Рейчел Шнайдер

Повелитель стали

Глава 1

– Если будет такая возможность, – говорю я, подтверждая план.

Кей кивает.

– Да. Но никто не ходит в одиночку. – Он завязывает светлые волосы в узел на макушке и смотрит на Мессера. – Лады?

Глядя на свое отражение в крошечном зеркальце, висящем над раковиной, Мессер улыбается Кею и проводит рукой по свежевыбритому подбородку.

– Боишься, что мы развлечемся без тебя?

– Мне нужно, чтобы ты был серьезен хотя бы десять минут, – предостерегает Кей.

Торговый корабль кренится, и мы хватаемся за ближайшую подпорку, чтобы не упасть.

Когда судно начинает выравниваться, я пошатываюсь и натыкаюсь рукой на одно из отхожих мест гальюна. Я с отвращением вскрикиваю и поспешно встаю. Плечом отталкиваю Мессера от раковины, чтобы опустить руки в воду с остатками его мыльной пены. Чем ближе мы подходим к берегу, тем сильнее становится качка. Именно поэтому большинство наших одноклассников собрались сейчас на верхней палубе, чтобы впервые в жизни увидеть линию побережья.

Мессер успокаивающе кладет руку на плечо лучшего друга.

– Либо идем мы все, либо никто, – говорит он.

Редкий проблеск самообладания в глазах Мессера помогает Кею расслабиться, тревожные складки между его бровями разглаживаются, и он подает мне полотенце, чтобы я вытерла руки. Они все равно не кажутся мне чистыми, но я отгоняю эту мысль. С этим ничего не поделаешь.

– Помните: наша первоочередная задача – разведать обстановку, – инструктирует Кей. – Оценить ситуацию. Мы попытаемся высадиться на сушу, только если будем абсолютно уверены, что нас не поймают.

– Для меня это не проблема, – говорит Мессер, прижав руку к груди. – А вот у вас двоих репутация ужасная.

Я закатываю глаза, глядя на него в зеркало.

– Когда-нибудь тебе перестанет везти.

Я пытаюсь укротить выбившиеся из косы пряди, но это бесполезно. За всю жизнь волосы не слушались меня ни дня, даже когда я родилась, – они были медного оттенка, совсем непохожего на типичный для нашего народа блонд.

Доносящиеся сверху голоса становятся громче, сливаясь с грохотом шагов по палубе над нашими головами.

Кей хватает меня за плечи и поворачивает к себе.

– Наша первоочередная задача – оценить ситуацию, – повторяет он, прежде чем отпустить меня. – Так что не делай ничего необдуманного. У нас будут и другие возможности.

Я не могу определить, кого он пытается убедить: меня или себя самого. С тех пор как более века назад наш народ был изгнан с суши, Рынок открывается только один раз в год. И посещать его могут только две группы элэха: гвардейцы, которые обеспечивают торговлю и перевозку товаров, и ученики выпускного класса, гвардейцы-стажеры. Всего нас таких пятьдесят шесть, и большинство может увидеть сушу только через несколько десятилетий, если это вообще когда-нибудь произойдет. Капитан отбирает только маленькую горстку гвардейцев, которым дозволено возвращаться на Рынок каждый год.

Так что сегодняшний день вполне может быть нашей единственной надеждой.

– Нам нужно подняться на палубу, пока никто не заметил нашего отсутствия. – Мессер снова приклеивает к лицу фирменную улыбку. – О, и я, кажется, сказал Авроре, что она может присоединиться к нам.

Мы с Кеем раздраженно переглядываемся и начинаем вслух выражать свое недовольство, но Мессер уже далеко впереди, прошел через кубрик и прежде, чем мы успеваем догнать его, поднимается по лестнице на верхнюю палубу. И при виде открывшейся перед нами картины все доводы замирают у нас на губах.

Земля.

Ничто не могло подготовить меня к тому, насколько этот скалистый берег отличается от нашего дома среди деревьев Элэхи. Все иллюстрации и картины, которые я видела, меркнут в сравнении с реальностью.

По мере того, как корабль медленно подходит ближе, возбужденные голоса стихают, как будто мы все впали в транс.

Я еще никогда не чувствовала себя такой маленькой, такой ничтожной, как сейчас, когда я вытягиваю шею, чтобы оценить масштабы этой стены из утесов. И тут я вижу ее – расщелину в скале, как будто великан разрубил ее топором ровно посередине.

– С ума сойти, – бормочет Мессер.

Рынок находится в расщелине на массивном причале. От одной скалы до другой и вглубь суши насколько хватает глаз простирается причал – нейтральная территория для встреч между нами – народом элэха и народом земли Кента.

Проходит еще несколько часов, прежде чем нашему маленькому флоту удается пройти между волнорезами и пришвартоваться. Гвардейцы устанавливают трапы, чтобы сгрузить рыбу, которую мы наловили тралами во время плавания. Один из командиров выкрикивает приказы, рядовые поднимают из воды сети с рыбой и грузят улов в ожидающие повозки, дабы жители Кенты могли обменять эту рыбу на те необходимые нам товары, о получении которых капитану удалось договориться с королем. Обычно это пшеница и сельскохозяйственные продукты.

Я всю жизнь ждала этого дня, наполовину убежденная, что жители суши – это миф. Но, судя по многолюдному причалу, это определенно не так.

Облаченные в одежду ярких цветов и странных покроев, кента, пожалуй, самые красивые живые существа, которых я когда-либо видела. Судя по тихим разговорам одноклассников, собравшихся на верхней палубе в ожидании нашей очереди сойти на берег, они охвачены такими же трепетом и восторгом, как и я.

– Не позволяйте их красивой одежде и украшениям задурить вам голову, – говорит Грэмбл, наш наставник, сжав руки за спиной и ходя по палубе взад-вперед. – Они так же безжалостны, как гигантские кальмары.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Больше всего на свете я боюсь гигантских кальмаров, которые, по слухам, водятся в самых отдаленных уголках океанов. Никто точно не знает, где они обитают и откуда взялись. Единственное свидетельство их существования – это брошенные суда, которые они оставляют после себя и которые бесцельно дрейфуют без единой души на борту. Говорят, что тела членов экипажа кальмары утаскивают под воду, и после их никто никогда уже не видит. Иногда не остается даже самого корабля. Во время учебы я частенько слышала перешептывания одноклассников о том, что именно эти твари лишили меня родителей, но я думаю, что это всего лишь страшная сказка, придуманная для того, чтобы держать детишек народа элэха в узде и не давать им шалить. Картина извивающегося черного щупальца, проникающего в окно спальни, творит чудеса, если надо нагнать страху на непослушных детей. Но в отличие от гигантских кальмаров, по слухам способных утащить на дно океана целый корабль, народ кента кажется мне...

...обычными людьми. Не знаю, чего именно я ожидала, но они совсем не похожи на тех закаленных в сражениях кента, о которых нам рассказывали на уроках истории. На народ, который вместе с жителями других трех территорий после жестокой войны изгнали элэха, чтобы те жили в океане, оставив им только одежду, которая была на них, и несколько кораблей. Однако великое множество воинов кента, выстроившихся вдоль причала и расставленных по всему Рынку, и впрямь очень похожи на тех, кто не позволит нам ступить на землю.

Плавучий причал – это единственное, на что они позволят нам высадиться с нашего корабля.

Щурясь от солнца, я замечаю на причале Кея. Он сошел с корабля заранее, чтобы поболтать с гвардейцами своего ранга. От пота золотистые волосы на его висках потемнели. Его взгляд скользит по ближайшим кента и по лодкам, затем на краткий миг останавливается на мне. Выглядит он... просто потрясающе.

Кей должен был прибыть сюда в прошлом году вместе со своим классом, когда ему исполнилось восемнадцать, но он решил подождать, когда мы с Мессером сможем к нему присоединиться, в надежде, что мы вместе доберемся до земли.

Грэмбл продолжает инструктировать наш класс:

– Когда мы сойдем на причал, оставайтесь со своей группой. Не более четырех человек, но не менее двух. Держитесь дружелюбно, но не слишком. Мы прибыли сюда для того, чтобы вести с ними мирную торговлю, а не для того, чтобы заводить врагов. Это понятно?

Мы все киваем в ответ.

Грэмбл кладет в ладонь каждому четыре медных монеты, доставая их из своего мешочка.

– Не тратьте все деньги в одном месте. – На его лице появляется кривая улыбка. – Быть элэха, – изрекает он, ударив себя кулаком в грудь.

От приветствий и прощаний до соболезнований и поздравлений. Мы едины.

Мы хором повторяем – быть элэха – и, смешав ряды, сходим вслед за Грэмблом по трапу на плавучий причал. Мое сердце бьется часто и гулко. Я бросаю взгляд на Кея, на одноклассников, которых учили ничем не выдавать своих чувств. Спокойствие и непроницаемость их лиц не вяжутся со смесью паники и волнения, бурлящей в моих жилах.

Я рада ощутить под ногами твердые деревянные доски после нескольких недель непрерывной качки в океане. От запаха еды и специй, доносящегося с Рынка, мой пустой желудок сводит.

Кей встает рядом со мной, Мессером и Авророй. Должно быть, он видит, что во мне бушует буря эмоций, потому что на мгновение ободряюще сжимает мое запястье. Я на миг отвлекаюсь от царящей вокруг суеты, чтобы сосредоточиться на его знакомых серых глазах, так похожих на мои собственные, – единственная черта, которая объединяет меня с моим народом. Они успокаивают меня и дарят чувство безопасности, ведь это глаза моего друга.

– Не знаю, как вы, – говорит он, призвав на помощь свою знаменитую улыбку и избавив тем самым нас от напряжения, – но я хочу найти ближайшую палатку, где продают любое съестное, кроме рыбы, и наесться там до отвала.

Мы заражаемся его жизнерадостным настроем и согласно бормочем. Кей – прирожденный лидер, будущий капитан народа элэха, и все наши стараются брать с него пример.

Я здесь только благодаря ему. Очень немногих женщин допускают до службы, а учитывая мое происхождение – вернее отсутствие такового, – у меня не было ни единого шанса поучаствовать в соревнованиях, не говоря уже о том, чтобы пройти отбор.

Мессер хлопает Кея по плечу, улыбаясь от уха до уха.

– Ну и чего же мы ждем?

Мы поворачиваемся в сторону набережной и окидываем взглядом торговцев, расположившихся по обе стороны причала. К каждому прилавку прикреплена полоса материи с именем семьи, которая явилась сюда ради одного-единственного дня, когда разрешено торговать. Я с любопытством перехожу от прилавка к прилавку, рассматривая еду, одежду, украшения и другие товары.

Воины Кенты продолжают патрулировать, закованные в доспехи, с кинжалами и мечами в ножнах. Некоторые носят металлические шлемы, закрывающие все лицо, за исключением узкой щели для глаз. Эти воины кажутся особенно таинственными и потусторонними, как будто под их шлемами может таиться что или кто угодно.

Один из них, проходя мимо, пристально смотрит на Кея в узкую щель и оглядывает его с головы до ног. Кей сохраняет расслабленный вид, но я замечаю, как под внешней невозмутимостью проступает раздражение от того, что воин Кенты глазеет на него. Интересно, этот малый знает, что смотрит на сына капитана, пусть Кей и не носит богатые одежды и украшения?

В голосе Авроры звучит презрение.

– По-моему, это перебор, особенно если учесть, что нам не разрешается иметь при себе никаких хоть сколько-нибудь острых предметов. – Она сердито смотрит на ближайшего к нам воина, слегка приподняв бровь.

Зная ее немигающий презрительный взгляд, я не удивляюсь, что охранник не выдерживает и отводит глаза первым.

– Аврора, – укоряет Кей, – я первый потомок Рена, который посетил этот Рынок. Они поступили мудро, что подготовились.

Она закатывает глаза.

– Но это мы находимся на вражеской территории.

– У нас всего полдня до того, как нас загонят обратно на этот корабль, больше похожий на тюрьму, и, черт возьми, я совершенно точно не собираюсь попусту терять время, глазея по сторонам, – говорит Мессер, ущипнув Аврору за бок. – К тому же мы прекрасно знаем, что тебе не нужны острые предметы, чтобы вселять в людей страх.

Она пытается хлопнуть его по плечу, но он успевает увернуться, смеясь. Кей едва заметно касается кончиками пальцев моей спины, проходя мимо шеренги воинов, и склоняет перед ними голову в знак уважения.

Те не кивают в ответ. Может, кента такие же люди, как мы, но они чертовски грубы.

– Приведи лицо в порядок, Бринн.

Заставив себя расслабиться, я изображаю несмелую улыбку.

– Даже плевок в лицо был бы менее обидным.

– Мы здесь ради мирной торговли, – напоминает Кей, но оружие этих воинов и их холодные тяжелые взгляды говорят об обратном.

Мы обязаны уступать им – тому самому народу, который изгнал нас, – и к тому же демонстрировать признательность за их великодушие, благодарить за то, что они разрешают торговлю между нашими народами, как будто не из-за них мы постоянно находимся на грани голодной смерти. Хотя полагаю, это куда больше того, что предлагают нам другие земли. Мэйли отвернулись от нас, страу во всем полагаются на мнение кента, а народ Руазона не особенно старается нам помогать, хотя и заявляет, что считает нас союзниками.

Мессер ведет нас к ближайшей палатке, где выставлена разнообразная сладкая выпечка: фруктовые тарталетки, пироги и булочки с начинками. На каждое изделие было потрачено много времени и труда, и слюнки так и текут от одного вида этой вкуснятины.

Мессер шлепает все свои четыре монеты на деревянную стойку и привлекает этим внимание продавщицы, стоящей за ней.

– Дайте мне все, что можно купить на эти деньги.

Все мои опасения по поводу чрезмерного рвения Мессера рассеиваются, когда молодая женщина за прилавком явно смягчается при виде его заразительной улыбки. Она заправляет темные волосы за ухо и спрашивает его, нравится ли ему чернослив, выделяя гласные совсем не так, как принято у нас.

Позабыв все занятия по культурной чувствительности, Мессер улыбается еще шире, явно флиртуя.

– Я съем все что угодно, если там достаточно сахара, сладкая.

Если мне не кажется, ее веснушчатые щеки покрываются легким румянцем. Серебряные и золотые кольца украшают ее уши, брови и почти каждый палец. Она расстилает на прилавке вощеную бумагу и упаковывает каждый вид выпечки в кулек для переноски. Мессер тут же разворачивает один из них и запихивает в рот первую тарталетку – целиком.

Постанывая от удовольствия, он жует, а из его рта на подбородок сыплется сахарная пудра. В знак благодарности склонив голову и сложив руки перед собой, он говорит с набитым ртом:

– Ты богиня.

Ее бледные щеки окрашивает еще более густой румянец, и она отвечает ему таким же кивком. Похоже, все женщины без ума от Мессера: и кента, и элэха.

Девушка смотрит на меня, следующего покупателя, и я, оглядывая товары, обдумываю выбор. Меня так и подмывает последовать примеру Мессера и потратить все монеты на кексы и тарталетки. Лавандовый выглядит аппетитно, но есть еще шоколадный квадратик, который смотрится просто божественно.

От дыхания Кея по шее бегут мурашки, когда он наклоняется к моему плечу и шепчет на ухо:

– Возможно, у меня есть несколько лишних монет.

Я делаю вид, будто меня не смущает его близость, не отрывая глаз от товаров, разложенных на прилавке.

– Чего еще ожидать от избалованного сына капитана.

Если что-то и можно сказать об отце Кея, так это то, что он души не чает в своем единственном наследнике.

Кей усмехается.

– Может, я и избалован, но еще я очень щедр, – говорит он, и его голос звучит теперь ниже. Заговорщически. – Так что бери все, что захочешь.

Я выбираю четыре шоколадных квадратика, по одному для каждого. Мы поднимаем их, чтобы произнести тост.

– За то, чтобы быть элэха, – говорит Мессер.

– За то, чтобы убраться с этого чертова корабля, – поправляю я. Аврора кривится.

– Ты абсолютно права.

Мы откусываем по кусочку от наших булочек и хором издаем стон.

Я откусываю слишком большой кусок, и половина мягкого шоколада плюхается на доски причала.

– Чертовы кролики, – бормочу я.

Мессер смотрит на меня и чешет нос.

– Так странно слышать это от тебя.

Аврора торопливо засовывает булочку в рот, когда она начинает распадаться на куски.

– В этой фразе нет никакого смысла.

Я отряхиваю ладони и пожимаю плечами.

– Поэтому она мне так нравится.

Мы находим торговца, который продает ежевичный чай, и продолжаем трапезничать, одновременно внимательно оглядывая Рынок. Простые кента, похоже, не относятся к нам настороженно, как их собратья-воины. Если уж на то пошло, они будто не замечают нас, пока не сталкиваются с нашей компанией лицом к лицу, а в этом случае относятся к нам достаточно терпимо.

Меня восхищают юбки и платья некоторых здешних женщин. Разного цвета и длины, они развеваются вокруг их ног, пока они работают и ходят между палатками, причем некоторые юбки украшены бисером и драгоценностями.

Я никогда не придавала большого значения одежде, но сейчас мне кажется, что мои простые блузка и штаны слишком невзрачные. Даже моя коса из выгоревших на солнце волос, свисающая по центру спины, меркнет по сравнению с замысловатыми плетениями и укладками женщин кента.

Кей следит за моим взглядом и толкает меня плечом.

– Ты член гвардии элэха, а вычурная одежда не способствует ведению боя.

– Если только ты не хочешь выглядеть нелепо, – говорит Мессер, внося свою лепту. Вечно этот любопытный ублюдок сует нос в чужие дела.

Мне кажется, бойцы в женской одежде выглядели бы менее нелепо, чем воины кента, носящие огромные металлические ведра на головах в изнуряющую жару.

Мы продолжаем прогуливаться по причалу, вертя головами из стороны в сторону и ища проход на сушу. Стоящие по периметру воины кажутся мне недостаточной линией обороны. Но камень скал гладок, и, похоже, в нем нет никаких выемок или трещин, за которые кто-нибудь мог бы зацепиться, чтобы взобраться на стену.

– Однако каким-то образом им же надо перетаскивать все эти товары.

Кей не отвечает на замечание Мессера. В этом нет нужды. Мы все приходим к одному неутешительному выводу – пути, который нам нужен, здесь, возможно, все-таки нет.

Нет вообще.

Мы продвигаемся по Рынку, пока не видим толпу, сгрудившуюся вокруг импровизированного танцпола в центре причала, и не протискиваемся в первые ее ряды. На небольшой сцене играет оркестр: скрипки, аккордеоны и барабаны. Юбки женщин развеваются, пока они танцуют.

Это поразительное зрелище. Танцоры то выстраиваются в ряд, то выходят из него, находя новых партнеров и партнерш руками еще до того, как посмотрят на них. Их лица озаряют смех и улыбки, они так и лучатся счастьем, а ритм песни между тем становится все быстрее. Быстрее и быстрее, пока им не становится трудно поспевать, и только теперь я вижу в их движениях ошибки. Пропущенное па, не встретившиеся руки, спотыкающиеся ноги.

Затем музыка резко обрывается, а вместе с нею и танец. Толпа разражается аплодисментами, и мы присоединяемся к ним. Танцоры смеются, улыбаются и кланяются друг другу, прежде чем уйти. Одна из женщин проходит мимо меня, и я протягиваю руку, чтобы провести пальцами по ткани ее юбки. Это мимолетное прикосновение, но у меня такое чувство, будто между моими пальцами струится вода.

Одинокий скрипач начинает играть более нежную мелодию, и несколько задержавшихся парочек покачиваются в такт музыке.

Кей берет меня за руку.

– Потанцуй со мной.

Я удивленно поднимаю брови.

– Здесь?

Это было бы вопиющим нарушением Правил – списка обязательств, которые каждый элэха соглашается соблюдать после окончания начальной школы в возрасте двенадцати лет. В соответствии с ними между представителями разных полов не должно быть никаких интимных контактов до Церемонии Сопряжения, когда им исполнится восемнадцать лет.

Чаще всего это брак по расчету, результат договоренности между семьями, а не настоящий брак по любви. Изначально таким образом предотвращали браки между близкими родственниками, а теперь замедляют тенденцию снижения рождаемости. В изолированной среде люди с большей вероятностью заведут детей, если их принуждают вступить в брак в раннем возрасте.

Кей пристально смотрит на меня.

– А кто может на нас донести? Мои же гвардейцы?

Я оглядываюсь и замечаю многих наших, наблюдающих за танцплощадкой из толпы. И, взглянув на Мессера, отдаю ему свой напиток. Как обычно, я позволяю Кею взять все в свои руки и следую за ним на танцпол. Остальные парочки вежливо улыбаются нам, когда мы оказываемся среди них на досках площадки, отполированных ногами танцующих за долгие годы.

– Эй, – говорит Кей, приподняв пальцем мой подбородок. – Только ты и я.

Его взгляд не отрывается от меня, пока мы подстраиваемся под мерный ритм танца. Без струящихся тканей наши движения кажутся менее изящными, но я закрываю глаза и заставляю тело двигаться в такт Кею, одновременно стараясь замедлить течение мыслей. Я сосредоточиваюсь на его руке, лежащей на моем бедре, и запахе дома, все еще исходящем от его кожи, и – о боги, как же высоки эти скалы.

– Бринн, посмотри на меня, – требует Кей. Я так и делаю, резко открыв глаза. – Я всегда буду тебя защищать.

Он думает, что я боюсь выговора – и мне следовало бы его бояться, учитывая суровые последствия нарушения одного из Правил элэха, – но я не боюсь ни тяжелой работы, ни тюрьмы.

– Это будет не первый раз, когда мы окажемся в тюрьме, – с напускным безразличием говорю я. – И не второй.

Должно быть, у меня совсем не получается притворяться, потому что Кей не улыбается при упоминании о том последнем разе, когда нас с ним приговорили к ночи в камерах тюрьмы. Мы тогда стащили с веревок сушившееся нижнее белье и прикрепили его к столбу, на котором реет флаг Элэхи в центре Главного моста. Эта проказа совершенно не стоила того, чтобы терпеть за нее такое наказание.

Чего я никак не ожидала, так это следующих слов, которые слетают с его губ:

– Я попросил у родителей разрешения выбрать тебя на Церемонии Сопряжения.

Мое сердце замирает.

– Зачем тебе это? – спрашиваю я дрожащим голосом.

– Да ладно тебе, Бринн, – отвечает он, пристально глядя мне в глаза. – Ты наверняка этого ожидала.

Я качаю головой.

Я никогда не позволяла себе думать, что когда-нибудь выйду замуж, не говоря уже о том, чтобы найти настоящую любовь. Я заставляла себя гнать эти мысли прочь и запереть их так глубоко внутри, что теперь я даже не знаю, где они хранятся.

У Кея богатый выбор: многие девушки и их семьи борются за право соединиться с ним узами брака. А у меня нет семьи. Нет приданого. Я нахожусь в самом конце списка.

С какой стати он вообще выбрал меня?

– Будущий правитель элэха не выбирает себе в жены сироту-оборванку.

Он стискивает зубы, но не прекращает танцевать.

– Ты же знаешь, что я терпеть не могу, когда ты так себя называешь.

– Но это правда, Кей.

– Нет, это не так.

Он крепче сжимает меня в объятиях. Я всматриваюсь в него, пытаясь разглядеть какой-нибудь намек на то, что у Кея на уме, но не вижу в его глазах ничего, кроме предвкушения.

– Ты умная, трудолюбивая и чертовски красивая, – говорит он, выделяя каждое слово, чтобы уверить меня в том, что они искренни. – Гвардейцы шепчутся о тебе у меня за спиной, ведь они никогда не осмелятся сказать мне в лицо, что хотят ухаживать за тобой.

От его слов грудь словно сжимает тисками, но я продолжаю неотрывно смотреть ему в глаза. Сколько себя помню, Кей всегда был моим лучшим другом. Ему постоянно приходилось защищать меня, но он никогда даже не намекал на то, что хочет жениться на мне. Никогда не разговаривал со мной так, как сейчас.

Я изумленно качаю головой.

– Это по-настоящему?

Он смотрит на меня сверху вниз, и его взгляд совершенно серьезен.

– А ты этого хочешь?

Мы перестаем танцевать. Я, можно сказать, всю жизнь ждала этого дня, ждала возможности попасть на Рынок, возможности высадиться на сушу, и вдруг он выбирает именно этот момент, чтобы ни с того ни с сего обрушить на меня такое?

Сжав зубы, я упираю ладони ему в грудь и отталкиваю. Когда он не двигается с места, я делаю это снова, с еще большей силой. Он врезается в пару, танцующую позади, но не перестает смотреть мне в глаза, а я делаю шаг назад.

Он прищуривается.

– Бринн...

Я вскидываю руку, останавливая его. Он снова открывает рот, но я не слышу, что он говорит, потому что разворачиваюсь и спешу прочь сквозь толпу, пытаясь убежать, спастись от устремленных на меня взглядов.

Глава 2

Я затерялась в глубине Рынка.

По обеим сторонам причала возвышаются скалы, закрывающие немалую часть солнца и погружающие палатки торговцев в тень. Воздух здесь не такой, к которому я привыкла, он густой и земляной. Он похож на то, как пахнет перед дождем. Это мой любимый запах.

Продавцы здесь стоят ближе друг к другу. Здесь менее многолюдно и больше местных, чем элэха. Здесь продаются свечи, мед и керамические изделия, украшенные позолотой и достойные покоев особ королевской крови. Было бы просто кощунством поставить рыбное рагу, которое мы обычно едим, где-нибудь рядом с этой роскошной керамикой.

Торговец, продающий расписанную от руки керамику, не подзывает меня. Вполне очевидно, что я не отношусь к его обычной клиентуре, но он улыбается мне, глядя, как я любуюсь его блюдцами. На них изображены олени, кролики и лисы – животные, которых можно встретить на суше.

Мои наброски углем меркнут на их фоне.

К палатке подходит женщина в платье до колен, и я отхожу в сторону. Тогда-то я и замечаю его. Опять.

В первый раз это произошло примерно в четырехстах метрах от этого места. Когда я проходила мимо, наши взгляды на мгновение встретились, но за эту секунду я успела многое заметить: то, как он стоял, скрестив руки на груди, как улыбка сошла с его лица, когда он увидел меня, как разговор, который он вел с другим воином Кенты, вдруг оборвался.

Темные волосы, темные глаза, золотое кольцо в ноздре. Губы, которые, как я откуда-то знаю, часто произносят грубые слова – а может, об этом мне говорят его повадки и то, что в его красоте есть что-то вульгарное.

Я уверена, что с тех пор он следит за мной. Я продолжаю идти обычной походкой, не желая показывать, что знаю о преследовании, но перехожу на другую сторону причала, чтобы увеличить расстояние между нами. Этого достаточно, чтобы создать между нами своего рода помеху, но не слишком далеко, чтобы вызвать подозрения. Затем я меняю курс и направляюсь обратно к кораблям.

Каким же будет твой следующий ход?

Как и следовало ожидать, он тоже пересекает причал, держась в нескольких шагах от меня. Его грудь перетягивает ремень с кинжалами, на коже которого вышит герб Кенты, что говорит о его богатстве и высоком положении. Я быстро оглядываюсь, но не вижу ни одного элэха. Повсюду, куда ни посмотри, одни только кента.

Я оглядываюсь через плечо.

На сей раз он не пытается скрыть интерес. Взгляд его темных глаз устремлен на меня, пока он пробирается сквозь толпу, возвышаясь над головами людей.

Быть может, он следит за мной, потому что я одна. В голове проносится напоминание Грэмбла о том, что нам нужно держаться группами, но чутье подсказывает, что дело тут в другом – за мной охотятся.

Я ускоряю шаг и прохожу мимо еще одного ряда торговцев, прежде чем осмеливаюсь снова оглянуться через плечо. На этот раз я не отвожу взгляд, давая ему понять, что вижу его и не боюсь.

У него хватает наглости улыбнуться. Это действует мне на нервы, потому что его улыбка одновременно лукава и прекрасна. Может, ему просто нравится запугивать девушек элэха.

Я останавливаюсь у первого попавшегося лотка, надеясь, что если не буду обращать на воина внимания, то он просто потеряет ко мне интерес.

– Вы ищете какой-то конкретный цвет? – спрашивает женщина, стоящая за прилавком.

Я даже не смотрю на то, что она продает, а просто качаю головой в ответ и иду дальше. Я делаю вид, будто разглядываю столы торговцев, но на самом деле прохожу мимо, стараясь оказаться ближе к передней части причала.

Напряжение уходит из мышц, когда я замечаю двух гвардейцев, до которых могла бы докричаться при необходимости. Сквозь толпу я вижу блестящие волосы Мессера, а затем и Кея. Они пробираются между людьми, вертя головами в поисках меня. За ними следует Аврора, с беззаботным видом потягивая что-то из чашки.

Я снова оглядываюсь через плечо и чувствую еще большее облегчение, не найдя этого воина. Я машу Мессеру, который хлопает Кея по плечу и показывает ему на меня. Пока я жду, когда они подойдут, замечаю, что в ближайшей палатке выставлены драгоценные камни. Свет отражается в их гранях и отбрасывает радужные блики на доски причала и скалы. Я подхожу ближе и провожу кончиками пальцев по маленькому камешку, похожему на обкатанное морем стекло.

– Красиво, правда? – говорит продавец, искренне улыбаясь из-под окладистой бороды. Вспомнив, что в моем кармане по-прежнему лежат четыре медяка, я спрашиваю:

– Сколько они стоят?

– Это очень ценные камни, – отвечает он, беря один из самых маленьких. – Их трудно отыскать, их добывают глубоко в шахтах, вырытых в недрах земли. Этот камешек стоит одну золотую монету.

Мечта о том, чтобы повесить его на окно моей комнаты, улетучивается.

– Они очень красивы, – с разочарованием говорю я.

Он кивает, понимающе склонив голову. Прежде чем я успеваю отойти, чья-то рука припечатывает мою ладонь к столу. Я резко втягиваю воздух, когда надо мной нависает тот самый воин, сверкая темными глазами, полными гнева.

– Воровка, – говорит он, и его голос эхом отдается от скал.

Я качаю головой, то ли пытаясь оправдаться, то ли не веря своим ушам. Я стараюсь вырвать ладонь из-под его руки, но его хватка не ослабевает.

– Я ничего не брала.

– Да ну? – Он задирает рукав моей туники и переворачивает мою ладонь в своей руке, чтобы показать спрятанный там прозрачный светло-зеленый камешек. – Тогда что это такое?

Я ахаю.

– Это ты подложил его мне.

Его темные глаза сверлят меня.

– Ты называешь меня лжецом?

– Да, – отвечаю я, не отводя глаз от его властного взора.

Он крепко сжимает мое запястье.

– Я слышал, что элэха отрубают конечности тем, кто нарушает какие-то из их драгоценных заветов. Что у вас полагается отрубить вору? Палец или кисть?

– Я ничего не брала, – шиплю я сквозь стиснутые зубы.

Какое-то время он смотрит на меня, перебегая взглядом с одного моего глаза на другой. Не знаю, что он там ищет, ведь мы оба в курсе, что все это его рук дело.

Вокруг собираются продавцы соседних лавочек и покупатели, чтобы понаблюдать за происходящим.

Он нарушает молчание первым, прочищает горло и делает знак кому-то позади меня.

– Что ж, пусть будет кисть.

Другой воин хватает меня и оттаскивает от стола.

– Это абсурд! – Я пытаюсь скинуть руку, крепко держащую меня за талию, но воин поднимает меня, так что теперь я не могу упереться ногами в землю. – Я не воровка!

Воин, обвинивший меня в воровстве, ведет нас на зады торгового ряда. Второй воин опускает меня перед скалой, высящейся перед нами, словно спящий великан. От ее поверхности исходит приятное тепло. Я еще никогда не оказывалась так близко к суше.

Темные глаза воина-обвинителя сверлят меня.

– Приложи руку стене, – командует он.

Я не шевелюсь и даже не моргаю, оценивая свои возможности. Десять лет тренировок не пропали даром, но мне трудно думать, ощущая спиной взгляды зевак. Разноголосый гвалт Рынка стих, превратившись в тихое гудение.

Я делаю глубокий успокаивающий вдох, а затем со всей силы наступаю на ногу удерживающего меня воина, одновременно вырывая руку. Его хватка ослабевает, и мне удается освободиться, но при этом я теряю равновесие и падаю прямо в руки темноглазого воина, который тут же хватает меня.

Он быстро разворачивает меня, обхватывает рукой шею и приставляет к основанию горла острие клинка. Если бы не этот факт, я была бы более впечатлена его ловкостью и проворством, но паника подавляет все мысли, кроме мысли о том, как мне выпутаться из этой передряги.

Я ищу глазами Кея в толпе, но его нет. Ко мне обращены только незнакомые лица.

Воин шепчет приказ мне в ухо так, чтобы слышать его могла только я, и по моей спине пробегают мурашки.

– Приложи руку к камню. – Он не просто играет, как я думала до сих пор.

Я качаю головой, несмотря на боль от его кинжала.

– Зачем ты делаешь это?

Ему надоело ждать, когда я наконец подчинюсь. Свободной рукой он хватает мою дрожащую ладонь, прижимает ее к теплому камню и накрывает своей.

Боль, не похожая ни на что из того, что я когда-либо испытывала прежде, пронзает все тело. Нестерпимый жар обжигает руку, грудь, разливается по телу и доходит до ног. Это похоже на атаку электрического угря, которые обитают в коралловых рифах возле Элэхи, только в тысячу раз сильнее.

Я истошно кричу.

Затем, в мгновение ока, все проходит.

Я распахиваю глаза, резко выдыхаю, и крик застревает в горле. Я стою на коленях, и в голени впиваются неровные доски причала. Я постепенно прихожу в себя, сквозь окутывающий мозг туман доносятся тихое бормотание и удивленные вскрики. Я подношу руки к лицу и с облегчением вижу, что обе они еще на месте.

Но эта боль...

Я поднимаю голову, смотрю далеко вверх и вижу лицо того воина. Судя по его выражению, он так же ошеломлен, как и я. Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами, и у него явно сперло дыхание.

Гул толпы перекрывает голос Кея.

– Отпустите ее!

Но воин продолжает неотрывно смотреть мне в глаза, и в его взгляде читается что-то среднее между благоговением и страхом.

– Я сказал, – требует Кей, и от его тона, которым он редко пользуется, толпа замолкает, – отпустить ее.

Воин медленно поворачивает голову к Кею, и я успеваю заметить, как выражение его лица меняется с благоговейного на холодное.

– Со мной это не сработает, – тихо и уверенно говорит он. – Здесь у тебя нет власти.

Я с трудом поднимаюсь на ноги, которые подкашиваются, когда я пытаюсь перенести на них весь вес. Я не могу обернуться, чтобы увидеть выражение лица Кея, но, судя по решительному взгляду воина, без сопутствующего ущерба здесь не обойтись. Он вертит в руке кинжал, напоминая, что Кею и мне нечем защититься от него и его людей.

– Отпусти ее, – повторяет Кей более умиротворяющим тоном, чем прежде. Воин вскидывает бровь. – Она не твоя.

На мгновение наступает тишина, затем слева от нас слышится громкий грохот. Мессер перепрыгивает через теперь уже перевернутую торговую палатку, и на доски причала, разбиваясь вдребезги, падают стеклянные банки с вареньем и желе. Начинается хаос, когда Мессер атакует моего второго похитителя сзади.

Воспользовавшись тем, что внимание моих похитителей отвлечено, я хватаю кинжал, пристегнутый к бедру того воина, который заварил всю эту кашу, и точным движением полосую его по пятке. Он орет от боли и падает на колени. Он пытается схватить меня, но я размахиваю клинком, описывая широкую дугу, и вынуждаю его уклониться от удара, который едва не задевает его лицо. Это дает мне достаточно времени, чтобы перевести вес на ноги и, стараясь держаться подальше от скалы, неуверенно встать в боевую стойку.

Он поднимает на меня взгляд.

– Не надо, – говорит он, и его слова наполнены отчаянием.

Что-то в том, с какой отчаянной мольбой он смотрит на меня, пытаясь подняться на одно колено, заставляет меня засомневаться, но этого недостаточно, чтобы остановить меня.

Осознав, что я собираюсь сбежать, он кричит товарищам-воинам:

– Не дайте ей уйти с причала!

Я, спотыкаясь, бросаюсь к Мессеру, который борется с другим воином. Заметив меня, он наваливается на противника и бьет его кулаком в лицо, отчего тот лишается чувств. После чего спешит ко мне и приобнимает меня за талию, чтобы я не упала.

Кей начинает расчищать нам путь сквозь толпу. Остальные элэха тоже вступают в бой, и начинается полномасштабная битва за то, чтобы вернуть всех наших людей на корабли.

– Ты в порядке? – спрашивает Кей, подбежав ко мне с другой стороны.

Я не трачу время на ответ, сосредоточенно шагая, пока мои силы мало-помалу восстанавливаются. Мы бежим к концу причала, к флагам элэха, развевающимся над нашими головами. Кента массово расступаются, освобождая нам путь.

– Какого черта тут произошло? – кричит Грэмбл, подбежав к нам и окинув взглядом разъяренную толпу воинов Кенты, наступающих нам на пятки.

Но он не дожидается объяснений, а быстро сопровождает своих учеников на ближайший трап. Гвардейцы элэха быстро занимают свои места вдоль причала – последняя линия обороны, пока наши люди спешат под защиту кораблей.

Кей останавливается около импровизированной очереди.

– А где Аврора?

Мессер врезается в меня, когда мы резко останавливаемся, его грудь тяжело вздымается и опускается, пока он оглядывается, ища ее.

– Я думал, она бежит прямо за нами.

Причал сотрясается от взрыва, и все падают на землю. Наступает оглушительная тишина. Я медленно прихожу в себя. Сверху падают обломки и щепки, и я закрываю голову. Мессер помогает мне встать на ноги, я быстро убираю волосы с лица, а Кей держит меня за плечи.

– Я в порядке, – говорю я приглушенным голосом. – А вы?

Но у нас нет времени на обмен любезностями, ибо Грэмбл продолжает кричать, чтобы мы поднимались на борт. Воины кента, преследующие нас, один за другим начинают вставать. Они стряхивают оцепенение, увидев клубы дыма, поднимающиеся к небу из середины Рынка. И явно хотят отомстить.

Мессер подталкивает меня к кораблю.

– Я пойду поищу Аврору.

Он замирает на полуслове, когда она появляется из царящего вокруг хаоса, неторопливая и невозмутимая, держа в руке всю ту же чашку.

– Я тут подумала, что нам не помешает фора, – говорит она, подмигнув ошеломленному Мессеру, и идет к кораблю.

Все головы поворачиваются к ней, когда она поднимается по трапу.

Кей качает головой и подталкивает меня вперед.

– Нам надо торопиться.

Команда остервенело работает, чтобы поскорее поднять трап и отойти от причала. Мы отплываем вовремя – Рынок рушится.

Морская вода одним махом поглощает переднюю часть причала вместе с людьми.

Подбежав к мачте, я из последних сил взбираюсь наверх. Кей истошно выкрикивает мое имя, но я не останавливаюсь, желая лучше рассмотреть ущерб. Ничто не могло подготовить меня к масштабу разрушений. Аврора ухитрилась пробить дыру размером в два корабля прямо посреди Рынка. Сотни людей барахтаются в воде, цепляясь за все, что могут найти, и друг за друга.

Целый век торговли и мира... разрушен. Пути назад нет. И мщения не избежать.

До меня доходит, что я все еще сжимаю руки в кулаки, и, опустив взгляд, обнаруживаю, что забрала с собой кинжал того воина.

Глава 3

Как только я вхожу в зал, перешептывания смолкают.

Последствия событий на Рынке висят в воздухе и душат, словно сырое одеяло. Весь путь домой был наполнен приглушенными и унылыми голосами, резко контрастирующими с шумной и оживленной атмосферой, которая царила среди команды по пути сюда. Все на взводе, злятся из-за того, что наше пребывание на Рынке так быстро закончилось, и нервничают из-за того, как будут развиваться наши отношения с Кентой.

И все обвиняют меня.

Всегда ходили слухи о том, что я какая-то не такая, что я оказываю ужасное влияние на остальных, вечно втягиваю Кея и Мессера в неприятности. Многие не понимали, почему родители Кея позволяли нам дружить, и теперь одноклассники тоже так думают, хотя они отлично знают, кто на самом деле создает проблемы.

Мессер отрывается от партии в шахматы, в которые играет с Лосоном, одним из немногих парней в нашем тренировочном классе, которого я могу выносить. Мессер натянуто улыбается. Ему совершенно не по вкусу, что я вечно остаюсь козлом отпущения. Я избегаю его, чтобы мои неприятности не перекинулись и на него.

Я пробираюсь мимо собравшихся игроков в карты, делая вид, что не чувствую на себе пристальных взглядов одноклассников, пока не подхожу к моему гамаку, висящему в самых дальних недрах корабля. Рядом с гамаками Мессера и Кея, потому что они отказались оставить меня в одиночестве.

Я чиркаю спичкой и зажигаю фонарь, висящий между нашими стойками, быстро запираю дверку, закрывающую промасленный фитиль, и трясу фонарь, чтобы миниатюрное пламя разгорелось. Элэха с детства изучают правила пожарной безопасности. Один случайно вырвавшийся язык пламени – и весь корабль загорится, отправив нас на тот свет.

Я открываю сложенную парусину моего гамака и вскрикиваю, отскочив в сторону, когда волосатое существо поспешно спрыгивает с него в противоположную сторону.

Из-за моей спины слышится взрыв смеха. Крысу явно заманили в мой гамак зернами кукурузы. Я не утруждаю себя поисками обидчика, прекрасно понимая, что это Пол и шайка его приспешников. Они громче всех высказывались относительно моего социального статуса после того, как я вступила в ряды гвардейцев, когда мне было двенадцать, и предательский румянец на щеках всегда выдавал мое унижение.

Я выворачиваю гамак наизнанку, прежде чем лечь на него. Думаю, это все-таки лучше, чем когда мои ботинки оказались привязанными к мачте посреди ночи или когда ужин опрокинули мне на колени, и от меня потом много дней разило рыбой. Причем Грэмбл никого не наказал ни за одно, ни за другое.

Я жду, когда гнев утихнет, а потом осмеливаюсь взглянуть на Мессера, но он не смотрит на меня. Он волком смотрит на Пола. Мессер чувствует мой взгляд и смотрит на меня в ответ, но я качаю головой. Дело не стоит того, что бы он там ни думал. Мы и так ожидаем худшего, когда прибудем в Элэху; так что нет нужды добавлять новые прегрешения к нашему богатому списку.

Воровство.

Подстрекательство к мятежу.

Государственная измена.

Эти обвинения Грэмбл выдвинул против меня, Мессера и Авроры. Кей избежал его гнева, как и следовало ожидать. Он – наша единственная надежда на то, чтобы избежать изгнания, когда мы вернемся. Капитану Рену придется принять во внимание ту версию событий, которую расскажет ему Кей.

Я дожидаюсь, пока одноклассники забудут о шутке и вернутся к разговорам, и убавляю пламя в масляном фонаре так, чтобы осталось достаточно света.

Я достаю из-за пояса кинжал. Провожу пальцами по деревянной рукоятке, затем по металлическому лезвию, а потом, наконец, по инициалам, выгравированным у основания.

Наверное, это первые буквы фамилии, учитывая почтенный возраст кинжала. Очень может быть, что он имеет скорее сентиментальную ценность, чем практическую, поскольку вдоль всей рукоятки проходит тончайшая, шириной не больше волоса, трещина. Зато его лезвие удивительно остро и отлично справилось с тем, чтобы перерезать сухожилия. Вертя кинжал в руке, я снова вспоминаю, как моя рука коснулась той скалы. Боль, которая пронзила тогда мое тело, была похожа на... волшебство.

Достав из вещмешка альбом для рисования, я открываю страницу, которую в прошлый раз заложила угольным карандашом. Я рисую это оружие снова и снова. Пытаюсь запечатлеть главное в этом остром лезвии, изготовленном из какого-то черного материала, не похожего на металл, из которого обычно куют клинки мечей и кинжалов.

Недовольная эскизами, я переворачиваю страницу, чтобы начать заново. Я работаю уже над пятым вариантом, когда замечаю, что в кубрик с верхней палубы заходит Кей.

Он уклоняется от предложений присоединиться к игре. Мессер перехватывает его прежде, чем он успевает добраться до своего гамака, и я спешу спрятать пронесенное мною на борт вражеское оружие в альбоме для рисования, который засовываю под подушку. Они склоняют друг к другу головы, чтобы поговорить, и мне не нужно подслушивать, чтобы понять, что Мессер сообщает Кею о крысе в моем гамаке. Мессер поворачивает голову в сторону Пола, и Кей смотрит туда же.

Я терпеть не могу, когда Мессер рассказывает Кею о шутках одноклассников надо мной. Как будто ждет, что Кей как-то этому помешает, хотя, когда он вмешивается, все становится только хуже. Издевательства становятся еще более жестокими. Еще более мерзкими. Еще более оскорбительными.

Кей хлопает Мессера по плечу и направляется кратчайшим путем к нашим гамакам.

Мне не пришлось прилагать больших усилий, чтобы избегать Кея. Он и сам прекрасно с этим справился. Поэтому-то я особенно злюсь на Мессера, когда Кей устремляет на меня многозначительный взгляд.

Он расстегивает ремень и вешает его на крюк рядом со своим гамаком.

– Почему ты не говорила, что тебя изводят?

Как объяснить ему – сыну капитана, который никогда не сталкивался с неприятием со стороны тех, кто выше него по рангу, не говоря уже о тех, кто равен ему, – что все его попытки исправить ситуацию только ухудшат ее?

– Если ты отказываешься обращаться ко мне за помощью, то хотя бы научись постоять за себя, – говорит он, забравшись в свой гамак.

Я сердито смотрю на него.

– Чтобы меня за это наказали? Грэмбл всегда верит Полу и остальным, а не мне. – Я перевожу взгляд на темный корпус судна. – Нет уж, спасибо. Не хочу получить очередное дежурство.

Чистить гальюны на этом корабле – занятие не для слабонервных.

Я слышу тяжелый вздох Кея, перекрывающий скрипы деревянного корабля. Он знает, что я права, даже если ему не хочется это признавать. Ему тошно оттого, что он ничего не может сделать, когда дело касается моего положения среди гвардейцев. Или в Элэхе в целом. Его статус моего лучшего друга говорит сам за себя.

– Они перестанут, – говорю я, желая успокоить его. – Многие из них больше никогда в жизни не увидят сушу, а я стала причиной того, что их пребывание на Рынке так быстро закончилось.

Мы находимся в своего рода плавучей тюрьме, вынужденные жить скученно и дышать одним воздухом, не имея возможности отдохнуть друг от друга. Как бы мы ни были взволнованы перспективой побывать на Рынке, все плавание к нему было наполнено ссорами и мелодрамами. По крайней мере обратный путь проходит спокойно, потому что все сплотились, ополчившись против меня.

– Их обвинения против тебя несправедливы, – говорит он.

Приятно слышать, что он не винит меня в катастрофическом развитии событий на Рынке и в том, что мирный договор теперь висит на волоске, но, по правде говоря, часть вины за это и впрямь лежит на мне. Если бы я не сбежала тогда от Кея, то не оказалась бы в одиночестве и тот воин кента с темными глазами не получил бы возможности обвинить меня в воровстве. Я до сих пор не понимаю, что побудило его сделать это. Я не знаю, планировал ли он нарушить договор, выставив наших в роли зачинщиков, еще до того, как мы появились на Рынке, но, как бы то ни было, я упростила ему задачу.

Мы с Кеем не говорили о событиях того дня, если не считать расспросов Грэмбла сразу после нашего бегства. Кей сказал, что не видел, как тот воин следил за мной или как он припечатал мою руку к столу, он рассказал только о том, что последовало после, но не упомянул о том, что случилось у скалы.

Я испытала облегчение оттого, что мне не нужно объяснять ту странную боль, которую я почувствовала, коснувшись скалы, поэтому я последовала его примеру и тоже не стала упоминать об этом.

Мессер сделал то же самое. Но куда более актуальный и сложный вопрос о том, что Кей предложил мне выйти за него замуж, никуда не делся и продолжает висеть, словно тяжелый якорь у меня на шее. И всякий раз, когда мне кажется, что я наконец набралась достаточно смелости, чтобы заговорить на эту тему, у меня ничего не выходит.

– Кей.

Он открывает глаза и поворачивает голову в мою сторону.

Впервые я повторяю ему правду о том дне.

– Я ничего не крала у того торговца. Я бы не стала об этом лгать. Только не тебе.

Несмотря на все, что осталось невысказанным, его взгляд смягчается в свете раскачивающихся масляных ламп.

– Я знаю, Бринн. – Он протягивает ко мне руку, я делаю то же самое и сжимаю его ладонь. – Я же говорил тебе: я всегда буду тебя защищать.

Так мы и засыпаем, держась за руки.

Когда я просыпаюсь от истошных криков какого-то парня, моя рука свисает с края гамака. Кей лежит в той же позе и быстро поворачивается, чтобы посмотреть, что вызвало переполох.

В кубрике осталась гореть только одна лампа, так что разглядеть почти ничего нельзя, но поток ругательств выдает источник этих воплей. Пол дергается в своем гамаке, раскачивая его и размахивая руками и ногами.

– Уберите их с меня! Уберите!

У кого-то хватает здравого смысла зажечь еще одну лампу и направить ее свет на Пола. По его телу бегают черные насекомые, и он тщетно пытается стряхнуть их. Я понимаю, что это тараканы, когда он в панике дергается так, что переворачивает гамак, и с громким глухим стуком шмякается на пол.

Раздаются смешки, когда до всех доходит, что Пол до смерти боится этих жуков длиной в три сантиметра. Он вопит, сбрасывая рубашку, а затем и штаны, но это вызывает еще более дружный смех, что, в свою очередь, злит его еще больше.

– Кто это сделал? – Он встает, тяжело дыша, и обводит всех взглядом.

Он крупнее большинства парней в классе, и с ним лучше не связываться, так что все замолкают.

– Кто это сделал? – повторяет он, осмелев от сознания того, что все побаиваются его.

Никто не произносит ни слова, и его взгляд скользит по затихшему кубрику. Он останавливается, дойдя до меня, впивается взглядом, затем смотрит на лежащего рядом Кея. После этого Пол отводит глаза.

Мы с Кеем обмениваемся понимающими взглядами, посмотрев на пустой гамак Мессера и смекнув, кто виновник. Сдержав улыбку, Кей прикрывает глаза согнутой рукой, чтобы попытаться заснуть снова. Я же жду, когда все угомонятся и единственными звуками станут храп и непрестанный скрип корабля, после чего бесшумно выбираюсь из гамака.

Несмотря на глухой ночной час, верхняя палуба достаточно оживленна. Небольшая часть команды управляет парусами и штурвалом, а вокруг – лишь чернильно-черная тьма. Аврора стоит, прислонившись к бортовому ограждению, и болтает с двумя другими членами ночной вахты.

Заметив меня, она подбородком показывает на нос корабля. Я киваю в знак благодарности.

Мы с ней никогда не были близки, хотя единственные девочки в классе. Сложно подружиться, когда вас постоянно заставляют соперничать друг с другом. Все годы нашего отрочества и тренировок каждая из нас старалась доказать, что она лучше, быстрее, сильнее. Только около года назад Мессер заставил нас вести себя друг с другом корректно. В нашей группе он всегда был миротворцем.

Однако сложно не угодить в ту же ловушку снова, ведь все во всем винят меня, хотя куда больший ущерб нанесли действия Авроры. Некоторые считают ее героиней, поскольку это она подарила нам возможность сбежать.

Я не могу с уверенностью сказать, что мы успели бы добраться до трапа и спастись от гнавшихся за нами кента, но я также не могу утверждать обратного. Возможно, поджегши палатку, в которой продавали керосин и масло, Аврора и спасла нас на какое-то время, но в долгосрочной перспективе это может обернуться против нас. Некоторые одноклассники, похоже, осознают всю серьезность возникшей ситуации и избегают нас обеих. Что ж, это я, по крайней мере, могу принять.

Я поднимаюсь по лесенке на носовую часть корабля, иду вдоль бортового ограждения – и мысленно ругаю Аврору за то зрелище, которое предстает моим глазам. Она точно знала, что я тут обнаружу. Мессер и девушка отрываются друг от друга, когда видят меня. Девушка пытается спрятать свое лицо, поправляя блузку, но тщетно. Среди команды очень мало женщин, и голубая одежда выдает ее: это Мэйзи, писарь и дочь Грэмбла.

Она спешит прочь, и я отвожу глаза, пока Мессер застегивает ширинку штанов. Я опираюсь локтями на носовое ограждение, и мгновение спустя Мессер встает рядом. Наконец я осмеливаюсь посмотреть на него.

– Ты хочешь, чтобы тебя изгнали?

Он ухмыляется, весь такой мужественный, обходительный, с растрепанными волосами.

– Некоторые вещи стоят того, чтобы ради них рисковать, Би.

Услышав это нелепое утверждение, я не могу сдержать улыбку.

– Ты такой глупый.

Он встречает мой взгляд без капли раскаяния.

– Я знаю.

Я качаю головой, ничуть не удивленная его безразличием.

– Что ж, можешь винить Аврору в том, что вам пришлось прерваться. Это она тебя выдала.

– Это ж надо, – говорит он. – Она все еще злится на меня.

– На тебя? – недоумеваю я. – За что?

Он смотрит в простирающуюся перед нами пустоту.

– Можно сказать, что мы с ней разошлись во мнениях.

Услышав этот расплывчатый ответ, я поднимаю бровь.

– По какому вопросу?

Его улыбка становится чуть менее лучезарной.

– Она считает, что пришла пора выступить против Кенты. Оспорить существующее между нами соглашение.

Я почему-то удивлена и в то же время не удивлена.

– А ты так не считаешь?

Он склоняет голову набок и смотрит на меня.

– Мне кажется, она уже решила за нас.

Я глубоко вздыхаю.

– Как думаешь, каким будет наказание?

Он качает головой.

– С Реном ничего нельзя сказать наверняка. Почем знать? Возможно, год тюрьмы.

Это самое долгое тюремное заключение, к которому когда-либо кого-либо приговаривали. Если кто-то заслуживает более жестокого наказания, его просто изгоняют, посадив в крошечную гребную лодчонку, и приказывают никогда не возвращаться. На моей памяти было только три таких случая, и во всех них люди были осуждены за гораздо менее тяжкие преступления, чем нарушение мирного договора, просуществовавшего сто лет.

– Я просто хочу поскорее с этим покончить, – говорю я.

Он корчит гримасу, смысл которой нелегко разобрать.

– Этот корабль тоже в достаточной мере походит на ад. – Да уж, это чистая правда.

– Откуда ты знаешь, что Пол боится тараканов? – спрашиваю я, сменив тему. – И как ты смог столько их наловить?

Его улыбка снова становится лучезарной.

– У меня свои методы.

Я долго гляжу ему в глаза, потом кладу голову ему на плечо. Он на мгновение напрягается, затем одной рукой приобнимает меня. Мы никогда еще не соприкасались вне тренировок, и я чувствую себя немного неловко.

Я отстраняюсь первой.

– Не делай так больше.

Он понимает, что я имею в виду, но ухмыляется.

– Ничего не могу обещать.

Глава 4

Мы стоим на верхней палубе до самого рассвета, ждем и наблюдаем, как из-за горизонта медленно появляется наш дом.

Корабль петляет между более тонкими и низкими деревьями, растущими на краю рощи, направляясь дальше, туда, где между более толстыми и высокими стволами раскинулся наш город. Одни из них так же широки в обхвате, как целые корабли, выросшие над поверхностью океана, словно великаны, а их кроны сплетаются над головой, так что образуется густая роща. Это кости нашего дома, своего рода острова без суши.

Паруса убраны, команда на веслах ведет корабль к рыбацкому причалу. Встречающие громко приветствуют нас, машут сверху, с паутины мостов, протянутых между деревьями, на нас смотрят знакомые улыбающиеся лица. Пешеходные дорожки огибают круглые деревянные хижины, возведенные вокруг ветвей и на них. Мимо, не отставая от медленно движущегося в порт корабля, бегут детишки, держа над головами флаги с гербом Элэхи, и их полотнища полощутся на ветру.

Я помню, как в детстве делала то же самое, помню, как радовалась возвращению моряков и гвардейцев, которых не было дома по многу недель, а иногда и дольше, в зависимости от погоды, неся свой флаг. Это было началом празднеств, продолжавшихся до поздней ночи. Я помню усталые лица моряков и помню, что тогда думала, будто они должны быть очень рады, что снова оказались дома, подальше от жителей Кенты. Как глупо. В те времена я была так простодушна и наивна.

Когда ты долгими неделями находишься на корабле, это буквально высасывает все жизненные силы. Ограниченное пространство, невозможность уединиться, и каждый день один и тот же без конца повторяющийся вид. А потом наступает день, полный радостных впечатлений от Рынка, от людей, еды и всяких вещей, которых нет у нас в Элэхе, а затем тебя ждет обратный путь, тяжелый и монотонный.

Кажется, что в течение шести недель у тебя была какая-то другая жизнь и что это было очень давно. Все кажется каким-то размытым, как будто зрение затуманилось, и не важно, сколько раз я моргаю, – мир окрашен в другие цвета. И каким-то образом стал меньше.

Музыка и приветственные крики становятся громче, когда мы бросаем якорь позади судна, которое прибыло незадолго до нас и команда которого сгружает крупный рогатый скот и других животных. Матрос тащит свинью, которая привязана к его плечам и протестующе визжит.

– Это хорошее напоминание о том, что все всегда может быть хуже, – замечает Кей, морща нос от запаха сельскохозяйственных животных.

Я ухитряюсь чуть заметно улыбнуться.

– Я слышала, что Юче был приговорен к неделе чистки стойл от навоза после того, как пожаловался на подтасовку результатов жеребьевки, распределяющей гвардейцев по кораблям.

Кей фыркает, заметив хмурую гримасу Юче, который шлепает теленка по заду, безуспешно пытаясь заставить его добровольно спуститься по трапу.

– Кто-то же должен вытащить короткую соломинку.

В буквальном смысле. Его начальнику не понравилось, что его обвиняют в фаворитизме, хотя уже давно ходят слухи о том, что он действительно облизывает длинные соломинки, чтобы его любимчики смогли вытащить их.

– Убедитесь, что вы ничего не забыли, – кричит Грэмбл, стоя возле трапа и следя за тем, чтобы все покидали палубу цивилизованно. – Приведите себя в порядок и отдохните. Сегодня вечером вас ждет вечеринка.

Он имеет в виду всех, кроме Кея, Мессера, Авроры и меня. Он явился к нам рано утром и велел сразу после высадки прибыть прямо к капитану Рену.

– К тому времени, как он закончит разбираться с нами, в баках не останется ни капли воды, – говорит Мессер.

Единственная роскошь, которая доступна в моей крохотной хижине на обшарпанной Эрчин-Роу, это запас воды, который мне не приходится ни с кем делить, потому что я живу одна. Очень надеюсь, что мне дадут принять душ, прежде чем бросят в камеру.

Кей нюхает плечо Мессера.

– От тебя и правда воняет.

Мессер изображает возмущение и игриво толкает Кея плечом.

– Говори за себя. От тебя уже много дней разит сардинами, но я не хотел этого говорить, потому что я милый.

Я закатываю глаза.

– Ты бываешь мил только с теми, у кого есть грудь.

Кей и Мессер резко поворачиваются ко мне, изумленные моей колкостью.

– Что? – спрашиваю я, готовая дать отпор. – Мы что, делаем вид, будто Мессер не законченный повеса?

Мгновение спустя Кей начинает смеяться, затем Мессер тоже разражается смехом и дергает меня за кончик косы.

– Тогда ты должна быть благодарна за то, что я никогда не использовал свои чары против тебя, – говорит он с самой очаровательной ухмылкой.

– Хотела бы я посмотреть на твои попытки, – парирую я.

Когда на лице Мессера появляется такое выражение, будто он и впрямь не прочь попытаться, Кей хватает его за плечо.

– Давай не будем, – говорит он. – Я не раз видел, как она опрокидывала тебя на задницу.

– Это было всего дважды, – возражает Мессер, подняв два пальца. – И все потому, что в ту неделю Грэмбл заставлял нас тренироваться с завязанными глазами.

Так оно и было. К тому же я уверена, что он мне поддавался, но все равно напоминаю об этом при всяком удобном случае. И Кей тоже.

К нам присоединяется Аврора, на ее лице играет нескрываемая сардоническая улыбка.

– Что ж, вы можете продолжать врать самим себе.

Мы сходим с корабля последними и поднимаемся по лестнице на первый ярус. Должно быть, новость еще не распространилась среди жителей, потому что все выказывают такую же радость при виде нас, как и всегда, когда корабль возвращается с Рынка.

Мы втроем направляемся к Главному мосту и ждем, когда Кей закончит свой проход мимо очереди жителей, желающих привлечь его внимание. Главный мост – самый широкий и самый оживленный в городе, он тянется от одной стороны рощи до другой. Он подвешен к самым толстым деревьям. Именно отсюда расходятся дороги в другие чащи рощи. Обычно на нем многолюдно, поскольку жители заходят с него в магазины, вырезанные в стволах самых старых деревьев, и выходят из них.

Все украшено лентами, повсюду расставлены столы со всевозможными яствами, приготовленными для предстоящей вечеринки, а чуть дальше для детей устраивают игры. За одним из столов сидит группа жен, составляющих организационный комитет Элэхи, и набивает мешочки нарезанными и окрашенными листьями, чтобы использовать их как конфетти, празднуя еще один успешный год торговли.

Кей встречает нас и ведет на второй ярус. Мы поднимаемся по одной из многочисленных лестниц, огибающих хижины командиров более низкого ранга, по пути к жилым покоям семьи Кея. Кей смотрит на нас, а мы готовимся к тому, что будет дальше.

Первый человек, которого мы видим, когда входим в дверь, это Дюпре – командующий гвардией и правая рука капитана. На свете никогда еще не было человека более грозного, чем Дюпре. В роще он известен своими крупными габаритами, из-за которых не может входить в двери в полный рост.

Изнутри покоев слышится голос капитана Рена:

– Задержите девушку.

Пронзивший меня страх сменяется потрясением, когда Дюпре пускает в ход кандалы, прикрепленные к поясу, чтобы сковать запястье Авроры. Она не сопротивляется, но на ее лице читается яростная решимость, когда Дюпре заводит ей за спину вторую руку и сковывает их вместе.

– Отправьте ее в камеру. И подождите, пока я не закончу.

Аврора не произносит ни слова и не требует объяснений, почему ее арестовали. Она просто позволяет Дюпре увести ее, устремив долгий жесткий взгляд на Мессера, означающий: «Я же тебе говорила».

Кей берет инициативу в свои руки.

– В чем дело? – спрашивает он отца, и видно, что он чувствует себя куда более непринужденно, чем Мессер или я.

Капитан Рен сидит в кресле напротив небольшого диванчика.

– Сначала вопросы задам я, – говорит он, держа в руке кубок с напитком.

Мы тихонько проходим внутрь, ожидая своей участи.

Из камбуза выходит мать Кея, Фейлин, и бросается к сыну, чтобы обнять его.

– Я так волновалась, – говорит она срывающимся голосом.

Кей ободряюще похлопывает ее по спине.

– Я отправлял тебе сообщения через день, как ты и просила.

– Тебе следовало делать это каждый день, – отвечает она более твердым голосом и отстраняется на длину вытянутой руки, чтобы лучше его рассмотреть. – Как полагается заботливому сыну.

– И это было бы нерациональное использование еще большего количества птиц, – бормочет капитан, сидя в кресле и подперев голову рукой. Он выглядит совершенно спокойно и непринужденно, на его лице играет чуть заметная сердечная улыбка, пока он наблюдает, как жена переживает за сына.

– Что значат несколько птиц в сравнении с моим душевным спокойствием? – спрашивает она, улыбаясь Мессеру и мне.

Мы оба испытываем легкое облегчение, и напряжение спадает с наших плеч. Мать Кея всегда была добра ко мне, и я рада, что она здесь.

Фейлин подходит к нам и по-матерински нежно сжимает наши плечи, прежде чем занять место рядом с мужем.

Капитан подносит руку жены к губам и целует ее пальцы.

– Ты обретаешь душевное спокойствие, только когда он рядом.

Она улыбается, не пытаясь опровергнуть его утверждение.

Ее волосы, собранные заколкой сзади, такого же оттенка, как и волосы Кея, но это единственная их общая черта. Все остальное Кей унаследовал от отца, и выглядят они одинаково, если не считать разницы в возрасте.

Снова переключив на нас внимание, капитан предлагает нам сесть.

– Я получил сообщения, но хочу услышать вашу версию. Что именно произошло? – Первым делом его взгляд останавливается на мне.

Я делаю глубокий вдох и заставляю себя не смотреть на Кея, пока рассказываю свою версию событий.

Я описываю, как тот воин следил за мной, как он обвинил меня в воровстве и попытался отрубить мне руку. Я не упоминаю о том, как приложила ладонь к скале, и о последовавшей за этим обжигающей боли, а сразу перескакиваю к драке, закончившейся устроенным Авророй взрывом и нашим успешным бегством.

– И ты действительно не брала у них ничего, не заплатив? – спрашивает капитан.

Я не отвожу глаз от его сурового и непреклонного взгляда.

– Нет, не брала.

Учитывая мою репутацию, он не может легко мне поверить, поэтому поворачивается к сыну, а в его глазах ясно читается неуверенность.

Версия Кея совпадает с моей – он рассказывает, как бросился к воину и приказал ему отпустить меня. Беспомощность, которую Кей испытал в тот момент, ощутима даже сейчас, хотя его голос не дрожит, когда он описывает те события. Но нам всем очевидно, что ему было очень не по вкусу, что он не мог их остановить.

Мессер повторяет ту же версию событий, за исключением того момента, что он ударил воина, который удерживал меня. Применение насилия против кого-то из кента нарушает мирный договор. Нас учат защищаться только в случае провокации.

– Ты счел, что они представляют для тебя угрозу?

Мессер ерзает на диване.

– Не мне лично, – отвечает он, скосив глаза на меня. – Они угрожали не мне, а Би.

Капитан переводит взгляд на меня.

– А что насчет тебя, Бринн? Ты чувствовала, что вынуждена защищаться, когда воин Кенты направил оружие против тебя?

У меня было много времени, чтобы подумать о том, как я полоснула ножом по ноге того воина. Я действовала инстинктивно, но сейчас киваю, понимая, что в данной ситуации любой другой ответ неприемлем.

Капитан обдумывает полученную информацию, и в комнате воцаряется молчание, пока мы ожидаем его следующих слов.

– За все это время никто так и не сообщил мне, почему Бринн вообще была одна. Предполагается, что вы должны держаться группами во избежание подобных ситуаций.

Я смотрю на Кея. Мы с ним придумали удобоваримое оправдание, но он не отводит взгляда от отца и отвечает:

– Я попросил руки Бринн.

Мессер еще сильнее ерзает на диване. Мне не нужно смотреть на него, чтобы понять, как он поражен этим откровением. Судя по тому, как хмурится Фейлин, ее не очень-то обрадовала эта новость.

Капитан смотрит на меня, затем на Кея.

– И?

Кей выглядит смущенным.

– Она не сказала «нет».

Я смотрю на него, прищурившись.

Спасибо, что подставил меня, придурок.

Ведь я не сказала и «да».

Все взгляды устремляются на меня, и я вспыхиваю от смущения. Я сгораю со стыда. Меньше всего я ожидала, что мне придется объяснять, почему я не хватаюсь за первую же возможность выйти замуж за сына капитана.

– Мне нужно было время, чтобы... осмыслить, – говорю я, заглушая бешеный стук своего сердца.

Капитан досадливо вздыхает. Встав, он делает несколько шагов по комнате.

– То, что я скажу вам сейчас, должно остаться между нами, это понятно? – Он ждет, чтобы мы согласно кивнули. – Мы подозреваем, что Аврора входит в число участников небольшого мятежа здесь, в Элэхе. Мы полагаем, что она отправилась на Рынок с намерением устроить что-то такое, что нарушит мирный договор.

Мы одновременно замираем.

Затем Мессер подается вперед на диване.

– Вы в этом уверены?

– Да, – отвечает капитан. – Она никому из вас не говорила, что хочет поднять мятеж здесь, в Элэхе?

Аврора только терпит меня, и это в лучшем случае, так что мне легко ответить на этот вопрос. Я качаю головой. Кей делает то же самое.

Мессер отвечает менее уверенно.

– Она никогда не скрывала, как ненавидит кента, – говорит он. – Но многие наши люди выражают недовольство тем, что нам приходится зависеть от Кенты.

Капитан складывает руки на груди, прислонившись к письменному столу.

– Если бы я мог сделать так, чтобы мой народ стал более самодостаточным без войны, я бы это сделал. После долгих переговоров они согласились продолжать соблюдать мирный договор при одном условии: мы должны выдать им двух преступниц, которые устроили нападение на их людей, – Бринн и Аврору.

Кей напрягается.

– Этому не бывать.

– Кей. – В голосе капитана звучит укор.

– Нет, – настаивает Кей, и в его тоне нет места торгу. В разговор вмешивается Фейлин:

– Послушай, что говорит твой отец. – Кей прикусывает язык, ожидая продолжения.

– Я не хочу этого делать, зная твои чувства к ней, и уже сообщил им, что это не подлежит обсуждению, поскольку она обручена с моим сыном. Они могут просить кого угодно, но не жену нашего будущего предводителя.

От этих слов у меня замирает сердце.

– К тому же мы исходим из того, что вы действовали в целях самообороны. Я пока не собираюсь им никого выдавать.

– А что будет, если мы не пойдем на их требования? – спрашивает Мессер.

– Кента желает получить гарантии, что у нас не произойдет восстание. Я попросил их дать возможность провести расследование в наших рядах, дабы на следующем Рынке все прошло без инцидентов. Это произойдет через два года, а не через один.

Я резко втягиваю воздух.

– Они собираются заморить нас голодом.

– Мы накопили достаточно провизии на следующий год, к тому же в ближайшие месяцы многое может измениться, так что давайте не будем забегать вперед и без нужды беспокоиться. – Похоже, недовольство капитана событиями, произошедшими на Рынке, меркнет при виде того, как его сын прижимается коленом к моему в попытке унять мои страхи. – А кроме того, нам необходимо спланировать проведение Церемонии Сопряжения.

Мессер давится слюной и, чтобы замаскировать это, кашляет, когда я бросаю на него сердитый взгляд.

– Ступайте. И постарайтесь немного поспать, – говорит капитан, отпуская нас, и садится за письменный стол. – Мне не нужно напоминать вам, что все, что мы здесь обсуждали, должно остаться в этой комнате. – Его взгляд задерживается на Мессере. – Мне бы очень не хотелось, чтобы мне пришлось сообщить твоему отцу.

Эта угроза предназначена не только для Мессера, но и для нас с Кеем, ибо капитан знает, как далеко мы готовы зайти, чтобы защитить его.

– Хорошо. Увидимся вечером.

Мы уже почти вышли за дверь, когда Мессер останавливается и спрашивает:

– А Аврора? Что будет с ней?

Рен делает большой глоток из бокала и отвечает:

– Это зависит от того, будет ли она сотрудничать.

Понимая, что больше он ничего нам не скажет, мы не произносим ни слова, пока не выходим за дверь, не закрываем ее за собой и не удостоверяемся, что вокруг никого нет.

Кей ерошит рукой волосы.

– Все могло быть намного хуже.

– Говори за себя, – отзывается Мессер. – Аврору могут изгнать.

– Она знала, на какой риск шла, когда решила разжечь войну. Разжечь в буквальном смысле этого слова.

Мессер вздыхает.

– Насколько я знаю Аврору, она будет держать язык за зубами. Не знаю, поможет ей это или, наоборот, только навредит. – Он качает головой, и его лицо проясняется, когда он смотрит сначала на Кея, а потом на меня. – Ну так как, я увижу вас, милующихся голубков, на вечеринке?

Мне приходится сделать над собой усилие, чтобы не всадить кулак прямо в его самодовольную рожу, но он смеется и уходит. Кей же имеет наглость смотреть на меня так, будто ему жаль.

– Прости, – говорит он, откинув со лба упавшие волосы.

– За что тебе извиняться? За то, что твои родители разочарованы тем, что ты попросил меня выйти за тебя замуж, или за то, что выбор тут явно не за мной?

Он хмурит брови и качает головой.

– Родители вовсе не разочарованы тем, что я выбрал тебя, – возражает он.

Я отвожу от него взгляд и смотрю на нескончаемый поток людей, идущих по паутине мостов.

– Мне нужно поспать, – тихо говорю я.

Вид у него такой, будто он хочет со мной поспорить, но, видимо, выражение моего лица заставляет его передумать.

– Потом. Мы поговорим потом.

Я ухожу, не сказав ни слова. Я слишком измотана, растеряна и зла, чтобы говорить. Принимая во внимание то, как дело обстоит сейчас, я могу либо выйти замуж за Кея, либо сдаться кента как элэха, виновная в мятеже.

Надо полагать, и то и другое все-таки лучше, чем изгнание, но почему-то оба варианта одинаково выбивают меня из колеи.

Глава 5

Когда я просыпаюсь, уже стемнело.

Я ощупываю лампу на прикроватной тумбочке. Слегка встряхнув ее, я убеждаюсь, что в ней не осталось масла, но мне не нужно много света, чтобы передвигаться по моей тесной конуре. Меньше по площади, чем большинство рыбацких суденышек, моя цилиндрическая комната состоит из открытого душа, расположенного рядом с уборной, маленького умывальника и кровати, причем до всего этого можно отовсюду дотянуться. Иногда я забываю, насколько непрезентабельно это выглядит, но после того, как мне пришлось побывать в доме капитана, мне трудно не напоминать себе, как мало я имею.

С грехом пополам я добираюсь до угла моей комнаты и становлюсь под душ. Вода приятно теплая от нагревшего ее солнца. Я не тороплюсь, соскребая слои пота и грязи, накопившиеся на коже за многие недели плавания. И опустошаю бак для воды, установленный на крыше, когда мою голову – причем дважды.

Когда я только вошла, кровать выглядела слишком соблазнительно, чтобы утруждать себя мытьем, поэтому я разделась до нижнего белья и рухнула на постель лицом в подушку. Я рада, что у меня есть четыре медные монеты, потому что теперь придется добавить постельное белье к той куче одежды, которые мне надо отнести прачке.

К тому времени, как я заканчиваю приводить себя в порядок и волосы высыхают, небо уже успело потемнеть. Из-за штор на окне слышится каркающий смех, и я спешу раздвинуть их.

Я удивлена тем, как быстро он появился.

– Привет, – тихо говорю я.

Птица отвечает еще одним каркающим криком и задирает голову, приглашая меня ее почесать.

Я так и делаю.

– Ты никак не мог по мне соскучиться за такое короткое время, – шучу я.

Он придвигается ближе, чтобы занять свое любимое место. Его перья черны как ночь, но, когда на них падает солнечный свет, они отливают всеми цветами радуги, и самый яркий из них – синий.

– О, здорово, что ты вернулась. – Выглянув из окна, я вижу ореол седых кудрей Гренадин, глядящей на меня из комнаты на нижнем ярусе. – Теперь мне снова придется слушать, как эта птица пронзительно кричит в любое время дня.

Словно обидевшись, птица открывает клюв и каркает, издавая звук, похожий на угрожающий смех, при этом ее глотка ходит вверх и вниз.

Гренадин это отнюдь не забавляет, и на ее морщинистом лице появляется гримаса возмущения.

– Твой питомец доставляет неудобства.

Слово питомец она нарочно произносит с нажимом, поскольку наказание за владение домашним животным – снабжение человека едой в течение месяца строго по нормам. Еда предназначена для людей, а не животных, содержание которых запрещено.

Я достаю медную монету и бросаю ей.

– За причиненные тебе неудобства.

Как и подобает настоящей разбойнице, Гренадин хватает монету на лету и с хмурой улыбкой задергивает шторы.

Из глубины рощи доносится музыка. Огоньки масляных фонарей, висящих на окнах и вдоль пешеходных дорожек, отражаются в поверхности океана, превращаясь в красные точки на черной ряби внизу. Ветер разносит голоса людей, направляющихся на праздник.

Я беру вещмешок, вылезаю из окна и забираюсь на крышу. Отсюда видна почти вся роща, поскольку моя хижина – самая высокая точка во всем городе. Я всегда находила красоту в его сложности и гордилась тем, что мой народ выжил в таких суровых условиях. Но по какой-то причине, когда я смотрю на город сейчас, он впечатляет меня меньше.

Стук клюва отвлекает меня от грустных мыслей, и я обнаруживаю, что птица пытается залезть в вещмешок.

– Какой же ты приставучий, – говорю я, достав из пакета сушеную рыбу, которую он, должно быть, учуял. – Можешь ее забрать. Я буду счастлива, если никогда в жизни больше не съем ни одной рыбы.

Это наводит меня на еще более неприятные мысли, потому что, если мы будем отстранены от участия в Рынке на два года, скорее всего, в моем будущем будет много-много рыбы.

Достав альбом для рисования, я начинаю перелистывать эскизы. С тех пор как мы бежали с Рынка, меня не покидает одно воспоминание. Я боролась с постоянным желанием зарисовать его, опасаясь делать это на корабле, в таком тесном пространстве, когда рядом столько народу. К тому же мне хотелось рисовать не торопясь и полностью сосредоточиться на этом процессе.

Так что я зарисовывала детали этого образа по чуть-чуть, скрывая их в других эскизах, чтобы не забыть. Среди платьев женщин кента, ставших тусклыми, когда я изобразила их в черных и серых тонах, среди очертаний торговых палаток и флагов, нарисованных на полях, зарисованы глаза, шея и руки одного мужчины. Какими свежими ни были воспоминания, когда я все это изображала, они не передают его истинный облик. Тем не менее я наконец должна зарисовать его образ целиком, каким бы разочаровывающим – а так и будет – ни был конечный результат.

Я открываю чистую страницу и закрываю глаза, позволяя себе вновь пережить эту сцену. Это всего лишь мимолетный образ в хаосе событий, мгновение, когда я оглянулась через плечо и встретилась с ним взглядом, когда бежала к Мессеру... когда взгляд этого темноглазого воина умолял меня остановиться.

Я открываю глаза, касаюсь грифелем, сделанным из древесного угля, чистой страницы... и начинаю рисовать того воина, стоящего на коленях. Птица придвигается ближе и устраивается на моем согнутом колене, после чего засыпает, как делает почти всегда, когда прилетает ко мне.

Глаза – это самое сложное. Я могу идеально изобразить все остальные черты – нос, щеки, подбородок, – но, если глаза у меня не получатся, все будет напрасно, поэтому именно с них я и начинаю. Темные и коварные, смотрящие из-под густых бровей. Полные боли и беспомощные. Сердитые. Угрюмые. Опасные.

Первая попытка вполне неплоха, и я перехожу к переносице, совершенно забыв о времени. И прихожу в себя, только когда птица взлетает.

В окне моей комнаты появляется голова Кея.

– Я как раз думал, не с тобой ли он, – говорит он, подтянувшись и оказавшись на крыше.

Я закрываю альбом, лежащий у меня на коленях.

– Как ты здесь оказался? – спрашиваю я.

– Все на празднике, так что я смог незаметно смыться. – Он садится рядом, уперев локти в колени, и усталыми глазами оглядывает меня. – Тебе удалось немного поспать?

Я сдерживаю зевок.

– А сколько сейчас времени?

– Скоро будет полночь.

Я окидываю его взглядом: он одет в чистые полотняные рубашку и штаны, с мечом на поясе, и его волосы, похоже, прежде аккуратно причесанные, теперь растрепались и упали на лоб.

– Как прошел праздник?

Он пожимает плечами.

– Большую часть вечера я то и дело оглядывался через плечо, ожидая появления моего лучшего друга.

– Кей...

– Все в порядке, – перебивает он с чуть заметной улыбкой. – Я просто беспокоился о тебе. Я бы навестил тебя раньше, но отец вызвал меня на совещание.

– Опять? Пришли еще какие-то новости из Кенты?

Он качает головой.

– Они так ничего и не добились от Авроры, хотя допрашивали ее с самого утра, и вместо того, чтобы получить ложную информацию, чрезмерно надавив на нее, решили отпустить, полагая, что, если за ней проследить, она приведет нас прямо к заговорщикам.

Я удивленно вскидываю брови.

– Ты считаешь, что это неудачная идея?

– А ты нет?

Он зарывается рукой в волосы – вот почему у них взъерошенный вид.

– Я думаю, что это рискованно, но может принести большую пользу, если мы будем осторожны.

– Она совершенно лишена тормозов и опасна.

– Скорее всего, только благодаря ей мы с тобой сейчас находимся здесь, а не в лапах кента.

Он прав. Любой из наших мог оказаться в их лапах, но я думаю о продавцах с их добрыми глазами и мимолетными улыбками и не могу избавиться от чувства вины. Сделав глубокий вдох и собравшись с духом, я открываю рот, чтобы заговорить, но Кей качает головой.

– Нет, – говорит он точно так же, как сказал отцу.

Я все же настаиваю:

– Выдать нас – это самое разумное решение.

Он смотрит на воду, стиснув зубы в непоколебимой решимости.

– Если мы сдадимся на этот раз, то нам придется делать это снова и снова. И в следующем году мы окажемся в такой же ситуации с кем-то другим.

– Ты не можешь этого знать.

– Я не собираюсь рисковать твоей жизнью, чтобы это выяснить.

– Моя жизнь мало что значит по сравнению с жизнями элэха в целом. Я всего лишь сирота-оборванка.

В его глазах вспыхивает ярость, и он резко поворачивается ко мне.

– Перестань так говорить.

Кей редко злится. Он всегда спокоен, терпелив и четко выражает свои мысли. Из-за его нынешнего накала эмоций мне хочется прекратить этот разговор, потому что я терпеть не могу конфликты, но я никогда не прощу себя, если не выскажу все аргументы.

– Дети, Кей. Дети будут голодать, если мы ничего не предпримем.

– Отец найдет выход.

– А что, если другого выхода нет? – раздраженно спрашиваю я. – Через несколько месяцев, если переговоры с кента так и не принесут успеха, ты рассмотришь такую возможность?

– До этого дело не дойдет.

– Но...

– Неужели мысль выйти за меня замуж так тебе отвратительна, что вместо этого ты бы предпочла сдаться им?

Эти слова подобны реальному удару, от которого и у меня, и у него перехватывает дыхание.

В его глазах ясно читаются уныние и душевная боль.

Я провожу ладонью по его кулаку, лежащему у него на колене, кончики моих пальцев в безмолвном приглашении скользят по его костяшкам, и он разжимает руку, позволив пальцам переплестись с моими.

– Брак с тобой не был частью нашего плана.

Гнев и обида, отражавшиеся в его глазах несколько мгновений назад, сменяются надеждой, и он придвигается ближе.

– Наш план не меняется.

У меня снова перехватывает дыхание, и я пытаюсь обуздать волнение, которое начинает разливаться по венам.

– А как насчет моего места в гвардии и участия в поисках пути на сушу?

Я всегда надеялась, что стану одной из тех немногих, кого отберут для ежегодного плавания на Рынок. Это была несбыточная мечта, но я все равно продолжала об этом думать.

– Все будет так же, как раньше, если не считать того, что... – Он вздыхает, и его губы трогает неуверенная улыбка. – Если не считать того, что мы с тобой будем вместе.

В груди поселяется и начинает крепнуть радость, когда до меня доходит значение его слов.

– Но кента...

– Мы с этим разберемся, – говорит он, не оставив места для дальнейших возражений. Я киваю.

Он скользит взглядом по моему лицу, как будто наконец позволяя себе наглядеться на меня вдосталь. Я делаю то же самое, любуясь мужчиной, который сидит передо мной, – моим лучшим другом. Красивым и добрым. Моим будущим мужем.

Думаю, я смогу привыкнуть к такой его роли.

Я перевожу взгляд на его губы, а он, в свою очередь, на мои. Я не смею пошевелиться, но мне необходимо, чтобы он сделал что-нибудь, что угодно, чтобы избавить меня от мучений. Он подносит другую руку к моей щеке и поворачивает мое лицо к своему.

Мы целовались украдкой уже несколько лет. Никогда не говоря об этом заранее и не упоминая об этом потом, но достаточно часто, чтобы я всегда с нетерпением ждала следующего поцелуя, не будучи уверена, что это произойдет снова. Он заставал меня врасплох здесь, на крыше, или когда мы с ним плавали, или когда прятались за каким-нибудь углом. Одни наши поцелуи были неспешными и томными, другие ограничивались быстрым соприкосновением губ.

Но этот поцелуй не похож на все те, что были прежде. В его глазах я вижу решимость и целеустремленность. Его губы нежно касаются моих, затем он отстраняется.

– Дыши, – говорит он, и его губы трогает лукавая улыбка.

И я делаю вдох, набрав полные легкие воздуха. Один раз, другой. Потом еще раз. Он столько раз видел, как я смущенно краснею, что я больше не стесняюсь.

– Попробуем еще раз?

На сей раз он не ждет, его губы касаются моих, упругие и ищущие, и наше дыхание сливается воедино. Искра желания пробивается сквозь мой трепет, и я приоткрываю губы, давая ему разрешение.

Из моего горла сам собой вырывается стон, Кей обнимает меня за талию, притягивая к себе, и его дыхание становится таким же тяжелым, как мое. Если бы я хоть немного понимала, как здорово представлять мое будущее с ним, у меня не было бы никакого другого ответа, кроме «да», когда он попросил меня выйти за него замуж.

Теперь я это знаю, и это слово эхом отдается в голове, когда мы целуемся.

Да. Да. Да.

Глава 6

– Вы думаете, что самое трудное уже позади, ведь вы почти закончили учебу? – Грэмбл широким шагом пересекает арену и берет охапку деревянных мечей. – Вы расслабились, успокоились. Плавание на Рынок избаловало вас, во время него вы только и делали, что целыми днями играли в карты и тайком воровали эль из корабельных запасов.

Мы стоим в шеренге, тяжело дыша после последней тренировки по силовой и физической подготовке. В стойлах блеют козы. Они самые любопытные и назойливые из всех животных и вечно жалуются, когда загоны для скота приходится освобождать ради тренировок. Пусть хуже всего пахнет от коров, те хотя бы ведут себя тихо.

Идя вдоль шеренги, Грэмбл бросает каждому из нас деревянный меч.

– Да, я знаю все о ваших грешках. – Он намеренно насмехается над нами, поскольку знает, что наше плавание обратно было отнюдь не роскошным. – Атакуйте вашего соседа слева. Тому, кто потерпит поражение первым, придется много бегать. – Он стоит в самом конце шеренги, чтобы наблюдать. – Начинайте!

Это ожесточенный бой.

Я замахиваюсь мечом, держа его в левой руке и целясь в незащищенную почку Лосона. Правая рука сжата в кулак и занесена над головой, локоть согнут, чтобы блокировать удар Пола, стоящего справа от меня, который наверняка последует. Пусть наши мечи деревянные, они отполированы и заточены до совершенства. Это задание регулярно назначается в наказание за неподчинение, и от края тренировочного клинка по моему предплечью пробегает огонь.

Лосон уворачивается, и острие моего клинка лишь слегка задевает его спину.

Пол быстро обезоруживает того, кто атаковал его, и теперь его внимание сосредоточено на мне.

– А я и не знал, что предателям разрешают оставаться в гвардии, – издевается он.

Я перестаю атаковать Лосона и перехожу в оборону, отбивая мечом атаки Пола. Он крупнее и сильнее, чем я. Я использую это в своих интересах и, очутившись в пределах досягаемости его меча, атакую его, целясь в грудь. Повернувшись к нему спиной, я вонзаю деревянный меч ему в живот. Это смертельная рана, и он вынужден отступить.

– Что ты там говорил?

Он кидает свой меч на арену, признав поражение. Я осматриваюсь и вижу Лосона, который занял оборонительную позицию против Авроры и отступает на шаг с каждым ее ударом. Мне почти ничего не стоит подобраться к нему сзади, и я встречаюсь взглядом с Авророй над его плечом. Не дав ему знать, что я рядом, она наносит следующий удар, так что Лосон оказывается прямо передо мной, и я деревянным мечом перерезаю ему горло.

Он испускает досадливый вопль, и Грэмбл приказывает ему перестать ныть и начать бегать.

– Спасибо, – говорю я Авроре, но она уже переместилась к следующей мишени.

Я пью воду из бурдюка, радуясь, что сегодняшняя адская тренировка осталась позади. Я совсем не завидую тем гвардейцам, которые оказались побеждены и наматывают круги по арене. В спарринге осталось только трое – Мессер против двоих: Авроры и Филиппа – похоже, они объединились против Мессера, на время заключив между собой перемирие. Он лучший фехтовальщик в нашем классе, так что это разумное решение.

Мессеру не требуется много времени, чтобы сбить Филиппа с ног быстрым ударом в подколенное сухожилие. Однако Аврора, похоже, жаждет крови. Ее атаки становятся все более яростными, причем в них нет ни логики, ни смысла, она действует, исходя исключительно из слепого инстинкта, стремясь нанести Мессеру удар куда попало.

Мессер отражает ее удары, но не наносит ответных, и очевидно, что он собирается дать ей возможность выложиться, потратить всю энергию. И действительно: ее удары начинают терять силу, и ему удается обезоружить ее. Лишенная меча, она стоит перед ним, и ее грудь вздымается и опускается от усилий. Они долгое время смотрят друг на друга, прежде чем Мессер подбирает ее меч и протягивает ей, предлагая мир.

Кажется, что все, затаив дыхание, ждут, не оставит ли она его в дураках, но Аврора никогда не отводит взгляд первой. Это противоречит ее принципам. Вместо этого она выхватывает свой меч и ждет, пока Мессер отойдет, прежде чем кинуть свой клинок к остальным и начать наматывать круги.

У входа в загоны слышатся аплодисменты, и все поворачиваются, чтобы посмотреть, как на арену выходят капитан Рен, Дюпре и Кей. Видимо, они наблюдали за нашей тренировкой с часовой башни.

Загоны находятся в самой северной части рощи – наиболее удобном месте для того, чтобы разместить скот после разгрузки кораблей. Ближайшая часовая башня – самое высокое и подходящее место, чтобы организовать защиту, если на нас внезапно нападут.

Ученики выпускного класса стоят по стойке смирно, включая тех, кто бегал, – им пришлось остановиться на полпути. Кей смотрит прямо мне в глаза, и я изо всех сил стараюсь не выдать своего удивления его нежданным появлением. Последние несколько недель мы прятались, выискивая любую возможность, чтобы остаться наедине, подержаться за руки, смотреть друг на друга вдалеке от чужих глаз и целоваться. Мы много-много целовались. Мы знаем, что это безрассудно. Я уверена, что его родители в курсе, но они готовы делать вид, будто ничего не знают, покуда нас не поймают. Капитан не сможет закрыть глаза на наши прегрешения, если об этом станет известно.

– Вы можете продолжить тренировку, – говорит капитан Рен, отпуская нас. – Вы хорошо поработали, тренируя этих ребят, Грэмбл.

Наш инструктор купается в лучах славы. Если бы у него были перья, они бы сейчас распушились во всей красе.

– Они всегда были упрямыми, – шутливо говорит он.

Кей смотрит на победителей.

– Вы имеете в виду кого-то конкретного? – спрашивает он, глядя на меня.

Он провоцирует меня.

Грэмбл, не уловив подтекста, объявляет нас всех проблемными детьми.

– А как насчет еще одной демонстрации? – спрашивает капитан. – Тренировочный бой между вашими самыми лучшими фехтовальщиками?

Все оживляются, когда Грэмбл переключает внимание на нас. Как я и ожидала, он сразу показывает на Мессера.

– Ты. – Он быстро окидывает наших взглядом и задерживает его на Уилларде. – И ты.

Это равный поединок, насколько вообще кто-нибудь может сравниться с Мессером в фехтовальном мастерстве.

Уиллард неплох.

Они собираются взять тренировочные мечи, но Дюпре останавливает их. Он снимает с плеч кожаный мешок и открывает его, чтобы продемонстрировать новые с иголочки мечи, настоящие мечи, с рукоятками, медными или бронзовыми, и обоюдоострыми блестящими лезвиями.

– Выберите себе меч, – хриплым голосом говорит он.

Юноши осматривают оружие и делают выбор, Мессер предпочитает бронзу, а не медь.

– Идите на ринг, – приказывает Грэмбл.

Мы следуем за ними на место для спарринга, вырезанное в деревянном полу арены.

– Вы знаете правила. Первый, кто сдастся или выйдет за линию ринга, считается проигравшим.

Все молча смотрят, как соперники выходят на ринг. При использовании настоящих мечей ставки выше. Деревянные мечи довольно опасны – у меня есть шрамы и синяки, которые это подтверждают, – но Уиллард крайне жесток в спаррингах, так что бой на настоящих мечах во сто крат страшнее.

Мессер взвешивает меч в руке, подбрасывает его, чтобы приноровиться к весу, а затем встает в боевую стойку. Грэмбл протягивает между ними руку и сжимает ее в кулак, дав сигнал к началу боя.

Уиллард атакует. Мессер ожидает этого и отбивает удар, клинки сталкиваются друг с другом с громким металлическим лязгом. Затем он быстро наносит ответный удар, который Уиллард так же быстро отражает. От каждого стремительного обмена ударами у меня перехватывает дыхание, и я ожидаю решающего выпада, молясь, чтобы его совершил Мессер. Так продолжается, кажется, целую вечность, и даже бегуны успевают закончить штрафные круги и подойти посмотреть.

В конце концов выбившись из сил, Уиллард спотыкается, и Мессеру удается надавить на него, заставив соперника отступить еще на шаг, чтобы восстановить равновесие. Мессер продолжает натиск, атакуя быстрыми ударами, которые заставляют Уилларда выйти за границу ринга, и зрители разражаются аплодисментами. Я прикладываю ладони ко рту, чтобы издать победный клич.

Капитан Рен выходит на ринг вместе с Кеем, и, когда он поднимает руку, аплодисменты стихают.

– Каждому классу необходим командир, – говорит он и с гордостью кладет руку Мессеру на плечо.

Кей отстегивает дополнительные ножны и достает из них меч, не похожий на все остальные. На его золоченом навершии вырезана змея, и ее раздвоенный язык сливается с гардой там, где рукоять соединяется с клинком. Кей держит меч обеими ладонями и, склонив голову, протягивает его Мессеру.

Мессер смотрит на капитана, затем на лучшего друга и на протянутый меч. Должно быть, он в шоке, потому что целую вечность смотрит на оружие широко раскрытыми глазами, пока все ждут, когда он примет свое назначение.

Пауза затягивается, и капитан говорит:

– Давай. Ты это заслужил.

Мессер сглатывает. Протянув руку, он проводит пальцами по золоченой змейке, затем убирает их.

– При всем уважении, – говорит он, повернувшись к капитану, а затем к Грэмблу, – это не так.

Среди одноклассников проносится шепот.

– Чтобы считаться лучшим, я должен победить лучшего.

Кей всматривается в друга.

– А кого ты считаешь лучшим?

Мессер поворачивает голову ко мне.

– Бринн. – Бормотание и шепот превращаются в громкий гул, и Грэмбл кричит, чтобы все замолчали. – Ты единственная, кому когда-либо удавалось меня одолеть, – говорит он.

– Только потому, что ты мне поддался, – парирую я. – И к тому же у тебя были завязаны глаза.

Слегка улыбаясь, он качает головой.

– Ты же знаешь, что это неправда.

Так ли это? Я действительно считаю те два раза большой удачей и результатом ошибок с его стороны. Он не выкладывался на полную.

– Тогда устроим поединок-реванш, – говорит Кей, закинув меч за спину.

Я качаю головой.

– Это будет нечестный бой, ведь он уже выдохся.

– О, я все равно одержу победу, – самоуверенно говорит Мессер, размахивая мечом. – Но, по крайней мере, на сей раз я заслужу эту победу.

