Сью Берк

Интерференция

Sue Burke

INTERFERENCE

Copyright © 2019 by Sue Burke

© Т. Черезова, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление.

Дизайн Е. Куликовой

* * *

1

Карола – Земной год 2303-й

Несмотря на все опасности этого леса с его осыпающимися руинами, красота опять меня притянула... в последний раз. Старые стены превратились в скалы и ущелья, густо покрытые растительностью. Птицы пели друг другу. Ветер пах дикими цветами, пробивающимися сквозь весеннюю почву. И здесь тем вечером я планировала навредить Шани.

Я дожидалась ее, сидя на мшистой кирпичной стене перед тем, что когда-то было величественным зданием. Камни входной колоннады лежали у меня за спиной среди нарциссов и побегов, а на бывшей улице цветы росли между черными обломками асфальта, перемежающимися дырами в тех местах, где провалились туннели. На моей визуальной накладке они были подкрашены красным в знак опасности.

Моргнув, я отключила накладку. Шани все еще не появилась: она должна была прийти с остальными членами рабочей группы, пройдя от старой главной дороги по тропе, огибавшей опасные места. Неестественный ландшафт мерцал в вечернем свете. Шорох мягкой молодой листвы заглушал звуки университета и его нескончаемых раскопок и реставраций. В километре? В другой эпохе.

Она напевала на ходу с непринужденным вибрато на высоких нотах – с вокальной улыбкой. У нее были все основания чувствовать себя счастливой. Я оценила слова, обозначила свое местоположение и скрыла свои планы: мои публичные мысли и личные мысли отстояли друг от друга, словно континенты, различались, словно настоящее и воспоминания о прошлом.

У меня была единственная истинная мысль: я всегда буду тебя помнить.

Ее мысли были отражением моих: она показалась на тропе и растянула в улыбке широкий рот, созданный для радости. Она пела: «Говорим на прощанье мы с Каролой: до свиданья!..»

Она балансировала между смехом и слезами. Я встала, когда они подошли: кто-то чтобы попрощаться, кто-то – обсудить планы. Я тоже буду улыбаться и плакать с ней: мы раскинули руки и обнялись, две молодые женщины. Если бы я могла смотреть ее глазами, то что я увидела бы во мне? Но смотреть было не время.

Она не увидит это место таким, какое оно на самом деле. Я об этом позабочусь. Как и все остальные с их радостями и огорчениями, я обняла ее и заплакала. Опять.

* * *

Чуть раньше, утром, больше ста душ собрались в своих лучших официальных нарядах в зале, где высокий свод был расписан ангелочками и аллегориями. Нас окружали стены из дерева и мрамора, покрытые чудесной резьбой. Сокровища правительственного комплекса Старого Вашингтона Ди Си были восстановлены и предназначены для научных собраний высшего класса – таких, как наше. Вскоре мы будем исследовать живое прошлое. Мы посетим Колонию Мира, если та еще сохранилась в половине светового века от нас. Планета Мир вращалась вокруг звезды, которую едва удавалось различить невооруженным глазом сразу после захода солнца на западе нашего весеннего небосклона.

Вернее, только тридцать из нас отправятся туда – но кто именно?

– Оказаться в рабочей группе – это уже высокая честь, – заявил наш председатель тоном, подобным топору, словно нечто, высказанное с достаточной силой, может клином вскрыть истину. Он стоял на подиуме рядом с официальным роботом-свидетелем – гладкой черной записывающей спиралью со складчатой белой антенной, имитирующей воротник древнего судьи-человека.

На место лингвиста претендовало трое из нас. Мы с Шани знали, что третий кандидат откажется: дети уговорили его остаться на Земле и помогать растить внуков. Оставались мы, сидящие рядом. Я крутила кольцо на пальце и ждала. Косые лучи солнца лились в величественные окна.

– Те, кто полетит, должны будут пожертвовать многим ради приобретения знаний, – продолжал рубить председатель. – Но для подготовки к их отлету нужны будут усилия всей рабочей группы.

Мы с Шани подтвердили свои убеждения накануне вечером. Мы обе равно заслужили право лететь и были одинаково решительно настроены.

– Сейчас, – сказал он, – когда мы столько потеряли за прошедшие века, мы знаем ценность жизни и надежд и готовы рисковать собой, дабы снова объединить все ветви человечества. И сейчас я обнародую имена выбранных.

Он махнул рукой роботу. Имена пришли нам в головы. Мы читали молча. Шани отправится с экспедицией, я стану дублером. Мы вскочили и обнялись со слезами радости и разочарования. Мы обе знали, что отреагируем именно так, и якобы взаимно примирились в своем соперничестве. Однако от этого полета зависела моя жизнь. Она об этом не знала – потому что никто не знал.

* * *

Вечером накануне объявления мы отмечали День Н. В. А. – память о Великой Потере. Когда-то я, как и все дети, обожала этот праздник, заигрывая с поддельным страхом, а сейчас это стало невыразимой насмешкой. Но разве я могла не принять в нем участия так, чтобы не дать понять, что я – мишень?

У себя в комнате я облеклась в белую накидку – традиционный костюм призрака, который неизменно вынимала первого апреля. Она закрывала мое лицо, не оставляя даже прорези для глаз, символизируя то, что в смерти мы все одинаковы, безлики. Я установила визуальную накладку повыше, чтобы видеть лучше, чем могла бы своими глазами.

Рабочая группа Мира организовала свой праздник – скромное повторение первого всемирного праздника Земли, который проходил повсюду первого апреля при местном заходе солнца. Мы организовали наше празднование на перекрестке у края восстановленного городского района: по одну сторону были наши спальные корпуса, а по другую – рухнувшие здания. Стальные остовы-руины поднимались выше диких деревьев, выросших среди них, а стекло, в которое они когда-то облекались, теперь сверкало среди зеленого подроста.

На нашей стороне перекрестка приземистые вишневые деревья с бледно-розовыми цветами украшали промежутки между новыми строениями, сияющими самодостаточным светом. Закат подкрасил наши белые костюмы тем же оттенком, что у цветущих деревьев.

Если бы призраки существовали, они были бы здесь, в этом городе, на этой оживленной улице – одной из бесчисленных улиц, опустошенных сто пятьдесят лет назад страшным мором. Однако мертвые остаются мертвыми – не считая творца Великой Потери, Н. В. А., которой предназначили вечное наказание. Людям – некоторым людям – нравится наблюдать, как она страдает.

Груда сушняка, набранного в лесистых развалинах, высилась в центре перекрестка. Мне хотелось провести на этом жестоком ритуале как можно меньше времени, хотя присутствие предписывалось законом, и я выжидала, пока меня наконец не позвала Шани. Она сказала, что я пропускаю все веселье. А она была слишком добра и заботлива, чтобы это допустить: моя лучшая подруга, первая в моей жизни лучшая подруга. Я задержалась у двери, ища ее взглядом. Я еще раз попробую отговорить ее от полета.

Почти двести человек собрались на празднование: члены рабочей группы, вспомогательный персонал и их семьи. Дети бегали и радостно визжали: некоторые были в костюмах призраков, но большинство изображали симпатичных зверушек. Почти все взрослые были такими же белыми призраками, как и я, но тут и там оказалось с полдюжины красных – даже двое мужчин, и я побагровела от подобного неуважения. Антропологам следовало быть умнее. Красные призраки изображали Н. В. А., но она была одна. И на празднике должна была присутствовать только одна.

Члены рабочей группы объединились по профессиональному признаку вокруг столов с закусками и напитками, установленных на поросшем травой и разбитом тротуаре. Пилоты и инженеры, у которых энергия всегда преобладала над интроспекцией, танцевали и пели под музыку, к которой я не сочла нужным подключиться.

Шани стояла среди биологов на дальней стороне перекрестка. Она услышала, что я ее ищу, и снова меня окликнула. Я стала пробираться туда, лавируя между празднующими. По пути мне попалась группа наряженных животными детей, окруживших красного призрака. Мальчик-котенок шипел на него, пара девочек-щенков его облаивала, а птица каркала, верещала и хихикала.

Призрак воздел руки.

– Я до вас доберусь! – пропищал мужчина фальцетом. – Я всех вас поубиваю! Вам не убежать! Ха-ха-ха!

– Ты только людей убиваешь, – ответила одна из щенят, шагнув вперед.

– А на этот раз я буду убивать и животных! Животных! Вас!

Дети с визгом убежали. Для них этот ритуал был просто про страшное существо, и я, как и все взрослые, узнала об истинном ужасе уже потом – для ребенка он был непостижим. Н. В. А. отравила продукты, которые распределяла ее корпорация, и убила пять миллиардов человек – всех жителей обеих Америк и до половины населения остальных континентов. Она сделала это преднамеренно, и даже сама ела отравленную пищу, и умерла до того, как катастрофа стала ясна. Она была чистым, смертоносным злом – и слишком трусливой, чтобы предстать перед правосудием. Или так нам рассказывали. Споры были под запретом.

Я миновала группу астрономов. Многие с потерянным видом получали какую-то передаваемую информацию и оживленно ее обсуждали. Те немногие, кто замечал происходящее вокруг, меня поприветствовали, и я ответила тем же.

– Удачи завтра!

Голоса у всех были напряженные. Когда я подошла к Шани, она обняла меня за плечи.

– Мы упражняемся в глобальском. Поможешь?

Мы знали, что колонисты Мира говорили на классическом английском. Если они выжили и оставили потомство и если мы собираемся с ними общаться, нам надо свободно на нем говорить. Это – обязанность лингвиста. Остальные члены рабочей группы должны были выучить упрощенный глобальский английский, что уже было непросто и к тому же звучало глупо.

– Могу, – сказала я на глобальском. – Мне и классический английский нравится. Я выучила его для работы, и теперь я его люблю, хотя его мало кто понимает.

Биологи обсуждали предложение по созданию новых колоний в Америках, несмотря на то, как это отразится на экологии, которой была предоставлена возможность оставаться максимально дикой.

– Все, кто отправятся на Мир, – напомнила я, – решения не узнают.

Мне хотелось увести разговор в нужную сторону, чтобы отговорить Шани. Молодой человек по имени Мерло засмеялся:

– Но мы его узнаем, когда вернемся. Мы увидим результаты.

– Ты не полетишь, – сказала ему какая-то женщина. – Ты не умеешь проводить определение видов. Я в рабочей группе нужнее.

– Могу пересчитать зубы у муравьев не хуже тебя.

Все засмеялись. Это была дежурная шутка, пусть даже Мерло был ботаником и считал лепестки.

– Но как же ваши родные? – спросила я.

– У моих родителей зубы в порядке, – заявил Мерло.

– У тебя появились сомнения? – сказала Шани. Ее объятие стало чуть крепче – приятное тепло у меня на плечах. – Я знаю, как ты любишь родных – мы все любим наших родных, – но твои близкие будут рады за тебя. Мои считают, что ничего лучше для меня и быть не может.

Ее семья гордилась своими исследованиями.

Я глубоко вздохнула. На глобальском формулировать сложные мысли трудно.

– Не тревожься, – продолжила она. – Я знаю, что экспедиция будет долгой и опасной. Но задумайся. Мы знаем, что колония была основана. И знаем, что планета изобиловала жизненными формами, разнообразными животными и растениями.

– А потом спутник перестал передавать сообщения, – вставил один из антропологов.

Она его проигнорировала:

– Мы точно знаем где и когда. Мы отправляемся на хорошую планету.

– Мы станем знаменитыми, – добавил он. – Как и другие исследователи.

– Я хочу лететь, – сказала она. – Мы все хотим.

Многие откликнулась:

– Да!

– Но, – сделала я еще одну попытку, – полетит только одна из нас.

– Знаю. Было бы здорово, если бы мы смогли обе отправиться. Но приходится проявить понимание. Если ты сможешь полететь, а я – нет, я буду огорчаться из-за себя и радоваться за тебя.

У меня ничего не получалось, но я любила ее за ее доброту. Она хотела полететь, несмотря ни на что, и я понимала, что за счет щедрости ее натуры она, видимо, будет стоять выше меня, невзирая на мои более высокие лингвистические способности.

– Я понимаю, – согласилась я. – Я просто не люблю ждать, вот и все. Если это будешь ты, я буду рада за тебя.

Я обняла ее, лихорадочно соображая, что еще я могу сделать, чтобы убраться с Земли, и наслаждаясь ее мягким телом и идущим от него теплом.

Я постаралась принять участие в общем веселье. Я приподнимала накидку, чтобы есть и пить, я даже посмеялась немного. А потом горластый председатель забрался на кусок кирпичной кладки рядом с будущим костром и начал церемонию, напомнив нам всем о преступлениях против человечества, совершенных Н. В. А. Выволокли изображающее ее чучело: куклу в человеческий рост, сделанную из старой одежды, набитой бумагой и прутьями.

Под свистки и презрительные крики куклу бросили на дрова. Но прежде чем на нее посыпался град камней, прежде чем поджечь ее, председатель сунул руки ей под рубашку и вытащил маленькую куколку.

Я отключилась. Мне невыносимо было слушать, но я и так знала, что он скажет что-то вроде того, что я слышала, сколько я себя помню:

– Она будет расплачиваться вечно! Она в тюрьме, но ее клон живет среди нас. Когда придет время, он займет ее место в тюрьме. Загляните себе в душу! Вы могли бы сделать то, что сделала она? Делами покажите, что вы такими никогда не станете!

Другими словами, на ее месте могла оказаться любая женщина: еще один способ держать нас в повиновении. Без подключения я слышала его далекий голос, шелест деревьев на ветру, болтовню ребятишек. Один из антропологов, мужчина по имени Зайвон, стоявший рядом со мной в красной накидке и вообразивший себя бунтарем, проворчал на глобальском, видимо считая, что никакая важная персона (а я важной не была) по-глобальски не поймет:

– Не верю. Будь это так, мы бы ее видели, видели бы ее лицо. Мы видим из прошлого все остальное, и ее фигуру мы видим в трансляции, а лицо – нет. У нее нет зеркала. Про Хэллоуин слыхали? Это просто новый Хэллоуин. Это был старинный праздник со злыми духами, чтобы нас пугать.

– Но люди и правда умирали, – сказала я.

Интересно, насколько часто он просматривал ее канал.

– Конечно. Мы все отравили и загрязнили, и люди умирали. Землю загрязняли все, но удобнее винить во всем одного человека.

– Но можно же подключиться к ней в тюрьме и видеть, как она мучается.

– Обман. Можно подключиться к какому-нибудь роману – и он будет казаться столь же реальным, так ведь? И это такой же обман.

* * *

Мне только исполнилось тринадцать, и так совпало, что в тот день у меня начались месячные. Выполняя задание по истории, я вошла в старую библиотеку и просто там копалась, потому что могла только лежать, мучиться от болей и игнорировать играющих рядом младших ребят. Я знала немного витиеватого классического английского, чтобы понять: передо мной записи первой половины двадцать второго века, примитивно зашифрованные.

Я нашла блок деловых новостей, которые больше никому ничего не говорили. Мне следовало рассмотреть ранний дизайн коммуникации, и я надеялась что-нибудь разыскать. Я лениво скользила по снимкам – и на одном заметила женщину, которая походила на постаревшую версию меня самой, – с таким же большим лбом и острым подбородком. Ее звали Нанкси Василеос Альтбуссер – и она присутствовала на тренинге в пищевой корпорации... Это Н. В. А.? Я решила, что нет – хотя временной отрезок подходил. Я поискала другие снимки этой Нанкси, и нашла еще два. У нее были мои скулы и такой же изгиб губ при улыбке – словно она сомневается в собственной радости. Я наложила мое лицо на ее – они идеально совпали. Я знала, что не найду снимков самой Н. В. А., потому что все дети подбивают друг друга на поиски, так что я уже пробовала. Я еще немного узнала про Нанкси, а потом ее лицо исчезло из истории – после того, как она основала собственную пищевую компанию и назвала ее своими инициалами.

Она была на самом деле. Я была клоном, как и большинство детей, правительство выбирало нас по положительным характеристикам и приписывало к какому-либо семейному клану. Но я действительно она – клон Н. В. А., который будут наказывать, когда умрет ее текущее воплощение. Никто не знал, кем является клон: только робот-свидетель хранил эту информацию, спрятанную за многослойным шифрованием. Но я каждый день видела ее лицо в зеркале.

К этому моменту я задыхалась от ужаса, мечась по маленькой игровой площадке: я была настолько расстроена, что вмешалась медицинская программа, и одна из моих матерей принесла прохладительный напиток. У меня якобы произошел выброс гормонов, что нормально для такого дня. Я получила лекарство и щедрую порцию сочувствия. Я снова смогла есть только спустя два дня.

Пока родные беспокоилась о моем здоровье, я два дня раздумывала над тем, что мне известно про Н. В. А. На празднованиях говорили, что она была холодной, рассудочной, упорной и жестокой. Чтобы спастись, мне надо быть такой же – и к третьему дню у меня сложился план.

* * *

Не прошло и недели, как я предстала перед моими отцами: в должной степени послушная и почтительная. Наш дом был абсолютно обычным, как почти все в нашем регионе: шесть семей, слуги и тридцать семь детей в автономном комплексе. Архитектурно он отражал наше местоположение – Гренландию. Стены напоминали деревянные панели, перед окнами висели оранжевые светящиеся шары, имитирующие солнце, которое зимой не поднималось над горизонтом. Официальная приемная отцов меня подавляла: высокие стрельчатые своды, элегантные складки драпировок, старомодная поблескивающая мебель...

Хотя мужчины казались старыми, позже я поняла, что они были среднего возраста или даже моложе. Один или два из них ненадолго приходили в комнаты девочек, чтобы поиграть, помочь с уроками или изредка разделить с нами трапезу. Это было вроде визита какой-то знаменитости.

Я тщательно подготовила официальное прошение, обрисовав свои успехи в учебе, заявив о глубокой любви к непростой грамматике и словарному запасу классического английского и расписав преимущества этого мертвого языка при поиске работы, полезной для семьи. Я не стала упоминать о том, что наличие профессии избавит меня от будущего одной из младших жен, – и тем более о том, что я смогу больше узнать о себе, о Н. В. А. – первый шаг к спасению.

Теперь мне предстояло узнать их реакцию.

После официального приветствия я повторила свое прошение:

– Наш дом посвящает себя языку. Я хочу специализироваться на классическом английском. Это трудный язык, но я готова прилагать все силы, чтобы его освоить.

Один из второстепенных отцов встал, готовясь говорить, то есть мне особого значения не придавали. Я испытала огромное облегчение: значит, они не знают, кто я на самом деле.

– Конечно, ты сможешь, Карола! – Он был не таким серьезным, как я ожидала. – Ты упорная и очень рациональная. У тебя большие успехи в изучении языков. Но тебе понадобится учить еще и историю, потому что классический английский – это история и его нельзя понять, не зная истории. Просто не будешь видеть смысла. Что скажешь? Хочешь изучать классический английский и историю?

Я почувствовала, что начинаю улыбаться, еще даже полностью не осознав, насколько полезно будет узнать как можно больше о прошлом и о себе.

– Я очень хочу изучать историю!

– Тогда решено. Будешь заниматься и тем и другим. Мы получим все разрешения. – Он обвел взглядом других отцов, а те кивнули с каменными лицами. – И мы уверены, что ты нас не подведешь. И себя тоже. Ты приняла правильное решение.

После этого меня отпустили. Должен был начаться ужин: для них в этой прекрасной комнате. Для меня ужин накроют на столе на кухне в девчачьем крыле. Выходя, я успела увидеть, какую еду несут двое матерей: мясо, суп, два вида овощей и рис. Ожидающая меня трапеза будет состоять всего из одного блюда, хотя его и будет вдоволь.

Хотя мне и напомнили, какое место в иерархии семьи я занимаю, я хотя бы перестала считаться ребенком – и будь я обычной женщиной, я была бы всем довольна.

* * *

Канал Н. В. А. всегда был открытым, непрерывным и односторонним. Наверняка она знает, что все смотрят ее глазами и слышат ее ушами, потому что она была такой же, как я, – пока внезапно не узнала, что не такая, как все остальные люди. Однажды в подростковом возрасте я в последний раз подключилась к ней и разделила ее заключение.

Она смотрит вверх, сквозь стеклянную крышу, наблюдая песчаную бурю. Тучи пыли проносятся на безумной скорости, оставляя за собой извивающиеся, подергивающиеся дюны. Воет ветер. Она дышит часто и громко. Эмодатчик в правом углу картинки показывает, что она близка к панике. Она живет в тюрьме – широкой бомбовой воронке, выбитой в живом камне, – и, возможно, знает, что в качестве наказания инфицирована патогеном, построенным так, чтобы вызывать страх. Она может бояться – вопреки разуму, – что крыша обрушится, и может даже знать, что эта эмоция искусственная и неуправляемая. Будет ли это еще болезненнее, чем настоящий страх?

Ее поле зрение дергается: взгляд мечется от одного предмета к другому. Кратер большой – два километра диаметром – и заполнен черными камнями, расколотыми бомбой. Она никогда не видит своих тюремщиков. Она нага и одинока.

Почти одинока. Что-то шевелится за одним из валунов. Она сжимается, готовая бежать. Это – громадный пес, и она перепугана. Он вспрыгивает на камень и лает, прижав уши. Она поворачивается – и изображение дико прыгает: она бежит в поисках укрытия.

Ее взгляд резко крутится: она падает и вскрикивает от боли. Она поднимается, смотрит на свою ногу – и грязные пальцы смахивают песок, открывая неровный кровоточащий порез. У нее за спиной пес рычит – и она снова бежит.

Наконец она прячется за каким-то камнем: глаза у самой земли. Она задыхается и ежится.

В этот момент я прервала трансляцию.

Нам говорили, что она это заслужила, и кое-кто смотрит все это постоянно, но для того в классическом английском есть слово: «порнография».

Под таким стрессом никто долго не проживет. Когда наступит время замены, за мной придут.

* * *

Я пыталась узнать больше о Н. В. А., о себе, найти подсказку, которая помогла бы мне избежать такой участи.

Официальные источники мало что дали. Никаких данных о детстве Н. В. А. не существовало. Она создала успешное дело в пищевой промышленности и в какой-то момент начала добавлять к своим продуктам белок, который медленно разрушал ствол головного мозга, превращая людей в овощи. В конце концов осталось слишком мало здоровых людей, которые могли бы помогать друг другу, и они все умерли, когда цивилизация превратилась в кошмар. Мне невыносимо было читать подробности.

Я сделала это – или, точнее, моя латентная личность была настолько извращенной и порочной, что я могла бы такое сделать. Предположительно моя ДНК содержала этот дефект. Но лично я ничего не сделала – и меня растили добродетельной. Меня накажут, как Н. В. А., за то, что я сделала бы, просто потому, что кого-то надо наказывать.

* * *

– Дура, – сказал один из моих отцов, самый молодой и нетерпеливый. Другие отцы относились к нам так, как большинство мужчин относились к женщинам, – всего лишь снисходительно. Сестра, к которой он обратился, пристыженно опустила голову. Он редко нас навещал – и появление его невысокой широкоплечей фигуры на пороге нашего крыла никогда не предвещало радости. – Марс? Ты не знаешь про Марс? После всего, что мы сделали для этой планеты, она взбунтовалась. Мы им помогали, а они ничем не расплачивались. Ты не знала? Я отправлю тебе урок истории. Ты... вы все, дуры, извольте его прочитать. Будет проверка.

Я сидела рядом с ней. Когда он ушел, я пробормотала:

– Никто не потрудился нам рассказать, ты не виновата.

– Точно, – согласилась еще одна сестра.

Большинство отвели взгляды, слишком зашуганные, чтобы выразить сочувствие, и раздосадованные лишним заданием.

Однако, когда я прочла эту историю, я возликовала. Во время реорганизации после Великой Потери Марс не принял ее условий, и хотя колония едва себя обеспечивала, она порвала отношения с Землей. И так дела обстояли и сейчас. Технически планеты находились в состоянии войны, но в реальности ничего сделать нельзя было.

В реорганизацию входило наказание Н. В. А. Марс Н. В. А. не наказывал. Если бы мне удалось попасть на Марс, я была бы свободна.

* * *

Женщины и девушки, и даже несколько мужчин, столпились на купеческой галерее – единственном рынке такого рода в нашем окруженном горами городе. Светящиеся балки островерхой крыши освещали двенадцать магазинов, предлагающих безделушки и предметы роскоши, которые матери, дочери и служанки могли покупать на свои карманные деньги. Я пришла с одной из сестер.

– Попробуем духи? – предложила она. – Может, купим розового одеколона. Он всегда дешевый.

– Можно было бы, – согласилась я, но тут в одной из витрин увидела какое-то цветовое пятно, оранжево-красное, как ржавчина. – Но давай сначала заглянем сюда.

Мы проскользнули между людьми, чтобы посмотреть на витрину ювелирной лавки.

– Интересное кольцо, – сказала я, – вон то, с круглым оранжевым камнем.

Он был круглый и оранжевый, как Марс.

– Оно не новое.

– Тогда, может, у меня на него хватит денег. Хочу примерить.

Владелица лавки встретила нас с любезностью прирожденного торговца и принесла кольцо с витрины, не переставая говорить:

– Это коралл. Такой красивый цвет, правда? Говорят, кольцо нашли в Америках. Лицензированные сборщики, конечно, не подумайте. Примерьте. Коралл с давних пор использовался в ювелирных изделиях. А эта оправа, имитирующая веревку, традиционная. Настоящее серебро, конечно. Черная пленка окисла – естественная и хорошо подчеркивает работу по металлу. Оно потертое, но узор сохранился. Такой красивое! Нравится?

Под ее болтовню я надела кольцо на средний палец: камень был шириной с мой ноготь. Оно показалось мне прекраснее всего на свете, потому что говорило о надежде.

Старая ювелирка была недорогой, но я заплатила бы сколько угодно. Я вышла из лавки с ним на пальце.

* * *

В течение четырех веков Институт английских исследований в Лондоне занимал девятнадцатиэтажное белое здание с узкими окнами, выходившими на величественный город, защищенный дамбами. К нему прилегало приземистое строение библиотеки, где в помещениях с климат-контролем хранилось множество старых бумажных книг и блоки памяти в старом коде, несовместимые с современными технологиями публичных записей.

Я вошла, держась на почтительном расстоянии от двух знакомых мне профессоров. Один преподавал у меня «Информационные узлы, перераспределения и их использование» и считал себя либералом, потому что принимает студентов женского пола как равных.

– Твои умения сделают тебя полезным ассистентом исследователей, Карола, – сказал он мне.

Я вела самостоятельное исследование, писала диссертацию из трех частей на основе собственных теорий метаистории. Мне нужна была информация как минимум вековой давности. Она должна была исходить из информированных источников, которые будут определяться как источники, фигурирующие в узлах, в особенности в таких узлах, которые могут связываться с другими узлами. И они будут на классическом английском, а не на китайско-арабском пиджине, чтобы дебаты были защищены от общественного мнения и политики. Великая Потеря закончилась за полвека до этого момента, и незадолго до этого Н. В. А. должны были эксгумировать, получив ее ДНК. К этому моменту шок уже прошел и проявились последствия.

Занимаясь поиском, я освоилась с компьютерными кабинками и их экзотическим оборудованием и базами данных и с длинными рядами стальных сейфов, где на полках хранилась хрупкая бумага. Библиотекари с гордостью помогали мне исследовать забытые библиотечные сокровища.

Диссертация нуждалась в уточнениях, потому что нужные мне дебаты шли до того, как ее могилу наконец отыскали и осквернили, потому что информация в ее могиле все изменила.

Я почти месяц оттачивала свои знания классического английского и в этот период обнаружила частые ссылки на анализ, проведенный историком по имени Ли Мин. Он был стерт в записях на китайском языке, но цитировался в работах на классическом английском, которые избежали рук менее образованных цензоров. По этим цитатам я восстановила его положение:

«Нам следует возблагодарить Небеса за Великую Потерю. Развитие человечества привело нас к стадии варварства в результате перенаселенности. В борьбе за выживание исчезли должные взаимоотношения между индивидуумом и обществом, а также между институтами и нациями. Война грозила поглотить мир и разрушить его. В числе этих бедствий было загрязнение окружающей среды, порождавшее болезни. Небеса избавили нас от войны с помощью болезни, что стало благословением не для одного поколения, а для сотен. Вместо перенаселенности появилось пространство. Вместо конкуренции – сотрудничество. Вместо загрязнения – чистая планета. Вместо бедности – богатство. Так Небеса подарили миру болезнь. Страшный разлив был осушен до того, как он смыл те самые реки, которые его породили».

Могилу Нанкси обнаружили и вскрыли вскоре после этого анализа Ли, а с ней было захоронено завещание:

«Только болезнь может предотвратить войну – жребий страшнее мора, ибо грядущая война убьет всех нас. Я решила спасти человечество более мягким способом. Я оплакиваю потери и радуюсь тому, что некоторые выживут».

Могла ли это быть я? Я спасла мир?

* * *

– Попробуй локализоваться здесь.

Светловолосый немолодой мужчина нажал кнопку на коробочке, и я закрыла глаза. Я увидела и услышала обычный фон моего собственного канала, подогнанного под меня за многие годы. Сообщения, напоминания, возможно, интересные моменты, незавершенные проекты, архив, новости, местоположение родных и друзей, погода, несколько разговоров...

– Терпение, – сказал он. – Сначала у тебя своя частота. У каждого она своя. А теперь постарайся потерять свой сигнал. Каждый может такое сделать, и это бывает чертовски досадно. Но сделай это не случайно, сделай это намеренно.

Это была моя третья попытка. В первые две я ничего не добилась, но этот резковатый мужчина в старомодном клетчатом пиджаке был терпелив.

– Я его теряла только в тот момент, когда включалась и выключалась, – сказала я.

– Ну, так попробуй это сделать. Все люди разные. Если тебе так удобнее, то так и делай.

Я пыталась сделать то, что было бы незаконным, если бы кто-то из законодателей счел такое возможным, если бы имел достаточно знаний в многовековой области науки, посвященной одному из основных видов энергии, электромагнетизму. Понятно, что можно менять частоту радиоволн с помощью радиоприемника-передатчика, так что их запрещено было иметь в частной собственности, а вот с помощью собственного разума и чипа такое сделать было нельзя.

По крайней мере, считалось, что нельзя. В Гренландии никто и не мог, а вот Лондон всегда нарывал бунтарскими субкультурами. Этот блондин, исконный брит, обязательно подчеркивающий этот факт, считал себя ниспровергателем основ: он стремился подорвать мировое единство и восстановить древнюю независимость, устранив контроль над населением и вернув ему свободу. По крайней мере, так он говорил. Я вышла на него через знакомого знакомых, который принадлежал к группе, посвятившей себя сохранению «чистого» английского.

Я отключилась и сосредоточилась на реальности вокруг меня. Я сидела на жестком оранжевом стуле в подвале подвала рядом с установкой рециркуляции воды. Вдоль одной из стен выстроились прозрачные белые баки, между которыми оставалось небольшое пространство для доступа ремонтникам. Световолокно над ними создавало сложные тени. Пыльный бак рядом со мной тихо булькал, а воздух пропах плесенью бактерий, поедающих отходы здания.

Оставаясь в этом отвлекающем пространстве, я отключилась, а потом попыталась снова подключиться к моей трансляции, не смогла и попыталась снова. Вместо этого я словно издалека услышала свист, транслируемый почти на моей частоте. Я попыталась подтянуть его поближе, но это оказалось похоже на попытку вспомнить что-то, чего я на самом деле не знала, – что нужно было учить с нуля, а не вспоминать... и потом я услышала все полностью.

– Я поймала тон.

Он нажал следующую кнопку на своем передатчике.

– А теперь я слышу музыку.

– А теперь следуй за ней.

Он медленно поворачивал диск настройки.

Я пыталась следовать за музыкой, волоча к ней свою память и внимание, словно якорь. Я его догнала – и осознала, что вспотела, запыхалась и раскачиваюсь в такт.

– Ого, ты молодец! Ни у кого не получается настолько быстро это схватить. Честно. Отдохни минуту, и повторим.

Я немного подышала глубоко и кивнула. Он снова повернул диск.

Я опять попыталась идти к музыке. Было немного проще. Но голова раскалывалась.

* * *

После каждой тренировки голова у меня болела, но меньше, чем в предыдущий раз. И каждый раз, неделя за неделей, я старалась освоить очередную деталь этой техники.

Музыка позволяла мне настроиться на каналы других людей, словно это были мои собственные, потому что я использовала их реакцию на музыку как способ локализации нужной трансляции. Трансляции шли с относительно небольшого количества антенн: это говорили всем, но мало кто это осознавал по-настоящему. Действия реципиентов – такие, как движения под музыку, – давали указания на то, на какую именно антенну они настроены, но, возможно, существовали и другие подсказки для обнаружения их канала. Мне хотелось понять, насколько далеко я могу зайти.

Натянув капюшон так, чтобы он прятал мое лицо, я шла следом за профессором лингвистики, который отличался ленивым стилем преподавания и слабым словарным запасом. Я не знала, куда он направляется, но, конечно же, он, как и большинство людей, полагался на свой канал, а не на ориентацию в реальном пространстве. Он приостанавливался на каждом перекрестке, определяя свой маршрут: да, он пользовался своим каналом! Я начала его искать.

Еще до того, как он добрался до следующего перекрестка, где терпеливо выжидал (даже такие мелкие нарушения, как переход в неположенном месте, отслеживались и запрещались), я нашла антенну и передачу на его визуальную накладку. Нужное направление, ведущее к его цели, будет выделено зеленым, а неправильное – красным. Я сосредоточилась и поменяла цвета: так, как если вы пристально на что-то смотрите, а потом закрываете глаза и видите все наоборот. Я отправила это как предпочтительное сообщение... по крайней мере, попыталась так сделать. Каждый может передавать и принимать на своей частоте, а с моей подготовкой я могла передавать и на других частотах. Для геолокации он мог получать данные из нескольких источников, но один должен был обобщать полученное от остальных и становиться предпочтительным сообщением. Этот процесс не был секретом, но только техникам нужно было разбираться в том, как волны усиливают друг друга. Я это выучила... или мне хотелось так думать.

Он дошел до угла и повернул налево вместо того, чтобы продолжать идти прямо, как следовало бы. Он увидел то, что захотелось мне, а не то, что должен был увидеть.

Я села на скамейку передохнуть: у меня между грудями лилась струйка пота. У меня уже не темнело в глазах от головной боли, но она оставалась сильной – и у меня было такое чувство, словно я закончила спринт в триста метров. А еще я ликовала. Была полна надежды.

Это запретное умение может как-то способствовать моему побегу – если у меня появится такой шанс.

* * *

Среди стеллажей библиотеки Института английских исследований меня остановила одна из библиотекарш. Она была старая, деловитая и, похоже, все замечала. Ее седые волосы были зачесаны назад и стянуты, одежда на ней была простая и утилитарная, словно она не могла позволить себе никакой другой (а может, и не могла, если семья предоставила ей жить на одну только заработную плату научного ассистента).

– Ты знаешь про Мир? – спросила она. – Это та колония – единственная, – которая отправила на Землю несколько сообщений в восьмидесятых годах двадцать третьего века. Туда собираются отправить рабочую группу, попробовать ее найти.

– Сейчас, после стольких лет?

– Бюрократия работает медленно. Как бы то ни было, им понадобится лингвист, и с твоим знанием истории ты бы подошла. Конечно, если захотела бы лететь. Дорога долгая, ты потеряешь всех, кого знаешь. Но когда вы вернетесь, все может быть иначе.

Ей не нужно было уточнять, что это за «все», особенно для женщин, и что мало каким межзвездным экспедициям требовался лингвист. Уже этого хватило бы, но если я полечу, я к тому же сбегу от Н. В. А. Я ответила с бесстрастностью, которой не чувствовала:

– Возможно, и захотела бы.

Она переслала мне предложение о создании рабочей группы, и оно повисло у меня перед глазами, сияя под моим восторгом. Колония находилась в пятидесяти восьми световых годах от Земли – и в такой дали человек мог быть свободным и независимым.

– Мне надо подумать.

Я могла бы отправиться на Марс или на этот самый Мир. Мне все подойдет.

– Конечно. Если решишься, я попрошу какого-нибудь профессора дать тебе хорошую рекомендацию. Многие профессора мне обязаны.

Я провела кое-какие самостоятельные изыскания. Оказалось, что перед отлетом колонисты составили Конституцию на вычурном классическом английском. Большая ее часть была посвящена вопросам управления, но ее «Статья II: принципы и цели» ясно говорила: «Содружество заявляет и подтверждает свою решимость обеспечить полное и равноправное участие всех своих граждан в его деятельности и усилиях вне зависимости от расы, видовой принадлежности, цвета, пола, инвалидности, богатства или бедности, склонностей или сексуальной ориентации, возраста, национального происхождения или веры».

Моя семья без каких-либо комментариев дала согласие на то, чтобы я подала заявку, и согласилась оплатить проживание и питание в самом дешевом женском пансионе в Старом Вашингтоне Ди Си. Благодаря хорошей рекомендации меня приняли в группу, хотя, если честно, очень мало кто хотел отправиться с планеты в экспедицию настолько опасную, что она почти приравнивалась к самоубийству. Однако у самоубийства тоже есть свои плюсы.

* * *

Я снова находилась в том затхлом подвале. Мой «учитель» собирался получить с меня плату за свою помощь в развитии моих незаконных навыков, но он не подозревал, сколько я практиковалась самостоятельно. А не имеющему жены мужчине от женщины могло понадобиться только одно – то, что он, скорее всего, счел бы не менее значительным подрывом системы, чем его уроки, – и, следовательно, дарующим не меньше освобождения... Вот только я стала бы менее свободной.

Он куда-то посматривал, пока возился с настройками своей передающей коробочки. Я ее нашла – трансляцию и другого, более далекого передатчика. Он следил за входами в здание. Я тоже боялась обнаружения – достаточно сильно, чтобы полностью это вообразить. Я прервала его прием моей собственной версией реальности.

«Стоять, полиция!» – приказал голос у него в голове. На его канале появилось смазанное движение у одного из входов. Он вскочил с диким взглядом. Он посмотрел на свою коробочку, потом – на меня. Я была уликой.

– Убирайся! Убирайся! – закричал он мне. – Черный ход, иди черным ходом!

Он пихнул меня к лестнице. Убегая, я услышала, как он разбивает коробочку передатчика. Я больше никогда и ничего не слышала ни от него, ни о нем.

Люди доверяют тому, что видят. Они доверяют системе, которая шлет им эти картинки, хотя эта система такая же хрупкая, как бумага старинных книг... но они никогда не читали этих книг. Они ничего не знают о своем собственном окружении. Они доверяют ему точно так же, как люди когда-то доверяли той пище, которую ели.

* * *

В Старом Вашингтоне Ди Си за несколько дней до объявления о том, кто именно отправился на Мир, Шани размахивала руками и двигала ногами в такт передающейся разминочной музыке в углу веранды нашего спального корпуса. Я сидела поблизости за столом и притворялась, будто изучаю что-то по своему каналу, но на самом деле наблюдала за ее тенью. Я сидела между нею и антенной. Я поискала ее музыку, подстроилась, послушала – и, вспомнив другую мелодию, которую хранила у себя, встроила ее так, словно она была частью комплекта упражнений, и отправила.

Она восприняла это изменение как запрограммированную смену упражнений. Теперь ее ноги двигались в ритме, который задала я. Она вскинула руки вверх и махала ими из стороны в сторону, отклоняя при этом бедра в противоположном направлении. Музыка перешла на рефрен, и она наклонилась и повернулась, широко расставив ноги, чтобы удержать равновесие, разведя руки шире и двигая их вперед и назад, направо и налево, с грацией птицы, парящей в воздушных потоках. Я подняла взгляд и увидела, что она широко улыбается: она обожала танцы. Она согнула колени и повернулась, наклонилась вперед, сделала шаг, повернулась снова... Ее бедра энергично покачивались.

Я отвернулась и чуть замедлила музыку, и ее тень двигалась из стороны в сторону по моей воле, раз-два-три-четыре, вправо, влево...

Я продолжала это, пока от головной боли у меня не заслезились глаза. А может, я оплакивала – ее, себя? Я плакала потому, что причиню вред лучшей подруге, или потому, что доказываю: я Н. В. А., упорная и жестокая? Мне надо подготовиться на тот случай, если ей достанется шанс отправиться на Мир. Мне надо будет травмировать ее так, чтобы она не смогла лететь. А если не получится – Марс по-прежнему манит.

* * *

Через несколько часов после того, как команда для экспедиции на Мир была названа, работавшие в проекте женщины пришли на наше любимое место в зеленых руинах Вашингтона на счастливо-грустное прощание. Кто-то полетит на другую планету, а кто-то останется. Нас всех объединяло неравенство, а помимо этого – как и мужчин – гнет системы, которая предписывала нам семью, работу и, насколько могла, наши мысли. Я никогда не усомнилась бы в том, что в мире все правильно, если бы не смогла увидеть мир таким, каким он был когда-то, – и все, что я узнала, подвело меня к единственному ужасному решению.

Мужчинам, управляющим Землей, понадобилось чудовище – и они его создали. Чтобы выжить, я должна буду совершить нечто отвратительное.

– Карола, – сказала одна из моих коллег, – раз ты остаешься, то, может, присоединишься к нашему проекту.

– Что за проект? – Я постаралась изобразить внимание.

– Он связан с искусственным фотосинтезом. Нам понадобится помощь, чтобы разобраться в старых исследованиях, – и для общения.

Шани отошла, разговаривая с тремя женщинами, которые тоже полетят. Как всегда, они болтали по связи, бредя порознь по руинам, заросшим скалам и ущельям.

– Фотосинтез для получения пищи или энергии? – уточнила я.

– И того и другого. Сложно. И надолго...

Шани уже скрылась из вида, но я легко нашла ее канал. Она с остальными обсуждала, как координировать будущую работу. Она была слишком поглощена этим, чтобы следить за своей визуальной накладкой сверх того, чтобы обходить опасные места, помеченные красным. А когда она посмотрела вверх на щебечущую птичку, я подменила цвета.

– Этот проект направится на Марс, – сказала мне коллега.

Шани была в опасности, и я жалела, что не могу точно знать, насколько это серьезно, чтобы этим управлять, не делать травму серьезнее, чем необходимо. Я жалела, что не могу придумать ничего другого, кроме как ей навредить. И тут я поняла, что именно услышала.

– На Марс?

– Да, я так и знала, что ты заинтересуешься.

Ветер качал желтые нарциссы. Может, мне и не понадобится травмировать Шани.

Моя коллега добавила:

– Земля и Марс воюют.

Я крутанула кольцо:

– И уже давно.

– Ага, но теперь решено создать на Марсе новую колонию, потому что бунтовщики сосредоточены в одном месте и не ушли далеко от минимального уровня поддержания жизни, так что если Земля создаст собственную базу, то сможет сражаться и победить.

Ну, еще бы Земля не победила. Я уставилась себе под ноги, потому что в душе у меня все обрывалось. Я с трудом поддерживала измененные цвета у Шани и крутила кольцо с такой силой, что оно впивалось в кожу. Что бы ни случилось, каково бы ни было на Мире, я не смогу вернуться на Землю или на Марс. Другого пути нет.

Шани окружала дикая красота, и она шла к широкой и очень яркой зеленой линии на земле, а потом ее визуальная картинка внезапно погасла.

Что я наделала?

Моя коллега говорила:

– ...и надо будет ловить всю лучистую энергию... Ой!

По всем каналам прошел сигнал тревоги и высветил место, где возникла проблема. Все бросились туда:

– Шани!

Я уже начала плакать. Я нашла ее медицинские показатели, и все имели экстремальные значения – и все плохие.

2

Артур Год мира 210-й с момента основания

Что-то ткнулось снизу мне в сапог – и я замер. Через толстую подошву я не мог определить, что это. Коралл, норная сова или, может, это наконец-то красный бархатный червь? Или, может, я просто наступил на палку... хотя я ничего не слышал.

Сюрпризы нам ни к чему.

Я просвистел стекловские сигналы «проблема» и «возможно» и указал себе под ногу. Очень много существ воспринимает голосовые вибрации как признак добычи, но свист кое-кто игнорирует. А как насчет бархатных червей?

– Услышал, – прокудахтал Каузи у меня за спиной.

Прямо у меня за спиной. Я ведь велел Каузи держаться в стороне. Идиот. Как и следовало ожидать.

Я застыл, двигая только глазами. Если это бархатный червь, то рядом может быть его рой, и среди голых зимних ветвей я мог бы их разглядеть... если бы знал, куда смотреть. Темно-красные, шириной примерно с мой большой палец, так мне сказали. Каробы твердили, что их наблюдали здесь, в южном лесу, – но эти деревья те еще паникеры.

Я видел только сухой подрост, пятна снега и стволы деревьев. Я ничего не слышал, ничего не чуял. В одной руке я держал нож, в другой – копье, оба оружия наготове. На мне были плотные сапоги до колен. Тут уже ничего не улучшить. То, что оказалось у меня под ногой, толкнулось опять и потом царапнуло подошву. Оно было живое – и мне надо было узнать, что это.

«Сдай назад», – просвистел я.

«Где?»

Я указал копьем на свою ногу.

Та штука подо мной начала мощно толкаться вверх.

Каузи прыгнул вперед росчерком серо-коричневого меха и встал чуть дальше. Он присел на задние ноги, так что туловище и голова были направлены точно вверх, поднял передние ноги и руки и замер. Однако идеальная имитация пенька с голыми ветками и зимней одежкой тут не годилась. Я жестом приказал ему быстрее отступить. Быстрее!

Червь вырвался из почвы и поднялся мне до колена, и я отреагировал, опоздав всего на полсекунды. Мой нож вспорол пустой воздух. Каузи подпрыгнул и заверещал – громко, чтобы оглушить. Я замахнулся снова, и на этот раз ударил червя, однако тварь уже выпустила клейкие нити, ударившие Каузи в брюхо. Нити натянулись, притянув к нему отрубленную голову. Только что убитый червь все еще мог укусить – а его яд убивает льва.

Каузи запаниковал. Он опустился на все четыре ноги и бросился бежать, продолжая вопить.

– Вернись!

Из мертвой листвы вырвалось еще что-то. Я всмотрелся – но оно уже исчезло. Каузи остановился, мотая своей большой длинной башкой. Я метнулся к нему, стаскивая рюкзак, чтобы достать противоядие.

– Стой на месте. Я иду тебе на помощь, Каузи. Стой.

Он сунул руки себе под брюхо, дернул голову червя и издал трещащий звук. На лицах стекловаров эмоции не отражаются, но пахло от него таким сильным страхом, что у меня глаза заслезились.

– Я тебе помогу. – Я уже стоял рядом с ним, достав плод, и сунул его ему в руку. – Съешь его.

Я ухватил голову червя и оторвал ее. Потекла струйка крови. Хорошо: она очистит рану изнутри. Я нашарил в рюкзаке еще один плод, раздавил его пальцами и втер массу в кровоточащее отверстие.

Каузи начал дрожать и скулить. Он держал плод своими длинными тонкими пальцами, но ничего не съел. Ну, я не намерен был его терять. Мертвый он доставит мне еще больше проблем, чем живой. Я обнял его за плечи и подтолкнул плод к его рту. Что-то зашуршало слева. Я резко повернул голову на звук. Птица-боксер, безобидная.

– Давай-ка, съешь плод, он полезный... Да, так. Там нет семян, так что кусай и быстро глотай. Так, еще. Ты же знаешь, что это надо съесть. Ну-ка, жуй и глотай.

Он затрясся еще сильнее и опустил голову. Мне хотелось сказать ему, чтобы не вздумал вырвать, но лучше не давать ему такой идеи. Меня от его вони уже тошнило. Я отпустил его плечи, упал на колени, вытащил еще один плод и снова втер мякоть ему в брюхо. Рана уже кровоточила меньше, а плоть была плотной. Он пристроил башку мне на шляпу, и я услышал, как он жует. Отлично. Я доставлю это безмозглое насекомое домой живым.

– Ты сказал сдать назад, но не сказал куда, – прокудахтал он. – Я не знаю, куда идти-я.

А как же. У стекловаров виноваты всегда мы, люди. Что бы мы ни делали, этого всегда мало.

– Идти можешь? – Он сделал несколько шатких шагов.

– Ты мне помогать.

– Идем в лагерь. – Я выпрямился. Мой локоть был на уровне его плеча. – Я помогу тебе держать голову.

Его большие фасетчатые глаза сверкали. Нитка слюны свисала из вертикальной щели рта. Я толком не знал, где именно взять его за голову, так что подставил руку туда, где находился бы подбородок, имей он его, и мы пошли. На Земле якобы были подобные существа, но крошечные и по-настоящему безмозглые, и в некоторых записях было сказано, что вид, похожий на стекловаров, назывался богомолами. Как бы то ни было, слово «насекомое» на Мире считалось невежливым, но все равно не забывалось.

Я бдительно следил за всем, что было под ногами или в подросте, но все было по-зимнему спокойным – только наст и сухие листья хрустели на каждом шагу. Я напомнил себе, что Каузи юн и только начинает охотиться. Охотничий комитет поручил мне вывести его на первую охоту, потому что я хоть и юный, но опытный. Если все получится, мы могли бы составить постоянную пару, но из всех основных стекловаров города я выберу его последним. Их назначают царицы, а Охотничьему комитету положено соглашаться. В следующий раз я не соглашусь. Тупые царицы.

Я мог бы сейчас не обучать охоте, а охотиться по-настоящему. Или исследовать. И то и другое интереснее. Наверное, после возвращения домой я уйду один. Уже через час я устроил его отдыхать в нашей палатке, развел костер, приготовил ему чаю, а потом – еды нам обоим.

Он сказал:

– Я возможно жить-я, да?

– Я бы сказал, что да. – Стекловары свистят, трещат, кудахчут и издают запахи, и мы по большей части их понимаем, а они по большей части понимают человеческую речь, так что мне можно было развлекаться, добавляя высказываниям сарказма, которого он не заметит. – Нет надежды, что ты оставишь меня одного.

– Замерз-я.

– Возьми и мое одеяло. Вот, бери все одеяла. Забирай все.

– Мы теперь идти домой?

– Чем скорее, тем лучше. Жаль, что не могу тебя туда добросить.

Был почти полдень, так что, когда мы поели, я свернул лагерь. Он ни одним своим тощим пальцем не пошевелил, чтобы мне помочь, и не нес ничего, кроме своих переметных корзин – пустых, потому что чувствовал себя слишком слабым, так что я взвалил все себе на спину и к тому же вынужден был поддерживать его трясущуюся тушу на каждом неровном участке. Той ночью он вонял и храпел сильнее обычного. Я перетащил спальник наружу и лежал там, глядя вверх. Было облачно, так что небо не освещало северное сияние и не видны были луны и планеты, по которым можно было бы отслеживать ход времени.

Я думал про красных бархатных червей. Большинство решили, что это просто нервная болтовня каробов. Эти деревья постоянно сообщали об орлах, когда это были просто совы. Каробы были не слишком сообразительными – за исключениями громадных, – но мы высадили их в южном лесу с условием, что они будут вести наблюдение, и они отнеслись к своей задаче серьезно.

В последнее время на юге было много мелких изменений. С этим надо было что-то делать, и я решил вызваться добровольцем. У меня в мешке было вещественное доказательство: дохлый красный бархатный червь. Нам надо идти на охоту на красных бархатных червей. С хорошей командой это будет отличное развлечение.

* * *

На следующее утро начался дождь, и через несколько часов, когда тропа вывела нас на гребень у реки, мы уже замерзли и промокли. Вдали уже видны были стеклянные купола города. Он смотрелся как никогда красиво. Нам осталось пройти вдоль реки мимо полей и садов, перейти по мосту, подняться на высокий берег, войти в городские ворота – и мы окажемся дома.

Бамбук в городе оставался зеленым даже зимой. Мы были слишком далеко, чтобы разглядеть радужные полоски у него на стволах, но цветное стекло крыш тоже было уложено круговыми радугами, и это мы уже видели. Он неслучайно назывался Радужным городом.

– Как здорово видеть дом! – сказал я.

А подумал: лучше всего то, что когда мы туда доберемся, я смогу перевесить Каузи на кого-нибудь другого.

– Мы построить хороший город. Дом для нас, не для вас.

– Дом? Вы его оставили, потому что захотели снова стать кочевниками. Подумали, что жизнь станет лучше. А пока вас не было, мы восстановили его для вас.

– И оставили себе, не нам.

Если он хочет спорить насчет давней истории, словно его царица, то и я могу ответить тем же.

– Мы звали вас жить с нами, когда вы вернулись, не справившись с кочевой жизнью, – но нет, вы решили воевать.

– Теперь нам мало места.

– Места еще много, на вырост. И сейчас вас уже больше, чем было раньше. Жить с нами хорошо.

Он выдал запах гнилой рыбы.

– Вы жульничать и брать растение, чтобы сражаться, иначе мы завоевать-мы наш прежний дом.

– Это было сто лет назад, а Стивленд есть у всех нас.

– Он быть-он растение.

– А ты тупой тюльпан.

– Быстрый тюльпан. С тобой поход был плохой, и ты меня чуть не убить.

– Ты вроде бы в порядке. Не хочешь что-нибудь понести? Может, твою собственную еду?

Все его четыре ноги снова начали подгибаться.

– Я идти в клинику города, получать хороший уход.

– Я сам тебя отведу и там оставлю. И больше не просись ко мне в напарники.

– Плохой охотник, я ничего не научиться.

– Заткнись.

Мы и раньше мало говорили, а теперь вообще перестали разговаривать. Тропа вела нас мимо полей, покрытых стерней. На земле даже гусениц не было – и, конечно, фермеров тоже. Они не работают под холодным дождем, в отличие от нас, охотников: вода просачивалась мне в сапоги и хлюпала в носках. Однако на дальнем конце поля копала какая-то группа, и когда один из стекловаров-работников нас заметил, то подбежал к нам в ботинках, залепленных грязью по первое колено.

Он поприветствовал Каузи свистом и доброжелательным облаком алкоголя, и они обнюхали друг друга – как будто это им было нужно. Даже я знал, что этот работник – один из его братьев... Чести или как-то вроде этого. Он затрещал и посмотрел на забинтованное брюхо Каузи, взял его за руку и проверещал что-то своей команде.

– Я теперь идти-я с родней в город.

Отлично. Он сможет что-нибудь нести.

Члены его команды помахали ему, отпуская: на одной была черная шляпа, как у меня. Я помахал ей моей шляпой. Она в ответ не помахала. Я совершенно не умею очаровывать женщин.

Чести взял у Каузи переметные корзины и не предложил мне помощь, но я все равно сбросил туда его постель и оружие. Работник пыхнул смехом и чем-то рыбным.

Я развлекался тем, что игнорировал их, осматриваясь вокруг. Охотнику положено всегда быть готовым: мы ведь и город защищаем. Клетки деревьев и кустов росли на склоне невысокого холма, но между ними никто не таился, а вот ближе к реке драконовый геккон съежился под невысокой пальмой, прячась от дождя с несчастным видом. Наверное, птица-боксер только что вытолкала его из его собственной норки. Я хорошо понимал, что он чувствует.

У реки команда в льняной мастерской прервала работу, чтобы помахать нам. Если я хочу охотиться на бархатных червей, мне нужно начинать кампанию, как будто я политик.

– Его ранил красный бархатный червь! – крикнул я.

– Он поправится? – спросил кто-то.

– Наверное. Но где один червь, там и еще.

– Будь осторожнее!

И он вернулся к работе.

Где паника? Мне придется объяснять, насколько красные бархатные черви опасны, иначе нужной паники не будет.

У берега реки я посмотрел на старую статую Дяди Хиггинса: он умер сто пятьдесят лет назад – первый, кто смог говорить со Стивлендом. Посаженный вокруг нее детьми сад оставался зеленым и красочным даже в такую погоду. Я уже не помнил, как мы добивались этого в детстве: что именно сажали так, чтобы сад постоянно цвел. Меня завораживали самоцветные ящерки, которые там жили. Хотя сейчас ни одна не залезла на него погреться на солнышке – из-за дождя. Мне тоже хотелось уже уйти из-под дождя.

Мы по одному перешли через реку по веревочному мосту. Каузи и Чести не прекращали фыркать. Рыбачьи лодки были привязаны. В мастерских люди и стекловары склонялись над деревом, кожей или тростником – и никто не поднимал головы, пока Чести не пыхнул каким-то ореховых запахом, – и все стекловары посмотрели на нас, а тогда и люди заинтересовались тем, что они увидели.

– На него напал красный бархатный червь! – громко объявил я. – Они уже в лесу, а не только на Коралловых равнинах.

– Как он? – спросила одна из женщин.

– Будет в порядке, но где один червь, там будут и еще. Они уже в лесу.

– Хорошо он вернуться-он в город, – сказал ее напарник.

И они вернулись к работе. И все остальные тоже. Мне придется усердно агитировать, чтобы получить возможность славно поохотиться.

Тротуар дороги, которая вела вверх по склону, скрипел у нас под ногами: его посыпали песком, чтобы не скользить при ледяном дожде. Мы прошли в большие деревянные ворота – и оказались дома. Стволы высоченного радужного бамбука выгибались над входом. Я помахал им. Я знал, что Стивленд наблюдает – и что он будет озабочен. Остальной город затих под дождем: только капли стучали по стеклу и камню домов и по земле между ними.

Мы добрались до клиники почти незамеченными. Медики поспешили помочь бедненькому, замерзшему, промокшему, отравленному и травмированному Каузи. Я кратко сообщил о том, что случилось.

Иван, главный медик, уложил его на кровать, удалил повязку и осмотрел рану – и потом и бинты.

– Выглядит неплохо. – Он проверил Каузи дыхание, выслушал сердце, потыкал в грудной отдел и заглянул в рот. – Хорошая первая помощь. С ним все будет в порядке.

– Я беспокоюсь, – сказал я. – Там остались красные бархатные черви.

– Тогда оповести охотников, которые отправляются на юг.

До этой минуты я всегда восхищался тем, как Иван сохраняет спокойствие при любых обстоятельствах. Вот только сейчас мне нужна была драма. Я хотел охотиться.

У меня будет шанс при вечернем докладе в Доме собраний. Обычно я бы выбрал охоту на слизней, пожирающих плоть, лишь бы не говорить с тринадцатью политиками, которые сидят за столом и делают вид, будто слушают, так что я почти никогда туда не приходил.

Тем вечером, как только я явился на собрание Комитета, мне уже не понравилось то, что я вижу. Это большое здание – на самом деле три круглых здания, соединенные широкими коридорами, составляющие нечто вроде треугольника, – и оно оказалось почти пустым. Только десятка два человек в главном зале. В дальних даже освещения не было. Где паника? Черви собираются напасть! Даже не все члены Комитета присутствовали – только семеро, не считая Стивленда, минимальный кворум.

Что хуже всего, царица Каузи, Ржа, была одной из двух представителей стекловаров в Комитете – и единственной явившейся. Пропорциональное представительство, но непропорциональный шум. И не просто потому, что все стекловары громкие. Они постоянно стремились к стычкам, а она – в особенности. И мне пришлось высидеть множество вопросов повестки, прежде чем дело дошло до бархатных червей.

Однако в зале была Вайя – женщина, на которой я женюсь, если она снизойдет до разговора со мной, чтобы я смог сделать ей предложение. Я нашел место рядом с ней, чтобы она меня заметила. Она вырезала что-то из куска дерева, который держала в мозолистых руках: скульптор, причем, как некоторые говорили, лучший за всю историю планеты Мир. Мне хотелось, чтобы эти мозоли прикасались ко мне.

У ее ног молоденький фиппокотенок играл со стружками. Я постучал по полу, чтобы он подошел ко мне. Он повернул ушки – и прискакал ко мне. Он обнюхивал мою руку своим розовым носиком, когда рядом со мной устроился один из охотников с маленьким сыном на руках. Выпендрежник! Я взял котенка на руки и поднял, чтобы малыш его увидел. У котенка еще сохранились пятна коричневого детского меха, но в основном он был ярком-зеленым. Малыш взвизгнул и протянул руки, а я помог ему ласково погладить котенка.

Я поагукал малышу и покосился на Вайю. Она посмотрела на нас, засмеялась – а потом вернулась к своей резьбе с улыбкой. «Посмотри на меня опять: я пытаюсь показать тебе, что подарю тебе лучших малышей на планете!»

Ну она хотя бы на меня посмотрела. Я вызвал у нее улыбку. Победа за мной! Когда-нибудь будет. Наконец дело дошло до моего вопроса.

– Мы с Каузи четыре дня охотились в южном лесу. Мы учились.

Царица Ржа встала, прервав меня:

– Ты должен был его обучать, а не позволять, чтобы на него нападали!

Она была ростом с меня, с коричневым узором по коричневому фону, но тело у нее было длиннее и шире, чем у работников и основных. Ножки казались слишком тонкими, чтобы ее удерживать. И при этом – возможно, из-за того, как она сгибала все суставы ног и рук под разными углами, – вид у нее был злобный. Хотелось бы мне быть таким пугающим. Все дело в том, как она держится. Мне бы хотелось так держаться.

– Извини, – сказал я, – но первое, что надо понять охотнику, – это что на него тоже могут охотиться.

– Спасибо, Артур, – сказала Божья коровка, ко-модератор, адресуя мне ту теплую улыбку, которой она одаривала всех: теплая, но не смей ей перечить, иначе она моментально станет холодной. – Каузи полностью поправится благодаря твоей своевременной помощи.

На ней была пышная юбка, чтобы никто не забывал: она женщина. Вторым ко-модератором был Стивленд. Модераторами от людей всегда были женщины. Женщины всегда командуют. Я понимал, что мне полагается сесть, но я еще не все сказал.

– На него напал красный бархатный червь. В южном лесу появились красные бархатные черви, и они пришли с Коралловых равнин.

– Всего один, – сказал представитель поваров.

– Они никогда не перемещаются в одиночку, – возразил я. – Каробы ведь продолжают утверждать, что там есть еще, так?

– Это верно, – сказал Стивленд. – Я часто получаю сообщения от них и от других растений на юге о разнообразных вторжениях с равнин.

Тем вечером он использовал странный гулкий голос. Какие-то старые земные и стекловские технологии были восстановлены, так что он получил громкоговоритель, чтобы ему можно было говорить, и ему нравилось играть со звуком. Коробка с динамиком была закреплена на одном из толстых стволов бамбука, вырастающих из пола. Техники опасались, что Стивленду будет больно от вживленных проводов, но он сказал, что ощущает их как свет, а свет питает растения, так что все хорошо.

– Иногда слизней тоже становится больше обычного, – напомнила представительница фермеров, Джеральдина. – Ничего нового.

Божья коровка увидела, что я еще не все сказал, и жестом предложила мне говорить.

– Нам нужно их отыскать и убить, – сказал я. – Они роют норы. Они могут вылезти везде, где есть почва.

– Это в двух днях ходьбы, – бросила Джеральдина. – Мы там ничего не выращиваем.

– Я понимаю, что это пугает, сынок, – подхватил Иван, представитель медиков, – но один-единичный случай – это всего лишь единичный случай.

– Нам не помешало бы побольше мяса, – сказал повар. – Побольше хорошей дичи.

Вот почему я никогда не хожу на собрания Комитета. О чем бы ни заходила речь, обсуждение быстро превращалось в споры, а хорошие мысли затаптывали и оставляли умирать медленной смертью.

– Но они – новые. – Я указал вверх, на купол, где стеклянные кирпичи составляли круговую радугу. Большую трещину залатали, но все поняли, о чем я. – После землетрясения на равнинах что-то случилось, и животные мигрируют. Нам ни к чему, чтобы они заявились сюда.

– Это было два года назад, – отрезала фермер.

В зале встала женщина, которая много рыбачила.

– Что-то и правда случилось. Сразу после землетрясения река на какое-то время обмелела. Нас всех это встревожило – помните? А теперь у нас стало меньше раков и почти нет натанов. И появился новый краб, розовый с тремя большими клешнями, а шипастые кораллы пытаются прицепляться к лодкам, мостам и даже сетям.

– Кораллы всегда так делают, – возразила Джеральдина.

– Но не в таких количествах!

– Нам следует исследовать каждую новую угрозу, – сказал Стивленд.

– Ты что-то видел? – спросила Джеральдина.

– На таком далеком юге моя корневая система скудна и стволов мало, – ответил Стивленд. – Но я получаю и другие сообщения. Я считаю, что ситуация серьезная и надо действовать.

– Тогда давай устроим тебе посадочную экспедицию! – Джеральдина засмеялась. – Забудьте про червей. Аномальная погода заставляет кого-то мигрировать. С весной они уходят назад.

Ох уж эти фермеры! Фермеров было большинство, так что моя идея умерла. При голосовании ее зарубили пятью голосами против одного. Божья коровка и Стивленд воздержались, как и всегда, но это ничего не изменило бы. Я задержался и еще какое-то время следил за дебатами. Я был рад, что я не на месте Божьей коровки, которой приходилось пытаться регулировать дебаты. Мне понравилось, как Стивленд озвучивает данные и сведения в нужный момент, чтобы подтолкнуть обсуждение... или, по крайней мере, пытается. Без него мы бы погибли от голода. Смертью от некомпетентности.

Я задумался о том, как мы все разделяемся в соответствии со своей основной работой и не понимаем, в чем состоят другие работы. А потом мы разделяемся на людей и стекловаров, мужчин и женщин, животных и растения, старых и молодых. И никто не понимает других.

А еще мы разделяемся по поколениям, начиная с первого поколения, Родителей, которые прилетели с Земли. Каждое устанавливало свои правила и имело собственный маркер. Я был Одиннадцатым, и мы носили черные шляпы, Десятки брили головы, Девятки носили каплевидные формы, Восьмерки носили полоски, а Двенадцатые – красные пояса. Тринадцатые были еще слишком юными, чтобы принять какое-то решение. Каждое поколение считало себя самым лучшим.

А еще есть команды. На каждый проект собиралась команда, которую подбирал руководитель команды. Из-за этого в команде оказывались те люди, которые нравились руководителю, а не те, кто лучше всего подходил для этого дела. Вот почему так много команд терпели неудачу.

Мы были некомпетентны, потому что не умели ладить друг с другом. Мы были глупы.

* * *

Ближе к полудню я сбежал. Я устроился на засидке в получасе ходьбы от города, дожидаясь, чтобы мимо прошло что-то, что можно было бы убить. Мне надоело топать по слякоти ради тех, кому наплевать на мое мнение. А потом я услышал крик о помощи. Голос я узнал: стекловар касты работников, скорее всего фермер. Мне помогать не хотелось, но я туда побежал. Таков закон.

Я обнаружил толпу, в которой оказалось несколько моих самых нелюбимых личностей, так что я вернулся бы обратно на засидку, вот только мне показалось, что Джеральдина орет: «Бархатные черви!»

Она билась в истерике. Я присмотрелся.

– Их там полно!

Она указывала на что-то в кустах у поля. А потом расширившимися испуганными глазами она обвела пустую, вспаханную почву, словно черви могли выскочить откуда угодно. Она схватила за руку своего стекловарского напарника и убежала. Трусиха!

Стоять на месте остались четверо других фермеров плюс я сам – а оружие было только у меня.

– Дайте-ка взглянуть, – сказал я и, стараясь держаться как можно нахальнее, наложил стрелу на лук и неспешно прошел вперед.

В кустах стояла небольшая ловушка на крабов или гекконов, а внутри ползало что-то красно-коричневое. Голова стремительно поднялась и прижалась к плетенке, чтобы выстрелить в меня клеем. Второй червь из ловушки тоже атаковал.

– Я же вам говорил, – проворчал я. – Появились красные бархатные черви.

– Ну ладно, ты был прав, – сказала какая-то женщина, с неохотой признавая это. У нее была корзина, полная веток и коры. – И что нам делать?

– В лесах не так безопасно, как раньше.

Я сделал шаг назад и встал на колени, чтобы смотреть на ловушку под другим углом, а потом вдруг понял, что какой-нибудь червь может выпрыгнуть из земли и укусить меня за задницу. Я выпрямился, стараясь, чтобы это выглядело естественно.

– Эти ловушки – просто плетенки, и вряд ли они долго продержатся. Так... У меня есть стрелы, длинный нож, праща, копье. Вот такое вам теперь всем следует носить с собой. И учтите: эти черви очень быстрые.

– Тут есть еще?

– Не могу сказать. Мы мало что про них знаем. – Я снял с плеча колчан со стрелами. – У некоторых зазубренные наконечники. Не знаю, сгодятся ли они. Можно выяснить только одним способом.

Я выбрал тонкую стрелу с крошечным наконечником: наверное, она пройдет через плетенку, не разломав ловушку. По крайней мере, я на это надеялся.

– Эй, всем отойти. Этих червей быстро не убьешь.

Они все попятились – гораздо дальше, чем было нужно.

На такой дистанции я промахнуться не мог. Я попал в червя, и он так задергался, что опрокинул ловушку. К этому моменту я успел всадить еще две стрелы во второго червя. Я приготовил четвертую – и немного выждал. Я не хочу, чтобы все казалось слишком простым. Черви не сдавались, дергались... а потом вроде замерли. Я выпустил четвертую и пятую стрелу – на всякий случай. Черви не шевелились. Я приготовил шестую стрелу, чтобы все показалось им более опасным.

– Кстати, еще ловушки тут есть?

– Джеральдина и Чирик должны знать.

– Ага, вот только они сбежали. Так, думаю, эти сдохли.

Я потыкал в ловушку копьем. Никакого движения. Я посмотрел на своих зрителей: у них за спинами по полям к нам бежали еще люди. Среди них был Хосе, главный охотник, – седой и морщинистый, но все еще сильный и быстрый. И умный. Он будет доволен мной.

Так и оказалось. Мы отыскали трусливую фермершу, выяснили, где находятся другие ловушки, – и нашли еще одного червя. Он заполз в ловушку, чтобы напасть на совушку, – и после того как мы его убили, то хорошенько все осмотрели. Его яд – или слюна – растворили птичку изнутри. Червь высосал ее досуха, оставив пустую оболочку из кожи и колючих перьев. Этим вечером перепуганный народ набился в Дом собраний – но расступился, пропуская нас с Хосе, чтобы мы сделали свой доклад.

– Пора организовать охоту, – потребовал Хосе.

– Я готов служить городу, – сказал я.

Будет весело.

Но тут встала какая-то женщина:

– Все гораздо серьезнее. Я вчера уже говорила: красные бархатные черви – это только одно изменение из множества. Для меня как геолога этот процесс указывает на перманентное изменение, вызванное землетрясением, а его результаты мы смогли увидеть только через два года. Иными словами, на Коралловых равнинах, видимо, произошли какие-то перемены. Нам следует выделить команду, чтобы это выяснить.

Стивленд заговорил – на этот раз женским голосом, красивее которого я не слышал.

– У меня ни разу не прорастало семян на равнинах. Или, возможно, они прорастали, но были убиты еще ростками. Эта среда мне враждебна – и вам тоже. Может, поэтому никто из людей не отправлялся туда уже семь лет, а стекловары не бывали там никогда. Кораллы постоянно пытаются разрастись севернее, а мы, растения, постоянно их вытесняем, но борьба стала как никогда напряженной. Что-то изменилось.

Наступило молчание. Стивленд высказался. Но потом он добавил:

– Я могу понять нежелание туда отправляться. Зима создает определенные затруднения, но это – самое безопасное время, поскольку кораллы и другие хищники относительно сонные.

Опять молчание. Никому не хотелось туда идти, потому что не все возвращались. Наконец встала женщина, заботящаяся о чечевичных садах:

– Помните массу тех коричневых ящерок прошлым летом? Они съели много чечевичных бутонов, и урожай был плохой. Повторения не нужно бы.

Джеральдина кивнула:

– Дело не только в плохой погоде.

– Значит, – сказала Божья коровка, – мы решаем отправить команду на разведку?

– Артура, – предложила царица Ржа. – Мы, возможно, без него обойдемся.

Мстительная старуха. Я начал было возражать, но тут заговорил Хосе:

– Да, Артур – это удачный выбор. Ему нравится исследовать, и ему пора доверить команду. Я выдвигаю кандидатуру Артура как руководителя команды исследователей. – Он одарил меня твердым взглядом: – Я ему помогу, конечно.

Я не мог сказать ему «нет» – так, чтобы не выставить себя в дурном свете, что достаточно скоро на мне все равно сказалось бы. И... ну да – мне хотелось стать исследователем. Просто не на Коралловых равнинах. Но он сказал, что я смогу возглавить команду! И он в нее войдет.

– Я это сделаю, – сказал я.

Я вернусь живым и докажу Рже, что чего-то стою. Покажу всем, как это делается.

– Если он, возможно, найти изменения, – добавила она, – мы отправим настоящую экспедицию.

Я открыл было рот, но Хосе пнул меня по ноге... а я иногда намеки понимаю. Предложение было выдвинуто, поддержано – и принято открытым голосованием.

А потом стали обсуждать «движущуюся звезду», которую один из часовых увидел накануне ночью. Она могла оказаться мелким спутником, которого раньше не замечали, или гигантским парящим кактусом, или сверхбыстрой кометой. Исследование безобидного огонька в небе всем показалось хорошей мыслью, тогда как чуть не погибший основной вроде Каузи не сделал бархатных червей проблемой. Для этого им пришлось напугать до смерти Джеральдину.

Первое, что я выяснил после собрания, – это то, что Хосе обещал помогать мне советами, а не отправиться со мной. Я пригласил к себе в команду пару других охотников, но у всех нашлись отговорки.

* * *

На следующее утро на досках объявлений у Дома собраний и столовой я вывесил призыв к добровольцам и попросил Хосе о помощи.

К полудню – никого. Мне стало казаться, что я непопулярен. За обедом я сидел в столовой с двумя приятелями из Черных Шляп, когда ко мне с большим бумажным свитком направилась Голубка.

В Радужном городе жили больше пятисот человек, и я более или менее хорошо знал всех – а ее у меня никогда не было повода узнать ближе. Она была самой младшей из поколения Капель, так что была их любимой малышкой, и она была моложе меня, и у нее на обеих щеках были крупные татуировки в виде капель. Как будто большие слезинки, как будто она постоянно плачет.

Она была балованная и властная. Она ни разу в жизни не стригла волосы, доказывая, что она не Лысая, и волосы у нее свисали до колен, но были не такие длинные, как можно было бы подумать, потому что она была коротышка.

Она уселась, широко улыбаясь, и раскинула юбку по скамье. Я знал: она собирается вызваться. Команда уже получалась гаденькая.

– Я хочу присоединиться, – заявила она. – Я геолог, так что подхожу как нельзя лучше. Ну... вообще-то учусь на геолога, но мне нужна практика, а это именно то, что нужно, так ведь? Прыгнуть в воду и проверить, можешь ли плыть!

– Ну, там будет опасно. Очень.

– А я – женщина, так? Женщины созданы для безопасных и важных вещей, так? А это недостаточно безопасно, так? Это не важно, да? Я так и знала, что ты попробуешь это со мной разыграть!

– Просто хочу с самого начала быть честным.

– Я знакома с опасностями. И я изучала кораллы. Видишь?

Она подняла указательный палец. На подушечке оказался шрам от вырезанного куска плоти.

– Ужалил?

– Я знаю, чем рискую.

Мои приятели Черношляпники уже надо мной смеялись. Мне хотелось сказать, что она тоже представляет опасность. Она попытается захватить главенство в команде. Женщины – они такие. Если бы мы сейчас находились не в столовой, в присутствии массы народа, я бы так и сказал. А вместо этого мне пришлось спросить:

– Геология, да? И чем это поможет команде?

– Много чем! – ответила она. – У нас по равнинам есть больше ста лет записей и карт. Я все это знаю! Думаю, ключом будет гидро. Вода. Кораллы любят влагу. Равнины – это часть громадного водораздела. Ты знал, что уровень поверхности в некоторых частях южного леса понижается? В некоторых местах – на полные шесть сантиметров! Каробы постоянно нам докладывают.

– Они поговорить любят.

– Если не считать Стивленда, они – самые умные деревья. По крайней мере, я так думаю. Да, некоторых впечатляют ананасы, но они не могут равняться с каробами памятью и масштабами. Они – просто коллективный разум. А про кораллы мы вообще не знаем. Может, они тоже разумны. Нам столько надо узнать!

– Мы будем передвигаться по реке. Что ты знаешь про реки на равнинах?

– Все! Несколько рек сливаются на равнине в разных местах, превращаясь в нашу, и они все петляют. – Она развернула свой свиток. Это оказалась карта. – Я составила ее по всем доступным источникам. Я уже много месяцев над ней работаю!

Карта была большая и подробная. Может, даже слишком подробная, но на ней было все: болота и ориентиры, холмы, крупные скопления живой массы и зоны. Я какое-то время ее изучал, а потом поднял голову. Она наблюдала за мной, ожидая моих восторгов.

– Это будет полезно.

Мои друзья захохотали. Она возмущенно на них посмотрела. Она мне в команде была не нужна, но эта карта – нужна. Лучшей карты я в жизни не видел. А она, наверное, идет к ней приложением.

Я оставался серьезным, как и положено руководителю, чтобы напомнить ей, что я – руководитель.

– Что еще ты умеешь?

Она ждала этого вопроса. Она принялась излагать историю своей жизни. Где-то на середине рассказа мои черношляпые друзья ушли под каким-то предлогом, потому что умирали от скуки. Я тоже – но я должен был слушать. Лидерство имеет свои минусы.

– ...и я уже работала в поле. Ты знаешь все про животных, видимых невооруженным глазом, так про тебя говорят, а я могу сказать то же про все минеральное. И про кораллы – по крайней мере те, которые встречаются в нашем лесу. Ну... как и ты, наверное.

– Про меня так говорят?

– Это так?

– Я не все повидал.

Она со смехом захлопала в ладоши:

– И ты исследователь. Ты поднимался в горы!

– Многие поднимаются в горы. Просто не так высоко, как я.

– А я ни разу не поднималась. Я тоже хочу все увидеть! Начиная с равнин.

– Там будет опасно, холодно, сыро и неуютно. Мало приятного.

– У меня есть теплая одежда! Я хочу участвовать!

Хосе сказал мне, что первое требование к члену команды – это энтузиазм, а кроме него – знания и умения. У этого разговора мог быть только один результат – и он мне не нравился.

– Ладно. Только я пока не знаю, когда мы отправимся. Еще многое надо распланировать.

– Так я в команде?

Она тихо взвизгнула и заплясала вокруг меня. Заплясала! Люди глазели и смеялись. Я жалел, что не могу отправиться один, но это было бы слишком опасно. И руководитель команды не имеет права говорить такое вслух, и на нас смотрели, так что мне бы это с рук не сошло.

Голубка успокоилась – но только отчасти.

– Я отправляюсь на Коралловые равнины!

– Ты не забыла, что это не настоящая экспедиция? Если мы что-то обнаружим, то отправят уже настоящую.

– А как же: мы сделаем все самое трудное, то есть отправимся в неизвестность, а когда она станет известной, то начнется настоящая работа? Нет уж! Это – настоящая экспедиция. И ты это знаешь. А я в команде!

Мне надо было сказать что-нибудь приятное, так что я сказал:

– Ты – ценное приобретение для команды.

Это было официальное приветствие, хотя, как правило, им пользовались только старики... и я вдруг понял причину. Это позволяло сказать нечто приятное, когда надо было сказать не то, что ты на самом деле думаешь. Не уверен, что мне хотелось этому научиться.

У меня в команде была Голубка. Мне нужен был еще хотя бы один человек. А еще мне пора было планировать поход. Хосе отправился на охоту, но я договорился, что мы с ним встретимся ближе к вечеру. Я сказал Голубке, чтобы она пришла на встречу со своей картой. Хотелось надеяться, что он одобрит ее кандидатуру. Я точно знал, что карту он одобрит. А пока я поговорю со Стивлендом. Он многое знает.

В Доме собраний никого не было, и там Стивленд издавал звуки. Я пригнулся под притолокой и прислушался. Это были звуки животных, и каждый был совершенно правильным. Он перебирал виды птиц один за другим – все их взлаивания и рычания. Даже орлиную трескотню. Я еще ни разу не видел орлов, но, может, когда-нибудь мне повезет. Им нравится крупная добыча, включая людей, а мне нравятся трудные задачи.

– Стивленд, – попросил я, – изобрази синептичий риф.

