Глава I

«Война – мать всех: одних она объявляет богами, других – людьми, одних творит рабами, других – свободными» – эту мысль одного эльдерца как-то зачитал мне отец. Тогда мне казалось, что я поняла его. Но подлинный смысл этой фразы открылся мне лишь теперь.

Вспоминая его твердый, полный уверенности взгляд, я сжала кулаки до белых костяшек. Коленки саднили, во рту пересохло. Сдув с лица челку, я подняла взгляд на жену царя, без двух минут императора Масерии. Ее темные глаза, широкие брови, плотно сжатые губы, тонкие, но жилистые руки, то, как она сидела на троне, – все говорило о том, что это была властная женщина.

– Встань, – приказала она на моем родном латтанском языке. От ее акцента меня передернуло.

В воздухе стоял смолистый аромат ладана и мирры. Я не сдвинулась с места. В некоторой мере из нежелания повиноваться, но по большей части от непреодолимой слабости в ногах. Меня не кормили с самой остановки в Лептисе. Два воина, которые минуту назад швырнули меня, как мешок с зерном, в ноги к царской жене, не дожидаясь приказа, подняли обратно. Хоть это и было больно, я поблагодарила богов, что они не отпустили меня, а тисками сжали мои руки: упади я – и честь моя пошла бы ко дну вместе со мной.

– Я – твоя повелительница Тия, жена царя Небтауи, да будет он жив, процветающ и здоров, – спокойно проговорила она, осматривая меня с ног до головы. – Могла бы отправить тебя, дочь моего врага, в храмовые невесты на границе с Аштерретом...

Тия сделала паузу, и ее гладкая ладонь потянулась к тонкому загорелому подбородку. В ее взгляде не читалось ни капли сочувствия. В нем не читалось ничего, кроме того удовольствия, что получают люди, когда их враг жалок и стоит перед ними на коленях.

«Запугать меня не удастся, vipera venenata^[1]», – промелькнула мысль у меня в голове, но я проследила, чтобы на лице не дрогнул ни один мускул. Убить меня она не может, ведь тогда шантажировать моего отца будет нечем. А со всем остальным, что бы она ни приказала, я справлюсь. Главное, не показывать своей слабости.

– Но сегодня Боги благосклонны к тебе, ведь я милосердна, – наконец, промолвила она все также на моем родном языке, настолько бесстрастно, что я на секунду восхитилась ею. – Представься.

Я молчала. Стражи сжали кулаки на моих предплечьях так, что я чуть не взвизгнула. Закусив губу от боли, я все же ответила на языке, которому меня учили с самого детства:

– Вам знакомо мое имя, царская жена.

Брови Тии невольно взлетели вверх. Не скрывая удивления моему знанию масерского, она усмехнулась и продолжила разговор уже на языке своей страны:

– И все же. Представься.

Глаза заливал пот, в них лезли волосы, а хватка стражей не ослабевала. Кончики моих пальцев начало сводить. Я держалась достойно, но силы утекали от меня, как песок пустыни Адж^[2] сквозь пальцы.

– Мое имя Наура, я дочь цезаря Луция из династии Антонинов и наследница Латтанского престола, – выпалила я. А следующие слова вылетели из моих уст сами по себе, и я сразу пожалела о них: – И когда-нибудь я смогу править, не называя себя ничьей женой и ничьей матерью, в отличие от вас, царская супруга.

Женщина громко рассмеялась, а в моих глазах загорелся недобрый огонь обиды вперемешку с яростью. Как нелепо, наверное, я сейчас выглядела. «Не сдавайся» – повторяла я себе, расправляя морщинки между бровей и возвращая спокойное выражение лица.

– Мне не следует уподобляться вам, латтанцам, и унижать тебя напоминанием о недавнем падении Латтанской империи от рук моего мужа. К слову сказать, я горжусь называться его женой. Да и для наследницы престола ты слишком мало знаешь об уважении к культуре чужой страны... В тебе нет того, что делает слова правителя весомыми – ни силы ума, ни силы чресел.

Медленные рассуждения женщины сопровождались еле заметной улыбкой, но я обратила на это внимание только на контрасте с резкостью ее последующих приказов:

– Будешь жить в Институте на Западном берегу. Кто знает, может, станешь почитательницей, а то и супругой бога? – Она осклабилась. – Проводите нашу маленькую наследницу в ее новый дом. Возьмите лошадей из царской конюшни.

Путь не занял больше получаса, но казалось, мы ехали вечность. Меня поставили на колесницу к одному из воинов. Как бы крепко он ни держал меня, из-за связанных рук и слабости в ногах сохранять равновесие было тяжело, и пару раз я чуть не свалилась на землю. Волосы закрывали мне обзор. Я перестала пытаться поправить их резкими движениями головы сразу, как мы вышли на залитую ослепляющими лучами масерского солнца улицу.

Спустя какое-то время меня переволокли на маленькую серповидную лодку. Весь путь стражник молчал – видимо, его недружелюбный напарник остался при своей повелительнице. Впрочем, теперь, зная, что я говорю на их родном языке, они бы вряд ли стали много болтать.

Хоть я и плохо видела, но сразу поняла, что вез меня тот, что был поплечистее. Жирные смоляные космы уложены за уши, темная сухая кожа натянута на скуластое, острое лицо; узкий прямой нос, и глаза – черные, с чуть опущенными веками, будто в вечной задумчивости. Пахло от него потом и маслом, которым он натирал плечи каждый день нашего пути. Ноги босые, в песке. Поясная повязка – несвежая, вся в темных пятнах, с туго завязанным узлом на бедре.

Он держался прямо. В нем чувствовалась не военная выправка, скорее достоинство человека, уверенного в своей земле и своей правде. Уверенного в том, что я его главный враг.

Вдали шумел город: звон меди, чьи-то голоса, смех и детский плач. Все звуки приглушались плотной пеленой пыли. Только плеск Хапи был отчетлив – ленивый, с резким запахом ила и водорослей. Но было в нем и что-то утешающее.

Еще на уроках Онесикрата я узнала об одной странности, которая никак не укладывалась в моей голове.

– Западный берег Хапи, – говорил он, – на самом деле находится на востоке.

Я помню, как тогда нахмурилась: реки ведь текут в одном направлении, солнце встает и садится одинаково для всех людей. Но грамматик, улыбаясь, снова и снова повторял:

– Масерцы считают иначе. Они воспринимают мир не так, как его видим мы на латтанских картах. Для них Хапи течет из Нибута – снизу вверх, и все в их мыслях разворачивается наоборот.

И потому, когда они говорят «западный берег», я вижу его справа от солнца, а они – слева. Их стороны света – словно отражение в воде, где все перевернуто и все равно остается правильным.

Мне всегда казалось это странным, почти упрямым. Но чем больше я слушала Онесикрата, тем яснее понимала: масерцы во всем отличались от нас – даже в таких незначительных на первый взгляд мелочах.

Река напомнила мне о жажде, и язык прошелся по нёбу – сухому, как натянутый пергамент. По моей щеке потекла нежданная горячая слеза, я даже не сразу поняла, что она принадлежит мне. И сама того не замечая, задремала.

– Здравствуй, хенеретет Меритмут, – пробубнил мой страж, пришвартовавшись после непродолжительного плаванья. Лодка раскачалась от его быстрых шагов.

– Да воссияет твое лицо, – спокойно ответила незнакомка.

Мужчина резко поднял меня за шиворот и потащил, чтобы поставить на причал – прямо перед темноволосой женщиной в длинном облегающем платье цвета прибрежной лилии. Он наспех передал ей свернутое письмо, поклонился с уважением и поспешил удалиться. Думаю, после такого долгого путешествия из самой столицы Латтанской империи он мечтал поскорее попасть домой, поцеловать любимую жену и обнять своих детей, которые с ребяческим восторгом встретили бы его еще на подходе к дому. И в этот момент он даже не вспомнит о том, что лишил меня всего, что у меня было.

«Пусть наслаждается последними минутами спокойствия, – мысленно разгорячилась я. – Скоро и на его улице будет война».

Рафинированная особа, проводив его взглядом, повернулась в мою сторону. Чистая, как сама Веста^[3], она излучала несвойственные мне спокойствие и непоколебимую уверенность. Ее нежная ладонь легла мне на плечо, но, когда я вздрогнула от ее прикосновения, женщина одернула руку, словно обожглась.

Черные глаза осматривали меня так, будто я была изголодавшейся нищенкой. Хотя, скорее всего, именно так я и выглядела. Я опустила взгляд на лохмотья, которые остались от моей любимой шелковой туники, и чуть не упала от внезапного головокружения и приступа тошноты.

– Пойдем со мной, девочка, – только и вымолвила она, аккуратно взяв меня под руку.

Меритмут, как назвал ее мой похититель, мягко потянула меня за собой по узким песчаным улочкам. Я ощущала на себе множество взглядов, но по сторонам не смотрела. Мне было совершенно не до этого. Я даже не успевала злиться, беспокоясь лишь о том, как бы мне не упасть, споткнувшись о внезапно появившийся под ногами выступ.

Меритмут иногда здоровалась с прохожими, и я невольно обратила внимание, что нам встречаются только женщины. Когда я все же случайно встретилась с одной из них взглядом, то заметила плохо скрываемое любопытство. Будто я была новой зверушкой на гладиаторской арене, которую вот-вот проткнут гладиусом^[4] на потеху замершей в ожидании публике.

Наконец, мы зашли в более-менее прохладное помещение, спрятавшее меня от обжигающего солнца. Новая знакомая посадила меня на стул. Я с облегчением выдохнула, когда, взяв со стола нож, она одним грациозным движением разрезала веревки у меня на руках, а потом убрала волосы с моего исцарапанного лица.

Я осмотрелась. Сидела я на одном из многочисленных стульев вокруг длинного деревянного стола, устланного тростником. Стены были усеяны иероглифами и изображениями пышных празднеств с многочисленными кушаньями, людьми и зооморфными^[5] богами.

Звон посуды отвлек меня от созерцания окружающей обстановки, и я с жадностью метнула взгляд в сторону женщины в белом платье. Она поставила передо мной столько еды, что у меня разбежались глаза: целая буханка хлеба, лук, горох и даже жареная перепелка, а из кружки, источавшей хмельной аромат, тонкой струей текла белая пена.

Я вопросительно взглянула на женщину, на что та ответила кротким кивком и тихо села рядом. Я набросилась на угощение, как голодный зверь, не забывая запивать все пивом. Либо мне показалось это от голода, либо масерское пиво и правда было очень вкусным. Пока я ела, женщина изучила письмо, переданное воином. А после внимательно наблюдала за каждым моим действием, пока я не отправила в рот последний кусочек хлеба, которым до блеска вычистила тарелку, и не сделала последний глоток из кружки. Живот, переполнившись, приятно побаливал, и меня начало клонить в сон.

– Я одна из жриц Амона, и имя мне Меритмут, – наконец, проговорила женщина. – Тебя зовут Наура? Необычное имя. Похоже больше на аштерретское, нежели на латтанское.

– Меритмут? «Любимая богиней Мут», если не ошибаюсь, – проговорила я, смотря жрице прямо в глаза.

– Царица, конечно, сообщила о том, что ты знаешь масерский язык, но я все равно приятно удивлена, – кивнула Меритмут, подтверждая мое предположение. – Может, тебе известно и то, как устроен наш женский Институт?

Я отрицательно мотнула головой и провела рукой по переполненному животу.

– Со всем почтением к вам, высокоуважаемая жрица, но верю, что мне это не понадобится.

– И отчего же это?

Собеседница выгнула бровь.

– Я уверена, мой отец в скором времени пришлет за мной послов и вернет меня домой.

Жрица смерила меня кошачьим взглядом и промурлыкала:

– А если не пришлет?

Я нервно сглотнула. Этого я боялась больше всего – поражения своей семьи и жизни в чужой стране, без возможности вернуться домой. Все, к чему меня готовили, мой долг перед страной, мои мечты – как бы сказали эльдерцы, все канет в Лету. Вся моя жизнь, прошлая и будущая, потеряет смысл. Наблюдать за падением родной семьи и всей Латтании... Лучше сразу умереть. Как же тяжело быть зависимой от воли других.

– Пришлет, – отчеканила я, сжимая кулаки.

– И все же, сейчас ты здесь, – пожала плечами жрица. – Ознакомиться с местным бытом, хотя бы на короткий срок, тебе не помешает.

Я в этом сильно сомневалась, но все же кивнула. Если буду повиноваться, никто не увидит во мне угрозу.

Глава II

Я лежала на мягкой кровати, с головой погрузившись в новый свиток, который купила у Атректа сегодняшним утром. Хитрый старик снова навесил на него ярлык с более подходящим моему статусу названием, чтобы я смогла протащить его через весь дворец и остаться незамеченной.

В этот раз по дороге домой я наткнулась на своего грамматика Онесикрата, который, завидев меня, прохаживающейся посреди бела дня по городу без сопровождения, начал было читать нотации. Но заприметив в моих руках «Начала» Катона и приятно удивившись, оценил мое рвение к знаниям и, лукаво подмигнув, посоветовал не возвращаться домой после захода солнца. Знал бы он, как я при лунном свете буду перепрыгивать со строчки на строчку и переживать за судьбу Алексимарха, который так страстно полюбил дочь гетеры.

Вдруг дверь отворилась. Я подпрыгнула от неожиданности и страха быть пойманной и, засуетившись, спрятала свиток под подушку. Мама тихо вошла в комнату и заперла дверь. Она всегда двигалась плавно, с той врожденной грацией, которой не обучишь. Волнистые темные волосы обрамляли ее утонченное лицо. Нос – прямой, будто вырезанный из мрамора рукой терпеливого ваятеля – придавал ее облику строгость, которую, в свою очередь, смягчали губы. Те самые губы, что касались моего лба перед сном, теперь сжались в тонкую, дрожащую линию. Зеленые глаза, обычно ясные и спокойные, расширились от тревоги. Я хотела спросить, зачем она пришла, но мама приложила указательный палец к губам, призывая к тишине. Только теперь я заметила, насколько она напряжена. В ее взгляде читался страх. Казалось, она хотела что-то сказать, но, открыв рот, никак не могла сформулировать мысль и, глубоко вдохнув, вновь сжала губы.

– Мама, что случилось? – спросила я. – Не томи!

Наконец, она вернула себе выдержку и, схватив меня за руку, потащила на балкон, выходящий во внутренний дворик.

– Дорогая, нам надо выбираться отсюда, и как можно скорее, – прошептала она, сжимая мою вспотевшую ладонь еще крепче.

Меня охватила паника, и я с головы до ног покрылась мурашками.

– Что происходит?!

Ответ не заставил себя ждать. Из коридора послышался чей-то крик и звон металла.

– Масерцы, – ответила императрица, плотно сжав губы.

Я посмотрела вниз – на фонтан с мраморной Венерой, мирно льющей воду из большой морской раковины, будто в этом позднем вечере не было место беспокойству. Она задумчиво улыбалась, как всегда, равнодушная к дворцовой суете. Виноградная лоза, цепляясь за еще теплый камень, тянулась по стене, плотно прилегая к ней, словно пыталась обнять. А подо мной – чуть меньше, чем в двух пертиках^[6], – расстилалась ребристая брусчатка.

– Ты первая, – подтолкнула меня к мраморной балюстраде мама.

Я хотела было поспорить, но в дверь врезалось что-то очень тяжелое. Я последний раз испуганно взглянула на маму, чьи темно-каштановые волосы растрепались на ветру, и бесстрашно перекинула ногу через ограждение, хватаясь за хлипкие ветки многолетней лозы.

В комнате послышались мужские голоса и торопливый топот.

– Они со мной ничего не сделают, – бросила мама, последний раз встречаясь со мной взглядом. В ее глазах не было ни капли страха, только гнев. – Беги отсюда, как можно дальше и быстрее.

Не успела я сделать и пары движений, как лоза начала рваться, моя нога соскользнула со стены, и я сорвалась, упав на твердую землю. Слава богам и моим частым тренировкам в сферистериуме, я быстро сгруппировалась, ничего себе не сломав и округлив спину, перекатилась на бок через правое плечо и спряталась за раскидистым кустом роз. Сердце стучало в висках, а сбитое дыхание заглушало все окружающие звуки. Но мое падение не прошло бесследно: ноющая боль растеклась по рукам и ногам. Я прислушалась и, сосредоточившись на звуках сверху, наконец разобрала чью-то речь.

– Где твоя дочь? – прорычал мужчина на ломаном латтанском.

Мама молчала.

– Ты слышала его? – прозвучал второй голос. – Отвечай давай.

– Мои уши глухи, а глаза слепы, когда разум занят размышлениями, – медленно проговорила мама.

«Вот что-что, а тянуть время разговорами она умеет», – заметила я, поражаясь ее спокойствию.

Я, наконец, решилась встать и осторожно пройти вдоль стены, чтобы через кухню добраться до конюшни. Что предпринять дальше, я не знала, но делать было нечего – оставаться тут было глупо. Я молила богов, чтобы они оберегали мою мать, хотя бы потому что она так сильно в них верила.

Шаг за шагом я пробиралась к деревянной двери, царапаясь о колючие шипы кустарника, который, казалось, сам тянулся ко мне с непреодолимым желанием выколоть мне глаза. Пару раз я споткнулась о камни, едва не вскрикнув, но в ту же секунду, затаив дыхание, поднимала взгляд в сторону балкона и других темных окон, выходящих во двор. Кто-то мог наблюдать за мной. Или уже наблюдал.

– Во имя Януса, не торопите меня, масерцы. Все равно вашему желанию даже моя быстрота будет задержкой, – снова послышался мамин голос сверху.

Когда я закрывала за собой тяжелую дверь, она предательски заскрипела. Я зажмурилась, затаив дыхание, и замерла – казалось, этот звук разлетелся эхом по всем дворцовым коридорам. Но судя по всему, никто ничего не услышал. Я уже чуть было не начала шептать благодарности богам, как взгляд скользнул к узкой щели. От увиденного все внутри меня оборвалось.

Один из масерцев, не выдержав маминых разговоров, вскинул руку и ударил ее в висок – ребром ладони, в которой зажат был хопеш, изогнутое оружие с тяжелым лезвием. Удар был точным, выверенным, четким. Императрица Октавия пошатнулась и рухнула, не издав ни единого звука.

Второй мужчина уже нагнулся, чтобы перекинуть ее через плечо, как безжизненную тряпичную куклу. Я зажала рот ладонью, сдерживая крик, который рвался из самой груди. Глаза мгновенно наполнились слезами, но я не могла ни плакать, ни дышать. Назойливые мысли о моей бесполезности и никчемности кружили в голове, как весенние мухи.

Ты ничего не можешь сделать. Ты бесполезна. Бесполезна.

Один из воинов обвел взглядом двор. Я молниеносно спряталась за холодной каменной стеной, как будто он мог меня увидеть.

«Где, лявра их побери, все преторианцы, когда они так нужны? – только и смогла возмутиться я, стараясь мысленно найти хоть какую-то помощь. – В чем смысл охраны, если она исчезает сразу, как только появляется опасность?»

Мысли в голове закрутились с бешеной скоростью, когда на меня снизошло озарение. Оружейная. Место, куда мне всегда запрещали заходить.

А если имел место подкуп? Тогда идти туда – все равно что на публичную казнь.

Собрав всю волю в кулак, я все же побежала в сторону конюшни.

Я неслась по мозаичным полам родного дворца, под ногами мелькали сцены из мифов, выложенные из тессеры: Орфей, укрощающий диких зверей, Эней с Анхисом на плечах, Диана с луком в зарослях лавра. Мозаики были знакомы мне с детства, но сейчас казались чужими и пугающими. Высокие коринфские колонны из разноцветного мрамора чередовались с нишами, в которых стояли бюсты предков – суровые лица, покрытые полутенью от лампад. Они смотрели на меня строже обычного.

Пробегая мимо кладовой, где стояли мешки с мукой, гидрии с гарумом и вином, сложенные бронзовые блюда и серебряные кубки, я на бегу выхватила нож. Кажется, это был нож для разделки рыбы – не слишком острый, но достаточно прочный. Его рукоять была инкрустирована уже потемневшей костью.

Так быстро я не бегала никогда. Я слышала, как гулко стучат мои сандалии, как от страха сводит челюсть, и зубы, кажется, вот-вот раскрошатся от давления. Пурпурная шелковая стола предательски путалась в ногах. Я изо всех сил прижимала ее к бедрам, чтобы не упасть.

Наконец я добралась до двери, ведущей во внешний двор. Я на цыпочках вышла наружу, молясь, чтобы старые петли не скрипнули.

Ночной ветер с Тибра коснулся моего лица. Пахло навозом, сеном и мокрой землей. На душе сразу стало тише. Далеко впереди ржала лошадь. Запах конюшни странным образом придавал мне уверенности. Влажная брусчатка липла к подошвам, я ступала осторожно, почти не дыша. Где-то в темноте закаркал ворон, и я подскочила на месте, осторожно осмотревшись. Ни души.

В конюшне тоже не было никого, кроме возбужденных жеребцов. Я не смогла сдержать легкую улыбку, заметив белую гриву своего любимчика, и заткнула нож за пояс. Подойдя к нему, я успокаивающе погладила породистого коня по носу, а тот в ответ тихо, но возмущенно заржал, обнюхивая мои пустые ладони.

– Извини, Альби, сегодня без угощений, – я посмотрела в его бездонные грустные глаза. Он всегда чувствовал, когда я из-за чего-то переживаю. Да и вообще был самым добрым конем из всех, кого я встречала.

Внезапно ворота конюшни распахнулись. Я встретилась взглядом с кудрявым масерцем, кажется, моим ровесником. Внутри у меня все съежилось. Но в его глазах... Казалось, он был напуган еще больше, чем я. Рука потянулась к ножу за поясом. Альбус напряженно переминался с ноги на ногу, задрав морду вверх. Если этот парень один, я спокойно могу с ним справиться.

Но не тут-то было.

– Вадж^[7] Изи, она тут! – закричал парень, не отводя от меня взгляда.

– Лявра тебя побери, парень, – ругнулась я, доставая кухонный нож.

Нельзя было терять ни секунды, и, на всякий случай оглянувшись на задние двери, я быстрым шагом направилась к нежданному гостю. Мальчишка попятился, неумело направляя на меня свою булаву, что лишь добавило мне уверенности. Я схватила его за руку, которой он собирался замахнуться, и со всей силой притянула к себе, резко приставив нож к горлу. В тот момент мне тоже было страшно, но виду я не подала. Даже когда от волнения перед глазами появились темные пятна.

Ворота отворились, и в проеме показались двое мужчин, одного из которых я видела на балконе своей комнаты. На моих противниках не было доспехов, но это не умаляло их уверенность в своем превосходстве. Меня переполнила неконтролируемая ярость, и парень в моих объятьях взвизгнул – кажется, я, сама того не заметив, еще сильнее прижала нож к его горлу.

«Тот, кто побеждает свой гнев, побеждает и своих врагов», – вспомнила я одно из наставлений отца, смотря маминому обидчику прямо в глаза. Как в такой ситуации унять бушующий гнев? Я не знала.

Я глубоко вдохнула, и, прикрыв глаза, резко провела ножом по горлу юноши. Его загорелая кожа была натянута, а кровь – густой, теплой – винный соус на пиру Плутона. Она брызнула на лицо, обожгла щеки, попала на губы. Он обмяк в моих руках, и я ослабила хватку. К горлу подступил тошнотворный ком, а на языке чувствовался вкус металла. Я сглотнула.

Мужчины испуганно переглянулись. Шаг назад, еще один – будто чем сильнее они отдалялись от меня, тем дальше они были от смерти. Только что живой – их товарищ, их собрат по оружию – теперь лежал у моих ног в луже крови. Наверное, такого развития событий они совсем не ждали. Честно говоря, я тоже. Но рука моя не дрогнула, и взгляд я не отвела.

В следующую секунду все изменилось. Посмотрев в мою сторону, они вдруг облегченно выдохнули и остановились. Теперь уже я рассматривала их, растерянно нахмурив брови – до тех пор, пока не поняла: они смотрели не на меня, а на того, кто стоял за мной.

Позади раздался лающий смех, от которого по спине пробежала холодная капля пота. Я, не задумываясь о последствиях, развернулась. Рядом с Альби, моим верным другом, стоял еще один масерец. На вид он был старше и опытнее, а на его лице красовался глубокий шрам. Одной рукой он кормил моего коня морковью, а в другой держал хопеш – типичное масерское оружие. Я сразу поняла, к чему все ведет, и мое сердце бешено заколотилось.

– Либо ты идешь с нами, либо это была его последняя трапеза, – выдохнул он, задыхаясь от смеха.

С этими словами его рука медленно скользнула по носу Альбуса, почти ласково, как если бы он был заботливым хозяином, а не палачом. В груди все сжалось. Доверчивость моего любимого коня всегда сводила меня с ума – но в могилу свела впервые.

Металл выскользнул из пальцев. Окровавленный нож с глухим стуком упал на каменный пол. В тот же миг чьи-то грубые руки выкрутили мои, безжалостно заламывая их за спину.

Меня выволакивали из конюшни, но я больше ничего не слышала, кроме тяжелого, рваного дыхания. Лишь перед самым выходом раздалось пронзительное, истошное ржание. Я зажмурилась, едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться.

Резко открыв глаза, я уставилась в неровный потолок своего нового жилья. Не знаю, сколько я так лежала, но тревожные мысли заставили меня потерять счет времени. Превозмогая резкую боль, разливавшуюся по всему моему телу при малейшем движении, я медленно села на кровати и осмотрела свои руки, все еще покрытые слоем грязи.

После вчерашнего обеда, полагаю, по мне было видно, что я не настроена ни на что, кроме сна. Меритмут молча довела меня до моей новой комнаты, но внутрь заходить не стала – лишь кивнула и исчезла, закрыв за мной дверь.

Помещение резко контрастировало с тем, что я привыкла считать «своим»: ни мозаичных полов, ни расписных фресок, ни изысканных занавесей. Только голые каменные стены, пыль, грубый деревянный сундук и узкая кровать. На изголовье было вырезано изображение широколицего карлика с вытянутым языком – Беса, местного божества веселья, родов и защиты от зла. Его образ – одновременно нелепый и грозный – должен был охранять мой сон. Может, дело было в том, что я чужестранка, но мне он не помог.

Я даже не успела толком подумать, как оказалась под легким покрывалом. Стоило голове коснуться подушки, и я мгновенно провалилась в жаркий, тяжелый сон.

Я нашла глазами вторую деревянную дверь и решив, что это терма, направилась туда. Предположение оказалось верным – в углу тесного помещения, словно продолжение стены, находилась каменная ванна. Рядом стоял стул с перекинутой через его спинку белой тканью. Я, бессознательно нахмурившись, подошла ближе. Кусок ткани оказался платьем. Зеркал нигде не было, что для меня было очень непривычно.

«Что ж, наверное, это к лучшему», – задумалась я, представляя себе, как я сейчас выглядела.

Я повернула медный кран. Полилась горячая вода, что меня очень порадовало. Пока ванна набиралась, я исследовала содержимое полок у себя за спиной и наткнулась на шкатулку с листьями мяты, тростниковый футляр, в котором находилась маленькая палочка, и стеклянные баночки с разными наполнениями. Открыв одну из них, я обнаружила жир, скорее всего, животный. От неприятного запаха я поморщилась. И для чего это все? Было не очень понятно.

Грязи на мне было столько, что мутную воду пришлось сливать три раза. Последний раз набрав ванну, я нырнула под воду, попав под высокие волны своих мыслей. Все они крутились вокруг одного вопроса. Когда? Когда я окажусь дома? Сколько мне жить в ожидании? Сколько еще мне придется вести себя тихо, несмотря на желания сбежать отсюда и проклинать всех и каждого, кто попадается мне на пути?

Перед глазами встал образ мамы, падающей без чувств, и воздух в легких закончился. Духота комнаты снова наполнила мою грудную клетку и, больше не задерживаясь, я вылезла из воды. Только сейчас я догадалась, зачем в той маленькой шкатулочке лежала мята. Я достала пару листочков и начала усиленно их жевать, чтобы освежить дыхание.

«Надеюсь, я выберусь отсюда до того, как мои зубы начнут гнить», – подумала я, вспоминая свою зубную пасту из измельченных оленьих рогов. Когда-то мама умоляла меня ею пользоваться, а сейчас я мечтала о ней так сильно, как никогда. Эта мысль заставила меня горько улыбнуться.

Платье оказалось мне как раз впору, облегая все изгибы тела. Мне было в нем немного некомфортно, но, пересилив себя, я вышла из ванной, пальцами расчесывая влажные волосы.

Не успела я решить, что делать с требовавшим еды животом, как дверь в мою неуютную маленькую обитель открылась. На пороге стояла девушка в точно таком же платье, как у меня. Только на ней оно сидело намного лучше.

Ее кудрявые каштановые волосы немного прикрывали карие глаза, поэтому первым делом она заправила их за уши, а потом уже приветливо улыбнулась и протянула руку для рукопожатия:

– Доброе утро, новенькая. Я слышала, ты умеешь говорить по-нашему. Меня зовут Ярет, а это Сифен. Она тоже Неопределенная, как и ты.

Только сейчас я заметила еще одну гостью, стоявшую за спиной Ярет. Она отличалась худощавостью телосложения, нездоровой бледностью, кошачьим разрезом темных глаз и русыми волосами с вплетенными в них косичками и бусинами, как это делалось на Освейских островах. Сифен сдержанно помахала рукой.

«Она явно не из местных», – заметила я про себя, протягивая руку для знакомства обеим девушкам, и представилась:

– Наура из династии Антонинов.

Ярет сразу поучающе подняла палец и немного недовольно проговорила:

– У нас так не принято. Если хочешь уточнить, к чьему роду относишься, достаточно имени твоего отца. Например, я Ярет, дочь Сехемра. Но думаю, в твоем случае...

Девушка осеклась и бросила осторожный взгляд на Сифен. Меня покоробило ее предупреждение, и в груди опять защемило. Встретившись с понимающим взглядом Сифен, которая до сих пор молчала, я немного смутилась. Я пока не понимала, как мне относиться к своим посетительницам: как к врагам Латтанской империи или как к новым полезным знакомым. Единственное, в чем я была уверена, это в том, что доверять здесь никому нельзя. Даже если кажется, что ко мне хорошо относятся. Может, так и планировалось? Попытка переманить императорскую дочь на свою сторону?

Пора было задуматься о тактике.

– Надеюсь, вы пришли показать мне, где здесь можно позавтракать? – полуулыбнулась я, пытаясь сгладить углы.

– Это и даже больше, – вновь расцвела Ярет как ни в чем не бывало. – После трапезы проведем тебе экскурсию по обители и расскажем про сегодняшнее Распределение. Тебе так повезло, что ты прибыла сюда вчера! Распределение проводится только один раз в шесть месяцев. Ходила бы Неопределенная на пару с Сифен.

Сказав это, она хихикнула, но ее бледную спутницу этот укол не задел. Видимо, она уже тут достаточно давно, так что успела привыкнуть к комментариям своей подруги. Хотя я не могла представить себя на ее месте. Неужели она смогла простить им свое похищение? А может, она сдалась, перейдя на сторону масерцев?

– Что за Распределение? – Я подняла бровь, скрещивая руки на груди. – Между кем и кем?

Ярет уже было приняла важный вид и хотела что-то ответить, но Сифен вдруг заговорила, правда с заметными ошибками и сильным освейским акцентом:

– Может, в трапезной поговорим? А то еще опоздаем.

– Ты, как обычно, права, – отметила Ярет, развернулась на босых пятках, выходя на улицу и здороваясь с прохожими.

Я вопросительно посмотрела на свои босые ноги, а потом на Сифен, на что та кивнула и прошептала:

– Привыкнешь. Говорят, это полезно.

Дорога до трапезной не заняла больше пяти минут, но ни на одну из них Ярет не замолкала. Оказалось, что я жила в гостевом доме, как Сифен и другие Неопределенные, и, конечно, гости Института. Только эти дома были одноместными и имели отдельную ванную комнату. По мнению Ярет, это был единственный минус того, что я «приехала» прямо перед Распределением – я не успела вдоволь насладится таким первоклассным жильем.

Мы также прошли мимо зерновых и продуктовых хранилищ. Они, как и все здания на территории Института, были песчаными, но единственные имели цилиндрическую форму. И тут впервые со вчерашнего дня я увидела мужчин. Кучерявая девушка перехватила мой изумленный взгляд и, предостерегая, схватила меня за кисть.

– На них даже не смотри – это место чистых женщин, нам нельзя иметь никаких романтических контактов с мужчинами, тем более с нашими кормильцами. Ну как никаких... – Она мечтательно запнулась. – Мне, как одной из шемант, можно. Но не с кормильцами, конечно. Мы почти всегда становимся женами каких-нибудь знатных мужчин. Ох, как я надеюсь, что вы станете одними из нас! Я сегодня зайду и обязательно помолюсь за вас перед Распределением!

– Да что же это за Распределение и кто такие ваши шем... Кто еще раз? – возмутилась я, не поняв и половины сказанного девушкой.

Но Ярет не услышала, здороваясь с очередным прохожим – лысым мужчиной среднего возраста:

– Здравствуйте, Отец Эйе! Как ваши дела?

– Сегодня нас определят в одну из групп, на которые разделены жительницы этого Института. Их всего пять: хесит, шемант, ифаат и хенеретет, – подала голос Сифен, явно уже разобравшаяся в этой системе. – Хесит занимаются музыкой, шемант – певчие, ифаат – танцовщицы, но к ним очень трудно попасть, не имея хорошей физической подготовки. Ты бы видела, что они вытворяют на празднествах! Еще есть хенеретет. Но я бы не хотела стать одной из них.

Я нахмурилась. Честно говоря, я не боялась, что попаду куда-то не туда. Единственное, о чем я беспокоилась, это насколько долго мне придется прождать помощи от отца. Может, подмога успеет до непонятного Распределения, и эта информация мне не понадобится? Но любопытство брало верх.

– А что с ними не так?

– Они затворницы. На всех занятиях с них спрашивают больше всех, их могут побрить налысо и, самое главное, им никогда не суждено выйти замуж. – Сифен подняла руки, нагнетая, но вдруг улыбнулась и заговорщически прошептала: – Это то, что пугает Ярет. А так, это обычные женщины, отдающие себя служению богу. Они, между прочим, могут занимать самые высокие посты в жречестве. На моем родном острове много похожих женщин.

Я подняла на нее полный сочувствия взгляд. Только я хотела спросить, почему она до сих пор не вернулась домой, как почувствовала холодный, словно ледяные иголки, взгляд на моем затылке. Резко обернувшись, я обнаружила за собой все еще беседующую Ярет и несколько лысых мужчин, таскающих мешки на своих спинах.

Наша с Сифен спутница все еще общалась с мужчиной средних лет. Он вообще-то ничем не отличался от других «кормильцев», как их назвала Ярет: как и остальные, был в белом одеянии, лицо и голова были гладко выбриты – но его глаза... Когда мы встретились с ним взглядами, по моим плечам пробежали мурашки, от того, как презрительно он на меня смотрел. Его абсолютно не смутило то, что я это заметила, он лишь скривил губы, и я попыталась вспомнить, говорил ли мне кто-то о случаях отравления едой в масерских Институтах?

В трапезной пахло свежей выпечкой и пряными специями. В плохоосвещенном помещении стоял гул женских голосов. Но я сразу заметила, что женщины на дальнем крае стола молчали и с опущенными глазами ели хлеб, запивая его молоком. С каждым глотком они будто все глубже и глубже погружались в свои мысли. Сифен одними губами проговорила: «Хенеретет».

От вида этого варварского напитка я на секунду нахмурилась, но, учитывая, что его тут пили все, кажется, придется привыкать. Пока мы шли к столу, я наблюдала за молчащими женщинами и даже не заметила, сколько лиц повернулось в мою сторону. Стало тише – сидящие за столом перешли на шепот.

Я почувствовала, как взгляды пронзали мою кожу словно ножи. Кажется, Ярет это тоже не нравилось. Она быстро подыскала нам свободные места и села напротив, заботливо наливая по стакану молока каждой из нас, будто мы сами не могли этого сделать.

– Советую тебе попробовать сладкого хлеба с медом. Это лучший завтрак во всем мире, – наклоняясь через весь стол к нам, поделилась Ярет.

Не желая больше встречаться с любопытными взглядами, я опустила глаза, рассматривая листья сухого тростника, которыми был устлан деревянный стол, заполненный достаточно скромной едой. Мяса и рыбы не было, выбор овощей и бобовых был куда скуднее, чем вчера.

Я вспомнила свой любимый завтрак с сыром и яйцами, который мне готовили каждый день дома на родине, и чуть не заплакала. Как бы я сейчас хотела оказаться в своей комнате, укрыться одеялом с головой и не вылезать до самого обеда, пропустив все занятия. Потом выйти в город прогуляться по улочкам Роула или сходить к своему коню Альби и накормить его всем, чем он пожелает.

– Наура?

Рука Сифен легла на мое плечо и вернула в куда менее уютную реальность. Моя ладонь сжимала стакан с молоком настолько сильно, что он вот-вот должен был разбиться. Я натянуто улыбнулась, откусывая кусочек сладкого хлеба, абсолютно не ощущая его вкуса.

– Ну как? – выжидательно барабанила пальцами по столу Ярет.

– Лучшее, что я ела, – соврала я, понимая, что делиться с ними своими переживаниями делу не поможет. Скорее, наоборот, помешает.

Отпивая прохладного молока, я пообещала себе больше не показывать своих эмоций, пока я не окажусь дома с семьей. А для этого надо было просто немного подождать. И это ожидание было самой тяжелой ношей за всю мою жизнь.

Вдруг мои мысли прервал женский голос справа.

– У тебя такие необычные глаза, – тихо заметила девушка, сидящая по соседству с Ярет. – Я, конечно, слышала о таком, но первый раз вижу, чтобы они были цвета травы и листьев. И волосы как будто более гладкие, чем у местных.

Соседка по столу озадаченно хмурила брови, ее большие серо-голубые глаза наблюдали за мной немного исподлобья, а губы блестели от недавно выпитого молока. Она провела по ним своей тонкой кистью, не сводя с меня изучающего взгляда.

– Хенса, дочь Неджерпера, будь так добра, покинь стол если ты уже закончила, – грубо оборвала ее рассуждения Ярет. Кажется, она ей сильно не нравилась. – Ну или привыкай молчать за столом, как все из хенеретет, пока ходишь Неопределенная.

Сифен тоже помрачнела и стала еще бледнее. Девушка, названная Хенсой, молча встала и вышла из-за стола, больше ни разу не посмотрев в мою сторону, пока я провожала ее взглядом до самых дверей.

– Не обращай внимания, – махнула рукой Сифен, продолжая трапезу. – Тут есть немного странные девочки.

– Немного? – округлила глаза Ярет. – Да она ненормальная! Как можно в таком юном возрасте самой хотеть стать хенеретет? Да и вообще, ты замечала этот ее мертвенный взгляд? Будто сама Амат на тебя смотрит.

– Ам... Кто? – уточнила я.

– Демон, пожирающий сердца недостойных, – как ни в чем не бывало объясняла Ярет. – О, тебе столько еще предстоит узнать! Кстати, об этом: после завтрака мы покажем тебе наш Дом книг.

«Наверное, местная библиотека», – подумала я. Это звучало полезно, поэтому я кивнула, будто у меня было право отказаться.

Глава III

Гул женских голосов заглушал любые мои мысли. Я в очередной раз почесала нос, в который постоянно попадал надоедливый песок.

Мы продвигались сквозь толпу теперь едва ли замечающих нас девушек и женщин разных возрастов, встречающихся нам на пути. Я вглядывалась в их улыбающиеся лица, которые приводили меня в замешательство. Изначально местные почитательницы, как их назвала царская супруга Тия, напомнили мне весталок из моей страны – жриц богини домашнего очага Весты. Но для меня они никогда не выглядели настолько довольными жизнью, как девушки тут. Да, конечно, у нас это очень почетно, но столько ограничений... А в Масерии, будучи простой почитательницей, за исключением хенеретет, даже замуж выйти можно, не то что в Латтанской империи – поддерживать священный огонь да муку молоть – кажется, все, что им разрешено.

– В этом году в преддверии праздника все такие взволнованные, даже больше, чем обычно, – заметила Ярет, словно читая мои мысли.

Она пробормотала это под нос, даже не оборачиваясь на нас с Сифен, поэтому я наклонилась к последней с вопросом, она стала для меня кем-то вроде ходячего справочника:

– Про какой праздник она говорит?

– Хеб-Нефер-эн-Инет, – слишком тихо прошептала она. Я посмотрела на нее взглядом, требующим пояснений. – Прекрасный Праздник Долины. В честь него завтра отменят занятия. Мы будем свидетелями переправы Амона на Запад.

Я понимала слова, которые она произносила, но сути не уловила. Амон был важнейшим масерским богом, про которого мне рассказывал мой грамматик Онесикрат... Но зачем переправлять его на запад?

Я недовольно надула щеки, тяжело выдохнув.

– Вовремя я сюда попала. То Распределение, то Праздник Долины. Есть еще что-то, к чему мне надо быть готовой?

Сифен хихикнула.

– Да, тут всегда так. Масерцы умеют получать удовольствие от жизни, кто бы там что ни говорил. – Она притворно задумалась. – Вот даже не помню, может, будет еще Хеб-Сед в этом году. Или уже в следующем...

Я наигранно закатила глаза. Не то чтобы мне была неинтересна чужая культура, даже наоборот, это была одна из моих самых любимых тем (после запрещенных книг, которые я покупала у Атректа, и уроков философии, конечно). Я часто упрашивала Онесикрата вместо арифметики рассказать про обряды с Освейских островов, про благовония Бходихии или богов Масерии, на что он очень редко, но все же соглашался. А о легендах Неизведанных Земель при мне вообще нельзя было упоминать – я могла обсуждать их часами, выдвигая все новые и новые теории.

Однако тогда этот интерес у меня был исключительно политический. Отец всегда говорил, что лучшая стратегия для победы над противником – это не ненависть и отрицание, а вовлеченность и осведомленность: чем больше ты знаешь, тем меньше неожиданных ударов получишь. Особенно если речь идет о другой стране: возможно ли думать, как твой враг, предугадывать его действия, если не знаешь хотя бы, в какой атмосфере он вырос?

А сейчас... Сейчас я не понимала почему, но мне не хотелось погружаться в эту среду. Может, потому что я была тут пленником, может, боялась застрять тут, а может, просто переживала, что мне понравится. А враги не должны нравиться. К врагам нельзя испытывать никаких эмоций.

От размышлений меня отвлек вид, развернувшийся за одним из зданий, которые мы обходили. Мы вышли на небольшую площадь, на которой величественно возвышался храм. Я остановилась и, не в силах сдержать восхищение, открыла рот. Это была самая монументальная постройка во всем Институте.

Вход охраняла устрашающая шестерка богов со звериными мордами, высотой как четыре меня. Из них я узнала одну: львицу Сехмет – богиню ярости, мести и войны. Они стояли, выставив одну ногу вперед, словно вот-вот собирались сделать шаг, длинные руки были вытянуты по швам, а массивный потолок опирался на их головы. Сам проход будто был рассчитан на рост божеств, а не на миниатюрных девушек, снующих туда-сюда по площади.

Стены фасада пестрели росписями, от которых невозможно было отвести взгляд. Над нами возвышались огромные фигуры богов и царей, изображенные в профиль. Несмотря на простоту изображения и отсутствие перспективы, что было непривычно моему глазу, я невольно залюбовалась. Вся поверхность храма была покрыта сложными узорами, а колонны расписаны символами вечности, сценами побивания врагов и торжественными жертвоприношениями. Верхние части стен украшали ряды картушей^[8], среди которых, вероятно, было выгравировано имя Небтауи, сына Сенусерта III и нынешнего правителя Масерии.

Цвета были насыщенными, почти ослепительно яркими: внутри виднелся синий потолок, на котором было изображено ночное небо, усыпанное золотыми звездами, красные и зеленые линии оплетали капители колонн, а золотисто-охристый фон подчеркивал плоскость изображенных фигур. Колонны напоминали гигантские стебли лотоса и папируса, увитые декоративными узорами и надписями, их вершины разрастались, словно раскрытые цветы.

Над входом, прямо над головами статуй, высеченные барельефы изображали сцены битв и триумфов богов, напоминающие о вечном порядке, установленном высшей волей. Казалось, будто сами стены источают могущество и древнюю силу, застывшую в камне.

Ярет довольно хмыкнула, заметив, что я остановилась:

– О, это только начало, Наура! – улыбалась она. – Я не люблю читать, но вот гулять до Дома книги уже стало моим хобби.

И она направилась по площади в сторону входа в сад, который вздымался зеленым облаком за храмом.

– Справа от нас, кстати, музыкальные и учебные дома, – наконец решила объяснить Ярет, показывая на достаточно вытянутое здание рукой. Все его стены были испещрены голубыми и зелеными иероглифами, аккуратно выбитыми по камню. – А вот там, слева, жилье хенеретет.

На последнем слове ее носик сморщился, словно она почуяла неприятный запах. Домики хенеретет и правда казались довольно маленькими и скромными по сравнению с гостевыми и напоминали скорее больше песчаные коробки, чем чьи-то жилища.

В момент, когда мы подходили к арке, ведущей в сад, у храма я заметила девушку с завтрака. Ее серые глаза придавали взгляду оттенок безумия и тем не менее притягивали как магнит. Она без смущения рассматривала меня с ног до головы, пока не подул легкий ветерок и не растрепал ее темно-рыжие волосы. Поправлять она их не стала, а просто шагнула внутрь храма, словно она только и ждала дуновения ветра, чтобы тот завел ее в святилище.

Сифен вдруг схватила меня за руку, останавливая. Я недоуменно обернулась на нее, но, увидев перед собой песчаное лицо, сразу поняла, что если бы не новая знакомая, то я бы врезалась прямо в изящное лицо сфинкса. Я поблагодарила девушку и, последний раз обернувшись на загадочную сероглазую почитательницу, которой уже и в помине не было на площади, прошла мимо двух львиных тел, охранявших тенистый сад.

На арке была изображена женщина, стоящая в необычной позе на ногах и руках так, что, проходя под аркой, входящий находился под ее животом. Он был испещрен большим количеством звезд, которые неожиданно для меня складывались в знакомые созвездия.

В ожидании нас Ярет порывисто притаптывала землю правой стопой, скрестив руки на груди. Ей так не терпелось показать свой любимый маршрут для прогулок, что она, не выдержав, выпалила:

– Вас что, дома быстро ходить не учили? – но, заметив нашу реакцию, сразу смутилась.

Сифен лишь поджала губы и отвела глаза, а меня эта фраза, как резкий удар, вернула в реальность.

«Ты тут не путешественница, – напомнила я себе, – ты тут пленница. Ни Ярет, ни Сифен никогда не станут твоими друзьями, а Институт – домом. Ни на мгновение».

Дальше мы шли молча. Лианы, необычные растения, пение птиц и журчание воды уже не вызывали во мне восхищения. Дома, у фонтана с Венерой, в тени от виноградной лозы – с мамой, маленьким братом и отцом всегда будет лучше, чем в любом другом месте в мире.

Но этот сад был прекрасен – слишком прекрасен, словно создан для того, чтобы соблазнить пленника, заставить его забыть о свободе. Величественные корни финиковых деревьев уходили глубоко в землю, и я почувствовала, что они точно так же, как и я, привязаны к этому месту. Густые заросли мирта и акации источали терпкий, удушливый аромат, слишком насыщенный, чтобы казаться естественным. Здесь все будто подчинялось чужой воле – даже стройные платаны вдоль дорожек, даже редкие цветы, распустившиеся среди зелени.

Высокие скульптуры бога с головой ибиса, местной птицы с острым длинным клювом, появились за очередной пальмой. Они стояли рядом со зданием, чем-то напомнившим мне Башню Геркулеса из моих родных мест, только намного ниже и с округлой крышей.

– Бог Тот охраняет наш Дом книги, – с гордостью сообщила Ярет. – А вот там, наверху, хенеретет наблюдают за звездами. Наверное, самое интересное у них занятие. Это же так романтично!

Я не заметила, как сжала кулаки, оставляя на ладонях побелевшие полукруги от ногтей. Ярет начинала меня немного раздражать. Ее красота уже не казалась такой чарующей, а презрение к хенеретет и высокомерие начали выходить на первый план. Я еле сдерживалась, чтобы не сказать что-то грубое или ответить с сарказмом – вдруг в Масерии его не понимали.

– Знаете, я тоже читать не особо люблю, – соврала я, сглотнув застрявший в горле ком. – Я пойду лучше к себе, а то как-то волнительно из-за предстоящего Распределения.

И, не дожидаясь ответа, я быстрым шагом пошла прочь от библиотеки. Спиной я ощущала провожавшие меня взгляды девушек: острые, изучающие. Ярет запоздало крикнула вдогонку слова поддержки или наставления, но их заглушил стук сердца в ушах. Я чувствовала, что вот-вот взорвусь, но, поджав губы, лишь ускорила шаг. Скрывшись от глаз новых знакомых, я перешла на бег.

В моей голове более-менее уже сложилась карта местности, и я решила срезать путь, чтобы не оказаться на глазах у всей площади в таком состоянии. По моим расчетам, если пробежать вдоль сада, обогнув учебные залы, я могла попасть к хранилищам и гостевым домам.

Спотыкаясь и ругая собственные ноги, я бежала по песчаным дорожкам, но их очертания размывались перед моим взглядом от скопившихся в глазах горячих слез. Проклятия на это место почти невозможно было сдержать, но я мысленно уговаривала себя дотерпеть до своей комнаты. Увидев зернохранилища, я сбавила шаг и, шмыгнув носом, вытерла слезы. Слезы жалости к самой себе.

«Хоть не заблудилась», – мысленно успокаивала я себя, нервно убирая волосы с лица.

На мгновение я оглянулась, надеясь, что девушки не последовали за мной. Только этого еще не хватало. Но, не обнаружив за спиной ни души, я уже хотела было обернуться назад, как врезалась во что-то твердое и чуть не упала.

– Тебя смотреть по сторонам не учили, чужестранка? – послышался недовольный мужской голос.

Молодой парень снисходительно посмотрел на меня сверху вниз, поднимая мешок с зерном, в который я врезалась. Видимо, он выронил его, когда мы столкнулись. Я еще сильнее разозлилась и, нахмурив брови, постаралась заглянуть лысому парню прямо в его темные глаза:

– Я тебе не мешок с зерном, чтобы со мной так грубо обращаться, – чуть ли не переходя на крик, ответила ему я.

Между его густыми бровями тоже образовалась галочка, в холодном взгляде зажегся огонь. Я не сразу заметила, но на его макушке имелось множество маленьких ран, скорее всего, от бритвы, а под карим глазом красовался уже зеленеющий синяк.

«Так ему и надо», – рассудила я. Яростные мысли так и роились в голове.

Парень уже собирался раздраженно скинуть мешок с плеч, будто тот мешал нашей неожиданной перепалке, но его остановил другой голос.

– Хафра! – окрикнул юношу еще один лысый мужчина, стоящий в проеме одного их круглых зернохранилищ. От грубости его тона даже мне резануло по ушам.

– Иду, отец, – незамедлительно ответил юноша и, последний раз окинув меня высокомерным взглядом, тихо, но четко произнес: – Будь моя воля, таких, как ты, здесь бы уже не было.

С этими словами он развернулся и направился к отцу. Только сейчас я поняла, что это был тот мужчина, с которым так увлеченно болтала Ярет этим утром.

Я быстрым шагом дошла до двери своего домика и так громко хлопнула дверью, будто хотела ее сломать. Всю дорогу от зернохранилищ я только и думала о том, как нужно было поставить тех мужчин на место, а не сдерживать себя.

– Будь моя воля, – вслух передразнила я бритого юношу, заваливаясь на кровать. – Но это не твоя воля!

И не моя тоже.

Я свернулась калачиком и больше не сдерживала слез, стремительно проваливаясь в свое бессилие.

Глава IV

Вскочив от настойчивого стука в дверь, я несколько минут не могла понять, где нахожусь. Более-менее вернувшись в реальность, я провела ладонями по сонным глазам, пытаясь проснуться. Шум стал настойчивее, поэтому я нехотя поднялась и открыла дверь.

За застывшей с поднятым кулаком Ярет и отрешенно смотрящей куда-то Сифен краснело заходящее солнце. Стараясь пробиться через поднявшуюся пыль, оно тянуло свои лучики к нам, словно мы могли спасти его от неминуемого исчезновения за горизонтом. Я невольно засмотрелась на него, но голос Ярет вернул меня к действительности:

– А если бы мы за тобой не зашли? Ты бы так и Распределение прозевала! – возмущалась она. – Как знала!

Я по привычке кинула взгляд на пол в поисках обуви что, конечно, не увенчалось успехом. Мы молча двинулись в сторону площади, и я поняла, что волнуюсь: ладони немного вспотели, а под ложечкой засосало. В этот момент тяжело вздохнула Сифен, и я заметила ее нервно бегающий взгляд.

«Боюсь представить, в каком напряжении сейчас местные, если даже мы, чужаки, так неспокойно идем на Распределение, – рассудила я, когда мы свернули с дороги, которая вела в трапезную. В животе заурчало: – Интересно, сколько я проспала?»

На площади собрался весь Институт. Площадь так густо была заполнена людьми, что Ярет пришлось использовать свой громкий голос и острые локти, чтобы мы могли пройти дальше.

– Разойдись! Неопределеннных веду! – прикрикивала она, периодически оборачиваясь на нас, намекая на то, чтобы мы двигались быстрее.

Все девушки и женщины с пониманием расходились, разглядывая нас во все глаза. Быть в центре внимания было очень неуютно, поэтому я опустила взгляд и, пока Ярет не вывела нас из этого столпотворения, глаз не поднимала. Но нашей проводнице, кажется, наоборот, нравилось, что нас все разглядывают и обсуждают, поэтому под конец она даже немного замедлила шаг.

Женщины разных возрастов обступили площадь полумесяцем так, что вход в храм и центральная часть остались пусты. Мы прошли наискосок, присоединившись к группе Неопределенных. Это было видно по их бледным, чуть ли не испуганным лицам. Некоторые из них, наоборот, уверенно подняли свои подбородки, рассматривая исполинских богов, охраняющих вход в святилище. Среди последних я заметила Хенсу – ее безумные светло-голубые глаза были направлены в сторону храма, а тонкие брови то и дело нетерпеливо вздымались вверх.

Ярет рачительно поправила волосы Сифен, заправив некоторые ее косички за уши, и я первый раз за все знакомство с ней заметила нескрываемую нежность в ее глазах. Ее забота по отношению к чужестранке немного удивила меня, но чего я совсем не ожидала, так это того, что следом она подойдет ко мне и сожмет мою руку в знак поддержки.

– Девочки, вы со всем справитесь, – прошептала она и, озорно подмигнув нам, двинулась обратно к толпе зрителей.

Никто из Неопределенных до сих пор не произнес ни звука. Одна темноволосая девушка рядом со мной начала разминать кисти, а потом и колени. Я озадаченно осмотрелась, встретив лишь взгляд Сифен. Она наклонилась ко мне так близко, что я почувствовала ее мятное дыхание прямо у себя на щеке:

– Она хочет попасть в ифаат и стать танцовщицей.

– Хочешь сказать, она будет плясать, чтобы ее взяли?

Сифен нахмурилась.

– Нам всем придется что-то показать. Иначе как они поймут, принимать тебя или нет?

Мое сердце ушло в пятки. Я округлила глаза, уставившись на Сифен:

– А что, если я не сделаю ничего? – спросила я слишком громко. Некоторые девушки смерили меня строгими взглядами.

Морщинки Сифен еще сильнее углубились. Она открыла было рот, но спустя пару секунд закрыла обратно, не зная, что ответить. Я немного подтолкнула ее плечом, чтобы хоть как-то ускорить ответ.

– Да такого не было никогда, – недовольно зыркнув на меня, выпалила девушка, потирая плечо. – Все, кто тут находятся, либо с детства мечтают попасть в определенную группу, либо просто не представляют для себя другой жизни. Быть почитательницей – это престижно, если ты до сих пор не поняла. Все эти девушки уже когда-то проходили отбор либо по роду, либо по умениям. Благодарной надо быть, что ты тут.

«А заранее, конечно, предупредить нельзя, – подумала было я, но, вспомнив свой эмоциональный срыв после завтрака, направила это внезапное раздражение на себя: – Дура дурой. Нужно было информацию добывать, а не сопли распускать. Отец бы точно не оценил такую мою глупость».

Страх, паника и вопросы, что происходит с не прошедшими Распределение, нахлынули волной. Желание провалиться под землю прямо здесь и сейчас зашкаливало.

