Алина Пожарская

Дорога тянется по кругу. О взрослых и не очень

Рисунок на обложке: Данияр Альжапар

© Пожарская А. Е., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2024

Глава 1

Ольга Павловна Лукина изящным движением поправила укладку и откашлялась.

– ...Начало физиологического периода относится ко второй половине XIX века и связано с деятельностью Луи Пастера. Так, юноша в бабочке, успокойтесь! Пастер не только занимался вопросами брожения и гниения, но и разруливал практические задачи.

– Мам, «разруливал» уже не говорят, – заметила Юля.

– А как говорят? – Ольга Павловна отложила распечатки в сторону и вытерла вспотевшие руки о фартук.

– Мам, есть такое новое молодёжное слово – «решать». Решал практические задачи.

Мама отпустила гладкую зелёную ткань фартука – тот снова заструился по её внушительной фигуре – и возвела вытертые руки к потолку.

– Хотите, я её стукну? – неточно процитировала она инопланетное существо из известного мультика^[1]. Обращалась она к фарфоровым статуэткам, снеговику, сшитому из детских белых колготок, и Юлиному папе, который скромно сидел в углу и посмеивался над женой и дочкой.

Юля чинно пригладила тяжёлые глиняно-рыжие волосы.

– Ну мам, не обижайся. – Она отлично видела, что мама не обижается, но нужно было внести в беседу немного конструктивности. – Ну хочешь, я покажу доклад Асе? Она, во-первых, филолог, а во-вторых, придёт сегодня.

– Ага, а в-третьих, по возрасту к вам, лоботрясам, ближе, чем я. Да?

– По возрасту где-то посередине... плавает. – Юля обхватила пятернями свою любимую, большую, молочного цвета чашку и глянула трогательными голубыми глазами на маму. – А про юношу с бабочкой хорошо получилось. Я попрошу Жеку надеть бабочку. И поорать специально для тебя. Жалко такую сценку терять...

– Мне бабочку дашь, – вмешался папа, – обойдётся Жека.

– В классе будешь сидеть?

– Ага. Думаю, не спалюсь.

– «Спалюсь» тоже не говорят.

Ольга Павловна смотрела то на одного, то на другого.

– Я чувствую, Ася растит себе последователей...

– Не знаю, кого она там растит, – покачал папа головой, – а мне пора. Довольно с вами сидеть. Мне самому изделия растить надо. А вы репетируйте, репетируйте. Всё ж конец августа, а доклад перед классом – дело суровое.

Он чмокнул Ольгу Павловну куда-то между подбородком и щекой, дружески потряс Юлину руку, пригладил свои подстриженные горшочком рыжеватые волосы и отправился в мастерскую работать. Ольга Павловна торжественно плюхнулась рядом с Юлей на стул.

Через минуту позвонили в дверь. Ольга Павловна снова отделилась от стула и побрела в прихожую.

– Забыл чего? А ключ-то нам достать лениво...

Но это был не папа: тот давно уже добродушно-бодрой походкой шагал к своим деревянным ложкам и доскам.

А дверной глазок с небольшими искажениями явил Ольге Павловне ковбойскую шляпу, кудри до плеч и загорелое лицо, тактично смотрящее во все стороны, только не в открытый глазок. За дверью стояла Юлина учительница по английскому Ася Туманова.

– Ася! – Ольга Павловна распахнула дверь. – Заходи.

– Так, я правильно пришла? – поприветствовала её Ася, виновато-хитровато улыбаясь.

– Вообще-то нет: мы не на три, а на четыре договаривались. Но ты заходи, кофеи погоняем, и пораньше начнёте.

Юля вышла вслед за мамой в прихожую и картинно помахала обеими руками. Ася ответила тем же – такая у них была традиция – и шагнула в дом.

– С папой вашим столкнулась, – сообщила она. – Он шёл и смеялся.

– Вот же ж позёр...

Ася скинула пёстрый рюкзак, который из-за громадного размера лишь с натяжкой мог зваться городским, сняла шляпу – в сотый раз Юля, вопреки просьбе «Пусть валяется!», отобрала её и положила в шкаф, – и осталась в потёртых джинсах и чёрной футболке с надписью «Иж-Рок» – единственной новой вещи во всём её туалете.

– Я не по дурости время перепутала, – поясняла она, уже выскакивая из кроссовок, – в Ижевске у меня кокнулся телефон, а я ещё не заезжала домой – с вокзала сразу к вам...

– А телефон ты не по дурости кокнула? – страшным шёпотом перебила Юля.

Одно мгновение Ася пристально смотрела на неё, потом обратилась к маме:

– Хотите, я её стукну?

Эта шутка была довольно популярна в Юлином окружении. Но ввиду того, что никто её так и не стукал, а все только смеялись, это было ничуть не обидно.

Они переместились на кухню, и разговор продолжился.

– Да даже в Ижевске на почте есть интернет! – немного оскорбительно для удмуртской столицы возмущалась Ася. – Я там Федьке писала каждый день, соскучилась ужасно. А у нас у вокзала – у вокзала! – «пока не провели»...

Поскольку от Аси так и веяло дальней дорогой – а точнее, пылью, железом, растворимым кофе и стопкой впечатлений, – Юля почувствовала, что жажда авантюр и путешествий передаётся и ей. Она даже поймала себя на том, что рассматривает свою учительницу будто впервые, хотя та отсутствовала всего четыре дня.

Ася – высокая и худая, но не «длинненькая», как говорила Юлина мама про девушек хрупких и тонкокостных; скорее она относилась к людям, которые из-за своей энергичности чуть худее, чем для них задумано природой. У неё длинные ноги, жилистые руки, широкие скулы и вечно выгоревшие волосы. Черты её лица представляли собой парадокс: миндалевидные глаза с практически жёлтыми радужками, вздёрнутый нос и нечёткий контур пухлых губ – всё то, что могло бы сделать любую женщину роковой, Асю делало рок-н-ролльной. В свои двадцать семь она не только выглядела младше, но и умудрялась общаться с Юлей – той в конце сентября исполнялось четырнадцать – почти на равных.

– Мы отбивались от уховёрток, – рассказывала Ася. – Это в Удмуртии местная достопримечательность. Уроды жуткие. Катька их глушила тапками, даже счёт вела: десять – ноль в её пользу. А Артём боялся...

– А ты?

– А я их матом отпугивала. Кама была вся рыжая от глины, а Марковников прекрасен...

Юля сидела и слушала – выражение «разинув рот» казалось неуместным только потому, что она улыбалась не переставая. Она никогда не видела уховёрток, не была знакома ни с Катькой, ни с Артёмом, а про Алексея Марковникова знала только, что он лидер группы «Год Змеи», да и то – от Аси. Но Ася так уморительно обо всём рассказывала, что не хотелось перебивать её расспросами – только слушать и улыбаться.

Ольга Павловна пододвинула учительнице пирожное.

– Давай налегай. А то опять, поди, одни бич-пакеты в палатке ела.

– Нет, у нас горелки не было. Только бутерброды, только хардкор.

Ольга Павловна, как и дочка, слушала Асю с улыбкой. Как и дочка, она понимала, что Ася мешает Каму с Марковниковым, а уховёрток с бутербродами не от слабоумия или косноязычия, а чтобы слушать было веселее.

Ася же успела подметить, что по мере её рассказа Юлино ясное лицо мрачнеет. По-прежнему улыбались голубые глаза, по-прежнему виднелась щербинка между зубами, но...

– ...И я такая ему: что значит «зачем приехали»?! Думаете, мы дальше МКАДа ничего не видим?.. Юль, что случилось? – без всяких переходов спросила Ася, чем на секунду поставила Юлю в тупик. На помощь пришла мама.

– Да она тут ноет: на фестиваль, на фестиваль... В середине сентября очередное безобразие намечается. И с тех пор у нас навязчивая идея.

– У кого это «у нас»? – вставила Юля. – Если бы у нас. У меня только.

– Проклятая школа, да? – уточнила Ася.

Юля откопала пирожное со дна миски. Выглядело оно так, будто само фестивалило неделю.

– Со школой как раз проблем нет, – сообщила она. – Приду к ним, скажу, мол, всё выучу. Да хоть с книжками поеду. Дескать, вы меня знаете.

– Так и скажешь?

– Так и скажу. – Юля покивала с лицом бывалого матроса. Ну, как умела, изобразила.

– Но отпустить, – продолжала Ольга Павловна, – её не с кем. Мы с папой палатками переболели, и у нас работа. Вот и страдает ребёнок.

– А что, больше некому на буксир взять?

– Ну, есть ещё её учитель географии, тоже вроде ехать собирался.

– Это тот, – повернулась Ася к Юле, – который тебе в ночи писал «Тусуешь?!»?

– Да-да, он самый. Рустэм Ильясович.

– Так вот, – продолжала Ольга Павловна, – и Юля просила отпустить её с ним как со взрослым. Но папа...

– ...не-пус-тил, – отчеканила Ася.

– Железобетонно, – кивнула Ольга Павловна. – Все папы такие.

Ася еле удержалась, чтобы не засмеяться: она вспомнила мягкосердечного Юлиного папу и живо представила, как молодой учитель географии пробуждает в нём неведомые доселе начала.

– Юль, а вот это «Тусуешь?!» – он над всеми так глумится или только над тобой? – подумав, спросила она.

– Не-е, оно только наше с ним.

– Вот это самое «наше с ним» даже меня немного напрягает, – призналась Ольга Павловна.

– Так это он мне за дело, – вступилась Юля. – Я же рассказывала, как прикорнула, когда Океанию проходили. Это породило мем. Теперь, когда я ночью в сети, нарываюсь.

– Обидно знаете что? – Ася зачем-то понюхала свою чашку. – Что Юлька поздно спохватилась. Я уже ездила, а так бы взяла шефство – я всё-таки барышня. Так, Юль, не шути! – успела она предотвратить катастрофу. Юля сделала то ли многозначительное, то ли невинное лицо и пожала плечами.

– Да, Ась, ты права, – ответила Ольга Павловна. – Но тут другая проблема: именно потому, что ты барышня, за вами нужен будет двойной присмотр. Это я снова папу цитирую.

Ася всплеснула руками.

– Да что ж такое...

– «Это про-осто замкнутый круг»^[2], – нежным голоском пропела Юля.

– А Федя чего не ездит? – Ольга Павловна выковыряла из своего пирожного какой-то орех и воткнула его в Юлино смятое.

– Да у него пятидневка, – ответила Ася и почему-то нахмурилась.

– Хорошо же. Работяга, значит.

– Да я и не жалуюсь. Чего мне? О, слушайте, – Ася вдруг оживилась, – идея! Давайте я свяжусь с Рустэмом... как там его?..

– Ильясовичем.

– А хотя сколько у нас там разница – пара лет? Ну и обойдётся. Так вот, давайте я свяжусь с ним и мы поедем втроём? Тогда я буду следить за ним, а он – за нами. А?

Ольга Павловна Лукина и её дочка переглядывались секунд пять. За это время на их лицах сменилась целая гамма эмоций, от обалдевания до восхищения.

– Ась, я тобой восхищаюсь, – призналась Ольга Павловна.

– Ась, я с тебя балдею, – призналась Юля.

– Что, по рукам?

Ольга Павловна положила себе в кофе ещё кубик сахара и в сердцах отряхнула руки.

– Давай так, – сказала она. – Нам в первую неделю сентября уже школьное собрание устраивают – ну там, добровольно-принудительные сборы и всё вот это вот. Я поспрашиваю – наверняка на фестиваль уже навострили лыжи Юлины одноклассники. А если так, то и родители вместе с ними.

– Скорее наоборот, – поправила Юля, – родители намылились и детей с собой берут. Ты родителей недооцениваешь!

Ольга Павловна терпеливо дала ей договорить и продолжала:

– А может, кто-то и не планировал, но там на месте решит, что ему тоже надо. Дурное дело заразное. Вот так и сплотим людей. Должно же хоть раз что-то полезное на родсобрании произойти.

– Это для массовки, – утешила Юля Асю, недовольную тем, что её хитрого плана оказалось недостаточно. – Зато увидишь мой класс во всём его идиоти... великолепии!

– Вот и хорошо! – подытожила Ася. – А вообще я уверена, что нормальный он, Рустэм твой. Судя по всему, приколист просто.

– Ага, и странный, – добавила Ольга Павловна, – как все учёные.

– А сам фестиваль-то где?

– Под Казанью.

Ася чуть не опрокинула чашку.

– Что ж вы молчите?! У меня там подруга живёт! Так, всё, собирайте народ. А ты, Юлька, освобождай сентябрь. Едем.

Глава 2

Юля и Ася любовались районом с двенадцатого этажа новостройки и прислушивались к звукам из квартиры № 208. Ася сбросила рюкзак на пол, а Юля оставила свой на плечах: с ним было веселее кружить по лестничной клетке, он придавал разгон.

– А Вика вообще приличная? – спросила Ася. – Или такая, как ты?

Вика была Юлиной подругой из другой школы. Её решили взять с собой на фестиваль.

– Она нас тут в покер обыграла, – сообщила Юля. – Это всё, что тебе нужно про неё знать.

Они вышли на балкончик, почему-то обшарпанный не под стать дому в целом. Внизу стояли пятиэтажки и будто с укором взирали вверх на голубую Викину новостройку, неприлично яркую и чистую для здешних мест.

– Мы ведь лучшие подруги, – вдруг прибавила Юля, глядя с балкона вниз. – Мы из одной песочницы, и это не фигура речи. Потом Вика пошла учиться на год раньше меня, в Неустроевку, а я – в гимназию через дорогу.

– Потому что через дорогу?

Юля посмотрела так, будто это ей было двадцать семь, а Асе тринадцать, а не наоборот.

– Нет. Потому что гимназия.

Ася тоже поглядела с балкончика вниз, почти перегнувшись через край, придерживая шляпу и давая ветру только растрепать волосы. Перегибаться было непедагогично, зато романтично.

– Интересно, – заметила она. – У меня тоже были такие кореша. Но мы уже в три года успели друг другу мозги выесть, кто из формочек козырные грибы лепит, а кто отстойные ватрушки. И вообще мне всегда казалось, что вот эта дружба с рождения – такой же миф, как и дружба братьев-сестёр. Вот в школе уже понятно: подходишь к человеку – о, ты тоже «Тараканов» слушаешь? Дай погонять наушник! И поехало. А тут неизвестно, какими вы будете, и чёрта с два у вас ещё совпадёт. Разве что друг за дружкой повторять вздумается. Повторюши – дяди Хрюши. И с делёжкой наушников удобнее, они беспроводные теперь.

Юля завела за ухо тёмно-рыжую прядь. Повернулась к Асе и улыбнулась.

– Во-первых, – обстоятельно начала она, – не знаю, кто у нас с Викой дядей Хрюшей оказался, но сейчас мы обе «Грэйсов»^[3] любим. И обе искренне. Во-вторых, наушники у меня проводные. А то будешь терять, сказала мама, не напасёшься. И чёрные – а то пачкать начнёшь. Цитата её же.

– Мама просто на страже олдскула у тебя.

– А в-третьих, – закончила Юля, – в нашей песочнице козырными были ватрушки.

Она очень вовремя завершила свою речь, потому что дверь квартиры № 208 отлетела к стене и в коридор выскочила Вика. Юля подбежала к ней, и некоторое время они обнимались, повизгивая и пританцовывая на месте. Вика подняла глаза на Асю и помахала ей, мол, иди сюда.

– Вот и познакомились, – хохотнула Ася, присоединяясь к обнимашкам.

Тут дверь квартиры снова отворилась. Оттуда не спеша вышел седой мужчина в брюках с подтяжками. Он улыбался с видом, какой бывает, когда любимая внучка чуть не заехала вам дверью по носу.

– Что, амазонки, идёте? Давайте, удачи. Много не колбасьтесь, мало – тоже.

Амазонки помахали и ему за компанию и вошли в лифт. Серебристая стена лифта, казалось бы, должна была лишь блестеть и молчать, но тем не менее она содержала две надписи: «No Future»^[4] и «Добрый».

Ехали тихо, иногда переглядываясь и улыбаясь, но не так, как бывает при неловком молчании, а радостно. А Вика – ещё и немного дерзко.

Если Юлина красота была нежной, из-за чего её острые шуточки вызывали когнитивный диссонанс, то Вика оказалась красива совсем по-иному. Лицо фарфоровое, брови как у взрослой женщины, каре-зелёные глаза с восточным разрезом, каштановые волосы уложены в гладкое каре. Вика была Юлиной ровесницей, но выглядела старше и держалась соответствующе.

– Хорошо дедушка сказал, – заметила Ася. – «Мало не колбасьтесь».

Вика вышла из лифта первой, высоко подняв голову.

– Дедуля такой, с нами на «Грэйсов» таскался. Он, короче, переводчик на пенсии, но фрилансом ещё занимается. Так вот после концерта он выложил фотки себе на сайт и подписал: «Если ты знаешь наизусть все песни этих слащавых парней – значит, ты дед подростка...»

– Впервые слышу слово «подросток» из уст, э-э, подростка, – сказала Ася.

– Это цитата, – пояснила Юля. – Всё нормально. Всё хорошо.

Около метро было, как всегда, людно, бабушки вели торговлю жёлтыми цветами и вязаными тапочками. В пору Асиного студенчества в её районе ещё не было метро, и она каталась сюда на автобусе, по мосту через канал, мимо воднолыжного стадиона, мимо высоток-дятлов с красными крышами. Поэтому последние пару лет, приезжая к Юле на урок, она каждый раз боролась с ностальгией.

– А Ильясыч нас где ждёт? – спросила Ася, когда они уже спускались в подземку. Даже поезда тут ходили ещё старые, с мягкими сплошными сиденьями и громко хлопающими дверьми – родственниками старых же турникетов.

– Думаю, пока нигде, – ответила Юля. – Скорее мы его ждать будем. А договорились – на «Лубянке» в центре зала. Он прямо из универа едет.

– Отлично. Остальные нас уже на вокзале настигнут.

Юле с мамой действительно удалось собрать людей. В школе поворчали-поворчали, но отпустили полкласса, задав фестивальщикам по реферату. Другой половине поручили работать над сценкой ко Дню учителя, раз уж восьмиклассников в пятницу придёт мало. Остальные два дня фестиваля приходились на выходные.

– А тебя ведь Анной зовут? Полным именем? – вдруг спросила Вика. Голос у неё был высокий и резковатый, и ей приходилось напрягать его, чтобы перекричать поезд.

– Ну, в паспорте «Анна» накалякано, – признала Ася и покосилась на Юлю. – Кто стуканул?

– Да нет, никто, – Вика почти охрипла. – Просто пальцем в небо тыкнула.

– Ну ты прямо Предсказамус, – усмехнулась Ася. – Так, пока мы не на вокзале, билеты по карманам спрячьте. Чтобы с рюкзаками не возиться в самый идиотский момент.

Учитель географии Рустэм Ильясович, гроза девочкиных пап, вопреки Юлиному прогнозу уже ждал их на «Лубянке».

– Здрасьте, – поздоровалась Юля.

– Тэм, – тенором сказал он и протянул Асе руку. Ася улыбнулась. Если бы он представился, например, Русом, было бы куда страннее – ему не шло.

– Ася. – Его рука была широкая и не то чтобы мягкая – скорее пружинистая. – А это Вика.

– Тэм. – Он пожал руку и Вике и протянул её Юле. – Тэм, – повторил он в третий раз.

– Ну... Мы вроде знакомы? – Юля осторожно попыталась обхватить его руку своей. – Я даже отчество ваше знаю, – пошутила она.

– Это в школе я с отчеством, «вы» и тройбаны раздаю, – ответил географ. – А сейчас мы едем трясти хайром под русский рок. Поэтому сейчас я Тэм. Для всех.

До «Комсомольской» ехали молча. Юля и Вика слушали «Грэйсов», поделив чёрные проводные наушники на двоих. Географ стоял, прислонившись к пустой стене вагона, и, казалось, дремал. Ася немного подивилась, как это он так скоро успел погрузиться в сон, но вскоре ей удивляться надоело, поэтому оставшиеся две станции она беззастенчиво его разглядывала.

Он был среднего роста, крепок в плечах и носил причёску в стиле «Мне лень подстричься, но сделаю вид, что так и задумано»: каштановые пряди падали на лоб спереди и доставали до воротника сзади. Раскосые глаза, вытянутое лицо и сильный подбородок с щетиной. Ася представила, как он в окружении восьмиклассников проделывает выходки, о которых рассказывала Юля: селфится с классом, приказав: «Ну-ка все сделали что-нибудь прикольное руками!», а своей собственной свободной рукой делает «козу»; кидается экспонатами в шумящих на уроке, а в декабре приходит с мишурой на рюкзаке.

Сейчас он как будто почувствовал на себе Асин взгляд, открыл глаза, дёрнул щекой и снова провалился в дрёму.

На «Комсомольской» Ася приобняла одной рукой Юлю и Вику и оглянулась на географа, но у стены его уже не было. Она помотала головой туда-сюда, услышала Юлин и Викин смех и только тогда поняла, что происходит. Тэм давно шёл рядом, с Викиной стороны, оттопырив правую руку и ограждая девчонок от остальных людей. Ася рассмеялась: получалось, он только делал вид, будто спит и ничего не слышит. Тэм понял её мысль и молча усмехнулся.

Глава 3

В первый вечер на месте, то есть у просторной голубой палатки на расстеленном лежаке, Юля позвонила родителям по скайпу.

– У нас всё в порядке, – доложила она. Её, улыбаясь, слушали Алексей Петрович в футболке с надписью «Лёха д’Артаньян, а вы все мушкетёры»^[5] и Ольга Павловна с оранжевым полотенцем на голове.

– Мама Оля! Папа Лёша! – подхватила Вика. Она бессовестно потеснила Юлю у телефона, прижавшись, впрочем, ласково к ней щекой. – Не волнуйтесь! Я за всеми слежу. Родители ведут себя хорошо. Рустэм Ильясович тоже. Ася почти тоже.

– Девки! – крикнула Ася на фоне. – Я всё слышу!

– Ася, оказывается, как и Вика, в покер играет, – продолжала Юля. – Говорит, когда-то научил шестиклассник, ещё на заре её педагогического гения. На конфеты играли.

Папа Лёша нахмурился. Юля надула щёки, передразнивая его. Папа не выдержал и засмеялся.

– Ох уж эта Ася, – тоже засмеялась Ольга Павловна.

– Ася очень классная, – вмешалась Вика. – Она даже...

Юля наступила ей пяткой на большой палец ноги.

– ...даже тексты песен нам распечатала, – быстро закончила она Викину фразу. – Чтобы мы, школота, не позорились, говорит.

Родители всё улыбались.

– Ладно, – сказала Ольга Павловна. – Интернеты не трать. Пюрешки ешьте, не только всякую ерунду. Позвони ещё завтра вечером.

Когда Юля нажала «отбой», Вика молча протянула ей свой телефон. Там у неё в почте висел черновик письма. В интернетных делах её бабушка с дедушкой были консервативнее Юлиных родителей.

Юля стала читать.

Здравствуйте, бабуля, дедуля! Здесь хорошо. Добрались мы нормально. По дороге на аэродром (где это всё происходит) к нам прицепились скины...

Тут Вика, которая за компанию с Юлей перечитывала текст, отобрала у неё свой телефон и заменила последнее слово.

...к нам прицепились националисты. Оказывается, тут они есть и их много. А первые охранники начинаются только уже ближе к территории. А там, где лес, их пока нет.

Ну так вот. Мы немного разделились на группки: впереди шли Ася, Рустэм Ильясович, Жека (Юлин друган) и его папа. Прицепились, конечно, главным образом к Рустэму Ильясовичу. Но всё закончилось хорошо. Одному в челюсть дал Рустэм Ильясович лично, второго скрутили Жека с папой, а третий хотел Рустэма Ильясовича добить. Ну, просто Асю они галантно не заметили (идиоты). Так вот Ася подошла к третьему со спины, достала из кармана ярко-розовую помаду, произнесла ряд каких-то там слов и вдруг этой помадой ткнула ему куда-то в ногу. Короче – в ляжку. И тут он скорчился и упал...

Оказывается, помада была секретным мини-электрошокером. Ася ещё рассказала, что основной свой электрошокер пришлось оставить дома, потому что на фестивале у входа шмонают.

Вика снова внесла корректировки в написанное и отдала Юле дочитывать.

...потому что на фестивале у входа проводят контрольный досмотр. Такие вещи там отбирают, и удастся ли обратно забрать – не факт. А если шокер маленький и хитро сделан, то детектор его и не распознаёт. Вот и приходится ей с розовой как бы помадой, как она любит говорить, позориться. Но ведь зато пригодилось! После этого я к Асе прониклась всяческим участием и симпатией. Подонкам бой! Обнимаю, целую. Кушаем хорошо. Ваша Вика.

P. S. О националистах и помаде не рассказывайте, пожалуйста, маме Оле и папе Лёше.

Юля дочитала письмо до конца и посмотрела на Вику.

– Что? – спросила та. – Я специально сделала позитивные начало и конец. Бабуля заценит.

Юля пригладила глиняно-рыжие волосы.

– Юль, – попросила Вика, – давай без этих твоих девичьих выкрутасов. Говори, что не так?

– Ты прекрасно знаешь, – ответила Юля. – Допустим, твои моим не расскажут. Но ты ставишь их в трудное положение: они вынуждены юлить.

Вика засмеялась в голос.

– Да, ю-лить, – с расстановкой повторила Юля. – Отсмеялась? По-моему, если уж не рассказывать, то сразу всем.

Вика махнула рукой.

– Не парься. Они сами париться не будут. Нет так нет. Моё слово для них закон.

– А то, другое, ты им не скажешь? – уточнила Юля. – Когда, кстати, Асю будешь просить?

Вика оглянулась на Асю. Та как раз заплетала афрокосичку одной из Юлиных одноклассниц.

– Отвечаю, – объявила она, – по порядку: нет, им не скажу; Асю просить буду завтра. И вот об этом, пожалуйста, ни слова. Ни моим, ни кому-либо ещё.

– Ну ты!.. – сказала Юля.

– Я восхитительна, знаю. Я тебя тоже очень люблю, – ответила Вика и отправила бабушке с дедушкой написанное письмо.

* * *

Солнце вальяжно, как и полагается в такой ситуации, поднималось к макушке неба.

Из жёлтой палатки высунулась длинная нога в скейтерских штанах, из-за своей мешковатости получивших в народе крайне неприличное обозначение. Вслед за ногой показалась вторая. Юля, Вика, Тэм и Асина казанская подруга Марина – они давно проснулись и завтракали подле палаток – со смешком наблюдали за этим пришествием.

А когда к карманистым ногам пригнулась голова в шляпе и всё вместе вывалилось из палатки и оказалось заспанной Асей Тумановой – прямо перед ней стояли ноги точь-в-точь в таких же штанах. Помимо ног, там были светлая футболка, причёска «одуван», серые глаза и сияющая улыбка. Такая сияющая и такая родная.

– Федька!! – Сон мигом вылетел из Аси и остался там, где ему и надлежит быть, – в пустой жёлтой палатке.

– А я, собственно, за штанами приехал, – сказал Федя, ловя её на лету и сохраняя серьёзный вид. – А то тырят их, понимаешь, среди бела дня...

– Да заткнись уже, – ответила Ася и сделала всё, что для этого требовалось.

– Давайте, что ли, знакомиться, – решила она, оторвавшись от Феди. – Или опять не нужно?

– Перезнакомились давно, – вставил Тэм, – пока кто-то там храпел.

– ...До полудня, – подхватила Вика.

– Да сами вы храпите, – отмахнулась Ася. – Тем лучше, пойдёмте скорей к сцене.

Глава 4

Ася с Юлей пробирались сквозь толпу к сцене: группу «Комбайны» из всей компании активно слушали только они вдвоём. Остальные, включая Юлиных одноклассников с родителями и Федю – он всё же смог приехать ко второму дню фестиваля, благо это была суббота, – спустились к реке, чтобы там наладить общение и заодно искупаться. Ася крепко держала Юлю за руку и лавировала между колбасящимися поклонниками альтернативы.

– Тебе «Комбайны», я смотрю, дороже однокашей? – прокричала Ася Юле в ухо и тут же подставила своё, чтобы услышать ответ. Они уже достигли сцены. Кто-то из девчонок сидел у парней на плечах, кого-то посадили на ограждение, пока охранник не видел, а парень на костылях на время песен прислонил один костыль к забору и повесил на него рюкзак своей девушки.

– Во-первых, «Комбайнов» я каждый день в школе не вижу, – прокричала Юля. – А во-вторых, отдохну немного от их самодеятельности. Ну ты знаешь.

Ася знала. В четверг, накануне фестиваля, кто-то подпёр дверь класса снаружи шваброй. Дело было после восьмого урока – в школе уже мало кто оставался. Ребята начали сомневаться, что вообще куда-либо поедут, приглядывались к окошку и кустам крапивы под ним... пока Клавдия Семёновна в поисках швабры не пришла и не освободила их.

Но сейчас не было ни класса, ни крапивных кустов, ни даже Клавдии Семёновны. Сейчас оставались сцена, слэм^[6], пыль по всей танцплощадке и басы, благодаря которым прелесть музыки открывалась даже тем, кто стоял далеко от сцены. Выражение «почувствуй кожей» здесь становилось буквальным.

На третьей песне Юлю тронули за плечо. Она обернулась: рядом стоял смуглый паренёк примерно её возраста. Он широко улыбался, демонстрируя смешной прикус, и показывал куда-то на землю. Юля посмотрела вниз и тоже весело рассмеялась.

Паренёк показывал на свои кроссовки – дряхлые, неубиваемые, отечественной марки «Спутник». И на Юлины – та же модель, почти та же степень дряхлости и только небольшая поправка на размер.

Между Юлей и пареньком тут же возникла та неуловимая связь, какая бывает, если у вас обоих совершенно одинаковые кроссовки – дурацкие, дешёвые и горячо любимые. И посыпались фразы, понятные только таким счастливчикам:

– Да я их купил в «Лете» за пятьсот рублей!