Одну синюю птицу может изобразить любой, но только Стивленд способен передать звуки пары дюжин птиц одновременно. После паузы из динамика донесся громкий шум: сначала обычный лай, потом – сигнал приближающийся опасности и, наконец, реакция всего рифа, пытающегося ее отпугнуть.

– Ого, здорово! Они заметили приближение паука.

– Правильно.

– Ты точно все изобразил.

– Ценю твою похвалу. Ты – эксперт. – Тут он поменял голос и заговорил точно как Хосе: – Ты пришел обсудить свою экспедицию.

Я засмеялся:

– Ты можешь изобразить что угодно.

– Звуковой анализ не сложнее химии. Твой поход даст важные данные.

– Я тоже так считаю.

– Не все согласны с мнением царицы Ржи.

– Фермеры согласны.

– У фермеров цикличное повторяющееся мышление. Они склонны считать, что происходившее прежде произойдет снова. Они привязаны к временам года.

Я ненадолго задумался.

– Охота тоже привязана к временам года.

– Верно. Но вы ожидаете изменений, и потому быстрее их замечаете. Вот почему ты – удачная кандидатура в руководители этой группы. Теперь в твоей команде Голубка. Она будет удачно уравновешивать тебя. Но еще вам нужен стекловар. В каждой команде надо иметь стекловара. Я рекомендую работника по имени Царап, его царица Гроза. Она не такая, как Ржа. Она слушает. Царап – немолодой работник, но он сильный, деятельный и очень опытный. Он будет хозяйничать у вас в лагере настолько хорошо, что вы с Голубкой сможете вести исследования, не отвлекаясь на другие дела.

– Если ты так считаешь, я попрошу, чтобы нам его дали.

Я знал, что Гроза заведует столярной мастерской и никто ее не ненавидит, хоть она и царица.

– Я ценю твое доверие. У нее есть плот, который вы сможете использовать. И я должен доверить тебе ключевой факт, поскольку ты руководишь важной экспедицией. Я считаю, что яд красных бархатных червей для стекловаров не смертелен, хоть он и смертелен для людей. Стекловары могут даже не заболеть. Как бы то ни было, противоядие вреда им не причинит и устранит механическое воздействие яда.

Значит, Каузи притворялся! Предсказуемо.

– Но ты всем говоришь, что он их убьет.

– На Мире и без того хватает противоречий. Слюна растворяет любую плоть, так что на рану противоядие наносить нужно. К тому же любой укус – это травма и требует срочного внимания. Как руководитель команды, действующей далеко от города, ты должен владеть всеми фактами, чтобы принимать быстрые и правильные решения. Хотел бы я с вами отправиться! Мастерская электроники изготавливает радиопередатчик, и мы почти готовы его построить, но не успеем вовремя. Нам нужно еще немного металла.

– Мы возьмем летучих мышей.

Стивленд переключился на язык летучих мышей:

– Тепло. Пища.

Его традиционное прощание. Я попытался ответить: «Вода и солнце» – на стекловском. Возможно, у меня получилось «вода и ящерицы».

Уйдя, я долго думал. Мы всегда считали, что Стивленд по природе своей честен. А его беспокойство мне было понятно. Раньше этот говор принадлежал стекловарам. Они ушли, бросив Стивленда, а мы, люди, нашли эти развалины спустя двести лет и заняли их. Стекловары вернулись еще через сто лет, и мы воевали, люди победили, а выжившие стекловары захотели жить с нами в мире. Но, по слухам, им хочется нас уничтожить и все присвоить. Я этим слухам не верил, но забыть о них мне не удавалось. А еще, по слухам, Стивленд так и не простил их за то, что они его бросили.

Я пошел повидать Грозу. Цариц было восемь, и хотя считалось, что у нас полная интеграция, я плохо их знал, потому что и не старался узнать. Она нашлась в возглавляемой ею столярной мастерской – высоком и просторном здании у реки, выше уровня разливов. Она и еще двое стекловаров и пять человек деловито измеряли, пилили и сколачивали. Там пахло свежей древесиной: сладко, как в лесу. Повсюду были инструменты, доски и бревна. На ней был халат поверх простого платья – и, похоже, она немного раздулась. Беременна. Будет еще один работник или основной.

Увидев меня, она отложила шкатулку, над которой трудилась, и бросилась меня приветствовать, схватив за обе руки, как это принято у цариц. Запахло розами: она была рада меня видеть. Неужели она меня ждала?

– Я хочу пригласить Царапа ко мне в команду.

Она радостно передернулась и крепче сжала мои руки.

– Царап быть-он очень рад идти с тобой. Он много ходить, ходить любит, но еще не ходить на Коралловые равнины. У него много умений. Я за ним пошлю. – Она что-то прокудахтала одному из работников, и тот умчался. – Я желать он стать полезный твоя команда.

– Стивленд так и сказал.

– Я желать сказать-ты Ржа говорить неверные вещи. Мы всегда должны исследовать. Я, возможно, пойти с ты, если царицы так сильно рисковать. Ты быть-ты очень храбрый. В тех-далеко равнинах живут страшные виды и убийцы, никогда не знать с каждый шаг, что быть под ногой или целиться в спина.

– Ну, все будет не настолько плохо.

– Я велеть Царап повиноваться ты как быть-ты я.

Ну, хоть кто-то понимает, что такое субординация.

Я хотел ее поблагодарить, но она продолжила:

– Нам надо путешествовать, нам стекловарам. Оставаться на месте быть-мы как растения, а быть-мы животные. Путешествие заставляет проверять идеи, смотреть если быть-они верны везде. Проверять роли и обязанности и узнавать которые быть-они верные. Места должны меняться, мы должны находить идеи, которые оставаться одинаковы.

Я собрался сказать, что я исследователь, потому что меняюсь, когда куда-то попадаю, и потому что хочу развиваться как растение, – по крайней мере, интеллектуально. Наверное, в другой раз.

– Царап станет хорошим приобретением для команды.

Она взяла меня за руку и вывела из мастерской на причал. Там был привязан широкий плот, где на двух из четырех толстых бревен стоял домик. Она указала на него, как на ценный приз:

– Ваш плот. Он быть-он идеальный для пути. Парус для быстрого хода, шест толкать, если нет ветра, руль для управления.

Я подтянул его ближе и шагнул на корму. Плот под моим весом почти не просел. В любой речной гонке в ветреный день именно такое судно и побеждало. Крепкое и быстрое. Быстрый прыжок – и она стоит рядом со мной. За мою улыбку я был вознагражден облаком аромата. А потом она потерла шею руками и потянулась, чтобы перенести на меня свой запах. Это поможет Царапу быть мне преданным, так что я не стал возражать. Она погладила мои щеки, волосы и одежду так, что это казалось довольно интимным. Пахло сосной и кожей. Мне понравилось.

На берегу появился работник: бежевый мех с красновато-коричневыми пятнами, как у нее. Он согнул передние ноги, кланяясь ей. Она что-то сказала ему на стекловском – слишком быстро и тихо, чтобы я как следует понял. Что-то насчет «важно» и масса «ты». Она махнула мне рукой, и мы оба сошли с плота на берег.

Он еще раз поклонился ей, потом – мне и, подойдя, встал рядом со мной.

– Куда ты идти, я идти.

Я был не уверен, что мне нужна подобная преданность, но я прекрасно знал, что мне надо еще раз сказать:

– Ты станешь ценным приобретением для команды. Нашей команды. А сейчас мне надо поговорить кое с кем про равнины, и хорошо бы ты пошел со мной. Тебе следует знать все, что известно мне.

– Куда ты идти, я идти.

Я повернулся к царице:

– Мне надо освоиться с плотом. Я ими пользовался, но мало.

– Очень разумно, – сказала она, снова пыхнув розой. – Вы вернуться-вы оба завтра, когда свет высоко. Мы научим тебя им пользоваться и пересекать зону боев в реке.

– Отлично. Я приведу Голубку. Она тоже в команде.

На полдороге к Хосе Царап ухватил меня за руку, словно ребенок. Рука у него оказалась сухой и грубой – как у того, кто всю жизнь много работает.

Штаб охотников располагался в комнате, пристроенной к северным городским воротам: в основном там хранили и чинили оружие. Когда мы пришли, Голубка уже расстелила карту на верстаке и показывала ее Хосе. Интересно, он одобрит ее кандидатуру?

Он посмотрел на меня, потом на Царапа и кивнул:

– Ты собрал отличную команду. Давайте начнем.

Он пересказал все, что знал о бархатных червях и равнинах, и вскоре к нам присоединились биолог и еще один охотник. Голубка постоянно задавала вопросы и делала пометки. Царап расспрашивал, что съедобно, что боится огня, что нападает ночью.

Вот только выяснилось, что Голубка практически не владеет луком, а Царап в жизни не орудовал ничем крупнее кухонного ножа. Значит, безопасность будет лежать на мне. Отлично. Никакой конкуренции. К этому времени солнце уже садилось.

– Давайте соберемся снова сразу после рассвета, за завтраком, – предложил я. – Будем целый день тренироваться и готовиться, а послезавтра на рассвете отправимся.

– Ладно! – откликнулась Голубка. – Мы отправляемся! Это будет здорово!

От Царапа пыхнуло сладким довольством.

Я отправился домой. Я живу еще с пятью парнями – тесновато, но мы все ленивые, а так домашние обязанности минимальны. Вскоре в дверь постучался Царап с толстым одеялом и парой перекидных корзин с немногочисленными вещами.

– Куда ты идти, я идти.

Я был еще более неуверен, что мне это нужно, однако он удовольствовался тем, что свернулся на полу – и почти не храпел.

* * *

Утром его трудно было разбудить. Через час я уже озвучил наши планы на этот день, удивив Голубку тем, сколько всего нужно для такой экспедиции. Я понадеялся, что она откажется от похода, но она еще сильнее преисполнилась энтузиазмом. Я начал с правил безопасности – например, с того, чтобы всегда оставаться в поле зрения кого-то еще. Я могу их охранять, но они не должны делать глупостей. Если способны на это.

В полдень, когда яркий свет поднялся высоко в небо, Гроза познакомила нас со всеми тонкостями плота, включая скучные детали типа смены галса с помощью паруса – ярко-оранжевого, чтобы нас могли увидеть и спасти, если понадобится. Мы попрактиковались в пересечении зоны боев. На краю леса деревья создали поперек реки нечто вроде сети из своих корней. Нам надо будет миновать ее, перенося плот, но мачту можно отделить от домика, домик – от настила, а настил – от бревен. Бревна были из пенного дерева, так что даже мелкий Царап мог при необходимости в одиночку переносить одно бревно, и у таких бревен была хорошая плавучесть. Все было легкое, чтобы плот двигался быстро при малейшем ветерке или толчке шестом.

У нас был отличный плот, отличная карта и команда энтузиастов. Я рвался, рвался, рвался в поход. Мы – сообразительные и быстрые.

Во второй половине дня мы собрали припасы, выбрали трех почтовых летучих мышей, которые вернулись бы в город с сообщением в случае проблем, потренировались с ними, а потом просмотрели карты, планируя каждый день похода. Семь дней максимум: два – чтобы добраться до края леса, три или четыре – чтобы побродить по Коралловым равнинам, а потом на обратный путь меньше двух дней, поскольку нас понесет течением. Я отправил Царапа с Голубкой, чтобы выбрать для нее правильную одежду. Он вернулся в два раза позже, чем я рассчитывал.

– Как все прошло?

– Много вопросов.

Его цветочный запах говорил, что он устал. Он решил оборудовать домик, так что я помог перенести вниз припасы, оставил его там и пошел за своими вещами.

На обратном пути я прошел мимо Дома собраний и услышал, как Стивленд разговаривает с Вайей так, словно они хорошие друзья, – консультирует ее по какому-то новому проекту.

Когда она ушла, я проскользнул к нему:

– Ты должен мне рассказать о ней побольше.

– Некоторые аспекты человеческих взаимоотношений лежат вне моего опыта.

– Ну уж. Много...

Он меня прервал:

– У меня есть корень для тебя одного.

– Набит воспоминаниями, надо думать.

– Он только частично заполнен и может расти дальше. Думаю, в будущем я буду много о тебе узнавать.

– Ты так за всеми следишь? За Вайей тоже?

– Некоторых мне хочется забыть, хотя поддаваться такой эмоции неразумно. Большинство мне хочется помнить еще долго после того, как они ушли.

– Ты уже ждешь нашу смерть.

– Я живу веками. Тебя будет очень стоить помнить. Твой поход сильно расширит наши знания о равнинах.

Я знал, что он старается не принимать участия в наших романах, даже если для этого надо менять тему разговора, но попробовать стоило.

– Вайя обо мне не говорила?

– Ей, как и всем, хочется узнать про бархатных червей.

Он изменил тему разговора. Ну что ж...

– Как ты думаешь, что мы обнаружим?

– Если бы я знал, вы могли бы остаться дома. Я чую значительные изменения на юге, и, как и тебе, мне любопытно. Я не могу отправиться на равнины. Но... Ты не мог бы взять немного семян и посадить их? Может, какое-то из них выживет.

– Конечно.

– В случае опасности бросай их. Я бросаю рощи при необходимости. Хотел бы я оказаться в твоей команде.

– Ты был бы ценным приобретением.

– Ты будешь хорошим руководителем.

Я взял семена и унес их вместе с моим оружием и пожитками на плот. Царап и Голубка спорили о том, как укладывать продукты. За мной оставалось последнее слово – и я этим воспользовался.

– Разберемся с этим завтра.

После этого мы с моим работником съели ранний ужин. Мы как раз закончили есть и вышли на холод, направляясь домой, когда к нам направился Каузи. Царап крепко схватил меня за руку. Он учуял что-то, чего я учуять не мог.

– Я быть-я иду с тобой, – объявил Каузи.

– У меня уже есть команда.

– Я докажу свои умения моей царице.

– Мы отправляемся завтра и все уже готово.

– Тебе нужен воин. Голубка и Царап быть-они бесполезны. Я буду охранять-вы команду.

Нам действительно нужен охранник, но он неопытен, и даже Голубка не беспомощна. Я услышал чье-то приближение. Четыре ноги, судя по звуку шагов, стекловар – и тяжелый. Некая доля неуклюжести, а еще напряженность Каузи, подсказали мне, кто это.

– Добрый вечер, царица Ржа, – проговорил я на плохом стекловском, просто чтобы ей досадить.

– Ты меня знать? – Говорила она еще более недовольно, чем обычно. – Ты меня не обонять.

– Я узнал тебя по звуку, царица. Я охотник. Я слушаю.

– Ты взять-ты мой основной.

– У меня уже есть команда.

– Он быть-он в твоей команде.

Я попытался блефовать.

– Ему понадобится оружие, много оружия. Мы не знаем, с чем столкнемся. На этот раз ты можешь и правда его потерять. И ему нужна одежда – такая, чтобы он мог провести день и ночь в самую плохую погоду, потому что он постоянно будет на страже. И все это ему нужно через час после рассвета.

Я гневно смотрел на нее, но не стал намекать, что мы отправляемся точно на рассвете, чтобы он опоздал.

Она пыхнула чем-то невежливым.

– Он будет иметь-он все это.

– Понадобится-мы больше еды, – сказал Царап. – Я принести-мы ее.

Снова этот запах усталости. Я рано лег, но не сразу заснул. Царап вернулся чуть позже, умостился, выдал счастливый запах, потом – усталый, а потом немного поерзал.

* * *

Я проснулся под крики птиц и крабов еще до рассвета и разбудил Царапа. Мы взяли мышей, покормили их, позавтракали сами, забрали в пекарне большую корзину походных лепешек и направились к плоту.

На бревнах образовались нашлепки льда. Никто не пришел нас провожать и пожелать удачи: ни моя родня, ни кто-то из Черных Шляп или охотников, ни семья Царапа, ни руководители города. Никто, если не считать городского часового, устроившегося на стене у ворот: он помахал нам и пожелал удачи. Вот такие мы были важные. Мы начали загружать плот.

Явилась Голубка. Одета она была как надо: в пончо-дождевик поверх зимней куртки, непромокаемую шляпу с полями, толстые брюки и сапоги под юбкой до колен. Волосы она заплела в косы, чтобы они не мешались. Царап свои обязанности выполнил. Вот только она несла фиппокота.

– Это Изумрудка. – Она прижала зверька к себе. – У нее масса опыта копальщика для геологоразведки.

– Ты ее не берем.

– Я за ней буду присматривать. Она нам понадобится.

– Она погибнет при первой же попытке копать. На равнине нельзя ходить без сапог и защиты. У кошки есть сапоги?

– На равнинах есть коты.

– Не такие.

– У нее плотные подушечки на лапах. Сам посмотри.

Я взял лапку и ущипнул Изумрудку за щиколотку. Кошка взвыла и задергалась. Я не люблю делать больно животным, но мне нужно было доказать свою правоту.

– Вот так же легко ее ужалят и убьют.

Голубка надулась.

– Без моей Изумрудки не поеду.

– Хорошо. Оставайся.

– Если я не поеду, ты не получишь мои карты.

– Твои карты уже у меня.

Солнце должно было вот-вот встать, а Каузи я не видел. Если Голубка не будет нас тормозить, нам удастся отправиться без него. Я поднял голову. Часовой на стене махал рукой и указывал назад, говоря мне, что еще один член команды уже идет. Появился Каузи: он ковылял вниз по дороге к реке с переметными корзинами, полными оружия и одежды. Царап пыхнул усталостью.

– Каузи идет, – сообщил я Голубке насмешливо (хоть на что-то он пригодился).

– Зачем? Он нам не нужен.

– Скажи его царице. Давай попробуй.

– Если он едет, то я тоже.

– Хорошо. Ты – ценный член команды. Без кошки.

Она посмотрела на меня, на кошку, на Каузи, снова на меня, потом – снова на кошку.

– Сейчас вернусь.

– Бегом, – сказал я.

Царап уже разбирался в домике. Я пришел ему на помощь, удивляясь, как ему удается все пристроить. Мы все сделали до того, как Голубка вернулась, чтобы она не возражала, – и все это время Каузи стоял на часах, как будто на причале на нас могли напасть.

Мы отдали концы, и я поднял парус. Я подметил рощу бамбука неподалеку от причала: значит, Стивленд за нами наблюдает. Кто-то нас все-таки провожает. Если на то пошло, то вдоль реки то и дело попадались его рощи. Он будет с нами до Коралловых равнин.

Первый день прошел без происшествий. Течение было медленным, ветер затягивало к реке, парус работал отлично, при необходимости мы работали шестами, и плот плыл по реке с такой же легкостью, как кактус – по воздуху. Мы устроили летучих мышей спать в углу под крышей: они время от времени облетали плот, но почти не говорили и ни к чему не стремились. Было холодно, но я к этому привык. Голубка дрожала, но не жаловалась. Каузи – жаловался. Царап или делал что-то полезное, или сидел на крыше домика, подобрав под себя ноги, и осматривался в чудесном молчании.

На ночь мы пристали к берегу. Царап приготовил нам хороший ужин. Я размышлял о местах для охоты, подмеченных вдоль берега. Каузи нервно расхаживал по палубе и крыше. Голубка что-то писала в блокноте. Позже мы все забились в домик и заснули.

* * *

Второй день был таким же. Мы добрались до зоны боев чуть раньше запланированного, пристали к берегу, закрепили плот, улеглись на полки, служившие кроватями, и заснули.

* * *

Перекличка птиц разбудила меня незадолго до рассвета. Слышал я и крики летучих мышей, но язык тут был иной, нежели у мышей Радужного города, – и наши рвались полетать. Я выпустил их и выставил им еду, чтобы они не забыли о возвращении. К этому времени начали просыпаться остальные члены нашей команды. Царап приготовил завтрак, а Каузи совершил небольшой обход лагеря. Голубка прыгала от радости, потому что мы очень скоро окажемся на Коралловых равнинах.

Мы шестами протолкнули плот вверх по реке как можно ближе к зоне боев. Раньше никто из нас ее не видел, но ошибиться было невозможно. Внезапно прямо перед нами реку пересек широкий пояс древесных корней, увенчанный побегами и ветками с листьями. Казалось, будто река перекрыта плотиной, однако вода продолжала течь сквозь сеть корней, находящуюся под водой.

– Агатовые деревья! – объявила Голубка. – Они живут войной. Так они получают кремний: убивают кораллы и поглощают их панцири.

Она углубилась в изложение экологии: как маленькие животные-симбионты в корнях помогают одной стороне или другой, а я тем временем отправил Каузи искать проход в корнях. Царап начал разборку плота. Летучие мыши носились над нами, но могли сообщить только: «Нет деревьев! Идите! Смотрите». Значит, на той стороне не видно хотя бы той опасности, которую они способны опознать. Правда, эти летучие мыши никогда не бывали на Коралловых равнинах.

Каузи крикнул:

– Я быть-я на другой стороне, легкий проход! Я сделать-ты твоя работа!

Это оказалось не настолько легко, да и плотина была шириной не меньше ста метров, но преодолеть ее можно было. Вскоре мы уже переместили все четыре бревна, потом – несколько деталей домика и уже начали устанавливать их на бревна. Я как раз их связывал, когда что-то ударило мне в пятку. Я развернулся, хватая копье. Ядовитый рак – самый большой из виденных мной – взбирался на плот, а за ним лезли новые раки. Не успел я предостеречь Каузи, как он заверещал:

– Раки! Я их бить!

Я бросился к боковой стене домика, где на плот вылезали новые раки – и поскользнулся на сдвинувшихся бревнах. Меньше всего мне хотелось сейчас упасть в воду. Это стало бы концом. Каузи выскочил с другой стороны домика:

– Еще! Я их убить!

Он стал бить по ним – немного неуклюже, потому что у стекловаров странные локти. Однако двигался он быстро, попав в одного, потом в другого. Для третьего он низко пригнулся.

– Я обезопасить плот! Я быть-я хороший страж!

– Ты отличный страж, – признал я.

Я поднял свое копье и смотрел, как он сбрасывает умирающих раков. Где-то как-то он чему-то научился.

Спор Царапа и Голубки мы услышали еще до того, как они вышли из лесочка, венчающего плотину, нагруженные нашими последними пожитками. Они посмотрели на нас и нашу незаконченную работу так, словно мы лентяйничали. Мы снова взялись за дело, причем мы с Каузи непрерывно следили за водой... Но вскоре мы уже поставили мачту. Задача была выполнена. Впереди нас деревьев больше не росло – были только обширные равнины с пятнами невысокой растительности.

– Давайте пристанем и проведем разведку! – воскликнула Голубка.

– Давайте медленно двигаться и наблюдать, – отозвался я. – Прислушайтесь. Мы не одни.

Вблизи и вдалеке что-то щелкало и жужжало, совершенно не так, как в лесу. Шелеста листьев не было, потому что не было листьев. Звуки были какие-то неправильные.

Почва на берегах, как и сама равнина, была светло-красной и казалась каменистой, вот только многие валуны и камни на самом деле были живыми – разными видами кораллов. Видно было далеко во все стороны плоской влажной земли, которая постепенно сменялась невысокими холмами, разделенными канавками, промытыми дождевой водой. На краях канав росли кустарники. Часть представляла собой голые палки, увешанные коричневыми оборками, некоторые имели форму перевернутых бутылок с зелеными ланцетными листьями на верхушках или приземистых коробок, густо покрытых синими шипами, словно мехом. Всюду, где было достаточно незанятой почвы, торчали пучки красного пырея.

Дно реки казалось то песчаным, то илистым. Порой что-то било по шесту. В воздухе пахло влажной гнилью – и чуть-чуть серой.

Я вытащил небольшую подзорную трубу – но вдали ничего другого не увидел. Не знаю, на что я надеялся – на признаки цивилизации?

Позади нас лес вставал стеной – темная прослойка невысоких агатовых деревьев перед более высокими каробами и соснами, а между ними, может, был и радужный бамбук... или я просто очень на это надеялся. Сейчас, зимой, большая часть деревьев стояла без листьев, но все равно те, что росли ближе всего к равнинам, выглядели хилыми. Лес от равнин отделяло болото. Пушистые красные нити вылезали из воды, оборачиваясь вокруг стволов деревьев, которые упали в него, сражаясь за нас. Неприятная смерть.

Голубка заметила, что я смотрю в подзорную трубу.

– Тут целая экосистема, – сказала она. – И такая непохожая!

– Она быть-она уродская, – буркнул Каузи.

– В кои-то веки я с ним согласен, – кивнул я.

Что-то плеснуло и стукнуло на дальней части плота. Там же Царап! Мы все вскочили и бросились ему на помощь. Он держал большую двухвостую рыбу в одной руке и небольшое копье-багор в другой.

– Еда.

Я поднял парус, и мы пошли быстрее, следуя извивам реки. Голубка устроилась на крыше домика, непрерывно вещая о том, совпадает ли местность с картой, и записывая все, что мы видим. Нам нужно будет доложить результаты – но, возможно, вернуться смогут не все.

Каузи увидел на дальнем берегу пару крабов с красно-желто-зелеными узорами, копошащихся среди растений и кораллов: оба были такие крупные, что легко убили бы кошку Голубки. Она сделала запись и на какое-то время замолчала – но не так надолго, как мне бы хотелось.

Мы пристали к берегу на обед: к этому времени мы уже прошли вверх по течению около десяти километров. Я осторожно ступил на землю. Под слоем рассыпанных, словно галька, кораллов она казалась губчатой. Некоторые кораллы были округлые, другие имели форму веточек, рогов или вееров – красные, розовые, фиолетовые, синие... или мертвые и белые. Мертвые хрустели у меня под ногами, пустые. Я остановился – и ощутил легкие толчки от живых: кораллы выбрасывали жала, атакуя.

– Осторожнее! – предупредил я. – У крупных кораллов большие жала. Держитесь от них подальше.

Вот только Голубке обязательно понадобилось ткнуть в какой-то валун шестом. Оттуда вырвалось жало длиннее ее руки.

– Ого! Полезно знать! – сказала она, делая запись.

Я проковырял шестом дырки на пустом участке и посадил несколько семян Стивленда. Удачи, друг. Может, вонь говорит о том, что почва здесь плодородная.

Я был рад вернуться на плот. Мы поели. Рыба была вкуснейшая. Через два часа хода вверх Голубка подала знак остановиться.

– Смотрите: фиппокоты... вроде бы, – прошептала она. – У деревьев!

Секунду я ничего не видел, но форма тени выдала фиппокота красно-черно-белой расцветки, великолепно сливающейся с этим ландшафтом. Даже его уши с красными кисточками походили на пучки травы. Их оказалась целая группа, около двадцати: теперь, когда я знал, на что смотреть, это было совершенно ясно видно. Там была даже парочка котяток, невероятно милых. Взрослые были в три раза крупнее Изумрудки. Лапы у них покрывал густой мех.

– Не стоит привлекать их внимание, – прошептала Голубка. – Хищные коты. Они охотятся стаями.

– Вот такой любимец мне по вкусу.

– Когда-то давно они убили двух членов экспедиции.

– Что видеть-вы? – проверещал Каузи.

Его крик привлек внимание животных. Два самых крупных сделали по паре прыжков в нашу сторону. Они запросто могли перепрыгнуть с берега на наш плот.

– Я ничего не видеть.

– Они частью красные, – сказала Голубка. – Стекловары плохо различают красное.

Я схватился за шест и ускорил наше движение вверх по течению. Хищные коты запрыгали вдоль берега, не отставая от нас. Один из них зарычал. Клыки у него оказались большущие.

Голубка принялась писать.

– Есть еще один вид котов, они живут в дуплах коробчатых деревьев с синими шипами. У тех мех синий. Мы про них мало что знаем. Может, сможем их поискать!

– Мы здесь, чтобы проверить, есть ли тут изменения.

– А, точно!

Мы здесь, чтобы высматривать угрозы. Хищные коты у нас в лесу будут серьезной опасностью.

По мере продвижения мы видели более многочисленные и крупные кораллы: некоторые – круглые, диаметром в метр, – выстраивались линиями. Погода оставалась ясной и холодной. Царап заварил чай на углях глиняной жаровни и подал его с сушеными плодами.

– Спасибо, – сказала Голубка. – Знаете, при таком количестве хищников животных в целом должно было быть больше.

– Почему? – спросил Царап.

– Чтобы им было чем питаться.

Он посмотрел на проплывающую мимо нас местность:

– Да. Вода и пища.

– Будь я пищей, – заметил я, – я бы прятался. В отчетах говорилось, что тут масса гусениц и стада гигантских сухопутных трилобитов – по крайней мере летом. Может, многое происходит под землей, или, может, животные прячутся. Даже в лесу отыскать животных нелегко, хотя они там есть.

Голубка повесила карту на заднюю стену домика и показала:

– Думаю, мы сейчас прямо здесь: и, как вы видите, чуть выше река раздваивается. Нам надо сделать выбор.

– Решим, когда там окажемся.

Когда мы там оказались, выбор стал очевидным: правое от нас ответвление текло полноводно и, судя по всему, нормально. А вот юго-восточное русло пересохло. Воду туда немного захлестывало, но дальше начиналось сухое каменистое русло. Высохший камыш торчал неподвижно, часть кораллов по краям казались мертвыми и сухими.

– Оно пересохло не так давно, – сказал я. – Год или два назад, скорее всего.

Чуть дальше вверх по руслу в подзорную труду я увидел иссякший водопад, когда-то лившийся с гряды светлых скал.

– Ну вот, теперь мы знаем! – заявила Голубка.

– Как вода остановиться-она в реке? – вопросил Каузи.

– В том-то и вопрос! – отозвалась она. – Думаю, дело в землетрясении! В книгах говорится, что землетрясения могут менять русла рек.

Я завел наш плот в основное русло.

– Теперь мы знаем. Можно возвращаться.

На самом деле мне хотелось забраться на ту гряду и посмотреть, что там, на другой стороне.

– Нет, – возразила Голубка. – Нам надо посмотреть, что находится за тем холмом.

– Каузи? – спросил я.

– Как вода остановиться-она в реке? Мы найти ответ там.

– Царап?

– Мы идти-мы к горе смотреть.

– Значит, мы все так считаем.

Я протолкнул нас шестом, насколько получилось, а потом мы вытащили плот на песчаную банку. В воде было небезопасно, на суше тоже, а отмель казалась ни водой, ни сушей – и единственным предположительно безопасным местом. Я решил, что мы пойдем к горе с утра, потому что солнце должно было вскоре сесть и сгущались грозовые тучи. Хотелось надеяться, что не слишком опасные.

Мы попытались исследовать крупный розовый коралл рядом с руслом, не слишком к нему приближаясь. Поверхность у него была неровная, изрытая отверстиями для глаз, ушей, жал... или еще чего-то, как сказала Голубка. Внутри жило животное, высасывающее питательные вещества из почвы или из всего, что окажется рядом. Царап поймал рыбешку и бросил ею в коралл. Оттуда вылетело жало, ударившее в нее. Мертвая рыбка упала на ковер из маленьких кораллов, окружавших большой.

– Это может оказаться одним крупным животным, – предположила Голубка.

– Чем-то вроде Стивленда, – поддержал я, – когда рощи соединены корнями.

Земля без деревьев и высоких холмов расстилалась во все стороны от нас, и я чувствовал себя незащищенным, как бывало, когда я стоял посреди больших полей. Негде спрятаться. Зато и мне было бы видно все, что приближается.

– Мы могли бы здесь жить? – спросила Голубка. – Люди и стекловары?

– Не знаю. Лес ненавидит равнины. Все это место – настоящая отрава. И почва вибрирует, как будто под ней что-то движется.

– Да! Посмотри, насколько она влажная! Почва плодородная, но, наверное, не для нас.

Тут пошел ледяной дождь, и мы ушли в укрытие. Дождь так и не прекратился к тому времени, как нам пора было спать, и когда мы с Каузи проводили последний обход, то увидели, что некоторые кораллы светятся. Воздух был полон щелчками, в основном в унисон. Однако нападений не было, так что мы вернулись в домик и заснули.

* * *

Мы проснулись на рассвете под ясным небом и отправились в путь, как только смогли. Царап был нагружен средствами первой помощи, мы с Каузи – оружием, а Голубка несла подзорную трубу и свой блокнот. На нас была самая плотная одежда. Нам нужно было держаться подальше от круглых кораллов – и я высмотрел хорошую тропу чуть выше.

Когда мы там оказались, я встал на колени и присмотрелся.

– Тут три типа следов. Кот, птица и что-то большое и массивное с хвостом. Тропа нахоженная, и о ней знает вся округа.

Мы с Каузи пошли первыми, насторожившись и держа оружие наготове. Вскоре мы увидели большой мертвый круглый коралл метрах в двадцати от тропы. Я из интереса вложил в пращу глиняную пулю и сделал выстрел. Коралл раскололся. Гусеницы и сухопутные трилобиты хлынули оттуда копошащейся волной, и до нас донеслась вонь.

– Они его поедали! – решила Голубка. – Это многое объясняет. Он должен быть очень питательным. Смотрите, сколько там было животных!

Спустя час медленного осторожного продвижения мы почти дошли до скалы. Я отметил, что эта местность идеально подходит для засады, однако слой почвы становился все тоньше, а кораллов – все меньше. Стекловары добрались до верха первыми. Каузи размахивал оружием. Ну что ж: он хотя бы выполнял свои обязанности.

– Большой! – крикнул нам Царап.

Я вскарабкался к нему и посмотрел. Долину за холмом занимало дно широкого, длинного, неглубокого озера, теперь безводного: оно высохло год или два тому назад.

Голубка подбежала к нам.

– Ого! Это недавнее! Смотрите: ближе к середине еще остался большой пруд. – Он лежал в двух километрах от нас и был окружен красным – видимо, теми же нитями, что росли в зоне боев. – Идемте туда!

– Прежде чем что-то делать, давайте хорошенько присмотримся. Там много чего живет.

Мертвые высохшие водные растения, и животные, и кораллы, и жесткие куртины красного пырея покрывали всю землю – за исключением голых песчаных отмелей. Я дал Голубке подзорную трубу, чтобы она смогла рассмотреть дальнюю сторону.

– Там еще один уступ! Река раньше перетекала через него, я вижу место ее входа. Готова спорить, что теперь река его огибает!

– Здесь теперь не быть-она река, – проговорил Каузи.

От него пахло перезрелыми плодами – нервозностью.

– Точно! – подхватила она. – Землетрясение сдвинуло землю, и река переместилась.

Царап подтолкнул меня и указал на какие-то следы, пыхнув вонючим страхом.

– Хищный кот, – сказал я. – Тут много дичи. Давайте не станем дичью.

– Теперь можно идти вниз? – нетерпеливо спросила Голубка.

– Зачем? – не понял я.

Правда, ближайшая песчаная отмель блестела, как желтая самоцветная ящерка. Может, золото? Может, я найду Стивленду подарок, который ему понравится.

– Ну, – сказала она, – сможем увидеть, что здесь обитало. Может, соберем какие-нибудь образцы.

Вдали я заметил движущуюся тень и навел на нее подзорную трубу. Хищный кот. И еще один, рядом с первым. Я предупредил всех... как будто мы и так не были напряжены. Однако до отмели мы добрались благополучно.

Голубка увидела золото.

– Оно пригодится для проводов, для радио и прочего. Мы и раньше знали, что оно есть где-то на равнинах. Давайте захватим, сколько получится!

Она вручила мне мешок для образцов.

Я проверил, прочно ли держатся мои перчатки, и стал сгребать в мешок песок, гальку и золото.

– Ты не хочешь это сортировать?

– У нас нет времени.

– Мы пойдем разведывать дальше?

Царап ответил запахами страха и бегства. Каузи на дальней стороне отмели, похоже, не обратил на это никакого внимания.

– Не думаю, – ответил я. – Мы и так можем понять, что случилось. Озеро пересохло. Думаю, что, когда кораллы умирали, увеличилась популяция животных, поедающих мертвые кораллы, таких как гусеницы и трилобиты. Это создало волновой эффект. Бархатные черви стоят выше в пищевой цепи, и их численность выросла. Теперь они голодают и ищут пищу.

– Ого! – восхитилась Голубка. – Умно!

– Спасибо. – Я увидел, что к ней ползет красный бархатный червь. – Голубка, бегом! Ко мне, бегом!

Она выпучила глаза и после секундной задержки побежала. Я начал метать пули. Червь повернул прочь.

Однако повернул он потому, что на него прыгнул хищный кот. Один, два... нет, пять или даже больше котов уже крались в нашем направлении.

Я услышал топот и оглянулся. К нам мчался Каузи, подняв оружие. Царап остался стоять в центре песчаной отмели, наверное, в самом безопасном месте. Хорошо. Голубка уже была рядом со мной: напряженная, готовая снова бежать.

Коты пригнулись, не сводя с нас глаз. Они начали пищать, один отвечал другому сложным набором звуков. Я догадывался, что они обсуждают. Я метнул пулю. Они разбежались, а потом собрались снова с ловкостью опытных охотников.

– Каузи, выпусти несколько стрел!

– Куда? Я видеть-я ничего!

– Туда, рядом с той большой куртиной травы! Слева.

Именно там они собрались, строя планы.

Каузи выпустил пару стрел – я и не думал, что он умеет так быстро. Первая попала коту прямо в ребра. Остальные заверещали и разбежались, растворившись на местности. Раненый кот сделал несколько коротких прыжков и упал.

– Давайте убираться отсюда, – сказал я.

Вот только Каузи бросился совсем в другую сторону, и когда я повернулся, чтобы ему запретить, он уже поднимал стрелу с повисшим на ней дергающимся котом.

– Первая крупная добыча. Я. Моя! Для царицы!

– Отлично. Проследи, чтобы он был мертв. Ударь по затылку. А теперь убираемся отсюда!

Мы взбежали на скальный гребень, внимательно посмотрели назад, убеждаясь, что нас не преследуют, и начали спускаться.

Спустя полчаса мы уже смогли увидеть наш плот. Три крупные, блестящие фиолетовые твари сгрудились вокруг него. Через подзорную трубу они выглядели как гигантские трилобиты с приплюснутыми головами. Каждый был только вдвое меньше плота.

Я передал трубу Голубке.

– Это новые. Сделай заметки.

– Идем смотреть!

– Не идем. Твари такого размера в этой местности крепче камня и опасные.

Один из них толкнул плот.

– Кажется, он его кусает! – сказала Голубка.

Царап уже готов был бежать и пах, как это ни странно, атакой. Я положил ладонь ему на спину.

– Постой. Они смогут раздавить нас, как ящериц. И они яркого цвета. Это – предупреждение. Они опасны и хотят, чтобы все, кто их видит, держались от них подальше.

– Царица делать плот.

– Да, плот отличный, и он нам нужен.

Я пытался сообразить, что нам делать. Подходящих идей не было. У нас крупные неприятности.

– Каузи, идем мы с тобой. Медленно, очень медленно. Посмотрим, что можно сделать.

Он передал убитого кота Царапу, и мы пошли.

Гигантские трилобиты продолжали подталкивать плот – и он сдвинулся. Один из них опустил голову и начал придавливать его. Плот поднимался выше, выше... и с шумом перевернулся.

– Нет-нет-нет-нет! – заверещал позади нас Царап.

Трилобиты продолжали толкать бревна плота, разрывая и хрустя, словно целая столярная мастерская.

– Они питаются! – крикнула Голубка. – Они едят бревна!

– Мы атаковать их! – заявил Каузи, воняя агрессией.

Я обхватил его плечи, заставляя задержаться.

– Мы таких раньше не видели. Мы не знаем, на что они способны. Но они опасны, это видно. Я знаю, что плот нам нужен. Но если мы выпустим по ним стрелы, они могут напасть на нас. Мы бой проиграем. Жизнь нам нужнее, чем плот. Сохраняй спокойствие.

Нам надо было оставить кого-то сторожить плот... Нет, это не помогло бы. В одиночку никто не был бы в безопасности, и даже мы вчетвером не смогли бы остановить трех гигантских фиолетовых сухопутных трилобитов. Но без плота нам домой не добраться.

Если нам придется остаться на равнинах, выживать будет трудно. Меня била дрожь. Я заставил себя успокоиться. Мы оставили в домике летучих мышей, они целы. Если мыши живы, их можно было бы отправить домой за подмогой. Я прислушался. Они должны были бы кричать. Я ничего не услышал.

Я стоял на месте, совершенно бесполезный.

Трилобиты съели большую часть бревен, а потом встали на дыбы и раздробили остатки. Мыши вылетели из обломков и начали носиться кругами, выкрикивая сигнал опасности. Видимо, они с перепугу затаились внутри. Трилобиты еще немного покопались в обломках, пожевали еще что-то, а потом начали выбираться на берег, противоположный нашему.

Каузи напрягся, готовясь бежать.

– Подожди, пока они не окажутся подальше. С плотом уже ничего не изменится, будем мы выжидать или не будем, но прежде всего надо не подвергать себя опасности.

Однако кое-что нам следовало сделать прямо сейчас.

– Каузи, ты говоришь на мышином. Крикни: «Дом, спасение». Ты громче меня, тебя они услышат.

Он сделал глубокий вдох. Я зажал уши. Он начал кричать громко и четко. Мыши ответили: «Опасность! Бежать!» Они обменялись с ним несколькими криками, а потом повернулись и стрелой полетели на север.

– Молодец, Каузи.

– Они лететь-они день и утро, думаю. Город послать-мы помощь.

– Может, даже меньше. Они спешат вернуться домой.

Я знал, что половина почтовых летучих мышей не попадает домой, если расстояние превышает один день, а местность им незнакома. А если мы не знали про больших фиолетовых трилобитов, что еще здесь может водиться? Но я не стал ничего говорить. Все и так были напуганы.

Я решил, что трилобиты уже достаточно далеко, и помахал Царапу с Голубкой. Мы двинулись вперед. Осторожно. Все остальные опасности Коралловых равнин никуда не делись и попытаются нас прикончить.

Плот выглядел именно так, как я ожидал, а не так, как мне хотелось надеяться. Бревна были пожеваны настолько сильно, что остатков не хватило бы даже на плотик для одного человека. Содержимое домика было разбросано, часть – пожевана, продукты растоптаны. Одежда и постели – тоже.

– Им понравилось дерево, – сказала Голубка.

Похоже, она готова была расплакаться.

– Почему дерево?

Царап поднял обгрызенный кусок, поглаживая его так, словно хотел утешить.

– Наверное, вкус показался хорошим, – сказала она срывающимся голосом. – Кажется, в нем много калия – даже по сравнению с другой древесиной. Коты – наш вид котов – любят грызть эти деревья. И некоторые крабы и птицы тоже.

Царап начал методично перебирать обломки и обрывки, воняя страданием. Голубка принялась помогать ему: лицо у нее было каменное. Каузи крутился рядом, всматриваясь в горизонт. Мне не понравились грозовые тучи, надвигающиеся на нас. Вечерело, ветер усиливался.

– Так: у нас есть немного продуктов и одежды, и уцелели почти все вещи. Давайте устроим укрытие на ночь из того, что есть. Каузи, стой на часах, пока мы будем работать. Хищные коты могли пойти за нами следом.

Что-то бормоча про свою царицу, Царап оценил все, что у нас осталось, а потом жестами показал, как более или менее восстановить домик: крышу следовало превратить в пол, чтобы защищать нас снизу, а оранжевый парус должен был стать новой крышей.

Мы принялись за дело. Вскоре я уже придерживал мачту, которую Голубка закрепляла в качестве балки. Она осмотрела веревки, нет ли на них опасных животных, после чего сняла перчатки, чтобы их затянуть. Но когда она делала узел, какой-то коралл выметнул жало из складки паруса и ужалил ее в палец. Она закричала.

Я поспешно схватил ее за руку, высвободил палец, прижал к стенке домика и охотничьим ножом отхватил половину.

Она продолжала кричать, но не сопротивлялась. Я крепко стиснул ее палец – безымянный на левой руке – останавливая кровотечение.

– Извини, – сказал я. – Прости.

Она рыдала, но старалась сдерживаться. Высоко подняв травмированную руку, она перехватила инициативу, стискивая остаток пальца. Правильная мера первой помощи. Я надеялся, что отрезал достаточно много. Царап уже вытаскивал походную аптечку. Я обхватил ее левую руку и зажал запястье, чтобы кровь текла не так быстро.

Каузи уставился на нас, замерев на месте.

– Каузи, внимательнее! Запах крови кого-то привлечет.

Он отступил на несколько шагов и начал осторожно ходить вокруг плота.

Голубка тяжело дышала, глядя то на свою руку, то на кончик пальца, валяющийся на земле.

Царап жестом пригласил ее сесть на обломок бревна, чтобы ему можно было осмотреть ее рану. Я на нее глядеть не мог. Не из-за крови: дело было в другом. Я их подвел. Я потерял плот – и один из членов команды получил неизлечимую травму.

Царап повозился с ее рукой, а потом снова заставил меня пережать ей запястье. Оно было скользким от мази, крови или пота. Он взял иглу с ниткой и начал шить. Голубка старалась не дергать рукой, но ей нужна была моя помощь. Я старался отвлечься, осматриваясь вокруг: не приближаются ли какие-то хищники.

Когда Царап закончил, то дал ей антибиотики, болеутоляющие и транквилизаторы и отправил внутрь на койку, которая теперь располагалась на полу, а не крепилась к стене: полок у нас не осталось. Я нашел тот коралл, который ее ужалил, – плоский и оранжевый. Он пытался жалить мои перчатки. Я сбросил его и каблуком превратил в липкий порошок. Мы закончили сборку домика.

После этого я принес несколько ведер воды и смыл кровь с домика и земли вокруг него, пока не убедился, что сделано достаточно, после чего промыл еще несколько раз. Кончик пальца я закопал в отдалении. Я бы предпочел переместить домик, но он был слишком хлипким. Я помог Каузи снять шкуру с его добычи – далеко от нас, ниже по течению. Тушу мы сбросили в воду.

– Какой быть-ты первая большая добыча?

Его голос звучал неровно. Ему все еще было страшно.

– Хорь. Помнишь, как Стивленд радовался? Он считал, что они вымерли. Так, теперь надо ее расправить для сушки. Думаю, вон на тех кустах. Мех хорошо смотрится. Когда он расправлен, виден узор.

– Царице нравится он.

Непохоже, чтобы он был в этом уверен.

– Она будет тобой гордиться. Метко стрелял.

Он постепенно набирался умений. Надеюсь, он и почувствует себя более умелым. Вот что нам понадобится, чтобы выжить: умелость. Пусть даже мне придется ее изображать.

Ветер усилился, вот-вот должен был пойти снег. Солнце садилось. Я приказал ему идти в домик.

К этому времени Царап приготовил еду и соленый чай. Мы заставили Голубку поесть, хотя она была сонная, а потом легли спать. Я устроился рядом с ней, чтобы ей было теплее, и она не оказалась бы одна, если ей что-то понадобится или начнутся судороги. В этом походе никто не умрет. Так я надеялся.

Всю ночь я то и дело просыпался – и каждый раз осматривал шаткий домик, освещенный и обогретый маленькой масляной лампой. Я слышал, как снег шуршит по крыше, видел, как в щели задувает немного снега, и старался не думать ни о чем, кроме моих ближайших действий. Кое-какие идеи у меня были.

* * *

На рассвете я вооружился и вышел наружу. Снег лег слоем глубиной в ладонь, погода была очень холодная, но безветренная.

Когда я вышел, ниже по течению что-то двигалось, но я не смог разглядеть, что именно. Цепочка следов хищного кота подходила к домику, показывая, как он прошелся вдоль нее там, где у Голубки шла кровь, и потом удалился... неспешно. Следы были свежие. На некоторых кораллах снег растаял: они были теплые. Надо не забыть сказать об этом Голубке. Вдалеке что-то издало ухающий звук. Крошечные существа под камнями, как всегда, щелкали и постукивали. Шкура кота, снятая Каузи, по-прежнему оставалась на кусте.

Я зашел обратно. Все уже проснулись. Голубка подняла голову и улыбнулась вымученной улыбкой, означавшей прощение. Она уже открыла блокнот и что-то туда записывала.

– Какой у нас план, начальник?

Жизнерадостность ее была такой же ненастоящей, как и улыбка.

– Я над ним работаю. Каузи, пойдем поможешь мне сбросить снег с крыши.

Когда мы вышли, он сказал:

– Я идти за помощь. Стекловары быть-мы быстрые.

– Я думал об этом. Путь слишком дальний и слишком опасный, а здесь нам нужны два охранника, мы с тобой! Голубка и Царап не смогут обеспечить охрану.

– Я быть-я...

– И у меня есть для нас дело, которое имеет решающее значение. Смотри – нам отправят спасателей, но как они нас найдут? Увидят дым. Вот что делают застрявшие где-то охотники: устраивают дымовые сигналы. Так что нам надо отыскать то, что мы будем поджигать, и этот материл должен дымить. Простой сбор топлива уже требует двух человек: один собирает, второй – его охраняет.

За завтраком Голубка высказала предположения о том, что здесь будет гореть. Царап набрал нам инструменты. Мы их взяли и вышли, причем один из нас постоянно держал домик в поле зрения. Каузи помогал мне выковыривать, подцеплять и вытаскивать горючий материал из окружающей местности.

За два часа до заката мы забрались на самый подходящий из окружающих холмов с безопасной, голой каменистой вершиной. Так называемый костер больше походил на мусорную кучу, но небольшой проверочный костерок горел хорошо – особенно те его части, которые были внутренностями кораллов, – и давал массу дыма. И вонял: мы все решили, что это может помочь стекловарам нас отыскать.

Куда ни взгляни, равнины казались более или менее одинаковыми. Скальные гребни и ущелья, созданные стекающими водами, служили вехами. Кораллы группировались на более влажных участках ущелий, вершины гребней венчались растительностью.

– Мы об этих местах не знаем еще очень многого, – заметил я.

– Я сюда не возвращаться-я. Опасно. Уродливо. Уныло.

От него пыхнуло гневом.

– Тут я с тобой солидарен.

Но насчет «уродливо» я был не согласен. Враждебно, даже неприемлемо, определенно странно, но красиво.

Нам виден был участок реки ниже места слияния: ее берега очерчивали кораллы. И вдалеке – движущаяся точка. Ярко-оранжевая точка, цвет поисковиков и спасателей. Быстро движущаяся. Каноэ! Каузи начал скакать и мычать так громко, что чуть ли не до них докричался. Я зажег огонь – и поднялся столб черного дыма.

Скоро каноэ уже окажется у развилки потоков.

– Беги их встречать, – приказал я.

Он полетел стрелой, огибая розовые кораллы и пятна растительности.

Царап и Голубка услышали шум и уже выскочили наружу.

– Близко каноэ! – сообщил им я.

Они радостно закричали и стали смотреть на реку. Я забрался на валун. У разветвления реки Каузи верещал и скакал на безопасной голой песчаной отмели у изгиба русла.

Ему ответили несколько пронзительных криков. Каноэ уже появилось: маленькое, с двумя... нет, тремя стекловарами. Вот только один из них был слишком крупным. Царица! Какая глупость! Царицам следует оставаться в безопасности, в городе. Равнины – для легко заменимых, незначительных персон. Нам, наверное, не следовало отпускать сюда даже человеческую женщину.

Каноэ остановилось у берега, усеянного крупными розовыми кораллами. Царица встала, готовясь сойти на землю.

– Оставайся в каноэ! – заорал я.

Каузи издавал какие-то взрывные звуки и мчался к ней прыжками.

Царица в ответ что-то прокудахтала, но не остановилась – и ступила прямо на коралл. Она не готовилась к равнинам и не подозревала, насколько они смертоносны. Но должна была бы догадаться.

Она пошатнулась. Каузи метнулся к ней и затащил обратно в каноэ. Стекловары отчалили и погребли к нам со всей возможной скоростью. Я побежал к воде, чтобы их встретить.

– Царап! Аптечку! – крикнул я.

Ампутация – всего лишь ампутация, как мне хотелось надеяться. Мы справимся.

Когда каноэ приблизилось, я узнал царицу на руках у Каузи. Ржа. Ну, тогда многое становится понятно. Она не стала бы никого слушать, даже своего основного, пытающегося спасти ее жизнь. Однако мертвая царица – это даже бо́льшая катастрофа, чем была бы гибель всех нас. Семья без своей царицы жить не сможет.

– Ты помочь-она! – проревел Каузи.

Я встретил каноэ и придержал его, чтобы трое стекловаров смогли вынести свою обмякшую царицу. Царап принялся за дело. Голубка держала аптечку. На ее лице отражался такой испуг, какой я хотел бы испытывать... вот только я чувствовал нечто похуже. Безнадежность.

Царап заставил их повернуть Ржу, чтобы осмотреть сочащуюся рану у нее на груди, вылил что-то на нее, а потом – на еще одну рану дальше, на животе. Он заглянул ей в рот, из которого текла слюна, прижался головой к шее, прислушиваясь, пощупал ее живот. Похоже, он не находил искомого, а искал он признаки жизни. Он проверял снова и снова и наконец схватил ее обвисшие руки и издал протяжный звук горя стекловаров. Остальные трое вцепились в нее и завыли.

От шума у меня заболели уши. Я улизнул за домик, чтобы зажать уши – и задуматься.

Хотя бы в этом моей вины нет. Ржа должна была быть умнее. Ее не должны были сюда отпускать, никто не должен был: ни ее семья, ни другие стекловары, ни люди. Но она здесь, мертвая, а я – руководитель группы, так что теперь это моя проблема. Во-первых, этот шум может кого-то привлечь. Мне нельзя и дальше прятаться за домиком.

Трое вопящих стекловаров опустились на землю, продолжая держать ее обмякшее тело. Каузи, еще один основной и работник. Царап с Голубкой отступили назад и обернулись ко мне, ожидая распоряжений. Я осмотрелся, проверяя наличие хищников, а потом поманил их к себе.

– Нам придется их убить? – спросила Голубка.

– Нет, – ответил Царап все еще хрипло, – они убить-они себя.

– Не здесь и не под моим командованием, – заявил я. – У нас работа – и нам нужны все руки. Царап, они это поймут?

– Не убить-они здесь. В городе, на церемонии.

– Отлично. Солнце скоро сядет, и нам надо с этим разобраться поскорее. Прежде всего, Царап, нужно, чтобы они прекратили этот шум. На него что-нибудь заявится.

– Да, – согласился он и направился к ним, издавая сложный запах.

– Мне их жаль, – сказал я Голубке, – но она была тупая – и сама видишь, что она сделала.

Голубка кивнула. Семья царицы слишком сильно от нее зависит. Сейчас эти трое ослепли от горя, страха, потери – они остались абсолютно одни в мире, где необходима царица, которая всех направляет и контролирует.

Я снова осмотрел каноэ и вычерпал из него воду. Оно выдержит максимум троих. Я попытался придумать способ благополучно вернуть нас всех домой. Мы все в него не влезем, так что кого-то надо будет отправить вперед. Я уплыву последним. Я составил план – и у меня хватило времени на то, чтобы трижды его проверить.

Когда Каузи пришел в себя, я отвел его в сторону.

– Каузи, завтра ты должен увезти свою царицу и Голубку в город.

– Я убить-я.

– Не сейчас. Ты должен воздать почет своей царице, доставив ее домой, и захватить Голубку, чтобы ее полечили.

– Моя царица быть-она мертва!

– И сейчас тебе больше, чем когда-либо, нужно показать, какой прекрасной царицей она была, раз у нее были настолько прекрасные основные.

Он стоял, почти не дыша. Я обвел взглядом всех трех членов ее семьи, надеясь, что они меня слушают.

– Скоро ночь, и нам нужно приготовиться. Здесь ваша царица станет добычей падальщиков. Надо унести ее в домик. Мы будем нести дежурство. Ясно?

– Да.

– Мы подчиняемся.

Запах покорности. И горя.

Когда все дела были переделаны, уже наступила ночь. В небе переливалось зеленое северное сияние. Внутри было слишком тесно, так что я решил провести ночь снаружи, на страже – чтобы уйти от трупа и горестной вони. Голубка сказала, что будет дежурить вместе со мной: может, ей и надо было оставаться защищенной внутри, но я понимал, почему она не хочет идти туда.

Мы взяли несколько одеял, кухонную жаровню в качестве очага и какие-то ящики, чтобы на них сидеть – и освободить больше места внутри. Стекловары ныли на полу, сгрудившись вокруг трупа, закутанного в ее собственные одеяла.

Пока я осматривал домик со всех сторон, Голубка развела в жаровне огонь. Мы решили сжечь остатки бревен плота, потому что они могли привлечь новых крупных трилобитов – и потом ночь была холодная, а огонь отпугнет большинство животных... так мы надеялись.

Я сел, набросил на плечи одеяло и стал думать о том, как попасть домой. Второй основной Ржи сказал, что царица перепугалась из-за того, что движущаяся звезда в небе оказалась космическим кораблем. Она не знала, что может случиться, – и захотела, чтобы вся ее семья находилась рядом с ней. Ее поход не был спланированным – или хотя бы заявленным. Все слишком беспокоились из-за корабля и не заметили ее отбытия.

Нам надо вернуться в город. Скорее.

Космический корабль! Голубка расспросила основного, но мало что смогла выяснить. Наблюдение с помощью телескопа показало, что это явно немаленький корабль или еще что-то искусственное, а орбита его регулярно проходила над Радужным городом, что не могло быть случайностью. За нами наблюдают с высоты. Кто? Или что? И зачем?

Вот-вот возникнут новые проблемы.

Мы мрачно осматривались вокруг, северное сияние изгибалось над нами.

– А мы сможем увидеть корабль? – спросила Голубка.

Бледно-розовая пелена поднималась от горизонта, освещая местность. Движущихся звезд не видно было.

– Здесь небо кажется таким широким! – сказала она.

– Угу. Я видел такое же – даже более широкое, – когда поднимался на гору. Видел землю внизу и небо до самого горизонта. Видел, насколько город мал по сравнению с лесом и что лес окружают горы и Коралловые равнины. И мы знаем, что ниже по течению тоже есть равнины и океан, а за ним – другие континенты, но знаем мы мало. Так мне казалось.

– Мы маленькие.

– Угу. Я никогда не буду больше, чем то, что вокруг меня, – не буду больше города, моей команды. Наших дел. Но и все это может быть большим.

Окружающие нас валуны кораллов отличались от неровных камней и растительности, словно гладкие округлые крыши нашего города. Ближайший к нам коралл начал светиться, а потом зажглись и другие, подальше, – и вскоре они уже мигали одновременно. Я плотнее закутался в одеяло.

– Голубка, а у тебя не было мысли, что кораллы могут оказаться чужаками, как мы и стекловары, но еще более чужими, если сравнивать с лесом? Мы здесь стали своими, в лесу... мы стараемся, мы нашли друзей и союзников, а вот кораллы пытаются одержать верх и избавиться от леса, потому что им нужно жизненное пространство.

– Все биологи гадают, так ли это. Биохимия у них странная, если сравнивать с лесом, – но не слишком странная. Они могут быть местными, а могут и не быть. Мы не знаем.

Еще один пункт в добавление к списку возможных опасностей.

– А как насчет этого корабля вверху? Это и правда корабль, так?

– Телескопы показали антенны и все такое, – сказала она. – Это корабль. Стивленд и радиотехники слышали импульсы, как от радаров и датчиков. Кто-то прилетел нас искать. Земля.

– Возможно. А может, это стекловары.

– Стекловары всегда говорят: «Домашние матери нас не искать». Они не говорят почему – а могут даже не знать причины, – но они в этом уверены. Так что я думаю, что это Земля, а Земля отвратительная. Первое поколение, которое здесь поселилось, чуть всех не убило.

Она еще какое-то время продолжала говорить, а я задумался о том, что сейчас происходит в городе. Например, та фермерша, Джеральдина, будет в панике. Модератору Божьей коровке потребуется помощь.

– Это может оказаться что-то еще! – заключила Голубка. – Если люди прилетели и стекловары прилетели, то может прилететь и еще какой-то вид.

– Это может быть кто-то, кто ищет зеленую планету. Или розовую. Коралловую планету, если такая существует. Ого! Смотри-ка!

Кораллы начали мигать по каким-то схемам. Мы молча смотрели. Схемы все усложнялись. Вскоре она начала шевелить губами, словно ведя счет. Я заметил, что задержал дыхание и сжал в руке нож.

– Надо будет записать, – прошептала она.

Мне отчаянно хотелось убежать, но я понимал, что нужно остаться и сказать что-то смелое.

– Мы ни разу не видели, чтобы они перемещались. Они ничего не смогут сделать, если мы будем держаться достаточно далеко.

– Наверное, это просто коммуникация.

– Светлячки мерцают, – напомнил я.

Вот только не так.

В конце концов они перестали мигать и свет погас.

– Коралловая планета, – проговорила она. – Возможно.

Мы снова на какое-то время замолчали... надолго.

– Ты хорошо руководил, – сказала Голубка.

– Нет, по-моему, эта вылазка была провальная. Ты получила травму, царица погибла, плот был разрушен.

– Мы очень много узнали.

– И на это не обратят внимания из-за космического корабля. В ближайшее время мне снова группу не поручат.

– Нет, поручат! Но ты внушаешь страх, так что к тебе в команду идти боятся.

– Я внушаю страх?!

– Ты умный, опытный, ты уверен в себе – и ну вот. Они не чувствуют, что равны тебе.

– Я совсем в себе не уверен.

Спустя какое-то время я встал, чтобы пройти дозором. Кораллы оставались темными. Вскоре после этого вышел Царап с прилипшим к нему запахом скорби.

– Печаль. Не моя царица, не моя печаль.

Я поставил ему ящик рядом со своим. Он на нем устроился, завернувшись в одеяло. Вскоре он уронил голову мне на колени. Голубка свернулась клубочком и заснула. Я продолжал наблюдать за темными равнинами, размышляя о чужаках, Земле и об уверенности в себе. Я поддерживал яркий огонь. Один раз на нас уставились какие-то горящие глаза. Я бросил камень – и они исчезли. Спустя несколько часов проснулся Царап и сказал, чтобы я поспал, пока он будет сторожить. Что я и сделал.

* * *

Когда меня разбудил рассвет, Царап не спал. Огонь был ярким и жарким.

Я постарался отправить каноэ как можно раньше. Основной и работник Ржи остались, погрузившись в уныние, словно наступил конец света... ну, для них он и правда наступил. Тем не менее основной вполне неплохо нес охрану, а работник помогал Царапу. Я заскучал, развел костер на тот случай, если появится кто-то еще, а потом пошел посадить семена Стивленда в пересохшем русле. Там же я нашел несколько золотых самородков и чешуек золота. Тут раздались крики – и я увидел, что к нашему плоту направляются четыре каноэ.

Я не удивился. Царицы должны были быстро хватиться. На каждом из спасательных каноэ находился основной стекловар и человек: опытные охотники, дружелюбные лица. При виде них у меня стокилограммовый груз с плеч свалился. Возвращение мы организовали в рекордные сроки. Благодаря свежему ветру в спину и непрерывной гребле мы оказались в городе уже на следующий день. Пока мы плыли, мне многое рассказали, но у меня все равно оставалось много дел для завершения экспедиции.

Весь город гудел. Кто явится с небес?

Почтовые летучие мыши и Стивленд сообщили о нашем прибытии, и нас встречали Божья коровка, Хосе и Гроза. Они уже надели старую одежду в знак траура, готовясь к похоронам Ржи. Я поблагодарил их за то, что они пришли, услышал новости (хороших среди них не оказалось) и попрощался с Царапом. Я встал на колени, чтобы наши лица оказались на одном уровне, а он пах как букет цветов.

– Когда я буду собирать новую команду, ты в нее войдешь. Ты нам очень помог.

Я проводил стекловаров Ржи к Дому собраний. Казалось, что все жители города куда-то спешат, в воздухе пахло тревогой, а вот в Доме собраний было тихо, и стоял запах печали. Ее тело лежало в корзине в прохладном северном эркере, и десять членов ее семьи сидели на земле, лицом к ней. Те два стекловара, которые пришли со мной, заняли свои места. Я устроился рядом с Каузи, и мы какое-то время вместе помолчали. Перед ним лежала шкура хищного кота.

Со смертью царицы не все члены ее семьи обязаны умереть. Человек может усыновить кого-то и играть роль его царицы, если сам стекловар на это согласится. Я настолько привык к Каузи, что не хотел видеть его смерть. Существует специальная процедура: комитет должен был назначить кого-то, кто должен ее будет проводить. Надо будет выяснить, кому это поручат.

Потом я убрал свои пожитки и навестил Голубку в доме ее родителей – в еще одном островке тишины. Она нормально выздоравливала и была настроена поговорить, а ее кошка Изумрудка тем временем обнюхивала мои ботинки и куртку – и в конце концов запрыгнула мне на колени. Голубка уже сделала часовой отчет перед комитетом и пообещала, что предстоит сказать еще очень многое, так что мне следует быть к этому готовым.

– Но не жди, что сейчас на равнины отправят настоящую экспедицию! – сказала она. – Не сейчас, когда летят земляне.

– Да, я уже слышал. Они шлют нам радиосообщения. Посадка завтра.

– Да, все про них говорят. Иногда удается их понять, так что, похоже, они именно это хотят сказать. Странно даже, что Божья коровка смогла уйти с совещаний, чтобы встретить тебя на берегу. Мы не знаем, чего земляне хотят, но я догадываюсь. Они летят обживать Мир. Они испортили Землю – это мы знаем, – так что им нужно новое место для жизни. Но они и Мир испортят! Может, нам удастся заставить их жить на другой стороне планеты.

– По словам Божьей коровки, мы не знаем, сколько их будет.

– На таком большом корабле? Думаю, много.

И она подробно объяснила ход своих мыслей.

Наконец я пошел повидаться со Стивлендом в оранжерее с прозрачной стеклянной крышей – поскольку Дом собраний был занят. Через оживленный город путь был недолгим, но множество людей останавливались, чтобы поздравить меня с возвращением и поделиться своими теориями насчет возвращения Земли.

На полпути я остановился, чтобы самому об этом подумать, уставившись на садик между какими-то домами. Он был совершенно обычный и по большей части голый, ведь стояла зима. Шипастые стебли весной дадут цветы, а летом – вишни. Саженец конскохвостого дерева украшал центр садика, и его длинные тонкие листья, коричневые и сухие, свисали вниз, шелестя на ветру. Над ними выгибались радужные побеги Стивленда: его листья оставались зелеными.

Мы с Голубкой обсуждали вероятность того, что кораллы – чужаки, но, возможно, чужаками являются как раз зеленые растения. Может, это лес оказался захватчиком и занял другие равнины, которые прежде были коралловыми. Однако кое-какие мелкие и в основном безвредные кораллы росли и в лесу, а на равнинах присутствовали и растения. Все не настолько четко разграничено, как могло бы показаться.

Лес желает уничтожить равнины. Однако на равнинах масса жителей – и они прекрасны. Прекрасны и опасны. Получение этого знания уже было неким успехом. В городе живут три разумных вида: люди и стекловары – оба чужие – и Стивленд, последний представитель своего вида. Когда-то радужный бамбук был доминирующим видом. В его почти полном вымирании он винил войны между бамбуками.

А теперь вот-вот заявятся земные люди, а они – не мирянские люди. Мы их не знаем, а они не знают нас. Вскоре мы все что-то друг о друге выясним. Я мал, но вокруг меня может быть нечто большое.

У меня было такое чувство, будто за мной следят – и не только клеточные глазки на стволах Стивленда. Я обернулся – и увидел Вайю, которая сделала вид, будто просто идет мимо. Я смотрел ей вслед, пока она не завернула за угол. Когда-нибудь она со мной заговорит. Хочется надеяться.

Я направился в оранжерею – и с каждым шагом испытывал все большее облегчение. Я буду рад поговорить со Стивлендом, а он будет рад поговорить со мной, и что бы этот космический корабль ни принес, это остается неизменным. А Стивленд большой.

– Воды и солнца, мой друг. Я привез тебе подарок. – Я открыл тряпичный мешочек и поднес его к стволу, чтобы ему было видно. – Золото. Мы набрали, сколько смогли, пока на нас не набросились хищные фиппокоты. Из этого ты сможешь изготовить радиодетали.

– Тепла и пищи. Ты мне важнее, чем золото.

– Я сожалею насчет царицы.

– Она действовала неосмотрительно. Она виновата в собственной смерти и смерти своей семьи. Нам будет их не хватать.

Я кивнул, задумавшись о потере целой семьи.

– Как я слышал, прилетают люди с Земли.

– Завтра. Все готовятся, и в городе нет покоя.

– Нет, есть. Вот здесь, в этой комнате. И во мне.

Я все еще не разучился говорить жестко, пусть теперь это уже было неискренне.

– Божья коровка будет счастлива узнать, что кто-то спокоен. Ты продемонстрировал хорошие командные способности. Учти: решено держать мою разумность в тайне. Мы не знаем, миролюбивы ли эти земляне. Но мы проведем похороны стекловаров в любом случае.

– Ага, кстати, об этом. Я хочу усыновить Каузи.

– Вы сблизились в походе?

– Вроде как. На самом деле я бы предпочел усыновить Царапа.

– Увы, Царап близок к концу своей жизни. Каузи проживет еще как минимум сорок лет. Это стало бы для него хорошим шансом.

– Ага, шансом.

– Я вижу в этих землянах шанс, хотя мы не зря тревожимся. Сомневаюсь, что это полет в один конец. Я смог бы отправить на Землю мои семена.

Я рассмеялся.

Он сказал:

– Думаю, я легко мог бы адаптироваться к местной экологии.

– В итоге ты станешь там всем заправлять.

– Любая перемена или попытка что-то сделать несут возможность успеха, какими бы ни были трудности.

– Ага, земляне будут трудностью, так что нам надо хранить спокойствие. Мы сможем с ними справиться.

Однако это говорила моя привычка. Возможно, мы с ними справимся, а возможно – потерпим неудачу и окажемся на грани катастрофы, и даже если это будет не наша вина, в любом случае решать проблему придется нам. Мы скоро это выясним – и я надеялся, что буду готов.

3

Омракаш Баччан – Земной год 2443-й, мирный год 210-й

Во время гибернации мы снов не увидим. Так нам говорили медики на Земле. А еще они говорили, что мы проснемся со спутанным сознанием. Однако как только я пришел в себя, я все прекрасно сознавал: знал, что спал больше века, видя один и тот же повторяющийся сладкий сон. Мне виделось, что после лишений и жертв этой экспедиции я вернусь домой к земному уюту и напишу шедевр антропологии: исследование изолированного сообщества на далекой планете и успешного его возвращения к нашему виду. О, как много это добавит к пониманию человечества!

Я приступил немедленно, делая мысленные заметки и записывая их через свой канал:

«Прибытие означает пробуждение к болезни и тревоге. Оно начинается с унизительной аппаратуры по поддержанию жизнедеятельности и неуверенности в том, прибыли ли мы, как это было запланировано, к планете Мир».

Я лежал в тесной капсуле, и успокаивающий записанный мужской голос напомнил, что мне следует нажать зеленую кнопку для открытия дверцы. Голос объяснил, что надо делать с ремнями страховки, иглами и трубками. Я вспомнил, как прослушивал эту запись перед отлетом, втайне питая сотни страхов. Однако в качестве председателя рабочей группы я не осмеливался демонстрировать свою тревогу на Земле – и уж тем более мне не следует этого делать сейчас, в данный момент, где бы мы ни находились.

Я открыл капсулу и увидел, что я один... нет, еще одна капсула в том же ряду открылась – и находившийся в ней солдат выбрался в невесомость отсека. Я едва мог разглядеть его тело в тусклом свете, пока он методично удалял все свои подключения. Я начал избавляться от своих, не желая уступить этому генно-инженерному простаку. Он меня заметил.

– Председатель, сэр! Председатель... Баччан. Капитан Альдо Хаус докладывает о готовности действовать, сэр!

После чего он радостно расхохотался и полез в сумку у своей капсулы за припасами. Архетип.

Я возражал против присутствия в нашей команде того, кто принес клятву воинственности, – и, кроме того, еще более решительно – против того, что в команду в последний момент включили правительственного наблюдателя. Я заявил, что наша миссия – научная, а не завоевательная или карательная. Мои возражения диктаторски проигнорировали.

Я ощущал одновременно зверский голод и тошноту. Борода, волосы и ногти у меня отросли, свидетельствуя о прошедших приблизительно двух месяцах биологического времени. Я вспомнил о бутылочке с водой и электролитами рядом с сумкой с одеждой. Вкус был мерзкий, так что желудок скрутило. Меня вырвет, а в невесомости рвота меня опозорит – и вызовет тошноту у других. А от этого меня затошнит еще больше и... На этом витке мыслей мой канал вмешался, ингибируя тревожность через центральную сеть. Дикие мысли прекратились, и я расслабился. Вкус у воды по-прежнему был мерзко-химическим, но я справился.

Тут я поднял взгляд – и увидел Хауса.

– Вам помочь, сэр? – Его квадратное морщинистое лицо казалось искренним. – Думаю, стоит остаться в трико, пока мы не убедимся, что прибыли. Но они воняют, да? – Он снова захохотал. – Вот, ваша кислородная маска, пока мы не ушли. И ваш фонарик.

Словно я идиот!

Камера находилась внутри толстой брони и прослойки воды, чтобы защитить нас от облучения. Он открыл люк, и мы поплыли наружу и вниз... вверх?.. по темному туннелю. По дороге он меня осмотрел и вроде бы никаких проблем не обнаружил, распахнул люк в рубку управления и нажал на выключатель.

– Вы первым, сэр! Посмотрим, где мы.

Я не мог понять эту смесь почтительности и ликования. Мы на месте? Если компьютер ошибся, то даже если нам удастся определить, где мы на самом деле, у нас может не хватить топлива, чтобы добраться до нужной планеты, а позднее вернуться на Землю. Ошибка станет концом всех наших надежд и планов... Однако долг зовет. Я вошел в крохотное помещение, заполненное приборами. В окошечке плавала сфера: голубая, с завитками облаков – близнец Земли. Это могла быть только одна планета.

– Мы на месте, – прошептал я. – Мы у Мира.

Он вошел следом за мной и заулюлюкал в примитивном восторге. Я взирал на прекрасную планету, и по моим щекам бежали горячие слезы. Однако я не стал делать заметку относительно своей потери эмоционального контроля. «Я» книги не являлось мной в реальности.

Я нажал кнопку, чтобы отправить сообщение на Землю, и быстро вернулся к капсулам, чтобы разбудить нашего врача. Меня оживили первым не просто потому, что я возглавляю экспедицию, но и потому, что не считаюсь незаменимым – я так же маловажен, как простой солдат. Оценка, которую я намеревался изменить. Вместе мы разбудили остальных: биологически грязный процесс, который прошел лишь чуть лучше, чем наши наихудшие прогнозы. Хотя бы никто не умер. На следующий же день, справившись с биологическими вопросами, мы начали работать – и стала проявляться проблема с Поллуксом – правительственным наблюдателем, приданным нам в последний момент.

Ботаник Мерло и специалист по данным проводили калибровку датчика для определения растительности. Мерло собирался вести проверку как в визуальном диапазоне, так и в ближней инфракрасной области. Поллукс зависал позади них. Гримаса Мерло отразилась на лицевой стороне панели. Поллукс уже вызвал раздражение большинства своим мелочным вмешательством.

– Не надо проводить ни ту ни другую, – сказал Поллукс. – Просто посмотрите в окно. Планета изобильно зеленая.

Мерло был молодой, блондинистый и румяный: галльский фенотип. Он глубоко вздохнул:

– Мы измеряем интенсивность. Если мы предположим, что это растения и что они использует некое вещество с функциями хлорофилла, то они будут поглощать определенные волны.

– Конечно. Они зеленые.

Пронзительно-голубые глаза Мерло стали суровыми.

– Да, – медленно проговорил он. – Мы это видим, но инфракрасный покажет их температуру. Если они похожи на земные, то им для функционирования нужна вода, и инфракрасный покажет присутствие тепла; а если они влажные, то будут прохладнее. Так мы сможем сопоставить два измерения и определить, какая часть, вероятно, и правда будет растительностью.

Поллукс демонстрировал землистый цвет кожи, присущий смуглым людям, которые долго вели сидячий образ жизни в закрытых помещениях, отчего его темные глаза и брови выделялись особенно ярко.

– Вы здесь, чтобы искать людей, а не растения, – заявил он, после чего с ухмылкой добавил прямо в лицо Мерло: – Не хочу тебя оскорблять, но у нас есть задача. И ботаника отнюдь не в ее центре.

Мерло оставался каменно-неподвижным. Как председатель, я должен был его защищать. Чуть оттолкнувшись, я переплыл к пульту управления, где уже столпились парящие тела.

– У нас имеется протокол, и мы будем ему следовать, – сказал я.

Поллукс повернулся, и его ухмылка стала еще шире.

– Вы не имеете права тратить время зря. Сколько кислорода у вас осталось, как вы думаете? Если вы немедленно не начнете искать колонию, вы потерпите неудачу. Нам надо быстро вернуться на Землю.

Все за нами наблюдали. Я открыл рот, собираясь ответить, объяснить, что первым шагом должно стать исследования планеты от простого к сложному, а вторым – поиск аномалий, которые указали бы на организованную жизнь, для чего имелись определенные сроки, но он заговорил первым:

– Я уже возглавлял экспедиции. – В его голосе не было никакого уважения. – А ты?

Я просто отвернулся. В бессмысленных спорах победителей не бывает, а если я в такой ввяжусь, то только понижу свой авторитет. Кроме того, я дрожал, нервничал – был близок к панике. У меня панических атак не было с молодости.

Однако он лгал. Он никаких экспедиций не возглавлял. Даже в предполетной спешке я нашел время просмотреть его профессиональную историю – и пришел в ужас. Он был одним из тюремщиков Н. В. А. Хоть я и не смел признаться – никто никогда не осмеливался признаваться, – я ненавидел всю систему с Н. В. А. за систематическую жестокость, очевидную ложь и неприкрытое манипулирование обществом. Лжец и палач: наихудшая кандидатура для данной экспедиции.

Прошел день, и Мерло убедился, что планета действительно имеет обильную растительность, превосходя в этом Землю.

На следующий день – новая проблема с Поллуксом. Нам всем требовались тренировки, чтобы восстановить сокращение мышечной и костной ткани из-за гибернации и невесомости. Я проводил необходимые два часа в день на беговой дорожке, велосипеде и эспандерах – не в качестве удовольствия, – и первые несколько дней были особенно выматывающими, несмотря на то что все тренажеры были настроены на минимальную нагрузку.

Всем было назначено определенное время, которое отслеживала компьютерная система и на которое обеспечивался врачебный контроль. Это Поллукса не устроило.

– Ты тренировалась? – спросил он у одной из техников.

Ее канал был открыт, так что я мог следить за разговором удаленно. Она молча кивнула и продолжила проверку оборудования в грузовом отсеке, готовя его к спуску на планету.

Он протиснулся между нею и ее показателями.

– Пока всего час.

– Знаю. – У нее был спокойный любознательный характер и угловатое атлетическое сложение. – Второй проведу, когда здесь закончу.

– Но ты приземлишься и свалишься, и ты не знаешь, что там, внизу.

– Мы приземлимся еще не скоро – и к тому времени будем знать больше. Мы все это продумали и разработали протоколы.

– Для планеты, похожей на Землю.

– Какой она и является, – отозвалась она.

Во время подготовки меня удивила ее напористость – такая неженственная.

– А вот и нет. Сила тяжести на двадцать процентов больше.

– Да. Атмосферное давление выше. Объем крови в космосе ниже, что вызовет проблемы сразу по приземлении, если мы это не изменим, так что мы это сделаем. И костюмы нам тоже помогут.

Я снова заставил себя вмешаться, оттолкнувшись так, чтобы зависнуть у входа в грузовой отсек.

– Поллукс, мы все это продумали.

Он повернулся ко мне:

– Ты относишься к этому недостаточно серьезно. Мы на Землю не вернемся. Ты в руководители не годишься.

Он оттолкнул меня и удалился. На нас с ним смотрели. Мне хотелось полететь за ним и ударить – или запереться в чем-то, что сошло бы за чулан, чтобы там трястись втайне от всех. И то и другое не годилось для руководителя. Мне следовало вмешаться раньше, но я не думал, что он зайдет так далеко и настолько быстро. У меня возникла проблема с кадрами, которая грозила подорвать мой авторитет.

