Сара Аллен

Дом с кошмарами

Sarah Allen

THE NIGHTMARE HOUSE

Text copyright © Sarah Allen, 2023

This edition published by arrangement with The Deborah Harris Agency and Synopsis Literary Agency.

© Sarah Allen, 2023

© Галкина О. В., перевод, 2024

© Оформление ООО «Издательство «Эксмо», 2025

⁂

Подсолнухи

Сегодня я видела человека с пустыми глазами. Сперва я решила, что это игра света или, может быть, мне просто показалось. Я посмотрела ещё раз, но уже внимательнее. Пустые глаза. У пекаря были абсолютно пустые глаза, словно их радужки лишились цвета, и эта бесцветность заполняла глазницы, превращая их в бездонные пещеры. Такое я видела только в ночных кошмарах. В кошмарах, которым не было конца.

Пекарь раскладывала буханки хлеба, протирала прилавки. Она повернулась ко мне, и я, невольно отвернувшись, крепко зажмурилась. Похоже, воображение сыграло со мной злую шутку.

Я сглотнула, а затем посмотрела в третий раз. Она не сводила с меня взгляда. В её глазах не было ничего, кроме пустоты. Мне казалось, будто кто-то дунул мне в спину ледяным ветром через соломинку и холодный воздух задевал позвонок за позвонком.

– Мама, ты тоже это видишь? – спросила я. – Ты видишь её глаза?

Мне хотелось убежать.

– Что с ними, милая? – ответила мама, взглянув на лицо пекаря, а затем снова на меня.

– Разве ты не видишь? – спросила я.

– Не вижу чего? – Казалось, мой вопрос сбил её с толку. – В чём дело?

Мама заплатила за кексы «Красный бархат», которые мы иногда берём с собой, когда навещаем бабушку. Мы вышли и отправились дальше, как будто ничего жуткого и странного не произошло, вообще ничего.

Два месяца назад бабушка подарила мне блокнот на кольцах перед тем, как переехать от нас в дом престарелых «Олимп». Она была единственной, кому я всегда рассказывала о своих жутких снах. О высоком человеке. Возвышающемся доме. Людях с пустыми глазами. Я спросила её, что мне делать после того, как она уедет. С кем я теперь буду говорить о том, что видела ночью? Она купила мне этот новенький, чистый блокнот и велела писать в нём о своих страхах. Превратить мои ночные кошмары и монстров в слова и стихотворения, потому что тогда, по её словам, хотя бы некоторые из них останутся за пределами моей головы. Теперь я вижу эти пустые глаза наяву. Не думаю, что бабушка имела в виду именно это.

Возможно, было бы легче убедить себя, что я ошибаюсь, что мой разум подшучивает надо мной, если бы я не видела пустые, бездушные глаза, точь-в-точь как у пекаря, уже очень много раз с тех пор, как мне стали сниться кошмары.

Бабушка попросила меня записывать сны. Она поэтесса и считает, что слова обладают силой. Она научила меня определять размер стихов, переносить строки и писать картины словами. Я записывала свои кошмары в виде стихотворных строчек, как говорила бабушка, и, может быть, если я продолжу вести записи, мой блокнот поможет мне разобраться в тех ужасных вещах, что со мной происходят. Мама не видела пустых глаз. В пекарне были только мы: я, мама и пекарь, сверлившая меня взглядом сквозь белую пустоту. Пожалуй, бабушка была права, и с помощью записей я сумею понять, правда ли, что я постепенно теряю связь с реальностью, или нет. Если никто больше не заметит людей с пустыми глазами, то по крайней мере блокнот будет всё знать. Мой блокнот с подсолнухами с картины Ван Гога на обложке сохранит кошмары.

И, может быть, они наконец-то, наконец-то уйдут.

Так что дело за вами, подсолнухи.

Меня зовут Пенни Хоуп. Мне одиннадцать лет, и сегодня я увидела человека с пустыми, бесцветными, как бездна, глазами. И на этот раз это был не сон. Пожалуйста, помогите.

Обездушенные

Мне было семь лет в ту ночь, когда ко мне впервые пришёл Творец Страха.

Был канун Хеллоуина, и тогда я ещё не знала, кто он.

На моих пальцах осталась зелёная краска со вчерашнего дня, когда мы с мамой раскрашивали старую наволочку, чтобы сделать из неё мешок для сладостей. Расписные наволочки с завитушками на Хеллоуин, причудливые пряничные домики с мармеладными крышами на Рождество – всё это мы мастерили каждый год. Её пальцы тоже были испачканы в краске.

До той ночи Хеллоуина я была совсем другой Пенни.

Пенни, которая могла кататься на велосипеде, не боясь упасть.

Пенни, которая забегала в озеро, не думая о том, что её могут утащить на дно склизкие, чешуйчатые существа.

Той Пенни, которая в младенчестве сбежала из своей кроватки, которая умела найти нужные слова, чтобы завести друзей в первый же день учёбы; Пенни, которую мама называла упёртой как бык. Последнее я запомнила потому, что, когда она это сказала, я зашла в ванную, чтобы посмотреть в зеркало, не выросли ли у меня рога.

До той ночи я была бесстрашной, упрямой Пенни. А потом наступил Хеллоуин.

Тогда я словно надела костюм прежней Пенни наизнанку.

Солнце уже давно зашло, и я наслаждалась светом уличных фонарей и радовалась, что мне разрешили не ложиться в кровать дольше обычного. Я всю ночь ходила по домам вместе с мамой и папой (в том году я была одета как ниндзя), и моя разрисованная наволочка была доверху наполнена шоколадными разноцветными конфетами, а я – радостным предвкушением.

Наконец пришло время ложиться спать.

Мама укрыла меня большим зелёным стёганым одеялом. Она убрала волосы с моего лба, выключила свет, и я уставилась на силуэт вентилятора, который всё вращался и вращался. Прямо как моя голова, одурманенная сладостями. Затем я услышала рокочущий звук.

Этот рокот доносился из-под моей кровати. Он был низким и тихим. Я чувствовала, как меня пробирает до костей. В этом звуке слились и шипение, и рычание; у меня по коже побежали мурашки, а в ушах было эхо. Казалось, рокот проникал ко мне в голову и колебался подо мной, как волны, увлекаемые подводным течением.

Но семилетняя Пенни не боялась монстров.

Семилетняя Пенни умела заводить друзей.

В слабом свете фонаря, пробивавшемся в окно, я выбралась из постели, тихонько прокралась в коридор и достала свою наволочку с конфетами из шкафа, где мама её припрятала. Потому что в тот момент для меня этот рокочущий звук был ясным и означал лишь одно: монстр у меня под кроватью хотел есть.

Поэтому я вынула из мешка горсть конфет. Мы оставляли печенье для Санты, так почему бы не раздать хеллоуинские сладости монстрам под кроватью?

Опустившись на колени с конфетой в руке, я заглянула в щель. В полумраке и тусклом свете я мало что могла увидеть, а когда протянула руку, то ничего не нащупала, кроме случайно завалявшегося носка. Но отсутствие голодных монстров под кроватью меня не остановило. Я читала и слышала множество историй о чудищах и других мифических существах, которые могут приходить и уходить, оставаясь невидимыми. В центре, прямо под кроватью, в пыльной темноте я оставила небольшую кучку сникерсов, твиксов и лакричных конфет. Я не была жадиной. А потом я вернулась в постель и крепко-крепко заснула.

Когда я проснулась, конфеты уже исчезли.

Вместо них было кое-что другое.

Под моей кроватью на том же самом месте, где я оставила горку конфет, лежало яблоко в карамели, аккуратно завёрнутое в золотую фольгу. Тогда я восприняла это как непринуждённый обмен подарками. Я понимала, что нельзя проболтаться маме, иначе яблоко у меня отнимут. Она бы наверняка сказала: «Никаких сладостей на завтрак». Я не хотела задевать чувства моего монстра.

Поэтому я развернула обёртку с угощением. Я откусила большой кусок, старательно прожёвывая густую карамель. Я даже поблагодарила монстра вслух. Сахарная глазурь оказалась приторно-сладкой. А само яблоко было мягким, рыхлым, с коричневыми пятнышками. Кислый сок стекал по моему подбородку. Но чтобы не обидеть монстра, я съела лакомство, которое он принёс для меня.

И случайно проглотила одно из маленьких овальных зёрнышек.

От подарка монстра мне не было плохо. Точнее, вместо тошноты и боли в животе у меня появилось странное чувство, словно это яблоко попало мне в голову.

Внезапно мои мысли начали путаться, вертеться и переворачиваться с ног на голову, как будто мой мозг подпрыгивал на американских горках. Так продолжалось всё утро. Иногда мне даже казалось, что мои лёгкие тоже участвуют в этом аттракционе, и я не могла как следует вдохнуть. Всё вокруг выглядело немного иначе – как трава, деревья и лица людей, меняющие свой облик, когда большая серая туча закрывает солнце. Только на этот раз туча находилась внутри меня. Целый день я моргала, чувствуя, как сохнут глаза, и наконец поняла, что смотрю в одну точку. Не на что-то конкретное, но словно какая-то необузданная внутренняя сила заставляла меня смотреть на небо в предчувствии урагана.

Я помню, как в тот вечер мама спросила меня, что я буду на ужин, но я не смогла вспомнить, что мне нравится из еды. Мне не приходило на ум ничего вкусного, что я когда-либо пробовала.

После этого я стала совсем другой Пенни.

Пенни, которая впустила в дом Творца Страха.

Я узнала его имя из своих кошмарных снов.

Вот тогда-то они и начались, мои кошмары. Их нельзя сравнить ни с одним из снов, которые я видела раньше. В этих кошмарах ко мне всегда являлся высокий человек, наводящий Страх. В этих кошмарах я видела пустые глаза и дом в лесу, который начал строить Творец Страха. Этот ужас я чувствовала до глубины души. И чувствую до сих пор.

Сюжеты снов меняются, но в конце всегда приходит Творец Страха. В ночных кошмарах я играю на улице, папа раскачивает меня на качелях. Или я еду с мамой на машине, и мы слушаем нашу любимую песню из бродвейского мюзикла. Мы вместе поём и хохочем. До поры до времени.

А затем за мной приходит Творец Страха. Он всегда находит меня. Он появляется как внезапный шторм, как стая саранчи. Сначала я не вижу его, но знаю, что он здесь, воплощение ужаса, притаившееся во мраке. Затем я действительно вижу его, совсем близко: у него землистая кожа и красные глаза, которые светятся как угли. А его улыбка такая широкая, он так оглушительно хохочет, когда тянет руку к горлу мамы или папы, вытягивая через рот их души, всю их сущность. После этого он ускользает прочь, унося души с собой, и его смех разносится гулким эхом.

А потом сон становится ещё страшнее.

Потому что когда мама или папа смотрят на меня, это больше не они. Вернее, это всего лишь их оболочка, смотрящая на меня пустыми, бесцветными глазами.

Мне хочется закричать. Я пытаюсь позвать на помощь. Но куда бы я ни шла, к кому бы ни подбежала, все они оборачиваются и смотрят на меня всё теми же пустыми глазами.

И тогда я просыпаюсь и слышу, как его смех все ещё звучит у меня в ушах. Вот тогда-то я и бежала в комнату бабушки, и она читала мне стихи, укутывая меня одеялом в промежутках между словами.

Только сегодня я увидела пустые, обездушенные глаза наяву. На этот раз пустота проникла из моих кошмаров в реальный мир.

Как будто Творец Страха годами ждал этого с той самой ночи Хеллоуина. Ждал, становясь всё больше, больше, больше, как будто с каждым днём, пока я расту, он растёт вместе со мной. Растёт до тех пор, пока не станет настолько сильным, чтобы выбраться за пределы снов и войти в реальную жизнь.

Я не знаю, как очнуться от этого кошмара.

Так каков же ответ?

– Пенни, я задал тебе вопрос.

Мистер Райтман стоит перед классом, скрестив руки на груди. У него густые седые волосы, квадратные очки с выпуклыми стёклами и нахмуренные, кустистые, сросшиеся брови. Он пристально смотрит на меня.

Я не знаю, что ответить. Я понятия не имею, как умножить три числа на три. Столько цифр – это перебор.

– Я не знаю.

Я шепчу эти слова, опустив голову и разглядывая следы от карандаша на парте. Я не хотела её портить. Я знаю, что это всего лишь вредная привычка. Привычка, появляющаяся, когда я чувствую, как ледяная вода хлещет меня по спине, замораживает всё внутри, а затем распространяется по всему телу, до самых ушей и кончиков пальцев. Когда жизнь, школа и все вокруг становятся невыносимыми и у меня внутри всё кувыркается, как на американских горках. Когда я чувствую, что Творец Страха смеётся надо мной.

Почти вся парта изрисована карандашными метками.

Я опускаю взгляд, поэтому не вижу, усмехается ли мистер Райтман или недовольно закатывает глаза, прежде чем спросить кого-нибудь другого. Но я могу себе представить.

Со мной в классе учится много ребят. С переходом из начальной школы в среднюю среди нас остались знакомые лица, но появились и новые. Близнецы, с которыми я год назад сидела за соседней партой, обедала, ходила на переменки, летом переехали в Сан-Антонио. Я вижу мальчика, который в четвёртом классе выпустил свою ручную крысу во время игры в крокодила. Вот Грейси и Ын Так, которые уже не первый год заплетают друг другу косички. Но ещё в классе прибавилось учеников из других школ. Пока я не очень хорошо запомнила их, потому что мне до сих пор страшно смотреть им в глаза. Мне потребовалось немало времени, чтобы начать спокойно болтать с близнецами.

Мама говорит: «Нужно набраться терпения».

Мама говорит: «Веди себя хорошо и не торопи события».

Мама говорит: «Ты только три недели в школе, не волнуйся».

Но вокруг слишком много лиц.

Кто-то другой правильно решил пример, беззаботно, как будто это ему ничего не стоило, ответ прозвучал как фоновый шум, как жужжание пчёл или шелест ветра в потемневших сентябрьских листьях. Надеюсь, что мама права. Холодок у меня в затылке готов с этим поспорить.

Я стараюсь сосредоточиться на уроке. На деревянных партах. На карандашах, ластиках и картинке с изображением старика по имени Пифагор над доской. Но мои мысли постоянно рвутся наружу, в мир Творца Страха, как будто даже деревья смотрят на меня и манят к себе. Я думаю о дремучем лесе возле нашего дома и о высоких соснах за окном моей спальни. Я знаю, что он там. В месте, где он поселился теперь, когда у него есть точка опоры в нашем реальном мире. Где он строит свой дом.

Я уже видела его однажды. Среди бела дня, когда не спала.

Много лет назад, когда я наконец решила проверить, действительно ли существует то, что показывали мне мои кошмары.

Всё было по-настоящему. И от увиденного кошмары стали только страшнее. Даже сейчас, когда я сижу на уроке за партой, меня бросает в дрожь при одной лишь мысли об этом.

И с тех пор дом Творца Страха стал больше. Я видела его в своих снах, он всё время рос. В нём появлялись новые комнаты, новые стены, новые скрипучие половицы. Если мои кошмары не врут, то с тех пор, как я увидела ночное видение наяву, дом стал ещё больше, ветхое крыльцо покосилось ещё сильнее, из последних сил удерживая пустое кресло-качалку. Окна закрыты глухими ставнями, и из-за этого кажется, что дом в любой миг откроет свои стеклянные глаза и проснётся. Перед ним, возле крыльца, растёт огромное дерево с облетевшими листьями и ветвями, похожими на скрюченные пальцы. В своих кошмарах я видела высокую запертую дверь в зловещей комнате внутри этого дома, дверь, которую я неоднократно пыталась открыть, но всё было напрасно. После того случая я не хочу идти и проверять, существуют ли мои кошмары на самом деле.

Но теперь я в классе, здесь и сейчас. В школе в Айдахо, и мне нужно сосредоточиться на цифрах, множестве лиц и бумаге передо мной.

На своём блокноте.

На чём-нибудь, что поможет мне избавиться от морозного холода в спине и животе, от ощущения, что мои лёгкие сжимаются, как сушёные виноградинки. Как убедить себя, что я всего лишь обычная девочка на уроке и что моё учащённое дыхание не говорит о том, что за мной крадётся Творец Страха, что целый лес не преследует меня, подбираясь всё ближе?

Я открываю блокнот. Набрасываю несколько строк.

«Бабуля, ты говорила мне писать о своих кошмарах и страхах. Ты просила меня превратить их в стихи».

Хватит ли мне чернил, чтобы описать их все?

Иди сюда, Пенни

Я бегу. Мамы и папы нет рядом, и я в бескрайнем городе с переулками и тускло освещёнными улицами, вдоль которых выстроились небоскрёбы и моргающие фонари. Я вошла в дом Творца Страха и вдруг внезапно оказалась здесь, в этом мрачном городе, полном опасностей. Я бегу со всех ног. За мной постоянно кто-то наблюдает, кто-то с белыми, пустыми глазами.

– Иди сюда, Пенни, – слышу я голос.

Посреди дороги стоит мужчина с пустыми глазами и манит меня к себе.

– Иди сюда, Пенни.

В дверях магазина с мигающей неоновой вывеской показалась женщина.

– Иди сюда, Пенни.

Я закрываю уши, чтобы не слышать их, но кажется, что голоса доносятся до меня. Звенят у меня в голове. Голоса тех, кто отдал свои души Творцу Страха.

Они идут медленно, очень медленно, всегда направляясь ко мне, но, как бы я ни старалась, я не могу от них убежать.

Я поворачиваюсь и бегу по переулку. Слишком поздно до меня доходит, что в конце переулка замурованная стена.

Тупик.

Моя грудь судорожно вздымается, в горле пересохло. Я оборачиваюсь.

Прижимаюсь спиной к дальней стене. До меня доносится хор голосов: «Иди сюда, Пенни», становясь всё громче и громче, как вдруг... Тишина.

В начале улицы вырастает тень. Тощая, неестественно высокая фигура вот-вот свернёт за угол в переулок и найдёт меня.

Я слышу зловещий хохот.

И просыпаюсь.

Лучшие цветы в Кёр-д’Алене

Наступает утро. Я лежу, а лучик солнечного света пробивается сквозь приоткрытые шторы и скользит по пальцам ног. Я беру с привычного места на тумбочке рядом со сборником бабушкиных стихов подаренный ею блокнот. Набрасываю несколько строчек, пытаясь описать кошмар в стихотворной форме, как она говорила, но мне трудно подобрать нужные слова.

Вдох. Выдох. Пытаюсь выдохнуть кошмар, как меня учили родители. Я смотрю на банку с монетками на комоде, которую мама с папой помогали мне наполнять все эти годы. Я рада, что они стараются помочь мне и готовы сделать всё что угодно, лишь бы избавить меня от ледяных тисков, сжимающих все внутренности, но теперь это практически бесполезно. У меня мурашки по коже, словно пустые глаза всё ещё следят за мной. Я чувствую себя в ловушке. Как будто недостаточно того, что я теперь вижу эти глаза в реальной жизни, – похоже, кошмары становятся всё страшнее. Я отправляюсь в ванную. В зеркале вижу свои глаза. Чищу зубы. Расчёсываю тонкие каштановые волосы. Натягиваю джинсы и бледно-жёлтую футболку.

Открыв дверь, я чувствую запах бекона.

Снизу доносятся голоса. Приглушённые, взволнованные, потрескивающие, как ветки на ветру. Я улавливаю только обрывки, когда хватаю свой блокнот и неслышно крадусь мимо бывшей бабушкиной комнаты вниз по лестнице. До меня долетают слова «Нам не по карману», «Недостаточно зарабатываем», «Пока она в школе». В последнее время я слышу их всё чаще.

Когда я вхожу на кухню, мама и папа смотрят на меня и торопливо улыбаются, как будто пытаются сделать вид, что всё в порядке. Но я по-прежнему вижу морщины у них на лбу, глубокие круги под глазами (к слову, не пустыми).

– Доброе утро, Пенни, – говорит папа. – Тебе положить бекон?

У него весьма неплохо получается улыбаться и говорить так, словно ничего не случилось, но по его лицу видно, что его что-то тревожит.

– Привет, моя девочка, – говорит мама. Она тяжело вздыхает. – Как спалось?

Мне снился кошмар: люди с пустыми глазами, зовущие меня к себе. Если я расскажу об этом, то на лицах родителей появится ещё больше тревоги. С моей помощью Творец Страха получил власть над реальностью, и именно мне суждено понять, как остановить его растущее могущество. А что, если именно этот бесконечный океан страха в моём сознании питает его силу? В моём животе растёт семя, порождающее страх? Как будто я – электрический ток, медленно, но верно заряжающий его, и его зарядка приближается к ста процентам. Во всяком случае, мне нужно придумать, как взять часть маминой и папиной тревоги, часть нашей общей тревоги и уменьшить её, потому что, возможно, в результате и Творец Страха ослабнет.

– Неплохо, – отвечаю я.

Папа накладывает мне яичницу с беконом, и я сажусь за стол вместе с блокнотом. (Родители уже привыкли, что я что-то пишу даже во время завтрака.) Всегда здорово, когда готовит папа. Мама каким-то образом умудряется сжечь всё, что бы она ни пыталась приготовить. Кроме апельсиновых булочек. Её апельсиновые булочки просто фантастически вкусные. Думаю, что именно из-за тревоги, написанной на лицах мамы и папы, мы уже давно не пекли апельсиновые булочки.

Папины румяные щёки и мягкий живот немного успокаивают меня этим утром. Так хорошо их видеть, сразу чувствуешь себя лучше. То же самое можно сказать и про мамины очки в заострённой оправе, и про волосы, собранные в небрежный пучок, из-за чего она выглядит так, будто может завоевать весь мир одним движением руки. Она часто подрабатывает волонтёром в библиотеке, пока я в школе. Интересно, это как-то связано с тем, о чём они шептались?

– Мы можем как-нибудь испечь апельсиновые булочки? – спрашиваю я. – И пойти купить краску для наволочек на Хеллоуин?

– Хм, – произносит мама. – Пожалуй, это отличная идея!

Тревожные морщинки никуда не делись. Я всегда знала, что у нас не было кучи денег, но главное, что мы были друг у друга, к тому же нас выручал папин цветочный магазин, и казалось, что этого вполне достаточно. Но сейчас, наверное, уже нет. В последнее время, особенно с тех пор, как у бабушки стало прихватывать сердце и мама, и папа ходят так, словно им в обувь налили цемент, а на плечах они носят половину земного шара.

Раньше, пока не пришёл Творец Страха, я не придавала этому значения. Что, если у бабушки случится ещё один сердечный приступ и мы ничего не сможем сделать? (Так сказали врачи, и именно поэтому бабушке пришлось переехать из своей комнаты в дом престарелых.) А вдруг больных сердцем становится всё больше и больше? И всё больше и больше пустых глаз? А вдруг? А вдруг?

Но нет, мне нельзя так думать. По крайней мере, нужно стараться держать мысли в узде, даже если мне кажется, что все эти «а вдруг» не выходят у меня из головы, что бы я ни делала. Мама, папа и бабушка приложили кучу усилий, чтобы помочь мне, с тех пор как мне стали сниться кошмары, и не только стихами. Все эти дыхательные упражнения и чашки тёплого молока среди ночи. Банка с монетками на моём комоде была их идеей, чтобы я могла собрать удачу. Толстые одеяла и яркие картины, которыми я могла любоваться по ночам. Новый ночник в виде розы и колыбельные песни. Как я могу сказать им, что ничего из этого не помогает? И мало того, как я могу сказать им, что кошмары становятся всё страшнее?

– Какой твой любимый цветок сегодня? – спрашиваю я папу.

Я уже сбилась со счёта, сколько раз я задавала ему этот вопрос. Это наш особый способ спросить «Как у тебя дела?».

Он ухмыляется.

– Что ж, мне нравится жёлтый цвет, так что, думаю, сегодня я выберу анютины глазки сорта «Тигровый глаз». В них идеально сочетаются красота и озорство, прямо как в тебе. А тебе что нравится?

– Наверное... может быть, окотилло, – говорю я.

– Ух ты! – с улыбкой отвечает папа. – Прекрасный выбор. Он такой стойкий и жизнерадостный!

Я беру телефон и забиваю в поисковике «Тигровый глаз». Папа действительно прав. Они такие яркие и выразительные, именно такое настроение мне бы не помешало после встречи с жуткими пустыми глазами в реальной жизни.

Красочное. Жёлтое. Яркое. Больше никаких пустых глаз. Хватит, хватит, хватит.

– Надо бы прикупить такую картину в магазин, – снова говорит папа, разглядывая мой блокнот с подсолнухами Ван Гога и в то же время глядя куда-то мимо.

Лучшие цветы во всём Кёр-д’Алене продаются в папином магазине. Я представляю, как там висит картина Ван Гога, как жёлтые цветы выглядывают из вазы, словно приветствуя каждого покупателя.

Папа ковыряет вилкой яичницу, не отрывая взгляда от тарелки. Может, он видит там ветви, стебли, лепестки? Или он видит лишь то, что нам не по карману, что бы это ни было?

Гость

Сегодня я иду навестить бабушку и с нетерпением жду этого момента. Пережив день в школе, я больше не вижу пустых глаз, и вот мама высаживает меня у главного входа в дом престарелых. (Но в этот раз без кексов – после того случая в пекарне. Мама странно посмотрела на меня, когда я взмолилась: «Пожалуйста, никаких кексов», но согласилась). Мама говорит: «Поболтай с бабушкой», «Сделай уроки», а сама собирается уехать по делам.

Она терпеливо ждёт и наблюдает из машины, пока я прохожу мимо высоких, причудливых колонн и вхожу через стеклянные двери в вестибюль. За стойкой регистратуры меня встречает женщина в очках с ярко-красной оправой. Узнав меня, она с улыбкой машет рукой. (Я смотрю в её глаза: обычные, изумрудно-зелёные).

В центре вестибюля стоит каменный фонтанчик, вокруг которого расположились богато украшенные кресла и диваны, а на фоне играет классическая музыка. Перекинув рюкзак через плечо, я иду по коридору мимо столовой со столами из тёмного дерева и хрустальной люстрой.

Я уже много раз проходила по этим коридорам и мысленно рисую перед глазами бабушкину комнату.

Когда она только переехала, её комната была совсем не похожа на ту, что была у нас дома, но я привыкла и к новой обстановке, и к тому, как бабушка обнимает меня при встрече. Я могу представить, где у неё стоит маленькая белая кровать, прикроватный столик, настольная лампа и, конечно же, книжная полка. Когда бабушка переехала сюда пару месяцев назад, папа привёз её маленькую книжную полку, и теперь все её стихи снова стоят на своём месте – по крайней мере, хотя бы что-то осталось таким, как прежде, когда она жила с нами. Как и должно быть. Когда она жила с нами, её комната была по соседству с моей. Её спальня была прямо по коридору, сколько я себя помню. Но иногда дела с сердцем бывают слишком плохи, чтобы о них могли позаботиться обычные люди, такие как я, мама и папа.

Иногда я просто в бешенстве от того, что бабушке и её сердцу нужно больше помощи, чем я могу оказать. Когда мы в первый раз навещали бабушку в её новом доме, я положила на прикроватный столик свежий экземпляр её книги «Подлесок». Предыдущий экземпляр, первый, который издательство прислало ей пятнадцать лет назад, с помятым корешком и титульным листом с бабушкиной подписью, лежит у меня дома на тумбочке. Бабуля подписала его специально для меня.

Не все стихи мне понятны, но мне нравится вкус слов на языке, когда я шепчу их, читая вслух. Одно из моих любимых стихотворений называется «Страх, или Опавшие сады». Его я выучила наизусть.

Во время сегодняшнего визита я крепко прижимаю к груди свой блокнот с подсолнухами, наполненный собственными стихами. Я уже очень очень давно никому не показывала их, потому что вдруг выяснится, что они ужасны?

Я и раньше брала блокнот с собой, отправляясь к бабушке (разумеется, он всегда со мной), но на этот раз всё было немного иначе, потому что, когда я подхожу к бабушкиной двери, я думаю, что могла бы прочитать ей хотя бы крохотный кусочек из своего стихотворения. Если не слишком испугаюсь. Но дверь открыта, и бабушка не одна. В её комнате мальчик. Он рассматривает книги на бабушкиной полке, а бабушка сидит в своём уютном кресле у окна и улыбается ему.

Через несколько секунд бабушка замечает, что я застыла в дверях.

– А вот и моя Пенни, – говорит она. – Заходи, заходи.

Я переступаю порог. Мальчик оборачивается и смотрит на меня. Глаза у него вполне обыкновенные, как и у бабушки, но от присутствия незнакомца в комнате мне всё равно становится неуютно.

На нём рубашка с пуговицами и галстук. У него круглое лицо, мягкие ладони и пухлый живот, прямо как у папы. Его густые тёмные волосы аккуратно зачёсаны на прямой пробор, и он широко улыбается мне. Во всё лицо. Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но не понимаю, кто он и зачем здесь, и вся картина того, что я ожидала увидеть, когда пришла к бабушке, мгновенно стирается.

– Это Аруш Банерджи, – произносит бабушка. – Его мама работает здесь, и иногда он приходит и делает уроки. Он тоже учится в шестом классе, верно, Аруш?

Тот делает торопливый шаг вперёд и, едва не споткнувшись, быстро спохватывается и протягивает руку.

– Привет!

Я беру его ладонь, хотя чувствую себя очень неловко. Она тёплая, а его глаза сияют так, как будто он в самом деле рад нашей встрече. Но нет, теперь я точно не собираюсь читать свои стихи в присутствии незнакомого мальчишки.

– Привет, – отвечаю я.

Теперь я не знаю, куда деть руку. Меня пугает повисшая тишина, урчание моего живота. Когда я вспоминаю, что мне всегда было трудно подобрать нужные слова, у меня в голове звучит голос Творца Страха, подтверждающий все мои худшие мысли о себе, как будто он пытается заставить эти мысли затвердеть во мне, словно цемент. Его голос всегда твёрдый, хрустящий и гладкий, как кожура сочного яблока.

– Да уж, – говорит он, – каким-то образом ты умудряешься быть одновременно и невероятно странной, и чрезвычайно глупой. Кто захочет дружить с таким глупым, чудаковатым созданием, как ты?

Но эти мысли быстро обрываются, потому что Аруш тараторит без умолку, вываливая всё и сразу.

– Твоя бабушка просто потрясающая, – говорит он, и его слова заглушают голос в моей голове. – Она прочитала мне несколько стихотворений. Я не всё понимаю, но мне нравится, как они звучат. Моя мама работает в офисе. Занимается бухгалтерией. Когда-нибудь я стану врачом. Ты придёшь во вторник и четверг после обеда? Я – да. Может быть, мы сможем помогать друг другу с уроками? А какой твой любимый фильм? Мне нравится «Бэйб», про фермера и говорящего поросёнка. У тебя классный блокнот. Ты тоже сочиняешь стихи?

Он говорит, и его речь напоминает карусель, которая крутится всё быстрее и быстрее, и я боюсь упасть, но стремительный, захватывающий дух энтузиазм, подобный ветру, заставляет меня невольно улыбнуться. На секунду мне становится немного обидно из-за того, что бабушка рассказала наш секрет этому чужому мальчику, но он так обрадовался и так восхитился тому, какая у меня классная бабуля (он абсолютно прав), и его журчащий, жизнерадостный голос помогает мне отвлечься от голоса Творца Страха в голове, поэтому моё огорчение вскоре улетучивается. Я не знаю, что сказать, но его болтовня и щенячий восторг помогают мне не тревожиться так сильно, как раньше. Я крепче прижимаю к себе блокнот.

– Э-эм...

– Не переживай, – говорит Аруш, как будто прочитав мои мысли. – Ты не обязана читать мне свои стихи или что-то вроде того. Мы можем вместе сделать домашку по математике или посмотреть фильм вместе с твоей бабушкой, ну или ещё что-нибудь придумаем. Что скажешь?

Бабушкина кровать стоит в дальнем углу комнаты, а стол, книжная полка и большое уютное кресло – в другом углу, у большого окна. Я бросаю взгляд в сторону стола.

– Да, наверное, действительно не помешало бы сделать уроки, – говорю я. – Кстати, я Пенни.

Аруш улыбается, открывает рюкзак и достаёт учебник по математике.

– Рад познакомиться, Пенни!

Я приношу свой рюкзак, кладу тетрадь на стол и сажусь напротив него, лицом к двери. Бабушка украдкой смотрит на меня с улыбкой, прежде чем открыть книгу, которая лежит у неё на коленях.

– Тебе нравится математика? – спрашивает Аруш. – Пожалуй, это мой самый любимый предмет. И ещё рисование.

– Хм, – отвечаю я. – Не очень. Если честно, я не сильна в математике.

– А ну-ка, покажи, что у тебя не получается, – говорит Аруш, обходя стол и заглядывая в тетрадный листок, который я только что вынула из папки.

Я чувствую жар в лице и ладонях, когда незнакомец оказывается рядом со мной, но он смотрит на лист бумаги так просто и непринуждённо, что моя скованность уходит, и в считаные минуты он показывает мне способ вычисления длины окружности, о котором я бы никогда не догадалась. Когда я училась в пятом классе, прошла не одна неделя, прежде чем я подружилась с близнецами и стала болтать с ними за обедом, но каким-то образом заговорить с Арушем оказалось ещё проще.

Справившись с заданием по математике, Аруш возвращается к другой части стола и достаёт книгу.

– Формы и ритм имеют большое значение. Понимаете, мне довольно трудно писать сочинения и анализировать книги. Особенно, если вся книга написана в стихах. Моя учительница говорит, что у стихов есть ритм и темп, но мне кажется, что я пока не до конца всё понимаю.

Бабушка приподнимается в кресле.

– А что за книга в стихах?

Аруш показывает нам роман, который ему задали в качестве домашнего чтения, – «Красный карандаш» писательницы Андреа Дэвис Пинкни.

– Романы в стихах пришли к нам от древних греков, – объясняет бабушка. – Сперва попробуй отключить аналитический ум. Прочитай их с помощью своих чувств. Какие эмоции вызывают у тебя стихи? Как ты сам понимаешь ту или иную историю? Анализировать будешь потом.

Мы оба внимательно слушаем, глядя на бабушку. Она лукаво посмеивается.

– В своё время я была профессором английской филологии, – обращается она к Арушу. – Похоже, во мне до сих пор жив дух преподавателя.

Аруш слегка подпрыгивает на стуле.

– Круто! – восклицает он. – Мне ещё никто не советовал так читать книги.

Он на мгновение замирает, уставившись на переплёт, затем снова на бабушку.

– Интересно... – Он замолкает, и я почти вижу, как в его голове вспыхивает фейерверк. – Интересно, может ли наука работать таким же образом? То есть, например... Вы бы могли, ну, не знаю, придумать лекарство от рака с помощью своего поэтического разума, а затем обратиться к аналитическому?

– Гениально! – отвечает бабушка.

Я щёлкаю ручкой, пытаясь сложить в уме то, что сказал Аруш. Как можно понимать науку через стихи? Что он имел в виду? Если бы кто-то сумел таким способом найти лекарство от рака, может, тогда можно было бы найти лекарство, избавляющее от пустых глаз и опустошённых душ? Возможно, это шаг к разгадке, как прогнать Творца Страха и вылечить то, что он успел ранить. Что, если поэзия вынет зёрнышко тревоги и посадит на его месте что-то хорошее?

– «Я орошал пустыню из своей аорты, пока нарост не превратился в дерево», – шепчу я слова из «Страха, или Опавших садов», по привычке, даже не отдавая себе отчёта.

– «А я был семечком в мякоти плода и верблюдом, проглотившим его», – подхватывает Аруш. – Это один из моих любимых стихов.

На бабушкиных мягких щеках, словно из гофрированной бумаги, появляется румянец.