– А я – в «Спорт-бобрах» за пятьсот пятьдесят!

– Да им сносу нет!!

– Стираю в машинке!

– Третий год не вылезаю!..

Ася, не переставая пританцовывать, откинула со лба волосы, на время концерта ставшие хайром, и подозрительно глянула на Юлю.

– Что за беседы не по уставу?

– Да мы про кроссовки!

– А, если про кроссовки, тогда ладно, – успокоилась Ася и устремила в небо очередную «козу».

– Я Игорёк, – представился близнец по кроссовкам, и только сейчас Юля услышала, что он картавит.

– А я Юля. Ты отсюда?

– Да, с Казани.

– А я с Москвы, – ответила Юля. Игорёк поддёвки не уловил. – Ты тут будешь? Мы отлучимся.

– Погодь. Сейчас тебя в «Друганах» найду. Блин, у меня звание мэра утащили!

* * *

По дороге в туалет девчонки встретили Марину. В чёрных Марининых волосах был яркий платок, а в синих глазах – раздражение.

– Ты чего? – спросила Ася. – Как тебе тут?

– Прекрасно, – ответила Марина. – Мне понравилось всё, кроме Рустэма.

Ася расхохоталась.

– Ничего, притрётесь ещё, – успокоила она подругу. – А пока держись, мы скоро будем. Или... – она окинула взглядом очередь, – не очень скоро. Выдержку вырабатывай.

На фестивале даже очередь в туалет была похожа на светский раут. По крайней мере, так показалось Юле.

– А что за пацан? – спросила Ася, пока они пропускали беременную девушку вперёд.

– Игорёк...

– Очень информативно!

Юля пожала плечами.

– Мой новый кроссовочный друг. Так лучше?

– Только кроссовочный?

– Только кроссовочный. Он, знаешь, из тех, кого на танцах попросят «подтянуться», а он подтянет штаны...

Выйдя из туалета и соскочив по ступенькам вниз, Юля сделала шаг и... тихо, мирно упала. Асе даже не нужно было её ловить, потому что упала Юля вертикально, как обрушившееся здание, и осталась сидеть на корточках – Ася только придержала её за плечи.

Несколько человек из очереди обеспокоенно вгляделись в Юлино лицо: оно выражало апатию.

– О-ёй! Может, скорую вызвать?

– Не! – крикнула Ася. – Подержите её кто-нибудь...

Юлю аккуратно уложили на землю. Ася достала из бездонного скейтерского кармана бутылку с водой, отхлебнула оттуда и извергла на пострадавшую миллион капель, как из огнетушителя. Юля поморщилась и высунула кончик языка.

– Жива?

– Ой, а мне туда. – Юля засобиралась обратно в очередь. Окружающие рассмеялись.

– Юльк, солнышко небесное, ты упала в обморок. – Ася тоже улыбнулась. – А в толчке ты была только что.

– Да? Так вот почему я лежу, – поняла Юля.

– Знаешь, Алексеевна, а навестим-ка с тобой медпункт. – Ася на всякий случай придерживала её под руку. – Падать в обморок – это отстойно. Ещё солнечного удара тебе не хватало. Хотя странно, голова-то закрыта – вон целый лягушатник на страже здоровья.

По прекрасной Юлиной косынке действительно бегали лягушки, почему-то в разноцветных плавках.

В медпункте они наткнулись на сидячую очередь: все как на подбор стонали и потирали лодыжки.

– Слэм, – так лаконично объяснил им дежурный фельдшер. Ася попросила его принять девочку-подростка побыстрее.

Через полчаса девчонки вернулись в палаточный лагерь. Там об их приключениях ещё не знали и царила идиллия: Вика и Тэм как раз надирали в покер Асиного мужа, прекрасного программиста и вне картёжного мира очень смышлёного парня. Марина, давно скинувшая карты, с философским видом за всем этим наблюдала.

– Федь, давай представим, что я этого не видела, – сказала Ася, когда волнения по поводу Юли улеглись и вопросы иссякли. Она укладывала вялую Юлю в тени на коврике, по велению фельдшера подняв ей ноги на рюкзак. – Позор навлекаешь на нашу семью. Алексеевна, хватит нашатырь нюхать! Не для того тебе его доктор выписал. Вообще, дай его сюда.

– Так для профилактики же...

Вика тем временем одержала победу в картах и переместилась к Юле, уложила её головой себе на колени и теперь гладила её по волосам.

– Юльк, это не твой кроссовочный корефан подгребает? – спросила Ася.

– Конечно он, – ответила Юля. – Я ему написала, какой прикол со мной случился.

Игорёк спускался к ним по склону – как подобает в таких случаях, волоча литровую бутылку воды. Остановился поодаль.

– А это моя подру... – вот всё, что успела сказать Юля. Дальше произошло чудо.

Игорёк сделал пару шагов им навстречу. Затем, не глядя на Юлю, медленно протянул ей бутылку, а сам вырос сантиметров на десять.

– Игорь, – заворожённо глядя в раскосые зелёные глаза, представился он. И даже как будто перестал картавить.

– Вика, – представились зелёные глаза в ответ. – Слушай, прости, я как раз собиралась с Асей поговорить. Ну, с Асей – вон, в шляпе, с кудрявым ругается. Ты тут будешь, подождёшь?

– Он тут будет, подождёт, – в тон ей ответила Юля и заулыбалась. Игорёк подвоха снова не заметил. Тонкую Викину руку он на мгновение задержал в своей.

* * *

Пять минут спустя Вика и Ася шли по пригорку в сторону реки. Солнце уже садилось, со склона открывался живописный вид на закат в крайне нерок-н-ролльных, пастельных тонах. К самой реке решили не спускаться – там было много людей в плавках и с ирокезами, – поэтому по дороге высматривали место, где можно бы сделать привал.

– О чём ты хотела поговорить? – спросила Ася. – Что-то серьёзное?

Вика кивнула.

– Но не пугайся. Серьёзное, но не ужас-ужас. То есть для меня ужас. Для тебя, хм... будет о чём подумать. Пожалуй, так.

– Учти, – заметила Ася, – что прямо сейчас, сию секунду, ты выносишь мне мозг. Возможно, когда всё же решишься, думать мне будет нечем.

Терпение приходило к ней только тогда, когда она плела кому-нибудь косички. В обычной жизни оно было ей чуждо.

– Погоди, – сказала Вика, – и ты, Асин мозг, не выносись пока, потерпи. Какие же вы, любители спойлеров, трудные люди.

Это был камешек и в Юлин огород: Ася и Юля когда-то сошлись на том, что спойлеры помогают спокойно и вдумчиво читать книгу или смотреть фильм, не заглатывая страницы в надежде поскорее узнать разгадки в конце.

Наконец Вика и Ася нашли тенистый участок под ивой. Ива росла под углом, стремясь к воде, и ветками будто ограждала девчонок от реки и суеты, творившейся в её водах.

Они уселись на свои сидушки, имеющие в народе, как и Федины штаны, нецензурное погоняло.

– Выкладывай давай, – сказала Ася. – Пока что я поняла одно. Тебя что-то беспокоит, и я могу помочь. Так?

Вика медленно покивала.

– Только сначала на воду посмотрим, – попросила она. – На воду... На людей... Две минутки, ладно?

– Хорошо.

Впереди на речке загорелый парень в синих плавках подбегал к девушкам с предложением: «Уважаемые дамы, не желаете ли взглянуть на мой левый бицепс?» Дамы возмущались и брызгали на него водой.

– Слушай, так что с Юлькой-то? – Вика отчаянно тянула время. – Ты при ней не говорила, и я...

Ася засмеялась.

– Ты ужастиков пересмотрела. Или, вернее, социальных драм. Не обсуждали мы это потому, что всё с ней в порядке. Просто куча впечатлений, ночь в поезде, ночь в палатке... Ну, солнце. И в кои-то веки чистый воздух. Вот девичий организм и прибалдел.

Вика шмыгнула носом. Конечно, хорошо, что с подругой всё в порядке, но плохо, что фокус «Растяни время» не удался.

– Да валяй уже, – потребовала Ася.

Одна из девушек на пляже всё-таки согласилась взглянуть на левый бицепс. Парень замер, смутился, на треть секунды согнул руку в локте, показывая что нужно, потом уже сам замахал руками и убежал. Девушке зааплодировали.

Вика глубоко вдохнула речной воздух.

– Ладно. Короче. Ты ведь знаешь, что мои дедушка с бабушкой мне не... биологические родственники. Что я приёмная.

– Да, знаю.

Ася знала и то, что слово «биологический» очень популярно среди людей со схожей биографией. Слова «родной» и «неродной» для них неуместны. Вот и сейчас Вика говорила о бабушке с дедушкой – не «биологических», но очень ей родных.

– Бабушкой и дедушкой, – продолжала Вика, – я их называю из-за возраста, они сами просили. У них есть взрослый сын, с женой где-то на Крайнем Севере, в экспедициях. Сына с женой я ни разу не видела. Знаю только, что детей у них нет.

– И?..

– А ты... ты, кажется, единственный человек, к кому я могу обратиться. За помощью...

– Почему единственный?

Вика повернулась к ней.

– Ась, я хотела попросить тебя найти моих биологических родителей.

– Опаньки... – только и сказала Ася.

– У меня есть либо опекуны, – рассуждала Вика, – либо ровесники. Опекунов – бабушку с дедушкой – я трогать не могу, они и так от любой ерунды за сердце хватаются. Ровесники – Юля и прочие – лица подневольные. А ты как бы посередине: мы вроде нашли общий язык, и у тебя есть свобода.

Она отвернулась и стала глядеть вдаль с пригорка – или, пожалуй, «с обрыва»: на время их разговора к нему клеилось именно это слово. Ася прищурилась: почему Вика так скоро ей всё рассказала? Потом она заметила у воды знакомые лица. Юля вместе с одноклассниками, их родителями и Игорьком покоряли пляж.

– Погоди, – сказала Ася Вике, достала телефон и вошла в чатик фестивальщиков.

«Не рановато тебе в воду лезть?» – написала она там и отметила Юлю. У той телефон, скорее всего, остался где-то в вещах, но кто-нибудь из родителей пусть бы ответил.

«Нормально, – отозвался неизвестный участник, – если немного, осторожно и не нырять».

Ася вгляделась в фотографию и узнала фельдшера. Кроме него, в чате был теперь ещё и Игорёк.

– Ха, Юля в своём репертуаре, – усмехнулась Вика, всё это время глядевшая Асе под руку, почти положив ей голову на плечо. – Понадобавляла людей. Все ей друзья, понимаешь ли.

Ася смотрела, как Юля ходит босыми ногами, почти на цыпочках, по бережку, как улыбается каким-то шуткам Жеки, брызгает одной ногой в Игорька, едва не теряет равновесие и снова улыбается Жеке, который подбежал, чтобы её удержать.

– Да, – ответила Ася. – Все ей друзья.

Происходящее на реке странным образом перекликалось с её мыслями.

Бывают доверчивые люди, как, например, Юля. Ей даже само это слово очень идёт – стоит понаблюдать за ней прямо сейчас. А вот с Викой доверчивость – и слово, и всё, что за ним стоит, – что-то не вяжется.

Не всякий, кто быстро сходится с людьми, доверчив. Сама Ася с людьми сходилась легко, но делала это не задумываясь: нашли, тоже мне, лань трепетную, ответила бы она любому, кто приписал ей доверчивость. А Вика? Та вообще рассказывала о себе с каким-то вызовом, то есть пошла ещё дальше. Вот, смотрите, я не боюсь вывалить вам всё наболевшее. Используйте это как хотите, мне плевать.

Меж тем Игорёк начал ходить на руках, немного утопая во влажном песке, и здороваться со всеми за ногу. При таком раскладе продолжать серьёзные размышления становилось попросту неприлично. Ася снова повернулась к Вике и кивнула.

– Я поняла тебя, – сказала она. – Но только не могу не спросить...

– Что?

– Ты уверена, что тебе это нужно? Вот так, здесь и сейчас, можешь ли ты сказать, что тебе этого не хватает?

Зелёные глаза смотрели на Асю смело и твёрдо.

– Да. Нужно.

– Просто, – пояснила Ася, – некоторые вещи лучше не знать.

Вика опять глубоко вдохнула и шумно выдохнула. Это прозвучало почти как пародия на ветер в листьях ивы, под которой они сидели.

– Хорошо, – сказала она. – Я скажу ещё кое-что. После этого у тебя точно не возникнет вопросов – зачем, почему, надо ли. Да и ты имеешь право знать, раз уж я тебя о таком прошу.

– Та-ак, мне уже страшно.

Несколько секунд Вика молчала. Её молчание становилось всё напряжённее, в какой-то момент на лбу выступили капельки пота... И наконец она заговорила.

– Тебя зовут Туманова Анна Евгеньевна. Твои родители спокойные люди, поэтому им с тобой тяжело. В семнадцать лет ты познакомилась с Федей – он переехал сюда из какого-то города, к родителям, которые живут здесь. У Феди сестра младше его лет на десять. В девятнадцать вы поженились. У вас есть пёс Алтай. Ты отучилась на препода, но сейчас больше плетёшь дреды, чем английский преподаёшь. А хотя про дреды – уже лишнее. Это могла сказать и Юля...

Ася слушала её, выпучив глаза так, что они стали как песчаные островки, которые оставались на пляже после Игорьковых акробатических номеров. Про дреды и вообще про её парикмахерскую деятельность Вика действительно была наслышана от Юли, да и обо всём остальном легко могла узнать от неё же. Но Ася чувствовала, что Юля тут ни при чём. Что-то в Викином голосе было такое, что сомнений не оставалось: она просто знает. Знает, и всё.

– Теперь я понимаю, – проговорила Ася. – Теперь понимаю, почему ты хочешь их найти...

– Вот именно. Скорее всего, они это тоже умеют.

Вика смотрела вдаль, поверх речки. Ушли яркая дневная синь, и пастель, и даже дерзкий закат, но и темень ещё не нагрянула. Такая пора у фотографов называется «режимное время». Ася знала это от своей подруги Марины, дизайнера по профессии.

Вике в затылок дул ветер, пряди волос заслоняли её от Аси, оставаясь совершенно прямыми. У них с Юлей было ещё кое-что общее, помимо дурацких шуток и любви к «Грэйсам»: слишком густые волосы, на что они даже не могли пожаловаться одноклассницам. «Иди ты лесом с такими проблемами!» – отвечали те и продолжали мучительно добавлять объёма в свои причёски. А друг другу они пожаловаться могли, и друг друга поддержать – тоже.

– Как же ты спишь-то, – поинтересовалась Ася, – с таким обилием информации?

– Ну, у меня не всегда получается и не со всеми. И только когда рядом. Так что сплю вполне хорошо.

Вика вытерла пот со лба. Она будто очнулась.

– По опыту знаю, – прибавила она, – что чем человек более открытый, общительный, тем лучше получается.

– Ох ты ж здравствуй, Новый год, – усмехнулась Ася. – Значит, я, видимо, адски общительна. А почему бабушка с дедушкой сами не хотят тебе рассказать? Хотя бы рассказать. Они ведь в курсе.

– Они говорят, что так будет лучше.

– Дык, может, и будет? Лучше-то? Ну умеют твои родители то же самое, и что из того? А раз бабушка с дедушкой говорят...

– А что мы знаем о том, – резко перебила Вика, – что мы можем знать о том, как будет лучше другому? Даже родные. Родные в смысле «близкие». Что мы вообще друг о друге знаем?

– Вик, – сказала Ася, – хорош драматизировать. Друг о друге мы знаем порядочно. И про законы жизни. Бабушка с дедушкой эти законы понимают, поэтому опасаются, что лишняя осведомлённость может тебе навредить.

Ася думала, что Вика вообще вспыхнет и не захочет иметь с ней дел, но та, напротив, немного смягчилась.

– Ладно, – сказала она. – Есть ещё вероятность, что моя мама сама не хотела, чтоб я нашла её. И могла попросить их молчать. А они не говорят, потому что... ну да, потому что мне от этого будет плохо. Тут ты права.

– Пойдём обратно, – предложила Ася. – Темнеет. Холодает, и комары за пятки кусают. И группа в полосатых купальниках уже двинула на покой.

– Так ты согласна? – уточнила Вика. Она тоже встала и теперь отряхивала свою сидушку, махая ею, будто разводила костёр.

– Не знаю, – ответила Ася. – У меня утро ве́чера, конечно, не мудренее, но дай мне время переварить это всё.

– Ах да, – вспомнила Вика, – только я вряд ли смогу тебя сопровождать. Догадаются и не отпустят.

Ася с ожесточением хлопала себя по Фединым скейтерским штанам, выбивая пыль.

– Тогда это закон подлости получается, – заметила она. – Потому что в такой командировке твой дар пришёлся бы кстати.

– Ну что поделаешь. Сюда отпустили, а туда – это уже перебор.

– А туда – это куда?

– Ну... Я родилась в другом городе. Это всё, что я знаю. И в паспорте он стоит. Видимо, туда и надо будет поехать.

Ася с подозрением посмотрела на Вику.

– Ты опять мозг мне выносишь? Можешь просто сказать, где ты родилась?

– В Петрозаводске.

Глава 5

Марина казалась полной Асиной противоположностью. Внешность её была парадоксальна, как и у Аси, но и парадокс этот противопоставлялся Асиному.

Если у Аси имелось всё для нежного образа: широко посаженные глаза, курносый нос, острый подбородок, пухлые губы и почти тургеневское прозвище, и всё это делало её пацанкой, – то у Марины было наоборот. Прямоугольное лицо, строгие брови, прямой и даже слегка длинноватый нос, чёткая линия губ и грудной голос – и в целом портрет получался изысканный и утончённый. Никто не знает, как это удалось. Может быть, способствовало ирландское сочетание чёрных локонов и синих глаз, а может, фигура с тонкой талией. А может, всё в совокупности.

Как бы то ни было, когда Марина, как сейчас после фестиваля, носила джинсы с кроссовками, это вызывало диссонанс, потому что она будто создана была для платьев и балеток. Ей было двадцать девять лет, и, снова в отличие от Аси, она выглядела старше, но и это шло ей на пользу. «Интеллигентная девушка», – говорили про неё окружающие.

Ребята приехали в город, чтобы переночевать и с утра вернуться в Москву. Ася, Федя, Вика и Юля ушли в свой хостел, и Марина с Тэмом остались вдвоём: у него была вписка у бывших однокурсников, а она и так жила в Казани.

– Ну что, – усмехнулся Тэм, – сейчас поздно, а здесь не Москва. Так что одна ты не пойдёшь.

Он сказал это так, будто заранее готовился получить отпор: Маринина враждебность от него не ускользнула.

Марина пожала плечами.

– Ну хорошо.

– Что, вот так просто? – удивился Тэм.

Но сильно удивляться тут было нечему. У Марины была одна странная, но вообще-то закономерная особенность: она начинала интересоваться тем, кто интересовался ею. Марина об этой особенности знала и на всякий случай выработала привычку: сердиться на молодых людей, выказывающих к ней интерес. А Тэм ещё вчера, на фестивале, его выказывал. И, как назло, не напрямую, а интеллигентно и даже задумчиво. Так что сердилась она ещё сильнее, чем когда-либо. Но сейчас её мучила совесть.

– Ну ладно тебе, – сказала она. – Мне понравилось, как ты в покер играешь. Как сначала сидишь такой невинный-невинный, на облачке бы так сидеть, а не на свитере... И как потом всех того...

Тэм сделал лицо почти такое же невинное, как на игре, засмеялся и развёл руками.

– Тогда пошли поедим? – предложил он.

– По бутерброду?

– Можно и так. Главное – в цивилизацию. И кофе как бог. Из машины.

– Это такой каламбур? – уточнила Марина. – Бог из машины?

– Угу.

Под крышей торгового центра им навстречу выскочила девчонка лет двадцати трёх с длинными тёмными волосами и стопкой флаеров.

– Не хотите пострелять из... – начала она, но тут её карие глаза увеличились вдвое. – Тэм?!

– Алиска! Здоро́во!

– Какими судьбами?

– А мы со школотой кругозор прокачиваем – на фестиваль ездили. Что тут у тебя? – Тэм посмотрел на флаеры.

– Да из рогатки птиц стрелять. Муляжи...

– Не, извини, мы «зелёные», – улыбнулся он. – Ладно, мы дальше, в бутербродную.

– Давайте. – Алиска сложила флаеры веером и томно помахала перед собой.

* * *

– А ты чем вообще занимаешься? – спросил Тэм, когда они с Мариной уселись друг напротив друга у стеклянной стены.

– В кафе работаю. Когда-то была дизайнером.

– А в каком кафе?

– «У Тараса».

Он кивнул: знал, где это.

– Отчего ж такие перемены жёсткие?

– Ну, во-первых, штат небольшой, у меня полномочия. Знаешь, как это бывает: вроде тебя нагружают так, что твой трудовой договор трещит по швам... Но это даёт некоторую власть. Не то чтобы я к этому стремилась, но иногда приятно.

– Власть это даёт не всегда, – возразил Тэм. – У меня договор тоже трещит, как у всех школьных преподов. Но власти нет, только бежим-орём, хоть мемы с нас рисуй.

– А во-вторых, – продолжала Марина, – есть ещё один плюс: я смотрю на людей... Каждый день узнаю в десять раз больше, чем за месяц клепания логотипов.

– А это разве не художник в тебе говорит? На людей ты ведь смотришь не просто так, а чтобы преобразовать потом во что-то.

Марина улыбнулась.

– Ну, может, это и старая привычка. Но пока что я разрешила себе не рисовать. Просто узнаю новое и радуюсь.

– Чем бескорыстнее такая радость, тем лучше потом получается художество, – не отступал Тэм.

– Откуда такие познания про мир художников?

– У меня просто много друзей. Самых разных. Поэтому вот.

Марина отпила кофе, он, за компанию, тоже.

– Кстати о тебе, – сказала она. – А ты, получается, отсюда родом? Судя по вписке... и по Алиске, – она засмеялась рифме.

– Да, я отсюда. Правда, не могу сказать, что я здесь вырос. Меня отец брал в экспедиции на Дальний Восток. Потом он снова женился, а я вернулся учиться. Но мы всё равно с тобой земляки.

Марина покачала головой.

– Не земляки.

– Это как?

– Я родилась в Сямозере. Карелия...

– Я знаю, где это, – скромно заметил Тэм. – Я препод географии.

Марина рассмеялась.

– Точно. Прости.

– Тогда как тебя занесло в Казань?

Она отщипывала от своего бутерброда маленькие кусочки мякиша: привычка, кажущаяся неприличной – или аристократичной, в зависимости от автора.

– Ну, сначала меня занесло в Москву. Я была дизайнером в одном проекте с Федей, Асиным мужем. Так с обоими и познакомилась.

Тэм задумчиво глянул поверх её плеча куда-то вдаль.

– А потом что-то пошло не так...

Марина скатала из хлеба шарик и теперь перекатывала его туда-сюда в руках. Получилось нечто похожее на просфору.

– Всё правильно. Я стала встречаться с парнем, мы даже съехались. А затем ушла от него. И больше не могла оставаться в Москве. И дизайном заниматься тоже не могла.

– А в Сямозеро неохота было возвращаться...

– Да, родители бы не поняли. А тут у меня знакомые, они и предложили пойти к ним в кафе.

Тэм смотрел на неё серьёзно и с любопытством.

– Никогда бы не подумал, что ты такая путешественница.

– Ну, от жизни обычно бегут из Москвы.

– Не всегда.

Марина не сразу сообразила, что теперь и сама пристально его разглядывает. Тэм, видимо, истолковал её взгляд по-своему.

– Слушай, пойдём уже? По дороге расскажу, если хочешь.

– Хорошо.

Промоутерша Алиска ещё была тут. Её рабочий день закончился; она развалилась на стуле, перед ней стоял кофейный стакан, а вокруг него заборчиком выложены флаеры.

– Что, вокруг одни «зелёные»? – хмыкнул Тэм.

– Ага.

Тэм с Мариной вышли из торгового центра и побрели в сторону набережной. Солнце зашло, розовые облака удачно сочетались с голубыми куполами на горизонте.

Тэм решил продолжить разговор, не дожидаясь вопросов:

– Так вот, по поводу «сбежать от жизни». Я как раз сбежал от жизни в Москву.

– Я думала, ты переехал, потому что там наука?

Он покачал головой. В ламповом свете Марина не замечала морщинок в уголках его глаз, а сейчас, в темноте, их видела.

– Да наукой я и здесь мог заниматься, – сказал Тэм. – Ну, универ бы окончил, а в Москве уже в аспу. А я именно сбежал и перевёлся. Тут другое. Не то чтобы всё это меня сломало – в конце концов, я не объезжаю Казань за сто километров; иногда, как видишь, бываю, и ничего. Но всё-таки мне проще жить в Москве. Движуха успокаивает...

– Так что, что с тобой здесь случилось?

Тэм перевёл взгляд себе под ноги. Он явно не знал, как стоит рассказывать эту историю, и рассудил, что лучше быть лаконичным.

– В общем, когда я вернулся после Дальнего Востока в Казань, здесь у меня была девушка. Потом мы разошлись, и я мало что о ней слышал. А через год узнал, что она умерла.

Он рассказывал обо всём естественно, не стремясь вызвать сострадания, – просто констатировал. И это трогало.

– Ты любил кого-нибудь с тех пор? – спросила Марина.

– Да в общем-то нет.

– Когда же это было?

Марина не смела спрашивать, от чего умерла та девчонка.

– Я на третьем курсе учился, когда узнал.

– А сейчас тебе сколько?

– Тридцать два.

– То есть двенадцать лет прошло? Ничего себе...

Тэм задумался, как будто хотел что-то сказать, но промолчал.

– А если бы она была жива, – спросила Марина, – возможно ли, что вы бы снова сошлись?

Тэм замер и, казалось, задержал дыхание.

– Прости, – испугалась Марина, – давай не будем...

– Да нет, – Тэм смущённо усмехнулся, – я просто прикидываю, что было бы. Нет, вряд ли бы сошлись. Тут другое. Когда люди вместе, у них нити как бы сплетаются. А когда расходятся, то расплетаются. А тут нить, с которой ты расплёлся, взяла и оборвалась. Я не Пушкин, – крайне неожиданно добавил он, видимо, извиняясь за неуклюжую аллегорию.

– Я поняла тебя, – мягко сказала Марина. – Да, тяжело.

– Она, – закончил Тэм, – чем-то на Асю была похожа.

– На Асю?!

– На Асю. Энергетика та же.

Марина, к своему стыду, испытала такое чувство, будто на неё написали обидную эпиграмму в «Друганах».

– Так вот поэтому и не представляю, – уточнил Тэм.

– А что представляешь? – спросила Марина. Спросила прямо и даже нагло, сама от себя не ожидая.

Тэм не успел ответить.

– Стой! – Он поднял указательный палец и прислушался.

Откуда-то сверху доносились звуки. Молодые люди не сразу разобрали, что́ это, но отчётливо слышали: звуки жалобные.

– Вон там, – сказал Тэм и направился к дереву за фигурной оградкой у набережной.

На улице было уже совсем темно, а кроны деревьев оставались по-летнему густыми, поэтому Марина не смогла ничего разглядеть. Зато она увидела са́мого голосистого субъекта: тот сидел у подножья дерева, уставившись на неё совсем не как рыцарь без страха и упрёка, а совсем даже наоборот – со страхом и упрёком. Марина нагнулась и подняла котёнка с земли: он оказался серым и с полосатой спинкой. Полоски были почему-то продольные.

– Самый умный, – заметил Тэм. – Внизу остался, спас стаю. Погоди...

Он скинул рюкзак, ухватился за ветку дерева и подтянулся, упёршись ступнёй в ствол. Свободной рукой по очереди снял с дерева двух котят – ещё одного серого и белого – и передал Марине. Марина прижала всех троих к груди и внезапно засмотрелась на руку Тэма – ту, которой он держался за ветку. На руке виднелись вены.

– Вроде всё, – сказал он, в последний раз внимательно оглядел дерево и спрыгнул на бордюр.

Котята верещали ещё жалобнее, тёрлись друг о друга и заодно о Марину. Тэм быстро достал из рюкзака серый свитер.

– Так, сюда их. – Он позволил котятам переползти с Марининого декольте в тёплый акрил. – Чёрт, сразу надо было сообразить. Уже тебя поцарапали... – Он не удержался от улыбки.

– Ничего страшного. – Марина тоже улыбнулась: слишком уж явно он старался не смотреть туда, где были царапины.

Свитер был весь в листьях и щепках: Тэм сидушек не признавал.

– Явно домашние, – убедился он. – Кто-то дождался, когда им исполнится месяц, и...

– Очень гуманно, – саркастически заметила Марина.

– По крайней мере, блох у них нет. Обработать-то надо, но видимых тварей нет. Уже минус проблема.

– Я всё равно не знаю, что делать, – расстроилась Марина. – У меня хозяева вредные...

– А у меня аллергия, – горько усмехнулся Тэм.

– И как же быть? Нельзя их тут оставлять.

– Можно ребятам позвонить, обрадовать. Наверняка ведь не спят ещё.

Ребята примчались ровно через двенадцать минут.

– У нас уже есть Алтай, – сказала Ася. По пути она ухитрилась найти открытый магазин и купить консервы. Теперь она кормила найдёнышей прямо с ладони, пачкая и себя, и Марину, и свитер коричневой жижей.

– Алтай – это кто?

– Псина, сейчас с моими родителями тусит. Он, конечно, адекватный, но рисковать всё ж не хочется. У них, у пушистых балбесов, инстинкты. Юль?..

Но Юля не решалась брать котят, не спросив родителей.

– Что ж, остаюсь я, – весело сказала Вика. – Бабушка с дедушкой точно против не будут.

Ася дождалась, когда котята вылижут ей пальцы дочиста, и относительно чистыми руками погладила всех троих одновременно.

– А сейчас мы что сделаем? Тэм, ты сможешь их на вписку притащить? На одну ночь? У нас-то хостел.