Капитан Рен хлопает Мессера по плечу.

– Очень похвально, сынок. – Он делает мне знак подойти, и я заставляю дрожащие ноги подчиниться. И только тогда, когда я оказываюсь перед Мессером, до меня доходит, что у меня нет меча.

Не дожидаясь команды, Кей достает из-за пояса свое оружие и с ободряющим взглядом протягивает его мне, держась за лезвие.

Болтовня одноклассников замолкает. Так не делают. У каждого гвардейца есть меч. Их никогда не одалживают, ими никогда не меняются, ибо это самое священное, что есть у элэха. То, что Кей предложил мне свое оружие, как командир собственного флота, как будущий капитан, говорит больше, чем любые слова.

Я берусь за золотую рукоятку, которую украшает дерево, и она кажется чужеродной в ладони. Этот меч тяжелее, чем тот, к которому я привыкла, и я выполняю несколько приемов, перебрасывая его из руки в руку, чтобы немного привыкнуть.

Я стою здесь только потому, что смогла выдержать все испытания, призванные отсеять слабых. С двенадцати лет я отстаиваю право состоять в гвардии. Со всех сторон на меня смотрели скептически, начиная с Грэмбла и одноклассников и заканчивая старой каргой, живущей в соседней комнате.

Сделав глубокий вдох, я встречаюсь с пристальным взглядом Мессера. Между нами царит дух взаимного уважения, и я решаю прямо здесь и сейчас оставить попытки доказать, на что я способна, людям, которым нет до меня никакого дела. Может быть, я не попала бы сюда без влияния Кея, но я точно знаю, что заслужила этот бой. Того, что Мессер считает меня достойной, более чем достаточно, независимо от исхода.

Грэмбл вытягивает ладонь между нами, смотрит на каждого из нас, ожидая согласного кивка, затем сжимает руку в кулак и опускает его.

Я прокручиваю в голове сценарии атаки, но я знаю все защитные приемы Мессера, а он знает мои. Мы кружим вокруг друг друга и улыбаемся, потому что думаем об одном и том же. И все же кто-то должен сделать первый шаг.

Он резко сокращает расстояние между нами, улыбаясь еще шире, когда я и бровью не веду.

– Давай, Би, – насмехается он. – Покажи всем, на что ты способна.

Я цокаю языком.

– Это ты вызвал меня на бой. Ты что, боишься?

– Чего? Твоего удара сл... – Он поворачивается, чтобы избежать моего выпада, и улыбается, когда тот едва не достигает цели. – Я собирался сказать «удара слева», но попытка укола – тоже хорошее начало.

Я атакую слева, затем справа, но он отбивает оба удара и оттесняет меня, прижав свой клинок к моему. Я атакую снова, сверху, снизу, ища брешь в его обороне, но он парирует каждый выпад. Это раздражает.

Я не позволю ему пойти легким путем, изматывая меня до тех пор, пока я не смогу отразить удар. Я делаю то, чего он от меня хочет, и вкладываю всю силу в удар слева. Он вовремя парирует, и его рука дрожит, когда наши клинки встречаются. Я продолжаю натиск, оскалив зубы, пока мы глядим друг на друга, и нас отделяют считаные сантиметры.

– А я думала, что на этот раз ты не станешь со мной церемониться.

Его зубы сжаты, но он с трудом сдерживает улыбку.

– Как пожелаешь.

Раздается резкий звон, когда наши клинки встречаются, и это становится началом мелодии, в которой металл непрестанно бьется о металл. Он не отступает, нанося удары, уклоняясь и контратакуя. Мы перемещаемся из одной стороны круга в другую в нескончаемом потоке движений. Я не думаю, не планирую, как это часто бывает с другими противниками, когда делать это нетрудно, – сейчас я полагаюсь только на инстинкт и реакцию, именно они выходят на первый план.

Это чистая эйфория.

Через какое-то время мы прерываемся, жадно хватая ртами воздух, и я осознаю, что улыбаюсь так же широко, как и он, прежде чем мы снова вступаем в схватку. Я меняю руку, давая отдых доминирующей руке, и он делает то же самое. Влево, вправо, вверх, назад. Клинки не перестают звенеть. Я начинаю делать поворот, отвожу меч вправо и тут же понимаю, что в моей обороне образовалась брешь, которой он сейчас воспользуется. Жалящая боль от клинка, коснувшегося внутренней части моего плеча, не удивляет меня. Но я не сбавляю темп, бью его локтем в ребра и разворачиваюсь, чтобы нанести удар в его незащищенный бок. Он отталкивает меня предплечьем, я отшатываюсь и делаю несколько шагов назад.

Мне приходится сдерживать его натиск. Я устала. Я вынуждена отступить на шаг, чтобы не дать ему пробить мою оборону, и он, словно акула, почуявшая кровь, приближается, наступает. Кряхтя при каждом блоке, я защищаюсь опять и опять, а он вкладывает в каждый удар всю силу. Мне не нужно оглядываться, чтобы понимать, что я вот-вот выйду за границу круга. Если я ничего не предприму, он вытеснит меня из него.

В отчаянной попытке я отпрыгиваю в сторону и принимаю боевую стойку. Волосы выбиваются из косы, закрывая обзор, но я не осмеливаюсь тратить силы на то, чтобы отбросить их. Сейчас я борюсь за выживание, ибо с каждым взмахом лезвие его клинка придвигается ко мне все ближе.

Я проиграю.

У меня есть только один вариант – последняя безумная попытка заставить его оказаться за границей круга. Собрав все оставшиеся силы, я позволяю ему снова атаковать меня. Наши клинки скрещиваются, и он изо всех сил толкает меня к границе.

Я резко сгибаю колени и, отпустив меч, быстро оседаю на землю, так что инерция валит Мессера вперед. Он втыкает свой клинок в доски, чтобы не упасть за пределы круга. Его ноги стоят по обе стороны от моих плеч, клинок торчит из досок над моей головой, и он смотрит на меня сверху вниз.

Я в ловушке.

Без оружия я беззащитна. Я проиграла.

Я не рассчитывала на победу, но мне горько оттого, что она была так близко. Если у меня и есть какой-то утешительный приз, то это тот факт, что Мессер выглядит так, будто мы с ним побывали в аду и вернулись обратно. С его волос ручьями стекает пот, лицо и шея побагровели, рубашка рассечена во множестве мест, и он тяжело дышит от напряжения. Могу только представить, как выгляжу сейчас сама, – чувствую я себя совершенно дерьмово.

Он протягивает мне руку, и на мгновение у меня возникает желание остаться здесь навечно, но в конце концов я хватаюсь за его ладонь. Это больно.

Мессер мягко улыбается и говорит:

– Я же говорил, что одержу победу. – Я толкаю его, но толчок получается слабым.

Никто не аплодирует, как и после первого поединка. На сей раз только Кей заходит в круг, чтобы поприветствовать победителя. Он бросает взгляд на меня, но сосредоточивает внимание на Мессере, которому снова вручает меч, достойный нового командира.

– Это был достойный бой.

Мессер берет меч, вложенный в ножны.

– Быть элэха.

Кей кивает.

– Быть элэха.

Я подбираю меч Кея с досок арены, где оставила его. Металл лезвия обжигающе горяч. Клинки нагреваются, когда непрестанно ударяются друг о друга. Это как-то связано с трением, или энергией, или чем-то еще, чего мне не хватает ума понять. Я протягиваю меч Кею так же, как он протягивал его мне – держась за лезвие, но делаю это словно извиняясь.

Он принимает меч и притягивает меня к себе.

– Я горжусь тем, что могу назвать тебя моей Парой. – И целует меня в губы на глазах у всех, послав к черту и правила, и приличия.

Какое бы наказание нас за это ни ожидало, мы перенесем его вместе. Оно того стоит.

Глава 7

Но оно того не стоило.

Мы провели ночь в тюрьме. Камеры здесь со всех сторон обложены камнями мэнджи, поднятыми со дна океана, а дверь представляет собой одну-единственную доску с маленьким зарешеченным оконцем, чтобы охранники могли наблюдать за заключенными. По периметру рощи расположены четыре камеры, по одной в нижней части каждой сторожевой башни, сырые от морской воды, плещущей о каменные стены. Здесь холодно, шумно и сыро.

Капитан Рен не пожалел времени, чтобы лично препроводить нас в камеры – сначала Кея, потом меня. Он в ярости от неповиновения сына, но еще больше злится из-за того, что это связано со мной.

Всегда находится пара, которую ловят на нарушении Правил, но обычно их отправляют работать на кухню или убирать навоз из стойл. Правда, они не делают это на глазах у капитана, независимо от того, приходится он отцом кому-то из этой пары или нет.

Несмотря на бессонную ночь, которую я провела в камере, дрожа от холода и сырости, настоящее наказание начинается на следующее утро, когда я оказываюсь в центре внимания всего города. Меня везде преследуют перешептывания и пристальные взгляды. Во время тренировки насмешки и колкости прекращаются, но их заменяют холодное отчуждение и враждебное зырканье. Да не допустят боги, чтобы драгоценный и всеми обожаемый сын капитана выбрал себе в жены жалкую сироту-оборванку.

Мессер ставит свой завтрак на стол напротив моего и садится.

– Если тебе хотелось узнать, какое место я использую для свиданий под луной, ты могла просто спросить.

Аврора закатывает глаза.

– Все знают о твоем тайном месте за кожевенной мастерской.

Мессера до сих пор не застукали только по одной причине – все обходят кожевенную мастерскую стороной, боясь ее, как чумы. Похоже, исходящее из нее зловоние мочи въедается во всякого, кто оказывается рядом, и потом от него почти невозможно избавиться.

– Это все-таки лучше, чем ночевать в тюремной камере. – Мессер засовывает в рот горку яичницы и ухмыляется. – К тому же никто из моих девушек не жалуется.

– Это заставляет задуматься о том, какие девушки тебе нравятся, – замечает Кей, усевшись рядом со мной. – Доброе утро.

Я улыбаюсь, глядя на его неопрятный вид.

– А оно доброе?

– Это последнее утро, когда мне приходится чистить стойла от навоза, так что определенно.

Это дополнительное наказание, которое Рен назначил сыну. Он знал истинную причину, по которой Кей публично объявил о намерении жениться на мне: так будет сложнее пойти на попятный, поскольку теперь об этом узнали все. И Рену нужно было напомнить Кею, какое место тот занимает на самом деле – в полном подчинении у отца.

Кей окидывает взглядом возвышение для трапез, проверяя, не смотрят ли на нас гвардейцы, дежурящие во время завтрака, после чего сжимает под столом мое колено. Они должны следить за тем, чтобы никто не пытался воровать еду или нарушать порядок, но сейчас, после нашего прегрешения, их внимание сосредоточено на Кее и мне – несомненно, по приказу капитана Рена.

– Как твоя рука?

Я поднимаю руку, чтобы продемонстрировать.

– Все почти зажило благодаря мази, которую ты прислал в мою комнату.

– За нее тебе надо благодарить Мессера, – говорит Кей. – Это он предложил заплатить за нее.

Для меня это новость, но Мессер только небрежно пожимает плечами.

– Мне было неловко, ведь я так легко тебя победил.

Я морщусь.

– Надо же, какая скромность.

Кей наклоняется к нам, поглядывая на гвардейцев, патрулирующих периметр возвышения для трапез, и тихо произносит:

– Минувшей ночью пропали двое.

Я холодею от ужаса.

– Кто? – спрашивает Аврора.

– Драго и его сын, – отвечает Кей.

Мессер ругается и резко отодвигает тарелку.

– Это уже третье судно, пропавшее с начала года.

Кей кивает.

– Отец поговаривает о том, чтобы отменить плавания за рыбой.

– На какое время? – спрашиваю я.

По его глазам видно, что на этот вопрос еще нет однозначного ответа.

Мы без энтузиазма ковыряемся в еде, аппетит пропал после тревожной новости. Нет ничего необычного в том, что пропадает одно или два рыболовецких судна в год, но за последние несколько лет эти потери возросли в десять раз. Мы чтим наших рыбаков. Их труд и без того достаточно опасен.

Такие массовые исчезновения могут означать только одно.

Какая-то сила забирает наших людей.

После завтрака Мессер приглашает нас поиграть в покер на Главном мосту, но мы отказываемся. Он говорит, что в таком случае встретится со знакомой девушкой – чтобы заполнить пустоту, образовавшуюся, по его словам, из-за скучных друзей. Кей говорит, что навестит меня позже – это означает, что мы встретимся на моей крыше после окончания его смены патрулирования в составе гвардии. Что касается Авроры, то она не сообщает нам о своих планах вообще ничего.

* * *

Я беру фонарь и альбом для рисования и забираюсь на свою крышу. Я пытаюсь вернуться к обычному распорядку дня и снова находить радость в простых занятиях, за которыми коротала время до посещения Рынка. Раньше меня устраивали мои рисунки древесным углем. Поскольку мне не с чем было сравнивать, я гордилась теми или иными набросками. Но после того как я увидела изображения на посуде, которую продавали на Рынке, мне стало очевидно, чего не хватает моим рисункам – цветов и красок, которые бы добавили глубину и объем там, где они больше всего нужны.

Даже самый насыщенный черный цвет не может передать всю темноту радужек глаз того воина. Я рисовала их снова и снова, столько раз, что уже начинаю думать, что они являются плодом моего воображения, а не реальным воспоминанием. Я перелистываю альбом, чтобы просмотреть предыдущие наброски и сравнить их. Все они остались незаконченными и так же разочаровывают меня, как и первый.

Вдруг раздается тяжелый низкий звук, от которого у меня перехватывает дыхание. Я никогда прежде его не слышала, но сразу понимаю, что это.

Это сигнальный рожок на сторожевой башне, а значит – кто-то приближается.

Я гашу фонарь, засовываю альбом в вещмешок и забираюсь в комнату через окно. Хватаю кинжал с черным клинком, затыкаю его за пояс и по пути к двери надеваю ботинки. Люди уже высыпали из домов на пешеходные дорожки и испуганно глядят на северную сторожевую башню... ту, что обращена в сторону Кенты.

Я бегу.

Уже почти стемнело, фонари освещают мосты и пешеходные дорожки. Я нахожусь на противоположной от северной башни стороне рощи. Мне понадобится час, чтобы добраться туда, и еще чуть меньше часа, чтобы спуститься на нижний уровень города.

Разве что...

Я прикидываю расстояние между моим мостом и мостом, расположенным перпендикулярно под ним. Это возможно. Наверное...

Мне надо прыгнуть либо на этот мост, либо в воду, от которой меня отделяют пятнадцать ярусов. И то и другое одинаково устрашает. Я перелезаю через ограду моста и опускаюсь, пока не повисаю на руках на его краю. Взглянув вниз в последний раз, я зажмуриваюсь и отпускаю руки. От удара о нижний мост клацают зубы, но в остальном я в порядке. Я повторяю этот трюк несколько раз, пока наконец не приземляюсь на Главном мосту и не пускаюсь бежать по нему. Другие гвардейцы бегут в том же направлении. Жители жмутся к краям мостов, чтобы не мешать нам, и следуют правилам, установленным на этот случай, – спрятаться и не высовываться. В воздухе витает паника, и люди спешат как можно быстрее разойтись по домам.

Когда я добираюсь до подножия северной сторожевой башни, то вижу, что дежурные гвардейцы выстроились вдоль моста и внизу, на причале, а за камерой тюрьмы собираются другие гвардейцы, которые сейчас не на дежурстве. Я вижу Кея, стоящего вместе с отцом и Дюпре, они смотрят на океан.

Я протискиваюсь сквозь шеренгу гвардейцев, но меня окликает их командир:

– Стажерам вход воспрещен.

– Мне нужно поговорить с командиром Кеем.

Он указывает куда-то поверх моей головы.

– Отправляйся домой, пока я не донес, что ты путаешься под ногами.

Я не обращаю на него внимания и зову Кея. Он резко поворачивается ко мне, его отец тоже смотрит в мою сторону. Капитан что-то говорит сыну и кивает мне, прежде чем вновь устремить взгляд на океан.

Кей отводит меня в сторону.

– Бринн, тебе нельзя здесь находиться.

– Что стряслось?

Его взгляд быстро перемещается на ближайшего гвардейца, чтобы удостовериться, что тот нас не слышит.

– На горизонте виден корабль Кенты.

– Что?

– Похоже, они послали шлюпку. Сейчас нам остается только ждать, когда она прибудет.

– Они не предупреждали об этом заранее?

Он качает головой.

– Возвращайся к себе и жди.

– Я могу посмотреть с арены? Я не буду мешать.

Вздохнув, он окидывает взглядом гвардейцев и прикидывает высоту загонов. Я вижу, что он колеблется, и для верности добавляю:

– Пожалуйста.

– Только не попадайся никому на глаза. – Он смягчается.

Я киваю.

– Береги себя, – говорю я, отчаянно желая прикоснуться к нему. По тому, как он, отвернувшись, сжимает руки в кулаки, я понимаю, что он хочет того же.

В загонах для скота чисто после того, как их отскребли, и я занимаю один из них с видом на причал. Я замечаю корабль Кенты прямо на горизонте, где небо сходится с водой, а вода сливается со светом заходящего солнца.

К нам приближается маленькая гребная лодка, на веслах сидит только один человек, и на таком расстоянии видно лишь, что это мужчина и что у него короткие волосы. Совсем стемнело, а он все еще не добрался до причала, но мы продолжаем ждать, не сводя глаз с океана, в котором отражаются огни, горящие в роще. Мы ждем, ждем и ждем, пока вдалеке в небо не вонзается одинокий луч света и не рассыпается снопом белых искр.

Это сигнал с корабля Кенты, что они пришли с миром.

И словно по команде, маленькая лодка медленно выплывает на освещенный участок, и у меня замирает сердце, потому что...

Нет.

Это никак не может быть он. Мне это кажется. Сейчас темно. А в темноте все мужчины выглядят одинаково.

Вот только этого мужчину ни с кем не спутаешь, ведь он высок и красив. Даже просто взглянув на его профиль, я знаю, что это он.

Пятеро гвардейцев ждут, пока он пришвартует лодку. Он бросает им конец веревки, они привязывают ее, и он поднимается по лестнице. Когда его ноги касаются причала, он покорно поднимает руки. Голос старшего гвардейца едва слышен из-за плеска волн, когда он приказывает мужчине опуститься на колени.

Я чувствую, как сердце бьется где-то в горле.

Он не мог проделать весь этот путь только ради кинжала... правда? Если его найдут у меня, я действительно буду выглядеть воровкой, в чем он меня и обвинял. Надо избавиться от кинжала. Клянусь, я чувствую, как он вибрирует на талии, будто почуяв, что его законный владелец находится совсем рядом.

И, словно услышав этот зов, воин кента резко вскидывает голову, и его взгляд встречается с моим.

Кей понимает, на ком сосредоточено внимание мужчины, даже не поднимая глаз. Важно ступая, он подходит к воину – тому самому, который прижал мою руку к скале и с тех пор не выходит у меня из головы – и встает перед ним, требуя его внимания.

Воин даже не моргает. Остальные гвардейцы замечают, куда он смотрит, и начинают поднимать головы, чтобы выяснить, что привлекло его внимание. Мое местоположение теперь раскрыто. Кей наклоняется, чтобы перекрыть ему обзор. Я вижу, что воин что-то говорит, шевеля губами и все так же глядя мне в глаза.

И ахаю, когда Кей бьет его кулаком в лицо.

Голова темноглазого воина резко мотается в сторону, и он сплевывает на причал, прежде чем наконец обращает внимание на Кея – и улыбается.

Гвардейцы поднимают воина и заковывают его в ручные и ножные кандалы. Затем ведут его к капитану, который что-то ему говорит. Что бы воин ни ответил, это явно не нравится Рену, и его лицо становится гневным и злым. Он приказывает гвардейцам отвести воина Кенты в тюрьму.

Они проходят прямо под загонами, и взгляд воина опять встречается с моим, всего на мгновение до того, как он исчезает в камере, но этот пристальный взгляд не дает мне покоя всю дорогу домой. Он не улыбался, но в его глазах, когда они встретились с моими, было что-то такое...

Они блестели, как будто он находил все это... забавным. Как будто он находил забавной меня.

Я провожу ночь в беспокойных снах об этом воине и о той скале на Рынке, а еще о полевых цветах на лугу, где трава колышется на ветру, словно зеленое море.

Глава 8

Взгляд Мессера встречается с моим, как только я поднимаюсь на возвышение для трапез, и мы идем навстречу друг другу. Я отвожу глаза, заметив темно-фиолетовый синяк на его челюсти и кровоподтеки на шее, уходящие под воротник рубашки.

– Мессер, – произношу я, глядя на него.

Он качает головой, переводит взгляд на ближайших гвардейцев, берет меня за руку и тащит к очереди за едой. Мы относим тарелки за самый дальний столик, откуда открывается вид на океан, а также прекрасный вид на корабль Кенты, стоящий на якоре на горизонте.

С момента прибытия корабля мы находились на временной изоляции, так что сейчас я вижу его впервые за последние три дня.

Я жду, когда мимо пройдет гвардеец, прежде чем устремить на Мессера пристальный взгляд.

– Что произошло?

– Он застукал меня, когда я пытался улизнуть, но со мной все в порядке. – Он накалывает яичницу на вилку. – Ты разговаривала с Кеем? – спрашивает он, чтобы больше не говорить об отце.

Я удивлена, что он сказал правду. Впрочем, тренировки остановлены, так что он не может списать синяки на них, как обычно делает. Вряд ли найдется человек, которого я ненавижу больше, чем отца Мессера.

Мессер взглядом умоляет меня оставить эту тему, поэтому я так и делаю, заставив себя откусить кусочек яичницы и проглотить, прежде чем ответить:

– Нет. А ты?

Он оглядывает заполненное народом возвышение для трапез и, нервно сжав губы, качает головой.

– Нет. И еще я за все это время ни разу не видел Аврору.

– А твой отец... ничего не говорил? – Его отец третий по значимости человек в Элэхе, сразу после Дюпре. Он точно в курсе всего происходящего.

Мессер качает головой.

– Сейчас он определенно не в восторге от меня.

– Сколько человек на этом корабле? Тридцать? Сорок?

Он смотрит на неясный силуэт на горизонте.

– Может, и меньше.

– Их бы всех зарубили еще до того, как они высадились в роще.

– По-моему, они прибыли сюда не ради мести, – замечает он.

– Они каждый день отправляют почтовых птиц. Как думаешь, Рен честно рассказал нам об условиях, которые Кента выдвинула нам?

– Я не знаю, что и думать, – отвечает он, взглянув на меня. – Но мне известно, что они держат плотный периметр охраны вокруг северной башни, где содержится тот воин из Кенты.

Мимо нашего стола проходит еще один гвардеец.

– Ты же знаешь, как я использовала кинжал того воина? – Нет нужды вдаваться в подробности.

Мессер накалывает на вилку еще один большой кусок яичницы и кладет его в рот, кивнув и не глядя на меня.

Не сводя глаз с тарелки, я тихо бормочу:

– Возможно, этот кинжал все еще у меня.

На его стороне стола повисает молчание, прежде чем к нему возвращается самообладание. Он делает глоток воды из бурдюка и только потом отвечает.

– Избавься от него, – говорит он тоном, не терпящим возражений.

Я понимаю, что любые оправдания, которые я могла бы привести в качестве объяснения, почему до сих пор этого не сделала, прозвучат неубедительно. С тех пор как появился этот воин Кенты, я сама не своя от страха, что гвардейцы Элэхи ворвутся в мою комнату и найдут доказательство того, что я виновна в воровстве, и все же я так и не смогла заставить себя сделать это.

Не имеет значения, что я восхищена этим черным клинком и мастерством, с которым он был изготовлен. Это не подарок на память, и он вообще не принадлежит мне, так что я киваю в знак согласия.

Мы едим так медленно, как только можем, в надежде что на завтраке появится Кей, но время идет и нам нужно идти на тренировку. Хотя жители в роще постепенно пытаются вернуться к повседневной жизни, они собираются в группы, и их перешептывания разносятся из каждого угла. Главный мост открыт. Двери магазинов распахнуты, но никто сегодня не совершает покупки. Торговцы стоят в дверях, но люди проходят мимо.

Дети хихикают, играя в «пиранью» и разбегаясь от двух групп, выбранных в качестве рыб-агрессоров. Те должны поймать других, чтобы увеличить количество хищников, но, когда мы приближаемся, становится заметно, что энтузиазма у них поубавилось и их голоса стали тише, а смех – не таким радостным, как обычно. Мессер бросается в гущу событий, обнимает нескольких детишек сразу, отчего раздаются крики. Он помогает им выгнать оставшуюся рыбу, пока не остается ни одной.

Ширлейн, учительница начальной школы, подходит, чтобы отчитать и Мессера, и детей, и ее тщательно уложенные волосы и стальные глаза кажутся нам такими же устрашающими, как тогда, когда мы сами были детьми. Склонив голову, Мессер выходит из игры, но улыбается.

Из-за его игры нам приходится бежать к загонам. Колокол на северной башне отбивает девять часов, отмечая смену караула и окончание завтрака.

Когда мы взбегаем наверх, Грэмбл уже выкрикивает приказы.

– Вы опоздали, а тут еще и это, – рявкает он, указывая на грязный пол арены.

Из-за временного запрета на посещение рощи никто не убирал арену уже несколько дней, но сейчас у нас нет времени разглядывать навоз и мочу, покрывающие землю, потому что мы сразу же приступаем к тренировке. Я бросаю на Мессера не самый дружелюбный взгляд, поскольку с каждым движением мои пальцы погружаются в навоз. Выглядит он раскаивающимся.

Я успеваю сделать тридцать семь отжиманий, когда Грэмбл выкрикивает мое имя. Стоя на коленях, я поднимаю взгляд и вижу его и Дюпре, стоящих возле входа.

Грозный командир машет мне рукой, приглашая подойти.

Мессер вопросительно поднимает брови, но я лишь качаю головой в ответ. Я собираю вещмешок и иду к выходу. Дюпре не произносит ни слова, повернувшись и ведя меня вниз по лестнице. Я беру бурдюк с водой и ополаскиваю руки.

Внизу меня ждет капитан Рен.

– Бринн, – приветствует он. На его лице играет вежливая улыбка, но в ней сквозит серьезность. – Прошу прощения, что оторвал от тренировки, но ты мне нужна.

– Конечно, – отвечаю я, надеясь, что вид у меня сговорчивый, несмотря на безумное желание сбежать.

– Сюда.

Мне предлагают идти впереди, пока мы направляемся к северной башне. Из темницы выходит Кей, и его вид не помогает успокоить мои нервы. Капитан останавливается, положив руку мне на плечо, и мне стоит немалых усилий не попытаться вырваться из его хватки. Он поворачивает меня к себе, пока нас еще не слышно из камеры.

Он чувствует, что я нервничаю.

– Не беспокойся, у тебя нет неприятностей. – Он улыбается, ободряя меня. – Я привел тебя сюда, чтобы ты поговорила с этим воином.

Я ошеломлена.

– Я?

– Да. Все запросы, которые мы отправили на корабль Кенты, остались без ответа, а этот воин готов говорить только с тобой.

Я перевожу взгляд на Кея, но он никак не реагирует.

– Тебе надо только войти туда и выслушать, что он хочет сказать, – говорит капитан, снова завладев моим вниманием. – Он может попытаться манипулировать или провоцировать, но ты должна оставаться спокойной.

– Чтобы внести ясность, – отвечаю я, продолжая смотреть ему в глаза, – вы хотите, чтобы я вошла туда и... выслушала его?

По его легкому колебанию я понимаю, что дело не только в этом, еще до того, как он заговаривает снова.

– Кента выслала целую армаду кораблей, и нам необходимо узнать, где она находится.

– Вы думаете, что они направляются сюда?

– Я не знаю, – отвечает он, и его взгляд перемещается на одинокий корабль на горизонте. – Но нам необходимо узнать, не являются ли этот воин и другие воины на этом корабле мятежниками против нынешней власти, или... или же нам придется приготовиться к чему-то иному.

Это серьезное испытание. Мысль о том, что мне предстоит поговорить с этим воином, вызывает у меня одновременно радостное волнение и тревогу. В груди что-то сжимается, а сердце бьется часто и гулко, но я не могу отказать ни на просьбу капитана, ни на то, что требуется моему народу.

– Хорошо, – говорю я.

Капитан Рен улыбается. Он так редко улыбается мне, что на мгновение я замираю, пораженная, но времени мало, поэтому я иду к Кею.

Он одет в форму командира.

– Я пойду с тобой. – Я киваю, чувствуя облегчение. – Если в какой-то момент тебе захочется уйти – только скажи.

Я не могу подобрать слов, так что снова просто киваю и, чтобы не показать, как у меня трясутся руки, сжимаю их в кулаки.

Кей протягивает руку к железной двери, но один из охранников останавливает его, положив руку ему на грудь.

– В камеру нельзя проносить оружие.

В растерянности Кей смотрит на меч, затем переводит взгляд на отца. Капитан Рен кивает, велев подчиниться, и Кей отстегивает с пояса меч и отдает его охраннику.

– Извините, господин, но в камеру нельзя проносить вообще никакое оружие, – повторяет охранник.

Кей на мгновение замирает, как и я, когда вижу, как он приподнимает рубашку со стороны менее доминирующей руки и достает кинжал.

Это запрещенное оружие.

Рен явно недоволен тем, что сын снова нарушил правила, но никто не произносит ни слова, и Кей вручает кинжал охраннику.

Взяв меня за руку, он переплетает мои пальцы со своими.

– Ты готова?

Я пытаюсь разделить его уверенность и делаю глубокий вдох, прежде чем кивнуть охранникам. Они отворяют дверь, и Кей входит первым, заслоняя меня собой, прежде чем я тоже вхожу внутрь.

Первое, что поражает меня, – это зловоние, еще хуже, чем то, которое исходит от загонов. Этот смрад проникает в легкие с каждым вдохом, постоянно напоминая о том, какова человеческая природа.

Ничто не могло подготовить меня к разительной перемене между тем, каким этот воин был, когда я видела его в прошлый раз, и тем, как он выглядит сегодня. Один его глаз почти совсем заплыл, другой налит кровью вокруг зрачка, а на лбу красуется широкий порез. На ноздре, там, где прежде было вдето золотое кольцо, у него запеклась кровь.

Мне тяжело смотреть ему в глаза.

Он улыбается, и его зубы кажутся ослепительно белыми на фоне покрывающих лицо синяков.

– Приятно видеть тебя снова. – Хотя его слова обращены к Кею, мы оба знаем, что предназначены они для меня.

Только для меня.

Позади хлопает дверь камеры – знакомый звук, – и мы остаемся наедине с этим воином.

Я изо всех сил стараюсь сохранять невозмутимый вид.

– Хотелось бы и мне сказать то же самое.

Его ноздри раздуваются, а глаза вспыхивают, когда он переводит взгляд с меня на Кея.

– Элэха что, тренируют начинающих гвардейцев вместе с животными?

Запах коровьего навоза, исходящий от меня, ни с чем не спутать, и мои щеки заливает стыдливый румянец.

– Будь осторожен в своих суждениях. – Тон Кея холоден как лед. – У нас мало места, поэтому в качестве тренировочных площадок нам приходится использовать загоны для скота.

Воин не сводит с Кея глаз.

– А ты можешь объяснить, почему эта камера была пропитана ее запахом, когда меня посадили сюда?

Я шокирована. Неужели он смог почуять мой запах? Не может быть. Наверняка кто-то из охранников проболтался, или он подслушал разговор. Я смотрю на Кея, но он не сводит глаз с воина, глядя на него так, будто он всего лишь грязь на ботинках.

– Мы здесь не для того, чтобы что-то объяснять.

– Это верно. У нас есть договоренность. – Воин переводит темные глаза на меня. – Я хотел извиниться. – Его голос звучит ровно, без тени намека на скрытый смысл – или же этот смысл слишком хорошо скрыт.

Как бы то ни было, это выбивает меня из колеи.

– Тогда, на Рынке, я не хотел причинить тебе боль. Сам я никогда ее не испытывал, но мне доводилось слышать рассказы о ней, и ни один из них не был приятным.

Я постоянно думаю об этом. Ощущение было такое, будто что-то живое, какая-то другая сущность, вторглось в мое тело на ту долю секунды, когда я касалась скалы. Это странно – все произошло так быстро, что сейчас это кажется чем-то нереальным, как будто этого, возможно, не было вовсе.

– Вряд ли это хуже, чем если бы ты действительно отрубил мне руку. – Он приподнимает бровь. – Или хуже того, что происходит с тобой здесь.

Он разрывает возникшую между нами связь, переведя взгляд на Кея, я следую его примеру, и в душе начинает брезжить осознание.

– Кей? – Я делаю шаг вперед, так что ему приходится посмотреть на меня. Я вцепляюсь в его предплечье.

Он останавливает меня, накрыв мою руку ладонью.

– Он манипулирует тобой, Бринн.

Капитан предупреждал, что он попытается влезть ко мне в голову, сбить меня с толку. Мне стыдно, что я так легко позволила ему это проделать. Я снова переношу внимание на растрепанного узника. Он пристально наблюдает за нами, не сводит глаз с руки Кея, которая лежит на моей.

Я отпускаю предплечье Кея, внезапно ощутив желание поскорее выбраться из этой камеры.

– Где находится армада?

Темноглазый воин прислоняется спиной к стене, опершись головой на камни.

– Самая крупная часть стоит на якоре в заливе Олдтайд. Один или два корабля находятся возле Рынка, еще несколько в открытом море. Время от времени они сменяют друг друга, но сложно сказать, когда именно.

Что ж, это было легко. Слишком легко.

Но Кей, кажется, доволен, он ведет меня к двери, держа за локоть, и стучит, чтобы дать охранникам знать, что мы закончили. Я осмеливаюсь взглянуть на воина, прежде чем Кей выведет меня. Либо я более легковерна, чем думала, либо в его глазах и впрямь читается неподдельная тревога, когда он смотрит, как мы выходим.

– До встречи, Бринн.

То, как он произносит мое имя, будто пробуя его на вкус, вызывает у меня приступ страха.

Он сказал это так, будто еще не закончил со мной.

Глава 9

Я стараюсь держаться в тени, под навесами. Гвардейцы посменно патрулируют мосты, делая предупреждения тем, кто не соблюдает комендантский час. Они поймали парочку подростков, которые шныряли поблизости, но не отправили их в камеры.

Им повезло.

Я останавливаюсь на первом ярусе рядом с южной сторожевой башней, стараясь держаться к ней поближе, чтобы гвардейцы наверху меня не заметили. Последние несколько дней то и дело шли дожди, но, к счастью, на волнах нет белых барашков. Я снова осматриваюсь, затем удостоверяюсь, что нож на бедре закреплен надежно.

Потом я спрыгиваю с уступа и ныряю в океан, держа руки и ноги вместе, чтобы войти в воду тихо, не поднимая брызг.

Я подплываю к лесенке, висящей под Главным мостом. Она скользкая и облеплена ракушками и водорослями, но мне удается подняться по ней и забраться на нижнюю часть моста. Балки не в лучшем состоянии. На каждом шагу ноги скользят, а в тридцати сантиметрах впереди все погружено во тьму. Я подумываю о том, чтобы повернуть обратно. Мост тянется через всю рощу, и при таком темпе я могу не успеть добраться туда до рассвета.

И все же грызущее беспокойство заставляет меня сделать еще шаг, чтобы получить ответы на вопросы и... помочь. Если это окажется в моих силах.

Следующую пару часов я осторожно пробираюсь по перекрещенным балкам. От одного края моста к другому, молясь, чтобы следующий шаг не закончился падением в океан. Плыть отсюда до рыбацкого причала недалеко, но там ходит больше всего гвардейцев – из-за подростков, которые ночами тайком часто пробираются к лодкам.

Только оказавшись на расстоянии вытянутой руки от тюремной камеры, я понимаю, что у меня все-таки получилось. Спасибо богам.

Упершись ладонями в камни мэнджи, я даю мышцам минутную передышку. Я не напоминаю себе, что предстоит еще и обратный путь, я и так уже на грани. До восхода не больше часа, а значит, у меня есть всего лишь три часа до того, как я должна буду явиться на тренировку.

Я заглядываю в щель между камнями, из которых сложена стена камеры. Свет фонаря, висящего по другую сторону деревянной двери, проникает через прутья решетки, так что виден силуэт одного из охранников, стоящего неподалеку. Мой взгляд падает на воина Кенты, прислонившегося к противоположной стене, лицом ко мне.

Одно колено согнуто, на нем сложены его скованные руки. Кажется, он спит, опершись о стену затылком. Мерцающий свет падает на одну сторону его тела, а другая погружена в темноту. Он выглядит убийственно красивым, даже несмотря на следы побоев и изможденный вид.

Он открывает глаза.

Он не может меня видеть, но его взгляд устремляется ровно туда, где я стою. Затаив дыхание, я опускаюсь на корточки, балансируя на узком – всего несколько сантиметров – деревянном выступе и рискуя свалиться в воду.

Его взгляд опускается, следуя за моим движением.

– Смотрите, кто пришел, – мурлычет он, но разобрать его слова нелегко из-за хрипотцы в голосе. – Маленькая воровка.

– Я не воровка. Я никогда ничего не крала у того продавца на Рынке.

– Но кое-что ты все-таки забрала.

– Это была случайность.

Размерами камера напоминает ящик. Если бы он попытался лечь на спину, то не поместился бы в ней. Цепи на его запястьях и лодыжках звенят, когда он придвигается ближе, и его лицо становится четче, хотя он отдалился от источника света.

Его глаза настороженно блестят, что удивительно, учитывая его состояние. Одежда и кожа покрыты слоем грязи, на лице засохшая кровь, а синяки кажутся еще более заметными, чем день назад.

Уголок его рта приподнимается в масляной улыбке, он смотрит мне прямо в глаза через щель в камнях.

– А то, что ты попыталась отрезать мне пятку, – это тоже была случайность?

Я улыбаюсь ему в ответ.

– Нет.

Его зубы блестят, когда он говорит:

– Похоже, ты очень непослушна.

– Этот вывод основан на том, что я полоснула тебя, действуя в целях самообороны?

– Этот вывод основан на том, что ты сейчас здесь.

Что ж, тут он не ошибся.

– Ты хотел, чтобы я уделила тебе внимание, – говорю я. – Теперь оно у тебя есть.

– Дай угадаю. Тебе рассказал тот паренек.

Я ощетиниваюсь.

– Этот паренек, – со злостью бросаю я, – будущий предводитель Элэхи, и ты мог бы изобразить уважение, говоря о нем.

– А ты всегда так о нем говоришь? Будущий предводитель Элэхи... – Он насмехается надо мной.

– Зачем ты явился сюда?

Теперь он улыбается по-настоящему.

– Разумеется, за тобой.

Меня пробирает дрожь. Хотя меня по большей части закрывает стена, у меня такое чувство, будто он может видеть меня всю. Его слова вызывают у меня сильную реакцию. Страх это или отвращение, я не знаю.

– Что тебе от меня нужно?

Он продолжает улыбаться, но теперь в его улыбке нет ни горечи, ни снисходительности. Он склоняет голову набок, затем возвращается в исходное положение, расслабленно прислонившись спиной к стене.

– Я не могу тебе сказать.

– Что?! – Я выпаливаю это слишком громко и сразу же смотрю на решетку в двери, проверяя, на месте ли охранник. Его силуэт все так же неподвижен в мерцающем свете фонаря. – Ты хотел поговорить со мной. – Я возмущена, но говорю уже тише. – Так говори.

Он качает головой.

– Я тебе пока не доверяю.

– Не доверяешь? – повторяю я, не веря своим ушам. – А это тут при чем?

Какое-то время он пристально смотрит на меня.

– Бринн. – В его устах мое имя звучит как вопрос, будто он пробует его на вкус. – Такое ощущение, что это имя тебе не подходит.

Я совершенно точно уверена, что он нарочно меня раздражает.

– А как зовут тебя?

– Экер, – отвечает он.

– А фамилия у тебя есть?

Он пропускает мой вопрос мимо ушей.

– Надеюсь, тебя не отчитали из-за меня.

Может, он и находится в камере, но разговор явно будет проходить на его условиях.

– Кей не разговаривает со мной так, как с тобой.

– Приятно это слышать. – Он меняет позу, когда о стену разбивается волна, плеснув в камеру водой и обрызгав камни. – Если учесть, что он готов сделать с тобой.

– Если ты имеешь в виду мое пребывание в этой камере, то можешь быть уверен – я заслужила это наказание.

И вот опять – эта улыбка, которую он использует как оружие.

– О, в этом я не сомневаюсь. – Он подходит ближе к стене, звеня цепями. – Но я имею в виду другое. – Я сглатываю, боясь спросить, что именно.

Теперь он находится так близко к щели в стене, насколько это возможно.

– Скажи мне, что ты помнишь о своем детстве?

Среди элэха нередки случаи, когда дети следуют по стопам родителей и перенимают у них ремесло. Рыбаки берут детей в море сызмальства, иногда всего через несколько дней после того, как те появляются на свет. Как мне рассказывали, родители часто брали меня с собой, когда уплывали на рыбалку.

Когда мне было семь лет, поисковая группа обнаружила меня в лодке – одну, без единой подсказки, которая могла бы объяснить, куда делись родители и что с ними произошло. Тайна их исчезновения помогла увековечить легенду о гигантском кальмаре, который якобы утащил их на дно, но скорее всего они пропали, потому что занимались подводной охотой и забыли привязаться к лодке. И к тому времени, когда они осознали свою ошибку, лодка, дрейфуя, успела уплыть слишком далеко, так что им было не под силу ее догнать.

Я помню последующие дни, помню, как красивая женщина прижимала меня к себе, а я все плакала и плакала – то была мать Кея Фейлин. Это мое самое раннее воспоминание – она и сероглазый мальчик, которому очень нелегко было сдержать любопытство, когда он смотрел, как мать держит меня на руках и прижимает к себе.

Внутри постепенно зарождается чувство, будто передо мной находится дверь, которую я не открывала очень, очень давно.

– Почему ты такая грустная? – спросил мальчик, когда его мать задремала, продолжая обнимать меня.

Я прошептала:

– Я не знаю.

Я помню, что меня обескуражило, когда слезы вдруг иссякли, несмотря на грызущую боль в сердце. Я помню, какой чужой казалась эта женщина, пытавшаяся утешить меня, помню, как хотелось вернуться домой.

Но я абсолютно ничего не могу вспомнить ни о родителях, ни о том доме, куда так жаждала вернуться.

– Родители Кея взяли меня к себе после того, как мои родители погибли, но... я ничего не помню до семи лет, – отвечаю я.

По его глазам я вижу, что ответ и так был ему известен.

– Они согласились привести тебя сюда, при условии что я... – Он наклоняет голову, подбирая слова. – Что я дам им гарантии, что не раскрою тебе слишком много, так что задавай правильные вопросы.

– Что ты имеешь в виду?

Он пристально смотрит мне в глаза.

– Думаю, ты и сама это знаешь.

Дать гарантии? Он что, имеет в виду клятву на крови? Говорят, что эта клятва магическим образом связывает человека с данным им словом. И если он нарушит его, то умрет.

Еще одна сказка, обыкновенное народное поверье.

– Клятвы, о которых ты толкуешь, ненастоящие. – В ответ он приподнимает бровь. – Все это чепуха, – продолжаю я. – В детстве мы с Кеем делали вид, будто даем такие клятвы. Мы кололи пальцы иголкой и клялись своими жизнями, но никогда не падали замертво и не испускали дух, если нарушали эти клятвы.

Он качает головой.

– Вам не хватало важного элемента, связующего звена, которое скрепляет данное обещание и делает его значимым, настоящим.

Я опять вспоминаю то старое поверье и стишок, который к нему прилагался: Кровь сливается, доверие соединяется, нами эта земля засевается...

– Земля. – Он кивает. – Но в Элэхе нет земли.

По его многозначительному молчанию я понимаю, что это не так.

Я выдыхаю, когда меня осеняет.

– У капитана есть земля Кенты.

Нас отделяет друг от друга всего несколько дюймов каменной стены, и наши взгляды снова встречаются сквозь щель.

– Эта земля была старой. Думаю, ей было несколько веков, так что эта клятва со временем ослабеет. Я уже чувствую, как ее оковы слабеют. И чем о большем ты сможешь догадаться сама, тем скорее они распадутся.

– Допустим, я тебе верю, – с сомнением говорю я. – Если магия, клятвы на крови и боги знают, что истинно, а что нет, зачем заключать договор, нарушение которого может тебя убить? Если ты действительно дал Рену клятву на крови.

– Я знал, что они не позволят тебе поговорить со мной наедине и, скорее всего, отправят кого-то, чтобы он защищал тебя. – Он задумчиво склоняет голову набок. – Мне нужно было увидеть это в действии.

– Увидеть что?

Он какое-то время молчит, и я понимаю, что клятва не позволяет ему сказать слишком много.

Он досадливо вздыхает.

– Ты его любишь?

Я смущена и немного раздражена его бесцеремонным вопросом.

– Это личное, тебе не кажется?

Он молчит.

– Да, я люблю его, – отвечаю я. – Он мой самый близкий друг.

Он качает головой и издает тихий смешок.

– Пожалуй, это худшее признание в любви, которое я когда-либо слышал.

– Я не знала, что ты хочешь, чтобы я читала тебе стихи о его глазах.

– Самый близкий друг, – повторяет он, как будто у него есть масса времени, чтобы обдумать мои слова. – Я бы сгорел со стыда, если бы моя Сопряженная Пара так меня назвала.

– Хорошо, – шиплю я сквозь стиснутые зубы. – Расскажи мне о своей Паре. Что тебе нравится в ней больше всего? – Если, конечно, у него есть жена. Учитывая его внешность – он так красив, что на него трудно смотреть, – я думаю, что да, хотя характер у него отталкивающий.

Его улыбка становится печальной.

– У нее прекрасные глаза, – тихо говорит он, словно погружаясь в воспоминания. – Они и карие, и зеленые, и янтарные, как цвета всех времен года. Я повсюду искал такие глаза, как у нее, но не находил ничего, что могло бы с ними сравниться.

Если честно, мне не нравится, как искренне он это говорит.

– Как трогательно, – иронизирую я, позволяя раздражению просочиться в голос. – Она, должно быть, беспокоится о тебе.

Он качает головой.

– Уверяю тебя, я беспокоюсь о ней больше.

– Ей повезло.

– Осторожно, – растягивая гласные, произносит он. – В твоем голосе слышится горечь. Это из-за того, что ты не испытываешь ни малейшего романтического интереса к тому, за кого собираешься выйти замуж?

– Причина, по которой меня посадили в эту камеру, – выпаливаю я, ощущая одновременно смущение и злость, – состояла в том, что мы с ним нарушили Правила Границ. Ты знаешь, что это такое?

Он больше не улыбается.

– Я слыхал об этих заветах элэха. Это пародия на традиции Кенты, созданная для того, чтобы держать народ в узде.

Все остатки моего стремления быть с ним милой испаряются.

– Капитан не диктатор. Он добр. Он взял меня к себе, когда у меня никого не осталось.

Теперь в его глазах тоже вспыхивает огонь.

– А как насчет твоих родителей? Где они?

– Они умерли.

– Ты видела их тела?

– Не важно, что именно с ними случилось. Их больше нет.

Он цокает языком, и на его лице появляется выражение отвращения.

– Я не смогу тебе помочь, если ты предпочитаешь прятать голову в песок.

– Помочь мне с чем?

Он качает головой.

– Это неправильный вопрос.

Если бы я смогла дотянуться до него сквозь стену, то задушила бы его.

– Когда там, на Рынке, ты обвинил меня в воровстве, ты пытался... – Я замолкаю, не решаясь облечь подозрения в слова на случай, если ошибаюсь. – Ты пытался мне помочь?

– Да. – В его голосе звучит что-то похожее на нетерпение.

– Потому что тебе кажется, будто мне грозит опасность?

Его выразительное молчание не оставляет сомнений.

– От кого?

Волны накатывают все чаще, быстрее, прилив поднимается вместе с луной. Это кажется предзнаменованием того, что меня ждет. Мои родители, мое прошлое, отсутствие воспоминаний... Он намекает на что-то важное. Я сглатываю комок в горле. Ощущение такое, будто он хочет сказать, что я не...

Я не элэха.

Мне не нужно, чтобы он озвучивал это. В глубине души я давным-давно чувствовала, что я другая. Но узнать об этом от незнакомца я не хотела.

Меня охватывает паника, она стесняет легкие, грудь, и я едва не падаю с узкого уступа.

– Все, на этом мы закончим.

Он улыбается, не разжимая губ, но не пытается заставить меня передумать или спровоцировать. Обхватив согнутой рукой колено, он кивает.

– Будь уверена, Бринн, в свое время все раскроется.

В его словах есть некий скрытый смысл, он хочет, чтобы я разгадала какую-то загадку. Это похоже на игру.

Но я не хочу в нее играть.

– Наслаждайся отдыхом в Элэхе. – Я встаю. – Судя по всему, тебе придется провести здесь еще какое-то время.

Обратный путь до южной башни долог, и я все время прокручиваю в голове наш разговор. Я думала, что беседа с ним наедине, без посторонних, утолит мое любопытство, но, похоже, все вышло ровно наоборот.

Добравшись до конца моста, я вспоминаю совет, который мне дал Мессер.

Достав кинжал из-за пояса, я провожу пальцами по черному лезвию и истертой рукоятке, чтобы запечатлеть их в памяти. С колотящимся сердцем я поднимаю кинжал над водой и разжимаю пальцы.

И он почти сразу же исчезает, упав в темную бездну.

Глава 10

Командир Йоханнес, отец Мессера, жмет руку капитану Рену, а затем Кею с таким самодовольным видом, на который способен только этот лицемерный ублюдок.

Сегодня выпускной. Главный мост все больше и больше заполняется народом по мере того, как приближается время начала церемонии. Выпускников сопровождают их семьи. Поскольку у меня нет кровной родни, Кей предложил явиться на церемонию вместе с его родителями. Было бы невежливо отказаться.

– Я слышал, тебя можно поздравить, – говорит командир Йоханнес. Он смотрит на меня, окидывая взглядом новую форму гвардейца, затем вновь обращает свое внимание на сопровождающих меня мужчин.

Его жена Дану, напротив, берет меня за руки.

– Я с нетерпением жду встречи с тобой на заседании комитета, – говорит она, имея в виду группу жен командиров, которая планирует все мероприятия, проводящиеся в Элэхе.

Я об этом не думала, но вполне логично, что от меня ожидают участия в ней. Приклеив к лицу улыбку, я благодарю ее, испытав облегчение, когда она отпускает мои руки.

Мессер улыбается, оглядывая мою форму.

– На тебе она смотрится отлично.

Я дергаю ткань формы, и мне не нравится, какая она тесная и колючая.

– На тебе тоже. Сегодня твой меч выглядит особенно блестящим.

Он с гордостью смотрит на его рукоять.

– Родители отполировали и заточили его для меня в качестве подарка на выпускной.

Затем я снова вижу синяки на его шее, точно повторяющие отпечатки пальцев. И, стиснув зубы, отвожу глаза, устремив взгляд на мать Мессера. Должно быть, в них отражаются отвращение и гнев, потому что Кей толкает меня локтем.

– Ты же пойдешь с нами, не так ли?

Я качаю головой, прислушиваясь к разговору об ужине, который должен последовать за церемонией.

– Я не могу. Мне надо встретиться с портнихой.

Я опаздываю на примерку платья для Церемонии Бракосочетания, и мне надо спешить.

– Если у нас состоится ужин, – говорит командир Йоханнес. – Сегодня утром Кэллом поднял синий флаг.

– О нет, – бормочет Фейлин.

Синий флаг означает, что приближается ужасный шторм.

Дану машет рукой.

– Кэллом такой мнительный, вечно беспокоится по пустякам. Он чрезмерно осторожен.

Судя по всему, Фейлин это не убеждает.

– Нам остается только надеяться, – говорит она, глядя на затянутое тучами небо. – До Церемонии Сопряжения осталось всего три дня.

Разумеется, для нее это главная забота. Синий флаг предупреждает не только о ветре и дожде, но и о мощном шторме, который часто затапливает нижний ярус рощи, а порой и второй, больше всего достается тюремным камерам.

– Я уверен, что к тому времени мы все уладим, – говорит капитан Рен.

Он замечает другого высокопоставленного командира, извиняется за себя и за жену и уходит прочь. Мы еще немного общаемся, прежде чем занять места.

Класс выстроился вдоль Главного моста. Наши родные и друзья стоят напротив, аплодируя, когда очередного выпускника вызывают, чтобы вручить значок. Это металлический кружок, символизирующий доспехи, которые элэха надевают в бою. Мы прикалываем значки к плечам, когда дежурим.

Каждый вдох кажется мне своего рода подвигом.

Капитан Рен вызывает следующего выпускника, Джоэла, и я слежу за движениями одноклассника, пока взгляд не встречается со взглядом Кея на другой стороне Главного моста. Все семнадцать высокопоставленных командиров стоят плечом к плечу и пожимают руки каждому выпускнику после того, как ему прикалывают значок. Кей стоит последним как самый младший, пока в следующем году его место не займет Мессер.

Рену приходится почти кричать, чтобы перекрыть вой набирающего силу ветра. Небо над нами с каждой минутой становится все темнее, и клянусь, я уже чувствую, как время от времени на кожу шлепаются капли дождя.

От слов Рена о том, что они со всем разберутся до Церемонии Бракосочетания, у меня внутри все сжимается. Если Кэллом прав, то Экеру никак не выжить, если он останется в камере. Вряд ли Рен собирается выпустить воина Кенты. Это было бы слишком рискованно.

А еще меня беспокоит рвение охранников, с которым они досматривают каждого посетителя на предмет оружия.

Кажется, они боятся его.

Аврора толкает меня локтем в бок.

– Не отвлекайся.

Я перевожу взгляд на лицо капитана Рена, и до меня доходит, что он вызвал меня уже дважды. У меня сводит желудок, когда я заставляю ноги двигаться. Если бы я разжала зубы, то меня бы вырвало на глазах у всех.

– Бринн, – говорит капитан, улыбнувшись, когда я останавливаюсь перед ним. Он прикалывает значок к моей форме, и я молюсь о том, чтобы он не почувствовал, как под рубашкой колотится мое сердце. – Поздравляю.

Я благодарно склоняю голову, не решаясь раскрыть рот. Я продолжаю здороваться с командирами и двигаюсь дальше по списку. Большинство наших рукопожатий вялые – формальность, которую они вынуждены терпеть, но некоторые хотя бы пытаются посмотреть мне в глаза. Чем дальше я продвигаюсь к концу этой шеренги, тем заметнее присутствие Кея.

Наконец я стою перед ним, глядя в его серые глаза, так похожие на мои. Открытые, манящие и теплые. Знакомые. Как дома. Он протягивает мне ладонь, и я пытаюсь скрыть дрожь в своей руке, когда пожимаю ее.

– Поздравляю, Бринн, – говорит он, не отводя глаза.

Меня охватывает спокойствие, и я перестаю сжимать зубы. Он держит мою руку в своей дольше, чем необходимо, но я не отпускаю ее, радуясь этому моменту утешения. Я ждала этого дня, кажется, всю жизнь, но я не могу избавиться от непонятной безысходности.

Каким-то образом мне удается продержаться до конца церемонии. Капитан заканчивает речь, и толпа зрителей расходится. Кея и его отца окружают, и, когда ко мне подходит Мессер, я стою, прислонившись к ограждению моста.

Он толкает меня плечом.

– Все в порядке?

Я качаю головой. Невозможно описать, что именно я сейчас чувствую, но со мной точно не все в порядке.

Выдохнув, он хватается за перила, глядя на океан.

– Родители одобрили мой выбор супруги, – говорит он.

– Правда? – откликаюсь я, пытаясь понять его эмоции. – И?

– Это Аврора.

Я лишаюсь дара речи.

Не знаю, чего я ожидала, но точно не этого. Не того, что его женой станет Аврора, дочь рыбака, не имеющего никакого отношения к гвардии. У ее семьи нет ни положения в обществе, ни денег, – ничего, что могло бы привлечь такую высокопоставленную семью, как семья Мессера.

– Ты... рад... этому? – лепечу я, потрясенная.

Он чуть заметно пожимает плечами.

– Полагаю, теперь мне никогда не будет скучно. – Глядя на меня, он улыбается, но не так широко, как обычно. – Я просто жду не дождусь, когда смогу перебраться из дома родителей в собственный.

Меня осеняет, и я улыбаюсь ему.

– Ты заслуживаешь счастья, Мессер.

– Как и ты, Би, – отвечает он с печальной и понимающей улыбкой.

После Церемонии Сопряжения мне придется переехать из лачуги на Эрчин-Роу, чтобы поселиться вместе с Кеем в центре рощи. Это жертва, которую я должна принести, чтобы освободить место для того, кто после церемонии останется без пары, но это также означает, что я потеряю любимое место для рисования на крыше.

Может, это не так уж и много, но это единственное, что принадлежало только мне. Вернее, мне и моей птице, и мне совсем не хочется делить моего питомца с новым жильцом лачуги. Если этот жилец его не отпугнет.

С моря налетает сильный порыв ветра. Веревки, на которых между деревьями висят украшения, рвутся и запутываются в ветвях и листьях. Люди начинают расходиться, спасаясь от непогоды.

Глядя на бушующие волны, я замечаю, что что-то изменилось.

– Тот корабль, – говорю я Мессеру. – Его там больше нет.

Он переводит взгляд на север, где на горизонте стоял корабль Кенты, но теперь там ничего нет.

Мы спешим к капитану Рену и Кею и указываем на пропавший корабль. Рен явно недоволен, его лицо краснеет от досады, когда он спрашивает у Йоханнеса, почему никто не сообщил ему об этом. У отца Мессера не находится убедительного ответа, что злит Рена еще больше.

– Ужин отменяется, – объявляет капитан Рен. – Пусть каждый возьмет припасы, которые могут понадобиться, чтобы укрыться от ненастья до утра. Похоже, предстоит бурная ночь.

Все быстро разбегаются. Мессер уходит вместе с матерью, а я жду, пока Кей закончит разговаривать с отцом и другими командирами, стоящими у ближайшей лестницы. Мы ничего не говорим друг другу, пока не оказываемся вдалеке от любопытных, остановившись на пустой дороге, одна часть которой ведет к дому Кея, а вторая – к моему.

– Он собирается убить этого воина, – говорю я.

– Он об этом не упоминал, но да, так оно и есть, – отвечает он, и пряди волос выбиваются из его конского хвоста. – Он отдал приказ охранникам покинуть пост, когда волны достигнут высоты в три метра.

Судя по виду воды внизу, это произойдет в течение ближайших двух часов.

– Тебе удалось получить от него еще какую-то информацию?

Он качает головой.

– Ничего, кроме того, что он рассказал тебе.

Мне это не по душе. Позволить ему умереть... ради чего?

– Наверняка он проделал весь этот путь не только для того, чтобы извиниться, – говорю я.

Кей склоняет голову набок, устремив взгляд на горизонт, виднеющийся между деревьями, прежде чем с обреченным видом смотрит на меня.

– Возвращайся к себе. Закрой ставни и пережди. Похоже, эта ночь будет очень бурной.

Мы ждем, когда мимо пройдет семья, прежде чем быстро поцеловаться, договорившись встретиться рано утром.

Сегодняшний день должен был быть полон радости и воодушевления, ведь я наконец-то добилась того, к чему стремилась с двенадцати лет, но на мои плечи словно давит тяжкий груз. Как будто тучи, застилавшие небо, когда я проснулась поутру, были дурным предзнаменованием. Корабль Кенты ушел, а в роще нет места, где можно было бы спрятать этого воина. Его непременно поймают.

Погоди.

Я останавливаюсь в нескольких футах от двери, когда меня осеняет. Совершенно точно есть одно место, где никто не будет его искать.

Нет. Я не могу этого сделать. Я недостаточно ему доверяю, чтобы спрятать его у себя.

Свернув на мост, ведущий к южной башне, я обдумываю возможные варианты.

Возможно, мне вообще не удастся добраться туда вовремя. Черт, если учесть размер этих волн внизу, увенчанных белыми барашками пены, то, возможно, у меня вообще не получится туда добраться. Но альтернатива...

Чертовы кролики.

Я бегу к башне и говорю караульному, с которым сталкиваюсь по пути, что мне нужно срочно купить масло для фонаря. Вдалеке грохочет гром, и, добежав до края рощи, я стаскиваю форменную жилетку. Вода выглядит неистово бурной, но я уверена в своих силах, уверена, что смогу добраться до лесенки, по которой можно подняться до распорок под Главным мостом.

Я добираюсь без проблем, но главная трудность заключается в том, что балки стали скользкими из-за облепившего их тонкого слоя морской пены. Некоторые волны накрывают их так, что я уже не вижу, куда ступаю, из-за этого у меня уходит вдвое больше времени на путь до тюрьмы.

Вода уже поднялась сантиметров на тридцать, когда он с трудом подходит к щели в камнях, где мы разговаривали. Выражение его лица непроницаемо.

Я крепко держусь за стену, чтобы не соскользнуть с уступа.

– Расскажи мне что-нибудь, что угодно, чтобы убедить меня помочь тебе.

Он качает головой.

– Я не могу.

Я издаю стон.

– Из-за этой пресловутой клятвы на крови?

– Нет, – отвечает он устало и хрипло. – Я никогда не стану говорить тебе что-либо только ради собственной выгоды.

– Даже если это поможет спасти твою жизнь? – ошеломленно спрашиваю я. Он снова качает головой.

– Никогда.

Волна поднимается до моей талии, и мне приходится использовать все силы, чтобы удержаться на стене. Я прижимаюсь к камням лбом и обдумываю доступные варианты, понимая, что их всего два.

– Посмотри на меня.

Повелительные нотки в его голосе заставляют меня поднять взгляд. Он стоит по другую сторону стены, его глаза на одном уровне с моими. В его взгляде нет ничего, кроме терпения и понимания, и спокойное выражение его лица совершенно не соответствует бушующей вокруг буре.

По панике, сжимающей мою грудь, можно было бы подумать, что на кону стоит моя жизнь, а не его.

– Я не верю, что ты проделала весь этот путь, чтобы посмотреть, как я буду тонуть.

Мне тошно оттого, что в ответ я лишь слегка качаю головой.

– Тогда мы зря теряем время, – произносит он, собранный и невозмутимый, как всегда, будто времени у него сколько угодно и он ждет, чтобы до меня дошло, что он имеет в виду.

Это безумие.

– Я попробую, – говорю я. Я попробую его вызволить.

Океан накатывает вновь, выбивает почву у нас из-под ног. Волна тащит меня назад, будто желая утянуть в море, но я, преодолевая бурлящую воду, плыву к противоположной стороне тюрьмы.

Пролетело всего несколько секунд, но кажется, что прошла целая вечность, прежде чем волна поднимает меня достаточно высоко, чтобы я смогла взобраться на причал. Однако воде требуется больше времени, чтобы просочиться обратно в океан сквозь щели в стене камеры. Экер оказывается в ловушке, пока волна наконец не уходит, и он падает на пол тюрьмы, лязгнув цепями.

Я дергаю железную ручку двери камеры, но щеколда не поддается.

– Тот кинжал, – говорит Экер, с трудом встав на ноги. – Где он?

Я открываю и закрываю рот, прежде чем мне удается выдавить из себя:

– Я выбросила его в океан.

Он кивает, быстро смирившись с этим фактом, как будто ожидал чего-то подобного.

– Не важно. Ты можешь призвать его обратно.

У меня нет времени спрашивать, о чем, черт возьми, он толкует, поскольку еще одна хлесткая волна накрывает нас, на сей раз с головой. Я вцепляюсь в ручку двери, чтобы не дать воде унести меня, и задерживаю дыхание почти на целую минуту, пока волна наконец не отступает.

Для Экера это длится еще дольше, и он делает глубокий вдох, когда вода уходит из его камеры.

– Ты можешь призвать его, потому что теперь он принадлежит тебе. – Он неловко пытается встать на ноги, и его грудь вздымается при каждом судорожном вдохе. – Я не могу объяснить, но он откликнется на твой зов.

Волна поменьше заставляет нас на несколько секунд оторваться от пола. Время на исходе. Когда прилив наберет полную силу, весь этот ярус за считаные минуты окажется под водой.

Закованные в кандалы руки Экера хватаются за мои и прижимают их к прутьям решетки.

– Можно сказать, он часть тебя. Закрой глаза.

Я так и делаю, не задавая вопросов.

– Почувствуй его. Потянись за ним, как будто подбираешь его с того места, где он сейчас находится, будто он рядом, прямо перед тобой.

Кажется, это безумие и я впустую теряю время вместо того, чтобы искать способ сломать щеколду на двери, но я делаю вид, будто просто стою на деревянном полу и его не покрывает метровый слой воды. Я чувствую приближение еще одной волны и задерживаю дыхание, чтобы продолжить свои мысленные поиски.

Будучи под водой, где не слышен рев ветра и не виден пронзительный взгляд Экера, я нахожу в сознании нечто, похожее на спокойствие, и цепляюсь за него, прячусь от всего мира.

Все замирает. Время будто останавливается, море успокаивается, и я могу ясно видеть дно. Мысленным взором я скольжу по его песчаной поверхности, и рыбы бросаются врассыпную в кромешную тьму. Здесь пустынно и тихо. Легкие начинают гореть. Ил застилает глаза, пока я торопливо двигаюсь, словно и правда иду по дну океана, но вот...

Вот он.

Он лежит на боку, наполовину засыпанный песком. Я наклоняюсь и подбираю его, крепко сжав рукоять.

Я хватаю ртом воздух, когда волна отступает, не веря тому, что действительно держу кинжал в руке, и радуясь, когда встречаюсь с взглядом Экера и вижу нетерпение в его глазах.

– Я нашла его. – У меня нет времени осмыслить то, что сейчас произошло, но я не могу сдержать улыбку. Магия существует.

От его ответной улыбки тело пронзает волнение. Несмотря на голод и усталость, обострившие его черты, он по-прежнему невероятно красив.

– Воспользуйся кинжалом, чтобы сломать печать на двери.

– Сломать что?

Еще одна волна накрывает нас с головой. Это продолжается так долго, что мне начинает казаться, будто мир бесконечен, а море не имеет дна. Мы оба жадно втягиваем воздух, когда вода наконец отступает.

– Какую печать? – сразу же спрашиваю я.

– На дверь наложена печать, но кинжал может сломать ее.

Это все, что он успевает сказать, прежде чем мы снова оказываемся под водой. Я не знаю, что делать, но открываю глаза и сквозь туманную пелену различаю щель между дверью и стеной камеры. Засунув туда кинжал, я пытаюсь отыскать что-то осязаемое, вроде защелки, но ничего не нахожу.

Легкие снова начинают гореть, и меня охватывает тревога. Я боюсь, что Экер не умеет так надолго задерживать дыхание, и снова касаюсь прутьев решетки, ища его руки. Проходит какое-то время, кажущееся очень долгим, прежде чем я чувствую, как его ладони обхватывают мои. Их пожатие крепко, и это единственное, что останавливает меня от того, чтобы отпустить дверь камеры и выплыть на поверхность.

Если я это сделаю, то брошу его умирать. Я не готова смириться с этим. По какой-то непонятной причине я знаю, что не смогу жить спокойно, если не отдам все силы, чтобы спасти его, даже если это будет стоить мне жизни.

На сей раз уровень воды в камере снижается еще медленнее, и я с замиранием сердца жду, когда Экер выплывет на поверхность. Он ловит ртом воздух судорожно, отчаянно.

Его пальцы сжимают мои.

– Джови, – выдавливает он между вдохами.

На его ресницах висят капли воды, периодически срывающиеся на щеки. Его кожа бела, как алебастр, от румянца, игравшего на его щеках в тот день на Рынке, не осталось и следа, и от этого темные глаза кажутся еще более выразительными.

– Это твое настоящее имя – Джови.

В его тоне слышится прощание. Я качаю головой.

Затем он начинает разжимать мои пальцы от прутьев решетки.

– Нет.

Я не уверена, говорю я это ему или себе, но пальцы продолжают хвататься за решетку снова и снова. Нас накрывает еще одна волна, и опять наступает пора невыносимого ожидания. Под водой темно и холодно.

Экер упрямо пытается отцепить мои пальцы от решетки, но я сопротивляюсь, не желая сдаваться. Я продолжаю держать глаза открытыми, сосредоточившись на текущей задаче. Клинок ходит вверх-вниз в щели, но у меня не получается найти замок. Голову распирает давление, все сильнее и сильнее, я борюсь с инстинктивным желанием сделать вдох, зная, что это безнадежно, что легкие за пару секунд заполнятся не воздухом, а соленой водой и я умру.

Экер бьет по моим пальцам, но я продолжаю держаться за решетку и вонзаю клинок еще глубже.

Наконец-то!

Металл вибрирует от удара, словно столкнувшиеся мечи. Затем дверь поддается, и сила подводного течения распахивает ее до конца. Мы отчаянно тянемся друг к другу, прежде чем начинаем выплывать на поверхность.

Наверх, наверх и еще раз наверх.

Я глотаю воздух с громким вскриком облегчения, Экер вторит мне, но сейчас не время расслабляться. Кандалы едва-едва позволяют ему доплыть до крыши тюрьмы. Мы с трудом забираемся на нее и только теперь позволяем себе сделать передышку.

Экер откашливает воду, наслаждаясь кислородом, который наполняет легкие при каждом вдохе. Завывающий ветер сотрясает деревья и срывает листья. Стена грозовых туч надвигается так, будто хочет обрушить на нас все небо.

Я смотрю на кандалы на его запястьях.

Заметив, куда направлен мой взгляд, он поднимает руки, закованные в цепи, и тянет их в стороны, напрягая мышцы. Металл лопается, и цепь падает в воду. Он валится вперед, но успевает опереться на руки.

Я потрясена, не понимая, как такое вообще возможно.

И переношу внимание на прибой.

– Ты хорошо плаваешь?

Он смотрит на бушующее море, его грудь все еще ходит ходуном от напряжения.

– Думаю, скоро мы это узнаем.

Глава 11

У меня трясутся руки.

Я сжимаю их в кулаки, затем разжимаю и делаю глубокий вдох. Шторм прекратился рано утром, и скоро гвардейцы обнаружат, что в камере пленника больше нет. Ни живого, ни мертвого. И начнут его искать. Это всего лишь вопрос времени.

Но сначала он должен поесть.

Экер слишком отощал для морского путешествия. Когда минувшей ночью мы добрались до южной башни, он рухнул без чувств. Но надо отдать ему должное – это тяжелый заплыв даже в обычный спокойный день. А во время шторма, да еще когда у него оставалось так мало сил? Черт возьми, это было почти невозможно.

Я так и сказала, когда мы оказались на мосту, на доски которого нас выбросила волна.

– Я не думала, что у тебя получится.

Он даже не смог разлепить глаза и ответил:

– Я тоже.

«Стоит ли дать ему возможность отдохнуть на этом мосту?» – подумала я, но решила, что у нас будет больше шансов незаметно добраться до моего дома, пока продолжается шторм и все плотно заколотили двери и окна. Он ни разу не пожаловался, пока я, обхватив его рукой за плечи, поднималась вместе с ним на самый высокий ярус Элэхи.

Он с глухим стуком рухнул на пол моей комнаты и больше не шевелился.

До сих пор.

Ему необходимы еда и вода, а значит, мне надо явиться на обед в столовую. В любом случае мне нельзя подавать виду, что что-то не так.

Я изо всех сил стараюсь вести себя как ни в чем не бывало, будто я не вызволила вражеского пленника из камеры минувшей ночью и не прячу его сейчас у себя. Я сама не своя от тревоги, когда стою в очереди в столовой и смотрю, как работница кухни накладывает на тарелку рыбное рагу. Живот урчит, и я беру яблоко, а второе прячу под мышку. Повернувшись, я обнаруживаю, что за мной в очереди стоит Гренадин, моя самая любимая соседка, и душа уходит в пятки.

На ее лице появляется понимающая ухмылка.

– Выглядишь просто ужасно.

Пытаясь унять бешено колотящееся сердце, я обхожу ее.

Она идет за мной.

– Мне этот шторм тоже не давал спать всю ночь, – замечает она, не обращая внимания на мою грубость. – Ненавижу ощущать, как деревья раскачиваются.

Верхние ярусы сильнее всего раскачиваются на ветру. Во время штормов мосты и круглые хижины громко скрипят. Бывали случаи, когда мосты обрушивались, погребая под собой сеть пешеходных переходов и изолируя разные части рощи друг от друга.

– Вы всегда можете попросить, чтобы вас переселили на более низкий ярус, – отвечаю я. И подальше от меня.

– И оставить тебя совсем одну на такой верхотуре?

Я ускоряю шаг, но она ухитряется не отстать, когда я начинаю подниматься по лестнице.

– Но ты же там не одна, не так ли? – шепчет она, и ее глаза блестят.

Я резко останавливаюсь.

– Простите?

Она ждет, пока кто-нибудь не спустится по лестнице и не пройдет между нами, затем подается ко мне.

– Ты предпочитаешь проводить время в компании своего питомца, да?

Я резко выдыхаю, но продолжаю подъем.

– Я предпочитаю тишину.

– Трудно назвать твою птицу тихой.

На следующей лестничной площадке она уходит, и я вздыхаю с облегчением, но оно длится недолго.

Я чувствую вибрацию под ногами – это трясется мост.

Два десятка гвардейцев или даже больше маршируют мимо круглых хижин, разделяясь по двое на каждом перекрестке. Их голоса доносятся до столовой, когда они стучат в двери и приказывают жителям выйти из домов, чтобы они могли их осмотреть.

Я не стою и не смотрю на них, как другие. Стараясь оставаться незаметной, я спешу вверх по лестнице, чувствуя, как меня корежит от беспокойства, когда я вижу, что с каждой минутой гвардейцы подходят все ближе к моему дому. Влетев в свою комнату, я едва не роняю поднос на пол. К моему горлу прижат кинжал с буквой «Д», вырезанной на рукоятке.

Затем, так же быстро, клинок исчезает.

Из-за моей спины выходит Экер.

– О, хорошо, ты принесла еду.

Не извинившись, он берет поднос. И пьет суп прямо из миски, так быстро, что его кадык дергается при каждом глотке. На нем нет рубашки. Его кожа усеяна каплями воды, а волосы еще влажные после душа, который он, видимо, принял, пока меня не было.

После четвертого глотка он кривится.

– Какая гадость.

Я не обращаю внимания на его слова.

– Гвардейцы ищут тебя.

Он замечает яблоко у меня под мышкой, сует миску мне в руки, хватает яблоко и быстро съедает в три укуса. Жуя, он вскидывает брови и переводит взгляд в дальнюю сторону комнаты, туда, где проходит Главный мост.

– Я так и предполагал.

Я бросаюсь к окну и быстро задергиваю штору.

– Тебе необходимо вылезти на крышу.

Он смотрит на меня.

– Куда ты ходила сегодня утром? – Его взгляд жесток, в нем сквозит обвинение.

Я смотрю на него так же жестко.

– Зачем я стала бы спасать тебе жизнь, если бы хотела сдать гвардейцам?

Какое-то время он пристально смотрит на меня, затем сокращает расстояние между нами и вторгается в мое личное пространство. Я задерживаю дыхание, чувствуя, как меня охватывает трепет – или это страх, ведь он выше меня и сильнее?

Сердце екает, когда он берет меня за руку и вкладывает в нее кинжал.

– Закричи, если я понадоблюсь. – Затем он засовывает огрызок яблока в рот и начинает вылезать из окна, но останавливается, когда его взгляд падает на бурдюк с водой, лежащий на тумбочке, и он забирает его с собой.

Я выдыхаю.

– Само собой, – бормочу я, задергивая за ним шторы.

Я как можно быстрее сбрасываю одежду и подставляю голову под душ, чтобы намочить волосы. И успеваю накинуть одну из длинных ночных рубашек как раз перед тем, как раздается частый стук в дверь.

Из-за нее слышится голос Кея.

– Бринн, – зовет он. – Ты одета?

Собравшись с духом, я приоткрываю дверь.

– Кей? В чем дело? – За его спиной стоят два гвардейца.

Кей окидывает меня взглядом в приоткрытую дверь.

– Мы можем войти?

– Вы все? – спрашиваю я, нарочито опустив взгляд на ночную рубашку, практически прозрачную из-за тонкой ткани.

– Каждая хижина должна быть осмотрена, – отвечает высокопоставленный гвардеец, стоящий за его спиной. – Хотя вы и будущая жена нашего следующего капитана, мы не можем делать исключений.

Кей с сожалением толкает дверь, заставляя меня отступить. Я скрещиваю руки на груди и изо всех сил стараюсь изобразить растерянность. Гвардейцы расхаживают по моей комнате, что выглядит излишне, учитывая, насколько она мала. Кей бросает на меня извиняющийся взгляд, после чего поворачивается ко мне спиной, чтобы руководить обыском.

Мое сердце замирает в груди.

Под раковиной валяется рубашка Экера, смятая в комок, как будто она вызвала такое отвращение, что он не глядя отшвырнул ее туда. Ее можно легко узнать по пятнам крови и пота.

Я, шаркая ногами, перехожу на другую сторону комнаты, обхватив себя руками так, чтобы прикрыть наготу, а также заслонить скомканную рубашку.

– Что вы ищете?

Один из гвардейцев осматривает мокрый слив в полу, другой приподнимает одеяло на кровати, чтобы заглянуть под него. Затем он подходит к окну, откидывает пальцем штору, после чего отпускает ее.

Они поворачиваются к Кею и кивают ему, прежде чем удалиться. Кей закрывает дверь и запирает ее на щеколду.

– Арестант сбежал, – говорит он, и его взгляд останавливается на моих руках, которые сжимают край ночной рубашки так крепко, что костяшки пальцев белеют. Следует напряженная пауза. – Кто-то помог ему сбежать. Кто-то из Элэхи.

Он ерошит рукой волосы, пока его взгляд шарит по комнате. Ему не нравится такой поворот событий. Он вне себя от тревоги.

Я беру Кея за руку, притягиваю к себе и кладу ладонь ему на грудь. Мне не нужно изображать беспокойство во взгляде. Он обхватывает мое лицо руками и нежно целует в губы, успокаивая и немного снимая напряжение в груди.

Кей отстраняется, сдвинув брови и продолжая гладить мои щеки большими пальцами.

– Я люблю тебя, – говорит он, глядя мне в глаза.

В груди разливается тепло, и я моргаю, чтобы сдержать слезы. Он еще никогда не говорил мне этих слов, да и я ему тоже. На самом деле никто никогда не говорил мне их, или я не помню. Я никогда особо не задумывалась об этом, но сейчас понимаю, какой вес имеют эти слова.

Возможно, они значат все. Я чувствую это каждой клеточкой тела, чувствую, что предназначена для любви, для того, чтобы меня любил он.

Я не уверена, что могу говорить, не срывая голос, поэтому кладу руки ему на затылок и притягиваю к себе для поцелуя. Этот поцелуй совсем не нежен, его руки крепко сжимают мое лицо, почти до синяков, но это приятно. Это жар, желание и разочарование, его тело прижимается к моему, и я чувствую, что он возбужден.

Он отрывает губы от моих, затем его язык проникает в мой рот в последний раз, а потом он отпускает меня. Он выглядит одновременно расстроенным и смущенным.

– Мне надо идти.

Я киваю, чувствуя себя так, будто на меня вылили ведро холодной воды.

– Всех жителей просят пока оставаться по домам. – Он целует меня в щеку – безопасный вариант, – прежде чем открывает дверь. – Я обязательно пошлю к тебе кого-нибудь с ужином позже.

Затем он уходит.

Как только он закрывает за собой дверь, Экер залезает обратно в комнату и приземляется на ноги. Его темные глаза ясны, он всматривается в меня, и его ноздри раздуваются. Он зол.

Что ж, я тоже зла.

Я подбираю его скомканную рубашку и бросаю ему в грудь. Он подхватывает ее, прежде чем она падает на пол.

– Из-за тебя нас обоих могут убить.

– Он... – Он замолкает на полуслове, и его челюсть подрагивает, пока он пытается подобрать слова.

Внезапно я ощущаю себя измотанной. Слишком измотанной, чтобы спорить. Я заползаю в постель.

Он произносит мое имя – не Бринн, а то, другое, то, которое звучит странно и в то же время знакомо, – и я прижимаюсь щекой к матрасу.

Он ругается.

– Он точно перестарался.

Не проходит и нескольких секунд, как я засыпаю.

Глава 12

В моей комнате находится чужак. Он все еще здесь, совершенно реальный, и делает отжимания возле кровати.

Спина Экера покрыта потом, его мышцы напрягаются и расслабляются. Он заканчивает отжиматься и становится на колени, обращая мое внимание на то, как его мышцы натягиваются при каждом вдохе. Отдых и обильное питье пошли его телу на пользу.

По мере того как рассеивается туман сна, события последних двух дней настигают меня.

– Сколько времени?

– Раннее утро. Через час взойдет солнце.

Я смотрю на него, широко раскрыв глаза. Это значит, что я проспала... около пятнадцати часов. Он делает большой глоток из бурдюка и машет рукой.

– Там есть еда.

В изножье кровати стоят рыбное рагу и кусок разломанной пополам булочки. Как по команде, у меня урчит в животе, и я ставлю поднос на колени. И засовываю ложку рагу в рот.

Пространство между нами заполняется напряжением. Экер не выглядит слишком взволнованным из-за вчерашних событий. Он стоит, прислонясь к умывальнику и демонстрируя свое тело во всей красе, но я чувствую исходящее от него осуждение.

– Спасибо, что оставил мне еды. – Это впечатляет, учитывая, с каким голодом ему пришлось столкнуться в тюрьме.

– Будем считать, что мы квиты.

– Холодное рыбное рагу в качестве платы за спасение твоей жизни, – говорю я, приподняв бровь. – Разве она не стоит хотя бы целой булочки?

Он язвительно усмехается.

– После того как я услышал, как тот малый, который посадил меня в тюрьму, признается тебе в любви? Я бы предпочел умереть.

Вот те на.

– Я не обязана ничего объяснять ни тебе, ни кому-либо еще, – говорю я, вскинув бровь, и выставляю пустую посуду за дверь, чтобы ее забрали. Я замечаю патрулирующего гвардейца ярусом ниже и решаю запереть дверь на щеколду.

Он склоняет голову набок, и мы стоим, пялясь друг на друга.

– Я видел, как тебя осенило. Теперь ты понимаешь, что не элэха. Разве это ничего не меняет?

От злости мои щеки краснеют.

– Это все еще моя жизнь. Что я, по-твоему, должна сделать? Все бросить?

Он повышает голос, глядя на меня так, как будто выбор очевиден.

– Да!

Я делаю ему знак понизить голос.

– Тише! Гренадин может услышать.

Он корчит гримасу и шепчет:

– Кто такая эта Гренадин?

– Моя соседка, идиот. И вокруг полно патрулирующих гвардейцев.

Он делает глубокий вдох и продолжает уже тише:

– Эти люди забрали тебя из твоего дома, у твоей матери.

Я чувствую пульсирующую боль в висках, и кажется, что комната начинает кружиться.

Я падаю на кровать и прижимаю ладони ко лбу, пытаясь унять ее.

Он проводит рукой по подбородку.

– Что тебе известно об изгнании элэха?

– Твой народ... – Я замолкаю, досадливо покачав головой. Собравшись с силами, я продолжаю: – Народы сухопутных территорий, – поправляюсь я, глядя на него, – больше не хотели делить ресурсы и землю, поэтому они изгнали нас в море.

– Каждая территория – Кента, Руазон, Мэйли и Страу – находится под управлением семей, которые были избраны Матерью Природой и которых она наделила особыми дарами в награду за то, что они заботятся о земле и населяющих ее людях. Они, если можно так выразиться, являются Наследниками Матери Природы.

– Особыми дарами, – повторяю я, глядя на него. – Ты имеешь в виду...

– Магической силой, – отвечает он.

Я смеюсь, но стальной взгляд его глаз не дает мне рассмеяться по-настоящему.

– Магии не существует.

Он склоняет голову набок и окидывает мою комнату взглядом, в котором сквозит осуждение.

– Откуда тебе знать?

Это веский аргумент, и он заставляет меня замолчать.

Прислонившись к спинке кровати, он упирается предплечьем в колено.

– Наследник Элэхи был наделен даром влиять на людей, предназначенным для того, чтобы успокаивать тех, кто боится или жаждет мести, – даром, призванным предотвращать междоусобицы и войны. Но предводитель Элэхи воспользовался даром в корыстных целях. Он убедил других правителей отдать ему богатства, обрекая их территории на бедность, и создал могущественные армии, направляя их против тех, кто был способен противостоять его дару внушения. И так он завоевывал одну территорию за другой.

– Из-за этого нас изгнали?

Он кивает и смотрит на меня через плечо.

– Этот предводитель – тот, кого ты знаешь под именем капитана Рена.

Я качаю головой.

– Это невозможно. Тогда ему было бы несколько сотен лет.

– Ему триста семнадцать лет. Продолжительность жизни Наследника сокращается в зависимости от его удаленности от суши, но для него нормально прожить больше века или двух. А человек, столь могущественный, как капитан Рен, может прожить несколько тысячелетий.

Он открывает рот, чтобы продолжить, но тут же закрывает его, стиснув зубы и качая головой. Надо полагать, данная им клятва на крови все еще работает.

Облизнув губы, он делает глубокий вдох, прежде чем попробовать снова:

– Его дар влиять на людей и внушать им то, что он хочет, не знает границ. С его помощью он может убеждать мужчин в своей силе, а женщин – в вечной любви.

– И ты действительно веришь, что Рен способен на такое?

– Возможно, не только он, – отвечает он.

Я качаю головой, и Экер кивает.

– Он бы никогда не поступил со мной так, – решительно заявляю я. – Кей даже не владеет магией.

Он опускает голову.

– Еще как владеет.

– Если не считать нашего появления на Рынке, Кей никогда не приближался к суше, – говорю я, защищая его.

– Когда ты прикоснулась к скале на Рынке, он попытался заставить меня отпустить тебя. Его отцу хватило ума захватить немного земли, прежде чем он был изгнан, чтобы иметь ее под рукой, когда его сын достигнет совершеннолетия.

Я тянусь за ботинками, чтобы обуться.

– Это та самая земля, которую он использовал, чтобы я дал ему клятву на крови, – продолжает он. – Магическая сила Кея слаба, но он ею обладает. Он использовал ее на тебе. Думаю, уже много лет.

Я злюсь все больше и больше.

– А ты наделен этими самыми... особыми дарами?

Его челюсть подергивается, когда он пытается сопротивляться силе клятвы, но ему все-таки удается чуть заметно кивнуть в ответ.

– Тогда почему ты не сумел сам сбежать из тюрьмы?

– Камни, из которых она сложена, подавляют действие магии. Вероятно, ты и сама это чувствовала, когда была внутри. – Он пристально смотрит на меня, ожидая реакции. – Это что-то вроде ее удушения, – поясняет он.

Поднявшись, я иду к умывальнику, чтобы почистить зубы.

– Ты ошибаешься.

Он встает и идет за мной по пятам.

– Куда ты, черт возьми, направляешься?

– Возможно, мне больше и не надо ходить на тренировки, но я должна явиться к Грэмблу. Мне надо получить назначение.

Он фыркает.

– Ты только попусту теряешь время.

Он стоит слишком близко, но я делаю вид, будто это на меня не действует.

– Это почему же?

– Потому что, по мнению Рена, у женщин есть только одно место – у его ног.

– Кей никогда...

– ...не поступил бы так со мной, – насмешливо договаривает он.

Я сплевываю в раковину и поворачиваюсь к нему.

– У тебя крепкие нервы.

– Что ж, хоть что-то. Это все-таки лучше, чем не иметь силы духа.

Я реагирую инстинктивно, рука сама собой поднимается, чтобы ударить его по лицу, но он перехватывает ее.

– Пусти меня!

Он шикает.

– Гренадин совсем рядом, ты не забыла?

Теперь я в ярости.

– Церемония Сопряжения состоится завтра. Это лучшее время, чтобы незаметно угнать лодку. Ты сможешь уплыть, и тогда мы забудем о том, что когда-то встречались.

Он еще крепче сжимает мое запястье и притягивает ближе к себе.

– Если ты думаешь, что я куда-то уплыву без тебя, то ты ошибаешься.

Наши тела отделяет друг от друга всего несколько сантиметров, его запах заполняет мои легкие. Я не могу описать его словами, но это что-то мужественное во всех отношениях. Что-то почти пьянящее. Его губы трогает что-то вроде искренней неподдельной улыбки, и я невольно перевожу взгляд на них. Затем заставляю себя посмотреть ему в глаза, но это все равно что смотреть на солнце.

– Ты ошибаешься, если думаешь, что я куда-то отправлюсь с тобой.

Он оценивающе скользит взглядом по моему телу.

– Если понадобится, я свяжу тебя.

Я вырываю руку из его хватки.

– Тогда будь готов драться, потому что я не собираюсь сдаваться и идти ко дну, как тонущий корабль.

Глава 13

– Я могу присоединиться?

Все удивленно поворачивают головы в мою сторону, а на лице Мессера расплывается улыбка.

– Ты слышал ее, – говорит он, шлепнув перед Лосоном колоду карт. – Сдай ей карты.

Я никогда прежде не принимала предложения Мессера или Кея сыграть в карты на Главном мосту, но мне так не хочется возвращаться домой, что я готова пойти на все, даже если это означает, что мне придется терпеть смущенные взгляды других игроков.

Лосон тасует карты, и Офелия, одна из дочерей нашего командира, с которой мы учились в начальной школе, берет свои, когда он подвигает их к ней по гладкому деревянному столу.

– А она вообще умеет играть?

Мессер открывает рот, чтобы ответить, но я опережаю его.

– Она, – говорю я, изучив мои карты, – знает достаточно, чтобы играть.

– Достаточно, чтобы сделать ставку? – спрашивает Лосон и, облизнув пальцы, берет со стола свои карты.

– Я не стану тратить на игру деньги.

Мессер улыбается.

– Мы не ставим деньги.

Офелия закатывает глаза.

– Они все время болтают о том, как сорвут завтрашнюю церемонию.

– Сорвут? – спрашиваю я и, прищурившись, гляжу на ухмылку Мессера.

Пока мы сидим за игрой, специально назначенный комитет устанавливает и украшает помост для завтрашней Церемонии Сопряжения. С деревьев свисают длинные ленты, синие и белые, необходимые для танца плодовитости, который состоится после того, как все обретут спутников и спутниц жизни – ну, те, кому повезет.

– Что бы вы двое ни замышляли, пожалуйста, не надо, – говорит Уиллард с другой стороны стола.

– Ты просто не хочешь откладывать возвращение домой вместе с парой, – возражает Мессер, ухмыляясь. – Кстати, ты еще не сказал, кто она. Или ты боишься, что я украду ее?

– Да, – отвечает Уиллард, и тон у него совершенно серьезный. – В тебе достаточно вредности, чтобы ради смеха выбрать мою пару.

Мессер, сделав вид, что обиделся, прижимает руку к груди и откидывается на стуле с широкой улыбкой, от которой у него на щеках появляются прелестные ямочки.

– Я польщен тем, что ты думаешь, будто я могу увести твою девушку.

Офелия, единственная девушка за столом, кроме меня, закатывает глаза.

– Ты можешь выбирать, и тебе это известно. Половина девушек умерла бы от счастья, если бы ты выбрал их.

– Похоже, ты делишься личным опытом, – отвечает Мессер, направив на нее все свое обаяние.

Я вижу, как щеки Офелии покрываются смущенным румянцем. Я еще не встречала ни одной девушки, которая не была бы без ума от Мессера – черт возьми, это относится к женщинам любого возраста, включая Гренадин. Даже женщины кента на Рынке заглядывались на него. Если и есть кто-то, обладающий даром влиять на людей, то это Мессер. Я всегда списывала это на его телосложение и неотразимые ямочки на щеках, но, возможно...

Последние несколько дней я отказывалась замечать постоянный гул, исходящий из груди. Тщетная попытка – с тех пор, как почувствовала его впервые, я постоянно ощущаю его.

– Хвала богам, что Аврора не из ревнивых, – говорю я, пристально глядя на него поверх карт.

Это неловкая попытка флирта, но надеюсь, она мне удалась. На долю секунды его улыбка становится натянутой, но затем ему удается это скрыть.

Он вторит моему тону:

– А что, ей стоит ревновать?

Не знаю, что именно я ищу и возможно ли это вообще, но я закидываю магическую сеть, как делала тогда, когда искала тот кинжал.

И ничего не нахожу.

Единственное, что я улавливаю, так это замешательство Мессера, но это просто потому, что я его хорошо знаю, и магия тут ни при чем.

Мы играем до позднего вечера. Это помогает отвлечься, и я с удивлением обнаруживаю, что неплохо играю. Мне помогает то, что никто из игроков, за исключением Мессера, не знает меня достаточно хорошо, чтобы понять, когда я блефую. Это дает мне достаточное преимущество для того, чтобы выбить нескольких человек.

Под конец в игре остаемся Мессер, Лосон и я. Члены комитета давно разошлись, закончив украшать помост.

Лосон кидает карты на стол.

– Чертов шулер, вот ты кто.

Улыбаясь, Мессер забирает фишки и складывает их в высокую стопку перед собой.

– Как думаешь, сколько времени тебе придется работать на кухне за то, что ты сорвешь церемонию?

Я пристально смотрю на Лосона.

– Больше, чем оно того стоит.

– У него нет выбора. – Мессер тасует карты и сгибает их в руках, чтобы они каскадом сложились в нужном порядке, и, глядя на Лосона, приподнимает бровь. – Если только ты не хочешь поднять ставки.

Лосон вздыхает и отодвигает стул.

– На сегодня с меня довольно.

– Да. Пожалуй, тебе лучше хорошенько выспаться. Возможно, в обозримом будущем у тебя больше не будет такой возможности.

– Думаю, тюрьма – это все-таки лучше, чем необходимость присутствовать на Церемонии Сопряжения и переехать на Эрчин-Роу.

Отец Лосона рыбак, а мать прачка. Он уже поднялся по социальной лестнице, став гвардейцем, но в последних трех поколениях элэха мальчиков рождалось в два раза больше, чем девочек. У него нет ни примечательной внешности, ни общественного положения. Если бы он смог найти себе пару, это бы уже произошло.

Мы с Мессером обмениваемся сочувственными взглядами.

Лосон пожимает плечами и встает.

– Быть может, мне повезет и в течение следующих двух лет я смогу найти молодую вдову и получу возможность спать с женщиной до того, как мне исполнится двадцать пять.

Мессер сдавленно смеется.

– Если к этому времени ты все еще будешь девственником, то я, так и быть, найду кого-нибудь, чтобы тебе отсосать, приятель.

Лосон насмешливо улыбается ему.

– Я заставлю тебя сдержать обещание.

Мы смотрим, как он удаляется на юг, туда, где находится хижина его родителей, стоящая на противоположной стороне Главного моста. Несмотря на шутки, он идет, сутулясь, мимо ночной стражи. В эту смену дежурят те гвардейцы, у которых нет ни пары, ни детей, которые ждали бы их дома. Они ведут одинокую жизнь, если не считать связывающего их братства на Эрчин-Роу. Будущее Лосона, несомненно, станет именно таким.

И таким же было бы мое будущее, если бы предложение Кея во время нашего пребывания на Рынке не изменило ход событий. Лосон – хороший парень. Он достоин большего. Достоин иметь семью и карьеру получше, чем служба в ночной смене гвардейской стражи, самой непрестижной из всех.

Мессер плотно сжимает губы, глядя, как фигура Лосона удаляется, пока не исчезает в темноте.

– Хочешь, сыграем еще? – спрашивает Мессер.

Я качаю головой.

– У меня встреча с портнихой, а затем с Кеем. – Эния работала сверхурочно, чтобы в последний момент внести кое-какие изменения в мое платье. Часы на башне показывают без десяти полночь. Мне надо идти сейчас, чтобы прийти на встречу в назначенное время.

