.

– Помни, мы пришли сюда не ради праздного любопытства, – негромко говорит отец, когда они достигают высокой пагоды Будды. Откуда-то из глубины храмового комплекса доносится аромат благовоний, чуть сладкий и терпкий, с нотками сандала.

– Да, отец, – коротко отвечает Дохён. Он сжимает в кармане маленький талисман-пуджок, который накануне получил от отца. Тот учил, что амулет способен не только защищать, но и усиливать духовное чутьё.

Утро тихое до звона в ушах, несмотря на тот факт, что храм находится в центре Сеула. Лишь ветер слегка шуршит в ветвях одинокой белой сосны перед залом Тэучжон: Дохён прочитал его название на табличке над входом. Отец останавливается в самом центре двора, между пагодой и деревом. Дохён встаёт рядом, слегка волнуясь. Он слышал, что некоторые монахи храма время от времени видели духов, и отец утверждает, что именно здесь можно научиться «смотреть за грань». Дохён уже давно хочет доказать, что готов к подобным испытаниям.

– Вокруг происходит больше, чем тебе кажется, – мягко, но одновременно с нажимом произносит отец и поворачивается к Дохёну, приподняв бровь.

– Я уже готов. – Он вскидывает подбородок, стараясь выглядеть решительно. Ему кажется, что страх – это слабость, которую он обязан выжечь в себе.

– Думаешь, готов? – повторяет отец, и в его голосе проскальзывает жёсткая нотка. – Тогда скажи, кто стоит у меня за спиной.

Каменные плиты залиты солнечным светом, и, посмотрев за спину отца, Дохён видит лишь пустоту. На первый взгляд всё выглядит обычным.

– Я... – Дохён хочет сказать, что ничего не видит, но так и не договаривает. Отец наверняка спрашивает не просто так. Там должен быть кто-то.

Стиснув зубы, Дохён прищуривается, пытаясь уловить любой намёк на движение или чьё-то присутствие. Но ничего не меняется.

– Смотри лучше, – произносит отец уже более серьёзно. И тут же, обернувшись вполоборота, он почти незаметным движением извлекает из ножен кымганчжо. С клинка срывается капля росы, отразившая солнечный свет. – Если полагаешься только на зрение, можешь не успеть увернуться.

В следующий миг отец молниеносно шагает вперёд и наносит удар куда-то в пустоту за своей спиной. Раздаётся короткий свист, и лезвие, кажется, пронзает воздух. От этого движения возникает тень, закружившаяся клубящимся облаком. Это облако принимает очертания человека и сжимается, сжимается, сжимается...

– Тхэджагви^[15], – тихо говорит отец, не убирая кымганчжо. – Дух-предсказатель. Его по ошибке могли призвать, когда в храме проводили обряд чтения пророчеств. Или он явился самостоятельно, почуяв лёгкую добычу.

Дохён, оцепенев от ужаса, смотрит на полупрозрачный дух маленькой девочки. Он знает о тхэджагви из отцовских рассказов: эти духи редко нападают на людей напрямую, но способны открывать двери в иные миры. Они сулят безумие или наделяют пророческим даром – всё зависит от того, как к ним отнестись. Но знать и видеть это существо перед собой – разные вещи. Отец держит кымганчжо наготове, и Дохён слышит слабую вибрацию от его лезвия, будто меч чувствует тхэджагви.

Внезапно дух произносит голосом, который звучит сразу отовсюду:

– Этот мальчик будет сломлен, но восстанет.

Тхэджагви смотрит своим безглазым взором на отца и добавляет:

– Ты не сможешь уберечь его от той судьбы, что выпала на его долю.

– Ошибаешься, – ровно отвечает отец, не моргнув. – Он выстоит.

На последнем слове тхэджагви поворачивается к Дохёну. Прозрачная маленькая рука указывает на него, и Дохёну на миг кажется, будто дух пытается забраться к нему в душу, разыскивая самые потаённые страхи.

– Ом Мани Падме Хум!^[16] – произносит отец уверенно и чётко, замахнувшись кымганчжо, и тень, разрубленная пополам, проходит сквозь Дохёна и исчезает, как рябь на воде.

Отец, опустив меч, сжимает плечо Дохёна и спрашивает:

– Не испугался?

– Нет, – врёт Дохён.

– Хорошо. – Отец вздыхает и, посмотрев на пагоду Будды, вновь переводит взгляд на сына. – Но страх – не слабость. Запомни, что сказал этот дух. И знай: ты можешь пойти иным путём, чем он предрекает.

Однако Дохён чувствует, что отец просто пытается его подбодрить. Уж он-то хорошо знает, насколько опасна стезя охотников. В солнечном свете лицо отца бесстрастно, но Дохён уверен: что-то гнетёт его. Видимо, он тоже не рад встрече с тхэджагви и его словам.

Так состоялся первый серьёзный урок Дохёна в мире охоты за духами. Он хорошо запомнил храм Чогеса, силуэт тхэджагви и то, что духов можно встретить не только ночью. А ещё лучше в память врезались пророческие слова: «Этот мальчик будет сломлен, но восстанет». Дохён не знал, что имел в виду дух и почему отец так решительно заявил обратное. Но тогда сквозь подростковую самоуверенность пробрался холодок сомнения: быть может, когда-нибудь ему придётся столкнуться с серьёзными испытаниями. Будет ли он готов к ним?

Сейчас, сидя в полумраке своей комнаты, Дохён перелистывал хрупкие страницы записей отца. Свет торшера, стоящего у матраса, на котором сидел Дохён, падал на пожелтевшую бумагу, высвечивая потускневшие чернила. Рядом лежали две большие тетради – дневники отца, а также несколько свитков, испещрённых хангылем^[17] и ханчой^[18]. И всё же та короткая встреча с тхэджагви много раз всплывала у Дохёна перед глазами, напоминая о том, насколько тонка грань между миром людей и миром духов.

Он откинулся на стену, задрав голову и сжав переносицу: глаза болели от напряжения и недосыпа. Дохён листал страницу за страницей и пытался найти хоть какую-то связь с недавними событиями. Не понимать, что происходит, – сущая пытка для него. Ещё и у Хары проявилась связь с духами... Этого только не хватало.

На одной из страниц отцовского дневника Дохён наткнулся на странную запись, выведенную аккуратными иероглифами:

«Унмёнэ Пакви. Колесо Судьбы...» – тихо повторил Дохён, смотря в потолок и водя пальцами по блёклым иероглифам. Он уже встречал это понятие в фольклорных книгах, которые отец хранил в своей библиотеке, но никогда не придавал ему особого значения. Казалось, это один из множества мифических символов, как Древо мира или Узел жизни. Но теперь, после столкновения с мульгвишин и странных фраз Хары про «слышала голос», оно вдруг обрело иной смысл.

Дохён не сказал Харе, чтобы не волновать её ещё сильнее, но сегодня ему почудилось, что на стене, возле места, где исчезла мульгвишин, проступил круг со спицами внутри. И теперь, увидев эскиз в дневнике отца, Дохён понял: нет, не почудилось. Отец зарисовал что-то похожее на зловещий обод, вокруг которого шли символы. Сплетение линий на полях страницы напоминало одновременно и руны, и ханчу. Вдобавок что-то подобное он увидел на обрывке свитка, где были изложены выдержки из шаманских текстов.

– Если печать нарушится, появится тот, кто сможет соединить два мира, – произнёс Дохён вслух, осмысляя.

О какой печати речь? Кто явится? И самое главное – это может быть как-то связано с Харой?

Надо было искать ответы. Но где? Отец пропал, оставив после себя лишь хаотичные записи и массу вопросов. Была, конечно, мудан Сонджу, с которой работал отец, но Дохён ей категорически не доверял.

Он посидел ещё какое-то время, смотря на рисунок, и вздохнул. Кажется, выбора не оставалось: требовался человек, сведущий в шаманских обрядах больше него и умеющий работать с печатями, рунами, духами. Увы, никаких официальных толкований о «Колесе Судьбы» найти в книгах по истории или религии не получалось – все отсылки вели к фольклору и суевериям.

Скрипнув зубами, Дохён принял решение встретиться с Сонджу. В конце концов, отец тоже прибегал к её помощи, хоть и осторожно. Если кто и сможет прояснить что-то, так это она.

В сумерках улицы Сеула превращались в океан огней: клубы, бары, кафе и уличные забегаловки – всё горело неоновыми вывесками и привлекало посетителей, как мотыльков. Район Пукчон славился своими переулками, где ханоки соседствовали с современными многоэтажками. Среди этих извилистых улиц затерялся старый чайный дом. Говорили, что раньше это была усадьба древнего рода, а теперь здесь угощали гостей ароматными настоями и сладким рисовым печеньем.

Дохён зашёл внутрь и уловил запах имбиря и жасмина, смешанный с лёгкой горчинкой трав. В помещении царил полумрак, а вдоль стен шёл ряд столиков с подушками на полу вместо стульев. Почти все посетители уже ушли, так как время близилось к закрытию, и лишь у окна сидела девушка в чёрном ханбоке, расшитом золотыми узорами. Это и была Сонджу.

Она не была старухой, какими показывали в кино стереотипных мудан; напротив, она выглядела молодо, хоть и была, кажется, немного старше Дохёна. Но в глазах Сонджу читался такой опыт, что Дохён невольно напрягался каждый раз, когда она смотрела на него. Внимательно, испытующе. Так было с самой юности. Наверное, ещё и по этой причине он с подозрением относился к Сонджу, ведь уже тогда отец общался с ней на равных. А с ним – нет.

Сонджу сидела прямо, с горделивой осанкой, и, встретив его взгляд, улыбнулась одними уголками губ.

– Я ждала тебя, – проговорила она, когда Дохён сел напротив за низкий стол. Её голос звучал негромко и без лишней проникновенности, но в нём ощущались уверенность и сила.

– Не слишком ли самонадеянно? – усмехнулся Дохён, старательно сохраняя маску холодного безразличия. Он знал, что шаманам нельзя показывать свою слабость. – Ты ведь не могла знать точно, что я приду.

– Но пришёл же, – ответила Сонджу и поставила перед ним пиалу с горячим чаем. Дохён уловил аромат жасмина. – Твои вопросы слишком прямолинейны, Кан Дохён. Я чувствую твои нетерпение и злость.

Дохён сморгнул, будто она прочитала его мысли.

– Я не доверяю мудан, – сказал он ровно и, взяв пиалу, поднёс её к губам, но глоток так и не сделал. – Считаю, вы чаще врёте, чем говорите правду.

Сонджу не выказала обиды. Её тонкие пальцы скользнули по золотистой вышивке на чёрном шёлке ханбока. Она вздохнула.

– А я не доверяю охотникам. – Сонджу посмотрела на Дохёна исподлобья и подалась вперёд, облокотившись о стол. А затем подпёрла голову рукой и пожала плечами. – Видишь, мы квиты. Но если ты хочешь что-то выяснить, придётся потерпеть друг друга.

Дохён немного напрягся: выходит, она что-то знала. Вероятно, отец всё же делился с ней какими-то деталями. Или она сама почувствовала перемены в городе.

– Ты знаешь о «Колесе Cудьбы»? – напрямую спросил он, решив не терять времени. – И о том, что некая «печать» может быть нарушена?

– Что-то слышала, – уклончиво ответила Сонджу, отведя взгляд и закусив губу. Она поймала ленту пояса и заставила её скользить между пальцами, а потом мотнула головой, нахмурившись. – Но я давно перестала полагаться на слухи. Открой сердце миру духов, и они сами придут с ответами.

– Мне не нужны эзотерические речёвки, – отрезал Дохён и поставил чашку на стол, так и не отпив из неё. – Я хочу знать, как это связано с моей сестрой. Скажи, что ты скрываешь?

Сонджу посмотрела на него и слегка прищурила глаза. Наступила пауза, во время которой за ширмой чайной комнаты слышался лишь шёпот хозяйки заведения, перебиравшей посуду.

– Ты всегда был прямолинейным, – ответила Сонджу спокойно, – и упрямым, как твой отец. У вас обоих жёсткий взгляд и непоколебимость в решениях. Однако наш мир не чёрно-белый. Хара... – она произнесла имя сестры Дохёна, будто пробовала его на вкус, – связана с древней силой, и ты это знаешь. Хоть и не говоришь ей. – Дохён услышал осуждение в её голосе и хмыкнул. – Может, этот дар ей не нужен, а может, именно он сохранит баланс между двумя мирами. Если Унмёнэ Пакви действительно в движении, то...

– Прекрати говорить загадками! – повысил голос Дохён. В глубине души он уже сожалел, что ввязался в этот разговор. Сонджу, как и другие шаманы, любила иносказания. – Либо скажи прямо, либо не трать моё время.

Сонджу странно улыбнулась и медленно достала из рукава ханбока свёрнутый амулет. Это был пуджок, похожий на тот, что отец когда-то дал Дохёну, но куда более старый. На бледно-жёлтой бумаге красной тушью был нарисован символ, обведённый по контуру защитными иероглифами. Когда она положила амулет на стол, у Дохёна внутри всё похолодело: это был точно такой же символ, который он видел тогда на стене и в дневнике отца.

– Откуда... – начал Дохён, но осёкся.

– Думаешь, только ты один знаешь о таких вещах? – Сонджу невесомо провела пальцами по амулету. – Этот знак передавали в некоторых шаманских кругах столетиями. Он означает... – Её губы приоткрылись, будто она раздумывала, говорить ли дальше. – «Врата, соединяющие начало и конец». Назови это Колесом Cудьбы, Печатью двух миров – смысл одинаков.

Дохён почувствовал, как внутри у него нарастает волна раздражения и тревоги. То, что он считал суеверием, вдруг оказалось реальностью. Хара уже страдала от непонятных видений, он чувствовал это, пусть она и не делилась с ним, и теперь ему явно пытались внушить, что она является частью какого-то большого плана.

– Откуда ты узнала о Харе? – переспросил Дохён, стараясь сдержать эмоции.

– Рядом с ней дрожит грань между мирами. Я заметила это ещё прошлой осенью, тогда твой отец приходил ко мне в последний раз. Вместе с Харой.

При упоминании отца сердце Дохёна сдавило. Он до сих пор не мог смириться с тем, что Кан Инсо исчез, не оставив никаких объяснений. Впрочем, возможно, это была его воля: оберегать детей от страшной правды, пока сам он бьётся с тьмой. Но теперь тьма, кажется, подобралась к их семье слишком близко.

– Ты лжёшь, – процедил он сквозь зубы, сам толком не зная, почему считает, что шаманка может обманывать. – Отец не стал бы посвящать тебя во все детали.

Сонджу не ответила на этот выпад. Её взгляд вдруг смягчился, и в нём промелькнула печаль.

– Ты её защищаешь, но при этом не замечаешь очевидного. Возможно, сам боишься признать, что ваша семья связана с миром духов сильнее, чем любые другие охотники. – Сонджу накрыла ладонью кисть Дохёна, но тот резко отдёрнул руку, будто обжёгшись. – Гора Пугаксан. Там, в одной из пещер, остались следы обряда, который проводили ещё в эпоху Чосон. Может, там ты найдёшь свою правду. Или хотя бы её часть.

Дохён ничего не ответил. Он молча поднялся из-за стола, швырнул на него купюры за чай и развернулся к выходу. В груди клокотали гнев, обида и страх за Хару. Сонджу была слишком спокойна для человека, который сообщает настолько тревожные вещи. Может, она просто играет с ним, как кошка с мышью?

Когда он уже занёс ногу, чтобы переступить порог, Сонджу тихо произнесла вслед:

– Береги себя, Дохён. И Хару тоже. Возможно, судьба уже постучалась в вашу дверь.

Он не обернулся, но ощутил, как ёкнуло сердце от этого мягкого, но наполненного силой голоса. В глубине души он понимал: где-то она права. Что-то меняется. И если он будет упрямиться дальше, рискует потерять всё.

Ночь встретила Дохёна пронизывающим холодным ветром. Несколько фонарей едва освещали дорогу. Прохожих уже почти не было. Дохён шёл быстрым шагом, сжимая в руке амулет, который за мгновение до выхода схватил со стола. Он даже не понял, зачем это сделал. Может, чтобы Сонджу не продолжала играть с ним? Или чтобы самому разобраться в силе, что исходила от этого талисмана? Но как только его пальцы коснулись амулета, то тут же занемели. Магия, заключённая в свёрнутой бумаге, была невероятно мощной. Неужели она действовала на самого Дохёна?

«Хара связана с древней силой, и ты это знаешь. Хоть и не говоришь ей», – всплыли в памяти слова Сонджу.

Это разозлило его ещё сильнее. Он сжал талисман крепче. Внутри бурлила ярость: и на Сонджу, и на ситуацию, и даже на отца, который не оставил ему чёткого плана, кроме этих дневников и сомнительных зацепок. Но превыше всего Дохён был зол на себя самого за то, что не может защитить Хару так, как обещал после смерти матери. Он ведь поклялся, что не даст сестре утонуть в тёмном водовороте, с которым сам кое-как справлялся все эти годы.

В конце концов он резко остановился, вдохнул холодный воздух и поднял глаза на тёмное небо, где сквозь рваные тучи виднелся тусклый лунный диск. Этой ночью у него не будет сил пойти в горы Пугаксан. Слишком много информации и эмоций обрушилось разом. К тому же Хара одна дома, и Дохён не может оставлять её одну надолго.

– После страданий приходит радость^[20], – пробормотал он с горечью.

Но в глубине души чувствовал, что утро не решит всех проблем. Скорее всего, только усугубит их. Тем не менее у него не оставалось иного выхода, кроме как попытаться собрать разумную картину из разрозненных осколков. Как и советовала Сонджу, он найдёт пещеру, но без её помощи. Дохён не привык доверять кому попало, особенно людям, причастным к потусторонним силам.

Посмотрев на амулет ещё раз, он сунул его в нагрудный карман рубашки под курткой. И зашагал прочь, чтобы поскорее добраться до машины.

Дома царила привычная тишина. Створки ворот были закрыты, но не заперты, и Дохён, припарковавшись, тихо прошёл во внутренний двор, стараясь не разбудить Хару. Он понятия не имел, сколько сейчас времени – может, два, а может, три часа ночи. На него навалилась усталость, но мысли не давали покоя.

В свете уличного фонаря, с трудом пробивающегося через матовые стёкла двери, Дохён увидел силуэт сестры в коридоре, но, когда вошёл внутрь, обнаружил, что она спит у себя в комнате. Наверное, просто показалось. Или Хара встала и быстро ушла обратно. Дохён разулся, повесил куртку в шкаф и поморщился: в нос ударил резкий запах сырости от капюшона.

Пройдя в коридор, он остановился у комнаты сестры. Дверь была приоткрыта. На столе возле кровати горел ночник. С каких пор Хара спит со светом? Дохён не хотел входить, чтобы не тревожить её, но сквозь щель услышал приглушённое бормотание. Снова кошмар?

Пытаясь не издавать ни звука, он аккуратно отворил дверь. Хара действительно лежала под одеялом, лицо её было бледным, губы дрожали. Дохён прислушался, и сквозь прерывистое дыхание сестры расслышал отрывки древних слогов, которые Хара точно никак не могла знать. Несколько раз он уловил звуки вроде «му... пок...», но не понял, не померещилось ли ему это в самом деле.

Нахмурившись, Дохён замер, не зная, что делать. Он колебался несколько мгновений, прежде чем аккуратно сел на край кровати и положил ладонь на голову Хары. Медленно поглаживая сестру по волосам, Дохён наблюдал, как она постепенно расслабляется. Он вздохнул и осмотрелся.

В зеркале, стоящем в углу, отразился сам Дохён: напряжённый, с тёмными кругами под глазами, полными гнева и усталости. Но вдруг зеркальная поверхность исказилась. На секунду Дохёну показалось, что на его месте сидит кто-то другой: с острыми чертами и холодным взглядом, а за спиной мерцают неясные иероглифы.

Мгновение – и видение пропало. Осталось лишь его собственное отражение, смотрящее на него с укором.

Дохён затаил дыхание, вглядываясь в гладкую поверхность. Потом отвернулся, снова посмотрев на Хару и стараясь убедить себя, что это просто игра воображения, вызванная общением с Сонджу и страхом за сестру. Но внутри всё ныло.

Стиснув зубы, Дохён встал и на цыпочках прошёл в свою комнату. Заперев за собой дверь, он опустился на матрас и уронил голову на руки. Ужасно хотелось спать, но Дохён не был уверен, что получится уснуть. Мысли без конца возвращались к Харе.

«Если печать нарушится, явится тот, кто сможет связать два мира», – всплыли в памяти слова из отцовского дневника.

Что, если Сонджу права и всё действительно связано? Что, если отец, будучи охотником с непревзойдённым опытом, неспроста предупреждал, что иногда судьба выбирает «посланника» не среди самых сильных, а среди самых нужных? Может ли быть, что Хара – тот самый «ключ»?

Дохён достал из кармана рубашки пуджок и посмотрел на замысловатые иероглифы на амулете. И почему-то ему снова вспомнился храм Чогеса, дух тхэджагви и слова «этот мальчик будет сломлен, но восстанет». А что насчёт Хары?

Ответа у Дохёна не было. Он закрыл глаза. Веки налились тяжестью. Истощение, моральное и физическое, а также тревога давали о себе знать. Но уснуть безмятежным сном не получалось: Дохён лишь короткими провалами уходил в полудрёму, вздрагивая от каждого шороха в ночи. И дом, будто издеваясь, еле слышно бормотал что-то, несмотря на хорошую погоду.

В какой-то момент Дохён отчётливо понял, что мир намного сложнее и темнее, чем он предполагал, хотя ему и казалось, что он знает о нём почти всё. Если Унмёнэ Пакви действительно пришло в движение и Хара тоже как-то в этом замешана, значит, от Дохёна потребуется не только умение уничтожать духов мечом кымганчжо, но и понимание более тонких сил, что управляют мирами. И, чёрт возьми, без мудан он вряд ли найдёт верную дорогу. Но как пересилить недоверие и гордость?

Дохён слегка приоткрыл дверь комнаты. В коридоре было тихо, лишь полоска оранжевого света ночника из-под двери спальни Хары рассекала темноту. На кухне тикали часы, мягко отсчитывая секунды до рассвета. Во дворе ветер запутался в ветках деревьев, шурша по черепице крыши. Дохён заглянул украдкой к сестре – Хара спокойно спала.

«Утром поговорю с ней, – решил Дохён, зная, что вряд ли сможет скрыть волнение. – Но не буду пугать её лишними деталями. Скажу только, что нужно быть осторожнее, и, возможно, мы вместе...»

Он запнулся на слове «вместе». Когда в последний раз они действительно делали что-то вместе? Если сравнивать с опытом Дохёна, то Хару отец относительно недавно посвятил в тонкости своей работы, и они начали патрулировать улицы и сражаться с духами. Его отношения с сестрой в последнее время стали напряжёнными: потеря отца, груз тайны, недоверие к другим... И даже друг к другу. Но в глубине души Дохён надеялся, что их братско-сестринская связь сильнее всех потусторонних козней.

Сквозь приоткрытую дверь донёсся тихий вздох Хары. Казалось, она тоже искала своё место в этом беспокойном пространстве между мирами. Дохён невольно сжал кулаки. Ему нужно быть сильным, что бы ни ждало их впереди.

Сейчас он всё же попробует поспать, а завтра они проснутся, и мир останется всё тем же: Сеул, шум машин, спешащие люди. Но на самом деле, как прежде, уже не будет. Колесо Cудьбы, судя по записям отца, давно запущено. И если Харе на роду написано стать ключом, который может сорвать печать, разделяющую мир людей и мир духов, Дохён будет защищать её любой ценой – даже от самой себя, если тёмные силы завладеют её разумом.

Часы на кухне тикали. И в зыбком полусвете ханока сны Хары и тревоги Дохёна сплетались воедино, рождая новую главу в истории семьи Кан.

Глава 3. Лисья улыбка

Вечерний Сеул будто переливался жидким светом: неоновые вывески, казалось, стекали по мокрому асфальту и разбивались бликами о лобовое стекло автобуса, дрожа на гладких фасадах высоток. А наверху, среди многоэтажных гигантов, висел туманный смог, подсвеченный рекламными огнями. Город жил, дышал, гудел.

Хара смотрела в окно, прислонившись лбом к прохладному стеклу, и мысли её плелись неспешно, растворяясь в привычном ритме мегаполиса. Сеул был контрастным городом – древние дворцы терялись в тени небоскрёбов, среди узких улочек прятались старые ханоки, а шумные рынки соседствовали с глухими храмовыми дворами. Хара следила взглядом за ускользающим пейзажем, и, когда автобус останавливался на светофорах или остановках, ей казалось, что она, глядя на кафе и ресторанчики, может почувствовать густой запах уличной еды: пряного кимчи^[21], сладкого хоттока^[22], горячего бульона с одэн^[23].

Но, живя в Сеуле всю жизнь, она давно перестала замечать всё это. Город для неё был лишь фоном, декорацией, мимо которой она проходила каждый день.

Стоило взгляду зацепиться за кое-что странное, инородное, как привычная картинка дрогнула. В узком переулке, в жёлтом свете уличного фонаря неуклюже ковыляло огромное существо со шкурой, покрытой чешуёй. Оно тащило в пасти кусок ржавого железа, а редкие прохожие не обращали на него абсолютно никакого внимания, будто так и надо.

– Пульгасари?^[24] – прошептала Хара и припала к стеклу, смотря назад, когда автобус тронулся. Она замерла на мгновение и оторопело оглянулась, но никто из пассажиров не отреагировал на существо. Значит, она одна его видела.

«Нужно сказать Дохёну», – мелькнуло в голове.

И будто в ответ на эту мысль телефон завибрировал в кармане, заставив Хару вздрогнуть. Она быстро вытащила его, но на экране горело лишь короткое и бездушное «Ok» от Дохёна – реакция на сообщение, что она уже едет домой.

Стало так нестерпимо тоскливо, что, задумавшись, она чуть не проехала свою остановку. Очнувшись в последний момент, Хара рывком поднялась, едва не уронив рюкзак, и поспешно выбежала на улицу, сжимая его лямку одной рукой.

Вечерний воздух встретил промозглой свежестью, в нём смешались ароматы жареного теста, горячего бульона и алкоголя, которые тягучим шлейфом распространялись от палаток пхочжанмачха^[25], расставленных вдоль дороги. Яркие пластиковые занавески колыхались, пропуская наружу смех, звон посуды, приглушённые голоса. Кто-то шумно прихлёбывал соджу, кто-то, облокотившись на стол, пьяно вёл бесконечные разговоры, слова которых терялись в подкрадывающейся ночи.

Хара запахнула куртку, убрала телефон в задний карман джинсов и сунула руки в карманы куртки, чувствуя, как необъяснимая тревога резонирует с приглушёнными голосами. С тех пор как мульгвишин заговорила с ней в тот вечер, в груди поселилось какое-то тягучее липкое беспокойство. Оно пряталось в уголках сознания, накатывало странными снами, шорохами, холодком по коже.

Харе хотелось тепла. Хотелось забыться.

Остановившись у одной из закусочных, она вдохнула горячий пряный аромат еды и, не раздумывая, зашла внутрь.

Плотная пластиковая плёнка, висевшая по периметру палатки, отделяла её скромное внутреннее пространство от промозглого мира снаружи. Внутри горела тусклая лампочка, выхватывая из полумрака красные пластиковые столы и простые табуретки, рассчитанные на тех, кто искал уюта среди стремительно темнеющих переулков Сеула. В воздухе висел аромат острого кимчи, жареных кальмаров и чего-то пряного, с дымным оттенком: возможно, остатки специй, которые бросали в котёл с бульоном.

Сев за один из столиков, Хара кинула рюкзак на табурет рядом и положила телефон на стол. Ссутулившись, она убрала непослушные пряди, прилипшие ко лбу, облокотилась на стол и уронила голову на руки, прикрыв ладонями глаза. Обычно она и Дохён действовали слаженно, однако в тот раз что-то пошло не так. Может, не стоило мешать брату довести ритуал до конца? Если эта мульгвишин всё же обманула её и вскоре в новостях появится репортаж об утопленнике в ручье Чхонгечхон, Хара не простит себя.

Эти мысли беспрестанно крутились у неё в голове. Усугубляли ситуацию и кошмары, из-за которых спать стало практически невозможно, и усталость постоянно давила на плечи. Хара подняла голову, глянув на запястье, и поймала себя на том, что уже раз пятый за день делает это: но запястье было чистым, на нём не осталось никаких знаков с того дня.

Мимо прошла хозяйка палатки – невысокая женщина в выцветшем фартуке, пахнущая горячим бульоном и перцем. От неё веяло чем-то тёплым, привычным.

– Ттокпокки^[26], пожалуйста. Поострее... – голос Хары сорвался на последнем слове.

Женщина улыбнулась устало и как-то понимающе, будто не впервые видела таких, как Хара. Тех, кто приходил сюда не только за едой.

Хотелось, как бы это банально ни звучало, заглушить тревогу обжигающе острой пищей, чтобы перец жёг рот сильнее, чем мысли – сознание. К ттокпокки Хара взяла соджу, надеясь, что алкогольная горечь в горле поможет слегка расслабиться.

В ожидании заказа она рассматривала сквозь мутную виниловую плёнку палатки яркую размытую вывеску круглосуточного магазинчика на другой стороне дороги, пытаясь разобрать название. Улица казалась почти безлюдной: редкие прохожие спешили по домам.

Через несколько минут Хара получила ттокпокки: ярко-красные рисовые палочки, плавающие в соусе, щедро сдобренном перцем кочхуджанг. Пар поднимался от тарелки густыми клубами, а в ней плескалась оранжевая маслянистая жидкость, цепляясь за края посуды алыми разводами. Обычно Хара с удовольствием смаковала такую еду, но сейчас аппетита не было.

Она поддела пару кусочков металлическими палочками, поднесла ко рту и почти сразу почувствовала, как соус обжёг губы. Острота пронзила язык, заставила слёзы скопиться в уголках глаз, но пробиться сквозь гнетущее чувство в груди Хары так и не смогла. Рядом стояла мутно-зелёная бутылка, а возле неё маленькая рюмка с соджу. Хара уже несколько минут просто смотрела на неё, не притрагиваясь.

Странно, но, когда Дохён занёс кымганчжо над мульгвишин, Хара инстинктивно почувствовала себя увереннее. Будто в ней всегда была эта сила, просто до сих пор спала, ожидая своего часа.

Тряхнув головой, Хара попыталась отогнать наваждение. Всё это глупости. Она не мудан. У неё нет силы, нет дара, нет той врождённой связи с духами, которой обладали шаманы. Она всего лишь обычная девушка, которая унаследовала от отца – охотника на нечисть – слишком опасную судьбу.

Время тянулось, лениво растекаясь в вязком тепле палатки. Хара помешивала палочками ттокпокки, наблюдая, как по прозрачной плёнке бесшумно стекали капли влаги из-за конденсата. Они дрожали на тонкой поверхности, набухали, а затем срывались вниз, оставляя после себя влажные дорожки. Разница температур между улицей и пропитанным запахами закусок воздухом внутри создавала этот едва уловимый, но постоянный ритм: капля за каплей вниз, словно отсчитывали минуты.

Послышался шорох занавески на входе. Кто-то вошёл. На секунду внутрь ворвалась уличная прохлада, и поток сырого воздуха пронёсся по палатке. Где-то снаружи раздался приглушённый голос, скрип обуви по влажному асфальту, но Хара не обратила на это особого внимания.

Пока за стол напротив неё кто-то не сел.

Она удивлённо перевела взгляд на высокого мужчину, который совершенно бесцеремонно опустился на табурет, словно они были хорошими знакомыми, и моргнула. Он лениво провёл длинными пальцами по краю стола и улыбнулся:

– Одинокая девушка в такую ночь, да ещё с соджу... Опасное сочетание.

Его голос был низким, с тёплыми обволакивающими нотками. Харе почему-то представилась в этот момент пчела, которая увязла в мёде, и её возмущение, не успев вспыхнуть, погасло. Потому что, стоило им встретиться взглядами, как внутри неё что-то болезненно дрогнуло, словно кто-то коснулся натянутой струны.

Незнакомец был... слишком идеальным для заурядного прохожего. Классический тёмный костюм под чёрным пальто, волосы аккуратно уложены, безукоризненно бледная кожа лица. Он напоминал актёра или айдола^[27].

Но больше всего Хару поразили его глаза. Сначала ей показалось, что они светло-карие с янтарными вкраплениями. Но стоило присмотреться, как оттенок изменился: Хара увидела золото, раскалённое, живое. В тусклом свете лампы, висящей под потолком пхочжанмачха, его глаза вспыхнули, как догорающие угли от порыва ветра, точно внутри него тлело что-то. И было это что-то древнее, недоступное для чужого понимания.

– Кто вы? – вопрос сорвался с губ раньше, чем Хара успела подумать. Она быстро моргнула и мотнула головой, пытаясь избавиться от странного ощущения, будто её мысли стали патокой. – Мы знакомы? – добавила она, хмурясь.

– Нет. – Мужчина пожал плечами, не сводя с неё взгляда. – Но я не смог пройти мимо. – Он посмотрел на почти не тронутые ттокпокки и рюмку с соджу и облокотился на стол. – Хочу задать вопрос, – сказал он мягко и снова перевёл взгляд на Хару. – Ты чувствуешь, как мир меняется вокруг тебя? Что-то происходит, правда?

Хара замерла, ощутив, как внутри поднимается тревога. Они точно не знакомы?

– Не понимаю, о чём вы, – осторожно сказала она.

– Нет, понимаешь, – уверенно возразил он, а затем, наклонившись ближе, прошептал: – Я вижу, как твои глаза меняются, когда ты думаешь о том, что недоступно обычным людям.

Хара чуть не выронила палочки. За какие-то жалкие минуты незнакомец слишком глубоко проник в её личное пространство. Словно знал про сны, про духа и чувство вины, про неспокойные тени, танцующие каждую ночь на стенах её спальни.

Она опустила голову, пытаясь унять дрожь в пальцах. Подцепила кусочек ттокпокки, но, когда отправила его в рот, пряный, обжигающий вкус не доставил удовольствия. Незнакомец же не сводил с неё глаз, и в их янтарной глубине, когда Хара украдкой взглянула на него исподлобья, ей вдруг почудилась насмешка. Едва уловимая, но насмешка. Неприятно.

Проглотив ттокпокки, Хара выпрямилась и прочистила горло.

– Если вы сели ко мне, чтобы говорить загадками, то ошиблись местом, – она старалась говорить уверенно, хотя чувствовала себя совершенно иначе.

Желание позвонить брату росло с каждой секундой.

Незнакомец слегка улыбнулся.

– Нет, не ошибся, – произнёс он медленно, словно пробуя слова на вкус. – Я всегда прихожу туда, где могу найти... интересную компанию.

Харе показалось, будто он знает о ней больше, чем она сама. Она украдкой изучала его лицо: чёткие скулы, тонкий прямой нос, мягкий изгиб выразительных губ. Незнакомец словно предвкушал что-то. Как хищник, что наблюдает за добычей, не торопясь и играя с беспомощной жертвой. Хара чувствовала силу, исходящую от него, и от этого становилось не по себе.

Она снова глянула на телефон, лежащий на столе, и сглотнула.

– Не стоит так на меня смотреть. – Вкрадчивый голос обволакивал. – Я обычный человек... вроде как. – На губах незнакомца снова мелькнула улыбка.

Последняя фраза, произнесённая с едва заметной заминкой, заставила сердце Хары ёкнуть. Что он хотел сказать? Она покосилась на других посетителей: фоном гремели металлические крышки кастрюль, хозяйка разливала мутное макколи^[28] в чаши, офисные клерки смеялись, запрокинув головы. И никому не было дела до неё. До них.

– Я всё равно не понимаю, что вы от меня хотите.

Собеседник лениво подпёр голову одной рукой и продолжил сладко улыбаться, смотря на Хару. Пальцами второй руки он постукивал по столу, словно у него в голове звучала какая-то песня.

Что-то внутри Хары протестовало. Она не привыкла к такому давящему вниманию, как и не привыкла к намёкам, которые выдавали, что незнакомец знает о ней слишком много. Всё это попахивало сталкерством.

– Иногда первое впечатление обманчиво, – негромко отозвался незнакомец, вздохнув. – Но поверь, твои сны – одна из надёжнейших вещей в этом меняющемся мире.

Хара хотела спросить, откуда он знает про сны, но в горле встал ком, и она молчала, ошарашенно уставившись на него. Внезапно стало душно.

– Так, хватит! – Хара схватила рюкзак, достала несколько купюр из бокового кармашка и, положив их на стол, крикнула хозяйке: – Я тороплюсь, было вкусно!

Быстро встав и схватив телефон, Хара практически выбежала из палатки. Её шаги гулко отдавались в ночной тишине. Только когда она отошла на несколько метров, дыхание немного выровнялось, а руки перестали так сильно дрожать. В суматохе она утратила ощущение времени, и лишь взглянув на чёрное небо, задумалась: который час?

– Девять?! – Активировав экран, Хара не поверила своим глазам.

Неожиданное осознание заставило её нахмуриться. Видимо, Дохёна нет дома, иначе он бы уже начал названивать с вопросом, куда она пропала.

– Чего ты боишься? – прозвучал за спиной голос незнакомца из палатки.

Хара резко обернулась и тут же отшатнулась: он оказался слишком близко.

Недавний дождь оставил после себя мелкие лужи, в которых дрожали огни уличных фонарей. В воздухе пахло мокрым асфальтом, опавшими листьями и чем-то пряным, доносящимся из закусочной. Скользнув взглядом по одной из луж, Хара застыла. Отражение незнакомца искривилось, теряя человеческие черты, будто кто-то провёл мокрой кистью по невысохшей акварели. На доли секунды Хара готова была поклясться, что видит лисью морду вместо лица – острую, с горящими глазами, а за спиной незнакомца трепещут несколько хвостов, словно танцующие языки пламени. Но стоило ей моргнуть – всё исчезло.

Сердце забилось с удвоенной силой.

«Это ещё что такое?!» – Хара зажмурилась и снова посмотрела в лужу, но ничего необычного не увидела.

Похоже, он заметил её замешательство: янтарный взгляд медленно опустился, уголки губ чуть дрогнули. Это даже нельзя было назвать настоящей улыбкой – скорее тенью эмоции. На его щеках на миг появились неглубокие ямочки, придав лицу непривычную, почти мальчишескую мягкость.

– Не бойся, – произнёс он как-то протяжно, нараспев, словно гипнотизируя. – На самом деле всё не так страшно.

– Я... – Хара не знала, что ответить, да и не хотела, если честно, продолжать этот странный разговор.

Осознание того, что она только что видела, заставило её поддаться порыву: она развернулась, чтобы попытаться убежать как можно дальше. Но не успела сделать и шага: незнакомец оказался быстрее. Он аккуратно, но настойчиво поймал её за запястье, и Хара ощутила необычное тепло, которое волной прокатилось от ладони вверх по руке и будто влилось в лёгкие.

Импульс.

Удар сердца, и привычный мир дрогнул, сознание на миг померкло.

Импульс.

Удар сердца, и перед глазами вспыхнул образ: ночной лес, стелющийся под лунным светом туман и белая лиса, сидящая среди травы.

Лиса дёрнула еле заметно ушами, приподняла морду и посмотрела на Хару немигающим пронзительным взглядом. Сложно было описать словами, что в этот момент почувствовала Хара, потому что в охровых бусинах глаз лисицы она увидела то же самое расплавленное золото на древних углях мироздания, как и в глазах незнакомца. Туман клубился, окутывал всё вокруг, и где-то вдалеке слышался глухой гул, похожий на барабаны чангу^[29].

Хара судорожно моргнула, хватая ртом воздух, и вернулась в реальность, будто кто-то выдернул её обратно.

Сердце билось так сильно, что стук отдавался в висках, и с каждым ударом жар от прикосновения незнакомца пульсировал внутри, растекаясь в груди, не угасая, а только нарастая.

– Что... это? – Она выдохнула и взглянула ему в лицо.

Он наклонился ближе и теперь почти касался губами её уха. Шёпот обжёг кожу на щеке:

– Скоро поймёшь, но ты должна приготовиться.

Хара ощутила, как у неё внутри всё перевернулось. Она не могла сдвинуться с места, пока он не отпустил её запястье. И тогда, сделав шаг назад, Хара пошатнулась от внезапной слабости в ногах. Казалось, этот короткий контакт высосал из неё силы.

Несколько секунд они просто стояли, глядя друг на друга.

– Кто... кто вы? – спросила она ещё раз, с трудом контролируя дрожь в голосе.

Улыбка собеседника стала мягче, но от этого в ней ощущалась ещё большая опасность. Он не ответил прямо, лишь наклонил голову и прищурился.

– Скоро узнаешь.

Хара поняла, что больше не выдержит. Слишком много странностей на один вечер, и она уязвима сейчас как никогда. Этот незнакомец испугал её до чёртиков, и, хоть Хара старалась не накручивать себя, одно было очевидно: эта встреча не случайна.

Она развернулась и бросилась прочь по улице, не думая о том, как выглядит. Страх кнутом подгонял её, хлёстко ударяя по нервным окончаниям. Один поворот дороги, второй. Нужно бежать быстрее и, самое главное, как можно дальше.

Хара замедлила шаг, прислушиваясь. За ней вроде бы никто не гнался. Дыхание постепенно начало выравниваться, а шум в ушах – стихать. Но внезапное чувство, что нужно оглянуться, заставило её остановиться. Она медленно обернулась и оцепенела.

Ее преследователь стоял всего в нескольких шагах, будто она всё это время просто бежала на месте. Вцепившись в лямку рюкзака, Хара попятилась.

Незнакомец казался спокойным и расслабленным. В руке у него поблёскивала рюмка, наверное, с соджу, которую он медленно, театрально поднёс к губам и выпил разом, а потом склонил голову набок, будто ожидая реакции на это представление.

Хара сглотнула, отступила ещё на два шага. Если он двинется к ней, она точно закричит. Но когда она попыталась открыть рот, поняла, что челюсть от напряжения предательски свело. Где-то сбоку, во дворах, залаяла собака. Хара дёрнулась и посмотрела в сторону, а когда вновь перевела взгляд на дорогу перед собой – незнакомца уже не было. Чертовщина.

– Хара...

Голос прозвучал совсем близко, вот только его самого нигде не было видно. Хара заметалась взглядом по улице, крутанулась на месте, посмотрев назад – никого. На мгновение показалось, что кто-то коснулся её скулы, и Хара хлопнула себя по щеке, попятившись. Внутри всё похолодело.

Скребущее чувство, что за ней наблюдают, разорвало в клочья ощущение безопасности. Кожу покалывало мелкими иголками паники. Недолго думая, Хара снова сорвалась с места. Нужно было скорее добраться до дома. Она, конечно, не была уверена, но казалось, что там ей никто не сможет причинить вред. Во всяком случае, в это очень хотелось верить.

Заметив ворота дома, Хара ускорилась и побежала из последних сил, зажмуриваясь и стараясь не обращать внимания на подступившую тошноту. Только оказавшись в тёплой прихожей, она с облегчением сползла на пол и несколько минут просидела, прижавшись к двери спиной. Лёгкие жгло, а сердце колотилось где-то в горле. Хара закрыла лицо руками, глубоко вдохнула и выдохнула, провела ладонями вниз, вытирая выступивший пот.

Когда она открыла глаза, темнота ослепила её на долю секунды, будто ладони мрака по-прежнему лежали на её веках, мешая сфокусироваться на окружающем пространстве. Но спустя мгновение зрение начало возвращаться. Где-то в дальних комнатах досадливо скрипнула доска, и этот звук, похожий на усталый вздох, заставил Хару замереть. Казалось, дом сетовал на одиночество, упрекал её за долгое отсутствие.

Как она и думала, Дохёна ещё не было. В груди шевельнулось странное чувство: не тревога, не разочарование, скорее усталость, смешанная с едва ощутимой пустотой. Как долго его не будет в этот раз? Хара провела ладонью по затылку и, поднявшись, медленно стянула куртку. Холодный воздух моментально коснулся разгорячённой кожи шеи, пробежался по спине, оставляя за собой дорожку мурашек. Она задержала дыхание, прислушиваясь к этим мимолётным ощущениям, но затем шагнула вперёд и сбросила обувь.

Хара на секунду замерла, разглядывая темноту коридора, потом медленно двинулась в сторону своей комнаты. Однако, дойдя до двери, остановилась. Темнота за порогом казалась живой. Она стояла плотной стеной, не давая разглядеть очертания знакомых вещей и поглощая свет из коридора.

Только когда её пальцы нащупали выключатель на шершавой стене и жёлтый свет вспыхнул, разгоняя вязкую тьму, Хара смогла переступить порог. Свет резанул глаза – слишком яркий после долгого пребывания в полумраке, – но она не зажмурилась, а, наоборот, посмотрела широко распахнутыми глазами, будто в надежде впитать его, чтобы растворить липкую тревогу, поселившуюся где-то в глубине груди.

Тени, каждую ночь начинавшие плясать на стенах спальни, уже были здесь. Они никогда не исчезали полностью, только отступали, терпеливо дожидаясь своего часа. Они прятались по углам, цеплялись за ножки стула, висели на занавесках, колышась, словно живые. И сейчас Хара не хотела сталкиваться с ними.

Для верности она шагнула к столу и включила ночник. Его слабый тёплый свет разлился по комнате мягкими бликами, загоняя тени ещё глубже в укромные уголки. Только после этого она подошла к шкафу, потянулась к дверце и раскрыла её с негромким щелчком. Холодок скользнул по спине, но Хара поспешно вытащила пижаму, уже собираясь закрыть дверцу, когда что-то мелькнуло в зеркале у противоположной стены. Едва уловимое движение. Пальцы разжались сами собой. Ткань пижамы скользнула вниз, бесшумно опустившись на пол.

Всё внутри стянулось в болезненный узел. Горло мгновенно пересохло, дыхание сбилось.

Хара зажмурилась и в следующую секунду повернулась к зеркалу, но в нём отражалась только она. Никакого чёрного существа, будто выбирающегося из аккуратной деревянной рамы, не было.

– Кажется, я схожу с ума, – прошептала Хара и быстро подобрала одежду с пола.

Она ещё раз настороженно осмотрела комнату, но ничего странного больше не заметила. Однако чувство, что она не одна, не покидало. Оно витало в воздухе, как запах гари после пожара, невидимое, но ощутимое. Хара попыталась убедить себя, что это просто нервы.

В конце концов, отец, Дохён и она сама – все они имели дело с вещами, которые обычный человек сочтёт безумием. Но видеть мульгвишин или слышать голоса – это одно, а вот столкнуться нос к носу с таинственным человеком, который, похоже, является не кем иным, как кумихо, – совсем другое.

Легенды о девятихвостых лисах были известны всем, кто хоть чуть-чуть интересовался фольклором. Хара с детства слышала истории о существах, которые могут принимать человеческий облик, об их хитрости, способности обманывать и соблазнять. Но всё это казалось ей чем-то далёким, происходящим в другом мире, а не в её реальности.

Однако теперь она сама оказалась в центре одной из таких историй. Хара никогда не видела кумихо и представить не могла, что встретит его, да ещё и так буднично – за тарелкой ттокпокки.

– Дохён точно меня убьёт, если узнает, – нервно хохотнула Хара, натянув футболку. Она вытащила волосы из-под неё и бросила влажную от пота рубашку в корзину для белья.

«Лисья улыбка...» – вспомнилось ей внезапно.

Хара читала когда-то, что кумихо часто описывают как существ с обманчивой, завораживающей улыбкой. Такой, что затягивает жертву в ловушку и пробуждает в ней чувства и потаённые желания. Кумихо знают, как играть на людских слабостях, как пробудить в человеке то, что он сам в себе боится признать. И теперь, когда Хара думала об этом, её охватило странное чувство: смесь страха и... интереса.

– Что этому кумихо от меня надо?

Ответов не было. Она села на край кровати, обхватив голову руками. Мысли путались, как клубок ниток, который зачем-то размотали и бросили. Можно было бы предположить, что незнакомец через неё пытается добраться до брата, но Хара не знала, сталкивался ли Дохён с кумихо когда-либо. С другой стороны, он вряд ли бы дал уйти существу. Не в правилах Дохёна было прощать тех, кто реально угрожал людям.

Хара вздохнула и упала на спину, уставившись в потолок. Надежда была лишь на то, что они больше никогда не встретятся. Всё же в Сеуле девять миллионов жителей. Город огромный, шумный, полный людей.

«Кумихо найдёт себе жертву и посговорчивее», – подумала она.

Кого-то, кто не будет задавать столько вопросов и сопротивляться. Того, кто сдастся под натиском обворожительной улыбки. Ей же думать об этом больше не хотелось: завтра семинар по корейской классической литературе, и надо подготовить анализ романа «Хон Гиль Дон Чон»^[30].

Глава 4. Порог неизведанного

– Доброе утро.

Хара зашла на кухню, зевая, и села за стол, сонно щурясь. Дохён глянул через плечо и хмыкнул: что-то не менялось, и это не могло не радовать.

Утреннее солнце, пробиваясь сквозь бамбуковые жалюзи, рисовало на стене золотые полосы, а пылинки кружились в воздухе над старой сосновой столешницей.

– Не выспалась опять?

Хара мотнула головой и снова протяжно зевнула.

– Иди собирайся, завтрак почти готов.

Аромат жареного омлета наполнил кухню, когда Дохён ловко встряхнул сковороду.

– А что там сегодня? – Хара вытянула шею, пытаясь рассмотреть содержимое тарелок, и Дохён поставил на стол перед ней пиалу риса и омлет, который уже успел разделить на порции. – М-м-м, – протянула Хара, улыбнувшись, и не спеша поплелась в сторону спальни, – моё любимое.

– Как всегда.

– Когда-нибудь тебе надоест одно и то же, – донёсся голос сестры до Дохёна, и он покачал головой. Это вряд ли.

У них в семье была давняя традиция завтракать всем вместе. Мама вставала немного раньше и накрывала на стол до пробуждения домочадцев, но после её смерти многое изменилось. Отец стал замкнутым и выходил из комнаты, лишь когда Дохёну с Харой нужно было идти в школу. А на кухне с утра с тех пор можно было увидеть только Дохёна, который из года в год готовил для сестры.

Поставив на стол свою порцию риса в пиале и омлет, Дохён убавил температуру индукционной плиты под кастрюлькой с супом миёккук^[31] и расставил небольшие тарелочки с панчханами^[32]: тофу и маринованными овощами. Он вытер руки о полотенце, кинул его на стол рядом с раковиной и, вздохнув, пошёл к себе, чтобы тоже переодеться.

На ходу стянув футболку, Дохён схватил со спинки стула вчерашнюю рубашку и понюхал. Скривившись, он скомкал её и кинул в корзину для грязного белья. Дверца шкафа была открыта, и Дохён вытащил с полки первую попавшуюся футболку и, пока разворачивал её, мельком посмотрел на отражение в зеркале на соседней дверце.

Он замер, оглядел себя и повернулся боком: шрамов на его теле было предостаточно. Подняв правую руку, он провёл пальцами левой руки по изогнутому яркому рубцу под рёбрами.

– Чёртов дух... – выдохнул Дохён себе под нос, криво усмехнувшись. Почти зажившая рана уже не болела, но всё ещё доставляла лёгкий дискомфорт.

Глупая оплошность. Дохён знал, что отец бы не оставил это без внимания – не из заботы, нет. Он был бы раздражён, что его сын позволил себя ранить. Впрочем, теперь уже поздно об этом думать. Дохён провёл ладонью по лицу в попытке прогнать сонливость и натянул футболку, скрывая под ней синяки и шрамы. Привычные и практичные чёрные джинсы сменили удобные домашние брюки, и уже возле двери Дохён остановился и вернулся к шкафу, достав из него ещё толстовку: хоть осень и была тёплой, там, куда он сегодня собирался, могло оказаться холодно.

– Я сделала тебе кофе. – Хара поставила кружку рядом с тарелками со стороны Дохёна и села на своё место, закинув одну ногу на стул, когда брат вернулся на кухню, поправляя капюшон.

Она уже успела одеться в джинсы и белую футболку с какой-то надписью, аккуратно собрала волосы в пучок, оставив несколько прядей обрамлять лицо, и накрасилась – совсем слегка. Дохён, конечно, не разбирался в тонкостях макияжа, но заметил подкрашенные ресницы, а на щеках – румяна.

– Спасибо. – Он устроился напротив сестры, взяв кружку, почувствовал приятное тепло керамики в ладонях и сделал глоток. Кофе был крепким, без сахара, с горьковатым послевкусием, которое он любил. Губы его слегка дрогнули в улыбке. – Кстати, спросить хотел. – Дохён бросил взгляд на Хару.

– О фём? – Она замерла, успев сунуть в рот ложку с рисом, и заметно напряглась.

На секунду отведя глаза, Дохён задумчиво покатал кружку между ладонями, согревая руки, а потом так же спокойно задал вопрос:

– С каких пор ты спишь со светом?

Хара на мгновение вскинула брови, но, тут же овладев собой, сонно пожала плечами:

– Допоздна занималась. Было так много заданий по литературе, что я в итоге заснула прямо за ноутбуком и забыла выключить ночник.

Заметив лёгкую неестественность в её голосе, Дохён всё же сделал вид, что поверил. Он вздохнул, догадываясь: у Хары какие-то свои тайны, которые она не станет раскрывать. Не сейчас уж точно.

– Понятно. – Он сдержанно кивнул.

В ответ Хара прищурилась:

– А ты где пропадал? Я не слышала, как ты вернулся.

– Весь день просидел в лавке. Ничего особенного, – произнёс он, тоже не говоря всей правды. – Документы нужно было проверить. Много бумажной работы накопилось.

Он глянул на сестру – она посмотрела на него. Казалось, оба понимали, что соревнуются сейчас в актёрском мастерстве, не договаривая и уворачиваясь от прямых ответов. Хара лишь кивнула, будто тоже приняв его ответ без возражений. Дохён отломил кусочек омлета палочками и опустил взгляд в тарелку. Остаток завтрака они провели в тишине, каждый думая о своём.

Улицы в районе, где находился дом семьи Кан, как и во многих других старых районах Сеула, были настолько узкими, что иногда с трудом разъезжались две машины. Дохён уже привык к этому, поэтому уверенно лавировал, выезжая на Сонбук-ро. Рядом, на пассажирском сиденье, дремала Хара, закутавшись в джинсовую куртку. Она сидела, подперев подбородок рукой, и едва не клюнула носом, когда машина вошла в очередной поворот. Дохён посмотрел в зеркало заднего вида и устало вздохнул. Им обоим не помешало бы как следует выспаться. Он точно такими темпами скоро станет мстительным духом.

Трафик на оживлённых улицах города всегда был интенсивным в утренние часы, и сегодняшний день не стал исключением. На некоторых участках дороги поток машин настолько медленно двигался, что Дохёну казалось: можно тоже подремать. Он зевнул, засмотревшись на рекламный щит, с которого улыбался известный актёр, призывая купить, видимо, отличный матрас, и подпёр рукой голову.

Когда-то каждое утро отец подвозил их с Харой в школу. Это был такой ритуал, традиция, как и семейные завтраки. Дохён до сих пор помнил моменты, когда покой от этих мелочей наполнял его сердце. Иногда в салоне играло радио, иногда отец просто разговаривал с ними, спрашивал, всё ли в порядке, иногда они ехали в тишине, но эта тишина никогда не тяготила. Да, отец уже тогда посвящал Дохёна в тайны мира, так близко соседствовавшего с миром людей, заставлял читать старые книги, заучивать иероглифы, запоминать истории о духах и тренироваться с мечом и кинжалами, отрабатывать удары до тех пор, пока руки не начинали дрожать от усталости. Всё это Дохён делал усердно, но не считал чем-то, что пригодится во взрослой жизни.

Они выросли, и Дохён теперь живёт буквально на два мира.

Днём – работа в антикварной лавке, документы, город с его суетой и заботами. Ночью – шёпот духов, скрытые знаки, холодное лезвие кымганчжо и кровь, запёкшаяся на коже после схваток с теми, кто не должен был пересекать границу между мирами.

Теперь он вёз Хару на учёбу и ловил себя на мысли, что слушает радио не потому, что хочет, а потому, что так делал отец. Теперь он останавливался перед светофором, постукивая пальцами по рулю, и улавливал, как дыхание сестры становится ровнее, когда она засыпает на пассажирском сиденье, совсем так же, как делал отец, когда они были младше.

Здание университета Хары показалось на горизонте спустя почти час пути, и Дохён сбросил скорость, аккуратно выруливая к тротуару автобусной остановки.

– Эй, приехали. – Он легонько коснулся плеча сестры.

Вздрогнув, Хара открыла глаза и потёрла лоб, словно пыталась понять, почему её разбудили. На её лице промелькнула секундная растерянность, но она быстро взяла себя в руки, выпрямилась и огляделась.

Вокруг кипела обычная университетская утренняя суета: студенты, держащие в руках кофе или торопливо проверяющие телефоны, бежали по тротуарам, кто-то громко смеялся. Немного дальше машины стояли у шлагбаума, ожидая очереди, чтобы проехать на территорию университета. Дохён остановился, включив «паркинг», и повернулся к сестре.