– Да не вопрос. – Тэм улыбнулся во весь рот, отчего лицо его почему-то не расширилось, а вытянулось ещё больше. – Мои друзья даже не удивятся.

На том и порешили. Ребята разбрелись кто куда: четверо – в хостел, Марина с приятной улыбкой – через дорогу, домой, а Тэм с котятами, проводив её, – к своим товарищам.

– А почему, кстати, «Алтай»? – по дороге спросила Вика у Аси. – Тебя там так впечатлило?

– Да я там и не была ни разу. Это его в приюте так обозвали, а мы не стали переименовывать.

Глава 6

В соседнем отсеке только что закончили исполнять в три голоса «Марусю» и начали натренькивать губами известнейший марш мирового кинематографа.

– Народ! – крикнула Ася. – Давайте там с Марусей и Дартом Вейдером чуть потише, а?

Музыкально одарённые попутчики разразились таким хохотом, будто Ася сказала какую-то ерунду.

– Маленькие, не бойтесь, дядьки просто дураки. – Ася запустила руку в переноску с котятами, и те дружно вцепились зубами ей в пальцы. Она сидела вместе с Федей в его вагоне: он брал билет отдельно, и по удачному совпадению вагон у него был с перевозкой животных.

С утра ребята сделали марш-бросок: купили котоноску и нашли ветклинику, где котятам что-то втёрли в загривки, поставили прививки и оформили на них паспорта. В деле участвовали и Марина, и кроссовочный Игорёк, они и провожали уезжающих. Марина ещё была здесь на станции, а Игорёк уже отчалил в свой техникум учиться.

– Смотри, – умилился Федя. – Девчонка самая борзая. Раздала всем люлей, поела и спать завалилась.

– Наш человек, – отозвалась Ася.

Она развлекала котят, давая им пальцы на растерзание, и сквозь заляпанное окно наблюдала за парочкой на платформе. С одной стороны – цветастое платье и чёрные волосы. С другой – дорожный рюкзак и лицо, обычно вытянутое, а сейчас в кои-то веки чуть округлившееся: ночь с котятами не прошла для аллергичного Тэма бесследно.

– Глянь, – Ася кивнула в их сторону, – порода такая есть, собаки-улыбаки. Вот вылитые они на выгуле.

– Хаски, что ли? – Федя покачал головой. – Неточное сравнение. Хаски язык высовывают.

– Ну тебя. Они и так скоро грустненькие будут. Когда эйфория пройдёт.

– Ты лучше скажи, ставки сделаны?

– Ага.

За окном Марина коснулась ладонью Тэмовой щеки. Тэм засмеялся и – видимо, стесняясь своей припухлости – мягко отнял от лица Маринину руку, но так её и не выпустил.

– Ну давайте уже целуйтесь... – Ася прижала пальцы к стеклу, пытаясь прибегнуть к телепатии. – Я что, зря на вас пятихатку ставила?

– Не дождёшься, – добродушно сказал Федя. – Сегодня мой день.

Марина и Тэм легонько обнялись и разошлись в разные стороны: он в поезд, она к себе.

– Кажется, кто-то сегодня проставится. – Федя просиял и погладил Асю по голове. – И кажется, это буду не я.

– Да чтоб тебя. – Ася хлопнула рукой по вагонному столику. – Ладно, не всё ж тебе в покер рубиться и продувать.

Поезд тронулся, котята снова заверещали. Ася вынула из котоноски мальчиков – серого и белого – и прижала к себе. Федя поколебался, но вынул серую девочку.

– Ась, по правилам они в котоноске должны быть.

– Да плевала я, – отрубила Ася. – И пассажиры тоже. Пассажирам лучше, если котята будут неуставно спокойными. А не орать всю дорогу по правилам!

Её замысел удался. Котята, сытые и немного привыкшие к приключениям, в тёплых руках успокоились и задремали. Только один – тот самый, с продольными полосками, – громко замурчал. Так громко, что почти кряхтел Асе в футболку.

– О, дебютный мурк!

Они услышали грохот тамбурной двери. Юля и Вика гуськом вбежали в вагон и опустились на корточки рядом.

– Вещи стережёт грустный Ильясыч? – спросила Ася.

– Он пока не грустный, – хихикнула Юля. – Он ещё в небесах витает на верхней полке.

– Вик, ты уже решила, кого оставишь?

– Да. Двух мальчиков, девочку хорошим людям отдам.

– А имена? – спросил Федя. – Придумала? Прикол: они почти одновременно с тобой паспорта получили.

В паспортах пока ещё карандашиком было написано в духе антиутопий: Котёнок-1, Котёнок-2, Котёнок-3.

Вика заулыбалась.

– Только не ржать.

– Не будем, – торжественно поклялся Федя.

– Раз я родилась в Карелии, то имена решила дать в честь тамошних мест. Это ваш Алтай меня вдохновил. Пока придумала парням: Кивач и Петька.

Федя нарушил было свою клятву, но спохватился и даже картинно нахмурил брови.

– А что, «Кивач» серому балбесу вполне подходит, – одобрила Ася. – Он бодается. Стремительный аки водопад. «Петька» для белого тоже ничего – вон глаза какие голубые. И не спрашивайте, в чём тут логика, её нет.

– А девочка? – вставил Федя. – Кондопога?

– Роза! – придумала Юля.

– А при чём тут Карелия?

– А вы напишите «Петрозаводск» на бумажке. Поймёте.

До Аси дошло первой.

– Алексеевна, ты гений! Шифр получился. Встречаем: Петька, Роза и Кивач.

Когда девчонки ушли, Ася решила посоветоваться с Федей о Викином деле.

– Федь, есть разговор.

Она вкратце передала ему суть. О сверхспособностях пока умолчала: пусть Вика и разрешила рассказывать Феде, но сейчас это не относилось к разговору.

– То есть бабушка с дедушкой не будут об этом знать? – уточнил тот, выслушав.

Ася нахально помотала головой.

– Не думаю, что это правильно, – заметил Федя.

– Понимаешь, я тоже за правду. Тут как раз правда и есть.

Федя был до противного благоразумен.

– Всё-таки они за неё в ответе. И мы не можем знать, что с ней случится, если правда будет травмирующей. Вика подросток.

– Федь, она очень просила. Ей в неведении трудно жить.

– Ты опять всё примеряешь на себя, – мягко возразил Федя. – И потом, это может быть опасно. И для тебя тоже.

Ася заискивающе улыбнулась.

– А я снова надену твои штаны и буду уродом-невидимкой.

– Не знаю, Ась. Не знаю. Мне всё равно не нравится.

Ася вздохнула. Поезд остановился на полустанке, люди в трениках наводнили местную стекляшку.

«Посмотрим, – сказала она себе. – Может, и в самом деле не стану. Хотя бы ради Феди».

Глава 7

Юля поднялась в лифте на двенадцатый этаж и позвонила в квартиру № 208. Дверь ей открыл очень хмурый человек, в котором с опозданием можно было узнать Вику. Зелёные радужки глаз контрастировали с красными белками, губы потрескались, а нос, обычно аккуратный и изысканно-бледный, был теперь кругл и тоже красноват. Юля подумала о том, что шутка Рустэма Ильясовича «Тусуешь?!» здесь обрела бы новую жизнь.

– Что, всё так плохо? – поприветствовала она подругу.

– Нет, всё замечательно, – отозвалась Вика. – Заходи.

Котята Кивач и Петька успели подрасти: теперь их нельзя было посадить на ладонь так, чтобы какая-нибудь лапка не свисала вниз. Розу, их сестрёнку, уже отдали.

– Ну что, братаны, – Вика до последнего пыталась сохранить бодрый вид, – настало время перемен?

Юля аккуратно посадила их в котоноску. Серый Кивач потёрся о брезент, белый Петька тревожно выглядывал. Вика надела жёлтые кеды и взяла ключ.

– Что же ты так? – спросила Юля, когда они спускались на лифте.

– Что, что... Да не было у меня никогда животных, понимаешь? Не-бы-ло! Как я могла знать, что меня так вштырит? – Вика размахивала руками, ноготь её то и дело проезжался по холодно-серым стенкам лифта и издавал звук, которым плохие кинорежиссёры создают атмосферу тревожности. – Родителей не было, и животных тоже.

Она уже почти истерически смеялась. Юля поймала её руку в воздухе и крепко сжала, Вика тут же притихла.

До Юлиного дома, вниз по ступенькам и мимо ещё зелёных берёз, они дошли молча. Вика даже не стеснялась своего внешнего вида – настолько она была взвинчена.

– Та-ак... – Ольга Павловна смеялась. – Называется – отпустили с Асей на фестиваль. Без приключений не обошлось. Что-то я даже не удивлена.

Тут подал голос Юлин папа.

– Убить мало тех, кто вот так животных выкидывает, – проворчал он. – Всё правильно сделала ваша Ася.

Юля смотрела на папу огромными глазами.

– Ты? Занял? Асину? Сторону?!

Папа только растерянно развёл руками, а Вика хихикнула.

– Мама Оля! Папа Лёша! – примирительно объявила она. – Мы в зал совещаний.

В Юлиной комнате всегда было светло, а за окном – зелено. Когда девчонки закрыли за собой дверь, Вика села на диван и сразу обмякла.

– Я об одном тебя хочу попросить, – сказала она голосом, так не похожим на тот, которым говорила до сих пор.

– О чём?

– Оставь им их имена, ладно?..

И Вика наконец расплакалась.

– Друг, да не вопрос... – Юля обняла её. – Будешь их видеть часто. Приходить, гладить... и чихать. Чихать и гладить.

Вика засмеялась сквозь слёзы. Так они просидели некоторое время, и Юля решила сменить тему.

– Что насчёт поиска родителей? – спросила она.

– Ася пока слилась. Говорит, Федя против.

– Слушай, – сказала Юля, – а может, и не надо никуда ехать? Да нет, не в том смысле, – прибавила она, уловив Викино выражение лица, – я только за. Но, может, найти их можно и без перемещений?

– Как так?

Юля глубоко вдохнула.

– Помнишь, мне вещие сны снились?

– Это когда Жека получил тройбан, а тебе купили ту бейсболку?

– Да, но ты помнишь, что именно мне тогда снилось?

– Конечно. У меня даже записано.

Вика покопалась в телефоне и с выражением прочла:

– «Ему будет не хорошо и не скверно. А равномерно». Тройка – это как раз не хорошо, но и не скверно.

– Лучше бы было так: «Не хорошо и не плохо, а...»

– Так, Лукина, молчи! – Вика на всякий случай сдёрнула с дивана подушку и замахнулась на Юлю. – В конце концов, тебе это как приснилось? Бородатый дяденька сказал? В длинных одеждах? Твой вариант был бы неуместен. О, вот и про бейсболку.

Она прокрутила запись, параллельно отбиваясь от подруги подушкой. За второй сон Юле явно было неловко.

– «То будет нимб над головой, но не простой, а голубой». Смотри-ка, растёшь. Уже и ритм появился.

Она посмотрела на стенку над Юлиным письменным столом – там, помимо постеров с «Грэйсами», Сергеем Бодровым-младшим и Сергеем Полуниным, на гвоздях висела целая коллекция бейсболок. На глупый вопрос, зачем ей столько, Юля отвечала, что они помогают ей танцевать.

Вика сняла белую бейсболку с голубым козырьком и нахлобучила Юле на голову.

– А тебе идёт. В цвет глаз.

– Ага, – признала Юля, по привычке поворачивая козырёк в сторону.

– Ну теперь жги: что на этот раз?

Юля прикрыла глаза, пытаясь получше вспомнить, чтобы сразу продекламировать без запинки.

– «Дорога тянется по кругу, ответ ищите друг у друга», – выдала она. – Дяденька в ночнушке сообщил мне это сегодня.

Вика задумалась.

– Ты, наверное, с Асей переобщалась. Может, это просто твоё скрытое стремление к литре и всему вот этому.

– Оно не скрытое, – возразила Юля. – Я и так пишу, ты же знаешь.

– Ладно. То есть если это про меня, то...

– То, возможно, не надо никуда ехать. И твою родню стоит поискать среди своих.

Они помолчали. Серый Кивач высунулся из котоноски и капризно-вопросительно боднул Юлю в ногу. Та погладила его: мол, всё хорошо. Белый Петька давно уже выполз и осторожно изучал комнату.

– Смотри, – Вика показала на них, – они же наши двойники. Петька – наблюдатель. И глаза голубые. Прям ты!

– А Кивач, – согласилась Юля, – зеленоглазик. И пробивной. Точно двойники.

Вика неспешно воткнула телефон между подушек, из-за чего он стал похож на музейный экспонат. Не хватало только стеклянной коробки сверху.

– «Дорога тянется по кругу...» – всё ещё в раздумьях повторила она. – Знаешь, я запомню этот стишок. А записывать пока не буду. Запишу, если выяснится, что он был про меня... И если сбудется. Я так решила.

Глава 8

Тем временем Ася с Федей готовились к важной встрече – или, точнее сказать, к важной вписке: на следующей неделе к ним из Могилёва приезжала Федина тётя, которая его воспитала. Когда он рос, его родители, ещё молодые, уехали работать в Москву; Федей занялась мамина старшая сестра, ушедшая рано на пенсию «из-за вредных условий труда», как пояснялось в разных бумажках. Уезжать из родного города вслед за племянником тётя наотрез отказывалась. «Только нижними конечностями вперёд!» – говорила она.

Когда Феде исполнилось тринадцать лет, тётя написала его родителям, что «выпнула его на подработку в воспитательных целях». Это было правдой лишь отчасти, потому что Федя сам хотел поскорей повзрослеть и быть круче ровесников. Так и началась его карьера: сначала у тётиных друзей на овощебазе, а потом, когда опасность в виде возмущённой опеки миновала, то уже законно, на почте. Родители высылали деньги, но Федя продолжал работать. Он давно повзрослел, кому-то что-то доказывать было не с руки, но тут – одно слово: втянулся. Да так, что, кажется, сам не заметил, как из почтальона вдруг превратился в старшего инженера, ещё и в другом городе: он всё-таки переехал.

...Ася была взбудоражена чуть ли не больше Феди. Хотя, что уж там, гораздо больше. Иначе и не бывало.

– Не прошло и десяти лет, – услышал он из прихожей, и в следующий момент в комнату вошло нечто со стопкой белья вместо туловища. Оно чуть не споткнулось об Алтая, который махал рыжим хвостом и улыбался всеобщей суете. Федя возился на полу с раскладушкой, пытаясь разогнуть шарниры. Шарниры были стары и сварливы, поэтому на ясном Федином лице застыла улыбка Щелкунчика.

– Это да, – выдохнул он, вытирая пот с кудрявого лба. – В кои-то веки мы с родителями отправили её в путешествие. Прямо как мисс Марпл, её всё время племянник отправлял.

– Давно пора. А то позор какой-то: я знаю её только из рассказов. Байки про тётю Софу. Говорят, в каждой семье такая есть.

– Думаю, в нашей это будет тётя Ася.

– Естественно! – Ася бросила бельё на кровать, и Алтай моментально улёгся на него всей своей длинноворсной тушей. Стопка была высокая, из-за чего поза получилась отнюдь не элегантной, но его это не смущало.

– Слушай, Ась... – Федя оторвался от монтажных работ и выпрямился. – Я хотел тебя кое о чём попросить.

– Я очень внимательно слушаю и трепещу!

– Короче... Если что, мы не женаты.

Ася медленно опустилась на край кровати.

– То есть ты. Хочешь сказать. Что тётя Софа не в курсе? – уточнила она. Тон у неё был нехороший.

– Да, она не в курсе.

– А почему?

Даже Алтай ощутил градус напряжения: он следил за ребятами взглядом, не отрывая от кровати длинную морду.

Федя присел рядом – теперь на кровати сидели все трое.

– Я собирался ей сказать лично... Это долго объяснять, но поверь, с ней нужно только так.

У Аси не было времени даже удивиться. В старые добрые времена скрывали, наоборот, сожительство вне брака и врали, будто расписаны. И тёти-Софин возраст как раз предполагал такие взгляды, но, подумать только, всё вдруг наоборот...

Ася гнала от себя эти мысли. Они настраивают на меланхолию, на тишину. И мешают как следует прокричаться. А ей сейчас нужно было именно это.

Мысли послушно капитулировали. И «это» случилось.

– А почему я не в курсе?! – услышали соседи в смежной квартире.

Алтай, сверкая бело-рыжими подштанниками, затрусил в коридор. Он всегда громко и самоотверженно охранял хозяев при любом шорохе, но отчаянно боялся их разборок между собой.

– Это было коллективное решение, Ась. Родители то же самое сказали.

– Слышь, коллективист! – Ася пнула стопку белья, на которой минуту назад находилось Алтаево пузо. С белья смерчем поднялась мягкая белая шерсть. – Ладно ей не сказали, а мне-то почему?

– Да какая разница?! – Федя наконец тоже перешёл на крик.

Он действительно не понимал, почему это её задело. Он имел привычку не рассказывать всех новостей, но не из скрытности, а потому, что не придавал им большого значения. Так и вышло, что он вовремя не рассказал тёте. А потом прошёл год, два, целых восемь – и рассказывать стало как-то неловко. Федя и его родители решили, что сообщат лично, когда тётя Софа приедет.

Ася прекрасно всё знала. Она и свадьбе-то не посвятила много сил: пришли, посмеялись и вместо поцелуя дали друг другу пятюню. Но сейчас ей вдруг стало мерзко. Будто её стеснялись. Пренебрегли. В мире, оказывается, был один человек, который восемь лет не считал их супругами. Человек не чужой. Ася представила себе их с Федей брак в виде какой-то пёстрой керамической штуковины. И теперь от этой штуковины откололся кусочек.

– Ах, какая разница? – вдруг вкрадчиво переспросила она. – У вас это наследственное – скрывать всё от других?

– Да что «всё»?!

В отличие от Аси, Федя продолжал орать. Он медленнее заводился и медленнее отходил.

Но в голове у Аси уже возникло решение. До сих пор ей эта ситуация о чём-то напоминала, но только сейчас она поняла, о чём именно. И что теперь нужно делать.

– Вы только что видели сценку, – медленно произнесла она, обращаясь к воображаемой публике, – «как Ася получила урок на будущее».

* * *

Весь оставшийся день они друг с другом не разговаривали. Это было в четверг.

А в пятницу Ася, закончив дела и то сквернословя, то нервно напевая под нос, собирала свой необъятный рюкзак. Она положила туда диктофон, дождевик, засунула во внутренний карман заначку прямо в коробке из-под чипсов и всё это утрамбовала любимым электрошокером. Не розово-помадным, а нормальным.

– Я за правду, – повторяла она. – Сокрытие – ложь. Это плохо, это больно. Я за правду. Плевать, что будет.

Её взгляд упал на спинку кровати: там висели Федины скейтерские штаны – те самые, в которых она чувствовала себя невидимой и защищённой.

И тут что-то переменилось. Вся ярость выветрилась, осталась только светлая грусть и немножко – чувство вины.

«Не раскисай, не смей реветь, – приказала она себе, но тут же ослушалась: – Ладно, последний раз пореву, потом будет легче этого не делать...»

Она опустилась на корточки и спрятала лицо в светлой джинсовой ткани. Штанина пахла стиральным порошком и собачьей шерстью.

Когда вечером Федя вернулся домой, его встретил Алтай. Федя прошёл в комнату: его штаны по-прежнему висели на хлипкой кроватной спинке.

А Ася Туманова, решительная и бодрая, в любимой шляпе и собственных чёрных джинсах, гордо облегающих ноги, уже звонила в обшарпанную дверь на другом конце Северо-Западного административного округа.

Глава 9

– Туманова, ты оборзела? – Это была первая фраза, которую Тэм произнёс, выслушав Асин план.

Как и пять минут назад в кнопку звонка, в грудь ему упёрся палец, стремительный и беспощадный.

– Вот за этим ты мне и нужен! Мне нужен тот, кто может подстраховать, но и не носился бы со мной как с долбаной принцессой!

– Да я только из экспедиции припёрся!

Школа иногда отпускала Рустэма Ильясовича во имя науки. Сейчас он действительно выглядел помятым и, кажется, всё это время не брился.

– Отлично! – поддержала Ася. – Из одной припёрся – сразу в другую.

Тэм закатил глаза.

Ася пожала плечами.

– Ладно, как знаешь. Я тогда скажу Марине, что ты потерялся по дороге.

Она развернулась и зашагала к лестнице.

– Стоять!!

Ася и не собиралась уходить. Как Тэм умел блефовать в картах, так и она умела блефовать в жизни.

– А ну рассказала, при чём тут Марина!

Ася медленно повернулась на каблуках, но сделать это как в кино не получилось, потому что у неё сводило от смеха скулы.

– При том, душа моя Ильясыч, что она уже в курсе. С ней мы встретимся на месте. Она родом из тех краёв и может быть полезна: туча знакомых и всё такое. С напарницей договорилась, потом вернёт ей смену в кафе. Ну и чего ты покраснел, как восьмиклассница?

Тэм стоял в дверях, не произнося ни слова. Ася не столько заметила, сколько угадала, как его спина и плечи под линялой рубашкой начали выпрямляться. И даже лицо обрело какой-то ореол, при котором растрёпанность и красный след от подушки смотрелись инородно.

Они с Мариной иногда общались в «Друганах», но на расстоянии получалось как-то неловко. Всякий раз, когда один из них собирался что-то написать, он думал о том, что по ту сторону экрана будет непонятно, с каким лицом это написано, с какими мыслями. Мысль изреченная и без того ложь, а через комп тем более. Через неделю после фестиваля Тэм подумал, а не съездить ли ему в Казань. Но неловкие переписки из «Друганов» встали перед ним, как стена с дурацким граффити. Ему казалось, что после этого граффити они с Мариной как в тот раз общаться уже не смогут. А в скайпе созваниваться – ещё глупее.

Об этих его мыслях Ася не знала, зато знала, что похожие сомнения есть у Марины. Ася называла сомнения заморочками, Марину и Тэма – идиотами и закрывала лицо ладонью.

И это была одна из причин, почему Ася пришла сейчас именно к Тэму. «Совмещу полезное с приятным, – думала она. – У самой всё летит к чертям, так пусть хоть эти снусмумрики будут рады».

Теперь она стояла перед снусмумриком номер один, а тот упорно противился своему счастью.

– Между прочим, – продолжала она, непринуждённо глядя в окно подъезда, – Марина в скайпе отреагировала примерно так же, когда я сказала, что ты там будешь. Разве что щетиной не дёргала.

Тут Тэм очнулся.

– То есть ты сказала ей... – он сделал шаг в Асину сторону, – ты сказала ей, что поеду я, а мне – что поедет она?

Ася театрально попятилась.

– Ты сама проницательность.

– Ась, – ласково сказал Тэм, – я тебя когда-нибудь пристукну.

Но всё же отступил и впустил её к себе.

* * *

Квартира у Тэма отлично подходила под клише «Мало того что холост, так ещё и учёный». Тэм поставил на кухне чайник, вернулся и начал копаться в рюкзаке. Ася влезла с ногами в компьютерное кресло, открыла приватное окно и зашла в «Друганы». Вика была тут и поигрывала в «Весёлого водолаза».

«Мы едем, – написала ей Ася, – родню твою искать».

В окне появился удивлённый смайл. «Весёлый водолаз» вынырнул. Тэм, наоборот, вскинул на плечо футболку, прошагал в ванную и захлопнул дверь.

«Прости, что сразу не написала, – добавила Ася, – была в запаре».

«А кто едет?» – спросила Вика.

«Я и Тэм. И Марина уже на месте подключится».

Вика прислала многоточие. Из ванной донёсся звук чистки зубов.

«Чего ты удивляешься? – написала Ася. – Я сейчас у Тэма. Вечером выезжаем».

В ответ пришла картинка «Большой взрыв», а потом ещё столько смайлов, что Ася чуть не свалилась вместе с креслом на груду виниловых пластинок, лежащую посреди комнаты. Все дальнейшие реплики Вики были выведены капсом и не имели знаков препинания.

«ЗАЕДЬТЕ КО МНЕ СНАЧАЛА

ОБЯЗАТЕЛЬНО

МНЕ ЕСТЬ ЧТО СКАЗАТЬ ТЕБЕ

ВАЖНОГО»

Из ванной вышел Тэм. Он был чист, свеж, чуть менее щетинист и готов к приключениям.

Правда, он тут же запорол торжественность момента, потому что отпрянул в сторону, как только увидел на экране чёрные волосы и синие глаза. Ася зашла не только в «Друганы», но и в скайп и немилосердно направила вебку на Тэма.

– А вот и он, – сказала она. – Тэм, привет из Казани!

Тэм, очевидно, понял, что к некоторым вещам ему в дороге придётся привыкнуть.

– Нет, я тебе точно руки поотрываю, – всё-таки пообещал он.

Марина в скайпе улыбалась.

* * *

Дверь квартиры № 208 по старому обычаю отлетела в сторону. Когда Ася и Тэм заметили подвох, было поздно.

Вика стояла на пороге в пальто и жёлтых сапогах.

– А в понедельник мы все вместе вернёмся, – сладко пропела она дедушке с бабушкой. Те улыбались одинаковыми улыбками, какие бывают у людей, проживших бок о бок много лет. На дедушке снова были подтяжки. Бабушку Ася видела впервые: в отличие от дедушки-фрилансера, бабушка всё ещё работала, хотя тоже давно была на пенсии, и поэтому неделю назад не смогла проводить Вику на фестиваль. На голове она носила элегантную причёску – седые волосы в безупречной укладке, а на ногах – пушистые тапочки.

Асе, конечно, следовало бы догадаться, что задумала Вика. Бабушка с дедушкой пытались компенсировать внучке то, чего нет, и потому нещадно её баловали – не столько деньгами, сколько свободой. Единственным, по мнению Аси, чем и стоило баловать.

– С богом, синичка моя. – Дедушка поцеловал Вику на прощание.

– А ребятам, – сказала бабушка, – это как тренировка: свои детки будут – пригодится!

Трудно сказать, кто поперхнулся выразительнее: Ася или Тэм. Но Вика не смутилась.

– Пригодится! – подхватила она тоном то ли заботливой тётушки, то ли хитрого дипломата. – И Асе с мужем пригодится, и Тэму с Ма... с кем-нибудь тоже. Всё, мы пошли!

Ася украдкой посмотрела на Тэма. Тот, кажется, спасался глубокой медитацией.

Глава 10

– Народ, я клопа нашла! – сообщила Вика. – Но он такой милый и пухлый, что мне жаль его давить. Он полевой, не здешний. Зелёненький.

– Давай его сюда, – Ася протянула руку, – протусую с ним до Бологого, там выпущу. Ты уже спать будешь.

Билеты ребята купили на месте, в приложении. В вагоне было тихо. Люди помогали друг другу втаскивать наверх или прятать внизу клетчатые сумки и походные рюкзаки. По репродуктору, бывшему, судя по тембру голоса, старше Аси, передавали какие-то байки про философов. Мимо плыло Подмосковье, граффити на лентах бетонных стен, частые фонари и трёхэтажные дома.

– Ну что, в покер? – предложила Вика.

– Да идите вы. – Ася вписала клопа в банку из-под киселя и тут же открыла новую. – Ещё не хватало, чтоб меня ободрали.

– Мы ж на печеньки, – напомнил Тэм.

– Вот я и не хочу без печенек остаться!

– А в «бестолкового дурака?» – не сдалась Вика.

– В «бестолкового дурака» давайте. Мне название нравится.

Так они провели несколько беззаботных часов, потом Вика уползла на верхнюю полку и засопела, накрывшись по самую макушку простынёй.

Тэм возился с матрасом на своей боковушке. Ася просто легла, положив под голову рюкзак. Ей было лень стелить, и мысли не давали покоя. Но ей не хотелось их отгонять.

Зачем она уехала? Чего ожидала от этой поездки? Кому и что хотела доказать?

Федя пытался отговорить её: сказал, что некоторых вещей лучше не знать.

Но в то же время наглядно показал, что знать – лучше.

А может, это не для всех? Федя не раз говорил, что она всё примеряет на себя. Может, он прав? Может, другим некоторых вещей действительно знать не нужно?

Она вспомнила их знакомство. Это было десять лет назад.

* * *

Ей семнадцать, лицо совсем детское, а стриженные под мальчика кудри выкрашены в чудовищный чёрный цвет. Она ещё не знает, куда поступит, но, учитывая, что по половине предметов у неё тройбаны, вариантов не так уж много.

Ещё не настало время счастливых, спокойных детей вроде Юли, которая вместо гулянок высиживает дополнительные занятия и даже не тяготится ими. Но Ася счастлива хотя бы тем, что свою дурацкую маленькую школу оставила позади.

На окраине района – место под названием «Пенёк», известное всем аборигенам. Своё имя оно получило в честь выкорчеванного пня, который так и остался валяться на краю полянки и стал символом места. И лавочкой заодно.

Здесь каждый день собираются ребята из разных школ и домов; не нужно никому звонить и договариваться, сюда просто приходят, и всё. Играют в волейбол, карты, даже казаки-разбойники – хотя в них играют отдельные ностальгирующие по детству, а остальные посмеиваются и пригибаются, когда ватага ностальгирующих проносится мимо.

Ещё, конечно, здесь общаются, смеются, иногда плачут, дерутся, целуются и знакомятся.

Сегодня на Пеньке новый парень. Говорят, приехал откуда-то издалека, но уже поступил на факультет инженерии и программирования. Он высок, строен, и его волосы примерно так же вьются и подстрижены, как у Аси, только цвет у них свой – пепельный с каплей рыжины. А ещё у него смешное имя: Федя. Федя Заславский.

Чуть дальше, за волейбольной поляной и собственно пеньком, есть ещё несколько популярных локаций: второй, секретный пенёк, где целуются, лужайка, где просто сидят, и пригорок, где происходить может всё что угодно. Ася уже перездоровалась с волейболистами, обменялась остротами с парочкой на секретном пеньке и теперь продолжает свой путь. На пригорке солнечно, трава зеленющая и самые трудоспособные комары. Сейчас здесь малая группа ребят, в том числе Федя, травит байки про экзамены – кто про девятый класс, кто про одиннадцатый, а кто и про универ. Ася с разбегу приземляется рядом в траву.