– Да, ладно тебе, – заметила мое слегка сбившиеся дыхание Сифен. – Не бывает людей, которые не умеют ничего. Неужели дома тебя ничему не учили?

Окинув взглядом толпу, я заметила Ярет, которая что-то тихо обсуждала с девушкой по соседству. Кажется, она хотела, чтобы мы попали к ней и к другим шемант – местным певчим птичкам. Петь я точно не умела, даже пытаться не стоило, так что я поднапрягла свою память и попыталась вспомнить остальные четыре группы. Первыми на ум, конечно, пришли хенеретет. Мне они не были так противны, как Ярет и Сифен, но и попасть к ним не очень хотелось. Как в принципе и в любую другую группу, но сейчас мне нужно было попасть хоть куда-то, лишь бы не оказаться в темнице. Даже если отец спасет меня уже завтра, я в любом случае не особо хотела оказаться за решеткой. И тем более слышать, что он скажет, когда я настолько опозорю нашу семью.

Но и что сделать, чтобы стать хенеретет, было не очень понятно. Я вспомнила свои занятия в сферистериуме, бесконечные уроки с Онесикратом и загон моего любимого коня.

«И ничего, кроме языка, мне сейчас не пригодится. Жаль, что моего знания масерского им недостаточно», – расстроенно закусила я губу.

Ифаат. Да, физическая подготовка у меня была, но уж точно не акробатическая. Да и танцы у меня на родине не были особо популярны среди высших слоев общества. Оставались только хесит. С музыкальными инструментами у меня тоже было туговато: когда-то в детстве меня заставляли учиться играть на тибии – латтанском духовом инструменте, – но после того, как я начала стрелять из него камушками во всех подряд, мама настояла, чтобы его у меня изъяли. Не помню, чтобы это меня сильно расстроило.

Но я даже не подозревала, на каких инструментах играют здесь, в Масерии, поэтому рассчитывать на какой-нибудь местный аналог было бы глупо. Я медленно выдохнула. Как любил говорить мой грамматик: «Пока дышу – надеюсь».

Только я решила уточнить у Сифен про местную музыку, как она шикнула на меня. Я вначале оторопела, не ожидая такой грубости от этой хрупкой девушки, но, проследив за ее взглядом, сразу все поняла.

Толпа утихла. В полной тишине у входа в храм показалась женская фигура. Как только она вышла из тени богов, на нее упал алый отблеск заката, который одним быстрым мазком окрасил ее белое платье. Бритая голова женщины, как и все остальное тело, включая лицо, было покрыто темными рисунками.

«Signacula in corpore!»^[9] – удивилась я. У нас дома клеймили рабов или беглецов. Но ни один приличный человек никогда не опускался до того, чтобы написать или нарисовать что-то на своем теле. Тем более чернилами. Для меня это выглядело совсем неестественно и диковинно.

Но при этом каждое движение ее жилистого тела отдавало изящностью, каждый шаг будто кричал о женственности, скрытой в этом экзотичном теле. Она плыла в багровом зареве под восхищенные взгляды всех присутствующих. Должно быть, не только для меня она выглядела необычно.

Молча она остановилась посреди площади и, медленно осмотрев почитательниц вокруг, подняла руки в позе адорации. Казалось, ее пристальный взгляд плотно окутал всех присутствующих.

Еще пару лет назад я начала сомневаться в существовании богов. Атрект со своей книжной лавкой и философы Эльдеры, конечно же, приложили к этому руку. В одной из поэм я прочитала, что богам мраморно безразличен весь наш род человеческий, и на самом деле они никак не влияют на нашу жизнь. Именно это и натолкнуло меня на мысли о том, что, может быть, их тогда вообще не существует, и полагаться можно только на себя?

Так вот, сейчас, всем телом ощутив магию, исходящую от этой женщины, запах мирры и ладана, так и норовивший просочиться под мою кожу, меня первый раз в жизни окутали сомнения касательно моего мировоззрения. Но я быстро отогнала от себя эти глупые мысли.

Пять новых фигур со склоненными головами выплыли на центр площади. Все они встали вокруг лысой женщины и, не поднимая глаз, так же, как она, вознесли руки к небу ладонями вверх. Все, кроме одной. Она подняла глаза и развернулась лицом к нам, отчего по ее пышным черным волосам пошла легкая волна.

«Меритмут», – узнала я и немного успокоилась. Хоть женщина и была масеркой, она первая, кто дал мне еды, одежду, место для ночлега и вообще первая, кто увидел во мне не врага, а человека. Поэтому, завидев ее лицо, я словила себя на желании встретится с ней взглядами.

– Я Меритмут, глава хенеретет, настоятельница Института и верная почитательница Амона, поздравляю вас, девушки, – громко, но мягко заговорила она. – Сегодня настал день, когда ваша вера укрепится и даст свои плоды под надзором великой Супруги бога.

– Супругу бога зовут Ситамон, – прошептала Сифен мне на ухо, кивая в сторону жрицы, покрытой signaculis. Только сейчас я заметила, что у нее отсутствовали брови.

– Почему она лысая? И почему у нее эти символы по всему телу? – воспользовавшись разговорчивостью собеседницы, решила узнать я, не отрывая глаз от Ситамон и Меритмут, последняя из которых в этот момент объясняла разницу между шемант и хесит.

– В их культуре отсутствие волос – признак чистоты. Во всех смыслах. Мне уже выдали лезвие. Думаю, тебя тоже это ждет, – пояснила она. – А эти символы... У меня на родине их называют ви-шен и, если честно, я без понятия, зачем они. У нас это не очень... распространено. Может, в каких-нибудь отдаленных племенах.

Я понимающе кивнула. Первый раз я прочувствовала, насколько Сифен здесь чужая. Настолько же, насколько и я.

Меритмут прочистила горло и сделала паузу, перед тем как продолжить:

– Присутствуют ли желающие пойти первыми?

Новая волна напряжения заставила меня вздрогнуть: почти все местные девушки, не задумываясь, подняли руки вверх.

Меритмут спокойно оглядела девушек, которые взволнованно переступали с ноги на ногу, чем заставила даже их волосы встать дыбом. Кажется, в ее голове уже давно была продумана последовательность девушек, но виду она не подавала.

– Урсат, дочь Изи, – тихо сказала она, но все ее услышали.

Неопределенные почитательницы в первых рядах передо мной расступились, и я почувствовала себя уязвимой. Девушка, которая разминалась рядом со мной, сделала глубокий вдох и медленным шагом вышла к Меритмут в центр площади. Вечернее солнце растекалось по юной почитательнице густым золотом, отбрасывая длинные тени от колонн и статуй на ее белое облегающее платье.

Танцовщица не искала поддержки в глазах зрителей, не ждала одобрения толпы. Она знала, зачем вышла сюда.

Время шло, но Урсат стояла без движения, потупив взгляд.

– Хепри, дочь Кагемни, – вдруг добавила Меритмут и посмотрела на кого-то в толпе.

Когда следующая девушка вышла, я заметила в ее руке музыкальный инструмент – изящный, как изгиб луны, с темной, гладко отполированной древесиной. Тонкие струны замерцали в отблесках горящего солнца, готовые запеть под ее легкими пальцами.

Хепри была абсолютно спокойна. Она встала чуть поодаль от танцовщицы, и ее пальцы: длинные, тонкие, ловкие – коснулись струн. Первый звук, похожий на дыхание ветра среди папирусовых зарослей, дрогнул в воздухе.

Ее лицо было блаженным, глаза опущены, но в легкой тени ресниц таилось что-то далекое, неуловимое. Длинные пряди иссиня-черных волос ниспадали на плечи, мягко скользя по льняной одежде, скромной, но подчеркивающей грацию ее силуэта.

Мелодия разливалась, вплетаясь в дыхание вечера, перетекая из одного звука в другой, как зыбь на реке Хапи, несущей удлиненные лодки к неизведанным порогам. В этом ритме звучали голоса богов и тишина человеческих переживаний во время молитвы.

Урсат вступила почти сразу, и ее тело слилось со звуком. Первое движение – медленное, словно она слушает неведомый нам ритм, рождающийся у нее в голове. Затем поворот, легкий, как дыхание ветра. Потом еще один, быстрее, стремительнее. Ее тело гнулось, сгибалось, разгибалось, летело в прыжке, будто бы само стало музыкой.

Я, сама того не осознавая, перестала дышать. Взгляд танцовщицы был устремлен выше, туда, где в глубине темнеющего неба первые звезды пробивались сквозь багровый закат.

И вот – плавное поднятие руки, тело выгибается, белое платье слегка натягивается при завершающем ее танец вращении. Остановка. Точная, уверенная. Пальцы арфистки изящно замерли.

Мгновение молчания.

Дома, в Латтании, после такого выступления на каком-нибудь пире все присутствующие сразу же взорвались бы овациями. Но женщины на площади не торопились. Большинство подняли руки ладоням вверх, а некоторые из хесит начали трясти какими-то местными музыкальными инструментами, похожими на погремушки – видимо, так тут выражали поддержку.

Танцовщице же не нужны были ни овации, ни какая-то другая поддержка. Она повернулась в сторону Супруги бога, присела на колени и опустила голову в ожидании приговора. Словно была не уверена в своем очевидном для зрителей успехе.

Бритая женщина, гипнотизировавшая всех томным взглядом, медленно кивнула Меритмут. Ее движения были расслабленными, вязкими, словно мед, но я всем телом ощущала волны энергии, исходящие от нее, даже на таком расстоянии.

– Урсат, дочь Изи, уверена, ифаат будут рады принять тебя в свои ряды, – обрадовала почитательницу Меритмут. – Хепри, дочь Кагемни – вы прекрасная арфистка, достойная быть среди хесит.

После нескольких выступлений других почитательниц я заметила, что никто не изъявлял желания попасть в хенеретет, а Неопределенных девушек оказалось куда меньше, чем мне показалось вначале, – едва ли набралось бы с десяток. Однако больше всего меня тревожило другое: нас с Сифен оставили напоследок. Кто знает, как Супруга бога будет оценивать чужестранок?

Я судорожно сжала пальцы, очередная волна паники накрыла меня с головой. Но в этот момент ровный голос Меритмут, словно нить, протянувшаяся сквозь хаос моих мыслей, вернул меня к реальности:

– Хенса, дочь Хорхуфа.

Из толпы выступила последняя местная девушка, и я сразу узнала ее. У нее были серые глаза, озорно блестевшие в отблесках заходящего солнца. Волосы торчали в разные стороны, взлохмаченные ветром, а пальцы нервно накручивали переднюю прядь. Губы были сжаты в тонкую линию, челюсть напряжена так, что на щеках играли желваки.

– Я буду проходить испытание для хенеретет, – отчетливо произнесла она.

Толпа загудела. Девушки перешептывались, кто-то ахнул, кто-то покачал головой. Но настоятельница Института и Супруга бога даже не дрогнули, а хенеретет, стоявшие обособленно в толпе, и бровью не повели.

Меритмут слегка повернулась к одной из своих помощниц – невысокой женщине в темном парике. Та прижимала к груди деревянный сундук. По знаку настоятельницы жрица шагнула вперед и вытянула сундук перед собой, приглашая Хенсу принять то, что находилось внутри.

Девушка уверенно протянула руку, словно это был дар, а не испытание. Но едва ее пальцы приблизились к сундуку, воздух сгустился.

В толпе раздались вскрики, ветер усилился, бросая в лицо присутствующих песок. Я резко зажмурилась, прикрывая глаза, но, когда смогла снова посмотреть, меня охватило странное ощущение, будто я стала свидетелем чего-то по-настоящему великого.

На мгновение показалось, что само солнце задержало дыхание, прежде чем раствориться во тьме. Лучи скользнули по фигуре Хенсы, обнимая ее, как старую подругу, и вспыхнули в ее волосах живым огнем. Рябь света пробежала по прядям, и теперь они больше не казались слегка рыжеватыми – они пылали, словно раскаленная медь в кузнечном горне, переливаясь золотом и кроваво-красными бликами.

Тени дрожали на ее лице, как пляшущие языки пламени, а глаза вспыхнули отражением огненной вспышки. В этот миг казалось, что свет не просто освещает ее – он вырывается изнутри, пробиваясь сквозь кожу, заполняя ее до кончиков пальцев. Будто в самой глубине ее существа кто-то зажег свечу и ее пламя становилось все ярче с каждым ударом сердца.

Воздух вокруг нее плавился, как будто дрожащий от жара, и толпа затаила дыхание.

Я ничего не успела понять – все происходило не больше пары секунд, но по телу прокатилась едва ощутимая, почти призрачная волна тепла, оставляя странное, тревожащее чувство. Позже я пыталась убедить себя, что это была лишь игра воображения, но в тот момент все было слишком... завораживающе и потусторонне.

– Не может быть... – раздался чей-то сдавленный голос.

– Такого не случалось уже несколько сотен лет, – прошептала девушка недалеко от меня.

Единственная, кто не выглядела удивленной, – бритая жрица с чернеющими символами по всему телу. Она довольно улыбалась, словно дикий кот, наконец-то получивший свою добычу.

– Хенеретет, – произнесла Меритмут, и ее голос раскатился по двору, словно предначертание судьбы.

Глава V

Пришло время десерта. Я зажмурилась в ожидании имени Сифен. Хрупкая рука освейки коснулась моей, а я еле сдержалась, чтобы не отдернуть ее. Проявление поддержки и каких-либо других эмоций не было принято у меня на родине, да и сама я не видела в этом смысла.

– Наура, – объявила Меритмут, не акцентируя внимания на моем происхождении. Возможно, это было и к лучшему, но кровь в моих венах забурлила, а кулаки сжались.

Да, смысла в эмоциях я не видела, но контролировать ярость я только училась.

– Дочь императора Луция из династии Антонинов, – громко представилась я, смотря в глаза Супруге бога. Звуки окружающего мира заглушило биение сердца, я словно находилась в небытии. – Выносите свой сундук.

Терпение к чужакам закончилось. Меритмут кивнула той же жрице, что подходила к Хенсе.

– Сатседжет, – подозвала ее по имени настоятельница.

Жрица уверенно подошла ко мне, но во взгляде ее читался испуг, который она прятала за редкими ресницами.

– По традиции, если Амон настроен благосклонно, он защитит свою почитательницу от любой опасности, даже от посланницы Уаджит, – пояснила Меритмут скорее мне, чем толпе, которая это и так знала. – Как будешь готова, открой сундук. Назад пути не будет.

Мне уже хотелось побыстрее закончить, я незамедлительно потянулась к деревянному сундуку. Осторожно приподняла крышку, и в этот самый миг, словно тень, вырвавшаяся из глубины веков, из сундука метнулась кобра.

В груди у меня все сжалось, сердце замерло, а воздух застрял в легких, но снаружи – ни тени испуга. Только еле заметно прикрыла глаза и медленно выдохнула. Я знала, что толпа смотрит – стоит дрогнуть, и мою слабость заметят.

Вместо того чтобы отшатнуться, я медленно, почти грациозно протянула руку вперед. Пальцы не дрожали. Я смотрела в глаза змее – черные, глубокие, отражающие не страх, а решимость без единого сомнения.

Кобра раскачивалась, распахнув капюшон, словно оценивая меня. В этот миг решалось все: поддамся ли я первобытному ужасу, или стану той, кто обманет саму смерть, скрыв дрожь в груди за маской безразличия.

А обманывать смерть я умела.

Я только родилась, а моя страна уже готовилась к войне. И нас с младшим братом готовили к ней с пеленок. Лоллиану не было и трех лет, когда папа первый раз подсыпал нам в ужин яд и заставил все съесть. Братец не сильно понимал, что происходит, но я думала, что мы умрем той же ночью.

Все обошлось легкой болью в животе.

В Латтанской империи это называлось митридатизмом – практика самозащиты от яда путем постепенного введения несмертельных доз. Название происходило от имени Митридата VI, царя Эльдеры, которого пыталась отправить на тот свет собственная мать, добавляя маленькие порции яда ему в еду.

Тепло разлилось по моему телу, вырывая из плена воспоминаний. Оно напоминало то, что я чувствовала, когда Хенса проходила свое испытание. Но тогда солнце отдало ей свои последние лучи, а сейчас его уже поглотил горизонт. Казалось бы, вечер и холодный песчаник под босыми ногами должны были заставить меня дрожать, но вместо этого во мне росло странное, неподвластное разуму тепло.

«Это все от волнения», – попыталась убедить себя я.

Вдруг что-то ледяное скользнуло по моей коже. Я едва сдержала вскрик от неожиданности. Змея, извиваясь, медленно обвила мою руку, превращаясь в живой браслет. Она зашипела, и этот звук отозвался в ушах зловещим эхом. Я зажмурилась, боясь сделать лишнее движение. Сердце неистово билось в груди, мысли метались, как потревоженные пчелы в улье.

«Так они делают с добычей...» – думала я. Эта мысль только усугубляла панику.

Секунды тянулись мучительно долго. Когда терпение мое почти иссякло, а глаза предательски наполнились слезами, все стихло. Я открыла глаза. Кобра свернулась кольцами и, словно удовлетворенная чем-то, скользнула обратно в сундук. Его тут же захлопнули.

Только теперь я заметила, как сильно дрожали руки жрицы, державшей его. Она провела языком по пересохшим губам и, будто стараясь не спугнуть наступившую тишину, медленно отошла на свое место.

Меня определили к хенеретет. Во время выступления Сифен, которая волнительно пела освейскую песню, я пыталась найти в толпе Ярет, но мой поиск не увенчался успехом. После Распределения Меритмут напомнила о приближающемся празднике Хеб-Нефер-эн-Инет, а после одна из жриц отвела нас с Хенсой, моей новой соседкой, в наш домик. Он и правда был сильно скромнее гостевого – кровати были поуже, подушек стало сильно меньше, а ванной не было вообще.

– Бани у хенеретет общие, – пояснила Хенса, до этого не произносившая ни слова. – Я сейчас туда как раз собираюсь. Присоединишься?

Я лишь мотнула головой и легла на одну из кроватей. Сейчас мне было все равно. Я вспомнила императорские термы, в которые мы ходили с мамой каждый день, и мое сердце снова сжалось. Когда уже все вернется на круги своя? Сколько еще можно ждать?

Глава VI

Я проснулась от едва слышного шороха. В полутьме комнаты различила силуэт соседки, а затем заметила нечто, заставившее сердце пропустить удар. Но, осознав, что это лишь изображение, сразу успокоилась. В изножье моей кровати так же, как и в гостевом доме, танцевал отвратительный карлик по имени Бес.

Резко сев и протерев глаза, я попыталась прийти в себя.

– Сколько времени? – спросила я хрипло.

В темноте блеснул безумный взгляд широких глаз Хенсы.

– Четвертый веневет, – почему-то шепотом ответила она. – Сегодня Хеб-Нефер-эн-Инет. Если уж проснулась – сходи омойся – иначе в храм тебя не пустят. Скорее всего, там еще пусто.

Я провела пальцами по растрепанным волосам и по привычке пригладила челку. В полусонном сознании слово веневет смутно напомнило мне понятие нашего часа. Четвертый час? Никогда не вставала так рано.

– Тут всегда такие подъемы? – нахмурилась я и зевнула.

– Хенеретет обычно просыпаются позже. В месяце шему молитва восходящему солнцу – в пятом веневет. – Хенса пожала плечами, присаживаясь на свою скрипучую кровать. – У меня просто появились некоторые дела.

Какие именно – уточнять не хотелось. Да и вести долгие разговоры на масерском тоже. Я уже скучала по родному латтанскому... Никогда бы не подумала, что можно тосковать по языку.

Хенса коротко объяснила дорогу до общественной купальни и исчезла во мраке за дверью. Я задержалась на мгновение, словно надеясь, что сон вновь примет меня в свои объятия, но он окончательно рассеялся. Пришлось подняться. Порывшись в сундуке, я нашла свежее платье, которое прихватила с собой, а также несколько листочков жевательной мяты, которые сразу сунула себе в рот. Терпкий вкус немного взбодрил, но все равно хотелось забраться обратно в постель.

Вместо этого я вышла на улицу в сумрак Института. Воздух был свежим, почти ледяным. Я поежилась. Неужели здесь всегда так холодно по утрам? Над горизонтом уже разливался приглушенный голубой свет, и я ускорила шаг. Вокруг стояла почти мертвенная тишина – только редкие крики птиц да плеск Хапи вдалеке напоминали, что здешний мир жив.

Бани оказались круглым глинобитным зданием с едва заметной резьбой на стенах. Внутри – только пустота, гулкое эхо шагов и тазы с прохладной водой. Мне и без того было холодно, но выбора не оставалось. Глубоко вдохнув, я заставила себя быстро раздеться и облиться водой.

– Никогда не любила закаливание... – пробормотала я сквозь стучащие зубы, делая последний рывок.

Мне вспомнились купания в императорских термах. Влажный пар, аромат мускуса и розы, множество рабынь, обливающих тебя теплой водой. С ледяными каплями с меня стекали эти воспоминания, а вместе с ними и сонливость. Острее чувствовался запах влажного камня, приглушенное дыхание ветра за стенами, далекий голос Института, пробуждающегося ото сна.

Я не стала задерживаться в этом неприятном месте надолго – быстро оделась и вышла наружу. Свежий воздух наполнил легкие, оставляя внутри небольшой холодок.

По тропинкам, ведущим к купальне, уже двигались силуэты. Хенеретет выходили из своих домов, не обмениваясь приветствиями. Их фигуры тонули в предрассветной дымке, словно не существовали вовсе. На мгновение мне показалось, что и я растворяюсь вместе с ними. Становлюсь прозрачной. Невидимой. Хотя они шли мне навстречу, я ни с одной из них не встретилась взглядами.

Я медленно шагала по территории Института, стараясь избавиться от суматохи в голове, будто каждый шаг стирал из памяти что-то лишнее, позволяя хоть на миг почувствовать пустоту. Я прошла мимо хранилищ, домика, где ночевала в первую ночь. Шуршащие звуки тишины смешивались с запахом свежеиспеченного хлеба, доносившегося из трапезной.

Раз уж так получилось, что я оказалась здесь, в этом странном месте, на короткий промежуток времени и меня не убили, несмотря на унизительный статус пленницы, то почему бы не использовать его с пользой? Может, стоит собрать как можно больше информации, пока отец меня не спасет? Чем больше я узнаю о том, что происходит вокруг, тем яснее будет враг, и, возможно, я смогу стать полезной своей семье и стране.

Я ступала по узким дорожкам сада, скромного и тихого, намного меньшего, чем внутренний двор моего дома на родине. Здесь не было наших шумных игр с Лоллианом, прячущейся от солнца мамы и мраморной Венеры, бесконечно льющей воду из бездонной раковины, которую она держал в руках целую вечность.

Я подошла к дому книг, и оказалось, что двери закрыты. Это не стало неожиданностью, но взгляд черных глаз статуи Тота показался мне осуждающим. Птичья голова смотрела прямо на меня, протягивая свой длинный клюв. Я развернулась и направилась к храму. Пусть храм был тоже частью этой загадочной и одновременно чуждой мне жизни, его величие привлекало меня.

Я вышла на площадь как раз вовремя. Хенеретет собрались у входа в храм, пропуская вперед Ситамон – Супругу бога. Я присоединилась к толпе, наблюдая, как бритая женщина, покрытая signaculis in corpore, пала ниц, коснулась земли лбом и начала нашептывать что-то неразборчивое. На ее запястьях и лодыжках звенели браслеты, а на голове красовалась расшитая местными узорами повязка. Хенеретет, опустив головы, терпеливо дождались, когда она встанет и пройдет вперед.

Жрицы и простые почитательницы двинулись за ней. И я за ними, ступая босыми ногами по гладкому камню, хранившему дыхание ночи. Капители колонн – словно цветки лотоса, распустившиеся в камне. Стены храма, испещренные рельефами, будто оживали при свете первых лучей солнца. Я подняла голову – высоко под сводами потолок утопал в глубокой синеве, усеянной звездами и созвездиями. Словно самое настоящее небо вдруг превратилось в камень.

Белые льняные одежды женщин текли, как вода, украшая шаги едва слышным шелестом. Они несли с собой ароматы благовоний, от которых кружится голова – мирра, ладан, тмин. Все вокруг дышало ожиданием.

Мое сознание отчаянно искало опору, привычное объяснение тому, что я вижу, но здесь, в сердце храма, латтанская логика теряла силу. Все было подчинено иному порядку. Даже воздух был плотнее, наполненный таинственной силой.

Жрицы заводили меня все дальше и дальше. Я искала глазами Хенсу, но ее не было. Мы пересекали залы, где колонны с божественными ликами следили за каждым движением, словно сам Амон вглядывался в наши души.

Мы подошли к святая святых. Ситамон, ведшая за собой десяток почитательниц, вдруг остановилась перед высокими деревянными дверями.

– Откройте врата неба! Освободите путь владыке света! Дайте увидеть лик его, сияющий, как солнце, – громко приказала Супруга бога.

Хенеретет немедленно подчинились. Две девушки шагнули вперед и с усилием распахнули тяжелые створки. Неожиданно для себя я узнала в одной из них Хенсу, хотя еще секунду назад ее нигде не было видно.

Темнота святилища была плотной, вязкой, и лишь дрожащие языки тлеющих факелов цеплялись за росписи на стенах. Посреди комнаты возвышался наос. Я вспомнила, что Онесикрат называл его каменным ящиком, в котором покоится божество. Двери были запечатаны, и только избранные могли открыть их, чтобы пробудить бога ото сна.

Я замерла, вглядываясь в знаки, вырезанные в камне. В каждом изгибе, в каждой тени между иероглифами было что-то, что невозможно передать словами. Теперь я тоже была избранной. И я чувствовала – за этими дверями было что-то живое. Что-то древнее смотрело на меня в ответ.

– Лицо его открыто, его глаза видят, его уста говорят! – проговорила Ситамон, раскрывая двери наоса, и тут же пала на колени, преклоняясь перед богом.

Все почитательницы последовали ее примеру. Я тоже опустилась, но голову не склонила, рассматривая статую Амона – главный источник сияния в этом помещении.

Бог стоял на пьедестале, неподвижный, вечный. Его тело было полностью отлито из золота. Драгоценный металл ловил колеблющийся свет факелов, и на секунду мне показалось, что он дышит. Он был не высоким, ростом со свою Супругу, лежавшую у его ног. Упрощенные черты лица застыли в вечном спокойствии. Он видел сквозь нас, сквозь стены, сквозь саму ткань мироздания. На его голове возвышалась корона с двумя перьями, а в руке я заметила тонкий позолоченный скипетр, увенчанный головой неизвестного мне животного.

– Приветствую тебя, владыка двух земель, великий бог, рожденный из Нуна! Прими Маат, она установлена для тебя, она пребывает в твоих руках, – почти хором прошептали жрицы.

Я опустила взгляд и едва слышно повторила священные слова. Они дрожали на губах, как пламя факелов. Я не знала, зачем это делаю, но вдруг ощутила: меня слышат.

Все знали свое место в этом ритуале. Здесь не было места суете, лишь благоговейное спокойствие, витавшее в воздухе. Супруга бога встала и подняла руки, восхваляя Амона. Несколько жриц выступили вперед. Каждая из них была задействована в ритуале – каждая, кроме меня.

– Хор и Тот приходят, чтобы ты мог прозреть в храме, – медленно проговорила Супруга бога. – Они приносят тебе воду из первозданных вод, зерна Нехена, дают мази твоим начальникам, одежду для твоего тела, благовония, смолы и черную краску для глаз.

Почитательница с кувшином вышла вперед и, окропив статую, поставила сосуд у пьедестала.

– Вода чиста, возьми ее! Она течет из Элефантины, освященная в Хатмену. Это влага, что исходит от Осириса, сила, что исходит от Геба. Прими ее, чтобы оживить свои члены и укрепить свою плоть, о великий бог!

Жрицы следовали одна за другой, каждая неся свой дар. Девушка с мешком зерна присела на колени и аккуратно высыпала содержимое перед богом.

– Я приношу тебе эту пищу, о владыка богов, да будешь ты доволен. Я насыпаю для тебя зерно, наполненное жизненной силой, как наполняется земля во время разлива Хапи. Прими эти подношения, что даны тебе согласно великому уставу Ра.

Руки Супруги бога оставались воздеты в позе адорации, пока не были сделаны все приношения. Но даже после этого она не опустила их. Жрицы вложили ей в ладони тонкие свертки ткани. Она медленно подошла к статуе и, касаясь золотого тела осторожными, почти нежными движениями, облачила бога в одежды.

– Я надеваю на тебя одеяние чистоты, ткани белее пены, сверкающие, как солнечный диск. Да будешь ты облачен, как сам Ра, сияющий на горизонте.

На протяжении всего действа жрицы тихо мычали, создавая монотонную, но завораживающую мелодию. Я вдруг почувствовала себя не наблюдателем, а участницей процесса. Закрыв глаза, я погрузилась в это спокойствие, в это незримое течение времени, растворяясь в трансе.

Запах ладана становился все гуще, смешиваясь с миррой и смолистым кедром. Длинноволосая жрица взяла позолоченную кадильницу и аккуратно положила благовония в ее чашу. Рукоять кадильницы была украшена головой барана, обращенной прямо на статую. Его золотистые глаза мерцали в полумраке, отражая пляшущие языки пламени.

– Фимиам восходит, аромат его сладок, как дыхание богов. Пусть он очистит этот храм, пусть он наполнит твое сердце радостью, о великий Амон! – продолжала Супруга бога, а жрица с кадильницей медленно обходила наос.

– Прими этот дым, что чист, прими этот аромат, что свят! Пусть он станет для тебя сладок, пусть он будет радостью для твоего носа!

Трижды обойдя ковчег, жрица покинула святилище, окуривая все пространство храма. Почитательницы пали ниц в последний раз. Я опустилась вместе с ними.

– Да пребудет храм очищенным, да пребудет Амон доволен, да пребудет Маат в сердце его! – провозгласила Ситамон и, склонив голову, зашептала молитву уже тише.

Я шагнула во двор вместе с другими жрицами, направлявшимися в трапезную. Теплый ветерок коснулся моего лица, пропахшего ладаном и пылью утренних обрядов. Вдруг я встретилась взглядом с выцветшими, слишком внимательными глазами Хенсы. Мне стало очень некомфортно, и я поспешно отвернулась, не выдержав этого изучающего взгляда. В животе заурчало, и, опустив голову, я ускорила шаг.

– Наура, дочь Луция, – внезапно раздался знакомый, глубокий голос.

Я замерла – (вдруг показалось?), а затем резко обернулась. У входа в храм, словно воплощение самой скромности, стояла Меритмут. Ее черные курчавые волосы развевались на ветру, а в руках покоился свиток, желтоватый, запечатанный воском.

Сердце замерло на мгновение, а затем бешено застучало в груди. Я подошла к ней. Настоятельница Института кивнула мне и, не говоря лишних слов, протянула свиток.

– Тебе весть от царицы, – произнесла она ровным, спокойным тоном. – Она просила передать его до начала праздника.

Я вгляделась в ее лицо, надеясь прочесть хоть намек на содержание письма. Но оно оставалось непроницаемым, словно выбитым из камня. Я кивнула, забирая послание, по коже прошел холодок волнения.

Меритмут, убедившись, что свиток у меня, молча развернулась и двинулась вслед за жрицами, которые шли на завтрак.

Я же, не в силах ждать, свернула за угол храма, прижимая свиток к груди. Пальцы дрожали, когда я его разворачивала. Масерские иероглифы поплыли перед глазами, но я быстро перевела их, вцепившись взглядом в строки:

Глава VII

Онесикрат медленно расхаживал по просторному залу дворца. Высокие расписанные своды отбрасывали мягкие тени на стены, облицованные полированным мрамором. Сквозь высокие окна, затянутые тонкими тканями, проникал теплый свет заходящего солнца, окрашивая комнату в золотистые тона.

Учитель не спеша водил ладонью по густой бороде, глядя в пространство перед собой.

– Те, кто слышал, но не понял, глухим подобны: присутствуя, отсутствуют, – процитировал Онесикрат, оборачиваясь ко мне. Его голос, ровный и глубокий, звучал в зале, как колокол, растекаясь по мраморным плитам пола.

Я сидела на низком кресле, обитом пурпурной тканью, наблюдая за ним. За моей спиной струился тонкий звук журчащей воды: где-то в глубине внутреннего дворика скрывался фонтан с мраморной Венерой.

Онесикрат шагнул к столу, украшенному резьбой в виде виноградных лоз, и, легко опершись на него ладонью, продолжил:

– Тут еще не нужно быть делосским ныряльщиком, чтобы понять, что имеет в виду Гераклит. Присутствуя, отсутствуют. Они присутствуют перед лицом логоса, но как отсутствующие. Они слышат, как к ним обращается логос, но они подобны глухим.

Он сделал паузу и многозначительно посмотрел на меня, будто проверяя, не отношусь ли я к таким людям. Грамматик говорил спокойно, словно бы произносил правила, священные и незыблемые.

– Вот еще важный фрагмент учения о логосе: поэтому должно следовать общему, но хотя разум – общ, большинство людей живет так, как если бы у них был особенный рассудок.

Он снова замолчал. Он всегда так делала после особенно важных мыслей, чтобы я могла повторить их своими словами. Таким образом он проверял, поняла ли я его или нет.

– Хотя у нас есть общее основание для понимания, каждый ведет себя так, будто у него свой ум, вместо того чтобы строить свое мышление на общем разуме... то есть логосе.

Он строго запрещал мне переводить слово λόγος на латтанский. Слишком обширное это было понятие: мысль, слово, закон, разумение, голос, причина, смысл – я успевала забыть половину значений к следующему уроку.

– Хотя Гераклит не один, – продолжил Онесикрат, убедившись, что я внимательно слушаю. – Он чувствует одиночество, он видит, что его не понимают. Но то, что он говорит, он считает не своим частным мнением, а истиной общей. Универсальной истиной. Философу дано высказывать универсальное – говорить о том, что нас объединяет. И все равно его не понимают: большинство людей ведет себя субъективно. В этом и порок большинства.

В дверь постучали. Онесикрат прервался и обернулся. До этого момента он стоял у окна, глядя во внутренний двор. В дверном проеме появился отец, за ним звенела форма преторианцев. Я выпрямила спину, а грамматик почтительно поклонился.

– В одну и ту же реку входим и не входим. Мы есть и нас нет, – начал отец без приветствий. – Нельзя дважды вступить в одну реку... Прошу прощения, я проходил по коридору и услышал, что вы занимаетесь эльдерской философией.

Онесикрат сделал легкий жест рукой, приглашая его продолжить, и с почтением процитировал:

– На входящих в те же самые реки притекают в один раз одни, в другой раз другие воды. Что еще вы любите у Гераклита, император?

Отец ответил, все еще не входя в комнату:

– Образ играющего ребенка. Эльдерец часто говорил, что необходимость, судьба – это главная сила. Мы не можем ей противостоять. Мне близка эта мысль, особенно в его рассуждениях о войне: πόλεμος – мать всех: одних она объявляет богами, других – людьми, одних творит рабами, других – свободными.

Слушая его, я бессознательно скользнула пальцами по подлокотнику кресла и, подняв голову, тихо спросила:

– А при чем тут ребенок?

Онесикрат, улыбнувшись уголками губ, словно предвкушая объяснение, взял с блюда виноградную кисть, но оставил ее нетронутой.

– Век – это дитя, играющее в кости, – ответил он. – Царство принадлежит ребенку. В этом образе Гераклит соединяет скрытый порядок и случай: как в игре – есть правила, но мышление ребенка нам недоступно. Так и судьба: мы можем уловить ее знаки, но полностью понять ее не дано.

Отец задержал взгляд на Онесикрате, лицо его оставалось непроницаемым. Потом коротко кивнул:

– Не буду вам мешать. Если позволите, присоединюсь к вашему чтению, когда доберетесь до Платона. Давненько я не брал в руки его диалоги.

– Для нас это будет честью, император, – склонил голову Онесикрат, уважительно сложив руки на груди.

Кинув на меня еле заметный взгляд, отец бесшумно покинул зал, растворяясь в полумраке коридора.

На чтение Платона он так и не пришел.

Я перечитывала строки письма снова и снова, но суть их не менялась. Буквы перед глазами плыли, как если бы я смотрела сквозь мутную воду. В груди разливалась ледяная пустота. Сердце сначала сжалось, а затем застучало так громко, что заглушило все звуки вокруг. Мне хотелось кричать, но недостаток кислорода не давал даже вдохнуть – не то что издавать какие-либо звуки. Я прижалась к холодному камню спиной, ища опору.

Он предал меня. Он предал всех нас.

Я крепче сжала свиток, но пальцы дрожали. Боль подкралась незаметно, но, когда ударила, была похожа на нож, воткнутый меж ребер.

Гнев вспыхнул мгновенно: обжигающий, яростный, необузданный. Как он мог? Как посмел? Кровь, его же собственная кровь, оказалась для него ничем. Я провела по лицу холодной ладонью, словно это могло стереть наше родство.

А потом пришел страх. Если он продал нас, значит, все было предрешено задолго до этой записки. Когда я ждала от него помощи, жила надеждой, рассчитывая на него, он уже все решил. Я ощущала предательство каждым атомом тела. Дрожь в руках и колкий озноб вдоль позвоночника мешали мне думать.

Значит, мы для него – просто пешки. Значит, брат...

Горло сжалось. Веки защипало. Но я не позволила себе слез. Не здесь. Не сейчас.

Я медленно разжала пальцы, позволив свитку опуститься к груди. Эти слова были для меня приговором.

Не до конца осознавая своих действий, я сдвинулась с места и быстрым шагом пошла вдоль главной аллеи. Все почитательницы либо уже завтракали, либо медленно прогуливались недалеко от трапезной, поэтому по дороге к реке мне никто не встретился. Подходя к берегу, я услышала мужские голоса кормильцев Института, поэтому свернула чуть раньше и вышла к воде подальше от причала, скрывшись за одной из финиковых пальм.

В висках стучала кровь, а взгляд был чуть рассеян. Мощное течение Хапи манило меня, обещая не отпустить, если я сделаю к нему шаг. Легкий ветер нес запах влажной земли, рыбьей чешуи и лотосов. Чем ближе я подходила к обрывистому берегу, тем ярче видела перед глазами образ матери – ее зеленые глаза, очерченные морщинки у губ, тонкие темные брови и ямочки на щеках.

Где она? Тоже мертва и уже воссоединилась со своим сыном или страдает где-то на чужой земле? Она всегда была своенравной, поэтому я боялась представить, что с ней мог сделать враг.

На противоположном берегу кипела жизнь. Рыбаки тянули сети, наполненные серебристыми тельцами, слуги набирали воду в большие гидрии. Привязанные к причалу лодки покачивались от мелких волн. Вдали возвышались белоснежные стены, возведенные вокруг царского дворца. Их перекрывали лишь столпы дыма из печей глинобитных домов, теснившихся поближе друг к другу.

Всем было куда идти. А мне не было. Я больше не наследница, не дочь, не сестра.

Я сделала шаг, и глина осыпалась с края берега, размываясь в прохладе утренней воды. Хапи принимал меня, а холодная вода обнимала каждый дактиль^[10] моего тела. Белая облегающая ткань платья запузырилась. Я погружалась все глубже и глубже, вода заполнила мой нос, рот и горло. Течение подхватило меня, а я отдалась ему безвозвратно.

Под водой все казалось бесконечно медленным и ужасающе быстрым одновременно. Но страха не было – только боль предательства и жар в легких. Каждый вдох давался мне мучительно тяжело, я не понимала, где дно, а где небо. Вода забирала меня все глубже и глубже. Тело предавало меня, как мои родные, а каждая инстинктивная попытка вырваться к поверхности сопровождалась оглушающим осознанием собственной беспомощности. Мучительные ощущения плавно тускнели, разум перестал бороться с неизбежным. Я сама приняла это решение, а вода не изменяла своей природе. Мысли путались, и вдруг в моем сердце вместо стука раздался женский шепот:

– Я – матерь своего создателя и дочерь своего сына, – медленно проговорил сверкающий голос. – Не умереть тебе сегодня в Единственно текущем. Еще не время возлежать твоему сердцу на весах Маат.

Внезапно что-то мертвой хваткой вцепилось в мои волосы, удерживая, пока течение, как разъяренный зверь, рвало и дергало, пытаясь утащить в пучину. В легких горело, мир сжимался до боли в висках, а затем... крепкие пальцы впились в мое плечо.

После – лишь темнота.

Сквозь густую пелену, отделявшую меня от реальности, прорвался обеспокоенный крик. Меня резко перевернули, и я, задыхаясь, судорожно откашляла из легких воду, корчась от удушья. Воздух, такой тяжелый и влажный, врывался в грудь, резал легкие и с каждым вдохом все более казался раскаленным ножом, впивающимся в горло.

«Не так я представляла себе загробный мир», – промелькнула мысль в голове.

– Ты совсем из ума выжила?! – Голос раздался так близко, что заставил меня вздрогнуть. – Там же крокодилы!

Сначала я решила, что это снова отголоски сознания, бред, смешанный с шумом воды. Но, когда взгляд прояснился, я увидела мужскую фигуру. Бритая голова, льняная набедренная повязка, синие большие глаза, в которых отражалось мое лицо.

Он был так близко, что я чувствовала его дыхание – неожиданно свежее, с едва уловимой ноткой мяты. Он показался мне очень знакомым, но я не могла понять, где видела его раньше.

– Не зря вас называют живыми мертвыми. – Его голос звучал глухо, но в нем сквозило напряжение. Он не отпускал моих плеч, пристально вглядываясь в лицо. – Ты меня слышишь?

Я кивнула, поежившись. Холод пробирал до костей, мокрое платье, пропитавшееся илом, липло к телу, сковывая движения. По ногам и рукам побежали мурашки.

– Немая?

Его брови удивленно взлетели вверх. Я вдруг почувствовала себя слишком уязвимой под этим внимательным взглядом и, прижав колени к груди, мотнула головой в ответ на его вопрос.

– Как ты оказалась в реке?

– Оступилась, – тихо солгала я, отводя глаза.

– Ты из Института? Кто-нибудь зна... – начал было он, но не договорил.

– Джеди!

Чей-то встревоженный голос оборвал его. Я вздрогнула и только сейчас увидела, что мой собеседник сам насквозь промок. К нам подбежал еще один юноша, очень похожий на моего спасителя. Я узнала его мгновенно – это был тот самый парень с мешком, в которого я врезалась в первый день.

– Что ты... – громко начал он, но, заметив меня, осекся.

Его лицо исказилось от неприязни. Губы сжались в тонкую линию, кулаки дрогнули. Он метнул гневный взгляд на брата.

– Джеди, зачем ты разговариваешь с вражеской дочерью? – прошипел он, раздраженно сведя брови. – Торопись, отец ждет.

Джеди выпрямился, все еще хмурясь.

Разглядывая их, я мгновенно поняла, что передо мной братья. Только один был, очевидно, добрым человеком, спасшим меня от гибели, а второй – жестоким грубияном. Это читалось в их глазах, мимике, выражении лиц и даже в движениях тела.

– Она могла умереть, Хафра, – твердо сказал Джеди.

Только теперь его брат, кажется, осознал случившееся. Он снова осмотрел меня с ног до головы – с еще большим презрением. Под его глазом все так же зеленел большой синяк.

– Ты что, нырял за ней? – В голосе прозвучало изумление, будто он услышал сущий бред. – Зачем спасать ей жизнь? Она все равно скоро подохнет.

Ярость вспыхнула во мне, словно пламя на ветру. Кулаки сжались, в венах забурлила кровь.

– Я бы на твоем месте следила за языком, масерец, – процедила я, поднимаясь на ноги.

Хафра зло сощурился, но не ответил. Вместо этого он резко схватил брата за локоть и повел прочь. Я смотрела им вслед, стиснув зубы. Злилась на Хафру за его мерзкие слова, но еще больше – на Джеди за то, что вытащил меня из воды.

«Если бы я действительно дорожила своей жизнью, разве оказалась бы в этой зеленой пучине?» – мысленно задала я вопрос своему спасителю.

Капли с волос стекали на плечи и спину, как ледяные иголки. Я отвернулась к реке и, загипнотизированная неспокойной рябью на ее поверхности, приняла решение бежать.

Теперь бежать нужно было не просто ради спасения. Мне нужно было найти своего отца и посмотреть в глаза этому предателю.

Глава VIII

Нас по очереди переправляли на другой берег на тростниковых ладьях. Воздух на берегу Хапи был все так же пропитан ароматом разогретого солнцем папируса и преющего ила. Девушки оживленно переговаривались, делясь радостью предстоящей встречи с семьей. Их смех перекликался с ударами воды о борта лодок, с тихим шелестом зеленой растительности на берегу.

Многие девушки сплели себе венки из лотоса или папируса и возложили на головы, словно диадемы, инкрустированные драгоценными камнями. У некоторых хенеретет в руках были синие лотосы, и они сжимали их так крепко, будто боялись, что цветы выпадут и утонут в мутной воде, когда они будут садиться в лодку.

Девушки из ифаат, хесит и щемант – танцовщицы, музыкантши и певчие – облачились в полупрозрачные платья, легкие, как дуновения ветра в саду Института. Все изгибы их тел просвечивались сквозь ткань, но ни одна из них не смущалась – напротив, они двигались свободно, не скрывая своей наготы. Узкие пояса с золотыми колокольчиками звенели при каждом движении, и ожерелья, серьги, браслеты на запястьях и лодыжках, сталкиваясь друг с другом, вторили нежному звуку. На всех их украшениях были выгравированы изображения женщины с коровьими ушами. Хатхор – богиня любви, опьянения, радости и танцев. Ее же лик золотился на систрах – масерских музыкальных инструментах, похожих на удлиненные погремушки. Когда девушки случайно ими встряхивали, раздавался заливистый звон. Если бы этот звук был цветом, он бы точно отливал золотом.

Я нашла взглядом Ярет. Она стояла чуть в стороне, рядом с Сифен, которая что-то шептала ей на ухо, наклонившись так близко, что губы почти касались ее щеки. Легкая ткань платья Сифен липла к телу, подчеркивая каждую косточку: острые ключицы, впалый живот, ребра, проступающие под тонкой кожей, линии, вырезанные ножом – хрупкость, застывшая в напряженной позе. Ярет, словно почувствовав мой взгляд, подняла глаза. На мгновение – всего лишь на мгновение – наши взгляды встретились. И в этом коротком миге было презрение, разочарование, недоумение – все то же, что я ощущала и от нахождения рядом с тем юношей-кормильцем. Да и не только с ним – с большинством масерцев. Ярет отвернулась почти сразу, будто даже этот мимолетный взгляд был для меня слишком великодушен.

Многие из хенеретет надели длинные белые хитоны, перехваченные поясом, покрытым сакральными символами. У небритых девушек волосы были тщательно расчесаны или заплетены в тоненькие косы, а запястья украшены золотыми браслетами, на которых играли ослепляющие солнечные блики.

Первая на лодку ступила Супруга бога. Поверх ее льняного одеяния на плече лежала леопардовая шкура, на талии был затянут лазуритовый пояс, испещренный иероглифами. Венок из синих лилий покоился на бритой голове, а signacula на солнце казались не черными, а сине-зелеными. Ее взгляд был спокоен, как всегда, но сегодня в уголках губ таилась тень улыбки – легкая, едва заметная, но все же теплее, чем на Распределении.

Мы с Хенсой оказались в одной ладье. Тростниковый борт был влажным от брызг, а вода у наших ног медленно покачивалась, дробя солнечный свет на мелкие, дрожащие искры.

Лодочник, загорелый мужчина в льняной набедренной повязке, молча ждал, пока мы и еще одна из хенеретет займем свои места. Он ни разу не взглянул на своих спутниц, опустив глаза на водную гладь. Его кожа лоснилась от масла, по торсу и рукам бегали солнечные блики. Когда все устроились, мужчина уверенным движением оттолкнулся от берега, и ладья мягко пошла вперед, оставляя за собой расходящиеся круги.

Веснушки Хенсы сегодня казались ярче, а волосы пушились сильнее обычного, будто напитались солнечным светом. Она была бледнее своих соотечественников, но здесь ее принимали как свою, и она держалась так, будто всегда принадлежала этому месту. Только сегодня простота облика отличала ее от других девушек: повседневное платье мягко струилось по телу, а на плечах лежала льняная накидка, окаймленная золотой лентой.

– Возьми свою тоже, – настойчиво посоветовала она, когда я вернулась в комнату после тщетных попыток смыть с себя запах ила.

Но я тогда лишь кивнула и вскоре забыла. Пока Хенса суетливо собиралась на Праздник Прекрасной Долины, я лежала на своей постели, позволяя тревожным мыслям заполнить голову. Целый день я выстраивала в уме планы побега и мести, и среди них не нашлось места заботе о внешнем виде.

Однако веки густой черной краской я все же подвела. Хенса уверяла, что так я смогу узреть больше. Позже я заметила, что так сделали все: глаза музыкантш и танцовщиц были подчеркнуты темными линиями, а щеки были тронуты румянами, словно лепестками мака.

– Почему ты не в нарядных одеждах? – Я сидела слева от девушки и разглядывала ее простое платье.

– Нам с тобой не положено, – ответила она. – Мы еще не жрицы. Сначала нужно сдать экзамен, когда будем готовы.

Она чуть сощурила глаза, глядя на приближающийся берег. Губы ее влажно блестели от масла, нанесенного перед выходом, а кожа источала тонкий аромат ладана.

На том берегу уже собралась толпа. Простые люди теснились у самой воды, затаив дыхание в ожидании.

– Что ждет нас на том берегу? – спросила я, наклонившись к соседке.

Она обратила на меня взгляд своих серых глаз, и в ее взгляде вспыхнуло возбуждение – будто только и ждала, когда сможет поделиться этой историей.

– Каждый год, когда солнечный диск Ра поднимается все выше, а воды Хапи наполняются жизнью, наш великий Амон, владыка небес и земли, покидает свой храм в Карнаке... – начала она, понижая голос, словно раскрывала мне тайну, доступа к которой у простых смертных не было. – Он отправляется в путешествие на Запад, туда, где покоятся наши предки, туда, где закат солнца встречается с миром мертвых.

Я с трудом удержалась от нетерпеливого вздоха. Запад. Мир мертвых. Как будто души умерших действительно гуляют там, среди песков, ожидая, когда жрецы очередного бога устроят им представление. Услышал бы это мой грамматик Онесикрат, умер бы со смеху.

– Его золотая ладья пересекает священные воды, и весь народ Уасета склоняется в молитве, – продолжала Хенса, не замечая моего скептического настроя. – Мы осыпаем путь цветами, воскуряем благовония, играем на систрах, танцуем и поем, дабы боги услышали нас! Жрецы ведут Амона к древним гробницам и храмам, где он дарует усопшим новую жизнь в загробном мире.

Ладья чуть качнулась, и мне на ступни плеснуло холодной водой. Я поморщилась. Хенса ненадолго замолчала, будто проверяя, понимаю ли я всю торжественность момента. Мне нечего было сказать, но ее воодушевление требовало отклика.

– День поминания мертвых, значит? – уточнила я.

– Но не думай, что это день скорби! О нет! – В ее шепоте слышались высокие нотки убежденности. – Это время великого единения живых и мертвых! Мы приносим к усыпальницам дары и устраиваем пиры прямо у гробниц, ибо в этот день души предков приходят к нам. Мы пьем вино, танцуем, поем гимны богам и радуемся, ибо Амон благословляет нас!

Души предков. Я невольно огляделась. Вода в реке колыхалась, отражая солнечный свет, над крышами домов вились ленивые потоки ладана, воздух дрожал от зноя. И ни единой души. Только живые люди, жадные до праздника и благосклонности богов.

– Когда же ночь опускается на пески, наш владыка возвращается в Карнак и мы с факелами провожаем его в путь, – продолжала Хенса.

Лодка ударилась о причал, и я схватилась за борт от неожиданности.

– Он уходит, но его благодать остается с нами, пока солнце снова не взойдет над Масерией, – закончила она с каким-то торжественным спокойствием.

Я кивнула, не находя нужных слов. Слава богам, времени на ответ не было.

Пока остальных переплавляли с другого берега, я решила пройтись вдоль воды. Иногда я ловила себя на том, что хмурю брови, и старалась разгладить их пальцами. Восторженность Хенсы заставила меня задуматься.

У меня дома тоже был похожий праздник. Хотя это скорее не праздник, а долг, который нельзя игнорировать. Паренталии – дни, когда Роул замолкал. С тринадцатого по двадцать первый день фебруариуса город вымирал: не праздновали свадьбы, не звучали жертвенные гимны, никто не надевал венков. Мы все живые – но в эти дни мы принадлежим мертвым.

В первый день Паренталий весталки приносят жертву богине Весте. Огонь в ее храме – это связь между прошлым и настоящим, между предками и нами. В этот же день мой отец – император – каждый год отправляет дары на могилы наших предков. Сенат и народ ждут его жеста: если он чтит умерших, значит, Роул остается под защитой их теней.

Каждый день мы приносим простые дары – цветы, вино, хлеб, иногда немного соли. Предки не требуют золота, они хотят памяти. Я надеваю темные одежды без украшений, как и все женщины, и мы идем к усыпальнице рода, где похоронены наши бабушки, прадеды, те, чьих лиц я никогда не видела, но чьи имена знаю наизусть. И каждый раз я тихо шепчу слова поминовения, надеясь, что тени слышат.

В детстве, пока я не потеряла веру, я очень боялась. Если кто-то из рода умер несправедливо, если его не похоронили как должно, его тень может прийти обратно – как неспокойная лявра или же как мстительный ман.

После недели скорби всегда приходит Каристия – день примирения среди живых.

Обычно мы собирались в гостиной нашего дворца, но теперь не в печали, а чтобы отпраздновать за ужином единство семьи. Но торжественный ужин проходил не так весело, как обычно, – мир мертвых только отпускал нас, и мы еще не до конца возвращались в мир живых.

Но имело ли все это смысл?

Я с детства знала, что мой отец властвует не только силой, но и благосклонностью богов. Он был не только императором, но и Великим понтификом. Жрецы провозглашали его избранником Юпитера, толкователи знаков говорили, что сами небеса подтвердили его правление. Но чем старше я становилась, тем отчетливее понимала: все это – игра.

Я видела, как жрецы ждали, пока отец даст им знак, прежде чем объявить, что жертва принята. Я слышала, как авгуры меняли свои прорицания, если политический ветер дул в другую сторону. Я смотрела, как толпа клялась в верности богам, но тут же шепталась в углу, решая, к какому богу обратиться, если Юпитер вдруг отвернется от Латтанской империи.

Если Юпитер – отец богов и людей, почему он позволяет великим городам падать, а целым народам исчезать? Почему он допустил захват нашей империи масерцами? Почему он допустил то, что я сейчас нахожусь в чужой стране, преданная собственной семьей?

Почему, если молитвы так важны, даже в храмах их читают бездумно, монотонно, едва двигая губами? Почему боги, которых я должна чтить, так похожи на нас – жестоки, капризны, требовательны? Если они такие же, как мы, значит ли это, что они – лишь отражение наших желаний и страхов?

Я всегда понимала, что, если скажу это вслух, меня осудят. Ведь не верить в богов – значит отвергать саму Латтанию, потому что наша империя стояла на их покровительстве. Но чем больше я думала, тем яснее понимала: вера – это не знание, это лишь удобная иллюзия. Крах моей родной страны лишь подтверждение этому.

Вначале мне было страшно. Если боги – просто выдумка, получается, после смерти ничего нет. Значит, нет справедливости для обиженных, нет награды для благочестивых, нет наказания для тех, кто обманывает и предает.

Но потом стало легче. Мне больше не нужно было искать знаки на печени жертвенного быка, бояться темных предсказаний, заискивать перед капризными божествами. Я осознала, что сама могу вершить свою судьбу и больше не чувствовать себя пленницей невидимых сил.

И все же я оставалась дочерью императора. Каждый вечер я молилась и каждое утро вставала на рассвете, снова совершала все положенные ритуалы, снова хранила латтанскую веру. Потому что таков мой долг.

Отец всегда хотел сына. Но родилась я. Поэтому с детства мне пришлось быть не только чистой девой, но и верным воином – тем, кто не ропщет, не боится боли, не знает сомнений в своем правителе. Тем, кого в конце истории так легко оказалось предать.

Я уже подходила обратно к толпе, но на секунду отвернулась, смахивая с щек соленые слезы. В груди жгло, внутри меня догорал угасающий огонь. Перед глазами вставало лицо отца – суровое, неизменно спокойное, словно высеченное из камня. Он был строг, требователен, но все же любил нас... любил меня. Разве нет?

Я моргнула, прогоняя слезы, но мысль не уходила. Если любил – то почему предал? Может, все это ложь? Может, он никогда не бросал нас? Может, это просто клевета, чтобы ослабить меня?