– «И сад, удобренный им, был бескрайним, и я вместе с ним», – заканчивает она. – Ох, ребята, вы радуете сердце старого поэта.

Я беседую с бабушкой и Арушем и замечаю, что уже не так сильно волнуюсь. Мне уже не кажется, что моя тетрадь по математике вот-вот обернётся вокруг моей головы и задушит меня. На мгновение бабушкин голос возвращает меня домой. Где я в безопасности. Всего лишь на минуту я в самом деле оказалась совсем рядом со своим ровесником и не жалею, что у меня нет защитного панциря, что не ищу путей к бегству. Слова по-прежнему слетают с моих губ по капельке, как из неплотно закрытого крана, а не льются рекой, как у Аруша, но, во всяком случае, мне уже не хочется сбежать.

И тут в дверь бабушкиной комнаты постучали. Скрипнули дверные петли.

– Извините, что прерываю ваше веселье, – произносит голос. – Пора принимать лекарство.

Бабушка с улыбкой оборачивается в сторону двери.

– О, здравствуй, Глэдис. Знакомься, это моя внучка Пенни и наш друг Аруш.

Я оглядываюсь и вижу белокурую женщину с собранными в хвост волосами и в розовом халате с бейджиком. У неё в руках поднос, уставленный крошечными пластиковыми стаканчиками, полными таблеток. Женщина с белоснежными зубами и пустыми, ввалившимися, ничего не выражающими глазами.

Лекарство

У меня перехватило дыхание, я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать. Я цепляюсь за спинку стула с такой силой, что мои костяшки белеют, но сейчас я хочу только одного – бежать, бежать, бежать. Моя рука тянется к блокноту, крепко сжимая его, я готова рвануть с места в любую секунду. Мне хочется провалиться сквозь землю, чтобы сейчас подо мной раздвинулись деревянные доски и я бы вместе со стулом оказалась далеко-далеко отсюда.

Женщина в розовом халате входит в комнату, протягивая бабушке маленькую таблетницу. Я вздрагиваю при каждом её шаге, но бабушка как ни в чём не бывало берёт лекарство из её рук. Женщина в розовом смотрит на меня и улыбается.

Эта улыбка на лице с пустыми глазами похожа на голодный оскал. Словно она большая белая акула, а я её жертва.

Бабушка глотает таблетку, как будто для неё это пустяки, будто она не видит, что у женщины, которая принесла ей лекарство, бесцветные, неподвижные, мраморно-белые глаза. Аруш здоровается с ней, как будто он тоже не замечает ничего сверхъестественного. Он рассказывает, что мы вместе делаем домашнее задание по математике. Спрашивает: «А вы читали стихи бабушки Пенелопы?» Они оба ничего не замечают. Я, как всегда, молчу. Может быть, это я схожу с ума и мой мозг рисует образы с пустыми глазами, разваливаясь на части, как цветок, сбрасывающий лепестки один за другим?

Внезапно мне кажется, что тьма из леса, из моих снов, приближается всё ближе, потому что с этой женщиной в комнате я не могу думать ни о чём, кроме своих кошмаров.

Когда она смотрит на меня ничего не выражающими глазами и улыбается, я вижу перед собой лишь Творца Страха, и он заставляет меня думать о каждой аварии и каждом землетрясении, которые я когда-то видела по телевизору, о каждом сердечном приступе, после которого жизнь значительно изменилась, обо всех ужасах, которые могли бы случиться. Если его власть над реальностью будет расти, станет ли он настолько сильным, чтобы творить подобные жуткие дела?

Такое чувство, что все одноклассники уставились на меня. Что я одна в лесной глуши, где никогда, никогда не взойдёт солнце. Что моё сердце – испуганный зверёк, который попал в капкан и изо всех сил пытается выбраться из него. Нужно что-то делать. Хоть что-нибудь. Я разжимаю пальцы, вцепившиеся в спинку стула, и протираю глаза. Мой мозг мечется, как торнадо, в поисках чего-то надёжного, чего-то яркого, что могло бы заполнить моё сознание. Что-нибудь. Какой папин любимый цветок? Что за фальшивую мелодию мама всегда напевает себе под нос? Я не могу, не могу, не могу вспомнить ни слова.

Я пристально смотрю на женщину, пока мои расшатанные нервы ещё позволяют. Выражение её глаз не меняется.

– Спасибо, Глэдис, – говорит бабушка.

Перед тем как уйти, Глэдис смотрит на меня пустыми глазами и улыбается ещё шире. Она подмигивает.

Темнота в комнате продолжает сгущаться.

Всё в порядке?

– Что с тобой, Пенни? – спрашивает бабушка.

Я замечаю, что у меня на руках остались вмятины от спиралей блокнота.

– Ты... ты обратила внимание на её глаза? – шепчу я. – Ты видела?

Бабушка задумчиво хмурится.

– Её глаза? Нет, ничего особенного я не заметила. Хотя в последнее время Глэдис ведёт себя немного не так, как раньше. Когда я переехала сюда, она была повеселее.

Я смотрю на Аруша. Он пожимает плечами.

– Они же обычные, карие, разве нет?

Значит, дело всё-таки во мне. Даже бабушка их не видит.

– Ладно, проехали, – говорю я.

У меня пересохло в горле, как будто там застряло старое птичье гнездо, и мне становится трудно глотать.

Что говорить? Надо ли предупредить бабушку, и как это сделать, чтобы мои слова не звучали как полнейший бред? А что, если именно я могу спасти её? Я ведь единственная, кто видит пустые глаза. Можно ли помочь Глэдис? Но даже если я попытаюсь помочь или заговорю с кем-нибудь из этих людей с пустыми глазами, то какой в этом смысл? Это же всё равно, что выдернуть сорняк, но корень оставить в земле.

– Всё в порядке, милая? – спрашивает бабушка.

– Да, всё хорошо.

– Увидимся на следующей неделе, – говорит Аруш.

– Хорошо.

⁂

– Как ты погостила у бабушки? – спрашивает мама, когда мы возвращаемся домой.

– Хорошо.

– Всё в порядке? – добавляет она. – Ты сегодня ещё тише, чем обычно.

Всё ли в порядке? Я стараюсь не думать о глазах, о надвигающейся темноте. О бабушкином самочувствии, не беспокоит ли её сердце. О том, какое ничтожное расстояние отделяет наши с мамой ноги от усыпанного гравием, смертельно опасного асфальта, по которому мы мчимся со скоростью 65 миль в час. Об оживших лесных кошмарах и о том, что я могу сделать, чтобы остановить их, прежде чем они обрушатся на меня и разобьют мой мир на мелкие кусочки.

О том, что никто, кроме меня, их не видит.

Хорошо.

Хорошо.

Хорошо.

Пустота

Я снова просыпаюсь в холодном поту. Снова очередной кошмар. Но теперь в нём был мой папа. Я шла вслед за ним в дом Творца Страха, но потом неожиданно налетел ураган, и мы оказались на скалистом пустыре, над нами клубились серые тучи, а папа бежал вверх по склону, и во сне я понимала, что крутой утёс с другой стороны холма означает неизбежную смерть. Я не могла докричаться на него. Мне не хватало сил догнать его. Он покатился, покатился, покатился вниз с холма, как раз в ту секунду, когда я протянула руку, чтобы спасти его. Но когда я выглянула из-за утёса, папы уже не было. Там, у подножия скалы, стоял кто-то другой, смотрел на меня и ухмылялся.

Сюжеты кошмаров меняются, но конец всегда один – приходит Творец Страха.

У меня перехватывает дыхание и трясутся руки. В голове до сих пор звенят отголоски его смеха. Несмотря на то, сколько раз я проходила через это, я всё равно не могу привыкнуть. Никак не могу.

Я выхожу в коридор и направляюсь в ванную. Иду тихо, стараясь не разбудить родителей, потому что они тоже устали и потому что я не хочу, чтобы они спрашивали, почему я не сплю. Вместо этого я зачерпываю пригоршню воды, делаю глоток и смачиваю свои затуманенные, широко распахнутые глаза. Возвращаюсь к себе в комнату. Вдох и выдох. Вдох и выдох. Пробую ещё раз записать свои переживания, как говорила бабушка. Это всего лишь страшный сон, говорю я себе, как много раз до этого меня успокаивали мама с папой. Но это не просто сон, судя по тому, что я видела, и сколько бы раз я ни убеждала себя в обратном, я не могу в это поверить.

Так какие же методы и заклинания меня спасут?

Я подхожу к своей кровати, собираясь залезть под одеяло.

Холодная, липкая рука хватает меня за ногу.

Всё моё тело цепенеет, я так испугалась, что не могу кричать. Каждый мускул напряжён от шока и ужаса, как будто мной выстрелили из пушки и отправили в космос.

Рука сжимает мою лодыжку в тиски.

Всхлипнув, я смотрю вниз.

Но в тот же миг хватка ослабевает, и я вижу, что внизу никого нет.

Я с трудом заставляю себя дотянуться до прикроватной тумбочки и включить ночник. Семимильными шагами отхожу от кровати. Кажется, проходит целая вечность, пока я стою посреди комнаты, парализованная страхом, и вот наконец решаюсь нагнуться и заглянуть под кровать. Каким-то необъяснимым образом я чувствую, что яблочное зёрнышко, которое я случайно проглотила, становится больше, тяжелее, пуская маленькие острые ростки. Уставившись во мрак под кроватью, я просто надеюсь, что смогу позвать на помощь в случае опасности.

Дрожа от испуга, я медленно приседаю и заглядываю под кровать.

Там никого нет. Совсем никого.

Я освещаю фонариком своего телефона каждый угол. Пустота.

Но ведь там точно что-то было!

Я всё ещё чувствую призрачную хватку Творца Страха.

Сначала я встречаю наяву людей с пустыми глазами, а теперь ещё и вот это? Пока я не увидела глаза пекаря, я была уверена, что Творец Страха может добраться до меня только в моих снах. Он вселил трепет в мои мысли и сердце, но всё это происходит по-настоящему. Я выпустила Творца Страха на волю, и теперь он пожирает души окружающих меня людей. Как будто мой страх всё питает и питает семечко, которое Творец Страха вырастил у меня в животе. А это ещё одно доказательство того, что его власть надо мной и над этим миром лишь усиливается.

Кто-то где-то в небытии

Сквозь шторы пробивается бледно-серый свет, я стою возле кровати. Моя футболка насквозь промокла от пота после ночи, полной монстров, настоящих и привидевшихся, и моя затуманенная голова ещё не до конца пришла в себя. Я оглядываю свою комнату, пытаясь сориентироваться и не обращать внимание на онемевшие плечи и застилающий глаза кошмар. Так, вот моя комната. С пастельно-голубыми стенами. На моём комоде стоит стеклянная банка, наполненная монетками, выпущенными в тот год, когда я появилась на свет.

Но ничего не помогает: глубокие вдохи и разглядывание знакомых вещей не обнадёживают меня, не успокаивают, и я не могу не думать обо всём, что будет.

Я хочу поговорить с родителями о своих ночных кошмарах и о растущей мощи Творца Страха, чтобы хотя бы ненадолго избавиться от накопившихся переживаний. Но если даже я ещё с трудом верю в происходящее после того, как увидела белые глаза и ощутила на себе прикосновение костлявой руки, то неужели кто-то ещё мне поверит? И в то же время я не хочу никому об этом рассказывать, мне хочется всё обдумать, побыть наедине с собой, чтобы разобраться в том, что происходит. Я хочу побыть одна, но при этом не чувствовать себя одинокой. Хочу где-нибудь уединиться, но не здесь, не в том месте, которое мне знакомо. Я прохаживаюсь по ковру, стараясь не разбудить родителей. Минуты идут одна за другой, тик-так. Мне не хочется ни спать, ни сидеть, ни ходить. Наконец я решаю принять душ и смыть с себя пот, следы ночного ужаса и хватку монстра на коже. Я быстро-быстро направляюсь в ванную. Заглянув в зеркало, я не узнаю себя. Бледная сероватая кожа, впалые щёки, волосы слиплись от пота. Я невольно представляю, как на меня смотрит отражение с высосанной душой, с пустыми глазами, и страх накатывает на меня, как морской прилив, как цунами.

Нет-нет, хватит.

Что, что, что, что же мне делать?

⁂

Внезапно я замечаю свет. Жёлтый, тёплый, слабо пробивающийся из-за стекла душевой кабины. Естественный свет, который не смогла бы зажечь ни одна лампочка.

Здесь, в моей ванной, горит солнечный свет. Волоски у меня на руках встают дыбом, и я чувствую, как моё сердце бешено колотится, ожившее и взволнованное, как будто каждая клеточка в теле жаждет этого света. Как будто это самый настоящий дневной свет, стирающий все следы кошмара. Мне кажется или это успокаивающее сияние разливается по моим рукам и лицу? Как бы то ни было, наступает мгновенное, искреннее облегчение. Мои руки, как бабочки-монархи, расправляющие крылья после мороза, тянутся к двери душевой кабины.

Открываю её.

Зажмуриваюсь от яркого света.

Переступаю порог.

Мой дивный сад

Свет рассеивается, и кажется, что весь мир превращается в бескрайнее, бесконечное поле подсолнухов. Оно простирается до самого горизонта. Я задыхаюсь от изумления, мои лёгкие вдыхают нечто большее, чем просто воздух. Я вдыхаю ярко-голубое открытое небо, которое было так нужно моим сосудам.

Если в мире Творца Страха всегда царит ночь, то здесь – вечное утро. Каждая частичка меня чувствует, что Творец Страха и пальцем не сможет меня достать, ни одна из его сил, ничто из его царства не настигнет меня здесь. Здесь он был бы подобен пылинке пепла, подхваченной ветром.

Я делаю один шаг, затем другой, и понимаю, что могла бы идти вечно. Я никогда не устану и не проголодаюсь. Мышцы на спине ноют так, словно я тащила за спиной рюкзак с кирпичами, и здесь и сейчас я наконец-то могу избавиться от своей ноши.

Я не могу надышаться.

Нежно касаюсь жёлтых лепестков подсолнуха, обрамляющих его тёмно-коричневую сердцевину. Кажется, они отвечают мне взаимностью, словно маленькие цветочные принцы, галантно целующие кончики моих пальцев. Моё любимое бабушкино стихотворение не выходит у меня из головы. Особенно эта строчка: «Одна лишь тычинка, один лепесток сильнее любого страха». Ей бы здесь понравилось. Она могла бы посвятить столько стихов этому чудесному месту! Я думаю о цветах на обложке моего блокнота. Наверное, Ван Гог мог бы писать здесь прекрасные картины.

Тропинка среди цветов сворачивает словно по моему желанию. Налево, направо, я могу идти в любую сторону. Высота подсолнухов позволяет мне без труда их нюхать и разглядывать, пока я представляю, что они укрывают меня, а я смотрю на них снизу вверх. Как только я думаю об этом, я сворачиваю на тропинку, где цветы возвышаются надо мной на фут, на два, и я вижу их пушистую зелёную изнанку, словно гриву маленьких львов. Я могла бы навеки закутаться в это цветочное одеяло – в эту безопасность, но я в то же время чувствую, как свет мчит меня вперёд, как будто я могу бежать вечно и никогда не устану.

Я ощущаю под ногами мягкую, тёмную, рыхлую почву, и так здорово идти по ней босиком! Я замечаю на земле несколько рассыпанных семечек подсолнуха и кладу их в карман пижамных штанов.

Похоже, кроме меня здесь никого нет, но мне не дают покоя мысли о том, кто создал это удивительное место. Мне хочется поговорить с хозяином сада, кем бы он ни был.

Впереди – скамейка с затейливыми завитушками из кованого железа, выкрашенная в светлый, яркий мятно-зелёный цвет. Пожалуй, сейчас не мешало бы присесть. Присесть и побыть хотя бы мгновение в этом мире, полном подсолнухов. Нескончаемые поля вокруг меня простираются до самого горизонта. В этой тишине я улавливаю мысль, а вместе с ней и зловещий голос, который, конечно же, принесла с собой в этот сад, внушающий, что я запуталась, что всё это мне только кажется. Но этот голос ещё никогда не был таким жалким, таким приглушённым; он едва различим, а потом и вовсе замолкает. И да, именно от этой тишины мне хочется смеяться. Этот голос, эти мысли – как они ничтожны на фоне этих цветов! До чего же они лживые и крошечные!

Я ещё долго сижу в подсолнуховом саду. Эх, если бы сюда можно было позвать маму и папу! И бабушку тоже, и даже Аруша. Здесь бы им ничего не угрожало. Ни Творец Страха, ни его гадкие проделки. Но при мысли о них я понимаю, что пора возвращаться. Не домой, потому что это чудесное место стало для меня настоящим домом, заменив всё, где я когда-либо была, а к ним, к маме и папе.

Я встаю с зелёной скамейки и иду ещё немного, пока не замечаю маленький домик. Кирпичный, с соломенной крышей и белоснежными ставнями. Вначале, когда я вошла в сад, там не было ни домика, ни двери – я просто оказалась в окружении ярких цветов. Но я понимаю, что дверь домика – это именно то, что поможет мне вернуться обратно в комнату, в свой мир, и я медленно приближаюсь к ней, чувствуя мягкую почву каждым пальцем на ногах. Я ненадолго задерживаю взгляд на двери, прежде чем повернуть ручку. Дверь со скрипом открывается, и я вхожу внутрь.

Возвращение

Я снова оказываюсь в ванной у себя дома. Снова окружённая сероватым светом душевой кабины. Бросаю взгляд на настенные часы – с тех пор как я ушла, не прошло и минуты.

Моя кожа кажется безупречно чистой, волосы блестят, как будто я только что приняла душ. Но плечи уже начинают ныть, будто я снова тащу за спиной эту гору кирпичей. Всё тело ломит, а веки не могут сомкнуться от усталости. Ещё совсем рано. Я добираюсь до кровати и падаю на зелёное стёганое одеяло, то самое, с выцветшими пуговицами по углам, под которым я сплю с пяти лет и которое раньше прогоняло ночные кошмары. Судя по стрелкам будильника на тумбочке, у меня есть ещё около часа, чтобы поспать, что мне сейчас нужно, как никогда раньше.

Что это сейчас было? Откуда в ванной появился сад из подсолнухов?

– Пенни, ты что, спятила?

Я подскакиваю от неожиданности. Оглядываюсь. Никого.

Но ведь я отчётливо слышала голос! На этот раз своими собственными ушами, а не во сне, голос в моей голове, отражающий самые мрачные мысли, которые одолевали меня. Я готова поклясться, что он раздаётся прямо за моей спиной. Но в этом бархатном, монотонном тембре я слышу то, чего раньше не замечала. В голосе слышится недовольство.

Я нашла Сад, и теперь Творец Страха разозлился. Громкость включена на полную мощность.

Я сворачиваюсь калачиком, зарываюсь лицом в прохладную подушку, и семя страха начинает шевелиться у меня в животе.

– Уходи, уходи, уходи, – умоляю я. – Хватит с меня кошмаров. Я очень устала. Пожалуйста, не надо.

Что, если голос говорит правду?

Неужели у меня в ванной в самом деле вырос целый сад подсолнухов? А вдруг у меня галлюцинации? Может быть, всё это просто обман чувств, и люди с пустыми глазами – всего лишь ночные кошмары, которые в итоге раскололи мой мозг, как гнилой орех. Я снова начинаю чувствовать себя такой же беспомощной, как и тогда, когда много лет назад стояла в лесу перед домом Творца Страха, у меня всё так же перехватывает дыхание, как будто я делаю в воздухе мёртвую петлю и мне нечем дышать.

Я прокручиваю в голове, как пытаюсь объяснить кому-нибудь всё, что со мной происходит, и представляю, что мне скажут в ответ. Лёжа в постели, я пытаюсь решить, стоит ли мне об этом рассказать и кому. Маме и папе? Даже если они выслушают меня внимательно и серьёзно, пусть даже они бы и хотели мне поверить, я уже вижу озадаченное выражение на мамином лице, как она протягивает руку, чтобы потрогать мой лоб. Как папа набирает номер телефона и говорит: «Мы отвезём тебя к тому, с кем ты сможешь обо всём поговорить. Он должен помочь». Я понимаю, что разговор с психологом, возможно, помог бы решить мою проблему, но он поверит мне ещё меньше, чем родители. Да и сколько денег придётся отдать за приём?

Но этот сад... Он был таким... таким настоящим! Он казался таким надёжным и безопасным, бескрайним и более осязаемым, чем реальный мир и даже мир Творца Страха.

Теперь я снова здесь, в этом мире, в этом доме, в этой комнате. В своей комнате, совершенно обыкновенной. Возвращаюсь туда, где всё вокруг давит на меня и я чего-то боюсь. В мир, в который из моих снов вышли люди с пустыми глазами, чьи души поймал Творец Страха.

Я слышу насмешку в голосе. Я не знала, что такое возможно, но этот голос, голос Творца Страха, доносящийся из самой чащи леса, смеётся от того, как я ворочаюсь с боку на бок. Ему необязательно проникать ко мне сквозь кошмары.

Но этот сад...

Я переворачиваюсь на другой бок и чувствую под боком какой-то комочек. Я запускаю пальцы в неглубокий карман пижамных штанов. Там что-то есть. Три крупных семечка подсолнуха.

Настоящие.

Настоящие семена, и они по-прежнему у меня в кармане. Я кладу их на ладонь. Облегчение охватывает меня прохладным ветерком. Крепко зажав семена в руке, я погружаюсь в глубокий сон, похожий на Тихий океан, в котором, по крайней мере на этот раз, наконец-то нет кошмаров.

Ошибка

Я сижу за партой, опустив голову, и жду начала урока. Пока я жду, я перелистываю страницы блокнота с записанными строчками и стихами, открываю чистую страницу. У меня в кармане лежат семечки подсолнуха, в лёгких всё ещё ощущается воздух сада, и мне кажется, что у меня созрел план – начать составлять список вещей, которые могли бы прогнать Творца Страха из реального мира. Но пока в моём списке идей нет ровным счётом ничего.

Я испытала огромное облегчение, когда утром обнаружила, что семена всё ещё у меня в кармане. Они не исчезли и не привиделись мне. Возможно, сегодня я осмелюсь поднять глаза на все эти лица. Возможно, каким-то чудом я пойму, что сказать девочке, которая сидит со мной за одной партой на математике и всегда носит разные носки, которые, как ни странно, смотрятся довольно-таки стильно. Сегодня у неё один носок чёрный, а другой – розовый.

Краем уха я улавливаю жужжание в своём рюкзаке. Я расстёгиваю молнию, достаю телефон и прячу его под партой. Быстро заглядываю в уведомления. Мне пришло СМС-сообщение с неизвестного номера:

Я перечитываю сообщение. Да, узнаю Аруша, это в его стиле – болтать без умолку. Он хочет, чтобы я участвовала в конкурсе вместе с ним? И уже сейчас думает о поступлении в колледж? Да, кажется, он говорил, что хочет стать врачом. И почему он решил, что у меня хорошие стихи? А вдруг они бездарные? Он хочет, чтобы я отправила их на конкурс, чтобы их прочитали и оценили незнакомые люди? У меня внутри всё переворачивается, как будто я катаюсь на американских горках без ремня безопасности.

Хватит ли мне смелости?

Могу ли я показать кому-нибудь эту тайную, скрытую от всех часть меня?

Класс наполняется смехом. Громким, стальным и заливистым.

Мистер Райтман.

Войдя в класс, он швыряет портфель на учительский стол. Я не помню, чтобы он хотя бы раз позволил себе чем-то бросаться, не говоря уже о портфеле. Или смеялся.

– Здравствуй, Пенни, могу я попросить тебя убрать телефон? Спасибо!

Я замечаю, что сижу с открытым ртом и держу телефон у всех на виду. Я едва не роняю его на пол, пытаясь спрятать подальше. Мистер Райтман может не на шутку разозлиться. И тогда у меня будут большие неприятности.

Этого я и боялась – нам нельзя доставать телефоны на уроке, а на прошлой неделе мистер Райтман отправил девочку к директору только из-за жвачки. Здесь явно что-то не так. Пытаясь проглотить комок беспокойства, я поворачиваюсь к девочке в разных носках. У меня внутри всё сжимается каждый раз, когда я разговариваю с кем-то незнакомым, и я боюсь, что у меня иссякнут слова или я умудрюсь ляпнуть что-то не то. Неважно, хороши мои стихи или нет, но выразить мысли на бумаге намного проще. И всё-таки мне нужно убедиться, что мне это не кажется, что всё происходит на самом деле, поэтому я наклоняюсь к соседке по парте.

– Тебе... – Я откашливаюсь. – Тебе не кажется, что он ведёт себя как-то странно?

Девочка быстро переводит взгляд на мистера Райтмана, а затем пожимает плечами.

– Ну да, есть немного, – шепчет она. Затем на её лице появляется лёгкая усмешка. – Веселье точно не в его духе.

Не в его духе.

Что ж, по крайней мере, девочка в разных носках тоже заметила, что с ним что-то не так. Как это сделала бабушка в разговоре о Глэдис, пусть даже и не видела пустые глаза. Я чувствую, как яблочное зёрнышко Творца Страха всё глубже прорастает в мои внутренности и кости, и, возможно, именно поэтому я единственная, кто видит плоды его ужасных злодеяний. Я кажусь себе абсолютно беспомощной, как будто у меня на глазах случилась авария. Но даже если бы я знала, как помочь мистеру Райтману, могла бы я заставить Творца Страха не возвращаться снова, и снова, и снова?

Так вот как происходит похищение души! Я представляю, как тёмная рука Творца Страха проникает внутрь мистера Райтмана, управляет им, как марионеткой, перед классом, прежде чем забрать его душу к себе, в тот зловещий, покосившийся дом в чаще леса, который я вижу во снах. Вот что он делает – забирает у людей то, что им принадлежит, оставляя взамен что-то чужое. Я бы предпочла увидеть перед собой настоящего мистера Райтмана, прежнего сварливого ворчуна, а не эту фальшивую подделку.

Мистер Райтман начинает урок с разговора о прямых углах. Широкая, натянутая улыбка не сходит с его лица.

На перемене я направляюсь к выходу из класса и прохожу мимо его стола. На мгновение мне кажется, что в его глазах промелькнуло что-то бледное и холодное.

Ботинки

Пока я иду по дорожке к дому, мама то и дело смотрит на мои ноги.

– У тебя дырка в кроссовке, – замечает она.

Я опускаю взгляд на серый тротуар и разглядываю свои теннисные ботинки. И в самом деле, на левом мизинце образовалась небольшая дырочка. Концы шнурков обтрепались, и один из них вот-вот оторвётся. По правде говоря, я не обратила на это внимания. Моя голова была слишком занята мыслями о другом. А теперь ещё и ботинки добавили переживаний. Вдруг шнурок оторвётся, я споткнусь и шлёпнусь лицом вниз прямо на уроке, у всех на виду?

– На днях сходим с тобой в магазин. По-моему, мне попадалось объявление о распродаже.

Я вспомнила о банке с монетками у себя в комнате.

– Мы можем заплатить моими монетками. А я накоплю ещё больше.

– Ох, солнышко, ты такая заботливая, но нет, нет... я что-нибудь придумаю.

– В этом году необязательно покупать краску для наволочек, – говорю я.

Я смотрю на свои ботинки. Мне бы не хотелось пропустить год, когда мы с мамой расписываем наволочки, но сейчас есть вещи поважнее.

Мама вздыхает. Неужели она сейчас заплачет?

– Думаю, у нас осталась краска с прошлого раза, – отвечает она.

Мы подходим к входной двери, и мама медленно, рассеянно роется в сумочке в поисках ключа. Я пытаюсь придумать что-нибудь, что могло бы её утешить.

– Мне написал мальчик, с которым я познакомилась у бабушки. Он довольно милый.

– Прекрасно! Я немного беспокоилась о том, с кем ты будешь дружить, с тех пор, как близнецы уехали. Может быть, ты поможешь ему со стихами, пока он помогает тебе с математикой?

Это правда, Аруш действительно очень милый, но я по-прежнему не уверена, стоит ли показывать мои стихи незнакомцам и пытаться подружиться с этим мальчишкой. Вдруг он подумает, что я слишком странная?

– Да, – с трудом отвечаю я. – Возможно.

– Надо как-нибудь пригласить его в гости вместе с родителями, – предлагает мама.

Я молчу. Отыскав ключ, мама открывает дверь. Перед этим она снова бросает взгляд на мои ноги.

– Должно же быть что-то... – говорит она и замолкает. – Мы непременно что-нибудь придумаем.

Она говорит это так, словно удерживает тяжёлую стену, и, если опустит руки хотя бы на секунду, всё вокруг рухнет. Она пытается говорить твёрдо, но я вижу тревогу. Я вижу страх. Она поправляет очки и крепко сжимает дверную ручку. Я закрываю глаза. Как же хорошо было в том Саду, где я чувствовала лишь почву под босыми ногами!

Перестановка

Прежде чем снова лечь спать, я понимаю, что что-то пора менять. Внизу мама и папа смотрят телевизор, а я стою в дверях и не свожу взгляда со своей комнаты. Я думаю о холодной, мёртвой хватке, сдавливающей мою лодыжку. Нельзя, чтобы это повторилось. Может быть... может быть, здесь кроется что-то зловещее. В том месте на полу под кроватью, где много лет назад меня схватила невидимая рука и появилось карамельное яблоко.

И вот я решаю, что пришло время для небольшой перестановки. Я отодвигаю комод к противоположной стене. Долго вынимаю книги из книжного шкафа, а затем ставлю его с другой стороны от окна и ещё какое-то время расставляю книги обратно. Я перетаскиваю прикроватную тумбочку из одного конца комнаты в другой, и мама, услышав шум, зовёт меня.

– Что у тебя происходит? – кричит она, заглушая голос ведущего новостей. – Ты что там, крепость строишь?

Может быть, если бы я была постарше, я бы ответила, что в моём возрасте не строят крепости. Но я знаю одно: что на самом деле я совсем не взрослая, потому что крепость мне бы сейчас очень и очень не помешала, и отвечаю:

– Да, что-то вроде того.

Звук телевизора становится тише, и вскоре на лестнице раздаются шаги. Мама торопливо стучит в мою дверь, затем входит в комнату. Она замирает, рассматривая мою новую планировку.

– Прости, что не спросила разрешения, – говорю я.

Мама улыбается.

– Выглядит очень даже неплохо, – говорит она. – Я бы даже могла тебе помочь. Не знала, что ты хочешь что-то переделать.

– Я... Мне как-то внезапно захотелось, – говорю я.

Это довольно близко к истине.

– Что тебе осталось сделать? Тебе нужна моя помощь?

– Думаю, я справлюсь. Осталось только поставить на полку пару книг.

Мама подходит ко мне и убирает прядь волос с моего лица.

– Ну хорошо. Скажи, если тебе что-нибудь понадобится, ладно?

Я киваю. Приятно слышать эти слова, хотя я до сих пор не знаю, как правильно сказать маме, что мне нужно. Я и сама не до конца понимаю. Мама прижимает меня к себе и целует в макушку. От неё пахнет её любимым лавандовым лосьоном.

– Спасибо, мам, – говорю я.

Она спускается вниз, а я возвращаюсь к перестановке. Кладу оставшиеся вещи на прежнее место в шкафу, а книги на полку, и вот наконец там, где раньше стояла моя кровать, остаётся пустое место. Почему-то мне не хочется заходить в этот угол, как будто, если я это сделаю, меня засосёт в пол. Но нельзя, чтобы это место пустовало. Нужно его чем-нибудь прикрыть.

Жаль, что я не могу украсить его подсолнухами.

Всего на секунду я крепко зажмуриваю глаза, пытаясь ощутить этот жёлтый свет и тепло на своей коже, эту тёмную землю под ногами, но когда я снова открываю глаза и заглядываю в соседние комнаты, ни из душевой кабины, ни из-за двери моей спальни, ни из шкафа – ниоткуда не исходит это свечение.

Тогда я выхожу в коридор. В нише между моей комнатой и ванной я замечаю журнальный столик, на котором раньше стояли часы, пока не сломались. Я беру столик, приношу его в свою комнату и ставлю в пустой угол. Затем нахожу бабушкину книгу стихов, тот экземпляр «Подлеска», который она подписала для меня, и бережно кладу на стол, а рядом ставлю свою банку с монетками и семена, которые принесла из сада.

Это самое надёжное, что у меня есть. Самая прочная защита и крепость, какие я могу создать.

Вот теперь посмотрим, что скажет Творец Страха.

Важные вопросы

В следующий раз, когда я вхожу в вестибюль «Олимпа» и направляюсь по коридору к бабушкиной спальне, я разрываюсь между двумя желаниями: идти не торопясь, с широко распахнутыми глазами, высматривая Глэдис или кого-то ещё, кто сейчас может стать одной из жертв с отнятой душой и пустыми глазами, и, с другой стороны, помчаться в бабушкину комнату, закрыв лицо руками, как шорами для лошадей, чтобы ничего вокруг не видеть. В конце концов я замедляю шаг, но не замечаю ничего необычного. Может быть, у Глэдис сегодня выходной.

Я снова мечтаю о какой-нибудь волшебной пилюле, которая могла бы вылечить души от пустоты. Но я знаю, что это вряд ли остановит Творца Страха. Он бы всё равно возвращался, и возвращался, и возвращался. К тому же я знаю, что видела. Не думаю, что найдётся способ вылечить эти пустые глаза, не прибегая к тропинке между деревьями, не углубляясь в лесную чащу, без стука в дверь дома, где живёт Творец Страха.

Ничего нельзя исправить, пока кто-нибудь (может быть, я?) не сразится с ним один на один.

Даже когда я спокойна, я всё равно иногда чувствую, как яблочное зёрнышко слегка теребит мои внутренности, словно пытается выбраться наружу и вернуться к своему создателю в его ненасытный дом. Но я всего лишь одиннадцатилетняя девочка, а он – Творец Страха. Как будто Красная Шапочка встретилась лицом к лицу с Большим Злым Волком, и тот её проглотил.

Но только на этот раз рядом нет доброго дровосека, который придёт на помощь.

Всё это время мне встречались лишь незнакомцы с пустыми глазами, но с каждым днём я понимаю, что Творец Страха всё ближе. Я чувствую, как семя страха прорастает во мне, как будто мои переживания и ночные кошмары – это удобрение для него, и оно растёт, как опухоль. И чем больше растёт семя страха, тем труднее остановить рост его корней, и дом Творца Страха тоже становится всё больше и больше.

Я всё представляю, как смотрю на кого-то, кого я знаю, на кого-то, кого люблю, и наблюдаю за превращением. Я представляю, как моя мама опускает книгу, её лицо становится бледнее чистого листа бумаги. Я представляю, как спрашиваю своего папу о его любимом цветке, и он поворачивается ко мне с широкой улыбкой и ничего не выражающим взглядом.

Я подхожу к бабушкиной двери, и мне в голову приходит неожиданная мысль. Мне становится радостно от того, что Аруш, скорее всего, тоже будет здесь. Я пока не готова показать ему свои стихи, но с ним легко, и я не чувствую, как семена страха пускают новые ростки, когда я пытаюсь с ним заговорить. Типичная Пенни забеспокоилась бы о том, что придётся разговаривать с кем-то незнакомым, или расстроилась бы из-за того, что кто-то ещё пришёл к бабушке в гости. Но не сейчас. Не рядом с Арушем.

Когда я подхожу к комнате, дверь открыта, и он там. Я вхожу внутрь уже не так робко, как в прошлый раз.

– О, моя дорогая Пенни! – произносит бабушка. Она снова сидит в своём кресле, а Аруш – за столом напротив неё что-то показывает ей в раскрытой книге.

– Заходи, заходи, Аруш мне сейчас рассказывал про золотую спираль.

– Я узнал о ней вчера, когда занимался дома с репетитором, – говорит он. – Это что-то среднее между математикой и живописью.