У дверцы с её стороны появилась какая-то девушка, и он, пригляделся: лицо знакомое, кажется, это её подруга с факультета.

– Тебя уже ждут. – Дохён подбородком указал на девушку, и Хара оглянулась.

– О, Мирэ, – отозвалась она, улыбнувшись, и потянулась за рюкзаком на заднее сиденье. – Какие у тебя планы на сегодня?

– Нужно забрать несколько книг для лавки из Соннама, а там посмотрю. Может, ещё съезжу по делам, – он пожал плечами.

Может, показалось, но Дохён поймал на себе испытующий взгляд. Хара будто с подтекстом спрашивала и выглядела так, словно собиралась что-то добавить, но лишь коротко кивнула, проверила рюкзак и вышла из машины. Перед тем как закрыть дверцу, она улыбнулась, но улыбка её получилась какой-то неуверенной. Затем она шагнула к подруге, и они обе пошли к кампусу. Дохён смотрел сестре вслед, пока её фигура не затерялась в толпе студентов.

Почему-то внутри у него всё снова заныло. Последние месяцы были очень напряжёнными, но не из-за количества работы, хотя, признаться, складывалось впечатление, что духи взбесились. Всё потустороннее, казалось, решило разом хлынуть в мир. Быть в неведении и не понимать до конца, что происходит – вот что сильнее выматывало. И из-за этого Дохён не мог придумать, как оградить Хару от того, что ей лучше не знать.

И сегодня ему требовалось разобраться, наконец, в вопросах, касающихся отца и странных записей в его дневниках. А для этого он снова собирался встретиться с Сонджу: вчера он в спешке ушёл от неё и не узнал, куда нужно ехать.

Дохён повернул ключ зажигания, убрал ногу с тормоза и плавно вырулил обратно на дорогу.

Прошло около часа, прежде чем Дохён доехал до района Пукчон. Сонджу жила в старом ханоке, который частично переоборудовала под маленький офис для встреч с клиентами. Вывески ещё не хватало над входом «Мудан Сонджу: снятие проклятий, очищение от духов», но те, кто знал, где искать, находили её без указателей. Остальные же проходили мимо, даже не подозревая, что за этими стенами решаются вопросы, о которых в обычной жизни думают – такого не бывает.

Припарковавшись в начале квартала, Дохён дальше пошёл пешком. Он замер на долю секунды, когда повернул за угол и увидел количество людей.

Даже несмотря на раннее утро, здесь уже сновали туристы. Группами и поодиночке, они бродили по улочкам, делали снимки на фоне старых домов, кто-то останавливался у входов, пытаясь заглянуть во дворы, кто-то оживлённо обсуждал, какие кадры получились лучше. Дохён хмыкнул, не скрывая лёгкого раздражения, потому что теперь ему предстояло пробираться сквозь плотную неспешную толпу, уворачиваясь от случайных камер телефонов, которые часто оказывались направлены на него, едва ли не натыкаясь на людей, что то и дело останавливались без предупреждения, мешая пройти.

Когда, наконец, удалось добраться до нужного дома, Дохён с облегчением выдохнул. Обычно дверь у Сонджу никогда не была заперта. Дохён сглотнул, толкнув её, и, когда она поддалась, шагнул в коридор-прихожую. Его встретил знакомый скрип деревянных половиц и терпкий запах полыни, смешанный с благовониями.

Несмотря на то, что Дохён был здесь нечастым гостем, он знал, где искать хозяйку дома, поэтому прошёл по коридору к дальней комнате и бесшумно встал на пороге.

Сонджу выглядела так же, как и в прошлый раз: грация, осанка, чхима^[33] ханбока, но вместо традиционной чогори^[34] на ней сегодня была обычная чёрная водолазка. Длинные волосы оказались аккуратно заплетены в косу и завязаны лентой на конце, и Дохён поймал себя на мысли, что никогда не видел её в другом образе.

Она сидела на циновке у низкого столика, внимательно читая какую-то потрёпанную книгу, пожелтевшие страницы которой казались очень хрупкими: дунь – и рассыплются в руках.

– Нашёл ли ты что-то новое? – спросила она спокойно, но не подняла головы, не повернулась и даже не поприветствовала его – только продолжила читать.

– Ничего, – отозвался Дохён уклончиво. – Я хочу точно узнать, где искать эту пещеру, о которой ты говорила. Вчера ты упомянула, что там остались следы обряда эпохи Чосон...

Кивнув, Сонджу посмотрела на него:

– Да. Твой отец бывал там. Нужное место находится около северных склонов, за старыми башнями.

Достав откуда-то из-под книг кусок старинной карты, Сонджу кивнула, приглашая Дохёна зайти, и провела пальцем по едва заметной тропе:

– Вот здесь. Если найдёшь каменный столб с выбитыми иероглифами, поворачивай направо. Пещера будет за россыпью валунов. – Она на миг помедлила, бросив на Дохёна испытующий взгляд. – Кан Инсок-ним^[35] в последнюю нашу встречу говорил, что в Харе может когда-то пробудиться сила. Он оберегал её от этой судьбы, не желая посвящать в тайны охоты. – Сонджу чуть склонила голову. – Полагаю, ты продолжаешь его дело.

Зачем отец рассказал Сонджу их семейный секрет? Пытаясь унять внутреннюю дрожь, Дохён молча всмотрелся в карту.

– Я сфотографирую? – спросил он, поджав губы.

Сонджу кивнула, дождалась, пока он сделает несколько снимков на телефон, и убрала карту. Она посмотрела прямо ему в глаза:

– Но будь осторожен, там остались следы сильной магии. С тех пор как граница миров стала тоньше, в этой пещере могут пробудиться силы, с которыми будет трудно совладать даже такому сильному охотнику, как ты.

Кажется, Сонджу впервые назвала его сильным. И в её взгляде не было даже намёка на насмешку, как в юности. Это удивило.

– Спасибо. – Дохён коротко поклонился и направился к выходу.

Дохён остановился на краю небольшой парковки, где асфальт уже начал покрываться первыми липкими листьями, сорванными ночным ветром, и заглушил двигатель. Он пару секунд посидел, глядя в лобовое стекло, и только потом, медленно выдохнув, вышел из машины.

Улица была ещё не слишком оживлённой, в воздухе чувствовался слабый запах влажной земли и первых признаков осени: терпкость увядающей листвы смешивалась с сыростью, придавая воздуху насыщенный аромат. Осенняя утренняя прохлада цеплялась за кожу, и Дохён, не раздумывая, натянул капюшон, привычно пряча шею от порывов ветра.

Он огляделся. Пока что людей немного: несколько прохожих спешили по своим делам, туристов ещё не было видно, но это всего лишь вопрос времени. Чуть позже сюда подтянутся любители старых живописных маршрутов, которые будут медленно шагать по тропам, задирая головы, и щёлкать затворами фотоаппаратов, но сейчас здесь было спокойно.

Переступив через бордюр, он направился к воротам Чханимун, возвышающимся у подножия горы Пугаксан. Дальше начиналась каменистая дорога, которая в итоге разделялась на тропы: ровную, утоптанную, и разбитую корнями деревьев, кое-где заросшую кустарником. Дохёну нужна была вторая. Свернув, он медленно шёл, внимательно следя за тем, куда наступает, чтобы случайно не споткнуться.

Место было безлюдное – редкие туристы забредали сюда: основная туристическая тропа уходила к крепостной стене и дороге Пугак Скайвей. По мере подъёма окружающий лес становился плотнее, ветви клёнов и сосен сплетались над головой, образуя что-то вроде полутёмной аллеи, в глубине которой дневной свет казался тусклым. Дохён держал в руке телефон с фотографией карты Сонджу и высматривал нужный ориентир. Он огляделся и заметил с краю дороги каменный столб, который, казалось, врос в землю.

Подойдя ближе, Дохён различил на нём высеченные иероглифы, поросшие мхом. Значит, здесь нужно было свернуть направо, как и сказала Сонджу. Дохён прошёл несколько сотен метров по еле заметной узкой тропе и наткнулся на развал, напоминавший древние руины. Там же обнаружился вход в небольшую пещеру: аккуратный овальный проём, поросший травой. Внутри было прохладно и тихо, лишь капли воды иногда цокали о каменную поверхность где-то в глубине.

Включив фонарик на телефоне, Дохён зашёл внутрь и осмотрелся. Первое, что он увидел – резьба на стенах. Множество символов, написанных ханчой и по стилю напоминающих те, что отец копировал в своих дневниках. Дохён медленно продвигался вперёд по узкому проходу, осматриваясь, и когда вышел в грот, остановился. На земле лежала каменная плита, грубо отёсанная, тёмная, с выщербленными краями и следами надписей, часть которых была уничтожена временем. Дохён задержал дыхание, глядя на неё: в центре плиты будто что-то жгли. Когда он присел рядом и пальцем зачерпнул чёрное месиво, только убедился – зола.

Положив телефон на плиту фонариком вверх и достав из кармана накчукчандо^[36], который заменял сегодня кымганчжо, Дохён вытащил его из ножен и аккуратно перемешал лезвием всё, что осталось после костра, в попытке найти хоть какие-то зацепки. Что-то звякнуло, ударившись о лезвие. Дохён нахмурился и разделил золу пополам, кончиком кинжала добыв что-то твёрдое. Взяв находку в руку, он стёр следы копоти и грязи с кусочка какого-то металла и удивлённо приподнял брови, когда поднёс его к свету.

Это было кольцо. Сплющенное с одной стороны кольцо, возможно серебряное, но поразило не это, а знак, выбитый на уцелевшей части. Самтхэгык.^[37] Не то чтобы Дохён никогда не видел его прежде, но то, как он был выполнен...

– На медальоне мамы был такой же, – прошептал он и, сжав кольцо, закрыл лицо рукой.

Ким Джинхва, их с Харой мать, происходила из шаманского рода, как рассказал отец незадолго до своего исчезновения, но была слаба и не приняла силу. И если до сегодняшнего дня Дохён ещё сомневался в словах отца, то сейчас... Были основания поверить ему.

Неприятное предчувствие тяжестью опустилось на плечи. Каким образом можно оградить Хару от всего этого? Что, если могущество нескольких поколений рода пробудится именно в ней? У Дохёна перед глазами был пример Сонджу, и шаманка не выглядела счастливой. Она служила своему дару, и это было проклятием. Дохён не хотел такого будущего для своей сестры.

Просидев так какое-то время, он вздохнул и, задрав голову, встал, схватив с плиты телефон с горящим фонариком. Нужно было добраться до лавки и ещё кое-что проверить: кажется, Дохён догадался, про какую «проклятую кровь» говорилось в отцовских дневниках. Но он помедлил. Его внимание привлекала дёрнувшаяся тень на своде пещеры. Она, высокая и бесформенная, не принадлежала ему.

Лёгкий порыв холодного воздуха коснулся спины, и Дохён резко обернулся, отступив. Перед ним никого не было. Тень скользнула по стене и дёрнулась в его сторону. Фонарик жалобно моргнул и погас. Тьма мгновенно сгустилась вокруг и обрушилась на Дохёна резким толчком в грудь. Он попытался ухватиться хоть за что-то, но пальцы скользнули по воздуху, не встретив опоры, а затем земля ушла из-под ног. Всё перевернулось.

Пещера, которую Дохён только что видел, изменилась до неузнаваемости. Стены, будто дыша, подрагивали. Из многочисленных трещин сочился чёрный дым. Земля выглядела влажной, словно была покрыта тонким слоем воды, и каждый шаг Дохёна пускал круги по глянцевой поверхности. Вокруг царила удушающая тишина, нарушаемая лишь отдалённым гулом, будто тысячи ног маршировали где-то глубоко под землёй.

Пройдя немного вперёд и осмотревшись, Дохён попытался понять, куда попал. Он подсвечивал путь экраном телефона, продолжая крепко сжимать кольцо в кулаке, потому что фонарик так и не включился. Спустя пару минут Дохён решил двигаться в обратном направлении, но выход из пещеры пропал. На его месте теперь находилась стена, на которой ярко горело единственное слово: «Заблудший».

– Чёрт, – пробормотал Дохён, обернувшись.

По сторонам внезапно образовались ходы. Они растягивались, изгибались, как бесконечные змеи, но идти в них Дохён не торопился. Сонджу предупреждала, что граница между мирами здесь особенно тонка, и, видимо, Дохён случайно переступил её.

– Как отсюда выбраться? – спросил он тихо сам себя, направив экран телефона вверх и надеясь найти хоть какой-то лаз.

– Ну, вот и ты, – произнёс кто-то.

Дохён развернулся и застыл. На каменной плите сидел мужчина. За его спиной плясали языки пламени. Длинный чёрный плащ ниспадал на землю, сливаясь с дрожащей тенью. Волосы, блестящие, как вороново крыло, аккуратно зачёсанные назад, подчёркивали бледность лица. Но взгляд... Взгляд его тёмных глаз был настолько пронзительным, что от него хотелось скрыться.

Мужчина держал в руке нечто странное, по виду похожее на какой-то тёмный рисовый пирожок. Дохён сморгнул, удивлённо приподняв брови.

– Ты застрял, охотник? – произнёс мужчина, посмотрев на Дохёна. От него исходила тяжёлая, удушающая аура зла.

Дохён сделал шаг назад, и воздух за его спиной сгустился, словно он отступил не в пустоту, а в чью-то жадно раскрытую пасть.

– Кто ты?

– Всего лишь такой же пленник этого места, как и ты, – мужчина холодно улыбнулся, – но благодаря тебе мы теперь можем выбраться отсюда. Хэтхэ^[38] любит людскую кровь.

Резкая боль обожгла ладонь. Дохён отдёрнул руку и перевёл взгляд на незнакомца, не понимая, как такое возможно: тот взмахнул пальцем, и капельки крови из небольшого пореза оказались будто нанизаны на леску. И тянулась она к этому странному человеку.

«А человеку ли?» – мелькнуло в голове.

– Ом Мани Падме Хум! – уверенно произнёс Дохён, решив попробовать мантру Квансэым Посаль. – Ом Мани Падме Хум!

Воздух наполнился гулом, сначала едва слышным, затем нарастающим до болезненного звона, словно тысячи голосов кричали одновременно, пытаясь прорваться сквозь границу.

Дохён зажал уши, но это не помогло: вибрация шла не снаружи, а изнутри, пробирала до костей, вызывала тошноту.

И тогда мир рухнул.

Тьма сомкнулась, как будто его проглотило это чужое пространство, но прежде чем окончательно провалиться куда-то, Дохён увидел лицо незнакомца и его странную улыбку, не сулившую ничего хорошего.

Рухнув на колени, Дохён хватал ртом воздух и будто не мог надышаться. Он обвёл взглядом пещеру, зажмурился и закашлялся. Нужно было убираться отсюда как можно скорее.

Пришлось приложить усилие, чтобы встать сначала на одно колено, потом оттолкнуться от него локтем и выпрямиться. Фонарик на телефоне моргнул и снова осветил пещеру. Дохён бросился к выходу, и только на улице, когда остановился отдышаться, понял, что кольцо, найденное на каменной плите, до сих пор у него в руке. Он посмотрел на свою ладонь немигающим взглядом, потом – на раненую руку и двинулся быстрым шагом к машине. Подальше от этого места.

Сегодня было одно из самых странных происшествий в его жизни. И, признаться, Дохён не думал, что когда-либо попадёт в мир духов.

Спустился он намного быстрее, чем поднялся, и, сев в машину, откинул голову на подголовник и закрыл глаза.

– Чертовщина, – прошептал Дохён и дёрнулся, когда телефон, лежавший на пассажирском сиденье, неожиданно завибрировал.

Глянув на экран, Дохён ответил на звонок и осмотрелся: солнце приближалось к зениту, и туристов, как и ожидалось, стало намного больше.

– Да, Пак Сольджун-ним, рад слышать. Да, я уже в пути. Конечно, как договаривались. До встречи.

Мелькнувшая на периферии зрения тень какого-то прохожего заставила напрячься. Дохён проводил человека тяжёлым взглядом, кинул телефон обратно на сиденье и потянулся к бардачку, чтобы достать аптечку. Нужно обработать порез и забрать книги для лавки. А затем решить, что делать дальше.

Когда Дохён переступил порог антикварной лавки, его сразу окутал привычный запах старых книг. Тусклый свет одинокой лампы падал на прилавок, и в полумраке всё выглядело так, словно время здесь замедлилось. Оно вязло между шкафами, наполненными древними фолиантами, пока снаружи город продолжал жить своей шумной, беспокойной жизнью.

Чо Уджин, как всегда, был здесь.

Он стоял у высокого стеллажа, чуть склонив голову, и неспешно перебирал книги: длинные пальцы осторожно пробегали по пожелтевшим страницам, ощупывали толстые корешки, стирали пыль с прогнувшихся под многолетней тяжестью полок. Дохён знал, когда Уджин работал, он был сосредоточен. Скорее всего, сделает вид, что не замечает чьего-то присутствия, намеренно не торопясь прерывать свои дела.

– Привет, – негромко поздоровался Дохён, поставив на прилавок стопку книг, обёрнутых в плотную бумагу. Он провёл ладонью по лицу, пытаясь прогнать усталость. – Вот книги, что заказывали на прошлой неделе.

На этот раз Уджин всё же отвлёкся. Подняв голову, он прищурился, глядя на Дохёна.

– Пришёл? – Уголки его губ дрогнули в кривой улыбке. – Слушай, выглядишь плохо, всё в порядке?

Дохён мрачно пожал плечами и пробормотал, едва заметно поморщившись:

– На себя посмотри. Когда в последний раз на солнце был?

– Меня всё устраивает, – отозвался Уджин с лёгкой усмешкой, с глухим стуком откладывая очередной томик. Свет лампы скользнул по его запястью, очерчивая жилистые руки, – предпочитаю проводить время среди книг.

– И пыли, – добавил Дохён.

– И пыли, – согласился Уджин. Он потянулся к аккуратно сложенным книгам и поправил очки на носу.

Со временем привыкаешь ко многим вещам и уже не обращаешь внимания на то, что, скорее всего, шокировало бы других людей. Дохён знал Уджина лет двадцать из своих двадцати пяти, и тот за это время не изменился. Всё те же растрёпанные волосы, доходящие ему почти до плеч, закатанные рукава идеально белой, несмотря на пыльную работу, рубашки. И силуэты в отражении линз очков, которые Дохён снова увидел, когда Уджин открыл лежавшую на вершине стопки книгу.

– Когда заберут заказ? – Дохён мотнул головой и направился вглубь лавки, к неприметной двери, что вела в кабинет и служебные помещения.

– Договорюсь на послезавтра. А пока внесу их в реестр.

Кивнув, Дохён ушёл по коридору и устало рухнул в кресло у стола, заваленного рабочими документами и бумагами по делам отца, которые тот не хранил дома. Дохён тоже не выносил их из лавки, думая, что этому должна была быть причина. Он достал из кармана кольцо, найденное в пещере, и положил его на какой-то договор, стянул куртку, а потом долго смотрел на кольцо, гоняя между пальцев карандаш.

Гул города доносился из приоткрытого окна. Внутри кабинета стоял полумрак, и Дохён физически ощущал присутствие отца, будто Кан Инсо всё ещё следил за всеми этими свитками и рукописями. В памяти всплыл его голос: «Всё, что мы делаем, Дохён, – во имя семьи и мира».

– Ну что ж, – пробормотал Дохён, посмотрев на свою ладонь, где под бинтом скрывался порез, нанесённый неизвестным существом, – пора решать, как жить дальше.

В глубине души он уже знал ответ: его долг – защитить сестру любой ценой. Но, быть может, в этот раз они пройдут этот путь вместе? Потому что, как бы Дохён ни сопротивлялся реальности, род Кан и Хара в частности неотделимы от мира духов, а дорога к правде уже открылась. И Дохён едва ли сумеет остановиться.

Глава 5. Случайные встречи

Солнце ласково пригревало улицы Сеула, окрашивая всё в мягкий золотистый цвет. Днём в воздухе ещё можно было уловить отголосок позднего лета, но осень уже чувствовалась в свежести утреннего ветра. Стайки студентов и туристов заполнили район Хондэ, славящийся богемной атмосферой и множеством маленьких кафе, каждое из которых имело собственный шарм. Лёгкий рокот разговоров, звуки уличной музыки и шорох рекламных листовок, которые раздавали у метро, смешивались в особую мелодию.

Хара вышла из автобуса после окончания лекций, натянув на плечо рюкзак, и тяжело вздохнула. Голова кружилась от усталости – недосып последних дней давал о себе знать, а поток информации на занятиях только усугубил общее ощущение разбитости. Мирэ предложила после универа съездить в их любимое кафе, и Хара согласилась, почувствовав облегчение: можно посидеть с чашкой кофе и хотя бы немного отвлечься от тревожных мыслей.

Они зашли в маленькое, но очень уютное заведение, где на стенах висели картины местных художников, а в воздухе пахло смесью свежесваренного кофе и только что испечённых круассанов. Внутри было шумно: у кассы стояла небольшая очередь, студенты оживлённо обсуждали результаты контрольной. Подруги прошли к свободному столику у окна.

– Что будешь? – спросила Мирэ, снимая куртку. – Я куплю.

– Спасибо... Эспрессо, пожалуйста, – отозвалась Хара, немного подумав.

– Ладно, и круассан какой-нибудь возьму. Ты ела сегодня вообще? – привычным тоном поинтересовалась Мирэ, окинув подругу оценивающим взглядом.

Хара только устало улыбнулась, понимая, что снова выглядит выжатой, как апельсин для фреша в руках бариста. Она и сама чувствовала, как глаза слипаются, а плечи болят, будто она прошла с тяжёлым рюкзаком до вершины ближайшей горы и обратно.

Пока Мирэ ушла за заказом, Хара отвлеклась, глядя в окно на прохожих: люди спешили кто куда, наслаждаясь ясным осенним днём. Для них всё было привычно и спокойно.

«А у меня за последнюю неделю жизнь перевернулась, – подумала Хара. – И что с этим делать, я не знаю».

Вернулась Мирэ быстро. Она осторожно поставила на стол две дымящиеся чашки и сходила ещё за двумя румяными круассанами с шоколадной начинкой. Аромат был просто божественным, и у Хары тут же заурчало в животе.

– Ну-ка, ешь, – строго сказала Мирэ. – А потом рассказывай, что у тебя происходит. Ты сегодня такая тихая, что это пугает. Не то чтобы ты обычно была сильно разговорчива, но...

Хара вздохнула, сделала несколько жадных глотков кофе, ощутив, как тепло разливается по телу. Но чувство облегчения было коротким: тревога, расцветшая буйными садами внутри, никуда не делась.

– Да ничего особенного... – начала Хара, стараясь перевести тему, – просто учёба, куча заданий и недосып. Мне бы на пару дней уехать, поспать и восстановиться.

– Врёшь, – уверенно бросила Мирэ, ссутулившись и пристально глядя на подругу. – Ты сама знаешь, что не это тебя грызёт.

– Тебе показалось, – попыталась увильнуть Хара. Мирэ была проницательна, и нельзя забывать, что она знает Хару давно и чувствует малейшие перемены в её настроении.

– Да ну! – не унималась Мирэ, хлебнув из своей чашки капучино. – Видишь, как ты нервно крутишь кружку? Я же знаю, когда ты что-то скрываешь. Может, у тебя, наконец, появился парень? Я всегда подозревала, что в один прекрасный день ты внезапно исчезнешь в чьих-нибудь объятиях...

Она подмигнула и хихикнула, от чего Хара чуть не подавилась кофе. На щеках вспыхнул лёгкий румянец, и Хара почесала кончик носа, стараясь скрыть смущение.

– Парень? – переспросила она, сдавленно смеясь. – Да нет, конечно...

Если бы дело было в парне, Хара с удовольствием рассказала бы о нём, ничего не утаивая, но всё было... несколько сложнее. К сожалению, она не могла рассказать даже настолько близкой подруге, что мир духов в последнее время взбесился, и они с братом охотятся на них. А ещё бонусом Хару донимают кошмары с каким-то существом, которое от неё что-то хочет.

– Ага, а чего же тогда ты сама не своя? Может, влюбилась и боишься признаться? – Мирэ подалась вперёд, словно учитель, который хочет вытянуть всю правду из ученика.

– Да нет, перестань... – выдавила Хара, внезапно вспомнив странного человека из пхочжанмачха. Его янтарные глаза, светившиеся в полумраке, и то ощущение дрожи, пробежавшее по её коже, когда их взгляды пересеклись. Но ведь назвать его «парнем» было бы слишком – он кумихо.

Заметив, как подруга замолчала, Мирэ мгновенно ухватилась за эту паузу:

– Ну-ка, признавайся, – сказала она, прищурившись. – Что за тип? Или это вообще старый знакомый?

Стоит ли рассказывать? Не всю правду, а так, то, что лежало на поверхности, чтобы укротить любопытство подруги. Харе почему-то отчаянно хотелось хоть с кем-то поделиться хотя бы частью того, что с ней происходило. Вздохнув, она начала:

– Это... я однажды его случайно встретила в пхочжанмачха недалеко от дома. Как-то всё странно произошло: мне было немного не по себе, да и он выглядел... Хм, необычно. – Она бросила взгляд на Мирэ, пытаясь понять её реакцию. – У него глаза... ну, какие-то очень светлые. И черты лица... Короче, он явно не похож на тех, с кем я обычно общалась.

– Линзы? – Мирэ подалась вперёд. – Наверное, модный и загадочный красавец?

– Да, загадочный. – Хара нервно хохотнула и сглотнула комок в горле, вспоминая, как в свете фонаря ей на миг почудилась лисья морда. – И, если честно, меня это даже пугает.

Мирэ удивлённо вскинула бровь, откусив от круассана:

– Пугает или интересует?

– Наверное, и то, и другое. – Хара тяжело вздохнула. – Я не знаю, как описать это чувство. Будто в нём есть что-то нехорошее, но при этом нельзя так сразу сказать, что он плохой.

– Так, стоп. – Мирэ поставила чашку на стол и упёрлась в него локтем. – Ты говоришь о нём так, будто вы не в первый раз уже встречаетесь.

Хара моргнула несколько раз.

– Нет, мы тогда только познакомились.

– И, конечно, никакими номерами вы не обменялись, – с укором кивнула Мирэ. – Я-то тебя знаю.

– Нет, не обменялись, – призналась Хара, опустив взгляд. – Может, это и к лучшему.

– Почему к лучшему? – Мирэ с искренней досадой развела руками. – Такие встречи редки. Зачем терять возможность? Вдруг он – твоя судьба? А ты уже сбегаешь! Да ладно, я понимаю, что звучит романтично, но серьёзно, Хара: ты так давно не замечала никаких парней вокруг, что такой странный тип мог бы хоть как-то тебя встряхнуть.

Хара улыбнулась краешком губ:

– Может, ты и права... Просто мне не хочется встревать в новые проблемы. Последние два года и так слишком тяжёлые. К тому же он и впрямь какой-то... не от мира сего.

Мирэ хмыкнула:

– Иногда не от мира сего – это как раз то, что нужно для ярких воспоминаний. Ладно, не буду на тебя давить. Но если вдруг снова его увидишь, не упусти шанс, ясно?

Кивнув, Хара отпила кофе и посмотрела на солнечные блики на асфальте за окном. В груди кольнуло странное ощущение. Янтарные глаза вновь встали перед внутренним взором. Хара поспешно сменила тему: рассказала о новых требованиях преподавателей, о необходимости готовить исследовательскую работу. И Мирэ всё же отступила, перестав выпытывать подробности. Но взгляд её горел любопытством в ожидании продолжения.

Попрощавшись у кафе с Мирэ, Хара вздохнула и посмотрела вверх: солнце уже клонилось к закату, небо приобрело лёгкий оранжево-розовый оттенок. Прошлая неделя была для Хары напряжённой, поэтому она решила срезать путь к автобусной остановке через район Согё: там можно было пройти по дворам и спокойным переулкам, избежав толкотни.

Она шла, слушая в наушниках любимую музыку. Улицы постепенно пустели, первые фонари загорелись тускло-жёлтым светом. Становилось прохладно, и Хара запахнула куртку. В какой-то момент она заметила, что тень от высоких домов слишком быстро темнеет, будто ночь опустилась за несколько минут.

В одном из переулков её и вовсе охватило неприятное чувство паники. Она вытащила из уха наушник, но никаких шагов позади слышно не было. Хара тревожно оглянулась – никого, но в сознании будто вспыхнула красная лампочка: «Беги!» И стоило ей сделать ещё несколько шагов, как фонари вдруг начали мерцать, а воздух резко стал холодным, словно посреди осени наступила зима.

Сглотнув, Хара почувствовала, как сердце заколотилось в груди с удвоенной силой. И тут... она увидела нечто. Из тени между домами выплыла женская фигура в белой, заляпанной грязью одежде. Чёрные волосы ниспадали до земли, закрывая лицо, и колыхались, несмотря на безветренную погоду. Повеяло могильным холодом. Хара замерла. Надо было бежать, но ноги будто приросли к месту.

Чхонёгвишин – призрак незамужней девушки – поднял голову, и сквозь спутанные пряди Хара различила белёсые глазницы и открытый рот, из которого доносились еле слышные слоги, как в кошмарных снах.

– Ха-ра, – позвал призрак.

Из головы сразу вылетели все знания об этих существах. Хара судорожно попыталась вспомнить хоть какой-то ритуал, мантру или молитву, чтобы прогнать призрак, но она была слишком неопытна в подобных вопросах в сравнении с братом. А ещё впервые в одиночку столкнулась с потусторонним.

В надежде уйти на соседнюю улицу, Хара резко рванула в сторону и на миг оцепенела: чхонёгвишин плавно скользнула вперёд, преградив путь. Из рукавов белого одеяния высунулись тонкие руки с длинными чёрными ногтями. Призрак тянулся к лицу Хары.

– Нет... – прошептала она и бросилась обратно, но призрак двигался быстрее и снова оказался перед ней.

Фонари замигали ещё сильнее, погружая переулок в тревожную полутьму.

В этот миг Хара ощутила тошноту. Голова кружилась, сознание грозилось вот-вот помутиться. Длинные когти уже почти касались её волос, и в глазах призрака вдруг сверкнуло мертвенное неистовство, когда он опять прошипел её имя.

– Ха-ра.

Хара не сразу поняла, что происходит. На долю секунды её обдала волна тёплого воздуха, от которой дрожь слегка отступила. Краем глаза она уловила силуэт, возникший сбоку от неё. Знакомая фигура, знакомые глаза, знакомый запах...

– Отойди от неё, – произнёс тот самый незнакомец из пхочжанмачха, в голосе его звучала неколебимая сила.

Чхонёгвишин изогнулась, словно её тело что-то переломило пополам, и издала страшный шипящий звук. В следующее мгновение темноту пронзил яркий золотистый отблеск: этот человек, что-то шепча, вскинул руку перед собой, и в воздухе возникла печать, едва видимая в свете мигающих фонарей, сотканная из тончайших нитей и иероглифов. Её грани вращались в такт шёпоту незнакомца. Призрак, отшатнувшись от Хары, зашипел громче и, издав пронзительный визг, растаял в воздухе, когда печать коснулась его. Только иней, покрывший землю, и чёрные следы на асфальте указывали, что это не было плодом воображения Хары. Призрак исчез так же внезапно, как и появился.

Тяжело дыша и чувствуя, как тепло постепенно возвращается в конечности, Хара чуть не рухнула на колени, но рука, вовремя подхватившая за предплечье, удержала её.

– Ты в порядке? – спросил он негромко. Сейчас в его голосе не было тех тягучих, дурманящих ноток, которые Хара слышала в их первую встречу. Как и не было ленивой усмешки. И хотя янтарные глаза ещё сверкали, в них не было жестокости, лишь мягкий свет, будто отголосок солнечного блика на воде.

Она не знала, что ответить. Сердце всё ещё билось, как сумасшедшее, дыхание срывалось. Посмотрев на спасителя снизу вверх, Хара осознала, что её спас кумихо. Тот самый, напугавший её в пхочжанмачха.

– Я... – начала она, но в горле запершило, и Хара закашлялась. – Это была чхонёгвишин?

Кумихо внимательно посмотрел на неё и вздохнул:

– Да. Надеюсь, ты не ранена?

Он отпустил её руку, и Хара покачала головой, пытаясь прийти в себя:

– Нет, кажется, цела. Я впервые в одиночку столкнулась с таким. – Она судорожно сглотнула.

– Хорошо, что я оказался рядом, – заметил кумихо тихо и провёл пальцами по рукаву её куртки, стряхивая крохотные льдинки инея, оставшиеся после касания призрака. – Ты не должна гулять одна. Особенно... – Он замялся, видимо подбирая слова. – Особенно если у тебя есть... определённая чувствительность к миру духов.

Хара в изумлении распахнула глаза:

– Что ты имеешь в виду? Кто ты вообще такой?

– Меня зовут Ким Джун. – Он осмотрелся, задержав взгляд на мигнувшем фонаре. – Здесь не лучшее место, чтобы обсуждать это. Пойдём, я провожу тебя.

Хара не спорила: она была слишком выбита из колеи, чтобы возражать. Они вышли из переулка, и она в первый раз пристально посмотрела на Джуна при свете уличных фонарей. Он был в тёмном пальто, волосы небрежно растрёпаны, а в острых чертах лица угадывалось что-то резкое и одновременно чувственное. Глаза у него постепенно переставали светиться ярким золотом. Теперь радужка снова напоминала янтарь на солнце.

Внутри Хары что-то перевернулось: этот человек, которого она буквально несколько дней назад считала пугающим незнакомцем, сейчас был её спасителем, чьё присутствие вызывало неожиданное ощущение безопасности. Как будто она находилась внутри тёплого дома, когда за окном бушевала буря. Это было так странно, потому что Ким Джун принадлежал к другому миру. Они, если задуматься, были по разные стороны баррикад.

– Ты в самом деле кумихо, мне не показалось? – прямо спросила Хара, когда они в молчании прошли ещё квартал. – Это было какое-то заклинание?

– Назовём это формулой, которая помогает отпугнуть злых духов, – ответил он уклончиво на второй вопрос. – Корни её уходят вглубь веков. И тебе не показалось. Но обсудим мы это чуть позже, когда я буду уверен, что ты готова слушать и понимать.

Хара хотела возмутиться, что он вновь недоговаривает, но, встретив взгляд Джуна, лишь кивнула. По крайней мере, он хоть что-то говорит в отличие от Дохёна.

– А ты... как ты узнал, что я здесь? – спросила она, когда они подошли к автобусной остановке.

– Это долгая история, – размыто ответил Джун и, видя, что Хара недовольно нахмурилась, добавил: – Я почувствовал опасность.

Понятнее не стало. Хара вздохнула и провела рукой по волосам, приглаживая их:

– Она назвала моё имя. Откуда вы все знаете меня?

Джун посмотрел на неё с сочувствием:

– Наши миры очень тесно связаны, ты должна это понимать, и порой духи чувствуют тех, кто восприимчив к миру потустороннему. Может, она просто приметила в тебе особую энергию, – он запнулся. – В любом случае, я рад, что успел вовремя.

Хара машинально кивнула, опустив взгляд. Джун говорил именно то, что ей нужно было сейчас услышать. Пусть и не было понятно, что происходит, она была благодарна.

Автобус подъехал через пару минут, и Хара удивилась, когда Джун поднялся вслед за ней. Он сказал, что проводит её до дома, и она не смогла отказать. Джун вёл себя спокойно, задавал вопросы об учёбе, о том, чем Хара увлекается, и при этом так странно смотрел на неё, что она терялась. Хара не понимала, почему ей рядом с ним неожиданно тихо и спокойно.

– Твой дом далеко? – поинтересовался он, когда они, выйдя из автобуса, свернули на другую улицу.

– Осталось минут десять, если таким темпом, – ответила Хара. – Спасибо, что решил проводить...

– Не благодари, – мягко перебил он. – Я не могу оставить тебя одну после такого.

Хара вдруг ощутила лёгкое жжение в груди. Она уже не чувствовала угрозы, исходящей от него, но Дохёну, конечно, лучше не знать, кто сопровождал её сегодня. Он точно взбесится, несмотря на то что Хара не сделала ничего плохого.

– Чем ты занимаешься? – спросила она после короткой паузы, пытаясь перевести разговор на повседневность.

– Я? – отозвался Джун с едва заметной усмешкой и, задумавшись, посмотрел в ночное небо. – Можно сказать, я ищейка. – Поймав озадаченный взгляд Хары, он добавил: – Ищу утерянные части себя в этом мире.

– Звучит, – пробормотала она, сделав паузу, – философски. Даже печально.

Он лишь пожал плечами:

– У каждого из нас своя судьба и свои битвы за неё, Хара. Я рад, что сегодня мне удалось победить.

Они пересекли дорогу, и вскоре показались ворота дома. Остановившись у входа, Хара приоткрыла дверь и заглянула внутрь, проверяя, дома ли Дохён, но свет в окнах не горел, поэтому она немного расслабилась.

– Спасибо ещё раз, – сказала она, набравшись смелости и первым делом решив выразить признательность. – Если бы не ты... я даже не хочу думать, чем бы это закончилось.

– Рад был помочь, – отозвался Джун, улыбнувшись. Это была тёплая, искренняя улыбка, в которой уже не чувствовалось ни капли надменности или насмешки. – Я хотел бы тебя ещё увидеть. Может, ты готова узнать больше? Мы можем встретиться на днях.

– Конечно, – вырвалось у неё неожиданно даже для самой себя. – Я не против. Возможно, мне стоит узнать побольше, – Хара запнулась, – обо всём этом.

Джун кивнул, будто ожидал именно такого ответа, и его улыбка стала шире.

– Я постараюсь объяснить, что смогу. Но надеюсь, ты понимаешь, что рассказать всё сразу не так просто.

– Понимаю, – прошептала Хара. – Спасибо.

Повисла пауза. Хара заметила, что свет ближайшего фонаря чуть уловимо мерцает, играя бликами на лице Джуна, подчёркивая высокие скулы и тонкие черты.

«Красивый», – невольно подумала она и тут же одёрнула себя, ведь кумихо не может быть другим.

– Тогда я пойду, – сказал Джун наконец, указав в темноту за спиной. – В следующий раз не выбирай такие опасные маршруты, ладно?

Хара смущённо кивнула, закусив губу. Джун плавно сделал шаг назад. Миг, и его силуэт растворился во мраке узкой улочки. Хара смотрела на то место, где секунду назад стоял Ким Джун, и думала о том, что она постарается узнать от него как можно больше, а потом расскажет Дохёну. Тогда брат не сможет отмахнуться от фактов и вынужден будет выложить всё, что знает сам.

Глава 6. Под подозрением

Дохён направлялся в храм Хвагеса, один из старейших в окрестностях Сеула, где надеялся добыть сведения об Унмёнэ Пакви, которое то и дело всплывало в записях отца и разговорах с Сонджу. Ему казалось, что находка в пещере и этот артефакт как-то связаны.

Широкая асфальтовая дорога вскоре стала более узкой, по её краям росли деревья и стояли небольшие дома. Путь вёл Дохёна по старым каменным ступеням, отполированным бесчисленными паломниками за сотни лет. С каждой новой ступенью он всё явственнее ощущал странную тяжесть в воздухе. Ветер играл в ветвях деревьев, принося с собой слабый звон колокола и аромат ладана откуда-то из глубины храмового комплекса.

Когда Дохён, наконец, дошёл до главных ворот Ильджумун, то на миг остановился, разглядывая массивные деревянные столбы, поддерживающие классическую пагодную крышу из черепицы. Он осмотрел резьбу и перевёл взгляд на две статуи в основании столбов – те словно сторожили вход. Когда-то храмы не только служили духовным оплотом, но и защищали от невидимого зла, и где, если не здесь, искать Дохёну ответы на свои вопросы. Он глубоко вдохнул и сделал шаг на территорию храма.

Пересекая аккуратный двор, где два пожилых монаха неторопливо подметали опавшие листья, Дохён подошёл к ним и поклонился:

– Извините, пожалуйста, можно ли встретиться с Ёнмуном-сынимом^[39]?

Тихое бормотание сутр, накладываясь на скрип гравия под ногами посетителей храма, звучало отовсюду. Дохён почувствовал, будто за ним кто-то наблюдает. Он оглянулся, но никто из посетителей даже не посмотрел в его сторону. Дохён перевёл взгляд снова на монаха, и тот кивнул.

Его проводили к боковому павильону, где находилась комната для уединённых медитаций. Дохён заглянул в открытый дверной проём и, посмотрев вниз, аккуратно разулся, оставив свои кроссовки рядом с изрядно поношенными монашескими чипсин^[40]. Он поклонился монаху, который проводил его, сложив ладони вместе, и тихо вошёл в помещение. От запаха благовоний и бука Дохёну снова вспомнилось детство, когда он с отцом каждую неделю приходил в храм Чогеса, чтобы очистить душу после охоты. Сейчас же Дохён без особой надобности не совался на святую землю.

– Ты долго шёл, Кан Дохён, – тихо произнёс Ёнмун, сидящий на циновке спиной к входу.

Дохён замер. Он не называл своего имени.

– Как вы узнали, что это я?

– У тебя походка отца. И он тоже сначала долго молчал, когда приходил.

И только тогда монах повернулся. Ёнмуну было лет шестьдесят, насколько помнил Дохён, но выглядел он моложе. Его худощавое тело утопало в сером джангсаме^[41], и от него веяло таким спокойствием, будто он знал все тайны поднебесной и не придавал им большого значения. Но в то же время была в нём и некая жёсткость, присущая людям, которые сталкивались со многим и сумели сохранить ясность ума. Монах чем-то был похож на отца. Дохён сглотнул, встретившись с ним взглядом. Глаза Ёнмуна казались чёрными глубокими дырами: если упадёшь – не выберешься.

– Здравствуйте, сыним. – Дохён поклонился и, когда ему указали рукой, подошёл ближе, сев на пол рядом с Ёнмуном.

– Ты пришёл, потому что ищешь знание. Но помни: знание иногда несёт боль, а иногда – облегчение, – тихо произнёс тот, устремив на него испытующий взгляд.

– Я готов к любому исходу, наставник, – ответил Дохён, стараясь звучать учтиво и уверенно.

Он склонил голову и покосился в сторону, рассматривая помещение: у стены стояли книжные полки со свитками и книгами, возможно, даже столетними записями. Убранство комнаты было минималистичным: пол застелен циновками, небольшое возвышение со статуей Будды, тут же столик, на котором стояли дымящиеся благовония. Казалось, само время здесь остановилось, позволяя прикоснуться к вековой мудрости.

– Скажи, что ты хочешь узнать, – произнёс Ёнмун, перекатывая чётки между пальцами.

– Мне нужна информация об Унмёнэ Пакви, – прямо сказал Дохён. – Отец часто упоминал в своих записях о каких-то силах, связанных с древним артефактом. Я бы не пришёл, если бы не считал, что это... жизненно важно.

Глаза монаха странно блеснули при словах «Унмёнэ Пакви». Он прикрыл веки, будто вспоминая что-то.

– Колесо Cудьбы... – протянул Ёнмун, в его голосе прозвучала осторожность. – Если верить записям, его создали боги в древние времена, чтобы удерживать равновесие между нашим миром и миром духов. Оно символизирует связь всех вещей, круг перерождений. Некоторые называют его «Печатью двух миров», кто-то – «Зеркалом времён». Но суть одна: пока Колесо остаётся запечатанным и не движется, силы зла не могут вырваться наружу.

Дохён склонился вперёд, напряжённо слушая.

– Значит, оно существует на самом деле? – спросил он вполголоса, почувствовав, как по спине пробежал холодок.

Ёнмун кивнул.

– Есть предания, утверждающие, что если кто-то с особой кровью проводника приблизится к Колесу, печать может пошатнуться. Тогда равновесие нарушится, и между мирами образуется трещина.

– Кровь проводника? – переспросил Дохён, нахмурившись. От этого слова у него неприятно заныло в груди.

– Редкие люди способны чувствовать и воспринимать мир духов так же ясно, как мир людей. Не просто шаманы, а те, в ком течёт особая кровь, оставленная когда-то демонами или богами. – Ёнмун посмотрел на него испытующе. – Твой отец, Кан Инсо, приходил ко мне незадолго до своего исчезновения. Он сообщил, что твоя сестра связана с этим...

Эта фраза ударила Дохёна, как молния. Выходит, всё, что говорила Сонджу, и его догадки – правда?

– С чего он это взял? – пробормотал он, стараясь не выдать растерянности. Ему хотелось услышать конкретику.

– Твой отец был не просто искателем знаний и охотником, – тихо проговорил Ёнмун. – Он состоял в одном тайном ордене, известном как Пэкрёнгхве. Это часть Унмён Суходан, общества, созданного много лет назад для охраны Унмёнэ Пакви и защиты границы между мирами.

– Ничего не понимаю, – прошептал Дохён. Он тряхнул головой и взглянул на монаха. – Я не встречал в записях отца ни одного упоминания об Унмён Суходан или о том... Как его вы назвали...

– Пэкрёнгхве, – подсказал Ёнмун.

– Не важно, – отмахнулся Дохён, – что это всё?

– Когда-то давно Унмён Суходан объединял под своим крылом буддийских наставников, шаманов, боевых специалистов, всех, кто мог защищать баланс между миром людей и миром духов, – начал рассказ Ёнмун. – Они существовали столетиями. В монастырях и храмах сидели монахи: они занимались поиском знаний и духовной подготовкой. Хранители, как твой отец, действовали в полевых условиях, оберегая людей и мир от опасных духов. Шаманы упрощали нам контакт с потусторонним, помогали проводить ритуалы очищения, изгнания духов, сопровождали души в мир мёртвых. Сонджу, которую ты знаешь, тоже состоит в ордене, но в Чхонунмун. Однажды случилась катастрофа... Большинство членов ордена погибло. Пэкрёнгхве, как и Чхонунмун, стали более скрытными, чтобы не подвергать угрозе оставшихся в живых.

Дохён слушал, поражённый. Он не думал, что дело отца было настолько глобально. Ёнмун вздохнул и продолжил, скользнув взглядом по статуе Будды:

– Несколько раз он упоминал, что вам с Харой, возможно, предстоит сыграть важную роль. Но тогда я не понимал, насколько это серьёзно. Он считал, что в вас обоих может быть эта «кровь проводника». Но сильнее он переживал за Хару. В вашем роду сила особенно ярко проявлялась по женской линии. Спроси у Сонджу про мудан Пэкхву. Она больше сможет поведать о ней.

– Пэкхва? – Дохён потёр лицо руками и шумно выдохнул. Он перестал понимать, что происходит. – Сыним, давайте, пожалуйста, по порядку: что за катастрофа случилась?

– Лет десять назад произошли события, которые очень сильно повлияли на всё мироздание. Тогда силы из мира духов пытались прорваться сквозь барьер, но несмотря на то, что Колесо Cудьбы выстояло, равновесие миров пошатнулось. Погибло много невинных людей, ты знаешь. И так же много погибло тех, кто противостоял злу. Только об этом, конечно же, никто не упоминал в новостях.

Повисла тишина. Ёнмун замолчал, будто давая Дохёну время осмыслить всё, что тот сейчас услышал. Получается, это был две тысячи четырнадцатый год? Дохён точно мог ответить, что тогда случилось, но для его семьи этот год стал ударом по другой причине: умерла мама.

– Получается, – голос Дохёна дрогнул, когда он заговорил, – если упоминания об Унмёнэ Пакви вновь всплыли, значит, оно частично пробудилось, и это угрожает всему миру?

– Возможно, – едва слышно ответил Ёнмун. – И, учитывая ваше с Харой происхождение, вы одни из тех, кто способны не только разрушить печать, но и укрепить её. При условии, что справитесь со своими страхами и внутренними демонами.

Он убрал чётки, взглянув в лицо Дохёна:

– Тебя ещё что-то тяготит.

Сглотнув, Дохён сунул руку в карман куртки и, нащупав кольцо, сжал его в кулаке. Он помедлил, прежде чем достал его и положил на столик перед монахом.

– Я нашёл его в пещере на горе Пугаксан. Мне кажется, оно связано с нами и Колесом. У матери был кулон с таким же знаком.

Ёнмун склонился над столом и присмотрелся. Брать кольцо в руки он не спешил и выглядел так, будто уже видел подобное, что только подтвердило догадки Дохёна.

– Я бы посоветовал тебе показать его Сонджу, да и Харе тоже рассказать всё. Самтхэгык – знак рода Пэкхвы. – Ёнмун посмотрел исподлобья на Дохёна. – Думаю, ты понимаешь, что это значит?

Дохён медленно кивнул и выдохнул. Ему казалось, будто вся его жизнь разом рухнула, как пирамидка из детских кубиков, а потом её заново начали собирать. Столько лет он думал, что отец был охотником на всякую нечисть, который ожесточился после гибели жены, а оказывается, он принадлежал к древнему ордену, защищающему границу между мирами.

– Что ещё нам нужно сделать, наставник? Кроме того, что расспросить Сонджу. – Дохён подался вперёд.

– Пришло время вам пройти обряд инициации, как когда-то делали ваши предки. Сонджу тебе об этом расскажет. Я лишь монах-наставник, который хранит знания. Но применять их должны те, в чьих жилах течёт нужная кровь.

Дохён на миг закрыл глаза, чувствуя, как внутри него всё бурлит: обида, тревога, страх перед будущим. И боль оттого, что отец так мало говорил с ним открыто. Возможно, хотел уберечь... Или думал, Дохён не справится. И невозможность контролировать происходящее в своей жизни здорово сбивала с толку. Дохён снова чувствовал себя пятнадцатилетним пацаном, который не понимает, что от него хотят и как дальше жить, учитывая всё, что он узнал. Так было, когда отец посвятил его в тайны охоты. И повторилось сейчас. Дохён чувствовал себя потерянным. И уставшим. Сильно уставшим от всего.

– Значит, – произнёс он наконец чуть хрипло, – мне придётся всё рассказать Харе и объединиться с Сонджу, иначе всё может закончиться ещё одной катастрофой.

– Да, – подтвердил Ёнмун. – Я советую тебе не медлить. Сначала поговори с Сонджу, узнай подробности о шаманских ритуалах ордена. И подумай, готовы ли вы принять вызов?

Комната снова погрузилась в тишину. Ёнмун смотрел на Дохёна, словно ждал ответ здесь и сейчас, и это чувство давило. Дохён опустил голову, пытаясь взять под контроль эмоции, и, когда перевёл взгляд на окно, увидел, как сквозь ставни пробился солнечный луч. Может, это знак?

– Благодарю вас за откровенность, сыним, – проговорил он, поклонившись. – Я... – он запнулся, пытаясь подобрать правильные слова, – я сделаю всё, что в моих силах, чтобы завершить дело отца.

Ёнмун кивнул, его лицо опять стало мягким и спокойным.

– Ты всегда можешь вернуться сюда за советом. Но помни: путь, по которому ты пойдёшь, способен привести к великим потерям.

– Либо к победе, – повёл плечами Дохён, и монах кивнул.

Что ж, выбора у Дохёна не было. Его воспитывали быть сильным и не отступать ни перед какими трудностями, поэтому ему придётся поделиться с Харой опасениями Ёнмуна и снова встретиться с Сонджу. Сонджу... Теперь Дохёну стало понятно, почему отец доверял ей.

Он поднялся на ноги и поклонился Ёнмуну ещё раз.

– Благодарю вас, – повторил еле слышно.

– Иди с миром, – ответил Ёнмун и закрыл глаза. Его губы медленно зашевелились, видимо, он продолжил медитацию, которую прервал Дохён своим визитом.

Выйдя во двор, Дохён отошёл немного вперёд и остановился на дорожке, выложенной плиткой. Он достал кольцо из кармана и ещё раз его осмотрел. Знак рода Пэкхвы? Кто она такая? Он уловил боковым зрением движение справа и перевёл взгляд туда: на возвышении под полукуполом стояла большая белая статуя Будды. Какая-то женщина, видимо помолившись ему, спускалась по ступеням. Она бросила беглый взгляд на Дохёна и удалилась. А он стоял, смотрел на поднятую ладонь статуи и думал, что более не сможет жить прежней спокойной жизнью. Хотя когда его жизнь была спокойной?

Дохён усмехнулся.

В любом случае, ему предстоит принять бремя рода, объединиться с сестрой, а ещё – не забыть о Сонджу, которая, оказывается, давно идёт по тому пути, на который они с Харой должны ступить. Хотя сестру он, конечно, лучше бы оградил от всего этого. Отец же неспроста не посвящал её в детали охоты.

Дохён зашагал прочь от храма, держа в кармане загадочное кольцо, связанное с его семьёй, которое в один миг будто налилось свинцом и стало очень тяжёлым. Как и груз новых знаний, полученных Дохёном от Ёнмуна-сынима. Тропа от храма вела вниз по отполированным паломниками ступеням, в обычную жизнь Сеула, где для Дохёна обычных событий уже не будет.

Толкнув тяжёлую дверь, Дохён вошёл во двор их с Харой дома. Он спрятал ключи от машины в карман куртки и ещё раз проверил, закрыл ли ворота гаража, выглянув на улицу. Казалось, сегодня стемнело быстрее обычного. Но каменную дорожку, ведущую к крыльцу, освещали наземные фонари, реагирующие на движение. И по мере того, как Дохён продвигался вперёд, свет зажигался и гас. Диснеевская принцесса прям. Дохён усмехнулся.

Обычно от таких вечеров веяло спокойствием и уютом, но сейчас у Дохёна внутри всё будто вибрировало. Мысли о беседе с монахом Ёнмуном не давали покоя, и остаток дня Дохён провёл как в тумане, делая всё на автомате.

Он захлопнул дверь и выдохнул. В прихожей было темно и тихо, и первое, что Дохён почувствовал, – это странный аромат. Стянув куртку и повесив её в шкаф, он прошёл по коридору и принюхался. Шлейф, чем-то напоминающий лес после дождя, смешанный с цветочными нотками и лёгким запахом прелой листвы, висел в воздухе.

Окна были закрыты, и Хары, судя по всему, не было. В доме стояла настороженная тишина, и лишь этот странный запах постепенно насыщал пространство.

– Хара? – позвал Дохён, но ответа не услышал.

Он тихо выругался про себя, вспомнив слова монаха Ёнмуна о тайном ордене и ролях, которые им с Харой придётся играть. Потом достал телефон из заднего кармана джинсов, проверил сообщения, но сестра ничего не писала, а значит, не планировала где-то задерживаться.

Дохён сделал пару шагов по коридору, набирая сообщение сестре и направляясь в её комнату, потому что запах с каждым шагом усиливался.

– Что за... – пробормотал он, прислушиваясь к собственной интуиции.

Дверь спальни Хары была приоткрыта, тусклый свет проникал через окно, занавески были раздвинуты. Обычно Дохён не заходил сюда без стука, ведь это личное пространство сестры. Но сейчас его что-то будто толкнуло переступить порог.

Он вошёл, и тут странный аромат накрыл его с головой. Но никаких видимых источников запаха не было: не горели благовония, не стояли цветы в вазе. Всё выглядело обычно: кровать со скомканным одеялом, стол, заваленный книгами, на полках узкого книжного шкафа несколько фигурок и фото в рамках.

Дохён зажмурился на секунду и принюхался ещё раз. Запах был незнакомым, но почему-то казалось, что он принадлежит чему-то не из их мира. Или кому-то. Когда Дохён открыл глаза и осмотрелся, его взгляд задержался на письменном столе Хары. Среди книг лежала потрёпанная тетрадь, в которой Хара делала заметки о мистическом мире, когда узнавала что-то новое от самого Дохёна или же из других источников. Он пару секунд колебался, не стоит ли заглянуть, но затем отвернулся: всё-таки так бесцеремонно вторгаться в личную жизнь сестры не хотелось. Мало ли, что там ещё могло быть записано. Однако всё происходящее заставило задуматься: какова вероятность, что кто-то из мира духов узнал секрет их семьи и решил наведаться в дом охотников, забыв об инстинкте самосохранения? Если у этих существ таковой вообще имеется.

В этот момент хлопнула дверь. Звук заставил Дохёна вздрогнуть. Он резко развернулся, чуть не задев рукой стопку книг на краю стола, и встретился взглядом с глазами сестры.

– Эй... – начала она и осеклась, удивлённо уставившись на него.

– Где ты была? – спросил Дохён спокойно.

– Гуляла после занятий с подругой, – не задумываясь ответила Хара и прищурилась, сложив руки на груди. – Что ты тут делаешь?

– Я зашёл, потому что здесь... – он сглотнул, – очень странный запах.

Хара повела плечами, затем опустила взгляд, провела рукой по волосам. И словно поняла, о чём он говорит. На её лице на миг вспыхнуло замешательство.

– Запах? – переспросила она. – Может, я просто с духами переборщила. И... ты не можешь рыться в моих вещах.

Дохён наклонил голову вправо, рассматривая сестру. Он прекрасно видел, что Хара старается перевести тему. К тому же она, кажется, понимала, что это за аромат, и не хотела рассказывать.