– Наура?

Я обернулась.

– Меритмут просила найти тебя, – сообщила Хенса, осторожно подходя ближе. – Пошли, скоро все начнется.

С этими словами она взяла мою ладонь и потянула сквозь толпу в первые ряды.

Глава IX

– Идут... – прошептала соседка, сжав мою руку так сильно, что ногти вонзились в кожу. – Белого барана принесли в жертву.

Звонкие, мерцающие звуки систр, мягкие, переливающиеся аккорды арф, глухие удары, похожие на мелодии латтанских тимпанов^[11]. Между ними разливался нежный, протяжный голос флейт, в котором слышался отголосок божественного присутствия. Все эти звуки сплетались в единую мелодию, рожденную под небом этой земли, несущую в себе дыхание ее реки, шепот песков, ритм самой Масерии.

Сквозь музыку прорезался другой звук – тихий, но ясный, будто серебряная нить, вплетенная в общий хор. Звон браслетов. Бренчание поясов. Это могло означать только одно: танцовщицы начали свои ритуальные танцы.

Воздух дрожал от ожидания, словно сам мир затаил дыхание. Я неожиданно почувствовала, как сердце стучит в висках, гулко, с каждым ударом все яснее отдаваясь в груди. Толпа вокруг меня тоже замерла.

Я вцепилась в плечо Хенсы, но та лишь улыбнулась одними губами, не отрывая взгляда от поворота, за которым вот-вот должна была показаться процессия. Я ждала, сдерживая дыхание, стараясь уловить хотя бы тени движений в пыльном мареве над дорогой.

В этот момент я услышала, как Хенса начала тихо подпевать подходящей толпе:

– Радуйся, Амон, владыка престола Обеих Земель! Ты выходишь из Карнака, о великий, Народ склоняется перед тобой, О, царь богов, который шествует на своей ладье!

Первыми показались мужчины, одетые в белоснежные льняные одежды. Я никогда прежде не видела масерских мужчин, отдавших себя религии. Их гладко выбритые головы сияли в лучах солнца, а черная краска, подчеркивающая глаза, делала взгляды глубокими, словно ночное масерское небо. В их руках покачивались курильницы, и густой, тягучий дым поднимался к небесам, распространяя аромат благовоний.

Они шли медленно, сдержанно, словно несли что-то невидимое – что-то, что нужно было уберечь от любого неверного движения. Они напоминали воинов, но их битва велась не мечами, а словами молитв, не в поле, а в мире, который я не могла видеть.

Среди них выделялся один – высокий мужчина с леопардовой накидкой, аккуратно перекинутой через плечо, точно так же, как у Ситамон. В моем представлении так выглядел Верховный жрец. Он был старше и выше остальных, лицо имело четкие углы, а в его темных глазах не было ни страха, ни сомнений. Только знание. Только вера. Он шептал какие-то слова, я не могла расслышать их, но знала – это были молитвы, те самые, что повторялись веками, что текли, как река времени, не изменяя своего пути.

За ними шествовали хесит и шамант – почитательницы из Института. Они несли в руках музыкальные инструменты, и каждый их шаг был наполнен звуками: звонкий ритм систра, нежные аккорды арф, легкие удары пальцев по полотнам, натянутым на деревянные ободы. Их одежды все так же не скрывали подробностей тел, тонкие ткани струились вокруг них, освещенные солнцем, как сами воды Хапи.

Среди них я нашла Ярет и Сифен. Они чинно ступали за остальными, распевая восхваления, и их голоса поднимались над толпой, сливаясь с музыкой:

– Ты освещаешь земли своим сиянием, Ливень падает, и река наполняется, Поля плодородны, зерно прорастает, И сердце народа радуется!

А затем над волнами людей показались знамена. Они поднимались высоко, развеваясь на ветру, и я увидела лики богов, вытканные на тканях. Божественная триада Уасета: Амон, Мут и Хонсу – возвышалась над всеми, будто наслаждаясь праздником.

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Ладья. Она словно выросла из людского моря, поднялась над толпой, сверкая золотом, сиянием лазурита и бирюзы. Это было не просто судно – это был храм, несомый на плечах верующих.

На ее носу возвышалась голова сокола, на корме – голова барана. По бокам ладьи вытянулись крылья богинь, оберегающих священный груз. Между их перьями мерцали драгоценные камни, ловя солнечный свет, и казалось, будто сама ладья живая, будто она плывет не по воздуху, а по глади великой реки.

В центре возвышался наос. В его сердце, я знала, был он. Амон. Сокрытый. Я не видела его лика, но я чувствовала его присутствие.

Как бы я ни противилась восхищению культурой врага, я наблюдала за происходящим, задержав дыхание.

– Усерхат... – прошептала Хенса.

И в этот миг вся площадь, вся толпа – сотни, тысячи людей опустились на колени. Я осталась стоять лишь на мгновение, а затем, не зная почему, тоже опустилась, преклонив голову.

Музыка продолжала звучать, звон систр сливался с голосами певцов, дым благовоний поднимался к небесам. И все это было не для людей. Для Амона, ради Амона, во имя Амона.

– Да будешь ты благосклонен к своему народу, Да возвеличишь ты царя, Да даруешь ты жизнь, власть, здоровье Вовеки вечные, о, Амон-Ра!

Я подняла голову лишь на мгновение – и сердце тут же ударилось о ребра. По спине пробежал ледяной холодок, но я спокойно выпрямила спину, а затем медленно поднялась с колен, крепко сжимая кулаки. Это всегда помогало мне подавлять вспышки ярости. Отец ругал меня за проявление любых эмоций, но я так и не научилась сдерживать свой пыл.

И все же, даже сейчас, когда я готова была использовать все ругательства, известные мне из комедий Плавта, я все равно вспоминала некоторые его советы.

Следует принимать важные решения, руководствуясь разумом, а не под воздействием страстей.

За ладьей, скользя по белым волнам из людей в роскошном, расшитом камнями платье, плыла царская жена. Тия. Высокая корона блистала на ее голове, она медленно повернулась в мою сторону. Стройная осанка придавала ее облику непоколебимую уверенность, а безупречно грациозные руки покоились у живота, держа венок из синих лилий. Их сердцевины, желтые, словно крошечные солнца, вспыхивали в лучах света. Тия сузила глаза, ее губы дрогнули тенью улыбки, но хвалебных гимнов, которые она пропевала, не прервала.

Лишь сейчас я заметила, что стою одна среди склонившейся толпы. Но похоже никто, кроме царской жены, не замечал этого. Я подняла подбородок выше.

Не отводи от врага взгляда своего.

Голос отца, дающий мне ежедневные наставления, снова зазвучал в памяти. Он часто следил за моими тренировками в сферистериуме, а после комментировал их.

Сердце кольнуло, и я еле заметно моргнула. Но этого царской жене хватило, чтобы отвести взгляд.

За царицей появились танцовщицы из ифаат. Они шли легко, почти не касаясь земли, их тонкие тела скользили в воздухе, как соколы в потоках ветра. Легкие прозрачные одежды струились вокруг них, мелькали запястья, украшенные золотыми браслетами, но я почти не смотрела на них. Магия момента растаяла вместе с появлением царицы.

Люди вокруг поднялись и, сложив руки на груди, замкнули процессию живым кольцом. Я осталась стоять, удерживая себя на месте, пока последние звуки арф и флейт не затихли в воздухе, оставляя после себя лишь мерцающую тишину. Хенса тоже не шелохнулась, ее ладони были сложены у груди, но я чувствовала напряжение, скрытое в ее застывшей позе.

Царица медленно, почти незаметно, кивнула мужчине в леопардовой накидке и сделала шаг вперед. В этот миг все вокруг замерло: дыхание толпы, ветер, даже солнце, казалось, затаило свой жар. Теперь она была всеобщим центром внимания.

– О, народ Масерии! Внемлите словам, что произношу я, царица ваша, хранительница дома царского, того, что идет путями великих предков! – Ее голос, властный и раскатистый, заполнил пространство. – Сегодня радость наполняет сердце мое, не только благодаря Хеб-Нефер-эн-Инет. Вести, принесенные быстрыми ногами гонца, подобны сиянию восходящего солнца над водами Хапи! Великий владыка, супруг мой и царь наш, да будет он жив, процветающ и здоров, ведет свое войско домой! И не просто с победой – с триумфом, что запомнят на миллионы лет!

Толпа загудела, словно потревоженный улей. Кто-то ахнул, кто-то засмеялся, обнимая стоявших рядом, женщины плакали, не скрывая радости. Я оглянулась, и взгляд мой сразу наткнулся на знакомые лица кормильцев – отца с двумя сыновьями. Отец, кажется, его звали Эйе, радостно обнимал братьев за плечи. Глаза Джеди – глубокие, синие, как вода, в которой он помешал мне утопиться, – были устремлены прямо на меня. Он сглотнул, заметив, что я тоже смотрю на него. На мгновение в его взгляде мне почудился легкий оттенок сочувствия. Но тут же мое внимание перехватил его брат. Взгляд Хафры был таким же, как у тех, кто периодически замечал меня в толпе и знал, кем я являюсь, – колючим, холодным, с налетом ехидной ненависти.

Я поджала губы и заставила себя отвернуться. Мне хотелось провалиться сквозь землю, а не слушать царскую супругу, но слова ее все равно проникали в сознание, впивались в него, как острия кинжалов.

– Знайте же, что Латтания, осмелившаяся посягнуть на наши земли, ныне покорена! Гордый император Луций преклонил колени вместе со всем Роулом. Поля его будут приносить урожай в амбары Масерии, а народ их познает силу праведного владычества! Такова воля богов!

Тия воздела ладони к небу, и толпа, как по приказу, замерла, ловя каждое ее слово.

– Воздадим же хвалу великим небесным покровителям! О, Амон-Ра, сокрытый во славе, чье дыхание наполняет мир жизнью! Ты даровал нашему царю силу сокрушать врагов, ты благословил его путь! О, Мут, великая мать, оберегающая царский дом! О, Монту, бог битвы, даровавший нам победу! О, Исида, чьи чары укрыли наши войска от бедствий! Благодарим вас, о боги, ибо по воле вашей ныне границы Масерии простираются дальше, чем прежде!

Тысячи голов склонились в молитве, губы зашептали благодарственные слова, обращенные к богам. Но я не видела никого, кроме царицы Тии.

– Ликуй, масерский народ! Готовь гимны и танцы, ибо царь наш возвращается, увенчанный славой, несущий добычу и честь! Пусть радость войдет в каждый дом, пусть дым благовоний поднимется к небу в знак нашей благодарности!

Она медленно провела взглядом по толпе, и на одно короткое мгновение мне показалось, что ее глаза задержались на мне. От этой мысли мой желудок сжался в тугой узел. В тот момент ее улыбка стала похожа на звериный оскал.

– И да пребудет Масерия вечной, как небо над нами, да будет имя царя ее в памяти живущих, пока восходит солнце над красными песками!

Я даже не заметила, как Хенса вложила мою ладонь в свою. Ее пальцы сжали мои, но я лишь дрогнула в ответ, не в силах оторвать взгляда от царской жены.

Глава X

После отплытия ладьи в недолгое путешествие в мир мертвых на западном берегу незамедлительно начались гуляния. Люди смеялись, плакали, пели, танцевали, но я молчала. Их радость – мое горе.

Хенса покинула меня в поисках своей семьи и попрощалась до ночи. Я попыталась остаться на причале, чтобы побыть одной, но, встретив строгий взгляд Меритмут, двинулась вместе с толпой – если я хочу бежать, сейчас не время привлекать к себе внимание.

Каменные фасады домов были окрашены в белый цвет, их плоские крыши украшали сады, в которых росли смоквы и гранаты. Воздух был пропитан дымом кадильниц и ароматом пряностей. Узкие улочки, что сбегали вниз от храмов к реке, были заполнены масерцами и их слугами, захваченными из постоянных походов на Нибут – страну золота, южнее Масерии. Все пили вино и пиво. Предлагали лепешки, мясо, финики и другие фрукты, которых я никогда не пробовала.

Но мне все было поперек горла. Руки, что подносили мне угощения, принадлежали чужакам. Их пир был пиром победителей. Единственное, от чего я не отказывалась, это от керамических сосудов с еще прохладными напитками.

Мы шли по Священной дороге сфинксов, между рядами каменных львов с человеческими головами. Их лица были безмолвны, я старалась не пересекаться с ними взглядами и искать тень. Камни под босыми ногами были теплыми, пропитанными жаром дневного солнца. Я представила, что может произойти, если кто-нибудь неуклюжий разобьет кувшин или другую посуду, и глотнула из керамической тары у себя в руках. Вино было терпким, чуть сладковатым, но самое главное холодным.

Город жил своей жизнью, вовсе не замечая меня. Контрастные тени переплетались во все более диких танцах. Некоторые музыканты сидели прямо на земле, их длинные пальцы перебирали струны арф, губы нежно касались флейт. Дети бегали между ними, хватая с подносов фрукты. В открытых окнах, из которых пахло луком и хмелем, мелькали силуэты женщин, их тонкие запястья звенели от браслетов.

– Да простят меня боги, я не верил в нашего правителя, – услышала я и невольно замедлила шаг.

Я шла по узкой пыльной улочке, где каменные дома будто приклеились друг к другу, а ветер носил обрывки соломы и песка. Я еле заметно обернулась не останавливаясь. У входа в чье-то жилье стояли двое мужчин. Их кожа была загрубевшей от солнца, руки – в мозолях. В руках они держали кувшины с пивом. Первый теребил край своей льняной набедренной повязки.

– Во внешней политике он показал себя сильнее, чем во внутренних делах, – с натянутой улыбкой пробормотал второй, будто оправдываясь перед богами за свои мысли. – Слава Амону, что ведет его.

Мужчины переглянулись и принялись пить за здоровье царя, пряча лица в широких горлах кувшинов.

Какой-то юноша отвлек меня, пытаясь вложить мне в руки кусок лепешки с медом, но я отвернулась. Он рассмеялся, не обиделся, только крикнул что-то веселое на масерском.

В книгах, которые мы читали с Онесикратом, Карнак не был описан столь же прекрасным, каким он являлся на самом деле. Даже в этот миг, когда я не могла радоваться, ведь моя страна пала, я не могла не признать его величия.

Дома простых масерцев теснились вдоль улиц, словно пчелиные соты, построенные из илистого кирпича. Стены этих домов были гладкими, покрытыми белой штукатуркой, местами уже облупившейся, открывавшей миру теплый цвет глины. Низкие двери, закрытые простыми тканями вместо деревянных створок, вели в небольшие помещения. Некоторые дверные проемы были расписаны жильцами – талантливыми и не очень.

Над всей этой теснотой, над шумными кварталами, возвышался дворец. Его стены уходили ввысь к небесам, было ощущение, что сам город преклонялся перед его величием. Крыша дворца блестела в свете Амона. Я не знала, было ли это золотом или расписанными фаянсовыми плитами, но сияние делало его еще более недосягаемым.

Я снова глотнула вина, но теперь оно показалось мне слишком приторным. Поставив чашу на землю, я устроилась в тени узкой улицы, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, и задумалась. Если я хочу бежать из Масерии, то куда?

Первой мыслью, конечно, был Роул, родной мне с детства город. Но если Масерцы действительно захватили его, а мой отец безжалостно отдал на закланье собственного сына, что остановит его от того, чтобы вернуть меня в руки царице, в эту чуждую мне землю, а та, чего хуже, осознав мою бесполезность и строптивость, отправит на казнь?

Может, Бходихия? Аштеррет? Они не захвачены масерцами. Я горько усмехнулась, обращаясь к своим же мыслям – бежать из одной чужой страны в другую. Как я дошла до такой жизни?

В любом случае, даже незаметно улизнув, я не знала бы, в какую сторону идти. Я изучала карты чужих земель с грамматиком, часами слушала его рассказы о дальних странах, но никогда не думала, что мне предстоит путешествовать одной, и еще хуже – не из своего дома. Роул был для меня центром вселенной.

Еще мне нужны были карта, запасы еды и воды, хотя бы приблизительное представление о расстояниях. И многое другое. В первый раз я честно призналась себе, что одна не справлюсь. Но к кому обратиться за помощью? Здесь у меня не было друзей. Даже Хенса, к которой я, сама того не замечая, прониклась теплыми чувствами, не была мне подругой.

Я бессильно провела босой ногой по пыльному камню, ища выход, но ощутила лишь пустоту, которая сжимала меня в кольце отчаяния. В животе заурчало, а перед глазами на мгновение поплыло от выпитого вина. Только теперь я осознала, что целый день не ела.

Я поднялась, стряхнув с кожи прилипшую пыль, и отправилась на поиски еды. Почти сразу заметила женщину, раздающую хлеб. Она вложила его мне в руки с такой легкостью, с такой искренней радостью, что во мне шевельнулось странное, колючее чувство вины. Но я тут же его отогнала.

Жуя хлеб, я брела вниз по улице, к причалу, когда взгляд выхватил знакомый силуэт и синяк, зеленеющий под глазом юноши. Молодой кормилец, выходя из глинобитного дома, явно торопился. В голове тут же вспыхнула идея.

– Хафра! – окликнула я его, прежде чем успела обдумать ее. – Хафра, сын Эйе!

Он обернулся с нескрываемым удивлением, но все же остановился, позволив мне подойти.

– Что тебе нужно, вражеская дочь? – Его голос прозвучал резко и отрывисто. – Я спешу.

– Где твой брат? – спросила я, проглотив язвительный ответ вместе с хлебом.

Хафра недоверчиво сузил глаза.

– А тебе-то какое дело? – Он нахмурился. – Джеди нельзя с тобой говорить.

– Но ты же говоришь, – парировала я, едва сдержав усмешку.

Он молча отвернулся и пошел дальше, петляя между ликующими горожанами.

– Стой же! – Я сорвалась с места, стараясь не отстать. – Мне нужна помощь. А твой брат, кажется, добр сердцем. Так же у вас говорят?

– Я не позволю ему, живая мертвая, – бросил он через плечо и раздраженно провел ладонью по бритой голове.

Живая мертвая. Так масерцы называли чужестранцев. Для них – народа, избранного богами, – сама мысль о том, что другие страны еще существуют, казалась нелепостью. В их глазах мы были недоразумением, ходячими тенями – живых, которые вот-вот должны были стать мертвыми.

– Что ж, я найду его сама, – спокойно заявила я, предполагая, какую реакцию вызову.

И не ошиблась. Хафра резко остановился, развернулся и навис надо мной всем телом.

– Не смей к нему приближаться! – прошипел он, сжимая кулаки. – Он моложе и глупее, но это не повод использовать его.

Я выдержала паузу, заглядывая в его глаза, полные гнева. Вот они, эмоции. Слабое место каждого.

– Раз не хочешь, чтобы я беспокоила его, помоги мне сам, – прошептала я, откусывая еще кусочек хлеба с полной невозмутимостью, скрывая за этим едва заметную удовлетворенную улыбку.

Я ощущала его раздраженное дыхание у себя на лбу. Хафра будто ссутулился. Несколько долгих секунд он молчал, внимательно меня разглядывая. На языке у него вертелись слова, но он не мог их произнести.

В тот миг мой взгляд помутнел, и передо мной всплыло лицо отца. В чертах Хафры таилась какая-то тень его облика – и я невольно пошатнулась.

– Еще чего, – наконец выдавил он, развернулся и зашагал прочь, выплюнув напоследок масерское оскорбление: – Ты – творение Исефет^[12].

На этот раз я не стала его догонять.

Глава XI

Выспаться не удалось. Планы побега в моей голове сменились кошмарами, сразу как голова коснулась подушки. Сны были обрывочными, пугающими, полными страха перед провалом и смертью от рук врага. Я видела, как Тия отдает приказ убить меня, как ее губы расплываются в довольной улыбке. И в тот самый миг, когда хопеш коснулся моей шеи, меня спасла Хенса, встряхнув за плечо и выдернув из ночного ужаса.

Тяжело дыша, я вскочила, чем испугала соседку – она в панике отпрянула, широко распахнув свои бледно-голубые глаза.

– Бес меня упаси! – воскликнула она, нервно заправляя вьющиеся локоны за уши.

– Прости, – пробормотала я, отводя взгляд. – Кошмар приснился.

Сердце билось гулко, в висках стучало. Я медленно свесила ноги с кровати, чувствуя, как прохладная испарина покрывает все тело, а ночное льняное платье липнет к коже.

Остаток вчерашнего праздника прошел в ожидании: я терпеливо ждала, пока почитательницы Амона завершат ужин со своими умершими родственниками, отпразднуют победу над моей империей, насытятся плясками и, наконец, отправятся в Институт. Я хотела в библиотеку. Мне нужно было туда. Но конечно, когда мы прибыли, двери в нее уже были закрыты.

Я немного постояла в темноте, разочарованная, сжимающая деревянные ручки дверей под строгим взглядом статуи Тота, а потом вернулась в комнату. Хенса уже ложилась спать, но, выпытав, где я была, объяснила: на ночь двери Дома книг всегда запирают, туда могут попасть только хенеретет, которые изучают звезды.

Теперь же, с самого утра, я торопилась, нетерпеливо отсчитывая минуты до возвращения к тем заветным дверям. Мы с Хенсой сходили в общие бани, поучаствовали в повседневном ритуале открытия глаз Амона, как и все хенеретет, а затем поспешили на завтрак. Я шла на несколько шагов впереди соседки – больше пропускать этот прием пищи я не собиралась.

Трапеза хенеретет проходила в молчании: почитательницы Амона ели сладкий хлеб, запивая его молоком. Я сделала глоток прохладного напитка и ловким движением спрятала кусок хлеба в нагрудной части платья. Уже после, оглянувшись по сторонам, я встретилась взглядом с Ярет и Сифен.

Они не осуждали меня за кражу. Я предположила, что они даже не заметили.

Мой желудок болезненно сжался. Я бы предпочла, чтобы они просто обвинили меня в воровстве, но в их взглядах читалось нечто другое. То, что заставляло меня чувствовать себя маленькой, уязвимой и напоминало, что я здесь чужая.

Я поперхнулась молоком и взяла еще один кусок хлеба. Я посмотрела на более разнообразную пищу на части стола, где сидели хесит, шемант и ифаат, и сглотнула слюну.

Как же хотелось яиц, которые мне подавали на завтрак в Роуле.

Ярет и Сифен были не единственными, кто косо поглядывал на меня. Стоило мне отодвинуть стул с кошачьими лапками вместо ножек и направиться к выходу, как шепот за моей спиной стал громче. Перешептывались певчие, переглядывались танцовщицы. Я не видела их лиц, но ощущала их холодные, цепкие взгляды, впивавшиеся в мою спину.

На улице теплело, солнце поднималось все выше, но я все равно поежилась. Справа, за зернохранилищами, доносились голоса мужчин, но я не обернулась. Вместо этого направилась прямо к библиотеке, ускоряя шаг.

В саду мой нос защекотало от густых запахов трав и цветов, и я еле сдержалась, чтобы не чихнуть, проходя по узенькой тропинке мимо очередной финиковой пальмы. Каменные стражи с головами ибисов стояли на своих местах, неподвижные с прошлого вечера, но, к счастью, сегодня они пустили меня внутрь. Деревянные двери поддались неожиданно легко, и я, сделав глубокий вдох, переступила порог Дома книг.

Стоило мне войти, в нос ударил сухой запах старого папируса, перемешанный с привычным ароматом благовоний, который пропитывал собой каждый уголок любой комнаты, в которую я входила в Масерии. Здесь было душно. Воздух стоял неподвижно, насыщенный пылью и временем. Узкое помещение терялось в полумраке, и лишь несколько тонких лучей пробивались сквозь маленькие оконца в стенах, выхватывая из темноты ряды деревянных полок.

Но это не были те полки, к которым я привыкла в Роуле. Здесь не было аккуратно разложенных свитков с восковыми печатями, не было длинных таблиц с названиями провинций. В неглубоких нишах, словно забытые послания, лежали папирусы, скрученные и перевязанные тонкими полосками ткани. Рядом стояли небольшие деревянные сундуки, запертые на простые засовы, а на их крышках были вырезаны иероглифы – названия текстов и защитные заклинания.

Я провела пальцем по одной из надписей: «Наделенные силой Амона». Что это значило? Хранились ли там тайные знания жрецов, тексты, которыми пользовались во время ритуалов? Возможно. Но сейчас меня интересовало другое.

Я медленно шла вдоль полок, разыскивая то, ради чего пришла. Комната давила, стены будто сжимались, ограничивая пространство. В голове снова всплыли воспоминания о Роуле, о его просторной, величественной библиотеке, где я могла провести целый день с Онесикратом, не чувствуя тесноты.

И вот, среди множества надписей, одна привлекла мое внимание.

– Сешу Уаут, – прочитала я вслух, переводя про себя: «Книги путей».

Я протянула руку и осторожно взяла один из самых плотных свитков. Папирус оказался шершавым, грубым, местами заломанным на сгибах. Я развернула его, ожидая увидеть привычные очертания миров, карты, которые можно читать и понимать. Но передо мной оказалось нечто совсем другое.

На первый взгляд – детские рисунки. Незнакомые линии, фигуры, пятна краски. Вдоль них тянулись столбцы иероглифов, в которых, как я надеялась, скрывался ключ к разгадке.

Я осмотрелась в поисках стола и снова почувствовала, насколько мне здесь тесно. Нет, это не библиотека в латтанском понимании. Это было больше похоже на хранилище. Оно походило на роульские архивы, где в строгом порядке складывались указы отца, своды законов и разнообразные отчеты. Здесь было не место для размышлений и учебы, здесь тексты ждали тех, кто уже знал, что искать.

Наконец, в углу я заметила маленький столик и осторожно развернула на нем свиток. Его края коснулись пола, а я наклонилась ниже, вглядываясь в изображение.

Когда я слышала слово «карта», мне всегда вспоминалось имя Помпония. Его схема земель, исследованных Латтанской империей, учитывала знания эльдерских философов о том, что земля – это плоский диск, окруженный Океаном. Наши карты были логичными: четкие дороги, реки, границы провинций и стран. Они отражали собой порядок.

Но передо мной было что-то совершенно иное. На папирусе голубая лента – река – петляла среди хаотичных форм, похожих на россыпи песка. Горы? Но почему они так беспорядочно раскиданы? Где север? Где юг? Где сама Масерия? Великая Зелень? Я задумалась. Они отправляли экспедиции в соседние государства, исследовали земли, завоевывали новые территории. И не могли изобразить, как устроен мир?

Масштабы были искажены, границы размыты. Это не просто схема – это символ, картина, миф. Я медленно выдохнула, разочарованная. Впервые за всю жизнь я пожалела, что не слушала своего грамматика и не заучивала латтанские карты наизусть.

За спиной скрипнула дверь. Я вздрогнула, с силой вцепившись в край стола. Сердце дернулось, но я тут же приказала себе успокоиться – я не сделала ничего запретного, значит, бояться нечего. Медленно, стараясь не выдать тревоги, я развернулась, оставляя за спиной таинственную карту, смысл которой ускользал от меня. Я уже собиралась поздороваться, но слова застряли в горле.

В дверном проеме стоял молодой кормилец. Свет с улицы очерчивал его силуэт, подчеркивая широкие плечи, но лицо оставалось в тени. Я не видела его глаз, не могла понять его эмоций – опять гнев, насмешка или все же равнодушие?

Он сдаст меня.

– После отбоя у зернохранилищ. – Его голос прозвучал тихо, но твердо. Неожиданность его решения заставила мои легкие сжаться. Я даже не знала, что ответить. Вокруг нас кружились пылинки, мерцая в тусклом свете, но время будто остановилось. Только сердце не слушалось – стучало слишком быстро.

– А сейчас иди к остальным, не опаздывай на занятия. И еду со стола не воруй больше.

С этими словами он вышел за дверь, оставляя меня наедине со старыми свитками, пылью и духотой.

Хлеб я выкинула в саду. Выйдя на площадь, я сразу заметила медный отлив волос Хенсы – солнце играло в ее прядях, словно огонь, отраженный в полированном металле. Она стояла, чуть ссутулившись, тревожно оглядываясь, но, как только наши взгляды встретились, ее плечи расслабились.

– Я тебя потеряла, Наура. Где ты была? – В голосе ее ощущалось легкое напряжение, но еще больше – облегчение. – Все утро меня пугаешь.

– Решила в саду прогуляться, – соврала я, инстинктивно оглядываясь по сторонам в поисках юноши. – Мама всегда говорила, что после еды лучше пройтись, а не ложиться на кровать.

Хенса прищурилась, но промолчала. В ее взгляде мелькнуло подозрение, но быстро растаяло.

Хенеретет уже столпились у дверей в учебный зал, перешептываясь и бросая короткие взгляды на затененные колонны храма. Из музыкального Дома доносилось мелодичное, протяжное пение шемант, наполненное священной сосредоточенностью.

Наконец, из храма выплыла Меритмут, невозмутимая, словно сама богиня. Ее движения были размеренными, плавными, и, когда она наконец отворила двери, девушки поспешно двинулись внутрь.

Комната, в которую мы вошли, была похожа на наши спальни, но значительно просторнее. Мягкий свет освещал пространство через прямоугольные окошки. Стены из песчаника казались уже нагретыми утренними лучами, но воздух оставался свежим благодаря постоянному сквозняку. Пол был выложен тростниковыми циновками, а вдоль стен стояли низкие полки с тщательно уложенными свитками.

Девушки молча разбрелись по комнате и сели, поджав ноги. Никто не смеялся, не перешептывался. Их взгляды были устремлены на Меритмут – с ожиданием, с почтением, с легким благоговением.

– Сегодня мы вспомним эпитеты триады Уасета, прежде чем переходить к заучиванию молитв и восхвалений других великих богов, – спокойно произнесла Меритмут, опускаясь рядом с нами.

Ее голос был низким, глубоким, с оттенком той непоколебимой уверенности, которой обладают только знающие и истинно верующие.

– Кто может перечислить то, что уже знает?

Руки почитательниц взметнулись вверх, почти одновременно.

– Неферет, дочь Аменеса, – спустя мгновение произнесла Меритмут. – Назови эпитеты богини Мут.

Юная почитательница, примерно моего возраста, поднялась с хрупкого ложа из сухих тростниковых листьев. Ее прямые, темные волосы были аккуратно подстрижены по строгой линии, едва касаясь плеч, а маленькие круглые глаза были направлены прямо на Меритмут.

Я давно заметила, что большинство хенеретет носили либо гладко выбритые головы, либо свои натуральные волосы, в то время как хесит и шемант предпочитали скрывать их под искусными париками. По рассказам Ярет я поняла, что многие из них происходили из знатных семей, и, видимо, накладные локоны были признаком их богатства и высокого положения.

Мне это казалось немного странным. Я любила свои волосы так сильно, что даже легкое прикосновение лезвия вызывало у меня внутренний протест. Когда мать настаивала, чтобы мне немного подровняли концы для аккуратности, я каждый раз с болью расставалась с этой частью своего существа, отдавая их в руки императорской тонсоры – рабыни, ведавшей моими волосами.

Ее звали Теренция. Я сама дала ей это имя. Как я любила ее визиты! Она была не просто моей слугой, она была единственной, кого я могла назвать подругой. Теренция приносила мне новости и сплетни из Роула, ухаживала за мной с подлинной заботой. Она была чуть старше, но ее острый язык и ловкость рук свели нас сразу, с того самого дня, когда нынешний архонт Эльдэры, Эксекестид, преподнес ее моему отцу в дар.

Она умело завивала мои волосы горячими щипцами, возводила сложные прически, превращая мой образ в достойный Венеры. Одним вечером, втайне от всех, она заплела мне шесть длинных кос – традиционную прическу невесты. Это был один из наших самых веселых вечеров.

Теренция ловко провела гребнем по моим волосам, отделяя пряди с такой легкостью, будто ее пальцы помнили каждый мой непослушный волосок. В тусклом свете свечей, чтобы никто не узнал, что я еще не в постели такой поздней ночью, ее черные, как обсидиан, волосы спадали густыми волнами на плечи, а прямой нос придавал лицу особую утонченность. Впрочем, что бы ни говорили об эльдэрках, Теренция была воплощением женственности – даже в простой тунике слуги с короткими рукавами она выглядела так, будто могла пленить любого одним лишь взглядом.

– О, если бы ты знала, что я слышала сегодня, – начала она с привычной ленивой улыбкой, вплетая тонкую прядь в тугую косу. – Этот город не устает меня удивлять.

Я посмотрела на ее отражение в зеркале. Она продолжала ловко перебрасывать пряди из одной руки в другую, заплетая мои волосы в сложный узор.

– Рассказывай, – велела я, зная, что от нее не ускользает ни одна стоящая история.

– Разрыв помолвки, моя дорогая. Ты ведь помнишь того торговца, от которого я приносила тебе вяленные в меде груши? Как же его зовут... Гней вроде бы. Так вот, оказывается, он женился! Но не на той, на кого все думали.

Она взглянула на меня в зеркало, чтобы удостовериться, что мне интересно, и продолжила, начиная заплетать вторую косу:

– Все прочили ему брак с дочерью Руфуса, местного лекаря. Они же с детства были неразлучны, хоть и пытались это скрыть. Но нет. Меж ними встала... – она понизила голос до шепота, – меж ними встала рабыня.

Я удивленно подняла брови.

– Рабыня?

Теренция кивнула, улыбаясь, словно она сама подстроила всю эту историю.

– Да. Она служила в доме его родителей.

– Ну, рассказывай же, – нетерпеливо попросила я, наслаждаясь ее приятными движениями.

Теренция печально хмыкнула, чуть прищурив глаза, словно смаковала эту сплетню уже долгое время. В такие моменты я забывала, что латтанский не ее родной язык.

– Родила она. Сына. А роды принимала дочь лекаря. Уже какой день встречаю Асклепию, а она бледна как мрамор, глаза все краснее и краснее с каждым днем. Скоро совсем увянет. – Эльдэрка грустно вздохнула, жалея девушку. – Конечно, он еще к ней не сватался, и ожидать нечего от этих мужчин. Но представь себе! С детства быть влюбленной в мужчину, а он выбирает другую. Да еще и по статусу ниже тебя. Никакой женщине не пожелаю.

Я кивнула. Любовь и так редка в наши дни.

– Да защитит ее Юнона, – прошептала я, больше по привычке, чем с искренней верой в помощь богини.

Я смотрела в зеркало, где отражались мои волосы, сложенные в шесть искусно сплетенных кос. Они лежали ровными линиями, словно струи темного шелка, и на мгновение мне показалось, что в них вплетена сама судьба.

– Ты чудо, Теренция, – сказала я, тронув одну из кос.

– А что мне остается? Только плести, неважно – волосы или истории. – Она кокетливо пожала плечами. – Надеюсь, ваша женитьба, моя госпожа, будет счастливой.

На это я даже не надеялась. Учитывая, что отец всю жизнь готовил меня стать первой императрицей Латтании, в мужья он искал мне глупца. Уж лучше жить без любви, чем быть отравленной близким человеком.

Голос почитательницы вернул меня в Масерию.

– Мут – мать, супруга и дочь Амона. Поэтому ее называют «матерью своего создателя и дочерью своего сына» – это выражение ее божественной предвечности, – проговорила Неферет.

Меня снова окатило волной знакомого холода. По коже пробежали мурашки, словно чей-то невидимый взгляд скользнул по моему телу. На миг я снова исчезла из этой комнаты, исчезла из Масерии, оказавшись в стремительном потоке Хапи, где реальность рассыпалась в бликах воды и шорохе несущегося ветра.

Я – матерь своего создателя и дочерь своего сына. Не умереть тебе сегодня в Единственно Текущем. Еще не время возлежать сердцу твоему на весах Маат.

Женский голос звучал одновременно близко и бесконечно далеко, словно шел не из воздуха, а из самой сути мира. Я моргнула. Передо мной все так же стояла Неферет, продолжая:

– Еще она именуется владычицей неба, царицей всех богов, владычицей озера Ишру, по имени священного озера при ее храме...

Разум был сильно рассеян, и я уже не слушала. Мои пальцы сжались, ногти впились в ладонь. Откуда я знаю эту фразу? Может, я слышала ее раньше? Может, это просто память играет со мной злую шутку? Тысячелетние храмы, надписи на стенах, разговоры жрецов – я могла услышать ее в любой момент, могла забыть, а теперь... теперь мой мозг просто вытащил ее на поверхность. Так ведь?

Только вот отчего-то сердце билось так, словно все это было чем-то большим. Я нахмурилась, пытаясь прогнать странное ощущение, но оно не исчезало. Оно впилось в сознание, словно кто-то невидимый сидел рядом и смотрел на меня, стараясь навести на верные суждения.

Нет, это иррационально. Я не стану допускать, что в этом мире есть что-то кроме случайности, кроме наших мыслей и нас самих.

До конца урока я так и не пришла в себя, но потом старалась об этом не думать.

Глава XII

До конца дня я ходила, словно натянутая тетива. Все занятия, все храмовые ритуалы проходили мимо меня – я целый день не вылезала из своей головы, погрязнув в мыслях. Сомнения царапали разум, как масерские кошки, которые разгуливали по Институту с беззастенчивой уверенностью, будто были его хозяевами.

А что, если Хафра собирается меня подставить? Что, если это не помощь, а проверка? Что, если в этот самый момент у зернохранилища уже стоят стражники, готовые выполнить любой приказ Тии, стоит мне прийти туда?

От этой мысли все внутри сжималось.

– Что с тобой целый день? – раздался голос.

Я моргнула. Кажется, я в очередной раз остекленело уставилась в одну точку. Передо мной стояла Хенса, склонив голову набок, глядя с явным беспокойством. Когда я посмотрела на нее, почитательница присела рядом и мягко коснулась моего плеча.

– Да голова болит, – уже привычно соврала я. – И живот. Наверное, вчера на празднике что-то не то съела.

Хенса нахмурилась.

– Хочешь, я тебя вылечу? Я знаю нужные слова и где хенеретет хранят мазь с можжевельником.

Я немного напряглась. Время поджимало. Если я сейчас не выйду, будет совсем поздно. Но уйти чересчур поспешно было бы подозрительно.

– Оно того не стоит, Хенса, – махнула я рукой. – Полью себя в бане холодной водой перед сном и пораньше лягу. Завтра все пройдет. Но спасибо.

Она все еще смотрела на меня с сомнением, но, наконец, кивнула.

– Как раз собиралась спать. Возвращайся скорее.

Я улыбнулась. Хоть ее забота сейчас была совсем ни к чему, мне все же показалось, что она была искренней.

– Да, я, пожалуй, потороплюсь, – ответила я, выходя из домика и втайне надеясь, что сегодня все же покину это место навсегда.

Я осторожно закрыла за собой дверь, стараясь не издать ни единого звука. Похолодало. Шаги мои были почти не слышны, я осторожно скользила в полумраке, прячась меж домами. Я решила обойти площадь, там я была видна как на ладони, и выбрала для быстрой перебежки улочку, что вела к реке. На мгновение мне показалось, что с другого ее конца слышится шум голосов, и я ускорила шаг, направляясь к трапезной. Однако, приблизившись к округлым строениям, я неуверенно замедлилась. Сомнения начали подкрадываться со всех темных уголков Института, заставляя каждый шаг отдаваться эхом нерешительности в голове.

Подойдя к деревянным дверям зернохранилища, я остановилась и прислушалась, но помимо своего прерывистого дыхания не услышала ничего. Я осторожно толкнула двери – они отворились с удивительной легкостью, хотя мне казалось, что их запирали на ночь, как и Дом книг в саду.

Он не пришел?

Внутри было темно, но, прежде чем дверь за мной закрылась, я увидела несколько ступенек. Я осторожно спустилась, стараясь не споткнуться. Мрак был пугающим, он скрывал в себе неопределенность, но я сжала кулаки и шагнула вперед. Внутри было тихо. Лунный свет пробивался сквозь засовы дверей, оставляя на мешках с зерном голубоватую полосу.

Вдруг чья-то крепкая рука схватила меня за запястье. Я невольно вскликнула, в ответ послышалось негодующее «т-ш-ш-ш».

– Помолчи! – зашептал Хафра.

Я вздрогнула, но, узнав его голос, немного расслабилась. И тут же про себя усмехнулась: вот ирония судьбы – юноша, ненавидящий меня всем сердцем, сейчас оказался для меня надежным вариантом для ночной встречи.

Он молча повел меня в глубь зернохранилища, воздух там был пропитан запахом сухого зерна и пыли. Только когда мы скрылись за грудами мешков, он наконец повернулся ко мне, заставляя присесть. Глаза привыкли к темноте, и я смогла различить его суровый профиль: нахмуренные широкие брови, сверкающие глаза.

– Сбежать хочешь? – Голос его прозвучал почти насмешливо.

Я застыла, но заставила себя сохранить невозмутимость. Однако его пронзительный взгляд прожигал меня насквозь, словно перед ним лежал развернутый свиток.

– С чего ты взял?

Хафра лишь усмехнулся, словно вопрос был риторическим.

– Зачем? – продолжил он, склоняясь ближе. Горячее дыхание коснулось моей щеки. – Здесь к тебе хорошо относятся, а твой отец тебя предал. Куда ты собралась?

Я сжала пальцы на коленях. Сидеть на корточках было неудобно, ноги уже начинали затекать. Но я выпрямилась, посмотрела ему прямо в глаза:

– Мой брат... Отец еще пожалеет.

Хафра вдруг улыбнулся. Я впервые увидела его улыбку. От нее на щеках у него появились ямочки.

– Значит, ты действительно задумала побег.

Только сейчас я поняла, как легко он выудил из меня правду. Использовал мои же приемы против меня.

– Тебе-то какая разница, где я нахожусь? – спросила я, решив надавить на его, как мне казалось, слабые места. – Я не масерка. Мне здесь не место. Да и ты окажешь услугу своей стране, если поможешь мне. Кто знает, на что способна преданная семьей и страной девчонка?

Он задумчиво кивнул.

– В этом есть смысл.

Повисла пауза. Сердце бешено колотилось, я не знала, чего ожидать от него. Хафра оказался уж очень непредсказуемым масерцем. Если он сейчас решит сдать меня стражникам, я погибну.

– Пойдем за мной, – наконец сказал он, поднимаясь с корточек.

Я подняла на него ошеломленный взгляд.

– Если тебе нужна моя помощь, тебе придется довериться мне, живая мертвая.

Я не понимала, зачем он это делает, какие у него мотивы, но все же протянула руку в ответ. Мои колени захрустели.

Запах залежавшегося зерна, пыли и чего-то кислого – может быть, свернувшегося молока или масла – мешал дышать полной грудью.

– Тебя, скорее всего, везли через Лептис? – Голос кормильца прозвучал глухо.

Я кивнула. Воспоминание о дороге всколыхнулось, как мутная вода, поднятая с речного дна Хапи: ослепительное солнце, раскаленный песок, впивающийся в кожу, и едкий, ни с чем не сравнимый запах осла, к которому меня привязывали, как вещь. Меня передернуло, словно это могло помочь сбросить с себя эти ощущения.

– До него дней шесть пешком, – продолжил Хафра, будто не заметив моей реакции. – Дальше придется разбираться самой. Но там твоя земля, так что, думаю, справишься.

Я глубоко вдохнула. Латтанский. Я снова смогу говорить на латтанском. Осознание этого согрело меня, как объятия матери, которые я никогда, скорее всего, больше не почувствую.

– В этой ткани, – Хафра похлопал по тяжелому льняному мешку на плече, – воды на пару дней, если будешь экономить, и хлеба хватит на весь путь до города. Воду можно найти по дороге, да и если не найдешь – не умрешь. Ты вроде не слабая.

Я кивнула, не в силах скрыть облегчение. Все еще не верилось, что этот кошмар подходит к концу. Лучше голодной в пустыне, чем сытой в пасти врага.

– Сейчас я выведу тебя через тайный лаз в саду. О нем никто, кроме нас с братом, не знает. Только учти: с твоим прибытием тут все изменилось. Стражники делают обходы, по ночам начали запирать ворота и двери – раньше такого не было.

Я понимающе пожала плечами. Еще бы. Даже Меритмут смотрела на меня слишком внимательно, словно ждала, когда я совершу ошибку. Хотя выглядела довольно добродушной женщиной. Наверняка за мной следили. Просто я была недостаточно внимательна, чтобы это заметить.

– Как только выйдешь за дверь – молчи, – строго сказал Хафра. – До того момента, пока не окажешься по ту сторону стены. Двигайся строго на Запад. По дороге будут попадаться колодцы – их вырыли еще по приказу Сенусерта III, когда готовились к войне. Перестала встречать колодцы – значит, сбилась с пути.

Я сжала кулаки. Все слишком быстро, слишком просто. Разве может быть так легко?

– Почему ты решил помочь мне? – не выдержав, задала я вопрос, который волновал меня целый день.

Хафра отвел взгляд. Его темные глаза на миг потеряли обычную хмурость, и в них мелькнуло что-то похожее на сомнение. Слишком долго он молчал, будто и сам не до конца понимал, что делает. Льняные одежды зашуршали, когда он дрогнул, а на скулах заходили желваки.

– Хочешь, чтобы я передумал? – Его голос был ровным, но в нем слышалась скрытая усталость.

Я торопливо замотала головой.

– Тогда на выход, живая мертвая. Да пребудет с нами Амон.

Как только мы вышли за дверь, в лицо ударил холодный ветер, будто пытаясь нас остановить. Хафра огляделся по сторонам, а затем, не оборачиваясь, быстрым шагом направился к саду. Справа теснились гостевые домики, и я, тоже убедившись, что между ними никто не слоняется на ночь глядя, бесшумно перебежала улочку, скрываясь за учебными и музыкальными Домами.

Юноша двигался так быстро и плавно, что со стороны напоминал ночного хищника, крадущегося в поисках добычи. Времени удивляться не было, но я отметила у себя в голове – это не первый раз, когда он ускользает от кого-то. Порой он резко поднимал руку, останавливая меня, осматривался, а затем продолжал путь. Я постаралась отбросить сомнения и просто доверилась ему – сейчас он был мне не врагом, а союзником.

Я так увлеклась бегством, что, не рассчитав шаг, врезалась в него, когда он резко остановился. Хафра молниеносно развернулся, глядя на меня таким строгим, пронзительным взглядом, что я невольно затаила дыхание. В его глазах вспыхнула тревога. И уже в следующую секунду я поняла почему – с площади за углом доносились голоса.

Он приложил палец к губам, а мои глаза расширились.

– Да воссияет твое лицо, сестра, – раздался глубокий женский голос, обволакивая ночь опасным спокойствием. – Как добралась?

Хафра нахмурился. Он тоже не понимал, кто это. Или понимал, но не хотел верить. Шаги. Тяжелые, размеренные. Точно не двое – трое, может, даже четверо.

– Здравствуй, Ситамон, – произнес голос, от которого у меня свело желудок. – Довольно быстро.

Я не сдержалась и схватила Хафру за рукав. Он едва заметно мотнул головой: «Один лишний звук – и мы оба умрем».

– Тия, – вырвалось у меня шепотом.

Хафра молниеносно закрыл мой рот своей широкой ладонью и прижал к себе, так крепко, что я не могла даже пошевелиться. Сердце гулко билось в груди, мешая подслушивать разговор двух самых высокопоставленных женщин Масерии.

– Оставьте нас ненадолго, – раздался спокойный, но властный голос царицы.

Тишина в ответ. Никто не сдвинулся с места.

– Можете перекусить в трапезной, – добавила Супруга бога доброжелательно. – Мы всегда рады гостям.

Послышались довольные, но сдержанные благодарности. Мужские голоса. Двое. Стражники? Их шаги медленно удалились, растворяясь в ночи.

– Гостеприимна как никогда, сестра, – фыркнула Тия, когда двери в трапезную скрипнули во второй раз.

– Так о чем ты хотела поговорить? – Ситамон проигнорировала язвительность царской жены. – Пойдем в храм, там нас точно никто не потревожит. Лишь Амон и я будем свидетелями твоим словам.

Шаги раздались гулким эхом среди каменных стен святилища. В этот момент хватка Хафры ослабла, и я воспользовалась моментом, чтобы вырваться. Он метнул взгляд на сад, затем пальцем указал на вход, ясно давая понять: «Отступаем».

Я колебалась, просчитывая шансы быть пойманной. Каждый вариант, который вспыхивал в голове, заканчивался тем, что меня ловят. Но отступать было поздно. Я решительно мотнула головой, пригнулась и юркнула к исполинским статуям богов, охраняющих вход в храм. Каменные гиганты возвышались над площадью, их лица выглядели заинтересованнее обычного, будто они действительно наблюдали за всем, что тут происходило.

Хафра метнулся было за мной, чтобы удержать от ошибки, но не успел. Я чувствовала его гневный взгляд спиной – он уже точно жалел о сегодняшнем решении помочь мне выбраться.

Прислонившись к каменной ноге Амона, я затаила дыхание. В глазах потемнело от страха. Я находилась в самом центре главной площади Института, и, если кто-то сейчас выйдет из своего домика или стражники решат подышать ночным воздухом, меня сразу заметят. Все мое нутро кричало, что надо вернуться к кормильцу, но жгучее любопытство оказалось сильнее.

– Мой муж возвращается домой, – донесся голос Тии. Женщины ушли вглубь храма, но в прохладном ночном воздухе я слышала их довольно отчетливо. – С гостинцем для Менхеперра.

На последние слова царица сделала особый акцент. Ситамон усмехнулась:

– Что ж, он будет доволен. Но ты явно не для этого приплыла сюда.

Повисла пауза.

– Латтания пала... так же, как и Освейские острова, – наконец глухо начала царица Тия.

Я сжала кулаки так сильно, что ногти оставили на ладонях полумесяцы.

– Небтауи передал приказ, – продолжила она. – Если дочери их правителей будут нарушать покой остальных почитательниц или, не дай боги, решат бежать или мстить...

Она замялась, будто не находя нужных слов. Ситамон ждала молча, а мое сердце гулко билось в груди, словно пытаясь предупредить об опасности.

Внезапно я ощутила движение рядом с собой. Не успев испугаться, я поняла, что это Хафра. Он все же подкрался ко мне и тоже начал внимательно слушать.

– Должно последовать наказание, в зависимости от тяжести содеянного, – наконец выдохнула Тия. – Отрезать нос, например. В худшем случае казнь.

Она говорила это с трудом. И все же сказала.

– И ответственных за них хенеретет – тоже.

Тишина. Она была настолько гулкой, что, казалось, ночь сжалась вокруг меня. Хотя воздух был прохладным, по моему лбу скатилась капля пота.

– Сестра, дорогая, ты же понимаешь, что это большая опасность для Меритмут и Сатседжет? – наконец ответила Ситамон.

В ее голосе не было страха, но чувствовалось сильное напряжение.

– Вражеские дочери неглупы и ведут себя прилично, молча соблюдают все традиции. Но я не хочу рисковать столь значимыми для меня...

– Довольно, Ситамон! – резко оборвала ее Тия. – Главное, чтобы это было не опасно для тебя. Помнишь предсказание Менхеперра о краткосрочности служения трех следующих Супруг бога?

Она впервые повысила голос.

– Это приказ царя. Не смей перечить.

Наступило еще более тяжелое молчание, и каждая его секунда сдавливала мои уши все сильнее.

– Мне кажется, вас ждут во дворце, – сухо произнесла Ситамон. – Великая царская супруга.

Больше Тия не проявляла эмоций.

– Через два заката, если ничего не произойдет, нам с владыкой нужно будет тихое место для встречи с Верховным жрецом и его новой пассией, – как ни в чем не бывало объявила Тия. Я представила ее лицо: уверенное, бесстрастное.

– Мы думали о Карнакском храме, но здесь мне больше нравится. Подготовь все...

Вдруг вдалеке, в трапезной, раздался громкий смех. Я вздрогнула. Царица, казалось, тоже. Хафра резко схватил меня за руку и, прежде чем я успела возразить, потянул к музыкальному Дому. На этот раз я не стала сопротивляться.

Я даже не заметила, как мы снова оказались в зернохранилище. В голове все еще звучал разговор царицы и Супруги бога, заглушая все окружающие звуки. Полумрак амбара был наполнен мелкими пылинками, медленно кружащимися в воздухе. Их было больше, чем в библиотеке. Они поднимались от нервных шагов юноши, словно мы оживили их своим приходом.

Хафра резко схватил меня за плечи, встряхнув так, что я невольно вскинула голову и встретилась с ним взглядом. В его глазах метался огонь страха.

– Возвращайся в комнату. Не смей ничего делать. – Его голос звучал жестко, но я слышала в нем скрытую тревогу. – Ты сама слышала – любое твое действие может навредить не только тебе, но и Меритмут.

Конечно, речь шла не обо мне. Его волновала настоятельница Института. Но если честно, мысль о том, что ее могут казнить, кольнула и меня. Она была мне никем, но я знала, что мои действия станут для нее смертным приговором. И все же моя собственная жизнь была мне дороже.

Я резко выдернула руки из его хватки, отступая на шаг назад.

– Ты мне не указ, – прошипела я, сверкнув глазами. – С тобой или без тебя, но я сбегу сегодня.

Хафра выдохнул и провел ладонями по лицу и бритой макушке.

– Да заберет тебя Исефет... – пробормотал он, качая головой. – Прошу тебя, потерпи ради себя же. Тем более сама слышала – через пару дней у них здесь тайная встреча. Ты действительно не хочешь узнать, о чем они будут говорить, перед тем как бежать?

Я скрестила руки на груди, недоверчиво глядя на него.

– А может, царь прикажет казнить меня? – усмехнулась я, пытаясь скрыть сомнение, которое уже начало закрадываться в душу.

Его слова были очередной попыткой манипуляции. Я понимала это. Но интерес начал разгораться во мне еще у ног каменного бога. Что за встреча должна была состояться в храме? И что там будет обсуждаться?

Я нервно мерила шагами пыльный пол, туда-сюда, будто сама не замечая, как заполняю амбар гулкими шагами. Мысли крутились в голове, как ураган: мной больше не дорожат – значит, я не рычаг для переговоров. Отец сдался, а значит, шантажировать его мной бессмысленно. Но, если это правда, зачем тогда такая жестокость? Почему царь Масерии наказывает своих же соотечественников, будто врагов? Глупое проявление силы?

А вдруг все не так просто? Вдруг мы с Сифен все еще важны – важнее, чем можем себе представить? Вдруг в Масерии не так спокойно, как об этом говорят? Вдруг отец не сдался, а только делает вид? Или уже готовит ответный удар?

– Может, уже остановишься? – раздался очередной вопрос, но это был уже голос Хафры, выдернувший меня из водоворота размышлений.

Я замерла. Он сидел, облокотившись спиной на мешок с зерном, чуть откинувшись назад, будто в нем не осталось сил спорить. Лунный свет ронял мягкие тени на его лицо, делая его чуть усталым, но все еще внимательным. Синяк посветлел со дня нашей встречи, но все еще зеленел под его глазом. Интересно, кто его оставил? Раньше этот вопрос меня не интересовал.

Я поймала себя на том, что снова тру губы подушечками пальцев – привычка, оставшаяся с детства. Мама всегда одергивала меня за это. Я резко опустила руку и, не говоря ни слова, подошла к Хафре, опустившись рядом.

– Твоя взяла. Я остаюсь. Пока что, – твердо проговорила я, глядя вперед, в темноту амбара. – Но после того разговора, свидетелями которого мы обязаны стать, ты клянешься всеми богами, в которых веришь, и всеми людьми, кто тебе дорог, что покажешь мне проход в этом саду. И лявра тебя побери, если не сделаешь этого.

Он смотрел на меня с прищуром, сдвинув брови, будто пытаясь понять, серьезно ли я. Но уголки его губ предательски дрогнули, и он не сдержал усмешки.

– Извини, но... – Он тихо засмеялся, прикрывая рот рукой. Смех получился странный, будто приглушенный, – скорее булькающий, чем настоящий. – Да, в общем. Согласен.

Я протянула руку вперед, настаивая:

– На моей родине принято жать руки после заключения договора.

Хафра на миг замер, потом, снова усмехнувшись, ответил на рукопожатие. Его пальцы были теплыми и крепкими.

– Смешная ты, вражеская дочь, – тихо сказал он, когда я чуть встряхнула наши руки, как учили меня в детстве.

Глава XIII

– Луций, ну чему ты учишь нашу дочь? Она и четырнадцатого года своего не прожила. – Мама отложила серебряную вилку с таким звоном, будто объявляла войну, и по привычке провела ладонью по округлому животу. Уже несколько месяцев она во время ужина предпочитала ложиться на отдельное ложе, чтобы иметь возможность откинуться назад, не стесняя движения ни себе, ни остальным. – Тем более, у нас так редко не бывает гостей. А мы все об одном.