Я сажусь к Арушу за стол, и он показывает мне фотографии раковин моллюсков, штормовых систем и цветочных лепестков, а затем показывает математическое уравнение, которое их объединяет. Всё так красиво, чётко и аккуратно. Вот если бы и в жизни всё было таким же ясным и правильным! Как бы мне хотелось, чтобы мой мозг и мысли были золотыми спиралями, а не тем, на что они похожи на самом деле, – каракулями, неряшливыми граффити и запутанной пряжей.

Бабушка берёт с полки книгу и поудобнее устраивается в кресле, пока мы с Арушем делаем домашнее задание. На его круглых щеках появляются ямочки, которые становятся глубже, когда он изо всех сил старается сосредоточиться. Я уже не тревожусь, когда мы спокойно работаем в паре. Я не испытываю такого сильного напряжения, когда приходится думать о разговоре и подбирать правильные, умные слова, может быть, потому что я знаю, что, если надо, у Аруша не возникнет проблем с общением. Он говорит так свободно, и на его открытом лице не видно ни капли смущения или осуждения по поводу того, что я говорю.

Немного погодя он похлопывает меня по руке и кивает в сторону кресла. Бабушка дремлет, держа на коленях раскрытый сборник стихов. Аруш улыбается, и я вместе с ним.

– Жаль, что я не могу спать так же спокойно, – шепчу я.

– Ты плохо спишь? – Аруш пытается понизить голос.

– Э-эм... – нерешительно произношу я. Я смотрю в его открытые, тёплые глаза и на морщинку на нахмуренном лбу. – Мне просто... иногда мне снятся кошмары.

– А, понимаю, – кивает Аруш. – У моего брата тоже бывают кошмары. Почти каждую ночь просыпается с воплями. Не очень весело, знаешь ли. В следующий раз я принесу тебе немного чая, который мама заваривает для нас, когда мы не можем уснуть.

Не думаю, что чашка чая поможет справиться с Творцом Страха, но сейчас я готова на всё. И от осознания того, что Аруш хочет мне помочь, я больше не чувствую себя одинокой.

– Спасибо, – говорю я.

Мне так приятно беседовать с кем-то, что я набираюсь смелости и, несмотря на тяжесть в груди, задаю очень непривычный вопрос:

– Есть что-то, чего ты боишься больше всего на свете?

От этих слов у меня мурашки бегут по спине, будто во мне расцветает чувство вины из-за того, что я нарушила какой-то закон, переступила запретную черту. Но Аруш только откладывает карандаш в сторону и задумчиво прищуривается.

– Интересный вопрос, – говорит он и делает глубокий вдох. На мгновение мне кажется, что он собирается уйти от ответа и что-то скрывает. Но он мельком смотрит на меня, выдыхает и доверительным тоном продолжает: – В прошлом году врачи думали, что, скорее всего, у моей мамы рак. К счастью, они выяснили, что опухоль оказалась доброкачественной. Но до того как мы узнали, что с мамой всё будет в порядке, для меня эта новость была самой страшной в жизни.

Бабушка всё так же мирно спит в своём кресле.

– Ого, – отвечаю я. – Да, это в самом деле страшно...

– Вот почему я хочу стать врачом. Я просто обязан. Если она когда-нибудь опять заболеет...

Я киваю. Я знаю, о каком страхе он говорит – таком, из-за которого всё, что тебя окружает: каждое дерево, облако или дом, – кажется ненастоящим и совершенно неважным по сравнению с происходящим ужасом. Например, по сравнению с тем, что у кого-то из близких слабеет сердце.

На секунду я начинаю волноваться, что Аруш задаст мне тот же вопрос, но я возвращаюсь к заданию по математике, а он молчит. Я представляю, как рассказываю ему обо всём: о пустых глазах, о Творце Страха и о саде подсолнухов. Аруш был таким искренним со мной. Он доверил мне часть своей жизни, так почему же мне так тяжело доверить ему свою? Ведь он не против и помочь другим, и попросить о помощи. Как он это делает, не боясь, что что-то пойдёт не так? Или что он сам сделает непоправимую ошибку? Например, поверит монстру под кроватью?

Что, если я попрошу кого-то о помощи, а он увидит, какая я на самом деле маленькая и слабая? Что, если я попрошу о помощи, а это только навредит другому человеку?

Интересно, сколько людей успел погубить Творец Страха? Мне встречались лишь парочка, но это не значит, что кроме них больше никого нет. Больше я не видела никого с украденной душой. Но что, если он с каждым днём заманивает к себе всё больше и больше жертв? Подбирается всё ближе и ближе к людям, которые мне дороги больше всего на свете?

Но Аруш так увлечён медициной... А вдруг у него есть идеи, как можно избавиться от пустых глаз и вернуть похищенные души?

– Знаешь что, – неожиданно произносит Аруш. – Ты задаёшь очень важные вопросы. Мне нравится ход твоих мыслей.

Картофельное пюре

По воскресеньям мы всегда готовим на ужин картофельное ассорти, как принято в штате Айдахо.

Жаренные на растительном масле дольки картофеля с чесноком. Пюре из картошки в мундире, смешанное со сливочным маслом и сметаной. Запечённый картофель с зелёным луком и картофельная запеканка с сыром.

Папа едет за бабушкой на другой конец города, и через полчаса оба возвращаются. Мы раздвигаем стол, чтобы всем хватило места. Маме, папе, бабушке и мне.

А теперь ещё и Арушу с его родителями и младшим братом.

Нам нужно принести дополнительные стулья.

Приходится доставать тарелки из разных сервизов.

Сегодня за столом полно гостей. И почему-то я не так сильно переживаю из-за этого, как ожидала. Может быть, всё дело в тёплой картошке и добром смехе. А может, из-за семян, которые лежат у меня в кармане.

Сегодняшняя встреча была идеей родителей. Мама Аруша принесла хрустящий зелёный салат и ещё один – с жёлтым карри, картофелем и морковью. Наше ассорти закусок готово.

Прошло несколько дней с тех пор, как я в последний раз видела человека с ничего не выражающими глазами, хотя мистер Райтман вёл себя всё более странно, а в пятницу у нас была замена.

Столько же дней прошло и с тех пор, как я побывала в чудесном Саду. Я искала его. Я заводила будильник на шесть, на пять часов утра, на три часа ночи, на любое время, просто чтобы посмотреть, появится ли Сад, смогу ли я снова увидеть свет, пробивающийся из-за двери душевой кабины. Я проводила этот эксперимент и сразу же после уроков, и после ужина. Ничего не происходило.

Наверное, я никогда не устану искать его.

– Эй, пап, – говорю я, когда все усаживаются за стол с тарелками, доверху наполненными картошкой. – Что скажешь насчёт сегодня? Какой цветок выберешь?

– Хм, – говорит он. – Наверное, это не лучшая тема для застольных бесед, но у меня из головы не выходит трупный цветок. Интересно, удастся ли когда-нибудь увидеть его вживую? А тебе что нравится?

– Картофельные цветки, – с улыбкой отвечаю я.

Папа посмеивается.

– Они, конечно, ядовитые, но пахнут гораздо лучше, чем мой вариант.

Обычно папа называет цветки попроще, вроде георгинов или календулы, но цветок высотой с человеческий рост, который распускается раз в десять лет и пахнет гнилью, – действительно необычное зрелище.

За ужином я сижу рядом с Арушем. Всё-таки еда помогает в общении, потому что, когда не знаешь, что сказать, можно просто съесть ложку пюре. Но, думаю, с Арушем мне всё равно не о чем переживать, потому что он болтает даже с набитым ртом. Он говорит:

– Эта картошка – просто объедение! У меня иногда бывают домашние уроки кулинарии. Может быть, я научусь так же готовить. Всё-таки мы живём в Айдахо. Кстати, что думаешь о конкурсе, про который я тебе написал? Что скажешь?

Я медленно пережёвываю картошку и так же медленно пережёвываю свои мысли. Всматриваюсь в открытые лица вокруг меня.

Взрослые беседуют за столом. Папа Аруша что-то нарезает на тарелке для своего младшего сына Дэва. Я снова представляю, как рассказываю Арушу обо всём: о кошмарах и людях с пустыми глазами, которые не позволяют мне даже думать о том, чтобы отправить свои стихи на конкурс. И ещё размышляю о том, как рассказать ему, им всем, о тёплом, солнечном Саде с подсолнухами, который я обнаружила у себя в ванной однажды утром. Но как мне быть, если мне не поверят? Если начнут отрицать само существование Сада? Я не могу, не могу, не могу. Этот Сад – только мой, и он слишком много значит для меня, чтобы я слышала, как кто-то не верит, что он есть, или относится к нему несерьёзно. Он – моя жемчужина, и я должна хранить его в своей маленькой раковине.

Как я объясню Арушу, что, когда думаю обо всех этих жутких вещах – о кошмарах, о доме в лесу, о больном сердце бабушки, о суждениях незнакомцев, копающихся в моих стихах, – мне кажется, что сотни пустых, ничего не выражающих глаз смотрят на меня? Я сглатываю.

– Я не знаю, – с трудом выговариваю я. – Я пока не готова.

Аруш кивает.

– Ничего страшного. Но ты подумай. Дай мне знать, если всё-таки захочешь участвовать.

Затем мы продолжаем нашу трапезу, и, когда ужин подходит к концу, все начинают убирать со стола еду и пустые тарелки. Я стою рядом с бабушкой и думаю о её реакции, если бы я ей всё рассказала, и об одном из стихотворений в её книге, которое называется «Скажи мне то, чего не знаю».

– Бабуль...

– Да? – отвечает она.

– Как ты думаешь... Ты веришь, что в жизни случается то, чего мы не можем объяснить?

Бабушка улыбается и округлыми узловатыми пальцами заправляет прядь волос мне за ухо.

– Да, каждый день, – говорит она. – Я ведь всё-таки поэтесса, верно?

– А как ты тогда понимаешь, что реально, а что нет?

Бабушка смотрит на меня, слегка сгорбившись, но глаза у неё круглые и яркие, как незабудки.

– А ты сама как думаешь? – спрашивает она.

Вместо тысячи слов

В следующие пару недель я вижусь с Арушем намного чаще. Он приходит к нам в гости, и мы вместе делаем уроки, или катаемся на велосипедах, или ходим к нему в гости и играем в видеоигры, а он продолжает говорить, что ему нравятся мои сложные вопросы и то, как устроен мой ум. Интересно, как бы он отреагировал, если бы узнал всю правду.

Позже, ясным октябрьским днём, я снова встречаюсь с бабушкой, и мы отправляемся на прогулку. Бабушка с улыбкой сжимает мою руку, и тут мы замечаем витрину книжного магазина. Это кирпичное здание с высокими окнами. Наше любимое место в городе.

– Не ссорьтесь, – говорит мама, отъезжая от тротуара.

Через час мама вернётся с сумкой, полной продуктов, а мы с бабушкой накупим гору книг. Ну ладно, может быть, не гору, потому что книги стоят немало, и, наверное, у меня хватит денег только на одну, но в любом случае, пока я буду решать, какую выбрать, у меня в руках окажется приличная стопка.

Сегодня на мне новые кроссовки. Точнее, новые они только для меня. Оказалось, что мама Аруша носит обувь маленького размера, а у меня, наоборот, размер довольно большой для моего возраста. Поэтому её кроссовки, которые она хотела отдать, оказались мне впору. Не знаю, как она узнала, что мне нужны новые ботинки, но спрашивать об этом было бы невежливо. И теперь я хожу в новых кроссовках без дырок на пальцах. Пока.

Сначала я иду за бабушкой вдоль полок, и кончики наших пальцев скользят по корешкам книг, как по клавишам пианино. Как будто, прикасаясь к ним, я могу каким-то образом пропустить сквозь себя их сюжеты, слова и силу.

Через минуту я перехожу к книгам для школьников. Интересно, есть среди них что-нибудь о других детях, которым снятся Творцы Страха, а когда они просыпаются, то видят людей с пустыми глазами и похищенными душами? Я нахожу книгу о мальчике, у которого под окном спальни росло гигантское дерево, и по ночам оно превращалось в монстра и рассказывало ему сказки. Звучит многообещающе, хотя и не совсем похоже на сказки, которые мне рассказывает Творец Страха.

Но, возможно, я просто ищу не в том отделе. Я роюсь в книгах по психологии и самопомощи, листаю произведения о тревожности, о мечтах, о «десяти способах обрести уверенность в себе». И ни одна из них не похожа на то, что мне нужно. Ни в одной из них не даётся объяснение, почему я вижу то, что вижу, или как заставить Творца Страха убраться далеко-далеко, туда, откуда он вышел, прежде чем я разрешила ему преодолеть барьер между нашим миром и его.

Затем, словно магниты, которые медленно притягиваются друг к другу, мы с бабушкой снова встречаемся в отделе с поэзией. Я замечаю, что бормочу себе под нос несколько своих любимых строчек из её стихов. Я смотрю на мудрые морщинки вокруг бабушкиных глаз. Может быть, она именно тот человек, с которым мне стоит поговорить. Может быть, она знает ответ на вопрос: как прогнать Творца Страха? Если я расскажу ей, пропадут ли после нашего разговора пустые белые глаза и рука под кроватью? Или это просто усилит его власть над реальным миром?

– Что ты нашла? – спрашивает бабушка.

Я показываю ей книгу о древесном монстре.

– Как ты думаешь, монстры существуют? – тихо спрашиваю я.

Я много раз говорила с ней о монстрах, но никогда не задавала ей этот вопрос. Бабушка задумчиво закрывает книгу, которую взяла с полки.

– Хм, – произносит она. – Не знаю. Может, и существуют. Но я точно знаю, что сражаться с монстрами вполне реально.

Я не совсем понимаю, что означает её ответ, но мне нравится то, как прозвучали эти слова. И её стихи тоже. И ещё меня радует, что она не сказала прямо, что не верит в монстров. Что бы я тогда делала? Это означало бы, что всё: ночные кошмары, Творец Страха, пустые глаза, даже Сад, – всего лишь плоды моего воображения, что я схожу с ума. Тогда мне бы не оставалось ничего, кроме как скатиться по золотой спирали в бесконечный ужас.

– А у тебя что за книга? – спрашиваю я в ответ.

Бабушка открывает страницу, на которой остановилась. На одной стороне фотография, на которой трое юношей в костюмах и шляпах стоят на фоне деревенского пейзажа и смотрят в кадр. А на другой – стихотворение.

– Я рассказывала тебе об экфрастической поэзии? – спрашивает бабушка.

Я отрицательно качаю головой.

– В основе экфрастических стихов лежит чьё-то произведение искусства, например картина, скульптура или фотография, вроде этой. Вот, собственно, и всё, и ты можешь написать о чём угодно. Это просто стихотворения, в которых описывается произведение искусства и то, что мы чувствуем, глядя на него. Затем нужно дать стихотворению то же название, что и произведению искусства, о котором написано, и вуаля – получается экфрастическое произведение.

Экфрастическая поэзия... Я прокручиваю новое слово у себя в голове. Если бы человека можно было назвать экфрастическим, наверное, он был бы немного нервным, вспыльчивым и азартным. Я думаю о чёрно-жёлто-синей картине Ван Гога на плакате, который висит над бабушкиным креслом. На переднем плане этой картины возвышается чёрное очертание кипариса, который наверняка знает, каково это – пытаться увидеть мир сквозь призму всех кошмаров, которые наводит на тебя Творец Страха. Я смотрю на подсолнухи на обложке своего блокнота, на каждый лепесток, плотно прилегающий к сердцевине, чтобы придать цветку яркость. Интересно, как выразить словами, какие чувства вызывают у меня эти картины?

– Получается, можно превратить много-много весёлых картин в жуткие стихи, – вслух размышляю я.

Бабушка кивает.

– Разумеется. И наоборот: жуткие картины можно превратить в весёлые стихи.

Видеочат

Аруш (сидя на заднем сиденье машины):

– Ура! Ты скачала приложение! Мы сейчас едем на ферму альпак! Я пришлю видео, когда мы туда доберёмся. А вот и Дэв. Эй, Дэв, передай привет!

Слушай, я тут подумал об этом конкурсе... Мы могли бы сами сделать что-нибудь классное, просто для себя, и даже не отправлять на конкурс. О, кажется, я видел альпаку! По-моему, мы уже на месте! Ладно, я пришлю тебе видео с альпаками. Добро пожаловать в парк «Maрко Поло»!

Я (сидя во дворе):

– А, привет, Аруш. Мне немного непривычно говорить в камеру, но довольно весело. И да, обязательно покажи мне альпак. Э-э, ну, вот наш задний двор. Это лес за нашим домом. Вообще, я не очень часто туда хожу. Если честно, вообще никогда. Там деревья какие-то... мрачные. Э-э-эм... да. Ну, тогда до скорого.

Аруш (на видео – крупный план головы альпаки):

– Ты только посмотри на эту морду! А какие кривые зубы! Хозяйка сказала, что они на самом деле не плюются, что отлично. Похоже, Дэв всё-таки хочет быть оплёванным. Да, лес просто фантастический, но выглядит жутковато. Думаю, ты могла бы написать стихотворение про альпак в тёмном лесу.

Я (перемещаюсь в кухню):

– А вот сейчас я на кухне. Ем виноград с арахисовым маслом. Ты когда-нибудь пробовал такое? Очень отдалённо напоминает сэндвич с арахисовой пастой и джемом. Ещё вкусно есть виноград с «Нутеллой». Ничего себе, альпаки такие классные! Не знаю, получится ли у меня написать стихотворение про них... Я не знаю, что у меня выйдет, но, может быть, попробую. Готова поспорить, что моя бабушка справилась бы в два счёта. Ну, погладьте там альпак за меня. Смотрите, чтобы в вас не плюнули. Пока.

Аруш (возвращаясь в машину):

– Это было невероятно! Они в нас ни разу не плюнули. О, кажется, мы сейчас будем пить лимонад со льдом, но я попробую виноград с «Нутеллой», звучит очень аппетитно. Ну конечно же, твоя бабушка могла бы сочинить стихотворение о чём угодно. Спорим, у тебя тоже получится. Ну а я постараюсь нарисовать альпаку. Покажи мне своё стихотворение, когда напишешь его.

Я (у себя в спальне):

– Только если ты покажешь мне свой рисунок. М-м-м, лимонад со льдом! Вкуснятина.

Аруш (потягивая лимонад):

– Это действительно вкусно. Ну, теперь твоя очередь.

Я (у себя в комнате):

– Нет, сначала рисунок.

Аруш (у себя в комнате):

– Нет, сначала стихи.

Я (сижу на крыльце на закате):

– Нет-нет, ты первый.

Аруш (из-под одеяла):

– Ладно, мама говорит, что на сегодня пора закругляться с телефоном и ложиться спать, но ты всё равно первая.

Сообщение от меня (22:03):

– Ты первый.

Аруш (7:17):

– Обманщица.

Как дела в школе?

В понедельник мой внутренний резервуар всё ещё полон тёплых сообщений от Аруша и походами с бабушкой за книгами. Я слегка замедляю шаг.

На перемене я смотрю утреннее видео, которое прислал мне Аруш. Он лежит в кровати, и его волосы небрежно зачёсаны набок.

– Доброе утро, Пенни Хоуп! Представляешь, мне сегодня приснилось, что мы с тобой катаемся по шоссе на гигантской альпаке. Мы просто держались за её шею и неслись со скоростью семьдесят миль в час. Вот и весь сон. Странно, да? Ну да ладно, удачи тебе в школе. Пусть геометрия не сбивает тебя с толку. И не катайся на животных без меня.

Обычно уроки мистера Райтмана не повод для улыбок, но не сегодня.

Мой рюкзак лежит у меня под ногами. Я достаю блокнот, а стихи, которые я сегодня написала... кажется, они не такие уж и бездарные. Да и кое-какие задачки по математике я – Пенни Хоуп – сумела решить, а поведение мистера Райтмана уже не кажется таким странным. Может быть, это только у меня ощущение, что он ведёт себя как-то иначе и не похож на себя.

Я поднимаю взгляд чуть выше и замечаю, что на девочке в разных носках сегодня голубые банты и жёлтая резинка для волос. Когда на моём лице проскальзывает робкая улыбка, девочка улыбается мне в ответ.

С громким скрипом открывается дверь. Мистер Райтман, смеясь, входит в класс. Он оглядывает парты. Остальные ребята тихо улыбаются. Они невозмутимо смотрят то на него, то на доску. Улыбаются, как ни в чём не бывало. Даже несмотря на то, что в глазах мистера Райтмана пещеры, впадины ничего не выражающей пустоты. И я знаю, что я единственная, кто их видит.

Дорога, дорога, дорога...

Мистер Райтман стоит перед классом и обводит нас пустыми остекленевшими глазами. Я готова поклясться, что его взгляд задержался на мне. Как будто он чувствует, что именно во мне зародилось семя страха. Ребята достают тетради и карандаши, как будто всё именно так и должно быть. Девочка в разноцветных носках постукивает ластиком по парте и напевает какую-то мелодию.

Весь урок я сижу как вкопанная, вцепившись в сиденье стула так, что костяшки побелели. Меня трясёт, словно у меня в животе американские горки с грохотом несутся вниз по хлипкой деревянной конструкции. Мистер Райтман с улыбкой смотрит на меня. Честное слово, где-то внутри его точно с такой же ухмылкой сидит Творец Страха.

Мистер Райтман выводит на доске формулу для вычисления окружности. Он наблюдает за нами свысока, как ястреб, его плечи напряжены, а своими движениями он напоминает робота. Остальные ребята что-то записывают, но всё, о чём я могу думать, – его глаза и металлический голос, слишком ровный и монотонный, как будто Творец Страха навсегда забрал его душу, оставив лишь телесную оболочку. Я пытаюсь не свалиться со стула от ужаса.

Ничего не помогло. Я сделала перестановку у себя в комнате, отодвинула кровать подальше от того угла, куда я впустила Творца Страха много лет назад, даже стихи и семена подсолнуха не спасают. Всё напрасно. Что же тогда мне делать?

В своём прежнем состоянии мистер Райтман говорил, что треугольник – это самая устойчивая фигура, где каждая из трёх сторон опирается на соседние и поддерживает их. У меня для защиты есть три спасительных средства: стихи, монетки и семечки, – выходит, одно из них слабее остальных? Поэтому и не работает так, как надо? Или моя идея сама по себе дурацкая, и мне нужно придумать что-то ещё?

Но что? Даже если я смогу что-то сделать, вдруг этого будет мало?

Как бы то ни было, я должна во всём этом разобраться, прежде чем Творец Страха овладеет всеми до единого.

Я стискиваю стул, напрягая мышцы изо всех сил, пока у меня не начинают болеть руки. Тетради и карандаши так и остаются лежать в моём рюкзаке – мистер Райтман и не думает делать мне замечание; он просто смотрит на меня и улыбается ещё шире, – поэтому, когда наконец раздаётся звонок, я хватаю рюкзак и тут же срываюсь с места. Пробегаю мимо стола, где лежат тетради с домашним заданием, и пулей вылетаю за дверь.

⁂

После уроков я буквально валюсь с ног, хочу поскорее залезть под моё большое стёганое одеяло, поэтому, как только мама подъезжает к школе, я со всех ног бегу к её машине. Пристегнувшись, я с силой сжимаю ремень безопасности. Мне хочется сказать маме, чтобы она поднажала, чтобы мы ехали не останавливаясь и умчались далеко-далеко отсюда.

Путь от школы до дома кажется бесконечным.

– Как дела в школе? – спрашивает мама.

Она не отрываясь смотрит на дорогу. (Я первым делом проверила её глаза. Обыкновенные.) У неё на переносице глубокая морщинка, похожая на каньон. Я хочу рассказать ей про пустые глаза. Слова даются мне с трудом, они густые и липкие, как ириска, которую трудно прожевать. Но, может, всё-таки стоит попробовать. Может быть, я бы смогла рассказать, как давным-давно я съела угощение Творца Страха и впустила его в этот мир. О том, что я увидела наяву в тот день, когда отправилась в лес, и о том, что при одном лишь воспоминании об этом жутком доме у меня леденеют руки – настолько, что я с трудом могу удержать ручку. Возможно, я бы объяснила ей, почему меня преследует рука под кроватью, почему я продолжаю видеть людей с бесцветными глазами. И почему я больше ни разу не видела свет из чудесного сада, где всё хорошо. Может быть, наконец пришло время открыться, и возможно, мама поверит мне. Но она заговорила первой.

– Солнышко, – произносит она, – мне нужно с тобой кое о чём поговорить.

– Давай. – Я тут же передумываю делиться своей тайной. Наверное, нехорошо будет перебивать маму, и по её нахмуренным бровям я понимаю, что разговор будет серьёзным.

– Нет, никаких плохих новостей не будет, – добавляет она. – Просто мне сложно об этом говорить. Непривычно.

Она не сводит глаз с дороги и расправляет плечи, как будто старательно репетировала свою речь.

– Поскольку бабушка теперь живёт в доме престарелых, наше финансовое положение оказалось немного сложнее, чем мы ожидали. Ты прекрасно знаешь об этом. «Олимп» прекрасное место, и о ней там хорошо заботятся, но в последнее время дела в магазине идут неважно, и нам приходится тяжело.

Она сглатывает и, откашлявшись, продолжает:

– В общем, мы с папой посовещались и решили, что я буду искать более подходящую работу. Пока не могу сказать, что будет дальше, и папа явно был не в восторге от того, что я отказалась от должности волонтёра, потому что он знает, как мне нравится работать в библиотеке. Но мне сейчас необходимо устроиться на работу с полной занятостью. И это печально... Я узнавала в библиотеке, но там сейчас нет свободных вакансий. Но я уверена, что всё обязательно наладится. К слову, завтра у меня собеседование. Миссис Банерджи согласилась забрать тебя из школы, и вместо поездки к бабушке ты можешь часик погостить у Аруша.

Я молчу, а мама говорит:

– Ты понимаешь, о чём я? Надеюсь, мы сможем купить тебе новую обувь, а не просто чью-то поношенную. – Она делает паузу. – Я знаю, что это трудно, – говорит она. – С тобой всё в порядке?

Мама смотрит на меня.

Пока мы едем, дорога стучит под колёсами.

Я судорожно думаю, что ответить, как будто мой мозг решил сыграть в скоростные шахматы. Что говорить? На мгновение я была готова вывалить всё – про Творца Страха и про Сад, – но подходящий момент был упущен. Почему-то, когда я пытаюсь рассказать о своих кошмарах, все мои истории кажутся такими... призрачными после суровой, тяжёлой реальности в маминых словах. О том, с чем ей пришлось столкнуться. Это всё равно что положить на тарелку хмурое дождевое облако рядом с ароматным пюре из картошки. И я всё время спрашиваю себя: как мама поможет мне справиться с этими пустыми глазами? Даже если бы она мне поверила, она их не видит. Не видит мои кошмары. Разговоры о пустых глазах и садах подсолнухов просто отвлекут её от того, чтобы сосредоточиться на поиске работы. Ей нужно заниматься этим и постараться помочь нам удержаться на плаву, а я продолжу искать свой Сад, потому что что-то подсказывает мне, что именно в нём таится ответ на вопрос, как победить Творца Страха. И ещё потому, что, если я никогда больше не найду это волшебное место, это обойдётся мне гораздо дороже денег.

Поэтому я решаю открыть маме другую истину.

– У тебя всё получится, мам.

Я крепче сжимаю ремень безопасности.

Да будет свет

Когда мне было семь лет, я часто заглядывала в папин цветочный магазин. Это случилось спустя несколько недель после Хеллоуина. После той ночи с яблоком. Тогда и начались кошмары, и всё моё тело стало чувствовать себя совсем иначе, как будто семечко, которое я проглотила, укоренилось внутри меня, найдя место на поверхности желудка. Творец Страха пустил во мне корни.

Когда Хеллоуин позади, в цветочных магазинах начинается сезон пуансеттий. На улицах Айдахо выпал белый пушистый снег, и мы с папой только что закончили расставлять по всему магазину новые букеты распускающихся красных цветов. Рабочий день подходил к концу, и небо за окном было чернильно-синим. До того злополучного Хеллоуина я не обращала внимания на бездонное ночное небо. Только потом мне стало казаться, что меня окутало колючее покрывало.

Но рядом был папа, поэтому мне уже было не так одиноко. Родители привыкли, что я им помогаю. Как говорила мама, я их правая рука. Я помогала делать вывески, поливать цветы и оформлять витрины в магазине. Я готовила на кухне апельсиновые булочки, пряничные домики и мастерила зимние поделки.

Потому что тогда, наверное, я бы закатила истерику, если бы они не разрешили мне участвовать в праздничных приготовлениях.

Малышка Пенни помогает папе, и вот все цветочные горшки расставлены по местам. Папа даже разрешил мне составить рождественский плейлист, чтобы у покупателей было праздничное настроение.

Он стоял у входа, разглядывая наше новое зимнее убранство.

– Превосходно, – сказал папа, уперев руки в бока. – Думаю, осталось только добавить ещё одну гирлянду на этот столик. В кладовке должна остаться коробка. Сходишь за ней, пока я закрываю кассу?

Принести гирлянду? Легко!

Я промчалась мимо витрины, мимо прилавка, свернула за угол и понеслась по коридору. Я всегда была рада помочь, всегда была в предвкушении мерцающих гирлянд. Кладовка находилась за туалетами и морозильной камерой, и перед ней был ещё один угол, куда едва доходил свет из коридора. Я стояла лицом к двери кладовки.

Я уже сотни раз ходила туда одна. Так почему же мне стало не по себе? Почему у меня сердце начало колотиться о рёбра?

Потому что единственный способ включить свет в кладовке – это пройти в темноте через длинную комнату. Выключатель находился в самом дальнем углу, и единственным источником света была лампочка, свисавшая до пола на тонком проводе.

Раньше я никогда не боялась идти в кладовку, но теперь с каждой секундой я представляла себе новые ужасы, которые могут меня поджидать, и от этих зловещих образов во мне закипала кровь.

Я представила, как по моим ногам снуют крысы и тараканы.

Я представила, как включаю свет и вижу на полках отрубленные руки. Как погружаюсь во мрак, включаю свет и оказываюсь лицом к лицу с существом из моих кошмаров: в углу стоит высокий человек с горящими красными глазами и тянет ко мне длинные руки. И пока я стояла у входа в кладовку, уставившись на закрытую дверь, я своими глазами видела очертание длинной, тонкой руки, скользнувшей по её поверхности. Или это просто моё воображение разыгралось? Я моргнула, и тень исчезла, а я всё стояла на месте, дрожа от страха. Когда папа пришёл за мной, мои ноги буквально вросли в пол, как корни деревьев, по щекам текли слёзы, а лёгкие судорожно сжимались, пытаясь вдохнуть побольше воздуха.

– Что случилось? – спросил папа. – Что с тобой, зайка?

Я не могла ответить. Я задыхалась. Папа взял меня на руки и прижимал к себе, пока я не успокоилась. Он отнёс меня в машину и всю дорогу домой рассказывал о снеге и пуансеттиях. Мама приготовила мне апельсиновые булочки и горячее какао, а папа шёпотом рассказывал ей о том, что со мной было. Думаю, именно той ночью они поняли, что что-то во мне изменилось. Меня всё ещё трясло от ужаса, но в то же время я не понимала, что происходит. Хотя Творец Страха начал приходить ко мне во сне уже тогда, в реальности эти кошмары мне ни разу не встречались. И никогда не мешали мне помогать родителям и заходить в кладовку.

Со стороны я казалась себе увядающим цветком.

Сад исчез

Перед тем как поужинать, я брожу до заката по окрестностям возле дома. Мимо почтовых ящиков, припаркованных на обочине грузовиков, большого дома с тёмно-зелёными ставнями в конце улицы. Я ищу хотя бы маленький отблеск того жёлтого света в Саду. Он так и не появился ни в ванной, ни в других комнатах, и я уже впадаю в отчаяние. Может быть, он появится где-нибудь ещё? Где бы он ни был, мне нужно его найти. Там я буду в безопасности и придумаю, как защитить родных. Но я нигде не могу его найти.

На ужин мы едим оставшуюся картошку. Нагулявшись, я ещё час сижу в ванной в надежде, что, если я подожду, Сад вернётся, пока мама не стучит в дверь:

– Милая, у тебя всё хорошо?

– Да, я просто задумалась, – говорю я.

– Ты уверена?

Я спускаю воду в туалете, притворяясь, что была в ванной по привычным делам, и даже мою руки, прежде чем открыть дверь, пытаясь изобразить лёгкую улыбку, как будто у меня в самом деле всё хорошо.

– Да, я в порядке. Просто захотелось подумать о разном.

– Ну ладно, – говорит мама, хотя на лице у неё заметно беспокойство. – Скажи мне, если тебе что-то нужно.

Она возвращается к папе в гостиную, чтобы снова сесть за книгу, и пока они думают, что я готовлюсь ко сну, я начинаю поиски. Неизвестно зачем я тихо-тихо открываю каждый ящик на кухне. Спускаюсь на цыпочках в подвал и пристально смотрю на дверь, мысленно умоляя, чтобы она засветилась. Я обыскиваю бывшую бабушкину комнату и заглядываю в шкаф. Убедившись, что родители меня не видят, я крадусь в их комнату. Солнце зашло, и я понимаю, что скоро пора будет ложиться спать. Я выключу свет и останусь одна в своей комнате. Кажется, что лес за окном стал ещё ближе.

Мне нужен Сад, как никогда раньше.

Тени сгущаются, чтобы поглотить меня.

Мне нужен Сад. Сейчас.

Но его нигде нет.

Обернись

На этот раз в новом кошмаре меня тошнит. Теперь, войдя в дом Творца Страха, я оказалась в незнакомом городе, шумном, суетливом и оглушительном.

Я нахожусь в огромном потоке людей, со всех сторон меня окружают гигантские небоскрёбы и рекламные экраны, повсюду мигают огни, как будто я оказалась на площади Таймс-сквер, напоминающей жуткий цирк. И посреди этой бурлящей толпы я сгибаюсь пополам и меня рвёт.

Только это не рвота: из моего рта сыплются зубы. Они выпадают один за другим, но, когда приземляются на землю, превращаются в блестящие медные монетки.

Меня рвёт монетками, и их становится всё больше и больше. Они продолжают сыпаться у меня изо рта, но этого никто не видит. Толпа продолжает окружать меня, и, пока меня рвёт, я замечаю, что начинаю постепенно исчезать с ног до головы.

С меня сходит краска, затем пропадают ступни, голени, колени, живот – как будто монетки, которые я выплёвываю, – это часть меня, но я не могу остановиться. Я наблюдаю, как мои ладони, предплечья и всё остальное исчезают, пока от меня не остаётся ничего, кроме моего невидимого «я» и кучки медных монет на земле, на которые никто не обращает внимания.

– Кто-нибудь, помогите, пожалуйста, – я проверяю, остался ли у меня голос.

– Помогите. Помогите.

Я почти шепчу, но всё же слышу себя.

– Помогите! Спасите меня!

На этот раз мой голос звучит громче, пока я не срываюсь на крик. Никто меня не слышит. Все люди проходят мимо, никто из них не видит и не слышит.

Я проталкиваюсь сквозь толпу, как рыба, плывущая против течения. Прохожие отталкивают меня, когда я натыкаюсь на них, но их взгляд направлен мимо, сквозь меня, и они не слышат меня, как бы громко я ни звала на помощь. Даже если я кричу им прямо в лицо.

С одного из экранов раздаётся голос. Каким-то образом его сила нарастает, и вот уже он звучит прямо у меня за спиной. И тут я узнаю его. Если я обернусь, я знаю, я точно знаю, что увижу на большом экране лицо с красными глазами.

– Это твоя вина, Пенни, – говорит он. – В этом виновата лишь ты.

Он не говорит, в чём именно я виновата, потому что «это» означает всё.