– Это рискованно, ты можешь не успеть. Но мне тоже нравится появляться в последнюю минуту.

Улыбнувшись, я встаю со стула.

– Спасибо, что дал мне выиграть.

– Я не понимаю, о чем ты. – Он пытается сдержать улыбку, но ему не удается. – В следующий раз я тебя обыграю.

Мы обмениваемся улыбками, и я ухожу.

Остальные магазины и мастерские на Главном мосту уже закрыты, но, когда я захожу в ателье Энии, оно освещено. Она вручную вышивает изящный цветочный узор на ткани, разложенной на столе. Поглядев на меня поверх очков, она широко улыбается.

– Я только что закончила, – говорит она, отложив текущую работу, чтобы взять красное платье, висящее у нее за спиной. – Примерь, чтобы я могла на тебя посмотреть.

Я беру платье и прохожу в примерочную, закрытую портьерами. Мне кажется неправильным надевать его. Ткань мягкая, но я не могу не отметить, что она не идет ни в какое сравнение с мягкостью платьев, в которые были одеты женщины на Рынке.

Я попросила Энию об одном – сделать его простым, но ярким. Платье ниспадает с ключиц почти до лодыжек, корсаж облегает фигуру, но не слишком плотно, что выглядело бы неподобающе для жены будущего капитана.

Выйдя из примерочной, я смущенно краснею от чересчур восторженного возгласа Энии.

– Шикарно. Просто шикарно. – Она подводит меня к зеркалу и сдвигает очки на макушку, чтобы лучше разглядеть. – Я могу немного подшить здесь, – говорит она, поправляя вырез. – Просто чтобы никто на тебя не глазел.

Я улыбаюсь.

– Это было бы отлично. Спасибо тебе.

Она поворачивается, чтобы взять подушечку для булавок, когда звон колокольчика над дверью возвещает о чьем-то приходе.

Это Кей. Он нерешительно заходит внутрь.

– Простите. Можно войти?

Если Эния и удивлена его появлением, она ничем этого не выдает.

– Из-за тебя у меня будут неприятности, парень.

Он окидывает взглядом мое платье, и я чувствую, что опять краснею.

– Что ты тут делаешь? – спрашиваю я, взглянув на Энию, а затем понижаю голос до шепота: – Я думала, мы встретимся позже.

– Я здесь, чтобы расплатиться, – объясняет он, достав из кармана монеты. Он кладет их в руку Энии, добавив сверху еще одну, которая, звякнув, ложится на остальные. – Эния, ты не могла бы оставить нас на минуту?

Она пробует монету на зуб и подмигивает ему.

– Я могу оставить вас на несколько минут. – И исчезает в подсобке.

Кей подходит ближе и обеими руками обнимает меня за талию. Сплетя пальцы он улыбается, глядя мне в глаза в большом зеркале в полный рост.

– Я хотел увидеть тебя в платье до завтрашней церемонии, – говорит он, разглядывая мою фигуру. – И могу сказать, что я не разочарован.

Я прислоняюсь к нему, расслабившись в его объятиях и наслаждаясь моментом, когда мы только вдвоем.

– Это лучше, чем стоять перед сотнями людей.

Мы плавно покачиваемся в такт биению наших сердец.

– Помнишь, как мы заснули, играя в прятки?

Я улыбаюсь.

– В кладовке для провизии.

Нам тогда было по одиннадцать лет. Мессер был водящим, и ему надоело искать нас уже через пятнадцать минут. Мы продолжали прятаться несколько часов. Это ввергло всю рощу в панику, но наше укрытие было обнаружено только вечером, когда в кладовую явились работники кухни, чтобы приготовить ужин.

– В тот день я и сказал маме, что женюсь на тебе, когда придет время выбирать пару. – Он слегка ослабляет кольцо объятий, чтобы я могла повернуться к нему.

Я обвиваю руками его шею и притягиваю к себе для поцелуя. Это поцелуй, полный накала и желания. Он обхватывает ладонями мое лицо, углубляя его, и я едва сдерживаю стон, готовый вырваться из горла.

Отстранившись, Кей смотрит на меня, и его глаза улыбаются.

– Я не мог выбрать лучшую невесту.

Сглотнув неожиданный ком в горле, я подношу к губам его руки и целую костяшки пальцев.

– Для меня большая честь, что ты выбрал меня.

Он притягивает меня к себе для еще одного поцелуя.

– Увидимся завтра.

Я киваю.

– Хорошо.

Затем, будто попытавшись остановиться, но не сумев, он целует меня в последний раз. От этого поцелуя у меня перехватывает дыхание, я сгораю от желания и едва не лопаюсь от переполняющего обожания к этому мужчине. Когда он наконец отстраняется, я осознаю, что гул в груди стал сильнее. Будто там что-то... сотрясается.

Я провожаю его взглядом до двери, и моя улыбка исчезает, как только я убеждаюсь, что он ушел. К глазам подступают слезы, и я делаю над собой усилие, чтобы сдержать их, когда Эния возвращается из подсобки и начинает переживать из-за складок, появившихся на ткани платья.

Осознание обжигает горло, как раскаленные угли, всю дорогу до дома. И когда я вхожу в свою комнату, сквозь защиту наконец прорывается первая слеза.

Экер внимательно смотрит на меня.

– Что произошло? – Он поднимается с пола, двигаясь медленно, словно боится меня напугать.

Я качаю головой и сажусь на край кровати, чтобы расшнуровать ботинки.

– Джови.

Снова он назвал меня этим именем.

Я не могу сдержать слез, они текут по лицу и падают на ботинки.

Опустившись на колени, Экер останавливает мои дерганые движения, накрыв мои руки своими. Он уже во второй раз прикасается ко мне.

Я зажмуриваюсь, но слезы продолжают течь из глаз.

– Каково это? – Я высвобождаю руки из его ладоней, не желая, чтобы он меня утешал. – Каково это, когда кто-то использует на тебе свою силу?

Он резко втягивает воздух и откидывается, так что я вижу только его колени.

– Это зависит от обстоятельств. Большую часть сил легко распознать, поскольку они связаны с физическим миром: с водой, с огнем, с грубой силой. Но то, что связано с психикой, обнаружить сложнее. А в чем дело? Что ты, по-твоему, почувствовала?

Прижав ладонь к груди, я набираюсь смелости и встречаюсь с Экером взглядом.

– Словно что-то кричало внутри, – шепчу я.

Его взгляд перемещается с моей руки, прижатой к телу, на лицо.

– Твоя магия хочет защитить тебя. Она может действовать рефлекторно.

Есть еще кое-что, что я пока не могу выразить словами: вторжение запаха и вкуса, словно Кей превратился в ощущение солености, мягкости и любви.

Я вытираю слезы.

– Мне надо принять душ.

На лице Экера написано беспокойство, но он встает, чтобы мне не мешать.

– Я буду на крыше. Не торопись.

Я жду, когда он уйдет, затем встаю на колени и достаю из-под кровати жестяную корзинку, в которой хранятся старые альбомы для рисования. На каждом из них значится мой возраст, когда я получила этот альбом, и, перебрав их, я нахожу тот, который ищу. Я развязываю бечевку, скрепляющую альбом, полученный мной в четырнадцать лет, и перебираю листы в поисках нужного рисунка, на котором изображен Кей. Я пролистываю рисунки рыб, лодок и деревьев, скучные и безжизненные. И останавливаюсь, когда нахожу его – мой первый набросок человека. Кея.

Мы провели весь день, забираясь на расколотый ствол дерева, стоявший на некотором отдалении от рощи. Мы каждый раз забирались на его нижний сук, который мог выдержать нас всех, и прыгали с него в океан, находящийся внизу, где-то метрах в девяти. Кей уговорил меня остаться, посидеть на этом суку еще и полюбоваться закатом, пока остальные плыли к роще.

Это был хороший день. Я помню, что была тогда счастлива. Нет, не счастлива, а... довольна.

Но все изменилось, когда он коснулся моей руки. В животе все сжалось, пока мы смотрели, как солнце опускается все ниже и ниже за горизонт. Теперь я видела Кея... в другом свете. Его волосы, щеки, нос и губы – на них было так приятно смотреть. Я попыталась не пялиться, но не смогла. Он заметил, что я украдкой поглядываю на него, и не стал скрывать улыбку, тронувшую его губы.

И поцеловал меня. Просто легонько коснулся губами уголка моих губ – настолько целомудренно, насколько это вообще возможно.

До этого я рисовала только природу и какие-то случайные предметы, но людей – никогда, ибо меня пугали сложные пропорции человеческих лиц и те эмоции, которые они могут выражать, но после того дня я была полна решимости разобраться в том, как это делать.

Штрихи были слишком толстыми, безжизненными, брови получались чересчур широкими, а глаза – маленькими. Я провожу пальцами по этому скверному рисунку, и мне тошно от того, что на него падают слезы и размазывают древесный уголь.

Впервые с семилетнего возраста я плачу, плачу, плачу и не могу остановиться.

Глава 14

Наступил день Церемонии Сопряжения. Мне стоило бы готовиться к нему. Стараться как можно лучше уложить волосы, нанести тушь на ресницы и попутно справляться с мандражом. Но вместо этого я наблюдаю за тем, как другой мужчина играет с кинжалом.

Экер лежит на полу рядом с кроватью, подложив согнутую руку под голову и глядя на клинок, вращающийся и балансирующий на среднем пальце. Это противоречит логике – клинок вращается, стоя вертикально, но его острие почему-то не протыкает подушечку его пальца.

Он уже был рядом, когда я проснулась несколько часов назад, и с тех пор мы лежим в тишине – он показывает фокусы с кинжалом, а я просматриваю рисунки в альбомах. Большая их часть просто ужасна, но некоторые удивляют меня.

Но не тот, на который я смотрю сейчас. Я попыталась перерисовать животное из учебника – это была лошадь – и, похоже, добавила ей еще одну ногу.

Я захлопываю альбом и обращаю внимание на Экера.

– А какой у тебя дар?

Он поднимает на меня глаза, но кинжал продолжает вращаться на его пальце.

– Я из тех, кого называют элементалями. Элементали бывают разных видов. Я умею управлять металлами. Чугуном, сталью, медью. – Он подбрасывает клинок и ловит его, затем протягивает мне.

Я беру его, провожу большим пальцем по лезвию и царапаюсь. Его губы трогает кривая улыбка.

Слизав кровь с подушечки большого пальца, я пристально смотрю на него. Он молодец, что все утро вел себя нормально, а не как высокомерный засранец. Не стоит сейчас все портить. Его улыбка становится шире, словно вторя моим размышлениям.

– Расскажи мне. – Я провожу пальцем по букве, вырезанной на рукоятке кинжала. Я смотрю на него и набираюсь смелости от искренности в его глазах. – Расскажи мне все, что только можешь.

Он кивает и устремляет взгляд в потолок.

– Твоя семья гостила у моей в Кенте, когда ты пропала. Мы остановились в нашем домике на южном берегу океана, и тебя не было в постели, когда твоя мать пошла нас будить. Обыскав весь берег и окрестные леса, они заподозрили, что ты тайком отправилась исследовать океан. – Между его бровями пролегает тревожная складка.

– Ты тоже там был, – говорю я, осознав, что он делится своими воспоминаниями.

– Да, я там был, – отвечает он, взглянув на меня. – Мне тогда недавно исполнилось девять лет, и мне поручили найти в городе элементалей воды, чтобы помочь поискать в океане. Те немногие, которых я смог найти, объединили усилия, чтобы остановить прилив в попытке найти твое тело.

Во мне начинает теплиться глупая надежда.

– А что мои родители?.. – спрашиваю я, не в силах закончить вопрос.

Беспокойство в его взгляде сменяется радостью и нежностью.

– Твоя мать жива.

У меня вырывается нечто среднее между иканием и вскриком, и я спешу прикрыть рот ладонью.

– Она особенно тяжело переживала твое исчезновение. В последующие годы появились слухи о том, что тебя видели в соседних землях. Она посылала одного стражника за другим, чтобы добыть хоть какую-то информацию, но они так ничего и не нашли. Твой отец думал, что твои похороны помогут ей смириться с потерей, но она никогда не теряла надежды. Где он сейчас, я не знаю.

В его взгляде читается печаль. Мне странно смотреть в его глаза и видеть в них отражение собственной боли.

– Мы знали друг друга, – понимающе говорю я.

Он кивает.

– И были близки, – уточняю я.

Он снова кивает.

– Мы что, даже были друзьями?

Его губы трогает легкая улыбка.

– Если ты можешь в это поверить.

Я качаю головой.

– Не могу.

Он издает смешок, и в уголках его глаз появляются морщинки.

– Поэтому ты узнал меня на Рынке?

Он склоняет голову набок.

– Мне помог твой кинжал.

Мне любопытно узнать, почему в тот день на Рынке этот кинжал был пристегнут к его бедру, но смелости спросить не хватает.

– Он взывает к тебе точно так же, как ты взываешь к нему.

Я верчу кинжал в руке, глядя на трещинки и выемки новыми глазами.

– Это что, проявление магии?

Улыбнувшись, он садится, прислонившись к спинке кровати, чтобы лучше видеть кинжал в моих руках.

– Ты сама выковала этот клинок вместе со своим отцом, – поясняет он. – Он хотел, чтобы ты как можно раньше овладела оружием, а для детей это считается обрядом инициации – своими руками выковать первый клинок, чтобы оценить мастерство и труд, необходимые для его создания.

Я пытаюсь воскресить в памяти образ отца, но ничего не получается.

– Когда оружие или инструмент выковывается вручную из камня в домашнем очаге, оно магически привязывается к создателю. Боевые секиры, мечи или даже стенобитный таран – любое изделие ответит на зов создателя. Поэтому-то большинство кузнецов дают клятву на крови. Только самым праведным из них доверяют ковать оружие для других.

– А где твое оружие?

– Если не ошибаюсь, у меня дома, на каминной полке. Он разломился пополам, когда я попытался расколоть им грецкий орех вскоре после одиннадцатилетия. – Он показывает мне шрам на ладони между указательным и большим пальцами.

– А как у тебя оказался мой кинжал?

– Твоя мать отдала его мне после того, как я пошел в армию, чтобы он был у меня, пока я буду перемещаться по стране. Он загудел, когда я увидел тебя на Рынке. – Он смотрит мне в глаза, ища в них что-то такое, чего я сама не вижу. – Я искал тебя, искал на каждом рынке и в каждом захолустном городке, в каждом закоулке и в каждой стране. Я заглядывал в лицо каждой девушке, ища тебя.

Я не могу дышать. Не могу подобрать слова. Меня охватывает непонятное волнение, так что я прикусываю язык, чтобы не ляпнуть лишнего.

Он сглатывает и опускает глаза, но мне кажется, что он делает это скорее для того, чтобы дать мне передышку.

– А потом я перестал искать. С годами мне стало труднее убеждать себя, что ты все еще жива, и вместо этого я носил этот кинжал в память о тебе, давно оставив надежду на то, что он поможет тебя найти. Поэтому-то я и не мог поверить, что это ты, когда кинжал подал знак, что ты близко. Даже когда я увидел тебя своими глазами, словно при свете дня передо мною предстал призрак, я отказывался этому верить. Потому что... – Он замолкает, глядя на меня. – Потому что это значило, что я отказался от тебя.

Его стыд очевиден. От него грудь пронзает острая боль. Я не понимаю, из-за чего – то ли из-за того, что он был моим другом, а у меня отняли возможность вырасти рядом с ним, то ли из-за того, что не в моих силах помочь ему справиться с чувством вины.

Я быстро напоминаю себе, что он ложно обвинил меня в воровстве и угрожал отрубить за это руку. Он по-прежнему остается воином Кенты, воином правителя, который изгнал целый народ из-за деяний одного человека – это если предположить, что Экер говорил правду.

Я возвращаю кинжал ему – потому, что хочу отвлечь его от тревожных мыслей, и потому, что мне нравится смотреть, как он с ним играет.

– Итак, – говорю я, опершись подбородком на руку, – каков мой официальный титул?

Он приподнимает бровь.

– Ты, похоже, весьма высокого мнения о себе, да?

Я закатываю глаза.

– Элэха не стали бы нарушать границы вражеского народа, чтобы украсть ребенка простолюдинов.

Он широко улыбается, приняв чертовски официальный вид.

– Вы принцесса Джови из Мэйли.

Я смеюсь.

– Да ладно. Кто я?

Он и бровью не ведет.

– Твоя семья управляет народом Мэйли все последнее столетие. Даже дольше, чем моя управляет Кентой.

Моя улыбка гаснет, когда он не улыбается в ответ.

– Похоже, ты говоришь серьезно.

– Смертельно серьезно, – отвечает он.

Я плюхаюсь обратно на кровать, не зная, что сказать. Мэйли. Мэй-ли. Не элэха и не кента, а мэйли – и к тому же принцесса.

– Я не понимаю. С какой стати Рен похитил меня? Для чего?

– Это спровоцировало войну. Было много взаимных обвинений. Вероятно, именно этого Рен и добивался – вызвать раздор между оставшимися территориями в надежде, что он сможет завоевать самую слабую.

– Судя по всему, это не сработало.

Утренний свет пробивается сквозь занавески на окне, отбрасывая золотистые блики на его плечи и волосы и подчеркивая красновато-коричневый оттенок его глаз. Они вспыхивают, глядя на меня.

– Я начинаю подозревать, что все еще серьезнее, гораздо серьезнее.

Я перекатываюсь на бок и смотрю на него.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты знаешь, как у элэха происходит Церемония Сопряжения, – говорит он, пристально глядя на меня. – Но истинную Сопряженную Пару не выбирают – она даруется свыше. Как и магическая сила. – Глаза Экера снова вспыхивают, когда он обдумывает следующие слова. – Настоящее Сопряжение случается редко, его ни с чем не сравнить. Если бы Кей сумел убедить тебя в том, что ты его Пара, то он мог бы потребовать половину принадлежащей тебе территории Мэйли.

Я не понимаю.

– Я бы наверняка выяснила его мотивы, когда мы оказались бы на суше.

– То, с чем ты столкнулась здесь, всего лишь частица его магии. – Он делает такое лицо, будто уже сожалеет о том, что собирается рассказать. – Его сила становилась бы мощнее благодаря физической связи, – продолжает он, и его голос звучит еще более напряженно. – Когда твоя кожа соприкоснулась бы с его. Или твои губы.

Я вскидываю руку, чтобы заставить его замолчать.

– Понятно.

– К тому времени, когда ты выяснила бы, кто ты на самом деле и что они сделали, тебе стало бы уже все равно. Твоя личность как таковая уже перестала бы существовать, за исключением того, что влияние Кея заставляло бы тебя думать или чувствовать.

В глубине души я еще сомневаюсь. Мысль о том, что я могу утратить всякое представление о собственной личности, свободе воли, независимо от того, магия тут задействована или нет...

Экер вдруг вскакивает.

– Сюда кто-то идет.

– Наверное, это завтрак, который Кей приказал доставить мне.

Он не шевелится, запрокинув голову и прислушиваясь к чему-то, чего я не могу разобрать, учитывая, что он пытается слышать сквозь стены.

– Что...

Он сует кинжал в мою руку, приложив палец к губам и показав другой рукой на потолок. Раздается стук в дверь. Я смотрю на нее, затем опять на Экера, но он уже исчезает в окне. Я надеваю штаны и сую кинжал за пояс, после чего закрываю его туникой.

Сделав глубокий вдох, я отпираю дверь и открываю ее.

– Фейлин, – произношу я, не в силах скрыть потрясение.

– Доброе утро, – отвечает она, расплывшись в улыбке. – Я принесла твое платье. – Она поднимает руку, на которой оно висит. – Я могу войти?

За ней стоит гвардеец, и у него скучающий вид.

– Конечно, – говорю я, прекрасно понимая, что не могу не впустить ее.

Платье Фейлин струится по лодыжкам, когда я впускаю ее. Ее волосы заплетены в замысловатые косы, украшенные цветами. Она окидывает взглядом мою маленькую комнату, останавливает его на кровати, на умывальнике и на уборной в углу. Раньше я была бы унижена таким осмотром, но, когда она наконец встречается со мной взглядом, я вздергиваю подбородок.

– Сегодня самый важный день, – говорит она, скрывая свою догадку. – Как ты себя чувствуешь?

Я вздыхаю.

– Мне не по себе.

Она улыбается – само воплощение понимания и доброты.

– Это естественно. Сегодня утром Кей уже дважды терял свой меч.

Наступает неловкая пауза, когда я не отвечаю. Упоминание о Кее лишь углубляет рану, пульсирующую в груди.

– Не стоит нервничать. День пролетит быстро, и к заходу солнца вы будете вместе.

Я киваю. Это неловко, притом во многих отношениях.

– Да, кстати, – говорит она, положив платье на кровать и разгладив ткань, чтобы не было складок. – Я хочу поговорить с тобой.

Мы садимся на край кровати, так что платье лежит между нами. Она пытается заправить за ухо выбившуюся прядь волос, хотя все локоны на месте, и я осознаю, что она нервничает.

– Я не знаю, помнишь ли ты, что произошло, когда погибли твои родители, но одно время ты жила с капитаном и мной.

Я медленно киваю.

– Да, я помню.

– Ты была безутешна. День и ночь я держала тебя в объятиях, пока ты плакала, тщетно пытаясь хоть как-то тебя успокоить. Так продолжалось... пока Кей не воспылал к тебе симпатией. – Ее губы трогает мягкая улыбка. – Мы старались не подпускать вас друг к другу, не желая перегружать твои чувства. В том возрасте Кей был немного непослушным, и однажды ему все-таки удалось ускользнуть от отца и прибежать к нам, когда я пыталась убаюкать тебя. Он увидел тебя и каким-то образом понял, что надо вести себя мягко – он подошел поближе, вы посмотрели друг другу в глаза, и в это мгновение ты перестала плакать впервые за несколько недель. – В ее глазах появляются слезы. – С тех пор вы были неразлучны.

Я с трудом сглатываю комок.

Она проводит пальцем под глазами.

– Сегодня я буду рыдать без остановки, да?

Я накрываю ее руку своей.

– Спасибо вам. – Я точно не знаю, за что именно ее благодарю, но сейчас это кажется мне уместным.

Она сжимает мою ладонь своими.

– Тебе нужно подготовиться к церемонии.

Я встаю, чтобы проводить ее до двери, когда в голову приходит идея.

– Прежде, чем вы уйдете, – говорю я, отворив дверь, – могу я попросить вас об одолжении?

Она застигнута врасплох, но все равно улыбается.

– Разумеется.

– Мне очень неловко, но после церемонии принято что-то дарить своей Паре... Я... Я еще не получала официальное жалованье как гвардеец...

– Ни слова больше, – перебивает она. И, запустив руку в кошель на бедре, кладет на стол горсть монет. Я стараюсь не пялиться на огромное количество золотых и серебряных монет в мешке, после чего она подмигивает и уходит.

Пока я закрываю за ней дверь и запираю ее на щеколду, в комнату с крыши возвращается Экер. Он пристально смотрит на платье, лежащее на кровати, затем его взгляд быстро перемещается на меня. Это действительно красивое платье, самое красивое, которое у меня когда-либо было. Пожалуй, мне стоило бы поблагодарить за это Фейлин.

Я швыряю его на пол.

– Мы дождемся начала Церемонии Сопряжения и улизнем в одной из рыбацких лодок. Это единственное время, когда причалы не будут охранять.

Экер улыбается, а затем с его губ слетает непристойность:

– Жаль. Я с нетерпением ждал возможности тебя связать.

Глава 15

Я жду, сколько могу, но птица так и не прилетает. С тех пор как у меня поселился Экер, она не появлялась. Но я все равно оставляю для нее миску сушеного сыра и орехов. Этого хватит только на один прием пищи, но это все, что я могу предложить на прощанье. Я забираюсь в свою комнату через окно в последний раз.

Экер заканчивает наполнять бурдюк водой и пристально смотрит на меня, засунув его в вещмешок.

Ветер доносит до нас музыку, возвещающую начало церемонии.

– Сейчас? – спрашивает Экер. Я киваю. Но сначала...

Я достаю самый старый альбом из стопки возле кровати и открываю его на странице, которую заранее заложила. Этот альбом я получила в одиннадцать лет, и именно тогда я начала вести дневник. Я кладу его на кровать.

Затем я открываю следующий альбом, который писала, когда мне было двенадцать лет. А затем тот, что в тринадцать.

Я повторяю это до тех пор, пока вся кровать не заполняется набросками с одним и тем же изображением, последний из которых я сделала сегодня. Пологие, поросшие травой холмы, тянущиеся насколько хватает глаз. Те самые холмы и травы по пояс, которые снились мне всю жизнь, – вот ответ на вопрос, почему я ухожу и куда направляюсь.

Домой.

Я скорее чувствую, чем слышу, как Экер резко втягивает воздух.

Окинув взглядом комнату, в которой я находила утешение большую часть жизни, я открываю дверь. Переходы пусты, но снизу доносятся гул голосов и музыка. Наступили сумерки, и вдоль дороги горят фонари. Сильный ветер развевает пряди волос, выбившиеся из моей косы.

– Держись позади, – приказываю я.

Не то чтобы это поможет скрыть рост Экера. Он совершенно не похож на элэха – темные волосы вместо светлых, карие глаза вместо серых. Одежда кента, которую он выстирал и высушил, чтобы она выглядела более или менее чистой, тоже не помогает делу.

Мы успеваем сделать всего два шага мимо двери Гренадин, когда ее скрипучий старческий голос заставляет нас замереть.

– Куда это вы крадетесь? – Она стоит, прислонившись к открытой двери, и на ее морщинистых губах играет всезнающая и довольная улыбка.

Я изо всех сил стараюсь сохранить невозмутимый вид и уйти от ее вопроса.

– Почему вы не пошли на Церемонию Сопряжения?

– Эх! – Она машет рукой. – В этом году хорошей еды не будет, так какой смысл идти? – Ее взгляд упирается в Экера, затем опять перемещается на меня. – Он очень красив. Теперь понятно, почему ты сбегаешь от жениха.

Опасаясь сказать что-то, что могло бы ее разозлить, я не поправляю ее, прикусив язык. Вместо этого я сую руку в карман, достаю одну монету, затем, подумав, еще две и протягиваю их ей.

Ее улыбка становится еще шире, обнажив потемневшие зубы.

– Ты всегда знала, как достучаться до моего сердца. – Она берет три золотые монеты и подмигивает мне. – Жду не дождусь возможности наконец-то как следует выспаться, не слыша ваших безостановочных препирательств. – С этими словами она захлопывает дверь.

Экер приподнимает бровь, глядя на меня.

– Я же говорил тебе орать на меня потише.

Мы доходим до ближайшего пересечения мостов, я первой повисаю на краю и спрыгиваю на нижний ярус. Экер следует за мной. Мы перебираемся на следующий ярус и видим группу бегущих людей, опаздывающих на церемонию. Мы ложимся на доски лицом вниз, чтобы они не заметили нас.

Когда мы добираемся до третьего яруса, вечеринка уже в полном разгаре. Времени у нас совсем мало.

– Отсюда нам надо спрыгнуть в воду.

Он смотрит на неспокойный океан внизу, вероятно вспоминая, как мы плыли по волнам сквозь шторм во время его побега.

– Мы заберемся на нижнюю часть Главного моста и проберемся под ним, пока не окажемся возле рыбацкого причала. – Я делаю ему знак передать мне вещмешок и закрепляю его на талии. – Держи руки и ноги вместе, на одной линии с корпусом. Вытяни и сожми пальцы.

Если у него и есть какие-то возражения, он их не высказывает и просто кивает. Я ныряю первой и перебираю в воде ногами и руками, пока он прыгает. Он отлично справляется – аккуратно входит в воду и быстро выныривает на поверхность. Мы подплываем к лесенке и, подтянувшись, оказываемся на балках под Главным мостом.

Когда я передвигалась под Главным мостом в первый раз, это заняло у меня несколько часов, но с тех пор я придумала действенный способ, как переступать через балки, облепленные ракушками и покрытые мхом. Мы зигзагами движемся к причалу и лодкам, ступая осторожно и тихо.

– Мы уже почти на месте, – говорю я.

В поле нашего зрения появляется причал, расположенный точно в центре Главного моста и аккурат под тем местом, где проходит церемония. Я останавливаю Экера рукой и делаю знак, что пора прыгать. Музыка и гул разговоров заглушают звук, с которым наши тела ударяются о воду. Экер выбирается на причал первым, протягивает мне руку, чтобы помочь вылезти на настил, затем спрыгивает в ближайшую рыбацкую лодку.

Отвязав от талии вещмешок, я бросаю его ему и нагибаюсь, чтобы отвязать швартовочный трос. Руки трясутся, топот танцующих ног и музыка звучат почти так же громко, как стук моего сердца.

Я смотрю вниз, когда Экер вдруг зовет меня по имени – это предупреждение, на которое я не успеваю среагировать. Меня хватают сильные руки, и в шею упирается острие меча.

Экер поднимает ладони, сдаваясь.

– Спокойно, – говорит он, не сводя глаз с огромного мужчины позади меня.

– Не двигайся. – Мурашки пробегают по спине, когда я осознаю, что нахожусь в руках Дюпре. Он приказывает кому-то, кого я не вижу, привести Кея. – На причал, – командует он Экеру.

Экер подчиняется, держа руки на виду, и выходит с лодки на доски причала. Дюпре делает шаг назад, так что мне приходится встать на цыпочки, чтобы клинок не порезал меня.

Экер не сводит глаз с моего горла.

– Спокойно, – повторяет он, и в его голосе еще явственнее звучит предупреждение.

В поле моего зрения появляется Кей.

– Или что? – За ним следуют два гвардейца. Он окидывает меня взглядом, в котором сквозят разочарование и покорность судьбе, затем смотрит на Дюпре. – Вольно.

Дюпре опускает меч, и я вздыхаю с облегчением. Но это длится недолго.

Я слышу силу магии Кея, когда он произносит:

– На колени.

Экер встает на одно колено, затем на другое, и его движения остаются спокойными, несмотря на ярость в глазах. Сейчас я впервые вижу, как Кей использует свой дар на ком-то еще, и во мне зарождается новый страх.

Двое гвардейцев приближаются к Экеру и надевают на него кандалы. Все это время он, не отрываясь, смотрит в глаза Кея, и в его взгляде бушует ярость.

Разобравшись с Экером, Кей запускает руки в волосы, затем упирает их в бока и обращает все свое внимание на меня.

На его лице отражаются печаль и гнев, словно он разрывается между этими двумя чувствами.

– Я столько сделал, чтобы защитить тебя.

– Чтобы защитить меня? – выдавливаю я. – Это от тебя мне нужно защищаться.

Он качает головой.

– Ты ничего не понимаешь.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не рявкнуть на него.

– Тогда просвети меня.

Его голос звучит тихо и холодно, а в глазах плещется уныние.

– Вопрос стоял так: либо я, либо мой отец.

Ошеломленная этим, я отшатываюсь и врезаюсь в Дюпре. Кей тянется ко мне, чтобы не позволить упасть, но я отдергиваю руку.

В его глазах вспыхивает раздражение.

– В ателье я почувствовал, как твоя магия отреагировала на мою.

– Почему же ты меня тогда не остановил?

– Потому что я надеялся, что ошибся. – Он в отчаянии взмахивает рукой. – Я не хотел, чтобы ты узнала об этом вот так.

Я презрительно усмехаюсь.

– Не стоит притворяться, будто ты вообще собирался мне что-то сообщить.

– Я собирался, – возражает он. – Я не знал, когда и как я тебе сообщу, но я знал, что настанет день, когда мне придется рассказать тебе все честно.

– И все же мы дошли вот до этого.

Он снова протягивает ко мне руку, но останавливается, когда я напрягаюсь.

– Бринн, – умоляет он.

Наступает пауза. Я сглатываю подступивший к горлу ком. Желание заплакать заставляет меня держать рот на замке.

Когда я не отвечаю, он повторяет:

– Бринн.

– Это не ее имя.

Все головы поворачиваются к Экеру, который произнес эти слова с пугающим спокойствием. Это настолько обескураживает присутствующих мужчин элэха, что заставляет их остановиться. Но Экер не сводит глаз с Кея, его взгляд тверд и непреклонен, несмотря на то, что его положение остается уязвимым.

– Здесь у тебя нет силы.

Экер ухмыляется с понимающим высокомерием.

– И все же ее больше, чем у тебя.

Кей не заглатывает наживку и демонстративно поворачивается к нему спиной, но в его глазах читается беспокойство, когда он снова смотрит на меня.

– Я просто возвращал тебе эмоции, которые ты уже испытывала.

Я качаю головой.

– Ничто из того, что ты говоришь, не может оправдать то, что ты манипулировал мной ради собственной выгоды.

Лицо Кея становится жестким, от гнева и возмущения его щеки краснеют.

– Как думаешь, почему я с тобой так и не переспал?

Унижение обжигает, отдается в ушах. Теперь я точно знаю, что он мне не друг, но это все равно удар ниже пояса. Это низко, слишком низко.

– Я хотел, чтобы это был твой выбор, без влияния моей магии. Я хотел, чтобы ты... – Он замолкает, будто не хочет признаваться в том, что собирается сказать. – Я хотел, чтобы ты действительно любила меня, когда отдашься мне.

Мне не нужна магия, чтобы понять, что сейчас он говорит честно.

– В том-то и дело, Кей, – говорю я так тихо, чтобы меня слышал только он. – Я действительно любила тебя. Ты был моим лучшим другом, и ты предал меня.

Проходит всего несколько мгновений, но выражение его лица меняется – душевная мука уступает место каменному спокойствию. Продолжая смотреть мне в глаза и стоять к Экеру спиной, он приказывает:

– Убейте его.

Я пытаюсь наброситься на Кея, но кто-то сзади делает мне подсечку, и я приземляюсь на колени. Один из гвардейцев хватает Экера за волосы и запрокидывает голову, обнажив горло, пока другой достает из ножен меч.

Взгляд Экера скользит по мне, его глаза полузакрыты, шея напряжена из-за неестественного положения головы. На мгновение он задерживает на мне взгляд, будто хочет что-то сообщить, передать... может быть, это сожаление?

Затем он начинает действовать.

Взмахнув цепью кандалов над головой, он обвивает ею шею гвардейца, стоящего позади него, и превращает ее в петлю. Не проходит и нескольких мгновений, как гвардеец оказывается задушен, после чего кандалы, разломанные благодаря магии, спадают с его запястий. Второй гвардеец бросается к нему, но теперь меч находится в руке Экера, и он глубоко вонзает клинок в грудь врага. Ошеломленный, гвардеец отшатывается, захлебываясь кровью, заполняющей его легкие.

Дюпре снова прижимает меч к моей шее, и Экер переводит на нас взгляд.

– Ты не убьешь ее. – Он даже не запыхался и спокойно идет вперед.

Кей достает меч из ножен, висящих на бедре. Экер нагло ухмыляется и, не потеряв ни секунды, отталкивается от столба на причале, взвивается в воздух и бьет Кея кулаком в лицо. Схватка заканчивается еще до того, как начинается. Кей с тяжелым стуком падает на причал.

Дюпре прижимает лезвие клинка к моему горлу, заставляя меня встать и используя мое тело как щит от Экера.

Подняв упавший меч Кея, Экер взвешивает его в руке и, пока говорит, небрежно оглядывает оружие:

– Отпусти девушку, и я подумаю о том, чтобы не убивать тебя.

До сих пор я, наверное, слышала от Дюпре, самого доверенного охранника Рена, менее пяти связных предложений, и сейчас определенно первый раз, когда я слышу от него нецензурную брань.

– Иди в задницу.

Экер отрывает взгляд от клинка.

– Я начинаю думать, что все элэха – идиоты. Это единственное объяснение твоему уровню глупости.

Как это ни удивительно, руки Дюпре начинают дрожать, и я шиплю от боли, когда лезвие царапает горло.

Экер замирает, потеряв всякое чувство юмора.

– Я не боюсь тебя...

Одним движением Экер разворачивается и запускает меч, словно метательный диск. Я визжу, зажмурившись, когда клинок со свистом пролетает мимо. В ушах отдается звук металла, рассекающего плоть и кости. Мне на голову брызжет кровь. Лезвие меча у шеи медленно соскальзывает вниз, и огромное тело Дюпре с громким тупым стуком опрокидывается назад.

Экер хватает меня за плечи.

– Ты в порядке?

Я, прищурившись, поднимаю на него взгляд.

Он пытается стереть кровь, стекающую на мое лицо, затем вытирает руку о штанину.

– Прости, мне жаль.

Я глубоко вздыхаю, тщетно пытаясь унять дрожь в голосе и руках.

– Будем считать, что мы квиты.

Он давится смехом, его губы растягивает улыбка... но тут же исчезает, когда он в последний момент уклоняется от направленного на него кинжала. Клинок не попадает в цель – живот Экера, – но Кею все-таки удается наполовину вонзить его в бок Экера, прежде чем вытащить.

На месте укола выступает кровь.

Кей снова пытается вонзить в него клинок, но Экер с поразительной легкостью останавливает его, перехватив запястье. Второй рукой он хватает Кея за горло, и на его лице отражается жуткое спокойствие, когда он берет кинжал и приставляет его к горлу Кея.

– Не убивай его.

Взгляд Кея перемещается на меня, когда я подхожу ближе, но я не смотрю на него.

Я кладу руку Экеру на плечо.

– Экер. – Я впервые называю его по имени, но он не сразу поворачивается ко мне. Когда наши взгляды встречаются, в его глазах нет никаких эмоций. Я сглатываю, преодолев страх и осознав, что прошу о многом, учитывая, что Кей только что пытался его убить. – Пожалуйста, – умоляю я.

Он делает глубокий вдох, его глаза мало-помалу оживают, прежде чем он отводит острие от горла Кея. Но облегчение Кея длится недолго, потому что Экер рывком притягивает его к себе, обхватывает согнутой рукой шею и перекрывает доступ воздуха. Кей сопротивляется, но Экер продолжает сжимать его горло, пока лицо Кея сначала не багровеет, затем белеет, и его глаза закрываются. Экер отпускает Кея, и тот падает на причал.

– Спасибо, – говорю я, но его не интересует моя благодарность. Он осматривает кинжал Кея, затем задирает рубашку и затыкает его за пояс. Я успеваю мельком увидеть свежую рану, прежде чем он ее прикрывает.

Мой пульс наконец замедляется в достаточной мере, чтобы я смогла расслышать музыку. Похоже, то же происходит с Экером, потому что мы оба одновременно переходим в быстрое движение.

Я заканчиваю отвязывать швартовочный трос лодки, Экер достает весла, протягивает одно из них мне, и мы отталкиваемся от причала. Экер складывает наши припасы под носовое сиденье, пока я гребу. Я замечаю какое-то движение и вижу, что гвардеец с цепью на шее, пошатываясь, поднимается на ноги.

– Я думала, что ты его убил, – говорю я Экеру, привлекая его внимание.

Гвардеец бросает на нас убийственный взгляд, затем поворачивается к лестнице, ведущей на Главный мост. Встав, Экер достает из-за пояса кинжал Кея, берется за него поудобнее и метает его в гвардейца. Раздается отчетливый свист рассекаемого воздуха, за которым следует шмякающий звук, когда клинок вонзается в затылок гвардейца.

Застыв на средней ступеньке, он разворачивается, и мы видим острие клинка, торчащее из его глазницы. Он делает полный оборот и падает с лестницы лицом вниз.

Экер цокает языком и протягивает руку.

– Цель поражена.

Я с ужасом и изумлением смотрю, как кинжал выскальзывает из затылка мертвого гвардейца и летит обратно к Экеру. Он крякает, когда рукоятка шмякается в его ладонь, как будто это далось ему с трудом, и вытирает оружие о штанину.

Мы молча хватаемся за весла и начинаем грести прочь от рощи. Свет на Главном мосту ярко освещает воду, и мы гребем изо всех сил, чтобы скрыться в тени.

Музыка еще долго сопровождает нас, пока мы гребем в ночи.

Глава 16

Мы сбились с курса и оказались в полной заднице. Нам пришлось отказаться от первоначального намерения плыть на север, когда они выслали в погоню всю армаду Элэхи. Множество белых парусов появилось на горизонте, так что мы были вынуждены повернуть на запад, то есть плыть в направлении, ведущем в никуда. Мы гребли, гребли и гребли. А когда выбились из сил, гребли еще, потому что не могли поднять паруса, опасаясь, что тогда нас будет слишком легко заметить на фоне темной воды.

Стук отрывает меня от бессмысленной гребли. Весло Экера ударяется о палубу за долю секунды до того, как он блюет в море. Я пытаюсь подойти к нему, но ноги подгибаются, и тогда я ползу по палубе, чтобы достать бурдюк с водой.

И подношу бурдюк к его губам.

– Пей.

Он бледен и весь в поту, его глаза закрыты, а голова бессильно откинута на борт лодки. Он стонет, но ему все-таки удается запрокинуть голову так, чтобы сделать несколько глотков.

– Дай мне осмотреть твой бок.

Он снова стонет, когда переворачивается, чтобы я могла осмотреть рану. Его рубашка пропитана кровью и потом. Рана мокрая, сквозь засохшую кровь сочится новая, ярко-красная.

– Мне надо промыть ее. Не двигайся.

Он ухитряется заговорить:

– Вообще-то я никуда и не собирался.

Я с трудом встаю на ноги и нетвердым шагом иду к люку, где на случай чрезвычайной ситуации хранится аптечка. Взяв чистые бинты и жестянку с мазью, я радуюсь, обнаружив еще один бурдюк с водой, оставленный кем-то после рыбалки.

Я несу это все к Экеру и становлюсь рядом с ним на колени.

– Будет больно, – предупреждаю я, вытащив пробку из бурдюка с водой.

– Подожди. – Он пытается сесть, и кровь хлещет из раны – слишком много крови.

– Эй! Я же просила тебя не двигаться. – Я кладу руку ему на плечо, чтобы остановить.

– Ты, – хрипит он, чуть разлепив глаза, чтобы посмотреть на меня, и тянет руку к бурдюку с водой. – Ты пей.

– После того как промою твою рану.

Он снова пытается сесть, из-за чего мышцы его живота напрягаются.

– Хорошо-хорошо. – Я с силой удерживаю его одной рукой, чтобы помешать двигаться, а другой подношу бурдюк с водой к своим губам. Они потрескались, вода вытекает изо рта и течет по подбородку, и я понимаю, что делаю слишком большие глотки, хотя собиралась только слегка отпить.

Экер ухитряется выглядеть самодовольным, даже когда истекает кровью. Я не утруждаю себя предупреждением, а просто выливаю оставшуюся воду из бурдюка на его рану, после чего беру жестянку с мазью.

Чертовы кролики.

Открыв банку, я вижу, что она почти пуста, если не считать небольшого количества мази на ободке. Я набираю столько, сколько могу, и наношу на открытую рану. Он резко втягивает воздух, но похоже, что этого маленького количества лекарства достаточно, чтобы остановить кровотечение. Я заставляю его допить остатки воды из второго бурдюка, пока жду, чтобы рана немного затянулась.

– Нам надо забинтовать ее, – говорю я.

Он ухитряется держать глаза открытыми дольше, чем несколько секунд.

– На суше я поправлюсь гораздо быстрее. – Его голос очень хриплый.

– Пройдет немало времени, прежде чем мы увидим сушу.

– Мои люди ждут, их корабли стоят на якоре там, где элэха не видят, – говорит он. – Если нам повезет, мы сможем наткнуться на них.

Я не озвучиваю свои сомнения. Мы направились на запад, поскольку это наименее вероятное из направлений, где нас будут искать, будь то элэха или кента.

Я прикладываю марлю к ране, другой рукой обхватив его за талию, чтобы обмотать бинт. Мой нос оказывается в нескольких дюймах от его живота, когда я завязываю бинт, не обращая внимания на его стиснутые зубы.

Я поднимаю на него взгляд.

– Это было необходимо.

Он пытается сосредоточиться на мне, но терпит неудачу. Я помогаю ему лечь на палубу, и он тут же теряет сознание. Небо посерело, восходящее солнце вот-вот поднимется из-за горизонта, и, когда я пытаюсь встать, колени трясутся. Черт возьми, я сама могу потерять сознание.

Последние мои силы уходят на то, чтобы свернуть кливер на передней мачте. Я укладываю весла поперек корпуса лодки и закрепляю их остатками каната. Затем накидываю на них парус, чтобы создать какое-никакое укрытие от солнца. Теперь я могу улечься на бок рядом с ним и наконец позволить усталости взять верх.

Глава 17

Меня будит низкий раскатистый гром. Лодка качается на волнах, а Экер все еще спит рядом. Я проверяю, дышит ли он, положив ладонь ему на грудь, и с облегчением вижу, что его щеки немного порозовели.

Выбравшись из-под паруса, я замечаю вдалеке темные тучи. Флюгер на мачте время от времени колеблется, но по большей части ветер стабилен. Шторм проходит достаточно далеко и не представляет угрозы. Трудно определить, насколько мы отклонились от курса, поскольку облака закрывают звезды на темнеющем небе.

В идеале лодкой должны управлять двое, но можно справиться и в одиночку, если у тебя достаточно опыта. Хотя у нас были уроки плавания на парусных лодках, я не очень-то в этом сильна, пусть и помогала несколько раз управлять рыбацким судном.

Я перебираю рыболовные снасти. Здесь есть шесты, удочки и лески для ловли разных видов рыбы, поплавки, крючки и грузила, но самое важное – система для сбора дождевой воды.

Найдя необходимое, я использую кинжал, чтобы отделить от рыболовной сети одну веревку. Получив длинную нить, я обвязываю ее вокруг мачты и натягиваю к одному из баков. Дождь будет попадать на мачту, затем на эту нить и по ней стекать в бак, где будет собираться питьевая вода.

Раздается еще один раскат грома и, должно быть, будит Экера, поскольку слышится громкий стук, за которым следует поток забористых ругательств.

Я откидываю импровизированный навес.

– Доброе утро, солнышко.

Он приподнимается на локте, смотрит на меня, прищурившись, затем окидывает взглядом потемневшее небо и бурный океан вокруг.

– Как долго я пробыл без сознания?

Я пожимаю плечами.

– Можно только догадываться. Я сама очнулась совсем недавно.

– Похоже, ты не сидела без дела, – замечает он, кивнув на мои приготовления.

Я подхожу ближе и опускаюсь на колени.

– Как ты себя чувствуешь?

Без моих просьб он поднимает испачканную рубашку, чтобы показать повязку. Я щупаю ее, удовлетворенная тем, как хорошо она остановила кровь. На горизонте вспыхивает молния.

– Нам нужно из-за этого беспокоиться? – спрашивает он, кивнув на ужасную грозу, которая, к счастью, бушует далеко от нас.

– Не особенно, – отвечаю я, опустив его рубашку. – Но нам нужно использовать этот ветер в своих интересах. Мы уже давно дрейфуем. – Очень давно.

Он садится, затем, пошатываясь, встает на ноги.

– Скажи мне, что надо делать. – Либо он очень хорошо притворяется, либо мазь творит чудеса, поскольку на его лице нет и тени боли. Я подозреваю неладное, но без его помощи мне не удастся поднять кливер.

Работая вместе, мы поднимаем его. Я показываю Экеру, как привязать его к носу, затем как закрепить его на мачте, зная, что нам придется часто этим заниматься. После долгих усилий, дерганий и ругательств нам наконец удается закрепить кливер, после чего я взбираюсь на мачту, чтобы поднять его верхнюю часть. Флюгер начинает вращаться, когда ветер меняет направление.

– Это хорошо, – говорю я Экеру, вручив ему фал для управления гротом. – Тяни его, пока я буду рулить.

Сидя спиной к корме, я держу руку на румпеле, пока Экер натягивает канат, поднимая грот. И мы движемся на всех парусах, рассекая воду.

Я показываю ему на свободный конец, а затем на специальную ручку.

– Привяжи здесь канат.

Он повторяет узел, который я показала ранее, и я улыбаюсь, впечатленная тем, как быстро он его освоил.

– Пригнись. Я собираюсь повернуть гик.

Экер сидит напротив, лицом ко мне, прижав ноги к моим.

Я поворачиваю румпель, и гик отклоняется в сторону, заставляя лодку накрениться. Когда мы поворачиваем, вода плещется у самого края лодки. Я слежу за компасом и парусами, подбирая идеальное сочетание ветра и направления. Когда нос лодки поворачивается на северо-восток, она немного теряет наклон, и мы устремляемся вперед уже на приличной скорости.

Закрыв глаза, я позволяю ветру обдувать мое лицо. Я сделала это. Я смогу ступить на сушу. Если, конечно, мы до нее доберемся. В Элэхе и раньше случались дезертирства, но никто не знает, чем они заканчивались. Кента далеко, до нее надо долго плыть на маленькой рыбацкой лодке, но это единственный вариант, который у нас есть.

Когда я открываю глаза, Экер пристально смотрит на меня.

– Что еще? – вырывается у меня.

На его лице появляется чуть заметная улыбка и сразу же исчезает.

– Я впечатлен. Вот и все.

Я стыжусь румянца, окрасившего щеки. Уединенность лодки и бескрайний океан вокруг сводят на нет все мои попытки выдержать его взгляд.

– Выходит, тебя так легко одурачить, да?

Он морщит нос, но на его лице появляется игривое выражение.

– Я слышал, как гвардейцы Кея болтали о том, что его будущая жена на удивление хорошо владеет мечом.

Я съеживаюсь.

– Не будь в этом так уж уверен. Я ничто по сравнению с тобой.

– Это что, комплимент?

– Нет.

Он смеется.

Через мгновение я спрашиваю:

– Если ты все время мог так сражаться, то почему просто... не сбежал?

Он качает головой из стороны в сторону.

– Я мог сбежать, но мне нужно было понять, насколько глубоко ты погрузилась в их общество, насколько глубоко проникла магия Кея. И мне было необходимо, чтобы ты начала мне доверять.

С его стороны самонадеянно полагать, что я доверяю ему сейчас, но в его словах есть доля правды. Я села в эту лодку вместе с ним после того, как он в одиночку вывел из строя четырех натренированных мужчин. Я либо последняя дура, либо отчаялась. А может, и то и другое.

– Ты сражаешься так, будто уже бывал в бою.

Это утверждение меняет что-то в его поведении. Почти неуловимо, но все же заметно по глазам.

– Я пошел в армию, когда мне едва исполнилось тринадцать, и в тот же год участвовал в первой битве.

От образа юного жилистого подростка с темными волосами, сражающегося наряду со взрослыми мужчинами, сводит живот. Только отчаяние учит воинов убивать с такой жестокостью, которую проявил он. Он не выказывал ни малейших колебаний, когда убивал гвардейцев элэха, и в его глазах не было ни капли нерешительности, когда он собирался убить Кея.

– Но почему? Неужели кента так нуждались в новобранцах, что брали на службу даже детей?

Он никак не реагирует на мои слова, хотя в них явно слышалось отвращение.

– Те кента, которых ты видела на Рынке, не дают объективного представления о том, как живется моему народу. Мы уже несколько десятилетий то вступаем в конфликт с соседней территорией, то прекращаем его. Для нас нет ничего необычного в том, чтобы мальчики поступали на службу в подростковом возрасте. Мой друг вступил в армию, поэтому я тоже пошел.

Я с трудом сдерживаю презрение.

– Если верить твоим словам, все войны и конфликты должны были прекратиться, когда вы изгнали Рена.

В его глазах вспыхивает гнев.

– Так оно и было. Сотню лет мы прожили в мире. Только после твоего похищения все разладилось.

Я саркастично отвечаю:

– Ну что ж, в таком случае прими мои извинения за то, что меня похитили.

– С тобой всегда так сложно? – спрашивает он.

– Выходит, я бросаю всю прежнюю жизнь, чтобы отправиться в неизвестный мне край, притом раздираемый конфликтами, и теперь я, похоже, застряла на этой лодке вместе с тобой.

На его челюсти дергается мускул, когда он задумчиво смотрит на воду.

– Осирис, предводитель Руазона, признался, что это он похитил тебя, и твоя мать убила его.

Но теперь мы оба знаем, что он этого не делал.

– Я так и не смог выяснить, почему он признался в том, чего не делал, – говорит Экер, – ведь он знал, что его ждет смерть. Когда его брат Крайз унаследовал трон, он вновь призвал всех к революции, ведь втайне он симпатизировал Рену еще во время войны против элэха. С тех пор мы то ведем с ними войну, то нет.

Наступает тишина, прерываемая лишь плеском волн о корпус лодки и хлопаньем парусов. Большую часть ночи мы проводим, погрузившись в собственные мысли на противоположных концах палубы.

Когда из-за сильной волны лодка кренится, он морщится от боли. Я привязываю румпель, чтобы он не двигался, и, собрав все необходимое, усаживаюсь рядом с ним. Он задирает рубашку, не дожидаясь вопроса. Его бок покрыт слоем липкой крови, смеси засохшей и свежей.

– Почему ты ничего не сказал? – Я пытаюсь отлепить марлю, и он сквозь зубы втягивает воздух.

– О, понятия не имею, – отвечает он, в его голосе звучат боль и насмешка.

Я улыбаюсь. Ничего не могу с собой поделать.

Я беру кинжал, и он замирает, когда я просовываю лезвие под повязку и быстрым движением срезаю ткань с тела.

Из раны сочится свежая кровь.

– Надо наложить швы.

Он кивает, как будто уже думал об этом.

Я достаю из кучи рыболовных принадлежностей то, что нужно: леску, крючок и остатки мази. Я начинаю закрывать люк, когда из его глубины выкатывается темная бутыль и ударяется о борт. Улыбнувшись, я поднимаю ее и смотрю на него.

– Смотри, что я нашла.

Он протягивает руку и берет бутыль. Откупорив ее, он подносит ее к носу и скорчивает гримасу ужаса.

– Ты что, хочешь меня убить?

– В Элэхе медовая настойка считается контрабандой, так что невозможно сказать, сколько времени она была там спрятана.

Он в последний раз нюхает жидкость, прежде чем сделать глоток и сморщиться.

Затем он задирает рубашку и выливает медовую настойку на рану. Он стонет сквозь зубы, жилы на его шее и груди вздуваются, когда он сжимает кулаки, ожидая, когда жжение пройдет, после чего испускает шумный вздох облегчения.

После этого он ложится на спину и смотрит на меня, пока я кинжалом отрезаю от рыболовного крючка лишний кусок нитки.

– Теперь терпи.

Я замечаю под его грудью шрам, напоминающий букву V. Затем я сосредотачиваюсь на свежей ране и подношу крючок к верхней части.

– Посмотрим, что я смогу сделать.

Экер издает короткий смешок, но он тут же обрывается, когда острие крючка вонзается в плоть. Его живот напрягается, когда я нажимаю сильнее, чтобы вытащить крючок с другой стороны.

– Один стежок готов.

Он делает глубокий вдох и говорит:

– Расскажи мне о своем детстве. – Я чувствую на себе его взгляд, пока завязываю нитку, готовясь сделать еще один стежок.

– Что именно ты хочешь узнать?

– Каким оно было?

Понимая, что ему нужно отвлечься, я рассказываю ему о детстве. Описываю, как первые несколько лет жила с капитаном и Фейлин. Они относились ко мне так же, как к Кею: та же школа, те же обязанности по дому. Летом мы плавали в океане, рыбачили и играли в прятки по всей роще. Затем я рассказываю о неприятностях, в которые мы попадали, о воровстве и шалостях, которые мы устраивали еще до того, как стали подростками. Мы так проказничали, что в конце концов нас разлучили.

Мне выделили отдельную хижину, расположенную на самом верхнем ярусе рощи, где проживают те элэха, у кого нет ни родителей, ни пары. Поначалу это ужасно меня тяготило. Никто из ровесников не хотел общаться с девочкой, живущей на Эрчин-Роу.

Мне было одиноко, но я к этому привыкла. Когда я достигла возраста, когда можно подать заявку на поступление в школу гвардейцев, у меня появилась цель, ощущение того, что жизнь обрела смысл. Я жила, чтобы тренироваться, подружилась с Мессером и Авророй. Сейчас я понимаю, что подружилась только с Мессером, а Аврора просто терпела меня. Что, впрочем, тоже не надо сбрасывать со счетов, поскольку Аврора мало кого терпит.

Самым трудным в жизни среди элэха было постоянное ощущение, что я чужачка, глядящая на них со стороны. Было ли дело в том, что у меня не было никаких родственных связей в обществе, построенном на кумовстве, или в моих необычных рыжих волосах, но я никогда по-настоящему не вписывалась.

Затянув последний стежок, я поднимаю взгляд на Экера. Он осматривает мою работу и, видимо, находит ее удовлетворительной, поскольку садится, чтобы я смогла заново его перевязать. Когда я заканчиваю, он накрывает мою руку своей, не позволяя отстраниться.

– Я много лет надеялся, что в тот день ты погибла. Мне не хотелось представлять все варианты ужасного развития событий. Я рад, что у тебя остались хорошие воспоминания о жизни в Элэхе, хотя и предпочел бы, чтобы они были связаны с твоим родным краем. – Кажется, ему хочется сказать что-то еще, но он отпускает мою руку.

– Мое детство не было идеальным, но в Элэхе я жила в мире и покое. – В отличие от него. Но кое-что продолжает меня беспокоить. – Почему ты заставил меня приложить ладонь к скале?

– Я понимал, что если элэха все это время держали тебя у себя, то ты пропустила свое пробуждение.

– Что ты имеешь в виду? Какое пробуждение?

– Это когда человек обретает заложенную в нем магическую силу. Я понимал, что единственный способ убедиться, что ты – это и правда ты, состоит в том, чтобы заставить тебя коснуться суши.

– И ты знал, что это причинит мне боль.

– Да, – подтверждает он с виноватым видом. – Поэтому я и следил за тобой. Я твердил себе, что это невозможно. Рен не настолько глуп, чтобы позволить тебе вернуться, но я должен был удостовериться.

Я осознаю, что моя рука все еще касается его бока и накрыта его ладонью, когда ощущаю движение его мышц. Застеснявшись, я убираю руку, и он следит за моим движением взглядом, но ничего не говорит.

– А почему это причиняет боль? Это пробуждение...

– Чем-то это похоже на боль, которую человек испытывает в подростковом возрасте, когда растет и меняется. Обычно это происходит постепенно, а ты получила большую дозу сразу.

– Значит, это моя сила, – говорю я, перебросив кинжал в другую руку. – Способность призывать к себе один-единственный клинок.

– Нет. – Он улыбается, качая головой. – Это всего лишь начало, детская забава. Истинные способности не раскроются до тех пор, пока ты не завершишь пробуждение.

Я чувствую, как внутри все переворачивается.

– Ты хочешь сказать, что мне придется снова испытать то же, что на Рынке?

– Мне доводилось слышать истории о людях, у которых пробуждение происходило уже во взрослом возрасте, и это было болезненно, но боль мучила их только один день или около того.

Я втыкаю кинжал в древесину лодки.

– Давай проясним этот вопрос до конца. Ты хочешь доставить меня на сушу, где мне придется испытать самую ужасную боль в жизни, и это будет длиться в течение неопределенного времени?

Он скорчивает гримасу.

– Типа того.

Стиснув зубы, я приказываю клинку лечь в мою вытянутую руку. Он стремительно пролетает короткое расстояние и оказывается в ладони.

– Тогда пусть это будет какой-нибудь чертовски впечатляющий дар.

– У меня такое чувство, что так и будет.

Сверившись с компасом и убедившись, что мы по-прежнему движемся в правильном направлении, я возвращаюсь на корму. Долгое время, возможно, несколько часов, мы молчим, погруженные в свои думы и созерцание моря.

Затем мне в голову приходит одна мысль.

– То есть ты хочешь сказать, что если я сделаю своими руками ложку и установлю с ней связь, – говорю я, глядя на него прищуренными глазами, – а затем использую ее, чтобы выковырять человеку глаза, то смогу призвать ее к себе обратно?

Он закатывает глаза, но уголки его губ трогает улыбка.

– Думаю, это зависит от того, для чего ты сделала эту ложку.

Я размышляю над тем, какое еще оружие можно изготовить из предметов повседневного обихода, когда чувствую на себе взгляд Экера.

– Как бы то ни было, – с сожалением говорит он, – мне жаль, что так вышло.

Я недоуменно смотрю на него.

– Мне жаль, что так получилось с Кеем и что тебе пришлось оставить единственный дом, который ты когда-либо знала.

Я делаю глубокий вдох, а затем медленный выдох. Его извинение ничего не стоит, но в любом случае это мило с его стороны.

Я пожимаю плечами.

– Мне тоже.

Глава 18

Экер перекусывает леску зубами, продолжая насаживать крючки на удочки. Ночью мы дежурили по очереди. Сначала он, потом я, и он проснулся голодным. Еще нам хочется пить, но никто об этом не говорит, понимая, что от этого ничего не изменится.

Эти рыболовные снасти предназначены для ловли небольших рыб на рифах к востоку и югу от Элэхи, но об этом тоже нет смысла говорить. Больше у нас все равно ничего нет, так что нам остается только надеяться на улов.

Ветер сегодня дует слабо, так что мы движемся медленно. Я постоянно сверяюсь с компасом и немного поправляю румпель. Я невольно то и дело поглядываю на Экера. Его руки и грудь полностью открыты, поскольку его рубашка сушится на гике после попытки отстирать дурно пахнущую кровь. Мои глаза следят за его руками и пальцами, пока они завязывают узел. Наверное, это от скуки.

– Кто научил тебя ловить рыбу?

Он перекусывает леску, клацнув зубами.

– Мой лучший друг Холлис. Мы рыбачили, когда служили. Ловили пресноводную рыбу в реках, ручьях, озерах. Как-то так.

Я понимаю, что знаю о нем совсем мало, а он, кажется, знает обо мне все.

– Это из-за него ты вступил в армию?

– Да. – Он улыбается. – К немалому неудовольствию моего отца.

А вот это уже интересно.

– Я думала, что отцы обычно гордятся, когда их сыновья поступают на военную службу.

– Он бы предпочел, чтобы я провел юношеские годы под его крылом, приобретая политическую известность при дворе.

– А твоя мама?

Он морщит лоб, стараясь правильно установить катушку на удочке.

– Она умерла, когда мне было двенадцать лет.

– Прости.

Он качает головой, давая понять, что мне не нужно извиняться.

– Сестра опекает меня похлеще матери.

Я делаю вид, будто заметила на горизонте нечто интересное, чтобы не пялиться на мышцы его спины.

– А твоя пара?

– Моя пара? – повторяет он, взглянув на меня, прежде чем продолжить наматывать на катушку леску.

– Да. Ты говорил, что в Кенте такие вещи редки. Какая она?

– Ну... – отвечает он, улыбаясь и качая головой. – Она... потрясающая. – Его тон не оставляет сомнений в том, что он абсолютно искренен.

Я не могу сдержаться и закатываю глаза.

– Это я поняла, еще когда ты пел дифирамбы ее глазам. Расскажи мне о ней. Какая она? Чем занимается?

Он чешет подбородок, собираясь заговорить, когда замечает что-то над моим плечом, и у него округляются глаза. Я слышу хлопанье крыльев и оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как на корму нашей лодки садится иссиня-черная птица.

Она клекочет, и я ахаю, расплывшись в улыбке.

– Как ты меня нашел?

Едва этот вопрос слетает с моих губ, как Экер быстро притягивает меня к себе, обхватив рукой за талию.

– Эй! – Я брыкаюсь в знак протеста. – Что ты делаешь?

Он оттаскивает меня от птицы так далеко, как только возможно, затем закрывает своим телом, одновременно доставая кинжал. Поскольку я уже убедилась, насколько молниеносны его рефлексы, я делаю единственное, что приходит в голову...

Ставлю ему подножку и валю его на палубу лицом вниз.

Он приземляется со звучным уф.

– Что ты делаешь?

– Мне плевать, насколько ты голоден! – кричу я. – Я не дам тебе съесть мою птицу!

– Что? – Он оглядывается через плечо, но из-за того, что прижат животом к палубе, у него не получается посмотреть мне в глаза. – Я не собираюсь ее есть. Я хочу ее убить.

– Чтобы потом съесть! – Я продолжаю уверенно придавливать его к палубе своим весом, распластавшись на его спине.

– Скорее уж эта тварь съест меня.

– Тебя что? – Я смотрю на своего питомца и вижу, что он наблюдает за нами, с явным пониманием склонив голову набок. Затем чешет голову крошечным коготком, и одно его перышко сбивается в сторону.

Экер тяжело вздыхает.

– Ты же понимаешь, что я могу легко одолеть тебя, если захочу?

– Пообещай, что ты не убьешь мою птицу!

Мы смотрим, как птица замечает у лап красногрудого муравья-древоточца и пытается клюнуть его, а затем бежит по краю палубы, когда тот ускользает.

Экер опять тяжело вздыхает и закатывает глаза.

– Хорошо. Я обещаю.

Я не спешу подняться, Экер тоже ведет себя осторожно, не сводя глаз с птицы, когда она прыгает на планширь.

– Успокойся. Он безобиден. – Я обхожу Экера и протягиваю моему питомцу руку, чтобы он прыгнул на запястье. Он наклоняет голову и трется ею о мою ладонь, прося, чтобы я его почесала.

Экер придвигается ближе, но делает только один шаг, да и то крошечный.

– Ну и как же, позволь спросить, ты смогла заполучить эюна в качестве ручного питомца? – спрашивает он таким тоном, будто ему больно произносить эти ласковые слова.

– Он влетел в мое окно. Вернее упал. У него было повреждено крыло, и я вылечила его. – Он перекидывается через мое запястье и повисает головой вниз. – Погоди, а что такое эюн?

– Это мифологические существа, хищные птицы, которые могут проглотить человека целиком, не оставив и следа. И я видел более чем достаточно иллюстраций, чтобы знать, что эта тварь... – он обвиняющим жестом показывает на птицу, – это эюн.

– Любопытно, – говорю я, глядя на воду вокруг лодки. – Очень похоже на истории о гигантских кальмарах, которые рассказывают в Элэхе.

– А еще травят байки о демонических существах, которые будто бы опустошали землю много тысяч лет назад.

Когти моего питомца сжимаются на запястье – это предупреждение о том, что он хочет взлететь. Экер пригибается, когда он пролетает над его головой, чтобы сесть на вершину мачты.

– Гренадин вела себя с ним как сущая ведьма, однако он никогда не пытался съесть ее.

– Я определенно более аппетитная добыча, чем Гренадин, – отвечает он, и в его голосе снова слышится игривость. Он бросает последний взгляд на птицу, прежде чем проверить удочки. – Как его зовут?

– В Элэхе не разрешается держать домашних питомцев, так что я так и не дала ему имя. Я даже не знаю, действительно ли он самец.

Экер смотрит на меня, затем на птицу.

– Что ж, похоже, он все равно к тебе привязался.

Я на секунду задумываюсь, дивясь этой птице, которая, чтобы найти меня, перелетела через океан.

– Блю^[1], – говорю я. – Мне нравится имя Блю.

Экер постукивает по лескам, проверяя натяжение.

– Блю так Блю.

Он ухмыляется, явно собираясь отпустить какую-нибудь остроту, когда одна из удочек напротив нас сгибается. Он бросается на другой край лодки, выдергивает удилище из держателя и начинает быстро крутить катушку. Я хватаюсь за леску и тоже тяну, радуясь, когда на поверхности воды появляется рыба весьма приличных размеров.

Мы работаем в паре: Экер подводит рыбу как можно ближе к поверхности, а я вытаскиваю ее из воды и перебрасываю за борт. Она шлепается у наших ног. Экер открывает ее рот и, вытащив крючок, торжествующе поднимает ее, улыбаясь от уха до уха.

Сверху доносится пронзительный крик. Мы резко оборачиваемся – как раз вовремя, чтобы увернуться от когтей моей птицы – от когтей Блю, – который выхватывает рыбу из рук Экера. Затем он приземляется на корму и за считаные секунды разевает клюв настолько, что остальное тело деформируется, запихивает рыбу в огромную пасть и заглатывает ее целиком.

Мы с Экером ошеломленно переглядываемся, тоже разинув рты.

Я опять смотрю на Блю, боясь оторвать от него взгляд.

– Как он поместил ее в клюве?

Экер качает головой, так же изумляясь, как и я.

– Это магия. – Мы снова переглядываемся, и Экер тычет в меня пальцем. – Держи эту птицу подальше от меня. – Затем так же тычет пальцем в сторону Блю. – А ты держись подальше от моей еды.

Блю клекочет.

Я сажусь перед ним на корточки.

– Должно быть, ты здорово проголодался после такого перелета.

Мы смотрим друг на друга, и его глаза, черные, как обсидиан, не отрываются от моих.

– Я предлагаю тебе сделку. Мы будем выделять тебе еду, при условии что ты не будешь воровать наш улов. – Я прищуриваюсь, глядя на него и надеясь, что мы достигли понимания. – И Экер тоже не может быть твоей едой, – добавляю я для верности.

Я не знаю, действительно ли Блю способен съесть человека целиком, но не хочу рисковать.

Он несколько раз быстро щелкает клювом, и я предполагаю, что это означает согласие.

Глава 19

Трудно описать жажду тому, кто никогда ее не испытывал.

Не важно, как часто я облизываю губы или как часто сглатываю – от потрескавшейся кожи и першения в горле никуда не деться. Однако все было бы гораздо хуже, если бы не было еды и того небольшого количества влаги, которое мы получаем из пойманной рыбы.

Экер почти ничего не говорит, да и я тоже. Трудно думать о чем-либо, кроме жажды и желания добраться до места назначения. Небо постоянно затянуто облаками, днем и ночью. С одной стороны, солнечный зной доконал бы нас, с другой – у нас нет возможности определить наше местоположение по звездам.

Блю летает над нашими головами, расправив крылья по ветру. Мы не отклоняемся от курса на север, дежуря по очереди, чтобы следить за парусами и не пропустить возможного появления кораблей на горизонте. Дни тянутся мучительно медленно и в то же время пролетают, как в тумане, и их прошло так много, что я почти сбилась со счета.

Мы поймали необходимый ритм: просыпаемся, едим, спим, и так по кругу.

Экер дремлет, поскольку качка убаюкивает его, я зеваю, наверное, уже в сотый раз. Мы движемся достаточно медленно, чтобы я могла освежиться в воде и сходить по нужде. Это также дает мне возможность проверить, не пристали ли к нашему днищу ракушки. Если мы вовремя не уберем их, они могут облепить его, и это снизит нашу скорость, поскольку увеличит сопротивление корпуса воде.

Экер не просыпается, его грудь по-прежнему мерно вздымается и опускается в такт дыханию, когда я раздеваюсь до нижнего белья. Я сажусь на борт лодки, обвязываю вокруг талии швартовочный трос и соскальзываю за борт. Я наслаждаюсь прохладой океанской воды, она словно бальзам для разгоряченной кожи, когда я лежу на спине.

Через какое-то время я призываю кинжал и подныриваю под лодку. На днище в районе кормы появилось несколько скоплений ракушек, и я легко убираю их. За один раз я счищаю целую горсть и, выплыв на поверхность, чтобы набрать воздуха, скармливаю их Блю.

Я повторяю эту процедуру столько раз, что теряю счет времени. Это приятная передышка, благодаря которой я могу отвлечься от того, насколько мне скверно. Хотя я понимаю, что должна была покинуть Элэху, это не мешает мне тосковать по дому. Я скучаю по своей маленькой комнате в круглой хижине, по своей кровати и по уверенности в завтрашнем дне. Я скучаю по Кею и Мессеру. И, может быть, даже по Авроре, но, скорее всего, это из-за обезвоживания.

Я снова выныриваю, чтобы покормить Блю. Он покачивается на поверхности воды и чистит перышки.

– Я рада, что ты здесь, – говорю я ему.

Он заглатывает ракушки и встряхивает перьями, что я истолковываю как выражение благодарности. Интересно, что он вообще может понять и сформулировать своим птичьим мозгом.

И тут я чувствую, как что-то обвивается вокруг лодыжки и утаскивает меня под воду. Я кричу, но из моего рта вырывается лишь поток пузырьков. Я хватаюсь за кинжал с бешено колотящимся сердцем, готовясь отразить возможную атаку гигантского кальмара.

Когда мне удается вырваться и развернуться, я вижу улыбающееся лицо Экера. Я пинаю его и спешу выплыть на поверхность, выкашливая воду из легких. Когда появляется Экер, Блю улетает.

Экер отряхивает волосы, разбрызгивая воду во все стороны, и я обрушиваю на него все ругательства, которые только могу вспомнить. Он смеется, в его глазах искрится радость. От этого я злюсь еще больше.

Я брызгаю водой ему в лицо.

– Я могла тебя ранить, – говорю я, показывая кинжал.

– Это было бы не впервые, не так ли? – отвечает он, явно нисколько не раскаиваясь и улыбаясь от уха до уха.

– Тьфу. – Я раздражена до предела.

Я поворачиваюсь к лодке, но он брызгает мне на затылок.

Серьезно?!

Я медленно поворачиваюсь и смотрю на него, кипя от злости.

– Только попробуй сделать это еще раз. Только попробуй.

Он вскидывает бровь и с напускной бравадой спрашивает:

– Или что?

Я не отвечаю. По-моему, очевидно, что это будет что-то очень, очень плохое.

Свет отражается от воды и падает на его лицо, искрясь в каплях, облепляющих его волосы и ресницы. Его кожа потемнела от солнца, утратив красноватый оттенок первых дней в море, что каким-то образом делает его улыбку еще более масляной.

Уверенная в том, что он больше не будет брызгаться, я поворачиваю в сторону лодки. И, отвязав от талии швартовочный трос, закрепляю его на кнехте, сделав петлю, чтобы подняться на борт. Я втыкаю в дерево кинжал и готовлюсь ступить на петлю, когда Экер хватает меня и стаскивает обратно.

Ублюдок.

В голове проносится стая убийственных мыслей, когда я отталкиваюсь от него ногой и спешу выплыть на поверхность. Он следует за мной, и я прыгаю ему на плечи, заставив снова погрузиться под воду. Мне так приятно отплатить ему той же монетой, что я брызгаю ему в лицо опять, как только он выныривает, чтобы глотнуть воздуха.

В его глазах появляется хищный блеск, и я снова ныряю. Я знаю, что плаваю лучше, поэтому двигаюсь под лодкой, чтобы скрыться, и выныриваю с другой стороны, ожидая, когда появится его темная фигура.

Я так долго кружу на месте, что начинаю думать, не сдался ли он, и тут на меня падает тень. Я не ожидала, что он нападет сверху, и, подняв взгляд, вижу, что он улыбается, как дьявол. Я плыву обратно, чтобы увеличить расстояние между нами, но от этого нет никакого толку. Он прыгает в воду и молниеносно обнимает меня.

Я брыкаюсь и отбиваюсь, чтобы освободиться, поворачиваясь в кольце его объятий и смеясь, когда его пальцы щекочут мои чувствительные ребра и живот. Его грудь и живот прижаты к моей спине, обнаженная кожа к обнаженной коже, его бедра и ноги касаются моих. Его кожа горяча.

Он затаскивает меня под воду вместе с собой, но это не заглушает обжигающего жара его ладони на моем животе или другой на груди. Меня захватывают неуместные ощущения.

Я вспоминаю ощущение от магии Кея в ателье. Как будто тело больше мне не принадлежит. Как будто я больше не могу его контролировать, не могу мыслить рационально, а могу только чувствовать. Могу прикасаться и желать, чтобы он ко мне прикасался.

Меня притягивает исходящее от него тепло.

Я не должна чувствовать подобное по отношению к Экеру.

Я поворачиваюсь к нему, оставаясь в его объятиях. Должно быть, он видит охватившую меня панику, потому что его улыбка гаснет, руки, обвивающие меня, слабеют. Я отталкиваюсь ладонями от его груди и выныриваю. Лодка уже далеко, и я плыву изо всех сил, чтобы догнать ее. Было опрометчиво оставлять ее без присмотра.

Когда Экер поднимается на борт, я поворачиваюсь к нему спиной. Взобравшись на палубу, я расплетаю волосы и пытаюсь расчесать их пальцами, делая вид, будто слишком занята, чтобы смотреть на него, и что между нами нет никакого напряжения.

Он нарушает молчание первым.

– Я не хотел тебя расстраивать, – говорит он, и в его тихом голосе слышится неуверенность.

Я слишком смущена, чтобы встречаться с ним взглядом.

– Ничего, – бормочу я, не желая обсуждать свой срыв – который на самом-то деле еще не закончился.

Ветер треплет мои волосы, я смотрю на флюгер, на небо, затянутое тучами, затем на паруса, то раздувающиеся, то обвисающие. Трудно сказать, почему ветер вдруг сменил направление.

Я поправляю румпель и поворачиваю лодку так, чтобы паруса надулись. Сверяюсь с компасом.

– Похоже, поблизости назревает шторм. Думаю, где-то впереди. Мы можем обойти его стороной, но достаточно близко, чтобы попасть под дождь.

Экер сидит напротив и наклоняет голову так, чтобы я посмотрела на него.

– Давай поедим на случай, если погода ухудшится?

Я киваю, радуясь, что он сменил тему.

Он чистит и потрошит рыбу. Блю, как мы выяснили, представляет собой что-то вроде бездонной ямы – он мгновенно ловит в воздухе все куски, которые Экер бросает за борт. Нарезав мясо рыбы полосками, он протягивает мне одну из них на острие своего кинжала.

Потянувшись за ломтиком, я вдруг осознаю нечто ужасное, и моя рука замирает в воздухе.

– Ты что, постоянно пользовался этим кинжалом?

На его лице отражается замешательство.

– Да... – отвечает он с полувопросительной интонацией.

К моему горлу подступает желчь.

– Ты кормил меня с того кинжала, которым проткнул глаз человеку?

Он, прищурившись, смотрит на меня.

– Ты бы чувствовала себя спокойнее, если бы я сказал «нет»? – Мгновение помолчав, он берет мою ладонь и вкладывает в нее сырое мясо. – Я очистил клинок остатками медовой настойки. Он совершенно чистый.

Вот и все.

Это последняя капля.

Я швыряю в него кусок рыбы и с удовлетворением слышу, как он с мокрым шлепком шмякается о его лицо.

Он моргает и вытирает щеку.

– Второй кинжал всегда у тебя. Чем мне надо было разделывать рыбу?

Будь я умнее, я бы, возможно, постаралась продолжить диалог в более спокойном тоне, но я не могу сдержать рвущееся наружу отвращение.

– Мне даже не приходило в голову, что кто-то, находясь в здравом уме, воспользуется орудием убийства как столовым прибором.

Он втягивает воздух, медленно и мерно, как будто отсчитывает секунды, чтобы унять гнев.

– И это говорит женщина, которая хотела выковыривать глаза с помощью ложки. – Он втыкает свой кинжал в борт и вскидывает руки. – Давай, голодай. Мне все равно.

Он явно не испытывает никаких угрызений совести из-за того, что ест с орудия убийства, и мы сидим в гробовой тишине, пока он заканчивает трапезу.

Я изо всех сил стараюсь не обращать внимания на голод, грызущий меня, надеясь, что плеск воды о борта лодки заглушает урчание в животе.

Мне кажется, я чувствую, как на нос падает капля воды, хотя на ощупь он остается сухим. Я закидываю голову и всматриваюсь в серое небо, но не вижу никаких признаков дождя. Должно быть, это была случайная капля океанской воды. Я возвращаюсь к своей задаче – притворяться, будто Экера не существует, когда снова чувствую каплю, теперь на руке. А затем на лбу.

Я моргаю под моросящим дождем. Экер тоже чувствует его и смотрит на небо, его глаза загораются, и он ухмыляется, когда наши взгляды встречаются. Не проходит и нескольких мгновений, как на нас обрушивается ливень и мы почти сразу промокаем до нитки. Я как завороженная наблюдаю, как вода стекает по мачте, затем по веревке и, наконец, оказывается в баке. Я открываю рот и с наслаждением ощущаю на языке нектар богов.

Когда я открываю глаза, Экер смотрит на меня. По его лицу невозможно понять, о чем он думает.

Дождь окутывает лодку пеленой, уменьшая видимость. Я беру восточнее, чтобы избежать шторма, лодка дает резкий крен набок, и ее нос поднимается над белыми барашками пены на волнах.

Румпель дергается в моих руках с каждым ударом волны, но мы долгое время продолжаем держаться того же курса. Это не так уж и плохо после нескольких дней почти полного штиля. Если мы сможем воспользоваться этим ветром, то быстро продвинемся вперед. Но едва я успеваю об этом подумать, как направление ветра меняется. И паруса, перестав раздуваться, обвисают, как мокрые шторы.

– Вот черт.

Экер подается вперед, чтобы перекричать шум дождя:

– Что случилось?

Я качаю головой, боясь озвучить это, будто так сделаю ситуацию хуже.

– Шторм поменял направление.

Теперь он движется прямо на нас. Лодка раскачивается из стороны в сторону, пока я стараюсь удержать руль.

– Может, нам лучше повернуть обратно? – спрашивает Экер. – И попытаться убежать от него?

Блю кричит и, поднявшись с мачты, летит прочь, спасаясь, перья раздуваются на ветру. Я недооценила силу шторма, потеряла бдительность из-за долгожданного дождя, неправильно истолковала признаки, и это может стоить нам жизни.

– Мы можем попробовать, – говорю я, встретившись с ним взглядом. Но, вероятно, уже слишком поздно.

Глава 20

Вокруг царит кромешная тьма. Я потеряла всякое представление о времени и направлении, потому что ничего не вижу. Ветер и волны безжалостно хлещут нас. Мы зависим исключительно от милости моря.

Мы упираемся ногами в противоположные борта, крепко держась друг за друга, ибо между нами установилось молчаливое соглашение – не потеряться в темноте. Мы противостоим шторму часами, которые кажутся бесконечными.

Время от времени океан словно исчезает, так что мы повисаем в воздухе, и мой желудок протестует. Вода перехлестывает через борт, но тут же выплескивается. Нам остается только держаться, чтобы она не унесла нас с собой.

Температура резко упала, и каждая захлестывающая лодку волна словно обдает наши дрожащие тела льдом. Если вода, скопившаяся внутри, не утянет нас на дно, то нас прикончит холод.

Волны накатывают на нас снова и снова. Мы молчим. Слова нас не спасут.

А затем...

Воздух наполняется низкой раскатистой вибрацией, заглушающей и шум волн, и наше неровное дыхание, и даже стук сердца в моей груди. Мне не нужно чувствовать или слышать это, ведь я знаю, что сейчас будет.

Я только однажды побывала в центре шторма, но я никогда этого не забуду. Ветер тогда дул так громко и свирепо, что у меня неистово дрожали барабанные перепонки, деревья в роще ходили ходуном, а затем наступила оглушительная тишина, когда вода поднялась и поглотила половину Элэхи. Многие в тот день потеряли дома, а некоторые – и жизни.

Я прижимаюсь к Экеру, и он без колебаний обхватывает меня рукой.

Прижавшись губами к моему уху, он кричит, чтобы я точно услышала:

– Не отпускай меня! Что бы ни произошло. Не отпускай.

Он крепко прижимает меня к себе, положив подбородок на мою голову и изо всех сил упираясь ногами и свободной рукой в борта лодки.

Дождь больше не льет, а хлещет, атакует наши тела, словно тысячи крошечных игл. В небе сверкает молния – первая за несколько часов. Резкий удар грома врывается в непрестанный рев ветра, будто кто-то щелкнул бичом. Экер обнимает меня еще крепче, так крепко, что даже больно, но я благодарна ему и изо всех сил вцепляюсь в его насквозь мокрую рубашку.

Затем, словно кто-то задул свечу, и ветер, и дождь стихают. Тишину нарушают только наши с Экером прерывистые вдохи. Корма наклоняется вперед, и Экер напрягает мышцы еще сильнее, упершись в борта рукой и ногами, чтобы не дать нам выпасть из-за крена. Нос лодки будто ныряет, и мы оказываемся в свободном падении.

Я зажмуриваюсь и жду неизбежного удара о воду, жду, что наша лодка расколется и мы встретим наш конец.

Но этого не происходит.

– О боги, – шепчет Экер, но эти слова все равно отдаются у меня в ушах.

Я открываю глаза, и из моих легких разом вырывается весь воздух. Со всех сторон вспыхивают молнии, словно бесчисленные руки, тянущиеся с неба к морю. В их свете мы видим бурлящую воду и стену из туч и проливного дождя. В центре шторма волны вздымаются, как горы.

В одну из них ударяет молния, окрасив воду в ярко-синий цвет, но она тотчас снова чернеет. Воздух наэлектризован, и хотя я вымокла до нитки, мне кажется, что все волоски на теле встают дыбом.

Еще одна молния бьет в воду неподалеку от нашей лодки, снова осветив волны вокруг.

Я вскрикиваю.

Экер ругается.

Длинные темные щупальца обвиваются вокруг лодки в темной воде. Волна, которая, как я ожидала, прикончит нас, так и не появляется, и мы поднимаемся на гребень следующей волны, будто паря над водой.

Словно нас несет какая-то неведомая сила.

Экер не отпускает меня. Ни тогда, когда кажется, что лодку сейчас разорвет на куски и мы окажемся за бортом. Ни в центре шторма, ни тогда, когда мы вырываемся из него. Он ни на секунду не ослабляет хватку, даже тогда, когда его руки дрожат.

Он ни на мгновение не отпускает меня. Он не сдается.

Глава 21

Это воспоминание.

Я четко осознаю это во сне, который преследует меня вот уже несколько недель. Кровать с периной и подушками сменяется пологими поросшими травой холмами, тянущимися насколько хватает глаз. Дует легкий ветерок, мои рыжие волосы развеваются, падая на глаза, пока я переплетаю стебли полевых цветов.

Я стою на коленях и чувствую под ними прохладную сырую землю. Я ощущаю ее запах; на мне желтое платье с белой каймой. Я добавляю к своему творению еще один цветок. Венок, достойный королевы. Мама, разумеется, будет от него в восторге. Ей нравится все, что я для нее делаю.

На тыльную сторону ладони садится золотистая бабочка, и я замираю, пока она раскрывает и складывает крылышки.

– Привет, – здороваюсь я с ней. – Как у тебя дела сегодня? – Золотистые бабочки – мои самые любимые.

В высокой траве слышатся шаги, и передо мной появляется мальчик, затем второй. Бабочка улетает.

Единственная черта первого мальчика, которую я ясно различаю, это веснушки. Они отчетливо выступают на его носу и щеках, но больше я ничего не могу разглядеть. В лучах солнца его тело похоже на размытый мираж, но я знаю, что он смотрит волком. Мне не нужно видеть выражение его лица, чтобы знать это. Он всегда злится.

Я пытаюсь спрятать венок, пока мальчик его не увидел, но он замечает мое движение и выхватывает его у меня из рук.

– Ты опять плетешь эту ерунду? – Он надевает венок на голову и поворачивается к другому мальчику. – Ну как я выгляжу?

В поле моего зрения появляется второй мальчик. У него каштановые волосы, карие глаза, полные губы, и он пронзительно красив. Он толкает веснушчатого мальчика.

– Как придурок.

– А по-моему, я выгляжу весьма представительно. – Он с величавым видом делает шаг назад и, споткнувшись, падает, издав сдавленный вскрик.

Кареглазый мальчик разражается смехом, проходя мимо него.

– Так тебе и надо, болван. – И подмигивает мне через плечо. Веснушчатый мальчик, ворча, идет следом, пока они не скрываются за холмом.

Я открываю глаза.

Первое, что я узнаю, – это покачивание лодки и тихое поскрипывание ее корпуса. Затем – голубое небо и чересчур яркое солнце. Я поворачиваю голову, ища Экера. Моя щека прижата к внутренней стороне его руки, и я чувствую восторг при виде его вздымающейся и опускающейся груди. Каждый его вдох свидетельствует о нашей победе.

Мы справились.

Где-то высоко в небе пронзительно кричит Блю.

Экер открывает глаза и досадливо моргает, недовольно глядя на кружащую над лодкой птицу. Затем моргает еще раз, будто придя к тому же осознанию, которое осенило и меня, и поворачивает голову, так что его взгляд встречается с моим. Это взгляд кареглазого мальчика из моего сна, только он стал старше и мудрее, в его глазах отражается жизненный опыт.

– Привет, – говорит он, и в его тихом голосе звучит легкая хрипотца.

Я не могу сдержать эмоций в голосе, когда отвечаю:

– Привет.

Он обнимает меня, и я не позволяю себе слишком много думать об этом, уткнувшись в его грудь и наслаждаясь облегчением, охватившим меня от осознания, что мы справились. Что мы живы. Пусть выглядим не лучшим образом, но мы живы.

Мы одновременно отпускаем друг друга и садимся, чтобы осмотреть лодку. Грот наполовину отделился от гика, но цел. Однако кливер безжизненно обвис, порвавшись надвое. Мачта и гик, похоже, не пострадали, а корпус не дал течь. Только с гротом мы будем плыть медленнее, но сможем управлять лодкой. Все могло быть гораздо хуже.

Я осматриваю вещи, хранившиеся под палубой. Все они мокрые, но этого следовало ожидать.

Экер трет рукой лицо и подбородок.

– Я чувствую себя так, будто всю ночь глушил эль.

Я беру бурдюк с водой и выпиваю половину, прежде чем передать его Экеру.

– Ты часто выпиваешь?

Он осушает бурдюк, и при каждом глотке его кадык подпрыгивает.

– Да, за свою жизнь я немало выпил и всласть повеселился. А ты? Тебе бы не хотелось глотнуть сейчас вина? Или джина?

– В Элэхе употребление спиртного запрещено, но Кей как-то стащил у отца медовую настойку. Потом, во время утренней тренировки, нас вывернуло наизнанку.

Он улыбается.

– Со мной тоже случалось такое. Я клятвенно зарекался пить столько раз, что уж и не упомню. А вот Холлис, в отличие от меня, до сих пор так и не притронулся к спиртному.

Я начинаю приводить в порядок парус, натягивая фал.

– Он все такой же придурок, каким был в детстве?

Экер замирает и подходит ближе, не сводя с меня взгляда.

Сохраняя невозмутимое выражение лица, я заново закрепляю парус, довольная морским узлом.

– Он здорово меня доставал, – говорю я, встретившись с ним взглядом, прежде чем перейти к следующему узлу.

Экер опирается предплечьем на гик.

– Он был в тебя влюблен. И не знал, как выразить чувства.

Я корчу гримасу.

– А как насчет тебя?

– Что насчет меня? – осторожно спрашивает он.

– Ты вел себя со мной немногим лучше, так какое оправдание у тебя?

Он не отвечает, и между нами повисает тишина, пока я начинаю поднимать парус. Он помогает, и вскоре мы уже готовы к отплытию. Я иду к румпелю, но Экер преграждает мне путь, и я перевожу взгляд на него.

– Когда к тебе начали возвращаться воспоминания?

Разговор начинает меня утомлять, и я жалею, что вообще об этом заговорила.

– Возможно, после посещения Рынка. Мне начали сниться странные сны. Сперва я думала, что это чепуха, но они становятся все более живыми и яркими. Как будто я заново переживаю какие-то воспоминания.

Он пристально смотрит на меня, будто пытается понять, не утаиваю ли я чего-либо.

– Я думал, что память вернется к тебе, когда мы окажемся на суше, но, возможно, влияние Рена на твои воспоминания ослабевает уже теперь, по мере того, как ты удаляешься от него.

– Я не всегда могу запомнить их. Иногда я просыпаюсь, и сон становится... неясным, размытым.

С очень странным выражением лица он спрашивает:

– А что тебе снилось обо мне?

Я удивлена, что он не воспользовался возможностью подразнить меня. Я приподнимаю бровь и убеждаю себя, что не разочарована.

– На самом деле не так уж много. Только это воспоминание о том, как вы с Холлисом украли мой венок из цветов.

Между его бровями пролегает складка.

– Венок из цветов...

Разумеется, тот случай для него абсолютно не важен и он о нем не помнит.

– Ты тогда признался мне в вечной любви.

От его лица вмиг отливает вся кровь, и это ставит меня в тупик. Затем на нем отражается досада, когда он понимает, что я просто пошутила, и я смеюсь, осознав, что он смущен.

Он отворачивается.

– Мне тогда было девять.

Я следую за ним на корму.

– Что ты тогда сказал? И что сказала я?

Он достает удочки из-под палубы и осматривает их на предмет повреждений.

– Я почти уверен, что сказал, что ты самая красивая девочка, которую я когда-либо видел. – Клянусь, когда он поднимает на меня взгляд, кончики его ушей розовеют. – Ты рассмеялась мне в лицо. – Он сверлит меня взглядом. – Как и сейчас.

Я изо всех сил стараюсь подавить улыбку и сделать максимально серьезное лицо.

– Прости, мне жаль.

Он бросает на меня взгляд, ясно говорящий, что он мне не верит, и все же уголки его губ трогает улыбка.

– Ты такая красивая, когда лжешь.

Я ошеломлена и не нахожу слов, застигнутая врасплох его нежданным признанием.

Он поворачивается ко мне спиной, чтобы подготовить удочку.

– Вообще-то это произошло накануне твоего исчезновения.

Я достаточно наблюдала за ним, чтобы знать, в каком порядке он нанизывает приманки, и помогаю ему снарядить остальные удилища.

– Возможно, после этого я и решил сбежать.

Краем глаза я замечаю, что он улыбается.

– Я бы соврал, если бы сказал, что это не приходило мне в голову раньше. Но давай говорить честно – ни одна девушка не устоит перед моей красотой.

Я закатываю глаза.

– Мне было семь лет. И насколько я помню, в то время у тебя были несуразно длинные руки и ноги и растрепанные волосы. А еще мне кажется, что тогда у тебя были вши.

– Да. Я вырос с ними. И теперь это невероятно красивые вши.

– Какой ты скромный, – бормочу я, и мой голос так и сочится сарказмом.

Он забрасывает первую удочку и закрепляет ее в держателе на борту, после чего переводит взгляд на меня.

– Я рад, что мы достигли согласия по обоим пунктам.

Я чувствую, как к лицу приливает кровь.

– Я согласна, – говорю я и стараюсь оставаться невозмутимой, глядя на его неоспоримо прекрасное лицо. – Ты тоже очень красив, когда лжешь.

Злорадство в его глазах сменяется замешательством.

– Твоя пара, – продолжаю я. – Ее не существует. Ты солгал, чтобы раскрыть природу моих чувств к Кею.

В ответ на это обвинение он и бровью не ведет, а на его губах продолжает играть едва заметная улыбка, только чуть более напряженная.

– Вернее, отсутствие у тебя чувств к Кею.

Я опять закатываю глаза. Закончив нанизывать приманку, я передаю ему удочку и перехожу к следующей.

– Как я вообще могу верить тому, что ты рассказал?

Он не отвечает, пока я не передаю ему следующую удочку. Но он не берет ее, а вместо этого сжимает мою руку, заставив посмотреть ему в глаза.

– Я не лгал тебе. У меня есть пара, я действительно с ней сопряжен.

Он не отрывает глаз от моих, и я вижу в них неподдельную искренность. У меня внутри все сжимается. Я говорю себе, что это от голода и обезвоживания, а не от разочарования. Совсем не из-за него.

– Не знала, что ты из тех мужчин, которые заигрывают с другими, будучи сопряженными.

Между его бровями опять появляется складка.

– Ты имеешь в виду те игры в воде?

Мне не нужно кивать, чтобы он понял, что я имела в виду именно это.

Он отпускает мою руку и берет удочку.

– Сперва я не понял, что именно так расстроило тебя, – говорит он, забросив удочку и отведя от меня пристальный взгляд. – Я думал, что это как-то связано с твоими оставшимися чувствами к Кею, но рад, что тебя беспокоит не это, а моя верность.

– Кто-то же должен об этом беспокоиться, – сухо замечаю я.

Я оставляю его разбираться с остальными удочками и устраиваюсь на корме. Я не знаю, что хуже – считать его лжецом или бабником. И то и другое не заслуживает доверия в моих глазах. Я не понимаю, почему вообще возлагала на него какие-то надежды.

Он заканчивает устанавливать удочки и устраивается напротив меня, на носу. Еще раннее утро, но его волосы взмокли от пота, он стекает по его шее.