Разговор прервался. Отец замолчал на полуслове, а я, с интересом подперев щеку, приготовилась наблюдать за началом семейной схватки. Пока рабы и рабыни меняли блюда, мама молчала. Мульсум – вино с медом для аппетита, овощи, оливки в масле и паста из них – все в привычном ритме. Но теперь стало понятно – с главным блюдом пришел и ее час.

– А что, по-твоему, не так, Октавия? – уточнил отец, не спеша отрезая щедрый ломоть фаршированной птицы. Утром этот гусь еще прохаживался по заднему двору, важно щипал траву, не ведая, что удостоится чести стать украшением императорского ужина.

Император сидел как всегда: с выправкой человека, привыкшего к власти с ранних лет. Его лицо было изображено на новых роульских монетах – резкие, выточенные временем черты, высокий лоб, прямой нос и тонко очерченный рот. Темно-русые волосы были аккуратно зачесаны назад, подчеркивая ровную линию скул, а теплые карие глаза смотрели с таким вниманием, будто заранее знали все возможные ответы. В этой спокойной уверенности и было то, что подчиняло – без крика, без угроз.

– Как ты можешь говорить о времени, когда твоя дочь будет у власти? – Мама заговорила тихо, но с нажимом. – Давать ей этими разговорами надежду. Будто в Латтанской империи когда-либо трон занимала женщина.

Отец жевал медленно, вдумчиво. Потом, удобно устроившись на боку, усмехнулся:

– Ну и что ей мешает стать первой?

– Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку, – бросила мать и, словно подчеркивая завершенность своей мысли, съела ложку любимой оливковой пасты. Рабы не убирали ее со стола даже на время десерта.

– Никто и из моих предшественников не думал, что мы рискнем атаковать Аштеррет и замахнемся на Масерию, – напомнил отец, играя голосом, как опытный оратор на форуме.

– Ты – в этой истории Юпитер, – отрезала Октавия. – А она всего лишь женщина.

Я едва заметно усмехнулась. Конечно, мама не поймет. Но споры всегда были моим любимым занятием. Особенно такие.

– Что мне может помешать, правда, мама? Мы с отцом бесконечное количество раз обсуждали при тебе наши стратегии.

– Повтори же ей, дочь, – сказал отец, улыбнувшись с тем особым одобрением, которое было мне дороже подарков. – Может, она просто забыла.

Я выпрямилась, словно готовясь к выступлению перед толпой, и с напускной торжественностью провозгласила:

– Отец выйдет к народу и скажет: боги дали знак. Моя дочь – не просто женщина, но отмеченная Юпитером. Как Веста хранит священное пламя Латтании, так и она сохранит Роул и всю империю. Не женщина восходит на трон – но посланница богов!

Отец засмеялся с искренним восторгом и глотнул вина. Мама, не проронив ни слова, съела еще ложку зеленой пасты, словно тем самым гасила внутри себя вспышку.

– И я ведь не первая женщина, которой поклоняются, – добавила я, удерживая торжественный тон. – Вспомни Ливию. Вспомни Юлию Домну. Народ уже знает, что такое женская власть, просто он не говорит об этом вслух.

Мама подняла на меня глаза, в которых читалось не раздражение – нет, нечто большее. То ли страх, то ли тревога.

– Что же, опустим тот момент, что Ливия была женой Октавиана Августа, а Юлия – супругой Септимия Севера, – сухо произнесла она. – Их принимали потому, что за ними стояли императоры. Тебя не примут как главнокомандующую армии. Никогда. Мужчины не подчиняются женщинам.

Я чуть склонила голову и тихо, но отчетливо парировала:

– Но как Матерь нации – примут. Как волчица вскормила Роула и Рема, так и я буду защищать наш народ. Люди привыкли, что женщины правят из тени. Те же Ливия Друзилла, Юлия Домна. Если сказать, что я лишь направляю совет сенаторов и генералов – формально все останется на своих местах. Мужчины при власти, а я лишь направляю их.

Мама замолчала. В воздухе повисла тишина, вязкая, как мед, который добавляют в разбавленное вино. Я чувствовала, как горят мои щеки, как учащенно бьется сердце – я знала, она не сдастся без последнего слова.

– Что ж... заговорщиков никто не отменял, – наконец произнесла она, глядя в сторону.

Но я уже была готова. Я проговаривала это про себя сотни раз, в темноте своей спальни, на рассвете, в уединенных садах:

– Император жив, пока живы его люди. Я создам свой корпус преторианцев. Из жителей Аштеррета, из покоренных. Они будут обязаны мне жизнью. Я назначу на важные посты не титулованных, а простых граждан. Буду читать переписку сенаторов и полководцев, как Тиберий. Буду платить за доносы. Разделю командование между генералами, чтобы никто не мог стать слишком властным. Я буду выходить к народу. Посещать военные лагеря. Давать легионерам то, что сенат никогда им не даст...

Я говорила быстро, с жаром. Боялась, что кто-то вот-вот меня прервет – а мне нужно было успеть сказать все. Но я не успела.

– Хватит, – прервала меня мама. Голос ее был негромким, но в нем звенела сталь: она поняла, что я не играю. Я действительно верю в то, что у меня все получится.

– А я бы послушал еще, – довольно протянул отец, откинувшись на подушки. В глазах его блестела гордость – та самая, что появляется лишь в редкие минуты. – Но, раз мать настаивает, сменим тему. Надеюсь, мой второй наследник будет достоин тебя, Наура.

Я гордо приподняла подбородок. Он редко разбрасывался похвалой. А если сегодня он ее дал – значит, я действительно произвела на него впечатление. Или, может, он выпил слишком много мульсума.

А мама... мама молча глядела в свою тарелку, поглаживая живот. Возможно, она вспоминала меня – совсем маленькую, бегущую по саду с венком на голове, не знавшую еще, какой тяжелый венец мне уготовлен.

День не задался с самого начала.

Выспаться, разумеется, не удалось – после вчерашнего сон бежал от меня, как испуганная масерская кошка. Голова гудела от мыслей, тело не слушалось, и, как назло, Хенса разбудила меня раньше обычного.

– Омовения в священном озере Амона, – объявила она с важным видом, будто сообщала о великом празднике, а не о ледяной воде до рассвета.

Мы с Хенсой и еще одной молодой почитательницей, которую, кажется, звали Неферет, отправились к озеру в саду по приказу Меритмут.

Солнце еще не выглянуло из-за горизонта, и в голубом предрассветном сумраке сад казался особенно чужим. Тени от акаций и пальм были длиннее обычного, а влажная земля остыла после ночи и безжалостно холодила босые ступни. Над водой стелился легкий туман, похожий на дыхание богини Нут, а воздух пах свежестью, травами и чем-то тревожным.

Почему-то после вчерашнего я боялась смотреть настоятельнице в глаза. Она, впрочем, тоже была непривычно напряжена – сжатые в ниточку губы, нахмуренные брови. А может, мне все это казалось спросонья?

Она стояла под высокой финиковой пальмой, бросая на меня настороженные, внимательные взгляды. Голос ее звучал хрипловато – видно, что она тоже проснулась совсем недавно:

– Я знаю, как каждая из новоизбранных хенеретет мечтает стать жрицей. – Слова были мягкими, но в них слышалась скрытая тяжесть.

Я вдруг увидела, как сильно она старше нас. Лет тридцать пять, может, сорок, но длинные черные кудри и гибкая стройная фигура скрывали ее возраст лучше любых амулетов. А глаза, большие, с тяжелыми кошачьими веками, по-прежнему были прекрасны, хоть в них и сквозила усталость. Я бы тоже хотела так выглядеть, когда достигну ее возраста.

– Супруга бога, которая наблюдает за всеми почитательницами Института, считает, что вы достойны быть посвященными в жрицы к концу следующей недели, – сообщила Меритмут.

Я вскинула брови, невольно бросив взгляд на Хенсу. Та буквально расцвела. Ее лицо озарилось ликованием, а плечи расправились, как у победительницы.

Я была уверена – это не просто совпадение. Это точно как-то связано с приказом царя. Нервно переминаясь с ноги на ногу, я едва удержалась, чтобы не спросить вслух, за что именно мне выпала такая честь.

– Вам предстоит сдать экзамен, – продолжала Меритмут, складывая руки у груди. Ее голос был ровным, а взгляд неотрывно ловил эмоции на наших лицах. – Советую усиленно учить гимны, молитвы и обращения к богам. Да пребудет с вами Тот.

После наставлений она сделала шаг к воде и, присев, коснулась пальцами поверхности озера. Волны разошлись от ее руки, тонкие, как ее загорелые пальцы.

– Сегодня я впервые омою вас в священном озере Амона. Все жрицы проходят здесь омовение перед утренними обрядами вместе с Супругой бога. Так что... можете начинать привыкать. – Она изящно поднялась и грациозно указала нам рукой на воду. – Вперед, почитательницы.

Слышались утренние стрекотания насекомых в саду. Хенса и Неферет без колебаний стянули свои льняные платья и накидки. Ткань мягко соскользнула на траву. Я поежилась от прохладного воздуха, но последовала их примеру.

Хенса вошла первой. Она ступала в воду так, будто это было теплое молоко, а не студеная вода предрассветного озера. Грациозно нырнула с головой, и только всплеск нарушил утреннюю тишину. За ней – Неферет, почти так же бесшумно.

Я, нагая, все еще стояла на берегу и колебалась, пока не поймала на себе взгляд Меритмут. Та кивнула, улыбнулась почти по-матерински и легким движением ладони пригласила меня войти в Священное озеро Амона.

Я сделала шаг. Ступни коснулись воды – холодной, но это было терпимо. Шаг за шагом я погружалась глубже. Когда вода дошла до живота, я замерла, сделала глубокий вдох – и нырнула.

Холод пронзил все: руки, уши, веки, даже волосы – и я зажмурилась. Но спустя несколько секунд, когда я окончательно проснулась, выныривать не захотелось. Под водой было до странности спокойно. Мысли рассыпались, как пески Имути-тау на ветру. Я наконец расслабилась, впервые за долгое время.

– Береги их, как свой народ... – услышала я глубокий мужской голос.

Он был тихим, но отчетливым – будто исходил не извне, а изнутри. В груди стало теплее. Я распахнула глаза – и резко вынырнула.

Реальность встретила меня легким ветерком и голосом Меритмут, которая что-то шептала, подняв руки в позе адорации. Хенса и Неферет спокойно обливали себя водой. Я оглянулась. Никто не говорил со мной. Никто не заметил ничего странного.

«Показалось...» – попыталась я убедить себя и умылась, смывая с лица последнюю дрожь.

Перед утренним ритуалом в храме Меритмут подозвала меня к себе и проговорила с той мягкой учтивостью, которая у нее всегда звучала как приказ, обернутый в бархат:

– После завтрака Супруга бога просит тебя помочь на кухне. Вечером Хенса передаст тебе все, что ты пропустишь на уроках.

Я кивнула и, не выказывая ни малейшего протеста, направилась в трапезную. Завтрак был привычным: сладкий хлеб, приправленный медом и кориандром, и молоко, от которого уже начинало слегка подташнивать. Все это я проглотила без радости, как лекарство.

Кухня располагалась в пристройке к трапезной – невысокой, грубовато сложенной из обожженного кирпича. Внутрь можно было пройти либо напрямую изнутри, либо обогнув здание с улицы, что я и сделала: хотелось вдохнуть хоть немного свежего воздуха, пока солнце еще не обжигало макушки.

Двор оживал с каждой минутой. Кормильцы – мужчины в простых набедренных повязках – сновали туда-сюда, помогая почитательницам. Сегодня они несли на плечах закутанные в грубую ткань тушки птицы, и мне оставалось лишь надеяться, что мне не поручат их общипывать.

Я заметила Джеди: улыбка до ушей, живой взгляд синих глаз, он кивал каждой проходящей мимо женщине, приветствовал почитательниц так, будто каждая из них была богиней. Некоторые из девушек, совсем юные, густо краснели под его взглядом, смущенно теребя подолы своих платьев. Но как только из-за стены показался Хафра, как всегда нахмуренный, Джеди тут же потерял из виду всех почитательниц и сосредоточился только на брате. Девушки вздыхали – кто разочарованно, кто с усмешкой – и расходились по делам.

Я, пока никто из них меня не заметил, юркнула в узенький переулок перед хранилищем, будто тень, и проскользнула на кухню. Помещение было невелико – гораздо меньше трапезной. Воздух внутри был тяжелым от запахов: горячего теста, сдобы, приправ и дыма. Глиняные стены оставались пустыми, без рельефов и росписей – только копоть, осевшая в верхних углах, и темные следы пальцев у дверного проема. В одном углу высилась печь: пузатая, жаркая, с открытым жерлом, из которого струился аромат сладкого хлеба. В другом – вход в погреб, куда уносили все скоропортящееся.

На полу на тростниковых циновках сидели женщины из хенеретет. Их белые платья сбивались в мягкие складки, лица были сосредоточены, движения – ловкие и четкие. Они общипывали птицу, бросая перья в большую корзину, в воздухе витал еле уловимый запах сырой плоти. Птицы были уже ощипаны наполовину, и на их розовато-серой коже сверкали красные капли.

– Наура? – послышался знакомый голос с мягким, звонким акцентом, в котором легко угадывались интонации Освейских островов.

Я обернулась и встретилась взглядом с Сифен. Думаю, легкое удивление пронеслось на моем лице, но я постаралась его не показывать. Мы не разговаривали с самого Распределения – с того самого дня, когда каждая выбрала свою дорогу, пусть и не совсем по доброй воле. С тех пор между нами повисла неловкая тишина. Я знала – Сифен близка с Ярет, а та не скрывала своего презрения к моему выбору. Мне казалось, что и сама Сифен смотрит на меня с той же настороженностью, выстроив между нами стену.

Но сейчас... Сейчас в ее взгляде была не злость. Может быть, легкая неуверенность. Может быть, даже что-то вроде радости. Или облегчения?

Я постаралась выглядеть невозмутимо, как будто не заметила этой перемены в наших отношениях, и натянула на лицо легкую, почти примирительную улыбку. Внутри, правда, все сжалось. Мне никогда не было до конца понятно, почему Сифен так отстранилась. Мы были похожи: две чужестранки, выдернутые с родной земли и воткнутые корнями в почву, которая чужда и враждебна нам. Обе пленницы, обе молоды, обе – без права на выбор. Но в отличие от меня, Сифен держалась только за Ярет, будто в ней была вся ее крепость. Или вся ее слабость.

– А ты что здесь делаешь? – спросила я, подходя ближе.

На лице Сифен промелькнула тень. Она бросила короткий взгляд на глиняную печь, откуда струился запах дыма и чего-то горелого.

– Тебя тоже направила сюда Супруга бога? – спросила она, выдыхая с недоумением, раздражением, и – чуть-чуть, совсем немного – страхом.

Я молча кивнула. Сифен быстро оглянулась по сторонам и, шагнув поближе ко мне, зашептала, так, что ее дыхание коснулось моего уха:

– Сатседжет заставляет меня бросать восковые статуэтки в печь. Она... из ваших. – Последние слова она произнесла с ноткой неприязни, имея в виду хенеретет.

Я непроизвольно нахмурилась. Было странно и неприятно, что Сифен говорит так, будто я уже не принадлежу себе, своему прошлому, нашей общей беде. Как будто меня по-настоящему забрали. Я промолчала, только поджала губы.

– Она будет возвращаться каждый час, читать молитвы... А мы – бросать этих человечков в огонь, – продолжила Сифен, и в голосе у нее звучала уже явная злость.

Она махнула рукой в сторону небольшой корзинки, стоявшей возле стены. Там действительно лежали фигурки – восковые, грубые, с человеческими очертаниями.

– И зачем все это? – спросила я.

Сифен сразу подхватила, будто только и ждала, пока я задам этот вопрос. Она достала одну из фигурок и вложила ее мне в ладонь – воск был твердый, но, если сжать руку, я могла сильно его помять.

– Прочитай, – сказала она, пристально наблюдая за мной.

На пузатом боку фигурки были выгравированы грубые иероглифы, кривые, как будто их выцарапали ногтями, а поверх – надпись красной краской. Я всмотрелась – и внутренне вздрогнула. Освейцы.

Не успела я даже выдохнуть, как Сифен сунула мне еще две фигурки. Латтанцы. Нибутяне. Мои пальцы задрожали.

Осознание пришло как удар под дых. Это не было просто символическим очищением или безобидным ритуалом. Это было колдовство против наших родных народов и врагов Масерии. Нас с Сифен вызвали не просто помогать – нас втягивали в уничтожение всего, что было нам дорого. Пусть даже в восковой, ритуальной форме.

– Ты представляешь? – прошептала Сифен, ее глаза сверкали ярче, чем огонь в печи. – Они вызвали нас с тобой помочь ритуальным способом ослабить их врагов – наших соотечественников!

Ее голос был как лезвие: тихий, но острый, полный обиды, ярости и... решимости. Это было не просто негодование – это был крик души, наконец вырвавшийся наружу. Я смотрела на нее, не узнавая: куда подевалась та тихая девочка, что вечно стояла за спиной Ярет? Передо мной стояла другая Сифен. Жгучая, раненая и сломленная.

– Не знаю, как ты, Наура, но я больше не могу это терпеть. Я думаю, сегодня надо бежать.

Я замерла. Мир будто слегка накренился, как лодка на волне. Глаза расширились, воздух в груди застыл. Сифен... хочет сбежать? Сифен? Живот сжался, как перед падением с высоты. Она стояла на обрыве и не видела, что ее ждет внизу. И если сейчас дать ей шагнуть – мы потеряем все. Я потеряю шанс. Мы обе погибнем.

Я резко схватила ее за запястье и, не давая опомниться, потащила на улицу. Снаружи, в тени между зернохранилищем и кухней, было пусто. Воздух понемногу накалялся, но внутри меня уже все горело. Я встала перед Сифен, прижала ладони к ее плечам.

– Сифен, послушай меня, – шептала я, стараясь говорить медленно, спокойно, хотя внутри бушевала паника. – Я тебя очень понимаю. Я тоже хочу бежать. Но не сейчас. Не сегодня. Не время.

Глаза Сифен метались по моему лицу, будто она пыталась найти на нем хоть тень согласия, хоть каплю поддержки. Но я не позволила себе дрогнуть. Ни одной эмоции, кроме уверенности. Она должна была увидеть во мне камень, на который можно опереться.

– Что значит «не время»? – воскликнула она чуть громче, чем следовало бы. – Подходящего времени может и не наступить! Разве ты не видишь? Они жгут нас. Они хотят, чтобы мы сожгли своих! Как будто мы уже не люди, а расплавившийся воск.

Ее лицо покраснело, многочисленные тоненькие косички в ее светлых волосах дергались, и в этом бешенстве была сила, которой я прежде не замечала. Но и страх тоже. Ее гнев был всего лишь маской.

– Сифен, прошу, если у тебя не получится – ты погибнешь. А если получится – я останусь тут навсегда. Одна. Если вообще выживу. – Я говорила мягко, но с нажимом. – Давай сделаем это вместе. Но не сегодня. Мы все обдумаем. У нас будет план. А сейчас – это решение, принятое на эмоциях. Подожди хотя бы день. Один день.

Она сжала кулаки, зубы стиснулись, как будто ей нужно было сдерживать себя не меньше, чем мне – ее.

В глазах девушки появились слезы. Они собирались в уголках век, придавая взгляду тревожную прозрачность, будто она вот-вот исчезнет, распадется на осколки. Сифен судорожно вздохнула, словно сопротивляясь какому-то внутреннему порыву – не то ярости, не то отчаяния. Ее дыхание сбилось, и лицо исказилось – уже не от злости, а от той боли, что она слишком долго держала внутри.

Я потянулась к ней и обняла. Ее худенькое тело дрожало, как стебель от легкого дуновения ветерка. Я гладила ее по спине, чувствуя, как теплые слезы стекают по моему плечу. Где-то в глубине души я понимала, что утешаю не только ее, я утешаю себя.

Мы стояли так, пока первые эмоции не стихли, а слезы Сифен не осушились. Она шмыгнула носом, а потом мы вернулись в кухню.

День прошел в тишине, пропитанной горечью и усталостью. Сладкий запах жарящихся птичьих туш становился невыносимо тошнотворным. Мы ощипывали перья, резали эти розовые тельца на части, прислушивались к звукам шагов Сатседжет, которая отвечала за ритуал, но слышали только тяжелое дыхание и разговоры других женщин.

Наконец, пришла жрица. Когда она вошла на кухню, я узнала в ней ту женщину, что держала сундук со змеей во время Распределения. Но сейчас она выглядела увереннее и смотрела на нас с ощутимым презрением. Она читала свои молитвы, а мы молча бросали воск в огонь, не глядя на надписи. Каждый раз у меня внутри шевелилось что-то темное и липкое, словно я сама становилась частью этой магии, этой пытки.

Сифен больше не говорила. Иногда мы встречались взглядами – коротко, сдержанно, будто передавали друг другу остатки воли. Я больше не видела в ней той податливой девочки. Теперь она была другой. Обожженной, но не расплавившейся. Скорее закаленной.

Когда нас наконец отпустили, было уже далеко за двенадцатый веневет. Воздух снова остыл, а тишина ночи окутывала меня приятнее льняной ткани, ожидавшей в комнате. Ноги наливались свинцом, глаза слипались сами собой, и для каждого шага требовалось усилие воли. Мы с Сифен вышли последними. Остальные помощницы на кухне растворились сразу после ужина, оставив только запахи пота, хлеба и пережаренной птицы.

Аллея, ведущая к жилым домам, тонула в чернильной тени. Где-то вдалеке мерцал слабый свет факелов у входа в святилище, но сюда он не доставал. Мы шли почти на ощупь, плечом к плечу, не разговаривая. Лишь наши усталые шаги нарушали безмолвие.

– Ты как? – тихо спросила я, когда мы подошли к развилке. В этом месте дорожка расходилась: одна к домикам шемант, другая – в сторону обителей хенеретет.

Сифен остановилась. На ее лице, освещенном слабым отблеском луны, не было прежнего напряжения. Напротив, глаза блестели светло и спокойно. Она чуть склонила голову и впервые за долгое время искренне улыбнулась.

– Намного лучше. Спасибо тебе за поддержку.

Ее голос звучал мягко, как будто с ним слетело и напряжение всего дня. На сердце стало чуть легче. Я обняла ее – крепко-крепко, по-сестрински. Ее волосы пахли горелым воском и специями.

– Завтра все обсудим, – прошептала я, задержав дыхание возле ее уха.

Она кивнула, коротко и уверенно.

– До завтра, – бросила Сифен и исчезла в темноте, растворяясь между низкими домиками, точно призрак ушедшего дня.

Я стояла и смотрела ей вслед. Что-то защемило под ребрами – тревожное, неоформленное чувство, словно дыхание мира сбилось на долю секунды. Потом медленно развернулась и пошла домой. В домике было тихо, как в храме после молитвы. Дверь слегка скрипнула, и я осторожно прикрыла ее за собой, стараясь не разбудить Хенсу. Она уже спала, свернувшись под льняным покрывалом, дыша размеренно и спокойно.

Я разделась на ощупь и опустилась на подушку, лежащую на подголовнике. Сна ждать не пришлось – он настиг меня мгновенно, как будто только этого и ждал.

Если бы я тогда знала, что принесет завтрашний день – не сомкнула бы глаз до самого утра.

Глава XIV

Я проснулась от дикого, рвущего душу женского вопля. Казалось, он разрезал пространство, сшитое из утренней тишины. Этот голос принадлежал не кому-то одному – в нем отзывались другие, словно с разных концов Института поднималась волна боли, ужаса и непонимания. Что-то случилось. Что-то страшное.

Я заморгала, осматриваясь. Хенсы в комнате не было. Сквозь приоткрытую дверь слышалась беготня, словно мир рушился. Будто Исефет, воплощение беспорядка, вырвалась из оков Маат и теперь расхаживала по нашему Институту.

Я поспешно натянула льняную накидку, совершенно не заботясь о том, что она уже долгое время скомканная лежала в прикроватном сундуке, и вышла на улицу. Утренний воздух заставил меня проснуться еще быстрее. Шум тянулся с площади, я побежала – сердце колотилось в груди, будто предчувствовало наступающий ужас.

На повороте я столкнулась с Хенсой. Ее обычно спокойное, уверенное лицо теперь было чужим: изможденным и испуганным. Широко распахнутые глаза полны слез, щеки бледнели, а губы подрагивали.

– Что случилось? – спросила я, хотя голос предательски дрожал и в глубине души я уже знала ответ.

Хенса сглотнула, пытаясь обрести привычную твердость, но голос все равно выдал ее с головой:

– Освейка... сбежала. Меритмут велела найти тебя.

Она схватила меня за руку – с такой силой, словно я могла исчезнуть, раствориться в хаосе, что охватил Институт.

– Царская чета... – Хенса стиснула зубы, и голос у нее надломился. – Приказала отрезать Сатседжет нос. Но та не хочет жить оставшуюся жизнь в позоре... Кажется, ее казнят.

Я застыла. Мозг отказывался воспринимать услышанное. Перед глазами все поплыло. Казалось, мои ноги больше не подчиняются мне – я плелась за Хенсой, не чувствуя шагов, будто проваливалась в кошмар, из которого нет пробуждения. Слово «казнят» повторялось в голове с леденящим душу звоном.

Толпа уже заполнила площадь перед храмом. Все – жрицы, почитательницы, кормильцы – собрались в ужасающем ожидании. Кто-то молился, кто-то тихо плакал, кто-то просто стоял с остекленевшим взглядом, не в силах поверить в происходящее.

Все они столпились вокруг Супруги бога. Ситамон стояла у входа в храм, лицо ее было холодным, словно вырезанным из мрамора. Каменная маска. Без жалости, без страха – и от этого было страшнее. Сатседжет нигде не было видно. Два стражника с серьезными лицами перегораживали вход в учебный Дом.

Меритмут стояла чуть поодаль от толпы. Она смотрела на меня пристально, словно выискивая тень лжи на моем лице. Я остановилась рядом с ней.

– Ты знала? – спросила она тихо, но в ее голосе чувствовался металл. Не осуждение – проверка.

– Нет, настоятельница, – солгала я и опустила глаза. Мне почему-то было стыдно перед Меритмут, да так сильно, что тяжело было выдерживать ее взгляд.

Руки задрожали, но я не могла понять – от страха перед наказанием или от ярости на Сифен. Как она могла? Как она могла меня обмануть, знала ведь, к чему все может привести... И еще приведет.

Меня захлестнула волна паники. Ледяной, удушающий страх. Я почти ощущала, как острые лезвия царского гнева разрезают мне спину. Я глубоко вдохнула, пытаясь выровнять дыхание, и заставила себя поднять голову. Толпа все еще возмущалась, кто-то открыто рыдал, кто-то возносил руки к небу.

Я заметила Хафру – он стоял посреди толпы, мрачный и неподвижный, как изваяние. Его темно-карие глаза неотрывно смотрели на меня. Я встретилась с ним взглядом, и он чуть склонил голову. Как будто задавал тот же вопрос, что волновал Меритмут.

Я едва заметно качнула головой. Его брови нахмурились. Он не двинулся, но и взгляда не отвел. Рядом с ним стоял Джеди с закрытыми глазами, подняв ладони в молитве. Его губы едва разлипались, шепча что-то ритмичное, как будто он пытался отогнать нечто страшное и неизбежное.

И тут с аллеи, ведущей от причала, выбежал мужчина. Запыхавшийся, в намокшей от пота и речной воды накидке, он прижал к груди свиток и, даже не обернувшись на изумленную толпу, шагнул вперед – туда, где стояла Ситамон.

Толпа замерла. Возгласы стихли. Птицы на деревьях в саду, казалось, тоже замолчали. Меритмут и Хенса не шелохнулись, превратившись в каменные изваяния, как статуи богов у храма. Сам воздух застыл.

Ситамон приняла свиток и развернула его. Время тянулось мучительно долго. Один вдох. Второй. Сердце стучало в ушах, заглушая все остальное.

– Приказ из царского дворца, – отчеканила Ситамон громко, четко. – Предупреждение уже было, наказание не будет отменено. Слово царя – слово бога. Ответственную за освейскую дочь, решившуюся на побег, – казнить. После казни – дочь латтанского врага заключить под стражу до прибытия царя Небтауи.

Слова эхом отозвались в стенах храма. Молчание длилось лишь один удар сердца. А потом – крик. Снова плач, только еще более душераздирающий. Кто-то упал на колени. Почитательницы Амона выли, как звери, и этот вой растворялся в общем стоне. Ситамон, не оглядываясь, скрылась в храме.

Меритмут все еще смотрела вперед, но ее пальцы едва заметно дрожали. Хенса вцепилась в мою руку, словно я могла спасти ее от судьбы, которую она не разделяла, но чувствовала своим телом.

И тогда со стороны реки появились они. Дюжина стражников. Спокойные, словно такие приказы царь давал им каждый день. Шестеро контролировали толпу, сделав из нее широкий полукруг, словно сейчас должно было начаться представление. Меня оторвали от Хенсы и Меритмут и грубо поставили в самую гущу зрителей, словно не понимая, кто я.

Я стояла, наблюдая, как несколько масерцев что-то несут.

– Хебет, – прошептал знакомый голос у меня над ухом.

Джеди. Я узнала его раньше, чем услышала. Запах – мягкий, теплый: спелые фиги и тертый кориандр, он пах надеждой на то, что все это – лишь дурной сон. Но я не обернулась – в тот момент тело просто меня не слушалось.

Хебет – незнакомое слово, теперь обретало тело, форму, запах. Это была не просто конструкция – это был приговор, вырезанный в дереве и металле. Два столба, обтесанных грубо, словно с поспешностью, врастали в основание, между ними – выемка, в которую клали шею приговоренного. Над всем этим нависал огромный бронзовый нож, отполированный, но со следами ржавчины на краях – как будто он помнил каждого, кому когда-либо отсекал голову.

Я взглянула на него с тревогой, не понимая, что это, но ощущая, как внутри растет беспокойство. Я видела смерть. Не раз. Отец любил гладиаторские бои, и мы всей семьей посещали их, располагаясь в императорской ложе. Там смерть была зрелищем – ее ждали. Толпа гудела, выбрасывая вниз пальцы, подталкивая к последнему удару, требуя крови.

Но сейчас все было иначе. Толпа не кричала – молила, чтобы случилось чудо, чтобы неизбежность обошла стороной. Для кого-то Сатседжет была подругой, для кого-то – наставницей, сестрой. Несмотря на эти восковые фигурки с иероглифами имен моих соотечественников, лявра их побери, даже мне в тот момент не хотелось ее смерти.

Стражники, установившие хебет, обменялись короткими взглядами, и один из них махнул рукой другим, тем, что дежурили у дверей учебного Дома. Те открыли двери. И вскоре под руки вывели Сатседжет.

Она не дрожала, не пыталась вырваться – но дыхание ее было неровным. Ее руки были связаны за спиной непрочной веревкой. Стражники вели ее твердо, но без грубости, почти осторожно. Будто и они понимали, что казнят не преступницу, а человека, которого все здесь любили. Ее спина была прямая, а подбородок гордо поднят. Некоторые почитательницы Амона пытались прорваться к ней через толпу, но остальные женщины сдерживали их, умоляя одуматься.

Я стояла, будто приросла к земле, не в силах сделать ни шага, ни вдоха. Сатседжет подвели к опасной деревянной конструкции. Я видела, как на ее лбу выступили капли пота. Когда они уложили ее шею в выемку, черные косы упали на ее лицо, но она не двигалась. Лишь начала нашептывать какие-то заклинания, которые доносились до моего слуха:

– ...соединила свою голову и шею на небе и на земле... Пусть ничто не разъединит их... сделай меня сильной против палача моего божественного отца...

Я инстинктивно шагнула вперед – будто могла остановить, спасти, выдернуть ее в последний момент, но Джеди, все еще стоявший сзади, схватил меня за руку.

– Не смотри, – прошептал он.

Но я смотрела.

Стражник в льняных одеждах шагнул к устройству. Он не читал молитв, не вел ритуалов – все уже было решено. Он только дернул за веревку, привязанную к смертельному орудию.

Все задержали дыхание. Кто-то отвернулся, кто-то закрыл глаза.

Бронзовое лезвие сорвалось и обрушилось вниз со звуком, который я не забуду никогда. Ни визга, ни крика. Только глухой, плотный хлюпающий звук, алыми каплями брызнула кровь, и зрители отпрянули.

Голова Сатседжет скатилась чуть в сторону, запутавшись в косичках. Больше она не шептала бесполезных заклинаний.

И тишина. Ужасная, всепоглощающая. Только кровь в голове отбивала ритм. Меня затошнило, но я не могла отвести взгляда от головы еще секунду назад живой жрицы.

Кто-то сзади завыл. Кто-то громко упал на колени.

Меритмут закрыла глаза и подняла ладони к небу. То же самое сделала Ситамон, которая вышла из храма перед началом казни.

С лезвия хебета капала кровь. Джеди сильнее сжал мою руку, и я наконец смогла закрыть глаза. Я стояла, вцепившись в руку вражеского сына, и не могла понять – это я дрожу или земля содрогается от плача почитательниц Амона, который на этот раз им не помог.

Глава XV

Я снова, как в самый первый день в Институте, лежала на кровати в гостевой комнате, не представляя, что меня ждет дальше. Прямо с площади, не сказав ни слова, стражники поволокли меня сюда, в мою просторную тюрьму. Они встали у двери, как песчаные статуи, в ожидании новых приказов. Меня не выпускали и никого не впускали, будто уже похоронили.

Лишь однажды один из кормильцев принес в комнату хлеб и глиняный сосуд с водой. Он не произнес ни слова, не смотрел на меня прямо, только скользнул по мне косым взглядом, полным – не жалости, не страха – а ненависти. Я, которая в этот момент ходила по комнате, словно пойманный зверь по клетке, не выдержав этого взгляда, ушла в ванную и закрыла за собой дверь, как будто тонкая створка могла спасти меня от приговора, от взглядов, от будущего.

Я впервые в жизни по-настоящему боялась смерти. Я не боялась боли, казни – именно исчезновения, утраты себя, забвения. Я думала, что знаю, что это такое. Я росла среди рассказов о ляврах, манах и упокоенных родственниках. Они как будто продолжали ходить среди нас. Но в момент, когда я стояла у края, я поняла, что это было лишь глупой выдумкой людей, чтобы справится со страхом неизбежной смерти.

Что чувствовала Сатседжет, когда ее вели по площади? Как в ее глазах выглядел приближающийся с каждым шагом хебет? Что она думала, сидя в одиночестве в учебном Доме, понимая, что уже приговорена? Я не могла перестать думать об этом. Ее последние часы. Последний взгляд в зеркало. Последнее прикосновение к земле. Голова Сатседжет, падающая в песчаную пыль – этот образ вспыхивал в моем сознании вновь и вновь. Как проклятье, от которого невозможно отмахнуться.

Царь Масерии показался мне очень жестоким. Если он был готов так поступить с ней – служительницей, жрицей, молящейся за него каждый день, – то что ждет меня?

Я встала с кровати. Еда осталась нетронутой – хлеб быстро покрылся сухой корочкой. Отпив воды, чтобы унять тошноту, я набрала ванну и пролежала в ней, свернувшись, будто в утробе, час или больше. Там было темно, прохладно, но стены, казалось, тоже поглядывают на меня с ненавистью в ожидании смертельного приговора. Мысли крутились вокруг одного: может, я должна решить все сама? Найти что-нибудь острое в комнате и воткнуть себе в живот?

Но меня прервал одобрительный возглас одного из стражников – настолько громкий, что я услышала его даже сквозь глинобитные стены. Я против воли насторожилась.

Стражники, которые стояли тут до ночного караула, не умолкали весь день. Говорили о своих женах и детях, о строгом начальнике, который стоял им поперек горла, о какой-то последней драке в местной забегаловке. Даже о царе, но как будто избегали этой темы, не успев коснуться. Пересказывали байки, смеялись, спорили. Первые часы я еще надеялась, что услышу что-то важное – какую-нибудь деталь. Но потом сдалась. А после того, как дневных сменили другие два стражника, за дверью было тихо.

Но теперь – громкий, довольный смех. Это было неспроста. Я выскользнула из ванной, натянула обратно несвежее ночное платье и, тихо выйдя в полуосвещенную комнату, присела на край кровати, навострив уши.

– Нам нельзя на службе, Ауи, – гнусаво пробурчал один из стражников. Казалось, он сам недоволен этим запретом.

– Да кто ж об этом узнает, Чари? – ответил голос – басовитый, тяжелый. Я услышала, как он отхлебнул что-то из кувшина. – Ты же никому не расскажешь, малой? – усмехнулся Ауи, и по голосу сразу стало понятно – с этим стражником никто не станет спорить.

– Да я ж вам и принес. Мне самому влетит, если узнают. Так что это вы лучше помалкивайте! – ответил третий голос, и сердце мое сделало резкий скачок. Хафра. Что он задумал?

– Спасибо, малой! – отозвался бас. – А ты пей давай, Чари. Что, пиво первый раз видишь?

– Ну ладно, пропустите к вражеской дочери, – бросил Хафра уже нарочито лениво. – Я ужин принес.

– Да пожалуйста! – с удовольствием отозвался бас. – Почаще бы тебя к нам, парень.

Дверь с глухим толчком распахнулась. Он вошел, неся новый кувшин и свежую буханку. Я привстала не дыша. Он поставил еду на стол, не глядя на меня. Я в какой-то момент подумала, что он уйдет молча, как прошлый кормилец.

Но он вдруг резко схватил меня за запястье, притянул ближе к себе. Его пальцы были, как всегда, горячими, а хватка твердой.

– Зернохранилища. Через десять минут, – прошептал он мне на ухо.

И все. Отпустил и ушел, не дождавшись ответа и хлопнув дверью. Даже не посмотрел мне в глаза. Я осталась стоять, подкошенная его появлением. Зернохранилища? Что он задумал? Как я вообще туда доберусь? Мимо стражи мне точно не пробраться.

Я судорожно оглядывала комнату, как будто надеялась, что стены раздвинутся и откроют тайный проход. Ничего. Только тени, ночной воздух и хлеб, которому не суждено быть съеденным.

Хафра, уходя, рассказал стражникам какую-то историю – судя по их гоготу, очень забавную. Видимо, он все же умел быть обаятельным, когда хотел.

Я легла на кровать, закрыла глаза и попыталась дышать ровно, убеждая себя в том, что у Хафры точно должен быть план. Он ведь не просто так пришел. Минуты тянулись еще дольше, чем раньше.

Стражники за дверью несли какую-то чепуху. Кто-то вспоминал, как однажды разбил любимый кувшин жены, кто-то пересказывал любимую историю про осла. Все это раздражало до дрожи.

Лежать не было сил. Я встала, подошла к столу и все же откусила кусок хлеба – чтобы хоть чем-то себя занять. Желудок вдруг проснулся и предательски громко заурчал. Я быстро дожевала свежий хлеб, потом съела сухую корку, запивая водой. В какой-то момент мне показалось, что со стороны я выгляжу как животное, и на секунду я остановилась, чтобы выпрямить спину.

В этот момент я поняла: что-то не так.

Тишина. Стражники умолкли.

Я снова застыла. Подошла к двери, прижалась ухом. Ничего. А потом я услышала храп. Один глубокий, второй – поверхностный, но вместе они создавали удивительно глупую и вместе с тем прекрасную для меня мелодию.

Я торопливо, но аккуратно разложила подушки под одеялом, придав им человеческую форму. Потушила свечи, надеясь, что в темноте все будет выглядеть убедительнее. Сделала глубокий вдох и, стараясь не думать о том, что будет, если... открыла дверь.

Она, разумеется, скрипнула. Потому что иначе и быть не могло. Я зажмурилась – как будто это могло хоть как-то помочь – и прикрыла ее за собой. Так же громко, как и открыла.

Мужчины спали, откинувшись на глиняную стену. Один с открытым ртом, другой уронив голову на плечо. Пустые кувшины лежали на земле, их содержимое растеклось маленькими лужицами.

«Интересно, что он туда добавил?» – подумала я, мельком глянув на широкоплечего стражника. Он напоминал мне быка с гладиаторских боев. Вот-вот и из его широких ноздрей должен был повалить дым.

На улице никого. Только мы трое – и луна над головой. Я старалась идти почти неслышно. Каждый шаг – осторожный, как у вора. Кровь стучала в ушах. Мое тело само пыталось остановить меня: вернись, спрячься. Но я не слушала. Я не остановилась, пока не спустилась в полумрак зернохранилища. Внутри пахло пылью, шелухой и старым хлебом, и от этого запаха почему-то сжалось сердце, как будто это место теперь у меня ассоциировалось с опасностью.

– Хафра? – нетерпеливо прошептала я, озираясь.

Из-за груды мешков с ячменем вышел он – медленно, почти беззвучно. Лунный свет очертил его фигуру, а лицо, только недавно улыбающееся стражникам, теперь казалось полным скорби и сомнений.

Я сделала шаг вперед – и остановилась. Мне вдруг стало страшно. Не за себя – за него. За то, что я увижу в его глазах ненависть. За то, что он скажет мне: «Это ты во всем виновата».

– Это точно не воля богов, – наконец проговорил он. Голос его дрожал, но не от страха – от ярости. – Царь совершил непростительную ошибку.

Его лицо скрывала тень, но глаза горели даже сквозь тьму. Я боялась произнести хоть слово, боялась, что любое движение разрушит хрупкую тишину его громким возгласом.

– Мне очень жаль, – вырвалось у меня, и я сама испугалась, насколько искренне это прозвучало. Но я не подошла ближе. Он был непредсказуемым вулканом, и я боялась – одно слово, и он взорвется.

Юноша не ответил. Только закрыл глаза и провел рукой по лицу, как будто пытался стереть с себя что-то.

– После того как моя мать ушла... – начал он глухо, – Сатседжет очень помогала нашей семье. Это она настояла на том, чтобы нас взяли кормильцами в Институт. Она верила в нас больше, чем мы сами.

Голос его сорвался. Он замолчал и отвернулся, как будто не мог вынести моего взгляда. А я не знала, как реагировать. Сказать, что понимаю? Я и правда понимала, но с выражением чувств вслух у меня всегда было плохо.

«Он все еще масерец. Он все еще твой враг», – кричал на меня внутренний голос.

Хафра снова заговорил, резко выдыхая:

– Он поплатится за это.

И тут я увидела в нем не просто гнев, не просто скорбь. Я увидела одиночество. Такое, от которого человек готов вцепиться в кого угодно, только бы не сойти с ума. Которое испытывала я все эти дни.

Мои ноги сами подошли ближе. Мои руки сами обняли его шею, а губы сами поцеловали его губы. Поцелуй не был нежным, как его описывали авторы трагикомедий, которые я скрытно читала ночами в свете свечей. Он был резким, почти отчаянным – крик, который я не успела сдержать. Я не думала, просто почувствовала, как мои губы соприкоснулись с его, и во мне что-то оборвалось. Это был поцелуй, полный боли и сочувствия. Сильной, плотной, сжатой внутри груди, как комок. Он не отстранился. Только замер на миг, а потом его руки вцепились в мои волосы – будто я действительно могла удержать его на плаву.

Я ощущала, как его дыхание становится тяжелее, как в этом прикосновении пульсирует не только ярость и горе, а еще и желание.

Когда мы разом отпрянули друг от друга, в воздухе повисло неловкое, напряженное молчание. Я сделала шаг назад, опустила взгляд, чувствуя, как внутри меня бурлит водоворот из страха, смущения и жажды. Мне хотелось что-то сказать, оправдаться, сбежать – все одновременно. Но я молчала, глядя ему в глаза.

– Разговор... – начал он хрипло, но потом его голос восстановился. – Сегодня в храме. Помнишь?

Я молча кивнула и отвела взгляд, осознав, что я совершенно забыла про это.

– Нам надо поторопиться, – прошептала я, только чтобы нарушить молчание. И он вдруг усмехнулся – коротко, горько. Но мне показалось, что он отреагировал не на мою нелепую фразу, а на какую-то мысль, промелькнувшую у него в голове.

Он повесил на плечо тканевый мешок, который лежал на земле. Скорее всего, в нем находилось все, что было нужно мне для побега.

– Тогда пошли, – сказал он и взял меня за руку. Его хватка была стальной.

И, кинув настороженный взгляд на все еще спящих в конце улицы стражников, мы растворились в тьме за учебным Домом.

Глава XVI

Мы бесшумно проскользнули в храм, как две тени, ведомые страхом и упрямой надеждой. Но стоило нам войти под своды зала, как храбрость начала таять. Я судорожно оглядывалась, глаза метались между статуями и колоннами, в груди стучало, как у пойманной птицы. Потолок будто нависал надо мной, давил своей священной тяжестью. Свет от факелов дрожал, отбрасывая длинные тени, и мне казалось, что стены дышат.

– Сюда? – прошептала я, указывая за одну из расписанных колонн. Яркие краски казались неуместно живыми, как будто сами боги, изображенные на камне, наблюдают за нами. Хафра покачал головой, его лицо было напряжено.

– Тут слишком открыто, – выдохнул он. – За мной.

Он дернул меня за руку и потащил к одной из маленьких боковых комнат – кладовке для ритуальных предметов, о существовании которой, казалось, знали только жрицы. Когда он толкнул дверь, та жалобно заскрипела, чуть не слетев с петель.

Я резко ткнула его в плечо, решив не укорять вслух. Он бросил на меня раздраженный взгляд, но промолчал. В комнате пахло благовониями и сухими травами.

Мы устроились друг напротив друга, прижав колени к груди, и замерли, прислушиваясь к тишине. Щели по обе стороны дверей позволяли заглянуть в главный зал, и мы попеременно бросали туда взгляды. Я с трудом заставляла себя дышать ровно. С каждым вдохом мне казалось, что сердце стучит все быстрее. Пока еще было тихо. Пока никто не пришел.

Прошло несколько минут. Напряжение немного спало. А еще через полвеневета меня начали одолевать сомнения. Пальцы затекли, колени ныли. Один раз мимо пробежала кошка – серая, грациозная, как сама Бастет, – и мы подпрыгнули от страха. Но потом, осознав, кто это, улыбнулись.

– Сколько, по-твоему, проспят стражники? – прошептала я, не выдержав.

Хафра ответил не сразу. Он взглянул на пол, будто прикидывал что-то в уме.

– Три часа точно. А тот, здоровяк... – он чуть скривился, – может и раньше очнуться.

Мой взгляд скользнул на мешок у его ног. Если я хочу сбежать, то сидеть тут и ждать было бессмысленно.

– Что ты туда добавил? – спросила я осторожно.

– Сок ибджат и мандрагору, – ответил он, немного расслабившись. Он сидел, опершись локтем на колено, с внешним спокойствием, которое легко могло быть маской.

Я прищурилась.

– А откуда ты все это знаешь?

Он запрокинул голову и долго молчал. Я уже подумала, что он не ответит.

– Мать была лекарем, – наконец, ответил он.

Слова повисли в воздухе. Я не посмела спросить больше. Снова воцарилась тишина, еще более неуютная, чем раньше. Я чувствовала, как время уходит у нас из-под ног, как шансы на успех ускользают, превращаясь в прах.

– Мне кажется, нет смысла сидеть тут дальше, – прошептала я. – Может, мы зря...

Но Хафра вдруг резко подался к двери, приложив палец к губам. Я напряглась, прислушалась – и ничего.

Юноша вдруг полез и развернул ткань, в которой были аккуратно сложены хлеб с водой и, к моему удивлению, два тонких металлических ножа. Мои брови взлетели вверх, и на секунду я даже занервничала, пока Хафра не протянул мне один.

Я скользнула на колени, приникла к щели. От увиденного сердце пропустило удар.

«Не может быть», – одними губами прошептала я.

Хенса. Она ступала неслышно, как будто боялась, что пол под ней дрожит от каждого ее шага. Капюшон белой накидки скользнул с ее головы, открыв лицо. Даже отсюда, сквозь полумрак и расстояние, я видела ее глаза – полные слез и немой мольбы.

Она остановилась у двери к главной статуи Амона, но заходить не посмела. Опустившись на колени, девушка зашептала. Быстро. Отрывисто. Так молятся, когда накрывает волна отчаяния, под которой можно задохнуться.

Хенса поклонилась. Так низко, что ее лоб коснулся земли. Всхлип. Один. Второй. Потом продолжение молитвы – тихое, едва слышное, но такое отчаянное, что меня пронзило насквозь.

Я не выдержала. Отодвинулась от двери и вжалась в стену, зажмурившись. Все внутри сжалось в узел. Мне показалось, что я вижу то, чего не должна видеть. Что-то слишком личное. Когда я открыла глаза, то заметила, что Хафра тоже отвернулся, а встретившись со мной взглядом, покачал головой. Кулаки его сжались.

Так мы просидели еще, наверное, минут десять. Хотя каждый миг казался вечностью.

Я чувствовала, как внутри натянулась струна, готовая лопнуть. С каждой секундой борьба становилась все труднее – желание выскочить из этой душной кладовки и обнять Хенсу стойко сражалось со здравым смыслом. Она была там, совсем рядом. Ее тяжелое дыхание эхом проносилось в воздухе, казалось, даже стены храма запомнили его.

Я вцепилась пальцами в ткань юбки, склонив голову и уткнувшись лбом в колени, чтобы не видеть, не слышать, не чувствовать... Но мысли не унимались. Я представляла, как поднимаюсь, открываю дверь, бегу к ней – и все заканчивается.

В момент, когда я уже решилась, мышцы напряглись и я приподнялась... послышались шаги. Сначала я решила, что это иллюзия. Что ухо играет со мной злую шутку. Но потом – голоса. Один... другой. Я вздрогнула, и Хафра мгновенно сорвался с места. Мы оба припали к щелям у двери, затаив дыхание. Сердце громыхало так, что казалось, его услышат.

Хенса тоже услышала приближающиеся шаги. Она подняла голову резко, будто кто-то плеснул на нее водой. Глаза ее сверкнули в полутьме, и, замерев на мгновение в сомнениях, она скользнула к ближайшей колонне, скрывшись в ее тени. Я прикусила губу – если ее заметят, это конец. Ее и наш вместе с ней.

А если они решат проверить стражу? Или... меня? Что, если их шаги сейчас свернут в сторону моей временной тюрьмы, где меня нет? Но я прогнала панические образы и сосредоточилась на голосах. Они были едва различимы, словно доносились из чужого сна.

– Где ваши личные стражи в столь поздний час? – холодно спросила женщина. Голос Супруги бога был безукоризненно вежлив, но в нем чувствовалась сталь.

– Остались ждать на пристани, – ответил мужчина с ленивой насмешкой. – Мы решили, что она привлечет слишком много внимания. А что, считаете, у вас тут небезопасно? Почитательницы Амона гуляют по Институту в полной боевой готовности?

Его смех был липким, неприятным. Как грязь, которую хочется смыть с себя как можно скорее. Я невольно дернулась, и рука сама собой нашла маленький нож, лежавший на земле рядом со мной.

А Хенса... Хенса вдруг начала двигаться.

Она словно стала той самой кошкой, что напугала нас незадолго до ее прихода. Ловко, гибко, осторожно она перебиралась от одной колонны к другой, по чуть-чуть приближаясь к выходу. Сердце мое замирало каждый раз, когда я видела, как ее силуэт проскальзывает в просвете между пестрыми изображениями, а потом снова исчезает. Один лишний шаг – и ее могут заметить. Одна неудачно упавшая тень – и все рухнет.

В это время Супруга бога не теряла достоинства:

– Да будете вы живы, процветающи и здоровы, царь, – произнесла она, кажется, с грациозным поклоном. – Стража дневной смены проверила Институт до вашего прибытия несколько раз. Каждый угол, каждую трещину. Вражескую дочь держат в одном из гостевых домов. У двери дежурят двое.

Слова «вражеская дочь» ударили по мне сильнее, чем обычно, но я продолжала сидеть молча. Хенса тем временем добралась до последней колонны. Всего несколько шагов – и она вне опасности. Я едва не задохнулась от волнения.

– Слышал, Менхеперра? – весело прервал ее продвижение тот же мужской голос. – Двое моих храбрых воинов, вернувшись с победой, охраняют восемнадцатилетнюю девчонку. Да ей бы хватило одной почитательницы. Даже ее отцу не полагается столько охраны! Думаю, твоя новая жена согласится.

Он рассмеялся. Этот смех заполнял все помещение, выталкивая воздух. Словно у него было право смеяться над чужими судьбами. Второй незнакомец промямлил что-то в ответ и тоже хохотнул.

Голоса их звучали все ближе. Наконец в Зал вошли пятеро. Не шумно, не торжественно, а будто заявлялись в свой дом. В этот момент Хенса исчезла. Она скользнула в сторону выхода, через который только что вошли люди, едва заметная даже для меня, – и пропала из поля зрения.

Я отвела взгляд не сразу. Лишь спустя несколько мгновений, когда убедилась, что ее уже нет. И в этот момент, когда облегчение накрыло меня с головой, словно мягкое покрывало, я оглядела наших «гостей».

Двое мужчин и три женщины. Они двигались неторопливо, почти лениво, как будто весь храм принадлежал только им, как будто боги были их немыми соучастниками. Мы с Хафрой затаились так, что даже дышать перестали.

Я узнала одного из них – Менхеперра. Верховный жрец, которого я видела во время Праздника Прекрасной Долины. Его фигура в леопардовой накидке была такой же, как и в тот день: высокая, прямая и все же выдающая его возраст. Он стоял к нам спиной, рядом с женщиной в роскошном оранжевом платье, на талии которого сиял тяжелый золотой пояс, украшенный изображениями солнечных ладей и змей. Ее парик был длинным, аккуратным, заплетенным с той самой тщательностью, которой обладала Теренция.

Я перевела взгляд на царя. Он был совсем не таким, как я его себе представляла. Жилистый, невысокий – едва заметно ниже царицы. Лицо его было гладким, тщательно выбритым, а рот расползался в широкой щербатой ухмылке. На голове – бело-красная корона, масерская – на первый взгляд слишком тяжелая для вечерней прогулки.

Он переступал с ноги на ногу, как человек, уставший от долгой дороги. Или как мальчишка, которому не терпится открыть подарок.

– Что ж, – начал он с деланой бодростью, – не будем тянуть время. Я очень устал после путешествия по нашим новым землям.

В его голосе сквозила властность, перемешанная с нетерпением, и мне вдруг стало страшно, что чужие жизни находятся в руках именно таких людей. Одним жестом могут даровать милость. Одним словом – смерть.

– Если бы не подозрительность Тии к каждому камню, каждому слуге, – продолжал он, – я бы встретился во дворце. Но как можно отказать такой прекрасной царице?

Он положил руку на плечо третьей женщине. На ней было много золота, которое чуть зазвенело, а ее парик чуть сдвинулся. Тия. Она не отшатнулась, но ее лицо на миг стало гипсовой маской – все застыло, кроме глаз. И в этих глазах промелькнуло что-то острое, как лезвие моего маленького ножа. Она натянуто улыбнулась, сделала медленный шаг в сторону и встала ближе к Супруге бога – Ситамон. Словно ища в ней опору.

Царь Небтауи не заметил этого. Или сделал вид, что не заметил.

И тут произошло странное. Он заговорил на ломаном латтанском. От неожиданности я чуть не вскочила.

– Сожалею, что у нас не получилось поговорить во время пути, уж очень я торопился вернуться домой с победой, – сказал он уже мягче. Может, оттого, что плохо знал мой язык, может, специально. – Рассказывайте же, жена Верховного жреца. Все, что я должен знать.

Слова повисли в воздухе, и мне стало не по себе. В них слышалась угроза.

Я почувствовала, как рядом со мной напрягся Хафра. Он смотрел в щель, не мигая, и даже не замечал, как его губы плотно сжались. Я видела, как в нем борется все: страх, злость, усталость и... желание вмешаться. Отомстить царю за его жестокий приказ. Но он молчал. Как и я.

Женщина, стоящая к нам спиной, в длинном черном парике и оранжевом платье, выпрямилась, как струна масерской арфы, а ее подбородок взлетел вверх. В ней чувствовалась хищная сдержанность, как у рыси перед броском. Пауза затянулась. Менхеперра, с его мраморной невозмутимостью, положил руку ей на плечо – с нажимом, как будто хотел удержать, укротить. И только тогда она заговорила.

– Уверяю вас, дочь бывшего императора бояться не стоит, но усиленно следить...

Я подорвалась, словно кто-то приложил к моей спине раскаленный металл. Мир поплыл перед глазами, краски растеклись. Тело задрожало. Сон. Это сон. Кошмар. Облегчение, страх, вина, ярость – они налетели разом, как буря с песком Имути-тау. Жгли грудную клетку изнутри. Я прижала ладони к губам, чтобы не закричать. Лезвие ножа царапнуло кожу, но я этого почти не заметила.

