Глава первая

Июль для Василия Оттовича начался уныло. Как по метеорологическим причинам, так и по сердечным.

Начать следует с того, что погода в Зеленом луге к середине лета испортилась. На смену капризам мая и мягкому теплу июня пришли затяжные ливни и грозы. Дождь, хлещущий огромными каплями, от которых не спасали зонты, разогнал отдыхающих по домам. Отменились мероприятия на летней эстраде курзала. Опустела Вокзальная улица – остальные дороги Зеленого луга не были шоссированы, а потому непогода сделала их практически непроходимыми. Обитатели деревни укрылись в домах, но и те не всегда спасали. Более старые дачи, давно не видавшие ремонта, начали протекать, временами – прямо над кроватями своих обитателей, которых по утрам будил внезапный и непрошеный холодный душ. Одним словом, Зеленый луг вымер.

Но погоду Василий Оттович пережил бы легко. Уж что-что, а организовать себе тихий спокойный отдых он мог – благо, книжный шкаф Фальк обновлял сезонно, а незаменимая экономка Клотильда Генриховна проявляла подобную же прозорливость в отношении продуктов, посему способна была потчевать доктора разнообразными блюдами, ни разу не повторяясь, на протяжении недели. Фамильный дачный дом также стоял крепко, не выказывая намерений резко рассохнуться и дать течь. Крыльцо с верандой могло похвастаться солидной широтой, а потому позволяло устроиться за столом и меланхолично завтракать, глядя на молотящие по округе потоки воды и не боясь намокнуть.

Так что же не давало Василию Оттовичу покоя этим утром? Да, для читателей, по какой-то причине с ним незнакомых, пожалуй, стоит дать краткий словесный портрет нашего героя. Представьте себе античную статую Аполлона, обрядите ее в приличный и идеально сидящий летний костюм, зачешите бриллиантином растрепанные русые волосы, добавьте геометрически правильные тонкие усы – и вы получите весьма точное представление о том, как выглядит доктор Фальк, а также о причинах, почему женская часть населения Зеленого луга считает его несомненным украшением дачного поселка.

А грустен он был по одной простой причине: Лидия Николаевна Шевалдина, единственная дама, которой удалось-таки похитить его сердце, была вынуждена вернуться с матушкой в Сестрорецк. Ей и так удавалось откладывать это событие под все менее и менее благовидными предлогами. В ход шли здоровье («Доктор рекомендовал мне побольше гулять и дышать сосновым воздухом – а у нас в Сестрорецке теперь один дым от заводов»), досуг («Тут, говорят, театр приезжает, а искусство – это вещь возвышающая!»), фауна («А еще в Сестрорецке эти ночные сверчки! Я от них с ума схожу. Тут они, видимо, интеллигентнее»), суеверия («Я не дочитала одну книгу, взятую в курзале, а возвращать недочитанную – все-таки нехорошая примета») и физические увечья («Я слегка подвернула ступню в саду. Не видно, но очень чувствуется»). В принципе, Лидия Николаевна была права во всем (за исключением травмы, но страдательная походка удавалась ей крайне убедительно) – и воздух в Зеленом луге чище, и сверчки трещат тише, и книжки всегда стоит дочитывать, и даже театр действительно приехал. Фальк бросил взгляд на последний достихийный выпуск «Зеленолужского вестника», прочитанный от корки до корки, да так и оставшийся лежать на веранде. На обороте, где располагалась страница объявлений, крупные буквы буквально кричали:

Почтеннейшая публика!

Курзал имеет честь сообщить, что с июля по август на нашей сцене будут даваться спектакли под открытым небом.

Постановки будут проходить по субботам, в вечернее время, при благоприятной погоде.

Репертуар труппы, состоящей из артистов петербургских театров, составляют как душещипательные драмы, так и веселые водевили, популярные сценки из быта, французские комедии нравов и даже маленькие опереточные курьезы.

Особое внимание будет уделено новейшим пьесам современных авторов, равно как и изящной классике русского репертуара.

Событие само по себе нешуточное. До сей поры спектакли в Зеленом луге ставились исключительно силами любительских трупп, а качество их, скажем так, варьировалось. Причем варьировалось чаще всего от «ужасного» до «абсолютно кошмарного, оставляющего душевные шрамы на всю жизнь». Конечно же, доверия незнакомые артисты также не вызывали, но все равно вероятность увидеть нечто стоящее возрастала – даже при повальном увлечении петербуржцев театрами за качеством в столице следили, и совсем уж бездарей не держали даже откровенно экспериментальные кабаре, ютившиеся по подвальчикам.

Ираида Дмитриевна, мать Лидии, была, однако, непреклонна. Она уступала капризам дочери весь остаток мая и большую часть июня, но в конце концов ее терпение лопнуло. Шевалдина-старшая взяла два билета на поезд до Сестрорецка и никаких отказов не принимала. Василию Оттовичу даже не удалось их проводить. Ираида Дмитриевна соблюдала общественные приличия и вела себя цивилизованно, но при этом ясно давала понять, что не одобряет взаимной симпатии между Фальком и Лидией. Унаследовав от мужа-генерала значительное состояние, она планировала найти дочери куда более выгодную партию, чем обычный врач. Пусть даже вполне успешный, статный, с безупречной репутацией, солидной практикой и семейной аптекой на Васильевском острове. А потому Василию Оттовичу оставалось лишь грустно смотреть вслед удаляющемуся поезду с деревянного дебаркадера станции, место на котором он занял загодя и укрылся от зоркого ока Ираиды Дмитриевны за газетой.

Отъезд Лидии Фалька расстроил. Еще больше доктора расстроило то, что появление в его жизни сей взбалмошной и энергичной особы лишило его привычных удовольствий. Казалось бы, самое время наслаждаться интеллигентной леностью! Пациенты с мелкими болячками не бегают (ибо выходить под такие ливни желающих нет), тяжких ни у кого, по счастью, не открылось. Можно спать, читать, варить кофе, курить сигары и смаковать хороший коньяк – наилюбимейшие занятия Василия Оттовича. До сего лета. Привычные ритуалы как-то враз перестали приносить удовольствие. Спал он плохо, по утрам вставал неохотно, кофе варил из рук вон плохо, сигары вызывали кашель, книги – скуку, и даже коньяк – вот уж от кого он ожидал такой подлости в последнюю очередь! – отказывался смаковаться. По-врачебному склонный к самоанализу, Фальк пришел к неутешительному выводу: без Лидии рядом жизнь его утратила изюминку. Вкус. Цвет. Аромат. Ему даже стало несколько обидно – обычно по прелестям холостяцкой жизни начинают скучать, лишившись их после женитьбы. А вот ему никто не мешает, но радости от этого никакой...

– Чаю? – заботливо каркнула выглянувшая на веранду Клотильда Генриховна. Своей бесшумной походкой и пугающим внешним видом старенькая экономка регулярно доводила до предынфарктного состояния гостей и просто посетителей доктора, однако сам Фальк, привычный к ней с детства, оставался абсолютно невозмутим. Один из его приятелей, профессор истории Петербургского университета, утверждал, что в каком-то средневековом трактате наткнулся на гравюру с четырьмя всадниками апокалипсиса, один из которых был подозрительно похож на Клотильду Генриховну. Но Фальк не придавал этому значения.

– Благодарю, драгоценная. Пожалуй, откажусь, – блеклым голосом откликнулся Василий Оттович.

Экономка оглядела его взглядом, в котором соседствовали беспокойство и недовольство, но промолчала и вновь исчезла в недрах дачи.

Фальк мрачно обозрел окрестности дачи. Прошлая ночь вышла особенно ненастной. Вечером на пару часов вышло солнце, подарив обитателям Зеленого луга красивый закат и пару спокойных часов. Но как только стемнело, непогода вернулась с удвоенной силой. На море бушевал шторм. Ветер завывал так, что не спасали закрытые окна и беруши. Неудивительно, что стихия оставила свои следы в Зеленом луге. Молодое вишневое деревце на участке против дома доктора вырвало с корнями. У соседней дачки, давно не ремонтировавшейся, снесло часть черепицы с крыши и, кажется, выбило одно из окон. Словом – окружающая депрессия удивительным образом гармонировала с депрессией внутренней.

А вот кого душевные терзания, кажется, не беспокоили, так это председателя общества благоустройства Кунина. Зато сам Евлампий Аристархович регулярно беспокоил обитателей Зеленого луга своей кипучей деятельностью, которая, безусловно, шла на пользу дачной местности, но в процессе доставляла множество неудобств. Поэтому, завидев его на дорожке, ведущей от моря к Вокзальной улице, Василий Оттович пожалел, что прятаться внутри уже поздно – Кунин явно его уже заметил и взял курс к крыльцу докторской дачи.

Свой извечный белый курортный френч Евлампий Аристархович сменил на более сообразный погоде макинтош и резиновые сапоги. Даже побиваемый дождем и увязающий в грязи чуть ли не по колено, он умудрялся сохранять бьющую через край энергию (жизнерадостностью Фальк эту черту Кунина называть бы не стал). Евлампий Аристархович относился к тем людям, которые громко делают все – ходят, говорят, шмыгают носом, прочищают горло, едят. Да даже дышат, в конце концов! И его явление Фалька в это утро совсем не радовало.

– Василий Оттович, друг мой, у нас бедствие! – прокричал председатель, не достигнув еще крыльца.

– Да, Евлампий Аристархович, погода не радует, – кротко согласился Фальк.

– Да какая погода! – воскликнул Кунин, поднимаясь на крыльцо и громко топая ногами, отчего стекающая с его макинтоша вода быстро напрудила вокруг него солидных размеров грязную лужу. – Стихия, конечно, первостатейная, но сейчас не о ней речь! Хотя...

Он увидел поваленное дерево и поврежденную дачу напротив, извлек из-под плаща записную книжку с карандашом и начал лихорадочно что-то корябать на раскрытой страничке. Фальк не стал ему мешать – теплилась еще надежда, что Кунин отвлечется и помчится дальше, забыв о его существовании. Такое случалось, пусть и до обидного редко. Не повезло и в этот раз.

– Так вот, – вновь обратил внимание на доктора Евлампий Аристархович. – Я с раннего утра на ногах! Обходил деревню, записывал ущерб, нанесенный непогодой, знаете ли! И вот, на берегу, недалеко от беседки – она уцелела, никаких повреждений, если вам интересно, – так вот, на берегу у беседки я наткнулся на кораблекрушение!

– Да что вы говорите! – удивился Фальк.

– Представляете! Море выбросило на берег яхту!

– Команда пострадала? – деловито спросил Фальк.

– Не знаю! Судно не сильно пострадало, но выглядело пустым! Возможно, его сорвало с якоря у яхт-клуба! Готов поспорить, что яхту делали не на наших верфях! Иностранцам нельзя доверять ни в чем! Ох, не принимайте на свой счет, Василий Оттович, вы-то свой, а не какой-нибудь мошенник и прохиндей! В любом случае это экстраординарное происшествие! Я спешу к Александру Петровичу...

Александром Петровичем звали местного урядника Сидорова, удивительно компетентного и трудолюбивого мужчину несколько старше Фалька. Расследуя всколыхнувшую деревеньку майскую историю с серым монахом, полицейский и доктор как-то незаметно подружились.

– Но решили все-таки заглянуть ко мне... – тяжко вздохнул Василий Оттович. – Давайте поступим так: вы спешите дальше, а я схожу на берег и проверю, не нуждается ли кто в моей помощи.

– Я могу с вами! – браво вызвался Кунин.

– А кто тогда поставит в известность полицию? – слегка дрогнувшим голосом возразил доктор, которого уж точно не радовала перспектива осматривать место происшествия в компании председателя общества благоустройства.

– Вы правы, доктор! Тогда я к Сидорову! – воскликнул Евлампий Аристархович и сбежал с крыльца обратно под дождь.

– Постарайтесь нигде не задерживаться! – крикнул ему вслед Фальк. Во-первых, потому, что яхту могло выбросить на берег вместе с пострадавшей, а то и погибшей командой, что требовало вмешательства полиции. А во‐вторых, возможно, этим наставлением ему удастся спасти от общения с Куниным еще нескольких ни в чем не повинных дачников. Шутка ли – даже Клотильда Генриховна предпочитала не пересекаться с Евлампием Аристарховичем.

Сам Василий Оттович времени терять не стал. Под ливень выходить не хотелось, но, будучи ближайшим доктором к месту кораблекрушения, Фальк не мог позволить себе оставаться дома. А потому он натянул нелюбимый, но непромокаемый плащ, обул сапоги до колен (что вообще для него напоминало сделку с совестью) и поспешил на берег, морщась от звука чавкающей под ногами грязи.

Как и ожидалось, других людей по дороге он не встретил, хотя, по ощущениям, дождь потихоньку начал стихать. Однако дорога до моря, в погожий день занимавшая от силы пять минут неторопливой прогулки, на этот раз отняла у него все десять. Фальку приходилось прилагать все усилия, чтобы не завязнуть (оставив в качестве дани сапоги) и не поскользнуться, ухнув в лужу вместе с врачебным саквояжем.

Наконец впереди показалась белая беседка, отмечавшая начало приморского променада. Василий Оттович благодарно вступил под ее своды, скинул капюшон, вытер платком намокшее лицо и смог осмотреться.

Как и обещал Кунин, на пляже перед беседкой лежала яхта. На вид – солидная, крейсерская. Фальк прикинул, что в длину она будет футов сорок и где-то шесть в ширину ^[2]. Судно не опрокинулось – корпус лишь накренился на правый борт под углом где-то в 50 градусов. Над палубой возвышались две мачты. Задняя слегка покосилась, но не упала. Паруса были убраны, якорь – поднят и теперь свисал с борта.

За пеленой дождя, на фоне бурного серого моря и свинцовых туч севшая на берег яхта выглядела откровенно зловеще. Фальку вспомнились читанные некогда легенды об исчезнувшем экипаже «Марии Селесты» или о «Летучем голландце», проклятом вечно скитаться по океанам в безуспешных попытках обойти вокруг мыса Доброй Надежды на южном краю африканского континента.

Отогнав неуместные мысли, Фальк вновь накинул капюшон и заспешил по мокрому песку к судну. Подойдя поближе, он обратил внимание, что, за исключением царапин и потертостей, пробоин на выкрашенном в черный цвет корпусе не виднелось. Иллюминаторы выглядели целыми, но запотевшими, не позволяя заглянуть внутрь. С правого борта, рядом с носом судна, красовалось искусно выполненное изображение русалки и надпись: «Ундина».

Глава вторая

– Эй, есть кто живой? – крикнул Василий Оттович. Ответом ему стала тишина.

Доктор обошел вокруг яхты на случай, если кого-то из команды выбросило за борт от удара о берег, однако, к счастью или нет, пострадавших не обнаружил. Ливень мешал осматриваться, заливая глаза и скрывая все за пеленой дождя, поэтому утверждать, что пострадавших не вынесло на берег где-то поодаль, Фальк не мог. Однако для того, чтобы проверить весь берег, потребовалась бы поисковая группа. А потому Василий Оттович вернулся к яхте, подпрыгнув, зацепился за борт, закинул через него свой саквояж и следом подтянулся сам.

Встав на палубу, Фальк огляделся. Доски под ногами были мокрыми и скользкими, но в целом выглядели ухоженными. Вода уже стекала сквозь дренажные отверстия. Паруса были убраны, снасти – не в идеальном порядке, но и не разбросаны, как случается при панике. В центре яхты возвышалась надстройка с двумя круглыми иллюминаторами по каждому борту. Лесенка вела вниз, в каюту. На корме все выглядело так же аккуратно: штурвал, задняя мачта (та, что покосилась), спасательный круг.

От осмотра доктора отвлек крик, донесшийся сквозь барабанную дробь капель:

– Василий Оттович, это вы там бродите?!

Фальк перегнулся через борт. Опознать кого-то в такую погоду, да еще и в плаще с капюшоном, было невозможно, но доктор узнал визитера по голосу.

– Так точно, Александр Петрович. Быстро вы.

Урядник стянул капюшон и, щурясь от заливающего лицо дождя, задрал голову, чтобы разглядеть Фалька.

– А я в «Бристоле» был, – сообщил Сидоров, но, заметив, как доктора передернуло от одного названия, быстро добавил: – По делам. Долгая история. Так что Кунин перехватил меня на полпути. Поможете забраться?

Реакция Фалька была понятна. В Зеленом луге было всего две гостиницы: «Швейцария» и «Бристоль». И если первую обитатели Зеленого луга любили и рекомендовали состоятельным приезжим, то вторая своими удобствами (а вернее, отсутствием оных) смахивала на описанные журналистом Гиляровским ночлежки московской Хитровки. С поправкой на отсутствие криминалитета, конечно же. Единственными живыми существами, с относительным комфортом размещавшимися в «Бристоле», были многочисленные тараканы, да и те могли со дня на день выйти на забастовку с требованиями улучшения жилищных условий.

Василий Оттович припал к палубе, протянул уряднику руку и помог Сидорову забраться наверх. Александр Петрович приземлился рядом и, поблагодарив доктора, спросил:

– Я так понял, вокруг яхты никого не нашли? А внутри?

– Пока еще не начинал осмотр, – ответил Фальк. – А где потеряли Кунина? Я был уверен, что он увяжется следом.

– Отправил его за командором яхт-клуба. Не знаю, откуда взялось это судно, но если оно из наших, то так будет проще и быстрее установить, кому оно принадлежит и кто брал его вчера. Встретиться договорились в здании яхт-клуба. Так Евлампий Аристархович хотя бы под ногами мешаться не будет.

– Весьма мудрое решение, – признал Фальк, представивший, как Кунин нарезает круги вокруг яхты, вопрошая: «Други мои, что вы видите? Есть трупы? Их убили революционеры?»

Сидоров остался еще раз осмотреть палубу, а Фальк спустился в каюту.

Помещение оказалось узким, обшитым до потолка ровными панелями из светлого лакированного дерева. Потолок – с арочными балками, окрашенными в молочный цвет, – визуально расширял тесное пространство. По обе стороны каюты шли два длинных дивана с высокими подушками, обтянутыми светлой плотной тканью. Под диванами были встроены ящики с овальными латунными ручками, тщательно пригнанные, без зазоров. Стены над диванами были снабжены встроенными шкафчиками с глухими деревянными дверцами, а справа в небольшую нишу был аккуратно вмонтирован открытый книжный отсек.

Сквозь круглые запотевшие иллюминаторы пробивался рассеянный тусклый свет. Капли дождя то и дело стекали по стеклу. В глубине, за скругленной дверью, начинался следующий отсек, в котором виднелась заправленная койка-кровать и тускло поблескивала под потолком латунная подвесная лампа.

Здесь уже встречались следы пребывания людей. Под ногами валялись две пустых бутылки из-под шампанского, и висящий в каюте кисловатый запах подсказывал, что их содержимое, скорее всего, разлилось по полу. Фальк хотел было двинуться в глубь каюты, но после секундного размышления решил сначала скинуть сапоги. Отчасти потому, что не хотел затоптать грязными следами роскошный салон, а отчасти – потому, что открывшаяся картина казалась ему смутно подозрительной. Он пока не смог бы связно описать, что именно вызвало его беспокойство, но, невольно поучаствовав в расследовании двух преступлений, доктор начал доверять своему чутью.

Аккуратно, стараясь не промочить носки в натекших с палубы лужах, Василий Оттович прокрался через каюту и заглянул в спальный уголок. Здесь царил абсолютный порядок – кто бы ни вышел на яхте в море, кроватью они не пользовались.

– Пусто? – спросил Сидоров, спускаясь по лестнице.

– Никого, – подтвердил Фальк.

– А чего это вы сапоги бросили? – Урядник удивленно оглядел оставленную на нижней ступеньке обувь.

– Да как вам сказать... – замялся Василий Оттович. – Есть у меня какое-то нехорошее предчувствие.

– По поводу яхты? А что не так?

– Если бы я мог объяснить...

Фальк еще раз огляделся и попробовал:

– Меня не покидает ощущение странности. Помогите, Александр Петрович. Вот куда могла деться команда? Судя по пустым бутылкам, здесь что-то праздновали. Или просто устроили гулянку. Значит, в море они вышли до шторма, если не дураки. Но дальше-то что?

– Хороший вопрос... – Сидоров почесал в затылке. – Вы что-нибудь в яхтенном спорте смыслите?

– Почти ничего, – признался доктор.

– Вот и я тоже. Может, их за борт снесло? Или, например, после того как судно село на мель, его просто бросили. Скажем, одному из членов команды потребовалась врачебная помощь и его попытались доставить в клинику у станции. Как думаете, сколько человек требовалось для управления яхтой? Она немаленькая на вид.

– Сложно сказать. Думаю, человека два-три.

– Похоже на то, – покивал Сидоров. – Ну, главное, что пострадавших мы не нашли. Значит, надо будет зайти в яхт-клуб, свериться с их записями о лодках и их хозяевах. Да проверить клинику, не поступал ли к ним кто-нибудь. Что скажете?

– Вы здесь полиция, – усмехнулся Василий Оттович. – Это я что-то после наших приключений везде вижу злой умысел. Давайте сделаем, как вы скажете.

Сидоров пригляделся к доктору, еще раз огляделся, а затем принялся сам стягивать грязные сапоги.

– Чего это вы? – удивился Фальк.

– Знаете, Василий Оттович, я успел убедиться, что вашему чутью стоит доверять. И уж если вам кажется, что дело нечисто, то нелишним будет здесь осмотреться. Для порядка.

Фальк пожал плечами. Его натура буквально настаивала на том, чтобы отбросить подозрения, поблагодарить Сидорова за доверие и вернуться обратно домой, забыв про выброшенную на берег яхту. И два месяца назад он бы так и сделал. Да чего уж там, он бы и месяц назад не изменил своего решения. Опустевшая яхта и пропавший экипаж – явно не сфера интересов отдыхающего на даче врача. Было лишь одно «но» – и «но» это звалось «Лидия Шевалдина». Василий Оттович уже усвоил, что возвращение домой не принесет ему ни радости, ни покоя. И чем бы он ни старался себя занять, закончится все угрюмым сидением у окна с книжкой, которая не представляла для него ни капли интереса. Чем бы ни обернулась история с яхтой, по крайней мере она позволит отвлечься на час-другой. А дальше... Дальше он что-нибудь да придумает.

Сидоров, оставшись без сапог и плаща, приступил к осмотру каюты. Он методично открыл все дверцы и изучил содержимое всех шкафов. Такая тщательность быстро принесла плоды.

– Смотрите-ка! – воскликнул урядник. – Тут у нас... раз... два... три... четыре пиджака, летних!

– Может, гардероб хозяина? – предположил Фальк, аккуратно присев на краешек дивана, чтобы не мешать Александру Петровичу.

– Размерчики не совпадают, – покачал головой Сидоров. – Кажется, можно пока с осторожностью предположить, что на борту было как минимум четыре человека.

– Если только их не оставили друзья владельца, – сказал Фальк. – Но, конечно, ваша версия пока выглядит более вероятной...

– А что скажете про шампанское, Василий Оттович? Я в нем не разбираюсь. Только будьте добры, не трогайте бутылки руками. Мало ли...

Доктор понимающе усмехнулся. Именно эта новая криминалистическая технология помогла им поймать серого монаха. Правда, совсем не так, как этого ожидал сам Фальк.

Он вернулся к лестнице, извлек из своего саквояжа щипцы и аккуратно перевернул одну из бутылок так, чтобы разглядеть этикетку.

– Хм... Интересно... – пробормотал он.

– Что такое? – спросил Сидоров.

– «Вдова Клико», – ответил Фальк.

– В смысле, вы знаете даму, которая пьет такое шампанское? – Урядник извлек памятную книжку, карандаш и приготовился записывать. – Муж был француз? Как скончался?

– Да нет же! Это сорт шампанского. Французский, дорогой.

– Стало быть, в лавке колониальных товаров у станции такое не купишь? – ухватил суть Сидоров и сделал пометку в своей книжице.

– Нет. Его точно не найти ни в курзале, ни в «Берлине». – Фальк имел в виду, конечно же, не немецкую столицу, а ресторан, расположенный через дорогу от «Бристоля» и каким-то чудом умудряющийся держать планку, несмотря на подобное соседство. Буквально неделю назад у заведения опять сменились владельцы, переименовав его из «Ресторации» в «Берлин». Василий Оттович заглянул туда из уважения к корням, полистал меню, оглядел несильно изменившийся интерьер и удалился. – Если у кого в Зеленом луге такое и можно купить, то только в винном погребке «Швейцарии», у Козлова.

Виктор Львович Козлов, владелец лучшей в деревне гостиницы и ресторана, был хорошим приятелем Василия Оттовича. Особенно после того, как доктор помог ему разобраться с одной запутанной историей, связанной с дорогой бутылкой вина.

– Либо они уже с ним приплыли, – домыслил Сидоров.

– Да. Еще нельзя исключать частные заказы (владелец такой яхты, думаю, может позволить себе выписывать шампанское прямиком из Петербурга) либо же личные коллекции.

– Что ж, не сильно, но сужает круг поиска, – удовлетворенно кивнул урядник и продолжил осмотр. Который на этот раз оказался не слишком полезен. Во всех остальных шкафчиках вещи лежали на своих местах, да еще и успели покрыться едва заметным слоем пыли, указывающим, что их не беспокоили.

– Итак, что у нас получается... – резюмировал Сидоров. – Когда яхта попала в шторм, на ней было четыре человека. Возможно, слегка нетрезвые. Которые исчезли где-то между началом бури и моментом, когда яхту вышвырнуло на берег.

– Странно, – задумчиво произнес Фальк. – Что же они, все вышли на палубу, где их смыло волной? Одновременно? Да так, что никто не успел зацепиться или схватить спасательный круг?

– Странно это или нет, думаю, нам расскажет Михаил Всеволодович, – ответил урядник, имея в виду командора яхт-клуба. – Мы с вами те еще моряки, гадать можем бесконечно.

– А еще мне интересно, где бокалы? – продолжил Фальк.

– Бокалы? – удивился Сидоров. – А что с ними?

– Конечно, не все разделяют мои врачебные предубеждения, но все же... Вы встретились с друзьями. Вас четверо. Будете ли вы пить шампанское из горла, передавая бутылку, или же все-таки воспользуетесь бокалами?

– Я никогда не пил с друзьями шампанское на яхте, и вряд ли мне когда-нибудь доведется это сделать... – признался Сидоров.

– Простите, Александр Петрович, это был риторический вопрос, – смутился доктор. – Но я бы все-таки предположил, что пили из бокалов. Это как минимум удобно. Но если так, то вот у нас две бутылки – и ни одного бокала.

– Погодите-ка, – сказал урядник и вернулся к одному из шкафов. Внутри, закрепленные медной на вид направляющей, висели несколько бокалов. Один из них, похоже, разбился во время качки – он выглядел щербато, а на дне полки лежали осколки. И все равно было заметно, что бокалы висят слишком свободно, словно нескольких не хватало.

– И куда же они подевались? – вслух вопросил Сидоров. – Их что, смыло вместе с командой?

– Хороший вопрос, Александр Петрович, – заметил Фальк. – Ну, полагаю, вы осмотрели все, что могли. Может, переместимся в яхт-клуб?

Урядник тоже заметил, что внутри каюты было холодно и сыро, и ноги в носках успели здорово замерзнуть.

– Согласен, – кивнул он. – Я бы выпил там... Горячего чайку.

– И никто бы вас за это не осудил, – кивнул Фальк. Сидоров на фоне большинства коллег выглядел ходячей иллюстрацией к памятке полицейскому уряднику, предписывающей «вести жизнь честную, трезвую и ни в чем не зазорную не только на службе, но и вне оной». А потому при исполнении Александр Петрович не пил никогда, а на отдыхе позволял себе от силы одну стопочку по праздникам. Хотя в холодные и дождливые дни вроде сегодняшнего даже ему хотелось бы отведать чего-то более согревающего.

Василий Оттович уже поднялся с дивана и собрался направиться к лестнице, когда его взгляд случайно зацепился за непонятный предмет, забившийся между сиденьем и спинкой.

– Александр Петрович, буквально одну минутку, – попросил Фальк и с помощью щипцов, которые так и не убрал в саквояж, вытащил странную вещицу на свет божий. Это оказался спутанный комок волос или шерсти, да еще и мокрый на вид.

– Василий Оттович, это что еще за штука? – брезгливо поморщился Сидоров, разглядывая находку.

– Если откровенно – не имею ни малейшего понятия, – признался Фальк.

Глава третья

Свой яхт-клуб обитатели Зеленого луга нежно любили, не уставая им гордиться и ставить в пример соседям. Шутка ли, открыли его в 1906 году, опередив и Сестрорецк (который мог похвастаться только парусным кружком, хотя и весьма солидным), и финские Терийоки, где здание для яхт-клуба еще только строилось. В общем, здесь Зеленый луг утер нос более именитым конкурентам.

Вдохновителем идеи и командором стал отставной контр-адмирал Михаил Всеволодович Всеволжский – благообразный седобородый мореход, внешне чем-то напоминающий композитора Чайковского. В Зеленом луге он проживал круглогодично и очень скучал по службе – жена у него умерла, а с сыном они, по слухам, разругались относительно будущей карьеры – сердце юноши, по словам отца, не лежало к службе, а его творческих пристрастий не одобрял сам контр-адмирал. Посему Всеволжский даже хотел восстановиться на службе, когда разразилась Русско-японская война, однако вакансий, сообразных его чину и выслуге лет, не нашлось. Михаилу Всеволодовичу оставалось лишь с болью следить за падением Порт-Артура (где он успел послужить) и катастрофой Цусимы. Шестнадцатого мая, когда бывшие сослуживцы раньше всех газет сообщили Всеволжскому о гибели эскадры (и многих его учеников), старому контр-адмиралу стало плохо. Ближайшим доктором оказался Василий Оттович. Он сам лишь месяцем ранее вернулся на родину после Мукденского сражения и безвылазно сидел на даче, пытаясь прийти в себя после увиденного и пережитого. В те дни узнать Фалька было сложно: он весь зарос бородой, был худ и мрачен, а вопрос внешнего вида заботил его в последнюю очередь. Но в каком бы раздрае ни находилась его психика, врачебные навыки Василия Оттовича оставались в полном порядке, поэтому Всеволжского он буквально спас, примчавшись к тому по первому зову.

Так едва не случившаяся трагедия помогла обоим мужчинам. Фальк, после того как помог контр-адмиралу, смог наконец оставить в прошлом кошмары о тех, кого так и не смог спасти тогда, в Китае. Михаил Всеволодович же осознал, что хотел бы оставить после себя что-то, чем мог бы гордиться. Так у него и родился замысел создания Зеленолужского яхт-клуба.

Больше года ушло на согласование, изыскание средств, проектирование, разработку униформы и строительство. Неудивительно, что открылся клуб только в сентябре 1906 года. Фальк даже специально приехал на церемонию – и ни разу об этом не пожалел. Из уважения к заслугам Всеволжского флот прислал на открытие две канонерских лодки, давших пушечные салюты, а сам Михаил Всеволодович, в полной униформе и при орденах, зычно скомандовал:

– Сми-и-ирно! Флаг поднять!

Первый полноценный сезон состоялся уже в 1907 году. Постоянных членов яхт-клуба в Зеленом луге на тот момент было еще немного (не каждый мог позволить себе столь дорогое удовольствие), зато в его порт неоднократно заходили суда, державшие путь из столицы в Выборг или Гельсингфорс, а то и дальше, либо же возвращавшиеся обратно. То, что ресторан яхт-клуба вполне успешно соперничал с курзальным кафе и «Швейцарией», также сделало его весьма популярным среди дачников.

Именно сюда и спешили под ливнем Фальк и Сидоров. Здание яхт-клуба представляло собой приземистую, но вытянутую вдоль залива деревянную постройку с высоким фундаментом и верандой, огибающей фасад со стороны воды. Нависающий над верандой навес защищал вход от дождя, хотя сейчас с него сбегали мутные струи и деревянные ступени выглядели скользкими. Широкие окна в рамах темного цвета были плотно закрыты и, несмотря на ранний час, уже светились изнутри. Крыша глухо звенела под тяжелыми каплями, создавая постоянный гул. Сбоку над фасадом возвышалась остроконечная башенка, главное украшение яхт-клуба, рядом с которой качалась на ветру высокая мачта со спущенным по причине непогоды флагом.

Внутри было тепло и, главное, сухо. Это сочетание даже позволило им пережить атаку Кунина, который, завидев вошедших, вскочил из своего кресла у камина и бросился к ним.

– Други мои, что там? Кто погиб? Кто виноват? Это все иноземцы?

– Евлампий Аристархович, успокойтесь, – попросил его Фальк. – Никто не погиб, никто не виноват. По крайней мере, пока.

Из второго кресла приветственно поднялся Всеволжский. Хотя из дома его явно выдернули срочно, отставной контр-адмирал был одет в безукоризненно сидящую униформу командора яхт-клуба, синюю с золотыми пуговицами.

– Василий Оттович, Александр Петрович, – пожал он руки обоим. – Присаживайтесь, обсохните, согрейтесь. Дела пару минут подождут. Могу я предложить вам что-нибудь?

– Чаю, будьте любезны, – попросил урядник.

– А мне, пожалуй, бренди, – сказал Фальк, с наслаждением скидывая плащ.

Всеволжский взмахнул рукой, и служитель яхт-клуба в форме матроса, стоявший у дверей в соседний зал, испарился, явно за их заказом. Когда Фальк и Сидоров заняли свободные кресла у камина, он вернулся с подносом, на котором стоял чайничек для урядника и бокал с золотистым бренди для доктора. Обменявшись парой обязательных фраз о погоде и новостях, наконец они перешли к действительно волновавшей всех теме.

– Михаил Всеволодович, вам знакома яхта под названием «Ундина»? – спросил Сидоров.

– Так точно, – ответил Всеволжский. – Из новых, меньше месяца назад встала в нашем порту. Красавица. Это ее, значит, выбросило на берег?

– Боюсь, что да, – кивнул Сидоров. – Кому она принадлежит?

– Князю Несвицкому, Константину Михайловичу.

– Князю? – удивился Фальк.

– Конечно, Василий Оттович, а вы не знали? – воскликнул Кунин.

– Признаюсь, нет, первый раз слышу.

Василий Оттович действительно не следил за новостями этот месяц. Сначала – потому что старался провести как можно больше времени с Лидией до ее отъезда. Затем – оттого, что его вообще мало что стало интересовать.

– Блестящий молодой человек, – продолжил Евлампий Аристархович. – Из уважаемой семьи. До недавнего времени служил при нашем посольстве в Лондоне, но в июне вернулся назад и поселился в фамильном имении недалеко от Зеленого луга.

– А-а-а, в той усадьбе, что по дороге в Сестрорецк, – вспомнил Фальк огороженные невысокой каменной стеной угодья к западу от деревни. Сколько он себя помнил, особняк всегда стоял пустым.

– Да-да, он уже приводит его в порядок, даже обещал открыть для публики усадебный парк. Он английский! Говорят, невероятно ухоженный и красивый.

Будучи председателем дачного общества благоустройства, Евлампий Аристархович питал невероятную страсть к цветам, клумбам и окультуренным садам на европейский манер.

– Это замечательные новости, но давайте вернемся к нашему вопросу, – остановил его Сидоров. – Значит, «Ундина» принадлежит князю?

– Так точно, – вновь подтвердил Всеволжский. – У него две яхты. «Ундина», крейсерская, и «Чайка», спортивная.

– Простите, а в чем разница?

– Крейсерские яхты предназначены для дальних переходов, – с удовольствием принялся объяснять Михаил Всеволодович. – Они большие, надежные, в них можно выходить в море и в хорошую погоду добраться хоть до Великого княжества Финляндского, хоть до Швеции, хоть до Дании. К тому же они требуют команды – в одиночку такими управлять сложно. Соответственно, есть и каюта, куда можно удалиться, чтобы поспать или спрятаться от солнца.

– А спортивные?

– Они значительно меньше. Предназначены в первую очередь для соревнований. Ими может управлять даже один человек. В основном на таких участвуют в регатах или отправляются в короткие прогулки, скажем, до островов. Можно даже в Петербург или Сестрорецк. Но в открытое море на них выходить опасно.

– Князь, я так понимаю, человек состоятельный, раз мог позволить себе две яхты? – спросил Сидоров.

– Они не столь дороги, как принято считать, – пожал плечами Всеволжский. – Спортивная обойдется вам рублей в пятьсот. Крейсерская – от тысячи. Даже пролетарии из образованных могут себе позволить.

Александр Петрович едва заметно поморщился. С зарплатой исправника даже на спортивную яхту ему пришлось бы копить несколько лет. При условии, что из этой зарплаты он не станет тратить ни копейки.

Даже для Фалька цены были дороговаты. Нет, какую-нибудь сравнительно дешевую яхту он мог бы себе позволить, но вкладывать такие суммы в увлечение, которым в условиях северной погоды доведется заниматься от силы пару месяцев в году, считал непозволительным расточительством.

– Однако «Ундина» принадлежала к дорогим яхтам, это так, – не заметив их реакции, продолжал Всеволжский. – Князь заказал ее на английских верфях. Поэтому она обошлась ему тысячи в три-четыре.

– Понятно, – сухо кивнул Сидоров. – То есть князь вчера на ней плавал?

– На судах, Александр Петрович, ходят, а не плавают, – поправил его контр-адмирал. – А что до вашего вопроса, то сейчас узнаем.

Он обернулся к дверям и зычно крикнул:

– Боцман, ко мне!

Спустя несколько секунд к ним прихромал высокий здоровяк лет за пятьдесят, обветренный и загорелый дочерна. На нем также была клубная униформа – на этот раз с белой форменной рубахой с коротким рукавом, а не кителем.

– Филимон Кондратьевич Персиков, – представил его Всеволжский. – Служил боцманом на одном из кораблей, которыми я имел честь командовать. Скажи, Филимон, ты вчера дежурил на причале?

– Так точно, ваше превосходительство! – отрапортовал Персиков.

– При тебе забрали «Ундину»?

– Так точно, ваше превосходительство!

– Кто забрал? – спросил Сидоров.

Боцман смерил его униформу взглядом, а потом посмотрел на Всеволжского, словно ожидая команды, говорить ему с урядником или нет. Контр-адмирал молча кивнул.

– Сам князь и забрал, вашбродь, – ответил Персиков. – Прибыл с друзьями вечером, когда распогодилось, и забрал.

– С друзьями, говоришь? – уточнил Александр Петрович. – Сколько их было?

– Четверо, вашбродь.

– Знаешь их?

– В лицо знаю, вашбродь, по именам – нет. Но могу справиться.

– Справиться? – переспросил Сидоров.

– У нас заведено, что каждый член яхт-клуба или же просто яхтсмен, прибывающий или отбывающий, вписывает название судна, а также свое имя и имена членов команды в журнал, – пояснил Всеволжский. – Персиков может принести его.

– Будьте так добры.

Боцман вышел и через минуту вернулся, держа в руках плотную тетрадь в дорогой кожаной обложке. Ее он с почтением передал Всеволжскому, а тот уже Сидорову. «Командная иерархия и разделение на морских и сухопутных», – подумал Фальк.

– Итак, – зашуршал страницами урядник. – «Ундина». Вышла в море в семнадцать тридцать семь. На борту присутствовали князь Оболенский, Иван Сергеевич фон Бек, Николай Дмитриевич Мамаев, Георгий Платонович Рыбин. Действительно, четверо.

– Вы их нашли? – спросил Кунин.

– Нет, просто журнал подтверждает наши умозаключения, что на яхте их было четверо...

– Было? То есть они пропали без вести? – уточнил Всеволжский.

– Похоже на то, – ответил за урядника Фальк и вкратце описал состояние яхты. Контр-адмирал внимательно его выслушал, иногда кивая. Закончив рассказ, Василий Оттович спросил: – Что нас с Александром Петровичем беспокоит, так это отсутствие людей на яхте. Могло их, скажем, смыть волной?

– Могло, – кивнул Михаил Всеволодович. – В море и не такое случалось. Особенно если, как вы говорите, они выпили. Но все равно есть странности...

– Например?

– Например, убранные паруса и снасти, – ответил Всеволжский. – Шторм, конечно, мог налететь быстро, но все же... Если бы паруса были на месте, то можно было бы предположить, что все четверо были на палубе и боролись со стихией. Тогда, действительно, их могло бы снести шквалом. Однако если паруса были именно убраны, то либо экипаж решил переждать бурю, либо они изначально просто болтались на волнах или на якоре, но, как вы говорите, он тоже был поднят... Хм... Это весьма необычно. Чаще судно получает пробоину или же черпает воды и опрокидывается, но тогда оно идет ко дну вместе с командой...

– Михаил Всеволодович, а сколько у вас сейчас матросов в яхт-клубе? – спросил вдруг Фальк.

– Считая боцмана – семеро, – ответил контр-адмирал.

– Будьте так любезны, отдайте им приказ пройтись вдоль моря по обе стороны от яхт-клуба, – попросил доктор. – Одна-две версты, не больше.

– А, думаете, что тела тоже могло вынести на берег, – понял Всеволжский. – Филимон Кондратьич, миленький, распорядись.

– Будет сделано, ваше превосходительство! – отрапортовал Персиков и вновь вышел.

– Что же это вы, подозреваете, что дело нечисто? – напомнил о себе Евлампий Аристархович.

– Я разделяю мнение Василия Оттовича, что нужно учесть все возможные варианты случившегося, – деликатно ответил Сидоров. – Яхта приплыла, а люди – нет. Их надо найти вне зависимости от того, чисто дело или нечисто. Может, им помощь еще можно оказать...

– Возможно, это все мое воображение разыгралось, – извиняющимся тоном сказал Фальк. – Вынесенная на берег яхта без команды... Корабль-призрак какой-то!

– Тс-с, Василий Оттович, – шикнул на него Всеволжский. – Не стоит говорить о таких вещах вслух! И вообще, удивительно поэтичное замечание, для вас-то!

– Прошу прощения, я не хотел. Видимо, стоит пореже читать беллетристику, – потупился Фальк.

– А что, подобное уже случалось? – спросил Сидоров.

Всеволжский неодобрительно покосился на доктора, однако почел за лучшее объяснить:

– У моряков много легенд о кораблях-призраках. «Летучий голландец», например. Его капитан, некий Ван дер Деккен, огибая мыс Доброй Надежды, попал в страшный шторм. Когда часть команды попыталась убедить его переждать непогоду в безопасной бухте, он объявил их мятежниками и казнил. Остальным морякам Ван дер Деккен пообещал, что никто из них не сойдет на берег, пока они не обогнут мыс. Капитан слыл страшным сквернословом и богохульником, а потому, говорят, Господь услышал его и проклял. Теперь Деккен и его команда обречены вечно скитаться по всем морям и океанам, но так и не обогнуть мыс Доброй Надежды. Но, думаю, Василий Оттович говорил не о «Голландце», а о сравнительно недавнем случае. «Мария Целеста», верно?

– Если не ошибаюсь, так этот корабль назывался, да, – кивнул доктор.

– Да, про нее много чего понаписали. Если вкратце, то лет тридцать назад бриг «Деи Грация» наткнулся в океане на бригантину «Мария Целеста». Корабль дрейфовал абсолютно пустой. Все шлюпки на местах. Бортовые запасы не тронуты. Серьезных повреждений нет. Только вот ни одного человека, ни живого, ни мертвого, на борту не нашли. «Марию Целесту» отбуксировали в Гибралтар, учинили следствие, но оно так и закончилось ничем. Десять человек, члены экипажа и пассажиры, просто исчезли. И никто не знает, что с ними произошло...

– В таком случае вынужден согласиться с Владимиром Оттовичем, – тихо произнес Сидоров. – Весьма похоже на нашу историю.

Повисла мрачная тишина, нарушаемая лишь треском дров в камине. Даже Кунин, который в иных обстоятельствах непременно влез бы со своими версиями и комментариями, молчал. Василий Оттович посмотрел в широкое окно, выходящее на пирс, и в надежде разрядить обстановку произнес:

– Хм, господа, мне кажется или дождь сходит на нет?

– Не кажется, – проследил за его взглядом контр-адмирал, явно обрадованный возможностью перевести тему. – Может, даже распогодится после обеда. Кстати, об обеде! Господа, «адмиральский час» ^[3] наступил. А не перекусить ли нам?

Возражений сие предложение не встретило (вернее, Сидоров хотел было отказаться, однако Всеволжский объявил, что угощает присутствующих и не примет отказа). Как уже отмечалось, повар яхт-клуба немногим уступал французу, которого выписал для «Швейцарии» Владимир Львович Козлов. Компания переместилась в обеденный зал, где за большим общим столом им подали салат из телячьего языка с каперсами и огурцом, стерляжью уху и ростбиф из говядины с молодым горошком и морковью по-французски.

– Давненько, кстати, не заходили нас проведать, Василий Оттович, – с отеческим упреком заметил Всеволжский.

– Да, знаете, все время что-то отвлекало, – ответил Фальк. Действительно, в яхт-клуб он заглядывал только в конце мая, когда состоялось открытие сезона.

Обед уже подходил к концу, когда к Всеволжскому хромающей походкой подошел боцман и зашептал что-то на ухо. Контр-адмирал изменился в лице, отложил столовые приборы и обвел гостей взглядом.

– Господа, мои матросы обнаружили утопленника. Боюсь, он может быть с «Ундины».

– Где? – мигом подобрался Сидоров.

– К западу от того места, куда вынесло яхту. Вас проводят.

Сидоров и Фальк быстро встали. Кунин вскочил было следом, но общими усилиями его убедили закончить обед. Один из матросов, подтянутый парень лет двадцати, ждал их у выхода на променад. Дождь действительно сильно ослаб, превратившись в еле ощутимую морось, а с наветренной стороны, в прогалинах меж облаков, уже выглядывало чистое небо. Доктор и урядник вслед за провожатым быстро миновали беседку и выброшенную на берег «Ундину» и двинулись дальше.

Тело нашлось через полверсты, уже за пределами Зеленого луга. Судя по каменному забору, проглядывающему меж деревьев, здесь уже начиналась территория усадьбы Несвицких. У лежащего на животе утопленника дежурил еще один матрос, видимо тот, что и нашел тело.

– Мертв? – мрачно спросил Сидоров.

– Так точно, вашбродь, – откликнулся дежурный. – Мы уж тут ничего не трогали до вашего прихода...

– Молодцы, правильно сделали, – похвалил урядник. – Доктор, осмотрите?

Фальк кивнул, поставил на песок свой саквояж и опустился рядом с покойным. Тело он перевернул на спину и принялся бесстрастно анализировать увиденное. В том, что мужчина мертв, сомневаться не приходилось. Кожа бледная или синеватая, немного вздулась от нахождения в воде. Глаза открыты. Зрачки расширены и не реагируют на свет. От нахождения в холодной воде тело окоченело.

Одет покойник был в темные брюки и белую рубашку. Возможно, дорогую, но сейчас установить это было невозможно. Рубашка была до прозрачности мокрой, и Фальку показалось, что на груди она чуть темнее. Он нагнулся и пригляделся. Ткань была повреждена, будто прожжена. Вокруг – лишь слабый буроватый ореол, будто след от вина.

– Александр Петрович, – тихо, так, чтобы его услышал только Сидоров, произнес доктор. – Боюсь, это по вашей части. Смерть была насильственной.

Глава четвертая

– Вот уж где я столько смертоубийств не ожидал, так это у вас в Зеленом луге, Александр Петрович, – промолвил Евграф Андреевич Попов, уездный исправник, укоризненно покосившись при этом на Сидорова.

– Зря, суть человеческая остается неизменной, где бы мы ни находились, – философски заметил судебный следователь Арсений Устинович Новиков.

Чтобы не запутать читателя, следует пояснить, откуда на страницах книги появились данные господа.

После обнаружения тела и нерадостного заключения доктора Фалька в историю с пропавшей яхтой величаво вступила старая добрая бюрократия. Урядник Сидоров обязан был доложить своему начальству, что он и сделал, отбив со станции телеграмму становому приставу, квартировавшему в Сестрорецке. Тот, получив известие о приключившемся в Зеленом луге несчастье и памятуя об уже имевших место в этой деревне запутанных событиях, решил сразу оповестить уже свое начальство. А именно: первой телеграммой поставил в известность отвечавшего за Петербургский уезд исправника, второй – окружной суд. Учитывая, что Сестрорецк расположен дальше от столицы, чем Зеленый луг, на это ушло несколько часов, а потому исправник и судебный следователь прибыли в деревню уже к вечеру.

Тело к этому времени, естественно, уже было перевезено с берега в клинику доктора Федоровского, что находилась недалеко от станции. Фальк, будучи единственным достаточно квалифицированным врачом в округе, был вынужден приступить к осмотру погибшего. Единственной хорошей новостью стало то, что дальнейший осмотр берега новых утопленников не обнаружил.

В результате в отданном под покойницкую помещении клиники собрались четверо: Василий Оттович, Сидоров, Новиков и Попов. Исправник выглядел прозаически – типичный отставной военный, сильно запустивший себя в гражданской жизни. Полнота и ленивые манеры указывали на недостаток физических упражнений, а на лице его аршинными буквами было написано полное отсутствие всяческого воображения. Следователь был его полной противоположностью: интеллигентного вида худой и строгий господин в пенсне с бородкой-клинышком, слегка за сорок. Доброму приятелю Фалька, отставному товарищу прокурора Неверову, Арсений Устинович приходился учеником. Доктор не сомневался в умении Павла Сергеевича разбираться в людях, а потому был уверен, что в Окружном суде Новиков не засидится, перебравшись уже в столичный суд или даже прокуратуру.

Отношение к покойному у исправника и следователя также отличалось. Попов выглядел серовато-зеленым, стараясь лишний раз не смотреть на тело. Новиков же не выказывал ни единого признака дискомфорта, лишь спокойную внимательность в ожидании заключения Фалька. Доктор же для начала счел необходимым прокомментировать заявление исправника:

– Заметьте, мы пока не можем с уверенностью утверждать, что речь идет об убийстве.

– Как же... – охнул Попов. – А чего я тогда... В смысле, Александр Петрович, вы же сказали, что... Как там...

– Василий Оттович утверждал, что смерть была насильственной, – прилежно повторил Сидоров.

– Вот, насильственной!

– Самоубийство также рассматривается как насильственная смерть, – сухо заметил следователь. – Вы же на это намекаете, доктор?

– Именно так, – подтвердил Фальк, не отвлекаясь от осмотра. – Конечно, после долгого нахождения в холодной воде утверждать что-то наверняка не берусь, но характер ранения может указывать на то, что выстрел был сделан в упор. Пуля попала в грудь с левой стороны, повредив, вероятно, сердце или легкое.

– Откуда у вас такие познания в баллистике, Василий Оттович? – осведомился Новиков.

– Я все-таки имел некоторый опыт судебно-медицинской работы в Петербурге. Ко мне обращались господа из Васильевской полицейской части, когда их собственные медицинские эксперты были недоступны. Но про расстояние выстрела я узнал несколько раньше.

– И где же?

– На войне, – ответил Фальк. – Мне довелось столкнуться с одним офицером, который поступил к нам с огнестрельным ранением в плечо после атаки японцев. Его поведение показалось мне несколько странным. Также я обратил внимание на следы пороха вокруг раны, а также внешний вид. Поверьте, военврачи быстро учатся определять, от какого оружия было получено то или иное увечье. Рана офицера не была похожа на оставленную винтовочной пулей.

– Он сам себя подстрелил из револьвера, чтобы комиссоваться из армии, – понимающе кивнул Арсений Устинович.

– Как бесчестно! – возмутился Попов.

– Евграф Андреевич, я имею убеждение, что война вообще – дело крайне бесчестное, – откликнулся доктор.

– И что же стало с офицером? – спросил урядник. – Дело-то, если мне память не изменяет, подсудное.

– Особо тяжкое, – подтвердил Арсений Устинович. – Разжалование и каторга в лучшем случае.

– Моя задача была позаботиться о ранении, – ответил Фальк. – Я ее выполнил. О дальнейшей судьбе ничего сказать не могу, там уже другие врачи разбирались. Да и сейчас мы не об этом. Выходного отверстия я не вижу, посему пуля должна была остаться внутри. Извлекаю?

– Извлекайте, – кивнул Новиков.

Служители закона тактично и благоразумно отвернулись, предоставляя Фальку заняться своим делом. Прежнее положение они вернули, лишь услышав звон металла, когда пуля упала из щипцов доктора в заранее подготовленную ванночку. Василий Оттович протянул ее Сидорову.

– Вот, полюбуйтесь.

Урядник, исправник и следователь с любопытством склонились над ванночкой, разглядывая деформированный кусочек свинца.

– Что скажете, Александр Петрович? – спросил Новиков. – Малый калибр? Скажем, шесть целых тридцать пять сотых миллиметра?

– Ваша правда, – кивнул Сидоров. – Вряд ли больше. «Браунинг» или «Бульдог». Скорее гражданский.

– Склоняюсь к той же версии, – удовлетворенно кивнул Арсений Устинович. – Вы уверены, что тщательно осмотрели яхту?

– Осматривал со всей ответственностью, но я на таких судах ни разу не бывал, так что не могу утверждать со всей уверенностью, что не упустил какое-нибудь укромное место. Но если бы оружие лежало на видном месте, я бы его точно не пропустил.

– Хорошо. Василий Оттович, что скажете насчет раны? Появились мысли, как она была нанесена?

– Очевидно, под углом, сверху вниз, – ответил Фальк. – Повторюсь, с близкого расстояния. Только, увы, это нам мало что дает.

Изогнув руку, он приставил указательный палец к груди, примерно изобразив угол, под которым мог быть произведен выстрел.

– Наглядно, – позволил себе улыбку Новиков. – Вам бы в театре играть, Василий Оттович. Говорят, он сюда как раз приехал.

– Увольте, – не стал обижаться на шутку доктор. – Вы же поняли, что я хотел продемонстрировать?

– Да. Под таким углом он мог и сам застрелиться, и убийца револьвер к груди приставить способен весьма натурально. Загадка...

– Стрельнулся сам или стрельнули его – вопрос отдельный, но тут хотя бы покойник имеется, а вот куда еще трое делись? – на удивление здравой мыслью напомнил о себе исправник Попов.

– Хороший вопрос, – задумчиво протянул Арсений Устинович. – Действительно странная картина вырисовывается.

– Возможно, у отдыхающих вышла ссора, – предположил Сидоров. – У одного оказался при себе револьвер. Слово за слово – бах-бах-бах! Пришел в себя – а кругом трупы. Он их за борт, и сам от безысходности ствол к груди – и следом. Вместе с орудием убийства.

– Не хочу разрушать вашу гипотезу, Александр Петрович, но в таком случае должно было остаться больше следов, – сказал Новиков. – А раз вы их не нашли, то что? Их замели? Но это уже указывает не на убийство в состоянии аффектации, а на предумышленное...

– Следы могла буря смыть, – упорствовал урядник.

– Я, конечно, человек не сведущий в этих делах, но мне тоже версия с нервным срывом кажется маловероятной, – подал голос Фальк. – Возможно, конечно, кто-то из гостей князя Несвицкого был человеком военным, но все же – в пылу ссоры выхватить револьвер, застрелить трех человек, да еще и с учетом качки... Не скажу, что это невозможно, но стечение обстоятельств должно быть поразительным. Я даже не уверен, что именно выстрел стал причиной смерти.

– А что же еще? – удивился Евграф Андреевич. – Вы еще скажите, что он утонул!

– Мог и утонуть, – невозмутимо отозвался Василий Оттович. – Я еще не осматривал легкие, как вы понимаете. Нельзя исключить, что выстрел заставил его выпасть за борт, где он и утонул. Понятно, что стрелявший в него человек будет виновен, но причина смерти все же будет другая.

– Что опять возвращает нас к самому началу – в этом уравнении слишком много неизвестных, – сказал Новиков. – Поэтому следствие будем вести на основании тех улик, которые у нас уже есть. Доктор, закончите, пожалуйста, осмотр и подготовьте свой отчет к завтрашнему дню.

Фальк молча кивнул.

– Евграф Андреевич, поднимите станового, пусть пришлет соседних урядников, – продолжил следователь. Исправнику он явно выдал максимально простое задание, надеясь, что оно окажется тому по силам.

– Будет сделано, – солидно кивнул Попов.

– Далее, Александр Петрович. – Новиков повернулся к Сидорову. – Организуйте добровольцев. По прибытии подмоги необходимо будет расширить круг поисков. Возможно, остальные тела тоже вынесло на берег, просто в более удаленных участках. Проинструктируйте коллег. Если в радиусе пяти верст в обе стороны от выброшенной яхты ничего не найдется, пусть возвращаются обратно на свои участки и продолжают поиски там. Самому же вам надлежит заручиться содействием яхт-клуба и помочь мне в осмотре судна. Наверняка у них есть работники, которые смогут показать нам, как вы выразились, укромные места на борту, где может быть спрятано оружие. Вопросы?

– Никак нет, – исполнительно отозвался урядник.

– Тогда за...

Прежде чем Арсений Устинович успел сказал «дело», в дверь заглянул доктор Федоровский и спросил:

– Господа, мне не хотелось бы вас отвлекать, но ко мне пришел некий молодой человек, который настаивает, что должен немедля с вами увидеться.

Полицейские и следователь удивленно переглянулись. Никто из них гостей, похоже, не ждал.

– Пригласите, – наконец сказал Новиков.

Федоровский исчез, а несколько секунд спустя в комнату вошел высокий статный шатен лет тридцати, с подкрученными усами, одетый в весьма дорогой на вид светлый летний костюм. Взволнованно оглядев собравшихся, он объявил:

– Господа, я прибыл сразу же, как только узнал о произошедшем. Князь Константин Михайлович Несвицкий, к вашим услугам. Боюсь, это я их убил!

В повисшей оглушительной тишине особенно отчетливо прозвучало удивленное замечание Арсения Устиновича:

– Нет, господа, вы только не подумайте, что я жалуюсь, конечно, но это даже как-то неинтересно...

Глава пятая

– Простите, но... Почему вы все на меня так смотрите? – слегка опешив, спросил Несвицкий.

– Несколько ошарашены вашим признанием, – признался Новиков. Он жестом попросил Фалька накинуть простыню на покойного, оставив лицо незакрытым, а затем вновь развернулся к князю: – Прежде чем продолжим разговор на столь животрепещущую тему, я бы хотел попросить вас об одном одолжении. Вы узнаёте этого человека?

Следователь отступил, давая Несвицкому разглядеть лежащее на столе тело. Князь сделал два шага вперед и с видимым содроганием всмотрелся в лицо покойника.

– Я... – попытался сказать он, но остановился, замер на месте. Фальк обратил внимание, насколько горестным сделалось лицо Несвицкого, и подумал, что тот либо очень хороший актер, либо смерть друга его действительно опечалила. – Простите, господа... Мне... Мне нехорошо. Да, я знаю... Вернее, знал его. Это мой друг, Георгий Платонович Рыбин.

– И за что вы своего друга застрелили, ваша светлость? – ворчливо осведомился Попов, заслужив осуждающие взгляды от всех собравшихся в комнате.