– Она не заявила на меня права, – говорит он. – Мы с ней не женаты, так что я не могу ничего нарушить. Я волен поступать так, как хочу, и она тоже.

Я вопросительно поднимаю бровь.

– Разве стоит от этого отмахиваться, учитывая насколько редки, по твоим словам, Сопряженные Пары?

– Я долго ждал, чтобы она приняла узы нашего Сопряжения, – задумчиво говорит он, скребя щетину, покрывшую за эти дни его подбородок. – Думаю, достаточно долго.

Он говорит так, словно уже разобрался с мучившей его дилеммой, словно кто-то принял это решение за него. Но рассказывать подробности он явно не собирается.

Я склоняю голову набок, глядя на него под новым углом.

– А ты сказал, что ни одна девушка не устоит перед твоей красотой.

Он смеется, и это просто восхитительно.

– Я ценю этот урок смирения.

Глава 22

– Что бы ты предпочел: никогда больше не есть хлеб или есть только хлеб до конца жизни?

Похоже, шторм унес с собой всю рыбу, поскольку поклева не было уже несколько дней. У нас закончилась вся еда и почти вся вода. Небо снова затянули тучи, и мы плывем без точного курса. Я изо всех сил стараюсь сохранять оптимизм, но это дается с трудом, поскольку пустой желудок упрямо напоминает о себе каждую минуту каждого чертового дня.

Экер кривится от предложенных мною вариантов, его глаза при этом закрыты, а голова лежит на согнутой руке.

– Ты заставляешь меня выбирать из двух зол.

– И каков твой ответ?

Он смотрит на меня прищуренным глазом.

– Думаю, я бы выбрал никогда больше не есть хлеб.

Я возмущена.

– Да ты мазохист!

– Кому нужен хлеб, когда есть стейк? – Он снова кладет голову на согнутую руку и, улыбнувшись, закрывает глаза. – Что бы ты предпочла: быть с головы до ног волосатой или вообще не иметь волос?

Я тяжело вздыхаю, вспомнив, в каком состоянии сейчас мои волосы. Я изо всех сил старалась держать их заплетенными в косу, но соленая вода и ветер привели их в полный беспорядок.

– Да кому вообще нужны волосы? Их надо мыть и расчесывать, и они вечно мешают.

– Я уверен, что без них ты бы плавала очень быстро. Как рыба.

Я задумываюсь.

– Я передумала. В этом случае ты мог бы принять меня за рыбу и съесть.

– Шутка не удалась. Я так голоден, что мог бы съесть тебя сейчас, с волосами или без.

Наступает пауза, во время которой его слова приобретают совершенно иной смысл, и мои щеки окрашиваются огненно-красным цветом. Я не смотрю на него, делая вид, будто не поняла намека.

– Может, забросим сеть?

Экер фыркает.

– Ты сама говорила, что эта сеть не достанет до глубины, поскольку она предназначена для ловли у рифов. К тому же это замедлит наш ход. Ты только впустую потратишь оставшиеся силы. – Он переворачивается, как, насколько я могу предположить, сделал бы, если бы лежал на кровати. – Вообще-то тебе стоило бы отдохнуть.

– Я не устала, – лгу я.

Я осмеливаюсь взглянуть на него и встречаюсь с его ленивыми глазами. Он знает, что я измотана. Как и он. Океан в этом мастер – изматывать, высасывать все силы. Я представить не могу те муки, которые мы бы испытывали, если бы светило солнце. Надо думать, это какая-никакая милость богов.

– Разбудишь меня, когда начнется моя вахта? – спрашивает он через какое-то время. Я киваю.

День уступает место ночи, но тучи не двигаются с места. Ощущение такое, будто на небо натянуто плотное одеяло. Экер неподвижно спит, лежа на палубе. Воздух густ и влажен, из-за чего каждый вдох дается все тяжелее и тяжелее, и мне так хочется пить.

Я держу руки на удочках. При тусклом свете луны я могу не заметить, что какая-то из них дрогнула, поэтому я постоянно перевожу взгляд с одной на другую. Иногда я сверяюсь с компасом и при необходимости корректирую положение румпеля. Время тянется бесконечно и вместе с тем летит, поэтому восход застает меня врасплох.

Я вздрагиваю всем телом, когда Экер вдруг нарушает молчание и хрипло произносит:

– Я проспал целый день.

Я протягиваю ему бурдюк с водой.

– Вообще-то сейчас утро.

Он замирает, и его глаза проясняются, когда он переводит взгляд с неба на меня.

– То есть я проспал всю ночь?

Я трясу бурдюком, чтобы он взял его.

– Как младенец.

– А почему ты меня не разбудила?

– Тебе нужно было поспать.

Он садится.

– Тебе тоже.

Я кладу бурдюк ему на колени.

– Как твой бок?

Он даже не удосуживается посмотреть.

– Все в порядке.

Этот быстрый небрежный ответ меня не убеждает.

– Я видела его, когда ты плавал, – говорю я. – Выглядит не очень. Ты использовал мазь?

Он понимает, что я его подловила.

– Ее больше нет. – Откупорив бурдюк, он делает крошечный глоток, прежде чем вернуть его, притом бурдюк весит столько же, сколько и раньше. – Ты украдкой поглядываешь на меня, когда я раздеваюсь. Я польщен.

Я тоже делаю крошечный глоток воды и не обращаю внимания на его неуклюжую попытку сменить тему.

– В твоей ране завелась инфекция.

– Наверное, медовая настойка была не высшего качества, – шутит он.

– Дай мне посмотреть.

– Ты хочешь, чтобы я разделся? – Когда я и бровью не веду, он перестает притворяться и становится серьезным. – Все не так плохо, как кажется.

– Тогда почему ты не хочешь показать мне рану?

В следующее мгновение он встает и нависает надо мной.

– Потому что ты беспокоишься понапрасну. Мой бок заживет, как только мы высадимся на сушу.

– Ты ведешь себя так, будто земля находится сразу за горизонтом, – говорю я, злясь из-за его беспечности. – Быть может, мы не увидим ее еще несколько недель. Что ты будешь делать, когда у тебя начнется лихорадка?

Он качает головой.

– Не начнется.

– Откуда ты знаешь?! – Мой голос срывается от сдерживаемых эмоций.

У него хватает наглости улыбнуться мне.

– Я пережил слишком много вещей намного, намного худших, чтобы меня могла сокрушить какая-то зудящая рана.

Мне хочется фыркнуть, но я подавляю это желание.

– Самонадеянность тебя не спасет, – возмущаюсь я.

– Как и твое беспокойство. – Мягкость его слов тушит весь огонь, пылавший в моей крови, оставив на его месте пустоту. Он медленно и осторожно поднимает руку, словно я какое-то дикое животное, и убирает с моего лица прядь жестких волос. Разум играет с нами шутки, когда слишком долго не получает отдыха.

Я понимаю, что он прав. Меня так и тянет закрыть глаза. Я боролась с этой тягой всю ночь, и теперь, когда спор лишил меня последних сил, желание поспать становится все сильнее с каждой секундой.

Я киваю, сдавшись. Он заметно расслабляется, как будто мое согласие облегчает его собственные страхи.

Он улыбается.

– Хорошо.

Его ответ, состоящий всего из одного слова, кажется мне неполным, будто он намеревался сказать что-то еще, но остановился. Но у меня нет времени размышлять об этом, когда я ложусь, кладу голову на вещмешок и закрываю глаза. Через минуту я уже сплю.

Глава 23

Во время моей следующей вахты я думаю о Кее и о том, что он может сейчас делать. Я просто не могу удержаться. Решив уплыть, я сказала себе, что не буду оглядываться. Что я сосредоточусь на том, чтобы двигаться вперед, туда, куда я всегда хотела попасть, – домой.

Теперь это место кажется мне чем-то вроде мифа. Может быть, океан никогда не закончится. Это и есть тот самый ад, о котором я слыхала, не огонь, а бесконечная и бесплодная пропасть.

Мне интересно, думает ли Кей обо мне или он слишком занят составлением планов. Передвижением шахматных фигур по доске. Делая то, к чему привык. Строя козни.

Чувство голода прошло. Это приятная передышка. Время от времени живот пронзает острая боль, но в остальном все в порядке.

Конечно, за исключением непрекращающегося чувства жажды, но я позволяю себе думать об этом только после глотка воды. Я запретила себе чаще обращать на это внимание.

Даже Блю стал менее общительным. Должно быть, он еще голоднее, чем мы.

Наверняка он бы улетел в поисках еды, если бы ситуация стала совсем уж критической. Если только... если только он не решил сожрать Экера. Я перевожу взгляд на флюгер, где он спит, засунув голову под крыло.

О боги, у меня начальная стадия бреда. Я слыхала легенды о моряках, сошедших с ума. Мессер как-то рассказал историю, поведанную ему его дедом, о рыбаке, которого нашли после того, как он провел в море полгода, и о том, что он вырвал все волосы. Возможно, я тоже окажусь безволосой.

Экера будит мой испуганный вскрик.

– О, прости, – шепчу я. – Я не хотела тебя будить.

Он приподнимается на локте, чтобы лучше разглядеть меня в темноте.

– Что ты делаешь?

– Подумываю о том, чтобы вырвать волосы.

Он корчит гримасу, наполовину веселую, наполовину удивленную.

– Пожалуйста, не надо. Вопреки тому, что я сказал, мне, в общем-то, нравятся твои волосы.

Я улыбаюсь и провожу пальцами по ближайшей леске.

– Я просто ожидаю поклева...

Наступает тишина, прерываемая лишь нашим дыханием и плеском волн о корпус лодки. Затем он произносит два слова, от которых у меня перехватывает дыхание.

– Иди сюда. – Его голос звучит низко и хрипло. Он машет мне рукой, приглашая подойти. – Сегодня вечером ты точно ничего не поймаешь, а я больше не могу рассчитывать на то, что ты вовремя меня разбудишь.

Я шепотом озвучиваю свою самую сокровенную мысль:

– Сон кажется мне капитуляцией.

Он фыркает и качает головой.

– Готов поспорить, тебе уже не раз доводилось капитулировать по тому или иному поводу, – говорит он с сухой усмешкой. – Но не больше пяти раз.

Теперь моя очередь фыркать от смеха.

Спустя мгновение он повторяет:

– Иди сюда.

– Но румпель...

– Он не сдвинется с места. Только посмотри на парус.

Тот повис на мачте, а в воздухе нет ни малейшего намека на ветер.

– От меня воняет, – предупреждаю я.

– Я знаю. Я даже отсюда это чувствую.

Я бросаю на него убийственный взгляд, но от этого его улыбка становится еще шире, и я сдаюсь. Отпустив леску, я ложусь рядом с ним на бок, постаравшись оставить между нами некоторое пространство. Здесь едва хватает места для одного взрослого, не говоря уже о двоих, и я сгибаю руку, чтобы положить ее под голову вместо подушки.

После моей третьей попытки найти удобное положение для сна Экер протягивает мне руку. Я смотрю на внутреннюю сторону его предплечья, прикидывая варианты.

– Я тебя не укушу, – говорит он. – Во всяком случае, сегодня.

Его поддразнивания создают достаточно непринужденную атмосферу, чтобы я уступила и положила голову на его руку, при этом не посчитав это слишком странным. От него пахнет пугающе приятно, в отличие от меня. Завтра мне надо будет первым же делом искупаться в океане.

– Ты сказал, что можешь чуять мой запах.

Он закатывает глаза.

– Я уверен, что от меня пахнет не лучше, чем от тебя. Можно сказать, что наши запахи нейтрализуют друг друга.

– Нет. Там, в Элэхе, в тюремной камере, – уточняю я. – Ты сказал, что чуешь, что я была там.

– Ах, это. Это из-за железа в твоей крови.

– Ты можешь различать запахи людей?

Он на секунду задумывается.

– Иногда. Это зависит от обстоятельств.

– От каких именно?

– Полагаю, это зависит от того, насколько хорошо я знаком с этим человеком. Это может быть как ничем не примечательный, так и запоминающийся аромат. – Он придвигается ближе, вдыхает мой запах, его ноздри раздуваются, а в глазах мелькает улыбка. – От тебя пахнет полевыми цветами, которые растут на холмах Кенты.

Я чувствую, как краснею от макушки до пяток. Я стараюсь не показывать, насколько мне неловко, но сделать это нелегко, когда он улыбается мне этими дурацкими губами и еще более дурацкими глазами.

Он корчит гримасу.

– Но сейчас, конечно, вонь все перебивает.

Чары, под которые я попала, разрушены, и я легонько ударяю его в грудь.

Смеясь, он хватает меня за руку.

– Поспи, Джови. Ты сможешь поквитаться со мной завтра.

Мне не нужно его разрешение, чтобы заснуть, но должна признаться, что настойчивость Экера в этом вопросе успокаивает. Я чувствую себя смертельно уставшей, и, если он не видит никакого вреда в том, чтобы мы немного поспали, это вполне убеждает меня в том, что от этого и правда не будет ничего плохого.

Я понимаю, что доверяю ему. Не полностью, конечно. Но мне кажется, что он умен и верен. Чего я не могу сказать о большинстве обитателей Элэхи.

Затем я закрываю глаза и погружаюсь в сон. Это тот же самый сон, в котором я лежу на удобной кровати со множеством подушек, кровати, на которой мог бы уместиться и великан, такая она большая. Я жду, когда окажусь на лугу, где буду плести венок из полевых цветов, но этого не происходит. Вместо этого я борюсь с чем-то, мешающим мне спать. Мне нравится эта кровать, и я не хочу просыпаться, но что-то упорно трясет меня за плечо.

– Джови.

Я просыпаюсь от того, что Экер толкает меня. На его лице написаны волнение и нетерпение.

– Посмотри, – говорит он, глядя вверх. Я поднимаю глаза, и у меня перехватывает дыхание.

Звезды.

Вместо облаков небо усеивают бесчисленные светящиеся точки, отражающиеся в плоской поверхности океана насколько хватает глаз. Вода такая безмятежная, какой я ее еще никогда не видела, и на горизонтах во всех направлениях она сливается с небом, образуя сферу непостижимой красоты.

Лодка неподвижна, так же неподвижна, как и вода вокруг, и создается ощущение, будто мы стали частью неба. Я наклоняюсь, чтобы лучше рассмотреть отражение на поверхности воды. У меня такое чувство, будто я могу опустить в нее руку и коснуться звезды.

– Ты когда-нибудь видела такое? – шепчет Экер.

Я качаю головой.

– Никогда.

– Можешь найти знакомое созвездие?

Звезд на небе больше, чем самого неба. Но я не могу отыскать ничего знакомого и качаю головой. Если Экер и разочарован, он этого не показывает, и его глаза раскрыты так же широко, как и мои. Он встает и вытаскивает из воды удочки, разбрызгивая во все стороны отражения звезд.

Я тоже встаю.

– Что ты делаешь?

Он торопливо убирает удочки под палубу и стягивает через голову рубашку.

– Я собираюсь поплавать вместе со звездами, – говорит он таким тоном, будто ответ очевиден. И быстро скинув штаны, он встает на борт лодки. – Чего ты ждешь?

Он подмигивает мне и ныряет, превратив иллюзию звездного неба в расходящиеся волны света.

Затем он выныривает и стряхивает воду из волос, улыбаясь от уха до уха. Я не могу не нырнуть следом.

Отбросив скромность, я раздеваюсь до нижнего белья и прыгаю в воду. Она прохладнее, чем я ожидала, и меня пробирает дрожь. При этом я пытаюсь двигаться как можно меньше, чтобы не нарушать отражение.

Блю каркает где-то наверху, прежде чем взлететь. Ветра, на который он мог бы положиться, нет, так что он делает только один круг и снова садится на мачту, как будто ему тоже хотелось испытать полет в бесконечности. Я ложусь на спину, и Экер делает то же самое. Мы не разговариваем. В этом нет необходимости.

Мы так и плаваем, пока кожа не сморщивается и нами не овладевает усталость. Когда мы залезаем обратно в лодку, ощущение такое, будто прошло несколько часов. Мы слишком устали, чтобы вытираться и одеваться, так что укладываемся, не заботясь о приличиях. Ночной воздух идеально ласкает влажную кожу. Я чувствую себя спокойнее, чем когда-либо, с тех пор как...

Ничего подходящего не приходит в голову, и меня почти сразу смаривает сон.

Глава 24

– Я думал, что не доживу до того дня, когда он откажется от еды, – говорит Экер, выбрасывая в воду потроха последнего улова.

Блю пушит перья и продолжает прихорашиваться, сидя на носу лодки.

– Возможно, ему надоела рыба. – Мне она точно надоела. Меня немного тошнит от одной мысли о том, чтобы съесть еще хоть один кусок, но голод сильнее. – Возможно, ракушки ему больше по душе. Скорее всего, корпус лодки пора снова очистить. Если возьмешь штурвал на себя, я поныряю.

Он качает головой.

– Я этим займусь, – говорит он, полоща руки в воде.

Я замечаю, как он морщится, когда встает. Он снимает рубашку, и я вижу на его боку фиолетовые пятна, прежде чем он сбрасывает штаны. Несмотря на то, что он сильно похудел, его мышцы еще заметны и напрягаются при каждом движении. Он обвязывает швартовочный трос вокруг талии и прыгает с лодки в воду. И это получается у него очень грациозно.

После ночи, когда звезды и океан слились, рыба вернулась в изобилии и, поскольку время от времени случались ливни, в нашем баке скопилось немного воды. Но с исчезновением облаков высоко в небе появилось солнце и теперь жарит с удвоенной силой.

Экер выныривает с горстью ракушек. Он вытирает воду с глаз и подплывает к борту лодки. Затем щелкает языком, подзывая Блю, и раскладывает добычу вдоль края корпуса. Блю слетает с мачты и приземляется примерно в метре от него, полный любопытства, но осторожный. Экер перебирает ногами в воде, чтобы не мешать Блю подскочить к ближайшей ракушке. Блю осматривает ее, склоняя голову то в одну сторону, то в другую, хватает ее клювом и, подпрыгивая, придвигается к Экеру чуть ближе...

И швыряет ракушку ему в лицо. Она отскакивает от его лба и с плеском падает обратно в воду. Блю клекочет, прежде чем взлететь, сбив при этом в воду больше половины ракушек. Я так потрясена, что не могу найти слов. Я смотрю на Экера, который, судя по виду, так же ошеломлен, как и я.

– Это последний раз... – Он замолкает, глядя на что-то над моим плечом.

Я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как Блю быстро пролетает мимо, преследуя чайку. Он издает боевой клич, раскрывает клюв и нависает над ней, ничего не подозревающей о неминуемой гибели. Вцепившись в чайку, Блю садится на корму... и проглатывает ее.

Из его крошечного тела слышится приглушенное хлюпанье, и я бледнею от этого влажного звука.

– Жуть.

Экер взволнованно смотрит мне в глаза, перебирая ногами в воде.

– Мы находимся недалеко от земли.

Мои губы сжимаются в тонкую линию, пока я осматриваю горизонт. Между Элэхой и Кентой разбросано множество небольших островков и рифов. Там кишмя кишит рыба, так что туда прилетают тучи птиц, но я все равно цепляюсь за надежду на то, что это и есть та земля, к которой мы плывем. Это все-таки лучше, чем нескончаемый поток страданий.

Экер заканчивает отскабливать днище лодки. Мы молчим до конца дня, но во время работы чувствуем осязаемое напряжение и то и дело посматриваем на горизонт. Как будто не хотим отпугнуть удачу, высказывая сомнения.

Я нарезаю рыбное филе для сушки, когда на меня накатывает первая волна тошноты. Я не придаю этому особого значения. Жара стоит невыносимая, так что я делаю над собой усилие, чтобы растянуть свою долю пресной воды, разделив ее на меньшие, более частые порции.

Уже смеркается, когда Экер вновь решает поплавать. Думаю, это помогает ему справиться с жаром из-за инфекции. Я больше не заговаривала об этом, боясь нарушить хрупкое перемирие. К тому же он прав – с этим ничего не поделаешь. До тех пор, пока мы не окажемся на суше.

Меня накрывает волна головокружения, и приходится зажмуриться, чтобы мир вернулся в исходное положение.

Но это происходит снова. И снова.

Я откладываю кинжал и стараюсь глубоко дышать, глотая желчь, подступающую из пищевода. Придя в себя, я поднимаю взгляд и вижу впереди темное пятно. Мы еще слишком далеко, чтобы сказать наверняка, но оно слишком большое, чтобы быть просто островом или рифом.

Я перегибаюсь через борт лодки. Когда Экер выныривает на поверхность, я успеваю произнести только одно слово и показать на горизонт:

– Земля.

А затем меня выворачивает наизнанку.

Глава 25

Экер не сводит глаз с приближающегося берега. Между черными скалами виден небольшой черный пляж, и на валунах, окаймляющих скалы, гнездятся чайки. По мере того как земля приближается, Экер все больше напрягается.

– Есть только одно место с такими вот черными пляжами. – Его губы сжимаются в суровую линию. – Это территория Руазона.

Карта, которую мы изучали на уроках, была упрощенной. На ней не было ни названий, ни границ, а только топографические обозначения, но я помню, что учитель показывал нам Кенту в центре и Мэйли на северо-востоке с горами вдоль границы. Левее находилась территория Страу, чуть меньше остальных. А с другой стороны Кенты располагался Руазон с пляжами из черного песка. Мы проплыли мимо Кенты и забрались слишком далеко на восток.

Экер ругается вполголоса.

– Нам необходимо повернуть на запад и направиться в Кенту.

Я запрокидываю голову.

– Ни в коем случае.

Он отрывает взгляд от берега и смотрит на меня.

– Крайз позволяет мятежникам и бандитам хозяйничать на своей земле и делать все, что они хотят. Для нас это самое худшее место.

– А вдруг мы попадем в очередной шторм и снова собьемся с курса? Мы уже несколько недель питаемся чем попало, а ты хочешь повернуться спиной к первой же земле? Нет. Это слишком рискованно.

– Джови, ты уже ощущаешь последствия пробуждения. Когда мы доберемся до суши, тебе будет в десять раз хуже, и что же, ты хочешь переживать все это, находясь на вражеской территории?

– Мы вообще не выживем, если ты умрешь от инфекции, – говорю я, показав на его бок. – Ты сам сказал, что на суше ты поправишься. Ну так вот она. – Я перевожу палец на пляж. – Прямо перед нами.

Он стискивает зубы.

– Мирный договор слишком ненадежный. Если Крайз обнаружит нас на своей территории, это может привести к обострению конфликта.

Я чувствую, как за глазами нарастает пульсирующая боль, и зажмуриваюсь. Когда я снова открываю глаза, она немного стихает.

– Если мы разворачиваемся, надо поменять положение паруса.

Экер тянет меня за локоть.

– Насколько все плохо?

Ужасно. У меня раскалывается голова, меня тошнит, а где-то на периферии мигает яркий свет, на который я стараюсь не обращать внимания.

– Я в порядке.

Он явно не верит, но все-таки отпускает меня. Я поворачиваюсь, чтобы отвязать гик, а затем слышу его громкий вздох.

– Перестань.

Я вопросительно смотрю на него, оглянувшись через плечо.

– Нам надо спустить парус и дойти до берега на веслах. Так нас будет сложнее заметить.

Я встаю.

– Ты уверен? Ты же говорил...

– Я знаю, что я говорил, – ворчит он. – Просто пообещай мне, что, когда мы достигнем берега, ты будешь следовать моим приказам.

– Даю слово.

Похоже, сейчас он верит моим словам еще меньше.

Мы спускаем парус и собираем все, что можем унести. Вещей у нас немного, но вещмешок становится значительно тяжелее. Когда волны начинают прибывать, мы гребем спиной к берегу. Я изо всех сил стараюсь не оборачиваться через плечо – ненавижу поворачиваться спиной к врагу.

Когда мы оказываемся достаточно близко к берегу, чтобы высадиться, уже стемнело.

Экер спрыгивает с лодки первым, я следую за ним. Сначала вода кажется ледяной, а затем такой горячей, что обжигает кожу. Будто меня бросили в кастрюлю с кипящей водой.

Я истошно кричу, барахтаясь, чтобы удержаться над волнами. Этот черный пляж, скалы и отсутствие растительности должны были предостеречь меня. Эта вода явно непригодна для жизни. Я пытаюсь ухватиться за что-нибудь, за что угодно, чтобы спастись, но чувствую только жгучую боль, когда вода проходит сквозь пальцы.

Один взгляд на Экера – и я все понимаю. В отличие от меня, он не барахтается в муках.

С водой все нормально.

Все дело во мне.

Он плывет ко мне с тревогой на лице, но я не жду, пока он доберется до меня, а гребу к берегу, гребу изо всех сил. Мне необходимо выбраться на берег. На суше должно стать легче.

Но не тут-то было.

Я ошибалась, да еще как.

Когда колени касаются песчаного дна на мелководье, о которое разбиваются волны, я вскрикиваю. Я встаю на ноги, но они тут же подгибаются от острой боли. Я понимаю, что выхода нет. И иду по воде, поднимая колени как можно выше, чтобы как можно меньше касаться земли, терпя эту жгучую боль. Спасения просто нет.

– Джови! – кричит Экер, пробираясь ко мне сквозь прибой.

Я не могу скрыть терзающую меня боль, и страх перерастает в полномасштабную панику. Он сказал, что это продлится день, может два.

– Я не могу. – Я плачу, не в силах заставить себя выйти из воды.

Он даже не спрашивает моего разрешения, прежде чем просунуть одну руку мне под колени, а другую под спину и поднять меня из воды. Это приносит небольшое облегчение, но ненадолго. По мере приближения к суше мои муки становятся все невыносимее. Ослепляющий свет, прежде горевший где-то на периферии, разрастается и захватывает все поле зрения.

Мы добираемся до окаймляющих берег скал, затем проходим мимо них туда, где песок уступает место траве. Над нами кружит Блю, держась низко, пока Экер несет меня на руках. Он тоже понимает, как важно соблюдать осторожность.

Я не могу сказать, сколько времени это занимает, но мы доходим до леса, где нас скрывает полог из ветвей деревьев. Они не похожи на деревья Элэхи. Их стволы тонки, листья меньше, а ветви раскинуты шире.

На небольшой поляне Экер останавливается.

– Здесь мы будем достаточно защищены от чужих взоров, чтобы дождаться окончания твоего пробуждения.

Он становится на колени, и я цепляюсь за него.

– Пожалуйста. – Только не клади меня на землю. Пожалуйста, только не на землю.

– Джови, – говорит он, обдавая дыханием мои волосы. – Тебе надо пройти через это.

Я понимаю, что он прав. Я ничего не могу сделать, чтобы помешать неизбежному, но мне ужасно хочется попросить его вернуть меня обратно. Обратно в лодку. Обратно в Элэху. Но я знаю, что возненавижу себя за это, поэтому прикусываю язык, пока не ощущаю вкус крови.

– Сейчас я опущу тебя на землю, – мягко, но решительно говорит он.

Я киваю и разжимаю пальцы, крепко сжимавшие его рубашку. Как только спина касается земли, я истошно кричу. Экер закрывает ладонью мой рот и, обхватив затылок, опускает мою голову до конца.

Я не могу это прекратить. Тело корчится в попытке избавиться от боли. Я не слышу, что говорит Экер. Я вижу, как шевелятся его губы, но звука нет. Есть только боль, пронзающая меня, словно молния. Биение сердца – как мой собственный похоронный марш, и каждый его удар подливает масла в огонь.

Его голос наконец пробивается сквозь рев в моей голове.

– Пожалуйста, Джови, – произносит он, и в его голосе звучит отчаяние.

Я изо всех сил стараюсь сосредоточить внимание на его лице. Его губы шевелятся, но слова не разобрать, лицо искажается, пока он продолжает что-то говорить – нет, умолять. Он умоляет меня.

– Ты должна перестать кричать. Пожалуйста.

Я стискиваю зубы, сопротивляясь желанию просить его избавить меня от этого. Грудь Экера вздымается, когда он делает глубокий вдох.

– Прости, – говорит он.

Он извиняется снова и снова.

– Я попробую найти что-нибудь, что сможет тебе помочь, ладно?

Из моих глаз текут слезы, но я ухитряюсь кивнуть. Я пытаюсь заставить мышцы расслабиться, но это невозможно. Каждый вдох, каждый удар сердца ощущается как атака, как будто мое тело восстает против них. Я чувствую магию в груди. Она вихрится и меняется, словно наслаждаясь моей мукой.

Это не похоже на дар. Это похоже на наказание.

Я ощущаю присутствие Экера и слышу, как он говорит:

– Разжуй это хорошенько, прежде чем проглотить. – Он подносит к моим губам растение с мясистыми листьями. Затем, обхватив мой затылок, кладет его себе на бедро и прижимает к моим губам бурдюк с водой.

Большая часть воды выливается из моего рта и стекает по подбородку, но мне все-таки удается сделать несколько глотков. Экер убирает волосы с моего лба и успокаивающе гладит его. И я падаю в зияющую яму сна.

Глава 26

Все смешалось.

Небо стало фиолетовым, трава красной, а деревья качаются на ветру. Я ем пирожное на кухне, глядя через открытую дверь на перевернувшийся мир. Мама заправляет мои разлетающиеся волосы обратно за уши, пока я болтаю ногами под столом.

Она улыбается, но я не могу различить ее лицо из-за стены дождя. Он льет и льет прямо в доме, заливая стол, пол и стены, но не касаясь нас. Я расстроена, но не помню почему.

– Давай, сходи к нему, – говорит она.

Я стряхиваю крошки с рук, встаю и иду к двери. Когда я выхожу из дома, дождя как не бывало, цвет неба напоминает сливу, а солнце заходит за горизонт. Я протягиваю руку к ведерку на ступеньке крыльца и тут замечаю его. Только его я ясно вижу, как будто его принесло сюда из другого мира – лежащий на ведерке венок из полевых цветов. Я тянусь к нему...

И резко просыпаюсь.

Небо и деревья, нависающие надо мной, снова обрели обычные оттенки голубого и зеленого. Желудок сводит, и я, повернувшись на бок, извергаю из него то немногое, что в нем еще осталось.

Я вижу Экера, он опускается передо мной на колени, его лицо искажено беспокойством, и он убирает волосы, упавшие на мое лицо.

– Как ты себя чувствуешь?

Дерьмово.

Меня снова сотрясает рвотный позыв. Его губы сжимаются в тонкую линию, когда он окидывает меня взглядом и подносит к моим губам бурдюк с водой, чтобы я могла попить.

Земля ходит ходуном.

– Почему земля движется? – едва слышно спрашиваю я.

– Она не движется. То растение, которое я тебе дал, может вызывать горячечные сны, а иногда и галлюцинации. Я надеялся, что дал его достаточно, чтобы большую часть боли ты пережила во сне, но ты переварила его быстрее, чем я ожидал.

Ай да я.

Я смутно припоминаю, как Экер переносил меня с места на место, но чувства пространства и времени словно больше не существуют. Все деревья кажутся одинаковыми. Небо ясное, так что сейчас, наверное, что-то около полудня. Боль остра, но уже не так невыносима.

– Боль, – говорю я. – Она стала слабее. – Она не исчезла, но уже не пожирает меня изнутри. Экер смотрит на меня, и я вижу на его лице скепсис.

– Выглядишь ты ужасно.

Я безуспешно пытаюсь рассмеяться.

– Ну спасибо.

Наверное, по сравнению с ним, здоровым и румяным, я смотрюсь так, будто стою на пороге смерти. Если из меня земля, кажется, высосала всю жизнь, Экеру она, похоже, только придала сил. Волосы, спадающие ему на лоб, кажутся более блестящими, глаза ярче, плечи... шире? Клянусь, впечатление такое, будто его кожа сияет.

– Мы не можем оставаться здесь долго. Лодка перевернулась к югу отсюда. И привлекла внимание. Так что нам придется отойти вглубь материка дальше, чем мне бы хотелось.

Блю садится ему на плечо – должно быть, у меня и правда галлюцинации, поскольку он распушает перья и щебечет, устраиваясь поудобнее, как будто они вовсе не заклятые враги.

– Он охраняет периметр, высматривая мятежников.

Птица слетает с его плеча на землю и гонится за жуком в траве. Да, наша безопасность в надежных руках. У нашего стража отличные перья. И вроде бы когти? Что ж, ладно.

Экер сует руку в вещмешок, отрывает несколько листьев и подносит их к моему рту.

Я качаю головой.

– Я могу потерпеть еще.

– Нет смысла страдать просто так.

Я впиваюсь пальцами в землю, не желая принимать снадобье, которое он держит в руке. Но я прекрасно осознаю, насколько слаба. Мне тошно от того, что я превратилась в слабое звено. Даже от Блю сейчас больше толку, чем от меня.

Когда Экер грозится затолкать эти листья мне в глотку, я бросаю на него убийственный взгляд, но в ответ он только приподнимает бровь.

– Только попробуй, – бросает он мне вызов.

Я открываю рот, и он кладет кусочки листьев на мой язык. Я использую все оставшиеся силы, чтобы как можно крепче стиснуть зубы, несмотря на вызванную этим боль. Экер отдергивает руку, но делает это недостаточно быстро, так что я успеваю укусить его за кончик пальца. Он шипит и смотрит на меня так же зло, как и я на него.

Он упирается ладонями в землю по обе стороны от моей головы, и его гнев сменяется хитрой улыбкой. Он словно водный змей.

– Сладких снов, – говорит он с лукавым блеском в глазах.

Возможно, мне не стоило злить его перед тем, как я потеряю сознание, но я погружаюсь в сон, ни капельки не боясь за свою безопасность.

Глава 27

– Опусти меня. – Он не слушает. – Опусти. Меня.

Я вишу на плече Экера, словно малый ребенок. Это пополняет список моих самых нелюбимых способов просыпаться.

Мне не хочется говорить ему об этом, но...

– На твоей рубашке моя рвота.

– Мне это отлично известно, – отвечает он, переступив через вырванное с корнем дерево.

С каждым его шагом земля то появляется в поле моего зрения, то уходит из него, и я радуюсь, что в желудке больше ничего не осталось. Я задираю его рубашку, чтобы осмотреть рану на боку. Она уже затянулась, и кожа вокруг не покрыта фиолетовыми пятнами, но рубец очень заметен. Я тыкаю в него пальцем.

Он содрогается.

– Прекрати.

Я отпускаю его рубашку.

– Сам виноват, что заставил меня съесть растение, вызывающее кошмары.

Последний сон все никак не выходит из головы. За мной гнался гигантский медведь с горящими красными глазами и когтями длиной с мою руку, царапавшими землю, которая раскачивалась и ходила ходуном, словно океан. Если это воспоминание из моего прошлого, то я совсем не горю желанием возвращаться к нему.

– Ты не можешь удерживать меня против воли, – говорю я, стараясь звучать убедительно.

Я скорее ощущаю, чем слышу его раздраженное фырканье, прежде чем он снимает меня с плеча и ставит на ноги. Мои колени тут же подкашиваются, и Экер поднимает меня, держа за подмышки, чтобы я не упала.

Он пристально смотрит на меня.

– Так я и думал. – На этот раз он прижимает меня к груди.

– Три дня уже прошли, – замечаю я, и моя голова подпрыгивает, прижатая к его груди. – Ты говорил, что к этому времени пробуждение уже закончится.

– Четыре дня, – поправляет он. – Прошло четыре дня.

– Четыре?

– Ты то приходила в себя, то снова теряла сознание. Поначалу я думал, что дело в этом растении, что у тебя возникла какая-то побочная реакция на него, но в любом случае ты не должна испытывать такую сильную боль.

Он смотрит на меня сверху вниз, продолжая прижимать к себе, и в его глазах читается беспокойство.

Ему не нужно что-то мне говорить, чтобы я поняла – что-то не так. Я чувствую это в груди, там, где должна жить магия. Она сжалась, съежилась, будто прячась. Я не могу понять, от чего именно. Как будто она...

Испугана.

– На наш след вышел отряд мятежников. Блю следит за их передвижениями, но он наблюдает их нерегулярно. В последние два дня я пытаюсь оторваться от них, но мне не удается. Всякий раз, когда у меня это вроде бы получается, они возвращаются и снова находят наш след.

– Сколько их?

– Последний раз Блю сообщил о двенадцати, но это при условии, что мы можем положиться на его способность считать.

Несмотря на то, что ему приходится тащить на себе еще и мой вес, Экер шагает по лесу уверенно, пробираясь осторожно и тихо, избегая ступать на ветки и влажные участки. Он не спал уже несколько дней, но это ничуть его не смущает. Это лишь подчеркивает, насколько я бесполезна, в буквальном смысле слова балласт на его руках.

А меня, кроме всего прочего, еще и вырвало на него.

Экер спускается по пологому склону. Землю вокруг устилают прошлогодние листья, но сквозь эту подстилку там и сям пробиваются ярко-зеленая трава, мох, папоротники и кусты.

На уроках нам рассказывали о материке – учили, из чего состоит экосистема каждой его части, где обитают те или иные животные и растения, какие из них ядовиты, а какие съедобны, – но иллюстрации в книге – ничто по сравнению с реальной жизнью – с этими звуками, запахами, свежими цветами и влажностью. Мне отчаянно хочется упасть на землю, погрузить в нее пальцы и почувствовать сам дух этой земли.

Экер вдруг останавливается.

– Что...

Он шикает на меня.

Он стоит, склонив голову набок, и я понимаю, что он... что-то чует. Затем он поворачивает и идет в другом направлении. Я не могу сказать, пытаемся мы приблизиться к чему-то или, наоборот, удалиться от чего-то, пока впереди в стене деревьев не появляется просвет и я не слышу это – шум бегущей воды.

Мы выходим на скалистый берег, и под нами бурлит поток. Мы находимся в ущелье, и между верхушками деревьев виднеются заснеженные вершины гор, такие далекие, что их очертания размыты. Ниже по течению поток поворачивает и исчезает среди деревьев.

Я пытаюсь оценить, насколько трудно будет переправиться через этот бурный поток. Он покрыт белой пеной, и вид у него свирепый. Я не могу определить, насколько опасно течение, но, возможно, это наш единственный шанс оторваться от преследователей.

Сверху появляется Блю, его черные перья отливают на солнце всеми цветами радуги, когда он приземляется на скалу возле нас.

– В их поведении есть какие-то изменения? – спрашивает Экер. Он говорит так, будто птица понимает каждое его слово.

Блю качает головой и распушает перья, затем опускает их.

– Сколько их?

Блю щелкает клювом... десять раз.

– Минус два, – говорю я, уловив суть разговора.

– Эти двое могли пойти по ложному следу, который я оставил.

Мы поворачиваемся и смотрим на бурлящую пенистую речку. У меня нет сил, чтобы преодолеть ее, а Экер вряд ли сможет перенести меня через нее, не уйдя вместе под воду. Он вытягивает руку, через которую перекинуты мои ноги, показывая пальцами на противоположный берег и что-то высматривая.

Нет, что-то нащупывая.

Я не понимаю, что именно, пока не вижу, как со дна реки поднимаются крошечные камешки. Экер направляет пальцы вниз, к подножию скалистого берега, и несколько камней побольше начинают дребезжать, когда на них действует его магия. Он ищет металлы.

Он смотрит на меня.

– Ты сможешь держаться за меня, если я посажу тебя на спину?

Я киваю. Я должна, даже если нет сил. Другого выхода нет.

Я обхватываю его сзади руками и ногами, он кладет руку мне под колени и приподнимает, помогая забраться выше. Затем, расставив ноги, он протягивает руки к реке.

Вскинув ладони перпендикулярно земле, он сгибает пальцы и что-то делает. Это занимает какое-то время, но затем я вижу их. У меня перехватывает дыхание при виде обломков и необработанных металлов, поднимающихся из воды. Одни из них мелкие, как галька, другие размером с кокосовый орех, и они влажно блестят в лучах послеполуденного солнца.

От напряжения на руках Экера вздуваются жилы. Словно повинуясь невидимой силе, камни образуют перед нами парящий мост. Экер вытягивает одну руку перед собой, чтобы поддержать эту конструкцию, другой держит меня под коленями и ступает на мост. У его ног плещется ледяная вода, мост слегка прогибается под нашим весом, но Экер не останавливается. Шаг за шагом мы пересекаем бурлящие пороги, пока не доходим до противоположного скалистого берега.

Экер опускает руку, и мост обрушивается градом камней, которые исчезают под водой, и за нами не остается ни следа.

Грудь Экера вздымается и опускается, напряжение в мышцах ослабевает.

– Ты в порядке?

Я дрожу от усилий, которые прилагаю, чтобы продолжать обвивать его руками и ногами, кожу покрывает пот.

– Да, – охваченная восхищением, отвечаю я.

– Хорошо. – Он снова крепко обхватывает заднюю часть моих бедер и прижимает к себе. – Мы должны отойти отсюда как можно дальше, так что я буду двигаться быстрее.

Он срывается с места и пускается трусцой бежать через лес. Он продолжает бежать, пока солнечный свет не начинает меркнуть, и вскоре, как бы я ни сопротивлялась, меня смаривает что-то вроде сна, несмотря на тряску, с которой он движется вперед.

Глава 28

На этот раз я точно знаю, что земля подо мною движется, еще до того, как просыпаюсь. Мы устроились в развилке, образованной двумя упавшими деревьями. Судя по их ветхости, они лежат здесь уже давно. Блю сидит на обломанном суке, засунув голову под крыло, и спит. Солнце уже клонится к закату, а значит, я проспала довольно долго.

Грудь Экера равномерно вздымается и опускается. Одна его рука лежит на моих согнутых ногах, которые покоятся на его коленях, а другая обнимает меня за спину, чтобы я не могла отстраниться. Я не шевелюсь, боясь разбудить его. Под ухом мерно стучит его сердце, и внезапно меня охватывает острое чувство одиночества.

Я оставила все, что знала, всех, кого знала, чтобы отправиться туда, где никогда не была. И не просто в какое-то неведомое место, а туда, где находится мой дом, дом, который я мельком видела только во сне.

Экер мне не друг.

Он человек, который оставался рядом со мной на протяжении всего этого долгого пути, который много раз рисковал жизнью, чтобы спасти меня. Он друг из моей прошлой жизни, жизни, которую я могла бы прожить, но не прожила. Но он находится здесь только потому, что дал слово моей семье, моей матери.

Я не знаю, сколько еще времени уйдет на то, чтобы добраться до Кенты, но наше пребывание вместе подходит к концу.

Я на мгновение замираю, чтобы оценить уровень физической боли. Я осторожно протягиваю руку, чтобы коснуться земли у противоположного бока Экера; она кажется прохладной. Поднеся пальцы к лицу, я тру их друг о друга, ощущая крупинки этой земли. Как ни странно, мне хочется попробовать ее на вкус. Я подношу кончик пальца к языку, о чем тут же жалею. Я спешу соскрести с языка грязь, но проглатываю крошечные песчинки, и меня пронзает еще более острое сожаление.

Моя голова болтается от беззвучного смеха Экера – стало быть, он уже проснулся. Наверное, он не спал все это время. Его грудь дергается, когда он пытается сдержать смех, но он проигрывает эту битву и раскатисто смеется.

Я не могу сдержать ответной улыбки.

– Я не знаю, зачем это сделала, – смущенно признаюсь я.

От моего комментария его смех переходит в настоящий громкий хохот, и Блю вытаскивает голову из-под крыла. Я не сдвигаюсь с коленей Экера, но поднимаю руку, чтобы Блю мог на нее сесть. Он так нам помогал, общаясь с Экером, пока я была больна. Он точно заслужил ласку.

Он перелетает на мою руку и наклоняет голову, чтобы я его почесала, но лишь ненадолго. Затем моргает, глядя на меня, и улетает.

Почувствовав себя отвергнутой, я убираю руку.

– Он изменился.

Экер успокаивающе гладит мою спину.

– Он уже несколько дней охраняет периметр. Это не очень-то способствует охоте. Надо полагать, он полетел искать завтрак.

Справедливо.

Я переношу внимание на Экера, впервые как следует рассматривая его, с тех пор как проснулась. Его взгляд мягок, но насторожен. Несколько часов сна явно пошли ему на пользу. Вряд ли я когда-нибудь привыкну к тому, что он все время на меня смотрит.

Он продолжает водить рукой по моему позвоночнику, а когда добирается до поясницы, по моим ногам бегут мурашки.

– Тебе снились еще какие-то сны?

– Да, несколько, но они были слишком странными, чтобы я могла их понять.

Пристально глядя мне в глаза, он просит:

– Расскажи мне.

– Ну, мне снился разъяренный медведь. У него были кроваво-красные глаза, и, гонясь за мной, он бежал на задних лапах.

Экер снова разражается смехом. И почему-то этот звук кажется мне еще прекраснее, чем минуту назад.

Я легонько бью его по груди.

– Это не смешно! Это было страшно.

Но он лишь громче смеется. Раздраженная, я отталкиваю его. Он пытается притянуть меня обратно, но я отмахиваюсь от его рук. И только когда мои колени, обнаженные из-за дыр в штанах, касаются влажной земли, до меня доходит, что я нахожусь ровно между ног Экера.

Он замечает это тогда же, когда и я, и смех застревает у него в горле. Он пристально смотрит на меня.

– Как ты себя чувствуешь?

Я корчу гримасу, пытаясь сформулировать ответ. Я опускаю руки и касаюсь ладонями земли.

– Как я себя чувствую? – Мне страшно это говорить, но я не вижу причин скрывать это от него. – Странно, – отвечаю я. – Но боли больше нет.

Он реагирует на это не так, как я ожидала. Не то чтобы я ожидала какой-то бурной реакции, но я точно не ожидала непонимающего выражения на лице, как будто он совершенно растерян.

Он качает головой, и на его лице снова появляется улыбка, хотя и не такая широкая, как прежде.

– Холлис любил стращать тебя историями о медведе, которого он называл Клыкастолапым и который, по его словам, поджидал в лесу маленьких девочек в красивых платьицах.

Я хмуро гляжу на него.

– Судя по всему, твой Холлис настоящий коз...

Экер вскакивает на ноги и тянет меня за собой, прижав спиной к своей груди за долю секунды до того, как нас окружают мужчины. Они бесшумно выходят из-за деревьев, со всех сторон, держа наготове мечи и луки, нацеленные на нас. Подобно рифовым рыбам, использующим маскировку, чтобы охотиться, они одеты в зеленое и коричневое, и их одежда утыкана ветками с листьями, чтобы полностью сливаться с лесом.

Девятеро против двоих. Я видела, как Экер легко расправился с четырьмя противниками, но с девятью?

Я не стояла на ногах уже несколько дней и чувствую себя как новорожденный теленок. Рука Экера крепко обнимает меня за талию, чтобы я не упала. Я вижу перед собой воинов с клинками. Мне надо подобраться достаточно близко, чтобы вырвать у кого-то из них меч, но я слишком обессилена, чтобы совершить такое чудо, не говоря уже о том, чтобы использовать этот меч.

В образовавшийся круг входит еще один воин. Он высок, со светлыми волосами и ярко-голубыми глазами. Он до жути похож на одного из элэха.

– Держите оружие наготове, – приказывает он своим людям, но при этом не сводит глаз с нас. – Среди нас находится Воин Хаоса.

По кругу мужчин пробегает волна беспокойства, но никто из них не двигается, только их руки еще крепче сжимают мечи и луки.

Их главарь приветственно кивает.

– Эйс, – произносит он, глядя на Экера.

Судя по напряженной позе Экера, он хорошо знаком с этим малым, стоящим перед нами.

– Вэд. Дезертирство тебе не идет.

Потертая рубашка и рваные штаны нисколько не умаляют стального взгляда, который Вэд вперил в нас.

– Ты и сам выглядишь не лучшим образом, – замечает он. Я изо всех сил стараюсь не подавать виду, насколько я слаба, но что-то подсказывает, что он видит меня насквозь. – И что это у тебя тут?

– Ничего, что могло бы заинтересовать тебя или твоих людей, – твердо отвечает Экер. – Уверяю тебя.

– Ммм. А по-моему, ты ошибаешься.

Тон Экера становится ледяным, и, даже не глядя на него, я могу сказать, что сейчас на его лице играет холодная улыбка.

– Я никогда не ошибаюсь.

– Ты ошибся, когда пересек границу и нарушил условия договора.

– И это говорит человек, виновный в измене. – Экер фыркает.

– Перестань нести чушь о морали, Экер. Мы оба знаем, кто здесь самый кровожадный.

Экер не произносит ни слова и не двигается.

– Не стоит беспокоиться. – На секунду взгляд Вэда перемещается на меня. – Она уже обдумала несколько сценариев того, как ты убиваешь нас всех на этой поляне. Она тебя не боится. На самом деле все обстоит как раз наоборот.

Я замираю. Как такое вообще возможно...

– Я оракул, дорогуша, – говорит он. – Иначе как мне, по-твоему, удалось заманить в ловушку твоего дружка-элементаля? Раз уж ты вернулась домой, стоило бы вспомнить подобные немаловажные детали.

Теперь настала очередь Экера замереть. Он словно превратился в единый твердый мускул, готовый ринуться в бой. Вэд знает, кто я и откуда.

– Джовинния, пропавшая принцесса Мэйли. Или ты предпочитаешь, чтобы я называл тебя Бринн?

Я особо не задумывалась над своим именем. Ни одно из них мне не нравится. Но если бы пришлось выбирать, я бы остановилась на версии Экера.

– Стало быть, ты выбираешь Джови, – с улыбкой говорит Вэд.

Экер едва не рычит в ответ.

Вэд вскидывает руку, чтобы унять его гнев.

– Если ты стремишься к миру между нашими странами, то мы можем забыть о том, что я тебя видел. Сегодня нам нет нужды проливать кровь.

От многозначительного взгляда, который Вэд устремляет на меня, по спине пробегают мурашки. Кинжал, заткнутый за пояс, не дает мне сколько-нибудь значительного успокоения.

Экер кладет руку мне на плечо, и его теплое дыхание ласкает щеку.

– Тебе не нужно выставлять меня плохим парнем, Вэд. Я не имею ничего против того, чтобы сыграть свою роль. И ты уже понял, что она не против.

В глубине сознания я чувствую силу Вэда, словно язычок пламени в темной ночи. Нет никаких преград, ничто не мешает ему видеть то, что он хочет. Этот язычок пламени перебирает мои воспоминания. Он ищет, ищет, ищет.

Я не могу унять дрожь в конечностях. Я не раз испытывала страх, но еще никогда он не был похож на этот. Я представляю, что мое сознание – это родник, тушащий пламя. Представляю, как его вода одолевает магию, но магическая сила Вэда берет верх и лишает меня возможности сохранить в тайне самые сокровенные мысли. Он может видеть, слышать и чувствовать все, что ему заблагорассудится. Мой разум слабее, чем я думала.

Его улыбка становится шире, когда я осознаю, что он смакует мои секреты.

– Ты хотел бы что-нибудь узнать? – спрашивает он Экера.

– Убирайся из ее головы, – зло отвечает тот.

Вэда это ничуть не смущает. Он понимающе поднимает бровь.

– Я знаю, что тебе любопытно.

Экер чуть не сотрясается от гнева.

– Сейчас же, – требует он.

Подобно задутой свече, язычок пламени обращается в моем сознании в дым, оставив после себя лишь горстку пепла.

– Она находит эту идею отвратительной, – продолжает Вэд. – Мысль о том, чтобы посылать детей на войну, чтобы бросать их в бой. Я уверен, что она будет готова сдаться, лишь бы подобное не происходило из-за нее.

На меня накатывает тошнота. Не знаю точно, из-за чего – из-за его вторжения в мое сознание или из-за пробуждения.

– У меня нет ни малейшего желания приносить себя кому-либо в жертву, – объявляю я. Что бы он ни выяснил, проникнув в мое сознание, я хочу, чтобы он услышал правду от меня. – Я бы скорее умерла, чем отправилась куда-либо с тобой.

Я чувствую, что Экер улыбается, касаясь губами моего уха.

– Интересно, женщины часто признаются тебе в подобных чувствах, Вэд? Говорят, что они скорее умрут, чем станут общаться с тобой? – Он щелкает языком. – Надо же, какой конфуз.

Вэд улыбается.

– Ты всегда был нахальным сукиным сыном.

– Скажи ему, чтобы он отвалил, – говорит Экер. Один из мужчин справа от нас все это время медленно придвигался к нам сбоку.

– У меня нет никакой власти над этими ребятами, Экер.

– Однако ты привел их навстречу гибели.

Вэд качает головой.

– Ты никого из них не убьешь.

Они явно хорошо знакомы, и в повадке Вэда есть что-то, что заставляет Экера задуматься. Я чувствую его нерешительность.

– С чего ты это взял?

Вэд делает шаг влево, и его люди следуют за ним, двигаясь вокруг нас против часовой стрелки.

– Потому что она умирает.

Я моргаю. Должно быть, я неправильно расслышала, потому что, кажется, он сказал...

– Ты об этом подозревал. – Вэд делает еще один шаг. Затем еще один, и его люди следуют его примеру. – Ты знал, что, скорее всего, ее организм слишком слаб, чтобы она могла пережить пробуждение без помощи целителя. Ты хотел повернуть обратно в сторону Кенты, где, как тебе известно, вас ждет целитель.

Экер не меняет положения, позволив Вэду исчезнуть из поля нашего зрения. Они мало-помалу приближаются к нам со всех сторон, но он не двигается. Словно его ноги приросли к земле. И все равно от него исходит смертельная угроза.

– Но она настаивала, и ты согласился. Ей было плохо на лодке, и тебе было тошно наблюдать, как она с каждым днем слабеет.

Голос Экера звучит холодно и тихо:

– Хватит.

– Скажи мне, – продолжает Вэд, снова появившись в поле нашего зрения, – разве наблюдать за этим на суше проще?

– Я сказал хватит. – По телу Экера пробегает едва заметная дрожь, он с трудом сдерживает ярость, которая так и рвется наружу. Я еще больше расслабляюсь в его объятиях, надеясь дать ему понять, что он должен сохранять спокойствие, несмотря на то, какие эмоции испытываю я.

– Мне не нужно заглядывать в твой разум, чтобы знать правду. – Вэд завершает круг и снова останавливается прямо перед нами. – Я умею читать мысли с двенадцати лет. И я быстро понял, что люди... – Он раздумывает секунду, устремив взгляд в небо. – Чертовски скучные.

Каждый последующий вдох дается мне тяжелее, чем предыдущий. Я стараюсь дышать ровно, боясь показать, насколько я обессилена оттого, что просто продолжаю стоять. Несмотря на поддержку Экера, мои силы иссякают.

Судя по выражению лица Вэда, мне не удается скрыть слабость.

– Я вижу, ты тренировал ментальные защитные механизмы. Я впечатлен твоей способностью не подпускать меня к себе.

Экер молчит. Судя по лицам мужчин, окружающих нас, им не по себе. Они переглядываются, не зная, что будет дальше.

– Я предлагаю тебе сделку. – Вэд щелкает пальцами и указывает на Экера. – Я скажу тебе, где поблизости живет целительница, если ты на полминуты впустишь меня в воспоминания.

Экер недоверчиво усмехается.

– Ты бредишь.

– В самом деле? – Вэд корчит гримасу. – Отсюда до границы больше суток пути, и это если ехать верхом.

Прежде чем Вэд успевает произнести еще хоть слово или сделать вдох, по поляне разносится свист рассекаемого воздуха. Это ни с чем не спутаешь. В следующее мгновение я чувствую удар в грудь. Я опускаю взгляд. Из груди торчит древко стрелы. Экер успел развернуть нас за долю секунды до этого, увидев летящую стрелу и не дав ей пронзить мое сердце. Древко, торчащее из моей груди, пульсирует в такт биению сердца.

Я давлюсь криком, который застревает в горле, и вместо него вырывается полузадушенный стон.

Экер рычит и резко выбрасывает вперед руку. Оружие окружающих нас мужчин выскальзывает из-за их поясов и вонзается в их шеи и шеи тех, кто стоит рядом. Половина из них умирает еще до того, как падает на землю.

В воздухе снова свистит стрела, едва-едва не попав в яремную вену Экера, но он в последний момент уводит нас в сторону от траектории ее полета.

– Стойте! – кричит Вэд. Его люди прислушиваются.

Но не Экер. Он призывает кинжал одного из убитых и уверенно обхватывает его рукоять свободной рукой.

– Если ты убьешь меня или кого-то еще, то никогда не узнаешь, где найти целительницу, и Джови умрет раньше, чем вы доберетесь до границы.

Я чувствую, как к горлу подкатывает жидкость, и кашляю. Алые капли крови брызгают на мою ладонь, зажимающую рану. Хорошо, что Экер поддерживает меня, иначе мои ноги бы подогнулись.

– Хорошо, – выплевывает Экер. – Я открою тебе свой разум.

Вэд качает головой и снова улыбается, как будто дразнит Экера.

– О нет, потом ты нас убьешь. Я хочу, чтобы ты дал мне клятву на крови. Чтобы ты поклялся, что не причинишь нам вреда.

Экер не колеблется. Он поднимает руку и использует магическую силу, чтобы полоснуть кинжалом раскрытую ладонь.

– Этой кровью я клянусь тебе, что не причиню вреда ни тебе, ни твоим людям при условии, что Джови не умрет. – Он сжимает кулак, и его кровь стекает на землю, а вместе с ней падает и кинжал.

Похоже, Вэд не очень-то доволен условиями клятвы, но ничего не говорит. Экер цедит сквозь стиснутые зубы:

– Ну так что?

Склонив голову набок, Вэд пристально смотрит на Экера, затем его взгляд становится пустым. Рука, которой Экер обхватил меня, сжимается, а тело замирает. Я сосредоточиваюсь на своем дыхании. Каждый вдох дается мне все с бо́льшим трудом, на языке ощущается привкус железа. Я знаю, что прошло всего лишь тридцать секунд – столько же, сколько я сделала вдохов, – но такое чувство, будто прошла целая вечность, прежде чем взгляд Вэда фокусируется снова и в тело Экера возвращается жизнь. Что бы Вэд ни увидел в сознании Экера, его это устраивает.

– Рядом есть ручей, текущий на запад. Пройди по его берегу в лесу, пока не дойдешь до деревьев, покрытых мхом. Там спрятан домик. Он замаскирован, так что смотри в оба.

– Сколько до него добираться?

– Двадцать минут, – отвечает Вэд, взглянув на меня. – Если побежишь.

Экер прижимает меня к груди. Я кашляю снова и чувствую горячую кровь на подбородке и шее.

Откуда-то с верхушек деревьев доносится истошный крик. Надо полагать, там сидел их лучник.

– Что это? – спрашивает один из мужчин, и в его голосе слышится страх. – Ты же поклялся, что не причинишь нам вреда.

Экер поворачивается к ним спиной, когда раздаются другие крики.

– Но я ничего не говорил о птице.

– О птице?

Я не заметила Блю, но слышу его боевой клич за мгновение до того, как крики превращаются в сдавленные стоны, а затем в гробовую тишину. Следует долгая пауза, прежде чем до меня доносится топот убегающих мужчин, пытающихся спасти свои жизни.

Но Экер не оборачивается и не ждет. Он пускается бежать.

Глава 29

– Нам надо прикончить его и принести его голову королю.

Раздается еще один мужской голос:

– Он может убить тебя, не пошевелив и пальцем, парень. Так что лучше держи рот на замке.

В голосе Экера звучит ярость:

– Я прикончу вас обоих, если вы дадите ей умереть.

Каждый вдох дается мне с трудом. При каждом выдохе в горле и рту булькает жидкость. Я хочу, чтобы это закончилось, но смерть, похоже, не торопится.

Женский голос спрашивает:

– Кто пришел?

Наступает пауза, и в тишине слышится только мое поверхностное дыхание.

– Ты целительница, – говорит Экер, и в его голосе больше нет жесткости, в нем слышится только отчаяние.

По моей щеке скользят холодные пальцы.

– Ее пробуждение еще не завершено, – произносит женщина. Проходит несколько мгновений, прежде чем она продолжает: – Если я попытаюсь провести ее тело через пробуждение, одновременно стараясь вылечить, это убьет ее до того, как это сделает ее рана. Мне жаль.

– Попытайся, – требует он, но приказ звучит слабо, и его голос срывается, когда он добавляет: – Пожалуйста.

Она глубоко вздыхает, затем приказывает мужчинам собрать масла и целебные травы из шкафчика.

– Мы пойдем в храм.

– У нас нет времени на фанатичную чушь, – рявкает Экер, и в его голосе снова в полную силу звучит гнев. – Здесь. Сделай это здесь.

– Ты не всезнающ, повелитель стали. Ты будешь делать то, что я скажу, а если станешь угрожать мне смертью, это не принесет тебе пользы, – отрезает она.

Я то впадаю в беспамятство, то выныриваю из него. В грудь словно воткнули раскаленную кочергу, но я лишь отстраненно замечаю это, будто отделена от тела и существую только в своем сознании. Воспоминания накладываются друг на друга. Не только из раннего детства, когда отец укладывал меня спать (но я не могу вспомнить его лицо, вместо него – пустое пятно), но и из жизни в Элэхе, когда Кей учил меня подолгу задерживать дыхание под водой.

Воспоминания сменяют друг друга снова и снова, как будто моя душа пытается слить эти истории воедино. Затем меня выбрасывает в реальный мир, и я кричу от обжигающей боли, когда стрелу вырывают из груди.

– Держите ее! – приказывает женщина.

Чьи-то ладони прижимают мои руки и ноги к твердой каменной плите, пока я смотрю в глаза Экера. Он весь в поту, его взгляд дик, зубы стиснуты, когда он прижимает к плите мои плечи. Я не могу перестать кричать, чтобы произнести какие-то слова, но мысленно умоляю его.

Перестань. Отпусти меня.

Он отводит от меня взгляд и смотрит на женщину, когда она говорит:

– Сделай это.

Затем она кладет ладони на мою грудь. Это хуже, чем пробуждение, хуже, чем стрела, пронзившая мою грудь, это неописуемо во всех отношениях. Это невыносимо. Тело изгибается, пытаясь убраться с этой плиты, с этого каменного стола. Я утратила всякий контроль и сопротивляюсь, стараясь сбежать от самой себя.

Я слышу крики, не мои, а крики людей, удерживающих меня. Один из мужчин молит какого-то неизвестного мне бога о милосердии.

Женщина отрывисто выкрикивает:

– Закрой глаза! И не открывай их, если не хочешь ослепнуть!

Я не понимаю, о чем она говорит. Я ничего не вижу. Бесконечное ничто передо мной, позади, во всех направлениях. Я ощущаю только прикосновение рук к обнаженной коже и слышу слова женщины, которая продолжает командовать.

Мой лоб щекочут волосы Экера, и я понимаю, что он прижимается к нему своим, а его руки крепко держат мои плечи. Я вдруг переношусь в воспоминание, отличное от тех, которые видела во сне прежде.

Я стою на утесе, перед которым простирается море, и поворачиваюсь к Холлису. Сейчас я впервые ясно вижу его лицо: он вырос, повзрослел. Передо мной стоит не мальчик, а мужчина с темно-рыжими волосами и веснушками, которые сливаются с его загорелой кожей.

– А что, если она слишком изменилась? – спрашивает Холлис.

Его золотистые глаза пристально смотрят в мои, пока он ждет ответ.

Не мой ответ.

Ответ Экера.

– Я не могу бросить ее.

Его мысли вплетаются в мои. Никто еще не возвращался из Элэхи живым. Наемники и шпионы были убиты. Рен создал образ предводителя, свято заботящегося о своем народе. Но части тел, которые мы получили, говорят об обратном.

Я явлюсь туда среди бела дня. Это единственный способ помешать Рену сразу меня убить. Его магию ослабляет океан, так что он не сможет убедить всех людей занять его сторону, если просто хладнокровно меня убьет. Если погода позволит, мы отправимся в путь утром.

Холлис кивает.

– Когда твоя лодка дойдет до их причала, наш галеон выпустит сигнальную ракету в знак мирных намерений.

Я тянусь к кинжалу, пристегнутому к бедру, но ничего там не нахожу. Я чувствую себя каким-то неполноценным без него, но меня утешает мысль о том, что он вернулся к ней.

– Сообщи ее семье. Независимо от исхода.

Холлис кивает и кладет руку мне на плечо.

– Пусть ваше следующее воссоединение пройдет лучше, чем первое.

Я сбрасываю его руку, пытаясь скрыть напряжение в походке, когда мы идем обратно в порт. Нога все еще болит, несмотря на помощь целителя, но я невольно улыбаюсь в предвкушении.

Я спасу Джови.

Глава 30

Экер сидит в кресле у изножья моей кровати, опершись головой о кулак, как будто он боролся со сном, но проиграл. Верхняя часть его груди и руки покрыты засохшей грязью, запекшейся кровью и боги знают, чем еще, а волосы спутались на лбу и висках. Из единственного окна за его спиной льется свет, омывая его силуэт золотом.

Он резко контрастирует со мной. Я оттягиваю вниз чистую кружевную ночную рубашку и всматриваюсь в розовый шрам между грудей, в том месте, где вонзилась стрела. Я лежу в небольшой кровати в середине комнаты.

За дверью слышится скрип половиц, затем стук, от которого Экер резко просыпается. Когда дверь отворяется, он встает, и его макушка почти касается потолка. Входит целительница, медленным и размеренным шагом, держа в руках поднос с едой.

Она смотрит на меня, а затем сгибается в поклоне.

– Я принесла еду.

Экер переминается с ноги на ногу, пока женщина ставит поднос у изножья кровати. От запаха курицы, риса и зеленых овощей у меня урчит в животе. Ноздри Экера раздуваются, и его живот, несомненно, проделывает то же самое.

– Тут хватит для вас обоих, а если будет мало, то я принесу еще.

Это... странно. Она ведет себя с нами так, будто мы почетные гости. Сколько времени я была без сознания? Последнее, что я помню, это...

Меня прижимали к каменной плите. И не только лечили, но и помогали преодолеть последние стадии пробуждения. Воспоминания о криках, которые, кажется, были не моими...

Должно быть, она чувствует мое смущение, а может, не мое, а Экера. Мы оба не обладаем хорошими манерами.

Я заставляю себя улыбнуться.

– Спасибо.

Она улыбается в ответ, и ее улыбка куда искреннее, чем моя.

– Меня зовут Фия, – представляется она.

– Джови, – без колебаний отвечаю я.

– Вы можете оставаться здесь столько, сколько нужно. – Она многозначительно смотрит на Экера. – Умывальная комната с уборной свободна, если ты хочешь воспользоваться ею. – Затем она кланяется снова, прежде чем выйти.

Экер выдыхает и проводит рукой по лицу, откинувшись на спинку кресла. Затем осматривает меня с головы до ног, вглядываясь в каждый сантиметр тела, будто желая удостовериться, что, пока он спал, я не получила никаких новых травм.

– Как ты себя чувствуешь?

Я пожимаю плечами.

– Нормально.

Он опускает взгляд.

– Просто нормально?

Что ж, раз уж он это упомянул, то моя магия... кажется... пробудилась.

– Ну, так, будто я умру, если не съем столько же, сколько вешу.

Он слегка улыбается.

– Ты потратила все силы. Магия всегда требует платы.

Я поднимаю руки и разглядываю их в поисках новых способностей. Сосредоточив на нем взгляд, я выбрасываю руку в его сторону, целясь в кинжал, заткнутый за его пояс.

Ничего не происходит.

Он криво улыбается.

– Хорошая попытка. – Я разочарованно вздыхаю.

Он качает головой.

– Ты не элементаль.

– Тогда кто же я?

Он делает глубокий вдох, и его улыбка немного гаснет.

– Я еще точно не знаю.

– Но у тебя же есть какая-то идея на этот счет.

Опираясь на подлокотник кресла, он прикусывает подушечку большого пальца, продолжая вглядываться в меня. Кажется, мыслями он где-то далеко. После того как мы несколько недель провели в тесном физическом контакте, два метра между нами кажутся чем-то вроде настоящей пропасти, будто я против воли должна оставаться в кровати, хотя мне ужасно хочется оказаться у него на коленях.

Вдруг я замечаю, что руки у него чистые. Слишком чистые по сравнению с остальными частями тела.

– Кто меня искупал?

Он и бровью не ведет.

– Я тебя одевал.

Я удивленно моргаю.

– Это не... – Он хмурит брови. – Все было не так. Ты... ты сожгла всю старую одежду.

– Я... что?

– Во время пробуждения, – поясняет он, с трудом подбирая слова. – Ты вдруг засветилась, стала... яркой. Как солнце. И твоя кожа сделалась настолько горячей, что одежда испепелилась. А вместе с ней сгорела вся кровь и грязь.

От изумления я теряю дар речи.

Он смотрит на свои ладони. Они порозовели от ожогов.

– После того как Фия сумела тебя исцелить, я принес тебя, завернутую в одеяло, в ее дом и одел.

Я пытаюсь переварить полученную информацию, но у меня ничего не выходит. Это кажется чем-то невероятным, если честно, это звучит неправдоподобно, но я верю Экеру. Не знаю, то ли это интуиция, то ли магия, но мне все равно. Я просто знаю, что он говорит правду.

– Спасибо, – говорю я.

Он не отвечает.

– Насколько я понимаю, сжигание одежды не типично для пробуждения.

Он выдыхает, и в каждом сантиметре его лица и тела читается крайняя усталость.

– Трудно сказать. Описания поздних пробуждений редки. Мне никогда не доводилось встречаться с кем-то, кто пережил это.

Я боюсь спрашивать, но должна.

– Это может быть... моим даром?

– Если так, – отвечает он, по-прежнему хмурясь, – то это не похоже ни на что, что я видел прежде. – Это не внушает оптимизма.

Затем он показывает на поднос с едой и, встав, направляется к двери.

– Ешь.

– Куда ты?

– Помыться, – отвечает он с игривой улыбкой. Но... у меня еще так много вопросов. – Чем скорее мы двинемся в путь, тем лучше.

Он переводит взгляд на коридор за дверью, и я понимаю, что он имеет в виду. Фия нам здорово помогла, но мы остаемся на вражеской территории. Здесь никому нельзя доверять. Следует многозначительная пауза, прежде чем он кладет мой кинжал на поднос, стоящий в изножье кровати. Я понимающе киваю.

Он поворачивается, чтобы уйти, но, взявшись за ручку двери, мешкает. Желание подойти к нему охватывает меня с новой силой. И не только подойти, а... чтобы он обнял меня, как тогда, во время шторма.

Экер разрушает эти чары и наконец уходит. Я тянусь, чтобы выглянуть в открытую дверь, и вижу, как он разговаривает с Фией на кухне. До меня доносятся их приглушенные голоса. Он просит дать ему другую одежду, затем следует за ней и исчезает из виду. Когда он появляется снова, то несет в руках стопку свежей одежды, а затем выходит в другую комнату.

Фия останавливается в конце коридора. И улыбается, прежде чем уйти.

Я никогда особо не задумывалась о смерти, но не могу отрицать, что я благодарна за то, что жива. Я беру поднос с едой и испытываю не меньшую благодарность Фие за то, что она умеет неплохо готовить, хотя наверняка сейчас моему пустому желудку понравилось бы все что угодно. Я открываю рот, чтобы положить в него как можно больше еды, затем моргаю, когда ложка перед глазами вдруг исчезает.

Я понимаю, что все исчезло. Я оказываюсь в другой комнате. Это умывальная. Тут есть ванна, в которую льется вода, раковина и...

Я не могу контролировать ни руки, ни то, на что я смотрю. Сидя на краю ванны, я наклоняюсь, чтобы развязать шнурки ботинок.

Ботинок Экера.

Шнурки развязывают не мои руки, а руки Экера.

Я смотрю, как он снимает ботинки и ставит их под раковину, один рядом с другим. В отличие от того воспоминания о нем и Холлисе, я не могу проникнуть в его мысли и чувства. На сей раз я лишь подглядываю.

Он расстегивает штаны, а затем снимает их.

В панике я пытаюсь зажмуриться и вдруг снова оказываюсь в моей комнате и в собственном теле. Я смотрю в пустоту, тяжело дыша и пытаясь унять страх, из-за которого бешено колотится сердце. Я уронила ложку с едой, и теперь ее жар просачивается сквозь ночную рубашку.

Я качаю головой.

У меня галлюцинации. Несомненно, это остаточное действие растения, которое дал мне Экер. Мне надо наполнить желудок чем-то получше.

Еда просто божественна. Я съедаю целую тарелку и облизываю пальцы, когда в дверях появляется Фия. Она несет свежую одежду.

Она показывает на меня пальцем.

– Можно?

Кивнув, я прячу кинжал под одеяло, делая вид, что освобождаю место. Она кладет одежду на кровать, пока я снимаю ночную рубашку, стараясь не думать о приличиях. К тому же, по словам Экера, она и так уже видела меня обнаженной.

– Когда я закончила лечить твои жизненно важные органы, у меня уже не осталось сил, чтобы как следует разобраться с раной. – Она ощупывает холодными пальцами шрам на моей груди. – Хочешь, чтобы я убрала его?

Шрам красный и воспаленный, но не длиннее моего мизинца.

– А это будет больно?

– Да, ты почувствуешь дискомфорт, но он будет незначительным.

Я качаю головой. В последнее время я уже достаточно натерпелась боли.

– Нет, он мне не мешает.

Она улыбается.

– Как хочешь. Вот сменная одежда. У тебя почти такой же размер, как у меня.

Я беру штаны, которые она принесла, и встаю. Они легки как перышко и окрашены в насыщенный красно-коричневый цвет, который напоминает мне одежду продавщиц на Рынке. Я надеваю их, наслаждаясь мягкостью ткани. Бюстгальтер и туника так же приятны на ощупь. Я сильно похудела, но одежда все равно хорошо сидит.

Фия улыбается, когда я заканчиваю одеваться.

– Тебе идет этот цвет, – говорит она. – Он прекрасно подчеркивает глаза.

У меня снова урчит в животе.

Фия улыбается.

– На кухне есть еще еда. Сходи, съешь еще порцию.

Я поспешно засовываю кинжал в карман и вслед за ней выхожу из комнаты. Дом скромный, но, несмотря на небольшие размеры, в нем тепло и удобно, даже уютно. Еда стоит на деревянном столе у окна, которое выходит на густой лес.

– Я хотела наготовить столько, чтобы хватило для вашего перехода в Кенту, – говорит она, заметив мой внимательный взгляд. – Бери все, что нравится.

Я отрезаю ломтик хлеба от буханки, остывающей на разделочной доске. Он слишком горячий, чтобы есть сразу, но я не могу удержаться.

– Когда ты в последний раз ела хлеб в Элэхе? – спрашивает Фия.

Я не знаю, что Экер рассказал ей обо мне и что она выяснила сама. Очевидно, что ей известно, кто такой Экер. Похоже, его знают здесь под разными именами, но я не хочу добровольно делиться информацией.

Так что я откусываю хлеб и пожимаю плечами.

– Умница, – говорит она, накладывая себе еду. Она спокойно сидит за столом, пока я осматриваю ее дом.

Кухня занимает большую часть основной жилой зоны. На стенах висят гобелены разных цветов и с разными изображениями. Вдоль дальней стены расставлены полки со склянками, полными разноцветных жидкостей. С дверей свисают перья и полоски кожи. Я смотрю в окно на другой стороне кухни.

– Отсюда до границы с Кентой примерно полтора дня пути. Из-за многолетних конфликтов здесь не так много поселений, но в окрестностях полно воинов. Так что лучше держаться подальше от окон.

Я съедаю еще кусочек хлеба. Дверь умывальной открывается, и в проеме появляется вымывшийся Экер. Он быстро поворачивает голову в сторону пустой кровати, где оставил меня, затем смотрит в противоположную сторону. С мокрыми волосами и чистой кожей он выглядит ошеломительно в бледно-голубой рубашке, которая подчеркивает его черты. Не зря он так нескромно отзывался о своей внешности.

Он заходит на кухню, и на сей раз я первой отвожу взгляд.

– Можно? – спрашивает он, показав на расставленные блюда.

– Разумеется, – отвечает Фия, указав на буфет. – Миски и столовые приборы находятся вон там.

Я по-прежнему сижу спиной к ним, продолжая разглядывать дом и безделушки Фии. Это скорее попытка отвлечься, чем настоящий интерес, но я все равно не могу не прислушиваться к движениям Экера. Скрип стула по полу, звяканье столовых приборов о тарелку, скрежет зубов, затем приятный вкус специй на языке...

Я резко поворачиваюсь.

Две пары глаз смотрят на меня, и в них отражается замешательство. Я не просто слышу, как Экер ест. Я чувствую это. Ощущаю ее вкус.

Экер быстро окидывает меня взглядом, прежде чем сосредоточить внимание на еде. Он впервые за несколько недель смог нормально поесть, но все-таки старается не выглядеть как голодный стервятник, когда кладет в рот небольшой кусок мяса и жует. Ничего себе, он даже пользуется вилкой.

Невозможно отрицать, что я проникаю в сознание Экера. Похоже, магия проявляется сама по себе. Наверное, она больше похожа на дар Вэда – лесного оракула, – чем на дар Экера, как я надеялась. Скорее всего, проникнуть в сознание Экера мне легко потому, что мы сблизились за последнее время.

Я не могу представить худшего дара.

Ладно, могу – еще хуже было бы не иметь возможности контролировать мое тело, которое может воспламеняться до такой степени, чтобы сжечь одежду. Быть оракулом почти то же самое. Почти.

Дверь домика отворяется, и входят немолодой мужчина и паренек, скорее всего, муж и сын Фии – об этом говорит то, что Экера их появление ничуть не беспокоит.

– У меня хорошая новость. – Войдя, немолодой мужчина останавливается, увидев меня в гостиной. Повернувшись, он прижимает руку к груди и отвешивает мне поклон, еще более долгий и низкий, чем Фия, и меня пробирает дрожь, я будто чего-то не понимаю. – Меня зовут Йорген, – говорит он, выпрямляясь. – Я рад, что у тебя все хорошо.

Не зная, какие здесь обычаи, я отвешиваю ответный поклон.

– Спасибо.

Его сын настроен менее воодушевленно и лишь слегка кивает мне в знак приветствия, и я испытываю от этого облегчение.

Фия поднимается, чтобы поприветствовать мужа поцелуем в щеку, а затем зовет сына поесть. Ему не больше шестнадцати, но выглядит он как взрослый мужчина. Он открыто демонстрирует неприязнь ко мне и Экеру, нарочно обойдя нас стороной.

– И что за новость? – спрашивает Фия, выдвинув для мужа стул.

Он качает головой и снимает вязаную шапочку, убирая за уши выбившиеся седые пряди.

– Мы нашли пару лошадей.

Это привлекает внимание Экера. На лице Фии отражается недоверие.

– Нашли?

Йорген устремляет на нее взгляд, как бы говорящий: не спрашивай, ответ тебе не понравится. Она недовольно цокает языком.

Экер отламывает кусочек хлеба и обмакивает его в соус.

– Значит, есть и плохая новость? – спрашивает он, положив хлеб в рот.

– Ходят слухи, что неподалеку от берега разбилась лодка, а в лесу нашли убитых мятежников. – Он переглядывается с женой, словно ведя с ней мысленный диалог. – Десять человек. И половина из них была изувечена. У них были вырваны глаза и языки.

За столом повисает напряженное молчание.

Взгляд Экера быстро перемещается на меня. Стало быть, одному из них удалось спастись, а Блю действительно жуткое существо. Экер медленно расплывается в улыбке, будто говоря: я был прав. Мне даже кажется, что в его взгляде мелькает нечто, похожее на гордость.

– Некоторые горожане объединились в охотничий отряд. Есть опасения, что кента вторглись снова.

Снова?

Он сообщает эту информацию так, будто она должна нас беспокоить, но Экер и бровью не ведет, продолжая обмакивать хлеб в соус.

– Формально, так оно и есть, – говорит он, устремив на Йоргена взгляд, как бы говорящий: давайте будем честны. – Мы возьмем только одну лошадь, и завтра к вечеру нас здесь уже не будет.

Йорген склоняет голову набок.

– Если вас не поймают.

– Этого не случится.

– Ты слишком уверен в себе, если учесть, в каком состоянии она была, когда ты принес ее вчера, – замечает Фия. – Будет лучше, если Йорген и Свен будут сопровождать вас до конца пути.

– Это случилось из-за того, что Джови не завершила пробуждение. Сейчас мы находимся в лучшей форме – благодаря тебе и твоей семье, – и сами справимся.

Йорген кладет руку на спинку стула Фии.

– Вы направляетесь на территорию, которую по приказу короля особенно усиленно охраняют. Вопрос не в том, столкнетесь ли вы с проблемами, а в том, когда это произойдет. Если тебя не засекут сразу, то поймут, кто ты, просто потому, что ты путешествуешь один с девушкой. Будет меньше подозрений, если мы будем путешествовать группой.

Экер вытирает рот и отодвигает стул.

– Не хочу проявлять неуважение, но вы будете только мешать.

– Мы обещаем, что поможем.

– Ты запутался, – говорит Экер, встав со стула и глядя Йоргену в глаза. – Мне ни к чему беспокоиться еще и о том, придется ли убить тебя или твоего сына, если кто-то из вас решит совершить какую-то глупость за моей спиной.

Йорген краснеет от обвинения Экера. Свен ухмыляется.

– Повелитель стали прав, – говорит Фия. – Поэтому вы оба принесете клятвы на крови, что никому из них не причините вреда.

Свен начинает возражать, но Экер жестом обрывает его.

– Мне не нужна верность, основанная на таких клятвах.

– Ты не можешь отрицать очевидное: у вас будет больше шансов добраться до Кенты, если вы поедете с нами, – спорит Йорген. – К тому же клятва избавит вас от любых опасений.

– А кроме того, при всем уважении, – добавляет Фия, повернувшись ко мне, – это не тебе решать.

Глава 31

Воздух здесь божественный. Прохладный, бодрящий и какой-то зеленый, будто деревья вдыхают в него жизнь. Покрывающий землю мох скрадывает шаги. Наклонившись, я провожу по нему рукой.

– Давай ты погладишь лужайку в другой раз, – говорит Экер, привязывая вещмешок к спине коня, стоящего перед ним. Он ухитряется улыбнуться, но в его движениях чувствуются напряжение и спешка, которых я не замечала даже во время нашего бегства из Элэхи.

Из домика выходят Йорген и Свен, за ними следует Фия. Экер делает мне знак подойти ближе, но я смотрю не на него, а на коня. Он огромен, больше, чем коровы, которых держат в загонах Элэхи, и очень мускулист.

– Джови, – нетерпеливо говорит Экер, протягивая руку, чтобы помочь мне взобраться на спину этого существа.

Его темные глаза наблюдают, как я приближаюсь, будто он знает, что я напугана его внушительными размерами, и ему это нравится.

Я слышу, как Фия вздыхает позади, но слишком нервничаю, чтобы повернуться к коню спиной. Экер хмурится, не сводя с меня глаз. Он снова произносит мое имя, и на этот раз в его голосе слышится предостережение. Я не могу оторвать взгляд от коня и вижу, что его ноздри раздуваются, а мышцы напрягаются.

Экер кричит:

– Джо!

Я смущенно встречаюсь с ним взглядом. Он смотрит на меня так, будто не знает, что со мной делать.

– Ты светишься, – говорит он, отвечая на мой невысказанный вопрос.

Подняв руку, я резко втягиваю воздух, увидев свет, исходящий от моей кожи, как от горящего фонаря, но без пламени.

– Что... это что, часть пробуждения?

– Это твой дар, – отвечает Фия, выходя из-за моей спины. – Ты повелеваешь светом. – В ее глазах звучит благоговейное почтение, но я не могу оторвать взгляд от Экера.

– Что это значит?

– Я думаю, твой дар реагирует на страх, – говорит он. – Тебе надо научиться контролировать его.

– Я... я не знаю, как это сделать. – И, словно магия реагирует на мою панику, исходящий от меня свет становится еще ярче.

– Осторожнее, – предостерегает Экер, успокаивающе вытянув руку и подходя ко мне. – Ты же не хочешь снова сжечь всю свою одежду.

– Или сжечь нас, – говорит Свен, и в его голосе звучат нотки страха.

Я шепчу имя Экера, умоляя помочь.

– Все в порядке, – отвечает он, держа руку над моим плечом и неотрывно глядя мне в глаза. – Закрой глаза.

Мне не хочется этого делать. Я протестующе качаю головой, но он только кивает в ответ, медленно и многозначительно, пока я не сдаюсь. Его рука нежно касается моей ключицы, и я наслаждаюсь его прикосновением, которого жаждала с тех пор, как проснулась сегодня утром. Я стараюсь отбросить все мысли и сосредоточиться на этом ощущении.

Он гладит большим пальцем мою чувствительную кожу.

– Твоя магия находится где-то внутри. Найди ее. И скажи ей, что тебе не грозит никакая опасность, что ей нужно успокоиться.

Я качаю головой, по-прежнему не открывая глаз и ничего не понимая.

– Моя магия находится здесь, – говорит он и, взяв мою руку, кладет ее на что-то твердое. Я понимаю, что это его грудь, когда ощущаю, как она поднимается и опускается, и чувствую биение сердца. – Найди свою.

Но моя магия повсюду. От бешено мечущихся мыслей в голове до кончиков пальцев ног каждая часть меня словно наэлектризована. Но я все равно пытаюсь говорить с ней, как советовал Экер.

Мне ничего не угрожает. Мне ничего не угрожает. Все в порядке.

Поток энергии медлит, словно в нерешительности, но потом мало-помалу сворачивается, подобно тому, как рак-отшельник возвращается обратно в раковину.

– Вот и все, – тихо и успокаивающе говорит Экер.

Я открываю глаза и вдруг встречаюсь с силой ошеломляющей красоты Экера. Я так потрясена, что у меня перехватывает дыхание и мне приходится сделать над собой усилие, чтобы вдохнуть. Кажется, это выводит Экера из оцепенения, и он делает шаг назад. Мне тут же начинает не хватать его успокаивающего прикосновения.

Шорох заставляет меня обернуться, и у меня снова спирает дыхание, но на сей раз по другой причине, ибо я вижу, как Фия и Йорген опускаются на одно колено, склонив головы.

Вязаная шапка Йоргена зажата в кулаке, который он прижимает к груди. А вот Свен пристально смотрит на меня, прежде чем опуститься коленями на траву и склонить голову.

Я смотрю на Экера в попытке оценить ситуацию, но его лицо остается непроницаемым, а в стальном взгляде нет ни тени эмоций. Я поднимаю брови, глядя на него, умоляя что-нибудь сделать, что-нибудь сказать. Ведь я совершенно не знаю местных обычаев.

Он выдыхает, раздув ноздри, и быстро закатывает глаза.

– Встаньте, – приказывает он. – Из-за вас она чувствует себя неловко.

В следующее мгновение руки Экера обхватывают мою талию и сажают меня на спину коня, покрытую попоной. Я не боюсь высоты, но на этот раз расстояние до земли меня пугает. Когда Экер смотрит на меня, его макушка находится на уровне моих бедер. Конь перебирает ногами, и я вцепляюсь в гриву, перекинув ногу на другую сторону, чтобы не упасть.

– Тебе ничего не грозит, – говорит Экер, поглаживая коня по шее, но обращаясь ко мне. – Он чувствует, что ты его боишься. Успокойся.

Фия протягивает Экеру вещмешок и сверток с чем-то, похожим на постельное белье, и он взваливает все это на плечо. Я наблюдаю за тем, как их семья готовится к нашему отъезду. Они отнеслись с уважением к моему решению довериться Экеру и отправиться в Кенту только вдвоем, но на их лицах читается беспокойство.

Я прочищаю горло, надеясь, что голос не сорвется.

– Спасибо, что спасли мне жизнь.

Фия выходит вперед, и ее глаза блестят от непролитых слез.

– Ты все изменишь, моя девочка.

Я молчу, встревоженная предостережением, которое сквозит в ее словах. Это больше похоже на угрозу, чем на обещание, полное надежды.

Экер хватается за гриву коня и запрыгивает на него позади меня.

– Если я смогу, то пришлю вам деньги, – говорит он.

– Не нужно подвергать чью-то жизнь опасности.

Он кивает, и Фия на прощанье похлопывает меня по колену.

Затем вперед выходит Йорген и тоже прощается. Фия велела ему увести вторую лошадь подальше от дома, чтобы охотничий отряд не обнаружил ее. Они обнимаются. Йорген что-то тихо говорит, и она, обхватив его лицо ладонями, целует его.

Свен ничего не говорит и возвращается в дом.

К чему я точно не была готова, так это к тому, насколько близко мы сидим на коне. Ноги Экера касаются моих, внутренняя поверхность его бедер обжимает мой зад, его руки, держащие поводья, прижимаются к моим бокам.

– Мы находимся к западу от Темного Леса, – сообщает Йорген. – На вашем месте я бы держался к нему так близко, как только можно. Там меньше патрулей.

– Севернее или южнее? – спрашивает Экер.

– Южнее. Там меньше троллей.

– Простите, что? Троллей?

Экер улыбается в ответ на мою реакцию.

– Они редко нападают, но люди все равно стараются их избегать.

Йорген пристально смотрит на меня.

– От их запаха невозможно избавиться. – Ладно. Южнее так южнее.

Экер щелкает языком, и конь двигается вперед. Я чувствую, как его мышцы сокращаются при каждом шаге. Я оборачиваюсь, чтобы помахать на прощанье, но домик уже исчез, будто растворившись в воздухе.

– Он заколдован, – объясняет Экер. – Йорген – мастер создавать иллюзии. Он заставляет глаза обманывать самих себя. Вчера я едва не пропустил их дом.

Как интересно.

Я не могу расслабиться, пока грудь и живот Экера касаются моей спины. Каждый шаг коня сопровождается скольжением его тела по моему. Это своего рода пытка. Я чувствую, как краснеют шея и щеки, но если Экер и видит это, то ничем не дает знать, что обращает на это внимание, как и на то, что мое тело напряжено.

Слышится негромкое хлопанье крыльев, и на шею коня приземляется Блю. Конь дергает ушами, но не замедляет шаг и не проявляет никаких признаков беспокойства.

– Привет. – Я протягиваю руку, чтобы почесать Блю шейку. В памяти всплывает рассказ Йоргена об изуродованных телах. – Хорошая работа, – говорю я ему. – Спасибо тебе.

Экер фыркает, но тоже протягивает руку, чтобы пощекотать перышки на голове Блю.

Мы едем много часов. Блю кружит над нами, а мы с Экером молчим. И только когда солнце клонится к горизонту и мы заезжаем глубоко в лес, я решаю прекратить пытаться держать между нами дистанцию. Прилив энергии за день ослабел, и желание опереться на Экера берет верх над упрямством.

Он никак не реагирует, когда я расслабляюсь и прижимаюсь к его груди, и все так же продолжает смотреть вперед.

– Изменился ли твой взгляд на самопожертвование после того, как ты обманула смерть?

О. Он вспомнил, что я сказала тогда Вэду.

– Я рада, что жива, и благодарна за это, – отвечаю я. И чувствую, как Экер делает глубокий вдох.

– Это хорошо.

На мгновение я вижу себя его глазами, но это быстро проходит.

– Спасибо тебе, – благодарю я. – Не только за то, что спас мне жизнь, но и за то... что заботился обо мне.

Его голос звучит более хрипло и грубо, чем я ожидала.

– Не стоит благодарности.

– Но ты, черт возьми, не сообщил мне, что я умираю. Ты все-таки мог бы и поделиться этой информацией.

– Зачем? Что бы это изменило?

– Я имела право это знать.

Следует пауза, во время которой я злюсь про себя, после чего он говорит:

– Я боялся. Мне казалось, если я озвучу это, это станет реальностью. – Он проводит большим пальцем по моему предплечью. – Прости. Я должен был тебе сказать.

Его искренность гасит остатки моей злости.

– Пообещай, что больше не будешь скрывать от меня информацию. Если она касается меня, – уточняю я.

– Обещаю, – твердо говорит он.

– Хорошо. А теперь расскажи, почему все мне кланяются.

Он коротко смеется.

– Это что, провокация?

– Эй, ты только что пообещал ничего от меня не скрывать.

– Целители известны своей религиозностью. Они склонны считать, что человек, который наделен властью над одной из четырех стихий, получил эту силу от самой Матери Природы. Таким образом она хотела создать идеальный мир. Но предание гласит, что они постоянно сражались друг с другом за верховенство, и это привело к хаосу, а не к стабильности. Чтобы защитить мир от полного уничтожения, Мать Природа создала людей, способных противостоять стихиям.

Я вспоминаю наш разговор в Элэхе.

– Ты имеешь в виду Наследников.

– Да. – Экер натягивает поводья и заставляет коня перейти на шаг, когда видит пересекающий лес ручей. Он спешивается первым и поворачивается, чтобы помочь мне. – И в последний раз, когда по земле ступала заклинательница света, она повелевала четырьмя стихиями и всем миром.

Я поднимаю на него глаза, осознав, что он так и не убрал руки с моей талии.

– Какой она была?

Ему не нужно отвечать – я все понимаю по его глазам. Кем бы ни была эта заклинательница света, она отнюдь не отличалась добротой. Он на мгновение прижимает меня к себе, а затем отпускает.

Крошечные рыбки бросаются врассыпную, когда я опускаюсь на колени рядом с ручьем. Длинношеяя птица ступает по его дну, пока наш конь шумно пьет. Я набираю горсть прохладной воды, чтобы напиться, и это самая чистая вода, которую мне когда-либо доводилось пить. Затем, откинув волосы на плечо, я поливаю разгоряченную шею.

Вдруг я вижу себя сзади – глазами Экера. Я ощущаю вкус воды, которую он пьет из бурдюка, неотрывно глядя на изгиб моей шеи. Я по-прежнему осознаю себя и будто нахожусь в двух местах одновременно. Я снова поливаю шею, видя его глазами, как капли стекают по ней и исчезают за воротом блузки.

Я осмеливаюсь оглянуться через плечо и разрываю эту связь, встретившись с ним взглядом. Присев на корточки, он наполняет опустевший бурдюк, уже не глядя на меня.

Я предпочитаю, когда его внимание сосредоточено на мне.

– Поэтому ты не встал на колени?

На его губах расцветает улыбка, затем он закупоривает бурдюк и искоса смотрит на меня.

– А ты бы хотела, чтобы я встал?

Меня так и тянет улыбнуться в ответ.

– Нет, если ты считаешь, что я реинкарнация той злой правительницы.

Он улыбается шире, но затем резко становится серьезным.

– Ты не реинкарнация, и ты точно не злая.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю, и все.

Мы стоим совсем близко друг к другу, и до меня слишком поздно доходит, что я пялюсь на его губы. Щеки заливает жаркий румянец, когда я встречаюсь с ним взглядом и вижу, что он делает то же самое. Его взгляд перемещается от моего рта к глазам и обратно.

Он стряхивает с рук воду и убирает с моего лица упавшие пряди.

– Я верю, что ты принесешь людям мир.

Глава 32

Кучка земли, которую я собрала и утрамбовала, похожа на крохотную гору. Это напоминает мне учебу в начальной школе, когда нам рассказывали о горе Золлис – самой высокой точке мира, которая находится на границе Мэйли и на которой, по слухам, обитают магические существа. Я втыкаю лист в кучку, будто я первая, кто достиг вершины и заявил права на эту землю.

Почем знать? Быть может, эти существа и вправду там обитают, если учесть, что магия существует на самом деле. Она не просто существует где-то там – она живет во мне. Я считаюсь Наследницей, которую якобы создала Мать Природа.

Я сокрушаю горку земли ударом кулака.

– Чему ты улыбаешься? – спрашивает Экер.

Подняв взгляд, я осознаю, что действительно улыбаюсь, глядя, как он обходит наш лагерь по периметру. Он поднимает валяющиеся ветки и палки, оглядывает их, а затем раскладывает в одному ему известном порядке.

– Вспомнила, как тебя окружила группа медуз. – Он тогда плыл к лодке так быстро, словно у него отросли плавники.

– Оно входит в коллекцию твоих любимых воспоминаний?

Отряхнув руки от земли, я засовываю их под себя.

– Да, но не самое любимое.