– Просто обернись, и я всё улажу. Обернись. Я сделаю всё как надо и уйду.

И тут впереди я замечаю их. Маму и папу.

– Мама! Папа! – кричу я и бегу вперёд.

Я уже догнала их. Я почти могу протянуть руку через разделяющую нас толпу и коснуться папиного плеча, но люди не двигаются с места.

– Мама! Папа! Помогите!

Я кричу и кричу, пока моё невидимое горло не превращается в сплошную рану.

Я продолжаю звать их, а бесконечный поток людей всё движется, и мама с папой вместе с ними.

Позади меня слышится хохот.

И я просыпаюсь.

Свет мой, зеркальце, скажи

Я ещё долго не могу перевести дух. Снова. Прядь волос прилипла к моей вспотевшей, липкой щеке. Я до сих пор слышу, как хохот звучит у меня в голове. У меня перед глазами всё ещё стоит картина из сна, как мама и папа уходят, а я кричу, зову их.

Мне нужно вставать. Отойдя от кровати как можно дальше (чтобы холодная рука не смогла меня снова схватить), я ковыляю в коридор и направляюсь в ванную. Я изнываю от тщетных попыток смыть с себя следы кошмара. Делаю глоток воды. Умываюсь. Но когда я поднимаю голову, то замечаю, что зеркало запотело, как будто после горячего душа. И на его поверхности появляется слово, написанное чьим-то невидимым пальцем.

Вкусно.

Я чувствую, как ужас обжигает меня с такой силой, что я вот-вот загорюсь.

Я с трудом держу себя в руках, чтобы не закричать.

Потому что вдруг крик только приманит Творца Страха ещё ближе?

Сколько весит трудный день?

На календаре вторник. Сейчас ещё утро. Папа в магазине. Мама ставит на стол тарелку с кашей, проверяет электронную почту, рассеянная и взволнованная из-за предстоящего собеседования. Мне нужно высказаться. Прошлая ночь кажется мне неподъёмным грузом, который я не могу нести в одиночку, и я хочу рассказать маме о зловещем смехе в моём сне и послании в зеркале, даже если сейчас не самое подходящее время. Я хочу сказать ей, что не могу ходить в школу, что не выношу, когда мистер Райтман смотрит на меня своими бездушными глазами, но не могу выдавить ни слова.

– У меня больше десяти лет не было собеседований, – говорит мама.

Нет, нельзя ей рассказывать, и я не могу сказать, что заболела и мне нужно остаться дома, только не сейчас, когда у неё и так куча дел. Я стараюсь унять волнение и подбадриваю её, говорю, что она обязательно справится, и мама не замечает дрожи в моём голосе, в моём дыхании. Но я понимаю, что это лишь оттого, что её нервы на пределе, а голова полна забот. И вот я стою на пороге школы, вхожу внутрь, как Красная Шапочка в пасть волка. Как Фродо в Мордор.

Я знаю, что меня ждёт. Я стараюсь не наступать на скрипучую плитку. Меня ждут жуткие глаза. Мимо пробегают ребята. Бумажные фигурки, тыквы и другие украшения к Хеллоуину свисают с потолка и подмигивают мне со стен. Мальчик с большим серым рюкзаком хлопает меня по плечу.

Чем ближе я подхожу к классу, тем труднее становится идти.

В коридоре пахнет арахисовым маслом и средством для мытья пола. Мои ноги словно окаменели, и толпа вокруг меня постепенно редеет, пока я не остаюсь в коридоре одна. Наверное, урок уже начался, хотя я не слышала звонка. Я подумываю о том, чтобы отправить Арушу сообщение, но не знаю, о чём говорить.

Скоро меня здесь найдут. Кто-нибудь из учителей или дежурный. Мне нельзя просто так оставаться на виду. Потому что кто знает, кого я встречу? Обычного учителя или кого-то с пустыми глазами, сверлящего меня взглядом? С украденной душой?

Я рисую у себя в голове, как сижу в классе за деревянной партой с царапинами на крышке, а мистер Райтман смотрит на меня.

И я бегу.

Бегу, бегу, бегу, бегу по коридору, за угол, мимо шкафчиков и кабинетов. Я понятия не имею, куда бегу, но мне нужно где-то спрятаться.

Кажется, что у меня в груди происходит землетрясение, и я начинаю задыхаться. Поле зрения сужается, в глазах темнеет.

Наконец каким-то чудом я оказываюсь у кладовки уборщицы.

И вижу, что дверь светится.

Садовник

Я хочу впустить в себя этот свет, пробежать по полю и обнять все эти подсолнухи; позволить тягучему, землистому аромату наполнить меня до глубины души. Почва здесь такая мягкая и богатая, что хочется лечь на неё и зарыться руками.

Я опускаюсь на колени и погружаю пальцы в землю по самые костяшки. Как бы я хотела быть цветком, пустить свои корни, чтобы расти здесь. На мгновение я действительно чувствую себя цветком: подо мной земля, а над головой солнце нежно пригревает макушку.

Мой Сад с подсолнухами вернулся. Как будто я каким-то неведомым образом оказалась на картине с обложки блокнота и открыла для себя целый мир. Или, может быть, этот мир сам нашёл меня.

Мой смех лазурно-голубой, как небо. В ответ лёгкий ветерок ерошит мне волосы, сдувая со щёк выступившие слёзы. Я встаю, не отряхивая земли с колен, иду и думаю, что, наверное, именно так чувствует себя ящерица, сбрасывающая старую, шершавую, потрескавшуюся, тесную кожу.

Я иду по тропинке, которая петляет вслед за мной. Я представляю, что весь этот Сад, вся эта земля – гигантское лоскутное одеяло, которое я могу накинуть на плечи, натянуть до самого подбородка, чтобы подсолнухи выглядывали из подмышек. Небо и цветы играют невообразимыми красками, которые я раньше не замечала. Приглядевшись как следует, улавливаю всевозможные оттенки на кромке облаков и лепестках подсолнухов. Пройдя ещё немного – как будто возвращаясь с небес на землю, – я вспоминаю бледно-зелёную скамейку. И вот она.

На ней кто-то сидит. Этот «кто-то» – плечистый мужчина с огненно-рыжими волосами и лохматой бородой. На вид он кажется папиным ровесником, может быть, чуть моложе. У него длинный нос с горбинкой, а ещё коричневое пальто и соломенная шляпа. На долю секунды я теряюсь в догадках, откуда он взялся в моём убежище. Но, взглянув на него, я понимаю, что он пришёл сюда первым и был здесь всегда.

Если Творец Страха бесследно высасывает радость и покой, то этот человек – полная противоположность ему. Он излучает безбрежное тепло, как и все эти подсолнухи. Этому мужественному, светлому человеку, кажется, самое место здесь, на скамейке, и по тому, как он смотрит на окружающие его цветы, как поднимает голову к небу, я понимаю, что Сад – и его убежище тоже.

Сначала мне кажется, что он меня видит. Я собираюсь уйти и поискать другую скамейку, чтобы не тревожить его, но вдруг он произносит:

– Пенелопа Хоуп, подойди-ка сюда, взгляни на эту красавицу.

Он указывает в серединку одного из цветов, на котором сидит бабочка. Подойдя ближе, я вижу красные и синие завитки на её крыльях. Затем мужчина встаёт и, улыбаясь, поворачивается ко мне. Его лицо чистое и искреннее, оно наполняет меня теплом, а не истощает, как Творец Страха со своей холодной натянутой улыбкой. Глаза этого человека переливаются всеми оттенками синего, как небо в самый ясный день. Он протягивает свою большую ладонь и пожимает мою; его рука тёплая, а под ногтями земля, как и у меня.

– Пенелопа Хоуп, – снова произносит он моё имя, словно намекая, что он знал о моём присутствии и заметил меня. – Рад с тобой познакомиться. Я Садовник.

Вопросы

– Вы знаете меня? – спрашиваю я.

Садовник улыбается, и его широкие плечи подрагивают.

– Да. А ещё я знаю, что тебе пришлось пережить. Знаю, как ты в одиночку пыталась бороться со всевозможными ужасами жизни. И понимаю, что ты чувствуешь.

Его слова похожи на возвращение домой после тяжёлого дня. Он идёт по тропинке, и вскоре мы уже шагаем плечом к плечу среди поля подсолнухов, как будто знакомы много лет. Я чувствую себя так же легко, как тогда, когда мы всей семьёй ездили на фестиваль тюльпанов в Орегон, видели красную деревянную мельницу, и мой папа брал меня на руки и сажал к себе на плечи. Это одно из самых ярких и сильных воспоминаний.

У меня накопилось так много вопросов, но Садовник терпеливо ждёт, пока я пытаюсь подобрать нужные слова. Каждый вопрос кажется семечком, которое нужно сперва посадить и вырастить, и я не знаю, с чего начать.

– Что это за место? – наконец говорю я.

По-моему, это глупый вопрос – ведь ответ на него очевиден.

– Это Сад, – коротко отвечает он.

– А почему я не могла найти его раньше, когда он мне был так нужен? – задумываюсь я.

– Но ты ведь нашла его, – говорит Садовник. – Когда тебе что-то нужно больше всего на свете и ты уже теряешь надежду, именно тогда оно и приходит.

Стрекоза с переливающимися крылышками, вспорхнув со стебля подсолнуха, делает сальто над головой Садовника, от чего тот улыбается. Я не замечала ни птиц, ни насекомых, пока не оказалась рядом с ним, и всё же кое-какие вопросы остались без ответа. Разве я не теряла надежду? Разве Сад не был мне нужен? Может быть, здесь есть какая-то тайна? Эти вопросы никуда не делись, но рядом с Садовником мне было легче. В конце концов, он прав. Я снова нашла свой Сад.

С одной стороны, мне не хочется задавать лишних вопросов, я хочу выбросить их из головы и представить, что могу просто остаться здесь навсегда. Но я знаю, что это невозможно, и если я не спрошу Садовника, то никогда не узнаю всей правды.

– Эти люди... глаза... Вы тоже их видите? Это ведь из-за Творца Страха? Из-за него со мной случаются кошмары наяву?

Садовник молча смотрит на меня, нахмурив густые брови, а в его голубых глазах появляется грусть.

– Мне безумно жаль, что тебе приходится со всем этим сталкиваться, – говорит он. – Я бы хотел тебя уберечь. Да, люди с пустыми глазами – это жертвы Творца Страха, забравшего их души. Эти души нужны ему для того, чтобы построить свой дом в лесу. Или накормить его. Что, по сути, означает одно и то же.

– Но... дома я тоже вижу этих людей, но уже с обычными глазами. Так что же с ними происходит? Их души всё ещё... у них внутри?

– Хороший вопрос, – произносит Садовник. – Он забирает то, что внутри, их сущность, и оставляет нетронутым всё остальное. То, что остаётся, монотонно выполняет рутинные ежедневные дела, как раковина, которая движется по песку сама по себе, без моллюска внутри. То, что ты видишь, – всего лишь оболочка.

Я киваю. Почему-то мне кажется, что всё это мне уже известно. Его ответ в точности описал то, что я видела во сне и наяву. И почему-то я верю словам Садовника. Я доверяю ему так же, как бабушке или Арушу. В его голосе нет ни намёка на обман и предательство, которых я боялась с тех пор, как в семь лет решила подружиться с монстром, с Творцом Страха. Кажется, что здесь, в этом Саду, нет места подобному злу. Я верю, что Садовник действительно хочет мне помочь.

– Однажды я побывала на той поляне, где... живёт Творец Страха, – произношу я. – Я чувствую, как растёт его дом. Как семечко у меня в животе.

– Да, – кивает Садовник. – Той ночью между вами возникла прочная связь, настоящая. Ощутимая.

– Вот почему я чувствую, как он становится сильнее. Чувствую, как усиливается мой страх.

Садовник сглатывает, а по его лицу кажется, будто он вот-вот заплачет.

– Именно так, – говорит он.

– Поэтому кроме меня его никто не видит?

Я так давно хотела задать этот одинокий, отчаянный вопрос, что мой голос дрожит, когда я шепчу:

– Почему другие люди не замечают пустые глаза?

Когда Садовник отвечает, его плечи сгорблены, как будто он тащит на спине тяжёлый мешок. Понизив голос, он говорит:

– Творец Страха не один, Пенни Хоуп. Их много. Их великое множество. И все они разные. Некоторые похожи на людей, а некоторые – нет. Они бывают большими и маленькими. У каждого человека есть свой Творец Страха, который живёт в кошмарных снах и самых тёмных уголках нашего сознания. – Он делает паузу, заметив у меня на лице изумление и тревогу. – Это твой Творец Страха.

Мы идём медленно, пока я перевариваю услышанное. Я благодарна солнцу и океану цветов, которые помогают мне не падать духом. Не знаю, утешают ли меня эти новости или только ухудшают моё положение. Потому что, с одной стороны, тот факт, что у каждого человека есть свой Творец Страха, означает, что я не одинока. Значит, я не сошла с ума. И это не мои безумные фантазии. Если этот Творец Страха только мой, то это объясняет, почему окружающие замечают, что со мной что-то не так, но только я могу видеть пустые глаза.

Но с другой стороны, если у каждого человека есть свой собственный Творец Страха, почему мой прикасается к окружающим и крадёт их сущность? Почему он оставляет мне послания не только в кошмарах, но и в реальности? Почему он яростно крадёт чужие души, чтобы накормить свой ненасытный дом?

Я собираюсь спросить об этом Садовника, но понимаю, что уже знаю ответы.

– А мой получил власть над реальностью из-за конфет, которые я оставила под кроватью, и из-за яблока в карамели... – говорю я.

Пальто Садовника развевается на ветру.

– Грань между нами и нашими кошмарами становится наиболее тонкой в ночь на Хеллоуин. Когда Творец Страха постучался с другой стороны, твоё гостеприимство ещё больше ослабило эту грань, и он воспользовался этим. Он ответил предательством на твою щедрость, смелость и доброту.

– Не такая уж я и смелая, – машинально отвечаю я. – И теперь во всём этом виноват мой Творец Страха, а я виновата в том, что...

– Пенелопа Хоуп, мне нужно, чтобы ты поняла кое-что очень важное. Ты слышишь меня?

Я киваю, желая уткнуться лицом в его пальто или утонуть в подсолнухах и забыть обо всём. Садовник ласково кладёт руку мне на плечо, я смотрю в его глаза, и мне кажется, что передо мной распахнулось лазурное небо.

– Ты не сделала ничего плохого, – говорит он. – Нельзя винить себя за доброту. Ты храбрая, сильная и хорошая. У тебя хватает смелости бороться с Творцом Страха. Всё, что тебе нужно, уже у тебя внутри.

– Но как? Как мне с ним бороться?

Садовник вздыхает.

– А теперь пришла моя очередь задать тебе вопрос, ладно?

Я киваю. К моему удивлению, за всё время нашего разговора я ни разу не испытывала смущения, которое заставляет меня опускать глаза, и даже не задумывалась о том, что сказать. Почему-то рядом с Садовником мне становится так спокойно, как ни разу не было даже с родителями или Арушем. Это новое чувство окрыляет меня.

– Вопрос будет непростым, – говорит Садовник. – Перед тобой стоит важная задача. Твой Творец Страха, его сила и могущество, продолжают расти. Я знаю, ты чувствуешь это. Тебе будет нелегко прогнать его из реального мира. Но главная битва ещё впереди. А пока начнём с малого. Тебе нужно хорошенько подготовиться. Могу я тебя кое о чём попросить? Ты можешь сделать что-то, чего боишься?

– А мы ещё увидимся? – спрашиваю я без раздумий.

Садовник смеётся.

– Конечно, обязательно.

Затем до меня доходит смысл его слов. Есть одно дело, которое я боюсь сделать. В саду я бы могла справиться с чем угодно, но там, снаружи, меня многое пугает. Мне хочется подпрыгнуть и прокричать «да», и здесь, в окружении цветов, любое дело кажется мне посильным. Но вернуться туда, к кошмарным снам и Творцу Страха? Теперь уже я сглатываю от волнения.

– Попробую, – отвечаю я.

– Это все, о чем я могу просить, – говорит Садовник.

Мы ещё немного бродим по Саду, на этот раз в тишине, погрузившись в свои мысли. Что-то, чего я боюсь. Одна жуткая вещь, единственная, как строчка из стихотворения, прогоняющего кошмары, как советовала бабушка. Я вспоминаю свои стихи, нацарапанные в блокноте, и понимаю, какую страшную вещь мне нужно сделать. Здесь она кажется пустяком, но Пенни из реального мира будет в ужасе.

Впереди маленький домик с деревянной дверью, ведущей обратно в мой мир, где я должна придумать, как победить монстра.

– Мне пора идти? – спрашиваю я.

– Пока что да.

Мы делаем несколько шагов к двери, и я берусь за ручку.

– Господин Садовник? – говорю я.

– Да?

– Откуда вы столько знаете о Творце Страха?

На лице Садовника, которое мгновение назад казалось молодым, теперь появляются следы старых шрамов и глубокие морщины, и я догадываюсь, что он неоднократно сталкивался с монстрами. Если бы можно было заглянуть в его глаза как можно глубже, наверное, я бы увидела прошлое: когда этот Сад был пустым и мрачным, как мои кошмары, выжженным без остатка, без всякой надежды на то, что здесь когда-нибудь вновь вырастут цветы. Но они проросли. И выросли большими, яркими и жёлтыми, простирающимися до самого горизонта.

Садовник направляется в мою сторону, сперва слегка прихрамывает, но потом переходит на свой привычный шаг и крепко обнимает меня, прижав к себе. У него сильные руки, и от него пахнет влажной землёй и кофейной гущей.

– Вот, – говорит он, отступая на шаг и запуская руку в один из карманов своего пальто. Разжав кулак, он высыпает в мою протянутую ладонь щедрую пригоршню семечек.

– Возьми их с собой, – говорит он.

Я спрятала семена в карман куртки. Я не хочу прощаться, да и не думаю, что так будет правильно. Поэтому, не говоря ни слова, я поворачиваюсь к двери домика и, расправив плечи, поворачиваю ручку.

Семена

Зажав семена в кулаке и спрятав руку в карман, я отправляюсь в школу. Влетаю в класс, опоздав на урок всего на четыре минуты, сажусь на своё место, а мистер Райтман молча наблюдает за мной.

Почувствовав на себе его взгляд, я смотрю в ответ. Не знаю как, но я это делаю, и Творцу Страха это явно не нравится. Семена под моими пальцами мягкие и тёплые, и я смотрю в эти пустые, немигающие глаза, пока мистер Райтман рассказывает нам об острых углах. За весь урок он ни разу не вызывает меня к доске. Когда он отводит взгляд в сторону, девочка в разноцветных носках закатывает глаза и улыбается в духе: «Это ещё не самое страшное», и, хотя она не замечает того, что вижу я, со вздохом улыбаюсь в ответ.

Прозвенел звонок с последнего урока, и Аруш с его мамой уже встречают меня у входа в школу. Теперь, когда я несколько раз прокатилась в их машине и побывала у них в гостях, я невероятно рада, что познакомилась с ними. Мне так хорошо в этом уже знакомом доме, где я могу немного расслабиться и сбросить с себя всё напряжение, накопленное за день.

Я сажусь в машину и резко захлопываю за собой дверь, как будто убегаю от погони, но теперь мне ничего не угрожает. По крайней мере, сегодня. Когда я вынимаю руку из кармана и разжимаю ладонь, я понимаю, что весь день сжимала семена, и их очертания отпечатались у меня на ладони.

Дома у Аруша мы перекусываем самсой, а потом пьём молоко вприкуску с печеньем «Орео».

– Чтобы полноценно поужинать, – говорит миссис Банерджи.

Аруш рассказывает мне о гончарной мастерской, где они вместе с мамой и братом научились лепить глиняные горшки и миски. Он ведёт меня в свою комнату и показывает немного кривобокую миску с рисунком в виде зигзагов, которую он сделал своими руками.

Теперь, когда мы остались в комнате одни, пришло время рассказать ему о моём плане. Садовник попросил меня сделать что-то, чего я боюсь, и, кажется, я поняла, что именно я сделаю.

– Знаешь что? – говорю я. – Я решила, что поучаствую в конкурсе стихов.

– Правда? – спрашивает Аруш, подпрыгнув от удивления. – Круто!

Он подходит к столу и открывает ящик с аккуратно сложенными тетрадями и листами бумаги. Интересно, если заглянуть к нему в шкаф, его рубашки будут так же старательно разложены по цветам?

– Я думала написать о чём-то слегка... зловещем. Немного жутком, – говорю я, вспоминая все стихи, написанные в моём блокноте с подсолнухами.

– То, что надо, – соглашается Аруш. – Я имею в виду, что сейчас же как раз октябрь.

Он щёлкает пальцами, как будто ему только что пришла в голову какая-то идея, затем торопливо роется в ящике стола и достаёт толстый альбом для рисования. Он листает страницу за страницей, пока не находит нужную.

– Такой вариант подойдёт? – спрашивает он, поворачивая листок ко мне.

На рисунке изображён дом в ночном лесу. Ветхое крыльцо, пустое кресло-качалка и закрытые ставни. Кажется, что дом в любой момент может открыть свои стеклянные глаза и проснуться. Рядом возвышается огромное дерево с облетевшими листьями, почти в два раза выше самого дома. Ветки и сучья, напоминающие скрюченные пальцы, словно развеваются на невидимом ветру.

Тот самый дом из моих кошмаров.

Кажется, что кто-то окатил мой желудок ледяной водой из ведра. Этого просто не может быть! Я ещё несколько секунд пытаюсь осознать, что передо мной.

– Ты... ты где-то видел этот дом?

– Ну... – нерешительно произносит Аруш, что на него совсем не похоже. Но потом он смотрит на меня и улыбается. – Ладно, может быть, это покажется странным, но я видел его во сне. Мне снилось, что мой прадедушка показывал мне этот дом, но я не помню, что он сказал, помню только, что в его голосе была тревога, как будто он советовал мне остерегаться чего-то. Потом я проснулся и нарисовал то, что видел. Конечно, звучит как полный бред...

Я смотрю на рисунок. Прадедушка Аруша показал ему во сне дом Творца Страха? От этой мысли у меня мурашки бегут по спине. Я совершенно не понимаю, что с этим делать, и не нахожу объяснений: неужели Аруш тоже в опасности? А может быть, именно он должен помочь мне?

Я осторожно дотрагиваюсь до нарисованного дерева, как будто ветки могут оторваться от страницы и уколоть мои пальцы.

– Вовсе это не бред. И да, я запросто могу сочинить о нём стихотворение.

– Отлично, тогда я начну работать над рисунком. Так будет ещё круче, да ещё и вместе с твоими стихами! Я уже представляю, какой шедевр у нас получится!

От его уверенности у меня теплеет на душе, и я надеюсь, что не подведу его.

«Я постараюсь, господин Садовник», – думаю я.

Аруш кидает альбом на кровать, а затем сам плюхается рядом, сминая аккуратно заправленное одеяло. Я сажусь в кресло у письменного стола.

– А почему ты передумала? – спрашивает он.

Сложный вопрос.

Я думаю о Садовнике. И о многих других причинах, заставляющих изменить решение. Друзья. Родители. Примеры по математике. Голод, кошмары, стихи. Семечки подсолнуха.

Интересно, не пора ли наконец рассказать кому-нибудь правду, хотя бы Арушу? Это будет небольшой эксперимент, чтобы посмотреть на его реакцию. Родители ведь всё равно мне не поверят. Кажется, внутри меня образовался огромный провал, который уже давно поглотил бы меня, и я бы рассыпалась на кусочки. Если бы не этот мальчик с аккуратно завязанным галстуком, гладко причёсанными волосами и большими восхищёнными глазами...

Для меня будет невероятным облегчением, если он мне поверит. Я больше не буду одна. Теперь, когда я сказала «да» конкурсу, чему ещё я могу сказать «да»? Может быть, этим «да» – «да» Арушу, «да» – другу станет семечко, из которого во мне может вырасти что-то новое. Пусть даже и не Сад, но что-то очень хорошее. После того как он рассказал мне о своем сне, может быть, моя история не покажется ему дикой выдумкой.

– Ты правда хочешь знать, почему я передумала? – спрашиваю я.

– Конечно. Что-то случилось?

Я киваю.

– Оно случается прямо сейчас, – говорю я. – Это прозвучит совершенно невероятно, но это действительно так. Сейчас я расскажу тебе правду, хорошо?

– Давай, – говорит он серьёзным тоном, как будто знает, насколько важно для меня то, что я хочу ему сообщить.

И я рассказываю ему всю правду. Я начинаю с монстра, говорю про оставленные под кроватью конфеты и съеденное яблоко. Я рассказываю ему о своих кошмарах, о людях со странными повадками, о пустых, бездушных глазах, которые кроме меня никто не видит. Я рассказываю ему о том, как однажды отправилась в лес, чтобы найти дом Творца Страха, и о том, как до сих пор вижу в своих снах, как он растёт. Я рассказываю ему о мистере Райтмане. О голосе, хохочущем в ночи, и о руках, которые тянутся ко мне. О Творце Страха. А затем – о свете.

О тёплом, жёлтом свете. Я рассказываю ему о том, как в отчаянии забрела в Сад. Глаза Аруша становятся всё больше и больше, а я говорю о подсолнухах, о миллионах подсолнухов, и, наконец, о Садовнике, который знал моё имя и назвал меня храброй.

– Этот дом, который ты нарисовал, – это дом Творца Страха. Тот самый, что я видела в лесу, только тогда он был поменьше. Я понятия не имею, каким образом он тебе приснился, о чём тебя предупреждал твой прадедушка и что будет дальше, но Садовник рассказал мне обо всех душах, запертых в этом доме и питающих его, а ещё о том, что битва с Творцом Страха будет тяжёлой и мне нужно подготовиться. Пока он попросил меня сделать кое-что, но только то, чего я боюсь, и именно поэтому я решила, что буду участвовать в конкурсе. И дал мне вот это.

Я протягиваю руку, и Аруш молча, что для него нехарактерно, делает то же самое. В какой-то момент, пока я говорила, я встала и, не задумываясь, подошла к нему. Оказавшись в середине комнаты, я высыпаю ему в ладонь половину своей пригоршни семечек. Он пристально смотрит на них. Пересчитывает, проводя по ним пальцем.

– Семь, – говорит он. – Моё счастливое число.

– Ты можешь оставить их себе, – говорю я.

Мне очень важно сказать об этом. Затем наступает тишина. Я напряжённо жду. Пока не знаю, что он сделает, убежит от меня или...

– Я тебе верю, – говорит Аруш.

Он переводит взгляд с семечек у себя на ладони на моё лицо. В его глазах написан целый роман. Обычно он тараторил, не умолкая, и вот теперь мысли догоняют его. Я вижу, что он, как и я, сомневается в собственном рассудке. Как перебирает в голове вопрос за вопросом, мысль за мыслью. Действительно ли он верит мне? Может, всё, что я ему только что рассказала, – это всего лишь обман? Плод моего воспалённого воображения? Или это правда, более странная, чем ночные кошмары? Лицо Аруша становится очень серьёзным. Решительным.

– Да. Я верю тебе.

Я моргаю, и по моему телу пробегает тёплый электрический разряд.

– Правда? – переспрашиваю я.

Он смотрит на меня снизу вверх, приоткрыв рот, словно всё ещё прислушивается к моей истории, которая запечатлелась у него в сознании.

– Есть одна история, которую моя семья рассказывает каждый год на празднике Дивали. О моём прадедушке. Которого я видел во сне. Точнее, это мой прапрадедушка. Меня даже назвали в его честь. Всё началось с того, что у него не было абсолютно ничего: ни семьи, ни еды, – и он был готов сдаться и лежать в постели, пока бог смерти Яма не заберёт его, но в ту ночь ему приснился сон. Во сне он гнался за вороной, которая несла в клюве семь зёрнышек. Ворона приземлилась неподалёку и бросила на землю первое семечко. И когда мой прадед подошёл совсем близко, ворона взлетела, а потом опять приземлилась и посадила второе семечко. И так продолжалось снова и снова, пока не было посажено седьмое семечко, и как раз в тот момент, когда прадедушка уже хотел было схватить ворону, он проснулся.

Аруш дотрагивается до семян указательным пальцем, осторожно распределяя их по ладони.

– На следующее утро, следуя своему сну, мой прадедушка собрал последние силы, чтобы отправиться в лес на окраине деревни. По пути он миновал высокий баньян, которого никогда раньше не видел, потом ещё один. У седьмого баньяна он заметил на земле что-то блестящее. Он наклонился и поднял семь монет, которых хватило на еду и проезд до города, где он пошёл в школу, а позже стал учителем.

Мой друг смотрит на меня, и его лицо сияет от удивления. Похоже, я не единственная, кто познал ту туманную область, где мечты и реальность сливаются в единое целое. Возможно, история, произошедшая с его семьёй, помогла ему понять меня. Ту частичку меня, которая теперь есть и у него. Наверное, это и называется дружбой. Теперь мы знаем тайные истории друг друга. И теперь мы сами – герои этих историй.

– Я тоже не знаю, что именно означает мой сон... Почему мне приснилось, что прадедушка показывает мне этот дом, но мама говорит, что предки всё время присматривают за нами и знают, что с нами происходит. – Он крепко сжимает семена в кулаке. – Поэтому да, я тебе верю.

Кажется, что тёплые потоки электричества вот-вот хлынут из моих глаз. Я чувствую такое гигантское облегчение, будто с моих уставших, ноющих плеч свалилась гора.

– Спасибо.

Аруш улыбается. Он подходит к книжной полке, достаёт глиняную миску, которую сам смастерил, и аккуратно высыпает в неё семена. Мы с минуту смотрим на неё.

– А что теперь? – спрашивает он.

– Ну, – говорю я, – я пыталась отодвинуть свою кровать от того места, где нашла яблоко, чтобы преградить путь или что-то в этом духе, но Творец Страха всё ещё рядом. Может быть, дело в том, где он живёт? В его доме. Возможно, если мы возьмём его дом за основу твоего рисунка и моих стихов... – Я вспоминаю о своём блокноте и о том, что сказала бабушка, когда подарила его. – Что, если мы поместим Творца Страха в наши стихи и рисунки, и он больше не сможет попасть в реальный мир? И, может быть, если я сделаю ту страшную вещь, о которой меня попросил Садовник, это... что-нибудь исправит?

Я не уверена, выйдет ли у меня что-то сносное, учитывая, что не уверена, насколько хорошо сочиняю, но всё же попробовать стоит. Возможно, если я смогу написать правильное стихотворение... то этот конкурс придаст ему особую силу...

Аруш ухмыляется и берёт со стола ручку.

– Моя ручка готова, – говорит он, держа её наподобие копья.

Я смеюсь, достаю из блокнота свою, и мы скрещиваем наши ручки, как два рыцаря перед битвой.

– Моя тоже, – улыбаюсь я. – Надеюсь.

Тыква Джо

В день Тыквы Джо я не сплю допоздна. Так называется осенний фестиваль урожая, который проходит примерно в часе езды от нас, за несколько недель до Хеллоуина. Обычно мама с папой будят меня, чтобы мы могли пораньше выйти из дома, но когда я выглядываю из своей комнаты, то вижу, что они тоже только проснулись и сонно размешивают молоко в кружках с кофе.

Так себе начало.

Но мы успеваем – мама, папа и я. Я перекладываю в карман несколько семечек подсолнуха из их нового домика – консервной банки, которая стоит у меня на комоде, мама поворачивает ключ в замке зажигания, и мы едем.

⁂

Тыква Джо предлагает гостям развлечения на любой вкус:

• Лучший яблочный сидр в Айдахо.

• Аквагрим и резьбу по тыкве.

• Катание по полям сена под звуки гитары, играющей из динамиков.

• Тыквенный боулинг, где папа однажды выиграл для меня огромную плюшевую картошку, когда выбил страйк из кукурузных початков.

• Соревнования по прыжкам в мешках.

• Загон для коз, где можно покормить козлят с рук.

• Гигантский кукурузный лабиринт, в который мы никогда не заходим, потому что я не понимаю, зачем люди хотят заблудиться. (Когда я была маленькой, мне это нравилось. До того Хеллоуина, когда мне было семь лет. Теперь на этот лабиринт даже смотреть жутко.)

– Здесь просто яблоку негде упасть, – обречённо вздыхает папа, когда мы заезжаем на парковку.

Мы стоим в очереди за билетами.

– Да уж, цены у них заметно подросли по сравнению с прошлым годом, – говорит мама, пока девушка с аккуратно подведёнными бровями оставляет у нас на руках небрежные печати со значком фестиваля. У неё обычные глаза, и меня это радует. Когда мы проходим через главный вход, я мельком оглядываю посетителей, и мне кажется, что здесь нет никого с пустыми глазами. Конечно, не считая фонарей-тыкв.

Я изо всех сил стараюсь воспринимать это как добрый знак. Хорошая примета.

Итак, праздник урожая начинается.

Мы пьём яблочный лимонад. Катаемся на повозке. В это время мы почти не общаемся между собой. Похоже, в этом году все мы стали тревожнее и мрачнее, чем на прошлогоднем фестивале. Так вот что значит «повзрослеть»? Может быть, следующий год будет не таким тяжёлым?

Мы гуляем по ярмарке, разглядывая всевозможные прилавки. Здесь есть карусель с лошадками и скамейками, которые движутся вверх-вниз, вверх-вниз. Когда карусель останавливается, маленькая девочка на белой лошадке в чёрных яблоках весело кричит и спрашивает папу, можно ли ей ещё покататься.

Мы проходим мимо тыквенного боулинга, куда нам теперь не очень-то и хочется идти. Мимо водяного тира, где мальчик постарше, в бейсболке, надетой задом наперёд, целится из пистолетика в открытые рты пластмассовых клоунов, пытаясь выиграть для своей подружки неоново-зелёную плюшевую тыкву.

Мы проходим через комнату смеха и тихонько хихикаем, когда в зеркале папин круглый живот становится тонким, как карандаш.

В этом году на фестивале даже появились новые американские горки с картофелиной в ковбойской шляпе на вывеске, но они чуть меньше по размеру – судя по всему, для дошкольников, тем более я не люблю подобные аттракционы. Зачем мне так неистово встряхивать свои внутренности, когда во мне и так всё перемешалось? Терпеть не могу американские горки.

Мы добираемся до высокого аттракциона, который, скорее всего, тоже предназначен для малышей, но я беру рюкзак и взбираюсь наверх, пока мама с папой ждут внизу. Я тихо стою в очереди позади толпы из детей помладше и маленькой девочки с гладкими чёрными кудряшками, которая машет рукой и зовёт маму, прежде чем скатиться вниз.

Возможно, сегодня всё было бы совсем иначе, если бы с нами был Аруш. Мы приглашали его, но он не смог прийти. Я вспоминаю легенду, которую слышала на уроке истории, древнегреческий миф о царе, которого бог Аид приговорил вечно катить гигантский камень на вершину холма только для того, чтобы тот снова и снова скатывался к подножию. Я вспоминаю эту историю, потому что она чем-то напоминает сегодняшнюю попытку сделать наше приключение весёлым, лёгким и незатейливым, как это было раньше, как это было всегда. Как будто я пытаюсь подтолкнуть тяжёлый валун счастья на вершину холма тревоги.

Возможно, всё было бы проще, если бы бабушка могла жить с нами, как прежде, и ездить на такие фестивали. Но она бы быстро устала и ей стало бы тяжело дышать, если бы она весь день провела на ногах.

Я сажусь на горку и съезжаю вниз.

Внизу меня ждут родители с тарелкой элоте – кукурузы по-мексикански, заправленной майонезом с соком лайма и молотым перцем чили и посыпанной солёным сыром, который я просто обожаю.

– Вот, держи, солнышко, – говорит мама.