– Послушай, – сказал Дохён, стараясь говорить спокойнее. – Во-первых, я не рылся в твоих вещах. Во-вторых, мы живём вдвоём, и я никогда не лезу к тебе без спросу, сама знаешь. Но этот запах... – Дохён махнул рукой в воздухе, словно пытался ухватить невидимый шлейф. – Я впервые такое чувствую. И он... не похож на духи. Что, если какая-то сущность пробралась к нам в дом?

Хара шагнула в комнату, не отводя взгляда от него.

– Что ты от меня хочешь?

– Хара, – голос Дохёна сорвался почти на шёпот. – Мы вляпались в одну историю. Что-то мне подсказывает, что ты чувствуешь это. Я хочу помочь и защитить тебя, а ты отталкиваешь. Всё ещё ничего не хочешь мне рассказать?

Она на миг отвела взгляд. В комнате повисла напряжённая пауза. Дохён терпеливо ждал, постукивая пальцем по столу. Наконец Хара тяжело вздохнула.

– Дохён, правда, ничего такого нет, – выдавила она. – Да, я... встречаюсь кое с кем, но это не твоё дело. И запах – да, он, наверное, от его одежды или духов, откуда мне знать. Я не собираюсь приводить его к нам домой.

От этих слов у Дохёна сердце ёкнуло. Значит, кто-то всё-таки есть.

– Кто это? Что за человек? Из какой семьи? – спросил он, глядя сестре в глаза.

Хара на миг напряглась, будто испугалась, но тут же вскинула подбородок.

– Не твоё дело, – отрезала она.

Дохён покачал головой. Видимо, это бесполезно, пытаться у неё сейчас выведать хоть какую-то информацию. Но наличие парня у сестры ещё сильнее обострило подозрительность Дохёна. Как долго это уже продолжается? Хара скрывает только это? Или она обманывает и никакого парня не существует? Тяжело выдохнув, он медленно повернулся к её письменному столу и положил на него кольцо, которое достал из кармана.

– Посмотри, – тихо сказал Дохён.

Хара, заметив кольцо, наклонила голову.

– Что это такое? – спросила она, удивлённо нахмурившись.

– Нашёл недавно в горах, – ответил Дохён. – И ещё... – он помедлил, собираясь с мыслями, – у нас есть дела поважнее сейчас, чем скрывать друг от друга что-то.

На лице Хары промелькнуло замешательство. Она подошла ближе, подцепила кольцо двумя пальцами.

– Ты собираешься мне нормально объяснить, что это такое? – спросила она, слегка приподняв бровь.

– Да, – ответил Дохён, глянув на неё. – Собираюсь. Но лучше это сделать вместе с Сонджу.

– При чём тут Сонджу? – Хара скрестила руки на груди. – Зачем нам её беспокоить?

– Поверь, придётся, – проговорил Дохён серьёзно. – Я сегодня был у монаха Ёнмуна и узнал много нового о нашем отце, о том, кем он был на самом деле, и какой груз лежит на нас обоих. И похоже, что всё в нашей жизни не случайность.

Нахмурившись, Хара мгновенно стала серьёзной. Кажется, слова «узнал про отца» задели её за живое. Глаза её потемнели, в них вспыхнула тревога.

– Ты, как всегда, говоришь загадками, – буркнула она, но в голосе уже не было прежней жёсткости.

– Прости, – сказал Дохён и подошёл ближе, осторожно положив руку на плечо Хары, – я не хотел врываться в твою комнату или давить на тебя, просто... сильно переживаю. Нам нужно держаться вместе. Поверь, это очень важно сейчас.

Хара лишь сжала губы, словно пыталась подобрать слова, но не вымолвила ни звука. На улице от порыва ветра по окну ударила ветка дерева, будто специально прерывая их напряжённую беседу. Дохён вдруг ощутил себя донельзя уставшим. Слишком много случилось открытий за один день.

– Пойду спать. Завтра поедем к Сонджу. – Дохён потёр шею. – Спокойной ночи.

Глава 7. Тревожный рассвет

– Хара. Хара, вставай.

Прикосновение к плечу. Хара дёрнулась и резко развернулась, уставившись на застывшего над ней брата.

– Дохён? Ч-что случилось? – Она потёрла глаза, озираясь и пытаясь выпутаться из одеяла.

Дохён стоял возле её кровати с зубной щёткой во рту, весь всклокоченный. Он держал телефон в руке, и по нему было видно, что тоже недавно проснулся.

– Поездка к Сонджу откладывается.

– Что? Почему? Сколько времени вообще? – Хара убрала волосы с лица, выбившиеся из хвоста, и посмотрела на окно: солнца ещё не было видно, но уже светало.

– Шесть. Звонил наставник Сынмок-сыним. Срочное дело. Вставай, нужно ехать.

Кивнув несколько раз, Хара закрыла лицо руками и выдохнула. Дохён вышел, и она медленно убрала одеяло и села на кровати, спустив ноги на пол.

Такое случалось редко, чтобы брат проявлял инициативу. Обычно он до последнего упирался, увиливая, лишь бы не брать Хару с собой на охоту, но сегодня, видимо, дело и вправду было серьёзное. Из храма, насколько она знала, периодически поступали «заявки», если можно так сказать, для Дохёна, когда нужно было разобраться с духом, демоном или каким-то другим существом, но чтобы вот так звонил наставник... Это было странно.

Заставив себя встать через несколько минут, Хара поплелась в ванную. Дохён уже был на кухне, заваривая себе кофе.

– Позавтракать не успеем сейчас, – бросил брат, когда Хара проходила мимо.

– Сделай мне тоже кофе. – Она протяжно зевнула и скрылась за дверью ванной комнаты.

Хара провела по волосам рукой, зачёсывая их назад, и посмотрела на своё отражение в зеркале над раковиной, прежде чем достать из стаканчика зубную щётку и выдавить на неё пасту. Вчерашний разговор застал Хару врасплох. Она не придумала ничего лучше, чем соврать, что у неё появился парень. Но это был дохлый номер. Если бы Дохён не был таким внимательным и подозрительным, возможно, всё бы получилось, и Хара избежала бы лишних вопросов. Однако...

– Надо быть осторожнее, – пробормотала она, умывшись.

Не могла же она сказать, что познакомилась тут с одним кумихо, который хочет ей что-то рассказать. Язык не поворачивался назвать их встречу случайностью, потому что в такие совпадения даже Хара не верила, но всё же. Она вздохнула. И как она не заметила этот запах?

Раннее осеннее утро над Сеулом только начинало набирать силу, когда Хара и Дохён вышли из машины и направились к воротам храма Чогеса. Холодный ветерок, пробирающийся под куртку, напоминал о скором приближении дождей. Рваный туман обнимал окрестные постройки, и в неярком свете статуи Будды внутри храмового двора, казалось, светятся. Каменные плиты под ногами были влажными, и Хара, следуя за братом, старалась ступать аккуратно, чтобы не поскользнуться.

На душе у неё было тревожно: она чувствовала, что их визит в храм связан не с обычным делом. Дохён выглядел собранным и сосредоточенным, лишь иногда Хара замечала, как он нервно сжимает и разжимает кулаки, будто пытаясь унять внутреннее напряжение.

Хара поёжилась, когда Дохён отошёл, чтобы узнать, где можно найти монаха Сынмока. Она огляделась: ещё слишком рано для туристов и обычных посетителей, поэтому на территории они одни были чужаками. Монахи же уже в такую рань бродили по двору, сметая опавшие листья, читали сутры, эхо которых доносилось до Хары из главного зала Тэучжон, и жгли благовония, молясь Будде.

– Он ждёт нас во внутреннем павильоне, – негромко сказал Дохён, обернувшись к Харе. – Пойдём, лучше не заставлять его ждать. Сынмок-сыним не любит, когда его время тратят попусту.

Кивнув, Хара пошла за Дохёном к невысокой деревянной двери, где их остановил молодой послушник. Увидев Дохёна, он склонился в лёгком поклоне и жестом пригласил их внутрь. В помещении витал лёгкий аромат сандала, стены были обшиты тёмным деревом, а в воздухе в свете приглушённых светильников кружилась дымка благовоний.

В глубине зала, на циновке, сидел пожилой мужчина, видимо, он и был Сынмоком. Он выглядел совсем худым и немощным. Но когда монах обернулся на звук шагов, Хара увидела его лицо: оно излучало спокойствие, а тёмные глаза сверкали умом и проницательностью. Он жестом подозвал их ближе. Хара заметила, как его тонкие пальцы перекатывали деревянные чётки, лежащие на коленях.

– Вы пришли, – тихо произнёс Сынмок, коротко кивнув. – Садитесь, у нас мало времени.

Голос его звучал мягко, но в то же время в нём слышались мудрость и сила. Хара сглотнула, почувствовав, как под внимательным взглядом монаха учащённо забилось сердце. Почему-то ей казалось, что он видит её насквозь, замечая все сомнения, страхи и скрытые желания. Она робко опустилась рядом с Дохёном, стараясь придать лицу хладнокровное выражение.

– Сыним. – Дохён преклонил голову в знак почтения. – Вы просили приехать.

Сынмок поднёс сложенные вместе руки с зажатыми между ними чётками ко лбу и закрыл глаза на несколько секунд. Когда он вновь взглянул на них, в его взгляде читались усталость и тревога.

– Дух, о котором я говорил, не так давно начал проявлять себя, но он очень опасен, – заговорил Сынмок. – Я чувствую его силу и злость. Он способен вселяться в слабых людей, и его активность начала привлекать ненужное внимание, поэтому я так срочно вызвал вас. Но чтобы с ним справиться, потребуется особый артефакт.

Хара нервно сглотнула и покосилась на Дохёна, который держался уверенно. Может, он и чувствовал волнение, но привык это скрывать?

– Какой именно артефакт? И где его взять? – спросил Дохён.

Сынмок посмотрел на Хару. Она поймала себя на желании отвести глаза, потому что под этим тяжёлым взглядом ей было неуютно.

– Артефакт хранится в вашей антикварной лавке, – ответил монах. – Это древний кинжал эпохи Чосон.

– Мне нужен адрес, где в последний раз был замечен дух. – Дохён достал телефон и написал кому-то сообщение. Хара вытянула шею, попытавшись взглянуть на экран его телефона, но Дохён быстро его заблокировал и положил рядом с собой.

– Вот. – Сынмок перевёл взгляд с Хары на Дохёна и достал из рукава сложенный лист бумаги. – Чем скорее вы разберётесь с этим, тем лучше. Ёнмун-сыним сказал, что ты теперь знаешь об Унмён Суходан, поэтому должен понимать, насколько нам нежелательно лишнее внимание.

– Да, наставник. – Дохён двумя руками принял записку и поклонился. – Мы сейчас же отправимся в лавку и по адресу.

Повисла пауза, и Сынмок, сохраняя ровную осанку, поднялся на ноги, а затем подошёл к окну. Всё это время он не отводил глаз от Хары, словно изучал её. Или знал что-то такое, о чём она не догадывалась. Хара же смотрела, не мигая, на позолоченную статую Будды и делала вид, что понимает, о чём брат беседовал с монахом. Хотя на самом деле она впервые в жизни слышала это «Унмён Суходан».

– Идите, – сказал Сынмок, отвернувшись. – Будьте осторожны.

Почему-то от последних слов монаха Хара почувствовала дрожь, которая прошла по рукам и кольнула сердце. Она поднялась, повторяя за братом, и поклонилась Сынмоку, но, даже когда они оказались на улице, её не покидало ощущение, что пристальный испытующий взгляд старца до сих пор направлен на неё.

– Что такое Унмён Суходан? – спросила тихо Хара, оглянувшись на павильон, который они только что покинули, – монаха не было видно.

Когда она перевела взгляд на брата, то споткнулась – так резко помрачнело его лицо.

– Потом расскажу, – вздохнул Дохён, – сейчас нужно разобраться с проблемой.

Путь до лавки не занял много времени, потому что Инсадон, популярный у туристов, находился недалеко от храма Чогеса. Здесь можно было найти что угодно, от современных кафе и ресторанов до различных сувенирных магазинчиков. И здесь же располагалась антикварная лавка семьи Кан – наследие, оставшееся от отца. Она досталась им обоим, но дела вёл Дохён.

Когда они прошли по главной улице и свернули в один из переулков, Хара остановилась перед тяжёлой деревянной дверью с гравировкой и металлическими насечками. Дохён дёрнул дверь на себя и шагнул внутрь, но, видимо, поняв, что сестра не идёт за ним, выглянул на улицу.

– Что случилось?

– Н-ничего, – отозвалась Хара и зашла следом.

Внутри царил полумрак, а от резкого запаха старых книг и благовоний у Хары сразу защипало в носу. Потому что вспомнилось детство, когда она часто приходила сюда с отцом. Глаза медленно привыкали к приглушённому свету. Повсюду виднелись полки с различными предметами: маски в стиле тальчхум^[42], бронзовые курильницы, расписные фарфоровые вазы, свитки с красными шёлковыми лентами и ещё десятки других вещей из разных эпох страны. Когда Хара была маленькая, она любила рассматривать всё это, пока папа занимался своими делами в кабинете.

– Уджин! – негромко позвал Дохён, оглядываясь в полутьме.

Ответа не прозвучало, однако вскоре стали слышны шаги. Из глубины лавки вышел мужчина, выглядевший лет на тридцать. Его тёмные волосы были убраны в низкий хвост, что придавало облику оттенок старомодности. Движения отличались особой плавностью, а взгляд – проницательностью. Уджин улыбнулся и поправил очки.

Да, Хара в детстве любила ходить между полок и стеллажей, и Уджин всегда был здесь. Сейчас она не могла не отметить, что он казался абсолютно таким же, как тогда. Хотя уже прошли десятилетия. Это удивляло.

– Вы рано сегодня, – сказал Уджин тихим, чуть хрипловатым голосом.

– Ты нашёл кинжал эпохи Чосон? Сынмоксыним велел достать его, – ответил Дохён и осмотрелся, будто пытался вспомнить, видел он что-то подобное или нет.

Уджин склонил голову набок, и на мгновение на его лице проскользнуло любопытство.

– Какой-то конкретики в твоём сообщении не было, но мне кажется, я знаю, что вам нужно. – Он помедлил. – Прошу за мной.

Хара шла позади. Брат с Уджином о чём-то тихо переговаривались, но до неё доносились только обрывки фраз, смысл которых сложно было уловить. Она же с любопытством смотрела по сторонам: с момента исчезновения отца Хара сюда не приходила. Себя она успокаивала тем, что занята учёбой, и это отчасти было правдой, потому что в этом семестре она удачно записалась на лекции, необходимые для получения диплома. Так что сейчас нужно было хорошо потрудиться, чтобы в следующем году получилось немного расслабиться. И из-за этого времени думать о чём-то другом просто не было. До недавних пор.

Когда Хара вздохнула, Дохён оглянулся на неё, но она мотнула головой, давая понять, что всё в порядке.

Остановившись у закрытой стеклом витрины, Уджин достал из кармана брюк маленький ключ, неспешно повернул его в замке, и створка со скрипом открылась. Взяв оттуда деревянную шкатулку, он поставил её на стол и откинул крышку. Резьба на ней была тонкой и изящной, Хара, правда, смогла рассмотреть только иероглифы, но внутри на чёрной бархатной подушечке она увидела кинжал. Его лезвие было покрыто будто выцветшими письменами, а рукоять обёрнута тёмно-красной лентой.

– Предполагаю, что Сынмок-сыним, – сказал Уджин, кивнув на шкатулку, – говорил именно об этом кинжале.

– Почему ты так уверен в этом? – Дохён протянул руку к кинжалу, но получил лёгкий шлепок по пальцам, отчего дёрнулся и, прижав ладонь к себе, удивлённо уставился на Уджина.

Хара тоже задержала дыхание, не понимая, что происходит и почему Уджин позволил себе подобное поведение.

– Он хранится в вашей семье много поколений и находится здесь, в лавке, не для продажи. Не все могут увидеть его истинную силу, и не все к нему могут прикоснуться. Кан Инсок-ним ни разу не выносил кинжал отсюда, но если Сынмок-сыним сказал... Я разрешу это сделать.

Уджин повёл плечом и подвинул шкатулку к... Харе. Она растерянно отступила назад:

– Мне? – вырвалось у неё.

– Именно тебе, – подтвердил Уджин, улыбаясь. Он глянул на неё поверх очков, наклонив голову вперёд. – Он сам выбирает, кому служить. И, похоже, ты – та, кто пробуждает в нём силу.

Дохён нахмурился. Хара виновато посмотрела на брата и сглотнула. Ей совершенно не нравилась эта идея, ведь объективно Дохён сильнее и опытнее, но Уджин покачал головой, словно читая её мысли.

– Не сердись, Дохён-щи^[43]. В твоих руках этот кинжал не пробудится. А вот в руках Хары... – обратился он к Дохёну, и тот шумно вздохнул.

– Ладно, если ты так говоришь. – Дохён как-то нехотя согласился.

– Но почему я? – тихо спросила Хара. Она протянула было руку, но так и не коснулась кинжала. Зато почувствовала тепло.

– Есть такое понятие – схожесть аур. Когда человек подходит по энергетике, артефакт раскрывает свой потенциал. И я вижу, что твоя аура полна скрытых возможностей, Хара-щи.

Испуг, вот что ощутила Хара от его слов. Она что-то сильнее талисманов-то никогда не держала в руках, не говоря уже об оружии, и ей не хотелось, чтобы какой-то кинжал «принимал» её. Однако Уджин был непреклонен. Он продолжал смотреть на Хару, периодически поглядывая на Дохёна.

И она не выдержала. Быстро захлопнув крышку шкатулки, Хара схватила её и прижала к себе, сразу же развернувшись на пятках и направившись к выходу. В линзах очков Уджина ей померещилась тень, которая протянула руки сначала к кинжалу, а потом, будто заметив Хару, решила схватить её за шею. И Уджин, видимо, тоже заметил что-то. Потому что его взгляд изменился. Хара почувствовала себя снова не в своей тарелке, как в ту первую встречу с Джуном. Будто все вокруг знают о ней абсолютно всё, даже то, что ей самой неведомо.

– Береги себя, Хара-щи, – бросил Уджин ей вслед, – и позволь кинжалу вести тебя. Иногда оружие лучше знает путь.

– Что случилось? – Дохён нагнал её уже на улице.

Остановившись, Хара хмуро посмотрела на брата. Она какое-то время рассматривала его, продолжая прижимать шкатулку к груди.

– Ничего. Душно стало. – Хара глубоко вдохнула и выдохнула. – Объясни, зачем нам этот кинжал и что за такая срочность в этом деле? Пока не скажешь хотя бы этого, я с места не двинусь.

Порыв ветра налетел внезапно, сразу же пробравшись под куртку. Хара зажмурилась, когда распущенные волосы взметнулись и ударили её в лицо. Дохён же, проведя языком по внутренней стороне щеки, спрятал руки в карманы куртки и посмотрел в небо. Хара убрала пряди волос с лица, наблюдая за ним и ожидая, когда он скажет хоть что-то.

– Здесь не лучшее место, чтобы это всё обсуждать.

– Дохён.

– Ладно, если коротко, в районе Мапхо было несколько случаев синбёна^[44]. – Он потёр лоб и обвёл взглядом улицу.

– И? Это не такая уж и редкость. Духи выбирают новых проводников, которые станут мудан, почему сам сыним вызвал нас?

– Да, но этот дух изводит людей. Он не указывает на избранного, а лишь губит чувствительных к потустороннему миру. Полиция думает, что в городе появился серийный убийца, поэтому пока нет следующей жертвы, нам надо его изгнать.

– С помощью кинжала? – Хара покосилась на шкатулку в своих руках.

– Да, теперь можем идти? – Дохён выгнул бровь, указав в сторону главной улицы.

– А насчёт остального?

– Хара, здесь не место обсуждать это, – повторил он, вздохнув, и потёр переносицу. – Я же обещал, что всё расскажу. Давай разберёмся с этим духом.

Недовольно сопя, Хара всё же кивнула. Плечи брата заметно расслабились, когда он увидел, что она согласилась. Они двинулись к машине, которую оставили на парковке недалеко от храма, путь до неё у них занял минут пятнадцать пешком. Дохён больше ничего не говорил и всем своим видом показывал, что не настроен на беседу, поэтому Хара больше его не трогала. Не хватало ещё довести его до белого каления, чтобы он вообще больше ничего не рассказал.

Дом, указанный монахом Сынмоком, находился на одной из улиц района Мапхо. Невысокое здание в четыре этажа с кофейней на первом соседствовало с домом, обтянутым строительной сеткой: видимо, владельцы делали капитальный ремонт.

– Вроде бы мы на месте, – пробормотал Дохён, оглядывая потёртые двери, ведущие на лестницу между этажами.

Хара ответила не сразу, словно прислушиваясь к чему-то. Ей казалось, что она слышит чей-то тихий голос, зовущий её по имени. К горлу подкатила тошнота.

– Да... – наконец сказала она вполголоса, поправив сумку, в которой лежала шкатулка с кинжалом и всякая мелочь, которая могла понадобиться для ритуала. – Там, наверху. Идём.

– Почему ты так уверена? – Дохён посмотрел на Хару, когда та прошла мимо.

– Чувствую. Ты же для этого взял меня с собой сегодня? – Она обернулась.

Дохён ничего не ответил. Они вошли в подъезд, и по бетонным ступеням поднялись на третий этаж. В воздухе пахло чем-то пряным, с примесью металла. Откуда-то справа из приоткрытой двери донёсся тихий всхлип.

Жестом указав в сторону источника звука, Хара посмотрела на брата, и тот молча кивнул, прежде чем шагнуть вперёд. Он осторожно толкнул дверь ладонью, достав из кармана накчукчандо. Дверь послушно поддалась, открывая перед ними крохотную комнату. Воздух в ней оказался тяжёлым и затхлым. Обои на стенах были исписаны кривыми пугающими рисунками: изломанные силуэты, бесформенные глаза, мутные очертания лиц.

В углу, у заваленного холстами стола, скрючилась молодая девушка в испачканной краской одежде. Она сидела на полу, спрятав лицо в сложенных на коленях руках, и покачивалась из стороны в сторону. На её лбу были заметны красные пятна. Кровь? Или краска?

– Это она, – прошептала Хара, и сердце забилось быстрее.

Синбён мог быть вызван духами, которые выбирают человека для шаманской судьбы, но иногда они приходили не с благими намерениями. Судя по словам Сынмока, этот дух проявлял агрессивное влияние, толкая своих жертв к самоповреждению. И не только...

Осторожно, чтобы не напугать девушку, Хара сделала шаг вперёд:

– Привет... всё нормально. Мы тебе не враги, – сказала она мягко.

Но девушка повернула к ней расцарапанное лицо, и Хара содрогнулась: глаза у художницы были красными и опухшими, в зрачках плескалась неестественная пустота. Словно глядя сквозь Хару, девушка зашептала:

– Они смотрят... изнутри... я не хочу видеть...

На последнем слове она вдруг метнулась к разбросанным кистям и схватила лежавший среди них карандаш. Она направила его себе в глаз, но Дохён отреагировал мгновенно: бросившись вперёд, он перехватил её запястье, не давая ей навредить себе.

– Осторожнее! – крикнул он Харе, когда художница взвыла и начала вырываться с нечеловеческой силой.

Резким рывком Дохён прижал её к себе, и та исступлённо захрипела, выкрикивая неразборчивые ругательства и фразы на странном языке. Хара ощущала, как воздух вокруг сгущается.

– Надо вывести её отсюда! – Хара вспомнила, как читала об обряде изгнания наэрим-гут: он требовал открытого пространства и особых условий. В тесной квартире они рисковали разрушить всё вокруг и навредить другим людям.

Дохён, уворачиваясь от яростных ударов девушки, кивнул.

– Пошли, – выдавил он, крепко обхватив одержимую двумя руками.

Хара быстро сориентировалась, придержала входную дверь квартиры и, спустившись на первый этаж, воровато выглянула на улицу. Убедившись, что людей нет, она махнула рукой брату, и тот поволок девушку к строительному заграждению, в котором Хара тоже нашла проход. Она настороженно поглядывала на брата, боясь, что дух может вырваться и переметнуться к другой жертве, но Дохён держал крепко и уверенно шептал мантры.

Когда они выбрались на крышу, резкий порыв ветра ударил в лицо, разметав волосы Хары. Она торопливо собрала их, закрутила жгутом и, отобрав карандаш у художницы, заколола им пучок. Солнце, иногда выглядывавшее из-за туч, бросало бледный свет на бетонные плиты. Хара быстро осмотрелась, определяя, где провести обряд. У дальнего края крыши были сложены ящики и валялись какие-то доски.

Хара вытащила из сумки свёрнутый кусок белого хлопкового полотна и разложила на бетоне.

– Сюда, – прошептала она, указывая на ткань.

Дохён подвёл одержимую и прижал к земле, аккуратно, но надёжно. Девушка билась в конвульсиях, глаза её закатились, из горла вырывался хриплый шёпот: «Они все смеются... внутри меня смеются...»

Дрожащими руками Хара достала пакет с крупной солью и красно-белыми лентами, которыми они обычно ограничивали обрядовую зону, а также пучок полыни, который сразу же подожгла спичками.

– Держи её! – крикнула Хара.

Очертив вокруг брата и девушки круг, Хара вытащила кинжал из шкатулки. Лезвие сверкнуло в утреннем свете. Хара на миг будто ощутила пульс в его рукоятке и задержала дыхание.

«Только не подведи...» – мысленно произнесла она, пытаясь сосредоточиться.

Пучок полыни догорал, источая горьковатый аромат. Дым рваными клочьями обволакивал Дохёна и художницу. Хара вздохнула глубоко, ощущая, как сердцебиение успокаивается, несмотря на волнение.

– Дохён, держи её ближе к центру круга! – выкрикнула она, чувствуя, что время не терпит.

Дохён перетащил девушку в середину ткани, удерживая, когда она снова попыталась вырваться и размахивать руками. Её лицо было искажено ужасом и болью.

– Иди прочь... уходи! – выкрикнула Хара.

Вдохнув резкий запах полынного дыма, она подняла кинжал над телом одержимой. Не касаясь кожи, провела лезвием на расстоянии надо лбом, вдоль груди, затем в районе живота: здесь находились основные точки, где обычно концентрировалась сила духа. В голове всплыли слова, будто заученные наизусть, но Хара никогда не учила их специально.

– И кальро ноиэ сасырыль ккыннора... – начала она, старательно произнося каждый слог. И казалось, что ветер крепчает с каждым словом. – И пхиро нораль тведоллинора... И ттыссуро нораль чончонора!^[45]

Воздух вокруг затрещал, точно наэлектризованный. Девушка на полотне выгнулась дугой, из её горла вырвался жуткий протяжный стон, переходящий в вой. Дохён, было видно, сдерживал её руки, стараясь не навредить.

Остриё клинка вдруг окрасилось алым. Хара вздрогнула и поняла: дух пытается вырваться наружу, сопротивляясь изгнанию. В ту же секунду в горле у неё запершило, на глаза навернулись слёзы. Хара чувствовала себя оглушённой, но и опьянённой от этой силы, что пульсировала внутри неё. Иногда при обрядах требовался «кровавый якорь», возвращающий дух в потусторонний мир. Хара, недолго думая, провела лезвием по ладони, и тонкая струйка крови окропила соляной круг.

В тот же миг поднялся сильный ветер. Он кружил дым от пучка полыни, бросал в лицо мелкую пыль, заставляя щуриться, но Хара уверенно шагала вокруг брата, оставляя капельки крови на соли.

Девушка на полотне выгнулась ещё сильнее. Хара почувствовала, как где-то в груди сворачивается тугой узел. Она продолжала повторять заклинание:

– И кальро ноиэ сасырыль ккыннора. И пхиро нораль тведоллинора. И ттыссуро нораль чончонора!

Внезапно раздался звук, похожий на лопнувшую ткань. Из горла девушки вырвался жуткий вопль, и спустя пару секунд её тело обмякло. Кинжал поблёк, перестав алеть. Ветер ударил ещё несколько раз порывами в лицо, и дым рассеялся.

Хара покачнулась, чувствуя головокружение. Её дыхание сбилось, а руки дрожали, но при этом внутри оставалось странное эйфорическое ощущение: будто ей удалось заглянуть за завесу этого мира. Кинжал в руке ещё пульсировал, и Хара понимала, что впервые в жизни провела обряд изгнания самостоятельно.

– Получилось? – выдавил Дохён, придерживая девушку, но уже не так сильно.

– Думаю... да, – хрипло ответила Хара.

– Ты в порядке? – спросил он чуть севшим голосом.

Хара по-прежнему держала кинжал и медлила, не зная, что делать дальше.

– Да... – прошептала она, стараясь восстановить дыхание, и присела, чтобы вытереть лезвие кинжала о ткань.

Ветер стих окончательно, и Хара внезапно поймала взгляд Дохёна. Он смотрел на неё внимательно, с какой-то напряжённой тревогой. И не было в его взгляде привычной надменности. Он смотрел, как на равную...

Харе стало не по себе.

– Дохён... всё в порядке? – тихо переспросила она.

Он лишь кивнул, криво усмехнувшись, и отвёл взгляд:

– Да. Просто не думал, что ты так можешь. Я рад... – Он хотел сказать что-то ещё, но замолчал.

Хара не стала настаивать. Она проследила взглядом за братом, когда он поднялся и достал телефон из кармана куртки.

– Сынмок-сыним, мы закончили. Да, всё нормально. Хорошо.

– Что он сказал?

– Нужно привезти девушку в храм. Дальше они разберутся сами.

Дохён больше не смотрел на Хару. Он аккуратно поднял на руки художницу и пошёл в сторону лестницы, не дожидаясь, пока Хара соберётся после ритуала. Она смотрела ему в спину и думала, что он, кажется, всё же не рад этому открытию.

Глава 8. Объятия твои

Дохён стоял во внутреннем дворе храма, наблюдая, как монах Сынмок осматривал за ширмой девушку, которую они с Харой буквально полчаса назад вытащили из лап злого духа. Храмовый двор был тих и залит блёклым осенним солнцем. Хара стояла чуть поодаль, сложив руки на груди. Дохён вздохнул. Она провела там, на крыше, великолепный обряд, он не мог этого не отметить, но...

– Оставьте её здесь, – негромко сказал монах, поправляя тканевую ширму, чтобы прикрыть лежащую девушку от любопытных взглядов. – Я позабочусь о ней и объясню всё родственникам. Ваше участие в этом деле закончено.

Дохён, чувствуя усталость, кивнул. Он посмотрел на Хару: она тоже выглядела не очень. Было видно, что сестра сильно измотана и физически, и ментально после такого сложного дела.

– Поедем к Сонджу, – негромко сказал Дохён, когда подошёл к Харе и сжал её плечо. – Надо обсудить случившееся. И мне кажется, её советы сейчас пригодятся нам обоим.

Хара качнула головой:

– Я... не могу. Я и так прогуляла важные пары в универе сегодня, Мирэ прислала задания на завтра... Мне всю ночь сидеть придётся, да и после ритуала я, – она осеклась и прикрыла глаза, – я правда сейчас не потяну ещё что-то. Можно позже?

Дохён поколебался, но, взглянув на осунувшееся лицо сестры, понял: она еле держится на ногах. Он тихо вздохнул, смирившись.

– Ладно. Сначала поедем в лавку, вернём кинжал Уджину. А потом отвезу тебя домой, – ответил он.

Хара лишь молча кивнула, показывая, что другого ей сейчас не нужно. Стоило сестре прикрыть глаза, как стало видно, что у неё дрожат веки. Дохён, попрощавшись с Сынмоком-сынимом, повёл сестру к припаркованной машине внизу, у храма, стараясь не обращать внимания на шум в ушах. Бессонни ца, борьба с духами и беспокойство за Хару давили подобно прессу на нервы. Но расслабляться ему некогда, надо быть начеку.

Пока они ехали к лавке, Хара не сказала ни слова. Уже спустя пару минут её голова стала клониться на плечо, и когда Дохён посмотрел в её сторону, остановившись на очередном светофоре, увидел, что Хара уснула. Он убавил громкость радио и поехал аккуратнее, чтобы не тревожить её.

Когда они подъехали к Инсадону, солнце снова скрылось за тучами, а неприветливый ветер гонял по земле опавшие листья. Дохён какое-то время сидел, смотря на мирно сопящую сестру на пассажирском месте, и выдохнул:

– Крепкий сон. Завидую.

Припарковав машину, он осторожно вышел и, открыв заднюю пассажирскую дверцу, достал сумку, в которой лежала шкатулка с кинжалом.

– Вернулся, – негромко сказал Уджин, скользнув взглядом по Дохёну. – Я уж думал, ты сегодня не появишься. Как всё прошло?

– Нормально. – Дохён вытащил из сумки шкатулку и протянул её Уджину. – Сынмок сказал, что мы закончили миссию. Так что возвращаю.

Уджин принял шкатулку, приподняв брови. На его губах мелькнула удовлетворённая улыбка:

– Значит, справились? – Он помедлил и провёл ладонью по резной крышке. – Судя по всему, Хара проводила обряд и напоила кинжал своей кровью. Или я ошибаюсь?

Дохён нервно сжал кулаки:

– Да. Она сама всё сделала. – Он не хотел вдаваться в подробности, но изнутри жгло непонятное чувство. Дохён потёр лоб и потупился. – И я надеюсь, что больше ей не придётся делать ничего подобного.

Уджин хмыкнул, медленно открыв шкатулку и бросив беглый взгляд на кинжал. Уголки его губ дрогнули в загадочной усмешке:

– Это был вопрос времени. От судьбы не уйдёшь, и ты это прекрасно знаешь. – Уджин наклонил голову и посмотрел поверх очков на Дохёна.

Тот вскинулся при этих словах:

– От какой судьбы? Мы ещё ничего не знаем точно. И вообще, откуда ты...

– Я понимаю твои эмоции, – Уджин перебил его ровным голосом, не дав договорить. – Но ты же ходил к Ёнмуну. – Он достал из кармана старые часы на цепочке и посмотрел на них. – Старик рассказал тебе, чем занимался Инсок-ним. Да и вы с Харой оба чувствуете, что долг вас зовёт. Сопротивление лишь принесёт страдания.

– Посмотрим, – оборвал Дохён, не желая продолжать разговор. – Я домой, сегодня больше не приеду.

Уджин ответил молчаливым кивком и, аккуратно опустив крышку деревянной шкатулки, исчез в глубине лавки. В душе у Дохёна преобладали раздражение и беспокойство. Он был не в силах терпеть намёки на то, что судьба предрешена: ему хотелось защитить сестру от всего, но при этом он понимал, что её сила растёт. Если раньше они одинаково чувствовали мир духов, то сейчас... Дохён готов был поклясться, что Хара очень многое недоговаривает.

До дома они добрались быстрее, чем Дохён предполагал. Подъехав ко двору, он нажал на кнопку брелока, и рольдвери гаража медленно поднялись. Припарковавшись, Дохён повернулся к сестре и понял, что она ещё спит. Он аккуратно коснулся её лба – горячий. Тихо выругавшись себе под нос, он быстро вышел из машины, обошёл её и открыл пассажирскую переднюю дверцу. Затем наклонился к Харе и, забросив одну её руку себе на шею, подхватил сестру под колени, чтобы, приподняв, прижать к себе.

С входной дверью дома пришлось немного повозиться, но, открыв замок, Дохён прошёл по коридору и свернул в комнату Хары. Он уложил сестру на кровать, аккуратно снял с неё куртку и ботинки, отнёс их в прихожую и разделся сам. Прикоснувшись ко лбу и шее ещё раз, он снова убедился, что Хара пылает от жара.

– Проклятье, – пробормотал он и направился в ванную. Достав из шкафа небольшой таз, Дохён налил в него тёплой воды и взял чистое полотенце с полки. – Вот чем оборачивается самостоятельное изгнание. Надо было ехать к Сонджу.

Он вернулся в комнату сестры и подошёл к её прикроватной тумбочке, поставил на неё таз с водой и смочил полотенце. Затем медленно протёр открытые участки тела Хары, стараясь охладить разгорячённое лицо и шею. На мгновение мелькнула мысль привезти Сонджу сюда. Дохён мотнул головой. Нет, ноги этой мудан не будет в доме, пока он не узнает все тайны ордена Унмён Суходан.

Закончив, Дохён бросил полотенце в таз и вздохнул, скользнув взглядом по разбросанным на столе Хары бумагам и книгам. Он заметил одинокий листок, лежащий сверху, и почему-то тот привлёк его внимание. Дохён на автомате потянулся к маленькой записке. Он нахмурился, потёр глаза и ещё раз вчитался в единственную строчку, написанную аккуратным почерком. «Джун» – гласила подпись. Судя по всему, он ждал встречи с Харой завтра, в конкретное время и в определённом месте.

– Кто-то ещё так приглашает на свидание? – Дохён хмыкнул и покачал головой. Он посмотрел на сестру и снова перевёл взгляд на записку. Тревога лизнула пламенем сердце.

Но он отмахнулся от этого чувства. Хара выросла, это факт. Как и то, что она может встречаться с кем угодно. Дохён, правда, этого «кого угодно» проверит, как только узнает немного больше о нём, а пока... Он отнёс таз с водой в ванную, сходил на кухню и вернулся со стаканом воды и таблетками от простуды, которые оставил на тумбочке.

– Отдыхай. – Дохён наклонился и погладил сестру по голове. Он съездит к Сонджу и узнает, чем ещё может помочь Харе, а в следующий раз они, как и планировали, навестят шаманку вдвоём.

Ночь медленно пожирала вечер, и его предсмертное дыхание ветром разносилось по улицам, когда Дохён приехал к Сонджу. Он ещё на подходе к её дому остановился и несколько мгновений не мог решиться подойти ближе и переступить порог дома мудан. Сложно было признать это, но откровения, которые он мог услышать сегодня в ответ на свои вопросы, – пугали. Даже когда ещё не были озвучены. Потому что, как бы Дохён ни сопротивлялся, все факты просто кричали о том, какая судьба уготована ему и Харе.

Стоило подойти ближе, как Дохён услышал звуки барабана. Они доносились откуда-то из глубины ханока, в котором жила и работала Сонджу. Дохён толкнул как всегда не запертую дверь и вошёл. В ту же секунду наступила тишина. Кажется, хозяйка дома в этот раз не проигнорировала нежданного гостя.

– Дохён? – Сонджу выглядела удивлённой, когда вышла из боковой комнаты. Она в одной руке держала сого^[46], а в другой – стик от него. – Поздно ты... И где Хара?

Не спрашивая разрешения, Дохён просто прошёл дальше по коридору и остановился напротив той комнаты, откуда вышла Сонджу. Он вытащил руки из карманов куртки, чтобы не выглядеть агрессивно, и потёр шею, не зная, с чего начать.

– Хара устала... Сынмок-сыним отправил нас сегодня провести обряд изгнания с помощью одного кинжала из коллекции отца. Не знаю как, но Хара сама всё сделала, и теперь истощена. Я не стал тащить её сюда. – Он на миг умолк и обвёл помещение взглядом: на полу были разложены амулеты и какие-то свитки, а на столике в середине комнаты горело несколько свечей. Устало вздохнув, Дохён посмотрел на Сонджу. – Мне нужно с тобой поговорить. И, пожалуйста, без тайн на этот раз.

Та помолчала и прошла мимо него. Она уже привычно была одета в тёмную чхиму от ханбока и чёрную водолазку с закатанными почти до локтей рукавами. Волосы Сонджу, казавшиеся в полумраке цвета беззвёздной ночи, были заплетены в косу.

– Расскажи, что случилось? – тихо спросила она, сев на одну из подушек на циновке у столика, и пригласила Дохёна последовать её примеру.

Уважительно поклонившись, Дохён сел рядом с Сонджу и снял куртку, положив её рядом. Прохладный воздух коснулся разгорячённой кожи. Он горько усмехнулся:

– Я знаю об Унмён Суходан и Чхонунмун. – Дохён мрачно сжал губы и перевёл взгляд на Сонджу. – О том, что наш отец был хранителем, что в нас с Харой течёт та самая проклятая кровь, которая может уничтожить баланс между мирами. Но, наверное, это в большей степени относится к Харе, ведь сегодня она, – он покачал головой, – стала палачом для духа и спасительницей для одержимой девушки.

Сонджу прикусила губу.

– Вы справились сегодня?

– Да, Сынмок-сыним сказал привезти девушку к нему, об остальном он сам позаботится. Но я не о том. – Дохён вздохнул. Он вдруг снова почувствовал неимоверную тяжесть на плечах, как в день похорон матери, как после исчезновения отца, как после встречи с неизведанным в пещере на горе Пугаксан. Мироздание, казалось, крепко вцепилось в него и сдавило хрупкие кости мёртвой хваткой. – Ёнмун-сыним из храма Хвагеса рассказал мне это в общих чертах, сказав, что всё остальное откроешь ты. У меня только один вопрос. Почему ты молчала всё это время?

Сонджу отложила сого в сторону и потянулась к столику. Она взяла с небольшого подноса пучок трав и поднесла его к одной из свечей. Дохён ждал ответа и наблюдал, как шаманка, подув на дымящуюся связку, поставила её в керамический горшок, а потом повернулась к нему.

И снова этот взгляд, который он не мог выносить ещё с юности. Сонджу будто в душу заглядывала, ковыряла нарывы, которых у Дохёна было неимоверное количество, и, хоть она ничего не говорила, он готов был поклясться, что слышал её голос в своей голове. Дохён отвернулся, наблюдая, как белёсый дым медленно поднимается из горшка и клубится, растворяясь в воздухе.

– Потому что ты не был готов, Дохён, – наконец произнесла Сонджу, она взяла его ладонь в свои руки. – Я давно знала, что ваша семья стоит на пороге больших перемен. Но у вас с Харой было слишком много нерешённых вопросов после исчезновения отца.

– А то сейчас их стало меньше, – прыснул Дохён и покачал головой, но руку не отдёрнул.

– Я не хотела ломать вам жизнь, загоняя в рутину ордена прежде, чем наступит нужный час.

– Нужный час? – он невесело рассмеялся и, иронично приподняв бровь, посмотрел на Сонджу. – Вот и дождались: Хара уже изгоняет духов, а я... я должен найти нечто, что защищает какой-то орден, не зная, как это «нечто» выглядит. Мне кажется или есть нестыковки? Я понимаю, что вы все наверняка опасаетесь силы Хары, которая может в ней пробудиться, но меня-то можно было ввести в курс дела! Или я ничего не значу для этой истории?

Сонджу смотрела на него, и в её глазах плясали отблески огоньков свечей. Дохён тяжело дышал. Он позволил себе лишнее и вышел из себя, повысив голос. Но гнев в нём клокотал, заставляя терять самообладание, ведь на кону было не что-то эфемерное, а жизни людей. Жизнь Хары. Его жизнь, в конце концов!

– Ты значишь для меня многое, Дохён, – произнесла Сонджу на выдохе. – Но пойми: история с Унмёнэ Пакви, с вашей родовой линией – длинна. Если бы я выложила вам всё сразу, вы могли бы посчитать это бредом. Или, что хуже, подвергнуться опасности. Мир духов не дремлет. Они много лет ищут носителя крови Пэкхвы.

– Снова эта Пэкхва. – Дохён всё же выдернул ладонь из рук Сонджу и отвернулся, массируя виски. – Я чувствую, что теряю Хару. Мало всего происходящего, так у неё ещё какой-то Джун появился... – он запнулся, осознав, что проговорился.

– Джун? – Сонджу прищурилась, повторив. – Ты думаешь, он как-то связан с происходящим?

– Не знаю, – вздохнул Дохён, опустив голову. – Но у меня плохое предчувствие.

Сонджу, поколебавшись, тихо сказала:

– Дохён, иногда мы вынуждены принимать, что люди, которых мы любим, идут своей дорогой. Я... – она на секунду прикрыла глаза, – я видела, как ты страдаешь. Но обещаю, что расскажу тебе всё, что знаю об ордене, мудан Пэкхве и о той судьбе, что может быть уготована вам с Харой.

Он почувствовал, как Сонджу аккуратно положила ладонь ему на плечо, и резко развернулся в её сторону. А она, скользнув ближе и встав на колени, обняла его. Дохён, не привыкший к такому проявлению чувств, напрягся. Они несколько минут так просидели, пока внутри Дохёна что-то не надломилось, и он не сдался, уронив голову на плечо Сонджу.

– Я... не хочу потерять Хару, – выдохнул он, чувствуя, как горло сдавливает спазм. – И не знаю, что делать дальше.

Сонджу осторожно погладила его по волосам.

– Ты не потеряешь её, – прошептала она. – Хара сильна и идёт своей дорогой, но ты будешь рядом, когда ей понадобится твоя помощь. Вы через многое пройдёте вместе, поверь. А что касается ордена... завтра я расскажу тебе всю правду. Обещаю.

Его веки медленно тяжелели. В объятиях Сонджу вдруг стало тепло, всё вокруг поплыло. Сладковатый аромат благовоний и присутствие Сонджу успокаивали.

– Хорошо. Тогда... я...

Она легко качнула Дохёна и помогла опуститься на мягкие подушки у её ног. Он будто утонул в этом моменте, чувствуя прикосновение её руки к своему лбу и слушая отдающийся в ушах ровный стук собственного сердца.

Сонджу произнесла что-то, но Дохён уже был на грани сна. Далёкое эхо её голоса, тихого и певучего, звучало, обещая, что завтра всё станет яснее. И в последнюю секунду, перед тем как темнота сомкнулась над разумом, Дохён понял: он впервые за долгое время чувствует покой.

Глава 9. Между мирами

Харе казалось, что её тело разорвали на мелкие клочья, а потом неаккуратно сшили обратно самыми грубыми нитками. Каждый мускул отзывался болью, а в ушах шумело, будто радиоприёмник потерял сигнал в глуши. И это перебивало любую ясную мысль.

Звонящий будильник только усугубил и без того разбитое состояние. С трудом нащупав телефон, Хара провела по экрану, отключив звук, и со стоном закрыла глаза, надеясь, что сможет ещё немного поваляться. Но чувство ответственности упорно кололо совесть: Хара и так пропустила вчера важные пары.

Наконец, сжав зубы, она села на кровати и, чувствуя колющую боль в пояснице, нащупала тапочки. После обряда Хара будто лишилась половины жизненной энергии и постарела лет на тридцать, а то и больше. Трудно было иначе объяснить ломоту в суставах, когда Хара всё же встала и, пошатываясь, дошла до ванной, чтобы умыться.

В зеркале над раковиной вместо привычного отражения она увидела своё осунувшееся лицо: под глазами залегли тёмные тени, волосы спутались, а расширенные зрачки пугали своей неестественностью. От воспоминания о вчерашнем ритуале внутри опять всё неприятно сжалось. Несмотря на эйфорию от силы, Хару мутило, потому что она так же отчётливо ощутила боль одержимой девушки и злобу духа. И этот коктейль из полярных эмоций вызвал у неё дикое похмелье.

Выйдя из ванной, Хара осмотрелась, потерев глаза, и поняла, что дом пуст. В коридоре лежала сумка Дохёна, но его самого не было. Она прошла на кухню, но вместо привычного утреннего шума там царила тишина. На обеденном столе лежал всего лишь сложенный листок с короткой запиской от брата: «Уехал, буду позже. Не жди».

– Прекрасно, – прошептала Хара, сложив записку и бросив её обратно на стол.

Ей на миг стало обидно, ведь Дохён опять куда-то пропал, не предупредив её заранее. При этом сам он требовал от неё чуть ли не поминутный план передвижения в течение дня. Хара вздохнула. Ладно, вчера её просто выключило из этого мира, поэтому она бы всё равно не запомнила, если бы брат пытался с ней поговорить. Она взяла телефон и проверила сообщения – ничего. И это было странным. Дохён всегда возвращался домой, пусть и под утро.

Она подошла к холодильнику и осмотрела полки, но скорее по привычке, потому что есть ей совершенно не хотелось. Хара взяла бутылку воды и села на стул. Покусывая губу, она думала о том, что, возможно, брат просто успел вернуться и снова уйти. Но он же сегодня хотел съездить с ней к Сонджу и рассказать об отце и чем он на самом деле занимался...

Потягивая воду, она вернулась к себе в комнату. Учёбу никто не отменял, и сегодня придётся добираться на общественном транспорте, поэтому терять время было нельзя. Быстро написав подруге, что чувствует себя лучше и придёт, Хара положила телефон на письменный стол и, поставив рядом бутылку, зацепилась взглядом за записку.

На небольшом клочке бумаги аккуратным почерком было написано: «17:00, Самчхондон, кофейня Х. Буду ждать. Джун».

Сердце пропустило удар. Джун. Хара мысленно повторила его имя, не рискнув назвать вслух. Она совсем забыла о сегодняшней встрече с ним. После всего, что она узнала о мире духов, ей бы не видеться больше с этим кумихо – с одной стороны. С другой – Харе очень нужны были ответы, которых от Дохёна она вряд ли дождётся. Что-то подсказывало, что всей правды он всё равно не расскажет.

– Ладно, – произнесла Хара, положив записку на стол, – посмотрим, чего ты добиваешься и сколько я смогу узнать от тебя.

Она набрала быстрое сообщение брату: «Привет, со мной всё ok. Схожу в универ, потом прогуляюсь с подругой, может, загляну в кафе. Ты где?» Но ответ так и не пришёл. Видимо, Дохён был очень занят.

День в университете прошёл в каком-то тумане. Хара старалась сосредоточиться на лекциях, но сделать это было крайне трудно. Она, сама того не замечая, рисовала на полях тетради символы, пока слушала профессора, подперев голову рукой. Когда она опустила взгляд в тетрадь, чтобы наконец сделать пометки, и увидела рисунки, то быстро заштриховала их. Не хватало ещё призвать кого-то случайно.

В перерыв Хара пыталась поесть в кафетерии, но аппетит так и не появился. От мыслей о еде мутило. Мирэ даже несколько раз спросила, в порядке ли Хара, но та ответила, что это просто недосып и слишком много дел по учёбе, и не только. Не могла же она сказать: «Знаешь, я вчера духа изгоняла, теперь вот чувствую себя не очень».

Когда лекции закончились, было около четырёх часов. Хара вышла из здания университета и несколько минут просто стояла на ветру, глядя, как студенты разбредаются кто куда. В душе Хара чувствовала всепоглощающую усталость, но решила пойти на встречу с Джуном, поэтому вместо того, чтобы, попрощавшись с Мирэ, поехать домой, отправилась в район Самчхондон.

Выйдя из автобуса, Хара сверилась с картой в телефоне, осмотрелась и поплелась по улице. Она покосилась на небольшую очередь в ресторанчик корейской кухни, когда проходила мимо, и подумала, что, раз люди готовы ждать на улице, значит, здесь вкусно готовят. Но ей нужно было пройти немного дальше и перейти дорогу.

Кофейня ожидаемо встретила её головокружительными ароматами. Хара заказала себе напиток, посмотрев на часы, а потом, когда заказ был готов, поднялась на второй этаж. Из-за столика у окна как раз встала девушка, и Хара быстро заняла её место.

Зал кафе заполнял негромкий гул разговоров: парочка за соседним столиком что-то живо обсуждала, мужчина в костюме напротив с еле слышным стуком печатал в ноутбуке, люди были спокойны и расслаблены. Хара смотрела на эту размеренную жизнь, понимая, что у неё всё меняется. И как-то стремительно. Будто прежняя реальность была лишь декорацией, а за кулисами разворачивалась другая, более важная пьеса. И Хара была её героиней. Она вздохнула и отпила кофе из стаканчика, а когда оглянулась на взрыв смеха за столиком сбоку, увидела его.

Джун выглядел почти так же, как в тот раз в пхочжанмачха: высокий, худощавый, волосы чёрные, чуть растрёпанные, во взгляде – уверенность. Сегодня он был в джинсах, чёрной футболке и одном пиджаке, несмотря на то что вечером уже заметно холодало. Хара задумалась, насколько похоже ощущение температуры воздуха у кумихо и людей... Их глаза встретились, и она вновь заметила золотистый оттенок в его зрачках.

– Привет, – сказал он негромко, опустившись на стул напротив. Едва заметная улыбка тронула его губы.

– Привет. – Хара старалась, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри у неё бушевал ураган.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Казалось, время замедлилось, и звуки окружающего мира кто-то убавил на минимум.

– Как... дела? – выдавила она наконец, не придумав ничего лучше. Ей отчаянно хотелось разорвать этот зрительный контакт. Всё же слишком долго смотреть в глаза кумихо было опасно.

Джун чуть приподнял бровь и наклонился к столику, облокотившись на него:

– У меня всё в порядке, а вот ты, похоже, не очень хорошо себя чувствуешь. – Он коснулся кончиками пальцев её ладони, но даже от этого лёгкого прикосновения по коже будто прошёл электрический разряд. Хара отдёрнула руку. – Ты выглядишь уставшей.

– Был трудный день... – Она потупила взгляд.

Джун понимающе кивнул и откинулся на спинку стула.

– Ты очень быстро осваиваешься с новой ролью, Хара.

Медленно подняв голову, она изучающе посмотрела на него. Не спешила что-то говорить, чтобы не ляпнуть лишнего. Он что-то знает? Если да, то как много и откуда? Она украдкой осмотрела себя, поправила волосы и перемешала трубочкой кофе в стакане. Вроде бы выглядела как обычно. Или это особенность кумихо и только он замечает изменения в ней?

– Ты сказал в прошлый раз, – Хара бросила вороватый взгляд на окружающих и облизнула пересохшие губы, – что мы обсудим твою сущность и всё остальное, когда я буду готова.

Он слегка улыбнулся.

– Именно так. У нас с тобой есть общее: мы оба балансируем на границе миров, хоть и по-разному. Вот почему я хочу, чтобы ты узнала, что творится в глубине этого города и внутри тебя. И мне кажется, что время пришло.

– Ты не первый, от кого я слышу подобное в последнее время. – Хара усмехнулась и посмотрела в окно. Вот только взгляд её сфокусировался на отражении Джуна, сидящего напротив.

Он кивнул и снова облокотился на стол.

– Всё происходящее – часть твоей сущности, Хара. Ты связана с могущественной силой. И, судя по вчерашнему обряду, она пробуждается.

– Откуда ты знаешь про обряд? – Хара спросила громче, чем следовало, резко развернувшись лицом к Джуну, и прикусила язык, втянув шею в плечи.

Вместо ответа Джун небрежно взял трубочку в её стакане и медленно помешал кофе. Он молчал, словно обдумывал, что сказать, и это заставило Хару усомниться в нём ещё больше. Вздохнув, она отобрала у него трубочку.

– Если ты хочешь, чтобы я тебе доверяла, говори всё как есть. Полагаю, если ты настолько сведущ о моей жизни, то знаешь моего брата.

– Дохён достаточно известен в наших кругах. – Джун хмыкнул.

– Тогда, думаю, ты в курсе, как он себя ведёт со мной. – Хара глянула на него исподлобья. – И вот так не надо делать.

Закинув ногу на ногу, Джун сложил руки на груди и внимательно уставился на Хару. Она медленно тянула кофе через трубочку, начиная злиться, но глаз не отводила. Ей до чёртиков было неуютно, но она должна добиться честных ответов на свои вопросы, а для этого, очевидно, следовало показать решимость и силу.

– Мы пойдём в одно место, – внезапно проговорил Джун, неопределённо махнув рукой. – Сегодня. Там ты сможешь чуть глубже осознать природу своего дара. И, возможно, понять, чего хочешь на самом деле: бежать от этого или принять.

Хара застыла на секунду.

– С чего ты решил, что я соглашусь идти с тобой? – прошептала она.

– Ты хочешь всё узнать?

– Хочу.

– Потому и решил. – Джун пожал плечами, и до Хары донёсся знакомый аромат: мускус, смешанный с тонким запахом дыма. Джун пах, как лес после дождя. – Никто тебя не заставляет, – добавил он. – Ты можешь отказаться прямо сейчас, Хара.

Каждый раз, когда он называл её по имени, сердце Хары почему-то пропускало удар. Она старалась думать, что этот красивый мужчина просто хочет что-то получить от неё, как и она от него. И в его словах нет абсолютно никакого подтекста, но... Она сглотнула, чувствуя, что в груди нарастает жгучее недовольство осознанием собственной слабости. После паузы она приподняла подбородок и твёрдо сказала:

– Ладно, пошли.

Джун самодовольно улыбнулся, словно знал её ответ заранее.

К моменту, когда они вышли из кофейни, небо потемнело. Самчхондон-гиль уже освещалась фонарями и вывесками кафе и ресторанов, а воздух стал заметно прохладнее. Джун повёл Хару сначала по улице вперёд, а потом внезапно свернул вправо. Переулок, по которому они шли, был неприметным, асфальт закончился, как и фонари вдоль дороги.

– Осторожнее, – предупредил Джун, когда Хара чуть не споткнулась о корень дерева на тропинке. – Ещё немного, и мы подойдём к границе, где город растворяется в горах.