– Что такое? – Хафра подался ко мне, вставая на ноги. Его голос раздался прямо у уха. Он придерживал меня за локоть, как будто чувствовал, что я могу упасть в обморок в любую секунду.

– Новая жена Верховного жреца... Это моя мать, – выдохнула я слишком громко.

В следующее мгновение его ладонь зажала мне рот. Его глаза метались по моему лицу, ища объяснения. Паника. Недоверие. Потрясение. Как? Вопрос повис в воздухе.

Но я уже не могла объяснить, не могла вымолвить ни слова. Не могла дышать. Хафра заметил это и убрал руку с моего лица. Я судорожно втянула в легкие воздух, будто вынырнула из глубины, где задерживала дыхание слишком долго.

– Эта ничтожная девчонка изводит меня своим существованием! – вспыхнула Тия, взметнув руками, ее слова вернули меня в реальность. – Ни силы, ни воли, а мнит себя чуть ли не богиней. Ничтожнее создания я не встречала.

Дальше все было как в тумане. Помню, как толкнула дверь. Помню, как Хафра бросился меня остановить – и как я угрожающе вскинула нож в его сторону, а в нем отразился свет факелов. Он застыл, не посмев прикоснуться. Я вылетела в зал, словно порыв ветра сорвал с дверей завесу. Все обернулись на меня в недоумении. Гулкий удар сердца – и я увидела их лица: изумленного царя с приоткрытым ртом, Ситамон, отшатнувшуюся к колонне, бледную Тию, которая не могла сдвинуться с места.

Царь потянулся к хопешу у себя на поясе, но слишком медленно, чтобы спасти свою жену. Мне хватило пары секунд, чтобы оказаться рядом с царицей. Я вонзила нож ей в живот – резко, без колебаний – и потянула рукоять вверх, разрывая плоть и ткань ее царского платья. Она только вздохнула, смотря на меня своими широко распахнутыми черными глазами. Мне показалось, что я увидела в них благодарность, когда Соккар расправил свои крылья и унес ее на суд Осириса.

Ситамон закричала. Вой разрезал священное пространство храма, как мое лезвие – живот царицы. Я обернулась на нее, и в этот момент тело Тии, все еще прекрасное, рухнуло на пол, медленно, с достоинством, будто даже божества смерти не осмелились поторопить ее. Лицо Супруги бога исказилось от нестерпимой боли. И она упала на колени.

А царь... он не кинулся на меня. Он пятился. Медленно, будто я была воплощением Сехмет, появившейся тут, чтобы уничтожить все человечество. Его пальцы все еще лежали на рукояти хопеша, но он не обнажил его. Я почувствовала, как уголки моих губ дрогнули в безумной усмешке.

– Наура? – прошептала Октавия.

До этого вечера, я не была уверена, жива ли она. Но сейчас мама стояла передо мной. Целая. Живая.

Я заглянула в ее глаза, такие же, как у меня, змеино-зеленые. Расширенные от шока, блестящие от света храмовых огней. В них застыл немой вопрос вперемешку со страхом.

Я хотела упасть к ее ногам, обнять, сказать, как скучала, как ждала, сказать, что сожалею. Но одновременно я мечтала, чтобы она видела меня такой – алые брызги на лице, на платье, сумасшедшая улыбка. Я хотела, чтобы она видела мою силу. Убедилась в ней.

Позади нее, как трусливый шакал, прятался Верховный жрец. Он схватил ее за локоть, как будто это как-то могло его спасти, и с благоговейным ужасом уставился на тело царицы. А Ситамон отползала к телу сестры, пытаясь дотянуться до ее руки, коснуться в последний раз.

Я убила ее сестру. Я сделала это здесь, в храме Амона – ее божественного супруга.

Но я не могла оторвать глаз от матери. Она была настоящей масеркой: в великолепном платье, в пышном парике, с подведенными сурьмой глазами. Такой далекой и все же до боли родной.

Верховный жрец наконец отцепился от ее руки.

– Наура! – голос Хафры. Резкий, как плеть. Только он смог высвободить меня от маминого взгляда, которого я не могла прочитать. Я резко повернулась к нему. В его глазах – паника и решимость, руки дрожат, но нож направлен прямо вперед, в сторону дверей комнаты, где находился наос. – Царь!

Я обернулась как раз в тот момент, когда он, вместе с Менхеперрой, исчезал в дверном проеме. Хафра не стал ждать моего ответа и ринулся следом. И именно в этот момент Ситамон зарычала от ярости.

Она набросилась на меня без оружия, с кулаками, с гневом, который мог бы сжечь храм ее супруга дотла. Ее ногти вонзались в мое лицо, рвали мои волосы, а удары были беспорядочны, но полны неистового отчаяния.

Не видя куда, наугад я вонзила нож. Один удар. Второй. Третий. Ситамон не отступала. Казалось, ее ярость была бессмертна. Пятый удар. Шестой. Только на девятом она ослабла, руки ее дрогнули, а потом она рухнула рядом с сестрой. Две женщины – две масерки – две мертвые львицы, готовые на все ради своей страны и своих богов.

Мгновение ничего не происходило, но я всем телом ощущала хаос. Исефет. Может, я и правда была ее творением?

Тут я услышала крик. Далеко сзади. Мама. Я обернулась. Все было покрыто пеленой сомнений и недоверия к моим собственным глазам, ушам, ощущениям.

Крик матери доносился со стороны входа в святилище. Я замерла, не ожидая увидеть Хенсу. Она стояла прямо за мамой, в одной руке держала нож, который явно украла с кухни, в другой – плотно сжимала плечо женщины, породившей меня, не давая ей дернуться. Лезвие прижато к горлу. Серебряный отблеск луны скользнул по металлу – я вспомнила, как помогала Сифен резать этим ножом ощипанную птицу. Знала бы я...

Волосы Хенсы – яркие, огненные, словно факел святилища – колыхнулись от ночного сквозняка. В ее безумных глазах не было ни страха, ни сомнения. Только решимость, та, что приходит, когда назад пути уже нет. Она кивнула мне, давая понять, что на моей стороне.

А моя мать... Она смотрела на меня так, будто видела одновременно и своего ребенка, и своего палача. Зачем. Зачем она попыталась бежать?

– Предатель! – проревел царь из глубины главной комнаты святилища. Голос его был булькающий, звонкий, я так и видела, как он брызжет слюной.

Я дернулась. Имя вырвалось, прежде чем я смогла его удержать:

– Хафра!

Все во мне рванулось к нему. Я метнулась к наосу, не чувствуя ног, воздуха, тела. Только биение сердца в горле. Только жар.

Я бежала. Я не знала, что под ногами – гладкий ли пол, капли ли крови, пыль ли, камень. Все слилось в одно темное пятно. В моей голове было только имя, что билось в висках, как заклинание, как просьба, как мольба.

Хафра. Только бы он был жив.

По щекам текло что-то – то ли кровь, то ли слезы, то ли и то и другое вместе. Все было неважно. Только бы он... Только бы он...

Я ворвалась в святая святых с таким яростным вихрем, будто боги услышали меня и шли за мной по пятам. Первое, что я увидела, был хопеш. Он валялся на полу, у подножия наоса. Лезвие – все в крови. Царь лежал рядом. Его лицо застыло в ужасающем изумлении, рот был приоткрыт. Глаза – стеклянные, немигающие. Он умер быстро, но не без осознания происходящего.

Я еще не успела вдохнуть, как увидела Хафру.

Он стоял, тяжело дыша, с руками, сжатыми в кулаки – один из них поднят. И прежде чем я осознала, что происходит, он с силой ударил жреца в висок. Удар был такой сильный, что Менхеперра свалился, не успев вскрикнуть – с хрустом, с глухим, неприятным звуком. Он рухнул прямо в брызги крови царя.

Тишина. Священный наос был окровавлен. Стены храма как будто впитывали происходящее, молча, сурово. Всем павшим здесь молитвы Амону не помогли.

Мы замерли. Он и я. На мгновение. Или вечность.

Мы смотрели друг на друга, не узнавая, но и не опуская взгляда. Как будто если кто-то один моргнет, то второй исчезнет без следа. И когда он шагнул вперед, я сразу сорвалась с места, спрятавшись в его объятиях.

От него пахло кровью, потом, смертью. Как и от меня. Тогда, в этом чужом храме, где валялись тела высокопоставленных масерцев и застыло время, я заплакала.

Слезы полились из меня рекой, как воды Хапи, когда Хнум поднимает свою ногу и перестает задерживать поток в верховьях реки во время засухи. Хафра погладил меня по голове, отчего мои рыдания стали громче. Я уткнулась лицом в его шею и рыдала – не за сестер, не за свою мать, не за убитого царя, не за то, что нас ждет дальше.

Я плакала за себя.

За ту себя, которую уже не вернуть.

Глава I

Ночь еще не ушла окончательно, но в густом мраке уже зарождался бледный отблеск рассвета. Воздух на площади был густ от пыли, поднимающейся с земли под ногами стражи и почитательниц Амона. Шелест тростника и хриплое дыхание людей, выглядывающих из домиков, звучали как предвестие великого потрясения. Второго за сутки.

Не спавшие этой ночью почитательницы и те, кого Ситамон разбудила своим криком, выбегали наружу, закутанные в льняные накидки. Их лица были бледны, а движения – настороженны. Из темных дверных проемов появлялись все новые и новые фигуры.

Мне казалось, что все, что произошло внутри святилища, длилось целую вечность. И все же, судя по тому, что, когда я вышла из храма, стражники с причала только начали приближаться к нам, не прошло и пяти минут.

Я почувствовала, как сердце бьется в груди, будто в ловушке, но пальцы крепко сжимали рукоять ножа. Я кивнула Хафре, который удерживал мою мать внутри храма, и вышла на площадь.

Камни под моими босыми ступнями остыли за ночь, но кровь на них была еще теплой. В голове, несмотря на страх, начал выстраиваться план. Нечеткий, нелогичный, но – единственный возможный. Я готовилась к этому с детства. Если не сработает он – не сработает больше ничего.

Я остановилась у входа. Позади было святилище, внутри которого лежали поверженными царская чета и Супруга бога. Впереди – подбегающие стражники и собирающийся народ. Я заговорила как можно громче и четче:

– Слушайте меня, воины, слушайте меня, почитательницы! Свершилось то, что повелели боги!

Голос мой звучал непривычно низко и не дрожал, мне самой это казалось чудом. Если сейчас он подведет свою обладательницу, то она погибнет.

– Царь, нарушивший Маат, был поражен моей рукой не по моей воле, но по воле Неба. Амон-Ра отвернулся от него, ибо он сеял хаос и разрушение в Верхней и Нижней Масерии^[13].

Это не заставило дюжину стражников, сверкающих хопешами, замедлить шаг. Их лица были напряжены, сосредоточены, как у охотников. Женщины вокруг меня прикрыли рты руками, и я почувствовала, как над площадью повис страх, как тень от крыльев богини Нехбет.

Но я не сдавалась.

– Я – та, кого боги избрали восстановить порядок, защитить земли Масерии, укрепить храмы богов и наполнить амбары жителей зерном.

Один из стражников вырвался вперед. Его лицо было молодо, но в глазах сверкала решимость. Он замахнулся хопешем, будто надеясь одним ударом разрубить мою дерзость. Я увернулась – и меч ударил в стену храма с сухим, гулким звуком, словно предостережение. Женщины ахнули.

И тогда из-за моей спины выбежала Хенса.

– Не трогайте ее, во имя Амона! – закричала она, заслоняя меня собой. – Дослушайте!

Двое мужчин тут же схватили ее под руки. Но я, воспользовавшись этой заминкой, шагнула вперед.

– К кому вы ее поведете? – усмехнулась я настолько уверенно, насколько могла. – Я – ваш новый правитель! У царя нет наследника!

Они остановились. Один сжал зубы, другой переглянулся с товарищем. В их взглядах читалось колебание. Шок. Это мгновение – моя единственная возможность.

– Я принимаю Белую и Красную короны не ради славы, но ради спасения Масерии. Каждый, кто сейчас встанет под мое знамя, будет щедро вознагражден: земли, дары, звания – все это будет вашим. Клянусь своим ка – я построю храмы, наполню Хапи водой, приведу Масерию к великой победе над ее врагами. Следуйте за мною! И каждый из вас будет велик в глазах людей и вечен в полях Иалу!

Молчание. Я слышала, как где-то позади, внутри храма капает кровь. Я искала глазами возможных союзников и наткнулась на Меритмут. Ее лицо было непроницаемо, она смотрела прямо на Хенсу. Только губы едва двигались – она что-то шептала, возможно, древние слова защиты.

И тут заговорил один из стражников, державших Хенсу, на платье которой, к моему удивлению, не было ни пятнышка:

– Так скажет любой. Что же, все цареубийцы теперь избраны богами?

Я незаметно сглотнула. Без признания жрецов и ваджа мне не поверят. В Масерии нет власти без божественного подтверждения, а без армии – нет власти нигде.

Хенса вдруг выпрямилась, несмотря на крепкую хватку вооруженных мужчин.

– Я – Хенса, дочь Неджерпера и будущая хенеретет. И я знаю, как вам это доказать.

Все замерли. Даже я.

– Верховный жрец сейчас в сердце храма Амона. Он выйдет к вам и подтвердит, что Наура – избрана богами. Да сожрет мое сердце Амат, если я вру.

Я оцепенела от ужаса. Все тело сжалось, но я старалась не выдавать этого. Хенса обернулась и бросила на меня взгляд, говорящий: «Доверься мне». Я кивнула – только потому, что другого выбора не оставалось.

Я незаметно оглянулась – Хафры у входа в храм уже не было. Но с каждым мгновением на площадь стекалось все больше людей: сначала молодые девушки, потом почитательницы преклонного возраста, кутающиеся в накидки.

Стражи расступились. Вадж, высокий и мрачный, сделал шаг вперед.

– Что ж, – вкрадчиво произнес он. – Можем и подождать, во имя Амона. Это лучше, чем согрешить. Но вы будете находиться под стражей, пока он не выйдет.

Твердые мужские руки коснулись моих запястий. Нож забрали. Я больше не сопротивлялась.

Следующие двадцать минут растянулись в вечность.

Я стояла на коленях, с руками за спиной, обожженными веревкой и солнцем. Каменные плиты подо мной были все еще холодными и неровными, и я старалась не думать о боли, не думать о страхе. В толпе кто-то молился, кто-то шептал, кто-то всхлипывал. Женщины, которые не застали моей речи, и пришли на шум позже, теперь стояли плечом к плечу со свидетелями произошедшего, глядя с тревожным вниманием. Им передавали слова, как жар от огня: «Она убила царя», «Боги избрали ее». Я не знала, что звучит страшнее – первое или второе.

Мимо прошла пожилая хенеретет в простой накидке, с любопытством посмотрела на меня и отвернулась. Я чувствовала себя преступницей, самозванкой, обреченной. И в то же время – как будто вся Масерия затаила дыхание вместе со мной.

Наверное, Сатседжет ощущала себя так же.

И вот двери храма Амона открылись. Изнутри шел свет от факелов. В этом сиянии появился он – Верховный жрец Менхеперра.

Он был высок, но казался сгорбленным. Его руки и белоснежные льняные одежды были перепачканы в крови – не его собственной, а царской. За ним шла моя мать, поддерживая его под локоть. Она опустила взгляд и не поднимала его до самого конца. Видимо, Хафра все-таки уговорил жреца. Или пригрозил. Или – я даже не хотела предполагать – показал что-то в храме, что убедило его больше слов.

Когда он остановился в проеме, наступила тишина, такая, что можно было услышать, как в саду качается от ветра финиковая пальма.

Менхеперра поднял руки. Голос его был хрипл, но слова звучали, будто их произносил сам Амон:

– Слушайте, люди Масерии! Слушайте, стражи и почитательницы! Отныне и вовек – да будет записано в Зале Двух Истин! – Он сделал вдох. – Та, что стоит перед вами, названа Амоном и Гором. Та, чья рука пала на царя, была направлена не Исефет, но волей богов.

Люди затаили дыхание. Я дрожала, но старалась глубоко дышать.

– Наш прежний повелитель отвернулся от богов, разрушил храмовый порядок, обесчестил союз между небом и землей. Он осквернил ритуалы, нарушил покой предков, пренебрег законами Маат. И за это – пал.

Он сделал еще шаг, и голос его стал громче:

– Наура, чужеземка по рождению, но избранная по сердцу, услышала голос богов. Она дочь бога. Она принесла жертву, которую не решился бы принести ни один наш воин. Ее дух испытан, ее слова исполнены истины. Да будет она вознесена! Да примет она Белую и Красную короны! Да будет она признана Дочерью Ра, Царицей Масерии!

Я онемела. Стражники рядом со мной воззрились на своего ваджа. Вся площадь молчала.

Меритмут первая опустилась на колени, потом – все хенеретет. За ними, как волна, остальные почитательницы – все, кто был на площади, склонили головы, кроме стражников. Я услышала, как Хенса со связанными руками обеспокоенно выдохнула и, встав на колени, коснулась лбом земли. Я неосознанно метнула взгляд внутрь храма – Хафра тоже стоял, преклонив колено.

Сердце стучало, как тимпан в погребальной процессии. Мне казалось, что я обманываю их всех. Я лгала, я убила, я использовала страх и веру – но теперь... теперь это становилось истиной.

Вадж подошел ко мне. Его лицо было каменным. Он опустился на колени, не сводя с меня взгляда. Это было не признание – это было испытание. Он изучал меня, будто хотел понять, кто перед ним: самозванка или спасительница. И когда он все же опустил голову, все стражники вслед за ним сделали то же самое.

В этот момент, в веневет великого страха и безмолвной силы, когда в храме лежали тела, а над Уасетом восходило солнце, – я стала новой Царицей Масерии.

Глава II

Над рекой еще держалась синяя предрассветная мгла. Хапи казался неподвижным – застывшим, гладким, темным, ни единой волны. Только легкий туман стелился над водой, будто дыхание самих богов, что спустились с неба, чтобы охранять нас в пути. Берега исчезали в дымке, и казалось, что лодка плывет не по реке, а сквозь границу между снами и явью. Тишину нарушал лишь еле слышный плеск воды о борт, будто сама река прислушивалась к нашему присутствию, решая, признает ли она меня своей царицей. Примерно так я с самого детства представляла себе Ахерон^[14].

А на берегу нас уже ждал масерский Харон^[15]. Помимо крови царя у меня для него платы не было. Мы сели в лодку – я, Хафра, моя мать, Хенса и немой мужчина с веслом. Два места оставались свободными, но ни один из сопровождающих не осмелился сесть рядом. Я изо всех сил старалась держать спину прямо, не выдать дрожи в руках, не броситься в объятия к женщине, которую раньше считали императрицей Латтании. Мы были на виду – а значит, я должна была быть тверда.

На берегу осталось несколько стражников, чтобы помочь подготовить храм к утреннему ритуалу. Жизнь продолжалась. Тела высших чинов выносили на берег – их надлежало обмыть, подготовить к бальзамированию и погребальной церемонии.

Вадж и несколько воинов сели в соседнюю лодку, чтобы сопроводить меня, как новую владычицу, ко дворцу. Хоть мне и было достаточно своих сопровождающих – Хафры и Хенсы, – я не препятствовала, лишь велела им вооружить юношу. Он не отходил от меня ни на шаг.

Как только мы тронулись от берега, он наклонился к моему уху.

– Что-то здесь не так, – тихо прошептал он. – Царя убил не я, Наура. Его пронзил Менхеперра.

Я с трудом удержала на лице маску безмятежности. Все было будто в бреду. Я оправдывала это тем, что не спала почти сутки.

– Хотел сам взойти на трон? – Мой голос звучал ровно, но еле слышно. – Почему же он тогда признал меня?

Хафра едва заметно пожал плечами.

– Твоя мать поговорила с ним.

Я посмотрела на нее. Мать была сосредоточена на водной глади, будто обдумывала что-то. Как она остается такой спокойной?

– Что она ему сказала? – спросила я.

Хафра отвел глаза, смотрел, как луна тает в рассветных волнах, потом произнес:

– Я не знаю. – Юноша закусил губу. – Она сама предложила свою помощь. Но только при условии, что их разговор произойдет за закрытыми дверями.

Я хотела возмущенно всплеснуть руками, но сдержалась. Хафра это заметил.

– Я надеялся, что услышу! – Его слова колыхали волосы у моего уха. – Да и она к тому же умеет убеждать. Прямо как ты.

От этих слов я вздрогнула. Мама... Я снова взглянула на нее, пытаясь поймать ее взгляд. Но она его так и не подняла.

Слуги долго возились, прежде чем, наконец, впустили нас внутрь покоев. За дверью остались стражи – неподвижные и безэмоциональные. Хафра вошел первым: быстрым шагом обошел комнату, заглянул за тростниковые занавеси, проверил каждый угол.

– Поспи, – сказал он, обернувшись ко мне. – Я попрошу, чтобы тебе принесли еду. Посторожу за дверью. Не сомкну глаз.

Он нахмурился – и мне показалось, что это не просто забота. Он чувствовал мою тревогу, как чувствуют запах дыма до того, как вспыхнет пожар. Я кивнула.

– Спасибо, – прошептала я, нарушая тишину, которая, вместе с его присутствием, на миг успокоила внутренний шум.

Я опустилась на кровать. На первый взгляд – роскошная. Мягкие покрывала и подушки из льна, сотканного в северной дельте, гладкие, почти шелковистые. Узорчатые подголовники из слоновой кости, и аромат свежих трав, спрятанных в подголовье, который должен был успокаивать. Все здесь было создано, чтобы человек забыл тревоги и растворился в объятьях Морфея.

Но я не могла.

Хафра сел рядом, провел ладонью по моему бедру – нежно, мимоходом, как знак, что он здесь, что он рядом. Поцелуй в висок, от которого по всему моему телу прошла волна мурашек. И он вышел.

Я осталась одна.

Мягкие ткани ласкали кожу, все пытались соблазнить покоем, но мне было неуютно, как будто я легла на что-то живое. И только тогда мысль ударила в голову с пугающей ясностью: на этой кровати спал он. Царь. А вместе с ним и Тия.

Моя рука резко отдернулась от подушки. Я села, как будто меня ужалила пчела.

Простыни, эти дорогие ткани – вдруг показались мне пропитанными чужой жизнью. Теплом, которое не исчезло. Любовью, которая умерла или которой тут не было никогда. Кровью, что теперь лежит между мной и этим ложем.

Это место теперь принадлежит мертвым. А я? Я – живое напоминание об их гибели. Как я могу спокойно спать на их постели?

Тошнота подступила к горлу. Мне захотелось сорвать с кровати все покрывала, вытащить из подголовья ароматные травы и выкинуть их в окно. То, по чему я так скучала все эти дни – комфорт и роскошь, – сейчас все это было мне противно.

Я поднялась, спотыкаясь о тяжелую тишину. В углу стояло кожаное кресло с мягкими подушками. Я опустилась в него, свернувшись, как ребенок, пряча лицо в ладонях.

И только тогда я уснула. В одиночестве, а за дверью стоял человек, который еще верил, что меня можно и нужно защищать.

– Завтрак! – раздался вместо стука бодрый голос.

Я вздрогнула – меня выдернули из зыбкой дремоты. Тело казалось ватным, голова тяжелой. По ощущениям я едва успела прикрыть глаза. Неужели прошел целый веневет?

В дверях появилась Хенса – свежая, как священный лотос. На ней было новое платье из тонкой ткани, которое переливалось в солнечных лучах, просачивавшихся сквозь занавеси на окнах. Волосы – вымытые, аккуратно уложенные – ниспадали на плечи мягкими волнами. В руках она несла поднос, от которого пахло чем-то вкусным – чесноком, луком, поджаренной рыбой.

За ней в комнату вошел Хафра.

Я сразу заметила его глаза – красные, затуманенные. Он не спал. Его плечи были чуть ссутулены, будто ночь выжала из него все силы.

Я потерла глаза, опустила ноги на пол и почувствовала, как на кожу налипли ночной пот, пыль и остатки тревожных снов. Мне хотелось окунуться в воду. Или хотя бы умыться.

Хенса аккуратно опустила поднос передо мной: большая порция яиц, свежий латук, отварной горох, внушительный ломоть хлеба и кусок рыбы с хрустящей корочкой. Все было простое, но пахло, как пища царей. А ведь это она и была.

– Молоко? – предложила она.

Я едва взглянула на него и отставила в сторону. Белая жидкость вызывала отвращение – кажется, я перепила его в трапезной Института.

– Нет, – коротко ответила я, даже не пытаясь объяснить. И без слов было ясно.

Я накинулась на еду с жадностью, будто сражалась за нее. Пальцы тут же испачкались в желтке и рыбьем соке. Либо завтрак был действительно вкуснее, чем в Роуле, либо я просто умирала от голода.

Лишь спустя несколько минут, ощущая, как живот приятно наливается теплом, я заметила странное молчание.

Хенса и Хафра стояли рядом. Не разговаривали. Просто смотрели на меня и переглядывались.

Я приостановилась, не доев – во рту все еще был кусок рыбы, но я перестала жевать. Подняла на них глаза. Не спросила, но взглянула с вопросом.

– Как поешь, я позову слуг. Подготовят тебя к выходу. Народ ждет, – сказала Хенса тихо, но с той твердостью, что не оставляла пространства для возражений. – И жрец уже прибыл.

Я дожевала и попыталась проглотить, но кость застряла поперек горла. Как страх, застрявший внутри и не дающий вдохнуть до конца. На языке – вкус соли, жира, крови. Сердце сжалось, как от ударов невидимого молота.

А если они не признают меня? Если отвергнут? Если сочтут чужой? Я ведь такая и есть.

Я посмотрела на Хафру. Он стоял надо мной, не шелохнувшись. В его глазах отражался полумрак комнаты, сам он напоминал статую воина.

– Может, ты поспишь немного? – выдохнула я. Голос дрогнул.

Он даже не моргнул, только прищурился.

– Я уже ему предлагала. Ни в какую, – отозвалась Хенса. Я бросила на нее быстрый взгляд и не смогла скрыть удивления. Ее забота была настоящей, почти материнской. Она находилась тут – не потому что должна, а потому что захотела. А я до сих пор не понимала, по какой причине. Но почему-то я не могла ей не доверять.

– Не время, – коротко ответил Хафра.

В его голосе не было эмоций, только твердая уверенность в своей правоте.

Я на секунду отвернулась, чувствуя, как в груди копится что-то острое, невыносимое.

– Я пойду за слугами. Пусть принесут тебе платья, – неожиданно сказала Хенса. Она поднялась и, не дожидаясь ответа, скользнула к двери. Белесая ткань ее одеяния мягко шуршала, как шелест пальмовых листьев в утреннем ветре.

Я отодвинула блюдо с едой. Мои пальцы были липкими, сердце билось часто, сбивчиво. Встала. Подошла к Хафре. Он поднял на меня взгляд – усталый, выжженный и все же полный нежности, которую он не умел прятать.

Я вытерла пальцы о платье. При дворе, дома, это бы не одобрили.

– Прошу, – прошептала я, протянув к нему руки. – Приляг. Хотя бы ненадолго.

Я обняла его. Его тело было напряженным, как на поле боя, но он позволил себе немного опереться на меня. Это был короткий миг уединения, в который нам, на самом деле, не нужно было слов.

– Нет, – пробормотал он. – Если что-то случится?

– Ничего не случится, – ответила я, прижимаясь виском к его щеке. – Я не выйду из этих покоев без тебя. Клянусь. Ложись. Все будет хорошо.

Он поколебался лишь секунду. Потом тяжело опустился на кровать, и, едва его голова коснулась мягкой ткани, глаза закрылись. Сон накрыл его, как песчаное покрывало, укрывшее от тревог и утреннего света.

Я взяла в руки ломоть хлеба, беспокойно отрывая по кусочку. Мякиш разваливался в пальцах. Я шагала по комнате медленно, почти бесшумно, босыми ступнями по каменному полу. Он хранил прохладу ночи.

И вдруг остановилась, залюбовавшись своим стражником.

Хафра спал. Безмятежно, спокойно. Как ребенок, впервые нашедший безопасное место. Его лицо, обычно напряженное и угловатое, сейчас казалось почти нежным. Синяк под глазом тускнел, исчезал, как его ненависть ко мне, о которой я уже не помнила.

Я подошла и провела пальцами по его голове. Щетина кололась, цеплялась за подушечки пальцев. Он даже не шелохнулся.

Я глубоко вдохнула. Запах кожи, мирры, крови и зерна. Последние нотки как будто уже въелись в образ юноши.

И тут мне стало страшно. Я не боялась его, не боялась будущего – боялась того, как легко привязываюсь к людям. Как я уже боюсь его потерять. И Хенсу вместе с ним.

Двери отворились, и я резко обернулась. Девушка с серыми глазами уже стояла на пороге, как будто услышала мои мысли. Я приложила палец к губам – Хенса поняла без слов – ее взгляд упал на спящего Хафру, и она кивнула, едва заметно, с одобрением.

Потом обернулась и почти беззвучно шепнула кому-то за дверью приказ.

А я все еще стояла – в руке кусок хлеба, на сердце тревога, и в груди – странная, неуместная... надежда.

Меня отмывали полвеневета. Камень подо мной был холодный, скользкий от воды и крови, которую уже было не отмыть – она въелась в мою память навсегда. Трое служанок обливали меня теплой водой, терли люфой, смывали, счищали с меня саму смерть. Я сидела молча и все время вспоминала: Латтанию, свой дом, внутренний двор, виноградные лозы, косские одежды, которые нам привозили с эльдерского острова. Все сравнивала. Все пыталась понять, где кончается прежняя я и начинается новая.

Когда тело, наконец, перестало пахнуть кровью, мне поднесли платье. Голубое, легкое, сдержанное. Оно обтянуло меня идеально, будто было сшито по моему телу.

В Масерии мода, как и взгляды, – тоньше, острее, опаснее. Все обманчиво простое. Мне это начинало нравиться. Латтанская пышность казалась теперь вульгарной и детской.

Украшения оказались самым долгим этапом подготовки. Браслеты, ожерелья, пояса, серьги – все из золота и лазурита, все тяжелое, звонкое. Когда одна из женщин склонилась ко мне с бритвой и предложила сбрить волосы – я резко отдернула голову.

– Нет. Никогда.

Лучше я буду полоскать голову в яде и травить вшей, чем расстанусь с волосами. Пришлось натягивать парик прямо поверх них. Он оказался тяжелым, как корона. Волосы длинные, струящиеся, спадающие на плечи – как у богинь на храмовых фресках. Затем подошла служанка с кистью, начала аккуратно рисовать черные линии на веках. Наконечник щекотал кожу, но я сидела неподвижно.

Передо мной вдруг появилось зеркало – золоченое, с ручкой в виде лика Хатхор. Я взглянула в него – и не узнала себя.

Из-под тяжелого парика выглядывал хрупкий, почти забытый осколок той, кем я была. Лицо с усталым, пустым взглядом и еле уловимой, болезненной гордостью. И все же темно-зеленые глаза стали неестественно выразительными на фоне легкого загара. Черты лица осунувшиеся, но в них появилось что-то новое. То, что раньше не принадлежало мне – величие. Не по крови, не по имени, а от пережитого.

Я провела пальцами по линии подбородка. Щеки розовели от румян, губы казались чуть припухшими от красителя. И мне – впервые – понравилось мое отражение. Худая, вытянутая, я казалась себе как никогда женственной. Обычно мои плечи были мощнее, а живот плотным от еды и тренировок. Сейчас же я выглядела суше. Я стала старше. Стала... другой. На мать никогда и не была похожа, а на отца теперь все меньше и меньше.

Кивнув слугам в знак благодарности, я направилась к ложу, где все еще спал Хафра. Служанки тихо покинули царские покои. Хенса ушла еще до того, как начались сборы: я просила ее проведать мою мать. Сердце сжалось от тревоги – что она обо мне думает? Как себя чувствует? Я всем нутром ощущала стену между нами.

Я склонилась над Хафрой. Он дышал ровно, почти беззвучно. Но его лицо даже во сне было напряженным – он все еще с кем-то сражался. Я провела ладонью по его щеке.

– Хафра... – шепнула я, голос немного сипел. Как бы мне ни хотелось оставить его тут, дать выспаться, я пообещала никуда без него не уходить. А я привыкла держать обещания.

Он вздрогнул, распахнул глаза, – и замер. Пару мгновений просто смотрел не узнавая. В парике, с густыми тенями на веках, я и сама едва себя узнавала. Спросонья его взгляд метнулся по моим глазам, лицу, шее.

– Пора, – сказала я спокойно, и от своего же голоса внутри стало холодно.

В коридоре к нам тут же присоединились стражи – те самые, что стояли у дверей, – склонившись передо мной в знак почтения. Их движения были четкими, отточенными, как у людей, знающих, что выбор богов – закон.

Среди них я заметила ваджа Кеметимиба. Он бросил на меня внимательный, колючий взгляд: не дерзкий, но цепкий. Его лицо оставалось непроницаемым, но глаза выдавали – он оценивал.

Он жестом указал мне путь к окну явления.

Там, в золотом утреннем свете, уже стояли моя мать, Менхеперра и, чуть поодаль, Хенса. Как только мы с Хафрой ступили в поле их зрения, они опустились на колени. Без слов. Слаженно и быстро.

Я кивнула им – сдержанно, как подобает правителю. Взгляд мой задержался на матери. Уголки ее губ дрогнули.

– Верховный жрец, – произнесла я негромко, приглашая мужчину пройти к окну со мной.

Мама, не проронив ни слова, положила свою руку ему на локоть и подняла на меня пристальный взгляд. В ее глазах было столько слов – ни одного не было сказано. Как же я хотела с ней поговорить. Отец нас предал, брат мертв, мир перевернулся, а мы все еще молчим. К тому же создавалось ощущение, что она меня боится. Почему она пыталась сбежать из храма? Неужели думала, что я способна ее убить?

Я шагнула вперед – к окну явления, в поток утреннего света и воздуха, наполненного ароматом ладана и свежести. Подо мной растекалась толпа людей. Масерцы. Теперь это мой народ.

Люди затихли сразу, как только я появилась. Это молчание не было пустым – в нем таилось напряжение от ожидания. Сотни глаз поднялись ко мне, и живот скрутило.

Я привыкла к вниманию. Вокруг отца всегда было людно: послы, преторианцы, сенаторы, рабы. Он умел говорить с людьми. Часто выводил нас – всю семью – на балкон или в Сенат, чтобы произнести свои речи. Мы стояли рядом, но я тогда была лишь тенью. Фоном. А сейчас... все изменилось.

Я стояла в центре. Одна. Без отца и права на ошибку.

Как предугадать реакцию толпы? Кто в ней меня ненавидит? Кто готов убить? Сердце стучало в висках. Остро, болезненно, будто что-то внутри противилось роли, в которую я вживалась. Но я не шелохнулась и не отвела взгляда.

Пусть видят свою новую величественную царицу. Пусть, даже если под этой маской – дрожащая девчонка.

Я не запомнила, что говорил Верховный жрец. Его слова звучали, как сквозь воду. Я была сосредоточена на другом – на собственном теле, которое казалось чужим, слишком напряженным. Я держала спину ровно, как учил отец. Подбородок – не слишком высоко, но и не низко. Нужно смотреть каждому жителю Уасета, стоящему под окном, прямо в глаза.

И когда они преклонили колени, когда эта масса из лиц, рук и голосов дрогнула и склонилась, я еле сдержалась, чтобы не выдохнуть от облегчения. Мир качнулся. Я – признанная народом царица. Это не сон?

Все было как в тумане. Впрочем, весь этот день отложился у меня в памяти, как в тумане. Вкус металла на языке. Ноги ватные. И все же – я здесь.

Кто-то легко ткнул меня в спину. Я вздрогнула. Повисло молчание – густое, как набегающая гроза. Все ждут. Ждут от меня слов. Как от отца когда-то. Как от любого правителя. Они хотят услышать голос своей новой владычицы.

Мысли метались, не складываясь в предложения. Почему я не подготовилась? Что я думала – что меня не признают? Или что проснусь? Что все это не всерьез?

«Это сон», – подумала я. И странным образом – именно эта мысль позволила рту открыться.

– Я родилась в Латтании, – начала я тихо, но голос постепенно набирал силу. – Но боги Масерии призвали меня, чтобы я восславила их землю. Теперь ваша земля – моя земля. Мой дом. Я обещаю, что сделаю все, чтобы он процветал.

Мой голос дрогнул, но не сломался.

– Царь Небтауи мертв, но я продолжу возвеличивать Масерию, как делал это он.

Толпа закричала. Я инстинктивно отшатнулась, сердце подпрыгнуло в груди. Но потом я поняла – они скандировали мое имя. Я неосознанно сфокусировала свой взгляд на улыбающейся женщине в толпе. Лицо ее светилось, как будто я принесла ей что-то важное – надежду на изменения.

Чья-то рука осторожно потянула меня за локоть. Я позволила увлечь себя обратно в залы дворца – ушла из яркого света обратно в тень.

– Ты молодец!

Кто это сказал? Хафра? Хенса? Я не успела понять. В следующий миг взгляд мой встретился с ваджем. На его лице читалось сдержанное удовлетворение.

– У вас много дел, царица, – сказал он. – Позвольте мне показать вам ваш тронный зал.

Меня задела сухая вежливость в его тоне. И легкая тень приказа. Он знал, что мне сейчас нужно его одобрение, одобрение всей армии. Но еще я знала: позволишь сейчас собой управлять – потом не вырвешься из этих оков.

– Что ж, Кеметимиб, – произнесла я, глядя прямо в его глаза, – дела подождут. Мне нужно поговорить с матерью.

Мой голос был спокоен. Холоден. Он не отвел взгляда и не кивнул, но я видела, что он осознал, с кем имеет дело. Я все поняла правильно. И пусть он был нужен мне, сейчас он не будет этим пользоваться.

Я повернулась к маме. Она расплылась в улыбке, почти детской. Я знала эту улыбку – она появлялась, когда отец хвалил меня гостям на обедах. Когда она по-настоящему гордилась тем, что была моей матерью.

Вдруг я почувствовала теплое дыхание у уха. И аромат зерна.

– Тебе правда нужно как можно скорее назначить нового визиря, либо утвердить старого, – прошептал Хафра. – Как минимум повлиять на выбор новой Супруги бога. Не говоря уже о...

Я повернулась и прищурилась. Он замолчал. На его лице отразилось понимание.

– Мой разговор с матерью никак не помешает процветанию Масерии, – ответила я спокойно. – Тем более мы вполне можем обсудить все по дороге. Вадж, проводите нас в тронный зал.

Что бы между нами ни было, Хафра тоже должен знать свое место.

Глава III

Верховный жрец ретировался, промямлив что-то о бальзамировании царской четы, будто никогда и не стоял рядом. Хенса и Хафра держались чуть поодаль, не вмешиваясь, но следя. Вадж Кеметимиб шел впереди, с таким важным видом, будто именно он позволил этой процессии состояться.

Мы свернули направо, в один из внутренних коридоров дворца – и я едва сдержалась, чтобы не замедлить шаг. Здесь все напоминало о величии прошедших эпох. Стены из гладко отполированного известняка были покрыты фресками со сценами подношений богам, шествий, триумфов царей. Кажется, в самой свежей из них я узнала Небтауи.

По обе стороны тянулись колонны с пальмовидными капителями, окрашенными в синий, зеленый и охристый. Иногда между ними мелькали тяжелые льняные занавеси, скрывающие проходы в другие залы, которые мне еще предстояло изучить.

Под ногами – плитка из дибского^[16] камня. Где-то вдали струилась вода – здесь, в сердце дворца, было множество маленьких каналов, ароматизированных цветами лотоса и мирры. Время от времени нам попадались слуги: все склоняли головы, отводили взгляд.

Воздух был наполнен запахом ладана и смолы. Я чувствовала, как стены смотрят на нас: запоминают меня, как запомнили имена уже десятков правителей до меня.

Нам с матерью, по крайней мере, оставалось несколько мгновений относительного уединения. Пусть и под взглядами стен, слуг и шепчущихся теней.

Она наклонилась ко мне, почти касаясь щеки, и прошептала на латтанском:

– Suavissima filia^[17], я так рада, что ты жива.

Меня словно ударила молния. Этот родной акцент... так давно никто не говорил со мной по-латтански.

– Я тоже, мам, – ответила я, улыбаясь и ощущая, как в груди одновременно греет и болит. – Обещаю, мы поговорим, как только я справлюсь с первыми делами. Нам нужно многое обсудить... – Я оглядела окружающих, как будто кто-то мог понять нас. – Наедине.

– Да, нам это очень надо, моя нежность, – прошептала она, мягко сжав мою руку. – У меня есть кое-что для тебя.

Она всегда умела заинтриговать. Конечно, если бы это было делом жизни и смерти – сказала бы сразу. Но сейчас она просто отложила это обещание в сторону, как сверток с тайной, которую мне придется развернуть позже.

Мы проходили мимо узких ниш со статуями – богиня Хатхор с лицом из золоченого дерева, бог Тот с ибисовой головой, державший в руке свиток. Их тени падали на пол. Немые свидетели всего происходящего.

Мне так хотелось спросить: что стало с Лоллианом? Что с мамой сделал отец? Как вообще она здесь оказалась? Но нет. Я – правитель. Сейчас не время быть дочерью. Сейчас – время быть царицей.

– Мама, – я понизила голос до шепота, – объясни мне, почему Верховный жрец так поступил? Почему признал меня?

Мама вздохнула – негромко, но тяжело. Она явно ждала этого вопроса. Я боялась, что звук шагов заглушит ее ответ, но ее голос был удивительно четким:

– Он убил правителя. Хотел воспользоваться хаосом и забрать всю власть себе. Такие случаи со жрецами – не редкость тут. В Масерии его легко бы приняли. – Она говорила спокойно, как будто речь шла не о заговоре, а о погоде. – Я просто напомнила ему, что он жив лишь благодаря твоей милости. А он обычный человек – ему жизнь важнее амбиций. И теперь, когда признание произошло, он надеется остаться на своем посту. Надеется, что ты будешь помнить, как он поддержал тебя.

Я задумалась над ее словами. Тяжесть власти легла на плечи. Главное, не обольщаться – и не упускать из виду ни одного движения в тени.

В это мгновение мы вошли в тронный зал.

Он был огромен. Высокий потолок терялся в сумраке, поддерживаемый стройными колоннами, расписанными сценами коронаций, побед и божественных откровений. Пол из белого известняка сиял. По обе стороны зала стояли фигуры – стражи и слуги, а между ними – пустота, протянувшаяся до возвышения.

Там, на возвышении, стоял трон. Спинка его была выгнута, инкрустирована лазуритом и золотом. С двух сторон его обрамляли изображения львов, грозных и внимательных. А за троном на стене был огромный рельеф: Маат, расправляющая крылья над страной, которую теперь я должна оберегать вместе с ней. А точнее, держать равновесие между Маат и Исефет – миром и хаосом.

Свет проникал через окна, откуда слышалось журчание воды и шелест деревьев.

Сердце дворца. Ему предстояло забиться снова.

– Да будете вы живы, процветающи и здоровы, владычица. Позвать визиря Шаахэру? – Голос прозвучал тихо, с легкой дрожью, словно молодой слуга, склонившийся передо мной, боялся не столько моего гнева, сколько важности происходящего. Его зубы – редкие и щербатые – поблескивали на фоне смуглого лица, а белые одежды были совсем простые, даже скромные.

Я опустилась на трон, чувствуя под собой холод металла и силу, которая теперь принадлежала мне. Трон тоже признавал меня.

Глаза собравшихся сразу же устремились в мою сторону. Пространство замерло в ожидании.

– Да, – произнесла я, не повышая голоса. И все же одного этого слова оказалось достаточно, чтобы звук отлетел от стен, отразился в нишах и меж колонн. – Он должен передать все свои дела новому визирю.

Пауза. В нее уместились десятки мыслей присутствующих. Я чувствовала, как в голове у каждого, даже молчаливых стражей у стен, сновали догадки, слухи, тревоги, возможные ходы. Эта пауза была почти вкусной – она принадлежала мне.

Молодой слуга молча кивнул, будто боялся, что даже его шаги могут нарушить эту хрупкую тишину. Он бесшумно скользнул в сторону и исчез за одной из тростниковых завес, ведущих вглубь дворца.

– Кому? – нарушил молчание бывший кормилец Института. Его голос прозвучал осторожно, даже почтительно, но я услышала в нем страх, тот, что приходит вместе с осознанием: все изменилось, и старый порядок больше ничего не значит.

– Тебе, Хафра. – Я произнесла это ясно и без колебаний.

От моих слов по залу пошла рябь. Хафра поднял голову, в его глазах отразилось все: замешательство, недоверие, почти паника... и что-то еще. Что-то личное. Он ничего не сказал – просто стоял, словно в него попала стрела, но он еще не понял, смертельна ли она.

Втайне я наслаждалась этим.

Я видела, как лица всех присутствующих в зале изменились. Удивление сменилось смирением, а смирение – все тем же неизбежным поклоном. Они не сопротивлялись. Они приняли. Я почувствовала вкус власти на языке, как вино: прохладное, немного пьянящее. Как же это приятно – быть той, кто решает. И как же удивительно, что все происходит так легко.

– Пока мы ждем визиря, – сказала я чуть тише, но с тем же холодным спокойствием, – мама, дорогая, я слышала, во дворце есть сад. Отдохни там немного. Ты устала. Я вижу это. Побудь там. Вадж, распорядись, чтобы ее проводили.

– Как прикажете, царица, – отозвался Кеметимиб. Его голос был низким и бесстрастным, словно речь шла не о моей матери, а о вещи, которую нужно переставить. Он сделал едва заметный знак одному из стражей, и двое мужчин с хопешами двинулись вперед, словно ожившие статуи.

Мама посмотрела на меня долгим взглядом. Мягким, понимающим... но в этой мягкости что-то дрогнуло. Она молча вышла, и это молчание говорило больше любого слова.

Я смотрела ей вслед с беспокойством, которое трудно было объяснить. Что-то в ее поведении той ночью меня напрягало. Почему она тогда не помогла мне? Что хотела рассказать царю? Почему пыталась сбежать? Конечно, все можно было списать на страх, усталость, желание выжить... но в глубине души я не могла избавиться от тени сомнения. Вначале надо все выяснить, а потом уже позволить ей присутствовать на таких собраниях.

– Хафра, – обратилась я снова к юноше.

Я перехватила его взгляд, полный нежности. Нельзя было давать волю слабости сейчас.

– Мой первый приказ тебе, как визирю, – продолжила я. – После встречи с Шаахэру отправляйся в Институт. Не приказывай, но направь их: пусть выберут Меритмут новой Супругой бога. Ты знаешь, как это сделать. Они бы и сами приняли такое решение.

Он кивнул. Медленно, сдержанно и все же с уважением. Я знала, что он сделает все, как надо.

– И еще, – добавила я, бросив незаметный взгляд на ваджа, – распорядись, чтобы стражникам выплатили двойную плату сегодня. Они это заслужили.

Кеметимиб повел скулой, и в этом его движении чувствовался укор. Он думал, что я пытаюсь его купить. Что ж... не ошибался. Я следовала стратегии, которую вырабатывала долгие годы в разговорах с отцом.

В тронный зал вошел мужчина, на первый взгляд – хрупкий, почти прозрачный от старости. Его шаги были неспешны, будто каждый из них был заранее продуман и отмерен. Глаза мутные, что характерно для стариков, что многое видели, но давно уже не хотят смотреть.

Должно быть, это был он – визирь Шаахэру.

Он остановился передо мной и, вопреки ожиданиям, не поклонился. Лишь слегка кивнул – с таким видом, будто счел более глубокий поклон избыточным усилием. Или же демонстративно попытался сохранить достоинство.

– Чем могу быть полезен, будущая царица Масерии? – спросил он наконец, голос его звучал хрипло, с шероховатой тяжестью, как будто каждое слово выцарапывалось из горла.

Я внимательно посмотрела на него. Почему будущая?

Лицо с морщинами, как потрескавшаяся глиняная маска. Веки чуть подрагивали, как у человека, слишком долго жившего в дворцовой тени. Его взгляд не был прямым – он косил, едва ли фокусируясь на мне. Был ли он уже подслеповат? Или просто не желал смотреть в глаза новой власти?

– Передайте все дела молодому человеку, стоящему рядом с вами, – сказала я с холодной вежливостью. – Посвятите его во все, что касается нашей страны. Особенно в проблемы тех сфер, что находятся в упадке.

Пауза. Я сделала вдох, позволив себе тень улыбки.

– А вы сможете жить в свое удовольствие. На содержании дворца, конечно. Вам больше не нужно нести на своих плечах проблемы Масерии. Отдохните. Это – заслуженный покой.

Старик вздохнул, почти с облегчением. Его лицо дрогнуло – не в знак протеста, а скорее в подтверждение: он давно ждал этого дня. Может быть, даже надеялся на него.

Освобождение. Смена эпох теперь не его забота.

– Что ж... – протянул он, склонив голову ниже, чем в первый раз. – С удовольствием. Надеюсь лишь на вашу скорейшую коронацию, раз уж пришли перемены.

Вот в чем дело. Официальной коронации не было. Боги, как я могла вообще про это забыть. Визирь помолчал, будто прислушиваясь к моим мыслям.

– Да будете вы живы, процветающи и здравы, – добавил он наконец.

Я наблюдала за тем, как он медленно обернулся к Хафре – своему преемнику. Какое наслаждение видеть, как история совершает поворот на глазах у всех и никто не сопротивляется.

– Прежде чем вы начнете передачу дел, – остановила я его мягким, но властным тоном, – поясните: как именно проходит коронация?

Старик вновь обернулся ко мне. Его губы чуть дрогнули – едва заметная ухмылка. Не насмешка, нет. Скорее уважение к правильному вопросу.

– Коронация, Ваша будущая светлость, – это не просто акт признания власти.

Он медленно выпрямился, словно вспоминая что-то давно отрепетированное.

– Прежде всего, вы будете очищены водой и благовониями. В храме Птаха или Амона, в зависимости от того, где вы решите принять царство. Жрецы проведут вас через ритуал смывания скверны смертной плоти, чтобы вы могли предстать как Хор, сын богов. Затем вы получите короны. Белую – Хеджет, символ Верхней Масерии. Красную – Дешрет, символ Нижней. Их объединение – Пшент – будет возложено на вас руками Верховного жреца.

Судя по его позе, кажется, старик что-то ностальгически вспоминал.

– Также вам предстоит получить новые имена. Ваше Хорово имя. Имя Двух Госпожей. Имя Золотого Хора. Потом вы принесете жертвы Маат, богине истины и справедливости, и поклянетесь изгонять Исефет – хаос и ложь. С того момента вы больше не будете принадлежать себе. Вы – зеркало Неба. Ваш голос – это слово богов.

Я сглотнула. Что ж, боги все же лучше, чем сенаторы.

– И наконец, перед всем народом, перед жрецами, знатью и армией вы пройдете через обряд объединения земель. Семтауи свяжет папирус и лотос у ваших ног, скрепляя Верх и Низ. И тогда вы взойдете на трон.

Он слегка склонил голову, голос его стал почти шепчущим, но твердым:

– С того дня солнце будет светить на вас иначе.

Я кивнула в знак благодарности. Многое еще предстояло: столько решений, столько последствий – но я справлюсь. Должна справиться.

– Что ж, а теперь о делах, – сказала я, вновь обратившись к визирю.

Тот незамедлительно начал свой доклад:

– Царь Небтауи, которого вам стоит велеть немедленно забальзамировать, был, без сомнения, храбрым воином. Но во всем остальном...

Визирь Шаахэру тихо закашлялся. Он сделал долгую паузу. И не потому, что боялся сказать лишнего, скорее не хотел, чтобы слова портили образ павшего царя в памяти присутствующих.

– Он мало занимался внутренней жизнью страны. Не строил храмов. Почти не обращал внимания на нужды простых людей. До голода не дошло – но лишь потому, что сами боги отвели беду.

На этих словах Хафра горько усмехнулся. Кажется, он знал больше, чем позволял себе говорить вслух. Но не стал перебивать. Он и так понимал, что не все в Масерии было благополучно.

– А с территориями Латтании... – продолжил Шаахэру. – Было опрометчиво оставлять там наместником бывшего императора. Доверять завоеванному – значит, заранее ждать мятежа.

Я заметила, как на меня направились косые взгляды присутствующих в зале. В них читался вопрос – явный, без прикрас: променяю ли я Масерию на Латтанию? Или приму чужое имя, чужую кровь, чужой трон?

Пусть думают. Никто и никогда не должен знать всей правды. Я люблю свою родину, и она всегда будет моей. Но Латтания станет частью моей страны. Не наоборот.

– Все остальное, юноша, – обернулся Шаахэру к Хафре, – я могу вам показать на свитках. Вы же умеете читать? Приказы, переписка, состояние складов и казны, доклады из других номов. Будущая царица, не будете ли вы против, если мы направимся в хранилище?

– Все, что потребуется для блага Масерии, – сказала я, мягко улыбаясь Хафре. – Иди. Но после не теряй время. Отправляйся в Институт.

Юноша выпрямился. Его глаза метнулись к выходу, но тут же вернулись ко мне. Он не хотел оставлять меня одну. Это было видно. Но спорить он не мог. Не сейчас. Да и я не оставалась одна – Хенса все еще стояла в стороне, словно тень, неотрывно следя за мной.

Когда мужчины удалились, я поднялась с трона. Подошла к почитательнице Амона и впервые позволила себе короткий, почти личный жест.

– Может, прогуляемся по саду? – спросила я тихо.

Она молча кивнула. Опустила взгляд – ее серые глаза стали еще бледнее. Она была такой красивой, женственной и эфемерной.

Мы направились к проему, куда ранее повели мою мать. За нашими спинами тут же раздались тяжелые шаги – вадж. Конечно же, он последовал за нами, как и всегда. Его молчаливое присутствие начинало раздражать. Я, не скрывая недовольства, обернулась к Кеметимибу:

– Подождите нас здесь. И никого не пускайте.

Тот лишь молча кивнул, остановившись. А мы вышли в сад.

Глава IV

Перед нами раскинулась симметричная площадь, обрамленная рядами сикомор. В центре сада – вытянутый прямоугольный бассейн с прозрачной водой. В нем плавали лилии и лотосы – синие, белые и розовые. Поверхность воды отражала солнечный свет, и казалось, что сам Ра благословил это место своим взглядом.

По краям бассейна – дорожки из утоптанной глины, вдоль которых росли финиковые пальмы, гранатовые и фиговые деревья. Здесь же высаживали пахучие травы – мирт, иссоп, мяту, а в специальных глиняных кадках – благовонные кусты хна и ладана. Сад источал густой, терпкий аромат жизни. Птицы щебетали в ветвях, и издалека доносился ритмичный шум Хапи. Наконец меня посетило ощущение уединения.

Я шагала медленно, чувствуя, как теплый ветерок касается лица, треплет края моего голубого платья. Хенса шла рядом, но чуть позади. Мы молчали.

Я остановилась у кромки бассейна и наклонилась – вода дрожала от легких дуновений ветра, и мое отражение в ней расплывалось. Я провела пальцами по прохладной поверхности и заговорила, не оборачиваясь:

– Здесь тихо.

Хенса подошла ближе. Ее взгляд встретился с моим в воде.

– И что ты слышишь в этой тишине?

Я повернулась к ней.

– Себя. И пожалуй, страх. Сейчас я понимаю – все только начинается.

Хенса, не дожидаясь приглашения, присела рядом со мной на край каменного бортика. Ее движения были спокойны, грациозны, словно она чувствовала себя здесь как дома. С легким всплеском она опустила ноги в воду. Ткань платья намокла и потемнела, расползаясь по ее лодыжкам, как водоросли.

– Ты, наверное, хочешь узнать, почему я приняла твою сторону, – сказала вдруг она. Ее голос был тихим, но звучал уверенно. Ни капли смущения.

Да, именно это я и хотела спросить, но не решалась. Я изучала ее профиль – тонкий нос весь в веснушках, миниатюрный подбородок, пушистые, рыжеватые волосы, которые слегка завивались от влажного воздуха. В этом лице не было ничего масерского. Ее кожа, ее походка, ее привычка смотреть в глаза чуть дольше, чем принято, выдавали ее: она чужестранка. Но откуда?

– Сначала Меритмут приставила меня к тебе, – начала она, заглядывая в водную гладь. – Сразу после того, как ты выбрала стать хенеретет. Она не думала, что ты опасна. Она боялась, что тебе причинят вред. Добрая она женщина. Богами нам послана. Нам, с чужих земель – прислужникам Сета.

Я слушала ее и не удивлялась. Это похоже на Меритмут. Она никогда не говорила мне об этом напрямую, но теперь я понимала, почему Хенса всегда была рядом.