Сейчас всё стало по-другому: тяжелее из-за бабушкиного здоровья, нехватки денег и всего остального, и я вижу, как всё это сказывается на родителях. Мама с папой ведут себя непривычно. Они перестали быть такими весёлыми и жизнерадостными как раньше. Это мой Творец Страха угрожающий и долговязый, но мне интересно, как выглядят их. Как бы мне хотелось, чтобы такого понятия, как «Творец Страха», вообще не существовало, чтобы день Тыквы Джо был таким же ярким и радостным, каким он был всегда, и чтобы мама с папой были такими же весёлыми и беззаботными, какими всегда казались... Но у меня в руках тёплая, ароматная кукуруза, а это значит, что они стараются изо всех сил. Я вижу, что они очень стараются.

Всё напрасно

Сегодняшний сон снова был похож на поединок по кикбоксингу. В час ночи я решаю выпить тёплого молока. Прокравшись на кухню, я беру свою любимую кружку с картиной Моне. Наливаю молока и ставлю в микроволновку, добавляя корицы и немного ванили. Записываю в блокнот ещё несколько строчек стихотворения, которое мы с Арушем отправим на конкурс.

Кошмары по-прежнему изводят меня.

На следующий день я иду по школьному коридору, напевая песню о страхе из мюзикла «Король и я», но когда вхожу в класс мистера Райтмана, его глаза по-прежнему пустые, бесцветные и неотрывно смотрят в одну точку. Каждый день я ношу в кармане семечки. Кроме тех, что отдала Арушу. Из темноты до меня неизменно доносится голос Творца Страха.

День заканчивается, и снова пора спать. Снова наступает час ночи. Я иду на кухню попить молока. Ковыляю по коридору. Проходя мимо гостиной, я бросаю взгляд на ночной пейзаж за окном. Я готова поклясться, что увидела, как на меня кто-то смотрит. За окном виден силуэт высокого худощавого человека с огоньками в глазах. В эту секунду я понимаю, что Творец Страха наблюдает за мной, как за пойманной рыбкой в аквариуме.

Осень

На следующей неделе у мамы очередное собеседование, поэтому в понедельник после школы я снова еду домой вместе с Арушем. После предыдущего собеседования мама так и не получила ответа. Не знаю, хорошо это или нет.

– Странно, – говорит Аруш, когда мы остаёмся одни в его комнате. – Вчера вечером мама принесла на ужин бургеры. Обычно она никогда их не ест. Я всё спрашиваю у Дэва, не замечает ли он что-нибудь подозрительное, но он только пожимает плечами и говорит, что бургеры ему понравились. Наверное, даже если бы мама покрасила волосы в розовый цвет, он бы и этого не заметил, пока она балует его едой.

– Это и правда не в её духе, – говорю я.

– Да, – соглашается Аруш, – абсолютно.

– Я, конечно, знаю её не так хорошо, как вы, но тебе не кажется, что она сегодня немного... строже, чем обычно?

Аруш кивает.

Он не спрашивает меня, связано ли это как-нибудь с пустыми глазами и Творцом Страха, но я уверена, что мы оба думаем об одном и том же.

По крайней мере, у нас есть план.

– Я пытаюсь писать стихотворение для конкурса, – говорю я. – О доме, в котором живёт Творец Страха. Но я просто вычёркиваю одну строчку за другой. Я никак не могу понять, что именно должно получиться.

– Не сдавайся, – подбадривает меня Аруш. – Я знаю, у тебя получится. Может быть, нам стоит сходить в лес, чтобы поискать там вдохновение для стихов и рисунка? Разумеется, днём.

– Возможно, – отвечаю я, но от одной этой мысли все мои кости становятся такими твёрдыми и тяжёлыми, как будто их залили цементом.

Я пробыла в гостях у Аруша всего полчаса, а потом позвонила мама.

– Как дела? – спрашиваю я в трубку.

Привычный комок, подступающий к горлу, теперь не душит меня. Рядом с Арушем я всегда чувствую себя немного смелее и увереннее.

– Бабушка в больнице, – отвечает мама. Она говорит глухо, прерывисто, как будто со дна моря.

Больница. Это слово, как валун, падающий со склона, на полной скорости бьёт меня в живот. Кажется, что стены и все вещи в комнате Аруша мгновенно побелели, и я задаюсь вопросом, неужели именно так видят мир люди с пустыми глазами. Чувствуют ли они этот вечный страх.

– Что? – переспрашиваю я. Мой голос похож на писк.

– Врачи говорят, что с ней всё будет в порядке. Она потеряла сознание, упала и ушибла бедро, но у неё не нашли перелома, и сейчас она лежит под капельницей, а врачи проверяют её сердце. Всё будет хорошо, Пенни. Но я уже в пути, я заеду за тобой через семь минут. Папа будет ждать нас в больнице.

Я киваю, но потом вспоминаю, что мама меня не видит, поэтому шепчу: «Хорошо» – и кладу трубку. Слова застряли у меня на языке, перекрывая выход водопаду бурлящих мыслей и страхов.

– Моя бабушка, – говорю я Арушу. – Она упала, и она... она не...

Мы пересказываем всё миссис Банерджи, которая поспешно заваривает мне мятный чай.

Аруш сидит на крыльце рядом со мной. Мы оба потягиваем горячий напиток и молчим.

– Всё будет хорошо, – говорит наконец Аруш, когда мама подъезжает к дому.

– Всё будет хорошо, – повторяет мама по дороге в больницу.

– Всё будет хорошо, – говорит медсестра, провожая нас в палату.

Папа сидит в кресле у бабушкиной кровати. Она лежит с закрытыми глазами, но тут же открывает их, когда мы входим.

– Ох, ну надо же, какую трагедию я устроила. Со мной всё в порядке, – произносит она.

– Мама, ты ни в чём не виновата, – успокаивает её папа. Затем он поворачивается к нам: – Сейчас врачи сделали ЭКГ.

Лицо бабушки такое бледное. К её руке прикреплена трубочка. В палате пахнет детской присыпкой и отбеливателем. Она пытается держать глаза открытыми, но я вижу, как они наливаются фиолетовой тяжестью. У неё точно такие же уставшие глаза, как и в прошлый раз, когда мы были в больнице, перед тем как она переехала в дом престарелых.

Что, если усталость и болезнь помогают Творцу Страха найти себе новую жертву? Вдруг бабушка станет следующей, на кого упадёт его взгляд? Что, если она в беде, которая намного страшнее, чем проблемы с сердцем?

– Это всё твоя вина, – произносит чей-то голос. – Знаешь ли ты, деточка, что даже деньги не окупают тех затрат, которые нужны, чтобы их заработать?

Голос Творца Страха снова раздаётся прямо у меня за спиной, проникая сквозь барабанные перепонки в мои мысли. Больше никто не слышит его. Он обращается только ко мне, и я чувствую внутри всепоглощающую пустоту, отчего мне хочется просто свернуться калачиком и исчезнуть. Потому что вдруг он прав? Что, если я в самом деле виновата? Что, если, впустив Творца Страха, я причинила всем вокруг боль и страдание?

Кардиомонитор издаёт тревожный писк. Все суетятся. Наконец приходит медсестра и говорит, что бабушке нужен покой.

– Я побуду здесь ещё немного, – произносит папа.

– Давай вернёмся домой, и ты займёшься уроками, – говорит мне мама.

Можно подумать, я смогу отвлечься на уроки или что-нибудь ещё. Она обнимает меня за плечи, и мы выходим из больничных дверей на парковку.

– Папа будет держать нас в курсе. Всё наладится, – повторяет она снова, будто убеждая саму себя.

Мне приходит сообщение от Аруша:

Я не знаю, что ответить. Каждая клеточка моей души тоскует по Саду, моему Саду. Жить в этом жестоком мире становится всё тяжелее и тяжелее.

В лесной глуши

Когда мне исполнилось девять лет, я отправилась в лес.

Прямо на следующий день после моего дня рождения.

В тот день мне приснилось, что Творец Страха преподнёс мне особый «подарок» – головы мамы и папы на серебряном подносе.

– Уходи, уходи, уходи, уходи, – твержу я привычную мантру.

Но он не слушал. Он никогда не слушает меня.

Я проснулась после этого кошмара, чувствуя себя в западне, в совершенном отчаянии. Мои родители приготовили для меня тёплое стёганое одеяло, а бабушка – успокаивающий поток слов.

Но это не помогло прогнать Творца Страха. Мне было девять лет, на улице стоял тёплый июньский день, и я решилась на отчаянный шаг. А именно: встретиться с Творцом Страха лицом к лицу. В чаще леса. В надежде, что, может быть, тогда он воспримет меня всерьёз.

Я надела свои любимые жёлтые носки и теннисные ботинки. Натянула джинсы с блестящими пуговками. Когда я сказала маме, что собираюсь на разведку, она на секунду замешкалась. На одной половине её лица читалось удивление: я уже очень давно никуда не ходила одна. На другой стороне я прочла пару строк, полных облегчения, и мысль о том, что, раз я набралась отваги, возможно, дела налаживаются. И я возвращаюсь к жизни. Я не осмеливалась сказать ей, что всё было в точности наоборот.

– Хорошо, – ответила она. – Но с заходом солнца ты должна быть дома.

Я сказала ей, что вернусь задолго до заката. Я ни за что не хотела оставаться в лесу одна.

Наспех перекусив бутербродом с арахисовым маслом и мёдом, я вышла на задний двор, и входная дверь за мной захлопнулась. Я чувствовала себя Гретель, идущей в логово ведьмы без Гензеля, и уверяла себя, что весь фокус в том, чтобы не отвлекаться на размышления, а действовать как можно смелее, чтобы не успеть струсить. Поэтому я поспешила вниз по ступенькам чёрного хода, пробежала по газону и, выйдя за калитку, направилась туда, где начинался лес.

Я отправилась на поиски того, что видела в своих кошмарах. Я спугнула белочку с пушистым хвостом, которая недовольно поворчала на меня, когда я пробегала мимо. По пути я оставляла метки на деревьях, чтобы найти дорогу домой, но не сбавляла шаг. Я решила, что нужно просто взять и покончить со всем этим.

Чем гуще и страшнее становился лес, тем более знакомым он казался. Я много раз видела во сне тропинку к дому Творца Страха и знала, что он уже где-то рядом. Я протискивалась между деревьями, которые становились всё ближе и ближе друг к другу, и пробиралась дальше, стараясь не обращать внимания на тревожные мысли, звучавшие у меня в голове всё громче и громче. Я остановилась лишь для того, чтобы вытащить веточку, застрявшую в шнурках моих ботинок.

И вот я на месте. Я шла по пути из своих кошмаров, и деревья расступались передо мной, а вскоре превратились в небольшую поляну, посреди которой стоял дом.

Когда мне было девять, дом Творца Страха был намного меньше. На недостроенном крыльце ещё не было ни ступенек, ни кресла-качалки, а на окнах вместо ставен были приколочены доски.

Позади стояли небольшие строительные леса, освобождающие место для новых комнат. Дом возвышался над поляной, слегка накренившись, словно мертвец, восставший из могилы.

Он и в самом деле мертвец, но оживший и растущий. Возможно, раньше на его месте кто-то посадил яблоню с отравленными плодами, которая с каждым днём становилась всё больше и крепче, превращаясь во что-то зловещее, но ещё не проснувшееся.

Я долго стояла на поляне, смотря на этот дом. У меня в голове выла тревожная сирена, дыхание вырывалось короткими прерывистыми вздохами. Даже трава вокруг казалась какой-то неправильной, и я не сразу поняла, в чём дело. Трава росла из-под земли, как обычно, но её цвет был неестественно монохромным. Однообразно зелёным. Истинные художники знают, что даже в одной травинке есть дюжина оттенков зелёного, а ещё немного коричневых и жёлтых полутонов.

Но я знала, зачем я здесь. Если Творец Страха не послушал меня, когда я просила его уйти, всё, что мне оставалось сделать, – это сказать ему прямо в глаза.

Я сделала пару робких шагов по поляне, чувствуя себя совершенно одинокой и крошечной, как ягнёнок, попавший в стаю волков. В горле у меня пересохло и першило, и казалось, что все слова остались висеть где-то позади, на деревьях, поэтому я была ягнёнком, который даже блеять не мог. Я стояла как вкопанная, с нетерпением ожидая, когда мой рот снова придёт в движение, чтобы я могла высказать то, что хотела, даже если слова не сложатся как надо.

Дверь дома скрипнула и приоткрылась. Совсем чуть-чуть, словно оживший дом в полудрёме приоткрыл один глаз. И откуда-то из глубины, из тёмных комнат этого дома, послышался смех.

Тот самый смех, который звенел у меня в ушах, когда я проснулась в панике, со слезами на глазах и в мокрой от пота футболке. Тот самый смех, который эхом раздавался в моих кошмарах, когда я пыталась спасти родителей и терпела поражение снова и снова. Смех монстра, который, как я теперь поняла, никогда не стал бы слушать меня, что бы я ни говорила. Единственной целью которого было съесть меня живьём.

Я развернулась и бросилась бежать. Я выбежала с поляны, а смех всё грохотал у меня за спиной. Я помчалась по тропинке домой, думая лишь о том, как бы поскорее выбраться из этого леса. Я взметнула за собой землю и ветки, вспугнув шумную стаю ворон.

Милый дом. Взбежав по ступенькам чёрного хода, я рванула дверь с такой силой, что на секунду испугалась, не сломала ли я петли. Мама была на кухне и даже не вздрогнула, когда я налетела на неё; она просто обняла меня и стояла неподвижно, пока её тепло и запах свежеиспечённых апельсиновых булочек не успокоили мои расшатанные нервы.

– Тише, тише, – приговаривала она, пока моя дрожь утихала, а моё мокрое, чумазое лицо оставляло следы на её фартуке. Мама вытащила сухой листик, застрявший у меня в волосах. – Успокойся, всё хорошо. Всё хорошо.

После того дня я всё чаще слышала, как мама с папой перешёптываются о том, что творится у меня в голове и что, возможно, им нужно найти кого-то, кто мог бы помочь.

После того дня я научилась держать свои кошмары при себе, чтобы родители не беспокоились ещё сильнее, пока эти разговоры про мои страхи не затихнут. Но в ту минуту, стоя на кухне, я была счастлива услышать мамин голос. Хотя я знала, что всё происходящее ненормально. Кошмары никуда не делись. А волк вышел из леса и крадётся за мной.

Папа приходит поздно

Я слышу скрип входной двери и тяжёлые папины шаги. Я ещё не сплю, поэтому встаю с кровати и отправляюсь на кухню, якобы чтобы попить воды. Папа сидит за столом и смотрит в свой стакан.

– Привет, зайка, – говорит он.

– Как дела у бабушки? – спрашиваю я.

– Всё в порядке. Правда, она очень устала, и бедро ещё болит. Но она идёт на поправку.

– Отлично! – говорю я.

Но правда ли это? Ведь Творец Страха по-прежнему рядом.

Я достаю стакан из шкафчика и наливаю воду. Слышится тихий плеск.

Папа неподвижно смотрит перед собой. Что-то изменилось в его лице, как будто волнение придало ему новые черты. Обычно его лицо круглое, мягкое, такое, что заставляет людей одобрительно кивать, когда они узнают, что он работает в цветочном магазине.

Поникшее. Именно так можно описать папино состояние. Он не похож на прежнего себя. От моего стакана на деревянном столе остаётся мокрое пятно.

– Пап, какой цветок тебе нравится? – спрашиваю я.

Он продолжает смотреть в пустоту. Секунду. Три секунды.

– А? Ой. Ох, прости, милая, я даже думать не в силах. Спроси меня завтра.

Так что мне ничего не остаётся, кроме как вернуться в спальню. Я рассматриваю на стенах очертания голодных разинутых ртов и гадаю, когда папа ляжет спать и когда придёт Творец Страха.

Дом

Зловещий деревянный дом с распахнутыми глазами-ставнями. Тот самый дом, который нарисовал Аруш. Он прямо передо мной. Я видела его много лет назад, но сейчас он стал больше. И он проснулся.

Вокруг мёртвая тишина, а я стою и смотрю на дом, на шаткие ступени на уже достроенном крыльце, на тяжёлую входную дверь. Со всех сторон меня окружают могучие деревья с длинными ветвями и сучьями, похожими на скрюченные пальцы.

Я видела так много всего каждый раз, когда кошмары приводили меня сюда, но на этот раз я знаю, что встречу самого Творца Страха. Во сне я поднимаюсь по ступенькам, направляясь к двери, и не могу остановиться. Я знаю, что войду в этот дом и никогда не выйду обратно.

Я слышу пронзительный, холодный смех.

Вот о чём мой сон. Мой кошмар.

Я просыпаюсь.

⁂

Включив ночник, я достаю блокнот. Меня снова прошибает холодный пот, а мои руки дрожат.

Я беру ручку и рисую в блокноте дом. Я должна. На странице беспорядочно набросаны строчки из всех моих предыдущих кошмаров, но я найду способ свести их воедино. Я буду пытаться снова и снова.

Листок трепещет, когда я переворачиваю его на чистую страницу.

Но там что-то написано. И это не мой почерк. На странице всего два слова, выведенные тёмно-красными чернилами.

«Здравствуй, Пенни».

Мои глаза наполняются яростью, и я стучу кулаками по матрасу.

Я вырываю страницу из блокнота и кромсаю её на мелкие кусочки конфетти. Ты не можешь так со мной поступить. Не смей!

Я открываю новую страницу и держу ручку наготове. Но слова не приходят на ум. Я вычёркиваю строчку за строчкой, снова пытаясь всё исправить, но всё напрасно, напрасно, напрасно.

Уравнения

До Хеллоуина осталась всего пара дней, и мистер Райтман уже не смеётся. Его лицо неподвижное, а бесцветные глаза невидящим взглядом смотрят на доску прямо перед собой. Лицо похоже на маску. Голос ровный и механический, как будто его голосовые связки превратились в музыкальный инструмент, на котором играет кто-то невидимый. Словно всё, что делало его собой, исчезло. В том числе строгость и ворчливость.

И вот он стоит у доски и рассказывает нам про точки, линии и углы. Я вспоминаю слова Садовника о пустых оболочках, совершающих монотонные действия.

– Мистер Райтман до сих пор не в себе, – шепчу я на перемене девочке в разных носках. (Её зовут Кармен, я узнала об этом, когда она выронила свой блокнот на прошлой неделе и я увидела на нём её имя. Хотя сегодня у неё впервые одинаковые носки. Оба в чёрно-белую полоску.)

– Ага, – соглашается она и пожимает плечами.

По-прежнему никто не видит пустых глаз, но, по крайней мере, остальные замечают, что что-то не так.

После школы мама и папа ждут меня в машине. Они молчат, и в салоне не слышно музыки. Когда папа за рулём, он обычно включает какую-нибудь оперную арию, например Паваротти.

Тишина давит как тяжёлое одеяло, пока мы едем в больницу. Мама не спрашивает меня, как дела в школе. Папа сердито ворчит на синюю «короллу» впереди, которая мешает нам проехать.

Они стали другими. Совсем другими.

Когда мы заходим в палату, бабушка сидит в постели. На приставном столике стоит поднос с недоеденными тостами и яблочным пюре. На её щеках появляется лёгкий румянец, и при виде меня она улыбается.

– Вот она, моя дорогая Пенни. Иди сюда, детка.

Она заключает меня в тёплые, крепкие объятия. К счастью, хоть кто-то понемногу приходит в норму. Я надеюсь, что, когда бабушка окончательно выздоровеет, мама с папой будут меньше волноваться и попытаются жить нормальной жизнью, но я подозреваю, что происходит что-то намного страшнее. Нет, мне не хочется даже думать об этом.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я бабушку.

– Гораздо лучше.

Я сажусь на край кровати, и бабушка гладит меня по волосам.

– А ты? – спрашивает она. – Ты чем-то взволнована.

– Чем-то, кроме тебя? – спрашиваю я, стараясь говорить как можно непринуждённее.

Но бабушка мягко кладёт свою руку поверх моей. От неё ничего не утаишь. Я смотрю на родителей. Они что-то читают в мамином телефоне. Я опускаю взгляд на наши руки.

– Да.

Мама и папа скованно спрашивают бабушку, всё ли с ней в порядке, хорошо ли о ней заботятся врачи и медсёстры. Через пару минут разговор прекращается. Папа уходит, чтобы взять нам в автомате что-нибудь перекусить. Звонит мамин телефон.

– Простите, – говорит мама. – Я должна ответить, возможно, это по поводу собеседования.

И мы с бабушкой остаёмся вдвоём в больничной палате с пищащим аппаратом, механической кроватью и шкафчиками, полными пробирок и лотков для рвоты.

– Что тебя тревожит, золотце? – спрашивает бабушка.

У меня язык не поворачивается, чтобы признаться в своих переживаниях, туго скрученных, как фруктовый рулет. Меня переполняет волнение, а в нос бьёт едкий запах мыла. Бабушка понимающе кивает, как врач, выслушивающий больного.

– Как обстоят дела со стихами? – спрашивает она.

Этот вопрос заставляет меня приоткрыть рот.

– Я так скучаю без твоих стихов по ночам, – говорю я.

Бабушка гладит меня по руке.

– Я тоже скучаю. Но эти стихи всегда будут рядом, когда они тебе понадобятся, даже если я далеко от тебя.

Что-то похожее говорил Садовник. Его слова и солнце в Саду согревают меня изнутри как кружка горячего какао, а бабушкины стихи и объятия бережно укрывают меня одеялом.

– Мы с Арушем решили участвовать в поэтическом конкурсе, – говорю я. – Но как бы я ни старалась, ничего не получается.

Я не говорю ей, что причина кроется в том, что я должна написать идеальное стихотворение, изгоняющее монстров. И ничто из того, что я пишу, не похоже на то, что мне нужно.

– С Арушем? Прекрасно! Он молодец. Я знаю, как трудно порой даются стихи, поверь мне. Что ты пыталась сочинить? Вольный стих? Хайку? Помню, когда-то у меня была книга по стихосложению...

– Я брала короткие формы, вроде хайку, – говорю я. – Но это сложно. Их так... много. А тебе какая стихотворная форма нравится больше всего?

Бабушка откидывается на спинку кровати. Хоть она и выглядит намного бодрее, я чувствую, что долгие разговоры утомляют её. Но она улыбается и говорит:

– О, я поклонница старых добрых сонетов! Они кажутся мне такими сильными и мощными, как будто способны пропустить сквозь себя что угодно. Поначалу они кажутся пугающими, но помни, что всё в твоих руках. Сонеты способны на многое, но, как только ты настроишься на нужный лад, они покажутся тебе простыми и понятными.

Хм-м... Сонет. Сильный и мощный. Пожалуй, это идеальная форма для стихотворения, которое должно прогнать ночные кошмары. Бабушка на мгновение задумывается, но улыбка не сходит с её губ.

– Я читала тебе что-нибудь из сонетов Шекспира? Не бойся их. На самом деле они весьма забавные. Советую почитать сто тридцатый. При одной лишь мысли о нём мне становится весело.

Не думаю, что сонеты могут быть простыми, но, может быть, я попробую написать один. Я найду этот сто тридцатый сонет и возьму его за основу для своего собственного стихотворения. Для конкурса. Ради бабушки.

– Знаешь, – говорит она, – мне всегда было интересно, может ли лимерик быть грустным. Или жутким. – Она подмигивает мне. – Я нисколько не сомневаюсь, что ты могла бы написать его, моя милая Пенни.

Новости от Аруша

«Да, это свершилось. Мои родители ведут себя очень странно. Они сами на себя не похожи, с ними явно что-то не так. А твои?»

Под текстом фотография нежной, доброй мамы Аруша, но её лицо неподвижно застыло. Она в гостиной, смотрит прямо в камеру, губы сжаты в жёсткую линию.

В её глазах абсолютная пустота. Пусть даже Аруш не видит этих пустых глаз, но он замечает неладное, она же всё-таки его мама. Что ему ответить?

Я хожу по комнате взад-вперёд, взад-вперёд, протирая ковёр насквозь. Закрыв дверь, я кладу руку на свою баночку с семечками подсолнуха, думая о Садовнике: где он, знает ли он, что происходит?

Это моя вина. Если бы я не дала Творцу Страха эту конфету, этот ключ к реальному миру, ничего бы не случилось. Это мой Творец Страха создал весь этот хаос. Что, если... что, если семья Банерджи из-за встречи со мной оказалась в опасности? Что, если Аруш тоже так думает? А вдруг я больше не увижу Садовника, потому что он решил, что я действительно виновата в этой неразберихе, и он не может помочь такому ужасному человеку, как я?

«Мне очень жаль, Аруш».

Мне невыносимо тяжело сказать ему, что его родителей нет. Я не могу сказать, что их забрал Творец Страха. Но Аруш всё понимает.

«И что нам теперь делать?»

Что нам теперь делать? Что же делать?

Дом поглощает меня

И я просыпаюсь с ощущением, что меня съедают заживо. Всё моё тело и кровь сжимаются, как будто я скольжу по пищеводу удава.

На часах четыре утра, время пустоты. Так вот, значит, что делает Творец Страха? Именно это и чувствуют поглощённые души? Наверное, так и происходит, когда твоя душа похищена и служит удобрением для растущего, покосившегося дома кошмаров. А оставшиеся тела? Не думаю, что они вообще что-то чувствуют.

Снова этот дом. Снова холодный пот и липкие ладони.

Кажется, что я по-прежнему внутри кошмара, и я чувствую, как дом распахнул свою голодную пасть. Он стал ещё больше, чем раньше, и растёт с каждой поглощённой душой.

Я включаю лампу и делаю глубокий вдох, набирая воздух до отказа, но у меня ничего не получается.

Из-под моей подушки торчит уголок записки. Я сразу понимаю, от кого она. Это та же записка из моего блокнота, на той же бумаге. Я вижу неровные линии там, где я разорвала её в клочья, но бумага снова склеилась, на ней остались шрамы, но два слова, написанные кривыми буквами, были целыми.

«Здравствуй, Пенни».

И это ещё не всё. На этот раз, когда я разворачиваю бумагу, в центре лежит человеческий зуб. Зуб, украденный у одной из его жертв с пустыми глазами.

Я роняю записку и её отвратительное содержимое. Я в полнейшем отчаянии и чувствую себя такой беспомощной! Мне хочется одновременно рыдать, кричать и бушевать. Я дрожу так сильно, что не могу контролировать свои мышцы. Нетвёрдыми шагами я добираюсь до ванной и включаю свет. Мне нужно проверить свои глаза, своё лицо, просто чтобы убедиться, что всё в порядке. Мои глаза широко распахнуты от ужаса, а веки тяжелеют от усталости, но они мои, во всяком случае сейчас. Моё лицо серое, как снежная буря, но всё-таки это моё лицо. Я отрываю несколько кусочков туалетной бумаги, с отвращением подбираю зуб с пола в спальне и смываю его в унитаз.

Что, если я действительно огорчила Садовника?

Эта мысль обрушивается на меня как лавина с высоты Эвереста. Лавина, под которой я погибну, потому что я просто слишком слабая, чтобы выбраться.

И, может быть, в конце концов даже Садовник поймёт, что я просто безвольная трусиха.

Я больше не могу находиться дома. Я не могу избавиться от ощущения, что кто-то хватает меня за лодыжку, а красные глаза наблюдают за мной через окно. Каждый раз, когда я моргаю, я вижу, как дом в густом лесу широко распахивает дверь навстречу мне, своей добыче.

Мне нужен глоток воздуха и небо.

Осторожно, чтобы не разбудить маму и папу, я спешу вниз по лестнице и выхожу из дома. На крыльце дует пронизывающий ветер, и это именно то, что мне нужно. Мои глаза слезятся от холода, а руки и ноги покрываются гусиной кожей.

На улице горят фонари. В доме напротив тёмные окна, и мне интересно, есть ли там кто-нибудь, кто не спит, и что бы они увидели, если бы взглянули в мою сторону. Видно ли, что я стою здесь, или ещё слишком темно?

И тут холод начинает ощущаться совершенно иначе. Внезапно я, одиннадцатилетняя девочка, оказываюсь совсем одна, на улице, октябрьской ночью в северном Айдахо, без свитера. Я стою на ветру, температура снаружи едва перевалила за десять градусов, вокруг беснуются монстры, которых я выпустила на волю, кошмары готовы проглотить меня заживо, а на небе не видно луны.

– Пора, – говорю я себе.

Неважно, что мама с папой ведут себя странно, что они не похожи на себя. Они по-прежнему мои родители, и они мне нужны. Прямо сейчас.

Пришло время поговорить.

Но как только я разворачиваюсь к дому, свет вокруг меняется. Он становится тёплым, как по цвету, так и на ощупь, и мурашки исчезают.

Я смотрю на входную дверь, и она светится мягким, приветливым жёлтым сиянием.

Теперь я знаю

Мне не пришлось его искать. Переступив порог, я вижу Садовника. Он ждёт меня, и я падаю в его распростёртые объятия. Я наверняка мну его мягкую коричневую рубашку, но он крепко обнимает меня, как будто будет держать столько, сколько мне нужно, пока у меня из глаз текут слёзы и я едва стою на ногах.

– Я знаю, что вы сказали, но это моя вина. Это я во всём виновата, – задыхаясь, лепечу я.

Садовник обнимает меня за дрожащие плечи. Он долго молчит. Подсолнухи вокруг нас шелестят на ветру, как будто сами цветы ласково воркуют: «Тише, тише, тише». Он отступает на шаг, кладёт руку мне на плечо и смотрит на меня голубыми, спокойными, как океан, глазами.

– Послушай, Пенни, – говорит он. – Это не твоя вина. Это его вина. Он воспользовался твоим великодушием и добрым сердцем. Он похититель душ. Важно то, куда ты направишься дальше. Важно – ты слышишь меня? – важно то, что у тебя есть сила победить его.

– Я не знаю, – отвечаю я. Слёзы стекают по моим мокрым щекам. В его глазах столько веры, что в них почти невозможно смотреть – настолько они сияют. – Я не уверена, что мне хватит сил.

– Послушай меня, – говорит Садовник. – Он разрушает и искажает, но он не может созидать так, как умеешь ты. Только ты обладаешь этой силой.

Я издаю короткий, всхлипывающий смешок.

– Ваши слова похожи на стихи моей бабушки.

Садовник с улыбкой вытирает мне щёку большими пальцами, перепачканными землёй; у них грубая кожа.

– Что ж, понятно, откуда у тебя такая мудрость и талант.

Он заправляет мои влажные пряди волос за уши и на мгновение опускает ладони мне на макушку.

– Пенелопа Хоуп, – говорит он, – я всегда рядом. Я никуда не уйду.

Может быть, всё дело в цветах, ослепительно-ярких, как будто сошедших с картины Ван Гога, или в успокаивающем голосе и глазах Садовника, похожих на тёплый летний океан, но мне становится легче дышать. У меня есть силы победить Творца Страха? Мне с трудом верится в это, но раз Садовник верит в меня, то это что-то да значит. А это самое главное.

Мы сворачиваем, пробираясь сквозь подсолнухи, возвышающиеся у нас над головами. Божья коровка садится мне на мизинец, задерживается на миг и улетает. Я вдыхаю аромат рыхлой почвы и цветов.

– Тот дом в лесу. В который я пыталась... пыталась попасть. Во сне я вижу, как он растёт. Я вижу запертую дверь. Дверь в самом центре дома. Выходит, все души, которые он съел, находятся там?

Садовник кивает.

– Но если именно так он строит свой дом с тех пор, как я видела его в последний раз... Если дом питается душами, как я могу их спасти?

Голос Садовника сиплый и грубоватый, но в то же время такой мягкий и ласковый.

– Знал бы я... – говорит он. – У каждого человека Творец Страха хранит за дверью что-то своё. Но я могу сказать, что тебе пригодится. И когда ты войдёшь туда, ты всё узнаешь.

Я киваю. У меня такое чувство, будто на мне прочные доспехи и в то же время я собираюсь прыгнуть с обрыва с закрытыми глазами.

Впереди наша мятно-зелёная скамейка. Садовник направляется в её сторону.

– Как настроение? – спрашивает он.

Мы оба садимся.

– Хорошее, – говорю я.

На лбу у него глубокая складка, на лице отпечаталось беспокойство. Садовник покашливает.

– Мне пора? – говорю я, прежде чем он успевает ответить.

Потому что я и сама чувствую, что это так. Как будто всё шло к этому, с тех пор как Творец Страха появился в тот Хеллоуин много лет назад. Что-то внутри меня всегда подсказывало, что этот момент наступит. Но я старалась об этом не думать, даже несмотря на зловещее предчувствие, возникшее в тот день, когда я пошла в лес и нашла дом Творца Страха. А стихи и подсолнухи придали мне смелости.

– Перестановка мебели, поэтический конкурс – это лишь полдела, – говорю я. – Они не решат проблему.

Одинокое облачко беззаботно плывёт по небу, закрывая солнце.

– Я должна вернуться в его дом в лесу и сразиться с ним один на один.

Садовник кивает.

– А как быть с другим, страшным делом, которое я должна была сделать? Вдруг я не готова? Я ведь ещё не отправила стихотворение на конкурс... Я ещё не сделала то, чего боюсь.

– Разве нет?

Я задумываюсь. Возможно, это действительно не самое страшное. Нет, я не отправила стихотворение на суд жюри, но я рассказала Арушу свою историю. Доверила ему свою тайну. Это было страшно. Я посмотрела мистеру Райтману в его бесцветные, пустые глаза и не убежала. И тогда мне тоже было страшно. Я совершила все эти жуткие вещи и осталась в живых. Я по-прежнему дышу.

Садовник снимает соломенную шляпу, и солнечные лучи играют на его взлохмаченных, жёстких волосах.

– Так это вы? Вы Ван Гог?

Я не планировала задавать этот вопрос. Садовник улыбается.

– Ах, вот на кого я похож? Что ж, меня это вполне устраивает. Он один из моих любимых художников. Хороший человек. – Он смотрит на свои руки, и улыбка исчезает с его лица, как солнце, скрывшееся за облаками. – Его Творца Страха я никогда не забуду.

И вот мы сидим на скамейке, Садовник и я. Помню, когда мы впервые встретились, я спросила его, откуда он так много знает о Творце Страха, и теперь эти следы от шрамов на лице Садовника обрели ещё больший смысл. И подсолнухи тоже.

Я сижу, опёршись на руки, и металл под моими ладонями такой тёплый. Я снова чувствую себя человеком, который может сказать «да» всему, что происходит здесь, в этом Саду, хотя я не знаю, останется ли это чувство после того, как я выйду за двери и вернусь в реальный мир. Реальный мир? Нет-нет, так неправильно. Если уж на то пошло, то этот Сад и есть реальность, а всё остальное – призрачная тень.

На мгновение воцарилась тишина. Я знаю, о чём должна спросить.

– Что мне нужно сделать?

Сердце

В одном из стихотворений моей бабушки есть строчка, в которой говорится, что вода камень точит. Я думаю об этих словах, пока Садовник рассказывает мне, что мне нужно сделать. Я представляю себе дом в лесной глуши, дом-лабиринт, дом-ловушку, который проглотит каждого, кто осмелится войти и попытается освободить похищенные души.

Одним словом – меня.

Вот что сказал мне Садовник: «Проникни в сердце дома, освободи души, уничтожь Творца Страха».

Вот что важно.

Мы сидим на нашей скамейке и наблюдаем за воробьём.

– Но как я это сделаю? – спрашиваю я. – Как мне победить Творца Страха, когда я попаду к нему в дом?

– Этого я не знаю. – Садовник качает головой. – Это твой Творец Страха. Но когда ты окажешься в центре дома, то всё поймёшь.

Я не отрываю взгляда от подсолнуха рядом со мной, рассматривая каждый лепесток, каждое ребристое семечко в сердцевине. Яркие цветы играют переливами красок, помогая мне не падать духом, и я боюсь, что без них не смогу двигаться дальше.