Оказаться в лесу в сумерках с кумихо не было пределом мечтаний Хары. Она шла за ним и размышляла, что даже не додумалась посмотреть в Мусок Шинсо заговор, заклинание или хоть что-нибудь, чтобы обезопасить себя. Если Ким Джун сейчас вздумает воспользоваться ею, чтобы, например, стать человеком, никто не поможет и не спасёт. А завтра в утренних новостях будут рассказывать о трагической гибели студентки Сеульского национального, заблудившейся в горах и растерзанной дикими животными. Но каждый раз, глядя на его спокойный профиль, на мягкое мерцание в глазах, когда он поворачивался, чтобы проверить, идёт она или нет, Хара чувствовала, что от него не исходит жажды убийства. Скорее он выглядел устало, даже печально. Будто его тоже выматывала жизнь на два мира.

«Тоже?» – Хара дала себе мысленно подзатыльник. Они не похожи. Нет. Она человек. Он кумихо. И испытывать сострадание к нему – прямой путь в бездну.

– Мы близко, – сказал Джун куда-то в пространство, не обращаясь к Харе.

Она осмотрелась и сделала шаг вперёд: они вышли к каким-то развалинам. Хара посветила фонариком на телефоне вокруг себя, и её внимание привлёк знак на уцелевшей части разрушенной кладки, видимо, когда-то бывшей стеной.

– Ханча? – прошептала она и, подойдя ближе, провела пальцами по высеченным линиям. Знаки выглядели знакомо.

– О да, мы на месте. – Джун встал рядом. – Люди, построившие это, оберегали границу между твоим миром и моим. – Он бросил взгляд на Хару. – Наверняка ты ощущаешь силу этого места.

Её сердце ухнуло вниз, и она будто вместе с ним. И падение это было стремительным настолько, что у Хары перехватило дыхание. После слов Джуна она прислушалась к своим ощущениям, и в этот момент кто-то будто поднял рубильник вверх, и потоки энергии устремились в её тело. Хара не могла отнять руки от знаков, которые, казалось, мерцали в неверном свете фонарика, и произнести она ничего не могла, лишь смотрела широко распахнутыми глазами на Джуна. В его взгляде она прочитала нешуточное напряжение, хотя внешне он выглядел спокойным. Он резко схватил её за руку и буквально оттащил от разрушенной стены.

– Дыши, – приказал он, и Хара глубоко вдохнула. – Прости, что потащил тебя ночью, – добавил Джун более мягко, – но я хочу, чтобы ты увидела всё своими глазами. Мне самому непросто жить в этом междумирье, и одиночество... слишком тяготит. Иногда хочется разделить бремя с кем-то, кто способен меня понять.

В его голосе прозвучала горечь, и Хара, продолжавшая хватать ртом воздух, снова почувствовала лёгкий укол в сердце. Чёрт, она правда понимает его. Джун ободряюще улыбнулся и, сжав её ладонь, повёл куда-то дальше.

– Я... не хочу потерять себя. – Хара внезапно остановилась, и Джун дёрнулся, когда их руки натянулись, как верёвка.

– Не потеряешь. – Янтарный отблеск вспыхнул в его взгляде. – Если удержишь баланс. Я помогу. У меня есть методы и знания, как защититься от демонов. С ними я живу уже много лет.

«Сколько – много? – хотела спросить Хара. – Пятнадцать? Двадцать? Сто?» Но промолчала: Джун вряд ли ответит сейчас. Немного помедлив, она всё же шагнула к нему, и они двинулись дальше по тропе. Несмотря на страх перед неизведанным, идти рядом с ним было... странно спокойно. Словно в глубинах его тайны Хара находила близкую по духу сущность.

Джун вёл её куда-то, и ему будто не нужен был свет, чтобы видеть путь. Когда деревья расступились, Хара наконец смогла различить что-то впереди.

– Что это? – Неуверенно осветив фонариком какие-то отшлифованные камни, она вздрогнула от мысли, что это место могло быть полно духов, скитавшихся здесь ночами.

– Фундаментные камни храма Попхынса. Мы подойдём ближе, – произнёс Джун, – но только не отходи от меня. Вокруг много голодных теней, которым ты понравишься.

– Здесь... жутко, – вымолвила Хара, озираясь.

– Это одно из старых мест силы, – пояснил Джун, снова двинувшись вперёд. – Когда-то здесь проводили ритуалы. Смотри, – он указал на огромное старое дерево, одиноко стоящее, будто на постаменте.

Хара подошла ближе, чувствуя, как по коже пробежали мурашки. Она осветила фонариком искорёженный ствол и сглотнула. Дерево походило на обглоданный скелет без кожи и мяса – одно лишь нутро, оголённое и беззащитное. Корявый раздутый ствол с зияющей пустотой внутри напоминал изуродованное лицо, изо рта которого когда-то вырвался последний предсмертный крик. На ветках, похожих на иссушенные пальцы, что тянутся к небу в мольбе, уже не было ни единого листочка, а у корней стоял одинокий вытянутый камень, будто надгробие тому, кто здесь когда-то молился, жил... или умер. И где-то между ветвями и хрупкой тишиной поздней осени слышался вой ветра – тягучий, как затянувшееся чтение сутр.

Джун оглянулся, и его глаза в свете фонарика сверкнули сталью. Он осторожно взял Хару за руку, и она ощутила пульсирующее тепло в ладони, которое очень быстро, как огонь на ветру, поднялось выше по предплечью и опалило горло.

– Сейчас ты увидишь. Мы на границе миров, и тебе достаточно сделать один маленький шаг, чтобы соприкоснуться с тем, что за гранью.

Хара неуверенно кивнула, и Джун медленно подвёл её к дереву. Стоило им приблизиться, как воздух вокруг дрогнул, будто отражение в воде, колыхнувшееся от небрежного касания.

– Что... это такое? – спросила Хара, чувствуя, как звон в ушах, на который она сначала не обратила внимания, начал усиливаться.

Джун приложил палец к её губам, а затем повернулся к дереву и провёл по нему рукой. Хара оторопело смотрела, как ствол дерева еле заметно замерцал.

– Кто здесь? – испуганно спросила она, обернувшись на шорох.

– Это духи храма, – шёпотом ответил Джун. – Когда-то их заточили здесь. С тех пор они ждут, когда печать ослабнет.

Стук сердца становился всё громче, а окружающая действительность будто насыщалась цветом: даже мрак обретал новые оттенки – фиолетовый, тёмно-синий, угольно-чёрный. Все чувства Хары знакомо обострились в одно мгновение: она слышала дыхание Джуна, улавливала слабый запах мха и трав, и главное – ощущала силу, что колыхалась внутри в унисон с лёгкими порывами ветра.

– Посмотри. – Джун поднёс её руку к дереву.

Казалось, зияющая дыра в его стволе замерцала. Она двигалась, словно дерево ожило и задышало. На один крошечный миг Харе показалось, что она увидела там себя, и отшатнулась, потому что яркое пламя вспыхнуло неожиданно и охватило её тело, превратив в скрюченную старуху, в ту же секунду вновь ставшую Харой.

– Что со мной? – прошептала она. Сердце колотилось где-то в горле.

– Ты становишься собой. – Джун держал её, не давая броситься прочь, и слегка поглаживал большими пальцами по предплечьям. – Принимаешь силу древнего рода.

Она вскинула взгляд на него. Его лицо было близко, глаза блестели тусклым охровым светом, а губы тронула лукавая улыбка. И в этом полумраке, окружённом тенями, она ощутила необъяснимое желание коснуться его, уткнуться ему в грудь, почувствовать, как его руки успокаивают эту бурю чувств в ней.

– А если я не хочу быть другой? – вырвалось у неё.

Джун ответил не сразу. Он развернул её к себе и наклонился ближе. Его тёплое дыхание опалило щёку Хары. Весь мир будто затих.

– Ты уже не можешь вернуться назад, – сказал он наконец. – Путь открыт, и даже если ты заткнёшь уши и закроешь глаза, он не исчезнет.

Тёплая рука легла на затылок, и это прикосновение оказалось таким бережным, таким осторожным, что Хара даже не дёрнулась. А в следующую секунду она почувствовала его губы на своих – горячие, обжигающе горячие. На миг ей показалось, что внутри неё тоже вспыхнуло пламя. Оно гудело, бесновалось, облизывая рёбра, и хор приглушённых голосов вторил ему.

Джун отстранился, пристально глядя ей в глаза. Хара тяжело дышала, пытаясь понять, что происходит: её сердце бешено колотилось, а в ушах всё ещё звучали незнакомые голоса, зовущие её по имени.

– Нам пора? – спросила она сдавленно, не зная, чего хочет на самом деле: остаться или сбежать куда подальше.

– Да. – Джун осторожно отпустил её и отвёл подальше от дерева. – Для первого раза достаточно. Не будем рисковать. Пойдём, я провожу тебя.

Их путь назад прошёл в молчании. Хара поглядывала на Джуна, покусывая губу, и касалась века, ощущая, как остатки магического жара ещё пульсируют под кожей. Было ли это реальным или всего лишь наваждением?

Спускаясь по горной тропе, она вдруг поймала себя на мысли, что дом, где ждал её брат, – уже не совсем её дом. Словно той части её, что побывала за гранью, стала чужда обычная городская жизнь.

– Ты в порядке? – спросил Джун, заметив её заторможенность.

– Д-да, – Хара запнулась. – Просто... не знаю, что теперь делать дальше.

Он на миг остановился и развернулся к ней, не отпуская её руку. Глаза его мерцали в темноте так, как не мерцают глаза людей, и Харе казалось, что она смотрит на бездонный омут, где скрываются многовековые тайны мироздания.

– Прислушайся к себе. – Джун аккуратно дотронулся кончиком пальца до ямки между ключиц Хары. – Ты поймёшь, где искать ответы. В любом случае, мы ещё не раз встретимся.

Он звучал уверенно, и Хара догадалась, что он не бросит её в одиночестве разбираться с новой реальностью. Крылась ли во всём этом искренняя забота? Или чистый расчёт? Она не знала.

Переходя очередную улицу, Джун остановился:

– Дальше тебе лучше одной. Не хочу, чтобы меня видел твой брат.

– Увидимся? – спросила она на всякий случай, помедлив перед расставанием.

– Обязательно. Ты ещё многого не знаешь, а я обещал помочь.

Чуть наклонившись, Джун легко коснулся губами её лба. От этого у Хары внутри что-то яростно вспыхнуло, но он уже сделал шаг назад, спрятав руки в карманы.

– Береги себя, – сказал и растворился в тени.

Оставшись одна на освещённой улице, Хара почувствовала себя так, будто проснулась от странного сна. Но гул в груди, остатки дрожи в руках и то, как мир вокруг переливался оттенками ночи, говорили: это не был сон. Она действительно видела другую сторону мира. И узрела себя иной.

Она пару раз глубоко вздохнула и пошла домой. Этот вечер эмоционально вымотал её до предела. Ей нужно было подумать о том, что видела. О поцелуе. О пламени, вспыхнувшем в ней.

Зайдя во двор, Хара остановилась у двери и на миг закрыла глаза, не решаясь переступить порог. Но стоило только войти в дом, как она сразу услышала шаги Дохёна в коридоре.

Стянув обувь, Хара краем глаза глянула на старое зеркало в прихожей. В слабом свете она различала свой силуэт, тёмные волосы, бледное лицо. Старухи или чего-то странного не было видно, вроде как всё обычно.

За её спиной послышался тихий голос Дохёна:

– Ты опять поздно. Всё в порядке?

Хара сглотнула, стараясь сохранить спокойствие.

– Да, – солгала она, не поворачиваясь. – Всё нормально. Просто... гуляла.

Она уже представила, как придётся снова уходить от разговоров и недоговаривать, когда внутри вдруг прозвучали слова Джуна: «Ты уже не можешь вернуться назад».

Между мирами – вот где Хара теперь оказалась. Не обычный человек, но и не существо из мира духов, а тот, кто легко может переступить грань. И лишь время покажет, была ли встреча с Ким Джуном спасением или её самым большим падением. Но сердце уже знало: обратного пути нет.

Глава 10. Цена силы

Дохён открыл глаза и с удивлением обнаружил потолок не своей спальни. Он лежал, заторможенно моргая, и чувствовал себя... Отдохнувшим? Ни кошмаров, ни мучительной вереницы тревог, которые обычно сопровождали его каждую ночь, не было. Вместо этого на душе царило давно забытое спокойствие.

В комнату проникал мягкий утренний свет, до слуха доносились негромкие шаги в коридоре. Дохён резко сел, когда наконец вспомнил, что вчера он приехал к Сонджу и домой, судя по всему, не вернулся. Он потёр лицо и шумно выдохнул.

– Чёрт.

Эмоции и мысли, которые Дохён обычно держал под контролем, прошлым вечером лились из него, как бурная река, прорвавшая плотину. Теперь же, проснувшись в доме Сонджу, он чувствовал лёгкую неловкость и не знал, как вести себя дальше. Само осознание, что он позволил себе столько откровенности накануне, кружило голову. И Дохён не привык к тому, что его принимают.

Он откинул край пледа, которым был укрыт, и нахмурился: почему-то футболки на нём не было. Дохён не помнил, чтобы раздевался... Да и куртки, в которой пришёл, поблизости не увидел.

– Что вчера произошло? – Он потёр лоб ладонью, пытаясь припомнить хоть что-то. И в памяти неожиданно всплыло, как Сонджу обняла его. Дохён сглотнул и тряхнул головой, осматриваясь.

Комната при свете дня выглядела не так, как в танцующем полумраке от горящих свечей, но общая аскетичная обстановка оставалась той же: плетёная циновка на полу, небольшой столик с несколькими свитками, полка с книгами да пара подушек, на которых они с Сонджу сидели вчера и на которых он заснул. Взгляд Дохёна скользнул по стене, где висели связки сушёных трав и аккуратно собранные амулеты-пуджоки.

Взъерошив от досады волосы, Дохён встал и громко выдохнул. Разминая затёкшие мышцы шеи, он подошёл к деревянной двери и, отодвинув её, выглянул в коридор.

Из глубины дома, откуда-то слева, доносились журчание воды и тихий голос Сонджу. Двигаясь почти бесшумно, Дохён дошёл по узкому коридору до кухни и посмотрел в дверной проём. Напротив входа на стене висело старинное полотно с каллиграфией, выполненной красной тушью. Дохён разобрал, что на нем было написано что-то о защите дома от злых духов.

Сонджу же стояла к нему спиной у окна, держа маленькую лейку, и поливала цветок в глиняном горшке. Её волосы, всегда заплетённые в косу, сейчас рассыпались по спине ониксовым водопадом в свете утреннего солнца. И без привычных ритуальных одеяний она выглядела... по-домашнему: простая хлопковая рубашка с закатанными до локтей рукавами и спортивные брюки. Дохён почему-то растерялся.

– Хорошо спалось? – спросила Сонджу, не поворачиваясь.

– Лучше, чем обычно, – признался он. Его не удивило, что она почувствовала его присутствие. Но нервозность от того, что он стоял в одних лишь джинсах, без футболки, в чужом доме, немного сковывала тело. – Но не могла бы ты сказать, где моя одежда?

Сонджу повернулась, приподняв бровь.

– В ванной. Ты вчера уснул... И я хотела спросить, как давно ты ходил в храм?

– Вчера. – Дохён проследил взглядом, как она отставила лейку на стол и подошла к плите, что-то помешав в сковороде и покачав головой. Он нахмурился.

– Нет, я не про поручения монахов, а про обряд очищения. – Сонджу покосилась на него. – Кан Инсок-ним никогда не пренебрегал этим после окончания охоты. Ты же должен знать, что сущности цепляются к сильным людям.

– Знаю. Но... Как-то не до этого было.

– Я провела обряд очищения. – Она вздохнула, отложив деревянную ложку на керамическую тарелочку, и сложила руки на груди, повернувшись к Дохёну лицом. – Ты сильно вспотел, поэтому пришлось... Раздеть тебя. Прости, если смутила, нарушив твоё личное пространство.

Он мог бы отшутиться и сменить тему, но не стал. Под этим взглядом вообще трудно было притворяться и пытаться что-либо скрывать. Именно поэтому Дохён никогда без особой надобности не оставался наедине с Сонджу. Её присутствие обжигало, как огонь, к которому протягиваешь замёрзшие руки, – до боли. Она смотрела в душу. И душа, израненная, обнажённая, вымуштрованная, боялась теплоты и понимания в глазах напротив.

– Ничего, – он потупил взгляд. – Всё нормально. Просто... я отвык от того, что...

– Это и есть твоя проблема, Кан Дохён, – Сонджу не дала ему договорить. – Ты считаешь, что забота – это роскошь. А на самом деле... это необходимость. Для тех, кто каждый день ходит по краю бездны.

Дохён не знал, как на это ответить. Не потому, что не понимал, нет. Как раз наоборот. Он молчал, а за окном просыпался город. Скоро улочки Пукчона наполнятся туристами, люди будут торопиться в метро, чтобы успеть на работу, и жить свою спокойную жизнь. Обычную жизнь.

Задумавшись, Дохён перевёл взгляд на руки Сонджу. Маленькие ладони, аккуратные пальцы, чуть испачканные в земле. Просто руки. Человеческие. И вдруг его поразила дурацкая мысль: когда в последний раз кто-то прикасался к нему не во время боя, не когда он был в крови или в ярости, а просто так?

– Мне нужно одеться, – сказал он глухо.

Сонджу улыбнулась. Она подошла ближе и остановилась на расстоянии вытянутой руки. Воздух вокруг неё был соткан из запахов: сандал, мёд, древесная кора после дождя. И где-то под этим еле уловимый шлейф дикого пиона. Дохён задержал дыхание.

– Ванная – в конце коридора. Слева. Я положила всё на полку, – проговорила она тихо. – А завтрак почти готов.

Он кивнул. Не мог выдавить ни «спасибо», ни даже обычное «ладно».

Какое же это испытание – доброта.

Развернувшись, он вышел из кухни, но всё ещё ощущал взгляд Сонджу, направленный в спину. Согревающий. А значит, опасный.

Ванная встретила его рассеянным светом из окна с матовым стеклом под потолком. Деревянный пол был гладким от времени и пах, кажется, эвкалиптовым маслом и влагой. На полочке возле раковины стояли баночки с кремами. Дохён опустил глаза на тумбу, на которой лежала стопка полотенец. Белых. И сверху – его чёрная футболка.

Всё в этом доме было гармонично: свет, дерево, запахи, даже тишина. И только он выглядел как что-то инородное: сорванный лист, занесённый ветром в пруд с лотосами. Частичка хаоса.

Дохён быстро умылся и чуть дольше обычного задержался на своём отражении. Он упирался руками в раковину, всматриваясь в собственное отражение, пока капельки воды медленно стекали по подбородку и разбивались вдребезги. Бросив взгляд на полотенца, он поколебался, но всё же протянул руку и коснулся верхнего. Мягкое. И от этого движения в воздух будто взметнулся запах.

Кожа, нагретая теплом, нотка мускуса и шлейф цветов, распускающихся ночью. Так, наверное, пахнут те, кто умеет разговаривать с богами. Дохён не заметил, как закрыл глаза. Этот аромат проникал в ноздри, въедался в кожу. Он не знал, специально ли Сонджу пользовалась какими-то отдушками, но теперь воздух был полон ею. И Дохён не мог дышать. Не мог надышаться.

Позволить себе расслабиться – редкость. Но с каждым вдохом грудная клетка будто наливалась свинцом. Потому что за этим запахом заботы, принятия и безмолвного тепла стояло то, чего Дохён боялся больше всего: быть понятым.

Распахнув глаза, он быстро схватил футболку и натянул её на голое тело, взлохматив волосы. Дохён не привык быть уязвимым. А это место и женщина заставляли его границы трещать по швам.

Он глубоко вдохнул ещё раз. И вышел.

Вернувшись на кухню, он увидел, как Сонджу расставляет на столе небольшие пиалы с супом, рисом и панчханом, и от аромата еды слегка заурчало в животе.

– Садись, – она рукой указала на место напротив. – Надо подкрепиться.

Потупившись, он сел, и стул под ним мягко скрипнул. Дохён взял ложку и осторожно попробовал бульон. Горячий, слегка пряный, с тонкими нотками кимчи, водорослей и имбиря. Какое-то время они ели в тишине, нарушаемой только звуками случайных касаний ложек и палочек к пиалам. А потом Дохён посмотрел на Сонджу.

– Я ничего о тебе не знаю, – произнёс он, и Сонджу метнула в него удивлённый взгляд, – ты же знаешь обо мне и моей семье, кажется, всё.

– Что ты хочешь узнать? – Она прожевала и, подцепив палочками кусочек вяленого мяса, положила его на рис в пиале Дохёна. – М?

– Ты живёшь одна? – Он посмотрел на рис и мясо и перевёл взгляд на Сонджу.

Она слегка напряглась, на миг посмотрела в сторону.

– Мне суждено общаться с духами до конца своей жизни, – начала она тихо, – это не лучший фон для близких отношений. Когда-то я была не одна... – В её голосе послышалась горечь. – Но духи решили всё за меня и отобрали любимого человека.

Она замолчала и, задумавшись, опустила палочки на тарелку. Дохён почувствовал, как кольнуло сердце: он знал вкус потерь слишком хорошо.

– Прости, – выдавил он. Банальное слово, неспособное залечить раны.

Сонджу кивнула.

– Это было давно. Но болит до сих пор. Я оставила мечты о спокойной жизни, потому что должна поддерживать баланс. Иначе... его жертва стала бы напрасной. Так что да, я не прощаю себе покорность, но... – Она грустно улыбнулась, взглянув на Дохёна. – Всё имеет цену, правда?

Он кивнул. Очень медленно.

И подумал: её боль – это пламя, обжигающее, но живое. А в нём осталась лишь пустота. Пепел, выхолощенный временем. И в этот момент нестерпимо захотелось хоть кончиками пальцев прикоснуться к теплу.

– Я вижу, ты боишься за Хару и выбираешь путь контроля, – добавила Сонджу. – Но защита и разрушение – не одно и то же, Дохён. Не разрушай связь и доверие между вами.

– Я... Теряю её, – прошептал он.

Сонджу в ответ накрыла рукой его ладонь и слегка сжала.

– Принять силу – не значит погибнуть. Ей просто нужно, чтобы кто-то позволил дышать. Твоя сестра не ребёнок, Дохён, и чем больше ты давишь, тем сильнее она ищет выход и поддержку в ком-то другом.

Ком-то другом... Дохён вспомнил записку на столе сестры. Джун. У Хары очень внезапно появился парень, и мысль, что это далеко не случайность, не давала ему покоя.

– Ты говоришь, что принять силу – не приговор, упоминаешь выбор, но у тебя его не было... – Дохён потёр переносицу. – Перестань говорить загадками.

Вздохнув, Сонджу села прямо и посмотрела в окно. Восходящее солнце осветило её лицо, придав коже нежный молочно-персиковый оттенок.

– Я прошла обряд посвящения в орден Чхонунмун ещё в детстве. Бабушка никогда не вела со мной разговоров: принять силу рода или отвергнуть, поэтому плата за неё была лишь вопросом времени. У Хары же выбор есть, как и пример того, как можно жить, отказавшись от силы.

Дохён вскинул бровь.

– Пример?

– Ваша мать. – Сонджу пристально всмотрелась в него. – Имя Пэкхвы не случайно упоминалось Ёнмуном-сынимом. Пэкхва была великой шаманкой, которая когда-то заточила могущественного Токкэби. Унмёнэ Пакви было запечатано её жертвой, и только носитель её крови может разрушить печать. Ваша мать была прямым потомком Пэкхвы, но, встретив Инсока-нима, она отказалась от силы рода и вела обычную мирскую жизнь. Насколько это было возможно, выйдя замуж за охотника и действующего члена ордена Пэкрёнгхве.

Она замолчала, пока Дохён складывал всё в единую картину.

– Если бы отец был здесь, всё бы вышло иначе. Он знал, что делать.

Сонджу наклонила голову.

– Возможно. Но теперь эта ответственность на тебе. Как и на Харе. Вам придётся прийти к взаимопониманию, иначе... это может плохо кончиться. – Она сделала паузу. – Историю ордена Унмён Суходан и всё остальное я бы хотела рассказать и Харе, поэтому привези её в следующий раз. Желательно не затягивать, потому что полотно мироздания колеблется. Если Токкэби решил снова попытаться прорваться в наш мир... Нужно действовать решительно.

В этот миг в кармане джинсов завибрировал телефон. Дохён достал его и быстро глянул на экран. Сообщение от Хары: «Привет, со мной всё ok. Схожу в универ, потом прогуляюсь с подругой, может, загляну в кафе. Ты где?» Чутьё подсказывало, что «подруга» – это Джун.

– Что-то срочное?

– Возможно, – пробормотал Дохён, отложив телефон. – Хара что-то скрывает. Нужно будет проверить. Я постараюсь привезти её к тебе завтра.

– Что ж, давай поедим. И перед уходом можешь, пожалуйста, мне помочь немного? – Сонджу махнула рукой в сторону. – Нужно заменить крепление на дверце шкафа и перенести один сундук. У меня не хватает сил, чтобы сдвинуть его с места.

Дохён колебался долю секунды: ещё не вечер, да и Хара будет в университете как минимум до полудня, если не больше.

– Ладно. Я в долгу перед тобой, – наконец произнёс он.

– Спасибо.

Работа оказалась несложной. Дохён снял старое крепление, заменил на новое, проверил, чтобы дверца не скрипела. Потом – сундук. Громоздкий, тяжёлый, из тёмного дерева с резным драконом на крышке. Он действительно оказался неподъёмным. Пришлось попотеть, чтобы оттащить его из дальней кладовки в ту комнату, где они с Сонджу вчера сидели. И пока Дохён занимался этими мелкими рутинными вещами, снова чувствовал какое-то умиротворение.

Закончив и остановившись, чтобы вытереть пот со лба, он бросил взгляд на Сонджу: она стояла на террасе внутреннего двора, подсвеченная солнцем, что пробивалось сквозь деревья. Сотканная будто из тончайших нитей света, она завораживала своим спокойствием, силой и уверенностью. Но Дохён отогнал эти мысли: у него полно дел и тревог. Он уже прикоснулся к её теплу, ощутил его на кончиках пальцев. Достаточно. Нужно остановиться.

– Закончил? Жду вас завтра? – Сонджу оглянулась.

– Не знаю... – Дохён вздохнул. – Я постараюсь. У нас с Харой сейчас есть некоторые недопонимания.

– Удачи. – Сонджу не стала ничего спрашивать или говорить. Дохён взял из её рук свою куртку, оделся и достал ключи от машины.

Улица встретила его прохладой и уже снующими туристами. Запах Сонджу, покой и уют, – всё это осталось за порогом её дома, а смятение, которое сегодня поселилось в его душе, осталось с ним.

Времени до окончания пар Хары было ещё много. Дохён успел заехать в лавку, разобрать накопившиеся бумаги и, поставив машину недалеко от неё, добраться до университета сестры на общественном транспорте. Когда поток студентов хлынул из главного корпуса, он заметил сестру. Она вышла, постояла несколько минут, рассеянно смотря перед собой, а потом двинулась к метро. Дохён пошёл следом, держась на некотором расстоянии.

Выйдя на станции Мачхон, они пересели в автобус. Свободных мест почти не было, но Дохён устроился у задней двери, украдкой посматривая на Хару. Она заняла сиденье в середине салона и поморщилась, посмотрев в экран телефона. Ехать оказалось недолго: всего три остановки, и на Чхунчхумун Хара поднялась и вышла.

Дохён слился с редкими прохожими, наблюдая, как сестра скрылась за стеклянной дверью кофейни. Подойдя к ней, он аккуратно заглянул внутрь: Хара, видимо, делала заказ. Когда она забрала свой стакан и поднялась на второй этаж, Дохён вошёл в кофейню, взял себе холодный американо и, пока Хара его не заметила, проскользнул на лестницу, ведущую на третий этаж, где была открытая терраса со столиками. Хара села у окна, заняв место ушедшей девушки, и Дохён затаился за углом, наблюдая за сестрой и ожидая, кто же придёт к ней на встречу.

И долго ждать не пришлось. Высокий худощавый мужчина с чёрными растрёпанными волосами подошёл к столику Хары и занял стул напротив неё. Дохён не слышал, о чём они говорили, но, достав телефон, быстро сфотографировал незнакомца. На миг Дохёну показалось, что взгляд того сверкнул золотистым светом.

«Не человек», – простая мысль молнией пронеслась в сознании. Тревога сдавила горло.

Интуиция Дохёна всегда работала хорошо. Он не смог бы охотиться на духов и нечисть, если бы не чувствовал, как меняется пространство в их присутствии. И он был уверен, что Хара была прекрасно осведомлена о сущности человека, вальяжно сидящего перед ней.

Злость ураганом поднялась в груди, и Дохён уже сделал шаг вперёд, чтобы одёрнуть сестру и увести, но на телефон пришло сообщение от Сынмока-сынима: «Срочно нужна помощь. Приходи в храм».

– Проклятие, – прошипел он, осматриваясь. Хара сидела к нему спиной, её собеседник говорил что-то вполголоса, наклонившись к ней ближе.

Сжав челюсть, Дохён убрал телефон и непринуждённо спустился по лестнице сначала на второй этаж, а затем и на первый. Сынмок никогда не звал его по пустякам, поэтому Дохён должен узнать, чего хочет монах, а затем он сможет выследить этого Джуна и навести справки. Если тот действительно не человек, у Дохёна будет один путь. В голове вдруг раздались слова Сонджу: «Но защита и разрушение – не одно и то же», и боль безысходности опалила его изнутри.

Глава 11. Тени и откровения

– Ты опять поздно. Всё в порядке?

– Да, – солгала Хара, не поворачиваясь. – Всё нормально. Просто... гуляла.

Встретившись взглядом с глазами брата, она тяжело сглотнула. Его голос звучал глухо и спокойно, но в этих обыденных фразах она услышала колкие нотки упрёка. Ком подкатил к горлу, и казалось, что сказанные ею слова были слишком острыми: они будто перебили трахею, и теперь было трудно дышать.

Дохён потёр виски и медленно поплёлся в гостиную. Хара смотрела ему вслед, и ей казалось, что ноги брата вязнут в поверхности пола. Он выглядел уставшим и измотанным.

– Проходи. Мне надо с тобой поговорить.

Всё похолодело внутри. Хару будто облили ледяной водой из ведра. Воздух вырвался из лёгких со свистом, но Дохён уже не видел этой её растерянности. Хара ещё раз глянула на своё отражение в зеркале прихожей и убедилась, что выглядит как обычно.

Каждый звук в доме казался слишком громким, будь то скрип доски, движение воздуха у занавески или глухой стук её собственного сердца. Хара медленно подошла к дверному проёму и осмотрела комнату. Огромное количество книг, свитков и тонких тетрадей были разложены по всем горизонтальным поверхностям. Дохён уже сидел на полу у столика среди этого хаоса, на его коленях покоился толстый фолиант, название которого Хара не могла разобрать с такого расстояния. Она шагнула в помещение, но замерла на мгновение: стены будто с укором и осуждением на неё смотрели.

– Что-то случилось? – спросила она, стараясь звучать спокойно, и села рядом с братом.

Он некоторое время молчал, вглядываясь в её лицо, будто искал что-то, но, видимо, ничего не уловил. Дохён слегка откашлялся.

– Где была? – спросил он небрежно.

Сердце Хары ёкнуло, пропустив удар, а потом болезненно толкнулось вперёд. Но она не выдала эмоций и пожала плечами.

– Да так, с подругой болтали в кафе, – соврала с максимально скучающим видом. – А ты сам где пропадал? Я проснулась, а тебя нет.

Он отвёл взгляд в сторону и коротко ответил:

– Был у Сонджу. Потом меня вызвали в храм Чогеса.

Когда Дохён сдвинул стопку тетрадей на столе, одна из них заскользила по гладкой поверхности обложки, едва не упав, но он подхватил её, прежде чем она сползла вниз. Сверху брат положил книгу в позолоченной обложке. Харе показалось, что она раньше видела её в библиотеке отца, на полке, где лежали тексты о защите, изгнании духов и древних божествах, чьи имена давно стёрлись из памяти людей, но остались в записях, вызывающих дрожь.

– У наставника Ёнмуна-сынима случилась... – Дохён помедлил, словно выбирая слово, и качнул головой, – ...неприятность. Если так можно сказать.

Хара, уже собиравшаяся по инерции зевнуть, напряглась:

– Неприятность? Что произошло?

Тишина на миг будто стала осязаемой, наполнив комнату вязким ожиданием. Дохён медленно закрыл книгу, лежавшую на коленях, и пальцами провёл по краю, шепнув что-то, словно запечатывая то, что было внутри неё, а затем наконец поднял глаза на Хару.

– Его нашли в храмовом дворе. Без сознания, с тяжёлыми ранами. – Он вздохнул. – Он в критическом состоянии в больнице.

По спине Хары прошёлся внезапный озноб, спустившийся по позвоночнику змеёй, когда смысл сказанных братом слов дошёл до неё. Она вспомнила лицо наставника – спокойное, светлое, с мягкой и чуть грустной улыбкой, как у тех, кто долго живёт и много знает. Ёнмун-сыним, который учил их, как обращаться с благовониями, как молиться, как ставить защиту, чтобы не только отогнать духа, но и не навредить человеку. Тот, кто по-отечески трепал Дохёна по плечу, а ей – подавал тёплый чай после обряда, чтобы успокоить сердце. И этот человек теперь оказался на грани жизни и смерти? Это не укладывалось в сознании Хары, не вписывалось в картину мира.

– Будда... – сдавленно выдохнула она, растерянно оглядывая книги, разбросанные на полу. – Кто это сделал и зачем?

Она перевела взгляд на брата, и Дохён, сжав губы, ответил:

– Никто не видел, что это за тварь. Но травмы у наставника и странные следы на территории храма указывают на «нечеловеческую» природу.

Его слова прозвучали как-то безэмоционально, но Хара видела, как он нервно теребит уголок книги, стараясь контролировать себя. Сама она чувствовала, как внутри всё скручивается в узел. Почему именно сегодня?

– Тебя же вызвали не просто так? – предположила Хара, возвращаясь к разговору. – Это сделала какая-то сущность?

Дохён посмотрел на неё, нахмурившись:

– Думаю, да. Сынмок-сыним рассказал мне всё, но я ещё не был на месте. Позже поеду в храм Хвагеса, а пока пытаюсь найти что-то в записях отца и тех книгах, что дал Сынмок-сыним.

– Тебе кажется, что такое уже могло происходить когда-то? – Хара предположила, глянув на одну из книг, которая была раскрыта на странице с заголовком «Предзнаменование». – Ёнмун-сыним говорил, я помню, что храмы строили на местах, где грань между мирами тонка, чтобы усиливать защиту нашего мира.

– Да. И кстати... – Он, вглядевшись в её лицо, вдруг заметно напрягся, будто решился поведать что-то важное. – Он рассказал мне кое-что.

– Что сказал Ёнмун-сыним? – спросила Хара, когда пауза затянулась.

Дохён сидел, опершись локтями о колени, и склонил голову, будто прислушивался к чему-то. И когда он наконец заговорил, голос стал глухим. В нём сквозила усталость.

– Он знал отца намного лучше, чем мы с тобой, – начал Дохён. – Он знал намного больше, чем я. – Хара затаила дыхание, услышав горечь в голосе брата. Дохён, наверное, подумал, что отец не доверял ему, раз не рассказал всего... Хара, если честно, понимала брата, ведь она была сейчас на его месте, только вместо отца – Дохён. – Он рассказал мне об Унмёнэ Пакви, – продолжал Дохён. Хара не сразу уловила значение этого слова, но оно резануло слух, прозвучав знакомо.

– Что это? – спросила она осторожно.

– Колесо Cудьбы, – сказал он наконец. – Древний артефакт, созданный, чтобы удерживать равновесие между нашим миром и миром духов. Мы натыкались на него в записях отца, помнишь? – Хара немного помолчала. С ней за эти дни столько всего произошло, что воспоминания спутались, как клубок ниток. Она задумалась. Колесо Cудьбы...

– В записях, которые мы разбирали накануне охоты на мульгвишин, там было что-то о нём, но без объяснений. – Хара посмотрела на брата, и он кивнул.

– Да, и пока оно не движется – граница между мирами держится. Но если кто-то его коснётся... Кто-то, у кого есть нужная кровь... печать может разрушиться. И тогда...

Он не закончил, но Хара уже знала, что дальше. Она чувствовала, как всё внутри переворачивается, как будто до этой секунды она ещё держалась за иллюзию, что всё это – просто совпадения.

– Ёнмун сказал... – Дохён замолчал, подбирая слова, и когда наконец продолжил, говорил, не глядя ей в глаза: – Он сказал, что отец считал тебя связанной с этим.

Мир покачнулся. Словно в комнате сместился горизонт. Хара резко выпрямилась, но руки остались сжатыми в кулаки на коленях, ногти впились в кожу.

– Значит, всё упирается опять в древний конфликт людей и духов? А я... я-то тут при чём? И что значит – связанной? – Её голос дрожал, но она говорила, потому что молчать было невыносимо.

– Кровь проводника, – тихо произнёс Дохён. – Люди, в которых течёт особая сила. Сначала отец думал, что мы оба можем быть такими, но особенно переживал за тебя. Потому что в нашем роду сила всегда шла по женской линии. Отец был не просто охотником, он был хранителем. Состоял в ордене. Их называли Пэкрёнгхве. Это часть Унмён Суходан. Общества, созданного для охраны границы миров. Сонджу тоже состоит в нём, оказывается.

Хара вспыхнула.

– Ты хочешь сказать, он лгал нам всю жизнь?

– Не лгал, – ответил Дохён, покачав головой. – Недоговаривал. Защищал как мог.

Она хотела что-то возразить, но не сумела. Всё внутри неё было словно выжжено. Пусто. И в этой пустоте – только одно чувство: страшное одиночество, потому что теперь и Дохён, и отец, и даже Сонджу были связаны между собой узами, о которых Хара не знала. А она будто снова оказалась за бортом жизни.

– Почему ты не сказал мне раньше? – спросила Хара, голос её сломался. Она закусила губу и перевела взгляд на свои руки. – Почему ты всегда думаешь, что должен нести это бремя один?

– Я сам узнал недавно и собирался рассказать тебе, – выдохнул Дохён. – Не хочу втягивать тебя, Хара, в эту войну, но...

Он вытащил из кармана кольцо и положил его на стол. Металл поблёскивал в свете жёлтых ламп, и Хара узнала этот узор – самтхэгык. Это кольцо Дохён уже показывал ей.

– Это знак мудан Пэкхвы. – Дохён пододвинул кольцо к сестре. – Мама тоже была частью этого. Я нашёл кольцо в пещере, и Ёнмун-сыним узнал его сразу.

Хара медленно потянулась, провела пальцем по холодному металлу, и внутри неё что-то отозвалось. Она не знала, что именно, но... кольцо будто узнало её.

– Что нам делать? – прошептала она, спешно одёрнув руку и посмотрев на брата.

– Пройти обряд и принять то, кем мы являемся. Или отказаться и ждать, пока граница миров снова треснет и начнётся хаос.

– Ты говорил с Сонджу об этом, да?

– В том числе, – кивнул Дохён. – Она сказала, что мама была потомком Пэкхвы – шаманки древней и очень сильной. Именно она заточила могущественного Токкэби, который хотел поглотить мир людей и править им. Унмёнэ Пакви было запечатано жертвой Пэкхвы, и только носитель её крови может разрушить печать.

– Но мама... Она никогда не рассказывала ничего подобного. – Хара нахмурилась и, поведя плечами, посмотрела на брата.

– Она отказалась от дара и выбрала жизнь простого человека. Хотя простой её жизнь сложно назвать, ведь она вышла замуж за нашего отца. – Дохён невесело хмыкнул. – Я не хочу втягивать тебя, – повторил он, взглянув прямо на Хару, – но у нас нет выбора. Ответственность за мир лежит на нас, и если мы не сможем... понять друг друга, довериться... – он не договорил и опустил голову, сжав челюсть.

– Это может плохо кончиться, – закончила за брата Хара шёпотом. Он кивнул. – Я могу чем-то помочь в храме Хвагеса?

– Возможно, понадобятся твои способности чувствовать духов. Ты ведь и раньше ощущала всякие аномалии. Но пока – просто держи меня в курсе, если у тебя появятся странные сны или... вдруг ты почувствуешь присутствие чего-либо. Что-то уже происходит, а я, как ты знаешь, не верю в совпадения.

Хара подняла глаза. Их взгляды встретились.

И в этот миг всё внутри сжалось. Его глаза – тёмные, внимательные, уставшие – будто заглянули вглубь, туда, где шевелилась правда, ещё не облечённая в слова: её сны, её слияние с тем миром, её встречи с тем, кому, по-хорошему, нельзя доверять. И Хара замерла, лишь на долю секунды, но этого хватило, чтобы ощутить, как на границе их доверия что-то дрогнуло.

Она не знала, увидел ли брат эту дрожь в её взгляде. Может быть. Но Дохён не сказал ничего, вернув внимание книгам.

– Да. Конечно... – выдохнула она, и голос предательски дрогнул от того, что впервые за долгое время ей хотелось сказать правду, но она не знала как.

Наступила тишина. Дохён снова переложил несколько отцовских книг в сторону, провёл пальцем по рядам иероглифов в какой-то раскрытой тетради, а Хара в тревожном ознобе обхватила себя руками, пытаясь согреться.

В конце концов она сказала:

– Пойду к себе, ещё надо сделать задания на завтра.

– Я уеду скоро, и не знаю, когда вернусь. Напишу, если к утру не освобожусь.

– Хорошо.

Выйдя в коридор, Хара ощутила, как внутри что-то оборвалось. Сейчас она понимала ещё острее: тайна её новых встреч останется при ней, пока она не будет уверена, что брат не убьёт Джуна, узнав о нём. Или её. А ещё в уме проносились мысли об Унмён Суходан, магии Пэкхвы и о том, что случилось с наставником Ёнмуном. Будто вокруг них сжимался круг зловещих обстоятельств. Почему же это произошло именно сегодня?

Пусть она уже знала о существовании духов, осознавала аномалии вокруг себя – особенно после сегодняшнего, – но признать реальность того, что именно в ней течёт кровь проводника, означало согласиться с тем, что её жизнь никогда не станет прежней.

Хара тихо дошла до своей комнаты, закрыла за собой дверь и пару секунд стояла, опустив голову и пытаясь успокоиться. Подумалось, что недавно – всего пару месяцев назад – у неё были обычные проблемы: лекции, экзамены, редкие семейные перепалки с братом. А теперь мир словно раскрылся в пугающем многообразии потустороннего, где монахов атакуют существа, где говорят о каких-то обрядах и скрытых орденах, и где, похоже, у неё самой есть более внушительная роль, чем она когда-либо могла представить.

Оглядев комнату, Хара зацепилась взглядом за стопку учебных материалов на столе. Тяжело вздохнув, она села за него: духи духами, а учиться за неё никто не будет. Настольная лампа отбрасывала тёплый жёлтый свет на бумаги, создавая уютный островок в полумраке, в голове бурлили мысли о Джуне, о злых духах и том, что её брат, похоже, быстро погружается в омут опасностей, связанных с храмом Хвагеса и загадочным нападением на Ёнмуна-сынима.

Машинально взяв ручку и открыв учебник по истории корейской литературы, Хара бегло пробежала по тексту глазами: параграф о периоде Чосон, где мелькали имена придворных писателей, да анализ традиционной поэзии. Но мысли ускользали далеко от текста книги, возвращаясь к разговору, где брат упомянул ту самую шаманку Пэкхву, сумевшую когда-то заточить могущественного Токкэби.

Токкэби. Харе не казалось уже, она была уверена, что видела его в одном из своих снов. Просто теперь, после посещения разрушенного храма с Джуном, она точно знала, кто он.

Хара поёжилась, чувствуя, как от охватившей её тревоги ломит плечи. Она попробовала сконцентрироваться на учебнике, но глаза слипались...

...Она не заметила, как рука медленно сползла со стола, веки сомкнулись, и тишина комнаты схлопнулась над ней с глухим звуком. Хара вздрогнула и осмотрелась. Она обнаружила себя в странном тёмном пространстве, будто в каком-то каменном зале, освещённом только пляшущими отблесками пламени по периметру.

На гладких плитах проступали тёмные узоры, похожие на иероглифы, некоторые двигались по спирали. Хара сидела на полу и отползла немного в сторону, когда вдалеке послышалось приглушённое эхо шагов. Она приподнялась, осматриваясь в поисках места, где можно было бы спрятаться, но вдруг краем глаза заметила чью-то фигуру.

Хара узнала лицо приближающегося мужчины мгновенно, неосознанно: красивое, с прямыми бровями и глубокими гипнотическими глазами, словно в них жернова перемалывали космос со звёздами. На нём был длинный плащ, который сливался с дрожащей тенью. Волосы цвета воронова крыла, гладко зачёсанные назад, придавали облику холодную аристократическую изысканность. Взгляд, сосредоточенный и властный, был настолько пронзительным, что внутри Хары всё похолодело. Она не могла шелохнуться, словно попала под его чары.

В следующий миг огонь откуда-то сбоку вырвался выше, и она заметила на тени от головы мужчины два изогнутых рога. Он подошёл к ней ближе, склонился, глядя Харе в глаза, и улыбнулся настолько притягательной улыбкой, что она почти потеряла способность мыслить. Ей захотелось сбежать, вырваться из этой ловушки, но тело не слушалось.

– Ты снова здесь, – проговорил он низким, певучим голосом, и эхо прокатилось по каменным стенам. – Я звал тебя... Ты ведь почувствовала?

Хара дёрнулась, пытаясь ответить, но слова застряли в горле. Незнакомец, не дожидаясь реакции, скользнул ближе, и тогда Хара отчётливо увидела, как тени будто танцуют за его спиной, принимая облик чьих-то кривых костлявых фигур.

Он наклонился к её уху, и Хара ощутила слабый аромат, словно подгнивших листьев и отцветших бутонов. От этого запаха хотелось одновременно ужаснуться и подчиниться. Рука его коснулась её подбородка, и холод по позвоночнику пробежал волной.

– Ты знаешь, кто я?

– Т-токкэби, – прохрипела Хара, запнувшись.

Он кивнул и самодовольно улыбнулся.

– У тебя есть то, что мне нужно. – Он продолжил говорить, и голос его проникал в сознание обволакивающим шёпотом: – Приди ко мне. Мы вместе разорвём тонкую грань, и ты почувствуешь мощь, о которой не подозревала...

Обещание бездны, глубокой и манящей.

Хара, бледнея от страха, всё же нашла в себе силы выдавить дрожащий шёпот:

– Отпусти... Я не хочу.

На что Токкэби лишь усмехнулся, и его рука, державшая её подбородок, чуть усилила хватку. Он наклонился ещё ближе, в его взгляде вспыхнула насмешка.

– Ты сама не понимаешь, чего хочешь на самом деле. Но, поверь, мы ещё встретимся.

Словно сквозь чёрную вуаль Хара различила, как он приподнялся, и тени заплясали в унисон с пламенем, закрывая обзор. Мир в тот же миг содрогнулся, точно от землетрясения, и пол под ногами пошёл трещинами. Хара вскрикнула, тщетно пытаясь удержаться, и тут резкий толчок вырвал её из сна.

Она ахнула, распахнув глаза. Перед ней была её комната, где лишь настольная лампа озаряла тёплым светом недописанные строчки в тетради. Сердце колотилось так сильно, что пульс отдавался в ушах. Некоторое время Хара лишь дышала учащённо, оглядываясь, чтобы убедиться, что всё это был сон.

– Что мне делать? – тихо спросила она пустоту и, закрыв лицо руками, расплакалась.

Глава 12. Среди нас

Дохён въехал на парковку недалеко от храма Хвагеса, когда небо над горами стало чернильным полотном без единой прорези для света. Уличные фонари слабо озаряли дорогу, ведущую к воротам храмового комплекса, и тишину нарушал только стрёкот ночных цикад.

Он остановил машину в стороне и перевёл дыхание, прежде чем посмотрел на Сонджу, сидевшую рядом в полутёмном салоне. Она подалась вперёд, коснулась рукавом чогори дверцы, и в отражении бокового зеркала Дохён заметил напряжённость на её лице: похоже, и она была готова ко всем тем неожиданностям, что могли ждать их в сердце храма.

Сынмок-сыним попросил, чтобы Дохён приехал ночью, когда в храме не останется посетителей, а ещё сказал взять с собой Сонджу, потому что ситуация была крайне непростой. Изувеченного наставника Ёнмуна без сознания нашли в храмовом дворе недалеко от сонбана^[47], и никто толком не понимал, что за злобная сила пробралась в священное место. Дохён повёл плечами, потому что от одной мысли, что они могут там увидеть, бросало в дрожь.

Не говоря ни слова, он вышел наружу, почувствовав, как прохладный ночной воздух обжёг уставшее лицо, и достал с заднего сиденья свой кымганчжо. Сонджу возникла рядом, плавным движением, тихо закрыв за собой дверцу машины. Она словно скользила по плотному мраку, и её тонкий аромат сандала, мёда и дикого пиона смешивался с запахом сырости, идущей от лесистых склонов вокруг храма Хвагеса. Тишину нарушал лишь шелест листвы над их головами, и Дохён вдруг ощутил, что вся эта безмятежность – фальшь: в воздухе висело напряжение, предупреждающее, что зло здесь.

У ворот их встретили два молчаливых монаха. Они держали в руках по небольшому фонарю на длинных деревянных рукоятях, от которых исходил медовый свет, дрожащий, словно молитвенные свечи, и от этого света у Дохёна почему-то кольнуло в висках.

Он сдержанно поклонился, вслед за ним Сонджу сделала то же самое: медленно, с достоинством. И в этом поклоне, как и в её спокойной, грациозной походке, было что-то такое, что напоминало Дохёну: она не простая женщина. Сонджу была мудан, и от неё веяло древней силой.

Один из монахов коротко кивнул, размытое пятно света качнулось, и он негромко сказал:

– Сынмок-сыним ждёт вас. В саду, за центральным залом. Поторопитесь.

Гравий мягко шуршал под ногами. Дохён шёл первым. Ровно, уверенно, но с каждым шагом он всё чаще оборачивался. Не из-за недоверия и не потому, что сомневался, что Сонджу идёт за ним, а потому что не мог не проверить. Этот взгляд через плечо стал уже рефлексом, как у тех, кто привык оборачиваться: на опасность, на родных, на тех, за кого несут ответственность.

И каждый раз, когда он поворачивался, Сонджу поднимала взгляд. Спокойный. Тёплый. Сдержанный.

– Что? – спросила она шёпотом, в очередной раз поймав взор Дохёна. Она придерживала рукой край чхимы и тканевую сумку.

– Ничего, – так же шёпотом ответил он и снова развернулся вперёд. Видимо, это уже была привычка – заботиться о ком-то.

Дохён мотнул головой, отгоняя эту мысль.

Их шаги звучали в унисон с мерным постукиванием деревянных чёток в руках одного из сопровождающих, и ни один из монахов не произнёс ни слова за весь путь.

Когда они добрались до внутреннего дворика, Дохён увидел в свете фонарей, подвешенных под скатами крыш, Сынмока-сынима. Он стоял у входа в боковую пристройку, молчаливо вытянувшись в своей тёмной накидке, сцепив руки за спиной, и его силуэт казался продолжением стены. Когда он заметил приближающихся Дохёна и Сонджу, то чуть наклонил голову в знак приветствия.

– Спасибо, что приехали, – проговорил он тихо.

Дохён поклонился.

– Как Ёнмун-сыним?

Монах тяжело вздохнул.

– В реанимации. Врачи говорят, шансы есть, но раны... К сожалению, он до сих пор в беспамятстве. Сонджу-щи, ты чувствуешь что-то? – сказал он, повернувшись к шаманке.

Сонджу прикрыла веки на мгновение, будто прислушиваясь. Она нахмурилась и дёрнулась в сторону, резко открыв глаза и посмотрев в небо. Дохён тоже инстинктивно поднял голову, но ничего не увидел, кроме тьмы, в которой медленно колыхались верхушки деревьев.

– В воздухе витает беспокойство, – произнесла Сонджу, и голос её стал ниже. – Аура священного места была разорвана. Дух с нечеловеческой силой прошёл здесь.

– Наставник, покажите нам место, где нашли Ёнмуна-сынима, – попросил Дохён, когда перевёл взгляд на него.

Монах коротко кивнул и повёл их по тропе, что шла вдоль храма. Каменная крошка скрипела под ногами, но шаги отдавались глухо в ночи. По обе стороны дорожки тянулись стены строений, и тёмные линии крыши из-за редких фонарей, чьё тусклое свечение было не способно прогнать мрак, сливались воедино с окружающим пейзажем.

Освещение здесь было не таким хорошим, как у главного зала, поэтому Дохён достал фонарик из кармана, и яркий холодный луч пронзил пространство. Сынмок-сыним остановился, когда они вышли к участку с плотной кладкой каменных плит, и свет фонарика в руке Дохёна заскользил по ним, выхватывая тёмные пятна, будто въевшиеся в поры серого камня. Резкий запах крови ударил в нос.

Сынмок-сыним присел на корточки и провёл рукой по поверхности одной из разбитых плит:

– Мы пытались отмыть. Но... видите?

Дохён прикрыл на миг глаза, собираясь с мыслями, и попытался представить, насколько сильным должен был быть удар, чтобы разбить толстый камень, который лежал здесь много лет.

– Словно когти хищника, – пробормотал он, когда присел и, посветив фонариком, увидел глубокие борозды.

Проведя пальцем по краю царапины, Дохён нахмурился: сущность, которая смогла оставить такое, не являлась рядовым призраком.

Сонджу, стоявшая всё это время позади Дохёна, вышла вперёд и тоже посмотрела на следы, а потом прошлась вокруг, прислушиваясь. Шелест подола её чхимы заставил Дохёна посмотреть на неё.

– Защита храма не допустила бы проникновение обычного духа без призыва. – Сонджу перевела настороженный взгляд на Дохёна. – И вряд ли Ёнмун-сыним занимался вызовом кого-то настолько сильного...

Дохён кивнул, соглашаясь. Холодный озноб пробежал по спине.

– Ты можешь как-то узнать или посмотреть, что произошло? – тихо попросил он, глядя, как Сонджу достала из сумки маленький пучок обугленной полыни, складной ножик, свечу и стопку бумажных прямоугольников с написанными на них иероглифами.

– Я попробую.

Сонджу опустилась на колени возле самого большого пятна, видимо, там и лежал наставник, и развернула бумагу с символами. Она разложила написанные амулеты в форме круга, с севера на юг, с востока на запад, и прижала ладони к земле. Тихие слова молитвы зазвучали в тишине, а воздух всколыхнулся от резкого запаха зажжённой полыни, когда Сонджу прикоснулась ею к фитилю маленькой свечки. Дым медленно пополз по земле, обволакивая её, и Сынмок-сыним чуть отступил, а Дохён остался рядом, затаив дыхание и держа наготове кымганчжо.

На плите стали мелькать бледные огоньки, будто призрачные искры, когда Сонджу прикрыла глаза и громко произнесла заклинание, призывая свидетеля событий. Монахи, стоявшие в стороне, напряглись, их тени задрожали на стене. Дохён бросил на них взгляд и посмотрел на Сонджу, когда ткань её ханбока внезапно хлопнула, будто от порыва ветра. Было одно «но»: на улице стояла безветренная погода.

В центре круга, который Сонджу выложила амулетами, возникло неясное очертание. Искажённая фигура, словно скорчившаяся в конвульсиях, заколебалась в дыму, издав низкий рык.

– Ирон ирын ханырэ ттыщирода!^[48] – воскликнула Сонджу, ударив ладонью по плите. – Говори, кто напал на Ёнмуна-сынима!

Дохён напрягся, сжав рукоять меча, готовый в любой момент вмешаться, потому что атмосфера вдруг наполнилась злобной энергетикой. Фигура скривилась, издала скрежещущий звук, будто кто-то провёл железом по стеклу, и прошипела:

– Тот, кто давно хотел разрушить врата. Ты знаешь, шаманка, о ком я говорю.

– Не знаю. Говори! – Сонджу вытащила амулет, написанный чем-то красным, и Дохён предположил, что это была кровь лошади.

Фигура в центре круга взвизгнула и вытянулась вверх.

– Токкэби! – захрипела тень трескуче и подняла руки, будто в надежде схватиться за воздух.

Внезапно дым полыни дёрнулся и устремился к Сонджу, точно эта сущность пыталась прорваться к ней. Сонджу резко схватила нож, лежавший рядом, и полоснула по пальцу, приложив его к амулету на земле. Но что-то пошло не так: сгусток тёмной энергии рванул к ней, окатив Дохёна волной холода.

– Назад! – рявкнул он и бросился между Сонджу и духом.

Лезвие кымганчжо вспыхнуло в тусклом свете серебристой полосой. Дохён взмахнул мечом и, резко опустившись на одно колено, ударил по каменной плите, отчего воздух завибрировал, а затем хлопнул себя по груди. Он следил за движением духа и, когда тот поддался призыву, замахнулся и рассёк его надвое. Кымганчжо вспыхнул на мгновение и погас.

Сущность жалобно взвыла, зашипев словно от боли, а потом рассыпалась на клочки, как обугленная бумага, растворяясь дымом полыни в воздухе вместе с удушливым запахом гнили. Сонджу рухнула на бок, тяжело дыша, и Дохён метнулся к ней, придержав за плечи:

– Сонджу! Ты в порядке?