– Я просто помогала ей, – продолжила почитательница. – Следила, чтобы ты была в безопасности. А потом...

Она замялась. Губы ее дрогнули, и я повернулась к ней, почувствовав, что приближается нечто важное.

– Потом мне были... видения.

Мои брови взлетели вверх.

– Со мной заговорили боги, – выдохнула она, и впервые за все это время ее взгляд нашел мой. Было в нем что-то странное: не фанатизм, нет, скорее, чистая, тяжелая уверенность. – Клянусь своим ка, Наура. Я думала, что схожу с ума. Сначала. Но это повторялось. Снова и снова.

Я затаила дыхание. Внутри что-то сжалось – остро и холодно, как металл.

Голоса. Видения. Слова, звучащие не в ушах, а глубже – изнутри тебя. Я тоже их слышала.

– И что они говорили тебе?

– Что ты избрана, – ответила она без паузы. – Что ты должна жить. И что я должна сделать все для этого.

По спине пробежали мурашки. Меня снова охватило то странное ощущение, будто я стою у подножия чего-то огромного – древнего и живого. Конечно, я могла бы списать ее слова на безумие. На яды, на сны, на сугубо женскую впечатлительность, как бы сказали у меня на родине. Но... я ведь тоже их слышала. Голоса.

Может, нас просто кормили одной и той же пищей, а она была отравлена? Или воздух в храме так воздействовал на разум? Все возможно. Но...

Я не успела задать следующий вопрос. За спиной послышались быстрые шаги. Я мгновенно поднялась. Сердце подскочило к горлу.

Нужно носить с собой оружие.

Но это была не угроза. Это была моя мать.

Октавия появилась между высокими сикоморами. Она бросила короткий взгляд по сторонам, словно ища стражу – но вокруг никого не было. Лишь мы с Хенсой и шелест листвы. А когда она убедилась, что никто не подслушивает, ее глаза впились в мою спутницу. С укором. С подозрением.

Хенса медленно поднялась, и на каменные плиты сада с ее подола закапала вода.

– Если ты не возражаешь, я останусь во дворце. Пока... все не уляжется, – сказала почитательница.

– Конечно, – ответила я, осторожно, наблюдая за напряжением между ней и мамой. – Сколько понадобится. Можешь выбрать любые покои. Тут, кажется, осталось немало спальных мест для девушек из гарема, а Небтауи так его и не набрал.

Девушка молча кивнула, скользнула взглядом по саду и уже хотела уйти... но задержалась на миг. Сделала шаг ко мне и, наклонившись ближе, произнесла почти беззвучно, едва шевеля губами:

– Не стоит ей доверять.

Я замерла.

Хенса выпрямилась, развернулась и ушла, оставив за собой цепочку мокрых следов. Как будто вынырнула из другого мира – и снова исчезла.

Мы остались с мамой наедине. Где-то вдалеке защебетала птица, и этот беззаботный звук почему-то казался мне неуместным. Воздух стоял тяжелый, липкий – от жары и тайн.

Мама сделала шаг ко мне. Ее лицо оставалось непроницаемым, но в уголках губ дрожала невыраженная тревога.

– Дочь... пока никого нет... – Она еще раз огляделась. Настороженный взгляд скользнул по кустам, по тропинке, по стене дворца, словно она ожидала, что из тени вот-вот кто-то вынырнет.

И тогда – неуклюже, резко, с движением, которое выдавало ее напряжение – она сунула руку в вырез платья и извлекла сложенный вчетверо клочок бумаги. Край был потемневшим, будто его мяла сотня ладоней. Я напряглась. Пальцы сами потянулись – осторожно, как будто в этом кусочке папируса скрывался яд.

– Что там? – спросила я почти шепотом. Жажда узнать, что там написано, и страх боролись друг с другом, как зверь и гладиатор на арене.

Мама шагнула ближе. Ее лицо вспыхнуло жаром, в глазах плескалась мольба.

– Послание от отца, – выдохнула она с таким напряжением, будто передавала всю значимость момента.

Меня пронзила невидимая игла. На миг все исчезло – сад, мама, воздух из легких. Только слова. Послание от отца. Мысли оплавились, чувства смешались в грохочущий гул.

Руки затряслись. Я развернула листок.

Все внутри меня обрушилось. Огонь и лед, гнев и слабость.

Я уставилась на слова – буквы плясали перед глазами. Его почерк. Корявый, наклоненный. Живой.

Я подняла взгляд на мать. В груди поднималась буря – разочарование, надежда, злость, неверие.

– Поезжай, дочь. – Голос ее вдруг стал острым, как натянутая струна. Она схватила меня за руки – крепко, с силой, неожиданной для уставшей женщины.

Я резко отпрянула, сама не понимая почему. Меня охватил гнев.

– Прошу тебя! – закричала она, отчаяние прорвалось наружу. Ее пальцы дрожали.

– Откуда у тебя это? – Я смотрела на нее, и сердце отказывалось принимать простое объяснение. Все во мне кричало: не верь.

– Твой отец отправил меня сюда. Он не предавал нас!

В ее глазах была настоящая боль. Губы задрожали. Слезы проступили, заливая морщинки у переносицы.

– Лоллиан... Он пытался его защитить... но...

Голос сорвался. Мама всхлипнула, уткнулась в ладони, как маленькая девочка. Ее плечи затряслись. Внутри меня что-то рухнуло. Я разбилась, как глиняный сосуд, ощущая, как сгорает надежда и уголья скорби обжигают изнутри.

Щеки запылали от слез. Горячих, бессильных. Грудь горела – от гнева и от горя. Я шагнула вперед и обняла мать – как можно крепче. Как будто могла спасти ее или себя. Хотелось кричать, но я не успела издать и звука.

– Послание! – Голос ваджа прозвучал как удар. Четкий. Бесчувственный.

Я вздрогнула. Резко сунула отцовскую записку в вырез платья, туда, где бешено билось сердце.

Вытерла слезы – поспешно, как будто их не было. Мама все еще дрожала. Я чувствовала, как ее пальцы сжимались у меня на локте. Так не должно быть. Она не должна плакать.

Вадж вышел из тени, откуда пару мгновений назад появилась мама. Высокий, как статуя, с черными глазами, в которых не отражалось ни сострадания, ни удивления. Я больше никогда не смогу побыть одна.

– Вам послание, царица, – спокойно сказал он.

Пока он говорил, в его руке качался свернутый обрывок папируса, который он быстро передал мне. Даже если он видел, что мои глаза намокли, он не показал этого. Только выверенная вежливость.

– От кого? – спросила я, голос уже был другим. Холоднее. Одной рукой я все еще обнимала мать.

– Я не читаю чужие переписки, повелительница, – с легким кивком сказал он и исчез за деревьями.

Я гладила маму по спине: медленно, ритмично, будто пыталась удержаться на плаву. Пальцы сами развернули свиток.

О Джеди! Я больше не была уверена. Ни в себе. Ни в своих решениях. Ни в своей миссии.

Папирус выпал из рук.

Я уткнулась лицом в мамин жесткий, сбившийся парик, пахнущий потом и благовониями.

И зарыдала. Не как царица. Как дочь. Как сестра. Как девочка, у которой забрали слишком многое – слишком рано. На секунду мне показалось, что Лоллиан подбежал к нам и обнял за ноги.

Долго я не колебалась. Конечно, сомнения были – как без них? – но глубоко внутри все уже было решено – я должна это сделать. Должна посмотреть ему в глаза. Я покажу ему, на что способна. До Лептиса было всего пару дней пути.

Я не знала, где сейчас Хафра – возможно, он все еще обсуждал дела с визирем или уже направлялся в Институт. Хенсу я не хотела тревожить. Мать... мать пребывала в истерическом состоянии, ходила по саду, как призрак, и, похоже, до сих пор не могла принять смерть сына.

Я дошла до тронного зала, где совсем недавно приняла свои первые решения, попросила чистый папирус. Руки слегка дрожали, но я писала быстро, без ошибок. Короткая записка без подписи – получатель и так поймет от кого. Я скатала папирус и вручила его ближайшему слуге.

– Отправьте. Сейчас же.

Он поклонился, поспешив выполнять приказ, и я нехотя обернулась. Вадж, разумеется, стоял позади. Как всегда тихо, точно моя тень.

– Коронацию придется отложить, – сказала я. Мой голос звучал спокойно, хотя внутри все сжималось. – На неделю. Завтра выдвигаемся в Лептис.

Кеметимиб слегка склонил голову. Его широкие брови в свете факелов стали дугой, и я поняла, что он не одобряет мое решение. Но спорить не станет.

– Как пожелаете, царица, – произнес он с ледяным почтением. – Но помните, я служу вам, пока вы служите Масерии.

Я не могла не усмехнуться.

– О, это сложно забыть. Мне на этих переговорах понадобится лишь часть царской стражи. Если захочу, смогу обойтись и без вас.

После я повернулась к слугам:

– Подготовьте провизию. Все необходимое в дорогу. И... – я прищурилась, – и шелк. Много шелка.

Вадж скрестил руки, его губы тронула издевательская улыбка.

– Хотите кого-то задобрить?

Он, очевидно, намекал на отца.

– Он нам пригодится для прикрытия, – пояснила я, хоть и не должна была ничего ему объяснять. – И, Кеметимиб, если я когда-нибудь решу, что вы должны быть в курсе мотивов моих действий, я вам сообщу. А пока... проводите меня в покои. Мне нужно выспаться перед завтрашним путешествием.

Он кивнул и молча повел меня по коридорам дворца. Каждый поворот отзывался в груди тревожной пульсацией. Но усталость взяла свое.

Лишь когда я опустилась на подголовник, тело наконец расслабилось. Тяжесть сна накрыла меня, как плотная ткань. Во сне ко мне прискакал Лоллиан на моем верном коне Альбусе.

Глава V

Когда я проснулась, на улице пели ночные птицы, а с неба – с живота богини Нут – светили звезды. Тело было ватным и одутловатым, как будто спать пришлось на дне Хапи. Хорошо, что можно было поспать еще немного. Что-то мягко коснулось моего бедра. Я вскочила от неожиданности.

– Тише-тише, это я, – прошептал знакомый голос.

Я выдохнула и опустилась обратно, обнимая Хафру и прижимаясь к его груди. Его сердце размеренно стучало под моим ухом. Я попыталась заснуть, но тепло его тела, хоть и успокаивало, не давало покоя. Он не знал. Он не знал, что я запланировала.

Может, лучше молчать? Или... сказать? Подходящего момента все равно не будет.

– Спишь? – наконец сипло прошептала я.

Он отозвался почти сразу. Его рука мягко скользнула по моему плечу, словно обещая, что все будет хорошо.

– Что такое, Наура?

Мое имя так красиво звучало из его уст. А может, дело в масерском акценте? Я прижалась к нему еще крепче, как будто хотела впитать его в себя. И как я вообще собираюсь оставить его здесь одного?

– Я завтра выдвигаюсь на переговоры с отцом. В Лептис, – проговорила я, не открывая глаз. Как будто темнота могла укрыть меня от его ответа.

Он молчал. Долго. Слишком долго. Или так показалось спросонья?

– Во сколько выходим? – наконец спросил он.

Я не ответила. Где-то за окнами шелестели сикоморы, ветер с реки приносил прохладу и запах папируса.

– Я еду без тебя, Хафра, – сказала я наконец.

Я почувствовала, как он напрягся. Он хотел возразить, но я не дала ему сказать и слова. Лишь приподнялась на локтях, чтобы разглядеть его лицо.

– Ты мне нужен здесь. Пожалуйста. Без тебя я не справлюсь. Ты – мой щит. Мой визирь. Как бы я ни хотела пойти с тобой, сейчас ты нужнее тут.

Он молчал. Смотрел на меня. В его взгляде была буря, но он сдерживал ее. Его глаза скользнули по моему лицу, потом ниже – и он еле заметно кивнул. Или мне хотелось так видеть.

Я поцеловала его. Этот поцелуй был долгим, так, будто мы уже прощались. Его руки обвили мою талию, и я поняла: он останется. Он сделает все, как я скажу.

Он притянул меня к себе сильнее. Его ладони скользили по моей коже, а я не отстранялась. Я чувствовала, как замирает мое дыхание, как исчезает все, кроме него. Его губы были горячими, жадными, будто он боялся момента, когда я уйду. Я тянулась к нему с той же отчаянной жаждой – хотелось раствориться в этой ночи и чтобы утро никогда не наступило.

Ткань ночного царского платья соскользнула с меня. Хафра смотрел мне в глаза, будто спрашивал разрешения на каждый шаг. А я не отвечала. Между нами больше не было слов, только прикосновения, только мягкие вздохи, только желание быть ближе.

В темноте он двигался медленно, почти с благоговением. Даже в момент близости он помнил, что я царица. Но я не хотела, чтобы из-за этого он сдерживался. А еще я хотела, чтобы он знал, что это не прощание.

Это обет.

Я очнулась, когда небо за окном голубело, а в комнату проникал теплый воздух и аромат свежей земли. Хафра уже был одет. Он стоял, держа в руке хопеш. Когда юноша заметил, что я проснулась, его лицо озарила легкая улыбка.

– Доброе утро, повелительница, – сказал он тихо.

Я не удержалась и тоже улыбнулась. А вспомнив, что было ночью, и вовсе зажмурилась, закрывая лицо ладонями. Он подошел, наклонился и поцеловал меня в лоб – мягко, осторожно.

– Позову слуг, – добавил он неохотно, уже направляясь к двери.

– Хафра! – окликнула я и села на постели, удерживая его за руку. – Я уверена, ты справишься. Если вдруг понадобится помощь – обратись к Хенсе. Ей можно доверять.

На секунду он нахмурился, будто только сейчас вспомнил, что я покидаю Уасет. Но потом вдруг, совершенно неожиданно, поднял меня на руки и закружил по комнате. Я неожиданно для самой себя залилась смехом. Смеялась, как девочка, а он смеялся вместе со мной, будто на мгновение мы снова были просто пленницей и кормильцем. И на наших плечах не лежало столько ответственности.

Он поставил меня на ноги, коснулся лба своим лбом.

– Собирайся. Я подожду за дверью, – сказал он и, перед тем как выйти, еще раз посмотрел на меня – взглядом, полным нежности и чего-то невысказанного.

Через несколько минут в комнату вошли служанки. Они принесли легкое походное платье и стали помогать мне собираться. От парика я отказалась. Одна из девушек попыталась уложить мне волосы, и я лишь с грустью вспомнила умелые руки Теренции.

Это вернуло меня в реальность.

Мой брат мертв. Теперь я несла ответственность не только за себя, но и за целую страну. Через пару дней встречу того, кто оставил меня во вражеском плену. Моего отца.

А еще я не сказала Хафре самого главного.

Все было готово к отправлению. Пара ослов со снаряжением на дюжину человек, много хлеба, бурдюки с водой. Для меня подготовили лошадь. Когда я гладила ее темную морду, появилось ощущение будто этим я предаю Альби. Но я отогнала эту мысль прочь. Сейчас нельзя было позволять себе слабости.

Я попросила принести хопеш – больше не могла чувствовать себя безоружной.

У входа стояли мама, Хенса и Хафра. Провожали нас взглядами. На людях я не дала волю эмоциям, лишь коротко кивнула каждому.

Хафра, когда я подошла к нему, наклонился ко мне и шепнул:

– Ты не боишься, как народ воспримет, что ты проигнорировала традиции Масерии и не короновалась сразу?

Я боялась. Конечно. Но давно приготовила ответ:

– А как думаешь, если в честь своей коронации я отстраню отца от власти и окончательно подтвержу завоевание Латтании, как они отреагируют?

Он только кивнул. Понял все без лишних слов.

Я снова повернулась к лошади и тяжело выдохнула.

– Удачи, – прошептал он, чуть заметно касаясь моей руки.

Знал бы он, как я ему благодарна. И как сильно не уверена в своих действиях.

– Джеди, сын Эйе, прибыл, владычица, как вы и просили, – сообщил вдруг Кеметимиб, возникший будто из ниоткуда.

Я вздрогнула, резко дернув рукой. Я не сказала Хафре, что Джеди поедет с нами. И теперь мне не хватало смелости даже обернуться.

Из тени шагнул его брат – в полном вооружении, с хопешем у пояса. Он встал на колено передо мной, опустив ясно-голубые, добрые глаза. В них было меньше от Хафры, чем в его движениях – в выправке, в молчаливом достоинстве.

– Рад служить вам, царица. Да будете вы живы, процветающи и здоровы, – громко и четко произнес он.

Я подошла ближе и положила руку ему на плечо:

– Если бы не ты, меня бы здесь не было.

Он поднял на меня глаза – в них светилась вера. Та искренняя, слепая преданность, что я помнила в глазах Альби.

– Я спасу вам жизнь столько раз, сколько потребуется. Клянусь своим ка.

– Я верю, Джеди, – ответила я. И сама испугалась, насколько сильно.

Я взглянула на собравшийся отряд: десяток воинов, вьючные ослы и Джеди, все еще стоявший на коленях. Кеметимиб, по обыкновению, наблюдал за всем с ледяным спокойствием, руки за спиной, спина прямая, выражение лица, не выдающее эмоций.

Я не хотела смотреть назад, но все равно позволила себе короткий взгляд. Хенса сжала руки на груди. Мама пожелала удачи одними глазами. Хафра... он просто смотрел. Никаких жестов, слов, только взгляд. Пронзительный. Только сейчас я поняла, что два ближайших ему человека покидают его. И все из-за меня.

Я надеялась, что он понимал меня.

Я вскочила в седло, зарылась пальцами в гриву лошади, стараясь держать спину прямо. Мои воины сориентировались без команд – тронулись вслед за мной, как только я двинулась с места.

Солнце только начинало вставать из-за пальм, и его первые лучи ложились на песок длинными, вытянутыми тенями. Мы молча проехали мимо дикорастущего тамариска, мимо стен города, мимо караульных, мимо того, что было моей крепостью и моей тюрьмой.

Впереди лежал путь к отцу. К прошлому. К решению, которое должно было убить во мне его дочь навсегда.

Когда стены Уасета скрылись за горизонтом, я повернулась к Джеди, ехавшему рядом. Он был напряжен, но старался не показывать этого. Держался уверенно.

– Ты как? – спросила я.

Он задумался, прежде чем ответить:

– Беспокоюсь за брата.

Я позволила себе легкую улыбку.

– Я уверена, что он справится.

Крепче сжимая поводья, я посмотрела в сторону восхода и, наслаждаясь розовым солнцем, мы замолчали. Молчание не тяготило. Оно связывало нас. Как и долгая дорога вперед – к Лептису, к отцу, к истокам боли и, возможно, исцелению.

Глава VI

Путь предстоял относительно недолгий – четыре, может, три дня, если почти не спать. Лептис находился прямо на границе, и, хотя маршрут был прямым, его нельзя было назвать легким: тропа лежала через масерскую пустыню Имути-тау.

Несколько раз за день мы останавливались у колодцев – дать воды животным, умыть лицо, отдышаться. Все остальное время приходилось терпеть: невыносимое солнце, пыль в горле, горячий песок, летящий в глаза. Иногда Кеметимиб бросал на меня оценивающий взгляд, и я заставляла себя сидеть ровно, даже когда тело ныло от усталости.

Когда солнце наконец начало опускаться и пот перестал пропитывать одежду, вадж подвел своего осла ближе.

– С вами можно поговорить, царица? Пока мы не остановились на привал, – негромко спросил он, бросив взгляд на Джеди, который, казалось, ни на шаг не отступал от меня.

Я нехотя попросила юношу оставить нас. Он бросил хмурый взгляд на Кеметимиба, но все же замедлил шаг и отстал.

– Что вы хотели, вадж? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Да будете вы живы, процветающи и здоровы, владычица, – начал он формально. – Я бы очень хотел вам верить... Но ваши действия, с позволения сказать, кажутся мне не до конца понятными.

Я не ответила. Только сжала поводья. Живот неприятно скрутило, но я не позволила себе дрогнуть. Я не должна была оправдываться перед ним.

– Что именно вы имеете в виду?

Кеметимиб на мгновение тяжело замолчал.

– Я имею в виду, что нахожусь здесь во имя Масерии. Если вы тоже – я на вашей стороне. Но если ваши действия пойдут против интересов страны, я буду защищать ее. Надеюсь, вы меня понимаете.

Я кивнула, не глядя на него.

– Понимаю. Жаль, что вы сомневаетесь в выборе богов.

Он ничего не ответил. Просто оставил одну с безымянной лошадью и нарастающим беспокойством. Я подумала о матери. О Хенсе. О Хафре.

Надо было послушать Хафру и короноваться, прежде чем выдвигаться. Теперь мое решение казалось слишком импульсивным. Слишком эмоциональным.

Я резко дернула поводья, и лошадь ускорила шаг. Хотелось сбросить напряжение, а скорость всегда помогала мне в этом.

До самого привала я так и не смогла успокоиться. Желание повернуть назад росло с каждой минутой.

– Что-то случилось? – спросил Джеди, протянув мне бурдюк с водой.

Ничего не ответив, я сделала несколько глотков – нагретая жидкость обожгла пересохшее горло.

– Может, умоетесь, ваше величество?

– Было бы неплохо, – отозвалась я, принимая его руку и поднимаясь. – Не называй меня так. Можно просто на «ты», Джеди.

Он усмехнулся:

– Постараюсь, Наура.

Он едва выговорил мое имя, словно оно было чем-то запретным.

Мы направились к колодцу, обозначенному в пыли скоплением камней и двумя глиняными сосудами. Вода из него поднималась вручную, при помощи веревки, привязанной к бадье, и скрипучего деревянного рычага. Двое стражников уже черпали воду для отряда – их движения были быстрыми, отточенными, лица усталыми, но собранными. Они расступились, пропустив нас без слов.

Колодец был обложен известняком, гладким и еще теплым от дневного солнца. Кувшины и бурдюки передавались из рук в руки. Воздух был полон горячим песком и запахом. Казалось, будто капли воды, упавшие на кожу, мгновенно испарялись.

Позже воины расположились у огня, разведенного подальше от колодца. Кеметимиб приказал варить чечевицу и подготовить сушеную рыбу. У ног стояли керамические горшки с инжиром и лепешками, завернутыми в тростник. Ослы жевали сухую траву, заплетенную в тугие снопы.

После быстрого ужина мы с Джеди сели чуть поодаль, на плетеные маты, расстеленные на песке. Он все еще держал руку на хопеше, когда в лагере воцарилась тишина, нарушаемая лишь свистом ветра и отдаленным ржанием. Над нами раскинулось черное небо – иссиня-черное, глубокое, расшитое звездами, как шелковая кожа богини Нут.

– Ты спишь? – спросила я, не отводя глаз от звезд.

– Нет конечно, – отозвался он почти сразу и повернул ко мне лицо. Его голубые глаза сияли отраженным светом ночи.

Я вздохнула. Я так привыкла держать все в себе. Иногда, если было совсем невмоготу, делилась с Теренцией, но только в крайних случаях.

Сейчас же внутри все дрожало от непроговоренного – я хотела вылить все, но слова не шли. Может, потому что Джеди так напоминал мне Хафру? Или все дело в том, что он уже один раз спас меня? Почему я ему так доверяла?

У отца всегда были приближенные: Квинт и Эклект. Он доверял им безмерно, звал «лучшими людьми империи» каждый раз, как перепивал вина. Они вечно засиживались у него в покоях, переговаривались до поздней ночи, делили тайны и планы, как буханку хлеба. Я помню, как однажды он сказал, что доверие – роскошь, которой стоит награждать лишь тех, кто заслужил это тысячекратно. И Квинт с Эклектом эту роскошь заслужили.

Так почему мне нельзя было позволить себе того же? Осторожно, не спеша, приблизить к себе нескольких, кто доказывает верность не словами, а поступками?

– Я переживаю за тех, кто остался в Масерии, – наконец произнесла я вслух, будто выпустив на волю долго сдерживаемую мысль.

– Вадж что-то сказал? – Джеди напрягся, и взгляд его скользнул в сторону Кеметимиба. Его силуэт едва угадывался возле тлеющего костра.

– Да. – Я сглотнула.

– Что именно?

– Он заявил, что находится здесь во имя Масерии. И если я оступлюсь...

Я не смогла договорить.

Джеди тихо приподнялся на локтях:

– Мы все здесь ради одной цели. Тебя избрали боги – и я верю, все будет хорошо. Все будет так, как они задумали.

Он начал шептать что-то себе под нос. Наверное, молитву. Я не спросила. Мне вдруг захотелось верить его словам.

Я закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. И в этот момент услышала знакомый голос.

Не сворачивай с пути Маат. Следуй сердцу.

Он звучал откуда-то изнутри. Негромкий, но властный. Я резко села, сердце бешено забилось.

– Что случилось? – Джеди тут же подался вперед. Я смотрела сквозь него, будто пыталась разглядеть еще что-то в пустоте. – Все нормально... в груди что-то заболело.

Но внутри все клокотало. Это был не сон. И не фантазия. Или все же внушение после разговора с Хенсой? Лишь спустя несколько долгих секунд я заметила, как Джеди внимательно наблюдает за мной, явно обеспокоенный.

– Не спится, – выдохнула я и поднялась, сделав пару шагов по песку.

– Давай тогда отвлечемся? – предложил Джеди, поднимаясь следом.

– На что?

– Говорят, ты хороша в бою, – усмехнулся он, подавая мне клинок.

Огонь внутри вспыхнул с неожиданной силой. Я не тренировалась уже давно. Слишком давно. Но стоило взять в руки хопеш, как тело вспомнило вес в руке, холод металла и силу, которую он дает.

Последнее, что всплывало в памяти, – очередная тренировка в сферистериуме. Метание копья. Тогда еще отец пришел понаблюдать за мной. Я промахнулась, и он ничего не сказал, но его взгляд был очень строг.

– Давай отойдем чуть подальше. Не хватало еще разбудить весь лагерь, – предложил Джеди.

Мы захватили бурдюки с водой и прошли несколько десятков петриков от костра, туда, где песок уже начинал остывать под ночным воздухом и приятно щекотал ноги.

– Не смей поддаваться, – предупредила я, вставая в стойку напротив. Он нервно провел ладонью по выбритой голове, и снова мне почудилось в нем что-то от Хафры.

– Постараюсь, – с усмешкой ответил он.

Я атаковала сразу – выпад, еще один, третий. Джеди не успевал отражать удары.

– Так никто не дерется на хопешах! – вспыхнул он, когда я уложила его на спину и направила изогнутое лезвие к горлу.

– В бою важна не техника, а победа, – выдохнула я и протянула ему руку.

Он с легким замешательством принял помощь и встал, отряхиваясь. А я... я едва могла сдержать улыбку. Мышцы пылали, кровь бурлила – как же я скучала по этому чувству.

Мы сошлись почти без слов – и все вокруг исчезло. Был только он, хопеш в моей руке и ритм моего дыхания, сливающийся с ударами сердца.

Металл пел в ночи – глухо, туго, сдержанно. Я атаковала быстро и уверенно, как учили меня лучшие наставники Латтании. Джеди старался – ловко уводил лезвие в сторону, отшагивал, делал обманные выпады, но я чувствовала каждую его мысль до того, как он сам успевал ее сформулировать. В бою он был еще юнцом – хорошим, старающимся, но все же юнцом.

Я шла вперед: шаг, поворот корпуса, острие вбок, потом – хлесткий удар по бедру. Он успевал парировать, но пальцы его скользили. Снова удар. Поворот. Скрежет. Потом резкий выпад – и он едва не потерял равновесие.

– Еще не устала? – бросил он, чуть отдышавшись.

– Нет, – коротко ответила я и пошла на него с новой волной ударов. – Я готова заниматься этим всю ночь.

Мы кружили друг вокруг друга, как два хищника. Его лезвие скользнуло по моему, он снова отступил. Одна нога съехала – я могла воспользоваться этим, но не стала. Дала встать. Он посмотрел на меня, благодарно кивнул и пошел в атаку сам.

Теперь оборонялась я. Его удары стали шире, грубее, в них начала пробуждаться настойчивость. Я блокировала, шагала вбок, чуть наклоняла корпус – и снова переходила в атаку, чуть ли не танцуя. Песок под ногами был мягким, но каждая моя точка опоры была верна. Я чувствовала оружие, как продолжение тела. Я снова была собой.

Потом я развернулась и легким движением сбила его с ног. Лезвие уперлось ему в грудь, а я стояла над ним, тяжело дыша, глядя прямо в глаза. Он рассмеялся, не злобно – почти с восхищением.

– Я сдаюсь. Сегодня точно не мой вечер.

Я протянула ему руку, и он неуверенно, но с достоинством поднялся.

Один бой сменялся другим, и снова – победа за мной. Джеди, хоть и старался, уступал почти всегда. Почти.

Только однажды ему повезло.

Послышался звук шагов. На мгновение отвлекшись, я пропустила удар и Джеди свалил меня на спину.

– Ложитесь спать, ваше величество, – с насмешкой произнес вадж, скрестив руки на груди.

Это подошел Кеметимиб, разбуженный шумом боя.

Глава VII

Следующий день выдался еще тяжелее, чем предыдущий. Жара стала еще более густая и клейкая – казалось, ею можно захлебнуться. Воздух дрожал над песком, будто сама земля была недовольна такой погодой. Колодцы попадались все реже, и вода в бурдюках почти сразу становилась теплой: пить ее было все равно что глотать пар.

Джеди не отходил от меня ни на шаг. Он все так же молчал, но, как только я задавала ему вопрос – пусть даже самый незначительный, – сразу оживал, улыбался, а потом незаметно ускорял своего осла, чтобы поравняться со мной.

Я думала о Хафре. О том, что он сейчас делает, что чувствует. Думала о маме. Снова вспоминала ее слова: как легко жрец может стать царем, если власть в стране ослабевает. Я старалась гнать тревогу, как отгоняют назойливых мух, – но она была настырной. Она возвращалась снова и снова, прилипала к вискам, к шее, к солнечному сплетению. Весь день хотелось спать – не от усталости, а от этого вязкого напряжения внутри.

Когда мы наконец добрались до привала, солнце почти скрылось. Я легла на циновку в ожидании ужина, закрыла глаза – и открыла их только на следующее утро, под запах разогретых лепешек.

Следующим днем мы повстречали караван торговцев. Оказалось, что пыльная, уставшая колонна двигалась из Лептиса – прямо оттуда, куда мы направлялись. Мужчины сгорели на солнце, почти не переговаривались, а если и бросали пару слов, то говорили лениво, по-латтански.

Завидев нас, они остановились. Кеметимиб вышел вперед и, не теряя ни капли достоинства, объявил:

– Склонитесь перед своей царицей, – проговорил он на латтанском.

– Salvete! – поздоровалась с ними я.

Торговцы удивленно переглянулись. Видимо, они никогда не встречали царя Масерии, тем более говорящего с ними на их родном латтанском. Они медленно поклонились. Один из старших что-то пробормотал, потом рассмеялся и достал из сумы две большие гидрии с вином. Подарили грязными руками от чистого сердца.

Вино было горячим, так что мы отложили его на вечер. Караван отправился дальше, а возгласы взбудораженных торговцев еще долго доносились до нас. Я лишь усмехалась. Встреча с ними странным образом подбодрила меня.

С каждым следующим шагом лошади я чувствовала, как приближаюсь к родине. Я почти слышала, как шумит море у берегов Лептиса.

– А какой он, Лептис? – вдруг спросил Джеди.

Жара к тому моменту уже отступила, вечер обволакивал нас багровым светом, и каждый предмет отбрасывал длинную тень. Мы жмурились от закатных лучей. Я улыбнулась.

– Лептис... – протянула я. – Там пахнет солью, жареной рыбой и дымом – и в порту, и в императорских покоях. Mare Nostrum^[18] кажется бескрайним. Мрамор блестит на солнце, как мед, а арки такие высокие, что тебе покажется, будто ты входишь в открытый храм Амона. Лептис всегда живой. Там всегда кто-то что-то празднует. Но больше всего он славится своей ареной. Гладиаторскими боями. Мой отец любит их до безумия. Он говорил, что в крови рождается слава. И что Лептис – город крови и славы.

Я замолчала, прислушиваясь к себе. Почему-то сейчас эти воспоминания казались чужими – будто о них рассказывала не я, а кто-то другой, кто-то, кто давно умер.

– Мы путешествовали туда каждое лето, – добавила я отстраненно, смотря вперед – туда, где дорога терялась в барханах. – Он красивый. И жестокий. Как все, что принадлежит Роулу.

Перед привалом, пока последние лучи солнца окрашивали песок в кроваво-медные оттенки, мы увидели стены города. Лептис был уже близко. Последний привал перед входом в него казался странно тихим. В воздухе висело напряжение, словно ветер приносил с собой не только песок, но и тревогу.

Джеди, как всегда, лег неподалеку. Во время ужина никто особенно не разговаривал. Слышалось только потрескивание костра и звуки разделываемой лепешки. Аппетита не было – да и каким он мог быть, когда ужинали только сухим хлебом и вином, которое наконец остыло, но все равно было терпким, почти горьким.

– Предлагаю войти в город не... не акцентируя внимания на том, что это царский визит, – сказала я негромко, откусывая кусок. Он крошился.

– А как еще? – отозвался один из молодых стражников, почесывая подбородок, на котором проступала щетина. Он все еще не понимал, насколько опасен вход в город для всех нас, несмотря на то что наш главный враг приходился мне отцом.

Кеметимиб усмехнулся и, прежде чем говорить, сделал долгий глоток. Его лицо было расслабленным, даже лениво-веселым – вино начало действовать.

– Как торговцы, – сказал он. – Ведь для этого вы просили шелк, владычица?

Я подняла на него взгляд. Лицо его не выражало ни насмешки, ни лести – только довольную уверенность в собственных выводах. Это раздражало. Все в нем раздражало.

– Именно, – ответила я и чуть прищурилась. – Мы зайдем с разных врат. Бывший император не должен ожидать, что я пришла с людьми. На случай, если...

Я оборвала фразу. Продолжение было не нужно. Каждый понимал, что «если» означало засаду. Мой отец был слишком опытен, чтобы не перестраховаться.

– Но где именно вы хотите встретиться? Как вы передадите ему послание? – спросил Кеметимиб и наклонился ближе. Глаза его осоловело блестели. Сегодня он пил слишком много, будто что-то предчувствовал.

– Мне это не потребуется, – ответила я холодно. Джеди молча подал мне бурдюк с красными подтеками, и я выпила, не глядя на юношу.

– Смилостивитесь, царица, поясните, – не отставал Кеметимиб. Его голос стал тягучим, почти с укором, будто он снова забыл, кто кому должен подчиняться.

Меня передернуло. Я глотнула еще вина и встала, почувствовав в руках дрожь.

– Я его дочь, вадж. – Я говорила тихо, но каждое слово отдавало сталью. – Уж я-то точно знаю, где будут его люди.

– Где же?

– Дослушали бы, Кеметимиб, узнали бы, – отозвалась я резко. – Рядом с аркой Септимия Севера есть попина. Преторианцы отца бывали там каждый вечер, когда не были на дежурстве. Большинство из них знали меня с детства. Они сразу поймут, кто я.

– Попина? – удивленно переспросил Джеди.

– Забегаловка. – Я не хотела объяснять больше, чем нужно. – Мы с Джеди пойдем через ближайшие ворота – без охраны. Вы и остальные стражи – зайдете позже, другим путем. Встретимся там.

– А что дальше? – спросил кто-то, будто боясь произнести другое, более важное: «А если все пойдет не так?»

Я посмотрела в сторону, туда, где во тьме уже лежал Лептис.

– А дальше... будем ждать, – выдохнула я. Снова глоток вина. Оно уже не казалось крепким.

– Поймите меня правильно, царица, но, мне кажется, расхаживать без охраны, по городу, который принадлежал Латтании, очень опасно, – вдруг посерьезнел вадж. – Я бы настаивал на том, чтобы сопроводить вас.

Я выдохнула. Что ж, в чем-то он прав. Да и чем его присутствие мне помешает?

– Буду этому очень рада, вадж.

Стражник явно засомневался в моих словах, но ничего не ответил.

Когда все наконец улеглись, ночь казалась слишком тихой. Я лежала на спине, глядя в темное небо. Сегодня звезды были особенно яркими, как будто кто-то высыпал их горсть прямо над нашей стоянкой. Воздух уплотнялся пылью дороги, дымом от затухающего костра и чем-то тревожным, неуловимым, что витало над нами уже несколько дней.

Почему-то вдруг вспомнился Дом книг в саду Института – укромный угол хенеретет, где всегда пахло папирусом, специями и цветами. Я так и не поднялась на его крышу. Ярет говорила, что оттуда виден весь двор, кусочек реки и звездное небо. Наверное, это и правда невероятный вид.

Я думала, что Джеди уже спит, но, когда повернулась на бок – увидела, что он смотрит на меня.

– Чего не спишь? – спросила я.

Он ответил не сразу. Несколько мгновений просто смотрел, я даже засомневалась, услышал ли он меня.

– Он твой отец, – наконец произнес он. – Я не представляю, как тебе тяжело.

Я снова повернулась к небу. В глазах защипало. Я не моргала, не дышала глубоко – боялась, что, если сдвинусь хоть на волос, слезы все-таки потекут.

– Ты его теряешь, хотя он жив. Мне кажется, это даже хуже, чем если бы он умер.

Его голос был спокоен, но каждое слово отзывалось колкой болью в груди. Мне хотелось перевести разговор на другую тему, сбежать от собственных мыслей, прежде чем они съедят меня заживо.

– Ваша мама... умерла?

Только я произнесла это, как тут же пожалела. Такой вопрос звучал неуместно. Но Джеди лишь слабо улыбнулся и ни капли не обиделся.

– Ее убили, – сказал он. – Царица Тия. Посчитала, что она слишком... наглая.

Я затаила дыхание. Его лицо в полумраке напоминало алебастровую статую, которая стояла на одной из улочек Роула – гладкое, усталое, немного печальное. Но голос продолжал быть ровным.

– Она была лекарем, – продолжил он. – Не ради заработка. Это было ее призвание. Ее дар. Она лечила всех, кто приходил: бедных, богатых, тех, у кого уже не оставалось надежды. Хафра, кстати, часто ей помогал. Ему всегда это было интересно. А я... я почти все детство провел в поле с отцом. Наверное, поэтому мне было легче ее отпустить.

Он присел, впервые убрав хопеш в сторону – он не выпускал из рук оружие даже во сне.

– До Тии дошли слухи о матери. Она то и дело вызывала ее к себе. Ей постоянно казалось, будто с ней что-то не так, хотя она была абсолютно здорова... Но не в этом суть. Однажды царица решила отблагодарить нашу маму.

В его голосе не было горечи, только нотки смирения. Он смотрел на звезды, но я чувствовала, что видел в небе ее – свою мать.

– Ее звали Инисенеб. Она была... невероятно красива. Когда она умерла, люди шептали, что Тия просто не выдержала ее красоты. Завидовала. Ты, кстати, чем-то на нее похожа. Только бледнее. – Он улыбнулся и провел рукой по бритой макушке. – Тия хотела забрать ее в Институт. Сделать шемант – певчей и ближайшей помощницей Супруги бога. Мать отказалась. Никто не знает, но, говорят, она сделала это не в самой мягкой форме. После этого царица велела бросить ее в темницу... а там ей просто перестали носить еду. Мы даже не попрощались. Только спустя пару недель нам вернули ее обезвоженное тело.

Я не сдержалась и положила ладонь ему на предплечье. Я знала, что простое «мне жаль» не подходило. Я знала, если бы кто-то сказал это мне, я бы только разозлилась.

– Как вы оказались в Институте? – спросила я вместо этого.

– Сатседжет знала нашу мать. Пришла к отцу, предложила ему работу: хорошее жалованье, еда. Он не сразу согласился – ему было очень тяжело пережить мамину смерть, хоть он и понимал, что там ей хорошо. Мы же с Хафрой уже на следующий день оказались у них. Брат больше никогда не занимался ле́карством.

Он посмотрел на мою руку и сжал ее.

– Слава богам, что мы там оказались. Все это было не зря. – Он говорил так, будто знал наверняка. Как будто в этом и заключалась вся суть его существования. – Смерть нашей мамы не напрасна. Если бы не она, возможно, ты бы утонула в той реке. А я верю, что тебя не просто так избрали боги. Грядет что-то великое.

Он верил в это – всем сердцем, каждым атомом своего тела. А мне вдруг стало страшно от того, насколько искренней была эта вера.

В ту ночь мне приснился брат.

Я держала Лоллиана за руку. Его пальцы были липкими от инжира, но он упрямо вцепился в мою ладонь, как будто боялся потеряться в собственном доме. Фебруариус, двадцать второй день. Мои последние Каристии. Слуги украсили дворец еще до рассвета: свежие венки из лавра и мирта – сплетенные нашей матерью накануне – висели над ларарием^[19], чуть колыхаясь в вечернем воздухе. Лары^[20] и фигурки предков, вырезанные из дерева, с благословением взирали на нас с домашнего алтаря. Посередине располагалась статуэтка Гения^[21] рода и подношения: лепешки с медом, инжир, гранаты, чаша с вином и сосуд с ладаном.

– Это дедушка? Почему он такой маленький? – спросил Лоллиан, уставившись на одну из фигурок. Его губы были перемазаны в сладком фруктовом соке. Я подняла его на руки, чтобы он мог рассмотреть поближе.

– Да, это твой дедушка – Марк Анний. Он охраняет нас, даже после смерти. Смотрит и помнит.

Лоллиан кивнул. Слишком серьезно для четырехлетнего ребенка. Он верил – и запоминал все, что я говорю. Я знала.

– А можно с ним поговорить?

Я усмехнулась. Вера давно покинула меня, но я не собиралась красть ее у брата. В детстве, когда мне было одиноко, я тоже говорила с мертвыми. Больше было не с кем.

– Можно. И даже нужно. Он услышит. – Я взяла его крошечную ладонь в свою и направила к макушке. – Даже если ты заговоришь у себя в голове. Сегодня все наши предки слышат нас. Каристии были тихим, семейным праздником. Только для самых близких: отец, мама, Лоллиан, я. И никого чужого. Только редкие шаги слуг, которые следили, чтобы ужин подали вовремя.

– А мы пойдем сегодня в склеп? – снова спросил Лоллиан. Последнее время он общался только вопросами. – Там холодно. Я не хочу.

– Не пойдем. Паренталии закончились, – терпеливо объяснила я и поставила его на землю. – И начнутся снова только через год.

– А я не хочу снова, – проворчал он, но тут же отвлекся, заметив мертвого жука в траве. У матери на него не хватало терпения, а его кормилица отпросилась домой в честь праздника. Поэтому сегодня за ним следила я, хотя меня об этом никто не просил. Но я любила такие дни. Мне нравились его вопросы. Его доверие. Его неуловимое, сбивчивое внимание. В триклиний мы шли медленно: Лоллиан прыгал только по светлым камням мозаики. Мы сели за стол: мама – ближе к отцу. Мы – вдвоем, на одной кушетке. Ужин был простой: мульсум, лепешки с маком, финики, теплая чечевица. Немного оливковой пасты для моей мамы все же поставили. В центре стола стояла резная чаша. Отец налил в нее вино и громко произнес:

– Pro salute familiae nostrae^[22].

Он коснулся чашей лба, передал по кругу. Когда она дошла до меня – я склонилась, приложилась к краю, передала Лоллиану. Он хотел отпить, но я прошептала:

– Не пей. Прислушайся, сам дедушка просит. Слышишь? Тебе сейчас нальют самого вкусного виноградного сока.

После трапезы мы снова собрались у ларария. Мама дала Лоллиану благовония, и он сосредоточенно их рассматривал, слегка покачиваясь.

– А дым зачем? – дернул он меня за ткань юбки.

Я поправила венок, чтобы тот не упал с моей я головы, и тихо ответила:

– Чтобы путь к предкам не зарастал. Чтобы они не забывали нас, а мы их.

– А если я забуду? – нахмурился он, пытаясь вернуть маме благовония.

– Я тебе напомню. А потом ты – своим детям. Так мы и живем.

Он долго смотрел, как поднимается дым. Потом, когда мы начали петь гимны, попросился на руки и заснул, уткнувшись мне в плечо. Когда руки совсем устали, я отнесла его в спальню, уложила в подготовленную кровать, поцеловала в лоб. Уже собиралась уйти, как он приподнялся и прошептал:

– Наура...

Пришлось разворачиваться обратно. Я села рядом и пригладила его золотистые кудри.

– Я здесь.

– Расскажи интересную историю.

Я устало вздохнула. Мне уже самой хотелось спать. Но он смотрел на меня так... с той доверчивой преданностью и искренней любовью, которая бывает только у детей.

Словно я была божеством. На секунду мне показалось, что его глаза поменяли цвет. Стали голубыми.

Потом я поняла. Это были глаза Джеди.

Глава VIII

С утра я села на снаряженного шелком осла и, отделившись от стражников, мы с Хафрой и Кеметимибом двинулись вперед. Вчера город казался совсем близко, но теперь еле приближался. Я успела перестать нервничать, а мужчины отряда пообедать на ходу. Пыль стояла плотной взвесью, обволакивая все: одежду, волосы, кожу. Дышать было тяжело, и потому всю дорогу мы молчали.

Город медленно вырастал на горизонте. Сначала – стена. Светлая, ровная, из местного известняка, от белизны которого слепило глаза. Затем башни с зубцами и тонкими древками, на которых прежде развевались флаги Латтании. На одной из башен возвышалась обращенная к пустыне фигура Виктории с распростертыми крыльями.

Крыши домов, храмов и высокие колонны, показываясь сверху под определенным углом, цеплялись за небо. Виднелась арка – триумф, высеченный в камне. Та самая, возведенная в честь императора Септимия Севера. И амфитеатр. Словно город вытягивал шею, чтобы показать свое лицо гостям.

Я задержала дыхание – волна ностальгии накрыла меня вместе с песком. В голове уже вырисовывался план города, улочки, по которым я когда-то гуляла с преторианцами, когда отец отпускал.

Я посмотрела на спутников и указала рукой направо – нам предстояло обойти стену и войти с южных ворот. Таков был план. Спустя еще пару часов мы подошли ближе. Здесь все было иначе: ветер стих, появились пальмы. Я знала, если пройти дальше будут поля, а с востока – море.

Южные ворота Лептиса не блистали мрамором и колоннами, как триумфальная арка, но в их суровой геометрии было что-то властное: две одинаковые башни, тяжелая арочная рама. Камень поблескивал медными заклепками, а у основания вырезались крошечные, почти незаметные волны – напоминание о том, что этот город принадлежит морю, даже если ворота смотрят на пустыню.

У въезда скучали трое стражников: масерец с короткой бородкой, пожилой латтанец с пустыми глазами ветерана и молодой, гладко выбритый новобранец – скорее всего, тоже из Масерии. Из-за ворот доносился отдаленный гул: звон кузниц, крики торговцев и другой свойственный городу шум.

Кеметимиб шагнул вперед, убрал повязку с лица, которая прятала его от песка. Он нес кожаный тюк, из которого нарочито торчал уголок тонкой, струящейся ткани – масерский шелк, сине-зеленый.

– Salve, страж, – произнес он по-латтански с легким акцентом, но достаточно уверенно. – Мы торговцы из Масерии. С шелком.

– Из Масерии, говоришь? – откликнулся стражник с бородкой, переходя на масерский. – Я-то знаю, какой там шелк. Покажи.

Вадж ловко развернул полотно, и солнечные лучи заиграли в переплетениях ткани, как в водной ряби. Страж провел по ней пальцами, кивнул, но не отступил. Было видно – в последнее время здесь часто бывали подозрительные гости.

Я нервно сжала поводья своего осла.

– Бумаги есть?

Я почувствовала, как напрягся и Джеди. А ведь ему еще и приходилось удерживать прихотливого осла ваджа.

– Tabulae commercii остались у посредника в Сабрате, – вмешалась я, медленно выговаривая. – Но в Лептисе нас знают. Мы везем товар для Марции Деметрии.

Это первое имя, что пришло на ум. Я слышала, как отец однажды упоминал его в разговоре с Эклектом – как раз по дороге домой из Лептиса.

Ветеран смерил меня взглядом, будто взвешивая сказанные слова, ткань Кеметимиба и наши намерения. Молодой страж же заглядывал в тюки – без интереса, скорее от нечего делать.

– А вы кто, puella^[23]? – спросил латтанец.

Вопрос застал меня врасплох.

– Моя жена, – вмешался Джеди, вновь спасая меня. – Не смущайтесь ее акцента, добрейший человек, она всю жизнь прожила в Роуле, дочь торговца. Но, встретив пару лет назад ее в Сабрате, я не смог устоять.

Мое сердце пропустило удар. Молодой масерец хмыкнул. Похоже, ему были знакомы романы с латтанками. Он быстро перевел все своему начальнику.

– Ладно. Проходите, – сказал старший и махнул рукой. – Береги ее. Достойных латтанок в этих землях осталось мало.

Створки распахнулись, и мы вошли в город.

Сразу за воротами я выдохнула. Воздух стал другим – влажным, наполненным жизнью. Не оборачиваясь и не останавливаясь, я свернула вправо, и мои спутники последовали за мной. Узкая улица вела мимо кожевенных мастерских: вонь уксуса и дубильных смесей щипала нос, но казалась почти родной. Мальчишки с корзинами фиников, мул с колокольчиком, женщина в длинной тунике с гидрией на голове – все сливалось в пестрый, шумный калейдоскоп человеческой суеты. Иногда маячили колоннады, из одного уютного домика тянулся дым очага, кто-то пел на латтанском. Я улыбнулась, даже не замечая этого, и мурашки побежали по коже.

Я дома.

Прохожие были самыми разными – и по одежде, и по происхождению. Вот латтанец с аккуратно уложенными волосами в тунике с пурпурной каймой, за ним – раб с тяжелым сундуком. Темнокожий нибутянин в белой хламиде, босой, нес корзину сушеных трав. Пожилая масерка, с закутанным лицом, с signaculis на запястьях и амулетом Беса, медленно жевала хлеб. Дети – полуобнаженные, с медными браслетами на щиколотках – ловили ящериц между колоннами. Рабы – грязные, потные, с гидриями на плечах, в кожаных сандалиях. Один тащился с клеймом на шее: tene me ne fugiam.

– Что это значит? – тихо спросил догнавший меня Джеди.

– Держи меня, чтобы я не сбежал, – перевела я.

С каждым шагом запах улиц менялся: оливковое масло, навоз, корица, пот, ладан, жареная рыба. Камень под ногами был теплым от солнца. Дорога выпрямилась – и перед нами открылся вид на арку. Арка Септимия Севера. Она не преграждала путь, наоборот, обрамляла его: четыре пилона были соединены арками – центральной и боковыми, увенчанными фронтонами. Барельефы были четкими, будто вырубленными вчера: император в латах – в бою, верхом, и в мантии – приносящий жертву. Над ним орлы, пальмовые ветви, богиня Рома, обнимающая Лептис. На пьедестале золотыми буквами сияло:

– Император Луций Септимий Север, благочестивый преемник Пертинакса, величайший Август, – перевела я, предупреждая вопрос юноши.

Я обернулась и встретилась взглядом с Джеди и ваджем. Возможно, им это все казалось чужим. Но я любила Латтанию: ее культуру, ее мраморные города, ее наследие. Я была ее частью.

Мы не сговариваясь прошли под сводом арки. Под ногами хрустела ровная мозаика из тесаного известняка. Прохлада в тени была короткой, но ощутимой. Впереди открывалась площадь – форум, сердце города. Здесь стояла базилика, где иногда вершили суд, и курия, где заседали декурионы. А над всем этим возвышалась статуя Септимия: рука поднята, перст указывает вдаль, туда, где море.

– Он указывает на Роул? – спросил Кеметимиб. Я удивилась, что вадж интересуется этим, но виду не подала.

– Да. Хотя, пожалуй, пора распорядиться, чтобы указывал на Уасет.

– Почему Септимия так много? – Джеди склонился к моему уху. Мне было приятно его внимание к этому городу.

– Он родился здесь. Когда стал императором, привел сюда легионеров, рабов, архитекторов. Построил новый форум – вдвое больше прежнего. Выложил все мрамором. Возвел арку. Отстроил гавань, провел акведуки, ввел налоговые льготы. Сделал Лептис столицей провинции. Даже титул носил – Сын Лептиса... Мы почти пришли.

Мы остановились у деревянного ограждения, привязали ослов, сняли с них мешки с шелком.

– Там... это храм? – Джеди в который раз окинул город взглядом, останавливаясь на массивном здании.

Я прищурилась, следя за его жестом.

– Да. Геркулес. Видишь дубовый венок на фронтоне? Это его знак.

Храм возвышался на каменном подиуме. Его колонны были вырезаны из местного известняка. Он выглядел старше и мрачнее других построек. На ступенях стояли жрецы в коротких туниках, о чем-то тихо переговариваясь. Может, мне только показалось, но я ощутила запах горелых костей, едва взглянув на них.

– Он был покровителем этого места еще до латтанцев, – продолжила я после недолгой паузы. – Потом мы просто дали ему имя, а божество осталось прежним.

Под «мы» я имела в виду латтанский народ. Но когда произнесла это вслух, сразу пожалела об этом, опасаясь едкостей от ваджа.

Между двумя покосившимися домами нас уже ждала попина. Я глубоко вдохнула запах жареного лука и дешевого вина. Уже вечерело, и в заведение начинали стекаться люди: шум, хор голосов, звон глиняной посуды.

– Вадж, разделяемся, – бросила я, скользнув взглядом по его лицу. – Ищи кого-нибудь из наших. Будьте на позициях.

Он молча кивнул и отошел, давая нам войти первыми.

Меня затрясло. Руки выдавали волнение, в горле пересохло. Джеди, заметив это, сжал мою ладонь – как тогда, на казни Сатседжет. Его прикосновение было теплым, живым, и оно придало мне сил. Я приободрилась и толкнула дверь попины.

Тусклый свет свечей заливал стены, исписанные фресками. Обнаженный Силен^[24] обнимал смеющуюся вакханку, над ними – гроздья винограда и хохочущий Эрот^[25]. Пол – утрамбованная земля, местами выложенная крупной мозаикой. Из кухни тянуло чесноком и дымом – в очаге кипело нечто в огромной глиняной посудине.

Мы прошли внутрь и заняли стол в тени – пока что свободных мест было достаточно. Публика была та же, что и на улицах: моряк с перевязанной ногой, куртизанка с заколкой в форме анха, жующая оливку, легионеры, торговцы. Я быстро осмотрелась – среди них были и мои люди. Стало немного спокойнее.

Нам без слов плеснули в глиняные чаши кислого, разбавленного вина. Настоящая дрянь – слабое, как вода, с привкусом уксуса и заплесневелого винограда. Мы отказались от еды. Девушка, принесшая напитки, скрылась прежде, чем я успела рассмотреть ее лицо – тонкая, бледная тень, исчезнувшая между столов.

Начиналась самая мучительная часть плана. Ожидание. Я опустила взгляд в чашу, сделала пару глотков. Горло слегка обожгло – больше от нетерпения, чем от крепости напитка.

Прошло всего несколько минут, как к нам грациозно подошла она – девушка с заколкой в форме анха. Парик ее был туго заплетен в тонкие косички, одна из которых выбилась и скатилась на щеку. Она небрежно накрутила ее на палец, глядя прямо на Джеди.

– Масерец? – Голос ее был сладкий, певучий, с характерным лептисским говором. Она слегка склонила голову, жеманно улыбаясь. – Ты симпатичный.

Я молча осмотрела ее с ног до головы и только потом почувствовала, как мои брови поползли вверх. Она была, надо признать, красива – гибкая, уверенная в себе. Ее бедра были шире моих, а грудь – полнее. Примерно моего возраста, может, чуть старше. Таких я встречала в кварталах по типу Субуры, когда сбегала из дворца – женщин, чей голос не дрожал даже перед претором, которые знали, чего стоят их тело и взгляд.

Джеди же смотрел только на меня. Его сине-голубые глаза были спокойны, как вода в колодце. Ни одного движения в сторону фривольной красавицы.

– Как тебя зовут? – не отставала та, слегка наклоняясь вперед так, что ее грудь почти касалась края стола. – Хочешь, сыграю тебе на флейте?

Я сделала вид, что разглядываю зал. Публика становилась шумнее, столы – заполненнее. Я заметила ваджа – он уже разговаривал с каким-то широкоплечим латтанцем, но, уловив мой взгляд, незаметно кивнул. Все шло по плану.

– Я с женой, – раздался голос Джеди.

Я повернулась к нему, не скрывая удивления и легкого тепла, проступившего в груди.

Куртизанка медленно перевела взгляд на меня. Ее глаза прищурились. Она окинула меня таким же оценивающим взглядом, как до этого я ее. И хотя она не сказала ни слова, я почувствовала укол то ли насмешки, то ли презрении. От ее ухмылки я невольно сжалась.