– Застрелил? – пораженно охнул Несвицкий. – Как же это... О чем вы вообще говорите?!

– Господин Рыбин был застрелен, ваше сиятельство, – мягко сказал Арсений Устинович. – А вы начали наш разговор с того, что признались в его убийстве. Простите господина исправника за резкость, но, согласитесь, его вопрос в данных обстоятельствах вполне уместен.

Константин Михайлович побелел, почти слившись с костюмом.

– Ч-что? Как застрелили? О чем вы говорите?!

– Нет, ваше сиятельство, уж позвольте этот вопрос адресовать вам: о чем вы говорили, когда сказали, что всех убили? – с нажимом спросил Новиков.

– Я... – начал Несвицкий и остановился. Он шарил глазами вокруг себя – Фальк догадался, что в поисках стула или табурета, но в покойницкой такая мебель отсутствовала.

– Возможно, вам следует переместиться в более удобное место? – предложил Василий Оттович.

– Пожалуй, – кивнул следователь, внимательно наблюдая за реакцией князя. – Помнится, у вас в курзале был крайне удобный сигарный зал. Давайте переместимся туда. Доктор, составьте нам компанию, пожалуйста.

– Но у меня же вскрытие и отчет, – вяло возразил Фальк, уже надеявшийся деликатно отстраниться от расследования, которое принимало куда более серьезный оборот, чем просто исчезновение экипажа с потерпевшей крушение яхты. Соответственно, ситуация однозначно переходила из категории «временное отвлечение от хандры» в категорию «уважающему себя человеку лучше держаться подальше».

– Я настаиваю, – твердо сказал Новиков. – Раз уж начали...

И Василию Оттовичу оставалось только проклясть свое не вовремя разбуженное общением с Лидией любопытство, заставившее его после осмотра яхты отправиться в клуб, а не домой.

Дождь к вечеру прекратился. Как и предсказывал Всеволжский, небо очистилось и вышло солнце, сейчас, правда, уже заходившее, и Зеленый луг оказался озарен золотым закатным светом. Лучики плясали в многочисленных каплях, покрывавших листву деревьев, отчего казалось, что вся деревня украшена крохотными хрустальными гирляндами.

На качество дорог, правда, сия идиллия не распространялась. Даже шоссированная Вокзальная улица была покрыта вязкой грязью, о других дорожках и говорить смысла не имело. И хотя идти до кургауза было всего минут пять, решено было отправиться на транспорте. Князя у клиники ждала коляска, еще на одной приехали исправник и следователь. Василий Оттович в очередной раз уважительно наблюдал, как Новиков быстро и эффективно отдает распоряжения. Сам следователь и Сидоров сели в экипаж к Несвицкому, Попов и Фальк последовали за ними. Несмотря на то что Арсений Устинович был крайне вежлив, обходителен и ни словом не указывал на то, что князь находится под подозрением, ни для кого не было сюрпризом, отчего Новиков и урядник сидели по обе стороны от Несвицкого, не спуская с него глаз.

В курзале было пусто: публика еще не успела возрадоваться улучшившейся погоде, да и мероприятий никаких на сегодняшний вечер не назначали. А потому пятеро мужчин беспрепятственно проследовали в сигарный зал, сопровождаемые недавно нанятым распорядителем, и расположились вокруг стола.

Самообладание вернулось к Несвицкому. К интерьеру сигарного зала (высокий потолок, обитые зеленым штофом стены, паркетный пол и удобные кресла) он не проявил ни малейшего интереса, явно попав сюда не впервые. По просьбе Новикова князь уже спокойно и обстоятельно принялся объяснять, что толкнуло его сделать столь шокирующее признание.

– Вам следует знать, что мы дружим со времен пансиона, – начал он.

– Николаевского? – быстро уточнил Попов.

– А что, есть другие? – ответил князь, впервые за разговор проявив свойственное старой аристократии высокомерие.

– Позвольте уточнить, кого вы имеете в виду под словом «мы»? – спросил Новиков.

– Себя, Ваню фон Бека, Колю Мамаева и Жоржа Рыбина, – перечислил князь.

Следователь удовлетворенно кивнул – имена совпадали с теми, что были записаны в журнале яхт-клуба.

– Прошу, продолжайте.

– После окончания учебы наши пути несколько разошлись, но мы продолжали поддерживать дружеские отношения. Переписывались. Старались посещать дни рождения. Я, к сожалению, на несколько лет выпал из сей традиции...

– Почему?

– Потому что находился в Великобритании. Служил при посольстве, в Лондоне.

– В какой должности?

– Секретаря.

– Благодарю, продолжайте, – вновь попросил Новиков.

– В мае я был вынужден по определенным обстоятельствам, не имеющим отношения к нашему разговору, уйти со службы. По возвращении на родину я связался с друзьями, так как успел по ним соскучиться, и пригласил их погостить у меня, в Зеленом луге. К моей радости, они были свободны и согласились.

– Когда они приехали? – спросил Новиков.

– Около двух недель назад.

– И воссоединение старых друзей прошло... мирно? – выбрал нужное слово следователь.

– Что вы имеете в виду? – спросил Несвицкий.

– Без конфликтов. Ссор. Выяснения отношений.

– Нет, ничего подобного, – ответил князь. – Конечно, поначалу была некоторая неловкость, ведь мы уже много лет не собирались все вместе, но это быстро прошло.

– Чем вы занимались?

– А чем мы могли, по-вашему, заниматься? – усмехнулся Несвицкий. – Посещали рестораны. Здешний театр. Ходили под парусом. Катались в Петербург и кутили там. Когда начались дожди, в основном оставались в усадьбе, болтали, играли в карты.

– То есть все время проводили вместе?

– Нет, конечно! У каждого были свои дела и развлечения. Иногда мы могли не видеть друг друга весь день.

– Хорошо, – кивнул Новиков. – Вернемся к событиям вчерашнего дня. Почему вы все-таки сказали, что убили своих друзей?

– Потому что познакомил их с яхтенным спортом, – ответил Несвицкий. – До этого лета ни один из них не выходил в море на яхте. Они остались в восторге, но, на мой взгляд, воспринимали это просто как веселое времяпрепровождение. Несмотря на испортившуюся погоду, они хотели взять яхту. «Бросить вызов стихии», как говорил Жан.

– Жан? – уточнил следователь.

– Ваня фон Бек, – пояснил князь. – У нас была привычка произносить имена на французский манер. Жан, Николя, Жорж. Только у меня не было такой клички.

– Почему?

– Константэн? – иронично вскинул брови Несвицкий. – Длинновато, не находите?

– Согласен. Итак, что же произошло?

– Вчера мне потребовалось срочно уехать в Петербург. Друзья упрашивали разрешить им взять яхту, пока меня не будет. Я категорически запретил им это делать. Но, очевидно, они ослушались меня и погибли. Теперь я несу ответственность за их смерть.

Новиков удивленно переглянулся с молчавшими весь разговор Фальком и Сидоровым.

– Что такое? – заметил это Несвицкий.

– Хотите сказать, что вы вчера не брали яхту вместе с друзьями? В семнадцать тридцать семь?

– Нет, говорю же, я уехал в Петербург. Еще до обеда.

– Как интересно, – откинулся на спинку кресла Новиков. – Однако же у нас есть свидетель, утверждающий, что видел вас в это время в яхт-клубе.

– Тогда ваш свидетель ошибается или лжет, – спокойно ответил князь. – Если желаете, я могу перечислить людей, видевших меня в тот день. Кого вы сочтете заслуживающими доверия? Чиновников министерства иностранных дел, куда я прибыл к вечеру? Официантов ресторана, где я ужинал? Портье отеля, где я остановился?

– Буду весьма признателен, если вы перечислите всех, – попросил следователь, однако его уверенность едва заметно пошатнулась. – Мы обязательно их опросим. А пока не будете ли вы против, если мы пригласим своего свидетеля?

– Как вам будет угодно, – невозмутимо пожал плечами Несвицкий. Арсений Устинович подозвал к себе Сидорова и прошептал что-то ему на ухо. Быстро кивнув, урядник вышел из кабинета.

– Что же произошло дальше? – вернулся к разговору Новиков.

– Я пробыл в Петербурге до двух пополудни сего дня, – продолжил князь. – Приехал обратно...

– Поездом?

– Нет, экипажем. В усадьбе слуги сказали, что не видели моих друзей со вчерашнего вечера. Я навестил курзал и гостиницу «Швейцария». И там и там мне сказали, что никого не видели. Тогда я решил проверить клуб, где мне и рассказали про потерпевшую крушение яхту и найденное тело. Я немедля отправился в клинику, где и встретил вас. Теперь позвольте встречный вопрос: вы утверждаете, что Жорж Рыбин был застрелен?

– Мы не утверждаем, но полагаем, что именно это и произошло, – ответил Новиков, однако не стал ждать нового вопроса и перехватил инициативу: – Скажите, у кого-то из ваших друзей был револьвер? Предположительно, мелкого калибра, для самообороны.

– Вполне возможно, что и был. Может, даже у каждого из них. Согласитесь, после недавних событий бдительность нам не помешает.

– «Нам»? – уточнил Новиков.

– Лицам нашего статуса, – пояснил Несвицкий. – Во мне течет княжеская кровь. Фон Бек – барон. У Николя Мамаева отец – фабрикант, а у бедного Жоржа – лесопромышленник. Все равно что смертный приговор, выданный сразу по факту рождения, если мы говорим о революционерах. Или вы их всех уже переловили?

– Большей частью, – ответил следователь, уловив яд в словах собеседника. – То есть наверняка вы этого не знаете?

– Нет.

– А у вас самого оружие есть?

– Да, – ответил князь. – В усадьбе есть много охотничьего оружия. Себе же я купил револьвер, «Смит-энд-Вессон». Если я куда-то выхожу один, то беру с собой. В иных случаях вооружен мой кучер или водитель, как сегодня.

– Водитель? У вас есть авто?

– Да. Но в такую погоду и по таким дорогам оно не проедет, увы, поэтому пользовался экипажем. Значит, Жорж был застрелен? И вы считаете, что это сделал я?

– Не считаем, – ответил Новиков. – Пока мы лишь собираем необходимые сведения.

В дверь деликатно постучали. После следовательского «Войдите» она открылась, и в зале появились Сидоров и прихрамывающий боцман Персиков. В руках он держал уже знакомый Фальку журнал.

– О, вы как раз вовремя! – обрадованно произнес Новиков. – Филимон Кондратьевич, скажите, вы узнаёте этого человека?

Он указал на князя.

– Так точно, – откликнулся боцман. – Это Константин Михайлович Несвицкий.

– Хозяин «Ундины»? – уточнил следователь.

– Да, – кивнул Персиков.

– Будьте добры, журнал, – попросил его Новиков. Открыв тетрадь на нужной странице, он положил ее перед Несвицким. – Ваша светлость, скажите, это ваша подпись стоит здесь, в семнадцать тридцать семь?

Князь склонился над журналом, затем перевел взгляд на Арсения Устиновича и, не выдержав, расхохотался.

– Господин следователь, разве вы сами не видите, что моя подпись подделана?

Глава шестая

– Подделана, значит? – переспросил Новиков.

– Именно, – подтвердил князь и перелистнул несколько страниц. – Вот, обратите внимание, я брал яхту неделю назад, до дождей. Видите подпись? А теперь пролистаем еще несколько страниц и... Вот, отметка о прибытии «Ундины» в гавань. Видите разницу между ними и той, что была проставлена вчера?

Арсений Устинович недовольно пошевелил бородой, но вынужден был признать правоту собеседника. Следователь обратился к Персикову:

– Филимон Кондратьевич, вы уверены, что видели вчера именно князя?

– Ну, не вот так вот, как сейчас, вашбродь... – внезапно стушевался боцман.

– В каком это смысле? – мрачно прищурился Новиков.

– В таком, вашбродь, что компания барская как приехала, так и пошла к яхте. Я, значит, их окликнул, вежливо так, с уважением. Тогда один и вернулся.

– Это был Константин Михайлович?

– Нет, вроде бы тот, что с немецкой фамилией...

– Фон Бек?

– Стало быть, он. Я уж ему говорю, вашбродь, мол, нельзя просто так прийти да судно забрать, всему учет нужен. Тот, вижу, осерчал, но спорить не стал. «Давай, – говорит, – журнал свой». Взял его, сходил на яхту, вернулся со списком экипажа и подписью.

– То есть князя ты не видел?

– Как же так, не видел?! – обиделся Персиков. – Своими глазами видел!

– Позвольте-ка, господа, – подал голос Фальк. Он мысленно прикинул расстояние от здания яхт-клуба до конца пирса, разделил его на два и, тщательно отмеряя шаги, прошествовал мимо боцмана в коридор. Там он остановился, развернулся и поднял ладонь, загнув большой палец и мизинец.

– Филимон Кондратьевич, скажите, сколько пальцев я показываю? – спросил доктор.

– Кхе... – прокряхтел боцман. Он наклонился в сторону Фалька и сощурился. После некоторой паузы Персиков неуверенно произнес: – Два?

– Арсений Устинович, боюсь, такой свидетель в суде окажется бесполезен, – заключил Василий Оттович и вернулся на свое время.

– Тоже мне, устроили экзамен! – проворчал Персиков. – Ну да, глаза у меня не те, что в молодости! Но я ж вижу, что это вы, доктор. Вот и князя узнал! Рост, одежда, походка – все его! Лица, может, и не видал, но выправку-то не спутаю!

– Значит, спутал. – Несвицкий сказал это спокойно, без упрека, просто констатируя факт. Он посмотрел на Новикова: – Господин следователь... Арсений Устинович, кажется... Сдается мне, что у вас один свидетель против моего десятка. И уж они-то мое лицо запомнили, можете проверить.

– Обязательно так и сделаю, ваша светлость, – мрачно пообещал Новиков.

– Не смотрите волком, Арсений Устинович, – попросил князь. – Я, конечно, понимаю ваше разочарование и согласен, что мне следовало аккуратнее выбирать слова, но если моих друзей действительно убили, то это сделал не я. Уж простите за дурацкий оборот речи, знал бы обстоятельства – подумал трижды, прежде чем сказать. Более того, я искренне хочу помочь вам понять, что произошло. Поэтому полностью в вашем распоряжении. Если необходимо ответить на дополнительные вопросы – приходите, задавайте, в любое время дня и ночи. Если потребуется любая помощь – обращайтесь. Если начальство будет мешаться под ногами – скажите, я воспользуюсь своими связями, вам предоставят полную свободу и все необходимые ресурсы. Ваша дотошность и цепкость мне импонируют. Просто направьте их на поиски истинного убийцы, прошу.

Несвицкий с серьезным видом протянул руку Новикову, и тот, помедлив, ее пожал. Фальку оставалось лишь восхититься обаянием князя и его умением общаться с людьми. Константин Михайлович выглядел искренне, его голос звучал доброжелательно, в нем не было ни тени обиды или раздражения. Складывалось ощущение, что Несвицкий действительно готов приложить все усилия, чтобы помочь следователю и полиции найти преступника. Истинный дипломат.

– Благодарю за предложение, буду иметь в виду, – ответил тем временем Новиков.

– Я могу еще чем-нибудь вам помочь сейчас?

– Сейчас, пожалуй, нет, – произнес следователь, сверившись с часами. – А вот завтра с утра я попрошу вас помочь в осмотре яхты. Возможно, глаз хозяина увидит что-то, что скрылось от нас. В девять утра вас устроит?

– Конечно, – кивнул князь. Он поочередно пожал руку Новикову, Попову, Фальку и Сидорову, милостиво кивнул Персикову и покинул сигарный зал.

– Истинный дворянин, уважаю! – нарушил молчание Евграф Андреевич, восхищенно уставившись на закрывшуюся за Несвицким дверь.

– Думаете, он сказал правду? – спросил у следователя Фальк, дипломатично промолчавший весь разговор.

– Неважно, что я думаю, – откликнулся Новиков. – Важно то, что я могу доказать. Если показания князя будут подтверждены свидетелями, как он и сказал, то у него появляется алиби на предположительное время убийства. Я же правильно понимаю, что вы не сможете сказать точно, во сколько был убит Рыбин?

– Увы, после ночи, проведенной в холодной воде, это невозможно.

– Тогда нас интересует промежуток времени между, скажем, двумя часами пополудни вчера и девятью утра сегодня, – задумчиво произнес следователь. – Но это уже моя забота. В остальном же... Мы, к сожалению, потеряли много времени. Вернемся к первоначальному плану, только сдвинуть его придется на завтра. Скоро окончательно стемнеет, обыск берега в темноте ничего не даст. Евграф Андреевич, с вас мобилизация урядников. Александр Петрович – вы организуете добровольцев для поисковых работ. Приступайте, как только рассветет. Василий Оттович, буду ждать вашего отчета. За работу, господа!

Фальк прошелся с полицейскими до выхода из курзала и сверился с часами. Стрелки указывали на девять часов. Желудок предательски заурчал – с момента визита в яхт-клуб Василию Оттовичу перекусить не удалось. Он задумался. С одной стороны, не в его привычках было принимать пищу перед неприятными медицинскими процедурами – а вскрытие, безусловно, к оным относилось. С другой, работа грозила занять всю ночь, а доктор лучше прочих представлял, насколько вредным для организма может быть голодание. Поэтому он пошел на компромисс – зашел в курзальное кафе и заказал себе недавно появившийся в меню, как дань моде, сандвич с индейкой. Просто, быстро, сытно – и оставалась надежда, что он не попросится назад.

Естественно, подробности ночных бдений Василия Оттовича мы опустим. Не для того же здесь собрались читатели, чтобы подробно изучать процедуру вскрытия, право слово. Достаточно будет сказать, что работу свою Фальк выполнил так, как должно, – педантично, внимательно и ответственно. Закончив с несчастным Рыбиным, доктор переместился в пустующий ночью кабинет Федоровского и занялся отчетом, в котором изложил все свои находки и наблюдения. Главной стало то, что в легких покойного воды Фальк не обнаружил. Пуля сразила Георгия Платоновича сразу, отчего в воду он упал уже бездыханным.

Сие скорбное дело было завершено уже под утро. Василий Оттович вновь исписал целую пачку листов, подробно зафиксировав все, от обнаружения тела и его состояния до времени окончания исследования. Поставив дату и подпись, Фальк убрал перо обратно в чернильницу и с наслаждением потянулся. Небо за окном уже светлело, глаза слипались, а зевки становились все более длинными и требовательными. Можно было бы, наверное, вздремнуть прямо в клинике, но доктор предпочитал комфорт своей дачи. А посему собрал отчет (убедившись, что чернила подсохли и не смажутся), убрал его в папку и уже собрался выходить, как в дверь клиники постучали. Хоть Фальк и не чувствовал себя полноправным хозяином заведения, кроме него, здесь никого не было, а потому пришлось открывать.

На крыльце в болезненно-вертикальном положении застыли две фигуры в черных траурных костюмах и одинаковых шляпах-цилиндрах. «Ну да, мог бы и догадаться», – подумал Василий Оттович. Перед ними стояли Харон Семенович и Аида Семеновна Беляковы, унаследовавшие профессию (а с ней – и нездоровый энтузиазм) от своего отца, первого зеленолужского гробовщика. Близнецы одновременно приподняли цилиндры под одинаковым углом, только брат правой рукой, а сестра – левой.

– Василий... Оттович... – бесцветным голосом произнес Харон Семенович.

– Доктор Фальк... – столь же ровно и эмоционально добавила Аида Семеновна.

– Господа, чем обязан столь ранним визитом? – постарался жизнерадостно улыбнуться Фальк. Их с гробовщиками связывало странное соперничество. Чем лучше лечил окружающих Василий Оттович, тем меньше работы доставалось Харону и Аиде. Не сказать, что это их радовало. Однако обе стороны были слишком цивилизованы, чтобы открыто выражать антагонизм.

– Мы здесь, чтобы забрать покойного, – сказал Харон.

– Безвременно усопшего, – добавила Аида.

– Рыбина? Так быстро?

– Вы же закончили свою работу, доктор? – осведомился Харон.

– Вы ничем не сможете помочь почившему? – уточнила Аида.

– Было бы странно, если бы я мог ему помочь... – признался Фальк. – Но кто вас вызвал?

– Друг преставившегося, – ответил Харон.

– Хороший... человек... – добавила Аида. – Весьма уважительно относится... К скончавшимся...

– Он обратился к нам, чтобы мы подготовили безвозвратно ушедшего к перевозке в Петербург, – закончил Харон.

– В шесть утра? – сверился с брегетом доктор.

– Первые часы – самые важные для ушедшего... – кивнул Харон.

– Покинувшего нас, – добавила Аида.

– Боюсь, что это в любом случае не во власти... мм... друга преставившегося, – сказал Фальк. – И не в моей. Решение о передаче тела...

Харон и Аида синхронно скривились от такой вульгарной (с их точки зрения) формулировки.

– ...О передаче усопшего, – поправился доктор, – может принять только судебный следователь. До его санкции... гм... покойный останется здесь.

– Это... прискорбно... – сказал Харон.

– Исключительно горестно, – добавила Аида.

– Жизнь вообще несправедлива, – пожал плечами Фальк, заметив, как слово «жизнь» заставило гробовщиков поежиться. – А теперь прошу меня извинить, но время позднее. То есть, наоборот, раннее, и мне пора домой.

Спорить с ним Беляковы не стали. Они синхронно развернулись и двинулись по Вокзальной улице в сторону своей конторы, что стояла рядом с «Бристолем» и «Берлином». Шагали они настолько «в ногу», что вызвали бы скупую слезу умиления у любого гвардейского офицера, отвечающего за строевую подготовку, узри он подобное зрелище. Фальк к таковым не относился, а потому запер дверь клиники, спрятал ключ в условленном с Федоровским тайничке и отправился домой.

Зеленый луг вокруг Василия Оттовича просыпался. Мимо простучал самый первый дачный поезд из Петербурга в Сестрорецк, еще почти пустой. Отдыхающих на нем практически не было, зато на выходе со станции Фальк натолкнулся на жителей соседних деревенек, приехавших торговать в Зеленый луг. Не удержавшись, он купил лукошко с малиной и земляникой и даже съел пару ягод на ходу, стараясь не заляпать светлый костюм (утро выдалось теплым, и резиновый плащ для такой погоды был откровенно лишним).

На веранде его встретила Клотильда Генриховна. Предвидя вопросы про завтрак и чай, Василий Оттович быстро сказал:

– Простите, драгоценная, я измотан и больше всего хочу поспать, давайте обойдемся без завтрака.

Экономка так и осталась стоять, глядя на него с укоризной, которая, как показалось Фальку, не имела никакого отношения к его отказу от утренней трапезы.

– Что такое? – настороженно спросил он.

– Dienstag, – торжественно, словно бой напольных часов, объявила Клотильда Генриховна.

– Ну конечно! – простонал Фальк, хлопнув себя по лбу. – Вторник! Как я мог забыть?

Каждый второй и четвертый вторник месяца (при условии, что он был на даче, конечно) Василий Оттович бесплатно принимал окрестных крестьян с их хворями. Некоторые его по-прежнему чурались (дело ли, выглядит чересчур барски, да еще и с фамилией ненашенской), но бóльшая часть обитателей Зеленого луга и окрестностей Фалька любила и почитала чуть ли не Авиценной. В этом году наплыв страждущих стал настолько бурным, что Василию Оттовичу пришлось заказать столб с вывеской, который он благополучно установил у дороги не далее как позавчера.

Аккуратные буквы гласили: «Доктор Фальк. Бесплатные приемные дни – второй и четвертый вторник месяца с 8:00 до 12:00». Василий Оттович не возлагал на табличку больших надежд (все-таки некоторые из потенциальных пациентов не сильно-то следили за днями недели, кроме воскресенья, и не имели часов), да и чудилось ему нечто странное в буквах, хотя он так и не мог понять что. К тому же Фальк и из личных принципов, и с точки зрения врачебной этики, и согласно букве закона обязан был принять действительно тяжелых больных в любое время дня и ночи. Но хоть какое-то подобие покоя табличка ему должна была обеспечить.

Делать было нечего. Со страдальчески-стоическим видом Василий Оттович согласился на завтрак и отправился варить себе кофе. Дабы хоть как-то сконцентрироваться и привести мысли в порядок, он выбрал один из самых сложных способов. Для начала Фальк взял круглодонную колбу и закрепил ее на штативе. Затем налил внутрь чистой родниковой воды. Сверху прикрепил к горлышку еще один сосуд, пока – пустой. Пододвинул под колбу газовую горелку и разжег ее, после чего с детским любопытством принялся наблюдать, как пар вытесняет воду наверх, заставляя ее перейти в сообщающийся сосуд. Когда почти вся жидкость оказалась в верхней склянке, доктор щедро сыпанул туда кофе, размешал его и убрал горелку. Оставалось подождать буквально минуту. В отсутствие пара остывающий крепко заваренный кофе пролился обратно в нижнюю колбу, оставив гущу на фильтре. Получившийся напиток был достаточно крепким и ароматным, чтобы взбодрить Василия Оттовича и позволить ему выполнить свои врачебные обязанности. Еще большим подспорьем выступили яичница и сосиски за авторством Клотильды Генриховны. Поэтому к восьми часам умывшийся и сменивший наконец одежду на светлые брюки и сорочку Фальк уже был вполне готов работать.

Впрочем, работой это можно было назвать лишь отчасти. Пользуясь возможностью получить бесплатную консультацию, к Василию Оттовичу приходили люди, чьи проблемы не всегда были связаны со здоровьем (разве что душевно-интеллектуальным). Дочка пекаря пришла с жалобами, что у нее «сердце то и дело падает да дышать сложно». Гипотетические проблемы с сердцем объяснил туго затянутый корсет, привезенный ее ухажером из Петербурга. Пришедший следом дед пожаловался на «колотье в боку» – но при расспросах выяснилось, что колотье началось ровно после того, как он на спор съел половину пригоревшего пирога. Вдова Марфа уверяла, что у нее «поясницу ломит» с той поры, как она наколола и перетаскала в дом дрова, – и очень смутилась, когда Фальк посоветовал просто сложить их во дворе и не поднимать больше одной охапки зараз. А баба Пелагея пришла поблагодарить за порошок от изжоги, но между делом призналась, что начала класть его в тесто, «чтоб пироги пышнее были».

Единственную врачебную задачку ему подкинули детишки дачников Вдовиных, живших недалеко от церкви. Подружившись с деревенскими ребятами, юные сорвиголовы отправились ночью с факелами ловить раков. Обычно приманкой в таких случаях служило испорченное мясо. Но существовал и более героический способ, а именно – опустить ногу в воду и выдернуть ее, как только клешня вопьется в большой палец. Желательно – вместе с раком. Надо ли говорить, что вдовинские чада оказались не слишком расторопными? Василий Оттович обработал их «боевые ранения» йодом и отпустил восвояси, хвастаться перед друзьями желтыми ногами. Мадам Вдовиной он направил записку, в которой тактично просил следить за излишне активными отроками.

Несмотря на абсурдность ряда случаев, каждый из них Василий Оттович прилежно записывал в тетрадь, дабы помнить, кого, что и когда беспокоило, на случай если однажды проблемы окажутся действительно серьезными. Когда напольные часы внутри дома пробили полдень, доктор как раз заполнял последнюю на сегодня строчку, сидя на веранде, когда его отвлек радостный девичий голос:

– Фальк, а знаешь ли ты, что на табличке перед твоим домом написано «доктор Балык»?

Глава седьмая

На провокацию Василий Оттович не поддался. Он медленно встал из-за стола. Столь же неторопливо прошествовал мимо очаровательной рыжеволосой барышни в белом летнем платье, стоящей у края дороги. Развернулся на каблуках и почти минуту разглядывал вывеску.

– Боюсь, вы ошибаетесь, Лидия Николаевна, – наконец заключил Фальк. – Безусловно, под определенным углом и с определенного ракурса такую ошибку можно совершить, но если присмотреться, то ваша неправота сразу же станет понятна. Возможно, вам следует сменить очки. Если желаете, могу порекомендовать замечательного специалиста.

Закончив речь, он воззрился на девушку с едва скрываемой улыбкой. Лидия Николаевна Шевалдина, дама сердца доктора (а сейчас у его дома стояла именно она), обладала характером в высшей степени проказливым. Василий Оттович быстро усвоил, что существует лишь два эффективных способа реагирования на проявление этой особенности. Первый: игнорировать. Второй: поддержать проказу. Пользовался Фальк обоими попеременно, и в данную минуту напрашивался именно второй.

– То есть вот так ты меня встречаешь после разлуки? – Лидия уперла руки в бока и постаралась выглядеть сурово, несмотря на веселые искорки в глазах. – Намекаешь на мои физические недостатки?

– Никоим образом! Наоборот, проявляю заботу и участие. Сегодня вы неправильно прочитаете буквы на вывеске, а завтра перепутаете кондитерскую с похоронным бюро и потребуете у Беляковых эклеров и кофе.

– И ведь они добудут! – воскликнула Лидия.

– Конечно добудут! – подтвердил Фальк. – Любого посетителя они воспринимают как потенциального клиента, а потому готовы на все, лишь бы облегчить его пребывание в сей юдоли скорби.

Они наконец-то открыто рассмеялись. Воровато оглядевшись вокруг, Фальк с несвойственной ему горячностью заключил Лидию в объятия, однократно прокружил вокруг своей оси и поставил на место, сочтя проявление чувств выполненным. На тропинке в любой момент могли появиться дачники, а приличия следовало соблюдать. Отношения Лидии и Василия Оттовича, конечно, можно было считать секретом Полишинеля, однако даже для откровенно либеральных нравов Зеленого луга публичные проявления влюбленности между незамужней парой считались неприемлемыми. Да что там, уже только одни встречи в кафе и курзале происходили с частотой, которую некоторые старожилы (из тех, что еще скучали по полностью раздельному пляжу) находили скандальной. Лидия, конечно, не видела ничего плохого в том, чтобы фраппировать обывателей, однако была на свете сила, с которой шутить не взялась бы даже она.

Сила звалась Ираидой Дмитриевной. Матушка Лидии, овдовев, стала дамой более чем обеспеченной и намеревалась найти непутевой, по ее мнению, дочери партию не хуже. При этом, будучи человеком отнюдь не глупым, она старалась не выступать в роли откровенного тирана и позволяла Лидии существенные послабления, согласившись даже с ее желанием учиться на Бестужевских курсах. Однако в плане выбора дальнейшей судьбы Ираида Дмитриевна оставалась непреклонной: Фальк, несмотря на статус завидного жениха и вполне состоятельного врача, ею в качестве потенциального мужа для Лидии не рассматривался.

Василий Оттович готов был рискнуть. Впервые за всю свою взрослую жизнь доктор не пытался придумать какой-нибудь хитроумно-занудный способ, как заставить девушку от него сбежать. Более того, он даже успел съездить в Петербург и присмотреть там обручальное кольцо. Но что-то останавливало Фалька. То ли глубоко укоренившаяся привычка к спокойной и комфортной холостяцкой жизни, то ли неуверенность в Лидии. Он никак не мог разгадать ее, а точнее – ее планы и душевные порывы. Осенью Лидия собиралась вернуться к учебе по физико-математическому направлению и, как успел понять Василий Оттович, мечтала о карьере ученого. Фальк никогда не считал себя сторонником правил, заложенных «Домостроем» сотни лет назад, и положительно относился к женскому образованию, а потому ни за что не стал бы препятствовать учебе Лидии. Но при этом Василий Оттович отдавал себе отчет, что семейная жизнь и, в один прекрасный момент, дети неизбежно будут отвлекать ее от осуществления мечты. Он это знал и не сомневался, что она тоже это знала. Вопрос был в том, какой выбор сделает Лидия. И Фальку очень не хотелось бы встать на колено, протянуть ей кольцо – и натолкнуться на отказ. Он не знал, как на эту горькую «изюминку» их отношений смотрит Лидия, но его это начинало раздражать.

Впрочем, сейчас Василий Оттович просто был рад вновь ее увидеть.

– Но... как? Какими судьбами? – спросил он, отступив в сторону.

– Стихия! – радостно объявила Лидия. – Кажется, Зеленому лугу повезло, потому что на Сестрорецк налетел такой ураган, что выдирал деревья с корнем. И так случилось, что одно из них прилетело прямо в наш дом!

– Никто не пострадал, я надеюсь?

– Обошлось без травм, к счастью. Зато пострадали матушкины нервы. И фасад. Фасад пострадал особенно. Выбиты все окна, а верхушка дерева вообще застряла в гостевой комнате на втором этаже.

– Масштабные повреждения. Должно быть, ремонт потребует много времени, – улыбнулся Фальк, понимая, куда клонит Лидия.

– Именно! Жить там невозможно. Матушка хотела уехать в Петербург, но я воспротивилась. Зачем нам пыльная и шумная столица, когда есть замечательный и не тронутый ураганом домик в Зеленом луге? К тому же и до Сестрорецка отсюда ближе, можно хоть каждый день кататься и следить за ходом восстановительных работ. Скажи, я достаточно рациональна?

– Исключительно рациональна и благоразумна! – искренне подтвердил Василий Оттович.

– Вот! – гордо кивнула Лидия. – Ой, здравствуйте, Клотильда Генриховна!

Фальк обернулся. На веранде застыла его кухарка, сцепив ладони у сердца и взирая на Лидию с внушающим ужас умилением. Поняв, что ее видят, Клотильда Генриховна моментально развернулась и торопливо исчезла за дверями дома, не произнеся ни слова.

– Застенчивая, – констатировала Лидия. – Но, возвращаясь к теме моего возвращения. Кажется, матушка начала что-то подозревать...

– Ты так считаешь? – иронично изогнул бровь Фальк.

– Ей втемяшилось...

– «Втемяшилось»? – фыркнув, переспросил доктор. – Лидия Николаевна, если вы собираетесь стать женщиной-ученым, над манерой выражаться следует поработать!

– Мою maman посетила блажь, что благовоспитанной молодой особе не пристало появляться одной в публичных местах, а посему она намеревается неукоснительно сопровождать меня во всех перемещениях по Зеленому лугу либо же ограничивать сии перемещения! – оттарабанила Лидия. – Так лучше?

– А главное – понятнее, – кивнул Фальк. – То есть Ираида Дмитриевна где-то рядом?

– Нет, сегодня было сделано исключение, так как она утомилась после вчерашних хлопот по организации ремонта. Но с завтрашнего дня, уж будь уверен, я от нее не скроюсь.

– Если это позволит мне общаться с тобой, я не против ее компании, – сказал Фальк, лишь самую малость покривив душой.

– Это уже будет не общение, – грустно вздохнула Лидия, а затем со свойственной ей непосредственностью переключилась на рассказ о своей жизни в Сестрорецке, подругах, знакомых и прочитанных книгах. Описываемый ею быт показался Фальку бесконечно далеким и чужим. При всей его респектабельности и круге знакомств в Зеленом луге он вынужден был признать, что Шевалдины вращались в совсем другом обществе. Меж тем Лидия закончила и потребовала: – А теперь давай, рассказывай! Как Зеленый луг? Как ты тут без меня проводишь время?

Перед Василием Оттовичем возникла дилемма. С одной стороны, меньше всего он хотел обсуждать с Лидией события вчерашнего дня. С другой – он не сомневался, что она в ближайшее время сама узнает и об исчезнувшей яхте, и о расследовании, и об участии в нем Фалька. И если он не расскажет об этом сам, то Лидия, несомненно, обидится. Поэтому, тяжело вздохнув, Василий Оттович проводил девушку на веранду, попросил Клотильду Генриховну приготовить чай и чего-нибудь сладкого, а затем подробно пересказал все, от утреннего визита Кунина до собственного возвращения домой.

– Матушке это не понравится, – протянула Лидия, но Фальк видел, как зажглись ее глаза.

– А вот тебе, похоже, нравится, и еще как!

– Конечно! Ну, не в смысле, что кого-то убили, – это, наоборот, печально. Но еще в мае я думала, что меня в Зеленом луге ждет сплошная скука, а у вас тут что ни день, так что-то увлекательное!

– Это какие-то новомодные веяния, раньше все было спокойно, – с затаенной грустью пробормотал Василий Оттович.

– И что ты по этому поводу думаешь? – не обратила внимания на его печальный вздох Лидия. – Князь правда всех убил?

– Я думаю, что этими вопросами должна озадачиться полиция, – ответил Фальк, однако, чувствуя на себе умоляющий взгляд девушки, вынужден был продолжить: – Константин Михайлович не показался мне похожим на убийцу.

– Как будто тебе показался похожим на убийцу... – начала было Лидия, но Василий Оттович, понимая, что сейчас всуе будет помянуто дело серого монаха, предупреждающе вскинул палец.

– Молчать! Не надо произносить его имя в этом доме. То, что он попытался убить меня, я могу простить. Но из-за него могла погибнуть Клотильда Генриховна!

– Согласна, извини, – смутилась Лидия.

– В общем, я думаю, скоро Новиков проверит его алиби в Петербурге, и тогда станет ясно, останется ли Несвицкий в списке подозреваемых или нет, – продолжил Фальк. – Князь мне нравится, я буду только рад его невиновности, но, если быть откровенным, меня пугает альтернатива.

– Какая? – подалась вперед Лидия.

– Давай не будем брать в расчет версию, что друзья Несвицкого просто перессорились и убили друг друга, потому что она слишком уж маловероятна. Вычеркнем легенды о «Марии Целесте» и исчезнувшем экипаже. Что нам это оставляет?

– Фальк, ты мне дедуктивную задачку подкидываешь? Как у Холмса? Это так мило! – просияла Лидия. – Что ж, дай подумать...

Она очаровательно наморщила носик и замолчала. Василий Оттович любовался и не торопил.

– Получается, что убийца Рыбина мог быть на лодке, когда та села на мель, и теперь разгуливает по Зеленому лугу! – догадалась наконец Лидия.

– Или убийцы, – аккуратно поправил ее Фальк. – Из списка экипажа и показаний Персикова мы знаем, что на борту должны были находиться четверо, а тело пока найдено одно...

– Брр... – невольно поежилась Лидия. – Да, если ты ставишь вопрос таким образом, то лучше бы единственный подозреваемый и оказался виновным. Иначе даже мне будет страшно ходить по улицам.

– Я всегда готов проводить! – вызвался Фальк.

– А мама всегда может после этого запереть меня дома, что, конечно, отчасти решит проблему с безопасностью, но цена меня не устраивает, – невесело улыбнулась Лидия. – К слову об этом... Кажется, мне уже пора.

– Лидия, я... – Василий Оттович начал, но осекся и принялся собираться с мыслями. – Мне будет очень больно знать, что ты вернулась в Зеленый луг, но видеться мы не можем.

– А у тебя есть предложения? – остановилась у крыльца Лидия.

Фальк подумал, что если бы он все-таки купил то проклятое кольцо и оно сейчас лежало у него в кармане, то не медля бы вручил его девушке – и будь что будет. Но в отсутствие столь действенного средства приходилось импровизировать.

– Да. Я хочу встречаться с тобой, даже под бдительным оком твоей матушки, если этого не избежать, хотя я, конечно же, постараюсь что-нибудь придумать!

Лидия, чуть склонив голову набок, несколько секунд изучала его, а затем звонко рассмеялась:

– Ты ведь даже не представляешь, насколько милым можешь быть в этом своем сдержанно-германском «entschuldigen Sie bitte meine liebe Fräulein»! ^[4] Я слабо представляю тебя, выдумывающим каверзы по спасению запертой в башне принцессы, поэтому давай начнем со встреч под бдительным оком. Для разминки, так сказать!

С этими словами она весело и картинно шагнула с крыльца. Василий Оттович отвернулся, стараясь скрыть широкую мальчишескую улыбку. В глаза ему бросился так и лежащий на столе номер «Зеленолужского вестника» с приметным объявлением на обороте. Где-то в глубинах сложной вычислительной машины, которую собой представлял упорядоченный разум Фалька, раздался звон маленького колокольчика.

– Лидия Николаевна, – крикнул доктор. – А как ваша матушка относится к театру?

Глава восьмая

К театру Ираида Дмитриевна относилась с опаской, однако проведенная Лидией тщательная артподготовка возымела свои плоды, а потому билеты на субботний спектакль были куплены. Василий Оттович также времени не терял. По договоренности с распорядителями курзала, стоило Шевалдиным купить свои билеты, как места справа и слева от них были забронированы за Фальком. В заговоре с удовольствием согласился участвовать приятель Василия Оттовича, отставной товарищ прокурора Неверов. Павел Сергеевич, находивший отношения Фалька и Лидии умилительными, согласился занять стульчик рядом с Ираидой Дмитриевной, где бы она ни села, и отвлекать ее внимание.

К субботе также появились новости и по расследованию. Причем Фальк узнал о них опять же благодаря Неверову. Заглянув вечером четверга в курзал, Василий Оттович застал отставного товарища прокурора в сигарной комнате. Компанию ему составлял следователь Новиков. Павлу Сергеевичу он приходился протеже и любимым учеником, а потому не стеснялся изредка советоваться с бывшим наставником. Завидев их, Фальк попытался тактично развернуться и уйти, но Новиков успел его заметить и жестом пригласил присоединиться. Василий Оттович не имел ни малейшего желания участвовать в обсуждении вопросов следствия, но отказываться было невежливо.

– Как я и говорил до вашего появления, доктор, алиби князя Несвицкого подтвердилось, – продолжил свой рассказ Арсений Устинович после обязательных приветствий, принесенного коньяка и разожженных сигар. – В девятнадцать ноль-ноль у него была встреча в здании министерства на Дворцовой площади, засвидетельствованная несколькими людьми. Формально за час и двадцать минут можно добраться от Зеленого луга до Петербурга, но вот успеть при этом выйти в море и совершить убийство – вряд ли. Вернуться до начала шторма он точно бы не успел. Получается, что кто бы ни оказался на борту яхты, это был не Константин Михайлович. И вот тут у нас возникает интересный нюанс...

– Друзья князя должны были хорошо знать неизвестного вам четвертого гостя, чтобы добровольно выдать его за Несвицкого, – покивал Фальк.

– Я же говорил, у Василия Оттовича не мозг, а машина для логических умопостроений, – довольно улыбнулся Неверов, выпуская изо рта облачко дыма.

– Именно! – воскликнул Новиков. – Однако, хотя князя не было на яхте, он все равно мог бы быть замешан в преступлении. Например, с помощью наемного убийцы.

– Ну, это маловероятно, – нахмурился Фальк. – Убийца по найму?! Право слово, у нас все-таки Петербург, а не дикая Италия!

– Вы бы удивились... – грустно произнес Неверов.

– А что же новый осмотр яхты? – уточнил Василий Оттович. – Дал ли он какие-то новые зацепки?

– Нет. Ни крови, ни гильз. Пустые бутылки да эта ваша странная, невесть откуда взявшаяся шерсть – все, что осталось на борту.

– То есть железных доказательств того, что Константин Михайлович причастен к произошедшему, у нас нет...

– Воля ваша, доктор, а все же Несвицкий мне по-прежнему подозрителен, – протянул Арсений Устинович. – Смею надеяться, что выработалось во мне за годы работы некое чутье, словно у охотничьей собаки. И вот оно-то мне подсказывает, что князь что-то от нас скрывает. Необходимо выяснить что...

– Доверяю твоему чутью, друг мой любезный, но о других версиях ты все же не забывай, – назидательно сказал Павел Сергеевич. – Мы знаем, что на яхте разыгралась некая драма, но не знаем всех ее участников и мотивов.

– И давайте не будем списывать со счетов возможность того, что убийца, потерпев кораблекрушение, скрывается где-то в Зеленом луге, – добавил Фальк, вспомнив разговор с Лидией.

– А я и не списываю, – ответил Новиков. – По штату вашему Сидорову полагаются несколько стражников ^[5] в подчинение. До сей поры в них не было нужды, но по моему настоянию исправник выделил необходимые средства на наем двух временных сотрудников. Они будут патрулировать деревню днем и ночью. Надеюсь, вам так будет покойнее?

– Гораздо, благодарю вас, – кивнул Фальк.

Поэтому теплым субботним вечером вокруг сцены на летней площадке курзала прогуливался не только урядник Сидоров, но и два солидного размера молодца, которых Александр Петрович рекрутировал среди постоянных жителей Зеленого луга. Но натуральным чудом стала не щедрость исправника, одобрившего выделение денег, а то, что истинную причину их найма удалось сохранить в секрете. Из всех обитателей Зеленого луга об убийстве Рыбина знали только Сидоров, Фальк, Лидия, Неверов, доктор Федоровский да Харон с Аидой. Знали – и держали язык за зубами. Поэтому остальным дачникам, конечно же, было известно о кораблекрушении, хозяине яхты и гибели одного из членов экипажа, но вот о том, как именно он погиб, дачники пребывали в неведении. Даже пронырливый «Зеленолужский вестник» опубликовал заметку, в которой пересказывал моряцкие легенды, но более таинственности не нагонял. Массовая истерия вокруг появления серого монаха в мае многому научила Сидорова, и допустить ее повторения Александр Петрович не намеревался. А потому тема выброшенной на берег яхты, конечно же, захватила умы зеленолужского общества, однако уже к субботе дачная публика была куда более заинтересована в грядущем спектакле.

Василий Оттович винил в этом столичных актеров. Зеленый луг – все-таки не Павловск, где спектакли с участием артистов петербургских театров давались чуть ли не ежедневно. До этого лета любые постановки в Зеленом луге предпринимались исключительно любителями и приносили в основном боль. Чаще – моральную, для публики, вынужденной лицезреть сии действа. В исключительных случаях – физическую, для самозваных актеров, неспособных вовремя оценить настроение аудитории и услышать гневный ропот, растущий на протяжении их выступления. Обитатели Зеленого луга, конечно, славились своей тактичностью и интеллигентностью, но всему бывает предел. Профессор словесности Никопольский, пару лет назад попытавшийся поставить на летней сцене курзала свою аллегорическую трагедию, написанную стихами в традициях древнегреческого пятисложного дохмия ^[6], ощутил это на своем горбу. В экзекуции, говорят, участвовали даже сами актеры, доведенные его придирками до крайней степени отчаяния.

Памятуя о его судьбе, последующие поколения актеров-любителей замахивались на сцену курзала, только будучи очень уверены в своем таланте. Или же в скорости бега. С учетом данного ценза спектакли здесь проходили вполне терпимые. Майская постановка Шекспира дачникам даже понравилась. Остальные же любительские труппы устраивали сцены прямо возле снимаемых дач, словно предупреждая потенциальных зрителей, что смотреть сии спектакли можно только на свой страх и риск.

Сегодняшняя афиша курзала сулила зрителям водевиль «Веселая вдова» и этюд «Старые друзья». Оба произведения были Фальку (и, как он понял, большинству зрителей) незнакомы, а потому оставалось только скрестить пальцы и надеяться на лучшее. Хотя в компании Лидии он готов был вытерпеть даже откровенно плохую постановку. В разумных пределах, конечно, но все же.

Впрочем, настроение Василия Оттовича было испорчено заранее. Не успело его сердце тихонечко запеть по-немецки при виде идущих к курзалу Лидии и Ираиды Дмитриевны, как на смену воодушевлению пришла тревога. Одновременно с ними со стороны яхт-клуба появился Константин Михайлович Несвицкий, одетый с небрежной элегантностью. Одной из добродетелей доктора Фалька можно было считать тот факт, что он никогда не обращал внимания на свою привлекательность для женского пола и уж тем более никогда ею не кичился. Сия особенность просто... существовала, распространяя вокруг него некое сияние, видимое, пожалуй, одним лишь только дамам. И хотя Василий Оттович не отдавал себе в этом отчета, на каком-то глубинном, животно-подсознательном уровне он почувствовал – с появлением князя Несвицкого его сияние несколько померкло.

Константин Михайлович при виде Шевалдиных остановился, поклонился и подошел их поприветствовать. Фальк приподнялся на цыпочки и вытянул шею, пытаясь разглядеть реакцию женщин. Лидия, как всегда, выглядела открытой и дружелюбной. А вот Ираида Дмитриевна взирала на Несвицкого с выражением интереса, которое доктор уже замечал у матерей с дочками на выданье. И интерес этот ему крайне не нравился.

Наконец Шевалдины распрощались с Несвицким и нашли свои места. Василий Оттович дождался, пока они усядутся, после чего чинно прошествовал к стулу справа от Лидии.

– Лидия Николаевна, Ираида Дмитриевна, добрый вечер! – вежливо произнес он. – Не ожидал увидеть вас на спектакле. Позвольте заметить, что вы обе замечательно выглядите.

По подозрительному прищуру глаз старшей Шевалдиной доктор понял, что его притворством она не обманута. Однако Ираида Дмитриевна слишком заботилась о сохранении лица на людях, чтобы встать и попытаться увлечь за собой Лидию. А потому она лишь сухо кивнула и сказала:

– Здравствуйте, доктор. Да, дочь напомнила мне, что проводить время в обществе бывает полезно.

– Дамы, – поприветствовал Шевалдиных возникший с другой стороны от них Неверов. – Восхитительная сегодня погода, не правда ли?

Павел Сергеевич тоже удостоился подозрительного взгляда, однако на этот раз Ираида Дмитриевна сменила гнев на милость крайне быстро. Неверов относился к той породе людей, что умеют вызывать в других если не приязнь, то уж точно уважение.

Над сценой зажглись цепочки ламп накаливания (курзал совсем недавно перестроили внутри, поставив в отдельном помещении генератор электричества). Освещение не то чтобы было необходимо, ведь темнело поздно, однако внимание, несомненно, привлекало. На сцену стремительно выбежали артисты. Из их рядов выступил господин с жидкими, но блестящими от бриллиантина волосами и кокетливо завитыми усами. Его громкий голос разлетелся над летней площадкой, сам собой заглушая все разговоры и перешептывания:

– Почтеннейшая публика! Дачный театр Зеленого луга под чутким руководством господина режиссера Богомольцева-Донского имеет честь приветствовать вас на открытии летнего сезона. В первом отделении вашему вниманию предлагается водевиль «Веселая вдова»! Прошу любить и жаловать!

Под аплодисменты аудитории он лихо поклонился и сбежал со сцены, уступив ее актерам. Ширма за их спинами разошлась, демонстрируя весьма искусные для дачного спектакля декорации, изображавшие французский замок и примыкающую к нему улочку.

«Веселая вдова» начиналась шумно: кавалеры в щегольских мундирах путались в поклонах, дамы – в реверансах, комические персонажи перебивали друг друга, а хор служанок, будто стайка воробьев, сыпал звонкими репликами. Зрители – дачники, курортники, петербургские гости – сразу оживились: кто захлопал, кто прыснул со смеху, а одна почтенная матрона рядом с Фальком даже восхищенно ахнула, когда на сцене впервые появилась заглавная героиня.

Высокая, гибкая, с аристократической осанкой, актриса двигалась так, что приковывала внимание каждым шагом, жестом и словом. Ее голос – певучий, бархатный, но с легкой сталью в интонациях – сразу пленил публику. Даже те, кто пришел лишь «поглазеть да поесть мороженого», выпрямились на местах. Что уж там! Сам Фальк почувствовал желание наклониться вперед, чтобы получше ее разглядеть, но, памятуя о присутствии рядом Лидии, сохранил прямую осанку и каменное выражение лица. Впрочем, его спутница таких противоречий не испытывала. Лидия вся подалась вперед, абсолютно очарованная происходящей на сцене кутерьмой и в первую очередь актрисой, что царила среди хаоса.

– Весьма недурственно, – негромко заметил Неверов, поправляя пенсне. – Артистка знает себе цену. Имеет, так сказать, природную сценичность.

Ираида Дмитриевна сухо заметила:

– Может быть, но слишком уж смела!

Фальк вынужден был согласиться. Посреди старомодной французской комедии актриса выглядела так, словно спорхнула с подмостков авангардного представления, из тех, на которые Василия Оттовича иногда умудрялись-таки вытащить друзья. Однако, судя по всему, в этом и состоял режиссерский замысел, а потому такое противопоставление выглядело непривычно, но крайне интересно. Да и вообще, водевиль сам по себе был довольно остроумен. Даже Фальк позволил себе с десяток раз вежливо приподнять краешки губ, пару раз откровенно улыбнуться и даже присоединился к всеобщему хохоту под конец. Под бурные рукоплескания публики артисты поклонились и сбежали за сцену, готовиться ко второй части представления. Декорации на время смены вновь скрылись за ширмой. Дачникам же было предложено заглянуть в курзал, дабы полакомиться мороженым или выпить стаканчик лимонада или оршада ^[7]. Присоединились к ним и Фальк со спутниками. И если Ираида Дмитриевна и Павел Сергеевич обменивались впечатлениями, то Василий Оттович, рассчитывавший на общение с Лидией, остался разочарован. Судя по рассеянно-восторженному лицу, девушка продолжала пребывать под впечатлением от спектакля.

– Какая она... смелая! – только и произнесла Лидия. Причем вкладывала она в эти слова явно иной смысл, чем ее матушка.

– Господа, позволите к вам присоединиться, – отвлек их от размышлений подошедший Несвицкий.

– Конечно-конечно, ваша светлость, мы будем весьма польщены вашим вниманием, – защебетала Ираида Дмитриевна, сменив привычную кислую мину на радушную улыбку. – Правда, Лидия?

– А? Что? – будто вышла из транса ее дочь. – Ах да, конечно.

– Прошу, без чинов, – покачал головой Несвицкий. – «Константина Михайловича» будет достаточно. Тем более что все эти титулы лет через двадцать превратятся в пережиток прошлого. Как вам спектакль?

– Думаю, отвечу за всех, если скажу, что мы получили удовольствие, – дружелюбным тоном произнес Павел Сергеевич.

– Даже вы, доктор? – повернулся к нему князь. – Позвольте заметить, что вы производите впечатление весьма серьезного человека, который не позволяет себе смеяться над подобными глупостями.

– Доктору полезно иногда смеяться, – вежливо ответил Василий Оттович. – Пациенты так чаще выздоравливают. По крайней мере, хочется в это верить. К тому же ничто человеческое мне не чуждо, Константин Михайлович. Даже водевили.

– Что ж, я очень рад, – улыбнулся Несвицкий. – Кажется, мои вложения в досуг Зеленого луга окупились. По крайней мере, интересом публики.

Это заявление впервые с начала разговора привлекло внимание Лидии.

– Вложения? Вы что же, привезли сюда этот театр?

– Именно. Заманить в Зеленый луг самого Богомольцева-Донского (а это имя, поверьте мне, будет греметь на подмостках не только Петербурга, но и всей Европы) было весьма сложно. Но щедрый гонорар, полностью оплаченная дача для труппы, а также возможность поработать в статусе любителя сделали свое дело.

– Любителя? – удивилась Ираида Дмитриевна. – Труппа показалась мне весьма профессиональной. Разве это не принижает их статус?

– Скорее, в известной степени развязывает руки, – ответил князь.

– Видите ли, Ираида Дмитриевна, подобные любительские спектакли могут проводиться без предварительного изыскания дозволения со стороны цензоров, – пояснил Неверов. – По крайней мере, до тех пор, пока сама публика не увидит в них крамолу. Не опасаетесь, Константин Михайлович?

– Предпочитаю доверять людям, – расхохотался Несвицкий. – Что ж, кажется, нас зовут на продолжение вечера. Благодарю за вашу компанию.

Он поклонился и направился к своему месту. Ираида Дмитриевна проводила его внимательным взглядом:

– Какой благовоспитанный молодой человек. Тебе так не кажется, Лидия?

– Да, maman, – коротко и задумчиво ответила дочь. Задумчивость эта Фальку не понравилась, но виду он постарался не подавать.

Все тот же конферансье растянул свой гуттаперчевый рот и громко объявил о начале второго спектакля, этюда «Старые друзья». Ширма опять разъехалась, являя взглядам публики белый корабль под парусом на фоне различных оттенков голубого – то ли моря, то ли неба. На импровизированной палубе расположились четверо актеров.

Из их общения стало понятно, что имен персонажи не имеют, называя друг друга «Граф», «Купец», «Фабрикант» и «Повеса». Герои прохаживались по сцене, перебрасываясь в меру остроумными репликами, но после яркости и буффонады «Веселой вдовы» эта пьеса вызывала у публики скорее недоумение.

Однако постепенно в их неторопливую болтовню стало прокрадываться что-то хищное. Купец с маслянисто-ласковой улыбкой намекал Графу на старые долги. Фабрикант то и дело вставлял фразы о том, что «некоторые предпочитают не помнить», а Повеса, размахивая тростью, хохотал чуть громче, чем позволяли приличия.

– Видишь ли, старый друг, – тянул Купец, – память штука избирательная... Но вот море... Оно все помнит.

– Замолчи, – резко бросил Граф. – Нечего, нечего клеветать!

– Клеветать? – воскликнул Фабрикант. – Или напоминать?

Из-за ширмы выскочили работники сцены, растягивая вдоль борта полотнища с темно-синими, почти чернильными волнами. Лодка, вздрогнув, начала явственно раскачиваться. Где-то за сценой зарокотал невидимый публике механизм, изображающий гром.

– Ты думаешь, мы забыли? – выкрикнул Повеса, хватаясь рукой за декоративный штурвал, чтобы удержаться на покачивающемся настиле. – Ту ночь? Того мальчишку?

Граф приложил руку к груди и отпрянул, изображая шок.

– Довольно, – прорычал он.

И, к потрясению публики, выхватил из-за пояса бутафорский пистолет – слишком внушительный, чтобы казаться игрушкой в этот момент. Несколько дам во втором ряду ахнули, один ребенок начал всхлипывать, а Несвицкий, как заметил Фальк, тревожно встал со своего места. Платформа вновь дернулась, словно яхту подхватила невидимая волна. Купец оступился, едва удержавшись за ванты, а Фабрикант инстинктивно закрылся рукой.

– Ты не посмеешь! – крикнул он.

– Посмею... если вы не замолчите, – ответил Граф глухо, и поднятый пистолет дрогнул вместе с очередным рывком «моря». Словно в ответ на его реплику, с оглушительным хлопком лопнула одна из лампочек над сценой, а за ней погасли и все остальные. Особо впечатлительные зрительницы взвизгнули, всхлипывавший ребенок разразился громким плачем, а побледневший князь немигающе смотрел на сцену.

Фальк повернулся туда, где с самого начала спектакля стоял Сидоров, и наткнулся на встревоженный взгляд урядника. Из всей публики пока только они догадывались, что им продемонстрировали. Но долго продолжаться так не могло.

Глава девятая

По оценке публики, дебют летнего театра имел оглушительный успех. Взыскательный зритель получил качественную постановку. Охочие до женской красоты мужчины полюбовались на яркую артистку. Любители сплетен имели возможность обсудить первостатейный скандал. Словом, довольны оказались все!

Кроме Фалька. Который был вынужден, вместо того чтобы проводить Лидию и Ираиду Дмитриевну домой, отправиться за сцену вместе с Сидоровым. За дамами обещал присмотреть Неверов. А еще Василий Оттович обратил внимание, что князь куда-то исчез сразу после окончания спектакля. Хотя, по мнению доктора, сейчас бы ему следовало мчаться за кулисы вместе с урядником и призывать труппу к ответу.