– Туманова, ты теперь крайняя, давай рассказывай, – требуют у неё.

Ася смеётся и рассказывает про экзамен по русскому: одна из немногих дисциплин, которая не вызывает у неё зевоты и поэтому легко даётся. Это был диктант: единый экзамен ввели пока не везде, а там, где ввели, пристойно о нём не отзываются.

Диктант назывался «Скрипучие половицы». У учеников 11-го «Б» обнаружились свои современные технологии, гораздо круче, чем пресловутый единый экзамен. Это был диктант 3D со стереозвуком.

Под ногами учительницы, бороздившей заставленный партами спортзал, зловеще скрипели доски...

Федя рассказ оценил. Улыбка у него как у ребят из старых фильмов: открытая, белозубая и чуток хулиганская.

Потом их зовут в поле играть в футбол, и большинство уходят. Остаются Ася, Федя и ещё пара человек, но это не критично. Федя начинает рассказывать про вступительные экзамены, и, поскольку публика поредела, он всё чаще обращается к Асе. Голос у него светлый; не звонкий, скорее даже, наоборот, с шероховатостями, но при этом именно светлый. Такой вот странный каламбур.

– И положила она её, прошу прощения, в лифчик...

Ася откидывается назад, падает на спину и оказывается на пригорке вниз головой, её разбирает смех. Над ней пролетает воробей и садится на дерево, отгораживающее пригорок от секретного пенька. Воробей глядит на Асю так, как очень уравновешенный человек обычно смотрит на человека неуравновешенного. А солнце в мутной дымке будто приглушённо (почему приглушённо? Правильно, дымка же!) хохочет вместе с ней.

Новый парень сделал это. Попросил прощения за слово «лифчик». И в самом деле, стыдоба-то какая...

Над Асей вместо солнца нависает кудрявая голова.

– Ты-то чего смеёшься? – спрашивает Федя. Ему тоже смешно. – Я же сказал – «прошу прощения»...

Асе хочется ответить: «В том-то и дело!», но она не может. Позже она ему всё объяснит – в день, когда они съедутся. Но сейчас она этого не знает: она просто захлёбывается от смеха и пытается руками, будто какой-нибудь знахарь из телевизора, исцелить мышцы пресса – они зудят уже.

Федя собирается покачать головой и снова уступить место солнцу, но Ася не даёт ему это сделать. Она рывком поднимается с травы, хватает его за кудрявый затылок и быстро впечатывается своими губами в его. Федя удивлён, но он просто не знает Аси. Впрочем, он и не заморачивается. Более не имеют значения ни шпаргалка, ни лифчик, ни половицы...

С тех пор – что с тех пор? У обоих, например, отросли волосы. Только у Аси они – давно уже своего цвета, не поддающегося описанию, потому что вечно выгоревшие, – стремятся вниз, к ключицам, завиваясь лишь у концов, а у Феди тянутся во все стороны, какой бы длины ни достигли. Ася стала заметно костлявее и чуть-чуть глубокомысленнее, а Федя вырос в плечах и числится ведущим инженером в банке. Больше в них, пожалуй, ничего и не изменилось.

А на месте Пенька теперь стоял многоэтажный дом...

* * *

...Объявили станцию Бологое. Ася влезла в сапоги и вместе с клопом отправилась на свежий воздух.

На платформе она нашла дощечку, вытряхнула на неё из банки своего попутчика и со всей силы размахнулась, как при игре в бейсбол. Клоп выписал изящную дугу и приземлился на приличном расстоянии от железнодорожных путей.

Небо было цвета, в каком обычно изображают космос в глянцевых атласах для дошколят, и так же щедро утыкано звёздами. Ася ещё раз вдохнула – в нос шибануло смесью озона с табаком, – пару раз потянулась и побрела обратно в уютный и душный вагон.

Завидев её, Тэм спрыгнул со своей боковушки и направился в сторону туалета. Видимо, дожидался Асиного прихода, чтобы не оставлять Вику одну.

Когда он вернулся, Ася жестом предложила ему сесть рядом. Ей хотелось с кем-нибудь поговорить.

– А как же твой полужесткокрылый собеседник? – спросил Тэм. – Сошёл на станции?

– Знаешь, он жуткий метафизик. А я диалектик. В общем, не сошлись, – ответила Ася. Радиопередача про философов оказалась весьма познавательной.

Тэм посмотрел на неё.

– С мужем поругалась?

Ася дёрнула носом и подтянула ногу в сапоге на скамью.

– А что, так заметно?

– Было заметно. Когда ты постучалась. И сказала про долбаную принцессу.

– Да, есть такое. Но... Я жалею уже, что свалила вот так.

– Он ревновать-то не будет?

– Не-е. Только волноваться. Хотя со стороны, конечно, выглядело, как бабуля с дедулей решили, – Ася усмехнулась. – О том, что у нас уже свои детки быть должны.

– А я не люблю детей, – вдруг сказал Тэм. Это было так внезапно, что Ася развернулась к нему, ожидая, что он ещё скажет. Но Тэм в её сторону не глядел, он глядел в пустоту. Ну или в противоположную стену плацкарты.

– Когда я только пришёл в школу, – продолжал он, – то сразу их об этом предупредил. Сказал, что общаться буду с ними на равных, чтобы не думать о том, что это дети. Юля наверняка помнит этот момент.

Пару мгновений Ася обрабатывала информацию.

– А мне кажется, – возразила она, – ты лукавил. И сейчас лукавишь. Ты просто выбрал свой способ общения с ними. И способ не самый плохой – всяко лучше, чем сопли с ванилью. И уж точно это не говорит о том, что детей ты не любишь.

Тэм помолчал. Сейчас он не был ни учёным, усмиряющим хаос вокруг себя, ни путешественником с веточками в свитере. Сейчас в плацкартном вагоне сидел, вытянув ноги, тихий усталый парень со двора.

– Тут всё не так просто, Ась. То, о чём ты говоришь, – про отношение к людям в целом. А «ребёнок» – это концепция, её не просто так кто-то придумал. Хотя чего я тебе рассказываю – ты ж лингвист, про концепции знаешь и без меня.

Прежде чем Ася успела отстоять честь своего погребённого под горкой пыли диплома, над ними повисла голова. Даже после нескольких часов сна у головы сохранилась безупречная укладка.

– Врёшь, – заявила голова. – Не любил бы детей – не вёл бы уроки так, что от Юлиных рассказов у меня болел живот. Не ездил бы с нами на фестиваль. Не предлагал бы в покер ничью, чтобы меня не обыгрывать, когда мы одни оставались. Да не пёрся бы, блин, сейчас в Петрозаводск, и не надо говорить, что дело только в Марине. «Ребёнок – концепция», тьфу! Детей ты любишь, просто врёшь как дышишь, и всё тут.

На сонную, но решительную Вику снизу вверх уставились две пары глаз: миндалевидные, с жёлтыми радужками, и раскосые карие. Так они все переглядывались несколько секунд, потом Тэм сдался.

– Я не буду спорить с вами обеими, – вздохнул он. – Давайте спать.

Он полез к себе. Ася наконец потянулась за матрасом. Она задержалась около Вики: ей позарез нужно было кое-что уточнить.

– Слушай, а про детей... Это ты тоже... э-э...

Вика хмыкнула.

– Да нет, просто догадалась. Тут и без телепатии дело ясное.

* * *

Когда с боковушки послышалось Тэмово сопение, так плохо вязавшееся с его крепкими плечами, когда внизу на кое-как застеленной полке ворочалась в беспокойной дрёме Ася – только тогда Вика проснулась окончательно. «Профдеформация», – наверняка пошутило бы её окружение: в «Мафию» Вика играла не хуже, чем в карты.

Она давно уже не рассказывала никому о своём желании найти родителей. Ещё год назад она делилась им с одноклассниками, с друзьями из старших классов, даже с одной учительницей из своей школы. Реакции у всех были разные.

– Ты ведь не знаешь их, – говорили ей одноклассницы. – Не знаешь, как это – жить с мамой и папой. Ты никогда с ними не жила. А раз не жила, значит, и заскучать ты по ним не можешь.

– Да бухали они небось, – говорили девчонки из десятого. – Вот и отказались от тебя. И повезло тебе. У нас полкласса с такими живут. С тобой поменялись бы – только в путь.

Учительница физики – женщина в летах с бордовыми волосами: носила такой цвет ещё задолго до моды на разные странные цвета, и это у неё было чем-то неизменным, опять же не в пример переменчивому веку. Ирине Александровне ученики доверяли. Она была из тех, кто не обязательно блестяще знает свой предмет, но способен зажечь учеников и радуется, если кто-то из них её переплюнул. И ещё она много занималась воспитательной работой, наплевав на установку, что времена, мол, теперь другие и педагог должен учить предмету, остальное не его дело.

Но воспитывать можно по-разному. Можно так, что в худшем случае от тебя будут шарахаться, а в лучшем – смеяться. А можно – так, что вокруг тебя образуется островок тепла, и люди начнут стремиться на этот островок, а стало быть, и к тебе.

Однажды Вика подкараулила учительницу, когда та в своём чёрно-белом летящем платье присела на лавочку. Ирина Александровна часто сидела на лавочке и слушала птиц. «Поддерживаю умение радоваться мелочам», – поясняла она.

Вика подсела к ней.

– Ирина Александровна, – сказала она. – Я обязательно тоже научусь слушать птиц. Пока всё руки не доходят. Я с вами хотела посоветоваться.

И она рассказала.

– Вообще-то ради приличия мне стоило бы отправить тебя к психологу, – ответила Ирина Александровна. – Она ещё в школе.

– Не надо к психологу, – ответила Вика. – Приличия меня не интересуют. Я к вам пришла.

Ирина Александровна достала из сумки платочек, щёлкнула очечником, вынула очки и протёрла их. Недавно платочки вернулись в обиход, потеснив бумажные салфетки. Кругом говорили о разумном потреблении, многоразовых вещах и всём таком прочем. Но у Ирины Александровны платочки водились ещё задолго до их возрождения: розовые, белые, с незабудками.

– Хорошо, – сказала она, держа очки в руке. – Тогда я отвечу тебе как умею. Я не буду говорить, мол, что бы ты сейчас ни решила, всё равно будешь жалеть. Это, во-первых, заезженно, а во-вторых, неверно. Я тебе так скажу: наоборот, постарайся в будущем считать своё решение правильным, каким бы оно ни было и к чему бы ни привело. Мы не знаем, что движет человеком, когда он чего-нибудь хочет.

Вика коснулась её плеча, как бы показывая, что намерена её перебить, но не потому что невоспитанная, а потому что сейчас будет очень в тему. Ирина Александровна поняла, кивнула.

– Мне говорят, – сказала Вика, – что я на самом деле этого не хочу. Что выпендриваюсь, или ищу приключений, или просто что я не в себе. Да ну их, в общем. Но дело в том, что я теперь и сама думаю. Может быть, они правы? И оно так и есть?

Теперь Ирина Александровна надела очки. Бывают всё-таки у людей интересные отношения со своими очками. Казалось бы: не собираются они сейчас ничего читать, ни гречку перебирать, ни массу с плотностью высчитывать... Но – нет. Надо надеть.

И ни у кого не возникает вопроса – зачем. И так всё понятно.

– Ты помнишь, – продолжала Ирина Александровна, – что я устроилась в школу уже в сознательном возрасте. Целую жизнь до этого прожила. И думала: почему хочу пойти в школу? Может, это просто ностальгия по детству? Тогда мне как учителю грош цена. Может, насмотрелась кино про школьников? Всё это было. Но было и ещё кое-что. А кому-то охота властвовать, быть на виду, оценки выставлять. Это тоже может оказаться лишь оболочкой. А под ней – то, ради чего действительно стоит в школу идти. Вот и тебе могли внушать, что тобой движут только любопытство, тяга к приключениям и желание выпендриться... Но чаще всего за всем этим стоит ещё главное. Даже если мы сами этого не осознаём. Даже если имени этому явлению дать не можем.

– Так что же делать? – спросила Вика.

– Дай себе тишины. Ни с кем об этом не говори, и со мной в том числе. А потом сделай что хочешь, и считай это правильным. От жизни ты не сбежишь. А теперь пойдём по домам, меня мои ждут, а тебя твои, плюс наверняка обед на плите.

«Плюс» – это тоже часть её работы. Привет из физики.

Вика всё же осталась на лавочке и какое-то время смотрела ей вслед. Чёрно-белое летящее платье Ирины Александровны гипнотизировало. Потом Вика встала и тоже побрела домой.

Она и правда ни с кем после об этом не разговаривала. Ирина Александровна общалась с ней как ни в чём не бывало. Кто-то из девчонок уже забыл об этих разговорах – своих проблем завались, – а кто-то решил, что Вика просто забила.

Словом, у неё в окружении почти не осталось людей, знавших о её планах. Теперь вот знали Ася и её команда: от них Вике требовалась помощь. И знала Юля Лукина – как самая главная её подруга: она-то помнила, потому что вдвоём они постоянно это обсуждали.

...Юля!

Вика достала телефон. Они проезжали Тверскую область, а Юля до сих пор не знала об их экспедиции: сборы прошли сумбурно.

«Как котаны?» – Вика решила начать издалека.

«Кивач болтун, а Петька мяукать не умеет. У него звук как у чайки получается».

«А мы едем искать моих родителей».

«Кто – мы?» (Стикер: кот – разинутый рот.)

«Я, Тэм, Ася, Марина».

«ооооаааоаоаоа»

Конечно, живописнее было бы прислать последнее сообщение голосом, но деликатная Юля сберегла Викин трафик.

«Меня Ася всё-таки выцепила, – продолжала Вика, хотя это было наглейшей подтасовкой фактов. – Но я думаю: вдруг твой сон сбудется и дорога протянется по кругу? Тогда мы по-любому узнаем всё в Москве, и зачем ездили, фиг знает».

Ответ Юля печатала долго. У Вики слипались глаза, но она стоически дожидалась, сжав телефон, чтобы усталой рукой не уронить его на живот.

«Нет, вы всё правильно делаете, – наконец написала Юля. – До меня тут дошло. Если стишок и вещий, то толковать его надо по-другому. Дорога протянется по кругу, но этот круг вам придётся сделать. Только так вы сможете что-то выяснить, даже если это будет уже в Москве и среди своих».

Вика встряхнула головой, чтобы вырваться из дремоты. Затем зевнула.

«Юленька, ты гений. А теперь я спать, не могу уже, напишу тебе завтра».

Она отправила смайл «Целующий кот» и поставила режим полёта.

Глава 11

Они ступили на привокзальную площадь в пол-одиннадцатого утра. Было солнечно, машины лениво двигались, как бывает в субботу. Площадь, раскинувшаяся сразу перед вокзалом, добавляла городу гостеприимства, как светлая и просторная прихожая в доме.

Ася вдохновенно потягивалась, Тэм на ходу читал какие-то свои записи, а Вика селфилась с таким видом, будто они давно уладили все дела и просто гуляли по городу.

Внезапно у Аси на телефоне зазвонил будильник. Вика и Тэм уставились на неё.

– Ну да, я поставила на без чего-то там одиннадцать, – пожала она плечами. – Мало ли, просплю ещё, в Мурманск уедем. Вик, вот это сфоткай ещё, не проморгай такой кадр.

Это мимо них проезжала оранжевая маршрутка с надписью «Закажи такси: 666–666».

Они пересекли площадь и отправились вниз по улице, всё дальше от вокзала и всё ближе к чему-то синему на горизонте.

– Да стойте! – крикнул Тэм: он – видимо, как самый голодный – вовремя остановился и остановил девчонок, заворожённо идущих на синий цвет. – Куда вас понесло? Онега – да, она божественна. Но сейчас – жрать.

Справа стояло старинное здание с поблёкшей отделкой вроде лепнины, а на нём – вывеска «Фастфуд».

– Странно, – сказала Вика.

– Ага, – ответила Ася. – Это из серии – помнишь, на фестивале был один перец в галстуке на голое тело в татухах?

– Да нет же, – отмахнулась Вика. – Странно как раз то, что всё целиком странно не выглядит. Выглядит, будто так и должно быть.

– Ага, – подтвердил Тэм. – Каждый раз, как вижу, думаю то же самое.

Ася вгляделась повнимательнее, приподняв шляпу двумя пальцами и по-эстетски оттопырив мизинец.

– Ну, может, вывеска сбивает патетику. Равновесие сил. А может, для вас любая едальня – воплощение гармонии, с голодухи-то!

В кафешке почти никого не было, только парень с девушкой в дальнем углу играли в домино.

– ...Значит, так, – начал Тэм, в одной руке держа бутерброд, а другой раскладывая мятые распечатки. – Значит, мы это... Нам надо тут...

– Тэмушка, милый, ты ешь, – Ася похлопала его по плечу. – Потом разберёмся. Бухтишь непонятно что.

– Ладно, баба Ася, – проворчал Тэм.

– Ещё раз меня так назовёшь – расскажу всем, что ты в «Баклажане»^[7] играл.

– Да сколько влезет... Стоп, а ты откуда знаешь?

– А у кого футболка на стене висит? На почётном месте!

– Да тихо вы оба. – Вика сосредоточенно вглядывалась в другой конец зала, где сидели парень с девушкой. – Вам не кажется... э-э-э...

Ася и Тэм синхронно обернулись. Девушка высвободила из-под тёмно-красного ворота волосы. Чёрные, вьющиеся, до пояса.

Вика вскочила и побежала к ним. Когда парень её заметил, у него округлились одновременно глаза и рот. Это был Игорёк – Юлин брат по обуви и Викин казанский кавалер.

– Маришка, глянь! Вот и они!

Вика, радостно смеясь, схватила обоих за руки. К ним подошли Ася и Тэм.

– Ох ты ж! Человек-кроссовка! – закричала Ася. – Ну, господа, вы жжёте!..

– Я тоже очень рад тебя видеть, – ответил Игорёк, дружелюбно картавя и улыбаясь.

– Рассказывайте, – потребовала Ася.

И ребята рассказали.

Игорёк стал часто приходить в кафе, где работает Марина. Он по-хозяйски облокачивался на барную стойку и вещал что-нибудь интересное. Ему пятнадцать лет, и он учится на помощника машиниста локомотива. Его истории оказались такими смешными, а улыбка – такой подкупающей, что Марина слушала и подливала ему чай.

Между делом он спрашивал о Вике.

– Но как, – перебила Ася, – как вы доехали раньше нас?!

– Так на фуре же! – удивился Игорёк.

– Игорёк с тринадцати лет ходит стопом, – с достоинством пояснила Марина. – Заметьте, не «ездит», а «ходит». «Ездят» те, кто «плавает под парусом» и «рисует картины».

Игорёк сгрёб костяшки от домино и стал раскладывать их в узкую чёрную коробочку.

– А это – волшебный коробок. Помогает коротать время, не лопая батарейку в телефоне. Я с водилой ржал, а Маришка спать пошла...

По бодрому виду Игорька и сонному лицу Марины могло показаться, что скорее наоборот.

Пока Ася расспрашивала Игорька об их приключениях, Тэм присел перед Мариной на корточки. Сейчас стало ясно, что никакая стена из переписок преградой стоять не могла: она рухнула, как только они увиделись... Да и Ася с Викой и Игорьком создавали необходимый фоновый шум.

– Уже второй раз, – тихо сказал Тэм Марине. Она чуть наклонилась, чтобы слышать его сквозь разговоры ребят.

– Что – второй раз? – переспросила она.

– Второй раз ты меня удивляешь... Первый был с твоим казанским отшельничеством.

– Тебя это пугает?

Тэм покачал головой.

– Просто я бы не удивился, если бы речь шла, например, о ней, – он показал глазами на Асю. – Но ты...

– Ну вот бывает и такое, – ответила Марина. Жаль, что ей не шло выражение «сверкнуть глазами»: глаза были слишком синими. В цвет акватории Онежского озера.

Но Тэм понял.

«Так ты ещё и ревнива», – молча сказал он.

«Представь себе», – ответила акватория.

– Значит, – обратилась Ася к Игорьку, – ты на машиниста учишься?

– Ага.

– А вместо поездов ездишь... пардон, ходишь на фурах?..

По залу прокатился хохот. Все дружно уставились на Вику.

А Вика истерически смеялась и чередовала разные прекрасные новые слова со слогом Островского.

– Боже, я ору! Это ж кому сказать! Поисковая экспедиция из лучших людей... Карельско-казанская дизайнерша-барвумен... Машинист поезда без поездов, зато с кроссовками... Лингвист-дредоплёт – свалила из дому... Кандидат наук с «козой» на селфи... И школота, которая...

Тут она осеклась так резко, что в буквальном смысле прикусила язык.

– Что – которая? – спросил кандидат наук с «козой». Лингвист-дредоплёт откашлялась.

– Которая в покер играет! – тут же нашлась Вика. Она вскочила с места и взмахнула руками, как будто выходила на бис. – Это же очевидно! Всё, трепещи, Пэ-тэ-зэ! Мы идём!!

Глава 12

Поисковая экспедиция закинула вещи в хостел и отправилась на запад, к роддому.

Чем дальше от вокзала, тем реже и ниже становились дома и тем выше – небо. Город встретил их солнцем и теплом, но земля была давно и плотно утрамбована листьями, уже потерявшими осенние краски и почти сливающимися с этой самой землёй. Ребятам, выехавшим из рыже-красно-золотистой Москвы, казалось, что они совершили прыжок во времени, из ранней осени в туманную предзимнюю пору.

– Мы в роддом-то успеем? – спросила Марина. – У них приём, кажется, до трёх.

Ася достала телефон и сняла блокировку.

– Успеем. Времени – во. А если прибудем впритык, значит, им придётся по-быстрому всё найти. Да, Вик?

– Ага, – ответила та. – Я, если надо, на них авторитетом надавлю. У меня копия бабушкиного удостоверения с собой. Не бог весть что, конечно, но там подействует.

– Вот такая у нас Вика, – резюмировала Ася. – Своим лапшу на уши вешает, а как до дела доходит – ими и прикрывается. Короче, восхищаюсь тобой. Я бы сделала так же.

– Ась, – сказала Марина, уводя подругу за локоть в сторону и подталкивая Игорька поближе к Вике, мол, займи её пока. – А чего у тебя восемь пропущенных? От Феди...

Ася закатила глаза.

– Давай без дидактики, а? Мне своей ма... – Она оборвала себя, глядя на Вику, но та уже рассказывала изумлённому Игорьку о своих занятиях по двоеборью. Поэтому Ася закончила фразу: – Мне своей мамы хватает. И папы по четвергам.

– По-моему, тебе как раз этого и не хватает, – вмешался Тэм, который до сих пор скромно шёл позади, а теперь поравнялся с ними. – Голоса разума не хватает. Ладно, поссорились вы с ним, фигня случается. Но не брать трубку – за гранью.

– Федя сейчас, наверно, морги обзванивает, – поддержала Марина. – Мы в роддом идём, а он – в морг. Я и подумать не могла, что он не в курсе.

Ася смотрела себе под ноги, на тёмный асфальт с каёмками из кленовых листьев, тянущимися по краям дороги у бордюра. Слова «не в курсе» вернули её в тот вечер, когда она произнесла их дважды. Тётя Софа не в курсе, что они женаты, Ася не в курсе всех этих дворцовых интриг, а теперь Федя не в курсе, куда она пропала. Справедливость восстановилась.

Но приятно от этого Асе почему-то стало лишь на секунду. Потом вдруг – паршиво.

– Он знает, чего от меня ждать, – буркнула она. – Я часто за гранью. Ничего он не обзванивает. Сидит там со своими фронтэндчиками ругается.

Она отошла от Марины с Тэмом к жёлтой каёмке и теперь шагала, вспахивая листья ногами в сапогах.

– Давай мы ему напишем, – тихонько сказала Марина Тэму. И, чтобы ещё что-нибудь сказать в подставленное ей ухо, добавила: – Ася уже осознала, что неправа. Но будет стоять на своём. Из упрямства.

Тэм кивнул, нехотя отклонился обратно. И вдруг засмеялся – беззвучно, но во весь рот.

– Ты что? – спросила Марина, разглядывая сбоку его зубы, скулы, весь профиль и немного стыдясь, что у них тут серьёзная тема, а ей отчего-то тепло.

– Да нам Викины бабушка с дедушкой сказали, мол, это у нас педпрактика будет – за Викой смотреть. Ситуацию они предсказали верно, а вот действующих лиц перепутали. Воспитательная работа в итоге по Асе получается. У нас с тобой.

Марина тоже засмеялась и достала телефон, чтобы написать Феде.

– Я всё слышу, – бросила Ася через плечо под шорох листьев свою любимую фразу. Но мешать им не стала.

* * *

Ася и Вика вышли из роддома. В плане идеи всё прошло гладко. В плане результатов – не очень.

– В архиве, – подытожила Ася, – куча имён, а кто есть кто – неизвестно. Как в напыщенной пьесе про одиночество в толпе. И пообщаться-то не с кем.

– Это, Вик, получается, – уточнила Марина, – что никто не знает даже фамилию твоей мамы?

Вика помотала головой.

– Бабушка с дедушкой не говорили. Я ношу их фамилию – Кузьмичёва. У этих в роддоме – ну, тайна усыновления – раз и совершенная неразбериха в архивах – два. Да чего я вам рассказываю – вы два часа ждали, сами понимаете. Но! Мне удалось...

– Вик, – с упрёком сказала Ася, – а ты не могла придумать ничего лучше? «Ой, смотрите, ноги в окне!» Нет, серьёзно?..

– Зато сработало! – Вика достала телефон и показала фотографии. – Список рожавших в начале сентября. Сфоткала в ту секунду, когда вы с медсестрой ноги в окне искали.

– А теперь что?

– Очень просто. Спасибо «Друганам».

Игорёк уловил задумку.

– Заходим в поиск, пишем: месяц рождения – четвёртое сентября...

– Можно и просто – сентябрь, – вставила Ася. – Всё равно мамочки вместе тусили.

– Ладно, сентябрь. Возраст – четырнадцать лет, город – Петрозаводск. Находим тех, чьи фамилии есть здесь...

– ...и допрашиваем их матерей, – закончил Тэм.

– Именно.

– Ну что? – Игорёк оглядел ребят. – У кого клешня лёгкая? Вик?..

– Нет, – твёрдо ответила Вика. – Что-что, а интуиция у меня позорная.

– Давайте я, – вызвалась Марина и задала поиск. – Смотрите, – она постучала пальцем по анкете какого-то парня. – Чижиков Вовка. Есть женщина с такой фамилией?

Вика приблизила изображение.

– Есть. Еленой зовут.

– Ай молодец Вовка, – заметила Ася. – Вон его мама в друзьях. Даже искать не придётся. Вик, паспорт приготовь.

Вика достала паспорт в обложке с черепушками.

– Недавно сделала? – догадался Тэм.

– А то. Теперь Юльку подкалываю – мол, мелкотня, ей ещё только делать. А она подкалывает, что у меня теперь уголовная ответственность.

– Так, уголовная ответственность, – Игорёк поднял руки, как ведущий на детской передаче. – Давайте пойдём уже. Я с тобой, – обратился он к Вике, – и ты, тётя Ася. А те двое пусть на шухере посидят. На крылечке.

– У нас новый лидер? – уточнила Ася.

– Ага. Отдыхай пока.

* * *

Дом они нашли быстро, а женщину узнали: у мамы Вовки Чижикова была на редкость честная аватарка, да и мухлевать было незачем. Им открыла стройная женщина в плюшевом спортивном костюме. Глаза серые, волосы цвета кофе, разбодяженного молоком.

– Здравствуйте, – бойко сказала Вика. – Вы Елена? Мы с вами сегодня переписывались.

– Да-да, – ответила женщина. – Помню.

– Тут такое дело, – начала Ася, – вы не могли бы выйти к нам и рассказать кое-что?

– Я, честно говоря, не очень поняла, что требуется. Вы кого-то ищете, так?

Елену окликнули из квартиры. Видимо, муж.

– Да это меня! – отозвалась она.

– Я ищу свою маму, – выпалила Вика. И на одном дыхании выдала всю историю: – Это женщина или девушка, которая сразу же отдала ребёнка на удочерение. Меня то есть.

Елена Чижикова откинула со лба свои молочно-кофейные волосы. Она долго вглядывалась в Викино лицо, словно пытаясь сверить с ним воспоминания.

– А знаешь, – вдруг сказала она, – была там такая. Ну, зайдите, что ли, рассказ долгий получится.

Глава 13

Елена открыла глаза.

Она проснулась не столько оттого, что сон себя исчерпал, сколько оттого, что спина затекла. Она давно привыкла спать на спине и не ворочаться.

На подоконнике сидела девушка лет восемнадцати – недавно её перевели в эту палату. Как и Елена, она была месяце на восьмом. Но поза у неё была такая вальяжная, будто она этого не замечала. Её волосы – видимо, когда-то покрашенные в бирюзовый, – выцвели, отросли и слиплись на лбу и висках.

– Ну что, – сказала девушка, – скоро?

– Скоро.

– У тебя кто?

– Не знаю, – ответила Елена. Для них с мужем готовился сюрприз. – А у тебя?

– Никто, – вдруг сказала девушка.

– Как это?..

– А вот так. «У меня» – никто. У двух хороших людей зато будет дочь.

– Отдашь?

– Ага. Так надо. Не судящий да не судим будет.

Елена хотела возразить, что осуждать никого и не думает, но вовремя поняла, что девчонка ей не поверит. Примет как снисхождение, милость.

Поэтому Елена спросила:

– У тебя что-то случилось?

Девчонка слезла с подоконника и подошла к своей койке.

– У меня много чего случилось, – сказала она и села прямо на подушку. – У всех случается. Каждый день, каждую секунду.