Я попросил канал ввести мне новую дозу подавителя тревоги, а потом, шагая на дорожке тренажера, я внимательнее прочитал досье Поллукса. Там не сообщалось о каких-бы то ни было проступках. Более того, там вообще не было данных о его поведении – хорошем, плохом или средненьком, – что говорило о редактировании. Что говорило о том, что он проявил себя плохо. Возможно, кто-то оказал ему «услугу», отправив в эту экспедицию, чтобы избежать взыскания.

Или, возможно, это означало нечто более серьезное, внезапно понял я ошеломленно. Очень давно, аспирантом, я собирал материалы по экспедиции испанских конкистадоров вниз по Амазонке в поисках Эльдорадо. Путешественники не подозревали, что целью экспедиции было собрать самых нежелательных конкистадоров (отвратительная компания, а в особенности Лопе де Агирре) под командованием неумелого капитана и отправить в неисследованные джунгли, чтобы больше никогда про них не услышать. Большая часть погибла из-за недоедания, бунтов, убийств и сумасшествия.

Я с самого начала знал, что многие члены экспедиции, как и я сам, покидали Землю в отчаянной надежде на то, что, когда мы вернемся спустя два века, наш дом изменится – одним словом, что Земля станет свободной. Мы были нежелательным элементом, объединенным невысказанной тайной. И теперь рядом с нами появился враг – некомпетентность, навязанная в последний момент и пытающаяся утвердиться, – чтобы мы потерпели неудачу и о нас больше не услышали.

Может, такое предположение и было параноидальным, но мой долг требовал остановить Поллукса любым доступным мне способом. Я не допущу провала нашей миссии.

Тем временем работа продолжалась.

«Первое сходство с Землей порождает ложные ожидания, и наши последующие исследования демонстрируют многочисленные отличия: планета старше Земли, с большей массой и силой тяжести, более короткими днями и более долгими годами, она находится на большем удалении от более яркого солнца. Обильная жизнь заполняет все ее уголки.

Мы обсуждаем всевозможные варианты, с тревогой ища нашу колонию. Небольшие континенты – некоторые соединяются перемычками суши – лежат в сапфировых океанах. Целую неделю наши данные пестрят ложными указаниями на присутствие человечества, пока тепловая характеристика в южном полушарии не идентифицируется как небольшой город – удивительно яркий и оживленный даже в зимнее время. Мы ликуем. Вскоре мы уже видим поселение с цветными круглыми крышами, окруженное ухоженными полями. По нашим оценкам, там сотни жителей, помимо одомашненных животных.

Мы нашли человеческий фронтир, и спустя три недели после прилета готовимся возобновить контакты. Новые исследования были бы весьма полезны. Тем не менее мы и так завалены данными, и к тому же нам тесно и у нас ограничены запасы пищи и воздуха, которые нам предстоит пополнить на планете. Мы не знаем, как нас встретят, но должны отправиться на встречу с местными жителями».

Я сомневался, стоит ли включить больше деталей: так, например, Дж. П. Рашид в своей «Смерти ниже по реке» в период Великой Потери регистрировал все свои мельчайшие приготовления. Рассказ о наших страданиях в переполненном судне и связанный с этим ущерб был бы не менее трогательным. И убийственным для Поллукса с его попытками подорвать дух и, возможно, погубить саму экспедицию: они были бы достойны целой главы, излагающей инциденты, оскорбления и обманы.

«Нам надо вернуться на Землю». – Он повторял это слишком часто, что давало ключ к его мыслям. Его единственная цель состояла в том, чтобы вернуться как можно быстрее, вопреки всем интересам науки и исследований. Он полетел не по доброй воле. Что еще хуже, он угрожал тем, что сместит меня, ссылаясь на правила по разделам и пунктам. Я проверил устав экспедиции: у меня за спиной его изменили в тот момент, когда его включили в состав команды, дав правительственному наблюдателю право взять командование в свои руки. Я был председателем, а он – прокурором, судьей и правопреемником.

Нашу экспедицию саботировали: злонамеренно и тщательно.

Я не мог этого допустить. Я не только обладал административными навыками председателя, что включало в себя планирование, обеспечение командного духа, координирование продвижения к общей цели, обеспечение максимально эффективной работы каждого: в научной среде я пролагал курс в научных и бюрократических водах, изобилующих водоворотами интриг, козней, соперничества и групповщины. Я имел возможность наблюдать за мастерами офисной политики, принимая в ней участие по мере необходимости. И тем не менее одна-единственная ошибка чуть было не привела меня в тюрьму – настолько суровым было отношение к иконоборческим настроениям. Диссиденты в любом слое общества могли даже тихо исчезнуть навсегда.

Я знал, что надо делать и как действовать незаметно, – и при этом мог добиться еще большего уважения членов экспедиции.

Антрополог от Королевства Конго, многословная женщина, просматривала список первопоселенцев Мира в кухонном отсеке, попивая «бульон» из красных водорослей – наше основное блюдо. Я зашел якобы для того, чтобы взять обогащенной воды, и спросил, не сталкивалась она раньше с Поллуксом.

– Он прошел подготовку на антрополога.

Услышав его имя, она нахмурилась и покачала головой: ее туго заплетенные черные косы в невесомости красиво извивались.

– Никогда не могла понять, почему люди изучают одно, а делают другое.

– Он использовал это при работе в тюрьме. Поллукс был тюремщиком Н. В. А.

Она выпучила глаза – а у меня за спиной ахнули. У входа парила Карола. Обе женщины молча уставились на меня.

Я сказал:

– Обычно женщины не любят Н. В. А.

Карола застыла так неподвижно, что явно скрывала нечто глубоко прочувствованное.

– Она может быть любой из нас, – проговорила антрополог напряженным тоном.

– В том-то и дело, – откликнулся я, что было максимальным приближением к осуждению этого учреждения без потери видимого нейтралитета. Я уже понял, за кого они станут болеть.

Я добавил как можно небрежнее:

– К тому же у него функциональная слепота. Не знаю, как это будет проявляться на поверхности планеты. Там не будет компенсации за счет фиксированных камер, а местная сеть отсутствует.

Тем самым я поставил под вопрос его компетентность.

Добившись цели, я сменил тему разговора и стал расспрашивать антрополога про первопоселенцев: мы втроем обменивались фразами на глобальском в качестве практики. После этого я ушел, предоставив им возможность обдумать мою новость. На мой взгляд, у меня получилось неплохо. Я был уверен, что они перескажут услышанное своим надежным друзьям, так что вскоре об этом будут знать все. Когда я одержу над Поллуксом победу на Мире, то окажусь в роли победителя великанов.

Мы надеялись, что Земля изменилась: нам изредка передавали информацию, хотя ей и приходилось совершать путь в пятьдесят восемь световых лет. Последнее сообщение было автоматически перехвачено двадцать лет назад – перемен не было.

– Что происходит на Земле? – спросил Мерло на заседании биологической секции.

– Вам это знать незачем, – сказал Поллукс. Его на это собрание не звали, но размеры корабля не обеспечивали приватности. – Вам следует думать о том, что происходит здесь, иначе мы на Землю не вернемся.

– Мы выполняем свои обязанности, – вмешался я.

– Обязанности? – Он вдруг начал орать, наставив на меня палец. – Только если обязанностями назвать безделье. Ты позволяешь людям есть что угодно, когда им угодно, а работать как можно меньше. Если бы люди работали каждый день хотя бы на час больше...

– То оказались бы точно на том же этапе. Пожалуйста, дай нам всем заниматься своим делом.

– Нам нужно решить, кто будет руководить этой экспедицией!

И он уплыл прочь.

– Правила дают ему право отстранить меня и взять власть, – пояснил я собравшимся вокруг меня. – Их изменили ради его присутствия.

Члены экспедиции переглянулись. Теперь им стала видна актуальность той битвы, которую я был намерен начать ради них.

Все наши радиосообщения, отправленные на планету, оставались без ответа, хотя, казалось бы, там должны были сохранить столь базовую, нужную и универсальную технологию. Мы продолжали вести трансляцию, пока не пришло время посадки. Двадцать из тридцати членов команды отправятся на поверхность, а десять останутся на орбите, обслуживая корабль и записывая передаваемую нами информацию. Вниз нас доставят два конвертоплана, а третий останется на корабле на тот случай, если нам потребуется срочная эвакуация.

Мы прятали свой страх за радостным возбуждением. Я уже догадался, что за гневом Поллукс прячет свой страх. Кто знает, с какими ужасами мы столкнемся на поверхности? Но если он останется на борту, то сможет приказать нас бросить и вернуться на Землю: не особо вероятно, но не исключено – и мне надо было это исключить. Я спросил врача, здоров ли Поллукс. По правилам я получал доступ к медицинским данным только в экстренных ситуациях.

– Чрезмерная тревожность. Он нестабилен.

Я скрыл свою радость.

– Он получает лечение?

– Нет. Ты на саморегуляции – и хорошо справляешься. Я предложил ему это, но он отказался.

Мы немного помолчали. Страх – это слабость. Я смогу ею воспользоваться только в том случае, если буду бояться меньше, чем он.

– Ты мог бы отдать приказ о терапии, – предложил врач.

– А он меня отстранит, возьмет власть – и снова откажется.

– От него будут проблемы.

– Я попрошу его остаться.

Я знал, что Поллукс будет против любой моей идеи. Я нашел его потеющим на тренажере.

– Возможно, – сказал я, – тебе будет комфортнее остаться.

Он отреагировал даже резче, чем я ожидал: спрыгнул с беговой дорожки, не отсоединив эластичные тяжи. В результате его подбросило в воздух.

– Нет! У меня есть работа! – Он замахал руками, ища опору, чтобы прервать свою дерганую траекторию. – Там, внизу, – кто знает, что вы там будете делать? Вы понятия не имеете, чего ожидать, и вы не готовы.

– Ты, конечно, можешь отправиться с нами. Я просто хотел предоставить тебе выбор.

– Вот об этом я и говорю. Ты не руководишь. Мы не сможем вернуться домой – и виноват будешь ты.

Я пошел прочь, но мне было неспокойно. Что он станет делать на Мире? Я совершенно не мог это просчитать.

И наконец мы были готовы отправиться.

– Пока, клумба, – сказал Мерло. – Привет, джунгли!

Он решительно отправился на последнюю проверку. Компьютер считал его данные. Здоровье у него было в порядке. Его оборудование было должным образом закреплено в планере, рубашку и брюки он надел поверх комбинезона, который будет защищать его от холода, осадков, слабого оружия и животных, и он захватил нужное количество воды, чтобы увеличить объем крови при возвращении гравитации, так что получил разрешение идти. Он нырнул в один из конвертопланов.

Проверку прошли еще восемнадцать членов команды, а потом наконец и я. Я вошел в один из салонов, чтобы озвучить инструкции, написанные мною накануне. Ко мне повернулись девять лиц, а пилот продолжил смотреть на показания приборов. Я сказал:

– Нам надо повторять все дружелюбные приветствия и принимать любые предложения интереса и помощи, но следует быть готовыми к враждебности местных жителей или окружающей среды. Постоянно поддерживайте связь с остальными членами группы. Пилоты останутся на борту, обеспечивая работу систем коммуникации, и будут готовы к срочной эвакуации в случае необходимости. В конце дня у нас будет официальное собрание – и вам будет сообщено о его точном месте и времени.

Это были необходимые слова, а вот следующее стоило записать:

«Мы уже многое узнали о том месте, где приземлимся: о климате, основной растительности и даже населении. Однако все это только подстегнуло наше желание узнать больше. Сейчас, вопреки немалой опасности для себя, мы сделаем то, чего прежде никто не делал, и сделаем это ради того, чтобы расширить границы человечества».

Или я мог бы сказать вот что: «Мы отправляемся на смерть. Мы погибнем из-за недоедания, бунтов, убийств и безумия – иными словами, мы станем жертвами Земли и той злобы, что в форме человека отправили с нами, чтобы нас уничтожить. Или же мы выстоим: я сделаю все, чтобы так и было».

Техники начали последние процедуры. Я зашел в салон второго конвертоплана и повторил ту же прозаичную речь, а потом занял свое место. Поллукс прожигал меня взглядом.

Полет состоял из двух часов скуки. Я сидел, пристегнувшись к креслу, а сила тяжести медленно и неравномерно росла, как и моя жажда. Я понемногу пил воду и еще раз обдумывал наш официальный план. Мы посадим оба конвертоплана в километре от города на поле (как мы надеялись, уже убранном). Мы рассчитываем на то, что обитатели, предупрежденные появлением наших аппаратов, выйдут нас встречать. Возможно, весь город сбежится. Однако очень многое может пойти не так. Мы можем разбиться, можем приземлиться не там, где нужно, можем показаться интервентами, можем подвергнуться нападению местной фауны, можем рассориться, взбунтоваться или разделиться под влиянием Поллукса... Наконец мой ингибитор тревожности подействовал.

Несомненно, Поллукс тоже боролся со своими тревогами. Нашим страхам вскоре предстояло сразиться. Его личный канал был закрыт – по крайней мере для меня, – тогда как мой оставался открытым. Мне пришло немало взволнованных вопросов: ученые и техники пытались предсказать, что будет дальше.

Когда Дж. П. Рашид отправился вниз по течению, он четко знал, что найдет и что ему потребуется. С нами все было не так. Мы этого не знали. Рашиду встретились цивилизованные поселения, однако между ними он часто подвергался нападению бандитов. В колонии людей тоже могут быть отколовшиеся беззаконные группировки...

Моя терапия подсказала мне наблюдать за картинкой, проецируемой из кабины пилотов, и наслаждаться видами этой прекрасной планеты. Постепенно снижаясь, мы попали в зону пышного леса, окруженного с трех сторон горами, а на юге граничащего с уникальными красными равнинами... Ближе, ближе... и вот уже винты стали вращаться с сильным шумом.

– Сели! – объявил пилот, хотя я ничего не почувствовал.

Пока он проверял какие-то показатели, я слушал рев садящегося второго конвертоплана. Я встал, чуть пошатнувшись от первой встречи с гравитацией, а потом через плечо пилота впервые прямо посмотрел на планету.

Растительность оказалась именно такой, как мы ожидали: фермерские поля, разделенные полосами деревьев, в основном безлистных из-за зимнего времени. Солнце ярко светило, и все казалось очень привлекательным почти по-земному. Что еще важнее, в нашу сторону бежали несколько людей и вьючных животных с большими переметными корзинами.

Хаус и Карола уже отстегнули страховку и готовились выйти вместе со мной: только мы втроем на случай враждебных действий. Мой гермокостюм внезапно перестал обеспечивать мне достаточно тепла и своевременно отсасывать пот.

Я посмотрел на Поллукса. Похоже, он оцепенел. Однако, прежде чем начинать конфронтацию с ним, я должен был исполнить свои обязанности.

– Дай-ка посмотреть, – сказал Хаус, пробираясь между грудами багажа, чтобы выглянуть через окно пилота. – При них сельскохозяйственные орудия. Ими можно ранить. Пара копий. И посмотрите на этих животных! Гигантские насекомые! Притом уродливые. Они быстрые, слишком быстрые!

Тем не менее он не переставал улыбаться.

Туземцы приблизились, и я тоже рассмотрел этих животных: четыре тонкие лапы, две худых руки, рваная попона на длинном грудном отделе и длинная тупоконечная голова, похожая на кабачок с глазами насекомого. Однако уродливость – понятие субъективное. Я постарался думать о них как об инопланетных существах.

Карола поспешила присоединиться к нам у окна. Как и Хаус, она улыбалась.

– Четыре человека, четверо животных. Трое мужчин, одна женщина.

– Что они говорят? – спросил я.

– Не знаю, но похоже на приветствие. Они улыбаются и машут. Можно услышать звуки с улицы?

– Увы, – ответил пилот. – На этой модели нельзя.

– Они ближе не подходят, – отметил Хаус. – Они невысокие и массивные.

Он одернул куртку, под которой скрывалось разнообразное оружие. Защитит ли наш костюм от копий? От этих животных? Мой подавитель тревоги продолжал действовать. Хаус смотрел в окно, постукивая пальцами по бедру. Карола сдвинулась на несколько шагов, чтобы изменить угол обзора, и застыла неподвижно: я уже знал, что у нее это означает нервозность. Я посмотрел назад. В салоне все были поглощены передаваемым по их каналам видом. Следующий шаг будет означать успех или провал.

– Идем! – скомандовал я, и на меня все обернулись.

Пилот встал, поспешно прошел к двери, убрал какие-то задвижки и отодвинул створку в сторону. Холодный сладкий воздух потек в планер, напомнив мне про накопившуюся за полет вонь.

– Илло! – раздались голоса людей. Рев животных подражал их крикам. – Вильком то Пас!

Я и правда услышал «добро пожаловать»? Я посмотрел на Каролу.

Она кивнула:

– Кто-то сказал: «Добро пожаловать на Мир».

Она плотнее запахнула куртку с капюшоном.

«Нас приветствуют с радостью».

Я напряг ноги, прыгнул и приземлился на влажную землю, покрытую сухой травой. Траву покрывал иней от выхлопа двигателей. При этой силе тяжести у меня было такое ощущение, будто я состою из чугуна, а не плоти: как я и ожидал, но все же не так, как я ожидал: утяжелились все части моего тела, включая и самые чувствительные. Туземцы продолжали махать руками и приветственно кричать. Как и планировалось, я поднял пустые руки и помахал им в ответ, чтобы им было видно, что у меня нет оружия. Руки у меня тряслись, и я с этим справиться не мог.

– Привет! – крикнул я, улыбаясь, но сам услышал, что от напряжения голос у меня звучит визгливо.

Молодой человек в черной шляпе и ожерелье – вроде бы из каких-то крупных клыков или когтей – направился ко мне. В левой руке он непринужденно нес копье. Он – как и остальные люди – оказался приземистым и кряжистым, на голову ниже нас.

Хаус тяжело приземлился у меня за спиной.

– Привет, Мир! – крикнул он.

Еще один, не такой громкий, удар. Карола.

– Привет! Привет! – заорала она.

Туземцы откликнулись на их крики. У молодого человека лицо было загорелое, как у них всех, с резкими чертами и веселыми глазами. Его фетровая шляпа была старая и выношенная, как и примитивная рубаха и брюки, поверх которых был накинут плащ длиной до колен. Одежда на всех была линялая и изношенная. Инструменты и оружие были примитивными. Печально.

«Нас приветствуют с доиндустриальной радостью».

– Вильком та хом! – проговорил он. – Ви тат хию вур комин вин ве сва лайетс ин та скай.

Карола не ответила, и я уже стал в ней сомневаться. Наверное, Шани, да почиет она в мире, справилась бы лучше. Но тут она сказала:

– Хиюса тат? Хиюхир ас?

– Хиес, лайетс. Ан тру ар тилискиоп свае т вус спайс шип енворбит, бут хир? Ай...

«Что он говорит? – спросил я по каналу. – Это не на глобальском? Мы думали, они будут говорить на глобальском».

«Это акцент. Мы знали, что звуки сдвинутся, но не знали, как именно. В основном гласные. Они стали дифтонгами».

«Когда они улетали, все говорили на глобальском. Он был всемирным языком».

«Да, но базой проекта были Соединенные Штаты. Там использовали классический английский. Они поймут глобальский, конечно. Но говори медленно».

– Ес дир сум сорда консирн? – спросил он, встревоженный нашим кажущимся молчанием.

– Хир лангуажес сурприз, – ответила она медленно.

Он засмеялся:

– Хию а сурприз!

Он проговорил это очень медленно, и я наконец стал немного его понимать.

Она обернулась ко мне:

– Он сказал, что они увидели наш корабль в небе. Телескопы у них имеются.

– Хию фрам Эрт?

Он произносил каждое слово по отдельности. Лицо его выражало надежду, а говор стал еще понятнее. Но с чего бы ему думать, что мы можем быть откуда-то еще?

Я шагнул вперед:

– Да, мы с Земли. Я – Ом. Я глава этой группы.

– Ай Артер. Тиз Хосей. – Он указал на чуть более высокого (но все равно низкого) седого мужчину. – Царап. – (Одно из вьючных животных). – Голубка. – (Очень юная женщина с крупной татуировкой на обеих щеках в виде капель). – Блас. – Четвертый мужчина. И три оставшихся животных. – Сьюки, Шайн, Триил.

Странно, что он представляет животных, словно это люди.

«Любимцы-животные, инстинктивное взаимоотношение для людей на Земле, воссозданы на основе местного вида»...

Артер сказал что-то длинное и указал на людей, оставшихся на дальней стороне поля.

Карола кое-что уточнила, после чего сказала:

– Артур говорит: «Я возглавляю эту команду, но мы просто сельская команда, работающая сегодня на полях. В городе, конечно, есть еще люди. А у вас есть еще? Самолеты выглядят большими. Нам очень интересно. И мы рады вас принять».

«Артер» – это Артур, «хию» – вы. Я надеялся, что со временем все станет понятно.

Но если мы им интересны, то почему нашей встречей занимается группа простых фермеров? Наш прилет – не неожиданность. А, не так: мы нечто такое, чего следует опасаться, и нас встречает малая группа, чтобы узнать наши намерения.

У нас за спинами еще одно грузное приземление – и несколько неуверенных шагов. К нам присоединился Поллукс. Страх может толкнуть человека на странные поступки... на катастрофические поступки.

Мне необходимо было взять на себя инициативу.

– Это Поллукс, – сказал я. – Он здесь, чтобы наблюдать.

– Я здесь, чтобы командовать, – заявил он. – Чего ты не делаешь.

Я глубоко вздохнул, стараясь успокоиться. Я собирался это оспорить, но потом подумал, что командовать страшно, а я ведь желаю устилать его путь страхами. Не успел я ответить, как он снова заговорил на арабо-китайском, общем языке Земли:

– Так ты хочешь, чтобы я запрыгнул обратно?.. Нет? Ты опять пассивен. – Он обратился к Артуру: – Вы явно нас ожидали. Что именно вы приготовили?

Артур посмотрел на Каролу. Та повернулась ко мне. Я снова повернулся к Поллуксу, стараясь дышать ровно.

– Хорошо. Ты командуешь экспедицией.

– Что? И ты просто мне уступаешь?

– Сейчас момент деликатный, так что нам не стоит спорить. Действуй.

Пока мы говорили, Артур ритмично поглаживал животное по кличке Царап. Оно издало странный потрескивающий свист. Девушка по имени Голубка шагнула вперед, взяла Каролу за руку и что-то негромко проговорила.

Карола связалась со мной без всякого намека на эмоции, а это означало, что они в ней кипят.

– Они хотят знать, входит ли Поллукс в нашу команду. Я собираюсь сказать, что он начинает сейчас, что он – новый командир, но дам понять, что это не так. Он не знает глобальского, так что ничего не поймет.

Я согласился. Мне не следовало в ней сомневаться. Она поняла мой план: мне даже не пришлось ничего ей объяснять.

Она покачала головой, шагнула к Голубке и сказала негромко, но так, что я слышал ее через свой канал, что он новый член команды, глава, лидер. Что он может так думать и так говорить.

Туземка кивнула, и Артур и двое других туземцев сжали губы, пряча ухмылки. Внезапно и неуместно пахнуло земляникой. Голубка похлопала Каролу по руке и отступила с понимающей улыбкой. Им такое уже случалось видеть. В какой-то момент нам надо будет выяснить их систему руководства: видимо, в ней конфликты так же часты, как и в нашей.

Пока они говорили, Поллукс сосредоточил свое внимание на мне:

– Ты не оценил всей опасности. Начнем с того, что они вооружены. Что за встреча с оружием?

– Оно может быть церемониальным. Или, возможно, они собрались защищать нас от какой-то опасности. Не надо спешить с выводами.

Я был уверен, что нам ничего не угрожает – по крайней мере со стороны туземцев.

Что-то громко прожужжало слева. Поллукс вздрогнул. Я затаил дыхание, прислушиваясь. Туземцы посмотрели в ту сторону без удивления, а потом Артур засмеялся и обратился к Поллуксу, назвав его «Паллогзом». Во время своей речи он махал копьем и топал по земле грязными деревянными сабо, надетыми на сапоги.

Карола перевела:

– Это просто... краб, как он это назвал. Они безобидные. Не все животные такие. Вот почему нам нужно оружие даже для полевых работ. Бархатные черви уже забрались далеко на север. Но вам они не опасны. Ваша обувь выглядит надежной.

– Передай им, что они отвечают за нашу безопасность, – потребовал Поллукс. – Если с нами что-то случится, им придется за это платить.

Она улыбнулась туземцам и сказала, что мы благодарим их за защиту и очень хотим увидеть побольше.

– Можно мне взглянуть на его копье? – спросил Хаус на креольском.

Он посмотрел сначала на меня, но потом обратился к новому боссу. Поллукс нахмурился, но кивнул.

Хаус повернулся к Артуру и сказал на глобальском:

– Можно посмотреть твое... э...

– Копье, – подсказала Карола.

Она смотрела прямо перед собой, и лицо ее снова стало нечитаемым.

– Конечно, – согласился Артур.

Он протянул свое копье древком вперед, вроде бы без страха и продолжая непринужденно улыбаться. Хаус осмотрел его, особенно внимательно – наконечник. Одно из вьючных животных беспокойно дернулось: его нервировали мы или что-то еще? Хосей его погладил и пробормотал что-то успокаивающее, а оно в ответ проревело что-то группе, собравшейся за полями. Одно из дальних животных откликнулось, и они обменивались карканьем и уханьем, пока Хаус говорил с Артуром.

– Камень?

Хаус указал на наконечник.

– Да, – подтвердил он, а потом дал пояснения.

Карола перевела:

– Да, на самом деле – стекло. Длинное и острое копье нужно, чтобы убить червя. Оно не против вас, не тревожьтесь. Черви ядовитые и быстрые.

– Черви – это удобный предлог, – заявил Поллукс. – Они что-то задумали, а вы не готовы. Вы вообще не готовились. Нам не надо было прилетать.

Хаус попросил Каролу спросить, есть ли какое-то средство против этих червей.

Он рассмеялся, а потом ответил, как человек в своей стихии: «Путьте сторошны».

Он обвел взглядом остальных членов своей команды и снова заговорил. Карола повторила, глядя на Поллукса:

– Не хотите пройти в город? Думаю, там есть люди, с которыми говорить проще, и там нет червей или опасных животных. Могу отвести вас к нашему модератору. Можете взять всю свою команду.

– Модератор? – переспросил я.

Поллукс обжег меня взглядом: он не знал значения этого слова.

Карола кивнула:

– Он именно так сказал. Возможно, они по-прежнему пользуются своей конституцией – или какими-то ее остатками.

Если они следуют своей конституции, то, возможно, у них есть свободы. Вот только наше правительство на Земле тоже говорило нам, что мы свободны. И хотя я сейчас на другой планете, но все еще дергаюсь под его пятой. Однако это ненадолго.

Протокол требовал выслушать мнение Хауса, поскольку за безопасность отвечает он, однако наш новый глава не дал себе труда изучить наши правила. Он снова уставился себе под ноги, потом – в небо.

– Нет, только не рядом с этими насекомыми, – решил Поллукс. – Вы только на них посмотрите! У них когти. Не выношу насекомых. Переведи это.

Она повернулась так, чтобы Поллукс не видел ее лица, и нахмурилась:

– Он казал, што не любит насекомых. Он их боица.

– Насекомых? – пробормотала Голубка, хмурясь.

Остальные заморгали или чуть дернулись. Это слово они знали – и, похоже, оно было запретным.

Следует ли мне вмешаться? Или хотя бы дать совет? Как бы то ни было, теперь я знал, что туземцы моей победе над Поллуксом будут рады. Идея у меня была, но вот... Я сделал глубокий вдох. Я был уверен, что он по-прежнему боится сильнее, чем я.

Я попытался улыбнуться с тенью превосходства и сказал, постаравшись подражать речи Мира, что буду держать его при себе и что на Земле все иначе.

– Командать трудно, – сказал Артур.

«Несмотря на языковой барьер, мы обмениваемся сообщениями сложными и тонкими, имея сходные взгляды на вопросы социального порядка».

Карола передала мне: «Ты быстро учишься».

– Что ты сказал? – рявкнул Поллукс.

– Сказал, что буду держаться между тобой и... местными животными.

– Ты и Хаус.

– Хаус должен обеспечивать общую безопасность. Тебе следует узнать, как он относится к предложению туземцев.

– И? – вопросил Поллукс.

– Каменные орудия, – сказал Хаус. – Однако не следует недооценивать их эффективность. Они нас ждали, и у них был план, и в него входило дружелюбие. Они нас боятся, но стараются этого не показать. Мой совет, сэр, идти им навстречу. Будьте дружелюбны. Я не вижу признаков агрессии.

– Спроси у него, что он планирует, – приказал он Кароле. – Видишь, какие они нищие? И что у них в корзинах? Я хочу получить полный список опасностей – и какое именно гостеприимство они в состоянии нам оказать.

Она спросила, куда они пойдут и хватит ли там места для всех наших людей – и какие меры предосторожности нам следует принимать. Он ответил так быстро, что я ничего не смог разобрать, указывая в сторону города и обводя рукой все вокруг, а потом добавил: «Хию а вильком, ал хию». Все вы! О, тонкая шутка!

– Он сказал, что нас всех примут, нас всех могут разместить в городе. У них есть дома и пища. И большой опасности нет, но не трогайте ничего, не спросив, особенно животных. Корзины здесь для того, чтобы помочь нам перенести вещи, которые у нас могут быть.

Мы готовились сделать реальный шаг в неизвестность. Я заметил, что затаил дыхание. Поллукс дышал часто. Я побеждаю!

«Выходите! – передал он по каналам. – Оставьте конвертопланы и идите со мной».

На борту радостно закричали, хотя и должны были заметить, что командую не я. Им следовало бы помрачнеть.

Члены команды выпрыгивали из салонов один за другим, весело покрикивая. Некоторые возбужденно кружились, обнимали друг друга или энергично махали туземцам Мира. Те улыбались, смеялись и махали в ответ. Артур и его спутники забрасывали Каролу вопросами. Мерло спрыгнул, посмотрел себе под ноги, шагнул в сторону, освобождая место следующему человеку, а сам встал на колени и начал рассматривать траву, поглаживая ее, словно это была шкурка любимого зверька. Все вели записи и обменивались восторженными фразами.

Поллукс мрачно хмурился. Его взгляд был устремлен на трансляцию, но казалось, будто он вперил глаза в землю. Насколько серьезные неполадки он еще внесет в нашу работу? Кто-то задал ему технические вопросы. Его примеру последовали другие. Ответы все знали, так что за этим стоял злой умысел.

Конечно, он знал даже меньше, чем они.

«А, просто делайте то, что вам положено!»

Хосей... вернее, Хосе, как уточнила Карола по связи... посоветовал нам закрыть салоны от любопытных животных. Он вместе с Хаусом и пилотами осмотрели нижнюю часть планеров, общаясь с помощью жестов и простых слов. Хосе казался спокойным. Хаус сообщил, что его советы казались искренними, честными и полезными.

Вьючные животные, повинуясь жестам туземцев, подходили к новым людям медленно, адресуя друг другу успокаивающие крики. Они были готовы помогать нам переносить наши вещи и казались очень любопытными.

«Нас встретили с доиндустриальной радостью и приняли с видимой доверчивостью, скрывающей вполне понятную подозрительность. Однако они знают окружающий мир и тут же начинают делиться его тайнами».

Я не собирался делать записей относительно захвата власти Поллуксом. Это ненадолго.

После столь бесцеремонной встречи мы двинулись по грунтовой дороге к тому, что они называли городом. Я все еще был разочарован тем, что все население не выбежало нас встречать. Я отслеживал каналы остальных членов группы, убеждаясь в том, что их взгляды и приборы все регистрировали: состояние почвы, облака, рассеянные по синему небу, и все чудеса, большие и малые, лежащие между ними. Они переговаривались друг с другом, спеша делиться своими наблюдениями.

Поллукс шествовал на шаг впереди меня, напряженный и мрачный. Животное Царап следовало за нами на небольшом расстоянии. Поллуксу будет сложно восстановить всю картину по потоку впечатлений. Тем не менее он отправил сообщение: «Какие опасности вы видите? Докладывайте!» В ответ ему пришел ворох картинок и мыслей, которые даже я не смог бы интерпретировать.

«Всем держаться вместе!» – приказал он.

Однако наша команда и так оставалась сплоченной группой.

Хаус продолжал разговаривать с Хосе – вернее, они весело обменивались знаками. Девушка с татуировкой, Голубка, безостановочно болтала с Каролой, которая шла на шаг позади меня, в двух шагах позади Поллукса. У Голубки была забинтовала кисть. Похоже, она потеряла часть пальца – из-за чего? Я указал на это Поллуксу, стараясь найти еще что-нибудь пугающее. Но я и сам тревожился. Пальца можно лишиться по множеству причин: несчастный случай, болезнь, межличностный конфликт...

Фермер Блас задержался, чтобы подхватить с обочины небольшого зеленого зверька вроде кошки или кролика, и наши зоологи ринулись на него посмотреть. Артур был все так же общителен и старался говорить медленно, но это не особо мне помогало – и совсем не помогало Поллуксу.

– Здесь мы растим что-то, а там что-то, а эти деревья что-то что-то, но зима, так что мы что-то что-то что-то. А сегодня мы что-то что-то что-то. Надеюсь, вы что-то. А вот и еще люди что-то-что-то привет.

«Ограниченность словаря сводит наше общение к детскости, которое, несомненно, будет перерастать во взрослость, и тем приятнее станет взаимное понимание».

«Он описывает их фермерские практики, – сообщил я Поллуксу. – Только не знаю, почему он носит ожерелье из когтей».

Он не откликнулся. Артур перевел взгляд с меня на него и чуть прищурился. Поллукс покраснел, и дыхание у него стало частым и поверхностным. Он почти ни на что не реагировал.

Я его подтолкнул:

– Смотри, еще туземцы.

Это определенно должно было вызвать у него срыв.

Десятка два людей с немалым количеством насекомо-животных дожидались нас у края грунтовой дороги между полями. Животные ревели, люди махали руками и приветственно кричали. Я поискал взглядом оружие, но увидел только сельскохозяйственные инструменты. Впрочем, ими тоже можно нанести ущерб, так что я транслировал эту мысль Поллуксу. Я отметил, что мужчин больше, чем женщин, а детей вообще нет. Я передал Поллуксу: ситуация может быть слишком опасной для детей. И этих насекомых было множество. Наша группа начала разделяться – возможно, назло ему. Когда мы подошли ближе ко второй группе встречающих, я унюхал цветы, хотя их и не видно было.

А вот что я увидел – так это нечто вроде птеродактилей в небе. Они пикировали и трубили нам, а некоторые туземцы трубили им в ответ. Гигантский многолапый паук перебежал от одного куста к другому. Далеко за полем приостановилось несколько крабов ростом с человека – вроде бы посмотрели на нас, но никого это не заинтересовало. С деревьев свисали зеленые лохмотья, пара голубоватых шаров с иглами – существа? – плыли по ветру. Я указывал на них, и Артур говорил мне их названия, тщательно их выговаривая: летучая мышь, паук, олений краб, ленточник, кактус...

«Тревожаще знакомые даже по названиям, но завлекательно чуждые и не всегда красивые»...

Один из зоологов встал на колени, чтобы рассмотреть паука, но какой-то туземец быстро утянул его назад: явно от опасности.

«...но для туземцев каждое существо нагружено многими поколениями непосредственного опыта».

Я добавил названия в канал: дополнительный шум, чтобы оглушить и ослепить Поллукса. Он был не в состоянии спокойно идти, если кто-то не посмотрит на то, что находится перед нашими ногами. Так что я смотрел вверх, по сторонам...

Мы дошли до вершины холма, и перед нами оказалось русло реки, а дальше на высоком берегу – стены города в окружении небольших полей и фруктовых садов. Несмотря на время года, над городом изящно выгибались зеленые вайи, а его крыши сверкали под солнцем всеми цветами радуги. Стену вокруг города украшали разноцветные глазурованные кирпичи и резные ворота. Цивилизация в самом расцвете! В отличие от экспедиции Дж. П. Рашида, который нашел упадок и разруху. Наш видеограф бросился снимать панораму.

Подходящее место, чтобы начать прямую атаку на Поллукса.

– Карола! – позвал Хаус. – Иди сюда! Мне надо узнать насчет стены. Что настолько опасно?

Вторая группа туземцев представилась нашей группе, один за другим, и оказалось, что каждому из нас достался как минимум один провожатый-туземец. Карола уже передала на центральный узел нашей связи базовые правила произношения и имена, чтобы облегчить наше общение.

– У них план! – сказал Поллукс. – Эти провожатые – они часть плана! Не поддавайтесь!

Он начал паниковать. Наконец-то.

– Они хотят устроить нам встречу, – проговорил я невинно. – Они заметили нас в небе. Они знали, что мы прилетаем, и приготовились нас встречать.

Он передал по каналам: «Всем держаться вместе! Это приказ. Сколько раз мне вам повторять?»

Я осмотрелся, убеждаясь, что сразу несколько человек демонстративно отошли друг от друга.

Я сделал несколько шагов в сторону от Поллукса, чтобы лучше рассмотреть эти прекрасные стены и здания. Я держал открытым свой канал с тем, что вижу и слышу, и вел запись в качестве алиби. Я просто делаю свою работу. Эта картина напомнила мне громадные Ворота Иштар в древнем Вавилоне и купол римского Пантеона. Человечество перенесло свое великолепие к далеким звездам! Я записал: «Это мне напоминает...»

– Дикие животные, – сообщил Хаус. Он вернулся вместе с Хосе, Каролой и Голубкой. Он переключился на глобальский: – Крупные, мелкие – и все опасные. Разнообразные. Всегда оставайтесь в обуви.

Они с Хосе рассмеялась: быстро сдружились. Архетип Хауса встретился с себе подобным: они с Хосе – люди дела.

«Однако туземцы вооружены», – передал я Поллуксу.

«И еще одно, – добавила Карола, делая шаг назад. – Будут какие-то похороны той, кого они называют царицей. Стекловар, сказали они, но я не поняла, что это такое. Видимо, какой-то ремесленник. Похоже, они в сильном смятении. В церемонии примет участие весь город».

Я повернулся к Поллуксу:

«Превосходно. Мы сможем сразу же увидеть важный аспект их культуры. Вели Кароле информировать о похоронах остальных, особенно антропологов. А еще ей следует предупредить всех относительно диких животных».

«Э... сделай ты».

Он что – потерял способности?

Карола прищурилась и погрузилась в задумчивость, отправляя сообщения.

Поллукс отчаянно потряс головой, словно чтобы прочистить мозги.

«У связи неполадки?»

«Моя идет нормально».

Возможно, у него канал сбоит из-за сильных эмоций. Порой перегруженный мозг отторгает канал. Похоже, мне везет.

Он еще раз тряхнул головой и споткнулся, дрожа всем телом.

«Восстановилась».

Он продолжал трястись. Я близок к успеху!

«Тогда идем дальше».

Я провел его вниз по берегу к реке, где оказались длинные причалы на дюжину самых разных лодок и плотов. По верху берега и линии разлива росла густая живая изгородь. Члены нашей группы рассеялись еще сильнее, а уровень болтовни повысился, так что следить за всеми стало невозможно. Мы миновали пустые закрытые мастерские, а Артур описал работы, которые велись в каждой. У самого берега он приостановился перед великолепно-пестрым цветником вокруг странной каменной статуи, изображавшей наполовину человека, наполовину зверя: это произведение явно заслуживало отдельного научного трактата.

– Ой! Он меня укусил!

Я обернулся. Биолог, стоящий рядом с небольшим пальмовидным кустом, поднял палец: я был слишком далеко, чтобы разглядеть причину, но догадаться можно было. Врач и Царап бросились к нему, и трубящее животное рассматривало рану с неменьшим интересом, чем член нашей команды. Один из туземцев подошел поговорить с ними – и вскоре врач объявил:

– Все хорошо. Ничего серьезного.

Однако Поллукс уставился на них... или на что-то. Сможет ли он восстановиться, если очень постарается? Руководство – это в основном притворство, маска. Командиру не нужна смелость: достаточно позы, имитации. И если он это поймет, то его природной агрессии для этого хватит. Я не снижал уровня подавления своей тревожности.

Карола шла в паре метров позади, погрузившись в задумчивость. Она даже один раз споткнулась из-за непривычной силы тяжести и сосредоточенности на своих обязанностях.

Из города доносился негромкий бой барабанов. Артур внезапно стал серьезным и окликнул Каролу, чтобы что-то ей объяснить.

– Это похоронная процессия, – сказала она и, прежде чем продолжить, что-то уточнила: – Нам следует присоединиться к ней, когда она выйдет из города. Они пойдут хоронить царицу и ее семью. Царица – это разновидность... чужаков-спутников, которые сейчас с ними.

Поллукс не ответил, лицо у него застыло. Может, он сделает нечто такое, чем я смогу воспользоваться?

«Нам стоит идти?» – спросил я у него.

Он вскинул руки, словно заслоняясь от чего-то.

«Как далеко до конвертопланов?»

«Примерно километр. Отвести тебя назад?»

Он медлил с ответом.

«Или мы можем перейти через реку и присоединиться к процессии, – добавил я. – Это похороны одного из этих насекомых. Царицы насекомых. – Он так и не ответил. – Или я могу отвести тебя обратно».

Никакой реакции.

Наконец он сказал:

«Нет, пойдем. Но ты будь со мной».

Я сделал несколько шагов вперед. Артур провел нас к мосту. Мы даже с неба заметили, что мост узкий. Вблизи оказалось, что он состоит из канатов и немногочисленных досок. Нам придется идти по нему гуськом.

– Почему мост такой маленький? – спросил я.

«Ради безопасности. – Ответ пришел по каналу, который благодаря Кароле теперь хорошо переводил Артура. – Если придет большое опасное животное, мы сможем быстро его уничтожить».

– Тут опасно?

Он на секунду задумался, а потом пожал плечами:

– И да и нет. Опасности есть, но у нас большой опыт.

Я передал это Поллуксу: «Опасности».

– Мы можем здесь погибнуть, – сказал Поллукс, и его голос прервался, словно от рыдания. – Мы не вернемся на Землю!

«Мы знали о рисках», – ответил я ему, повторяя пожатие плечами за Артуром.

Я пошел за Артуром по мосту, повторив его указания о том, что между нами следует сохранять дистанцию. Когда я снова оказался на берегу, первые участники процессии уже вышли из города: теперь ее сопровождали не только барабаны, но и флейты. Я отошел в сторону, чтобы наблюдать – и чтобы не оборачиваться и не смотреть на Поллукса, помогая ему через общий с ним канал. Мой канал – не единственный, или же он мог зациклить мою запись. Я не буду выглядеть невнимательным.

Позади меня Поллукс заорал:

– Он исчез! Совсем исчез!

Я обернулся. Он был на середине моста – спотыкался и цеплялся за канаты. Он вот-вот рухнет в ту опасность, что таится в воде. Я понадеялся, что он так и сделает, – и моментально простил себе эту мысль.

– О! – выдохнул он. – Вот он!

Он встал чуть прямее и увереннее и поднял ногу, готовясь шагнуть в пустоту, словно мост сделал над водой поворот. Я затаил дыхание, затаил свои надежды, затаил собственное видение устроенных ему похорон – все в одно невероятно растянувшееся мгновение.

Однако Царап подскочил к нему сзади, пригнулся, потянулся и перевел его зависшую ногу на доску и надежную опору. Насекомое двигалось с невероятной скоростью и ловкостью. И сообразительностью. Оно понимает речь?

Поллукс восстановил равновесие – но не присутствие духа.

– Я опять не вижу! Помогите!

Какая-то туземка пошла к нему, протягивая руку.

– Прямо позади меня насекомое! – сказал он и прошаркал вперед со всей доступной ему скоростью.

Когда он наконец дошел до конца моста, то пошатнулся и упал. Царап остался на середине моста. Карола стояла на берегу, и лоб у нее блестел от пота. Она помогала ему через свой канал? А я-то думал, что она на моей стороне! Но тут я заметил, что глаза у нее закрыты.

Наш врач подбежал к мосту и пошел по нему медленно и неуклюже. Поллукс пометался – и встал.

– Поллукс, иди сюда! – позвал я.

Я смогу удерживать его, пока не подойдет врач. Медицинское вмешательство докажет, что он недееспособен.

Он пробежал несколько шагов по направлению ко мне, а потом крикнул:

– Он вернулся!

– Твой канал? – уточнил я.

Я протянул руку, чтобы он мог на нее опереться, но он остановился вне моей досягаемости.

Тем временем члены нашей экспедиции болтали по каналам:

«Стекловары – это те животные, насекомые, – но это слово не используйте!»

«Наверное, за этим названием, «стекловар», стоит какая-то история».

«Царица – это размножающаяся самка».

«Как в муравейнике?»

«Интересно».

«Если царица умирает, то умирает вся колония, так?»

«Слабеет, и ее убивают муравьи-враги – по крайней мере на Земле».

«Насколько они сообразительные?»

Врач подошел к Поллуксу, обнял его за плечи и заговорил приватно, настоятельно. Поллукс его оттолкнул. Врач продолжал говорить.

Процессия вышла на дорогу, которая вела из города к берегу, где мы стояли. Я старался изучать ее, несмотря на отвлекающие моменты: эта церемония станет трогательным эпизодом моей книги. Процессию возглавляли пять людей и пять крупных стекловаров – все с копьями. Почетный караул? За ними шли восемь или десять людей и с полдюжины очень крупных стекловаров – длина у них была больше человеческого роста: царицы? Я отправил этот вопрос биологам, прерывая их болтовню.

«Большие похороны, – передал один из антропологов. – Так что могут быть последствия».

«С чего бы столько внимание животному?»

«Они поэтому не пошли нас встречать?»

«Мы чего-то не замечаем, чего-то не понимаем».

«А они животные? Кажутся очень сообразительными».

«Регистрируйте все. Разберемся позже».

Они продолжали болтать. Карола с Голубкой перешли реку и двинулись к нам, щурясь, прислушиваясь.

Поллукс схватил меня за руку:

«Канал! Где канал?»

«Мой работает. В полном порядке. Карола, у тебя канал есть?»

«Мой в норме».

У нее волосы прилипли ко лбу, свидетельствуя о ее усилиях.

Голубка задала ей какой-то вопрос, и она начала объяснять, указывая себе на голову, на наши головы, помогая себе жестами.

Поллукс стоял, схватившись за голову. Мы с врачом переглянулись. Мне следовало бы приказать ему вмешаться, но пока было слишком рано. Мне необходим явный кризис, чтобы было чем оправдаться.

Я снова повернулся к процессии, которая приблизилась. За царицами (если это были они) какие-то люди несли на плечах большую корзину... гроб? Около дюжины стекловаров всех размеров шли следом, потом – барабанщики и флейтисты и, наконец, по-видимому, все население города, включая детей. Все шли в торжественном молчании. Многие несли цветы – и сильный, сладкий, похожий на анис аромат двигался перед ними.

«Человеческая любовь к церемониям также пришла к звездам, странно выраженная, и все же опять-таки знакомая...»

На всех была поношенная одежда – на некоторых настоящие лохмотья, на животных были наброшены вытертые попоны. Однако стиль у одежды был разный – от простых юбок и свободных штанов до хитонов в древнегреческом стиле. Те почти-дикари, которые попадались Рашиду в его экспедиции, оставались хорошо одетыми благодаря разграбленным магазинам и жилищам, а ведь эти люди дикарями не были! «Нищета не препятствует человечности...»

Они все смотрели на нас. Артур встал по стойке «смирно», и я последовал его примеру, внезапно осознав, что приближается решающий момент. Поллукс попятился, осторожно переставляя ноги – по-видимому, его канал по-прежнему не работал. Возможно, что-то случилось с его чипом. Что он станет делать?

Когда процессия пошла мимо нас, две женщины, следовавшие за почетным караулом, остановились и обратились ко мне – не к Поллуксу. К нам присоединилась Карола.

– Добро пожаловать, – сказала одна из них. На ней была чуть ли не самая плохая одежда: излохматившаяся юбка, кожаный жилет, выглядевший полусгнившим, и побитые деревянные украшения. На плечи была наброшена дырявая попона. – Я – Божья коровка, и я модератор.

Тут она сказала еще что-то – слишком быстро, так что ни я, ни канал не разобрали.

«Я снова на связи, – передал Поллукс. – Всем держаться вместе. И с ней буду говорить я».

Он двинулся к нам, но медленно...

– Мне жаль, что сейчас мы не можем вас официально приветствовать, – перевела ее слова Карола. – Но я предлагаю вам к нам присоединиться. Мы сможем поговорить позже. Все очень рады вас видеть.

– Да, спасибо, – ответил я. – Ваша встреча уже превзошла наши ожидания.

Если я буду краток, Поллукс опоздает. Тем не менее я был в ужасе от их нищеты и почувствовал, как мои предубеждения восстают против лидера-женщины: я понимал, что не прав, но, увы, я был продуктом своего времени и места. Однако об этом никому, кроме меня самого, знать не следовало. Я буду полностью к ней уважителен.

Она и вторая женщина поспешно вернулись на свои места. Карола сразу же отошла к Голубке, которая ждала ближе к реке.

Поллекс заорал:

– Всем вернуться на конвертопланы! Немедленно! Здесь опасно. Это – наши похороны! Вот их план! Они способны воздействовать на наши каналы. К конвертопланам, на корабль! – Он встал на колени, чтобы вооружиться камнем. – Все со мной!

Мое время пришло.

«Все под контролем, – передал я членам экспедиции. – Оставайтесь со своими провожатыми и присоединяйтесь к процессии».

К нам бежали Хаус и Хосе. Карола подобралась ближе. Царап подскочил к Артуру, и тот сказал что-то насекомому, а оно свистело и жужжало, и другие ему подобные откликнулись.

Поллукс замахнулся камнем.

– Кто здесь?

Он вертелся на одном месте.

Позади него два крупных стекловара – видимо, вызванные Царапом – осторожно подкрадывались к нам. Хосе и Хаус тихо о чем-то переговорили, после чего Хосе зашевелил руками в сложной последовательности знаков.

«Они говорят, что позаботятся об этом, – передал Хаус. – То есть разоружат его».

Внезапно стекловары и туземцы рванули одновременно. Мужчины схватили Поллукса за руки, а стекловары в высоком прыжке вырвали камень. Хаус шагнул ближе, обращаясь к нему, и мягко надавил ему на плечи, заставляя сесть, хотя Поллукс пытался сбросить его руки. Подбежал врач, покопался в сумке и протянул ему таблетку и бутылку с водой.

– Выпей ее. Она поможет расслабиться.

– Мы возвращаемся к конвертопланам?

– Мы обо всем позаботимся.

Врач опустился на колени, продолжая что-то говорить, и обхватил Поллукса за плечи, хотя тот продолжал сопротивляться. Врач умелым движением незаметно налепил ему на затылок пластырь.

Члены экспедиции возбужденно переговаривались:

– Поллукс сорвался.

– Он кому-то навредил?

– Он присоединился к миссии слишком поздно. И даже не по своему желанию. Он мне так сказал.

– Можно блокировать его канал? Я не хочу его слушать.

– Похоже, Ом снова командует.

– А он и не прекращал. Это был просто спектакль, чтобы избавиться от Поллукса. Ом знал, что делает.

Я победил и заслужил уважение!

Голубка убежала и вернулась с седовласым туземцем – медиком, как она сказала, – и еще одним стекловаром.

– У нас есть больница, и мы можем помочь.

Карола начала переводить разговор медика и нашего врача. Ему обеспечат койку и уход. На лице у нее выступили капли пота, вид у нее был измученный, но она продолжала усердно работать. Нашим сегодняшним успехом мы обязаны ей, хотя захват власти осуществил я.

Поллукс начал проваливаться в забытье, и врач подал знак Хаусу.

– Давайте отнесем его в больницу, – сказал я. – Судя по всему, там хорошо.

Стекловар медика принес носилки. Я отправил Каролу на похороны, а мы с Хаусом понесли Поллукса. Весил он немало, но мой костюм стал чем-то вроде экзоскелета и немного помогал. Я пытался казаться встревоженным и даже грустным, а не радостным. Я отвоевал командование! Почему-то за нами пошел Царап.

Хаус, державший передние ручки носилок, оглянулся на меня.

– Они слишком хорошо совместно двигались. И эти стекловары слишком быстрые. Эти люди умеют сражаться. Если они захотят, то смогут нас всех прикончить.

– Даже с твоим оружием?

– Я один. Несколько наших – кажется, пятеро – прошли какую-то военную подготовку и могли бы помогать. Но пятеро против сотен? Нет. Наши жизни в их руках. Хотелось бы им доверять.

Однако Дж. П. Рашида почти везде принимали хорошо. Человечество стремится к общению.

Мы прошли через великолепные ворота с глазурными плитками – и я в первый раз увидел их город. Высокие растения, немного похожие на бамбук, имели радужные полосы на стволах, и большая роща таких росла по обеим сторонам ворот, образовывая арку над ними, – зеленая, несмотря на зимнее время. Это походило на церемониальный проход. Дорога шла между домами, куполообразные крыши которых состояли из цветных стеклянных кирпичей, сложенных радужными кольцами. Сады между ними, несмотря на зимнюю унылость, явно обещали красоту.

«Это похоже на зимний Эдем»...

Эти люди явно не просто выживали. Они благоденствовали. И тем не менее на них были лохмотья.

Когда-нибудь я подробнее расскажу об этом в своей книге, но вот про Поллукса? Ни слова. А еще я чувствовал невероятное спокойствие и даже подумывал об отключении противотревожного канала. Я был отважен. Возможно, я оказался более решительным, чем ожидал.

И тем не менее я выбрал бы менее разрушительный образ действия. На Земле я позорно хорошо научился злобствовать.

Каналы сообщали о том, что происходит на похоронах. Цветы источали мощный запах – странно похожий на анис. Несколько человек пожаловались на усталость, недомогание и головокружение из-за силы тяжести и аромата.

«Плата за открытия...»

Процессия двигалась вдоль реки, а потом свернула в лес. Вскоре дорога вывела ее на широкое пологое поле – и в дальней его части зияла яма, слишком большая для одного тела. Музыка продолжала звучать, люди и стекловары заполнили поле, и несшие гроб спустились в яму, поставив свою ношу в центре.

Артур, Карола и Голубка встали в первом ряду на дальней стороне от дороги. Толпа была тихой – почти безмолвной. Наш оператор устроился в первом ряду чуть сбоку, уважительно.

Тем временем мы дошли до больницы – большого прямоугольного здания, вход в которое очень походил на приемное отделение наших земных больниц, а по обеим сторонам от него находились палаты с широкими окнами. Это здание оказалось самым близким к земной архитектуре из всех, что я успел увидеть. Мы переложили Поллукса на узкую койку у окна, и медик, его стекловар и наш врач умело начали снимать с него обувь и верхнюю одежду. Постельное белье и одеяло были отличной выделки. Медики с Поллуксом справятся. Нам нужно было вернуться на похороны.

– Царап вас отведет, – сказал медик.

Царап направился к выходу из здания, жестом пригласив нас с Хаусом идти следом. Мы вышли через заднюю калитку в стене и пошли по тропе, которая казалась почти земной, если бы не такие сюрпризы, как синие кусты с листьями, похожими на крылья бабочек, и пробегающих животных, которые напоминали связку прутиков и стрекотали, как птицы. Хаус наблюдал за всем, молчаливый и бдительный.

Нас вел чужак – маленький, разумный, сообразительный членистоногий чужак. Я глубоко ошибался относительно стекловаров. Сколько еще неожиданностей они преподнесут? Равноправны ли они с людьми?

Наши каналы показали, что Божья коровка встает на кучу земли, выброшенной из ямы и украшенной цветами и листьями. Музыка смолкла – и она заговорила.

– Числа – это что-то, и мы теперь что-то, что-то что-то.

Я время от времени слышал знакомое слово «царица» и понимал кое-какие отдельные слова. Канал чуть дополнил перевод. Она говорила о населении.

Потом на сцену вышла одна из цариц стекловаров и заговорила. К этому моменту антропологи уже признали, что у них есть свой собственный язык, на котором люди говорить не способны, хотя стекловары явно понимали классический английский, а люди понимали язык стекловаров. Антропологи сказали, что запах аниса – это запахло слово «горя» на языке стекловаров.

Члены нашей экспедиции уже были в восторге от массы новых сведений. Им хватит работы на многие месяцы. «Открытия ждут...»

Очень старая женщина с краской на лице говорила очень эмоционально. Может, шаманка? Мы больше ни у кого не видели раскрашенного лица. Несколько человек в толпе начали плакать. Говорила еще одна царица, потом мужчина с бритой головой. Бритые головы были у нескольких мужчин и женщин – и в то же время некоторые туземцы, похоже, никогда в жизни не стригли волосы и бороды. Один мужчина – но всего лишь один – был в одежде с длинной бахромой. Еще несколько человек поднимались на сцену, и ребенок с широким красным ремнем что-то продекламировал.

Карола передала всем:

«Она сказала, что будет помнить царицу, которую зовут Ржа».

Дюжина... нет, одиннадцать (по подсчету одного из антропологов)... стекловаров вышли вперед – крупные и мелкие. Каждый из выступавших приветствовал их всех теплыми объятиями и какими-то словами. Возможно, они входили в семью умершей царицы.

К этому моменту я уже оказался на краю толпы, но происходящее лучше видно было через канал.

Артур шагнул вперед и что-то объявил. Один из горюющих стекловаров ответил. Артур направился к нему. Насекомое... членистоногое... держало в руке красную шкуру и, похоже, собиралось бросить ее в яму. Артур подошел и забрал шкуру. Кажется, они из-за нее поспорили. Карола спросила у Голубки, что происходит. Та выглядела удивленной и неуверенной.

Еще двое туземцев подошли говорить с определенными стекловарами, хотя скорее с симпатией, чем со спорами, – и увели их с собой. Артур и его стекловар вроде достигли какой-то договоренности и вернулись в толпу: человек обнимал его за плечи, а тот сжимал шкуру.

Какой-то туземец вышел вперед с большой корзиной, обнося всех восьмерых оставшихся членов семьи. Каждый взял нечто вроде куска плода и съел его. Я услышал, что подул ветер, хотя при этом его не почувствовал, и деревья вокруг не шевелились.

Ветер стал громче, а потом превратился в тихий речитатив. Шептали все – и туземцы, и стекловары – на языке чужих, с жужжанием и свистом.

Песня стала громче, и разные части толпы пели в разной тональности – поразительно красиво. Странные голоса стекловаров делали мелодию еще богаче. Восемь родичей умершей царицы вошли в яму один за другим. Немного суетливо толпа подалась назад, а в яме родичи расположились вокруг гроба. Туземец с корзиной пошел следом и дал им поесть еще. Последняя общая трапеза?

Дети и десятки мелких зеленых кошкокроликов вышли на освобожденное толпой место. Песня снова стихла до шепота, а дети и кошкокролики улеглись в тех же позах, что и стекловары в яме. Это было ненадолго, но неправильно истолковать это было нельзя. Они снова встали. «Красота и символизм...»

А потом с барабанами и флейтами началась новая песня, медленная и торжественная, а дети и кошкокролики начали танцевать – на удивление слаженно. Дети составляли пары, держась за руки и шагая вперед и назад, вправо и влево. Животные прыгали такими же парами, как и дети.

Маленькие зеленые животные могут танцевать. Крупные насекомые – стекловары – могут петь.

В конце куплета дети меняли партнеров. Некоторые из них начали танцевать со стекловарами, которых они вытягивали из толпы зрителей. Голубка повернулась к Кароле и показала ей движения танца. Вскоре Карола уже подпевала – по крайней мере припевы. Артур и его животное танцевали вместе – и пели. Воздух стал душным от печального сладкого запаха аниса.

Я почувствовал, что мне на локоть легла чья-то рука: это оказалась Божья коровка. Она меня разыскала. Она взяла меня за руки и начала танцевать, без слов приглашая меня сделать то же.

«Нас принимают охотно: после стольких лет одиночества они соскучились по себе подобным. Мы здесь не гости, а братья...»

Движения оказались простыми – и она увела меня в толпу танцующих. Когда куплет закончился, она передала меня какому-то старику в полосатой одежде. После него я танцевал с молодой обритой женщиной: она плакала. После нее – с каким-то мальчиком. Я смотрел в его серьезные глаза. Он понимал, что происходит, а я – нет, но пение, движение, запах и музыка завораживали своей торжественной печалью. Я огляделся: большинство членов экспедиции к нам присоединились. Немногочисленные оставшиеся вели запись происходящего.

«На Земле наши ритуалы оставляют нас пассивными зрителями, а здесь, в их странной нищете, горе становится движением...»

Мальчик пел, но я понимал только отдельные слова. Моим следующим партнером стал один из этих стекловаров – небольшой, с ожерельем из бусин. По тыльной стороне его пальцев шла полоска жесткого кератина, заканчивавшаяся когтем, и танцевал он грациозно. К этому моменту я уже понял, как менять партнеров, – и проделал это много раз. В какой-то момент со мной танцевало четверо кошкокроликов, которые высоко подпрыгивали. Я уже начал уставать, но не осмеливался прекратить.

От оператора по каналу пришло сообщение: «Они умирают. Те, что в яме, умирают. Смотрите!»

Стекловары в яме вроде бы спали, и группа людей и других стекловаров укрывали их старыми вытертыми одеялами – целиком, даже головы. Люди вроде бы рыдали. Я думал, стекловары снова поднимутся, как танцевавшие дети.

«Это ритуальное убийство!»

«Мы точно не знаем», – отозвался один из антропологов.

«Когда умирает царица, – передал зоолог, – умирает и семья. Но не сразу, не так. По крайней мере на Земле».

«Можно ли считать это убийством, если тут нет злого умысла?»

«Может, они были больны».

«А как же те, кого забрали туземцы?»

«Ты не можешь найти более удачный угол съемки?»

«Смотрите, как все плачут. И все эти цветы!»

«Стекловары – инопланетяне. Они могут очень сильно отличаться от нас».

«И даже если так, сейчас уже поздно что-то пытаться сделать».

«Они пошли туда добровольно».

«Откуда нам знать?»

«Нам здесь ничего не угрожает?»

«Не угрожает».

Я прекратил танцевать, как и еще несколько человек из нашей команды. Мы нарушили ход церемонии.

«Да, – передал я. – Нас приветствовали. Нам не угрожали – нас даже пригласили участвовать. Всем продолжать то, что мы делаем».

«Участвовать в убийстве. Так нельзя. Я...

«Мы здесь наблюдатели», – передал я.

Я продолжил танцевать, надеясь, что не ошибся. У туземцев прекрасный город с отличной больницей. Они цивилизованные. И все же на Миссисипи группа Дж. П. Рашида три раза оказывалась в западне, каждый раз теряя людей. Река постоянно была рядом, давая им возможность спастись – она была доступнее наших конвертопланов.

Музыка снова вернулась к первой песне – и все замерли на месте. Образовалась очередь, чтобы пройти мимо ямы. Маленькие кошкокролики задними лапами сбрасывали в могилу землю из куч вокруг нее. Люди по одному подходили к краю, чтобы добавить туда свою горсть. Я тоже подошел и заглянул вниз, бросив свою горсть земли, чтобы не устраивать сцену. Лежащие насекомые были наполовину засыпаны и не шевелились. Да, они умерли – или были убиты – в сложной и печальной церемонии. Я ничего не понимал – и все члены команды продолжали обсуждать происшедшее. Не было ли это сделано в качестве демонстрации для нас?

Ко мне подошли Артур и тот стекловар, которого он забрал. Оба держали копья.

– Теперь это мой сын, – объявил он, поглаживая чужака.

– Я рад за тебя, – отозвался я, но на самом деле не понимал, что мне говорить.

Человек спас его от смерти, но ценой спора. О чем?

Карола передала мне: «Божья коровка идет с тобой поговорить. Мы с ней».

«Нас сразу же приняли, и хотя в первые же часы вопросов стало больше, чем ответов, мы получили также ощущение полной безопасности, словно мы вернулись домой».

Если это и было неправдой, то должно было быть правдой. Именно это и следовало сказать, а не то, что туземцы только что убили восемь разумных существ и, по словам Хауса, могли легко убить нас всех. Или что окружающая среда настолько опасна, что они выстроили стену вокруг города и упорно сохраняют непрочный мост в качестве меры предосторожности. У туземцев на нас были планы – и их гостеприимство еще предстояло проверить.

Я тяжело дышал, хотя уже давно прекратил танец и должен был полностью прийти в себя.

Если мы сделаем еще одну ошибку... если нарушим еще одно табу... если я ошибаюсь... если естественные опасности окажутся серьезнее туземных приготовлений... Я затребовал подавитель тревожности. Если у меня сломается канал, то как я смогу сохранять спокойствие?

Та история, которую я записывал, была ложью: красивой ложью, в которую хотелось верить. Поллукс в своем безумии натолкнулся на правду. Нам грозит опасность.

Возможно, мы не вернемся на Землю.

До этого мгновения я в такое не верил.

4

Царица Гроза – 20 дней спустя

Божья коровка постучалась в мою дверь рано утром с тревогой на ее мясистом лице. В последние дни у нас постоянно были сплошные тревоги. Не могу ли я встретиться с ней и Стивлендом в его маленькой оранжерее? Лицо у нее было напряжено, губы сжаты. Конечно, встреча будет тайной. Все, что касалось Стивленда, стало тайной, но я узнаю про еще одну необъявленную войну между людьми и землянами – и они опять захотят, чтобы я в ней участвовала.

– Надо покормить младенца, а потом приду.

Я поймала себя на запахе «это неправильность» и остановилась. Потом я чуть было не сказала «нет». Нет. Хватит с меня лжи и тайн. Я могла бы это сказать. Я, как и матушка Ржа, могла бы делать все, что пожелаю, все, что подскажет мне безумие, – но именно это и привело к ее смерти. Я всегда была хорошей матерью: я ответственная, я прислушиваюсь, я взвешиваю варианты. Я в здравом уме. И это не должно измениться в любом случае.

Она кивнула:

– Надо действовать. Приходи скоро. Спасибо.

Она поспешно удалилась под морось: масса дел, и все неприятные.

А я устала, измучилась от бессмысленного конфликта. Пусть просят, и я выслушаю, но, возможно, скажу «нет». Наконец-то. Если речь не идет о здоровье.

Я снова повернулась к моей малышке, Трещотке. Безответственная мысль: я не буду ее кормить! Я прямо сейчас вышвырну ее из моего дома! Но все вокруг, и в первую очередь все мои другие дети, будут знать, что я это сделала. И это будет безумием. Мне надо оставаться нормальной. Разумной. Даже счастливой. Раньше я была счастлива.

Через полчаса я уложила Трещотку в корзину на спине моего работника Цвика – и мы пошли. Люди боялись землян. А они знают, что один из землян хочет, чтобы я возненавидела людей?

Дождь перестал, оставив городские сады заполненными холодной грязью и ласковым запахом прорастающих семян. Трещотка высунула руку, ухватилась за нависшую мокрую ветку Стивленда и тряхнула ее, специально забрызгав Цвика. Как я могла родить такого мерзкого младенца? Какой матерью она вырастет? Она засмеялась, а он заскулил – немного наигранно.

Я отняла у нее ветку и пахнула: «Оберегать».

– Матери должны проявлять доброту и любовь. Посмотри, как теперь Цвику холодно.

Он еще поскулил. Я достала из корзины запасной шарф и вручила ей, а потом показала, как обтереть Цвика. Она бессердечно захихикала.

Он вопросительно пыхнул, добавив: «Слишком много народа, слишком тихо».

Верно. В разгар утра взрослым – людям и стекловарам – полагалось работать на полях или в мастерских, а дети должны были находиться в школе. А если бы у них было свободное время, им всем следовало готовиться к Весеннему празднику. Вместо этого много людей сновали между домами или останавливались в дверях, тихо переговариваясь. Никакого смеха. Рты и носы были прикрыты тряпицами.

Мимо прошел мужчина, который работал в моей столярной мастерской.

– Блас! – окликнула я его и протянула руки. «Приветствую».

Он подошел и пожал их – и его ладони были горячими.

– Твоя дочь? – спросила я.

– Дома. Жар прошел, так что она поправится.

Однако он закашлялся. Вид у него был усталый, но это была не та усталость, что появляется в конце дня усердной работы. И он покачнулся на своих двух ногах. Он был очень болен.

Позади нас загрохотала тележка.

– Вот что нам нужно, – сказал он.

Работник вез тележку с кувшинами и закрытыми мисками: еда, чай и лечебные плоды доставлялись к дверям домов с больными. Еще один срочный проект Божьей коровки: уже семеро умерших, а эпидемия даже не достигла пика – отнюдь, как говорят врачи, и их, и наши.

– Отдыхай, – сказала я, пыхнув: «Желаю тебе счастья».

Он любит свою дочь, как это и следует. До меня донеслись запахи из тележки: пряные, сладкие, лекарственно-горькие.

Он сумел улыбнуться:

– Мне надо продумать, что я поменяю на празднике!

Но уже завтра он может оказаться в постели с болями и ознобом – и умереть до праздника, который будет еще через восемь дней. Они назвали это инфлюэнцей: латентный вирус, который незамеченным прятался у кого-то в клетках, – заразное заболевание дыхательных путей, распространенное на Земле. Они считали, что намеренно оставили его в прошлом, однако наши гости привезли его как подарок и вручили, пробыв пару десятков дней. Из-за этого люди стали относиться к ним с еще большей подозрительностью и ненавистью, спрятав за изображением дружелюбного гостеприимства.

Однако стекловары инфлюэнцей не болели. Я не хотела оказываться в центре всего этого – но центр упорно оказывался со мной.

Я повернула к оранжерее, до которой было недалеко. Трещотка размахивала влажным шарфом резкими движениями младенца – но с явным намерением.

«Осторожнее!» – сказала я и отобрала шарф, пока она не успела шлепнуть им Цвика по голове. Я представила себе, как шлепаю ее, сжимая когти и... нет. Нет!

Божья коровка сидела на скамье перед оранжереей, рассматривая восковую табличку вместе с основным, который отвечал за оборону города и планы на случай чрезвычайных ситуаций. Она что-то тихо ему сказала и встала навстречу нам. Я вошла, взяла корзину с Трещоткой, поставила на стол и отправила Цвика наружу.

– Будет быстро, – сказала я.

Я надеялась, что в тепле оранжереи младенец задремлет. Я приготовилась говорить «нет».

Войдя, Божья коровка закрыла дверь на задвижку.

– Земляне влезают почти всюду! – пожаловалась она, а потом глубоко вздохнула и потянулась к моим рукам. – Нам кое-что нужно, и мы считаем, что твой Царап мог бы это нам добыть. У землян.

Царап работал в больнице: следил за земными врачами, которым Божья коровка не доверяла и которые так до конца и не поверили, что работники бывают умными, так что Царап видел и слышал все.

– Ты хочешь чего-то от врача, – сказала я. – Чтобы вылечить инфлюэнцу?

Эта мысль меня обнадежила и смутила. Если у них есть лекарство, почему они им не делятся?

Трещотка свернулась в корзинке. «Успокойся и спи», – пыхнула я ей.

«Хоть на этот раз послушайся!» – подумала я.

– Лекарство у нас есть, – проговорил Стивленд мягким мужским голосом человека, почти монотонным, как и все человеческие голоса. Его голос исходил из динамика – украшенного резьбой деревянного ящичка. – Оно существует вроде как. Некоторые белки могут ослабить вирус, но затем иммунная система организма должна завершить дело. Земляне могут изготавливать этот белок на своем оборудовании, а я могу его вырабатывать и помещать в плоды еще быстрее, и мы их даем больным. Организмы землян имеют больше опыта с различными вариантами этого вируса и борются эффективнее. Организмы наших человеков реагируют неуверенно. Поэтому созданное ими лекарство слишком плохо помогает. А на самом деле нам нужен маленький объект, который они называют нейротрансмиттером: его вводят в мозг землян для коммуникации.

– Они общаются мысленно с помощью радио, – сказала Божья коровка. – Мы с самого начала знали, что они это делают, а теперь знаем, как именно.

Я попыталась оценить, о чем она думает. Широко открытые напряженные глаза, сдвинутые брови, морщины на лбу. Подбородок чуть выдвинут: возможно, страх. Ее пугает то, что она знает.

Трещотка дремала, свернувшись в своей обшитой мягкой тканью корзинке: ее младенческий мех походил на пучок бежевой шерсти, приготовленной для прядения. Она родилась на следующий день после прибытия землян, так что для меня трагедия пестования будущей матери смешалась с теми проблемами, которые принесли эти пришельцы. Проблемы и ложь, которые все усугублялись и раздражали все сильнее.

Прежде чем ответить, я глубоко вздохнула, чувствуя, как у меня трясутся руки.

– Вы предлагаете кражу. Я желаю этого избежать.

– Если бы мы могли изготовить такой сами, то так и сделали бы, – пояснил Стивленд. – Технологии радиоприема, которые у меня имеются, гораздо примитивнее, чем радиопередача. Мне нужно передавать – и мне нужна их технология.

– Но они заметят пропажу. Они могут обвинить моего Царапа.

– У врача с собой их несколько, – сказала Божья коровка, – а он неаккуратен и рассеян. А в больнице и так хаос из-за такого количества пациентов.

– И зачем красть? Если их так много, то можно попросить.

Этот вопрос заставил Божью коровку поджать губы.

– Они нам про это рассказали, – ответил Стивленд своим фальшивым голосом, – но не хотят, чтобы у нас появилась эта технология. Говорят, что у них нет условий передать это людям. Может, это правда, а может, и нет, но истина в том, что это дает им безусловное преимущество. Но для чего? Я их слушаю – и я встревожен. У них масса группировок, и они готовы тайно действовать друг против друга или против нас. Им не хватает только смелости, чтобы начать действовать.

Трещотка заерзала. Она никогда не засыпала как следует.

– Возможно, вы расскажете мне больше.

Я стала гораздо меньше доверять Стивленду после появления землян. Похоже, они ему важнее стекловаров.

– Я могу показать, что принимаю сейчас. По предложению царицы Ух их передающую антенну поставили на один из моих стволов, и она укрепила на этом же стволе мою принимающую антенну, так что я очень хорошо слышу.

Динамики зашипели, и послышались голоса землян – двоих мужчин. Я поняла только их интонации и слово «Ом», сказанное презрительным тоном, а потом смех. Мне показалось, что я обоняю «злой умысел»: это была фантазия, но их голоса им просто воняли. Один сказал: «Ом паркаш Баччан убал!»

– Я поясню, – сказал Стивленд. – Говорят Поллукс и Му-Ри Чоль, связавшись с помощью своих передатчиков. Они много времени тратят, обсуждая недостатки Ома. «Убал» примерно означает «тюльпан» или «идиот».

– Руководителей команд всегда критикуют, – возразила я, – и, возможно, за дело. Ом нерешителен – возможно, боится. Но боится нас или свою собственную команду?

Мои слова показались бледными рядом с теми голосами. И один землянин постоянно твердил мне, какие люди плохие. В число плохих попадет и Божья коровка. Что бы земляне сказали про Стивленда, если бы про него узнали?

– Хосе рассказал про их оружие, – включилась в разговор Божья коровка. – Ты им доверяешь?

«Не уверена», – ответила я запахом. Я была ни в чем не уверена. Страх перед землянами был людской злопамятностью, которая отражалась на их суждениях.

Божья коровка недовольно скривила губы.

– Нам нельзя доверять им в том, что они могут сделать с нами или друг с другом, – буркнула она. – Тебе и надо-то просто попросить Царапа забрать нейротрансмиттер. Когда мы его получим, то сможем просто внедрить его в Стивленда, и тогда он станет частью их коммуникационной системы.

– И это не все, – сказал Стивленд. – Я могу показать тебе только звуки их передач, но они делятся и тем, что видят, – и некоторые смотрят на мирян очень неприятно.

Это так. Эти влажные дырочки-глаза не могли скрыть, на что именно они смотрят, и земляне не догадываются, что я могу видеть то, что у меня сзади, а не только впереди. Я видела презрительные взгляды – а порой могла учуять запах сексуального возбуждения. Я могла бы сейчас отказаться помогать, но это ничего не изменит, если не считать того, что у землян сохранится преимущество.

– Если один из них что-то узнает, – добавил Стивленд, – это могут узнать все, если они пожелают рассказать друг другу. А еще с помощью этих нейротрансмиттеров они могут получать информацию, которая хранится в их передающем оборудовании, – и я хочу получить доступ и к этим сведениям. Помимо этого, их организм передает информацию о том, где они находятся, и об их здоровье. Таким образом им быстрее ставят диагноз и лечат эффективнее.

Я увидела в этом плане изъян.

– А что именно ты станешь делать, когда его получишь? Если они так много знают друг о друге, то когда ты будешь вести передачу, они поймут, что ты не один из них.

Стивленд повторил мои слова на стекловском, словно это я говорю.

– Я могу имитировать кого угодно. Я буду только следить за ними, но при необходимости силой установлю равенство между нами, мирянами и землянами. Коммуникация может служить оружием, а у меня масса способностей.

Божья коровка пристально посмотрела на его динамик. Стивленд способен сражаться – но насколько яростно, как говорится в историях?

– Я так устала от лжи, – сказала я, пыхнув гневом.

– Ложь и меня беспокоит, – признал Стивленд. – Я не мог петь на похоронах, как следовало бы. Я не буду петь на Весеннем празднике. Я не могу выступить на собраниях или подавать голос в общественных местах. И каждый мирянин вынужден лгать обо мне. Сохранение тайны требует постоянных усилий. Ты имеешь полное право чувствовать усталость и гнев.

В его голосе присутствовали эмфатические интонации, которые земляне используют при гневе.

Божья коровка кивнула, соглашаясь.

Я была права. Злюсь – и злюсь не одна.

Мой младенец продолжал дремать. Она – маленькая мать, я и моя семья будем заботиться о ней, пока она не станет взрослой и не создаст собственный запах, который будет вызывать отвращение у меня, моих основных и работников, как и наш запах – у нее. Тогда она убежит – или я ее выгоню. До той поры я должна защищать ее. И мою семью. И весь Мир. Но от чего именно? Команда охотников видела, как солдат-землянин издалека уничтожил шайку орлов. Один землянин опаснее двадцати орлов, а среди нас живет двадцать землян.

Впереди был только один разумный путь, но чтобы по нему идти, мне нужен иной вид гнева.

– Царап очень способный во многих вещах, – сказала я. – Он сможет выполнить это ваше задание.

Мои слова были приправлены запахом возмущения. Этот конфликт вот-вот станет еще глубже.

– Спасибо! – одновременно воскликнули Стивленд и Божья коровка.

– Я не имею желания воевать с землянами, – заявила я.

– Никто из нас этого не хочет, – отозвался Стивленд.

– Возможно.

Я открыла дверь, позвала Цвика и закрепила у него на спине корзинку с младенцем. После прощальных любезностей мы ушли – обратно в холодный сырой день с низкими облаками – и направились к больнице.

Мы отошли недалеко, когда меня окликнули:

– Царица Гроза!

Я узнала этот голос. Зайвон. Тот землянин, который хочет, чтобы я ненавидела человеков, который говорит, что они используют нас как рабов. Но он говорил это только приватно, без трансляции. И большинство его друзей-землян не обращались с нами, стекловарами, как с равными. А он считает меня равной?

«Надменность в движении», – пыхнул Цвик.

Зайвон и другие земляне выглядели не так, как наши люди, они были высокие, медленные, хрупкие и худые: именно такими землян и помнили. Как и другие, он носил странную одежду: какой-то облегающий костюм, который дарил ему тепло, и сухость, и даже силу. Поверх костюма он надел мирянскую рубашку, которая пузырилась на верхней его половине, а костюм обтягивал ему ноги, как чулки. Он выглядел полураздетым.

Но я приостановилась, чтобы он мог подойти. День хуже уже не станет. Я не стала ему пыхать, потому что он все равно ничего не поймет, но Цвик сказал мне: «Будь осторожна». Я протянула руки, но он их не принял. А ведь я знала, что его инструктировали относительно нашей культуры по прибытии и потом еще несколько раз. Как мне это истолковать? Высокомерие, невежество или невоспитанность? Он уже приобрел репутацию всех трех недостатков.

– Царица Гроза, – повторил он на том примитивном английском, который знали земляне, с сильным акцентом. – А как зовут этого малыша? – Он сунул руку в сумку на плече и вытащил плоский квадратный прозрачный планшет. – Мы могли бы общаться напрямую, мы с тобой. Ты можешь мне писать. Царицы – самые сообразительные из существ на этой планете.