Как бы то ни было, явление за сценой Александра Петровича в униформе вызвало ажиотаж. Когда Сидоров потребовал встречи с руководством, актерская труппа буквально вытолкнула из своей среды двух человек. Одним оказался уже знакомый им конферансье, представившийся Карлом Кронидовичем, а вторым – всклокоченный кудрявый мужчина с выдающимся носом и задумчиво-надменным видом.

– Карл Кронидович, прошу, избавьте нас от этого общества, – протянул он.

– Всенепременно, всенепременно! – пообещал конферансье и бросился в атаку. – Господа, по какому праву вы беспокоите моих актеров?

– Мы их не беспокоим, мы просто хотим задать несколько вопросов, – спокойно ответил Сидоров. – Позвольте поинтересоваться, с кем я имею дело?

– Карл Кронидович Гейнц, антрепренер.

– Антрепре-кто? – переспросил Александр Петрович. – Можно по-русски, пожалуйста? Чем вы занимаетесь?

– Антрепризой, – ядовито улыбнулся Карл Кронидович. – Но ежели желаете знать, то я помогаю труппе арендовать площадки для выступлений, нахожу временное жилье, обеспечиваю актеров костюмами и реквизитом, рекламирую спектакли, продаю билеты, веду бухгалтерию, плачу гонорары артистам. Так что лучше спросите, чем я не занимаюсь?

– А ваш спутник?

– О, этим вопросом вы выдаете свое бескультурье! – воскликнул Гейнц. – Это же сам Сергей Анатольевич Богомольцев-Донской!

– Сам? – переспросил Фальк, не в силах сдержать смешка.

– Собственной персоной, – прогнусавил кудрявый.

«Значит, это и есть приглашенный Несвицким режиссер», – подумал Василий Оттович.

– Я повторю – чего вам от нас нужно? – требовательно вопросил Гейнц.

– Повторю и я – задать несколько вопросов, – ответил урядник. – Касательно пьесы.

– Э, нет, голубчик! – вскричал Карл Кронидович. – Не позволю вам топтать искусство своей сатрапской моралью!

– Что делать, простите? – явно не понял суть претензии Александр Петрович.

– Мы полагали, что хоть здесь обойдемся без ваших придирок! Более того – обе пьесы абсолютно безобидны! Аб-со-лют-но! Политика? Ее там нет! Еврейский вопрос? Отсутствует! Об армии и флоте? Ни слова! Мы не нападали на бюрократию! Не касались проституции! Среди героев не было писателей, депутатов, студентов, спиритов... Кого там еще нам запрещали, Сергей Анатольевич?

– Кокоток, – задумчиво протянул Богомольцев-Донской.

– Вот! А проституции мы не касались! – напомнил Гейнц. – Так что?! Что?! Нет, я вас спрашиваю: что вам не понравилось на этот раз?!

Опешивший от напора Сидоров умоляюще посмотрел на Фалька.

– Я думаю, вопросы нашего урядника никак не связаны с цензурными замечаниями, – примирительно сказал Василий Оттович. – Он просто хотел бы уточнить...

– А вы, собственно, кто? – перевел на него жгучий взгляд Гейнц.

– Василий Оттович Фальк, врач.

– Врач? – вздрогнул антрепренер. – А что, кому-то из публики стало плохо?

– Плохо станет вам, если не начнете отвечать на вопросы уже! – прорычал Сидоров.

– Я буду жаловаться! – топнул ногой Гейнц.

– Кому?

– Князю Несвицкому, нашему патрону!

– О, на вашем месте я бы этого не делал, – посоветовал Василий Оттович. – Скажите лучше, кто автор «Старых друзей»?

– Автор? – настала очередь Гейнца удивляться. – А зачем вам автор? Какие у вас к нему претензии?

– Я автор, – торжественно произнес Богомольцев-Донской, не обращая внимания на настороженность антрепренера.

– Благодарю за ответ, – кивнул Фальк. – И давно вы написали эту пьесу?

– Я ее не на-писал, я ее за-писал, – поправил его режиссер. – Произведения приходят ко мне из космоса. Я проводник, всего лишь записываю их на бумагу и интерпретирую с актерами.

– И как давно космос передал вам сие произведение? – поинтересовался Фальк.

– Еще в июне.

– Чем, в таком случае, вы объясните, что содержание вашей пьесы схоже с трагическими событиями, произошедшими в прошлое воскресенье? – задал вопрос Сидоров, став похожим на изготовившуюся к прыжку охотничью собаку.

– Космосом, – ни капли не смутившись, ответил Богомольцев-Донской. – Космосу все ведомо. Что было. Что есть. Что будет.

– Погодите-ка, вы хотите обвинить Сергея Анатольевича в каком-то преступлении? – вклинился между ними Гейнц, закрыв собой режиссера.

– Ни в каком преступлении его не обвиняют, – примирительно произнес Фальк. – Однако мы вынуждены спросить: кто может засвидетельствовать, что пьеса была написана заранее?

– Кто угодно, – пожал плечами режиссер. Вышло у него это даже как-то по-человечески. – Да вот хоть Карл Кронидович. Или любой из актеров. Мы начали репетиции две недели назад.

– Вы готовы подтвердить авторство пьесы в присутствии судебного следователя? – спросил его Сидоров.

– Я... Гм... Я бы не хотел присваивать себе космические прозрения, – стушевался Богомольцев-Донской.

– Так, Василий Оттович, я этого космического проводника сейчас арестую! – окончательно утратил свое привычное самообладание от столкновения с богемным духом урядник.

– Не имеете права! – вновь закрыл режиссера собой Карл Кронидович.

– Господа, потрудитесь говорить тише, право слово, голова болит, – прервал их низкий и томный женский голос. К ним не подошла, а скорее подплыла давешняя актриса. Сценический костюм она сменила на не слишком практичное в дачной местности, но в меру сногсшибательное черное платье, дополненное жемчужным ожерельем. Воздушности ей добавило облако дыма, которое она выпустила, глубоко затянувшись папиросой в длиннющем мундштуке.

– Сей же час, Ольга Ивановна, сей же час! – залепетал Гейнц, утратив всю воинственность.

– Благодарю, – не глядя на него, сказала актриса и удалилась, вновь окружив себя сизым дымом.

– Видите, чего вы добились! – яростно зашептал Карл Кронидович. – Сергея Анатольевича застращали! Ольгу Ивановну довели до мигрени! Я прошу вас немедленно покинуть нас! Мы с господином режиссером безусловно готовы ответить на любые вопросы, ежели они будут заданы с соответствующим тактом лицом, облеченным соответствующими полномочиями. Вы упоминали судебного следователя? Мы готовы его принять завтра. Константин Михайлович предоставил нам охотничий домик в своих угодьях. Не сомневаюсь, вы в состоянии найти его самостоятельно. А теперь – либо претворите свои угрозы в жизнь, либо оставьте нас в покое. Наши экипажи уже здесь.

Он указал за спину Сидорову, где на кругу у курзала уже остановилось пять извозчиков. Александр Петрович недовольно скривился, но все-таки кивнул и жестом отпустил антрепренера с режиссером. Труппа с видимым облегчением расселась в подъехавших колясках. Причем Фальк заметил, что Богомольцев-Донской и Ольга Ивановна вдвоем заняли один из экипажей, хотя мест в нем было больше. Даже Карл Кронидович потеснился с остальными актерами.

– Вот что значит статус, – пробормотал доктор себе под нос, а затем, обернувшись к уряднику, спросил: – Александр Петрович, что на вас-то нашло? Если бы я не знал вас, то принял бы за типичного унтера Пришибеева! ^[8]

– Кого? – озадаченно переспросил Сидоров.

– Напомните потом, дам вам одну книгу почитать, вам может понравиться, – пообещал Фальк. – Я к тому, откуда у вас такие солдафонские замашки?

– Сам не знаю, – смутился урядник. – Но вы же видели, как они разговаривают! Ни на один вопрос прямо не ответили, как будто им есть что скрывать! Неужели нельзя было разговаривать по-человечески?

– Тут я с вами согласен, – кивнул Василий Оттович.

Они переместились на лавочку в зеленом сквере перед курзалом и принялись наблюдать за тем, как похожие на трудолюбивых муравьев служители разбирают декорации, уносят в здание зрительские стулья и гасят фонари вокруг площадки. В вечерних сумерках зрелище было крайне умиротворяющим.

– Не верю я в эту историю с космосом, – твердо заявил Сидоров. – Четверо на яхте. За исключением Несвицкого, которого поименовали Графом, все остальные остались без изменений. Мамаев – фабрикант. Рыбин – купец. Фон Бек – повеса без особых занятий. Да еще эта история со ссорой и стрельбой. Не бывает таких совпадений!

– Да уж. Ощущение, будто кто-то сознательно пытается бросить тень на Константина Михайловича.

– Возможно. Но может быть, что Несвицкого, наоборот, вытаскивают из тени на свет...

– Имеете в виду, что некто знал о планах князя убить своих друзей во время морской прогулки? – скептически вскинул бровь Фальк. – Оставьте! Зачем тогда облекать это обвинение в форму спектакля? Почему не сообщить полиции заранее? И, раз уж мы об этом, как автор пьесы вообще мог знать о том, что Несвицкий хочет разделаться с Рыбиным, Мамаевым и фон Беком на яхте? Не говоря уже о том, что Константина Михайловича не было на борту, когда случилась трагедия.

– Но кого-то же боцман Персиков видел, – упрямо заметил Сидоров.

– Темное это дело, – покачал головой доктор. – Вы уж сообщите Арсению Устиновичу об увиденном, опрос режиссера и Гейнца – это по его части. Опыта в таких делах у господина следователя будет побольше нас с вами, вместе взятых.

– Да уж послал стражника телеграфировать, – сказал урядник. – Эх, к осени обещали провести телефон на станцию, куда проще будет общаться.

– Безусловно, так значительно удобнее, – кивнул Фальк. – Но... Что дальше? Телефоны прямо на дачах? Видит Бог, не хочу выступать против прогресса, но, боюсь, чем больше современность будет вторгаться в Зеленый луг, тем менее уютным и спокойным он станет, – закончил доктор и смутился от невесть откуда взявшегося философского настроения. – Ладно, Александр Петрович, позвольте вас покинуть. Доброй ночи!

– И вам тоже, Василий Оттович, спасибо, что подстраховали! – пожал ему руку Сидоров.

Фальк степенно, не торопясь отправился домой. Дачники к этому моменту все разошлись, во многих домах так вообще потушили огни и улеглись спать, а потому прогулка выдалась умиротворенной. Где-то среди деревьев ухал филин, а сами ветви тихонько шелестели на ветру. Одно удовольствие, и ни малейшего желания торопиться! По крайней мере, именно так Василий Оттович объяснял себе тот факт, что пошел домой не прямой, а кружной дорогой. Которая, конечно же, вывела его к дому Шевалдиных.

Фальк остановился. Длинное, похожее на казарму здание, отражавшее все ограниченные представления покойного генерала Шевалдина о прекрасном, погрузилось в темноту и сон. Лишь в одном из окон на втором этаже горел огонек лампы. Василий Оттович уже знал, что там находится спальня Лидии, – выяснил он это при не слишком красящих его обстоятельствах (в результате которых он успел получить по голове рукоятью револьвера), и теперь это знание отзывалось в нем странным, почти физическим беспокойством.

Разум подсказывал, что на этом месте следует повернуть назад, пожелать мысленно спокойной ночи всему семейству Шевалдиных и сохранить безупречное лицо человека благоразумного и воспитанного. Так поступил бы всякий, кто ценит свое достоинство и не желает давать пищу ни пересудам, ни собственной совести.

Но вместо этого Фальк продолжал стоять, глядя на освещенное окно с тем напряженным вниманием, с каким иной раз смотрят на больного, надеясь уловить малейший признак улучшения. Он отлично понимал, что лампа могла гореть по самым прозаическим причинам: Лидия читала, писала письмо, искала потерянную заколку или просто не успела задуть фитиль. И все же воображение упрямо рисовало совсем иное – ее склоненную голову, рассыпавшиеся по плечам волосы, знакомый наклон шеи.

Мысль о том, чтобы попытаться как-то привлечь ее внимание, показалась ему одновременно дерзкой и смешной. Мысль о том, чтобы уйти, – невыносимо правильной.

Фальк вздохнул и машинально взъерошил волосы, словно надеясь, что этот жест придаст ему решимости. Он чувствовал себя неловко, почти виновато, как человек, застигнутый за поступком, который еще не совершен, но уже требует оправдания.

А затем, практически против воли, он сложил ладони рупором и издал звук, отчасти похожий на крик птицы:

– Ку-ку!

«Если она не отреагирует, пойду домой!» – клятвенно пообещал себе Василий Оттович.

Лидия, однако, отреагировала. Свет потух, занавески колыхнулись, и в окне показалась знакомая рыжая грива. Бросил крохотные блики лунный свет – это Лидия поправила очки и безошибочно воззрилась на стоящего в тенях у дороги Фалька.

Справедливо полагая, что его жестикуляция не обладает всей изобразительной мощью его же мимики, Василий Оттович лишь развел руки в стороны и слегка поклонился, постаравшись вложить в эту пантомиму длинную фразу вроде: «Лидия Николаевна, я понимаю, что время позднее, да и ситуация весьма компрометирующая, за что я приношу свои извинения, но мне просто необходимо было вас увидеть!»

К его удивлению, девушка поддержала их немую перекличку. Она резко вытянула перед собой руку с поднятой ладонью, отчего ее мысленная фраза вышла куда короче и двусмысленного трактования не подразумевала: «Жди!»

После чего Лидия скрылась внутри.

Фальк неловко переступил с ноги на ногу и принялся ждать. Безудержно хотелось ворчать. Он, гроза дам, солидный врач тридцати четырех лет от роду, стоит в ночи и с замиранием сердца переживает, выйдет ли к нему понравившаяся ему барышня. Одной этой мысли было достаточно, чтобы развернуться и со всей поспешностью отправиться домой. Вместо этого Василий Оттович прилежно остался стоять на месте.

Наконец занавески вновь качнулись. Из-за них появилась голова Лидии. Потом плечи Лидии. Потом вся верхняя половина туловища Лидии. И наконец, на глазах у изумленного Фалька, барышня, одетая в летнее платье, выбралась из окна полностью и с поразительной ловкостью спустилась со второго этажа по шпалере для плюща. Она воровато огляделась и с уверенностью спортивной бегуньи пересекла лужайку, оказавшись рядом с Фальком.

Удивление доктора, вероятно, хорошо читалось на его лице даже в темноте, потому что Лидия сочла нужным пояснить:

– Я же предупреждала, что неплохо умею сбегать из дома, когда требуется. И сделать это здесь, кстати, куда проще, чем в Петербурге или Сестрорецке. А теперь ваш черед! Признавайтесь, кто вы такой и что вы сделали с Фальком?

Доктор опешил, открыл рот и попытался что-нибудь ответить, но слова покинули его.

– Я спрашиваю потому, что Василий Оттович, которого я знаю, счел бы кукование под моими окнами вещью недостойной и порочащей его репутацию! Но, к твоему сведению, я нахожу этот шаг смелым и абсолютно очаровательным!

С этими словами она украдкой обняла Фалька и быстро чмокнула его в губы. Доктор счел, что одно это уже стоило ожиданий и душевных терзаний.

– А теперь рассказывай, что вы с Сидоровым выяснили после спектакля? – потребовала Лидия, отстраняясь.

Василий Оттович тяжело вздохнул и вкратце пересказал беседу с Гейнцем и режиссером.

– Вот это да! – зачарованно протянула Лидия. – То есть про космос – это все ерунда, конечно! Но ведь это тайна, Фальк! Настоящая тайна! Кто-то ведь написал эту пьесу заранее! Мы должны выяснить кто!

– «Мы»? – осторожно уточнил Фальк.

– Конечно! – решительно кивнула Лидия. – И я даже знаю, с чего мы начнем!

– И с чего же?

– Завтра я отправлюсь к труппе и попрошусь к ним! Актрисой, конечно, не возьмут, но вот девицей из публики постоять на фоне, или же, может, помощницей, или суфлером...

– Это решительно исключено! – отчеканил Фальк.

– Но почему?

– Во-первых, это опасно! Ты хоть понимаешь, что хочешь сунуть нос в историю, где уже есть один покойник, и вполне вероятно, что к нему добавятся еще два? И если убийца действительно имеет отношение к труппе Богомольцева-Донского, то ему явно не понравится, что кто-то начинает расспрашивать актеров об авторе пьесы?

– Не беспокойся, я же не собираюсь кататься с ними на яхте! Не попытается же преступник избавиться от меня посреди белого дня и на глазах у всех? А я буду осторожна! Если хочешь, ты даже можешь провожать и встречать меня.

– Нет! – строго сказал Фальк, чувствуя, что легкомысленность Лидии начинает его злить. – Ты ведь даже не понимаешь всей опасности положения! И это я еще не говорю о приличиях!

– О приличиях? – прищурилась девушка. – А что с ними не так?

– А то, что барышне из порядочной семьи не пристало подвизаться в театре! – выпалил Василий Оттович.

– Знаешь, для человека, который настолько раздражает мою матушку, ты сейчас звучишь прямо как она! – топнула ножкой Лидия. – Я самостоятельный взрослый человек! И сама могу решить, как мне поступать!

– Да в том-то и дело, что нет! – умирающим гусем прошипел Фальк, стараясь не повышать голоса. – Ты по-прежнему ведешь себя как беззаботный ребенок! Господи, тебе двадцать четыре года, а ты все еще недоучившаяся студентка с мечтами о научной карьере! Неужели ты не видишь, как отличаешься от других сокурсниц? Ты можешь все это себе позволить как раз потому, что твоя матушка по-прежнему тебя опекает, содержит и прощает твои чудачества! А это уже не самостоятельность!

– Ах вот как? – тихо и холодно переспросила Лидия. – Что ж, в таком случае вы заблуждаетесь на мой счет, Василий Оттович. А я, очевидно, заблуждалась на ваш. Доброй ночи!

«Извинись, дурак! Извинись и скажи, что не имел этого в виду, а просто... “Просто” что? Вспылил?»

– Доброй ночи, Лидия Николаевна, – сказал вместо этого Фальк.

Он с подчеркнутой вежливостью кивнул и направился домой. В достаточно медленном темпе, чтобы украдкой оглянуться и заметить, как Лидия забирается обратно в окно.

В отличие от доктора девушка не оборачивалась.

Глава десятая

Мысли Василия Оттовича на следующее утро были чернее его свежезаваренного кофе. Дабы его гарантированно не беспокоили, доктор даже утащил свой завтрак в опутанную плющом беседку, полностью скрывшись от чужих глаз. Там он и сидел, разделавшись с едой и утопая в собственной мрачности.

Особенно обидно было оттого, что Фальк заметил за собой симптом, обычно свойственный его пациентам. А именно – он раз за разом пытался понять, в какой момент все пошло не так. И чем дольше доктор думал, тем дальше и дальше откатывалась злополучная точка невозврата. Ах, если бы он остановил Лидию и попытался извиниться. Хотя... Нет, надо было следить за языком и не пытаться ее пристыдить. С другой стороны, этого бы не потребовалось, если бы он просто прошел мимо ее дома, а не куковал, как дурак. А еще лучше – выбрал бы другую дорогу. Но и выбирать бы не понадобилось, если бы он отказался задержаться после спектакля с Сидоровым. А до того – не позвал бы в театр Лидию. А Лидия бы не вернулась в Зеленый луг из-за шторма. А шторм бы не вынес на берег яхту. В общем, по всему выходило, что в бедах Фалька виновата в первую очередь погода!

Конечно, это был не первый раз, когда девушка прерывала с ним всякое общение. Вот только обыкновенно он сам прилагал для этого определенные усилия, старался обставить расставание как можно более дружелюбным образом и испытывал потом безмерное облегчение. Здесь же Василий Оттович, хладнокровно препарируя собственные ощущения, раскладывал их на грусть, досаду, обиду, раздражение и тоску. Не самый приятный и привычный для него эмоциональный пасьянс.

Разобравшись с симптомами, Василий Оттович перешел к очевидному диагнозу – он влюблен. Оставалось понять, какой курс лекарств себе назначить. Виделось Фальку два пути. Первый – оставить все на своих местах и положиться на время, которое, как известно, лечит. Способ не сказать что безболезненный, зато проверенный. Второй – радикальный. Отправиться к Лидии и постараться объясниться. Каким образом? Фальк пока не представлял. Но по личным ощущениям, это решение было правильным, хотя и отдавало экспериментальной терапией.

От мыслей его отвлекло тихое позвякивание столовых приборов. Фальк понял, что, воспользовавшись его задумчивостью, Клотильда Генриховна уже забрала поднос с остатками завтрака и семенила в сторону кухни. Обычно посуду относил туда Василий Оттович, даже иногда сам ее мыл, дабы не беспокоить лишний раз престарелую кухарку. Клотильда Генриховна, однако, воспринимала его альтруистические порывы едва ли не как оскорбление, а потому старалась улучить момент и сделать все так, как она считает нужным.

Ни сил, ни времени на споры с ней у Фалька не было. Он вернулся в дом, переоделся и быстрым шагом отправился к Шевалдиным. Погода с утра была отменной, но Василий Оттович этого не заметил, как не запомнил и тех пяти минут, что потребовались ему на дорогу.

Подойдя к даче Шевалдиных, он расстроенно скрежетнул зубами. Перед крыльцом, критически разглядывая здание, стояла Ираида Дмитриевна. Лишний раз встречаться с ней Фальк не хотел, как не собирался и пытаться прорваться мимо нее к Лидии – излишнее упорство лишь осложнило бы и без того непростую ситуацию. А потому он постарался пройти мимо, как будто направлялся в курзал. Однако матушка Лидии, похоже, обладала глазами на затылке, ибо стоило доктору поравняться с тропинкой, ведущей к дому, Ираида Дмитриевна обернулась и взглянула на него. Фальку оставалось лишь вежливо кивнуть.

– А, Василий Оттович, как удачно! – воскликнула женщина. – Я как раз хотела с вами поговорить! У вас найдется минутка?

От этой фразы на Фалька повеяло могильным холодом. Примерно так начинает разговор давний пациент, следующая фраза которого обычно звучит: «Кстати, старина, а не подскажете ли, если открылся кашель с кровью – это плохо? Нет-нет, это я не о себе, спрашиваю для друга!»

– Конечно, Ираида Дмитриевна, с удовольствием, – постарался сохранить невозмутимость доктор.

В столовой у Шевалдиных, просторной и светлой комнате на первом этаже, ему бывать еще не доводилось. Ираида Дмитриевна предложила ему присесть у длинного, накрытого скатертью стола.

– Может быть, вы хотите чаю? Или лимонаду? Погода сегодня жаркая...

– Нет, благодарю покорно, – ответил Фальк. – Чем я могу вам помочь?

– Не только мне, – уклончиво произнесла Шевалдина. – Скорее, вы можете помочь нашей семье.

Говорила она ровным, спокойным тоном, но у доктора все равно возникло ощущение, что женщина немного волнуется. Что, с учетом ее стального характера, уже выглядело примечательно.

– Василий Оттович, дачная публика аттестует вас как человека корректного, но при этом откровенного, – продолжила Шевалдина. – И из нашего непродолжительного общения у меня сложилось то же мнение. Поэтому я бы хотела поговорить с вами откровенно. Надеюсь, это не смутит вас и не обидит?

– Я врач, Ираида Дмитриевна, смутить и обидеть меня непросто, – ответил Фальк.

– Не торопитесь. Я хочу попросить вас перестать ухаживать за моей дочерью.

– Что, простите? – не ожидал такого Василий Оттович.

– Вот видите, я же предупреждала. – На суровом лице Ираиды Дмитриевны мелькнула улыбка. – Если я правильно поняла ваш характер, откровенность и прямота будут уместнее, чем притворная вежливость и хождение кругами. Поэтому позвольте мне объясниться. Вы, безусловно, замечательный человек. Красивый, солидный, честный. Я прекрасно понимаю дам, которые находят вас идеальным женихом для их дочерей. Но не для Лидии. Боюсь, в этом есть моя вина. Мы с мужем старались воспитывать ее в строгости, но вместо этого разбаловали безмерно. К тому же девочке досталось упрямства от обоих родителей. Некоторые находят это очаровательным. Но правда заключается в том, что при всем своем бунтарстве Лидия не приспособлена к жизни. Она мечтательница. И с этим ничего не поделать. Поэтому ей нужен не просто муж, а муж, который сможет защитить ее от мира и сохранить привычный ей образ жизни. А мы с вами оба понимаем, что потрясения последних лет не пройдут бесследно. Мир не станет добрее, только злее.

Она посмотрела Фальку прямо в глаза.

– Простите меня, Василий Оттович, но я не уверена, что врач с Васильевского острова, пусть даже уважаемый и в меру успешный, сможет обеспечить ей такую жизнь.

Фальк пожалел, что отказался от чая или лимонада, – напиток бы сейчас очень не помешал. Хотя бы для того, чтобы дать несколько лишних секунд на размышления. Пока аргументов для спора с Ираидой Дмитриевной в голову не приходило. Особенно учитывая, что именно в легкомысленности он сам упрекнул ее дочь всего несколько часов назад. Оставалось только прочистить горло и задать банальный вопрос:

– Я так понимаю, Лидия об этом разговоре и ваших планах не знает?

– Конечно, нет, – ответила Ираида Дмитриевна. – Вы успели оценить характер моей дочери. Узнай она о моей заботе, тут же сделала бы все наоборот из чистого упрямства.

– И поэтому ее сейчас нет дома?

– Да. Я отпустила ее в театр.

– В театр? – чуть было не вскричал Фальк. – Вы?! Простите великодушно, но мне казалось, что вы ни за что не согласитесь потакать ее грезам об актерстве, пусть даже в дачном театре!

– О, ей это быстро надоест; проще разрешить что-то, нежели заставлять ее упорствовать, – покачала головой Ираида Дмитриевна. По мнению Фалька – слишком уж поспешно. Что-то здесь было не так. Ираиде Дмитриевне явно не пришлись по вкусу спектакли, в особенности – игра главной актрисы. Так почему она так легко отпустила Лидию? Василий Оттович вспомнил предыдущий вечер – и, как ему показалось, понял причину несвойственной женщине легкомысленности.

– Князь Несвицкий, – сказал вслух Фальк. – Кажется, сообразно вашим желаниям, он вполне может обеспечить Лидии достойную ее жизнь.

– Не исключено, – с улыбкой Джоконды ответила Ираида Дмитриевна.

– Интересно... То есть, на ваш взгляд, я для Лидии не ровня, но вы рассчитываете, что родители князя позволят ему выбрать себе незнатную невесту, пусть и генеральскую дочку?

– Я наводила справки. Родители князя умерли. А сам он слывет человеком весьма прогрессивным.

– И вас не смутил вчерашний спектакль, в котором его чуть ли не в убийстве обвинили? – поинтересовался Фальк. О том, что полиция подозревает Несвицкого в настоящем преступлении, он благоразумно умолчал.

– А, эта история с яхтой? – откровенно расхохоталась Ираида Дмитриевна. – Помилуйте, Василий Оттович! Неужели вы думаете, что князь Константин Михайлович Несвицкий вернулся из посольства в Лондоне, чтобы расквитаться со старыми друзьями? Это же абсурд! Лучше скажите, согласны ли вы выполнить мою просьбу?

– А что произойдет, если я откажусь? – спросил Фальк.

– Наживете себе врага в моем лице. Это не угроза, Василий Оттович, лишь констатация факта.

– И ответ вам нужен сейчас?

– Да, мне бы этого хотелось.

– Увы, я не могу вам его дать, – ровно произнес доктор. – Я благодарен вам за откровенность и понимаю ваши опасения, поверьте. Однако у меня есть правило – не принимать решений под давлением. А вы на меня, без всяких сомнений, это давление оказываете. Поэтому о своем решении я сообщу вам позднее.

– Вы же не намереваетесь воспользоваться моей прямотой и упрямством моей дочери, чтобы убедить ее... – начала Ираида Дмитриевна.

– Нет, и вы неправильно поняли мой характер, если вообще задумываетесь о подобном, – сурово оборвал ее Фальк. – Наш разговор останется между нами. Как и мой ответ на вашу просьбу. А теперь прошу меня извинить; если у вас нет других неотложных вопросов, я вынужден откланяться. Дела.

– Конечно, Василий Оттович, не смею вас задерживать, – ответила Ираида Дмитриевна.

Неотложных дел у доктора, конечно же, не было, но привычки молча уходить, хлопнув дверью, он тоже не имел. Выйдя от Шевалдиных, он помедлил буквально на мгновение. Его эмоциональная часть советовала повернуть направо и пройти несколько верст до усадьбы Несвицких. Рассудочная – отправиться налево, к курзалу, взять там кофе и свежую газету, успокоиться и поразмыслить. Надо ли говорить, что разум возобладал?

В курзале ничего уже не напоминало о вчерашнем спектакле. На спортивной площадке разминались атлеты-любители. По окружающим здание аллеям прогуливались юные дамы – кто в одиночестве, кто в компании мамаш или бонн. Зал азартных игр, с бильярдом и карточными столами, пустовал – все же предаваться такому пороку с самого утра считалось зазорным. Наибольшее оживление наблюдалось в кофейне, где собрались несколько шапочных знакомых Василия Оттовича, все как один – с газетой.

Фальк не стал от них отставать. Он заказал вторую чашку кофе за утро и скрылся за еще не читанным номером «Петербургского листка» – не столько из интереса (он редко соглашался с редакционной политикой), сколько с целью отсечь желающих завести с ним разговор.

Сказать, что общение с Ираидой Дмитриевной еще больше усугубило мрачное настроение доктора, значило не сказать ничего. Фальк был вынужден признать, что женская часть семейства Шевалдиных обладала какой-то фантастической способностью лишать его всегдашнего спокойствия. Что Лидия со своей непосредственностью, что Ираида Дмитриевна – с почти солдатской прямотой. Причем в разумности ей не откажешь. Ираида Дмитриевна была абсолютно откровенна, и высказанные ею аргументы Василий Оттович находил вполне вескими. Если бы дело было только в холодном разумном анализе, то Фальк, несомненно, согласился бы с ней. Какая из него пара для Лидии? Разница в возрасте, разница в характере, разница в достатке... Понятно, отчего это не останавливает Лидию, – девичья влюбленность не подразумевает трезвых оценок. Но на что рассчитывал он сам? И главное, на что продолжает рассчитывать, раз не дал Ираиде Дмитриевне честное слово перестать ухаживать за Лидией? С холодным анализом не складывалось. Василий Оттович был зол. И на себя, и на Лидию с матерью. Он даже начал с нежностью вспоминать те дождливые дни, проведенные на даче в тоске и одиночестве.

Фальк раздраженно бросил газету, не потрудившись расправить ее обратно, оставил несколько монет за кофе и вышел из курзала. Если уж не находишь себе места, то можно заниматься этим и дома. На ступеньках курзала, однако, его остановил окрик:

– Василий Оттович, вот так сюрприз!

На кругу остановился извозчик, в коляске которого удобно устроился судебный следователь Новиков.

– Добрый день, Арсений Устинович, – поприветствовал его Фальк. – Направляетесь к Богомольцеву-Донскому?

– Именно так, – кивнул Новиков. – Не желаете составить компанию?

– Я? Зачем? – удивился Фальк. – Арсений Устинович, я все-таки врач, а не следователь.

– Актеры с режиссерами – народ весьма нервный, – хитро прищурился Новиков, став неуловимо похожим на Неверова. – А ну как кому-нибудь из них станет дурно и понадобится помощь доктора?

Василий Оттович собрался было в очередной раз отказаться, но остановился. А почему бы, собственно, и нет? Поездка с Новиковым даст повод немного отвлечься от собственных мрачных мыслей, тем более что сделать итоговый выбор Фальк был явно не готов. К тому же... Ираида Дмитриевна желает обеспечить счастье дочери с Несвицким? Что ж, Фальк может это понять и принять, если так будет лучше для Лидии. Но князь все еще оставался под подозрением. И Василий Оттович скорее навсегда отказался бы от врачебной практики, чем допустил, чтобы Лидии грозила опасность. Нет, нужно было получить четкий и однозначный ответ на вопрос – виновен ли Константин Михайлович Несвицкий в исчезновении и убийстве своих друзей? А дальше?.. А дальше будет видно!

– А знаете, Арсений Устинович, пожалуй, и присоединюсь! – ответил Фальк.

– Забирайтесь! – гостеприимно распахнул дверцу следователь.

В коляску Василий Оттович забирался уже абсолютно довольный своей аргументацией и восстановленным душевным спокойствием. Настолько, что даже позволил себе злорадную мыслишку: «Выкусите-ка, Ираида Дмитриевна!»

Глава одиннадцатая

– Эх, Лидия Николаевна, в других бы обстоятельствах я бы вас с руками оторвал, простите мое просторечие, – воскликнул Карл Кронидович. – Но здесь я не распорядитель, а лишь служитель таланта!

Разговор проходил в крохотной комнатушке на первом этаже рабочего дома, которую антрепренер, очевидно, использовал в качестве кабинета. Весь стол, а также подоконник и несколько стульев завалили сотни каких-то бумаг – финансовых документов, писем, набросков костюмов и декораций. Посреди этого беспорядка даже импозантный Гейнц несколько терялся.

– То есть вы мне отказываете? – с замиранием сердца спросила Лидия.

– Нет-нет-нет, что вы, и думать об этом забудьте, я ни за что не оскорбил бы вас отказом! – в притворном ужасе замахал руками Карл Кронидович. – Я всего лишь объясняю, почему не могу с ходу обещать вам значительную роль. Повторюсь, будь это обыкновенная любительская труппа, вы бы уже блистали перед публикой, уж поверьте мне, глаз-то наметанный. Но так как все мы здесь подчиняемся исключительно гению и настроению Сергея Анатольевича, то и роли определяет только он. Поэтому для начала... Для начала...

Он задумался, шелестя страницами.

– Да-с, пожалуй, это подойдет, это очень даже подойдет! – Гейнц извлек из бардака стопку листов и передал ей. – Вот, изучите, Лидия Николаевна. Роль Кати. Небольшая, но вам отлично подойдет!

– Что, вот так вот просто? – недоверчиво уточнила девушка.

– Ах, Лидия Николаевна, если бы вы знали, как сейчас сложно с актрисами, особенно готовыми перебраться на лето сюда при наличии Павловска или Царского Села, – всплеснул руками Карл Кронидович. Лидия отметила, что руки антрепренера вообще редко находились в покое. Они порхали, взмывали ввысь, падали вниз, прижимались к сердцу или губам, в общем – практически жили собственной жизнью. – Я уже опасался, что роль придется отдать нашему художнику, Феденьке Осокину, он у нас молодой и очень миловидный. Только стеснительный ужасно, все бы испортил... К тому же... Не все, понимаете ли, отдают должное настоящему таланту.

– О чем это вы?

– Ну, как я могу... Хотя нет, пусть лучше вы это узнаете от меня! – воскликнул Гейнц. – Видите ли, Сергей Анатольевич...

– Богомольцев-Донской? – уточнила Лидия.

– Он самый, – закивал Карл Кронидович. – Так вот, Сергей Анатольевич столь смело двигает театральное искусство вперед и попирает ханжеские рамки дозволенного, что репутация у него... Гм... Несколько скандальная. Прошу вас, милая, дорогая Лидия Николаевна, скажите, что вас это не пугает?

– Ничуть, – решительно тряхнула головой Шевалдина и мстительно подумала: «Фальк заботится о приличиях и называет меня несамостоятельной? Ну, пусть полюбуется!»

– И скромное жалование вас не разочарует? – продолжил выяснять антрепренер. – Конечно, покровительство его светлости, князя Несвицкого, нам весьма помогает, но, сами понимаете, со средствами сейчас у всех скудно...

– Жалование препятствием не станет, – пообещала Лидия.

– Вот и чудненько! – захлопал в ладоши Гейнц. – Сегодня у нас день отдыха после спектакля, да к тому же ожидаются определенные официальные встречи, поэтому пока почитайте пьесу, погуляйте, познакомьтесь с будущими соратниками. А я вам провожатого найду...

Он вскочил со стула, распахнул окно и высунулся наружу, внимательно обозревая окрестности. Наконец, увидев кого-то, он закричал:

– Феденька! Федор Федорович! Зайдите ко мне немедля, прошу вас! Да, прямо сейчас! Бросьте свои художества, никто на них не покусится!

Антрепренер не стал захлопывать окно обратно, и вскоре через подоконник уже залез симпатичный лохматый юноша в перепачканном красками комбинезоне. Карл Кронидович, кажется, такому экстравагантному появлению молодого человека ничуть не удивился. И подобная легкость Лидии очень понравилась.

– Федор Федорович Осокин, знакомьтесь, это Лидия Николаевна Шевалдина! – представил девушку Гейнц. – Кланяйтесь барышне в ноги, ибо она ваша избавительница!

– Что, неужели Катю нашли? – воскликнул юноша, но, взглянув на Лидию, осекся, покраснел и пробормотал себе под нос: – Благодарю покорно, сударыня, вы просто меня спасли!

– Не стоит благодарности! – улыбнулась Лидия, которой милый художник сразу же понравился.

– Феденька, я вам препоручу прекрасную даму? – спросил Гейнц. – Познакомьте ее с пьесой да покажите, как мы тут живем. Не сильно вас побеспокою?

– Нет, что вы, я с удовольствием, – не поднимая глаз на Лидию, произнес художник.

– Ну, вот и славно! – умилился Карл Кронидович. – А теперь – кыш отсюда! Столько дел – и так мало времени!

– Я бы хотел уточнить насчет средств на материалы... – попытался было спросить Осокин, но Гейнц уже вернулся к своим бумагам и раздраженно замахал на него руками.

– В окно? – быстро предложила Лидия, улыбнувшись художнику.

– Да что вы! Это я... Так... Мне проще... – пробормотал Федор и повел ее на улицу через коридор. По дороге он объяснял, старательно не глядя на Лидию: – Я попрошу вас побыть рядом. Мне очень нужно сегодня закончить эскизы для декораций к пьесе. Работать тут приходится быстро. Куда быстрее, чем я привык. Но вы спрашивайте что хотите, это мне никоим образом не помешает.

– А что за пьеса? – спросила Лидия.

– «Месяц в деревне» господина Тургенева, – ответил художник. – Сергей Анатольевич старается чередовать классику и авангард. Публика, сами понимаете, не всегда открыта чему-то новому.

Они вышли из охотничьего домика и переместились к удобно стоящей в теньке под деревом скамейке, рядом с которой Федор установил свой мольберт. По дороге им попались несколько человек, которых художник мельком представил Лидии. Каждый, похоже, считал своим долгом подшутить над юношей или растрепать ему волосы. Лидии показалось, что художника здесь любят, но не воспринимают всерьез, отчего тот смущается еще больше.

Усевшись на скамейку рядом с мольбертом, девушка решила дать Федору поработать, пока она собирается с мыслями. Ее буквально распирало от вопросов, которые хотелось задать о вчерашней пьесе и театральной труппе, но следовало быть осторожной и не вызывать подозрений. Фальк, при всем своем занудстве, был прав – если речь шла об убийстве, то излишнее любопытство могло оказаться опасным. А потому для начала Лидия решила почитать пьесу, данную ей Гейнцем.

«Месяц в деревне» ее разочаровал. Действие происходило в деревенской усадьбе в середине прошлого века. На лоне природы разыгрывалась почти водевильная история о любовном многоугольнике, не слишком смешная (несмотря на заявленный жанр) и с финалом, который вряд ли можно было назвать счастливым. Но – и тут Лидия вынуждена была признать коммерческую жилку антрепренера с режиссером – постановка гарантированно имела бы успех среди возрастной публики Зеленого луга.

Роль, отведенная ей Гейнцем, тоже не слишком ей понравилась. Катя оказалась молодой служанкой, которая всю пьесу подвергалась шутливым (по мнению автора) домогательствам и пряталась то в кустах малинника, то за колоннами в сенях. Явно не тот уровень, о котором ей мечталось. С другой стороны... Для начала сойдет! Чего не сделаешь ради расследования. И, если уж быть откровенной, и театра тоже!

– Здорово, брат-художник! – отвлек ее от изучения пьесы бодрый голос. К скамейке приближался лощеный подтянутый господин лет сорока. Лидия опознала в нем актера, игравшего во вчерашнем спектакле Князя. – Чего рисуешь?

– А, Марк Евгеньевич, здравствуйте! – улыбнулся при виде его Федор. – Да вот, заканчиваю эскиз для декораций к третьему действию. Что скажете?

Актер зашел ему за спину и несколько секунд разглядывал мольберт, пока Лидия, в свою очередь, разглядывала его самого. Мужчина был хорош собой, чисто выбрит и имел лицо повзрослевшего порочного херувима. Кому-то подобная внешность нравилась, Лидия находила ее неприятной.

– Скажу то же, что и всегда, – гениально! – объявил Марк Евгеньевич. – Ты – талантище, Осокин, и нечего тебе с нами прозябать, малюя декорации. Тебе надо картины писать! Дома проектировать!

– Скажете тоже... – зарделся Федор.

– А что за чудное явленье сидит рядом с тобой? – переключился актер. Улыбка, которую он адресовал Лидии, по ее мнению, выглядела исключительно сальной. Возможно, этому способствовало исходящее от гостя легкое алкогольное амбре.

– Ах, конечно! – захлопотал художник. – Лидия Николаевна, это Марк Евгеньевич Чернов, наш ведущий актер. Марк Евгеньевич, а это Лидия Николаевна... Простите, забыл фамилию...

– Шевалдина.

– Шевалдина! – радостно подтвердил Федор. – Желает к нам присоединиться. Карл Кронидович хочет отдать ей Катю.

– О, свежая кровь! – хохотнул Чернов. – Эх, Лидия Николаевна, и не боязно ли вам в актрисы? Разговоры же пойдут. Не опасаетесь за репутацию?

– А с чего мне опасаться? – наивно захлопала ресницами Лидия.

– Ну, как же! Тут творится форменный вертеп и разврат! Таятся коварные соблазнители. Взгляните хоть на меня!

Актер приосанился и одарил ее жгуче-страстным взглядом.

– Нет, вас я, пожалуй, не опасаюсь, – ответила Лидия. – Вы мне напоминаете одного мужчину, с которым я была знакома в Зеленом луге.

– «Была»? – выстрелил бровями Чернов. – Что же с ним сталось?

– Убили! – лучезарно улыбнулась Лидия.

Марк Евгеньевич, кажется, поперхнулся заготовленной фразой.

– Ха, Чернов, давненько тебя так субретки не отбривали!

Все трое обернулись обратно к охотничьему домику, со стороны которого к ним грациозной походкой приближалась усмехающаяся Алеева.

– Ольга Ивановна, вы уже проснулись? – воскликнул Федор, спеша ей навстречу.

– До полудня... Ей рановато... – заговорщицки прошептал Чернов, явно поясняя для Лидии. Кажется, ни на нее, ни на актрису он ничуть не обиделся.

– Поспишь тут с вами! – протянула Алеева. – Шум, гам, беготня... Новые лица, опять же.

– Ольга Ивановна, это Лидия... – поспешно начал художник.

– Не трудись, Феденька, все равно не запомню, – оборвала его Ольга, смерив девушку оценивающим взглядом. В ее присутствии Лидии отчего-то захотелось провалиться под землю, а от насмешливого задора, с которым она отвечала Чернову, ничего не осталось. Все, на что ее сил хватило, – это не сделать жеманно-детский и абсолютно неуместный в данных обстоятельствах книксен. С другой стороны, судя по лицу Федора, он испытывал примерно те же чувства.

– Довольно тебе, Ольга, неужели так сложно воздержаться и не дразнить молодежь? – спросил Чернов, к чарам Алеевой, похоже, абсолютно привычный.

– Человеческое отношение, Чернов, нужно еще заслужить, – ответила Ольга, извлекая из дамской сумочки мундштук и папиросу. – Что, никто не предложит даме огоньку?

– Конечно-конечно, Ольга Ивановна, – захлопал по карманам комбинезона художник. – Где-то здесь были спички...

– Оставь, Феденька, не мельтеши... – Алеева не столько отмахнулась, сколько медленно и томно повела рукой. Она перестала обращать внимание на остальных, устремив взор к аллее меж деревьев, ведущей к охотничьему домику.

По дороге как раз ехал всадник на красивом белом коне. По крайней мере, Лидии подумалось, что это конь, потому что с такого расстояния определить это, конечно, было невозможно. Когда всадник подъехал поближе, она поняла, что в охотничий домик прибыл его хозяин. Князь Несвицкий остановился у крыльца, лихо спешился и быстрым шагом исчез внутри.

Федор чиркнул спичкой. Лидия, как раз переводившая взгляд с домика, заметила, как нервно вздрогнул и отвел глаза Чернов.

– Все интересные события только что переместились в дом, – задумчиво заметила Ольга.

Она задула огонек протянутой Федором спички и той же элегантной походкой направилась обратно, пряча так и не раскуренную папиросу. Лишь когда она отошла шагов на двадцать, Лидия смогла выдохнуть.

– Какая она... – прошептала девушка и остановилась, не в силах подобрать слова.

– Талантливая... – помог ей Федор.

– Ну, с талантом можно поспорить, а вот харизма и умение себя подать, конечно, непревзойденные, – усмехнулся Чернов, иронично глядя на них, словно и не вздрагивал несколько секунд назад. – Однако в одном она права – в доме будет интересно.

– С чего вы взяли? – спросила его Лидия.

– Ну, думаю, наш патрон искусств явился не просто так, – пояснил актер. – Вчерашний спектакль, кажется, наделал много шума...

– Да, а что случилось? – удивленно воззрился на него Осокин.

Лидии оставалось лишь мысленно поблагодарить его за вопрос, который иначе пришлось бы задать самой.

– Очевидно, пьеска, для которой вы, Федор, соорудили столь великолепную корабельную декорацию, вызвала неоднозначную реакцию. И князь, вполне возможно, спешит выказать свое недовольство сим фактом. Знаете ли вы, что незадолго до спектакля в Зеленом луге произошла похожая история?

– Да что вы! – воскликнул Федор.

– Ваша спутница, думаю, вам расскажет, – мурлыкнул Чернов. – А я, прошу извинить, откланяюсь, пожалуй. Моя комната как раз по соседству с Сергеем Анатольевичем, так что, возможно, удастся подслушать нечто пикантное. Кстати, Лидия Николаевна, не желаете составить компанию?

Лидия, конечно, хотела бы услышать, о чем говорят князь и режиссер, но свое предложение он высказал с таким бесстыдным видом, что ей оставалось лишь улыбнуться и одними губами прошептать:

– Убили...

Чернов сложил из пальцев пистолет, приставил к сердцу, изобразил выстрел и шатнулся назад, после чего молодцевато развернулся и заспешил в дом. Девушке оставалось только восхититься его наглостью.

– Лидия Николаевна, – взмолился Федор. – Расскажите, что там со спектаклем-то? Отчего такой переполох? Неужели зрителям не понравилась моя яхта?

– Не беспокойтесь, Феденька, ваша яхта была великолепной, – утешила Лидия и уже собралась было последовать за Алеевой и Черновым (закрываться в комнате с ним она не собиралась, но попытаться подслушать разговор стоило), когда увидела, что к охотничьему домику подъезжают совсем другие гости. И одного из них она знает слишком хорошо.

Глава двенадцатая

Коляска везла Фалька и Новикова к охотничьему домику. Когда-то он, должно быть, сообразно своей цели, стоял в самой чаще леса, однако сейчас к нему вела отходящая от основного тракта добротная гравийная дорожка. Арсений Устинович, попыхивая сигарой, вводил доктора в курс дела, то и дело по-кошачьи жмурясь, то ли от дыма, то ли от пробивающегося сквозь листву яркого солнца.

– Касательно князя ничего нового обнаружить не удалось, а жаль. Зато копнули прошлое еще пропавших и уже покойных. Все четверо – Несвицкий, фон Бек, Рыбин и Мамаев – учились в Николаевском пансионе.

– А можете поподробнее о нем? – попросил Фальк. – Я, конечно, слышал про пансион, но, боюсь, только в общих чертах.

– Это всесословное учебное заведение, – пояснил Новиков. – Формально в него могут поступать хоть крестьяне, но казеннокоштных позиций в пансионе не держат, а для своекоштных штудентов ^[9] расценки такие, что отсекают бóльшую часть желающих. В общем, эдакий младший родич Александровского лицея, основанный при Николае Павловиче. Но сейчас, как и старший брат, пребывает в не лучшем состоянии.

– Почему?

– Отстали от жизни, – сказал следователь. – Выпускают пару десятков человек в год. К тому же лицеисты обязаны послужить на благо отчизны после окончания учебы, а для пансионеров такого требования нет. Заметно по интересующим нас лицам, кстати. На службу поступил только Несвицкий, хотя уж ему-то, с такой фамилией и наследством, она была не нужна. Рыбин и Мамаев пошли по отцовским стопам, но так как у обоих батюшки живы и на покой не собираются, мы не знаем, насколько им пригодились знания из пансиона. Да и вообще, у меня сложилось ощущение, что они были теми еще баловнями...

– Были? – уточнил Фальк.

– Не хочу делать преждевременных выводов, но... – пожал плечами Арсений Устинович. – Даст Бог, найдем Мамаева живым, однако есть у меня сомнения на сей счет. О чем это я? Ах да, о баловнях... Вот смотрите, лет эдак пятьдесят назад ни Рыбина, ни Мамаева в пансион бы не отдали. С младых ногтей бы брали с собой на фабрики. И ребенок бы впитывал смысл отцовского дела, и рабочие бы знали, что придет время – и отрок неразумный станет их новым хозяином.

– Вы так говорите, словно нынешние порядки – это что-то плохое, – заметил Фальк.

– Ну уж не так чтобы сразу плохое, но и не хорошее точно, – задумчиво сказал Новиков. – Совсем другая порода людей из них растет. А к добру или к худу... Узнаем. Рано или поздно, так или иначе. Не про Рыбина с Мамаевым, конечно. Но в общем и целом ничего плохого про них вызнать не удалось. Возможно, выросли бы в хороших, цивилизованных и гуманных негоциантов.

– А что насчет третьего? – спросил Василий Оттович. – Фон Бек, если не ошибаюсь?

– Не ошибаетесь, – подтвердил следователь. – С фон Беком история интереснее – он у нас как раз лоботряс и в некотором роде – позор семейства. Даже, оказывается, проходил по полицейскому ведомству. Ничего серьезного, так, проступки, ходу не давали, но следы остались. Нрав у парня был довольно буйный.

– А чем он занимался? – спросил Фальк.

– Да в том-то и дело, что ничем, – фыркнул Новиков. – Менял увлечения быстрее, чем содержанок. Писал картины, ваял, сочинял романы, пытался на сцене играть. Говорят, небесталанно, но и звезд с неба не хватал.

– Они действительно не встречались несколько лет, как говорил князь?

– А вот это мы пытаемся выяснить. Пока нет ничего, что опровергало бы сказанное Несвицким. Кстати, а какое у вас сложилось мнение о нем вчера?

– Ну, до «Старинных друзей» я бы сказал, что никаких подозрений он у меня не вызывает, но после спектакля он побледнел и куда-то исчез, – взвешенно ответил доктор, стараясь не дать порожденной Ираидой Дмитриевной неприязни влиять на его мнение. – С другой стороны, не знаю, как я бы отреагировал, если бы патронируемый мною театр поставил пьесу, в которой иноязычно, но все же обвинил меня в убийстве.

– Скорее всего бы гневались и топали ногами, – предположил Арсений Устинович. – Но Несвицкий этого не сделал. По крайней мере, пока. Возможно, мы что-нибудь узнаем из беседы с режиссером и антрепренером. По-хорошему, не по чести мне их навещать и стоило их вызвать к себе, ну да ладно, успеется. Пока интереснее поговорить с ними на их территории.

Он улыбнулся, словно предвкушая вкусный обед.

Охотничий домик оказался огромным двухэтажным зданием с башенкой в баварском стиле, больше значительной части дач в Зеленом луге. У него даже был собственный парадный круг для экипажей, в центре которого стояла бронзовая фигура горделивого оленя. Василий Оттович понял, что когда следователь говорил о состоянии князя, то нисколько не преувеличивал, а скорее даже преуменьшал. Но привлекли его внимание не дом и не олень, а сидящая на лавочке под раскидистым кленом парочка. Испачканного красками юношу рядом с мольбертом Фальк видел впервые, а вот рыжеволосую барышню рядом узнал бы везде.

– О, а что здесь делает Лидия Николаевна? – удивился следователь, тоже заметивший Шевалдину.

– Поступает в услужение Мельпомене, – мрачно ответил доктор.

Они вышли на гравийную дорожку, поднялись по ступенькам крыльца и оказались в просторном холле, украшенном, конечно же, головами оленей и перекрещенными охотничьими ружьями. Фальк надеялся, что бутафорскими. По лестнице в конце зала им навстречу спускался мужчина. «Актер, – подумалось доктору. – Тот, что играл Князя вчера».

– Скажите-ка, любезный, где нам найти вашего антрепренера? – обратился к нему Новиков.

– А вы, собственно, по какому вопросу? – надменно вскинул бровь актер.

– По вопросу смертоубийств и уложения о наказаниях уголовных и исправительных, – безмятежно ответил Арсений Устинович.

– А... Я... Вам в коридор налево, последняя дверь! – скороговоркой произнес актер и почел за лучшее удалиться обратно наверх.

Следователь, довольно посмеиваясь, проследовал по указанному маршруту. Вежливо постучав, он открыл дверь и шагнул в заваленный бумагами кабинет. Сидящий за столом Гейнц поднял на него глаза и спросил:

– Простите, с кем имею честь?

– Ну как же, не далее как вчера вечером вы изъявили желание переговорить со мной – и вот я здесь! – с несвойственной ему обычно театральностью поклонился Новиков.

Фальку подумалось, что он мысленно уже готовится к прокурорской должности, – там умение играть на публику считалось редким, но ценным качеством. Все же после открытия судебных заседаний для обывателей и введения института присяжных служителям Фемиды приходилось вести битвы с не менее яркими и говорливыми адвокатами, и в деле перетягивания заседателей на свою сторону красноречие играло не менее важную роль, чем собранные улики.

– Я? Изъявил?

– И вы, и ваш подопечный. Сергей Анатольевич, если не ошибаюсь? Меня зовут Арсений Устинович Новиков, судебный следователь, к вашим услугам!

Он аккуратненько освободил от бумаг стоящий рядом венский стул и уселся, жестом предложив Фальку сделать то же самое.

– С доктором Фальком вы, полагаю, уже знакомы? – осведомился Новиков.

– Да, имел удовольствие, – ответил Гейнц. – Но что он здесь делает?

– Василий Оттович – важный свидетель, – пояснил следователь. – К тому же в моей профессии часто случается, что собеседники начинают... Как бы это сказать... Дурно себя чувствовать. Так что считайте присутствие доктора Фалька мерой предосторожности и знаком моего глубочайшего расположения. Если вы будете так любезны и пригласите сюда господина Богомольцева-Донского, то мы можем начать.

– Пожалуй, будет лучше, если мы к нему переместимся, – покачал головой антрепренер. Фальку подумалось, что не столько из реальной необходимости (хотя кабинетик действительно был тесноват), сколько из желания немного перехватить контроль над беседой у Арсения Устиновича.

Следователь с готовностью поднялся с только что расчищенного стула и кивнул:

– Конечно! Ведите!

Фальк подвинулся, чтобы пропустить хозяина кабинета и Новикова. Перед тем как последовать за ними, он услышал подозрительный шорох за окном и, помедлив, высунулся на улицу. Как ему показалось, за углом охотничьего домика исчезла знакомая фигурка с рыжими волосами. Василий Оттович машинально улыбнулся и поспешил за спутниками.

Они поднялись на второй этаж по лестнице в холле и вскоре стояли у куда более солидной двери – самой солидной на весь коридор. Вероятно, именно здесь жили Несвицкие, останавливаясь в охотничьем домике. Гейнц тихонько постучал и спросил:

– Сергей Анатольевич, разрешите?

– Я занят! Не сейчас! – раздался раздраженный голос изнутри.

Карл Кронидович покосился на Новикова, будто решая, с кем ему меньше хочется портить отношения – с режиссером или следователем, – а затем вновь постучал.

– Боюсь, дело не терпит отлагательств! Мы войдем.

Новиков и Фальк последовали за антрепренером. Апартаменты, где разместился Богомольцев-Донской, состояли из двух богато обставленных комнат. Одна служила гостиной, вторая – спальней. В обеих окна были раскрыты настежь, впуская солнечный свет и свежий лесной воздух.

Режиссер сидел в кресле и недовольно разглядывал вошедших. Напротив него, закинув ногу на ногу, расположился Константин Михайлович Несвицкий.

– А, Василий Оттович, Арсений Устинович, добрый день! – узнал их князь. – Не ожидал вас здесь увидеть. Могу я спросить, что привело вас в мой охотничий домик?

– Предположу, то же, что и вас, – ответил Новиков. – Вчерашний спектакль.

– Не буду скрывать, да, так оно и есть, – сказал Константин Михайлович. – Я приехал совсем недавно, так что вы почти ничего не пропустили. Готов уступить вам бразды правления. Только, с вашего позволения, я бы остался послушать. В конце концов, на кону моя репутация честного человека.

– Не вижу никаких преград, ваша светлость, – благодарно кивнул Новиков. – Только у меня могут возникнуть новые вопросы и к вам.

– Догадываюсь. Я к вашим услугам.

Следователь и Фальк уселись на диван напротив князя с режиссером. Гейнц сбегал в спальню и вернулся с пуфиком, который поставил справа от Богомольцева-Донского.

– Итак, вы, должно быть, уже знаете, что поставленная вами вчера пьеса несет в себе определенное сходство с событиями, которые могли произойти на яхте Константина Михайловича, – начал Новиков, обращаясь к режиссеру. – Думаю, всем присутствующим будет очень интересно узнать, что сподвигло вас на написание такой истории. И, прежде чем ответить, прошу – не пытайтесь ссылаться на космос, как вы это делали вчера при здешнем уряднике.

– Как я уже начал объяснять его светлости, я понятия не имел о трагедии, произошедшей с его друзьями, а также о сходстве персонажей пьесы с ныне живущими или покойными людьми, – ответил Богомольцев-Донской. Вел он себя совсем иначе, чем вчера вечером. Видимо, присутствие спонсора и судебного следователя несколько сбило с него спесь.

– Тогда как вы объясните подобное совпадение?

– Никак, – покачал головой режиссер. – Боюсь, что меня ввели в заблуждение.

– В заблуждение? Но каким образом? Вы же автор этого произведения.

Богомольцев-Донской и Гейнц переглянулись. Антрепренер едва заметно кивнул.