– А что, если я этого не сделаю? Вдруг я не смогу, испугаюсь? Вдруг у меня не получится?

– Тогда я буду рядом, – говорит Садовник.

Его голос твёрд, как земля у нас под ногами. Словно в знак подтверждения, Садовник запускает руки в карманы пальто и достаёт две большие горсти подсолнечных семечек, которые высыпает в мои сложенные чашечкой ладони. Я крепко сжимаю семечки, как будто они моя страховка, а я спускаюсь по канату вниз с обрыва.

– Хорошо, – говорю я. – Хорошо, я сделаю это! Я постараюсь. Но, возможно, вам придётся указать мне верный путь.

Затишье перед бурей

Вернувшись в комнату, я смогла немного поспать. Сейчас в реальном, не подсолнуховом, мире – канун Хеллоуина, и я собираюсь в школу дольше обычного.

– Поторопись, – говорит мама.

– В чём дело? – спрашивает папа.

Но у меня такое чувство, что мои мышцы отказываются подчиняться, зная о моих намерениях, как будто я стала желе. Мне хочется сказать: «Помогите мне! Пожалуйста, подскажите, как мне бороться с этим монстром».

Но вместо этого я спрашиваю:

– Мы испечём вечером апельсиновые булочки?

– Не сегодня, солнышко, – отвечает мама.

– А как насчёт того, чтобы раскрасить наволочки? У меня есть кое-какие идеи.

– В другой раз. Прости, милая.

Так приятно чувствовать, как уходит напряжение в мышцах, когда я иду по школьным коридорам. Я начинаю думать о том, чем бы предпочла заняться, вместо того чтобы идти в лес к дому Творца Страха, например, спать на крыше школы или мыть унитазы в туалете для мальчиков.

За обедом я получаю сообщение от Аруша.

Я не знаю, что ответить. Я ем бутерброд с арахисовым маслом и мёдом, который мама приготовила для меня, но я не чувствую его вкуса.

После сообщения Аруша я представляю, что происходит с его и с моими родителями, представляю, как бабушкино сердце всё больше слабеет, и думаю, что в мире есть вещи намного ужаснее, чем постучать в дверь Творца Страха.

На уроке мистера Райтмана я кладу на парту ручку и тетрадь с домашней работой. «Подними голову», – говорю я себе, но это очень тяжело. Я раскладываю карандаши и, вцепившись в сиденье стула, смотрю на Кармен. Она сидит рядом, повернувшись ко мне спиной.

«Я просто должна проверить», – думаю я про себя. Дружелюбное лицо – это всё, что мне сейчас нужно. Я протягиваю руку и хлопаю Кармен по плечу. Может быть, попросить у неё точилку или спросить, смогла ли она решить восьмую задачу. Что-нибудь.

Когда она оборачивается и смотрит на меня, я вижу, что у неё совершенно пустые, бесцветные, широко распахнутые глаза.

На этот раз

На этот раз я хватаю семечки и едва не сбегаю с урока.

На этот раз я дома, но до сих пор не могу прийти в себя.

На этот раз я не сплю.

На этот раз я расхаживаю взад-вперёд по своей спальне, и от ковра к моим волосам бежит электрический ток.

На этот раз я слышу шипение телевизора, доносящееся из гостиной, как будто его переключили на неправильный канал.

На этот раз я чувствую, как лес и кошмары подступают всё ближе, и знаю, что мне пора выговориться.

Я думаю о людях с пустыми глазами, о том, что их становится всё больше и больше. Я знаю, что у моих родителей горы проблем, но я должна рассказать им о том, что происходит. Настало время. Сначала пекарь, потом мистер Райтман, а теперь и Кармен... Вряд ли я смогу справиться в одиночку. Я не знаю, как всё это остановить.

На этот раз я делаю глубокий вдох, открываю дверь и спускаюсь вниз.

На этот раз мама с папой сидят на диване и смотрят на телевизионные помехи, а их глаза – белые, бескрайние пещеры. Мне ужасно одиноко в мире этой безграничной, непроглядной пустоты.

Кажется, что, если я закричу, мой крик превратится в гулкое эхо. Я жду, когда кошмар закончится.

Но на этот раз я не просыпаюсь.

На этот раз всё по-настоящему.

Я не могу

Я не могу, не могу, не могу, не могу, не могу, не могу, не могу, не могу, не могу, не могу, не могу, не могу, не могу, не могу, не могу, не могу, не могу, не могу, не могу, я совсем одна, что я могу сделать, я не могу, не могу, не могу, не могу, не могу, нет, нет.

Одна в целом мире

Закрыв за собой дверь шкафа, я пытаюсь набрать в лёгкие побольше воздуха, но это не помогает. Я зарываюсь лицом в висящий над головой фиолетовый свитер, который мне подарили на прошлое Рождество. Я подумала, что всё, что происходит вокруг, перестанет просачиваться в мой мозг, если я буду сидеть в своём маленьком безопасном шкафчике, но и это бесполезно. Поэтому я попробовала обратную тактику и представила себя красной точкой на карте, думая о том, где именно нахожусь. Эта мысль проносится у меня в голове как заклинание – Пенни у себя шкафу, в своей спальне, у себя дома в Кёр-д’Алене, в Айдахо, в Соединённых Штатах Америки, на планете Земля.

Этот способ тоже не помогает.

Что, если цель Творца Страха – забрать всех, кого я знаю, украсть все души, одну за другой, пока я не останусь одна? И вот когда кроме меня никого-никого не будет, он придёт за мной? Времени остаётся всё меньше и меньше. Я не думала, что мне уже так скоро придётся идти в чащу леса, где живёт Творец Страха.

Есть один человек, который наверняка знает, что делать. И её душа пока на месте. Спрятавшись под толстовками и штанами, свисающими с вешалок, я набираю бабушкин номер.

Пока я была в школе, её выписали из больницы, и я боюсь, что она всё ещё отдыхает, отложив телефон подальше.

Бабушка отвечает после первого гудка. И я рассказываю ей всё.

Я говорю о том, что выпустила на волю Творца Страха. Что я вижу людей, чьи души он похитил, и их стеклянные, белые, пустые глаза. Он всё ближе и ближе. Он выглядывает из-под моей кровати и кладёт гнилые зубы мне под подушку. Он похитил людей в пекарне, мою одноклассницу, моего учителя, родителей Аруша.

И вот он добрался до мамы и папы.

И теперь я должна их спасти. Встретиться лицом к лицу с Творцом Страха и вернуть их души обратно. Прежде чем он заберёт кого-то ещё – бабушку, или Аруша, или меня.

Бабушка внимательно слушает и долго молчит в трубку. Я слышу её ровное дыхание и представляю, как она размышляет. Я протягиваю руку к свету, пробивающемуся из-за дверцы шкафа.

Возможно, она просто скажет мне ложиться спать. Возможно, она думает, что ко мне вернулись кошмары, которые снились, когда мне было лет семь, хотя они кажутся маленькими домашними котятами по сравнению с разъярённым львом, с которым мне пришлось столкнуться. А возможно, она думает о том же, о чём и я.

– Мне кажется, я не справлюсь, – говорю я.

Бабушка делает глубокий вдох.

– Почему? – спрашивает она.

Этот вопрос застаёт меня врасплох. Я думала, это и так понятно.

– Потому что... потому что он – Творец Страха. Если он украл души у стольких людей, даже у взрослых, если он смог забрать маму и папу, то как я могу им помочь? Я же всего лишь девочка. Я – это просто я.

– Именно, – говорит бабушка. – А почему ты решила, что этого недостаточно, чтобы победить монстра? А вдруг ты его криптонит? Вдруг ты действительно сильнее, чем он? В десять раз мощнее?

Я обхватываю колени руками и нащупываю новую дырку на джинсах. Я продолжаю думать об этих глазах, о деревьях в лесу и о зловещих записках, которые Творец Страха оставляет там, где мне ничего не должно угрожать.

Но что-то в бабушкином голосе заставляет меня думать и о подсолнухах. Я помню, что она говорила о монстрах, и неважно, верит ли она в Творца Страха или нет. Она верит в борьбу. И я помню, что сказал Садовник: Творец Страха искажает и разрушает, но не создаёт то, что умею я. Что у меня уже есть всё необходимое, чтобы победить его.

– Я не знаю, – выдыхаю я.

Всё-таки это звучит лучше, чем «я не смогу».

– Зато я знаю, – говорит бабушка. – Может быть, у тебя есть сила, о которой он даже не догадывается.

Хеллоуин

Когда я снова просыпаюсь, настаёт Хеллоуин. Я стою за дверью своей спальни, прислушиваясь, не слышно ли в коридоре бездушных подобий моих родителей. Ни звука.

Первым делом я звоню Арушу. Я рассказываю ему о маме и папе. И мы решаем: нужно действовать уже сегодня. Пока ещё кого-нибудь не похитили. Пришло время сразиться с Творцом Страха. Пришло время спасти наших родителей, пока не стало слишком поздно. Выпрашивание сладостей будет отличным поводом, и мы сможем незаметно пойти в лес.

– Итак, что нам уже известно? – спрашивает Аруш. – Что мы знаем об этом доме? Ты что-нибудь помнишь?

Я вспоминаю свой давний поход в лес. При одной лишь мысли о том, что мне снова предстоит туда вернуться, к моему горлу подкатывает тошнота, но в этот раз я уже подготовилась. Со мной бабушкины слова и семечки подсолнуха от Садовника, и ещё у меня есть печенье. И всё же, вернуться в тот дом, зная, что я должна зайти внутрь, кажется мне невыполнимой задачей.

Я чувствую, как во мне натягивается семя страха. Как верёвка, похожая на пуповину, крепко соединяющую меня с монстром, если у меня хватит смелости пойти туда, куда она ведёт.

– Я смогу найти дом, – говорю я.

– Ладно, – кивает Аруш. – Хорошо.

Похоже, он тоже настраивается.

– Даже когда дом был... моложе, у меня было ощущение, что он только и ждёт, чтобы съесть меня, – признаюсь я. – А теперь он стал больше. Он как будто проснулся. Если мои кошмары не врут...

– Логично. Похоже, всё, что связано с Творцом Страха, продолжает расти, и именно поэтому он и вышел из леса.

– Да, – говорю я, – так и есть. А теперь дом в моих кошмарах точь-в-точь похож на тот, что ты нарисовал. Кресло-качалка, ветхая лестница и всё остальное.

– Ты столько снов помнишь!

– Это не просто сны, – отвечаю я.

Я вспоминаю то, что видела на протяжении многих лет. Несмотря на то что дом вырос, снаружи он по-прежнему оставался таким, каким я его увидела в девять лет. А внутри... всё намного сложнее.

– Во сне я вижу, что обстановка дома меняется каждый раз, когда я оказываюсь внутри. Как будто он живой. Комнаты перестраиваются как в лабиринте, так что карты нам не помогут. Похоже, что каждая комната – это новая ловушка, которую я никогда раньше не видела. А в середине – запертая дверь. За этой дверью находится сердце дома, где он хранит поглощённые души.

– Окей... Ладно, мы всё равно справимся. Садовник сказал тебе взять семечки подсолнуха и блокнот со стихами, так?

– Да.

– Тогда, наверное, именно они помогут нам пройти через ловушки.

– Всё верно, – говорю я.

Я не знаю, как семечки подсолнуха и мои корявые стихи помогут нам выжить в доме Творца Страха, но если Садовник сказал мне взять их с собой, я так и сделаю.

– Я ещё возьму бабушкину книгу, – решаю я.

– Отличная идея, – поддерживает меня Аруш. – А я принесу бутылки с водой и закуски.

Повесив трубку, я надеваю свою любимую зелёную футболку и джинсы с вышитыми золотыми маргаритками на карманах. (Папа говорит, что маргаритки приносят удачу.) Сегодня ребята придут в школу в хеллоуинских костюмах, но пока мне не хочется подвергаться опасности. Я хочу, чтобы всё было знакомым.

Прежде чем открыть дверь и выйти из комнаты, я осторожно кладу в карман горсть семечек.

Я выхожу из комнаты и на цыпочках иду в коридор, словно передвигаюсь по минному полю. Тихо спустившись по лестнице, я слышу, как на кухне что-то звякнуло. Я выглядываю из-за двери.

Мама и папа на кухне, их глаза белые, как пустые чашки.

Мама сидит за столом, уставившись в никуда, и держит в руке кружку с кофе. Папа стоит у стола и, когда кофеварка пищит, наливает кофе в кружку; его рука напряжена, как рычаг на заводском конвейере. Каждое утро он добавляет в кофе сливки и не жалеет сахара, но не сегодня. Широко раскрыв глаза, он делает глоток, как будто вообще не чувствует вкуса.

Я делаю глубокий вдох и думаю о том, что сказала бабушка. Что я могу стать сильнее, чем Творец Страха. Зажав в руке семена, я думаю о нашем с Арушем плане.

Я спешу на кухню и беру связку бананов возле холодильника.

– Доброе утро, – сухо произносит папа.

– Доброе утро, – машинально повторяет мама.

Оба не смотрят в мою сторону. Я хватаю банан и направляюсь обратно к двери.

– Сегодня я поеду на автобусе, – бросаю я.

Ни мама, ни папа не удивляются, хотя они прекрасно знают, как я ненавижу автобусы.

Они не спрашивают, почему на мне сегодня нет костюма. Они просто молчат.

«Я ухожу, чтобы спасти вас», – думаю я, желая донести свои мысли до их душ, до их настоящего «я», томящегося взаперти в доме Творца Страха.

Я не знаю, получится ли у меня, но я иду.

Когда я выхожу за дверь, я чувствую, как пустые белые глаза того, что осталось от моих родителей, смотрят мне вслед.

Стук в окно

Весь урок математики в окно класса стучит голая ветка дерева. Мистер Райтман ничего не слышит. Он просто продолжает рассказывать неестественно-монотонным голосом о радиусе и площади. Его белые, пустые глаза ничего не видят. Я стараюсь не вздрагивать при каждом стуке ветки и думаю о том, видит ли настоящий мистер Райтман моих родителей, оказавшихся с ним в одной ловушке.

«Я постараюсь спасти и вас тоже», – говорю я про себя, пока он выводит формулы на доске. Так как мистер Райтман стоит к классу спиной (да и в любом случае его здесь нет), я опускаю взгляд под парту и проверяю телефон. Два новых сообщения от Аруша:

«Я собрал сумку, положил в неё печенье “Орео” и фонарики. Встретимся в 19:30 в круглосуточном магазине на углу».

«Я очень хочу, чтобы мои родители вернулись».

Я не могу думать ни о чём другом, кроме нашего плана. Ещё никогда мне не было так жутко.

Но в то же время я ещё не была настолько уверенной в себе. Конечно, смелости мне ещё не хватает, но хотя бы уверенности прибавилось. Мои руки похолодели, но уже не дрожат. Потому что я должна это сделать. Должна. По большому счёту, я смогу спасти и саму себя – спасти своё тело от превращения в бездушную оболочку, спасти свои сны от превращения в один сплошной кошмар, а ещё спасти моих родителей, родителей Аруша и всех других людей, запертых где-то в сердце зловещего дома Творца Страха. Я крепко сжимаю в ладони семечки подсолнуха. Каждое из них для меня как глоток чистого воздуха из Сада. Каждое из них хранит воспоминания о Садовнике, который смотрит мне в глаза и говорит: «Ты смелая. Ты сильная. Ты хорошая». Эти слова будто укоренились во мне, распустившись яркими и большими цветами.

Садовник – моя внутренняя сила. Бабушка – моя внешняя сила. Как и мой лучший друг. Сила на моей стороне.

Я печатаю ответ Арушу.

«Я буду ждать тебя».

«И я тоже».

Приготовились, вперёд!

На Аруше чёрная толстовка с капюшоном, а я в своей зелёной футболке. Его выражение лица хмурое, но твёрдое и решительное. Я надеюсь, что и моё тоже.

– Привет, – говорит он.

– Привет, – отвечаю я.

Стоя под фонарём, мы словно оказались на островке света, который вот-вот затопит тёмная вода. На другой стороне улицы кучка ребят, чуть младше нас, в костюмах динозавров, принцесс и зомби. Я поворачиваюсь к Арушу и расправляю плечи.

– Идём?

– Пока рано, – говорит Аруш, снимая рюкзак с плеч. – Мы пойдём после того, как хорошенько подготовимся.

Расстегнув молнию, он достаёт из рюкзака упаковку печенья «Орео», пару протеиновых батончиков и две полные бутылки воды. От волнения у меня сводит живот, но я решаю подкрепиться. Не самая лучшая затея идти в бой на пустой желудок. Уж в доме Творца Страха точно не будет пусто. Мы стоим и молча хрустим печеньем вприкуску с батончиками. За фонарём, в конце улицы, я вижу угол своего дома и густой лес вдалеке.

– Выпей хотя бы треть, – говорит Аруш, протягивая мне бутылку с водой, на которой нарисованы подсолнухи. – Нам надо быть в форме.

Я не знаю, смеяться мне или плакать, и делаю несколько глотков.

– Это самый странный пикник в моей жизни, – говорю я.

Когда мы заканчиваем с трапезой, Аруш складывает остатки еды обратно в рюкзак и достаёт два фонарика. Один он протягивает мне.

– Я взял запасные батарейки, – говорит он.

– Я очень, очень рада, что ты пришёл, – говорю я.

Аруш молча кивает и закидывает рюкзак на плечо. Я кладу руку в карман, поглаживая семечки.

Мы встречаем ночь с фонариками в руках.

– Всё готово? – спрашиваю я.

– Готово, – отвечает он.

Мы делаем шаг вперёд.

Тернистый путь

Когда мы с Арушем проходим мимо моего дома, мне не хочется обернуться. Мамы и папы всё равно нет. Точнее, они есть, но где-то далеко, в самом сердце дремучего леса. Заперты в доме, окружённом целой армией голых веток и колючих сосен с липкой смолой.

– Ты точно знаешь, куда мы идём? – спрашивает Аруш, когда мы заходим в лес.

– К сожалению, да, – говорю я.

Я так отчётливо помню тропинку к дому Творца Страха, словно проходила по ней только вчера, потому что видела её в своих кошмарах много-много раз. Но дело не только в этом. С каждым шагом я чувствую, как что-то в животе тянет меня вперёд, как будто яблочное зёрнышко было наживкой на крючке и теперь меня медленно-медленно наматывают на удочку.

Под ночным небом с каждым шагом идти становится всё страшнее. Я узнаю знакомые ориентиры из снов. Дерево с шишкой на стволе, похожей на нос картошкой, ручей, изгибающийся буквой S, заросли шиповника высотой мне по плечи. Я веду Аруша влево, вправо, в обход, повинуясь тянущему ощущению в животе, которое уводит меня всё глубже и глубже в чащу. Из ствола дерева сочится смола, а ручей стал шире, чем был раньше, но я узнаю тропинку.

– Ой! – Аруш вздрагивает. – Я обо что-то укололся...

– Мне не хочется этого говорить, но дальше будет только хуже.

– Я так и думал, – вздыхает Аруш.

– А потом перед нами откроется поляна, где стоит его дом.

Аруш кивает.

– И когда мы войдём внутрь, нельзя расцеплять руки ни на секунду.

– Именно, – говорю я, кивая в ответ.

Пока есть возможность, пока деревья не стали слишком густыми, мы с Арушем идём бок о бок. Наши плечи почти соприкасаются, и мы светим фонариками перед собой, но даже их мощные лучи не проникают в лесную чащу. Я стараюсь не пугаться каждой тени, каждого сморщенного лица на бугристой коре дерева, шороха сухих листьев и хруста сосновых иголок у нас под ногами.

Мы всё ближе и ближе подходим к дому Творца Страха, и моё дыхание начинает сбиваться. Я представляю, что под моей грудной клеткой распускается подсолнух, но это трудно, когда тени неумолимо сгущаются, а деревья указывают на тебя костлявыми пальцами.

На каждом повороте мне кажется, что луч фонарика падает на высокого человека с красными глазами, поджидающего меня в темноте. Деревья словно ухмыляются, когда мы пробираемся сквозь них. Я случайно наступаю на паутину, и липкие нити обрываются у меня на лице. Вздрогнув от неожиданности, я на всякий случай сплёвываю, чтобы не проглотить паутину или запутавшегося в ней комара.

– Ты в порядке? – спрашивает Аруш, подхватывая меня под локоть.

– Можешь дать воды? – спрашиваю я, вытирая рот.

Аруш достаёт из рюкзака бутылку с нарисованными подсолнухами, которую взял специально для меня, и я делаю глоток.

– Спасибо, – говорю я.

– Идём, – командует он.

Вскоре лес начинает сгущаться, и нам становится тяжело идти плечом к плечу. Мы друг за дружкой пробираемся сквозь заросли, отряхиваясь от цепких веток, которые впиваются в нас как когти, и протискиваемся боком между высокими тощими стволами деревьев. Не знаю, как мне это удаётся, но я иду впереди. У меня под ногтями грязь и смола, на щеке свежие ссадины, похожие на боевые раны, на рукаве моей любимой футболки образовалась дыра. Деревья нашёптывают самые жуткие истории, их лица подсвечены фонариками, а вместо копны волос – взъерошенные сосновые иголки.

Я чувствую, что задыхаюсь от того, как быстро стучит у меня сердце, но каждый раз, когда мне кажется, что оно вот-вот выпрыгнет из груди, я запускаю пальцы в карман и провожу ими по своему запасу семечек подсолнуха.

«Может быть, у тебя есть сила, о которой Творец Страха даже не догадывается», – говорила бабушка.

«Всё, что тебе нужно, уже у тебя внутри», – говорил Садовник.

Я очень, очень, очень надеюсь, что они правы. Хотелось бы в это верить, потому что как раз сейчас мы с Арушем протискиваемся сквозь последнюю вереницу ветвей, больно царапающих мне бока и закрывающих небо, от чего по моей спине пробегает холодок.

Наконец мы выходим на поляну, где по-прежнему темно, а в середине стоит зловещий дом.

Кости и пламя

Я не знаю, как долго мы с Арушем простояли на опушке леса, неподвижно застыв и уставившись друг на друга. Никто из нас не хочет делать первый шаг на поляну. Навстречу дому.

А мы ещё думали, что в лесу страшно.

Дом в точности такой, каким я видела его в своём кошмаре и на рисунке Аруша, но теперь он каким-то образом кажется ещё ужаснее. Невозможно подобрать слова, чтобы описать его злорадство, его немыслимую конструкцию, как будто все детали слились воедино в его собственном запредельном понимании линий и углов. Дом, в который никогда не ступала нога человека, который никогда не предназначался ни для чего, кроме страха. И с тех пор, как мне приснился последний кошмар, он кажется ещё больше. Он ещё сильнее покосился и стал угловатым, как будто нависает над нашими головами, независимо от того, как далеко мы стоим. Как глаза на загадочных портретах, которые следят за тобой, куда бы ты ни шёл. Сквозь пыльные стёкла невозможно ничего разглядеть, и мне интересно, что же наблюдает за нами изнутри. У меня мурашки бегут по коже, и я чувствую себя слабым детёнышем антилопы, пытающимся убежать от гиены.

Деревья вокруг дома голые и безжизненные, но кажется, они готовы в любую минуту схватить меня и повесить вверх ногами, пока от меня не останутся одни кости. Судя по выражению лица Аруша, дом ему тоже не очень нравится. Точнее, совсем не нравится.

– Ты чувствуешь этот запах? – спрашивает Аруш.

Я принюхиваюсь, не отрывая взгляда от дома. Несмотря на то, что мы преодолели барьер всепоглощающего ужаса, мой мозг по-прежнему надеется уловить что-то привычное, аромат сосны или земли с опавшими листьями, но нет. Я чувствую совсем другой запах. В воздухе пахнет аммиаком. Гниющим мясом. Такой запах, словно я нахожусь в тесной комнате с тяжело больным человеком, чьё тело уже начало разлагаться.

– Фу, – морщусь я.

– Фу, – вторит Аруш.

Я смотрю в пустое небо, пытаясь разглядеть хотя бы пару звёзд, но их нет. Есть только огромная бездна. Она угрожающе нависает и кажется такой близкой, как будто небо вот-вот упадёт и раздавит тебя в лепёшку. Как будто оно стремительно приближается.

И всё же это лучше, чем смотреть на дом.

– Там наши родители, – говорит Аруш.

– Да, – киваю я.

Я достаю из сумки бабушкин сборник стихов. Молча читаю её имя, знакомые слова... Мне их очень не хватало. Я открываю книгу на первом попавшемся стихотворении. Но когда я читаю его, эти слова не кажутся такими уж случайными.

– Что там? – спрашивает Аруш.

Я откашливаюсь и читаю отрывок:

– «Вот кости и живое пламя, что Гензель и Гретель обратили против того, кто хотел их съесть».

– Ух ты! – выдыхает Аруш.

Может быть, именно поэтому я не осмелилась пойти в лес в прошлый раз – потому что была одна. Перед нами далеко не пряничный домик с леденцовой крышей, и в нём живёт нечто страшнее, чем ведьма, и оно точно может проглотить нас живьём. Но, возможно, мы с Арушем сможем обратить ночные кошмары против этого монстра. Кто знает, вдруг вместе мы окажемся такими сильными, что сможем затолкать злодея в его же печь? И мысль о том, что Гензель и Гретель точно так же поступили с ведьмой, рождает в моей голове яркий образ, ярче чем всё, что, как мне кажется, скрывается за этой дверью.

Я прислушиваюсь к звукам ночи. Даже жуткое уханье совы или порхающая летучая мышь успокоили бы меня – нет ничего хуже неестественной тишины. До меня доносится шелест ветра в потрескивающих ветвях и скрип кресла-качалки, которая стоит на крыльце и слегка покачивается взад-вперёд, взад-вперёд.

– Ну, – говорит Аруш. Он поднимает руку, растопырив пальцы. – У меня есть кости.

Я подношу фонарик к подбородку.

– А у меня – пламя.

Может быть, мы оба немного спятили, но на мгновение мы рассмеялись. А затем, снова встав плечом к плечу, мы с Арушем поворачиваемся лицом к дому и берёмся за руки. Не так, как обычно. А как самые лучшие и верные друзья.

И вот так, леденея от ужаса и держась за руки, мы поднимаемся по ступенькам дома.

Тук-тук

Итак, мы пришли. Стоим на пороге дома Творца Страха. Постучать? Или дверь уже открыта? Я боюсь проверять, а мои руки такие холодные, что начинают болеть.

Я поворачиваюсь к Арушу, собираясь посоветоваться, что нам делать, но тут раздаётся скрип.

Медленно, но уверенно дверь открывается. Она распахивается нам навстречу, как выпущенный коготь, и скрип петель в тишине звучит нестерпимо громко.

За дверью никого. Только пустой коридор, ведущий в дом теней. Дверной проём кажется достаточно широким, чтобы мы с Арушем могли войти вместе. Дверь открылась, как будто сам дом знал, что мы здесь. Ждал нашего визита. Тепло исходит только от Аруша рядом со мной.

Мы считаем до трёх и вместе заходим внутрь.

Здесь ещё холоднее, чем снаружи. Мне кажется, что мой пульс стучит даже в кончиках пальцев. Мы делаем несколько шагов по комнате, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. В доме свет от наших фонариков кажется намного тусклее, свет словно не жёлтый, а бледно-зелёный, как будто наталкивается на осязаемую тень. Луч моего фонарика едва освещает углы.

Мы с Арушем стоим спина к спине. Я чувствую дрожь, но не знаю, от кого она исходит – от меня или от него. Скорее всего, от нас обоих. Мои разум и сердце скачут от избытка адреналина, пытаясь подготовить меня к тому, что вот-вот выпрыгнет на нас из темноты.

Дверь у нас за спиной захлопывается.

Мы с Арушем испуганно вскрикиваем и направляем фонарики в сторону входа, но его там нет. Дверь исчезла. Позади нас вообще ничего нет, только глухая стена.

Как только мы войдём, то уже не сможем выбраться отсюда.

Я всегда знала, что мои кошмары были вещими.

– Мне это уже очень сильно не нравится, – говорит Аруш.

– Мне тоже, – отвечаю я.

После нескольких глубоких вдохов, убедившись, что никто меня не схватит и не утащит во мрак, я пробираюсь туда, где, как мне казалось, была дверь. Я провожу рукой по стене, ощупывая трещины, в поисках хотя бы чего-нибудь, чего угодно. Но мои пальцы ощущают только твёрдый цемент, который будто высасывает тепло через кожу. Никаких намёков на пропавшую дверь. Когда я отворачиваюсь от того места, где она была, я понимаю, что и окна нигде нет.

Я смотрю на Аруша в тусклом свете наших фонариков, и, похоже, он думает о том же, о чём и я. Я всё жду, что из угла на меня уставятся горящие глаза. Что я услышу голос Творца Страха прямо у себя за спиной – может, он уже притаился и следит за мной? Выжидает своего часа?

– Ладно, – говорит Аруш. – Хорошо. – Он покашливает, чтобы скрыть дрожь в голосе. – Как любил говорить мой папа, иногда единственный выход – это пойти напролом.

Я освещаю фонарём каждую стену. Сначала дальнюю, затем вторую, третью, четвёртую. Внутри нет ни окон, ни дверей.

– Да, – отвечаю я. – Но куда?

Лестница в неизвестность

Мы с Арушем смотрим на новую дверь, которая появилась, казалось бы, из ниоткуда, как только капелька моей крови коснулась цементного пола. Теперь же дверь оказалась напротив той стены, где был вход. Почему-то мне кажется, что мы стоим в пасти чудовища и заглядываем ему в пищевод... Хотя когда я впервые увидела дом Творца Страха в своих кошмарах, то сразу поняла, что он живой.

Из распахнутого дверного проёма веет холодом. Я натягиваю рукава толстовки. Я совсем не почувствовала боли, когда ободрала колено в лесу – даже не заметила, как это случилось, – и сейчас почти ничего не чувствую, кроме лёгкого онемения в ноге. Похоже, адреналин в моих венах бьёт ключом, из-за чего у меня на запястьях пульсируют синие прожилки.

– Наверное, это ещё одна комната-ловушка, – говорит Аруш.

Ловушка, которую открыла моя кровь. Если это только первая комната, то какой ценой мы пройдём через остальные? Неужели, когда Садовник сказал, что Творец Страха только искажает и что во мне уже есть всё, что мне нужно, он имел в виду мою кровь?

Мы подходим к двери, словно к краю обрыва, и оба светим фонариками в бездну. Перед нами лестница, уходящая вниз. Стены высокие, узкие, а ступени крутые. Свет от фонариков не доходит до подножия лестницы, лучи тонут в непроглядной тьме. У меня внутри всё сжимается, как будто я жду, что кто-то подкрадётся к нам сзади и столкнёт вниз. Кто знает, насколько длинная эта лестница? Аруш смотрит на меня и, подняв руку, шевелит пальцами.

– Кости, – говорит он.

У меня перехватывает дыхание, и я чувствую, как остатки храбрости покидают меня вместе с каплями крови на моём ободранном колене, но я поднимаю фонарик и отвечаю:

– Пламя.

Мы наступаем на первую ступеньку.

И, конечно же, раздаётся громкий скрип. Мы делаем ещё один шаг. Поджидает ли нас Творец Страха у подножия лестницы? Почему он до сих пор не появился? Он видит нас? Я без труда могу представить, как он наслаждается нашей борьбой, смеётся над нашими жалкими попытками победить его, выбраться из его лабиринта.

Где та комната, где заперты души моих родителей?

Спускаясь вниз, мы идём нога в ногу – правой-левой, правой-левой. Лучи от фонариков всё никак не достигают конца лестницы, и от холода моя кожа покрывается мурашками. Проморгавшись, я вижу нижнюю ступеньку.

Мы с Арушем останавливаемся. После нашего размеренного, ритмичного марша мы не ожидали так быстро оказаться внизу, и это сбивает с толку.

Я освещаю фонариком последнюю ступеньку и делаю шаг вперёд. Внизу есть дверь. Серая деревянная дверь с выцветшей, облупившейся краской и большой золотой ручкой. Мне кажется, что я вижу царапины на дереве под слоем краски.

Я направляю фонарик правее и чуть не роняю его из рук. Там стоит стул, а на нём сидит сгорбленная фигура в плаще.

Я в очередной раз сдерживаю крик. Аруш хватает меня за руку. Похоже, он тоже её заметил. Мы ждём, но фигура не двигается с места. Всё, что открывается нашему взгляду, – это длинный чёрный плащ, ниспадающий до самого пола. Капюшон глубоко надвинут на голову. Фигура сидит неподвижно, как будто она пробыла в этом кресле целую вечность.

Что это – сквозняк, развевающий плащ? Или это существо дышит? Или же это мерцающие отблески наших фонариков? После долгого ожидания фигура по-прежнему не двигается с места, и мы делаем несколько шагов вниз. У меня внутри всё сжимается. Кто бы ни сидел в этом кресле, сейчас он неожиданно поднимет на меня глаза.

Я в этом нисколько не сомневаюсь. На меня пристально уставятся пустые, белые глазницы. Должно быть, это одна из ловушек, которые устроил Творец Страха, хотя вряд ли перед нами сам монстр. Я подхожу ближе, но чувствую, что это не он.

Затем мы оказываемся прямо перед креслом. Я пытаюсь заговорить, но из моего пересохшего горла вырывается только тихий писк. Я откашливаюсь.

– Эй, – шепчу я.

Тишина.

– Здравствуйте. Можно мы войдём в эту дверь? – говорю я.

И снова никакого ответа.

Тогда Аруш выходит вперёд и хлопает фигуру по плечу. Ничего не происходит. Он стучит снова, сильнее, и в это мгновение голова незнакомца откидывается назад. Капюшон спадает, и на нас, оскалив белые зубы, смотрит череп с пустыми глазницами.

Я вскрикиваю и отшатываюсь. Аруш тоже пятится назад, и в ту же секунду мы оба прижимаемся к противоположной стене, под пристальным взглядом пустых глазниц. Ледяная паника наполняет каждый мой позвонок.

Наконец мне удаётся унять судорожное дыхание. Скелет так и не пошевелился, хотя в этом доме может произойти всё что угодно. Я слышу, как Аруш нервно сглатывает.

– Непохоже, что он помешает нам пройти через ту дверь, – говорит он.

Я киваю. Когда моё тело снова начинает двигаться, я делаю шаг вперёд, стараясь держаться как можно дальше от ухмыляющегося черепа. Я поворачиваю дверную ручку. Она не поддаётся, и у меня внутри всё холодеет.

– Заперто, – говорю я.

Мне хочется упасть на пол, уткнуться носом в колени и разрыдаться. Я уже чувствую, что потерпела поражение из-за такой ерунды, как запертая дверь, и кто знает, сколько нам ещё предстоит пройти. Сколько ещё идти до мамы, папы и всех остальных? Сколько ещё запертых дверей у нас впереди?

– Мне кажется... – нерешительно говорит Аруш. Он переводит взгляд с двери на скелет и обратно. – Мне кажется, что этот чувак как-то связан с дверью.

Бездонные глазницы черепа похожи на двери в бесконечность.

– К сожалению, кажется, ты прав, – говорю я.

Я делаю глубокий вдох, и мы подходим ближе, склоняясь над фигурой в плаще.

– Ты думаешь?..

Кончиками пальцев, словно поднимая с пола грязную салфетку, я распахиваю плащ, скрывающий скелет. Рёбра напоминают старую клетку для птиц. Я проверяю, не висит ли что-нибудь на шее скелета. Ключи на верёвочке нам бы не помешали. Но там ничего нет.