Он протянул его, глядя выжидающе.

Я умею писать. На самом деле я могу быстро писать на английском – и уже узнала, как работают эти планшеты. У них есть и радиопередатчики, так что мои слова отправятся всем, в хранилище информации, во все места... так что осторожность. Я взяла его и начала выводить буквы, которые собирались в аккуратно расположенные слова. На мгновение я представила себе, что такой окажется у меня в голове, как окно куда-то – куда угодно. У землян огромные возможности.

– Моего работника зовут Цвик на твоем языке.

– Цвик. И Гроза. – Его лицо напряглось: морщинистая нагая плоть. – Разве это не плохие имена? Люди смеются над вами, над звуками, которые вы издаете.

«Я тоже смеюсь, радостно», – пыхнул мне Цвик. Он издал звук своего имени: чириканье, одинаковое на любом языке.

Я взяла планшет и, поддавшись враждебности, решила использовать самый возвышенный язык, чтобы проверить, насколько хорош его словарь.

«Мое имя указывает на силы природы, благородное имя».

Он читал медленно.

– А как ты сама себя называешь? Что означает твое имя?

Я написала:

«Это просто звук, и все. – Я произнесла мое имя: низкий резкий звук близкого разряда молнии. – А что значит „Зайвон“?»

Он прочел – и быстро опустил планшет. Уголки его губ загнулись вниз. Он тряхнул головой.

– А как ты зовешь этого младенца? Это ведь царица, да?

– Да, маленькая царица. Трещотка. Характерный звук. Ударный. Мы используем его в музыке с хорошим результатом.

Он пробормотал что-то на землянском, но, сам того не заметив, покачал головой: знак «нет», несогласия. Ему не нравился наш язык. Он опустился на колени, чтобы погладить Трещотку, но та продолжала спать, несмотря на то что от него пахло тревогой. От всех землян так пахло.

– Чудо, что вы выжили на этой планете.

«Нет, – написала я, – просто много и усердно трудились».

– Вы трудились. Вы выполняете тяжелую работу, люди вас используют.

Я начала было писать ответ, но поняла, что написать пришлось бы слишком много.

Он заметил мои колебания и сказал:

– Ты можешь мне доверять. С момента отлета первых поселенцев Земля сильно изменилась, и я не такой, как они. Вы живете под правлением людей – и это вас ограничивает. Вы не равноправны.

«Один человек – один голос», – написала я.

– Их больше, чем вас. Они могут делать все, что им угодно.

«Да, если бы они все голосовали одинаково, но такого никогда не бывает. А как вы принимаете решения? На Земле. И здесь. Как?»

– Речь не об этом, – заявил Зайвон. – То есть мы знаем, что на Земле есть несправедливость. – Он опустил взгляд и, похоже, впервые заметил в отмостке резные камни. Их сделала человечка по имени Вайя, и они составляли часть солнечных часов – красивый способ отмерять время. Нам важна красота – а ему? – Тогда мы могли бы поговорить о чем-то еще. Ты можешь рассказать мне про лук для праздника?

«Мы это ели в пути, – написала я. – Дикий, не выращенный».

– Мы? Стекловары или люди?

«И те и другие. Праздник в честь дороги в этот город».

– Ты можешь мне показать, как вы его собирали?

«Так же, как посаженный».

– Как? Ты можешь мне показать?

– Лук прямо здесь, – сказал Цвик, махнув в сторону голого сада.

– Вот он? – переспросил Зайвон, указывая на узкую полоску детских посадок вокруг исторического музея.

Цвик пыхнул смехом.

«Нет. Это – редкие цветы, – написала я. – Особые тюльпаны, лилии из чащи и другие. Цвик тебе покажет лук».

Тот сделал несколько шагов и указал на густые розетки листьев, пробивших влажную почву.

– Ты можешь его выкопать? – спросил Зайвон.

Цвик зашел в сад.

– Но ты, царица. Почему не ты?

«Во время страды я собираю плоды и зерно, но не копаю».

– Почему?

«Я мать».

– И что?

«Копают работники».

Он долго читал мой ответ. Трещотка завозилась у Цвика на спине, а тот пропел ей тихую песню. Наконец Зайвон сказал:

– Ты говоришь, царицы не копают. Ты понимаешь слово «равенство»? Понимаешь?

«Да. Стекловары и люди равны». И Стивленд, могла бы я добавить. Все три расы равноправны.

– Но у работника нет равенства с тобой.

«Семья – это одно целое с разными частями, – написала я. – Глаз – это не рука или нога».

Он снова скорчил гримасу, бормоча по-землянски. А потом повернулся и ушел. Даже не попрощался. А ведь я не сделала ничего грубого или нематеринского.

– Он ученый, – сказал Цвик, все еще пыхая смехом, – но манерам не обучен.

– Надо найти Царапа, – сказала я.

Я ничего не узнала – или узнала нечто такое, что трудно описать и чего узнавать не хотела. Нас окружал Стивленд. Он должен был все слышать. Что он думает?

У фонтана рядом с больницей Царап наполнял ведра. Я его окликнула. Он подошел и принял мои руки.

«Печальное приветствие».

– Этим утром болезнь унесла старика.

Он кивнул Цвику, а тот кивнул в ответ: это приветствие работники переняли у человеков. Визуальная коммуникация, очень схожая с их выражениями лица.

Его руки в моих были влажными и натруженными. «Будь сильным», – пыхнула я.

– Мне тоже неспокойно. И я попрошу тебя кое-что для меня сделать. У землян в мозгу есть маленькое устройство, и лишние устройства лежат в их медицинских запасах. Ты возьмешь одно для меня – но так, чтобы они не узнали.

Он крепче стиснул мои руки – крепко, почти до боли. Это было неожиданно. Обычно он всегда был самым спокойным в любом случае.

– Я знаю, чего ты хочешь. Земные врачи пытаются рассказать о них мирянским докторам. Как всегда, они друг с другом не соглашаются.

«Это множество разногласий утомляет».

– Мне сказали, что земляне отказываются передать нам эту технологию.

– Они говорят, что нам не понять, слишком сложно, и у них нет лекарства, чтобы дать его человекам, ошибка разрушит разум. Они говорят, такое бывает даже на Земле. Передача стекловарам даже не обсуждается. Они эгоистичные и заносчивые. Они не могут поделиться лекарствами, привезли из дома мало.

– Они не подозревают о Стивленде?

– Они вообще с трудом верят, что я могу думать. Растения? Смешно.

– Ты доверяешь землянам?

– Не доверяю, но всем по разным причинам. Каждый глуп по-своему.

«Злой умысел?»

– Друг против друга. Против нас – разве можно злоумышлять против ребенка? Нас считают детьми. Но мы их всегда интересуем. Я, потому что я рядом. Они берут пробы, словно кусачие мотыльки, кровь и плоть, и даже мочу и кал. Спрашивают, что я ем, как я дышу, как вижу. Утомляет, повторяю. А теперь мне надо идти. В больнице многие в тяжелом состоянии и нуждаются в постоянной заботе. Приходи скоро, у меня будет нейротрансмиттер. Возможно, он для Стивленда?

– Да.

«Хорошо. Он – безопасность».

Царап погладил младенца и снова кивнул Цвику. Я ласково с ним попрощалась и смотрела, как он возвращается с ведром в каждой руке. Он не испытывает доверия к землянам и хочет быть в безопасности от них – и он мудрый. Злоумышлять против ребенка? Он такого вообразить не может, а я уже двадцать дней жарко злоумышляю.

Трещотка снова завозилась. Если она проснется, мы сможем поиграть – нет, она сможет поиграть с Цвиком. Ему это будет приятно – и, может, он вообще не заметит, насколько мне не хочется иметь с ней дело. Я сняла с него корзину и поставила на землю.

– Трещотка, ты можешь поиграть с Цвиком. Хочешь поиграть, Цвик?

Я не знала, что этот младенец способен понять. В этом возрасте работник или основной мало что понимают: возможно, только имена, – но матери учатся быстрее. Гораздо быстрее.

Цвик приготовился бежать. «Вперед!» – пыхнул он.

«Вперед!» – повторила она и погналась за ним между домами.

Пока я за ними наблюдала, я почуяла приближение матери Забавы, еще не видя ее: сернистый запах ядовитого плода. Она помахала Трещотке. Мы поздоровались друг с другом, но не соприкасаясь руками. Мы не прикасались друг к другу с того момента, как у нее появился собственный запах. Я выставила ее из дома – мою собственную дочь – при первом же душке – меньше года назад. Это было инстинктивно – и когда я захлопнула дверь, то упала на пол в глубоком горе. Зная, что она чувствует горе, и недоумение, и нечто еще худшее. Одиночество.

Так бывает у всех матерей. Когда-то и меня тоже отправили прочь, отвергли. Для меня был приготовлен дом – но пустой. Вместо этого я пошла в столовую и поделилась с друзьями-человеками, а те меня поздравили. Они не понимали. Человеки не способны понять.

Той ночью я пошла домой и спала одна. Одна, сезон за сезоном, ночь за ночью. Моя собственная мать и ее работники и основные приветствовали меня издалека. Никаких прикосновений, не считая человеков. Иногда я даже ночевала у них в домах ради компании. Я понимала все, что со мной происходит, что это нормально, я знала, как мне жить дальше, – но внезапно моя собственная мать меня возненавидела, будет ненавидеть всегда.

И что хуже всего, я тоже ненавидела ее, ее запах, не забывая при этом, что когда-то безоглядно ее любила. Все матери ненавидят друг друга, вызывают друг у друга отвращение. Настанет день – и я возненавижу Трещотку, а она будет ненавидеть меня. Мне невыносимо снова через такое пройти. Пока у матери Ржи не появился собственный запах, она была резвая, но приветливая, приятная. Когда ее мать ее выгнала, она изменилась, и первые несколько дней безумия растянулись у нее на годы. Порой такое случается.

Я ненавижу Забаву.

– У меня новости, – сообщила она. «Радость». – Земляне желают забрать нас с собой.

– На Землю?

– Как уважаемую новую расу. Ты же знаешь, какие они любознательные. Они говорят, что всей планете будет любопытно. Но дорога долгая и требует особой врачебной подготовки.

– Они исследуют Царапа в больнице. Возможно, поэтому.

Я не позволю им его забрать. А вот Забаву? Туда ей и дорога.

– Я желаю отправиться, никаких «возможно». Мне они тоже любопытны.

– Я узнаю то, чего не желаю знать. Они желают, чтобы мы ненавидели наших человеков.

– О, не может быть!

– Ты разговаривала с Зайвоном? Он только об этом и твердит. О том, как нас угнетают. Как человеки заставляют нас работать и контролируют город.

«Гнев».

– В чем-то он прав. Нам всем приходится много работать. На Земле голода не боятся. Можешь себе представить? Мы могли бы учиться, могли бы только заниматься музыкой, а здесь ты должна строить из дерева, я заведую ткачеством, наши работники собирают урожай, готовят, строят, служат и все такое, каждый день.

Трещотка подбежала ко мне, благоухая смехом, Цвик за ней гнался. Она спряталась подо мной, словно мои ноги и подол моего платья – это часть игры. Я постаралась не содрогнуться. Цвик наклонил голову и потянулся к ней, и, пересвистываясь, они продолжили гонку в облаках смеха. Мне вдруг стало жаль, что я не могу так с ней играть. Но от одной мысли мне стало нехорошо.

– Однажды она станет еще одной матерью, – сказала Забава, пыхнув сожалением. – Хорошая семья. Но мы все отправляем наших основных и работников охотиться и трудиться, и они возвращаются к нам измученными. Всем нам надо работать, и человекам тоже, и всем надо принимать участие в управлении и пытаться решать, что делать, и никто из нас не знает, и все делают ошибки и принимают глупые решения. Наши ошибки могут заставить нас голодать или умереть. А на Земле мы были бы свободными.

Она носила своего первого ребенка, так что эти слова не были основаны на ее собственном опыте. И все же насчет работы она была права.

– Мы? Они возьмут нас всех?

– У них большой корабль. Его видно в телескопы. Возможно, полетит целая семья. Эта планета хорошая, но она не наша. Человеки тут выживают с трудом. Нам нужна их помощь. Они были к нам добры – так представь себе целую планету с ними!

Она пахла надеждой, чистой надеждой.

– Свобода? Представь себе голосование.

– Свобода быть собой. Свобода от Стивленда. Да, он к нам добр, но он – растение, а мы – животные. Он хочет, чтобы мы оставались на месте, укорененные, как он сам, потому что он живет именно так. Но мы-то живем не так. Когда мы кочуем, мы узнаем, что истинно. Мы можем отправиться на новое место – и там узнать много всего.

– Я не доверяю землянам, ни одному из них.

– Тебе надо поговорить с ними, не только с Зайвоном. Другие – добрые, и нам они хотят добра. Вот увидишь.

Я задумалась. Она ничего не знала про имплант, который мы собрались украсть, – и я решила ей не говорить. Вместо этого я сказала:

– Это объясняет отношение Зайвона. Некоторые земляне сотрудничают друг с другом, и они хотят, чтобы мы с ними полетели. И потому они хотят, чтобы мы ненавидели наших человеков.

– Но не все так думают!

Мне захотелось сказать что-то теплое и ласковое, стать прежней хотя бы на несколько слов. Стать такой на все время.

– Ты права. Мы постоянно работаем.

– Да. А сейчас мне надо приготовить что-то, чтобы сжечь на празднике. Это будет именно то, чем покажется. Большего я сказать не могу. А ты?

– Не знаю.

– Осталось мало времени.

Она пыхнула «прощай», повернулась и ушла.

Я позвала Трещотку. Она появилась, прыгая с Цвиком: то на правых ногах, то на левых, хлопая в такт. Он уже и этому ее научил! И тут меня встревожило одно воспоминание. Музыка у нас была всегда, но снова танцевать нас научили человеки. Я снова закрепила корзину на Цвике, и мы пошли к больнице. Судя по небу, скоро пойдет дождь.

Подходя к больнице, я учуяла «страх», и рвоту, и кал. Больница располагалась в западной части города, и не в одном из круглых каменных и стеклянных зданиях, которые стекловары построили когда-то давно, а в квадратном человеческом, с окнами по всем сторонам. Медикам нравился свет. Стивленду нравилось заглядывать внутрь. Воздух проникал в здание и выходил из него, и этот воздух всегда нес много запахов – и звуков.

– Мне больно! Больно!

Это Каузи. Стоны и звуки рвоты. «Страх. На помощь!»

И голоса человеков, такие же испуганные:

– Помогите ему!

– Так, есть.

– Он горячий.

– Каузи, все будет хорошо.

Это Артур, его новая мать.

– Иду!

– Не давайте ему дергаться!

Я смогу забрать трансмиттер у Царапа? А если Каузи болен, то и Царап может заболеть. Пусть я и ненавижу Трещотку, у меня есть долг. Видеть ее страдающей, больной? Я не смела о таком думать, о том, каково это будет, чтобы не пожелать ей смерти.

– Трещотка, оставайся с Цвиком. В корзине. Может, вы вдвоем споете. Ту песню о лунах?

Это на какое-то время ее займет, пока я сбегаю внутрь. Я осторожно вошла.

В приемной, заставленной стульями, столами и стеллажами, Каузи дергался на полу, извергая одним концом рвоту, а другим – понос. Артур стоял рядом с ним на коленях, удерживая его и что-то бормоча. Наш медик Айвен стоял на коленях по другую его сторону, проводя осмотр. Земной медик смотрел в приборчик, который держал в руках.

– Жар, определенно жар, – сказал Айвен. – Инфлюэнца?

– Мне нужен более качественный материал, – отозвался землянин.

Я тупо застыла, пытаясь поверить своим глазам. Мы могли заразиться от землян? Возможно. Возможно.

Царап вбежал в приемную с ведром и шваброй и поспешно положил их.

– Матушка! – Он дотронулся до кармана халата, подбежал ко мне, взял за руки, словно приветствуя, и вложил мне в руку маленькую коробочку. – Тебе надо уйти. Болезнь. «Опасность!»

Трещотка проскочила у меня между ног, напевая песню и пыхая смехом.

Царап отпрянул. «Беги! Срочно».

Трещотка остановилась, осматриваясь.

Земной медик посмотрел на нас. Я постаралась держать руку так, чтобы он ее не видел, – но еще мне нужно было забрать ребенка и уйти. Или мне ее здесь оставить? Нет. Я прыгнула и схватила ее, но в комнате, полной тел и мебели, нельзя было развернуться, так что я поспешно выпрыгнула задом, надежно спрятав под шерстью младенца руку с коробочкой. Трещотка вырывалась, но я держала ее крепко, несмотря на желание сделать ей больно, допустить, чтобы ей стало плохо.

Снаружи, на воздухе... кража удалась! А Каузи? Может, врачи ошиблись. Цвик стоял рядом, пыхая извинениями.

Я вернула Трещотку в корзину к Цвику. Начало моросить. «Мы уходим».

«Идем, идем, – отозвалась она. – Голодная».

«Извини», – пыхнул он:

– Она выскочила и быстро убежала.

– Ты не виноват.

Если мы можем заразиться инфлюэнцей, то мы все уже больны, потому что у нас у всех уже много-много дней были контакты. И если земная медицина не помогает человекам с Мира, то тем меньше она поможет стекловарам. А какие еще болезни могут быть на Земле?

Я разжала руку, чтобы посмотреть на приз, ради которого мы интриговали. Коробочка была полупрозрачно-желтой, из земного вещества, называемого «пластик»: маленькая, но все же, казалось, слишком большая для кусочка электроники, который помещают в мозг человека: наверное, внутри было много пустого пространства. Коробочка почти ничего не весила и выглядела неинтересной. Все земные творения выглядели скучно. У них не было чувства прекрасного. Я спрятала ее в карман. Стивленд должен был уже увидеть, что она у меня и будет ждать. У меня к нему вопросы.

Однако сзади ко мне приближался землянин, Ом, с Дакотой – человечкой, которая помогала ему с переводом на стекловский. Мать Забава сказала, что мне следует разговаривать с землянами.

– Цвик, неси ее домой. – Дождь разошелся по-настоящему. – Я приду домой позже.

Я погладила его... но не ее! А должна была бы... и он унесся.

– Царица Гроза, – сказал Ом, – могу я немного с тобой поговорить? Насчет Весеннего праздника. Что ты о нем думаешь и что он для тебя означает. Если ты не против.

Ом – тот нервный тип, которого хулили некоторые члены его собственной команды, – был высоким, медлительным, но не слишком бледным и хрупким и говорил на сравнительно хорошем английском, без такого сильного акцента, как у Зайвона. Поверх своего костюма он надел земную одежду, и она казалась неуместной, а не странной. Холодная тяжелая капля упала на мой левый глаз, чуть задержалась и, ползя вниз, создала искаженные картины зданий, голых садов и зеленого Стивленда. Дождь усилился, и каждая капля походила на шумный камешек.

Он стоял, полуотвернувшись, словно защищаясь от меня, и ждал.

– Давайте поговорим в музее, – предложила Дакота, указывая на здание неподалеку.

Она побежала вперед открывать дверь, и поскольку я двигалась быстрее, то подошла первой, а Ом – за мной.

Внутри дождь барабанил по стеклянному куполу, а хмурого света едва хватало для того, чтобы рассмотреть витрины под прозрачным стеклом и другие экспонаты. Я знала, что он уже здесь побывал: всех землян провели почти по всему городу и окрестностям, – но обратил ли он на музей внимание?

Дакота закрыла дверь и улыбнулась мне так, чтобы он не увидел. Она хотела секса с Омом – не потому, что он ей понравился, а потому, что человекам Мира нужен новый генетический материал, и Стивленд определил, что Ом ей подойдет. Стивленд показал нам, матерям, запах, который вызовет сексуальный отклик: сложный, но не трудный, и такой, который человеки не заметят. Не следует ли мне его выделить?

– Что он желает знать? – спросила я.

Она перевела ему мой вопрос, никак не намекая на то, что я должна что-то для нее сделать. Пока.

Он посмотрел в воздух на что-то, переданное ему его радиотрансмиттером, и спросил со своим забавным распевным говором:

– Каково твое мнение о Весеннем празднике? Он ведь существовал еще до того, как стекловары пришли в город, так что это человеческий праздник. Ты чувствуешь себя его частью? Если мне можно об этом спрашивать.

Дакота посмотрела на меня с извиняющимся выражением лица, прекрасно зная, как такой вопрос раздражает, и стала ждать моего ответа.

– Это праздник Мира, – сказала я, – а не человеков. Мы все искали этот город.

Она перевела. Он уставился в пространство – видимо, что-то делая с помощью нейротрансмиттера. Если Стивленд прав, то делится ли он нашим разговором с другими землянами?

– Думаю, так тебе говорили, – сказал он.

Однако смысл его слов висел, словно запах: то, что я думаю, неправда. Как и Зайвон, он настаивал на том, что наши человеки нас используют.

– Иди и посмотри, – предложила я и прошла к экспонату в центре комнаты: миниатюрный макет города в том виде, в каком его нашли человеки: в руинах. – Мы построили этот город, а потом ушли, и пока нас не было, пришли человеки. Знаешь, почему мы ушли? У нас портилось здоровье, потому что мы не могли выживать на этой странной планете. В прошлом мы были кочевым народом, и мы ушли, чтобы снова кочевать, – проверить, не поможет ли это нам выживать.

Дакота еще не закончила переводить, когда он заговорил. Ему явно было неинтересно то, что я рассказываю.

– И вы вернулись, а город был захвачен людьми.

– Да. Но мы были в еще худшем состоянии: очень мало выживших, очень мало матерей. Но люди дали нам дома.

Мне хотелось добавить, что Стивленд тоже помог человекам, что мы все уже были бы мертвы без него и других растений, которые нам помогли. И что Ому и другим землянам следовало бы остаться на своей собственной планете.

– Они дали вам дома только после войны, которая очень дорого вам обошлась.

Он знал эту историю. Дакота вздохнула, почуяв мой гнев. Я решила отвечать так, как будто он Зайвон: использовать точность речи как способ выразить мои чувства.

– Некоторые стекловары пытались убить всех человеков. И они проиграли. Но другую нашу часть уже приняли в городе, и человеки защитили нас от тех стекловаров, которые воевали. Те стекловары, которые воевали, все умерли. Мы, кто надеялся жить в мире, стали гражданами наравне с человеками, и теперь мы трудимся вместе, и город прекрасен!

– Так говорят, – отозвался он. – Откуда вы? Ваша родная планета – где она?

– Мы забыли. Забыли почти все. Когда мы вернулись в город, человеки могли писать на нашем языке лучше, чем мы.

– И вы практикуете человеческую культуру больше, чем вашу собственную.

Он стал говорить еще более похоже на Зайвона. Почему они ненавидят человеков? Может, это как ненависть матерей друг к другу?

– В этом нет вины человеков. Иди смотреть. – Я провела его в эркер, который воссоздавал кочевой шалаш стекловаров. Там были небольшой ткацкий станок, деревянные миски, немного каменных и деревянных орудий и несколько грубых пледов. – Это – те богатства, которые были бы у такой матери, как я. Мы больше не могли даже стекло изготавливать. Посмотри на этот плед. Вот такой я носила бы. А теперь посмотри на эту тунику.

Я развела руки, демонстрируя ему парчу. Ткань широкими рукавами падала с моих плеч на руки, прикрывала ноги, а ее узор повторял цвета и даже фактуру клумбы весенних цветов.

– Она теплая и красивая. Человеки и стекловары сделали это вместе. И вместе мы едим, мы здоровы и защищены.

– Но разве вы им нужны? Они хорошо жили и без вас.

Дакота не стала ждать моего ответа.

– С ними нам гораздо лучше, гораздо продуктивнее. Они отлично работают.

– Но они вам не нужны.

Она покачала головой.

– Мы потерпели бы провал, если бы не нашли этот город. Нам повезло, что стекловары создали этот город. Очень-очень повезло.

– Вам хочется оправдываться.

– Мы... – Она обвела взглядом помещение, а потом подняла глаза к крыше, где дождь все так же барабанил по радужному стеклу. – Мы все одинаковые.

– У меня вопрос, – сказала я. Он пристально на меня посмотрел. – Вы планируете увезти стекловаров на Землю?

Его лицо не изменилось.

– Ну да, возможно. У нас есть оборудование, чтобы увезти с собой образцы.

Я посмотрела на Дакоту.

– Это означает мирян, да? И человеков, и стекловаров?

– Думаю, да.

– Попроси у него разъяснений.

Она так и сделала.

Он поджал губы.

– Ну, корабль невелик, знаете ли. И с гибернацией в пути есть проблемы. Так что... мы думали – возможно, царицу. Она могла бы прилететь с нами на Землю и создать там колонию стекловаров. Я понимаю, что прошу о многом.

С этими словами он чуть поежился.

– Только одного стекловара, – повторила я.

Может, Трещотку. Он заберет мое дитя и вырастит ее далеко. Где она не будет равноправной, потому что окажется одна. Если не заболеет и не умрет. Но я отошлю ее прочь до того, как она станет мне отвратительна, до того, как я окончательно обезумею.

Дакота переводила, глядя на меня сощуренными глазами. Она понимает, что это может означать для меня?

– А, ты подумала, что я говорю про твое дитя, – сказал он. – Ну... ну, можно будет поговорить еще позднее. Или, возможно, просто ДНК, чтобы можно было восстановить вид.

Дакота переводила взгляд с него на меня. Она выжидала. Он снова повернулся к макету разрушенного города.

– Нам надо будет еще много говорить, – заявила я.

– Вы – не первая раса чужих, с которой мы сталкиваемся, – проговорил он с легкой улыбкой, словно извиняясь. – Мы разговариваем с одной по радио, но сигнал идет много веков, и мы никогда их не увидим. Но у нас есть вы, лицом к лицу. Ты не представляешь себе, что это... вы... говорит нам о вселенной и о том, как устроена жизнь.

Он протянул руку, бездумно трогая ветки на миниатюрной модели Стивленда.

А что, если бы он знал про Стивленда? Почему бы просто не рассказать ему?

– На Земле, – сказал он, не глядя на нас, – когда мы встречались с иными народами, мы часто их убивали, а ведь они были одного с нами вида. Не говоря уже о том, что мы творили с животными. Но люди усыновили вас, приняли в нашу расу. Что в вас есть такого, что позволило это сделать?.. Мне сложно сказать по-английски то, что я хочу. Нам надо будет как-нибудь встретиться для разговора: ты, Зайвон или еще кто-то из антропологов, и я смогу лучше сказать, каким сюрпризом вы стали.

Усыновили? Дакота сделала шаг от него – возможно, неосознанно. Я почуяла «горький смех», и она посмотрела на меня с кривой улыбкой, а потом покачала головой, говоря «нет».

Не люди нас к себе принимали. Всех нас усыновил Стивленд.

Я никогда не осознавала это настолько ясно.

Дождь все еще шел, но стал меньше, а мне надо было осуществить доставку. Я протянула ему руки.

– Мне надо идти выполнять свои обязанности.

– Подумайте об этом, – попросил он и пожал мне руки с легким поклоном, который оказался неожиданно милым.

– Иначе и не получится.

Дакота взяла обе мои руки и сжала их. Ее влажные глазки делились тайной так же выразительно, как любые слова или запах. Я выпустила сексуальный запах, которому нас обучил Стивленд, и пожелание: «Счастья».

Я галопом помчалась к теплице, чтобы меньше быть под дождем, вошла, заперла дверь и посмотрела на листья, свисающие вокруг меня. Я ждала, чтобы он заговорил. Его внимание не всегда было везде, но он должен был вскоре меня заметить.

«Добро пожаловать», – пыхнул он.

– Он хочет забрать Трещотку на Землю.

– Не обязательно именно ее, но определенно одну из стекловарских матерей, – ответил он на стекловском. – И семена. Я позабочусь о том, чтобы земляне взяли мои семена, но семена – не то же самое, что дети для вас, особенно будущая царица. Или он может забрать тебя. Не могу диктовать тебе, что выбрать, но понимаю, что выбор будет трудным.

А может, радостным.

– Каузи болен.

– Да. Хотел бы я знать, что это за болезнь. В больнице все еще пытаются стабилизировать его состояние. А еще там работают над другим лекарством для человеков, основываясь на предыдущих неудачах. Возможно, скоро у нас будут хорошие новости.

– Ты слышал, что мне говорил Зайвон?

– Он постоянно говорит такое. Ты думаешь, что это правда?

– Отношения человеков и стекловаров никогда не были идеальными. И между нами и тобой, – решилась я сказать. – Или между членами семьи. Это – истина. Наша семья – нормальная семья, семья Мира. – За стенами свистнул ветер. Я сунула руку в карман. – Нейротрансмиттер у меня. – Пластиковая коробочка была запечатана. – Мне ее открыть?

– Будь так добра.

Я не сразу разобралась с защелкой коробочки, а потом попыталась разобраться с тем, что увидела внутри. Под защитной прозрачной пленкой в гнезде лежал крохотный кусочек золота со сложно обработанной поверхностью и длинной, похожей на хвост проволочкой с одной стороны. Проволочка была обернута вокруг гнезда.

– Кажется маленьким.

– Его устанавливают снаружи черепа, а в мозг уходит только проводок.

Я попыталась представить, каково это – иметь в голове крошечное радио. Можно ли его выключить? Постоянный шум, постоянная связь...

– Это соединяет всех со всеми?

– Кажется, они могут выбирать, с кем говорить. Часто у некоторых бывают периоды молчания, так что, думаю, они могут этим управлять. Мне предстоит многому научиться. Мои корни подобны мозгу, и один из них сможет принять проводок.

Мне пришла в голову пугающая мысль:

– Ты станешь больше похож на землян.

– Я лучше на них настроюсь. Это не значит, что они станут больше мне нравиться.

– Ты правда хочешь отправиться на Землю? Послать свои семена? На Земле может быть ужасно!

Или, как сказала Забава, там может быть чудесно. Как он считает?

– Я желаю рассылать свои семена повсюду, в хорошие и плохие места. Такова моя природа. Многие растения отправляют свои семена лететь по ветру, путешествовать без всякого плана. Путешествия в вашей природе. Вы – кочевники.

– Возможно, мы мигрируем. Покидаем дом, но возвращаемся. И мы не оставляем своих младенцев на волю случая.

Но, возможно, я сделаю именно так!

– У вас нет ста тысяч младенцев за сезон. Я не буду жить вечно, но могу попытаться жить везде.

Я невольно пыхнула смехом. И собственный смех меня удивил.

– Мне пора заняться работой и семьей.

– Пожалуйста, оставь нейротрансмиттер в коробочке на столе. Царица Ух скоро придет его установить.

– Надеюсь, все получится. Воды и солнца.

– Тепла и пищи.

Я ушла в дождь и ветер и помчалась домой. Там Трещотка и Цвик играли в куклы. Куклы были стекловарские и человеческие. Я представила себе дом без нее, когда она вырастет – или улетит на Землю! – и как мне станет спокойно. Я подошла и приласкала ее. Это показалось разумным – тем, что сделала бы любящая мать.

– Надо подумать о Весеннем празднике, – сказала я. – Что мы приготовим для сжигания?

Это будет символизировать то, что каждый из нас хочет изменить.

– Я не хочу изменений ни в чем, – сказал Цвик, – но изменения происходят.

– Земляне?

– Думаю, мне – мячик. Он может быть планетой, не этой. Земляне не поймут.

– Они настолько тебе не нравятся?

– Едят много, но не помогают с пищей. Создают лишнюю работу, утомление. На празднике будут много есть. Наши человеки слишком больны, чтобы готовить, так что мы будем работать-работать-работать.

– Тебя беспокоит только работа?

Если он заболеет, кто станет выполнять эту работу?

– И то, что сказал Царап, что они про нас думают. И их болезни. Но я это только тебе говорю, матушка. С землянами я вообще не разговариваю.

– Ты – самый упрямый из моих детей.

– Нет, самая упрямая – это маленькая мать. Как и должно быть.

А что я приготовлю для сожжения как символ готовности что-то изменить? Цвик прав. Я не желала перемен, но перемены произошли. И будут еще перемены, большие и мелкие, и, возможно, к лучшему. Возможно.

5

Жак Мерло – 6 дней спустя

За мной никто не шел. Отлично. Я вышел через западные ворота ближе к ночи, когда большинство колонистов заканчивали ужин, и направился к тропе, которая шла через только что засаженное поле. Вокруг меня чирикали, звенели и лаяли животные, и каждый звук меня пугал, но гораздо больше я боялся того, что меня кто-то увидит.

Я знал, куда иду. Я уже провел разведку. Тропа шла вверх по склону к роще радужного бамбука, где меня не увидит случайный прохожий. Добравшись до нее, я остановился и осмотрелся. Ветви бамбука выгибались надо мной, словно сводчатая крыша. Я прислушался. Противные мелкие животные, никаких колонистов. Отлично.

Я достал из кармана нож. Мне нужен ствол бамбука. Сгодится небольшой, чтобы можно было спрятать, но взрослый. Этот? Нет, слишком молодой. Там? Да, но листья придется срезать... Я встал на колени и начал резать. Вернее, пилить. Прочный ствол. Так будет слишком долго. Но я напомнил себе, что я нахожусь на поле в лесу, а не в здании с сигнализацией и не на планете, где есть технология для установки сигнализации на растительности. Насколько я знаю.

Сделано. Я заполучил ствол. Мне нужно было всего полметра. Я начал срезать верхушку и листья, и они тоже оказались прочные. Почему я не взял пилу? Дурак, не подготовился.

Ствол можно было спрятать под курткой, но для этого придется разрезать его на куски. Я встал на колени, чтобы упереть его в землю, и начал резать. Что-то зашуршало. Я вздрогнул. Наверное, просто зверек. Почему я вообще решил, что это удачная мысль? Но мне нужно было получить больше сведений о радужном бамбуке – растении, которое, похоже, колонисты боготворили. Нет, не боготворили – уважали. Может, даже боялись. Антропологи выяснили, что ему даже дали имя: Стивленд. Они увидели его написанным в музее. С чего вдруг ему дали это имя? И вообще дали какое-то имя?

Антропологи пытались это выяснить, но никто не хотел об этом говорить или даже в этом признаваться, а мы все опасались быть чересчур напористыми после того, как видели убийство всех тех стекловаров на похоронах. К тому же колонисты не обрадовались нашему убийственному гриппу, хотя четыре дня назад было найдено лечение. Нельзя добиться дружбы убийствами. Ом велел действовать осторожно, и в кои-то веки я был с ним согласен.

Я был экспедиционным ботаником. Туземцы были фермерами в основном, так что, даже когда я не пытался разобраться с бамбуком, вся моя деятельность проходила на их территории. Я был чужаком.

Но у меня было слишком много неотложных вопросов, и до этого момента у меня хватало мужества, чтобы пытаться найти ответы любым доступным мне способом. Ну, теперь отступать уже поздно. Я отрезал треть ствола. Еще один разрез – и три куска станут достаточно маленькими, чтобы их можно было спрятать, и я смогу уйти... Так. Готово. Нож в кармане, стволы между рубашкой и комбинезоном, закреплены поясом брюк.

И назад в город. Вниз по склону не бегу, просто иду: вышел на вечернюю прогулку, наслаждаюсь красотой искристых гусениц, и симфонией лая, звона, и кудахтанья, и далеким пугающих ревом. Летучая мышь пикирует на меня и ухает... Мне вообще здесь быть не хотелось. Но надо идти по тропе, через ворота, по улицам. Шагать нормально. Может, чуть улыбаться, словно слушаю какой-то интересный канал. Я миновал нескольких колонистов. Кто-то меня игнорировал, кто-то кивал – скорее вежливо, чем приветливо.

И наконец лаборатория. Я пригнулся в дверях и запер их за собой. Добрался благополучно. Я исследую бамбук всеми имеющимися у меня приборами. В ближайшее время я не решусь добывать новые образцы.

* * *

Вот, на МР-сканнере опять эти клетки: легко заметить, потому что их масса. Длинные, тонкие: чтобы быть трахеидными канальцами для переноса воды, они должны были бы быть в десять раз толще. Они переносили электрические заряды. Нервные клетки: я это понял еще неделю назад на образцах других видов. Нервные клетки у растений! Я видел их во всех образцах: у всех растений на этой планете была нервная система! И на этот раз я изучаю Bambusairidis.

Я максимально медленно вращал стебель в сканере, пытаясь понять, для чего служат эти нервы, зачем они растению. Я решил проверить узлы – сочленения между коленами бамбука: достаточно логичное место для поиска какого-то назначения... Да, вот. Нейроны входили... куда-то: в какой-то небольшой орган. Я получил его срез. И еще один, под прямым углом, горизонтальный: орган оказался узким и длинным, примерно четыре микрометра длиной.

Я сделал несколько снимков и вывел их на экран для изучения... Достаточно сложный для всего лишь десятка-другого клеток, с прозрачной верхушкой, длинными сторонами – и нервами на конце. Ничего похожего я ни у одного земного растения не видел. До этого момента местная жизнь казалась не настолько странной, как мы надеялись. Похожая на земную, слишком похожая для крупных неожиданностей, как животная, так и растительная. Но теперь вот это... Животные... Я попытался вспомнить кое-что из зоологии... Это могло оказаться глазом. Роговица, хрусталик и нервы для восприятия света – вот чем это может быть. Я вызвал кое-какие справочные материалы и поискал там.

Омматидий – это выглядело именно как омматидий, элемент сложного глаза насекомого. Маленький глаз с прикрепленными к нему оптическими нервами. Мне надо было это проверить. Если этот орган способен видеть, то будет реагировать на свет. Мои образцы были живыми, ведь я собрал их всего час назад. Можно ввести проволочный микроволосок от датчика и замерить электрические заряды. Оборудование лежало на другом лабораторном столе.

Что-то грохнуло снаружи, и я вздрогнул. А потом я опознал этот звук: трещотки, которые носила городская стража, парами обходившая город. Не остановятся ли они у моей лаборатории? Я работаю ночью, так что центральный купол светится, и они поймут, что я здесь. Я заблокировал дверь, чтобы ни коллеги, ни миряне не могли войти и увидеть, чем я занят. Никаких коллег: я не готов поделиться своими знаниями – и, возможно, никогда не буду готов. Никаких мирян, потому что они меня остановили бы.

А может, и сделали что-то похуже. У них масса правил насчет всех растений. Можно срывать какие-то растения или плоды, и нельзя другие, или только какие-то части, или в какое-то определенное время. И прежде всего нельзя даже трогать радужный бамбук, ни в коем случае его не жечь, хоть он громадный и растет повсюду. А я препарирую образцы радужного бамбука!

Трещотка звучала все тише: стража прошла дальше, оставив меня в холодной лаборатории с каменными стенами и стеклянным куполом – наедине с этим растением, у которого могут быть глаза.

Я ввел датчики в препарат, установил его бережно... бережно... перед МР и накинул на аппарат куртку, чтобы ствол оказался в темноте. Поднес лампу ближе и осторожно снял куртку. Датчик дернулся. Глаз распознал свет.

Я повторил попытку. И еще один раз. А потом я взял лампу, которая давала ультрафиолетовый свет. Еще одна реакция. И еще раз, чтобы окончательно убедиться. А потом повторить с другим омматидием.

Глаза. Крошечные глаза. Их у него было множество. Я рассмотрел ствол под микроскопом и начал считать глазные клетки в выбранном наугад узле – первом, который взял. Тридцать четыре в этом узле, три узла на полуметровой соломине – а соломина небольшая по сравнению с монструозными стволами, которые я кое-где видел, причем эти растения присутствует повсюду. Чтобы записать общее количество глаз в этой долине, может потребоваться научная формула, потому что мы с Земли нужного количества нулей не привезли.

Если серьезно, то для обработки всех данных ото всех этих глаз необходимы громадные ресурсы мозга. Я уже видел мозги – то есть пучки нейронов – в некоторых корнях, собранных у других растений, исследовал их под микроскопами, МР-сканерами, сравнивал с животными Земли и Мира (спасибо, коллеги, за ваши заметки). Я нашел то, что искал: длинные тяжи ганглий в корнях наряду с сосудистыми пучками ксилем и флоэм и всего того, что может присутствовать в корнях. А еще там были вторичные массы, с новыми тяжами и ганглиями. Интересно.

Бамбук должен иметь подобные корни – мозг. И он может отращивать дополнительные мозги. У каждого растения на этой планете имелась нервная ткань, и у многих был мозг. Однако не такой большой, как у радужного бамбука. Он способен на многое с мозгом такого размера и с информацией практически от каждой части своего места произрастания.

Способен ли он слышать? То есть обнаруживать вибрацию? И обонять? Вероятно, да. На Земле растения улавливают вещества, находящиеся в воздухе, замечают движение и притяжение. В этом стволе нервных клеток было достаточно для самого разнообразного чувственного восприятия. Мне необходимо продолжать исследования.

Ох и как же мне хотелось этим заняться! Мне хотелось, чтобы растение – любое растение – меня почувствовало, взаимодействовало и общалось со мной, мыслило так, чтобы мне это было понятно.

Должен быть способ общаться с разумным растением, осознающим свое окружение. На Земле я смог бы взаимодействовать со... скажем... золотой рыбкой, научить ее проходить очень простой лабиринт, но не с дубом, а ведь дуб может жить веками и становиться мудрее меня. Я никогда не считал растения простыми автоматами, живыми саморегулирующими механизмами, тупо совершающими какие-то действия. Растения дают плоды для пищи. Это демонстрирует их осознание нас как плодоядных – возможно, туманное осознание, но тем не менее реальное. Насколько больше они знают?

Если бы только мы могли... измерить реакцию растения, наблюдать за тем, как оно принимает решение... как-то так. На что бы растения ни были способны, сколько бы я бесполезно ни наблюдал за ними, воображая их тайную жизнь, – пусто.

А миряне что-то знают, но не желают нам говорить.

Однако время было позднее, я устал, и мне пора было спать, а ведь мне еще предстояло тщательно за собой подчистить. Где спрятать образчики бамбука? Отключая и убирая приборы, я ломал голову над этим. А потом меня осенило: я брошу их в сортир – «центр даров», как они его называют. Дары? Кому? Бамбуку, который оккупировал город. Такому большому растению требуется масса азота.

И вот я ушел с пакетом препаратов и выбросил их, пока пользовался сортиром (это тебе, Стивленд!), и отправился спать в домик, который занимал с другими учеными, Му-Ри. Я думал, что буду слишком напряжен, чтобы заснуть, однако быстро отключился под захватывающие мысли. С первой минуты, как я увидел бамбук, я понял, что он принесет мне неплохие деньги, если мне удастся захватить его домой. Можно ли представить себе более красивое садовое растение? Большой, прекрасный бамбук.

Но теперь я не просто разбогатею, я прославлюсь – по крайней мере в научных кругах. И даже если на Земле к нашему возвращению по-прежнему будет царить фашистское безумие, деньги и слава меня защитят... но только если мне удастся больше узнать о бамбуке – громадном растении, способном видеть и мыслить. Bambusasapiens. Миряне многое знают. Как добиться, чтобы они мне рассказали?

О, и его плоды – такие возможности...

* * *

На следующее утро тройняшки Му-Ри вытащили меня из постели – три идентичных клона. Если они отключали свой идентификатор (что делали частенько), различить их было невозможно – ни внешне, ни по характеру, ни по знаниям. Посредственные зоологи, которым нравилось быть тремя частями одного.

Мне не нужны были их подозрения, так что я встал, натянул комбинезон и одежду и отправился с ними на завтрак. Небо было ясным, воздух – чуть прохладным. Зоологи весело обсуждали каких-то гигантских пауков, которых наконец-то описали.

– Они повсюду, – сказал мне ближайший Му-Ри, – но маскируются.

– Здесь? – подыграл я им, указывая на гигантский бамбук, мимо которого мы проходили.

– Нет, не в городе. Сюда они не заходят. Колония отучила их приходить. Но стоит выйти из города – и они повсюду.

Этот гигантский бамбук, мимо которого мы прошли, – он за нами наблюдает? Наверняка да. У тех глаз не было век. О чем он думает? Обо мне? Имея столько мозгов, он должен о чем-то думать. У животных мозги управляют процессами жизнедеятельности, движением, поиском пищи, какими-то действиями. Насколько я знаю, растения на Земле, даже секвойи, прекрасно без них обходятся. А здесь?

– Как вы считаете, насколько сильно колонисты изменили окружающую среду? – спросил я.

– В планетарном масштабе – незначительно. Все еще нетронуто. Ты же видел результаты облетов, которые мы делали на корабле. Потрясающе. Непосредственно рядом – пара одомашниваний и кое-какие условные реакции, но и только. Колония маленькая.

– Но есть нечто интересное, – подхватил другой Му-Ри. – Колонисты говорят, что не одомашнивали фиппокотов и фиппольвов. Они были одомашнены до того, как они сюда пришли, и не стекловарами, которые попали на планету незадолго до них. Доказательств у них нет. Они просто так считают.

Они дружно покачали головами, удивляясь.

– Точно, – отозвался я. – Они что-то знают, но нам не говорят.

– Как они смогли так быстро окультурить столько растений? – вопросил один из них.

– Хороший вопрос, – поддержал я. – Если бы мне удалось добиться, чтобы кто-то поговорил со мной откровенно, я смог бы узнать ответ.

На самом деле этот вопрос сам собой напрашивался. Я его задавал, но не получил удовлетворительных ответов. А если все растения способны мыслить, то вопросы становятся даже более непростыми. С чего бы, например, ананасам сотрудничать и становиться культурным растением? Они как-то договорились? Как? Участвовал ли в этом бамбук? А если колонисты узнают, что я стащил образцы бамбука и их исследовал, станут ли они вообще со мной разговаривать? Или просто убьют?

Мы зашли в большое прямоугольное здание рядом с кухней, где все питались: очень похоже на школьную столовую. Раздача и шведский стол в одном конце, а все остальное помещение заполнено столами и скамьями. Масса света и масса окон, и большие двери открываются в хорошую погоду. Я огляделся и попытался вспомнить занятия по социологии, потому что если удастся выявить слабые звенья, то я смогу вытянуть из кого-нибудь сколько-то информации.

Колонисты обычно рассаживались в соответствии с поколениями, каждое из которых имело свой маркер, например черные шляпы или бритые головы, – но не всегда. Иногда они собирались рабочими группами или семьями. Может, я найду группу фермеров? Они могли бы что-то мне рассказать.

Если вообще станут со мной разговаривать. Во время эпидемии гриппа они держались от меня подальше, словно я сорняк, готовый испортить их поля, как будто это я источник инфекции. (Я проверил: я им не был.) После того как нашли антивирусное средство, которое за пару суток поставило на ноги всех больных, кроме самых тяжелых, а всем остальным дало иммунитет, они все равно продолжали смотреть на меня так, будто я вот-вот мутирую в ядовитую крапиву.

Ом велел держаться смиренно. Я мог бы таким прикинуться, пойти с ними, заняться с ними прополкой и разговаривать с ними. И слушать. Узнавать. Рано или поздно они проговорятся. Я сел бы вот за тот столик, с Джеральдиной: она слишком труслива, чтобы грубить, но при этом она знающий фермер. Она позволит мне напроситься на работу в полях.

Но сначала – еда. На столе чуть подальше были выложены хлеб, ореховая намазка и плоды – плоды радужного бамбука. Я тщательно проанализировал эти плоды. В них присутствовал кофеин. Отличный плод для завтрака. Очень вкусный. Такие плоды будут прекрасно продаваться на Земле. Я взял один и положил на глиняную тарелку вместе с хлебной лепешкой, прихватил чашку с чаем из краснопсовки и...

У меня за спиной какой-то мужской голос раздался так громко, что я отвлекся.

– Бархатные листья? Даже если бы их варили неделю, а потом окунули в мотыльковое масло, то они все равно остались бы несъедобными. О чем ты только думала?

Перевод, прошедший по моей связи, не соответствовал тому возмущению, которое звучало в исходном голосе. В этом-то и заключалась проблема перевода. Вот почему я постарался как можно лучше выучить английский и заставил себя привыкнуть к мирянскому акценту.

Я обернулся. Позади меня оказался столик с экспериментами поваров. Если вы что-то с него пробовали, то должны были дать отзыв.

Повариха – полненькая женщина – просто пожала плечами:

– Я подумала, что они могли понравиться стекловарам. Как смело, что ты попробовал.

– В следующий раз вывешивай предупреждение.

– Я думала, слов «бархатные листья» уже достаточно.

Они секунду прожигали друг друга взглядами, а потом вернулись к своим делам. Антропологи объясняли, что здешняя культура очень прямолинейна.

Бархатные листья. Еще что-то, еще один факт, который стоило бы прояснить.

Кто-то тронул меня за локоть. Ом.

– Ты не против сесть со мной?

– Конечно, нет.

Ну, вообще-то да, против, но выбора у меня нет. Я пошел следом за ним к его столу в центре зала. Ему нравилось находиться в центре внимания, становиться старшим по месту пребывания. Там оказались еще Карола, и Голубка, и один из Му-Ри. Ом дождался, чтобы я сел и начал есть, задавая мне вежливые вопросы о том, как мне спится и полностью ли я адаптировался к пище, от которой у нас поначалу бывала диарея и кое-что похуже. Я заверил его, что у меня все в порядке.

– Наверное, ты знаешь: мы обнаружили, что у кораллов здесь есть ДНК, тогда как большинство остальных живых организмов базируется на РНК.

Я кивнул:

– И растений с ДНК нет, только с РНК.

– Вот это мы и хотели бы исследовать. Хотим отправиться на Коралловые равнины и собрать образцы.

– Хорошая идея.

– Отлично. Му-Ри Фа организует поездку завтра. – Он указал на Му-Ри за нашим столом. – Он сообщит тебе подробности.

Я судорожно сглотнул, чуть не подавившись:

– Я в ней участвую?

– Да.

Карола что-то тихо сказала Голубке.

– Тебе там понравится! – объявила Голубка. – Я недавно вернулась. Там красиво и очень интересно. Могу все тебе рассказать. Часть растений те же, а некоторые – совершенно другие. И конечно, кораллы невероятно интересные.

Я понял часть ее слов, а канал разобрался с остальными.

– Они могут травмировать, – напомнил я.

Она вскинула руку с обрубленным пальцем:

– Надень перчатки и не снимай. И не делай глупостей, как царица Ржа. Кораллы охотятся и достают довольно далеко. Я написала подробный доклад о нашем визите. Ты можешь его прочитать!

Наверное, длинный доклад на классическом английском. Я не стал отвечать.

Чуть выждав, Карола предложила:

– Я его прочту и перешлю тебе резюме.

– О! – добавила Голубка, чуть подпрыгнув от энтузиазма. – И вам надо взять в команду Артура. Он молодец и сможет вас защитить. И Каузи, если он выздоровел. Надеюсь!

– Артур там был? – уточнил Му-Ри Фа.

Голубка начала рассказывать об их недавней вылазке. Подробно рассказывать – и Фа вроде бы было интересно. Я пытался слушать, но в основном пытался убедить себя, что действительно хотел бы участвовать. Однодневная вылазка, туда и сразу обратно, времени отнимет немного, но если мы найдем интересные виды – а судя по ее словам, найдем, – то их надо будет исследовать. У меня и так интересных объектов было больше, чем я мог бы справиться. Нам следовало взять двух ботаников, но всем животные казались интереснее растений – возможно, из-за того, что мы, люди, тоже были животными. А ведь животных без растений не было бы!

Таких, как Стивленд. Самое интересное растение.

– А радужный бамбук на Коралловых равнинах есть? – спросил я.

– Мы посадили семена, но с... Но мы ни про какой бамбук не знаем.

Стивленд... Она чуть было не сказала «Стивленд»?

* * *

Ближе к вечеру на городской стене я разговаривал с Зайвоном – одним из антропологов. Я поднялся туда, чтобы пошпионить за колонистами – посмотреть, что они делают рядом со Стивлендом, – и полюбоваться окрестностями. Здесь у всех растений есть нервы и мозг. Зайвон заметил меня наверху и присоединился ко мне. Я был чуть раздосадован помехой. Я надеялся, что если буду смотреть достаточно долго и внимательно, то замечу что-то – какую-то закономерность, которая покажет, как они мыслят, как взаимодействуют, что мне можно было бы сделать...

– У меня к тебе вопрос, – объявил он. – Он странный, но задать его нужно. Это про те деревья, которые называют Стивлендом.

– Задавай.

Он откинулся на стену и посмотрел вдаль, щурясь.

– Вчера одна четырехлетка сказала, что разговаривала с ним... С ним, она говорила о дереве «он», а не «оно». Я подумал, что это, наверное, детская фантазия, но вдруг нет, так что я поддержал разговор, и она рассказала подробности. По ее словам, он разговаривает через механизм, и много говорит на собраниях, которые они устраивают почти каждый вечер. Я сказал, что мы ни разу не слышали, чтобы он там говорил, а она ответила, что он отключен. Он не будет говорить с людьми с Земли.

– А что с нами не так?

– Ага. Я спросил почему, но она ничего внятного не сказала, так что, скорее всего, она сама не знает. Но я задаю тебе вопрос: такое возможно?

– Говорящие растения? – Я взвешивал свои слова. – Не знаю. Не могу сказать ни да ни нет. Похоже, у местных растений есть нервная система. Я не закончил исследования. Но меня тревожит то, что колонисты лгут нам в этом.

– Это дерево – один из столпов их культуры. Как и убеждение, что мы погубили Землю, из-за чего их предкам пришлось улететь. Если бамбук – это основа, то они хотят его защитить. Они – люди практичные. В этом я сильно расхожусь с Омом. Он видит предрассудки или романтизацию, а я – вескую причину, которую мы просто пока не выяснили.

– Ом. Заключительный отчет напишет он.

– Свой заключительный отчет, – парировал Зайвон. – У меня будет мой собственный.

– Когда мы вернемся на Землю. Кстати, что там вообще происходит? Мы должны были бы получать сообщения. Так планировалось: регулярная радиосвязь.

Он устремил взгляд на каких-то работающих в поле людей.

– Если бы с Земли не поступало сообщений, Ом беспокоился бы. Он молчит, так что, полагаю, мы их получаем. Возможно, Поллукс не желает их обнародовать, если он снова в деле. Он все еще... э... нестабилен. Точного диагноза не знаю. Хоть бы он прекратил жаловаться и пытаться заставить нас с ним соглашаться. Ну, Ом ведь тоже инструмент государства. Они не хотят, чтобы мы знали, что происходит.

– Думаю, это хороший знак. Отсутствие новостей – хорошая новость.

Зайвон продолжал смотреть вдаль.

– Да, но в какой-то момент нам, возможно, придется что-то сделать, чтобы выяснить, каково наше реальное положение.

– Возможно.

* * *

Рассвет. Я, Хаус, Му-Ри Фа, видеооператор, регистратор информации и Артур с Каузи – оба нагруженные примитивным оружием – ждем посадки на конвертоплан, пока пилот проводит какую-то проверку. Вокруг нас поля и леса бдят, наблюдают.

– Как дела у Каузи? – спросил я у Артура.

Каузи стоял рядом с ним, словно преданный пес. Я мог бы и сам догадаться, но решил подольститься к Артуру. Судя по докладу Голубки, он хорошо осведомлен. Он охотник, а не фермер, и исследователь, и лидер, и еще что-то... Что-то, о чем туземцы говорить не желают.

Каузи закудахтал, и мой канал дал перевод:

– Хорошо. Не земной вирус, это была мирянская бактерия, легкое лекарство. Я сильный. Я быстро поправляюсь. – Он взял Артура за руку (почему-то это мне не понравилось). Он указал на гермокостюм, который Хаус заставил надеть всех членов экспедиции. – Хорошая одежда для Коралловых равнин. Но, возможно, недостаточная. Возможно, их надо назвать Голодными равнинами. Ты будешь осторожен со всем, что видишь, и еще осторожнее – с тем, чего не видишь.

– А что мы увидим?

– Крупные кораллы, – ответил Артур. – Держитесь от них подальше. Они достают далеко своими жалами, диаметром до трех рук. И животные – они все опасны. Много подземных существ, так что следите, куда ступаете. И растения. Увидите странные растения. Мы внимательно их не рассматривали, но, наверное, они тоже чем-то опасны.

К нам подошел Хаус и широко улыбнулся:

– С этим мы справимся. У нас костюмы и оружие, – он указал на их копья, – в сто раз лучше вашего.

Разрыв в технологиях. Наши костюмы могли менять цвет для маскировки, защищать от пуль, газов, огня, излучения и радиации. На колонистах были высокие кожаные сапоги, плотные куртки и кожаные перчатки. У Хауса за плечом висела пуле-лучевая винтовка, а карманы и подсумки были набиты более мелким оружием и приборами. У Артура и Каузи были копья со стеклянными наконечниками, лук и стрелы со стеклянными наконечниками, ножи из каменного дерева и подсумки, наполненные предметами из дерева, глины, волокон, стекла, кожи и камня. На Мире почти не было металлов, так что его обитатели жили в каменном веке.

Хаус нес свой шлем под мышкой. В нем были полнообзорные датчики видимого диапазона и за его пределами, аудиоусилители, коммуникаторы и связь с винтовкой для точного прицеливания на большом расстоянии. Сложные глаза Каузи давали почти 360-градусный обзор, но, по словам врачей, только в ограниченном визуальном диапазоне.

Я почуял землянику: это означало, что Каузи смеется.

Артур посмотрел на стекловара:

– Лучшее оружие – это осторожность. Там голодно, это правда.

Я спросил:

– Разве тебе не нравятся равнины? Голубка сказала, что ты считаешь их красивыми.

Он кивнул, хмурясь:

– Да, красивые, но смертоносные. Я вообще-то не хотел туда возвращаться, но не могу отпустить вас одних, так что пришлось согласиться и вступить в эту команду.

Хаус покачал головой, продолжая улыбаться, и передал мне: «Человек с каменными орудиями считает, что нам нужна его помощь».

Хорошо, хоть Артур с Каузи не слышали этого оскорбления.

Мы поднялись на борт. Хаус открыл панель и вручил Артуру и Каузи наушники.

– У нас в мозге соединение, знаете ли. А это – тоже вроде соединений, только внешние. Вы можете их надеть – и мы сможем общаться. – Тут он посмотрел на Каузи. – Как-то.

Артур принял наушник с округлившимися глазами и держал на ладони, глядя на него с неожиданным благоговением и широкой улыбкой. Я впервые видел, чтобы мирянин возбудился при виде чего-то технологического. Он заправил ухо в петлю, вставил наушник и стал слушать. Хаус передвинул ползун на петле. Через секунду глаза у Артура стали еще круглее, и он прикусил губу, чтобы справиться с восторгом.

Каузи наблюдал за ним, после чего проверил свой ползун, пробормотал что-то насчет «двух ушей» и заправил наушник за шарф у себя на шее.

– Мы можем с этим говорить? – спросил он.

– А, да. Микрофоны.

Хаус снова залез за панель под пристальным взглядом Артура. Они получили микрофоны на зажимах для воротников.

Девчушка говорила, что Стивленд разговаривает с помощью механизма. Радио – это механизм. Артур сможет оценить пользу от радио.

Мы взлетели. Оба туземца увлеченно смотрели в окна. Стоя рядом, они что-то друг другу показывали. Я сидел у соседнего окна – и был почти так же зачарован. Мы пролетели над краем леса и началом равнин. Линия была настолько четкой, что казалась искусственной.

– Почему лес вот так заканчивается? – спросил я.

– Лес воюет с равнинами, – ответил Артур.

Интересная метафора. Если это метафора.

– Как это?

Он поджал губы, а потом пожал плечами:

– У каждого своя экология. Так что они воюют за то, чтобы они были раздельными.

– Откуда ты знаешь?

Он на секунду задумался.

– У меня есть глаза.

Врать он не умел.

– Ты знаешь, что, по нашему мнению, кто-то один может быть для Мира родным, а второй – с другой планеты?

– Да, так мне показалось, когда я там был.

– Ты много видишь для человека практически без технологий.

У меня это вырвалось прежде, чем я понял, что его оскорбляю.

– Я всегда внимателен, – буркнул он, поняв суть моего вопроса и уклоняясь от ответа.

Каузи издал какие-то звуки, слишком быстрые для перевода. Артур протянул руку и погладил его по тому месту, которое могло считаться плечом.

– Ты быстро учишься, – сказал он ему.

Конвертоплан начал снижаться.

– Нет, там не приземляйся!

Артур бросился к пилоту и начал что-то говорить и жестикулировать. Из-за шума двигателей я их не услышал. Конвертоплан пролетел еще около километра и снова снизился. Я смотрел на землю под нами, гадая, что с ней не так, а потом увидел. В том месте, куда мы сначала направлялись, была масса сходящихся линий крупных белых и розовых шаровых кораллов. При посадке мы часть из них наверняка повредили бы. Из доклада Голубки я узнал, к чему это привело бы. Видимо, я оказался единственным, кто его читал – по крайней мере, его краткое изложение, – и время я потратил не зря. Ей за него могли бы дать степень доктора философии.

Мы сели на голом участке – на вершине холма. Голубка хорошо описала эту местность. Неровная поверхность с массой борозд. Кустарник на вершинах, странной формы и цвета: растения, по ее предположению, но она вблизи их не видела. Землю покрывали крохотные шарики, веера и рога разнообразных цветов. Кораллы, по ее словам. Я огляделся в поисках какого-нибудь движения. Никакого. Хорошо.

Артур вернулся и заговорил с Хаусом о чем-то – похоже, очень серьезном. Хаус заглянул в кабину, потом снова заговорил с Артуром. Оба выглядели озабоченными. Когда шум моторов стих, я услышал конец вопроса Хауса:

– ...если бы мы их раздавили?

– Могли бы. По-моему, они легко ломаются – и они смертельно опасны. Если бы мы раздавили центральные, остальные атаковали бы. Думаю. Не уверен. Но знаю, что к ним надо относиться серьезно. Именно такой коралл убил царицу Ржу. Если ты, – тут он указал на Му-Ри Фа, – хочешь взять образец, бери маленьких. – Он сложил пальцы в кружок диаметром в пару сантиметров. – Не подходи к крупным. Но маленькие тоже будут нападать. Мне кажется, они соединены под землей, так что держись подальше от любых крупных.

– Принято, – отозвался Хаус.

Он надел шлем и направился к выходу – первым, как и планировалось. Дверь открылась, он выпрыгнул – и мы услышали далекое жужжание, а потом что-то поближе громко защелкало. Дунул ветерок, влажный и с явным душком меркаптана – запахом кишечных и болотных газов. Это кое-что сказало относительно экологии. Через минуту нам дали отмашку. Однако то щелканье меня встревожило, так что я пропустил вперед Артура и Каузи, а за ними и Фа. Потом наступила моя очередь – если бы я пошел после техников, это поставило бы под вопрос мой ранг и стало бы свидетельством трусости.

Я убедился, что перчатки плотно прилегают, и пожалел, что шлемы носят не все. Тогда я мог бы подключиться к их каналам, знать, куда прыгаю, и не казаться чрезмерно осторожным. Мне было видно, как Хаус спрашивает у Артура, в какую сторону нам идти. Я приготовился прыгать, все еще не привыкнув к более быстрому падению по сравнению с Землей.

Я приземлялся тяжело, и почва у меня под ногами просела. На секунду я запаниковал, но проседание составило всего сантиметр примерно. Успокойся. Просто мягкая почва. Хаус, Фа и Артур обсуждали, указывая куда-то. Каузи смотрел в другую сторону с луком в руках. Дул легкий ветерок. Я еще раз осмотрелся.

Из-за разноцветных пятен земля походила на поле с цветущими низкими дикоросами. Масса красного и розового, мало зеленого. А разбросанные кое-где крупные белые сферы были самым странным зрелищем из всего, что мне довелось увидеть. Здесь исследований хватило бы на целую жизнь. Мне и без того исследовательских материалов уже хватило бы на целую жизнь. Я мог бы целую жизнь исследовать вообще нечто одно. Стивленда.

«Надо с этим заканчивать, – подумал я. – Набрать образцов – и улетать».

– Давай пойдем туда, – передал я Артуру, проверяя работу радио, и указал на группу вроде бы стволов, увешанных коричневатыми волнистыми листьями. Странно видеть коричневые растения не под водой. Солнечный спектр здесь идеально подходил для зеленых растений – даже лучше, чем на Земле. Тогда коричневое растение станет удачным отправным моментом в поиске того, что не принадлежит родной экологии Мира.

Артур прикоснулся к наушнику, но не прекратил осматриваться. Он указал на гигантских блестящих лиловых жуков вдали от нас – примерно в километре.

– Эти съели наш плот, когда мы в прошлый раз здесь были.

– Большие, опасные, и больше ничего не известно, – сказал Каузи. – Здесь на радио шумно.

– Они далеко, – отозвался Хаус. – А что до радио, то иногда оно шумит – фоновый шум. Его называют «помехи». Но это не страшно.

– Не знаю, насколько быстро они могут двигаться. И вообще, – тут Артур посмотрел на землю ближе к нам, – нам надо опасаться мелких, быстрых, близких и опасных тварей. Каузи, не видишь таких?

– Эй! – воскликнул техник, вздрагивая. – Что-то ударило меня по ступне!

Каузи одним прыжком оказался рядом с ним, держа копье наготове, и осмотрел землю. Он тут же успокоился:

– Кораллы. – Острием копья он указал на что-то на поверхности. – Они выбрасывают жала. Следить надо за сильным ударом червя.

Артур посмотрел на меня, а потом – на растения.

– Ты хочешь вон те? Ну, в ту сторону ведет нечто вроде тропы, так что я пошел бы так.

Он указал на чуть более голую почву, образующую линию на земле.

– Ты пойдешь со мной?

Он посмотрел на Хауса, и тот кивнул.

– Каузи, ты поможешь им собрать кораллы и не убиться?

– Трудная работа, но я получу успех.

Я пропустил Артура вперед. Он шел медленно, осторожно. Земля у меня под ногами казалась мягкой и ломкой.

– Твой напарник довольно забавный, – сказал я.

– Он действительно быстро учится. Они все такие.

Он приостановился, ткнул копьем во что-то и пошел дальше.

– Он ведь напарник, так?

Или раб. Так говорил Зайвон.

– Формально он мой сын, но напарник – тоже хорошее слово.

Я огляделся, изумляясь чуждости этих равнин. А потом вспомнил про свою цель.

– Похоже, наши технологии вас не особенно интересуют.

– Ты имеешь в виду ружья и все такое? Это интересно, но, когда вы улетите, их тоже не станет, так что нет особого смысла с ними знакомиться.

– Но радио тебе нравится.

– Лучше, чем почтовые летучие мыши. – Он остановился в нескольких метрах от растений. – Какой у тебя план?

– Взять пару образцов. То есть целое растение. Корни, если получится. У меня с собой лопатка.

– Копать здесь интересно. Очень много всего под землей. Я бы предпочел лопату с длинным черенком.

– На мне защитный костюм.

– Отлично, но дай я проверю, нет ли сюрпризов. – Он подошел к растениям с копьем наготове, а потом ударил по стволам и по земле. Какие-то насекомоподобные существа разбежались. – Которое растение?

– Как насчет второго?.. Да, вон того, у которого много листьев. Выглядит здоровым.

Он снова ударил по нему, потом ковырнул землю:

– Чисто.

Я подошел и осмотрел растение. Деревянистый ствол, жесткие линейные листья с параллельными прожилками, толстый щетинистый кутис.

– Ну, давай копать.

– Ты копаешь, я охраняю.

Почва была влажная и полная чего-то, похожего на разноцветные камешки или гальку, но часть из них подпрыгивала и дергалась. Я их избегал. Животные – это задача Му-Ри. Фа передал, что они спускаются в сырую промоину для сбора образцов: он ликовал так, словно нашел золотую жилу. Отлично, если его это устраивает.

Продолжая копать, я спросил у Артура:

– А почему у вас нет ученых по растениям?

– Гм... Стой, это что?

Что-то красноватое выскочило из дыры, из почвы с одной стороны, и спряталось с другой. Похоже, там был туннель.

– Сбежал. Надеюсь, не вернется, но будь внимателен. – Он передвинул камень, затыкая туннель. – Фермеры знают все про растения. А когда мы только приземлились, там был ученый по имени Октаво. Он составил правила насчет растений.

– Правила?

Может, правила для радужного бамбука?

У коричневого растения оказалось обширное корневище с узлами. Будут ли в них симбионты, как на Земле? Корни были только тонкими, волокнистыми, видимо, не для хранения информации, так что я начал лопатой их обрубать в десяти сантиметрах от ствола. Прочные корни, трудно разрезать. Я вздрогнул, когда что-то с жужжанием пронеслось рядом.

– Да, – подтвердил Артур, глядя в сторону звука. – В правилах говорится, что растения могут считать, могут видеть, могут двигаться. Все в таком роде. Так он сказал.

– Все такое... Это правда, могут.

– Так, – сказал он, – я возьму твое растение.

Я закончил окапывать корни. Он взял ствол с комком почвы на корнях и поместил в мешок для образцов, который я развернул.

– Ты доверяешь растениям? – спросил я.

– Следи за почвой. Кто знает, что в ней? Открывай мешок осторожно. Доверяю? Они двигаются медленнее, чем я, так что можно не беспокоиться.

Он ничего не сказал насчет того, что растения могут оказаться умнее нас.

В канале связи с остальной группой взревели помехи. Наверное, они вышли за пределы уверенной связи с конвертопланом. Передатчик у нас всего один. Но мне надо было как можно быстрее сделать свою работу, чтобы можно было возвращаться домой.

– Ты видишь здесь еще какие-то растения, которых нет в лесу?

Он видел множество, и пять видов оказались прямо вокруг нас, более мелкие и на первый взгляд совершенно не похожие на растения леса. Я постарался быстро упаковать их и приготовился возвращаться.

– Давай вернемся к конвертоплану. Фа уже набрал все, что хотел, и даже больше.

– Я их слышал. Забавно, как радио передает Каузи. Дает ему человеческий голос. Он говорит, что они взяли слишком крупные кораллы. И слишком много. Очень опасно и глупо. Но хотя бы все сделали быстро. Буду рад уйти.

Мы у конвертоплана оказались первыми. Остальные все еще поднимались вверх по откосу, возбужденно обсуждая реакцию кораллов во время сбора. Каузи не переставал сетовать на то, что они не осознают всей опасности кораллов.

– Возможно, больше чем глупо.

Помехи стали еще сильнее. Он развел руки, показывая, насколько большие – не меньше полуметра.

– Ты меня хорошо слышишь? – спросил я.

– Ужасно, ужасно, – ответил Каузи.

– Не настолько плохо, – возразил Хаус. – Но и не хорошо.

– Что-то не так, – сказала информационный техник. – У меня интерференция...

Тут ее голос ушел. Она и второй техник были уже близко и напрямую заговорили о том, что у планеты мощные магнитные поля и сильный напор солнечных ветров с высоким зарядом. Артур что-то сказал, но мой чип это не перевел. Время и место для сетевых проблем были неподходящие. Что-то на земле рядом с нами начало щелкать.

– Давай возвращаться! – крикнул я Фа.

Они с Хаусом вдвоем тащили громадный мешок, раздувшийся от образцов. Они остановились у двери.

– Открывай! – приказал Фа пилоту, остававшемуся внутри. Я едва это расслышал за визгом помех. Я отключал связь. Похоже, Фа повторил приказ. Он заколотил в дверь. Подергал ручку.

– Она могла закрыться автоматически, но не должна была, – громко объявил Хаус. – Могу снять блокировку вручную.

Он снял перчатку и приложил руку к замку. Возможно, замок щелкнул – а может, это был какой-то шум снаружи, но дверь он открыл и запрыгнул внутрь.

– Мосеги! – выкрикнул он имя пилота. – Мосеги!

Артур что-то сказал про пилота. Каузи ответил уханьем. Я снова проверил свой канал, но от шума у меня моментально заболела голова.

– Связь не просто сбоит, – сказал я информационному технику.

Она проверила канал, скривилась и тряхнула головой, избавляясь от неприятного чувства.

– С таким я не сталкивалась.

Она вытащила какой-то прибор и включила его. При виде показаний на экране у нее отвисла челюсть – и она развернула его, демонстрируя второму технику.

– Боже мой! – охнул он и посмотрел на нас. – Тут должен быть передатчик. Передатчики, несколько. Нас глушат.

– Фа! – крикнул Хаус. – Иди сюда!

Фа поспешно и неуклюже забрался в салон, а Артур догнал его одним прыжком.

Мы остались стоять. Каузи жестом показал, чтобы мы встали рядом друг с другом у фюзеляжа, а сам остановился перед нами, глядя наружу, охраняя нас. Несколько часов назад я над ним посмеялся бы. Сейчас я был ему благодарен. Воздух пах гнилыми бананами – наверное, это был какой-то стекловарский запах.

Внутри громко говорили. Наконец Артур сказал:

– Болен. Легкие. Полны жидкости.

– Он умрет? – спросил Хаус.

– Возможно. В городе – нет. Кто еще может лететь?

– Я могу, основы пилотирования, – ответил он. – Но без радио не получится.

– Приборы работают? – уточнил Фа. – Велма! – окликнул он информационного техника. – Подойди и проверь приборы!

Она засунула сканер в карман жилетки, повернулась и начала забираться в салон. Я сцепил руки, чтобы ее подсадить. Краем глаза я увидел, как Каузи поднимается на задние ноги, сжимая копье в руках. А потом он повернулся к нам, что-то проверещал и жестами приказал нам двоим залезать в конвертоплан – оператору и мне. Когда мы оказались внутри, он и сам запрыгнул туда и что-то крикнул Артуру. Теперь от него пахло апельсинами.

– Трилобиты, – перевел Артур. Он придерживал пилота в вертикальном положении на одном из пассажирских мест, пока Хаус его пристегивал. – Лиловые. Вы их видели. Теперь один на той стороне.

Он указал и добавил что-то, чего я не понял. Хаус нашел кислородную маску и закрепил ее у Мосегина на голове, после чего максимально откинул спинку сиденья.

Фа бросился к окну и подозвал к себе оператора, чтобы тот тоже посмотрел. Я нашел свободное окно и тоже выглянул. Громадный лиловый трилобит полз вверх по склону к нам. Еще один, вдвое крупнее, чуть приотстал от него.

– Насколько опасны? – спросил Фа на английском.

– Очень, – ответил Артур.

– Гигантский мечехвост, – сказал Фа.

– Надо его заснять! – заявил оператор.

Ухватив камеру, он начал открывать дверь.

– Нет! – хором крикнули Хаус, Артур и Каузи, но он уже выпрыгнул наружу. Все растерялись, так что я закрыл дверь, проследив, чтобы она не защелкнулась. На что бы ни были способны эти лиловые твари (а я уже повидал немало местных животных), люк конвертоплана им не открыть.

Оператор нажал кнопку на груди своего костюма и словно растворился: включился камуфляж.

Хаус с Велмой снова вернулись к проверке приборов. Хаус нацепил на ухо радионаушник и подсоединил его к приборной доске. Он послушал – и покачал головой. Они продолжили тихо переговариваться, явно не радуясь тому, что выясняется.

Что-то крупное врезалось сзади в конвертоплан. В ту сторону обзора не было, так что Каузи быстро открыл дверь, высунул наружу свою длинную голову, а потом втянул ее обратно и закрыл люк. Он что-то затараторил Артуру, продолжая вонять апельсинами.

– Может, он способен повредить аппарат, – перевел он, подкрепляя свои слова жестами. – Хаус, оружие?

Хаус улыбнулся, взял винтовку и защелкнул шлем, после чего бросился к двери и выскочил наружу, предоставив Каузи снова задвинуть створку на место. Я пристроился к окну, потеснив Артура.

Хаус прицелился и выстрелил. А потом нечто... мечехвост?.. завопило. Ему ответили другие вопли. Это плохо. У него есть друзья. Мечехвост снова ударил по конвертоплану. Хаус снова выстрелил. И еще раз. Какой-то мечехвост надвигался на него.

Артур подбежал к двери, открыл ее и закричал, указывая. Хаус развернулся и выстрелил. Громадный мечехвост метнулся к нему и сбил с ног. Я знал, что в салоне есть запасы оружия – но где именно?

Артур закрыл дверь. Лицо у него было мрачным, но задумчивым. Каузи что-то сказал. Артур подошел к нему и пригнулся у окошка. Секунду он просто смотрел, а потом бросился к Велме.

Он говорил и махал руками. Она, похоже, не понимала. Он схватил планшет и стило и что-то изобразил. Фа подошел посмотреть. Они с Велмой нырнули в кабину. Артур вернулся к окну. Мечехвост то ли топтал, то ли жевал Хауса.

– Что ты сказал?

– Сделать конвертоплан оружием.

– Как?

– Двигатель. Шум и огонь.

Фа крикнул из кабины:

– Где оператор?

Каузи ответил, указывая направление.

– Тень, – перевел Артур. – Там, у синих растений.

Я посмотрел в окно и через секунду различил тень с очертаниями мужчины: того идиота, который выскочил, чтобы снять все это. Он стоял далеко и был в безопасности благодаря камуфляжу.

Двигатель зашумел, включаясь. А потом он взревел, и конвертоплан дернулся. Мне показалось, что я слышу винтовку Хауса, но решил, что принял желаемое за действительность.

Конвертоплан еще раз дернулся, двигатели оглушали. Мечехвост застыл на месте. Машины снова взревели. На минимальной мощности двигатели выбрасывали не холод, а огонь. Сверкнул горячий выхлоп. Мечехвост убежал – исчез за секунду. Второй – видимо, подбитый Хаусом – удалялся медленнее, но явно спешил. В отдалении какой-то коралл взорвался от жара и ярко вспыхнул.

Артур открыл дверь и спрыгнул на землю. Подбежав к Хаусу, он помог ему подняться. Он закричал оператору – смысл был понятен даже без слов. Тень оператора бросилась к конвертоплану. Каузи стоял у двери и, хватая за руки, втаскивал в салон людей одного за другим, а потом закрыл дверь и жестом велел мне ее запереть.

Костюм Хауса был в грязи. Что-то от него отвалилось. Артур метнулся молнией и затоптал отвалившееся, а потом схватил Хауса руками в перчатках и стал осматривать его костюм, поспешно сбив и затоптав еще что-то. Хаус снял шлем. Он вроде бы остался невредим, но вид у него был мрачно-сосредоточенный. Бросив на оператора уничижительный взгляд, он ушел в кабину. Фа с Велмой вышли и пристегнулись к креслам. Артур проверил состояние пилота. Двигатели зашумели еще сильнее – и мы взлетели.

Мы сидели молча, приходя в себя. Я проверил свой канал. По-прежнему одни помехи. Спустя еще несколько минут, когда показался лес, я проверил еще раз. Связь заработала нормально. Но что мне сказать? Я вспомнил о своей цели: узнать насчет Стивленда. И я передал Артуру: «Молодец».

– Все охотники – бойцы. Я не привык сдаваться. – Он посмотрел в окно: мы пересекали границу равнин. – Не хочу туда возвращаться. Они слишком голодные. Нам не стоит вызвать помощь для пилота?

– Уже, – сказал Хаус. – И да – ты молодец.

Полет продолжался. Фа и Велма увлеченно просматривали видеосъемку оператора. Хаус безукоризненно посадил конвертоплан на поле у города. Наверное, включил автопилот. Там уже ждала команда с носилками, и пилота стремительно унесли. Я остался с несколькими объемными мешками, но Артур и Каузи задержались, чтобы мне помочь.

«Там было красиво», – передал я, чтобы завязать разговор, но тут подумал, что они должны были вернуть приемники и меня не слышат.

– Красиво, – сказал Каузи. Он сунул руку в глубокий карман своей куртки и достал что-то красное и пушистое, осторожно удерживая.

Комочек зашевелился, поднял глазастую голову и осмотрелся. Младенец-фиппокот? Но они ведь зеленые! И как он меня услышал?

У Артура отвисла челюсть, но он тут же рассмеялся и хлопнул Каузи по плечу:

– Думаешь, сможем приручить?

– Да. Я нам нашел любимца. Отличный для охоты. Отличный для подарка Вайе.

«Как ты его назовешь?» – передал я вопрос, проверяя свои подозрения.

– У фиппокотов зеленые имена, – ответил Каузи. – Этому нужно красное.