– Боюсь, что не я являюсь автором данной пьесы, – с видимым трудом проговорил Сергей Анатольевич. – Как и некоторых других, что приписаны мне.

– Как интересно, – улыбнулся Новиков, подавшись вперед. – Кто же их написал?

– А вот это загадка даже для меня. Видите ли, около года назад мне начали приходить анонимные письма с приложенными пьесами. Весьма талантливо написанными. Их автор, пожелавший остаться неизвестным, предлагал мне поставить их в театре. При условии, что его инкогнито не будет раскрыто. Но вы же знаете наши законы. Для того чтобы получить цензурное дозволение, у пьесы обязательно должен быть автор. А я не мог – понимаете? – не мог пройти мимо такого сокровища! Мой аноним – он как Ибсен! Или Чехов! Потрясающий психолог! Эти пьесы были созданы для того, чтобы их ставить! Поэтому...

Он остановился, не желая продолжать.

– Поэтому вы подали эти пьесы, приписав их авторство себе, – закончил за него Новиков.

– Да, – глухо ответил режиссер.

– Неужели вы не боялись, что однажды аноним раскроет себя? – спросил Фальк. – И последствий для своей репутации?

– Боялись, – ответил за режиссера Гейнц. – А потому я настоял, чтобы на каждую пьесу существовал договор, по которому автор соглашается на передачу своих произведений господину Богомольцеву-Донскому и не имеет права на дальнейшие претензии, буде таковые возникнут. Мы же, со своей стороны, обязывались финансово компенсировать анонимность автора.

– И что же, ваш господин Инкогнито согласился на эти условия? – удивился Новиков.

– Как ни странно – да, – ответил Карл Кронидович. – Письма направлялись на почтамт, до востребования, а финансовые вопросы были улажены векселями на предъявителя.

– И что же, вы хотите сказать, что у вас есть подписанные автором бумаги? – спросил следователь.

– Есть! Ежели желаете, могу принести их. Они у меня в кабинете.

– Будьте любезны. А сами пьесы? Каким почерком они написаны?

– Машинопечатным, – фыркнул Сергей Анатольевич. – Они были отпечатаны на машинке, представьте себе! Карл Кронидович, принесите бумаги, прошу.

– Только должен предупредить, – сказал Гейнц, поднимаясь. – Вряд ли это чем-то вам поможет. Подпись крайне неразборчива.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, но разве может быть действительным документ, пусть и подписанный, в котором не указано имя человека, его заключившего? – спросил Фальк, когда антрепренер вышел. – Должна же быть какая-то преамбула?

– Формально – да, так оно и есть, – ответил Новиков. – Но если автор принимал деньги, то фактический акт передачи может быть признан состоявшимся даже без указания имени. А дальше уже все будет зависеть от суда. Кстати, Сергей Анатольевич, а из каких средств вы платили своему анониму?

– О, спросите Гейнца, все финансовые вопросы я поручаю ему, – ответил режиссер. На вкус Фалька – не слишком убедительно.

– Обязательно спрошу, – пообещал следователь. – Но, я так понимаю, Константин Михайлович – ваш главный спонсор?

– Только летнего сезона в Зеленом луге.

– Кстати, об этом, – сказал Новиков и повернулся к Несвицкому: – Скажите, князь, почему вы решили поддержать именно господина Богомольцева-Донского?

– Мне рекомендовали его с лучшей стороны, – ответил Несвицкий. – Я ходил на одну из его постановок зимой и остался под впечатлением. Когда до моего сведения дошло, что труппа ищет варианты для летнего загородного сезона, я не раздумывал.

– А кто вам об этом сказал?

– Жан. В смысле, Ваня фон Бек. Он у нас заядлый театрал.

– Сергей Анатольевич, а вы были лично знакомы с господином фон Беком? – спросил у режиссера Новиков.

– Шапочно, – ответил тот. – Иван Сергеевич действительно вращался в театральных кругах, но я видел его буквально раз пять, а говорил и того меньше...

– И все же он порекомендовал вас своему другу, – многозначительно заметил Арсений Устинович. Режиссер хотел было что-то сказать, но Новиков его перебил: – Ну да ладно, вернемся к нашему разговору. «Старинные друзья» – последняя пьеса, которую вам прислал аноним?

– Да, с тех пор новых писем от анонима не было.

– И как давно это произошло?

– Чуть больше двух недель назад.

– Константин Михайлович, а когда вы впервые вышли с друзьями в море на вашей яхте? – повернулся к князю Новиков.

– Чуть больше двух недель назад, – ответил Несвицкий. – Странное совпадение, господа, не так ли?

– Если, конечно, это совпадение...

– Раз уж речь зашла о яхте, – сказал князь и достал из кармана фотокарточку, которую протянул Новикову. – Как раз собирался сегодня вам передать. Она сделана незадолго до трагедии.

Новиков принял карточку, изучил ее, а затем передал Фальку. Фотография запечатлела четырех человек, стоящих на фоне яхты, в которой Фальк опознал недавно выброшенную на берег «Ундину». Следом он принялся изучать лица друзей. Несвицкого и плотного Рыбина он опознал сразу. Оставалось предположить, что маленьким и щуплым мужчиной, выглядевшим младше своих лет, был Мамаев, а значит, стоящий рядом с ним красавец – это фон Бек. Фальк предположил, что он производил неотразимый эффект на женщин, хотя в чертах лица чудилось нечто порочное. Или это ему кажется из-за описания, предоставленного Новиковым...

Меж тем в комнату вернулся Карл Кронидович. В руках он держал документ, который тут же передал следователю со словами:

– Вот, нашел документ, как раз на «Старинных друзей». Посмотрите сюда. Слева подпись Сергея Анатольевича, справа – анонима.

Новиков извлек из жилетки пенсне и, поднеся бумагу почти вплотную к лицу, принялся ее разглядывать. Минуту спустя он с разочарованным вздохом положил договор на стол между собравшимися.

– Боюсь, вы правы, Карл Кронидович, подпись крайне неразборчива.

Фальк и Несвицкий подались вперед с разных концов стола, ведомые одинаковым любопытством. Василий Оттович был вынужден признать, что антрепренер и следователь не ошиблись – подпись действительно представляла собой набор округлых росчерков, каждый из которых мог оказаться буквой «Р», «Б» или, скажем, «Ф». При этом почерк был весьма и весьма изящным.

– Господа, кажется, я могу вам помочь, – внезапно оторвал доктора от мыслей голос Несвицкого. Князь, слегка побледнев, взирал на лежащий перед ним договор. – Почерк мне хорошо знаком. На документе стоит подпись Жана. Вани фон Бека.

Глава тринадцатая

– Подумать только, а ведь совсем недавно я жаловался, что дело выходит слишком уж простое и неинтересное, – задумчиво объявил Новиков.

К этому моменту они с доктором вернулись в курзал и разместились в сигарном кабинете, где к ним присоединился Неверов. Для начала троица отдала должное местной кухне, а затем переключилась на обсуждение новостей.

– Да уж, незавидная история вам досталась, друг мой, – подтвердил отставной товарищ прокурора.

– Вы с таким сталкивались? – спросил у него Фальк.

– Бывали запутанные случаи, не буду скрывать, – солидно покивал Павел Сергеевич. – Но загвоздка, видите ли, в том, что обыкновенные убийства столь похожи, что их даже не обязательно расследовать. Есть очевидный подозреваемый, который зачастую готов здесь и сейчас признаться в содеянном, ибо душегубствовал он по пьяному делу или в состоянии аффекта. Бывают бандитские убийства – те посложнее. Но коли речь зашла о по-настоящему запутанных и тщательно спланированных преступлениях, тут каждый случай сугубо индивидуален. Остается искать мотивы и надеяться, что они выведут на истинного виновника.

– В том-то и дело, что мотивы остаются мне непонятными, – проговорил Арсений Устинович. – Мы знаем, что фон Бек увлекался театром, но зачем скрывать свое авторство пьес? Знакомые описывали его как человека амбициозного, тщеславного даже. А эти чертовы «Старинные друзья» еще больше запутывают дело. Что это за пьеса? Неужели он знал, что князь попытается убить их на яхте? Но тогда зачем плыть? Или это какое-то странное завещание – будто он из могилы указывает на своего убийцу? Или же князь ни при чем, а Иван хотел выставить его подозреваемым? Но тогда кто... Голова идет кругом!

– Да, боюсь, этого фон Бека нельзя сбрасывать со счетов, пока не найдено тело, – кивнул Павел Сергеевич. – Это, кстати, напоминает мне одно дело... Если не ошибаюсь, там было трое молодых людей, которые заключили некий пакт: в знак общей дружбы они подготовили завещания, в которых оставляли свои средства друг другу, по крайней мере до момента женитьбы. И один из них попытался разделаться с остальными, не привлекая внимания к себе, дабы заполучить их деньги...

– Я помню это дело, – кивнул следователь. – Даже присутствовал на вашем выступлении в суде. Есть, однако, значительное отличие. Те юнцы уже имели право распоряжаться своими средствами, а из нашей четверки это относится только к Несвицкому и фон Беку. Родители Мамаева и Рыбина еще живы...

– Давайте вернемся к сюжету пьесы, – предложил Фальк. – Ведь тамошний Граф не просто так принялся убивать друзей. Они постоянно напоминали ему о некоем происшествии из их прошлого, о судьбе какого-то мальчика. Не кажется ли вам, что это наводит на мысли о пансионе?

– Хм, эта мысль приходила мне в голову, – покивал Новиков.

– Видимо, автор пьесы желал указать на этот факт, – продолжил Василий Оттович. – Конечно, есть вероятность, что таким образом он хочет сбить с толку следствие...

– Знаете, доктор, иногда правильно трактованный ложный след может принести больше улик, чем настоящий, – остановил его Арсений Устинович. – Пожалуй, вы правы и мне действительно стоит собрать сведения о пансионном периоде князя и его друзей.

– Рад, что смог быть полезным, – скромно потупил взор Фальк.

– Не узнаю вас, Василий Оттович, – усмехнулся Неверов. – В деле серого монаха вы всеми силами пытались откреститься от малейшей причастности к расследованию, а тут смело бросаетесь вперед и даже версии строите! Что за разительная перемена?

– Я нахожу данную гимнастику для ума довольно стимулирующей, – отозвался Фальк, стараясь выглядеть как можно более безмятежным. Павлу Сергеевичу он доверял, однако делиться с ним делами сердечными не собирался. Особенно в присутствии Новикова.

– Прошу только обойтись без лишнего энтузиазма, – вставил Арсений Устинович. – Как видите, я ценю ваше участие, но не забывайте – вы партикулярное лицо и не уполномочены вести следствие. Это опасно. Не говоря уже о том, что все ваши находки, если они не будут засвидетельствованы должным образом, окажутся бесполезными в суде.

– Поверьте, на лавры Шерлока Холмса я не претендую, – честно ответил Фальк.

– Кого? – не понял его следователь.

– Частный детектив из произведений английского врача, господина Дойла. – Профессию своего коллеги Василий Оттович упомянул не столько из надобности, сколько из гордости – вот, мол, чем доктора на досуге занимаются. – Почитайте, весьма любопытные произведения. Но я имел в виду, что ничего расследовать без вас не собираюсь.

– Вот и славно, – заключил Новиков. – Что ж, господа, чудесно у вас тут, в Зеленом луге, но пора мне возвращаться в Петербург, благо одну улику таинственный аноним, фон Бек или кто уж там скрывается под этими масками, нам оставил...

– Это какую же? – удивился Фальк.

– Пересланные документы, – ответил следователь. – Да-да, не удивляйтесь, даже напечатанное на машинке письмо может нам помочь. Видите ли, машины разных конструкций имеют разные шрифты. Да что там, даже у изделий одной и той же фабрики есть индивидуальные особенности, невидимые невооруженным глазом. Машинка – вещь дорогая и пока что не слишком распространенная в наших широтах, по крайней мере – среди частных лиц. Я прикажу обойти магазины фабрик и собрать списки клиентов. Возможно, там мы увидим знакомые фамилии. А даже если нет... Найдя подозреваемого с такой машинкой и сравнив напечатанный на ней текст с имеющимися в нашем распоряжении документами, мы докажем тождество ее владельца и автора письма.

– Век живи – век учись, – признал Фальк. – Интересно, а наш преступник знает, что печатная машинка не является гарантией анонимности?

– У меня есть шанс это выяснить, – довольно улыбнулся Новиков. – Сообщу вам о своих находках в следующий приезд. Пока же просто держите ухо востро. И, Василий Оттович, повторюсь, без самодеятельности.

Он поднялся, пожал руки Неверову и Фальку и покинул кабинет. Павел Сергеевич проводил его задумчивым взглядом и произнес:

– По поводу самодеятельности замечание стоит сделать не вам, а Лидии Николаевне. Вот уж кто мечтает о жизни, полной приключений. Кстати, удалась ли наша вчерашняя презентасьон?

Фальк попытался понять, о каком представлении идет речь, и лишь затем вспомнил про их хитроумную схему с рассадкой. Она действительно имела место менее суток назад, однако с тех пор произошло столько событий (большей частью – неприятных), что казалось, прошло куда больше времени.

– К сожалению, нет, – ответил Василий Оттович. – Прошу простить, теперь моя очередь откланиваться.

Неверов смерил его проницательным взглядом, однако от вопросов воздержался.

Выйдя на крыльцо, Фальк остановился и задумался. Ему действительно не хотелось обсуждать свои чувства с Павлом Сергеевичем, но срочных дел у него решительно не было. Дачная жизнь вообще не располагала к активности. Большинство обитателей находило это вынужденное безделье терапевтическим, а те, кто не мог в полной мере отдаться лености, за городом не задерживались. Василий Оттович всегда считал, что даром находить себе занятие по душе наделен в достаточной мере. Он был способен часами меланхолично сидеть с удочкой на берегу Серебряного ручья, даже если рыба не клевала, или читать книгу, лежа на вынесенной в сад кушетке. Но сейчас его сердце не лежало ни к одной из привычных активностей. А потому, когда ноги сами собой понесли его в сторону яхт-клуба, доктор почти не удивился.

Зеленый луг вокруг него жил своей жизнью. На террасе одного из домов близ моря ему встретился дамский книжный клуб – дачницы собирались раз в неделю за чаепитием после обеда, дабы вслух почитать друг другу что-то из свежих романов. Завидев доктора, они ему приветливо помахали. Тот ответил вежливым поклоном. Мимо с дикими криками промчались детишки Вдовиных. Ноги их уже зажили, но, судя по неуемной активности, бежала ребятня навстречу новым травмам. Матушки, которая в ответной записке обещалась Фальку глаз с чад не спускать, поблизости не обнаружилось. Их менее счастливые сверстники следили за ними, штудируя учебники под присмотром студентов, нанятых в качестве воспитателей.

Всеволжского в здании яхт-клуба Василий Оттович не застал. Вездесущий Персиков сообщил, что командор инспектирует причалы, и вызвался проводить доктора. И действительно, отставной контр-адмирал в полной клубной униформе обнаружился на мостках, где любовался яхтами, заложив руки за спину. Фальк вынужден был признать, что вид действительно радовал глаз. Ряды яхт, крейсерских и спортивных, лениво покачивались на волнах на фоне бесконечно синего неба.

– А, Василий Оттович! – заметил доктора Всеволжский. – Что привело вас ко мне?

– Да вот, замучил меня один вопрос, – откликнулся Фальк. – Не подскажете, а актеры нашего летнего театра в клуб не наведываются?

– Актеры? – фыркнул Всеволжский. – Откуда бы им здесь взяться? Яхтенный спорт – удел состоятельных людей. А этим бездельникам денег хватит разве что на дырявый баркас!

– Простите, Михаил Всеволодович, но неправда ваша, – подал голос Персиков. – Крутились тут двое на причале недели две назад.

– Да? И что же ты их не прогнал, братец? – спросил Всеволжский.

– А за что их, значит, гонять? Они ж не трогали ничего, никому не мешали. Один, что помоложе, все рисовал чего-то в альбоме. Второй, что постарше и посолиднее, все поодаль держался. Точно стеснение какое испытывал. Я за ними приглядывал, но ничего такого не заметил. Смирные они. Постояли, порисовали да и ушли.

– А с чего вы взяли, что они были из театра? – спросил Фальк.

– Дык перекрикивались иногда, – ответил Филимон Кондратьевич. – Что-то там про спектакль, значит. Второй этого, который с альбомом, поторапливал все. Да и первый трусил, кажись. Видать, и сам боялся, что прогоню. Да только мы ж ответственные, но с пониманием, чего зазря людей шугать, значит.

– А больше их не видали?

– Нет, не приходили вроде...

«Видимо, искали натуру для декораций», – подумал Фальк. Парень с альбомом, видимо, был театральным художником – уж не тем ли, что сидел рядом с Лидией? А вот кто второй? Рассчитывать на зрение боцмана, как уже выяснилось, было без толку. А жаль...

– А где они стояли? – решил уточнить Василий Оттович.

– Да вона там, – ткнул пальцем в конец причала Персиков. Фальк заметил, что он был пуст.

– А тогда рядом с ними тоже никакой яхты не было?

– Как не было? Была! «Ундина» там и пришвартовалась!

– Хм, – только и сказал Фальк, машинально поглаживая усы. Всеволжский смерил его задумчивым взглядом, но вопросов задавать не стал. Василий Оттович откланялся и оставил яхт-клубовцев одних.

Ситуация становилась все более странной. По всему выходило, что театральная труппа могла быть замешана в истории с убийством плотнее, чем ему представлялось. А значит, и простая (по смыслу, а не исполнению) задачка доказать виновность или невиновность Несвицкого и тактично отойти в сторону усложнялась новыми действующими лицами. И черт бы с ней, со сложностью. Это означало, что Лидии может грозить куда большая опасность! В идеальном мире ей стоило бросить свои игры в детективов и не приближаться к труппе, да только переубедить ее теперь, когда они в ссоре, стало практически невозможно. Сказать Ираиде Дмитриевне? С высокой вероятностью она решит, что он лишь пытается расстроить планы мадам Шевалдиной о браке между князем и Лидией. Предупредить Новикова и Сидорова? Это лишь распылит силы следствия. Нет, для начала необходимо было убедиться, что его подозрения оправданны. А значит – найти человека, который помог бы ему разобраться в театральных хитросплетениях. Среди знакомых Фалька таковых не водилось, однако доктор представлял, к кому стоит обратиться, чтобы их найти.

Спустя двадцать минут Василий Оттович уже подходил к станционной площади. Как он и ожидал, искомый человек нашелся сразу. Седовласый и длиннобородый старик, в штопаной шинели, несмотря на теплую погоду, сидел на заботливо вынесенном к обочине дороги стуле и следил за суматохой вокруг станции своими бледными глазами. Звали его Фома Михайлович Аксенов, был он отставным железнодорожником, последние годы службы отдавшим во благо станции Зеленый луг. Даже выслужив пенсион, он продолжал присматривать и за вокзалом, и за деревней, а потому знал в лицо и по адресу каждого дачника, приезжавшего не первый год.

Завидев Фалька, он приветственно приподнял фуражку и улыбнулся.

– Василий Оттович, вижу, вы торопитесь сюда не просто справиться о моем здоровье!

– Правда ваша, Фома Михайлович, – ответил доктор. – Но здоровье тоже запускать не следует. Давно не заглядывали по вторникам.

– А чего мне заглядывать? Таблетки да микстурки есть. Хожу сам. Нового ничего не заболело, а старое я как-нибудь переживу. Не сомневайтесь, Василий Оттович, докторов я не боюсь, да и жить мне еще не надоело, так что захвораю – приду. А теперь рассказывайте, чего случилось, дюже интересно. Опять следствию помогаете, вместо того чтобы людей лечить?

Фальк рассмеялся:

– Людей я тоже лечу. А пришел я к вам действительно за помощью. Слыхали, верно, про вчерашний спектакль?

– Слыхал, конечно! Только о нем сегодня и болтают. Своими глазами не видал – не понимаю я всех этих плясок на подмостках. Вот балаганы – это наше, это народное... – рассуждал Аксенов, а сам хитро искоса поглядывал на доктора глазами куда более умного человека, чем пытается казаться.

– Нет, Фома Михайлович, балаганы мне без надобности, – сказал Фальк. – А вот найти бы кого-то, кто в театре разбирается, чтобы всех знал и рассказать мог.

– Разбирался, значит, – задумался Аксенов. – Приятель ваш по теннису, Васильев, мог бы. Но он съехал. В Павловск, говорят.

– Да, знаю, он заходил попрощаться, – кивнул Фальк. – Иначе бы вас беспокоить не стал.

– Да разве ж это беспокойство, – отмахнулся Фома Михайлович. – Есть, знаете, еще одна мыслишка. Да только не нравится она мне...

– Это почему?

– Потому что отправлю я вас, Василий Оттович, считай, в адскую пасть, – серьезно ответил Аксенов. – Да к тому же вам знакомую...

Глава четырнадцатая

Следующие три дня Лидия, как прилежная ученица, ходила в охотничий домик на репетиции. Погода стояла отменная, а потому сценки из «Месяца в деревне» разыгрывали прямо на свежем воздухе, отчего сие занятие казалось скорее детской забавой, чем серьезной подготовкой к спектаклю.

Впрочем, Богомольцев-Донской пристально следил за тем, чтобы актеры чересчур не расслаблялись. Понаблюдав за ним, Лидия признала, что все высокие оценки, что давали режиссеру окружающие, оказались заслуженными. Сергей Анатольевич держался с актерами холодно, но не высокомерно. Свое видение он объяснял с величайшим тщанием, однако каким-то чудом делал это понятно и не занудно. Для каждого актера он находил какой-нибудь полезный совет, критиковал строго, но по делу, и вообще выглядел исключительно погруженным в процесс. Лидии хотелось бы верить, что все режиссеры такие, но общение с новыми коллегами быстро развеяло эти наивные мечты.

Труппа подобралась разномастная – в основном из петербургских актеров, уже опытных, успевших послужить не в одном театре. Несомненными лидерами в ней слыли, конечно, Алеева и Чернов. Ольга Ивановна словно бы компенсировала режиссерское отсутствие высокомерия. Окружающие для нее существовали лишь в двух случаях – либо они играли с ней в сцене (в этом случае актриса виртуозно перевоплощалась, изображая любую эмоцию, которую требовал от нее Богомольцев-Донской), либо обязаны были ею восхищаться. Те, кто не годился ни для первого, ни для второго, ее внимания не удостаивались. Причем сила ее гипнотического таланта была настолько велика, что часть труппы слепо следовала ее капризам, в том числе – и в отношении к людям.

Так, несчастный Федор Осокин состоял при ней кем-то вроде пажа или рыцаря печального образа, готовый услужить в любую секунду, но при этом недостойный похвалы даже мимоходом. Оттого и некоторые актеры, костюмеры и даже работники сцены звали его исключительно Феденькой и относились будто к несмышленышу. Надо ли говорить, что бедного Осокина это невероятно задевало?

Чернов, вопреки всей антипатии, вызванной их первой встречей, открылся Лидии с новой стороны. Да, он мог вести себя развязно, но при этом был со всеми дружелюбен, профессионален и не позволял себе и десятой доли того, на что была способна Алеева. Федора он вообще непритворно поддерживал и хвалил при каждом удобном случае, словно гордый отец. Когда Лидия набралась смелости и спросила Марка Евгеньевича, отчего он так добр к Осокину, тот ответил:

– Ах, Лидия Николаевна, отдав театру столько лет, сколько я – ужасно много, на самом деле, только это, тс-с-с, между нами, – начинаешь видеть настоящий талант. И ценить, конечно...

Не прерывая монолога, Чернов попытался покровительственно ее приобнять, но, получив шлепок по ладони, от своих намерений отказался, ни капли, похоже, не удивившись и не расстроившись.

– Ценить, да-с... Знали бы вы, со сколькими бездарностями мне приходилось играть. Сколько криворуких кустарей малевали декорации для спектаклей, в которых я участвовал. Сколько режиссеров давали мне громкие, но абсолютно бесполезные указания. На их фоне люди вроде Богомольцева-Донского или нашего Феденьки уникальны. И если Сергей Анатольевич, несомненно, преуспеет, силой ли своего таланта или благодаря, гм, иным достоинствам, то Федя – неограненный бриллиант. И если люди вроде Алеевой продолжат так с ним обращаться, он и сам поверит в собственную никчемность. Представляете, какая это будет утрата? Так что нет, Федору нужно внимание. А еще ему нужны друзья. Смею надеяться, что я для него таковым являюсь.

Так, незаметно для самой себя, ко второму дню Лидия влилась в небольшую группку, которая образовалась не столько из общих интересов, сколько из стремления поддержать и защитить Осокина. Кроме нее и Чернова компания состояла из Зиночки Макаровой, юной артистки, игравшей в основном роли второго плана, и костюмерши Прасковьи Егоровны, плотной женщины, обладавшей поистине фантастическим талантом болтать, охать, ахать и насмешничать, не выпуская из зубов многочисленных булавок.

В целом театр показался Лидии куда менее хаотичным, чем ей представлялось ранее. Даже несмотря на то, что репетиции шли на лужайке перед охотничьим домиком, а актеры, не занятые в сцене, лениво валялись на траве в ожидании своей очереди (все, кроме Алеевой, конечно, – ей вынесли персональный диванчик), процесс подготовки к спектаклю у Богомольцева-Донского был точен, словно швейцарские часы.

Федор закончил эскизы декораций для пьесы, согласовал их с режиссером и отправился в компании плотников и других художников воплощать свои фантазии в жизнь. Прасковья Егоровна подобрала под каждого актера костюм – гардероб доставили из Петербурга. В своей одежде на сцену выходили, опять же, только Алеева и Чернов.

Лидии достался классический наряд служанки – простое серое платьице и белый фартук. Увидев себя в зеркале, девушка невольно прыснула.

– А чего смеетесь, барышня? Али недовольны? – поинтересовалась костюмерша, подкалывая булавками платье, которое оказалось великовато.

– Да нет, это я представила лицо матушки, когда она увидит меня в этом костюме! – пояснила Лидия. Она уперла руки в бока, скорчила суровую мордашку и произнесла: «Лидия, как можно?! Ты же приличная барышня! Что о тебе подумают молодые люди?!»

– А вот зря смеетесь над маменькой-то! – осуждающе покачала головой Прасковья Егоровна. – Чай, не со зла она, а оттого, что сердце у нее за вас болит.

– Знаю я, что не со зла. Да только заботой своей так окружает, что не вдохнуть.

«И ведь не только ее это касается», – добавила Лидия про себя. Фалька она не видела вот уже несколько дней – доктор не показывался с тех пор, как они мельком заметили друг друга у охотничьего домика, когда он вместе со следователем приехал побеседовать с Гейнцем и Богомольцевым-Донским. Памятуя о том, что Карл Кронидович держал окно в кабинете открытым, Лидия даже попыталась подкрасться и подслушать, о чем пойдет речь. К сожалению, ничего нового она не узнала, а мужчины быстро переместились к Сергею Анатольевичу. А дальше Федор повел ее знакомиться с Зиночкой, и Лидия не видела, как доктор уехал.

Несмотря на обиду, по Фальку она соскучилась. По его спокойствию и ненавязчивому вниманию. По его сдержанному чувству юмора и теплому взгляду. В какой-то момент она даже хотела было навестить Василия Оттовича и извиниться за сцену в саду. Не позволили это сделать чувство собственного достоинства и ощущение правоты. За те несколько месяцев, что они были знакомы, Лидия успела поверить, что уж от Фалька ей не стоит ждать ставших привычными упреков. Лекцию о неправильном образе жизни ей с успехом могла прочесть матушка в сопровождении хора чопорных ухажеров, которых Ираида Дмитриевна регулярно находила для нее. Услышать то же самое от Василия Оттовича было сродни предательству.

Что ж, Лидии будет приятно посмотреть на их шокированные лица, когда она выйдет на сцену!

Оставив Прасковью Егоровну подшивать платье, Лидия вновь переместилась на улицу и направилась к опушке леса, где художники под руководством Осокина расписывали расстеленное на траве полотно. Насколько она могла судить, в результате у них должна была получиться типичная барская гостиная.

– А, Лидия Николаевна, – обрадовался, завидев ее, Федор. – Как вам наша работа?

– Пока рано судить, но выглядит очень достоверно, – ответила Лидия.

– Спасибо! – смущенно улыбнулся Осокин. – С этим спектаклем вообще все довольно просто. Полотно мы используем для первого и третьего действия. Для сеней в четвертом просто вынесем колонны. А второе и третье происходят в саду, с вашим курзалом и декорации не нужны. Правда, малинника там нет, но это и к лучшему! А вот со «Старыми друзьями» было куда сложнее!

– Почему? – спросила Лидия, заинтересовавшись.

– Ну как же, целую яхту делали! Сергей Анатольевич даже повел меня в яхт-клуб, чтобы я изобразил ее как можно правдоподобнее. У меня так руки тряслись...

– Почему же? – удивилась Лидия.

– А... Ну... – Художник замялся, но все же собрался с духом и продолжил: – Понимаете, мне как-то цыганка нагадала, что я умру молодым. Утону. С тех пор я очень боюсь моря. А уж на лодку или корабль меня никто не заставит подняться!

– Даже я? – поинтересовалась вдруг возлежавшая неподалеку на своем диванчике Алеева. Одета она была в белое платье, напоминающее древнегреческий хитон, на фоне которого несколько терялось жемчужное ожерелье. Судя по тому, что она не посмотрела ни на Федора, ни на Лидию, ответ ее абсолютно не интересовал.

– Ради вас – осмелюсь! – крикнул ей Осокин, однако Ольга Ивановна его проигнорировала.

Лидии стало чертовски жаль молодого человека.

– И что же, вы сделали макет настоящей яхты? – спросила она, чтобы отвлечь Федора. – Как она называлась?

– Почти! – с энтузиазмом повернулся к ней художник. – Мы решили взять за основу самую красивую яхту у причала – она называлась «Ундина». Понятно, что в полный размер ее построить времени у меня не было, но... Палубу, по крайней мере, сделал почти натуральной! А видели, как она качалась? Мы для этого весла приспособили за сценой. Тоже идея Сергея Анатольевича. Он настаивал, чтобы шторм вышел насколько возможно натуральным. Господин Гейнц, правда, сопротивлялся, убеждал нас, что это слишком дорогая затея. Пф, можно подумать, что князь редкий скряга...

– Как интересно! – воскликнула Лидия. – А вы застали сам шторм, который тут был недавно?

– Да! Все сидели в охотничьем домике и не смели носа наружу высунуть. Все боялись, что либо крыша протечет, либо окна распахнутся, – не хотелось бы поутру предъявлять ущерб Сергею Анатольевичу и выставлять его виноватым перед князем.

– А что же, его не было с вами? – спросила Лидия.

– Нет, он в тот день как раз уезжал по делам, – ответил Осокин. – Сергей Анатольевич вообще исключительно свободный дух. Я работаю с ним второй год, но, если подумать, ничего о нем не знаю. Он не то чтобы нагнетает тайну – таких актеров я видал, и не раз. Просто... Ценит свою приватность. Поэтому, если он уезжает, мы не спрашиваем, куда и надолго ли.

– Феденька, посмотри на меня! – подбежала к ним Зина Макарова и закружилась на месте, демонстрируя небесно-голубое платье. – Правда, совершеннейший шарман?

– Да, очень мило, – рассеянно отозвался художник.

Лидии показалось, что до нее донеслось насмешливое фырканье Алеевой со стороны дивана.

Девушка сама успела понять, что Зиночка безнадежно влюблена в Осокина, для которого существовала только Ольга Ивановна. Макарова старшую актрису за это терпеть не могла, сама же Алеева, кажется, находила сей факт слегка забавным.

– По-моему, оно замечательное! – громко объявила Лидия, стараясь поддержать новую знакомую. Зиночка одарила ее неуверенным взглядом – пыталась понять, не насмехаются ли над ней. Лидия ободряюще улыбнулась. Ей не хотелось портить отношения со сверстницей или выглядеть еще одной претенденткой на сердце Федора. – Гораздо симпатичнее моего!

Это было чистой правдой. Зине, в отличие от Лидии, досталась одна из главных ролей – юной воспитанницы Веры, которая соперничала за мужское внимание с Натальей Петровной, женой богатого помещика, роль которой досталась, конечно же, Алеевой.

– И гораздо удобнее! – подтвердил Федор. – Когда не хватало актрис, мне приходилось играть маленькие эпизодические роли и мерить платья. Это было ужасно...

– А вообще в театре часто так происходит, что молодым людям приходится играть женские роли? – поинтересовалась Лидия.

– В больших труппах – очень редко, – ответила Зиночка. – А вот так, летом, да еще и в комедиях, – иногда приходится. И Федя наговаривает на себя, у него хорошо получалось...

– Ну, я не один такой, – шаркнул ногой Осокин. – Иногда бывало, что и...

– Господи, прекратите дурить Феденьку, – насмешливо оборвала его Алеева. – А то еще решит, что актер из него не хуже, чем художник. Какой вздор, право слово!

Осокин передумал продолжать и отвернулся обратно к полотну на траве, пробормотав:

– Простите, мне надо продолжить работу...

Несмотря на эту некрасивую сцену, домой Лидия возвращалась крайне довольной. Во-первых, ей действительно нравилось участвовать в театральной жизни, а свой дебют на сцене она и вовсе предвкушала со смесью восторга и беспокойства. Во-вторых, она никак не могла определиться со своим отношением к Алеевой. Конечно, Ольга Ивановна была крайне надменной и неприятной в общении, но Лидия все равно испытывала перед ней прямо-таки благоговейный восторг. Девушка бы ни за что никому в этом не призналась, но она безумно завидовала той уверенности и грации, с которой себя несла актриса, – и ей бы очень хотелось однажды произвести такой же эффект на окружающих. Пока же оставалось лишь наблюдать за ней, подмечать мимику, жесты, интонации – и тихонько примерять почерпнутое перед зеркалом, оставшись в одиночестве.

В-третьих... Она чуть не забыла о расследовании! А ведь ей удалось узнать важную вещь, о которой, как ей казалось, не догадывались ни Фальк, ни Новиков. А именно – что Богомольцев-Донской изучал пропавшую «Ундину», да еще и исчез куда-то в день, когда яхта вышла в море и на ней произошла трагедия. Оставалось понять, что делать с этой находкой дальше...

Придя домой, она столкнулась в прихожей с Ираидой Дмитриевной, пребывавшей, похоже, в крайне хорошем настроении.

– Добрый вечер, маменька, – поприветствовала ее Лидия, а затем как бы невзначай спросила: – Не искал ли меня Василий Оттович?

– Кто? – переспросила Ираида Дмитриевна. – А, этот твой немецкий доктор. Нет, не искал. Мне кажется, он о тебе и думать забыл. Зато у нас сегодня гости.

– Правда? Кто? – поинтересовалась Лидия, мгновенно теряя интерес. Наверняка это очередные скучные приятельницы матушки, либо (что еще кошмарнее) какой-нибудь молодой человек, которого она сочла достаточно пристойным для общества дочери.

– Ираида Дмитриевна, не ищите, я нашел вазу! – раздался голос из гостиной, а следом в коридор выглянул Константин Михайлович Несвицкий с огромным букетом цветов. – А, Лидия Николаевна, счастлив вас видеть! Как раз надеялся, что вы составите нам компанию за ужином!

Глава пятнадцатая

– Так-так-так, Василий Оттович, что же привело вас ко мне? – приветствовал Фалька насмешливый, с хрипотцой голос Екатерины Юрьевны Красильниковой.

Женщиной супруга петербургского присяжного поверенного была исключительно роковой. Одно ее присутствие оказывало на мужчин магнетическое влияние. От роста числа адюльтерных разводов Зеленый луг спасало лишь то, что большинство представителей мужеского пола были Екатерине Юрьевне глубоко неинтересны. Вернее, их внимание и лесть она принимала благосклонно, но неизменно холодно, не оставляя места для двусмысленности. Зато, если какой-то мужчина действительно привлекал ее внимание, шансов на спасение у бедолаги было крайне мало.

Одним из таких оказался сам Василий Оттович. Красильникову считали одной из подозреваемых в деле о сером монахе, что и привело к их знакомству. Лишь железная выдержка, глубоко укоренившаяся порядочность, исключавшая романы с замужними дамами, и мысли о Лидии помогли доктору не пасть жертвой чар Екатерины Юрьевны. А Красильникова была не из тех, кто принимает «нет» в ответ на свой интерес. Потому Фальк старательно избегал встреч с ней, памятуя о крылатой фразе старинного английского драматурга – «нет фурии в аду страшнее отвергнутой женщины». Каким-то чудом до сего дня ему это удавалось.

Время, которое Лидия потратила с исключительной пользой, Василий Оттович провел в мучительной прокрастинации. Услышав, к кому его предлагает направить Аксенов, доктор пришел в совершеннейший ужас и даже слегка охладел к своей идее выяснить побольше о театральной труппе. Признавая за собой исключительное малодушие, он даже решил дождаться новостей от Арсения Устиновича в надежде, что они выведут на новую убедительную версию и любительское шпионство Фалька окажется ненужным. Однако Новиков не торопился возвращаться в Зеленый луг, а доктор опротивел сам себе, отчего собрал волю в кулак, облачился в лучший костюм и отправился проведать Красильникову.

Екатерина Юрьевна ходила по очень тонкому льду. Ее супруг, завоевавший даму, словно трофей, имел обыкновение смотреть на ее развлечения сквозь пальцы, при условии, что они не перетекали из категории недоказуемых слухов в категорию скандалов. А посему ее ежедневное времяпрепровождение давало достаточно почвы для первых, но не слишком много поводов для вторых. Хотя Зеленому лугу хватало и этого.

Утром она выходила в сад в белом неглиже с кружевами и лентами, после чего устраивалась на шезлонг, под полосатый балдахин, поворачиваемый в сторону солнца. В последнее время Красильникову окружали юные офицеры, снимавшие дачу неподалеку. Они настраивали угол балдахина, подавали чашку кофе или бокал лимонада, бегали в дом за книгой и вообще не отходили от нее ни на шаг. Надо ли сказать, что, когда Екатерина Юрьевна отослала их ленивым жестом при виде Фалька, они прожгли доктора синхронными мрачными взглядами?

– Хотел просить вашей помощи в одном щекотливом вопросе, – признался Фальк.

– Василий Оттович, присаживайтесь куда-нибудь, не стойте, – попросила Красильникова. – Я бы, конечно, была не прочь заказать скульптору вашу статую и поставить ее где-нибудь в саду, но в отличие от оригинала она бы молчала и не переминалась смущенно с ноги на ногу. Может быть, хотите лимонада? Конечно, мальчиков пришлось отпустить, но, думаю, вы справитесь.

Доктор уселся на плетеное кресло, стараясь не смотреть лишний раз в сторону Екатерины Юрьевны, которая меж тем продолжила:

– Кстати, стоит ли напомнить, что я не так давно тоже просила вашей помощи в одном щекотливом вопросе. А именно – уберечь от тюрьмы не чужого мне человека. Напомните, как все обернулось?

– Ну, свое обещание я сдержал, – ответил Василий Оттович. – Не чужого вам человека не обвинили в убийстве, которого он не совершал. А то, что он все-таки оказался в тюрьме, связано исключительно с его деятельностью в качестве революционера-экспроприатора. Мы с Александром Петровичем Сидоровым, кстати, также не выдали вашей тайны. Так что прошу воздержаться от упреков.

– Хорошо, – величаво кивнула Красильникова. – Вы же не будете против, если вашу просьбу я выполню тем же манером? Кстати, в чем она заключается?

– Мне нужны ваши познания в театральном мире, – сказал Фальк. – Ведь вы же до замужества были актрисой?

– Ах, секрет Полишинеля все-таки стал достоянием общественности, – промурлыкала Екатерина Юрьевна и зевнула, деликатно прикрыв рот ладошкой. – И что же вас интересует?

– Вы не были на первом спектакле переехавшей в Зеленый луг театральной труппы?

– Конечно же, нет.

– Почему? – удивился Фальк. – Разве вам не интересно?

– Василий Оттович, скажите, а как часто вы приходите посмотреть на то, как другие врачи ведут свой прием? – поинтересовалась в ответ Красильникова. – Разве вам не интересно?

– Я полагал, что между врачебной практикой и театром есть некоторая разница...

– Некоторая разница, безусловно, есть. Но большинство актеров, не исключая и меня, заинтересованы в том, чтобы принимать овации публики на сцене, а не наблюдать за представлением со стороны. Я достаточно ясно выразилась?

– Исключительно, – признал Фальк. – Скажите, вы знакомы с господином Богомольцевым-Донским?

– Скорее наслышана о нем, – ответила Красильникова. – Он появился в Петербурге после того, как я ушла со сцены.

– Что же вас сподвигло, если позволите спросить?

– Позволю. Это было одно из условий моего мужа. Да и я, откровенно говоря, наигралась.

Фальку показалось, что последнее предложение прозвучало немного фальшиво, но продолжать расспросы он не стал, вместо этого вновь перейдя к интересующей его теме:

– Возможно, кто-то из ваших бывших коллег смог бы мне помочь. Я пытаюсь разобраться в прошлом режиссера и некоторых членов его труппы.

– Звучит так, словно вы вновь подрядились в добровольные помощники следствия? – вскинула бровь Красильникова. – Или вы будете утверждать, что это исключительно праздный интерес?

– А вы мне поверите? – с непроницаемым лицом уточнил Фальк.

– Вот! – расхохоталась Екатерина Юрьевна. – В таком виде вы мне нравитесь гораздо больше! Что же вас интересует?

– Его прошлое. Откуда он? Каков его круг общения? Связывает ли его что-то с господином фон Беком?

– Фон Беком? – переспросила Красильникова. – Старшим или младшим?

– А вы их знаете?

– В некотором роде, – уклончиво ответила Екатерина Юрьевна. – Так с которым?

– Иваном Сергеевичем. Предполагаю, что младшим.

– Правильно предполагаете. С Ваней я была знакома. Небесталанный молодой человек.

– Да, я уже слышал такое мнение о нем, – кивнул Фальк. – Вы играли вместе с ним?

– Нет, скорее мы вращались в одних кругах. Он полагал себя эдаким патроном искусств, к тому же пробовал актерствовать и писать пьесы. Жаль, не получилось.

– Отчего же?

– А вы разве не знаете? – удивилась Красильникова. – Его отец, Сергей Павлович, растранжирил фамильные средства и объявил себя банкротом.

– Неужели? У них же репутация баснословно богатого семейства?

– И они до последнего стараются поддерживать эту репутацию, – подтвердила Красильникова. – Но слухи не остановить. Поэтому Ивану пришлось оставить мечты о театре и пытаться приложить свои таланты к более прибыльным проектам.

– Например?

– Не могу быть в этом уверена, но, скажем так, я бы не удивилась, если бы у него было порядочно недоброжелателей, которые мечтали привлечь его к суду за различные сомнительные махинации, – улыбнулась Екатерина Юрьевна.

– Вы будто бы хорошо осведомлены?

– Театральный мир тесен. А сплетни все любят. Особенно касающиеся столь ярких личностей.

– Что же вы, в таком случае, знаете о Богомольцеве-Донском? – спросил Фальк.

– Меньше, чем вам бы хотелось. Это довольно таинственная личность.

– Но ваши знакомцы смогут пролить свет на его тайны? – льстиво предположил доктор.

– Возможно. Только вам следует уяснить одну вещь, Василий Оттович. Если к моим знакомцам заявится незнакомый врач и начнет выпытывать у них сведения о режиссерах и актерах, то они ничего не скажут. Вопросы придется задавать мне.

– Справедливо. Вы сможете мне помочь?

– Возможно, – прикрыла глаза Красильникова. – Вы заняты в субботу?

– В субботу? – переспросил Фальк. – Пока планов не было...

– В таком случае вы сможете сопроводить меня в Петербург, – объявила Екатерина Юрьевна. – Мне потребуется компаньон. Ехать в столицу и наносить визиты в одиночку невероятно скучно. Вам придется меня развлечь. Согласны?

«Нет! Нет, нет, нет и еще раз – нет! – подумал Фальк про себя. – Ехать в Петербург с замужней женщиной, да еще и обладательницей подобной репутации, – форменное самоубийство!»

Он уже собирался озвучить более вежливую версию своих размышлений, однако Красильникова его опередила:

– Напомню вам, доктор, я не терплю отказов. Если вы сейчас придумываете благовидную причину сказать «нет», то помощи от меня не ждите.

Василий Оттович еще раз взвесил все «за» и «против». Конечно, вероятность, что он сможет добыть нужные сведения самостоятельно, сохранялась. Но Красильникова уже рассказала ему больше, чем он знал. И что-то подсказывало, что театралы будут с ней куда откровеннее. А потому скрепя сердце он кивнул и сказал:

– Конечно, с удовольствием составлю вам компанию.

– Замечательно. Берите билеты на полдень, не люблю рано вставать. И на всякий случай, Василий Оттович, – я езжу исключительно первым классом...

На обратном пути Василий Оттович так ушел в себя, что даже не заметил снова допущенных к Екатерине Юрьевне молодых офицеров. Он слишком хорошо себя знал, а потому не сомневался, что мысль о совершаемой ошибке явно будет крутиться у него в голове еще долго. И никакие разумные доводы о пользе дела этого не изменят.

У дома его ждал сюрприз в виде урядника Сидорова, который нетерпеливо прохаживался вдоль веранды. Завидев приближающегося доктора, Александр Петрович мигом бросился к нему.

– Василий Оттович, я вас тут уже десять минут дожидаюсь! Вы бы хоть записку оставляли!

– В следующий раз так и сделаю, – пообещал Фальк. – Не нервничайте, Александр Петрович, что за спешка. Вам уже предлагали...

– Чаю? – поинтересовалась Клотильда Генриховна, улучив момент и подкравшись к уряднику со спины.

– Да что ж такое-то! – рыкнул Сидоров, едва не подпрыгнув от испуга. – Василий Оттович, уймите ведьму! Это ж никакого сладу нет!

– Кажется, мы спешим, драгоценная, в другой раз, – обратился к экономке Фальк. Клотильда Генриховна огорченно кивнула и исчезла в доме. – Боюсь, что в ее возрасте уже поздно переучиваться, Александр Петрович.

– А сколько ей лет, кстати? – спросил урядник.

– Я предпочитаю об этом не думать, – честно ответил Василий Оттович.

– Еще пара таких предложений, и меня она переживет точно! – пообещал Сидоров. – Пойдемте к Павлу Сергеевичу. Следователь очередное совещание собирает, велел мне вас тоже привести.

– Эх, вот сделал бы он это хотя бы парой часов ранее... – в сердцах пробормотал Фальк.

– Что-что?

– Ничего, Александр Петрович. Не будем задерживаться.

Дом Неверова стоял недалеко от кирхи, практически по соседству с Красильниковыми. Именно поэтому Фальк решил идти туда не через деревню, а по променаду вдоль моря. Дача отставного товарища прокурора представляла собой в меру скромный двухэтажный дом, выстроенный в смешении северного деревянного зодчества и неорусского стиля, столь популярного при батюшке нынешнего самодержца.

Внутри мужчин встретила супруга Неверова, Людмила Владимировна. Судя по недовольному виду, выбор их дачи в качестве места совещания ее совсем не устраивал. Фальк мог ее понять. Это Павел Сергеевич по службе скучал и радовался возможности вспомнить былую славу, а вот его жена очередному нарушению их тихого пенсионного быта была не рада.

Новиков и Неверов ждали их в кабинете с распахнутыми окнами, уже успев докурить сигары до половины.

– А где Евграф Андреевич? – спросил Сидоров, озираясь в поисках своего начальства.

– Не в обиду, Александр Петрович, но начальство у вас звезд с неба не хватает, – ответил следователь. – Я таких не терплю. Можете считать это замечание похвалой себе. И прежде чем я поделюсь своими новостями, хотел бы услышать ваши.

– У меня их немного, – признался урядник. – Стражники, коих выделили с вашей помощью, здорово помогли. Мы наладили патрули. Обошли всю деревню. Проверили брошенные дома. Выявили несколько дач, которые были арендованы, но стоят пустыми. Следов взлома нет. Беспаспортных и неизвестных лиц не обнаружено. К тому же большинство тутошних дачников приезжают не первый год. Большинство новичков приехали с семьями, их, думаю, следует исключить. Из одиночек нашелся пожилой господин из Питера. Мерзкий типус, но глухой и слепой, как пень. Других не имеем. Одним словом – тихо.

– Это хорошо, но бдительность пока ослаблять не стоит, – удовлетворенно кивнул Арсений Устинович. – Что ж, господа, а теперь послушайте, что удалось выяснить мне.

Он обвел собравшихся взглядом и продолжил:

– Вы были правы, Василий Оттович, – автор пьесы и правда хотел обратить наше внимание на события прошлого. Дело в том, что тринадцать лет назад в Николаевском пансионе действительно произошла трагедия. Подробности выдают скупо, но суть известна – ночью во время мальчишеского обряда посвящения погиб один из воспитанников. Официальная причина – несчастный случай. Неофициально – несколько пансионеров попали под подозрение. Якобы сокурсники показали, что той ночью они были с погибшим мальчиком. И то ли подстрекали его рискнуть жизнью, то ли не оказали помощь вовремя. В общем, вроде бы и без злого умысла, но мальчонку загубили. Угадаете фамилии?

– Несвицкий, фон Бек, Мамаев, Рыбин, – уверенно объявил Сидоров.

– Почти угадали! – довольно улыбнулся Новиков. – Но нет, Несвицкий в связи с этими событиями не упоминался. Зато его родители – очень даже. Похоже, старый князь Михаил воспользовался своими связями и влиянием, чтобы замолчать скандал и защитить его участников. А учитывая, что мы от князя знаем, что с фон Беком, Мамаевым и Рыбиным они дружны еще со школьной скамьи, то можно догадаться, кто попросил папу о помощи.

Следователь замолчал, ожидая реакции. Однако собравшиеся не торопились, обдумывая услышанное. Первым тишину нарушил Неверов:

– Что ж, это уже похоже на мотив, однако... Каким же упорным безумцем надо быть, чтобы спустя тринадцать лет заманить виновников произошедшего на яхту и там с ними расправиться?

– И не просто заманить, а так, чтобы они ни о чем не заподозрили, – поддержал его Сидоров.

– А еще давайте не будем забывать про подпись фон Бека на театральных документах, – напомнил Фальк. – Какова его роль в этой истории? Зачем ему писать пьесу и ворошить призраков прошлого? Если, конечно, он действительно автор...

– Кстати, про фон Бека! – вскинул указательный палец Новиков. – А знаете ли вы, что его семья...

– Осталась без средств к существованию, – закончил Фальк и, глядя на удивленное лицо следователя, добавил: – Да, Арсений Устинович, такие слухи до меня дошли. И есть у меня по этому поводу одна гипотеза...

Глава шестнадцатая

Ужин для Лидии стал событием слегка сюрреалистичным, но и не сказать, что неприятным.

Несвицкий пригласил их с матерью в «Швейцарию» – ресторан при лучшей гостинице Зеленого луга. Лидия несколько раз бывала здесь с Фальком, а потому без его присутствия чувствовала себя неуютно. Поспособствовал этому и лично обслуживавший их столик хозяин «Швейцарии» Козлов – приятель Василия Оттовича. Ее визиту в компании другого мужчины (пусть и с матушкой) он явно удивился, хоть и старался не подать виду и остаться галантным и предупредительным. Или же ей просто это показалось...

Впрочем, Константин Михайлович был весьма ненавязчивым и приятным собеседником. Ираиде Дмитриевне он напомнил, что ее покойный супруг был добрым знакомцем его родителей. Лидию поблагодарил за участие в жизни театра. Даже для Фалька нашел пару приятных слов, вспомнив, что в прошлый раз они виделись все вместе на спектакле.

– Я был весьма удивлен, встретив Василия Оттовича несколько дней назад в компании судебного следователя, – признался Несвицкий. – Причем, как я понимаю, ваш доктор пользуется его полным доверием, что для партикулярного лица редкость. За этим скрывается какая-то история?

– В некотором роде, – ответила Лидия к вящему недовольству матушки. – Так уж получилось, что у Василия Оттовича открылся в некотором роде талант раскрывать преступления.

– Да вы что? – заинтересовался князь. – То есть доктор Фальк – сыщик-любитель? Как в британских романах?

– Только не говорите ему об этом, – попросила Лидия. – Скорее, он прилагает все усилия к тому, чтобы ни в каких расследованиях не участвовать, но ему это не удается.

– Хм, как интересно! Надо будет пригласить его на открытие... – задумчиво произнес Несвицкий.

– Открытие? – спросила Ираида Дмитриевна. – О каком открытии, если позволите, идет речь?

– О, я всего лишь хочу дать возможность дачной публике прогуливаться по усадебному саду, – ответил князь. – Конечно, Зеленый луг и без моего участия весьма комфортное для отдыха место, но, думаю, лишнее место досуга скрасит здешний быт. Я планирую устроить небольшой торжественный вечер – с крокетом, угощениями и фейерверком – для представительных жителей нашей деревни. Вы, безусловно, также приглашены. Если на то будет ваше желание, конечно.

– С превеликим удовольствием, – не замедлила согласиться Ираида Дмитриевна.

– Если, конечно, это не отразится на субботнем спектакле, – добавила ее дочь.

– Лидия! – воскликнула Ираида Дмитриевна.

– Нет-нет, Лидия Николаевна абсолютно права! – сказал Несвицкий. – Ни в коем случае. Спектакль будет в субботу, а свой вечер я запланировал на воскресенье. Вашему дебюту ничего не угрожает.

– Я, кстати, так и не знаю, кого ты играешь, Лидия? – повернулась к ней мама.

– Пусть это станет для тебя сюрпризом, – многообещающе улыбнулась девушка.

После ужина князь доставил их домой на собственном экипаже, приложился поцелуем к руке Ираиды Дмитриевны, затем Лидии (чуть задержав ее в своей ладони) и, поклонившись, отбыл к себе в усадьбу.

– Весьма приятный молодой человек, – словно бы невзначай заметила матушка.

– Прошу, не начинай... – простонала Лидия.

– О чем ты? – не слишком натурально всплеснула руками Ираида Дмитриевна. – Я лишь высказала вслух свои мысли, только и всего.

Лидия смерила ее недоверчивым взглядом, но промолчала. Константин Михайлович действительно был куда приятнее, чем иные кавалеры, которых хотела подобрать дочери Ираида Дмитриевна. И, чего уж греха таить, куда знатнее и богаче. Лидия ему, очевидно, нравится, иначе зачем бы он приглашал их с матерью на ужин (в то, что Несвицкий воспылал внезапной страстью к Ираиде Дмитриевне, ей не верилось). Так почему бы не дать его ухаживаниям шанс и посмотреть, что из них выйдет? Причина была одна – и перед воображаемым взором Лидии она представала почему-то в виде одного доктора с немецкой фамилией...

На следующий день настала пятница, на которую была назначена финальная репетиция пьесы перед субботним спектаклем. Утром Лидия вышла из дома пораньше, чтобы неторопливо прогуляться до охотничьего домика вдоль моря и еще раз проговорить наизусть заученные реплики. По дороге она миновала курзал, свернула от него к деревянному променаду и яхт-клубу и уже собиралась миновать беседку, которой заканчивалась аллея, ведущая к дому Василия Оттовича, когда увидела внутри знакомую фигуру. Оставалось понять, чего ждет Фальк. Хочет ли он поговорить с ней или же просто поприветствует холодным кивком, продемонстрировав, что неплохо поживает и без нее.

Доктор, однако, встал с лавки еще до того, как она поравнялась с беседкой, и вышел ей навстречу.

– Доброе утро, Лидия Николаевна, – слегка скованно поприветствовал ее Фальк.

– Доброе утро, Василий Оттович, – ответила ему тем же Лидия. – Чем могу вам помочь?

– Откровенно говоря, я бы хотел проводить вас... – Фальк замялся, огляделся и поправился: – Проводить тебя. Хотя бы часть пути. Собственно, поэтому тут и сижу. Подумал, что ты вряд ли пройдешь мимо.

– В таком случае вам повезло, что вы оказались правы, – не стала поддерживать его переход на «ты» Лидия. Она подумала, как бы повела себя на ее месте Алеева, после чего гордо вскинула голову, двинулась дальше и бросила через плечо: – Если вам угодно, то присоединяйтесь.

С несколько секунд Фальк глядел на нее с таким видом, будто пытался понять – оскорбиться ему или расхохотаться. Но в какой-то момент его природная невозмутимость взяла верх, он заложил руки за спину и неторопливым шагом последовал рядом.

– Верно ли я полагаю, что вы по-прежнему заинтересованы в расследовании убийства, или же перспективы театральной карьеры вскружили вам голову и теперь вас интересует только сцена? – поинтересовался доктор.

– А как бы вам хотелось? – вместо ответа спросила Лидия.

– Мне бы хотелось знать, что вы в безопасности, но я достаточно хорошо успел узнать ваш характер, чтобы не пытаться еще раз вас разубедить, – задумчиво произнес Фальк. – А потому остается лишь поделиться с вами своими находками и еще раз попросить об осторожности.

– Находками? – попыталась не выдать своего любопытства Лидия, однако сохранить бесстрастное выражение лица ей не удалось. – А что же, вы узнали что-то новое?

– Скажем так: достаточно, чтобы считать, что вы продолжаете подвергать себя неоправданному риску, – ответил доктор и подробно пересказал все, что ему удалось узнать. Про подпись и банкротство фон Бека, про художника со спутником у яхт-клуба, про несчастный случай в Николаевском пансионе. Не стал упоминать лишь о том, какое мероприятие назначено у него на субботу.

Лидия слушала его не отрываясь. В какой-то момент она даже остановилась и повернулась к нему, чтобы ничего не пропустить. Когда Василий Оттович закончил, она едва не запрыгала на месте от распирающих ее эмоций.

– Фальк, а я ведь могу тебе помочь! – объявила девушка, забыв о том, что несколькими минутами ранее не хотела обращаться к нему на «ты». – Яхту действительно рисовал для декораций Федор Осокин, театральный художник. А человек, который был с ним на берегу в тот день, – это Богомольцев-Донской. И знаешь, что еще интереснее? Режиссера не было в охотничьем домике в тот вечер, когда пропала «Ундина»!

– Только его или отсутствовал кто-то еще? – спросил доктор.

– Насчет остальных – не уверена, – ответила Лидия. – Но Федя Осокин говорил, что Сергей Анатольевич – очень скрытный человек. И что «Ундину» он выбрал намеренно. Мне это кажется весьма подозрительным!

– Лидия, мне сейчас все кажется весьма подозрительным! – рассмеялся Фальк. – Подозрений у нас – целое море. А улик – ни капли. Мы все еще не знаем, зачем фон Беку (если автором действительно был он) бросать тень на Несвицкого, как не знаем и того, кем был четвертый человек на яхте. Все, что у нас есть, – это гипотезы.

– Например?