Здесь так темно... Наши фонари едва освещают нас и костлявую фигуру. Я стараюсь не оглядываться на лестницу, потому что всё представляю, как что-то или кто-то стоит наверху и наблюдает за нами. Если бы я подняла глаза и увидела там что-нибудь, думаю, моё сердце не выдержало бы. Нет, надо сосредоточиться. Сосредоточиться на поиске подсказки в отвратительной, мерзкой груде костей.

– Пенни, – говорит Аруш.

– Интересно, есть ли в плаще карманы, – говорю я, присаживаясь на корточки возле скелета.

– Пенни, – повторяет Аруш.

Я поднимаю на него взгляд. Его глаза широко раскрыты. Я смотрю в сторону, куда направлен его фонарь.

Аруш закатал рукава скелета. Неплохая идея, поскольку даже после смерти этот незнакомец мог сжимать в руке ключ. Но Аруш заметил кое-что другое: рука скелета лежит на изгибе подлокотника, пальцы крепко сжаты. Но фаланга правого указательного пальца неестественно длинная, а кончик имеет форму ключа.

Я быстро встаю, отходя в сторону от причудливой руки.

– Бр-р-р!

– Да уж, – говорит Аруш.

Я машинально прячу руки под мышками, как будто пытаюсь их защитить.

– Как ты думаешь, кто это?

– Понятия не имею, – говорит Аруш. – Кто-то из жертв Творца Страха? Или... что, если кто-то сам решил войти в его дом?

Эта мысль слишком ужасна.

– Может быть, если он смог построить этот дом, то и скелет его рук дело?

– Возможно, – говорит Аруш.

Я сглатываю.

– Значит, мы...

– Да.

– Нет, ни за что. – Я снова отступаю.

Аруш пристально смотрит на костяной ключ. Его мягкая округлость – полная противоположность угловатому, зловещему скелету с острыми костями, стоящему перед нами. Аруш глубоко вдыхает, а затем выдыхает так медленно, что выдох похож на свист.

– Мама, папа, мы идём, – шепчет он так тихо, что я едва слышу его слова.

Затем одним быстрым движением он протягивает руку, тянет на себя длинный, искажённый палец и с громким, омерзительным хрустом отрывает его от костлявой руки. Выпрямившись, он слегка пошатывается, и его щёки становятся пепельно-серыми, словно он борется с приступом тошноты. Но он решительно направляется к запертой, исцарапанной двери и вставляет костяной ключ в скважину.

Замок тут же щёлкает.

Что скрывается за дверью

Ещё одна дверь. Ещё один вход в темноту. А вдруг впереди только дверь за дверью, уходящие всё глубже и глубже, и этим дверям не будет конца, пока мы оба не сойдём с ума? Как мне помогут стихи и семечки в этом кошмарном месте? Если Садовник прав и Творец Страха не способен созидать так, как я, то как же возник этот жуткий дом с его запутанными комнатами и ловушками? Как всё это появилось?

Аруш подталкивает меня локтем. Должно быть, все мои мысли написаны у меня на лице, потому что он говорит:

– Вперёд! У нас получилось справиться с первым испытанием.

Я в этом не так уверена, но киваю.

Мы вместе входим в новый дверной проём.

Как только мы переступаем порог, в темноте раздаётся щелчок выключателя, и в комнате загорается свет. Ослепительно-яркие лампы с длиными плафонами, какие бывают в больницах или в старых заброшенных квартирах. Я зажмуриваюсь от резкого света и поднимаю руку, прикрываясь, как козырьком бейсболки. Постепенно мои глаза начинают привыкать.

Мы стоим в начале длинного-предлинного коридора. Как и на лестнице, свет от фонариков не доходит до конца, и коридор всё дальше и дальше уходит во мрак. По обе стороны расположены двери, и на каждой из них висит золотой металлический номер, как в отеле. Стены оклеены выцветшими обоями горчично-жёлтого цвета с круглым узором, похожим на глаза. На одной стене эти круги расположены немного ближе друг к другу, чем настоящие глаза, а на другой – наоборот, чуть дальше. Под ногами у нас бордовая ковровая дорожка с завитушками, которая наверняка когда-то имела роскошный вид, но теперь выглядит совершенно потёртой. Под дверями оборки и завитки кажутся темнее, как будто каждая комната истекает кровью.

– Что нам теперь делать? – спрашиваю я. – Мы должны заглянуть в каждую комнату? Или нужно выбрать какую-то одну?

Я выхожу в коридор и смотрю на золотой номер справа. Наклонившись, я прикладываю ухо к двери. В комнате не слышно ни звука, но это не значит, что там никого нет. В двери нет глазка, через который можно было бы заглянуть внутрь.

Что бы сейчас сказал Садовник?

– А как насчёт седьмой комнаты? – спрашивает Аруш.

В его голосе слышится неуверенность, но, по крайней мере, стоит попробовать. Я вспоминаю, что Аруш рассказывал мне историю о своём прадедушке, о семи семенах и о том, что наши предки иногда направляют нас на верный путь. Я собираюсь сказать: «Да, конечно, надо действовать!», но в этот момент дверь позади нас захлопывается с громким, отдающимся эхом хлопком. Мы подпрыгиваем и оборачиваемся.

У входа в коридор, перед закрытой дверью стоит скелет. Он медленно-медленно поднимает руку. Плащ болтается на костях, как у смерти с косой. Скелет указывает на нас тонким сломанным пальцем.

– СЕМЬ! – кричу я. – СЧАСТЛИВОЕ ЧИСЛО!

И мы бежим.

Мы мчимся по коридору, и я краем глаза замечаю, как скелет движется в нашу сторону. Клянусь, глаза на обоях тоже наблюдают за нами. Одна из ламп над нами мигает, а затем гаснет. Раскачиваясь, скелет идёт за нами по пятам, и при каждом шаге его кости скрипят, а зубы клацают. Когда мы подбегаем к комнате под номером семь, я молюсь каждой клеточкой своего тела, каждым зёрнышком подсолнуха, чтобы ручка повернулась. И она поворачивается.

Я облегчённо выдыхаю.

Скелет почти догоняет нас. Я изо всех сил распахиваю дверь, и мы с Арушем чуть не падаем с порога внутрь. Мы захлопываем за собой дверь как раз в тот момент, когда скелет оказывается прямо у нас за спиной, и наваливаемся на неё всем весом, пытаясь закрыть её, чтобы тот не пробрался внутрь. Аруш кряхтит, и мы в последний раз толкаем дверь. Она закрывается, но рукав плаща застревает внутри дверного косяка. После недолгих усилий скелет высвобождает руку. Он начинает неистово колотить в дверь, и от этих ударов она трясётся. На секунду я немного успокаиваюсь, когда стук прекращается, но затем мы слышим царапанье.

Скелет медленно и глубоко царапает дверь с обратной стороны. Кажется, что он скребёт по моему позвоночнику, и это ещё ужаснее. Аруш тоже застыл на месте, как и я, и мы молча ждём, когда стихнет шум. Наконец-то звуки снаружи смолкают, и, припав к двери, мы с Арушем слышим, как скелет, гремя костями, удаляется по коридору.

Мы тяжело дышим, и я ещё с минуту не могу прийти в себя. Переведя дух, Аруш смотрит на меня.

– Думаю, нам лучше остановиться на этой комнате, – говорит он.

Мы смотрим по сторонам.

Сила слова

– Да ладно!.. – выдыхает Аруш.

Мы смотрим на стену с десятками ртов. Некоторые из них открыты, обнажая белоснежные или жёлтые неровные зубы. У одних ртов сердито опущенные уголки, а у других на губах застыла ухмылка. Я вижу детские ротики и чёрный рот гота, потрескавшиеся губы, морщинистые губы и губы, накрашенные оранжевым блеском. Есть даже улыбающийся рот с брекетами и один с расщелиной между зубов. Несколько ртов шевелят губами, как будто шепчут, но не издают ни звука.

– Жуткое зрелище, – говорит Аруш.

– Да, – киваю я.

Я сглатываю, остро ощущая, как во рту пересохло, а язык начинает неметь. Стена из живых ртов. Если я закричу, они улыбнутся? А если заплачу, то они засмеются?

Я смотрю через плечо. Как уже бывало в этом доме ужасов, двери сзади нет. Исчезла. В комнате только мы, четыре стены и эти рты.

И строчки.

Кажется, что все слова в них написаны яростным почерком, будто тот, кто их писал, был в гневе или торопился. Я вижу едва различимые кривые буквы, а чернильные кляксы стекают по стене, как кровь.

– В этих словах должна быть какая-то подсказка, – задумчиво произношу я.

– Да, хорошая мысль, – отвечает Аруш.

Мы приглядываемся к толстым буквам, покрывающим три стены. Люстра из рук отбрасывает на строчки тонкие тени. Кажется, что все предложения сливаются воедино. Трудно даже разобрать, где заканчивается одно слово и начинается другое, поэтому я изучаю стену вдоль и поперёк, прежде чем до меня доходит.

– О нет, – говорю я. – Аруш...

– Что? – спрашивает он.

– Вот же чёрт!

– Что? Что такое?

Я смотрю на Аруша. Мне кажется или улыбок на стене стало больше?

– Это мои стихи, – говорю я, указывая на стену. – Это строчки из моих стихов.

У Аруша отвисает челюсть.

– Не может быть!..

– Да. Написаны чужим корявым почерком, но это они.

Аруш медленно идёт по кругу, всматриваясь в слова.

– Это всё ты написала? Все эти стихи?

Вокруг столько всего происходит, но всё же странно, что Аруш вдруг решил прочитать мои стихи, это совсем не то, что я ожидала. Но я с нервной улыбкой отвечаю:

– Скажи спасибо моей бабушке. Наверное, поэтический дар передаётся по наследству.

Мы оба едва заметно улыбаемся. Сейчас самое время подумать о бабушке.

– Ладно, – говорит Аруш. – Так как нам быть? Как мы будем выкручиваться на этот раз?

– Без понятия... Знаю только, что я должна была написать стихотворение о том, как выбраться из дьявольского логова монстра.

– Слушай своё сердце, Пенни. – Аруш бледнеет, но старается улыбаться.

Хвала шуткам, которые ведут нас вперёд. Что бы я делала, если бы Аруша здесь не было?

– В другой раз я обязательно что-нибудь напишу, – обещаю я.

– Тьфу, даже не говори про «следующий раз».

– Я не шучу.

Мы должны что-то придумать, поэтому я расправляю плечи, собираю остатки мужества, похлопываю себя по карману, где лежат семечки, и делаю шаг вперёд.

– Послушайте, – говорю я, надеясь, что эти рты меня услышат. – Нам нужно выбраться из этой комнаты. Как это сделать?

Я жду несколько секунд. Тишина.

– Э-эй, – пробую я ещё раз, подходя ближе. – Я спрашиваю...

Когда я подхожу, рты в стене молча открываются, как будто чувствуют, что я рядом. Они по-прежнему молчат, но открываются и закрываются, открываются и закрываются, как у птенцов, которые ждут, когда мама-птица принесёт им поесть.

– Ох, – вздыхаю я. – Похоже, они проголодались.

– И это пугает, – отвечает Аруш.

Но снимает рюкзак и расстёгивает молнию.

– Давай проверим, нравятся ли им мюсли.

Он достаёт из рюкзака один злаковый батончик и, развернув обёртку, приближается к стене ртов. Сначала они снова шевелят губами, но когда он подносит батончик к первой паре губ, они закрываются.

– Ну же, – говорит Аруш, придвигая еду поближе. Губы сжимаются плотнее.

Он протягивает батончик к другому рту, с брекетами. Этот рот тоже стискивает зубы.

Аруш ходит от одного рта к другому, и каждый раз происходит одно и то же. На стене как минимум тридцать, а то и сорок ртов, и все до единого отказываются от батончика мюсли.

– Как ты думаешь, что им нужно? – спрашивает Аруш.

Похоже, мы явно разбудили их своим присутствием, потому что, несмотря на то, что Аруш упорно пытается скормить ртам батончик, они продолжают открываться и закрываться, как клювы голодных птенцов.

– Ты хочешь сказать...

– Они здесь в качестве ступеней? – заканчивает за меня Аруш.

Наши мысли сходятся.

– О боже, я искренне надеюсь, что это не так, – говорю я.

Я опускаю взгляд на свое исцарапанное колено. Кровь уже не течёт, но, должно быть, когда мы убегали от скелета, глубокие порезы приоткрылись, потому что, когда я трогаю колено, на моём пальце отпечатывается небольшое пятнышко.

– Как же мне всё это надоело, – вздыхаю я.

– Мне тоже, – говорит Аруш.

И всё же я иду вперёд и подношу окровавленный палец ко рту, накрашенному чёрной помадой.

И с облегчением выдыхаю, когда губы плотно сжимаются. На всякий случай я проделываю то же самое с другим ртом. И снова рот отвечает отказом.

– Значит, они не каннибалы, – говорит Аруш. – Это... радует.

Я вытираю палец о край джинсов и возвращаюсь к каракулям на стене. Ответ должен быть где-то здесь.

Внимательно вчитавшись, я нахожу то, что, как мне кажется, похоже на начало одного из моих ранних стихотворений. Оно сливается с остальными строками, и его трудно различить. Я пробегаю глазами по словам, ища конец стихотворения.

– Эй, подожди-ка секунду!

– Ты что-то нашла? – спрашивает Аруш.

– Думаю, да. Кажется, одно из слов в этом стихотворении неправильное.

Я указываю на надпись чуть выше наших голов, на стене, где должна быть дверь.

– Видишь, вон там? Где написано «умри»?

Аруш не сразу находит нужную строчку. Он бормочет что-то себе под нос, а затем, когда наконец замечает её, начинает говорить громче.

– «А когда налетит ураган, умри». Это ты написала?

– Там должно быть «крепись».

– «Крепись»?

– Ага.

Затем Аруш распахивает глаза и поднимает брови.

– Крепись... Как брекеты?

– Что?..

– А это стихотворение у тебя с собой? – спрашивает он. – В твоём блокноте?

– Да, у меня в блокноте все мои стихи. А что?

– Что, если они... Да нет, не бери в голову, это глупая идея.

И тут я начинаю понимать. Аруш видит, что я думаю о том же, что и он. В один голос мы говорим:

– А что, если они едят стихи?

И, надо сказать, наш план выстраивается сам по себе, кирпичик за кирпичиком, и неправильные слова подсказывают нам, какое стихотворение какому рту подходит.

– Да! – восклицает Аруш, подпрыгивая на месте от радости.

Я скорее снимаю сумку с плеч и достаю блокнот с подсолнухами. Как много слов он хранит! Некоторые слова, возможно, однажды смогут вылиться во что-то стоящее. Некоторым никогда не будет суждено попасть кому-то на глаза.

Я открываю блокнот на стихотворении со словом «крепись». Мои пальцы сжимают верхнюю часть страницы, собираясь вырвать её, но я не решаюсь. Неужели я действительно хочу порвать свой блокнот?

Аруш догадывается, о чём я думаю.

– Послушай, – говорит он. – Прости меня, я и сам понимаю, что всё это полный отстой. Но помни, что у тебя впереди ещё куча стихов. – И он слегка похлопывает меня по макушке.

Я невольно улыбаюсь.

– Спасибо.

Стоит ли пожертвовать своими стихами ради того, чтобы продолжить эту борьбу и вернуть моих родителей? Я знаю ответ и, ни на секунду не задумываясь, одним быстрым движением вырываю страницу.

На этот раз, когда я подношу страницу ко рту с брекетами, губы размыкаются, и рот распахивается широко-широко. Это такое личное дело – вот так изливать кому-то свои чувства в стихах. Даже более личное, чем пойти на съедение в эти голодные рты. Но, как сказал Аруш, у меня впереди ещё полно стихов. В отличие от крови, думаю я, стихи не убавляются, когда ты расстаёшься с ними. Вернее, они даже не покидают тебя. Поэзия всегда будет с нами. Может быть, если мы переживём всё это, я напишу об этом стихотворение.

И я протягиваю листок с моими строчками. Рот хватает бумагу зубами и тщательно пережёвывает её, как кролик, жующий капустный лист. Затем губы поджимаются и втягиваются обратно в стену, пока внезапно рот с брекетами не исчезает, оставляя лишь пустое место на голом цементе.

– Неплохо, – говорит Аруш.

Во мне как будто переключили рычаг скорости. Теперь нужно спешить. Когда мы поняли, как выбраться из этой ужасной комнаты, я хочу покончить с этим как можно быстрее. Если мы сможем очистить стену от ртов, то окажемся на шаг ближе к выходу из лабиринта Творца Страха. На шаг ближе к маме и папе.

Я вырываю из своего блокнота два стихотворения, которые кажутся мне наименее позорными.

– Вот, – говорю я, поспешно протягивая их Арушу. – Посмотри здесь.

Аруш кивает и берёт страницы. Я вырываю пару листков с теми стихами, которые лучше никому не видеть. Я перевожу взгляд со страницы на страницу, со страницы на страницу, пытаясь найти совпадение.

– Я знаю, что сейчас не самое подходящее время, – говорит Аруш, просматривая мои страницы. – Но ты действительно молодец.

Я опускаю взгляд на обложку своего блокнота с подсолнухами.

– Спасибо, – отвечаю я. – Продолжай искать.

Следующие пару минут мы работаем в тишине. Немного погодя начинаем втягиваться в процесс и вскоре замечаем подходящие слова.

– Нашёл! – восклицает Аруш. Он поднимает одну из страниц, сравнивая строчки на бумаге с надписью на стене слева. – Здесь написано «лиловый», а у тебя – «оранжевый».

Он поворачивается к стене ртов и подходит к губам, накрашенным ярко-оранжевым блеском. Рот широко открывается, съедает страницу, а затем тоже сжимается и исчезает в стене.

Мы находим всё больше совпадений.

В строчках нам встречаются слова «сморщенный» и «готический». «Пухлый» – для самых полных губ, «печальный» – для рта с понуро опущенными уголками. Поиски отнимают у нас тонну времени и усилий, и когда сил уже почти не остаётся, мы пытаемся вложить чистый лист в один из ртов, просто чтобы проверить, что из этого выйдет. Он жадно прожевывает бумагу, но остаётся на месте. Рты растворятся в стене, только если мы подберём для них подходящее стихотворение. Похоже, нет лёгкого пути, чтобы выбраться из этой комнаты.

В конце концов ртов остаётся совсем немного. Мы соотносим слово «тесный» со ртом с плотно стиснутыми зубами, а «остаётся» – со ртом с чем-то зелёным между зубов, вроде шпината. Каждый раз, когда рты сжимаются и исчезают в стене, я чувствую, как у меня сводит живот.

И вот прямо в центре стены остаётся только один рот – крошечный ротик младенца.

– Какие слова мы ещё не использовали? – спрашиваю я, оглядываясь по сторонам.

– Думаю, вот эти. Я пытался следить. – Аруш показывает на какие-то каракули возле плинтуса. Я вчитываюсь в строчки и, когда понимаю, что это за слова, не могу удержаться от смеха.

– Божечки! – восклицаю я. – Это же моё самое первое стихотворение! Я написала его давным-давно. До того как... до того как стала бояться показывать людям свои работы. Конечно, его нет в моём блокноте, но я его помню.

Я снова смотрю на слова. В стихотворении не хватает последней строчки. Поэтому я открываю чистый лист у себя в блокноте. Я записываю стихотворение по памяти... «Розы не алы. Цвет фиалок не синий». Затем я дописываю последнюю пропущенную строчку.

Моё сердце наполняется нежностью, когда я смотрю на свои первые скромные и слишком старательные попытки написать стихи. Это стихотворение долгие годы висело на холодильнике в бабушкином доме.

Вот так. Мама и папа, я иду к вам. Я осторожно подношу страницу к детским губам. Как и другие, этот рот съедает стихотворение без остатка. Но на этот раз, вместо того чтобы исчезнуть, рот начинает медленно увеличиваться. Он растёт и открывается, открывается и растёт, пока нижняя губа не достаёт до пола. Горло поднимается всё выше и выше, пока пищевод не становится похож на тёмный сырой коридор.

Вскоре распахнутый рот становится настолько широким, что в него можно войти.

Выигрыш есть – можно поесть

Мы вдвоём входим в открытый рот. Я пытаюсь думать о мерцающем оранжевом свете впереди нас, а не о зубах, смыкающихся за нашими спинами, или о чём-то мягком, хлюпающем под ногами (я изо всех сил стараюсь не представлять, по чему именно мы идём, но мне кажется, что мои крошечные туфельки ходят по моему собственному языку и спускаются по задней стенке горла).

И вот мы в конце тёмного, влажного туннеля. Мы проходим через окошко света в большую комнату с богато украшенными подсвечниками и горящим камином. На самом деле камин у нас за спиной, как будто мы только что спустились в него по дымоходу. В другом конце комнаты стоит ещё один камин. Под ногами у нас мягкий и пышный красный ковёр.

В центре комнаты – большой деревянный стол с самыми изысканными блюдами, которые я когда-либо видела, – ростбифом и ветчиной, картофельным пюре, брокколи и цветной капустой, с сыром, подносами с виноградом и ягодами.

А там, по другую сторону стола, стоят наши родители. Мой разум пытается осознать то, что я вижу. Мама? Папа? Они здесь? Уже? Мы победили?

А где Творец Страха?

Из груди Аруша вырывается сдавленный всхлип.

– Мама, – произносит он.

Он бросается вперёд, на бегу спотыкается и чуть не опрокидывает кувшин с яблочным сидром.

Пока Аруш обхватывает маму за талию, а его папа обнимает их обоих, я медленно обхожу стол и направляюсь к своим родителям. Они улыбаются.

– Мама? Папа?

– Привет, солнышко, – говорит мама.

– У нас получилось? Как вы?

– Конечно, получилось, – говорит папа.

Я проверяю их глаза. Кажется, они нормальные. По крайней мере, не пустые, как раньше. В свете камина они кажутся особенно яркими, а кожа вокруг них – более гладкой. Морщины тревоги разгладились.

– Где вы были? – спрашиваю я, борясь с жжением в глазах.

Папа заключает меня в объятия, и я прижимаюсь к его груди.

– Мы ждали тебя, – отвечает он.

Правда?

Я вдыхаю, пытаясь уловить тот цветочно-земляной аромат, которым пропитана папина одежда. Но его рубашка чистая. В самом деле, она ничем не пахнет. Может, она новая?

Я делаю шаг назад и смотрю на маму. Она кладёт руку мне на голову, гладит по волосам.

Вопросы продолжают капать в мой мозг, как вода из протекающего крана. Я всё ещё в замешательстве, и каждая капля напоминает о чём-то ещё, что совершенно не важно. А как же Творец Страха? А как же дверь в сердце дома? Где все остальные, кого он съел? Я так сильно хочу, чтобы весь этот кошмар поскорее закончился, чтобы кто-то другой наконец обо всём позаботился, но вопросы всё прибавляются. Они не дают мне покоя, и я задаю самый отчаянный из них:

– Теперь мы можем вернуться домой?

Мама смеётся странным, пронзительным смехом, похожим на звон хрусталя.

– Конечно, милая, – говорит она. – Но разве ты не хочешь сначала подкрепиться? Ты, наверное, умираешь с голоду, и мы приготовили всё это специально для тебя.

Должно быть, родители Аруша говорят то же самое, потому что его папа усаживает Аруша за стол. Они садятся по обе стороны от него, и мама Аруша принимается накладывать ему в тарелку полные ложки всего, что только можно. Она отрезает толстый кусок жаркого.

Разве Аруш не говорил, что в их семье не едят мясо, особенно красное? Или сегодня решили сделать исключение?

Мама и папа подводят меня к другому концу стола и усаживают между собой, напротив Аруша. Я отчаянно не хочу этого признавать, но мой желудок сводит от неуверенности. Что-то здесь явно не так.

Мама начинает накладывать мне на тарелку щедрые порции еды.

– Скажи, пап, – говорю я, сглатывая. Пожалуйста, пусть всё будет хорошо, пусть Творец Страха уйдёт. – Какой твой любимый цветок сегодня?

Папа улыбается мне во весь рот.

– Ох, слишком сложный выбор, – отвечает он. – Они все прекрасны.

– Нет, пап, скажи, пожалуйста.

– Ты, – говорит он, гладя меня по голове. – Ты мой любимый цветок, Пенелопа.

– О, нет-нет, пап, не так.

Он поворачивается к своей тарелке.

– Ешь, – говорит мне мама.

Аруш подносит ко рту полную ложку картофельного пюре.

– Аруш, стой! – кричу я громче, чем хотелось.

Ложка Аруша застывает в воздухе.

– Ты что-нибудь ел? – говорю я.

– Что? Нет, ещё нет. А почему? Что происходит?

– Это не они, – хочу сказать я, но мой голос превращается в хриплый шёпот.

– Что-что?

Я сдерживаю жгучие слёзы, подступившие к глазам. Откашливаюсь.

– Это не наши родители.

Папина рука сжимает моё плечо мёртвой хваткой. Я вскакиваю со стула, прежде чем он успевает вцепиться в меня ещё сильнее.

– Разумеется, мы твои родители! – говорит он.

– Ну конечно, мы твои родители! – вторит мама. Она тоже встаёт со стула и наклоняется ко мне. – Ты просто устала, солнышко.

– Что ты такое говоришь? – Аруш пристально смотрит на меня, почти прожигая взглядом насквозь. Его голос звенит от возмущения, но его можно понять. Это звучит жестоко, и, возможно, ничего этого не случилось бы с его родителями, если бы не я. Но он должен мне поверить. Должен. Я не могу оставить его здесь. Он погибнет или того хуже... Потеряет душу. Как я смогу пройти лабиринт – справиться с Творцом Страха – без него?

– Аруш, прошу тебя, – говорю я. – Подумай. Я знаю, это ужасно, но подумай. Посмотри на свою тарелку.

Он опускает взгляд на еду. На толстый кусок жаркого, по которому стекает мясной сок. Он смотрит на свою маму. Долго смотрит на неё. Она окидывает его взглядом сверху вниз, неестественно широко улыбаясь.

– Это... это... – Он отказывается верить в происходящее так же, как и я. Пытается найти оправдания. Потому что это невыносимо тяжело – найти наконец наших родителей, а потом снова потерять. Как тащить на спине полный рюкзак кирпичей.

Когда Аруш снова поднимает на меня взгляд, его глаза полны слёз. Он снова смотрит на своих родителей.

– Нет, – шепчет он.

– Аруш, – говорю я.

Он тут же громко и сердито ругается и со звоном швыряет ложку в тарелку, разбрызгивая картофельное пюре во все стороны. Я боюсь, что ругательство адресовано мне, и он в ужасе от того, что я заманила его в эту ловушку, но он, стиснув зубы, произносит:

– Я хочу засунуть эту долбаную ложку в долбаную глотку Творца Страха!..

– Аруш, сынок, – говорит его отец, протягивая руку. Но Аруш вздрагивает и отталкивает её. Он выскакивает из-за стола и несётся ко мне. Его руки сжаты в кулаки до побеления костяшек, по щекам скатилась пара слезинок.

Четверо лжеродителей направляются к нам, обнажив волчий оскал.

– Успокойся, – говорит лжемама Аруша. – Вы столько всего пережили!

– Ты просто немного запуталась, – говорит моя лжемама. – Иди поешь и отдохни.

Я лихорадочно оглядываю комнату в поисках выхода. Здесь тоже нет ни дверей, ни окон. В комнате есть стол, камин, через который мы вошли, и ещё один камин у противоположной стены, и ещё несколько висящих почти под потолком портретов знаменитостей. У нарисованных лиц широко раскрытые глаза, как будто все эти люди долго сидели в одной позе, ни разу не моргнув. Между портретами висят десятки оленьих рогов и голов мёртвых животных – енотов, лосей, пум, – и у всех оскаленные пасти. Раньше я ничего этого не замечала. Как будто мою голову заполнил туман, мешающий мне видеть всё вокруг, кроме того, что я хотела видеть в этом запутанном лабиринте Творца Страха – моих родителей. Но теперь, когда я вижу, что меня окружает, чем больше я замечаю, тем более зловещим и нереальным всё это кажется.

– Что нам делать? – шепчет Аруш. Похоже, он тоже замечает отсутствие двери.

Ещё одна ловушка, из которой нам нужно выбраться.

Я уже не пытаюсь говорить тише. Сейчас бесполезно пытаться перехитрить этих фальшивок, кем бы они ни были, главное – сбежать отсюда. Ситуация точь-в-точь повторяет историю с побегом от скелета с ключом на пальце.

– Нам нужен второй камин, – предлагаю я. – Один камин для входа, другой – для выхода. Если у нас получится.

– Но там огонь! – отвечает Аруш. От его слов пламя в дымоходе поднимается выше.

Лжеродители делают ещё один медленный шаг в нашу сторону.

– Иди сюда, Пенни, – говорит лжепапа.

– Ты не мой папа, – отвечаю я. – И ты не моя мама.

– Ну что ты, мы же твои родители, – говорит лжемама.

– Отойди от меня! – кричит Аруш своей фальшивой маме. – Где моя настоящая мама?

– Я здесь, – отвечает подделка.

– Ты ненастоящая! – восклицает Аруш. – Ты ненастоящая.

Он выкрикивает это как мантру, и я присоединяюсь к нему.

– Ты ненастоящая. Ты ненастоящая.

И пока мы повторяем эти слова всё громче и громче, четыре существа, приближающиеся к нам, начинают меняться. Их неестественно яркие глаза загораются красным светом. Они широко улыбаются, обнажая острые зубы. Я смотрю, как искажаются лица мамы и папы, пока передо мной не оказываются монстры в масках.

Я хватаю Аруша за руку.

– Быстрее в камин! – снова кричу я.

Я оттаскиваю его подальше и веду вокруг стола так, чтобы он оказался между нами и фальшивыми родителями. Я хватаю миску с картошкой и, размахнувшись, швыряю её, попав моему лже-папе в плечо, но это его не останавливает. Монстры подбираются к нам, их звериные пасти распахиваются всё шире. Я изо всех сил тащу Аруша к камину.

– Но там же огонь! Огонь! – не унимается он.

Чем ближе мы подходим, тем выше взмывают языки пламени. Огонь ослепительно-яркий, и я чувствую, как мою кожу обдаёт жаром.

– Если эти твари на самом деле не наши родители, то и огонь тоже ненастоящий, – решительно произношу я.

Мы бросаемся в камин, спасаясь от клыкастых фальшивых родителей с горящими глазами, и я очень надеюсь, что права.

Неправильная ярмарка

Когда Аруш немного успокаивается, он по-прежнему кажется печальным, но, тяжело вздыхая, слегка кивает мне. Мы встаём, глядя на мигающие огоньки и прислушиваясь к бренчанию музыки. Около минуты я пытаюсь прийти в себя и понять, что только что произошло, но теперь, когда я смотрю по сторонам, у меня внутри всё переворачивается при мысли о том, что под этими неоновыми огнями мне придётся столкнуться с новыми уловками Творца Страха. Семечко у меня в животе зашевелилось. Как будто оно тоже волнуется.

У нас под ногами трава, над головой беззвёздное небо, и если постараться, можно даже почувствовать лёгкое дуновение ветерка. Но трава выглядит как-то неправильно. Она такого же неестественно-зелёного цвета, как на поляне перед домом. Как бы отчаянно я ни хотела, чтобы мы в самом деле оказались снаружи, подальше от этого жуткого места, я в это не верю. Мне кажется, что трава, земля, небо, окружающий мир – всё здесь ненастоящее. Подделка. Фальшивое, как огонь, через который мы только что прошли, как фальшивые родители, их фальшивые угощения и фальшивые улыбки.

Мои семечки – настоящие – надёжно спрятаны в кармане, от постоянных поглаживаний они стали совсем гладкими. Я закрываю глаза и думаю о запахе пальто Садовника, о сочности жёлтого цвета в каждом лепестке подсолнуха. Я думаю о бабушке, читавшей мне стихи по вечерам, и о моих настоящих маме и папе, которые где-то рядом. О реальности.

Я открываю глаза.

– По-моему, мы до сих пор в доме Творца Страха, – говорю я. – А всё вокруг – всего лишь иллюзия.

Аруш вытирает глаза рукавом своей толстовки и делает глубокий вдох, от которого у него поднимаются плечи, и глубокий выдох, растянутый на несколько секунд.

– Да, – говорит он. – Мне тоже так кажется.

Теперь ясно, куда нам идти. Я киваю в сторону жутких огоньков.

– Пойдём туда, хорошо? – спрашиваю я. Хотя ничего хорошего во всём этом нет.

Аруш кивает. Мы вдвоём направляемся к огням. Долго идти не пришлось. Мы доходим до них быстрее, чем я ожидала, – быстрее, чем могли бы, если бы это место было реальным, если бы оно было соткано из чего-то большего, чем ночной кошмар.

Когда мы входим на ярмарку, над нами смеётся клоун-аниматроник с гротескными красными губами и нарисованными синими треугольниками над глазами. Его лицо подсвечено ярким неоновым сиянием. Глаза клоуна вращаются, а зубы оскалены. Мы идём по главной аллее. Кроме нас здесь больше никого нет. Ни единой души. Свет горит, аттракционы и развлечения продолжаются, но мы здесь одни.

Как будто Творец Страха взял типичную ярмарку и напичкал её ядом.

– Кстати, о несправедливости.

– Он чёртов злодей.

Лицо Аруша по-прежнему красное и сердитое.

– Напомни мне в следующем году сводить тебя на праздник Тыквы Джо, – говорю я. – Есть шанс, что тебе там понравится больше.

– Если мы выберемся отсюда, – отвечает Аруш.

Это первый и единственный раз, когда он засомневался в том, что мы выдержим это испытание, и у меня под ногами словно отозвалось эхо землетрясения. Я не совсем понимаю, что на это ответить, поэтому мы продолжаем идти вперёд по аллее.

Музыка звучит немного фальшиво. Как будто она играет из старых сломанных динамиков, но их нигде нет, и кажется, что звуки доносятся прямо с неба.

Здесь пахнет кукурузой, но если принюхаться, чувствуется запах рвоты. Мигающие огоньки и крутящиеся игрушки словно манят нас к себе. Справа от нас карусель. Она крутится медленно-медленно, и широко раскрытые глаза лошадок мерцают. Балки поскрипывают, когда лошадки поднимаются и опускаются, вверх и вниз. Понаблюдав немного, я замечаю, что их зубы ослепительно-белые и слишком крупные.

Чуть дальше слева от нас находится стенд, где можно пострелять из водяного пистолетика по движущимся мишеням. Мишени сделаны в форме человеческих лиц. Хотя очереди в тир нет, один из пистолетиков выпускает струю воды, которая попадает мишени прямо в голову. Но вода окрашена в красный цвет.

Здесь есть небольшая палатка в красно-белую полоску, над пологом которой висит вывеска «Зеркальный зал». Мне не хочется смотреть в зеркало, но, когда мы проходим мимо, я замечаю своё отражение. Всё моё лицо представляет собой пустое пространство. У меня нет ни глаз, ни носа, ни рта – вообще ничего, просто сплошное мясистое ничто.

Мы идём дальше. Перед нами ящик с марионетками, которые, кажется, следят за нами, когда мы проходим мимо. Мигающие огни отбрасывают тени, а музыка становится громче. Мы доходим до конца дорожки и останавливаемся перед входом на самый большой аттракцион на окраине ярмарки. Мы оба бросаем быстрый взгляд на вывеску.

– Супер, – раздражённо говорит Аруш. – Просто потрясающе.

Арочный вход перед нами освещён дрожащим пламенем двух факелов. В отличие от остальной части ярмарки за аркой не горит свет, а высоко над нами отчётливо виден силуэт петли американских горок.

На арке острым шрифтом, как будто это название сериала про серийного убийцу, написано название аттракциона – «Творец Страха».

Я беспокойно сглатываю.

Что-то мне подсказывает, что это не просто аттракцион. Думаю, это именно то, что приведёт нас в центр лабиринта. К самому монстру.