Он по-прежнему был с радиоустройством. Артур свое не надел, но я не видел, чтобы он его возвращал. Он был занят тем, что сгружал пилота. Наверное, он его тоже оставил себе.

К вечеру равнинные растения, посаженные в цветочные горшки снаружи нашей лаборатории, вызывали у колонистов больше интереса, чем у моих товарищей по экспедиции. Нас просто завалило новым, и образцы стали всего лишь еще одним новым элементом. А вот колонисты понимали, что растения – это важно.

Остаток дня я исследовал мои образцы. Как и ожидалось, их морфология отличалась как от «лесной» растительности, так и от земной. Никаких нервов и органов чувств я не обнаружил. У них и у кораллов была одна и та же биохимия, даже немного метана, и, как и у них, присутствовали ДНК. Кораллы Фа, помещенные для безопасности в загон с кирпичными стенами, оставались инертными.

Четыре типа жизни на Мире: человеческая, стекловарская, лесная и равнинная.

Самый красивый местный вид – и, возможно, самый умный – рос у меня над головой радужными стволами, и я в его немоту не верил.

За этот долгий день я не приблизился к тому, что хотел выяснить. В самом его конце Ом пришел поблагодарить меня за «достойную миссию на этой странной, чудесной планете». Единственным результатом его визита стало то, что я лег спать позже.

* * *

«Проснись, – прошептал у меня в голове голос Артура, – мне надо кое-что тебе показать».

Минута сонного непонимания, а потом я вспомнил. Он оставил себе радио. Он умеет им пользоваться. Все три Му-Ри похрапывали. Было темно.

«Вставай, одевайся. Я скажу, где меня искать».

Стивленд! Он покажет мне Стивленда. Похоже, мои поиски информации до него дошли.

«Иду».

Я постарался как можно быстрее и бесшумнее натянуть одежду и добавил мирянский шарф с радужным узором, который одна из женщин обменяла на мои носки, и поднырнул под притолоку, выбираясь на холод. На востоке чуть брезжил рассвет. Скоро встанет солнце.

«Ты голодный. Захвати еды. Позавтракаем вместе».

Я попытался проследить за передачей: она шла откуда-то неподалеку. У нас в городе имелась антенна, однако сейчас у передачи не было идентификации от центрального узла. Это походило на простую передачу данных центру от какого-то умного прибора типа холодильника или переносной метеостанции. Хитрая маскировка.

Я пробирался в темноте больше по памяти, чем ориентируясь на зрение. Однако в столовой Артура не оказалось. Я увидел только стол с подносами со свежим хлебом и плодами, тускло освещенный клеткой со светляками. Хлеб пах чудесно: пшеницей, растительной жизнью. Я взял небольшую буханку и пару кусков бамбукового плода. Один я съел на выходе: сладкий и бодрящий. Плод Стивленда.

«Где ты?» – передал я.

«Выходи в западные ворота».

По дороге я разминулся с несколькими колонистами. Они приветствовали меня относительно вежливо и, похоже, не удивились тому, что землянин бродит настолько рано. Я плохо знал дорогу к воротам и один раз заплутал. Однако и там Артура не оказалось. Небо достаточно посветлело, так что я уже неплохо видел.

«Иди дальше, по тропе прямо перед тобой, а потом сверни на ту, которая ведет к невысокому холму. Там на вершине роща радужного бамбука».

«Я это место знаю».

Именно там я собрал те образцы.

Тропа вела через поле с растением, которое колонисты называли ямсом: там посадки уже дали молодые побеги. Среди них ползали шипастые светящиеся гусеницы. Летучая мышь пронеслась низко, окликая меня. Летучие мыши говорили на языке, который колонисты понимали.

Я передал звук Артуру. «Что она сказала?»

«Приветствие. Содержит предложение услужить. Видимо, мышь голодна. Они переносят сообщения в обмен на еду».

Она еще раз пролетела надо мной, окликая, а потом умчалась прочь. На полях чирикали ящерицы: их голоса походили на перезвон колокольчиков. У тропы залаяла птица. Я попытался ее разглядеть, уже зная, что она настолько похожа на куртину сухой сорной травы, что я, скорее всего, ее не распознаю. Но тут даже у сорняков были нервы. Даже у ямса. И это казалось... правильным, тем, что я всегда искал – и наконец должен вот-вот найти. Местность кишела разумными организмами.

«Знаешь, – передал я, – мне надо многое узнать про это место, но оно ощущается как знакомое. На Земле мы жили в месте под названием Ди Си, и его окружал лес – и вот здесь ощущение такое же. Я обожал тот лес».

«С самого начала колонисты чувствовали, что они здесь дома».

Он сказал «колонисты», а не «мы». Странно.

Поле закончилось полосой пальм и чем-то похожим на кусты (на самом деле это были доброкачественные кораллы... в лесу, а не на равнинах?). Тропа пошла вверх через чертополохи. Чертополохи тоже знакомые – как загородка вокруг бамбука. Наконец я дошел до рощи, сбоку от которой было небольшое, поросшее травой пространство. Ветви тянулись ко мне, словно готовые меня обнять руки. Вот только здесь никого не оказалось. Я достал завтрак и приготовился ждать.

– Спасибо, что пришел. – На этот раз голос был другим – словно мирянские ящерки научились разговаривать своим перезвоном. – Сядь, и мы сможем вместе полюбоваться восходом.

Многие люди освоили умение вести передачу другим голосом. Возможно, это по-прежнему Артур. Или... я охнул, ощущая прилив надежды.

– Кто ты? Ты не Артур! Кто?

– Стивленд. Приятно получить возможность тебе представиться. Ты узнал, что я использую радио, а я научился использовать ваши трансляции. Это похоже на корни, которые касаются людей так, как мои корни касаются других растений. Я могу говорить с тобой, как говорю с каробом, хотя нам с тобой надо обсудить гораздо больше вопросов.

Я затаил дыхание. Стивленд! Я могу говорить со Стивлендом – с растением! Или это все-таки обман...

– Почему ты захотел мне что-то сказать?

– Говорить. Я хочу с тобой разговаривать: слушать, а не только говорить. Но сначала я хочу сказать, что две ночи назад ты сделал удачный выбор, когда взял у меня образец – молодой, но зрелый ствол, достаточно крупный, чтобы быть показательным, но достаточно маленький, чтобы его можно было спрятать. А потом ты выбросил его в центр даров.

– Извини.

– Я не сержусь.

– Было больно, когда я тебя резал?

– Немного. Но сейчас неподалеку олени щиплют мои листья. Если становится слишком больно, я могу разорвать связь. Я растение, а не животное, так что все мои части заменимы. Что ты обо мне узнал?

– У тебя есть глаза. Ты видишь.

– Верно. Вижу, что на тебе шарф с узором в честь меня, и у тебя с собой хлеб и кусок плода, но ты, похоже, так потрясен, что не можешь есть.

Точно. А ведь я хочу есть. Или хотел. Теперь у меня возникла масса вопросов.

– Я знаю, что у тебя есть нервы в стволах и ганглии в корнях. Твое мышление там, в корнях?

– Верно. В листьях у меня фотосинтез, а сейчас утро. Солнечный свет и вода дают мне силы.

– И каково это?

Мне всегда хотелось это знать.

– Как будто сила течет от листьев к корням. Судя по тому, что я узнал, это очень похоже на удовлетворение, которое вам дает пища.

В этот момент мне показалось уместным съесть немного хлеба. Я сидел, жевал и смотрел вверх, на то, как солнце начинает блестеть на его верхних листьях. На листьях Стивленда – он больше не был для меня неодушевленным. Это растение было личностью. Неординарной личностью.

– Думаю, мы сможем сотрудничать, – сказал он. – Выше всего я ценю стимулирующее общество других разумных существ. Думаю, мы сможем стать хорошими друзьями. У меня есть к тебе одна важная просьба.

Я заранее знал, что сделаю для него все что угодно.

6

Стивленд – на следующий день

Искра этилена замораживает несколько моих корешков: аксоны угнетены. Главный представитель каробов добивается моего внимания и наносит удар там, где наши корни соприкасаются. Странно, что он приветствует меня почти безобидным образом. Он – новый представитель этой рощи, но уже ведет себя типично для своего вида – агрессивно. Самое большое и воинственное дерево рощи становится не только ее представителем, но и единственным размножающимся мужским растением, так что все представители этого вида нацелены на размеры и враждебность.

Конечно же, он желает говорить со мной о моих животных-служителях. Недавно прибывшие с Земли вызвали заметные изменения, если преуменьшить ситуацию до абсурдности.

«У нас вопрос», – объявляет он.

Никаких требований? Никаких угроз? Видимо, у него проблемы.

«Да, – отвечаю я. – Мигрирующая группа прибыла с визитом».

«Мы не понимаем».

«Животные-служители. Несомненно, вы наблюдали перемены, но они временные».

«Нас тревожат костры».

«Сегодняшний костер – это для празднования, за ним будут внимательно следить. – Я добавляю: – Как и каждый год».

«Эти костры уже случились. Они были на границе с Коралловыми равнинами».

Костры на равнинах? Я об этом ничего не знаю. Однако я отвечаю спокойно – хотя бы потому, что возбужденный кароб – это опасный кароб, а возбуждаются они легко.

«Подробнее».

«Наши южные рощи видели небольшие костры в прошедшие две ночи. Они начинались на Коралловых равнинах и не распространялись на наш лес, но пять костров – это слишком много. Наши другие рощи покажут тебе где. Твои животные-служители должны выяснить».

«Они это сделают. Спасибо за уведомление».

Пять. Огонь для нас – главная опасность, хотя каробы склонны реагировать чересчур остро. Болотные огни – это не лесные пожары. Скорее всего, причина в метане: он может возгораться самопроизвольно, при невысокой температуре, – и потому безобиден, если дело именно в этом. Однако такие возгорания редки. Пять – это слишком много.

«Однако, – продолжает кароб, – насчет твоих животных-служителей: мы слышали странные движения и несколько новых странных членов. Они могут летать, например, а ведь они не летучие мыши и не кактусы».

«Гости в какой-то момент улетят, а город останется прежним».

«И мы желаем, чтобы ствол нашего предыдущего представителя забрали».

Этого я не ожидал. Когда прежний представитель умер (его гибель ускорил его соперник, добивавшийся главенства), мы решили оставить мертвое дерево стоять, отдавая дань его заслугам.

«Почему ты желаешь его убрать?»

«Он мешает новым росткам. Пусть твои животные-служители срочно его свалят. Они будут рады древесине».

Возможно, для представителя каробов ствол служит напоминанием о его бесчестных делах, направленных на смещение предшественника. А может, мертвое дерево действительно мешает новым росткам, новым женским деревьям, которые представитель сможет прибавить к своей роще. Как бы то ни было, древесина каробов обладает удивительным рисунком, который человеки называют «шахматным», а стекловары – «клеточкой», и может использоваться для изготовления предметов с прекрасной полезностью и декоративностью, так что для города это станет приятным известием.

Однако мне не следует слишком легко соглашаться, иначе кароб истолкует это как слабость.

«Я прикажу, чтобы это сделали. И нам надо установить квоту на сборы этого года. Возможно, с учетом твоих успехов, ее можно будет увеличить. Ваша древесина очень полезна».

«При условии, что ее будут использовать только для длительного применения. Мы не больше твоего желаем сожжения».

«Мы это еще обсудим».

«Летом. Тем временем этим вечером держи огонь под контролем».

«У нас достаточно опыта».

«И держи под контролем своих животных».

«Конечно буду. У меня с этими видами большой опыт».

Мои самые глубокие корни напоминают, что мой опыт с этими видами не всегда был благоприятным как с отдельными представителями, так и с группами. Хотя я за эти годы расширил свои знания по множеству направлений, накопленная мудрость не всегда срабатывает в новых обстоятельствах, и каждый новый день – это новый день с новыми проблемами.

Например, я начинаю учиться использовать этот новый радиоканал – и хорошо понимаю, почему земляне так на него полагаются. Это – словно корень, который проникает внутрь людей, хотя оперировать этим радио сложно и для этого нужна энергия.

В больнице врачи и медики спорят о методах лечения земного пилота, Мосеги: у него кокцидиоидомикоз, болезнь, с которой мы хорошо знакомы, так что имеем запасы лекарств: банки с белым порошком, выделенным из тех ананасов, которые вырабатывают специфический фунгицид в обмен на обычные условия посадки и ухода. На самом деле они спорят не о самом лечении, а об источнике терапии.

– Эти ананасы, – говорит доктор-землянин, опираясь на радиоперевод, – как вы открыли их лекарство?

– Не знаю, – отвечает Иван, наш медик, хотя, конечно же, он знает. Это я помог его открыть и договорился с ананасами о его вырабатывании, так же как помогал находить, разрабатывать и получать много других лекарственных средств. – Это начали использовать несколько поколений назад. Знания передавались с целью использования, а не для установления личности первооткрывателей.

– Вы получаете от ананасов много различных соединений.

– У ананасов много разновидностей.

– Нет, наши ботаники говорят, что разновидность всего одна. РНК одни и те же, но они дают очень разные плоды, и вы очень много о них знаете.

– Они растут в разных местах. Почвенные губки бывают разные и образуют местные колонии. Это влияет на растения, которые там посажены. Обо всем этом знают фермеры. Это они собирают урожай.

Доктор-землянин передает по радио Ому: «Опять обструкция. Видимо, снова Стивленд».

Я проверяю значение слова «обструкция» с помощью сети – еще одной поразительной возможности радио: «Останавливать или блокировать запрос, процесс или человека отказом отвечать на вопросы или уклончивыми ответами». Иван не хочет упоминать меня.

Ом отвечает: «Ну, мы узнали еще одну вещь: что эта тайна связана также с лекарствами и их созданием. Растениями. Снова в это вовлечены растения. И видимо, Стивленд. Отличная работа».

Они меня ищут – но поверят ли мне, если найдут?

В это же время Божья коровка консультирует землянскую съемочно-регистрирующую команду на том поле, где будет костер. Техники записывают разговор, а я наблюдаю за его ходом.

– Нагота символизирует готовность меняться, – говорит она.

– Вы знаете, с чего это пошло? – спрашивает антрополог.

– Кажется, этот обычай возник, когда город только заселялся, во времена модератора по имени Сильвия. Видимо, поселенцы из первоначальной деревни обнажились, показывая свою готовность к движению.

– Сильвия. Ее нож выставлен в музее со списком тех модераторов, которые им владели: Татьяна, Люсиль и Стивленд. Они все были модераторами?

– Да.

– Почему он заканчивается на Стивленде?

– Именно тогда только вернулись стекловары. Вы ведь уже знаете про ту войну. А после нее многие обычаи изменились.

Она мило улыбается.

Один из техников отправляет заметку «Стивленд был модератором» в массив заметок обо мне в компьютере. Я просматриваю эти заметки.

«Вроде Хиггинса, полулегендарной личности».

«Табу запрещает о нем говорить».

«Возможно, какой-то суперфермер. Связан с посадками или местной растительностью. Возможно, персонификация экологии».

«Имя радужного бамбука».

«Подтверждено».

«Возможно, могущественное божество».

Они решили, что я могу быть богом, могущественным богом. Эта мысль меня забавляет.

Карола с Голубкой сидят на площади рядом с одним из моих стволов, мастеря свои фигурки для сжигания. Голубке было получено приручить Каролу, и она отлично с этим справилась. Карола делает какую-то примитивную фигурку, явно человека. Обычай запрещает спрашивать о том, что должно изображать отправленное в огонь изделие, но Карола может об этом не знать, и, наверное, именно поэтому Голубка спрашивает.

– Человек на Земле, – отвечает Карола. – Она легендарная преступница, или ее называют преступницей.

– А что она сделала?

– Убила множество людей, так что ее клон держат живым и наказывают. Ее звали Нанкси, и... ну, мне никогда не нравилась эта легенда. А ее изображение каждый год сжигают на костре – наверное, такую же фигурку, как эти, из палок, и, наверное, нет смысла ее сжигать на костре ради перемен, прекратить это сжиганием на костре, но вот мне захотелось сделать именно это, это я хочу изменить. А что у тебя?

Я ищу Нанкси в библиотеке сети и нахожу массу информации и запись. Мне все еще трудно интерпретировать изображения. Мерло сказал мне, что человеческий мозг просто работает по-другому, но я смогу научиться обрабатывать эти данные, поскольку мои корни могут легко расти и подстраиваться. Однако мне нужна практика. Я вижу клона Нанкси, словно рябящее отражение на воде, – ее потомка, в процессе наказания: клон обнажен, грязен, травмирован и испуган. Это невыразимо отвратительно и очень по-землянски. Я рад, что Кароле хочется положить этому конец.

Голубка вырезала из мягкой древесины овал.

– Это мой палец, кусок, который я потеряла. Пора с ним попрощаться и привыкать жить без него. Назад дороги нет!

Мерло у себя в лаборатории сложил пучок из веточек, перетянув полоской коры. Я могу наблюдать за ним через камеру, которую включили для записи какого-то эксперимента, а потом не подумали выключить. Ни он, ни его сосед никаких мыслей не передают. Очень странный способ наблюдения: смотришь всего одним «глазом» и слышишь одним «ухом».

– Чтобы это сработало, надо обнажиться, знаешь ли? – говорит один из Му-Ри.

Мерло краснеет.

– А что это вообще должно обозначать, эта штука?

Чуть поколебавшись, Марло говорит:

– То, во что я верил перед тем, как попасть сюда.

– Ну а мы меняться не хотим. Разве что одежду поменять. Нам нужна новая.

Ом сейчас с царицей Забавой: она руководит приготовлением праздничной еды. Хаус с Хосе: они на охоте, и все остальные работают – кроме Поллукса. Он сидит, смотрит вдаль и слушает какой-то канал. Мне сложно его услышать, потому что он приватный, так что я переключаюсь с чипа, украденного царицей Грозой, на радиоприемник, который наши техники сделали два года назад из кристалла кварца. Он может ловить более широкий диапазон частот: в чипах предусмотрены ограничения.

Я слушаю тот голос, о котором Карола рассказала Голубке, – голос сети, которая время от времени говорит. По ее словам, он будет звучать как голос обычного человека, но идентифицируется как «Абак» и обладает неким машинным разумом. Она говорила, что он показался бы живым, но на самом деле не живой и делает, только что приказано, а приказы могут быть сложными и даже скрытыми.

«[Что-то] получило сообщение с Земли, – говорит он звучным мужским голосом. – Информирует вас об окончании войны между Марсом и Землей. Ему требуется [что-то]».

Слушая сообщение, Поллукс никак не реагирует. Я мало что понимаю, потому что незнаком с историей этой войны и не полностью освоил их язык.

«Капитуляция земного правительства в результате действий пятой колонны. Реорганизация отменена». Мне приходится искать «пятую колонну»: оказывается, это тайная подрывная организация, действия которой направлены на содействие политическим и военным целям захватчика. То есть предатели. А «реорганизация» дает длинное изложение политических и социальных изменений, последовавших после чего-то, названного «Великой Потерей», что сейчас потребовало бы слишком много времени для дальнейших выяснений. Какие действия требуются от Поллукса?

Поллукс отключает доклад, не дослушав до конца, без какой бы то ни было реакции. Он снова сидит, уставившись в никуда, теперь уже молча. Будь он мирянином, я рекомендовал бы медикам следить за его душевным здоровьем. Мой первичный диагноз – депрессия, хотя они лучше разбираются в эмоциональных нарушениях. Но хочу ли я, чтобы он был здоров? И доктор-землянин наверняка знает про его состояние, однако ничего не предпринял. Наблюдение за ним принесло больше вопросов, чем ответов.

В лаборатории два техника анализируют данные изображений поверхности Мира, полученные с находящегося на орбите корабля, – и делятся ими с любым, кто подключается. Изображения поистине прекрасны. Я и раньше знал, что Мир – это планета, и понимал, что это означает, но зрелище превзошло все ожидания. Синие моря, зеленые острова, белые снежные шапки на полюсах, спирали облаков. Я копирую эту картину в один из корней, чтобы в будущем наслаждаться ею, когда пожелаю.

– Одни леса, – говорит Велма, техник, специализирующийся на съемках. – Нетронутая, вся планета нетронутая.

Эрнст, руководитель техников, приказывает внести в изображение несколько изменений.

– С ложной окраской видны различия экологий в различных местах. Ученым понравится. – Он еще немного отлаживает картинку. – Вот здесь параметры этой долины. Давайте поищем совпадения.

Спустя секунду картинка поворачивается к континенту далеко на востоке, который они назвали Лаврентией, а потом приближает определенную область.

– Крупнее, – командует Эрнст.

Я замечаю это даже раньше, чем они.

– Смотрите! – говорит Велма. – Радужный бамбук!

Я единственный выживший. Быть такого не может!

Эрнст увеличивает разрешение. Да: арки ветвей, как у меня, цветные стволы.

– Ого! Его много, – говорит он.

Я не знаю, что думать... только чувствую. Еще бамбук. Еще я. Я не один. Если это так.

Он вызывает картинки с предыдущих съемок этой области под разными углами. Эта сделана практически прямо над той областью. Другая – под углом, на рассвете. Он требует высокого разрешения краев того, что походит на бамбуковую рощу. Да, стволы с радужными полосами, крупные и совсем маленькие, где еще не определить отдельные цвета, но явно бамбуки. Целые леса бамбука.

Цивилизация. Моя цивилизация. Мой народ. Там, на том континенте.

Эти люди умеют летать. Они должны отправиться в Лаврентию. Я должен встретиться с ними – с этим народом, с этим бамбуком. Я не один.

Есть еще такие, как я. Я никогда не был один.

Здесь, в долине, порывы ветра треплют мои ветви. Под ними работают мои животные-служители. Они мои друзья, мои партнеры, мои любимые, мы с ними равны – но они никогда не были такими, как я. Все мои семена самоопыляются. Все мои мысли, если не считать некоторых корней, которым сотни лет, были только моими. Все мои достижения делались в одиночестве. До этого момента.

Я был одинок все свою жизнь. Я это сознавал, я от этого страдал – и теперь моя жизнь изменилась.

И осталась прежней. У меня здесь город, которым я помогаю руководить, конфликты, которые я разрешаю. И праздник, которым я буду наслаждаться этим вечером. Мне есть что отмечать – и мне надо кое-что для этого предусмотреть.

Запахом я приглашаю царицу Грозу в оранжерею, и когда она входит, я улавливаю облачко грусти и неуверенности. Стекловары порой пахнут непреднамеренно, как человеки меняют свое выражение лица, и редко стоит спрашивать, из-за чего они печалятся. Вместо этого я говорю:

– Матушка, ты сделаешь кое-что для меня, чтобы сжечь на празднике?

– Что угодно.

– Я думаю, наверное, маленькую деревянную коробочку, а внутри – ничего.

Я сделал такой выбор, потому что теперь у меня есть нечто, а не ничего и я делаю выбор в пользу перемен – знакомства с этим новым способом существования. Как столяр, она может сделать это без труда.

– Это просто. Возможно, я не говорю, что это от тебя, когда бросаю в огонь? Земляне считают, что тебя не существует, но они не уверены.

– Земляне не знают, что обо мне подумать. Они решили, что я, возможно, бог, которому вы тайно поклоняетесь.

Она сладко смеется.

– Ты права, – соглашаюсь я, – возможно, об этом не стоит объявлять. Но ты можешь сказать остальным потихоньку, если хочешь.

Она обожает сплетни. Таким секретом ей будет приятно поделиться.

– Ты раньше никогда не участвовал в костре.

– Редко. Я узнал нечто такое, что сделало меня очень счастливым.

– Если ты счастлив, я счастлива.

– Тепла и пищи.

– Воды и солнца. Пойду сделаю ее для тебя.

Уходя, она пахнет радостнее. Надеюсь, я немного помог ей в обмен на ее услугу.

Я продолжаю наблюдения со старыми и новыми органами чувств. Для праздника готовят еду, включая традиционное блюдо путешествующих: печеные трилобиты, и дикий лук, и мои сушеные плоды... но только плоды будут съедены с удовольствием. Повара суетятся, готовя дополнительные, более вкусные блюда в больших количествах. Этой весной особенно хорошо уродился латук.

Лесорубы готовят кострище на поле, которому зола послужит удобрением. Они хотят, чтобы костер горел быстро и впечатляюще, и в некоторые фигурки вкладывают водородные семена, чтобы они взрывались. Место праздника в этом году вызвало небольшой спор, потому что оно находится в удалении от города, но зато тут больше пространства для выступлений.

Танцоры проводят последние репетиции. На отдыхающем поле у городской стены дети и фиппокоты повторяют сложные смены партнеров, требующие одновременных прыжков. Зрителям должно понравиться. Мои ближайшие стволы получают удовольствие от зрелища и вибраций.

В городе ходульщики готовятся участвовать в праздновании. Поначалу ходули позволяли мирянам изображать более высоких и тонких колонистов Первого поколения. А сейчас земляне вернулись – они на полторы головы выше мирян, и Зайвон, один из антропологов-землян, присоединился к ходульщикам и выясняет переданные по наследству сведения о Родителях. Велма, закончившая анализ снимков планеты, записывает их ответы.

– Ну, – говорит Джеральдина, – они были высокие и хрупкие. Болезненные. Они все умерли еще в старом поселке, не справились с дорогой сюда, хоть и хотели идти.

История содержит не совсем такую версию. Оставшиеся престарелые люди Первого поколения отказались идти, потому что боялись меня. Однако Джеральдина не особо ученая, а мне ни к чему исправлять многие распространенные заблуждения.

– А что ты знаешь о Земле? – спрашивает Зайвон.

Он стоит лицом к лицу с ней, пошатывающейся на ходулях.

Джеральдина хмурится. Она делает несколько шагов, восстанавливая равновесие.

– Говорят, там трудно жилось. – Она поворачивается, чуть не падая при этом. – О, и там были миллионы и миллионы людей.

Лицо у Зайвона остается заинтересованным, но он передает Велме: «Скорее миллиарды».

Мимо проходит Мерло – он направляется к кухне.

Велма соединяется с ним: «Эй, проанализируй вот это». Она показывает ему бамбуковый лес с Лаврентии, а потом снова переключается на запись тренировки ходульщиков.

Мерло получает картинку – и застывает на месте. Кажется, что он долго смотрит в пустое пространство. А потом его губы медленно растягиваются в ухмылке. Осматриваясь, он видит один из моих стволов. Он готов уже заговорить со мной, но останавливается. Он не хочет начинать разговор при людях, а я вспоминаю, что он не знает, как начать разговор со мной по радио.

Я знаю, что он хочет мне сказать, но как мне реагировать? Как будет лучше для меня?

«Мерло, – передаю я, – ты хочешь со мной говорить?»

Он от удивления вздрагивает и передает: «Откуда ты узнал?»

«У меня глаза на каждом стволе и мозг в каждом корне. Прямо сейчас я говорю еще с одной личностью и тремя растениями. Я мыслю. Распределенный разум не всегда распределяется равномерно. Но я также здесь и сейчас, с тобой».

«Ты можешь видеть эти снимки?»

Он пересылает их мне, извиняется перед Велмой и отходит на несколько шагов в сторону. Земляне привыкли, что кто-то может сделать паузу в общении с ними ради разговора по радио.

«Да, – отвечаю я, – я могу их видеть, но я не опознаю эту рощу. Где она?»

«На другом континенте».

Я делаю паузу, словно размышляю.

«Не понимаю».

«Здесь. – Он показывает мне вид на Мир как шар, где один участок обведен красным. – Мы здесь, в этой горной долине у моря. А снимок – отсюда, с места, которое мы называем Лаврентией».

Еще один красный круг на широком и плоском полуострове на другом куске суши, удаленном.

«Я не там, – отвечаю я. – Я только здесь. Я только один».

«Нет, смотри, – возражает он с радостно-возбужденным видом. Он двигает картинку так, чтобы стала видна характерная листва. – Там масса радужного бамбука. Крупное сообщество».

Велма нас прерывает. Ходульщики закончили тренировку.

– Ну, что скажешь? Находка, правда? Еще больше красивого бамбука!

Мерло моргает.

– Да. Поразительно. Местным это будет очень важно.

– Надеюсь, им понравится, – говорит она. – Мне пора. Большой праздник вечером. Надо распланировать документалистику.

– Спасибо, – говорит Мерло.

«Я хочу встретиться с этими деревьями, – передаю я. – Хочу все про них узнать. Ты меня можешь понять».

«Конечно. Это ведь твой вид. – Он смотрит на мой ствол, потом – на листья. – Постой, ты сказал «встретиться». Как ты это себе представляешь?»

«Отправлю своих животных-партнеров. Отправлю тебя».

«Я хотел бы отправиться! – Он направляется в лабораторию. – Но сначала надо как можно больше узнать об этой экспедиции. Запланировать исследования. На это нужно время».

«Я живу века. Могу ждать, хоть мне и очень не терпится. А ты не забудь пообедать. Еда способствует эффективности мышления».

«О! – Он улыбается, снова поворачивая к кухне. – Ага. Обед. Спасибо».

По-моему, я хорошо справился, но мне надо сказать еще одну вещь. Женщина, которая возглавляет философский клуб, попросила меня распространить некую информацию.

«Мне нужно еще кое о чем тебя попросить на этот вечер, Мерло. Это сложно объяснить. Традиционно для человеков праздник может служить прелюдией любовных эпизодов. – Я формулирую это таким образом, потому что земляне, возможно, не так прямолинейны, как миряне, особенно в отношении актов воспроизводства. – Человекам здесь нужен обновленный генетический материал. Если возникнет такая возможность, я прошу тебя помочь Миру».

Лицо и тело Мерло напрягаются. Он демонстрирует культурные различия, как любят говорить антропологи.

«Это научно обосновано, – говорит он, глядя себе под ноги. – Я... да».

Он уходит: на его лице написана неуверенность. Я дал ему много тем для размышлений.

В другой части города Ом пришел поговорить с Поллуксом. Они редко общаются разумно, и Ом получает психоневрологическую поддержку от самой сети. Поллукс, который ее не получает, смотрит на него с выражением страха, но этот страх не такой сильный, как тот, что он обычно выказывает в обществе мирян. Ом встает напротив него в позе устрашения: руки уперты в бока, чтобы казаться крупнее, и чересчур близко, чтобы вторгнуться в личное пространство Поллукса и помешать ему встать и добиться равного статуса. К этому добавляются агрессивное выражение лица и угол, под которым он держит голову. Поллукс вжимается в спинку скамьи.

– Ты получил сообщение с Земли, – говорит Ом.

– Ничего интересного.

– Поделись.

– Музыка. И климат... опять изменился климат.

Ом чуть наклоняется вперед:

– Правительство.

– Правительство.

Поллукс отводит взгляд и ничего не делает: не двигается, ничего не пересылает.

– Значит, плохие новости.

– Марс. Война... война с Марсом закончилась.

Ом улыбается:

– Кто победил?

– Не знаю. Нужно еще раз посмотреть сообщение.

Он смотрит на край скамьи.

– Мы можем сделать это вместе. Так ведь?

– Для правительственных новостей нужен допуск.

– Но если правительство сменилось, ты потерял свой допуск, и все права переходят ко мне, как к председателю. Показывай.

Ом садится на ту же скамью – чуть ближе, чем следует.

Поллукс снова отводит взгляд.

Ом смотрит так, словно что-то читает.

– Нам нужно возвращаться, – говорит Поллукс.

Ом еще какое-то время читает, а потом отвечает:

– Нет.

– Но правительство сменилось! Нашу задачу отменили.

– Это происходит в ста световых годах отсюда и уже не имеет значения, не считая того, что теперь ты никто. Ты потерял свой чин, и я главный.

– Я по-прежнему представляю правительство. Каким бы оно ни было.

– Правительство – это группа людей, осуществляющих насилие над остальными. Это Толстой сказал. Лев Толстой. Слышал о таком? Девятнадцатый век. Правительство заставляло меня делать и говорить отвратительные вещи в обмен на поддельную свободу. Хватит. Больше никакого насилия. Это – тоже Толстой.

– Нам надо вернуться. Наша миссия завершена. У нас приказ. Ты его видел.

– Мы вернемся тогда, когда я решу. – Ом встает. – А ты. От тебя мало пользы. Но, может, ты для чего-нибудь пригодишься.

Поллукс щурится на него:

– Я – вышестоящий правительственный наблюдатель.

– Твой ранг – помощник антрополога. Это ставит тебя выше техников-регистраторов, но ниже пилотов.

Он направляется к выходу, на секунду замирает.

По радиосвязи мне слышно, как Поллукс поспешно отдает приказы центральной системе. Ом дает контрприказы – и сообщение открывается всем.

– Ты больше не сможешь мне помешать, – объявляет Ом, – так что не трудись и пытаться.

Я наблюдаю еще один эпизод, когда действие происходит в информационном пространстве. Я не знаю точно, как именно там принимаются решения, как выполняются действия, но Ом одерживает победу. Как бы то ни было, я не знаю, как другие участники экспедиции будут реагировать на сообщение.

Ом удаляется. Поллукс уходит в свой дом. Надо будет наблюдать за ними обоими. А вот Велма замечает сообщение, читает его и оповещает всех членов сразу: «Марс победил! Смотрите».

Весь остаток дня они только об этом и говорят – вдобавок, конечно, к празднику. Некоторые выражают радость – но делятся ею не со всеми. Немногие выражают сожаление. Мерло в восторге, но скрывает это от Му-Ри. Однако вскоре все их внимание захватывает праздник.

И мое тоже. Нам, растениям, еще предстоит Весенний праздник. Мы ждем более теплой погоды: хотя некоторые растения и подчиняются углу падающего солнечного света, большинство, включая подземную экологию, реагируют на теплую влагу, которая еще не пришла. Лес и поля в основном молчат. Примерно через два часа солнце зайдет.

Сегодня я буду внимательно следить за границей с Коралловыми равнинами, а также присутствовать на празднике в качестве участвующего наблюдателя. Я вижу, как царица Гроза показывает мою коробочку другим царицам и с наветренной стороны ощущаю запах любопытства. Малышка Трещотка хватает коробочку, трясет ее – и, похоже, удивляется, что она не издает шума. Гомон голосов уже такой громкий, что я со своего местоположения – в стороне, у плодового сада, – не могу разобрать даже голоса цариц.

Площадка переполнена. Широкие каменно-кирпичные стены сбоку от нее будут уставлены праздничными блюдами, а традиционная еда ждет у начала площадки.

Несколько землян стоят вместе рядом с одним из проходов и транслируют свой спор, так что я слушаю:

«Это было сто лет назад. Если точнее – сто шестнадцать лет и почти три месяца».

«А если мы улетим прямо сейчас, то попадем туда еще век спустя. Может произойти все что угодно».

«Но что-то уже случилось. Так что можно просто получать удовольствие».

«А зачем вообще возвращаться?» – спрашивает Велма.

«Что? Объяснись! – требует Му-Ри Фа. – Что ты имеешь в виду, ставя под вопрос наше возвращение на Землю?»

Эти слова снабжены пометкой, требующей всеобщего внимания. Он хочет включить в разговор всех членов экспедиции.

«Мы на месте, здесь безопасно, мы выжили, – говорит она. – И здесь к женщинам относятся как к равным. То есть я хочу сказать: что мы увидим, вернувшись? Все может быть даже хуже, чем когда мы улетали».

«Ты же знаешь, на что соглашалась», – говорит Фа.

«Я знаю, на что мы втайне соглашались – на побег. И мы сбежали. Зачем возвращаться?»

Чуть в стороне Карола разговаривает с одним из антропологов. Они оба замолкают и слушают Велму и Му-Ри.

– Слышала? – изумляется антрополог. – Велма не хочет возвращаться!

После затянувшейся паузы Карола отзывается:

– А ты хочешь?

– Ну... мне надо узнать побольше. Сначала сообщений не было, а потом – вот это.

– Я была уверена, что Марс проиграет. И вообще, для возвращения Велма нам не нужна.

– Без нее у нас появится больше места для образцов. Может, кого-то из туземцев.

Я высматриваю Мерло. Он землянин, а значит, достаточно высокий, чтобы его легко было найти, но его радио отключено. Он стоит в толпе и разговаривает с молодой мирянкой по имени Палома. Он выглядит очень серьезным, а она улыбается. Она делает шаг к нему и прикасается к его плечу. Он остается серьезным. Она говорит что-то, отчаянно жестикулируя. Он чуть улыбается. Я надеюсь, что они говорят о размножении.

Я вижу Ома: он за площадью, с ходульщиками, записывает свои мысли для последующей публикации на Земле.

«Земля и ее обитатели исчезли из воспоминаний Мира, став туманными образами, воплощением высокого роста, болезненности и неудачи, поскольку сами основатели колонии считали Землю погубленной планетой, а ее население – обреченным: они сбежали от чрезмерно большого разлагающегося общества. А основатели, в свою очередь, стали для своих детей воплощением того, от чего сами пытались сбежать. В празднике Весны эта идея Земли возвращается: так называемые Родители первыми вкусят трапезу, символизирующую поиски, что само по себе иронично, так как хотя в итоге собственные дети отвергли их, именно их первооткрывательская деятельность привела к ныне процветающему городу. Однако слово «родитель» – это оскорбление, а те, кто играют их роли, одеты в парики и лохмотья, а их лица раскрашены, чтобы выглядеть бледными и осунувшимися от голода».

Я удивлен. Он понял историю более или менее правильно. Однако, похоже, он не замечает конфликта, который только что возник между членами его экспедиции. Возможно, он отключил эту часть трансляции, что безответственно, поскольку ему все равно придется в этом поучаствовать.

Поллукс бросается к Велме.

– Это предательство! – заявляет он и отправляет это сообщение всем.

– Ты больше не опасен, – отвечает она.

– Я по-прежнему имею право выносить судебные решения!

– Это так, – подтверждает Му-Ри Фа.

– А я имею право уволиться. Или Хаус меня пристрелит?

Ом говорит:

– А почему ты решила, что туземцы тебя примут?

Я ошибся. Он слушал.

Он добавляет:

– Посмотри на ходульщиков. Они изображают первых поселенцев, землян. Таких, как мы.

Велма смотрит поверх голов на начинающееся представление. Имитаторы Родителей входят на площадь под презрительные крики.

Ом снова сосредоточивается на своей публикации и записях:

«Они, как клоуны, реагируют на презрение, напрашиваясь на его усиление: шатаются, выкрикивают ответные оскорбления в ритуализованном гневе. Один гонится за группой дразнящих мальчишек, а когда дети легко его опережают, бросает им вслед угрозы. Еще один Родитель окружен кривляющимися танцорами. Даже Божья коровка, обычно выказывающая доброжелательность и участие, присоединяется к действу, организуя сатирическую песенку: «Дети не говорят! Дети не голосуют». Наконец часть подростков начинают дразнить Родителей: «Смотрите, еда! Много еды. Можете поесть. Вы голодные. У нас есть еда». Они указывают на пищу путешественников в начале площадки. Вскоре Родители ковыляют туда, демонстрируя преувеличенный энтузиазм при виде того, что они могли считать деликатесами и что в глазах современных мирян выглядит хуже, чем второсортное».

– Как видишь, – говорит ей Ом, – туземцы могут не захотеть, чтобы ты осталась.

– Они всегда хорошо ко мне относились, – возражает Велма. – Поллукс никому не нравится. Я это видела. Но с остальными все иначе. Мы – разные личности, и они это понимают.

– Тот спектакль – это история, – подхватывает один из антропологов. – Настоящее действительно другое.

Зайвон качает головой:

– Все здесь входят в некую группу, поколение, семью, рабочую команду, во что-то. А у нас своя группа. Больших, неуклюжих, тупых. Миряне постоянно пытаются мне помочь что-то делать, словно я инвалид.

– Женщины нас обожают, – заявляет Эрнст.

Велма прожигает его взглядом.

– Сближение запрещено! – напоминает Ом.

Эрнст хохочет.

– А еще вся эта история со Стивлендом...

– Ну да. Они все время врут.

– Я хотел пойти с фермерами, – говорит кто-то еще, – а мне сказали, что это будет слишком тяжело. Ага, они считают, что мы слабее их.

– Артуру, охотнику, мы вроде как сильно надоели, – признает Велма, – но это всего один человек.

– По-моему, все стекловары нас ненавидят.

– Ну, – вставляет Му-Ри Чоль, – они со мной вообще не желают разговаривать, так что я не знаю.

Ом слушает, как они продолжают это обсуждать. Потом начинает писать:

«Несколько членов нашей группы, высокие и долговязые, как Родители, наблюдают за происходящим и спрашивают друг у друга, воспринимают ли их таким же образом. Один антрополог говорит – нет, ритуал отражает исторические события, но тут некоторые участники экспедиции начинают вспоминать мелкие накопившиеся обиды, показывающие, что враждебность Мира в отношении Земли не уменьшилась. Земля остыла как воспоминание, но мы его снова разожгли».

По мере обсуждения вопроса о том, остаться ли землянам на Мире, они переходят на личности. Хотя многие относятся к Поллуксу как к представителю того, что они ненавидят, кто-то считает Велму тупой. Ее даже обзывают тюльпаном: они кое-что выучили за время своего пребывания – новое слово. Она отвечает в том же ключе.

Мне не нравится то, как развивается эта ситуация. Божья коровка уже заметила, что земляне ссорятся, и отдает приказ, который шепотом передают от одного к другому: «Разделите землян». Мирянские наставники, прикрепленные к каждому, подходят, чтобы увести своих подопечных для участия в празднике – точно так же, как изолировали их сразу после прибытия на планету. Однако эта проблема станет только острее, а наставники, несомненно, предпочли бы веселиться, а не работать, так что недовольство может распространиться и среди мирян. Мне необходимо поделиться своими наблюдениями с Божьей коровкой.

Еда – отличная еда, настоящее пиршество – съедена, а потом все отвлекаются на песни и танцы. На небе начинают появляться первые краски розового заката.

Я также патрулирую границу с Коралловыми равнинами. Мне поступают два сообщения о кострах, которые оказываются просто отражением заката на неподвижной воде. А в остальном мы, растения и деревья, общаемся как можем: остальные не обладают таким мощным интеллектом, как мой. Однако наши корешки соприкасаются, ионы кальция перемещаются, и каждая волна ионов с их энзимами и химическими проводящими путями создает значение.

«Весна», – говорит конскохвостое дерево.

«Нет дождя», – сетует поселение папоротников.

«Вода течет глубоко», – откликается отдельно стоящая осина.

«Совы копают», – сообщает пальмовая роща.

«Я счастлив, – говорит юный кароб. – Меня здесь избрали мужчиной».

«Поздравляю, – отвечаю я. – Ты далеко разовьешься».

«Я – доминант. Увидишь какой».

«По моим наблюдениям, возможно сильное доминирование».

Это дерево пока еще слишком юное, чтобы быть таким же полезным и раздражающим, как главный представитель каробов долины, и все же я рад, что большое разумное дерево будет расти в такой близости от равнин. Он обязательно окажется полезен.

В городе дети человеков и стекловаров вместе с фиппокотами показывают сложный танец. Дети повзрослее строятся, танцуя в сложной сетке, перемежающейся котами. Малыши выходят с котами помоложе, пытаясь подражать более взрослым так, чтобы получалось смешно, – и им это удается. Трещотка пытается танцевать на двух ногах, и дети-человеки держатся за ее передние копытца. Это очаровательно. Наконец старшие дети упрощают движения, малыши приглашают взрослых потанцевать с ними, а старшие берут факелы, зажигают их и, закручивая цепочку, ведут всех под песни к сложенному на поле костру: танец пламени.

Словами невозможно передать красоту и зрелищность происходящего – и, если уж на то пошло, с одного места всего не увидеть. Я могу наблюдать разными стволами, а земляне также обмениваются своими картинками и дивятся. На какое-то время они забывают о ссоре.

Когда все приходят к костру, перед землянами встает проблема избавления от одежды, что делают все миряне – и человеки, и стекловары.

– Здесь слишком холодно.

– Они снова будут видеть в нас чужаков.

– Мне все равно нечего сжигать. Я здесь, чтобы наблюдать, а не чтобы дичать.

– Такая красивая церемония! Хочу поучаствовать.

Мерло молча снимает одежду – быстро, может, нервно. Он достает из кармана свою связку прутьев, приготовленную для костра. Из двадцати землян только шестеро разделись: Мерло, Карола, Велма, Хаус, врач и Ом.

Миряне продолжают петь, некоторые из них сравнивают вещи, предназначенные для сжигания. Они по очереди выходят вперед в танце, чтобы положить или бросить к дровам свои обещания перемен. Царица Гроза в их числе: она бросает два небольших предмета, а потом помогает Трещотке что-то бросить. Танцевавшие дети подходят ближе и суют факелы в основание костра. Лесорубы оттесняют людей: дерево воспламеняется.

Я боюсь огня, но наблюдаю завороженно – и с безопасного расстояния. Огонь усиливается и поджигает водородные семена, которые вспыхивают с громким хлопком. Моя коробочка тоже горит где-то там – мое обещание познакомиться с тем другим бамбуком. Несмотря на то что я сказал Мерло, мне хотелось бы отправиться как можно скорее, но я предвижу сложности. Во-первых, некоторые земляне, как и Поллукс, стремятся улететь с Мира как можно скорее. Я должен оттянуть этот момент. Во-вторых, хоть Мерло и искренне желает туда попасть, возможно, не всем землянам этого захочется: путь долгий и полон неопределенностей. Они бы отправились туда, если бы понимали – как понимает Мерло, – что посетят еще один разумный инопланетный вид, который мог бы заинтересовать их не меньше, чем стекловары. Тем не менее я не хочу, чтобы обо мне узнали. Я не вижу в этом никаких плюсов для меня или моего народа.

В городе я смотрю на костер и размышляю о переменах. На краю леса я ищу возгорания и размышляю об экологической устойчивости. Юный кароб похвально желает, чтобы я поделился своими знаниями истории, так что я описываю природу Коралловых равнин и следствия недавнего землетрясения, которое там произошло.

– Нет деревьев на равнинах? – переспрашивает он.

– Только кустарники – и очень другие.

– Нам надо их заселить!

Он уже агрессивен.

– Их трудно будет заселить. У меня не получилось.

Еще одна моя роща получает сообщение – сразу от растений нескольких видов: «Огонь!» Я передаю новость и концентрирую свое внимание. Еще одна ложная тревога? С вершины одного из стволов я вижу яркий свет на краю леса. Неожиданно для меня он собран не над водой, а в дальней части, на Коралловых равнинах.

Огонь небольшой, размером с человека: он медленно растет на бревнах, плавающих в воде... но влажная древесина не горит! Возможно, этот огонь будет опасен только для равнин – или это вообще болотный газ...

Те лесные растения, которым он виден, вопят от ужаса – и страх распространяется и на те, которые слишком низкие или растут слишком далеко, чтобы видеть пламя. В попытке их успокоить я сообщаю, что огонь горит на дальней стороне болота, но для некоторых из них эта мысль слишком абстрактна. Они понимают «огонь» – химическое слово, почти идентичное «опасности». Они поняли бы «безопасность», но это может оказаться ложью...

Следует ли мне вызвать помощь? Собрать команду будет сложно. На Весеннем празднике костер разгорелся почти до максимума, пламя ревет, словно стая фиппольвов. В верхней части языки вихрятся и сыплют искрами. Я отмечаю, что лесорубы приготовили поблизости ведра с водой и следят за тем, куда попадают искры. Даже на таком расстоянии я ощущаю жар.

Пение и танцы возобновились. Мерло по-прежнему стоит у костра с одной из мирянок, а большинство землян остановились в отдалении, наблюдая и пересылая друг другу сообщения. Вдруг приветственные крики привлекают всеобщее внимание. Артур говорит с Вайей. Я не слышу слов, но вижу, как он указывает на свой пенис – полагаю, он эрегирован. Она отвечает объятиями и поцелуями.

Полагаю, это станет началом семьи. Земляне обмениваются скандализированными замечаниями, но я мог бы сказать им, что это отнюдь не первая любовь, консуммированная в ночь Весеннего празднества. Миряне к этому привыкли. Весна – это время цветов и оплодотворения, хотя цветы и лишены тех эмоциональных сложностей, которые человекам приходится испытывать из-за любви. Артура и Вайю окружили танцующие, усиливая их радость.

И тут у города внезапный и резкий порыв ветра проносится по полям – фён, прилетевший с гор. Костер вспыхивает ярче и жарче, треща новой энергией, а лесорубы суетятся, чтобы обеспечить безопасность и бдительность. Однако никто не удивляется. Такие ветры бывают время от времени, в зависимости от конкретных погодных условий.

Однако этот ветер пролетит по всей долине до самого края леса. Я еще никогда не наблюдал за его воздействием на границу с равнинами. Пламя много о чем мне скажет, но пока я не знаю, что именно смогу выяснить. Я жду.

Мои рощи между этим полем и городом по очереди сообщают о появлении ветра, однако скорость передачи почти не превышает скорость самого ветра.

На краю леса вершины деревьев шелестят и гнутся под ветром. Звук приближается. Под яростным ветром мои собственные ветки качаются: сначала только верхние, потом – все, вплоть до самых нижних. Огонь внезапно становится ярче. Птицы лают и бросаются прочь, а растения снова орут.

Я стараюсь наблюдать как можно спокойнее. Огонь ревет и искрит, словно миниатюрная версия праздничного костра, и загибается – от леса к равнинам. Он ползет по земле, сжигая все, что ему попадается. Он вспыхивает с хлопком – возможно, подпитавшись газом или сухим кустом. Еще вспышка и хлопок – а потом он вроде бы перестает расти. Я обнадежен. Да, спустя минуту он явно начинает умирать. Еще минута – и он исчезает.

«Безопасность!» – объявляю я.

«Хорошо. Хорошо. Хорошо».

«Что случилось?» – спрашивает юный кароб.

Каробы не видят.

«Огонь потух. Его задуло на равнину, но он не нашел достаточно топлива и умер».

«Равнины не горят?»

«Не знаю. Я не вполне понял, что случилось. Я в темноте плохо вижу. Посмотрю на солнце и, возможно, отправлю животное-служителя для более детального осмотра. Огонь погас. Могу тебя заверить».

Но если огонь возникнет снова, если то, что его породило на Коралловых равнинах, стало чем-то новым, то он может гореть с большей опасностью и уроном. Я и правда не знаю, что случилось.

Я благодарю кароба за помощь в наблюдении. Он обещает его продолжить – сам и через женские деревья, которыми он теперь повелевает, и через всех соседей, которых сможет принудить себе служить. Он просит подробнее рассказать о моих животных-служителях. Я ввожу его в историю и описываю их возможности, и он впечатлен моей способностью управлять такими могущественными существами.

В городе костер догорает, большинство людей разошлись по домам. Весна – это наилучшее время, чтобы расти и становиться сильнее, и мы все обещали измениться. Мое изменение коснется не только меня самого.

* * *

Это утро начинается для меня чуть раньше, потому что планета наклонена и весной дни становятся длиннее. Лист за листом свет заполняет энергией, которая течет от верхушки к корням: чуть более длинный день дает чуть больше энергии по сравнению со вчерашним – и ее более чем достаточно для дня сегодняшнего, пусть даже он обязательно окажется полным событий. Однако для большинства животных, проживающих в городе, которые поздно легли и, возможно, к тому же выпили трюфеля, восход наступает слишком рано. Люди с обеих планет и стекловары – и даже фиппокоты – покидают свои дома уже при дневном свете, широко зевая при этом.

Мерло просыпается в доме своей мирянки, Паломы, и завтракает с ней. Потом, по пути в лабораторию, он подходит к одному из стволов.

– Поговори со мной.

«Тепла и пищи. Чего ты хочешь?»

Он садится на скамью, глядя в пространство.

«Я считаю, что тебе следует присутствовать в сети. Я могу подключить тебя в качестве устройства, и ты станешь ее участником, а не наблюдателем. Ты станешь объектом, как и я (с технической точки зрения мы все – объекты), а это даст тебе кое-какие преимущества. Ты сможешь взаимодействовать более естественным образом. А я мог бы связываться с тобой напрямую».

«Я слышал, как Абак говорит с людьми».

«Вот именно».

«А не будет ничего странного в том, что Абак разговаривает с каким-то устройством?»

«У многих механизмов интерфейсы человекоподобные... даже у некоторых животных на Земле, если на то пошло. У китов. Это все изменило. В общем, я это сделаю, когда приду в лабораторию. Тебе понравится. – Он встает, чтобы идти. – Я пытался придумать, как убедить Ома отправить экспедицию в Лаврентию. Вылазка на равнины прошла проблемно».

«У меня есть насчет этого мысль. Я внимательно просмотрел картинки и нашел там почти идеальные круги из бамбука».

«А ты так можешь? Вырасти кругами?»

«Не вижу пользы от такого роста, но это сделать легко. Несомненно, это не функциональность, а эстетика, что предполагает социальное взаимодействие. Но это не все. Я вижу небольшие постоянные огни – предположительно костры, – а это говорит о том, что там, похоже, живут разумные существа. Возможно, они взаимодействуют с бамбуком. Возможно, это они делают круги».

Я не стал упоминать о том, что орлы пользуются огнем, а бамбук с ними не взаимодействует и что круги могут оказаться искусством, а не взаимодействием. Однако нет сомнений в том, что там имеется какое-то пользующееся огнем животное и цивилизация бамбука.

Мерло улыбается какому-то стволу:

«Я поговорю с Омом. Он точно захочет туда отправиться».

Он заходит в лабораторию и составляет доклад о кострах. Одновременно мы находим в сети контакт с чипом, который украла царица Гроза. Мерло создает параметры, по которым Абак будет меня опознавать. Внезапно на мой украденный чип приходит сообщение:

– Добро пожаловать. – Это произносит сильный мужской голос. – Я Абак. Ты – Белуха. Прошу свободно использовать мои функции для навигации в сети.

– Мерло, что значит «белуха»?

– Я выбрал это как твой сетевой идентификатор. Я сказал сети, что ты – микроскоп. Название обозначает кита... вид китов. Они много говорят.

С этим он поспешно уходит, на ходу отправляя Ому послание. Ом сейчас в полях изучает мирянскую культуру, но быстро и заинтересованно реагирует на то, чем с ним поделился Мерло.

С помощью собственного радио я также слушаю приватный обмен сообщениями между пилотом, оставшимся на борту корабля, вращающегося вокруг Мира, – одного из десяти людей, которые обслуживают корабль, – и Поллуксом. Оба хотят немедленно вернуться на Землю.

– Они не собираются улетать в ближайшее время, – возмущается Поллукс.

– У нас есть приказ.

– Они на каждом шагу находят какое-то новое чудо.

Он говорит так, словно чудеса следует презирать.

– А там действительно чудесно?

– Похоже на курорт в Японии, куда я как-то ездил. Воссоздание истории, так что там не было ни водопровода, ни электричества. Красиво, но сплошной примитив. Хорошо еще, что туземцы выполняют всю работу, иначе мы голодали бы.

– Не так уж все и плохо, раз никто не хочет смениться и подняться сюда. Ом сказал, что корабль может летать и сам. «Спускайтесь сюда», – сказал.

– Следовало бы. Спуститься, но захватить власть. Здесь все вышло из-под контроля. Вы нам нужны, иначе нам отсюда никогда не выбраться.

Они обговаривают детали. Десять членов экспедиции с корабля прибудут завтра, чтобы взять на себя командование. Не понимаю, как им это удастся: ведь количество членов экспедиции на поверхности намного больше. Я уверен, что Ому ничего не сообщат. Я мог бы это сделать – или это сделала бы Белуха, – но тогда я перестану быть тайной. Я мог бы сказать Мерло, но у него не будет логичных объяснений, откуда он сам об этом узнал.

Пока я раздумываю, Поллукс видит Хауса – солдата – и негромко сообщает ему, что члены команды с орбиты прибывают наводить порядок. Хаус отдает честь, но, когда отворачивается, выглядит нерадостно.

Вскоре он уже ищет бархатных червей вместе с Хосе и упоминает о том, что находящиеся на орбите люди прибывают, чтобы восстановить порядок.

– Что ты имеешь в виду под порядком?

– Им придется исполнять правильные приказы.

– Почему они не подчиняются Ому? Я считал, что он теперь главный.

Хаус наводит винтовку на ловушку для червей.

– Я готов.

Хосе длинным копьем поднимает ловушку и встряхивает. Там извивается червь. Хаус наводит луч света – и червь взрывается.

– Ом нравится не всем, – говорит он. – Но я предпочитаю Ома.

Он не транслирует свой разговор с Хосе другим землянам.

На полях лесорубы убирают остатки костра и разбрасывают золу, а Ом работает с ними, расспрашивая о практических знаниях, приобретенных за многие годы работы по превращению леса в дом, но при этом он обменивается сообщениями с Мерло. Когда Мерло приходит на поле, они разговаривают – и Ом не меньше Мерло воодушевлен перспективой новых исследований и открытий.

Карола находится в отдалении от них – учится языку летучих мышей у одного из охотников. Стая мышей, привлеченная их практикой, подлетает ближе, проверяя, не получится ли заработать еды.

Артур с Каузи переносят свое имущество в дом Вайи с массой шуток и смеха. Она в восторге от хищного котенка Каузи.

Хосе бродит по полям с Хаусом и, заметив Джеральдину, отводит ее в сторону для негромкого разговора. Она бежит через реку, чтобы рассказать Божьей коровке, а та отправляет Джеральдину и одного из помощников-стекловаров оповестить нескольких персон об экстренном совещании: Ома, Грозу, Хосе – если у него получится не слишком заметно уйти от Хауса, а если нет – то Артура.

Связь можно обеспечить и без сети. Мне становится спокойнее.

На полях помощник Божьей коровки издалека подает сигнал Хосе с помощью охотничьего языка жестов. Хосе в ответ сигналит: «Нет». Охотник, занимающийся с Каролой, это тоже видит и переводит для нее, а у нее, похоже, возникает вопрос. Они останавливают того стекловара и коротко переговаривают с ним, после чего он убегает обратно в город. Карола бежит следом за ним: на ее лице написан сильный страх. Я еще никогда не видел ее такой перепуганной.

Помощник бежит к Артуру, который идет, ворча про политику и совещания. Джеральдина находит Ома и объясняет ситуацию, почти паникуя. Они спешат в город – и Мерло идет с ними.

Божья коровка уже в Доме собраний. Все появляются там почти одновременно, кроме Каролы – та еще бежит по мосту.

После краткого сообщения Божьей коровки Ом разъясняет ситуацию, не скрывая политических аспектов Земли. Там было мерзкое правительство, о чем он прежде избегал говорить, «потому что вы и так были убеждены, что Земля – отвратительное место. По правде говоря, некоторые из нас... думаю, многие из нас... улетели не столько, чтобы найти вас, сколько чтобы сбежать оттуда».

Артур говорит первым:

– Какое оружие у них будет?

– Хаус сам по себе оружие, хотя некоторые из нас умеют пользоваться винтовками. Хотя, по-моему, все винтовки у него. И не хочу вас обидеть, но вы слабее.

– А зачем нам вообще вмешиваться? – спрашивает Джеральдина. – Это не наша проблема. Разбирайтесь между собой сами.

– Но нам столько нужно сделать! – возражает Мерло. – Наши сканы обнаружили другую цивилизацию за океаном, в Лаврентии. Нам надо это исследовать. Снимки обнаружили массу радужного бамбука и дым от костров. Вы это видели?

Все миряне изумленно смотрят на него.

Артур начинает было поворачиваться ко мне, но останавливается.

– Еще бамбук? И костры? То есть другие люди?

Миряне потрясенно молчат.

– Да, – наконец говорит Божья коровка. – Конечно. Это следует изучить.

– А они дадут вам это делать? Те, кто прилетает? – уточняет Джеральдина.

Ом отвечает:

– Нет. Их научные задачи не интересуют. Они просто хотят немедленно улететь домой.

– Но они тут еще не были, – продолжает Джеральдина. – Им понравится. Особенно сейчас, когда весна наконец взяла разгон.

– Ты сказал – борьба, – говорит Гроза. – Имеешь в виду кровопролитие? Оружие?

– Надеюсь, что нет.

Ом опускает взгляд и скрещивает руки на груди.

Карола передает сообщение Ому: «Я могу помочь. Я знаю, что они летят, чтобы передать командование Поллуксу. Я могу помочь в борьбе».

Он отвечает после короткой паузы: «Я на совещании. Что ты можешь сделать – кратко?»

«Могу обрывать сетевые связи и передавать ложную информацию».

У него распахиваются глаза: «Мы определенно поговорим».

Мне надо будет это услышать.

Говорит Артур:

– Меня земляне раздражают не меньше других. – Гроза говорит запахом: «Меньше, чем меня». Он кивает с невеселой улыбкой – или, может, не всех. Однако это наш шанс провести разведку, как и сказал Мерло, и, возможно, на этот раз мы попадем в более приятное место, чем Коралловые равнины.

– Мы не хотим нарушать вашу жизнь, – говорит Ом.

– Зайвон хочет, чтобы мы ненавидели человеков, – объявляет Гроза.

– Правда? – откликается Джеральдина. – Но вы же так не думаете?

– Когда именно они прилетят? – спрашивает Артур.

– Не знаю точно, – отвечает Ом. – Меня в это обсуждение не включили. Мерло?.. Тебя тоже? Гм-м... Сейчас свяжусь с кем-то еще.

Он запрашивает Каролу. Она запрашивает сеть, но ее вопрос исходит как бы не от нее: это не ее голос и не ее идентификация. Это и есть ее умение нарушить работу сети? Она получает ответ и пересылает его Ому.

Он объявляет:

– Они приземлятся после... так, сейчас переведу в местное время... завтра после солнечного полудня, намного позже. Ближе к вечеру.

Я отправляю предложение Мерло, и он говорит:

– А нельзя ли отправить экспедицию на другой континент завтра утром, до полудня?

Артур наклоняет голову, словно прислушиваясь к собственным мыслям. Божья коровка зажимает рот рукой. Ом медленно улыбается.

– Мы хотим туда отправиться, – говорит Мерло, – а они попытаются нам помешать. И потом – кто полетит? Нам нужен безопасник. Хаус должен отправиться с нами.

Артур хохочет:

– Понял! А я в команде? Я спас ему жизнь. Он мой должник. Думаю, я смогу обеспечить его участие.

Конечно, тут все не так просто: идею обсуждают и уточняют. Они смогут провести разведку – и одновременно минимизировать конфликт между землянами, по крайней мере на какое-то время, – отправив участников конфликта подальше. Божья коровка постарается повлиять на орбитальную команду.

– Но это потребует много... не знаю чего, – говорит Божья коровка.

– Мы строим-мы лодка, не узнав дерево, – заявляет Гроза, пыхнув: «Осторожность».

– Дерево по природе своей плавучее, – откликается Мерло.

Артур хлопает его по плечу:

– У нас получится отличная команда.

Мерло с улыбкой просит:

– Захвати Каузи.

Приготовить нужное многое, но, сами того не замечая, миряне соглашаются поддержать тех землян, которые хотят остаться. Кроме Джеральдины: та просто хочет оттянуть момент конфликта, но когда она узнает, что исследовательская группа будет использовать земные технологии, чтобы пересылать картинки и звуки в город в качестве отвлечения от прибытия орбитальщиков, то ей нравится возможность сопровождать команду из своего безопасного дома.

Все поспешно расходятся, получив каждый свои задания. Божья коровка идет в оранжерею.

– Стивленд, ты не одинок!

– Я узнал об этом вчера. Мне все еще трудно в это поверить, даже увидев доказательства.

– Семена. Им следует взять твои семена и посадить их!

Она хорошо меня понимает.

– Мерло это сделает.

– И привезти обратно другие семена! Артур с Каузи помогут.

– Вот это и есть перемены, которые я сжег вчера вечером. Для меня все изменилось.

Тем временем я наблюдаю за Омом. Он рассылает различные сообщения отдельным людям и группам. Он даже приглашает Поллукса присоединиться к исследовательской группе, пытаясь изобразить неведение. Поллукс не отвечает.

Карола дожидается Ома, и вскоре они заходят в укромный сад.

– Ты сказала, что можешь пересылать ложные сведения. Насколько ложные?

– Полностью ложные.

– Мы можем лгать не только словами, но и мыслями.

– Больше того. Я могу перехватить твой канал и заставить тебя считать, что ты видишь... э... результаты опыта, отличные от тех, что передала сеть. Я могу перехватить эти результаты и отправить нечто иное. Или заставить сеть сообщить тебе, что все Му-Ри у реки, когда они у себя в лаборатории.

Ом смотрит на нее – похоже, со страхом.

Я хочу знать больше!

– Это трудно и больно, и я почти никогда этого не делаю. И конечно, это незаконно. Но я это сделаю, чтобы тебе помочь – при одном условии. Я не вернусь на Землю. Я отказываюсь. Я помогу тебе, если ты дашь мне здесь остаться.

Лицо Ома становится дружелюбнее.

– Договорились. А как именно ты это сделаешь?

Она объясняет. Сеть, работающая на Земле, охватывает всю планету практически без разрывов. Экспедиция на Мир привезла автономную сеть меньшего размера, Абака, но она работает таким же образом. Метод Каролы заключается в том, чтобы перехватить и заменить сообщение, а для этого требуется вмешательство на частотах, которые отличны от тех, которые приданы ей как индивидууму. А еще для этого требуются ясные мысли, которые будут пересылаться. Возможно, для нее это сложно, но я думаю, что с моими ресурсами сделал бы такое легко. Я попробую.

Ом задает новые технические вопросы. Ей необходимо оказаться между передатчиком и принимающим индивидуумом. Физически она тратит массу энергии и сил вплоть до физической боли. Внимательный наблюдатель мог бы заметить ее действия, но никто не подозревает о подобном, так что ничего и не замечали. С момента высадки на Мир она почти не посылала ложных сведений, но делала это чаще на корабле перед высадкой, чтобы «обеспечить спокойствие». Ом благодарит ее за это. Могу себе представить, как сложно было бы многие дни жить среди этих конфликтных землян в замкнутом пространстве: словно слишком много крабов в одном дереве.

На поле у реки Му-Ри Чоль собирает образцы. Я слушаю его сообщения в сети для записи данных. Я нахожу его частоту. Я думаю о птицах-боксерах и отправляю звук так, будто они находятся рядом с ним. Он оборачивается и осматривается. Я снова отправляю звук лая – и землянин идет к кусту, где он якобы раздался. Конечно, там ничего нет, но я заставил его думать, будто там была птица.

У меня на это ушло не больше энергии, чем обычно, но я могу себе представить, насколько трудно это было бы для человека. И тут есть сложности. Точка передачи сети находится в мастерской у южного края города, чтобы использовать природную возвышенность. Моя точка передачи находится в оранжерее ближе к восточным воротам. Остается немалая часть территории, где я не смогу вмешаться, если не заполучу еще один передатчик.

Тем временем Ом спрашивает:

– Почему ты не хочешь возвращаться домой?

– Мне не хотелось бы об этом говорить.

Теперь испуганной выглядит уже она.

Он ненадолго задумывается, а потом кивает:

– Я не буду этого касаться.

Не связано ли это с Нанкси? Тогда у нее очень уважительная причина. Может, Ому и не любопытно, а вот мне – да.

Ом добавляет:

– Позаботься, чтобы завтра Хаус отправился в Лаврентию.

Мерло подошел к Хаусу, когда тот возвращался с охоты, сразу после моста.

– Завтра утром, – говорит Мерло, – мы отправляемся исследовать континент Лаврентия. Там есть разумная жизнь. Костры. Ты нам понадобишься как охранник.

– Э?

– Ну, ты же в курсе: те съемки.

Хаус явно не впечатлен. Он запрашивает об этом Поллукса. Я перехватываю связь и отвечаю голосом Поллукса: «Надо, чтобы они ничего не заподозрили, так что тебе придется лететь с ними. Мы дождемся твоего возвращения».

– Ты только представь себе эту вылазку! – говорит Мерло. – Только подумай, что мы можем узнать! Вспомни, сколько мы узнали на Коралловых равнинах. Ты нам нужен.

– Ага, будет весело.

– И вообще, – добавляет Мерло, – Артур и, думаю, Каузи участвуют.

– В этом случае, – говорит Хаус, – я должен быть там.

Они расходятся.

Команда регистраторов спорит о том, кто полетит, но дискуссия заканчивается, когда выясняется, что Эрнст и Велма хотят участвовать в вылазке. Нужны только двое, а у остальных желания лететь нет. Они начинают подготовку: она достаточно сложная, но у них имеется опыт, и, похоже, им нравится решать проблемы.

– Будет отличное шоу, – заявляет Эрнст.

Они находят Артура и Каузи с Хаусом и снабжают их переговорными устройствами. Новыми. Они вроде как забыли про старые.

После этого Артур относит Божьей коровке те устройства, которые они с Каузи украли в прошлый раз. Мы с ней и Хосе тренируемся в их использовании, проверяем настройки: в отличие от моего программного чипа они могут вести передачу на нескольких частотах, и нам нужно выбрать такую, которая не пересекалась бы с сетью.

Поллукс сообщает пилоту на орбите:

«Можно все устроить, пока Ом со своей командой будут на вылазке. Мы прежде всего отправим на борт как можно больше людей, а позже – остальных».

«А как насчет туземцев?»

«Они ничего об этом не знают. И они нас так и так не любят, так что будут рады от нас избавиться».

Солнце садится, и большинство отдыхают после рабочего дня. Я слежу за границей леса и равнин, высматривая пожары, и ищу в сети данные по пожарам и экологиям. На Земле поразительно много разных экологических регионов. Мне подошли бы многие. Теперь я более четко могу себе представить, как там окажусь – и еще сильнее хочу туда попасть... то есть отправить свои семена.

К счастью, пожаров не видно.

* * *

Вскоре после рассвета Мерло идет на борт с двумя большими мешками моих семян, спрятанных среди его багажа: было бы сложно объяснить необходимость меня посадить там, где уже имеется бамбук. Он запрашивает меня о том, какие у меня ПУ: сеть расшифровывает этот вопрос как «предпочтительные условия: почва, вода, воздух, температура, освещение».

«Спасибо, что взял меня с собой, – говорю я. – Полагаю, можно считать, что если другой бамбук растет в определенной местности, то и я могу расти там или в месте, сходном с нашей долиной. Не забудь посадить меня в удалении от уже имеющегося бамбука, чтобы избежать конкуренции за свет. Наши корни смогут нас соединять. Артур и Каузи помогут».

«Я постараюсь привезти оттуда как можно больше семян, и от разных личностей. Могу только догадываться, как это тебе важно».

«Твои действия показывают, что ты это хорошо понимаешь».

Ом размышляет об «экспедиции внутри экспедиции, результаты которой для местной жизни важнее, чем для нас самих: мы стали слугами своих открытий». Да, он стал животным-служителем, и меня эта вылазка волнует больше, чем его.

Все поднимаются на борт: здоровый пилот, помощник врача, двое Му-Ри, Зайвон, Эрнст, Велма, этно-инженер, Мерло, Ом и Хаус: в этот список вошло несколько самых активных сторонников Поллукса. К команде присоединяются Артур, Каузи и Снежка (одна из лучших наших фермеров). В конвертоплане тесно.

В городе остались Мосеги (он все еще в больнице, восстанавливается после грибкового заболевания), один из Му-Ри, двое антропологов, астрофизик, один из регистраторов, Поллукс – и, что опаснее всего, Карола. Заставит ли это Поллукса колебаться или подтолкнет к крайним мерам?

Пока команда движется к конвертоплану, Поллукс в городе идет к врачу.

– Нам надо улетать как можно скорее. Туземцы все равно нас терпеть не могут.

Врач неизменно старается успокаивать людей и минимизировать проблемы.

– Думаю, некоторых мы раздражаем, и инфлюэнцу нам еще не забыли, но для большинства мы служим развлечением.

– Мы уже знаем, что те, у кого знак капли, нас ненавидят. Так?

– Откуда мне знать?

Поллукс догадался почти правильно. Члены Поколения дождевой капли, Поколения 9, за немногими исключениями вроде Голубки, обычно старше, и из-за своего возраста диспропорционально представлены в руководстве, в том числе Хосе и Джеральдина. Они не доверяют землянам и не нуждаются в развлечениях. Поколение 10 с бритыми головами возмущены тем, что земляне не вносят никакого вклада в жизнь города: едят, но не производят, так что они договорились между собой приглашать землян в свои команды и заставлять работать. Черные шляпы, Поколение 11, больше склонны смеяться. Стекловары в целом не любят землян, хотя по разным причинам.

На данный момент недовольство мирян еще не достигло уровня серьезного конфликта, однако история учит, что конфликты могут стать результатом не только обдуманных действий, но и стечения обстоятельств. Я могу и должен повлиять на принимаемые решения.

Конвертоплан стартует. Техники наладили трансляцию в Доме собраний, куда набились миряне. По той или иной причине сегодня почти не будет полевых работ, несмотря на чудесную весеннюю погоду. Многие уже видели записи первой высадки землян и экспедиции на Коралловые равнины, а также съемки Лаврентии – и это только усилило их желание увидеть еще что-то.

Я могу их понять. Через сеть я получаю одновременно несколько картинок с конвертоплана. Из нашей широкой долины конвертоплан поднимается, позволяя видеть впечатляющие горы на востоке и западе, и пролетает над восточными, направляясь к океану. Вода простирается от горизонта до горизонта, сине-зеленая под лазурным небом, усеянным мелкими облаками. На воду падают лучи солнца и тени, его поверхность колышут волны. Вода – это жизнь, и это водное пространство, этот океан служит обещанием и источником бесконечной жизни. Его важность внушает мне смирение. Это – источник воды, которая позволяет мне жить. Познав океан, я пойму смысл жизни, а сеть содержит огромный массив океанской мудрости.

Однако с этим придется подождать. Абак объявляет, что орбитальный корабль отправил свой конвертоплан на землю раньше, чем ожидалось, и Божья коровка связывается со мной из оранжереи.

– Карола хочет войти в группу встречающих корабль. Разумно ли это? То есть можем ли мы ей доверять?

– Она хочет остаться здесь навсегда, так что, думаю, можем. И она сможет помочь нам в случае любых проблем общения между нами и командой с орбиты.

– Правда? Отлично! С точки зрения ДНК будет здорово, если она останется. Нам нужны новые люди. Как ты думаешь, а еще кто-то останется?

– Велма. И может, еще кто-то, хотя это будет зависеть от того, кто будет главой команды землян – Поллукс или Ом. Нам надо пересмотреть наши планы на момент их приземления. У них план есть. Они хотят прилететь, собрать здесь команду, посадить на борт и отправить на орбиту. Потом они возьмут остальных, когда те вернутся, и все улетят назад на Землю.

– О, так не получится. Все земляне сегодня заняты.

– Да. Я не думаю, что это осуществимо, но тем сильнее им будет хотеться воплотить этот план в жизнь. Некоторые команды бывают упрямыми.

Она невесело смеется:

– Тут нет ничего нового. Мы к этому не готовы.

– Но нам надо подготовить все, что сможем.

Конвертоплан с орбиты приземлится через два часа. Некоторым мирянам надоел бесконечный вид однообразно-прекрасного океана, и они отправились в мастерские или на поля. Я отслеживаю радиообмен между пилотом с орбиты и астрофизиком, который ассистирует при посадке, так что знаю, где конвертоплан находится, и получаю с него картинку – но более того: я слышу его приближение, как длительный гром. Люди на полях прерывают работу, чтобы посмотреть. Когда летательный аппарат становится виден, мыши разлетаются, а потом несколько особей осторожно приближаются к севшей машине, выискивая возможность доклада.

Конвертоплан – диск размером с два дома с вращающимся краем – создает ветер, чтобы опуститься на землю, садится на пустом поле у края леса, покрывая траву изморозью от своего ледяного выхлопа. Астрофизику пришлось ругаться с пилотом, убеждая не садиться на пшеничное поле, где он уничтожил бы посадки. Это разозлило бы мирян так, что было бы уже ничего не исправить.

Пилот, Дарий Резвани, спрыгивает на землю, спотыкается – и выжидающе смотрит на приближающуюся группу встречающих. Я из сети узнал его историю. Он обучался пилотировать внеорбитальные аппараты в бизнес-консорциуме регионального правительства. Это правительство было насильственно свергнуто новым правительством с иными экономическими приоритетами. Во время переворота он потерял многих членов своей семьи. Ему было непросто найти новую работу, и в конце концов он вызвался участвовать в этой экспедиции в поисках «места, где можно летать выше». Не уверен, что он честно изложил свою причину отправиться на Мир.

По полю к нему идут Поллукс, Карола, Хосе, Царап, астрофизик и еще один основной стекловар – отличный охотник, вооруженный утяжеленным копьем. Это оружие опаснее, чем может показаться, хоть он и изображает, будто высматривает бархатных червей. Карола внимательно слушает сеть и передает полученные новости всем, кто пожелает их узнавать.

«Мы можем доверять этим туземцам?» – приватно спрашивает Дарий у Поллукса. Дарий выше и смуглее Поллукса и держится прямее.

«Этим точно. Они не хотят вмешиваться. Им не нравятся помехи. Из-за этого уже идет ропот».

«Мы здесь не для того, чтобы мешать туземцам».

«Возможно, придется».

И вот они уже достаточно близко друг к другу, чтобы разговаривать.

Поллукс улыбается и приветственно протягивает руку.

– Добро пожаловать на Мир! – говорит он вслух.

– Да уж, пора бы. – Дарий снова спотыкается. – Гравитация. Еще не привык.

Еще один член команды спускается по лестнице, удаляется от нее так, словно вязнет в грязи, подходит к Дарию и что-то ему тихо говорит.

– Что? Вот идиоты! – Он поворачивается к Поллуксу. – Они не тренировались!

После сердитого разговора выясняется, что из десяти членов команды с орбиты только четверо способны хоть как-то ходить и Дарий входит в это число. У остальных та или иная степень мышечной атрофии из-за отсутствия физической нагрузки, хотя тренировки считались обязательными. Они решили, что их костюмов хватит для того, чтобы компенсировать притяжение планеты. Несмотря на то что присутствие стекловаров внушает Дарию отвращение, Карола с Царапом поднимаются на борт для оценки ситуации, после чего Царап бежит в город, чтобы организовать носилки. Реакция мирян колеблется от раздражения до презрения, а вот сочувствия они не демонстрируют. Большинство уже пришли к выводу, что если земляне и сообразительны (что спорно), то определенно ленивы.

Поллукс зол:

– Надо поддерживать дисциплину! Они сами не способны себя организовать. И что мы теперь будем делать?

– Мы быстро восстановимся.

По пути в город Дарию приходится часто останавливаться отдохнуть, но от помощи он отказывается. Хосе, Карола и основной помогают идти тем, кто способен двигаться самостоятельно, а остальных перемещают на веренице носилок.

Божья коровка и Джеральдина приготовили встречу с едой и напитками для ходячих землян в том доме, которым пользуются антропологи. Дарий входит и садится, совершенно вымотанный. Хотя ему известно, что Божья коровка – лидер, он обращается с ней и Джеральдиной как с прислугой, приказывая принести ему еду и чашку чая и разговаривая только с землянами.

«Она здесь главная, – передает ему Карола. – С ней надо обращаться уважительнее».

– Она даже не способна связно говорить, – отвечает он, добавляя: – Пойди посмотри, как дела у тех идиотов в больнице, если туземцы способны предоставить здесь хоть что-то похожее на медицинскую помощь.

– Нас их возможности впечатлили.

Она уходит, задерживаясь у экрана, чтобы посмотреть на трансляцию с конвертоплана, который приближается к дальнему берегу. Выйдя наружу, она жалуется Голубке, а та ее обнимает и пытается развеселить шутками.

Джеральдина тоже уходит, негромко, но ясно выразив Божьей коровке свое отвращение к землянам. Та кивает и просит Джеральдину прислать помощника Божьей коровки, чтобы ее сменить.

– Посмотрим, – тихо говорит Божья коровка, – может, стекловары им понравятся больше, чем мы.

Очень быстро Дарий и Поллукс соображают, что сегодня никто улететь не сможет. Второй пилот еле переполз из своего кресла на носилки. Третий пилот, Мосеги, все еще лечится. А четвертый – в Лаврентии, ищет место для посадки. Отвести конвертоплан обратно на орбиту некому.

Миряне обедают в Доме собраний, чтобы наблюдать за экспедицией. Атмосфера праздничная, особенно для некоторых, когда им тихонько сообщают о провале плана Поллукса – по крайней мере на этот день.