Сейчас Елена могла разглядеть её вблизи. На первый взгляд у девчонки было вполне обычное лицо: острый, но не вздёрнутый нос; брови, не обезображенные пинцетом, хотя безобразие сейчас и модно у сверстниц; тонкая и угловатая линия подбородка, впалые щёки и равномерная сероватая бледность кожи. Иней в пасмурную погоду.

Так вот, лицо было бы вполне обычным, заурядным, даже неинтересным, если бы не глаза. Глаза у девчонки – большие, а цвет похож на полувымытую бирюзу её волос. Но самое главное – они были умными. Умными и какими-то растерянными. В художке Елена иногда писала однокурсниц, и с портретов потом часто смотрели такие вот умные и растерянные глаза.

Девчонка и тут поджала ноги, подобрала сорочку и продемонстрировала острые коленки.

– А вот что лучше, – спросила она, – любить или чтобы тебя любили?

– В смысле?

– В прямом. Смотри: есть мужик, которого ты любишь. Но вы с ним вместе не будете. И есть тот, кто любит тебя. Но его ты сама не сможешь полюбить никогда. Вот что бы ты сделала?..

Пока Елена думала, что ответить, девчонка продолжала:

– Ты скажешь, конечно, что надо искать компромисс... Это я уже слышала.

– Я пока ничего не говорю, – заметила Елена, но снова подумала о том, что бесполезно что-либо отрицать и ей всё равно не поверят. Что тут сделаешь? Человек придумал себе вину, а теперь лежит в койке и ждёт нападений. Ярлыки, которые клеишь на собственную душу, – самые прочные.

Девчонка, однако, только махнула рукой.

– Тебя как зовут?

Елена представилась.

– А тебя?

Девчонка не ответила.

– Первый мужик – это отец ребёнка? – уточнила Елена.

– Ага. Тот, кого люблю. А нужна другому. И вот как?

– Искать третий вариант? Не компромисс. А именно третий.

– У тебя мама есть? – вместо ответа спросила девчонка.

– Ну, есть.

– Лет ей сколько?

– Да какая разница? – рассердилась Елена. Они с мужем ждали уже второго – старший ходил в первый класс. А тут какая-то бывшая школьница с излюбленной у них тактикой: я буду задавать глупые вопросы, но с таким видом, будто познала вселенскую истину.

– Прости, что лезу, – вдруг сказала девчонка и даже действительно как будто раскаивалась.

– Всё в порядке.

Девчонка сползла на спину. Лёжа на спине, согнув ноги, уставилась в грязный потолок палаты и снова заговорила.

– Тебя Лена зовут, да? Знаешь, обычно ведь учитывают прошлое человека, если надо как-то его оправдать. Когда нужны смягчающие обстоятельства. Всё равно судят. Мы все судьи. Лучший способ испортить своего внутреннего судью – это пойти учиться на юриста.

– Ты училась на юриста?

– Было.

Девчонка положила руки на живот. Словно попыталась обозначить границы, толком не зная, где они проходят. Словно тот, кто скоро не будет ей принадлежать, сейчас, на одно мгновение, с ней породнился. Елене вдруг стало очень её жаль.

– Неважно, – продолжала девчонка. – Так вот, учитывают прошлое человека. Иногда – его настоящее. Но почти никогда не учитывают будущее. А надо б. Часто ответы именно там. Вот... взять меня... Сейчас у меня нет оправданий. Но я смотрю вперёд и понимаю, что оправдание есть. И ни черта вы не знаете.

Её красивые умные глаза всё так же смотрели в потолок. Там не было ничего, кроме штукатурки и пустоты. Пустота хорошо иллюстрировала общее настроение в палате.

– Слушай, – сказала Елена, – я мало что поняла. Поняла, например, что жизнь у тебя складывается не так, как хотелось бы. Могу только пожелать, чтобы это быстрее закончилось.

– Закончилось... – почти про себя повторила девчонка. Потом оторвала руки от живота и закинула их за голову. – Ладно, – сказала она. – Маме привет передавай.

– Да от кого передать-то?!

– Неважно. От встречной.

В палату заглянула медсестра.

– Перфильева, к тебе пришли!

Девчонка стала слезать с кровати. Сейчас она стала очень неуклюжей.

Глава 14

– М-да... – протянул Игорёк. – Такое не забывается.

– Значит, Перфильева? – Вика не спешила доставать телефон, чтобы найти фамилию в списке. Она жадно смотрела на Елену и спрашивала, спрашивала. – А потом что? Она не говорила больше про... отца ребёнка?

– Нет, – ответила Елена. – Но к ней приходил один парень. Я так поняла, что это был тот, второй, который её любил.

– А кто он?

– Она называла его Ксеном. Больше я о нём ничего не знаю. Меня потом вообще перевели в другую палату. В соседний корпус.

– Но вы видели их вместе?

– Да. Мне показалось, что он мало с ней знаком. Она, знаете, из тех, кто цепляет сразу. Может, этого парня вот так и зацепило.

– А как вы считаете, – спросила Вика, – у них потом что-то получилось? Ну, с этим Ксеном или как там его?

– То есть, – вставила Ася, – стерпится – слюбится? Ты издеваешься, Вик?

– Не издеваюсь. Ну, понятно, что она его не любила. Но даже таким людям иногда хочется послать всю свою неспокойную, кхм, натуру и закутаться... И чем неспокойнее, тем больше хочется.

Елена покачала головой.

– Так, конечно, бывает. Более того: иногда потом оказывается, что это то самое. Но в теории. А в их случае... Нет, не думаю, что сработало. Девчонка вообще как будто была не отсюда.

– То есть как? Не из Петрозаводска?

– И это тоже. Но я имею в виду другое. Вы, наверное, поняли.

* * *

– А можно вопрос? – спросил Тэм. Они с Мариной сидели на крыльце дома, в который отправились ребята. Солнце ещё не зашло, но небо странным образом поблёкло.

– Какой вопрос?

Марина подняла голову: всё это время она изучала свои ботинки.

– Почему я тебя раздражал? Тогда, в первый день...

– Ты и сейчас меня раздражаешь, – ответила Марина. Тэма будто одновременно толкнули двумя кулаками: в спину и в голову.

– Но почему?

– Неважно.

Марина накинула на голову капюшон и прижалась виском к перилам лестницы. Капюшон был и подушкой, и ширмой. Но Тэм наклонился вперёд и заглянул ей в лицо. И всё понял.

– Ты боялась, что ко мне что-то почувствуешь. И начала вытеснять искусственной неприязнью, да?

Она не ответила.

– А тебе не приходило в голову, – продолжал он, – что чувство будет взаимно?

– Оно и было взаимно. Я прекрасно это видела.

– Тогда в чём проблема?

Марина молчала долго. Он ждал. Его молчание получилось громким: мол, ни слова больше не пророню, пока ты не выскажешься.

Она не могла объяснить ему всё как есть. О том, что, когда предали один раз, ты потом ждёшь предательства от любого. Если с десятого этажа прямо перед тобой упал кирпич, ты этот самый дом обходишь за три квартала, и остальные дома – за компанию.

Но ему она почему-то рассказать не могла. Он не предатель, и вообще дело в ней. Такие вот чудеса: голова боится предательства, а сердце – обидеть.

Марина решила сказать о другом, не менее важном. Когда она заговорила, голос был хриплым. Но она не откашливалась.

– Я просто трезво смотрю на такие вещи. Уехать из города – это романтично, если впервые. Ну, может, кого-то хватает на два, на три раза. А потом что-то кончается. Ты чётко ответил на мой вопрос. Любил ли кого-нибудь со времён Казани...

Ей даже об этом претило говорить, она переступала через себя, чтобы просто расставить точки. Но Тэм не выглядел так, будто что-нибудь могло его потревожить. Сейчас он снова стал тем усталым парнем с верёвочками от толстовки, торчащими поверх осенней куртки.

– Выходит, что «два-три раза» – это не только про переезд, – проговорил он. – А вообще ты права. В Казани я разучился любить...

Марина развела руками.

– Ну вот. Ты – любить, а я – доверять. Разучилась в Москве.

– И что же делать? – как-то по-детски растерялся Тэм.

– Знаешь предание о разминувшихся в мирах? – спросила Марина.

Тэм сидел не шевелясь – ждал её рассказа. Иней на небе превратился в лёд. Марина начала тихонько читать по памяти:

– ...Парень с телом навек породнился, а девица – рассталась навек^[8], – закончил Тэм. Марина посмотрела на него.

– Так ты знал?! А почему тогда...

– Хотел тебя послушать.

Тэм вытер рукой одновременно глаза и нос, слишком по-орлиному благородный для такого действия. Марина почувствовала, что и у неё в горле першит.

– Тогда не было соцсетей, – с усмешкой сказала она.

– Значит, он навсегда застрял в мире живых, – заключил Тэм. – А она – в царстве мёртвых... Ну, кому чего? Москва – царство живых, Казань – мёртвых?

– Наоборот. «Я художник, я так вижу».

Тэм протянул ладонь – благо сморкался он в другую руку.

– Можно?..

...Когда Ася, Вика и Игорёк вышли из подъезда, они увидели странную композицию: двое молодых людей сидели на крыльце, держась за руки, при этом чуть не плакали.

Ася уселась на корточки.

– Отвлеку вас немного, – мягко сказала она. – Слушайте.

Она пересказала им всё, что они узнали от Елены Чижиковой.

– Ксен?!

Марина выпрямилась и почувствовала, как Тэм крепко сжал её руку: мол, что бы сейчас ни выяснилось, это не важнее нашего разговора.

– Ты его знаешь?

– Он мой сосед. Из Сямозера.

– Быстро связи-то нашлись, – заметила Ася. – Что знаешь о нём?

– Он меня старше лет на шесть. Рано ушёл из дома. Был автостопщиком...

Игорёк заулыбался. Марина продолжала:

– Потом пошёл в армию, окончил службу, и где-то год вестей о нём почти не было. И вдруг он вернулся, но уже на своей машине. И не в Сямозеро, а в Петрозаводск. Я как раз подумала: у него что-то случилось. Мне было пятнадцать, а ему, значит, около двадцати одного.

– Выходит, мы можем его найти? – Вика заметно оживилась. – Его Ксенофонтом зовут? Тогда быстро найдём.

– Да где уж, – засмеялась Марина. – Он Ваня Астахов. Откуда взялось прозвище, не знаю, но оно у него с детства и, кажется, прилипло на всю жизнь. Так случается.

– Кстати, Вик, – вспомнила Ася, – а глянь в список. Фамилию мы теперь знаем... мамы твоей.

Но Вика уже мотала головой.

– Я давно посмотрела. Нет её там.

– Как это?!

– Её нигде нет. То, что её нет в списке сентябрьских мам, – это, согласна, бред. А вот то, что ни одной тридцатилетней – ну или около того – Перфильевой нет во всём городе... знаете, о чём говорит?

Теперь дружно мотали головами остальные. Вика начала пояснять:

– Перфильева – фамилия крайне редкая. У меня бабушка, не забываем, в госаппарате работает. И я сканирую фамилии – ну, там, определяю их редкость-избитость – на раз-два. Перфилова – избито. Панфилова – тем более. Таких на каждый город сорок паспортов. А Перфильевых мало. Значит...

– ...Значит, она действительно была нездешняя, – закончил Игорёк. – Или...

– Или что?

– Или искать надо лучше.

Глава 15

Ребята вернулись в хостел: для новых визитов было поздновато, да и впечатлений на сегодня хватало. В запасе у них оставался день. Марина единственная в хостеле не останавливалась: поехала в Сямозеро к родителям ночевать.

– Ты завтра-то вернись, а? – напомнила Ася перед её отъездом. – Ты нам нужна будешь позарез.

– Я поспрашиваю родителей, – только и ответила Марина, – не слышали ли они о Ксене чего нового.

Она вообще была в тот вечер немногословна.

На следующее утро Вика, выйдя из ванной, изъявила желание пройтись к набережной Онежского озера.

– Ладно, – рассудила Ася, – пойдёмте: ты, человек-кроссовка и я вожатой. Марины всё равно пока нет. Ксена вечером посетим. А Ильясычу, так и быть, пока отгул. Пускай диссер пишет, в космос выходит, играет в танчики – или что там ещё делают, когда...

Вика толкнула её в бок, потому что Ася явно хотела сказать «...когда в любви облом» или что-нибудь в этом духе. Тэм занимал своё койко-место и читал что-то с телефона, более никаких признаков жизни не подавая. Игорёк критически оглядел его и добавил:

– К тому же он видел эту набережную, как я понял, уже сто раз. Я, кстати, тоже видел её. Но пойду с вами.

– Кто бы сомневался, – фыркнула Ася. Вика опять пихнула её.

* * *

– А ты ощущаешь родство с этим городом? – спросил Игорёк, разглядывая статую воина. – Или подстёрлось?

Вика потрогала постамент, прищурилась, глянула на синие волны, потом на Асю, развалившуюся неподалёку на скамейке и демонстративно на них не смотрящую.

– Ну, раз я ищу своих родителей, значит, и с городом что-то осталось. Но ничего, конечно, не помню.

– А я родство ощущаю только с дорогой, – сказал Игорёк. – Как бы патетично это ни звучало. Вот ты ржала, что я автостопщик и на машиниста учусь. А у меня нет идеологии. Точнее, она есть, но не автостопная. А дорожная в принципе. Всё логично, короче.

Вика кивнула. Мимо проехал байкер в чёрно-красном костюме а-ля жук-пожарник. Игорёк развеселился.

– Слышишь? У него песня про одиночество из колонки орёт. И место за ним пусто.

Вика улыбнулась. Склонила голову набок и долго смотрела на Игорька.

– Ты чего? – удивился он.

– Думаю, – ответила она. – Нравится мне то, как искренне ты говоришь. Про дорогу и это вот всё. Обычно такие речи толкают, чтоб понтануться. Ну, потому что это действительно красиво, и щемит, и впечатляет. Но, увы, чаще понтуются. А у тебя щемящий контент совпадает с тем, что есть. С оригиналом.

– Ага, – согласился Игорёк. – Это мне повезло.

– А мне, – отозвалась Вика, – не очень.

– Почему?

– Потому что я бы жутко хотела быть другой. Такой, которая может в тебя влюбиться. Веришь, нет? Хотела бы очень. Но не дано мне. И даже искренность твоя не помощник. Хотя именно после неё мне и стало обидно. Ведь если б я была в тебя влюблена, то кипятком... ну, всю гамму эмоций бы испытала.

Игорёк какое-то время переваривал информацию. Потом усмехнулся.

– Это мне вместо «Ты хороший парень, но...» и «Дело не в тебе, а во мне»? – уточнил он.

– Не вместо. Ты не думал, что эти стёртые фразы тоже когда-то имели смысл? А теперь над ними смеются. Но они не пустые. Люди, которые так говорят, действительно от всей души жалеют. Не о том, что собеседник какой-то неправильный, а о том, что они сами другие. Ведь как легко было бы жить, если б тебе в чём-то похожем признались, а ты, значит, хоп! – и всё, взаимно, друже. Да есть ведь и такие люди. Вон Юленька. Подошёл к ней Жека, сказал, мол, давай дружить, они и дружат. И она счастлива, и больше ей ничего не надо.

– Их меньшинство, – возразил Игорёк. – Ну хорошо, предположим утопический мир. Кто предложил, того и любишь. А если человек уже занят?

– Тогда тоже волшебство: чтоб стоял предохранитель на подобных людей. Всё, я тебе идеальный мир спроектировала. Сколько проблем бы исчезло. И не было бы слёз, соплей, всего этого... Я ору просто!

– Ты сейчас о ней подумала? – догадался Игорёк. – Вспомнила Еленин рассказ?

Вика пожала плечами.

– И это тоже. Видимо, я вся в неё.

– В твоём идеальном мире, – заметил Игорёк, – кое-что всё-таки не продумано. Ведь мало влюбиться, нужно ещё и совпасть. Ну, подходить друг другу. По-моему, когда взаимно влюбились, но не совпали, – это куда страшнее, чем когда невзаимно.

– Сегодня увидим того, – после недолгой паузы сказала Вика, – кого она так и не смогла полюбить. А если подфартит, то найдём и того, кого она полюбила.

– Твоего отца.

– Моего, – неопределённо подтвердила Вика и отвела со лба волосы. – С которым, я чувствую, как раз и было взаимно, и при этом несовпадение. И что-то страшное вышло – тут я с тобой соглашусь. – Она посмотрела в сторону скамейки. – Пойдём, что ли, Асю поднимем и двинем уже. Тэм небось там протух в одиночестве. Ну или как минимум проголодался.

* * *

К парню, любившему Викину маму и носившему кличку Ксен, они отправились во второй половине дня все вместе.

– А если его не застанем? – волновалась Вика. – С чего мы решили, что он тут? Дровишки откуда? Может, на Гоа просветляется. Или просто переехал. В соцсетях он особо не светится. Сведения в базе давно не обновлялись. Почему идём туда в последний момент?

Перед приездом Вика скачала на телефон старую автомобильную базу, когда-то утёкшую в интернет. До сих пор она им и не понадобилась: всё необходимое и так было в «Друганах».

– Если просветляется или переехал, – резонно заметила Ася, – то без разницы, в последний момент мы идём или не в последний. Расслабься. Ещё скажи, что ваша прогулка по набережной зря прошла.

– Тётя Ася что-то слышала? – с подозрением спросил Игорёк.

– Да ничего я, Кроссовка, не слышала. Тут слышать не надо и быть доктором наук не надо, чтобы понять.

Ребята подошли к серо-бурому пятиэтажному дому без домофона, зато с двориком не около шумного шоссе, а с другой, тихой стороны. Они поднялись по лестнице, считая квартиры. Получалось, что Ксен живёт на третьем.

Дверь им долго не открывали.

– А это точно тот адрес? – спросила Вика. – Даже если сведения не устарели. В базе бывают глюки.

– Точно. – Ася показала на бирюзовую стену подъезда. «Ксен – выходи», – гласила одна из надписей, самая пристойная, если не считать лишнего тире. – Я смотрю, власти города ценят искусство. Послания явно из бурной молодости. До сих пор живы...

Марина задумчиво посмотрела на коляску, загораживающую проход. Подошла к заплёванному окошку на этаже, выходящему во двор.

– Так, – сказала она, – спускаемся. Быстро!

– Ну и чего? – спросила Ася, когда они вышли. На площадке у дома гуляло несколько молодых семей, больше никого.

Марина направилась к песочнице.

– Ах вот оно что... – понял Игорёк.

На полпути Марина вернулась и решительно взяла Тэма за рукав.

– Пойдём со мной.

Остальные наблюдали, как они подошли к молодому мужчине, который отряхивал мальчика лет шести от песка. В то же время женщина с гладкой, немного блестящей кожей и светлыми волосами надевала на мальчика шапку.

– Интересно, зачем она мужика своего потащила, – задумался Игорёк, глядя Марине в спину. – Он же не один, вон жена...

– Так потому и потащила, – хором ответили Ася с Викой. Ася выразительно посмотрела на Вику: неужели успела научиться мыслить по-взрослому? Вика так же взглядом ответила ей: какая есть.

Тэм следовал за Мариной крайне неохотно. Он был бы рад защитить её в самой банальной ситуации – будь её знакомый один. Но роль фиктивного мужа, чтобы у светловолосой женщины не было к Марине вопросов, ему претила.

Ксен заметил, что к нему идут, и продолжал отряхивать сына, не упуская незнакомцев из виду. На лбу у него возникли морщины. Он был высок, крепок, явно вёл здоровый образ жизни и носил прическу «ёжик». Такие короткие волосы почему-то всегда кажутся серыми, а у Ксена эта иллюзия усиливалась благодаря серым глазам. Подобную стрижку носил и его сын – возможно, отец надеялся вырастить свою копию.

– Привет, Ксен, – сказала Марина. Ксен уже вряд ли часто слышал своё детское прозвище – и оттого, пожалуй, сразу её узнал.

– Марина?

Тэм пожал ему руку. Ксен подошёл к скамейке, оставив сына с матерью. Марина с Тэмом последовали за ним, но на скамейку никто не сел – так и встали рядом.

– Да... Давно, однако, – произнёс Ксен. – Решила малую родину посетить?

Марина покачала головой.

– Не совсем. Нам твоя помощь нужна.

Ксен только поднял брови.

– Вика Кузьмичёва, – лаконично пояснила Марина.

Ксен не реагировал. Было ясно: либо он не помнит фамилию Викиных приёмных родителей, либо никогда её не знал.

– Вань, – мягко сказала Марина, – Вика Кузьмичёва – это её дочь.

Сказав это, она вдруг засомневалась: мало ли сколько у него могло быть таких девушек, про которых впору сказать «её» выразительно и с ударением. И мало ли у скольких из них есть дети.

Но сомнения развеялись, как только она взглянула ему в лицо. Внешне ничего не поменялось, но кое-что считывалось. Так реагируют мужчины, которым старомодный внутренний голос твердит: мужчины не паникуют.

– И что? – только и спросил он.

– Она с нами, – ответил Тэм. – И мечтает найти родителей.

Ксен молчал, поэтому Марина прибавила:

– Она имеет право на это, Вань.

На лице у Ксена возникло замешательство. Марина почему-то вспомнила бегущую строку в новостях – когда просят убрать от экранов детей.

Подошла светловолосая женщина и вопросительно посмотрела на мужа, а затем на молодых людей. Ксен жестом показал, что всё в порядке и чтобы они с сыном шли домой.

– Я скоро буду, – сказал он им.

– Есть хотя бы зацепки? – спросил Тэм.

Ксен покачал головой.

– Были бумажки. Я всё сжёг.

Теперь замолчали ребята.

– Знаете, мой вам совет, – продолжал Ксен. – Не лезьте. Не нужно, ясно? Зачем вы пришли?

– Затем, что я попросила, – раздался позади Марины высокий голос.

Тэм единственный видел, что Вика к ним приближается. Сейчас она стояла перед Ксеном. Их взгляды встретились, у Вики на лбу выступили две капельки пота.

И, как Елена Чижикова, Ксен в Викиных глазах что-то увидел. Только если у Елены это было спокойное любопытство, то у него...

Игорёк дёрнулся. Ася удержала его спонтанным движением. Получилось – за шкирку.

Тэм высвободил руку из Марининой и встал между мужчиной и девочкой. Он видел, как дрожат Викины веки, шевелятся крылья маленького невздёрнутого носа. Как остановились желваки на Ксеновых скулах, как разгладился высокий лоб.

Теперь Ксен был спокоен. Вика не усугубила его воспоминаний. Наоборот: если Марина заставила его перенестись в ту эпоху, тревожную, как цвет волос той девчонки, то Вика одним своим видом дала понять: всё, прошло четырнадцать лет, ничего не вернуть. Помогла отпустить и тревогу, и бирюзу.

Внезапную его перемену заметили даже Ася и Игорёк. Они только не видели, что капель на Викином лбу стало много. Как после ливня. Только не лесного, а городского, серого, безнадёжного.

Наконец Ксен обратился к ней. Обратился впервые. Тускло. Даже мягко.

– Правда. Забудь. Ни к чему тебе.

...Вика удивила всех: не стала спорить. Видимо, идея отпустить былое передалась и ей. Это были два человека с почти общим горем.

– Можете хотя бы сказать, как её звали? – спросила она.

– Её звали Ксюша, – ответил Ксен. И, видно, чувствуя, что обязан всё-таки рассказать ещё что-нибудь, добавил: – Я нашёл её на трассе, она была беременна. Ранний срок. Я как раз возвращался сюда, поэтому взял её с собой. Я и на самом деле мало о ней знаю.

«Знаешь мало, а рассказываешь ещё меньше», – подумала Марина.

– И ещё один вопрос, – снова попросила Вика. Она достала телефон, сняла с блокировки, нажала одну кнопку и что-то прошептала. Потом мельком глянула на экран и дрожащей рукой повернула телефон к Ксену. – Это она?

На аватарке стояла посреди размытой равнинной местности молодая женщина лет тридцати – тридцати двух с круглым лицом и пушистыми светлыми волосами. Вика не ошиблась, сказав, что Перфильевых не так уж много. А Ксюша Перфильева с подходящим годом рождения так вообще одна на все «Друганы».

Ксен наклонился и всмотрелся в экран. Сейчас, когда он готов был что-то рассказать, его серые глаза показались Вике не только рассудительными, но и вполне красивыми.

– Нет, – сказал он, – не она.

Глава 16

Небо снова затянулось инеем.

Ребята уже забрали из хостела вещи и теперь прогуливались по парку, прощаясь с городом. Узнали они крайне мало, но чувство выполненного долга их посетило. Марина и Игорёк сумели взять билеты в тот же вагон, где ехали остальные. Оба решили возвращаться через Москву. Марина чувствовала, что ей нужен покой; ещё одно приключение вроде ночи на трассе будет уже перебором. Игорёк хотел быть поближе к Вике – и нужды нет, что они объяснились. И, наконец, хоть они и не знали о Юлином стишке про дорогу, которая протянется по кругу, всё же что-то такое витало в воздухе и подсказывало: разгадка близка, останемся, подождём.

– И как вы думаете, – спросил Игорёк, – он сказал правду? «Ничего не знаю»?

– Брешет, – отрезала Ася. Она достала бутерброды и не могла дождаться, когда уже кончатся обсуждения и они будут есть.

Вика всю прогулку молчала.

– Скорее всего, Вик, прости, – продолжала Ася, – мама твоя просто не совсем тот человек, которого стоит искать. Извини.

Вика не реагировала.

– ...Поэтому, конечно, он врёт как дышит, но он, видимо, просто пытался оградить тебя.

– А то, что он сообщил? – присоединилась Марина к разговору. – Что познакомился с ней... получается, за пару месяцев до рождения Вики? Ну, не за пару, за пять-шесть. Как думаете, правда?

– Вот это возможно. Знаете, есть такие люди: как вспышки. Общались недолго, но мозг выело на всю жизнь.

– Недолго? – переспросила Марина. – Похоже на правду. Она ведь потом и от него куда-то делась. Пропала, и всё...

Ася в замешательстве поглядела на бутерброд у себя в руке, потом махнула рукой и торжественно разорвала фольгу.

– Да он мог и сам не выдержать, – возразила она, откусывая кусок немыслимых размеров. – Если она действительно была такой, какой её описала Елена. Потому что нормальные люди от подобного начинают выть.

– Есть одно «но», – прервала её Марина. – Я знаю Ксена. Ну то есть знала тогда, а сейчас некоторые качества, кажется, в нём окрепли. Так вот, Ксен совершенно точно бы не бросил беременную или только что родившую девушку. А пропала она, судя по всему, как раз тогда.

– Так она отказа... – Ася покосилась на Вику. – Всё равно же пришли бабушка с дедушкой и взяли Вику к себе. Мать уже ничем не была повязана. Стало быть, вполне мог бросить.

– Ась, а ты вообще себе представляешь... – начала Марина, но Игорёк остановил их спор.

– Чайная пауза, – объявил он гнусавым голосом. – Что мы, выходит, уже знаем? Мать – оторва...

Вика дёрнулась.

– ...А отец – урод, – очень тихо закончил Тэм. Игорёк, который единственный это слышал, толкнул его в рёбра: дескать, молчи, мы-то знаем, а ей – не нужно.

Тут Вика остановилась, ребята тоже замедлили шаг. Она обвела их взглядом. Глаза её напоминали зелёный плющ на красной кирпичной стене.

– Вы ни черта не знаете, – с расстановкой сказала она. Это была фраза её мамы, услышанная от Елены.

Ася беззвучно вскрикнула. Она вспомнила, с каким лицом вернулась к ним Вика после разговора с Ксеном. Человек – городской дождь. Это могло значить только одно: Вика тогда что-то выяснила. Этим вот своим способом.

– Кофе будешь? – вдруг спросил Тэм у Вики.

– Буду, – ответила та, не успев удивиться.

«В любой непонятной ситуации жри ржаной хлеб», – такая полушутка, полускороговорка родилась у них с Юлей ещё в стародавние времена, когда они ходили каждая в свою началку – зимой Юля в болоньевых штанах, а Вика в рейтузах. Та же премудрость у Вики распространялась и на кофе: пусть без скороговорки, но зато правда.

– Иди к той будке и выбирай, – распорядился Тэм, – я догоню и возьму.

Вика ещё секунду недоумённо смотрела на него, но потом развернулась и побрела в указанном направлении, не оглядываясь. Тэм, перед тем как двинуться за Викой, пояснил ребятам:

– Я поговорю с ней.

* * *

– Давай, понеслась, – сказал он, когда они облокотились о круглую стойку рядом с кофейной будкой. Перед Викой стоял стакан с какой-то пародией на кофе под названием, которое Тэм не запомнил бы никогда. Сам он пил старый добрый «без ничего» и косился на мост через речку, увешанный бессмысленными и беспощадными любовными замками.

И Викина мысль понеслась.

– Лучше бы меня в беби-боксе оставили.

– Когда ты родилась, – заметил Тэм, – их ещё не было.

– Да какая разница? Всё равно лучше бы оставили.

Он был терпелив. Вика даже не стремилась поправить свою маску – маску взбалмошной и эгоистичной особы, – чтобы та сидела как следует. Маска была до того гротескной, что все видели: это притворство, и настолько явное, что Вика в каком-то смысле даже честнее, чем люди вообще без масок.

– Почему? – спросил Тэм. – Почему тебе кажется, что лучше бы оставили?

– Ну а что это такое? Есть только одна баба с таким именем... возрастом... во всех «Друганах», и это не она. А дальше? Дальше что? А если бы меня анонимно сдали, то и зацепок бы не осталось. Обидно – стоять так близко и далеко.

– Дедушка в Москве сейчас поперхнулся, – с упрёком сказал Тэм. Он, однако, решил уступить ей лыжню: пусть говорит монологом.

– Ещё я думаю, – Вика неспешно скользила по уготованному Тэмом пути, – что это честно. А так – ну, полумера какая-то. Если ей на меня... Ладно. Я не хочу говорить о ней плохо.

– Вот видишь. Судя по всему, у неё и правда не было возможности растить тебя. Вспомни: она оказалась «где-то на трассе», если верить Ксену...