Она глухо закашлялась, прижав руку к груди:

– Да... – Её голос звучал тихо, но она всё же выдавила: – Он сказал «Токкэби».

Дохён понимал, что это подтверждает худшие опасения: Унмёнэ Пакви действительно пришло в движение, и это существо начало охоту. Сынмок-сыним, стоявший сзади и тихо бормотавший молитву, выдавил:

– Значит, Токкэби здесь? Но кто его призвал? Как?

Сонджу дёрнулась в попытке встать, и Дохён помог ей подняться, всё ещё придерживая за плечо. Он чувствовал, как Сонджу дрожала, даже через слои одежды. И в этот момент она показалась Дохёну невероятно хрупкой.

– Для того, чтобы он смог прорваться в наш мир, ему нужна кровь проводника. – Взгляд Сонджу остановился на Дохёне. – Где Хара? С ней всё в порядке?

Сердце у него в этот момент пропустило удар. Его будто вырвали и бросили, как камень, вниз с отвесной скалы. Секунда, две, три. Дохён смотрел на Сонджу.

– Я уходил, она была дома. – Он достал телефон и набрал сестру. Спустя пару длинных гудков она ответила. – Хара, всё нормально? Где ты?

Из трубки донеслось тихое шмыганье носом, а потом её приглушённое:

– Дома... всё нормально.

Он нахмурился, чувствуя внутри закипающую тревогу:

– Что с твоим голосом? Ты плакала?

Последовала короткая заминка.

– Д-да, – Хара запнулась, – просто с парнем немного повздорили. Всё хорошо.

Скрипнув зубами, Дохён замер. Ему сейчас дико хотелось найти этого Джуна, а он был уверен, что Хара говорила именно о нём, и оторвать голову, но он сдержался и ответил, глубоко вдохнув:

– Ясно. Ладно, будь дома и никуда не выходи. Я скоро вернусь.

Он отключил звонок и бросил быстрый взгляд на Сонджу.

– Значит, с ней всё в порядке? – задала она вопрос.

Дохён нервно повёл плечами.

– Да, она так же дома. И я не заметил ран на её руках или других открытых участках тела, когда она пришла сегодня... Мне кажется, что Токкэби в погоне за кровью Пэкхвы не отпустил бы Хару живой, если бы поймал.

Сонджу медленно кивнула и, пошатнувшись, обошла по кругу место призыва. Она смотрела вниз и жевала губу, обдумывая что-то:

– Если не Хара, то... – Она внезапно остановилась и перевела взгляд на Дохёна. – Ты же ходил в пещеру на горе Пугаксан?

– Да, – выдохнул Дохён, сжав кулаки так, что костяшки побелели, а ногти врезались в ладони. Не самое приятное его приключение. – Но почему ты спрашиваешь?

Сонджу молчала с секунду, глядя на него из-под тёмных ресниц, в глазах её отражался свет храмового фонаря и что-то ещё. Сострадание? Тревога? Казалось, эти эмоции были тонко смешаны в её взгляде, как травы в благовониях, и, когда она заговорила, голос её не был обвиняющим.

– Расскажи, что произошло.

Он закрыл глаза на миг, снова видя каменные плиты, языки пламени, чёрный плащ, из которого будто струилась тень, и слыша тот скользкий, обманчиво-гипнотический голос мужчины, обещавший свободу. Дохён коротко поведал о том дне и потёр лоб.

– Это был Токкэби. – Сонджу цокнула. – Нужно было поехать с тобой, но я не думала, что он провернёт такое. Видимо, твоей крови хватило, чтобы он смог пробраться в наш мир. Но он не обладает всей своей силой.

– С чего ты взяла? – Дохён прикрыл глаза, чувствуя резкий укол вины. Чёрт, значит, он, а не Хара, виновен в том, что древний демон пробудился.

– Мы ещё живы, – мрачно ответила Сонджу.

«Мы ещё живы...»

Эти слова, брошенные Сонджу, эхом прокатились внутри него, застряв в груди. Почему-то сейчас, в этой вязкой, пропитанной дымом и тревогой тишине, Дохёну подумалось, что жизнь отныне просто отсрочка того, что неизбежно. И в этом виноват был он. Только он.

Дохён отвёл взгляд и стиснул челюсти, почувствовав, как в нём поднимается ярость, болезненная, обжигающая, та, что остаётся, когда внутри уже всё сгорело.

– Нужно что-то делать, – произнёс он, когда гнев на самого себя опалил сердце. Боль, бессилие и вина смешались в один коктейль и превратились в решимость. – Найдём этого Токкэби и уничтожим!

Но Сонджу не ответила, только медленно начала поднимать с земли свои вещи: нож, полынь, амулеты – всё, что ещё хранило на себе след обряда. И в этом молчании была её сила: она не гасила огонь в Дохёне – она ждала, пока он сам прогорит.

– Поосторожнее с эмоциями, – тихо предупредила Сонджу. Она наградила Дохёна тяжёлым взглядом, и его злость моментально потухла, как спичка, на которую дунули, оставив в воздухе лишь запах обугленного дерева. – Всё не так просто.

– Но если моей крови хватило, чтобы он выбрался из заточения, то должно хватить и для того, чтобы вернуть его обратно, верно?

Но взгляд Сонджу был весьма красноречив. Дохён понял: надежды нет.

– Мы поставим дополнительную защиту на храмы, – негромко сказал Сынмок-сыним.

Он заговорил так внезапно, что Дохён вздрогнул. Он совершенно забыл, что наставник всё ещё стоял рядом, и виновато потупился. Монах за это короткое время будто постарел на несколько десятков лет разом.

– И приставим члена ордена охранять наставника Ёнмуна. Токкэби, очевидно, хотел от него добиться информации... – продолжил Сынмок.

– И неизвестно, смог он получить желаемое или нет, – закончила за него Сонджу.

– Берегите себя. – Сынмок-сыним кивнул, соглашаясь, и подошёл к Дохёну, мягко потрепав его по плечу. – И будьте на связи. Грядёт что-то разрушительное. Мы должны быть сильными.

– Вы тоже, наставник, берегите себя. – Сонджу взяла Дохёна за руку. – Токкэби, если не получил информацию от Ёнмуна-сынима, может попытаться узнать её у вас.

– Ирон ирын ханырэ ттыщирода, – повто рил он слова Сонджу. – Об обряде посвящения Дохёна и Хары поговорим завтра. А сейчас – отды хайте.

Сонджу поклонилась Сынмоку-сыниму, и Дохён на автомате последовал её примеру. Они вышли из двора храма, и небо над ними оставалось таким же чёрным, лишь луна пробивалась сквозь лёгкие облака, серебряным светом выхватывая силуэты горных хребтов. Сонджу продолжала держать Дохёна за руку, пока вела его за собой к машине. И он не спешил отдёргивать ладонь.

– У тебя ледяные руки, – бросила она через плечо, но Дохён ничего не ответил.

У него в груди сейчас разлился Северный Ледовитый океан. Тотальный ледяной вакуум, вымораживающий изнутри всё живое: чувство достоинства, веру в себя, надежду, что хоть что-то ещё можно исправить. Он допустил самую большую ошибку в жизни, дав Токкэби возможность воспользоваться им. И Дохён не знал, как смотреть теперь в глаза Харе, Сонджу и наставникам. Что бы о нём подумал отец?

– Давай.

– Что? – Дохён не понял, чего от него ждала Сонджу.

Она стояла, протянув раскрытую ладонь, у его машины. Дохён нахмурился.

– Ключи. – Сонджу быстро сжала и разжала пальцы. – Я поведу, ты не в состоянии.

Дохён стал ещё смурнее.

– Всё нормально. – Он уже сделал шаг, чтобы обойти её, но Сонджу быстро обхватила его руками и проворно достала ключ из заднего кармана, толкнув к пассажирской дверце.

– Или ты сядешь сам, или я усажу тебя – выбирай.

Выбор без выбора. Дохён сглотнул под этим взглядом, не терпящим возражений, и, открыв дверцу, занял пассажирское место, пристегнувшись машинально. Мысли его на мгновение пришли в настоящий хаос, когда Сонджу устроилась за рулём и приподняла чхиму ханбока на колени, видимо, чтобы подол не путался под ногами и не мешал давить на педали. Дохён отвернулся.

Сначала он просто смотрел в окно, не думая ни о чём и ловя тени и тусклый свет уличных фонарей, расплывающийся на стекле размытыми пятнами. Город постепенно превращался в смазанный безликий пейзаж, и дорога текла через него, как воспоминание, которое не удержать. Дохён смотрел на ночную улицу, на силуэты зданий и только позже понял, что в голове – пустота. Все мысли в одно мгновение стихли.

Дохён украдкой бросил взгляд вбок. Сонджу вела машину спокойно, расслабленно постукивая пальцами по рулю в ритме какой-то мелодии, которую, вероятно, напевала шёпотом себе под нос. И почему-то это не раздражало, а, наоборот, успокаивало. Он снова отвернулся, чувствуя, что ледяная хватка на сердце немного ослабла.

Полоска света зарделась на горизонте, когда Дохён понял, что машина остановилась возле ворот гаража их с Харой дома.

– Переночую у вас, – ответила Сонджу на вопрос, который Дохён ещё не успел произнести. – Так будет безопаснее. Заодно поговорю с Харой.

Глава 13. Грань правды

Хара приникла к слегка приоткрытой двери своей комнаты, застыв на миг в предрассветной полутьме. Откуда-то из глубины дома доносился приглушённый лязг посуды. Учитывая, что она не слышала, как брат вернулся вчера, это было странно. Хара сомневалась, что он проснулся настолько рано, чтобы что-то готовить, если пришёл далеко за полночь, поэтому подошла к кровати и достала из-под подушки телефон: на экране высветилось пять ноль три утра, и ни одного сообщения от Дохёна.

Сделав шаг в коридор, Хара потёрла глаза и прислушалась. Шум затих на мгновение, а затем возобновился. Она сглотнула. Эти звуки будто обрушили на неё детские воспоминания, когда мама готовила завтрак на всю семью, вставая раньше всех. И это был настолько болезненный проблеск памяти, что реальность беспощадно резанула по сердцу: мамы не было в живых уже много лет, а горькая пустота от её отсутствия не исчезла до сих пор. У них всех будто вырвали сердце в тот день. И теперь найти в себе прежнее тепло не получалось.

Ступая по холодному полу босиком, Хара тихо подкралась к дверному проёму гостиной и глянула в сторону кухни: там горел свет, и кто-то действительно перебирал столовые приборы. И это совершенно точно был не Дохён, потому что он, закинув руку за голову и согнув одну ногу в колене, мирно спал на диване. Почему здесь, а не в своей комнате? У Хары не было ответа, но оттого, что в доме появился чужак, страх лизнул нервные окончания. Хотя... Злоба не витала в воздухе. Хара прикрыла глаза, прислушиваясь к ощущениям. Это точно не злой дух и не существо. Человек.

Глубоко вдохнув, она двинулась к кухне и, выглянув осторожно из-за угла, увидела Сонджу. Грациозная, стройная, облачённая в привычный чёрный ханбок, она стояла у плиты и почему-то слишком гармонично вписывалась в пространство, будто это была её кухня.

В желтоватом свете лампочки под потолком её волосы отливали густым чёрным блеском. Казалось, если дотронуться до них, на пальцах останется вязкий след. И спокойные, отточенные движения выдавали сосредоточенность Сонджу. В первый миг при виде шаманки Хара ощутила знакомую настороженность: Сонджу всегда её пугала, но не потому, что была злая, а из-за силы и скрытой мощи, которую носила в себе. Хара слишком хорошо чувствовала их, когда находилась неподалёку от Сонджу, поэтому тоже избегала оставаться с ней наедине. В этом они с Дохёном были похожи.

Дохён. Хара оглянулась на гостиную и нахмурилась.

– Ты рано встала. Я тебя разбудила?

Резко повернувшись, Хара настороженно уставилась на спокойную Сонджу. Напряжение внутри неё нарастало от осознания: в доме никогда не было посторонних. И присутствие Сонджу сбивало с толку и наводило на тревожные мысли.

– Что происходит? – выпалила Хара тихо. – Почему ты здесь? Почему Дохён спит в гостиной? Он... он в порядке?

Сонджу выключила конфорки на плите и посмотрела на Хару взглядом, в котором читались забота и понимание. На её лице растянулась усталая улыбка, но внутри у Хары уже натянулась струна тревоги, готовая вот-вот лопнуть.

– Садись, – спокойно сказала Сонджу, поставив на стол чашку с горячим чаем. Пар мягко поднимался вверх, в воздухе разлился терпкий аромат – мята вперемешку с чем-то горьким и тонкой пряной нотой.

Но Хара не двинулась с места. Она крепко сжала кулаки, отчего ногти впились в ладони.

– Я не хочу чай, – сказала она жёстко. – Я хочу знать, что происходит.

Сонджу молча поставила перед собой вторую чашку и села за стол. Её пальцы едва заметно дрогнули, прежде чем она отпустила фарфор. И от Хары это не укрылось. Потому что Сонджу не из тех, кто теряет контроль. Всегда собранная и спокойная, она выглядела уверенной, кажется, в любой ситуации, но сейчас...

Где-то в глубине души колыхнулись страх и раздражение от бессилия, как будто всё, что Хара знала – вся её жизнь, – пошло трещинами, из которых тянуло холодом. Она устала быть той, кто, как обычно, ничего не понимает.

– Твой брат в порядке, – наконец сказала Сонджу и перевела взгляд с чашки на Хару. – Мы вернулись поздно, и он не хотел тебя будить. Просто устал, ничего серьёзного. А спит в гостиной, потому что уступил мне свою кровать.

– А ты? – голос Хары дрогнул, прозвучав слишком высоко. – Почему ты здесь?

Это был её дом, единственное безопасное место, где всё было под контролем. А теперь всё рушилось. И Хара не знала, что с этим делать.

Сонджу смотрела на неё и долго молчала, прежде чем тихо ответить:

– Потому что тебе нужно кое-что узнать. И лучше, если ты услышишь это от меня.

Откуда-то подул холодный ветер, пробирающий до самых костей. Хара резко обернулась, посмотрела в коридор, перевела взгляд на Дохёна, но он всё так же спал, видимо, даже не слыша разговоров на кухне.

– О чём ты? – прошептала она, медленно повернувшись обратно.

Сонджу сделала глоток чая, поставила чашку на стол и прикрыла её ладонью, как будто хотела сохранить тепло. Или сдержать что-то внутри.

– О том, что ты – не совсем обычный человек, – спокойно ответила она. – И о том, что сейчас от тебя зависит куда больше, чем ты думаешь.

Слова повисли в воздухе. Харе показалось, что пол внезапно превратился в зыбучие пески, и её ноги медленно тонут в них.

– Что ты имеешь в виду?..

– Дай мне свою руку, – попросила Сонджу и протянула раскрытую ладонь.

Хара замерла. На секунду захотелось развернуться и убежать, спрятаться под одеялом, наивно полагая, что ничто не сможет навредить ей под этой тонкой защитой. Но взгляд Сонджу приковал к месту, и Хара снова вспомнила, почему не любила оставаться с ней наедине. В глазах Сонджу клубилась сила, заставляющая чувствовать трепет. Подчиняющая себе. В их глубине Хара теперь видела не одну сотню жизней и усталость от вечной борьбы с тьмой.

На мгновение показалось, что за её спиной встали десятки теней женщин, положивших руку на плечо предыдущей, и силуэт Сонджу вспыхнул фиолетово-чёрным свечением, когда последняя тень коснулась её плеча.

Не в силах ни моргнуть, ни отвернуться, Хара шагнула ближе. Рука налилась свинцом, но сопротивляться просьбе, прозвучавшей больше как приказ, Хара не могла и вложила свои пальцы в ладонь Сонджу.

Мир вспыхнул.

Кто-то словно выдернул землю из-под ног Хары, и она, не удержав равновесие, упала назад, но не столкнулась с холодным полом, нет. Она пролетела сквозь него и рухнула в тело какой-то женщины. Как духи проникают в свою жертву, занимая разум человека и смотря на мир его глазами, Хара увидела образы: каменный храм, залитый лунным светом, тени, скользящие по стенам.

Её будто выдернули из этого тела, и Хара упала снова, провалившись в другую женщину. Она услышала ушами той чьи-то крики, увидела перед собой кровь, растекающуюся по каменным плитам густым слоем.

Снова падение. И снова. Десятки раз. Сотни. Огонь. Зеркальная гладь реки. Наконец Хара разглядела своё отражение, но это была не совсем она. Глаза – они были другие. И видела в них Хара такую же многовековую усталость и силу, способную перемолоть звёздное небо в муку щелчком пальцев. Хара стояла где-то между: между светом и тьмой, между мирами, которые сталкивались, умирали и рождались заново, и ей казалось, что всё вокруг замерло, ожидая её решения. Но какого?

Резко выдернув руку, Хара отпрянула и ударилась спиной о стену. Дыхание сбилось.

– Что это было?! – сорвалось с её губ. Голос хрипел от напряжения.

Сонджу даже не вздрогнула.

– Правда, – спокойно ответила она.

– Какая, чёрт возьми, правда?! – Хара металась взглядом по кухне, натыкаясь на привычные вещи, которые подтверждали, что она дома и всё хорошо. – Почему я это увидела? Кто это был?

Она пыталась дышать ровно, но сердце колотилось в горле, лёгкие жгло, и начало тошнить. Казалось, её сейчас просто вывернет наизнанку.

Внезапно Сонджу встала, и Хара дёрнулась, уставившись на неё. Сонджу медленно обошла стол, не сводя глаз с Хары, и, взяв кружку с чаем, подошла ближе.

– Успокойся и выпей, – тихо сказала она, поднеся чашку к губам Хары.

– Не хоч... – Хара не смогла договорить, потому что Сонджу приложила тёплый фарфоровый край кружки к её губам и слегка надавила. Сопротивляться было бесполезно.

Смотря затравленным зверьком, Хара сделала глоток. Это был чай. Кажется, мятный с имбирём. Сонджу удовлетворённо кивнула и провела подушечками пальцев по её щеке и отошла на шаг назад.

– Садись и не шуми, пусть Дохён отдохнёт нормально. Ты знаешь, что он практически не спит?

Хара послушно села на стул, наблюдая, как Сонджу медленно вернулась к своему месту. Она знала, что Дохён устаёт, много работает и часто засиживается допоздна, но почему-то ей показалось, что это не равно «не спать».

– Откуда ты знаешь?

– Я много чего знаю. – Сонджу вымученно улыбнулась. – Не от всех знаний, правда, становится жить проще, но такова моя судьба.

Это прозвучало так обречённо, что Хара впервые посмотрела на Сонджу другими глазами, почувствовав, что понимает её. Будто Сонджу тоже не давали право выбора.

– Дохён рассказал тебе, что произошло в храме Хвагеса? – спросила Сонджу, отпив из своей кружки.

– На Ёнмуна-сынима напали. – Хара глянула на чашку, из которой её напоили минуту назад, и придвинула её к себе. Это был просто чай, бояться нечего. – Брат говорил про Колесо Cудьбы, орден Унмён Суходан и мудан Пэкхву.

– Да, – Сонджу кивнула, продолжая вглядываться в свою кружку, – история тех, кто защищал границу миров, уходит корнями в глубокую древность, но неизменно зло хотело прорваться в наш мир. Люди всегда были уязвимы, а те, кто был падок на обещания силы и могущества, открывали дорогу в наш мир тому, чего здесь не должно быть. Когда Пэкхва запечатала Унмёнэ Пакви, сильнейший Токкэби, чьё имя уже забыто, был лишён силы и заперт в мире духов. – Сонджу помолчала и посмотрела на притихшую Хару. – Для того, чтобы он смог вернуться, ему нужно разрушить печать на Колесе Cудьбы, а сделать это может только кровь рода Пэкхвы.

Хара почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодный озноб. Слова Сонджу эхом отозвались где-то в глубине души, словно они пробудили в ней нечто, что уже давно было спрятано за многослойной завесой неизвестности и тайн. Она посмотрела на свои ладони.

– Кровь Пэкхвы... – выдохнула она, будто эти слова сами по себе уже являлись заклинанием, и подняла голову на Сонджу. – Получается, она течёт и во мне, и в Дохёне. Почему тогда все так... берегут только меня? А как же брат?

Сонджу задумчиво посмотрела на Хару в ответ, прищурилась, и её взгляд смягчился, контрастируя с обычно строгим и гордым обликом мудан. Она вздохнула и чуть качнула головой.

– Сила рода Пэкхвы всегда передавалась по женской линии, Хара. Женщины из этого рода были шаманками, хранительницами границы миров. Мужчины – защитники и воины, но не проводники. Женская кровь – мост между мирами. И именно поэтому за тобой охотится Токкэби.

Имя древнего демона заставило Хару невольно вздрогнуть. Она помнила тягучее ощущение ужаса и опасности, что возникало каждый раз, когда это существо приходило к ней в кошмарах. Она непроизвольно сжала кружку сильнее.

– Ты хочешь сказать, что Токкэби напал на Ёнмуна-сынима? – спросила Хара, немного подумав. Сонджу кивнула, и Хара сглотнула ком в горле. – И теперь он здесь, среди нас? Но почему именно Ёнмун-сыним?

Сонджу подалась вперёд, и её голос стал ещё тише, будто она боялась, что их разговор может услышать кто-то, кому не нужно знать его содержание.

– Токкэби ещё не вернул всей своей мощи, но он уже проник в этот мир. Мы думаем, что он узнал о связи Ёнмуна-сынима с орденом, поэтому, скорее всего, хотел у него добиться информации, где искать потомков Пэкхвы. Но ему не удалось это. Он ищет тебя, Хара. Пока он слаб, у нас есть возможность его остановить, но тебе нужно быть очень осторожной. Выбирай правильных людей.

Она сделала особый акцент на последнем слове, и от этого сердце Хары на миг замерло. В памяти сразу же возникло лицо Джуна: мягкая улыбка, золотистый блеск глаз, тёмная глубина которых всегда таила в себе нечто необъяснимое и пугающее. Сонджу будто видела его и знала о его сущности, но она больше ничего не сказала, и Хара просто замерла, чувствуя, как страх ползёт вверх, от ступней к самой макушке.

– У меня... вообще есть выбор? – прошептала она, и голос её дрогнул. – Могу ли я отказаться?

Сонджу не ответила, только отвела взгляд. И эта тишина была громче любых слов. Хара почувствовала, как внутри неё оборвалось что-то, подобно толстому металлическому тросу, который не выдержал напряжения. И теперь Хара падала в бездну, потеряв опору под ногами. Она так хотела знать правду, стремилась к ней с тем наивным упрямством, с каким ребёнок требует открыть ему дверь в комнату, где взрослые обсуждают что-то важное, – не понимая, что за этой дверью могут быть монстры. Она хотела чувствовать себя нужной, хотела стать частью мира, где жил брат.

Но когда эта правда наконец предстала перед ней, неизбежная, безжалостная, Хара не почувствовала себя сильнее, не ощутила победы. Она просто поняла, что стоит перед тем, от чего теперь не сбежать. Словно Сонджу не просто рассказала всё, а вложила в неё знание, которое невозможно выжечь из крови, забыть и вычеркнуть. От Хары отныне зависит целый мир, тонкая грань которого держится на чём-то таком зыбком, что страшно даже признать: это «что-то» – она сама.

Шум из гостиной заставил Хару вздрогнуть и обернуться. Он прозвучал подобно выстрелу в гнетущей тишине, что наполняла кухню. На диване, слегка склонившись вперёд и сонно протирая лицо, сидел Дохён. Он выглядел осунувшимся и разбитым, будто и не спал вовсе. Дохён шумно выдохнул и удивлённо посмотрел сначала на Сонджу, потом на Хару, и в его глазах мелькнула не только усталость, но и неконтролируемая боль, которую он обычно прятал. Потому что верил, что, если молчать достаточно долго, раны исчезнут сами собой.

И в этот момент Хара почувствовала в области сердца острый укол вины. Не за какой-то поступок, а за то, что она не замечала: ночи брата полны той же темноты, что и её. Не знала, что он тонет в тех же кошмарах. Что под его непоколебимым спокойствием скрывается бездонная пропасть опасений.

– Что вы тут так рано? – произнёс Дохён хрипло и немного растерянно, когда подошёл к дверному проёму кухни. Его волосы были растрёпаны после сна, и от каждого движения пряди вздрагивали и рассыпались то в одну сторону, то в другую, обрамляя его лицо.

Хара медленно перевела взгляд обратно на Сонджу, чьё лицо в мягком свете кухонной лампочки казалось будто вырезанным из белого нефрита: спокойное и холодное. Но от Сонджу исходила такая сильная энергия, которая ощущалась вибрацией воздуха после разряда молнии. Хара смотрела на точёный профиль шаманки, на линию скул, на плавный изгиб губ, и чем дольше не отводила глаз, тем отчётливее ощущала неуловимую связь с ней. Близость, от которой мурашки шли по коже, будто между ними натянулась невидимая нить общей судьбы. И это её пугало и успокаивало одновременно.

– Я рассказала Харе, что произошло и какова её роль во всём этом. – Сонджу взглянула на Дохёна, и Хара тоже обратила внимание на брата.

Тот задержал взгляд на Сонджу дольше, чем обычно, и в этих нескольких лишних секундах промелькнуло то, что озадачило Хару, будто между ним и Сонджу что-то изменилось. Брат кивнул и, развернувшись, пошёл в сторону своей комнаты.

– Сейчас оденусь и отвезу тебя в универ. Нужно продолжать жить как раньше, несмотря ни на что, – последние слова прозвучали глухо.

В воздухе повис лёгкий запах дождливого леса, коры, хвои и тревоги.

– Он прав, – тихо произнесла Сонджу. – Мы должны вести себя так, словно ничего не изменилось. Но помни: мир уже другой. И ты должна научиться видеть не только то, что лежит на поверхности, но и то, что скрыто.

Хара медленно кивнула. Она пыталась связать всё, что услышала за эти часы, в одну чёткую, логичную картину, но в голове всё плыло. Части пазла будто принадлежали разным мирам: Дохён, Сонджу, Токкэби, древняя кровь, ритуалы... И среди этого хаоса одно имя было, как забытая рана, которую никто не перевязал.

– Джун... – выдохнула она тихо, еле слышно, даже не осознавая, что сказала это вслух.

Сонджу вскинула бровь, в зрачках вспыхнуло ледяное пламя.

– Осторожнее с ним, – произнесла она медленно. – Он не тот, за кого себя выдаёт. И даже если тебе кажется, что ты его знаешь... ты его не знаешь. Будь внимательна, Хара. Токкэби не единственная опасность в этом мире.

В её голосе прозвучала странная смесь сочувствия и беспощадности, и Хара ощутила, как внутри неё что-то надломилось. Ведь она уже знала, кто он, и это знание теперь терзало её изнутри.

Шаги Дохёна вернули её к реальности. Он появился снова, уже одетый, с ключами от машины в руке и сонной улыбкой, предназначенной только Харе. Поймав её встревоженный взгляд, он нахмурился, но промолчал.

– Собирайся, – сказал он мягко. – Иначе опоздаешь.

Хара поднялась, чувствуя, что ноги стали ватными, и перед тем, как выйти из кухни, снова оглянулась на Сонджу: та сидела всё так же, держа чашку с чаем между ладоней. И когда их глаза встретились, Сонджу медленно кивнула. Хара прочистила горло, но ничего не сказала. Недосказанность и неопределённость будущего пугали её до головокружения, и грудь затапливала тоска – неясная, бесплотная, но такая осязаемая, словно привкус чего-то утраченного и одновременно того, чего она, возможно, никогда и не имела.

Глава 14. Имя, произнесённое вслух

По лобовому стеклу ползли редкие капли дождя, и их серебристые хвосты потянулись назад, когда машина Дохёна вырулила из тихого переулка Сонбукдона. Небо над Сеулом отливало сталью, пока рассвет занимался где-то на горизонте: ночная мгла ещё держалась за вершины гор Пугаксан, а утренний свет, вымоченный в молоке тумана, будто боялся пролиться раньше времени.

В салоне машины сидело трое, и у каждого внутри бушевала своя буря.

Дохён держал руль одной рукой, а второй, упираясь локтем в выступ дверцы, подпирал голову. И в этом напряжённо-расслабленном жесте крылась вся его усталость: глубинная, старая, как шрамы на его теле. Он смотрел на дорогу, но всё, что пролетало за окнами, было смазанным, как после ночи без сна: вывески магазинов, неровные линии крыш, мокрые столбы, перекрёстки, светофоры... Всё это сливалось в монотонную плёнку, которая только подчёркивала ощущение движения в никуда.

Хара сидела рядом и молчала. Она была похожа на маленькую птичку, поджавшую крылья в страхе показать, что ранена. Дохёну казалось, что в душе у неё плескалась нерастраченная тревога – он чувствовал это на физическом уровне, но не мучил сестру расспросами. Она упрямо смотрела в окно, где улицы и переулки сонными лентами проносились мимо.

Сонджу устроилась на заднем сиденье. В зеркале заднего вида её силуэт на фоне бархатной полутьмы салона был нечётким, и она то ли задумчиво улыбалась, то ли читала сквозь отражение мысли Дохёна. Он поймал себя на том, что каждые несколько секунд поглядывал в зеркало и крепче сжимал руль пальцами ровно в тех местах, где его касалась Сонджу. Казалось, от её прикосновений остались тёплые следы.

Мотор урчал ровно, но в ушах Дохёна всё ещё звучало эхо вчерашнего предсмертного крика духа и слова Сонджу о нападении Токкэби на Ёнмуна-сынима. Этим утром даже дорожная разметка, зигзагами убегавшая под колёса, напоминала борозды, что он видел на каменных плитах в храме. Борозды, оставленные когтями демона. Дохён посматривал на Сонджу, желая спросить, что она рассказала Харе, но он то и дело замечал, как взгляд сестры цеплялся за небоскрёбы, вывески, клочки неба, лишь бы не встречаться с его глазами, и понимал: разговоры сейчас усугубят ситуацию.

Когда Дохён остановился на привычном месте возле университетской остановки, Хара вышла на улицу и закинула рюкзак на плечо.

– Напишу, когда соберусь домой. – Она наклонилась, заглядывая в салон машины, и сказала это ровным голосом, подняв взгляд на Дохёна и улыбнувшись. – Ты... будь осторожнее, ладно?

Он кивнул, потому что слова застряли в горле, и не получилось сказать «береги себя» в ответ. Хара аккуратно закрыла дверцу и через минуту уже растворилась в потоке студентов. Как только тонкая фигурка сестры пропала из виду, Дохён опустил голову на руль, и кнопки управления на нём кольнули лоб. Дохён выдохнул, будто выпустил из груди облако свинцового дыма.

– Скажи, – его голос дрогнул, и он прочистил горло, – что именно ты ей рассказала?

Сонджу молчала, пока он снова не сел ровно и не посмотрел в зеркало заднего вида. Дохён заметил, как её зрачки сверкнули, поймав блик от стекла проехавшей мимо машины.

– Я пересяду? – спросила она и, когда Дохён кивнул, вышла из машины и практически бесшумно опустилась на место, где только что сидела Хара. – Историю женщин рода Пэкхвы, – произнесла Сонджу наконец. – Я показала ей всю цепь проводниц мудан, которые всю свою жизнь находились между миром живых и миром духов, чтобы древние силы не прорвались через барьер. Я дала ей прожить их судьбы: рождение, обретение силы, смерть и всё заново. Чтобы она знала.

Он не нашёлся, что ответить. Здание университета было подсвечено кроваво-красным восходом, и в отблесках света Дохён вдруг увидел бесконечный коридор тел, сквозь которые протащили его сестру.

– Показала, – хмыкнул он, покачав головой, – радикально. Ты не рассказала ей, что Токкэби здесь из-за меня?

– Нет, эту историю ты поведаешь ей сам. Да и не важно уже, из-за кого он смог прорваться в наш мир. Это могло произойти и по-другому. Ты не виноват.

Он не ответил сразу. Только медленно закрыл глаза, а потом так же медленно открыл их. Потому что легче простить миру его жестокость, чем себе – своё участие в ней.

– Спасибо, – благодарность отозвалась ржавым привкусом на языке. Дохён посмотрел на Сонджу, но быстро отвёл взгляд, помрачнев. Он помолчал. – И спасибо, что... что была рядом. И за то, что осталась у нас дома вчера. Не думал, что ещё удастся поспать дольше двух часов.

Сонджу улыбнулась, и на мгновение её лицо, немного уставшее, смягчилось.

– Теперь я понимаю настороженность Хары, – сказала она негромко. – Вы ведь не пускаете на порог никого. Ни людей, ни духов. Ваш дом похож на раковину моллюска: снаружи крепок, внутри – хрупкий и живой.

– Откуда ты... – Дохён хотел было спросить, откуда Сонджу знает это, но телефон в кармане куртки оповестил о входящем сообщении.

Вытащив его, Дохён разблокировал экран и нахмурился, прочитав сообщение от Уджина: «По фотографии пусто. В реестрах такого человека нет. Пробью по другим каналам – напишу позже». Сердце на мгновение полоснуло холодом. Он перевёл дыхание, сунул телефон обратно в карман, повернулся к Сонджу.

– Это касается Хары? – Сонджу кивнула, проследив взглядом за его рукой.

– Она встречается с кем-то, – признался Дохён, ощутив, как под ложечкой тянет тугой узел злости, вины и беспомощности. – Странный тип. Знаешь Уджина, работает в лавке нашей?

– Знаю.

– У него есть связи, кажется, везде, попросил его пробить по фотографии... К сожалению, пока ничего, а я знаю только имя, без фамилии.

Сонджу напряглась. Движение почти незаметное под складками ханбока, но Дохён уловил его. Несколько секунд она молчала, изучая его лицо, и наконец выдохнула:

– Ким Джун.

Полное имя, произнесённое вслух впервые, словно упало между ними, как железное ядро в колодец, вызвав круги на воде и рябь, что прошлась по позвоночнику и холодной каплей пота скатилась по шее, оставив за собой мурашки и озноб.

Дохён судорожно сглотнул. Дыхание стало отрывистым.

– Ты знаешь его?

– Не то чтобы. – Сонджу качнула головой и прищурилась, всматриваясь в лобовое стекло. – Видела кое-что. И что-то мне подсказывает, ты тоже видел.

Лицо Дохёна перекосило, как от удара: бешеный жар вспыхнул под кожей, но тут же заледенел, превращаясь в острейший лёд на кончиках пальцев.

– Значит, он всё же кумихо, мне не показалось?

– Его сущность не вызывает вопросов, – Сонджу говорила медленно, будто подбирая слова, чтобы не подливать горючего в огонь ярости Дохёна, – но тот факт, что он объявился рядом с Харой сейчас... Наводит на определённые мысли.

Водительское сиденье вдруг стало тесной, скрипучей клеткой. Дохён усилием воли заставил себя успокоиться, а голос – звучать ровно:

– Я узнаю, чего он хочет, и остановлю его.

Он не добавил, что если понадобится – уничтожит, потому что страх, клокотавший под рёбрами, превращался в гнев, а гнев был опасен. Особенно сейчас.

Сонджу наклонилась вперёд и накрыла ладонью его руку, сжавшую ручку переключения на коробке передач. Прикосновение оказалось нежным, но уверенным и тёплым одновременно.

– Остановишь, – подтвердила она. – Но помни: лис лгал людям дольше, чем они умеют строить храмы. Он обовьёт правдой, вывернутой наизнанку, и утащит на дно, прежде чем ты заметишь, что утопаешь.

Дохён сжал её пальцы на долю секунды и отпустил, прежде чем перевёл селектор коробки передач в режим «Драйв» и, посмотрев в боковое зеркало, плавно отъехал от остановки.

До дома Сонджу они ехали молча. Мысли о том, что произошло за последние сутки, медленно оседали в сознании, как мутная глина в прозрачной воде. Дохён приоткрыл окна спереди и подставил лицо ворвавшемуся свежему порыву ветра. Он думал о том, как найти одного кумихо в огромном городе, и пытался вспомнить, не было ли недавно каких-то нападений, похожих на активность девятихвостого лиса. Сонджу, устроившись на пассажирском сиденье, не произносила ни слова, но ощущение её ладони, скользнувшей по его руке, словно продолжало прожигать кожу странным теплом, от которого хотелось и избавиться, и прижать к груди, чтобы оно не погасло.

Припарковавшись на ближайшей улице, откуда можно было дойти до дома Сонджу, Дохён заглушил двигатель и повернулся к ней. Дневной свет спрятавшегося за тучами солнца затекал в салон сквозь лобовое стекло бледным золотом, и это золото подсвечивало Сонджу зыбким ореолом: волосы её отливали чёрным перламутром и вдруг показались настолько мягкими, что Дохён поймал себя на мысли, что хочет коснуться их. Он сморгнул, отгоняя наваждение, и на языке снова осел аромат Сонджу, который, казалось, въелся уже под кожу.

На миг Сонджу посмотрела на него, внимательно, тем самым взглядом, от которого у Дохёна всё внутри выкручивало, дробило кости и разрывало альвеолы лёгких, и отвела глаза, всматриваясь вглубь улицы.

– Сердце твоей сестры настежь открыто. Кто угодно может коснуться его струн, поэтому будь аккуратнее. Ты должен встать рядом с ней щитом, а не цепью, которая тянет её на дно. Она нужна нам. И этому миру, понимаешь?

Слова Сонджу кислотным дождём опустились на плечи, прожигая одежду, кожу, мышцы, и Дохён вдруг почувствовал между рёбрами царапающую боль, словно кто-то выскабливал его изнутри. Он только кивнул в ответ.

– Что собираешься делать сегодня? – Сонджу вздохнула и снова взглянула на него.

– Поеду к Ёнмуну-сыниму. – Дохён потёр шею и упёрся затылком в подголовник. – Хочу проверить, всё ли с ним нормально, и не появлялся ли Токкэби или ещё кто вблизи больницы.

Сонджу кивнула, потянулась к дверной ручке, и в тот миг, когда её пальцы скользнули по металлу, Дохён вдруг ясно почувствовал, как невыносимо тёплый след её прикосновения будто сорвали с его кожи, оставив вместо него болезненное, обжигающее эхо, такое, от которого хотелось протянуть руку вслед и не дать Сонджу уйти. Он вздрогнул и удивлённо посмотрел ей в спину.

– Позвони, если узнаешь что-то важное, – произнесла она и вдруг добавила, совсем тихо: – И спасибо, что впустил в свой дом.

Она не обернулась, не дала ему увидеть ни выражения лица, ни эмоцию, что наверняка скользнула в её глазах, и, возможно, это было даже к лучшему. Потому что, когда дверца захлопнулась и звук отразился глухой волной внутри пустого салона, Дохёну показалось, что невидимая нить натянулась между его сердцем и удаляющейся фигурой Сонджу.

Он смотрел ей вслед, и она словно унесла с собой часть воздуха, которым он дышал в последние дни, и чем дальше она уходила, тем сильнее Дохён ощущал эту струну, звучавшую нотой боли, нотой жгучего тепла и тяжёлого одиночества, которое возвращалось, стоило только ему чуть пошевелить правой рукой.

Клиника при университете Ёнсе встретила ослепляющей стерильностью: все стёкла сияли, белые стены давили, а воздух казался отфильтрованным, как вода в аквариуме, но только внутри этого хрустального сосуда плавала боль. И пахла она перекисью и латексными перчатками. У палаты наставника Ёнмуна стояли двое: женщина в сером костюме и мужчина в чёрном коротком чогори и брюках. Дохён не знал их. Видимо, это был кто-то из ордена.

– Кан Дохён-щи? – Мужчина склонил голову. Взгляд у него был тяжёлый, как свинцовая дробь. – Для меня честь встретить сына Кан Инсо. Вы очень похожи.

– Здравствуйте. – Дохён поклонился, не зная, как ещё реагировать на такие внезапные слова незнакомца. – Я могу?..

Он посмотрел на дверь за их спинами, и женщина сделала шаг в сторону, давая ему пройти.

В полумраке палаты, где жалюзи пропускали внутрь лишь тонкие, острые, как лезвия, полоски света, наставник Ёнмун казался призрачной тенью самого себя: хрупким, уязвимым, странно маленьким на фоне больничных подушек, словно человек, в котором больше не было бесконечного спокойствия и силы, что он излучал когда-то.

Его грудь и плечо были перевязаны бинтами, в воздухе витал слабый запах крови. Дохёна при виде рваных ран на лице Ёнмуна повело так, что пришлось немного подождать, пока в желудке всё успокоится. Сделав несколько вдохов и выдохов, Дохён склонился над монахом и внимательно осмотрел его лицо, руки, а затем перевёл взгляд на трубки, которые тянулись к размеренно попискивавшим аппаратам.

Прикрыв глаза, Дохён прислушался. Ничего. Ни запаха, ни следов демона в пространстве. Значит, Токкэби не возвращался, чтобы закончить начатое, либо... Он открыл глаза и посмотрел на Ёнмуна-сынима. Либо Токкэби был уверен, что старик не переживёт нападение.

Кресло, стоящее рядом с койкой, оказалось очень удобным. Дохён устало опустился в него, откинулся на спинку и потёр глаза. С чего начать? Где искать этого Токкэби? Связан ли он с Ким Джуном, который вился вокруг сестры? Столько вопросов крутилось в голове, что Дохёну хотелось выключить их, как надоевший телевизор, работающий на фоне. Но сделать это было не так просто. Он откинул голову назад и прикрыл веки. Звуки в палате стали приглушёнными, будто вязли в пространстве. Среди них мерещились шаги Токкэби, смех, жалобный стук бусин, рассыпавшихся по каменным плитам. Мысль текла, путалась, обрывалась.

Когда Дохён открыл глаза, комната не изменилась, но в воздухе стояла чёрно-серая дымка, словно кто-то погасил десятки свечей одновременно. На краю больничной койки, на расстоянии вытянутой руки, сидел мужчина: длинный плащ падал тенью до пола, чернильные волосы поблёскивали. Лицо его было бледным, а глаза – две бездны, где клубился огонь. Дохён медленно сел ровно. Он не сказал ни слова, только смотрел и знал: перед ним – он. Тот, кого он искал.

Токкэби.

– Долго бегать не получится, охотник, – произнёс демон. Голос его был мягким, лениво растекающимся в воздухе, словно дурманящий дым. Его пальцы скользнули над неподвижным телом наставника Ёнмуна с небрежной игривостью кошки, нашедшей затихшую добычу. Токкэби улыбнулся, обнажив безупречно ровные зубы, и сказанные им слова проникли прямо в сердце: – Наследница проклятой крови сама придёт ко мне, когда ты перестанешь прятать её за своей спиной.

– Я уничтожу тебя, – ответил Дохён, но, когда нащупал рукоять кымганчжо, понял, что это сон: меч лежал в машине, а Токкэби вряд ли удастся поразить обычным пуджоком.

Токкэби тихо рассмеялся и посмотрел на Дохёна снисходительно, будто уже выиграл партию. Он сжал щёки Ёнмуна-сынима тонкими пальцами и сдвинул губы в подобии жуткой улыбки.

– Даже Пэкхва не смогла, – шепнул демон, и этот шёпот впился ледяным жалом в позвоночник. Токкэби повернул голову наставника сначала в одну сторону, потом в другую, так легко и безразлично, как ребёнок вертит безжизненную тряпичную куклу в руках, и вновь посмотрел на Дохёна, на этот раз с откровенной насмешкой. – И если вы так жаждете попытаться, как ты выразился, уничтожить меня, – Токкэби наклонился чуть ближе, его глаза, налитые золотым огнём, заполнили собой всё вокруг, – можешь готовиться покупать поминальные венки. Я убью всех, кто тебе дорог. С кого же начать? – Токкэби выпрямился и приложил палец к губам, задумавшись. – Может, та мудан? Раз вы что-то сделали, и я пока не могу найти твою сестру, охотник.

Дохён поднялся с кресла медленно, чувствуя, как руки дрожат, как ярость и ужас закипают в крови, но прежде чем он успел сделать шаг, прежде чем успел сказать хоть слово, пространство перед ним взорвалось клубами чёрного дыма, с пронзительным смехом Токкэби. Дохён вынужден был закрыть уши от резкого звука и зажмуриться. Токкэби исчез, словно его никогда здесь не было, оставив после себя лишь горький привкус страха на языке. Оглушительно запищали аппараты, линии на мониторе взбесились. Дохён вырвался из сна с хриплым вдохом: в горле снова почувствовался металлический привкус.

– Сыны Будды, – выдавил он и рванулся вперёд, ударив кулаком по кнопке экстренного вызова.

Двери палаты распахнулись, вбежали двое медиков, медсестра и те, кто охранял Ёнмуна-сынима. Дохёна медсестра аккуратно вывела в коридор.

– Господин, будьте здесь, пожалуйста. – Она коротко поклонилась и вернулась в палату.

Прижавшись лопатками к холодной стене, Дохён с трудом поднял глаза на женщину в сером костюме, теперь стоявшую рядом. Она перевела на него острый, встревоженный взгляд, в то время как её напарник отошёл чуть в сторону, уткнувшись в телефон и торопливо набирая чей-то номер.

– Что произошло? – спросила она сдержанно, но Дохён уловил дрожь в её голосе.

– Не знаю, – прохрипел он, зажмурившись, словно хотел стереть из памяти всё, что увидел, – я... Я задремал, а потом аппараты... словно взбесились.

Ему пришлось сделать усилие, чтобы не сползти по стене на пол, потому что ноги под тяжестью тревоги казались чужими.

Он стоял, сжав руки в кулаки, чувствуя, как секунды тянулись, словно вязкий сироп, а в голове снова и снова всплывали обрывки кошмара: глаза Токкэби и его голос, обволакивающий сознание липкой вуалью обещаний смерти.

«Как он проник в мой сон?» – лихорадочно думал Дохён, стараясь отогнать страх, который клубился под кожей, душил изнутри.

И если Токкэби теперь мог проникать в его сознание, подбираться к нему, когда он теряет бдительность, если демон нашёл в нём лазейку, трещину, слабое место... Дохён сжал зубы, до боли напрягая челюсти, потому что понимал: это значит, что отныне ни один человек рядом не будет в безопасности.

Ни Хара. Ни Сонджу. Никто.

И даже если Сонджу уверяла его, что полной силы Токкэби достигнет, лишь заполучив кровь проводника – кровь Хары, – Дохён прекрасно знал, что демон не остановится ни перед чем, чтобы сломить их всех поодиночке.

Даже его кровь могла стать для существа путём к разрушению. И эту мысль Дохёну было тяжелее вынести, чем холод дыхания смерти на коже.

Вибрирующий в кармане куртки телефон заставил открыть глаза. Дохён достал его и, увидев, что звонит Уджин, сразу ответил.

– Случилось что-то? – Дохён потёр лицо и тяжело вздохнул. – Если по работе, то я позже перезвоню.

– Нашёл его, – Уджин говорил быстро, без обычной колкости и деловой резкости, и Дохёна пробил озноб. – Ким Джун, как ты и написал. Имя всплыло в досье полиции Кёнджи тысяча восемьсот девяносто восьмого года: подозревался в серии странных исчезновений, но дело закрыли – ни тел, ни улик. И должен предупредить, что живёт он немного дольше, чем ты можешь себе представить.

Дохён, затаив дыхание, отвернулся к окну коридора, за которым медленно плыл облачный тяжёлый утренний свет.

– Где ты сейчас? – услышал он.

– В больнице, – коротко ответил Дохён, чувствуя, как каждое слово отдаётся болью в висках.

– Что-то случилось? – голос Уджина стал мягче.

– Потом расскажу. – Дохён сглотнул горечь, подступившую к горлу. – Шли всё, что найдёшь.

– Будет в течение получаса, – пообещал Уджин и повесил трубку.

Дохён, не опуская руки, несколько секунд смотрел на отражение своего лица в стекле, а потом медленно заблокировал экран, и телефон с глухим шорохом скользнул вниз, повиснув в расслабленной руке вдоль тела.

Постояв ещё какое-то время и чувствуя, как ритмично и тяжело бьётся сердце, Дохён бросил взгляд на дверь палаты Ёнмуна-сынима, за которой слышались шаги врачей. Когда же она открылась, двое в белых халатах вышли навстречу, и один из них, молодой, с тенью усталости под глазами, негромко проговорил, глядя поверх очков:

– Мы стабилизировали состояние пациента. Но пока вынуждены ограничить посещения.

– Да, спасибо, – отозвался Дохён.

Он проводил врачей взглядом, внутри себя понимая, что за этой будничной фразой скрывается долгий, опасный путь к восстановлению, который наставнику Ёнмуну ещё предстояло пройти, если только ему вообще суждено будет вернуться к прежней жизни.

Свет холодных ламп в больничном коридоре дрогнул, словно дыхание тени скользнуло по ним, и на миг всё вокруг, даже воздух, казалось, застыло в хрупком равновесии между тем, что было, и тем, что только должно было случиться.

Дохён крепче сжал телефон в ладони, чувствуя, как острая грань корпуса впивается в кожу, и понял, что времени на страх больше нет, потому что где-то там, в пыльных сетях городских улочек, жил кумихо по имени Ким Джун. И Дохён знал: охота началась.

И на этот раз ставки были слишком высокими.

Глава 15. Запретные чувства

Сеульский национальный университет на рассвете напоминал город внутри города: аллеи, окаймлённые рядами старых платанов, высокие здания с каменными фасадами, украшенные тонкой вязью барельефов. Где-то вдалеке отбили башенные часы кампуса Гванак, их размеренный перезвон глухо растекался по широким ступеням центральной площади.

Хара стояла у окна одной из аудиторий на факультете гуманитарных наук, в здании кафедры корейского языка и литературы. Воздух здесь пах старой бумагой, полиролью для мебели и лёгким ароматом кофе, который студенты приносили в стаканчиках из кофеен.

За окном, на пологих склонах гор Самгаксан, всё ещё лежали клочья утреннего тумана, словно горы не спешили просыпаться. Поток студентов, бегущих по каменным дорожкам, выглядел в этом молочном мареве призрачно. Хара прислонилась лбом к прохладному стеклу и на секунду закрыла глаза, впуская в себя запахи, звуки, ощущения этого мира, который каким-то странным образом перестал быть для неё единственным. Теперь где-то рядом, в незримых пластах реальности, уже тянулись нити другого существования – старого, забытого, древнего, в котором были духи, ритуалы и тени проклятых клятв.

И сколько бы Хара ни вдыхала запахи старой мебели, ни ловила аромат кофе, ни слушала сонные голоса студентов – всё равно между ней и этим миром отныне пролегала трещина. Её прежняя жизнь медленно, неумолимо ускользала, словно вода сквозь пальцы.

И Хара уже не знала, сможет ли когда-нибудь остановить этот поток.

Профессор Чхве, известный своей требовательностью и любовью к древней корейской поэзии периода Корё, вошёл в аудиторию, и все студенты, резко затихнув, заняли свои места. Он продолжал что-то увлечённо рассказывать о жанре каса – поэзии старой эпохи, – но слова скользили мимо сознания Хары, не задевая душу. Она слышала лишь собственное сердце: оно билось тяжело и глухо, будто в темнице.

Утренний разговор с Сонджу разорвал её привычный мир в клочья, а картинки, что она увидела от прикосновения мудан, до сих пор стояли перед глазами. Как и чувства, которые Хара ощутила, мимолётно побывав в телах стольких женщин, застрявшие где-то у неё в сердце.

Проводник. Кровь Пэкхвы. Колесо Cудьбы.

Все эти слова звучали в голове колокольным эхом, пугая своей древностью и неумолимостью. Они были как заклятие, брошенное сквозь века, не позволяющее сбежать. Хара никогда не искала силы. Она никогда не хотела быть кем-то особенным. Ей было достаточно просто оставаться собой – Кан Харой, студенткой университета, сестрой охотника на нечисть, живущей среди других, в ритме большого города.

Но теперь казалось, что судьба, холодная и безжалостная, указала на неё рукой. И убежать некуда.

А ещё был Джун.

Хара сжала ладони в кулаки, чувствуя, как дрожат пальцы. Мысли о нём были подобны огню: тёплые, пульсирующие, опасные. Джун... Он был другим. Он был кумихо – древним духом, существом из легенд и ночных кошмаров. Его касания, его взгляд, его голос – всё это тянуло её, завораживало, пробуждало в ней чувства, которые она боялась назвать вслух.

«Он не человек, – напоминала себе Хара. – Он опасен».

Но когда она думала о нём, сердце стучало быстрее, а одиночество, что грызло её все последние месяцы, на мгновение отступало. Джун видел её, слушал и не заставлял ничего делать. Он смотрел на неё, как на обычного человека. И эта жажда быть увиденной сжигала её изнутри.

И ещё Хару утомлял Дохён.

Его забота, его тревога, его желание всё контролировать сковывали движения. Хара знала: он делает это из-за любви, из-за страха потерять последнего близкого человека, но всё равно задыхалась. В мире, где все решения за тебя принимают другие, невозможно дышать. И Дохён будто не хотел её слушать и слышать.

Хара прижала пальцы к вискам, пытаясь отогнать тягостные мысли. Но, как назло, в этот момент зазвенел звонок, оповещая о перерыве, и толпа студентов хлынула в коридор, как разлившаяся река.

– Эй, ты меня вообще слушаешь? – раздался рядом голос Мирэ.

Хара вскинула голову. Мирэ стояла, держа в руках стаканчик с кофе, и смотрела на неё удивлённо.

– Прости, задумалась. – Хара мотнула головой и взяла свою сумку и тетради. – Пойдём?

Они вышли в гудящий коридор и устроились на свободном диванчике у окна, откуда открывался вид на двор факультета. Ветки сакуры за стеклом медленно качались, словно печальные хранители времени, их тонкие ветви роняли последние золотые листья, которые медленно падали на потрескавшийся асфальт. Они кружились в воздухе, описывая замедленные спирали, словно тёплое дыхание прошлого, и этот вид был такой обманчиво мирный, что Харе захотелось закричать.

– Давай, рассказывай, – потребовала Мирэ, отхлёбывая кофе. – Что случилось? Ты сама не своя. Опять.

Хара закусила губу, не зная, как начать. Мирэ, не дожидаясь, сделала вывод:

– Это всё тот парень из пхочжанмачха, да? Вы поссорились?

Хара кивнула, не в силах придумать лучшую отговорку. И на миг ей стало чуть легче – просто от того, что кто-то рядом всё ещё верил в простые объяснения.

– Мы... мы не пара, – пробормотала она, уставившись на свои переплетённые пальцы.

– Но тебе он нравится, – твёрдо сказала Мирэ. – Разве нет?

Хара подняла на неё глаза. И в этот момент поняла, как сложно было признать вслух то, что внутри уже давно было правдой.

– Меня к нему тянет, – выдохнула она. – Но это всё... неправильно.

Мирэ удивлённо подняла брови.

– Почему? Он тебя обижал?

Но Хара лишь покачала головой.

– Он... опасен.

Мирэ склонила голову к плечу, внимательно вглядываясь в неё.

– Иногда опасные люди – именно те, кто меняет нашу жизнь, – задумчиво проговорила она. – Только надо понять: они меняют нас к лучшему или ведут к гибели.

Хара вздрогнула от этих слов, словно Мирэ случайно коснулась сути её страха.

Она перевела взгляд на двор, на рассыпанные по земле листья сакуры.

«Если Джун – ветер перемен, то куда он унесёт меня? В свет или во тьму?»

Следующая пара закончилась в вязком ожидании дождя: небо, затянутое тучами, будто давило на плечи, заставляя спешить, пригибаться, прятать лицо в воротник. Студенты торопливо выходили из зданий, кто-то открывал зонты, кто-то спешил укрыться в ближайших кафе или на автобусных остановках. Мирэ нужно было подойти к профессору по поводу курсовой, поэтому она ушла раньше, и Хара не торопясь складывала свои вещи в сумку, чтобы пойти в следующую аудиторию. Она задержалась в коридоре кафедры, почувствовав странную настороженность, осмотрелась, но, не заметив ничего подозрительного, пошла дальше, проверяя телефон: Мирэ написала, что почти освободилась.

И в этот момент Хара почувствовала его.

Знакомый обволакивающий тёплый аромат, будто солнце на шершавой коре дерева, но в нём была странная глубина: горечь погасшего костра и дыхание диких трав, спрятанных в тумане. Хара не могла объяснить, почему этот запах заставлял её сердце замирать, и почему он был единственным, который не хотелось забывать. Она медленно обернулась.

Джун стоял в нескольких шагах от неё, опершись плечом о каменную колонну, как будто находился здесь всегда. На нём было простое тёмное худи и чёрные джинсы, но даже в этой повседневной одежде он выглядел как модель. Его тёмные глаза ловили свет, будто пряча в себе звёзды, и в этом взгляде было что-то опасное и влекущее одновременно.

– Привет, – негромко сказал Джун, не двигаясь с места.

Хара замерла, чувствуя, как внутри всё сжалось в тугой клубок: страх, волнение, радость – всё перепуталось, обожгло и оставило привкус паники на языке.

– Привет, – прошептала она, перехватив тетради.