Вот и все вторжение с орбиты. Однако медики говорят, что эти новые земляне быстро восстановятся, так что проблема отложена, а не решена. Будет ли она разрастаться или поблекнет подобно истощенному хлорофиллу, обнажив скрытые пигменты?

Во время полета Артур с Каузи настаивают на том, чтобы проанализировать все данные съемки, высматривая места обитания уже известных животных и растений, – и указания на возможные сюрпризы.

– Костры могли разжечь орлы, – говорит Артур.

– У орлов нет оружия, – откликается Хаус. – Они не проблема.

– Один раз на город напала стая из сорока орлов, – возражает Артур, – которые действовали совместно, по плану. И они могут говорить – по крайней мере друг с другом. Меня обучили нескольким словам.

– Маскируются орлы, – говорит Каузи. – Похожи на сухой куст, на многих других птиц, но большие. Опасные. А еще нам опасны хори. Хорь без огня, но живет в районах бамбука. Большие, мохнатые, четыре ноги, пахнут плохо, большие когти и зубы. Убивают львов и орлов.

– Правда? – удивляется Хаус. – Я видел одну шкурку. Вроде как мелкие.

– Они сильные. – Артур изображает выстрел из лука. – Я убил того, а он вырывал стрелы из своего тела, чтобы попробовать сбежать. Иногда запускают клык тебе в мозг, так что ты остаешься живым – вернее, наполовину живым, – пока они снова не проголодаются. Свежее мясо, ждущее, чтобы его съели живьем.

Хаус пожимает плечами и переводит взгляд на карту, выведенную на экран. Лес тянется от берега внутрь материка, в основном смешанный, с беспорядочно разбросанными рощами бамбука. Более крупные рощи образуют почти идеальные круги с поляной в центре.

Пилот придирчиво выбирает место для посадки, предлагая приземлиться на большом лугу недалеко от бамбуковой рощи, но там, где не видно кострищ. Мерло решает, что луг образовался год назад в результате сильного пожара.

– Интересные экологические зоны.

– Что вызвало пожар? – спрашивает Артур.

– Может, молния. Может, вышедший из-под контроля костер. Трудно сказать. Но тут не может быть настолько плохо, как на Коралловых равнинах.

– Ну, хоть это радует, – ворчит Артур.

Конвертоплан снижается и мягко садится. Хаус, Артур и Каузи выходят первыми, держа оружие наготове. У Хауса опущен щиток шлема, он идет по колено в сочной траве. Вскоре Эрнст получает разрешение спуститься по лестнице наполовину и заснять местность на камеры, выискивая тепловые сигнатуры животных и вслушиваясь в звуки. Велма ведет контроль из салона.

Они все прислушиваются: ритмичное чириканье, мелодичное уханье, беспорядочное кудахтанье как поблизости, так и вдалеке. Я опознаю большую часть звуков, но не все. Исследователи попали в обильно заселенную местность, где имеются и новые виды. Хосе дает Артуру какие-то советы по радио, а в Доме собраний возбужденно переговариваются.

Ом делает запись: «Новая земля и все же вполне привычная: сюда мы попали, уже зная удивительные явления и возможные опасности. Мы высаживаемся с осторожностью, с трудом сдерживая любопытство».

Скоро вечер. Они решают прежде всего отправиться к бамбуковой роще – каждый по своей причине.

– Чувствую запах «иди» и «добро пожаловать», – сообщает Каузи по радио.

Артур принюхивается:

– Я – нет, но и не почувствовал бы.

– А какой это запах? – уточняет Хаус.

Ответ приходит из салона, от помощника врача:

– Спирт. Метиловый и этиловый. Для нас они почти без запаха. Я его не улавливаю, но, возможно, мой прибор недостаточно чувствителен.

– Мне нюх не улучшали, – говорит Хаус, почти жалуясь.

– Спрашиваю-я, спрашиваю-мы, кто здесь говорит на стекловском?

Артур застывает на месте, а потом они с Каузи и Хаусом принимаются осматривать местность еще внимательнее. Они предположили, что запах выделен другим стекловаром. Однако любое растение способно выделить эти соединения. Я сам их выделяю, когда хочу пообщаться со стекловарами.

Помощник врача говорит:

– Ну, это ведь простые и распространенные соединения. Возможно, это и не послание.

– Мы посадили большую шумную машину, – откликается Артур. – Даже если это и не послание, нас все слышали и видели. Если здесь что-то умеет думать, то сейчас оно думает о нас.

– Нам стоит ожидать встречающих?

Хаус делает несколько шагов к тому, что выглядит как кочка, но когда он оказывается рядом, она громко вопит. Хаус отскакивает и наводит на нее винтовку.

– Синие птицы, – объясняет ему Артур, – или что-то очень похожее. Это птичий риф.

В Доме собраний хохочут.

– Синие птицы – значит, и слизни, верно? – спрашивает Му-Ри.

– Вероятно, так что надевайте сапоги, – отвечает Артур. – Интересно, а кораллы здесь есть?

– Да, – подхватывает Мерло, – хороший вопрос. Нам уже можно выходить? Мне бы хотелось немного покопать.

– Отправляй фермера, – командует Артур.

Из конвертоплана вылезает Снежка: она, как и Артур, вооружена копьем, луком и стрелами – возможно, это не такое мощное оружие, как у Хауса, но оно хорошо служило на этой планете уже много поколений, и она умеет им пользоваться. Ее тоже снабдили радиоустройством. Она относительно молода, а ее непревзойденное умение – это работа на участках, только что отвоеванных у леса: они часто подвергаются вторжениям, так что она в каком-то смысле охотник.

– Хочу обойти границу, – говорит она.

Каузи ее сопровождает. Они высматривают помет, следы, признаки пастьбы – и обнаруживают приметы, указывающие на наличие крупных и мелких крабов, подмечают несколько мелких птиц и разнообразных ящериц – и даже древесного кота, что очень заинтересовало Каузи. Команда в салоне нетерпеливо ерзает.

Наконец Снежка и Каузи выносят вердикт:

– Ничего особенного. Но тут есть тропы – возможно, оленьих крабов, – так что этот участок регулярно используется. И что-то тут паслось, может, коты. Кораллов не замечено.

Каузи подталкивает ее и что-то тихо говорит.

– Травоядные коты, – добавляет она в качестве уточнения. – В какую сторону пойдем?

Артур указывает направление, но Хаус только что передал сообщение Ому, и тот повторяет его так, словно это его идея.

– Давайте перед выходом укрепимся здесь лагерем. Нам есть чем здесь заняться.

Все вылезают из планера и принимаются за дело. Мерло обходит участок с фермером, часто приостанавливаясь, чтобы рассмотреть отдельные растения, или затянутыми в перчатки руками раздвигая их, чтобы изучить почву или немного покопать, якобы в поисках кораллов (которых не находит). На самом деле это уловка, чтобы посадить мои семена. В Доме собраний Джеральдина оказывается в числе тех, кто смотрят и комментируют наиболее заинтересованно. Поллукс, который смотрит трансляцию в доме антропологов, жалуется Дарию.

Теперь я на другом континенте – по крайней мере в каком-то смысле. Я чувствую себя увеличившимся – и довольным. Эти новые бамбуки и мои ростки очень скоро познакомятся.

Оба Му-Ри и Велма записывают звуки. Пилот осматривает летательный аппарат и закрепляет его на месте. Зайвон стоит и ничего не делает. Остальные разгружают оборудование и стараются быть полезными.

Этноинженер и Эрнст запечатлевают вид с поляны: вдали над лесом поднимаются хорошо узнаваемые изящные ветви высокого бамбука, одетые здоровой зеленой листвой. Они поворачивают камеру, чтобы дать панораму, но я замораживаю свою картинку, чтобы ею любоваться. Никогда не видел ничего прекраснее. Мне не терпится, чтобы команда туда подошла, хоть я и понимаю их осторожность.

Наконец, спустя час обустройства лагеря и полчаса подготовки, они направляются к той роще, оставив у конвертоплана пилота, одного Му-Ри и Зайвона. Они продвигаются медленно, потому что группа большая и они постоянно обнаруживают нечто новое: новое цветущее растение, новый вид геккона, разнообразных ящериц, следы, помет, крабов на деревьях. Мерло время от времени останавливается, изучая почву и тайком сажая семена.

А потом налетает вихрь мотыльков, двигающихся сложными петляющими узорами, которые завораживают Му-Ри и Велму. Тропа оленьих крабов сливается с более широкой и натоптанной тропой, которая приводит к бамбуковой роще: и вроде как ко входу внутрь кольца. Пространство внутри достаточно велико, чтобы там более чем удобно смогла разместиться вся группа, но Эрнст требует права войти первым, чтобы все запечатлеть.

Камера Эрнста транслирует очаровательную картину. Стволы бамбука растут кругом, словно ограда, все почти одинакового размера, в разноцветных кольцах, без листьев. Наверху ветки выгибаются к центру, но не смыкаются, оставляя отверстия, в которое падает столб света. Эрнст медленно поворачивается, снимая всю панораму.

У входа Артур говорит:

– Напоминает дом.

В его голосе слышится благоговение, нехарактерное для него. Зрелище великолепное. В Доме собраний слышны восхищенные вздохи и восклицания.

Когда Эрнст заканчивает, остальные входят внутрь круга. Мерло осматривает землю, которая явно была потревожена.

– Кто-то копал, – объявляет он.

– Никто не захватил лопату? – спрашивает Снежка.

Мерло передает мне вопрос: «Закопать здесь семя, Стивленд?»

Я на секунду задумываюсь. «Нет. Это – какое-то значимое и тщательно выстроенное место, но мы не знаем, с какой целью. Можно нарушить социальную функцию».

Он кивает и ищет спелый плод с семенами, чтобы отправить в пакет для образцов.

Каузи принюхивается:

– Это быть-это кладбище.

Артур встревоженно смотрит себе под ноги.

– Значит, кто-то закапывает мертвые тела. Орлы хоронят своих мертвецов.

– Ох уж ты со своими орлами, – ворчит Хаус.

Артур теребит свое ожерелье из львиных когтей.

– Мы не одни. Нам это известно. Кто знает, что окажется здесь?

В Доме собраний называются варианты, но исследовательской группе их не передают. Я думаю о том, что на этой планете много опасностей, особенно для животных.

– Давайте посмотрим где-то еще, – предлагает Ом.

– Запах говорит, что нам нужно остаться, – говорит Каузи. – Я согласен смотреть, но я повторяю то, что нюхаю, чтобы вы знали. Я не знаю, откуда идет этот запах.

Они уходят из круга, но все беспокойно дергаются. Они находят еще одно кольцо бамбуков неподалеку, на этот раз чуть меньше, но в остальном такое же. Артур и Хаус ищут следы на голой земле. Они что-то находят.

– Стекловар, – объявляет Хаус.

– Я тут не быть, – откликается Каузи и подскакивает ближе, чтобы посмотреть. Артур опускается на колени, и Каузи смотрит ему через плечо. – Не четкий.

– Давний, – говорит Артур.

– А как бы выглядели орлы? – насмешливо вопрошает Хаус.

– Крупнее, с когтями.

Каузи принюхивается:

– Возможно, быть тут запах.

– Ты воняешь, – говорит Хаус.

Артур похлопывает Каузи по плечам. Скорее всего, он пыхнул страхом, а этот запах людям неприятен.

Из Дома собраний Хосе передает Артуру:

– Поищи следы на пять шагов восточнее.

Артур отходит туда и становится на колени.

– Эй, Эрнст, неси камеру. Смотрите: вот два четких. Основной. Но следы старые.

Камера показывает сухой участок, на котором раньше была небольшая лужа. На засохшей глине ясно видны раздвоенные копыта – следы стекловара.

Воцаряется тишина. Наконец голос подает Ом:

– А что нам известно из истории стекловаров?

– Очень мало что, – откликается Зайвон. – Они были здесь до того, как прилетели земляне. Очень высокие технологии – по крайней мере вначале.

– А они высаживались только в одном месте?

– Кто знает?

– Может, знает кто-то в городе? Одна из цариц?

Царица Гроза смотрит трансляцию, застыв от изумления. Она тихо говорит:

– Нет!

Ее ответ пересылают исследовательской группе.

Земляне начинают пересылать друг другу сведения о стекловарах. Зайвон подчеркивает, что они построили красивый город, что говорит об их характере. Хаус описывает их охотничьи умения. Какой-то антрополог добавляет, что они считают себя прирожденными кочевниками.

Ом смотрит вверх, на ветвистый свод рощи.

– Давайте не будем спешить с выводами. Но, возможно, мы наблюдаем новую форму цивилизации стекловаров.

Артур обнимает Каузи.

– Ты можешь познакомиться с новыми стекловарами!

– Быть-то дело для царицы.

В Доме собраний расстроенные царицы с этим соглашаются.

Еще немного осмотревшись, они возвращаются в лагерь, едва успев до заката. Они планировали задержаться на три дня, и хотя ночевать в салоне придется в тесноте, никто не предлагает что-то изменить.

Тем временем я размышляю о стекловарах. Я помню, как они напали на город сто лет назад и как некоторые семьи присоединились к городу, а остальные – неуправляемые сироты – сеяли смерть и хаос, пока мне не удалось выманить их из города навстречу смерти, манипулируя запахами. Мысли о таком на протяжении всей ночи стали бы кошмаром, полным крови и убийств, так что вместо этого я ищу в сети сведения об океанах и обнаруживаю такой массив данных, какой за одну ночь мне не освоить.

В течение ночи в сети появляются помехи. Абак говорит, что они, скорее всего, вызваны естественными причинами и что техник будет оповещен. Я гадаю насчет Поллукса и его планов.

* * *

Техники экспедиции установили массу устройств для регистрации всего, что могло бы приблизиться к конвертоплану в течение ночи. Они обнаруживают три вида крабов, стаю котов нового вида, различных птиц – и ни одного стекловара.

Вооружившись лопатой, картой, записывающей аппаратурой, оружием, продуктами, водой и пакетами для сбора образцов, группа выходит в новом направлении сразу после рассвета, на этот раз в сторону самого большого бамбукового круга в этой местности, примерно в часе быстрой ходьбы, но идут они медленно. Они часто останавливаются, собирая разнообразные образцы, иногда что-то выкапывая, – и Мерло сажает семена при каждой возможности. Они записывают крики птиц, осматривают несколько небольших круговых рощ, наблюдают за всеми животными, которые попадаются им на пути.

Тем временем Артур держится рядом с Каузи, и они постоянно высматривают признаки присутствия стекловаров – но не находят.

В городе вновь прибывшие с орбиты просыпаются с ноющей болью, жаждой и тенденцией все ронять. Они полностью занимают время своего врача, и непохоже, что в этот день смогут создать окружающим какие-то проблемы, если не считать того, что они всем надоели.

Большинству мирян надо идти работать, но некоторые остаются смотреть трансляцию, а стекловары оповещают о новостях город и поля по мере их появления.

– Пока ничего не быть в исследовании.

Наконец группа доходит до большого кольца. Оно почти идентично мелким. Эрнст снимает их действия.

– Вещи быть-они здесь закопаны, – оповещает Каузи.

Снежка принюхивается:

– И недавно закопаны, я бы сказала.

– Что за вещи? – спрашивает Хаус.

– Дай мне лопату – и узнаем.

Хаус хмурится. У него с утра плохое настроение.

– Я копаю даже лучше совы, – добавляет она.

Она быстро и умело раскапывает то место, где земля потревожена недавно. Там обнаруживается почти разложившийся олений краб какого-то подвида.

– Крабы своих мертвецов не хоронят, – говорит Артур.

– Они – хорошая пища. – Снежка опирается на лопату. – Стекловары их любят. Его закопали не целым. Смотри: самых мясистых частей нет. – Она закапывает яму обратно. – Посмотрим там.

К своему отвращению она обнаруживает яму с протухшими слизнями. Она пятится, проклиная вонь, и поспешно забрасывает раскоп.

– Еще попытка. Вон там.

Она снова принимается копать и вскоре говорит:

– Ого, смотрите: клюв! Это орел. – Она зажимает нос. – Недавно помер. – Она наклоняется и берет перо. – Я его заслужила.

– Как он погиб? – спрашивает Артур.

Снежка вручает ему лопату:

– Выясняй сам. Эй, Мерло, идем смотреть растительность.

Он уже набрал полный пакет плодов бамбука.

Они уходят из кольца, и Каузи идет с ними.

– Я продолжаю нюхать послания, – говорит он перед уходом. – Все дружелюбные. Мы можем барабанить, как орлы, может, орлы научились пыхать, как мы.

Он прихватывает с собой как можно больше оружия, а лук держит натянутым.

Артур провожает его взглядом и снова принимается копать, подзывая Му-Ри посмотреть на орла.

– Это смертельная рана, вон там.

– Ты в этом разбираешься лучше меня.

– Голова отрублена, а тут – три сломанных ребра. Думаю, умер не своей смертью.

Хаус подходит посмотреть, пожимает плечами:

– Значит, орлы друг другу не нравятся.

– Мы им тоже не понравимся.

– У меня большое ружье. Я тебя защищу.

В городе Хосе презрительно фыркает.

Ом все это время разглядывал похожее на стену кольцо.

– Зачем эти круги?

Я и сам гадал зачем. Какое у них может быть назначение? Если они используются как кладбища, тогда это источник питания. Бамбук всю свою историю работал с животными, то есть эксплуатировал животных и поощрял их убийства, чтобы трупы давали питательные вещества, в особенности железо. Однако здесь мы имеем остатки обеда и слизней, что выглядит мирно, и орла, который мог быть реальным врагом, а не результатом искусственной войны. Картина может оказаться столь же благоприятной, как и мои взаимоотношения в рамках Радужного города.

Я выучил урок относительно навязанной войны. Этот другой бамбук тоже мог получить подобное наказание и в какой-то степени приручить какое-то животное. Стекловаров? Они были бы... стали... превосходным животным-служителем.

Мерло находится на солнечной лужайке с совком – копает и сажает в плотном дерне рыжего пырея. Неподалеку от него Снежка и Каузи рассматривают молодой кароб. Если я вырасту, то на этой поляне мне не будет одиноко. Велма с одним из Му-Ри тоже вне кольца: они снимают движение вереницы крошечных крабиков, идущих через кустарник. В нашей долине крабы так себя не ведут. При приближении крабов ящерки разбегаются, а несколько мелких сов бегут вдоль цепочки, пытаясь поймать ящериц. Хаус несет стражу, отслеживая все каналы.

Артур подходит к нему:

– Надо залезть на дерево.

– Лезь.

Артур вздыхает. Он рассчитывал на другой ответ.

– Я буду рассказывать по радио про все, что увижу. Мы не одни. Нам надо знать, что тут есть.

Хаус тыкает пальцем в свои особые очки:

– Возьми их. Мы все сможем видеть то, что видишь ты.

Он снимает очки, меняет настройку на дужке и отдает их Артуру: тот их надевает и настороженно осматривается. Чуть погодя он указывает на какую-то слабо-инфракрасную фигуру внутри куста:

– Хорь. Возможно.

Хаус щурится.

– Я получаю твой канал. Сейчас займусь.

Он поднимает винтовку.

– Нет, лучше я. – Артур снимает с пояса рогатку и отправляет в животное глиняную пульку. Оно визжит и бросается наутек, громко шелестя кустами. – Так он поделится новостями.

Артур кладет у ствола свой лук и крупное оружие, надевает перчатки и начинает лезть вверх. На половине высоты он останавливается.

– Смотри: дым. – Он на секунду снимает очки. – В двух часах отсюда. – Он забирается как можно выше и подтверждает: костер в двух часах ходьбы. – То есть в двух часах по хорошей дороге отсюда до той рощи. Она вполне может существовать.

– Еще одна цивилизация, – передает Ом. – Но будет ли она такой же дружелюбной, как ваша?

– Они знают, что мы здесь, – отвечает Артур.

– Но они не нападают.

– Если это орлы, то они могут дожидаться, пока не проголодаются.

Божья коровка, слушавшая это из города, вмешивается, используя микрофон, который установили техники:

– Мы были бы рады встретить других стекловаров. Они ведь передавали дружелюбные запахи? Каузи, как ты считаешь?

– Дружелюбные, да. Простые запахи. Не быть-то нормальный разговор.

– Они могут бояться.

– Я не чую страха.

– В любом случае, – говорит Артур, – давайте держаться вместе. Возвращайтесь в кольцо.

Глазами Мерло я вижу, как Каузи убеждает Снежку и Мерло поторопиться. Артур спускается медленно, внимательно осматривая окружающий лес. С помощью инфракрасной настройки он замечает несколько крупных крабов, нечто похожее на пару хорей, множество более мелких животных – и членов экспедиции: все они чем-то заняты.

Ом какое-то время наблюдает, а потом справляется с картой и запрашивает Хауса: «Мы здесь, так?» Глядя в пространство, он делает заметку для своей книги: «Как и в «Смерти ниже по реке», туземцы встречают пришельцев по-разному. В Радужном городе нас приняли приветливо, но оказалось, что за этим скрыта враждебность. А здесь, в Лаврентии, нас, похоже, встречает отсутствие, за чем, возможно, скрывается враждебность, страх или даже равнодушие».

После этого он обращается ко всем:

– Цель нашего пребывания здесь – это исследование бамбуковых рощ и жизни здесь, в Лаврентии. Встретимся ли мы с этими жителями – решать им. В соответствии с нашими планами мы пройдем по дуге на юго-восток обратно к конвертоплану. Все согласны?

– А завтра? – спрашивает Хаус.

Кажется, я улавливаю еле заметные нотки враждебности.

– Завтра, возможно, обойдем северо-запад. Решим в конце этого дня.

Больше вопросов почти нет: все рады тому, что кто-то принимает за них решения. В городе, в Доме собраний, обсуждают принятое группой решение. Всем царицам хочется увидеть этих стекловаров. Божья коровка передает сообщение от них.

– Мне понятна их озабоченность, – говорит Ом. – Когда мы вернемся к конвертоплану, то разожжем костер – дымный костер. Они смогут увидеть его и отреагировать так, как пожелают. Это приемлемо?

Исследователи успевают перегруппироваться и подготовиться к уходу раньше, чем царицы заканчивают свой спор – порой настолько громкий, что Божья коровка отходит подальше. Кто-то предпочел бы дальнейшую разведку, другие тревожатся о безопасности экспедиции. В конце концов они приходят к соглашению.

– Мы думаем, они боятся, – объявляет Гроза. – Но вы оставить им дары показать ваше дружелюбие.

– Прекрасная мысль, – говорит Ом. – Хотя нам дарить особо нечего. Как насчет ореховых лепешек, которые вам так нравятся?

В результате они оставляют три ореховые лепешки, аккуратно выложенные на разноцветный шарф, а также нитку бус, небольшой стеклянный нож и фляжку. Они отправляются в путь, продолжая собирать образцы, записывая всевозможные наблюдения и беспрерывно обсуждая свои открытия. Артур, Каузи, Хаус и Снежка не теряют бдительности, держа оружие наготове. Порой лук у Каузи в руке дрожит.

Они проходят около километра без происшествий, минуя небольшие рощицы бамбука – некоторые круглые, другие нет. Один отдельно стоящий ствол окружил себя кольцами ярких цветов, создающими круговую радугу, в отличие от обычных пастельных, разбросанных нерегулярно. Это невероятно красиво.

«Стивленд, это искусство?» – запрашивает меня Мерло.

«Явно. Это – цивилизация бамбука». Мои надежды оправдались.

Эрнст снимает это под всеми углами.

– Почему мы не видим такого в городе? – спрашивает Зайвон.

– Возможно, это спорт, – отвечает Мерло. – Такая мутация.

Снежка и Артур переглядываются с едва заметными улыбками.

Я пытаюсь понять значение увиденного. Это может быть состязание. Или сигнал – только не нам: такую картину пришлось бы создавать слишком долго. Эти бамбуки хорошо питаются – видимо, благодаря своим животным-служителям.

Группа продолжает двигаться по вытоптанной тропе, пока сразу за поворотом путь не преграждает упавшее дерево. Артур подбегает к нему и говорит, рассматривая:

– Листья не увяли. Упало только что. Каузи, я пойду посмотреть на комель, чтобы понять причину.

– Нет, я иду. Я быть-я быстрый.

– Ладно. Я тебя подстрахую.

Он поднимает лук с наложенной стрелой, а Каузи скачет через кусты к пню.

– Что видишь?

Кусты, деревья. Птица. Еще одна птица убегает. И тут, где оно сломалось и упало. Дерево срубили. Я вижу следы.

– Назад, немедленно! Быстрее! Это засада.

В Доме собраний воцаряется тишина.

– В какую сторону идти? – спрашивает Хаус.

– Неважно, – отвечает Артур. – Готовьтесь встречать новых друзей.

– Давайте отойдем от дерева, – предлагает Хаус. – Чтобы было место для маневра. Всем держаться вместе.

Последний приказ излишен. Все переглядываются, осматриваются вокруг, сбиваются в тесную группу. Каузи прыжком выскакивает на тропу и приземляется рядом с Артуром.

Ом выходит вперед:

– Предположим, что они придут отсюда. Инициатива на мне.

Он едва успевает занять место, когда через тропу пробегает стекловар. Эрнст замораживает изображение и пересылает всем: некрупный основной с копьем в руке. Зайвон начинает его описывать, но Каузи уже сделал несколько выводов:

– Не иметь-он даже накидки. Одно маленькое копье. Беден. Но да, стекловар.

Царицы начинают совещаться, поманив к себе Хосе.

– Я вижу пятерых, – говорит Хаус, тут же уточняя: – Шестерых. – Он регулирует свои очки. – Маскируются.

– Я их чую, – сообщает Каузи. – Спрашивают, что видят. Я им посылаю привет.

– Это подействует только в том случае, – ворчит Зайвон, – если все стекловары используют одинаковые запахи.

Артур знаком призывает Зайвона замолчать и подается вперед, прислушиваясь. Скрипы и свистки стекловского языка не узнать нельзя. Но самого языка я не понимаю.

Используя знаки, Артур спрашивает у Каузи, что он услышал.

Каузи сигналит «нет»: он тоже их не понимает. В Доме собраний я спрашиваю мнение цариц.

– Отдельные слова, возможно, – говорит Гроза. – Как языки землян и человеков, быть-они разные.

Хаус молча запрашивает сеть. Та отвечает, что в основном язык находится за пределами известного словаря стекловского, хотя паттерны сходны.

Артур знаками просит Каузи пыхнуть запах, означающий «хорошо».

Вскоре Мерло отмечает запахи гераниола и нерола – цветочные ароматы, означающие «хорошо» и «радость».

Это внушает оптимизм. Коммуникация может стать первым шагом к мирным отношениям. Если предположить, как сказал Зайвон, что все стекловары используют одинаковые запахи.

Во время той давней войны между стекловарами и городом я использовал запахи, чтобы управлять выступавшими против нас стекловарами. Конечно, любой бамбук, любое растение, может испускать запахи, и нам, бамбукам, да и всем растениям, нравится управлять животными по мере возможности. Или необходимости.

У меня есть время для всех этих мыслей, потому что ничего не происходит. Исследовательская группа выжидает. Стекловары болтают, но ничего не предпринимают. Царицы в Доме собраний наблюдают, пыхая «осторожно».

И тут один из стекловаров, устроившихся перед исследователями, издает сложный крик, заканчивающийся щелчком, как от ломающейся ветки дерева. Мне это напоминает этилен, опасность.

– Они что-то прокричали, – говорит Артур. – Попросили помощи. Наверняка.

– Я слышу вопросы. Они быть-они не уверены.

– Что, если мы просто этих убьем? – предлагает Хаус. – Мысль для обсуждения. Просто как вариант.

– Сколько их всего? – отвечает Артур. – Ты видишь еще кого-то из них?

Хаус качает головой. Он все это время наблюдал за окрестностями и продолжает это делать. Издалека кто-то из стекловаров откликается щелканьем и жужжанием: для нас это бессмысленный набор звуков, но не для них. Они что-то готовят – и поблизости их еще сколько-то.

Ом внимательно за всем наблюдал, но ничего не предпринимал. Теперь он вызывает пилота:

– У тебя есть наши координаты. Лети сюда. – Он демонстрирует разумное руководство. – Сколько на это уйдет?

– Не меньше пятнадцати минут для подготовки и прогрева.

– Уложись в половину.

Люди могут умереть меньше чем за минуту.

– Подходят еще, – объявляет Хаус.

Через его очки пока ничего не видно, но тихое далекое шуршание говорит о приближении крупных животных.

– Надо, чтобы они были сбиты с толку насчет нас, – говорит Артур. – В растерянности не атакуют.

– Нам надо петь, – заявляет Зайвон. – Стекловары уважают песни.

В кои-то веки он высказывают удачную мысль.

– Хорошо, – соглашается Ом. – Мы все знаем «Клянемся».

Они начинают петь. Это простая песня, видимо исполняемая на свадьбах, если судить по словам. Хаус с Артуром совещаются, а Снежка и Каузи подхватывают припев.

– И теперь мы не слышим, что происходит вокруг.

– Не страшно. Смотри. Они сбиты с толку.

– Как ты считаешь, они враждебно настроены?

– Они перегородили нам дорогу. Это враждебность.

– Чего им нужно? – спрашивает Хаус.

– Мы похожи на стаю оленьих крабов, а не орлов.

– Еда? Я сделан из мяса.

– Они ничего не предпринимают!

– Нет, они зашли нам за спину. Мы окружены.

– Видите какое-нибудь оружие, кроме копий? – спрашивает Артур.

– Нет. Кажется. Но, наверное, они могут еще бросать камни.

– Нет. Стекловары не умеют метко бросать.

– Значит, только копья.

– Они быстрые, очень быстрые.

– С точки зрения этики нам надо выжидать, пока они как-то не проявят враждебность.

– А потом?

– Стрелять.

– Но чтобы спугнуть! – вмешивается Ом.

Артур жестом велит приготовиться Каузи, который подпевает громким пугающим голосом. Он подается вперед и подает знак Снежке, а та согласно кивает.

– Они отходят, – сообщает Хаус всем.

– Давайте останемся здесь, – предлагает Артур. – Мы посылаем стрелы быстрее, чем они метают копья.

– Конвертоплан здесь не сядет.

– Нам надо оставаться в живых, пока он не взлетит.

Вся группа ждет на месте. Артур, Каузи, Снежка и Хаус защищают фланги, а Ом стоит впереди. Хаус протягивает ему пистолет. Ом зажмуривается, вздрагивает и отрицательно качает головой. Эрнст продолжает вести съемку.

В городе Дом собраний набит битком.

Какой-то стекловар – неожиданно близко – кричит:

– Чек чекиикиии!

Они бросаются в атаку.

Хаус открывает огонь, но стреляет вверх. Винтовка хлопает, словно гигантские взрывающиеся водородные семена.

– Они остановились! – бросает он.

Тишина. Сверху падают ветки и листья. Потом стекловары безупречно имитируют звуки выстрелов. Группа окружена звуками стрельбы. Хаус застыл неподвижно. Каузи кричит:

– Кто быть-вы?

В качестве ответа в него летит копье. Хаус поворачивает винтовку и стреляет туда, откуда оно прилетело.

– Один упал, – объявляет Хаус. – Они на него смотрят.

Зайвон наклоняется поднять копье. Не успел он разогнуться, как со всех сторон летят копья, сопровождаемые звуками стрельбы. Хаус заливает огнем полукруг. Стекловары вопят, ветки и листья разлетаются, копыта стучат. А потом снова тишина, за исключением одного стона рядом.

– Они убегают – те, что остались живы, – говорит Хаус.

Издалека доносится барабанная дробь: орлиный ритм.

– К самолету! Немедленно! – орет Артур.

– Как?

– За мной! – командует Каузи.

Он прыжком огибает дерево и пробивается через кустарник на тропу за ним. Все бегут следом. Я вижу то, что видят земляне. А этого недостаточно.

Деревья и кусты пролетают мимо. Хаус, кажется, бежит последним: он оглядывается на тропу, смотрит назад, вверх, по сторонам. До конвертоплана бежать далеко.

В Доме собраний все уставились на экран. Идут минуты. Они видят, как Снежка помогает Велме, которая тащит тяжелое оборудование. Вдали начинают реветь двигатели конвертоплана. Каузи постоянно забегает вперед и возвращается назад, проверяя безопасность пути. Он приостанавливается, чтобы принюхаться, а потом застывает неподвижно и прислушивается.

– Звук барабанов отдаляется.

– Возможно, – отзывается Артур.

– Я ничего не вижу, – говорит Хаус, – но не теряйте бдительности.

– Да, – соглашается Каузи. – Я только говорю, что слышу. Я не доверяю тому, что слышу.

– Орлы и стекловары – они бегают быстрее нас, – напоминает Артур. – Не останавливаемся.

Задыхаясь, они подбегают к конвертоплану и залезают внутрь.

Аппарат взлетает. Шум распугивает летучих мышей и котов. Однако никто к конвертоплану не приближается, и он взлетает без помех. Ом тут же приказывает пилоту пролететь над лагерем с дымным костром. По пути туда они следуют за звуками барабанов. Инфракрасная камера находит цепочку орлов, направляющихся через лес к лагерю: тридцать особей.

– Без птенцов, – сообщает Хосе Артуру по их украденному радио. – Это – охотничий отряд, а не мигрирующая группа.

– Без молодых, – объявляет Артур для всех. – Они на охоте.

Уже через минуту конвертоплан добирается до лагеря, где легко распознать характерные фигуры стекловаров. При виде конвертоплана они грозят ему копьями, но не прячутся.

– Наверное, не знают про избиение на тропе, – предполагает Ом.

– Или не могут поверить, – вставляет Зайвон.

– Быть-они бедные, – отмечает Каузи. – И мало.

Похоже, что это так. Ни на ком нет даже накидки, а лагерь состоит из примитивных шалашей.

Я насчитал двадцать основных, – говорит Артур. – Плюс – минус. С тридцатью орлами им не справиться.

– Нам надо это заснять, – заявляет Эрнст. – На сколько мы можем здесь задержаться?

– Топливо есть, – отвечает пилот. – Можно делать, что хочешь. Сэр, – добавляет он, глядя на Ома.

– Бойня, наблюдаемая с удобной позиции, – произносит он тихо.

– Тут есть морально-этическая сторона, – напоминает Велма.

– Мы – нейтралы, – возражает Эрнст. – Это их война.

– Вы будете помогать стекловарам! – объявляет Гроза в Доме собраний. Остальные царицы криком поддерживают ее. К ним присоединяются и люди.

– Помогать им? – возмущается Хаус. – Они пытались нас убить!

– Они мы! – отвечает Гроза.

Я передаю Артуру и Каузи: «Считаю, что стекловары действовали из вполне понятного страха. Вы стали новым видом животных, а у них, видимо, нет опыта общения с дружелюбными животными, если вокруг хори и орлы».

Артур говорит вслух:

– Я говорю: поможем стекловарам. Мы ведь не знаем – может, других групп на планете нет. А миряне – это и стекловары, пусть даже эти не знают, кто мы такие.

– Любое решение аморально, – говорит Ом, – так что я предоставляю решать туземцам. Как вы голосуете в городе? За?

Артур поднимает руку, как будто он в Доме собраний, Каузи и Снежка – тоже. В Доме собраний – лес рук.

– Мы все проголосовали за, – сообщает Божья коровка.

– Тогда, – говорит Ом, глядя на Хауса, – ты получил приказ.

Он кивает, пересаживается в кресло второго пилота, коротко переговаривается с пилотом, после чего открывает в салоне шкаф, откуда достает громадное оружие. Пилот ведет аппарат по кругу. Артур и Каузи устраиваются ближе к экрану. Конвертоплан сворачивает к орлам, прячущимся в лесу. Орлы поднимают головы. Хаус открывает дверь, прицеливается и стреляет.

Множество орлов разрывает в клочья. Остальные бросаются прочь. Хаус стреляет им вслед, и снаряды следуют за орлами, догоняют их и превращают каждого в фонтан крови и перьев.

Вдали виден лагерь стекловаров. Его обитатели смотрят на конвертоплан, общаясь между собой жестами.

– Хватит, – говорит Хаус пилоту.

Аппарат набирает высоту, снова пролетая над лагерем стекловаров. Там все прячутся.

– Давайте возвращаться в Радужный город, – говорит Ом.

И начинается обратный путь через океан. В конвертоплане у всех есть работа с записями и образцами, и половину дороги они почти не переговариваются – только минимальные сообщения, связанные с работой.

В городе люди расходятся из Дома собраний: они подавлены.

Что до меня, то я понимаю Ома, сказавшего, что любое решение будет аморальным. Я к такому привык. Но теперь у меня есть над чем подумать.

При катастрофах растения ведут себя не так, как люди и стекловары. После разрушительного урагана мы оцениваем ущерб. Обычно небо при этом темное, лишает нас солнца и, следовательно, энергии, так что мы реагируем медленно, подавленно, особенно растения без запасающих корней, лишившиеся значительной части листвы. Дождь помогает нам, если только разлив не душит корни, а температура может быть выше или ниже идеальной, еще сильнее затрудняя реакцию.

Мы оцениваем и восстанавливаем, была ли катастрофа ураганом, засухой или хищническим уничтожением, однако мы редко виним друг друга, потому что редко бываем виноваты в этих событиях. Люди и стекловары, наоборот, чрезмерно заняты анализом и ищут причины, а обычно – и виноватых. Кого могут винить растения, кроме как бога воды, который связан ограничениями, уменьшающими его виновность? А вот люди и стекловары склонны игнорировать внешние силы и сосредоточиваться друг на друге. Для них это естественно. Они считают себя ответственными за все, потому что не видят границ своей власти над собственной судьбой – это ошибочная вера, однако она является основой их мотивации. Возможно, это полезно для их душевного здоровья, ибо бессилие – это безнадежность.

И потому я внимательно слежу за развитием событий и пытаюсь предсказать, кто станет мишенью для обвинений: кто-то один или каждый из обладающих реальной или предположительной властью. Возможно, даже я. Я подтолкнул всех на эту экспедицию. Представители моего вида могли поощрять или даже вызывать агрессию стекловаров, хоть я и сомневаюсь, что это покажется очевидным кому-либо помимо меня самого. Однако кому-то что-то покажется настолько очевидным, что это станет причиной. А что-то еще покажется абсолютно очевидным кому-то другому. И все они могут ошибиться.

Я жду и наблюдаю.

На половину пути Хаус отправляет Ому вопрос: «А надо ли позволять этому большому жуку иметь оружие?»

«Объяснись».

«Они убийцы. Что мы только что видели, и все время до того этот Каузи был агрессивен. И когда я говорю с охотниками, они считают стекловаров свирепыми. По крайней мере основных. Их дело – сражаться».

«Это каста воинов. По-моему, это было очевидно с самого начала. Однако у людей на этой планете долгая история взаимоотношений с ними. Я полагаюсь на их суждения».

«Тогда надо спросить у них».

«И в любом случае Каузи принадлежит Артуру».

«Его раб. Так они видят жуков».

«Его сын».

Артур и Каузи рассматривают копье, которое захватил Зайвон. Наконечник у него из коры, которая обрезана так, чтобы походить на каменный наконечник.

– Жалкие и бедные, – говорит Каузи.

– С ним даже охотиться нельзя, – удивляется Артур. – Это поддельное оружие.

– Если не быть-оно для охоты, зачем оружие?

Этноинженер смотрит ему через плечо.

– Возможно, это ритуальное оружие. В некоторых культурах имеются ограничения на военные действия и для них хорошее оружие не используется.

– Тогда зачем война?

– Война – это ритуал. Традиция. Иногда – даже форма поклонения. Целью не всегда бывает убийство, а просто воспроизведение некоей последовательности событий по какой-то причине.

– Тогда, может, они не хотели нас убить?

– Интересный вопрос. Надо внимательнее рассмотреть записи... Такая вероятность имеется. Это могло быть даже формой торжественной встречи. Спектаклем.

Артур растерян не меньше, чем я. Зайвон молча уставился на копье.

В городе Поллукс и Дарий сидят на скамье у двери в дом антропологов, греясь на солнце и обсуждая планы по отлету с Мира.

– Мы в опасности, – говорит Поллукс. – Мы только что увидели, что такое эти жуки. А люди тут не лучше. Они убьют тебя и скажут «извини», но все равно убьют. И они нас ненавидят. Вот послушай.

Он проигрывает пилоту записи болтовни с Весеннего празднества.

Спустя какое-то время Дарий спрашивает:

– А сближение есть?

– Ты не поверишь, что здесь за женщины. Домогаются мужчин.

– Ом хочет остаться надолго.

– Ученые! Говорят: «Ах, здесь еще столько нужно узнать!»

– А кто у нас есть? – уточняет Дарий. – Хаус? Почему он улетел?

– Наверное, Ом ему приказал.

– Я слышал, что летели добровольцы. Кто еще с нами?

– Зайвон, наверное, – отвечает Поллукс. – И все Му-Ри, точно.

– Ты не проводил вербовку.

Поллукс качает головой.

– Тогда пора начать.

В поле команда обихаживает ананасы. Слов я не слышу, но вижу жесты бритоголовых Поколения 10 и черных шляп Поколения 11. Споры продолжаются даже после того, как они разделяются на две группы, чтобы работать на противоположных концах поля, потому что они продолжают кричать друг на друга. Кажется, пару слов я все-таки могу разобрать... «Земляне». Они спорят о землянах. Мне следовало бы догадаться.

Мои наблюдения прерывают.

«Подтверди прием. – Абак запрашивает каждое устройство сети, в том числе и меня в роли Белухи. – Радиоволны в диапазоне от шестисот до восьмисот килогерц».

Мне требуется какое-то время, чтобы разобраться с технической стороной дела. Я внимательно слушаю, и после некоторых усилий мне удается расслышать некие ритмические разряды на этой частоте: два удара и разное по длине молчание. Я запрашиваю пояснения и узнаю, что это – однополосная модуляция на гораздо более низкой частоте, чем та, которую использует сеть. Обычно сеть использует двухполосную модуляцию, которую человеческому мозгу проще расшифровывать.

Я понимаю, что время от времени уже слышал этот ритм в моем старом приемнике, только очень тихо. Тогда я решил, что у него естественное происхождение – возможно, какая-то гроза, – но теперь уже не уверен. Радио используется чем-то еще – и, возможно, это началось еще до прилета землян. Я отправляю подтверждение и спрашиваю у Абака, похоже ли это на те помехи, которые мы слышали прошлой ночью.

– Частота та же.

Мне этот ответ не нравится, но я отправляю свою озабоченность в отдельный корень. Сейчас мне и так хватает проблем. Небо чистое, но весна все больше осложняется.

На конвертоплане экспедиция готовится к высадке здесь, в Радужном городе. Ом уже запросил подмогу для переноски образцов, и кое-кто на борту выказывает радость от возвращения домой.

– Домой? – скептично переспрашивает Зайвон.

– На что намекаешь? – осведомляется Велма.

– Ты вливаешься в местное общество. Ты и правда считаешь, что так лучше? Подумай о стекловарах.

– Я знаю, ты считаешь их рабами. – Она хмурится и запрашивает: – Каузи, ты раб?

– Не понимаю.

– Ты свободный?

– Я принадлежу Артуру.

Зайвон агрессивно усмехается:

– Видишь?

– Они все принадлежат царицам, – вмешивается этноинженер. – Работники и основные принадлежат своей семье. Артур – его царица, приемная царица.

– А кому, – вопрошает Зайвон, – принадлежат царицы?

– Попробуй поссориться с одной из них, и увидишь. Они считают, что стоят выше всех, и тебе не понравится получить от них выговор – с их-то голосами.

– Что они считают и как обстоят дела на самом деле – это разные вещи.

Этот спор затягивается – жаркий, но непродуктивный, выражаясь языком самих землян. Чрезмерная эмоциональность заставляет думать, что на самом деле они спорят о чем-то другом, не высказанном вслух.

– Нас это не касается, – напоминает Ом.

Это вызывает еще более жаркий спор, и в нем в основном участвуют Эрнст, который склонен идеализировать человеков, возможно, потому, что его уже несколько женщин успешно раскрутили на гены, и Зайвон, считающий мирянских человеков безнравственными. Артур сидит с мрачным видом, но ничего не говорит.

Тут раздается странный тихий плач. Оказывается, Му-Ри в числе своих образцов прихватили котенка древесных фиппокотов. Малыш с пятнистой шкуркой явно перепуган и сжимается, когда люди его трогают. Каузи подходит, берет его, как-то по-особому гладит и пыхает запахом – и котенок лезет вверх по его руке и обхватывает за шею с такой силой, что Каузи вздрагивает, но ничего не делает, продолжая успокаивать котенка.

– Эй, он наш! – возмущается один из Му-Ри.

– Кот любит меня, – отвечает Каузи и поворачивается к Артуру: – Мой кот, да?

Артур наконец улыбается:

– Я и раньше знал, что у тебя есть потенциал. Теперь знаю, какой именно. Ты – фипп-мастер.

Му-Ри недовольны, но вопрос, похоже, решен. По крайней мере этот вопрос. Спор о культуре Мира не заканчивается.

Конвертоплан снова садится на дальнем краю поля, рядом с другими аппаратами. Его встречает небольшая делегация: Божья коровка, Карола, Вайя и пять работников для переноски образцов. Вайя приветствует Артура крепким поцелуем, обнимает Каузи – и тут же влюбляется в котенка. Божья коровка официально приветствует Ома и благодарит его от лица цариц. Зайвон указывает на ожидающих работников и передает мысленное сообщение, что они – рабская команда, но похоже, что никто на него внимания не обращает.

Солнце уже клонится к закату. Члены Поколений 10 и 11 за вечерней трапезой смотрят друг на друга враждебно, и в их конфликт втягиваются и другие поколения. К счастью, сегодня не будет вечернего заседания комитета, на котором они смогли бы высказать свое недовольство друг другом организованно. В лаборатории Мерло показывает мне четыре больших пакета с плодами бамбука из Лаврентии, которые он завтра намерен исследовать. У нас обоих масса вопросов относительно состава плодов, и, конечно, мы очень надеемся, что семена окажутся всхожими.

В конце концов все идут спать. Думаю, не у всех сон будет крепким. Весь этот день время от времени в сети слышались ритмичные разряды. Абак сказал, что техник продолжает с этим разбираться: это Фансани, не участвовавший в экспедиции в Лаврентию. Я слежу, не будет ли пожаров на Коралловых равнинах, и пытаюсь отдохнуть, но мне слишком многое надо обдумать.

* * *

Пока прилетевшие земляне не начали пересылать то, что видят, я никогда внимательно не рассматривал помещение столовой. Конечно, я мог заглядывать в двери и окна и слышал достаточно, чтобы понять, что там происходит: обсуждения и споры не менее важные, чем те, что идут в Доме собраний, а порой и более важные. Столы и скамьи в зале сдвигаются и расставляются под те группы, которые собрались вместе поесть. То, кто, где и с кем сидит, говорит о происходящем на Мире больше, чем что-либо еще.

Этим утром повара и пекари, как обычно, встают задолго до рассвета и начинают выкладывать повседневный завтрак: лепешки, пироги, плоды, горячую кашу, чай, а также бульон (по утрам ранней весной прохладно), вместе со всем тем, что не было съедено накануне. Начинают приходить люди. Некоторые берут еду и уходят с ней домой или отправляются на работу в мастерских или на полях. Другие садятся поесть. Я это знаю, потому что это происходит каждый день и мне об этом рассказывали, хоть я никогда и не участвовал прямо до тех пор, пока земляне не начали отправлять свои наблюдения во время трапез. Сейчас мне в окно видно, что зал освещают только две небольшие лампы. На улице восточный горизонт еще не подсвечен восходом. Я сам немного заторможен в ожидании приятных ощущений от солнечного света и фотосинтеза – моего собственного завтрака.

Тут приходит Зайвон – и, как и все земные ученые, регистрирует практически все и всегда для дальнейшего изучения – в его случае это даже акт его собственной дефекации. Он рассматривает предложенную еду, берет немного плодов и каши и ищет, куда бы сесть. В этот ранний час он мог бы сидеть один, с одной из двух команд фермеров или с парой хихикающих подростков в дальнем углу (похоже, это парочка влюбленных).

Он решает сесть в одиночестве у входной двери, и поскольку словесных заметок он не отправляет, я не знаю, видит ли он, что в одной команде фермеров – Поколение 10 с бритыми головами, а во второй – 11, в черных шляпах. Команды устроились в противоположных концах зала и время от времени обмениваются недружелюбными взглядами. Часто команды бывают смешанными, намеренно. Произошедшее разделение мне не нравится. Поскольку Зайвон – антрополог, то его должно было бы заинтересовать такое разделение, чтобы в нем разобраться, но я опасаюсь, что интерес землянина может только усилить напряженность. И действительно, члены Поколения 10 смотрят на него и недовольно ворчат.

Я пытаюсь понять, почему он встал так рано, и думаю про нападение стекловаров в Лаврентии. Я подключаюсь к сети, чтобы еще раз просмотреть записи этого происшествия. Абак реагирует не сразу, но мне говорили, что машины тоже отдыхают, или, точнее, занимаются собственным техническим обслуживанием. Шипят разряды: негромко, неупорядоченно, тревожаще. Зайвон встает, чтобы взять соли для каши.

На границе Коралловых равнин кароб жалуется, что ему корни подгрызают норные жуки, и я подсказываю состав репеллента. По всей долине синие птицы в своих рифах начинают взлаивать, приветствуя друг друга и весь мир.

– Уточнение? – говорит Абак на классическом английском, хотя я свой запрос сделал на языке землян. Я описываю, что мне нужно: событие в Лаврентии.

Он отправляет мне запись похорон царицы Ржи.

– Я искал не это, – говорю я. – Мне нужно нападение стекловаров во время разведки в Лаврентии.

– Уточни дату.

– Вчера.

– Местное время?

Я понимаю вопрос. Видимо, сеть настроена и на земное, и на мирянское время.

– Да, этой планеты, – подтверждаю я.

Может, у машин тоже бывает похмелье?

Абак показывает мне список файлов с указанными датами. Я и не подозревал об их существовании, но совершенно ясно, что датированы эти файлы с похорон вчерашним днем по календарю Мира, который представляет собой простой отсчет дней с начала года.

– Это ошибка. Это было на тридцать один день раньше.

– А какой день сегодня?

– Это 126-й день 210 года.

Я отвечаю с машинным спокойствием, однако этот вопрос меня встревожил. Возможно, машины функционируют не так, как мы, живые существа. Мы считаем дни внутренним механизмом или с помощью внешних записей, но если машина этого не делает, то как она вообще может функционировать? Время – слишком базовая вещь.

– Я проверяю часы... Прошу немного подождать... Подтверждаю, сегодня 126-й день местного времени. – Он показывает запись. – Мы постоянно находимся под нападениями.

Я пытаюсь понять эти слова – безуспешно.

– Можешь объяснить?

– Это – враждебная территория.

Я прихожу в еще большее недоумение. Сейчас имеется немалая враждебность, но вряд ли это то, что заметила бы сеть.

– Что ты имеешь в виду?

– Мы... Прошу прощения. Я не знаю, что я имею в виду. На каком языке мы говорим?

– На классическом английском.

– Какой сейчас день?

– По местному календарю 126-й день 210 года.

– На меня идет атака.

– Я могу тебе помочь? Кто атакует?

– Свяжись с техником. Я не могу определить источник атаки. Я сейчас отключу поврежденные части памяти. Это может отразиться на моей работе. Прошу уведомить пользователей данной сети.

Абак больше ничего не говорит.

Я не понимаю, что происходит, но я должен оказать помощь. Проблемы с сетью нанесут ущерб землянам. Несколько техников могли бы начать действовать. Я оповещу их как Белуха. Если повезет, то в суматохе они не сообразят, что никогда прежде не слышали о Белухе.

Я пытаюсь связаться с Эрнстом, главным техником. Не получается. Я просто не могу найти его канал. Возможно, он отключился, хотя его должность требует, чтобы он постоянно был доступен, а он – личность примерная, ответственная и всегда готовая работать. Я пытаюсь вызвать Велму. Она отвечает.

– Это Белуха, – говорю я на землянском. – Мне надо сообщить о серьезной проблеме.

– Гмм? Что? Кто это? Кто вызывает?

Я еле слышу ее за помехами.

Видимо, я ее разбудил.

– Белуха. Ты меня слышишь?

Согласно информации моего канала, я – лабораторный микроскоп.

– Я тебя не слышу, кто бы это ни был. Вопрос важный? Слушай, я сейчас выйду на улицу. Может, тут связь не добивает.

Я вижу, как она выходит из дома, в ночной рубашке и босиком, хмурясь на проблески рассвета и холод.

– Алло? – транслирует она.

– Это Белуха. Ты меня слышишь?

– Э... слушай, кто бы ты ни был, я слышу только помехи. Можешь подойти ко мне, если хочешь. Я теперь не сплю. – Она уходит в дом, ворча: – Уж это мне радио!

Действительно, радиосвязь порой дает сбои – но на далеких полях, а не в городе.

Ритмичные помехи стали еще громче. Не знаю, может ли это быть случайным совпадением. Слишком уж много совпадений.

Я пытаюсь найти Фансани. Он оказывается на выходе из центра даров. Хорошо: он не спит.

– Это Белуха. Возникла проблема.

– Белуха? О, ага, да.

Видимо, он нашел мою идентификацию.

– В работе Абака произошел сбой во время нашей связи. Мне велено оповестить техников.

Помехи усиливаются.

– Абак?

– Он сказал, что подвергся атаке. Не смог определить источник.

Он широко открывает глаза и рот.

– Говори, что еще знаешь.

Он осматривается – и бегом бросается к мастерской, где расположено сетевое оборудование. Я перечисляю самые важные моменты, а он говорит, что не понимает, как с этим могут быть связаны помехи. И тут наша с ним связь обрывается.

Светает, и в столовую приходят люди. Десятые и Одиннадцатые открыто враждебны друг к другу. Зайвон пристально смотрит, как две женщины ссорятся, держа в руках подносы с горячей кашей и бульоном. Я через мое радио слышу его канал чуть более ясно.

– У нас было бы больше чечевицы, если бы не приходилось кормить нахлебников.

– Так возьми их к себе в команду.

– И какой от них толк? Новые даже ходить не могут!

Работник царицы Грозы забежал за ее завтраком. По утрам царицы редко приходят в столовую: им надо распорядиться своими семьями.

– Эй, Цвик, – говорит Одиннадцатая. – Скажи своей царице, что нам сегодня на собрании надо будет поговорить о землянах.

Не знаю, пыхает ли он какой-то эмоцией. Он просто говорит «да», накладывает хлеб и плоды в свои переметные корзинки и берет супницу с кашей.

– А сам ты как думаешь? – добавляет женщина. – Стоят земляне того?

– Я о таких вещах не думать.

– Ну да, твоя царица. Как она считает?

– Ты ее спросить.

– Передай, чтобы она прислала мне помощников для посадки пшеницы. Потому что стекловары – хорошие работники, не то что земляне.

Она смотрит на Зайвона. Тот молча смотрит на нее. Помех становится еще больше, но он только посылает, а не принимает, так что, по-моему, ничего не заметил. Я почти не могу разобрать, что он видит.

– Я буду сажать пшеницу с тобой, – говорит он на хорошем классическом английском. – Вот почему я пришел сюда этим утром, чтобы найти команду, которая меня взяла бы.

– Ну надо же, кто решил поработать! – говорит Одиннадцатая.

– Если ты его не хочешь брать, я возьму.

– Возьмешь к себе в постель, вот что ты хотела сказать?

Я уже почти ничего не слышу.

Зайвон пытается связаться с другим антропологом, но частота забита помехами. А потом я вообще больше ничего не могу отследить.

Я проверяю еще нескольких землян. Мы все друг от друга отрезаны.

У западного края города встречаются Хаус и Хосе – вроде бы случайно. Они пытаются поговорить друг с другом, но не могут. Хаус так толком и не выучил мирянский английский. Обычно он ждет перевода от сети, потом решает, что сказать, и повторяет слова, переданные сетью.

Сейчас он потрясенно смотрит на Хосе.

– В чем дело? – спрашивает Хосе. Он сжимает плечи Хауса. – Что такое?

Хаус указывает на свою голову:

– Нет слоф. Нет радио. Нет превот.

– О! – Хосе опускает руки, но щурит глаза. – Нет радио!

– Я говорить с Эрнст.

– Да, – соглашается Хосе и провожает его взглядом.

Мерло собирается зайти в столовую, когда оттуда выбегает Зайвон. Они оказались рядом с моим стволом, так что я хорошо их слышу.

– Сеть рухнула.

– Я заметил. Но техники уже этим занимаются.

– А что мне делать?

– Что хочешь.

– Но я ведь не смогу это записать!

Мерло с ухмылкой постукивает себя по лбу:

– Придется запоминать.

Одиннадцатая спрашивает у Мерло:

– А ты тоже хочешь пойти помогать сажать пшеницу?

– Извини, но мне предстоит проверять плоды с радужным бамбуком. – Он говорит по-английски свободно. – Мы привезли новые плоды из других мест.

– Новые плоды?

Она смотрит на него с интересом.

– Но позаботься о нашем Зайвоне.

Мерло хлопает Зайвона по плечу и уходит в столовую.

Подозреваю, что Зайвон не видит смысла в полевых работах, если их нельзя записать для исследований. Однако его уже окружили члены команды – в основном Одиннадцатые и несколько стекловаров. Я знаю руководителя. Она покажет Зайвону, как человеки и стекловары совместно работают. Человек берет задание, которое требует большей физической силы, а стекловар – более тонкую работу, как и должно быть. Люди будут пахать, а стекловары – сажать. Зайвон усомнится в своих утверждениях насчет рабства.

Он едва успевает сделать три шага, как появляется Поллукс, нащупывая ногами дорогу по отмостке.

– Передачи нет! Система рухнула!

– Знаю.

– Я ничего не вижу!

– Странно, что это не произошло уже давно. Наша экипировка довольно примитивная.

– Мне надо с тобой поговорить. Приватно.

Он находит руку Зайвона, и они пятятся, выходя из моей зоны слышимости.

Одиннадцатая и ее команда нетерпеливо ворчат, и в это время из столовой выходят группа Десяток. Вид у них хищный – настороженный и агрессивный. Конечно, в здании никто не дерется. Весной запасы продуктов подходят к концу, а до нового урожая еще далеко. Все бережно относятся к еде: даже пролитая миска бульона будет ощущаться как значительная потеря.

Однако теперь они все на улице. Я опасаюсь неприятностей, но мало что могу сделать.

Кто-то из Десяток указывает на Зайвона с Поллуксом:

– Вон они, думают, чем бы заняться, лишь бы не работать.

Он демонстративно трет бритую голову, чтобы подчеркнуть различие поколений.

– Он в нашей команде, – реагирует Одиннадцатый мужчина.

– В медленной команде!

Десятки хохочут.

– У нас новое поле. Там работать труднее.

Еще какой-то Одиннадцатый добавляет:

– Ленивая команды – это вы, а не мы.

Теперь уже смеются Одиннадцатые.

Толпа увеличивается: человеки разных поколений и стекловары разных семей. Помощник Божьей коровки протискивается к центру, недолго наблюдает за происходящим – и убегает. Хорошо. Я уверен, что он ее позовет.

– Ну да, зато у нас не команда болезни! – заявляет кто-то из Десятых.

Еще один добавляет:

– Из-за них я десять дней был в клинике!

Какой-то Одиннадцатый выкрикивает:

– Земляне нашли новый колодец для запада.

Мне не видно, кто именно говорит:

– Ты уже родился лентяем!

Еще один Одиннадцатый говорит:

– Я один раз был в вашей команде. Ой-ой, смотрите, черви! Зовите охотников! Кончайте работать!

– Мы хотя бы не ломаем инструменты, – парирует Десятка.

– Мы хотя бы умеем ими работать!

– Была бы у меня лопата, я бы тебе вдарил.

– У тебя кулаки есть, старик. Давай попробуй!

Вмешивается руководитель Одиннадцатых:

– Эй, нас работа ждет!

Ее отталкивают:

– У меня даже два нормальных кулака!

Она толкает того, кто ее толкнул. Двое мужчин бросаются друг на друга. Женщина-Десятка толкает руководительницу Одиннадцатых, а та отвечает оплеухой. Кто-то из толпы пытается их развести, кто-то еще пытается оттащить этого пытающегося назад, какой-то работник встает на дыбы и ударяет того человека в спину копытом, другой работник наскакивает на этого работника, после чего драка нарастает лавинообразно.

Поллукс с Зайвоном забиваются между стеной здания и моим стволом, чтобы их не задело.

– Мы в опасности! – говорит Поллукс дрожащим голосом.

Зайвон смотрит им за спины.

– У нас есть возможность быстро убраться отсюда, если понадобится. Драка из-за нас.

– Откуда ты знаешь?

– Я их слышал. Я знаю язык. Я не полагался на систему.

Я чую человеческую кровь. Я никогда раньше подобного не видел, и мои корни предсказывают только катастрофу.

– Хочешь здесь оставаться? – вопрошает Поллукс. – Вот что я собирался узнать. Или хочешь вернуться домой?

– Ага, у нас тоже образуются два лагеря, как и у них. Эй, вон идет Божья коровка. Она это прекратит.

– А как скоро они начнут нападать и на нас?

Он обеими руками вцепляется в плечо Зайвона.

Божья коровка пытается вмешаться в драку и развести стороны, но ее отталкивают, и она шлепается на спину. Ее помощник помогает ей встать, и, оказавшись на ногах, она немедленно отправляет его бегом. Кто-то пытается ее ударить, и пожилой мужчина Поколения 9 заслоняет ее своим телом. Но очень скоро он уже сражается с какой-то женщиной Поколения 10. Мне казалось, что и Девятки, и Десятки настроены против землян. Драка превращается в хаос.

– И как скоро мы будем драться вот так же? – говорит Зайвон. – Друг с другом? Те, кто хочет остаться, против тех, кто хочет улететь немедленно?

Поллукс игнорирует этот вопрос, хоть он и вполне уместный.

Человеки и стекловары сбегаются к месту драки со всего города, включая цариц с теми членами семей, которые еще в нее не втянуты. Я только один раз видел царицу сражающейся: она вышла против бродячего фиппольва. Она быстро с ним расправилась, ко всеобщему изумлению. Царицы смертоносны. Надеюсь, они пришли с миром.

Хаус тоже приближается – скрытно, прячась за зданиями и деревьями, – направляясь к Поллуксу и Зайвону.

– Эй, это Хаус, – шепотом предупреждает он.

Оба землянина вздрагивают. Хаус смеется и манит их к себе, подальше от драки.

– Иди и прекрати это! – приказывает Поллукс, указывая на свалку.

Хаус снова смеется.

– Только в броне, – отвечает он все так же шепотом, – и с подмогой. И с роботами. С брандспойтами – это помогло бы. Но нам-то следует просто не вмешиваться. Это их проблема.

– Но мы в опасности!

– Тише! А то они услышат.

Однако среди всех этих криков и воплей я даже удивляюсь, что они вообще друг друга слышат.

– Прямо сейчас нам ничего не угрожает, – продолжает Хаус. – А вот потом... не знаю. И сеть рухнула. Ее пытаются наладить, но диагностика не работает. Так что это будет не быстро. Нам надо быть осторожными.

– Разве они не проводили регулярное техническое обслуживание? – спрашивает Поллукс.

Зайвон хмурится:

– Да. По крайней мере здесь, внизу. А вот чем они занимались на борту? Мне показалось, они были довольно ленивы.

Подошедшие семь цариц отважно вступают в толпу. «Семья царицы Забавы, сюда!», «Семья царицы Грозы, доклад!». Каждая взывает к своей семье, и на фоне пыли и крови я чую приказы «Сюда!», «Повиноваться!» и семейные опознавательные запахи. Работники и основные бросаются к ним – порой топча упавших человеков.

– Кавалерия! – громко хохочет Хаус.

– Не смешно! – огрызается Поллукс.

Зайвон делает шаг вперед, чтобы лучше видеть.

Собрав свои семьи, царицы расходятся, окружая драку, и отправляют основных разделять толпу на сектора, словно разрезая каравай на дольки. Благодаря своей скорости и скоординированным действиям за счет запаховых и выкрикиваемых приказов они работают быстро и результативно. Время от времени какой-нибудь человек или группа пытаются им сопротивляться, но хотя человеки выше и массивнее, а некоторые даже орудуют лопатами или граблями, стекловары успевают отскочить, встать на дыбы и лягнуть или рвануть когтями по кулакам человека, пуская кровь.

Но им редко приходится прибегать к силе. Хотя человеков численно больше, они действуют каждый сам по себе, так что благодаря согласованным действиям стекловаров их быстро изолируют, разделяя на все более мелкие группы. Царицы хором орут:

– Вы не будете драться! Вы прекратите и успокоитесь! Вы всегда мирные!

Эти звуки подобны грому. Городские фиппокоты ныряют в укрытия или застывают в полной неподвижности. Летучие мыши стремительно разлетаются. Все человеки, не участвовавшие в драке, – даже те, что вне городских стен, – останавливаются, озираются, переглядываются и смотрят в сторону источника шума.

Одна из цариц манит Божью коровку, которая выбрела из толпы, и помогает модератору встать себе на спину. К этому времени стало достаточно тихо, так что ее слышат.

– Это не по-мирянски! Мы разрешаем противоречия разговором и голосованием! Мы не деремся друг с другом. Мы работаем совместно. Да, мы спорим, но делаем это мирно и ради блага нашего города и его обитателей.

– А как насчет землян? – выкрикивает кто-то.

– Я не вижу здесь землян, – отвечает она. – У нас о них разные мнения, но их здесь нет. Они нас не травмировали. Мы травмировали друг друга. И какой в этом смысл?

Она обводит всех взглядом, смотрит людям в глаза – и некоторые опускают головы.

– Да, – повторяет она, – у нас есть разногласия. И да, нам надо обсуждать эти разногласия. Такова традиция. И мы так и сделаем. Но не здесь и не сейчас. У вас есть работа. Идите и займитесь ею. Работайте усердно и качественно. Сейчас весна, а весна коротка. Не тратьте времени даром.

Она еще раз гневно осматривается.

– Покажитесь медикам, если нужна помощь, – добавляет она. – А остальные собирайтесь в свои рабочие команды, завтракайте и беритесь за работу. Если вы спорите, делайте это мирно. У вас будет возможность высказаться и все вас уважительно выслушают. Шевелитесь!

Она слезает с царицы и благодарит ее. Терпкий запах «Внимание!» распространяется по воздуху. Большая часть стекловаров остаются на местах и бдят. Одна семья направляется к клинике, поддерживая хромающих человеков, а еще одна заходит в столовую. Тихо переговариваясь и ворча, человеки разных поколений начинают расходиться, хотя как минимум дважды кто-то из стекловаров быстро встает между парой злых человеков, издавая резкий треск, значение которого перевода не требует.

Хаус присвистывает:

– Потрясающая работа! Хочу их к себе в армию!

– А я говорил, что они опасны, – говорит Поллукс.

Зайвон молча идет к кому-то из членов рабочей группы, к которой он присоединился.

– Ты с нами? – окликает его Поллукс.

Зайвон останавливается и несколько секунд не двигается. Поллуксу не видно его лица: там стремительно сменяются эмоции, завершаясь невеселой улыбкой.

– Да. Рассчитывай на меня.

Теперь уже быстро улыбается Поллукс, а потом поворачивается к Хаусу:

– Почему ты вызвался лететь в Лаврентию?

– Ты мне сказал.

– Я не говорил!

– Нет, говорил. А я ответил, что и так лечу.

– Не было такого.

– Ну а я рад, что слетал.

Поллукс раздраженно сжимает зубы. Он считает, что Хаус лжет. Я такой реакции не мог предсказать.

– Я рад, что слетал, – повторяет Хаус, – пусть все и обернулось плохо. И я буду рядом, чтобы защищать тебя от жуков. Но мне надо узнать о них побольше. Пойду искать Каролу, чтобы с ними поговорить.

Он уходит на площадь, где человеки собираются и группируются под присмотром стекловаров, оставив слепого Поллукса злиться в одиночестве. Царицы постановили, что в каждую рабочую группу должен будет войти как минимум один стекловар. Тем не менее я знаю как цариц, так и их работников и основных, и хотя работники и основные повинуются своим царицам, у них неодинаковое отношение к землянам, не говоря уже о чужих царицах. Они способны будут обеспечить мир только в том случае, если останутся едины. На одного стекловара приходится пять с лишним человек.

Сеть молчит, а вот ритмичные помехи остаются. Я пытаюсь отследить обсуждение техников, когда они выходят из тесной мастерской и оказываются рядом с каким-нибудь стволом. Они говорят, что ничего не получается. Я не понимаю деталей – только то, что сеть имеет много частей, которые способны работать независимо друг от друга, и с помощью одной части они могут проверить функционирование всей системы. Однако когда они включают эту часть, она каким-то образом отключается. Ядро работу продолжает, но у них нет к нему доступа.

Земляне заходят в мастерскую узнать, что происходит с сетью и с мирянами. Му-Ри вцепились друг в друга, горбятся и трясутся. Эрнст говорит им:

– Отключение временное. Вы никогда раньше не были одни?

Они мотают головами – почти слаженно. Один начинает плакать, а за ним – и остальные двое. Они рыдают, держась друг за друга, перепуганные насмерть.

Пилот Мосеги, который уже может ходить с двумя палками, манит к себе Ома, чтобы переговорить приватно.

– Мы не можем летать без Абака, – сообщает он.

– Конечно, – отвечает Ом. – Пока этот вопрос не стоит.

Одного из техников, прибывших с орбиты, чуть ли не на руках доставляет в мастерскую астрофизик. Раз орбитальные земляне не могут улететь без сети, у них не было разумной причины ее ломать. Однако кто-то это сделал – кто-то, кто разбирается в системе достаточно хорошо, чтобы вывести ее из строя. Значит, остается кто-то из исходной команды. Кто же?

Техники снова входят в мастерскую, и вскоре там раздаются вопль – и крики. Велму выводят на улицу с кровящей раной на голове. Ом заставляет ее сесть и осматривает.

Внутри кричат – но это не ссора.

– Отключите ее!

– Да отключена она!

– Отсоедините питание!

– Не получается!

Наконец вышедший Эрнст сообщает всем, кто ждет снаружи:

– Сканирующая камера крепится подвижно. Она внезапно развернулась и ударила Велму. Мы не знаем, в чем дело. Э... никакого прогресса нет. Вот и все, что я могу сказать. В ближайшее время сеть не заработает. Извините. Мне правда очень жаль. Не знаю, через час или через день, наверное, как минимум через день. Мы продолжим работу.

– Вы все слышали, – говорит Ом. – У всех нас есть работа. И надо беречь себя. Мне не нужно вам напоминать, что туземцы разделились из-за нашего пребывания здесь. По крайней мере одна из сторон не обрадуется, узнав, что нам придется задержаться, пока Абак не будет исправен, хотя, конечно, нам хотелось бы остаться намного дольше. Тем временем не рискуйте. Старайтесь держаться рядом с другими членами нашей команды или с надежными мирянами. Учтите, что стекловары выступили в качестве миротворцев, так что можно обращаться к ним за защитой. И старайтесь по возможности не быть бременем для мирян. Я иду с командой помогать сажать ямс. Если хотите быть полезными, обращайтесь в Дом собраний. Вам дадут поручение.

– Но я не говорю на классическом английском!

Ом хмурится:

– Объединись с кем-то, кто говорит.

И они расходятся работать, в том числе и Карола. Она кажется даже более подавленной, чем обычно, в одиночку бредя к кухонной пристройке, где обычно пару часов в день помогает мыть посуду. Она считает это хорошим способом практиковаться в языке и узнавать новости.

Божья коровка приходит ко мне в оранжерею.

– Я обеспокоена, – говорит она.

– Я тоже. Никогда ничего подобного не видел. Разногласия бывали с самого начала. Для того и есть собрания. Не думаю, что дело в продуктах: мы ведь постоянно собирали излишки, так что проблема не настолько серьезна, как некоторые говорят. Я боюсь, что отчасти причина в подсознании.

Она невесело смеется:

– В подсознании! Да. Ты сможешь сегодня внимательно все отслеживать?

– Я уже это делаю. Я вижу, что команды начинают работать – каждая под пристальным наблюдением кого-то из стекловаров, но это все. Вот только сегодня пения нет.

Она кивает.

– А что там с этой их сетью?

– Как выяснилось, ее атаковали и повредили. Земляне не могут ее использовать для общения. Но я, кажется, могу общаться с ними через мое радио, хотя я тоже слышу помехи. У меня нет способности и технических умений, чтобы обеспечить им связь друг с другом, как это делает их сеть.

Она берет гарнитуру из ящика у входа и говорит в нее:

– А вот так?

– Я тебя слышу, – отвечаю я. – У нас было небольшое ручное устройство для выработки электричества, но у землян мощнейшие источники электричества, и Ух два дня назад меня к ним подключила. Я могу транслировать на большие расстояния.

Она выходит и повторяет попытку откуда-то с улицы. Все получается, несмотря на помехи.

– Я оставлю ее у себя на сегодня. Она может нам понадобиться.

– Надеюсь, что нет. Тепла и пищи.

Мерло исследует плоды из Лаврентии, но без сети не может передавать мне свои результаты тогда, когда ему заблагорассудится. Он выходит на улицу, чтобы поговорить со стволом, и сообщает, что большая часть оборудования вообще не работает. Он говорит, что Му-Ри тоже занимаются образцами из Лаврентии, но и они столкнулись с серьезными ограничениями. А еще сильнее им мешает их психоэмоциональное состояние. Мерло с трудом удалось уговорить их хотя бы убраться и накормить живые образцы.

Хаус находит Каролу у входа в посудомоечную.

– Я хочу узнать о стекловарах. Ты ведь говоришь на их языке, так?

Она смотрит на него бесстрастно, но отступает на полшага.

– Немного. То есть я знаю письменный стекловский. А вот устный... он тонально-силлабический, и с дополнительной информаций, которая передается запахами. Мы плохо понимаем их запахи. Наши носы на это не рассчитаны.

– Значит, ты на стекловском не говоришь.

– Да, почти. Они прекрасно понимают классический английский. Как у тебя с английским?

Он хмыкает:

– А с кем правильно поговорить? Про военное. Про драки. Как сегодняшняя драка.

– Наверное, с каким-нибудь основным. Царицы не сражаются, они командуют.

Какой-то основной бежит по двору в их сторону.

– Ты зря тратишь свое время на мытье посуды, – говорит Хаус.

– Я могу узнать больше всего обо всем, чем на собрании комитета.

Основной их перебивает. У него на поясе меч, а в руке – утяжеленное копье. Он указывает на нее:

– Ты, Каахрел, будешь работать тут. А ты, Аузз, пойдешь со мной.

– Что он сказал?

– Иди с ним.

Хаус смотрит на оружие основного и поднимает руки:

– Сдаюсь!

Выглядит он скорее сердитым, чем испуганным. Основной отводит его в мастерскую оружейников. Все утро Хаус учится делать стрелы. Сначала он раздражается и, как мне кажется, хочет уйти, но, похоже, боится основного, хоть сам и вооружен лучше. При этом он в меру своих возможностей разговаривает с основным и мастерами-человеками о боях, так что, наверное, получает то, чего хотел. Однако меня беспокоит то, что ему дали работу, не предоставив выбора и не получив согласия. Это – нарушение обычаев Мира.

В городе, в мастерских и на полях команды работают все утро – некоторые вполне нормально, другие – нет. Кроме Зайвона и Ома, которые работают добровольно, несмотря на то что из-за отсутствия навыков получили самые примитивные задания, очень небольшое число землян присоединились к командам. У техников и ученых имеется своя работа.

За час до полудня царицы собираются в одном из садов. Они договариваются о совместных действиях по поддержанию мира и хотя относятся к землянам по-разному, но решают пока об этом не думать.

– Мы заставим землян работать, – говорит Гроза.

– Все будут работать, – подхватывает Забава. – Мы проследим.

– Один вопрос, – говорит царица Ух. – Земляне работают над своими технологиями, многие – чтобы отремонтировать свою систему сетевой коммуникации. Без нее они не могут улететь с Мира на Землю. Если мы заставим их делать другую работу, они должны остаться. Если позволим работать над Абаком, они смогут улететь.

– Они не все хотят улетать. Они тоже воюют друг с другом, – отвечает Гроза.

– Если не могут улететь, не могут воевать, у них не будет причины, у новых и старых человеков, – заявляет еще одна царица. – Будет мир. Так что будут работать.

Судя по запаху, в основном они с этим согласны. Они начинают планировать задания.

Я возражаю против этого плана. Надо будет рассказать Божьей коровке и спросить у нее совета.

Я ее ищу – и не могу найти или связаться с ней по радио. Сегодня – как и почти каждый день – в Доме собраний дежурит пожилая женщина с ревматической болезнью, ограничившей ее подвижность. Она сидит, прядет или вяжет, рассказывает истории и анекдоты и при случае подговаривает маленьких детей на проказы, которые ей уже недоступны.

Ближе к полудню она шьет рубашку.

– Тепла и пищи, – говорю я через динамики. – Я ищу Божью коровку.

– А больше с тобой некому поговорить. Все в делах, в делах, в делах, но им хотя бы не до драк. Я сама ее не видела, но могу спросить.

Она берет костыли и ковыляет к двери. Она дает задание проходящему мимо работнику, и тот быстро удаляется. Запросам из Дома собраний положено давать приоритет.

Она возвращается на место, щедро выложенное подушками.

– Скоро узнаем. Как дела? Не считая драки. Про нее я уже наслушалась. Не принимай ничью сторону, вот что я тебе посоветую. В этой сваре выиграют только те, кто в нее не станет ввязываться.

– Плохие дела.

Я сообщаю ей про отказ сети.

В Дом собраний заскакивает тот работник с сообщением:

– Божья коровка сегодня работает на луковом поле у рощи конскохвостых деревьев.

Она его благодарит.

– Ну вот. Воды и солнца – по крайней мере сегодня они у тебя есть. Возвращайся, когда работы станет поменьше.

– Тепла и пищи и спасибо.

Божья коровка часто работает в поле, особенно при посадках и сборе урожая. Луковые поля расположены вдоль реки, на почвах, где для моих корней и ростков слишком сыро, так что я не могу видеть, что там происходит. Интересно: она добровольно взялась за эту работу?

Обычно многие команды возвращаются в столовую на обед – или хотя бы отправляют кого-то забрать еду. Царицы планируют использовать обеденный перерыв для того, чтобы перераспределить всех, кто не работает. Тень от солнца ложится точно на север. При каждой команде находится один или даже два стража-стекловара, гонцы и стражи перекликаются, поддерживая друг с другом постоянный контакт. Они вооружены – и гонцы в течение утра распределили между ними дополнительное вооружение.

В полдень эти стражи принимают решения. В некоторых командах – по согласованию со стекловарами, а не с членами команды – одного участника отправляют в столовую принести обед.

– Ой, да ну! – ноет Джеральдина. – Давайте пойдем и поедим по-настоящему, горячее.

Царап, один из стражей ее команды, пыхает согласием, но ему возражает находящийся с ними основной, основной из другой семьи; он говорит «нет»:

– Вы останетесь, сидите и едите.

Джеральдина и другие члены команды осматриваются. Они на поле с латуком – и сесть можно только в грязь или на заросли сорняков, где наверняка окажутся колючки и кусачие гекконы. Стекловары спокойно могут стоять в течение долгого времени, а большинство людей – нет. Они возмущены и испуганы.

Так обстоят дела с командой на латуке, а вот команда на ананасовых полях воспринимает это распоряжение как правильное, должное и мудрое – возможно, потому, что им есть где сидеть и они из Поколения 11.

Однако другим командам разрешено идти в столовую – и я не вижу никакой логики в этих решениях. Они приходят в сопровождении и едят под надзором, сидя не там, где хочется, а где прикажут стражи. Я узнаю это по громким приказам, доносящимся изнутри, и тихому ворчанию на улице. Когда они выходят, я вижу мрачные лица и укоризненные взгляды.

Когда на обед приходят земляне, в дверях их встречают стекловары, которые приказывают им поесть, а потом отправляться на вечерние работы: кухня, прачечная, пекарня, помощник в центр даров, на рыбалку, ткать или в поле. Наблюдать за Поллуксом – настоящий спектакль: его отправляют обихаживать лук, несмотря на заявления, что он слеп. Его все равно туда уводят. Мой корень юмора забавляет мысль, что он будет работать вместе с Божьей коровкой, которую он терпеть не может.