– Это если верить.

– В любом случае, – продолжал Тэм, – ты мыслишь слишком категорично. Иногда полумера – лучше, чем никаких мер вообще.

– Угу. «Радуйся, что хоть так», да?

Тэм вздохнул.

– Я понимаю твою категоричность, – мягко сказал он. – Но и её ты можешь использовать в плюс.

– И как же?

– Например, понять, что лучше вообще не найти, чем найти и разочароваться.

Вика посмотрела на него. Она уже не выглядела старше своих лет. Ребёнок ребёнком.

– Ты сейчас сказал это так, будто я её никогда не найду... Как будто...

Тэм не считал себя ни рохлей, ни слабаком: пару часов назад он был готов ко всему, что только возможно.

Но взгляда Вики-ребёнка он не выдержал.

– Моя мать пила, – вдруг сказал он. Сказал – всё равно что рубанул по их лыжам тесаком. Вика молчала.

Они освободились от лыж и отправились в снежную рощу пешком. В параллельной реальности не было холода – только страх и чуть-чуть любопытства.

– Я не стану описывать всего того, – продолжал Тэм, – с чем имел дело, пока отец не забрал меня с собой на Дальний Восток. Скажу одно. Мне и тогда казалось... А сейчас я в этом уверен. Лучше б её и не было.

Вика подняла брови. Голос Тэма, обычно такой звонкий и почти мальчишеский, сейчас звучал хрипло и глухо, пока его несло дальше в рощу, глубже в темноту.

– Потом отец женился второй раз, и для меня стало нормальным называть мамами двух разных женщин. Но про одну из них, вот ту, первую... «биологическую»! – он старался не выкрикивать это слово, но попытка была страшнее, чем если бы он выкрикивал, – ...я всё равно думаю так.

Тут он замолчал и перевёл дух, поняв, что толкает практически бессвязную речь.

– Тэм, хороший, милый, не надо, – Вика даже протянула к нему руки. – Это всё очень грустно, и мне жаль, что это... – она произнесла слово, которое так не шло к её милым жёлтым сапогам, – ...случилось с тобой. Но не надо говорить так и про мою маму. Мы правда многого не знаем. Не надо, ладно?

– Я разве говорю о ней?

– Ну, ты ведь пытаешься провести параллель? Мол, Ксен ничего не рассказал, потому что она, вероятно, такая же?

Тэм покачал головой. Роща пропала, теперь они просто стояли в оживлённой части города Петрозаводска, между вокзалом и парком, с бумажными стаканами на пыльной стойке. Маски вернулись на место, в городе без них никуда.

– Тогда что же? – спросила Вика. – Что ты пытаешься до меня донести?

В этот раз он твёрдо смотрел ей в глаза.

– То, что отсутствие – не самый страшный вариант.

* * *

– О чём ты думаешь? – спросила Марина у Аси.

Они сидели на платформе. У Тэма отчего-то сильно разболелась голова, и он полулежал на своём рюкзаке поодаль, прислонившись к инфостойке затылком. Вика с Игорьком болтали, прогуливаясь по асфальтовой полосе. Отношения они уже выяснили, поэтому болтовня была вполне лёгкой и непринуждённой.

– О том, что вы все идиоты, – ответила Ася.

Марина улыбнулась. Она давно привыкла к неожиданным поворотам Асиной мысли, но каждый раз радовалась им как впервые.

– И почему же?

– Потому что раздули какую-то хрень из ничего. Какая разница, где жить? Ладно Тэм – его многое держит в Москве, но ты-то? Ты правда ассоциируешь город, напичканный людьми, с одним бабником, которого послала пять лет назад?

– Дело не в городе.

– Ах, ну конечно, дело ещё в миллионе идиотских выдуманных причин, почему вы так и будете ныть и страдать.

– Ась, – Марина начала сердиться, – ты сейчас крайне поверхностна.

– Да не я поверхностна, а вы усложняете. Хотите, чтобы у вас стало как у этих...

– У кого?

– У «биологических», – Ася глянула в сторону Вики с Игорьком. В тяжёлых разговорах она избегала и Викиного имени, и слова «родители». Теперь и слово «биологический» грозило войти в чёрный список: оно уже утратило свою кодовость, стало узнаваемым.

– Два Гамлета, – добавила Ася, насмотревшись на Вику с Игорьком и на кемарящего Тэма у столба. – Даже не Гамлет с Офелией, а именно два Гамлета. Это ещё хуже.

– Знаешь, а ты бревно-то из глаза вынь, – вдруг перебила Марина.

– Чего?..

– Клеймишь меня за излишнюю трезвость ума. И вроде бы ставишь в пример себя. Как же: загуляли ради шутки – и вот до сих пор вместе... Твоё легкомыслие – против моей сознательности...

Ася терпеливо дожидалась подвоха.

– Да только ради шутки можно и загулять, и разбежаться. Сильно ты выросла? Кто от Феди ушёл?

Очень смутно Ася догадывалась, что скоро пойдут контраргументы. Но таким увесистым Марина застала её врасплох.

– Мы с Тэмом ему писали, – продолжала Марина, – мы! – вдумайся! – писали про тебя, что ты с нами, цела и в большой компании. Не ты! Мы!..

– Как ушла, так и вернусь. – Ася наконец-то взяла себя в руки.

– Уверена?

Ася не нашлась что ответить. Она сидела, зябко обнимая руками одну ногу, и молчала. А Марина продолжала расправу:

– С чего ты взяла, что если ты сама не поумнела, то и Федя остался таким же, каким был в семнадцать лет? С чего взяла, что он всегда будет прощать тебя? А если и простит на этот раз, то каков порог? И сколько ещё таких выходок у тебя в запасе?

Вика с Игорьком вдали над чем-то громко захохотали. И Марина нанесла финальный удар:

– Я бы давно задумалась. А он терпит! И кто из нас, по-твоему, идиот?

– Минуточку! – Ася в последний раз расправила плечи, как человек заведомо проигравший, но не потерявший достоинства. – Ты зелёное с пупырчатым-то не путай! Ты десять лет проживи с человеком, а там и поговорим...

– Вот именно, что мы сейчас на берегу барахтаемся. Пока ничего не ясно, и не очень больно терять. А ты? Разбрасываться спустя столько времени...

– М-да, – сказала Ася. – Это, Марин, сейчас было под дых.

– Ладно. – Марина немного смягчилась. – Все мы идиоты, тут соглашусь. Просто выходит, что ты в своём идиотизме самая последовательная. Пожалуй, так.

* * *

Вике было стыдно.

Нет, понятно, они за два дня пережили столько, что вполне простительно забыть о чём-нибудь важном, но всё-таки...

«С днём рождения, Юленька!»

Поезд уже набирал скорость. Впереди ждали вереница смешных и милых географических названий, оживлённая стоянка в Петербурге и наверняка бессонная – или по крайней мере не очень сонная – ночь.

Юля ответила Вике скромным потупившимся смайлом. И тут же засыпала её вопросами.

«Что что что вы выяснили??»

Наверное, она бы и не вспомнила про собственный день рождения, если бы Вика её не поздравила: отмечать собиралась через неделю.

Вика секунду смотрела в окно, на сухую подмёрзшую траву и какие-то чёрные болотца. Обычно про потрясения говорят, мол, это случилось будто не со мной. Но у Вики было другое. Всё произошло с ней, но не в эти выходные, а как будто лет десять назад. И тем лучше она обо всём знала.

«Я выяснила только одно

М о я м а м а у м е р л а»

Юля несколько раз начинала печатать заново. В конце концов решилась только на один осторожный вопрос.

«Это точно?»

«Да.

Я прочитала это по одному человеку

Он там живёт, любил её

Больше не знает никто»

Глава 17

Ребята въехали в Москву в полдесятого утра. Снова за окном мелькали знакомые промзоны, подмосковные пятиэтажки и золотая осень. И снова – скачок во времени, на этот раз такой, будто всего и не было. У Вики выработалась похожая тактика для разных дурацких событий: когда, например, ехали в гости к бабушкиной подружке, у самого порога она выключала плеер на какой-нибудь песне и включала на том же месте, выйдя на улицу. И тёти-Катины сюсюкания растворялись во временном вакууме.

Ночь в поезде и правда прошла беспокойно, и не для одной только Вики, а для всех. Но сейчас они чувствовали себя странным образом отдохнувшими: возможно, потому, что впереди маячило ещё что-то неизвестное или, как у спортсменов, открылось второе дыхание. Вика давно забыла о том, как легко приняла совет Ксена оставить прошлое. Теперь она была настроена ещё решительнее и глядела ещё упрямее, чем раньше.

Трое ребят сидели на нижней скамье и ждали Вику с Мариной, которые пошли умываться. Даже Ася сумела вовремя продрать глаза: она развалилась у окна за столиком и распивала свой утренний кисель.

Наконец Марина с Викой, свежие, умытые и красивые, вернулись ко всем.

– Ну что, больше не ждём никого? – спросила Вика, будто не её все дожидались. Она спрятала косметичку в рюкзак и чуть отодвинула Игорька, усевшись на краешек скамьи. – Тогда вперёд. Вчера вечером я пообщалась с Ксюшей Перфильевой.

Со стороны окна послышался кашель. Марина похлопала Асю по спине.

– Умеешь же, чёрт возьми. – Ася вытирала с чёрной водолазки черничные брызги. – Давай жги дальше.

– С настоящей! Ксюшей Перфильевой, – запоздало уточнила Вика, радуясь произведённому эффекту. – Той самой, которая одна на все «Друганы». Живёт в Костромской области, в Петрозаводске никогда не была.

Ребята смотрели заинтригованно. Бровей, конечно, не поднимали, но получалось всё равно очень многозначительно.

– Так вот, – продолжала Вика, – если вы хотите знать, что она мне поведала, то у вас два варианта. Собраться вокруг моего телефона, как мухи вокруг хрустальной розетки с повидлом, или сидеть как сидите, а я почитаю.

– Да начинай уже, – подбодрил Тэм, – не тяни.

И Вика зачитала переписку.

Ксюша Перфильева рассказала, как почти пятнадцать лет назад – ей тогда было семнадцать – она была в ролевой тусовке. Там, как водится, играли, ездили на попутках, ночевали на вписках и часто не знали, какое имя написано у друга в паспорте. И этот самый паспорт у Ксюши однажды украли.

– Погоди, – перебила Ася, – то есть она вписала у себя народ, а народ её обдурил?!

– Да нет. Она сама была на вписке у кого-то. Там и случилось.

– А-а. Тогда ладно.

Вика вытянула ноги, изящно загородив проход.

– Теперь вы понимаете, почему Ксен не узнал единственную в «Друганах» женщину по имени Ксюша Перфильева?

Тэм кивнул:

– Потому что маму звали по-другому.

– М-да... – Игорёк покачал головой и почесал нос. – Я всё больше понимаю, почему этот Ксюх не хотел, чтобы ты её нашла.

– Вик, а она не называла имя той, которая украла паспорт? – спросила Марина.

– Так она не знала. До сих пор не знает, прикиньте?

– Логично, – сказала Ася. – Мама что, палиться будет? Срок беременности у неё был маленький, а конспиративные таланты, как мы знаем, большие. А у толкачей это вообще в порядке вещей считалось. Чего уставились? Да, я их когда-то неплохо знала.

– Она что, подделала паспорт? – заволновался Игорёк.

– Дошло наконец до Кроссовки! – поаплодировала Ася.

– Интересно – как...

– Не особенно сложно, кстати, – ввернула Марина. – Так, ребят, теперь софиты с Аси переключились на меня?

– А про волосы, – продолжала Вика, – внимание, держитесь крепче!..

Ребята послушно поелозили по скамье.

– С бирюзовыми волосами, – объявила Вика, – в той компании не было никого.

– И что? Ну, была она, допустим, черничная, – Ася отчего-то провела по водолазке рукой, – или хоть серо-буро-какая-нибудь, потом стала бирюзовой. Ко мне до сих пор такие ходят, даже больше, чем раньше, потому что всё это опопсело. А тогда в основном нефоры во всё это красились. Да и с маминым – как там его? – психологическим портретом это вполне гармонирует. А Ксен, получается, нам что подсунул? Выходит, он сам настоящего имени не знал?

– Да, он понятия не имел, – ответила Вика. – Не спрашивайте меня, откуда инфа, но прям железно, бетонно. Он правда думал, что её зовут Ксюша.

– Бедный Ксен, – сказала Марина. – Ему, наверное, казалось, что они тёзки, знак свыше...

Вика вздохнула, как заметила Ася, с облегчением: к ней никто не стал приставать с расспросами, откуда эта уверенность.

– А в роддоме, – продолжала она, – видимо, поэтому все сведения и выпилили: поздно заметили поддельный паспорт и потёрли, чтобы им не влетело. Как будто её там никогда и не было...

– Да ну, будут они ещё заморачиваться, – махнула Ася рукой. – Она сама, поди, и выпилила незадолго до родов. Раз смогла подделать – смогла и это. И если Ксен, как ты утверждаешь, был не в курсе, то действовала она в одно лицо.

– Так, и вот ещё что. – Вика немного помолчала. – Тоже не спрашивайте – откуда... Скорее всего, моей мамы давно нет в живых.

Ребята даже не решились переглянуться. Ася кивнула: она единственная понимала, откуда Вика знает. Вика умела читать прошлое только тогда, когда люди сами знали о нём. Ксен не подозревал о вымышленном имени и поддельном паспорте, иначе бы Вика это увидела. А о том, что мама умерла, он знал, но решил не рассказывать...

– Я, кстати, припоминаю, – вмешался Тэм. – Ты спросила у Ксена: как её звали? «Звали», а не «зовут». И он ответил: «Её звали Ксюша». Допустим, ты сказала в прошедшем, потому что он общался с ней много лет назад. Но сам-то он должен был сказать «зовут»! Если б была хоть какая-то надежда...

Вика снова с облегчением выдохнула: Тэм невольно помог ей.

– Да, – живо подхватила она, – я в какой-то передаче видела. Убийца проболтался. Сказал о пропавшей жене что-то в прошедшем времени, а его тут же и замели. Ну, я не в том смысле, что Ксен... Просто сам принцип...

– Да мы поняли, господи, – по-старушечьи успокоил её Игорёк.

– Вот вы двое, – Вика повернулась поочерёдно к Асе и Игорьку, – вспомните рассказ Елены: моя мама была бледная, серая... и говорила о том, что будущее её оправдывает...

– Она была больна, – понял Игорёк. – И знала это.

– Поэтому и отдала меня, – подытожила Вика. – Ребят, знаете что? Давайте закроем тему. Просто доедем до Комсомольского, тупо и мило беседуя, ладно? Я больше не могу. Не могу больше.

– Мы и так многого добились, – поддержал её Тэм. – Даёшь светский раут.

– А на Комсе, – сказала Ася, – я расскажу вам, что делать дальше. Есть у меня идея. Всё, а теперь точно светский раут. Кроссовка, передай-ка мне бомж-пакет. Ты на нём сидишь.

Глава 18

Ася шагнула в квартиру. Навстречу ей вышел Алтай, но при виде Марины залаял, для приличия продолжая махать хвостом. Марина тоже вошла и закрыла дверь. Она чувствовала, что Алтай украдкой обнюхивал её, пока она стояла к нему спиной.

– Ты ему интересна, но он тебя опасается, – коротко пояснила Ася. Не разуваясь и не снимая куртки, она прошла в ванную. Там стоял пустой элегантный бокал. – Щётку упёр.

Марина подумала о том, что использовать бокал для хранения зубных щёток – идея вполне себе. Из обычного пустого держателя сквозило бы куда больше одиночества.

– Что, всё плохо? – осторожно уточнила она.

– Подожди, контрольный пункт. Щётка-то хрен с ней.

Ася направилась в комнату, к полке с дисками: Федя до сих пор хранил диски из лохматых годов с трепетом, достойным, по мнению Аси, лучшего применения. Полка тоже пустовала. Ася повернулась к Марине с видом школьника, доказавшего у доски теорему.

– Значит, – заявила она, – с Федей говорить будешь ты.

Марине стало жаль подругу. Ничего не осталось от азарта, с которым она припечатывала её на вокзале. Она сняла плащ и повесила на крючок, но разуваться не стала из солидарности.

Они устроились на кухне. Марина присела на краешек захламлённой скамьи. Ася наконец сбросила куртку на стул и механическими движениями вытирала полотенцем турку с многолетним кофейным налётом по краям.

– Так что ты задумала? – спросила Марина. – Как Федя может нам помочь?

Ася поставила турку на плиту, а на стол – две кружки, обе с фестивалей из разных концов страны. Подумала и достала из шкафа стеклянный графин с чем-то тёмно-розовым. Марина чуть заметно улыбнулась. Домашняя Ася была зрелищем редким, но умилительным.

– Так вот слушай, – начала Ася, падая на собственную куртку, как на матрас. – Викина мама входила в одну тусовку. В «Братство орков».

– Откуда ты знаешь?

– Нашла у Ксена альбом «Прошлое, или Ностальгия». Там всё есть. Он в «Братстве орков» был, а значит, скорее всего, в последние месяцы и она.

– А его фоток с девушками там не было? Вдруг где-то она всплыла?

Ася встала, чтобы выключить плиту.

– С девушками не было. Да закройся уже! – повернулась она к Алтаю, который сопровождал их разговор весёлыми матюками. Достала собачий крекер и подвинула Марине. – Дай ему, типа ты своя.

Алтай взял крекер из Марининых рук, но отошёл на два шага назад и ещё раз пробухтел что-то с набитым ртом: спасибо, конечно, но уж больно не расслабляйся.

Ася разлила кофе по чашкам.

– Так вот. У орков этих когда-то была закрытая сетка, ещё на заре интернетов. Ясен пень, оно всё давно протухло, но посты, кажется, остались.

– Ты и тут в курсе, – заметила Марина.

– Я много о чём в курсе, – безразлично согласилась Ася. – Там был журнал памяти. Если кто-то умирал, про него писали, выкладывали фотки, и тэ дэ и тэ пэ.

– И ты думаешь...

– Посмотрим. Заславский может вскрыть этот раритет.

По тому факту, что Ася назвала мужа по фамилии, Марина догадалась: она в отчаянии.

– Так а где он сейчас? – спросила она.

Ася тряхнула головой. К её бесформенным губам прилепилась прядь волос, она убрала её.

– На работе, вестимо. Понедельник.

– Я имею в виду...

– И ночует, – отрезала Ася, – там же.

* * *

– Привет, Федь.

– Привет, Ась.

Они стояли в холле бизнес-центра, где Федя работал. Вокруг было серо от ковролина и железно от турникетов. Марина осталась в стороне – достаточно далеко, чтобы быть тактичной, и достаточно близко, чтобы подруга не чувствовала себя брошенной.

– Ты насовсем ушёл? – спросила Ася.

Он отрастил бородку с усами, как у мушкетёра. Идиотский вид, заявила бы Ася в другое время. Но сейчас это лишь отдаляло его, делало неприступным.

– Да нет, – спокойно ответил он. – Просто стало скучно.

Ася печально улыбнулась. В этом весь Федя: на работе ему скучно не было.

– А с Алтаем кто гулял, ты?

– Я. Домой заходил.

– Ясно.

Асе стало тепло. Может, от слова «домой», произнесённого Федей. А может... Она никогда не понимала: как умудряются люди, у которых остались общие бытовые дела, стать друг другу чужими? Если бы кто-нибудь посторонний узнал об этих её размышлениях, то удивился бы, настолько было на неё непохоже. И тем не менее. Об этой её особенности знал Федя, знала Марина – а сегодня даже видела, – и знала ещё пара близких друзей. Ася отчаянно хваталась за быт, если надо было спастись от жизненных катастроф и от себя заодно.

Она оглянулась на Марину. Та ободряюще ей покивала: мол, поговори с ним сама.

И Ася поговорила. Вечером они собирались у Тэма.

* * *

– Ну что, – спросил Федя, – все в сборе?

Он сидел за Тэмовым компьютером, развернувшись в кресле-вертушке к ребятам. У противоположной стены, на кровати и вокруг неё, устроились остальные, включая Юлю. Было уже темно. Юлю, за которой они зашли всей компанией часом раньше, родители строго-настрого потребовали так же сдать потом из рук в руки.

– Давай уже, – сказал Игорёк.

– Кого мне искать? – уточнил Федя. – Ксюшу Перфильеву?

– Да, – ответили ему хором в несколько голосов.

Федя развернулся к компьютеру, пошевелил пальцами, как будто разминался. Потом что-то вспомнил и через плечо задал ещё вопрос:

– А это точно не будет настоящая Ксюша Перфильева?

– Типун тебе, – вырвалось у Аси.

– С настоящей Ксюшей Перфильевой, – быстро вставила Вика, – я вчера говорила. Так что если здесь какая и будет, то только поддельная.

– Ок.

В тишине защёлкали кнопки клавиатуры. Все заинтригованно смотрели на широкие худощавые Федины плечи и на его одуванчиковую голову.

– Нашёл!

Ребята повскакивали с мест и столпились вокруг Феди.

«Четвёртого сентября **** года от кровоизлияния в мозг умерла Гвэн aka Ксюша Перфильева. Ей было 18 лет. Гвэн долго боролась с болезнью – и делала это гордо и почти в одиночку, т. к. никто об этом не знал. В этом была её воля и её характер. Мужество своё она оставила нам. Её прах развеян по карельским озёрам...»

С фотографии, снятой на плёнку и отсканированной, на них смотрела девушка с волосами до плеч. Бирюзы в них было мало, но она угадывалась. Большие глаза девушки глядели печально, серьёзно и в каком-то смысле бесстрашно.

Ася сразу поняла, что на самом деле означала ремарка про мужество. Автор некролога – а это точно был Ксен – всё-таки тонко намекнул на то, о чем говорить ему было не велено. Фраза про борьбу казалась формальностью, ведь по всему выходило, что борьбы не было – по крайней мере за себя. Но был отказ от неё, и именно для этого мужество и потребовалось.

Вместо борьбы за себя – борьба за другого человека.

Перед этой девчонкой стоял неиллюзорный выбор: ребёнок или собственная жизнь.

Она знала об этом выборе. И родила Вику.

– Да... Умеет Ксен между строк писать, – начала было Ася, но тут же прервалась, обдумывая, как бы поаккуратнее выразиться. Её с детства пинали за бестактность, поэтому такт она взращивала в себе сама, так же старательно, как в три года выводила первые кривые буквы.

Она повернула голову в сторону Вики, зацепилась взглядом за Тэма...

И окаменела.

Юля и Игорёк, которые всё это время переглядывались, уже успели заметить то, что заметила она, и окаменели раньше. Что-то почувствовала Марина, и у неё упало сердце. Вика, стоявшая рядом с Тэмом, ощутила то же самое физически: этот навык у неё был развит сильнее, чем интуиция.

Наконец, уловив во всеобщем молчании зловещую ноту, медленно развернулся в кресле Федя.

Все шестеро ребят потрясённо смотрели на Тэма.

А Тэм смотрел только в экран, да и там ничего не видел. Он ничего не видел и не понимал – даже того, что сейчас он сполз на колени. Слышен был скрежет его зубов. Последнюю каплю сознания он почему-то потратил на то, чтобы зубы не стучали.

Бледный как утопленник, он тупо смотрел в экран, а перед глазами была та же девушка с фотографии. Живая.

Глава 19

Студент второго курса факультета биологии и географии Тэм Батрутдинов был в отчаянии.

Доклад, который он готовил для универа и который был его пропуском в Москву на конференцию, куда-то исчез. Печатался он на казённом компе, а сохранить на дискету Тэм не догадался.

Он перекопал всю отцовскую квартиру, где теперь толком не жил – так, ночевал иногда, и то редко. Ночевал он, среди прочего, и в универе, поэтому две ночи потратил на обыск кабинетов и библиотеки. Доклада нигде не было.

Тогда он отправился туда, где бывал чаще, чем дома, а в последние дни – даже чаще, чем в универе.

Нинка открыла сразу.

– Я же просил тебя, – с упрёком сказал он, – смотреть в глазок.

Больше он ничего сказать не успел, да и не нужно было. Слов не возникало как таковых, существовали только глаза, губы, плечи. Волосы, светлые, крашеные, яркие. Как может отсутствие цвета быть ярким? Думать об этом – двинуться умом.

И вроде всё хорошо, и к чёрту доклад... Кого он волнует, в конце концов?

Но если догадки верны, получится порочный круг. Дело-то будет уже не в докладе, а в ней. Всё это утратит силу.

– Нинк, мне нужно кое-что у тебя спросить.

– Вперёд, – она отклонилась от него и посмотрела в глаза, оставив худую руку на его стриженой голове.

Он рассказал про свою потерю.

– А ты собирался в Москву? – уточнила она.

– Вообще-то да. И ты это знаешь.

– Впервые слышу.

– Нинк, у меня документы были перерыты; никто, кроме тебя, этого сделать не мог.

То, что она солгала, будто не знала о его планах, подтачивало ещё сильнее.

– Про Москву знаю, – согласилась она. – Причём не от тебя, а от ребят. Случайно выболтали.

(На смену заточке – острый укол.)

– Да не делал я секрета из этого. Утвердят или нет – выяснилось бы позже. Тогда бы и предупредил.

– И снова за два дня?

– За три, – ответил Тэм. Сарказм помогал ему держаться спокойно. – Что тебя вообще напрягает?

– Да то, что ты меня в игнор поставил!

(Она всплеснула руками.)

– Доклад – это капля в море, Тэм! Я тоже устала от этого, веришь, нет?..

– Да где в игнор-то?!

Тэм понимал, откуда в ней это. Если бы она не бросила свой юрфак на первом курсе, если бы нашла себе хоть что-то...

А впрочем, ничего бы не изменилось. Ей не хватало внимания. Не хватало хронически, все её семнадцать лет. Всю детдомовскую жизнь и полгода с ним.

Он и сам себе казался скотиной...

Даже сейчас. Ведь есть ещё, есть вероятность того, что с докладом – не она.

– Нинк, это ты взяла его?

Ну же, давай. Раньше начнём – раньше упадём замертво.

– Ты что, больной, что ли?

Зелёные глаза, обычно полынь, сейчас – болото. Её подружки по ролёвкам любили писать о своих героинях: глаза меняют цвет по настроению. Тэму это казалось пошлостью. А она и вправду умеет? Или просто он поехал головой окончательно?

У него затряслись руки. Руки у него тряслись ещё с детства, когда нужно было бежать, прятать от матери бутылки или прятаться самому, пока отец не вернётся с раскопок...

Это сродни ностальгии.

– Ты или нет? Нинк, просто скажи!

– Нет!

Он боролся с собой.

– Я не верю тебе.

Нинка посторонилась.

– Зайди поищи.

Так она учила его доверять. Он бы потерял её, если б послушался. Остался стоять. И заработал много очков.

Правда, они ему были уже не очень-то нужны. Он сам пока этого не понял, но она увидела что-то такое в его глазах и резко сменила тактику.

– Тэм, клянусь, что я этого не делала.

Он оставался тихим и собранным.

– Нинк, мы это уже проходили. Цена твоей клятве...

– Что? Что – цена? Я просто люблю тебя!..

– Ты не меня любишь. Ты просто эгоистичная...

– Ты сам урод!!

Тэм медленно опустился на пол, прямо у двери когда-то такой родной для него квартиры. Он вдруг ощутил спокойствие. И миг спустя понял, что это – принятое решение. Есть решения-мысли, к которым человек приходит сам. И есть решения-чувства, которые его сильнее.

...В этой противной, зудящей тишине они просидели долго; наконец он встал.

– Я пойду.

Она всегда успокаивалась быстро. Но Тэму от этого легче не было. И отменить решение он не мог.

– Хорошо, – ответила Нинка. – Мы потом ещё поговорим.

Он уже переступил порог. Остановился и встал к ней лицом.

– Нет, Нинк. Мы не поговорим.

Самое гадкое во всём этом – её глаза. Слишком большие, слишком нереальные для этого мира.

Он выдержал её взгляд, и никогда больше – ни до, ни после – не было ему так трудно выдерживать чужой взгляд.

– То есть как... Ты меня бросаешь?

– Прощай, Нинка.

Она протянула к нему хрупкие пальцы, но он отстранился.

– Не надо. Прощай.

* * *

Он не пошёл в универ.

Сам не заметил, как очутился в парке, не по-зимнему оранжевом, издевательски живописном. Всё возвращалось на свои места после полугодовой катастрофы и полугодового счастья. Где-то там позади оставались взгляды, слова, и биение сердца, и то, как после одной из ссор он не ел две недели.

Теперь он видел вдали покой, как видят землю после долгих ночей в качке. Но что за этим покоем? Пустота?

В девятом классе его очень не любила географичка. Возможно, потому, что знал он раза в три больше, чем она. И хотя Тэм всю жизнь был застенчив, а острил только в кругу себе подобных, учительница не понимала этого. Может, у неё не было времени понять, потому что он часто отсутствовал: ездил с отцом на раскопки. А может, раскопки только усугубляли дело: это ведь тоже опыт. А скорее всего, ей застило глаза собственное уязвлённое самолюбие. Словом, она усматривала в каждом его взгляде, в каждом жесте издёвку и за всё вместе не любила ещё больше...

И был у него одноклассник. Одноклассник успевал в географии неплохо, как успевал и в русском, и в алгебре, и на классном часе – особенно на классном часе, где нужно говорить и светить лицом. И когда писали олимпиаду, которая позволяла пойти в училище, а оттуда на геофак без экзаменов, этот одноклассник обогнал Тэма на три балла. И Тэм не занял ни одного места.

Правда, на геофак он всё-таки поступил, и безо всякого училища, и уже через год, закончив школу экстерном.

Но однажды – он уже закрыл две сессии и почти ни о чём, кроме учёбы, не беспокоился – ему случайно открылась правда. Правда о том, как подсчитывались на той олимпиаде баллы.

На самом деле у Тэма было на восемь баллов больше.