Я успеваю заметить блеск его зубов, когда он безуспешно пытается скрыть улыбку. Должно быть, он считает периметр безопасным, поскольку приказывает мне оставаться на месте и исчезает в лесу.

Последние искорки дневного света угасают, так что полная луна теперь сияет во всей красе. Экер сказал, что костер привлечет внимание, но он ничего не говорил о магии.

Я поднимаю раскрытую ладонь. Сделав глубокий вдох, я представляю, что она светится, но ничего не происходит. Я закрываю глаза и ищу место, где, по словам Экера, живет магия, но ничего не нахожу. Открыв глаза, я хмурюсь, недовольно глядя на обычный цвет моей кожи.

Легкий ветерок застает меня врасплох, и я вздрагиваю. Вдруг меня окутывает тепло – это Экер накинул одеяло на мои плечи.

– Это Темный Лес, – говорит он. – Мы совсем рядом с его границей.

Видимо, этот лес и тролли – общеизвестные факты, которые большинству людей не надо объяснять. Экер садится на подстилку, опершись предплечьем на колено, и перебирает запасы еды.

– Это участок леса на ничейной земле между границами Кенты и Руазона. – На руках Экера выступает гусиная кожа. – Он чует, что мы рядом.

– Ты что, пытаешься напугать меня?

Он перебирает сухофрукты и ягоды, пока не находит то, что приходится ему по вкусу. Я не могу оторваться от мышц и сухожилий его предплечий, натренированных до совершенства.

– Тебе ничего не грозит, пока ты не зайдешь туда.

Я ничего не могу с собой поделать и спрашиваю:

– А если зайду?

Он разгрызает пару орехов.

– Тогда ты уже не выйдешь.

Я плотнее заворачиваюсь в одеяло.

– Почему?

– Никто точно не знает. Люди заходят туда и пропадают. – Он запихивает в рот горсть сухофруктов и заканчивает разговор, затем закладывает руку за голову, а второй крутит украденный кинжал, устраиваясь на ночлег. – Постарайся немного поспать.

Я стряхиваю с рук крошки и делаю глоток воды. Над поляной снова проносится порыв прохладного ветерка, и я устраиваюсь так удобно, как только могу, что нелегко, поскольку земля тверда как камень.

Мы путешествуем уже много недель, и от места назначения нас отделяет менее суток. Все вокруг кажется чужим, будто я не на своем месте и каждый лист, каждая травинка знают, что Кента – не мой настоящий дом.

Меня словно щекочет чей-то взгляд, и, открыв глаза, я обнаруживаю, что Экер смотрит на меня. Он лежит на спине, повернув ко мне голову. За эти несколько недель его волосы отросли и закрывают лоб.

Я так и не решилась рассказать о внезапных проникновениях в его сознание. Я не знаю, как он это воспримет, учитывая, как тошно было мне самой, когда этот оракул Вэд копался в моих мозгах. Я изо всех сил старалась это прекратить, но в конце концов поняла, что физический контакт уничтожает любой барьер, который мне удается создать между его сознанием и моим. Совместная езда верхом не помогает делу.

Я постоянно вижу мир с его точки зрения. Его почему-то особенно интересует моя ключица. А еще он несколько раз концентрировался на моих бедрах, когда закреплял поводья.

В остальное время я вижу землю и небо его глазами, и в этом нет ничего примечательного. Но судя по тому, как он смотрит на меня сейчас, он начал о чем-то подозревать.

– Зачем тот оракул пытался меня убить, если он все равно собирался рассказать тебе, где живет целительница?

Он выглядит озадаченным.

– Вэд годами пытался заглянуть в мое сознание, но ему это не удавалось. Моя мать со своим другом-оракулом с детства обучала меня ментальному сопротивлению, поэтому он знал, что без рычага давления у него ничего не выйдет. Поставить на кон твою жизнь было разумно с его стороны.

– А что именно он хотел увидеть?

– Он искал одно воспоминание, в котором я разговаривал с отцом. После смерти моей матери он... – Экер замолкает, чтобы сглотнуть, затем продолжает: – Он впервые предложил мне выпить с ним. Это произошло в его личной гостиной, куда до этого он никогда меня не пускал. Он произнес речь о том, как нужно стойко переносить горе.

– Звучит так, будто это... тяжело вспоминать.

Он пожимает плечами, словно ему все равно.

– Вэд всегда был таким. Ему нравится копаться в чужих мыслях, чтобы удовлетворить собственное извращенное любопытство.

– А откуда вы друг друга знаете?

– Он был в тренировочном лагере со мной и Холлисом. – Мгновение мне кажется, что больше он ничего не расскажет, но затем он поворачивается на бок, лицом ко мне, и продолжает: – Он сын фермера, поэтому никто не ждал его пробуждения. Он никому не рассказывал о своем даре. До тех пор, пока не выдал местоположение нашего батальона мятежникам из Руазона. Они застигли нас врасплох посреди ночи и поубивали бы всех, если бы командиры не пожертвовали собой, проникнув в их ряды с тыла, предварительно привязав к спинам взрывчатку. – Он не отводит взгляд, не пытается спрятаться от боли, которую приносят эти воспоминания. – Только горстка наших выжила. Каким бы ни было наше детство, мы потеряли его в тот день, зато нас связало братство, равного которому нет. Никому в жизни я не доверял так, как этим пятерым.

– А Холлис? – осмеливаюсь спросить я.

– Жив и здоров. – Он ухмыляется. – Правда, он потерял кисть, но научился обходиться без нее.

Я приподнимаю бровь.

– Почему-то меня это не удивляет.

– Он советник, а иногда его приглашают в качестве инструктора для новобранцев, но в бою на мечах он искуснее, чем большинство воинов.

Это вызывает у меня улыбку.

– Что ж, в его арсенале есть элемент неожиданности.

Экер улыбается мне в ответ.

– Можно сказать и так.

Мы укладываемся на подстилки, укрываемся одеялами, и, закрыв глаза, я даю волю воображению, пытаясь представить, что ждет меня в будущем и какие возможности откроются передо мной. Есть шанс, что я проживу в два, три или даже четыре раза дольше, чем обычный человек, ведь я Наследница. Во всяком случае, если со мной не случится ничего плохого.

Сон никак не приходит. Минуты превращаются в часы.

Я думаю об удобной кровати, о бесконечном количестве художественных принадлежностей. Я никогда не писала красками – просто не могла этого себе позволить, – но мне ужасно хочется узнать, каково это – водить пропитанной краской кистью по холсту.

Мать остается для меня загадкой. Я не знаю, как она выглядит и как отреагирует на мое возвращение. Я разрываюсь между ожиданием слез радости и теплых объятий или холодного безразличия и неловкости. Ни то ни другое не кажется мне подходящим.

Зевнув, я впервые открываю глаза после того, как закрыла их. Сквозь кроны деревьев видны звезды, крошечные точки света. Повернувшись, я ищу глазами коня. Он неподвижен и спит стоя, чего нам никогда не рассказывали в школе, хотя уроки о наземных животных продолжались у нас несколько лет.

Я потираю замерзшие предплечья и сажусь. Глаза Экера закрыты, грудь мерно поднимается и опускается. Я удивлена, что он так быстро уснул, сбрасываю одеяло и как можно тише встаю, не в силах больше лежать ни минуты.

Я успеваю сделать всего шаг, когда Экер вдруг протягивает руку и обхватывает мою лодыжку, не давая мне сдвинуться с места. Его взгляд ясен и ничуть не затуманен сном.

– Куда ты идешь?

Я прижимаю руку к груди, чтобы унять бешено колотящееся сердце.

– Мне надо сходить по нужде, – вру я. – Ты не против?

– Я пойду с тобой.

– Ну уж нет.

Он корчит гримасу, как будто я веду себя нелепо.

– Мы что, будем делать вид, будто не жили вместе на лодке?

– Да, – отвечаю я, отказываясь вспоминать те неловкие моменты.

После нескольких мгновений, когда каждый из нас молча стоит на своем, он отпускает меня.

– Три минуты.

– Пять.

– Три, или я иду с тобой.

Я закатываю глаза.

– Большое спасибо за твое великодушие. – Ему хватает наглости ухмыльнуться в ответ.

Света едва хватает, чтобы что-то различать, и я захожу за ближайшее дерево. Здесь лес гуще, чем у побережья. Под ногами хрустят прошлогодние листья, пока я осматриваюсь. Я попусту теряю время, чтобы Экер не думал, будто он всегда на два шага впереди меня.

Землю покрывает тонкий слой тумана. Я пинаю его, создавая маленькие завихрения, но они тут же рассеиваются и сменяются новыми клочьями. Наконец решив, что прошло уже достаточно времени, я разворачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с Экером.

И едва сдерживаю вскрик. Он стоит так близко, что мог бы коснуться меня, и по всему моему телу пробегают мурашки.

Я выпрямляюсь.

– Что ты делаешь?

Сперва он не отвечает и просто смотрит мне в глаза.

– Ты жалеешь об этом?

Я качаю головой, совершенно сбитая с толку его вопросом.

– Ты жалеешь о том, что покинула Элэху и отправилась со мной?

Внезапный допрос застает меня врасплох, и я не сразу подбираю слова, чтобы ответить.

– Нет. Я не могла остаться. Только не после того, что узнала.

Его темные глаза смотрят в мои, а на обычно спокойном лице читается тревога.

– Но... – произносит он, и его голос тихо звучит в темной ночи.

Я пожимаю плечами.

– Я не знаю, какое будущее ждет меня здесь.

Экер делает глубокий вдох.

– А ты... видишь в своем будущем меня?

Мое сердце уходит в пятки.

– Я не знаю, – честно говорю я. – Я не знаю, чего ты от меня ожидаешь.

На его лбу появляются морщинки, выдавая замешательство.

– Чего я ожидаю от тебя?

– Я не... – Я замолкаю, чтобы собраться с мыслями и унять нервы. – Ты обещал моей семье, что вернешь меня, – объясняю я. – Но это не значит, что ты чем-то обязан мне самой, что ты должен оставаться моим другом всегда.

– Ты так думаешь?

– Я не знаю, что и думать.

Он произносит мое имя на выдохе, одновременно недоверчиво и сердито.

– Неужели ты все еще не понимаешь? – спрашивает он почти обвинительным тоном. – Я думал, что пробуждение все тебе прояснит. – Он облизывает губы, и в его поведении проскальзывает нервозность. – Думаю, мне надо тебе показать.

Показать?

В ответ на мой невысказанный вопрос он кладет руку мне на ключицу, на которую, как я замечала, то и дело смотрит. Я перевожу взгляд с него на себя, фокусируясь на том, как его большой палец упирается в мой подбородок и приподнимает голову.

Затем я вдруг снова оказываюсь в собственной голове, но не по своей воле. Он вытеснил меня из своего сознания.

Взгляд Экера задерживается на моей ключице.

– Как давно ты можешь заглядывать в мою голову? – Он поднимает взгляд и смотрит мне в глаза. В них нет ни капли раздражения, в них читается только уязвимость, словно призывающая меня быть с ним честной.

– Во время пробуждения мне привиделись вы с Холлисом до того, как ты явился в Элэху. Вы стояли на утесе и обсуждали, как вытащить меня оттуда.

Он узнает это воспоминание.

– А потом?

Я обхватываю пальцами его запястье, чтобы не упасть, поскольку меня шатает, но также для того, чтобы не дать ему отстраниться.

– Я изо всех сил старалась не делать этого, но иногда... иногда это застает меня врасплох, как будто я нахожусь в двух местах одновременно.

Я представляю, какие мысли проносятся сейчас в его голове.

– Я собиралась рассказать тебе об этом после того, как мы доберемся до Кенты, – говорю я. – Ты сказал, что моя магия не похожа ни на что из того, что тебе доводилось видеть прежде, и...

Он перебивает меня:

– Джови, я не злюсь.

Я рассказываю ему о своем самом большом страхе:

– Ты же не думаешь, что я такая же, как Вэд?

Он уверенно качает головой.

– Нет. Ни в коей мере.

Я вздыхаю с облегчением.

Он проводит большим пальцем по моей скуле, его взгляд смягчается, когда он вглядывается в мое лицо, а потом смотрит на губы. Я перестаю дышать, когда понимаю, что он собирается меня поцеловать. В его глазах читается вопрос, когда он наклоняется ниже, и у меня есть время, чуть меньшее, чем три удара сердца, чтобы решить, позволю ли я этому произойти.

Мне не следует этого делать, не так ли? Но также... почему бы и нет?

Мои губы приоткрываются сами собой, будто им хочется этого поцелуя, но Экер вдруг замирает. Он смотрит куда-то вбок, хотя сейчас слишком темно, чтобы что-то различить. Я достаточно хорошо его знаю, чтобы последовать его примеру. Когда он прикладывает палец к губам и тянет меня за ближайшее дерево, я без вопросов подчиняюсь.

Он опускается на корточки и тянет меня за собой. Это неудобно, от наших движений под ногами шуршат листья. Экер еще крепче сжимает мое плечо, давая понять, чтобы я не двигалась с места. Ни в коем случае.

И тут я вижу его. Зверя, такого же темного, как ночь. Он крадется, припав к земле, двигается медленно и расчетливо. Стоит жуткая тишина. Этот зверь виден только благодаря отблескам лунного света на черной шкуре. Это какая-то огромная кошка. Пантера? Но она крупнее, чем мы с Экером вместе взятые.

Сначала она видит коня. Ее золотистые глаза сужаются, пока она крадется к нашим постелям, ноздри раздуваются, когда она чует наш запах. Конь видит ее и ржет, дергая головой в попытке сорваться с привязи и убежать.

Пантера встает на задние лапы. Ее мышцы и кости сдвигаются, хрустя, и зверь превращается в человека. Черная шерсть исчезает, обнажив гладкую светлую кожу молодого человека. Конь пугается еще больше. Он бьет копытами и дергается, пока повод, привязывающий его к суку поваленного дерева, не рвется и он не убегает в лес.

Молодой человек поворачивается, и я резко втягиваю воздух при виде сына Фии.

Осматривая наш импровизированный лагерь, он поднимает нос по ветру, и его обнаженная грудь вздымается, когда он делает глубокий вдох.

– Я знаю, что вы рядом, – говорит Свен. Он переступает через наши постели и крадется, обыскивая ближайшие кусты, причем его шаги остаются такими же бесшумными, как и в облике пантеры. – Я чую вас.

От ребячливости, которую я заметила в нем в домике Фии, не осталось и следа. Когда он отводит взгляд, лунный свет отражается в его глазах, обнажив истинную сущность – хищника, не связанного никакими моральными устоями.

– Как вы могли заметить, мои родители верят, что если ты приносишь в мир добро, то получаешь его же в ответ, – говорит он. – Но если это правда, то это же можно сказать и о зле. Жизнь дает тебе то, что ты готов принять. – В его улыбке появляется что-то отталкивающее. – А ты, повелитель стали, убил в сто раз больше людей, чем стоит твоя голова. Так почему тебе может быть позволено жить с таким количеством крови на руках?

Он крадется по периметру, оглядываясь. И оказывается совсем близко, когда его внимание вдруг привлекает иссиня-черная птица, сидящая на дереве.

Я прикрываю рот рукой, чтобы заглушить невольно вырвавшийся испуганный вскрик, но уже поздно. Его голова резко поворачивается в нашу сторону.

– Вот вы где.

Черт. Я свечусь.

Свен снова превращается в пантеру, но прежде, чем он успевает встать на землю четырьмя лапами, с дерева пикирует Блю и в полете меняет обличье.

Он приземляется на ноги, и это не кто иной, как Мессер.

Мы с Экером ругаемся одновременно.

Вот сукин сын. Он что, все это время дурил мне голову?

Мессер кричит нам только одно слово:

– Бегите! – А затем превращается в леопарда, такого же крупного, как Свен-пантера.

Две кошки бросаются в бой одновременно, сталкиваются и начинают кататься по земле, вцепляясь друг в друга зубами и когтями.

Экер рывком ставит меня на ноги.

– Нам надо уходить.

Но Мессер...

За звуком, который не может быть ни чем иным, как звуком разрываемой когтями плоти, следует истошный вой.

Я сдавленно выкрикиваю его имя:

– Мессер!

Пантера вырывается, ее светлые глаза впиваются в нас, она пригибается, подбирается, готовясь к прыжку. Экер едва успевает оттолкнуть меня в сторону, когда пантера проносится сквозь кусты. И врезается в колючие заросли ежевики.

Я бросаю взгляд на Мессера. По его телу течет кровь, но раны не останавливают его, и он забирается на дерево.

Пользуясь нашим единственным шансом на спасение, мы пускаемся бежать к границе, туда, где, как я полагаю, начинается земля Кенты. Мне кажется, что лес смыкается вокруг. Повсюду вихрится туман. Я не свожу глаз с Экера и леопарда, перепрыгивающего с одной верхушки дерева на другую, боясь потерять их из виду. Холод, который я ощущала ранее, возвращается с новой силой.

– Стой! – кричит Экер, резко вытянув руку, чтобы остановить меня.

У меня уходит несколько мгновений, чтобы осознать произошедшие с деревьями перемены. Теперь их кора бела, как кость, стволы стали тонкими и тянутся к небу, создавая наводящую жуть границу между этим лесом и тем, что лежит за ним, что бы это ни было. Между стволами клубится густой туман, и нигде не видно ни единого листка. А с другой стороны не видно ничего, кроме кромешной тьмы.

В тумане появляется брешь, и мы видим вдалеке пантеру. Это черное пятно движется к нам. Мы поворачиваем налево и бежим параллельно Темному Лесу, ветки хрустят у нас под ногами.

Но Свен-пантера мчится быстрее, нам от него не убежать.

Придя к этому же выводу, Экер останавливается.

– Дай мне кинжал. – Я достаю его из-за пояса, и в следующее мгновение Экер с помощью магии переносит его в ладонь. – Я его задержу. Беги по краю леса, пока не доберешься до границы. Ты узнаешь ее.

Я качаю головой.

– Нет.

Мое упрямство его злит, но мы оба знаем, что времени на споры у нас нет. Он рычит и толкает меня за спину.

Свен быстро приближается. Он бежит на полной скорости и явно не собирается останавливаться, пока не доберется до нас. Я сжимаю в кулаках рубашку Экера, готовясь к тому, что произойдет, и понимаю, что безоговорочно доверяю этому человеку. Я уверена, что пойду за ним куда угодно, даже на верную смерть.

Но чего я не ожидала, так это того, что Мессер будет ждать до самой последней секунды, чтобы атаковать Свена. Он прыгает на спину пантеры, словно из ниоткуда, и у меня сердце уходит в пятки, когда они, сцепившись, катятся в сторону, в просвет между деревьями Темного Леса. И их пронзительные крики резко обрываются.

Нет!

Я выбегаю из-за спины Экера. Он протягивает руку, чтобы остановить меня.

– Ему конец, – говорит он твердо и непреклонно. – Ты ничего не можешь сделать, чтобы спасти его.

Я пытаюсь вырваться из его хватки.

– Джови. Остановись.

Каким-то образом мне удается вырваться и подбежать так близко к призрачно-белым деревьям, что Экер застывает, широко раскрыв глаза, когда я смотрю на него.

– Я должна попытаться. – Мой голос срывается. – Я не могу просто взять и бросить его там.

При каждом вдохе грудь Экера ходит ходуном.

– Джови, – умоляет он, протянув ко мне руки. – Послушай меня. Если ты войдешь туда, обратно тебе уже не выйти.

Мое зрение туманят слезы, когда я оказываюсь перед выбором. Я могу оставить Экера, чтобы попытаться спасти Мессера, либо бросить Мессера на произвол судьбы и так никогда и не узнать, в моих ли силах было спасти его.

– Пойдем со мной.

Экер склоняет голову набок, и в его взгляде отражаются неверие и беспомощность. Он произносит мое имя, и два составляющих его слога разрываются вместе с его срывающимся голосом.

– Я поверила тебе. Я пошла за тобой сюда, – говорю я ему. – И теперь прошу тебя сделать то же самое.

Он сглатывает.

– А что, если мы останемся там навсегда?

В ответ я чуть заметно улыбаюсь.

– Тогда мы, по крайней мере, будем вместе?

Он едва заметно мотает головой, будто не может поверить, что вообще об этом думает. Я пойду туда независимо от того, согласится он или нет, но я бы предпочла не делать этого в одиночку.

Он резко закрывает рот, приняв решение, и подходит ко мне. Не говоря ни слова, он обнимает меня обеими руками и опрокидывается спиной вперед в раскрытую пасть леса.

В кромешную тьму за гранью.

Глава 33

Нельзя сказать, что здесь совсем нет света, но что-то около того.

Мое магическое свечение погасло, едва мы упали на землю. Здесь стоит ледяной холод, и нашим глазам требуется немного времени, чтобы приноровиться к царящей темноте. Впечатление такое, будто эта тьма – это сам туман, высасывающий жизнь из здешних деревьев. Их белая кора вроде как дает некое едва различимое освещение. Я моргаю снова и снова в тщетных попытках прояснить зрение.

Экер крепко держит меня за руку, пока мы приходим в себя и встаем. Один взгляд назад – и мы обнаруживаем, что просвет в лесу, в который мы провалились, исчез. Вокруг лишь пустота. Если мы отойдем друг от друга больше чем на четыре шага, то потеряемся в чернильно-черной тьме.

Я открываю рот, чтобы позвать Мессера, но вокруг так тихо, что меня охватывает иррациональное желание не нарушать эту тишину.

– Ты думаешь, люди, пропавшие здесь, просто... заблудились?

– Не знаю, – отвечает Экер, говоря таким же шепотом, что и я. Как я, он вглядывается во тьму, но уже на расстоянии вытянутой руки ничего не видно.

Постояв в тишине некоторое время, я не выдерживаю и кричу:

– Мессер!

Экер сжимает мою ладонь крепче, но не останавливает, когда я зову Мессера снова, на этот раз громче, пытаясь пробиться сквозь удушающую атмосферу. Но мой голос поглощается невидимой тяжестью, разлитой в воздухе.

Я шиплю.

В голосе Экера слышится тревога, когда он спрашивает:

– В чем дело?

Я ощупываю заднюю поверхность шеи, пытаясь понять, откуда взялась острая боль, затем подношу ладонь к лицу. Жидкость на пальцах кажется такой же темной, как ночь, но мне не нужно видеть ее истинный цвет, чтобы понять, что это кровь. Я чувствую, как она стекает между лопатками.

– Какая-то тварь меня укусила...

Не успеваю я договорить, как мимо пролетает еще одна крылатая тварь и вцепляется в мое плечо то ли когтями, то ли зубами.

Я истошно кричу, пытаюсь схватить эту тварь, но она вцепляется еще глубже. Экер хватает ее, старается оторвать ее от меня. Мои пальцы впиваются в ее кожистое тело, и от этого мне так противно, что к горлу подступает желчь. Мне не надо видеть ее, чтобы знать наверняка, насколько она отвратительна.

Не успеваем мы избавиться от одной твари, как нас атакует еще одна, уже третья. У нас нет времени, чтобы отреагировать. На сей раз она нападает на Экера. И еще одна, и еще, так что нам приходится отпустить друг друга в попытке спастись от этой атаки.

Я поднимаю руки над головой, пытаясь защитить лицо и шею. Предплечья пронзает боль. Эти крылатые твари разрывают их в клочья. Острые как бритвы то ли зубы, то ли клювы, то ли когти рвут кожу и мышцы. Мне кажется, они вот-вот доберутся до костей.

Стиснув зубы, я хватаю одну из них и отшвыриваю так далеко, как только могу, но ее место сразу же занимает новая. Их крылья оглушительно хлопают, пока их орда продолжает нарастать. Я отшатываюсь, спотыкаюсь обо что-то, торчащее из земли, и падаю, вскрикнув от боли в руке.

Неистовый шум их крыльев становится еще громче, как будто они чуют ослабленную добычу и накрывают меня, словно волна. Экер зовет меня, но это бесполезно. Мы оба погибнем, и это моя вина.

Меня вдруг охватывает гнев, не похожий ни на что из того, что я испытывала прежде. Мне надоело постоянно находиться на грани смерти, надоело быть жертвой, надоели мужчины, считающие, что они могут контролировать и мир, и всех людей, которые в нем живут.

– Хватит! – кричу я, размахивая руками.

Вдруг вспыхивает ослепительный свет, освещающий ужасающую картину. Над нами парят сотни, тысячи свирепых существ, похожих на летучих мышей. Моя магическая сила сжигает их, и они начинают паниковать, пытаются улететь прочь. Их кожа расплавляется на костях, крылья обращаются в пепел, и они падают на землю.

– Именно это нам нужно, – подбадривает Экер, помогая мне встать на ноги.

Подстегиваемая гневом, моя атака становится неистовой, направленной сразу во все стороны. Я чувствую, как магия нарастает где-то в груди, как она стремится прикончить всех гадких тварей, всех до одной, хотя они и пытаются отступить. В ушах звучит нескончаемый вибрирующий гул.

Лес вокруг становится светлее. Магия вырывается из моих ладоней, расширяясь и распространяя свет во все стороны. Мы видим деревья, землю... и кости. Они устилают землю, находясь на разных стадиях разложения, в том числе та, что торчит из моей ладони.

– Не позволяй магии управлять тобой, – говорит Экер, быстро оглядываясь и ища выход. Ища что-нибудь, что угодно, что подсказало бы, где именно мы находимся.

Я выдергиваю кость из ладони, и магия вспыхивает еще ярче. Я не чувствую боли, как будто сила хочет оградить меня от нее. Ничто не может причинить мне вред. Ничто не может меня остановить.

– Джови, – предостерегающе говорит Экер, и меня пронизывает раздражение. – Джови, притормози.

Мерзкие твари продолжают сыпаться на землю, словно град. Пузырь света вокруг нас расширяется, и тьма отступает. Тьма – это корчащаяся масса за его границами, пытающаяся бороться с неизбежным.

Потому что это и вправду неизбежно. Мой свет одолеет все.

Экер выкрикивает мое имя, но он так далеко. С таким же успехом он мог бы находиться на дне океана.

Небо проясняется, и мой свет встречается с послеполуденным солнцем, как будто они старые друзья. Крылатые твари, которым некуда больше податься, испаряются, растворяются в воздухе.

Я могу прикончить их всех.

Я позволяю силе свободно течь, преследовать этих существ и опустошать лес. Это место смерти и страданий изведало теперь, как выглядит настоящее уничтожение, и я смотрю, как мой свет пробивается сквозь деревья и достигает опушки, так что не остается ни пятнышка тени.

Что-то сбивает меня с ног, и я падаю. Голова ударяется о землю, и на несколько секунд я теряю способность видеть, прежде чем снова могу сфокусироваться, одновременно чувствуя боль в затылке.

Я хватаюсь за голову.

– Ай!

Глаза Экера по-прежнему зажмурены, затем он чуть приоткрывает их, прежде чем решает, что теперь это безопасно. Его оценивающий взгляд полон облегчения, смешанного с благоговением, когда он оглядывает меня с головы до ног, но они быстро уступают место гневу.

– Ты что, пыталась убить меня? – Царапины и колотые раны на его лице и шее начинают затягиваться, и кожа срастается за считаные секунды.

Я пытаюсь отдышаться.

– Считай это расплатой за то, что ты кормил меня рыбой, разделанной с помощью орудия убийства.

– Я... что? Ты серьезно?

Отсутствие даже намека на веселье в его взгляде лишь усиливает чувство вины, которое уже пустило корни во мне. Пустить в ход свой дар без каких бы то ни было ограничений и преград было для меня так же естественно, как дышать, как позволить теплу разлиться по телу и сознанию, словно бальзам, пролившийся на мою душу. Я не хотела отключать его. Никогда.

– Прости.

Он испускает вздох облегчения.

– Ты в порядке?

Я киваю. Он помогает мне встать на ноги, и только теперь я начинаю осознавать, что нас окружает. Темный Лес... более не существует. Деревья вокруг нас тлеют, медленно сгорая. Они стоят, безлистные и обугленные, и в поле зрения нет ни одного крылатого существа. И нет никаких указаний на то, в какую сторону надо двигаться, чтобы попасть в Кенту.

Мы обходим деревья, спотыкаясь о скелеты и разрозненные кости. Вдалеке виднеется какое-то тело, и я пускаюсь бежать к нему, а Экер мчится сразу за мной. Это Свен, все еще остающийся в обличье пантеры, он истекает кровью из ран, покрывающих все его тело. Он без сознания и дышит неровно. После схватки с Мессером и нападения лесных существ он уже не жилец, если только искусный целитель не поможет ему.

– Оставь его, – говорит Экер, подталкивая меня вперед.

Но я не могу уйти, пока есть вероятность, что Мессер где-то рядом. Экер видит решимость в моих глазах и раздраженно рычит себе под нос. Затем поворачивается и идет в противоположную сторону, ища раненого леопарда.

– Мессер! – зову я снова и снова, и голос Экера вторит моему.

Я нахожу его. Он лежит на земле на боку. Куски его леопардовой шкуры вырваны вместе с мясом. Его дыхание поверхностно, глаза закрыты. Похоже, жить ему осталось совсем недолго.

Я зову Экера, и тот быстро прибегает. По выражению его лица я вижу, что, по его мнению, у нас нет надежды. Я смотрю на него со слезами на глазах, пытаясь поднять голову леопарда.

– Помоги мне. Пожалуйста.

Он приказывает мне отойти, и я отбегаю в сторону. Он взваливает огромное животное себе на плечи. По его спине водопадом стекает кровь. Кивком он делает мне знак идти впереди него.

Я бегу почти на предельной скорости, даже не зная, туда ли мы движемся, пока мое внимание не привлекает топот лошадиных копыт.

– Продолжай бежать, – приказывает Экер. Его дыхание почему-то кажется менее прерывистым, чем мое, несмотря на ношу.

И тут я вижу просвет в деревьях и лавину воинов, спускающихся по склону холма вдалеке, а над ними развевается флаг Кенты, зеленый с горизонтальной полосой в середине, из которой, расходясь, торчат клинки кинжалов, словно лучи восходящего солнца.

Земля, усеянная костями, уступает место траве, и я едва не плачу от радости, когда мы выходим из леса на территорию Кенты.

Экер останавливает первого воина и укладывает Мессера поперек лошади.

– Отвези его к целителю.

– Да, Ваше Высочество, – отвечает воин, развернув коня.

Ваше Высочество.

Я пытаюсь сделать еще шаг и сказать воину, чтобы он поторопился, но не могу пошевелить ни ногами, ни языком. Перед глазами все расплывается, и я пытаюсь предупредить Экера, что что-то не так.

Последнее, что я слышу – его ругань перед тем, как я падаю на землю.

Глава 34

Я нахожусь в шатре. Его брезент колышется на ветру, так что полотнище полога то и дело открывается, впуская ночной воздух и показывая воина Кенты, охраняющего вход, после чего снова закрывается. Койка, стоящая напротив моей, пуста, если не считать разбросанных окровавленных бинтов.

Сев, я осматриваю зажившую руку, а затем и все тело. Ни боли, ни неприятных ощущений, ни следов от зубов и когтей. На стоящем между койками столе сложена чистая одежда, и я, не теряя времени, переодеваюсь. Я как раз надела через голову зеленую тунику, когда в шатер просовывается чья-то рука, раздвигает полотнище, и передо мной оказывается одна из самых красивых женщин, которых мне когда-либо доводилось видеть.

– Ты очнулась, – говорит она.

Ее черные как смоль волосы собраны на затылке в узел, закрепленный металлической заколкой, плечи украшает металлический шнур, подвязанный в нескольких местах кожаными ремешкам, этот же шнур обвивает ее талию и свисает с поясного ремня. Я уверена, что это не дань моде, а военная форма, причем весьма впечатляющая. У нее точно высокое звание.

Она ставит на стол кувшин и два стакана.

– Я принесла тебе воды. – Я не двигаюсь с места.

Она наливает воду в оба янтарных стакана и смотрит мне в глаза, когда пьет из своего.

– Не нужно смущаться, – говорит она. – С каждым такое случалось.

Я беру второй стакан и заставляю себя сделать небольшой глоток, несмотря на желание сразу выпить все содержимое.

– О чем ты?

– О выгорании магической силы. – Она прислоняется к койке напротив и берется за перила, приделанные к ней сбоку. – Поэтому ты потеряла сознание. Слишком рьяное использование магии приводит к тому, что наш разум отключается. Это как когда в фонаре заканчивается масло.

– Спасибо за информацию, – замечаю я. – А ты знаешь, где сейчас Экер?

Она безразлично пожимает плечами.

– Наверное, творит что-нибудь ужасное, оставаясь при этом до неприличия красивым.

Я прищуриваюсь.

– А ты кто?

Словно вспомнив о хороших манерах, она выпрямляется и кланяется мне.

– Я Бо. Третья по старшинству в армии короля и сестра Экера.

– Сестра?

– Пожалуйста, никому не говори, что я забыла поклониться, – выпаливает она. – Не то у меня будут проблемы.

Я щиплю себя за переносицу и делаю глубокий вдох.

– Это будет нашим секретом, при условии, что ты никогда не станешь кланяться мне снова.

– Я не могу этого обещать, но даю слово, что не стану этого делать, если мы будем одни.

– Спасибо, – говорю я. – Я рада, что кента достаточно ценят женщин, чтобы ты могла занимать такой высокий пост.

– Пусть я и женщина, но никто не будет отрицать мою военную подготовку.

– Я не хотела тебя обидеть, – говорю я.

– А я и не обиделась, – отвечает она и небрежно машет рукой. – Скоро ты поймешь, что на суше все по-другому. Совсем по-другому.

– А ты знаешь, что они сделали с перевертышем? – спрашиваю я, показывая на койку, к которой она прислонилась.

Она смотрит на окровавленные бинты.

– С этим парнем из Элэхи? Он задержан для транспортировки. А что?

Я настораживаюсь. Задержан?

– Для транспортировки куда?

– В темницу короля. – Она произносит это таким тоном, будто ответ очевиден.

У меня падает сердце, и я выхожу из шатра еще до следующего его удара. Воины, охраняющие вход, вздрагивают при моем внезапном появлении, но ни один из них не двигается с места, когда я прохожу мимо.

Когда я иду по лагерю, все головы поворачиваются в мою сторону, а разговоры стихают. Воины Кенты сидят там и сям, играя в карты, попивая эль, готовя ужин, поскольку приближается вечер. Небо и к северу, и к югу заволакивают клубы дыма, а верхушки палаток и шатров тянутся в обоих направлениях насколько хватает глаз.

– Где принц? – спрашиваю я всех, кто готов встретиться со мною взглядом. – Где Экер? – Ответом мне служат только пустые взгляды. Я бреду по лабиринту из палаток, снова и снова повторяя вопрос: – Где принц?

Неловкое молчание прерывает чей-то голос:

– Возможно, я могу вам помочь. – Он стоит, прислонившись к столбу ближайшего шатра, его волосы блестят в лучах заходящего солнца, а веснушки словно становятся ярче от улыбки.

– Холлис, – говорю я на выдохе. Он на мгновение задерживает на мне взгляд, затем опускает голову, словно собираясь поклониться. Я вскидываю руку, спеша остановить его.

– Пожалуйста, не надо.

На его лице отражается удивление, но он быстро его скрывает.

– Как пожелаете, принцесса. – Мой титул в его исполнении звучит как насмешка, и это кажется знакомым.

– Где Экер?

– Я отведу вас к нему.

Я иду за ним, в нескольких шагах от его медвежьей фигуры. Он одет в военную форму, похожую на ту, что носит Бо, только левый рукав пуст.

Мы идем по лагерю, и по мере нашего приближения гул голосов стихает. Некоторые воины замолкают или перестают делать то, чем занимались, и пялятся на меня, другие отводят взгляды. Лишь очень немногие стараются изобразить улыбку или склоняют головы, как принято у кента. Если это и странно, то Холлис не обращает на это ни малейшего внимания.

Когда мы добираемся до места, я сразу понимаю, что именно здесь находится Экер. О его присутствии говорят металлические шлемы воинов, стоящих на карауле вокруг шатра. Они одобрительно кивают Холлису, и правой рукой он поднимает полог, чтобы я могла войти.

– После вас, принцесса.

Я пристально смотрю на него, входя. Затем мое внимание сосредоточивается на Экере. Я отмечаю изменения в его облике и не могу оторвать от него взгляда. Его волосы влажные после мытья, глаза блестят в свете ламп. Он стоит, склонившись над столом с картой, и рукава его чистой рубашки закатаны так, что видны предплечья.

Уголки его губ трогает улыбка, но он быстро прячет ее, выпрямившись во весь рост.

– Джови, – говорит он, протянув руку в сторону одного из воинов, стоящих рядом, – это командующий легиона. Рэнго, познакомься с Джовиннией, принцессой Мэйли.

Дородный офицер отвешивает мне поклон и улыбается.

– Очень рад познакомиться с вами, принцесса.

Я не знаю, как полагается отвечать в подобных случаях. Чувствуя на себе взгляды остальных мужчин, я улыбаюсь и киваю.

– Я не ожидал, что ты так быстро очнешься, – говорит Экер, обойдя стол и устремив взгляд поверх моего плеча. – Вижу, вы уже встретились с Холлисом. Надеюсь, что он проявил подобающую любезность.

Холлису это явно приходится не по вкусу.

– Она здесь, не так ли? – с обидой в голосе спрашивает он. – И отнюдь не благодаря своим навыкам выживания в военном лагере. Она спрашивала у всех вокруг, где ты находишься.

Экер опять встречается со мной взглядом.

– Ты познакомилась с Бо?

– Да. Она... миленькая. – Холлис хмыкает, но я не обращаю на него внимания. – Она сказала, что Мессер задержан для транспортировки.

Экер смотрит на меня, и его глаза кажутся темнее, чем обычно, а ресницы гуще, чем при естественном освещении. Затем он переводит взгляд на Холлиса.

– Где сейчас Бо?

Тот пожимает плечами.

– Принцесса была одна, когда я встретился с ней.

– Я оставила ее в шатре, – говорю я. – А в чем дело? Где Мессер?

Командующий легионом – Рэнго – вмешивается в нашу беседу, как будто я вообще ничего не говорила:

– Думаю, она пугает моих людей.

– Экер.

Он отдает приказ Холлису, полностью игнорируя меня:

– Найди ее.

Я хлопаю в ладоши перед его лицом. От моих ладоней разлетаются искры, но я слишком разгневана, чтобы обращать на это внимание, как и на то, что воины вокруг обнажают мечи.

– Я с тобой разговариваю.

Вскинув руку в молчаливом знаке воинам не вмешиваться, Экер наконец удостаивает меня своим вниманием. Судя по тому, как стиснуты его зубы, он разозлен.

Он приказывает, не отрывая от меня взгляда:

– К утру подготовьте три тысячи человек для перемещения на юг.

Рэнго согласно склоняет голову и, забрав со стола одну из карт, уходит, сопровождаемый своими людьми. Я не свожу испепеляющего взгляда с Экера, когда они проходят мимо и смотрят на меня.

Холлис приподнимает бровь, и вид у него скучающий, как это было всегда.

– Похоже, мало что изменилось. – На мгновение в шатер проникает закатное солнце, затем полог за Холлисом опускается, и мы остаемся одни.

Экер делает долгий выдох, расслабляя напрягшуюся челюсть.

– Ты не должна подрывать мой авторитет перед моими людьми.

– Неужели тебя сейчас волнует это? – спрашиваю я, ошеломленная. – Вот уж не думала, что твое эго настолько уязвимо.

– Ты даже не представляешь, насколько сложившаяся ситуация щепетильна.

– Мессер...

– Речь не о нем, – перебивает Экер. – А о тебе.

Я поражена.

– Что?

Он обходит стол и машет рукой, чтобы я подошла к карте. Круглая и подробная, не похожая ни на одну из тех, что я видела раньше, она показывает разделенные и обозначенные земли, а также важные объекты, отмеченные и проиллюстрированные.

– Мы находимся здесь. – Экер показывает на деревянный меч, указывающий наше местоположение, затем двигает палец вправо. – Это граница Руазона.

Территория Руазона вдвое превосходит территорию Кенты и занимает большую часть правой половины материка. Со всех остальных сторон ее окружает океан, а ее рельеф плосок, если не считать северного побережья.

Экер ведет пальцем по пунктирной линии, обозначающей границу между Руазоном и Кентой, пока не доходит до леса, закрашенного черным.

– Это Темный Лес. – Лес простирается вдоль всей границы, за исключением двух коротких прогалин к северу и югу. – Этот лес на протяжении тысячелетий являл собою владения темной магии. В стародавние времена только самые могучие Наследники осмеливались зайти в него, пытаясь разрушить проклятие, но ни одному из них это не удалось. Но ты, – продолжает он, – ты очистила его в одиночку, не моргнув глазом.

Это невозможно.

– Весь?

– Да, весь, – подтверждает он. – Теперь все существующие карты надо будет изменить из-за того, что ты сделала. Каждый свиток, иллюстрацию и учебник придется переделать, чтобы показать новую открытую границу.

– Переделать? Каким образом?

Я не осознаю, что сказала это вслух, пока Экер не отвечает:

– Именно это и хотят понять мои люди. Они стояли лагерем к северу отсюда, когда увидели этот свет. По словам некоторых, он был ярче, чем свет полуденного солнца.

– Они меня боятся, – говорю я, сложив фрагменты головоломки воедино.

Он этого не отрицает.

– Последнее, что мне нужно, – это чтобы ты расхаживала здесь, выглядя так, будто тебе все нипочем. – Он подается вперед, вторгнувшись в мое личное пространство настолько, что я могу учуять его запах. – Это выглядит так, будто я не могу контролировать тебя.

Его последняя фраза заставляет меня насторожиться.

– Ты не вправе контролировать меня.

– Черт возьми, Джови. – Он с силой хлопает ладонью по столу. – Ты знаешь, что я имею в виду.

– Это ты притащил меня сюда, – напоминаю я.

– А ты притащила с собой перевертыша из Элэхи.

– Я ничего об этом не знала.

– В самом деле? – спрашивает он, пристально глядя на меня.

Я клацаю зубами, закрыв рот, потому что боюсь, что скажу что-то, о чем потом пожалею, если сначала не успокоюсь.

Он неотрывно смотрит на меня.

– Ты знала или нет?

Знала ли я, что один из моих ближайших друзей притворяется моим питомцем? Или что он последует за нами, когда мы покинем Элэху? И в том, и в другом случае ответ одинаков.

– Нет. – Я не решаюсь отвести от него взгляд.

Он молча сверлит меня глазами, потом сдается.

– Ладно.

Напряжение между нами спадает, и в его взгляде снова появляется успокоительная мягкость, он снова становится похожим на моего друга. Приятно таким образом обозначить наши отношения, хотя я не могу не думать о том моменте в лесу, когда мне показалось, что он собирается меня поцеловать, что ставит под сомнение тот постулат, что наши с ним отношения – это всего лишь дружба. Похоже, друг – не совсем подходящее слово.

Экер берет лежащий на столе ремень с набором ножей в гнездах и застегивает его на манер портупеи. На коже куртки на его плече вышит герб Кенты.

– Давай поговорим с ним, хорошо?

Глава 35

Пока мы идем по лагерю, взгляды воинов продолжают скользить по мне, но только после того, как они склоняют головы перед своим принцем.

– Выходит... ты принц, да?

– С самого рождения, – отвечает он, искоса глядя на меня. – Но ты же подозревала об этом, разве нет?

– В этом есть смысл, если учесть мой титул и историю наших семей. Почему ты ничего мне не сказал?

– Тогда ты бы не смогла мне доверять, – говорит он. – Учитывая положение дел между элэха и кента. Ты бы подумала, что я ищу возмездия. – Он замечает улыбку, которую я пытаюсь сдержать. – Чему ты улыбаешься?

Я морщусь.

– Твое высокомерие должно было стать первым тревожным сигналом.

Он осторожно толкает меня локтем в бок.

– Говорите за себя, принцесса.

Мы подходим к последней группе палаток и шатров на границе лагеря. Расположенное в стороне от остальных сооружение окружено воинами, полностью облаченными в доспехи. Это кажется немного избыточным, особенно когда мы заходим внутрь и видим Мессера, привязанного к столбу, поддерживающему крышу.

Позади него стоит воин в шлеме. От вида глубоких прорезей для глаз мне становится не по себе. Странно чувствовать на себе его пристальный взгляд, не видя глаз.

Мессер стоит на коленях, его руки крепко скованы за столбом. Он исцелен, но не до конца. На его теле видны синяки и порезы, и, когда он поднимает на нас глаза, мы видим на его лице и в позе следы усталости.

Я опускаюсь перед ним на колени, и мне становится тошно оттого, что ему приходится запрокидывать голову, чтобы посмотреть на меня.

– Значит, так вы обходитесь с теми, кто рискует своей жизнью, чтобы спасти ваших людей? – спрашиваю я, устремив гневный взгляд на Экера.

Он засовывает руки в карманы.

– Так мы поступаем со шпионами. Мы не можем позволить себе исцелить его до конца – ведь тогда он просто сменит обличье.

Губы Мессера трогает улыбка.

– По крайней мере они дали мне штаны.

Я не могу сдержать улыбку в ответ на его попытку пошутить.

– Твои глаза, – говорю я, разглядев их. – Они голубые. – А вовсе не серые, как у большинства жителей Элэхи.

– У тебя тоже не серые, – отвечает он.

Я дотрагиваюсь до щеки, словно хочу ощутить изменение их цвета. И смотрю на Экера. Он никогда не говорил мне об этом.

– Такое бывает, когда человек слишком долго не был на суше. Время и расстояние обесцвечивают их.

В шатер, отбросив полог, заходит Холлис.

– Я нашел ее, – говорит он с усмешкой, придерживая полог, чтобы Бо могла войти. – Она и правда пугала воинов.

Бо прищелкивает языком и закатывает глаза.

– Они и так всего боятся.

– Они закалены в боях.

Она кивает ему.

– Вот именно. – И будто только сейчас заметив, где она находится и что ее окружают другие люди, она улыбается. – Итак, что у нас тут?

Экер жестом указывает на Мессера.

– Это ты мне скажи.

Она подходит ближе. Ее глаза темны, а взгляд пытлив, как у Экера, когда он оценивает ситуацию.

– Они что, любовники? – В ее взгляде читается вопрос.

– Нет, это не так.

Абсолютно не понимая происходящего, я встаю и делаю шаг назад. Я перевожу взгляд на Экера в поисках какого-то объяснения, но он не смотрит на меня. Он не сводит глаз с сестры, пока она обходит по кругу стоящего на коленях Мессера.

– Да, любовь между ними есть, но не романтическая. Хотя, – продолжает она, выгнув бровь, – прежде он подумывал об этом. Насколько я могу понять, он тот еще ловелас.

Я вижу, что Мессер так же обеспокоен, как и я, но ему удается это скрыть. Когда она останавливается перед ним, он окидывает ее фирменной улыбкой.

– А тебя это привлекает?

Бо улыбается, и это то еще зрелище.

– Ни капли.

– Бо, – с упреком говорит Экер.

Она немного сбавляет обороты и сосредоточивается.

– Он предан. Возможно, даже слишком. Он следует велениям сердца, но при этом создает проблемы. Он двуличен. Ему плевать на правила и нормы приличия. И он любит внимание.

Мессер улыбается, когда она быстро перечисляет черты его характера, как будто он считает их достоинствами и ему нравится, что кто-то их замечает.

– Скажи что-нибудь такое, чего я не знаю, – говорит Экер. – Все это я сам понял за то время, которое провел с ним, когда он пребывал в обличье эюна.

– Эюна? – повторяет Бо. – И где же ты видел эюна, чтобы узнать, какое обличье принять?

– У отца, – отвечает Мессер, глядя на Бо, а затем на Экера. – У него есть книга с иллюстрациями как существующих, так и вымерших существ.

Экер смотрит на Бо в поисках подтверждения. Она кивает, что, как я понимаю, означает, что она верит Мессеру.

Экер продолжает:

– Твой отец – Йоханнес, да?

Мессер перестает улыбаться.

– Да.

– Это он открыл в тебе магические способности?

Мессер молчит, потом качает головой.

– Нет.

– Тогда кто?

Он колеблется. Я могу прочесть ответ на этот вопрос в его взгляде, который он устремляет на меня. Пауза затягивается, будто воздух между нами становится все плотнее, как вода. Тяжелым, удушающим, и все словно задерживают дыхание, включая меня, пока ждут ответа. Каким бы ни был дар Бо, с ним нельзя шутить.

– Кей, – отвечает Мессер и встречается с пристальным взглядом Экера. – Отец ничего не знает о моих способностях.

Вытащив нож из портупеи на груди, Экер задумчиво вертит его между пальцами, осмысливая ответ Мессера.

– Почему ты последовал за нами?

Мессер криво усмехается.

– Я не мог позволить, чтобы Би вовсю веселилась без меня.

Бо фыркает. Когда Холлис сердито смотрит на нее, она говорит:

– Что? Я наконец нашла того, кто не боится меня.

Экер не восторге от происходящего. Он сжимает челюсти, властно нависая над Мессером, стоящим на коленях.

– Ты слышал все разговоры, которые мы вели последние несколько недель. Все до единого. – Его взгляд становится убийственным. – И ты отлично знаешь, что это не ее имя.

Мессер пытается пожать плечами, но не может из-за связанных за спиной запястий.

– Не все ли равно? Она такая, какая есть, независимо от имени.

Экер опускается перед ним на корточки.

– А кто она для тебя? – спрашивает он тихо и настойчиво.

Экер мог бы, не моргнув глазом, убить его с гораздо большего расстояния, но от того, что он находится так близко к Мессеру с острым ножом в руках, мне становится не по себе.

Мессер опять встречается со мной взглядом и говорит:

– Мой друг.

Он сопровождал меня на протяжении всего этого пути. И даже раньше, когда навещал меня, залетая в мою хижину. Мы проводили вместе многие часы на крыше, просто... находясь рядом.

Только вдвоем. Быть может, ему было необходимо место, где он мог спрятаться от отца, место, где он мог отдохнуть от боли и насилия, но, возможно, он также понимал, что нужен мне, чтобы чувствовать себя менее одинокой.

Я делаю шаг в его сторону.

– Почему ты последовал за мной?

– Мы всегда говорили, что доберемся до земли вместе или не доберемся вовсе. – Мессер перестает шутить, и становится видна правда, которую мало кто мог разглядеть под его беззаботной маской. Он злится на меня за то, что я уплыла без него. – Ты уплыла одна.

Я качаю головой.

– Я была не одна.

– Я не доверял ему. – Говоря ему, он имеет в виду того, кто стоит между нами. – Кей рассказал, что он сделал на причале – как хорошо сражался, – и я понял, что должен найти тебя. Я решил, что оценю ситуацию и, когда удостоверюсь, что ты в безопасности, улечу обратно в Элэху, но затем разразился шторм, и я потратил все силы на то, чтобы вы выжили. И пришел к выводу, что уже не выдержу перелет обратно.

– То существо под водой, – говорит Экер, и в его глазах отражаются удивление и понимание. – Это был ты? – Мессер кивает.

Экер переводит взгляд на Бо, затем на Холлиса.

– Он превратился в гигантского кальмара и продолжал оставаться в этом обличье много часов в океане.

Мессеру нравится, что Экер впечатлен, и он корчит дурацкую рожу.

– Да, кстати, не стоит благодарности.

Экер не заглатывает наживку.

– Ты рассказал кому-нибудь о своих намерениях?

– Да, – отвечает Мессер. – Авроре... и Кею.

Экеру не нравится ответ.

– А он сказал тебе, почему она покинула Элэху?

По выражению раскаяния на лице Мессера и его быстрому взгляду на меня совершенно очевидно, каким будет ответ. Ему даже не надо озвучивать его.

– И ты все равно считаешь его другом? – спрашивает Экер. – Даже после того, как узнал, что он проделывал с ней?

– Он всегда об этом знал, – вмешиваюсь я. – Разве не так?

Мессер качает головой. Не в знак отрицания, а в знак разочарования.

– Кею это очень не нравилось, но он считал, что другого выхода нет.

Экер вертит нож на ладони – он всегда так делает, когда задумывается.

– Отговорки.

– Ты говоришь как человек, который никогда не ложился спать голодным.

Клинок на ладони Экера застывает, как и его взгляд.

– Не заливай мне, будто сын третьего по старшинству командира гвардии Рена когда-либо испытывал настоящий голод.

Мессер не пасует и смотрит на Экера, оскалив зубы.

– Ты не знаешь моего отца.

Экеру не нужно обращаться к Бо за подтверждением. Выражение жгучей боли на лице Мессера говорит само за себя. Его отец – очень плохой человек. Он мучил Мессера, так что тот не очень-то мог пользоваться теми благами, которые ему мог бы дать статус отца.

– Ты здесь для того, чтобы причинить Джови вред?

Мессер качает головой.

– Нет.

– Ты явился сюда, чтобы шпионить для Кея или его отца?

– Нет.

– Ты честен в своих намерениях?

– Да.

Экер смотрит на Бо, и та утвердительно кивает. Он приказывает стражнику в шлеме привести целителя. Затем смотрит на меня.

– Решение за тобой, – говорит он.

– Насчет чего?

– Насчет того, отправить его в темницу или освободить. – Он продолжает вертеть нож то на одном пальце, то на другом, затем на тыльной стороне ладони и снова на пальце. Это происходит так быстро, что я не могу с уверенностью сказать, мастерство это или магия. – Он твой друг, – продолжает он. – Он рисковал своей жизнью ради тебя, причем по собственной воле. При этом он может быть опасен, если мы оставим его здесь. Мы могли бы дать ему лодку, чтобы он вернулся в Элэху, но, учитывая его способность менять обличья, ничто не помешает ему вернуться.

Я перевожу взгляд с напряженного лица Экера на переменчивую ухмылку Бо, затем на Холлиса, который стоит с непроницаемым взглядом, что, насколько я могу понять, типично для него. И все они не сводят с меня глаз.

– А вы не могли бы... – Я с трудом заканчиваю вопрос, ненавидя себя за то, что он вообще возник: – Вы не могли бы заставить его дать клятву на крови, что он покинет Кенту и больше не вернется?

Выражение их лиц меняется, и они едва заметно переглядываются.

Бо отвечает первой:

– Клятвы на крови ненадежны, особенно когда их дают под принуждением. Тот, кто дает такую клятву, должен быть свободен от мысли о нарушении своих законных прав, иначе в его согласии могут остаться пробелы. Их бывает нелегко обойти, но это все-таки возможно.

– Я мог бы, – говорит Экер, глядя мне в глаза и сообщая суровую правду, – изгнать его таким образом, чтобы остаток жизни он провел в море. Или я мог бы заставить его поклясться мне в вечной преданности, чтобы спать спокойно, не беспокоясь о его предательстве, но какой ценой, если единственная его вина – это то, что он вызывает сомнения?

– Даже Рена и его людей не заставляли клясться на крови, когда их изгнали, – замечает Холлис.

Это объясняет слова Экера о недоверии к клятвам на крови. Если я выберу освобождение Мессера, то по сути поручусь за него, а я не знаю, могу ли это сделать. Мессер наклонил голову, упершись в грудь подбородком, но его глаза смотрят в мои сквозь спутанные волосы, падающие ему на лоб, словно взглядом он, насколько это в его силах, пытается меня утешить. Он понимает, в какое затруднительное положение я попала, и я не сомневаюсь, что он поймет, какой бы выбор я ни сделала.

– Я не могу отправить его в темницу, – говорю я, и мне тошно от дрожи в собственном голосе.

– Даже несмотря на то, что он знал о том, что с тобой делает Кей? – Во взгляде Экера нет осуждения, только мягкое напоминание о роли Мессера.

– Я видела, что с Мессером делал его отец, – говорю я, не встречаясь взглядом с другом. – Я видела его синяки, но не пыталась этому помешать.

Видя решимость в моих глазах, Экер открывает фонарь, висящий на столбе, и подносит к пламени лезвие ножа. Он сделан из того же темного камня, что и мой кинжал. И подходит к Мессеру.

– Ты знаешь что-нибудь об огненном камне?

Мессер слабо качает головой.

– Его добывают глубоко под землей, где текут реки жидкого огня. Его используют, чтобы создать единственное оружие, оставляющее шрамы, которые невозможно устранить. Это единственная субстанция, способная уничтожить дар Наследника, вырезать его из плоти, – продолжает Экер, достав клинок из огня.

Некогда темный камень имеет теперь неестественный жемчужно-белый оттенок. Экер прижимает раскаленное острие к груди Мессера, так что на коже вздувается ожог. Мессер кричит, удивленно вытаращив глаза.

Экер хватает Мессера за грязные волосы и запрокидывает его голову назад.

– Скажи мне, здесь ли гнездится твоя магическая сила.

Мессер рычит сквозь стиснутые зубы. Я выкрикиваю имя Экера, но Холлис не подпускает меня к нему, обвив рукой талию.

– Последний шанс, – угрожает Экер.

Мессер мотает головой, и с его губ слетает слюна.

– Ее там нет.

Экер вонзает клинок глубже, рассекая плоть. Из раны брызжет кровь, когда он вытаскивает нож, чтобы тут же вонзить его вновь, отчего Мессер снова напрягается, а затем расслабляется, когда Экер убирает клинок насовсем.

Я вижу на груди Мессера букву V, такую же, как и у Экера.

– Кроме меня, эту метку носят только четыре человека, – объясняет он. – Она печально известна среди наших врагов и считается желанным трофеем для тех, кто охотится на нас. Если тебя поймают с этой меткой за пределами территории Кенты, то станут пытать, чтобы узнать информацию, которой у тебя нет, прежде чем убить. И первым, кто сделает это, будет Рен.

Я вырываюсь из хватки Холлиса.

– Ты мог предупредить его.

Экер вытирает клинок тряпкой, лежащей на столе в дальнем углу.

– У него не было выбора.

В шатер возвращается страж, доложившись, прежде чем войти. Сразу за ним заходит женщина-воин с короткими волосами. Она не обращает ни малейшего внимания на напряжение, царящее в шатре, а сразу направляется к Мессеру. Осмотрев его рану и оценив его общее состояние, она опускается на колени, кладет одну ладонь ему на грудь, а другую на спину и велит сделать глубокий вдох.

Сдавленный стон, вырвавшийся из груди Мессера, сменяется вздохом облегчения. Темные тени под его глазами исчезают. Его дыхание приходит в норму, и он снова может стоять на коленях прямо, не задыхаясь. Шрам в форме буквы V никуда не девается, но рана затягивается, отчего он еще отчетливее выделяется на фоне в остальном безупречной кожи.

Экер благодарит Бо за службу и желает ей спокойной ночи.

– Развяжи его, – требую я.

Получив утвердительный кивок от Бо, Экер использует тот же нож, которым пометил Мессера, чтобы разрезать путы на его руках.

Мессер встает, потирая запястья.

– Есть ли шанс, что мне дадут что-нибудь поесть? – спрашивает он, улыбаясь, как будто не оказался в рабстве и не лишился возможности когда-либо покинуть границы Кенты в обмен на свою жизнь. Его живот громко урчит, говоря о том, что он голоден.

Холлис улыбается, впервые после того, как я увидела его.

– Здесь полно полевых мышей, если тебе захочется превратиться в лису.

– Или в змею, – щебечет Бо.

Эта завуалированная аналогия не остается незамеченной.

– Мы подыщем тебе жилье получше и вдобавок накормим горячей едой, – говорит Экер, бросив многозначительный взгляд на Холлиса.

Судя по тому, как тот закатывает глаза, почти не пытаясь это скрыть, он от этого отнюдь не в восторге, но уходит, не возражая.

Мессер продолжает улыбаться, кивнув Экеру.

– Я признателен за твое великодушие.

Эти слова не производят на Экера ни малейшего впечатления. Он возвращает нож, сделанный из огненного камня, обратно в портупею.

– Я понимаю, что доверие – это слишком большая роскошь сейчас, но надеюсь, что со временем оно придет. – Выражение лица Экера становится серьезным. – И как бы то ни было, я хочу тебя поблагодарить. Ты защищал нас на лодке и на территории Руазона. Я не могу с уверенностью сказать, остались бы мы живы, если бы не ты.

С лица Мессера исчезают последние крупицы сарказма, и его улыбка становится более искренней. Это в его духе – легко забывать о случившемся и не таить обиду. Единственное исключение из этого правила – его отец.

Я кладу ладонь на его предплечье, чтобы отвлечь его. Он широко улыбается, и я не могу забыть тех мгновений, когда он исчез в Темном Лесу. Тогда мир был так близок к тому, чтобы потерять одного из лучших людей.

Он притягивает меня к себе и крепко обнимает. Как бы неожиданно и чудесно ни было то, что он нашел нашу лодку в океане, я рада знать, что он был со мной все это время. Но это ничто по сравнению с тем, что я вижу его настоящее лицо и извечную улыбку.

Положив подбородок ему на плечо, я ловлю на себе сердитый взгляд Экера, прежде чем он успевает это скрыть. Но Бо тоже успевает это заметить. Ее взгляд пытлив, когда она переводит его то на Экера, то на меня. А потом... замирает.

Экер замечает ее внезапный интерес и качает головой. Это предостережение, понимаю я. Ей требуется мгновение, чтобы ее лицо снова сделалось непроницаемым. Что-то подсказывает мне, что Бо нелегко вывести из равновесия, но сейчас она увидела то, что застало ее врасплох.

Она уходит, не произнеся более ни слова, и в моем сердце поселяется тревога.

Глава 36

Я смотрю на карту, вглядываясь в территории от востока до запада, затем скольжу взглядом ниже по просторам океана на юг, до тянущихся вдоль материка островов, пока не дохожу туда, где расположена Элэха – одинокий зеленый островок с обозначающим его деревом.

В шатер заходит Экер, и его поступь тяжела. Он отстегивает от груди ремень с ножами и кладет его на стол.

– Тебе надо поесть, – говорит он, сев в кресло напротив. Он начинает расшнуровывать ботинки, но, кажется, так устает от этого занятия, что, распустив узлы, бросает его и откидывается на спинку.

Разобравшись с Мессером, он отправился помогать командирам готовить воинов к тому, чтобы продвинуться вдоль теперь открывшегося участка границы. Я не понимаю, как ему удалось сделать так много после того, что происходило с нами вчера. До утра осталось не более пары часов.

– Это тебе, – говорю я, пододвинув миску с остатками каши и моркови.

Он смотрит на остывшую еду, но даже не пытается притронуться к ней.

– Вижу, кинжал у тебя.

Я подношу оружие к свету, разглядывая острие.

– Его принес какой-то мальчик. Сказал, что наточил и отполировал его по твоему приказу.

Мерцающий свет фонаря отбрасывает оранжевые блики на его лицо, отчего оно кажется еще более притягательным и опасным.

– Он не воин, если ты подумала об этом, – говорит он. – Он оруженосец. И, скорее всего, сирота. Хотя некоторые семьи отправляют своих сыновей в армию в обмен на помощь. Это позволяет освободить эти семьи от расходов на их содержание и дает мальчикам возможность посылать небольшое жалованье домой.

– Они вступают в армию после того, как достигают совершеннолетия?

– В большинстве случаев да. – Он подпирает кулаком висок, как будто держать голову прямо ему слишком тяжело. – Тебе лучше поговорить об этом с Холлисом. Он лучше расскажет об обязанностях оруженосца, чем я.

– А что, он был оруженосцем?

– Да, был.

Это интересно, если учесть воспоминания Экера об их первой битве и ее скверном окончании.

– Но ведь ты пошел в армию вслед за ним, не так ли?

Экер напрягается, и его невероятно темные глаза смотрят в мои. Во всем его теле чувствуется усталость.

– Эту историю лучше рассказать в другое время, предпочтительно после того, как ты выспишься.

Но у меня накопилось слишком много вопросов, на которые нужны ответы. Отказ лечить Мессера до конца. Дар Бо, что-то вроде ясновидения. Нечто, похожее на дар Вэда, но не такое навязчивое и агрессивное. Принудительное клеймение Мессера как предосторожность против возмездия Элэхи. Ни о чем из этого он меня не предупредил. Во всем этом я не могу разобраться сама.

Почувствовав мое недовольство, он говорит:

– Давай, говори.

Я смотрю на расстояние между нашим текущим местоположением и мечом, обозначающим столицу.

– Насколько далеко мы находимся от дворца?

Наступает тишина. Он понимает, что я была озабочена другим, но не заостряет на этом внимание.

– Три дня пути, если позволит погода, – отвечает он.

Мы находимся в Кенте, в безопасности. Я должна быть благодарна за это.

Я смотрю на койки по обе стороны от стола.

– Какую из этих кроватей ты предпочитаешь? – спрашиваю я. И перестаю расплетать косу, когда вижу его выражение лица. – Что?

Его взгляд смягчается.

– Я приготовил тебе жилье, – говорит он.

Проходит мгновение, и мои щеки заливает смущенный румянец.

– Я думала...

...что мы останемся вместе.

Он виновато смотрит на мое раскрасневшееся лицо.

– Это было бы неуместно, – замечает он.

Я устремляю взгляд за откинутый полог шатра, на воинов, стоящих перед ним. Отчасти затем, чтобы убедиться, что никто не видел моего унижения, отчасти для того, чтобы понять, почему полог шатра остается откинутым.

– Конечно, – отвечаю я, возвращаясь к своим волосам.

Все происходит именно так, как я и предполагала. Экер никак со мной не связан. Я не понимаю, почему вообще удивлена. Я полагала, что тогда в лесу... мне показалось...

Какая же я дура.

Я не могу не заметить виноватого выражения на его лице, и это говорит мне самое главное – моя влюбленность не взаимна.

Я убираю кинжал за пояс и избегаю его взгляда, обходя кресло.

– Что ж, тогда дам тебе отдохнуть.

Он хватает мое запястье и притягивает к себе на колени, прежде чем мне становится понятно, что происходит. Я упираюсь рукой в спинку кресла, чтобы не распластаться на нем всем телом.

– Когда мы окажемся во дворце, – говорит он, задрав подбородок и глядя на меня, и я замечаю, что он с усилием сглатывает. – Я буду спать, где ты скажешь. На полу, в грязи или в твоей кровати, я буду рядом, если ты захочешь.

Я резко втягиваю воздух, и мое сердце стучит часто и гулко при одном упоминании о том, чтобы разделить с ним постель.

От этой мысли по телу пробегает волна жара. В голове вспыхивает образ того, как мы сплетаемся друг с другом под одеялом, это происходит в том маленьком пространстве сознания, где мне больше не надо бороться с желанием находиться рядом с ним, как сейчас. Где я могу отдаться моему нарастающему желанию ощутить прикосновение его кожи к моей без постыдного смущения, которое всегда следует после.

Глаза Экера расширяются, ноздри раздуваются, и он стискивает зубы. Я смотрю на себя его глазами, он обхватывает мой затылок ладонью и притягивает мой рот к своему.

Нет... Это не настоящий поцелуй, а его желание поцеловать меня, в которое я заглянула. Я отстраняюсь и пошатываюсь, поднимаясь на ноги.

– Джови. – Он подается вперед, пытаясь остановить меня, но я отошла уже достаточно далеко.

– Что это было? – спрашиваю я, прикрыв рукой рот. Шок на лице Экера отражает мой собственный.

– Что ты увидела?

Я отвожу ладонь и смотрю на пальцы, как будто на них остались следы поцелуя, которого не было.

– Ты поцеловал меня, но...

Сердце замирает, и в моих жилах стынет кровь. Повернувшись, я вырываю нож из ремня портупеи, которую Экер положил на стол. Он произносит мое имя, но я не обращаю на это внимания, а вместо этого подношу блестящую сталь к свету фонаря и гляжу на мое отражение в ней.

Мои глаза не серые, как было всю мою жизнь, а карие с зеленым и золотистым, в зависимости от угла, под которым я держу клинок, позволяя свету отражаться от радужек.

...как цвета всех времен года.

Задыхаясь, я роняю нож.

Он произносит мое имя тихо, настойчиво. Джови. Он делает ко мне шаг, маленький, размеренный. Осторожный, как будто я дикий зверек, готовый броситься наутек при первых признаках опасности...

– Ты всегда это знал, – обвиняю я, развернувшись к нему. – Вот почему я могу заглядывать в твое сознание, и больше ни в чье.

Это не вопрос, но он все равно кивает.

– Да.

У меня в жилах стынет кровь.

– А ты можешь заглядывать в мое сознание? – Он не отвечает, но по его лицу и так все ясно. – О боги. – Я тщетно пытаюсь припомнить каждую из мыслей, которые посещали меня в те недели, что мы были вместе.

– Мне это не так легко сделать. Не так легко заглядывать в твою голову, – уточняет он, глядя на меня умоляющим взглядом. – Твой разум силен. Если не считать того, что было минуту назад, мне удавалось заглянуть в него только тогда, когда ты рисовала.

Я не могу не думать о том, что он увидел минуту назад, зная, что в этом видении между нами не было ничего, кроме воздуха.

– Мне кажется... – Он колеблется, прежде чем продолжить: – Мне кажется, что в эти моменты твой разум наиболее свободен.

В последний раз я рисовала еще в Элэхе, это было после того, как я выплакалась и заснула. Я провела то утро в постели, просматривая дневники, которые я вела в форме набросков. Он знал это и скрыл это от меня.

– Почему ты мне не сказал?

– Я не знал, как ты это воспримешь, учитывая, через что ты прошла с Кеем. И подумал, что тебе будет лучше самой почувствовать это после пробуждения.

Я качаю головой.

– Почувствовать что?

Он пристально смотрит на меня.

– Тягу.

Меня словно пронзает молния осознания. Я мгновенно понимаю, что он имеет в виду. То притяжение, которое влекло меня к нему с тех пор, как я очнулась в спальне в доме Фии. Непреодолимое желание быть рядом с ним, касаться его. Это как натянутая между нами струна.

Я качаю головой. В ней роится слишком много мыслей, и у меня нет времени, чтобы разобраться в них, только не сейчас, когда меня тянет к Экеру, как мотылька к пламени.

– Мне надо подумать.

Это очевидное утверждение, но он понимает его скрытый смысл и делает шаг назад. Он садится на подлокотник кресла, и на его лице отражается разочарование, прежде чем ему удается его скрыть.

Он зовет одного из оруженосцев, стоящих снаружи.

– Проводи принцессу Джовиннию в ее шатер, – приказывает он твердо и спокойно.

Он осторожен и сдержан, как будто защищается от меня. Я не могу понять, то ли это из-за тяги, о которой он говорил, то ли из-за того, что я узнала его достаточно хорошо, чтобы видеть истинное лицо, скрытое за маской.

Когда я выхожу вслед за оруженосцем, Экер кивает мне.

– Спокойной ночи, Джови.

Глава 37

Я просыпаюсь от шума и суеты в лагере, и желудок требует еды. Я спрашиваю воина, стоящего перед моим шатром, из-за чего весь этот переполох, но в ответ получаю только пустой взгляд.

Первое мое побуждение – отыскать Экера. Эта мысль приходит в голову сразу, и еще до того, как я полностью ее осознаю, я ощущаю тягу к нему еще сильнее, чем прежде. Это влечение исходит откуда-то из груди. Я устремляю взгляд на юг, туда, куда меня влечет, и поворачиваю в противоположном направлении. Я не знаю, где сейчас находится Мессер... но было бы неплохо, если бы мой внутренний компас указал на него.

Я бреду по лагерю, пока не замечаю воинов с едой в руках и не следую за ними к полевой кухне. К ней стоит очередь, но я поначалу не решаюсь встать в нее. Меня встречают недружелюбными взглядами и поворачиваются ко мне спиной, но большую часть жизни я провела в самом отдаленном углу Элэхи. Обо мне шушукались и осмеивали меня за то, что я чужачка, и, черт возьми, я не позволю этой истории повториться. К тому же мне хочется есть.

Я становлюсь в очередь, несмотря на враждебные взгляды. Она длинная, но, похоже, движется быстро. Воин, стоящий впереди, оглядывается на меня через плечо, и у него делается такой вид, будто он оскорблен. Я полна решимости не обращать внимания на их взгляды и потому улыбаюсь ему, но он отворачивается, никак не ответив на мою улыбку.

Как грубо.

– Какое интересное зрелище, – говорит Бо, встав рядом. Если у воинов позади и есть претензии насчет того, что она вклинилась в очередь, то они их не высказывают.

– В каком смысле интересное?

Она улыбается, но ее взгляд не отрывается от лагеря.

– Я впервые вижу, как они нервничают в присутствии кого-то, помимо меня.

– Думаю, ты путаешь откровенное пренебрежение с простой нервозностью.

Она смеется, и воин, стоящий перед нами, оборачивается снова, и на этот раз вместо моей улыбки видит обезоруживающую улыбку Бо. Он ошеломлен, его щеки краснеют, и он поспешно отворачивается.

– Поверь мне, они блефуют.

Мы продвигаемся вперед вместе с очередью.

– И как же ты это различаешь? – небрежно спрашиваю я.

– Я вижу ауры, – отвечает она.

– Это... как различные цвета?

Она взмахивает рукой, и металлические петли на ее плечах звякают.

– Иногда это цвета, иногда вибрации. В анналах нет упоминаний о чем-то подобном, так что у этого дара нет названия. Я называю это просто аурами, потому что так другим проще понять.

Я киваю, будто понимаю, о чем идет речь, хотя это не так. Я просто не хочу ее отпугнуть.

Настает наша очередь получать пайки, и я с приятным удивлением вижу, что это свинина и медовое печенье. Рядом находится бочка с водой, и Бо наполняет из нее бурдюк и предлагает его мне. Мы находим бревно немного поодаль от центра лагеря, на которое можно сесть.

Несмотря на голод, я не могу съесть больше половины порции и откладываю остальную ее часть в сторону.

Бо толкает меня плечом.

– Спрашивай меня, о чем хочешь, – говорит она, чувствуя мое беспокойство. Или, полагаю, видя его.

Она производит впечатление человека, которому нечего скрывать. Либо потому, что она как открытая книга, учитывая то, что она видит всех остальных насквозь, либо потому, что она просто не воспринимает границ, как прочие люди.

– Вчера, – говорю я, хотя не уверена, что хочу это знать, – ты увидела что-то между Экером и мной...

В том, как она наклоняет голову, глядя на меня, чувствуется любопытство.

– Большинство взаимодействий между людьми, которые я наблюдаю, безобидны. Они происходят между друзьями, или знакомыми, или теми, кто встречается случайно. Но если один человек или оба испытывают сильные эмоции, их ауры могут вспыхнуть.

– Хочешь сказать, ты видела, как аура Экера... вспыхнула?

– Более того, – отвечает она с блеском в глазах, – я видела, как она слилась с твоей.

Из-за ее описания это кажется чем-то очень неприличным.

– Аура Экера всегда была приглушенной. Она состоит из ярких цветов без каких-либо примесей или изъянов, но впечатление всегда было такое, будто я смотрю на них сквозь матовое стекло, – объясняет она. – И это продолжалось до вчерашнего дня, когда я увидела между вами связь. Вы совершенно определенно предназначены друг другу судьбой.

– Я не знаю, что это значит.

– Что именно в Узах Сопряжения тебя беспокоит?

– Честно? Мне надоело, что я не могу влиять на собственную жизнь. – Я наконец-то могу высказать мысли вслух, рассказать о той горечи, которая давно разъедает меня изнутри.

– Но ты можешь на нее влиять, – возражает она, улыбаясь так, будто я веду себя глупо. – Узы Сопряжения – это просто узы. Они не диктуют тебе, что ты должна чувствовать или делать. – Она вытягивает руку. – Если хочешь, то можешь притвориться, будто их вовсе нет.

– Разве... цвета... или что-то там еще не открывают тебе всю правду или что-то в этом роде?

– Это так не работает, потому что люди не таковы. – Меня все больше раздражает отсутствие четких ответов. – Могу сказать, что Экер очень привязан к тебе, – говорит она, без особого энтузиазма пожав плечами. – Могу сказать, что он обожает тебя и гордится тем, что ты его Пара, но ведь на самом деле тебя беспокоит не это, не так ли?

Я не могу понять, искренна она или нет. Хотя большая часть меня хочет, чтобы это было правдой, тревога, грызущая меня изнутри, не утихает.

– А что ты видишь, когда смотришь на меня?

В ее улыбке читается сочувствие.

– Я окажу тебе медвежью услугу, если скажу.

Я почему-то не удивлена ее отказу.

– Человеческие чувства изменчивы, Джо. Твои, мои, Экера. Они как волна в океане. Что действительно важно, так это то, что ты решаешь с ними делать. – Сказав эти мудрые слова, она указывает на мой недоеденный завтрак и спрашивает: – Ты собираешься это есть?

Я фыркаю и качаю головой.

– Забирай.

Мы сидим и смотрим на воинов, слоняющихся без дела. Она заверяет, что они меня боятся, но то же верно и в отношении нее. Когда по лагерю проходит Экер, бойцы перестают выглядеть неловко.

Двое воинов, видимо, посмелее остальных, украдкой смотрят на нас, проходя мимо. Это другой вид внимания, но не менее угрожающий, особенно тогда, когда они разражаются смехом, как только мы оказываемся вне их зоны слышимости.

– Из-за чего они смеялись? – спрашиваю я.

Она подается ко мне.

– Когда речь идет о мужчинах, Джо, лучше просто предположить худшее.

Что ж, это не ободряет.

Голоса воинов вдруг становятся громче, пока не превращаются в оглушительный рев. Некоторые тянутся к доспехам и оружию, а другие просто пускаются бежать.

На юг. Они бегут на юг.

Ничего не говоря, мы с Бо бросаемся бежать туда же. Я выхватываю из-за пояса кинжал. Бо бежит на два шага впереди, огибая палатки, и в руке у нее зажат металлический шнур. Она бежит быстро, так быстро, что мне приходится напрячься, чтобы не отстать. Я не в форме после нескольких недель в море, не говоря уже о пробуждении и о том, что произошло в Темном Лесу. К тому времени, когда мы добегаем до места, где царит суматоха, я тяжело дышу.

Бо проходит сквозь толпу, стоящую на краю лагеря.

Склон холма открывает вид на границу. Здесь нет никаких опознавательных знаков, говорящих о том, где кончается одна земля и начинается другая, как это бывает на карте, но от Кенты к Руазону едут два всадника, опустив белый флаг. Экер смотрит им вслед.

Он поднимается на вершину холма, где его ожидает отряд воинов, и ветер треплет его волосы и одежду, подчеркивает крепкое телосложение. Будто почувствовав мой восхищенный взгляд, он резко вскидывает голову и встречается глазами со мной.

Экер моя Сопряженная Пара.

От окончательности этого вывода в моей груди словно что-то вспыхивает. Я не знаю, какая эмоция при этом преобладает – страх или радостное волнение. Обе они борются в моей душе.

Он о чем-то говорит с Рэнго, Холлисом и еще несколькими воинами, которых я не узнаю, прежде чем отпустить. Я не могу сказать, испытывают эти воины облегчение или разочарование, но замечаю несколько недовольных лиц.

Приближаясь, Экер смотрит прямо на меня.

– Это был Йорген, отец Свена, – говорит он. – Когда Свен не вернулся из таверны после нашего отъезда, он заподозрил, что сын, прослышав о награде за наши головы, последовал за нами.

– Ты... сказал ему?

Он виновато кивает.

– Он расстроен, как и следовало ожидать. Я пообещал вернуть ему останки.

– Это большой риск – отправлять в Руазон человека только для того, чтобы утешить скорбящего отца, – замечает Бо.

– Я в неоплатном долгу перед его женой за то, что она спасла жизнь Джови, – объясняет он. – Это самое малое, что я могу сделать.

Бо качает головой, глядя на границу.

– Предоставлю тебе решать, кого из своих людей ты приговоришь к смерти.

– Мне в любом случае придется отправить разведывательный отряд, так что это здесь ни при чем, – отвечает Экер, потирая рукой подбородок. – Йорген сказал, что распространяется слух о том, что мы – кента – уничтожили Темный Лес, чтобы обеспечить себе беспрепятственный доступ к границе.

– Ты отправил туда людей, – говорит Бо. – Что еще они могут ожидать?

– Это патовая ситуация, – вмешивается Холлис. – Если бы мы этого не сделали, то стали бы слишком уязвимыми на границе.

Судя по всему, Бо это не успокаивает.

– Крайз обязательно отправит сюда войска, это лишь вопрос времени, – продолжает он, глядя на Бо. – И от того, сколько людей он отправит, будет зависеть, будем мы отступать или обороняться.

Из-за моей спины слышится голос Мессера.

– Туда пойду я.

Я поворачиваюсь и вижу, что он выглядит лучше, чем когда-либо. Волосы блестят, кожа сияет, что подчеркивает его привлекательность. От неожиданности у меня перехватывает дыхание. Если девушки в Элэхе и раньше считали его красивым, то теперь, когда он находится на суше, они были бы готовы умереть, лишь бы посмотреть на него.

Когда я оглядываюсь на Экера, он не смотрит на Мессера. Он смотрит на меня, но, когда я встречаюсь с ним взглядом, все-таки переводит внимание. Если предложение Мессера и удивляет его, он ничем этого не показывает.

– Ты уверен? – спрашивает Холлис. – В Руазоне полно дезертиров и охотников за головами, не говоря уже о постоянных передвижениях войск.

– Я знаю, что это опасно, – отвечает Мессер и дразняще улыбается. – Считайте это шагом к укреплению доверия, к которому так стремится Экер.

Экер кивает.

– Ты лучше всех справишься с тем, чтобы остаться незаметным. Сможешь собраться до наступления темноты?

Чьи-то руки сжимают мои плечи, и я невольно вздрагиваю. Это Мессер, и я понимаю, что он дразнит Экера, проверяя его реакцию.

Еще одно пожатие.

– Я в твоем распоряжении, – говорит Мессер.

Экер не дурак и понимает, что Мессер играет с ним. Он отрывает глаза от пальцев Мессера, постукивающих по моей ключице.

– Отлично. Предлагаю для начала вернуть останки Свена его родителям.

Все взгляды устремляются на Темный Лес вдалеке и на кружащих над ним падальщиков.

– Если поторопишься, то, возможно, успеешь опередить могильных червей, – насмехается он.

Холлис ухмыляется.

– Но с запахом придется смириться.

Не обращая на них внимания, Мессер еще раз слегка встряхивает меня, прежде чем отпустить.

– Окажи мне услугу, лады? – спрашивает он, и в его глазах светится веселое лукавство.

– Да, конечно, – выдавливаю я.

Он снимает рубашку и отдает ее мне.

– Сохрани их для меня. Не хочу, чтобы их испортил запах гниющей плоти, когда я отправлюсь навстречу смерти. – Он не дает мне возможности ответить, расстегивает штаны и сбрасывает их. Я отвожу глаза, покраснев от смущения. И скорее чувствую, чем вижу, как он кладет штаны поверх рубашки.

Стараясь не опускать взгляд ниже его груди, я сердито смотрю на него.

– Не смешно. – Ни раздевание, ни шутка о его возможной смерти.

– Напротив, – говорит Бо, улыбаясь от уха до уха. – Лично я нахожу его довольно забавным.

От ее комплимента он расплывается в довольной улыбке и подмигивает за мгновение до того, как у него вдруг вырастают крылья и он принимает такой знакомый мне облик – облик Блю. Он взмывает в небо, оставив за собой шлейф из черных перьев.

Ближайший воин в ужасе что-то неразборчиво кричит, явно про эюна, и я не могу сдержать улыбки при мысли о том, что все они так глупо всего боятся, хотя и считаются грозными воинами.

Мы с Бо переглядываемся, понимающе улыбаясь друг другу.

Глава 38

Моя нервозность испаряется, как только я вижу непринужденную улыбку Экера. Он поглаживает шею кобылы, которую держит под уздцы, и его глаза блестят, когда я подхожу ближе.

Сегодня он выглядит умиротворенным. Это напоминает мне о нашем путешествии на лодке. Все было проще, когда мы были вдвоем. Но даже после этого я все еще не доверяю ему, ведь он постоянно держит меня в неведении.

– А где остальные лошади? – спрашивает Бо, глядя на двух лошадей, стоящих перед нами.

Экер протягивает руку, чтобы помочь мне сесть на лошадь.

– Батальону нужно как можно больше сил, чтобы свернуть лагерь.

Она прищуривается, глядя на брата.

– Мы с Холлисом слишком тяжелые, чтобы нас могла выдержать одна лошадь. Так что ничего не попишешь, Бо, – продолжает он. – Не я устанавливаю правила.

Стиснув зубы, она чуть ли не подбегает к Холлису, который ухмыляется, как настоящий дьявол.

– Да неужели! – говорит она, отмахнувшись от протянутой Холлисом руки. – Именно ты, сын монарха, и устанавливаешь их.

Я слишком хорошо знаю, каково ей сейчас, знаю, как раздражает, когда тебе приходится подчиняться приказам сыновей суверенов.

После того как она устроилась на лошади, Холлис, севший за нею, подается вперед, так что его губы почти касаются ее уха, и бормочет:

– Обещаю, я не кусаюсь.

– В самом деле? – Она ощетинивается, саданув его локтем в ребра. – А вот я могла бы тебя укусить.

Он морщится, хотя и продолжает улыбаться, потирая ушибленное место.

– Это будут долгие три дня.

Я осмеливаюсь бросить взгляд на Экера через плечо, и он смотрит мне в глаза. Когда он так близко, гнев, который копился во мне по отношению к нему, угасает. Я очарована его красотой, от линии бровей до полных губ.

Мне это совсем не нравится – особенно его запах, запах свежего воздуха и леса с едва ощутимой примесью каких-то сладких ноток.

– Ты готова? – спрашивает он, оценивающе глядя на меня.

Готова ли я? Трудно думать о чем-либо, кроме того, что следующие три дня мне придется провести на этой лошади вместе с ним, и при этой мысли внутри нарастает волнение. Остается надеяться, что то, что ждет меня впереди, окажется лучше того, что осталось позади.

– Думаю, да.

Он улыбается, блеснув зубами.

– Вот и хорошо. Каждая принцесса должна уметь ездить верхом. – Он берет мою руку и вкладывает в нее поводья, на мгновение сжав запястье, прежде чем отпустить его. Это небольшой знак ободрения, но в нем есть налет чувственности – он ощущается в медленном скольжении его пальцев по моей коже.

А может, все это мне только кажется.

– Покажи, чему ты научилась, – предлагает он.

Я качаю головой.

– Не могу.

– Когда мы уезжали от целительницы, ты внимательно следила за мной. Всякий раз, когда я натягивал или отпускал поводья, ты замечала это. Я следил за тобой. Ты справишься.

Я смотрю на кожаные ремни в руках, не зная, что делать.

– Я просто смотрела на твои руки. – Правда слетает с губ еще до того, как я успеваю ее осознать.

Он подается в сторону, чтобы лучше видеть мое лицо.

– Ты что?

Я чувствую, как щеки заливает румянец, и пожимаю плечами.

– У тебя красивые руки.

Его улыбка становится шире, а потом превращается в дерзкую ухмылку, и я закатываю глаза, понимая, что начала то, чему не будет конца.

Бо тихо говорит, но ветер доносит до меня ее слова:

– Это будет очень, очень долгий путь.

Экеру хватает такта, чтобы не развивать эту тему – пока, – и он дает мне основные инструкции о том, как управлять лошадью, когда натягивать поводья, а когда отпускать и как это делать.

Лагерь уменьшился примерно в четыре раза по сравнению с тем, каким был в день нашего прибытия. На широкой, грязной и вытоптанной площадке стоит всего несколько палаток. Экер машет на прощанье оставшимся воинам. Мы спускаемся по склону холма и поднимаемся на вершину следующего, где Экер велит мне натянуть поводья, чтобы остановиться.

Холлис тихо присвистывает.

Под нами насколько хватает глаз тянутся деревья, лишенные листьев и белые, как кость. Лесная подстилка смотрится как снег, хотя на самом деле это белый пепел. Словно бледное родимое пятно на земле, резко контрастирующее с обычными красками деревьев и травы. Лес, когда-то Темный, теперь стал Светлым.

– Это сделала ты, – тихо говорит Экер, словно обращаясь к самому себе.

Масштабность содеянного поражает меня, будто физический удар. Я глубже устраиваюсь в седле, опираясь на грудь Экера, и начинаю осознавать свою силу, которая уже несколько дней покалывает на кончиках пальцев.

Не говоря больше ни слова, мы поворачиваем в другую сторону. Оставив врагов за спиной, мы пускаемся в легкий галоп, скача по лугам, чего не могли делать в лесистой долине Руазона. Экер держит мои руки в своих, помогая управлять лошадью. Когда мы отъезжаем от границы, я напоминаю себе, что Мессер встретится с нами во дворце через две недели, что он сможет выжить.

Большую часть дня мы скачем быстро, пока трава не сменяется скалистым ущельем, усеянным валунами, и нам не приходится сбавить темп. Бо с Холлисом вынуждены ехать за нами след в след. С основной задачей лошадь справляется сама, но Экер все равно крепко сжимает мои руки с поводьями и напрягает ноги, пока мы движемся по неровной земле. Кроны деревьев укрывают расщелину, отбрасывая тень. Это приятная передышка после жары.

Голос Бо искажается, отражаясь от извилистого скалистого склона, и ему отвечает более низкий голос Холлиса.

– Как думаешь, о чем они спорят? – спрашивает Экер хриплым голосом от долгого молчания.

– Да ни о чем.

Он издает тихий смешок.

– Они ведут себя так с тех самых пор, как были детьми. Возможно, мне не стоило сводить их вместе снова.

– Тогда зачем ты это сделал?

– Наверное, ради садистского удовольствия, – отвечает он, не выказывая ни малейшего раскаяния. – Но если честно, я просто хотел побыть с тобой.

Я не знаю, как отреагировать на это признание, так что ничего не отвечаю, но отмечаю про себя, какое острое чувство вызывают во мне его слова.

– Налево, – говорит он, показав, как надо держать поводья, чтобы направить лошадь влево от упавшей ветви дерева.

Голос Бо заглушает стук лошадиных копыт по камням, она выкрикивает оскорбление, которое заканчивает их перепалку, после чего наступает гулкая тишина.

– Ладно, из-за этого я чувствую себя немного паршиво, – бормочет он.

Я хихикаю.

– Ничего подобного ты не чувствуешь.

После нескольких минут молчания он говорит:

– Ты больше не злишься на меня. – Его слова звучат скорее как вопрос.

Я вздыхаю.

– Не знаю.

Я не злюсь, пока не начинаю об этом думать. Затем меня бесит, что он скрывал правду, хотя я и могу понять его мотивы. Я пытаюсь представить, каким образом он мог раскрыть связывающие нас Узы Сопряжения в разные моменты путешествия... но не могу найти ни одного, когда моя реакция была бы иной. На самом деле я почти уверена, что она была бы даже хуже.

Самое лучшее, что я могу сделать, – это собрать больше информации.

– Когда ты об этом узнал? – спрашиваю я.

– Честно говоря, я понял это еще в детстве, – отвечает он, удивив меня. – Когда ты была еще девочкой, то всегда испытывала сильные эмоции, и... – Он замолкает, чтобы собраться с мыслями и найти способ выразить их. Он отпускает поводья, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть, как он прикладывает ладонь к груди. – И тогда я ощутил, что могу чувствовать их. – Его глаза загораются от воспоминаний.

Его слова вызывают у меня грусть. Грусть из-за девочки, о которой он говорит, девочки, которую я не знаю, и из-за мальчика, который считал, что потерял Пару. Он не берется за поводья, а вместо этого кладет руки туда, где соприкасаются наши бедра.

– А уверился я в этом, когда положил твою руку на скалу. Я понял, что твоя магия сопряжена с моей. Последние сомнения исчезли, когда я заглянул в твой разум, когда ты рисовала, лежа в гамаке на обратном пути в Элэху.

На обратном пути с Рынка я много раз рисовала одно и то же – кинжал. Снова и снова. Пока моя одержимость не переключилась с неодушевленного предмета на него.

– Ты видел, как я рисовала мои воспоминания о тебе на Рынке, – говорю я.

– Кажется, тебе было нелегко нарисовать мои губы, – дразнит он.

Я закатываю глаза, чтобы скрыть легкое смущение.

– А ты можешь это контролировать? – спрашиваю я.

– Нет. Я пытался проникнуть в твое сознание, когда ты не рисовала, но мне это не удалось, – отвечает он. – А ты?

– Я могу намеренно выйти из твоего сознания, но не контролирую, когда меня затягивает внутрь. – Я раздумываю над тем, чем лучше поделиться, а чем нет, и прихожу к выводу, что сейчас лучше выложить все. – Думаю, физический контакт усиливает эту связь.

Он делает глубокий вдох.

– Узы Сопряжения окутаны тайной, потому что они очень редко встречаются. За многие века связь между Наследниками ослабела. Хотя все больше простолюдинов получают дары, магия из-за этого становится менее мощной, что уменьшило вероятность возникновения Уз. Людей, связанных такими узами, немного, и те, у кого они есть, держат это в тайне. Узы Сопряжения дают людям определенные преимущества, которые они скрывают от врагов, но в столице есть те, кто может дать нам ответы. Само собой, за определенную цену.

– В Элэхе нам говорили, что это своего рода брачный договор.

– В стародавние времена Узы Сопряжения были распространены, но речь никогда не шла о выборе. Это Рен тоже извратил, чтобы еще крепче держать свой народ в узде и чтобы гарантировать, что нужные ему роды не пресекутся.

Мы пробираемся вдоль скалы, неровной и выступающей из склона холма, и пригибаемся, чтобы не задеть низкий выступ. Проход здесь очень узкий, и нам приходится крепче прижаться друг к другу, чтобы протиснуться.

От открывшегося вида у меня перехватывает дыхание. Мы находимся в неглубокой долине, поросшей лиловыми цветами, такими высокими, что они достают до наших икр, хотя мы сидим верхом на лошади. Благоухание, которое до меня доносил ветер уже на протяжении нескольких километров, становится в четыре раза сильнее.

– А мы не могли бы...

Не успеваю я закончить вопрос, как Экер спешивается одним быстрым плавным движением, и я следую его примеру, хотя и менее грациозно.

Я осторожно ступаю между цветами, легко касаясь их лепестков и упиваясь их шелковистостью. Самые высокие из них доходят мне до пояса. Пчелы и другие насекомые летают над ними туда-сюда, не обращая ни малейшего внимания на великана, вторгшегося в их владения.

По мере того, как я прохожу по этой долине все дальше, она расширяется с одной стороны, открывая вид на пологие зеленые холмы, которые вдали переходят в горы, упирающиеся в небо, скалистые и увенчанные снежными вершинами. Мир куда больше, чем я могла представить. От этого захватывает дух. Глаза наполняются слезами, пока я пытаюсь рассмотреть каждую деталь.

Мое внимание привлекает шелест травы – ко мне приближается Экер. В одной руке он держит сверток с едой, а в другой – бурдюк с водой.

– Я подумал, что мы могли бы перекусить, пока отдыхаем, – говорит он.

Я замечаю, как за его плечом сквозь узкий проход между скалами проезжают Бо и Холлис, и у обоих недовольные лица. Экер тоже видит их и тянет меня на землю, приложив палец к губам. Скрытые от их глаз, мы слышим, как они спорят о том, кто из них поедет сзади остаток пути. Бо спрашивает, где мы с Экером, но Холлис, должно быть, пропускает ее вопрос мимо ушей, поскольку воцаряется тишина, пока мы не слышим, как Бо говорит Холлису хрен тебе, когда тот просит поделиться с ним ее обедом.

Мы с Экером хихикаем. Он лежит на боку, опершись на локоть, и протягивает мне еду, завернутую в вощеную бумагу. Я сажусь, поджав под себя ноги, и разворачиваю...

И ахаю, увидев разрезанные ягоды и сыр.

– Я столько лет не ела клубники, – говорю я, взяв одну. Кисло-сладкий вкус поражает мои вкусовые рецепторы, и я съедаю кусочек сыра, чтобы смягчить его. – Где ты их взял?

Экер берет ягоду, кладет ее в рот и жует.

– Выменял их у одного воина. Его мать – элементаль, она обладает даром магии земли и присылает ему самые лучшие плоды.

– Ему повезло.

– И нам повезло, – отзывается он, беря еще.