– Например... – Фальк замялся, но продолжил: – Скажем, характер взаимоотношений театра и князя. Я не слишком разбираюсь в стоимости пьес, но мне кажется, что фон Беку платили по завышенной цене. Возможно, это из-за требований анонимности, но вдруг... Вдруг фон Бек шантажировал Несвицкого, а платежи, дабы избежать подозрений, проводились под видом покупки пьес для театра?

– Но к чему такие сложности? – удивилась Лидия. – И если ты прав, то зачем фон Беку шантажировать князя? Ведь если он сам причастен к гибели пансионера, то по нему открытие правды ударит сильнее, чем по Несвицкому!

– Необязательно, – покачал головой Василий Оттович. – Фон Бек – банкрот с и без того испорченной репутацией. Несвицкий же служит в министерстве иностранных дел. Если выяснится, что он воспользовался отцовскими связями, дабы замять скандал, – его карьере будет нанесен урон.

– И тогда у него был мотив заставить замолчать фон Бека и Рыбина с Мамаевым заодно! – воскликнула Лидия.

– Именно, – кивнул доктор. – Но, повторюсь, это лишь гипотеза. Не менее вероятная, чем участие в трагедии на лодке кого-то из театральной труппы. Именно поэтому тебе сейчас стоит держаться подальше и от театра, и от князя.

– Фальк, если ты не хочешь, чтобы мы опять поссорились, пожалуйста, не указывай мне, чего мне стоит и не стоит делать, – посуровела Лидия, став неуловимо похожей на свою мать. – Я в безопасности. Уверена, что никто в театре не знает, зачем на самом деле я записалась к ним в труппу. Для них я просто наивная дачница, которой все интересно. На мои расспросы никто не обращает внимания.

– Ты неправа, – взял ее за руку Василий Оттович. – На твои расспросы не обращают внимания только те, кому нечего скрывать. Стоит тебе ошибиться – и ты вызовешь подозрение у настоящего убийцы. А я не прощу себе, если с тобой что-то случится!

– Ох, Фальк, – растрогалась Лидия и нежно обняла доктора. – Обещаю тебе, что буду очень и очень осторожна. Честное-пречестное слово. Если я пойму, что мне угрожает опасность, то сразу же сбегу оттуда и все расскажу тебе. Но по крайней мере до завтрашнего дня я никуда не уйду!

– Почему до завтрашнего? – не понял Фальк.

– Потому что завтра премьера! – воскликнула девушка. – И я играю в спектакле не последнюю роль, да будет тебе известно! Ты ведь придешь на меня посмотреть?

Она требовательно посмотрела на Василия Оттовича. Тот несколько растерялся. Да, конечно, спектакль должны были играть вечером, но он отнюдь не был уверен, что успеет вовремя вернуться из Петербурга.

– Я приложу для этого все усилия, – пообещал он.

– Ты уж постарайся! – попросила Лидия. – А то я снова на тебя обижусь и стану звать Василием Оттовичем. Ты этого хочешь?

– Пожалуй, нет, – признался доктор. Кажется, этот ответ Лидию устроил. По крайней мере, Василием Оттовичем она его больше не называла, и дальше они пошли, держась за руки.

Утро выдалось чудесным. Небо было ясным, бледно-голубым, с редкими перистыми облаками, похожими на невесомые кружева. Легкий ветерок играл с прядями волос Лидии, время от времени заставляя девушку поправлять их раздраженным жестом. Василий Оттович шел рядом, чуть замедлив шаг, дабы не торопить ее – все же разница в росте больше всего ощущалась именно во время прогулок. Фальк ступал один раз, Лидия – три. Сейчас же неспешный темп их прогулки его полностью устраивал, а доктор просто любовался профилем спутницы в сиянии утреннего солнца. Море по левую руку от них дышало спокойствием: волны неспешно накатывали на берег, оставляя после себя кружевную пену, которая тут же таяла, будто и не было ее вовсе.

– То есть вы все еще подозреваете Несвицкого, несмотря на алиби? – спросила Лидия немного погодя.

– Скорее, у следователя просто пока нет других подозреваемых, – ответил Фальк. – Если мы исходим из того, что фон Бек шантажировал его общим прошлым, чтобы поправить свое бедственное положение, то у князя был повод с ним разделаться. Если же причины лежат в их общем прошлом, то Константин Михайлович – не преступник, а потенциальная жертва.

– Но кто мог захотеть отомстить бывшим пансионерам столько лет спустя?

– Мало ли, – отозвался Фальк. – У погибшего мальчика были родители. Возможно, братья. Кто-то из них мог долгие годы вынашивать план мести. В конце концов, преступником может оказаться любой член вашей труппы, подходящий по возрасту.

– Ну нет! – решительно сказала Лидия. – Никто из них не похож...

– Как будто тебе казался похожим на убийцу серый монах, – припомнил ей недавнюю колкость Василий Оттович.

– Справедливо, – признала Лидия. – Но верить в это все равно не хочется.

– Тогда вот тебе третья возможность, – предложил Фальк. – На яхте отплыли четверо, а найдено всего одно тело. Рыбин застрелен, в этом мы уверены. А вот насчет фон Бека и Мамаева такой уверенности нет. Не говоря уже о том, что театральные ниточки тоже ведут к Жану, как его называет князь. Именно он якобы написал пьесу. Именно он убедил Несвицкого поддержать театр и перевезти его на лето в Зеленый луг. Меня не оставляет ощущение, что именно он – самая важная часть этой головоломки.

– Но зачем ему это? – спросила Лидия и, не дожидаясь доктора, принялась размышлять вслух: – То есть он отправил в театр пьесу, в которой обвиняет князя в убийстве, а затем воплотил написанное в жизнь, чтобы подставить своего друга? Какой странный способ! Ты сам сказал, у Несвицкого был повод разделаться с шантажистом, а у неизвестного мстителя – желать зла троим виновникам гибели мальчика в пансионе. А в чем мотив фон Бека?

– Чужая душа – потемки, – прибегнул к цитате из Островского Василий Оттович. – Зависть. Ревность. Просто долго вынашиваемая ненависть к более успешному другу. Не знаю. Но чувствую: если мы узнаем, что скрывает Иван Сергеевич фон Бек, – то станем на шаг ближе к разгадке.

Глава семнадцатая

В субботу, в условленный час, Василий Оттович уже стоял на платформе железнодорожной станции «Зеленый луг». Хотя здесь, наверное, стоит уточнить, что «условленный час» для человека с немецкими корнями начинается как минимум минут за пять до фактически назначенного времени. Потому что «прийти вовремя» – все равно что опоздать. А вот почему сие правило не распространяется на поезда – тайна, покрытая мраком.

В ожидании поезда из Сестрорецка по деревянному настилу дебаркадера уже прохаживались дачники, включая нескольких знакомых доктора. Фальку подумалось, что помимо нежелания рано вставать у Красильниковой была еще одна причина отъезжать в полдень, а именно – смутить и без того не сильно воодушевленного предстоящим путешествием Василия Оттовича.

Екатерина Юрьевна присоединилась к нему, когда пышущий паром локомотив уже показался из-за поворота, и мигом заставила обратить на себя внимание всю публику разом. На ней было длинное алое платье для променада, с корсетом, утягивающим тончайшую талию, черным кушаком и белым бантом на груди. В руках она держала такой же алый зонт. Образ дополняла украшенная цветами шляпка. Василий Оттович, в своем теплого кремового цвета костюме, почувствовал себя одетым не по случаю.

– А, доктор, рада, что вы все же решили составить мне компанию! – громко объявила Красильникова и, изящно подав ему руку, позволила посадить себя в подошедший вагон первого класса. Поднимаясь за ней, Фальк чувствовал, что под взглядами других пассажиров он, подобно хамелеону, стал красным, в цвет платья своей спутницы.

В купе они устроились на противоположных диванах. Вагон, качнувшись, тронулся в сторону Петербурга, оставляя станцию позади. Екатерина Юрьевна испытующе поглядела на Фалька. Доктор попытался с отсутствующим видом смотреть на проплывающий за окном зеленый лес. Неловкое молчание устраивало его куда больше, чем необходимость общаться с Красильниковой. Однако у дамы были другие планы.

– Итак, Василий Оттович, как поживает эта ваша барышня... – Екатерина Юрьевна неопределенно взмахнула рукой. – Рыженькая такая...

– Лидия Николаевна, – хмуро подсказал Фальк, ожидая подвоха.

– Да, точно, – покивала Красильникова. – Очаровательная девочка. Хотя, на мой взгляд, исключительно правы те, кто утверждает: хочешь увидеть, как будет выглядеть барышня лет двадцать спустя, – посмотри на ее мать. А там, думаю, вы согласитесь, взглянуть особо не на что...

– Боюсь, я не составил особого мнения об Ираиде Дмитриевне, – ответил Фальк.

– Ах, конечно же, я сегодня поразительно бестактна, – без тени смущения заметила Красильникова. – Так как поживает... кхм... Лидия?

– Благодарю вас за интерес, вполне неплохо.

– Да? Однако же с нами вы ее не пригласили.

– А вам был бы по нраву мой конфуз? – спросил Фальк, отвернувшись от окна и взглянув на спутницу.

– Весьма, – призналась Красильникова.

– Что ж, на мое счастье, она занята репетициями к сегодняшнему спектаклю, – сказал Фальк.

– А, так у вас есть личный интерес! – удовлетворенно кивнула Екатерина Юрьевна. – Я слышала, что их постановка наделала шуму и чуть ли не обвинила кого-то в убийстве. Якобы этим кем-то даже является князь Несвицкий... Как любопытно... Значит, вы опасаетесь, как бы ваша подруга не играла на одной сцене с убийцей?

– Помимо прочего, – осторожно подтвердил доктор. – Что ж, Екатерина Юрьевна, я, как видите, выполнил ваше условие. Так скажите же мне, как вы намереваетесь помочь мне?

– Мы навестим моих друзей, – ответила Красильникова. – Из моей прежней жизни. Думаю, они смогут утолить ваше любопытство. Или же как минимум поделятся полезными сплетнями...

После Зеленого луга Петербург оглушал духотой, стуком колес и копыт, толпами людей. Улицы поливали из брандспойтов и ведер, посыпали желтым песочком и мели силами десятков дворников, в результате распространяющих вокруг себя грязь и натуральную пылевую завесу. Лишнее напоминание о том, как повезло Василию Оттовичу иметь собственную дачку, без необходимости проводить лето в столице. В прошлый раз он тоже выбирался в город лишь по делам расследования, когда они с Лидией искали следы пропавшего немецкого семейства...

В этот раз компания Фальку досталась иная. Если Лидия первым делом отправилась на конку, то Екатерина Юрьевна потребовала от доктора сыскать извозчика. Первые два варианта были признаны недостойными и забракованы. На третий раз Фальк нашел лихача, заломившего тройную цену. Зато Красильникова, оценив видную стать извозчика, идеально отдраенную коляску и резвую лошадку, наконец-то соблаговолила сесть в экипаж и назвать адрес.

Искомый дом находился в сравнительно тихом районе, близ Мариинки и консерватории. Селились здесь в основном артисты и режиссеры, служители театра, студенты и их преподаватели. Магазинов почти не было, зато сами дома радовали глаз своей опрятностью. Экипаж остановился на Алексеевской улице, по соседству с краснокирпичной махиной декорационного магазина Дирекции императорских театров. Над Фальком нависли два новых пятиэтажных доходных дома с остроконечными башенками. Меж ними расположился крохотный узкий дворик, закрытый коваными воротами.

Екатерина Юрьевна, царственно покинув экипаж, безошибочно направилась к ближайшему парадному. Фальку ничего не оставалось делать, как последовать за ней и галантно открыть дверь. Внутри им наперерез со всей свирепостью комнатной собачки бросился нелепого вида консьерж, безошибочно опознавший в них пришлых. Василий Оттович уже приготовился к скандалу, как человечек затормозил в нескольких шагах от Красильниковой и воскликнул:

– Ах, Екатерина Юрьевна, прошу простить, не признал! Так рад видеть вас вновь после столь долгого отсутствия. Всеслав Феоктистович у себя-с, как обычно.

– Благодарю, – произнесла Красильникова и проследовала к лестнице, бросив через плечо: – Василий Оттович, будьте любезны, дайте человеку на чай.

Спорить с ней Фальк не стал, хотя и подумал, что такими темпами взятые с собой деньги (с запасом, как казалось доктору) до вечера не доживут. Рубль перекочевал из его кошелька в ладонь консьержа, который с глубоким поклоном исчез обратно в свою каморку.

Когда Василий Оттович поднялся на второй этаж, Красильникова уже жала на кнопку звонка у одной из квартир. Через некоторое время внутри раздались шаркающие шаги, щелканье замков, звяканье цепочки – и только после этого дверь открылась. Стоявшая на пороге пожилая служанка, завидев Екатерину Юрьевну, всплеснула руками и воскликнула:

– Ах, я была уверена, что вы вернетесь!

Обхватив ладони Красильниковой своими, женщина растроганно запричитала, а потом бросилась сообщать хозяину квартиры о визите. Фальк слегка удивленно покосился на Екатерину Юрьевну – она плохо ассоциировалась с образом человека, способного вызвать подобную реакцию. Если его спутница и заметила это проявление эмоций, то не обратила на него внимания.

В гостиной их встретил круглый, словно колобок, человечек, чем-то неуловимо напоминающий Гейнца, если бы тот был значительно ниже, шире и имел меньше волос.

– Голубушка моя! – вскричал он, бросаясь к Красильниковой. – Не чаял! Не чаял вас уже увидеть!

Он бухнулся на колени и облобызал ей руку, лишь затем заметив стоящего рядом Фалька.

– Что же, я наконец-то удостоен чести увидеть вашего супруга? – изумился хозяин квартиры.

– Нет, хватит и того, что его вижу я, – рассмеялась Красильникова. – Это мой добрый знакомый, доктор Василий Оттович Фальк. Василий Оттович, перед вами режиссер Суворинского ^[10] театра Всеслав Феоктистович Королев.

– Весьма рад! – Королев, вскочив с колен, энергично затряс руку Фалька и вдруг спросил: – Скажите, вы не задумывались о сцене?

– Как-то всегда полагал, что эта стезя не для меня, – признался Василий Оттович.

– А жаль! Внешность у вас фактурная. Поверьте, дамы приходили бы на спектакль уже хотя бы для того, чтобы вас увидеть.

Опешивший от королевского напора Фальк беспомощно взглянул на Екатерину Юрьевну.

– Полно тебе, не смущай гостя, – улыбнулась Красильникова, явно получая удовольствие от сцены. – Мы вообще-то по делу.

– А я и не рассчитывал, что вы снизойдете до дружеского визита, – жизнерадостно подпрыгнул Королев. – Могу я вам что-нибудь предложить? Например...

– Быть может, чаю? – застенчиво осведомилась заглянувшая в гостиную служанка.

Фальк решил, что до Клотильды Генриховны ей очень, очень далеко.

Чай, пользуясь погодой, они сели пить на балконе, заставленном кашпо с цветами, который несколько оттенял унылость окрестностей. Королев сложил руки на объемном животе и с выражением живейшего интереса взглянул на гостей. Екатерина Юрьевна не стала медлить.

– Расскажи, пожалуйста, что ты знаешь о Богомольцеве-Донском, – попросила она.

– Ох, так вот кто вам интересен! – наслаждаясь вниманием, протянул Всеслав Феоктистович. – Таинственный господин Бэ-Дэ!

– Таинственный? – уточнил Фальк.

– А как иначе? Взялся из ниоткуда лет пять назад. Подвизался в любительских постановках – когда актером, когда постановщиком. И то и другое давалось ему легко. Самородок. Учился у коллег и схватывал все буквально на лету. Если бы не амбиции...

– Амбиции? – переспросил доктор, отчего-то ощутив себя попугаем, повторяющим последние слова хозяев.

– Конечно! – подтвердил Королев. – Обыкновенное искусство его не интересовало. Он мечтал, знаете ли, двигать театральный жанр вперед. Семимильными шагами. Невероятно требователен и к актерам, и к материалу. Уж на что меня считают тираном...

– Будет тебе, ты мил и кроток! – шлепнула его по руке Красильникова.

– Лишь с вами, незабвенная, лишь с вами! – Всеслав Феоктистович сделал вид, что смутился, и пояснил Фальку: – Вы не представляете, сколько потерял русский театр, когда Екатерина Юрьевна устроила свою личную жизнь...

Доктор представлял. В его памяти до сих пор слышался восхищенный бас Неверова: «Господи, по ней же сцена плачет!» – когда отставной товарищ прокурора издалека наблюдал за признанием Красильниковой в адюльтере.

– Еще бы какой-то годик, и... – продолжал тем временем причитать Королев.

– Все устроилось лучшим образом, – оборвала его Екатерина Юрьевна. – Не отвлекайся от темы. Богомольцев-Донской.

– Ах да, господин Бэ-Дэ, – повторил Всеслав Феоктистович. – Если это, конечно, вообще его настоящее имя...

– В каком смысле? – спросил Фальк.

– А в таком! – довольно осклабился Королев. – Весьма примечательная фамилия, не находите? Вот и мне тоже так показалось. Когда я узнал о появлении молодого таланта, то попытался навести справки. Знаете, сколько Богомольцевых-Донских проживает в Петербурге?

– Думаю, не много, – предположил Фальк.

– Ни одного! – радостно объявил Всеслав Феоктистович. – Нет семейств с такой фамилией в столице!

– Может, он приехал откуда-нибудь? – предположил Фальк.

– Ах, святая простота! Василий Оттович, вы же знаете, что в каждом уголке нашей страны есть собственный говор. Если иметь достаточно музыкальный слух, то различать их не составит труда. Вологжане – «окают». Рязанцы – «акают». Избавиться от говора очень сложно, требует времени. А вот Бэ-Дэ разговаривает как истинный петербуржец. Причем не из простонародья. Не говоря уже о том, что, в отличие от большинства начинающих актеров, в средствах он явно не нуждается. Видите, какая картинка складывается? Образованный, обеспеченный, амбициозный.

– И что это, по-вашему, означает?

– Сложите два и два, – хитро прищурился Королев. – Богомольцев-Донской – всего лишь псевдоним. Наш общий знакомец ценит инкогнито. По этой же причине он оставил мечты об актерстве и стал режиссером – куда меньше шансов случайно быть узнанным. Вот, например, в этом же доме до недавнего времени жил господин Мейерхольд. Выдающийся талант, его перевезла из Москвы Комиссаржевская, – и помяните мое слово, скоро он дорастет до императорских театров! Так вот, вы знаете, как он выглядит?

– Нет, – чувствуя себя неучем, ответил Василий Оттович.

– И нечего стыдиться, вы такой не один! – махнул рукой Всеслав Феоктистович. – Его никто не узнавал. Но разговор не о том. Если хотите выяснить что-то о прошлом Богомольцева-Донского, то искать стоит не в театральных кругах, а где-то в высшем обществе.

– А не помните ли вы Ивана Сергеевича фон Бека? – закинул еще одну удочку Фальк.

– Он бы вас поправил и попросил называть его «Жан», – ответил Королев. – Помню. Хороший юноша, мог бы выйти толк, если бы не прискорбная ситуация с его батюшкой... Он пропал из виду года полтора назад, если мне память не изменяет. Лично я с ним не знаком, но знаю несколько человек, которым он помог финансово в пору своего меценатства. А что?

– Фон Бек был знаком с господином Бэ-Дэ, как вы его называете?

– Конечно, – кивнул Всеслав Феоктистович. – Они вместе начинали на любительской сцене. Как и многие из труппы Бэ-Дэ, кстати. Федор Осокин, например, замечательный художник-декоратор. Потрясающий просто. И Ольга Алеева тоже. У нее сходное амплуа с нашей несравненной Екатериной Юрьевной, и дама она эффектная, производит впечатление на зрителей мужеского пола. Но, конечно, сравнивать их все равно что Венеру Милосскую и...

– Довольно лести, – прервала его Красильникова. – Я и так знаю, что она – лишь бледная копия...

Покинуть гостеприимного Королева удалось спустя полтора часа, причем режиссер долго махал им вслед с балкона, пока Фальк и Красильникова шли в сторону Офицерской улицы ^[11]. Остановились они на углу, озираясь в поисках извозчика.

– Вы удовлетворены, Василий Оттович? – поинтересовалась Красильникова.

– Сведения, безусловно, небезынтересные, но довольно бесполезные, – ответил доктор. – Свои подозрения насчет Сергея Анатольевича у меня были, но...

Он осекся. Екатерину Юрьевну явно не стоило втягивать в расследование, а он, дурак, забылся, будто рядом с ним увлеченная охотой Лидия...

– Но вам хочется чего-то более конкретного, – закончила за него Красильникова.

– Боюсь, что так, – признал Фальк. – Возможно, у вас есть на примете кто-то, кто знал лично и Богомольцева-Донского, и фон Бека?

– Хм, – задумчиво протянула Екатерина Юрьевна, приложив палец к губам. – А который сейчас час, доктор?

– Начало пятого, – ответил Василий Оттович, сверившись с карманными часами.

– В таком случае плата возрастает, – объявила Красильникова. – В ваших интересах угостить меня обедом. И я знаю как раз такой ресторан, который соответствует моим вкусам.

– Екатерина Юрьевна... – начал было Фальк, но спутница его оборвала:

– А в пять часов вечера там гарантированно появится человек, который, возможно, сообщит вам что-то стоящее. Если сочтет нужным, конечно.

– Надеюсь, речь идет не об «Астории»? – ворчливо осведомился Василий Оттович.

– Нет, «Кюба», – успокоительно улыбнулась Красильникова, ничем, впрочем, не развеяв опасений доктора ^[12].

Надежда оставалась одна – что в «Кюба» Фалька просто не пустят, сочтя его слишком непрезентабельным. Однако присутствие Екатерины Юрьевны, очевидно, распахивало все двери. Не исключая и знаменитый гвардейско-балетный ресторан. Василий Оттович был здесь пару раз на торжественных событиях, однако частным порядком не заходил никогда. Все-таки заведение, где однажды завтракало его императорское величество, устраивала бенефис Айседора Дункан, а Савва Мамонтов заглядывал, приезжая из Москвы, выходило за рамки финансовых возможностей доктора. Оставалось лишь надеяться, что к концу вечера у него хватит денег, чтобы оплатить счет...

Ресторан был огромен. «Кюба» занимал два этажа, на которых располагались большой зал и целых тринадцать приватных кабинетов. Фальк и Красильникова устроились именно в зале, дабы не пропустить появления ее знакомого. Взгляд привлекал буфет, заставленный зеленью, фарфоровой и хрустальной посудой, серебряными приборами и, конечно же, едой. Фрукты, конфеты, пирожные и печенья были разложены с таким художественным вкусом, что доктору казалась преступной одна только мысль, что какое-то из угощений можно взять, нарушив тем самым элегантную композицию.

Меню было составлено на французском языке, что поставило Василия Оттовича в тупик. Дабы не ударить в грязь лицом, доктор заказал первое же расшифрованное блюдо – cotelettes de mouton, тихонько надеясь, что это действительно окажутся просто котлеты из баранины. Екатерина Юрьевна не стала себя ограничивать и выбрала суп, салат и второе блюдо.

– Скажите, вы всегда выбираете места, где легко разорить собеседника? – вполголоса поинтересовался Василий Оттович.

– О, не переживайте, доктор, – парировала Екатерина Юрьевна, снимая перчатки. – Сегодня я плачу за себя сама. Если, конечно, вы не настаиваете на джентльменском жесте.

– Настаиваю, – сухо ответил Фальк. – Но считаю своим долгом предупредить, что мой бюджет скромнее, чем мне хотелось бы признать. Однако предположу, что мой дискомфорт как раз вас и забавляет.

– Не переживайте, вы держитесь отменно, – рассмеялась Красильникова. – А что до вашего дискомфорта... Что же, на мой взгляд, вы его заслужили.

– Если вы о нашем разговоре в «Швейцарии» месяц назад, то...

– А вот сейчас вы слишком прямолинейны, – фыркнула Екатерина Юрьевна. – Прямолинейность скучна и утомительна для окружающих. Вы запомнились мне человеком, способным поддержать разговор. И с чувством юмора. Куда делись эти качества?

– Я немножечко немец, – ответил Фальк. – В нас эти качества, подобно редкому цветку, расцветают лишь в благоприятной почве. Сейчас, боюсь, климат слишком... Морозный.

– Уже лучше! – признала Красильникова.

От дальнейшего словесного спарринга доктора спас официант, принесший первые блюда.

Фальк сверился с часами. Стрелки уже показывали шесть, а Красильникова, казалось, не торопилась представлять его своему сведущему знакомцу. Он покосился на спутницу и заметил:

– Екатерина Юрьевна, если вы решили подшутить надо мной, то мне, право слово, не смешно.

– А что, вас не устраивает обед? Или компания? – невозмутимо поинтересовалась Красильникова.

– Ни в коей мере, – ответил доктор. Он и впрямь находил их поездку и вполовину не столь раздражающей, как он опасался. – Но мы все-таки пришли сюда не только ради обеда, но и встречи с неким господином...

– Который опоздал, но уже входит в двери за вашей спиной, – стрельнула глазами в нужном направлении Екатерина Юрьевна.

Фальк постарался обернуться с не слишком заговорщицким видом. В зал действительно вошли двое. Первый (видимо, знакомый Красильниковой) оказался элегантным пожилым господином с короткой стрижкой, бородкой и в очках с золотой оправой. А вот второго Василий Оттович узнал сразу.

Князь Константин Михайлович Несвицкий.

Глава восемнадцатая

Фальк мгновенно отвернулся и вновь оказался лицом к лицу с Екатериной Юрьевной.

– Что такое? – слегка удивленно спросила она.

– Боюсь, я знаю второго господина, – ответил доктор. – И не хотел бы, чтобы он меня увидел.

– О, какие страсти! – довольно произнесла Красильникова. – Что же, этот красавец у вас в подозрении?

– Не совсем. В смысле, в подозрении, но скорее не у меня, а у следствия. Это князь Несвицкий, хозяин яхты, с которой пропали трое.

– А, так вот о ком судачит весь Зеленый луг! – заинтересовалась Екатерина Юрьевна. – Что ж, я начинаю понимать тамошних кумушек. Не беспокойтесь, доктор. Я вас не выдам. Пока.

Фальк принялся следить за вошедшими через отражение в графине с водой. Несвицкий и его собеседник заняли столик и принялись энергично о чем-то говорить. Перерыв вызвало только появление официанта, причем заказ сделал только пожилой господин, а князь отрицательно покачал головой. Он здесь ненадолго?

Гипотеза Фалька подтвердилась спустя десять минут. Собеседники пожали друг другу руки, князь вежливо откланялся и направился к выходу. Василий Оттович лихорадочно думал.

– Екатерина Юрьевна, прошу, пригласите вашего знакомого за наш столик. Мне необходимо ненадолго отлучиться.

Не дождавшись ее ответа, Фальк поднялся, предупредил подошедшего официанта, что дама остается, а он вернется оплатить счет, и бросился к выходу. Хотя, конечно, в исполнении Василия Оттовича это «бросился» скорее напоминало «степенно проследовал».

Причины подобной горячности доктор находил вполне логичными. Фальк допускал, что Несвицкий оказался в «Кюба» исключительно по совпадению – тем более ему это вполне полагалось. А вот то, что он общался с человеком, способным пролить свет на личность Богомольцева-Донского, уже наводило на мысль, что князь тоже решил выяснить, кого взял под крыло. И Фальку было крайне интересно, куда Несвицкий направится дальше.

На глазах у удивленного швейцара доктор осторожно выглянул из дверей ресторана. Узнаваемый силуэт Константина Михайловича удалялся по Большой Морской в сторону Невского. Фальк выждал несколько секунд и медленно двинулся следом, стараясь держаться поближе к стене дома. С правилами слежки Василий Оттович был знаком исключительно по приключениям Шерлока Холмса и смутно помнил, как великий сыщик держался от своей добычи на расстоянии двухсот шагов. Однако расстояние показалось ему избыточным – на шумном Невском так легко потерять князя из виду. А потому Фальк сократил дистанцию вдвое. Если же Несвицкий решит обернуться, то он просто сделает вид, что разглядывает витрины.

Князь, однако, не оборачивался. Он пересек Невский, повернул направо, миновал мост через Мойку и, наконец, свернул на Большую Конюшенную. Василий Оттович только порадовался – теперь в качестве укрытий он мог использовать недавно высаженные вдоль тротуара деревца ^[13].

Он так увлекся погоней, что не заметил низенького неприметного господина, внезапно возникшего рядом. А тот, не теряя времени, крайне невежливо толкнул доктора в ближайшую арку.

– Да что вы себе позволяете?! – гневно воскликнул Фальк.

Невежливый господин, однако, предъявил весомый аргумент в виде короткого револьвера, который упер доктору в живот, и прошипел:

– Вопросы здесь буду задавать я!

Вряд ли кто-то мог упрекнуть Василия Оттовича в малодушии. Вот и сейчас он не столько испугался, сколько постарался трезво оценить ситуацию и пришел к неутешительному выводу. Незнакомец, несомненно, знал свое дело. Револьвер держал уверенно, под таким углом, что перехватить его проблематично, а сам держался на достаточной дистанции, чтобы не дать доктору боднуть его лбом. Фальк вынужденно признал, что сопротивляться сейчас себе дороже. Оставалось понять, что нужно нападавшему.

– На кого работаешь? – тем временем спросил незнакомец.

– Что? – не понял Фальк.

– На кого ты работаешь? – медленно и отчетливо повторил мужчина, для убедительности поплотнее надавив на револьвер.

– Ни на кого! О чем вы вообще говорите?

– Ну, любезный, так дело не пойдет, – скривился незнакомец. – Не рекомендую меня злить. Еще раз – кто нанял тебя следить за Несвицким?

– Ни за кем я не следил! – притворно возмутился Фальк. Незнакомец раздраженно цыкнул зубом, а затем внезапно ударил доктора левой рукой, целя в печень. Вернее, попытался это сделать. Василий Оттович качнулся в сторону, уходя от удара, вцепился в револьвер и резко отвел его в сторону. Они с нападавшим сцепились, пытаясь опрокинуть друг друга на землю и завладеть оружием. На стороне доктора была недюжинная физическая сила, на стороне его противника – опыт и подготовка. Победителя они выявить не успели. Чей-то силуэт перегородил вход в арку, а затем Фальк услышал знакомый удивленный голос:

– Василий Оттович? Что вы здесь делаете?

Фальк и незнакомец повернулись на звук. На них, опешив, смотрел князь Несвицкий. Справившись с изумлением, он быстро приказал:

– Державин, отставить!

Незнакомец резко разжал хватку, отпуская Фалька. Тот, в свою очередь, также отцепился от револьвера и отступил от противника.

– Добрый вечер, Константин Михайлович! – отдышавшись, поприветствовал князя Фальк. – Я просто гулял, и тут на меня накинулся этот субъект...

– Врет он, ваша светлость! – процедил Державин. – Шел за вами от самого ресторана.

– Вот видите, Василий Оттович, – повернулся к нему князь. – Вы уж меня извините, но данному господину я доверяю всецело. Если он говорит, что вы за мной следили, значит, так оно и есть. Потрудитесь, пожалуйста, объяснить, с какой целью вы это делали?

Врать Фальк не любил и не умел, даже когда ситуация откровенно того требовала. Впрочем, против того, чтобы рассказывать лишь часть известной ему правды, его моральная щепетильность не возражала. А потому Василий Оттович признался:

– Это из-за господина Богомольцева-Донского.

– Что? – вновь удивился князь. – А вы-то... В смысле, как он связан с нашей сегодняшней встречей?

Фальк быстро и без лишних подробностей рассказал о своих опасениях по поводу театральной труппы, о безопасности Лидии (тут Несвицкий несколько нахмурился, но промолчал) и о цели своего визита в Петербург. Константин Михайлович выслушал его внимательно, не сводя глаз с лица доктора. Фальк не сомневался, что князь пытается понять, врет он или нет. Но Василий Оттович не врал – и это позволяло ему держаться уверенно и с должной откровенностью.

– Что ж, интересная история, – признал Несвицкий. – Лидия Николаевна, конечно, говорила мне, что вы в некотором роде сыщик-любитель... Но позвольте вас успокоить – на мой взгляд, Сергей Анатольевич не представляет ни малейшей угрозы. По крайней мере, в этом меня уверили лица, которым я полностью доверяю. О большем не спрашивайте – это не мои дела и не моя тайна.

– Конечно, я и не намеревался, – вежливо ответил Фальк.

– А что же до ваших подозрений... Каюсь, я сам обеспокоен происходящими событиями. Как видите, даже охрану себе завел. Простите Державина за грубость, это профессиональное. Могу лишь посоветовать вам проявлять благоразумную осторожность. Иначе вы вполне можете попасть в историю, которая куда опаснее, чем вам может показаться.

На этом Несвицкий развернулся и последовал к выходу из арки, но в последний момент бросил через плечо:

– Да, кстати, завтра ввечеру я устраиваю небольшой пикник в своем парке. Будут угощения, напитки и крокет. Вы, безусловно, приглашены. Надеюсь, до скорой встречи.

Князь завернул за угол и исчез из виду. За ним, одарив Фалька колючим взглядом, последовал и Державин. Василий Оттович остался в подворотне совсем один и только теперь позволил себе перевести дух.

Доктор помнил, как Несвицкий говорил следователю о том, что часто вооружен сам либо его сопровождает кучер или водитель с револьвером. Но Державин на кучера или водителя похож не был. Слишком быстрая реакция, слишком профессионалистское ^[14] умение драться. Скорее, встреча с ним напомнила Фальку о словах следователя Новикова – что князь вполне мог найти наемного убийцу. И Василий Оттович прекрасно мог представить себе Державина, с легкостью укладывающего трех пассажиров яхты тремя выстрелами. Вот только... Персиков видел с ними князя или кого-то очень на него похожего. А маленького охранника ни при каких обстоятельствах нельзя было принять за рослого и статного Несвицкого. Одно оставалось ясным – если до сегодняшней встречи Фальк, несмотря на все сомнения, был склонен исключить Константина Михайловича из списка главных подозреваемых, то теперь князь однозначно в него вернулся.

Василий Оттович заторопился обратно к «Кюба», оглядывая себя в отражениях витрин, дабы убедиться, что его костюм и физиономия не сильно пострадали от Державина. Судя по тому, что швейцары вновь пустили его без всяких возражений, потасовка не повлияла на его внешнюю презентабельность.

Екатерина Юрьевна сидела за их столиком, внимая речам седовласого господина. Увидев Фалька, она утратила всегдашнюю невозмутимость и едва ли не просияла от радости. Видимо, собеседник ей достался исключительно нудный.

– Самсон Павлович, а вот и господин, о котором я говорила, – доктор Василий Оттович Фальк, – представила его Красильникова. – Самсон Павлович служит в дирекции императорских театров.

– Рад знакомству, молодой человек, но, как я уже сказал нашей несравненной Екатерине Юрьевне, ничем не могу вам помочь, – с достоинством произнес гость. – Как я понял, вы уже сами выяснили, что Сергей Анатольевич использует псевдоним. Большего я говорить не имею права.

– То есть вы знаете, кто на самом деле господин Богомольцев-Донской, но не скажете нам? – уточнил Фальк.

– Именно так, – кивнул Самсон Павлович.

– И Константину Михайловичу Несвицкому вы сказали то же самое?

– Константину Михайловичу Несвицкому я доверяю безгранично, – ответил гость. – А вам, прошу простить покорно, нет, пусть вы и являетесь другом госпожи Красильниковой. Благодарю за ужин, Василий Оттович. Екатерина Юрьевна, всегда рад видеть.

Самсон Павлович вежливо откланялся и удалился. Фальк проводил его мрачным взглядом.

– Я что, его только что угостил? – поинтересовался доктор.

– Увы, – пожала плечами Красильникова. – Но, если это вас успокоит, Самсон Павлович ест будто воробушек.

– Пользы от него, видимо, столько же, – проворчал Василий Оттович.

– Не скажите. Вы же у нас сыщик-любитель. Еще одна деталь в вашу коллекцию. Самсон Павлович не просто так отказался говорить о Бэ-Дэ. В том, что касается сбора театральных сплетен, сему господину нет равных. Однако у Самсона Павловича есть свои принципы. И главный из них – не обсуждать близких знакомых. А это значит, что кем бы ни был Бэ-Дэ, Самсон Павлович дружит либо с ним, либо, что вероятнее, с его семьей. Учитывая его характер, таких наберется не так уж много. Найдете семью – выясните, кто же такой на самом деле Бэ-Дэ. А теперь, Василий Оттович, давайте рассчитаемся и отправимся обратно в Зеленый луг. Сегодняшний день меня порядком утомил.

Фалька этот день не только утомил, но и порядком разорил, однако взятых с собой средств все-таки хватило на два обратных билета первым классом. Поезд уходил практически пустой – большинство желающих уехали на дачу или вечером в пятницу, или субботним утром. Их с Красильниковой купе оказалось единственным занятым на весь вагон.

Спустя минут десять поезд оставил позади петербургские окраины, и за окном потянулись зеленые леса, освещенные ярким, но уже клонящимся к закату солнцем. Екатерина Юрьевна была нехарактерно молчалива. Она уже не подтрунивала над Фальком, а лишь смотрела на бегущие мимо пейзажи. Как и утром, Василий Оттович находил это молчание одновременно успокаивающим и неловким. Однако нарушила его вновь Красильникова.

– Скажите, доктор, вы когда-нибудь сожалели о решениях, принятых в молодости?

– Это вопрос с подвохом? – уточнил Фальк, скорее для того, чтобы потянуть время.

– Всего лишь любопытство. Говорят, время лечит. И физически, и душевно. Вы же врач. Вот и ответьте.

– Зачастую – лечит, – осторожно признал Василий Оттович. Ему показалось, что сейчас Красильникова впервые разговаривает с ним абсолютно откровенно, пользуясь тем, что день потихоньку угасал, а рожок под потолком еще не зажегся, и теперь ее лицо скрыто в тени.

– Но не всегда?

– Иногда оно лишь превращает раны в шрамы, которые ноют на непогоду, – честно сказал Фальк. – Вас они беспокоят?

– Меня? – рассмеялась Екатерина Юрьевна. – О чем мне сожалеть? О безбедной жизни? О том, что любой мой каприз может быть исполнен? О свободе, которая многим дамам даже и не снилась?

– Но если бы у вас были причины для сожалений, отчего бы они вспомнились вам именно сейчас? – спросил Фальк.

– Быть может, я скучаю. По одной наивной юной девушке, которая верила, что перед ней простирается океан бесконечных возможностей...

– Еще бы какой-то годик... – вспомнил слова Королева доктор.

– Возможно, – ответила Красильникова. – Поэтому я вам даже отчасти завидую.

– Мне? – удивился Василий Оттович. – Почему же?

– Доктор, еще по дороге в Петербург вы практически признались, что вы переживаете за свою Лидию, из-за чего и проводите расследование, – устало вздохнула Красильникова. – Мне бы хотелось, чтобы кто-то так же заботился обо мне, как вы об этой девушке.

– Увольте, Екатерина Юрьевна, – тихо ответил Фальк. – Любой мужчина готов ради вас на все.

– Ну, как выяснилось, не каждый, – улыбнулась в полутьме Красильникова. – Удовлетворение капризов и подобная преданность – не одно и то же.

Василий Оттович поймал себя на пугающей мысли: сейчас, когда Екатерина Юрьевна отбросила свою царственность и образ роковой женщины, она впервые показалась ему по-настоящему прекрасной.

Когда поезд остановился на станции Зеленый луг, сумерки сгустились окончательно. Дебаркадер освещали тусклые газовые фонари, стоящие вдоль деревянных перил. Фальк вышел из вагона первым и подал руку Красильниковой.

– Благодарю, Василий Оттович, – сказала она. – И за галантность, и за внезапно увлекательный день. Пожалуй, вы заслужили, чтобы я помогла вам еще немного. Я наведу справки о знакомствах Самсона Павловича. Провожать меня не нужно, я возьму извозчика.

– Вы уверены? – спросил Фальк.

– Вполне, – ответила Екатерина Юрьевна. – Иначе у меня или у вас могут появиться... Еще какие-нибудь нелепые мысли, которые нам захочется обсудить. Мы же не хотим этого?

Дожидаться ответа она не стала.

Фальк постоял с минуту, глядя ей вслед и думая об этой сложной, но без сомнения привлекательной женщине. Машинально вытянул из кармана часы – и обомлел. Стрелки показывали почти десять часов вечера.

«Спектакль!» – с ужасом вспомнил Василий Оттович и поспешил к курзалу, не сомневаясь, впрочем, что уже опоздал.

Глава девятнадцатая

Спектакль оказался весьма успешным. Недовольными, кажется, остались лишь те, кто ожидал очередного скандала. Однако таковых в аудитории набралось меньшинство. Дачники же солидного возраста получили удовольствие от неторопливой старомодной комедии, пусть и не предполагающей бурных эмоций.

Всю гамму чувств в результате испытала Лидия. И далеко не все из них были приятными.

Начать с того, что перед выходом на сцену она ощутила абсолютно парализующий ужас, которого не испытывала на репетициях. Ей хотелось провалиться под землю, спрятаться, исчезнуть. Тщательно заученные реплики пропали из головы, будто их там и не было. Во рту пересохло так, что она, кажется, не смогла бы вымолвить ни слова, даже если бы память к ней вернулась.

Кажется, паника столь явно отразилась на ее лице, что стоящая рядом Зиночка, мельком взглянувшая на нее, тотчас же запричитала:

– Лида, не волнуйся, такое случается! Все будет хорошо! Хочешь, я найду Сергея Анатольевича...

Ее увещевания, однако, Лидию ничуть не успокоили. Помощь пришла из самого неожиданного источника.

К ней уверенным шагом прошествовала Алеева. Актриса крепко сжала ее предплечья, взглянула в глаза и сказала:

– Ты выходишь во втором действии. Тебе говорят: «Извольте наконец объясниться, убедительно вас прошу». Твоя первая реплика – «Матвей Егорыч, я, право...». Партнер поможет тебе. Если понимаешь, что что-то забыла, – смотри на суфлера. Не теряйся. Мы всё это репетировали, и ты знаешь свои реплики. А теперь соберись и приготовься!

Эти инструкции, отданные командным голосом, словно армейские приказания, вывели Лидию из ступора. Вернулась возможность дышать и говорить, ком в горле куда-то провалился, а первая реплика потянула за собой следующую, и так понемногу девушка скользнула в роль, будто в удобную и уютную одежду.

В истории про молодого учителя, переехавшего в деревню, и воспылавших к нему страстью трех женщин Лидии достались, по сути, два эпизода. Зато в них ей требовалось и отбиваться от навязчивых ухаживаний возрастного лакея (с этим у нее проблем не возникло – опыт дал о себе знать), и петь, и комично прятаться, и изображать смущенную влюбленность в главного героя. С этим вышло сложнее – учителя играл Чернов. Возможно, для зрительного зала он и мог сойти за двадцатилетнего студента, но Лидия, во‐первых, видела лишь мужчину за сорок в гриме, а во‐вторых, особо теплых чувств к Марку Евгеньевичу не испытывала. К счастью, основные сцены страсти, интриг и бьющихся сердец достались Зиночке, игравшей юную воспитанницу Верочку, и Алеевой, которая повелевала сценой в роли жены купца, влюбившейся в юношу на пятнадцать лет ее младше (что в глазах Лидии тоже было странно, ведь на самом деле разница в возрасте была далеко не в пользу Чернова). Свои сцены Лидия практически не запомнила, отыгрывая их практически на чистом инстинкте. Но по поведению окружающих и реакции публики ей показалось, что с задачей она справилась не так уж и дурно. По крайней мере, в нее не прилетело ни единого помидора...

Когда актеры вышли на поклон, Лидия была на седьмом небе от счастья. Она понимала, что аплодисменты не предназначены лично ей. Но слева ее держала за руку Алеева, справа – Чернов, и от этого Лидия ощущала, что является частью огромной и дружной семьи, которая делит славу и овации пополам.

Счастье было недолгим. Она горящими глазами обвела аудиторию, ища двух людей, чье мнение ей было особенно дорого. Однако Фалька среди зрителей не оказалось. А Ираида Дмитриевна... Лидии очень хотелось бы увидеть матушку сияющей от гордости за нее, за актерский дебют, за аплодисменты публики. Вместо этого Ираида Дмитриевна сидела с поджатыми губами и выражением глубокого отвращения на лице. Лидия буквально слышала в голове ее слова: «Это было ужасно! Позор! Как ты вообще могла согласиться участвовать в этой пошлости?! Да еще и в роли прислуги!»

Поэтому, когда остальные актеры ушли со сцены, радостно щебеча и поздравляя друг друга с удачной премьерой, Лидия нашла себе тихий уголок, уселась на землю и горько разрыдалась, изливая обиду на отсутствующего Фалька и осуждающую Ираиду Дмитриевну. А главное – пытаясь выплакать накопившуюся жалость к себе. Куда ей сейчас идти? Домой? К матери, которая явно уже заготовила обвинительную речь? Почему в такой счастливый вечер она должна жалеть о своем выборе? Нет, об этом не могло идти и речи! Поэтому, когда к курзалу подъехали экипажи для труппы, она, вытирая глаза, подошла к Гейнцу.

– Карл Кронидович, быть может, у вас найдется место для меня в охотничьем домике? – неуверенно спросила Лидия.

– Что? Зачем? – удивленно воззрился на нее антрепренер, а потом заметил: – Хм, вы плакали! Надеюсь, это были слезы радости?

– Отчасти, – покривила душой Лидия.

– Эх, дорогая моя, я бы рад, но там ведь все комнаты заняты! Даже не знаю, куда вас определить... Разве что к Зиночке и Прасковье Егоровне...

– Пусть переночует у меня, – милостиво разрешила Алеева, услышав их разговор. – Я все равно переоденусь и уеду в Петербург.

– На ночь глядя? – удивился Гейнц. – И это что же, вам нужен извозчик и билеты?

– А что, Карл Кронидович, у вас есть возражения? – удивленно, как на обнаруженного в постели клопа, взглянула на него Ольга.

– Ни малейших! – испуганно вскричал антрепренер.

– Вот и чудно! – сказала Алеева, жестом отпустив Гейнца, и повернулась к Лидии. – Что же до тебя... Даже не вздумай спать на моей кровати. В комнате есть диванчик – вот он будет твой.

– Спасибо! – пробормотала Лидия. – Но... Почему вы...

– Только не думай, что я помогаю тебе сегодня из заботы, – фыркнула Алеева. – Нам здесь играть еще два месяца. Актриса ты, если уж на то пошло, довольно скверная, но старательная и предсказуемая. Лучше, если в труппе останешься ты, чем Гейнцу придется искать очередную замену. Еще вопросы?

– Да... – собралась с мыслями Лидия. – Скажите... Этот восторг, когда зрители рукоплещут нам в конце спектакля... Он пропадет? Или так будет каждый раз?

– Не каждый, – усмехнулась Алеева, как показалось девушке – даже с капелькой теплоты. – Но принимать овации куда приятнее, чем работать, скажем, дактилографисткой ^[15], уж поверь!

К моменту, когда экипажи тронулись в сторону охотничьего домика, зрители уже практически разошлись. Матушка не стала ее дожидаться. Видимо, отправилась домой, готовиться к неизбежному серьезному разговору о гранях приличия. Шустрые служители очистили площадку вокруг импровизированной сцены от стульев и погасили фонари. Именно поэтому, когда Лидия обернулась бросить последний взгляд на курзал, ей показалось, что на пустой аллее застыла, глядя им вслед, знакомая фигура в светлом костюме...

Богомольцев-Донской и Алеева потеснились в своем экипаже, оставив место для Лидии и Гейнца. Девушка предполагала, что она оказалась здесь случайно, а вот с антрепренером Сергей Анатольевич, похоже, собирался переговорить.

– Как наши дела, Карл Кронидович? – осведомился режиссер.

– Весьма и весьма неплохи, – ответил Гейнц. – Осмелюсь предположить, что мы даже получим прибыль, но для этого мне надо будет еще раз все внимательно подсчитать. Конечно, без поддержки князя ни о какой выгоде речь бы не шла...

– Выгоде? – чуть насмешливо переспросил Богомольцев-Донской. – Кстати, интересно было бы услышать. Вы уж постарайтесь, если не затруднит, завтра утром дать отчет. Сможете?

– Я... Приложу все силы, – немного нервно пообещал антрепренер.

В охотничьем домике труппа принялась отмечать успех «Месяца в деревне». Участвовали в основном актеры. Богомольцев-Донской обратился к ним с коротким благодарственным словом, после чего закрылся в апартаментах, попросив громко не шуметь. Чернов отдал честь и заставил оставшихся актеров от всей души прохохотаться и накричаться наперед за отведенные десять секунд, что те с удовольствием и сделали. Следом, иронически жалуясь на возраст и нервы, удалился Гейнц. Алеева, как и обещала, переоделась и укатила на ожидавшем ее экипаже, а Федор, оставшись без дамы сердца, грустно поплелся в комнату, которую делил с другими художниками. Лишь совместные усилия Лидии и Зиночки остановили его и вернули обратно в компанию.

Оставшись в гостиной без надзора старших (коими были режиссер и антрепренер), труппа мгновенно оживилась: кто-то бросился к буфету с закусками, кто-то принялся расставлять стулья кружком, а кто-то – распахивать окна, впуская в комнату прохладный вечерний воздух. Чернов, окинув компанию взглядом, громогласно объявил:

– А теперь, господа...

Тут он осекся, комично стукнул себя по лбу и шепотом объявил:

– Кутим, но шепотом и с разуменьем!

Зиночка, все еще в сценическом платье с кружевными манжетами, устроилась на подоконнике и принялась щебетать о премьере: как волновалась перед выходом, как забыла первую реплику и как зритель в третьем ряду аплодировал ей отдельно.

Кто-то достал гитару и завел тоскливый романс, кто-то шутливо шикнул и предложил сыграть в фанты, а Федор, краснея, вызвался прочесть пародийные стихи о театральной жизни. Зиночка хлопала в ладоши и требовала «еще смешнее», а Чернов, примостившись рядом с бутылкой коньяка, шепнул ей: «Вот видите, как просто быть счастливой, – ведь достаточно просто не думать о завтрашнем разборе критики».

Лидия старалась полностью отдаться радостному гулянию, но с каждой минутой чувствовала себя лишней на этом празднике. Возможно, потому что отказалась от вина. Возможно, потому что матушка была права и ей совсем не место в таких компаниях. А потому уже спустя полчаса девушка собралась откланяться и отправиться спать. Она уже открыла было рот, но Зиночка перебила ее:

– Господа, какой все-таки чудесный вечер! Из окон веет прохладой и морем. И даже не верится, что каких-то две недели назад мы с вами сидели здесь же, в той же компании, и боялись, как бы ураган не сорвал крышу с нашего домика, помните?

– Помню, конечно, такое не забывается! – воскликнул Чернов.

– Марк Евгеньевич, как вы можете помнить, если вас тогда с нами не было? – смущенно поправил его Федор.

– Значит, не помню! – не стал спорить уже порядком захмелевший актер. – Постойте... А где я тогда был?

– Это вас надо спросить! – обиженно толкнула его Зиночка, отчего Чернов едва не упал с подоконника. – Я вот очень хорошо помню, что вы тогда вышли куда-то одновременно с Сергеем Анатольевичем. Ольги Михайловны не было с самого утра, и Гейнц тоже куда-то запропастился, когда ненадолго закончился дождь. Ну, и Лидии, конечно, с нами еще не было!

– Тогда и в этот раз не буду вам мешать! – натянуто улыбнулась Лидия.

– Нет-нет-нет, что вы, останьтесь! – воскликнул Марк Евгеньевич, падая на колени с подоконника и ползком направляясь к ней.

– Извините, у меня просто нет сил, – сказала Лидия и бочком двинулась к лестнице на второй этаж. – Дебют, знаете ли!

– Господа! – поднялся-таки с пола Чернов. – За Лидию Николаевну, шепотом, ура-ура-ура!

Сопровождаемая тихими «Ура!», Лидия поклонилась и поднялась на второй этаж. Дверь в комнату Алеевой она открыла оставленным актрисой ключом. Если большинство членов труппы жили на первом этаже по несколько человек в комнате, второй делили между собой Богомольцев-Донской, Гейнц, Алеева и Чернов – каждый с личным нумером.

Комната Ольги Михайловны была небольшой, но уютной. В углу стояла широкая кровать с деревянным изголовьем, покрытая стеганым одеялом; на ней лежали две подушки и небрежно брошенный шарф. Рядом – прикроватная тумбочка с подсвечником и маленькой семейной фотографией в рамке. Родители (солидный мужчина и женщина со знакомым жемчужным ожерельем на шее) и двое детей. В девочке узнавалась будущая актриса.

Возле входа размещался массивный гардероб с приоткрытой зеркальной дверцей. Внутри виднелись платья, аккуратно развешанные на плечиках. На ручке гардероба висела шляпа с лентой. У стены – письменный стол с выдвижным ящиком, на нем: чернильница, несколько писем, театральный билет и расческа. У приоткрытого окна стоял укрытый темным пледом диванчик – тот самый, который выносили для Алеевой и на котором Лидии предстояло провести ночь.

Конечно же, ни пижамы, ни ночной рубашки она с собой не взяла. А потому пришлось сложить верхнюю одежду на стул и остаться в одной нижней сорочке. На счастье, ночь была довольно теплой, а плед на диване – плотным и мягким.

Несмотря на усталость, сон не шел. Лидия ворочалась с боку на бок, сворачивалась калачиком, вытягивалась в струнку – но не помогало ничего, при том что труппа сдержала свое обещание перед Сергеем Анатольевичем и практически не шумела. Сколько времени прошло, девушка не знала. Предполагала только, что актеры разошлись ближе к часу ночи, потому что все голоса и шаги утихли, а двери захлопнулись и больше не открывались, но небо за окном еще не начало светлеть. Тишину нарушали только сверчки за окном да привычные поскрипывания старого деревянного дома.

Не в силах больше лежать, Лидия встала с дивана и, закутавшись в плед, устроилась на подоконнике, глядя на залитую лунным светом лужайку перед охотничьим домиком. В голову лезли мысли, которые ей бы очень хотелось оставить на завтра. Что она скажет маме? Почему опоздал Фальк? Хочет ли она вообще видеть хоть кого-то из них? Перспектива задержаться с труппой на неопределенный срок казалась ей все более привлекательной. Или даже плюнуть на все приличия – и попросить временно приютиться у Несвицкого? Вот уж интересно, как к этому отнесутся Ираида Дмитриевна и Василий Оттович!

В ночной тишине негромко скрипнула дверь. Лидия отвлеклась от размышлений и выглянула в окно. На крыльцо крадучись выступила темная фигура. Все в ее поведении говорило о том, что таинственный человек не хочет быть замеченным. Он (или она, тут Лидия ни в чем не могла быть уверена) воровато огляделся и поспешил прочь от дома.

Времени на раздумья не оставалось. Тайком покидающий охотничий домик посреди ночи человек явно что-то скрывает. А когда дело идет об убийстве, такие секреты становятся крайне подозрительными. Упускать возможность проследить за фигурой нельзя!

Быстро обувшись, Лидия чуть было не полезла в окно как была – в сорочке. Остановили ее не правила приличия, а понимание, что в белом одеянии она будет слишком уж заметной. Одевать платье? Она не успеет! Поэтому спустя несколько секунд Лидия, обернутая в темный плед, как в плащ, уже ловко спускалась по стене дома. Благо карабкаться долго не пришлось – последний участок она преодолела прыжком, закуталась плотнее в плед, пригнулась и поспешила за удаляющейся фигурой.

Красться за незнакомцем по темному лесу было откровенно жутко. Вроде бы опасных диких зверей в окрестностях Зеленого луга не водилось, охотничий домик носил декоративную функцию, а за угодьями Несвицких следили егеря, но крадущейся меж деревьев Лидии все равно чудилось, что из чащи за ней следят волки или медведи. В крайнем случае – кабаны. Да чего уж там, даже встретив в ночи оленя, она бы лишилась чувств! Но любопытство гнало ее вперед.

Пару раз под ее ногами хрустели сухие ветки, и Лидия каждый раз замирала, опасаясь, что фигура обернется. Но, кажется, звуки, казавшиеся ей такими громкими, терялись в ночном лесу. Ее «провожатый» шел уверенно, не оглядываясь. Воздух потихоньку становился все свежее, а между стволами проступила серебристая гладь Финского залива. Незнакомец вышел на берег и двинулся вдоль кромки воды. Лидия держалась в тени деревьев, пригибаясь, когда лунный свет пробивался сквозь разрывы в облаках.

Незнакомец шел неторопливо, будто наслаждался ночной прогулкой: ни разу не остановился, не оглянулся. Лидия уже не так боялась выдать себя – шум волн явно заглушал все остальные звуки. Перебегая от ствола к стволу, девушка напрягала зрение, пытаясь разглядеть фигуру получше, но плащ и надвинутый капюшон скрывали и рост, и черты лица. По походке она могла лишь без лишней уверенности предположить, что перед ней – мужчина.

Спустя какое-то время впереди показалась знакомая беседка. Лидия вспомнила, что совсем недавно они шли той же дорогой с Фальком, только в обратную сторону. Девушка на секунду подумала, что будет крайне обидно, если преследуемый ею субъект окажется Черновым, решившим нанести ночной визит какой-нибудь дачнице.

Однако тот все тем же уверенным шагом продолжал идти вдоль моря, пока не достиг здания яхт-клуба. Внутри было темно, лампы давно погасли, однако у пирса покачивалась яхта, освещенная стоящими на палубе фонарями. Возле нее на причале застыли двое – с такого расстояния Лидия не могла их различить даже в очках. Но в чем она была уверена, так это в том, что один из мужчин шагнул вперед, навстречу человеку из охотничьего домика, и радушно обнял его. Затем они переместились на яхту. Оставшийся на причале человек отвязал судно, и оно медленно отчалило прочь. Лидия осталась совсем одна.

Путь назад показался ей куда более жутким, чем преследование незнакомца. Если раньше ее гнал азарт погони, то на обратной дороге выяснилось, что и ночка выдалась прохладной, и ночной лес выглядит и ощущается куда страшнее. Все тени разом стали гуще, а любой хруст или шум из темноты сразу наводил на мысль, что на этот раз некто большой и страшный следит уже за ней. Предрассветный холод пробирался под плед, отчего кожа вся покрылась мурашками, а зубы застучали, словно маршевый барабан. Где-то на полпути Лидию посетила гениальная в своей простоте мысль – никто, вот вообще никто не мешал ей вернуться от яхт-клуба не в охотничий домик, а к себе, на дачу! Пусть даже там ярится рассерженная спектаклем и ее исчезновением Ираида Дмитриевна! Зато дома тепло и спокойно! И дорога туда заняла бы пять минут по привычным аллеям, а не все двадцать через лес! Но поворачивать назад было уже поздно, а потому последний отрезок дороги Лидия преодолела практически бегом. А когда деревья расступились, открывая охотничий домик на другом конце лужайки, – она побежала без всяких «практически».