Он чуть наклонил голову набок, разглядывая её долгим, внимательным взглядом. И в этом взгляде Хара чувствовала что-то, что заставляло её сердце трепетать мотыльком перед пламенем.

– Я ждал, – сказал Джун, его голос прозвучал мягко. – Думал, может, ты захочешь немного прогуляться сегодня.

Дождь забарабанил по карнизам окон, и мир за ними стал размытым, как акварель на мокрой бумаге, а внутри Хары шла борьба. Здравый смысл, натренированный за долгие годы жизни с Дохёном, кричал о том, чтобы отказаться, убежать, спрятаться. Но в груди, там, где, казалось, давно уже не было ничего, кроме пустоты, разгоралось тёплое желание.

Хара опустила взгляд на свои руки, потом снова подняла его на Джуна. Он не торопил, не давил, просто ждал. И в этом терпеливом ожидании было что-то обезоруживающее.

– Куда? – осторожно спросила она.

Джун пожал плечами, его губы тронула едва заметная улыбка:

– Куда захочешь. Можно просто по городу пройтись. Или туда, где воздух чище.

Хара смотрела на него, и ей казалось, что этот момент как хрупкий фарфоровый шар: стоит сделать неверное движение, и всё рассыплется в прах.

И всё-таки она кивнула.

– Хорошо, – сказала она.

Улыбка Джуна стала шире, но в ней не было ни торжества, ни злого умысла, только странная мягкая радость, от которой сердце Хары совершило кульбит. Джун сделал шаг вперёд, потом ещё один, но остановился, не подходя слишком близко и соблюдая тонкую грань, не нарушая личного пространства Хары.

– Тогда встретимся у ручья Чхонгечхон после занятий? – спросил он, спрятав руки за спиной и наклонившись немного вперёд.

Хара кивнула, чувствуя, как дрожат пальцы, хотя снаружи она казалась спокойной. Она отвернулась, чтобы убрать конспекты в сумку и спрятать лицо за длинной прядью волос, потому что знала: если сейчас посмотрит Джуну в глаза, то не сможет уйти.

Когда она снова подняла голову, Джун всё так же стоял в нескольких шагах от неё, удивительно гармонично вписываясь в поток студентов, будто он был частью этого мира. Её мира.

Хара сидела на низком гранитном парапете у ручья Чхонгечхон и бесцельно скользила пальцами по шершавой поверхности камня. За её спиной, чуть выше, шумел город, но она намеренно оставалась здесь. Вдоль узкого русла, находящегося ниже уровня улиц и отделённого от них лестницами, время, казалось, текло иначе. Эта часть Сеула всегда бурлила туристами, романтичными парочками и офисными служащими, ищущими отдыха в обеденный перерыв, но свет заходящего солнца сейчас придавал пейзажу печальную красоту.

Последние дни перевернули её жизнь, и Хара напоминала себе, что нужно быть начеку, особенно после новостей о древнем демоне Токкэби, который остро нуждался в её крови. И всё же к Джуну её тянуло, как железную стружку к магниту. Сопротивляться этому было трудно.

Она сидела, вглядываясь в рябь на воде, когда почувствовала лёгкое движение воздуха позади, и хотела обернуться, но внутренний голос удержал. В следующий миг Хара ощутила знакомое присутствие и аромат, который теперь невозможно было ни с чем перепутать: сердце застучало, как у зверька, загнанного в угол хищником.

– Извини, не хотел напугать, – произнёс Джун.

Хара повернула голову и увидела его: он стоял совсем близко, хотя мгновение назад там никого не было. Его фигура, как обычно, казалась сотканной из полумрака, пусть солнце ещё и не ушло за горизонт и подсвечивало его лицо. Чёрные пряди волос ниспадали на лоб, а тёмные глаза смотрели с пристальным любопытством, и Хара отвела взгляд. Они оба шли по краю между привычной человеческой жизнью и таинственным миром, к которому принадлежал Джун. Они были разными, но всё же Харе казалось, что они чем-то похожи.

– Ты всегда так бесшумно подкрадываешься? – голос у неё слегка дрогнул, хотя она попыталась не показать этого за шутливым тоном.

Губы Джуна изогнулись в подобии улыбки, которая не коснулась его глаз, тех самых, в которых гибли и возрождались целые миры. Джун опустился рядом на парапет, опираясь ладонями о гранит.

– Привычка, – коротко бросил он.

Они молчали. Неловкость между ними была наполнена тихим эхом шагов наверху и звуками проезжающих машин. Хара решилась заговорить первой:

– Я... пыталась разобраться во всём, что ты мне показал в прошлый раз, – произнесла она негромко, опустив руку на свою сумку, где лежали конспекты о корейских легендах. – Слишком многое не укладывается в голове. Я не знаю, чего бояться сильнее: того, что всё это правда, или того, что ты можешь быть просто иллюзией, которую породило моё воображение.

Он коснулся её руки пальцами, осторожно, словно спрашивая разрешения, и Хара не отдёрнула её. Наоборот, она почувствовала едва уловимую вибрацию от его прикосновения, будто некая сила текла между ними. Показалось, что мир на мгновение вспыхнул чистыми яркими красками, как тогда, на руинах древнего храма.

– Я реальнее, чем тебе может показаться, – произнёс Джун негромко. – Может быть, даже слишком реален. Я живу уже так долго, что порой мои воспоминания смешиваются в одно: я видел, как этот город был совсем иным, когда крыши ещё крыли рисовой соломой, а фонари на улицах зажигали вручную. Я видел, как деревянные дома сменялись холодным бетоном, как грязные тропы становились широкими сверкающими проспектами, где машины теперь мчатся быстрее, чем когда-то ветер с гор.

Хару захватили его слова, нёсшие в себе эхо прошедших столетий. Она почувствовала, как внутри зарождается странное ощущение: смесь очарования и горечи. А ещё невольное сочувствие к тому, кто обречён бессмертно скользить сквозь людские жизни, оставаясь в одиночестве. Неожиданно в голову пришла мысль: а ведь он, возможно, одинок именно в силу своей природы.

Джун продолжал говорить очень тихо:

– Моя жизнь – это длинная цепочка потерь. Я ничего не могу удержать: друзья, близкие, даже враги – все исчезают, когда отмеренный им срок заканчивается. Я думал, что привык. Но каждый раз понимаю, что это не так.

В его голосе звучало что-то похожее на печаль, но это была другая печаль, не та, что у обычного человека. Как будто печаль бесконечного пути. Словно ему пришлось пережить и увидеть столько всего, что любое новое чувство радости сразу окрашивалось мраком неминуемого конца. Мурашки побежали по коже, и Хара невольно сжала ручку сумки крепче.

– Прости, – вырвалось у неё. – Если я могу как-то помочь...

Он чуть заметно качнул головой.

– Ты уже помогаешь. Своим присутствием. Я так давно не встречал того, кто действительно видит во мне не просто сущность из легенд, но и человека.

Его голос стих. Хара не успела ответить, потому что Джун вдруг поднял взгляд и встретился с ней глазами. И в этих бездонных тёмных радужках Хара увидела молчаливую, отчаянную просьбу: не отвернись, не оттолкни, не бойся меня, даже если весь мир скажет тебе бежать прочь.

И это было страшно.

И это было прекрасно.

И вдруг Хара вспомнила тот странный сон, что мучил её в последнее время. Она сглотнула и прочистила горло.

– Ты же не единственный кумихо в городе или, – Хара запнулась, подбирая слова, и отвела взгляд: смотреть в глаза Джуну и думать одновременно было невозможно, – существо?

– Я не один, – медленно начал он, кивнув. – То есть нас мало, но мы живём в этом мире гораздо дольше, чем принято думать. Некоторым из нас трудно сопротивляться желанию быть рядом с людьми. Особенно тем, кто сам был когда-то человеком.

– Из вас? – переспросила Хара. – Кумихо или...

– Существ: духов, демонов, кумихо в том числе. Когда ты живёшь не одну сотню лет, некоторые заигрываются в людей и не могут выйти из образа. Но почему ты спрашиваешь?

Хара недолго молчала, покусывая губу, а потом вздохнула, качнув головой.

– Недавно я видела во сне мужчину... Он звал меня куда-то. Я не помню лицо, но я слышала его шёпот, и это было жутко. Мне всё казалось, что это лишь фантазия. Но... – Она запнулась. – Я чувствую, будто во сне я стояла перед чем-то древним и... голодным. Это был Токкэби. Ты знаешь его?

Джун странно посмотрел на неё. Казалось, слова Хары всколыхнули в нём старые знания. Он провёл ладонью перед её глазами, словно хотел считать образ, застывший у неё в памяти. И действительно, Хара ощутила короткий прилив тепла, когда Джун задумчиво сдвинул брови.

– С чего ты взяла, – тихо попросил он, – что Токкэби только один в наших мирах? О ком конкретно ты спрашиваешь?

Хара закрыла глаза на секунду, снова увидев расплывчатые картинки: фигуру с рогами, злобный шёпот, красноватый отблеск глаз. И вдруг рука Джуна, всё ещё державшая её руку, чуть сильнее сжала пальцы. Когда Хара вновь открыла глаза, то разглядела на его лице напряжённую сосредоточенность.

– Ильгун, – прошептал он, и в его голосе прозвучала тревога. – Это не обычный дух. Токкэби в принципе сильны и хитры. Они способны заманивать людей через границы миров. Но Ильгун... Он древнейший демон, сын Хаоса. Говорят, что он видел создание мира. Ты должна быть осторожна, Хара.

Она тяжело вздохнула.

– Но ведь это был только сон. Может, он ничего не значит.

Джун покачал головой.

– Ты тонко чувствуешь грань миров, так что не думаю, что это просто совпадение. Если это действительно Ильгун, нужно понять, чего он добивается. Но... – Он ненадолго замолчал, посмотрев на Хару. – Прости, не собирался пугать тебя. Я лишь хочу, чтобы ты была готова.

Хара кивнула и вымученно улыбнулась. Джун не первый, кто говорил ей, что она должна быть готова и осторожна, но почему-то его слова не задевали. Харе не казалось, что её пытаются, как ребёнка, оградить от всего в этом мире или навязать своё единственно верное мнение. Она украдкой посмотрела на Джуна: знает ли он, какая сила скрыта в её крови? Хотя, если бы знал, он бы не сидел здесь рядом с ней просто так.

Минуты текли в молчании. Соприкосновение их пальцев стало более естественным, как будто именно так и должно быть.

– Знаешь, – тихо сказала Хара, снова глядя на реку, – если бы кто-то сказал мне месяц назад, что я буду сидеть на набережной рядом с... кумихо, я бы не поверила. Но посмотри, где я оказалась.

Она услышала, как он чуть усмехнулся, и посмотрела на него.

– Я тоже не думал, что буду так открыто сидеть с человеком, делясь своими тайнами. – Джун поднял свою руку и поднёс ладонь Хары к губам, прикрыв веки. – Но посмотри, где я оказался.

Когда он вновь посмотрел на Хару, она увидела тот самый янтарный отблеск в глубине тёмных глаз. Огонёк пожара, который с каждым новым порывом ветра разгорался всё сильнее. Хара вздрогнула, и Джун внезапно спросил:

– Замёрзла? Пойдём в кафе.

Он поднялся на ноги и потянул легонько Хару на себя, помогая ей тоже встать, но она, сделав неуверенный шаг, оступилась и, если бы не крепкое объятие Джуна, могла упасть в воду. Да, Чхонгечхон неглубок, но искупаться в нём осенью было бы чревато для здоровья.

В этот момент Хара вновь попала в плен манящих глаз Джуна. Прижатая к его груди, она не могла пошевелиться, растворяясь в золотом мороке, клубившемся в его зрачках. И под ладонью, зажатой между ними, чувствовала, как учащённо бьётся его сердце.

– Джун, ты используешь на мне свои колдовские чары? – тихо спросила Хара, продолжая тонуть в глазах напротив.

Джун сглотнул.

– Если бы использовал, – он выдохнул и наклонился к её уху: его тёплое дыхание обдало кожу приятной волной, – ты была бы моей в нашу первую встречу.

Хара задержала дыхание. Она покосилась, наблюдая, как Джун медленно выпрямляется. Его лицо всё ещё было близко. Они почти касались носами друг друга, когда Хара неожиданно для самой себя привстала на носочки и поцеловала Джуна. Он ответил незамедлительно, будто только и ждал этого. И все звуки вокруг затихли. Снова, как в тот день на развалинах храма, Хара ощутила пульсацию мира вокруг, потоки энергии, силу Джуна, которая колыхалась внутри него, дикая и необузданная, но когда-то покорно затаившаяся. Он переместил одну ладонь ей на затылок и углубил поцелуй, отчего под веками взорвались десятки тысяч разноцветных огоньков. Такого с Харой ещё никогда не было. Она почувствовала, как в нижнюю губу впилось что-то острое, и когда открыла глаза, встретила затуманенный взгляд Джуна. Он улыбнулся, обнажив клыки.

– Всё ещё думаешь, что я использую свою силу?

– Нет, – прохрипела Хара и смутилась.

– Пойдём в кафе, ты замёрзла.

Джун подхватил её сумку с земли, взял Хару за руку и повёл к ближайшей лестнице. И, кажется, впервые Хара не думала, куда идёт. Она просто позволяла себя вести, не сопротивляясь. Джуну хотелось доверять.

Глава 16. Пропасть между нами

Город, наполненный привычным шумом толпы и отдалённым рокотом транспорта, постепенно успокаивался, но для Кан Дохёна этот вечер казался испытанием. В каждом порыве ветра он ощущал скрытую тревогу, напряжение, не дававшее ему покоя.

Он стоял в тени уличного фонаря, которая укрывала его словно плащом. Кафе, освещённое тёплыми жёлтыми огнями, располагалось прямо напротив. Сквозь большие панорамные окна Дохён отчётливо видел сестру и Джуна, сидящих за столиком. Их лица выглядели настолько спокойными и счастливыми, что сердце Дохёна болезненно покрывалось коркой льда. Он редко видел Хару такой и, признаться, не мог вспомнить, когда сестра так беззаботно смеялась. Она казалась свободной от тяжести, которую они оба несли на своих плечах с момента гибели отца.

Хара наклонилась чуть вперёд и внимательно слушала каждое слово Джуна. Дохён знал, кто перед ней – не человек, а существо древнее, опасное и совершенно чуждое их миру. И Хара не могла не понимать этого, ведь она всегда чувствовала существ и духов лучше, чем кто-либо. Почему тогда её глаза так доверчиво смотрели на кумихо, почему её пальцы касались его руки с такой осторожной нежностью, словно перед ней не хищник, способный разорвать её одним движением, а кто-то драгоценный и близкий?

Сердце Дохёна забилось быстрее, когда Джун потянулся к её руке, мягко переплетая пальцы. От этого жеста внутри поднялась волна ярости и страха, смешавшаяся с болезненной беспомощностью. Дохёну хотелось ворваться туда, прервать этот момент, вытащить Хару, встряхнуть её и заставить взглянуть реальности в лицо. Но если он это сделает сейчас, Хара окончательно отвернётся от него, а этого нельзя было допустить.

«Она знает, – вдруг понял Дохён, и это осознание пронзило его сердце и лёгкие подобно клинку. Он закашлялся. – Хара уже давно знает, кто он, и всё равно выбирает быть рядом».

Ему стало тяжело дышать. Сомнения терзали его разум, словно острые когти.

Если сестра действительно знала, то почему не говорила ему? Неужели доверяла кумихо настолько, что скрывала от собственного брата свои истинные чувства, свою боль и страхи?

Неожиданно дверь кафе распахнулась, и Хара вместе с Джуном вышли на улицу, смеясь над чем-то. Дохён отступил, глубже уходя в тень, и следил за ними, задержав дыхание. Он видел, как волосы Хары мерцали в свете фонарей, как она беззаботно касалась руки Джуна. Эта картина врезалась в сознание, наполняя сердце горечью и отчаянием.

Хара и Джун направились вдоль набережной, медленно шагая по тротуару, где у воды светились разноцветные фонарики, отражаясь в спокойной глади Чхонгечхона. Шаги Дохёна были бесшумными, он двигался за ними подобно призраку, сливаясь с тенями зданий, сокращая расстояние, но не позволяя себе приблизиться.

Он был напряжён до предела, чувства обострились. Дохён ловил каждый жест, каждое движение сестры и кумихо, словно пытаясь понять, чем руководствовалась Хара. Внезапно он ощутил странное покалывание в кончиках пальцев, как будто воздух наполнился электричеством. Что-то было не так. Джун обернулся, точно почувствовав наблюдение, и на мгновение их взгляды пересеклись: глаза кумихо сверкнули холодным нечеловеческим блеском, полоснув Дохёна ледяной дрожью.

Он вздрогнул, отвёл взгляд, спрятавшись за углом ближайшего дома, а когда снова выглянул из убежища, перед ним уже никого не было. Дохён вышел на тротуар, сердце забилось в панике. Хара и Джун исчезли, словно растворились в ночи, не оставив даже призрачного следа.

– Нет... Хара! – его голос был тихим, но беспокойство в нём было слышно.

Дохён шагнул вперёд, осматривая улицу в попытке поймать хоть какое-то знакомое движение, услышать голос Хары, но всё, что доносилось до него – живущий своей жизнью город, который будто не подозревал, что происходит внутри него. Дохён прикрыл глаза, чтобы уловить присутствие сестры, обычно яркое и крепкое, как толстый металлический трос, но сейчас не мог почувствовать абсолютно ничего. Будто их связь внезапно оборвалась.

Паника нарастала с каждым мгновением, пока он хаотично метался вдоль ручья, ища хоть какие-то следы Хары или Джуна. Но тьма оставалась безжалостно молчаливой, а воздух – холодным и пустым.

Наконец, обессилевший, Дохён остановился. Впервые за долгое время он ощутил абсолютную потерянность, как в тот момент, когда отец больше не вернулся домой. Но думать о том, что с Харой случилось что-то страшное, Дохён не хотел. Он резко развернулся и побежал к припаркованной в переулке машине, чтобы проверить дом. Может, Хара вернулась туда?

Ночь окончательно сомкнула свои чёрные крылья над городом, когда Дохён наконец свернул в узкий проезд, ведущий к дому. Шины тихо прошуршали по гладкому покрытию гаража, звук мотора затих, и на мгновение повисла абсолютная, тревожная тишина. Дохён медленно выбрался из машины, и воздух вокруг него словно сразу загустел, наполнился знакомым тягучим запахом, от которого его тут же охватило беспокойство.

Он замер. Запах был терпким, сладковатым, и Дохён понял, кому он принадлежал. Кумихо. Джун был здесь, проник в их дом, оставил свой след, словно намеренно дразня. Неужели он настолько охмурил Хару, что она нарушила главное правило семьи: не приводить в дом никого постороннего? От этой мысли гнев и страх смешались в груди Дохёна, превращаясь в пульсирующий комок.

Всматриваясь в густую темноту двора, Дохён медленно шёл от гаража к главному входу в ханок, чувствуя, как тени вокруг будто тянутся к нему скрюченными пальцами, готовые сорваться в любой момент с места, чтобы вцепиться в горло. Однако дом, окружённый высоким каменным забором, оставался спокойным: мягкий свет лампы, видимо, из гостиной, разливался по коридору. Дохён открыл дверь и шагнул внутрь, вдыхая привычный аромат древесины, сушёных трав, лёгкой дымки благовоний, осевшей на стенах за долгие годы. Хара была здесь. Дохён почувствовал это. Он, не раздеваясь, прошёл по коридору, свернул в гостиную и остановился. Дверь, ведущая на террасу внутреннего двора, была приоткрыта, и сквозь неё струился прохладный ночной воздух, наполненный ароматом влажной земли.

Хара сидела на деревянном полу террасы, обняв колени руками и задрав голову к потемневшему небу, усыпанному звёздами. В тусклом свете фонарей её лицо казалось особенно бледным. Она выглядела задумчивой, словно заблудилась в лабиринте собственных мыслей и не могла найти путь обратно.

– Ты была с ним, – произнёс Дохён резче, чем собирался, и его голос прорезал ночную тишину, словно лезвие. Тот факт, что сестра притащила это существо сюда, заставил гнев клокотать внутри и лишил способности мыслить здраво.

Хара резко повернула голову, глаза её расширились от неожиданности.

– Что? О чём ты?

– Не притворяйся. – Дохён сделал шаг вперёд. – Я знаю, кто он. Джун – кумихо. Я видел вас. Почему ты скрывала от меня? Почему молчала?

Хара открыла рот, явно собираясь ответить, но её голос потонул в резком порыве ветра, внезапно ворвавшемся на террасу и рассыпавшем по воздуху сухие листья. Что-то тёмное, стремительное и беспощадное ворвалось в их пространство, заставив обоих отшатнуться.

– Осторожно! – выкрикнул Дохён, рефлекторно вытянув руку вперёд и уже шепча слова мантры, привлекающей внимание духов.

Воздух вспыхнул, слова разрезали ночную тьму, превращаясь в ослепительную вспышку света, но дух, сотканный из тьмы и ненависти, резко свернул и, минуя Дохёна, бросился прямо на Хару. Она подскочила на ноги и отшатнулась, но упёрлась спиной в деревянную балку, поддерживающую крышу. Дохён дёрнулся вперёд, когда увидел этот выпад, полный жестокой слепой ярости.

– Хара! – крик ужаса вырвался из его груди.

Но в этот момент перед его глазами произошло что-то невероятное. Хара зажмурилась, выставив руки вперёд, и в её ладонях вспыхнул ослепительно яркий огонь, который перекинулся на тёмное существо, превращая его в осыпающуюся пеплом тень. Дух взвыл пронзительно и мучительно, всё ещё пытаясь достать изогнутыми пальцами до Хары, но рассыпался искрами у её ног.

Наступила оглушающая тишина. Дохён стоял, не в силах двинуться, его дыхание было прерывистым, а глаза широко раскрылись в потрясении. Хара смотрела на свои дрожащие руки.

– Что... что это было? – тихо спросила она, посмотрев на Дохёна. В её взгляде читался ужас, смешанный с отчаянием.

Дохён медленно подошёл ближе. Он осторожно коснулся плеча сестры, готовый поклясться, что слышит, как быстро и тревожно бьётся её сердце.

– Ты изменилась, Хара, – тихо произнёс он, глядя ей в глаза, словно в попытке увидеть в них ответы. – Ты совсем другая.

Она молчала, лишь её губы слегка дрожали, и Дохён понимал: Хара сама не до конца понимала, что только что вырвалось наружу, какая сила, слепая и древняя, вспыхнула в ней, как факел, подожжённый неведомой рукой. Эта сила отличалась от того, что он видел тогда, на крыше, во время изгнания духа из тела молодой художницы. И когда Дохён понял это, ему стало страшно. Не за себя, а за сестру, чья жизнь теперь оказалась навсегда связанной со способностями, которые могли разрушить её саму.

Воздух на террасе был тяжёлым и неподвижным. Мир будто замер в ожидании того, что произойдёт дальше. Дохён старался дышать ровно и успокоить бешено колотящееся сердце, но руки всё ещё слегка подрагивали. Его взгляд был прикован к Харе, которая стояла напротив, бледная и взволнованная. Она напоминала ему зверька, попавшего в капкан и не знающего, как выбраться, чтобы не сделать себе хуже. Дохён глубоко вздохнул и на мгновение зажмурился.

– Ты хоть понимаешь, что делаешь? – Он медленно открыл глаза.

Отпустив Хару, Дохён сжал кулаки, стараясь справиться с нахлынувшими эмоциями, но слова сами рвались наружу, острые и безжалостные, как стрелы.

– Ты впустила монстра в наш дом?

– Здесь никого не было, – ответила она.

– Ты думаешь, я не чувствую вонь этого лиса? Я похож на дурака, Хара?

Она молчала, стоя перед ним с опущенными руками и широко раскрытыми глазами. В уголках её глаз Дохён увидел собирающиеся слёзы. Хара заморгала часто и отвела взгляд, закусив губу.

– Не веришь мне? – Она как-то отчаянно покачала головой и хмыкнула.

– Я прошу правды. Ты даже не понимаешь, как это опасно, – продолжал Дохён чуть тише, – не знаешь, на что он способен. Сонджу же сказала, что от тебя сейчас зависит судьба целого мира. Так почему ты поступаешь так? Что он сделал с тобой?

– Замолчи! – голос Хары внезапно прозвучал громко, резко, сорвавшись на высокой ноте, как звон разбитого стекла. Она сжала кулаки и уставилась на Дохёна исподлобья. – Ты думаешь, я не знаю? Думаешь, я не вспоминаю о том, что рассказала Сонджу? Ты хоть представляешь, каково мне? У меня вот здесь, – Хара ударила себя в грудь, – теперь десятки, нет, – она качнула головой, – даже сотни жизней, которые Сонджу мне показала. Каждая предыдущая мудан из рода Пэкхвы крепко цепляется за моё сердце, проникает в лёгкие и шепчет на ухо. И пусть это моя судьба, но, Дохён, кто дал тебе право что-то решать за меня?

В её глазах загорелся странный огонь, какого Дохён никогда прежде в ней не видел. Он замер, потрясённый этим внезапным изменением в сестре, которая всегда была для него простой и понятной.

– Не тебе решать, кого я буду любить и кем стану, – произнесла она тихо, но твёрдо, и ударила Дохёна в грудь. Удар был несильный, но он отошёл на шаг назад. – Мы с тобой не дети, Дохён. Хватит делать вид, что можно спрятаться за стенами этого дома и отвернуться от всего. Дом больше не защитит нас.

В этих словах было столько боли и обиды, что Дохён просто смотрел, как Хара, бросив на него злой взгляд, уходит. Её ответ казался точкой невозврата, и это отрезвляло.

– Я не приму этого, – сказал Дохён глухо, словно каждый произнесённый слог был острым лезвием, царапающим изнутри. – Ты ошибаешься. Не могу довериться твоему чувству, если оно ведёт тебя в лапы чудовища.

Повисла тяжёлая осязаемая тишина. Хара остановилась и оглянулась, посмотрев на Дохёна. Она молчала какое-то время, и на секунду он испугался.

– Тогда... тогда не вмешивайся, – сказала она, сжав кулаки так сильно, что побелели костяшки пальцев. – Я буду идти своим путём, даже если он приведёт меня в ад.

И в эту минуту, когда они стояли напротив друг друга, разделённые тьмой, всколыхнувшейся между ними, из тени всплыло странное свечение. Дохён заметил его краем глаза и резко обернулся.

На стене, рядом с которой исчез дух, остался странный отпечаток: тонкие линии, сплетённые в замысловатую вязь, образовывали круг с восемью лучами – Колесо Cудьбы. Оно едва заметно светилось, но чем дольше Дохён смотрел на него, тем отчётливее становилось ощущение, будто какая-то сила пробуждалась в воздухе.

– Нет... – прошептал Дохён, сделав шаг вперёд. – Это...

Он видел, как из центра круга потянулась тонкая трещина, почти неразличимая, но сердце его ухнуло вниз.

– Печать слабеет, – произнёс Дохён замогильным голосом и перевёл взгляд на сестру.

Они стояли вдвоём, ослеплённые этим знанием, и в тусклом свете Хара казалась тенью, тонкой, бледной. Дохён на миг закрыл глаза, сдерживая порыв закричать от бессилия. Они теряли время. Теряли друг друга. Теряли этот мир.

И где-то за пределами их дома, за пределами привычной реальности, уже расправляло крылья то, что должно было остаться навечно запечатанным.

Глава 17. Зов крови

Ночь была странно тихой и одновременно полной звуков, которые Хара прежде не замечала. Она сидела на полу в своей комнате, обхватив колени руками и закутавшись в тонкое одеяло, и пыталась справиться с дрожью, которая не имела отношения к холоду. Во дворе лениво покачивались тени деревьев, за каменной оградой проезжали редкие машины, и отсветы их фар попадали в окно. Тени, жившие в её комнате, танцевали на стенах, как обычно, но сегодня они не пугали Хару и, казалось, не стремились коснуться её. Что-то изменилось.

Она не могла уснуть. Нападение демона вывело её из равновесия окончательно, и то спокойствие, которое она ощутила днём с Джуном, растворилось, как тонкий кусочек бумаги, упавший в лужу. Сила, что вырвалась из неё, пугала, хоть Хара и понимала её природу.

Посмотрев на свою ладонь, Хара вздохнула и спрятала её под одеяло, упав на тёплый пол и подтянув ноги к груди. Она проследила, как тень, похожая на маленького человечка, дёрнулась, заметалась по стене и быстро юркнула в тёмный угол. И стоило моргнуть, как кривые уродливые силуэты двинулись снова из угла, будто человечек их потревожил.

За стеной находилась комната брата. Хара задрала голову, посмотрев на неё, и прислушалась, но ни шагов, ни какого-либо движения не было. Ночь была тихой. После ссоры Дохён, видимо, тоже ушёл к себе, а Хара осталась наедине со своими страхами и вопросами. За последние дни их связь будто надорвалась, как чрезмерно натянутая ткань, и Хару выводило из себя то, что Дохён упрямо игнорировал очевидное, продолжая стоять на своём.

Она закрыла глаза, надеясь на крохотный отдых, но сразу погрузилась в беспокойный сон: бескрайний лес, темнота и чёрное небо над головой. Между стволами деревьев блуждали мерцающие огни, и Харе казалось, что это глаза каких-то зверей. Или, может быть, духов. Неожиданно послышалось дыхание: тяжёлое, горячее. Оно обожгло затылок, и Хара резко развернулась, но за спиной никого не было. Только голос, прозвучавший над самым ухом: «Просыпайся». Хара вздрогнула и распахнула глаза. Сердце колотилось, как если бы она пробежала несколько километров.

Осознав, что поспать не получится, Хара вытерла взмокший лоб ладонью и осторожно вышла из комнаты, прихватив кофту и стараясь не шуметь, чтобы не потревожить Дохёна. Во дворе было прохладно: наступила середина осени, и лёгкий ветерок, шуршащий в ветвях, приносил какое-то облегчение. Хара запахнула кофту, скрестив руки на груди, и подняла голову в небо: луна наполовину пряталась за туманной дымкой, а звёзды всё так же привычно мерцали на бархате небосвода, будто в мире ничего не происходило.

Пройдя по деревянному настилу, Хара с любопытством заглянула в тёмные уголки двора. Теперь даже знакомые предметы казались другими. Она стала различать нюансы света и тени, замечать малейшие детали и слышать то, что раньше не слышала. Словно кто-то улучшил её органы чувств. Но вместе с тем теперь отчётливо ощущалась сила, казавшаяся прежде лишь маленькой искоркой, которой хватало только на то, чтобы просто чувствовать потустороннее.

Хара вздохнула, приложив ладонь к груди и посмотрев вниз. Она не шутила, когда сказала Дохёну, что внутри неё отголоски нескольких поколений мудан Пэкхвы тянут её за собой, перешёптываясь. И любой другой бы, скорее всего, уже сошёл с ума от голосов, однако Хара за последние несколько лет научилась абстрагироваться и игнорировать то, что видит, слышит или чувствует. Но сейчас ей было тяжело. Наследие рода давило на плечи, стискивало лёгкие и всячески пыталось обратить на себя внимание.

От размышлений её отвлекло едва уловимое движение в воздухе. Порыв ветра пронёсся по двору, и вдруг Хара уловила знакомое присутствие. Она повернула голову, вдохнула глубже дурманящий аромат свободы и прошла по террасе вглубь двора, чтобы выйти к воротам. Джун, очерченный лунным светом, будто персонаж из старинной легенды, стоял, прислонившись плечом к приоткрытой калитке.

Хара удивлённо смотрела на него, но Джун лишь приподнял бровь, когда их взгляды встретились. Его поза выражала спокойную уверенность: руки в карманах, взгляд внимательный.

– Что ты здесь делаешь? – нарушила молчание Хара, оглянувшись на дом. Если Дохён сейчас увидит непрошеного гостя, проблем будет ещё больше.

– Я войду?

Посмотрев на свои босые ноги, Хара всё же прошла по каменной дорожке к нему и встала напротив.

– Зачем ты пришёл?

– Ты изменилась, – негромко сказал он, взглядом скользнув по её лицу и шее. – Что-то случилось?

– О чём ты? – спросила она, смотря вниз и переступая с ноги на ногу.

Джун вздохнул и шагнул к ней. Воздух вокруг Хары будто задрожал, как мираж над раскалённым асфальтом. Она перевела на него взгляд и снова попала в ловушку его глаз. Джун немного наклонился вперёд, чтобы быть на одном уровне с ней, и заглянул, казалось, в душу.

– Можно мне войти? – повторил он вопрос, заставив дыхание Хары сбиться окончательно.

– Дохён увидит.

Джун выпрямился и посмотрел ей за спину, прищурился, прислушиваясь. Ветер колыхал пряди его волос, обрамляющие лицо, и Хара засмотрелась на его профиль.

– Не увидит, он спит. А ты, – он вновь устремил на неё взгляд, – заболеешь, если продолжишь стоять босиком. Я зайду?

Сглотнув, Хара медленно кивнула. Джун легко подхватил её на руки и направился по боковой тропинке к террасе. И вот сейчас она готова была выслушивать брата, ведь нарушила то самое главное правило дома семьи Кан, но Дохён нарушил его первым, когда пустил на порог Сонджу. Да, мудан не была существом из другого мира, но она была чужой.

– Так что случилось? – Джун аккуратно поставил Хару на деревянный пол и спросил шёпотом.

Сколько она могла рассказать? Только про нападение? Или про ссору с Дохёном тоже? И нужно ли было упоминать, что вообще-то до сегодняшнего дня их дом был под надёжной защитой, а теперь у порога сидел кумихо, и Хара его сама пустила во двор... Внезапная мысль кольнула сознание, и Хара внимательно посмотрела на Джуна.

– Наш дом многие годы был защищён от вмешательства любых сил извне, – она проследила, как Джун сел на пол, и, немного помедлив, опустилась рядом, – но сегодня дух напал на нас. Он не мог быть обычным, и ни я, ни брат не впускали его.

– Это Ильгун, – Джун подтвердил догадку Хары, и она закрыла глаза. – Я узнал кое-что, поэтому уверен, что это был он. Видимо, выследил Дохёна, и знает, что ты будешь где-то рядом.

– И что же ему нужно? – Хара спросила только для того, чтобы убедиться, что до этого момента Джун не был в курсе. Она и Дохёну хотела сказать, что если бы Джун хотел причинить ей вред, то уже сделал бы это.

– Твоя кровь.

– Моя кровь... – повторила Хара, глядя на свою ладонь. – Ты ведь... про то, что я – проводник между мирами?

Джун наклонился, заглядывая ей в лицо, и протянул руку. Он осторожно коснулся её ладони, скользнув по ней и переплетая их пальцы, и по телу Хары прокатилась волна тепла.

– Ты не выглядишь удивлённой. Что-то произошло ещё?

– Нет, – Хара выдохнула, ощутив, как колени слегка дрогнули. Всё же в его присутствии было что-то гипнотическое, лишающее почвы под ногами. Память о его прикосновениях в храме и на набережной ожила и хлынула потоком, пробуждая смешанное чувство страха и желания. И под внимательным взглядом янтарных глаз невозможно было что-то скрывать. – Да, – добавила Хара.

Джун ждал. А Хара смотрела на свою руку в его руке и молчала, думая о том, как изменилась её жизнь в последнее время. Резко. С ног на голову. И вот она не помогает Дохёну охотиться на кумихо, которые обычно губят людей, а сидит рядом с одним из них.

– Ты же помнишь, чем занимается мой брат? – Хара покосилась на Джуна.

– Сложно забыть, – он кивнул, улыбнувшись.

– В общем, мы немного повздорили. Он говорит, что я изменилась, но как я могу оставаться прежней, когда вокруг происходит столько всего и это всё связано со мной?!

– Ш-ш-ш. – Джун прикоснулся ладонью к щеке Хары и заставил её посмотреть на него. – Учитывая обстоятельства, изменения – это нормально. Я чувствую, что ты боишься чего-то. Чего? Ильгуна?

– Я... – она всмотрелась в глаза Джуна, запнувшись, – я боюсь, что теряю себя.

– Ты всегда знала, что отличаешься от других, – проговорил Джун негромко, скользнув рукой по её запястью к локтю. – С детства, наверное, чувствовала, что твой взгляд на этот мир уникален. Поэтому мне кажется, что ты не теряешь себя, а наоборот, обретаешь. В конце концов, долго оставаться на границе миров не получится.

– О чём ты? Мудан же как-то выживают.

– Они принимают силу и одну из сторон, поэтому могут долгое время находиться на границе. – Джун пожал плечами и оглянулся. Хара тоже посмотрела назад: ей показалось, что она услышала какой-то шум в доме.

Они молчали несколько секунд, прислушиваясь, но, когда стало ясно, что это не Дохён, Хара немного расслабилась и спросила:

– А если я не хочу?

– Ты можешь закрыть на это глаза, – отозвался Джун, чуть нахмурившись, – но не думаю, что зов крови оставит тебя в покое. И ты можешь убежать от меня, – тихо произнёс он, – но не убежишь от себя. Если ты не примешь свою природу, другие могут прийти за тобой.

– Кто – «другие»? – спросила Хара, вскинув голову, и внутри кольнуло беспокойство.

Джун усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

– Я говорил, что нас, живущих среди людей, мало, но мир духов велик. И ныне многие существа хотят освободиться, почувствовав, что печать на Унмёнэ Пакви ослабла. Проводник вроде тебя – лакомый кусочек.

Хара сглотнула. Значит, вокруг действительно идёт охота на тех, кто способен открывать границы между мирами, а она – один из главных объектов интереса?

– Ты не представляешь, – продолжил Джун, чуть приподняв бровь, – сколькие уже ищут тебя. И я – не единственный, кто чувствует твоё пробуждение.

Хара напряглась, осознавая, что она, возможно, нуждается в защите даже больше, чем думала. На миг показалось, что воздух стал холоднее. Всё, что Хара сейчас услышала, – часть той правды, от которой она бежала.

– А ты чего хочешь? – всё-таки спросила она, помолчав. – Почему ты рядом?

Джун посмотрел на неё с лёгкой печалью.

– Хочу тебе помочь. Хочу, чтобы ты сама выбрала, кем быть, до того, как другие сделают выбор за тебя. Не сопротивляйся, позволь силе течь естественно, – прошептал он и коснулся её щеки.

Пальцы Джуна были холоднее, чем она ожидала, но от этого прикосновения в ней вспыхнуло пламя. Хара ощутила вибрацию собственной силы, а ещё странное чувство притяжения к Джуну. Это притяжение было опасно, как лезвие ножа, но в то же время манило, будто обещало освобождение от всех страхов.

Но Хара всё равно боялась: как только она отпускала страх, её захватывало то самое чувство, при котором стиралась грань между ней и миром духов. Будто, сделай она неверный шаг, – и откроются врата, ведущие к необратимым последствиям. И всё же в глубине души поднималось желание попробовать, узнать, на что она способна. Жажда, которую она не могла контролировать.

И в следующую секунду их губы сомкнулись. Мягко, медленно раскрываясь навстречу друг другу. И мир вокруг грозился взорваться мириадами осколков от переполнявших Хару чувств. Словно вспышка молнии, которая осветила всё внутри, и желания, страхи, сомнения сгорели в какой-то миг в этом взрыве. Хара зажмурилась, чувствуя, как леденящий душу страх неизвестности смешивается с обжигающим теплом наслаждения.

Губы Джуна были теплее, чем руки, и в них ощущалась хищная настойчивость. От него пахло лесом и дымом, и этот аромат окутал сознание, как дурман. Хара ответила на поцелуй, позволив себе на миг забыть обо всех тревогах: о Дохёне, который наверняка не одобрил бы эту связь, о пробудившихся духах, о своей внутренней борьбе. Джун притянул Хару ближе, и губы его дрогнули так, будто каждое прикосновение причиняло ему боль. Хара почувствовала, как пальцы сжались сильнее на её руке.

– Ты не представляешь, как я устал бороться, – прошептал он, целуя, и Хара впервые услышала в его голосе не силу, а отчаянный страх.

Сердце Хары колотилось так, что казалось, ещё чуть-чуть, и оно вырвется наружу.

– Ты не боишься меня? – спросил Джун, с явным усилием над собой разорвав поцелуй. Он заглянул ей в глаза, и в свете уличного фонаря Хара увидела в его янтарном взгляде полыхающий пожар.

– Нет, – прохрипела Хара, цепляясь пальцами за его ладони, которыми он держал её лицо.

– Тогда увидимся? Боюсь, ты замёрзнешь.

Джун улыбнулся, поцеловав Хару в нос, и встал, отступив в тень, где его силуэт стал едва различимым. В следующую секунду он растворился в сумраке, как дым. И действительно, Хара уловила запах горьковатого дыма, знакомого ей ещё с тех пор, как они встретились впервые.

– Я не могу... – Она вскочила на ноги и сделала шаг вслед за ним, но замерла.

Казалось, что Джуна и не было здесь. И только лёгкий шлейф всё того же аромата дыма и леса, словно смешанного с жаром костра, висел в воздухе. Хара прижала руку к груди, чувствуя, как сердце разрывается от смятения.

Она вглядывалась в лунный свет, заливающий двор, и боролась с бурей чувств: страх, влечение, горечь, злость на себя и на судьбу. Внутри словно разрывался узел противоречий: она хотела и быть обычным человеком, и познать свои возможности, и сохранить связь с братом, и... возможно, быть рядом с этим лисом. Она закрыла лицо руками и осела обратно на террасу.

Кто эти другие? Токкэби? Злые духи? Или, быть может, целая армия существ, рвущихся в мир людей, как Дохён говорил о нарастающей активности в потустороннем мире? Возможно, уже завтра ей придётся перестать отрицать собственные возможности. Да, Дохён, наверное, взорвётся от ярости, узнав, что она добровольно окунается в магию, но есть ли у неё иной путь?

Убрав руки от лица, Хара задумчиво провела кончиками пальцев по губам, вспоминая вкус поцелуя Джуна. Огонь и дым, аромат леса, пьянящий, будто зелье шаманки. И всё-таки где-то в глубине души она понимала, что эта связь таит опасность. Он мог прийти, чтобы помочь, а мог вести игру ради собственных целей. Но он дал ей выбор.

– И что будет дальше? – тихо прошептала Хара, задрав голову к мутному небосводу. Луна стыдливо выглядывала из-за облаков, словно предсказывая, что ясности не будет в ближайшее время.

Собравшись с духом, Хара на миг прикрыла глаза и сосредоточилась на ощущениях в теле. Раньше она боялась это делать, но теперь, после ночных разговоров и проявления силы, она хотела посмотреть, не увидит ли что-то ещё. Мурашки пробежали по коже, а в недрах сознания смутно сверкнуло нечто вроде золотистого сияния. Ей чудилось, что внутри неё затаилась большая сила, теплящаяся и ждущая, когда она сама её призовёт. И Хара обязательно призовёт. Она сделала выбор.

Глава 18. Противостояние

Дохён лежал на матрасе в своей комнате и смотрел в потолок. Раны в душе, оставленные прошлой ночью и разговором с Харой, нестерпимо болели.

Утро медленно втекало через незашторенное окно. Первые робкие лучи солнца освещали разбросанные по полу вещи. Дохён повернул голову, чтобы нащупать телефон, лежавший где-то рядом. Он замер на долю секунды, рассматривая, как мельчайшие частицы пыли клубились в тусклом свете осеннего солнца. Они были будто застигнуты врасплох в безмолвном вальсе, и Дохён коснулся холодного пола ладонью, почувствовав шершавую структуру досок. Телефон нашёлся чуть выше. Дохён разблокировал экран и посмотрел на время: почти половина седьмого. С учётом того, что лёг он около четырёх, это был успех.

Дыхание Дохёна было ровным, но внутри каждый вдох отзывался скрежетом, как плохо смазанный механизм. В ушах до сих пор звучали слова Хары, врезавшиеся в память ржавым гвоздём и оставшиеся там, не позволяя ране затянуться.

«Не тебе решать, кого я буду любить и кем стану».

Безжалостная правда, которую он не готов был принять.

Он медленно сел, откинув одеяло в сторону. Тело сопротивлялось, для каждого движения приходилось прикладывать усилие. Когда Дохён провёл ладонью по лицу, лёгкая щетина кольнула пальцы. Нужно было побриться.

Дохён прислушался.

За стеной было привычно тихо. Но сейчас тишина лежала тяжёлым покрывалом, и в этой тишине не ощущалось покоя – она была затишьем перед бурей, тревожным и гнетущим. Хара была дома, он знал это, но спокойнее от этого ему не делалось.

Поднявшись, Дохён потянулся и ощутил холод пола. Взяв футболку со стула, он сделал шаг к двери и остановился, заметив в зеркале на дверце шкафа своё отражение. Дохён окинул себя взглядом и вздохнул.

– Паршиво выглядишь, – констатировал он, натянул футболку, растрепав волосы ещё сильнее, и вышел в коридор.

На кухне Дохён делал всё на автомате: повернул кран, набрал воды, закинул капсулу в кофемашину, подставил кружку. Горький резкий аромат заполнил пространство. Дохён глубоко вдохнул и посмотрел в окно, сложив руки на груди.

Когда кофе был готов, Дохён вышел на террасу и позволил себе на мгновение закрыть глаза. Доски пола безучастно скрипнули под его весом, и, когда он снова открыл глаза, взгляд его устремился к стене: там, где вчера исчез дух, всё ещё мерцал полупрозрачный отпечаток – Унмёнэ Пакви. Оно бледно светилось предвестником надвигающейся беды.

Подойдя ближе, Дохён ощутил вибрацию, словно от стены исходила пульсация, и где-то внутри, между деревянными балками, билось сердце того, кто пытался прорваться наружу. Дохён осторожно коснулся символа кончиками пальцев, и дрожь усилилась, пронзив руку до самого плеча так внезапно, что пришлось отдёрнуть её.

Печать слабеет, а между ним и Харой образовывается зияющая бездна, готовая поглотить их обоих.

Звук открывшейся двери вывел Дохёна из гипнотического созерцания метки. Он не обернулся, услышав тихие шаги в гостиной, но знал, что Хара стояла там сейчас. Она не переступала порог террасы, будто боялась нарушить тишину и не знала, как начать разговор после вчерашнего. Дохён, если честно, тоже не знал, но делать вид, что ничего не произошло, как обычно это бывало после мелких склок и споров, не получится.

Он замер на мгновение, не в силах вымолвить ни слова: у него не было новых аргументов, не было утешительных фраз, не было надежды, которую можно предложить, чтобы склеить разбитое. Дохён сам нуждался в точке опоры. Отпив остывший кофе, он развернулся и прошёл на кухню мимо застывшей сестры.

Не произнеся ни слова, Дохён достал ещё одну кружку и поставил её на стол. Хара не двинулась, продолжая стоять на границе между коридором и гостиной. Дохён же открыл холодильник, достал яйца, зелёный лук, остатки кимчи.

– Прими душ, – бросил он через плечо, склонившись над ящиком с рисом. – От тебя несёт лисом.

В его голосе не было злости, лишь усталость. Лезвие слов Хары всё ещё оставалось в груди, но пока Дохён ещё мог держать оружие в руках, дышать и принимать решения, он не допустит, чтобы Хара исчезла в той пропасти, что разинула беззубую пасть между ними.

Привычным движением Дохён переложил крупную жемчужную крупу в миску рисоварки и поставил её под кран. Промыв несколько раз рис, он положил ладонь сверху него и набрал воды так, что она покрывала его руку. Приготовить завтрак казалось сейчас отличной идеей, словно от этого мир вокруг не расползётся окончательно по швам, и вместе с ним – семья Дохёна, его долг и та ускользающая уверенность, что он всё ещё может что-то контролировать.

В кухне было свежо. Дохён наклонился к плите, включил одну конфорку и поставил на неё сковороду, потом вернулся к столу, где уже стояла миска с взбитыми яйцами для омлета. Он методично отмерил соевый соус, влил его в миску, перемешал всё ещё раз и вылил смесь на сковороду. Пространство наполнилось уютным шипением и знакомым ароматом.

Хара появилась на пороге кухни одновременно со звуком кофемашины, когда последние капельки свежесваренного кофе упали в кружку. Она настороженно наблюдала, как Дохён накладывает рис в пиалы, как аккуратно перекладывает омлет на тарелку и нарезает его. Дохён делал вид, что не замечает взгляда сестры, но видел всё.

– Садись, – он кивнул на стол и проследил, как Хара медленно опустилась на стул, поправив волосы.

Напряжение всё ещё висело между ними оголённым высоковольтным проводом, и нарушало его только лёгкое постукивание ложек и палочек о тарелки. Дохён сел прямо, зажав кружку в ладонях.

– Мы с тобой всё равно семья, – его голос прозвучал тихо. – Хочу, чтобы ты знала: что бы ни случилось, я буду рядом.

Хара подняла на него глаза и медленно кивнула. Дохён заметил, как её плечи чуть опустились. Они семья. И он не отдаст свою единственную сестру каким-то там существам из мира духов.

– Сегодня я не смогу подвезти тебя. – Дохён отставил кружку с недопитым кофе и встал. – У меня есть срочные дела.

– Хорошо, – Хара растерянно проводила его взглядом.

Вот только Дохён ещё не придумал, какие дела ждали его. Кроме очевидного: нужно было найти Джуна.

Утро медленно расползалось по улицам Сеула, пока Дохён бездумно вёл машину. Лучи солнца скользили по холодному стеклу небоскрёбов, отблесками устремляясь в низкие пролёты переулков, разливая по ним драгоценные капли золота. Дохён не сразу понял, где оказался, но, заглушив машину, вышел на улицу и посмотрел в сторону переулка, который вёл не куда-нибудь, а к дому Сонджу.

Он не звонил заранее, не предупреждал о визите, поэтому не знал, дома вообще Сонджу или же нет. Дохён остановился в нескольких шагах от лестницы, ведущей к двери, и глубоко вдохнул свежий и одновременно умиротворяющий воздух, походивший на травяной отвар, успокаивающий давящую душевную боль. Когда он поднялся к двери, она распахнулась сама, бесшумно и плавно. Сонджу стояла в коридоре, настороженно всматриваясь в лицо Дохёна. Она была одета как в то утро, когда он проснулся здесь: белая рубашка и спортивные брюки.

– Проходи, – сказала она тихо, заплетая волосы в косу, – не стой на пороге. Я как раз собиралась заваривать чай.

Внутри дома, как всегда, запахи складывались в симфонию ароматов, от которой становилось спокойно на душе: сушёные травы, горечь благовоний, пыль старых манускриптов и, кажется, аромат печёных каштанов. Дом Сонджу жил и дышал вместе с ней. Свет, проникающий сквозь расписные бумажные панели на окнах, казался мягким и тёплым. Он рисовал на полу размытые квадраты, наполняя комнаты уютом. И даже тишина здесь была особенной.

Дохён молча снял ботинки и прошёл по тёплому дощатому полу на кухню. Сонджу, не оборачиваясь на него, поставила чайник на плиту, потянулась к шкафчику у раковины и достала из него две кружки, с полки рядом взяла стеклянные баночки с чаем и, видимо, травами. Она ничего не спрашивала, лишь бросала на Дохёна короткие взгляды, пока он продолжал стоять в дверном проёме.

Качнувшись с пяток на носки, Дохён всё же шагнул вперёд и сел за стол, устало опустив плечи. Сонджу поставила перед ним фарфоровую чашку, украшенную тонким рисунком осоки, и, когда налила в неё только что заваренный чай, струйка узорчатого пара поднялась вверх.

– Ничего не спросишь? – Дохён посмотрел исподлобья на Сонджу. Она изящно отставила чайник и повела плечами.

– Ты не пришёл бы просто так, поэтому я жду, когда ты сам расскажешь, что произошло. – Она устроилась напротив и поднесла кружку к лицу, прикрыв веки и вдыхая аромат.

Когда Сонджу вновь подняла на него глаза, Дохён готов был поклясться, что на мгновение ему показалось, что взгляд не принадлежал шаманке, которую он знал много лет. Он потупился.

– На нас вчера напал какой-то дух. Дома, – уточнил Дохён и глянул на Сонджу: она лишь слегка приподняла бровь. – И... Я теряю Хару. Она стала намного сильнее и не хочет слушать доводы разума.

– Ты не потеряешь её, – тихо сказала Сонджу, опустив голову, – если готов дать ей свободу выбора. Даже если этот выбор ранит тебя до глубины души, понимаешь?

– Ты знаешь что-то, чего не знаю я? – Дохён подался вперёд и попытался заглянуть в глаза Сонджу.

Ему казалось, что она что-то недоговаривает. Ведь очевидно же было, что любая связь с потусторонним не доведёт до добра. Но Сонджу как-то слишком спокойно воспринимала любую информацию о кумихо и о том, что Хара явно что-то скрывает. В условиях того, что от его сестры зависело слишком много, – поведение шаманки настораживало.

– Я рассказала всё, что знаю, но, к сожалению, мои знания не безграничны. Могу сказать только одно: будет трудно. – Сонджу вздохнула, выдержав испытующий взгляд Дохёна, и, встав, пересела к нему, заняв место рядом. Теперь они практически касались руками друг друга. – Хара не уходит, а ищет себя. Ты же боишься, что на её новом пути для тебя не останется места. Но это не так.

Дохён затаил дыхание. Он не знал, что ответить, потому что Сонджу была очень проницательной. Как и всегда. Каким-то образом она будто заглядывала в самые укромные закутки души и выскребала оттуда то, что сам Дохён не мог озвучить. Видела его насквозь, смотрела с пониманием и снова и снова обжигала своим взглядом, от которого Дохён уже не мог скрыться. Это было невыно симо.

Не думая, он коснулся её руки. Кончиками пальцев, лёгким, едва уловимым жестом провёл по тыльной стороне ладони. Сонджу не отдёрнула руку, и этот крошечный контакт стал тем мостом, той точкой опоры, в которых Дохён так отчаянно нуждался.

– Спасибо, – выдохнул Дохён, и в этом коротком хриплом слове было больше, чем простая благодарность.

Лёгкая полуулыбка скользнула по губам Сонджу.

– Даже если тебе кажется, что внутри выжженная пустыня, – она аккуратно положила ладонь на его грудь, туда, где билось сердце, – новые ростки жизни появятся из пепла. Нужно время.

Дохён накрыл её руку своей и немного сжал пальцы. Он мог удержать этот мир на своих плечах, но кто удержит его? Кажется, человек, способный на это, всегда был очень близко.

Антикварная лавка раскрыла перед Дохёном свою дверь, словно затхлый сундук – крышку, впуская в тёплый полумрак, пропитанный запахом старой бумаги и потёртого лака. Дымка благовоний витала в воздухе, поднимаясь над фарфоровой курильницей на стойке в дальней части лавки. Предметы на многочисленных полках рассказали бы сто историй, если бы умели говорить, и иногда Дохёну казалось, что он слышит их перешёптывание.

Дверь за спиной Дохёна захлопнулась с хриплым стоном, словно старец негодующе выдохнул, увидев молодое поколение, и через мгновение из подсобки вышел Уджин. Он был привычно одет, но поверх рубашки с закатанными рукавами оказался фартук. Уджин вынес какую-то книгу из хранилища и рассматривал её, остановившись, а потом заметил Дохёна.

– Доброе утро. – Уджин осмотрел Дохёна с ног до головы и положил книгу на стойку, отряхивая руки от пыли.

– День, – буркнул в ответ тот.

– Выглядишь как кучка пепла. Я бы мог предположить, что крепкий кофе поможет, но...

Дохён не ответил на скептичный взгляд Уджина поверх очков. Вместо этого он медленно подошёл к нему и снял куртку, бросив её на бархатную спинку старинного кресла за стойкой. Его внимание привлекли отражения света и обстановки в стекле одной из витрин, которые подрагивали, словно в танце.

– Я хочу знать, где найти Джуна.

Уджин, чьё отражение Дохён тоже видел, нахмурился и провёл ладонью по подбородку.

– Зачем? – спросил он ровно, поймав взгляд Дохёна.

– Просто скажи, ты сможешь узнать место или нет?

Уджин молчал какое-то время, явно обдумывая что-то. Эта пауза навела Дохёна на мысль, что Уджин точно знал, где можно найти лиса.

– Ты же понимаешь его силу?

– Понимаю, говори уже.

– Бар «Сыльби» в районе Чонгак-дон. Недалеко от моста Инчхон. – Уджин вздохнул, сложив руки на груди, и Дохён повернулся к нему лицом, ожидая, что тот скажет ещё. – Только подумай дважды, прежде чем что-то сделать. Во-первых, это его территория и неизвестно, что он может выкинуть, а во-вторых, – Уджин посмотрел на него так, будто пытался проникнуть в мысли. Дохён поёжился, – а во-вторых, кто-то из вас двоих с Харой должен остаться в здравом уме. Не наломай дров, Кан Дохён-щи.

– Спасибо, – выдавил Дохён, помрачнев, а затем схватил куртку и направился к выходу.

Отсюда до Инчхона было недалеко на машине, и Дохён рассчитывал застигнуть Кима Джуна врасплох днём, надеясь, что тот будет слабее в это время суток. Однако крупная авария по пути спутала все карты. Вечер уже опускался махровым покрывалом на улицы, когда Дохён припарковался вблизи названного Уджином бара. Обычный, ничем не привлекательный фасад, каких в городе были десятки сотен. Дохён даже прошёл бы мимо, если бы не чувствовал мир немного иначе, чем обычные люди. Потому что аура этого места буквально кричала о том, кто посещает бар «Сыльби». И кто им владеет.