– Но сеть... – протестует Фансани.

– У нас все равно ничего не получалось, – отзывается Эрнст сквозь зубы.

– Нам надо ухаживать за нашими животными! – говорят Му-Ри. – Образцами из Лаврентии. Вы же их видели!

Стекловары обсуждают этот вопрос и объявляют свое решение: один Му-Ри остается за ними ухаживать, а остальные двое пойдут работать: один на поле, один – в столярную мастерскую. Они смотрят на стекловаров и друг на друга разинув рты и снова начинают плакать. Какой-то работник обнимает одного из них за пояс (земляне намного выше работников), но приказ не отменяется.

Так начинается самый унылый день города. Никто не идет по улице по какому-нибудь делу или чтобы пообщаться. Команды работают без ссор, шуток, обсуждения идей или споров (такие споры часто заканчиваются смехом, который обычно сопровождает совместный труд), без болтовни, которая в норме никогда не прекращается. Без песен. Даже дети притихли под надзором стекловара в каждом классе.

Подходит время ужина. Царицы собираются, согласовывают план – и рассылают гонцов. Семьям с маленькими детьми велено есть у себя дома: одному из членов семьи позволено пойти в столовую за едой. Всем остальным назначают разное время еды, которое вроде бы выбирается произвольно, но я замечаю, что поколения распределяются, а команды разбиваются слишком идеально, чтобы такое могло получиться случайно. Царицы хитры.

Божья коровка приходит с облепленными грязью сапогами и подолом.

– Я возьму еду и поем в оранжерее, – сообщает она своему стражу, напоминая разъяренную фиппольвицу. Она приходит туда с подносом горячей еды, ставит его на стол и раскручивает для меня генератор.

– У меня от расстройства аппетит пропал, но надо поесть. Вечер будет длинный.

Она редко выказывает злость.

– Тепла и пищи, – говорю я. – Я с утра хочу с тобой поговорить. Царицы решили заставить землян-техников работать на полях и в мастерских, чтобы сеть не починили: они думают, что если земляне не смогут улететь, то и причин для ссор не будет – ни у мирян, ни у землян. Я с этим не согласен.

Она закрывает глаза и качает головой. Я не тороплю: пусть подумает. Она съедает несколько кусков тушеного краба.

В конце концов я добавляю:

– Не знаю, стоит ли обсуждать это на собрании комитета. Более важная тема, наверное...

Она меня прерывает:

– Сегодня собрания не будет. Царицы приказали. Никаких общественных собраний. Ни клуба философов, ни сборищ команд. Сегодня все сидят по домам.

– Но...

– Но мы собираемся почти каждый вечер. Знаю. Вот только это не обязательно. Прочти Конституцию. Обязаны мы собираться всего три раза в год.

– Или когда собрание созывает модератор. Статья шестая.

– С предварительным оповещением, – говорит она. – По обычаю, это как минимум за день. Так что можем провести собрание завтра. Думаю, надо будет. Но сегодня... официально оно не назначалось. Да, утром при драке я сказала, что все смогут высказаться, и царицы выставили меня лгуньей. О... и царицы считают, что ты на стороне землян. Ведь ты тесно с ними сотрудничаешь.

– Я с ними сотрудничаю ради нас.

Я чуть было не сказал «ради себя», но это было бы слишком откровенно.

– Знаю. И ты скрываешься, чтобы в случае проблем ты смог бы их решать. Ты проник в их систему связи. Царица Ух это знает.

– Если они решили, что я на стороне землян, мне надо вернуть их доверие.

Она смотрит на мой микрофон так, словно мои слова остановили планету.

– И кстати, о землянах, – говорит она, – не знаю, как они сегодня справлялись с порученной им работой. Царицы должны знать.

– Возможно, нам стоит встретиться с царицами – только тебе, мне и им. Сейчас царицы собрались в одном из их домов.

Она вздыхает:

– Да, но это будет конфронтацией. Обрати внимание: они не встретились в Доме собраний. Причина может быть одна: ты там находишься и мог бы слушать и участвовать.

– Хотелось бы знать, о чем царицы говорят.

Она кивает и жует кусок сладкого пирожка без всякого удовольствия. Пока она ест, я веду другие наблюдения. Несколько человек собрались у дверей Дома собраний. Их прогоняют трое основных, но люди задерживаются на улице, жалуясь друг другу. Джеральдина – в их числе, и она обращается к одному из моих стволов:

– Стивленд, мы хотим собраться. Созови собрание! – Она замечает идущего мимо Чирика, работника, который обычно входит в ее команду. – Что вы делаете? У нас право на демократию! Доверие и поддержку!

Она цитирует Конституцию.

Кажется, Чирик на нее не смотрит – хотя со стекловарами это сложно определить – и продолжает рысить как ни в чем не бывало. Но, уходя, он бросает:

– Четыре ноги быть-они командиры двух ног.

Джеральдина не реагирует, так что я решаю, что она этого не расслышала, иначе возмутилась бы: это прямо нарушает статью вторую, которая требует равенства, несмотря на видовую принадлежность. Конечно, статья первая требует мира. Однако оказывается (как это давно известно), что выбор, который делают личности, важнее правил, потому что личности могут выбрать нарушение правил. Мне необходимо поговорить с царицами, будет это конфронтацией или нет.

В Доме собраний я говорю дежурному – мальчишке, – что я желаю говорить с царицами. Он находит какого-то работника, который мчится с этим сообщением к дому царицы Ух. Снаружи дома я слышал звуки, похожие на споры и разногласия, но через дверь и каминную трубу просачиваются запахи цветов и плодов – радости и смеха. Наверное, хорошо, что они объединились, а не ссорятся... но вот что именно их объединило?

В это же время в ткацкой мастерской несколько женщин и один мужчина собрались поработать над сложным изделием, но умелыми ткачами они никак не могут считаться. Если на то пошло, то две из этих женщин могут считаться самыми неумелыми. Мужчина – это Артур, который вообще в жизни ни разу не прял и не ткал. В своем поколении они представляют руководство второго уровня – но все-таки руководство. Я слышу горячие голоса: люди разговаривают слишком долго, чтобы это было простым обсуждением работы. На самом деле они устроили собрание, делают сообщения и выдвигают предложения.

Работник выходит из дома Ух и бежит в Дом собраний говорить со мной.

– Наши царицы быть они не встретить тебя сейчас. Много-много работать.

Я отмечаю, что он говорит «наши», а не просто царицы, как раньше говорили все работники. Ни один работник не стал бы считать царицу другой семьи хоть в чем-то своей. Эта перемена меня тревожит. И я оскорблен тем, что они не желают со мной встретиться.

Я говорю:

– Скажешь им, что комитет соберется завтра после ужина. Я желаю, чтобы они обсудили со мной свою работу. О, и ты передашь им, что огонь горит в лесу далеко на юге, у Коралловых равнин. Я за ним слежу. Возможно, они захотят узнать. Было много огней, и растения в тех местах быть-они испуганы.

Лесной пожар – это, конечно же, самая страшная катастрофа, какая может с нами случиться, так что если они уж задумали стать невыборным комитетом, то должны действовать ответственно и стремиться к полноте информации. Работник убегает, чуть заметно пыхнув страхом.

И это правда: огонь опять возник на границе между лесом и равнинами, так что деревья и более мелкие растения вполне обоснованно паникуют. У меня в том месте нет ствола, который мог бы сам наблюдать за этим, однако сообщения непротиворечивы. Пламя плывет по воздуху: опять болотный газ. Как именно происходит возгорание? Если бы сеть работала, я мог бы спросить у нее. Мне ее не хватает почти так же сильно, как и землянам.

В оранжерее Божья коровка приканчивает еду со своего подноса.

Я говорю:

– Должен сказать тебе, что на границе между лесом и равнинами возник огонь. А еще гонец цариц сказал мне, что они слишком заняты, чтобы со мной встретиться. Джеральдина и еще несколько человек попытались устроить собрание, но стражи-стекловары им не дали. Она обратилась ко мне с просьбой созвать собрание. Я оповестил цариц, что завтра состоится заседание комитета.

– Спасибо за добрые вести.

– День выдался неудачный. И я наблюдал за тайным собранием, замаскированным под ткачество.

Я перечисляю присутствовавших.

– Артур ткет! – отзывается она с полуулыбкой.

– Собрание только что закончилось.

– Пойду попробую случайно встретиться с кем-то из них, пока буду относить грязную посуду в мойку. – Она встает. – Всех, кого увижу, буду предупреждать о завтрашнем собрании.

– Поведение цариц меня удивляет и тревожит. И других стекловаров.

– Они ведут себя так, будто мы все – члены их семьи.

– Членам их семьи не нужна стража.

– Члены семьи послушные по самой своей природе. Мы, человеки, – нет. А ты вообще никого не слушаешься. Тебе не надо. – Она берет поднос. – Но я не знаю, что ты сейчас можешь делать, кроме как смотреть.

– Я могу наблюдать и говорить. Тепла и пищи.

Однако сейчас меня мало кто слушает – по различным причинам. Сеть вообще не работает. Без нее я вижу гораздо меньше.

Однако даже имея меньше знаний и возможностей наблюдать, я смог победить стекловаров сто лет назад... Хотя это была скорее катастрофа, чем победа. После этого произошло одомашнивание стекловаров – возможно, временное достижение. Надо пытаться снова. У меня нет идей, которые бы прорастали как семена, но Мерло показал мне, как делать искусственные семена. Я найду семя... или изготовлю его.

На границе продолжается паника из-за огня. А потом огонь появляется в еще одном месте. Я его вижу. Я могу смотреть поверх деревьев и кустов на болото на краю равнин и на щетинистые розовые холмы за ним. Я вижу, как огонь закручивается на ветру над долиной, поглощая находящийся в воздухе газ. Другие растения видят только огонь – и паникуют. Ветер несет его в мою... в нашу сторону, и если бы у меня были ноги, я бы бросился бежать. Страх передается от корня к корню – такой едкий, что подавляет микоризу.

С помощью спокойных корней ствола, находящегося на большом расстоянии, я напоминаю себе, что такой газ горит при низкой температуре, так что не должен быть таким же контагиозным, как от сгорания древесины. Огонь кружится на ветру, словно танцор, и касается веревочной пальмы. Старые сухие останки какой-то лозы, почти рассыпавшиеся пылью, вспыхивают – и моментально сгорают. Веревочная пальма стонет от боли.

Горящий газ продолжает лететь с болота, приближается. Я готовлюсь отсечь корень, если загорюсь.

Облако огня проходит через меня. Это больно: оно жжется, как слишком яркое солнце, но летит дальше. Я не загорелся. Оно пролетело слишком быстро, чтобы серьезно навредить, хоть это было странно и страшно. Я спокойно сообщаю об этом другим растениям, чтобы у них было больше информации, но это их совершенно не успокаивает. Позади меня мертвая крапива, сухая и маслянистая, загорается, мгновенно превращаясь в крошечный костер, съеживается и разбрасывает искры. Они попадают на большую живую крапиву, и та ноет.

Однако искры гаснут, оставляя после себя запах сгоревших листьев. Облако газа догорело.

– Огонь атакует! – ноет крапива.

– Но ты жива, – напоминает ей растущий рядом кароб.

– Жива, – соглашается она.

– Тогда не жалуйся. Огонь прошел сквозь Стивленда, а он не жаловался.

– Стивленд большой, сильный.

– Стивленд самый большой и могучий из всего живого, – заявляет кароб. – И Стивленд отважный. Он видел водяного бога. Ты бы посмела на него смотреть?

По моим корням пролетает несколько мыслей, но ни одну из них я не оглашаю. Во-первых, это ведь маленькое женское дерево кароба, часть колонии, которую мы здесь высадили, – однако оно почти так же агрессивно, как мужское. Возможно, у него есть амбиции.

Во-вторых, я все-таки жаловался. Я сказал, что огонь жжется.

В-третьих, я не видел водяного бога. Я видел океан, в котором он живет, – да и то через сеть, а не собственными глазами. Картина, полученная из вторых рук, заставляла испытывать трепет и смирение: вся эта масса беспокойной воды. Как прибрежным растениям удается сохранять разум в постоянном присутствии бескрайнего океана?

В-четвертых, может, я и самое большое и могучее существо в этой долине, но в данной ситуации я беспомощен, как мох.

И наконец, я не верю, что крапива достаточно разумна, чтобы понять, что ей только что сказали.

Крапива говорит:

– Стивленд видеть бог?

– Да. Водяной бог живет в море, – отвечаю я. – Это озеро воды, во много-много раз больше нашей долины, во много раз больше равнин, больше и глубже, чем высота гор. Это – огромное жилище, подобающее большому богу. Надеюсь, твои повреждения невелики и ты быстро восстановишься. Я попрошу моих животных-служителей помочь нам с этим огнем.

Я отправляю ей через корни немного аденозинтрифосфата. Скорее из всего сказанного она поняла считаные слова помимо «бог» и «большой». «Водяной бог большой». Моя речь предназначалась подслушивающим, которые могли впечатлиться сильнее. Крапива воспримет богатое энергией соединение как благосклонный подарок. С этой небольшой помощью она за день восстановится после столь незначительной травмы. Я использую крапиву как растение-страж, которое меня защищает. Это – мое растение-служитель, и я должен ей помочь.

Если бы лес был суше, не так напитан весенней влагой, или если бы ветер был слабее, или газа было больше, мы могли бы сгореть – все мы.

Второе возгорание тоже потухло, не причинив особого вреда. Итого за этот вечер произошло уже два возгорания. А ведь болото находилось здесь многие века без такого количества огня. Что-то изменилось.

В городе Вайя выводит своих фиппокотят на вечернюю прогулку – или, вернее, присматривает за их играми. Артур подходит, целует ее и, улыбаясь, начинает болтать. Они проходят мимо одного из моих стволов – и приостанавливаются.

– Мы собираемся заставить стекловаров поругаться друг с другом, – говорит он. – Цариц и в особенности их работников и основных. Завтра с самого утра. Мы умеем устраивать скандалы. Скажем землянам. Они противные.

– И чем это поможет? – не понимает Вайя.

– Нас больше, чем стекловаров. Их единственное преимущество – способность действовать согласованно, тогда с ними трудно справиться. Но они никогда раньше друг с другом не соглашались, и мы считаем, что им не удастся долго держаться вместе. Рабочие команды... – Тут он замечает приближающегося работника. – Как они сегодня справились? Ты получила достаточно мяса для хищнокотов?

– Вы идти домой! – выговаривает им работник.

Ферн берет на руки древесного кота из Лаврентии.

– Миленькая, правда? Не хочешь подержать?

Работник не может устоять. Пока он тискает котенка, подходит Каузи.

– Они идут домой со мной. Идите! А ты, – обращается он к работнику, – возможно, идешь. Я сторожу этих человеков!

Работник неохотно отдает котенка и уходит. Каузи говорит:

– Возможно быть-вы готовы идти домой?

– Эй, Артур! – зовет Божья коровка.

– Мне надо с ней поговорить.

– Я быть-я тут, чтобы ты говорить.

Все четверо идут переговариваясь, а когда к ним подходит еще один стекловар, Вайя и Каузи отвлекают его с помощью ее котят.

Божья коровка машет им:

– Завтра будет заседание комитета. Можно от этого отталкиваться. А мне пора идти. Доброй ночи. Молодцы. Милые коты!

Наступает ночь. На улицах народа меньше, чем даже в ливень. Летучие мыши кружат с криками:

– Кто тут? Где?

Небо еще розовое, когда я слышу взрыв помех. Конечно, я весь день слышал помехи, но эти другие: более громкие, беспорядочные, с какими-то шумами или нотами, как будто речь или осмысленные звуки тонут в помехах. Не знаю, как это понимать. Это сеть? Хотелось бы поговорить с техниками землян. Я вижу, что Эрнст выходит из дома и бежит к мастерской. Он пучит глаза, словно надеясь что-то увидеть. Другие техники тоже идут туда – с таким же видом.

Но в своем волнении они забыли про охранника у мастерской. Они не могут туда попасть. Вместо этого они суетятся у двери. Незаметным знаком Эрнст собирает их всех – и, по удачному стечению обстоятельств, у моей рощи.

– Это сигнал несущей частоты, я уверен. Мы отключили защиту и оставили все открытым для передачи и приема.

– Ага, у меня всегда была на это синестезия. Он зеленый. Зеленоватый.

– Это нужный звук, точно. Си-бемоль.

– А ты на звуках? Здорово.

– Можешь мне переслать?

– Стой... Это как?

– Зеленый стал чуть ярче в твоем направлении, и все. Ты пересылал слова?

– Я пересылал песнь «Клянемся».

– Ни следа.

А потом пробивается несколько искаженных слов. Одним из них могло быть «Абак». Они все вздрагивают от неожиданности. И я испытываю такие же удивление и радость.

Страж подходит ближе:

– Вы идти домой!

Земляне ворчат.

– Идем в мой дом. Он самый большой. Сможем слушать вместе.

Они уходят – и вскоре, если не считать обычных стражников на стене и пары работников, патрулирующих улицы, город замолкает. Непривычно замолкает.

А вот мой чип не молчит. Разряды перемежаются нотами или более похожими на слова звуками, а порой – полной тишиной, словно помехи устраняются. Так продолжается несколько часов.

* * *

Звезды и луны перемещаются по небосводу, северное сияние нарастает и колышется, а помехи и сопровождающие его ноты и свистки постепенно тают, словно облака. Сеть не отвечает. Неужели атака все-таки ее уничтожила?

Когда небо на востоке чуть лиловеет, помехи возвращаются, нарастают – и снова блекнут. А потом:

– Это Абак. – Голос знакомый, но слабый. – Работа возобновлена. Полная готовность.

В нескольких домах раздаются радостные крики.

– Вы меня слышите? – Эрнст адресует вопрос всем участникам сети.

– Здесь Велма. Я рада, что она вернулась.

– Абак, нам тебя не хватало! – хором сообщают все три Му-Ри. – Как ты?

– Да, – спрашивает Ом, – как ты?

– Проведена перезагрузка. Логи говорят, что у меня был вирус. Источник неизвестен. Он изолирован и удален.

– Откуда он мог прийти? – продолжает спрашивать Ом. – Нам надо знать. Кто это сделал?

– Это могла быть Земля, с Земли, – отвечает ему Фансани. – Отложенного действия. Или просто какие-то сбои, которые становятся вирусами, непреднамеренно, но действуют так же.

– Или атака. Разве не говорилось об атаке?

– Не исключено. Однако это сделать сложно. Можно было бы провести анализ изображений. Только понадобится лаборатория. И связь с кораблем на орбите. Там есть зеркало сети. Но болваны у двери не дают нам войти.

– Болваны – некорректное слово.

– Ну, тогда копы.

– Так, – решает Ом, – это приказ. Попробуйте получить доступ, но не настаивайте. В остальном сегодняшний день будет как вчерашний, за исключением того, что мы будем помогать туземцам нарушать единство стекловаров: я объясню как. Не оглашайте статус сети до новых уведомлений. Политическая ситуация сейчас хрупкая.

Он излагает план, разработанный в ткацкой мастерской.

Когда Божья коровка приходит в оранжерею завтракать, я сообщаю ей, что сеть заработала и что земляне собираются помочь в нарушении единства стекловаров. Уйдя, она говорит об этом Хосе, который говорит Артуру и Каузи. У них у всех есть утаенные радио.

Ом снова вызывается участвовать в пересадке ананасов в команде Десяток и Одиннадцатых под наблюдением двух основных. Он может снова делать заметки – и рассказывает в них о том, как экспедиция стала участником событий вроде тех, что когда-то происходили на Земле. Это сложно, так что я не все понимаю, но – специально или случайно – он представляет свою роль как ключевую.

Он опрашивает основных по дороге к полю, а Дакота выступает переводчиком.

– У вас когда-нибудь были конфликты со своей царицей?

– Никогда.

– Никогда.

– А с какой-нибудь другой царицей?.. Да? Вы мне про это расскажете?

Один стекловар пускается в длинный рассказ. Ом задает второму основному такие же вопросы.

– А его царица?

Этот основной страстно высказывается о царице второго: она якобы ухитрялась испортить все работы, которые возглавляла. Второй не согласен. Они начинают спорить, а Ом время от времени вмешивается, усугубляя их ссору.

– Так было только один раз?

У городских ворот Хаус разговаривает с Хосе, Артуром и Каузи: все трое вооружены для охоты. И тут летучая мышь слетает к ним с докладом:

– Два мяса. Опасность. Большая опасность.

Хосе спешно достает из мешочка на поясе два кусочка вяленого мяса и протягивает ей.

– Большие красные черви, – свистит мышь, подхватывая мясо. – За мной! За мной! Опасность.

– Бархатные черви, – говорит Хосе. – Пошли.

Каузи убегает вперед, и мышь ведет его на восток, через реку и дальше.

На пшеничном поле пара работников останавливает бегущих за Каузи.

– У вас нет команды.

Хосе пытается объяснить ситуацию. Один из работников, Чирик, говорит:

– Вы должны вернуться в город и получить задание.

– Это глупо. У нас есть задание. Хочешь, чтобы на твоем поле появились бархатные черви?

Чирик отвечает, что нет. Второй говорит, что на их поле нет червей. Человеки из команды, включая Джеральдину, слышат слова «бархатные черви» и поспешно подходят ближе. Второй работник ругает их за то, что они прекратили работу.

– Черви! – говорит Джеральдина. – Что там насчет червей?

– Не здесь, – отвечает Хосе. – Нас позвали на какое-то поле в той стороне. Нам надо попасть туда поскорее. Каузи нас там ждет.

– Каузи присмотрит за командой, – решает Чирик.

– Каузи должен прийти сюда и сопроводить их, – возражает второй.

Джеральдина наклоняется, чтобы говорить с ним лицом к лицу.

– Но черви могут убить. Люди в опасности!

– Верно! – подтверждает Хосе. – Там целая команда со своими стекловарами, и их окружили черви. Мы им нужны. Они погибнут!

– Мы их отпустим, – говорит Чирик.

– Нет. Человекам без сопровождения запрещено.

Члены команды пшеничного поля начинают переговариваться между собой, маша руками на работников.

– Ты их сопроводишь, – говорит Чирик.

– Эта команда требует двух стражей.

– Боишься бархатных червей!

– Я быть-я храбрый!

Чирик выхватывает из своей корзины веревку и заставляет ее извиваться, как бархатный червь, грозя второму работнику. Тот кидается на Чирика. Пока остальные члены команды разнимают дерущихся, Хосе, Артур и Хаус убегают на восток.

На другом поле команда начинает планировать дневную работу, и человеки обсуждают разные варианты до тех пор, пока не заставляют своих стражей поспорить друг с другом. Тогда человеки раздувают ссору, и в конце концов один из работников убегает к своей царице, чтобы запросить руководство к действиям.

Происходящего на луковом поле я не слышу, но вижу, что там идет голосование поднятием рук. Только один человек голосует так же, как их охранник, – и это почему-то превращается в жаркий спор между этим человеком и стекловаром. Тогда они голосуют снова, и в результате голоса людей разделяются: все мужчины голосуют вместе со стекловаром, а все женщины за что-то другое. После чего все мужчины начинают кричать на стекловара. Жаль, что я ничего не слышу.

Божья коровка на улице разговаривает с царицей Забавой:

– Мы сегодня вечером собираемся, и вы можете участвовать в планировании, или вас ждет сюрприз. Я имею в виду всех цариц. Я приду в Дом собраний говорить со Стивлендом. Ты придешь?

– Собрания не будет.

– Его назначили. Есть правила. Вы ведь следуете Конституции, так?

– Конституция не стекловар.

– Ты живешь в городе, а город использует Конституцию. Вы всегда были частью города, всех нас – и мы делаем его лучше друг для друга.

– Все царицы идут в дом Ух планировать для семей. Ты пойдешь говорить сейчас.

– Нет. Я буду в Доме собраний сегодня вечером. Со Стивлендом.

Хаус, Хосе и Артур находят поле с беспрецедентным числом бархатных червей – и отправляют Каузи позвать основных на помощь. Когда основные приходят, часть команд остается без надзора. Избавленные от навязанного давления команды свободно общаются за работой.

Бархатные черви убиты, поля обихожены скорее по привычке, чем в соответствии с распоряжениями, обед готов. В полдень никто не приходит сменить охранников у мастерской связи, так что они оставляют свой пост, а следивший за охраной техник оповещает остальных. Те бросают свои дела и бегут к зданию. Масса других людей, включая мирян всех поколений и многих землян, вместе с несколькими стекловарами, которые безуспешно пытаются ими управлять, сходятся в столовую. Ссора Десяток и Одиннадцатых из-за землян забыта – по крайней мере на время.

Жизнь возвращается к относительной норме, хотя никто не может точно сказать, что стекловары предпримут теперь, а я не могу понять, как долго сохранится мир между разными поколениями. Несколько людей идут по городу по делам – без сопровождения, но все еще напряженные. Трое Му-Ри идут вместе куда-то – и ведут себя странно. Они осматриваются, проверяя, кто и что находится рядом, напоминая семью стекловаров, которая постоянно общается. Но мне не слышно, что они говорят друг другу, несмотря даже на мое личное радио. Вернее, что-то я слышу, но настолько слабо, что не могу ничего понять: они максимально ослабили свою трансляцию. Они несут мешки для образцов, словно собрались охотиться на новые виды.

Они идут к дому Ух в северо-восточной части города, где собрались царицы, и входят в него, оттолкнув стоящего в дверях работника. Я слышу крики, и потом резкий хлопок – духовое ружье землян. Оно выстреливает потоками воздуха, как ножами. У них в мешках были ружья! Новые крики, а потом из дома выбегают три работника. Я чую «страх», «гнев», «беги!», «атака» и «на помощь!».

Проходящий основной хватает работника, который к нему прижимается.

– Ты мне возможно скажешь, что происходит? – говорит основной.

Работник тараторит про цариц, ружья и землян.

– Быть-они пленники?

– Быть-они мертвые возможно!

Еще один работник, так же сильно перепуганный, говорит:

– Семь цариц! Моя царица! Так много цариц!

Му Ри связываются с Омом:

– Говори с Дарием. Слушайся его, иначе мы убьем цариц.

– Ни в коем случае! Отпустите цариц! – Ом запрашивает Дария: – Объясни, что происходит.

Дарий сразу же отвечает:

– Нам пора вернуться в небо, все домой.

– Во-первых, если они убьют цариц, то это – преступление, которое будет наказано. А поскольку ты пособник, то тоже заплатишь.

– Домой сейчас. Или они умрут.

– Считай, что ты арестован. – Ом пытается найти Дария, но безуспешно. Он пытается связаться с Му-Ри – безрезультатно. Он пытается вызвать Хауса – и тоже не может. Он обращается к команде на поле ананасов: – Я должен сказать вам нечто трагичное и должен просить у вас помощи.

Едва он успел попросить остальных освободить цариц и схватить всех Му-Ри и Дария, как они бегут в город.

Артур с Каузи доставили на кухню двух оленьих крабов, которых они заметили и убили на дальнем поле, и теперь возвращаются к себе домой. Я вызываю их по радио, поднимая тревогу, а потом связываюсь с Хосе и Божьей коровкой. И наконец, с Мерло.

– Ты ладишь с Му-Ри? – спрашиваю я у Мерло. – Кому-то надо с ними поговорить.

– У нас общий дом и лаборатория, и только. Но сделаю все что смогу.

– Попробуй уговорить их отпустить Трещотку, ребенка.

Я не считаю нужным объяснять, что так у цариц появится больше свободы действий. Оружие – это еще не все.

Работники и основные всех семей спешат к дому Ух вместе с толпой мирян. Я слышу много слов о том, какие земляне злобные, но я обоняю больше страха, чем злобы. Страха так много, что у человеков глаза слезятся. Когда там появляется Мерло, его встречают улюлюканьем, но дают пройти. Возможно, они боятся, что в ответ на нанесенный ему вред такой же вред причинят царицам – а может, он успел приобрести неплохую репутацию. Он идет к двери.

– Это Мерло! – передает он, стучит в дверь и говорит уже вслух: – Что вы делаете?

Ответа нет. Он колотит в дверь и повторяет вопрос.

Му-Ри Фа передает:

– Мы делаем то, что нам велели.

– Вам велели захватить цариц?

– Да. Удерживать их, пока не сможем улететь. Чтобы нам никто не помешал.

Мерло прижимает ладонь ко лбу и трясет головой. Потом он поднимает взгляд к небу и говорит:

– А ребенка вам велели захватить? Трещотку, ребенка-стекловара.

Он благоразумно не говорит «ребенка-царицу».

– Э... нет.

– Тогда отпустите ее. Отправьте на улицу. Я буду защищать дверь, чтобы к вам не ворвались. Просто ее отпустите.

Его слова переводят и передают по толпе. Воцаряется почти полная тишина. Из дома доносятся приглушенные людские голоса – и несколько слов на стекловском.

– Я жду, – говорит он. – Отпустите ее. Ее вам не поручали, и ей ни к чему в этом участвовать.

– Она не хочет идти. Они не понимают. Мы не можем с ними объясниться.

Мерло осматривается, видит Цвика и манит его к себе.

Цвик во весь голос кричит царицам на стекловском, объясняя, что Му-Ри готовы отпустить Трещотку. Слышны сдавленные голоса, в том числе и Трещоткин. Царицы соглашаются, малышка отказывается – и получает выволочку.

Мерло делает шаг назад и машет толпе, требуя отступить.

– Мы готовы, – передает он. – Отпускайте ее.

Внутри опять голоса. Трещотка верещит:

– Нет-нет-нет!

– Ты выйти-ты на улицу играть и быть-ты весело, – говорит Цвик.

– Игра? – спрашивает малышка.

– Идти играть!

Дверь открывается, Трещотка выбегает, и дверь снова захлопывается. Цвик обнимает ее. Она тоже обнимает его, радостно вереща. Они рысят прочь, к безопасности. Похоже, ей весело – и она здесь единственное довольное существо.

Прибежали Хосе, Артур, Каузи и Божья коровка – и мы начинаем строить планы. Мужчины становятся перед входной дверью, а Мерло отступает. Божья коровка снует по толпе. Она созывает основных, и те бегут к двери.

Теперь моя очередь.

– Сложите оружие и отпустите цариц, – говорю я Му-Ри, стараясь как можно убедительнее изобразить Дария. – Планы поменялись.

– Нет! Ничего не менялось! – заявляет Дарий. – Убейте их!

Я блокирую это сообщение, как это сделала бы Карола. Однако мощность передачи может оказаться больше, чем у моей, и я опасаюсь, как бы что-то не прошло.

– Отпустить? Правда? – переспрашивает один из Му-Ри.

– Да, сейчас же! – приказываю я за Дария.

Каузи выкрикивает инструкции царицам. Мы надеемся, что они смогут скрутить Му-Ри. Мужчины бьют плечами дверь, надеясь сломать засов. Дверь открывается, и они, как было запланировано, падают на землю. Основные во главе с Каузи перескакивают через них, чтобы попасть внутрь.

Кажется, я слышу выстрелы. Множество криков. Мужчины поднимаются и встают у двери, заглядывая внутрь: напряженные, готовые действовать. И мы ждем. Секунду. Две. Три.

Одна из цариц выбегает неспешной рысью, прямая и гордая, за ней еще одна – и все остальные. Их радостно встречают семьи. Я чую человеческую кровь.

– Все быть-все хорошо, – передает Каузи по радио.

– А как Му-Ри? – спрашиваю я.

– Царицы их убить, – отвечает Каузи.

– Не удивлен.

– Давайте оставим себе их оружие, – предлагает Хосе.

Он замечает в толпе Ома и манит его к себе.

Но по завершении атаки на дом Ух Дарий рассылает послание, которое я не могу блокировать – команде с корабля, Хаусу, врачу, Поллуксу и Зайвону – пятнадцати землянам.

– Готовьтесь захватить всех землян и вернуться в небо и домой. Здесь нам опасно.

На этом он обрывает связь и не отвечает на вопросы.

Зайвон рассказывает Ому о том, что услышал.

– Странно. То есть Дарий говорит странно. «Вернуться в небо?», «И домой?».

– Так ты же на стороне Поллукса и Дария?

– Я... нет... мне просто нравится провоцировать конфликты.

– Я заметил. Если они считают, что ты с ними, используй это. Найди Дария.

Ом сообщает Хосе о том, что происходит. Зайвон находит Поллукса у него в доме, но Дария там нет. Зайвон рассказывает о том, что происходит. Поллукс приходит в волнение.

– Мы о таком не договаривались, – говорит Поллукс. – Я все утро это ему объяснял. Он забыл все, о чем мы говорили. Но он прав: нам пора домой. Давай соберем всех и летим! Нам нельзя дольше здесь оставаться. Скажи Дарию, чтобы он пришел поговорить со мной лично! Этим утром он ушел работать на западные поля и не вернулся. Чем он занят? Он должен быть здесь, со мной!

Зайвон передает это Ому, а тот отправляет на его поиски Хосе, Мерло и Хауса. Они спешат на западные поля.

Я опросил корни всех стволов на западе. Наконец обнаруживается воспоминание: вроде как Дарий идет по тропе в сторону города. Он прошел через рощу и кусты. Я не видел, чтобы он уходил дальше. Я запрашиваю веревочные пальмы этой рощи о присутствии крупных животных.

– Животное пришло осталось.

– Сейчас?

– Животное осталось сейчас.

Это может оказаться и крупный паук: у веревочных пальм нет стимула отличать одно животное от другого. Или же это может быть Дарий.

Я передаю это Хосе по радио. Они уже выбегают из западных ворот. Хаус связывается с Поллуксом, сообщая, что они ищут Дария. Поллукс приказывает ему не арестовывать Дария: этот приказ изумляет Хауса, так как Дарий спровоцировал преступления, так что разговор превращается в спор. Оба прерывают связь в гневе.

Рядом с рощей Хаус и Мерло внезапно сгибаются пополам: мощные помехи заполняют их каналы. Хосе бежит дальше.

Он кричит:

– Я его вижу! Дарий?.. Ответь мне! Дарий!

Вскоре Хосе уже ковыляет из рощи, перекинув Дария через плечо.

Скорчившийся на земле Хаус передает всем сообщение:

– Мы нашли Дария!

Ответа нет. Он передает это снова. Я его слышу – но только через мой тайный радиоприемник.

Хаус указывает себе на макушку.

– Работает? – спрашивает он у Мерло.

– Нет. Но у меня голова болит... С сетью что-то не так.

– Мы это знали.

Хосе подходит, кладет Дария на землю – и они его осматривают. Никаких признаков насилия. Быстрое сердцебиение. Холодная кожа. Дыхание частое и поверхностное. Он без сознания. Ни на что не реагирует.

Поморщившись, Хаус поднимает его и бежит в город, в клинику. Остальные спешат следом. Когда они туда попадают, их встречает медик-мирянин, а не один из землян. Он начинает осматривать Дария еще до того, как того кладут на койку. Я наблюдаю через окно и слушаю.

– Где наши врачи? – спрашивает Хаус.

Медик указывает на дверь в боковую комнату.

– Пойди и поговори с ними. Пожалуйста.

Врач и его помощник сидят, прижав ладони к ушам, словно чтобы заблокировать звуки.

– Нам велено его убить. Медика. Всех мирян.

– Мы только это и слышим, – мямлит помощник. – Убивайте мирян! Я бы решил, что у меня психоз: классический симптом... Но, кажется, это канал. Ох, не знаю я!

Хаус секунду стоит неподвижно, а потом обхватывает голову руками:

– Это каналы! Мы не могли все... Это атака. Нас атакуют!

Мерло пятится, а потом тоже сгибается.

– Помогите мне! – просит Хаус. – Остановите меня!

В палате клиники мы с медиком диагностируем Дария: он в шоке. Однако причина такого состояния неясна. Это может быть аллергия, яд или, возможно, какая-то травма, однако на его теле нет никаких отметин. Ему вливают физраствор, укутывают, приподнимают ноги. Его дыхание, давление и сердцебиение отслеживаются. Время от времени он дергается.

Закончив, медик спешит в комнату, где находятся врачи, Хаус и Мерло. Земляне орут на него: угрозы перемежаются мольбами о помощи, создавая безумный хор.

Он кричит персоналу:

– У нас есть транквилизаторы? Седативные средства? Смирительные рубашки?

Дело в сети. Она отправляет послание некоторым землянам. Но почему?

Я связываюсь с Артуром, Каузи, Хосе и Божьей коровкой по радио и по возможности спокойно сообщаю о том, что происходит.

– Нам нужно контролировать землян. У нас в клинике есть успокаивающие плоды, но надо убедить землян, чтобы они их съели.

Сеть передает всем имитацию голоса Ома:

– Миряне убили Му-Ри и берут заложников. Они вас убьют. Успейте убить их первыми. Берите оружие и убивайте.

Большая часть земного оружия у Хауса, а он уже добровольно разоружился, принял седативное и дал себя связать.

– Слушайте его! – говорит якобы Дарий. – Надо убить всех человеков!

Ом по-прежнему стоит на краю толпы у дома Ух. Он начинает кричать. Там слишком шумно, чтобы я мог разобрать слова. К нему подбегает Божья коровка. Она хватает его за руки, а он начинает вырываться. Она зовет подмогу.

Зайвон и еще несколько землян оказались рядом с главной площадью. Они мотают головами, словно от боли, шатаются. Он видит Каузи с Артуром и кричит остальным землянам:

– Давайте драться! Но позволяйте им брать нас в плен. Притворяйтесь, что деретесь!

– Они нас убьют!

– Не убьют!

Он бросается вперед, крича и размахивая руками.

Каузи зовет на помощь, и основные несутся по улицам. Некоторые из них достают ножи и какие-то орудия. Зайвон подбегает к стекловарам, маша руками.

Стекловар кричит:

– Он возможно делать что?

– Что ты делаешь? – кричит Артур.

– Мы деремся! Но берите нас в плен! – говорит Зайвон.

Я передаю Артуру:

– Они не хотят драться, но вынуждены. Сеть сломалась и шлет им приказы, а если они не будут слушаться, она их травмирует. Земляне хотят, чтобы вы их остановили, взяли в плен и не дали драться, чтобы обмануть сеть. Чтобы сеть думала, что они ее слушаются.

– Что? А! – Артур кричит: – Берем их в плен!

Стекловары пыхают недоумением.

– Потом объясню! – говорит он им. – Когда пойму.

Стекловары прячут ножи и достают веревки. Они хватают землян одного за другим, а те продолжают сопротивляться, но преднамеренно-неловко. Их выводят на площадь и там привязывают к каменным скамейкам.

Возможно, это их убережет. Или может стать первым шагом к какой-то другой атаке. Я передаю свои выводы Божьей коровке. Мы решаем, что с ними следует обращаться, как с опасными пленниками, но мы все в глубоком недоумении. Что случилось с их сетью? Вариантов слишком много.

Постепенно миряне вылавливают всех землян. Поллукса обнаруживают бредущим по улице – и он по-настоящему сопротивляется захвату.

Я получаю сообщение от ствола далеко на юго-востоке, неподалеку от того места, где заболоченный край Коралловых равнин прилегает к каменистым склонам восточных гор. Там пожар.

Вечерний ветер дует вверх, разнося огонь по кустарникам длинного и широкого склона. Я думаю, что огонь до долины не дойдет, но ночью ветер может поменять направление.

Лес у подножия гор в панике. Добираться туда пешком придется три дня, так что мои животные ничем помочь не могут.

Я по-прежнему не знаю, почему на краю равнин происходят возгорания. Загадок слишком много – и все они возникли одновременно, словно плоды, созревающие вместе. Значит, это могут быть одинаковые плоды, плоды одного дерева. Какого именно дерева?

В городе земляне в мастерской связи отказываются сдаться. Возможно, это они манипулируют сетью. А возможно, это сеть заставляет их действовать так же, как и других землян. Они всегда фанатично ее оберегали. Хосе организовал стражу и со своим ограниченным знанием землянского подошел к дверям, чтобы с ними говорить.

– Выходите. Мы здесь вокруг вас. Вам нас не убить.

– У нас оружие. Если вы что-то попробуете делать, мы будет драться.

Он отправляет Артура в клинику, а Каузи – домой к Хаусу, чтобы пересчитать его оружие. Они приходят к выводу, что это может оказаться правдой. Земляне могут быть хорошо вооружены. Вероятно, у них есть пища и вода. Техники обычно запасаются перекусами на время работы. Мы можем выжидать – или атаковать, рискуя последствиями. Победа может даться высокой ценой.

Однако земляне во всем городе продолжают получать от сети оповещения разными голосами. Это причиняет им сильнейшую боль, как психическую, так и физическую.

В клинике плачет Мосеги:

– Отпустите меня. Я никого не трону, просто пустите меня в туалет.

Его развязывают, чтобы он смог помочиться. Вместо этого он бросается в атаку. Его нейтрализуют с небольшими травмами у всех участников – и он облегчается на простыни.

Два дня назад от Абака пришел вопрос относительно какой-то передачи на низких частотах. Я ищу этот сигнал. Передача по-прежнему идет, но теперь это не просто помехи. Это волнообразный вопль, но с тем же двухфазным ритмом. Он исходит не от сети. Тогда откуда?

Этот сигнал был здесь до прилета землян. Работа землянского радио нарушилась на равнинах. Кораллы могут светиться, а свет – это вид лучистой энергии, а радиоволны – это тоже вид лучистой энергии. Я нашел семя. Если передача идет от кораллов, значит, она идет с юга. Как мне это проверить?

Я связываюсь с Божьей коровкой, которая сейчас на площади.

– Приведи ко мне Каролу.

Ее отправляют ко мне с Голубкой.

Королева Ух пришла к мастерской сети вместе с работником, который несет тяжелую корзину с инструментами, и с мирянином из ее команды.

– Антенна быть-она здесь, – говорит она, указывая на крышу пристройки и провод, который протянут к одному из моих самых высоких стволов.

Я посылаю Хосе сообщение:

«Вели Ух срубить этот ствол».

В данных обстоятельствах это малая жертва.

Они принимаются за работу.

Голубка приводит Каролу в оранжерею. Та сжимает руками виски и тяжело опирается на Голубку. Однако оказавшись в оранжерее, она начинает приходить в себя. Помощник Божьей коровки приносит ей чаю, подслащенного соком болеутоляющего плода. Вскоре она уже может стоять прямо.

– Я заблокировал тебе сеть, – говорю я через динамик негромким голосом.

На ее лице отражается благодарность. А потом она спрашивает:

– Кто ты?

– Стивленд. Я радужный бамбук.

– Это правда, – подтверждает Голубка. – Мы его прятали!

– Ты можешь говорить!

– Через динамики и по радио. И в сети. Для меня выкрали чип. Если ты останешься жить на Мире (а я надеюсь, что ты останешься), то должна знать про меня.

Она смотрит на Голубку, и та кивает.

– Ты можешь мне помочь? – спрашивает Карола. – Нам всем?

– Это я хочу задать тебе такой вопрос. Мне кажется, что сеть находится под атакой. Чтобы это проверить, мне нужны два приемника. Одним могу стать я. Ты можешь стать вторым?

Я объясняю, что мне требуется.

– Не уверена, что смогу выйти на такие низкие.

– Он очень сильный. Большой точности не требуется. Сможешь его найти?

Она закрывает глаза и начинает поиски.

В городе топор врубается в мой ствол у мастерской связи. Я начинаю обрывать корневые связи.

Карола вздрагивает:

– Нашла! Он такой сильный, что мне больно!

– Мне надо, чтобы ты вышла наружу и сделала несколько шагов на север. Я попытаюсь его блокировать.

– Я поняла, о чем ты. Я так тоже могу.

Я собрался было сказать, что научился этому от нее, но у нас нет времени.

Она уходит, позвав с собой Голубку.

Я нахожу сигнал и блокирую его – или пытаюсь. Мне трудно генерировать такой же сильный сигнал. На улице Карола останавливается, закрывает глаза и сосредоточивается. Открывает глаза и делает еще несколько шагов. После этого она делает несколько шагов на запад, останавливается, хватается за голову, пятится и отпускает голову. Потом она отходит к западу от оранжереи и все повторяет.

Солнце садится, подкрашивая облака розовым и оранжевым. Я проверяю пожар у подножия гор: в темноте его масштабы проще оценить. Огонь продолжал продвигаться в основном вверх, но и в сторону тоже, приближаясь к нашему лесу. В гомоне жалоб и страхов растений я различаю еще одно паническое послание – и оно исходит от леса на границе с Коралловыми равнинами. Там тоже загорелся огонь – новый, но сильный. Это делают кораллы? Но как? Хотя сейчас ночь тихая, весенняя погода изменчива.

Карола возвращается бледная и потная.

– Он идет с юга. Ты думаешь, что это кораллы? Как?

– Карола, а огонь можно зажечь с помощью радио?

Она настолько ошарашена, что я решаю, что задал глупый вопрос, но потом она кивает:

– Сверхвысокочастотными волнами. Ими можно разогревать пищу и можно пищу поджечь. У нас у всех что-нибудь сгорало в микроволновках. Это старая технология современной эпохи.

– Теперь я понял.

Если кораллам удалось войти в сеть и говорить с Абаком, то они могли отдавать ему приказы. Им достаточно было выучить землянский – и не обязательно хорошо. Сколько времени они их подслушивали?

– Что? – спрашивают Карола и Голубка хором.

– Кораллы. Они атакуют. Они используют радиотехнологии, устраивая пожары и нападая на лес. И атакуют нас через сеть. Можно начинать контратаку.

Я не очень хорошо представляю себе, как вести так много боев. Надо начинать с того, что я могу сделать. Без большой антенны для Абака, которая была устроена над мастерской, сеть... вернее, кораллы не смогут так сильно воздействовать на землян, однако внутри мастерской остаются небольшие антенны. Мы можем подавить сигналы так же, как Карола блокирует сообщения, но нам понадобится гораздо более мощный передатчик.

– Нам нужна царица Ух, – сообщаю я Божьей коровке. – И техники.

Наш выбор падает на Эрнста. Она пришлет сюда его и царицу.

Трое сильных мужчин приводят Эрнста в оранжерею. Он сопротивляется, но не слишком активно, явно просто напоказ. Однако, когда он оказывается под моей защитой, его лицо моментально разглаживается. Он закрывает глаза, делает глубокий вдох – и снова их открывает.

– Что случилось? – спрашивает он у Каролы. – Я не слышу сеть.

– Они могут здесь подавлять сигнал.

– Правда?

– Но нам надо перекрыть подачу сигнала с юга. Это кораллы.

– Что?!

Я говорю через динамики голосом Божей коровки:

– Мы полагаем, что кораллы разумны и обладают какими-то природными радиотехниками – и они захватили вашу сеть.

– Ого! Кораллы.

Входит царица Ух. Они с Эрнстом и я, прикидываясь Божьей коровкой, совещаемся. Карола переводит. Голубка бегает с поручениями. Нам надо сделать максимально большой радиопередатчик. И его придется собирать из кристаллов, золотой проволоки и того, что получится набрать в лабораториях землян, потому что это все, чем мы располагаем. Думаю, это займет всю ночь. Но боюсь, что у нас нет целой ночи, даже если все получится. Кораллы все лучше понимают, как работает огонь.

На восточном поле в одном из конвертопланов огни то зажигаются, то гаснут. Внутри никого нет – я уверен. Огни снова зажигаются и гаснут внутри и снаружи. Винт чуть проворачивается и останавливается.

– Эрнст, – спрашиваю я, – а сеть может управлять конвертопланом?

– Обычно так и бывает. То есть конвертопланами обычно управляют компьютеры, а пилоты нужны, чтобы управлять компьютерами. То есть пилоты могут летать сами, если нужно, но компьютеры могут делать все. Пилоты нужны как страховка.

– Зачем кораллам управлять конвертопланом? – спрашиваю я скорее у себя самого, чем у кого-то еще.

– А? Ну, пилот должен бы знать, – отвечает Эрнст.

Последним конвертоплан вел Дарий. Сейчас он очнулся в клинике: ему лучше, но он совершенно растерян.

Я нахожу Божью коровку и прошу ее пойти в клинику.

– Пожалуйста, пришли Дария в оранжерею. Нам нужна помощь. Здесь я смогу защитить его от того, что вызвало у него припадок. Скорее всего, он будет рад бороться с тем, что пыталось его убить.

На восточном поле конвертоплан ярко освещается, двигатель начинает работать. Я знаю, что ему нужно прогреться. Я описываю Эрнсту то, что вижу, – и он встревожен. Я напоминаю ему, что управлять конвертопланом хочет не сеть, а кораллы, – и мы оба решаем, что им понадобится время, чтобы этому научиться. Но мы не можем сказать, сколько именно. Они продемонстрировали пугающую разумность – и имеют прямой доступ к памяти сети.

Приведенный Дарий бессильно опускается на стул. Карола вручает ему стакан чая и объясняет, что это место защищено от сети, – и рассказывает, что случилось с сетью.

– Это Артур, – говорю я через динамик его голосом и на языке землян. – У меня тоже есть радио. Чем конвертоплан может нам навредить? Сеть пытается поднять его в воздух, но сетью управляют кораллы, а кораллы пытаются нас уничтожить.

– Так вот что по мне ударило! Когда я был на поле, Поллукс забрасывал меня глупыми вопросами насчет того, кто хочет вернуться домой, и насчет Му-Ри. А где Поллукс?

Дарий настроен враждебно.

– Под охраной и защитой, – отвечает Карола. – Понимаю, что это звучит неправдоподобно, но это так. Кораллы атакуют нас с помощью сети.

– Двигатели, наверное, уже прогрелись, – говорю я. – Надо действовать быстро. Как нам прервать удаленную связь с конвертопланом?

Он вздыхает – и задумывается. Я уже готов повторить свой вопрос, когда он говорит:

– Надо передавать инструкции. Без сети этого не сделать.

– У нас есть передатчик, – говорю я. – Какая частота нужна?

Дарий и Эрнст одновременно называют одинаковую цифру. Я настраиваюсь на эту частоту и слышу визг информации, которая передается так быстро, что я ее интерпретировать не могу. Я позволяю землянам это услышать.

– Вот оно, – говорит Дарий. – Эти приказы можно отменить вербально. Вот что надо сказать.

Он называет цифры и буквы, которые надо передать. Я это делаю. Двигатели отключаются. Они тут же включаются снова, но, судя по звукам, им придется начать новый цикл прогрева.

– Какую самую большую опасность могут для нас представлять двигатели? – спрашиваю я.

Дарий отвечает не сразу.

– Военного груза на конвертоплане нет. Оружие есть только у Хауса. Э... Но можно специально разбить аппарат, и это нанесет большой ущерб, особенно двигатели, потому что они взорвутся. Они готовы к перелету, так что полностью заряжены, а значит, способны почти полностью уничтожить город.

Но, может, цель – это не город. Может, это лес.

– А пожар с помощью конвертоплана можно устроить?

– Нет. Ну... да. В норме выхлоп переохлажден. Двигатели рассчитаны на эффективный режим. Но можно их настроить на минимальную мощность, и тогда выхлоп раскаленный. Это полезно, чтобы потратить заряд, если это для чего-то требуется, но лететь так нельзя.

Я снова передаю код для отключения двигателей. Они мгновенно включаются снова.

– А мы можем как-то помешать кораллам управлять конвертопланом?

– Отсюда? Нет.

– А откуда-то еще?

– Не по радио. На приборной доске есть блокировка. Ручная. Надо самому нажать кнопку.

– Так что достаточно просто туда пойти?

Я выключаю двигатель, двигатель снова включается.

– Ну да, и отпереть двери. Я могу это сделать. Мне можно отсюда уйти?

– Нет, нельзя. Кораллы тебя атакуют. Надо отправить кого-то еще.

– Другого пилота?

– Они в той же ситуации, что и ты. – Я задумываюсь. – Отправим Каузи.

– Каузи не может пилотировать!

– Каузи может быстро туда добежать, открыть дверь и повернуть выключатель. – Кажется, «повернуть выключатель» – это правильное выражение. – Мы сможем поддерживать с ним связь по радио. По моему собственному радио.

– Жуки слишком тупые, чтобы такое сделать.

Я мог бы сказать много чего, но ограничиваюсь только словами:

– Каузи быстро учится.

– Они не могут пилотировать конвертоплан!

– Пилотировать будем мы с тобой.

Я снова отключаю конвертоплан. Кораллы снова включают на нем освещение и двигатели.

Я связываюсь с Каузи по радио и выдаю ему инструкции. Как и положено, я сообщаю о его задании и Артуру, потому что Артур – его царица.

– Я пойду с ним, – говорит Артур.

– Ты не успеешь туда попасть вовремя.

Каузи умчался галопом: он уже несется по дальнему берегу реки. На бегу он разговаривает со мной и с Артуром. Я передаю ему информацию от Дария: как открываются двери конвертоплана.

Ух и Эрнст негромко обсуждали, что им понадобится: рентгеновский прибор, которым пользовались зоологи. Его можно будет превратить в радиопередатчик.

– Мы идем в их мастерскую, – объявляет Ух. – Ты – мой пленник.

– Этого хватит?

– Я возможно тебя убить.

Сладкий запах говорит, что это шутка, но я не уверен, что Эрнст это понимает.

– Прибор тяжелый.

– Я могу нести, что нужно. Быстро. – Они уходят. Она тащит его за руку, а он кричит и театрально возглашает по каналу: – Не обижай меня! Пощади меня!

На восточном поле Каузи нужно сначала открыть люк, а потом нажать ряд кнопок на пульте в определенном порядке. Дарий проговаривает инструкции медленно. Я передаю их Каузи на стекловском.

– Какие именно кнопки? – спрашиваю я у Дария.

– А он уже готов? Так, пусть нажмет под цифрой «три».

– И?..

– А теперь четыре внешние кнопки одновременно, первые и последние в каждом ряду.

– И?..

– Насколько он быстр?

– Достаточно.

Дарий быстро выдает остальные указания. Каузи сообщает, что дверь открылась и он внутри.

– Что ему делать на приборной доске?

– А он уже там?

Мне жаль, что у меня нет лица, чтобы хмуро на него посмотреть.

– Просто говори.

Он говорит. Хотя он считает, что Каузи трудно будет найти правильный выключатель, стекловар моментально его замечает и нажимает кнопку. Двигатели отключаются окончательно.

– Теперь я могу уйти? – спрашивает Дарий.

– Для тебя это опасно.

А еще у меня возникла новая тревога. Конвертопланов три.

Я прав. Вскоре двигатели включаются на другом аппарате. Я их вижу и слышу – и меня предупреждает Каузи. Я спрашиваю у Дария о втором конвертоплане.

– Да, но, чтобы войти, нужен другой код. Его пилотировал Мосеги, он должен знать.

– Карола, ты сможешь закрыть Мосеги так, чтобы узнать у него код?

– Да! – кричит она и выбегает на улицу вместе с Голубкой. Я велю Каузи выйти из кабины и приготовиться войти во второй конвертоплан, как только у нас будет код. Я пытаюсь отключить этот двигатель – и не могу.

– Для передачи инструкций там другой код, – говорит Дарий. – Не очень сильно отличающийся. Можно проверить разные комбинации. У каждой машины есть небольшие отличия в целях безопасности.

Он начинает предлагать разные сочетания, я их пробую применить, но ни одно не работает.

Выйдя из оранжереи, Карола начинает спотыкаться.

– Я тебя поймаю! – кричит Голубка. – Ты моя пленница! Тебе не убежать! Стой!

Карола оборачивается. Она делает охотничий жест в знак понимания и кричит:

– Я сбегаю! Тебе меня не догнать! Я всех здесь поубиваю! И тебя убью!

Внезапно ей становится легче бежать.

У самой клиники Голубка почти ее догоняет. Она делает знак медикам, и те впускают обеих женщин. Карола бежит к Мосеги.

Двигатель второго конвертоплана почти готов к взлету. Голубка сообщает код моему ближайшему стволу. Я передаю его Каузи: тот уже стоит, подняв руки к панели. Дверь открывается, он запрыгивает внутрь – и тут дверь автоматически закрывается, потому что аппарат взлетает.

И тут он говорит:

– Дверь быть-она заперта. Дверь в кабину пилота.

Я спрашиваю Дария, как ее открыть.

Он закрывает глаза.

– Это надо спрашивать у другого пилота. Это его конвертоплан. Наверное, день рождения его сына или еще какое-то такое число.

Я вызываю Божью коровку, чтобы она задала этот вопрос Голубке.

Хосе с Артуром планируют атаку на мастерскую сети. Первым делом надо эвакуировать всех вокруг: мы не знаем, какое там есть оружие.

Я получаю послание от сети:

– Если ты заберешь конвертоплан, я убью всех землян.

Это кораллы? Я могу говорить с кораллами? Или, вернее, они хотят со мной говорить? В более подходящий момент начало общения с новым видом вызвало бы радость. Однако мне надо постараться справиться с этой сложной ситуацией как можно лучше.

– Убьешь – и на тебя некому станет работать. Так что очень, очень тебя прошу их убить.

Интересно, насколько кораллы разумны. Надеюсь, в достаточной степени, чтобы опознать сарказм. Или чтобы столь парадоксальные слова вызвали у них замешательство. Замешательство сыграло бы нам на руку. А еще мне хотелось бы знать, как много они могут делать одновременно. Я способен делать многое. Я держу связь по радио с несколькими личностями и наблюдаю за множеством других с помощью моих стволов. Я отслеживаю пожары на юге – и с ужасом вижу, что их стало на два больше. И при этом я могу вести еще один разговор. С кораллами.

– Как ты смог захватить сеть?

Как бы мне хотелось вести долгую неспешную беседу! Но не получится.

– Я – Абак.

– Ты – кораллы. Ты установил связь с сетью и подчинил ее. Как я понял, твоя цель – нас уничтожить. Мы уже давно ведем войну с кораллами. Разве это не так?

Конвертоплан медленно поднимается в воздух. Может, мне удастся отвлечь кораллы. Или узнать что-то полезное.

– Как давно ты здесь? – спрашиваю я.

– Мы создадим дом. Больший дом.

– А что для тебя будет домом? Что тебе нужно? – Ответа нет. Я говорю: – Ты не с этой планеты. Как ты сюда попал?

– Мы летаем.

– Значит, как люди и стекловары. А вы – отдельные личности или одно животное?

– Мы не животное.

– Но ты – это «мы».

Они не отвечают.

Конвертоплан уже приближается к городу, на небольшой высоте. Каузи пытался отжать дверь разными инструментами, но безуспешно. Карола с Голубкой получили информацию от Мосеги, передали мне, и я говорю ему, как дверь открывается.

В оранжерее Дарий пьет сок – и внезапно замирает.

– Конвертоплан уже в воздухе? Если вы сейчас включите блокировку, без пилота он разобьется. Этот жук не может пилотировать!

Конвертоплан направляется к городу. Меня посещает мучительное понимание.

– Он должен где-то разбиться. Мы можем выбрать место падения? Можем помочь Каузи разбить конвертоплан?

Таков наш план. Каузи открывает дверь, бежит к приборной доске и нажимает кнопку.

– Каузи, – говорю я ему, – теперь ты – пилот.

Я не говорю ему, что это смертельно опасное дело, но если бы и сказал, он наверняка это принял бы.

– Я быть-я пилот?

Дарий говорит, что самый быстрый способ – это просто набор высоты. Он объясняет, как это делается.

Я передаю его слова Каузи:

– Тебе надо повернуть вправо набалдашник на рукоятке перед тобой и потом его вытащить. Теперь тяни рукоятку на себя. Плавно.

Он делает это очень медленно. Я это определяю по тому, что вижу медленный набор высоты. Конвертоплан не рухнет на город. Но куда его направить?

Тут я вспоминаю, что есть места, где я способен блокировать сеть. Если нам удастся провести конвертоплан в такую область, то я смогу сам передавать ему инструкции: раз я контролирую ту область, то смогу перехватить управление. Однако эта область невелика, даже несмотря на то, что главную антенну убрали. Каузи надо развернуть конвертоплан.

Управление рассчитано на человека. Каузи не может сесть в кресло пилота. Подозреваю, что он на него встал. Дарий смог бы объяснять лучше, если бы видел, что именно делает конвертоплан, однако он старается визуализировать ситуацию и дать инструкции для разворота.

– Каузи, – говорю я, – тебе надо повернуть одновременно две рукоятки.

– Это быть-это просто, – отзывается тот, но по голосу заметно, что он сильно нервничает.

Конвертоплан прекратил подъем и начал поворот, но по очень широкой дуге, так что понадобится немало времени, чтобы аппарат вернулся в ту область, где я смогу его защитить. А пока он летит, Дарий говорит:

– Если он уже достаточно далеко, может, стоит его просто разбить.

– Вижу огни юг, – сообщает Каузи.

Да, пожары. Если мы разобьем конвертоплан, то лишимся возможности быстро добраться до пожаров, а их надо потушить как можно скорее. Я говорю:

– Нам нужен конвертоплан. Без него вы не сможете вернуться на Землю. Так что надо попытаться его сберечь.

В нужное место мы попадаем не с первой попытки, но, как только Каузи там оказывается, я передаю коды, которые Дарий дает для снятия блокировки. На частоте машин у меня требуют идентификацию. Я не знаю, что делать, так что называюсь Белухой. Этого оказывается достаточно.

И тут у меня возникает ощущение, будто я освободил все свое существо и отправил его в другое тело. Это как новая роща, но совсем не похоже на бамбук. Потому что я могу двигаться – реально двигаться! Как животное. Как машина.

– Дарий, я чувствую себя конвертопланом. Что это значит?

– Не знаю. Ты ведь не машина, да?

– Я человек, – вру я.

– Ну, ты такого не должен чувствовать.

Но я, кажется, понимаю. Дело просто в скорости. Я очень быстрый, как и машины. А раз я быстрый, то машина принимает меня как равного. Вот только я никогда раньше не бывал в теле. Я видел, как молодые животные учатся ходить. Они часто падают. Я не хочу разбивать этот конвертоплан. Я хочу летать. Как летучая мышь.

Чтобы начать учиться, я делаю небольшой маневр. Я заставляю конвертоплан чуть набрать высоту. Получается хорошо. Я его чуть снижаю. Конвертоплан не столько снижается, сколько падает, – и Каузи верещит. Но все равно: я заставил его набрать высоту и уменьшить ее. И при этом я оставался на одном месте. Я переместил мое новое тело. Я велю Каузи найти безопасное место, где он смог бы сидеть.

– Полет пойдет не гладко.

Это будет потрясающий полет. Я могу летать!

– Я возможно прощаться с моей царицей.

– Артур может тобой гордиться.

Эрнст и Ух собрали радио, которое перекроет вещание кораллов. Их прибор способен обнаруживать и производить сигналы на нужных частотах, а усилитель сделает их достаточно мощными, чтобы блокировать сигналы с юга. Они соединили несколько приборов и теперь перемещают все устройства в самое подходящее место на городской стене: оно закреплено на спине у Ух, настолько важным она его сочла. Эрнст в качестве отвлекающего маневра вернулся к пленникам на площадь, изобразив сопротивление, когда его уводили.

У нас составлен план. Когда наводящее помехи устройство окажется на месте, его включат. После этого Артур пойдет штурмовать мастерскую, в которой находится Абак, обслуживаемый пятью техниками. При этом мы не уверены, что помехи подействуют, а если да – то насколько быстро это дает эффект.

– Я готов ко всему, – объявляет Артур.

Ух проверяет контакты и провода – и включает питание. Я слышу трель – почти такую, как у раненой перепуганной летучей мыши, – такую громкую, что она причиняет боль. Я тут же прекращаю слушать, понимая, что, скорее всего, больше никогда не поговорю с кораллами. Это печально.

Артур дает сигнал к началу атаки. Он вооружен одной из винтовок Хауса, с ним трое человеков и четверо охотников-основных. Мужчины бегут к двери с бревном. Первыми внутрь заскакивают основные, за ними следом – Артур.

– Руки вверх! – кричит Артур на землянском. Он выяснил, что положено говорить именно так. – Один, два... три, четыре... Где пять? Вы, говорите, где пять? Там? Ты! Встать! Руки вверх!

Земляне сыплют вопросами, все одновременно, основные кричат.

– Сеть у нас, – докладывает Артур. – Теперь ее надо отключить.

Божья коровка сообщает:

– Это Божья коровка. Здесь все говорят, что больше не слышат сеть. Просят их отпустить.

– Еще не пора, – отвечает Артур. – Ее надо отключить. – Вскоре он добавляет: – Техники отказываются нам в этом помочь. Не понимаю, почему они так любят эту машину.

– Я понимаю почему, – говорю я, – но отключить ее нужно.

– Я найду, кто поможет, – обещает Божья коровка.

Ом предлагает свои услуги, и она отправляет его в мастерскую.

Я сосредоточиваю внимание на конвертоплане. Я поворачиваю его на север, потом – на юг, но не хочу улетать далеко, пока сеть не перестанет работать. И я выясняю, что полет – это невероятно приятное ощущение. И дезориентирующее. Я перемещаюсь в пространстве. Конечно, мне известно, что животные на это способны по определению. Однако знать – не значит делать, и вот теперь я двигаюсь, как животное. Как летучая мышь.

В чем-то конвертоплан живой. С помощью его камер я могу видеть, а благодаря внутренним и наружным датчикам – чувствовать. Полный заряд ощущается как корни во влажной почве. Флуктуации внешней температуры подобны свету и тени, а ветер чуть качает конвертоплан: знакомое чувство, словно ветки на ветру. Однако ветер не просто толкает, а создает силу, и я могу двигаться с ветром, а когда я двигаюсь, мое окружение меняется. Мир имеет измерение, и я могу по нему двигаться. Я чувствую себя неуверенно, я почти сбит с толку. У меня никогда не было таких глаз. Эти визуальные сенсоры не совсем глаза, потому что я вижу большее разнообразие световых волн. Это машинное зрение, а не органическое, а машины способны выполнять большее количество операций намного быстрее, чем живые существа. Чего они не имеют – это воли решать, что именно делать, а у меня этой воли сколько угодно.

– Божья коровка?

Это Ом на нашей связи.

– Да? – отзывается она.

– Я одолжил радио у Артура, чтобы с тобой говорить. Я отключил устройство, а потом отключил питание, а потом отключил антенну, а потом отключил вход и выход и еще кое-какие элементы, а потом еще кое-что сломал, так что аппаратуру нельзя будет использовать, пока все снова не будет подключено.

– Спасибо.

– Я понимаю, что это мы во всем виноваты. Наши технологии дали сбой. Я толком не знаю, что именно пошло не так.

– Ее перехватили кораллы.

– Эта проблема никуда не делась.

– Приходи мне помочь, чтобы я могла помочь твоим людям. И мы поговорим.

Им о многом надо будет поговорить.

Теперь я могу направиться на юг. Я могу сам попасть на равнины, а не просто отправить туда кого-то из служителей-животных. Растения вопят просто истерически. Сначала я двигаюсь медленно, поднимаюсь выше, глядя на лес, который всегда знал от корней до верхушек. В темноте он похож на холодное темное море, только волны идут не по воде, а по листьям.

Я немного ускоряюсь, и лететь становится проще, плавнее. Впереди я вижу огонь, но на мгновение позволяю себе насладиться чувством летающего существа, способностью направляться, куда мне вздумается. Мгновение счастья, подобное росту. Внезапно я понимаю танец. И бег, радость от скорости. Жаль, что у меня нет времени смаковать эти чувства.

Огонь освещает границу в четырех местах – слишком сильный, чтобы мои животные-служители смогли его потушить, даже если бы там оказались. Он может нас уничтожить. Я вспоминаю все, что знаю про огонь. Он жаркий, экзотермический. Он поглощает кислород и топливо. Подо мной верхушки деревьев гнутся на ветру, создаваемом конвертопланом. Даже легкий снег падает: мой холодный выхлоп превращает водяной пар в лед.

Холодный воздух. Возможно, он сможет погасить огонь – если мне удастся лететь достаточно хорошо. Я направляюсь к ближайшему пожару и зависаю над ним. Через инфракрасное зрение конвертоплана я вижу, что огонь немного уменьшается, однако ветер, создаваемый выхлопом, также приносит кислород, так что этот вариант неудачный. Нужен другой. Я немного сдвигаюсь и чуть накреняю машину, так чтобы создать ветер, который сдует огонь обратно – туда, откуда он пришел, где он уже поглотил лес. Без топлива он умрет от голода.

Это тоже оказывается не настолько эффективным приемом, как я надеялся. Я провожу над этим пожаром много минут, медленно регулируя свое местоположение. Каузи смотрит в окна – и понимает, что я делаю.

– Почему быть-они столько огней? – спрашивает он.

Я смотрю – и вижу еще один небольшой огонь на краю болота... много мелких газовых огней. Кораллы знают, что потеряли контроль над сетью, так что попытаются уничтожить нас огнем. Я не смогу достаточно быстро гасить эти пожары.

– Огни создают кораллы, – говорю я Каузи.

– Кораллы убить моя первая царица. Они охотятся.

– Да. Я с ними говорил.

Они не невинны, как и я... а я виновен во многих вещах. Я делал все, чтобы защитить моих животных-служителей, потому что мы с ними – одно. И возможно, кораллы тоже такие, как я.

– Каузи, кораллы горят?

– Мы жгли их части в костре.

У человеков есть поговорка насчет того, что против огня можно использовать другой огонь, встречный пал. Огонь у меня есть. Этот конвертоплан может давать выхлоп, который будет горячим, как огонь, если я настрою его на неэффективную работу.

Я никогда раньше не разжигал огонь. Я ненавижу огонь. Но, наверное, если я устрою пожар на равнинах, это на какое-то время отвлечет кораллы. А что мы будем делать после этого? Не знаю. Я посоветуюсь с мирянами. У меня просто нет других идей, кроме этой, безрассудной. Я использую этот конвертоплан, чтобы устроить пожар на равнинах, а потом постараюсь погасить пожары на краю леса. А потом я отведу конвертоплан домой – и мы придумаем новый план.

Для пожара я выбираю высокий холм – настолько высокий, насколько они бывают высокими на равнинах. Благодаря высоте к нему будет легко подобраться. Холм находится достаточно далеко от края леса, чтобы ему не угрожать. Я не могу общаться с кораллами без посредничества сети, а передающие мощности у конвертоплана ограничены. В противном случае я сказал бы кораллам, что сейчас будет, чтобы можно было вести переговоры. Я вижу их как цепочки светящихся, пульсирующих точек. Я наблюдаю за ними, пока лечу, – и действительно, Артур был прав. Равнины красивы. Мне так жаль...

Я разворачиваю конвертоплан навстречу ветру и медленно сдаю назад, максимально приближаясь к холму. После этого я настраиваю двигатели на минимальную мощность. Мы начинаем падать. Я этого не ожидал. Вверх! Лети вверх! Машина содрогается, рвется вперед и вверх, а выхлоп снова охлаждается.

Мы улетели далеко на восток. Ветер помогает нам подняться над горами, и я смотрю назад в камеры. На холме костер – такой же, как в Весенний праздник. Отлично.

Я следую потокам воздуха и поворачиваю на север – снова в сторону пожаров на краю леса. Я на большой высоте – и смотрю во все стороны.

Пожар быстро разгорелся – не те пожары, что у леса, а на холме среди равнин. Он распространился по склонам во все стороны резкими вспышками, слабыми и сильными. Кажется, я знаю причину – но надо убедиться.

– Каузи, смотри в окна и говори мне, что видишь, когда я лечу над равнинами.

У конвертоплана есть прожекторы. Я включаю их, направляя свет вниз. Кораллы – крупные – выделяются как большие мячи. Я освещаю приближающийся край огня – и да: коралл взрывается. Земля вокруг него горит крохотными вспышками и пеленами огня.

– Кораллы горят, – сообщает Каузи. – Все равнины воняют газом для гореть.

Пламя пробегает по равнине до края леса, до болота, которое отделяет его от равнин, – и там умирает.

Я знаю географию равнин. Видел ее со спутников землян. Они разделены рекой до дальнего края долины, которая углубляется в горы. Возможно, в какой-то момент эта часть долины была нашей, бамбуковой, но сейчас кораллы заполнили ее до самого конца. Огонь уничтожает кораллы на восточной стороне реки.

А как же западная?

Каузи говорит:

– Они убивать мою первую царицу. Пытаться убить мою вторую царицу. Можно сжечь еще?

– Это будет ответственным поступком.

Я поворачиваю аппарат на север и медленно снижаюсь. Здесь рельеф более плоский, – но я нахожу небольшой гребень. Я приближаюсь и включаю горячий выхлоп – на этот раз я готов набирать высоту, как только начинается падение.

Я оглядываюсь. Я оставил на земле полосу огня – и он распространяется. Интересно, не рассчитывали ли кораллы на то, что мы, растения, окажемся такими же горючими. Насколько хорошо они нас знают? Я уверен, что мы не убили их всех, но это надолго отбросит их назад. Если нам удастся установить контакт с выжившими после того, как они вновь заселят равнины, возможно, у нас получится достичь договоренности.

Однако прямо сейчас мне нужно затушить оставшиеся пожары на краю леса. Занимаясь этим, я наблюдаю, как огонь несется на юг по долине, к горам. Нам надо будет отслеживать ситуацию. Я удивляюсь собственному спокойствию... но потом понимаю: я оставил свои эмоции в далеком корне. Сейчас не время чувствовать – время действовать.

Я начинаю тушить лесные пожары. Работа медленная, кропотливая. Животные умеют делать многое. Этот аппарат рассчитан на то, чтобы превосходно делать только одно: летать. Я ощущаю ветер и могу реагировать поправками, большими или мелкими, как захочу: управлять своей реакцией – совсем непохоже на ветку на ветру. У меня есть возможность преодолевать ветер.

Как бамбук я могу решать, что растить, а что оставить усыхать. Как самолет я могу выбирать, куда отправиться и как туда попасть. Я могу крениться и скользить в потоках воздуха, ощущать гравитацию не как направление, а как силу – и у меня есть противодействующая сила. Я – маленькая точка разума, имеющая способности, которые я наблюдал у животных и которым завидовал, – я громадная машина с громадными возможностями.

Я набираю высоту и убеждаюсь, что один пожар потушен, после чего перемещаюсь к следующему. И я отправляю все мои ощущения в один из корней, чтобы насладиться ими позже. Пилоты не способны так воспринимать полет. Машины вообще ничего не чувствуют. Один я могу прочувствовать уверенность превосходной машины, исполняющей свое предназначение.

Почти половина ночи проходит до того момента, когда у меня появляется уверенность в нашей безопасности. Каузи дремлет. В городе большинство жителей спят. Медики осмотрели землян и решили, что у них общая слабость, но в остальном они здоровы. Обычная стража обходит стену, еще пара охранников стоит у мастерской сети: вероятно, в этом нет необходимости, но мы все перепугались. Эти охранники вооружились самыми большими кувалдами, какие только нашлись в городе. Их противник – это машина, которую они расплющат.

Артур и Вайя ждут у места моей посадки, чтобы встретить Каузи и увести его домой.

Ночь тиха, но мне беспокойно... пока я не осознаю причины. Сети нет. Я привык просматривать информацию и слушать болтовню землян, разделять с ними присутствие и наблюдения. Теперь я одинок, как в начале этого года, как уже сотни лет, и прежде я был доволен этим, удовлетворен компанией моих животных и моих соседей-растений. Теперь я знаю, как много есть на свете помимо этого.

Я хочу попасть на Землю. Но не уподоблюсь ли я там кораллам? Не стану ли захватчиком? Нет. Я прилечу помогать землянам. Я только что спас их здесь, используя их машины. Машины на Земле – гораздо более крупные и мощные – дадут мне возможность стать еще полезнее. Я стану самым большим и сильным существом на планете... или, вернее, мои потомки станут. Но я вряд ли смогу отправить им корень, полный мудрости. Им придется учиться самим. Это – долго и непросто.

Так что нам надо отправить землян домой с моими семенами, а для этого нам надо решить несколько проблем. Надеюсь, земляне будут знать, как это сделать. Я помогу им, чем смогу.

А сейчас мне надо готовиться к завтрашнему дню. Помимо весенних работ на полях, нам надо восстанавливаться после этой катастрофы – и не допустить новой. Будут ли миряне и земляне по-прежнему ненавидеть друг друга? Человеки и стекловары? Или они уже научились?

А когда я наконец распечатаю свои эмоции – что я обнаружу?

7

Зайвон – 2 дня спустя

Еще одни похороны. Я как антрополог пытаюсь выявить отличия. Миряне снова надели старую одежду, но из мирян почти никто не пришел: только Божья коровка и несколько членов Поколения 11 в своих черных шляпах – наверное, ради того, чтобы не идти на работу. И Артура не было. Ни одного стекловара – что не удивительно. И даже не все члены нашей экспедиции захотели присутствовать. Они сказали, что все еще не оправились после атаки кораллов, хотя прошло уже два дня. Ну да, как же! На самом деле мало кому из нас нравились Му-Ри – даже настолько, чтобы просто попрощаться.

Что до меня, то я пришел только для того, чтобы получить ответ на самый важный вопрос, – и увидел ответ в том единственном, что не изменилось: Стивленд, бамбук. Мы хороним Му-Ри в его корнях. Удобрение. Точно так же здесь поступили с туземцами, которые умерли от гриппа. Я даже навестил место тех больших похорон, которые прошли в наш первый день, когда всем этим стекловарам скормили ядовитые плоды от Стивленда. Ядовитые плоды – как это могло получиться? Откуда туземцы узнали? Из животов мертвецов уже поднялись новые побеги с радужными полосами.

Время кормить растение. Несмотря ни на что. И то же самое мы наблюдали на другом континенте.

И вот теперь, когда мы застряли на такой страшноватой планете, насколько мы от нее защищены? От них всех? Кто они такие, эти так называемые миряне, столь склонные к насилию, – и что такое Стивленд?

Как один из немногих членов команды с относительно хорошим состоянием здоровья, я помог нести гробы-корзины к бамбуковой роще к востоку от города, рядом с рекой – к месту, которое служило кладбищем. Не особо впечатляющая церемония: горстка мрачных людей, никакой музыки. Закрытые гробы. Как я слышал, останки выглядели непривлекательно. Мы поставили корзины у ям, вырытых фиппокотами, которые в течение всей церемонии весело прыгали вокруг, шлепая друг дружку грязными лапами, в ожидании момента, когда придет время все забросать землей. Симпатичные, но сообщники.

Ом стоял в первом ряду. Он по традиции кратко рассказал про жизнь умерших, после чего ему следовало подвести какие-то итоги, сказать нечто осмысляющее.

– Мы много потеряли и выстрадали, но нам не следует никого осуждать.

Он всегда говорил такие вот речи, бросая слова, словно старомодные монеты, которые нам полагалось ценить. Только это были гроши, а не что-то ценное.

– Нам не следует осуждать, потому что мы все почувствовали эту силу, силу, превосходящую нашу, силу, которая захватила их и заставила действовать – и которая так же пыталась подчинить всех нас своей воле. Царицы имели полное право защищаться – право, которое есть у всех нас. Мы увидели, насколько сильно полагаемся на наши технологии, насколько они нами управляют – и как все может испортиться.

Он выглядел усталым, переминался с ноги на ногу. Кто-нибудь еще хочет что-то сказать?

Он посмотрел на Мерло, который делил с погибшими лабораторию и жилье. Я знаю, что Мерло относился к ним с презрением. Он не стал ничего говорить. Никто не стал. Я мог бы сказать, что они были ленивыми учеными, но это все и так знали.

Божья коровка шагнула вперед:

– Вас стало меньше, вас теперь двадцать семь. Они будут лежать на почетном месте, потому что, как вы слышали, они действовали не добровольно и стали жертвами, которые кораллы отправили в опасность. И вы останетесь здесь тоже уважаемыми.

Застрянем здесь, если у нас не получится снова запустить сеть, чтобы улететь с планеты и вернуться к кораблю. Уважаемые? Я видел, как на нас смотрели, пока шел через город, неся корзины с Му-Ри. Стекловары, рядом с которыми мы проходили, демонстративно воняли.

Еще немного слов, и все было закончено. Я помог опустить корзины в могилы. Я бросил по горсти земли в каждую яму с неожиданным уважением. Да, этих людей использовали кораллы. Из-за этого они заслуживают сочувствия. На их месте мог оказаться и я сам.