– Когда мужчин это останавливало? – усмехнулась она и, наклонившись еще ниже, провела пальцами по слегка отросшим волосам Джеди.

Тот молча поймал ее руку и мягко отодвинул.

– Я ни на кого, кроме нее, даже смотреть не могу, – сказал он с такой уверенностью, что даже я смутилась. Затем обернулся к проходящей мимо девушке, которая, видимо, разливала напитки: – Принеси еще вина мне и моей спутнице.

Bona meretrix^[26] фыркнула. Ни смущения, ни обиды – только легкое раздражение. Видимо, отказывали ей редко. Она смерила меня холодным взглядом, скорчила недовольную гримасу и, вздернув подбородок, пошла к следующему столу.

Я выдохнула. Этот короткий эпизод вновь убедил меня в том, что взять с собой Джеди было правильным решением. Он был не просто соратником. Он был по-настоящему рядом.

– Спасибо, – сказала я ему тихо. Он ничего не ответил – только чуть сжал мою руку под столом.

– Наура? – С соседнего стола, скрытого за спиной Джеди вдруг раздался удивленный голос.

Я вздрогнула и инстинктивно вытянула шею.

Эклект.

Меня будто ударило волной, по позвоночнику пробежал холод, в груди разлилось что-то горячее и щемящее. Все внутри сжалось – от страха, от радости. Передо мной стоял друг моего отца. Частичка прошлого, как будто вырванная из совсем другой жизни, где я еще не знала, каково это: бояться, выживать, ненавидеть и управлять страной.

Но то, что произошло дальше, выбило из легких последний воздух.

Мужчина в военной тунике, сидевший напротив Эклекта, вскочил, будто не поверив своим ушам, и обернулся.

Отец.

Я сразу узнала его, хоть внешне он изменился. Волосы стали длиннее, щетина гуще, а лицо – суровее. Он выглядел усталым, чужим... и все же в нем по-прежнему оставалась та императорская стать, которую я знала с детства. Даже здесь, в захудалой попине, он сохранял достоинство.

Глаза защипало. Я смахнула влагу – не отдавая себе в этом отчета – и, прежде чем поняла, что делаю, уже оказалась в его объятиях.

– Доченька моя... – выдохнул он.

Он прижал меня крепче. Я зажмурилась, уткнулась лбом в его кожаный нагрудник – тот, что носили преторианцы. Запах дыма, металла и чего-то знакомого. Того, что пахло домом... когда-то.

– Как ты мог? – Голос предательски дрогнул.

Мы никогда не позволяли себе такой близости – ни в стенах дворца, ни на людях. Мы были из той семьи, где чувства прятали за масками долга. Поэтому спустя несколько мгновений я вспомнила, где мы находимся, и, слегка толкнув его в грудь, отстранилась и огляделась. Несколько людей украдкой покосились в нашу сторону, но никто не произнес ни слова. Только вадж – я заметила, как он внимательно наблюдает, но, поймав мой взгляд, спрятал лицо в чаше с вином.

Я повернулась к Джеди. Он молчал, но по его лицу было видно: он напряжен. Губы поджаты, взгляд – настороженный. Он встал и подошел ближе к столу, за которым теперь все сидели, явно ожидая продолжения.

Я увидела рядом с Эклектом Квинта, еще одного давнего товарища отца, и незнакомую женщину с густыми черными волосами. Она сидела к нам спиной, но, почувствовав наше приближение, повернула голову. Моя кожа покрылась мурашками. Черные глаза, пронизывающие, тяжелые. Отец положил ладонь ей на плечо, почти ласково, но в этом жесте ощущался приказ.

– Марция, прогуляйся.

Женщина задержалась на секунду, будто хотела возразить, сказать что-то, но передумала. Затем шумно отодвинула стул и прошла мимо меня, не отводя взгляда от бывшего императора. От ее холодной ярости я невольно отшатнулась.

Я не понимала, как себя вести. Этот человек бросил меня в плену. И все же... он оставался моим отцом.

Я с трудом собралась, расправила плечи.

– Папа, это Джеди, – представила я подошедшего юношу. – Мой верный страж.

Джеди уважительно кивнул, чуть опустив подбородок. Он держался уверенно, но все еще настороженно – как человек, готовый в любую секунду прикрыть меня собой.

Отец кивнул в ответ, выражение его лица оставалось почти непроницаемым.

– Рад, что ты нашла союзников, – произнес он ровно. – Присаживайтесь. Нам есть о чем поговорить.

Тон его был таким же, как раньше – когда он обсуждал дела империи, как будто речь шла не о дочери, вернувшейся из плена, а о политической обстановке.

Я села напротив него вместе с Джеди, ощущая себя одновременно маленькой девочкой и чужой ему женщиной. За этим столом начиналась совсем другая игра. Слишком личная, опасная и очень важная.

Глава IX

– Почему ты в простой военной форме? – набросилась я с расспросами. – Ты же... остался наместником.

Отец горько усмехнулся. Его лицо было подернуто пеленой усталости – прежнего, высокого, несгибаемого Луция в нем все же осталось пугающе мало.

– Я знал, что ты прибудешь, – сказал он тихо, глядя куда-то мимо меня. – Я знал, как ты будешь меня искать. Мы же... одна кровь.

Эклект, сидящий рядом, кивнул и наклонился ближе.

– Мы дежурим тут каждый день, – добавил он. – Ждали. Искали тебя в каждом посетителе.

Я откинулась на спинку стула. Глиняная чаша, которую мне сразу наполнили плохим вином, липла к пальцам. Все тело дрожало от воспоминаний, от злости, от боли. Я не знала, что именно чувствую – только то, что буря внутри вот-вот вырвется наружу.

– Что случилось с Лоллианом? – выдохнула я наконец. Я должна была спросить. Должна была знать.

Отец отвел взгляд. Его пальцы медленно сжали край стола, костяшки побелели. Зал шумел многочисленными голосами, но для меня все замерло, сгустилось, как вино в кувшине. На секунду мне показалось, что он взглянул на Кеметимиба, сидящего за соседним столом. Но когда его глаза заблестели и губы дрогнули, я почувствовала стыд за свою подозрительность.

– Я не смог... – прошептал он, едва слышно. – Я...

Квинт, молчаливый как тень, положил руку ему на плечо. Эклект придвинул чашу с вином. Отец залпом осушил ее.

– Моего единственного сына убили в ту же ночь. – Голос стал глухим, разбитым. – Когда тебя и твою мать утащили в неизвестность. Я думал, вы все мертвы. Пока она не вышла на связь. А сегодня утром... Сегодня я получил весточку. Вначале не поверил, но потом вспомнил – это ведь я тебя вырастил. Яблоко от яблони...

Джеди, сидевший рядом, выпрямился. Его спина стала ровной, будто в любую секунду он мог вскочить. Я положила ладонь ему на бедро – не сейчас.

– Это правда? – прошептал Эклект, с каким-то почти детским восхищением. – Наша девочка... дочь Луция... правительница Масерии?

Отец посмотрел на меня. В его взгляде было нечто, чего я никогда не видела – настоящая гордость. Чистая, сияющая. Та, к которой я тянулась всю свою жизнь. Та, что так редко возникала в его глазах.

Мое сердце затрепетало, но я не позволила себе раствориться в этом. Я не делала этого ради его признания. Ведь так?

Я кивнула.

Отец приподнялся в кресле и проговорил с какой-то торжественной теплотой:

– Я ждал дочь, а пришла царица. Гордость династии Антонинов.

Слова проникали в мои уши, но не доходили до моего сознания. Одновременно грели меня и царапали своими когтями. Может, он все-таки не специально нас предал? Может, это все обстоятельства?

Квинт что-то шепнул отцу. Тот коротко кивнул, вернувшись к реальности и забрав меня с собой.

– Ладно, дочь. Наше семейное воссоединение – это важно... но мы не можем больше откладывать важные дела. Нужно обсудить судьбу страны. Как император я обязан...

– Бывший император, – вырвалось у меня. Громче, чем нужно. Горло сжалось от страха.

Он замер. На миг. Его губы чуть приоткрылись, будто он хотел возразить, но ничего не сказал. Только кивнул.

– Да. Ты права, suavissima filia. Для этого у меня есть ты.

Мои пальцы крепче сжали ногу Джеди под столом. Он все еще был напряжен, как струна.

– Что ты имеешь в виду? – Каждый мускул в моем теле затаился.

– Ты теперь сможешь стать наместницей масерских территорий, – спокойно пояснил он. – Выйдешь замуж. Будешь счастлива. Ты создана для этого.

При этих словах он покосился на Джеди.

Моя вторая рука скользнула в складки походного платья, нащупывая хопеш.

– Наместницей? Ты говоришь с владычицей Верхней и Нижней Масерии и всех территорий, принадлежащих ей, отец. Ты говоришь со своей царицей.

На секунду воцарилось молчание. Затем мужчины переглянулись... и вдруг рассмеялись. Смех был низкий, оглушающий. Квинт хохотал, стуча кулаком по столу. Эклект плевался слюной и вином.

Отец вытер глаза от смеха, как будто я сказала нечто очень наивное.

– Дочь. О, моя любимая дочь. – Он покачал головой, все еще усмехаясь. – Масерия? Пусть твой спутник не обижается... но страна, где все держится только на вере в богов, – это не государство. Это миф. Утопия. Ты правда хочешь выбрать ее, а не империю, где все честно, логично, подчинено разуму и законам? Родную землю? Зачем тебе вообще статус царицы? Для ощущения собственного достоинства?

Он поднял чашу, призывая принести еще вина, и, не дожидаясь ответа, продолжил:

– Прекращай эти игры сейчас же. Отправляйся обратно. Признай мое правление. Живи себе спокойно и счастливо, как наместница.

Когда девушка принесла еще вина, я не смотрела на нее. Я смотрела только на него. На лицо человека, чью кровь я носила в себе, но который больше не был мне родным.

Теперь он казался мне совершенно чужим. Даже противным. Мои черты, которые я замечала в нем, вызывали отвращение. Как будто я смотрела на свое искаженное отражение, видя в себе все самое плохое.

– Человек, бросивший свою семью в плену врага, не достоин быть императором, – сказала я, наклоняясь ближе. Голос стал тише. Холоднее. – Ты не смог защитить троих самых близких тебе людей. Как ты собираешься защитить целый народ?

Я смотрела прямо в его глаза.

– Ах да, – я наклонилась еще ближе, – ты ведь и этого не смог.

Попина замерла. Вначале я подумала, что мне показалось, но в питейном заведении и правда наступила тишина. Воздух накалился, как перед грозой. Я посмотрела на Джеди – его рука лежала на рукояти хопеша.

Я снова взглянула на отца. На мгновение – всего лишь одно мгновение – мне показалось, что в его глазах мелькнула любовь. Сожаление. Но, когда он открыл рот, я поняла, что ошибалась.

– Взять их, – спокойно приказал он.

Раздался звон стали. Он был почти музыкален, но следом за ним на пол, столы, стены начала литься кровь. Комната вспыхнула алым как сухая трава, к которой поднесли факел.

Джеди вскочил с места.

– Беги! – Его голос разрезал гул попины.

Я опрокинула табурет и метнулась в сторону выхода, но не сделала и трех шагов, как из ниоткуда выросла bona meretrix, в волосах которой блеснул анх.

– Ты никуда не пойдешь, – прошипела она, занося руку с ножом.

Я отбила удар, даже не успев достать хопеш. Второй. Третий. Все было слишком быстро. Она была ловкой, извивалась, как змея. Но мне все же удалось выдернуть заколку из ее волос, что отвлекло девушку. Я ударила острой стороной заколки ей в живот. Потом в шею. Глаза подставной куртизанки расширились – и погасли.

Я достала хопеш и обернулась. Зал теперь казался гладиаторской ареной: столы опрокинуты, свет свеч трепетал, будто от ветра. Тела. Крики. Кровь. Это была самая настоящая резня.

Я увидела, как Джеди сражался сразу с двумя. Квинт и Эклект шли на него слаженно, как львы, натренированные на убийство гладиаторов. Он отражал удары изо всех сил, но хватало одного взгляда, чтобы понять: долго он не продержится.

– Вадж! – закричала я, и тот по моему зову бросился к Джеди, прикрывая его с левой стороны.

Я не успела сделать к ним и шага, как меня атаковали двое в преторианской броне. Я отразила выпад меча, шагнула вбок – клинок проскользил мимо. Второй напал сзади, я почти успела обернуться. Боль вспыхнула в плече, но я все еще держалась. Я била яростно, с отчаянной силой, так, что один из нападавших отпрянул, хватаясь за лицо. Второй, слава богам, поскользнулся на крови bonae meretrices. Я отбросила хопеш и, подняв латтанский меч первого мужчины, проткнула второму грудь.

Хлюпающий звук. Крик. Звон.

Я обернулась к Джеди и увидела, как вадж, раненный, сжимает живот. Его хопеш выпал. Он медленно повернулся. И сзади, бесшумно, как тень, подошел отец.

Он вонзил лезвие ему в спину – резко, быстро. Вадж дернулся и осел.

Нет. Нет, нет.

Я бросилась к нему сквозь шум, крики и кровь. Мир сузился. Я больше ничего не слышала. Только свое дыхание. Только пульс. Я упала рядом, схватила его за грудь, за руку. Его глаза уже стекленели. Но он смотрел на меня.

– Я верю тебе, – сказал он, слабо улыбнувшись.

И умер.

Он мне не нравился. Я презирала его – за холодность, за подозрения, наглое поведение. Но сейчас я гордилась тем, что он хотя бы пару дней моего правления пробыл ваджем царской стражи. Ведь достойнее человека для служения своей стране я не встречала. Он до последнего защищал не меня, не Джеди – а Масерию.

Слезы хлынули прежде, чем я успела их сдержать. Чего-чего, а смерти ваджа я не ожидала. Это был последний человек, которому сегодня суждено было умереть.

– Нет... нет... – прошептала я.

Крик Джеди.

Я вскочила. Он был окружен. Эклект нападал сбоку. Я бросилась к ним, отбивая мечом удар другого воина. Джеди уже хромал, но продолжал биться.

– Сзади! – крикнула я, и он увернулся от выпада Квинта.

Мы сражались вместе, спина к спине. Я больше не думала. Мои движения были продолжениями ударов Джеди, и наоборот.

Эклект резко развернулся и по голове моего напарника стукнула рукоять его меча. Джеди упал, как кукла, ударившись лицом об пол. Снова кровь.

– Не трогайте его! – закричала я, но в ту же секунду все померкло. Мир провалился в темноту.

Тишина.

– Закроешь глаза – расскажу, – поставила я условие, поглядывая на младшего брата с игривой строгостью. Лоллиан сразу же зажмурился и прижал ладошки к лицу. Кажется, ему стало тяжело дышать, и поэтому он открыл рот.

– Уговорил, – рассмеялась я, осторожно проведя пальцами по его мягким, чуть вьющимся волосам.

Я устроилась поудобнее на краю его постели, прислонившись к изголовью, и начала свой рассказ:

– Она была царицей нового города – Карфагена. Сейчас этот город давно уже принадлежит Латтанской империи, как и вся страна Ханаан... Но тогда все было иначе. Ее звали Дидона, она была дочерью царя Бела. Народ почитал ее за мудрость, за твердость, за верность памяти мужа, которого она поклялась оплакивать до конца своих дней. – Я на секунду замолчала, проверяя, дышит ли Лоллиан. Он лежал неподвижно, только пальчики, которыми он прикрывал глаза, нетерпеливо подрагивали.

– И вот однажды прибыл он, – продолжила я. – Эней, сын богини Венеры, беглец из павшей Трои. Когда Дидона впервые встретила его, она увидела в нем не просто странника. Она увидела в нем свою судьбу. Любовь вошла в ее сердце, как стрела – быстро, остро и навсегда.

Лоллиан чуть вздохнул, но глаз не открыл.

– Они укрылись в пещере во время грозы. Там, под грохот неба, она назвала его своим мужем. Так решили боги, думала она. Но у богов были другие замыслы. Юпитер напомнил Энею: его судьба – не любовь, а Роул. Ему суждено основать новый город, новую империю. Поэтому Эней собрался плыть, но не осмелился сказать царице правду. Дидона узнала обо всем сама. Ее крик, говорят, был слышен даже на Освейских островах. Она умоляла его остаться. Плакала. Проклинала богов, его, себя... А он лишь повторял ей в ответ одно и то же: «Italiam non sponte sequor»^[27].

Когда Эней все же уплыл, оставив ее навсегда, Дидона развела костер, чтобы сжечь его одежду. Но сожгла не ткани – а свое сердце. Пронзила грудь мечом, который он оставил, и прошептала перед смертью: «Пусть из моих костей восстанет мститель!»

И так судьба Дидоны слилась с судьбой Карфагена. И так зародилась ненависть ханаанцев к Роулу.

Я замолчала. Комната наполнилась тишиной. Я уже подумала, что брат уснул, но тут он приподнялся на локтях, открыл один глаз – и спросил:

– Это правда?

Я усмехнулась и пожала плечами:

– Эту историю написал Вергилий. Спросишь потом у него сам.

Лоллиан поежился, устроился поудобнее на подушке и уже сонным голосом попросил:

– А можно еще одну? – Его маленькие ножки задергались под одеялом – так он делал всегда, когда надеялся уговорить.

– Ну уж нет, – запротестовала я, поднимаясь с постели. – Обещаю рассказать тебе что-нибудь завтра.

– А послезавтра?

– И послезавтра, – прищурилась я. – А потом – перерыв.

Он немного подумал и, как взрослый, сказал:

– Договорились.

Мы пожали друг другу руки, торжественно и всерьез. Я поцеловала его в лоб, поправила одеяло и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Глава X

Первое, что я ощутила, когда пришла в себя, – не боль, не страх, а сухость. Мучительная сухость во рту. Губы потрескались, язык казался чужим, шершавым, как камень. Затем медленно пришла боль: тупая, тяжелая, будто гвоздь, вбитый в затылок. Я с трудом пошевелилась. Мир вокруг оставался черным – не просто темным, а черным, как смола.

Я попыталась проморгаться – бесполезно. Темнота не отступала. Было холодно. Влажно. От стен тянуло сыростью. Меня как будто похоронили заживо. Под рукой была жесткая, крошащаяся солома, перемешанная с землей. Воздух был спертым и пропитанным металлом и плесенью. Где-то в углу слышалось тихое шевеление – крысы?

Я поднялась, опираясь о каменную стену, пальцы наткнулись на шершавую кладку. Я сразу поняла – это была custodia publica – латтанская тюрьма. Та, куда сажают не ради перевоспитания. А для того, чтобы изолировать и подавить.

– Джеди? – Мой голос прозвучал слишком резко, слишком громко и отдался звоном в черепе.

Я шарила руками по каменной кладке, пока не наткнулась на что-то. Холодное железо. Дверь. Я навалилась на нее плечом – бесполезно. Вспышка боли отозвалась где-то в висках. Я зажмурилась, задыхаясь от боли.

– Отец? – мой голос дрогнул. – Отец! – уже громче.

Я забарабанила кулаками в дверь. Звук отражался от стен, ударяя мне в голову. Никто не отвечал. Я продолжала стучать, пока пальцы не заболели, а голова не закружилась. Так мало сил. Меня словно выжали.

– Джеди... – прошептала я едва слышно.

В углу опять зашуршали крысы. Противный писк. Я спиной сползла вниз, пока не села на холодный камень. Обняла себя. Попыталась сглотнуть слюну, но во рту было суше, чем в пустыне Имути-тау. Грудь сжалась. Слезы навернулись не от страха, а от бессилия.

Сколько прошло времени – я не знала. Я засыпала и просыпалась, слабея все больше. Пищание крыс стало единственным звуком, напоминавшим, что я все еще не умерла. В какой-то момент я смирилась с мыслью, что ослепла. От голода кружилась голова, но жажда мучила сильнее – тело начинало гореть изнутри, а снаружи покрывалось мурашками от холода.

Я думала: о маме, о Хафре, о Хенсе. О Лоллиане, об отце, об Альбусе. О Кеметимибе. О Джеди. Навязчивые предположения о том, что с ним сейчас, съедали меня изнутри.

Глава XI

Когда дверь, наконец, открылась и поток тусклого света ударил мне в лицо, я не смогла даже поднять голову. Только ощутила, как затылок ударился о камень. Меня схватили под руки и поволокли. Молча. Как мешок. Но в тот момент мне было все равно.

Меня посадили на что-то мягкое. Я разлепила веки.

Свет. Все-таки не ослепла. Яркий, но мягкий. Масляные лампы. Триклиний. Подо мной – мягкая подушка с вышитыми на ней птицами. Передо мной – стол, а на нем гидрия.

Я даже не задумалась о том, что содержимое могло быть отравлено. Я вцепилась в него и опрокинула, вливая жидкость в иссохший рот. Вода потекла по подбородку, заливая грудь. Шея была мокрой, но я продолжала пить глоток за глотком, задыхаясь, захлебываясь. Только когда гидрия опустела, я смогла перевести дух.

Я откинулась назад, к горлу подступила тошнота, внутри все равно растекалось блаженство. Я впервые за... за сколько? за сколько-то времени снова ощутила себя живым существом.

Я медленно подняла голову. По комнате ходили двое мужчин в легионерской форме. Один поставил новую гидрию. Второй молча выложил на стол еду. Без капли заботы или жалости.

– Ешь. Придет рабыня, оденет тебя, – произнес второй, и мужчины вышли, не глядя на меня.

Я моргнула. Что происходит? Может, это тоже безумный сон?

Я смотрела на еду: яйца с рутовым листом, курица в апициевом соусе, финики, фаршированные орехами, паста из зеленых оливок – мамино любимое блюдо. И мульсум – сладкое вино, тягучее, как мед.

Я ела все руками, как варвар. Проглатывала не прожевывая. Я не могла остановиться. Я ела и пила, пока живот не раздулся до боли. Лишь тогда позволила себе снова откинуться назад.

Я лежала на мягком ложе, не шевелясь, и смотрела в потолок. Под спиной – мягкий матрас, устланный латтанским пурпуром, под щекой – вышитая подушка. Пальцы и рот были испачканы в масле, а в воздухе стоял тяжелый аромат меда и вина.

Голова гудела, тело было измотано, как будто я бежала из самого Марафона^[28]. Я смотрела, как свет от ламп, поставленных в нишах, скользит по расписному потолку. Кассетоны над головой, инкрустированные слоновой костью и золотом, изображали миф о Тарпее^[29]. Все казалось одновременно знакомым и чужим, как сон, где узнаешь дом, в котором никогда не жила.

Откуда-то доносился плеск воды – или от внутреннего бассейна, или из фонтана в атрии. Я лежала и старалась дышать ровно, будто от этого зависела моя жизнь, но в глубине души я понимала, что уже давно за нее не отвечаю.

Дверь тихо открылась.

Я медленно села. В проеме появилась Теренция. Ткань ее синей туники колыхалась от легкого сквозняка, волосы были аккуратно закручены в сложный пучок. Я подскочила и подбежала к ней. Она обняла меня, как старшая сестра, крепко прижав к груди. От нее пахло мылом с гранатовыми нотками. Как всегда. Ее сердце колотилось часто, слишком часто, будто оно было запертой голубкой в клетке, которую вот-вот принесут в жертву Венере. Мы молчали. Не потому что нечего было сказать – потому что все внутри стягивалось в клубок и слова уже казались бессмысленными.

– Я так рада, что ты жива, – наконец прошептала она. Я сильнее сжала ее талию, впитывая в себя тепло ее рук, звук ее дыхания.

Я улыбалась впервые за долгое, слишком долгое время. Я даже не осознавала до этого момента, как сильно скучала по ней. Как скучала по простым вещам: по знакомому запаху, по ее заботе, по легкой укоризне в голосе.

– Ты хорошо выглядишь, – только и смогла вымолвить я, неловко вытирая уголки глаз.

Теренция усмехнулась.

– А тебя стоит хорошенько отмыть, – сказала она, когда ее пальцы застряли в моих спутанных, пропитанных потом и кровью волосах. – Пойдем.

Она повела меня через коридоры, выложенные вердским мрамором, с нишами, где стояли статуи героев, поэтов и философов. Свет ламп отражался в полированной штукатурке стен, а за окнами – сумерки – было то ли утро, то ли вечер, распознать было сложно. Дом казался бесконечным: переходы, арки, раздвижные панели с резьбой. В воздухе висело все то же ощущение приглушенного богатства. Так строили дома только для тех, кто знал, что власть у них в крови.

Мы вошли в тепидарий – маленькую обогреваемую комнату. Рабыня помогла мне раздеться. Я привыкла быть при Теренции нагой – она сопровождала меня в термы с самого детства. Тело мое было исцарапано, в синяках, но меня это не смущало.

Она провела меня в кальдарий^[30], и, когда теплая вода коснулась кожи, я едва не застонала от облегчения. Рабыня начала натирать меня мягкой губкой с медом и маслом ириса. Когда она добралась до головы и коснулась затылка, я заскулила от боли.

– Тс-с, – прошептала Теренция, гладя меня по намыленному плечу. – Да, здесь... небольшая рана.

После бани она надела на меня тонкое, дорогое, но внешне скромное латтанское платье цвета морской пены. Ткань мягко ложилась по телу, платье запахивалось на пояс с золотым шнуром. Волосы остались мокрыми.

– Времени нет, – сказала Теренция, проводя гребнем по моим выгоревшим прядям. – Слава богам, что тебе их не сбрили.

– Я очень сопротивлялась, – ответила я и слабо улыбнулась.

Внезапно дверь распахнулась.

Вошли двое преторианцев – те же, что провожали меня в триклиний. Их лица были каменными. Наплечники отливали бронзой, за поясами поблескивали гладиусы.

– Пора, – сказал один из них.

Я не сдвинулась с места.

– Куда?

– Нам пора, – повторил он с нажимом.

Я окинула взглядом Теренцию – в ее глазах отражалась тревога. Я медленно встала. Мне было уже все равно, куда меня ведут. Лишь бы Джеди был жив.

Мы шли по дому. За окнами алело солнце, отбрасывая тени на фрески: фигуры на стенах будто оживали и следили за мной. Мы подошли к двери, вырезанной из ясеня, украшенной вставками из бронзы. Один из стражей взглянул на другого, и оба пропустили меня вперед.

Я вошла.

Большая библиотека. Пол – полированный черный мрамор, стены от пола до потолка прорежены полками с пергаментами и свитками. Запах старого папируса, сухих трав. В углу стояла бронзовая статуя Афины с копьем. Свет ламп бросал желтое мерцание на высокие своды, где в кессонах прятались позолоченные орлы. На диване, в багровой тунике, сидел отец. Читал знакомый мне свиток. Его лицо было спокойно, губы едва шевелились.

– Πάντα ῥεῖ καὶ οὐδὲν μένει^[31], – сказал он, не оборачиваясь.

– Когда Гераклит это говорил, он не знал о твоей любви к нему, – ответила я, стоя на пороге.

Он усмехнулся, наконец повернулся ко мне. Его лицо казалось старше при таком свете.

– Это не любовь. Он мой проводник на пути к познанию, – ответил он. – Хотелось бы, чтобы ты это понимала. Чтобы ты... понимала меня.

Я вошла без приглашения медленным шагом, не сводя с него взгляда.

– Не к добру людям исполнение их желаний, – сказала я, цитируя его любимого «плачущего» философа.

Он рассмеялся, как будто все это было игрой. Как будто не он бросил меня в темницу на перевоспитание. Как будто мы до сих пор семья.

Все вокруг будто размывалось – фрески, мозаики, орнаменты. Остались только я, он и осознание того, как далеко все зашло.

– Сколько дней? – спросила я наконец.

– Лишь четыре, – спокойно ответил он.

Я переступила с ноги на ногу. В теле поселилась слабость, как после болезни. Четыре дня – а казалось, прошла вечность.

Он вновь опустил взгляд на свиток. Молчание тянулось, как нить, готовая порваться. Минута. Вторая.

– Должно знать, – наконец сказал он, – что война общепринята, что вражда есть δίκη^[32] и что все возникает через вражду и взаимообразно.

Я знала, что он имеет в виду. Улавливала каждый слой его мысли, для этого отец и приставил ко мне Онесикрата. Но знание не помогало проглотить страх и унижение, которое я испытывала. Я сглотнула. Сжала кулаки. Подошла к нему вплотную, не отводя взгляда от его лица, хотя каждая часть моего тела сопротивлялась.

Он не шелохнулся. Смотрел сквозь меня – как будто я была призраком, которых он привык отпускать. Но временами взгляд все же фокусировался, и в эти мгновения я ловила себя на мысли, что все еще боюсь. Он казался почти умиротворенным – словно все уже было решено.

Я опустилась на колени и низко склонила голову, будто он все еще был императором. Кровь стучала в висках.

– Прости меня, отец, – прошептала я, борясь с тошнотой. – Во имя богов, прости меня. Дочерь свою. Кровь свою.

Я коснулась лбом его ноги, и он позволил этому случиться. Услышала, как он медленно сворачивает свиток – пергамент зашуршал, как сухие листья. Он положил его на резной столик и глубоко вдохнул.

– Дочь, – сказал он тихо, и его голос стал не таким, каким он звучал на собраниях Сената или перед легионами. – Я не говорил тебе этого. И матери твоей – нечасто. Но вы моя семья. И я люблю вас. Не меньше, чем свою страну.

Он положил ладонь мне на голову, гладя мои влажные волосы. Я не дрогнула – не могла себе позволить, хотя все внутри противилось этому.

– Я прощаю тебя. Конечно, прощаю. Я хочу, чтобы ты была в безопасности.

Он крепко взял меня за подбородок и заставил поднять лицо. Его пальцы были холодными, сильными и шершавыми. Не моргая, я смотрела в его глаза – темные, бездонные. Ничего не ощущала – только гул в ушах. Он наклонился и, почти не касаясь, поцеловал меня в лоб. Так он не делал никогда.

– Отправляйся в Роул, пока все не кончится, – сказал он. – Сегодня же отдам приказ.

Мое сердце обожгло холодом.

– Отец, нет, прошу! – Я вцепилась в его тунику, сжала ладонь на его колене. – Прошу тебя, дай мне... исправиться. Дай мне доказать свою верность. Я погибну там в бездействии... Я умру, отец, прошу.

Он смотрел на меня с легкой усмешкой. В глазах проявилось узнавание.

– Как же ты похожа на меня, Наура, – пробормотал он. Его голос вдруг стал почти отеческим, и это ранило меня сильнее, чем равнодушие.

Он встал и поднял меня с колен. Мир качнулся, в глазах потемнело от волнения.

– Familia supra omnia^[33]. – Отец произнес эту фразу, как клятву. – Я дам тебе шанс.

Он подал мне руку и повел к двери. Кивнул стоявшим в коридоре преторианцам – те поняли без слов. А сам, не попрощавшись, исчез в библиотеке, растворившись среди теней и запаха пыльных свитков.

– Куда мы направляемся? – спросила я.

Мужчины, конечно, промолчали.

Когда мы вышли из дома, закат уже окрашивал небо в цвет запекшейся крови. Дом отца, скорее всего, пожалованный ему, как наместнику Латтании, был построен со вкусом: мозаичные полы с охотничьими сценами, фонтаны в атрии, колонны из местного песчаника. Снаружи стояли в ряд облитые маслом факелы, горящие ровным пламенем. Три черных жеребца поджидали у мраморной лестницы, привязанные к постаменту со статуей богини Виктории.

Один из преторианцев молча подал мне руку, помогая забраться на лошадь. Спина ныла от напряжения, когда я уселась в седло. Мы тронулись в путь – выехали с территории и свернули на боковую улицу, избегая центра.

По ночам в Лептисе было свежо. Золотой свет факелов отражался от стен, украшенных барельефами. Продавцы сворачивали лавки, женщины ухаживали за домашними алтарями. Мы проезжали мимо храмов и остывших терм, мимо пьяных легионеров и рабов, несущих пустые корзины. Я теряла ощущение времени. В ушах шумела кровь.

Путь оказался долгим. Мы медленно продвигались к окраинам, а я все волновалась о том, как мне найти Джеди. Я не думала, что расстояние окажется таким – но оно тянулось, как наказание. Мы ехали в молчании. Я старалась держаться прямо, но чувствовала, как подкашиваются колени, даже в седле.

Город постепенно рассыпался – остались лишь редкие домики, виноградники, неблагоустроенные участки земли. Над горизонтом поднимался дым от костров.

К моему удивлению, мы остановили лошадей у укрепленного лагеря, где эти костры и были разведены. Казармы были устроены в несколько рядов, их окружали ограды из кольев. Ветер приносил запахи застоявшегося пота, железа и горелого мяса. Над казармами в ночном небе развевалось латтанское знамя.

Меня провели к одной из казарм. Внутри это было длинное помещение с десятками коек, расставленных вдоль стен. Люди теснились повсюду. Один разговаривал по-эльдерски, другой – на грубом аштерретском. Женщина с выбритым затылком и копьем в руке долго смотрела мне вслед.

Меня подвели к свободной кровати в самом дальнем углу. Она пахла, как и все остальные, соломой и потом.

– Советую хорошенько выспаться, – бросил один из преторианцев, и оба исчезли за спинами многочисленных легионеров, набитых в казарме, как сельди в бочке.

Я присела на свое ложе. Дерево было настолько жестким, что я сомневалась, действительно ли пол в темнице был хуже.

Несколько воинов, чье происхождение угадывалось по смуглым лицам и косматым бородам, бросали на меня короткие взгляды. Некоторые открытые, изучающие. Другие – настороженные. Я прижала ноги к груди и отвернулась лицом к стене. Привлекать внимание девушке в таком месте нельзя. Это я усвоила с детства.

Холод проникал под тонкую ткань платья. Ни одеяла, ни подушки. Только тьма и камень под ногами. Я обняла себя за колени и закрыла глаза. Но сна не было.

В голове крутились одни и те же вопросы. Что будет завтра? Почему меня привели сюда? Кто все эти люди? Рекруты? Где Джеди?

Но даже среди этих мыслей я знала одно: он жив. Я чувствовала это так же отчетливо, как собственное дыхание.

Казарма постепенно стихала. Шепот, храп, скрип дерева. Тьма будто сгущалась. В этой тишине я услышала шаги. Глухие, медленные, но уверенные. Потом – звон металла. Оковы.

Я медленно перевернулась на другой бок. Полузакрыв веки, я следила, как тени скользят по полу. Трое. Один из них в цепях. Голос стража прозвучал издевательски:

– Твоя койка. Веди себя хорошо.

Оковы щелкнули, и юношу подтолкнули к свободной кровати рядом со мной. Он опустился на нее с легким стоном, потирая запястья. Стражи тихо посмеялись над чем-то своим и ушли.

Я резко села. Света почти не было, но лицо этого человека было мне слишком знакомо, чтобы спутать с кем-то.

– Наура? – прошептал он.

– Джеди! – выдохнула я, вскакивая и кидаясь к нему.

Я вцепилась в него обеими руками, как будто боялась, что он исчезнет, если я отпущу. Он был пыльный и грязный. Я гладила его плечи, касалась щек, словно хотела убедиться, что он настоящий. Что это не мираж.

– Ты жив... Я знала. Я знала, – шептала я, уткнувшись в его шею.

Он прижал меня к себе, и мы вместе рухнули на кровать, хором заныв от удара о деревянные доски.

– Тише! – раздался сердитый голос из темноты.

Мы оба захихикали, как малые дети. Но смешно нам было недолго – слишком многое в этой встрече было странно. Все это не просто так.

Я отстранилась. Присмотрелась. Его лицо было уставшим, кожа под глазами – темной. Думаю, его тоже морили голодом.

– Но как? – наконец озвучил мои мысли юноша, обводя меня взглядом.

– Что-то здесь неладно, – тихо произнесла я, все еще пытаясь справиться с внутренней дрожью.

Он кивнул и замолчал. Потом чуть приподнялся на локте, продолжая смотреть на меня, но глаза были какие-то отрешенные. Тревожные.

– Думаю, завтра все выясним, – проговорил он хрипловатым голосом. – Главное, что мы нашли друг друга.

Я кивнула, стараясь не думать о том, что ждет нас завтра. Он жив, и больше ничего не важно.

– Главное теперь – не потеряться снова, – добавила я тихо.

Джеди молчал, но его ладонь легла мне на голову, осторожно, неуверенно, как будто он боялся, что сделает мне больно. Пальцы скользнули по волосам, остановились у виска. Я закрыла глаза.

– Клянусь своим ка^[34], – прошептал он, – я больше не отойду от тебя ни на шаг. И даже если что-то случится... Я снова найду тебя. Обещаю, Наура. Я не оставлю тебя в беде.

Мое сердце пропустило удар.

– Я тоже, – ответила я. – Клянусь своим ка, что сделаю то же самое.

Он ничего не ответил. Просто улегся поудобнее рядом.

Мы уснули почти сразу. На жесткой кровати без одеяла, но теперь я чувствовала себя в безопасности.

– Откуда ты все это знаешь? – спросил Лоллиан на следующий день, когда я снова пришла в его покои с тарелкой его любимого инжира и новой историей. Он уже ждал меня, устроившись с важным видом на подушках. Я притворно огляделась по сторонам, с заговорщическим видом склонилась к его уху и, едва сдерживая улыбку, прошептала:

– По ночам, когда все спят... я достаю свитки, которые тайно продает мне из своей лавки Атрект. – Я вытянула руку, как будто держала невидимый пергамент. – Он сам выбирает, что мне читать. Говорят, у него дар: стоит ему взглянуть на человека – и он сразу знает, какая история нужна именно ему. Но это наша тайна!

Лоллиан широко раскрыл глаза. Он любил хранить мои секреты.

– Я никому не расскажу! – горячо пообещал он, прижав кулачок к сердцу. – Даже Лулле!

Я поцеловала его в щеку.

– Тогда слушай новую историю. Я села рядом, положила ладонь на его маленькие коленки и начала:

– Ахилл встретил ее во времена Троянской войны. Он, великий воин, сын Фетиды, но, когда он смотрел на Поликсену, все вокруг меркло для него: война, боги, даже его слава. Для него существовала только она. Ради нее он готов был забыть обо всем. Говорят, он даже думал перейти на сторону Трои... Но все кончилось прежде, чем началось. Когда он пришел в храм просить ее руки, его убили. – Лоллиан не шевелился. Даже ресницы у него замерли.

– Она плакала. Долго искала, зачем жить, если единственного, кто видел ее душу, больше нет. Потом Троя пала. Ее отца, царя Приама, убили прямо у алтаря. Поликсена рыдала над его телом и вместе с ней плакала вся Троя. Она потеряла всех мужчин, которые были ей дороги. Тогда Неоптолем, сын Ахилла, посмотрел на нее и не поднял меча. Он сказал: «Она – последняя из крови троянской, и сердце мое ведет не к мести, но к искуплению». – Я сделала короткую паузу, давая словам осесть в воздухе. Затем продолжила:

– Но тогда явился ему Ахилл. Призрак, тень, голос в голове. Он сказал: «Пусть прольется кровь троянская на могиле моей. Пусть дева, незапятнанная, Поликсена, сойдет в Аид в мою честь». Неоптолем задрожал. Он шептал: «Но она невинна! Я могу пощадить ее!» Тогда Поликсена подняла голову. Взгляд ее – острее клинка. Голос – тверже меди. И она сказала: «Я сама хочу этого». Мать ее рыдала. Гоплиты отворачивались. Неоптолем сжимал рукоять меча, но не поднимал его. А Поликсена взошла на могилу Ахилла. Сама расправила одежды. Открыла грудь. И сказала: «Да будет моя смерть даром, а не пощечиной». Меч опустился, и она замолчала.

Я тоже притихла. Даже свет в комнате стал будто тусклее.

– Позже, – закончила я, – Неоптолем долго сидел на том же месте, отвернувшись от заходящего солнца. И с того дня не улыбался.

Amor et mors eadem manu^[35].

Я опустила взгляд на брата. Он уже давно задремал, так и не узнав концовки. Может, в его сне она оказалась счастливее.

Глава XII

– Surgite, tyrones!^[36] – раскатился чей-то бас, глубокий, как бой тимпана.

Рука Джеди, на которой я уснула, дрогнула; я поднялась, протирая глаза. Первая утренняя полоса света пробивалась сквозь открытый вход в шатер и разрезала сумрак. На щеках Джеди отросла легкая щетина – смешная и трогательная, если забыть, где мы находились.

– Пять минут на сборы! – продолжал тот же голос. – У выхода получите обмундирование и cālīgae^[37]. Переодеться – бегом!

Казарма вспыхнула движением. Вдоль рядов, где еще минуту назад дремали полсотни мужчин и пара женщин, поднялась мгновенная буря: скрежет ремней, лязг пряжек, короткие шепоты на латтанском, аштерретском и масерском. Каждый знал свое место: пожилые воины – лица изборожденные, загорелые – двигались неторопливо, но безошибочно. Рядом вертелись новобранцы: худые юнцы по большей части из окраин Аштеррета, всполошенные парни из Сабраты, один рыжеволосый непонятно откуда – его светлые глаза метались по сторонам, будто он проснулся в клетке. Он чем-то напомнил мне Хенсу.

Мы с Джеди встали в очередь за обмундированием. Она змеей тянулась к двум фигурам в форме, которые бросали на вытянутые руки кожаные нагрудники. Их движения были четкими и быстрыми, так что наш черед подошел скоро.

– Вот тебе и доброе утро, – буркнул Джеди, отходя с формой в руках.

Мне в руки сунули loricae muliebres^[38] – удивительно, что они нашлись. Такие нагрудники встречались редко: в Роуле их изготавливали по личному приказу отца, для моих тренировок в сферистериуме.

Мы вернулись к своим кроватям, чтобы переодеться. Никакого личного пространства, но мне было все равно. Кожа доспеха была прохладной. Затягивая пряжки, я разглядывала остальных. Единственная женщина, помимо меня: высокая, сухощекая, с выбритым затылком и темными символами на лодыжках, шее и груди.

Мы молча собрались и вышли на плац. Форма на Джеди сидела как влитая, и я подивилась этому столкновению двух миров – Масерии и Латтании – в моей голове.

Утреннее солнце только поднималось. Перед строем – тот самый префект, что будил нас. Это был Марс во плоти: лицо продолговатое, жесткое, со шрамом, тянущимся от виска к подбородку. Он поправил короткий кожаный cingulum militāre^[39]. На его поясе был старый гладиус с серебряной насечкой «LEG II ADI».

– Hodie fidem probabitis^[40] Латтанской империи и ее императору! – гремел он, обходя строй. Примятая его сапогами трава больше не поднималась.

Империи? Я машинально взглянула на Джеди. Ни один мускул у него не дрогнул.

– Разбиться по парам! Через десять минут выступаем! – отрезал префект.

Колонна построилась. Мы с Джеди, не совещаясь, встали вместе. Краем глаза я заметила, что мой напарник слегка хромает.

Нас вывели из окраин на извилистые переулки Лептиса. Мы шагали в ногу, без оружия – броня скрипела, ремни резали плечи, в ушах стучало напряжение. Никто не говорил, куда мы шли. Лишь редкие выкрики префекта задавали темп.

Мы шли долго. Затем нас рассадили по повозкам, запряженным лошадьми, и мы ехали еще дольше. Волнение не уходило из-за неизведанности. Джеди ощущал это и, когда мог, сжимал мою руку.

Когда нас высадили рядом с гладиаторской ареной – мое сердце ухнуло.

– Мы справимся, – тихо сказал Джеди, сжимая мое плечо. – Что бы ни было – мы вместе.

– Вместе, – прошептала я, чувствуя дрожь в ногах.

Я не переживала за себя. Меня готовили к этому всю жизнь. Я переживала за него.

Когда нас снова построили в колонну и повели по склону вниз, под арену, я все еще надеялась, что это учения. Может быть, суровая проверка, древний ритуал, традиция вступления в корпус. Но запах говорил об обратном.

Запах невыносимо человеческий: смесь закаленной стали, кожи, кислой крови и гари – все это словно давно въелось в каменные своды. Пространство под ареной напоминало катакомбы: туннели, лестницы, решетки, загонные перегородки из дерева, укрепленные железом. Мы прошли через узкий коридор, в котором голова едва не задевала потолок, и оказались в глубокой подземной нише, где отсыревшие стены были исписаны царапинами, знаками, именами, иногда с датами – возможно, датами смерти.

– Intro gladiātōrium... – пробормотал кто-то из новобранцев, и голос его затих под хрипом цепей.

Нас разбивали по двое и заводили в узкие клетки: это были камеры ожидания, cellae armātōrum, в которых гладиаторы сидели перед выходом на арену. Двери с железными засовами, сколоченные из тяжелых досок, захлопывались со звонким звуком – и на секунду я почувствовала себя животным.

Мы с Джеди оказались в одной такой камере. Внутри был только потускневший факел и атмосфера безнадежности. Я думала сесть на пол, но от него несло навозом. За соседней решеткой мы увидели ту же женщину с выбритым затылком. Ее напарником оказался бородатый воин из верховьев Идигны – плечистый, с боевыми ожогами на щеке. Если приглядеться, можно было заметить, что они очень похожи.

Нам ничего не сказали, просто закрыли нас и ушли. Оставалось только ждать.

Сначала в тишине. Потом среди нарастающих звуков с арены. Звон металла о металл, крик, вой, рев толпы. По звукам это были не театральные схватки, а настоящие бои – быстрые, жестокие. Кричали по-настоящему. Кости ломались с характерным хрустом, который угадывался даже под землей. Хотя, может, это было лишь мое воображение. Когда я услышала, как кто-то, срывая голос, выкрикивает проклятия, то не удержалась и начала нервно ходить по клетке.

Каждая пара уходила, терпеливо дождавшись своей очереди. Каждый раз за ними захлопывались засовы, открывались верхние ворота – и спустя несколько минут приходили за новыми бойцами. Обратно никто не возвращался.

Джеди молчал. Он стоял напротив меня, прислонившись к стене, и не отводил взгляда от решетки.

– Как думаешь, что там будет? – тихо спросил он. – Нас вооружат?

– Думаю, мы будем бороться против какого-нибудь животного. Льва, например, – высказала свое предположение я. – Конечно, вооружат. Главное в гладиаторских боях – зрелищность.

Он кивнул. Наверху взревела публика. Кто-то кричал:

– Ignem! Ignem!^[41]

И так я поняла, что на арене кого-то жгут. Либо я и правда почувствовала этот омерзительный запах, либо это в очередной раз разыгралось мое воображение.

Разъяренный гул толпы. Шаги. Раздался голос префекта:

– Следующие. Клетка девять. Пара – выйти.

Сердце забилось под доспехом, а в глазах потемнело. Джеди подошел к выходу первый. В его взгляде не было страха, и это меня пугало больше всего остального.

– Готова? – спросил он.

– Да, – соврала я.

Засов скользнул. Решетка дрогнула.

Солнце уже било под своды – значит, солнце стояло в зените. Джеди взял меня за руку, и мы вышли в самое пекло.

Лучи ударили в лицо. Светило отражалось от песка и беленых стен амфитеатра, и на миг меня ослепило. Шум был такой силы, что показался мне землетрясением – гул множества голосов, крик, хлопки, улюлюканье. Жажда крови.

Гладиаторская арена была больше, чем казалась мне сверху. Она не выглядела как простое поле боя – это было похоже на сакральное пространство, тщательно продуманное место ритуала насилия. Эллипс амфитеатра, обрамленный высокими трибунами, был утоплен в землю; стены – выложены тесаным побеленным камнем. Под ногами – песок, перемешанный с мелкими обломками древесины и высохшей кровью, которую уже не могли вымыть ни дожди, ни время.

Но было и кое-что, чего я не видела никогда. На песке, как в военном лагере перед раздачей, было разложено оружие. Короткие мечи – gladii hispanienses, острые и красивые в своей смертельной лаконичности, ножны. Прямоугольные щиты – scuta, явно старые, с вмятинами и жирными следами на ручках. Разбросанные копья, будто их бросили с досадой.

Ни одного зверя. Ни клеток, ни рева хищников, ни запаха животных. Только зрители.

На секунду я выдохнула. Мы хотя бы не безоружны.

– Возьми гладиус и щит. Я поищу стрелы, – сказала я, сильнее сжав руку Джеди. Он кивнул – сдержанно, как настоящий легионер. Мы двинулись в разные стороны в поисках оружия. Лук я так и не нашла, но взгляд наткнулся на пилум – латтанское метательное копье, рассчитанное на то, чтобы пригвоздить врага. Я схватила его, затем гладиус, посмотрев на Джеди. Он нашел шлем с закрытыми щеками. Это внушало мне спокойствие.

Мы снова оказались рядом. Джеди снял шлем и попытался надеть его на меня – как если бы это был не доспех, а оберег.

– Не надо, – сказала я, засовывая гладиус в ножны и хватая его за предплечья. Руки его дрожали.

– Единственное, что прошу, – продолжила я, – не лезь на рожон. Я хочу, чтобы мы ушли отсюда вместе. А потом... потом найдем способ вернуться в Уасет.

Он кивнул, не сказав ни слова. Поцеловал меня в щеку – быстро, по-детски – и вновь надел шлем.

– Вместе, – как заклинание, повторил он.

Мурашки пробежали по телу. Я была благодарна, что он не спорил, и опять обрадовалась тому, что взяла его в этот неудачный поход. Я подняла взгляд вверх – на tribuna magistratuum – ложу высокопоставленных. Там, под пурпурным навесом, сидел он. Мой отец. Его улыбка была полна удовлетворения, как у голодного гурмана, которому подали блюдо по вкусу. Я отвела взгляд, чтобы он не увидел ненависти в моих глазах.

К нам медленно приближался судья, вероятно, отставной гладиатор, как это часто бывало. Его шаги были размеренными, глаза – бесстрастными, один – мертвенно-белым. Он остановился на расстоянии вытянутой руки.

– Бой насмерть, – сказал он сухо. – Победитель принимается в Legio V Alaudae^[42]. Если через десять минут никто не умрет – убьют обоих.

Я замерла. Смысл слов стал понятен не сразу. Я ждала, что откроются ворота и появятся враги, но никого не было.

Толпа загудела, словно почувствовала мой внутренний слом. Я перевела взгляд на подслеповатого судью. Он посмотрел на нас двоих, убедившись, что мы все поняли, и кивнул.

– Время пошло.

Пилум выпал из моей руки, и песок беззвучно принял его.

Я обернулась на Джеди. Он снял шлем и отбросил его подальше. Жилка на его шее пульсировала. Глаза метались по моему лицу. Кажется, он догадался, что сказал судья, не понимая латтанского.

– Наура, нападай, – сказал он тихо, но твердо. В его голосе исчезла та небесная ясность, присущая масерцам. Присущая ему. Глаза потемнели. – Убей меня.

Я отшатнулась. Это невозможно. Не может быть.

– Нет-нет, должен быть другой выход...

Судья уже отошел, соблюдая безопасную дистанцию.

– Возьми себя в руки! – прикрикнул Джеди. – Ты же воин!

Он сжал меч крепче и бросился на меня. Я успела увернуться, едва вытащив гладиус из ножен.

Мы не сражались всерьез. Ни один из нас не наносил смертельного удара. Лезвия звенели, скользили по щиту, царапали кожу доспеха. Я падала и вставала. Он падал, и я подавала ему руку. Мы бились, как актеры. Но толпа не хотела представлений. Она хотела крови.

Скоро раздалось глухое уханье. Pollice verso. Большой палец вниз. Требование смерти.

Песок хрустел под сандалиями. Джеди, обернувшись на ревущие трибуны, споткнулся на ровном месте. Пилум, лежавший у его плеча, чудом не задел его затылок.

Я замерла над ним – меч занесен, дыхание рвет грудь. Джеди поднял взгляд, и странная улыбка облегчения распустилась на его губах.

– Да будете вы живы, процветающи и здоровы, царица, – прохрипел он, тяжело дыша.

Все внутри оборвалось. Соленая пелена застилала глаза. Я не смогу. Ни за что.

И тогда он обхватил лезвие руками. Металл вошел в плоть его ладоней. Алая кровь потекла по лезвию, обвивая гравировку. Она текла по его предплечьям, капая на песок и его нагрудник. Он тянул меч к себе, к горлу. Я вскрикнула, выдергивая клинок, и он закричал от боли. Я зажмурилась. Глаза защипало.

В отчаянии я схватила пилум. Я сжала древко, направив оружие на Джеди. Он скорчился от боли, пытаясь обнять свои руки, и мое сердце обливалось кровью вместе с ним. Я развернулась к верхним ложам. Там, под пурпуром балдахина, возвышался отец – хладнокровный небожитель. Он смотрел вниз, словно доигрывал в уме шахматную партию, где мы были пешками. Но, зная его, я осознавала, что он не понимает, что я делаю. В подтверждение моих слов его брови нахмурились.

– Мы уйдем отсюда вместе, – прошептала я Джеди и метнула пилум.

Свист, кровь, удар об пол. Фигура, еще мгновение назад величественная, скрылась в нише ложи. Верхний ярус захлебнулся криком: одни визжали, другие ругались, третьи смеялись, кто-то рвал тоги и спотыкался, пытаясь сбежать.

Я рухнула на колени к Джеди и инстинктивно запихнула меч, лежащий рядом с ним, в ножны. Он дрожал, бледный, губы посинели.

– Что ты наделала? – выдохнул он. В глазах – ужас и... удивление?

– Мы уходим. – Я перекинула его руку себе на плечи; он был тяжелый, будто за эти минуты вобрал весь песок арены.

Я знала короткий ход – потайной скат, по которому приносили реквизит; когда-то в детстве отец показывал любознательной мне все подпольные тоннели, чтобы похвастаться устройством амфитеатра. Надо было только воспользоваться паникой.

Но едва мы сделали десяток шагов, двое легионеров в чешуйчатых панцирях перехватили Джеди и вырвали его из моих рук. Руки его соскользнули по моему запястью, оставляя красные следы.

– Нет! – Мой крик пронзил рев трибун. – Нет! Джеди!

Я метнулась, ударила стража локтем в подбородок, но другой схватил меня сзади. Еще двое налетели и заломили мои руки. Приглушенный голос под шлемом зашипел:

– Не сопротивляйся, во имя Амона, для твоего же блага...

Слезы, кровь и песок смешались. Рот был полон горечи. Я вывернулась, пытаясь добраться до Джеди, – но рукоять гладиуса ударила в висок. Мир качнулся, арена; последнее, что я увидела, – это как Джеди, удерживаемый двумя легионерами, из последних сил кричит мое имя.

Песок встретил мое лицо шершавым, обжигающим поцелуем. И мгла сомкнулась, жесткая, как ладонь палача.

Глава XIII

Ослепительное солнце било прямо в лицо, а ветер хлестал по щекам и швырял в рот песок. Я чувствовала его везде – между зубами, под веками, в волосах. В виске пульсировала резкая, глухая боль, глаза не слушались, будто запечатанные воском.

Я застонала. Попыталась сесть, но тело не подчинялось, как будто кости были налиты свинцом.

Где-то рядом звучал голос. Приглушенный, встревоженный, но, как только я подала признаки жизни, он умолк. Чьи-то сильные руки подхватили меня, помогли сесть. Я дрожала всем телом. Глаза открывались неохотно, и все вокруг плыло.

Первое, что я увидела – словно в бреду, – были слипшиеся от пота медные волосы и серые глаза. Пронзительные. Хенса.

Я моргнула. Не сон?

Рядом кто-то сжал мою руку – тепло, крепко, живо. Я повернула голову и увидела Хафру. Он улыбнулся, и его ладонь нежно откинула волосы с моего лица. Но они не поддавались – липли к щекам, путались. Он смотрел на меня, будто не верил, что я жива.

Я обняла его, все еще не понимая, реален он или нет. Вокруг было слишком тихо. Слишком неестественно.

– Наура... – Хенса подалась вперед. – Во имя Амона, выпей это.

Она протянула бурдюк из дорогой кожи. Я послушно сделала глоток. Горечь обожгла язык, в нос ударил запах трав. Я поморщилась.

– Что это?

– Тебе станет легче, – сказал Хафра, и в голосе его, хриплом и усталом, была такая забота, что все во мне дрогнуло.

Я выпила все. Глоток за глотком.

Пелена перед глазами начала рассеиваться. Пульс в висках притих. Я подняла голову и огляделась. Перед нами тянулась пустыня – бескрайняя, выжженная. Два латтанских коня, опустив головы, переминались с ноги на ногу. Справа на горизонте вырастала крепость Лептиса – белесые стены, словно из костей. На земле валялись два шлема.

Все вспоминалось медленно, как будто кто-то разматывал тугую нить памяти. И вот – как камень с небес – одна мысль.

Джеди.