Дохён толкнул дверь, перехватив замотанный в ткань кымганчжо, и внутреннее пространство буквально проглотило его: бар был тёмным, как звериная пасть, янтарные лампы свисали с потолка подобно глазам хищника, а мягкое эхо джазовой мелодии растекалось по стенам. Чёрное дерево барной стойки отливало таинственным блеском, а ряды стройных бокалов отражали приглушённые отблески света, будто на посетителей глядели глаза из другого мира. Даже тени здесь казались живыми.

– Мне нужен Ким Джун.

Бармен мельком поднял взгляд на Дохёна и, когда тот подошёл и назвал имя, заметно побледнел. Дохён не мог сказать точно, что бармен увидел, раз настолько испугался, но, судя по всему, он понял, что перед ним охотник. Охотник, который мог превратить его в прах одним движением руки. Бармен-дух открыл рот, но так ничего и не произнёс, лишь глазами указав Дохёну за спину. Он обернулся.

В дальнем конце зала, за столиком, сидел Джун. Его белая рубашка слишком выделялась в полумраке, как и нежная, какая-то счастливая улыбка, с которой он читал что-то в телефоне. Рядом на столе стоял открытый ноутбук, лежало несколько папок, и Джун не обратил внимание на вошедшего.

– Вот мы и встретились лицом к лицу, лис, – сдержанно произнёс Дохён, но сквозь напускное спокойствие в его голосе прорвались нотки ярости.

Джун медленно поднял голову, и их взгляды встретились. В янтаре глаз Джуна Дохён увидел многовековую усталость и древнюю силу, что угольками тлела в его зрачках.

– Я знал, что ты придёшь, охотник, – тихо сказал Джун и положил телефон на стол, – рано или поздно.

Без лишних раздумий Дохён сделал резкий выпад вперёд и ударил Джуна кулаком в лицо. Тот не увернулся, хотя Дохён был уверен, что мог, и усидел на месте, лишь слегка качнувшись. На губах Джуна появилась кривая усмешка.

– Ты исчезнешь из жизни моей сестры и оставишь её в покое! – выплюнул Дохён, выпрямившись.

– Она не твоё имущество. – Джун встал и растёр место удара. В его голосе прозвучало эхо, будто они сейчас были не в баре, а в каком-то древнем храме.

Терпение Дохёна и так не было бесконечным, но тратить ресурс на этого кумихо он просто не собирался, поэтому нанёс ещё несколько ударов кулаком: сначала в плечо, затем в бок. Джун не уворачивался, продолжая улыбаться, но, когда Дохён сделал выпад вперёд и сорвал с кымганчжо ткань, во взгляде лиса появилась сталь, раскалённая практически добела, а улыбка сползла с лица.

В следующую секунду он бросился вперёд с нечеловеческой скоростью: глаза пылали янтарным светом, вместо ногтей появились острейшие когти, которыми Джун смог дотянуться до щеки Дохёна. Мгновение. Какой-то символ вспыхнул в воздухе и со свистом пронёсся над головой успевшего пригнуться Дохёна. Он взмахнул кымганчжо, и блик сорвался с лезвия, устремившись проклятием к не ожидавшему Джуну, и впился ему в бок. Джун взвыл, бросившись на Дохёна с новой силой.

Мебель разлеталась во все стороны: стулья были перевёрнуты, некоторые столешницы сломаны пополам, а битое стекло хрустело под ногами обоих дерущихся. И это был смертельный вихрь. Дохён снова ринулся в атаку, но Джун увернулся в последний миг: в воздухе остался лишь шипящий след клинка.

– Не заставляй меня убивать тебя, – прохрипел Джун, тяжело дыша. Его белая рубашка окрасилась в алый.

– Я убью тебя раньше, – в гневе ответил Дохён.

Он занёс кымганчжо и начал шептать мантры, и в этот момент бар задрожал, лампы моргнули, музыка, игравшая фоном, дрогнула и оборвалась в предсмертном аккорде. Всё замерло в напряжённом предвкушении конца.

Вдруг дверь бара распахнулась, и голос Хары, полный ужаса и гнева, в одно мгновение заставил пространство ожить снова:

– Хватит!

Слова выпущенными стрелами пронзили воздух и вспороли грудную клетку Дохёна. Он резко обернулся и застыл: перед ним стояла Хара, растрёпанная, с горящими стальным блеском глазами. Вокруг неё клубилась сила, древняя и яростная. Дохён понимал, что Хара не простит ему убийство лиса легко, на это потребуется время, но рубить нужно было уже сейчас, пока сладкие речи Джуна не пустили корни в нежном, неискушённом сердце Хары.

– Отойди! – прорычал он, но в голосе звучала не злость, а мольба.

– Что ты творишь, Дохён?! – Хара бросилась вперёд и закрыла собой Джуна, который дрожащей рукой опирался на часть сломанного стола, а другой прижимал влажную от крови рубашку к боку.

Его янтарные глаза смотрели на неё с отчаянным изумлением. Дохён тяжело дышал, кымганчжо всё ещё сверкал в его руке. И привкус крови на губах лишь сильнее разжигал огонь гнева внутри.

– Ты уже сделал свой выбор, Дохён, – тихо сказала Хара, её голос дрожал, но во взгляде сестры Дохён видел могущество. – Теперь дай мне сделать мой.

Не переставая смотреть на него, она встала полубоком и протянула руку к Джуну. Он медлил лишь мгновение, а затем осторожно ухватился за её ладонь, посмотрев на Дохёна. В глазах Джуна Дохён заметил тень, и потребовалась доля секунды, чтобы понять – это был взгляд человека, который сам себя уничтожал изнутри.

Дохён наблюдал, как сестра смотрит на этого кумихо, и в груди всё сжималось. Это был не гнев, нет, не та ярость, которая поднималась в нём, когда он держал кымганчжо и готов был рассечь любую тварь пополам. Это был страх. Страх, что он теряет Хару из-за того взгляда, которым она смотрела на Джуна. Дохён знал этот взгляд. Слишком хорошо знал. Так она смотрела когда-то на него самого: маленькая испуганная девочка, цепляющаяся за брата в надежде, что он спасёт их мир. Он вспомнил ночь, когда умерла мать, как Хара схватила его за руку и не отпускала до рассвета. Её пальцы тогда были ледяными, а глаза – полными такой тьмы, что он поклялся никогда не дать ей упасть туда снова.

– Пошли, – сказала Хара Джуну уже спокойнее, и в этом одном слове прозвучал приговор. Приговор Дохёну.

Он не мог пошевелиться, когда Хара, помогая Джуну идти, прошла мимо него, и медленно опустился на колени в крошку разбитого стекла, едва они вышли из бара, оставив его в одиночестве среди руин интерьера. Среди руин его жизни.

Дохён не сразу понял, что сам ранен: потому что он чувствовал лишь пустоту, зияющую вместо сердца. И глядя на пляшущий свет уличных фонарей в открытой двери, он осознавал одно: всё, что он когда-то пытался удержать, ускользнуло сквозь пальцы, оставив лишь хрупкие осколки былого.

Глава 19. На границе миров

Квартира Джуна встретила их плотной и, казалось, осязаемой тьмой и безмолвием: шторы оказались задёрнуты, а воздух внутри был тяжёлым. Джун потянулся рукой, которой до этого зажимал рану на боку, куда-то в сторону.

– Я сама. – Хара аккуратно повернулась и пошарила по стене. Она коснулась его пальцев и, почувствовав что-то склизкое, вздрогнула, потому что поняла – это кровь.

Щёлкнув клавишей выключателя, Хара зажмурилась на несколько секунд, привыкая к яркому свету, и, когда открыла глаза, ужаснулась: Джун истекал кровью. Она быстро осмотрелась, увидела по коридору в дверном проёме диван и повела Джуна туда.

Он шагал тяжело, шаркая ногами, и прижимал руку к боку. Было заметно, что каждое движение давалось ему с огромным усилием. Но Хара не рисковала смотреть в его сторону, потому что её начало мутить: так много крови она никогда не видела.

Обивка тёмного кожаного дивана скрипнула, когда Хара помогла Джуну сесть. Он откинулся на спинку, простонав, и Хара, заметив напольный торшер, потянулась к нему и ухватилась за провод. Она нащупала «качельку», которая включала лампу, и нажала на неё. Комнату залил приглушённый тёплый свет, в котором лицо Джуна показалось ей мертвенно-бледным.

– Сможешь расстегнуть рубашку? – спросила Хара, сглотнув, и сняла куртку, бросив её на пол у дивана.

Кивнув, Джун дрожащими пальцами вцепился в полы рубашки, пытаясь совладать с пуговицами, а Хара оглянулась: нужно было найти какую-нибудь посудину, чтобы набрать воду, и раздобыть полотенец. Недолго думая, она быстро прошла к другому дверному проёму и, заглянув в него, обнаружила кухню. В одном из шкафов Хара нашла большую стеклянную миску и набрала в неё тёплую воду, а потом отнесла её в гостиную. Джун всё ещё расстёгивал пуговицы. Выйдя обратно в коридор, Хара осмотрелась и прошла к двери, которую заметила. Это оказалась просторная ванная. В шкафу у душевой кабины лежали чистые белые полотенца, и Хара схватила их все.

– Давай помогу. – Она присела аккуратно на край дивана, положив полотенца рядом с собой, и убрала руки Джуна, быстро расправляясь с маленькими пуговицами. – Не надо было переносить нас, ты потерял много крови.

– Ты хотела бы таксисту объяснять, что произошло? – Он, скривившись, сел ровнее, и Хара мотнула головой.

Как бы она смогла? Сказать, что её брат – охотник на нечисть, решивший убить кумихо, который, как Дохён считает, охмурил его сестру? Хара прикусила губу и потянула аккуратно рубашку Джуна вниз.

Ткань заскользила по плечам, и Хара увидела тело Джуна. Его грудь была иссечена рваными ссадинами, запёкшимися царапинами, а левая сторона – под рёбрами – будто выжжена: тёмные, расходящиеся от центра круги и вены чернильного цвета вгрызались в плоть. В самом центре зияла глубокая рана, в которой пульсировала багровая магия. Хара замерла на мгновение, вдохнув запах крови, палёной кожи и едва уловимый оттенок дикой силы, которая текла в Джуне.

– Аптечка здесь не поможет, – прошептал он, зажмурившись, – там, – кивнул вбок, в сторону ещё одной двери, – в нижнем ящике стола. Коробка. Принеси.

Хара молча поднялась и направилась к двери. Когда она вошла в комнату, поняла, что это была спальня. На мгновение показалось, что она переступила какую-то невидимую черту: воздух здесь был прохладнее и плотнее, пах старой бумагой и древесной смолой. Хара быстро обвела взглядом большую кровать, несколько шкафов с книгами, а потом заметила стол. Делая шаг за шагом, Хара не чувствовала твёрдости пола под ногами, словно шла по зыбкому песку.

Выдвижной ящик стола поддался не сразу. Его будто не так часто открывали, поэтому он заел. Или он просто сопротивлялся, проверяя: достойна ли Хара того, чтобы увидеть его содержимое. И только с третьей попытки, с хрустом старых направляющих, он подался вперёд, открыв глубину, где лежала коробка – тёмная, почти чёрная, из дерева, которое впитало в себя цвет ночи и запёкшейся крови. Она была обвязана грубой пеньковой верёвкой, а по её краям были выцарапаны символы. Они слегка мерцали, хотя свет на них не попадал.

Хара вернулась в гостиную.

– Она?

Джун приподнял голову, открыв один глаз, и кивнул едва заметно. Хара поставила коробку на пол, а сама опустилась перед ним на колени и начала с того, что намочила полотенце и, убрав руку Джуна, аккуратно коснулась кожи вокруг раны.

Он дёрнулся, сжал губы, но не оттолкнул её. Кровь вновь неестественно забурлила, густая, тяжёлая, горячая, она стекала на обивку дивана, пачкала руки и окрашивала белоснежные полотенца в алый. Противный металлический запах заполнил пространство между ними, смешиваясь с дыханием Хары. Она стирала кровь, полоскала полотенце, отжимала его и снова прикладывала к раненому боку Джуна, но толку не было.

– В коробке... мазь... – выдохнул Джун, и взгляд его поплыл, стал рассеянным.

Испугавшись, что он сейчас отключится, Хара резко встала и, споткнувшись, бросилась на кухню. В поисках столовых приборов она принялась судорожно открывать ящики шкафчиков один за другим. Наконец обнаружив нож, она схватила его и выбежала в гостиную.

Сначала она перерезала верёвку на коробке, сорвала крышку и запустила в неё руку. Внутри оказалась баночка, запечатанная сургучной печатью, поэтому Харе пришлось лезвием ножа срезать её. Когда крышка подалась с глухим щелчком, в воздух вырвался сухой обжигающий пар с запахом горелого дерева и тлеющих трав. Сама баночка хоть и была маленькой, но оказалась тяжёлой, а мазь – тёмной, с медным отливом. Она пульсировала, когда Хара провела пальцем по её поверхности, плотной, тёплой, живой. Жар от неё сразу проник в кожу, будто мазь узнала её, откликнулась, пробудилась.

Хара поднесла руку к ране Джуна и посмотрела на него. Он становился всё бледнее и просто полусидел, повернув голову, покоящуюся на спинке дивана, и следил за Харой из-под полуопущенных ресниц.

– Готов? – её голос был еле слышным, срывающимся, как дыхание перед прыжком с утёса.

– Да, – прохрипел он.

Хара привстала на коленях и наклонилась ниже. Пальцы дрожали, но движения были аккуратными, точными, будто ею управляла древняя память, пробуждённая где-то глубоко внутри. Она провела мазью по неровному краю раны и почти сразу почувствовала, как её пальцы словно прилипли к телу Джуна. Сила, спящая в мази, откликнулась на его сущность, словно узнала её. Кожа по краям раны зашевелилась. Она не затягивалась, но пульсировала, как живая, будто сама обдумывала: принять лекарство или отторгнуть.

Джун стиснул зубы, зажмурился, но не дёрнулся. Только сдержанно выдохнул, и Хара ощутила, как у неё самой закружилась голова от той силы, что дрожала между ними, и от жара, который вдруг разлился в её груди.

– Больно? – спросила она глухо, не отрывая взгляда от раны.

– Нет, – выдохнул Джун, и Хара поняла, что он врёт. У него на лице всё было написано, но она не стала ничего говорить.

– Ещё нужно что-то делать? – спросила она, совершенно не зная, чем можно помочь, но в ответ не услышала ничего, кроме странного, низкого, практически беззвучного шёпота, который срывался с пересохших губ Джуна.

Он не открыл глаза. Только его губы двигались, но как-то с усилием, будто слова приходилось выдавливать из себя.

Хара замерла, напряглась всем телом, продолжая аккуратно втирать мазь пальцами по краю раны. И в какой-то момент всё изменилось. Мир будто треснул, как зеркало, осколки которого сместились, но не рассыпались. Они двинулись, и помещение вместе с ним. Хара оглянулась взволнованно, не понимая, что происходит, а потом дёрнулась, почувствовав в одно мгновение нестерпимый жар, опаливший пальцы.

Кожа вокруг раны Джуна вновь пришла в движение. Края её как магнитами притягивались друг к другу, но очень медленно, сопротивляясь. Мазь дрожала на коже, насыщаясь чем-то невидимым. А кровь, ещё недавно стекавшая тяжёлыми тягучими каплями, вдруг начала менять консистенцию: она потемнела, стала ещё гуще, как восковая масса, сползающая по горящей свече. В этой странной багрово-чёрной вязкой жиже прямо на глазах Хары проявились едва различимые знаки: линии, завитки, символы, один за другим вспыхивающие на коже. И когда Хара присмотрелась, она узнала эти символы. Это был отголосок той силы, которой ударил Дохён, вложив в неё весь гнев, всю боль, всё отчаяние.

Хара отшатнулась, упав с онемевших колен назад. Она чувствовала, как это заклинание теперь выходило наружу: его выдавливали изнутри, точно яд, и с каждой секундой Джун становился всё бледнее. На его висках появилась испарина, по шее текли капли пота, грудная клетка дрожала от каждого судорожного вдоха. Джун хрипел, хватая ртом воздух, будто задыхался.

– Джун... – позвала Хара шёпотом, но он не отреагировал.

Его тело содрогалось мелкой дрожью. Вены на руках вздулись, пальцы вцепились в обивку дивана. Челюсти были сжаты так крепко, что на шее выступила жила. Джун не кричал, только шумно дышал, словно пытался не дать боли разорвать себя.

– Эй... – Хара оттолкнулась руками от пола и подползла ближе к дивану.

Мантра на боку Джуна вспыхнула в последний раз и в следующую секунду исчезла, будто её и не было. А следом – обрушилось всё.

Джун изогнулся, на выдохе дернулся грудью кверху, как рыба, выброшенная на берег, а затем рухнул обратно – тяжело, безвольно, словно марионетка, у которой перерезали нити. Тело осело, веки дрогнули и остались сомкнутыми.

– Джун?! – Хара забралась на диван и осторожно обхватила его скулы ладонями. – Джун, ответь! – Её голос сорвался, надломился, как сухая ветка, на которую кто-то наступил.

Джун не шевелился.

Она склонилась ближе, положила руку на его грудь, прислушалась к дыханию. Да, слабое, почти неразличимое, но оно было. Хару трясло. Она не знала, что делать.

– Не смей... – прошептала она, – не смей умирать.

И в этой страшной вязкой тишине вдруг что-то снова зашевелилось. Но уже в воздухе – тонкая вибрация, как от натянутой струны. Это была её сила. Она будто отозвалась на паническое желание Хары помочь и, пройдя сквозь её ладонь, тёплая, золотистая, неосязаемая, скользнула в грудь Джуна.

– Я здесь, – выдохнула она, уткнувшись лбом в его плечо. – И ты тоже будь.

Из последних сил Хара заставила себя встать. Она сходила в спальню, совершенно бесцеремонно стащила с кровати одеяло вместе с покрывалом и потянула их по полу за собой, оставив у дивана. Потом она взяла последнее чистое полотенце, смочила его в воде и ещё раз протёрла тело Джуна. Убрав остатки крови с дивана, Хара сняла с Джуна обувь, отнесла её в коридор и, вернувшись, укрыла его одеялом. Полотенца она выбросила в мусорное ведро, миску оставила в раковине, а потом, подняв плед и закутавшись в него, аккуратно устроилась рядом с Джуном. Хара ещё раз прислушалась: дышит. И только тогда опустила голову на спинку дивана, закрыв глаза. Думать о том, что будет дальше, она сейчас не хотела.

– Джун! – Хара резко села, хватая ртом воздух, и паника вцепилась в её сердце, потому что его не оказалось перед ней: диван был пуст, в гостиной никого. – Джун?

Она отбросила край пледа в сторону и настороженно осмотрелась. Неужели ей всё приснилось? Сны и так пугали своей реалистичностью, и Хара не понимала уже, где находится, но если вот это всё было сном, то что он значил? От чего предостерегал?

– Проснулась? – Джун вышел из спальни, надевая футболку, и Хара с облегчением выдохнула. Отчасти с облегчением.

Раз всё произошедшее – правда, то ей так или иначе придётся решать, что делать с Дохёном.

– Который час? – Она осмотрелась в поисках часов, но нигде не увидела их. В комнате было так же темно, как когда они пришли, и только торшер освещал диван и пространство вокруг него.

– Раннее утро. – Джун обошёл диван и сел рядом с ней. – Можешь ещё поспать.

– Как ты себя чувствуешь? – Хара качнула головой на его предложение и без предупреждения схватилась за край футболки Джуна, задрав её, отчего он дёрнулся. – Прости. – Она успела заметить, что раны действительно больше не было, и разомкнула пальцы, отпрянув.

– Всё нормально, – улыбнулся Джун. Так же, как в их первую встречу: уверенно, сладко. – Ты спасла меня.

В его голосе сквозила та особая интонация, от которой по коже пробегали мурашки: Джун не пытался очаровать, но смотрел на Хару так, будто видел всё: и обиду, и страх, и усталость. И всё это он принимал. Без вопросов и каких-то условий.

– А мой брат чуть не убил тебя, – сказала она наконец, и в голосе прозвучала горечь – не потому, что она винила Дохёна, а потому, что всё происходящее выворачивало мир наизнанку: всё, что казалось прочным, на деле было зыбким, и Хара не представляла, как теперь жить в нём. – Как он вообще очутился в твоём баре? Он видел нас сегодня в универе и слышал, как ты назвал адрес?

– Не думаю. – Джун покачал головой, помолчав. – Но у него явно есть помощник, знающий меня или обо мне, притом достаточно много.

Хара посмотрела на него, нервно покусывая губу. Страшно было представить, что случилось бы, не успей она вовремя. Она подтянула колени к груди и уткнулась лбом в них. Это было невыносимо. Дохён просто не хотел её слушать и понимать, продолжая гнуть свою линию. Хара уже не знала, как до него ещё можно донести, что она не маленькая девочка и может сама принимать решения и нести за них ответственность.

Да, от неё, как говорили брат и Сонджу в один голос, сейчас зависит очень многое, но, если бы Джун хотел навредить или был как-то связан с Токкэби, который, к слову, не первый десяток лет пытается прорваться в мир людей, Хара вряд ли сидела бы сейчас здесь. Так почему с её чувствами никто не хочет считаться?

Чувствами... Какими?

Хара медленно подняла голову и перевела взгляд на Джуна. Он сидел всё так же, не сменив позу, и смотрел на неё, улыбаясь. Красивый до невозможности, будто это не он был на волосок от смерти несколько часов назад. Его волосы были слегка влажными, в позе сквозила уверенность, а в глазах плескался растопленный янтарь.

Сомкнув веки, она протянула руку и коснулась пальцами его волос. Опустилась немного ниже, дотронувшись до виска и скулы, а потом Джун внезапно переплёл их пальцы, и Хара распахнула глаза. И почувствовала, как её собственная сила, до этого затаённая, вспыхнула украдкой в самой глубине груди древним огнём.

Что она чувствовала к Джуну? Он говорил, что не использовал свои чары на ней, тогда...

– Я не хочу возвращаться домой сегодня, – тихо прошептала Хара. – Не хочу видеть Дохёна.

– Оставайся, – ответил Джун мягко. – Только если хочешь, конечно.

И Хара медленно кивнула.

Джун подался вперёд и нежно коснулся её губ. Их дыхание слилось, и мир вокруг исчез, уступая место новой реальности, где не было тьмы и ран, а была лишь жизнь, сияющая в огне их сердец.

Пальцы Хары скользнули по его ключице, вверх к шее. Джун позволил себе выдох, наклоняясь ближе, обнимая её бережно за талию. И пространство, сотканное из мягких теней и пульса света торшера, окутало их таким теплом, какого не бывало в мире обычных людей. Джун аккуратно нависал над Харой, и она, отклоняясь всё сильнее, в итоге оказалась на спине. Всё вокруг затихло.

Хара всматривалась в его лицо. В поблёскивающие глаза, в тень от ресниц. Джун не спешил. Он ждал. Он давал ей выбор.

И она выбрала.

Пальцы сжались крепче, и Хара медленно притянула его к себе, первой коснувшись губами его губ, неуверенно, с лёгкой дрожью. Джун ответил мягко, терпеливо, обволакивающе. Поцелуи становились глубже. Их ритм – медленнее. Время замедлило свой бег, растекаясь вязкой патокой по плечам Джуна, и Хара будто увязала пальцами в ней. Джун касался её так, словно Хара была хрупким сосудом, и от любого неосторожного движения она могла разбиться. И Хара растворялась в этих касаниях, чувствуя, как страхи уходят, уступая место чему-то, что она ещё не знала, как назвать.

Он поцеловал её снова, глубже, дольше. Слова больше были не нужны. Джун целовал её лоб, веки, подбородок, шею. И от этих ласк Хара ощущала, как в ней всё сильнее разгорается пожар.

Её руки дрожали, когда она потянулась к поясу его брюк. Джун перехватил её пальцы, сжал слегка и сам расстегнул его, стягивая брюки, а следом за ними и футболку. Он провёл ладонью по её животу, медленно, не прерывая новый поцелуй, не торопясь раздеть её. Спустя пять минут ткань рубашки соскользнула с её плеч, джинсы были стянуты с бёдер. Кожа горела от невидимых ожогов.

От вида обнажённого тела Джуна, испещрённого шрамами, кружилась голова. Но в этих старых заживших ранах не было уродства – в них была сила. И уязвимость. Джун не пытался скрыть их. Он позволял Харе видеть его таким, каким не показывался никому.

И Хара видела.

Она провела пальцами по его плечам, когда он вновь склонился над ней, по линии ключиц, осторожно, будто рисуя тушью эскиз своих эмоций, захлёстывающих волнами разум. Джун закрыл глаза, его дыхание дрогнуло, и Хара в нём услышала многое: благодарность, желание, страх и трепет, с которым он относился к ней с самого начала.

Когда их тела соприкоснулись, она ощутила, как разряд прошёл по позвоночнику, будто их силы узнали друг друга. Внутри неё что-то треснуло, глубинное, как тектонический пласт, и это движение наполнило её изнутри светом.

Джун двигался медленно, примешивая порывы воздуха в её дыхание. Она обняла его за шею, прижалась лбом к его лбу. Их поцелуи стали реже, но глубже. Движения – медленнее, но насыщеннее. Каждый вдох был новым словом в языке, который они создавали телами.

Хара задрала голову, скользнув затуманенным взглядом по высокому потолку, и ей показалось, что из её лопаток исходят тонкие нити света. Они тянулись вверх и вплетались в воздух, растворяясь в нём. Из тела Джуна поднимался жар и струйки колышущегося дыма, как горячее дыхание зверя, наполняющее пространство ритуальным теплом. И эти две силы соединялись необратимо.

И в какой-то миг всё исчезло. Стены, время, боль, память. Остались только они, Джун и Хара, две точки в пустоте, две вспыхнувшие сверхновые на холсте космоса. Их движения стали отчаянными, в них не было сдержанности, только желание. Быть. Быть вместе. Быть до конца.

В точке, где разум стирается, а чувства вспыхивают неконтролируемым фейерверком, Хара зажмурилась и крепко прижалась к Джуну, ощущая, как внутри неё что-то высвобождается. Словно её душа, зажатая годами в тиски, наконец развернула крылья. И когда Хара выдохнула имя Джуна, вместе с ним выпустила свой свет. Из глубины, из той части себя, которую до этого даже не знала.

Джун вскрикнул хрипло, будто сила Хары вошла в него, как острый клинок. Он сжал её сильнее, прильнул лбом к её щеке, и она почувствовала, как он выдохнул с облегчением.

И Хара знала теперь без тени сомнения: Джун дал ей право быть собой. Без условий. Без контроля. Без ожиданий. Он просто выбрал быть рядом.

И этого было достаточно.

Когда Хара проснулась вновь, то какое-то время лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к размеренному дыханию Джуна над своей головой. Он обнимал её и прижимал к своей груди, и Хара растворилась в ощущениях. На ней была его рубашка, пахнущая им, и этот аромат, казалось, въедался под кожу. Но стоило Харе открыть глаза, как сердце резко пропустило удар.

Тьма не развеялась, она сомкнулась вокруг Хары плотным кольцом, будто ночь решила втянуть в себя её последние страхи, прежде чем отдать обратно миру. И внезапно Хара осознала, что больше не чувствует прикосновения Джуна. Она находилась где-то в другом месте.

В этом безвременном пространстве не было ни пола, ни стен, ни даже центра, только бархатная вязкость, в которой Хара плыла, не зная, куда и зачем. Каждое движение давалось с трудом, а лёгкие наполнялись густой субстанцией, которую нельзя было назвать воздухом. Дышать стало невозможно.

Она зажмурилась и снова открыла глаза, но вокруг ничего не изменилось.

– Джун? – позвала Хара, надеясь, что он тоже где-то здесь, но ответа не последовало.

Имя утонуло в безмолвии, не породив даже слабого эха. Лишь ощущение чьего-то присутствия во мраке усилилось, как будто тьма прижалась к её коже, слушая, как гулко стучит сердце. Хара дрейфовала в пространстве, надеясь, что в итоге окажется на твёрдой земле, и этот мир ответил: под ногами появилось ощущение пола.

Хара встала, пошатываясь, и раскинула руки в стороны, пытаясь нащупать хоть что-то. Вдруг из нескончаемой черноты начал складываться силуэт. Вспыхнула тончайшая искра света, и стал виден хрупкий остов, из которого выросли руки, длинные и гибкие. Глаза – воронки, ещё более чёрные, чем мрак, казались наполненными движением пустоты: в них не отражалось ничего, кроме тягучего желания дотронуться до Хары. Она чувствовала это. Сила, древняя, не знающая жалости, жила в этих пустотах, и стоило Харе разглядеть жуткий силуэт, как разум наполнился отголосками старых кошмаров.

– Привет, Хара, – разнёсся голос, бархатный и тяжёлый. – Я знал, что ты придёшь сюда.

Хара хотела отступить, но тело не слушалось: страх вцепился в сердце, парализовав разум, ноги не слушались. Неведомая сила притянула её ближе к возникшему из небытия существу.

– Кто ты? – выдавила она, но слова звучали глухо.

– Ильгун, – произнёс он, и звук его голоса расплавлял вокруг капли безвременья. – Тот, кто ждал твоего пробуждения. Тот, кто почувствовал, как ты распахнула врата, не подозревая об этом.

Казалось, стальные птицы бились в клетке рёбер, раздирая сердце и лёгкие Хары. Она вспомнила все сны, что видела в последнее время, и осознала, кто же стоял перед ней. Языки пламени вспыхнули за мужчиной, и она отчётливо увидела его лицо. Токкэби. Но Хара точно не призывала ничего, не разрушала печати и уж тем более не открывала врата.

– Я не звала тебя... – она запнулась.

Ильгун склонил голову набок с лёгкой насмешкой.

– Никто не призывает силу со словами: «Давайте познакомимся». Она пробуждается сама.

Он шагнул к ней, и мрак вокруг словно ожил: волны расходились в стороны, послушно покоряясь лёгкому взмаху его пальцев. Каждый вдох Ильгуна отдавался вибрацией, в которой слышались эхо древнего зла и голоса тех, кто давно уже был не жив.

– Ты перешла границу, Хара, – продолжил он шёпотом, но этот шёпот резал пространство, как нож. – То, что было запечатано веками, рвётся наружу. И теперь ты, как мой почётный гость, поможешь сорвать проклятую печать.

Сердце Хары застучало ещё быстрее.

– Я не буду помогать тебе, – выдохнула она уверенно.

Тьма вокруг содрогнулась, как зыбучие пески под весом её слов, но Ильгун не отступил. Он протянул руку, и Хара увидела, что кончики его пальцев похожи на тлеющие огоньки.

– Ты можешь сопротивляться, – проговорил он спокойно, – но тогда я буду вынужден заставить тебя силой.

Хара медленно приблизилась к нему на шаг, ощущая, как в ней распускаются древние цветы силы. Она увидела, как по бокам от неё выстроились силуэты женщин рода Пэкхвы, подсвеченные золотистым сиянием. И тогда она впервые явила свою истинную мощь. Хара протянула руку, и мерцающие искры посыпались из пальцев, устремившись к тьме.

Ильгун довольно улыбнулся. Его мрак задрожал, но не напал: он сжался, уступая место рокоту силы Хары.

– Ты выбрала, – произнёс он, и голос его прозвучал далёким колоколом, возвещающим о новом рассвете. – Конец близко.

В этот миг граница тьмы и света сместилась. Пространство вокруг Хары вздрогнуло и разверзлось под ней, поглотив все звуки.

Глава 20. Забытый бог

Тьма обволакивала. Она казалась живым существом: вползала в лёгкие, сжимала грудь и размывала границы между реальностью и кошмаром. По узким улочкам старого квартала Кан Дохён брёл, не чувствуя опоры под ногами, но ощущая, как кровь медленно сочится из раны на животе, смачивая разодранную футболку тёплой липкой влагой. Каждый его шаг отдавался в рёбрах вспышкой резкой боли, отчего казалось, что внутри разбрасывают раскалённые угли. Он не помнил, как доехал, не помнил, как ноги сами понесли его сюда, к дому Сонджу, который манил, как маяк своим светом заблудших в океане.

Дверь распахнулась неожиданно, Дохён ещё не успел дойти до ханока шаманки, и из неё появилась Сонджу: босая, в простом чёрном ханбоке, с распущенными волосами. На её лице читались испуг и тревога, и Дохёну показалось, она заранее знала, что он придёт. Как всегда. Он сделал шаг ей навстречу, и ноги подвели: Дохён чуть не рухнул на колени. Но Сонджу наклонилась и подхватила его под мышки, не дав упасть на землю.

– Дохён! – ахнула она, а он, уткнувшись лицом куда-то ей в плечо, уловил уже ставший родным аромат: сандал, улица после дождя, пионы.

Сонджу тащила его, и Дохён пытался идти, но ноги не слушались, путались. Через какое-то время он уткнулся во что-то мягкое, но снова до боли знакомо пахнущее цветами, что распускаются по ночам. Тепло. Он медленно перевернулся, приоткрыл глаза и не узнал комнату. Кажется, он здесь был впервые, но от этих мыслей отвлекли пальцы, прикоснувшиеся к ранам. Дохён приподнял голову и, простонав, откинулся обратно. Футболка была разорвана, и перед Сонджу открылись свежие дымящиеся глубокие царапины: полосы, словно выжженные огнём, одна из них проходила прямо по рёбрам, и оттуда медленно струился чуть сизый тёмный дымок. Кровь собиралась в самой глубокой ране и стекала тонкими струйками вниз.

Движения Сонджу были точны и выверены: она спокойно разорвала остатки футболки, и ткань поддалась с тихим треском. Сонджу скользнула ладонями по коже Дохёна, и он вздрогнул, но не от боли, а от прикосновения, неожиданно такого родного и тёплого.

– Глупый мальчишка, – прошептала Сонджу, глянув на Дохёна укоризненно. – Что ты собирался доказать этим безумием?

Она опустила взгляд и вынула из мешочка на поясе свёрток. Дохён не видел, что было в нём, но Сонджу что-то высыпала себе на ладонь, зачерпнула каплю его крови и смешала с каким-то порошком. Затем она пальцами начертила тонкие узоры на коже его груди и боку, и линии эти запульсировали.

Слова Сонджу звучали еле слышно, как шелест сухих листьев под осенним ветром:

– Чансингун, духи чистой воли, прародители света, я прошу не исцеления, но силы: силы стоять, силы защищать...

Каждое слово отзывалось в теле Дохёна: холодок скользил по коже, сердце учащало биение, и в глубине ран вспыхивало пламя. Ему казалось, что огонь этот, взметнувшись вверх, выжигает его изнутри. Хотя, казалось бы, куда сильнее?

Сонджу осторожно приложила тыльную сторону ладони к его лбу, и жар от прикосновения мгновенно вспыхнул, обжигая раскалённым металлом. Дохён застонал, извернулся и уткнулся лбом в её колени, закрыв глаза и тяжело дыша: боль пронзала его тысячами острейших кинжалов, но благодаря ей Дохён чувствовал, что ещё жив.

Сонджу не спешила, её голос остался твёрдым и тихим:

– Тише, Дохён-а^[49], – произнесла она, впервые назвав его так ласково. Дохён замер, потому что этого обращения он не слышал уже много лет. – Сейчас станет легче, просто прими эту боль.

Он сглотнул, пальцы впились в одежду Сонджу, когда после её слов страдание усилилось. Дохён цеплялся за Сонджу, как утопающий – за соломинку. В ушах звенело, очертания комнаты расплывались перед глазами, но близость Сонджу, тепло её прикосновений держали его на плаву, не давая погрузиться в пучину отчаяния. Сонджу провела ладонью по его волосам, убирая прядь, упавшую на лицо, и Дохён почувствовал, как её ровное дыхание успокаивает.

– Она ушла с ним, – прошептал он, голос сорвался на хрип, как последний аккорд в мелодии боли.

Сонджу помолчала и прошептала в ответ:

– Просто прими это, не сопротивляйся. Спи, поговорим об этом завтра.

Незаметно боль отступила, в теле появилась лёгкость, в голове образовалась странная пустота. Но ему показалось, что Сонджу произнесла что-то ещё. Что-то похожее на «всё идёт своим чередом».

Свет в комнате был блёклым и бестелесным. Дохён прикрыл лицо рукой, чувствуя, как пульс в затылке разрывался жаром, словно тяжёлый молот вбивал раскалённый гвоздь в череп. Его тело, казалось, горело изнутри, и он не мог понять: это боль от вчерашней схватки или всё ещё не угасшая ярость, которая рвала его душу и не давала ни вдохнуть, ни выдохнуть нормально?

Когда Дохён открыл глаза, удивлённо обвёл комнату взглядом. Точно! Он же у Сонджу. Опять. Но обстановка была незнакомая.

– Ты в моей спальне, – голос Сонджу, прозвучавший откуда-то со стороны, заставил вздрогнуть, – не дёргайся так, всё в порядке.

Дохён приподнялся на локтях и уставился на Сонджу, которая медленно подошла к нему и присела на край матраса, приложив руку к его лбу. Она уже была одета в чёрный ханбок, а волосы были собраны в низкий пучок и заколоты изящной золотой шпилькой. Дохён не помнил, как очутился здесь. Остаток вчерашнего дня был похож на обгоревший лист бумаги, нижний край которого давно превратился в пепел.

– Почему?

– Почему в моей спальне? – Сонджу посмотрела ему в глаза и улыбнулась, когда Дохён кивнул. – Не на циновке же надо было бросить тебя. Что произошло вчера?

Дохён отвёл взгляд и сглотнул. В горле пересохло, но Сонджу, словно почувствовав это, протянула ему стакан воды, который, оказывается, стоял рядом. Дохён благодарно принял его и осушил в несколько глотков.

– Я узнал, где найти Джуна.

– И что ты хотел сделать? – Сонджу ждала ответа, но Дохён молчал. Он был уверен, что она прекрасно понимала его намерение. Она вздохнула. – Если ты убьёшь лиса, Хара тебя не простит. Не настраивай сестру против себя.

Дохён перевёл взгляд на Сонджу и встретился с её глазами.

– Почему ты так защищаешь их связь?

В комнате повисла тишина. И вдруг Сонджу дёрнулась, оглянувшись на дверной проём. Звук хлопнувшей входной двери расколол тягучее молчание, раздался глухой звук тяжёлых неуверенных шагов. У Дохёна появилось нехорошее предчувствие.

Он выглянул из-за плеча Сонджу и увидел в полумраке коридора силуэт: худощавый, скрюченный от боли. И когда фигура шагнула ближе, Дохён замер на долю секунды. Он увидел лицо, испачканное копотью, будто нежданный гость только что побывал в эпицентре сильнейшего пожара. Это был Джун, и в его глазах вместо пылающего янтаря была мёртвая зола.

– Она... – голос Джуна звучал хрипло. – Она пропала.

Комната в одно мгновение сжалась: стены приблизились, потолок опустился, воздух резко закончился. Сердце Дохёна, и без того еле живое, вмиг вздрогнуло и вспыхнуло ярче углей в горящем костре. Он вскочил на ноги, выхватив у охнувшей от неожиданности Сонджу из волос шпильку, и бросился на Джуна.

– Что?! – Дохён прижал его к стене коридора, приложив об неё головой, и приставил шпильку к горлу. – Что ты говоришь?

– Я искал её, – прохрипел Джун, смотря Дохёну в глаза. – Я чувствовал её присутствие в тенях, слышал её дыхание в ветре... но потом – пустота. Полное безмолвие, словно её вырвали из этого мира.

– Я убью тебя, – прорычал Дохён. – Убью!

Он сильнее вжал край шпильки в кожу лиса, и капелька крови выступила у её основания.

– Дохён! Остановись! – Сонджу подскочила к ним и сжала его руку, пытаясь ослабить нажим.

– Это он сделал! Он забрал её в тот мир, где людям не место! – Глаза Дохёна пылали мучительной злобой.

– Довольно!

Дохён замер. Он почувствовал дыхание смерти на своём затылке. Сонджу, кажется, впервые на его памяти повысила голос, и это был приказ, который нельзя проигнорировать. Он медленно опустил руку с зажатой в ней шпилькой и, не выдержав, со всей силы ударил кулаком в стену, очень близко с лицом Джуна. Сонджу упёрлась ладонью в грудь Дохёна и оттеснила его к противоположной стене. Джун осел на пол и прямо встретил его взгляд. В янтарных глазах лиса светилось отчаяние, то отчаяние, что разрывает душу, когда теряешь самое дорогое.

– Как ты выжил вообще, – выплюнул Дохён, отвернувшись.

– Хара помогла, – прошелестел Джун, и Дохён вновь посмотрел на него, когда услышал шорох юбки Сонджу, внезапно появившейся рядом.

– Что произошло? – спросила она твёрдым голосом и добавила: – Не вздумай врать мне, лис.

– Я не знаю, – прошептал Джун. – Утром она была в моей квартире, но, когда я проснулся... Она исчезла.

Дохён дышал тяжело, прерывисто, кровь в его венах закипала от неконтролируемой ненависти к кумихо, сидящему на полу перед ним. Казалось, что рёбра не выдержат и вот-вот треснут.

Шпилька выскользнула из его пальцев, глухо лязгнув о пол, и маленькая трещина растеклась по деревянной поверхности. Дохён опустил взгляд и увидел на этом месте разлом, пропасть, что пролегла между ним и Харой.

– Я сделаю всё, чтобы вернуть её. Даже если придётся пройти через ад, – заговорил Джун, и Дохён наградил его испепеляющим взглядом, вложив в него всё, что не мог выразить словами.

– Ты пройдёшь через ад в любом случае. Никакие боги или демоны, кто там вами правит, не помогут тебе.

Сонджу подошла к Дохёну и встала рядом. Она опустила ладони на его плечи, и этот жест не был утешающим, но он дарил опору, которой у Дохёна давно уже не осталось.

– Посмотри на меня, – её голос прозвучал ровно. – Сейчас не время для гнева. Это уже не только твоя боль. Вы оба чувствуете одно и то же, просто иначе. У вас теперь общая цель. Прими это, Дохён, – продолжила Сонджу, плотно прижимая ладони к плечам так, что под кожей будто заплясали искры. – Иначе погибнете оба. И не добьётесь ничего.

Тишина опустилась, густая и вязкая, горькая на вкус, словно сок, выжатый из мёртвых цветов. Стиснув зубы до хруста, Дохён заставил себя поднять голову и посмотреть в спокойные глаза Сонджу.

– Что дальше? – выдохнул он, голос хрипел, но в словах уже не звучала угроза, лишь отчаянное желание вернуть сестру. – Что мы можем сделать?

Сонджу на мгновение перевела взгляд на окно своей спальни, и Дохён заметил, как в её глазах сверкнул огонь знания.

– Первое и главное – вы должны действовать вместе. Пока вы сражаетесь друг с другом, Хара всё дальше уходит от вас в безвременье. – Она посмотрела на Дохёна и провела ладонью по его обнажённому плечу, и в памяти его вспыхнули воспоминания: детский смех Хары, их совместные практики несколько лет назад, момент, когда он на похоронах матери поклялся защищать сестру. Сонджу будто тоже это видела и грустно улыбнулась, продолжив: – Границу миров охраняют духи. Если вы хотите пересечь её, вам нужно заручиться их благословением. Иначе двери закроются навсегда. Я помогу вам. Но помните: путь этот опасен. Он не для тех, кто дрожит при мысли о смерти. Вы оба с этого момента должны разделить риск и надежду.

Дохён прикрыл глаза и спросил:

– Что нужно делать?

– Позвони Уджину. – Сонджу прошла по коридору в сторону кухни. – Попроси его приехать.

Дохён не знал зачем, но спорить не стал. Он вновь взглянул на Джуна, вставшего с пола, и ушёл в спальню Сонджу, чтобы найти свою куртку и телефон.

Было странно. Дохён только так мог охарактеризовать то, что происходило в доме Сонджу. Трое сидели за столом и казались вырезанными из камня. Никаких лишних движений, взглядов или слов. Дохён водил указательным пальцем по краю фарфоровой чаши, где уже остыл чай, и старался не коситься на Джуна, который сидел напротив него. Всё же желание превратить этого кумихо в прах не ослабевало. Оно больше не было огненным. Теперь оно лишь тихо пульсировало, точно воспалённый шрам.

Джун выглядел иначе, как выцветшее фото: лицо осунулось, бровь рассечена, волосы спутаны, одежда мятая и впитавшая в себя усталость целой битвы. От его обычной притягательности, от той золотистой ауры лисьей хитрости и тлеющего обаяния не осталось ничего. Только тень. Только серая выжженная оболочка существа, которое дышало сейчас только потому, что Дохён позволил ему. В глазах Джуна сквозила безысходность.

Между ними сидела Сонджу. И, пожалуй, Дохёна удерживало от действия лишь её присутствие.

Неожиданно скрипнула дверь, но гость не стучал, он просто вошёл, и три пары глаз устремились в дверной проём.

– Доброе утро, – произнёс Уджин, появившись на пороге, и в голосе его сегодня не было привычной ироничной нотки. Он звучал ровно и тяжело.

Он не сел сразу за стол, а стоял какое-то время, спрятав руки в карманы брюк и рассматривая компанию перед ним.

– Ты что-то знаешь, – сказал Дохён, утверждая, а не спрашивая.

Уджин кивнул и расправил плечи, словно избавившись от тяжести веков.

– Давным-давно, когда миры духов и людей ещё не были разделены, жила мудан по имени Пэкхва. Она была не просто шаманкой, а избранной, способной видеть сквозь завесу миров и общаться с духами напрямую.

Пэкхва заметила, что граница между мирами становится всё тоньше и духи начинают проникать в мир людей, принося с собой хаос и разрушение. Чтобы остановить это, она решила провести ритуал запечатывания, используя Унмёнэ Пакви – могущественный артефакт, способный укрепить границу между мирами.

Но для этого требовалась огромная жертва: Пэкхва должна была отдать свою жизнь, чтобы Колесо активировалось. Это был не просто ритуал, это была битва – битва с тем, что даже среди духов, демонов и существ зовётся «Первородным», битва, которую едва не проиграло добро.

– Ильгун, – отозвался хмуро Джун, и Дохён уставился на него. – Первородный Токкэби. Умный, коварный. Его речь полна яда и правды, которая сбивает людей с толку. И он презирает их, считая жадными и слабовольными, но уважает тех, кто готов противостоять ему.

Было ясно, что существо из другого мира прекрасно знало Токкэби, поэтому Дохён не удивился, но слова «едва не проиграло» отозвались в груди холодом. По итогу получалось, что добро так и не взяло верх, и всё, что Дохён, его отец или кто-то из предков делали до сих пор, лишь помогало отсрочить конец. Он сжал губы и спросил:

– Ты это видел? – получилось резче, чем Дохён хотел, но слова Уджина наталкивали на такие мысли.

Сонджу чуть напряглась, Дохён заметил это, но Уджин лишь медленно улыбнулся.

– Говорит ли вам имя Чэсок^[50] о чём-нибудь? – спросил он и со вздохом добавил: – Когда-то я был другим.

В комнате воцарилась такая тишина, что, казалось, было слышно, как колышутся занавески. Дохён смотрел на Уджина и видел перед собой одновременно человека, которого он знал много лет, и незнакомца, пришедшего из легенд, где Чэсок упоминался как хранитель переходов, посредник между временем и вечностью.

– Почему ты молчал? – спросил он, и голос его дрогнул.

Уджин сел за стол, закинув ногу на ногу, поправил очки и опустил взгляд на чашку, которую подала ему Сонджу, словно там крылось что-то из того, что ещё не случилось.

– Потому что от этого знания ничего не изменилось бы. – Уджин пожал плечами.

– Отец знал?

Уджин так же спокойно кивнул.

И это спокойствие вспыхнуло в Дохёне, как искра на сухой траве. Он резко выпрямился, стукнув ладонью по столешнице, не сильно, но достаточно, чтобы звук отозвался в комнате тревожным отголоском.

– И почему ты решил рассказать это сейчас? – его голос сорвался. – Почему только сейчас, когда...

Он не договорил. Потому что слова застряли в горле. Он не мог произнести роковое «слишком поздно». Чувство, что его предали, снова червоточиной разрослось в груди.

Уджин поднял голову. И впервые за всё время, что Дохён его знал, в его взгляде появилось что-то похожее на сожаление.

– Она попросила. – Уджин кивнул на Сонджу, и Дохён понял, что она тоже знала, кем на самом деле являлся Уджин.

Дохён задрал голову, рассматривая потолок, будто там мог найти ответы на свои вопросы.

– И что теперь? – хрипло спросил он. – Что ты хочешь от меня, Уджин? Что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Хара там, где уже не действуют законы нашего мира. Унмёнэ Пакви дало трещину, и вам нужно остановить Ильгуна. Иначе всё, что мы знаем, превратится в пепел.

– Инвансан? – спросил Джун, и Уджин перевёл на него взгляд.

– Да, лисёнок. Между храмами Инванса и Чхонрёнса находится граница.

– Я был там сегодня. Первым делом отправился туда, но не смог даже ступить за грань. – Джун отклонился от стола, давая Уджину рассмотреть себя.

– Это не так просто сделать даже тебе, но я знаю, кто поможет вам перейти на другую сторону. Среди духов ещё остались те, кто помнит старую клятву. Но цена будет высокой.

Слова Уджина врезались в сознание Дохёна, отозвались болью под рёбрами, но выбора не было.

– Я... – начал он, зажмурившись, но его перебил Джун.

– Я заплачу.

– Заплати, – выдохнул Дохён, смотря неотрывно в глаза Джуна, на мгновение вспыхнувшие янтарём, – и вытащи её. Или я сам сожгу все миры, чтобы добраться до сестры.

Они вернут Хару. Или сгорят вместе с ней.

Глава 21. Тьма или свет

Казавшиеся каменными стены рябили ханчой, которая будто шевелилась от каждого шага Хары. Она дышала в такт её дрожащему сердцу. Когда Хара попала сюда, её охватил леденящий ужас, смешанный со странным трепетом, как от встречи с чем-то давно ожидаемым. Колонны вздымались к высоким сводам, покрытым иероглифами, знаками и сияющими письменами.

Всё ещё было достаточно темно, но света от символов хватало, чтобы видеть пространство. Плотное, колышущееся, как холодная вуаль. Хара медленно шагала, но иногда ей казалось, что здесь не было ни верха, ни низа, ни времени. Только она одна, без голоса, без веса, без тени. Её дыхание отражалось волнами напряжения по плотной материи этого места. И Хара двигалась вперёд. Или ей только казалось, что вперёд. Здесь нельзя было быть уверенной ни в чём.

Иногда ей слышался голос. Шёпот, уносимый по поверхности невидимого озера. Несвязные слоги, из которых получалось её имя. Хара пыталась отозваться, кричала, но слова гасли, оседая беззвучно у неё под ногами, как пепел на языке.

Где-то рядом, словно эхо прошлого, зазвучал голос. Тёплый, шелестящий, с тем приглушённым тембром, который Хара не могла спутать ни с чьим другим:

– Хара...

Она замерла.

Джун. Он стоял в паре шагов, но казался другим, отражением Джуна из иного мира, где формы искривлены, а чувства – обнажены.

Кожа была бледнее, чем раньше, будто он слишком долго жил среди теней. Изнутри она отливала серебром, как если бы сквозь неё просачивался свет. Тёмные волосы спадали на лоб, но на кончиках будто мерцал пепел.

А глаза... Теперь это был не янтарь. Во взгляде Джуна царила ледяная серебряная глубина. И в этих глазах не было гнева, не было страсти – только тоска, такая, что в ней хотелось утонуть.

– Джун! – Хара бросилась к нему и обняла за шею, уткнувшись в её изгиб.

– Не верь им, – его голос почему-то звучал будто у неё в голове, но она чувствовала его прикосновения. – Никому не верь. Особенно мне.

Хара вздрогнула. Она отстранилась, пытаясь понять смысл его слов.

– Где мы?.. – прошептала она, найдя в себе силы заговорить.

Джун не ответил сразу.

– На границе. – Он обернулся через плечо, вглядываясь в темноту. – Ильгун открыл проход.

Джун посмотрел на неё, не мигая. Как будто каждый момент, что он был здесь, причинял ему боль. Его лицо – спокойное, слишком спокойное – казалось зеркалом, покрытым инеем. Но за этим льдом бурлило что-то дикое. Как поток под ледяной гладью реки: сверху – стекло, внутри – ярость.

Он сделал шаг. Один. И всё вокруг дрогнуло.

– Здесь нас видит тот, кто не должен был видеть тебя, – продолжил Джун. – Нужно выбираться.

Хара всмотрелась в его лицо, и ей захотелось коснуться его. Просто дотронуться – до щеки, до пальцев, до плеча. Убедиться, что он настоящий.

– Джун, ты...

– Я с тобой, – сказал он.

Она шагнула ближе, и пространство снова дрогнуло. Воздух стал тёплым, тяжёлым, как перед грозой. В глазах Джуна она увидела себя, но не ту, какой она была в Сеуле, не охотницу, а ту, что стоит на краю бездонной пропасти. Между мирами. Между светом и тьмой.

– Я боюсь, – выдохнула она.

Джун протянул руку и взял её ладонь, сжав крепче.

– Не верь никому, – повторил он. – Но если будешь верить себе, найдёшь выход. Ты всегда находишь. Потому что ты – это ты.

Мир дрогнул. Воздух сделался гуще, холоднее, дышать в нём стало так же трудно, как в горах. Пространство расслоилось, как старая бумага, промокшая от слёз: тёмные прожилки сползали по воздуху, вычерчивая трещины.

Из одной трещины медленно и как-то лениво появился Ильгун.

Тенью, которая обрела форму, он шёл, поправляя волосы и плащ. Его движения были мягкими, гибкими, угрожающими. Грациозное существо, которое точно знает, что сцена принадлежит ему. Он был красив. Пугающе красив: идеальные черты лица, без малейшего изъяна, кожа – фарфор. Изящные пальцы и длинные чёрные ногти, обещающие разорвать плоть до костей, если потребуется. Его фигура, высокая, растянутая, словно дым, что ещё не развеялся, воплощала в себе все облики живых и мёртвых: мужчина и женщина, старец и дитя, проклятый и святой. Он смотрел на неё глазами, в которых клубилась пустота, страх и обещание чего-то запретного.

– Вот вы где, – сказал он, и его голос отозвался звоном стекла. Чистый, ровный, пронзительный.

Но в этом голосе жила боль. Тонкая, холодная, как осколок под кожей.

Он не смотрел на Джуна. Джуна для него будто не существовало. Только Хара. Он смотрел на неё, будто мог читать её как открытую книгу.

– Теперь ты снова мечешься, дитя двух миров, – произнёс он так мягко, будто не был концентрированным древним злом во плоти. – Хочешь быть и на этой стороне, и на той. – Ильгун указал пальцем в одну сторону, потом в другую. – Но это значит быть никем.

Хара ощутила, как спина покрылась потом. Она зло стиснула челюсть, чтобы не сказать лишнего. Потому что его слова били туда, где и без того тонко: Хара не знала, кто она. Охотница? Мудан? Или неудачница, на чью долю выпало непосильное испытание?

Она сжала кулаки.

– Я не буду тебе помогать. Ты не заставишь меня.

Слова вышли негромкими, но внутри они дрожали, как лезвие в огне.

Ильгун улыбнулся. Не насмешливо, но с той печалью, с какой смотрят взрослые на дерзкое, глупое дитя, которое ещё верит в добро и свободу.

– Нет, конечно, – сказал он. – Я не заставляю. Пока. Я предлагаю.

Он протянул руку. Его ладонь была идеальной: чистой, белой, без морщин или заломов кожи. Как у статуи. И в этом простом движении была власть. Соблазн.

– Представь себе, – прошептал он, – больше никто не будет использовать тебя. Никто не будет упрекать или врать. Только ты. Только твои решения и сила. – Он шагнул ближе. И каждый его шаг, как удар сердца в чужом теле, отзывался внутри Хары. Он говорил, и мир, казалось, подчинялся, дышал в его ритме. – Я покажу тебе, – сказал он, – как стать той, кто меняет миры.

В последний момент он остановился. Между ними остался шаг. Один.

Но этого расстояния было достаточно, чтобы воздух стал ледяным, чтобы время замерло. Тьма протянула к Харе костлявые руки и замерла, задержала дыхание вместе с ней, наблюдая за тем, как раскалывается не мир, а Кан Хара.

Джун резко шагнул вперёд, заслонив её от Токкэби.

– Она не твоя игрушка, Ильгун. Убирайся, – голос Джуна был глухим, с хрипотцой, как будто каждое слово вырывалось изнутри с болью, и всё же в нём звучала решимость, дикая и необузданная.

Ильгун не двинулся. Он стоял спокойно, не испытывая напряжения, даже не отводя взгляда от Хары. И когда он усмехнулся – уголком губ, без эмоций в глазах – стало только страшнее.