Лидия решила, что в окно она не полезет – хватит с нее ночной физкультуры. Вместо этого девушка аккуратно приоткрыла входную дверь и скользнула в холл. Внутри царила полная тишина – все актеры разошлись по своим комнатам, погасив свечи и лампы. Лидия на цыпочках пересекла холл и поднялась по лестнице. Уже почти на самом верху она заметила, что из-под двери в коридоре второго этажа пробивается узкая полоска света. В доме не спал кто-то кроме нее...

Последняя ступенька предательски скрипнула под ногой. Лидия застыла, боясь пошевелиться. За дверью раздались быстрые шаги. Она распахнулась, и на пороге появился полностью одетый Карл Кронидович, нервно оглядывая коридор. Заметив Лидию, он нахмурился и резко спросил:

– А вы что же здесь делаете в такой час, барышня?

– Не спится, – дрожащим голосом ответила Лидия. – Нервы после спектакля. Хотела вот подышать...

– Да? Странно, не слышал, как вы выходили, – продолжил разглядывать ее Гейнц. – Что ж вам из окна не дышалось? Ночь уж больно прохладная... Ладно, идите, надеюсь, теперь заснете.

– А вы почему не спите, Карл Кронидович? – неуверенно спросила Лидия.

– А я вообще мало сплю, – ответил антрепренер. – Бессонница.

Он удалился к себе и закрыл дверь, давая понять, что разговор окончен.

Глава двадцатая

Казалось бы, крокет идеально подходил под характер Василия Оттовича – спорт крайне неторопливый и в чем-то даже меланхоличный. Знай стучи молотком по мячикам, заставляя те проделать нехитрый маршрут меж воротцами. Однако же нет, крокет Фальк не любил. Он полагал, что спорт (а сия игра, безусловно, считалась спортивной) должен подразумевать бо́льшую физическую нагрузку, чем вялые нагибания и ленивый размах молотка. Однако на вечер к Несвицкому доктор все-таки отправился, уже предвкушая неприятные сюрпризы, которые тот принесет.

Дело в том, что день Василия Оттовича не задался с самого утра. А если уж на то пошло, то еще с предыдущего вечера, когда он примчался к курзалу лишь для того, чтобы проводить взглядом уезжающие экипажи, в последнем из которых он ясно видел Лидию.

И с Лидией же оказались связаны неприятные события, разбудившие доктора. Чуть свет в дверь Фалька принялись остервенело барабанить. Не самый приятный способ проснуться с утра, безусловно, но, будучи врачом, Василий Оттович таких ранних визитов повидал достаточно, чтобы считать их неизбежным злом. Накинув халат, Василий Оттович направился к входной двери, по пути успокаивающим жестом отправив выскочившую в коридор Клотильду Генриховну обратно в ее спальню. К этому моменту к стуку добавился еще и голос. Женский. Гневный. Крайне раздражающий.

– Фальк, откройте немедленно! Я знаю, что она у вас!

Дверь Василий Оттович открыл. Причем немедленно. На пороге стояла Ираида Дмитриевна. Доктор привык к гримасе вечного недовольства, бóльшую часть времени заменявшей лицо Шевалдиной. Но сейчас женщина была похожа на пышущий гневом механизм, буквально разрываемый изнутри.

– Где она?! Немедленно пустите меня! – Шевалдина попыталась ворваться в открытую дверь, но Фальк, занявший своим атлетическим силуэтом весь проем, не отдал ей ни пяди пространства.

– Доброе утро, Ираида Дмитриевна, тоже рад вас видеть, – елейным голосом поприветствовал он гостью. – Что привело вас ко мне в столь ранний час?

– Я знаю, что Лидия у вас! – прошипела Шевалдина, оставив попытки ворваться. – Она не ночевала дома! Куда же, по-вашему, она могла деться?

– Могу вас уверить, что Лидия у меня не появлялась, – спокойно ответил Василий Оттович. – Более того, если вы будете говорить тише, дабы сохранить в целости и свою репутацию, и репутацию вашей дочери, я даже предположу, где вы сможете ее найти.

Воззвание к нормам приличия заставило Ираиду Дмитриевну немного прийти в себя. Она даже сделала попытку вежливо кивнуть. Фальк посторонился и жестом предложил ей проследовать в гостиную. После некоторого раздумья Шевалдина согласилась.

– Вы завтракали? – следуя за ней, спросил Фальк – больше из вежливости, чем из настоящей заботы. – Быть может, вы бы хотели...

– Ча-а-а-аю? – прошипела ей на ухо появившаяся в столовой Клотильда Генриховна, явно разозленная беспардонной манерой гостьи.

Ираида Дмитриевна на фоне нервной и абсолютно бессонной ночи сделала попытку упасть в обморок, однако Фальк предупредительно подставил ей стул, на который Шевалдина и сползла.

– Думаю, какой-нибудь травяной настой лишним не будет, драгоценная, – обратился он к экономке.

Клотильда Генриховна торжествующе зыркнула на едва не лишившуюся чувств гостью и бесшумно выплыла из комнаты.

Фальк же уселся за стол напротив Шевалдиной и продолжил:

– Да будет вам известно, что я, как и обещал, сохранил наш разговор в тайне и никоим образом не пытался вернуть расположение Лидии Николаевны. – Тут он, конечно, слегка покривил душой, но их утренняя прогулка вдоль моря все же была связана со стремлением защитить девушку, а не желанием возобновить отношения. – Что же до ее местонахождения, то вчера я видел, как Лидия уезжала вместе с театральной труппой, а посему могу предположить, что она сейчас либо в охотничьем домике, либо уже направляется домой. Если же нет... Тогда у нас появится повод для беспокойства.

Вновь явилась Клотильда Генриховна, молча поставив на стол две чайных пары – судя по запаху, с мятой и чабрецом. Шевалдина машинально взяла чашку и отпила из нее. Фальк терпеливо ждал. Наконец Ираида Дмитриевна, старательно не глядя на доктора, произнесла:

– Прошу меня простить, Василий Оттович, я действительно выставила себя не в лучшем свете...

– Ничего страшного, – великодушно откликнулся Фальк. – Думаю, кроме здесь присутствующих, никто не застал сей конфуз. Что случилось вчера? Вы поссорились с Лидией?

– Нет, – ответила Ираида Дмитриевна. – И, с вашего позволения, мои отношения с дочерью касаются только нас двоих. Спасибо за чай, но мне в таком случае нужно спешить в охотничий домик.

– Не смею вас задерживать. Прошу лишь сообщить, если вы не встретитесь. В этом случае я мгновенно организую поиски.

Шевалдина кивнула и, не проронив больше ни слова, вышла. Фальку подумалось, что она точно не простит этой демонстрации слабости – причем ни себе, ни ему.

Несмотря на все произошедшее за последние недели, Василий Оттович был уверен, что с Лидией все хорошо. Охотничий домик полон людей, а значит, там ей ничего не угрожает. Не соберется же она ночью гулять одна по лесу, право слово? Чем дольше Фальк обдумывал эту мысль, тем меньше она ему нравилась...

От идеи самому броситься к охотничьему домику доктор отказался лишь после того, как представил себе лицо Лидии, за которой явились одновременно он и Ираида Дмитриевна. Вряд ли девушка обрадуется такому утреннему визиту. Особенно с учетом нарушенного им вчера обещания...

Решив, что хорошие идеи не приходят на пустой желудок, Фальк попросил Клотильду Генриховну подать завтрак, а сам отправился варить кофе. Спустя двадцать минут Василий Оттович разместился на веранде, а стол перед ним украсил омлет с вареньем ^[16], творожные оладьи с сахаром и корицей да верный кофейник. С сего импровизированного наблюдательного пункта доктор за время неторопливого завтрака успел увидеть и экипаж с Ираидой Дмитриевной, катящий в сторону моря, и, через примерно полчаса, того же извозчика, возвращающегося обратно уже с обеими Шевалдиными. От сердца несколько отлегло.

Лидия ехала слева и старательно не смотрела в его сторону, гордо задрав носик. Это, впрочем, не помешало ей тайком от матери свесить руку вдоль коляски. Из разжатого кулачка на дорогу упал скомканный листок бумаги. Фальк тяжко вздохнул, дождался, пока экипаж скроется из виду, и сходил поднять записку. Отряхнув листок и развернув его на столе, доктор прочитал:

«Я очень обижена! Нужно поговорить! Увидимся на вечере у Несвицкого (он обещал тебя пригласить)! Не придешь – пеняй на себя!»

Как это часто бывало, когда дело касалось Лидии, Фальк не знал: то ли ему счастливо и по-мальчишески улыбнуться, то ли закатить глаза со страдальческим видом. Ради интереса доктор попробовал оба варианта одновременно, но лицо его все-таки не послушалось.

Вскоре после завтрака его навестил еще и слуга Несвицкого, вручивший Василию Оттовичу формальное приглашение от князя. Константин Михайлович сообщал, что с понедельника планирует открыть для прогулок английский сад при своей усадьбе, но для начала приглашает на торжественный вечер «первых людей Зеленого луга». Фальк подумал, что увидит множество знакомых лиц. Также Несвицкий предлагал желающим прибыть самостоятельно либо же воспользоваться экипажами, которые будут ждать гостей в половине седьмого вечера у курзала.

Василий Оттович этим предложением решил воспользоваться, а потому прибыл на круг (как дачники называли площадь, в центре которой стоял кургауз) за десять минут до назначенного срока. Оделся он в классический блейзер темно-синего цвета, светлые брюки, оксфорды из темной кожи, а образ дополнил аккуратно сложенным платком в нагрудном кармане. Доктора ни капли не удивило, что вскоре к нему присоединились Павел Сергеевич Неверов и живший неподалеку Евгений Маркович Шевцов, редактор «Зеленолужского вестника».

– Господа, рад вас видеть, – поприветствовал их Фальк. – Откровенно говоря, переживал, что со мной поедет Евлампий Аристархович, не к ночи будь помянут.

– Вы недалеки от истины, друг мой, – рассмеялся Неверов. – Кунин на месте уже с обеда. Ему же дозволили осмотреть образцовый сад. Такую возможность он бы не упустил.

– А кого еще пригласили из наших знакомых?

– Помимо здесь присутствующих обязательно будет Козлов, но он доберется сам. Отец Михаил из Пятницкой церкви и пастор Бруммер из кирхи тоже приглашены, если не ошибаюсь. Сидоров, по долгу службы, также будет присутствовать. И, кажется, еще один гость, который будет вам по нраву.

Василий Оттович проследил за его взглядом и увидел Лидию в пышном платье кремового оттенка и шляпке-канотье. Ираиды Дмитриевны рядом с ней не просматривалось. Очевидно, удивление от ее отсутствия читалось на лицах всех трех мужчин, потому что Лидия с ходу объявила:

– Господа, добрый вечер! Боюсь, моя матушка не сможет сегодня к нам присоединиться. Прошу, не пытайтесь изображать печаль слишком уж сильно.

Печалиться никто не стал, но для проформы о здоровье и планах Ираиды Дмитриевны справились все. Тем временем подошло время отправляться, и Фальк, Лидия, Неверов и Шевцов заняли места в ожидающем экипаже. Дорогу коротали за ничего не значащим легким разговором. Лидия была как всегда мила и дружелюбна, однако Василия Оттовича никак из остальных знакомых не выделяла, подтверждая свой «очень обиженный» статус из записки.

На этот раз экипаж, выехав из Зеленого луга, не свернул на дорогу к охотничьему домику (к тому же перегороженную невесть откуда взявшимся ломовым извозчиком), а провез их напрямик через распахнутые по случаю приема гостей фигурные чугунные ворота. За ними открылась усаженная дубами аллея, ведущая к каретному кругу и самому усадебному дому. Изначально он был построен более ста лет назад, но каждое поколение Несвицких вносило в него все новые и новые изменения, отчего ампирный особняк стал похож скорее на французское шато. На лестнице, ведущей к главному входу, гостей встречали слуги, готовые препроводить их в сад.

Здесь Фальк наглядно убедился, в чем состояла разница между классическим парком и его английской разновидностью. Здесь не было прямых линий и правильных геометрических фигур. Гравийные дорожки вились меж деревьев, создавая иллюзию девственного сказочного леса. Иллюзия, правда, рушилась при одном взгляде на идеально ровный, несомненно подстриженный садовниками газон.

Князь ждал гостей у искусственного пруда. Рядом с ним застыл официант, державший поднос с бокалами шампанского. Вдоль берега были расставлены накрытые белыми скатертями столы, буквально ломящиеся от закусок. Тут было все – мясо, рыба, овощи и фрукты, шоколад и пирожные. Площадка подсвечивалась гирляндами, протянутыми меж деревьев.

Несвицкий лично поприветствовал каждого гостя, пожав руки мужчинам и поцеловав ладонь Лидии (на вкус Фалька, сделал он это слишком уж нежно и продолжительно). Помимо прибывших, у столов уже собрались остальные приглашенные. Виктор Львович Козлов, хозяин «Швейцарии», придирчиво разглядывал банкетные столы, явно намереваясь переплюнуть князя, организуя подобный вечер в гостинице. Фальк поздоровался также с обоими священниками и примкнувшим к ним адвокатом Аронсоном. Единственным человеком, преодолевшим силу притяжения буфета, оказался Евлампий Аристархович. Розовощекий председатель общества дачного благоустройства с поистине маниакальной улыбкой порхал от клумбы к клумбе, словно огромная белая бабочка.

Чуть сбоку от площадки, прислонившись к раскидистому дубу, стоял урядник Сидоров в полной униформе и с медалями на груди.

– Бдите, Александр Иванович? – вполголоса спросил его Фальк.

– Всегда, – коротко ответил Сидоров и бросил недобрый взгляд на отдельно стоящую компанию. – За некоторыми тут нужен глаз да глаз.

Он имел в виду театральную труппу. Несвицкий явно не стал приглашать всех, но ведущих участников позвал. Богомольцева-Донского, Гейнца и Алееву (вновь в черном вечернем платье, на этот раз – с золотым кулоном) Василий Оттович узнал сам, а Чернова и Осокина ему представила оказавшаяся рядом и взявшая его под руку Лидия.

– Мы все еще в ссоре? – тихонько осведомился Фальк.

– Еще в какой, – ответила девушка. – Кару за пропущенный спектакль я придумаю тебе лютую, уж поверь. Но это мы обсудим в другой раз.

– Как Ираида Дмитриевна тебя отпустила?

– Она меня не отпускала, – рассмеялась Лидия. – Официально я сижу под замком в своей комнате. Только повесить замки на окна матушка не догадалась.

– Не хочу вставать на ее сторону, но ты же понимаешь, что она беспокоится за тебя?

– И желает добра, безусловно. Но знаешь, что я выяснила, пообщавшись с дамочками с курсов?^[17]

– Боюсь себе представить, – честно ответил Фальк.

Они медленно двинулись по тропинке вокруг пруда, оставив остальных гостей за спиной.

– Что в возрасте, когда большинство чад обращают жизнь своих родителей в сущий ад, я была отвратительной паинькой!

– Догадываюсь, только в их возрасте наследства не лишают, а вот в твоем...

– Переживу, – гордо объявила Лидия. – В конце концов, попрошусь в театр на постоянной основе!

Сказав это, она внезапно помрачнела и добавила:

– При условии, что театр останется. И вообще, ты будешь слушать мои новости?

Фальк покорно вскинул руки, сдаваясь. В следующие пять минут доктор узнал, что зря надеялся на благоразумие Лидии и рассчитывал, что в ночной лес она не сунется. Лекцию о важности инстинкта самосохранения он решил отложить до более удачной оказии, а потому молча дослушал пересказ событий до конца.

– Ты понимаешь, что это означает? – возбужденно воскликнула Лидия, завершив свою историю.

– У меня множество гипотез, – признался Василий Оттович. – Готов выслушать твою.

– Убийца – кто-то из труппы! – зашептала девушка. – У него, должно быть, были сообщники в яхт-клубе. А значит, они могли подплыть к «Ундине», помочь убийце расправиться с остальными пассажирами, перенести тела к себе на борт, а яхту оставить дрейфовать! Я узнала, что в день шторма в охотничьем домике не было Богомольцева-Донского, Гейнца и Марка Чернова. Преступник – один из них!

– Вполне здравая теория, – признал Фальк. – Позволишь подпортить ее парой замечаний?

– Рискни! – великодушно, но слегка угрожающе разрешила Лидия.

– Во-первых, если убийц было несколько и трупы они забрали с собой, то зачем было просто выкидывать за борт несчастного Рыбина?

– Может, они недосмотрели и он сам упал в море? Или... Или это был некий знак! Они хотели, чтобы мы нашли тело!

– А вот это уже слабые аргументы, – покачал головой Фальк. – Далее – зачем кому-то из театра убивать фон Бека, Мамаева и Рыбина?

– Я об этом уже подумала! Потому что кто-то из них был родственником или другом того погибшего мальчика из пансиона! Это месть!

– В таком случае они должны были попытаться убить и князя.

– А вот и нет! – торжествующе воскликнула Лидия. – Им не нужно было его убивать. Вместо этого они решили подставить его, сделав подозреваемым в убийстве! И даже поставили пьесу, чтобы навести полицию на нужный след. Но, как назло, у него оказалось алиби!

– Неплохо, – согласился Фальк. – Но ты забываешь, что пьесу написал фон Бек. В таком случае он должен был оказаться одним из заговорщиков. А раз так, то версия с местью рассыпается.

– А если... – начала было Лидия, но, не найдя нужных слов, замолчала и задумалась. – Черт, ты прав! Не сходится!

– Есть еще один вариант, который мог бы многое объяснить, – сказал Фальк, мрачно покосившись на Несвицкого, который как раз любезно беседовал с редактором Шевцовым. – За убийствами действительно стоит князь. Фон Бек, как мы и предполагали, шантажировал его, а потому Константин Михайлович решил избавиться от всех участников той истории. Он нанял убийц. Подготовил себе алиби. Нашел в театре актера – того же Чернова, например, – который должен был изобразить его перед свидетелем в яхт-клубе, а затем убедительно развенчать его показания и снять с себя подозрения. Логично?

– Почти. – Настал черед Лидии портить его версию. – Только как друзья князя взяли с собой вместо него незнакомого актера?

– А вот и нет! – азартно возразил Фальк. – Фон Бек был знаком с Богомольцевым-Донским и его труппой. Они с Черновым вполне могли дружить.

– Ты прав! – признала Лидия и не менее мрачно покосилась на князя. – Значит, это он?

– Пока у нас нет доказательств, – ответил доктор. – Но версия выходит куда более стройная, чем раньше.

– Мы поделимся ею с Сидоровым и этим вашим следователем?

– Обязательно, – подтвердил Фальк. Они описали полный круг и практически вернулись обратно к буфету. Василий Оттович легонько задержал Лидию и произнес: – Но сначала я хотел бы поговорить о нас.

– А что, есть о чем говорить? – с интересом посмотрела на него Лидия.

Фальк собрался с мыслями и уже открыл было рот, но его прервал громкий голос князя, обратившегося к гостям:

– Господа, благодарю вас за оказанную мне честь.

Собравшиеся прервали свои разговоры и посмотрели на хозяина усадьбы. Василий Оттович был вынужден сделать то же самое, дабы не прослыть исключительно бестактным.

– Я очень рад, что вы все нашли время посетить меня сегодня. Род Несвицких долгое время жил здесь, рядом с Зеленым лугом, сущими отшельниками. На мой взгляд, настала пора, в традициях нашего прогрессивного века, исправить это упущение. Именно поэтому я решил открыть усадебный парк для дачной публики. Надеюсь, вы успели оценить мастерство приглашенных поваров, потому что далее я хотел бы пригласить вас присоединиться к игре в крокет – как вы, возможно, знаете, я несколько лет пробыл в Англии, а потому прошу простить мне пристрастие к этой игре.

Сопровождаемый смехом и аплодисментами, Константин Михайлович поклонился и предложил гостям следовать за ним. В отличие от стандартного крокета, в который принято играть на площадках в несколько квадратных метров, гостей ждала куда более интересная игра. По указанию князя, слуги проложили длинный маршрут через весь парк. В опускающихся сумерках воротца подсвечивались бумажными фонариками, отчего сад вокруг казался еще более волшебным. Несвицкий явно рассчитывал таким образом показать гостям самые живописные уголки сада.

Приглашенные разбились на пары, каждой из которых полагались молоток и шар, помеченный цветом. Фальк и Лидия, конечно же, составили одну команду. Гейнц и Богомольцев-Донской – другую, как и Чернов с Алеевой, Неверов и Шевцов, Козлов и Аронсон и, наконец, отец Михаил и пастор Бруммер (которым доктор присудил победу заранее, ведь с такой божественной поддержкой проиграть они не могли). Не хватало только заплутавшего Кунина (постоянные обитатели Зеленого луга от этого лишь вздохнули спокойнее) и Сидорова, оставшегося у буфета.

Маршрут крокета, проложенный слугами по указанию князя, вел гостей через самые живописные уголки усадебного парка – словно специально созданный для неторопливой прогулки и восхищенных взглядов. Сначала тропа вилась вдоль длинной аллеи вековых лип, чьи кроны уже окутывала вечерняя тень; затем сворачивала к небольшому пруду с кувшинками, где на глади воды дрожали отражения разноцветных фонариков. Оттуда, минуя клумбы с поздними розами и аккуратно подстриженные живые изгороди, игроки переходили плоский мостик над неглубоким ручьем.

Фальк и Лидия весело переговаривались, ловко управляясь с молотком и шаром, и время от времени обменивались улыбками, будто вовсе не стремились к победе, а наслаждались обществом друг друга. Гейнц и Богомольцев-Донской, напротив, подошли к игре со всей серьезностью: Гейнц тщательно рассчитывал удары, а его напарник громко комментировал каждый ход. Чернов и Алеева больше были заняты взаимными подколками, тогда как Неверов и Шевцов сосредоточенно обсуждали тактику, стараясь обойти соперников. Козлов и Аронсон азартно спорили, чей удар был точнее, а отец Михаил и пастор Бруммер сохраняли благодушное спокойствие. Князь сам принял участие в забаве, играя в паре с Федором Осокиным. «Видимо, рассчитывал пригласить Лидию, но опоздал», – злорадно подумал Фальк.

Постепенно, петляя меж воротцами, маршрут уводил гостей все дальше в глубь парка – к его дальней, уединенной части. Здесь деревья росли гуще, а тропинка становилась у́же, обрамленная папоротниками и кустами боярышника, пока не вывела гостей обратно на площадку у пруда, где уже установили столы и стулья, а слуги сновали с горячими блюдами.

Когда последний мяч пересек финишную черту, по сигналу Несвицкого уже потемневшее небо осветил салют, после которого князь пригласил гостей отужинать. Проголодавшись после игры-прогулки, все заняли свои места за столами и без лишних разговоров набросились на еду. Сперва подали легкий овощной суп с пряными травами и хрустящие пирожки с начинкой из грибов и сыра. Затем слуги внесли главные блюда: запеченного осетра с лимоном и укропом, румяных перепелов с ягодным соусом и нежную телятину с картофелем, томленным в сливках. Завершали трапезу десерты: миндальные пирожные, ягодный мусс и ромовая баба, пропитанная ароматным сиропом. Пили гости вино и шампанское из погребов князя. Стоящий перед Фальком бокал навел доктора на одну мысль:

– Константин Михайлович, примите мои искренние комплименты – и сам вечер, и трапеза просто отменные! Что за шампанское вы подаете, если не секрет? Я бы не отказался заиметь себе такое же.

– Шампанское? – переспросил его князь. – «Вдова Клико», конечно же.

Василий Оттович удовлетворенно кивнул и поблагодарил Несвицкого за ответ.

После ужина гости понемногу разбились на пары и группы, разбредясь по саду. Кто-то курил сигары, кто-то обсуждал политику, Гейнц и Богомольцев-Донской, кажется, спорили по поводу следующего спектакля. Фальк и Лидия отделились от остальных, прогуливаясь вдоль подсвеченной фонариками тропинки.

– Даже как-то не верится, что этот чудесный вечер организовал человек, которого мы подозреваем в убийстве, – заметила девушка.

– Будем откровенны, это не первое преступление в идиллических декорациях, с которым мы столкнулись, – философски заметил Фальк.

– Далеко не первое, – согласилась Лидия. – Так о чем ты хотел поговорить, пока нас опять не прервали?

– Да, об этом... – замялся Василий Оттович. – Знаешь, я очень давно хотел тебя спросить – как ты видишь свое будущее?

– Будущее?

– Да. При одной из наших первых встреч ты сказала, что тебе еще рано замуж. Сначала – путешествия и парочка научных открытий.

– Ты это запомнил? – удивилась Лидия.

– Я помню все, что связано с тобой, – с достоинством ответил доктор. – Так вот...

Договорить ему вновь не дали. Из рядом стоящих кустов раздался истерический вопль, а затем на тропинку выскочил раскрасневшийся Евлампий Аристархович с выражением ужаса на лице. Завидев Фалька и Лидию, он бросился к ним навстречу, едва не споткнувшись.

– Други мои! Какое счастье, что я вас нашел! Там... Там...

– Евлампий Аристархович, успокойтесь! – попросил его Фальк. – Сделайте глубокий вдох. Теперь выдох. Еще разок. А теперь рассказывайте.

– Понимаете, я сошел с тропинки, увидев, как мне показалось, редкий экземпляр Tilia begoniifolia...

– Кого? – переспросила Лидия.

– Неважно! – быстро сказал Фальк, дабы пресечь неуместную лекцию о ботанике, которая уже рвалась из Кунина. – Что вас так напугало, Евлампий Аристархович?

– Там труп! – воскликнул председатель общества благоустройства. – Прямо под липой!

– Понятно, – помрачнел Фальк. – Сделаем так: бегите по освещенной тропинке. У столов найдите Сидорова и приведите его обратно. Никому больше ни слова! Сможете?

– Обижаете, Василий Оттович! Я же не кисейная барышня, – отозвался Кунин, все еще имеющий предынфарктный вид.

– Тогда не теряйте времени, – напутствовал его Фальк, а сам решительно шагнул за кусты, из которых появился Евлампий Аристархович.

– Я с тобой! – воскликнула Лидия.

– Не стоит, – ответил доктор. – Там же труп.

– Зато ты будешь рядом и мне будет куда спокойнее в твоей компании, чем одной в саду, где, возможно, шастает убийца!

Возражений на это резонное замечание у Фалька не нашлось. Они проследовали по следам, оставленным Куниным (тот ломился сквозь кусты, словно не разбирающий дорогу кабан) и вскоре оказались на небольшой поляне, в центре которой, как и ожидалось, лежало тело, несомненно принадлежащее невероятно худому мужчине.

Василий Оттович осторожно приблизился, присел на корточки и проверил пульс.

– Он жив? – спросила Лидия.

– Нет, боюсь, ему уже ничем не помочь, – ответил Фальк, оглядывая поляну. Рядом с телом лежал молоток для крокета. Ожидая, что жертвой окажется один из гостей Несвицкого, доктор попытался в полумраке разглядеть черты лица покойного, однако удалось ему это с трудом.

– Кто это? – вновь подала голос Лидия.

– Не знаю, – с удивлением признал Василий Оттович, силясь вспомнить, отчего черты лица погибшего кажутся ему знакомыми.

Кусты у них за спинами вновь зашуршали, и на поляну выбежали Сидоров и Несвицкий, держащие в руках зажженные лампы.

– Господи, это правда? Здесь труп? – первым делом спросил Сидоров.

– К сожалению, да, – кивнул Фальк. – Только, кажется, вижу я его впервые.

– Зато я его знаю, – тихо произнес князь, поднеся лампу ближе к лицу покойника. – Это Мамаев. Но, черт возьми, как он здесь оказался?

Глава двадцать первая

– Господа, если вы думали, что наша загадка станет проще, то вынужден вас разочаровать, – устало объявил Фальк, выходя из части клиники, временно отведенной ему под прозекторскую.

Новиков и Сидоров встретили его настороженным молчанием.

Каким-то чудом паники после обнаружения тела удалось избежать. Урядник первым делом отправил слугу князя за стражниками, по прибытии которых отдал распоряжения об охране места преступления. Сам же он собрал гостей, объявил о том, что произошел несчастный случай, и попросил временно разместиться в усадьбе и охотничьем домике. Несвицкий не протестовал, а, напротив, радушно согласился приютить гостей еще и на ночь. Затем Александр Петрович приступил к осмотру места преступления, споро и умело измерив найденные поблизости следы, которые затем укрыл соломой до приезда судебного следователя, за которым уже послали шофера князя на автомобиле. Другого слугу послали за приставом, Евграфом Андреевичем.

Как и ожидалось, Арсений Устинович прибыл первым, уже на рассвете. Он выслушал доклад Сидорова, покивал, осмотрел тело и поляну вокруг него своими глазами, после чего дал разрешение на перевозку покойника в клинику, а Фалька попросил немедленно приступить к вскрытию. Сам Новиков, дождавшись пристава, отправился опрашивать гостей. Отправиться домой позволили только Лидии, за которую поручился Фальк. Доктор догадывался, что Арсений Устинович сделал для них огромное послабление – формально и девушка, и сам Василий Оттович подпадали под категорию подозреваемых. Однако его постоянная помощь полиции, кажется, наконец-то начала приносить хоть какие-то преимущества.

С покойным Мамаевым доктор провозился до полудня, так что и Новиков, и Сидоров успели закончить свои дела в усадьбе и приехать к нему, в клинику Федоровского.

– Василий Оттович, не томите, переходите к делу, – попросил Арсений Устинович, выглядевший не менее утомленно.

– У меня есть два вывода: твердый, медицинский, и второй – основанный исключительно на догадках, – сказал Фальк. – Давайте начнем с первого. Думаю, вы уже успели заметить, что покойный Николай Дмитриевич Мамаев не похож на человека, проведшего несколько недель на дне моря.

– Да, это первое, на что я обратил внимание, – подтвердил Новиков.

– Я готов заключить, что примерное время смерти – утро воскресенья, – продолжил Василий Оттович. – А это значит, что он никак не мог погибнуть вместе с Рыбиным и до недавнего времени был жив. Хотя и не совсем здоров. Он весьма бледен, будто давно не видел солнца. Под ногтями – земля. Также мой осмотр показал высокую степень истощения. Поэтому, вероятно, эти две недели он практически не питался. Предположу, что его буквально держали на хлебе и воде. Не знаю, сколько весил Мамаев при жизни, но сейчас его вес составляет немногим более сорока килограммов.

Сидоров удивленно присвистнул:

– Вот это диета!

– Только барышням, пожалуй, рекомендовать не будем, – сухо заметил Новиков. – Что еще, Василий Оттович?

– Новые странности, – пожал плечами Фальк. – На шее покойного я обнаружил странгуляционные борозды...

– Василий Оттович, попроще, будьте любезны, – взмолился Александр Петрович.

– Его задушили, – пояснил доктор. – Причем заранее. Вы сами видели поляну, где обнаружили покойного. Никаких следов борьбы, даже минимальных.

– То есть его удавили, а затем перенесли в парк Несвицкого? – недоверчиво уточнил Новиков.

– Выходит, что так, – ответил Фальк.

– А как же молоток для крокета? – спросил Сидоров.

– Молотком был нанесен удар по черепу, однако сделано это было уже после смерти. Опять же, предположу, что незадолго до обнаружения тела. Иначе бы на молотке было больше крови.

– Ну да, после смерти этот фокус уже не сработает, – кивнул Новиков.

– Кстати, хотел уточнить – удалось ли выяснить, кому принадлежал молоток? – поинтересовался Фальк. – Молотки выдавались по одному на пару игроков и помечались цветом...

– Угадаете? – вместо ответа спросил следователь.

– Несвицкий, – без тени сомнения сказал Василий Оттович.

– Именно. Итак, что мы имеем? Некто держал господина Мамаева в плену, судя по земле под ногтями – в каком-то погребе, несколько недель после его исчезновения. Морил голодом. Затем задушил, тело подкинул в парк Несвицкого, а для пущей убедительности ударил покойника по голове молотком князя.

– Несуразность какая, – пробормотал Сидоров.

– Как уже говорилось, для себя я сделал два вывода, – произнес Фальк, обведя глазами урядника и следователя. – С медицинским покончили. Позвольте поделиться своими умозаключениями. Мне кажется, что убийца, кем бы он ни был, – игрок. Все сцены преступлений, с которыми мы сталкивались, несут на себе отпечаток театральности. Брошенная яхта. Заранее написанная пьеса, обвиняющая Несвицкого. Теперь вот подкинутый труп. Это же значительный риск! Мало того что Мамаева и, возможно, фон Бека необходимо было переправить с яхты в некое укромное место и держать там две с лишним недели! Преступник пошел на то, чтобы подкинуть тело Николая Дмитриевича в парк Несвицких. Его могли заметить. Сорвать план. Поймать, в конце концов...

– Если только Мамаева не держали на территории усадьбы, – остановил его Арсений Устинович. – В таком случае все вышеперечисленное можно было проделать куда легче.

– Безусловно, – кивнул Фальк. – Тогда позвольте поделиться еще некоторыми наблюдениями.

Он максимально быстро, но точно пересказал собравшимся все, что удалось узнать ему и Лидии, а также умозаключения по поводу возможной причастности Несвицкого.

– Весьма любопытно, – протянул Новиков, когда доктор закончил. – Особенно в свете наших находок. Я почел за лучшее не говорить, что обнаружено тело Мамаева, лишь объявил, что с одним из слуг произошел несчастный случай.

– Здравая идея! – кивнул Фальк. – То есть получается, что о том, кто именно был убит, знаем мы с вами, Лидия, Несвицкий и сам убийца?

– При условии, что убийцей не является князь, – поправил его Арсений Устинович. – Нам известно, что после фейерверков и ужина гости разделились на несколько компаний. Путем опроса мы выяснили, что всех собравшихся можно разделить на три группы. Первая – это лица вне подозрений, которые постоянно держали друг друга в поле зрения. Это господа Шевцов, Козлов, Неверов, Аронсон и священники. Ни один из них не пропадал из виду на время, достаточное, чтобы перетащить тело на поляну. То же самое можно сказать о слугах. Вторая группа – лица, которые подтверждают алиби друг друга. Это вы с Лидией Николаевной, Богомольцев-Донской и Гейнц, а также Осокин и Алеева. А труп, знаете ли, куда удобнее тащить вдвоем.

– Надеюсь, нас с госпожой Шевалдиной вы исключите из числа подозреваемых? – уточнил Фальк.

– На данный момент – да, – усмехнулся следователь. – Ведь у нас есть еще и третья группа. Лица, чье местонахождение никто не мог засвидетельствовать на протяжении где-то двадцати минут. Это господин Кунин...

– Нет, мне иногда хочется, чтобы Евлампий Аристархович исчез куда-нибудь, но каторга – это слишком, – фыркнул Фальк. – Я слабо представляю его в качестве коварного убийцы.

– Все мы способны на убийство при определенных обстоятельствах, – философски заметил Новиков. – Но, предположим, вы правы. Тогда нас ждут еще два подозреваемых. Во-первых, Марк Евгеньевич Чернов. Сам утверждает, что реквизировал полную бутылку шампанского и отправился бродить по парку один, так как вечер показался ему ужасно скучным. Вернулся он примерно в одно время с Евлампием Аристарховичем, который как раз сообщал о своей находке Александру Петровичу.

– А я, в свою очередь, постарался найти Несвицкого, – продолжил урядник. – На это ушло минуты две – Константин Михайлович появился со стороны усадьбы. Сказал, что ему потребовалось отлучиться.

– И вот тут мы сталкиваемся с дилеммой, – произнес Арсений Устинович. – С одной стороны, все это выглядит как неловкая инсценировка с целью вновь указать следствию на Несвицкого. С другой – слишком уж неловкая, а сам Несвицкий как раз отсутствовал достаточное время, чтобы подкинуть тело в парк.

– И вряд ли он привлекал слуг к столь щекотливому делу, – добавил Фальк. – Хотя держать пленников незамеченными на территории усадьбы тоже довольно сложно. Чертовщина какая-то.

– А что у нас по следам, Александр Петрович? – спросил Новиков у урядника.

– Я обнаружил цепочку, ведущую к месту обнаружения трупа и обратно, – ответил Сидоров. – Следы оставлены обыкновенными мужскими сапогами. По их характеру заметно, что человек нес что-то тяжелое. Я смог проследить их до относительно уединенной парковой дорожки, которая соединяет усадьбу, место проведения пикника и дорогу к морю. Но дальше следы теряются – за прошедший день там пробегали слуги и проходили актеры, натоптали знатно.

– Но тело должно было быть спрятано где-то неподалеку, – раздраженно сказал Арсений Устинович. – Убийца не мог тащить его через всю деревню. Это оставляет только два варианта – либо усадьба, либо охотничий домик.

– Думаю, домик можно исключить, – покачал головой Фальк. – Я допускаю, что из него можно улизнуть незаметно ночью, хотя даже в этом случае человек попался на глаза Лидии. Но спрятать тело или, того хуже, живых пленников? Невозможно. Усадьба? Тоже сомнительно! Тогда уж вероятнее, что преступник подъехал на экипаже поближе к усадьбе, перенес тело и вернулся обратно. И в этом случае список подозреваемых не ограничится гостями князя, а будет включать добрую половину Зеленого луга.

– А вот тут вы неправы! – торжествующе сказал Арсений Устинович. – Кто-то должен был позаимствовать крокетный молоток князя, а это должен был быть кто-то из гостей.

– Вы сами сказали – труп удобно тащить вдвоем, а значит, у убийцы мог быть сообщник, – парировал доктор.

– Клянусь, это и впрямь дьявольщина какая-то! – чуть не вскричал Новиков. – У нас уже два покойника, но до сих пор нет ни мотива, ни улик, ни твердого подозреваемого.

– Кстати, Арсений Устинович, вы навели справки о пансионерской истории? – спросил его Фальк.

– Да, погодите секунду, – попросил следователь и полез за записной книжкой в карман висящего на стуле сюртука. Полистав страницы, он сказал: – Погибшего паренька звали Макар Тихонов. Сын купца, но не из Петербурга, а московского. Папенька хотел, чтобы чадо пообвыкло в столице и потом помогло расширить фамильное дело из Первопрестольной сюда. Только в пансионе он не прижился. Питерские почитали его чужаком, задирали и измывались. Поэтому, когда фон Бек и остальные предложили ему пройти обряд посвящения, мальчишка согласился. Стоял ноябрь. Ему приказали переплыть ночью пансионерский пруд голышом из конца в конец.

– И вода, небось, ледяная... – сочувственно пробормотал Сидоров.

– Так и было. Когда Макар поплыл, эти озорники вместо того, чтобы дожидаться его и сторожить одежку, схватили ее и сбежали. Видимо, хотели посмеяться, когда ему, мокрому и голому, придется по холоду возвращаться в пансион. Но Тихонов не доплыл даже до противоположного берега. Врач, проводивший осмотр, предположил, что от холода у него свело мышцы и он утонул. Так как дело было ночью, то хватились его только к утру...

– Какая подлость! – тихо произнес Фальк.

– Да уж, – поддержал его Сидоров. – Так ненароком подумаешь, что жертвы и сами заслужили наказание...

– Наказание определяет закон, а не убийца, берущий расправу в собственные руки, – строго напомнил ему Новиков.

– Но закон не защитил Макара и не наказал его виновников, – заметил Василий Оттович. – С этой точки зрения действия преступника укладываются в определенную логику. Фон Бек, Рыбин и Мамаев убиты, а Несвицкий, когда-то спасший их от ответственности, выставлен виновным перед законом. Вполне поэтичная справедливость.

– При условии, что фон Бек убит, – поправил его следователь. – Я понимаю, велик соблазн счесть, что раз два человека из трех найдены убитыми, то и третий тоже нежилец, но давайте не будем делать поспешных выводов, пока мы не увидим тела.

– Тут вы, несомненно, правы, – согласился Фальк. – Ничего нового по Мамаеву с Рыбиным не нашли?

– Нашел, пока не знаю, как трактовать, – ответил Арсений Устинович. – У обоих были личные счета, открытые родителями, в Санкт-Петербургском частном коммерческом банке. Так вот, около года назад они одновременно явились в отделение банка и сняли по тысяче рублей со счета. Дальнейшая судьба этих денег неизвестна. Но это уже связь – больше мы не смогли найти таких одновременных снятий. То есть они условились встретиться и снять одинаковую сумму. Зачем?

– Загадка... – протянул Сидоров.

– Загадки – вещи эфемерные, пока не найден виновный, – сказал Новиков. – Вернемся к наличию алиби. Если мы предположим, что мотивом является месть, то нужно копать прошлое подозреваемых. А конкретно...

– Чернова, Гейнца и Богомольцева-Донского, – закончил за него Василий Оттович. – У первого алиби отсутствует, а антрепренер и режиссер могут покрывать друг друга.

– Именно, – довольно кивнул Арсений Устинович. – Этим я, пожалуй, и займусь! А вас, доктор, попрошу подготовить документы о вскрытии. Кстати, вы говорили про следы удушения на шее Мамаева? Есть гипотезы, каким оружием воспользовался убийца?

– Сложно сказать, – задумался Фальк. – Какая-то прочная тонкая нить или струна, использованная вместо гарроты.

– Вместо чего? – уточнил Сидоров.

– Удавки, иными словами, – поправился доктор. – К тому же помимо следов веревки я заметил довольно странные круглые следы на шее, но пока не могу утверждать, чем они могли быть оставлены.

– Итак, один застрелен, второй задушен, – пробормотал Новиков. – Странная непоследовательность. Хотя... Если жертв действительно держат где-то, то убийца побоялся бы привлекать внимание шумом выстрела. Александр Петрович, проверьте-ка со стражниками еще раз пустующие дачи, будьте так любезны. А что до вас, Василий Оттович... Постарайтесь убедить Лидию Николаевну, что ей опасно находиться в труппе сейчас.

– Если я попытаюсь это сделать, то она лишь заупрямится еще больше, – пришлось признать Фальку.

– А вы найдите способ, – требовательно сказал Арсений Устинович. – Вокруг вашей барышни нарезают круги трое подозреваемых в убийстве. Четверо, считая Несвицкого. Не самая приятная компания.

Василий Оттович коротко кивнул. В правоте Новикова он не сомневался, однако не любил, когда ему столь безоговорочно указывают на собственные ошибки. Давить на Лидию он не хотел – хотя бы потому, что если ее не смогла перевоспитать суровая мать за двадцать с лишним лет, то ему и подавно не стоит даже пытаться. Им только-только удалось помириться, и нарушить эту хрупкую гармонию нотациями он не собирался. Лидию удержала бы только тюрьма, раз уж даже на втором этаже дома ее запереть не удалось...

Как и в прошлый раз, планам Фалька отправиться сразу домой и выспаться не суждено было сбыться, ибо у клиники его поджидал чуть ли не пританцовывающий от волнения Кунин. Завидев доктора, Евлампий Аристархович огляделся по сторонам, а затем медленно приблизился. В его голове это, очевидно, выглядело крайне конспиративно, однако со стороны Фалька ужимки председателя выглядели в лучшем случае как дурная пантомима. Впрочем, пришлось признать ему, ненамного хуже, чем его собственные попытки проследить за князем...

– Василий Оттович, друг мой! – громко воскликнул Кунин, подойдя поближе. – Не ждал встретить вас здесь в такой час! Должно быть, консультировали господина Федоровского?

Оказавшись рядом, он заговорщицки подмигнул и, понизив голос, продолжил:

– Я сохранил нашу тайну. Рассказываю всем встречным-поперечным, что в усадьбе приключился несчастный случай. Никто и не подозревает, кого там нашли!

Фальк тяжко вздохнул. С другой стороны, может, оно и к лучшему. Распространяемая Куниным дезинформация регулярно принимала самые абсурдные формы, а потому могла сыграть им на руку.

– Благодарю, Евлампий Аристархович, – сказал доктор. – Я всегда знал, что на вас можно положиться.

– Безусловно, друг мой, безусловно! – расцвел пуще своих любимых роз Кунин, но тут же посерьезнел: – Ну, как вы думаете? С чем мы имеем дело? Неужели в Зеленом луге объявился маниак? Я даже представить боюсь, как это ударит по нашей репутации в качестве курорта!

– Не беспокойтесь, Евлампий Аристархович, – утешил его Фальк. – Никаких маниаков. Более того, я практически уверен, что полиция уже близка к поимке преступника. А теперь простите, но мне требуется отдых.

– Да-да, конечно! – закивал председатель, однако засеменил за Фальком, насколько его короткие ноги позволяли угнаться за доктором. – Но мне-то вы можете довериться! Кто он? Кто главный подозреваемый? Это же режиссер, правда? Мне он сразу не понравился! Кого-то он мне внешне напоминает, но не могу вспомнить... А впрочем, он же не мог действовать один, правда? Это заговор! Кто ему помогал? Антрепренер? Жуликов, Василий Оттович, я чую за версту, а он однозначно жулик! Или этот пропойца-актер? Знал же я, что не стоило пускать их в курзал...

Слушая бормотание Кунина, Фальк старался напомнить себе, что от председателя общества благоустройства, безусловно, есть и польза. В конце концов, чьими усилиями был проложен деревянный променад, позволяющий гулять вдоль моря и не вытряхивать песок из туфель каждые пять минут? Кто обеспечил Зеленый луг керосиновыми фонарями? Кто разбил многочисленные цветники? Благодаря кому появился курзал, в конце концов?

Эти мысли поддерживали Василия Оттовича всю дорогу до дома, отчего, оказавшись поблизости от крыльца, он взглянул на Кунина даже с некоторой нежностью.

– Евлампий Аристархович, я врач, – сказал Фальк. – Дела следственные меня абсолютно не касаются и не интересуют. Ваши гипотезы, безусловно, крайне интересны. Но давайте дадим возможность господину Новикову вести дело так, как он считает нужным. Уверяю вас, скоро все закончится и жизнь в Зеленом луге вновь войдет в свою колею. А пока простите меня, но я отправляюсь спать!

Глава двадцать вторая

Утро у Лидии не задалось, и обнаруженный мертвец имел к этому исключительно опосредованное отношение.

Сначала ей, как и всем остальным гостям, пришлось пройти в усадебный дом и ожидать приезда следователя в гостиной Несвицкого. Неудобством это можно было назвать лишь отчасти. Помещение язык не поворачивался назвать комнатой, только залой. Диванов и кресел здесь хватило, чтобы разместить всех собравшихся, однако некоторые предпочли стоять или нервно расхаживать туда-сюда. Успевшая прочитать достаточно криминальных романов, Лидия старалась разделить своих соратников по несчастью на несколько категорий сообразно их реакциям и определить, не выдаст ли себя преступник.

Для чистоты эксперимента она начала с Неверова, Козлова и Шевцова, которых успела неплохо узнать. Все трое вели себя невозмутимо, устроились удобно и относились к произошедшему как к утомительной, но необходимой процедуре. В подлинности этих реакций она была уверена. К ним же Лидия добавила Аронсона и обоих священников. Алеева тоже сохраняла спокойствие, однако всем своим видом демонстрировала, что таким образом с актрисой ее калибра не обращаются. Чернов, распространяя вокруг себя запах алкоголя, развалился в одном из кресел и тихо похрапывал.

Остальные уже заметно нервничали. Богомольцев-Донской то застывал у окна, то мерил гостиную шагами. Гейнц донимал стоявшего в дверях стражника, требуя объяснить, что происходит, по какому праву их здесь удерживают, или выпустить уже наконец. Но больше всех беспокоился сидящий на диване рядом с Лидией Федор Осокин. Художник отстукивал рваный ритм подошвами туфель, бросал косые взгляды на соседей и нервно облизывал губы. Если кто и походил на ожидающего расплаты преступника, так это он, однако Лидии в это верилось слабо.

– Федор Федорович, что с вами? – спросила она наконец.

– А? – вздрогнул Федор, повернувшись к ней. – Нет-нет, Лидия Николаевна, все хорошо!

– Нет уж, – решительно мотнула головой Лидия и продолжила шепотом: – Вам же нечего бояться и нечего скрывать. Но вы ведете себя крайне подозрительно, даже для меня. А уж что может подумать следователь – я даже представить боюсь. Так что лучше скажите, что вас так беспокоит?

– Я... – Осокин замялся, задумавшись о чем-то, а затем все же набрался смелости и спросил: – Скажите, Лидия Николаевна, что мне делать? Вернее, что бы сделали вы на моем месте?

– На вашем месте?

– Да... Я думаю... Мне кажется... Я видел что-то, что могло бы бросить тень на... Друга. Абсолютно невиновного человека, в этом я уверен, но все же. Мой долг упомянуть об увиденном, но я не хочу предавать доверие. Так что же мне делать?

– Ну, для начала давайте поймем, что же такое вы видели и насколько это подозрительно, – предложила Лидия.

– Я...

– Хррррр, – прервал его Чернов, дремавший на кресле справа от художника, проснувшийся от собственного храпа и теперь недоуменно хлопающий глазами. – Что? Нас по-прежнему не выпускают?

Осокин посмотрел на актера и замолчал. Лидия нетерпеливо подергала его за рукав.

– Федор, так что же вы видели?

– Неважно, Лидия Николаевна, – тихо, но твердо произнес художник. – Простите, что заставил беспокоиться...

Двери гостиной открылись, и на пороге появился Арсений Устинович Новиков. Следователь оглядел собравшихся и объявил:

– Господа, приношу свои извинения за необходимость удержать вас здесь. Как вы, верно, знаете, с одним из слуг приключился досадный несчастный случай. В таких обстоятельствах мы обязаны опросить возможных свидетелей. Поверьте, это простая формальность, я приложу все силы для того, чтобы отпустить вас как можно раньше, но до этого момента попрошу ответить на мои вопросы.

– Это возмутительно! – накинулся на него Гейнц. – И ради этого мы ждали несколько часов? Я буду жаловаться!

– И я с удовольствием укажу адрес, на который вам следует направить жалобу, – миролюбиво сказал Новиков. – А пока попрошу подождать вашей очереди. Я бы хотел начать с опроса госпожи Шевалдиной. Лидия Николаевна, пройдемте со мной, пожалуйста.

Девушка кинула последний неуверенный взгляд на Осокина и вышла вслед за следователем. Когда двери гостиной закрылись за ними, Арсений Устинович сказал:

– Лидия Николаевна, доктор уже рассказал мне о событиях вечера и поручился, что не упускал вас из виду. Так что подозрений на ваш счет у меня нет, но все равно я бы хотел послушать вашу версию событий. Возможно, вы заметили нечто странное, что укрылось от внимания Василия Оттовича?

Лидия постаралась вспомнить и описать игру в крокет честно и подробно, хотя и сомневалась, что ее слова будут полезны, все-таки ничего подозрительного она не увидела. Умолчала лишь про Осокина, хотя и понимала, что это не совсем правильно. Однако она решила, что выдавать Федора будет нечестно, а сам он нервничает настолько явно, что Новиков, без всяких сомнений, вытянет из художника правду. Арсений Устинович выслушал ее внимательно, делая пометки в записной книжке, а затем кивнул, поблагодарил девушку за помощь и отправил ее домой на автомобиле князя.

Как раз оказаться дома Лидии хотелось меньше всего, однако особого выбора у нее не было. Когда автомобиль остановился у дачи, на крыльцо выскочила метающая громы и молнии Ираида Дмитриевна. Учинить скандал прямо на месте ей помешало только присутствие водителя, а потому матушка подождала, когда они окажутся внутри, и лишь затем задействовала тяжелую артиллерию.

– Как тебе не стыдно?! Что ты вообще себе позволяешь?! Где ты пропадала вторую ночь подряд?!

Лидия глубоко вздохнула и во второй раз за утро пересказала события на пикнике князя. На этот раз, естественно, в крайне отредактированном виде – без упоминания о Фальке и трупе. Версия Новикова о некоем «несчастном случае» пришлась как нельзя кстати.

– Нет, это не дачный поселок, а какие-то трущобы, где каждый день творится невесть что! – воскликнула Ираида Дмитриевна, когда Лидия закончила. – Собирай вещи. Мы немедленно уезжаем в Петербург, пока работы в Сестрорецке не закончатся.

– Но...

– Никаких «но»! Даже не пытайся со мной спорить! Я все решила и не передумаю! Собирай вещи!

– Нет, – с уверенностью, которая удивила даже ее саму, сказала Лидия.

– Что? – удивленно воззрилась на нее Ираида Дмитриевна. Кажется, ее саму застал врасплох спокойный тон дочери.

– Я сказала, нет, – повторила Лидия. – Я никуда не поеду.

– Так! – уперла руки в бока матушка. – Сейчас ты немедленно отправишься в свою комнату, соберешься и поедешь со мной в Петербург. Первым же поездом. И не смей мне перечить!

– Я не хочу тебе перечить, – сказала Лидия. – Но и делать так, как ты хочешь, не буду. Прости меня, мама, но я устала. Ты даже не можешь себе представить насколько. И мне уже не четыре года и даже не четырнадцать. Мне двадцать четыре. И я могу решать самостоятельно, что мне делать и как.

– Нет, не можешь, – решительно заявила Ираида Дмитриевна. – Во-первых, пока живешь под моей крышей и на мои деньги. А во‐вторых, ты же просто не знаешь, каково это, жить самостоятельно!

– Ты абсолютно права, – согласилась Лидия. – И по поводу житья на твои деньги, и особенно по второму пункту. Но если так продолжится, то я и не узнаю, как жить самостоятельно. По крайней мере, пока не станет слишком поздно. Совсем недавно мне раскрыли на это глаза, и я невероятно обиделась, но с каждым днем понимаю справедливость тех замечаний. Я действительно не могу постоянно сидеть у тебя на шее. Но не могу и позволить тебе решать за меня – чем заниматься, как думать, какого мужа выбирать. Я так умру. Не физически, но духовно. А я этого не хочу. И если ты желаешь мне добра, то и ты этого не хочешь. А потому прошу – не надо ссор. Я знаю, что своим характером принесла тебе столько волнений, правда. Но сейчас это не каприз. Выслушай меня, пожалуйста.

Ираида Дмитриевна не мигая смотрела на дочь. Лидия пыталась понять, что происходит в ее голове. На какое-то мгновение ей даже показалось, что мать сейчас кивнет, оттает, улыбнется и согласится с ней. Но лишь на мгновение.

– Я уезжаю в Петербург, – процедила Ираида Дмитриевна. – Хочешь остаться? Оставайся. Насильно я тебя не держу. Но учти, что дом я тотчас же выставлю на продажу. И пришлю ломовых извозчиков за вещами.

Сказав это, она ушла в свою комнату, громко хлопнув дверью. Лидия осталась одна, совсем ошарашенная. Причем не реакцией матери, как следовало бы, а ее последними словами.

«Ломовой извозчик!»

Вот как тело попало в усадьбу Несвицких. Его привез ломовой извозчик, которого они с Фальком видели по дороге на вечер у князя. Конечно, он не знал о том, какой груз везет, но наверняка видел нанимателя, который и передал ему какой-нибудь сундук или короб, в котором и было спрятано тело Мамаева!

Возможно, разумным в данной ситуации было бы попытаться примириться с матушкой. Но, когда эта мысль пришла Лидии в голову, она уже бежала в сторону биржи извозчиков на станции и разворачиваться не собиралась.

На ее счастье, в Зеленый луг как раз должен был прибыть утренний поезд из Петербурга. Конечно, основные дачники уже давно переехали за город, но поток отдыхающих и навещающих все равно оставался достаточно плотным, чтобы «ваньки», пассажирские и ломовые, ожидали клиентов у станции.

Нужного Лидия опознала сразу, хоть и видела его один раз и мельком. Средних лет мужик курил папиросу-самокрутку, стоя у крепкой лошадки, запряженной в массивную телегу. Оставалось понять, как начать разговор. Нельзя же подойти и сказать: «Ой, какая красивая лошадка, кстати, не вы ли перевозили намедни труп?»

Но если театр чему и учит, так это искусству импровизации. А потому девушка нарочито прошла мимо извозчика, остановилась, обернулась и с невинным видом спросила:

– Ой! – Это междометие она сочла удачным и решила оставить. – А это не вы ли отвозили вчера груз к усадьбе Несвицких?

– Ну, положим, я, барышня, – отозвался мужик. – А вам что с того?

– Да друг мой, который у князя гостит, ожидал покупку, но, говорит, чего-то недосчитался? Вы уверены, что у вас ничего не пропадало, когда везли?

– Ни в жисть! – обиженно воскликнул извозчик. – Дали мне сундук – я сундук и отвез! Внутрь не заглядывал. А коль он боялся, что украдут чего, так незачем было указывать, чтоб груз его оставили посреди леса!

– Посреди леса? – делано удивилась Лидия. – Ну нет, не мог он такого придумать! А кто вам такой странный адрес назвал?

– Да тот, кто сундук отправлял, и назвал! Говорит, «от ворот свернешь налево, по дорожке, а как увидишь здоровенный пень, так там сундук и оставь». Удивился я, конечно, но и не такие странные заказы попадались!

– Так вот оно что, – обрадовалась Лидия. – Так это продавец напутал. Или решил шутку сыграть. А где вы сундук забрали?

– Да откуда сказали, оттуда и забрал. Дачка такая, неприметная, рядом с яхт-клубом, с калиткой резной.

– А самого отправителя видели?

– Конечно, он мне и отдавал сундук. Обычный такой мужик, борода лопатой да картуз на глаза надвинутый... Погодите-ка, барышня, а чего это вы тут любопытствуете?

– Да надо же другу сказать, где ему пропавшую покупку искать! – откликнулась Лидия и вручила вознице гривенник. – А вы мне как раз и помогли. Вот вам, за хлопоты.

В идеале бы стоило попросить возницу показать нужную дачку, но это бы выглядело совсем уж подозрительно. Оставалось надеяться, что в окрестностях яхт-клуба не образовался переизбыток резных калиток.

К морю Лидия вновь поспешила шагом столь быстрым, что он больше напоминал бег. Достигнув яхт-клуба, она повернулась к нему спиной и принялась прочесывать окрестности. Возможно, следовало бы кого-нибудь предупредить о своем занятии, например Фалька, но ведь она не собиралась вламываться на дачу возможного убийцы! Так, осторожненько посмотрит со стороны! Тем более что доктора явно заставили возиться с новым покойником, а значит, сейчас он, скорее всего, только добрался домой и теперь пытается поспать. Человеколюбие, правда, было лишь одной из причин. Хоть ей и хотелось увидеть Фалька, рассказать ему о ссоре с матерью и, быть может, даже немного поплакать, она все равно опасалась его реакции. Ведь тем самым Лидия бы открытым текстом признала, что он прав – она балованная и несамостоятельная девица, которая, поссорившись с матерью, первым делом бежит жаловаться. Нет уж! Сначала – расследование, жалобы – потом!

Ей вновь повезло – единственная резная калитка обнаружилась всего спустя десять минут поисков (хотя Лидия для уверенности и покружила еще по близлежащим переулкам). Правда, на этом ее везение закончилось.