И казалось бы: что тут такого? Его соперник слился год спустя, и сейчас его главное призвание – быть душой компании, примерно такой же, как та, биологическая Тэмова мать. Усилия географички спущены в таз – или в недра земли, как угодно.

А Тэм? Он давно студент, на курс старше одноклассников, его ценят на кафедрах, и ему не надо подмазываться, как почти всем идущим на красный диплом...

Но тогда ему всё равно было очень больно. Больно от несправедливости.

Он предпочёл бы не знать или хотя бы не думать об этом. Но всё равно думал. И ненавидел школу. Никогда в жизни он не пойдёт ни в какую школу работать!!

И сейчас он будет думать о том, не она ли это сделала. Не Нинка ли утащила его доклад, не сожгла ли, чтобы он от неё не уехал.

Неужели всё так, как с упрёком говорила она? Что она для него на втором месте?

Да нет же! Чёрт с ним, с докладом, гори он в огне вместе с Москвой и всем миром, провались они в пропасть без дна и памяти!..

Дело не в этом. Дело в червячке. Маленьком червячке недоверия.

И ведь умел же он читать биографии. Целые биографии людей. Умел, хотя и старался этого не делать: неправильно, неэтично.

Почему вместо этого не мог он считывать мелочи?

Он любил Нинку. Любил так, что отчётливо видел себя окровавленным и недышащим – в ситуации, когда это могло бы спасти ей жизнь. Но героизм – одно, а совсем иное – дни, которые текут друг за другом и в которых тебя сводят с ума.

Он начал вспоминать. Удивительно, но раньше всё это не казалось ему ужасным или даже неестественным, потому что было неразрывно связано с ней. Друг Генка сказал когда-то: если ему нравится девушка, то нет у неё недостатков, она нравится ему в целом. И он не имел в виду, что недостатков не видит. Генка – будущий художник, он видеть обязан. Он подразумевал, что недостатки для него превращаются в достоинства.

Генка говорил о внешности, а Тэму казалось, что эта странная ловушка сознания распространилась на его жизнь с Нинкой в целом. Всё тогда было прекрасно.

Когда он месяц доставал проходку на «Ак Барс» – «Салават» и не пошёл на матч. Нинка спросила тогда: тебе что важнее – хоккей или я? И смысла идти уже не было. Он бы всё время думал о том, что хоккей ему важнее, что он скотина и что её потерял.

Когда она в каждой ссоре напоминала ему про мать. «Ты несправедлива», – говорил он. «А у тебя мать пила, – отвечала она, – и что?» «При чём тут это?» – спрашивал он. «А ни при чём, – пожимала она плечами. – Просто твоя больная тема. Я защищаюсь как могу». «Это подло», – замечал он. «Зато работает. Ты ещё хочешь спорить? Нет? Вот и славно». Вот так мать поспособствовала миру в их союзе. Споры почти закончились.

Когда на неё напали парни с её двора и Тэм после профилактической беседы с ними отправился в травмпункт. «Романтично, – заметил пожилой врач, оглядывая его фингалы. – Мой Михандрий вчера в похожем образе домой явился. Сказал, что соседка подговорила на неё накинуться – как бы. Хахеля испытать хотела. Мой-то дурак уж год за ней бегает. Нинка-блондинка, змея...»

Друзья, да тот же Генка, твердили ему: беги! Он не слышал. Жалел их – им было неведомо.

Решение настигло внезапно – изначально он ведь пришёл к ней поговорить. Бог с ним, с хоккеем, с матерью и фингалами. История с докладом оказалась – нет, не последней каплей, а ведром холодной воды.

Теперь он всё видел. Морок рассеялся. Нет, видеть не надо, было – и ладно. Он умеет направлять мысль туда, куда ему нужно. Думал, что разучился, но сейчас всё возвращается на места. Нет, не так: ничто и не уходило. Словно вернулся после полугодового отсутствия, а в комнате всё по-прежнему. Только пыль бы смахнуть.

Он будет жить. И единственной отдушиной ему станет наука. Да, эта мысль всё равно лезла в голову и мушкой мелькала в глазах. В конце концов, если любовь оказалась болотом, в котором не тонут, а сходят с ума, а сумасшествия он боялся больше, чем одиночества, то...

Что ж, тогда пусть так и будет. Наука. Она не тронет его рассудка, потому что пострадать от науки может лишь дилетант.

Это тоже было решением. Но уже не решением-чувством. А решением-мыслью. Такие решения всегда в человеческой власти.

Как и добровольное одиночество.

* * *

Нинка брела вдоль дороги. Зима как-то быстро уступила хлипкому мартовскому солнцу, и не требовалось кутать голову.

Всё было кончено.

Вернее, кончилось-то ещё тогда, в декабре, у неё дома, когда он ушёл и не возвращался.

Но сейчас она перешла и эту грань. У неё чужой паспорт и новое имя. Та девочка наверняка бы не злилась, если бы знала, каково Нинке сейчас и что её ждёт.

Живот тянуло, и хотелось сахара – не чего-нибудь сладкого, а именно сахара, чтобы грызть его и слышать скрежет зубов. Или тогда уж соли... Это теперь неважно.

Она как раз собиралась ему рассказать. Но он опередил её.

«Мы не поговорим».

Почему она не могла чуть-чуть подождать? Почему узнала о беременности только после того, как стёрла с лица земли научную работу Тэма? Может, успей она ему рассказать, он бы сам никуда не поехал?

Конечно, был ещё способ заставить его остаться. Самый надёжный и самый жёсткий. Рассказать о себе. О том, что он может не застать её, когда вернётся. Тэм ведь не знал и этого. Нинка не хотела быть жертвой в его глазах.

У судьбы свои шутки. А у Нинки? Презумпция невиновности.

Она остановилась посреди шоссе.

А что это вообще значит – презумпция? Ей всё равно не верят. Выходит, что только на бумаге это и несёт смысл. А в жизни – полный бред.

Возле неё притормозила пучеглазая «Волга». Нинка уже и забыла, что они существуют.

– Ты откуда? – спросил курносый парень в зелёной бандане, слегка морщась от пыли и хорошего настроения.

– Ниоткуда, – ответила Нинка. Но это прозвучало не грубо, а как секретный код, по которому парень мог опознать своего. Девочка из ниоткуда, и только.

– Садись, – он мотнул головой. Бандана явно помешала привычному жесту: прибивала волосы ко лбу и вискам.

Она никогда не боялась садиться в попутки. Даже сейчас, когда, казалось бы, больше причин себя поберечь. Но она об этом не думала. Не думать о том, о чём до́лжно, – её проклятье и её талант.

– Тебя как звать? – спросил парень. Перегнулся через неё и от души хлопнул дверцей, потому что у Нинки закрыть дверцу как следует не получилось.

– Ксюша.

Пора привыкать.

Парень удивлённо засмеялся.

– А меня Ксен! Правда, не по паспорту...

«Меня тоже не по паспорту. Но об этом ты не узнаешь».

– Так что мы, считай, тёзки, – прибавил он.

Странно, он вроде старше Тэма, но настолько непосредственнее, что...

«Тэм и Нинка» для неё звучало почти как «Сид и Нэнси». Правда, Тэм её убеждений не разделял.

– Ты сейчас как Чебурашка в том анекдоте про Гену: «Мы мчались по дороге» расслышал как «Мы мчались по сосиске», – смеялся он, глядя на неё снизу вверх: Нинка сидела у него на коленях. – Да и вообще, хватит лепить из меня кого-то, кем я даже в прошлой жизни быть не мог.

– Почему не мог? Вы же не застали друг друга...

– Для реинкарнации нужно больше времени, – приводил Тэм железный аргумент.

...Она вгляделась в парня за рулём: под банданой отросшие светлые кудри. Позже он расскажет ей, что на тот момент дембельнулся, и она удивится, насколько быстро он успел обрасти.

Нинка всегда подбивала Тэма отпустить каштановую гриву до плеч, но он упорно стригся. Объяснял это тем, что пытается отойти от карикатурного образа ботаника и быть суровее.

И она его любила.

А теперь около неё сидел парень с причёской, как ей нравилось, с прозвищем, которое безупречно перекликалось с её новым именем.

Конечно, глупо сейчас что-то загадывать, размышлять, строить планы. Особенно строить планы.

Но дело не в планах, дело в иронии. Кто бы мог подумать, что жизнь окажется чуть хитрее, чем она, Нинка, способна сочинить. И грустнее намного.

Отец Тэма как-то рассказывал ей про своего друга, тоже учёного, у которого пожилые родители хотели внуков. Но внуков не было.

Учёный этот работал где-то на Севере. А дядю Ильяса она могла найти: он всегда был добр к ней. Иногда даже добрее, чем Тэм.

Нет. Не надо через дядю Ильяса: это слишком рискованно. Она ему, конечно, правды не скажет, придумает что-нибудь. Положим, подружка хочет изучать Крайний Север, тоже мне событие... Но он может и догадаться, а стало быть, узнает и Тэм. Не сказать, что отец и сын так уж близки, но тут всё-таки дело серьёзное. А узнать Тэм не должен.

Впрочем, можно и по-другому. Чего она заморачивается? Время у неё пока есть. Она перероет библиотеки. Перекопает города, заставит перекопать того, кто сейчас с ней рядом. Этих учёных она найдёт, и найдёт бабушку с дедушкой. Да, они станут бабушкой и дедушкой. Она это сможет.

Ксен рулил «Волгой» – рука у него была уверенная, а взгляд, которым он окидывал дорогу, умиротворённый, почти ласковый. Он понятия не имел, что творится у неё в голове. На что он подписывается и что из этого выйдет. Да и Нинка всего этого толком не знала.

– Мне нужно кое-что провернуть. Только не смейся. И не считай это бабскими заморочками.

– Что?

Ксен посматривал на неё, не отвлекаясь надолго от дороги. Крылья его носа, и без того вздёрнутого, подрагивали и делали его похожим на тургеневскую барышню. Зато губы напряжены, и по ним нельзя определить, хочется ему улыбаться или идти против мира с кувалдой наперевес.

– Так что провернуть-то? Смеяться не буду, ещё чего.

...Она ещё не стала Ксюшей – и никогда ею не станет, – но и Нинкой-Нэнси уже не была.

– А назови-ка цвет, – потребовала она.

– Какой?

– Любой. Который нравится.

Ксен задумался.

– Бирюзовый, – наконец сказал он. – Как небеса.

– Небеса голубые.

– Там, куда мы едем, – бирюзовые. Вот увидишь.

– Ладно, бирюзовый так бирюзовый.

– Ну а в чём дело-то? Что ты имеешь в виду?

Она не обратила внимания на вопрос, а просто сказала то, что полагалось.

– Но только я ещё и постригусь. Под пацана.

Когда до него дошло, он всё-таки рассмеялся. Но сейчас было можно.

– Бирюзовый – добро, а под пацана-то зачем? Ну сделай хоть ирокез, что ли. Хоть на девочку будешь похожа.

– Ладно.

– Про Братство орков знаешь? – спросил он. – С тамошним филиалом тебя познакомлю.

– Как по-бюрократски звучит – «филиал», – заметила она.

– Да они сами ржут. И прикалываются.

В ближайшем городе – она даже не запомнила его названия – они остановились у парикмахерской. Потом поехали дальше.

Ветер трепал её чистые, бирюзовые и уже не секущиеся волосы. Вокруг головы пахло аммиачным раствором и чем-то ягодным, призванным этот раствор замаскировать. Всё вместе ей очень нравилось.

Ксен улыбался, он выглядел счастливым. Счастливым, как человек, который не имеет планов, но и не отступает перед тем, что уже есть. Спустя полчаса он знал про её беременность, знал про поломанную жизнь. Она не хотела врать ещё и ему, хотя едва ли смогла бы его полюбить, даже если б имела на это право. По её мнению, право она бы имела, будь у неё – у них – чуть больше времени.

– Прикинь, – рассказывал он, – знаешь музыканта Левитова? У него дача в соседней области с той, где я жил. Так вот, гостил я у него, он меня подбросил до станции, уехал, а я смотрю: деньги-то у него забыл! От контролёров лень бегать, решил голосануть. Останавливаются дальнобои, подбирают меня. А сами как на иголках сидят. «Чего?» – спрашиваю. «Представляешь, – отвечает водила, – мы только что настоящего Левитова видели! Прикоснулись к искусству!..»

Она слушала, даже улыбалась. Ксен действительно рассказывал интересно и смешно. С ним было спокойно и неодиноко.

– А сестрёнка моя у его дочки нянькой подрабатывала. У Веры. Взбалмошная, говорит, просто жесть. Сейчас Вера, конечно, выросла. Очень хорошим человеком стала. Ну... Не может, наверное, человек по имени Вера быть плохим?

– Ты веришь в значение имён? – быстро спросила она.

Он пожал плечами.

– Не знаю. «Ксен» ведь тоже значит «чужой». Нездешние мы с тобой по жизни. И слава богу.

Ксен и Ксюша. Не по паспорту. Из ниоткуда. И совсем ненадолго. И всё же было именно так.

У неё сжалось сердце, но она всё-таки подумала: надо попросить развеять. А где? Пусть будет родина этого парня, город, где небеса бирюзовые...

Город, где родится девочка с именем Победа.

Раз уж Ксен говорит, что имена имеют значение... Такое имя – Нинкина фора для неё. Для борьбы со всеми возможными болезнями, если они всё-таки будут. И – для борьбы с демонами в маленькой каштановой (так она надеялась) голове.

И ещё...

Надо, чтобы Тэм узнал. О её болезни и о том, как всё закончится. Теперь уже можно. Но об одном он узнать не должен.

О маленькой Победе.

Этого она проследить не сможет, да и любой бы удивился: к чему? Её это не будет волновать, когда придёт пора. Её к тому времени вообще ничего волновать не будет.

Да, но сейчас её это волнует. Не из всех получаются Андреи Болконские, которым ещё при жизни открывается что-то такое, что всё вокруг становится далёким и безразличным. Не все отрекаются от земного здесь, на земле, на трассе. А мосты надо жечь.

Всё было кончено. Но так всё и начиналось.

Конец начала – это тоже конец.

Начало конца – тоже начало.

Глава 20

Северо-Западный округ Москвы был потрясён тишиной. Тишиной в обшарпанной квартире на окраине.

* * *

«Когда я вернулся в Казань, здесь у меня была девушка. Потом мы разошлись, и я мало что о ней слышал. А через год узнал, что она умерла...»

Марина вспоминала их разговор.

Остальные не знали, но и перед ними раскинулись картины – как витражи из простых ярких деталей. По отдельности вроде ничего особенного, но стоит отойти подальше, прикинуть, оглядеть...

Покер. Внезапная аллергия у Вики на животных. Странное взаимопонимание, так трудно досягаемое у отцов, когда они видят дочерей каждый день.

И в довершение – глаза. Глаза Вики. Сейчас все вглядывались в них так, будто видели их впервые.

Размер как у матери.

Разрез как у отца.

И цвет – знак их общности.

Тэм закрыл лицо руками. Изо всех сил он прятал его от Вики.

А Вика, напротив, таращилась на него во все глаза – те самые большие раскосые каре-зелёные – и не могла произнести ни звука.

Первой очнулась Ася. Она подошла к Вике и просто взяла её под мышки.

– Вик, пойдём...

Вика сопротивлялась. Её руки обмякли, но она стала почему-то вертлявее.

– Вик, пойдём!

Вика вцепилась зубами Асе в руку. Челюсть тоже не слушалась, поэтому получилось не очень больно. Юля вскочила и стала гладить Викину голову, и Вика сдалась окончательно. Юля и Ася вывели её из комнаты.

Следующим очнулся Игорёк. Он накинулся на Тэма.

– Так это ты!!

Тэм был ниже его ростом, но крепче, и чаще бит жизнью, однако почти не защищался. Пугающе каменным движением он перехватил Игорьковы руки.

– Ты что творишь! – успела крикнуть Ася из прихожей, прежде чем захлопнуть у себя перед носом дверь.

– Из-за тебя всё это! – кричал Игорёк. – Тварь поганая!

Он целился головой Тэму в переносицу.

– Успокойся! – крикнул Федя и стал оттаскивать Игорька. На мгновение он отвлёкся, чтобы убрать из опасной зоны Марину: Игорьковы локти мелькали перед её лицом. И тут Игорёк дёрнулся назад и вмазал Феде затылком по носу.

Дверь в комнату толкнули ногой: это вернулась Ася.

– Ты что, совсем придурок? – заорала она на Игорька. – Ты головой думать пробовал?

От её криков Игорёк, как ни странно, начал успокаиваться.

– Ты подумай, поехал бы он с нами, если бы знал всё это? И хотел скрыть? Если бы искренне не хотел помочь? Да отпустите друг друга, у меня девки на лестнице одни!

– Отпусти! – как-то капризно приказал Игорёк, потому что именно Тэм держал его, а не наоборот.

Тэм выпустил его и снова спрятал лицо в ладонях, а кончики пальцев – в давно не стриженных каштановых волосах.

Ася потащила Игорька в коридор, Федя вышел следом.

* * *

Марина села на корточки напротив Тэма. Понятно, что не время для вопросов. Но сейчас вообще для всего не время. Всё неуместно, нелепо, неправильно.

Если Ксена появление Вики успокоило, то у Тэма все эти пятнадцать лет отмотались обратно и перетрясли всё к чёртовой матери. Он будто снова очутился в рыжем парке и только-только начал выдирать из себя то, что полностью выдрать попросту невозможно.

Марина осторожно коснулась его руки, как бы прося открыть ей лицо. Тэм опустил руку, но не знал, куда её девать, сжал пару раз в нетвёрдый кулак и забыл про неё.

– Я только одного не могу понять, – тихо сказала Марина. – Кое-что не стыкуется...

Тэм поднял на неё глаза. Он как-то странно моргал, будто ухватился за смутную надежду – найти что-нибудь, что перечеркнуло бы всё это, сделало бы неправдой.

– Ты говорил, что был тогда на третьем курсе... Получается, что на тот момент тебе было около двадцати лет? То есть двенадцать лет назад, а Вике сейчас четырнадцать...

Тэм перестал моргать. Надежда угасла.

– На третьем курсе мне было восемнадцать лет, – объяснил он. – Я школу экстерном закончил.

Марина не хотела сдаваться.

– Но ведь тогда, в Казани... Я предположила... Почему ты меня не поправил?

– Я не хотел тебя шокировать. Тебя и так удивило, что столько времени прошло. Не хотел тревожить тебя ещё больше.

Марина вспомнила тот их разговор у стеклянной стены. Тогда ей было тепло. Ей и сейчас стало тепло от этого «тебя», но стена стояла теперь не рядом, а росла между ними.

«Я ничего не знал о Вике!» – молча выкрикнул он. Марина это услышала. Но стена никуда не исчезла.

«Прости, – так же молча ответила она. – Ты, когда любил, боялся сойти с ума. А я боюсь не верить. А тебе нужен кто-то, кто бы верил тебе».

Почему не сказать ему? Всё ведь гораздо проще. И тогда, на крыльце петрозаводского дома, стоило произнести всего слово. Слова не рождаются, они только ждут, когда придёт время. Но время их не пришло.

«Ася права: все мы законченные, беспросветные...»

Любить можно иррационально, вопреки недоверию, лжи, вопреки собственным принципам и предрассудкам.

Но есть противодействующая сила. Глупые люди, о которых говорила Ася, обычно зовут её гордостью.

– Прости, – уже вслух повторила Марина. Встала и побрела в коридор.

* * *

Ася волокла Федю и Игорька на лестницу. Она чувствовала себя мамой сыновей-школьников.

– Да пусти уже, коза, – пробурчал Игорёк, хотя вырываться особо не пытался.

– А за «козу» сейчас с лестницы полетишь, – пообещала Ася и заглянула через перила. – Вот, кстати. Ты бы лучше Вику поддержал, чем тут беспредел устраивать!

Игорёк молча покачал головой. Он уже успокоился, но ещё тяжело дышал.

– Ей что со мной, что без меня, – ответил он, – один фиг.

Ася закатила глаза.

– Здрасьте. А зачем ты тогда с нами поехал, если не для поддержания её духа? Вот, самое время. Иди давай.

Игорёк ещё какое-то время стоял, криво улыбаясь и опустив глаза. И Ася поняла, почему он медлит. Свою роль просто-друга Игорёк исполнял легко и даже с юмором, потому что дни были лёгкие, несмотря на поиски, мысли и впечатления. А теперь, когда всем пришлось держать удар, эта роль тоже по нему стукнула. Игорьку было больно и тяжело.

– Иди, – уже мягче повторила Ася. – Всё образуется. Вот так клин клином и вышибают.

Игорёк поднял на неё глаза и наконец кивнул. Неловко ухватился за перила и спустился вниз.

Закончив с ним, Ася повернулась к Феде.

– Пойдём. Тебе надо умыться, – сказала она самое идиотское и в то же время самое уместное, что можно было сказать в этот момент.

– Я сам.

Ася вздохнула, но Федя не двинулся с места: ждал чего-то.

– Ты злишься? – спросила она.

– На кого?

– На Игорька, блин.

– На него – нет, – ответил Федя, сделав вид, что не понял иронии.

Из квартиры вышла Марина. Прежде чем Ася успела придумать, что спросить, та уже обнимала её.

– Я поеду, – сказала она. – У меня смена послезавтра. Пиши. И... спасибо за всё.

– И тут сарказм? – поинтересовалась Ася.

– Нет. Правда, спасибо.

Марина была, как всегда, мягкой, хрупкой и даже сейчас источала спокойствие. Так они стояли некоторое время, потом Марина похлопала Федю по плечу и побежала вниз по лестнице.

– Марин, подожди, – услышали Ася с Федей заплаканный Викин голос. – Проводи меня до дома, ладно?

– Может, я? – Это Игорёк.

– Нет, пусть Марина.

– Хорошо, – согласился Маринин голос. – Пошли.

По лестнице теперь гулко спускались две пары ног. Внизу на ступеньках остались Юля с Игорьком.

– Ты вернёшься? – спросила Ася.

Федя покачал головой.

И вот тут Асе стало по-настоящему грустно. Без боли, обид и прочих прикрас вроде светлой печали. Не было никакой лирики, за которую можно было бы уцепиться. Была лишь проза. Грустно, и всё.

Она опустилась на корточки, прислонилась к зелёной стенке.

– Ну хочешь, я уйду? А ты возвращайся.

– Куда ты пойдёшь?

– Да хоть к родителям!

Он посмотрел на неё с упрёком.

– Ась, мы оба в курсе, что к родителям ты не вернёшься.

Ася действительно уже готовилась к ночи на вокзале. К родителям она бы не пошла – отчасти из принципа, отчасти потому, что они бы не поняли.

Она покивала. Добавить или возразить было нечего.

– Федь!

Они обернулись. На пороге квартиры стоял Тэм.

– Останься.

Федя рассеянно пощупал бурую корку на мушкетёрских усах.

– Как скажете, – сдалась Ася. – Пойду школоту подберу. Удачи.

Она развернулась и спустилась к Юле с Игорьком. Сверху хлопнула дверь.

– Ну что, орлы, – сказала Ася, – остались мы с вами одни. Кроссовка, давай, что ли, у меня перекантуешься. Юльку проводим и пойдём.

– А можно мне тоже? – вдруг попросила Юля.

– Перекантоваться? Да я-то что. Погоди, только у меня раскладушка всего одна.

– А я в прихожей на коврике, – ввернул Игорёк.

– Да помолчи, драчун-мученик. Ты на раскладушке, а Юлька у меня валетиком на матрасе. Нормально. Вот только родители, Юлька, бузить не будут? Столько ж случилось...

– Не, – отозвалась Юля. – Они... не проинформированы.

– Циничная ты, Алексеевна, – поморщилась Ася. – Ладно, напиши им тогда, что ли.

* * *

Облака плотно залепили небо так, что не видно было даже их контуров. Земля – тоже аскетична: листья зачем-то убрали, а снег ещё не выпал. Всё стало каким-то невыносимо обнажённым. Город снимал покровы.

– Абзац. – Это Игорёк умудрился втиснуть весь день в одно слово.

– Я, ребят, не знаю, что делать, – признала Ася. – И никто не знает.

– Мне поговорить с ним? – предложил Игорёк. Имел в виду, конечно, Федю.

– Да нет, не надо. Хоть ты и дурачелло, ты тут ни при чём. Всё гораздо глубже. Боюсь, даже я не до конца это понимаю.

Юля всю дорогу до трамвая молчала. Она острее других переживала то, что случилось с подругой. Ася легонько толкнула её в плечо.

– Алексеевна, не вешай брови. Что говорила Вика на лестнице?

– Почти ничего, – ответила Юля. – Точнее, совсем ничего. Не могла.

Ася прищурилась, пытаясь разглядеть номер трамвая вдали.

– Вике просто нужно было, – начала она, – чтобы от неё отстали. А вообще мы разошлись так, что тупее не бывает. Но, наверное, по-другому и нельзя. Все в шоке. Тэм в шоке. Я в шоке. Марина что-то там себе придумала и свалила в Казань – тоже, видимо, в шоке. Федя в шоке и с разбитым носом. Кроссовка в шоке, да истерит ещё.

Игорёк хотел что-то возразить, но сделал лицо Безумного Шляпника и промолчал.

В трамвае ехала всего пара человек.

– Тёть Ась, – Игорёк, несмотря на пустоту в салоне, остался стоять, уцепившись за крюк под трамвайной крышей, – а гитара у тебя есть?

– Ну есть, а что?

– Вот и славно. У меня тут аскеры^[9] в наличии, познакомились в какой-то поездке. К ним и примкну.

– Ты ещё и аскать умеешь? – изумилась Юля. Игорёк развёл руками:

– Я вообще чемоданчик с сюрпризами.

Ася надела шляпу и критически посмотрела на него.

– Так, чемоданчик. Это ты решил у меня до весны прописаться?

– Пока всё не устаканится. Я так решил. Можно?

Трамвай подъезжал к остановке. Ася резко подтянулась на поручне вверх.

– Ну чёрт с тобой, аскер-дебошир, оставайся. Родителей тоже предупреди. А вообще я тобой восхищаюсь. А, Юльк?

– Да. Я тоже.

На этой героической ноте они вышли из трамвая и направились в Асин двор под рыжий свет фонарей и гул товарищей за гаражами.

* * *

Асина кухня часто исполняла роль пристанища для отчаянных и отверженных. Здесь были чай, кофе и крекеры – не только специальные для Алтая, но и обычные человеческие.

– Всё ведь разрулится? – уточнил Игорёк, разглядывая свою чашку. Ася, видимо нарочно, дала ему красную чашку в крупный белый горошек, как для какого-нибудь первоклашки.

Она снова стала домашней. Юля привыкла видеть её такой: у них дома учительница английского даже не надевала тапочек. Так и сидела, в чёрных Фединых носках на размер больше, и задвигала байки про «комплекс обджект».

Ася положила оба локтя на стол.

– Посмотрим. Сейчас мы пока заляжем на дно. Переждём вечер, а там видно будет. Я это начала, я постараюсь и закончить.

Глава 21

Игорёк остановился у подъезда и ещё раз оглядел двор. День начинался с тех же тяжёлых облаков, но всё, что он видел, будто светилось из-за хрупкого слоя снега. Словно кто-то напортачил в фотошопе, выкрутил яркость и контрастность до предела. Было девять утра.

Игорёк вздохнул, напоследок поводил носом, повращал глазами, будто пытаясь проветрить их тоже, и открыл дверь в подъезд.

Ася до сих пор дрыхла в комнате. Игорёк потрепал по загривку Алтая, вернулся на кухню, где стояла его раскладушка, поднял жалюзи и облокотился о подоконник.

Странно: вроде первый снег, ранний, октябрьский, и чище снега не будет, но...

Это не белизна. Возможно, потому, что слой тонок и ещё видны капоты машин и шершавая трава ядовитого цвета. А может, всё из-за неба: воздушно-облачного и в то же время громоздкого. Как в той шутке про пуд пуха и пуд железа.

Сердце уже не ныло. Наверное, благодаря новому снежному дню. А скорее, чувство долга просто заглушало всё остальное.

Ну да, не очень романтично, но по крайней мере он не грустит. Он здесь ещё нужен, и нужен бодрый, а не в унынии.

Но всё-таки...

Чистый лист, с которого всегда клянёшься начать заново, безупречно белым не бывает. Вот снег. Он непривычно рябит и слепит – это да. Но белым он станет ещё не скоро: когда наметёт жирный слой да солнце выглянет...

А пока – серая грусть.

Из комнаты послышалась ленивая возня. Игорёк подошёл к двери и просунул в неё голову, повиснув на косяке.

– Ку-ку!

– Сам такой, – прогудела Ася в подушку. Она не встала, просто перекатилась со спины на живот. Получилось ещё депрессивнее, чем было.

– Вставать-то будешь, бесштанная команда? – спросил Игорёк.

– Кроссовка, отвянь. – Но тут на него уставился её левый глаз. Правая половина лица всё ещё утопала в подушке. – А Юлька где?

– В школу её с утра отправил. Всё по красоте. Надо ж мне карму почистить, а то сам путягу прогуливаю уже какой день.

Ася успокоилась и снова стала недоступна миру.

– Тётя Ася, – не выдержал Игорёк. – Давай продирай глазёнки. Я турку на кухне нашёл. Продирай, пей кофе, и будем думать, что делать.

– Ничего не будем.

– Это как?

– Ничего не будем, – повторила Ася, демонстративно закрыла глаза и захрапела.

– Э, ты чего? Сестра, мы её теряем...

Игорёк ещё с минуту глядел на это безобразие, потом подошёл к Асе, присел рядом с ней на корточки – с натяжкой можно было сказать «у лица», поскольку лицо погрязло в подушках, – и тихонечко заговорил:

Он замолчал и даже кивнул в знак того, что закончил. Хотя Ася этого не видела.

Но тут она наконец повернулась к нему.

– Последняя рифма отстой, – сообщила она. – И ничего она не битая и не рваная, кровать моя. Ты совсем княжну Раздолбаишну из меня не делай.

– Значит, остальное правда, – констатировал Игорёк.