Мы наслаждаемся едой и по очереди пьем воду из бурдюка. Мой взгляд устремляется на горы, виднеющиеся вдали, и я удивляюсь тому, что, просто глядя на них, чувствую, насколько там холоднее, чем тут.

– Я никогда не держала в руках снег.

Он смотрит туда же, куда и я.

– Держала. В детстве. Мэйли находится сразу за этими горами.

Они кажутся такими далекими и близкими одновременно. Я закупориваю бурдюк пробкой и, подняв взгляд, вижу, что Экер пристально смотрит на меня, и его глаза темны, как расплавленная руда. Он явно делает это намеренно, продолжая наблюдать за мной с расстояния.

– Ты собираешься опять вдеть кольцо в нос? – спрашиваю я, чтобы разрядить обстановку.

Я не знаю, вежливо ли об этом спрашивать, но, похоже, мой вопрос не удивляет и не задевает его.

– А по-твоему, мне стоило бы это сделать?

Я пожимаю плечами, делая вид, что мне нет до этого дела.

Он улыбается, но глаза остаются холодными.

– Может быть, я это сделаю.

Я понимаю, что нам не стоит впустую тратить световой день, но все равно ложусь рядом с ним, и он без слов вытягивает руку, чтобы я могла использовать ее как подушку. Я поворачиваюсь на бок, чтобы смотреть на него. Он делает то же самое, повернувшись ко мне. Я кладу голову на его предплечье, а другая его рука лежит на моей талии. Так мы спали на лодке, но почему-то на суше это кажется чем-то более интимным. Возможно, это потому, что теперь мне известно об Узах Сопряжения.

А может быть, дело в том, что теперь вокруг достаточно пространства и нам больше нет нужды так тесно жаться друг к другу, и все же... мы это делаем.

Я дотрагиваюсь до того места, где под его рубашкой находится буква V.

– Этот знак есть у тебя, Холлиса и еще у трех человек?

В его глазах мелькает выражение, смысл которого я не могу понять, пыл, который никак не вяжется с нашим разговором.

– Ты хорошо считаешь, – говорит он, игриво ущипнув меня за бок.

Я сбрасываю его руку с талии, но вместо того, чтобы сопротивляться, он сжимает мои пальцы и переплетает их со своими, положив наши руки между нами. Не сомневаюсь, что в этом и заключался его план.

Мы замолкаем, позволяя жужжанию пчел и благоуханию цветов создать вокруг нас что-то вроде кокона, только для нас двоих. Столь многое еще остается невысказанным, но сейчас это не кажется важным. Я не могу вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя такой умиротворенной. Тихий голос пытается прорваться сквозь эту туманную пелену, чтобы напомнить обо всем, что он скрывал от меня, но я гоню его прочь.

Только почувствовав, как Экер запустил пальцы в мои волосы, я осознаю, что задремала.

– Ты что, издеваешься? Вставай! – рявкает Холлис, и на его лице написано такое раздражение, что мне начинает казаться, будто он никогда в жизни не испытывал радости... вообще никогда.

– О боги, – ворчит Экер, сонно глядя на друга. – Всего полдня верхом на одной лошади, и ты уже устал.

– Если бы вы двое не спали, то заметили бы перемену погоды.

Будто по команде, небо обрушивается на нас. Дождь льет как из ведра несмотря на то, что солнце ярко светит в окружении белых облаков, и мы вскакиваем, чтобы укрыться под деревьями в долине. Холлис пускается бежать в противоположном направлении, чтобы помочь Бо привести лощадей.

Но наша попытка укрыться от дождя безуспешна, о чем свидетельствуют травинки и лепестки, прилипшие к волосам и коже Экера, и его мокрая рубашка, вмиг облепившая грудь. Он протягивает руку и, сняв лист с моей косы, показывает его мне, но я смотрю только на него. Он роняет лист на землю между нами. Я могу думать сейчас только об одном – о том, какова на вкус вода, стекающая с его волос, когда она попадает на его мокрые губы и он их облизывает.

Он придвигается на шаг ближе и заставляет меня запрокинуть голову, чтобы посмотреть на него.

– Джови... – шепчет он, касаясь пальцами моей щеки.

Но стук копыт заставляет нас разойтись, когда Холлис и Бо подъезжают ближе, еще более промокшие, чем мы, и притом злые. Оба.

– Непохоже, что это ненастье скоро прекратится, – говорит Экер, переводя взгляд с меня на них. – Давайте разобьем здесь лагерь. А утром выступим пораньше.

Совершенно очевидно, что Холлис недоволен таким поворотом событий, но ему хватает ума не говорить об этом, особенно после замечания Экера о том, что он устал.

Бо спешивается и выжимает промокшие волосы.

– Холлису все равно было нужно принять душ. – Клянусь, я почти слышу, как Холлис раздраженно скрежещет зубами.

Глава 39

– Я знал, что ты поедешь в обход, – говорит Холлис, повернувшись к Экеру, – но разбивать лагерь из-за небольшого дождя?

Они сидят под навесом, который мы натянули между деревьями. Дождь барабанит по брезенту, заглушая потрескивание небольшого костерка, бросающего вокруг оранжевые отблески. Экер сидит, прислонившись спиной к дереву, положив предплечье на колено и играя с кинжалом. С моим кинжалом, судя по темному лезвию, не отражающему свет. Я машинально проверяю пояс, но затем вспоминаю, что засунула кинжал под подстилку.

Я смотрю на укрытие, которое мы с Бо устроили, и вижу две фигуры, спящие друг напротив друга. Бо справа, я слева. Я смотрю, как моя грудь мерно поднимается и опускается.

– Ее мир перевернулся с ног на голову, – говорит Экер, так что мое внимание переносится на их с Холлисом разговор. Он смотрит на друга, а я стараюсь держаться в тени, вне круга, освещаемого костром. – Ей нужно адаптироваться.

Должно быть, я сплю и вижу сон. Только это может объяснить, как я оказалась в двух местах одновременно.

– Ты тратишь время, которого у нас нет, – отвечает Холлис.

– Война есть война, – говорит Экер. – Одна неделя ничего не изменит.

Холлис сидит ко мне спиной, но по тому, как он двигает по земле ногами, видно, что он раздосадован.

– Да ладно тебе, Эйс. Будь со мной откровенен. – Он протягивает вперед руку. – Что ты делаешь?

– Она жила в лачуге, Холлис. Они держали ее отдельно от остальных, изолировали ее, чтобы она могла полагаться только на сына Рена. Он был ее единственным доверенным лицом и... возлюбленным. – На его лице отражается едва скрытое отвращение. – Ее держали на отшибе и приучали думать, что она хуже других. Двор разорвет ее в клочья еще до того, как она до него доберется.

– Не надо нести эту чушь, – отвечает Холлис. – Она доказала, что вполне способна позаботиться о себе.

– Ты как никто знаешь, каким жестоким может быть двор.

– Верно, – соглашается Холлис. – И она либо приспособится, либо... – Он вдруг замолкает на полуслове, будто его осенило. – Ты боишься, что она предпочтет вернуться в Мэйли, чтобы жить с матерью.

Экер не подтверждает, но и не отрицает подозрения Холлиса, позволяя молчанию говорить самому за себя.

– Ты думаешь, если она влюбится в тебя, то не уедет?

Экер смотрит на него со спокойствием, которое любого другого заставило бы опасаться за свою жизнь.

– Что бы ты ни думал в своей большой голове, ты ничего не понимаешь.

– Я знаю, что я видел, – возражает Холлис. – Когда ты собирался поцеловать ее, вид у тебя был влюбленный.

Кинжал, который Экер только что вертел, теперь торчит из дерева позади головы Холлиса, пролетев всего в миллиметре от его яремной вены.

Взгляд Экера становится убийственным.

– Заткнись.

– Ты промахнулся, – замечает Холлис, нисколько не смущенный гневом Экера.

– Тебе не приходило в голову, что я могу испытывать к ней искренние чувства? – спрашивает Экер, больше не сдерживаясь.

Холлис сидит на подстилке напротив него.

– Я знаю, что так оно и есть, – соглашается он. – Но я считаю, что ты также испытываешь чувство вины, которое много лет носил внутри, думая, что она погибла, и оно неразрывно связано с той ответственностью, которую твоя мать возложила на наши плечи. А из-за Уз Сопряжения все запуталось еще больше.

Экер подзывает кинжал и снова начинает вертеть его в пальцах.

– Ты ошибаешься.

Какое-то время они пристально смотрят друг на друга, затем Холлис сдается.

– Хорошо, – говорит он и ложится спать, прикрыв глаза согнутой рукой. – Если ты настаиваешь. Но могу дать тебе совет?

Экер приподнимает бровь с выражением крайнего безразличия и скуки.

– Ты должен сказать ей до того, как мы прибудем во дворец. При дворе нет секретов, и я не могу представить, чтобы она спокойно восприняла твою помолвку с принцессой Страу.

Его что?..

Я делаю шаг назад и не знаю как, но краем глаза Экер улавливает это движение, и его голова поворачивается ко мне. Наши взгляды встречаются.

– Что там? – спрашивает Холлис, протянув руку к мечу, лежащему в ногах.

Экер шевелится, а я подхожу к своему спящему телу. А затем сажусь, задыхаясь, с кружащейся головой, и при этом бужу Бо.

– Все в порядке? – спрашивает она. – У тебя такой вид, будто тебя сейчас стошнит.

Я бросаю взгляд через огонь в сторону укрытия Холлиса и Экера и обнаруживаю их именно там, где видела всего минуту назад, когда сама находилась на другой стороне костра. Затем Экер поднимается на ноги, и на его лице написаны одновременно потрясение и решимость. Он идет ко мне под дождем, а я с трудом встаю.

– И когда ты собиралась сказать мне про этот ловкий трюк? – спрашивает он, и меня удивляет яд в его голосе.

Я тут же ощетиниваюсь.

– Вероятно, тогда же, когда ты собирался сказать мне, что помолвлен, – выпаливаю я.

– Ничего себе. – Бо хватает свой металлический шнур. – Я просто... буду там, – говорит она и выскальзывает из укрытия.

Мы оба не обращаем на нее ни малейшего внимания.

– Скажи мне правду, Джовинния. – Пожалуй, самое обидное – то, что он назвал меня полным именем. – Как давно ты можешь это делать?

– С какой стати? Очевидно, ты тоже отнюдь не был со мной откровенен, – парирую я.

– Ты работаешь на Рена?

Я так ошеломлена его вопросом, что замолкаю, разинув рот, как рыба, вытащенная из воды, совершенно не понимая такого вывода.

Когда я наконец обретаю дар речи, в нем уже нет прежнего огня.

– О чем ты говоришь?

Почувствовав мое замешательство, Экер делает резкий выдох, его ноздри раздуваются, а из глаз уходит жесткость. Но не полностью.

– Ты провела большую часть жизни в Элэхе. У Рена было достаточно времени, чтобы извратить твой разум и отправить тебя на Рынок в качестве приманки, зная, что я буду там, как и каждый год до этого, и зная, что если я тебя увижу, то приду, чтобы спасти. Ты вполне могла все это время водить меня за нос.

Мотая головой, я в отчаянии вскидываю руки.

– Я не обманываю тебя, Экер. Я уверена, что Бо сможет это подтвердить. Ведь она здесь именно за этим, не так ли?

Ему хватает ума хотя бы изобразить смущение, когда его гнев рассеивается.

– Тогда почему ты подслушивала? И как смогла провернуть это?

– Я не знаю! Последнее, что я помню, как засыпала, а затем вдруг оказалось, что я смотрю на тебя и Холлиса с твоей стороны костра. Как будто мой разум хотел... – Я замолкаю, и мой голос теряет пыл. – Быть как можно ближе к тебе. – Это звучит так жалко, что не может быть ни чем иным, как правдой.

Экер выглядит так, словно на него выплеснули ведро ледяной воды, все его существо захлестывает волна вины и стыда, его лицо и тело обмякают от понимания того, что он чертовски облажался.

– Джови.

Я поднимаю руку, чтобы остановить его. Она слегка светится, и я поспешно стряхиваю это свечение с кончиков пальцев.

– Я помолвлен с принцессой Страу с тринадцати лет. – Он продолжает говорить, несмотря на мое нежелание его слушать. – Но до этого я был помолвлен с тобой.

Я чувствую, что теряю контроль над собой, будто внутри бушует шквал эмоций, борющихся друг с другом за первенство, и отворачиваюсь от него, чтобы попытаться собраться с мыслями.

Когда я не отвечаю, он продолжает:

– Именно поэтому твоя семья и гостила у моей, когда ты пропала. Вы приезжали каждое лето, чтобы закрепить наш союз.

Союз, который, как я полагаю, после моего исчезновения распался. Кента – единственная страна, которая граничит с Руазоном, вражеским государством, обладающим множеством ресурсов и армией, способной их защитить... Так что легко понять, почему Кента стремится заключить выгодное соглашение с другим государством.

– Когда должна состояться твоя свадьба? – спрашиваю я, опять повернувшись к нему лицом, но держась на расстоянии.

– К концу лета, – отвечает он, но тут же добавляет: – Но помолвка будет расторгнута после того, как я поговорю с отцом.

– Тогда вы потеряете союзника.

– Это не важно, – говорит он, запустив руку в отросшие волосы и разбрызгивая повсюду капли воды. – Ведь моя Пара – это ты. – Он произносит это таким тоном, будто это очевидно.

– Я не знакома с вашими обычаями, – отвечаю я, чувствуя, как краснею. Я зла на себя за наивность и невежество касательно всего, что находится за пределами Элэхи. – Ты... ухаживал за ней?

Он колеблется, но все же кивает.

– Да, после того как она достигла совершеннолетия, я дважды наносил ей визиты, чтобы познакомиться. Между нашими семьями нет близости, какая была между твоей и моей, так что я хотел для начала с ней подружиться.

– Чтобы она влюбилась в тебя, – говорю я, вспомнив слова Холлиса.

Ему не нравится вывод, который я сделала.

– Необязательно.

– Но и не необязательно.

Он судорожно стискивает зубы от этого обвинения.

– От меня зависит безопасность всего моего народа... – Он замолкает, склонив голову, а затем вскинув ее опять. – Я готов на многое, лишь бы обеспечить их безопасность.

Я знаю, что он говорит правду, ведь он и до этого многое скрывал от меня, чтобы гарантировать эту самую безопасность. Я не думаю, что Экер хочет держать меня в неведении из каких-то гнусных побуждений. Я верю, что его намерения достаточно благи, насколько это возможно в данной ситуации, но это не означает, что этого для меня достаточно, не означает, что его выбор оправдан.

– У какого государства армия больше – у Мэйли или у Страу?

Глаза Экера темнеют, когда я задаю этот вопрос.

– Это не важно.

Я требую ответа:

– У Мэйли или у Страу?

Он сглатывает.

– У Мэйли, – отвечает он.

От вспыхнувшего осознания мою грудь словно сжимает тисками.

– Как удобно, что ты смог найти причину, чтобы Мэйли опять заключила союз с Кентой, союз, который обеспечит тебе более мощную армию, да еще привязанную к тебе Узами Сопряжения.

– Джови, – резко произносит он, сокращая расстояние между нами.

Я отступаю в сторону, прежде чем ему удается добраться до меня.

– Не прикасайся ко мне.

Его рука сжимается в кулак.

– Не переворачивай все с ног на голову.

Я качаю головой.

– Я не знаю, что это такое, Экер. Возможно, это уловка, магический трюк, призванный изобразить эти самые Узы Сопряжения, если таковые вообще существуют.

Не отрывая от меня глаз, он подзывает Бо.

– Давай, скажи Джови, что ты можешь прочесть по моей ауре.

– Как будто она надежный источник, – замечаю я, источая сарказм. – Ты ее принц, ее брат. Она скажет то, чего ты хочешь.

На этот раз он не дает мне сбежать. Его ладони обхватывают мою шею, он задирает мой подбородок и прижимается губами к моим. Я упираюсь руками в его грудь, но он рывком притягивает меня к себе, и его пальцы обхватывают мою челюсть, чтобы я не могла отвернуться.

Он скалит зубы.

– Перестань мне сопротивляться.

Его пальцы впиваются в мои щеки, когда он снова прижимается губами к моим, на этот раз быстро проникнув языком в мой рот, когда я открываю его для резкого ответа. Из моего горла вырывается какой-то смущающий меня звук, наполовину стон, наполовину протест, когда я ощущаю его вкус. Тело охватывает желание, словно пламя от зажженной спички, обращая все возражения в прах. Мои руки, пытавшиеся было оттолкнуть его, перемещаются на его плечи. Я прижимаюсь к нему всем телом.

Он погружает язык еще глубже, постанывая, пожирая меня, и тут происходит это. Наши магические силы, кружа друг перед другом, словно два любопытствующих животных, впервые соприкасаются.

Нет, это происходит не впервые. Впервые это произошло на Рынке, когда моя рука коснулась скалы.

Но это первое их настоящее знакомство.

Я чувствую, как сила Экера переплетается с моей, и меня будто меня озаряет изнутри. Я ощущаю его силу, ощущаю, насколько далеко она простирается. Каждая частица металла на много метров вокруг вибрирует – в деревьях, на поверхности земли, глубоко в почве. Я ощущаю металлы, созданные человеком, такие как оружие, инструменты и металлический шнур Бо. Все это принадлежит нам с Экером, и мы можем использовать это и изменять так, как нам угодно.

Прервав поцелуй, я пихаю Экера в грудь светящимися руками, сжигая его рубашку и опаляя грудь. Он и бровью не ведет, только глубоко вздыхает, пытаясь справиться с дискомфортом от того, что мы так внезапно отстранились друг от друга. Я чувствую то же самое – желание воссоединиться, чтобы продолжить то, что мы начали.

– Я не верю тебе, – говорю я, пытаясь восстановить дыхание.

– А мне это и не нужно, – отзывается он, вытирая рот. – Мне нужно только, чтобы ты доверяла себе. – Он поворачивается к огню, но сразу же разворачивается обратно. Я стою на месте, когда он снова придвигается ближе, бешено сверкая глазами. – Помяни мои слова, если я когда-нибудь увижу его снова, то убью его за то, что он с тобой сделал.

Пояснений не нужно. Я знаю, что он говорит о Кее.

Затем он идет к своему укрытию и сбрасывает остатки рубашки. Он что-то говорит Бо, и она качает головой.

Я призываю свой кинжал, зная, что отныне буду спать с ним.

Экер достает из вещмешка целую рубашку, затем торопливо натягивает ее через голову, закрыв отпечатки моих ладоней на груди. Мгновение он смотрит на меня, потом тушит костер, погрузив нас почти в полную темноту, так что лишь моя кожа остается единственным источником света.

Глава 40

– Если мы будем двигаться в том же темпе, то к концу дня доедем до маленького городка. Оттуда до столицы нам останется примерно день пути, – говорит Холлис. – Если нам повезет, то следующую ночь мы проведем в настоящих кроватях.

Не буду врать, мысль о настоящей кровати вызывает у меня чуть ли не эйфорию после недостатка сна, с которым мне пришлось столкнуться в последние несколько ночей. Я ворочаюсь с боку на бок, отчаянно пытаясь погрузиться в сон, но не могу перестать прокручивать в голове события той ночи, когда я вышла из своего тела, а потом протестовала против обвинений Экера о моем сотрудничестве с Реном.

И этот поцелуй. О боги, какой поцелуй...

Экер сидит на лошади позади Бо, и я понимаю, что поставила нас всех в неловкое положение. Когда настало время покидать наш лагерь, я приняла опрометчивое решение ехать на одной лошади с Холлисом. Холлис и Бо заметно напряглись, ожидая реакции Экера, но он всего лишь поправил на своей кобыле недоуздок и помог Бо забраться на нее.

Теперь мне остается только откинуться на грудь Холлиса и попытаться расслабиться.

– Ты сама это выбрала, – раздраженно говорит тот.

Я делаю вид, будто не понимаю, что он имеет в виду.

– Выбрала что?

Я почти слышу, как он закатывает глаза.

– Ты отлично понимаешь, о чем я.

Это не самый разумный шаг с его стороны – настраивать меня против себя, когда я и так на грани срыва. Я решаю, что лучше всего будет хранить молчание. Разумеется, ради его безопасности. Отпечатки ладоней, выжженные на груди Экера, ясно дают понять, на что я способна, если вывести меня из себя.

Я до сих пор не могу понять, что именно с нами произошло, когда мы поцапались. После того как я подслушала их разговор, это каким-то образом обернулось против меня. Его подозрения, тот факт, что Бо внимательно следит за мной, – все это открывает мне ситуацию в новом свете. И хотя я понимаю, что в обвинении Экера – в том, что втайне я являюсь союзницей Рена, – есть доля правды, это не отменяет моей обиды.

Возможно, обида – не самое подходящее слово. Скорее это не обида, а разочарование. Так трудно было поверить, что он помолвлен с другой. Как наивно с моей стороны было не увидеть очевидного. Экер вполне мог манипулировать мной ради собственной выгоды – в этом нет ничего невероятного. Его клятва убить Кея была произнесена с полной убежденностью, хотя я не понимаю, что он может выиграть от этого убийства. В его словах не было ни грамма сомнений. Это произойдет независимо от того, хочу я этого или нет. Один раз Экер пощадил жизнь Кея ради меня и теперь ясно дал понять, что больше этого не сделает.

Оставшуюся часть дня мы едем в том же темпе. По мере того как солнце опускается к горизонту, жара спадает, а ветер время от времени приносит запах морской соли, что говорит о близости побережья. Мы подъезжаем к узкому ручью, и Холлис берет у меня поводья, чтобы мы благополучно его перешли. Он переплетает кожаные ремни между пальцами правой руки и управляет лошадью отточенными движениями. Меня это впечатляет, ведь я не могу делать этого даже обеими руками.

Мы наполовину пересекли ручей, когда Холлис шепчет мне на ухо:

– Как видишь, не только ты недовольна текущей рассадкой.

Я не решаюсь посмотреть, почему он так решил, потому что чувствую на себе взгляд Экера. Он обжигает меня, как солнце. Я не свожу глаз с того, как Холлис искусно правит лошадью, замечая также, как он сжимает ее бока ногами, помогая ей преодолеть страх.

Тяжелый взгляд Экера следит за нами, пока мы не оказываемся на другом берегу.

– Если бы взгляды могли убивать... – бормочет Холлис с ноткой веселья в голосе. – Если утром ты обнаружишь меня мертвым, то будешь знать, кто в этом виновен.

Я понимаю, что непроизвольно улыбаюсь.

– Тебе надо бояться не Экера. Я подумывала о том, чтобы убить тебя, куда чаще, чем он, я тебя уверяю.

Тело Холлиса за моей спиной напрягается.

– Извини, что?

– Тебе что-нибудь говорит имя Клыкастолапый?

– Клыкастолапый, – повторяет он, и в его тоне звучит узнавание. – Ты имеешь в виду ту историю, которой я пугал тебя, когда мы были детьми?

Я киваю, и его тело опять расслабляется.

– Экер говорил, что ты ничего не помнишь из жизни до Элэхи.

– Мне снилось кое-что из нее, но размыто. Это милое воспоминание о Клыкастолапом проявилось после того, как мне досталась особенно большая порция галлюциногенного средства, которое Экер давал мне, чтобы я смогла пережить пробуждение. – От этого воспоминания у меня сводит желудок.

– Наверное, это было...

– Ужасно, – заканчиваю я за него.

– Мне жаль, – говорит он, и в его голосе звучит неподдельная искренность. – Хочешь верь, хочешь нет, но у меня был опыт с этим снадобьем. Я тогда проснулся в чем мать родила на обеденном столе в доме бабушки, а ее домашнее варенье было размазано по моим неприличным местам.

Я ошеломлена его признанием. Не думала, что Холлис из тех, кто может что-то о себе разболтать, не говоря уже о том, чтобы признаться в чем-то настолько унизительном.

– Бедная твоя бабушка.

– Да ладно. – Он изображает обиду. – Не так уж плохо проснуться и увидеть это.

Это вызывает у меня смех, и я все еще улыбаюсь, когда встречаюсь взглядом с Экером. Выражение его лица застает меня врасплох, настолько, что смех застревает в горле. Я ожидала увидеть пустой взгляд, который он так старательно сохранял весь день, а не едва скрываемую улыбку в прищуренных глазах, прежде чем он отводит их.

– Он сказал, что ты слышала наш разговор. – Когда я ничего не отвечаю, Холлис продолжает: – Возможно, тогда я мог наговорить что-то, что выставило Экера в невыгодном свете.

Да, Холлис не давал ему поблажек, это точно.

– Ты не сказал ничего такого, о чем я не могла догадаться сама.

– У него есть недостаток – крайне опасный недостаток. Он готов, не раздумывая, рисковать жизнью и здоровьем, чтобы спасти тех, кого любит, спасти свой народ. – Холлис шевелится у меня за спиной, и я понимаю, что ему неловко вот так обсуждать друга, тем более с той, кому он не доверяет. – Для Экера существует только две категории людей: те, кому он предан, и все остальные. И поверь, ты никогда не захочешь оказаться во второй категории.

– И в какой же категории находится принцесса Страу?

– Думаю, ответ на этот вопрос зависит от тебя.

– Я не вижу большой разницы между тем, как Экер ухаживал за ней ради политической выгоды, и тем, что Кей проделывал со мной.

– Если ты не видишь разницы, то я не смогу убедить тебя в обратном. Ты можешь ненавидеть Экера сколько угодно, но для этого нет нужды выставлять его плохим парнем.

Неужели именно так это выглядит со стороны?

– А такое когда-нибудь происходило прежде? – спрашиваю я. – Чтобы те, кто связан Узами Сопряжения, в конечном итоге не оказались вместе?

– Ходили такие слухи, – отвечает Холлис.

– И что?

– В конце концов они уничтожили друг друга и всех, кто их окружал.

Что ж...

Глава 41

Грунтовая дорога, по которой мы ехали, превращается в мощенную булыжником, когда мы приближаемся к одному из въездов в город. Он окружен каменными стенами, а снаружи стоят стражники, проверяющие документы у всех путешественников.

Холлис спешился и ведет лошадь под уздцы, засунув культю в карман.

– Это Кэлгэри, первая линия обороны между столицей и границей Руазона. Пару раз этот город захватывали и разграбляли, так что они тщательно проверяют всех, кто входит.

Экер натянул капюшон, и мы все спрятали оружие. Я заткнула кинжал за пояс, чтобы его не было видно. По словам Холлиса, это необходимо, чтобы среди горожан не произошел переполох. Они нечасто видят членов королевской семьи вне стен столицы, и обычно это приводит к ужасному столпотворению. К тому же таким образом весть о нашем местоположении точно не дойдет до Руазона.

– Документы, – требует стражник, когда мы подъезжаем к воротам. Очевидно, что мы не похожи на тех, кто обычно въезжает в город и выезжает из него. Наши лошади, их сбруя и наша одежда выдают высокий статус в местности, населенной в основном фермерами и крепостными.

– Документов у нас нет, но есть монеты, – говорит Экер, тряся кулаком, в котором они звенят.

Стражники подаются вперед, чтобы лучше рассмотреть его, затем быстро переглядываются, и их командир качает головой, изобразив на лице сожаление.

– Плата за проезд выросла. Увеличилась втрое.

– Втрое? – возмущенно рявкает Холлис.

– Либо платите, либо поезжайте в обход. Ходят слухи, что в районе границы появилась заклинательница света, какая-то девица, очень напоминающая одну из тех, что едут с вами, – говорит он, ткнув грязным пальцем в меня и Бо. – А мы не хотим, чтобы в нашем городе были проблемы.

Экер достает из кармана еще три золотые монеты.

– Этого хватит? – раздраженно спрашивает он.

– С вас двоих, – говорит стражник Холлису и Экеру. – За девушек нужна дополнительная плата.

– Ты что, издеваешься? – чуть ли не кричит Холлис. – Это вымогательство. Ваш сеньор знает об этом?

– Господин Грейвбрайар сейчас в таверне, если вам хочется поговорить с ним о наших порядках, – отвечает стражник, и его борода дергается от ухмылки. – Но сначала вам придется заплатить.

Экер достает столько монет, что хватило бы купить целый участок земли, и кладет их в ладонь старшего стражника.

– Надеюсь, у вас хороший эль.

Стражники расступаются, пропуская нас и ухмыляясь, как воры, которыми они и являются. Их смех еще долго звучит за нашими спинами.

Когда мы отъезжаем достаточно далеко, чтобы они не могли нас услышать, Холлис приближается к Экеру.

– Сколько монет у тебя осталось?

– Не так уж много, – отвечает тот.

Улицы города расходятся от центра, как спицы в колесе, а в самой середине находится старый колодец, вокруг которого собираются дети и заплутавшие куры. Мы спешиваемся.

– Нам надо разделиться, – говорит Экер, отдав Холлису половину оставшихся денег. – Я найду конюшню. А вы трое подыщите ночлег и какую-нибудь еду, которая не вызовет у нас пищевого отравления.

– Ну уж нет. – Холлис останавливает его, положив руку на плечо и глядя на нас с Бо. – Возьми с собой одну из них, а я возьму другую.

– Простите, – вмешивается Бо, – разве мы не имеем права голоса?

Экер вздыхает и смотрит на меня. Мне предстоит сделать выбор.

– Я поеду с Холлисом.

Бо явно нисколько не смущена моим решением и спешит взять у Холлиса поводья. Экер предлагает нам встретиться здесь через час, показав на башню с часами на северной стороне центральной площади, после чего мы уходим.

Здания вокруг старые, обветшалые, их кирпичные фасады осыпаются, разбитые окна забиты досками. Многие вывески так выцвели, что не читаются, но нам относительно легко удается найти постоялый двор благодаря объявлению о свободных номерах в окне.

Открытая дверь подперта стулом, и мы заходим в небольшую гостиную. Постояльцев там нет, если не считать одинокого мужчину, сидящего в кабинке в углу, где перед ним на столе стоит кубок с каким-то темным напитком. Рядом с лестницей находится барная стойка, за которой пожилая женщина что-то записывает в амбарной книге.

– Мы начнем обслуживать клиентов только через час, – сообщает она, не отрываясь от своей писанины.

– Сколько стоят два ваших номера? – спрашивает Холлис.

– Документы?

– Только не это, – бормочет Холлис. – Сколько они стоят без документов?

Она быстро и оценивающе смотрит на нас поверх очков для чтения.

– Для вас двоих и без документов? – спрашивает она, снова оглядев нас с ног до головы. – За каждого три серебряных монеты.

Холлис оценивает наши средства и, скривившись, выкладывает все на стойку.

– Это все, что у меня есть.

Она считает монеты, прежде чем положить их в карман передника.

– Никакого насилия и чрезмерного пьянства. И соблюдайте чистоту. Общий туалет в конце коридора справа. – Достав два ключа, она протягивает их нам, по одному в каждой руке.

Звучит вполне разумно.

– В обоих номерах есть отдельные кровати?

Она молча улыбается и трясет ключом, зажатым в правой руке.

Мы с Холлисом тянемся к нему одновременно, но мне удается схватить его первой. На его брелке выгравирована цифра четыре. Холлис берет второй ключ, явно недовольный тем, что ему придется делить кровать с кем-то еще. Есть всего два варианта, кому выпадет это удовольствие, и мы оба знаем, что это точно буду не я.

– Назови цену, – ворчит Холлис, когда мы выходим с постоялого двора.

– Тебе нечего мне предложить, – отвечаю я, пряча ключ за пазуху.

Мы возвращаемся к колодцу перед часовой башней до того, как туда подходят Экер и Бо. Ожидая их, Холлис дуется, что, на мой взгляд, предпочтительнее всего, поскольку он молчит и избегает смотреть мне в глаза.

Город напоминает мне Главный мост в Элэхе, только вид у него более захудалый. В середине находятся булочная-пекарня и обувной магазин, а дальше располагается таверна. Люди несут в руках бумажные свертки, перевязанные бечевкой, из ближайшего переулка, где лавку держит мясник. Здесь есть пары, семьи и одинокие мужчины, но я не замечаю ни одной женщины, которая передвигалась бы одна, что о многом говорит. Когда солнце заходит за крепостную стену, город погружается во тьму.

– Холлис? – Он что-то неразборчиво ворчит в ответ, и я показываю на фонари, стоящие на улице, чтобы привлечь его внимание. – Почему они не горят?

Он молчит, глядя на незажженные фонари, и я пристально смотрю на него, чтобы удостовериться, что он не игнорирует меня нарочно, но прежде, чем он успевает ответить, появляются Экер и Бо.

– Весь этот город коррумпирован, – жалуется Бо.

– Сколько денег у нас осталось? – спрашивает Холлис.

Экер качает головой – другого ответа не требуется.

– Если уж мне придется лечь спать на пустой желудок, – говорит Бо, – то обрадуйте меня хотя бы тем, что там, где мы остановимся, есть душ.

Мы с Холлисом переглядываемся, и Бо стонет, уловив наш безрадостный настрой. Мы следуем за Холлисом к постоялому двору. Если Бо или Экера смущает недостаток света, то они никак этого не показывают. Когда мы доходим до гостиницы, в темном переулке виднеется очередь из посетителей, и, похоже, с тех пор как мы были здесь в прошлый раз, дела у них пошли в гору. Перед дверью стоит женщина, приветствуя тех, кто входит, и...

...она что, обнажена?

Холлис останавливается, чтобы первым заглянуть в заведение, заполненное людьми, а затем изучает обшарпанную вывеску над дверью.

Бо смотрит поверх его плеча и хрипло спрашивает:

– Ты что, снял нам комнаты в борделе? – Она с силой хлопает его по плечу.

Холлис переводит взгляд на Экера.

– Я не знал, – говорит он, словно извиняясь. – Когда мы пришли сюда, здесь было пусто, и дама, которая взяла у нас деньги, не была... – Он кривится, прежде чем посмотреть на меня в поисках поддержки. Когда я не оказываю ему ее, он продолжает: – Она явно не была дамой, думающей об увеселении, если вы понимаете, о чем я.

Экер вздыхает.

– Нет ни единого шанса, что мы сможем получить наши деньги обратно.

Все взгляды устремляются на меня, и очевидно, что они ожидают моей реакции. Я смотрю на Экера, пытаясь понять его мысли, затем Бо говорит:

– Он не имеет ничего против борделя, верно, Экер?

Он стискивает зубы, но ухитряется удержать раздражение под контролем.

– Если тебе некомфортно, мы уедем, – говорит он мне. – Никому из нас не в новинку спать на земле. Одна ночь нас не убьет, к тому же завтра к наступлению темноты мы уже доберемся до дворца.

Но деньги уже потрачены и уже слишком темно, чтобы разбить нормальный лагерь.

К тому же я совершенно измотана.

– Ладно, так тому и быть. Давайте просто немного поспим.

Бо и Холлис вздыхают с облегчением, и мне становится интересно, понимают ли они, насколько похожи.

Холлис входит первым, дама у двери приветствует его улыбкой и прикосновением пальцев к его предплечью. Он кивает ей – на манер, принятый в Кенте, – и проходит мимо.

– О-о-о. – Она ерзает при виде Бо и меня. Ее одежда едва прикрывает тело. – Мне нравятся люди, которые знают, чего хотят. Может быть, одна из вас позже сможет просветить меня. – Она подмигивает мне, когда я прохожу мимо, взмахнув густо накрашенными ресницами. – А может, это сделаете вы обе?

Экер идет за мной, положив руку на мою поясницу.

– Ты явно ее заинтересовала, – шепчет он мне на ухо, и от его близости по моей спине пробегают мурашки.

Гостиная заполнена мужчинами и полураздетыми женщинами. Воздух здесь пропитан запахами духов и спиртного. Куда бы я ни посмотрела, повсюду женщины, пытающиеся привлечь к себе внимание, одетые, причесанные и накрашенные специально для этого. Одни из них наряжены в изысканные туалеты, расшитые сверкающими поддельными кристаллами и бисером, другие одеты только в кружевное белье с оголенными грудями.

А двое мужчин из нашей компании? Высокие, красивые и богато одетые, Холлис и Экер явно далеко превосходят обычных клиентов этого заведения, и женщины слетаются к ним как мухи на мед.

Холлис и Экер стараются максимально вежливо отбиться от предложений их услуг, хотя некоторые дамы так хотят завлечь их в свои сети, что предлагают себя даром.

На барной стойке выставлено объявление, гласящее, что в штате заведения имеется целитель на тот случай, если проявятся неприятные симптомы или опасения, и что обратиться к нему можно будет и утром.

К тому времени, когда мы наконец добираемся до лестницы, мы задыхаемся и наша одежда в беспорядке.

Экер тяжело вздыхает и стягивает капюшон, так что его волосы разлетаются.

– По-моему, я чувствовал себя лучше, когда был в Темном Лесу.

Я не могу удержаться от улыбки.

Бо трет ладонями глаза.

– О боги, слишком много красного.

Холлис окидывает ее взглядом, поправляя рубашку.

– Ты в порядке?

Опустив руки, она делает вдох и кивает, снова улыбаясь.

– Да. Хороший сон наверняка все исправит.

Я достаю ключ и нахожу дверь с соответствующим номером.

Холлис делает то же самое, остановившись перед дверью напротив.

– Раз уж ты будешь в одном номере с Бо, будет справедливым отдать нам комнату с двумя кроватями.

Мысль о том, что Холлису и Экеру придется спать в одной кровати, забавляет меня, и я едва не говорю нет, просто чтобы посмотреть, что из этого выйдет.

– Ладно, – отвечаю я наконец, согласившись на обмен.

– Заприте дверь и никуда не ходите в одиночку, – приказывает Экер.

– Так точно, – отвечает Бо, изобразив подобие поклона.

Он предостерегающим тоном произносит ее имя, и она закатывает глаза.

Холлис открывает дверь и ругается.

– Эта старая карга подменила ключи, – говорит он, войдя в номер, и мы видим стоящую посреди комнаты односпальную кровать.

Мы поворачиваемся, когда Бо толкает нашу дверь, где обнаруживается та же картина – односпальная кровать посреди комнаты и небольшой письменный стол со стулом сбоку.

– Похоже, она обдурила вас, ребята, – заключает она.

Я щелкаю языком, глядя на Холлиса, и вхожу в номер.

– Не будь принцессой, – растягивая слова, говорю я.

Экер улыбается в ответ на раздражение Холлиса.

– Делиться значит заботиться, – соглашается Бо, закрывая дверь перед их носом и запирая ее. – А теперь, – продолжает она, достав из-за пазухи бутылку спиртного, словно уличный фокусник, – давай-ка как следует напьемся.

Глава 42

О боги.

Это очень, очень раздражает.

Я стою в номере Холлиса и Экера и, посмотрев на себя, вижу, что одета в то, в чем легла спать – то есть в нижнее белье и блузку, едва прикрывающую верх моих бедер.

Холлис сидит за письменным столом у двери, без рубашки, и записывает что-то в небольшую тетрадку в тусклом свете немногих свечей. Прежде я не видела у него эту тетрадь, но, судя по поцарапанной коже ее обложки и покоцанному корешку, он пользуется ею довольно часто.

На другой стороне комнаты Экер лежит на кровати на животе, положив голову на предплечье, и крепко спит. Одетый только в штаны, с обутыми в ботинки ногами, свисающими с края матраса, он лежит неподвижно, если не считать его вздымающейся и опускающейся при дыхании спины.

Холлис не отрывает глаз от тетради. Я нерешительно делаю шаг к нему, отметив про себя, что на столе лежит его меч. Я заглядываю через его плечо и с удивлением обнаруживаю, что его почерк мелок, неряшлив, почти неразборчив, что предложения, которые он пишет, налезают на следующие строчки. Я чувствую тепло, исходящее от его тела, но сам он не поднимает глаз и не замечает, что я близко. Пытаясь определить границы того, что я могу сделать в этой ипостаси, я дую ему в ухо, и его голова резко поворачивается ко мне.

Вздрогнув, я отступаю на шаг, но слова, которые я собиралась сказать, так и не слетают с губ из-за того, как он смотрит на меня. Вернее, не на меня, а сквозь меня.

Он смотрит вправо, влево, затем на Экера, который спит на кровати. Потом прищуривается, вглядываясь в полумрак за пределами света свечей. И после долгой напряженной минуты, когда мне кажется, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди, поворачивается к письменному столу.

Тихо выдохнув, я переношу внимание на Экера. Я много раз наблюдала, как он спит – в моей комнате в хижине, на лодке, на земле в лесу, – но я еще никогда не видела, чтобы он спал вот так – совершенно расслабленно и в полном покое. С волосами, закрывающими лоб, ресницами, отбрасывающими тень на верхнюю часть его щек, и чуть приоткрытым ртом. Это вызывает непонятное стеснение в груди, которое я не смогла бы описать словами, нечто, кажущееся мягким и в то же время острым.

Его сила очевидна в мускулах спины и рук, в каждом изгибе, отточенном тренировками и боями, на боку виден шрам от удара кинжала Кея. Кожа на нем грубая и шершавая, в отличие от других шрамов, быстрее заживающих на суше. Остальная его кожа смуглая и безупречная.

Интересно...

Наклонившись, я провожу пальцем по гладкому изгибу его плеча. И не успеваю ни подумать, ни среагировать, прежде чем оказываюсь на спине с рукой Экера, крепко сжимающей мое горло, и занесенным надо мною кинжалом.

Холлис вскакивает на ноги, держа меч наготове.

– В чем дело?

Глаза Экера проясняются, туман сна уходит из них, и он смотрит на меня. Его хватка на моем горле ослабевает, и я жадно вдыхаю воздух.

– Что, черт возьми, ты творишь? – спрашивает он, положив кинжал на кровать и накрыв его ладонью. Он приподнимает тело над моим, и за несколько мгновений его взгляд, этот взгляд хладнокровного бойца, готового убить, превращается в раздраженный. – Это Джови, – добавляет он, отвечая на вопрос Холлиса.

Рука Холлиса, только что крепко сжимавшая рукоять меча, расслабляется, он опускает клинок, и напряжение уходит из его плеч.

– Так вот что я почувствовал минуту назад.

Экер окидывает меня взглядом, глядит на частично расстегнутую блузку, его брови ползут вверх, когда он видит нижнее белье и открытые бедра, между которыми вжато его колено.

– Ты не видишь ее? – спрашивает он, не сводя с меня глаз.

– Нет, не вижу, – отвечает Холлис, но я не смею отвести глаз от горящего взора Экера. – У тебя такой вид, будто ты пытаешься поймать призрака.

Экер встает на колени и садится на пятки с непроницаемым выражением лица.

– Говори, – приказывает он мне. Я понимаю, что улыбаюсь, сама не зная почему.

– Говорю.

Экер не сразу отрывает от меня взгляд, но я успеваю заметить, что уголки его губ слегка приподнимаются, однако он подавляет улыбку, перед тем как посмотреть на Холлиса.

Тот качает головой.

– Я ничего не слышу.

Экер переносит внимание обратно на меня.

– Ты сейчас спишь?

– Последнее, что я помню, – это то, что я спала. Бо успела выпить полбутылки бренди, когда я легла.

Экер ругается, снова посмотрев на Холлиса.

– Бо пьет.

Холлис хватает со спинки стула рубашку и решительно выходит из комнаты.

Я в замешательстве смотрю на Экера.

– Она пьет только тогда, когда ей трудно справиться со своей силой. Когда эмоции вокруг становятся слишком интенсивными... это выше ее сил, – говорит он, осторожно подбирая слова.

Впрочем, мне все равно трудно сосредоточиться на том, что он говорит. Я отодвигаюсь, пока не прижимаюсь спиной к стене, и он замечает это движение, быстро переведя взгляд сначала на мои сжатые бедра, затем обратно на мое лицо.

Непристойные звуки, которые всю ночь доносились из-за здешних тонких стен, начинают казаться мне уже не фальшивыми, а соблазнительными, пока мы смотрим друг другу в глаза. Затем я резко просыпаюсь от звука бьющегося стекла.

– Ты такой серый, – хнычет Бо, и ее спутанные темные волосы рассыпаются по лицу. Она тянется к Холлису.

– Почему ты не сказала правду, когда я спросил, все ли с тобой в порядке? – спрашивает он, обняв ее. Я еще никогда не видела его таким ласковым, как сейчас, когда он гладит Бо по спине. – Ты же знаешь, что так нельзя.

Бо утыкается лбом в грудь Холлиса, и костяшки ее пальцев белеют, когда она вцепляется в его рубашку.

– Прости.

Его гнев мгновенно улетучивается. Прижав затылок Бо к своей груди, он ставит бутылку на маленький столик у двери. Входит Экер и, увидев эту сцену, плотно сжимает губы, осознав, что Бо плачет.

– Хочешь, подежурю первым? – спрашивает он.

Холлис вздыхает и качает головой.

– Нет, похоже, сегодня ночью я вообще не засну.

Они переглядываются, понимая друг друга без слов, затем Экер согласно кивает. Он смотрит на меня и протягивает руку, приглашая следовать за собой. Холлис не сводит глаз с Бо, пока я прохожу мимо них.

Я не знаю, что делать.

– Бо...

– Нет! – кричит она, прижавшись к Холлису еще теснее. – Они так ярко светятся, Холлис. Пожалуйста, не заставляй меня.

Я с беспокойством смотрю на Холлиса, но он только качает головой.

– Просто уйдите.

Экер ободряюще кивает, и я позволяю ему вывести меня из комнаты и провести в другой номер. Заперев за нами дверь, он кладет кинжал на край письменного стола острием ко входу.

– Это часто случается?

– В последнее время нет. Дело обстояло хуже, когда она была моложе. – Он снимает рубашку и вешает ее на спинку стула. – Я никогда не завидовал ее дару. Она придет в себя, когда проспится.

Он глядит на меня, и его плечи напряжены. Видно, что он недоволен таким поворотом событий.

– Я буду спать на полу, – говорит он и, обойдя меня, берет вещмешок с подстилкой, которую раскладывает в узком пространстве между кроватью и письменным столом.

Затем он садится на край кровати, чтобы расшнуровать ботинки и отставить их в сторону. Я не даю ему улечься на пол, положив руку на плечо. Он замирает. Его взгляд скользит по моим обнаженным бедрам, затем встречается с моими глазами.

– Как бы мне ни было тяжело это говорить... – Я кривлюсь, произнося следующие слова: – Думаю, даже этот пол – слишком большое расстояние между нами, чтобы я могла хоть немного отдохнуть.

Он смотрит на кровать и глубоко вздыхает. В его взгляде мелькают мысли и эмоции. Видимо, он принимает решение и забирается на кровать.

Обнаженный по пояс, он опирается на локоть и смотрит на меня. Я делаю вид, будто блузка не просвечивает, желая, чтобы она была чуть длиннее. Я почти чувствую, как его взгляд скользит по моей обнаженной коже, и по непонятным причинам позволяю ему делать это.

– Мне не нравится, что первая кровать, которую мы разделим, находится в борделе.

Я ложусь на пуховое одеяло.

– Ты говоришь так, словно в будущем будут и другие кровати.

Он устраивается поудобнее, вытянув в сторону руку, чтобы я могла положить на нее голову. И, улыбаясь, кладет предплечье на изгиб моего бедра.

– Мы связаны Узами Сопряжения. Это неоспоримый факт.

Меня охватывает гнев.

– Ты можешь хотя бы притвориться, что тебе все равно нужно поухаживать за мной?

Улыбка сползает с его лица, ее место занимает удивление, а затем досада.

– Разве я этого не делал? Я рисковал своей жизнью, чтобы добраться до Элэхи и спасти тебя. Я защищал тебя. Убивал ради тебя.

Даже при тусклом свете наполовину прогоревшей свечи, которую оставил на столе Холлис, я вижу, как пристально он смотрит на меня. Мне не нравится чувство вины, из-за которого из моих глаз вот-вот польются слезы.

– Скажи мне, Джови, – сердито спрашивает он. – Что еще я могу сделать?

Я качаю головой, чуть заметно, потому что не знаю. Не знаю, что он может сделать или сказать, чтобы избавить меня от опасений. Учитывая, что сейчас он помолвлен с другой, хоть и сказал, что собирается разорвать эту помолвку.

Должно быть, он тоже это понимает, потому что на его лице появляется выражение смирения и он тяжело вздыхает.

– Ты не спала уже несколько дней.

Я так сильно устала, что это ощущение будто дошло до костей. От прохладного сквозняка по моим голым ногам пробегает дрожь, и Экер притягивает меня к себе, накрывая ноги своими. Усталость, с которой я боролась уже три ночи, начинает отступать, и я позволяю себе найти успокоение в его близости, чтобы ослабить напряжение из-за Уз Сопряжения.

– Ты не спишь, чтобы не навещать меня, – говорит он, и его голос звучит хрипло в тишине комнаты. – Это началось после того, как я перестал впускать тебя в сознание, да?

Немного подумав, я киваю.

– Как будто Узы Сопряжения между нами ищут путь наименьшего сопротивления.

– Но почему это происходит только со мной?

Он на мгновение задумывается над вопросом.

– Потому что ты противишься им.

У меня перехватывает дыхание, когда я понимаю, что Узам Сопряжения приходится искать обходной путь из-за моих чувств и нежелания. Если это так, то у меня никогда не будет в этом права голоса. Эти Узы сделают все, чего они хотят, независимо от моих возражений.

Сделав глубокий вдох, я сосредотачиваюсь на запахе Экера. Он знакомый и опасный, манящий и успокаивающий, как купание летней ночью.

Он сжимает мое бедро. Не знаю, должен этот жест меня успокоить, или подбодрить, или что-то еще.

– Давай, поспи.

– После такого откровения это легче сказать, чем сделать.

Он улыбается, притягивает меня к себе и кладет подбородок на мою голову.

– Не беспокойся, Джови. Я буду так ухаживать за тобой, что ты сама попросишься ко мне в постель.

Я не могу сдержать улыбку. Его вызов пробуждает во мне дух соперничества. Я трусь носом о его горло, упиваясь тем, что на нем выступает гусиная кожа. Затем представляю, как смыкаю зубы на его шее. Словно толкая застрявшую дверь, я демонстрирую свое восхищение его горлом.

Он не готов к моему вторжению, его тело сотрясает дрожь, когда он хватает меня за волосы на затылке, чтобы всмотреться в мое лицо.

– Как ты...

– Или же, – растягивая слова, произношу я с легким самодовольством, – Узы Сопряжения хотят, чтобы ты выполнил свой долг.

Он всматривается в мои глаза, пытаясь разглядеть в них обман. И, ничего не найдя, наклоняется к моим губам. Я замираю, ожидая его следующего шага.

По моим бедрам, крепко обхватывающим его, разливается жар, а в моих жилах вспыхивает желание. Ощущение его обнаженной груди, поднимающейся и опускающейся над тонкой тканью блузки, напоминает мне о необходимости дышать. Я делаю глубокий вдох, но это только больше раздувает огонь внутри.

Касаясь моих губ, он низким грудным голосом говорит:

– Джови.

Затем я чувствую его желание – твердое и упирающееся в мой живот. Его ресницы отбрасывают тень на его скулы, радужки его глаз темны, когда он смотрит мне в глаза. Я не могу сдержаться и слегка подаюсь бедрами вперед и вверх в поисках какого-то облегчения, или контакта, или трения – чего-нибудь, что уменьшит желание, сжигающее меня изнутри.

Он проводит рукой от моей поясницы до изгиба ягодиц. Он наслаждается каждым сантиметром, прежде чем сжать одну из них рукой. Я чуть не умоляю его поцеловать меня, но тут на лице Экера появляется ухмылка, при виде которой мои мысли и кровь, бурлящая в жилах, застывают.

– А может быть, Узы Сопряжения лучше тебя самой знают, чего ты хочешь.

Я шлепаю его по руке, и он откатывается прочь, посмеиваясь из-за моего поведения. Я рада, что уже достаточно темно и никто не сможет увидеть краску, заливающую мои щеки. Я чувствую, как она доходит до ушей.

И поворачиваюсь к нему спиной.

– Ты ублюдок.

Нисколько не смутившись, он кладет ладонь на мой живот и притягивает к себе, так что моя спина касается его груди и живота. Его возбуждение все еще чувствуется, но я не отодвигаюсь, радуясь теплу его тела, когда он снова накрывает мои ноги своими.

Во всяком случае, именно так я говорю себе и Узам Сопряжения. Эта клятая тяга чуть ли не мурлычет от удовольствия, когда я оказываюсь рядом с Экером и погружаюсь в сон.

Глава 43

С тех пор как Холлис постучал сегодня утром в дверь нашего номера, мои мысли продолжают ходить по кругу. Место рядом со мной было пустым. Судя по всему, Экер ушел, чтобы забрать лошадей у кузнеца, еще до рассвета, о чем я узнала, только когда возвращала ключ женщине за стойкой, пока меня ждали Холлис и Бо.

Хотя Бо выглядит лучше, чем ночью, но все равно кажется своего рода олицетворением серого цвета. Интересно, может ли она видеть собственную ауру. Мне было бы любопытно узнать, как та сейчас выглядит, учитывая, что Бо, скорее всего, мучается от тяжкого похмелья. Я спрашиваю ее об этом, когда мы делаем остановку на обед.

– Зависит от того, как долго я буду пялиться на себя в зеркало, – отвечает она, глядя на маленькую деревушку, виднеющуюся вдалеке.

Мы проезжаем через городки, соседствующие со столицей. В отличие от Кэлгэри, они не опоясаны каменными стенами, но мы их почему-то объезжаем, хотя это замедляет наше продвижение.

– Если честно, мне это не нравится.

Бо делает глоток воды из бурдюка, бледная, несмотря на лучи послеполуденного солнца. Я не знаю, что произошло после того, как мы оставили ее наедине с Холлисом. Мне тошно от того, что я выспалась впервые за несколько недель, пока она сражалась с невидимыми демонами, а ее заклятый враг утешал ее.

– Твое навязчивое чувство вины отнюдь не помогает делу, – говорит она.

Я корчу гримасу.

– Может, мне не стоило оставлять тебя?

– Я не об этом. – Она сквозь зубы втягивает воздух. – Другое.

Я делаю глубокий вдох и отвожу взгляд, чтобы не смотреть ей в глаза. С тех пор как проснулась сегодня утром, я подавляю в себе чувство, что меня предали, как только оно поднимает голову.

Я даю волю нервозности, надеясь, что она затмит остальные эмоции, грозящие вырваться на свободу. Меня беспокоит, что Бо может распознать осознание неверности, терзающее меня.

– Решив покинуть Элэху, я не перестала любить Кея, – говорю я, чувствуя, как стыд разливается на языке. – Хотя я и знала, что это правильное решение – лучшее решение, – мне все равно было больно.

– Это нормально – испытывать к кому-то противоречивые эмоции. Может потребоваться много времени, чтобы разобраться в сердечной боли, отделить то, что прошло, от того, чему предназначено быть.

Я качаю головой.

– Я не знаю, понимал ли он вообще, что есть истинная Пара.

– А это имеет значение?

Я осмеливаюсь взглянуть на нее, отметив про себя сочувствие в ее голосе.

– Невозможно ошибиться в выборе тех, кто тебя любит, Джо. Тебе не должно быть стыдно от принятия своих чувств к Кею или к Экеру. – Она приподнимает брови, и сейчас выражение ее лица более безоблачно, чем весь день до этого. – Не говори Экеру, что я сказала тебе это. Мне бы хотелось, чтобы моя голова оставалась на моих плечах.

Возвращаясь к лошадям, мы улыбаемся. Увидев, что мы подошли, Экер и Холлис замирают.

– Все в порядке? – спрашивает Экер с улыбкой, переводя взгляд то на Бо, то на меня.

Я киваю. Если Холлис и подозревает что-то неладное в поведении Бо, он не говорит об этом вслух, но его глаза продолжают неотрывно смотреть на нее, когда она проходит мимо и садится на их кобылу.

Тревога и нервозность возвращаются, когда мы собираем вещи и продолжаем путь к столице. Я снова еду на одной лошади с Экером. Это молчаливое соглашение между нами, и впервые с тех пор, как мы отъехали от границы, эта рассадка устраивает всех.

Когда утром я проснулась в кровати одна, Узы Сопряжения тотчас восстали против его отсутствия. Жгучее напряжение не ослабевало, пока Экер не оказался на расстоянии вытянутой руки от меня. Но и потом я продолжала ощущать слабое натяжение невидимой струны между нами.

Даже сейчас, хотя мое тело плотно прижато к его ребрам, эта клятая штуковина не удовлетворена. Мы не поднимаем эту тему, но мне ужасно интересно, чувствует ли он то же самое, что и я, после того как смог остановить... то, что происходило между нами минувшей ночью.

Я не могу раздумывать над этим слишком долго, потому что пульсирующая боль желания возвращается с новой силой. Я не могу остановить поток воспоминаний и помешать ему превратиться в полноценную фантазию, в которой Экер не останавливается, а стена за нашей кроватью ходит ходуном из-за нас, а не из-за чересчур страстных соседей. Затем приходит смущение, когда я вспоминаю самодовольную улыбку на его лице и охвативший меня после этого стыд. От этих мыслей мне хочется зарычать, и я едва сдерживаюсь. Мне надо дать Бо передышку, а не усугублять ее напряжение раздражающими эмоциями.

– В чем дело? – спрашивает Экер так тихо, чтобы Холлис и Бо не услышали.

– Я нервничаю, – отвечаю я.

Хотя это более или менее честный ответ, я ни за что не признаюсь ему, что мысленно переживала минувшую ночь снова и снова.

– Я могу что-то сделать, чтобы помочь тебе снять это напряжение?

– Нет?.. – говорю я, смущенная его предложением.

– Ты уверена?

Мое внимание привлекает обольстительная интонация в его голосе.

– К чему ты клонишь?

Он наклоняется ко мне, его губы легко касаются моих щеки и уха, пока мы покачиваемся в такт рыси лошади, и меня пробирает дрожь, когда он говорит:

– Я чувствую, как Узы Сопряжения пульсируют.

Я едва не ахаю, когда до меня доходит, что благодаря Узам он может чувствовать меня.

– О чем ты толкуешь? – спрашиваю я самым сухим тоном, на который только способна в этот момент, несмотря на румянец смущения, заливающий лицо и шею.

– Сама знаешь, – говорит он, и по моему телу снова пробегают мурашки.

И тут он делает то, чего я никак не ожидаю, – наклоняется еще ниже и оставляет на моей ключице легкий поцелуй. На этот раз я и правда ахаю и откидываю голову ему на плечо, чтобы ему было удобнее меня целовать. Я никогда в этом не признаюсь, но фантазия, которой я предавалась весь день, не идет ни в какое сравнение с этим ощущением жара и его языка на коже.

Я испускаю нечто среднее между вздохом и стоном, и он кладет руку мне на живот, чтобы притянуть ближе и продемонстрировать свое желание. И заканчивает поцелуй, проведя зубами по чувствительной коже под моим ухом. Мне не нужно разбираться в Узах Сопряжения, чтобы понимать, что пульсация, которую я ощущаю, исходит именно от него.

Да, от него.

– Ну как, ты почувствовала себя лучше?

Я качаю головой.

– Ни капельки.

Он смеется и по-братски чмокает меня в висок. От этого я чувствую себя еще более уязвимой, чем от поцелуя в шею, и выпрямляюсь в седле, чтобы между нами образовалось хоть какое-то пространство.

Мы едем несколько часов, не говоря более ни слова. Пожалуй, поддразнивания Экера пошли мне на пользу. Я успокаиваюсь, и на смену нервозности приходит предвкушение. Холлис и Бо тоже едут молча, погрузившись в свои мысли, пока мы движемся по сельской местности, где вокруг становится все больше и больше домов и ферм.

Дороги заполняются путниками, торговцами и фермерами, перегоняющими скот. Большинство расступаются перед нами, явно настораживаясь при виде чужаков. И только когда мы проезжаем мимо какой-то семьи, движущейся в том же направлении, что и мы, отец семейства узнает принца и поспешно велит остальным встать на колени. В знак уважения Экер прижимает руку к груди, но вскоре после этого мы начинаем двигаться быстрее.

Солнце уже касается горизонта, когда мы наконец огибаем один из самых больших городов, которые я когда-либо видела, и замечаем вдалеке конный отряд.

Экер вскидывает руку, делая знак Холлису остановиться.

– Кто это? – спрашиваю я, отметив, что при них нет флага.

Экер не отвечает. Холлис останавливает кобылу рядом с нашей и, щурясь, всматривается вдаль.

– Бо, ты можешь что-то увидеть?

Она качает головой.

– До них слишком далеко.

Экер отдает мне поводья и спешивается.

– Оставайтесь здесь.

– Возьми с собой Бо, – советует Холлис, удерживая лошадь на месте, пока Бо тоже спешивается.

– Нет, – говорит Экер, взяв ремень с ножами и застегнув его на груди. – Я подам вам знак, когда будет безопасно.

– Я не думаю...

Бо перебивает Холлиса, положив руку ему на бедро:

– Дай ему разобраться с этим самому.

Что-то в поведении Экера и Бо удерживает Холлиса от возражений, и это меня беспокоит.

Экер поднимает взгляд на меня.

– Я скоро вернусь.

Мы наблюдаем, как он идет к отряду и ветер треплет его рубашку и волосы. Я знаю, что Экер может постоять за себя, но этот отряд состоит где-то из десяти всадников, и мне кажется, что от этой затеи веет безнадежностью.

– Это что...

Холлис замолкает, когда шеренга воинов расступается и в центре становится виден мужчина с длинными светлыми волосами. Он выходит вперед, и хотя с такого расстояния трудно что-либо разглядеть наверняка, очевидно, что они с Экером что-то горячо обсуждают. Меня охватывает тревога, когда я вижу, как спешивается еще один воин. Я крепко сжимаю поводья и говорю себе, что надо быть терпеливой.

Только когда они расходятся и Экер поворачивается, чтобы вернуться к нам, я могу разглядеть мужчину, с которым он разговаривал, яснее. Он идет в нашу сторону, Экер следует сразу за ним, и я узнаю герб, изображенный на плече кожаной форменной куртки, – золотую бабочку на темно-бордовом поле. Герб Мэйли.

Я спешиваюсь, когда они подходят ближе.

– Принцесса, – говорит мужчина со светлыми волосами, подойдя к нашей группе. Он пристально смотрит на меня, затем кланяется и опускается на колени. Длинные светлые волосы каскадом падают на его красивое лицо.

– Пожалуйста, – неразборчиво бормочу я, не в силах совладать с нервами. – Встаньте.

Он улыбается и встает.

– Как вам будет угодно. – Он старается вести себя вежливо, но что-то мне подсказывает, что он находит меня забавной.

– Это генерал Сэмасу, – объясняет Экер. – Он гвардеец в Мэйли. Твоя мать послала его, чтобы перехватить нас.

Генерал склоняет голову набок, и его глаза цвета пшеницы не отрываются от моих.

– Я здесь, чтобы отвезти вас домой, – говорит он, чтобы я не истолковала это как-то неверно.

Экер опускает подбородок к груди, и на его лице появляется улыбка, когда он смотрит сначала на генерала, а потом на меня.

– А разве у принцессы нет выбора?

Генерал Сэмасу и бровью не ведет, отвечая:

– Нет.

Улыбка Экера превращается в ухмылку, когда он видит выражение, которое появляется на моем лице. Он делает жест, как бы давая понять, что это моя проблема, но, обойдя генерала, становится позади меня, причем так близко, что я чувствую тепло его тела на коже.

Я смотрю на Холлиса, сильного и надежного, который сидит на лошади, положив меч на колени.

Затем на Бо, чей металлический шнур обмотан вокруг кулака наподобие лассо. Они оба готовы к бою, и в их взглядах нет ни страха, ни неуверенности.

– Вероятность чьего выживания вы оцениваете? – спрашивает генерал, пытливо глядя на меня. – Нашего или их?

– Я не желаю, чтобы сегодня кто-то погиб, – отвечаю я.

– Я не стану лгать вам, принцесса. – Он смотрит на Экера, стоящего за мной, а затем поправляет ремень, к которому у него за спиной крепится меч. – Большая часть моих людей умрет здесь, если вы не поедете с нами по доброй воле, но вы поедете.

– И ты все равно готов вступить в бой? – спрашиваю я. – Даже зная, что это может стоить тебе жизни?

Мой вопрос вызывает у него улыбку.

– О нет. Я не погибну, – говорит он, приложив руку к груди. – Но мои люди – да.

И в доказательство своего утверждения он... исчезает.

Экер реагирует быстрее всех, резко развернувшись и оказавшись лицом к лицу с генералом, который теперь стоит позади нас. И Холлис, и Бо утрачивают свою напускную невозмутимость. Холлис соскакивает с лошади, а Бо частично разматывает металлический шнур.

– Как я уже говорил, – растягивая слова, продолжает генерал Сэмасу, – вам нет нужды беспокоиться обо мне, но я ценю вашу заботу.

Я обхожу Экера, напрягшегося всем телом, но он не дает мне подойти ближе, сжав рукой мое запястье. Это предостережение.

Генерал замечает это движение.

– Если вы хотите получить искреннее прощение, то отдадите дочь матери без каких-либо дальнейших промедлений или протестов.

Тело Экера напрягается еще больше. Я чувствую это по тому, как его пальцы еще крепче обхватывают мое запястье.

– С чего ты взял, что я хочу получить это самое прощение?

– А зачем иначе вам было возвращать принцессу? – спрашивает генерал, продолжая неотрывно глядеть Экеру в глаза.

– Ну, помимо обещания, которое я дал королеве Эвелин, – говорит Экер, взяв меня за руку и переплетя наши пальцы, – Джови – моя Сопряженная Пара.

Генерал Сэмасу замирает, и только его светлые волосы развеваются на ветру.

– Ты лжешь.

– Он говорит правду, – подтверждаю я, стиснув пальцы Экера, чтобы дать ему понять, на чьей я стороне. – Мы сопряжены.

Генерал не уступает, его взгляд направлен на наши переплетенные пальцы, он оценивает и прикидывает вероятность того, что мною манипулируют.

– Тебе стоит найти способ убедить меня в этом, – говорит он.

Мы с Экером переглядываемся. Единственное, что приходит мне в голову, – наш поцелуй, когда магия хотела слиться воедино, хотела использовать наши дары как одно оружие, а не как два. Это был лишь проблеск того, чем мы могли бы стать вместе. Если бы я сосредоточилась на его магии, а не на его вкусе, то, возможно, смогла бы лучше почувствовать возможности объединения наших сил. Но это можно проверить только еще одним поцелуем.

Глаза Экера улыбаются, будто он прочитал мои мысли.

– Дай мне твой кинжал.

Достав его из-за пояса, я оставляю вопросы при себе, не желая показывать, что я более наивна, чем могу показаться. Я не была готова к тому, что Экер поднимет наши сомкнутые руки, и тем более не была готова к тому, что он вонзит между ними клинок. Я вздрагиваю, но не смею вырвать руку, несмотря на внезапную боль.

Он смотрит из-под ресниц, и мне кажется, что он делает это для меня, а не чтобы кому-то что-то доказать.

– Джовинния, принцесса Мэйли, является моей Сопряженной Парой. Давая этот обет, я клянусь защищать ее, пока не испущу последний вздох.

Кровь просачивается сквозь наши пальцы и течет по запястьям.

Его глаза сияют, как никогда прежде. От этого мое сердце начинает биться чаще, а дыхание становится глубже. Я сглатываю, пытаясь избавиться от кома в горле.

– И, – добавляет он, облизнув губы, прежде чем продолжить, – я люблю ее.

Холлис выкрикивает имя Экера, явное, полное паники предостережение, которое тот игнорирует, повернув наши сомкнутые ладони в сторону, так что наша смешавшаяся кровь стекает на землю.

Я не вполне понимаю последствия и причины того, что он сделал, но я бы не смогла противостоять желанию поцеловать его, даже если бы попыталась. А я, если быть честной, и не пытаюсь. Я с готовностью припадаю губами к его приближающимся губам, призывно приоткрыв рот. Экер сдерживается, чтобы не затянуть поцелуй, но все равно оставляет на моем языке вкус своего.

Какая-то тряпка бьет Экера по щеке – удар Бо попадает прямо в цель.

– Дурак. – Она обзывает его не в шутку, в ее глазах сверкает неподдельный гнев. – Глупый, глупый дурак.

Холлис удручен еще больше. Все, что он может сделать, – это медленно покачать головой с выражением отвращения на лице.

Однако генерал Сэмасу чертовски близок к экстазу.

– Да, он глупец, но, пожалуй, самый храбрый человек из всех, кого я когда-либо встречал.

– Думаю, лучше сказать самый безумный, – возражает Холлис.

Экер не обращает внимания на их замечания. Не торопясь, он вытирает тряпицей ручейки крови, уже высыхающие на моих пальцах, глядя то на них, то мне в глаза. Это похоже на своего рода извинение, на акт раскаяния. Он зубами разрывает ткань надвое и использует более чистую половину, чтобы перевязать мою кровоточащую ладонь. Затем он переводит взгляд на генерала.

– Это тебя убедило? – спрашивает он, вернувшись к сути дела.

Что до меня, то я вся дрожу изнутри. Мой живот сводит, в голове туман. Я сжимаю повязку на руке и сосредоточиваюсь на боли от пореза.

Генерал Сэмасу качает головой, все еще не до конца веря в то, что услышал.

– Полагаю, что да. – Затем он заливается смехом. – Королеве также понадобятся доказательства.

Я делаю знак Экеру передать мне кинжал и отдаю его генералу.

– Скажи моей матери, что я напишу ей, когда буду готова вернуться. Я призову кинжал через три дня. Вам хватит этого времени?

Он пялится на кинжал из черного камня, затем смотрит мне в глаза.

– Чертовы кролики, – бормочет он.

От этих слов у меня замирает сердце.

Покачав головой, он в знак согласия вскидывает руку.

– Поезжайте вашей дорогой и сделайте это через два дня. Если после этого пройдет больше суток, я по приказу вашей матери лишусь головы.

Он улыбается, и тут я замечаю сходство между ним и Реном. В том, как растягиваются его губы, в морщинке вокруг носа, в форме его зубов. Я держу это открытие при себе, но улыбаюсь в ответ.

Он подмигивает Экеру.

– Удачи, парень. – И исчезает.

Мы смотрим на воинов, все еще ожидающих вдалеке, и видим генерала Сэмасу среди них. Маленький отряд едет прочь, набирая скорость и направляясь на запад.

Экер берет меня за подбородок, поворачивает мое лицо к своему и прижимается своим ртом к моему, на этот раз в продолжительном поцелуе, прежде чем отстраниться. Это так просто, но кажется, что в этом весь мир. И...

И вместе с тем кажется, что это начало конца.

Глава 44

Столица Кенты не похожа ни на что из того, что я могла представить. Город опоясан каменными стенами, за которыми не видно ничего, кроме крыш. А сам дворец... стоит на холме, также выстроенный из камня, но с позолоченными шпилями, которые сверкают в ночи, словно маяк, возвышающийся над городом.

– Это твой дом, – говорю я, пытаясь осмыслить, каково это было – расти среди такой роскоши.

– Когда я был моложе, да. Но я не был там уже больше года. А до этого почти два года провел с армией в походах. Теперь я считаю своим домом любое место, где могу поспать.

Она жила в лачуге, Холлиc.

Время, которое прошло после того, как я покинула Элэху, сейчас как в тумане. Я не могу сказать, сколько именно дней или недель, но протекло много времени с тех пор, как у меня было место, которое я могла бы назвать домом. Бывают ночи, когда я бы пошла почти на все, лишь бы опять оказаться в той крошечной комнате на старой бугристой кровати.

Дорога становится шире, чтобы было где разъехаться каретам и пройти все большему числу путников. В проеме ворот видны здания, стоящие на кривой улочке. Похоже, жилые дома зажаты между купеческими заведениями. Они великолепны, каменные, но отделанные листами меди в знак восхваления магической силы правителя.

Перед воротами стоит небольшой отряд воинов, чтобы приветствовать нас. Железо и медь переплетаются в арке, перекрывающей мощеную дорогу, охраняемую стражниками. Те, кто стоит в караулах, единственные, кто при появлении Экера не преклоняет колено.

– Приветствую вас, мой принц, – говорит один из воинов, почтительно склонив голову. – Надеюсь, ваше путешествие было приятным.

Я фыркаю, прежде чем успеваю сдержаться.

Я слышу в голосе Экера улыбку, когда он отвечает:

– Да, воин, достаточно приятным. Ты должен что-то мне доложить?

– Да, Ваше Высочество. Город ожидает вашего прибытия уже несколько дней. На улицах много народу, так что ваш отец выслал экипаж, чтобы доставить принцессу во дворец. – Он показывает на позолоченную двухместную открытую коляску с упряжкой лошадей.

– В этом нет нужды, – отвечает Экер.

Воин переминается с ноги на ногу.

– При всем моем уважении, господин, ваш отец...

– Она поедет со мной, – отрезает Экер.

Воин принимает это заявление, кивает и приказывает, чтобы коляску отправили обратно во дворец.

– Мы с Бо поедем впереди, – говорит Холлис. – Отправьте воинов в тыл.

Если воину и не нравится этот приказ, он об этом не говорит. Еще один воин приближается, держа в руках плащ. Экер наклоняется, берет его и накрывает им плечи, застегнув его под шеей. Плащ имеет насыщенный сине-зеленый цвет и сшит из бархата.

Экер наклоняется ко мне, так что его грудь касается моей спины.

– Ты готова?

Сделав глубокий вдох, я выдыхаю и киваю.

– Думаю, да, насколько это возможно.

Один из воинов трубит в рог, чтобы объявить о нашем прибытии, но в этом нет нужды. Когда мы проезжаем под арочным проходом, ведущим в город, становятся видны многолюдные улицы, люди заполняют даже переулки и крыши, их больше, чем я когда-либо видела за всю жизнь. Куда бы я ни посмотрела, в открытых дверных проемах и окнах я вижу незнакомые лица, глядящие на меня.

– Да здравствует принц!

Их крики и восхваления сливаются воедино, пока жители празднуют возвращение Экера, но их восторг угасает при виде меня. Приветственные возгласы сменяются шепотом, а затем вовсе замолкают. Люди смотрят на меня округлившимися глазами, разинув рты, как будто я морское чудовище с восемью ногами, танцующее по их улицам в затейливой шляпе.

Я рада, что Экер одет сейчас в роскошный плащ, скрывающий то, что я сжимаю его руку. Он отпускает поводья, чтобы освободить ладонь и переплести пальцы с моими, пока другие этого не видят.

Мы подъезжаем к главной городской площади. Вместо колодца здесь находится статуя женщины с руками, простертыми к небу. Между ее пальцами в чашу, в которой она стоит, стекает вода. Там играют дети, восторженно глядящие, как их принц едет по городу, слишком маленькие, чтобы понимать, что что-то не так. Они машут ему, широко улыбаясь.

Кто-то трубит в другой рог, снова призывая толпу к тишине. Как будто слушаясь приказа о надлежащем поведении, они начинают кланяться, опускаться на колени на булыжную мостовую, делая это один за другим.

Наступившая тишина оглушает.

Пока кто-то не выкрикивает из толпы:

– Она проклята! – Слышатся возгласы ужаса и тревоги.

Раздается другой крик:

– Она приносит только дурные предзнаменования!

Затем слышится еще крик. И еще! Затем плотина прорывается. Со всех сторон доносятся крики, на меня указывают пальцами. Кричат, что мне не рады, что я являю собой зло, что принц привел с собою в город смерть.

Я чувствую, что Экер злится все больше и больше. Я крепко держу его за руку – отчасти для того, чтобы успокоиться, отчасти из-за страха перед тем, как он поступит, если я этого не сделаю.

Ближайший фонарь вдруг гаснет, и это подстегивает толпу, вогнав ее в еще большее исступление. Холлис выкрикивает приказы своим людям, чтобы те двигались вперед, но тут гаснет еще один фонарь, так что красивый оранжевый свет, освещавший здания вокруг, мгновенно исчезает. Затем потухает следующий, а затем еще и еще, словно река мрака, катящаяся к виднеющемуся вдали дворцу, пока город не погружается в чернильную темноту, так что нам озаряют дорогу только несколько освещенных изнутри окон и свет луны.

Экер отпускает мою руку, и мы пускаемся галопом в сторону дворца.

Все вокруг сливается воедино, когда до меня наконец доходит, почему в Кэлгэри, где мы провели ночь, улицы оставались неосвещенными – это было направлено против меня. Если женщина, которая двигалась по их городу от границы, по слухам, была заклинательница света, горожане хотели, чтобы она знала, что ей не рады ни в их городе, ни вообще в Кенте.

Мы уже видим чугунные ворота дворца, когда в меня попадает помидор. Я поднимаю руку, чтобы защититься от гнилого плода, но он разлетается на части и обрызгивает бок и грудь. Бо быстро набрасывает на обидчика металлическое лассо, стянув его запястье и задержав до тех пор, пока не подоспеет королевская стража, но ущерб уже нанесен.

Магия раскрывается и вспыхивает на моей коже. Я стараюсь успокоить ее, но она ощущает мой страх, ощущает бешеное биение сердца в груди и не слушается. Орды рассерженных горожан вопят от страха. Но, поддавшись стадному чувству, они разбегаются при виде моей кожи, источающей свет.

Теперь, когда дорога расчищена, мы можем быстрее добраться до дворца.

На чугунных штырях висят клетки, при быстром взгляде кажется, что в них шевелятся какие-то животные. Мы въезжаем во двор дворца, и Экер, резко натянув поводья, останавливает лошадь и соскакивает с нее.

– Где мой отец? – спрашивает он, протянув руки, чтобы подхватить меня.

К Экеру подходит гвардеец со множеством нашивок на лацкане мундира.

– Он решил, что будет лучше, если он подождет внутри.

Экеру не нравится его ответ, но он продолжает обнимать меня рукой за плечи, ведя вверх по лестнице. Остальные воины расступаются, но продолжают смотреть нам вслед. На верхней ступеньке я оборачиваюсь и оглядываю двор. Чугунные ворота закрыты, самые смелые горожане прижимаются к решетке и негодующе вопят.

– Джови, – говорит Экер, привлекая мое внимание. – Пойдем внутрь.

Бо нигде не видно. Холлис опускает взгляд, когда я прохожу мимо, и я не могу отделаться от ощущения, что он с самого начала знал, что так будет. Думаю, они оба знали.

У меня нет времени предаваться размышлениям или обращать внимание на дрожащие руки, когда я переступаю порог парадной двери дворца. Мы проходим по длинному коридору, и каждый шаг по полированному полу отдается эхом, словно тиканье часов, отсчитывающих время. Мы входим в еще одни двери, и мой взгляд первым делом устремляется к потолку, отполированному так, что наши отражения смотрят на нас сверху. Это вызывает головокружение, и я быстро перевожу взгляд вперед. Колонны тянутся по всему залу до лестницы на противоположной стороне, и я не могу отделаться от ощущения, что это призвано заставить любого вошедшего почувствовать себя... неполноценным.

Вдоль стен зала стоят воины в шлемах, положив руки на рукояти вложенных в ножны мечей. Перед ними слоняются люди, которых я не узнаю, но, судя по роскошным одеждам и драгоценностям, это придворные. Некоторые из них, возможно сеньоры, приехали из своих провинций, чтобы увидеть мое прибытие. Похоже, их супруги тоже смогут насладиться этим зрелищем, поскольку дальше в зале я замечаю группы женщин.

Я следую за Экером и останавливаюсь у подножия помоста. Все взгляды быстро перемещаются с меня на вошедшего короля.

Отец Экера совсем не такой, как я ожидала. Не знаю, каким я его представляла, но точно не таким – человеком среднего роста и среднего телосложения, которому, как считается, три сотни лет. Да, он красив, но во всем остальном ничем не примечателен. Его плащ, более богато украшенный, чем у Экера, волочится по земле, когда он выходит вперед.

Широко улыбаясь, с выражением лица, настолько похожим на выражение лица Экера, что мне больно видеть его у другого человека, он раскидывает руки для объятий.

– Сынок, – мелодично произносит он.

Глаза Экера сияют, когда он поднимается по ступенькам помоста и обнимает отца за плечи. Хотя тот и ниже ростом, он излучает властность, когда отстраняется, чтобы посмотреть на сына.

– Ты немного похудел, – говорит он, поправляя плащ на плечах Экера. – Как у тебя дела, мой мальчик?

Под одобрительным взглядом отца щеки Экера немного розовеют. Сейчас он выглядит совсем как мальчишка.

– Я рад, что я дома.

Король кивает.

– Хорошо, хорошо. – Он показывает сыну на один из одинаковых тронов, стоящих рядом с ними, золотых, богато изукрашенных и во всех отношениях выглядящих вызывающе. Повернувшись к ожидающей толпе, король откидывает плащ в сторону и, садясь, смотрит на меня. – На колени, – приказывает он собравшимся.

Вокруг слышится шарканье, и все склоняют головы и встают на колени перед волей короля. Повернувшись влево, я вижу Холлиса, стоящего на одном колене и положившего обрубок левой руки на правую. Экер все еще стоит перед троном рядом с отцом. Тишина давит.

Я стою совсем одна перед помостом и поднимаю взгляд на Экера, не понимая, что я должна делать. В ответ он вздергивает подбородок, я с отвращением смотрю на мраморный пол и опускаюсь на колени, ощущая холод камня сквозь ткань штанов.

Следует долгая пауза, во время которой я могу слышать только биение моего сердца и мысли, проносящиеся в голове. Я, прищурившись, осмеливаюсь поднять глаза и вижу сквозь ресницы, как Экер занимает свое место на кричаще украшенном троне.

Только после этого король отдает следующий приказ:

– Всем встать.

Снова слышится шарканье, когда все поднимаются на ноги. Вернее, все, кроме меня. Я остаюсь стоять на одном колене, но смотрю на Экера и короля, сидящих надо мной. И вижу, что Экер особым образом задрал подбородок и в его взгляде появилась такая пристальность, какой прежде я не видела.

Я видела его в ипостаси воина, видела его высокомерие. Видела в ипостаси бойца, обученного убивать без раздумий, и видела в ипостаси заботливого защитника. Несколько мгновений назад я видела его даже в ипостаси мальчика, стремящегося получить одобрение отца.

Но сейчас я впервые вижу, что под всем этим скрывается склонность повелевать, склонность к власти. Вижу, как он сидит на металлическом троне в окружении придворных, блистающих драгоценными украшениями, во дворце, отделанном золотом. Его способность контролировать металлы могла бы уничтожить и это здание, и всех, кто находится в нем.

Я никогда еще не боялась его так, как сейчас. И от осознания этого мое сердце едва не разрывается.

– Джовинния, – говорит король, наконец привлекая к себе мое внимание. – Вы так любезны. Спасибо. Пожалуйста, встаньте.

Как будто я ждала его разрешения, мое тело поднимается само собой.

– Спасибо, Ваше Величество, – говорю я, гордясь тем, как твердо могу произнести эти несколько слов.

Я приказываю себе не смотреть, но взгляды людей, стоящих по краям зала, слишком пристальны и тяжелы, и я не могу не оглядеться. Испытав на себе злобу простых горожан, я ожидаю такой же враждебности и от знати. Но чего я никак не ожидала, так это едва скрываемого смеха во взглядах многих из них, как будто это шутка, в суть которой я не посвящена.

Король снова притягивает все мое внимание к себе.

– Я не могу выразить, как рад видеть тебя живой и невредимой после стольких лет. Ты выросла, став очень красивой женщиной.

Каким-то образом мне удается приклеить к лицу улыбку.

– Спасибо, Ваше Величество.

Следует пауза, пока он оглядывает меня, шаря по мне темными глазами. Только теперь до меня доходит, что я все еще тускло свечусь. Я пытаюсь закрыть ладонями обнаженные предплечья, что вызывает у окружающих сдержанное хихиканье.

– Вам незачем смущаться, принцесса. Нам всем бывало трудно контролировать магию после того, как она только что пробудилась. – Его глаза прищуриваются, когда он улыбается, и в их уголках появляются морщинки, выдавая возраст под безупречно гладкой кожей. – Надеюсь, вы примете извинения за мой народ. Иногда они проявляют чрезмерное рвение.

Я приподнимаю брови, удивившись выбору слов, но держу мысли при себе.

– Все прощено.

Что-то в его улыбке подсказывает, что он верит мне не до конца, но он все равно согласно кивает.

– Это очень любезно с вашей стороны. – Он смотрит на сына. – Из нее вышла достойная Наследница.

Экер успокаивающе улыбается, и его глаза перемещаются с отца на меня.

– Я уверен, что вы устали после всех этих ваших путешествий. Стассия, – зовет король, и из одной из боковых комнат появляется миниатюрная молодая женщина. – Ты не могла бы проводить принцессу Джовиннию в ее покои?

– Вообще-то, отец, – говорит Экер, выйдя вперед, – мы с Джови хотели с тобой поговорить.

Его отец не отводит от меня взгляд, когда отвечает:

– Это был тяжелый день, сынок. Мы должны дать нашим гостям время отдохнуть. Я уверен, что это может подождать до ужина.

Я смотрю на Экера в поисках совета, и он коротко кивает, хотя и не без досады. Стассия, служанка, жестом приглашает меня следовать за ней. Мне приходится сделать над собой усилие, чтобы оторвать взгляд от Экера и оставить общество надежного Холлиса.

Я следую за служанкой из тронного зала, пытаясь притвориться перед самой собой, будто взгляды, которые я чувствую на спине, не так уж и жестки. Мы подходим к лестнице, которая разветвляется в двух направлениях. Мы идем налево и следуем по главному коридору, пока он тоже не поворачивает влево. Двери и дверные ручки отделаны тем же полированным золотом, что и сводчатый потолок в неприветливом тронном зале. По всему коридору расстелены богатые ковры, и я чувствую себя ужасно из-за того, что мне приходится идти по нему в поношенных ботинках.

Стассия останавливается перед одной из дверей и голосом, который звучит чуть громче шепота, говорит:

– Это ваши покои.

Она открывает передо мной дверь и быстро отступает в сторону, когда я прохожу внутрь. Я уверена, что у нее дрожат руки, но делаю вид, будто я этого не замечаю.

Эта комната больше, чем любая хижина в Элэхе, включая хижину капитана. Тут роскошно до неприличия – это единственное, что приходит мне в голову, чтобы описать богатые гобелены, изукрашенные стены, огромную кровать с пуховыми одеялами и подушками и дверь из травленого стекла, которая ведет на открытую террасу.

– За той дверью находится ванная, – говорит Стассия, стоя на пороге. – Я пришлю вам разные сорта мыла и смену одежды. Тут есть колокольчик на тот случай, если вам понадобится помощь. – Она показывает на шнур, свисающий с потолка в спальне.

Я даже не успеваю выразить благодарность, прежде чем она выходит и закрывает за собой дверь. Стоя посреди комнаты, я снова оглядываюсь, боясь коснуться чего-либо из опасений испачкать.

Каким бы роскошным ни было то, что меня окружает, все это кажется мне чересчур гротескным.

Один только дворец по размерам не уступает всей Элэхе. Город в десять раз больше всей рощи, в нем бессчетное количество жителей, и я никогда еще не чувствовала себя более одинокой. От страха и неуверенности к глазам подступают слезы, но я подавляю их, напомнив себе, что я здесь не просто так. У меня для этого много причин. И тут нет места жалости.

Я решаю, что будет лучше снять ботинки перед тем, как пройти по комнате и выйти на террасу. Когда я выхожу, меня обдувает свежий воздух. Город за стенами дворца темен, и внизу, на его улицах, тихо.

Только в моей голове продолжает отдаваться отзвук их ненависти.

Глава 45

Жалость к себе улетучивается в ту же секунду, когда я погружаюсь в медную ванну. Вода в ней так горяча, что почти обжигает, и это неким чудесным образом помогает мне избавиться от волны эмоций, с которой я боролась и которая грозила захлестнуть меня с головой.

Рядом с ванной стоит скамья, на которую выложено больше видов мыла и полотенец, чем я когда-либо могла представить. Куда больше, чем мне когда-либо могло понадобиться.

Понюхав их все, я выбираю лиловое мыло, напоминающее луг с цветами, где мы с Экером вместе ели клубнику. Я тру мочалкой каждый сантиметр тела и мою волосы три раза, прежде чем остаюсь довольна результатом. Затем расслабляюсь, погрузившись в воду по шею. Я позволяю себе взять передышку и наслаждаюсь роскошью, о которой даже не мечтала, которой не могла даже представить. Это затмевает маленький, предназначенный только для меня бак для воды, установленный на крыше моей хижины, о котором я была такого высокого мнения.

Едва не задремав в ванне целых два раза, я вылезаю из воды с покрасневшей и раздраженной от трения кожей, которая больше не светится, и заворачиваюсь в полотенце. Мне приходится напрячь все силы, чтобы добраться до кровати и рухнуть на нее. Впечатление такое, будто я впервые за много недель делаю полноценный вдох.

– Я вижу, ты уже наслаждаешься удобствами дворца.

Я резко сажусь и вздыхаю с облегчением при виде Бо, сидящей в одном из мягких кресел.

– Чертовы кролики, – бормочу я. – Ты до смерти меня напугала.

Закинув ноги на подлокотник кресла, противоположный тому, на котором покоится ее голова, она улыбается, сгибая и разгибая в руках металлический шнур.

– И это хорошо. Это будет напоминать тебе, что ты не должна терять бдительность. – Она вешает шнур на спинку кресла. – Только не здесь.

– Что с тобой произошло? – Я туже оборачиваю полотенце вокруг груди. – Как только мы прибыли сюда, ты исчезла.

– Мне пришлось разбираться с фермером, который решил, что ты подходящая мишень для его гнилого помидора.

– Разбираться... как? – спрашиваю я, выжимая воду из волос.

Она закатывает глаза, но в ней нет прежнего дерзкого задора.

– Сама увидишь, – отвечает она и больше ничего не поясняет.

– Что ты тут делаешь?

Выпрямившись, она указывает большим пальцем на чистую одежду, развешанную на другом кресле.

– Я доставила тебе гардероб. Похоже, ты до смерти напугала бедняжку Стассию, так что теперь из-за нее остальные служанки впали в панику и отказываются прислуживать тебе. Посему... – Она указывает на себя.

Теперь уже я закатываю глаза.

– Я ничего ей не сделала, – говорю я в свою защиту.

– Это мне известно, но отец настоял, чтобы я подала пример, так что до дальнейших распоряжений я буду сопровождать тебя на ужин и вообще везде, куда бы ты ни пошла.

Сопровождать меня.

– Это будет весело, – продолжает она, но от нее так и веет усталостью.

Разумеется, ей необходима передышка, а также, вероятно, еда и полноценный отдых, прежде чем она сможет снова иметь дело с людьми, испытывающими сильные эмоции. Тем более что она собирается повсюду сопровождать меня.

– Ну что ж, – говорю я, сползая с неприлично высокой кровати. – Сегодня вечером мне не нужны твои услуги.

Я роюсь в куче одежды и нахожу нижнее белье, которое надеваю под полотенцем. Это самое мягкое нижнее белье, которое когда-либо украшало мой зад, это точно. Оно мягкое, как сливочное масло.

Бо запрокидывает голову.

– Разве ты не хочешь пойти сегодня на ужин?

– И стать объектом новой порции пассивно-агрессивного осуждения по поводу моего возвращения? – Я одариваю ее сардонической усмешкой и откровенным многозначительным взглядом, который, как я надеюсь, она сможет расшифровать без слов. – Я пас.

В ее глазах зажигается огонек.

– Экер будет беспокоиться, если я не доставлю тебя на ужин в назначенное время.

Я пожимаю плечами, делая вид, будто мне все равно.

– Ну и пусть.

Она ухмыляется в ответ, как будто ей по душе, что я не беспокоюсь о нужде Экера постоянно быть в курсе, чем я занимаюсь, но ее улыбка быстро гаснет, когда она пытается подавить зевок.

– В таком случае я больше не стану тебе докучать.

Я взмахиваю ночной рубашкой.

– Иди поспи.

Она снова наматывает металлический шнур на запястье, так что он доходит до сгиба локтя, и встает, глядя мне в лицо. Мы с ней одного роста, но каким-то образом она заставляет меня чувствовать себя ниже. Это похоже на испытание, на брошенный мне вызов, на который я должна ответить, чтобы отстоять свои позиции.

Спустя мгновение она улыбается.

– Я приду сюда завтра с утра пораньше.

– Принеси с собой еще нижнего белья.

Она смеется, поворачиваясь к двери.

– Будет сделано, принцесса.

Когда она выходит, я встречаюсь взглядом с двумя воинами, выставленными напротив моей двери в коридоре. Они не реагируют на мою одежду, вернее, отсутствие таковой, но в косом взгляде того, который стоит справа, есть что-то, что мне не нравится. Я закрываю дверь и запираю ее на ключ.

Тюремные камеры в Элэхе не пытались выдать за что-то иное. Мне не нужно, чтобы в моей камере было комфортно. На самом деле я предпочла бы, чтобы они были другими, но, думаю, нищим выбирать не приходится.

Я быстро развешиваю одежду в шкафу и раскладываю нижнее белье и ночные рубашки в ящиках комода. Затем усаживаюсь в кресло, с которого встала Бо, и перекидываю ноги через подлокотник, как это делала она. Я замечаю, что потолок здесь расписан – на нем изображены облака и сияющие из-за них солнечные лучи. Это не очень-то верная имитация, но я могу восхититься искусством художника, хотя роспись в других помещениях дворца выглядит ярче.

Глаза начинают слипаться. Я смотрю на кровать. Такую далекую, слишком далекую, чтобы встать с кресла, поскольку оно куда удобнее, чем любое ложе из тех, на которых я спала последнее время. Ну и ладно, оно вполне подойдет.

Мне снятся кролики. Великое множество кроликов у моих ног. Они встают на задние лапы, чтобы взять корм из моих рук. Я протягиваю им морковку и кочаны капусты. Звуки, с которым они жуют, вызывают у меня улыбку.

Затем зрелищ, звуков и запахов становится слишком много. Я стою в обеденном зале. Голоса множества людей эхом отдаются от золоченого потолка, создавая какофонию разговоров. По обеим сторонам комнаты стоят столы с таким количеством свежих фруктов, овощей и разных видов мяса, какого я еще никогда не видела. Гости слоняются вокруг, накладывая себе на тарелки большие порции, пока другие сидят, поглощая еду.

Они проходят мимо, не обращая ни малейшего внимания на полуобнаженную девушку, стоящую посреди этого шумного сборища.

Толпа расступается, и я замечаю Экера, стоящего среди своих обожателей. Все они стараются привлечь к себе его внимание – мужчины полны воодушевления, да, но женщины... они стараются как никто другой.

Он пытается смотреть на того, кто говорит, но они соперничают друг с другом за его внимание, так что его взгляд не останавливается ни на ком дольше, чем на пару мгновений. Он выглядит заинтересованным, кивая и улыбаясь в нужных местах. Кто-то отпускает шутку, и он смеется, и в уголках его глаз появляются морщинки.

Но все это неискренне. Все это исчезает, когда он видит меня. Он заметно вздрагивает, его взгляд проясняется, когда он смотрит на мою обнаженную кожу и полотенце, прикрывающее самые лакомые части тела.

Девушка, стоящая к нему ближе всего, замечает, что он отвлекся, и оглядывается через плечо, глядя туда же, куда и он. Ее золотистые волосы откинуты назад, открывая красивое лицо. Она поворачивает голову то направо, то налево, в замешательстве хмурит брови, затем поворачивается к Экеру, коснувшись его предплечья, чтобы привлечь внимание. Он приходит в себя и смотрит на нее темными глазами, которые так притягивают людей. У меня в груди возникает ощущение, которое мне совсем не по душе.

Я не могу об этом думать.

Нет. Пришло время испытать эти Узы Сопряжения, понять, что я могу сделать в их рамках.

Не сводя глаз с Экера, я босиком иду к нему по мраморному полу.

Он поспешно отвлекается, обогнув эту красивую девушку. Пока я пробираюсь сквозь толпу, наши взгляды встречаются и теряются в толчее тел. Несколько шагов – и он оказывается в пределах слышимости.

– Я на тебя зла, – говорю я.

Он пробирается ко мне сквозь толпу.