Двор перед дачей был заставлен ящиками, коробками и сумками, которые наемные работники перетаскивали внутрь. За их хлопотами наблюдала молодая женщина, укачивая на руках дремлющего младенца. На бородатого мужика в картузе (или на его супругу) она походила мало. Но проверить все-таки стоило. А потому Лидия решила прибегнуть к тактике, которую отвергла совсем недавно.

– Ой, какой красивый ребеночек! – умилилась она, приподнимая шляпку. – А как его зовут?

– Не его, а ее, – гордо ответила мать. – Это Наталья.

– Милейшее создание! Ой, простите, не представилась! А я Лидия Шевалдина, живу неподалеку. Стало быть, мы соседи. Давно сюда перебрались?

– Нет, что вы! – рассмеялась собеседница. – Только что приехали. Сами видите, столько вещей...

– Да уж, очень хорошо вас понимаю. То есть вчера вас здесь не было?

– Нет, конечно. Мы вот только смогли перебраться за город, до этого дочка болела. А к середине лета все хорошие дачи разобрали. Муж чудом нашел эту две недели назад.

– Ну, надеюсь, вам здесь понравится! – пожелала Лидия. – В Зеленом луге правда очень хорошо – курзал, яхт-клуб, даже театр теперь есть. Не соскучитесь.

– Уж я надеюсь, – призналась женщина. – Я рада, что встретила вас. А то пока единственным жителем, которого я видела, был мрачный дед с соседней дачи.

– Нет, публика здесь дружелюбная, – пообещала Лидия. Про количество преступлений на душу населения она предпочла умолчать.

Распрощавшись с дачницей, девушка чуть понуро побрела прочь. Кем бы ни был человек, передавший сундук извозчику, он явно специально выбрал пустующую дачу, дабы не выдать себя. Что теперь делать? Проверять каждую дачу в округе в поисках бородатого мужчины? А если борода была накладной? А если он заранее перевез сундук с другим извозчиком?

Ответа на эти вопросы у Лидии не было. И если этой неудачи ей было мало, то, когда она вернулась к себе, дом встретил ее полной тишиной. Ираида Дмитриевна исполнила свою угрозу и уехала, оставив ее одну. Можно было бы порадоваться, но Лидия почему-то чувствовала только горечь.

Глава двадцать третья

– Грешно, господа, право слово, грешно не пользоваться благами природы, находясь так близко от них!

С этими словами Богомольцев-Донской объявил о пикнике на берегу моря для всей труппы. Новость подоспела как нельзя кстати. Хотя об истинной причине допросов в усадьбе Несвицких так никто и не узнал, атмосфера в охотничьем домике повисла нервная, будто бы каждый думал, что его в чем-то подозревают или от него что-то утаивают.

Режиссер почувствовал настроения своих подопечных, а потому во вторник изменил своей обыкновенной мрачности и затворничеству, собрав всех в гостиной.

– Поэтому сегодня мы отправляемся на пляж, – продолжил Сергей Анатольевич. – Отказы не принимаются. Считайте это не отдыхом, а художественной задачей.

– Задачей? – выразил всеобщее удивление Чернов, потирая опухшие с недосыпу глаза. – Какой еще задачей?

– А вот это я расскажу, когда вы соберетесь, оденетесь сообразно погоде и проследуете за мной, – отозвался режиссер. – Времени вам десять минут. Карл Кронидович, а вы куда собрались?

Гейнц, попытавшийся тихонько шмыгнуть в свою рабочую каморку, застыл на месте и обернулся с елейной улыбкой:

– Мне бы с бумагами поработать...

– Никаких бумаг! Отправляетесь с нами. Бегом-бегом, всем собираться, давайте не будем тратить время зря!

Лидии, которая в охотничьем домике не жила, и собираться особо не требовалось – она и так была одета в простой летний сарафан. Прошедшая ночь, проведенная на опустевшей даче, показалась ей мучительной, и перспектива отвлечься и провести день у моря да в хорошей компании звучала привлекательно. У Лидии был порыв пойти к Фальку, но ее останавливали уже не собственные противоречивые чувства, а вполне обоснованные опасения за репутацию доктора. Их совместные прогулки и встречи в кафе или курзале почти укладывались в общепринятые нормы приличий. Однако если бы она заявилась к Василию Оттовичу поздно вечером и осталась на ночь, кто-то мог это заметить. Пошли бы пересуды. Значительная часть дачников, привечавших Фалька у себя в гостях и здоровавшихся с ним на улице, в случае скандала быстро отвернулась бы от него. Нет уж, раз она решила быть самостоятельной, то и тяжелые переживания должна прожить сама, не полагаясь на окружающих, и тем более не подвергать риску его доброе имя.

Естественно, десять минут на сборы оказались сроком крайне оптимистичным, но спустя полчаса труппа выступила-таки в поход. Судя по лицам, перспектива совместного отдыха действительно подняла всем настроение. Даже Осокин, столь нервный вчера, выглядел если не веселым, то хотя бы успокоившимся. На вопрос Лидии о прошедшем допросе он лишь отмахнулся и сказал, что все прошло спокойно.

Богомольцев-Донской возглавил процессию. Он уверенно вел труппу за собой по лесным тропинкам в сторону моря. Лидии этот маршрут показался знакомым, и она принялась с удвоенной внимательностью озираться по сторонам. К моменту, когда компания вышла на берег моря, девушка была полностью уверена – именно этой дорогой шла темная фигура, за которой она следила в ночь с субботы на воскресенье.

Расположилась труппа на диком пляже с запада от яхт-клуба. Кажется, Сергей Анатольевич договорился с обществом благоустройства, чтобы они выкатили две кабинки для переодевания, обычно стоящие со стороны облагороженной части побережья. Здесь же установили несколько пляжных кресел и гигантских зонтиков от солнца.

– Ничего себе, – вырвалось у Гейнца. – И вы это все организовали самостоятельно?

– Не могу же я во всем полагаться на вас, Карл Кронидович, – иронично покосился на него Богомольцев-Донской, отчего антрепренер несколько притих. Сергей Анатольевич тем временем обратился к остальным: – Итак, господа, скажите, что вы видите вокруг себя?

Актеры принялись удивленно озираться, столь абсурдным показался им этот вопрос.

– Э-э-э... Пляж? – наконец неуверенно предположил Чернов.

– Что-то более конкретное? Море? Небо? Беседку? – предложила свои варианты Лидия.

– Скуку, – лениво добавила Алеева.

– Сцену! – торжественно объявил Богомольцев-Донской. – Самую лучшую сцену для спектакля!

Получив в ответ непонимающие взгляды, он вынужден был продолжить:

– Кто сказал, что для спектакля нужен зрительный зал, под крышей или нет? Организуя летний театр, мы с вами невольно откатываемся на тысячелетия назад, ко временам древних греков. А нам нужно двигаться вперед. Заставить зрителей не просто следить за событиями на сцене, а проживать их, чувствовать их, становиться в некотором роде участниками. Представьте себе! Вечер! Сцена на берегу моря, освещенная свечами... Или нет, даже лучше, факелами! Или огромными кострами!

– Пожалуйста, давайте обойдемся без огромных костров, – пробормотал Чернов. Тон его был шутливым, однако глаза оставались серьезными.

– Сергей Анатольевич, если сцену ставить на берегу, то куда девать зрителей? – возразил Гейнц. – Не дорогу же перекрывать!

– Зрители будут смотреть спектакль вот оттуда! – воскликнул режиссер и простер руку в сторону моря.

– То есть мы их утопим? – пробормотала себе под нос Лидия.

– Нет, Лидия Николаевна, – внезапно услышал ее Богомольцев-Донской. – Море будет зрительным залом. А вместо сидений – лодки!

– Это вы что же, рассчитываете, что я перекричу шум прибоя? – осведомилась Ольга Ивановна. – Нет, благодарю покорно, голос – мой инструмент, и ломать его в угоду вашим экспериментам я не собираюсь.

– Не надо ничего перекрикивать! – возмутился Сергей Анатольевич. – Я же не предлагаю загнать зрителей далеко! Нет, они будут в десяти-пятнадцати шагах от сцены, немногим дальше, чем в курзале. Неужели я один вижу эту картину? Как у Педро Кальдерона в «Поклонении кресту» – бесконечная белая лестница, устремленная в небо из моря! И зрители, смотрящие на эту картину из нежно покачивающихся лодок!

Он обернулся к Гейнцу в поисках поддержки, но антрепренер выглядел не менее озадаченным, чем остальные. Лидии невольно стало жалко режиссера, и она неуверенно сказала:

– Ну, мы ведь можем попробовать, не так ли?

– Конечно! – обрадованный ее словами, воскликнул Богомольцев-Донской. – Прошу, друзья, отдохните, насладитесь погодой и морем, пройдитесь вдоль берега. Возможно, вас посетит вдохновение!

Против выходного на пляже возражать никто не стал, благо погода стояла отменная: солнце сияло и приятно грело кожу, а с залива тянуло прохладой, отчего жары не ощущалось. Волны нежно накатывались на песок и с тихим шорохом отступали обратно. Чтобы не обгореть, Лидия уселась на плед в тени, отбрасываемой зонтиком, – от слишком долгого нахождения на солнце у нее появлялось еще больше веснушек, чего она не любила. Да и вообще, неприлично! ^[18]

Остальные разошлись по интересам. Взявшие купальные костюмы отправились в кабинки для переодевания. Чернов уговорил Зиночку сыграть в новомодную игру, где участники с помощью ракеток перебрасывают друг другу волан, как у платья. Марк Евгеньевич назвал ее «бадминтон». Алеева, фыркнув, устроилась в пляжном кресле с книгой. Импровизированный трон она развернула от моря к променаду, купаясь в восхищенных взглядах проходящих мимо дачников, благо для пляжного выхода она надела довольно скандальное летнее платье без лишних украшений, вновь отказавшись от всегдашних жемчугов. Гейнц, кажется, задремал на солнышке – видимо, бессонница у него была избирательной. И только Федор Осокин прилежно бродил туда-сюда по побережью, явно прикидывая, как могли бы выглядеть декорации к еще не объявленному спектаклю.

Лидия не заметила, куда исчез сам Богомольцев-Донской, однако он вернулся спустя минут пять и объявил:

– Ресторан яхт-клуба приготовит нам угощения для пикника, так что не надо так хмуриться, Ольга Ивановна!

– Я? Хмурюсь? Вам показалось, от этого появляются морщины, – отозвалась актриса.

– А что там делает Федор Федорович? Господин Осокин, что вы там фланируете?

– Примеряюсь, – крикнул ему в ответ художник. – Простите, но я так и не понимаю, как можно смотреть на сцену с воды.

– А это потому, что вы и не сможете увидеть ее под нужным углом! Для этого нужно смотреть на берег с лодки!

– С лодки? – переспросил Федор. Он подошел поближе, и Лидия увидела, насколько бледным стало лицо Осокина.

«Цыганка нагадала», – вспомнилось ей.

– Конечно, с лодки! – подтвердил режиссер. – Думаю, яхт-клуб с удовольствием нам ее предоставит!

– Мне бы не хотелось... – промямлил Федор.

– Да ладно тебе! – рассмеялся разгоряченный после игры Чернов, по-отцовски взъерошив художнику волосы. – Что за лицо? Нашел, чего бояться. Тебе же не предлагают выйти в море.

– И все же... – поежился Осокин.

– Какой вы, право, трусишка, – лениво произнесла Алеева, отвлекшись от книги. – Не так давно вы божились, что ради меня и моря не испугаетесь.

– Если только ради вас...

– Ну вот и славно! – Ольга Ивановна встала из кресла и соблазнительно потянулась. – Развлеките даму прогулкой на лодке.

– Я... Я готов! – мужественно кивнул Осокин.

– Нет уж, – объявил Чернов. – Хоть мне и не по нраву нарушать ваш tête-à-tête, но отпускать вас одних мне тоже боязно. Буду грести. Вы меня даже не заметите.

Вопреки ожиданиям Лидии, Федор не выглядел разочарованным, а скорее наоборот – воодушевленным.

– В таком случае я согласен!

– Пф, Чернов, ты не способен быть незаметным, – протянула Ольга Ивановна. – Ну да черт с тобой. Подайте сюда эту лодку. Не мне же за ней ходить.

– Сию минуту-с, – подобострастно поклонился актер. – Сергей Анатольевич, мне же без вас одолжат лодку?

– Думаю, да.

Насвистывая легкомысленную мелодию, Марк Евгеньевич отправился к яхт-клубу. Алеева пожала плечами и со скучающим видом вернулась в кресло. Лидия же подошла к Осокину и тихонько спросила:

– Феденька, право слово, зачем вы позволяете ей так собой помыкать?

– Вы не понимаете! – с энтузиазмом ответил художник. – Вы просто не видели ее такой, какой ее видел я. На самом деле она добрая. А это... Это просто маска.

– Как знаете, – ответила Лидия и вернулась под зонтик, успев увидеть, как расстроенно поджала губы наблюдавшая за этой сценой Зиночка.

Спустя какое-то время из-за яхт-клуба показалась весельная лодка. Чернов подошел на ней к дикому пляжу, спрыгнул за борт и втащил на песок.

– Господа, прошу на борт! – залихватски крикнул он Осокину и Алеевой.

Актриса подошла и с сомнением осмотрела лодку, явно намекая, что прибывшее судно не соответствует ее статусу. Однако руку Осокина все-таки приняла и уселась на скамью. Федор последовал следом. Чернов столкнул лодку в море, развернул носом от берега и тоже забрался на борт.

– Дурак он, конечно, – пробормотал стоящий рядом с Лидией Богомольцев-Донской. – Лодка двухместная.

– Добрый день, Лидия Николаевна, – раздался рядом знакомый вежливый голос. Фальк всегда говорил именно так, когда им приходилось встречаться при посторонних.

– Добрый день, Василий Оттович, – с улыбкой повернулась девушка. – Что привело вас к нам?

Богомольцев-Донской недовольно покосился на доктора и отправился будить Гейнца. Фальк проводил его долгим взглядом.

– Шел в яхт-клуб и наткнулся на ваш пикник, – наконец ответил Василий Оттович и перешел на «ты», раз уж рядом никого не оказалось: – Кажется, ни я, ни Ираида Дмитриевна, ни даже здравый смысл не способны удержать тебя от этой компании...

– Ну, здесь ты почти прав... – мигом погрустнела Лидия и поделилась с ним вчерашними событиями. Василий Оттович слушал ее внимательно, не перебивая, давая выговориться. Лидии казалось, что она готова расплакаться в любой момент, но почему-то не проронила ни слезинки. Закончив пересказ, она какое-то время помолчала, а затем, собравшись с силами, высказала терзавшие ее мысли: – Знаешь, ты был прав, назвав меня несамостоятельной. Мне было невероятно горько это услышать, но сейчас я понимаю, что ты был прав. Как понимаю и то, что ты правда хотел открыть мне глаза на это потому, что заботился обо мне. Но когда то же самое сказала мама... Такое ощущение, что это для нее все было оружием. И сам факт моей несамостоятельности и зависимости от нее, и слова, которыми она этот факт до меня доносила. Словно ножи, которые она вонзала в меня и проворачивала. Это было... Страшно, Фальк, ужасно страшно. Я готова согласиться с тем, что дочь из меня никудышная. Но я никогда даже представить себе не могла, какой жестокой может быть моя мать...

– Ох, мне очень жаль, – произнес Фальк, когда она закончила. – Я уверен, Ираида Дмитриевна одумается. Она правда очень тебя любит. Просто любовь и забота у нее принимают странные формы.

– Почему ты об этом так уверенно рассуждаешь? – спросила Лидия.

– Я врач, и в мои обязанности входит разбираться в людях, – отчего-то смутился Фальк и мигом перевел тему: – Что же до ломового извозчика... Здорово подмечено. Я ведь тоже его видел, но значения не придал. Жаль, это не сильно нам помогает. Ни у одного из наших подозреваемых нет бороды, а значит, она, скорее всего, фальшивая...

– Хм... – тихонько сказала Лидия. – Надо спросить у Прасковьи Егоровны, не пропадала ли у нее фальшивая борода...

– Эй, да что же это?! – вдруг вскричал посмотревший на море Василий Оттович.

Лидия проследила за его взглядом, но опоздала и увидела лишь финал разыгравшейся трагедии. Лодка с Черновым, Алеевой и Осокиным с плеском перевернулась, высыпав своих пассажиров. Отплыли они уже достаточно далеко от берега, где залив резко уходил на глубину.

– О господи, Фальк! Нужно им помочь! – воскликнула Лидия.

– Они не умеют плавать? – отрывисто спросил Фальк.

– Федор... Он до смерти боится воды!

Она еще не договорила, а Василий Оттович уже мчался к морю, скидывая с себя туфли, пиджак и сорочку. Зайдя в воду по колено, он нырнул и поплыл в сторону перевернувшейся лодки богатырскими гребками, пока его голова не пропала за волнами. Лидия вместе с остальной труппой застыла на берегу, слушая испуганные крики Алеевой и силясь разглядеть, что происходит у перевернутой лодки.

Первым из воды показался не Фальк, а Чернов, придерживающий Алееву и отчаянно выгребающий к берегу. Богомольцев-Донской и Гейнц бросились им навстречу и помогли выбраться на сушу.

– Что случилось? Где Федя? – воскликнула подбежавшая Зиночка.

– Я... Не знаю... – отчаянно отфыркиваясь, произнес Марк Евгеньевич. – Я на мгновение отвлекся и... Мы перевернулись. Ольга Ивановна кричала...

– Я тоже... Не умею плавать... – призналась Алеева. – Я хотела поменяться местами, неловко качнулась и... Где же Федя? Вы видели его? Феденька!

Имя она уже прокричала громко и отчаянно, но ответа не последовало.

– Надо вернуться! – с отчаянным выражением лица повернулась к остальным Ольга Ивановна. – Он там... Он не мог... Может, он зацепился за лодку! Помогите же!

Чернов встал, отчаянно мотая мокрой головой, а режиссер и Гейнц начали скидывать верхнюю одежду, однако их участие не понадобилось. Над водой уже появилась русая голова Василия Оттовича. Достигнув отмели, Фальк поднялся, взял на руки обмякшее тело Осокина и поспешил на берег.

– О нет! О боже мой! Феденька! – вскричала Алеева – и в этот момент Лидия поверила последним словам художника, такая смесь ужаса, заботы и горя проявилась на лице актрисы.

– Разойдитесь, не мешайте! – рявкнул Фальк. Аккуратно положив Осокина на песок, он принялся оказывать ему первую помощь. Доктор тут же перевернул его на бок, чтобы удалить воду из дыхательных путей, затем проверил пульс и, не обнаружив явных признаков жизни, приступил к искусственному дыханию: ритмично надавливал на грудную клетку и делал вдохи «рот в рот», отсчитывая про себя интервалы и не позволяя панике окружающих сбить себя с ритма.

Наконец Федор закашлялся, выплевывая из себя воду, и открыл глаза. Его коллеги разразились радостными криками, однако художник, обведя их невидящим взглядом, тихонько прохрипел: «Гадалка...» – и вновь лишился сознания.

Глава двадцать четвертая

– Значит, Осокин будет жить? – спросил Павел Сергеевич Неверов, размешивая ложечкой сахар на дне чашки с кофе.

Фальк и бывший товарищ прокурора встретились за обедом в курзальном кафе на следующий день. Арсений Устинович прибыть не смог – по его словам, он нашел некую ниточку в Петербурге и планировал пройти по ней до конца, а потому доктору и Неверову оставалось только обмениваться гипотезами.

– Да, я вовремя успел его вытащить, – кивнул Фальк. – Вот только шок от произошедшего настолько повредил его рассудок, что бедный малый замкнулся в себе и не разговаривает. Лидия сказала, что однажды цыганка нагадала ему, что он обязательно утонет. Очевидно, Осокин подумал, что смерть пришла за ним, и теперь не может поверить, что спасся.

– Какая странная и хрупкая вещь человеческий разум все-таки, – задумчиво произнес Неверов. – А каково ваше мнение о произошедшем? Несчастный случай?

– Если вы хотите провести меня этим вопросом, то хотя бы перестаньте так загадочно улыбаться, – хмыкнул Василий Оттович. – Вы прекрасно знаете мое мнение. И вот вам еще одна деталь – Лидия сказала мне, что в понедельник перед допросом Осокин нервничал и говорил о каком-то друге, которого застал за предосудительным занятием.

– Надо же! – протянул Неверов.

– Таким образом, мы имеем ситуацию, когда потенциальный свидетель садится в лодку к главному подозреваемому – и лодка внезапно переворачивается. Весьма сомнительная история. И это при том, что Чернова, на первый взгляд, не в чем упрекнуть – в первую очередь он спасал женщину, которая не умеет плавать. Похвально. Если бы меня там не оказалось, то Осокин бы непременно утонул.

– Кстати, а что вы там вообще делали?

– Я? Шел в яхт-клуб, проверить одну гипотезу.

– Поделитесь? – отпил кофе Неверов.

– Приберегу, с вашего позволения, – ответил Василий Оттович. – Это дело и так слишком запутанно. Незачем добавлять еще одну неподтвержденную гипотезу. Если она окажется правильной – то поделюсь, конечно, а если нет – то и времени не стоит.

– Хорошо, – согласился Павел Сергеевич. – Итак, Чернов ваш главный подозреваемый теперь?

– Боюсь даже подумать, который по счету, – скривился Фальк. – Но пока все следы указывают на то, что он в этом деле как минимум замешан.

– Доктор Фальк? – прервал их разговор новый посетитель кафе, в котором Василий Оттович признал одного из юных офицеров, что вились вокруг Екатерины Красильниковой.

– Собственной персоной.

– Вам просили передать. – С каменным лицом офицер вручил Фальку конверт и, четко развернувшись, попытался уйти.

– Постойте, – окликнул его доктор. – Как вы нашли меня?

– Я явился по вашему адресу, но там мне сказали... – офицер внезапно поежился, словно по залу кафе промчался порыв ледяного ветра, – что вас можно найти здесь.

– Благодарю, – отпустил его Фальк.

– Это он с Клотильдой Генриховной повстречался? – уточнил Неверов.

– Других людей, вызывающих у окружающих такую реакцию, я не знаю, – признал Фальк, открывая конверт. В нем оказался листок бумаги с одним единственным словом: «Приходите». Ни подписи, ни адреса. С другой стороны, отправительнице такие формальности ни к чему.

– Что ж, Павел Сергеевич, похоже, меня ждут дела, – объявил доктор.

– Бегите, если ждут, – сказал Неверов, а затем добавил, глядя на покрытое кофейной гущей донышко чашки: – Только позвольте дать один совет.

– От вас – сколько угодно.

– На собственном опыте и на чужих ошибках, включая те, что привели людей на скамью подсудимых, я знаю, что в жизни мужчины иногда возникает выбор. Между тем, что правильно, и тем, что желанно. Как следует уже из самой постановки вопроса, благополучный исход возможен только в первом случае. Но сделать этот правильный выбор иногда очень нелегко. Особенно когда соблазн велик.

– О чем вы, Павел Сергеевич? – настороженно спросил Фальк.

– О блондинках и брюнетках. Или шатенках и рыжих. Их всегда двое, Василий Оттович. Две женщины. И, делая малозначимый, на первый взгляд, выбор, вы на самом деле определяете течение всей дальнейшей жизни. Правильный ответ может быть тяжелым. Он заставит вас взглянуть на себя с новой стороны. Взять ответственность. Не только за себя, но и за будущее другого человека. Выбор, который вы желаете сделать, проще. Приятнее. Легче. Но он неправильный. И вы сами это знаете.

– Спасибо, – произнес Василий Оттович, не зная, что еще он может на это сказать.

– Пожалуйста, – улыбнулся Неверов. – Для чего еще нужны старики, если не для мудрых, надеюсь, советов.

– Вы не надеетесь, вы знаете, – парировал Фальк. – Значит, у вас тоже был этот выбор?

– Был.

– И что вы сделали?

– Выбрал правильный вариант.

– Не жалеете?

– Иногда, – серьезно ответил Павел Сергеевич. – Сегодня вот еще не успел. Ступайте, Василий Оттович, дела ждут.

Уже ставшая знакомой служанка впустила Фалька в гостиную, где на диване у неизменного камина грелась Екатерина Юрьевна Красильникова. Судя по тонкости пеньюара, очаг со своей задачей прекрасно справлялся.

– Доброе утро, Екатерина Юрьевна, – поприветствовал ее Фальк. – Вы узнали что-то новое?

– Василий Оттович, разве так можно? С порога – и сразу о делах. Я ведь могу подумать, что вы не рады меня видеть. И обидеться.

На смену уязвимой и молодой еще женщине, которую доктор мельком успел увидеть в купе поезда Петербург – Зеленый луг, вновь пришла опытная искусительница. Доктора это устраивало – с этой ипостасью Красильниковой, как ему казалось, он должен справиться.

– Прошу меня простить, – покорно склонил голову Фальк. – Как проходит ваше утро?

– Довольно тоскливо, – сказала Красильникова. – Пришлось отослать господ офицеров... Я так понимаю, Иван нашел вас?

– Иван?

– Ну, или Николай. Вечно я их путаю... Не стойте столбом, Василий Оттович, присаживайтесь.

Фальку ничего не оставалось, как исполнить ее указание. Он выбрал самый дальний от Красильниковой уголок дивана и присел, хотя мягкая подушка жгла его почище вулканической лавы. Екатерина Юрьевна, судя по улыбке, вновь получала от его неловкости истинное удовольствие.

– Знаете, для столь уверенного и недурного собой мужчины вы очень легко смущаетесь, – почти пропела она. – Это большая редкость.

– Сочту за комплимент, – проворчал Фальк. – И все же, Екатерина Юрьевна, что вам удалось узнать?

– Ах, много всего, – отмахнулась Красильникова. – Во время нашей субботней поездки я отправила несколько писем, и вчера мне начали приходить ответы. Там множество всяких благоглупостей и слухов.

– Например?

– Зависит от того, что вас интересует. Например, поговаривают, что Гейнца в свое время подозревали в присвоении крупных сумм. Что, впрочем, вполне обыденно для его профессии. Знаете, чем отличается хороший антрепренер от плохого?

– Нет.

– Хороший приносит труппе больше денег, чем кладет себе в карман, – рассмеялась Красильникова. – Что еще... Чернов пьет, ну да это не секрет. Что-то связанное с трагедией в семье... У фон Бека якобы был роман с этой стервозой, Алеевой. Но театральные романы – это скучно и банально. Ах да... – Она сделала паузу, явно давая понять, что добралась до «главного блюда». – Кажется, я вызнала, кем является Богомольцев-Донской на самом деле! Вам интересно?

Екатерина Юрьевна выжидающе взглянула на Фалька, отчего доктор вынужден был признать, что слегка переоценил свою возможность противостоять чарам этой женщины.

– Конечно, – ответил он. – Ради этого я и пришел.

– А я думала, ради удовольствия меня лицезреть, – расстроенно протянула Красильникова. – Что ж, в таком случае... Скажите, Василий Оттович, на что вы готовы, чтобы узнать интересующие вас сведения?

Фальк был готов на многое, но подыгрывать Екатерине Юрьевне не собирался, а потому решился воззвать к капризной и авантюрной жилке своей собеседницы.

– Готов предложить вам пари, – медленно произнес Фальк, оглядывая комнату в поисках письменных принадлежностей. Увидев перо и чернильницу на столе в углу, он, не спрашивая разрешения Красильниковой, встал, прошествовал к письменному набору и быстро записал что-то на обороте записки. – Я только что указал здесь, как мне кажется, настоящую фамилию Богомольцева-Донского. Вы расскажете мне все, что вам удалось узнать. Если выяснится, что я ошибся, то...

Он задумался, пытаясь понять, насколько он готов рискнуть.

– Что ж, то я готов исполнить любое ваше желание.

– Как интересно, – промурлыкала Красильникова. – Вы настолько уверены в себе?

– Да, – спокойно признал Фальк. – Есть только один способ узнать, оправдана моя уверенность или нет. Как вам такое условие?

– Принимается, – решила Екатерина. – А что же в таком случае желаете вы, если выиграете, конечно?

– Того же самого, – улыбнулся Фальк и с уже большим удобством вернулся на диван.

– Высокие ставки.

– Крайне, – подтвердил Василий Оттович. – Итак, что вам удалось узнать?

– Давайте не будем торопиться. Мне нравится ваша игра. А раз вы любите логические задачки, то позвольте и мне рассказать, как я решила нашу загадку.

– Конечно, я никуда не тороплюсь, – ответил Фальк. Время сейчас действительно играло ему на руку. Наживка закинута. Оставалось ждать.

– Итак, мы знаем, что Самсон Павлович знаком с семьей господина Бэ-Дэ, – начала Красильникова, с каждой фразой все ближе склоняясь к сидящему напротив доктору. – И что круг лиц, ради которых он отказался бы посплетничать, крайне узок. Поэтому я раскинула сеть и попросила друзей прислать мне все известные им близкие знакомства Самсона Павловича. А дальше я решила исключить лишних.

– Вы выбрали те семьи, что имеют отношение к Зеленому лугу, – закончил Фальк, приблизившись к ней в ответ.

– Как вы... – удивленно отпрянула Красильникова.

– Очень просто, – спокойно ответил Василий Оттович, откинувшись обратно. – Это самый разумный способ сузить круг поиска. А вы, Екатерина Юрьевна, без всяких сомнений весьма умная женщина, и эта мысль не могла не прийти вам в голову. А раз вы столь довольны собой, то и совпадение вы тоже нашли.

Красильникова внимательно посмотрела на Фалька. Затем на стол с письменными принадлежностями. Вновь на доктора. Ему даже показалось, что сейчас она продолжит разговор. Однако вместо этого Екатерина Юрьевна вскочила и нетерпеливо бросилась к столу. Смахнув с него листок, она впилась глазами в оставленную Фальком записку и воскликнула:

– Будьте вы прокляты, Василий Оттович! Как?! Вы знали заранее? Играли со мной?

– Нет, – покачал головой Фальк. – Екатерина Юрьевна, я всегда играю честно. И в этот раз сделал ставку, полностью понимая, чем рискую. У меня была лишь догадка, которую вы только что подтвердили. И ваша помощь неоценима.

Красильникова подозрительно прищурилась и смерила его колючим взглядом:

– Предположим, я вам поверю. Что ж, вы победили. Что я должна сделать?

Она сложила руки на груди и склонила голову набок, разглядывая Фалька, в голове которого в этот момент крутилось множество идей, одна другой интересней. Но выбрал он ту, которую считал правильной.

– Принять, что я у вас в долгу, Екатерина Юрьевна. И действительно готов ради вас на многое. Но пределы этого «многого» позвольте определять мне самому, в рамках собственных представлений о том, что правильно и прилично. Я готов быть вашим другом. Восхищаться вами. Вашей красотой и вашим умом. Но делать это я бы предпочел со стороны, потому что вы пугающе прекрасны. И потому, что я люблю другую и не смею предать ни ее доверие, ни свое сердце.

– Василий Оттович, мне от вас не сердце нужно, – хрипло хохотнула Красильникова.

– Во-первых, все остальные части тела, увы, прилагаются к нему, – неловко улыбнулся Фальк. – А во‐вторых...

– Если ваша жизнь дорога вам, доктор, то замолчите и подите прочь, – оборвала его Красильникова, отнюдь не сурово и не без некоторого кокетства.

Василий Оттович поспешил исполнить указание.

Следующая остановка на его пути лежала совсем рядом, и Фальк поспешил к ней со всей возможной скоростью, сдерживая себя лишь мыслью о том, что вид бегущего доктора может основательно смутить отдыхающих. А привлекать к себе лишнее внимание ему очень не хотелось.

В холле яхт-клуба его встретил незаменимый Персиков, которого Василий Оттович спросил:

– Филимон Кондратьевич, командор у себя?

– Так точно, – ответил боцман. – Только у него гость, извольте подождать...

– Опасаюсь показаться невежливым, но мое дело не терпит отлагательств, – решил настоять на своем Фальк. – Доложите о моем визите, пожалуйста.

Персиков застыл в раздумьях. С одной стороны, Всеволжский не любил, когда его тревожат, особенно если он занят делами. С другой, для Василия Оттовича он мог сделать исключение, да и доктор выглядел решительно. Впрочем, выбирать ему не пришлось. Со второго этажа, где находился кабинет командора, раздались шаги, и вскоре по лестнице спустился не кто иной, как князь Несвицкий.

– А, Василий Оттович, – воскликнул он, завидев доктора. – Как раз тот, кто мне нужен!

– У вашей светлости проблемы со здоровьем? – поинтересовался Фальк.

– Да, можно и так сказать, – усмехнулся Несвицкий. – Голова идет кругом от всего, что творится. А нам с вами, пожалуй, стоит поговорить. Как вы смотрите на то, чтобы развеяться немного? Я как раз пришел забрать «Чайку» и пройти вдоль побережья. Не желаете присоединиться?

– Прямо сейчас? – уточнил Фальк.

– А у вас есть другие планы?

Доктор после секундного раздумья повернулся к Персикову:

– Филимон Кондратьевич, командора я тогда навещу чуть позже. Передайте ему, пожалуйста, что я составлю компанию его светлости. Мы вернемся через... – Он вопросительно посмотрел на князя.

– Двух-трех часов, думаю, будет достаточно, – подсказал Константин Михайлович. По его насмешливому взгляду Фальк угадал, что Несвицкий прекрасно понимает, почему он оставляет Персикову столь конкретные указания.

– Тогда попросите Михаила Всеволодовича принять меня через три часа, будьте так добры, – все равно закончил доктор.

– Обязательно, Василий Оттович, – кивнул боцман.

– Ну что же, я весь в вашем распоряжении, – повернулся к князю Фальк. – Ведите!

На спортивной яхте (да, если быть честным, и на яхте вообще) Василий Оттович отправился в плаванье впервые. Князь предложил ему разместиться ближе к носу, а сам сноровисто, точно опытный моряк, управлялся с парусами и штурвалом. Отчалив из Зеленого луга, их судно миновало Кронштадт и вышло на простор Финского залива. Если бы не обстоятельства, Фальк получал бы от морской прогулки истинное удовольствие.

Какое-то время спустя Несвицкий убрал паруса и позволил яхте медленно сбросить ход, пока она не остановилась, мерно покачиваясь на волнах.

Сидя на палубе и созерцая окружающую его водную гладь, Фальк поймал себя на довольно абсурдной мысли, что у моря и пустыни довольно много общего. И там и там – бескрайние просторы. И там и там всегда есть шанс умереть от жажды и жары. И там и там не найдешь свидетелей, случись что... Непредвиденное.

– О чем размышляете, Василий Оттович? – спросил его Несвицкий.

– О сходствах и различиях пустыни Сахара и Финского залива... – откликнулся Фальк.

– Банально. Думаю, ко всем, кто видит море в штиль, приходит эта аналогия. Скажите, вы правда подозреваете, что я их убил?

Глава двадцать пятая

– ...А дальше мы с вами встретились в яхт-клубе, – спустя почти два часа закончил свой рассказ Фальк, разведя руками, дабы продемонстрировать, что не имеет больше никаких секретов.

– Да, история действительно вышла долгая, – признал Константин Михайлович, затушив докуренную сигару. Надо было отдать ему должное – слушать князь умел. За весь рассказ Фалька, который занял более часа, он не задал ни единого вопроса, не прерывал доктора и, что важнее, ни разу не попытался его убить. Василий Оттович счел это признаком хорошего воспитания.

– И запутанная, – добавил Фальк, последовав примеру князя и расставшись уже с собственной сигарой.

«Чайка» была в разы меньше «Ундины», которую ему довелось осмотреть. Метров пять в длину, меньше одного – в ширину, без каюты и укрытия от солнца и стихии. Спартанское судно, созданное для скоростных регат. Маленькая лодка с огромным парусом посреди моря. И два человека, которым в случае чего некуда бежать и некуда прятаться.

Несвицкий действительно отвел яхту очень далеко от берега. В хорошую погоду от Зеленого луга были видны блики солнца, играющие на куполах Никольского собора в Кронштадте. Сейчас же берега не угадывались даже смутно.

– Итак, доктор, теперь, когда вы все это мне рассказали, откройте правду, – обратился к Фальку князь. – Вы все еще думаете, что убийца – я?

– Нет, я так не думаю, – ответил Василий Оттович, а затем, слегка улыбнувшись, добавил: – И это не имеет никакого отношения к тому, что я сейчас в полной вашей власти.

– Отрадно слышать. Но почему вы так решили?

– Ну... – Фальк помедлил, формулируя ответ: – Я считаю, что если бы вы захотели избавиться от своих недругов, то вы достаточно умны, богаты и влиятельны, чтобы сделать это, не привлекая к себе внимания. Я как-то не вижу вас обезумевшим от вседозволенности маниаком, оставляющим столь очевидные следы в слепой уверенности, что вас не посмеют обвинить. Надеюсь лишь, что это заявление не приобретет привкус горькой иронии и вы не попытаетесь прикончить меня здесь и сейчас.

Несвицкий уставился на него несколько оторопелым взглядом, а затем громко и весело расхохотался. Доктор также позволил себе еще одну улыбку, давая понять, что рад удачной шутке.

– Право, Василий Оттович, удивили! – сказал князь, отсмеявшись. – Откровенно говоря, вы оставляли впечатление человека сухого и, простите великодушно, унылого. Конечно, мне было бы приятнее услышать, что в моей невиновности вас уверили мои выдающиеся моральные качества, а не заключение, что я слишком умен и не оставил бы таких следов, но придется довольствоваться малым.

– Боюсь, высочайшие моральные качества в наше время слишком большая редкость, чтобы строить на них защиту в суде, – ответил Фальк. – Засмеют-с.

– Тушé, – кивнул Константин Михайлович. – Что ж, доктор, откровенность за откровенность. Я считаю, что вы заслужили услышать правду, но вынужден потребовать от вас строжайшей секретности. То, о чем я вам поведаю, может стоить жизни. И мне, и вам. Буквально. Я не шучу. Вы готовы на это?

– Я врач. Уж если кто и умеет хранить секреты... – Договаривать Фальк не стал.

– Надеюсь. Что ж, в таком случае – слушайте. Рассказываю это вам еще и потому, что с вашим упорством вы сами бы докопались до правды рано или поздно. А также потому, что вас рекомендовали мне лучшим образом люди, в суждениях которых я не привык сомневаться. Вы же знаете, где я служил до приезда в Зеленый луг?

– В нашем посольстве на Британских островах.

– Именно так. И это чистая правда. Как и то, что числился я там секретарем. А вот что касается подробностей моей службы... О них-то распространяться и нельзя. Вы умны, Василий Оттович, умеете сопоставить факты и, полагаю, читаете газеты. В этом случае вы вполне могли заметить, что Европа медленно движется к очередной большой войне. Немцы, англичане, французы, австрийцы. Мы, опять же. Всем тесно в нынешних границах. Вскоре кому-то захочется их перерисовать. И победителем станет тот, кто сможет сколотить большую коалицию. Наша страна этот урок прочно усвоила еще в прошлом веке.

– И вы участвовали в переговорах с союзниками? – спросил Фальк. – Чего же тут секретного? Ведь этим же и должно заниматься Министерство иностранных дел.

– Вы слишком упрощаете, – ответил Несвицкий. – Заключают союзы и воюют не государства, а люди. И людям свойственно руководствоваться своими шкурными интересами, даже когда речь идет о будущем их державы. Моя миссия в Британии заключалась в том, чтобы убедиться: в нужный момент в высших эшелонах их власти оказалось достаточно людей, в интересах которых было бы заключить союз именно с Россией, а не, скажем, с Германией.

– Вы что же, говорите о... подкупе?

– Иногда, – признал князь. – Но это слишком просто, очевидно и заметно. Куда эффективнее беседовать с людьми, зная их юношеские проступки. Неосмотрительность. Прегрешения.

– Шантаж, – догадался Василий Оттович.

– Помимо всего прочего. Моя служба как раз заключалась в том, чтобы найти ключи к нашим будущим... единомышленникам, скажем так. Согласитесь, человек моего статуса и внешности подходит для этого как нельзя лучше. У любого государственного сановника есть слуги. Друзья. Жены. Дочери. И если их разговорить, то можно узнать много интересного...

– Но это же... низость! – возмутился Фальк.

– Василий Оттович, в отношениях великих держав, увы, нет места морали. И поверьте, из того, на что способны наши противники, это отнюдь не самая большая низость. Так, скорее уж, мелкая шалость. Поэтому вы весьма обяжете меня, если сможете смотреть на мой род занятий непредвзято. Могу я вас об этом попросить?

– Пожалуй, – согласился доктор. – Кажется, теперь я понимаю причину странности некоторых ваших поступков.

– Например?

– Вашей реакции на исчезновение друзей. На спектакль. На нашу встречу в Петербурге. Вы ведь тоже решили провести собственное расследование?

– Конечно, – подтвердил Несвицкий. – Не то чтобы я не доверяю нашей полиции, но, как вы верно отметили, я достаточно умен, богат и влиятелен, чтобы заняться этим делом самостоятельно.

– Вы думали, что все произошедшее связано с вашей службой в Британии, – догадался Фальк.

– А что еще я должен был подумать? – резонно заметил князь. – Я возвращаюсь на родину – и не проходит полугода, как с моей яхты исчезают мои друзья, одного из которых находят убитым, а меня якобы видят в их компании. Я повидал достаточно способов компрометации, чтобы заподозрить неладное.

– Сложно, должно быть, жить, постоянно ожидая подвоха, – посочувствовал Фальк.

– Вы даже представить себе не можете, – невесело усмехнулся Несвицкий. – Я не знал, на кого думать. Взять хоть вас, например!

– Меня?!

– А что? Немец по происхождению. А Берлину я немало крови попортил. Далее... Вы довольно скрытны, но при этом открыли в себе несвойственную склонность к авантюрам. Постоянно влезаете в вопросы следствия. Следили за мной в Петербурге, да еще и, как говорит Державин, в компании с женщиной, которая не подходит под описание Лидии Николаевны...

– Кстати, а кто такой Державин? – быстро перевел тему Фальк.

– Мой добрый знакомый. И коллега по службе. Был приставлен ко мне, когда стало ясно, что дело может оказаться опасным. В том, что касается слежки и ее обнаружения, ему нет равных. Человек может прятаться у вас на виду – и вы никогда его не заметите, пока он сам не захочет быть увиденным.

– Вы так говорите, словно он сейчас выскочит из-под палубы, как чертик из табакерки! – фыркнул Фальк.

– Мог бы, но нет, – покачал головой князь. – У нас же все-таки мужской разговор с глазу на глаз... Не желаете ли перекусить?

Как и в случае с предложенной сигарой, Василию Оттовичу оставалось лишь удивиться внезапности вопроса. Кажется, князю доставляло удовольствие резко менять тему разговора.

– Это вы так на службе навострились заставать собеседника врасплох? – решил спросить Фальк.

– Пожалуй, – признал Константин Михайлович. – Прошу простить, слишком уж привык вытягивать сведения из собеседников, а это гораздо проще сделать, если сбить человека с толку. Так что насчет моего предложения?

– А у вас тут, помимо Державина под палубой, еще и кухня имеется? – сострил доктор.

– Нет, но газовую горелку и котелок с кое-какой провизией я прихватил, – усмехнулся князь.

Гостя он угощал блюдом, которое он назвал «морской паштет». В котелок уже было сложено мелко рубленное мясо, нарезанный картофель, селедка и масло. Подержав посудину на огне до готовности, князь разделил ее содержимое меж двух мисок и отдал одну Фальку. Еда оказалась грубоватой, но крайне ароматной, и вкушать ее на палубе яхты в окружении морских вод было крайне приятно. Василий Оттович взглянул на Несвицкого совсем другими глазами – представитель одной из древнейших дворянских семей России спокойно вкушал простую моряцкую пищу в компании вполне заурядного доктора и, похоже, не испытывал по этому поводу ни малейшего дискомфорта, свойственного знати. Будь в стране больше таких людей, может, и не случилось бы ужасов 1904 года...

– Давайте вернемся к вашей подруге, – словно почувствовав, что доктор слишком уж расслабился, сказал Константин Михайлович, не отвлекаясь от еды. – Ее личность мы тоже установили. И Лидия Николаевна о ней от меня не узнает, можете быть покойны. Кстати, про Лидию Николаевну... Шевалдины тоже выглядели крайне подозрительно!

– А они-то почему? – поразился Фальк.

– Вам нет резона переживать за даму сердца, Василий Оттович. – На этот раз улыбка у князя вышла теплее. – Она, вне всяких сомнений, очаровательна, но ее матери моя кандидатура в качестве жениха явно нравится куда больше, чем самой Лидии Николаевне. Это-то меня и успокоило в их отношении. Поначалу Ираида Дмитриевна явно стремилась организовать наше знакомство, даже нашла предлог пригласить меня в гости. Этот сценарий мне тоже знаком. «Мать» и «дочь на выданье», компрометирующая ситуация, дальнейший шантаж... Я решил немного подыграть ей, чтобы затем вывести на чистую воду. Но Лидия Николаевна выглядела искренне удивленной не меньше меня, а мои источники подтвердили их родство с генералом Шевалдиным. И тогда я понял, что зловещий план врага, который мне виделся, в действительности оказался всего лишь попыткой матери выдать дочь замуж.

– Да, Ираида Дмитриевна может быть крайне целеустремленной, – раздраженно согласился Фальк.

– Следом я принялся проверять театр, отрекомендованный мне Жаном, – продолжил князь. – Я ведь не слишком интересовался труппой. Отдал им охотничий домик, выделил содержание и успокоился на этом. До того как они поставили жуткий спектакль, намекающий на мое пансионерское прошлое, конечно...

– И тогда вы решили копнуть прошлое Богомольцева-Донского...

– Скорее уж каждого – режиссера, антрепренера, актеров, – подтвердил Несвицкий. – Думаете, только вам пришла в голову идея, что один из них должен был сыграть меня перед свидетелем?

– Видимо, она витала в воздухе, – признал доктор. – И тогда вы начали их проверять. И даже намекнули мне про господина Бэ-Дэ...

– Возможно, стоило быть более конкретным. Но вы, кажется, и без меня справились.

– Да, только потратил время, которое можно было употребить в иных целях, – скривился Фальк. – Поэтому, пожалуйста, будьте более конкретны: что вы выяснили про остальных?

– А это самое странное, – помрачнел Несвицкий. – Я не выяснил ничего. Вернее, если оценивать этих людей с точки зрения морали или даже закона, то на каждого нашлось что-то предосудительное. Но ничего такого, что позволило бы связать их с моей службой или моим прошлым.

– Но ведь это просто невозможно! – воскликнул Фальк.

– Возможно, при одном единственном условии... – Несвицкий оставил штурвал и уселся на палубу, глядя вдаль. – Для этого преступником должен быть мой друг. Жан. Иван фон Бек.

Глава двадцать шестая

Лидия в тот вечер присоединилась к друзьям, пришедшим навестить Федора в клинике у станции. Других пациентов там не было, а потому художник оказался единственным обитателем большой общей палаты. Осокин лежал с отсутствующим видом, глядя в потолок, будто и не был окружен друзьями. На фоне белых простыней он казался еще более бледным.

– Брат, завязывай, право слово, ну ведь краше в гроб кладут! – взмолился Чернов.

– Феденька, пожалуйста, посмотри на нас, – вторила ему Алеева, опустившись на пол у постели больного и взяв его за руку.

– Прекратите! – воскликнула Зиночка, сидящая у раскрытого окна. – Хватит! Это вы виноваты в том, что с ним произошло! Вечно пытаетесь перетягивать его, словно канат! Если бы вы не потащили его на эту проклятую лодку, ничего бы не случилось!

– Никто же не мог знать... – попытался защититься Марк Евгеньевич.

– Уйдите, прошу! – взмолилась Зиночка. – С глаз долой. Оставьте его в покое.

Чернов, видимо, хотел еще поспорить, но Алеева молча отпустила руку Осокина, встала и вышла. Лидия последовала за ней – она просто не считала сейчас вправе находиться в одной комнате с Федором и Зиной.

Алеева остановилась на крыльце. Актриса раскрыла сумочку, извлекла мундштук, папиросу и нервно закурила. Увидев вышедшую следом Лидию, смерила ее мрачным взглядом, но более никак не отреагировала. Девушка осталась стоять, хотя от противного папиросного дыма очень хотелось чихать.

– Прóклятые гастроли, – наконец сказала Ольга Ивановна, будто обращаясь не к ней, а просто в пространство. – С самого начала. Большей глупости, чем ставить спектакли здесь, я не слышала. Надо было сразу развернуться и уйти.

– Почему остались? – так же не глядя на собеседницу, спросила Лидия.

– Они без меня пропадут, – затянувшись папиросой, ответила Алеева. – Богомольцев-Донской распугает всю публику своими экспериментами. Гейнц сбежит с остатками денег. На кого пойдут зрители? На Чернова? Не смешите меня! Однажды он напьется до такого состояния, что не сможет выйти на сцену. Знаешь, что он заявил полиции, когда они его допрашивали? Что выпил бутылку шампанского и больше ничего не помнит. Замечательное алиби, не находишь?

– Алиби? – удивилась Лидия. – Зачем ему алиби?

– Ой, не пытайся казаться глупее, чем ты есть. – Алеева впервые за разговор посмотрела на нее. – История про несчастный случай? Это же первостатейный бред. А ты еще слишком дрянная актриса, чтобы меня провести. Что тогда, вечером, что сейчас. Вы со своим доктором нашли в парке что-то, чего там быть не должно. И это явно был не слуга, который оступился и сломал себе что-нибудь.

– Вообще-то, это был именно слуга... – начала было Лидия.

– Что с ним случилось? Как вы на него наткнулись? – быстро оборвала ее актриса.

– Ну... Мы... Гуляли по тропинке... И... – начала лихорадочно придумывать Лидия, но Алеева только расхохоталась.

– Не пытайся, душечка, меня не проведешь! Не хочешь говорить – не надо. Мне это все равно не интересно. Все полетело к чертям, когда Богомольцев решил поставить «Старых друзей». Нужно быть круглой дурой, чтобы не заметить, как нами заинтересовалась полиция после этого спектакля. А уж когда я узнала, что за неделю до него у вас вынесло на берег яхту, с которой пропал не кто иной, как Ваня фон Бек, все встало на свои места.

– Вы были с ним знакомы? – спросила Лидия.

– Конечно, – фыркнула Алеева, докурив. – Ни один человек не дарил мне таких букетов, как он. И не пугал меня так же...

– Вы его боялись?

– Душечка, я никого не боюсь, – бросила на нее уничижающий взгляд Ольга. – Но где Жан – там беда. Это я успела понять. А его тень и так слишком заметно нависла над всеми нами. Мне даже показалось...

Она остановилась. Лидия подалась вперед и спросила:

– Что вам показалось?

– Да ничего, так, глупость, – отмахнулась Алеева.

– Прошу, расскажите! – взмолилась Лидия.

– Ну, что я его видела здесь, дважды, – ответила актриса.

– Ну да, он ведь жил у князя в усадьбе.

– Это я знаю, дурочка, – рассмеялась Ольга. – Угадай, к кому он бросился с предложением возобновить знакомство? Как будто он мне еще интересен... Нет, мне почудилось, что я видела его уже после того, как он должен был исчезнуть.

– Да неужели? – воскликнула Лидия.

– Да, первый раз – на спектакле, а второй – просто, в деревне, когда мы ехали на вечер к князю.

– Вы уверены?

– Нет, конечно! – раздраженно отозвалась Алеева. – Я же сказала – показалось! Тебе вообще следует следить за тем, кто и что говорит. Не все будут повторять. А что до фон Бека... Взгляд показался похожим. Но у него была такая окладистая борода, что он ни за что бы не успел ее отрастить. Выходит, она должна быть накладной. А зачем Жану прятаться с накладной бородой, когда его все ищут?

– Ольга Ивановна, – медленно проговорила Лидия. – Извините, пожалуйста, мне нужно бежать!

– Постой, куда... – попыталась что-то сказать Ольга. Но Лидия не преувеличивала – она бежала. Девушка бросилась налево по привокзальной дороге, в сторону избушки урядника Сидорова, оставив Алееву раздраженно качать головой.

Александр Петрович жил с женой и детьми на самом краю деревни, в крохотном домишке у железнодорожной насыпи. Когда Лидия забарабанила в дверь, ей как раз открыла супруга урядника, Мария Прохоровна.

– Здрасьте! – выдохнула Лидия. – А Александр Петрович дома?

– Нет его, – ответила Сидорова. – Уехал куда-то со следователем.

– Вот незадача! – раздраженно топнула ногой Лидия.

– Мне ему передать чего?

– Да! Обязательно! – воскликнула девушка. – Передайте, что фон Бек жив и прячется где-то в деревне! Запомните? А я... А я пока попытаюсь его найти!

Обратно Лидия шла уже с меньшим энтузиазмом. «Найти»! Сказать это было проще, чем сделать. Искать в Зеленом луге человека, который не хочет быть найденным, – все равно что иголку в стоге сена. Пока его видели только двое – извозчик и Алеева. Ни одно из этих свидетельств не проливало свет на то, где его искать. Хотя...

Лидия зажмурилась, пытаясь вспомнить, что говорила ей женщина с ребенком у той дачи с белой калиткой. Что она видела какого-то нелюдимого деда в соседнем доме. А чем славятся старики? Живейшим интересом к делам окружающих! Он наверняка видел, как фон Бек грузил сундук на телегу извозчика. Но что, если он видел, как Иван появился у дома? Откуда пришел? На чем приехал?

Лидия чуть не подпрыгнула от радости, пусть и преждевременной. Даже если старик ничего не видел, она по крайней мере скоротает время до возвращения Сидорова. А поможет ей в этом Фальк!

Хотя до места назначения было быстрее добраться напрямую, Лидия все равно сделала крюк и вскоре оказалась у дома Василия Оттовича. Она привыкла, что в такой час доктор всегда был дома, о чем обычно сообщал свет, горевший на втором этаже башенки, в его любимом кабинете. Однако на этот раз за окнами было темно. Лидия нахмурилась, но все равно поднялась на крыльцо и постучала в дверь. За ней послышался скрип половиц, а вскоре перед девушкой предстал знакомый, пусть и слегка жутковатый, образ Клотильды Генриховны.

– Да-а-а? – проскрипела старушка, милостиво взглянув на гостью.

– Клотильда Генриховна, а Василий Оттович у себя? – спросила Лидия.

– Не-е-ет, – протянула экономка. – Ушел. До обеда.

В ее голосе послышались нотки неодобрения – как мог любимый воспитанник пропустить обед, да еще и опоздать на ужин?

– А можно оставить ему записку?

Вместо ответа Клотильда Генриховна бесшумно развернулась и исчезла внутри темной дачи, но быстро вернулась, держа в руках карандаш и блокнот. Лидия, прижав книжицу к стене, быстро записала новости про фон Бека и, на случай, если доктор скоро вернется, оставила слегка сумбурные указания, где ее найти.

– Чаю? – заботливо поинтересовалась Клотильда Генриховна, принимая блокнот обратно.

– С удовольствием, но в другой раз! – пообещала Лидия и сбежала с крыльца, оставив экономку смотреть ей вслед. Мысли экономки доктора Фалька, увы, сокрыты от нас так же, как и от всех остальных, но можно предположить, что в тот момент она гадала, отчего не производит на барышню такого же эффекта, как на большинство окружающих...

Солнце уже скрылось за верхушками деревьев, погрузив Зеленый луг в ранние сумерки, а значит, время было к девяти вечера, если не позже. Вероятность, что старик еще не лег спать, была мала, но Лидия не боялась показаться невежливой ради поимки убийцы. К тому же... Говорят, что пожилые люди часто страдают бессонницей.

Спустя еще минут двадцать она миновала белую калитку (в доме за ней огни не горели – видимо, семейство легло спать) и оказалась на пороге соседней дачи – сумрачного одноэтажного домика, который явно принадлежал когда-то крестьянской семье и сдавался за бесценок. Здесь тоже было темно, однако сквозь окна Лидии показалось, что свет все же горит где-то в комнатах, выходящих на сад. Что ж, ей везет!

Лидия решительно постучала и принялась ждать. Ответа не последовало. Лидия забарабанила вновь, еще сильнее. Тусклый свет за окнами моргнул, а внутри послышалось какое-то шуршание. Наконец, спустя где-то минуту ожидания, дверь открылась и на Лидию мрачно взглянул седобородый сутулый дед в сером армяке ^[19], держащий в руках наполовину догоревшую свечу в медной плошке.

– Кто тут ходить? – спросил он.

– Добрый вечер! Меня зовут Лидия Шевалдина, – представилась девушка.

– Ась? – прищурился старик, словно это помогло бы ему лучше слышать. – Чаго вам, барышня? Я глухой, слышу плохо!

– Простите за беспокойство! – громче сказала Лидия. – Но у меня вопрос, который не терпит отлагательств.

– Чаго не терпит? – переспросил старик.

– Важный вопрос, очень важный! – чуть не закричала Лидия.

– Чаго вы тут шумите, барышня! – поморщился хозяин дома. – Слышу я вас, слышу! Чаго за вопрос?

– Вы были дома в воскресенье?

– Когда? – еще сильнее прищурился старик, развернув к ней ухо.

– В ВОСКРЕСЕНЬЕ!

– Чаго вы кричите, барышня! В воскресенье? Это когда, значит... А, был. Я ж отсюды почти и не выхожу. Что воскресенье, что четверг...

– Вы видели ближе к полудню ломового извозчика у соседней дачи? – не особо надеясь на удачу, спросила Лидия.

– Да, много извозчиков было, много! Семья вот с дитятком переезжала...

– Нет, это уже понедельник! – воскликнула Лидия.

– А, понедельник... – задумался дед. – Да вы не стойте на крыльце-то, чаго-то я вас на улице держу. Заходите!

Он посторонился, пропуская Лидию внутрь. Заходить ей не сильно хотелось – почему-то представилось, что внутри не убрано и пахнет по-стариковски. Но хозяин был прав – кричать на крыльце смысла не было.

Дед, громко шаркая, проводил ее на кухню, где стояла печка, стол да пара стульев.

– Чаго вам надоть? – еще раз спросил он, усадив гостью и поставив свечу на печь так, чтобы она немного разгоняла сумрак убогого жилища.

– Вы видели в воскресенье у соседнего дома мужчину с сундуком, который ждал извозчика? – громко спросила Лидия.

– Мужика-та? С сундуком... Можбыть, и видал? А как он выглядел?

– Не знаю, – призналась девушка. – Знаю только, что с бородой.

– С бородо-о-ой? – протянул дед, остановившись в дверном проеме.

– Да, да, с большой черной бородой!

– Хе! – внезапно крякнул дед. – Хе-хе-хе-хе-хе!

Старик внезапно распрямился, разом став выше на голову, а то и больше.

– А вот и неправда ваша! – сказал он совсем другим, молодым голосом. – Борода у меня была не черная!

Глава двадцать седьмая

– Расскажите мне про него, – попросил Фальк.

– Про фон Бека? – переспросил князь, все еще не глядя на собеседника. – Даже не знаю. Я бы послушал вас. Что вы о нем узнали? Как бы охарактеризовали?