– Правда? – произнёс он, наклонив голову. – Как трогательно, Джун... Ты заступаешься за ту, кого должен был привести ко мне.

Мир содрогнулся.

Хара не сразу поняла, что именно изменилось: будто что-то внутри неё оборвалось, дало трещину.

– Что ты сказал?.. – голос её прозвучал хрипло. Она чувствовала, как под кожей побежал холод.

Ильгун чуть склонил голову, как кукловод, от которого ничего не утаить, как актёр, который готовится к главному монологу. Он наслаждался моментом. Это было видно в плавности его движений, в блеске глаз, в том, как он ждал эту сцену, как смаковал её.

– Неужели он тебе не рассказал? – с наигранным удивлением прошептал Ильгун, и голос его застыл маслом на лезвии ножа. – Он принадлежит мне с того дня, как заключил сделку. Ты правда думала, что он свободен любить? Что его якобы чувства – это лишь его решение? – Глаза Токкэби наполнились насмешкой. – Его природа кумихо – ничто в сравнении с моей магической клятвой. Он мой слуга.

Хара стояла неподвижно, но внутри всё рушилось. Небоскрёбы чувств, эмоций падали, подкошенные, на выжженные в один миг поля. Она медленно повернулась к Джуну. Его лицо вдруг стало чужим.

– Скажи, что это не так, – выдохнула она. – Скажи, что он врёт.

Джун не двигался. Его губы приоткрылись, но голос не зазвучал. И глаза – эти живые, когда-то полные огня и тайны глаза, – были теперь тусклыми. Как у того, кто слишком долго смотрел в бездну и позволил ей ослепить себя. В этот миг на шее Джуна вспыхнула огненная печать: резкие линии пламени прорезали футболку, образуя знак. Джун сдавленно зашипел от боли. Хара ахнула: она чувствовала, как её сердце разрывается на мелкие клочки бумаги. Их бы поджечь сейчас и не испытывать всего этого.

– Я... – наконец заговорил Джун, и голос его сломался. – Я не знал, во что это выльется. Я не хотел... Я не думал, что...

– Ты, – перебила она, срываясь, – ты вёл меня к нему?

Слова были острыми. Они резали воздух.

– Я искал способ спасти тебя, – прошептал он. – Я хотел защитить. Но всё стало слишком... Всё вышло из-под контроля.

– Воспользовался, – глухо сказала Хара, отступив на шаг. Она не чувствовала земли под ногами, ощущала только, как трещат ломающиеся кости где-то внутри. – Ты воспользовался мной.

– Нет. Хара, я... – Джун сорвался с места, будто хотел приблизиться, но её взгляд остановил его. – Я влюбился.

Тишина.

Нестерпимая. Она висела, как лезвие, между ними. И слышно было лишь, как бившееся в волнении сердце Хары сжалось, а потом и вовсе остановилось.

Хара сделала ещё один шаг назад. Её лицо горело, но не от слёз, а от боли, смешанной с яростью. От отравляющего душу предательства, которое вгрызается так глубоко, что его не вырвать без крови. В груди что-то, оборвавшись, запульсировало. Руки дрожали, но голос стал холодным.

– Ты любил не меня. Тебе нужна была сила моего рода.

– Мило. – Ильгун зевнул и провёл в воздухе пальцем, указав на Джуна: тот рухнул на колени, опустив голову. – Я не твой враг, девочка. – Токкэби посмотрел на неё. – Возможно, ты меня ещё не понимаешь, но мы хотим одного: прекратить эту межмировую войну.

Ильгун сделал шаг, сокращая расстояние между ними. И в каждом его движении было что-то необратимое. Но ничего из ряда вон выходящего не происходило, и именно это было страшно. Потому что сила, которая не стремится казаться грозной, чаще всего – самая опасная.

– Выбор прост, – проговорил он. Голос его звучал ровно, без нажима. – Ты останешься подле меня и будешь править. Или продолжишь бегать по чужим теням, – Ильгун кивнул, скривившись, на Джуна, – как он.

В слове «он» было столько презрения, что Хара неосознанно сжала кулаки. Она зажмурилась. Нужно было что-то сделать. Но что?

Внутри у неё бушевал океан. Мощь этой силы становилась невыносимой: сила текла по жилам, билась под кожей, стучала в виски оглушающими барабанами. Хара не принадлежала никому, только себе. И после этой мысли с пальцев потекло тепло раскалённым железом. Мир вокруг начал дрожать, но не по прихоти Ильгуна, а потому, что Хара переставала сдерживать себя.

– Мы уходим, – сказала она.

Взмахнув рукой, Хара заставила ткань пространства вспыхнуть и пойти волнами, отчего Ильгун прикрыл рукавом плаща глаза. Она бросилась к Джуну и, схватив его за руку, потянула его на себя. Казалось, что на его плечи давит многотонная глыба. У Хары не получалось сдвинуть его с места.

– Ну же, вставай!

И после этих слов Джун отреагировал. Он резко поднялся, шепнул что-то похожее на то, что он однажды назвал «формулой», и с его ладони сорвался всполох энергии: яркий, серебряный, искрящийся. Пространство вокруг разломилось, как тонкое зеркало, треснувшее под напряжением.

Мир взорвался осколками.

Хара бросилась вперёд, продолжая держать Джуна за руку и не оглядываясь. Их шаги были единственным настоящим звуком в этом мире. Всё остальное – мрак, эхом повторяющийся в темноте следом за ними, как дыхание чудовища.

Ильгун не остановил их. Он не произнёс ни слова. Просто смотрел. Хара чувствовала его взгляд и слышала, как он сказал:

– Ты ещё вернёшься ко мне. Когда поймёшь, что свет и тьма – лишь два крыла одной птицы.

Она держала Джуна за руку. И впервые в этом мире – выбирала сама.

Они побежали. В этом месте, где пространство было зыбким, как мокрая бумага, каждый шаг будто вяз в плотной дымке чужих воспоминаний. Мир вокруг не держал форму: образы всплывали и гасли, как отражения в воде, когда в неё бросали камни.

Слева – детский смех, который принадлежал Харе, но звучал чужим. Справа – голос отца, сухой, полный строгости и любви, что сопровождали её с детства. Над головой – шорох книг, перелистываемых ветром, хотя здесь не было ни библиотек, ни ветра. А потом – Дохён. Его голос. Его упрёки. Его страх. Его любовь, такая тяжёлая, такая цепкая.

Она различила даже свой собственный голос, будто он звучал рядом, и принадлежал той Харе, которой она уже не была: растерянной младшей сестрой, ведомой старшим братом.

Шаг. Ещё. Слова обретали форму, закручивались в тени-образы. Их с Дохёном мать, ставящая чаши супа на стол, её мокрые волосы, вонь чего-то палёного, грохот и металлический скрежет. Всё это вспыхивало и растворялось, как сны, которые нельзя удержать.

Хара споткнулась.

Её нога попала в вязкое пятно пустоты, и, пошатнувшись, она упала на колени. Руки врезались в нечто мягкое, словно в землю, но под пальцами ничего не было. Только холод. И одиночество.

Она затаила дыхание. Страх внутри стал похож на шар, раздувающийся под рёбрами.

«Я не знаю, кто я. Я не знаю, куда иду».

Джун оказался рядом, склонился, протянул руку, и её пальцы – несмотря на то, как тряслись, – всё же сомкнулись вокруг его ладони. Он поднял её аккуратно и медленно, и Хара не убрала руку. Но и не взглянула на него. В груди всё болело.

– Мы потерялись, – выдохнула она. Голос звучал глухо, надломлено. – И, кажется, я – тоже.

Джун не ответил. Он сел рядом, не слишком близко, не касаясь её, и просто был. Без приказов. И сейчас это точно было правдой.

Глава 22. Жертва

Осень дышит тяжело, медленно, чувствуя свою скорую кончину. Лес окрашивается в красный, и листья, опадающие с древних скрипучих ветвей, кажутся тонкими лепестками времени. Они ложатся на землю бесшумно, точно кровь на старый мох, впитываясь в него.

Дохёну почти шестнадцать.

Он стоит между деревьями, худощавый, высокий для своих лет, с лицом, которое уже не принадлежит ребёнку, но ещё не принадлежит мужчине. В его руке кымганчжо. Лезвие его отливает ледяным светом в лучах угасающего солнца, но пальцы Дохёна дрожат от неуверенности.

Перед ним – фигура духа. Сложенная из белой бумаги, она насажена на сухую ветку. Глаза, нарисованные углём, смотрят осуждающе. Фигура не двигается. И в этой неподвижности таится что-то тревожное.

Позади, в полушаге, стоит отец. Он призвал духа и заключил его в этот сосуд, чтобы показать Дохёну кое-что новое.

– Разрежь, – говорит отец тихо и складывает руки на груди.

Дохён не двигается.

– Духи видят сердце. Будешь сомневаться – проиграешь, – добавляет отец, и в его голосе слышится многолетний опыт, острый, как клинок, с которым он прожил половину жизни.

Лес замирает. Даже ветер, кажется, затих, прислушиваясь.

Под ногой трескается ветка, когда Дохён делает шаг вперёд: кымганчжо дрожит в руке. Он смотрит в глаза бумажной фигуре и чувствует, как в груди колотится нечто дикое, первобытное. Но это не похоже на страх, скорее нежелание причинять боль, даже если это всего лишь какой-то низший дух. Дохён чувствует: фигура смотрит.

– Но... – шепчет он. – Он не нападает. Он просто смотрит.

Отец хмурится, когда Дохён украдкой оборачивается, чтобы взглянуть на него. Он подходит ближе и смотрит Дохёну в глаза. Отец наклоняется так близко, что в его взгляде видны уставшее небо и тень, которая живёт в его душе.

– Запомни, – говорит отец негромко, но слова его будто впиваются гвоздями в сердце Дохёна, – если когда-нибудь нужно будет выбирать между семьёй или миром, ты должен выбрать мир. – Отец не отводит взгляда. Дохён сглатывает. Его губы дрожат. – Потому что, если мир рухнет... – продолжает он, и голос его становится тише, – спасать уже будет некого.

Эти слова врезаются в душу, пропитывают нутро нестерпимой ядовитой правдой. Дохён медленно поворачивается к фигуре и сжимает кымганчжо. Вместилище духа не двигается, но в её молчаливом облике вдруг появляется что-то печальное, как у умирающего, просящего пощады и понимания.

Не успев сделать даже шаг, Дохён замирает: фигура вспыхивает сама. Белый лист дрожит, изгибается и в мгновение ока превращается в прах. Пепел медленно опускается на землю, а где-то в ветвях – где-то там, в гуще красных листьев – слышится детский плач.

Дохён иногда улавливал отголоски того плача, и даже спустя столько лет от этого воспоминания пробирал озноб. Пришлось тряхнуть головой, чтобы отогнать неприятные мысли. Дохён прислушался к размеренной тишине, которой был окутан дом Сонджу.

Он сидел в гостиной. В воздухе витал терпкий запах сушёных трав, горьковатый, обволакивающий, как вечерняя дымка над полями. Где-то за его спиной, ближе к входу, едва заметно тлело благовоние в бронзовой курильнице, и от него спиралью поднимался дым. Дохён сидел, выпрямив спину, ладони покоились на коленях, пальцы едва заметно подрагивали, и, хотя сам он казался снаружи спокойным, внутри всё было не так. В груди натянулось напряжение, как перед бурей: было душно, тихо, тяжело.

Напротив, у низкого стола, сидел Уджин, как всегда, невозмутимый, но сейчас какой-то особенно сосредоточенный. В его руках были чётки, и каждое движение пальцев сопровождалось тихим, почти невесомым «щёлк»: бусины, отполированные веками прикосновений, скользили одна за другой, отсчитывая время, которого оставалось всё меньше. Уджин молчал и просто сидел, глядя в окно. А за ним красные клёны колыхались под ветром, будто кто-то перебирал пальцами их ветви.

Молчание тянулось, и Дохён не знал, как прервать его. Он хотел спросить: «Что ты видишь?» – но не стал. Ответ, который можно было услышать, заведомо пугал.

Дохён отвёл взгляд и опустил его на свои руки. Кожа на костяшках была шершавая, в трещинах. Ещё ныла рана, полученная в драке с Джуном, по какой-то иронии судьбы тоже находившимся здесь, в доме Сонджу.

Стук очередной бусины заставил посмотреть на Уджина.

– Ты не собираешься ничего сказать? – голос Дохёна прозвучал глухо, но раздражённо.

Уджин не сразу ответил. Лишь посмотрел на него спокойно и пристально.

– А что бы ты хотел услышать? – наконец спросил он, и голос его был похож на голос старика, который видел смерть и жизнь и уже не боится ни того, ни другого.

Дохён отвёл взгляд.

– Что мы не опоздали, – сказал он. – Что ты знаешь, где она.

– Я знаю, – ответил Уджин. – И если Хара попытается разрушить печать, – он посмотрел на Дохёна поверх очков, – ты должен будешь остановить её.

Молчание, растянувшееся между ними, было тяжёлым, как свинец. Слова повисли в воздухе и опустились на сознание Дохёна пеплом. Уджин будто знал, о чём думал Дохён, и не упустил шанс напомнить о словах отца.

Дохён не вздрогнул, но сжал пальцы в кулаки.

– Я не смогу, – выдохнул он, сразу признавая поражение.

– Сможешь, – отозвался Уджин спокойно.

– Почему ты так уверен? – Дохён поднял на него взгляд.

Уджин посмотрел на него прямо. В глазах его не было света – только глубина. Чёрная, блестящая, как вода в колодце.

– Потому что в тебе течёт та же кровь, что и в ней. Ты сможешь помешать Ильгуну.

Дохён покачал головой.

– Как? Я не знаю, как остановить его.

Уджин помолчал, отсчитав несколько бусин, словно взвешивая что-то невидимое, и сказал:

– Ильгун – первородное зло, вобравшее в себя все худшие пороки людей. Его не убить просто так мечом, но есть один способ ослабить его, чтобы нанести решающий удар.

Дохён вскинул голову.

– И что нужно сделать?

Уджин протянул ладонь к коробке, что откуда-то оказалась рядом с ним, и открыл её. Внутри лежал старый потемневший свиток. На жёлтой бумаге были выведены чёрными чернилами изломанные символы, линии, уходящие в круги, круги – в слова. Символ кохонсы^[51] – «рассекающего ложь».

– Этот знак нужно нанести на тело Ильгуна, но не тушью. – Уджин поднял взгляд. – Кровью. Твоей.

– И что произойдёт? – прошептал Дохён.

– Он потеряет форму, станет тем, кем был до того, как начал носить маску и человеческий облик. В своём истинном обличье Ильгун будет уязвим.

Дохён тяжело выдохнул. Он чувствовал, как внутри снова поднимается то, что так часто терзало его – страх, невозможность выбора, ужас перед тем, что всё ложится на его плечи.

Он подался вперёд. Глаза его потемнели.

– А ты? – спросил он. – Ты божество, знаешь, как его убить. Почему ты сам не сделаешь это?

Уджин не отвёл взгляд, встретив вызов Дохёна. И в его глазах, в этой чёрной холодной глубине, отразилось нечто необъяснимое.

– Потому что забытые боги, – произнёс он, – не имеют права вмешиваться.

Дохён всматривался в лицо Уджина, пытаясь понять, где проходит граница между человеком, который работал на отца много лет, и древним божеством, наблюдавшим за гибелью империй и разрушением веры. Перед ним был тот же Уджин, что начищал в антикварной лавке фарфоровые чаши, но теперь его голосом говорило Время. И не было в нём ни жалости, ни ярости, а только сухое знание неизбежности.

За окном налетевший ветер сорвал с клёна пригоршню красных листьев, и они прильнули к стеклу, словно тоже слушая.

– Значит, ты просто наблюдаешь? – тихо спросил Дохён.

– Нет, не просто, – ответил Уджин. – Я поддерживаю равновесие, взвешиваю души на границе. Я провожаю тех, кто заблудился в темноте, и встречаю тех, кто нашёл путь. Я не караю, Дохён. Я не наказываю. Но я помню всё.

Он закрыл коробку с древним свитком и пододвинул её ближе к Дохёну. Дерево пахло старым дымом.

– Тогда скажи мне, – хрипло выговорил Дохён и устало потёр лицо. – Почему именно Хара? Почему я? Почему всё это на наших плечах?

– Потому что всё началось с вас, – просто сказал Уджин, пожав плечами. – Пэкхва не просто запечатала Колесо. Она отдала себя. Пожертвовала всем, чтобы завершить ритуал. И всё, что было связано с ней, замкнулось в петлю, которую нельзя просто так разорвать.

Сонджу вышла из кухни, неся в руках керамическую чашу с дымящимся настоем. Тонкий аромат женьшеня и чего-то ещё разлился по комнате. Уджин замолчал, и Дохён не стал пытать его дальше.

– К ритуалу призыва духов всё готово. – Сонджу села рядом с Дохёном, и он задумался, слышала ли она их разговор. – Осталось только выбрать, кого ты зовёшь. И для чего.

Дохён смотрел на коробку со свитком. В этот момент в комнату вернулся Джун. Он умылся и переоделся в одежду, что дала ему Сонджу, но взгляд его не очистился от налёта отчаяния.

Тень медленно ползла по полу, как волна тьмы, вползающая в пространство дома, прежде уютного, а теперь будто перешагнувшего порог чего-то запретного. Сонджу, не произнося ни слова, встала и прошла от окна к окну, закрывая каждое. Деревянные ширмы глухо захлопывались, и свет в комнате мерк, тускнел, пока всё не погрузилось в полумрак. Осталась лишь одна свеча на столе: её пламя колебалось, будто боялось происходящего.

На полу Сонджу вывела круг со спицами, выложенными пеплом. Она удалилась на кухню и по очереди принесла три чаши, которые поставила перед собой на столик, прежде чем опустилась на колени перед ним.

В первой была кровь. В ней отражалось пламя свечи, но искажённо, словно отсвет пламени не хотел соприкасаться с тем, что в чаше. Во второй – соль. Грубая, крупная. В третьей – зола. И к Дохёну она стояла ближе всех. Ему показалось, что от чаши ещё исходило тепло.

Медленно подняв керамическую чашу с настоем, Сонджу прошептала что-то и сделала из неё глоток, передала её Уджину, и он тоже отпил немного. Затем Джун и, наконец, Дохён. Варево было горьким. Оно будто укусило за язык и острыми лезвиями прокатилось по горлу, упав неприятной тяжестью в желудок. Дохён поморщился.

А потом Сонджу запела.

Голос её стал низким, глубоким, будто шёл из земли, и пробирал до костей. Дохён не все слова мог разобрать в этой смеси древнего корейского и шаманского языков, призывающих души.

Уджин, подсев к столу ближе, отложил чётки и начал рисовать пуджоки. Кисть, смоченная в крови, скользила по рисовой бумаге беззвучно. На каждом листе возникали символы, которые загорались светом.

И воздух изменился.

Пространство наполнилось присутствием. Тьма запульсировала. Из углов комнаты, будто вытекая из стен, появлялись и сгущались силуэты.

Их было трое. Лица оказались скрыты, и от них веяло пустотой и чем-то вечным. И Дохён понял, что это были необычные духи.

Они поклонились Уджину.

– Вы дали слово, – тихо произнёс он, посмотрев на них. – Вы поклялись помочь, когда вновь настанет время.

Тени медленно склонили головы.

– Врата почти открыты, – продолжал Уджин. – Но путь сквозь них невозможен без вашей воли. Они должны пройти, – он кивнул на Дохёна, Сонджу и Джуна.

– Цена, – произнёс один из силуэтов шершавым голосом.

– Цена, – повторили двое других.

– Жизнь, – прозвучало в унисон, как приговор.

Тишина накрыла комнату саваном.

Дохён резко дёрнулся, уставившись на Уджина. Он и подумать не мог, что цена, про которую говорил Уджин, будет настолько высока. Дохён открыл рот, чтобы возразить, но не успел.

– Я согласен, – проговорил Джун.

Сонджу тут же перевела взгляд на него. Пространство дрогнуло. Дохён хотел вскочить на ноги, но Сонджу положила ладонь ему на колено, удержав на месте. Он уставился удивлённо сначала на неё, потом перевёл взгляд на Джуна.

– Ты... – в его голосе прорезались злость, боль, непонимание. – Ты даже не дослушал, чёрт тебя побери.

Джун сидел ровно, не шевелясь. Он был напряжён, но спокоен.

– Это не важно. – Он посмотрел в глаза Дохёну, и тот осёкся, не сумев сказать что-то ещё. – Если смерть моя принесёт пользу – пусть будет так.

– Ты так легко сдаёшься? – стиснул зубы Дохён. – А как же Хара?

– Ты любишь её по-своему. Я – по-своему. Но она значит больше нас обоих для этого мира.

Пламя свечи затрепетало. Чаши зазвенели.

Ставка была сделана.

Дверь за Уджином закрылась, но в комнате остался его след, тяжестью произнесённых духами слов опустившийся на всё вокруг. Пламя свечи подрагивало, и Сонджу, ни слова не говоря, кивнула Джуну. Тот поднялся, не задавая вопросов, и вышел за дверь, закрыв её за собой. Его шаги затихли, и в гостиной остались только двое.

Дохён сидел всё так же, скрестив ноги, пытаясь осознать услышанное. Сонджу на несколько минут вышла из комнаты и вернулась уже с новой чашей в руках и аптечкой. Она подошла тихо, присев перед Дохёном на колени, вытащила из коробки с лекарствами чистые бинты. Она взяла ножницы, медленно разрезала старую повязку, и запах крови и трав разлился по комнате.

– Не дёргайся, я аккуратно, – прошептала она.

Но Дохён не поморщился даже, лишь сузил глаза, наблюдая за её действиями.

– Не вижу смысла, – произнёс он глухо.

– Почему? – спокойно спросила Сонджу, промыв рану и накладывая на неё кусок бинта с какой-то мазью.

– Потому что ты тоже понимаешь. Мы можем не вернуться.

Сонджу продолжала перевязку. Её движения были точными, а прикосновения – лёгкими.

– Да, – сказала она. – Можем. Но мы не знаем, что нас ждёт, кроме того, что, – она сделала паузу и посмотрела на Дохёна, – цена завтрашнего дня будет высокой.

Дохён протянул руку и поймал её пальцы. Крепко. Будто боялся, что они исчезнут, если он отпустит. Сонджу замерла.

Несколько ударов сердца, и она подалась вперёд. Поцелуй был глубоким, жадным, будто в нём пытались утопить всё: страх, боль, сомнение, одиночество. Этот порыв накрыл их, как буря – без разрешения. Её руки легли ему на грудь, на обнажённую, израненную кожу, но Дохён не отстранился. Только притянул ближе.

Он не думал. Просто не мог. Всё – мысли, сдержанность, долг, даже вина – исчезли. Осталась только эта женщина в его руках, с голосом, похожим на шелест листвы, с ладонями, пахнущими травами, с глазами, во взгляде которых можно было забыть, что ты когда-то был сломлен.

И в этом мгновении, где всё замерло, где даже свеча перестала трепетать, была только одна истина: если что-то должно исчезнуть – это случится сегодня.

Туман тянулся между деревьями, обвивал камни, крался вдоль троп. Внизу, под склоном горы Инвансан, Сеул дышал густой дымкой: высокие здания выглядывали, как обглоданные кости из смога, стеклянные фасады отражали клубящиеся облака.

На вершине, у выступающего края скалы, стоял Джун. Ветер перебирал его волосы, пока он смотрел вдаль, спрятав руки в карманы куртки. Дохён взглянул на него и расстелил перед собой свиток, выложил вокруг несколько предметов: маленькую керамическую маску с отломанным ухом, иглу из чёрного дерева, горсть земли в треснувшем сосуде, обмотанном нитями. Артефакты, которые были якорями, чтобы пройти и вернуться.

Сонджу стояла чуть в стороне, прижимая к груди вышитый мешочек с благовониями. Её лицо было сосредоточенным и спокойным.

– Граница здесь тонка, – сказал Джун, не оборачиваясь. Его голос был ровным, будто это не он отдал всю жизнь сегодня духам. – Здесь много лет назад шаманы уходили в ночь, и духи ещё помнят этот путь. Я пойду первым. Они меня пустят.

Он развернулся и подошёл к Дохёну, похлопав того по плечу, чтобы он встал. Джун медленно опустился на колени и начал произносить заклинание, его ладони были над артефактами, и в этот момент воздух завибрировал.

Свет, резкий, яркий, вдруг просочился из трещин в земле. Камни пошли рябью. Артефакты вспыхнули, и портал открылся сияющим бледным светом разломом.

Джун шагнул к нему, оглянувшись в последний раз, и исчез.

– Готов? – прошептала Сонджу, повернувшись к Дохёну.

Он кивнул. Она взяла его за руку и шагнула следом за Джуном.

Стоило Дохёну сдвинуться с места, как что-то вцепилось в него. Пространство рвануло осколками. Он почувствовал, как исчезает опора под ногами, как что-то выбивает воздух из лёгких, и сделал то, о чём мечтал очень давно, – сжал ладонь Сонджу ещё крепче.

Глава 23. Последний поцелуй

– Мы почти вышли, – хрипло выдохнул Джун, усилив хватку. – Ещё немного. Вставай.

– Куда? – сорвалось с её губ.

Мир рассыпался вокруг, теряя очертания, сгущаясь и размываясь, и Харе казалось, что она ступает не по твёрдой поверхности, а по зыбкой воде, под которой – бездна. Голова кружилась, и чем дальше они шли, тем больше искажалось пространство.

Она дала поднять себя за руку, но не сделала и шага. Джун обернулся, почувствовав, что Хара сопротивляется, и она увидела в его взгляде усталость и вину.

– Пойдём, нам нельзя оставаться на месте, мы во владениях Ильгуна. Он быстро найдёт нас.

Их шаги гремели эхом чужих шагов, словно целая армия теней шагала за ними. Сбоку мелькнула фигура отца. Он стоял чуть поодаль и смотрел на Хару так, как когда-то: с лёгкой улыбкой и тем особым теплом в глазах, которое мог подарить только он. Но это не был отец. Не мог быть он. Её разум понимал это, но сердце сжималось, будто хотело вырваться, дотянуться, убедиться. Этот мир показывал ей то, что она хотела видеть. Или боялась.

Тьма разбилась вокруг них калейдоскопом искажённых воспоминаний, будто мир, в который они попали, был средоточием боли, помнящей всё. Они бежали сквозь изломанные здания, мертвенно мерцающие окна, улицы, вывернутые под углом. По городу, который когда-то был Сеулом, но здесь всё перекосилось: вывески дрожали в воздухе, троллейбусные провода плавали, как водоросли, в вязкой пустоте, а трещины в асфальте напоминали рваные раны на теле мира.

На краю безымянной границы, где воздух искрил, а окружение пульсировало невидимыми слоями, Хара и Джун остановились.

Хара чувствовала, как зыбкое колышущееся пространство дрожит под её ступнями. Мир вибрировал, словно струна, настроенная на ту самую ноту, что вызывает мандраж в самых потаённых уголках души.

Её ладонь всё ещё покоилась в его: тёплая крепкая рука Джуна не отпускала, будто верёвка, которой привязывают лодку к берегу. Он держал её бережно, но Хара не сжимала пальцы в ответ.

– Ты солгал мне, – сказала Хара тихо.

Джун повернулся к ней лицом и не отводил взгляда, но и не защищался. Он просто выдохнул, будто знал, что сказанное больше ничего не изменит.

– Я не солгал. – Его голос был хриплым. – Я... утаил. Потому что боялся.

– Чего?

– Тебя, – он сказал это не сразу. Как будто в этом признании было что-то слишком личное, чтобы произносить его здесь, среди призраков. – Того, что ты выберешь быть не со мной.

Хара отвернулась на миг, глядя на зыбкое сияние перед собой: оно звало обратно, пульсировало, как слабое эхо надежды. Граница мира. Так близко, будто до неё можно дотянуться рукой. И в то же время – бесконечно далеко.

– А ты знал, что я выберу? – спросила она. – Знал с самого начала?

– Нет, – прошептал Джун. – Я только делал, что мне было приказано. Знал, что ты нужна Ильгуну, поэтому стал твоим проводником. Но... я не знал, что влюблюсь. Это не входило в план.

Хара горько усмехнулась. И улыбка её была как разрезанная бумага – с острыми краями, оставляющими тонкие болезненные порезы.

– Всё это время. Ты был частью того, что вело меня сюда. Ты не стал моим выбором – ты был его заменой.

Джун опустил взгляд. И тишина, воцарившаяся между ними, была громче крика. Он не оправдывался, только стоял, обнажённый в своей уязвимости.

– И стал тем, кто не может отпустить, – прошептал он и шагнул ближе. – Позволь... В последний раз.

Хара не отступила. Он смотрел ей в глаза.

И она, не зная, прощает ли, потянулась к нему.

Их губы встретились. Осторожно. Без напора, без отчаянной страсти, но с какой-то обречённостью. В этом поцелуе было что-то, чего они не смогут забыть.

Джун, не открывая глаз, медленно отстранился, упёрся лбом в лоб Хары, и она заметила, как подрагивают его ресницы. Тьма позади сжалась. Мир дрогнул.

Смена кадра, как в плохо смонтированном фильме, произошла внезапно. Хара оказалась в каком-то полуразрушенном зале. Одна. Джуна нигде не было. Она тяжело дышала и озиралась испуганно, пока в поле зрения не появилось оно. Унмёнэ Пакви. То самое Колесо Cудьбы, на котором лежала печать мудан Пэкхвы. Каменные плиты под ногами дрожали, а этот древний артефакт весь пошёл трещинами, из которых вырывались снопы искр.

Ильгун, появившись из ниоткуда, стоял перед Колесом, раскинув руки, и его рога, которые Хара до этого видела только на его тени, источали жуткое сияние синего оттенка. Ильгун обернулся, и на его лице заиграла улыбка, слишком похожая на звериный оскал. С каждой секундой он, казалось, наполнялся силой, вырывавшейся из трещин Колеса. Голос его отдался эхом по дрожащим каменным сводам:

– Ты сделала выбор, девочка. Теперь прими его последствия.

Джун внезапно схватил её за руку и потянул на себя.

– Что ты делаешь?! – прошипела Хара. – Уходи. Уходи, пока он опять не подчинил тебя.

Она не могла видеть его снова сломленным. Не могла видеть, как Джун снова станет ничем под взглядом того, кто обращает силу в рабство.

– Спасаю тебя, – только и ответил Джун, тяжело дыша. Впервые она уловила нотку безысходности в его голосе.

Он отпустил её руку, сделал шаг вперёд, и Хара различила за ним тень того, кем Джун являлся, – кумихо. Его хвосты, тонкие шлейфы полумрака, чуть колыхнулись за спиной, и свет, падающий от Колеса, играл на его коже бликами, как на воде. Он шёл вперёд, к Ильгуну, как идущий на смерть.

– Я не позволю тебе забрать её, – твёрдо сказал Джун, не сводя взгляда с застывшего Токкэби, и подошёл к нему ближе.

Ильгун скользнул по нему недовольным взглядом и хитро прищурился. Колесо трескалось за его спиной, и с каждым осколком, упавшим на пол, сила его магии возрастала. Хара нутром это чувствовала. Она пыталась найти место, где можно было бы укрыться, но вокруг не было ничего подходящего.

– Ты, Джун, забываешь своё место, – произнёс Ильгун, поднимая руку, в которой клокотал сгусток огненной магии. – Я дал тебе силу. Я сделал тебя тем, кто ты есть. Откуда такая наглость?

Джун не шелохнулся, но Хара видела, как он тяжело дышал. Сглотнув, он провёл ладонью по шее, коснувшись места, где недавно была печать Токкэби.

– Ты сделал меня рабом, – негромко ответил Джун. – И я слишком долго не мог противиться. Но пора положить этому конец.

Он стиснул кулаки, обернулся через плечо на Хару. В его взгляде был трепет, словно он просил прощения за то, что скрывал правду о себе. И в этот момент Хара ощутила, как сердце сжимается от ужаса: она осознала, что он готов сделать нечто безрассудное.

Ильгун, заметив перемену в воздухе, нахмурился, и его рога вспыхнули ярче. Он, казалось, понял замысел Джуна.

– Хочешь уничтожить свою печать? – спросил он холодно. – Самоубийство, друг мой.

Но Джун не отступил.

– Я слишком долго был твоей игрушкой, Ильгун, – прошептал он, порывисто приложив ладонь к груди. – Если моя жизнь – цена её свободы... то пусть так и будет.

В следующее мгновение он вонзил длинные когти прямо в свою плоть, вырывая печать, глубоко вросшую в сердце. Глухой крик вырвался не из его горла: Ильгун захрипел, заклинание, связывающее их, вспыхнуло иероглифами в воздухе и на миг погасло, словно кто-то отнял у него ключевой источник силы.

Хара видела, как Джун содрогнулся, видела, как ему больно, как чёрная кровь потекла по его пальцам, когда он опустил руку, в которой держал какой-то кусок камня. Но не могла сдвинуться с места. Воздух завибрировал, пол святилища треснул под их ногами.

– Нет! – зарычал Ильгун, бросившись вперёд с искажённым яростью лицом. Но было поздно: когда печать покинула тело Джуна, связь между ними оборвалась.

Звук, свет, дыхание – всё исчезло в долю секунды. Ткань этого мира на мгновение свернулась, сжалась и замерла. Воздух застыл.

А потом раздался хруст. Оглушительный. Пространство не выдержало и дало трещину.

Ильгун снова ринулся вперёд. Плащ его стал ядовитым дымом, руки – всполохами тьмы со сверкающими белым огнём когтями-лезвиями. Хара не успела даже вдохнуть, когда Ильгун кинулся на неё.

Но Джун успел.

– Нет! – вырвался из её горла крик, но Джун уже встал перед ней.

Его тело вспыхнуло, словно его пронзили молнии. Когти Ильгуна вошли в его грудь, разрывая плоть. Ещё одна вспышка. Свет ударил так ярко, что даже тени исчезли. Воздух взвыл. И вместе с ним – Джун.

Он пошатнулся, и кровь, густая, тёмная, мерцающая, хлынула из раны. Она капала на землю, мгновенно впитываясь в пыль пространства и оставляя следы.

Джун упал.

– Джун! – Хара бросилась к нему, ударилась коленями о землю и обхватила его плечи. Всхлипнув, она положила ладонь на его изуродованную грудь, будто так можно было удержать кровь, будто это прикосновение могло исцелить.

Он был ещё жив. Его тело била мелкая дрожь, губы дрожали, взгляд мутнел. Но он смотрел на неё.

– Нет... нет-нет-нет... – шептала Хара, захлёбываясь слезами. – Только не ты. Только не так.

– Тише. – Губы Джуна едва двигались, и казалось, дыхание царапало горло. – Мне было... достаточно. Хотя бы этот миг...

Он с трудом коснулся её лица подрагивающими кончиками пальцев, и Хара прижалась к его ладони. Она холодела.

– Ты не можешь просто исчезнуть! – закричала Хара, в отчаянии сильнее сжимая его плечо.

На губах Джуна появилась едва заметная грустная улыбка.

– Кажется, могу, – произнёс он шёпотом.

На выдохе Джун потянулся вверх и коснулся губами её губ. Это был наполненный беспредельной нежностью поцелуй. Его дыхание отдавало пряным дымом – дымом, который уносил всё прочь. Хара на миг позволила себе раствориться в нём, не желая отпускать и надеясь на чудо. Но стоило Джуну отстраниться, как его взгляд погас.

Мир разлетелся на тысячи осколков. В своде помещения пролегла трещина.

В Харе что-то надломилось.

И она закричала.

А за её спиной, как предвестник следующего удара, снова раздался голос Ильгуна, но уже не гневный, а тихий, вкрадчивый.

«Теперь ты готова. Потому что тебе больше нечего терять».

Вспышка клинком вспорола зыбкую границу между мирами, и в следующий миг из неё вырвалась фигура: высокая, облачённая в чёрный ханбок. Хара прищурилась, посмотрев на место разрыва. Сонджу. Её волосы выбились прядями из заплетённой косы, а в руке она держала ритуальный кинжал, излучавший яркое свечение.

Сразу за ней шагнул Дохён. Он был бледен, словно оставил большую часть себя по ту сторону границы. Он крепко сжимал в руке кымганчжо и метался взглядом по святилищу.

– Дохён, – позвала Хара, и он, сфокусировавшись на ней, замер.

Она встретилась со взглядом брата и, всхлипывая, припала лбом к бездыханному телу Джуна.

Глава 24. Смерть Токкэби

Они успели.

– Дохён, – позвала Хара.

Он увидел её.

Хара стояла на коленях в полумраке, словно сама стала частью этого мира. Руки её были в крови, тёмной, как чернила. Лицо – осунувшееся. Она рыдала, и в голосе её звучала невыносимая всепоглощающая боль. Хара хваталась за бездыханное тело, и Дохён узнал в нём Джуна.

Сонджу застыла. Она не удивилась. Нет. Её глаза на секунду затуманились, будто внутри неё дёрнулось что-то знакомое, но давно забытое. А потом она отвернулась.

Джун в любом случае был не жилец после сделки с духами-проводниками, но Дохён не думал, что этот лис закончит так. В горле встал ком. Сколько бы ни отрицал, ни злился, ни боролся, сейчас понял, что этот кумихо был дорог Харе. И Дохён не мог пошевелиться, не мог подойти ближе к сестре, чтобы утешить её.

Оглушительную тишину вдруг разорвал шёпот Сонджу.

– Всё идёт своим чередом.

Всё вокруг затихло, и теперь Дохён услышал зов. Он осмотрелся и обмер, когда увидел Унмёнэ Пакви. Оно было покрыто десятками трещин и вращалось как сумасшедшее, грозясь вот-вот сойти с оси и рухнуть на землю, разбившись окончательно.

Вокруг светящейся печати вились всполохи духов, похожие на клочья тумана. Некоторые напоминали силуэты животных, другие – людей с потухшими глазами. Они наблюдали, как свидетели. Как судьи.

И тогда он появился.

Ильгун возник из ничего, вытек, словно жидкость, заполняющая трещины в реальности. Его тёмная фигура будто не имела постоянной формы: сначала появился человек, высокий, тонкий, с плащом из струящегося дыма. Потом – силуэт, размытый, лишённый чётких очертаний. Ильгун ступил вперёд, и земля под ним затрещала, как лёд под невыносимой тяжестью.

– Уведи Хару подальше, – обратился Дохён к Сонджу, не сводя с Токкэби взгляда.

Теперь Ильгун не прятался за человеческими чертами. Лицо, что когда-то казалось обманчиво прекрасным, искажалось при каждом движении. Оно раздваивалось, плавилось, снова собиралось. Глаза были чернее бездны, зрачки – без дна. Руки тянулись тенями, а на тонких пальцах были когти, острые, как ритуальные кинжалы. Под полупрозрачной кожей извивались сотни душ.

– Ты решил сразиться один? – с издёвкой спросил Ильгун.

– Меня хватит и одного, – ответил уверенно Дохён.

– Кан Дохён, – прошептал Ильгун, и голос его зашёлся эхом в каждом треснувшем камне. – Охотник, сын охотника. Ты принёс мне дары. И я покажу тебе падение вашего мира в благодарность за это.

И когда он улыбнулся, запах крови заполнил всё пространство.

Ильгун ринулся на Дохёна чёрным ястребом, и тот, успев заметить, как Сонджу оттаскивает Хару от тела Джуна, выхватил из внутреннего кармана пуджок, написанный своей кровью. Символы дрожали. Казалось, их дыхание слышно в воздухе.

Почва под ногами треснула, но Дохён не остановился. Склонив голову, он прошептал:

– Рассекающий ложь, покажи истинное лицо демона.

Он бросил пуджок.

Талисман сорвался с пальцев, пролетел, словно стрела, и с глухим тяжёлым шлепком впился в грудь Ильгуна. Миг – и вспышка. Символы на бумаге налились кровавым светом, и вся печать засияла, освещая тьму. До Дохёна донёсся запах жжёной плоти, обугленных иллюзий, погасших в древнем пламени лиц.

Ильгун закричал от ярости. От прежнего облика не осталось ничего человеческого.

Перед Дохёном стояло чудовище.

И у него было три лица.

Первое – лицо лжеца, с порванным, улыбающимся до ушей ртом. Второе – лицо ребёнка, бледное, безглазое, шепчущее утробными голосами. Третье – звериное, с омерзительной пастью, из которой капала густая чёрная слюна.

Когти превратились в крюки. Всё тело пульсировало тьмой. Вокруг кружились образы: поломанные судьбы, души, искажённые зеркала памяти.

– Ты лишь тень своего отца, – прохрипел Ильгун с презрением. – А я... я твоя мать. Я твоя боль. Я тот, кто жил в тебе всё это время.

Дохён медленно поднял кымганчжо, готовясь нанести удар, и символ на пуджоке вновь загорелся. Его рука подрагивала, но он не отводил взгляд от первородного мрака. Не позволял себе ни страха, ни сомнения.

– Тогда я сожгу в себе всё, что хоть как-то относится к тебе.

Он не чувствовал ног. Не чувствовал веса тела. Лишь один импульс гнал его вперёд, словно под кожей вместо крови текло острое, режущее желание не позволить злу «схлопнуть» их мир окончательно. Кымганчжо в его руке светился, символы на лезвии дрожали, вспыхивали, будто исполняли танец, забытый в веках. Дохён выдохнул и бросился вперёд.

– Чосаннимэ ирымыро нанын норыль кымханда!^[52] – выкрикнул он, вложив в заклинание душу.

Он двигался быстро, резкими выпадами, будто тело его стало одним целым с ветром, с пламенем, с древним знанием, что вело его род. Плечо – поворот. Вес перенёсся на правую ногу. Кымганчжо вспыхнул в дуге света, и лезвие рассекло пространство, устремляясь к сердцу твари.

Металл встретил плоть.

Ильгун взревел, и в рыке его был весь гнев мира духов, потревоженного человеком. Его тело выгнулось, будто что-то раздирало его изнутри. Печать на пуджоке вспыхнула во второй раз, но теперь ярче, чем прежде, ослепительно, как солнце, вырастающее из кровавого моря.

Дохён почувствовал, как пульсация силы прошла по его руке, как будто предки откликнулись на его призыв.

Ильгун отступил на шаг. Его три лица задрожали. Лицо лжеца – рассмеялось. Лицо ребёнка беззвучно заплакало. Лицо зверя – оскалилось.

Но Дохён знал: он задел его. По-настоящему. Он почувствовал, как на мгновение пространство дрогнуло, словно потеряв опору.

Ильгун пошатнулся. И Дохён сделал шаг вперёд, чтобы ударить ещё раз.

Но не успел.

Всё произошло за долю секунды. Ильгун метнулся к нему: исчез из одного места и материализовался в другом, как молния, чёрная и живая. Его когти, тончайшие осколки ночи, сотканной из проклятий и хладного праха, врезались в грудь Дохёна с такой силой, что выбили воздух из лёгких.

Барьер, созданный молитвой Сонджу, лопнул с глухим звуком, как хрупкое стекло, и в следующее мгновение спина Дохёна встретилась с каменным полом. Весь мир, казалось, раскололся надвое.

Он не мог дышать.

Плиты под ним треснули, голова закружилась. В горле появился вязкий привкус железа. Рёбра горели, будто кто-то всадил туда десятки кинжалов и провернул их. Взгляд затуманился, и обезображенный яростью облик Ильгуна поплыл.

Кымганчжо вылетел из руки. Он мелькнул в поле зрения и исчез где-то в стороне, отлетев слишком далеко. Слишком. Невозможно было дотянуться. Даже если бы Дохён мог пошевелиться.

Он пытался вдохнуть. Один раз. Второй. Но каждая попытка не приносила ничего, кроме боли. Лёгкие не слушались.

Ильгун склонился над ним. Его лицо снова превратилось в зыбкий морок: то гладкое, то трескающееся, то насмешливо-прекрасное, то вмиг – отвратительное, уродливое, вывернутое наизнанку. Его дыхание пахло гнилью и гарью.

– Ты был храбр, – прошипел он, и каждое слово отозвалось в голове Дохёна ударом в колокол смерти. – Но ты всё неправильно понял. Это не твоя история. Это история твоей сестры. А ты – просто ещё одна жертва на её пути.

Токкэби занёс руку для удара.

И Дохён понял: вот он, порог. Грань между жизнью и смертью. Между страхом и храбростью. Между тем, кем он был, и тем, кем ещё мог стать. Время остановилось. Но Дохён не отводил затуманенного взгляда, смело смотря в омуты концентрированного зла.

Порыв ветра пришёл из ниоткуда. Пыль взвилась ввысь, и с гулким всполохом света появилась она. Сонджу. Дохён заметил в её руках короткий нож, сделанный из кости духа, с рукоятью, обвязанной красной нитью, и амулет, вытканный её собственными руками на девятой луне и заговорённый именами, которые давно никто не помнит.

Она влетела в Ильгуна, словно молния, сбила его с Дохёна и без колебаний встала между ними.

Демон взревел, и из его глотки вырвалась чистая, незамутнённая древняя ненависть.

Сила рванулась в сторону Сонджу, и Дохён мог только наблюдать, как смерть, пришедшая за ним, словно волна, сорвавшаяся с края бытия, бросилась на Сонджу, ударила её в грудь, и та, отлетев назад, врезалась в валун.

На миг показалось, что она не поднимется.

Но Сонджу зашевелилась.

Медленно. Тяжело. С натужным вдохом, сквозь боль и кровь, стекающую по подбородку, она встала на колени. И улыбнулась.

Та самая улыбка. Горькая, упрямая, как рассвет после смертоносной бури.

– Не тронь моих близких, – прошептала она как заклинание, как приговор, и от её слов пошла трещина по земле, Унмёнэ Пакви и сердцу мира.

Ильгун дёрнулся.

Он – тот, кто не боялся смерти, кто пожирал души и ломал печати, – отступил на шаг. Его тело – крепкое, могучее – впервые содрогнулось.

Дохён, с трудом приподнявшись на локтях, смотрел на Сонджу, и в глазах его – впервые за долгое время – отразилась вера.

– Сонджу... – прошептал он. – Не смей умирать.

Она улыбнулась снова, стирая кровь с губ.

– Я не для того прожила свою жизнь, чтобы умереть от рук какого-то демона.

В этом момент по залу разнёсся чудовищный грохот, со сводов посыпалась мелкая крошка. Дохён смог перевернуться и встать на четвереньки. Он почувствовал какое-то движение, ауру, казалось, знакомую, но в то же время – абсолютно чуждую. Он поднял голову.

Сначала был свет. Тусклый, как отблеск луны на поверхности воды. Но с каждым мгновением он становился всё ярче. Словно мир наконец вспомнил, ради кого он сдерживал своё разрушение.

Хара медленно шагала в центр зала. Но она была другой.

На ней был белый ханбок. Ткань чхимы струилась, как дым. Ноги были босы, кожа сияла лёгким светом, будто в неё вплели лунный прах.

За ней – они.

Женщины, чьи имена давно стёрлись с каменных табличек. Мудан, которые держали в руках бубны, трясли зеркала и пели через смерть. Их лиц не было видно, но ощущение их силы давило на грудь. Тонкие тени двигались по кругу, повторяя древний танец. Голоса поднимались в воздух и сливались в единый гул, который невозможно было разобрать. У Дохёна дрожь прошла по телу. Та часть силы рода, что была в нём, отзывалась на зов.

Хара молчала, и в глазах её больше не было страха или слёз.

Ильгун застыл. Тот, кто разрушал врата, кто разрывал время, кто поглощал могущество тысяч душ, отступил. Тени вокруг него забились в предсмертной агонии.

– Ты... не должна была... – прохрипел он. Его голос был глухим от ужаса.

Хара остановилась перед ним и сказала негромко:

– Я то, что ты пробудил. Но не смог подчинить.

Её рука медленно поднялась. В ладони возникло пламя, наполненное силой рода, зазвучали голоса матерей, сестёр, жён, ушедших и тех, кто ещё придёт. И Дохён видел, как сотни мудан прикладывали свои руки к ладони его сестры.

Пламя вспыхнуло, усилившись стократно, ослепляя. И Хара бросилась на Ильгуна. Она ударила его во вспоротую Дохёном грудь, и демона охватил огонь. Его суть, сшитая изо лжи и украденных имён, затрещала, словно старый лак. Горело всё: все личины, которые он носил, все страхи, которыми он питался, всё, чем он пытался стать, чтобы избежать забвения.

Он закричал.

И крик этот сотряс каменный свод, раскроил время. Земля разверзлась под ним, и кровь, тьма, осколки душ и сломанных жизней, всё это хлынуло из него вниз, словно чёрное солнце, рухнувшее в расселину.

Хара стояла, не шелохнувшись, пока тень Ильгуна не исчезла. И только после этого по её щеке, словно знак того, что она всё ещё была человеком, скатилась слеза.

– Хара! – закричал Дохён хрипло, сорванным голосом, в который вложил оставшиеся силы.

Она медленно перевела на него взгляд. В нём была и тьма, и свет, и то, что рождается, когда соприкасаешься с вечным. Хара медленно подошла к нему.

– Что теперь? Что дальше, Дохён? – Она обмякла, сев на землю. – Ради чего всё это было?

– Нужно укрепить печать и выбираться! – выдохнул Дохён, дрожащими пальцами схватившись за подол юбки ханбока. – И жить. Жить, Хара, чтобы жертва Джуна не была напрасной.

Он схватил её ладонь.

И в этот миг сила обрушилась на него, как снежная лавина. Его тело выгнулось дугой, каждый нерв натянулся, будто во всё его существо залили раскалённое железо. Он вскрикнул, но руку сестры не отпустил.

– Вместе... – прохрипел он сквозь боль и пульсирующую мощь, что готова была разорвать его изнутри. – Мы наложим новую печать вместе.

Хара не ответила, но её пальцы сжались. Сначала слабо, затем крепче, будто она наконец узнала его, вспомнила. И тогда что-то дрогнуло в воздухе. Пространство уплотнилось, земля прекратила трескаться, Колесо Cудьбы засветилось. Символы рода, начерченные, вырезанные, вспыхнули мягким золотым огнём.

Силуэты предков, шаманки и воины, женщины в белых ханбоках и мужчины, несущие на плечах ритуальные барабаны, восстали из теней. Древние, мудрые, непобедимые. Это была цепочка крови – от первых, кто услышал голос мира, до тех, кто теперь стоял здесь, перед последним выбором.

Они не говорили. Они пели. И песнь эта не имела слов, потому что была до них. До языка.

Дохён встал. Медленно, опираясь на Хару. Он смотрел на сестру и видел в ней всё: девочку с разбитыми коленками, что пряталась под столом, юную девушку, что смеялась над привидениями, и ту, что сейчас стояла рядом, готовая удержать мир на своих плечах.

– Ты со мной? – прошептал он.

– До конца, – ответила она.

И тогда – небо открылось.

Словно само Колесо Cудьбы, скрытое за завесой, впервые за века откликнулось. Лучи – не солнечные, а сотканные из энергии жизни и смерти, из времени и вечности – сошлись в одной точке. Прямо над ними.

Свет рухнул вниз, начертив круг, наполнив его жаром.

– Во имя небес, именем предков, мы возобновляем клятву, скреплённую кровью. О тьма, ступившая на эту землю, утрать имя своё и отзови силу, прими жертву, – говорила Хара, а Дохён, немного отставая, повторял за ней. – Мы запечатываем врата именем рода мудан Пэкхвы!

Хара смочила свою ладонь в крови Дохёна и резко провела ею по лезвию кымганчжо. А затем шагнула к Колесу Cудьбы и приложила ладонь к его середине.

Мир замер.

Задержал дыхание.

И выдохнул.

Тишина опустилась на землю тяжёлым одеялом. Дохён качнулся на неверных ногах, поняв, что они вернулись на гору Инвансан, и рухнул на землю. Всё стихло: не пел ветер, не шумела листва, даже птицы затаились.

Камни были ещё тёплыми. Мир духов был снова закрыт. Печать – наложена. Колесо – остановлено. Но цена...

В самом центре круга, там, где встречались линии ритуала и соль смешивалась с пеплом, зияла трещина. Узкая, чёрная, уходящая в бесконечную глубину. От неё веяло дышащей пустотой.

Сонджу лежала рядом, её волосы рассыпались по земле, как разлившиеся чернила, на губах застыла кровь. Она смотрела в сумеречное небо широко раскрытыми глазами, но дышала.

Заметив это, Дохён с облегчением выдохнул и окончательно обмяк. Он не мог пошевелиться, каждый вдох рвал лёгкие, каждое движение отзывалось вспышкой боли.

Хара стояла на краю обрыва и смотрела на город у подножия. Вся она была будто окутана туманом. Дохён глядел на неё, не отрываясь. Словно боялся, что если моргнёт – она исчезнет.

Она пошевелилась, пальцы дёрнулись. Хара оглянулась, посмотрев на Дохёна в ответ, и он оцепенел. Эти глаза.

За его спиной раздался хриплый голос Сонджу. Она поднялась на локоть, лицо было искажено болью, но глаза ясны, как всегда:

– Она вернулась... – прошептала она. – Но не вся.

Дохён медленно повернул голову.

– Что?

Сонджу судорожно втянула воздух, вытерла дрожащими пальцами кровь со щеки.

– Граница дала трещину. – Она говорила медленно, глухо. – И часть её осталась по ту сторону.

Дохён повернулся обратно к сестре.

Хара стояла так же тихо, но взгляд её уже не был направлен на него: он был устремлён в ту самую трещину.

И в нём было нечто, чего Дохён никогда прежде не видел.

Бездна.

Эпилог

Прошла неделя. Семь дней, распадавшихся в памяти на осыпающиеся листья, затихающие молитвы и тягучее молчание, в котором не было утешения, – только пустота. Она разрослась внутри Хары, как иней, обволакивая всё: воспоминания, дыхание, даже голос. Особенно голос.

Джун умирал у неё на руках каждую ночь. Снова и снова. Его пальцы соскальзывали с её запястья, взгляд ускользал в вечность, а губы шептали: «Ты – моя надежда». И каждый раз она просыпалась в темноте, захлёбываясь в обжигающих лицо слезах, с дрожью в груди и колотящимся сердцем, в котором жила только одна мысль: почему он?

Сегодня она проснулась не от кошмара, а от стука. Сначала лёгкого, вежливого. Спустя минуту молчания – ставшего настойчивым. А ещё через минуту из-за двери раздался голос Дохёна, сдержанный, но мягкий:

– Хара. Пора.

Пора.

Она открыла глаза и уставилась в потолок. Трещина на нём была похожа на шрам, тонкий, изогнутый, как тонкая линия судьбы. Хара медленно села на постели. Тело отзывалось тупой тяжестью, будто каждую клетку залили свинцом. Она провела рукой по лицу, по влажным от сна волосам, и встала, не спеша, словно старалась не расплескать пустоту, которая уже проснулась в ней.

На спинке стула висело чёрное платье: простой крой, рукава ниже запястий. Она надела его молча, но не взяла ни одного украшения из шкатулки. В тишине комнаты еле слышно звякнул замочек, когда Хара застегнула молнию.

Перед зеркалом Хара остановилась. Лицо в отражении не было ей знакомо. Бледная кожа, потускневшие глаза, в которых застыла усталость. Она вышла в коридор, босые ступни не издавали ни звука на деревянном полу. В доме было тихо, слишком тихо. Даже птицы за окном сегодня не пели. Словно мир, затаив дыхание, наблюдал, как она идёт на прощание. Не только с Ёнмуном-сынимом, но и с собой.

Машина ждала у ворот. Сонджу сидела на переднем сиденье, сложив руки на коленях. Она лишь слегка кивнула, когда Хара села сзади и молча захлопнула дверцу.

Машина тронулась. Пейзаж за окном медленно поплыл: осенние деревья с лысеющими ветками, тонкий серый туман, спускающийся с гор, и редкие прохожие, будто не вписывающиеся в этот день. Хара прикрыла глаза. Она не любила похороны, но почтить память наставника Ёнмуна должна была.

Сон пришёл быстро. Слишком быстро.

Она стояла в том самом пространстве, что появлялось во снах с той ночи: пустота, лишённая направления. Без теней. Без стен. Без времени.

Но в этот раз всё было иначе.

Из глубины этой пустоты доносился звук. Точнее, голос. Низкий, тягучий, обволакивающий. Его невозможно было не узнать.

– Ты тоскуешь, – проговорил он. – И не зря. Ты ведь знаешь, что смерть – это не конец. Не для нас.

Хара развернулась. Ильгун. Он не имел облика. Только силуэт.

– Ты хочешь вернуть его. Я чувствую это, – продолжил он. – Хочешь, чтобы он снова держал тебя за руку. Чтобы снова улыбнулся. Чтобы снова сказал: «Ты – моя».

Хара стояла неподвижно. Губы её дрогнули. В груди что-то толкнулось: то ли её сердце, то ли крохи силы, оставшейся после ритуала.

– Верни мне его, – прошептала она, сама не зная, просит или приказывает.

Силуэт оказался ближе. Дыхание Ильгуна было холодным как лёд, но внутри чувствовался жар – магия, запретная и притягательная.

– Я могу, – сказал он.

Продолжение следует...