– В самом деле? – спрашивает он, отмахнувшись от кого-то, кто пытается отвлечь его, положив руку ему на плечо.

Проведя рукой по столу, я беру вилку.

– Да.

Оглядевшись, чтобы убедиться, что никто не видит, как вилка парит в воздухе, я накалываю на нее ломтик дыни, затем подношу ее ко рту, но он выхватывает ее, использовав свой дар, чтобы призвать металл.

– Почему? – спрашивает он, положив вилку на другой стол.

– Это длинный список.

Он приближается, и это напоминает мне о том, что произошло несколько недель назад, когда мы были на Рынке, как он выследил меня и навсегда изменил мою жизнь.

Он берет кубок и делает глоток, используя это как предлог для того, чтобы не подпускать к себе других и избегать зрительного контакта.

– Начни с начала.

– Во-первых, – говорю я, уклонившись от его попытки схватить меня, – ты провел меня по своему городу, словно призовую лошадь.

– Это все-таки лучше, чем если бы лошадь везли на убой, потому что она захромала.

Я останавливаюсь, дойдя до стены, состоящей из витражных окон. Фонари в зале ярко светят на цветные стекла, из-за чего снаружи ничего не видно. В отражении я вижу стоящего за моим плечом Экера.

Я поворачиваюсь к нему.

– Ты совершенно не умеешь извиняться.

Он улыбается и кладет руку на подоконник рядом с моей. Для всех, кто на него смотрит, он просто мужчина, медленно потягивающий напиток. Для меня же он выглядит как бог, сошедший на землю, чтобы обольстить меня. В лампе над нами мерцает пламя, отбрасывающее блики, которые пляшут на его лице. Тени от ресниц падают на верхнюю часть его щек.

– Я подожду, пока ты дойдешь до конца этого списка, – говорит он, скользя взглядом по моей груди, затем там, где полотенце расходится на бедрах. – Ну и в чем еще заключаются мои прегрешения?

– Ты бросил меня на произвол судьбы перед своим отцом. – Я стараюсь дышать глубоко и ровно, не желая показывать ему, как он действует на меня. – Так что думаю, можно сказать, что ты привел лошадь на убой.

Это очень быстро приводит его в чувство, и его черты становятся жестче от моих обвинений.

– Ты так думаешь?

– Не принижай меня, Экер.

Он помешивает темный напиток в кубке и стискивает зубы.

– Я понимаю, что ты не знакома с нравами и обычаями моего народа, и я не виню тебя за это, но по прибытии каждый должен предстать перед королем. Так уж заведено.

– О, это было просто чудесно, – говорю я, источая сарказм. – Мне пришлось в одиночку предстать перед отцом моей Сопряженной Пары на глазах у всех придворных, которые смеялись надо мной из-за того, что я использовала свой дар, как ребенок. Причем все это время я была покрыта ошметками гнилого помидора.

Он выпрямляется во весь рост, допивает напиток из кубка и ставит его на подоконник рядом со мной.

– Ты права. Это было несправедливо.

Услышав это признание, я потрясенно вскидываю бровь.

– В нашей жизни вообще нет ничего справедливого, Джови, – говорит он, и его темные глаза неотрывно смотрят в мои.

Откровенная честность в его голосе застает меня врасплох.

– Наверное, я просто ожидала... – Я не договариваю эту мысль, слишком стыдясь того, что собиралась сказать.

Но он все равно догадывается, и его улыбка смягчает удар по моему самолюбию.

– В этом зале или на этой земле нет ни одного человека, перед которым ты не могла бы стоять гордо и свободно. – Он проводит рукой по окну, делая вид, будто следует за отражением света, пока не дотрагивается до моего плеча. – Как твоя рука?

Я поднимаю ладонь, чтобы показать ему, что рана затягивается. Он проводит большим пальцем по розовой коже, затем подносит его ко рту и лижет чуть зажившую плоть. От этого в моем животе словно вспыхивает молния. Я осмеливаюсь оглядеться, чтобы удостовериться в том, что никто не видит, как принц делает языком что-то непристойное, но, поскольку Экер стоит к залу спиной, никто, похоже, этого не замечает.

Он отпускает мою руку и наклоняется к моему уху, касаясь его губами.

– Я умираю от голода, Джови. Больше никогда не появляйся без одежды.

– Или что? – спрашиваю я, не узнавая собственного голоса.

Проведя губами по внешней стороне моего уха, он прижимает бедра к моим, демонстрируя свое возбуждение.

– Или я заставлю тебя наконец признать желание, которое мы оба испытываем.

Я резко втягиваю воздух, и мне не нравится, что его слова только подбрасывают дров в бушующее во мне пламя.

Он придвигается ко мне еще ближе, и в его глазах я вижу такое же пламя, какое пылает и в моих.

– Лучше проснись. – Затем он быстрым движением берет кубок с подоконника и поворачивается, чтобы поговорить с приближающимся к нему придворным, снова придав лицу любезный вид. Как будто последних минут вовсе не было.

Я рада возможности удалиться и быстро иду к массивным дверям зала. Я не знаю, куда направляюсь. Дворец огромен, но я не замедляю шага, когда нахожу ближайшую лестницу и начинаю подниматься, перешагивая через ступеньки. Ее темная отделка и перила совсем не похожи на обилие позолоты, которое, как я помню, украшает лестницу, ведущую в мою комнату.

Я как раз добираюсь до следующей лестничной площадки, когда вижу на верхней ступеньке кролика. Он соскакивает на одну ступеньку ниже, задирает нос и принюхивается, после чего продолжает спуск. Я поднимаюсь, сворачиваю на следующий пролет и останавливаюсь как вкопанная, когда замечаю еще одного кролика. И еще одного. А если точнее, трех.

Как странно.

Переступив через них, я поднимаю взгляд и вижу уже вдвое больше кроликов. Их становится все больше. Один из них прыгает ко мне, и я нагибаюсь, чтобы подхватить его, прижав мягкого зверька к груди, чтобы почесать за ушами. Затем кролик раскрывает рот, обнажив длинные и жуткие клыки, и я роняю его.

Я моргаю и оказываюсь в совсем другом месте – в оранжерее, занесенной снегом.

– Джови, – зовет чей-то голос.

Я, вздрогнув, резко оборачиваюсь, прижимая к себе кролика, которого в моих руках больше нет, и просыпаюсь. В комнате темно, масло в лампах догорело. И я нахожусь здесь одна.

Я нахожу ночную рубашку и надеваю ее. Сейчас кровать выглядит намного заманчивее, и я с тяжелым вздохом залезаю под одеяло. Я так устала, что, когда дверь открывается, я даже не шевелюсь. Если кто-то явился с дурными намерениями, то я приму смерть как избавление от мучений. А может, я не испытываю страха, потому что узнаю его по силуэту. Тяга, влекущая меня к нему, отзывается внутри тупой пульсацией.

Расшнуровав ботинки, он небрежно сбрасывает их по пути к кровати. Мои глаза уже достаточно привыкли к темноте, чтобы я могла полюбоваться его фигурой, когда он снимает рубашку, а затем и штаны, прежде чем лечь в кровать в одном нижнем белье.

Каким-то образом я нахожу силы заговорить.

– Это неприлично, – напоминаю я.

Он тянется ко мне под одеялом, и я ощущаю его запах, когда он притягивает меня к себе.

– Я же говорил: после того как мы доедем до дворца, я буду спать там же, где и ты.

– По-моему, это было сформулировано как-то иначе.

Он стонет, уткнувшись лицом в мягкую постель и натянув на нас одеяло.

– Я не позволю сплетникам помешать мне помочь моей Сопряженной Паре по-настоящему хорошо отдохнуть. – Он сплетает свои ноги с моими и кладет ладонь на мое бедро. – Я бы пришел раньше, но я надеялся за ужином поговорить с отцом о расторжении помолвки.

Я понимаю, что мне должно быть неловко из-за того, что я делю постель с мужчиной, который помолвлен. Но я уверена, что не хочу покидать эту постель. Никогда.

– И что?

В ответ он вздыхает.

– Он так и не появился. Я спросил его адъютанта, где он, но тот так ничего и не сказал.

Хммм.

Я кладу ладонь на его упругую грудь, над сердцем. От моего прикосновения он замирает. Я впервые инициирую наш контакт. В моем жесте нет скрытого умысла или намерения, в нем есть только простое желание коснуться его. Я скольжу ладонью по его груди, провожу пальцами по ключице. Пока я изучаю те части его тела, которые до сих пор могла оценить только издалека, напряжение медленно покидает его.

Он следует моему примеру – его ладонь скользит по изгибу моей талии, пока не достигает края ночной рубашки. Подсунув руку под ткань, он испускает вздох, ощущая под пальцами мою обнаженную кожу. По моему телу пробегает медленная мучительная волна желания.

– Я не хотел сажать тебя в карету, как будто ты являешь собой какой-то постыдный секрет, – говорит он, ощупывая мою поясницу.

Мне трудно сосредоточиться на словах, пока его пальцы, то едва касаясь, то надавливая, скользят по позвоночнику.

– Хотя основная власть сосредоточена в руках отца, меня любит народ. Я хотел, чтобы они видели, что я на твоей стороне и не стыжусь называть тебя своей Сопряженной Парой.

Сердце стучит где-то в горле, пока я вслушиваюсь в его слова. Я не свожу глаз со своей руки и, избегая его пристального взгляда, провожу пальцами по его горлу, а затем по кадыку.

Я не могу скрыть обиду в голосе.

– Они явно были не в восторге от того, что я ехала рядом с тобой, несмотря на всю любовь к тебе, – шепчу я.

– Тех, кто выступает против твоего возвращения, не так много, как кажется, – говорит он, и его горло вибрирует под кончиками моих пальцев. – Их ничтожно мало по сравнению с теми, кто рад тебе, но они громко выражают свою неприязнь. Дай им время. Те, кто боится, изменят свое мнение.

Он просит о моей симпатии к своему народу.

Я провожу ладонью по его груди, пока не чувствую мерный стук его сердца.

– Понятно.

Он подсовывает руку под мою шею, запускает пальцы в волосы на затылке и притягивает мою голову к своим ждущим губам.

– Я бы хотел провести перед ними свою призовую лошадку еще несколько раз.

Я щиплю его за бок, но он только улыбается, склонив голову для поцелуя. Я без колебаний отвечаю на него, используя сонливость для того, чтобы поддаться соблазну.

Во всяком случае, так я себе говорю.

Глава 46

Бо входит в мою комнату как раз в тот момент, когда Экер заканчивает натягивать рубашку, которую снял минувшей ночью.

– Ага, так вот о чем служанки болтали утром, – замечает она, лукаво улыбаясь.

– Он уже уходит, – говорю я, ежась от паники, звучащей в моем голосе, и после ночи, полной поцелуев, за которой последовал самый крепкий сон в моей жизни, мои щеки горят. От этого его улыбка становится еще шире.

– Тьфу. – Она показывает язык и издает звук, будто ее тошнит. – Найди себе комнату.

Экер забавляется выходкой сестры куда меньше, чем я.

– Ты в ней стоишь.

Упав в одно из кресел, она вскидывает бровь.

– Так лучше?

– Ты не знаешь, где сейчас отец, не так ли? – спрашивает он, заняв кресло напротив, чтобы надеть ботинки.

– Не имею ни малейшего представления, – отвечает она. – Я не видела его с тех пор, как мы вернулись. Спасибо богам. – Последние слова она произносит чуть слышно.

Экеру явно не нравится ее ответ, но он приклеивает к своему лицу осторожную улыбку.

– Будь добра сегодня к Джови, хорошо?

Бо улыбается.

– Я возьму ее под свое крыло.

Хотя она говорит это с шутливой угрозой, я вижу в глазах Экера благодарность, когда он кивает ей. Он встает и подходит к кровати, наклонившись и упершись руками по обе стороны от моих ног.

– Отдохни сегодня. Осмотри дворец. И поешь, – говорит он, улыбнувшись низкому урчанию, исходящему из моего живота. – Завтра утром мы начнем тренироваться. – Он наклоняется, чтобы прижать свои губы к моим. – Мне не терпится увидеть тебя с мечом.

Я тяжело вздыхаю при мысли о тренировке, но все равно позволяю ему меня поцеловать.

– Это что, намек? – спрашивает Бо, гадливо скривившись.

Смеясь, я отталкиваю Экера, упершись рукой ему в грудь.

– Не задавай вопросов, ответы на которые тебе не понравятся.

Бо снова делает вид, будто ее тошнит, и Экер смеется, направляясь к двери. Она не сводит с него глаз, пока он не скрывается за ней и дверь, щелкнув, не закрывается, и я удивляюсь беспокойству, которое вдруг отражается на ее лице, когда она переводит взгляд на меня.

Но она мгновенно прячет его.

– Мы что, собираемся провести в постели весь день?

Как бы мне этого ни хотелось, желудок возмущенно протестует, требуя, чтобы я накормила его. Бо ждет, чтобы я сходила в туалет, умылась и оделась. Мягкие штаны и такая же мягкая, подходящая по цвету блузка приходятся мне как раз впору. Я не могу удержаться от того, чтобы провести по тканям пальцами. Они не идут ни в какое сравнение с грубыми простыми тканями Элэхи, и мне понадобится какое-то время, чтобы привыкнуть.

– Ребята, – говорит Бо двум стражникам, стоящим перед дверью. – До конца дня вы свободны.

Воин, который мне совсем не нравится, злобно смотрит, прежде чем уйти.

Бо глядит им вслед, когда они удаляются по коридору, затем переводит взгляд на меня.

– Что это было?

– Я не уверена, – честно отвечаю я. – Но он мне не нравится.

– Мне тоже. У него неприятная аура. Тебе надо сообщить об этом Экеру.

– Зачем?

– Это его люди. – Она поворачивается и ведет нас в сторону, противоположную тронному залу. – Отец хотел надеть на тебя ошейник, но Экер уговорил его вместо этого приставить к тебе двух своих людей.

– Ошейник?

Она касается своей шеи.

– Ошейник, подавляющий магию. Всякий, у кого есть магические способности и кто не имеет отношения ко дворцу, обязан носить такой ошейник, но твое неумение контролировать дар беспокоит членов совета. Они считают, что без должной подготовки ты слишком опасна.

Мы проходим мимо служанки, выходящей из двери дальше по коридору. Она замирает, крепко прижав к груди постельное белье, и не сводит с меня глаз, словно боясь пошевелиться. Я быстро отвожу взгляд.

– Не делай этого, – укоряет меня Бо. – Не трусь, не сжимайся, не ежься.

Я понимаю, что не должна этого делать, но мне просто... тошно от мысли, что рядом со мной кто-то чувствует себя не в своей тарелке.

Бо останавливается, и ее пристальный взгляд пригвождает меня к месту.

– Их страх перед тобой – это не твоя вина и не твоя проблема. Понятно?

Я на мгновение замираю, пораженная ее точеными чертами и красотой, и улыбаюсь ее укору.

– Сегодня ты что-то слишком пристально изучаешь мою ауру.

Она закатывает глаза, но, когда мы снова идем вперед, я успеваю заметить улыбку на ее лице.

– Сегодня она у тебя особенно яркая.

Мне не нужно спрашивать, что она имеет в виду, поскольку я сама чуть ли не физически ощущаю исходящее от меня довольство. И я прекрасно знаю, что причиной моего блаженства является мужчина, который прошлой ночью спал в моей постели.

Бо ведет меня вниз, на кухню, минуя обеденный зал, где подают завтрак.

– Там полно хвастунов и сплетников, – говорит она.

При моем появлении персонал явно начинает нервничать, но присутствие Бо помогает им расслабиться. Заметно, что они хорошо знакомы с ней, и она интересуется, как проходит беременность у одной из посудомоек, что еще больше развеивает напряжение. Нам подают полные тарелки яичницы, сосисок и этих плоских, политых чем-то сладким штук, которые они называют оладьями. От удовольствия у меня вырывается стон, и они хихикают при виде моих смущенно краснеющих щек.

– Это лучшее, что я когда-либо ела, – говорю я им.

Повар Генри хлопает тряпкой по колоде для рубки мяса, служащей заодно и разделочной доской, прежде чем приступить к своему следующему занятию.

– Вам еще предстоит удивиться по-настоящему, принцесса. Только дайте срок.

У меня получается осилить только четверть поданной еды, но они, похоже, не находят это невежливым и преспокойно убирают посуду. Затем Бо проводит меня по дворцу. Мы начинаем с тронного зала, того самого, где король принял нас после прибытия. Начиная оттуда, дворец разделен на четыре части и представляет собой квадрат с закругленными углами и огромным внутренним двором посередине. Моя комната, поясняет Бо, находится в западной части здания.

По мере того как мы продолжаем идти по коридорам, я начинаю замечать, что большая часть дворца пустует. Комнаты полностью обставлены, но в них никто не живет. Такая расточительность вызывает отвращение. В Элэхе людям приходится ютиться в комнатах, нагроможденных одна на другую, как рыба, сложенная в банке.

Бо объясняет, что ближайших советников король держит во дворце круглый год, но большинство сеньоров и других представителей знати Кенты приезжают сюда только на непродолжительное время, когда в этом есть необходимость. Большинство из них приехали, когда стало известно о моем скором прибытии, так что в настоящее время во дворце больше гостей, чем когда-либо за последние десятилетия. Мы обнаруживаем, что большинство его обитателей собрались в галерее, огибающей внутренний двор.

Многие оборачиваются и смотрят нам вслед, когда мы проходим мимо. По сравнению с ними мы могли бы сойти за каких-нибудь бродяг. Женщины в роскошных платьях и мужчины, наряженные в шелка, выглядят так, будто они одевались на званый вечер или бал, а не прогулку по галерее. Несмотря на это, я шагаю уверенно, смотрю прямо и напоминаю себе слова Бо.

Из галереи открывается прекрасный вид на воинов, тренирующихся во дворе внизу. От стен эхом отдаются звон металла и возгласы людей. Учебные отряды выстроены по-другому, но боевые и силовые упражнения воинов очень похожи на те, которые оттачивают в Элэхе.

Я обвожу взглядом воинов и останавливаю его, когда вижу Экера, стоящего среди остальных и наблюдающего за тренировочным боем в середине двора. Он наклоняется к Холлису, комментируя этот бой и сложив руки на мокрой от пота рубашке на его груди. Его кожа раскраснелась и блестит в лучах солнца. Я сглатываю слюну.

Словно почувствовав, что я рядом, он поднимает взгляд, смотрит в мою сторону, и, когда видит меня в углу веранды, уголки его губ приподнимаются. Холлис замечает, что Экер отвел взгляд, и, увидев нас, ухмыляется.

Бо раздраженно фыркает.

– Мужчины – несносные существа, – говорит она, повернувшись к ним спиной. – Есть что-нибудь еще, что ты хотела бы увидеть?

– Библиотеку.

До верхнего этажа, где расположена библиотека, идти довольно далеко. Ее двери распахнуты, словно приглашая ученых и тех, кто заплутал. Первым делом я чувствую запах: пыли, бумаги, чернил и старой кожи. Книги и свитки стоят на полках, расположенных вдоль изогнутых стен, невольно притягивающих взгляд к сводчатому потолку.

– О благие боги, – благоговейно шепчу я.

– Не забывай и о злых богах, – говорит женский голос, возвращая меня к действительности. Женщина встает из-за круглого стола, стоящего посреди зала, глядя на нас поверх очков в золотой оправе и ухмыляясь. – Все постоянно бормочут о благих богах, но злые боги намного интереснее.

Бо залезает на край ее стола, и металлический шнур со звоном ударяется о деревянную столешницу.

– Если верить в сказки.

– Я же библиотекарь, моя дорогая. Разумеется, я верю в сказки.

Они крепко обнимаются и тут же отстраняются друг от друга.

– Матушка, – говорит Бо, – познакомься с Джови, пропавшей принцессой Мэйли.

Матушка... Стало быть, у Бо и Экера разные матери.

– Джови, познакомься с моей матерью Гретой.

Мать Бо подходит ко мне и сжимает мои руки в своих.

– Для меня это большая честь. – И она прижимается лбом к тыльной стороне моих ладоней.

Это застает меня врасплох, и я поворачиваюсь к Бо, как бы спрашивая, что мне делать, но она чуть заметно пожимает плечами, ничуть не удивленная приветствием матери.

– Я тоже рада с вами познакомиться, – выдавливаю я.

– Прошу прощения, – говорит Грета и поправляет очки на переносице. – Я иногда бываю очень... Поэтому меня и держат здесь, в библиотеке.

В голосе Бо слышится сарказм.

– Дело вовсе не в этом.

– Тише, – шипит Грета уголком рта.

Мой взгляд падает на ожерелье, висящее у нее на шее, кажется сделанное из панциря черепахи и сверкающее в свете, льющемся из окон. И тут до меня доходит, что оно сделано из камней мэнджи.

– Чем я могу вам помочь? – спрашивает она, и в ее глазах появляется блеск.

– Э-э, я не уверена. – Мой взгляд снова перемещается на стены, уставленные книжными полками. – Дело в том, что я только читала о библиотеках, но никогда не видела их.

Это приводит Грету в ужас. В совершенный ужас.

– Давайте я проведу для вас экскурсию, – говорит она и, схватив меня за руку, тащит за собой.

Бо улыбается чрезмерной увлеченности матери.

– Она не очень-то умеет соблюдать личные границы, – замечает она и идет за нами.

– Это неправда, – возражает Грета, хотя выражение лица Бо явно говорит об обратном.

Грета ведет нас вверх по лестнице, идущей по спирали мимо уставленных книжными полками стен. На лестнице через равные промежутки находятся площадки со скамеечками и письменными столами, расположенными в нишах, искусно проделанных между полками, так что читатель физически погружается в библиотеку и имеет возможность сосредоточить все свое внимание на страницах книг.

Когда мы добираемся до самого верха, я немного задыхаюсь. Недели пути сказались на моей выносливости, и я уже понимаю, что завтрашняя утренняя тренировка будет настоящим адом.

– Итак, – говорит Грета, размахивая руками. – Что вы предпочитаете? Детективы? Драму? Может быть, что-то про любовь? – Произнося последние слова, она игриво шевелит бровями, но ничто из этого меня не интересует. Я держусь осторожно, и Грета, должно быть, чувствует мою нерешительность, поскольку тоже становится более сдержанной. – Эротику я держу под прилавком.

Бо закатывает глаза, глядя на мать, но видно, что она не сердится. Очевидно, Бо обожает мать, и теперь мне понятно, от кого она унаследовала жизнерадостную натуру.

Смеясь, я качаю головой.

– Может быть, в другой раз. Я ищу информацию об Узах Сопряжения.

Грета вскидывает бровь и смотрит на меня взглядом, полным любопытства.

– Сейчас найду.

Мы обходим всю верхнюю площадку, чтобы Грета могла показать особенно интересные собрания книг, затем снова спускаемся. Здесь она дергает за цепь рядом с массивными дверями входа, и, когда они затворяются, под нашими ногами чувствуется вибрация, а с полок падают книги. Грета не обращает на них внимания и ведет нас к своему столу, приглашая сесть.

– Здесь находятся архивы.

Я уже собираюсь спросить, где именно, поскольку вижу под столом только книги с кожаными корешками и бумажными обложками – и судя по картинкам, это и правда эротика, – когда Грета дергает скрытый рычаг и часть пола уходит вниз. Я упираюсь ногами, не желая провалиться в темноту.

Грета что-то бормочет, шаря вокруг.

– Это где-то здесь.

Затем раздается чирканье спички, и лестницу, ведущую вниз, озаряет свет. Грета спускается первой, за ней следуем я и Бо. Эта комната в несколько раз меньше, чем основная библиотека, и представляет собой крошечную ее копию, но почему-то кажется, что здесь еще больше книг и свитков. Из-за тесноты в ней немного страшно находиться.

Грета проходит вдоль полки, читая названия, пока не находит книгу, которую ищет, и не отдает мне.

– Она очень старая, так что, пожалуйста, обращайтесь с ней особенно бережно.

– Конечно, – отвечаю я.

Я провожу пальцами по тиснению на коже. «Узы Сопряжения и иные узы». Она тяжелая, а по размеру в два раза больше, чем учебник для начальной школы в Элэхе.

– Можно? – спрашиваю я, указывая на стол Греты.

– Обычно я не возражаю, но я тут кое-чем занимаюсь. Это мои исследования, – объясняет она, обводя рукой открытые манускрипты. – Вы можете взять любую книгу, если никому об этом не расскажете. Многие из здешних книг запрещены. – Она заговорщически подмигивает мне. – Это мои самые любимые.

Я благодарю ее и спрашиваю, нет ли чего-нибудь об истории заклинательниц света. Она не задает вопросов, а просто находит на ближайшей полке соответствующий текст и протягивает мне. Пока я решаю довольствоваться этими двумя книгами.

– На какое-то время мне этого хватит.

Найдя в главном зале библиотеки нишу со столом, Бо берет с полки детектив, чтобы занять себя, а я погружаюсь в увесистый том, посвященный узам. Большую часть дня я ищу информацию об Узах Сопряжения, но нового в книге немного.

Где-то в середине дня Грета присылает нам обед. Несколько человек заходят в библиотеку, но, увидев меня, быстро ретируются. Как будто я наделена способностью не только повелевать светом, но и отталкивать людей. Я почти уверяюсь в этом, но во второй книге говорится, что каждый Наследник получает только один магический дар.

В книге также упоминается, что у Наследников может быть только одна Пара, и то если повезет. Или не повезет, как говорится в другой книге. Этот том представляет собой собрание открытий и наблюдений, сделанных неизвестными авторами. В одних рассказывается о парах, которые были так неразрывно связаны друг с другом, что каждый из них чуть ли не умирал, если его пары не было рядом. В других говорится, как пары, презиравшие друг друга, разрушали все вокруг и причиняли страдания близким. Приведен список Сопряженных Пар, и все они уже умерли.

Вздохнув, я поднимаю взгляд и замечаю на первом этаже библиотеки золотистые волосы. Это девушка, рядом с которой Экер стоял минувшей ночью. При свете дня она кажется еще красивее. Багровое платье обвивает ее лодыжки, словно кровь. Когда она поднимает голову, на ее шее сверкает ожерелье из камней мэнджи, а взгляд встречается с моим. Она улыбается, и я так ошеломлена, что мне приходится напомнить себе улыбнуться в ответ.

Я зову Бо по имени, чтобы привлечь ее внимание.

– Хм?

Я чуть заметно повожу подбородком.

– Кто это?

Бо смотрит через перила, затем на меня, и в ее глазах появляется странное выражение.

– Это Ирина.

Я уже знаю, что мне не понравится ответ, но все равно спрашиваю:

– А кто такая Ирина?

– Принцесса Страу.

Я пытаюсь сделать вид, что меня это нисколько не волнует, но не могу скрыть этого от Бо. Только не с ее способностями.

– Он не сказал тебе, что она тут?

Я качаю головой.

Она закатывает глаза и ругается.

– Вот идиот.

Я жду, когда Ирина уйдет, затем говорю Бо, что хочу вернуться в мою комнату. Потрясение сменяется чистым гневом. Мне хочется схватить старую книгу и сбросить ее с лестницы, но я беру себя в руки и закрываю ее со спокойствием, которого не чувствую. И ухитряюсь поблагодарить Грету еще раз, пообещав вернуть книгу через несколько дней.

После того, как я убью ею Экера.

В свою комнату я возвращаюсь молча. Я уверена, что в таком состоянии, в котором я пребываю сейчас, когда я в ярости и неистовстве топаю по коридором, я пугаю слуг еще больше. Я врываюсь в свою комнату, резко остановившись при виде аккуратно застеленной постели и взбитых подушек. Грязная одежда, которую я оставила на полу, убрана. Наверняка это дело рук служанок, ждавших, когда я уйду, чтобы прибраться, но больше всего мое внимание привлекает лежащий посреди кровати сверток.

Я смотрю на Бо в поисках объяснения, но она только широко улыбается. Я развязываю бечевку, разворачиваю бумагу и вижу альбом для набросков и карандаш с грифелем из древесного угля, такой же, какой семья Кея дарила мне каждый год. Я переворачиваю прикрепленную к нему записку, и дыхание перехватывает от слов, написанных мелким аккуратным почерком.

Я швыряю записку на кровать и в ярости иду в ванную, чтобы залезть в воду. Кажется, это единственное, что может меня сейчас успокоить. Я поворачиваю кран и, ожидая, когда ванна наполнится, стараюсь ровно дышать, несмотря на острую боль в груди. Мои руки ярко светятся.

Бо стоит, небрежно прислонившись к двери и скрестив ноги в лодыжках.

– Знаешь, ты разобьешь не только свое сердце.

Я трясу руками, и они начинают светиться немного меньше.

– Хочешь сказать, что ты читаешь не только ауры, но и будущее?

Она улыбается.

– Моя мать читает.

Глава 47

Когда Экер входит в мою комнату, уже наступил поздний вечер, но моя ярость никуда не делась. Он одет в гладкую черную одежду, его волосы чистые и убраны с лица. Он снова вдел кольцо в нос, и мне тошно от того, что при его появлении мое сердце пропустило удар. И это еще больше распаляет мой гнев.

Я заканчиваю вплетать ленту в косу.

– Бо сказала, что ты хочешь меня куда-то пригласить.

Он неторопливо подходит ко мне, смотрит в глаза в зеркале туалетного столика и наклоняется, чтобы поцеловать. Я подставляю ему щеку, и на его лице мелькает обида, прежде чем ему удается ее скрыть.

– Все в порядке? – спрашивает он, не сводя с меня взгляда, когда я встаю.

Я приказываю себе унять бешено колотящееся сердце, не поддаваться эмоциям, но жгучее ощущение в груди чертовски трудно игнорировать.

– Нет, – отвечаю я, встречаясь с ним взглядом.

Скрестив руки на груди, он прислоняется спиной к шкафу.

– Ладно. И что же случилось?

– Здесь находится Ирина.

На его лице появляется понимание, и он кивает.

– Да, это так.

– И это все, что ты можешь сказать?

– Мне следовало тебе сказать, но я узнал об этом только за ужином минувшей ночью. Она приехала сюда, когда меня тут не было.

– Ты всю ночь проспал в моей постели, – замечаю я.

Он склоняет голову набок.

– Ты и так уже была зла на меня, так зачем мне было добавлять к этому списку еще и Ирину?

В моей руке появляется молния, и я метаю ее ему в голову.

Он успевает пригнуться, и моя сила проходит мимо, опалив деревянный шкаф и подняв клубы дыма. Шок на его лице уступает место ярости, когда Экер переводит взгляд на меня. Я испытываю удовлетворение, зная, что теперь и он чувствует эту животную ярость. Я позволяю силе вновь перетечь в ладонь, которая начинает светиться желтым.

– Джови, – предостерегает он.

Не обращая на это внимания, я снова бросаю в него раскаленный шар. Он едва не попадает в цель, и это выводит Экера из себя. Он бросается на меня с горящими от ярости глазами, стискивает мои запястья, рывком притягивает к себе, подчинив почти без усилий, и это напоминает мне, насколько он сильнее и смертоноснее.

– Давай, используй свою магию еще раз. Но не забывай, что я могу сделать то же в ответ.

Я хватаю его запястье, и кожа краснеет под моими пальцами.

– Ты не можешь меня убить. Ты дал клятву на крови.

Сухо улыбаясь, он подводит меня спиной к кровати. Золотая филигрань, украшающая изножье, отделяется и обвивает мои лодыжки, из-за чего я падаю на кровать, приземлившись задом на матрас. Он с легкостью разжимает мою руку и привязывает запястья к коленям той же филигранью.

Моя грудь вздымается и опускается от прерывистых вдохов. Уперев кулаки по обе стороны моих бедер, он слегка отстраняется, чтобы оценить свою работу, шаря глазами по связанному телу. Моя шея и щеки горят от унижения. Но несмотря на ярость и досаду, бушующие во мне, неоспоримо, что какая-то часть меня наслаждается, провоцируя его, чтобы посмотреть, насколько далеко он позволит эмоциям завести себя. Я связана и не могу двигаться, и в пылу, горящем в его глазах, есть нечто такое, что мне хотелось бы испытать на более первобытном уровне.

Он смотрит на мою покрасневшую кожу, его ресницы вздрагивают, когда его взгляд встречается с моим. В его глазах горит огонь.

– Давай кое-что проясним, – говорит он, и, когда на секунду переводит взгляд на мои губы, на его челюсти дергается мускул. – Я не причиню тебе вреда. – Он оглядывает мое связанное тело. – Никогда. Не из-за клятвы на крови, которую я дал в силу необходимости, а потому, что я этого не хочу.

От его последних слов у меня сжимается горло.

– Развяжи меня, – требую я, но голос звучит слабее, чем мне бы хотелось.

– Нет. – Он наклоняется ко мне, его взгляд опять падает на мои губы, и наше дыхание сливается. – Пока ты не начнешь вести себя разумно.

Я пытаюсь отстраниться, но он останавливает меня, взяв рукой за подбородок, наклоняет мою голову назад, чтобы ему было максимально удобно целовать меня.

Когда я говорю, мои губы касаются его губ.

– И кто это будет решать? Ты?

– Я не вижу в этой комнате никого, кроме нас. – Он дразняще целует меня, припав открытым ртом к моему и касаясь языком моей нижней губы.

Я крепко зажмуриваюсь, надеясь, что, если я ничего не буду видеть, это притупит желание, затуманивающее разум, но это не помогает. Напротив, я еще больше сосредоточиваюсь на тепле его рта, на вкусе его языка, на стоне, который отдается во мне, когда он погружает язык в мой рот. Хотя вчерашние поцелуи были сладкими и страстными, по сравнению с этим желанием они меркнут. И теперь, когда его рот пожирает мой, я понимаю, что вчера он сдерживался.

Я пользуюсь моментом и, сжав зубы, прикусываю кончик его языка, прежде чем он успевает отдернуть его. Он отшатывается. Коснувшись языка пальцем, он смотрит на кровь, потом резко переводит взгляд на меня.

– О, я сделала тебе больно? – Мой тон снисходителен, и я улыбаюсь. – Тебе стоит просто забыть об этом, чтобы мы не испортили вечер.

Он какое-то время смотрит на меня, затем отворачивается, качая головой. Он безрадостно усмехается, глядя в пол, возможно признавая свое лицемерие.

Он машет рукой в сторону моих связанных запястий и лодыжек.

– Я должен был усвоить этот урок с первого раза. – Золотая филигрань разматывается, точно змея, и, скользнув по деревянной раме кровати, вновь устанавливается на место. – Послушай, – говорит он, серьезно глядя на меня. – В городе нас должен встретить один друг.

Я вся киплю от злости, однако... внезапная перемена его поведения заставляет меня заколебаться.

В его глазах все еще читается досада, но какие бы планы он ни вынашивал, они явно достаточно важны, чтобы отложить наш разговор. К тому же я не могу упустить шанс размять ноги, после того как столько времени просидела во дворце, даже если ради этого придется выйти в город.

Я поднимаюсь с кровати и беру из гардероба плащ, который мне принесла Бо.

– Ты у меня в долгу, – предупреждаю я Экера, накидывая плащ на плечи.

Затем пытаюсь, обойдя его, двинуться прямо к двери, но он преграждает путь, и мне приходится поднять взгляд и посмотреть на него.

– Как бы то ни было, я прошу у тебя прощения за то, что не сказал сразу, как только об этом узнал. – Он сглатывает, и защитная маска сползает с его лица.

И теперь я снова вижу перед собой Экера, к которому привязалась за то время, что мы пробыли вместе, того, с которым я провела бесчисленное количество часов, не делая ничего, но при этом делая все, еще до того, как я узнала, что он моя Сопряженная Пара, или осознала, что наше будущее тесно переплетено. Сейчас передо мной стоит человек, которого я называю другом.

Он осторожно и медленно протягивает руку за мою спину, чтобы убрать косу под капюшон.

– Я подумал, что это не важно.

– Как ты мог так подумать?

Уголки его рта трогает улыбка, как будто он находит меня забавной.

– Я не думал, что тебя это заденет, – говорит он, проведя согнутым пальцем по моему подбородку. – Но ревность тебе идет.

Я знаю, что румянец, заливший лицо, выдает меня больше, чем мне бы хотелось, но от этого никуда не деться.

– Нам не стоит заставлять твоего друга ждать.

Он улыбается в полную силу, когда отодвигается от меня и подходит к двери. Он открывает ее, не сводя с меня глаз, и, когда я прохожу мимо, наклоняется к моему уху и шепчет:

– Мы закончим этот разговор позже.

От скрытого намека я опять краснею и пытаюсь сдержать невольную улыбку. Но все мысли мгновенно улетучиваются, когда я ловлю на себе язвительный злобный взгляд воина, стоящего на карауле справа от моей двери.

Экер приветствует их кивком, и воин тотчас переводит взгляд с меня на дверь. Мы идем по коридору, и я стараюсь убедить себя не обращать на это внимания, но настойчивый совет Бо все никак не дает мне покоя.

– Мне не нравится, как воин справа смотрит на меня, – тихо говорю я.

Экер замедляет шаг, и, несмотря на его улыбку, взгляд его становится пристальным.

– В самом деле? – Не дожидаясь моего ответа, он резко разворачивается и смотрит на воина, о котором идет речь. – Ты свободен.

От шока у воина отвисает челюсть, но потрясение тут же уступает место гневу, от которого его физиономия багровеет. Его товарищ отводит глаза, не желая попасть под перекрестный огонь.

Мы уже поворачиваемся и собираемся продолжить путь, когда до наших ушей доносится тихое оскорбление:

– Гребаная соплячка.

Экер замирает, и я понимаю, что ничего не могу сделать, чтобы помешать тому, что сейчас произойдет.

Снова подойдя к воину, Экер приказывает:

– Повтори то, что ты сейчас сказал.

Воин изо всех сил старается сохранить выражение лица, но по мере того, как Экер приближается, от его щек отливает вся кровь.

– Я... я прошу прощ...

Он не успевает закончить извинение, когда Экер поднимает руку и ловит нечто, вылетевшее изо рта воина. Тот вопит, вскидывает руки ко рту, засовывает в него пальцы. Экер роняет на полированный пол окровавленный зуб с железной коронкой.

– На рассвете сдай форму и оружие, – приказывает он, затем смотрит на оставшегося воина, – найди ему замену до нашего возвращения. И советую тебе подойти к выбору с умом.

Воин кивает одновременно с рвением и страхом и, покинув свой пост, спешит прочь по коридору.

Я гляжу на Экера, приподняв бровь, но ничего не говорю, пока мы идем к выходу. Во дворце царит тишина. По дороге мы не встречаем никого, кроме немногочисленных служанок. Они ведут себя по-другому, когда рядом Экер: менее испуганно, более открыто. Кажется, одна девушка даже улыбается мне.

У подножия лестницы парадного входа ожидает карета. Она неприметная и черная, как и запряженные в нее лошади. Кучер приветственно кивает и протягивает мне руку, чтобы помочь сесть в экипаж, но Экер делает ему знак не вмешиваться и усаживает меня сам.

– К кузнецу, Хэролд, – велит он. – Спасибо.

Кучер слегка кланяется ему.

– Рад стараться, Ваше Высочество.

Внутри карета отделана полированным деревом, а сиденья – бархатом. Места здесь хватает, чтобы Экер мог сидеть напротив, выпрямившись и обхватив мои ноги своими.

– Держитесь, принцесса! – кричит кучер, пуская лошадей в галоп, и мы резко трогаемся с места.

Я хватаюсь за ручку двери.

– Они ведут себя гораздо лучше, когда ты рядом, – замечаю я.

Экер фыркает и откидывается на спинку сиденья, чтобы устроиться поудобнее.

– Ты что, уже забыла, что произошло в коридоре?

– Если не считать этого малого, – уточняю я. – Его проблема состояла в том, что он был слишком уж смел.

– Как-то раз один командир сказал мне, что смелость и глупость – это одно и то же. – Он задумчиво наклоняет голову. – Но это еще одна причина, по которой я хочу, чтобы завтра утром ты пришла на тренировку.

– Чтобы люди увидели нас вместе?

– Нет, – отвечает он, покачиваясь в такт неровной езде. – Чтобы показать им, что ты потерянная принцесса Мэйли. То, что ты можешь повелевать светом, этого не меняет.

– Какое твоему народу дело до того, кто я?

– Наша помолвка была подтверждением обещания хранить мир после окончания войны. – Он продолжает ерзать в попытках найти удобное положение. – Нас чествовали как символ мира.

– Но мое похищение положило этому конец, – говорю я.

Он кивает.

– Твоя мать становилась все более и более враждебной, пока не обвинила конклав в заговоре с целью твоего похищения. Она заявила, что мой отец держит тебя взаперти в подземных темницах. – Он задумчиво улыбается. В его словах явно слышится привязанность к моей матери, а в глазах читается удивление даже после стольких лет. – Она почти убедила в этом и меня. Я спустился в подземелье и все проверил.

– Конклав?

– Правители всех пяти земель. Они встречаются раз в год, чтобы попытаться поддерживать мир. Но теперь этому пришел конец. С тех самых пор, как твоя мать закрыла границу Мэйли после убийства Осириса, никто ее больше не видел, а Крайз и Рен перестали принимать приглашения. – Он встречается с моим изумленным взглядом, и в сумраке кареты его глаза темны и манящи. – Твое возвращение – это напоминание о временах мира и процветания, Джови, и моему народу оно необходимо.

Глава 48

Как только мы выходим из кареты, в нос ударяют запахи ржавчины и металла. Похоже, мы находимся в самом центре города, булыжная мостовая поблескивает в тусклом свете уличных фонарей. Хотя час уже поздний и вокруг нет ни души, Экер держится рядом, ведя меня к крыльцу кирпичного здания, где стучит железным дверным молотком в деревянную дверь. С карниза свисает вывеска с надписью «КУЗНЕЦ».

Дверь отворяется, и я вижу на пороге человека с темными волосами и смуглой кожей, на которой особенно выделяются светлые глаза. Белый воротник словно светится в полумраке.

Он улыбается от уха до уха.

– Да здравствует принц, – торжественно изрекает он, склонив голову перед Экером.

Экер толкает его в плечо.

– Заткнись и дай нам пройти. – Мужчина смеется, распахивает дверь и, притянув к себе Экера, крепко обнимает его.

– Еда с пылу с жару, только что вытащил из печи, – говорит он, с любопытством глядя на меня.

– Это Уэллс, – представляет Экер, беря меня за руку. – А это Джови.

Уэллс кивает в знак приветствия.

– Очень рад с вами познакомиться. – Он хлопает Экера по спине. – Оливия вне себя от радости, что наконец увидит тебя. Что увидит вас обоих, – уточняет он.

Экер ведет меня в кузнечную мастерскую. В центре двора расположен гигантский кирпичный горн, земляной пол покрыт сажей, на столах разложены инструменты и оружие, находящиеся на различных этапах готовности. Пройдя через двор, мы подходим к еще одной двери, и Экер просит меня снять обувь. Я следую примеру Уэллса и ставлю ботинки рядом с его.

– Жена спустит с меня шкуру, если я занесу грязь на ее пол.

Странно входить в чей-то дом босиком. Это кажется слишком личным, но я понимаю, что он имеет в виду. Каменный пол маленькой прихожей не отполирован, но безупречно чист. Я сбрасываю капюшон и окидываю взглядом лестницу и латунную люстру. Воздух наполнен ароматами еды и специй.

– Они уже здесь, – кричит Уэллс, войдя и закрыв за нами дверь.

Экер не отпускает мою руку и тянет за собой. Мы поворачиваем за угол и оказываемся в столовой. Большую ее часть занимает стол, достаточно большой, чтобы за ним уместились целых двенадцать человек, а из окна в дальней стене видны кухонная рабочая поверхность и стоящая за ней маленькая блондинка.

Увидев нас, она радостно взвизгивает, снимает рукавицы и, на мгновение исчезнув из виду, тут же появляется в проходе между кухней и столовой.

– Я не знала, что ей нравится, поэтому наготовила всего понемножку.

Экеру приходится отпустить мою руку, чтобы крепко обнять ее.

– Главное, чтобы это была не рыба.

Я бросаю на него испепеляющий взгляд, затем, когда Оливия поворачивается ко мне, приклеиваю к лицу улыбку.

– Я уверена, что мне понравится все, что бы это ни было.

– Не беспокойтесь. – Она сжимает руки в кулаки. – В этом доме никто ни на кого не обижается.

Я вижу, что она изо всех сил сдерживается, чтобы не засыпать меня вопросами, поэтому решаю обнять ее, чтобы положить конец ее мучениям. Она значительно ниже, и мне приходится наклониться, чтобы добраться до нее, но я чувствую, как она чуть ли не вибрирует, когда я обвиваю руками ее узкие плечи.

– Я так рада видеть тебя, – говорит она, обняв меня в ответ изо всех сил.

Я смотрю на Экера поверх ее плеча и вижу, что от моей неловкости он едва сдерживает смех.

Уэллс приходит на помощь, обхватив жену рукой за талию и оторвав от меня.

– Лив, детка, тебе нужна помощь на кухне?

– О, это было бы здорово.

Уэллс понимающе переглядывается с Экером, затем подмигивает мне и вслед за женой идет на кухню. Их приглушенные голоса доносятся через открытое окно для подачи блюд.

– ...перегружай ее.

– Она сама меня обняла.

Экер улыбается и выдвигает для меня стул.

– Она понравится тебе, – шепчет он мне на ухо, когда я сажусь.

Ее видно только по плечи. Она снует по кухне, готовя все к ужину и указывая мужу, какие блюда нужно подавать первыми.

– Она уже мне нравится, – говорю я и встречаюсь с Экером взглядом, когда он садится рядом. – Она милая. – Чего не скажешь о большинстве людей, с которыми я сталкивалась с тех пор, как мы высадились на сушу.

– Ну вот, – говорит Уэллс, поставив на середину стола несколько блюд. – У нас есть жаренная на вертеле утка с капустой, картофель с чесноком и стручковая фасоль.

Оливия показывает нам две бутылки.

– И твое любимое красное и белое вино. – Экер встает и берет у нее бутылки.

– Ты всегда балуешь меня, Лив. Спасибо тебе.

Он наливает себе красного, затем наполняет мой бокал. Я беру его, делаю глоток и слишком поздно понимаю, что это ужасно и что я ни под каким видом не смогу это проглотить. Я смотрю на их вопросительные лица и выплевываю жидкость обратно в бокал. Они все смеются.

– Это ужасно, – заключаю я, вытерев жидкость с подбородка.

– Может, даже хуже, чем медовая настойка.

– Вовсе нет, – не соглашается Уэллс, сев напротив Экера. – К медовой настойке просто надо привыкнуть. И то же самое относится к вину. Нужно время, чтобы его полюбить.

Оливия берет другой бокал и наливает в него белого вина.

– Я предпочитаю более мягкие и сбалансированные напитки, – замечает она, протянув мне его. – Попробуй вот это.

Я делаю глоток, совсем маленький, и согласно хмыкаю.

– Все еще не очень, но уже лучше, – соглашаюсь я.

Моя откровенность вызывает у Оливии улыбку.

– Что до меня, то я особо не пью.

– Это потому, что стоит тебе выпить больше одного бокала, как ты начинаешь раздеваться, – говорит Уэллс.

Она шлепает его тыльной стороной ладони, затем машет ею над столом.

– Давайте поедим.

При виде дымящейся еды у меня текут слюнки. Экер отрезает кусок утки и кладет его на мою тарелку, и я не могу отрицать, что это немного сглаживает мое раздражение по отношению к нему, за которое я продолжаю цепляться.

Мы уплетаем еду за обе щеки под аккомпанемент звяканья столовых приборов о фарфоровые тарелки.

– Все очень вкусно, – говорю я, держа в руке вилку со стручковой фасолью. – Эти штуки так и выращивают зелеными?

Оливия улыбается моему вопросу.

– Обычно да. А что?

Я кладу их в рот, смакуя вкус, и качаю головой.

– В Элэхе трудно раздобыть свежие овощи и фрукты, – объясняю я. – В основном там едят сушеные.

Следует неловкая пауза, Оливия и Уэллс вопросительно смотрят на Экера, но об этом быстро забывают, когда разговор переходит на другие темы, такие как заказы, над которыми сейчас работает Уэллс, и аптекарский огород Оливии. Они расспрашивают Экера о его путешествиях до того, как он отправился на мои поиски после Рынка. Я никогда не расспрашивала его об этом, но его ответ короток:

– Я провел весну в Страу.

Этого достаточно, чтобы удовлетворить их любопытство, и они переходят к более интересной теме, а именно – к необычной частоте и силе летних гроз. Я наблюдаю за тем, как они непринужденно общаются, и чувствую, что мне не хватает поддержки друзей. Поддержка со стороны Кея или, черт возьми, Мессера в виде долбаной птицы была бы мне сейчас очень кстати.

Я ожидаю паузы в их разговоре, чтобы наконец задать свой вопрос:

– Откуда вы все знаете друг друга?

Экер и Уэллс сдержанно переглядываются, но Экер отвечает:

– Уэллс был одним из тех пятерых.

Я перевожу взгляд обратно на Уэллса, и меня осеняет.

Кажется, он слегка удивлен откровенным ответом Экера, но скрывает это за любезной улыбкой.

– Я спас ему жизнь.

– Чушь собачья, – фыркает Экер. – Это я спас ему жизнь.

Они спорят о том, кто прав, а кто нет, и Оливия устремляет на меня взгляд, красноречиво подводящий итог их пререканиям: ничего не поделаешь, мужчины есть мужчины. Только после окончания ужина, когда тарелки пустеют, разговор заходит обо мне.

– Итак, Джови, – начинает Уэллс, обвив рукой спинку стула жены, – как у тебя идут дела с тех пор, как ты приехала во дворец?

Я тереблю ножку бокала.

– Ну, – говорю я, глядя на Экера, который расслабленно сидит, откинувшись на спинку стула и положив лодыжку на колено. – Тут многое по-другому, как и должно быть на суше.

– Я думаю, это что-то вроде культурного шока, – предполагает Оливия, прижимаясь к Уэллсу.

Я наклоняю голову.

– Это мягко сказано.

– Прием, который ей оказали, отнюдь не помог делу, – говорит Экер.

Уэллс небрежно машет рукой.

– Твой отец приказал изловить всех зачинщиков. Теперь они висят на стене дворца, так что вряд ли появятся еще какие-то проблемы с противниками приезда Джови.

Я давлюсь вином. На стене дворца... Неужели он имеет в виду... Нет, не может быть.

Экер ерзает на стуле, и его взгляд перемещается на меня.

– В чем дело? – спрашивает Уэллс, почувствовав возникшее напряжение.

– Я не хотел ничего говорить, пока не обсужу это с отцом, но в данный момент его местонахождение неизвестно. – Подавшись вперед, Экер ставит бокал на стол, затем поворачивается ко мне. В его глазах читается что-то невысказанное, но он снова переводит взгляд на Оливию и Уэллса. – Мы с Джови сопряжены.

Вскрик Оливии заглушает ругательство, вырвавшееся у Уэллса, но в следующую секунду они оба вскакивают со стульев. Глаза Оливии наполняются слезами, а Уэллс выглядит...

Уэллс выглядит напуганным. На его лице одновременно видны ликование и страх.

Оливия обегает стол, обнимает Экера за плечи, и по лицу ее текут слезы.

– Я же тебе говорила.

Экер успокаивающе поглаживает ее по спине.

– Да, говорила, – тихо отвечает он. – Ты была права с самого начала.

– Права насчет чего? – спрашиваю я.

Она отстраняется от Экера и вытирает глаза.

– Насчет того, что ты его Сопряженная Пара.

– Она сказала мне об этом, когда мы были детьми, – поясняет Экер.

Я запинаюсь, с трудом подбирая слова:

– Я... погоди, ты знала меня, когда мы были детьми?

– Да, – подтверждает она. – Я из знатной семьи, поэтому мы часто проводили лето вместе, когда твоя семья приезжала погостить.

– Это объясняет, почему ты вдруг решил встретиться с нами, – говорит Уэллс, наконец оправившись от потрясения и перейдя к более насущной теме. Он откидывается на спинку стула, глядя то на меня, то на Экера.

– Я не хотел, чтобы об этом стало известно, пока я не расторгнул помолвку с Ириной. Впрочем, она все равно узнает, что я проводил ночи в постели Джови, это лишь вопрос времени.

Я раздраженно смотрю на Экера, уже понимая, что лицо заливает румянец.

Оливия безуспешно пытается подавить улыбку.

– Это единственное, по чему я ни разу не скучала.

– Твоя семья принадлежит к знати, а ты нет?

Ее взгляд перемещается на мужа. Уэллс протягивает ей руку, она подходит к нему и обнимает, сев ему на колени.

– Уэллс происходит из купеческой семьи, поэтому мы не получили благословения на брак.

Уэллс смотрит на Экера, и в его взгляде ясно читается тревога. Экер тем временем расслабляет сжатые челюсти и полностью сосредоточивает внимание на мне, притом его темные глаза кажутся еще более завораживающими в мягком сиянии свечей, мерцающих в люстре.

– На это могли бы закрыть глаза, если бы Оливия пробудилась. Смешанные браки между Наследниками и теми, у кого нет дара, большая часть обитателей королевского двора рассматривает как кощунство.

Я качаю головой.

– Это же нелепо.

– Вот именно, – соглашается Экер. – Я работаю с советом отца, чтобы добиться более лояльного отношения к бракам между теми, у кого есть магические способности, и теми, у кого их нет.

– Ну и как успехи? – сухо спрашивает Оливия.

Молчание Экера говорит лучше любых слов.

– Как бы то ни было, мы с Оливией счастливо женаты, несмотря на мнение этих фанатиков и ханжей, – говорит Уэллс, крепко поцеловав Оливию в щеку. – Мать Природа знала, что делала, когда связала нас.

Я вздрагиваю.

– Вы сопряжены?

Оливия сияет, будто рассказывает об этом в первый раз.

– Именно так.

Глядя на Экера, я раздумываю, не рассказать ли ему о книге, которую я спрятала под матрасом, но решаю этого не делать.

– Я думала, что Узы Сопряжения могут существовать только между Наследниками.

– Так нас учат, – отвечает Уэллс. – И именно поэтому мы с Лив скрываем их. Никто об этом не знает, кроме Экера, Холлиса, а теперь еще и тебя.

Подтекст ясен: мне тоже нужно хранить этот секрет.

– Я надеялся, что вы поделитесь с нами вашими знаниями и соображениями по этому вопросу, – говорит Экер. – Мы очень многого не знаем об Узах Сопряжения.

Оливия и Уэллс обмениваются взглядами, и это настоящий разговор без слов – я в этом убеждена. В их глазах горят понимающие дразнящие огоньки, и у меня возникает чувство, будто я вторгаюсь в их личное пространство. Я перевожу взгляд на Экера, полагая, что ему в этот момент так же неловко, как и мне, но он неотрывно смотрит не на них, а на меня, ничего не ведая об их безмолвном разговоре, содержание которого от нас скрыто.

– Итак, – начинает Оливия, снова усевшись на стул. – На каком этапе сопряжения вы сейчас находитесь?

Этот вопрос и меня, и Экера ставит в полнейший тупик.

– Но вы оба его осознаете, верно?

Я киваю.

– Да, – объявляет Экер.

– Хорошо. Из двоих сопряженных всегда есть тот, кто принимает Узы Сопряжения раньше другого.

Ни ему, ни мне не нужно ничего говорить, поскольку ответ содержится в расстоянии между нами. Яснее ясного, что и физически, и эмоционально мы далеки друг от друга. И Оливия, и Уэллс видели это за ужином, а после беспечного заявления Экера это стало еще более очевидным.

– В нашем случае, – продолжает Оливия, нежно положив руку на бедро мужа, – Уэллс отказывался признать существование между нами Уз Сопряжения много-много месяцев. Это было поистине воплощением упрямства.

– Я был тогда глупым юнцом, Лив. Когда-нибудь тебе придется меня простить, – отвечает он.

– В его оправдание могу сказать, – вставляет Экер, – что ты была довольно-таки устрашающей.

Оливия, возмущенная этим обвинением, быстро переводит взгляд на меня.

– Что-нибудь во мне тебя пугает?

Я улыбаюсь, потому что твердо могу ответить нет... но также могу ответить и да. И оба варианта правдивы. Но я определенно встану на ее сторону.

– Ни капельки.

Оливия смотрит на них, как бы говоря: вот видите.

– Не все рождаются с твоей уверенностью в себе и собственной правоте, Лив, – замечает Экер. – Уэллс тогда был подростком, и тебе надо быть к нему снисходительной. Сама посуди: однажды он забыл, как завязывать шнурки.

Уэллс тычет в Экера пальцем.

– У меня тогда было похмелье, и ты отлично это знаешь.

Оправдываясь, Экер вскидывает руки.

– У меня таких проблем никогда не было.

– Хорошо, проехали, – говорит Оливия, возвращая нас к теме разговора. – Даже если принятие Уз Сопряжения является односторонним, они все равно вынудят вас быть вместе.

– Как, например, во снах, – замечаю я.

– О, так вы в самом начале, – откликается Уэллс.

– В начале? – повторяет Экер.

– Сны – это только начало, – поясняет Уэллс. – Узы Сопряжения не принимают отказа. В конечном итоге сны станут для вас ловушкой, чтобы удержать вас вместе, если этого уже не произошло.

Я качаю головой. В груди зарождается новое чувство – и я понимаю, что это страх.

– Так и случится, если вы не будете осторожны. Тогда вас будет невозможно разбудить, а ваши тела станут уязвимыми. На третий день без сна разум покинул меня, хотя я находился в полном сознании.

– Он рухнул на землю, как мешок с картошкой, прямо посреди тренировки, – добавляет Экер.

Уэллс ухмыляется, но в его словах звучит предостережение:

– Я потом целый день не мог вернуться.

– Происходит ли то же самое с переносами сознания? – спрашиваю я.

Уэллс недоуменно хмурит брови.

– С переносами сознания?

– Она имеет в виду своего рода слияние, что-то вроде магии оракула, – поясняет Экер. – Иногда она может видеть моими глазами, а я – ее.

– Не думаю, что это связано с Узами Сопряжения, – говорит Уэллс.

Оливия пожимает плечами.

– Трудно сказать. Мы были знакомы только с одной такой парой, их опыт был во многом похож на наш, но были и отличия. Думаю, огромную роль во всем этом сыграл тот факт, что и Уэллс, и я были тогда подростками.

– И не умели контролировать порывы, – уточняет Уэллс, скорчив гримасу.

Оливия улыбается.

– К тому же мы мало общались, поскольку жили далеко друг от друга, и мои родители не одобряли нашу дружбу.

– Ты так им и не сказала?

Ее улыбка становится грустной.

– Они отреклись от меня, когда поняли, что я не пробужусь.

Уэллс ободряюще гладит ее спину, но не произносит никаких банальностей.

– Прости, – говорю я, осознав, насколько неуместными были мои слова.

– Тебе не за что извиняться. К тому же Экер сделал их пребывание во дворце настолько невыносимым, насколько это возможно.

Экер протягивает руку к бокалу и делает глоток вина.

– Я буду счастливее, когда отец лишит их титулов.

– Не хочу тебя расстраивать, но вряд ли это произойдет, пока ты не сядешь на трон, – говорит Уэллс.

Я приподнимаю брови при мысли о том, что с отцом Экера должно произойти что-то ужасное, чтобы тот занял трон, и смотрю на Экера, пытаясь оценить его реакцию, но при упоминании этой перспективы он остается равнодушным.

Оливия прерывает неловкое молчание, сказав, что принесет десерт, и возвращается с шоколадным тортом. Уэллс разрезает его и раскладывает по тарелкам, объявив, что это праздничный торт для счастливой пары – меня и Экера. Это сказано в шутку, но я не могу скрыть отсутствие воодушевления с моей стороны. Хотя я приняла тот факт, что Экер моя Пара, я все еще очень далека от желания радоваться этому.

Тем не менее торт очень вкусный, и разговор переходит на более простые темы, например: каково это – жить на воде и в чем состоят тренировки гвардейцев. Они слушают и задают вопросы, пока у меня не иссякают слова.

– Спасибо, что приняли меня в своем доме, – благодарю я, когда Экер объявляет о нашем уходе. – Все: и ужин, и ваше общество – было просто восхитительно.

– Нам очень приятно, что ты у нас погостила, – говорит Оливия и снова обнимает меня. – Мы будем рады видеть тебя всегда, в любое время. – Она отстраняется на расстояние вытянутой руки и повторяет: – В любое время.

Я киваю.

– Спасибо.

– Я вас провожу, – предлагает Уэллс, наклонившись, чтобы обуться.

Экер останавливает его, положив руку ему на плечо.

– Не надо. Поддерживай полы в чистоте.

Хэролд ожидает нас в карете. На обратном пути во дворец в экипаже царит тишина, если не считать стука колес по булыжной мостовой и цоканья копыт. Экер сидит, откинувшись на спинку, опершись локтем на окно и потирая костяшками губы. Его лицо непроницаемо, но я чувствую, что он обеспокоен.

– О чем ты думаешь?

Он не двигается и переводит на меня тяжелый взгляд.

– Ты не хочешь этого.

У меня екает сердце.

– Я никогда не говорила, что...

– Тебе и не нужно это говорить. Я вижу это. И Бо это видит. – Он опускает локоть и пристально смотрит на меня. – Я никогда не хотел торопить тебя с принятием нашего сопряжения, но теперь мне приходится признать, что я не смогу обеспечить твою безопасность, если ты его не примешь.

Я чуть ли не физически ощущаю смятение, исходящее от него и заполняющее тесное пространство кареты.

– Ты никогда не давил на меня, Экер, и это значит для меня больше, чем ты можешь представить. Но... я не могу принять Пару, которая не может быть со мной до конца честным.

Между его бровями образуется тревожная складка.

– Ты скрыл от меня существование наших Уз Сопряжения. Ты скрыл от меня свою помолвку. Тебе было известно, как твой народ отреагирует на меня, но ты допустил, чтобы я въехала в твой город в неведении. А затем я узнаю, что при дворе находится Ирина. – Я отворачиваюсь к окну, не желая видеть правду в его глазах, когда продолжаю: – Ты никогда бы так не поступил, если бы у тебя не было сомнений.

Город объят тьмой, и на улицах никого нет, кроме бродячих кошек и собак. Я слышу, как он ерзает на сиденье, и чувствую легкое прикосновение к колену. Опустив взгляд, я вижу, что он протягивает руку и, переплетя пальцы с моими, берет мою руку в свою. Я поднимаю глаза и встречаюсь с его нежным взглядом, таким нежным, какого я еще никогда у него не видела.

– Знай, Джови: я не сомневаюсь в тебе, не сомневаюсь ни капли. Ты же слышала Оливию – я всегда знал, что ты создана для меня. Пусть некоторое время я думал, что потерял тебя, но я знал, что никто никогда не займет твое место. – Опираясь локтями на колени, он подносит мои руки к губам и закрывает глаза, не отпуская их. – Прости меня за то, что я заставил тебя сомневаться во мне.

Я чувствую ком в горле и с усилием сглатываю его.

– Пообещай, что ты больше ничего не будешь от меня скрывать.

– Обещаю, – тихо говорит он.

При следующем выдохе у меня чуть не разрывается грудь, и я подаюсь вперед, чтобы поцеловать его. Он нежно и страстно целует меня в ответ, обхватив ладонями лицо, чтобы насладиться этим моментом сполна. Это всепоглощающее и головокружительное чувство.

Слышится громкий стук в переднюю часть кареты, заставляющий нас оторваться друг от друга.

– Мы уже на месте, Ваше Высочество.

Экер облизывает губы и снова откидывается на спинку сиденья, но не отпускает мою руку, лежащую у меня на коленях.

– Спасибо, Хэролд.

Я смотрю в окно и вижу впереди арку ворот дворца. Теперь, когда мы не мчимся во весь опор, как в прошлый раз, мне лучше видны клетки, висящие вдоль стен дворца. И я понимаю, что в них находятся вовсе не животные.

Это люди.

Глава 49

Наутро мы с Холлисом стоим посреди двора и ждем, когда Экер закончит говорить с командиром батальона. Группа воинов, с которыми я выполняла упражнения на растяжку, сейчас стоит под аркой, ведущей на передний двор. Я не могу отвести взгляда от клеток с людьми, висящих на дальней стене, – одни из них шевелятся, другие скорчились во сне – или мертвы.

Холлис протягивает мне меч в кожаных ножнах.

Я кивком показываю ему на других воинов.

– Что они делают?

– Начинают утреннюю разминку.

– Разве я не буду с ними тренироваться?

Холлис смотрит на меня, прищурившись, поскольку солнце сегодня утром палит вовсю.

– Экер хочет оценить твое умение владеть мечом, а после пробежки ты никак не сможешь провести спарринг, если учесть твою нынешнюю форму.

Он не ошибается. Я вешу меньше обычного, и мои силы значительно истощены. Хотя Фия исцелила меня после пробуждения, мышечная масса, которую я потеряла во время плавания, так и не восстановилось. От одних только упражнений на растяжку суставы болят.

Тем не менее я возвращаю меч Холлису.

– Я вернусь, – говорю я, а затем пускаюсь бежать, чтобы догнать воинов, которые уже начали тренировку. Они бегут в быстром темпе, а я плетусь в хвосте. Путь лежит вдоль внутренней стены дворца. Несколько воинов замечают меня, оглянувшись через плечо на первом повороте, и – я в этом уверена – это подстегивает их, они ускоряются, чтобы оставить меня далеко позади. И то, что я считала быстрым темпом, становится настоящей пыткой.

При каждом вдохе в грудь будто вонзается нож, каждый шаг дается тяжелее, чем предыдущий. Я отстаю, но другие тоже. Слабым утешением служит то, что они совершали эту пробежку уже много недель, если не месяцев, и тем не менее им так же трудно выдерживать ее, как и мне. Теперь мне кажется таким глупым, что в подростковом возрасте я соперничала с Авророй. Вместо этого нам надо было, напрягая все силы, соперничать с парнями.

Мы сделали первый круг по территории дворца, когда меня догоняет Холлис. Мы бежим бок о бок, хотя совершенно очевидно, что он легко мог бы обогнать меня.

– Кто эти люди? – спрашиваю я на третьем круге, глядя на ворота.

Перед железной решеткой стоят две женщины. Перед одной из них стоит мальчик, и женщина крепко держит его за плечи. Он плачет. Они все плачут, но смотреть на его слезы особенно тяжело.

– Его отец был приговорен к выставлению в клетке на стене за то, что не доложил о своих магических способностях, – поясняет Холлис. – За это он осужден на публичную казнь.

Отвращение комом стоит у меня в горле, когда я смотрю на плачущего мужчину, который протягивает руку сквозь прутья клетки, словно пытается дотянуться до семьи. Семьи, которую он никогда больше не обнимет.

– Это жестоко, – замечаю я.

Губы Холлиса сжимаются в тонкую линию.

– Мне ненавистна эта практика, но король Эдмонд считает, что таким образом Наследники лучше понимают ответственность за свой дар. Трудно отрицать ее действенность.

– Если эти люди никому не причиняют вреда, какое вообще дело королю, скрывают они магические способности или нет?

– На свете есть как хорошие люди, так и дурные. Но дурные люди с магическими способностями особенно опасны, если не держать их в узде.

– Разве то же самое нельзя сказать о тех, кто находится внутри этих стен?

– Если честно, – говорит он, понизив голос, – я не уверен, что кто-то вообще заслуживает магии. Если Мать Природа реально существует, то она нас всех поимела, когда дала нам эти магические дары.

К тому времени, когда старший офицер свистит, подавая сигнал прекратить бег, я уже потеряла счет кругам. Офицер приказывает воинам построиться в шеренгу. Оглядывая ее, он на мгновение задерживает взгляд на мне, стоящей в конце, но ничего не говорит.

Затем приказывает нам выполнить комплекс упражнений на укрепление мышц, потом еще и еще. Утро тянется, как целая вечность, пока перед моими глазами все не начинает расплываться, а язык не обволакивает желчь.

– Перерыв, чтобы напиться! – кричит он, и воины разбегаются, спеша к колонкам.

Я резко опускаюсь на камни двора и прячу голову между коленями, чтобы не лишиться чувств. По переносице стекает пот и капает на землю.

Сквозь буханье крови в ушах пробивается голос Экера.

– Ты слишком напрягаешься, Джови, и слишком торопишься.

Я что-то не припомню, чтобы спрашивала твоего мнения.

Кто-то толкает мою ногу, я открываю глаза и беру бурдюк с водой, который он вкладывает в мою ладонь. Кажется, я никогда не пила ничего вкуснее.

– Две минуты! – кричит командир.

Мне нужно подняться, пока мышцы не свело.

– Джови, нет, – говорит Экер, пытаясь схватить меня за локоть.

Я уклоняюсь и поражаюсь тому, что все еще могу стоять на трясущихся ногах. Экер предостерегающе рычит мое имя, но у меня нет сил, чтобы спорить с ним. Я снова встаю в шеренгу, на этот раз где-то посередине.

– А теперь мы проведем спарринг продолжительностью три минуты, – сообщает командир, на этот раз задержав на мне взгляд чуть дольше. – Пары я выберу сам.

Он разбивает воинов на пары, и я не отвожу глаз и не пячусь, когда он оставляет меня без внимания. Я наблюдаю за тренировочными боями, находя одни из них более занимательными, чем другие. Есть несколько бойцов, от поединков с которыми я бы испытала нервозность, и я запоминаю их имена, чтобы в будущем сразиться с ними. Только после второго поединка я чувствую, что снова могу спокойно дышать. Ноги все еще ватные, а руки словно налиты свинцом, но я хотя бы снова могу нормально видеть и слышать.

Когда дело доходит до последних двух пар, становится совершенно очевидно, что меня не выберут. Я перевожу взгляд на Холлиса и Экера, которые наблюдают за поединками с границы круга, вырезанного в середине двора. Моя гордость уязвлена, и гнев заставляет меня растянуть губы в саркастической усмешке, глядя на них, когда в конце тренировки я остаюсь одна, так и не получив шанса.

Командир даже не смотрит в мою сторону, когда распускает батальон. Я в ярости иду через двор, пока Экер смеется над чем-то, что говорит Холлис. Но его смех быстро затихает, когда он видит меня. Он расставляет ноги шире и складывает руки на груди, готовясь к моему приближению.

Я выхватываю меч из ножен у него на поясе.

– Джови, – корит он меня, и его черты каменеют от возмущения. – Что ты делаешь?

– Ты хотел увидеть меня с мечом в руке, – говорю я, выйдя на середину круга. – Что ж, вот я. Все, что мне нужно, – это соперник.

– Только не после того, как ты так изнурила себя сегодня утром, – спорит Экер, не двигаясь с места. – Может быть, через несколько дней, когда твой организм восстановится настолько, чтобы ты могла попробовать снова.

Я в ярости поворачиваюсь ко двору, ощущая на себя взгляды зевак, собравшихся на веранде.

– Кто-нибудь хочет выйти на бой с принцессой, находящейся не в форме? – спрашиваю я. – Есть желающие?

Воины переглядываются, одни из них ухмыляются, на лицах других читается беспокойство.

Один храбрец выходит вперед, повернув голову к Экеру. Я узнаю в нем одного из наиболее искусных фехтовальщиков, его прозвище Коготь.

– Ваше Высочество, я готов.

Экер отнюдь не в восторге от этого предложения.

– Нет. – Он поворачивается к Холлису.

Я раздумываю над тем, какое оскорбление бросить ему в лицо, когда он разворачивается с мечом Холлиса в руке.

– Ты хочешь провести спарринг, – говорит он, беря меч на изготовку. – Что ж, хорошо.

Его расслабленная поза и спокойствие кажутся мне оскорбительными. Это дает мне энергию, необходимую для того, чтобы привести в тонус измочаленные мышцы. Это будет последний рывок перед тем, как тело сдастся, – рывок, чтобы доказать, что я не так слаба, как кажусь.

Я не теряю времени и атакую с разворота. Обороняясь, Экер вскидывает меч, и наши клинки со звоном ударяются друг о друга. Ему не составляет никакого труда оттолкнуть мое оружие и меня саму.

– Да ну? В самом деле? – спрашивает он, и в его неодобрительной гримасе появляется проблеск улыбки. – Ладно.

Затем он атакует, взмахнув клинком справа. Я пытаюсь блокировать этот удар, но он оказывается уловкой, и я теряю равновесие. Он дает мне возможность встать на ноги, прежде чем атаковать снова. На этот раз я жду, когда он приблизится, после чего парирую прямой укол собственным, от которого он уклоняется.

Я понимаю, что не смогу выйти победительницей, но я не сдамся без боя. Я буду сражаться до тех пор, пока меч не выпадет из моей хватки или пока руки не лишатся абсолютно всех сил, в зависимости от того, что произойдет раньше.

Я выкладываюсь по полной. Замах, блок, удар, промах. Промах.

Промах.

Промах.

Я задыхаюсь. Экер выглядит так, будто наслаждается детской игрой.

Глядя на меня, он укоризненно качает головой, словно коря без слов. Он выше и сильнее меня. Если схватка с Мессером чему-то меня и научила, так это тому, что мужчины наиболее уязвимы в ближнем бою. Я поворачиваюсь влево и атакую, затем смещаюсь вправо и снова поворачиваюсь, подбираясь к нему все ближе и ближе. Я наношу удары, пока он не оказывается прижат к границе круга, где единственный выход – пробиться сквозь мою защиту.

– Молодец, Джови, – хвалит он. – Так и надо.

Я бы не поверила, что такое возможно, но, я уверена, мои щеки краснеют, несмотря на усталость. Нас разделяет меньше чем расстояние вытянутой руки, когда он решает нанести удар. Именно этого я и ждала.

Я отбиваю его атаку ударом с плеча, и меня вознаграждает зрелище тонкого, как лист бумаги, пореза на тыльной стороне его предплечья, из которого сочится кровь.

Экер смотрит на меня с пылом в глазах, которого я не чувствую, потому что у меня все болит и кажется, что я, возможно, стою на пороге смерти. Моя рука дрожит, когда я поднимаю меч, чтобы вернуть его ему рукоятью вперед. Но ему, по крайней мере, хватает ума сделать вид, будто он этого не замечает.

– Найди элементаля, чтобы остудить воду в ее ванне до предела, – приказывает он слуге, стоящему под верандой. Затем бросает на меня последний долгий взгляд и уходит.

Ветер доносит до меня шепот Холлиса:

– Это из-за клятвы или ты сдерживался?

Они удаляются слишком быстро, чтобы я могла расслышать ответ Экера, но мне все равно.

Мне было достаточно просто выжить. По крайней мере, на сегодня.

Глава 50

Это самая ужасная ванна из всех, которые я когда-либо принимала. Она не просто холодная – она ледяная. Я уверена, что вода в ней холоднее всего, что мне когда-либо доводилось ощущать прежде, и Бо буквально заставляет меня залезть в нее. Тело сводят судороги все те пять минут, которые мне удается выдержать в ней, прежде чем я наконец вылезаю, и я очень рада тому, что, когда я выхожу из ванной, на письменном столе меня ждет еда.

Бо развалилась на моей кровати, жуя виноград и листая книгу.

– Твоя утренняя прогулка вокруг дворца стала главной темой для разговоров, – сообщает она.

Я выдвигаю стул и плюхаюсь на него.

– Я о многом сожалею, но должна признаться, что сегодняшняя пробежка относится к тем вещам, которые вызывают у меня наибольшие сожаления.

– Погоди сожалеть о ней. Она произвела очень хорошее впечатление на командира батальона и его людей.

Хммм.

Сейчас все мое внимание приковано к блюду с жареной курицей и горошком. Не прибегая к помощи столовых приборов, я разрываю куриную грудку пальцами, кладу большой кусок в рот и вздыхаю от наслаждения, ощутив на языке превосходный вкус специй и приправ.

– Напомни мне расцеловать Генри, когда я увижу его в следующий раз.

Смеясь, Бо переворачивается на живот и подпирает подбородок рукой.

– Командир Аймен сказал отцу, что в бою ты проявишь себя лучше, чем большинство его людей.

Я перестаю жевать.

– Твой отец вернулся?

– Да, вернулся, – отвечает она, болтая ногами. – Сегодня во второй половине дня он созывает совет.

– И никто не знает, где он был? – спрашиваю я.

Она качает головой.

– Он проделывает подобное пару раз в год – исчезает, не сказав никому ни слова. Само собой, ходят слухи, что он проводит это время с женщинами легкого поведения в загородном доме, который находится рядом с южными пляжами, но было бы странно, если бы он уехал ради плотских утех в такое время, как сейчас.

– Такое время?..

– Твое возвращение. Возможные действия со стороны Руазона в ответ на уничтожение Темного Леса. Да еще и семейство Ирины прибыло ко двору, обеспокоенное союзом. – Она пожимает плечами, как будто для нее все это не имеет никакого значения. – И мне известно, что твоя мать уже отправила ему послание, так что она тоже будет на него давить.

Я вытираю руки о льняную салфетку.

– Я совсем забыла призвать свой кинжал.

Закрыв глаза, я представляю, что он лежит передо мной на столе. Это все равно что пробираться сквозь густые водоросли. Я концентрируюсь изо всех сил, пытаясь разобраться в цветах и формах в сознании, ухватиться за что-то осязаемое, но эти поиски оказываются сложнее, чем когда я разыскивала кинжал на дне океана.

Затем, словно кто-то открыл передо мной дверь, я вижу комнату. Она пуста, если не считать одного-единственного круглого стола, стоящего посередине. Я осторожно подхожу к нему, вижу лежащий на нем черный кинжал и останавливаюсь.

Это ловушка. Это так очевидно, что мне хочется сбежать, но ведь я обещала... Я пытаюсь действовать быстро, схватить кинжал и исчезнуть, но тут мою руку сжимает чья-то ладонь.

Раздается голос, радостный и взволнованный.

– Джо.

Я поднимаю глаза и вижу женщину, которая словно приперла меня к стенке в моем же сознании. В том, кто это, нет никаких сомнений, ибо ее лицо – это мое лицо, только более волевое. Возраст и жизнь изгладили из ее черт мягкость, заменив ее силой. Распущенные медные волосы, более светлые, чем у меня, ниспадают волнами на плечо. Она улыбается мне, и ее глаза полны слез.

– Матушка, – выдыхаю я.

Затем я снова оказываюсь в своем теле, крепко сжимая в руке кинжал. И потрясенно смотрю на Бо.

– Что случилось? – спрашивает она, сев и широко раскрыв глаза.

– Я... – Я мотаю головой, чтобы обуздать эмоции и не дать им прорваться в голос. – Я видела свою мать.

Бо подается вперед, ее глаза горят.

– Она что-нибудь сказала?

Я опять мотаю головой.

– Нет, – говорю я, проведя рукой по теперь уже такому знакомому кинжалу. – Только мое имя. Только... Джо.

На губах Бо расцветает нежная улыбка. Я стараюсь сдержать слезы, подступившие к глазам.

Встав с кровати, Бо крепко обнимает меня.

– Если она хоть немного похожа на мою мать, то она строила планы и хитрые замыслы, как вытащить тебя отсюда, с той самой минуты, когда услышала о твоем прибытии.

Я улыбаюсь.

– Я нахожусь здесь по собственной воле, ты не забыла?

– О да. – Она отламывает небольшой кусок от моей курицы. – Все во имя любви. – Она подмигивает мне и снова плюхается животом на мою кровать.

Я кладу кинжал на край письменного стола. Изнеможение, которое я испытывала, когда вылезла из ванны, полностью прошло после того, как я увидела мать.

Большую часть жизни я задавалась вопросом, нужна ли я ей. Не важно, что мне рассказывали, меня всегда грызло сомнение – а вдруг она сама бросила меня? Увидев ее, я исцелила рану, само существование которой всеми силами старалась не признавать.

Я доедаю обед и достаю из-под матраса книгу. Остаток дня мы проводим за чтением – я сидя за письменным столом, разбираясь в беспорядочном собрании текстов, а Бо – то ложась на кровать, то пересаживаясь на одно из мягких кресел. Похоже, она никак не может устроиться так, чтобы ей было целиком и полностью удобно.

Судя по всему, для королей и королев было обычным делом требовать от подданных слепой преданности и заставлять их клясться на крови, то есть добровольно орошать землю своей кровью и таким образом привязывать данное им слово к содержащейся в ней магической силе. Нарушение такой клятвы может стоить человеку дара, а иногда и самой жизни.

Когда я читаю следующие строки, по спине пробегает холодок.

Клятва на крови, совмещенная с пролитием крови другого человека, считается самой опасной. Поскольку она используется как способ раскрытия правды, если дающий ее лжет, то это немедля убьет обоих...

Я ахаю.

Бо отрывает взгляд от своей книги.

– Я все ждала, когда ты дочитаешь до этого места, – самодовольно изрекает она.

– Почему ты мне не сказала? – Нет, важнее другое. – Почему ты это не остановила?

– Ты еще не поняла, что, когда дело касается Экера, ничто не может его остановить, если он что-то твердо задумал. – Она закрывает книгу и выпрямляется в кресле. – К тому же ты ни о чем таком не просила.

Я ошарашенно смотрю на текст.

– Я думала, что ты и Холлис злитесь из-за самой клятвы на крови, а не...

...не из-за того, что он едва нас не убил...

– Опять, – говорит она, всплеснув руками, в одной из которых зажата ее книга, – мы все не что иное, как заложники воли Экера.

Я встаю из-за стола и принимаюсь ходить по комнате взад-вперед, продолжая читать. Клятвы такого рода были в конечном итоге запрещены после того, как был создан конклав. Любого, кого заставали за сотворением клятвы на крови с участием другого человека, надлежало повесить в клетке на стене. Хуже того, если во время такой клятвы произносилась ложь и из-за этого оба погибли, на стену в клетках вешали их семьи для острастки тех, кто мог попробовать принести такую клятву в будущем.

– Когда была написана эта книга? – спрашиваю я Бо.

– Это вопрос к моей матери, – отвечает она. – За некоторое время до того, как на престол взошел отец, а это произошло несколько веков назад.

Я листаю книгу, ища ответ, но ничего не нахожу. Она больше похожа на предостережение против любых клятв без всякого упоминания каких-либо позитивных результатов, которые они могли бы принести.

Бо уходит, чтобы раздобыть нам ужин, а я в легкой панике набираю еще одну ванну – после чтения мне не по себе. Эта ванна совсем не такая, как предыдущая, и я, с облегчением выдохнув, погружаюсь в горячую воду, пахнущую лавандовым маслом. Мысли путаются и несутся вскачь, когда я пытаюсь во всем разобраться. Я закрываю глаза. Все кажется таким сложным, но я помню спокойные уверенные слова, которые Экер произнес, когда держал руку и сквозь наши пальцы просачивалась кровь.

И я люблю ее.

В ту минуту я подумала, что это просто манипулятивная уловка, слова, добавленные лишь для того, чтобы убедить генерала Сэмасу, что с Экером я в безопасности, дабы тот согласился оставить меня в руках Кенты. Он произнес эти слова так, как если бы говорил, какого цвета небо или что он предпочитает есть на завтрак.

У меня вырывается смех – пузырек веселья, который я не могу сдержать, пока он не превращается в настоящую какофонию, отдающуюся эхом от стен ванной. Это не должно иметь значения, но я рада, что никто не видит, как горят мои щеки и как счастливая улыбка играет на губах, пока я упиваюсь правдой.

Экер любит меня.

Глава 51

Нет.

Нет. Нет. Нет.

Служанка протягивает Экеру бокал с янтарной жидкостью. Он благодарит ее, делает глоток, и лицо его безмятежно, пока он не замечает меня. Затем его тело словно застывает, дыхание пресекается, грудь перестает подниматься и опускаться, а взгляд сначала задерживается на моем лице, а затем скользит по обнаженному телу.

Я знаю, что никто, кроме него, не может видеть меня, но все равно невольно прикрываю грудь от взглядов незнакомых мужчин и плотно сжимаю бедра. Вода стекает с моих волос по телу и ногам и впитывается в шерстяной ковер под ногами.

Он моргает, отводит взгляд, и на его челюсти дергается мускул, когда он стискивает зубы. Подозвав служанку, он говорит:

– Пожалуйста, пошли кого-нибудь проверить, все ли в порядке с принцессой Джовиннией.

Служанка кивает и исчезает через потайную дверь в обшитой панелями стене, оставив меня одну в компании семи мужчин. Мы находимся в гостиной с мягкими креслами и низкими столиками, уставленными хрустальными графинами с различными видами алкоголя.

– Мы получали донесения о передвижении их войск? – спрашивает мужчина, сидящий справа от Экера. Я узнаю в нем командира, руководившего тренировкой воинов.

Экер качает головой, но делает это с заметным напряжением.

Напротив него сидит мужчина, которого я не знаю.

– С тобой все в порядке? У тебя такой вид, будто кто-то пнул твою собаку.

Мужчины смеются над шуткой, и Экер ухитряется растянуть губы в улыбке. Они переходят к разговору о войсках, которые планируют отправить на границу, замечая, что нужны новобранцы, если нынешние разногласия снова выльются в настоящие боевые действия между Руазоном и Кентой.

Экер смотрит на меня и слегка сгибает пальцы, подзывая к себе. Я прохожу на цыпочках, обходя кресла с высокими спинками и изо всех сил стараясь не задеть столики и стоящие на них графины и бокалы. Экер не смотрит на меня, когда расставляет колени, чтобы я встала между ними. Затем он опирается на подлокотники, продолжая держать в руке бокал, как бы приглашая меня сесть.

Я дрожу, ощущая прохладный воздух на влажной коже и одновременно размышляя, что может произойти, если я устроюсь у него на коленях. Сколько бы я ни твердила себе, что никто меня здесь не видит, кроме Экера, чувство, будто моя нагота видна всем, не проходит.

– Ты согласен, Экер?

– Да, – отвечает он, произнося слова отрывисто и отчетливо и явно следя за разговором. – Думаю, праздничный ужин был бы кстати.

Он осмеливается взглянуть на меня, и в течение той доли секунды, когда наши взгляды встречаются, в его глазах можно прочесть все.

Сядь.

Это приказ. Медленно и размеренно я опускаюсь на его бедро. Он не двигается и даже не моргает, пока я пытаюсь устроиться поудобнее. От исходящего от него тепла по моей коже бегут мурашки. Я опираюсь рукой на спинку кресла, стараясь не слишком сильно давить на обивку, поднимаю одну ногу, затем другую и кладу их на его другое бедро. Сидеть так довольно неудобно – слишком тесно, но меня успокаивает то, что у кресла высокие бока. Это создает иллюзию уединения.

Экер опускается в кресле ниже, и я склоняюсь набок и кладу голову на его плечо. Он делает еще глоток, и его голос так тих, что я едва могу расслышать его из-за общего громкого разговора.

– Ты спишь? – спрашивает он, не отрывая взгляда от мужчин, которые сидят вокруг и ведут беседу.

Я понимаю, что никто из них не может меня слышать, но все равно отвечаю шепотом:

– Я не знаю.

Я не могу вспомнить. Я лежала в ванне, это очевидно, но я не помню, чтобы я чувствовала себя достаточно усталой, чтобы задремать. Если уж на то пошло, я все еще пребывала в состоянии эйфории, как после соприкосновения с матерью, так и после осознания истинных чувств Экера.

– Думаю, я могу бодрствовать.

Кажется, ответ его не радует. На этот раз он делает весьма немаленький глоток спиртного из бокала.

– Ты злишься на меня, – замечаю я, – потому что я все еще не приняла наше сопряжение.

Он не отвечает – не может, – но раздражение в его глазах и то, как он с каменным выражением лица отворачивается, служат достаточным ответом.

Я провожу пальцами по ремню с ножами, который он постоянно носит наискосок на груди.

– Мне кажется, это происходит, потому что Узы Сопряжения чувствуют, насколько я близка к тому, чтобы сдаться, – говорю я, позволив себе не бояться говорить правду.

Воздух, который он выдохнул, обдает мою руку, которой я опираюсь на его грудь. Я улыбаюсь, довольная тем, что мои слова не оставили его безучастным, несмотря на холодное и невозмутимое выражение его лица.

– ...товар в полном порядке... а они и понятия не имеют...

Слова окружающих влетают в одно ухо и тут же вылетают из другого, меж тем как я провожу пальцами по его шее, виднеющейся в раскрытом вороте рубашки.

– Я думала о тебе. – Я смотрю, как он сглатывает, и замечаю, как часто-часто пульсирует жилка у него на шее. – Пока принимала ванну.

Его дыхание становится более глубоким, мышцы напряжены, но он по-прежнему не двигается. Я наклоняюсь к нему, зная, что он не сможет меня остановить, и шепчу на ухо:

– И трогала себя.

Мышца его бедра подо мной напрягается.

– Тайный склад оружия полностью укомплектован.

Я впечатлена и в то же время недовольна тем, что он продолжает участвовать в разговоре. Я приникаю губами к бешено пульсирующей жилке на его шее и провожу по коже языком.

И тут он начинает двигаться. Поднеся бокал ближе к своему телу, он просовывает между моими бедрами локоть. Это движение открывает меня ему и воздуху, пока он делает вид, будто разглядывает напиток. Но на самом деле он смотрит отнюдь не на него. Я резко втягиваю воздух, и меня переполняют нервозность и предвкушение.

– Ты поговорил с отцом?

Подняв взгляд, Экер прижимает бокал к внутренней части моего бедра и с его помощью подтягивает мою ногу к своему твердому животу, раскрывая меня еще больше.

– Нет, я с ним не говорил.

Я впиваюсь пальцами в его твердую грудь. На его лице появляется ухмылка, пока он играет с бокалом, водя им по внутренней части моего бедра.

– Ты же знаешь, он живет по собственным правилам, – говорит он, заговорщически оглядывая комнату, а затем скользит взглядом по мне. – Он явится сюда, когда ему будет угодно.

Он двигает бокал еще ниже, пока тот почти не касается моей обнаженной сердцевины.

– Экер, – предостерегающе говорю я и быстро вытаскиваю руку из-под его рубашки, не заботясь о том, как это движение ткани выглядит со стороны, хватаю пальцами его руку, держащую бокал между моих ног, чтобы остановить его.

Но он не слушает. Вместо этого он прижимает мои пальцы к стеклу бокала и крепко притискивает к тому месту, где мои бедра сходятся. Стекло теплое, поскольку он держал его в руке, и от этого внизу моего живота тотчас вспыхивает огонь. Я ерзаю у него на коленях, пытаясь сбежать, но мне некуда деться, не пролив его напиток и не вызвав у окружающих подозрения, что что-то не так.

Раздается громкий хохот, и Экер пользуется этим.

– Трогала себя где? – шепчет он.

Затем он раздвигает ноги еще шире и усаживает меня так, что его горячая эрекция через ткань штанов упирается мне в ягодицы. С моих губ срывается сдавленный вскрик, когда он наклоняет бедра и прижимает, прижимает, прижимает бокал к чувствительному скоплению нервов между моих ног. Я прерывисто дышу, ерзая в его хватке.

Для остальных мужчин в комнате он выглядит задумавшимся, погруженным в свои мысли, но его жадный взгляд прикован к тому месту, где переплетены наши пальцы и где стекло бокала скользит по моей влажной сердцевине.

Его выдают только участившееся дыхание, которое он не может скрыть, и раздувающиеся ноздри.

Он сгибает другую руку в локте, упершись виском в кулак, и это помогает ему надавливать на верхнюю часть моей спины, чтобы удерживать меня на месте. Теперь уже невозможно унять нарастающую пульсацию в моем теле и подступивший к горлу стон. Экер неумолим, его пальцы стискивают мои, пока он волнообразными движениями усиливает давление до такой степени, что я боюсь, как бы стекло в наших руках не треснуло.

Что до моей целостности, то ее осколки рассыпаны по полу, потому что я больше не могу бороться с наслаждением. Я гонюсь за ним, двигая бедрами и трясь о его твердое мужское достоинство. Я сжимаю рукой его запястье, побуждая его закончить это и избавить меня от мучений, надавив сильнее.

Сильнее. Еще.

Почти...

Когда входит король, мужчины поворачивают к нему головы, а я наконец кончаю со стоном, которого не могу сдержать и который испускаю куда-то в ключицу Экера. Я томно извиваюсь у него на коленях, упиваясь последними мгновениями блаженства.

Кажется, что от напряжения у Экера скрежещут зубы, но затем он быстро убирает бокал. Мое сердце бешено бухает в груди, когда он поднимает его, приветствуя отца.

– Присядь, отдохни, – говорит он.

Затем он делает немыслимое – подносит бокал к губам, проводит языком по его краю и, запрокинув голову, выпивает напиток до последней капли. Я снова усаживаюсь на его бедро, радуясь тому, что на нем темные штаны, скрывающие любые следы того, как сильно я была возбуждена. Он выпрямляется в кресле и, чтобы скрыть свидетельство собственного возбуждения, ставит пустой бокал на столик, делая это немного неуклюже, поскольку на его бедре сижу я. Он облизывает губы и на мгновение встречается со мной взглядом.

Король снимает плащ и усаживается в кресло напротив Экера, окидывая взглядом стоящие на столике графины с различным спиртным.

– А где служанка?

Словно по его зову, она появляется из-за замаскированной двери, потупив голову, подходит к Экеру и останавливается возле его кресла.

– Кажется, возникла проблема, – робко произносит она.

Экер торопливо спрашивает:

– Какая проблема?

– Принцесса, – говорит она, устремив взгляд на дверь. – Бо велела мне привести вас.

Экеру этого достаточно, и я чуть не падаю, когда он встает.

Король подается вперед.

– Я уверен, что это пустяк, с которым Бо может справиться сама, – говорит он, многозначительно глядя на сына. – Нам надо обсудить дела. – Если я не ошибаюсь, его взгляд падает на мужчину, стоящего за спиной служанки, одетого в богатое платье, с очень светлыми волосами и эффектными чертами.

Служанка опять подает голос, хотя теперь он почти неслышен.

– Кажется, что-то очень не так, – говорит она, сжимая и разжимая руки. – Похоже, это срочно.

– Введешь меня в курс дела позже, – бросает Экер и, обойдя служанку, направляется к двери.

Король зовет сына, но тот, не ответив, выходит из комнаты.

Я бегу за ним, желая как можно скорее убраться отсюда и выяснить, что же со мной происходит такого, что служанка так встревожена.

Люди застывают, видя, как Экер ускоряет шаг и, стуча подошвами по мраморному полу, бежит к моей комнате.

– Притормози, – кричу я ему вслед. – Я уверена, что все в порядке.

Он даже не оборачивается, а взбегает по лестнице, перескакивая через ступеньки.

– Уэллс сказал, что сон может стать для тебя ловушкой.

Проходящая мимо служанка смотрит на Экера ошарашенно и испуганно.

– Простите, Ваше Высочество, что вы сказали?

Он не обращает на нее внимания и бегом сворачивает в другой коридор. Я чувствую себя непристойно, мчась за ним совершенно голая, но единственное, что я могу сейчас сделать, – это последовать за ним в свою комнату. Он врывается в нее и оглядывается.

– Сюда, – зовет его Бо.

Ничто не могло приготовить меня к тому, что я вижу перед собой. Бо стоит на коленях, наклонившись над ванной, в которой теперь нет воды, и поддерживая мою голову так, чтобы не дать ей опуститься. Мои глаза широко открыты, и их невидящий взгляд устремлен в пространство. Экер залезает в ванну, зажимает коленями мое неподвижное тело и обхватывает ладонями лицо.

– Она жива, но ее аура... – Бо замолкает, глядя на меня. Нет, не на меня, стоящую рядом, а на ту, которую она видит, наклонившись над ванной. – О боги, это ж надо.

Экер смотрит сначала на меня, потом на Бо.

– Что ты видишь?

– Это как... – Она в изумлении качает головой. – Как если бы до сих пор я вообще не видела ауру целиком. Тут столько цветов. Я никогда не видела ничего подобного.

Это нисколько не успокаивает Экера, и его внимание снова перемещается на мое физическое тело. Он хлопает меня по щеке.

– Я уже это делала, – говорит Бо. – А также обливала ее холодной водой и дергала за волосы. Ничего не помогает.