– Сложный вопрос, – ответил Василий Оттович. – Такое ощущение, что он неуловим. Я встретил стольких людей, которые знали его лично или слышали о нем, но никто так и не смог сообщить ничего конкретного. Кто он? Прожигатель жизни. Богатый наследник. Патрон искусств. Банкрот. Неудачливый актер. Таинственный автор якобы талантливых пьес. Нарушитель закона на карандаше у полиции. Жестокий шутник. Непредумышленный убийца. Похоже, он был одним из ваших ближайших друзей. Поэтому я и прошу вас рассказать о нем.

– Не уверен, что Жан был кому-то другом по-настоящему, – медленно произнес Несвицкий. – Уж точно не мне. Знаете, иногда мне кажется, что он даже не человек, а скорее хладнокровная ящерица в костюме человека. Или пиявка. Да, пиявка даже лучше...

– Оказывается, вы о нем не слишком высокого мнения, – удивленно констатировал Фальк.

– И да и нет, – пожал плечами Константин Михайлович. – В деле, которому я отдал последние несколько лет, ему бы не было равных. Притворяться, выпытывать сведения, управлять другими людьми... Однако он бы не прошел по одному важному показателю – государство предпочитает, чтобы ему были верны. А понятие верности фон Беку не знакомо. Что вы хотите знать?

– Давайте начнем с самого начала, с пансиона, – попросил Фальк.

– С пансиона... – задумчиво повторил князь. – Что ж, начнем... Я родился в счастливой семье. Мои родители, несмотря на знатное происхождение, были лишены предубеждений. Когда пришла пора дать мне образование, они выбрали Николаевский пансион именно потому, что там я мог встретить своих сверстников из всех сословий, что населяют нашу страну. В их детстве это было бы немыслимо – чтобы сын князя якшался с детьми купцов, мещан и крестьян. Однако мои родители считали, что это необходимо для моей будущей службы – а вопрос того, что мне через какое-то время предстоит пойти на государственную службу, не подлежал обсуждению. Так я оказался в пансионе. Сказать, что мне там нравилось, что я провел там лучшие годы жизни, я не могу. Но я действительно получил представление о том, какими могут быть люди из разных слоев общества. И нашел среди них друзей. Мамаева и Рыбина. Николя и Жоржа. Хорошие ребята. Неглупые. Незлые. С ними мне было легко и интересно. Однако на беду в нашу компанию вместе с ними навязался фон Бек. Вы правильно сказали – он неуловим. Прочитать его невозможно. Он всегда вежлив, всегда дружелюбен, всегда очарователен. Подберет ключик к любому человеку. А подобрав – заставит плясать под свою дудку. Только мотив у этой мелодии будет... Неприятным. Неправильным. Гнилостным. Раз вы знаете про Тихонова, то...

Князь опять замолчал, собираясь с мыслями. Фальк не торопил.

– Его гибель признали результатом шалости. Мальчишеской шутки, зашедшей слишком далеко. В случае Мамаева и Рыбина – это действительно так. Но в случае Жана... Я готов поклясться, что он знал: Макар не доплывет даже до середины пруда. Своим чутьем фон Бек выбрал самую слабую жертву, которая не сможет сопротивляться его давлению и ради принятия сделает все, что от нее потребуют. Даже невозможное. Заставив Тихонова переплыть пруд, Жан знал, что больше никогда не увидит его живым. Конечно, он никогда бы в этом не признался, но я видел это в его глазах.

– И все равно попросили родителя защитить его и остальных? – спросил Фальк.

– Ради Николя и Жоржа – да, – кивнул Несвицкий. – Сейчас я понимаю, что это решение было неправильным. Что, возможно, наказание отдалило бы их от фон Бека. Или мне даже следовало бы забыть о негласных правилах пансионерской взаимовыручки и свалить всю вину исключительно на Жана. Но напомню вам, что решение принимал подросток. И – да. Я корю себя за это каждый день, но тогда я попросил отца помочь моим друзьям избежать ответственности. Это моя вина. И тем горше мне от того, что спасал друзей я зря – после несчастного случая с Тихоновым мы все равно отдалились друг от друга. Я не мог простить их за то, что они пошли на поводу у фон Бека. Они – меня за то, что спас их. Дети могут быть крайне неблагодарными...

– Люди, – тихо поправил его Фальк. – Не только дети. Это качество свойственно всему роду человеческому.

– Мы оставались близки, но былое товарищество исчезло. А дальше... Я уже говорил при нашей первой встрече, после пансиона наши пути разошлись, и я много лет не видел давних друзей. А затем... Затем моя задача в Британии оказалась выполнена. Оставаться там для меня стало опасно, и я вернулся домой. После стольких лет, проведенных на чужбине, да еще и ожидания удара в спину от каждого нового знакомого, невольно начинаешь тянуться к тому, что знакомо. К отчему дому за городом. И к старым друзьям. Я отыскал Рыбина и Мамаева. Предложил им встретиться и провести пару недель вместе, как в старые добрые времена. Фон Бека я не звал, но Николя и Жорж поручились за него. Божились, что он изменился. Осознал свои ошибки. Скрепя сердце я согласился пригласить и его тоже.

– И что произошло дальше?

– Дальше... Дальше Жан убедил меня в том, что друзья были правы. Я смотрел на него – и не видел и следа того мальчишки, что ради веселья позволил утонуть другому человеку. Мне показалось, что банкротство семьи заставило его одуматься. Возмужать. Иначе посмотреть на себя и свои поступки. Он даже убедил меня поддержать его знакомый театр – якобы потому, что отчаянно хотел им помочь, но не мог сделать этого самостоятельно. Я был поражен произошедшей переменой. И согласился. Остальное вы уже знаете...

Какое-то время они сидели молча. Скрывшееся за облака солнце все больше клонилось к западу. Бескрайнее море вокруг и тяжелый разговор создавали ощущение, что их яхта незаметно заплыла в Дантово чистилище, – не хватало только огромной горы на горизонте. Дабы отогнать непрошеный морок, Фальк спросил:

– Значит, вы считаете, что ваших друзей убил фон Бек?

– Это единственное объяснение, в которое укладывается прогулка на яхте и показанный спектакль.

– Но зачем это фон Беку?

– Я сам задаю себе этот вопрос – и не могу найти на него ответа, – признал князь. – Будто мне не хватает чего-то очень важного.

– Возможно, потому, что ситуация значительно сложнее, чем кажется на первый взгляд, – медленно произнес Фальк. – И если это так, то господин фон Бек – далеко не тот кукловод, которым чудится.

– Что вы имеете в виду? – с интересом посмотрел на него князь.

– Все произошедшие события действительно имеют смысл, если добавить к ним один-единственный элемент, с которым вы хорошо знакомы.

– Хм... – задумался Несвицкий, но быстро просиял и воскликнул: – Шантаж!

– Конечно! – кивнул Фальк. – Вы говорили друзьям о том, что покинули службу?

– Нет.

– То есть у них могло создаться впечатление, будто вы просто прибыли на кратковременный отдых?

– Вполне, – сказал князь, явно пытаясь понять, к чему клонит Фальк.

– Тогда давайте рассмотрим такой вариант. Фон Бек – на мели. Он отчаянно ищет возможность вернуть хоть толику былого богатства. И если ваши изначальные впечатления от него правдивы, то он не погнушается ничем ради достижения своей цели. На родину возвращаетесь вы – успешный дипломат, вероятно дорожащий своей карьерой. Вот только... Как ваше начальство отнесется к тому, что вы были замешаны в скандале, укрыв от правосудия виновников смерти ни в чем не повинного ребенка? И сколько вы захотите заплатить, чтобы сохранить эту тайну?

– Но тогда... – попытался возразить князь.

– Позвольте я закончу. Ваш характер ему тоже известен. Как и антипатия, которую вы к нему питаете. Если он попытается угрожать вам напрямую, вы ни за что не поддадитесь на шантаж. Нет, обстоятельства нужно подстроить так, чтобы никто не заподозрил его. И фон Бек – исчезает! Вместе с остальными вашими друзьями. А вы получаете записку. Что ваша тайна и ваши друзья в опасности. И вскоре все узнают о ваших прошлых прегрешениях. Если это не подействует, то как насчет спектакля, который бросит подозрение на вас? Намекнет на прошлое. Заставит усомниться в невиновности. А если не поможет и он? Что же, в таком случае придется предъявить трупы, хотя, конечно, что-то идет не так еще на этапе похищения, раз Рыбин получает пулю...

– Постойте, Фальк, остановитесь! – вспылил Несвицкий. – Я не понимаю, к чему вы клоните! Я не получал записок с требованием выкупа!

– Именно! Это и есть недостающий элемент! – разгоряченно вскричал Фальк, теряя привычное спокойствие. – Разве вы не видите? Все произошедшее имеет смысл только в том случае, если в центре схемы лежит шантаж. Но вы не получали записок, а это значит, что фон Бека переиграли!

– Кто? Как? Почему?

– Кто? Сообщник фон Бека, изобразивший вас для боцмана Персикова! Как? Для успеха плана фон Бек должен исчезнуть и не появляться на людях, а значит, он добровольно отдает контроль над дальнейшими событиями в руки сообщника, который не спешит вас шантажировать! Почему? Потому что цель этого человека – не деньги, а месть! Убийцы Макара Тихонова должны умереть, а их защитник – понести наказание перед законом, взяв на себя вину за убийство друзей. И фон Бек – не преступный гений, а лишь последняя жертва.

– Хорошо, Василий Оттович, – сдался Несвицкий. – Предположим, вы все-таки правы. Но кто в таком случае дергает за ниточки фон Бека?

– А это вы мне скажите, Константин Михайлович, – попросил Фальк. – Вы единственный очевидец тех событий. Вы единственный, кто держит в руках ключ от личности убийцы. Перенеситесь в прошлое. Вспомните все, что вы знаете о Тихонове. О его семье. Скажите мне, кто может быть убийцей? Чернов? Гейнц?

– Василий Оттович, повторю еще раз – никто из труппы не может быть убийцей! Я проверил каждого!

– Нет! Вы либо ошиблись, либо что-то упустили! – упорствовал Фальк. – Спектакль! Труп Мамаева, подкинутый, когда актеры были у вас в саду! Думайте, прошу вас! Что вы не рассказали мне про Тихонова?

– Вы все знаете! – прорычал в ответ князь. – Он из московской купеческой семьи. В Петербурге у него не было друзей и родственников. Его... Его мать умерла от горя!

– Что? – зацепился за последнюю фразу Фальк. – Откуда вам это известно?

– Тихонов-старший прислал письмо судье, а тот передал его моему отцу, – объяснил Несвицкий. – Там говорилось об ударе, которым смерть Макара стала для его семьи. Но это письмо нам ничем не поможет. Отец Тихонова отошел от дел и живет в Москве затворником. Он точно не мог незамеченным прибыть в Петербург. Макар был единственным сыном, братьев у него не было...

– Стоп! Повторите еще раз! – зажмурился Фальк. – Впрочем... Нет, срочно поворачивайте к берегу! Нельзя терять ни минуты!

– О чем вы? – непонимающе уставился на него князь.

– Я знаю, кто убийца! – решительно заявил Василий Оттович.

Глава двадцать восьмая

– Сударыня, прошу, не надо кричать, – обратился к Лидии резко помолодевший старик. – Я заткну вам рот, не успеете вы и пискнуть, но общаться после этого нам придется совсем другим манером.

Проверять справедливость его бахвальства девушка не стала. Скрывавшийся под личиной глухого деда мужчина действительно выглядел сильным и ловким. Уж точно сильнее ее самой. А значит, в открытую конфронтацию вступать нельзя. Нужно тянуть время и пытаться высмотреть что-то, что сможет ей помочь.

Довольная собственной благоразумностью, Лидия широко распахнула глаза и шепотом спросила:

– Но кто вы такой?

– Актриса из вас, конечно, бездарная, – ухмыльнулся мужчина. Он стащил с затылка седой парик и с липким звуком оторвал бороду и усы, явив взгляду Лидии вполне молодого мужчину с короткими зализанными назад волосами. – Так уж и быть, подыграю. Из жалости, конечно. Иван Сергеевич фон Бек, к вашим услугам. С кем имею честь?

– Шевалдина, Лидия Николаевна, – представилась девушка. То, что ее похититель назвал свое имя, – дурной знак. Так обычно делают, когда не намереваются отпускать жертву. По крайней мере, в тех произведениях, что Лидии довелось читать.

– И зачем вы меня искали, Шевалдина Лидия Николаевна? – насмешливо осведомился фон Бек.

– А я не вас иска...

– Хватит ломать комедию. – Ухмылка фон Бека стала кривой. – Вы искали человека, отправившего сундук из дома напротив. Он перед вами. Поздравляю. Вы довольны своей удачливостью? А теперь отвечайте – зачем вы явились сюда?!

– Я... – сглотнула Лидия. – Я думала, что в сундуке находился покойник. И хотела понять, откуда его перевезли в парк князя Несвицкого.

– Вот видите! – вновь подобрел фон Бек. – Видите, насколько проще говорить правду? Право слово, мне даже немного обидно! Выбрал пустую дачу, оставил указания бросить сундук в безлюдном месте – и все равно вы меня нашли. А раз это удалось вам, то, вполне возможно, догадается кто-то еще. А этого допускать нельзя. Что же нам с вами делать?

– Ну, вы можете оставить меня здесь и сбежать... – неуверенно предложила Лидия.

– Могу, – признал фон Бек. – Только ведь не все еще догадались, что я жив. А если я оставлю в живых вас, то тайне – конец. Нет уж, Лидия Николаевна, такой исход мне не нравится. Придумайте что-нибудь еще.

– Я постараюсь, – пообещала девушка. – А все-таки – зачем вам понадобился весь этот спектакль?

– Эх, а я-то считал вас сообразительной... – делано расстроился Иван. – Ради денег, конечно. Ради чего еще?

– Каких еще денег?

– Больших, Лидия Николаевна, очень больших! Достаточных, чтобы начать новую, безбедную жизнь там, где меня никто бы не узнал!

– И ради этого вы готовы были убить своих друзей? – ужаснулась Лидия.

– Друзей? – фыркнул фон Бек. – Кому нужны такие друзья, что не могут поддержать друга в беде? Что готовы бросить его без средств к существованию? Представляете, они отказали мне! Мне! Сказали, что оставленные отцом долги – это долги чести, а значит, и расплатиться по ним я должен сам! Кинули по тысяче каждый, как подачку! Нет, такие друзья мне не нужны! Но вы не подумайте. Я придумал для них роли не из корысти или злобы, а исключительно из любви к искусству. Более того, никто не должен был пострадать. Если бы Мамаев не потерял сознание раньше времени. Если бы Рыбин не начал паниковать. Если бы Несвицкий заплатил. Видите, сколько всего случилось? Я же не собирался их убивать, поверьте. Посидели бы тихонько здесь, в подвале, а затем я бы всех спас... Жаль, все обернулось иначе. Можно даже сказать, что я здесь ни при чем – это все судьба...

«А ведь он не в себе!» – подумалось Лидии. Действительно, глаза фон Бека лихорадочно блестели, а говорил он с видом актера, произносящего монолог со сцены. Причем казалось, что он пытается убедить в первую очередь себя, а не ее.

– Потерял сознание? – спросила Лидия. – Так вот оно что! Вы подмешали снотворное в шампанское, верно?

– Что ж, вы действительно сообразительная, – кивнул Иван и рассмеялся: – Глядите-ка, даже в таких обстоятельствах я умудряюсь рифмовать. Вот что значит талант! Кутить могу, а ум не пропью!

– Значит, Мамаев выпил шампанского и потерял сознание, а Рыбин это заметил и заподозрил неладное! – воскликнула Лидия. Несмотря на всю опасность ситуации, она не могла совладать с собой – перед ней наконец-то открывалась картина преступления, над которым ломали голову полиция, следователь и Фальк.

– Заподозрил – и принялся чудить, – подтвердил фон Бек. – Времени не было. Буря надвигалась. Пришлось пожертвовать красотой замысла.

Внезапно он достал из-за пояса дотоле скрытый полой армяка револьвер, заставив Лидию вздрогнуть.

– О, нет-нет, не пугайтесь, – взмолился фон Бек. – В вас я стрелять ни в коем случае не собираюсь. Мы же не хотим перебудить всю деревню, правда?

Его улыбка могла бы быть обаятельной в других обстоятельствах. Если бы он не держал Лидию в заложниках. И не чесал с задумчивым видом дулом пистолета короткостриженый висок.

– А что тогда? – поинтересовалась Лидия. – Задушите, как Мамаева?

– Нет, как Мамаева вас задушить не получится, не переживайте, – почему-то поежился фон Бек. – Если честно, я вас вообще убивать не хочу. Мне нравится, как вы держитесь. Для такого требуется смелость. А как мы с вами уже знаем, актриса из вас никудышная. Значит, вы не притворяетесь, не бравируете. Я чувствую в вас родственную душу!

Он положил револьвер на печку. Лидии мучительно хотелось броситься вперед и попытаться завладеть оружием. Но фон Бек полностью заслонил печь собой, и девушка не была настолько оптимистично настроена, чтобы рассчитывать на свои силу и проворство.

– Даже не пытайтесь, – разгадал ее замысел фон Бек. – Не портите мне впечатление от себя, пожалуйста. Давайте поступим вот как: вы немного посидите в подвале, а я вас отпущу, когда мой план...

Договаривать он не стал. Вместо этого фон Бек одним жутким быстрым движением оказался рядом, одной рукой зажал ей рот, другой – схватил горло и повалил на пол.

«Вот дура! – успела подумать Лидия. – Он же просто пытался усыпить мою бдительность, чтобы затем внезапно напасть!»

Сдаваться без боя, однако, она не собиралась. Лидия изо всех сил принялась лупить фон Бека кулачками. Вышло не слишком удачно – его руки были значительно длиннее, а потому дотянуться до лица и туловища девушка просто не могла. Попыталась лягнуть нападавшего ногой, но тот ловко прижал ее к полу коленом. Из последних сил она вцепилась зубами в зажимающую рот ладонь. Иван зарычал, но руку не убрал. Его оскаленное безумное лицо начало исчезать в заволакивающей глаза темноте. Лидия пугающе-отстраненно подумала, как же грустно будет Фальку и Ираиде Дмитриевне, когда...

Грохнул выстрел. Давление на шею и рот мгновенно ослабло. Глаза фон Бека широко распахнулись, а лицо скривилось от боли. Хлопнуло еще раз. И еще. Фон Бек вздрогнул, застонал и завалился набок, давая Лидии возможность вздохнуть. Отчаянно кашляя и пинаясь, она отползла в сторону, пытаясь разглядеть своего спасителя.

У прохода в сени, вцепившись обеими руками в дымящийся револьвер, застыла Алеева с выражением панического ужаса на лице.

– Это он... – прошептала она тоненьким голосом. – Это Жан... Я убила его!

– Вы не убили его, вы спасли меня! – прохрипела Лидия в ответ.

Хорошо же они смотрелись – две молодые женщины в состоянии полной паники разговаривают не своими голосами.

– Я... Я растерялась. Я увидела, как он бросился, и... – продолжала бормотать Алеева.

На крыльце раздался топот – и следом в дом вбежали Фальк и Несвицкий. Завидев лежащую на полу Лидию, Василий Оттович бросился к ней:

– Господи, Лидия, милая моя, любимая! Что с тобой? Ты жива?

Она попыталась что-то ответить, но вместо этого уткнулась ему в грудь и разрыдалась, выпуская весь ужас, что ей пришлось пережить.

– Ольга Ивановна, прошу, отдайте револьвер, – мягко обратился к так и застывшей Алеевой князь. – Возможно, в нем еще остались пули, а мы не хотим, чтобы вы случайно попали в кого-то еще.

Актриса растерянно посмотрела на него, точно пытаясь понять, откуда он здесь взялся. А затем ее руки разжались, выпуская револьвер. Несвицкий ловко поймал его, не дав упасть на пол.

– Василий Оттович, не хочу вас прерывать, но проверьте фон Бека, пожалуйста, – обратился он к доктору.

Фальк нехотя отстранился от Лидии, продолжая нашептывать ей, что все будет хорошо, и коснулся пальцами запястья валяющегося рядом мужчины. Затем бегло осмотрел зрачки.

– Мертв, – заключил он, разглядывая спину фон Бека. – Кажется, одна из пуль попала прямо в сердце.

– М-да, дамы, повезло вам, что револьвер попался мелкокалиберный, – пробормотал Несвицкий. – Иначе бы могли прострелить насквозь и...

Договаривать он не стал, осознав всю неуместность замечания в данных обстоятельствах.

– Я... Не думала об этом... – призналась Алеева.

– Конечно же, – понимающе кивнул Фальк. – Спасибо вам, Ольга Ивановна. Если бы не вы, то я бы...

Он осекся и вновь обнял сидящую на полу Лидию. Обведя взглядом собравшихся, доктор произнес:

– Давайте переместимся отсюда! Пора заканчивать этот чертов спектакль!

Глава двадцать девятая

Вся следующая ночь для Лидии прошла как в тумане. Воспоминания путались. Вот Фальк осматривает ее, хочет убедиться, что фон Бек не нанес непоправимого вреда ее здоровью. Вот она пересказывает произошедшие события прибывшим Новикову и Сидорову. Вот Фальк задает ей странные вопросы. Вот они с Сидоровым исчезают, а Новиков опрашивает Алееву.

– Как вы нашли меня? – слышит Лидия свой голос.

– Вы заинтриговали меня, – отвечает Ольга. – Я рассказала вам про фон Бека – и вы внезапно куда-то побежали. Спустя десять минут вы уже торопились обратно с крайне решительным видом. Я последовала за вами до какой-то хибары. Вы зашли внутрь – и исчезли. Я уж было подумала, что вы решили там заночевать, и собиралась уйти, но любопытство взяло верх. От двери я услышала знакомый голос, потом – грохот и возню, вошла внутрь – и увидела вас... Пистолет на печи. И не раздумывала.

– Я рада, что вы оказались рядом, – бормочет Лидия и засыпает.

Как она оказалась дома – девушка не помнила. Почему-то ей казалось, что ее нежно перенес на руках Фальк. По крайней мере, записку с его почерком она нашла утром на прикроватном столике.

«Как врач я предписываю тебе постельный режим и минимум волнений. Как твой друг я знаю, что ты не простишь меня, если пропустишь финал этой истории. Будем ждать тебя в два часа в яхт-клубе. Ф.»

Естественно, к двум часам пополудни (а если быть точным – то на десять минут позже назначенного срока) Лидия, умывшись, прихорошившись и сменив платье, вошла в зал ресторана при яхт-клубе. Взгляды всех присутствующих обратились к ней, отчего она вновь почувствовала себя актрисой на сцене.

За столами сидели и, видимо, ждали ее сплошь знакомые лица. Фальк, Новиков и Сидоров. Командор Всеволжский и боцман Персиков. Богомольцев-Донской и Гейнц. Чернов и Алеева. Расположившийся отдельно ото всех Несвицкий. Не хватало разве что Осокина – и Лидия невольно ощутила прилив гордости. Бедный Федор чуть не утонул – и до сих пор в больнице с нервным срывом, а она пережила попытку убийства – и вполне неплохо себя чувствует!

– Лидия Николаевна, благодарю, что пришли, – кивнул ей Василий Оттович, как всегда формальный в присутствии посторонних. – Я считаю, что вы, как никто другой из собравшихся, имеете право узнать правду о разыгравшихся в Зеленом луге событиях. Прошу, выбирайте любое место.

Лидия помедлила минуту, а затем солидно заняла отдельный столик, будто уравнивая себя с князем. Фальк едва заметно улыбнулся, увидев это, а затем переглянулся с Новиковым и вышел в центр зала, чтобы его могли видеть все, откашлялся и произнес:

– Итак, господа, я понимаю, что объявление результатов следствия – прерогатива полиции, если не сказать – суда, но дело, с которым мы столкнулись в этот раз, столь запутанно, и в нем спутаны тайны и интересы стольких лиц, что Арсений Устинович милостиво позволил мне собрать вас всех, дабы развеять сомнения и подозрения, которые наверняка вас беспокоят. Я не хочу отнимать у вас больше времени, чем необходимо, поэтому сразу перейду к делу. Человек, стоявший за произошедшими событиями, Иван Сергеевич фон Бек, мертв.

По залу пробежал взволнованный шепот. Лишь Всеволжский и Персиков огляделись с непонимающим видом – это имя ни о чем им не говорило.

– Иван Сергеевич заманил своих друзей на яхту «Ундина», принадлежавшую князю Несвицкому, попытался опоить их, а затем, когда его план сорвался, застрелил Георгия Платоновича Рыбина и похитил Николая Дмитриевича Мамаева. Несмотря на то что буря выбросила судно на берег, он смог перенести бесчувственного Мамаева в заранее подготовленную дачу, которую он снял под личиной пожилого мужчины из Петербурга, и держать его запертым в подполе следующие несколько недель. Затем он подкинул мертвого Николая Дмитриевича в парк Несвицких, а вчера вечером попытался убить Лидию Николаевну Шевалдину, когда она обнаружила его убежище. Бедную девушку спасло от смерти только своевременное вмешательство Ольги Ивановны Алеевой, которой принадлежит моя бесконечная благодарность.

Актриса гордо вскинула голову и обвела собравшихся довольным взглядом. Сидящий рядом с ней Чернов иронично вскричал:

– Браво, Ольга Ивановна, браво!

Его шутливые аплодисменты внезапно поддержали все собравшиеся, включая Лидию. Алеева милостиво приняла их, встав со своего места и поклонившись.

– Постойте, – сказал Всеволжский, когда овации утихли. – Но как быть с человеком, которого видел мой боцман?

– И зачем фон Беку все это понадобилось? – подал голос Богомольцев-Донской.

– Это очень правильные вопросы, – кивнул Фальк. – И, к сожалению, именно здесь простая, в сущности, цепочка событий усложняется. Дело в том, что у Ивана Сергеевича был сообщник. И сейчас он находится в этом зале.

Это заявление произвело куда более заметный эффект. Собравшиеся шумели. Слышались вопросы: «Что?», «Это шутка?», «На что это вы намекаете?».

– Господа, господа, тише, прошу вас, – взмолился Фальк. – Я все объясню. Мне просто требуется немного времени.

Собравшиеся нехотя замолчали, буравя доктора испытующими взглядами.

– Благодарю, – произнес Фальк. – Понимаете, не самое сложное, в общем-то, дело усложнили две вещи. Первая – это наша собственная оплошность, о чем позднее. Вторая – это переплетение тайн и пороков здесь присутствующих, из-за чего следствие регулярно брало ложный след, теряя столь необходимые время и внимание.

– Какие еще тайны? – вспылил Богомольцев-Донской.

– Разные, Сергей Анатольевич, – отозвался доктор. – Но раз уж вы задали вопрос, то и начну я с вас. Благо вы долго оставались одним из главных подозреваемых.

– С какой это стати?

– С такой, что вы скрывали свое настоящее имя. С такой, что при беседе со следователем сделали вид, будто знакомы с фон Беком лишь шапочно, притом что начали театральную карьеру вместе. С такой, что ночью вы тайком покидали охотничий домик для того, чтобы отправиться в яхт-клуб. – Василий Оттович удовлетворенно заметил, что Сергей Анатольевич даже не попытался оспорить это его утверждение, и продолжил: – Зачем столько таинственности? Затем, что вами двигали амбиции. Стремление заявить о себе. Добиться всего самостоятельно.

– К чему вы клоните? – спросил режиссер.

– К тому, что вы не Богомольцев-Донской. Вы происходите из славной фамилии, не имеющей никакого отношения к театру. Ваш отец мечтал о совсем другой карьере для вас, но вы увлеклись сценой. Разругались с родителем. Взяли псевдоним. Начали с низов. Выгрызали себе место под солнцем, сначала в качестве актера, затем – режиссера. Делали все, чтобы создать себе репутацию. Пошли даже на сделку с дьяволом – когда фон Бек был вынужден заняться пошатнувшимися финансами своей семьи, вы заплатили ему за пьесы, выдавая их за свои. Ведь в отличие от него отец не лишил вас содержания, несмотря на ссору. И все это ради того, чтобы однажды оказаться в Зеленом луге. И встретить очень знакомое лицо. Своего отца, ушедшего со службы и ставшего командором яхт-клуба.

– Я... – начал было Богомольцев-Донской, но Всеволжский оборвал его:

– Не надо, сынок. Не отрицай. – Командор посмотрел на Фалька. – Вы правы, Василий Оттович. Но как вы узнали?

– Ну, узнал я от осведомленного источника, скажем так, – слегка неловко признал доктор. – Но догадался чуть раньше, просто сложив все известные мне сведения. Что господин Богомольцев-Донской – это псевдоним. Что происходит он из состоятельной семьи. Вспомнил, что у вас были напряженные отношения с сыном из-за его выбора дальнейшей стези. Далее – Федор Федорович рассказывал Лидии Николаевне, что господин режиссер по какой-то причине нервничал, оказавшись рядом с яхт-клубом, а затем она сама видела, что кто-то под покровом ночи вновь посетил это место. Конечно, это была всего лишь гипотеза, и я бы крайне глупо выглядел, окажись она ложной, но... Мне повезло. Это ведь случайность, не так ли? Ни вы, ни он не знали о нахождении друг друга в Зеленом луге?

– Истинно так, – кивнул Всеволжский. – Я был удивлен, встретив Сережу здесь, когда они с художником пришли искать яхту, чтобы взять за основу для декораций. Вернее, я был вне себя от счастья. Мы оба очень гордые люди и ни за что бы не признали своей неправоты, но оказавшись здесь, снова вместе... Мы смогли отпустить свою вражду.

– Сергей Анатольевич Богомольцев-Донской... То есть, простите, Сергей Михайлович Всеволжский был здесь, с вами, в тот вечер, когда пропала «Ундина», – утвердительно сказал Фальк.

– Да. А в прошлую субботу ночью мы плавали вдоль побережья на моей яхте и беседовали.

– И таким образом, господин режиссер исчезает из числа подозреваемых, – кивнул Фальк. – А дальше обращаем внимание на господина Гейнца. Режиссер не мог раскрыть, что он богат, – это бы вызывало вопросы о его истинном происхождении. Ему нужен был ушлый антрепренер, который возьмет на себя финансовые дела, – и он нашел вас, с радостью отдав бразды правления в ваши руки.

– Не буду скрывать, так оно и было, – согласился Карл Кронидович.

– Только он вам поверил, несмотря на вашу репутацию... гм... жулика, – аккуратно произнес Василий Оттович. – И до определенного момента закрывал глаза на ваши вольности с фондами. Лишь с появлением реального источника дохода, в лице спонсорства князя Несвицкого, господин Всеволжский обратил внимание на махинации с бюджетами. В вечер, когда пропала «Ундина», вас не было в охотничьем домике потому, что вы уехали в Петербург, вносить очередную сумму на свой банковский счет.

– Это клевета! – воскликнул Гейнц.

– А что, вы можете объяснить происхождение этих средств? – поинтересовался Новиков, заставив антрепренера икнуть и замолчать.

– Что подводит нас к господину Чернову, – продолжил Фальк.

– Со мной все просто – я пью, – ухмыльнулся актер.

– Вы пьете, – грустно согласился Фальк. – Настолько, что скоро допьетесь до смерти, если верить моему коллеге, которого вы посещали в вечер пропажи «Ундины».

– У меня... Есть свои причины, – сказал Марк Евгеньевич. – Вам обязательно их озвучивать?

– Нет. Это ваш выбор. Хотя я бы порекомендовал вам его пересмотреть, – сказал Фальк. – Хотя бы ради театра...

– Василий Оттович, простите, ради бога, это вы лихо тут всех именуете, – сказал вдруг Персиков. – Но по всему выходит, что никто не мог их светлость передо мной разыграть, так?

– Так, – подтвердил Фальк. – И здесь мы возвращаемся к нашей оплошности. Видите ли, мы с самого начала были уверены, что человеком, который изображал князя перед тем, как взять «Ундину», был мужчина.

Сказав это, он замолчал. В зале повисло неловкое молчание. А затем как по команде взгляды собравшихся начали медленно обращаться к одному-единственному человеку.

– Вы что, хотите сказать, это была Алеева? – озвучил всеобщие мысли Богомольцев-Донской.

– Именно, – ответил Фальк.

Ольга Ивановна изучала его, словно пыталась понять, шутит доктор или нет. Наконец она рассмеялась.

– Василий Оттович, браво, шутка удалась! Но, боюсь, мы ждем от вас ответа на вопрос, кто на самом деле был сообщником господина фон Бека.

– Никаких шуток, сударыня, – покачал головой Фальк. – Сообщником – а вернее сообщницей – господина фон Бека были вы.

– Какая... интересная теория, – фыркнула Алеева, подбирая слова. – Абсурдная, нелепая, но по-своему интересная. Вы уверены, что вы все-таки врач, а не, скажем, пациент?

– Почему же нелепая? – пропустил финальный выпад мимо ушей Василий Оттович. – Как раз весьма логичная. Поставим себя на место Рыбина и Мамаева. Их друг предлагает им тайком взять яхту господина Несвицкого, да еще и предупреждает, что с ними будет еще один незнакомый мужчина, которого необходимо выдать за князя. Поверить в такое довольно сложно. Но если вместо незнакомого мужчины оказывается очаровательная актриса – то ситуация начинает играть совсем другими красками. Это авантюрно. Азартно. Пикантно. Почему бы и не попробовать?

– Но кто в здравом уме может перепутать Ольгу Ивановну с мужчиной? – воскликнул Всеволжский.

– Думаю, вы обратили внимание, что господа театралы подобных вопросов не задают, – улыбнулся Фальк. – Госпожа Алеева отличается высоким ростом. И ей не впервой играть мужскую роль. Именно это пытался сказать Федор Осокин в присутствии госпожи Шевалдиной, когда вы оборвали его.

«Так вот о чем он спрашивал меня вечером!» – вспомнила Лидия.

– А дальше благодаря актерским талантам Ольге Ивановне не составило труда скопировать походку князя. Подобрать нужную одежду, не дать разглядеть себя вблизи – и можно провести любого. Особенно если это Филимон Кондратьевич.

– Но как же усы? – не унимался Всеволжский.

– Очень важное замечание, – поддержал его Фальк. – Если вы помните, на брошенной яхте мы с Александром Петровичем нашли мокрый кусочек шерсти. Его предназначение оставалось загадкой, пока я не понял, что это были театральные усы.

– Замечательно! – улыбнулась Алеева. – Итак, по-вашему, я стала сообщницей фон Бека, переоделась мужчиной и поучаствовала в похищении и убийстве двух человек. Так может, вы потрудитесь объяснить, зачем мне это?

– О, мотив у вас был, причем весьма серьезный! – обратился к ней Василий Оттович. – Он всегда был на виду, но разглядеть его я смог только тогда, когда Константин Михайлович сказал, что у погибшего в Николаевском пансионе Макара Тихонова не было братьев. Очень специфический выбор слов. Так и хочется спросить – а были ли у него сестры?

Алеева чуть поджала губы и склонила голову набок, продолжая рассматривать Фалька. Доктор же обратил свое внимание на аудиторию и продолжил:

– Как и в случае «Богомольцева-Донского», Алеева – не настоящая фамилия. В этом нет ничего необычного. Для актрисы взять звучный псевдоним в порядке вещей. Вот только на самом деле ее фамилия – Тихонова. Ее брат более десяти лет назад погиб в результате дурного розыгрыша, за который никто из виновников не понес наказания. А их фамилии мы знаем очень хорошо. Фон Бек. Мамаев. Рыбин. И Несвицкий, который не принимал участия в розыгрыше, но защитил своих школьных друзей. У Ольги Ивановны были все основания желать им смерти.

– Я даже не знала о том, что эти люди как-то связаны с моим братом, – покачала головой Алеева.

– О, я думаю, что знали, – сказал Фальк. – Специально вы встретились с фон Беком или это судьба сыграла с вами жестокую шутку – мне неизвестно. Но встреча состоялась. В любительской труппе, где вы познакомились с Иваном Сергеевичем, Богомольцевым-Донским и другими. Более того – вас с фон Беком даже связал роман, в ходе которого он раскрыл вам свою тайну. Более того, уже тогда вы стали его помощницей – и у нас есть этому доказательства, о которых позднее... Возможно, поэтому, когда Иван Сергеевич остался без средств к существованию и получил приглашение присоединиться к Несвицкому, Мамаеву и Рыбину, которые собирались вместе впервые за много лет, он оказался столь восприимчивым к вашему предложению. Вспомнить былое. Инсценировать похищение и шантажировать князя, угрожая его репутации. Но для этого сам фон Бек тоже должен был исчезнуть, иначе бы он сразу же оказался подозреваемым. Значит, кто-то должен был находиться рядом. Следить за Несвицким. Незаметно передавать ему требования шантажиста. Кто может это сделать? Например, актриса, живущая в охотничьем домике вместе с театральной труппой, которую фон Бек уговорил князя поддержать и перевезти в Зеленый луг. Первоначальный план чуть было не проваливается – яхта попадает в бурю, а Рыбин, заподозривший неладное, убит и падает за борт. Но вам все-таки удается вернуться к берегу, похитить Мамаева и, под покровом ночи и урагана, спрятать его в предусмотрительно снятой даче. Все готово для шантажа! Тайна в прошлом, похищенные друзья в настоящем, и, как стимул, заранее написанная пьеса, которая подстегнет Несвицкого, если он откажется платить. Не хватает лишь одного – записки с требованиями. Только фон Беку невдомек, что записки не будет. Ваша цель – не получить деньги, а выставить князя виновным как в событиях в пансионе, так и в гибели друзей. Вы говорите сообщнику, что первая угроза не возымела действия. Затем театр ставит спектакль, призванный доказать Несвицкому серьезность ваших намерений и бросить на него подозрение. «Это точно заставит его заплатить», – думает фон Бек. Но Константин Михайлович понятия не имеет, что от него хотят денег. И тогда вы говорите фон Беку, что нужна еще одна жертва. Такая, что он не отвертится и будет вынужден отдать любые деньги. Как итог – Мамаев убит, а его тело подброшено в парк Несвицких в разгар праздника, когда на него обязательно кто-нибудь наткнется. Но теперь уже нарушен ваш план – весть о найденном покойнике не разлетается. Вы понимаете, что следствие догадывается о невиновности Константина Михайловича. И вам срочно необходимо обрубить концы, ведущие к вам. Например, утопить несчастного Федора Осокина. Или рассказать Лидии о том, что вы видели фон Бека живым. Остается лишь успеть убить его раньше, чем полиция найдет убежище. И вновь ваш план нарушен – Лидия натыкается на Ивана Сергеевича самостоятельно.

Фальк замолчал, переводя дыхание.

– Я действительно безмерно благодарен вам, Ольга Ивановна, – наконец сказал он. – Вы могли промедлить. Обеспечить фон Беку еще одно убийство, от которого он не отвертится. Но предпочли действовать. Не знаю, сделали вы это из жалости к Лидии или сочли, что такой исход убережет вас от подозрений, выставив исключительно в героическом свете. Но это неважно. Вы спасли Лидию Николаевну – и для меня это главное.

– Буду считать, что вы у меня в долгу, Василий Оттович, – слегка поклонилась Алеева. – Скажите, у вас есть доказательства, дабы подтвердить хоть одно из заявлений, которые вы сделали с таким жаром?

– Увы, – развел руками доктор. – Это лишь домыслы.

– Тогда – браво, хвалю за изобретательность и актерское мастерство, но прошу простить, если я не хочу слушать дальше ваши голословные обвинения, – процедила Ольга Ивановна и попыталась встать, однако Сидоров в момент оказался рядом с ней и вежливо, но твердо положил ей руку на плечо.

– Василий Оттович действительно поделился своими умозаключениями, – поднялся со своего места Арсений Устинович. Фальк вежливо склонил голову и уступил ему импровизированную сцену, заняв место рядом с Лидией. Она заметила, как стекает по виску доктора струйка пота и как дрожат от напряжения его руки. Все-таки Фальк не был настолько железным, насколько мог показаться. Лидия нежно накрыла его ладонь своей. Фальк бросил на нее быстрый взгляд и едва заметно улыбнулся.

– Дальше мы переходим от догадок к фактам и доказательствам, – продолжал тем временем Новиков. – Для начала скажите, пожалуйста, Ольга Ивановна, до того, как стать актрисой, какую профессию вы планировали выбрать?

– А какое это имеет отношение к делу? – осведомилась актриса.

– Наипрямейшее, Ольга Ивановна, наипрямейшее, – упорствовал Новиков.

– Поверьте, я бы нашла себя в жизни, – фыркнула Алеева.

– О, не сомневаюсь! Возможно, даже решили бы обучиться чему-то сравнительно редкому, но полезному, особенно в столь чиновном городе, как Петербург?

– Арсений Устинович, право слово, к чему вы клоните? – возмутился режиссер. – Это действительно издевательство над дамой какое-то! С какой целью вы задаете эти вопросы?

– Дактилографистка! – вырвалось у Лидии. – Она сказала мне, что быть актрисой лучше, чем дактилографисткой!

– Интересное замечание, – довольно улыбнулся Арсений Устинович. – Явно из личного опыта. Возможно потому, что госпожа Алеева, под своей настоящей фамилией, конечно, обучалась на курсах при Императорском женском патриотическом обществе. Крайне человеколюбивая инициатива, кстати. Четыре рубля – тридцать уроков. Десять рублей – семьдесят пять. Достаточно, чтобы научиться печатать самые разные вещи. Например, договора. Или тексты пьес. Так уж совпало, что следы оттисков, оставляемые одной из машинок в тамошнем классе, «Ремингтоном», если быть точным, совпадают с документами, которые фон Бек направлял господину Богомольцеву-Донскому. А значит, на момент сочинения пьесы «Старые друзья» и разработки плана похищения вы состояли в близких отношениях с Иваном Сергеевичем.

– Раз уж вы столько выяснили о курсах, то, должно быть, представляете, сколько барышень там учились в интересующий вас период, – невозмутимо заметила Ольга Ивановна. – Эти документы мог напечатать кто угодно.

– Да, такая возможность существует, – признал Новиков. – Конечно, с фон Беком были знакомы именно вы, да и в разыгравшейся в Зеленом луге драме не принимали участие другие курсистки, но, допустим, вы правы. Что ж, придется выбрать нечто более существенное. Например... Скажите, пожалуйста, где ваше ожерелье?

– Ожерелье? – удивленно вскинула брови Алеева. – Какое? У меня их много.

– Жемчужное, – подсказал следователь. – То, что, судя по фотографии в вашей комнате, досталось вам от безвременно почившей от горя матушки. Вы же носили его, практически не снимая, до недавнего времени.

– Должно быть, в шкатулке с драгоценностями, которую вы не могли не заметить, если уж рылись в моих вещах, – ответила Ольга Ивановна.

– Это оно? – спросил Арсений Устинович, извлекая из кармана ожерелье, которое Лидия столько раз видела на Алеевой.

– Полагаю, что да, – ответила актриса.

– Замечательно. А теперь, если позволите, мы взглянем на застежку... – Он театрально замер. – Надо же, какая жалость, она сломана и два кончика ожерелья просто связаны между собой. Честное слово, мы здесь ни при чем.

– Простите, если не стану верить вам на слово, – сухо заметила Алеева.

– Конечно, тем более что факт обнаружения ожерелья был должным образом зафиксирован протоколом. Надежнее, конечно, было бы сделать это фотографией, но... Кстати, о фотографии! – Следом Новиков достал уже знакомый Лидии снимок из своего кожаного портфеля и передал его Богомольцеву-Донскому. – Сергей... гм... Михайлович, можете сосчитать, сколько жемчужин вы видите на этой фотографии?

– Секундочку, – попросил режиссер, вглядываясь в карточку. – Кажется... Не могу быть уверен в этом, но... Сорок?

– Благодарю, я тоже пришел к этому выводу, – сказал Арсений Устинович, забирая фотографию. – А теперь взглянем на само ожерелье... Одна... Две... Три... Избавлю вас от пересчета каждой. Их здесь ровно тридцать девять. Ольга Ивановна, вы можете объяснить это несоответствие?

– Одна, должно быть, потерялась где-то, – ровным тоном ответила Алеева.

– Но где... – задумчиво произнес Новиков. – Возможно, в подвале дома, где скрывался фон Бек? Где держали господина Мамаева? Где господин Мамаев был задушен этим самым ожерельем, застежка которого сломалась и часть жемчужин рассыпалась по полу?

– Доказательства, Арсений Устинович, доказательства, – зевнула Алеева.

– Конечно же, Ольга Ивановна! – улыбнулся следователь и извлек из портфеля конверт. – Внутри лежит одна-единственная жемчужина. Та, которую вы не заметили и не подобрали. Идеально подходящая к остальным бусинам на ожерелье. Они к тому же поразительно совпадают со следами на шее господина Мамаева, который был задушен в ночь с субботы на воскресенье, когда вы покинули охотничий домик якобы для того, чтобы отправиться в Петербург. Думаю, это уже можно считать доказательством? Что там обычно требуется для обвинения помимо улик, Александр Петрович?

– Свидетельские показания, – отрапортовал Сидоров, так и застывший за спиной у актрисы.

– Да, конечно, совсем запамятовал! – хлопнул себя по лбу Новиков. – Свидетели. Например, Прасковья Егоровна, которая помнит, что накладные усы у нее позаимствовал Федор Осокин. Или сам Федор Осокин – бедный, несчастный юноша, которого вы влюбили в себя и заставили служить практически беспрекословно. Поверьте, он хранил верность вам до последнего. Однако когда он понял, что вы убили двух человек и попытались расправиться с ним, Федор Федорович сдался. Сказал, что видел, как вы, воспользовавшись невнимательностью Чернова, перевернули лодку. Сказал, что передал накладные усы вам. Вспомнил, как во время вечера в парке вы отлучились, а потом вернулись и попросили его донести в охотничий домик сундук, который гадкий извозчик почему-то бросил прямо на дороге. Пустой сундук, заметьте. По крайней мере, ему так показалось по весу и звуку. Возможно, потому, что вы уже извлекли из него тело, протащили от дороги до парка и бросили там же, где оставили заранее украденный крокетный молоток князя, которым ударили по голове уже мертвого Мамаева? Александр Петрович, поправьте меня, пожалуйста, но, кажется, у нас есть достаточно оснований для того, чтобы арестовать Ольгу Ивановну?

– Полагаю, что да, – отозвался урядник.

Алеева, сохраняя идеальную осанку, поднялась со своего места и протянула Сидорову свои руки, гордо вскинула голову и произнесла, будто играя на сцене:

– Что ж... Вот и финита ля комедия... Где там ваши кандалы?

Глава тридцатая

– Фальк, скажи мне, пожалуйста, ты же сможешь свидетельствовать в ее пользу на суде? – спросила Лидия, когда они покинули яхт-клуб.

– Я не уверен, понадобятся ли мои свидетельства, кроме как в качестве врача, – ответил Василий Оттович. – Согласись, будет довольно странно, если я скажу что-то вроде: «На шее покойного я обнаружил следы, совпадающие с жемчужным ожерельем обвиняемой, но прошу обратить внимание, что свою третью жертву она застрелила, спасая невиновного человека»...

– Ты нудный, – заметила Лидия.

– И брюзгливый, – согласился Фальк.

– А кстати, что имел в виду Чернов, когда говорил, что у него есть причины пить? Я, кажется, поняла мотивы всех присутствующих, кроме него.

– У него погибли на пожаре жена и сын несколько лет назад, – грустно ответил доктор. – Сейчас сын был бы примерно в возрасте Федора Осокина. Возможно, поэтому он и поддерживал так художника.

– Бедняга, – протянула Лидия. – Это же каких душевных сил требовала от него постоянная жизнерадостность...

– Значительных. Оттого и тяга к спиртному. Когда мы с Несвицким приплыли в усадьбу, Новиков как раз собирался его задержать. У Марка Евгеньевича действительно не было алиби – он потерял сознание на полчаса или даже больше. Сдается мне, что и здесь не обошлось без Ольги Ивановны, но, опять же, полагать – одно, а доказать – совсем другое.

– А как вы нашли меня?

– Ох, мне страшно вспоминать, – признался Фальк. – На яхте я понял, что убийцей может быть только Алеева. Когда мы не нашли ее в охотничьем домике, то взяли Новикова и Сидорова и поехали на автомобиле князя в клинику. Там выяснилось, что вы с ней ушли около часа назад. Я боялся, что она раскрыла тебя и планирует отвести в убежище фон Бека...

– А я в результате сунулась туда самостоятельно... – нервно хихикнула Лидия.

– Об этом мы еще поговорим! – пообещал Фальк. – Александр Петрович с Новиковым отправились обходить пустые дачи. Мы с князем заглянули сначала к тебе, а потом навестили Клотильду Генриховну, которая передала твою записку. Я вспомнил про то, как мы обсуждали фальшивую бороду, и понял, что фон Бек может прятаться не на пустой даче, а снимать ее официально, просто в стариковском гриме. А дальше нам оставалось только бежать...

– То есть даже если бы Алеева не застрелила фон Бека, вы бы все равно меня спасли? – спросила Лидия.

– Надеюсь, – с тяжелым вздохом признал Фальк. – Но от мысли, что мы могли опоздать хотя бы на секунду, меня до сих пор бьет дрожь.

Лидия на это ничего не сказала, только еще плотнее обняла его за руку и прижалась щекой.

– А насчет постельного режима я не шутил! – строго сказал Василий Оттович, пытаясь скрыть свою неловкость. – Теперь, когда ты знаешь, чем все закончилось, тебе необходим отдых. Причем длительный.

– Знаешь, я настолько устала, что даже не планирую с тобой спорить, – признала Лидия.

Подойдя к даче, они увидели остановившиеся перед ней телеги ломовых извозчиков и грузчиков, сосредоточенно таскающих мебель. На крыльце с видом генерала возвышалась худая и грозная Ираида Дмитриевна. Завидев приближающуюся дочь под руку с Фальком, она скупо улыбнулась и обратилась к Лидии, полностью проигнорировав доктора:

– Итак, ты не передумала?

– Здравствуй, мама, я тоже очень рада тебя видеть! – вместо ответа объявила Лидия. – Тут столько всего произошло с твоего отъезда, что ты не поверишь. Но, кажется, тебе не слишком это интересно...

– Ты можешь рассказать мне все по дороге, – объявила Ираида Дмитриевна. – Наш дом в Сестрорецке привели в порядок, а потому мы можем возвращаться туда и не ехать в Петербург. Надеюсь, там тебе будет комфортнее.

Лидия бросила неуверенный взгляд на Фалька. Уезжать ей не хотелось, но перспектива окончательно рассориться с матерью тоже не прельщала.

Василий Оттович же застыл на месте. На него вновь нахлынули все страхи и сомнения, терзавшие его весь прошедший месяц. Готов ли он? Готова ли Лидия? Оправданы ли страхи Ираиды Дмитриевны? Правильно ли он поступает? А что, если он сейчас отпустит ее – и никогда больше не увидит?

Закруженный хороводом этих мыслей, Фальк услышал со стороны свой голос, прозвучавший как будто без его участия:

– Ираида Дмитриевна, я бы хотел просить руки вашей дочери. Если Лидия, конечно, будет согласна.

Наступила полная тишина. Голова расчистилась от всего шума, что донимал его еще мгновение назад. Фальк просто стоял и смотрел на двух женщин. Как улыбка расцветает на лице Лидии. Как вытягиваются в узкую черточку губы Ираиды Дмитриевны.

– Фальк, ты, конечно, ужасный зануда, но ты же и единственный человек, с которым мне никогда не бывает скучно! – радостно объявила Лидия. – Конечно, я согласна!

Ираида Дмитриевна продолжала молчать. Лишь желваки играли на ее лице, отчего казалось, что она вновь готова взорваться.

– Я знаю, что я вам не нравлюсь, – произнес Фальк, глядя ей в глаза. – Знаю, вы считаете, что я не смогу обеспечить вашей дочери достойную жизнь. Но, во‐первых, вы не правы. И я готов свернуть горы, чтобы Лидия никогда и ни в чем не нуждалась. А во‐вторых, я обещаю главное – что со мной ваша дочь будет счастлива. И никто не будет любить ее и заботиться о ней так, как я.

– Мама, пожалуйста, – взмолилась Лидия.

Губы Ираиды Дмитриевны задрожали. Все ее тело напряглось, будто одеревенев. Она сощурилась и медленно процедила:

– Вот, значит, что вы решили... Что ж, послушайте и мой ответ. Ни-ког-да. Не видать вам, Василий Оттович, моего благословения. Можете умолять. Обещать что угодно. Лидия за вас не выйдет ни-ког-да! ^[20]

Она повернулась к дочери:

– А что до тебя... Я молю Бога, чтобы ты образумилась. И я верю, что так и будет. Надеюсь лишь, что это произойдет рано, а не поздно. А до тех пор не видать тебе от меня ничего. Ни копейки. Ни подачки. Ни крова. Ступай себе и наслаждайся жизнью, которую сама выбрала!

Василий Оттович и Лидия стояли будто громом пораженные. Фальк ожидал многого, но не такой откровенной, кипящей через край, ядовитой злобы. Он готов был поверить, что материнская любовь принимает странные, подчас – страшные формы. Но сейчас в стоящей перед ним женщине он не видел ни любви, ни заботы, ни сочувствия. Лишь желание обладать и ломать волю любого человека, осмелившегося ей перечить.

Доктор неуверенно перевел взгляд на Лидию. Девушка стояла и молча взирала на мать. Василию Оттовичу было даже жутко представить, какие мысли сейчас проносятся в ее голове. Если ему тяжело после слов Ираиды Дмитриевны, то что и говорить о ее дочери...

Лидия медленно повернулась к нему. Доктор ожидал чего угодно – в первую очередь слез, конечно, – но увидел лишь солнечную и жизнерадостную улыбку, в которую так успел влюбиться.

– Фальк, скажи мне, насколько сильно будут попраны твои моральные устои, если я перееду к тебе до свадьбы? – поинтересовалась Лидия. – Сможешь ты пережить такое коварство и вызов обществу?

– Переживу, – признал Василий Оттович, а затем, поразмыслив, добавил: – И даже буду немножечко счастлив. Пойдем, Клотильда Генриховна сделает нам чаю.

Они развернулись и направились в сторону его дома, оставив Ираиду Дмитриевну источать злобу им вслед.

– Фальк? – тихо обратилась к нему Лидия, когда они отошли на достаточное расстояние.

– Что, дорогая? – спросил доктор, радуясь тому, как приятно звучит это обращение.

– Мы с тобой, конечно, ушли очень красиво, но у меня ведь все вещи остались на даче, – призналась Лидия. – И нам надо как-то их оттуда забрать. Желательно не самым позорным образом...

– М-да, нетривиальная задачка, – признал Фальк. – Быть может...

Договорить ему не дала метнувшаяся наперерез взволнованная дама, в которой доктор узнал мадам Вдовину – невнимательную матушку непоседливых детей. За ней шествовал невозмутимый господин, явно недавно приехавший из города и надеявшийся отдохнуть. Очевидно, муж.

– Василий Оттович, какое счастье, что я вас нашла! – воскликнула женщина. – Вы должны мне помочь!

– Что случилось?! – с замиранием сердца спросил Фальк.

– Мой сын – Левушка, вы его знаете... – сбивчиво затараторила Вдовина. – Понимаете, у нас на даче есть лестница, с такими перилами... И Леве всегда было интересно...

– Интересно что? – уточнил доктор, уже догадываясь, к чему она клонит.

– Пройдет ли между ними его голова! – взвыла Вдовина. – И сегодня он решил проверить!

Тут ей не хватило воздуха, и она зашлась громкими всхлипами.

– Не буду томить вас неизвестностью, – флегматично продолжил за нее супруг. – Голова прошла. В одну сторону.

Василий Оттович молча возвел глаза к небесам, вопрошая, за что ему все это.

* * *

Как ни странно, застрявшее новиковское чадо было извлечено без ущерба для здоровья и дачного имущества, а новых покойников тем летом в Зеленом луге не появилось. Князь Несвицкий, несмотря на произошедшие экстраординарные события, сдержал свое слово, полностью профинансировав летний сезон театра. И хотя без Алеевой приходилось сложно, Богомольцев-Донской все-таки сумел провести его до конца. Он поставил «Как важно быть серьезным» Оскара Уайльда, «Ни за что бы вы этого не сказали» Бернарда Шоу, развлекал публику пантомимами, а в августе, когда окончательно поправился Осокин, вернувшийся к работе над декорациями, воплотил в жизнь свой magnum opus со спектаклем на берегу. Публика была очарована, хотя и ничего не поняла. Лидия отыграла во всех спектаклях, однако к концу сезона все же пришла к выводу, что актерство – это не для нее (к вящей радости Фалька, который был вынужден присутствовать на каждом представлении). В последний день лета труппа вышла на прощальный поклон перед уже значительно поредевшей публикой, а режиссер клятвенно пообещал вернуться в следующем году. Однако человек предполагает, а Господь – располагает, и под влиянием жизненных обстоятельств сбыться этим планам так и не было суждено.

Спустя много лет, вспоминая эту историю, Фальк уже знал, как обернулась судьба главных действующих лиц.

Сергей Анатольевич Богомольцев-Донской (он же – Сергей Михайлович Всеволжский) продолжил режиссерскую карьеру, однако добиться успеха так и не смог, затерявшись в тени таких гигантов, как Станиславский, Немирович-Данченко или Мейерхольд. Его отец, командор яхт-клуба Михаил Всеволодович Всеволжский, умер до революции и не застал упадка своего детища. Зато Сергей Михайлович регулярно навещал его в Зеленом луге.

Следы Карла Кронидовича Гейнца потерялись еще до 1914 года – отставленный режиссером после того летнего сезона, он скитался от труппы к труппе, но его репутация мошенника в какой-то момент оставила его без клиентов.

Федор Федорович Осокин все-таки стал успешным художником и архитектором, продолжив строить дома сначала в Петербурге, а затем в Выборге. Его жену, кстати, звали Зинаида.

Марк Евгеньевич Чернов продолжил пить, но смог-таки обмануть прогнозы врачей и прожил еще десяток лет, полностью отдав их театру, а также успел поучаствовать в съемках нескольких фильмов.

Процесс над Ольгой Ивановной Алеевой (Тихоновой) вызвал бурный ажиотаж в Петербурге осенью 1908 года. Несмотря на выдающиеся усилия адвоката, суд приговорил ее к каторге. Отбыла ли она полный срок или нет – неизвестно. Однако Фальк, уже будучи в эмиграции, мельком слышал о таинственной актрисе лет пятидесяти, блиставшей на сцене театра в русском Харбине. Имени ее он специально узнавать не стал.

Что же до Фалька и Лидии, то свадьбу они все-таки сыграли менее года спустя, а потом отправились в путешествие. Однако это уже совсем другая история, о которой стоит рассказать отдельно. Ведь, учитывая их умение притягивать неприятности, без очередного расследования там, конечно же, не обошлось...