Я попыталась встать, слишком резко, и тело отозвалось острой болью. И все же мне хватило сил, чтобы вырваться из рук Хафры.

– Где Джеди? – Мой голос дрогнул.

Никто не ответил. Лица молодых людей побледнели, и они переглянулись.

– Где. Джеди. – Я качнулась.

Хенса медленно подняла на меня глаза и ответила осторожно, понимая, что каждое ее слово бьет по мне ножом.

– Твоя мать захватила власть. Сейчас тебе нужно быть в столице.

Ноги стали ватными. Я медленно опустилась на колени, песок просачивался под гладиаторскую форму. Все внутри замерло.

Мать? Захватила? Это же... невозможно. Все это – нелепый сон.

Я схватилась за голову, сжимая волосы так, что кожа на висках заныла.

– Где Джеди?! – заорала я, повернувшись в сторону Лептиса. Голос стал хриплым. Я встала на ноги, попыталась бежать – к белым стенам. Но ноги подкосились, и я рухнула обратно, в пыль и горячий песок.

– Где Джеди... – Теперь это был шепот. Губы почти не шевелились. Ветер ласково пытался стереть слезы с моих щек.

Перед тем, как темнота накрыла меня снова, я ощутила прикосновение. Хафра склонился надо мной. Его губы шевельнулись, и я услышала:

– Мы за ним обязательно вернемся.

Онесикрат задержал меня допоздна. Мы читали масерские тексты о рождении мира, о первозданном океане и дыхании богов. Я сидела как зачарованная и не заметила, как наступила ночь. Только прощаясь со своим учителем, я ощутила, насколько устала. Когда я наконец вышла в коридоры дворца, я заволновалась: вдруг Лоллиан уже уснул. Но едва я открыла дверь в его покои, теплый полумрак встретил меня шепотом. Лампы были погашены, но из-под одеяла доносился уверенный голос:

– Нет, она придет! Она обещала!

– Уже поздно, Лоллиан, – успокаивала его Лулла, пухлая девушка с круглым лицом, в котором пряталась тень недавнего горя. Пару месяцев назад она потеряла ребенка, и с тех пор вся ее материнская забота была посвящена Лоллиану. – В такое время хорошие наследники уже спят.

Я тихо прикрыла за собой дверь. Лулла обернулась – и на ее лице появилась слабая улыбка. Я благодарно кивнула.

– Я же говорил! – засиял Лоллиан. – Наура всегда сдерживает обещания!

Лулла бесшумно вышла. Я села на край ложа и уронила голову на подушку рядом с братом.

– Ложись скорее, – устало пробормотала я. – Онесикрат сегодня пытался замучить меня текстами до смерти.

Лоллиан послушно устроился под одеялом, глаза у него горели.

– Может, тогда расскажешь мне его историю?

Кивнув, я зевнула, закрыла глаза и тихо начала:

– Вначале был Нун – безмолвный океан, в котором не было ни звука, ни света. В нем покоилось ничто. Из этой бездны поднялся Атум, саморожденный, вечный. Он задышал, и из дыхания своего сотворил Шу – воздух и Тефнут – влагу. Шу и Тефнут породили двоих: Геба – теплого и тяжелого, как земля, и Нут – легкую, прозрачную, как небо. С этого момента они были неразлучны. Их тела лежали в бесконечных объятиях, сливаясь во тьме. Но Атум взглянул на них – и сказал: «О Шу! Раздели их, чтобы сотворить путь для света и дыхания, ибо тесно сомкнулись Нут и Геб, и скрыто солнце между ними». И тогда Шу, повинуясь, поднял Нут вверх, вытянув руки, чтобы удержать ее тело. Тогда Нут изогнулась вечной аркой над своим любимым. А Геб остался внизу, простираясь под ней. И все же они нашли способ касаться друг друга пальцами рук и ног.

Я замолчала, ощущая, как дремота накатывает на меня тяжелой волной. Лоллиан что-то сонно промычал.

– Он плакал, – шепотом продолжила я. – Геб рыдал, потому что больше не мог дотянуться до любимой. Он звал ее ветрами, сотрясался землетрясениями от тоски. Каждый вечер он наблюдал, как она проглатывает солнце – и рождает его снова на рассвете.

Я повторила строки, что запомнились мне из чтения Онесикрата:

– «Нут, небесная мать, та, что укрывает своих детей телом, Да придет она к тебе, Геб, не как жена, но как небо твердое, И да будет ее голос в дыхании твоих полей». Но даже в разлуке их любовь не угасла. Из их тайного союза, заключенного до того, как Шу поднял ее к звездам, родились дети: Осирис, Исида, Сет, Нефтида и Гор. И в каждом из них осталась капля той любви, что была первичной, как сама материя.

– И что... – зевнул Лоллиан, – они больше никогда не будут вместе?

– Они разлучены навсегда, – прошептала я, на ощупь укрывая его одеялом. – Но каждый вечер, когда небо склоняется к горизонту, Нут вновь тянется к Гебу. А утром он снова вспоминает ее тепло. И начинается новый день.

«Я – тот, кто был между Гебом и Нут. Я видел их слезы, и влага напоила землю. Я слышал их зов – и вот восходит солнце», – всплыли в голове слова, которые сегодня прочитал вслух Онесикрат.

Это была последняя мысль, которая посетила меня перед тем, как я провалилась в глубокий сон.

Очнулась я уже в седле. Лошадь мерно покачивалась подо мной, Хафра сидел позади, обхватив меня руками, чтобы я не упала. Его грудь – теплая, крепкая – прижималась к моей спине. Ветер вбивал песок в кожу. Солнце палило в затылок. Мы ехали быстро, галопом.

Я не обернулась. Не хватило сил. Только спросила:

– Сок ибджат и мандрагора?

Хафра молчал. И когда я уже подумала, что ветер заглушил мои слова, все же отрывисто ответил:

– Да. Я знал, что по-другому ты не уйдешь.

Что по-другому я не брошу своих? Это он имел в виду? Я была на него зла, но поделать ничего не могла.

«Главное теперь – не потеряться снова», – шептал мне в последнюю ночь Джеди.

Сколько мы ехали, я не помню. Время слилось в одну длинную полосу. Мы останавливались лишь пару раз – у колодца. Еды не было. Отдых был коротким, неуютным. Задача была добраться до Уасета как можно скорее.

Но предательство матери – как ни странно – заботило меня меньше, чем потеря Джеди. Я чувствовала себя предательницей.

«Мы уйдем отсюда вместе», – сказала я ему на арене.

Ночью мы ехали медленней. Лошади устали, и мы остановились у очередного колодца. Хенса гладила уставших животных и тихо молилась. Хафра очень быстро заснул. Я смогла лишь ненадолго провалиться в свои кошмары, и то благодаря остаточному действия снотворного, сваренного юношей.

Перед рассветом, в неспокойной полудреме, я все же взяла себя в руки и спросила:

– Что случилось после того, как я отправилась к отцу?

Я все же царица. Ну почти. Как бы то ни было, я несу ответственность за весь народ Масерии. Что бы в моей жизни ни происходило.

Хафра не спал. Он стиснул кулак, а носком сандалии пнул песок.

– У этой живой мертвой... был план с самого начала, – процедил он. – Записка, которую ты получила, была подделкой. Она отправила тебя к отцу. Но перед этим – послала ему гонца. Предупредила, что ты едешь, тем самым отвлекла и тебя, и его. Мы до сих пор не нашли того, кто ей помогает.

Он умолк. Тишина была звенящей.

Тогда заговорила Хенса:

– Мне кажется, что в ту ночь в Институте... – она не уточнила, о какой ночи говорит, – это было и не нужно, – она пообещала Верховному жрецу власть. Уже тогда она знала, что ты поверишь ей и покинешь город. Все было просчитано. Потому он так быстро согласился.

Я опустила голову. Что-то мешало мне верить во все это.

– Только вот Менхеперра она убила сразу, как он пришел к власти. И дня не прошло, – сказал Хафра, глядя куда-то в сторону. – Стала его единственной наследницей. У твоей матери совсем нет сердца.

Слова повисли в сухом воздухе, как удар плети. Кони заржали, будто уловив напряжение. Я судорожно вдохнула, но воздух не наполнил грудь, а словно впился в нее жаром.

Убила Менхеперра.

Но как? Это же моя мать. Я знала ее всю жизнь. Я любила ее. Любила, как умеет любить дочь, которая верит, что мать защитит, направит, примет, хоть моментами она и была строга и немного глупа, как это подобает хорошей жене.

А теперь ее образ искажался, как отражение в реке.

Familia super omnia.

Семья превыше всего.

Кто это говорил? Отец.

Перед взором всплыло его лицо – спокойное, упрямое. Что же... они с матерью, выходит, достойны друг друга. Оба готовы убивать и предавать ради трона. Ради власти.

– Как вы вообще оказались в Лептисе? – катая песчинку на языке, спросила я, чтобы прервать собственные рассуждения. Они становились слишком громкими.

– Мы спрятались в Институте, – ответила Хенса. Она говорила быстро, почти торопливо. Губы ее сильно обветрились. – Сразу, как началась вся эта история. Надеялись, что ты скоро вернешься. Но когда пошли слухи о смерти Верховного жреца, мы сразу выдвинулись за тобой. Больше ждать было нельзя.

Я посмотрела на нее. Она сидела неровно, будто каждое движение причиняло ей боль. Хрупкая, в легионерской форме, вся в пыли и поту. На щеках и руках плясали ожоги от солнца, веснушки собрались плотными гроздьями. И все же – она держалась. Без подготовки, без еды. Только необъяснимым упорством и верой в помощь богов. И в меня.

– У вас есть план? – спросила я.

Хафра с Хенсой переглянулись. Мне не нравились эти их взгляды. В них было и молчаливое согласие, и страх, и растерянность.

– Нет, – наконец тихо выдохнула Хенса.

– Но и ничего не предпринимать мы тоже не можем, – медленно сказала я, разглядывая небо.

Дальнейший путь по пустыне был так же тяжел, а дни продолжали сливаться в один долгий, пульсирующий миг. Солнце безжалостно пекло. Не щадило ни кожу, ни разум. Лишь изредка поднимающийся ветер немного облегчал ситуацию.

Кони шли все медленней и все чаще спотыкались. Мы не разговаривали. Слова сохли на языке еще до того, как рождались.

Иногда я бросала на Хенсу обеспокоенные взгляды – ее нежная кожа была совсем не готова к такому путешествию, и веснушки слились в одно красное пятно. Но она не жаловалась. А Хафра... Он лишь изредка проверял, все ли у меня хорошо, а в остальное время его взгляд был устремлен только вперед. В нем было нечто от волка: настороженность, терпение, скрытая ярость.

На третий день, когда солнце поднялось в зенит, мы увидели Уасет. Он возник как мираж, сперва – легкий контур, переливающийся от жары. Мы почти добрались.

Кони почти падали. Их бока часто вздымались. Мы слезли с них и пошли рядом. Я чувствовала, как дрожат мои колени.

Я не знала, что делать. Никто из нас не знал. Мы были голодные, уставшие, покрытые пылью и немотой.

Единственное, за что я была благодарна своим соратникам, так это за то, что они ни разу не предложили план по убийству моей матери. Хотя я видела по их глазам: такая мысль была.

А я... все еще надеялась. Надеялась, что с ней можно будет договориться. Что в этой жестокой мегере осталась женщина. Моя мать.

Но прежде, чем мы достигли стен города, перед нами, словно выросшие из песка, возникли стражи.

Их было двенадцать. В белых схенти^[43], покрытых пылью, с хопешами наперевес. Ни звука, ни крика, ни топота. Они ждали нас. Это были не просто караульные, это были царские стражи, оставшиеся во дворце по приказу ваджа.

Один шаг – и Хафра тут же вскинул руку, остановив меня. Его пальцы на мгновение сжали мою ладонь.

– Приказ великой царицы, – произнес самый высокий из них. Его голос был глухим, почти безжизненным. – Сложите оружие и не сопротивляйтесь.

Оружие. Смешно. У нас и не было ничего, кроме гладиуса, который я додумалась прихватить с арены. Он был у Хафры, поэтому он молча бросил меч в песок. Хенса сняла ремень с пустыми ножнами. Я просто смиренно подняла руки.

– Мы не враги, – тихо сказала я.

Слова повисли в воздухе. Я надеялась – пусть даже на мгновение – что они дрогнут. Узнают меня. Отпустят. Преклонят колени.

Но никто даже не сдвинулся.

– Все трое – под арест.

Один из них шагнул ко мне. Я инстинктивно отшатнулась, но руки у него были крепкие. Мой собственный наплечник царапнул мне щеку. Я могла бы вырваться, но какой в этом был смысл?

Хафра напрягся, но не дернулся. Хенса лишь посмотрела на меня, и в ее взгляде была только решимость.

В голове у нас на троих был только один вопрос: что нас ждет дальше?

Глава XIV

Руки у нас были связаны веревками за спиной, узлы туго затянуты. Но боли я особо не чувствовала. Колесницы оказались настоящим испытанием. Удержаться на них, не опираясь о край руками, было почти невозможно. Мы подскакивали на каждой кочке, хватались связанными руками за бортик – наверное, только молитвы Хенсы масерским богам удерживали нас от падения.

Амон все еще приветствовал нас жарой с неба, когда нас повезли по улицам Уасета.

Душный воздух дрожал над охристыми плитами, дома с белеными стенами тонули в мареве. На улицах было много народа – торговцы, женщины с большими плошками хлеба на голове, дети. Люди оборачивались, кто-то останавливался. Кто-то складывал руки в позе адорации. Я видела, как одна бритая женщина, глядя на нас, начала молиться, протягивая руки к небу.

Дети бежали вслед за колесницей. Кричали, указывали пальцами. У некоторых на лицах было сочувствие. Другие – просто разглядывали нас, как зверей на празднике Хеб-Сед^[44]. Один мальчик выкрикнул мое имя – и это пронзило меня, как копье.

Аккуратные дома знати, громоздящиеся над нищими улочками, контрастировали со зноем и пылью. Колесницы подъезжали все ближе, и наконец перед нами предстал царский дворец.

Огромные гладкие блоки, светлые, почти сияющие под солнцем, сейчас создавали ощущение холода и надменности.

Пол, отполированный чуть ли не до зеркального блеска, отразил наши изнеможденные лица, когда нас ввели внутрь. Не удивлюсь, если это был приказ матери – она всегда любила идеальный порядок.

Стены все также были расписаны сценами побед и триумфов. Но в этой тишине все казалось мертвым. Никто не произносил ни слова. Лишь гулкие шаги наших стражей эхом разносились по сводчатым галереям.

Нас затолкали в покои, предназначенные для наложниц, но не использовавшиеся предыдущим правителем по назначению.

Заброшенное, но богато обставленное помещение. Стены украшали остатки фресок: на одной угадывались женские фигуры, на другой – цветы лотоса. Окна находились высоко, почти под потолком, больше похожие на бойницы. Воздух был полон пыли. На полу – подушки из вытертой ткани и старые циновки. Здесь когда-то давно любовницам царя приносили благовония и фрукты. Нас же бросили тут как пленников.

Стражи один за другим начали быстро выходить из покоев, но прежде, чем они закрыли дверь, я крикнула:

– Дайте мне поговорить с матерью!

Они сделали вид, что не услышали.

Но один из них все же остановился в проеме. Высокий масерец с выдающимися скулами, острым носом, гладко выбритым лицом и кожей цвета полированной бронзы. На его немесе^[45] красовался золотой скарабей. Такой я видела на вадже в роковое утро в Институте.

Его челюсть ходила ходуном, как будто он еле сдерживал себя. И все же он посмотрел на меня так пристально, словно пытался что-то передать взглядом.

– Не время для разговоров. Делайте что велят, – резко бросил он.

Но я уловила другое. Что-то было в этом взгляде. Предупреждение? Угроза? Или?..

Он все еще смотрел на меня, когда дверь наконец захлопнулась.

Когда скрежет засова стих, в комнате воцарилась полутьма и странный затхлый покой. Свет из узких окон почти не достигал пола. Только бледные полосы резали воздух, запыленные и тягучие. Мы сидели в полумраке, лишенные не только свободы, но и самого ощущения времени.

Хенса молча села на подушку и прикрыла глаза. Ее губы беззвучно шевелились – она молилась, и я слышала знакомые фразы: она обращалась к Амону.

Я сидела рядом, но не могла сосредоточиться ни на своих мыслях, ни на дыхании. Все тело болело от дороги и от пут. Запястья горели, позвоночник ныл. Но даже физическая боль не могла затмить внутреннее смятение.

Хафра же не собирался сидеть без дела. Он поднялся спустя пару минут после того, как засов щелкнул, и заходил по комнате, как лев в клетке. Его глаза метались, и он закусил губу от напряжения. От этого он стал выглядеть моложе, чем был на самом деле.

– Помогите мне, – прошептал он, наклонившись к нам. – Нужно найти что-то острое. Хоть камень, хоть обломок амфоры. Я не думаю, что за дверью их больше двух. Даже если трое или четверо – мы справимся.

Я молчала.

Хенса медленно подняла голову и прекратила молиться. В ее взгляде скользнула тень тревоги.

– Нет, – сказала я. Четко. Холодно.

Хафра уставился на меня ошеломленно, как будто я ударила его.

– Нет?

Я кивнула.

Он не мог поверить. Он наклонился ближе и присел у моих ног. Его голос понизился, стал сиплым, будто его физически ранил мой ответ:

– Наура, мы не можем ждать. Мы не знаем, куда нас отведут потом. Твоя мать... она ведь не помилует нас. Ты же сама...

Я не дала ему закончить.

– Ты видел, как стражник смотрел на меня?

Хафра презрительно фыркнул, откидываясь назад.

– Ты серьезно? Ты веришь в помощь тех, кто связал тебе руки и бросил во тьму? Он всего лишь пес на цепи, и его цепь – в руках твоей матери.

В этот момент я почему-то ощутила свое превосходство. Мне не нужно было кричать. Моя спина выпрямилась сама собой. Да, я эмоциональна, но в такие моменты мое тело не позволяло мне вести себя так. Мои слова звучали спокойно, сдержанно, с отголоском того достоинства, которое учили сохранять императорскую дочь даже под бичом:

– Легионеры, что вытащили меня с гладиаторской арены, оглушив, тоже не были на моей стороне?

Юноша замолчал. Хенса тихонько улыбнулась и снова прикрыла глаза в молитве.

Хафра заметно отстранился. Он не спорил, но отступил в угол комнаты и больше не смотрел в мою сторону. А я увидела в нем того кормильца с большим мешком зерна и презрением к чужеземцам.

Мы ждали.

Тени на стенах стали длиннее. Сквозь окошки начал сочиться тусклый вечерний свет. Воздух стал холоднее – пустынный климат давал о себе знать. То один, то другой мы засыпали – не от спокойствия, а от истощения. Сон был рваным, тревожным. Мне снился Джеди и голос отца. Я просыпалась от собственного сбитого дыхания.

В какой-то момент засов снова скрипнул. Дверь отворилась. Вошли те же стражи.

Тот, что раньше смотрел на меня – теперь глядел мимо. На его лице застыло равнодушие, убивая мою последнюю надежду. Я почувствовала, как по спине ползет холод. Возможно, я ошиблась. Но я не выдала ни страха, ни сожаления.

Я встала первой без помощи стражей.

– Куда вы ведете нас?

Никто не ответил. За ними был коридор – и в нем все еще царила та же безмолвная торжественность.

Нас повели к главному выходу. Мы шли молча, не сопротивляясь, будто внутренние силы покинули нас, и единственное, что оставалось, – это смириться. Я прикрыла глаза и принялась беззвучно молиться Амону, как не делала никогда.

Когда мы вышли за пределы дворца, закатное солнце ударило в лицо ослепляющим багровым светом, густым, как кровь, и таким же вязким. Это все Нут, поглощающая своего сына, великого Амона-Ра, чтобы потом снова родить его утром. Ослепленная, я зажмурилась и потому не сразу поняла, что мы вышли на дворцовую площадь, полную молчаливых жителей Уасета.

Ни возгласов, ни проклятий, ни молитв – только взгляды. Десятки, сотни, тысячи глаз, смотрящих на нас с разных ступеней, крыш, отворенных дверей, балконов и с площади. Я видела стариков, опирающихся на трости, женщин с детьми на руках, молодых жрецов и слуг, горожан в скромных повязках и жриц в белоснежных одеждах. Их лица были напряженными, будто они боялись вымолвить хоть слово. А ведь тишина в Масерии – звук смерти.

Я представила, что среди них стоит отец Хафры и Джеди. Теперь ему предстояло пережить не только свою любимую жену, но и обоих сыновей. Эта мысль заставила меня на мгновение зажмуриться.

Нас расставили в шеренгу сбоку от входа, и тогда я увидела, ради чего все это было устроено. На бережно подложенных тростниковых циновках возвышался хебет. Его лезвие было окрашено алыми разводами заката.

И в этот момент перед моим взором снова появилась голова Сатседжет. Ее лицо – застывшее, искаженное, с глазами, в которых еще теплилась вера. Ее темные косы. Все в крови и песке. Я резко замотала головой, пытаясь отогнать видение.

Открыв глаза, я обернулась на своих друзей. Губы Хенсы не переставали шевелиться – она продолжала читать молитву, как будто каждое слово помогало ей отогнать смерть. Ее волосы пылали в лучах заходящего солнца, будто пламя агонии уже охватило ее. Хафра стоял, как камень. Его глаза были расширены, он смотрел не на толпу, а только на хебет.

Мое горло уже давно пересохло. Я вспомнила, как пыталась понять, что чувствовала Сатседжет перед своей смертью. Тогда мне казалось, что она чувствовала страх и надежду. Я же ощущала совсем другое. Горечь и стыд за то, что моя глупая смерть – это предательство. Я предала Джеди, оставив его там. И в итоге поступила так же, как мои родители. Я тоже выбрала власть, оставив его умирать в лагере врага.

Я не могла смотреть на людей, собравшихся вокруг нас. Я не могла выносить их молчание.

Онесикрат рассказывал, что в Масерии не принято устраивать публичные казни. Царице Тии и моей матери, видимо, об этом никто не говорил.

Из распахнутых ворот дворца вышла царица, окруженная охраной. По правую руку от нее шла женщина с бритой головой, одетая в простую прозрачную ткань. На ее теле были свежие, еще не зажившие signacula, продолжавшие кровоточить.

Я пригляделась – и на секунду неосознанно улыбнулась. Теперь Супругой бога стала Меритмут.

Я опустилась на колени. Не перед царицей, а перед ней. Хенса упала рядом. Толпа дрогнула – и тоже пала ниц. Краем глаза я заметила, что лишь Хафра остался стоять. Он не отводил взгляда от моей матери.

Царица остановилась перед хебетом. Она подняла руки к небу, и ее голос – высокий, резонирующий, четкий – пронесся над площадью:

– Слушайте меня, жители Уасета! – воскликнула она. – Я – Октавия, супруга Менхеперра и его наследница. Я – мать народа, жена царя, носительница его слова и духа. И я пришла не только судить, но и возродить порядок, нарушенный коварством, изменой и ложью, во имя Маат!

Толпа молчала. Ветер трепал накидку матери. Ее ладонь скользнула по животу – легко, едва заметно, но жест был настолько личным, что мое сердце кольнуло. Когда-то, будучи беременной Лоллианом, она часто делала так, как будто незаметно проверяла: жив ли он внутри. Сейчас ее рука замерла.

– Менхеперра был любимец богов, – продолжала она уже тише, но все так же ясно. – Еще когда он ходил с нами по одной земле, однажды ночью я услышала запах ладана и лотоса. Я почувствовала прикосновение не только Менхеперры, но и божества. Я приняла семя не царя, а Амона. И вот, я говорю вам: я ношу сына от него. Я ношу в своем чреве воплощение Гора.

Шепот пронесся по рядам толпы. Кто-то замер, кто-то вскинул брови. Я видела, как одна из жриц в толпе ахнула.

– И он унаследует не только трон, но и порядок, что я восстановлю. Те, кто встал против него, не останутся безнаказанны.

Голос ее вдруг дрогнул. Совсем чуть-чуть – но я услышала это. Она не могла смотреть на меня. Ее глаза метались по толпе, по небу, но только не обращались на меня.

– Предатели Масерии будут казнены, – медленно произнесла она, будто сама пыталась в это поверить. Ее глаза сверкнули, но я не была уверена, что это были слезы. Я уже ни в чем не была уверена.

Мир застыл. Словно само время на мгновение остановилось, чтобы запомнить этот момент. Ко мне подошли стражники. Они взяли меня под руки – крепко, но не грубо, будто боялись чего-то. Я не сопротивлялась. Шла, как во сне. Сзади раздался крик Хафры. Сердце сжималось, но я боялась обернуться. Хебет был все ближе. Он светился от крови заката, от предвкушения.

Я не думала о смерти. Я думала о ребенке, которого она носила. Предаст ли он свою мать, когда вырастет? Станет ли другим? Или будет таким же, как она – полным решимости, но с сердцем, в котором нет места любви?

Я думала о Меритмут. Верила, что она поможет моей матери мудрым советом. Может, будет помогать и с воспитанием будущего правителя.

Думала о Хенсе с Хафрой. Верила, что они найдут способ спастись.

Снова и снова думала о Джеди. О том, как он смотрел на меня. Как верил в меня. Как спас мою жизнь. Как взял меня за руку во время казни Сатседжет.

Если мне суждено умереть – пусть моя последняя мысль будет о нем.

Я сама опустилась на колени. Колени коснулись пыльной доски, изъеденной временем и кровью. Солнце все багровело и багровело – уже заранее скорбело. Я обернулась в последний раз.

Мать стояла, словно высеченная из камня, но взгляд ее скользнул в сторону. Как будто она не могла смотреть в лицо собственному решению.

Рядом с ней стояла Меритмут. Слезы речным потоком лились по ее щекам, но губы ее не дрожали, а спина была ровной. Я кивнула ей с самой теплой улыбкой, что могла выдавить, и развернулась обратно, не позволяя себе больше оглядываться. Положила голову на отполированное дерево, стараясь не обращать внимания на запекшиеся пятна – напоминания о чужой смерти.

Я глянула в сторону. Хенса молилась. Губы ее шевелились, глаза были закрыты. Она не плакала. Хафра рвался из рук стражников. Он кричал, но слов я не разбирала. Он бросался вперед, но два воина, крепких, с телами, закаленными в боях с Латтанией, удерживали его. Он звал меня. Но было поздно. Я закрыла глаза.

И тут раздался крик. Женский. Пронзительный, рвущийся сквозь все – как сама богиня Исида кричала в час гибели Осириса.

Открыв глаза, я увидела, как Меритмут бросается вперед. Ее лицо было искажено – не гневом, не страхом, а ужасом. В ее руке сверкнул нож.

Лезвие вошло в горло моей матери. И прежде чем я успела осознать, что происходит, кровь хлынула наружу. Мама попыталась зажать рану руками – но в этом уже не было никакого смысла.

Глаза ее наконец нашли меня. Она произнесла одними губами:

– Наура...

Толпа ахнула. Я ринулась вперед.

– Да восстановится Маат! – с надрывом орала Меритмут, снова замахиваясь.

Но вдруг замолчала. Из ее живота наружу прорвалось лезвие – стальной язык, пронзивший тело насквозь. Один из стражей, освободившись от оков оцепенения, подошел сзади и всадил меч, взяв на себя роль палача. Меритмут обмякла. Ее тело завалилось на спину и легло рядом с телом моей матери.

Начался хаос.

Крики, топот, рев толпы, гудение в ушах. Где-то кто-то пытался отдавать приказы.

Я закричала. Слов не было – только животный, раздирающий, бессмысленный звук. Я упала на колени, рядом с их телами. Веревки на запястьях горели – я тянула, терзала их, но все – напрасно.

– Развяжите! – хрипела я. – Развяжите же!

Руки дрожали. Сердце билось в горле, словно хотело выскочить наружу и встать между смертью и ними. Кто-то подбежал сзади и разрезал веревки – поспешно и больно. Кожа на запястьях взвыла.

Я бросилась вперед. Одной ладонью зажала живот Меритмут. Вторую – прижала к шее матери.

Меритмут корчилась, кашляя кровью, но глаза ее не были пустыми. Она смотрела на меня. И тогда ее рука нашла мою и сжала. Она положила мою ладонь себе на сердце. Мама все еще дрожала.

Я не знала, что делать. Молитвы лились из меня, как потоки Хапи – сами собой, будто кто-то подсказывал мне, что надо говорить.

– Да примет тебя Инпу. Да будет очищено тело твое и укреплен дух. Да откроются тебе врата Запада. Да встретит тебя владыка Вечности...

Шум вокруг пропал, и я слышала только себя. Как будто я оказалась с ними в Дуате, и все земное перестало существовать.

– Да не будет заперт твой рот, да не будет остановлено дыхание, да будут слова твои услышаны в Зале Маат. Да последуешь ты за Солнцем, возрождающимся на Востоке... Да обретешь ты имя среди живущих в Вечности...

Я осела между ними. Две женщины, которых я любила – каждую по-своему, – лежали без движения. Тяжелые. Еще теплые. Чересчур тихие.

Я взревела.

Слезы жгли лицо. Грудь сжалась от недостатка воздуха. Я прижалась к лицу матери, взяла его в ладони, как когда-то она брала мое. Поцеловала в лоб, не в силах вымолвить больше, чем:

– Мама, я не злюсь... Пожалуйста... мама...

Чьи-то руки вцепились в мои плечи и оттянули прочь. Я заорала, как взбешенное загнанное животное. Пыталась вырваться, ногтями цеплялась за воздух, за ткань, за кровь, за то, что уже нельзя было спасти.

– Оставьте меня! – хрипела я. – НЕ ТРОГАЙТЕ!

Но руки держали крепко. Мужские, горячие. Я услышала дыхание, почувствовала знакомый запах зерна. Хафра.

– Прекрати, – громко сказал он, тяжело дыша. Его голос был не резким, скорее ломким. – Прекрати, Наура. Они... они мертвы. Ты не сможешь... ты не вернешь их.

Я подняла голову. Наши глаза встретились. Его зрачки были расширены, взгляд – темнее ночи. В нем плескалось что-то, чего я раньше не видела.

Гнев – не на меня, а на мир, что позволил всему этому случиться. Беспомощность, с которой он не мог справиться. И крик – беззвучный, глухой, у которого не получалось вырваться наружу. О том, что он не даст меня унести этой бездне.

Он смотрел на меня так, как смотрят на берег, до которого нет сил доплыть.

Я обмякла.

Хафра крепко обнял меня, прижал к груди, укутал собой. Одна его рука лежала на моей голове, вторая – на спине. Он гладил меня так, будто хотел вобрать мою боль в себя.

– Наура, – прошептал он. – С ними все будет хорошо. Они уже во власти Инпу. Они все равно тебя сейчас не услышат.

Я начала всхлипывать. Сперва тихо. А потом – разразилась рыданиями, тяжелыми, громкими, бесстыдными. Я вцепилась в его руку, прижималась щекой к его груди.

– Убей меня, – шептала я. – Пожалуйста... убей... Убей меня...

Но он продолжал молча обнимать меня, удерживать на этом свете.

Глава XV

Я не заметила, как стражи подхватили нас под локти и повели. Свет плясал по стенам, отражаясь в фаянсовых пластинах.

Все оставалось, как в тумане. Вот-вот, и я проснусь в домике хенеретет, и все окажется сном.

– Наура? Наура! – Голос Хафры прорвался сквозь пелену перед глазами.

Я не знала, сколько времени он махал руками перед моим лицом. Лишь когда его ладонь почти коснулась моего подбородка, я заметила ее и сфокусировала взгляд.

Тронный зал встретил нас звенящей тишиной. Здесь, под тяжелым потолком, поддерживаемым колоннами с капителями в форме раскрытых папирусов, царил запах ладана, фимиама и камня, давно прогретого солнцем. Но ярче всего я ощущала запах крови.

Свет факелов отбрасывал тусклые блики на стены, где были выгравированы сцены побед предыдущих царей.

Вокруг нас полукругом стояли личные стражи царицы – в красных от крови набедренных повязках. Их лица были суровы, неподвижны, как маски. Здесь были все, кроме прежнего ваджа и тех, кто пал в Лептисе.

– Где Хенса? – Я напряглась, оглядывая их. – Что вам нужно?

Шаг вперед сделал высокий, широкоплечий мужчина. Он был крупнее остальных и уж точно крупнее Кеметимиба. Его лицо, обожженное солнцем, я узнала сразу – тот самый страж, во взгляде которого я прочла беззвучное послание.

Он встал на одно колено и опустил голову. Остальные повторили его движение – без суеты, как единое целое.

– Да будете вы живы, здравы и процветающи, владычица, – сказал он низким голосом. – Я Мунеф, новый вадж царских стражей. Я отдаю вам свое сердце в служение.

Я инстинктивно отступила на шаг, кровь хлюпала в калигах. Глубоко вдохнула, стерла слезы предплечьями – ладони были в крови, как и вся я. Надо было взять себя в руки.

– Как я могу доверять вам? – спросила я. – Минуту назад вы готовы были казнить нас.

– Мы бы не допустили этого, царица, – не поднимая головы, сказал он.

Я терпеть не могла говорить с людьми, не видя их глаз. Особенно сейчас, когда я держалась из последних сил. Но все же держалась. Хотя все внутри просило одиночества – неважно в темнице или царских покоях.

– Поднимитесь. И объясните, – приказала я с натянутым спокойствием.

Они встали как один. Только теперь я заметила, как Хафра незаметно придерживает меня под руку.

Мунеф выпрямился.

– Конечно, царица. Вы и ваш визирь заслуживаете подробных объяснений и извинений. – Его голос был как спокойное течение великого Хапи. – Кеметимиб был для нас не только начальником, но оплотом чести. Когда вы отправились на переговоры, он оставил мне командование и сказал: «Вернусь либо я, либо она, либо мы вместе. В любом случае, если она вернется – значит Масерия принадлежит ей заслуженно».

У меня перехватило дыхание от осознания, на что был готов прошлый вадж, если бы я отдала Масерию отцу. Я гордо подняла подбородок. Он умер, а я до сих пор завишу от его одобрения.

– Почему же тогда вы чуть не убили нас?

Мунеф снова опустился на колени, но теперь коснулся лбом пола. В этом не было ни капли унижения, лишь достойное проявление уважения правительнице Обеих Земель.

– Мы искали предателя, владычица. Кто-то помогал вашей матери. Он явно был среди приближенных ко двору. Я никому не доверял и хранил молчание. Терпел до последнего, надеясь на удачный случай. И он настал.

Удачный. Я покачнулась и удержалась на ногах только благодаря Хафре.

– Напавший на Меритмут, да пребудет она на полях Иалу, и был им. Я подозревал нескольких, и Имджу был одним из подозреваемых. Он сдал себя, попытавшись защитить лжецарицу от рук Меритмут. Суд свершен, я казнил его в то же мгновение, владычица. – При этих словах мои глаза сами нашли окровавленный хопеш на его поясе. – Все на улицах говорили о ложности царицы. Все были не уверены в ней. Вас ждали. Понимаю, не мне давать советы, но лучше вам скорее короноваться, великая царица.

Хафра прочистил горло, не отпуская моей руки.

– Коронация. Лжецарица ведь к ней готовилась? Сможем начать завтра?

– Да, главный визирь. – Мунеф выпрямил спину.

Хафра повернулся ко мне. Осторожно взял мое лицо в ладони. Его пальцы были теплыми и липкими.

– Ты должна поесть. Поспать. Все только начинается.

Я не сопротивлялась. Лишь кивнула.

– Я... хочу похоронить маму по латтанским обычаям, – прошептала я. Горло скрутила боль, голос сорвался.

– Я все сделаю, как ты скажешь, – ответил он и поцеловал меня в лоб. – Иди. Я найду Хенсу, подготовлю еду, позабочусь о... обо всем.

Под «всем» он имел в виду... расчистку площади? Унесение с нее тел?

Я снова кивнула.

– Похороните Меритмут достойно. Она пыталась спасти меня, зная, что это будет стоить ей жизни.

– Да, царица.

Меня проводили в покои – прохладные, просторные, уже знакомые. Слуги тихо ждали меня у входа. Они сняли с меня кровавую гладиаторскую форму, обмыли водой с лотосом. Потом еще и еще. Мне хотелось, чтобы они ушли, но не было сил сказать им и слова. Масерки натерли мою кожу маслом, но я все еще ощущала маленькие песчинки по всему телу.

Меня одели в легкие просторные одежды цвета слоновой кости. Волосы заплели в косу. Я не говорила. Они тоже молчали.

На низком столике уже стояла еда, но от одного запаха мутило, хоть я и не ела несколько дней. Я глотнула воды – и стало еще хуже.

Кровать, застеленная свежими льняными простынями, все еще была чужой. Сколько ночей провела в ней моя мать? Думала ли она в этих стенах о смерти царицы Тии? Царя Небтауи? О моей?

Я легла и натянула на себя покрывало, как саван. Шелк, обшитый золотыми нитями, пах благовониями и чем-то знакомым – может быть, мамой.

За окнами шелестели финиковые листья, где-то далеко слышались чьи-то приказы.

Я свернулась клубком. Пряталась не от темноты – от мыслей. От воспоминаний. От вопросов, на которые не будет ответов.

Мама. Она предала меня. И даже не посмотрела мне в глаза, пока не поняла, что умирает. Но я все равно помнила, как ее руки обнимали меня в детстве. Как она изредка, напившись мульсума, гладила мне волосы перед сном, как называла меня дочерью своего отца, когда ей что-то не нравилось.

Я помнила ее взгляд в последние мгновения. В нем был испуг и... сожаление? Ужас? Я не знала. Но мне казалось, что она все же осознала. Что-то осознала.

Я понимала, что все равно ее люблю.

Я заскулила, вцепившись пальцами в шелк.

Слезы были беззвучными, но обжигающими. Они стекали по вискам, оставляя за собой соленые дорожки.

Я зажмурилась, но перед глазами встала Меритмут. Она снова подняла нож, снова закричала, снова рухнула рядом с мамой. Стойкая Меритмут. Настоящая мать Масерии. Ее кровь была на моих руках.

Я задыхалась от этого.

Что почувствует отец, когда узнает? Что скажет он, когда узнает, что его верная жена, его вечная союзница, оказалась предательницей?

Я не заметила, как провалилась в сон – такой же вязкий и густой, как кровь на пальцах. Холодный, рваный, он обрушился внезапно. Шум толпы. Руки в крови. Голоса становились все ближе, пока один, настойчивый и тихий, не стал различимым. Кто-то звал меня по имени.

Не успела я понять, чей это голос, как пришел Хафра. Сил открыть глаза не было. Он лег рядом и осторожно обнял меня. Я ощущала затылком, как он что-то шепчет, прижимаясь лбом к моим волосам, но ничего не слышала – я снова заснула и провалилась куда-то глубже.

Сон стал чернильным. Без звука. Без света. Без тела. Лишь сознание. И из этой пустоты возник знакомый голос. Меня не было, но голос звучал изнутри:

– Я – Амон, скрытый, сокровенный, тот, кто скрывается, но видит все. Я вижу твою ба, странницу с Запада. Сегодня я поведу ее путем истины, через Дуат, где судит Маат, где весы истины не знают милости.

Я открыла глаза и увидела себя: я лежала на той же постели, в тех же покоях, но смотрела на все со стороны. Лицо мое было спокойно. Хафра лежал рядом, прижимая меня к себе так крепко, будто я могла сбежать. Его руки дрожали от напряжения даже во сне. Я махнула рукой – и вместо них увидела пестрые и переливчатые крылья.

Я умерла?

Что-то острое разрезало воздух. Через этот узкий порез сочился свет – алый, как кровь на закате. И из этого света вышла женщина.

Краше любой живой. На ней был масерский парик, перевитый золотой сеткой, лицо благородное, с глазами цвета нефрита. Коровьи уши, слегка подрагивавшие при каждом ее шаге, не вызывали страха и отвращения – только благоговение. Кожа сверкала от масла, на запястьях и щиколотках – браслеты, звенящие музыкой жизни. Ее платье из оранжевого льна обтягивало округлые бедра и подчеркивало ее загар.

– Я – Хатхор, владычица Запада, проводница ба. Не бойся, дочь Запада. Ты пройдешь тем путем, которым ступают только ахи – оправданные мертвые, – услышала я, но губы женщины не двигались.

Слова звучали прямо в моей птичьей груди. Она шагнула обратно в разрез, мысленно зазывая меня с собой. Я махнула крыльями и влетела внутрь.

Времени не существовало, и при этом я ощущала его физически. Я находилась одновременно в прошлом, настоящем и будущем, во всех пространствах одновременно. Дуат не имел формы.

Сначала – пустота. Затем – ревущий жар, будто я летела над жерлом вулкана. Пространство извивалось, как тело Апопа. Реки – из огня, не имевшие истока, на берегах – змеи с пылающими глазами, свернувшиеся кольцами. Охранники с лезвиями вместо рук ждали у врат.

Хатхор склонилась к моему уху и прошептала:

«Имя твое – Тамэри».

Божественная воля коснулась моего сердца, и само мое птичье тело стало легче.

Я прошла сквозь врата, и клинки не коснулись меня. Я знала: имя защищает, как и в надписях в масерских гробницах: «Имя не исчезнет, если его вспомнят. Имя есть жизнь».

Мир вдруг перевернулся. Барки, плывущие задом наперед. Звезды – на земле. Мертвые – вверх ногами. Некоторые взывали:

– Тамэри! Помни меня! Не дай живым забыть меня!

Некоторые исчезали прямо на моих глазах. Я ощущала их жажду памяти и вечной жизни всем телом.

Потом я увидела огненное озеро. Оно пульсировало жаром. Я не могла пролететь над ним, не спалив себе крылья.

Хатхор нашептывала мне тайные знания и защитные заклинания, большую часть из которых я не смогла вспомнить позже. Как бы ни пыталась.

– Я знаю имя повелителя огня! – выкрикнула я. – Я не обожжена! Пусть будет мне путь в Доме Пламени!

И жар отступил под гнетом моих слов.

Пролетая над старым домом, я спикировала вниз. Дерево, из которого он был сделан, почернело, а стены покосились, будто он и вовсе был заброшен. Я пролетела сквозь него. На стенах висели головы мертвых. Но глаза их были живы. Они хором заговорили:

– Чего ты ищешь, живущая? Кто послал тебя?

Я не обернулась к Хатхор. Ее нигде не было видно, но я чувствовала ее присутствие. И вот я уже знала, что отвечать:

– Я не преступала Маат. Моя ба чиста.

Их глаза потухли, и я вылетела наружу из противоположного окна.

Но тут все снова изменилось. Свет стал плотным, как ткань. Пространство расширилось – и я оказалась в зале двойной истины – Маати. Он был просторным, и все же я могла видеть каждое лицо, присутствующее здесь, каждый предмет одновременно. Но не могла подойти ни к одному. Не могла ни к чему прикоснуться. Могла только присутствовать и смотреть.

Вот очередь из масерцев, вот Меритмут – стоит прямо посередине, с обнаженными плечами и лицом, отрешенным, как у того, кто уже больше не принадлежит живым. Вот зеленокожий мужчина с короной Атэф на голове – Осирис, Владыка Вечности. По бокам от него – сорок два судьи, каждый воплощающий одно из имен Маат. Я знала каждого. Не потому, что учила их с Онесикратом, а просто потому, что знала. В тот момент я понимала и знала все.

В центре зала возвышались весы, поблескивающие в плотном свете. На одной чаше лежало сердце Меритмут – не плоть, а сгусток истины, сердце, в котором были запечатлены ее поступки, ее желания, ее слабости. На другой – перо Маат. Оно излучало справедливость, и свет от него слепил мне глаза.

Инпу, шакалоголовый судья, стоял у весов, удерживая их за перекладину. Он не смотрел на меня. Он смотрел сквозь меня и сквозь всех, находящихся вокруг.

– Ты клянешься, что не отвергала Маат? – спросил один из судей. Его голос разнесся по залу так, что услышал каждый.

И Меритмут ответила:

– Я не совершала неправды. Я не осуждала напрасно. Я не возносила себя над иными.

Она говорила спокойно. Она знала, что говорит.

Инпу отпустил перекладину. Я затаила дыхание – если вообще можно затаить его во сне, в Дуате, во времени между времен.

Весы остались неподвижны. Не качнулись. Не дрогнули.

В углу Амат – пожирательница сердец – разочарованно заскулила и зарылась своей крокодильей мордой в косматые львиные лапы.

– Справедлива перед Маат. Да будет ей путь! – произнес Тот, кивая своим тонким клювом.

И тогда зеленокожий Осирис открыл глаза.

Он не говорил, но зал наполнился звучанием. Не звуком, не словом – самой сутью истины. Как если бы весь этот свет, сама Маат, весь смысл бытия пронесся сквозь всех, кто был здесь. И через меня – тоже.

Рядом возникла Хатхор. Она все время была рядом, но сейчас я увидела ее. Лицо ее сияло, и волосы ее блестели.

– Время возвращаться, Тамэри, – сказала она.

Тамэри.

«Возлюбленная Земли».

Я последний раз окинула взглядом Меритмут. Та стояла спокойно. Она не повернулась ко мне, но я знала – она чувствует. Она знает, что я здесь.

Я удовлетворенно кивнула.

И села в постели, ослепленная утренним солнцем.

Там не было моей мамы. Там не было Джеди.

Я засмеялась.

Глава XVI

Хафра сел рядом и мягко провел ладонью по моей спине. Его карие глаза в утреннем свете становились янтарными – как потемневший мед. А я все смеялась. Смех рвался из груди, как дыхание после слишком долгой речи. Он обнял меня, и его руки сжимали меня все крепче, пока дрожь в моих плечах не стихла.

– Хочешь... перенесем коронацию на день позже? – спросил он неожиданно.

Я подняла на него глаза и кивнула, улыбнувшись. Эйфория еще шумела в венах, как быстрая река. Я вскочила, зашагала по комнате, как будто стены были слишком тесными для меня, как и весь этот мир.

Хафра провел рукой по лицу, стараясь стереть остатки сна и понять, что происходит.

– Нам нужно отправить послов в Аштеррет. Отец уже пытается переманить их на свою сторону. И в Бходихию. Нам нужно выдвигаться на Латтанию как можно скорее. Мы должны напасть первыми. Нам нужно... нужно...

Он прервал меня – поймал за руку, потянув обратно к постели, и я, споткнувшись, села рядом.

– Тише, Наура. – Он взял мои ладони так бережно, будто они были керамическими. – Тише.

Тамэри.

Но я не поправила.

– Я понимаю, ты пережила потрясе...

– Нет! – Я вырвала свои руки, будто обожглась. – Ты не понимаешь!

Он отпрянул не телом – взглядом. Пытался угадать, где проходит та грань, которую он не имеет право перейти.

– Что не понимаю? – спросил тихо. Он не сказал, но было видно, что начал задумываться о моем безумстве. Но я была в порядке. Безумны были все, кроме меня.

– Джеди жив! Я должна вернуться за ним. Я дала слово. Я обещала...

Хафра на мгновение замер. Лишь веки немного дрогнули. Он смотрел на меня долго. И кажется, в этот момент увидел все. И понял все раньше, чем я.

Он чуть отстранился, будто холод вдруг прошел по его плечам.

Потом медленно приложил руку к своей груди.

– Он мой брат. Я тоже хочу вернуть его. И я сделаю это, не только ради тебя, но и ради себя. Клянусь своим сердцем, Наура.

Он не добавил – «во что бы то ни стало», но я знала это и так. Знала по меду в его глазах. По тому, как надрывисто он глотнул воздуха, прежде чем начать говорить.

Я смотрела в его глаза, почти светящиеся, и видела там отражение другого лица. Других глаз.

Я видела в нем Джеди.

Он поцеловал меня, скрепляя клятву. Его губы были теплыми, как и в последний раз, когда они целовали меня. Я позволила этому повториться.

Слуги вошли неслышно, словно ветер между колонн. Один из них нес серебряный поднос с яствами: инжир, лепешки с медом, копчености, гранат, разрезанный пополам, теплое молоко, которое я сразу отставила. Мы ели, не покидая постели, лениво, медленно. Хафра ел осторожно, стараясь не проронить ни крошки, но получалось это у него плохо.

Когда трапеза подошла к концу, я притянула к себе подушку и откинулась, сложив руки на животе. Хафра глянул на меня, довольно, почти нежно. Я сделала знак служанке, молодой, с глазами как у газели:

– Принеси папирус и коллам, – попросила я, не вставая.

Она склонилась в поклоне и двинулась прочь на мягких ногах. Краем глаза я заметила, как Хафра отвернулся, когда другие слуги, не поднимая глаз, забирали посуду, не в силах привыкнуть к тому, что кто-то делает что-то за него. Будто он каждый раз собирался встать и помочь – и каждый раз сдерживал себя.

Когда служанка вернулась, я развернула папирус и начала писать – медленно, тщательно. Краска ложилась густо, от нее пахло смолой. Через пару минут я передала свиток Хафре. Он взял его осторожно и, нахмурившись, прочитал. Уголки его губ дрогнули.

– Что? – спросила я, приподнимаясь на локтях.

– Ты пишешь иероглифами. Как на стенах. – Он ухмыльнулся. – Даже жрецы так не пишут.

Я насупилась.

– А что не так?

Он мягко взял у меня коллам, окунул в краску и, наклонившись, быстро, ловко черкнул несколько строк рядом с моими. Линии были упрощены, знаки – сокращены, но некоторые я легко узнала.

– Вот так мы пишем. Быстро. Видимо, придется учить царицу скорописи, – усмехнулся он.

Я кивнула, тяжело выдохнув, и пальцем указала в начало списка:

– Вот это. Обмажьте ею тело.

Лицо Хафры стало серьезным.

– Я займусь этим прямо сейчас. Все подготовлю как можно скорее.

День был долгим. Служанки вымыли меня водой с приятным ароматом, уложили длинный парик, натерли кожу миррой и надели тончайшее платье с золотыми краями. Потом стражи отвели меня в Тронный зал, прохладный и высокий, где колонны вздымались, как стволы папируса. Я воссела на трон – и до обеда отдавала распоряжения.

Я готовила послов, которые ничего не делали с момента начала правления Небтауи. Говорила с ними сдержанно. Рассказывала про Аштеррет, про Бходихию все, что знала. Составляла вместе с ними послания. Потом просила принести мне свитки с описанием коронации, чтобы быть готовой к завтрашнему дню.

Когда наступило время обеда и слуги начали приносить еду, я попросила, чтобы нашли Хенсу. Стражи доложили, что она ночевала в гареме, и привели почитательницу ко мне. Она вошла бесшумно и поклонилась низко, не как подруга, а как подданная.

– Ты как? – тихо спросила я.

Она взглянула на меня своими призрачными серыми глазами. И я увидела под ними глубокие синяки.

– Меня больше волнуешь ты, Наура, – сказала она. – Да будешь ты жива, здорова и процветающа.

Сердце сжалось. Я не отвела взгляд, но сжала пальцы на троне.

– Ты хочешь вернуться в Институт, – легко поменяла тему я. – Уверена.

Хенса молчала. Она старалась не подавать виду, но я заметила, как расслабились ее плечи, как выпрямилась от радости ее спина. Потом сказала сдержанно, как настоящий воин:

– Я вернусь по первому приказу, моя царица.

– Знаю, – улыбнулась я.

Как же я хотела рассказать ей о своем сне. Она бы поняла меня. Но сейчас это было не так важно, а задерживать ее во дворце мне не позволяла совесть. В Институте она была нужна больше. И хотела быть там больше.

Когда солнце начало опускаться к горизонту, Хафра нашел меня в моих покоях за папирусами с описанием коронации Небтауи.

– Мы готовы начинать, – сказал он мне, чуть запыхавшись.

Маму принесли на ложе прямо во дворец. Я приказала завесить все окна: свет солнца не должен был коснуться тела моей матери. Сегодня я постаралась сделать все возможное, чтобы мама почувствовала себя дома. Бывшая императрица умерла на чужбине, но погребена будет по латтанским традициям.

Я надела самое темное платье, какое было во дворце, и распустила волосы. Ни грима, ни украшений – траур в Латтании никогда не терпел излишеств. Я накрыла голову темной тканью и молчала.

Я не оборачивалась, но знала, что сзади стоял Хафра, приведший толпу лучших плакальщиц в Уасете. Они были одеты в белое – на масерский манер, но мне казалось это не столь важным.

Рядом на пальмовых ветвях лежал funus imaginarium – восковая маска матери, сделанная жрецами по моему приказу. Сама она покоилась на деревянном ложе. На ее груди лежала золотая латтанская монета – плата Харону. Не знаю, где ее нашли, но она была тут.

Я наконец взяла себя в руки и шагнула вперед. Медленно, как того требует ритуал. Хафра подал мне веточку кипариса, и я опустила ее в тлеющий ладан. Тонкая дымка поползла вверх, и кто-то из женщин в зале всхлипнул.

– Vale, dulcissima mater. In memoriam tuam vivam^[46], – тихо произнесла я, впервые нарушив молчание.

Позади послышался плач. Сердце ухнуло. Женщины зарыдали, и их вой разнесся эхом под масерскими сводами.

Я подошла и поцеловала восковую маску матери, затем снова посмотрела на мать – по латтанскому обычаю последний взгляд на тело умершего был уделом лишь самых близких. Она оставалась красивой даже с раной на шее и неестественно бледными губами. Я накрыла ее прекрасное лицо тканью. Да, она была не совсем пурпурной, скорее синей, но это был наиболее подходящий из предложенных вариантов цвет. Руки дрогнули, а слезы ручьями потекли по моим щекам.

Хафра вместе со стражами взяли деревянное ложе и понесли. За ними шла я, потом плакальщицы с растрепанными волосами, раздиравшие на себе одежды от горя. Потом шли музыканты с масерскими тимпанами.

В саду был возведен rogus funeralis – погребальный костер. Каменная площадка была усыпана миртом и кипарисом, вокруг – факелы, в центре – ложе, украшенное цветами, маслами, лентами.

Хафра протянул мне чашу с благовониями и, подойдя к ложу, я, как полагалось, полила ими тело. Затем положила в складки ткани плод граната, символ Персефоны, и кусочек лавра, знак вечной памяти. И опустив голову, прошептала:

– Te non obliviscar, mater. Fides et pietas mihi duces erunt^[47].

В ушах звенел плач женщин, собравшихся вокруг. Я смотрела на факел, и у меня не хватало сил взять его в руки. Я нашла взглядом Хафру, прося о помощи, он все понял и поднес один из них к матери.

Факел в руке юноши дрогнул, и через миг пламя охватило ткани. Треск масла, запах ладана, яркое зарево огня – тело императрицы отправлялось к богам.

– Vale, vale, vale in perpetuum^[48], – выдавила я сквозь слезы.

Напряжение в горле и тяжелое чувство пустоты не давали сказать больше. Я стояла, пока не рухнула последняя дощечка. Пока не погас последний уголек.

Когда все было закончено, уже стемнело. Слуги собрали пепел в шкатулку из слоновой кости, для этого совсем неподходящую, и вручили мне, стоящей над темными остатками костра без движения. После чего мне дали побыть одной.

Я стояла так, ни о чем не думая, прижимая шкатулку к груди. Не знаю, сколько прошло времени, но, когда луна еще освещала землю, я поднялась на балкон и направила свой взгляд на восток. На родину. Я смотрела – не моргая, не дыша, – и внутри все будто замерло.

Familia supra omnia.

Семья превыше всего.

Так говорил отец. Потому что только в семье – корень чести, в семье – бессмертие памяти.

Семья – это то, ради чего я готова строить храмы и рушить города. Не власть. Не лавровые венки. Лишь в память о тех, с кем я ела за одним столом, кого держала за руку, когда было страшно. Кто умирал, чтобы я оставалась жить.

– Я сделаю все, чтобы на Обеих Землях царила Маат, – прошептала я, глядя на небо, хотя лик Амона было уже не видать. – Но навсегда останусь дочерью Роула.

Мне вспомнилась наша библиотека и Онесикрат, читающий мне вслух.

– Omnia quae fiunt vel tolerabilia sunt, vel non; si tolerabilia sunt, sustine; si non, suber^[49], – медленно проговаривал он. – Всем нам это предстоит, Наура.

Это было так давно. Тогда я думала, я его понимала.

Еще Онесикрат говорил:

– Nihil tam naturale est quam fidem servare^[50].

Не помню, была это очередная цитата или личный вывод грамматика.

Перед тем, как отходить ко сну, я вгляделась в темноту пустыни, но ничего не увидела. А затем тихо, почти беззвучно, произнесла:

– Я скоро приду за тобой.

Ветер поднялся с пустыни, и мое темное платье задрожало, будто кто-то – или что-то – услышал меня.