– Вот спасибо. – Я беру полотенце и заворачиваюсь в него.

Бо, потрясенно разинув рот, смотрит на полотенце, которое для нее просто парит в воздухе.

– Какого хрена?

– Уходи, – приказывает ей Экер.

Она смотрит на него, стоящего на коленях по обе стороны от моих ног.

– Я знаю, что вы сопряжены, но мне кажется неправильным оставлять женщину, находящуюся без сознания, в руках мужчины.

Экер огрызается:

– Она здесь, черт возьми, и все это видит. Уходи.

Бо смотрит в мою сторону, и я машу полотенцем, чтобы дать ей знать, что в этой донельзя странной ситуации я хотя бы не пассивна.

– Хорошо... ладно, – говорит она, растягивая слова, и встает с колен. – Я не претендую ни на участие в этом деле, ни на ответственность за происходящее. Чем бы это ни было.

– Было бы странно, если бы ты на это претендовала.

Он снова обхватывает мое лицо ладонями, и тревожная морщинка между его бровями становится глубже.

И тут меня осеняет.

– Узы Сопряжения хотят, чтобы мы были вместе, – объясняю я. – Пока я рядом с тобой, они будут удерживать меня здесь.

На его лице отражается осознание – ему становится ясно, о чем я. Он вылезает из ванны.

– Я вернусь через пятнадцать минут.

– Возможно, мне потребуется больше времени, – говорю я. – Потому что в данный момент я чувствую себя удовлетворенной.

Он понимает, на что я намекаю. Физическая связь, которая была между нами, стала своего рода якорем. Кивнув в знак согласия, он никак со мной не прощается, отводит взгляд и, напрягшись, когда обходит меня, удаляется.

Несколько мгновений спустя в ванную возвращается Бо и небрежно прислоняется к дверному косяку.

– Он в бешенстве.

Вздохнув, я сажусь на край ванны, испытывая смущение при виде себя, лежащей в ней.

Это настоящая катастрофа.

Глава 52

На это действительно уходит много времени.

Несколько часов спустя, когда я наконец возвращаюсь в физическое тело, уже близится полночь. Это чертовски действует на нервы – смотреть на себя со стороны. Обнаженную, раскрытую. Уязвимую.

Придя в себя, я быстро еще раз принимаю ванну и одеваюсь. Бо дремлет на кровати, и я бужу ее и прошу проводить меня в покои Экера. Она не спрашивает зачем. Пройдя по главному коридору, мы останавливаемся перед каким-то бюстом. Я недоуменно смотрю на Бо, но она засовывает пальцы в ноздри статуи и тянет ее на себя. Стена за бюстом раздвигается.

– В каждом замке есть секреты, – говорит она.

Она закрывает за нами дверь, и я сосредоточиваю все внимание на звуках ее шагов в темноте. Похоже, этот потайной ход тянется вдоль всего периметра дворца. Повернув за угол, мы проходим по еще одному длинному коридору, прежде чем Бо наконец останавливается.

Я не понимаю, как она может знать, где именно мы находимся, но она уверенно нажимает на каменную стену, и та отодвигается, образовав проход, узкий, но достаточный для того, чтобы мы прошмыгнули в него и оказались за еще одной статуей. Теперь мы находимся в еще одном главном коридоре. Прямо напротив расположена железная дверь, и Бо не нужно объяснять мне, кому она принадлежит.

Я открываю рот, чтобы поблагодарить ее, но она, вскинув ладонь, останавливает меня.

– Ничего не говори.

Затем она удаляется, и мне кажется, что я слышу, как она давится от отвращения. Посмотрев на тяжелую дверь, я поднимаю кулак, чтобы постучать, но останавливаюсь, пробую повернуть ручку и удивляюсь, когда она поддается. Я попадаю в гостиную, стены которой обшиты выпуклыми темными панелями, а на полу расстелена шкура какого-то крупного зверя.

Я прохожу мимо обитых кожей кресел и столика для игры в шахматы и, пройдя под аркой, оказываюсь в следующей комнате. Большая кровать стоит в центре стены, увешанной оружием – мечами, кинжалами и ножами всех видов, шипастыми булавами, шлемами и другими орудиями войны, названий которых я не знаю. Экер стоит в дверном проеме, ведущем в ванную, скрестив руки на груди и обернув талию полотенцем.

Никто из нас не двигается.

– Я не понимаю, почему ты злишься на меня, – говорю я.

Он наклоняет голову, и его темные глаза резко выделяются на лице в освещенной фонарями комнате.

– Я злюсь не на тебя, Джови, а на сложившуюся ситуацию.

– Какую ситуацию ты имеешь в виду? То, что я появилась голой, или то, что я появилась вообще? Но я же над этим не властна.

Его голос звучит резко и отрывисто.

– Я имею в виду, что был лишен возможности по-настоящему смотреть на тебя, когда ты впервые предстала предо мной нагой.

От его ответа на душе у меня становится куда легче.

– Ты же видел меня обнаженной во время исцеления у Фии.

– Это другое. Тогда я боялся за твою жизнь. – Он качает головой. – А сегодня я был вынужден отвести взгляд, сделать вид, будто меня не трогает вид моей обнаженной Сопряженной Пары. – Он стискивает зубы, пытаясь унять гнев, прежде чем продолжить. – Я не мог коснуться тебя. Я почти ощущал твой вкус на краю бокала, но не мог обладать тобой.

Мое сердце щемит от сочувствия к нему, и я подхожу ближе. Он пристально смотрит на меня, вцепившись в косяк двери, будто изо всех сил старается не двигаться. Стоя перед ним, я больше не боюсь встречаться с ним взглядом, как при нашей первой встрече, когда он казался мне кем-то всепоглощающим и всеподавляющим. Теперь я осознаю, что хочу погрузиться в эти чувства. Хочу, чтобы он был моим целиком, хочу ощущать его вокруг себя.

– Это не вызвало у меня отторжения, – напоминаю я.

Это не убеждает его.

– Я не мог контролировать себя. Я надавил на тебя...

– Нет, Экер. – Я приближаюсь к нему и, остановившись в считаных сантиметрах от его груди, пристально смотрю на него. – Я первой надавила на тебя, а ты только надавил в ответ. Так что все было по-честному.

– Нет, не по-честному, ведь Узы Сопряжения принуждают тебя.

Сдерживая улыбку, я беру его за руку. Он не сопротивляется, и я переворачиваю ее ладонью кверху. Заживший порез на ней совпадает с порезом на моей ладони.

– Думаю, я знала это еще тогда, когда мы плавали под звездами, – говорю я, снова посмотрев ему в глаза. – Если в качестве доказательства тебе нужна клятва на крови, я готова ее дать.

Он резко втягивает воздух, и в его глазах вновь вспыхивает гнев. Он двигается слишком быстро, чтобы я успела среагировать, и его рука крепко сжимает волосы у меня на затылке.

– Никогда никому этого не предлагай. Даже мне.

Я кладу руки ему на грудь.

– Но ты же это сделал.

– Потому что я точно это знаю, – говорит он, глядя мне в глаза. – Я всегда это знал.

– Ты меня не слушаешь. – Я запрокидываю голову еще дальше. – Я люблю тебя.

Он резко выдыхает, и его грудь опускается, когда его губы сливаются с моими. Гнев и досада все еще остаются в нем, они ощущаются во вкусе его страстных поцелуев, пока его язык пылко проникает в мой рот. Он поднимает меня, и я обхватываю ногами его талию, пока он несет меня к кровати. Он машет рукой в сторону железной двери гостиной, и раздается металлический звук запираемого замка. Уложив меня на кровать, он тянется к моей шее, но я уверенно отталкиваю его.

– Подожди.

Встав, я берусь за мягкую ткань блузки и снимаю ее через голову, а вместе с ней и бюстгальтер. Затем засовываю большие пальцы за пояс штанов, но Экер останавливает меня.

– Позволь мне это сделать, – говорит он, опустившись на одно колено.

Он стягивает штаны с моих ног, сначала одну штанину, потом другую, а затем возвращается за трусиками. Он запечатлевает поцелуй на коже ниже моего пупка, затем обнажает мою кожу ниже, медленно стягивая трусики. Потом еще один поцелуй и еще, все ниже и ниже, пока, открыв рот, он не целует мое самое интимное место, позволив трусикам соскользнуть к лодыжкам. Когда мое тело сотрясается, он хватает меня за бедра, чтобы удержать на месте.

– Экер, – умоляю я, запустив руки в его волосы, – пожалуйста.

Не дразни меня. Не заставляй меня ждать. Просто... пожалуйста.

Он отрывает язык от моего лона, и я едва не кончаю от одного этого вида, от вида его темных глаз, сияющих от радости.

– Терпение – не твоя добродетель, принцесса, – говорит он, вставая. Он снимает полотенце, но прежде, чем я успеваю как следует его рассмотреть, он снова поднимает меня и укладывает на спину, страстно целуя. Я раздвигаю ноги, и он входит в меня. Он двигается вперед, создавая идеальное трение, и я отрываюсь от его рта, чтобы перевести дыхание.

Он смотрит сверху вниз на мое тело.

– Черт возьми, ты великолепна.

Он продолжает двигать бедрами, схватив меня за челюсть и всунув в мой рот язык. Затем отпускает меня и проводит рукой по моим горлу и груди.

– Именно это я хотел сказать тебе, как только увидел, – говорит он, проводя ладонью сначала по одной моей груди, потом по другой.

Я выгибаю спину, чтобы подбодрить его. Жесткие мозоли на его руках дарят приятнейшие ощущения моей коже и соскам, когда он проводит по ним кончиками пальцев.

– Мне хотелось овладеть тобою прямо там, перед всеми, и к черту последствия.

Я испускаю стон, когда он обхватывает губами одну из моих грудей и целует ее так же страстно, как до этого мою киску, только на этот раз его язык, губы и зубы более настойчивы, более требовательны.

– Думаю, я позволила бы тебе это, – отзываюсь я, продолжая крепко держать его за волосы.

Он стонет от моего признания, а затем снова накрывает мое тело своим, припав губами к моим. Я посасываю его язык, и по его телу пробегает дрожь.

Просунув руку между моих ног, он ощущает влагу и погружает внутрь средний палец. Я ахаю.

Он замирает.

– Джови.

Я открываю глаза, не осознавая, что успела их закрыть.

Он смотрит на меня с новообретенным изумлением.

– Ты никогда?..

Я хочу солгать, но не делаю этого. Он уже чувствует мой мандраж, мою неопытность, так что я просто качаю головой.

Он судорожно выдыхает, и воздух обдает мою грудь, пока он опускает взгляд на свою руку.

– Скажи мне остановиться, и я остановлюсь.

– Если ты остановишься, я и вправду могу тебя убить, – отвечаю я.

Он не смеется.

– А я позволю тебе это сделать, – говорит он, посмотрев мне в глаза, и погружает палец немного глубже. – Если бы ты попросила меня отдать тебе жизнь, я уверен, что преподнес бы ее тебе на золотом блюде.

Мне трудно сосредоточиться на словах, когда он прижимает к моей киске ладонь. Я двигаю бедрами, чтобы лучше ощущать его движения, когда он трется о меня в такт движениям пальцев, которых теперь уже два, поскольку он сумел просунуть внутрь еще один.

Я произношу его имя, привлекая внимание к моим глазам.

– Поцелуй меня.

И он целует. Он не перестает целовать меня, пока я не начинаю извиваться под ним. Я отчаянно жду кульминации, цепляясь за него, за его плечи, волосы, грудь, за все, за что могу ухватиться.

– Я хочу увидеть, как ты кончаешь, – говорит он, и его взгляд снова скользит по моему телу. – Я не мог этого увидеть, когда ты сидела у меня на коленях.

Он смотрит, как краска заливает мою шею и грудь. Это выглядит более откровенно, чем когда я находилась обнаженной в комнате, полной незнакомых мужчин, но в хорошем смысле, как будто я хочу отдать ему всю себя – или, по крайней мере, ту часть себя, с которой могу расстаться. Это осознание накрывает меня, как приливная волна, и я кончаю ему на руку, продолжая крепко и наверняка больно цепляться за его волосы. Он, похоже, ничуть не смущен, когда убирает руку и смотрит на свидетельство моего возбуждения, пробуя пальцы на вкус.

Я слишком расслаблена и удовлетворена, чтобы это шокировало меня, и я не могу отрицать, что мне нравится наблюдать за плотским актом. Когда он вытаскивает из меня пальцы, мною владеют только чистое, ничем не замутненное желание и удовлетворение. Его ладонь на моем бедре влажная, когда он укладывает меня так, чтобы нам было удобно.

– Я не буду торопиться, – говорит он, сглотнув и заняв позицию, чтобы войти в меня. – Тебе достаточно сказать «остановись», и я остановлюсь.

Я притягиваю его губы к своим, но он не дает мне раствориться в поцелуе.

– Я говорю серьезно, Джови. Скажи мне, если я зайду слишком далеко.

– Хорошо, – обещаю я.

Затем он входит в меня. От ощущения, что он занимает так много места внутри, у меня захватывает дух. Он делает паузу и выдыхает воздух, который задержал в легких. Я убираю волосы с его лица, когда он смотрит на меня. На его лице выступает пот.

Затем он целует меня и входит до конца.

Это очень, очень много. Более чем достаточно. Возможно, даже слишком.

– Джови, посмотри на меня.

Я подчиняюсь, встречаюсь с ним взглядом, не в силах сдержать слезинку, которая выкатывается из уголка моего глаза. Он замечает ее, прослеживает взглядом ее путь и смахивает большим пальцем.

– Прости, – говорит он. – Я не хотел сделать тебе больно. Я почти жалею, что до меня ты не была с кем-то другим, чтобы у тебя получилось насладиться нашим первым разом.

Я качаю головой и сдавленно смеюсь.

– Нет, ты об этом не жалеешь.

Он тоже качает головой, нежно улыбаясь.

– Да, не жалею.

Отстранившись, но только чуть-чуть, он снова устремляется внутрь. Он двигается медленно и целует меня. На это уходит какое-то время, но постепенно боль стихает настолько, что я начинаю ощущать слабую пульсацию желания. Дыхание Экера становится тяжелее, он больше не стремится к наслаждению, а просто пытается пройти этот путь, причинив мне как можно меньше неудобств. Боли. Я и восхищаюсь его выдержкой, и злюсь на нее.

Я приподнимаю бедра, чтобы встретить его толчки, и он замирает.

– Джови, – предостерегает он, – осторожнее.

О, это злит меня еще больше.

Я хватаю его за волосы и рывком притягиваю его рот к своему в поцелуе, страстном до боли. Он рычит, то ли от раздражения, то ли от того, что принимает это, – я не знаю. Его толчки становятся мощнее, глубже, и я растворяюсь в его поцелуе. Он всеобъемлющий, всепоглощающий, и я стону с каждым движением его бедер.

Он теряет контроль над с собой. С его губ слетает звук, какого я никогда не слышала прежде, нечто среднее между рычанием и стоном, когда он, пульсируя, замирает внутри меня. Он делает еще один толчок и наваливается на меня всем телом.

Вряд ли до этого момента я когда-либо испытывала в жизни настоящее умиротворение, такое, какое испытываю сейчас. Затем, подобно тому, как магнит наконец-то встречается с другим магнитом, тяга к нему в моей груди словно встает на место, и между нами протягивается неразрывная нить, порожденная сопряжением. Экер приподнимается, чтобы посмотреть на меня, и, если я не ошибаюсь, в его глазах виден стеклянный блеск, похожий на налет влаги.

Я целую его, и, хотя меня окутывает покой, где-то глубоко внутри зарождается ужас, ведь я знаю, что ничто прекрасное не длится вечно.

Глава 53

В потайной библиотеке, вход в которую находится под столом Греты, темно, поэтому я взяла с собой фонарь и теперь переношу его от одной стопки книг к другой. Я просматриваю здешние полки, скользя по названиям на корешках в поисках нужных книг. Усталость в руках после тренировки сегодня утром начинает давать о себе знать, тем более что ночь я провела с Экером. Правда, восстановление проходит не так тяжело, как в Элэхе. Это дар, принесенный мне пробуждением, и результат того, что на суше исцеление и восстановление происходят быстрее, благодарение богам.

Я беру книгу, которая кажется мне интересной, и кладу ее на маленькую стопку, которую я сложила на полу. «Огненные камни и талисманы», «Темная магия», а теперь еще и «Оружие».

Позади раздается восторженный возглас:

– Я сделал это!

Взвизгнув, я быстро разворачиваюсь и вижу Экера, стоящего на столе для чтения.

– Ты что, пытаешься меня убить? – спрашиваю я, прижав руку к груди, где бешено колотится сердце.

– Над приземлением, пожалуй, еще надо поработать, – говорит он, соскочив со стола и пританцовывая на месте. – Но думаю, для начала неплохо. – Он наклоняется, чтобы поцеловать меня.

– Как ты сюда попал? – спрашиваю я, поставив фонарь на стол.

– Это действие тяги, – отвечает он, приложив руку к груди. – Теперь она двусторонняя. И, что еще лучше, мы можем ею управлять.

Я толкаю его в грудь.

– Зачем ты это сделал? И где ты сейчас?

– Успокойся. Я нахожусь один в своей комнате и полностью контролирую ситуацию. – Он исчезает, а потом снова оказывается на столе. – Вот видишь? – Он спрыгивает со стола и целует меня снова, будто ничего не может с собой поделать, а затем оглядывается. – Мы вообще где?

– О, ты не знаешь?

Он всматривается в темноту.

– Я ничего подобного не помню. Это часть потайного хода в стенах дворца?

Я приподнимаю брови.

– Ну, если ты этого не знаешь, то я тебе не скажу.

Он широко улыбается в ответ на мою подначку и крепко обнимает меня, зажав между стопками книг.

– Могу предположить, что это как-то связано с Гретой.

– Не втягивай в это милейшую Грету, – говорю я, теребя пуговицы его рубашки.

– Эти книги очень старые. – Он смахивает пыль с обложки одной из них и читает вслух: – «Охота на драконов». – И фыркает. – Что ты тут ищешь?

– Я пришла, чтобы найти что-нибудь об огненных камнях, но вообще просто читаю всякое интересное. – Я расстегиваю его верхнюю пуговицу.

Он придвигается ко мне еще ближе.

– Ну и как, ты нашла тут что-нибудь интересное?

Я расстегиваю еще одну пуговицу.

– Странное дело, но вместо этого кое-что интересное нашло меня.

Протянув руки к своему поясу, он расстегивает его, касаясь моих губ своими.

– Как думаешь, Грета не будет против, что мы оскверним ее тайную библиотеку?

Я с улыбкой тянусь к его штанам и расстегиваю ширинку.

– На всякий случай нам лучше вести себя тихо. – Я чувствую, что он готовится войти в меня, и когда он это делает, забываю обо всем.

Он поднимает меня, обхватив одной рукой за талию, и прижимает к полкам.

– По-моему, прежде всего это относится к тебе.

– Что ты сказал?

Мы были вместе трижды после первого раза, и я уверена, что с каждым актом, включая этот, это становится все лучше и лучше. Он входит в меня с намерением заставить меня нарушить клятву молчания и подтверждает это каждым толчком своих бедер, обхватив ладонью мое плечо, чтобы удержать меня. Другая его рука уперта в книжную полку над моей головой.

Когда мы уже оделись, он щиплет меня за подбородок и целует, тяжело дыша.

– Давай поспорим, где мы встретимся таким образом в следующий раз, а?

Затем он исчезает, как раз перед тем, как я протягиваю руку к книге, чтобы запустить ею в его голову, и только эхо его смеха отдается от стен. Когда я кладу отобранные мною книги на стойку, Грейс тактично делает вид, будто ей ничего не известно о моих грешках.

– Я знаю, что ты в курсе, – говорю я, глядя на нее и густо краснея. – И больше это не повторится.

Она поправляет очки на носу и улыбается.

– Не давай пустых обещаний, – советует она, вернувшись к починке корешка книги, лежащей перед ней. – Я же могу прозревать будущее, ты помнишь?

От этих слов я только краснею еще гуще.

Она смеется.

– Я ведь наложница короля, моя дорогая, так что нет ничего, что могло бы меня шокировать.

– Я не знала, что вы и король все еще...

– О нет, – говорит она, взглянув на меня. – Мы с ним не были вместе уже много лет, но в глазах двора это звание по-прежнему применимо ко мне.

Я оглядываю пустую библиотеку и сажусь на край ее стола, пока она продолжает чинить корешок книги.

– Ты не против, если я задам тебе один вопрос?

– Разумеется, – отвечает она. – Я же как открытая книга.

Я улыбаюсь этому сравнению.

– Я просто хотела спросить... ты любила короля?

Ее пальцы, заклеивающие внутреннюю часть обложки, замирают, когда она поднимает взгляд.

– Да, любила.

В ее глазах читается печаль, которая говорит мне, что не стоит слишком давить. Я беру свои книги и благодарю ее за разрешение пользоваться ее тайной библиотекой.

– Хотя боюсь, теперь это уже не такая тайна, какой она была еще сегодня утром, – добавляю я.

На ее лице снова появляется улыбка.

– Тебе нечего стыдиться, Джовинния. Нельзя любить кого-то неправильно.

Прежде чем уйти, я даю себе несколько мгновений, чтобы осмыслить эти слова ободрения, так похожие на те, что сказала мне Бо, и благодарю Грету еще раз. Я уже почти подошла к двери, когда она зовет меня по имени.

– Король не всегда был таким, каким ты знаешь его сегодня, – говорит она, устремив на меня многозначительный взгляд поверх очков. – За каждое новое приобретенное богатство, за каждое усиление власти и магической силы приходится платить. С каждым таким разом твоя душа понемногу разрушается. Ты понимаешь, о чем я?

Она очень смелая, раз затронула вопрос о власти и магической силе, которых у короля так много, и я склоняю голову, как это делают в Кенте, чтобы показать, что согласна, и бросаю на нее короткий понимающий взгляд.

– Да, понимаю.

По потайному коридору я добираюсь до своей комнаты и провожу несколько часов, изучая текст об огненных камнях и сравнивая его с тем, который нахожу в книге об оружии. Там повторяется то, что уже рассказал Экер: оружие, изготовленное из огненного камня, слушается того, кто его создал. Это единственное оружие, способное лишить человека магии, вырезать ее из него, и оно очень редкое, поскольку огненный камень трудно отыскать и сложно обработать.

Ума, та сеявшая разрушения заклинательница света, о которой рассказывал Экер, была низвергнута как раз с помощью огненного камня. Ее предал ее любовник, который растолок этот камень в мелкий порошок и подсыпал его в еду, отчего королева Ума тяжело заболела. Хотя таким образом было доказано, что она не так непобедима, как считалось, в людях все равно засел страх перед любым носителем этого дара. И, почитав о ее беззакониях, я их почти не виню.

У меня начинает рябить в глазах, когда я то и дело переключаюсь с одного текста на другой. Обе эти книги были написаны задолго до того, как король Эдмонд взошел на престол, и даже до предыдущих королей, сведения о которых сохранились в анналах. Нет никакой возможности определить, насколько они достоверны.

Меня не покидает настойчивое желание рисовать, и я то и дело поглядываю на альбом, который подарил Экер. Наконец, взглянув на него, наверное, в сотый раз, я протягиваю к нему руку. Не знаю, сохранил ли Экер способность заглядывать в мои мысли, когда я рисую, но есть только один способ это выяснить. Отогнув обложку альбома, я прикладываю кончик карандаша к чистому листу и закрываю глаза.

Я задавалась вопросом, не была ли моя любовь к рисованию каким-то образом связана с Элэхой, как будто мною двигало одиночество, а вовсе не жажда творчества. Но нет, стремление рисовать вернулось ко мне в полной мере, как только Узы Сопряжения заняли законное место.

Открыв глаза, я с наслаждением провожу карандашом по бумаге. Рисование всегда помогало мне прояснить мысли. Большую часть дней в Элэхе я проводила, с нетерпением ожидая того момента, когда смогу вылезти на крышу своей хижины, где могла позволить себе просто погружаться в грезы. Я рисовала все, учась композиции методом проб и ошибок. Я начинала с простых изображений деревьев, затем лодок, потом стала делать наброски птиц и насекомых. И перешла к рисованию более сложных предметов, таких как человеческие лица, только когда речь зашла о Кее.

Я вздыхаю. Кей.

По правде говоря, я не знаю, любила ли я Кея. То есть я знаю, что любила его – что люблю его, – но я не любила его по-настоящему, как женщина может любить мужчину. Теперь я понимаю, как могла запутаться. Он был моим лучшим другом и самым близким человеком в окруженном океаном поселении, где люди не очень-то хотели со мной общаться. Естественно, что я прильнула к тому, кто утверждал, что любит меня, к первому мужчине, который поцеловал меня, который интересовался, как прошел мой день, который хотел меня.

Но это ничто по сравнению с тем, что я чувствую к Экеру. Я покинула Элэху, покинула Кея с большей легкостью, чем следовало бы. Но я знаю, что, если когда-нибудь настанет момент, когда я буду вынуждена покинуть Экера, это может меня погубить.

Я смотрю на то, что успела нарисовать, и мне это очень не нравится, но на данном этапе этого следовало ожидать. Я пытаюсь по памяти нарисовать лошадь, но очевидно, что это несерьезная попытка, особенно из-за ленты и тиары, ясно выдающих, кого я имела в виду на самом деле – меня саму.

Я слышу смех Экера позади за мгновение до того, как он целует меня в ключицу, в то самое место, которым он одержим и на которое то и дело устремляет взгляд.

– Мне нравится, – замечает он, обняв меня. – Спасибо.

– Похоже, у тебя нынче очень много свободного времени. – Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. – Почему ты такой потный?

Он вскидывает бровь.

– Почему бы тебе не попробовать найти меня?

– Я занимаюсь, – отвечаю я, постучав по стопке книг.

– Ну как хочешь. – И он исчезает.

– Он сведет меня с ума, – говорю я вслух в пустой комнате.

Я закрываю глаза. Я явилась к нему в момент бодрствования только один раз – когда принимала ту ванну. Я тогда думала о нем, но это не может быть единственной причиной, поскольку я чертовски много думаю о нем, думаю все время. Нет, это связано с Узами Сопряжения.

Я сосредоточиваюсь на Узах, на соединяющей нас тяге. Она больше не производит впечатление односторонней, теперь она стала двусторонней.

Полной. Незыблемой. Я следую за ней, как делала это, когда призывала кинжал. По полу подо мной словно проходит рябь, и вот я уже стою во дворе. В его середине стоят Экер и Холлис, а вдоль самой длинной стены расставлены три манекена.

Глядя на меня, Экер улыбается во весь рот. Он явно нисколько не удивлен моим появлением.

– Иди сюда.

Странно идти в одном месте и в то же время сидеть за письменным столом в другом. Я сосредоточиваюсь на том, чтобы взять карандаш и нарисовать веселую рожицу на полях альбома. Затем моргаю – и опять стою во дворе на том же самом месте, по которому шла.

– Как? Каким образом? – спрашиваю я, качая головой.

Он делает то же самое.

– Я знаю не больше твоего, но у меня есть целый список новых вопросов для Уэллса.

Холлис поудобнее перехватывает топорик, который держит в руке, и засовывает его под мышку.

– При условии, что ты не рехнулся, – обращается он к Экеру, шаря глазами вокруг друга. – Привет, принцесса.

Мы оба смеемся, затем Экер идет по двору и подходит к стене, возле которой хранится оружие для тренировок, а также защита. Он берет латный нагрудник, подходит ко мне, я поворачиваюсь к нему спиной, и он фиксирует его на моей груди с помощью нескольких кожаных ремешков, завязав их на моей спине.

Холлис стучит по нагруднику обухом топорика, улыбаясь, как улыбался веснушчатый мальчик из моего сна, улыбкой, полной ехидства и подначки.

– Ну что, ты готова к настоящей тренировке?

Я прищуриваюсь.

– Мне не нравится его тон.

– Он мой лучший друг, Джови, – говорит Экер, повернув меня к ряду манекенов, расставленных на разных расстояниях друг от друга. – Я не могу вырвать ему зубы.

– Жаль, – замечаю я.

Я слышу, как Экер усмехается у меня за спиной.

– Тебе необходимо развивать свой дар. Это как мышца, над которой надо работать.

– И не забывай при этом о тех, кто находится рядом с тобой, – говорит Холлис. – Включая свою Пару.

Я стою, совершенно оторопев.

– Смогу ли я вообще призвать магию, находясь в таком состоянии?

– Есть только один способ это выяснить, – говорит Холлис, занимаясь приготовлениями.

– Но я даже не знаю, как... призвать магию.

Экер стоит в стороне, скрестив руки на груди.

– Мне нужно напоминать тебе о подпаленном шкафе?

Холлис бросает на него вопросительный взгляд.

– Что?

– Это другое, – возражаю я. – Я действовала под влиянием эмоций. Такое невозможно контролировать.

– Это неправда. Я много раз наблюдал, как ты сдерживала дар, чтобы не дать ему выйти из-под контроля, а выдавить краску из тюбика куда легче, чем засунуть ее обратно внутрь.

Я вздыхаю, но пытаюсь представить светящийся шар на ладони. Я думаю о гневе и ревности, которые испытала, вспоминаю о том, как он скрывал от меня свою помолвку, вспоминаю красоту Ирины и сосредоточиваюсь на чувстве вины из-за того, что я сплю с помолвленным мужчиной.

Никого не удивляет, когда ничего не происходит. Возможно, чувство вины – это перебор. Я пожимаю плечами, устремив на них взгляд, как бы говорящий: вот видите.

Экер прикусывает внутреннюю сторону щеки, и его взгляд перемещается на манекены.

– Возможно, тебе нужен дополнительный стимул. – Он притягивает к себе от стены два меча, каждый из которых оказывается в одной из его рук, и бросает один из них мне. – Давай проведем еще один бой.

– О благие боги, – бормочет Холлис, отойдя в сторону. – Не думаю, что это поможет.

Я едва успеваю отбить его выпад. Он не дает времени опомниться, так что мне сразу же приходится блокировать следующий удар. Я отступаю, надеясь, что у меня будет достаточно времени, чтобы обдумать план этой схватки, но он тотчас следует за мной. На веранде нет зрителей, которые могли бы следить за нашим тренировочным боем, но я легко могу представить, что бы они увидели и могли бы подумать, наблюдая за тем, как Экер нападает с мечом на неуклюже движущийся в воздухе латный нагрудник.

Мне явно недостает гибкости – сегодня я не делала упражнения на растяжку, и волосы падают на глаза, мешая видеть, – и все же мне удается одержать верх и нанести укол ему в бок, рассекши ткань рубашки и обнажив кожу. Экер делает шаг назад и вскидывает руку, показывая, что прекращает бой.

– Это из-за клятвы, – говорит он, глядя на Холлиса. – Ты был прав.

Я закатываю глаза.

– Выходит, ты продумал не все, да?

Холлис берет у Экера меч и, встав напротив меня, занимает боевую стойку.

– Это будет нечестный бой, – замечаю я, глядя на Экера.

– Не будь такой предвзятой, – отвечает он, сложив руки на груди.

Я верчу клинок в руке и протягиваю его Холлису рукоятью вперед в знак уважения к противнику, как велит обычай перед тренировочным боем. Он отбивает меч в сторону ударом сбоку.

– Это мое единственное предупреждение, принцесса. Может, у меня на одну руку меньше, чем у тебя, но вот увидишь – я не стану с тобой церемониться.

Я приподнимаю бровь, чего он не видит. Он будет сражаться вслепую, а между тем главное в фехтовании – считывать язык тела противника. Так что отсутствие у него руки кажется мне недостатком второстепенным.

Он атакует первым, и я совершенно к этому не готова. Я делаю несколько движений в отчаянной попытке уберечь меч и тело. Каждый мой блок получается неточным, рефлексы работают на пределе, но и этого недостаточно. Я вскрикиваю, когда его клинок обжигает заднюю поверхность моего бедра.

Только после этого он дает мне пару мгновений, чтобы отдышаться. Но это длится недолго. Его рука двигается безупречно, тело стремительно подается то туда, то сюда, пока он обрушивает на меня шквал ударов. У меня нет ни единого шанса ответить, единственное, что я могу делать, – это отбиваться, борясь за выживание.

– Холлис, – предостерегающе рявкает Экер.

Острие меча слегка задевает мою щеку, и несколько срезанных прядей моих волос падают на землю.

– Она не научится владеть своим даром, если на нее не давить, – говорит он, не сводя глаз с латного нагрудника, пока я двигаюсь напротив него.

Он наклоняет голову, как хищник, догоняющий добычу, и его губы растягиваются в ухмылке. Когда он атакует, его клинок поражает меня еще три раза: в грудь, бедро и икру.

– Хватит, – приказывает Экер и вскидывает ладони, угрожая призвать наши мечи к себе.

Холлис опускает меч, отступая, и я использую брешь в его защите, чтобы нанести удар. Но моя атака длится недолго, поскольку он тут же парирует ее, и я горько сожалею о попытке застать его врасплох с каждым его уколом и рубящим ударом, обжигающими кожу. Я отступаю, используя меч скорее как щит, чем как оружие, пока не ощущаю спиной прохладу каменной стены. Однако Холлис продолжает атаковать, нападая на меня со всех возможных направлений. С глазами, остекленевшими от пыла битвы, он не сбавляет темпа. С его висков капает пот.

Затем... как в Темном Лесу и тогда, когда я атаковала Экера, меня охватывает злость из-за своей беспомощности. Магия просыпается вместе с нарастающим гневом и рвется наружу из рук, сначала в виде атаки на Холлиса, который стремительно отлетает назад, а затем в виде пламени, вспыхнувшего по всей длине меча. От неожиданности я вздрагиваю всем телом и роняю клинок. Пламя гаснет, оставляя лишь слабое свечение вокруг рук.

Холлис лежит неподвижно.

Экер оказывается рядом с ним первым и, опустившись на колени, кладет руку ему на плечо.

– Ты в порядке?

– Да, – стонет Холлис. – Просто из меня вышибло дух.

Экер хлопает его по груди.

– Ты это заслужил. – Затем он встает с колен и смотрит, как я подхожу, быстро окидывая меня взглядом и оценивая каждую отметину на коже.

– Со мной все хорошо, – говорю я, тяжело дыша.

Медленно встав на ноги, Холлис поднимает с земли меч и тычет меня его рукояткой в живот, так что его согнутые пальцы оказываются как раз над тем местом, откуда исходит тяга, привязывающая и влекущая меня к Экеру.

– Никогда не показывай, где именно сосредоточена твоя магия, – хрипло говорит он. – Ты невольно показывала это, и не раз. Достаточно, чтобы один-единственный человек посмотрел на тебя в нужное время, чтобы узнать твою самую большую слабость.

Я подхватываю меч, чтобы тот не упал на землю, когда он роняет его. Взгляд Экера непроницаем, но я не сомневаюсь, что Холлис видит, что друг переживает за него. Проходя мимо, Холлис хлопает его по плечу.

Экер отвязывает от моей груди латный нагрудник и взмахом руки отправляет его на его место у стены вместе с мечами.

Затем целует меня, быстро и нежно.

– Сегодня ночью в моей постели, да?

Я киваю. И тут же снова оказываюсь в своей комнате, где сижу за письменным столом, как будто вообще никогда не покидала его ни физически, ни ментально. Мышцы горят, я тяжело дышу, и это свидетельствует о том, что все, что происходит со мной как с не видимым никому, кроме Экера, фантомом, сказывается на мне также и физически.

Держа в памяти обрубок руки Холлиса, я снова погружаюсь в чтение книги об огненных камнях.

Глава 54

Я захожу на кухню, чтобы поздороваться с Генри и другими поварами. Это центральный узел дворца. Здесь постоянно снуют туда-сюда служанки, выполняя поручения знатных особ, принося слухи и сплетни о любовных интрижках, о том, кто сколько пьет, о спорах и ссорах. Абсолютно вся информация о совершаемых при дворе прегрешениях стекается на кухню и проходит здесь через персонал.

Дворец всегда полон домыслов и догадок относительно дел короля, от будничных до грандиозных.

Есть опасения по поводу передвижений, происходящих на территории Руазона, близ самой границы, есть страх перед новой войной. Дошла до горожан и неопределенность, возникшая в альянсе со Страу после выходки Экера во время праздничного ужина, и мнения по этому вопросу разделились. Одни жители считают, что правильно возобновить прежний союз с Мэйли, другие придерживаются противоположного суждения, особенно после того, как за последнее десятилетие моя мать неоднократно отказывалась открыть свои границы.

Но всех их объединяет любовь к своему принцу. Они уверены, что Экер защитит их. Истории о его сражениях рассказывают и передают из уст в уста с почтением, чуть ли не c обожанием.

Здесь, в суете кухни, я чувствую себя комфортнее всего. К тому же Генри всегда с воодушевлением пробует на мне как свои новые, так и самые любимые рецепты, и я с удовольствием поедаю его стряпню.

Я слушаю их уже несколько часов и уплетаю кекс с клюквенной начинкой, когда меня находит Бо.

– Тебя почти невозможно найти.

– Меня? – переспрашиваю я, пододвинув оставшиеся кексы к ней. – Да ведь тебя саму не видно уже несколько дней.

– Не все мы ведем праздную жизнь, Джо.

Я замечаю темные круги под ее глазами, тусклые волосы.

– Отец что, загружает тебя работой?

– Можно и так сказать. – Она берет два кекса и благодарит Генри. – Пойдем. Мама хочет тебе кое-что показать.

Я ускоряю шаг, чтобы не отстать от нее, когда она торопливо идет к двери. В коридоре температура ниже, и меня пробирает дрожь после того, как всю вторую половину дня я провела в нагретой кухне.

Бо одета в обычную форму – кожаные доспехи, со своим всегдашним металлическим шнуром. Он висит у нее на плече и с каждым шагом звякает, ударяя ее по бедру.

Когда мы входим в библиотеку, глаза Греты загораются.

– Я уже начала думать, что вы заблудились.

Она машет нам рукой, приглашая следовать за ней в нишу под лестницей. В углу стоит книжный стол, над которым висит зажженный фонарь. Встав на цыпочки, Грета достает с верхней полки массивный том, и мы с Бо протягиваем руки, чтобы помочь ей опустить тяжелую книгу на стол.

– Я искала эти записи с момента твоего возвращения и наконец нашла. – Она тяжело вздыхает, дует, чтобы откинуть челку с глаз, и усаживается в кресло.

В четыре раза больше, чем обычная книга, каждая страница этого фолианта поднимает что-то вроде порыва ветра, когда Грета переворачивает ее. Воздух наполняется пылью, и Бо кашляет, отмахиваясь.

– Вот, – объявляет Грета, стерев со страницы пыль и указав мне на нее. – Это твоя мать.

Я опускаю фонарь ниже, чтобы лучше рассмотреть ее. Портрет мамы поражает. В молодости она была так на меня похожа, что могла бы быть моей сестрой-двойняшкой. Если бы под портретом не было ее имени, выведенного изящным, изобилующим завитушками почерком, и не ее чуть более светлые волосы, я могла бы поклясться, что на этом портрете изображена я сама.

Эвелин.

Под ее именем написаны еще какие-то слова, и я стираю слой пыли, чтобы прочесть их.

Элементаль – Воздух.

– Что это за книга? – спрашиваю я.

– Это самые ранние записи о Наследниках и присущих им магических дарах. Во всяком случае, насколько нам известно.

Я перевожу взгляд на Грету.

– Здесь написано и о моем отце?

Прежде чем она отвечает, я вижу в ее глазах смятение.

– Нет, моя дорогая. Он не был Наследником.

От потрясения по всему моему телу проходит дрожь.

– Что?

– Я думала, ты это знаешь, – говорит она.

– Откуда?

– Значит, Экер ничего тебе об этом не говорил? – спрашивает Бо.

Я качаю головой.

– Думаю, это не имеет значения, но мне даже не приходило в голову его об этом спросить.

– История их любви очень романтична, – рассказывает Грета. – Принцесса, которая влюбилась в своего телохранителя. Их брак посчитали верхом неприличия. Такого не случалось ни до, ни после его коронации.

– Ну, – лениво растягивая звуки, произносит Бо, – это спорный вопрос.

– Все троны захвачены узурпаторами, – соглашается Грета. – Но он был первым и единственным, кто сделал это по любви.

Бо закатывает глаза.

– Как бы то ни было, – продолжает Грета, – я хотела рассказать тебе немного об истории твоей матери.

– Спасибо, Грета. Ты не против, если я еще немного покопаюсь в этих записях?

– Нисколько. – Она встает, чтобы дать мне возможность сесть в ее кресло. – Если ты найдешь в них что-то интересное, то, пожалуйста, поделись этим с нами.

Бо ставит рядом с креслом стул. Судя по всему, записи в этой книге распределены по родословным. Я открываю первую страницу и ладонью стираю с нее пыль. Она посвящена королю Эдмонду.

Он очень похож на Экера, но я рада тому, что в их чертах имеются некоторые различия.

Элементаль – Огонь.

Я собираюсь закрыть книгу, когда мое внимание привлекает изображение, находящееся рядом с портретом короля.

Склонившись ниже, я осторожно протираю его большим пальцем, убеждаясь, что мне не показалось, когда смотрю на слегка опущенные глаза и мыс вдовы^[2]. На лице матери Экера играет озорная улыбка. Она немного снисходительна, что заметно даже на небольшом портрете в книге. Это чем-то напоминает...

Нет.

Этого не может быть.

– В чем дело? – спрашивает Бо, склонившись, чтобы посмотреть на страницу поверх моего плеча.

– Я... я не уверена. Ты знаешь, где можно найти более детальное изображение покойной королевы?

Она встает и ведет меня к столу Греты в середине зала. Самой Греты нигде не видно, мы открываем потайной люк в полу и спускаемся в темную бездну. Запалив фонарь, Бо снимает его с крюка на стене и мимо стопок книг направляется к самой дальней стене. Здесь, частично скрытый гобеленом, висит портрет королевской семьи. Король восседает на троне, рядом с ним стоит его сын. Должно быть, тогда Экеру было не более пяти лет. За ним стоит женщина с вьющимися волосами и сияющей, полной жизни улыбкой, положив руку на плечо мужа.

С портрета на меня смотрит молодая Гренадин. Ворчливая старуха, которая была моей соседкой в Элэхе. Я в этом уверена.

– Джо, – настойчиво говорит Бо, – скажи мне, что такого ты видишь.

Я должна рассказать об этом Экеру.

Я пускаю в ход Узы Сопряжения и оказываюсь в комнате Экера.

От звука голоса короля у меня холодеет кровь.

– Сделай Джовиннию своей наложницей или отправь ее обратно в Мэйли.

Повернувшись, я обнаруживаю их в гостиной. Экер сидит спиной ко мне, глядя на отца, который расхаживает по комнате взад-вперед.

– В каком мире возможны такие варианты? Она моя Сопряженная Пара, – говорит он, и его голос становится выше на октаву. – Никогда в истории королю не приходилось отказываться от своей Пары.

– Но ты не король. Пока ты только принц, и когда я отдаю приказ, то ожидаю повиновения.

– Даже если ты не прав?

Я не могу видеть его лицо, но могу представить жесткий взгляд, которым он сверлит короля, такой же жесткий, как тот, которым король сверлит его, пытаясь принудить сына к повиновению. Это битва характеров, состязание в том, чья воля окажется тверже.

– Приведи мне хоть один аргумент в пользу того, чтобы жениться на ней, а не на дочери короля и королевы Страу. Хоть один, помимо того простого факта, что ты ее хочешь.

– Я люблю ее, – говорит Экер. – Разве этого недостаточно?

– Нет. – Его отец качает головой. – Нет, если ты несешь ответственность за благополучие своего народа. Нам союз со Страу нужен больше, чем тебе нужен брак с ней.

Экер встает, и я спешу спрятаться за дверью спальни.

– Мы можем заключить новый союз с Эвелин.

– Она никогда не согласится на это, сын. Она презирает весь наш конклав.

– Ты не можешь знать этого наверняка, – не соглашается Экер. – Джови – живое доказательство того, что Рен похитил ее, когда она была ребенком. Она может убедить Эвелин встать на нашу сторону. Королева Мэйли захочет отомстить.

– Джови. – Король фыркает и произносит мое уменьшительное имя так, будто оно звучит смешно. – Девушка, которая тренировалась, чтобы вступить в гвардию Элэхи, и которая, согласно всем полученным мною донесениям, была влюблена в сына Рена. И ты ожидаешь, что она предоставит армию и ресурсы своей матери для того, чтобы уничтожить их?

– Она не сочувствует их коварным планам, – возражает Экер.

Король вскидывает ладони.

– Ты ведешь себя как избалованный ребенок.

Я вздрагиваю от удара и звона предметов, упавших на пол.

– Ты сказал мне, что найдешь решение. – От волнения голос Экера дрожит. – Я делал вид, будто ничего не происходит. Я играл свою роль с Ириной, чтобы успокоить нервы короля и королевы Страу, пока ты разрабатывал новый план. И все ради чего? Чтобы ты сказал мне, что другого пути нет? К черту.

– Элэха готовятся к войне, и инцидент на Рынке был только началом. А после того, что твоя Пара сотворила на границе, к войне присоединится и Руазон. Нам придется сражаться сразу на нескольких фронтах, и, если мы хотим, чтобы у нас был шанс победить и Рена, и Руазон, нам нужно больше воинов, и Страу может предоставить нам их.

– Армия Мэйли больше, – возражает Экер. – Если мы сможем убедить Эвелин...

– Довольно! – От громового голоса короля стена за моей спиной дрожит. – Я говорил с Джоссом и Урих. Они не имеют ничего против того, чтобы ты оставил Джови рядом с собой в качестве фаворитки, если ты женишься на их дочери и подаришь ей ребенка. Они просят хотя бы об одном наследнике. Это великодушное предложение, учитывая, что ты, скорее всего, захочешь иметь детей и от своей наложницы.

– А если я откажусь? – спрашивает Экер, и в его голосе звучит угроза.

Затем наступает долгая пауза, и я начинаю опасаться, что меня раскрыли. Наконец король говорит:

– Когда ты это сделал?

Воцаряется многозначительное молчание, но я ничего не вижу и ничто не может объяснить мне его. Ощущение такое, будто мое сердце поднялось к горлу, и я напрягаю слух на тот случай, если они решили перейти в спальню.

Голос короля пугающе спокоен. Слишком спокоен.

– Если я когда-либо узнаю, что ты дал еще одну клятву на крови, то посажу тебя на цепь в темнице, ты меня понял?

Я осмеливаюсь выглянуть из-за двери и вижу, что король схватил сына за шею и явно крепко ее сжал.

– Что до твоей первоначальной угрозы, если ты снова бросишь мне вызов, то у меня есть множество способов, которые тебе и не снились, сделать так, что ты никогда больше не увидишь свою Сопряженную Пару.

После этого заявления, от которого у меня еще больше стынет кровь, слышится звук отпирающегося дверного замка.

– На твоем месте, – добавляет король, – я бы нашел способ убедить Джовиннию согласиться на эту сделку. Я по опыту знаю, что попытки скрыть правду от другой женщины никогда не заканчиваются хорошо. Что касается будущих разговоров между нами, то с этого момента ты должен надевать на них ошейник.

Я вздрагиваю, когда дверь захлопывается, и снова оказываюсь в потайной библиотеке под пристальным взглядом Бо. Перед глазами все плывет, и я изо всех сил стараюсь, чтобы мое объятое паникой сердце не выпрыгнуло из груди. Я сосредоточиваюсь на дыхании, на долгих глубоких вдохах, пока мои руки упираются в край книжной полки под пристальным взглядом его отца, смотрящего на меня со старого семейного портрета.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Выдох.

То, что Экер перестал спорить с отцом, еще не значит, что он с ним согласен.

Мне надо дать ему шанс все исправить, довериться мне, рассказать, к чему его принуждает отец. Дать шанс сказать мне, что он этого не хочет.

Я смотрю на Бо. В ее глазах читается раскаяние, как будто она только что слышала тот же разговор, который услышала я. И тут я понимаю, что все дело в моей ауре. Она знает, что то, что я увидела, разбивает мне сердце, и никакие ее слова делу не помогут.

Глава 55

Я себя не узнаю.

Мои волосы волнами ниспадают на одно плечо, глаза обведены древесным углем, губы накрашены красным. Зеленое платье оттеняет цвет моих волос и глаз, его лиф асимметрично держится на одном плече, юбка водопадом ниспадает до лодыжек. Туфельки выглядывают из-под подола, серебристые, как и серьги, с каблуками, которые делают меня выше.

– Идеально, – говорит Бо, улыбаясь за моей спиной.

Стассия обвивает вокруг моей талии серебряную цепочку.

– Что ты об этом думаешь? – Это платье Бо, а этот серебряный пояс был изготовлен на заказ, чтобы идеально сочетаться с ее металлической веревкой.

Я качаю головой.

– Думаю, все выглядит отлично и без этого.

Служанка согласно хмыкает. Наши отношения прошли долгий путь с тех пор, как она впервые проводила меня в эту комнату.

– Мне тоже так кажется. – Теперь она не шепчет, а говорит чуть громче.

Я поворачиваюсь к Бо, разглядывая ее обычный наряд, пока она болтает ногами, перекинув их через подлокотник кресла. Внебрачным детям не дозволено посещать королевские ужины. Хотя Бо третья по старшинству в армии ее отца, даже ей, поскольку она внебрачная дочь, не дозволяется участвовать в них. Жаль, мне хотелось бы, чтобы сегодня она была рядом. Возможно, этот вечер будет самым важным вечером в моей жизни. В жизни всех нас.

Выпрямившись, она подпирает подбородок кулаком, упершись на подлокотник кресла.

– Помни, что я тебе сказала. Ты имеешь такое же право находиться здесь, как любой другой придворный или гость. Так что веди себя соответственно.

Это легче сказать, чем сделать. Если кухонный персонал и официанты уже привыкли ко мне, то об остальных, включая придворных, этого не скажешь. Они не сторонятся меня, никто активно не выказывает ко мне враждебности из страха, как бы их не повесили в клетках на стену, но никто также и не дарит мне вежливых улыбок, призванных ободрить. Для придворных я не более чем странная мышь в коридоре.

Вот почему этот ужин – фарс. Он должен был стать празднованием моего возвращения, исполнения обещания Экера спасти меня из Элэхи и вырвать из лап Рена, но, если не считать Экера, Бо и Холлиса, никто здесь нисколько, даже в самой минимальной степени, не рад видеть меня.

Время от времени на утренних тренировках мне помогает кто-то из воинов, предлагая исправить ту или иную ошибку, когда это бывает необходимо, или, что случается еще реже, делая мне комплимент. Но их общение со мной сведено к минимуму под зоркими взглядами стоящих на веранде придворных, особенно в тех случаях, когда понаблюдать за тренировкой приходит король. Его взгляд можно сравнить с безжалостным жаром тысячи солнц.

Раздается стук в дверь, служанка отворяет ее и объявляет о приходе Холлиса. Я говорю ей впустить его.

Одетый во все черное, он выглядит сногсшибательно, волосы идеально зачесаны назад, черные лацканы строгого костюма подчеркивают широкие плечи. Он кивает нам, и я вижу в его руке обитую бархатом коробку. Я скорее чувствую, чем вижу, как Бо резко втягивает воздух, и я уверена, что он широко улыбается в ответ.

– Встань и дай мне на тебя посмотреть, – говорит он, приглашая меня подняться жестом руки, в которой он держит коробку.

Встав со стула перед зеркалом, я одергиваю юбку, чтобы она ниспадала, не сминаясь в складки. Я знаю, что это всего лишь Холлис, но от его пристального взгляда меня охватывает смущение, и из-за этого щеки заливает румянец.

Холлис ведет себя как джентльмен и не пытается подшучивать надо мной, что удивляет.

– Ты выглядишь настоящей красавицей, Джови.

– Спасибо, – отвечаю я, снова посмотрев в зеркало, в котором я видна в полный рост. Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как я завидовала женщинам кента на Рынке. И вот теперь я здесь, одетая в еще более изысканный наряд, и у меня щемит сердце.

– Экер был вызван на совет к отцу, поэтому он отправил меня, чтобы доставить тебе вот это. – Он открывает коробочку и достает из нее ожерелье из жемчуга и серебра. – Можно?

Я откидываю волосы набок, чтобы он мог надеть украшение на шею, прижав его моей ладонью к ключице.

– Жемчужное ожерелье Кейденс, – говорит Бо, встав с кресла, чтобы помочь Холлису застегнуть застежку. Изумление и благоговение в ее голосе вызывают у меня удивление.

– Кейденс – это кто? – спрашиваю я.

– Мать Экера, – отвечает Холлис.

Я провожу по ожерелью пальцами, и у меня сжимается сердце. Это каким-то образом придает мне сил, необходимых для того, чтобы войти в зал, полный критических и недружелюбных взглядов. Холлис предлагает мне руку, и я кладу свою на сгиб его локтя.

– Ты готова? – спрашивает он.

Я делаю глубокий вдох.

– Настолько, насколько это возможно.

Бо улыбается.

– Твоя аура выглядит так, будто ты боишься, – замечает она, погладив меня по обнаженному плечу. – Постарайся получить удовольствие. – Затем переводит взгляд на Холлиса. – И ты тоже – хотя ты остаешься таким же серым, как и всегда.

Холлис улыбается Бо.

– Спокойной ночи, Бо.

Мы смотрим ей вслед, пока она удаляется по коридору и исчезает за углом.

– Она знает? – спрашиваю я его.

– Знает что? – говорит он, бросив на меня взгляд, когда мы поворачиваем в противоположную сторону.

– Что ты влюблен в нее.

Он не сбивается с шага и, более того, даже бровью не ведет в ответ на мои дерзкие слова.

– Бо считает, что в нее влюблены все вокруг, так что вполне вероятно.

Мы идем в непринужденном молчании, минуем нескольких служанок, которые почтительно склоняют головы, на что мы отвечаем тем же. По дороге мы встречаем направляющегося на кухню Генри, одетого в самый лучший передник, и он останавливает нас, чтобы в самых хвалебных выражениях восхититься тем, как прекрасно выглядим. Он с нетерпением ждет, добавляет он, когда я попробую его спаржу в бальзамическом соусе.

Попрощавшись с ним, мы останавливаемся в одной из комнат, примыкающих к обеденному залу. Холлис бросает на меня ободряющий взгляд. Я киваю, но замираю, услышав приближающиеся шаги позади.

Повернувшись, мы видим, как из тени выходит Экер и быстрым шагом идет к нам. Одетый в зеленое на несколько оттенков темнее, чем мой наряд, он окидывает взглядом мое платье, мое лицо, ожерелье из жемчужин и серебра.

– Джови. – Его рука обвивается вокруг моей талии, притянув меня ближе для поцелуя. – Ты смотришься... – Он качает головой, скользя глазами по моим чертам, моей шее. – Просто неописуемо.

– Что ты тут делаешь? – спрашивает Холлис, отпустив мою руку. – Твой отец сказал...

Экер перебивает его:

– Я знаю, что он сказал. – Он наклоняется к жилке, пульсирующей у меня на шее, вдыхает и целует это чувствительное местечко. – И решил, что мне все равно, – добавляет он, глядя на меня ясными глазами. – Пойдем?

Он предлагает мне руку, и в его присутствии огромная часть меня расслабляется, улыбнувшись, когда я кладу ладонь на сгиб его локтя.

– Экер, – предостерегающе говорит Холлис.

Экер резко поворачивает к нему голову.

– Я же сказал: мне все равно, – рявкает он.

Холлис потрясен так же, как я, а может быть, даже больше. Он смотрит на лучшего друга, широко раскрыв глаза.

Сжав зубы, Экер выдыхает через нос.

– Джови – моя Пара, и ничто не встанет у меня на пути. Ни ты. Ни какой-то там дурацкий союз. И уж точно не мой отец.

Поняв, что ему не выиграть этот спор, Холлис вздыхает и переводит взгляд на вход в обеденный зал.

– Я пойду первым. Так я, по крайней мере, смогу как следует рассмотреть это зрелище. – Прощаясь, он склоняет голову, и его взгляд задерживается на Экере, прежде чем переместиться на меня. – Принцесса, – произносит он и сворачивает за угол.

– У меня создалось впечатление, что твой отец не готов разорвать союз со Страу.

Второй рукой Экер накрывает мою, положенную поверх его локтя.

– После того, как мы войдем туда, у него не останется другого выбора.

Наверное, он имеет в виду, после того, как мы войдем туда рука об руку.

В туфлях на каблуках я кажусь выше, ближе к его высокому росту.

– Более достопочтенная женщина попыталась бы переубедить тебя, – говорю я, встретившись с ним взглядом.

Его улыбка полна сладострастия.

– Достопочтенность – это для благочестивых, – отвечает он, наклонившись, чтобы поцеловать меня.

Этот поцелуй так пылок и многообещающ, что мне становится грустно от того, что он так быстротечен. Часть краски с моих губ попадает на его, и я пытаюсь стереть ее подушечкой большого пальца, но он отстраняется.

– Оставь все как есть. – С опасным блеском в глазах он проводит меня до конца зала. – Иди к возвышению. Я пойду сразу за тобой.

– Значит, ты не пойдешь со мной рука об руку – Я резко останавливаюсь.

– Я пойду сразу за тобой, – заверяет он, положив ладонь мне на поясницу. – Ты будешь все время ощущать меня.

Мне это не нравится, но он снова нежно целует меня в губы, как будто ему никогда даже не приходило в голову попытаться удержаться от желания меня поцеловать. Так что мне придется довериться ему.

Я поворачиваюсь и смотрю на задрапированный вход в зал, ярко освещенный за полупрозрачной завесой... и, сделав шаг, вхожу в него. Любые надежды войти незамеченной рушатся, когда все головы сразу же поворачиваются ко мне. Экер держит свое слово, кончики его пальцев прижаты к моей пояснице, пока мы идем по центральному проходу между столами, и звук наших шагов по каменному полу отдается эхом от позолоченного потолка. Даже воины, стоящие вдоль стен, поворачивают головы в шлемах, чтобы посмотреть на нас.

Я не свожу глаз с возвышения, с короля, который смеется над чем-то с каким-то вельможей, прежде чем замечает, что шум в зале стих. Он поворачивает голову и смотрит прямо на меня, а затем на сына, и его лицо краснеет от гнева при виде этого открытого неповиновения.

Замедлив шаг у подножия помоста, я склоняю голову, как это в знак приветствия делают кента, поклонившись, насколько это возможно, в юбке и на каблуках, чтобы выказать мое почтение.

– Ваше Величество, – приветствую его я.

Экер не делает ничего подобного. Пройдя вперед, он смотрит отцу в глаза, безмолвно бросая ему вызов, и протягивает мне руку, чтобы помочь подняться по ступенькам. Экер ведет меня вокруг стола в сторону кресел, стоящих с другой стороны. Мы проходим мимо двух занятых кресел, в которых сидят мужчина и женщина со светлыми волосами и глазами. Экер выдвигает кресло, стоящее ближе всего к середине, и я усаживаюсь в него, стараясь выглядеть при этом изящно.

Затем, выказывая еще большую дерзость, самую бесстрашную за все это время, Экер кладет ладони на мои обнаженные плечи и, наклонившись, на глазах у всего собрания целует меня в щеку. Я поражена тем, что мне при этом удается не покраснеть.

Экер берет со стола кубок и поднимает его, глядя на собравшихся.

– За пропавшую принцессу Мэйли, – возглашает он. – И за ее благополучное возвращение.

По залу проносится ропот, потрясенный, но почтительный, и гости поднимают кубки, по большей части в знак уважения к своему принцу. Экер отпивает из кубка и пристально смотрит на приближенных, словно бросая вызов тем из них, кто не очень-то рад меня видеть. Его оценивающий взгляд тяжел и опасен.

Я напрасно опасалась Экера, когда он сел на трон в день нашего прибытия, ведь мы находимся на одной стороне. Я смотрю на него и поднимаю свой кубок. Я произношу эти слова с восхищением и признательностью, но без излишней торжественности. Этот призыв есть всего лишь констатация факта.

– Да здравствует принц Кенты.

Раздается дружный хор более громких и отчетливых возгласов согласия.

Да здравствует принц Кенты!

Принц, который сражался и убивал за свой народ, который рисковал жизнью и здоровьем, чтобы вернуть надежду своей земле, вернуть символ мира.

Да здравствует принц Кенты!

Я смотрю на короля, побагровевшего от возмущения, и уголки моих губ трогает ухмылка. Похоже, народ сказал свое слово.

Хор буйных криков стихает, когда из-за полупрозрачной завесы в зал входит девушка, привлекая к себе внимание присутствующих. Это Ирина, и она проходит вперед. Ее светлые волосы собраны в высокий пучок, с плеч ниспадает красное платье, и я догадываюсь, что это цвет Страу, поскольку в красное одеты и ее родители, неподвижно сидящие справа от меня.

Она изящно скользит по проходу, стуча каблучками по мраморному полу, без единого украшения на шее. Ее красота почти неземная, и, хотя я сижу справа от Экера, я не могу не чувствовать себя недостойной быть его Парой. Ее твердые шаги становятся неуверенными, когда она приближается к возвышению, быстро оглядывает его, видит, что на нем нет свободных мест и что ее родители кипят от злости...

И что на ее месте сижу я.

Экер кладет руку на спинку моего стула и подмигивает мне, не обращая ни малейшего внимания на безмолвное унижение этой девушки, одиноко и потерянно стоящей у подножия помоста. Он допивает вино и с громким стуком ставит кубок на стол.

– Где же еда? – спрашивает он, недоуменно оглядываясь по сторонам. – Я полагал, что мы здесь для того, чтобы поесть, так давайте же поедим.

Появляется служанка, несущая графин с вином, чтобы вновь наполнить его кубок, затем входит другая, третья, и внезапно обеденный зал наводняется слугами, несущими блюдо за блюдом, причем наш стол заполняется быстрее всех остальных.

Поставив локоть на стол, Экер делает глоток из вновь наполненного кубка.

– Я столкнулся с Генри в коридоре, – замечает он, начиная разговор.

Я делаю вид, будто внимательно слушаю его рассказ, и улыбаюсь, вспомнив, что мы с Холлисом имели с поваром точно такую же беседу, но успеваю заметить, что Ирина наконец-то поняла намек и торопливо уходит, цокая каблуками.

Вскоре ее родители тоже покидают свои места. И Генри был прав. Его спаржа и впрямь великолепна.

Глава 56

Элэха, утро после шторма

– Что ты хочешь этим сказать? Как это ты выпустила из тюрьмы воина Кенты? – спрашивает Кей, широко раскрыв глаза.

Я шикаю на него, чтобы он говорил тише, и затаскиваю его дальше за кожевенную мастерскую.

– Иначе он бы погиб.

– Да, Бринн, таков и был план, – отвечает Кей, сгорбившись и говоря яростным шепотом. – А затем мы собирались положить его тело в лодку и отправить ее в море, чтобы все выглядело как несчастный случай.

– Послушай, – начинаю я, положив руку ему на грудь, чтобы попытаться успокоить. – Твой отец заставил его дать клятву на крови не сообщать мне, кто я на самом деле, когда мы явимся, чтобы поговорить с ним. Он совершенно уверен в том, что я ничего не знаю, что все это время меня ограждали от правды о магии и моем происхождении. – Я придвигаюсь к Кею еще ближе, поскольку ветер, еще сильный после шторма, вовсю колышет деревья и может разносить голоса. – Я думаю... если я смогу убедить его в своей наивности, то он возьмет меня с собой на сушу.

– Бринн, нет, – говорит он, и взгляд его непреклонен. – Ты понятия не имеешь, на что он способен. Его называют Воином Хаоса. Он вполне может поддаться какому-нибудь безумному порыву, взявшемуся из ниоткуда, и убить тебя во сне.

– Он принц Кенты, – подчеркиваю я. – Он может доставить меня во дворец. Возможно, если я смогу достаточно близко подобраться к королю...

– Ты сможешь что? – резко спрашивает он. – Убить его? Эдмонда, самого могущественного правителя в истории?

– Я еще не пробудилась. Я могу обладать такой же магической силой, как и ты, и даже не подозревать об этом.

Он качает головой и отходит, уперев руки в бока.

– Он прибыл сюда лишь затем, чтобы отомстить за то, что произошло на Рынке. Взрыв должен был выглядеть как случайный инцидент, но он, должно быть, знает, что ты как-то связана с ним.

– Кей, он абсолютно уверен в моем полном неведении. Он считает, что твой отец всю мою жизнь манипулировал мной. Я могу воспользоваться этим в наших интересах.

Он опять качает головой.

– А как ты планируешь добраться до Кенты?

– Мы возьмем одну из рыбацких лодок.

Он фыркает.

– Никто никогда не переправлялся на таком маленьком суденышке через открытый океан. Ничего не выйдет.

– Ты не можешь знать этого наверняка.

– Если по такой лодке ударит волна чуть больше средней, ее корпус развалится. Это случается сплошь и рядом.

– Кей, – говорю я и позволяю упрямству проникнуть в мой голос. – Я не спрашиваю твоего разрешения.

Он поворачивается, смотрит на меня, и в его глазах отражается целая буря эмоций.

Гнев. Изумление. Но больше всего... душевная боль.

– Родители заставят меня жениться на ком-то другом.

Я опускаю взгляд, прежде чем набраться смелости и снова посмотреть ему в глаза.

– Я знаю.

Мой ответ обрушивается на него, как настоящий удар, прежде чем он скрывает лицо, отвернувшись и вздохнув.

– Ты не можешь отрицать, что это лучший шанс привести наше восстание к успеху, – говорю я, смягчив тон, пытаясь успокоить и задобрить его. – У нас скоро закончится еда, ведь доступ на Рынок нам закрыт, а теперь это произойдет еще раньше, ведь твой отец запретил рыбакам выходить в море из-за этого корабля из Кенты.

Ему хочется возразить, но он знает, что я права.

– Если люди будут думать, что тебя забрал принц Кенты, – говорит он неохотно, словно не желая заканчивать мысль, – это повергнет их в панику, поскольку они решат, что любой кента может пробраться в нашу рощу и похитить кого им заблагорассудится. Это может заставить отца задуматься о сотрудничестве с Руазоном, тем более что они неоднократно пытались привлечь нас на свою сторону.

Я не хочу высказывать сомнения вслух, поскольку мне необходимо, чтобы Кей думал, что это может сработать. Я не буду указывать ему, что люди не станут так сильно переживать из-за сироты-оборванки без роду без племени, как он думает. Ведь они никогда не считали меня своей.

– С Дюпре придется разобраться, – замечаю я.

Взгляд Кея из неуверенного становится задумчивым, и в нем проглядывает стратегически мыслящий предводитель повстанцев. Желание вернуть народ элэха на сушу для него важнее всего.

– И надо будет все подстроить так, чтобы убил его принц. – Он снова встречается со мной взглядом. – Но все это при условии, что он не заподозрит, что ты что-то замышляешь.

– Я думаю... если бы он увидел, как ты используешь на мне свою магическую силу, он бы ни в чем не усомнился.

Он кивает.

– Это должно быть убедительно, – говорит он. – Что-то ужасное, непростительное. Что-то такое, что даже повелитель стали из Кенты сочтет это слишком жестоким.

Я думаю о его странной зацикленности на моей привязанности к Кею.

– Он считает, что ты использовал магию, чтобы заставить меня влюбиться в тебя.

Его брови гневно сдвигаются, в глазах вспыхивает праведный гнев.

– Это не только оскорбительно, но и отвратительно.

– Я знаю, но, если мы подтвердим это, его подозрения превратятся в уверенность.

Он продолжает ходить взад-вперед, и я жду, чтобы он обдумал все, что я предложила. Это серьезное отклонение от наших первоначальных планов вернуться на сушу любым способом, даже если это будет означать, что нам придется присоединиться к войскам Руазона и вместе с ними начать войну. Но было бы глупо не воспользоваться представившимся случаем. И Кей это знает.

– Когда обнаружат, что он пропал, гвардейцы обыщут всю рощу. Я сделаю так, что осматривать твою хижину буду именно я, и тогда-то я и пущу в ход мою магию, чтобы воздействовать на тебя. Но ты, естественно, должна сделать вид, что ничего не заметила.

– Хорошо, – соглашаюсь я.

Он останавливается и смотрит на меня.

– Отец благоволит мне, но я не знаю, как далеко он зайдет, если выяснит, что именно я возглавляю восстание. У нас нет права на ошибку. Так что ты должна будешь ослабить свой защитный барьер.

Я киваю, понимая, что он имеет в виду тот защитный барьер, который он научил меня воздвигать, чтобы его отец не мог воздействовать на меня.

Подойдя ближе, он поворачивает к себе мое лицо.

– Я не хочу этого делать, – говорит он.

– Я знаю, – отвечаю я, и мне становится тошно от той боли, которую я вижу в его глазах. – Я доверяю тебе.

Он прижимается своим лбом к моему, и его глаза сужаются.

– Быть может, я отправляю тебя на верную смерть, Бринн.

– Я готова пойти на этот риск.

Он мотает головой.

– Если он хоть раз посмотрит на тебя как-то не так...

– Тогда я убью его.

Он быстро целует меня, потом отпускает.

– Только не говори Мессеру.

– Почему?

Он делает удивленное лицо, затем говорит:

– Потому что он взбесится.

Глава 57

Экер кружит меня в танце, и мои юбки развеваются, обвиваясь вокруг ног, когда он притягивает меня к себе. Его глаза сияют, щеки горят от выпитого вина, когда он смотрит на меня сверху вниз, целует меня. Его рука, обхватывающая мою спину, прижимает меня к нему, пока мы движемся по залу.

Он теплый, и от него божественно пахнет – свежестью дождя и сосной. Я упиваюсь этим ароматом, жалея, что у нас так мало времени. Я жалею, что не разыскала его сегодня раньше, но думаю, это только усугубило бы дело, сделало бы мое предательство еще более ранящим. Более горьким и болезненным.

Музыка завораживает. Звуки струнного квартета плывут над полом и поднимаются вдоль стен к золотому зеркальному потолку, отражаясь от него и заполняя собой весь зал. Это вызывает у меня чувство, которое я не смогла бы описать словами, но, возможно, это потому, что эмоций слишком много.

Праздничный ужин в самом разгаре. Детей отправили спать.

Вскоре за ними последовал и Холлис – именно так, как и предсказывала Бо. Он едва терпит подобные ужины. Вино льется в кубки рекой, и о его крепости свидетельствуют веселые и раскрасневшиеся лица придворных.

Но Экер? На его лице играет непринужденная улыбка, которую я не так уж часто видела у него с тех пор, как мы прибыли ко двору. Мне больно на нее смотреть, но я не могу заставить себя отвести взгляд, зная, что, возможно, я больше никогда не увижу его таким. Возможно, после этого вечера я и вовсе никогда его больше не увижу. Если вообще выберусь отсюда живой...

Король провел вечер на возвышении, наблюдая за собравшимися в компании какого-то вельможи. Всякий раз, когда я осмеливаюсь бросить взгляд в его сторону, мне кажется, что он все больше и больше раздражается из-за веселой атмосферы и смеха подданных.

Мелодия заканчивается на высокой ноте, и танцоры разражаются радостными возгласами. В знак того, что пора сделать перерыв, музыканты расходятся, кланяясь и обещая вернуться. Служанки входят, неся новые графины с вином, и наполняют все бокалы.

Экер смеется с каким-то другим мужчиной на танцполе, самокритично отзываясь о том, что из-за выпивки он не очень-то изящно танцевал, затем за руку ведет меня к возвышению. Король, ведя себя как капризный ребенок – то, в чем он обвинял Экера, – угрюмо сидит за столом. Я смотрю, как он держит кубок, пока служанка наполняет его. Он даже не смотрит на нее, а просто залпом выпивает принесенное ею вино. Экер не обращает на него внимания, падает в свое кресло и сажает меня себе на колени.

– Я люблю тебя, – говорит он, поцеловав мое обнаженное плечо. Этот поцелуй целомудрен, но многое обещает.

Трудно не поддаться его обаянию.

– Ты пьян.

Служанка, которая шла вдоль стола, останавливается перед нами и наполняет кубок Экера.

Он берет его.

– Мне что, нельзя праздновать с моей будущей женой?

Я беру кубок из его рук, прежде чем он успевает поднести его ко рту.

– Думаю, с тебя уже хватит, – говорю я, улыбаясь.

– Джови. – Он вдруг трезвеет, его затуманенный взгляд проясняется. – Я не пьян.

Я ошеломлена, и сердце бешено колотится в груди, пока я всматриваюсь в его искренние глаза.

– Экер, – говорю я, подбирая слова для ответа, прикидывая, как заставить его продолжать говорить, и с неуверенной улыбкой качаю головой. – Ты даже не спросил меня.

Он проводит большим пальцем по сгибу моего локтя, отчего по моей коже бегут мурашки.

– Я спрашиваю. Ты выйдешь за меня замуж?

Я бы не смогла придумать более неподходящего вопроса, чем этот, и более неподходящий момент. Я не могу сдержать слез, наворачивающихся на глаза. Он думает, что это от переполняющих меня эмоций, от переполняющего меня счастья, и смотрит на меня с таким обожанием, с такой любовью, что я уверена – меня сейчас стошнит.

Я плачу не от радости.

Мое сердце разбивается, как и предсказывала Бо.

– Экер, – говорю я, и мой голос дрожит. – Я так и не поблагодарила тебя за то, что ты для меня сделал. Я бы все еще жила в крошечной хижине на самом верхнем ярусе Элэхи, если бы ты не явился, чтобы меня спасти.

Его взгляд остается неподвижным, пока я пытаюсь собраться с мыслями.

– Я люблю тебя, – говорю я ему, на этот раз более уверенно. – И всегда буду любить.

Он наклоняет голову и прищуривается.

– Джови. – В его взгляде ясно читается вопрос, а в тоне слышится подозрение. – Что ты от меня скрываешь?

Словно отвечая, один из вельмож, шатаясь, встает с кресла и с трудом выдавливает из себя:

– Это я... а-ад. – Он делает еще два шага, затем падает на одно колено. Его взгляд затуманен, когда он выпаливает: – Это яд. – Затем, потеряв сознание, он с тошнотворным хрустом валится лицом на мраморный пол.

Экер смотрит на него в тревоге, но быстро соображает, что к чему, когда его взгляд падает на вино, которое я не дала ему выпить. Встав, я пячусь, пока бедра не упираются в стол.

Гости встревожены, но они двигаются медленно и вяло, пытаясь бороться с неизбежным концом. Тарелки падают на пол, еда разлетается во все стороны. Красное вино разливается по полу, резко контрастируя с его белизной и словно предвещая грядущую кровь.

Экер подается вперед, но уже поздно. Ошейника из камней мэнджи, который я быстро достаю из складок платья и застегиваю на его шее, недостаточно, чтобы остановить его полностью, поэтому Бо тут как тут. Она мгновенно накидывает свой металлический шнур на его лодыжки и привязывает их к ножкам стула. Он рычит, когда она затягивает петлю на одном его запястье, затем на другом, но уже ничего не может сделать. Шипы на шнуре впиваются в его плоть, и вокруг них выступает кровь.

Он смотрит на отца, который без чувств сгорбился в кресле, затем окидывает взглядом теперь уже затихший зал. Все лежат без движения.

В тишине зала раздаются шаги и звон металла – это воины Кенты наконец решили двинуться к возвышению. По мне, немного запоздало. Возможно, они полагали, что их любимый принц, Воин Хаоса, справится с этой ситуацией или что делу поможет появление Бо, прежде чем до них дошло, что она стреножила их единственную надежду. Я не двигаюсь с места, стоя перед Экером и боясь его больше, чем этих двенадцати воинов.

Я неотрывно смотрю Экеру прямо в глаза.

Они пылают безумным огнем, шея и мышцы напрягаются, пытаясь разорвать путы и разломать застежку ошейника. Я жду, пока звуки шагов становятся все ближе, ближе и ближе. Воины, развернувшись веером, приближаются ко мне, их ноги громко топают, когда они доходят до нижней ступеньки возвышения.

Затем до второй. До третьей.

Когда до верха помоста им остается одна ступенька, Экер приказывает:

– Сдавайтесь.

Воины останавливаются как вкопанные.

Уголок моего рта дергается в усмешке. Не важно, по собственной ли воле или из-за данной им клятвы на крови он не может позволить кому-либо причинить мне вред. Я не спешу поворачивать голову, но затем все-таки оглядываюсь через плечо и сосредоточиваю внимание на человеке, которого узнаю под дворцовой формой. Его так хорошо знакомая мне высокая широкоплечая фигура стоит позади группы воинов, ожидающих приказа своего принца убить меня и Бо.

– Мессер, – зову я.

И вижу его улыбку под краем забрала за долю секунды до того, как он начинает действовать. Он перерезает горло воину, стоящему впереди него, и тот с воем падает на колени, пытаясь руками остановить поток крови, хлещущей из его яремной вены.

Остальные воины поворачиваются, чтобы отразить надвигающуюся сзади угрозу, но это бесполезно. Мессер поражает их одного за другим. Взмахи его меча являют собой отточенное искусство, они плавны, стремительны и бьют точно в цель. Тела падают на пол с громким металлическим звоном. Несколько минут – и все они мертвы.

Мессер кладет окровавленный меч на стол, сняв шлем, убирает с лица потные волосы и с улыбкой выдыхает.

– Би, – говорит он, – роскошный наряд тебе идет.

В ответ на его поддразнивание я закатываю глаза, затем снова переношу внимание на Экера. Его ноздри раздуваются при каждом вдохе, но он молчит. Да ему и не нужно ничего говорить. Отвращение и ненависть в его взгляде говорят сами за себя.

Сглотнув, я отодвигаю в сторону оставшиеся тарелки и столовые приборы и сажусь на край стола.

– Экер.

Он дергается в кресле, и ручьи крови текут по его запястьям, но его глаза продолжают все так же смотреть на меня. Они сами по себе оружие.

Я перевожу взгляд на Мессера и Бо. Мне необходимо собраться с мыслями, прежде чем я продолжу. Боль, пронзающая легкие, усиливается с каждым вдохом. Я смогу справиться с этим, только если не дам этому ощущению вырваться наружу.

Бо ободряюще кивает мне.

Не обращая внимания на разверзающуюся в груди рану, я снова перевожу взгляд на Экера.

– У меня есть для тебя предложение.

В его чертах появляется холодность, та самая холодность, которую я наблюдала у него и никогда не хотела испытывать на себе, но я продолжаю, делая вид, будто меня это не трогает.

– Прими корону своего отца, и мы не тронем твой совет.

В ответ он и бровью не ведет.

– С какой стати я могу захотеть узурпировать власть моего отца? – с леденящим кровь спокойствием спрашивает он.

Я пожимаю плечами, как будто ответ на этот вопрос очевиден.

– Чтобы предотвратить войну, которая угрожает твоему народу.

На его лице появляется ухмылка, а холодность сменяется чем-то еще более зловещим – бесчувственностью.

– Не слишком убедительное обещание со стороны ничего не значившей девушки, жившей в нищете в Элэхе.

Он стремился задеть меня, но я отвечаю ему ухмылкой.

– Ты был настолько убежден в том, что Рен – воплощение зла, а Кей манипулирует мной, что никогда не задумывался над тем, что происходит на самом деле, – говорю я, схватившись обеими руками за край стола и подавшись вперед, чтобы он мог ясно увидеть коварство в моих глазах. – Что в действительности главный злодей – это я.

Его взгляд затуманивается, но он быстро приходит в себя.

– Это ты себе внушаешь? – язвительно спрашивает он. – Что настоящий предводитель восстания в Элэхе – это ты?

– Я же здесь, не так ли?

Я задираю платье выше колен, скрестив ноги так, чтобы дотянуться до ремешка на пятке и расстегнуть его, так что туфелька падает на пол. Глядя на него, я неторопливо делаю то же самое со второй, зная, что демонстрирую ему неприличное зрелище своих бедер. Он стискивает зубы, но не опускает взгляд ниже моего декольте.

– Вопреки тому, чему ты веришь, Экер, это твой отец призывает к войне. – Соскользнув со стола, я призываю свой кинжал и вглядываюсь в черное лезвие. – Он хочет завершить то, что начал несколько веков назад, чтобы захватить власть над всеми землями материка.

Переведя взгляд на оружие в моей руке, он сжимает руки в кулаки. С подлокотников его кресла непрестанно капает кровь.

– Ты же наверняка все видишь сам, – говорит Бо, стоящая над его плечом. – Видишь, что отец стремится к тому, чтобы держать в узде всех, у кого есть магический дар, что он желает вернуть нашу страну в темные века, когда Наследникам поклонялись, как богам.

Он невесело смеется.

– Так же, как я только сейчас увидел, как моя Пара и моя сестра предали меня, хотя это происходило прямо у меня под носом? – сухо говорит он. – Нет, я не могу сказать, что я это вижу.

Мы с Бо переглядываемся. Это будет сложно, так сложно, как мы и ожидали. Если он не уступит, то правда о его матери может нам в конечном счете только навредить.

– Вот каково положение дел, Экер, – говорю я, вертя в руках кинжал и повторяя те самые движения, которые он на моих глазах проделывал столько раз, что и не сосчитать. – Твой отец закрыл доступ на Рынок, чтобы вынудить элэха вернуться на сушу, потому что он хотел, чтобы они нарушили пакт. Я подозреваю, что он уже много лет топил наши рыбацкие лодки, сокращая наши запасы продовольствия, а затем мы сами дали ему идеальный повод отрезать нас от источника провизии, не проводя никакого расследования. Рен отклонил просьбу Руазона присоединиться к их делу, поскольку предпочитал мирное решение, но очень скоро у него не останется выбора. Ему придется либо вступить в бой, либо обречь свой народ на голод.

– Если ты так сочувствуешь их бедственному положению, почему бы тебе не впустить их на земли Мэйли? – спрашивает он.

– О, мы так и сделаем, – с безмятежной улыбкой отвечает Мессер. – Детей, и стариков, и тех, кто не желает сражаться.

Это окончательно выводит Экера из равновесия, и его мышцы, и без того напряженные, начинают сотрясаться от ярости. Он изо всех старается разорвать путы и избавиться от ошейника. И вопрос не в том, вырвется ли он из хватки Бо, а в том, когда ему удастся это сделать.

– Но ты можешь это предотвратить, – продолжаю я, привлекая его внимание. – Займи трон. Согласись на мирное сосуществование с Руазоном и моей матерью, и тогда нужда в войне отпадет.

Он прищуривается, глядя на меня, и на миг на его красивом лице отражается замешательство, но затем от него не остается и следа.

– Ты могла добиться всего этого, и даже больше, если бы осталась рядом со мной.

В горле образуется болезненный ком, и я сглатываю, чтобы заговорить:

– Пока трон занимает твой отец, это невозможно, и ты это знаешь.

Он качает головой.

– Тебе следовало просто играть вдолгую.

– В качестве твоей шлюхи?

На его лице отражается осознание.

Я киваю.

– Ты не хуже меня знаешь, что он никогда не согласится на наш союз. Он хочет, чтобы я играла такую же роль, как Грета, но я отказываюсь быть пленницей Уз Сопряжения, вынужденной носить ошейник, и чтобы мне при этом было запрещено покидать эти стены.

Он смотрит на меня с неприкрытым отвращением.

– Ты всегда плохо думаешь обо мне.

– Ты ошибаешься, – отвечаю я, качая головой и коря себя за то, что не могу сдержать эмоций, не могу говорить бесстрастно и невозмутимо. – Я предлагаю тебе занять трон, потому что знаю тебя. Ты достоин носить корону.

Наклонив голову, он мгновение смотрит на меня, прежде чем его лицо искажает малодушный страх.

– Джови. Нет.

Мне не хватает духу ответить, ведь я знаю, что он в любом случае никогда меня не простит. Предчувствуя, что будет дальше, Экер отчаянно старается вырваться из пут. Металлический шнур в руках Бо дребезжит, и я понимаю, что он вот-вот вырвется на свободу.

– После всех твоих речей о том, что Рен жаждет абсолютной власти и хочет, чтобы женщины сидели у его ног, – удрученно и чуть слышно бормочу я, – мне жаль, что ты не можешь увидеть своего отца таким, каков он есть на самом деле.

Из-за моей спины слышится голос Мессера:

– Можно подумать, что это не Рен, а его отец обладает даром внушения, даром заставлять людей делать то, чего он хочет.

Это было высказано всего лишь как небрежно брошенное замечание, но мы с Бо переглядываемся, широко раскрыв глаза.

– У нас не так много времени, – напоминает Мессер.

Я упираюсь руками в подлокотники кресла, к которому привязан Экер.

– В тот день, когда я прибыла во дворец, – говорю я, – я никак не могла встать с колен. Тогда я списала это на волнение, но теперь полагаю, что дело в другом. Думаю, это твой отец с помощью своей магической силы внушения заставил меня стоять на коленях перед всеми присутствующими.

– Ты бредишь, – не соглашается он. – У нас с отцом одинаковый дар.

– Вот только в книге с самыми древними записями, которую нашла Грета, говорится, что это не так, – возражаю я, надеясь, что по моим глазам он увидит, что я говорю правду. – Это огонь.

Он ошеломлен, в его глазах вспыхивает удивление, но он быстро скрывает его.

По залу разносится истошный женский крик. Вошедшая служанка окидывает взглядом возвышение, видит связанного принца и бессильно осевшего в кресле короля и выбегает вон.

Время вышло.

Оттолкнувшись от подлокотников кресла Экера, я выпрямляюсь. Кинжал в моей руке кажется тяжелым, когда я смотрю на короля.

Мессер протягивает руку.

– Давай я сделаю это, Би.

Я качаю головой.

– Ты отказываешься от моего предложения занять трон твоего отца? – спрашиваю я Экера, уже зная ответ.

Он не отвечает, и его взгляд холоден как лед, – сейчас в нем не видно ни капли от того мужчины, в которого я влюбилась.

Он сидит прямо передо мной, прекрасный и смертоносный, а я уже оплакиваю его.

Я смотрю на Мессера.

– Отдай приказ.

Он кивает, сует два пальца в рот и издает пронзительный свист, подав сигнал ожидающим воинам Мэйли. Трое мужчин выходят из тени лишь с одной целью: отыскать пятнадцать вельмож – членов королевского совета – и уничтожить их.

Я оставляю Экера и сосредоточиваюсь на единственной стоящей передо мной задаче: убить короля. Изо рта Эдмонда текут слюни, собираясь в лужицу на столе. У него столько власти, столько магической силы, но в конце концов он всего лишь человек. Схватив его за волосы, я запрокидываю его голову, обнажаю горло, прижимаю к нему острие моего кинжала. И надавливаю...

Меня останавливает голос Экера:

– Подожди.

Я не двигаюсь, только бросаю на Экера взгляд из-под ресниц.

– Ты должна мне жизнь, которую я пощадил, – произносит он сквозь стиснутые зубы.

Мне требуется несколько мгновений, прежде чем я понимаю, что он имеет в виду.

Кей.

Он не убил Кея, хотя имел полное право это сделать, потому что я об этом его попросила. Раздаются крики, в зал вбегают воины Кенты, но я продолжаю смотреть в глаза Экера. Я явилась сюда с одной целью, но, если я выполню то, что задумала, это может сделать меня такой же мерзкой, как человек, которого я всегда ненавидела.

Я переношу все внимание на Бо. Оскалившись от напряжения, она изо всех сил пытается удержать на Экере путы, которыми связала его. Как бы тяжело ни было сейчас мне, я могу только представить, каково это для нее – предавать свою плоть и кровь.

– Где находится магическая сила короля? Ты можешь ее видеть?

Тяжело дыша, она выдавливает из себя:

– Правая сторона груди. Рядом с плечом.

Я, не раздумывая, заношу руку и вонзаю кинжал туда, куда она сказала.

– Еще раз! – кричит Бо.

Я вонзаю кинжал снова, но с большей силой, погрузив его в плоть до самой рукоятки. И чувствую, как биение магии затихает, пораженное черным клинком, и в конце концов замирает в груди короля. Из его горла вырывается крик боли, на мгновение он приходит в себя, его голова мотается в попытке вернуться в сознание. Возможно, это смертельная рана, если к нему достаточно быстро не приведут целителя.

Я осмеливаюсь перевести взгляд на троих воинов Мэйли – нет, четверых, поскольку к ним присоединился Мессер, – которые отбиваются от атакующих воинов Кенты. Кента продолжают теснить воинов Мэйли, и это только вопрос времени, когда они одолеют их.

Я подхожу к Бо и протягиваю руки.

– Дай мне шнур.

Она качает головой.

– Как только он освободится, он нас убьет.

– Он не может причинить мне вреда, – напоминаю я.

Она смотрит на брата. Шипы шнура вонзились так глубоко, что из-за разорванной плоти и вытекающей крови даже не видны. Но это не мешает ему вырываться все сильнее и сильнее, так что его путы все больше ослабевают.

– Уходи, – говорю я ей. – Возьми Мессера и уходите отсюда. Я встречусь с вами, когда смогу.

Она нехотя отдает мне конец шнура, бросив на брата последний взгляд, прежде чем спуститься с помоста в творящийся в зале хаос. Я не утруждаю себя попытками поддерживать натяжение шнура, чтобы продолжать удерживать Экера. Лучшее, что я могу сделать для друзей, – это увести Экера как можно дальше от них, поскольку я нисколько не сомневаюсь, кого он будет преследовать прежде всего – меня.

Подобно чудовищу, вырвавшемуся из клетки, Экер стоит грозно и неподвижно. Капли крови с его запястий стекают на мою юбку и босые ноги. Хотя я и знаю, что он не может причинить мне вреда, я в ужасе.

Я разворачиваюсь и пускаюсь бежать. И испытываю одновременно облегчение и страх, слыша позади стук его каблуков. Я убегаю по боковому коридору, через который служанки попадают в зал из кухни. Он узкий, я на бегу сворачиваю за угол и сбегаю вниз по лестнице, перескакивая через ступеньки. Он бегает быстрее меня, и стук его каблуков становится все ближе. Он догоняет меня быстро, слишком быстро.

Я вбегаю в кухню, когда он сбивает меня с ног. Я истошно кричу. Ничего не могу с собой поделать. Изо всех сил сопротивляясь, я бью его локтем в бок, пытаясь вывернуться из его хватки. Но это не помогает. Он хватает меня за волосы и швыряет о стену, схватив меня за горло, прежде чем я успеваю как следует упереться ногами в пол. Его влажная от крови рука скользит по моей челюсти, но это не мешает его пальцам больно сжимать ее.

Краем глаза я замечаю, как на верхней ступеньке лестницы появляется пантера – Мессер. Он издает громкий рык и бросается вперед. Я поднимаю руку, делая ему знак не нападать, и он резко останавливается, не добежав до подножия лестницы, при этом его лапы скользят на окровавленном каменном полу.

Экер не может причинить мне вреда.

Но сколько бы раз я ни повторяла это про себя, сердце колотится в груди, наверное, в десять раз быстрее, чем обычно. Впервые после того, как он понял мои намерения, Экер дает волю истинным чувствам. На его лице отражаются горе, разочарование и что-то вроде неверия, что такое вообще возможно; мир рушится, когда он смотрит мне в глаза.

Мессер расхаживает по лестничной площадке, время от времени впиваясь когтями в ее стены, и ждет.

– Экер, – шепчу я, отчаянно желая, чтобы он прочел в моих глазах горе, терзающее изнутри.

И тут он целует меня.

Я тотчас открываюсь навстречу ему, желая слиться с ним. Узы Сопряжения погашены камнями мэнджи на его шее, и из-за этого в том месте, где живет тяга, влекущая нас друг к другу, осталось только ощущение пустоты. Этот поцелуй – всего лишь мучительное прощание, но я беру то, что он готов мне дать. Я подчиняюсь, позволяя ему делать все, что он хочет, одним поцелуем поглощая меня без остатка.

Затем все это исчезает, и, когда я открываю глаза, чтобы посмотреть на него, то вижу, что ненависть вернулась к нему, и притом с удвоенной силой. Он бьет меня по лицу. Я ошеломлена.

Приложив к щеке ладонь, я поднимаю взгляд на Экера и вижу, что он сжал голову руками и его лицо искажено от боли. Он натужно кряхтит сквозь стиснутые зубы, и из носа у него начинает сочиться кровь.

Клятва ответила ему тем же.

– Уходи! – приказывает он, брызжа слюной.

В противоположном конце коридора появляется Холлис, но не пытается приблизиться. Я обхожу Экера, все еще чувствуя на лице жар от его удара. Я не свожу с него глаз, и Мессер делает то же самое, шагая мимо него с кошачьей грацией, приподняв при этом верхнюю губу и демонстрируя Экеру длинные зубы.

– Уходи! – кричит Экер. – Пока я не убил нас обоих.

Моя грудь сжимается, будто в тисках, и сердце разрывается надвое.

Я ухожу от него и не оглядываюсь.

Благодарности

Прежде всего, спасибо вам, мои читатели. Вы, ребята, снова и снова поражаете меня той огромной любовью и поддержкой, которые получает от вас «Повелитель стали». Я не могу представить лучшего читательского сообщества.

Спасибо тебе, мой литературный агент, Эмили Форни, за то, что ты помогаешь осуществлять мои мечты, притом такими путями, которые прежде казались мне невозможными. Я бесконечно восхищаюсь тобой.

Спасибо тебе, Сара Гудман, за то, что ты поверила не только в меня, но и в историю, которую я хотела рассказать в «Повелителе стали». Я так благодарна тебе и команде Saturday Books за то, что вы вместе со мной работали над этой книгой.

Спасибо тебе, Милли Престидж, за то, что ты полюбила «Повелителя стали» и отправилась в это путешествие вместе со мной.

Спасибо тебе, Анисса, у тебя самое доброе сердце, какое только может быть, и я даже не знаю, как тебя благодарить.

Как всегда, спасибо тебе, Алисия, за то, что ты первой читала все мои самые худшие черновики. За эти годы я отправила тебе множество недодуманных и недописанных мыслей, и ты всегда готова обсуждать их со мной. Спасибо тебе за терпение и любовь.

Дэни, спасибо тебе за то, что ты являешь собой мой голос разума, когда я нуждаюсь в нем больше всего. Ты знаешь, когда мне нужна мягкая поддержка, а когда на меня нужно наорать во весь голос, не выбирая слов. Я одинаково ценю и то и другое.

Марлон, спасибо тебе за то, что ты так поддерживал меня весь этот минувший год. Ты дал мне время и любовь, чтобы я могла заниматься тем, что, возможно, никогда не окупится, просто потому, что ты знаешь, что это делает меня счастливой. Я люблю тебя. (И спасибо за то, что ты помог мне с тем словом, с которым я никак не могла справиться.)

Кейтлин, спасибо тебе за твою невероятную способность брать мои полные огрехов и нелогичностей тексты и превращать их в нечто прекрасное... даже если это граничит с пыткой. А также спасибо тебе за терпение.

Мэрфи, спасибо тебе за дизайн, идеально соответствующий моему представлению о том, как должна выглядеть эта книга, и любовь к ней. Я так рада поставить ее на мою книжную полку.

Спасибо тебе, моя девочка Джанесса, за то, что ты вдохновила меня закончить «Повелителя стали», пусть и не зная об этом и находясь на другом конце континента.

И спасибо тебе, Эмми, Эмми, Эмми. Что бы я делала без тебя? Думаю, мы никогда этого не узнаем.

Спасибо вам, все мои подруги, за то, что вы отправились в это путешествие вместе со мной. Спасибо вам, Кейла, Джинни, Шейлин, Кайла, Саманта, Карли, Кейт, Кирстен, Кайли, Кейтлин, и всем тиктокерам и блогерам. Я даже не знаю, как вас благодарить.

Об авторе

РЕЙЧЕЛ ШНАЙДЕР живет на юге Луизианы вместе с мужем и дочерью. Она любит писать обо всем, что только может придумать ее воображение, – фантастические миры, волнующие повороты и сложные романтические истории с налетом страсти. Когда она не переносит в компьютер свои фантазии, вы можете найти ее на хоккейном матче или дома, где она принимает пенистую ароматную ванну, читая хорошую книгу.

www.authorrachelschneider.com