– Я абсолютно уверена, что он будет ждать нас по ту сторону этой штуковины, – говорю я Арушу.

Кажется, что фальшивая мелодия играет прямо у нас над головой. В мерцании изогнутых неоновых ламп буквы словно скользят по вывеске.

– Почему это случилось именно с нами? – внезапно выкрикивает Аруш, готовый ударить по вывеске кулаком. – Мои родители ни в чём не виноваты!

– Прости, – говорю я. – Я не знаю, что тебе сказать.

– Ненавижу! Ненавижу его! Как он посмел!

– Мне правда очень жаль, – отвечаю я.

Я ещё никогда не видела Аруша в таком состоянии. Его бьёт мелкая дрожь, как будто бурлящее внутри отчаяние пытается найти выход. Я чувствую, как паника начинает закипать во мне, как шипучая газировка, потому что вдруг это я его предала? Я знаю, чего ожидать от обычного Аруша, но от обиженного, разъярённого?.. Я боюсь, что он решит, что всё кончено, с него хватит, и уйдёт. Я боюсь, что его гнев обрушится на того, кто привёл его сюда...

– Я не жестокий. Я не... Я не хочу быть таким, но, блин!

Руки Аруша сжаты в кулаки так, что костяшки пальцев побелели.

– Я знаю, что ты не такой, – говорю я, пугаясь ещё сильнее по мере того, как Аруш свирепеет всё больше.

– Я хочу уничтожить его. Я... Я хочу причинить ему дикую боль, а ведь я ещё никогда не хотел никому сделать больно.

– Я знаю, но, Аруш...

– Неужели он добрался до них из-за того, что мы живём рядом? – Он сердито ковыряет землю носком ботинка, оставляя след. – Или потому что мы друзья?

После этих слов мы оба замираем.

Аруш перестаёт бушевать. Он смотрит на меня широко раскрытыми ошеломлёнными глазами.

У меня сердце уходит в пятки, и я бы хотела, чтобы оно превратилось в тяжёлый свинцовый шар, который утянет меня глубоко под землю.

– Я не то имел в виду, – лицо Аруша виновато бледнеет. – Прости меня, Пенни. Я правда не это хотел сказать.

Он делает шаг ко мне, и я испуганно съёживаюсь. Это я во всём виновата, только я.

– Пенни, я не должен был этого говорить. Это совсем не то, о чём я на самом деле думаю. Просто... это место. Оно ужасное, просто отвратительное!

Я сглатываю. Это я привела его сюда. Я всему причина. Я не могу позволить Творцу Страха отнять у меня и его тоже. Я не могу, не могу, не могу.

Глаза Аруша блестят от слёз и сияния неоновых ламп.

– Он забрал мою маму, – говорит он прерывистым голосом.

Вот она, самая глубокая душевная рана. Возможно, это сильнейшая боль, которую он когда-либо испытывал, и я понимаю его. Вот в чём дело, а не в том, что он винит меня в случившемся. Немного погодя мои сжатые плечи постепенно расслабляются. Я киваю.

– Ничего страшного.

– Пенни, – говорит Аруш, – я не жалею, что согласился, как бы ужасно всё это ни было. Я не жалею, что пошёл с тобой.

Я киваю.

– Спасибо, – говорю я.

– Прости меня, – говорит он.

– Я понимаю. Ты прав насчёт этого места. Оно... оно сбивает с толку.

Мы оба делаем глубокий вдох.

– Тогда, пожалуй, нам стоит поторопиться и придумать, как отсюда выбраться, – говорит Аруш.

– Хотя бы куда-нибудь.

– Куда-нибудь, где будет поприятнее, чем здесь, – добавляет он. – Например, в тюрьму.

– Точно, – говорю я.

Но мы не двигаемся с места.

– Ты когда-нибудь была на американских горках? – спрашивает Аруш, глядя на тёмную трассу, возвышающуюся вдалеке.

– Нет, – отвечаю я. – Терпеть их не могу. Никогда на них не каталась.

– Я тоже, – признаётся он.

Каждая частичка моего тела не хочет двигаться. Как будто даже мои ноги знают, что всё будет кончено. Последний путь в непроглядную тьму. Дорога в один конец.

– Что ж, всё когда-нибудь случается в первый раз, – говорит Аруш.

И в последний раз тоже, думаю я, но по крайней мере теперь Аруш снова похож на прежнего себя. Я заставляю свои окоченевшие ноги двигаться, и мы вместе шагаем к американским горкам. Навстречу Творцу Страха.

Когда мы делаем шаг вперёд, по обе стороны от нас загораются новые факелы, освещая ближайшие несколько метров. В первый раз я вздрагиваю, но с каждым шагом всё больше факелов освещает наш путь к аттракциону. С каждым новым факелом появляются новые тени.

Наконец загорается последний источник света. На этот раз это гигантский прожектор, направленный на ступеньки, ведущие к деревянной площадке и трассе с горками. Пылинки танцуют в резком свете прожектора, и мир за пределами освещённого круга кажется ещё более тусклым.

Мы видим, как из темноты выезжает пустой поезд с ярко-красными вагончиками и двумя фарами, похожими на горящие красные глаза. Поезд медленно ползёт вперёд, как угорь, а затем со скрипом останавливается. С шипением, похожим на звук спущенной шины, расстёгиваются ремни безопасности.

Я смотрю на Аруша. Нам не нужно говорить вслух, потому что мы оба думаем об одном и том же: забраться в этот жуткий поезд-ловушку – единственный способ спасти наших родителей. Но я не уверена, что нам выпадет этот шанс. Я чувствую, что моя надежда сжалась до крошечной спички, которой едва хватает, чтобы осветить один шаг.

Но я смотрю на Аруша, и он быстро сжимает мою руку.

– Единственный выход – это пройти напролом, – говорит он.

Кивнув, я сжимаю его руку в ответ.

Мы делаем шаг на ступеньку.

Один шаг ради спасения наших родителей.

Один шаг ради всех остальных, кого забрал Творец Страха. Ради нас двоих и ради тех, кем мы должны стать, если хотим победить.

И вот мы поднимаемся на площадку.

– Ладно, – говорит Аруш.

В вагончике два места. Аруш садится вперёд; я всей душой ненавижу американские горки, и моё сердце так сильно колотится, что я боюсь, как бы оно не выскочило из груди. Но Аруш протягивает руку и поддерживает меня, когда я сажусь рядом с ним. Мы занимаем свои места.

Сначала ничего не происходит. Проходит довольно много времени, и я уже хочу повернуться к Арушу и спросить, не кажется ли ему, что нам нужно что-то сделать.

Затем в одно мгновение повсюду загорается свет, как в доме после отключения электричества. Красные фары поезда вспыхивают и искрятся, и внезапно перед нами появляется трасса. Ремни безопасности опускаются на нас с громким лязгом и защёлкиваются.

Теперь нам точно не выбраться.

Из динамиков в подголовниках доносится громкая неприятная музыка. Она звучит так оглушительно и близко, что мне хочется заткнуть уши, но ремни с толстой подкладкой на плечах не дают мне это сделать.

Затем музыка стихает, и мы слышим детский голосок – высокий, быстрый, возбуждённый, как у ребёнка, который выпил мамин энергетик.

– Привет, друзья! Добро пожаловать! Приглашаю вас на аттракцион! Вы готовы, друзья? Вы готовы орать во всё горло? Вы готовы к тому, что у вас захватит дух? Вы готовы пожалеть, что родились на свет?

Я изо всех сил сжимаю ручки ремней безопасности. Голос и музыка внезапно обрываются. На секунду мы застываем в этой жуткой гробовой тишине.

И тут мы срываемся с места. Поезд разгоняется так быстро, что моя голова откидывается назад, ударяясь о подголовник. Музыка снова пронзительно гремит. Мне хочется закричать, но у меня перехватывает дыхание, прежде чем я успеваю издать хоть звук. Ледяной ветер дует мне прямо в лицо. Я с трудом могу дышать, потому что воздух бьёт в рот, в нос и глаза, не говоря уже о том, что страх сковал мышцы, от чего руки и лёгкие немеют. Каждая частичка меня хочет, чтобы этот ужас закончился, но мы мчимся всё быстрее и быстрее. Наконец мне удаётся сделать пару вдохов, а потом мы стремительно огибаем повороты, с грохотом описываем узкие круги, поднимаясь всё выше и выше по крутому склону.

– Мёртвая петля! – кричит Аруш, перекрикивая музыку, вой ветра и стук колёс.

Мы медленно, очень медленно поднимаемся наверх. Земля под нами кажется невероятно далёкой, но трасса продолжает уходить всё выше и выше, в пустое небо. Я хочу крепко зажмуриться, но ещё больше я боюсь не увидеть, что нас ждёт. Чем выше мы поднимаемся, тем медленнее движется поезд, пока наконец мы не оказываемся на вершине склона.

О боже, о боже, о боже. Теперь я могу кричать. Взобравшись наверх, мы начинаем скатываться с другой стороны. Мы оба вопим так громко, что едва не срываем голос, и мне кажется, что все мои внутренности взлетают на воздух. Затем мы влетаем в петлю. В этот момент я закрываю глаза, и всё проходит невероятно быстро, но я чувствую, как у меня кружится голова, как кровь приливает к мозгу и как центробежная сила вдавливает меня обратно в кресло, когда мы переворачиваемся вниз головой. До меня доносится бормотание Аруша.

– Всё хорошо, всё хорошо, – уверяет он сам себя.

Аттракцион не останавливается, мимо проносятся огни. Мы разворачиваемся на поворотах, подпрыгиваем вверх-вниз, трясёмся на своих сиденьях, спускаемся с холмов, от которых у меня снова перемешиваются все внутренности. Кажется, мы возвращаемся назад, приближаясь к ярмарочным огням.

Вскоре мы медленно поднимаемся на другой высокий, смутно различимый холм.

– Постой! – кричит Аруш. – Разве это не тот же самый холм?

В темноте трудно что-то разобрать, но то, что я вижу за ослепительными неоновыми огнями, кажется мне знакомым. Эти огни, крутой холм, тени, которые ни с чем не спутаешь...

– Похоже, что да! – кричу я Арушу.

– Но я не заметил площадку, – отвечает он.

Мы снова поднимаемся на вершину холма, летим вниз и снова попадаем в петлю. На этот раз я приоткрываю глаза, стараясь не запутаться, где верх, а где низ, глядя на рельсы под нами.

На этот раз, пока мы едем и мои внутренности привыкают к тому, что их швыряет из стороны в сторону, как в блендере, я высматриваю площадку. Я ожидала, что поездка приведёт нас куда-нибудь ещё – к Творцу Страх, – но, похоже, мы ездим по кругу. Мы снова повторяем тот же маршрут, но кажется, что площадка, на которую мы поднялись, просто исчезла.

Поезд всё мчится.

Мы снова и снова взбираемся на холм.

Нас снова и снова заносит в петлю. А это значит лишь одно – мы застряли.

И теперь у нас только один вопрос: как отсюда выбраться?

– Что нам делать? – кричу я Арушу.

– Не знаю! – кричит он в ответ.

Рельсы уходят за угол, меня по инерции толкает в сторону. Когда мы выпрямляемся, Аруш протягивает руку вперёд. Ветер бьёт мне в глаза, но я вижу, за чем он тянется. Перед нами небольшая панель, которую я раньше не замечала, с крошечной ручкой, размером с куклу. Похоже, это просто часть механизма американских горок. Спустя секунду Аруш зажимает ручку двумя пальцами и поворачивает защёлку.

Крышка панели откидывается. За дверцей находятся две вертикальные прорези, по одной с каждой стороны от нас. Между ними лежит большая золотая монета, надёжно закреплённая маленькими металлическими скобками. Монета больше серебряного доллара и переливается в свете огней. На ней выгравированы череп и надпись «Творец Страха».

Несколько секунд мы рассматриваем открытый отсек, монету и две прорези, пока пролетаем ещё несколько поворотов.

– Вот как мы спасёмся, – говорит Аруш.

Он прав. Я знаю, что он прав, но не хочу этого признавать. Я отказываюсь в это верить, потому что...

– Здесь только одна монета.

Я с трудом могу разглядеть Аруша из-за наших громоздких ремней, но, наклонившись вперёд, мне удаётся увидеть его глаза и верхнюю часть лица. Он тоже наклоняется вперёд, глядя на меня.

– Ты сможешь, Пенни, – говорит он.

– Нет, нет, нет!

Ветер сушит мои глаза. Нам приходится кричать, чтобы слышать друг друга сквозь свист ветра и лязг металла.

– Я не брошу тебя. Мы так не договаривались. Я не могу оставить тебя одного!

– Нет, можешь, – настаивает Аруш.

– Но одна я бы никогда не прошла весь этот путь, – говорю я, чувствуя, как в глазах начинает щипать. – Ты сообразил, где найти костяной ключ. Ты выбрал комнату под номером семь. Даже здесь, с этой дурацкой затеей с монетами, именно ты придумал, как спастись!

– А ты раскусила фальшивых родителей! – кричит он. – Догадалась, что еда и огонь в камине ненастоящие. Ты разгадала все загадки.

Я дрожу, и дело не только в американских горках. Я не могу достать семечки из кармана. Я не могу вспомнить слова из лучшего стихотворения моей бабушки. И почему Садовник решил, что во мне есть всё необходимое, когда всё, что я могу в себе обнаружить, – это страх, страх и ничего кроме страха? Больше всего на свете я хочу свернуться калачиком и исчезнуть.

– Послушай, – говорит Аруш. Я смотрю на него. – Ты Пенни Хоуп. Ты можешь победить его.

Я сглатываю с такой силой, будто пытаюсь целиком проглотить ночное небо. Я уцелела в этом кошмарном месте только потому, что со мной был мой лучший друг, а теперь я должна действовать в одиночку? Бросить Аруша здесь? А вдруг Творец Страха победит, и я останусь лежать в грязи бесконечно одинокой, сломанной, окаменевшей монеткой, и мы все застрянем здесь до конца своих дней?

Но кто-то же должен продолжить этот путь. Как сказал Садовник: это мой монстр. Я не знаю, прав ли Аруш насчёт моих способностей, но я знаю, что именно я должна сделать. Я привела Аруша сюда. И я должна помочь ему выбраться. Я должна спасти его, моих родителей и всех остальных. Я должна встретиться лицом к лицу с Творцом Страха.

Возможно, это наш единственный шанс.

Хотя мы медленно поднимаемся на вершину, но оказываемся у подножия большого холма. Я уже сбилась со счёта, сколько раз мы проезжали здесь. По крайней мере, теперь я больше не буду бояться петляющих американских горок.

Я протягиваю руку, едва касаясь пальцами золотой монеты. Осторожно вынимаю её из крепления. Монета блестит в неоновом свете. Она холодная, с рифлёными краями. Мы приближаемся к вершине холма, и я в последний раз смотрю на Аруша. Он кивает.

Мои руки дрожат, а по щекам текут слёзы, которые тут же сдувает ветром. Каким-то образом мне удаётся опустить золотую монету в прорезь с моей стороны.

Я чувствую, как со звоном расстёгиваются ремни безопасности.

Мы опять на вершине холма.

Теперь, когда я отталкиваюсь, ремни взмывают вверх, и я свободна. Мы мчимся вниз по склону, к петле, и я совершенно беззащитна.

И когда мы переворачиваемся вверх тормашками, достигнув самой высокой точки, а под нами оказывается мир Творца Страха, я закрываю глаза и падаю.

Встреча с Творцом Страха

Творец Страха одет с иголочки.

На нём сшитый на заказ костюм кроваво-красного цвета и галстук в тон, идеально подходящие под цвет его горящих глаз. У него тёмные гладкие волосы, а ботинки начищены до блеска. Бриллиантовые запонки сияют в слабом, приглушённом свете; они того же цвета, что и его бледное восковое лицо. Он смотрит на меня, как змея на мышь, и весь его вид настолько безупречен, что он совершенно точно может победить меня в любой игре, в какую бы мы ни решили сыграть.

Я отступаю назад, пока не натыкаюсь на стену. Я не знаю, где я, знаю только, что оказалась на дне глубокой-глубокой ямы. Для земли стена слишком гладкая, а для камня – слишком мягкая. Высоко над нами – единственный проём, сквозь который слабо пробивается лунный свет, но его достаточно, чтобы понять, что мы с Творцом Страха находимся в каком-то колодце.

Я упираюсь ладонями в стену позади себя, не сводя с него глаз, но рюкзак давит на спину, и я чувствую твёрдый край блокнота, который каким-то чудом долетел сюда вместе со мной. Здесь холодно и тихо. Есть только одна дверь, и та за Творцом Страха.

Затем он начинает аплодировать. Медленно. Саркастично. С издёвкой.

– Что ж, – говорит он, посмеиваясь. – Вечер выдался весьма насыщенный.

Его голос звонкий, пронзительный, как лезвие заточенного ножа, и вся моя защита внезапно становится не прочнее папье-маше. Я хочу съёжиться и раствориться в стене, как те рты в комнате.

Внезапно Творец Страха приходит в ярость. Он делает шаг ко мне, его красные глаза сверкают.

– Ты думала, что можешь просто так войти в мой дом, а? В МОЙ ДОМ?

У меня начинают подгибаться колени. Нельзя было оставлять Аруша. Как я могла подумать, что справлюсь в одиночку?

– Ты такая же никчёмная, как и твои родители, – говорит Творец Страха, как будто я пылинка, которую он пытается стряхнуть со своего ботинка. – Не сказал бы, что мне удалось как следует ими полакомиться – их тонкие, хрупкие душонки не насытили бы и крысу.

Он кажется таким настоящим, со своими блестящими волосами и костюмом, но все его человеческие черты не складываются в единое целое. Внутри того, что кажется человеком, таятся острые шипы, когти и злоба. Он высосал души из моих родителей. И в любую секунду я могу оказаться следующей.

– Какое дивное представление я тебе устроил, моя дорогая! – говорит он. – После того самого Хеллоуина. Кстати, благодарю тебя за угощение. Тебе понравился мой маленький подарок? Или тебе больше по душе фокусы? Ты ведь сама пригласила меня в эту игру, крошка. И все твои ничтожные планы, эти слабые попытки бороться со мной были просто восхитительны. Такой лакомый кусочек! Теперь даже твой драгоценный Садовник бросил тебя из-за того, что ты ничего не стоишь. Ты, наверное, и сама догадалась?

Он подходит ближе, сверкая белыми зубами.

– Ты думала, что сможешь сразиться со мной в одиночку? Ты надеялась изменить финал этого кошмара? Я всё равно проглочу тебя без остатка.

Он заливисто хохочет, и громкое эхо вторит ему.

– Ты хоть раз в своей жизни поступала правильно? – говорит он.

Вот и всё. Я погибла. Я не могу вдохнуть. Перед глазами всё расплывается.

Это конец.

В животе пустота.

Я сжимаюсь в комок. И в эту секунду я чувствую, как семечки в моём кармане прижимаются к ноге.

Я кое-как засовываю дрожащие пальцы в карман. Рука трётся о ткань штанов.

Семена по-прежнему на месте.

«Я всегда буду рядом, – говорил Садовник. – Я никуда не уйду».

Как ни странно, каким-то образом моя рука хватает семечки, как спасательный круг, и я выпрямляюсь.

Творец Страха усмехается. Он подходит ко мне, но дверь всё ещё у него за спиной, словно он охраняет её. Нас разделяет пара метров, но мне всё равно кажется, что, нависая надо мной, он заполняет всё пространство. Дверь позади него деревянная, простая, но гладко отполированная, с изысканной резьбой и ручкой из кованого железа. Я что есть сил сжимаю в кулаке семена. Несколько секунд я заставляю себя заговорить, и в конце концов мне это удаётся.

– Там... – Я откашливаюсь. – Там твоё сердце, верно? Вот где спрятаны украденные души... Там мои родители.

Творец Страха снова смеётся. Мне кажется, или его зубы стали острее?

– О, какая ты забавная маленькая безделушка! Просто прелесть, как ты стараешься. – Его глаза вспыхивают. – Ты не угадала, моя сладкая.

Семечки вжимаются в мою ладонь, каждое из них напоминает о том, что говорили бабушка или Садовник и что наконец-то щёлкает в моей голове, обретая смысл. Я вспоминаю вечера, когда бабушка читала мне стихи. Как она спросила: «А вдруг ты сильнее этого монстра?» Я вспоминаю голос Садовника. «Он разрушает и искажает, – сказал он, – но не может созидать». Я думаю о фальшивых родителях в этом лабиринте хитрых фокусов и иллюзий. Я думаю о фальшивом огне, фальшивой ярмарке и комнатах, построенных из лжи и ловушек.

Праздник фальши.

Но семена у меня в руке настоящие.

Бабушка говорила, что я способна на большее. Садовник говорил, что Творец Страха не может творить так, как умею я.

И вот, оказавшись в этой яме, я, кажется, наконец-то поняла, что они имели в виду.

А ещё Садовник сказал, что я смогу найти Сад, когда он будет мне нужен больше всего на свете, когда я буду на грани отчаяния. Думаю, сейчас настал именно такой момент.

Потому что Садовник никогда не бросал меня. Творец Страха лжёт. Всё, что он говорит, – сплошная ложь.

Я цепляюсь за истину, за реальность. За семена в моём кармане. За маму и папу, мою настоящую семью. За Аруша, который оставался со мной, несмотря на горе. За бабушку и её стихи, её распростёртые объятия. И за жёлтый свет Сада, и за тепло Садовника, и за запах земли, и за яркие-яркие цветы, которые словно сияют изнутри. Держаться за всё это, как за лучик надежды, – всё равно что пытаться поймать туман, но я удерживаю эти мысли, как семечки подсолнуха. И когда я делаю шаг вперёд, Творец Страха отступает.

– Моя бабушка говорила, что я сильнее, чем ты можешь себе представить, – выпаливаю я.

Глаза Творца Страха сужаются. У меня такое чувство, будто мои руки были связаны, и слова Садовника и бабушки наконец развязали узлы, освободив меня.

Я продолжаю идти вперёд.

– Садовник сказал, что у меня уже есть всё, что нужно, чтобы победить тебя.

Бледное лицо Творца Страха побагровело от ярости. Он готов плеваться ядом. И в самом деле, между его зубами, похожими на клыки, мелькает раздвоенный змеиный язык. Он шипит, и звук эхом отражается от стен колодца.

Я подхожу ещё ближе.

– Садовник не бросил меня. Ты врёшь. Всё, что ты мне только что сказал, – ложь. И про дверь, и про души мамы и папы.

Мои глухие рыдания переходят в рык, позволяя кричать во весь голос, и я поддаюсь этому порыву. Я больше не трусливая мышка. Я грозный лев.

– И про меня ты тоже врёшь! Я не никчёмная. Во всём виновато это место. Весь этот дом – сплошная ложь! В нём нет ничего настоящего. Это всего лишь миражи. Попытка пустить пыль в глаза. Ты искажаешь, превращаешь, переворачиваешь с ног на голову, но не создаёшь что-то своё. Да я и не думаю, что ты вообще на такое способен.

Теперь облик Творца Страха исказился до неузнаваемости. Он ужасен. Он весь состоит из шипов и бледной, червивой плоти. У него острые клыки и когти, а наружу прорываются извилистые мышцы. Он словно жуткий гибрид человека, волка и змеи. Он двигается волнообразно и резко, именно так, как приходят кошмарные сны, но отчасти мне становится легче при виде его истинного обличия. Теперь я вижу, с кем именно я сражаюсь; больше никаких фокусов, больше никаких догадок о том, что на самом деле прячется у меня под кроватью. Он возвышается надо мной и издаёт пронзительный, первобытный вопль, который, кажется, доносится из недр земли, пробирая до самых костей.

Но слишком поздно.

Потому что я наконец-то поняла, о чём всё это время говорили мне бабушка и Садовник.

Я смотрю в его пылающие красные глаза.

– Ты никакой не творец, – говорю я. – В отличие от меня.

И я бросаю одно из семечек подсолнуха в его распахнутую пасть.

Визг стихает. Творец Страха неподвижно замирает, широко раскрыв глаза, словно из комнаты внезапно выкачали весь воздух.

В тот же миг он пристально смотрит на меня, словно видит меня впервые. Он потрясён. Через секунду его лицо искажает кривая гримаса, как у опоссума, пойманного среди бела дня. Он снова приходит в движение. А затем вспыхивает огнём. Его бледная, одутловатая плоть трескается от дрожащих языков пламени и расплавленной лавы под ногами. Его визг переходит в вой.

Вой, от которого раньше я бы пришла в ужас, но теперь, хотя бы на короткое мгновение, я знаю, кто я и что я сильнее его. Я слышу его вопль таким, какой он есть на самом деле. Но в нём нет ни силы, ни даже боли, лишь неудовлетворённая жадность. Это вопль разочарования, похожий на рёв капризного ребёнка, закатившего истерику.

От Творца Страха появляется всё больше и больше пепла. Его тело, состоящее лишь из обмана и подлых уловок, не справляется с чем-то таким настоящим, как семечко подсолнуха, и огонь пожирает его. Пока от него не остаётся даже пепла. Только несколько последних облачков дыма поднимаются сквозь отверстие наверху в ночное небо, как последние отголоски его яростного вопля.

Я выдыхаю и чувствую, как что-то покинуло меня. Гнилое яблочное семечко, которое так долго жило в моём желудке, уничтожено, распалось на части, точно так же, как и монстр, которого уничтожило семечко подсолнуха. Когда я выдыхаю, мне кажется, что вместе с воздухом я выдыхаю остатки семени зла, которые поднимаются в небо вместе с дымом. И мне так легко, как будто впервые за долгое-долгое время я наконец-то снова в своём теле.

А потом я остаюсь одна.

Только я, Пенни Хоуп, с моим пустым блокнотом и семечками подсолнуха. Всё вокруг неподвижно, не слышно ни звука, но это не зловещая тишина, в которой притаились монстры, а тишина покоя, как ровное, мирное течение воды. После этого безумного ада я хочу немного посидеть в этой тишине, которая теперь действует как бальзам для души. И ещё долго я пытаюсь понять, что только что произошло. Мне всё кажется одновременно и знакомым, и совершенно новым, как будто я наконец просыпаюсь от тяжёлого сна.

По каналу National Geographic иногда показывают документальные фильмы о том, как мощные лесные пожары уничтожают луга или леса, не оставляя ничего, кроме пепла и выгоревшей земли. Но потом сквозь землю пробиваются крошечные зелёные росточки. Едва раскрывшееся семечко с трепещущим тоненьким стебельком, который тянется к небу.

Вот что я чувствую.

Я раскалываюсь пополам, как семечко, и моя душа устремляется ввысь. Клубы дыма поднимаются в небо. Непохоже, что Творец Страха ушёл навсегда. Я всё ещё улавливаю краем глаза остатки дымовой завесы, словно они только и ждут, чтобы снова пеленой закрыть мне глаза. Но теперь моё зрение прояснилось, и я отчётливо вижу перед собой дверь, которую нужно открыть.

Прошло время

– Просто поставь миску рядом с раковиной, – говорит мама. – Я потом её помою.

Я беру пустую миску из-под картофельного пюре и ставлю её на стол. Папа уже загрузил почти всю посуду в посудомоечную машину. Я спешу обратно в гостиную, пока Аруш и его родители не ушли домой.

Сегодня вечером у нас праздник. Мама устроилась на работу менеджером по подбору персонала в книжном магазинчике в центре города. Правда, она сказала, что это не то, на что она рассчитывала, и что новая должность потребует немало усилий, но когда она это сказала, в её глазах заблестела новая, увлекательная мечта. Сегодня все в сборе: Аруш с семьёй, и бабушка тоже приехала. За корзинкой с апельсиновыми булочками она задала мне привычный вопрос. Шёпотом, по секрету:

– Ты ещё замечаешь какие-нибудь знаки, что монстр здесь?

Я непринуждённо отвечаю:

– Только дым без огня.

– Моя умница, – говорит бабушка, легонько потянув меня за косичку.

Я работаю над новыми стихами, может быть, назову один из них «Дым без огня». Надеюсь, это стихотворение будет намного лучше, чем те, что я скормила ртам в комнате под номером семь.

А ещё моё стихотворение для конкурса почти готово. Это сонет, который так любит бабушка. Но я слишком увлеклась и зашла так далеко, что теперь не знаю, что нужно исправить. Для этого нужен свежий взгляд со стороны. А значит, мне придётся показать свои стихи, слова из самых глубин моей души, и позволить кому-то прочитать их. Мне страшно.

Папа сидит в машине и ждёт, чтобы отвезти бабушку домой. Семья Банерджи прощается в коридоре. Младший брат Аруша нетерпеливо прыгает на ногах своего папы.

Никто, кроме меня и Аруша, не помнит дом в глухом лесу и всё, что случилось той ночью. В конце концов, наши души никто не похищал. Все разошлись по домам и заснули самым крепким сном в своей жизни, а на следующее утро мамины глаза снова стали изумрудно-зелёными и все занимались привычными делами. Мы с мамой купили кексы в пекарне, и карие глаза пекаря сияли счастьем. В доме престарелых я долго бродила по коридорам, пока не заметила Глэдис, и когда я увидела её голубые глаза, что-то разглядывающие на экране компьютера, то едва не обняла её и не разрыдалась от облегчения. Я даже не разозлилась, когда мистер Райтман отправил девочку к директору за жевание жвачки на уроке. Бабушка помнит, как я звонила ей в тот вечер. И при каждой встрече не забывает расспрашивать меня о монстрах на всякий случай.

Я выбегаю на дорожку у дома и стучу в окно с бабушкиной стороны. Она опускает стекло.

– Бабуля, – я сглатываю, – я работаю над стихотворением. Я постаралась взять за основу сонет, который, как ты сказала, тебе очень нравится. Мы с Арушем хотим отправить его на конкурс. Можно... ничего, если я попрошу тебя немножко мне помочь?

Бабушка улыбается и хлопает в ладоши, как будто это самая радостная новость в её жизни. Я никогда раньше не решалась просить кого-то помочь мне со стихами, но, мне кажется, можно начать с бабушки.

– О, моя милая Пенни, с удовольствием! – восклицает она. – Это большая честь для меня.

Папа подмигивает, и машина трогается с места.

Я думаю о словах бабушки и Садовника, которые помогли мне преодолеть этот лабиринт страха. Я бы не справилась без их помощи. Может быть, именно поэтому треугольник действительно самая устойчивая фигура: все его стороны надёжно прилегают друг к другу.

Я даже рассказала маме о некоторых своих кошмарах, и у неё возникла потрясающая идея. Мы решили разрисовать наволочки сюжетами из моих страшных снов. А потом я подумала, что, если кошмары вернутся, я могу нарисовать их на камнях и завернуть в наволочку, как поступают зоологи с ядовитыми змеями. Может, мама и не помнит зловещий дом, но я уверена, у нее в запасе есть куча идей, как победить всевозможных монстров.

Зато Аруш помнит всё. Он рассказывал, что катался на тех американских горках ещё очень и очень долго. Он петлял по рельсам, пока не потерял сознание и не очнулся на поляне. И, конечно, он не устаёт спрашивать, удалось ли мне снова встретиться с Садовником. И я всегда отвечаю, что нет, но не теряю надежду. Я ищу его. И всегда буду искать.

А пока я возвращаюсь к входной двери, прощаюсь со своим лучшим другом и, подняв ладонь перед лицом, шевелю растопыренными пальцами. Аруш с улыбкой повторяет за мной, и на его щеках появляются глубокие ямочки. Теперь это наше секретное рукопожатие.

– Кости, – говорит он.

– Пламя, – отвечаю я.

И мы даём друг другу пять.

– Странные вы, ребята, – говорит мама, и это лишь означает, что она рада нашим «странностям».

Позже тем же вечером мы с родителями смотрим «Бэйб: Четвероногий малыш» – мой новый любимый фильм, – и папа пытается изобразить поросячье хрюканье. Когда фильм заканчивается, я поднимаюсь по лестнице в спальню и, обернувшись, спрашиваю:

– Скажи, пап, какой твой любимый цветок?

Он откидывается на спинку дивана, складывая руки за голову.

– Хм. Думаю, сегодня я выберу цветущий ночной жасмин. Правда здорово, что есть такие цветы, которые распускаются только ночью? К тому же они потрясающе пахнут.

Мне хочется сказать: «Я так рада, что ты вернулся!» Я хочу сказать им обоим, что ради них я бы всё повторила. Но сдерживаюсь и отвечаю:

– Классно, пап!

– Ты что выберешь? – спрашивает он.

Я улыбаюсь, будто храню секрет, хотя, возможно, так и есть.

– Подсолнухи.

– Почти такие же яркие, как ты, – говорит папа.

Я медленно иду по лестнице к себе в комнату, думая обо всех стихах и садах в мире, а ещё о сладких угощениях, которые хочу приготовить.

И когда я поднимаюсь, дверь моей спальни светится.

Дорога в Сад

Он ждёт меня с распростёртыми объятиями.

– Ты справилась! – говорит Садовник хриплым от волнения голосом.

Я зарываюсь лицом в его широкое коричневое пальто.

– Ты молодчина, Пенни Хоуп.

Его объятия такие надёжные. Вот оно, моё живительное небо. Ожившие цветы.

– Как же я мечтала оказаться здесь! – говорю я. – Я так скучала по Саду.

– Чтобы попасть сюда, нужна всего лишь капелька надежды.

Садовник подмигивает.

– Вы говорите, прямо как моя бабушка.

– Она мудрая женщина.

Мы шагаем по полю. Я чувствую, как моя кожа впитывает лёгкий ветерок и жёлтый свет, и задумываюсь, не так ли происходит фотосинтез.

– Я сказала ему, что он просто сеятель страха. И что творить он не может.

Садовник кивает.

– Правильно.

– А вдруг он вернётся? – спрашиваю я.

Садовник снова кивает.

– Он жадный. И жалкий неудачник, который не умеет достойно проигрывать.

Мы всё идём и идём.

– Но ведь я просто Пенни Хоуп, – говорю я.

Садовник улыбается, и от его улыбки мне становится теплее, чем от солнечных лучей.

– Да, ты Пенни Хоуп, – соглашается он.

Я думаю о дыме, который поднимается над пеплом, оставшимся от Творца Страха. Он оседает в тени под деревьями. Ждёт, чтобы преобразиться, ждёт украдкой, ждёт, чтобы подкараулить меня, просочиться в мои мысли и затуманить их.

Если бы можно было вернуться сюда, в этот Сад, когда мне это понадобится...

– Когда я снова вас увижу? – задаю я привычный вопрос. – И этот Сад. Вы сказали «капелька надежды»... Я думала, чтобы попасть сюда, нужно быть на грани отчаяния, но, оказывается, есть способ проще?

Мы прошли мимо нашей скамейки, мимо высоких цветов, возвышающихся над нами, и теперь стоим у порога маленького домика. Садовник смотрит на меня, ожидая, что я сама найду ответ.

Я вспоминаю каждую деталь. Пустые глаза. Дом в тёмном лесу. Кости и пламя. Безжизненное дерево, покрытое вязкой, липкой смолой. Комната, где хранилось сердце Творца Страха. Неужели он может сравниться с этим чудесным местом? Как его уловки и трюки могли тягаться с живой реальностью?

Нет, они не идут ни в какое сравнение.

У меня есть ответ. Возможно, даже несколько.

Кажется, что даже цветы наклоняются ко мне, когда я говорю:

– Это место... этот Сад... Я всегда чувствовала, что он делает меня сильнее. Это правда? Где он на самом деле – снаружи или... внутри меня? Это настоящий Сад? Получается, это комната моего сердца, как комната с илистым деревом в доме Творца Страха?

Садовник не отвечает. Возможно, правда кроется и в том, и в другом: и внутри, и снаружи. Он тихо улыбается, берёт мои руки в свои ладони и насыпает мне ещё две пригоршни семечек, чтобы я всегда носила их с собой.