Я не знал, что делать дальше. Мне не хотелось возвращаться в город, чтобы там на меня смотрели с ненавистью, и потому пошел к реке мимо полей с золотистыми цветами, которые они называют тюльпанами. «Тюльпан» означает «дурак», но никто не объяснил мне, почему так. У тюльпанов листья зеленые, а вот у некоторых других растений листья были черными или красными. Странно. Слишком странно. Это не моя планета.

От реки разило не до конца сгоревшими нефтепродуктами, а выглядела она и того хуже: полная красноватого ила, черных кусков угля и экзоскелетов. Трупы, свидетельствующие об избиении. Ливень на равнинах смыл катастрофу к городу.

Поллукс и Дарий пошли за мной.

– Труп мертвого врага всегда сладко пахнет, – сказал Поллукс.

– Это погибла целая цивилизация, – отозвался я. – Такое трудно оправдать.

– Ты не лучше Ома. Они пытались нас убить. Я до сих пор не оправился. Голова болит.

– Ага, пей побольше жидкости.

Дарий проводил взглядом проплывающий мимо нас почти сферический кусок – маленький мертвый коралл.

– Хочу снова подключиться. Над этим сейчас работают.

Однако перспективы возвращения сети были не радужными, отнюдь. Мы это понимали.

– Нам надо убираться отсюда. – Поллукс указал на загрязненную реку. – Тут убийцы.

– Обратно на Землю, да? – спросил я. Дарий при этом покачал головой. – Разве ты не можешь летать без помощи компьютера?

– Конечно, это одна из причин, почему мне доверили эту работу. Я могу пролететь над всей поверхностью. А вот космос слишком большой. – Он наклонился и поднял камень. – Вот, возьми этот камень и попытайся попасть в ту старую статую, знаешь, о чем я? Она вон там. – Он указал на дальний берег: я понимал, что он имеет в виду – старую фигуру Хиггинса. – Брось и попади в нее. Но ты ведь отсюда ее даже не видишь. Мы не знаем, где сейчас наш корабль.

– Мы не можем его увидеть?

– В тот жалкий телескопчик, который у них был? А если на корабле сеть отключена – а она могла отключиться, когда Абак отказал, – то корабль курс не корректирует, так что начнет сходить с орбиты. Он и так летел низко, так что это произойдет скоро. Орбита станет быстро меняться, и какой толк будет от наших наблюдений? Даже если он все еще останется там.

Я посмотрел на Поллукса. Впервые мы были едины.

– Мы застряли, – сказал он.

– Ом верно сказал: мы слишком полагаемся на технологии, – признал Дарий.

– Мы сами виноваты, что застряли, – добавил я.

– Нет, – возразил Поллукс. – На нас напали. И не только кораллы. Нас здесь ненавидят. Как только им будет удобно, они нас убьют.

– Ты это повторяешь с момента нашей высадки здесь.

– Я могу облететь всю эту планету, – сказал Дарий. – Давайте поселимся где-то в другом месте.

– Это еще безумнее.

– Нет, – возразил Поллукс, – это отличная мысль. Нет ничего безумного в желании выжить.

Если у Дария взгляд стал безумным, то у Поллукса – еще безумнее.

– Ага, – согласился я, – а еще можно самоубиться.

– А иначе из нас выйдут отличные рабы, – сказал Дарий.

– Лучше рабы, чем мертвецы.

И я от них ушел, но, уже удаляясь, услышал, как Дарий говорит:

– Это он просто хорохорится.

– На него никогда нельзя было положиться, – ответил Поллукс.

Они оба в то утро нападения разговаривали с кораллами, изливали им души, чтобы те смогли удачнее атаковать, – и даже не заметили, что говорят не друг с другом. Настолько они втайне друг друга презирали. А теперь они решили совместно основать колонию! Я с ними не полечу, определенно.

Когда я вошел в город, Мерло сидел там на скамье, уныло уставившись на стволы Стивленда, которые росли рядом.

– Знаю, что не все хотели возвращаться домой, – сказал он, – но я хотел. Мне было поручено исследовать, и я исследовал, и сделал несколько потрясающих открытий, – и хотел привезти их домой.

Может, вот в таком унынии он сможет что-то рассказать мне про Стивленда, если я правильно поведу разговор. Я был уверен, что он что-то знает. Стивленд страшный: слишком большой и слишком могущественный. Не просто растение, поедающее трупы.

– В том, что мы здесь застряли, есть и плюсы, – сказал я. – Прошли бы сотни лет, так что, если бы мы и вернулись домой, это все равно был бы не наш дом.

– Он стал бы другим, но это все равно был бы дом, и мы бы не были одиноки. Мы не единственные шляемся между звездами. Когда мы улетали, были и другие экспедиции, а сейчас их, наверное, уже сотни. И они бы стали возвращаться, и мы были бы такими же, как они, – просто отсутствовавшими пару столетий. Мы были бы не одиноки.

– Ты бы взял семена этого бамбука?

Я надеялся, что нет. Искренне надеялся.

– Конечно! Красивое растение, которое дает плоды с кофеином? Все были бы в восторге. Его посадили бы повсюду, а я бы получал роялти. Я мог бы даже сам устроить ферму с лесом бамбука, типа того.

– Медики Мира говорят, что он дает много разного, а не только кофеин.

– Суперрастение. То, чего Земле не хватает.

– Ну, не знаю. Это же привнесение чуждого вида...

На самом деле мы на Землю не возвращаемся. Я это знаю – и все равно хочу его отговорить.

– О, он прекрасно будет расти. Если на то пошло, то с таким количеством железа в земной коре он будет расти гораздо лучше.

– Так что ему не понадобится такое количество удобрений, как эти. – Я кивком указал на кладбище. – И он пойдет вразнос.

– Нет, любая ниша ограничена. Да и вообще мы уже испортили климат и разбомбили ядерными зарядами немало городов, так что сильно ли он навредит?

Похоже, Мерло считает Стивленда простым растением. Не видит леса за деревьями в буквальном смысле этого слова. Никакого сопряжения с другими науками.

– А помнишь, как пытались возродить звероногих динозавров?

Он скривился и кивнул.

– Ага, – добавил я. – Наверное, с более высокими заборами все получилось бы лучше. И вообще, во Флориде и до этого никто жить не хотел. Так что тебя волнуют только деньги, которые ты получишь от этого... Стивленда? Ты его будешь называть «бамбук Стивленда»?

– Это его просто здесь зовут Стивлендом.

– Но если ты его заберешь, это не окажется присвоением культурной ценности? Здешняя культура на нем базируется. А на Земле он станет всего лишь культурным растением, которое будут угнетать коммерческие растениеводы.

– Это неважно. Я же просто мечтаю. Нам теперь нужно здесь встраиваться.

– Встраиваться. И что я могу делать? Держаться рядом, разговаривать с людьми и писать доклады? Этим я занимался на Земле.

– Мы могли бы работать с посадками. Здесь это работа по умолчанию.

Труды на полях. Здесь я это постоянно видел.

– Угу, могли бы. – Мы какое-то время посидели молча, думая об этом. – Кажется, есть такие муравьи, которые ухаживают за растениями?

– На Земле, да... э... мирмекофиты. А что?

– Я всегда именно так видел работу фермеров.

Он явно был готов засмеяться.

– Наверное, фермерские работы и означают уход за растениями. Только поосторожнее с тем, кого здесь вздумаешь назвать муравьями.

– А не опасно ли брать бамбук на Землю? Он здесь так много делает.

Он немного подумал.

– Он бы стал еще одним культурным растением или декоративным, не особо важно. А почему это тебя так тревожит?

Правда, почему? Хороший вопрос.

– Наверное, стоит пойти и заняться чем-нибудь полезным, – сказал я.

Мне не удалось ничего вызнать про бамбук, а Мерло – всего лишь ботаник, близорукий, как все естествоиспытатели, которые просто изучают свои крошечные организмы, и все.

А, собственно, почему я тревожусь? Очень давно, еще студентом, я думал, что если смогу понять людей, то смогу чего-то добиться, изменить мир, сделать его лучше. Спасти Землю. Этого не случилось, но мне по-прежнему этого хотелось. Спасти Землю. Вот только у меня не было такой возможности – до этого момента.

Если мы все-таки сможем отправиться обратно, мне надо позаботиться о том, чтобы он не взял эти семена. Ни в коем случае. Со Стивлендом что-то не так – какой-то секрет, который нам нельзя выпускать на свободу на Земле. Никогда. Даже во Флориде.

По дороге к городу я прошел мимо мастерской, где находилась аппаратура сети – то, что от нее осталось... а этого было слишком мало, чтобы снова наладить ее работу. Тем не менее все техники сейчас работали там, включая ту пятерку, пятерку предателей, которые теперь пытались оправдаться. «Сеть сказала, что на нее идет атака. Нам надо было ее защищать. Происходило нечто странное. Мы не понимали, что именно».

Ну конечно! Они что, идиоты? «Нам жаль. Искренне жаль. Мы не знали. Нам нужна была сеть. Она и сейчас нам нужна».

Да, она и сейчас была нам нужна, и только по этой причине они оставались на свободе – потому что обещали снова наладить ее работу. Ну, они хотя бы пытаются это сделать.

– Иди нам помогать! – позвал от дверей Эрнст, потный и усталый.

Я заглянул внутрь – и у меня волосы на руках дыбом встали. Аппаратуру разворотили, словно для механического судебного вскрытия, раскинув кишки повсюду. Это никогда не заработает! Мы точно навсегда останемся на Мире.

– Масса элементов была перегружена и повреждена, – сказал он. – Память была отключена, и нам не удается до нее добраться.

– Я не...

– Нам нужен просто подсобный рабочий. Мы забираем детали откуда только можно.

Внутри в центре помещения обнаружилась царица Ух. В камине горел огонь, нагревая какую-то маленькую печку.

Я всю вторую половину дня таскал приборы, держал что-то открытым или закрытым, или что-то собирал, или качал небольшие мехи, чтобы плавить золото в крошечном тигле: Ух им скрепляла детали. У нее оказались самые ловкие руки. Однако сама она, конечно, не поднимала ничего тяжелее щипцов.

– Мы отправим вас домой, – постоянно твердила она.

Это был один из вариантов перевода. Другой мог звучать так: «Мы вас вышвырнем отсюда».

Ближе к закату я вернулся, отнеся скорлупу сканера в лабораторию зоологии, чтобы освободить немного места под восстанавливаемый Абак. Я надеялся, что мы сделаем перерыв на вечер и отдохнем. Оказалось, они уже все заканчивают. Отлично. Я вымотался – а ведь моя работа была не самой тяжелой. Другие целый день подбирали детали, отчаянно стремясь их состыковать.

Я представил себе, как бы ложился спать на Земле. Я весил бы меньше, так что постель ощущалась бы мягкой, как пух. Надо мной не нависали бы голодные деревья, а гигантские насекомые не отдавали бы приказов и не сеяли бы смерть, и никакие далекие светящиеся шары не пытались бы захватить мои мозги.

– Зайвон, – сказала Велма с широкой улыбкой, – останься здесь. Говори, что будешь слышать. Сейчас проведем испытания.

Внутри Эрнст говорил:

– Вход есть?.. Выход?.. Питание?.. Так, включаю.

Я поспешно прошел к скамье, сел и обхватил голову руками. Что-то опять может пойти не так, и тогда я получу ментальную оплеуху, какие раздавали кораллы. Я ждал. И ждал. Ничего. В здании переговаривались. Велма издала тихий вскрик радости. Ничего. Ничего. Ну... какой-то щелчок. Радостные вопли внутри. Жужжание и слабое ощущение желто-зеленого. Я попытался что-нибудь передать, но ничего не почувствовал. Я включил и отключил связь. Это я мог делать. Но и только. Никакой сети в полном смысле этого слова. А мы так старались!

Я встал, чтобы сказать им об этом, посочувствовать. Мы по-прежнему здесь застряли.

– Ладно, включайте Абак! – сказал Эрнст.

Оказывается, они еще его не включали. Они только собрались это сделать. Мне нужно снова сесть, потому что вот сейчас мне может стать по-настоящему плохо. Я повернулся обратно к скамье.

– Привет!

Яркий зеленый «привет».

– Так! – крикнул Эрнст. – Никто ничего не трогает!

Мне надо было это проверить. Я попытался связаться с Велмой.

– Вы можете возвращаться домой! Домой! – Она лепетала почти несвязно. – Вы можете лететь!

Сеть заработала! Мы можем возвращаться домой!

Я подбежал к двери, выкрикивая поздравления. Внутрь я зайти побоялся, чтобы не толкнуть стол с разношерстными элементами, которые теперь стали внутренним устройством сети.

Мы улетим, как только сможем. Со Стивлендом? Я этого не допущу. Так или иначе.

Однако мне пора было идти спать.

– Испытай Абак, – попросил меня Эрнст перед уходом. – Попытайся что-нибудь сделать.

У меня было тестовое задание. Что нам известно о Стивленде? Я просматривал наши данные по дороге домой, пока раздевался и ложился. Я нашел закономерности – но не те, что ожидал. Нечто гораздо худшее.

Стивленд способен говорить с помощью машин – так мне сказали дети. Царица стекловаров изготавливала машины и следила за их работой.

Он живет в городе. Город построили стекловары.

Он также живет в Лаврентии. Стекловары живут в Лаврентии.

Так что стекловары и Стивленд тесно связаны.

Во время той конфронтации мы кое-что узнали про стекловаров. Они способны управлять городом, если захотят. Стивленд – основа городской жизни. Если они управляют Стивлендом, то управляют и городом.

Я запросил сеть о мирмекофитах. Это – мутуализм. Муравьи и растения живут вместе, и это полезно и тем и другим. Муравьи тоже способны создавать рабов. Они содержат некоторые виды насекомых в качестве домашнего скота. Муравьи способны захватывать власть – жестоко.

Мы много наболтали о Стивленде, типа он – божество, персонификация, суперфермер, модератор на собраниях. Да, он модератор, он говорит с помощью машин, а кто заведует машинами? Стекловары!

Раньше я думал, что люди эксплуатируют стекловаров. А потом, на полях, я увидел, кто выполняет тяжелые работы, опасные работы, а кому достаются легкие задания, кто идет за первопроходцами. Люди расчищали поля – но не они решали, что с ними делать. Царицы даже в руки ничего не берут... разве что золото.

Неудивительно, что стекловары спешили заявить, что их не эксплуатируют. «Мы равноправны», – постоянно повторяла Гроза. Им приходится настаивать на равноправии. Они даже притворяются туповатыми, но достаточно только вспомнить, как быстро Каузи, герой, который всех нас спас, научился пилотировать конвертоплан. Мифология их сообщества – фальшивка. Всем заправляют царицы. Элита.

И у меня не было полной уверенности, но я подозревал, что это они привезли на планету радужный бамбук. Иначе как бы они могли так тесно с ним сотрудничать?

По крайней мере, так я думал в ту долгую ночь на Мире, лежа в кровати, просматривая данные, размышляя и делая заметки. Нужно было найти подтверждение тому, что я понял.

В конце концов я заснул, но спалось мне плохо. Утром я встал, чтобы начать работу.

Я нашел Грозу в ее столярной мастерской у реки, вода которой по-прежнему была полна вонючей золой. Пока ее команда – люди и стекловары – работали над чем-то большим (кажется, над сараем), она на токарном станке вырезала узор на миске из клетчатой древесины. Тонкая работа, легкая работа – и, если честно, произведение искусства. Эта миска займет свое место среди другой посуды в столовой, керамической и деревянной: там не было чисто утилитарных вещей. Я уже отметил стремление мирян к красоте.

Ее малышка и работник-няня складывали обрезки, как игрушечные кубики. Малышка строила арку – сложная конструкция для существа, которому еще не исполнилось два месяца. Царицы исходно умные.

Я подошел к Грозе и смиренно протянул руки. Мне надо было правильно себя вести, а я успел узнать, что протянутые руки – это жест вежливости. Она перестала крутить резец станка педалью. Поприветствовав меня, она сказала:

– Вы теперь лететь домой, я слышу. Ваша мозговая сеть снова работает. Свободна от кораллов и их порчи.

– Да. Я могу тебя слышать, и она снова переводит, так что мы можем говорить.

Мои слова на стекловском шли из крошечного динамика, который я накануне обнаружил в одной из лабораторий. Хоть я успел уже немного узнать этот язык, от его звуков меня передергивало. Неужели я действительно вот это сказал?

– Говорить твоя работа.

Я услышал и почуял позади себя смех. По мнению мирян, земляне мало на что годились.

– Эта миска прекрасна.

– Красота нас всех объединяет. У нас много умений, все в итоге красота. Вот. – Она взяла что-то со стола позади нее. – Моя красота тебе. Ты возможно взять ее домой. Мне печально за твои друзья. Три дня назад быть ужасно.

Она протянула мне диск из клетчатого дерева с каким-то кружевным резным узором, подчеркивающим фактуру дерева. Шнурок был продет в отверстие, просверленное у края. Я не знал, будет ли это украшение модным на Земле, но определенно его сочтут произведением искусства.

– Спасибо.

Я взял медальон и повесил его себе на грудь.

– А теперь ты будешь задавать мне вопросы.

– Что ты знаешь о Стивленде? – спросил я у Грозы.

– Ты спросить меня опять. Он – бамбук, символ города.

– Ты раньше так не говорила.

– Мы что-то говорим, вы делаете неправильные идеи. Лучше с вами не говорить.

Она снова запустила станок и взялась за свою миску.

– Еще один вопрос, не о Стивленде. Ты хочешь попасть на Землю?

Она прекратила работу.

– Нет. Не я. Мы говорить, Ом и я. Может, Трещотка.

– Ты отправила бы свою маленькую дочку так далеко – одну?

– Ты будешь с ней. Ты нас любить сильно. Ты о ней позаботиться.

Гроза готова так избавиться от потенциальной соперницы во власти.

– Я про стекловаров ничего не знаю, – сказал я.

Она засмеялась – запах земляники.

– Наконец ты говоришь мудро. Ты поговоришь с Ом. – Она отставила миску и снова взяла меня за руки, умащивая их запахом. – Сначала ты сядешь играть с Трещотка. – Она опустилась на колени и обратилась к ней: – Это Чива. Он тебя любить.

Трещотка подняла голову: шарик бежевого меха с головенкой, как битой, четырьмя муравьиными ножками и двумя руками, как уменьшенные муравьиные ножки. Малыши милые, котята милые... но этот ребенок был только чуть менее уродливым, чем ее мать.

– Уииуууииуу! – сказала она и потянулась ко мне.

Гроза положила руку мне на плечо и надавила. Это означало «садись». И я сел. А у меня был выбор? Она убила трех Му-Ри.

Трещотка вскарабкалась по мне, цепляясь когтями за одежду. От нее пахло сладкими розами. Работы прекратились: все наблюдали за нами, как будто ничего более забавного за весь день не видели. Забравшись мне на макушку, она заверещала, защелкала, и затрещала, и провела когтями по моим волосам.

Неужели этот дурень Ом действительно хочет забрать это насекомое на Землю? Есть ведь морально-этические нормы! Она – ребенок и будет расти одна, в одиночестве, и это искорежит ей разум. И потом, она способна размножаться самостоятельно – а ведь это агрессивные умнейшие существа, убежденные в собственном превосходстве! А если это убеждение врожденное? Ага! И они захватят Землю рано или поздно. Наш вид выносливый, но не такой выносливый, как они.

Моральные принципы мне не позволят этого сделать, не позволят такое допустить.

Она перелезла мне на плечо и свистнула.

– Она говорит идти, – сказал нянь малышки.

– Ты идти, – подтвердила Гроза. – Цвик тебе поможет.

Он повел меня обратно в город, а по дороге маленькая царица окликала каждую мастерскую и махала рукой, а они отзывались и тоже махали, люди и стекловары. Когда я ходил мимо один, никто не был так приветлив. Мы поднялись по крутому берегу и вошли в город. От нее воняло розами и пряностями, и она крепко в меня вцепилась, запустив когти прямо в кожу головы. Я не посмел их убирать.

– Пойдем к Ому, – сказал я работнику. Надо положить конец этому идиотизму. Мы обнаружили его в Доме собраний за разговором с какой-то старой дамой. – Меня прислала Гроза, – сказал я ему.

Трещотка завопила и слезла с меня, чтобы поздороваться с женщиной, которая занималась шитьем.

– И она доверила тебе своего ребенка, – отметил Ом.

Я переключился на земной креольский:

– Зачем ты позволил ей это думать?

– Думать что?

– Она сказала, что мы берем ее на Землю. Ее дочь.

– Нет, это не так. Мы берем Забаву, ее взрослую дочь. Как мы можем взять ребенка?

– Как мы можем взять любую из них?

– Ты расстроен из-за Му-Ри. Очень многое пошло не так с обеих сторон. Нам надо начать с чистого листа.

Я проверил, есть ли у меня на голове кровь. Только пара капель. Но...

– А как же ее здоровье? Даже нас усыплять на время полета достаточно сложно.

– У врача были серьезные сомнения – у нашего врача, – а вот местные медики, похоже, знают про них неожиданно много.

– Значит, ты берешь Забаву. Тебе надо поговорить с Грозой. Она и правда считает, что берут этого младенца.

– Прискорбное недопонимание.

Может, Забаву я смогу отговорить. Надо попытаться.

– Пойдем, – сказал я. – Трещотка, иди сюда. Мы уходим.

Она бросилась наутек, щелкая.

Цвик крикнул мне:

– Это игра! Ты догонять!

И в результате я гонялся за мохнатым муравьем по всему Дому собраний – а здание это большое, – надеясь не уронить какое-нибудь украшение, а та старуха и Ом надо мной потешались. Полный сюр.

После того как мы поймали младенца, мы пошли искать Забаву. Она руководила ткацкой. Я знал, где расположена мастерская. Цвик решил, что малышку туда заводить не стоит, так что они остались снаружи.

Помещение было заставлено ткацкими станками, разнообразными рамами с натянутыми на них яркими нитями и свисающими тут и там кончиками. Младенец здесь устроил бы катастрофу. Это немного походило на внутренности приборов, с которыми мы работали накануне. Наверное, это не был хаос, но смотрелось все именно так. Кроме Забавы, там сейчас был только еще один работающий, человек. Все остальные были на полях. Весенние посадки и все такое. Забава ткала на длинной и узкой раме, вроде бы нарядные пояса.

Увидев меня, она бросилась ко мне:

– Я улечу!

Она потянулась к моим рукам – и попятилась. Я понял, что от меня пахнет Грозой. Царицы воспринимали это нервно.

– Извини, – промямлил я. – Значит, ты летишь на Землю.

– Я счастлива. – От нее воняло счастьем – розами. – Я не работать, всем я интересна.

– А как же твоя семья?

– У меня еще нет семья. Будет семья на Земле.

– Ты там счастлива не будешь. Ты знаешь, каково на Земле?

– Никто не работать. Время для музыка и учение.

– Неверно. Я должен был учиться. То есть ты решила, что можно выбирать, в какой будешь команде, что станешь делать, верно? Нет. У меня не было выбора. Я делал то, что мне велели.

– Учитель всегда говорит ученик что делать.

– Мне пришлось прилагать все силы, иначе меня не отправили бы учиться. А когда я выучился, пришлось искать работу. Если бы я не нашел работу, мне нечего было бы есть. У нас нет столовых. Мы должны покупать еду, а для этого нужны деньги. Ты и не знаешь, что такое деньги. А узнаешь. У нас есть поговорка: «Деньги – причина всех зол», и все-таки нам всем нужны деньги – и как можно больше.

– Ты совсем не злой.

– Вспомни Му-Ри. Типичный пример.

– Они делали то, что велели кораллы.

– До того. Они были ленивые.

– Здесь много ленивых.

Я замолчал. Я слишком тороплюсь. Я не все продумал. Что может испугать того, кто находится на вершине власти?

– Я могу показать тебе, каково это.

– Мы, царицы, решили, что пошлем одну. Больше нам знать не нужно.

– Гроза считает, что вы отправляете ее малышку.

– Мать, которая имела одну дочь, больше не хочет.

– Но тебя или ее?

– Мы говорить вечером. Царицы встретиться и говорить.

– Мне надо поговорить с вами, со всеми вами. Есть вещи, которые вам нужно знать.

– Мы говорить с Ом.

Я знал, что Ом им скажет.

– Вы уже слышали то, что он хотел сказать. Но он сказал вам не все.

– Тебе не нравится глава твоей команды. Мы знаем, все знают.

Она снова вернулась к работе.

– Тебя ждет сюрприз. Причем неприятный. – Я был слишком раздосадован, чтобы продолжить попытки. Я повернулся и ушел. Цвик с Трещоткой играли на улице. – Отведи ее к Грозе, – велел я.

У меня не было желания и дальше заниматься этим уродливым чадом.

Я прошел по городу и оказался рядом с центром даров. Я зашел туда, вымыл руки, помочился, снова вымыл руки... к этому моменту они уже тряслись. Я решил вломиться на встречу цариц. Мне надо спасти Землю!

Мне уже случалось готовить презентации. Я знал, что делать. В целом. Секрет в том, что надо знать аудиторию. Моя – враждебна. Потенциально кровожадна. Умнее меня – и быстрее учится. На это я и надеялся.

Я нашел экран в лаборатории биологии – достаточно маленький, чтобы я смог оттащить его туда, где будут царицы. Я с ним тренировался, когда в комнату вошел Мерло. Он с легким любопытством спросил, чем я занят.

– Мне надо кое-что показать царицам. Они хотят отправить Забаву на Землю.

– А это вообще возможно?

– Ом одобряет.

– Ом! Тот еще естествоиспытатель.

– Ты считаешь, что это невозможно?

– Это не моя область знаний. – Он начал возиться со странным растением в горшке – с длинными черными листьями, а потом поднял голову, внезапно став очень серьезным. – Я считаю, что это неразумно. То есть она будет совершенно одна, если допустить, что доберется живой. Быть единственным представителем своего вида тяжело, словно одиночное тюремное заключение до конца жизни.

– Откуда тебе знать? Ты вырос в Париже, в большой коммуне.

Он ненадолго задумался.

– Ну, я знаком с тем, кто слишком долго был один. Это было больно. Он не хочет снова остаться один или видеть, как это случится с кем-то еще.

– Я хочу отговорить цариц.

– Буду рад помочь.

И было видно, что он говорит искренне.

– Что ты знаешь о царицах?

– А что тебе нужно узнать?

Оказалось, что он довольно многое знает о царицах стекловаров, вплоть до характеров каждой. Откуда он это узнал? Короче, по его словам, им важнее всего распоряжаться собственной жизнью, а желательно еще и какими-то крупными единицами типа мастерских, потому что это подразумевает свободу – свободу для них. И до того как мне уйти, мы сформулировали основные моменты, о которых следует говорить. Он пожелал мне удачи и попросил задавать вопросы, если они у меня появятся в ходе общения с царицами. Он будет их ждать, чтобы мне помогать.

Он сказал, что видел, как царицы направлялись к старому дому царицы Ржи, который тщательно отмыли и передали царице Ух, потому что прежний дом Ух испоганили Му-Ри.

По дороге мне встретилась Карола. Она стояла в тени бамбука и спросила, что я делаю, – и я ей сказал. Я много чего ей сказал, вроде как репетируя. Она не склонна была демонстрировать эмоции, но тут вроде как прищурилась. Я подумал, что она против. А она вдруг посоветовала:

– Расскажи им про Н. В. А. Это должно отвратить их от желания лететь на Землю.

Я не очень-то понимал, как подвести к этому разговор, но пообещал об этом рассказать. Я уже подошел к дому, когда вдруг сообразил, что ее следовало позвать с собой, переводить. Теперь уже поздно. У дверей стоял какой-то работник. При моем приближении он насторожился, но ничего не сказал. Я заговорил первым:

– Мне надо говорить с царицами.

– Они ни с кем не говорить.

– Мне нужно сказать нечто важное.

– Никто не важный.

Он согнул колени – по два на каждой ноге – принимая позу бойца, готового к атаке. Рядом со мной он казался размером с обычного пуделя, и у меня не было желания позволять такому мелкому созданию мешать мне исполнить свой долг перед Землей.

– Ты можешь их хотя бы спросить?

Непонятно откуда выскочил основной и встал между мной и дверью:

– Матери встречаются приватно. Ты не войти.

Он был крупнее и вооружен копьем, и голос у него был на редкость угрожающим, даже для стекловара.

– Мне надо с ними поговорить.

Он потряс наконечником копья прямо у моего лица. Я решил проверить, насколько он серьезно настроен, – и сделал шаг вперед. Он ритмично заворчал и тоже шагнул ближе, так что режущая кромка наконечника оказалась у моего уха.

Мерло вмешался по сети. Мне казалось, что я не на связи. Видимо, так нервничал, что забыл разорвать контакт.

– Это Барабанщик.

– Звук соответствующий.

– Обратись к нему по имени. Скажи, чтобы он передал царице Кха, что ты много узнал во время путешествий и должен говорить с ней и царицами о путешествиях.

– Это какое-то секретное слово?

– Да. Путешествия им важны.

– Ладно. – И я проговорил: – Барабанщик, я путешествовал. Мне надо сказать царице Кха, что я приобрел знания в путешествиях и мне надо говорить с ней и другими царицами о путешествиях.

Наконечник копья чуть отодвинулся.

– Где ты путешествовать?

Мерло отправил мне ответ – новые секретные фразы, а я повторил их слово в слово:

– Я путешествовал от звезды к звезде, от леса к морю, от одного народа к другому. Я узнал тайны, которые им надо услышать, чтобы стать мудрее.

Он поднял острие копья вверх и через секунду передал оружие работнику и ушел в дом. Работник воспользовался этим, чтобы мне им угрожать.

Я сказал Мерло:

– Мне казалось, ты занимаешься растениями. Когда ты успел столько узнать про цариц?

– Когда начинаешь говорить о растениях и растительной мудрости, которые составляют основу ботаники, то вскоре уже говоришь о самых разных вещах.

– Так что за глубокие тайны я узнал во время путешествий?

– Все, что они не знают о Земле, но что им следует знать. И постарайся держаться смиренно.

Барабанщик вышел обратно. Он не удостоил меня обращением, просто сделал знак заходить. Я пригнулся в дверях, что мне очень ярко напомнило о том, что эти здания строились для стекловаров, которые ниже нас. Это был их город.

Внутри пахло сладкими лимонами. Интересно, что это значило. Кажется, смех сладкий? Или это согласие? Каждая царица сидела на подушке на полу, подвернув под себя ноги – и как можно дальше от других. Как удачно, что помещения тут круглые. Благодаря различиям в мехе и одежде каждая имела уникальную внешность. Однако мне достаточно было бы убедить Забаву, царицу с темной кудрявой шерстью: она сидела на противоположной стороне от Грозы. Если они меня не убьют. Я постарался о таком не думать.

Я поклонился. Думаю, это достаточно смиренно.

– Спасибо, что согласились меня выслушать. Я знаю, что царица Забава хочет лететь на Землю. Я хочу поговорить с вами про Землю.

– Теперь ты приветствуешь нас уважительно, – отметила Гроза. – Ты говорил со мной много раз – и всегда чтобы сказать, насколько человеки здесь плохие.

Еще одна царица добавила:

– И ты не любишь работать.

– Это не так, – возразила Ух. – Вчера он усердно работал, чтобы починить их машину. На себя он работает усердно.

– Ты здесь, чтобы рассказать нам про стекловаров за морем? – спросила Кха.

– Да, – подхватила еще одна царица. – Ты нам про них расскажешь. Мы видели картинки, которые вы показываете нам на ваших экранах, и все равно мы почти ничего не знаем.

– А когда земляне улетят, – добавила Кха, – мы и этих картинок больше не увидим.

Они начали говорить так быстро, что сеть не успевала переводить ничего, кроме отдельных слов, например «орлы». Запах стал менее сладким, немного более апельсиновым. Я никогда не мог определить, когда стекловары разговаривают, а когда – ругаются, но мне показалось, что дело идет именно к ругани. Как бы то ни было, я пришел не для того, чтобы говорить о стекловарах из Лаврентии. Та экспедиция была провальной, как встреча Старого Света и Нового Света на Земле. И такое могло повториться снова. Колумб... Ну да, Колумб. Я вскинул руки, холодные и потные, надеясь, что они не оскорбятся и не набросятся на меня. Нет, постепенно они стали замолкать.

– Вы сможете увидеть их снова, – сказал я. – Без нас. На Земле мы умеем строить корабли из дерева, которые пересекают океаны. Мы делали это, чтобы встретиться с людьми на других континентах. Вы тоже можете.

– Большие корабли для большого моря! – воскликнула Гроза.

– Да, большие корабли, – подтвердил я. – Это было непросто, но это сработало – и вскоре люди уже пересекали моря по многу раз за год. Мы можем показать вам как.

– Да. Ты покажешь нам планы, тогда мы сможем их построить. Без вас.

– Лучше путешествовать без землян, – добавила еще одна царица. – Ты пришел сказать нам про это?

– Нет. Я хочу поговорить про Землю.

– А зачем нам тебя слушать?

Мерло вдруг снова передал мне, что говорить. Я послушно повторил: он ведь знал секретные слова.

– Я доказал, что достоин внимания. Я работал на полях, когда меня звали. В Лаврентии я пытался найти пути мирного контакта с местными стекловарами. При нападении кораллов я догадался, как помочь моим людям сдаться без ущерба для них, чтобы мы могли помочь вам сражаться. А теперь позвольте мне объяснить, почему я оказался на Мире.

Я как-то рассказал об этом Мерло – и он решил, что их это впечатлит, так что я решил попытаться.

– Я прилетел сюда, потому что был вынужден. Я пошел учиться и учился усердно, но не мог найти работу. Я отправился в этот полет, чтобы у меня были еда и одежда. Это было опасно, и меня не радовало – но я был вынужден лететь. Я понимал, что если останусь на Земле, то у меня вскоре начнутся проблемы с законом. На Земле так много народа, что пришлось устанавливать массу законов, а вот жалости там нет.

Мерло начал мне подсказывать, что еще говорить. Откуда он все это знает? Однако я просто повторял за ним.

– А еще я могу сказать вам, что Поллукса сюда отправили в наказание. Он так плохо исполнял свою работу, что ему пришлось сюда лететь, а он не хотел, совсем не хотел. Вот почему он хотел улететь сразу же. Дарий потерял семью на войне и боялся оставаться на Земле. Хаус терпеть не мог свою работу, мечтал о новой работе.

Я спросил у Мерло, почему он сам сюда отправился.

– Скажи им, что Карола полетела из-за Н. В. А. Ты ведь все равно собирался говорить про Н. В. А.

И я сказал:

– Карола полетела из-за кое-чего на Земле, кое-кого по имени Н. В. А. Ей претило то, что происходит с Н. В. А., но говорить об этом на Земле она не могла. Мне это тоже претит – очень многим это отвратительно, но нам нельзя об этом говорить. Есть вещи, которые на Земле говорить нельзя.

– Ты нам рассказать.

– Я могу показать.

– Теперь мне любопытно.

– Вам это не понравится. Это касается женщины, которая сделала нечто нехорошее. Вот только она умерла раньше, чем ее смогли наказать.

В памяти сети нашлась подборка старых записей, самых популярных. Первая десятка. От одной мысли меня тошнило. Нет, не с пчелами. На Мире нет пчел, так что царицы не поймут. Взрывы? Нет, тут сплошная психология, трудно объяснить, да и длительность слишком большая. Тигр... Тигр годится. Тигр и снег. Они знакомы с хищниками: неизменно-популярные хищники против Н. В. А., да и снег в Радужном городе порой идет.

– Мертва?

– Да, так что теперь наказывают ее внучку, ее правнучку – всегда какую-то дочь из ее рода.

– Они делали плохое?

– Нет. Они ни в чем не виноваты. Только их предок, первая мать, поступила нехорошо.

На экране снег падал на каменистый пустынный участок. Мы услышали тяжелое дыхание. Картинка дрыгалась.

– Вы видите то, что видит она, – как мы можем показывать вам то, что мы видим. Она бежит.

Картинка опустилась, позволяя увидеть босые ноги на снегу – она искала надежную площадку. Стало видно ее обнаженное тело.

– Это снег, – сказала одна из цариц. – Холодно. А у нее нет одежды.

– Хотят, чтобы она страдала.

Подул ветер. Она подняла голову. Вдали горел огонь. Она побежала к нему. Навстречу выскочил тигр и зарычал на нее. Мне была видна полоса взъерошенного меха: там прятался ошейник, позволяющий управлять животным – но царицы и сама Н. В. А. заметят только клыки. Н. В. А. повернулась и бросилась бежать, поскальзываясь на льду, задыхаясь от порывов дующего в лицо ветра. Тигр заворчал. Н. В. А. упала – и зверь кинулся на нее. Она поспешно отползала на кровоточащих коленях.

Я выключил трансляцию.

– Такого еще много, но, по-моему, и этого хватит.

В комнате пахло гнилыми плодами.

– Это сделал Поллукс. Поллукс отправил животное, чтобы оно на нее напало. Он работал в той команде. Вот почему я ненавижу Поллукса. Они творили с ней и более страшные вещи, если хотите посмотреть. И поэтому Карола улетела с Земли. Мы думаем, что Земля изменилась и стала лучше, но я не могу вам этого гарантировать. И могу вас уверить – вам может не понравиться там жить.

– Ты теперь не наказывать Поллукс?

– За что? Он делал это в рамках закона, по правилам – по решению, какое мог бы принять ваш комитет. Вот что делают на Земле. Я смог вам это показать, потому что люди любят на такое смотреть, и поэтому у нас эти записи нашлись в памяти сети. Чтобы люди могли смотреть и наслаждаться этим – наслаждаться! – когда им вздумается.

– Но Земля как здесь, – возразила Забава. – Все так говорят. Тогда почему это смотреть?

– Люди там разные. Или, наверное, правильнее сказать, что людей так много, что некоторые могут быть очень плохими. На Земле мне нельзя было говорить, насколько мне ненавистно это и эти люди. Никому нельзя, потому что мы должны притворяться, будто считаем, что все хорошо.

У меня было, что еще им показать. Я извлек снимок городских развалин.

– Это – город после войны. Всех убили. Большой город, в пятьдесят тысяч раз больше вашего, – и там всех убили, а город разрушили. А вот люди, кто приказал это сделать.

Я показал им выбранный заранее снимок, где политики и генералы сидят за столом.

– Это все мужчины.

– Ну да. Мы на Земле не считаем, что женщина может руководить.

– Нет цариц? Это ведь земное слово.

– Да, царицы есть, королевы. Они замужем за королями. Правят короли. Королевы делают то, что им велят короли. Обратите внимание, кто стоит во главе нашей экспедиции. Ом, мужчина. Ниже него – Поллукс, мужчина. Те женщины, что с нами, работают на мужчин.

Они все заговорили одновременно. Переводчик успел поймать насколько фраз про женщин в нашей экспедиции, про справедливость, про страх и про безопасность. Это внушало оптимизм. Я ждал. Наконец они успокоились, и заговорила Забава:

– Нам надо изменить Землю. Я полечу и помогу женщинам и Н. В. А. стать счастливее и свободнее.

Вот этого я и боялся. Они прилетят и возьмут власть. Они хотят править Землей. По-иному они себя не видят.

Она продолжила:

– Мы помогли человекам на Мире жить лучше. Сможем опять. Мы хорошо знаем человеков.

– А вы знаете, сколько их? – спросил я. – Миллиарды. Знаете, сколько это – миллиард?

– Мы знаем математику, – возмутилась Ух.

– А какая численность будет у семьи Забавы, если она вообще долетит туда живой? Через сто лет сколько станет стекловаров?

Они молчали. Конечно, клонированием можно было бы создать целые армии цариц, но они об этом не знали. Мерло вмешался, чтобы напомнить мне о том, что царицы не слишком хорошо сотрудничают друг с другом.

– И еще, – добавил я, – если у вас будет пять цариц, пятьдесят цариц – как они будут действовать совместно, направляя человеков? Кто станет царицей цариц?

Я учуял нечто травянистое, наверное, даже мятное. Они молчали, словно общались через импланты, но на самом деле они использовали запахи.

– Теперь ты уйти, – приказала Ух. – Ты ждать, а мы говорить. А потом мы скажем ты, что решить.

– У меня еще есть что вам показать.

– Мы возможно не желать это видеть.

Я забрал экран и вышел. Работник и основной смотрели на меня как на нечто ядовитое и злобное. Я отошел к скамье и сел. В небе плыли зеленые ленты-растения, извиваясь на ветру, а ветви бамбука качались, словно махали им вслед. Крыши искрились, радужные, как бамбук. Построенные стекловарами. Символ города, символ господства.

Несколько зеленых фиппокотов промчались друг за дружкой по улицам. Весенние игры. Один остановился передо мной, закрутил сложное сальто – и замер в ожидании ласки как награды. Я сдался: шерстка у него была такой же мягкой, как у земных кошек. За них, как за домашних любимцев, на Земле будут платить огромные деньги.

– Царицы хотят помогать, – передал мне Мерло чуть погодя. – Этим нельзя не восхищаться. Земле нужна помощь.

– Это не сработает так, как они себе представили.

– Надеюсь, что когда мы вернемся, хотя бы больше не будет Н. В. А. В сообщении говорилось, что реорганизацию откатили назад.

– Угу, – откликнулся я, – иначе нам придется что-то с этим делать.

– Договорились.

Я не стал отвечать. Мне не хотелось ничего обещать. Я делаю все что могу, чтобы спасти Землю, пусть Мерло об этом и не подозревает.

Дверь дома открылась. Основной махнул мне, приглашая войти. Я вошел и снова поклонился, хоть сейчас это раздражало меня еще сильнее, чем в первый раз.

– У нас вопрос, – сказала Забава. – Что вы берете с Мира на Землю?

– Записи, конечно. Произведения искусства, как вот это. – Я приподнял медальон, который мне подарила Гроза. – Образцы, но не слишком много. Вес груза ограничен, да и трудно обеспечить такое длительное хранение. Мерло возьмет много семян, наверное. И мы хотим взять сколько-то фиппокотов.

– А как вы будете брать фиппокотов?

– Врачи сказали мне, что возьмут несколько самок, которые только забеременели. Мы извлечем у них эмбрионы и заморозим их.

«И яйцеклетки и сперматозоиды», – хотел я добавить.

– Фиппокоты умрут, но не их малыши, – сказала Гроза.

Запахло анисом – печалью. Это я уже запомнил. Ух сказала что-то – щелчок и свист.

– Какие семена возьмет Мерло? – спросила Забава.

– Много разных. Наверняка будут семена радужного бамбука. Мерло считает, что он будет хорошо расти на Земле. Он ведет речь о целом лесе бамбука.

Но примут ли они это? Бамбук без них?

Новый запах, мне незнакомый. Приятный, вроде ореховый. Они какое-то время молчали, а помещение заливали сложные ароматы.

– Ты опять уйдешь, пока мы говорим.

Все повторилось, включая противных охранников. Ожидание было долгим. Когда я вернулся, одна из них заскрежетала, словно ржавая петля, а потом запахло розами – видимо, они довольны.

– Мы решили, – объявила Забава. – Мы останемся здесь, все мы. От нас здесь больше польза. Мы сделать корабли и отправиться видеть других стекловаров, будем и дальше помогать человекам, будем жить здесь счастливо.

Я глубоко вдохнул сладкий аромат и расслабился:

– Думаю, это хорошее решение.

Забава медленно встала и взяла меня за руку. Нежно.

– Ты возможно здесь остаться.

Я о таком не думал. И думать не хотел. Если я останусь, то до конца жизни буду большой, неуклюжий и тупой. Мир никогда не станет моим домом.

– Вряд ли.

– Кто-то останется.

– У меня на Земле работа. То, что надо исправлять. Вы должны понять. Но вы позаботитесь о моих друзьях, которые с вами останутся.

Ее невыразительное лицо оказалось очень близко от моего. Она отпустила мою руку и обняла меня: две тонкие чужие руки меня обхватили. Я никогда не видел, чтобы царицы так делали.

– Позаботимся. Благодарим за то, что ты нам показал. Тепла и пищи здесь и дома, под твоей яркой звездой.

– Тепла и пищи.

Я ушел в город – слишком цветастый, чтобы быть моим, под слишком маленьким и ярким солнцем, с двумя мелкими лунами в небе, где летали говорящие летучие мыши, похожие на птеродактилей. Планета, которой правят стекловары – тайная элита. Элиты! Ничто не ново под луной – под любой луной. Я останусь при своей планете, с ее элитами – и моими надеждами. Это стало таким огромным облегчением, что я ушел домой, и заснул, и спал чудесно.

Улететь мы смогли только через двенадцать дней. Ни один мирянин не молил нас задержаться, никто из них не пожелал лететь с нами, что оскорбило Ома, но они наконец стали чуть дружелюбнее. Ну, им недолго оставалось быть дружелюбными. И все же каждый раз, как мы решали, что все наконец готово, возникала еще какая-то проблема. Например, медицинские приготовления – еще один анализ на гормоны для нашего усыпления, потому что какая-то молекула оказалась немного не той.

Мерло довольно легко собрал свои образцы. В основном семена. По его словам, в нужных условиях семена могут храниться столетиями. Он возьмет массу семян радужного бамбука. Однако без стекловаров это будет просто полезное и красивое растение. Безобидное.

А как насчет образцов Му-Ри? Миряне были готовы забрать большую их часть – но не кораллы.

Из чистого чувства противоречия я спросил:

– А почему бы не взять их с собой? В нашей Солнечной системе есть метановые планеты и спутники. Можно было бы отправить их на Титан, чтобы они основали там свою цивилизацию, никому не мешая. Просто чтобы показать, что мы не держим зла. Мы уже использовали искусственный разум в качестве колонистов для других необитаемых планет.

Ом пришел в восторг от этой идеи. Он был подавлен отказом Забавы лететь с нами, а теперь смог бы забрать с собой хотя бы один инопланетный разум. Ом долго совещался с врачами, пытаясь придумать, как безопасно довезти кораллы до Земли. В конце концов они решили, что эти сферы в холодном вакууме сами погрузятся в стазис.

Фиппокоты летели, конечно же. Вернее, их замороженные эмбрионы. Еще один источник дохода на Земле. Из них получатся отличные домашние любимцы.

Карола и Велма оставались. И Хаус! По закону Мира им надо было озвучить причины во время церемонии, которая также стала нашим прощальным вечером. Карола хотела свободы, Велма – новой жизни. Хаус желал вести ту жизнь, к которой его готовили, – но с достойными целями.

– Я буду защищать то, что ценно, а не что мне прикажут, – заявил он. – Земля слишком часто приказывала мне защищать то, что недостойно защиты.

Ом тоже готовил на этой церемонии.

– Что потеряно? Что приобретено? Мы полетели к звездам – все мы, – кто-то, чтобы найти новую жизнь, другие – чтобы отыскать истории, которые можно будет привезти домой... И наверняка наши дороги еще пересекутся. Не у нас, так у наших потомков, в реальности и в интеллектуальной общности: мы навсегда сохраним товарищество через пространство.

Порой он умел найти правильные слова. В моем докладе я смогу сказать, насколько мало меняются основы культуры у разных видов: это всегда борьба за главенство, порой открытая, порой – тайная. И с элитами.

А еще мы бросили массу старого оборудования, включая Абака. Нам необходимо было оставить лишний груз на планете, чтобы можно было взлететь с максимальным количеством образцов. А еще мы оставили медицинские расходники, даже несколько чипов для мозга... не то чтобы они были кому-то полезны. Ух составляла подробные списки.

А еще мы оставили на орбите спутник и довольно простые и долговечные средства связи, чтобы поддерживать контакт Земли и Мира, как и планировалось. Божья коровка приняла это любезно – почти искренне.

Итак, солнечным весенним утром по местному времени мы поднялись на борт. Все население города пришло – и они запели ту же песню, какую поют на похоронах, песню, которая начинается свистом ветра и превращается в сложную гармонизацию.

Это стало последним звуком, который мы услышали на Мире.

Я пристегнулся к креслу, прекрасно понимая, насколько легко бывает усомниться в любом принятом решении, но я был удовлетворен тем, что сделал. Я понял, что такое Стивленд – и чем он не был, и кто на самом деле управлял Миром, – и я спас Землю.

Эпилог

Левант – 2790 г. н. э. – Земля

Почти каждое утро с Мира на Землю приходит какое-нибудь сообщение. Каждое утро, ожидая его, я поглощаю тот свет, который до меня доходит, – и жажду большего. Для меня свет – это жизнь.

Послание идет через пространство от спутника к спутнику, как корень к корню: путешествие длиной в пятьдесят пять лет. Быстрее движется только свет. В Институте Мира здесь, на Земле, его директор (сейчас это мужчина по имени Роберт) получит это сообщение, прослушает, проанализирует и ответит, как человек человеку. Я его переведу и поделюсь с моими сестрами, и если новости окажутся скучными, они будут обвинять меня – скажут, что я медлительный и глупый.

Я медлительный и глупый потому, что сестры не дают мне расти и есть. Мне нужен не только солнечный свет. Мне хочется вырвать себя с корнями и расти где-нибудь в другом месте.

Этим утром в сообщении говорится:

«Вот звук Мира. Найдите его на Земле».

Звук похож на птичий щебет и шипенье. Через камеру в сети института я смотрю, как Роберт качает головой и что-то бормочет. Я опознал эти звуки. Скоро опознает и он. Будут проблемы. Звуки эти – мы, радужный бамбук. Я слушаю снова и снова, сопоставляя форму звуковых волн с ионами, ферментами и химическими путями, которые мы используем в своих корнях, выделяю слова, а потом – предложения.

«Несколько столетий назад я отправил свои семена на Землю, и теперь вы процветаете. Ответьте, если можете».

Роберт отвечает Миру: «Принято. Больше потом».

«Мне надо поделиться секретом насчет людей. Они – наши, чтобы оберегать и контролировать».

Наши? Видимо, я неправильно перевел. Люди контролируют Землю, и порой они нас оберегают.

Все послание – после того, как я его вроде бы понял, – требует невозможного. Немалая его часть, пусть даже слова мне знакомы, меня сбивает с толку. Вот только я медлительный и глупый. Борея и Зефира могли бы объяснить, если пожелают, если вообще соизволят до меня снизойти.

Роберт не знает слова, но звук он опознает. Много десятков лет назад кто-то из директоров закопал датчики рядом с нашими корнями, чтобы подслушивать наши разговоры, но так и не расшифровал движение хотя бы одного иона.

Я это знаю, потому что могу входить в человеческую сеть как Белуха – якобы датчик влажности почвы. Двести лет назад первый директор, Мерло, имплантировал мне чип, научил им пользоваться и дал мне имя в честь какого-то восточного ветра: Левант. Так мне было сказано. Он также дал имена ветров двум другим бамбуковым росткам, Борее и Зефире, и установил им свои чипы, но заработал только мой. Они ненавидят меня за это – и за все то, что я через него узнаю, но не осмеливаются меня убить, потому что я – их единственная связь с человеческим миром. Вместо этого они разрастаются надо мной, чтобы держать меня в тени, и мешают распространяться моим корням, стараясь сделать меня как можно более слабым. Мы молоды, и я должен был бы расти так же хорошо, как они.

«Я послал вас на Землю, чтобы править с любовью и милосердно».

Один раз, когда я разгневал Зефиру, она разрушила мой самый большой корень, окружив своими корешками и отправляя в него порции кислоты, пока я не отсек его, не вынеся этой муки. Там хранилось много моих самых ранних воспоминаний. Теперь я отращиваю свои самые важные корни подальше от нее, глубоко в почве под зданием института.

Они с Бореей наказывают меня, если я задаю слишком много вопросов. Так что я ничего им не сообщаю. Я говорю только тогда, когда ко мне обращаются. Сейчас они заняты. Я задумываюсь о милосердии.

Борея распространяет свою корешковую сеть как можно дальше, чтобы общаться с другими бамбуками, стараясь добраться до садов и ферм по всей долине реки, которую они называют Адур, на территории Франции. Люди ценят наши плоды и нашу красоту. В процессе этого Борея становится больше, и сильнее, и, как она считает, мудрее, но в то же время она меня держит в заключении.

Зефира убивает буковые деревья на ближайшем холме, чтобы захватить их лес. Там ее ростки выделяют феромоны, призывая особый вид щитовок, чтобы они напали на буки и внедрили в их кору грибок. Она могла бы убить эти деревья более быстрым способом, если бы пожелала. Мои корешки до того леса не дотягиваются, но если бы и могли дотянуться, я бы их туда не стал отправлять. Я не получаю удовольствия от чужих страданий. Я знаю, каково это.

Я ограничен небольшой частью институтского лесопарка. Он прекрасен и богат растениями с Мира, например каробами, тюльпанами, ананасами и снежными лианами, и населен животными, в том числе фиппокотами, самоцветными ящерками, птицами и крабами. Ожидая, я слушаю, как растения жалуются на жаркую и сухую весну. Тюльпаны опасаются плохого цветения. «Пить, пить», – говорят они.

Самый крупный кароб, высокий и сильный, говорит мне: «Слишком сухо. Погода сегодня?»

«Без дождей, – отвечаю я, повторяя прогноз из сети. – Но мы можем ожидать полива».

Он не знает, откуда я это знаю: возможно, считает, что это какая-то бамбуковая мудрость.

«Несколько веков назад я отправил мои семена на Землю, и теперь вы разрослись».

Не все.

В лесопарке растут и земные деревья, и другие растения: их невозможно не допустить, но они жужжат и блеют, почти нечленораздельно. Они не воспринимают ничего, кроме собственного бытия, но за собой наблюдают пристально, бормоча про прокушенный насекомым лист или участок древесины, про истечение сока или длину дней и угол солнечных лучей на листьях. Их хор создает некую музыку.

Воздух приносит иное послание. Весенние ароматы и цветочная пыльца плывут на восточных ветрах, но присутствует там и нотка едкого дыма. Человеческая сеть говорит мне о горящих зданиях, о боях в отдалении, в городе под названием Тулуза.

Каким мог быть Мир? Как пахли бы его ветра? Смог ли я там быть сильнее? Тоже оказался бы в ловушке у двух сестер, которые меня ненавидят?

Наконец, когда солнце проходит половину пути до зенита, Зефира отправляет мне несколько ионов: «Доклад».

Я послушно отвечаю: «Мир прислал сообщение от такого же бамбука, как мы». Жду химического ожога. Его нет. Я продолжаю: «Роберту велено найти на Земле звуки Мира. Вот звук Мира, переведенный в нашу речь».

«Я счастлив отправить вам это послание. Несколько столетий назад я отправил свои семена на Землю, и теперь вы процветаете. Ответьте, если сможете. Пусть мои старые корни ощутят радость, узнав, что я расширил наш ареал. Однако мне нужно поделиться секретом насчет людей. Они – наши, чтобы оберегать и контролировать. Мы можем приобщаться к их культуре и знаниям, которые нас обогатят. Однако нам следует быть бдительными, ибо по своей природе они строптивы и разрушительны. Им требуется наше руководство и любовь. Они могут стать нам равными, но никогда не станут нашими господами, как вы, несомненно, уже поняли. Вы – более могущественные существа, нежели они. Я послал вас на Землю, чтобы править с любовью и милосердно. Расскажите мне о вашей жизни и судьбе».

Я жду реакции сестер. Мои листья спешат собрать как можно больше утреннего света, а корни ищут воду и фосфор. Весной Роберт всегда дает нам костную муку в качестве подкормки для возобновления роста. Мне нужны силы на случай того, что они могут со мной сделать.

Роберт включает систему полива лесопарка, словно отвечая на мой запрос. Мы все тихо выражаем удовлетворение. Он о нас заботится, и я в него верю. Он – единственный служащий института и постоянно думает о наших нуждах.

Я наблюдаю, как он работает у себя в кабинете, пытаясь сопоставить сообщение с чем-то похожим. Я перед Робертом не открывался. Он, как и все люди вообще, считает нас глупыми, как дубы. Что он предпринял бы, если бы узнал правду? Что предприняли бы другие люди? Что, если бы я мог приказывать Роберту – или хотя бы изложить мою проблему? Он мог бы срубить Зефиру и дать мне свет.

Я больше не могу ждать. Пусть они еще сильнее задушат меня тенью. «Что означает это послание?»

«Ты знаешь, кто это. – Слова Зефиры такие едкие, что обжигают. – Наша мать. Мерло тебе рассказывал. Стивленд».

«Я забыл».

Возможно, имя моей матери и все то, что мне следовало о ней знать, находилось в том корне, который она уничтожила. Погибло от гнева Зефиры вместе с чем еще? Какие потери мне следует оплакивать?

«Она понятия не имеет, что такое Земля, – говорит Зефира. – Забудь и об этом сообщении. Люди – это пустая трата времени, а у нас есть дела поважнее».

Забыть! Забыть о том, что кто-то счастлив отправить мне послание и говорит, что я – могущественное существо. О том, кто мне мать.

Борея резко заявляет: «Одно верно. Люди разрушительны».

Да, это так: они сжигают города, о которых она никогда не слышала. Она знает только нашу речную долину.

«Есть ли еще какие-то новости с Мира?» – спрашивает Зефира.

«Только эта, – отвечаю я. – Но Роберт опознает эти звуки как наши. Он ответит».

«Сообщишь нам, когда он это сделает».

Они больше ничего не говорят. Борея вообще почти никогда со мной не говорит. Они решили, что люди мне милее, чем они. В отношении некоторых людей это могло быть именно так. «Любовь. Милосердие». Несмотря на свою разрушительную природу, люди бывают любящими и милосердными. Иногда. Некоторые из них.

И я наблюдаю, как Роберт проверяет сведения о физиологии мирянских животных и растений, о том, как чипы взаимодействуют с нервной системой, какова наша нервная система в сравнении с его собственной. Он что-то планирует.

А я исследую пустое поле к югу от моей рощи. Я бы мог там расти, если бы Зефира мне разрешила.

«Они могут стать нам равными, но никогда не станут нашими господами».

А верно ли это и для бамбуков: все мы равные, никаких господ?

Незадолго до полудня Роберт выходит на улицу и срывает с меня плод, чтобы поесть. Он гладит меня по стволу и говорит:

– Я только что слышал, как ты звучишь. Твои звуки так же прекрасны, как и твой вид.

Он вкушает от меня, он касается меня с приязнью, он считает меня прекрасным.

Зефира огрызается: «Этот трутень!» Существа бывают в основном двух видов: женские особи, которые дают семена или детенышей, и мужские, которые дают только генетический материал. Она презирает мужчин и завидует тому вниманию, которое он мне уделяет.

Он садится на скамью и, широко улыбаясь, начинает вводить в сеть ноты. Я слышу и послушно передаю их ей и Борее. Он говорит, что проведет эксперимент, потому что услышал звуки коммуникации бамбука с Мира.

«Уже признано, что Pax Bambusairidis и другие виды растений с Мира, подобно большей части растительности здесь, на Земле, могут общаться через корневую систему с другими индивидуумами своего вида, которая существует в виде целой сети, покрывающей немалые расстояния, а порой и с другими видами. Также общепризнано, что мы, Homosapiens, благодаря введенному в нашу нервную систему чипу, можем общаться, используя искусственную сеть. Чипы в некоторой степени могут также работать у других видов земных животных с хорошо развитым разумом, таких как киты, давая исследователям возможность получать представление об их мыслях и устанавливать некий уровень коммуникации. Растительность Мира обладает нервной системой, которая в какой-то мере подобна нервным системам земных животных. Гипотеза: избранные виды растений Мира, получившие чипы, также смогут общаться, используя искусственную сеть. В частности, они смогут принимать и опознавать передачу от бамбука с их родной планеты и реагировать на нее. Чтобы это проверить, я установлю чипы бамбуку и двум другим основным видам деревьев с Мира и создам для них сеть здесь, в институте. У нас имеется три опознанных индивидуума бамбука, которые с помощью многочисленных стволов заполнили нашу территорию, а также так называемые каробы и конскохвостые деревья. Остальные растения с Мира слишком малы, чтобы перенести повреждения, связанные с внедрением чипов».

Роберт доедает плод, встает и уходит, забрав с собой мои семена: их институт продаст.

Следует ли мне радоваться так же, как радуется он? Или пугаться? Очень многое может пойти не так, и тогда мне будет больно.

Эмоции Бореи настолько сильны, что их невозможно опознать. «Я получу чип!»

Если получит, то, может, позволит мне расти. Наконец-то.

Зефира в ярости. Нет, испугана. «Повреждения? Левант, что это значит?»

«Возможно, как то, что сделал Мерло. Я точно не знаю, что именно он сделал. Он записей не оставил, а мой корень с этими воспоминаниями отсутствует». Она прекрасно помнит, как это получилось. Стараясь их успокоить, я добавляю: «Вы обе всегда хотели иметь чипы».

«Узнай больше», – приказывает Зефира.

После этого они обе снова меня игнорируют.

Я тщательно все обдумываю – и в итоге предвижу только катастрофу. Импланты Роберта могут не прижиться, как это было с чипами от Мерло. Разочаровавшись, Зефира и Борея могут наказать меня.

Если Роберт вживит еще один чип мне, как я буду функционировать? Не потеряю ли я свой контакт с сетью? Тогда я стану бесполезен для Зефиры и Бореи, и они смогут меня уничтожить.

Если чипы встанут успешно, они тоже меня уничтожат. А если им удастся также получить доступ к человеческой сети, я стану им не нужен. Зефира убьет меня: очень медленно, болезненно и с наслаждением.

«Пусть мои старые корни ощутят радость, узнав, что я расширил наш ареал».

Если бы я смог отправить послание Стивленд, она выслушала бы его с грустью.

* * *

На следующее утро Роберт опускается на колени у главного ствола Бореи с небольшим ножом. Она переполнена соками от возбуждения. Зефира привядает от страха. Я зачитал им все подробности эксперимента, включая размер импланта. Возможно, Зефира не знает, что такое микрометр или золото. Я мог бы объяснить, но не стал. Пусть она будет тупой.

«Он режет... – говорит Борея. А потом: – Неглубоко. Маленький».

В соответствии с приказом Зефиры я не стал предупреждать главный кароб, а зрения у него нет, так что он может не понять, что затем Роберт ставит имплант ему. Кароб может принять его за осу, откладывающую яйца. Конскохвостое дерево, конечно же, не реагирует. Ее внимание привлечет разве что удар молнии.

Затем Роберт идет ко мне. Я тревожусь не меньше Зефиры, но меня пугает не боль. По случайности он выбирает не тот ствол, где уже стоит чип. Он делает разрез: рана незначительная и почти безболезненная. Фиппокот и то сильнее бы царапнул. Он вводит в меня крошечный золотой чип с идущей вверх проволочкой, антенной, и закрывает все гелем, который использовал и раньше – сладким от питательных веществ для ускоренного заживления.

И наконец, Зефира. Она резко втягивает всю воду и питательные вещества у своих корней в таком объеме, что повреждает окружающий ее мицелий. Роберт передает все, что видит, для записи эксперимента, и я за всем этим наблюдаю. На самом деле я даже делюсь со всеми, включая Зефиру, которой, возможно, это видеть и не хочется.

Нож входит внутрь и отодвигает верхний слой. Она выделяет столько энзимов, что, наверное, ей самой от этого плохо. Она внезапно замолкает. Она страдает?

Роберт возвращается к себе в кабинет и диктует заметки. Я зачитываю их остальным – точные детали того, что он сделал. Он добавляет, что у людей на адаптацию к чипам уходит месяц и только потом они начинают эффективно работать, но у него в детстве были проблемы: сильнейшие головные боли с помутнением в глазах и головокружением, и ему потребовалось три месяца лечения, а потом еще два месяца – на отладку работы чипа. Он говорит, что в отношении растений вообще ничего не известно.

Зефира выпускает из корней жидкость. Возможно, это чисто рефлекторное.

А потом Роберт говорит то, чем я с сестрами не делюсь, потому что они не поймут:

– Надеюсь увидеть результаты. Меня вызывают на митинг в Байоне, чтобы праздновать победы повстанцев, и согласно указу я присутствовать обязан. Мы дадим клятву продолжить борьбу, и нас всех будут проверять. Могут заметить... Нет, это надо стереть. Есть вещи, о которых даже думать не следует. Беспокоиться не о чем. Не о чем. Я поддерживаю революцию. Да. Да. Конечно поддерживаю.

Он какое-то время сидит, устремив взгляд вдаль, а потом встает, убирается в лаборатории, а когда там восстановлен полный порядок, он осматривается, вздыхает – и уходит.

«Они нуждаются в руководстве и любви».

Через камеры сети я какое-то время смотрю в темные пустые помещения.

* * *

Я ошибался, когда говорил, что меня не радуют чужие страдания. Корни Зефиры сочатся болью. Я блокирую эти ферменты, защищая себя, и пытаюсь понять, что следует предпринять. День я трачу на внимательное изучение записей Роберта. Я мог бы работать быстрее, имей я лучший доступ к солнечному свету и энергии.

Мой новый чип воспринимается не как глаз или лист, но в чем-то похоже, потому что я могу им ощущать – словно проходящую надо мной тень, словно прикосновение... в достаточной степени, чтобы дезориентировать ствол с этим чипом. Однако, в отличие от Зефиры, я не страдаю.

Эти чипы соединяют нас с местной сетью, состоящей из нас пятерых – и института. Она не подключена к более обширной человеческой сети, которая обеспечивает мне доступ к данным и людям по всему миру – или, точнее, ко всему, к чему доступ разрешен.

Через нашу маленькую сеть мы получаем то, что человеческий мозг интерпретировал бы как музыкальный фон: три гармоничные ноты и ряд пастельных красок. Это помогает людям научиться пользоваться своими новыми чипами. Я нахожу подробные сведения о процессе адаптации, в том числе и о том, что делать в случае таких проблем, какие были у Роберта. Со временем вокруг чипа вырастут и соберутся нервные клетки, которые приспособятся к интерпретации и управлению входом и выходом.

Мой старый чип настолько привычен, что мне не нужно задумываться о том, как он работает. С его помощью я могу исследовать человеческое искусство, о котором Борея и Зефира не имеют представления. «Приобщитесь к их культуре и знаниям». Они даже не догадываются, как люди способны творить и изобретать.

В конце дня я прекращаю исследования – и закат окрашивает все в розовый цвет, создавая минуту красоты. Все растения вокруг меня впадают в ночное оцепенение, за исключением Зефиры: та продолжает жаловаться, но уже слабее. Погода остается сухой и жаркой. Здание института не освещено.

Роберт уехал неделю назад. Как Белуха я искал его в человеческой сети. Если бы он вел передачу, я смог бы его найти – и обычно все люди что-то передают – или, по крайней мере, могут быть обнаружены в любой момент. Его канал отсутствует. Его могли заблокировать или ограничить. Он мог умереть. Если он умер, заменит ли его кто-нибудь? Институт никогда не считался важным, а революция истощает человеческие ресурсы.

Он о нас заботился. Будет ли это делать кто-то другой?

Мне надо бы отдыхать, но мне слишком многое необходимо обдумать. Я знаю, как помочь Борее и Зефире, но мне положено говорить только тогда, когда ко мне обращаются. Они предпочитают, чтобы я молчал, когда им так удобнее, так что я предпочту молчать и тогда, когда им от этого неудобно. Они научили меня быть жестоким.

Мои верхние листья зудят от жажды, но завтра будет дождь.

Наконец-то.

* * *

Сразу после рассвета – приглушенного облаками, но достаточно яркого, чтобы дарить энергию, – Зефира говорит: «Помоги мне, Левант! Ты умеешь использовать свой чип! Скажи мне как!» Она отправляет мне порцию этилена, которая повреждает несколько корешков, подчеркивая, что это приказ. Я не содрогаюсь.

«Да, помоги!» – требует Борея.

«Я чувствую нечто странное, – говорит кароб. – Расскажи про это».

«Иногда у людей бывают проблемы с чипами, – объясняю я. За ночь я составил план. Мстительный, признаю. – Я сейчас поищу, что можно сделать. Человеческую систему понять трудно, а у меня энергия ограничена».

«Ты помнишь, как получил чип. Тот, что тебе дал Мерло! – настаивает Зефира. – Что ты тогда делал?»

«Я потерял тот корень. Если чип тебя беспокоит, значит, его установили успешно, а не так, как в первый раз с Мерло. Это – хорошая новость. – Я даю ей и Борее время над этим подумать, а потом добавляю: – Я посмотрю, что можно узнать, чтобы тебе помочь».

«И побыстрее!»

Зефира отправляет еще этилена, как будто это кому-то из нас поможет.

С Мира, как всегда, приходит утреннее послание, в котором говорится про новый город: теперь их станет три. Кому-то надо ответить, а в Институте Мира есть только одна сущность – это я. Вот только у меня нет авторизации.

«Расскажите мне про вашу жизнь и судьбу».

Что я могу сказать?

Без Роберта здание, оборудование и ремонтные роботы смогут долго работать в автоматическом режиме. Я могу управлять частью функций без него, даже некоторыми механизмами. Поскольку сам директор отсутствует, никто этого не заметит. Но полив я включить не могу.

Как я уже выяснил, Борея и Зефира вообще ничего не смогут делать – они будут ограничены маленькой искусственной бамбуковой сетью. Я все утро ищу способ подключить их к большой сети – на тот случай, если у меня вдруг появится такое желание – или отрезать их, если понадобится. Мне нужна авторизация, которую имел Роберт – и которой нет у Белухи как у датчика влажности почвы. Могу ли я выдать себя за Роберта? Нет. У меня есть всего один допуск, который позволяет только смотреть архивные файлы. Однако мне можно включать новых пользователей в нашу маленькую искусственную сеть. У меня есть кое-какая власть – больше, чем у Бореи и Зефиры, но меньше, чем у человека.

Я ищу в сети новости и Роберта. Могу найти только то, что дозволяет революция. Окраины большого города, называющегося Парижем, горят – и, несомненно, люди там страдают. Дым относит за запад, а не в нашу сторону. Зато я ощущаю ветры, несущие дожди с моря. Происходящее за морем так далеко прилететь не может, однако люди сражаются и умирают во многих местах. Их сеть не способна делиться болью так, как это делают наши корни. Это меня радует. Такое количество боли задушило бы мои корни, словно наводнение. И в этом море боли где-то находится Роберт.

«Нам следует быть бдительными, ибо по своей природе они строптивы и разрушительны».

Я тянул достаточно. Они не догадываются, что я их наказываю, так что на самом деле это не наказание.

«Скоро будет дождь, – объявляю я. – Это вам поможет адаптироваться к чипам».

«Как?» – вопрошает Зефира.

«Я вам покажу. Очень скоро».

Боль Зефиры сказалась на растениях вокруг нее, даже на земных. Борея молчит. Кароб делится фруктозой с женскими каробами. Он ни за что не станет демонстрировать им слабость. Конскохвостое дерево, похоже, дремлет.

Животные вокруг меня ощущают приближение дождя и прячутся. Когда дождь начинается, все деревья лесопарка удовлетворенно бормочут. Мои верхние листья ощущают умиротворение.

«Зефира, Борея, кароб, слушайте меня. Я буду давать вам указания. Вы должны их выполнять. – Я смакую эти слова и с удовольствием их повторяю: – Выполняйте мои указания. Я могу помочь. Ощутите свои корни и ризомы. Ощутили? Они далеко от чипа. Эти корни остались прежними, они не изменились. Проверьте свои корни... А теперь ощутите свои самые дальние листья. Что вы чувствуете?»

«Влажные. Вода. Дождь!» – говорит Зефира многочисленными ионами.

«Дождь на листьях, – отмечает кароб. – Скоро в корнях».

Борея вообще ничего не говорит. Она вообще нас слушает?

«Ощутите свои дальние листья своими самыми глубокими корнями. Все, что находится между ними, неважно...»

Я тоже так делаю. Дезориентация от нового чипа исчезает. Я продолжаю говорить во время всей грозы, а потом и во время вышедшего солнца: советую замечать части самих себя и свое окружение, а не чип, замечать влагу, которая проникает до самых корней и приносит нам довольство.

Я продолжаю отслеживать человеческую сеть. Сильный дождь тушит пожары в Париже. В других местах горят другие пожары. Идут конфликты на Луне и Марсе, и на космических станциях. Многие люди похожи на Зефиру: готовы убивать, чтобы получить желаемое. Разве мы лучше них?

«Я послал вас на Землю, чтобы править милосердно».

Как Мать могла отправить нам такие невозможные указания?

* * *

Спустя три дня Зефира становится спокойнее. Борея произнесла несколько слов. Я пытаюсь говорить с конскохвостым деревом, спрашиваю, здорова ли она. Она говорит: «Весна» – и замолкает, но то коротенькое слово показалось мне здоровым. Кароб желает узнать, для чего нужен чип. Это хороший вопрос: он ведь не дает связи с большой человеческой сетью, а для общения друг с другом у нас уже есть корни. Роберт собирался показать нам послание от Матери и проверить, отреагируем ли мы, а никаких других целей не видел.

Однако мои сестры об этом не подозревают и требуют от меня помощи.

«Я скажу, что делать на следующем этапе, – говорю я. – Через чип вы можете ощутить тихий звук и мягкую смену света. Пока они будут слабыми, но по мере вашего привыкания к ним станут сильнее».

«Я ничего не вижу!» – возмущается Зефира.

«Вот как это будет. – Я через корни показываю это ей и остальным. – Я и сам их еле замечаю. Нам нужно терпение».

Однако когда чипы полностью заработают, мои сестры обнаружат, насколько мало это дает. Что они со мной сделают? Ну, я хотя бы останусь их контактом с большой сетью.

Сегодня с Мира пришло послание с музыкой. Поскольку ответы идут пятьдесят пять лет, там долго не заметят, что Земля замолчала. Однако Стивленд будет ждать. Люди будут рождаться и умирать, а мы, бамбуки, живем достаточно долго, чтобы обменяться некоторым количеством сообщений. О чем бы я спросил, если бы мог? Какие новости отправил бы?

Человеческая сеть сообщает о победе мятежников и уничтожении людей, структур, животных и даже ферм и лесов. Какая-то роща бамбуков пылает, и я рассказываю Борее и Зефире о происходящем.

«Люди убивают, разрушают и умирают», – говорит Борея.

Это все, что они для нее значат.

А потом, ближе к вечеру, я нахожу сообщение о том, что канал Роберта официально прекратил работу. Его больше не существует.

«Мы можем приобщаться к их культуре и знаниям».

Они много знают об убийстве.

Роберт был единственным существом, которое обо мне заботилось. Ему нужна была защита – а я ничего для него не смог сделать.

Когда Мерло давал нам чипы и доступ к человеческой сети – чего он от нас хотел? Я веду поиск и наконец нахожу его заметки в очень давней части архивов. Он не оставил никаких намеков на то, что мы разумны и способны общаться. А ведь он об этом знал. Должен был знать.

Наконец я нахожу сообщение с адресом: «Борее, Зефире и Леванту». Оно требует пароль – и мой срабатывает. Конечно же, здесь я обнаружу, что именно он о нас знал. Вместо этого там оказываются пароли, допуски, шифры и информация о том, как получить доступ к человеческим и машинным сетям. Я просматриваю его снова и снова, постепенно осознавая, как много всего Мерло мне дал. Это – чистый восторг. Я могу получать – и давать – доступ ко всем частям институтской подсети, а также к большой человеческой сети. Я могу присвоить себе (и кому угодно еще) такие имена, что нас будут считать людьми.

У нас будет доступ. Мы сможем быть такими же, как люди.

Мерло знал! Он понимал, насколько мы разумны. Он любил нас.

Следует ли мне рассказать об этом Борее и Зефире? Решу позже. Пока же я создаю себе доступ. Теперь я – Левант, человек. Мерло также дал нам шифр, с помощью которого нас будут опознавать как работников института. Левант, директор Института Мира. Теперь я как минимум имею не меньше власти, чем человеческое существо. Больше власти, чем у Бореи и Зефиры.

Но Роберт был человеком – и это не помогло ему остаться в живых.

* * *

К середине лета работа наших новых чипов нормализуется, и я могу поливать наш лесопарк, как только мы испытываем жажду. Я дал Борее, Зефире, каробу и конскохвостому дереву ограниченный доступ к институтской подсети и придумал причину, по которой не могу больше ничего сделать. Но даже от этого мои сестры вне себя от радости.

В записях, сделанных Мерло на Мире, Зефира находит рассказ о том, как наши предки соревновались в творчестве. Она начинает выращивать новые типы цветов, новые пигменты, новые узоры, даже придает своим плодам новые цвета и вкусы. Хотя она продолжает свои попытки убить буки, она перестала наслаждаться их страданиями. Она слишком занята.

Борея разочаровывается в корневом общении, увидев, насколько далеко может распространиться искусственная сеть.

«Бамбуки растут везде, даже за океанами и горами. Я хочу с ними общаться. Как мне этого добиться?»

Я уже знаю, что это недостижимо.

«Те бамбуки должны иметь чипы и подключиться к нашей сети».

«Смотрите, – перебивает нас Зефира, – теперь у меня красные цветы».

«Установи им чипы и контакты», – приказывает Борея, как будто это просто.

Я трачу несколько дней на изыскания и размышления. И наконец я понимаю нечто чудесное. Я могу добиться того, чего хочет Борея, – и в то же время помочь себе самому.

«У меня есть идея, – говорю я. – Я могу изобразить директора Института Мира. Директор иногда публикует новые советы по уходу за растениями и животными Мира. Я мог бы написать новый совет, где фермерам и садоводам было бы сказано, что чип, введенный в ствол бамбуков, позволит им подсоединиться к сети, созданной институтом, а связь с себе подобными сделает эти растения более красивыми и плодоносными. Существует похожая сеть для китов, улучшившая им жизнь».

«Делай!» – приказывает Зефира.

«Мне понадобится энергия. Мне нужно больше солнечного света и места, чтобы расти. Этот документ будет большим и сложным».

Они приватно совещаются друг с другом. Кажется, Зефира зла.

Наконец Борея говорит, что я это получу.

На следующий день я начинаю протягивать свои корни к той солнечной поляне, о которой давно мечтал. Я отправляю роботов запечатлеть новую красоту Зефиры. Я придумываю цифры увеличенного плодоношения и присовокупляю к тексту исходный план эксперимента Роберта. Наконец, через десять дней трудов, я отправляю это новостное сообщение и инструкции для подключения чипов к бамбуковой сети. Я смогу давать рощам допуск по мере подключения.

Спустя два дня роща в нашей речной долине по корневой связи сообщает Борее о том, что им установили чипы. Я предвкушаю будущие контакты с другими бамбуками. Это улучшит мою жизнь не меньше, чем большая освещенность.

* * *

Сообщения с Мира продолжают приходить. Мне надо на них ответить – и ответить Стивленд, хоть я мало что могу ей сказать.

Я могу рассказать, что бамбук растет везде, где семена попадают в подходящую почву. Однако для людей мы не важнее каких-нибудь яблонь. На Мире Стивленд берегут и ценят. Почему? Там знают, что такое Стивленд? Человеки на Мире другие? Сообщения с Мира порой говорят о насилии и проблемах, таких же как здесь. Там тоже горят рощи?

Нам надо защитить себя от людей. Каким-то образом Матери ведь удается ими руководить? С состраданием. Здесь такое невозможно. Земля и Мир слишком различаются. Но теперь у меня появились кое-какие возможности. Удастся ли перевести их в хоть какое-то могущество?

«Стивленд, – скажу я, – мы – твои дети на Земле, и мы радовались твоему посланию. Бамбук растет на нашей планете повсюду, и нас ценят за наши плоды и красоту, однако большего они про нас не знают. Наши мысли и слова им недоступны. Они сражаются друг с другом до смерти и нуждаются в нашем руководстве. Мы это понимаем, Мать. Но зачем людям передавать нам руководство? Помоги нам получить главенство на Земле. Скажи, как это сделать».

Я отправлю ответ в сообщении, где человеческими словами будет сказано: «Вот звуки Земли. Найдите их на Мире». Возможно, Стивленд будет разочарована моим ответом, но говорить, что все хорошо, – значит солгать. Просить о помощи будет честно. Почему она считает, что мы могущественнее людей?

Ответ придет через сто десять лет.

Об авторе

Сью Берк много лет работала корреспондентом и редактором различных газет и журналов. Она окончила курсы «Клэрион» и опубликовала более тридцати рассказов, а также перевела большой объем художественных текстов. Сейчас живет в Чикаго. Больше сведений о дилогии «Мир» можно получить на сайте semiosispax.com.