Ася наконец подобрала руки, ноги и приняла позу эмбриона. Игорёк покачал головой и отправился хозяйничать на кухне один.

Он не осуждал Асю, потому что свою долю благоразумия она выплеснула во вчерашней потасовке, и неизвестно, чем всё без этого выплеска бы закончилось.

Впрочем – это то, о чём Игорёк не знал, а мог только догадываться, – такое случалось часто. Если весь мир падал духом, то Ася раздавала всем оплеух и оставалась одна среди руин. Зато потом, когда остальные уже начинали крепнуть и восставать, сама беззаветно проваливалась на их место.

...Она появилась на пороге кухни ко второй половине дня.

– Не прошло и года, – заметил Игорёк. Он развернулся спиной к серо-белому пейзажу за окном и оглядел Асю, опёршись о подоконник.

– Прошло два, – поддержала она обмен банальностями и тут же уселась на стул. – Надо что-то делать, да?

Этот вопрос прозвучал так жалобно, что Игорёк снова мутировал в собственную бабушку, как иногда бывало.

– Надо, – мягко ответил он. – Только я аскать сейчас пойду. Наши на Сходне собрались.

– Ты что, с дуба рухнул?..

– А что?

– Да ничего. Потуси со мной.

– А ты, тётя Ася, я смотрю, одиночества боишься, – хмыкнул Игорёк, ставя перед ней чашку. – Причём панически.

– Так, психолог-аскер-машинист, замолкни.

– Ладно, ладно. – Игорёк присел напротив неё на край кухонной скамьи. – Как думаешь, что будет дальше?

Ася наклонилась над дымящейся кружкой и постепенно приходила в себя.

– Ну ты спросил, конечно. Что будет – не знаю. Да только зацепило всех. И всем придётся чему-то учиться.

– Чему?

– Вике – привыкать к тому, что у неё есть отец. Тэму – к тому, что у него есть дочь. Марине – в сотый раз учиться отпускать. Тебе... видимо, тоже. Но впервые, да?

– А я уже, – ответил Игорёк. – Снег смыл почти всё. Да, именно смыл, не замёл даже.

Ася вскинула голову.

– Это ты типа снова поэт? Опять скрытые таланты демонстрируешь?

– Почему же скрытые? Вполне открытые. Я же говорю, мало вы все обо мне знаете... А тебе? Чему учиться?

Ася закрыла глаза, вдыхая живительный аромат. Сейчас она вполне могла бы рекламировать кофе.

– Как минимум, – хрипло ответила она и прокашлялась, – вправлять себе мозги... Давно пора уже. От долбанутости страдают другие. Да что там: даже у Юльки и Феди прошлось по касательной. У Юльки теперь коты...

– А Федя?

– Нос лечит, – буркнула Ася. И замолчала.

Так сидеть, ни о чём не думая, она могла бы хоть до утра. Но ей помешали.

– Алтай, цыц! – Она встала, с грохотом оттолкнув от себя стул, и пошла открывать на звонок.

На пороге стояла маленькая сероглазая женщина в платке на голове и с дорожной сумкой в руках. Ася хотела было сказать, мол, вы ошиблись адресом; но внезапно поняла, что адресом маленькая женщина не ошиблась.

Она узнала гостью, хотя никогда раньше её не видела. Узнала по серым глазам, и даже притом, что гостья – насколько позволял угадать платок – гладко зачёсывала волосы назад. В отличие от своего одуванчикового племянника.

– Здрасьте, тётя Софа, – сказала Ася. Это получилось так естественно, что представляться не было нужды; наоборот, показалось бы моветоном, как и любая условность.

– Здравствуй, Ася, – ответила тётя Софа. Голос у неё был мягкий, даже с придыханием, но при этом уверенный и даже властный. Если такое сочетание вообще возможно.

Объятие у тёти Софы оказалось под стать голосу: мягкое, уютное, но сильное и волевое, каким и должно быть объятие фельдшера-акушера, хотя бы и в отставке.

– Тёть Соф... – Ася даже зарылась ей носом в цветы на платке. Под ними, судя по ощущениям, скрывался низкий пучок на шпильках.

Прав был человек-кроссовка, ох как прав, говоря про боязнь одиночества...

– Я знаю, – тихо перебила её тётя Софа. – Я всё знаю.

– И приехали?

– Он просил меня не приезжать. По крайней мере пока.

– А вы?..

– Как раз поэтому я и здесь.

На пороге кухни показался Игорёк. Тётя Софа смерила его взглядом из-за Асиного локтя.

– Ты не похож на моего племянника, – констатировала она.

– Это Кроссов... это... Игорёк из Казани, – представила Ася Игорька.

– Так, Кроссовка из Казани, – обратилась к нему тётя Софа, отчего Ася впервые за сегодняшний день улыбнулась. – Есть у тебя какие-то дела? Вот иди их делай. У нас сейчас будет совет.

Умилённый Игорёк пожал плечами, взял стоявшую в углу гитару и ушёл на свой плановый аск.

– А ты чего фамилию не поменяла? – вдруг спросила тётя Софа, когда они остались вдвоём.

Ася воззрилась на неё в изумлении.

Глава 22

– Так вы в курсе?

Перед глазами у Аси прокрутилась все события последнего времени, причём в реверсе и ускорении. Потом плеер квакнул и остановился на их с Федей ссоре. С чего, собственно, всё и началось: Федя скрывал от тёти Софы, что они женаты. И Асе тогда стало больно.

А тётя Софа тем временем сидела в Могилёве и знала обо всём?

...Маленькая женщина взяла Асю за руку, отвела на кухню и усадила на деревянную скамью, по-прежнему захламлённую и не очень пригодную для сидения. Ася потеснила цветочные горшки, сломанный фен, гору коробок из-под краски для волос и старый ошейник. С учётом её состояния, среди всего этого она выглядела весьма органично.

Тётя Софа опустилась напротив на стул.

– Я всегда знала, – подтвердила она догадки. – Поняла чуть не сразу. И всё ждала, когда же он соизволит мне рассказать. А он что? Нервы мои берёг, болванский?..

Ася усмехнулась одними кончиками губ.

– Видимо, так.

Не только Федя болван. Болваны оба.

– Кстати, – вспомнила Ася, – тёть Соф, а до какого момента вы в курсе всей истории?

– Я разговаривала с Федей, когда ты уехала. Он примерно описал обстановку.

– А... Значит, вы не знаете, что было дальше? И чем закончилось?

– Пока нет.

– А почему не спрашиваете?!

– А зачем? – удивилась тётя Софа. – И так вот-вот всё узнаю.

После этого Ася проснулась окончательно. Вскочила, поставила чайник. И начала рассказ.

На самом интересном месте её прервал бодрый звонок в дверь: это вернулся Игорёк. С гитарой и печеньками.

– Нас чуть не замели! – с порога выпалил он. – Ахаха!

– Кроссовка, – рассердилась Ася, – ты мне сюжет испортил.

– Драчун пришёл, – из кухни заметила тётя Софа. Она пила чай из блюдца. – Ну, пришёл, и ладно. Ася, вернись и продолжай.

Ася приняла у Игорька наасканное добро и возвратилась на кухню, а Игорёк удалился в комнату. Им обоим в этот момент было очень смешно: Асе – оттого, что тётя Софа продолжила её традицию обзываться, а Игорьку – оттого, что жена у Феди вся в тётю. Причём тётя не её, а Федина.

– Ясно, – заключила тётя Софа, дослушав Асин рассказ. – Говори адрес.

– Какой адрес?

– Места жительства главного героя. Который даже не знал, что он главный.

– Тэма? Зачем?!

Тётя Софа перегнулась через угол стола и пристально посмотрела на Асю.

– Говори адрес, – тихо повторила она. Ася, которая была на голову её выше, спорить не захотела.

Через час Игорёк открыл дверь. На пороге стояли трое. Тётя Софа, низенькая и спокойная, как всегда, держала под руки двух сильных мужчин.

Федю, подозрительно вялого и почти спящего на ходу.

И Тэма – сурового и собранного как никогда.

* * *

– А вот теперь я тебя покину, – огорошила тётя Софа Асю, второй раз за минуту. – Видишь, ты уже не одна. И вам тут и без меня есть чем заняться.

Она обняла Асю и засобиралась.

– Я спать, – коротко сказал Федя и скрылся в комнате.

– А вы куда же? – тупо спросила Ася у тёти Софы.

– К его родителям, – тётя показала рукой на дверь в комнату. – На северо-восток. Этот охламон успел в обморок упасть по дороге.

– Что?!

– А не надо в компьютер пялиться трое суток. Да в порядке он, как врач говорю. Просто пусть выспится хорошенько, – прибавила она, видя Асино выражение лица «Мало мне проблем, теперь вот ещё одна». – Ну всё. Игорь! Держись. Рустэм! Помни, о чём я тебе говорила. А с тобой, – обратилась она к племяннику, – я побеседую, когда сможешь.

Ася хотела было поблагодарить тётю, но та вскинула руку.

– Пока не за что. Теперь дело за вами.

За ней закрылась дверь. Игорёк ретировался на кухню.

– Что с Федей-то? – спросила Ася у Тэма.

– Известно что, – ответил Тэм. – Федя, говоришь, ночевал на работе? Так вот «ночевал» в его случае значит не «спал», а «работал». Всех своих сменщиков отправил гулять и в релизах торчал.

– Чего ты мне рассказываешь, я и так знаю, – перебила Ася. – Сисадминские будни.

– Сдаётся мне, что не только в сисадминских буднях дело.

– Так, проехали. Но вчера он был вполне адекватен. А сегодня что?

– Сегодня он планировал отоспаться – наверное, ожидание его ободряло. А ночью сервер упал. И привет.

– Вот черти кучерявые... – Ася открыла дверь в комнату. – Ладно, пошли потолкуем. Да не боись, он в наушниках спит. Разбудить его можно только одним способом: если какую-нибудь хрень ему сунуть в плейлист.

Они вошли. Федя спал как убитый. В наушниках у него играло нечто такое, подо что бо́льшая часть человечества никогда не смогла бы заснуть.

– О чём тётя Софа говорила тебе? – спросила Ася, вспомнив напутствие тёти перед уходом.

Тэм опустился на пол, прислонившись к кровати и оставив Федю у себя за спиной. Он был очень спокоен и очень тих.

– О том, что она была бы счастлива, если бы вот так вдруг оказалось, что у неё есть дочь, – кратко сообщил он.

– А такое возможно? Технически?

– Я спросил то же самое. Ответила: всяко бывает, почём вам знать.

Ася подошла к Феде. Хотела погладить его по голове, протянула руку, но не решилась. Она уже собиралась убрать руку, но тут Федя, не открывая глаз, перехватил её ладонь и сам положил себе на голову.

– Вас оставить? – усмехнулся Тэм.

– Нет, сиди, – отрезала Ася. – У меня есть вопросы.

– Ещё бы их не было.

Она посмотрела на свою руку на Фединой голове.

– Да и рано нас оставлять. Если вообще в этом ещё есть какой-то смысл.

Тэм потёр глаза и покачал головой.

– Знаешь что? Ты вот сколько с его тётей прообщалась? Явно дольше, чем я. Но мне хватило получаса с ней в автобусе, чтобы понять, откуда это у Феди взялось. Даже вчерашние разговоры с ним это так не проиллюстрировали.

– Что – «это»? Что взялось?

– Ты.

Ася скорчила Тэму рожу.

– Ладно, психолог прикроватный. К чему всё?

– К тому, что никуда он уже не денется.

– А ну вас, – проворчала Ася и переползла к стенке напротив ребят. – Лучше давай выкладывай, что там у тебя.

Тут наконец-то она узнала, от кого Вика унаследовала способность к чтению людских биографий. И почему сам Тэм эту способность последние лет двадцать почти не использовал. Причин тому было две, и одна логично пришла на смену другой.

Сначала он считал это низким.

А потом...

– Меньше знаешь – крепче спишь, – просто объяснил он.

И впервые за долгое время он применил свой дар там, в Петрозаводске. При разговоре с Ксеном. Увидел, что Викиной мамы нет в живых.

– У тебя поэтому голова тогда болела? – догадалась Ася. – На вокзале, когда уже собирались обратно.

Тэм почесал макушку, будто ностальгировал.

– А как ты хотела? С непривычки...

– Ясен пень. И когда ты прочитал у Ксена про Викину мать, ты ведь не прочитал, что это твоя бывшая, так?

– Не прочитал. Потому что сам Ксен был не в курсе. Он, во-первых, не был знаком со мной, а во-вторых, знал её под левым именем.

– А кстати, – мягко сказала Ася. – Мы ж настоящего её имени так и не услышали.

– Нинка... Нина Лопатина.

Они помолчали.

– «Я поговорю с ней...» – вспомнила Ася. – Ты тогда Вику от нас увёл кофеи гонять. Хотел её подготовить?

Он кивнул.

– А Вика была уже в курсе...

– Да. Получается, я не знал, что знает она, и наоборот.

– М-да... Что вы слышали об иронии судьбы? – обратилась Ася к воображаемой публике. В ту же секунду в дверях показалась публика вполне реальная. Вернее, её смуглое лицо с вороватым видом.

– Кроссовка, да заваливайся уже сюда, – пригласила Ася. – Никто не вспомнит, что ты на одного наехал, а другого помял. Да, Ильясыч?

– Ты сама только что вспомнила, – справедливо заметил Игорёк. – Вопросы принимаются? Как она вышла на приёмных родителей? На бабушку с дедушкой...

– Меня не покидает мысль, – заметил Тэм, – что тут не обошлось без моего отца.

– Вика говорила, что у бабушки с дедушкой есть взрослый сын, он ещё с археологией связан.

– А, ну точно, – махнул Тэм рукой. – Мой отец археолог. Значит, это его коллега. Тогда всё просто.

Ася звонко хлопнула себя по ноге.

– Так а почему они все молчали о ребёнке?! Понятно, что Нинка попросила... Но! Это же... При всём уважении и так далее... Это же бредовое пожелание! Ну хотела она отдать Вику этим людям, хорошо, даже умно – вы-то сами были, считай, детьми. Но почему бы не сообщить тебе?

Тэм спрятал нос в сложенных ладонях.

– Ты просто не знала её, – гулко произнёс он. Потом убрал руки от лица и снова зазвучал как обычно. – Там нельзя было знать, что она сделает через минуту, ка́к мысль в голове повернётся. Я те полгода на пороховой бочке сидел. А молчали потому, что это святое. Ведь как бывает... Разговаривает человек с кем-то, кто скоро умрёт. И думает: ладно, сделаю потом по-своему, ему-то будет уже всё равно, зато другим лучше... И вот человек умирает. И ты понимаешь: чёрта с два. Чёрта с два ты хоть на миллиметр отклонишься от желания того, кто ушёл. Ты не сможешь. Поверь мне.

– А твой отец почему молчал? Это же его внучка.

– Он, скорее всего, сам не знал. Она могла сказать что угодно, а потом попросить, чтобы мне про их разговор не рассказывал. Дескать, больно ей думать о том, что я о ней услышу, все дела.

Ася задумчиво покивала.

– Хорошо. Но вот ещё кое-что. Нинка просила молчать о ребёнке, но не о своей болезни. Почему тогда Ксен не захотел говорить Вике, что её нет в живых? Неужели язык не повернулся?

– Может, и не повернулся. Но, думаю, главная причина другая.

– Какая?

– Просто он вовремя сообразил, что если рассказать, то у нас появится больше шансов установить её личность. Про ребёнка не знали те, кто знал про болезнь. А Вика – это человек, который про ребёнка своей матери не мог не знать в принципе. Потому что... ну...

– Потому что она тот самый ребёнок и есть, – помогла ему Ася. – Но он же понимал, что мы всё равно докопаемся!

– Конечно понимал. Но решил, что раз всё равно докопаемся, то пусть не через него. Он и так нам сказал довольно много... Видимо, чувствовал, где грань, и не хотел её переступать.

– А знаешь что? – вдруг заметила Ася. – Ты начинаешь говорить о Вике. Это радует.

– И кто из нас прикроватный психолог? – отозвался Тэм.

Тут что-то закудахтало. Это был скайп в ноутбуке, стоящем на углу стола. Ася приподнялась и посмотрела в экран.

– Марина звонит.

Тэм на полу заёрзал. Его волнение, видимо, передалось и Феде, лежавшему рядом, потому что он тоже заворочался и наморщил нос.

Ася стянула ноут со стола, примостила у себя на коленках, согнув одну ногу, и исподлобья взглянула на Тэма. «Ни слова обо мне», – молча попросил он.

– Привет, как ты?

На лбу Марины залегла вертикальная складка. Складка эта появлялась в моменты тревоги.

– Меня уволили, – объявила она.

– Что?!

– Ну вот так.

– Погоди-погоди, тебя же Света подменяла. Какие к тебе вопросы?

– А не в этом дело, – спокойно пояснила Марина. – Кафе закрывают.

– То есть ликвидация? – уточнила Ася.

– Ну, ликвидация... Денег нет даже на аренду. Только приехала – и пожалуйста.

Ася шумно выдохнула.

– Можно я не буду спрашивать про три зарплаты, которые тебе торчит шеф?

– Можно, – ответила Марина. – Полторы заплатил. И на том спасибо.

Она увидела, как жёлтые Асины глаза вдруг стали хитрыми и острыми и как они глянули куда-то поверх экрана. Потом Ася снова обратилась к ней:

– Так... Езжай-ка опять сюда. Колёса поезда небось не остыли.

Тэм было дёрнулся с места, но Ася замахала на него рукой. Из-за накала страстей рука случайно выдала неприличный жест.

– Зачем? – спросила Марина.

– У Феди снова проект, вот туда и впишешься. Дизайнером, как положено! А потом – по накатанной.

По ту сторону скайпа молчали.

– Ну, ну, подумай, – разрешила Ася. – Точнее, не думай, а приезжай. Федь, ты понял? – на всякий случай спросила она, захлопнув ноут и вернув его на место. Федя во сне шмыгнул носом. – Тебе теперь нужно будет переговорить со своими, не подведи.

– Слышь, великая комбинаторша, – сказал Тэм. – Кто там больше всех сокрушался, что вокруг одни вруны? У самой-то сердце не ёкает?

Ася искренне возмутилась. У неё не укладывалось в голове, как можно равнять её ложь с чьей-то ещё.

– Я. Для общего. Блага стараюсь! – медленно и чётко растолковала она тупоумному кандидату наук. – А вот вы теперь и сделайте так, чтобы это стало правдой! А то я только лещей от вас получаю. Благодарности – ноль.

Глава 23

В отличие от Марининого кафе, московская «Кофемолка», служившая Юле с Викой одновременно местом досуга и переговорной комнатой, закрываться не собиралась. Именно там, на верхнем этаже торгового центра с видом на район, сейчас сидели девчонки.

Вика немного пришла в себя, осмыслила пережитое и даже снова научилась быть весёлой. Бабушке с дедушкой она пока ничего не рассказывала, да и сама старалась об этом не рассуждать – во всяком случае, наедине с собой. У неё настал тот момент, когда вроде и осознал произошедшее, но и шок ещё не отступил.

До сих пор они с Тэмом общались почти на равных. С развитием технологий и переменами в сознании людей такие отношения стали чем-то обыденным – не только для Вики, но и для большинства её сверстников. Бо́льшую часть времени они проводили в компании взрослых: Юля ходила на танцы, Вика на двоеборье, – и привыкли к этому.

Да и Тэм, с его специфической манерой поведения, к свободному диалогу располагал.

Но если для Юли он всё-таки оставался школьным учителем, то у Вики, учившейся в другой школе, даже этой преграды не было. И понимали они друг друга временами слишком хорошо: пример тому – случай в поезде, когда Вика разъяснила Тэму его истинное отношение к детям. «Детей ты любишь, просто врёшь как дышишь, и всё тут...»

Так было раньше. А сейчас?

Сейчас произошло удивительное. Родство, которое, казалось бы, сближает людей, разъединило их, отшвырнуло друг от друга, да так, что каждый не мог подняться и сделать шаг навстречу другому. Когда всё прояснилось, Вика стала испытывать к Тэму какую-то удушливую смесь отторжения, недоумения и почему-то стыда. Она прекрасно видела, что известие о родстве стало для Тэма неожиданностью, что он, по сути, ни в чём не виноват (о том, что он бросил её мать, Вика старалась не думать, чтобы ещё сильнее не запутаться), но она всё равно не знала, как быть. У неё было ощущение, словно он застал её в каком-то неприглядном виде – или это она застала его... Прошлое походило на паутину, липкую и противную. Оно им мешало.

– Ты хорошо подумала? – спросила Юля.

– Я пока ни о чём не думала, – ответила Вика. – Просто говорю тебе, и всё. Странно, что Ася до сих пор не активизировалась... Она меня как будто кинула.

Юля мягко взяла Вику за руку.

– Никого Ася не кинула. Просто когда вы ушли... Я ведь весь вечер с ней общалась. Видела её состояние. Они с Федей – разошлись, не разошлись, непонятно... Не знаю теперь, что будет.

– Она же такая, типа сильная...

– В том-то и дело. Сильные люди ломаются. Нет, даже не так. Ломаются только сильные люди. Только у них и есть что ломать.

– И тогда, – Вика улыбнулась, – на помощь спешит Юленька.

– Да нет, – скромно сказала Юля, – я просто выхухоль. Ну так что: точно?

– Точно. Ох, друг...

– Ну всё, всё. Иди сюда.

Они обнялись через стол, чуть не смахнув с него стаканы с кофейными пенками.

* * *

На следующий день у Юли была география. Накануне, по слухам, какому-то классу поставили замену: географ не пришёл.

Сегодня замены не поставили. Было всё как всегда: и запылённые белые занавески, и большой глобус в углу, на котором сидела плюшевая сова в академической шапочке – кто-то из Юлиных одноклассников приделал ей в крылья табличку: «Не натягивай меня на глобус!» И был Рустэм Ильясович, который что-то писал, причём не сидя, а, как обычно, стоя и нагнувшись над столом, будто хотел показать, что забежал всего на минуту и сейчас исчезнет по каким-то своим кандидатским делам.

Юля подошла к нему.

– Рустэм Ильясович, можно вас на минутку?

У них был негласный уговор: в пределах школы называть друг друга как полагается.

Рустэм Ильясович ответил еле заметным кивком и поднял брови.

– Пойдёмте выйдем... Мне надо сказать вам кое-что.

Он спрятал бумажки в ящик стола и запер на ключ. И оба вышли в коридор.

– Это по поводу Вики, – начала Юля.

– Я понял, Юль, – усмехнулся Тэм.

Юля облегчённо выдохнула. Она не знала, как начать разговор, и решила сразу подойти к сути, но предельно мягко. Это она умела. Да и собеседник был готов.

– Просто я единственная, кто мог бы вам это передать. А там уже – не знаю...

– Что такое?

Пятиклассник, удиравший от кого-то, вцепился в Юлю сзади и прикрылся ею от преследователя, как щитом. Она мягко высвободилась, взъерошила ему волосы и подтолкнула. Пятиклассник продолжил побег в сторону мужского туалета: оказалось, что за ним гналась девочка.

Юля снова повернулась к Рустэму Ильясовичу.

– Вика готова с вами говорить. Вот всё, что я могу вам сказать об этом.

Она вгляделась в лицо своего учителя, немного щурясь, как щурятся от солнца, хотя здесь, в коридоре, царил полумрак.

А на лице его выстроилась композиция «Пытаюсь скрыть свои эмоции, но сам не знаю, какие именно». Наконец он собрался, рассеянно кивнул и жестом позвал Юлю обратно в класс: звонок через минуту.

– Юль, стой... – окликнул он её, когда она была уже у порога.

– Да?

Теперь Тэм пытался скрыть уже вполне понятную эмоцию. Страх.

Но он не мог этого не спросить.

– У неё со здоровьем что, не знаешь?

Юля знала. Вика постоянно жаловалась ей, что дедушка с бабушкой без конца таскают её по врачам, хотя поводов для беспокойства, казалось, не было.

Казалось...

Так считала сама Вика. А ведь бабушка с дедушкой отлично знали её генетику. И понимали, что делают.

– У неё всё хорошо, – ответила Юля. – Нужно периодически проверяться, но не более того.

Тут прозвенел звонок. Рустэм Ильясович вынул из ящика бумажки, над которыми трудился на перемене. Он по старинке ставил отметки от руки: не у всех в классе была возможность залезть в компьютер или в приложение.

– Так, результаты контрольной, – объявил он. – Трепещите. А кто не умеет трепетать, просто сидите тихо и не мешайте. – Он смахнул со лба мокрую прядь волос и начал зачитывать ровным, звонким тенором: – Артамонова – четыре, Балычев – пять, Бартенев – три...

Юля поглядывала то на него, то в окошко. Небо напоминало асфальт, и дождь из него толком не лился – скорее существовал как данность, как серый бетонный массив.

– ...Ильиченко – четыре, Лазарев – пять, ЛУКИНА – ДВА, Камышевский – четыре... – всё так же ровно, без единой колдобины, проезжался голос Рустэма Ильясовича по списку фамилий.

Юля умиротворённо улыбнулась. По географии у неё были одни пятёрки – вдохновлённая двумя любимыми учителями, она даже всем говорила, что станет «географом-лингвистом» (вторым обожаемым педагогом, конечно, была Ася). Так что «Лукина – два» означало только одно: к Рустэму Ильясовичу вернулась способность шутить.

А стало быть, он в порядке.

Глава 24

– И всё-таки это классицизм какой-то, – заметила Ася. – Вот так всех вместе собирают в третьем акте...

– Ты радуйся, – усмехнулась Марина, – если это классицизм. Лишь бы не современный артхаус. Целее будем.

– Всё правильно, – кивнул Федя. Он сбрил свои мушкетёрские атрибуты и вообще был свеж и спокоен. – Стоило всех собрать как минимум ради Тэма с Викой. Им так будет проще, наедине рано пока.

– Да и не только ради них. – Марина посмотрела на Асю.

– Эй, – Ася передразнила подругу, выпучив глаза. – Я сейчас тоже так про тебя скажу. А мы-то что? Мы-то уже разрулили.

– Да? – с интересом переспросил Федя.

– Ну... да... – Уверенности в Асином голосе чуть поубавилось. – Разве нет?

Федя посмотрел ей в глаза.

– Не уходи больше вот так, – сказал он.

Марина рассмеялась: это было самое лаконичное выяснение отношений, при котором она когда-либо присутствовала. Ася недовольно глянула на неё, потом слегка растерянно – на Федю.

– Не буду, – осторожно пообещала она.

– Вот теперь, – подытожил Федя, – разрулили.

* * *

Тэм подсел к Вике. На кухне, кроме них, никого не было.

Вика со странной улыбкой смотрела на него. Это его не смутило, а, напротив, ободрило.

– Ну что, знакомиться заново уже не будем? – спросил он.

Вика покачала головой.

– Наоборот. Мы тогда, перед фестивалем, очень хорошо познакомились. Теперь нужно вспомнить, как было. Это лучший вариант.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что отцовско-дочерние отношения у нас вряд ли уже получатся, – сказала Вика. И, чтобы смягчить ответ, добавила: – Во всяком случае, в общепринятом виде.

Но Тэм всё-таки успел ощутить то самое, из-за чего он и боялся начинать этот разговор. Правда больно его уколола.

Он всматривался в Викино лицо, находил в нём знакомые черты – теперь, когда всё выяснилось, это было нетрудно – и пытался понять, действительно ли она холодно рассуждает или опять прикидывается. Помимо внешних черт, он теперь выискивал в ней черты характера, свои и Нинки.

Склонность к рассуждениям – явно от него. Впрочем, он и сам часто использовал их, чтобы заглушить чувства. Которые Вика проявляла совсем иначе: не тихо и плавно, а резкими, точными ударами. Это в ней уже говорила Нинка.

– А я и не знаю, что такое общепринятый вид, – ответил Тэм. – Хоть у кого-то они есть, такие отношения? Вот прямо сейчас?

– Тоже верно. Но мне хочется хотя бы вернуть то, как было... до того...

– Я понял.

– Значит, это твой дар, – спросила Вика, – видеть истории людей?

Тэм кивнул. Он хотел сказать, что Вика пользуется им явно чаще, чем следует. Но тут же одёрнул себя: это походило бы на отцовский упрёк. Сейчас звучит слишком нелепо, слишком пародийно, слишком...

Вика вывела его из размышлений:

– Ты когда-нибудь пытался объяснить происхождение этой штуки?

Он ответил не сразу. И начал издалека.

– Знаешь, я ведь не только географ. Мой факультет назывался «биологии и географии». Вообще-то я биолог. География – это часть школы. А научная работа в универе – она там.

За словом «там» крылся целый мир – крупного и страшного, мелкого и тоже страшного. Мир вроде ужасно пёстрый – и в то же время закрытый мутным облаком. Мир науки.

Вика всё видела. Для созерцания ей не нужно было никакого неизученного дара. Нужен был другой – который вполне изучен и стар, как всё человечество.

– Так вот, – продолжал Тэм. – Любая наука – это путь в неизведанное. Путь этот – в два этапа. Первый – идёшь и думаешь: как же много я знаю!.. Не этап, а чистый кайф просто. И дай бог, чтобы он у всех прошёл как можно быстрее. Потому что потом начинается второй. Ты продолжаешь идти. И понимаешь, что не знаешь ни-че-го. Осознавать это трудно. И только на этом втором этапе ты можешь чего-то достичь. А у него конца уже нет. Я не Лермонтов, – ввернул он – на случай, если Вика поморщится от его кривой речи.

Но Вика не поморщилась. Она сейчас вообще была далека от всей этой суеты – морщиться, улыбаться, поднимать брови...

Зато каре-зелёные глаза светились почти жутковатым огнём.

– Ты пытаешься? – спросила она. – Дойти... ну, не до конца второго, раз он бесконечен. Но хотя бы до знания? Откуда...

– Пытаюсь. Но помню, что путь бесконечен. То есть могу и не дойти.

– Расстроишься?

Он покачал головой.

– В этом сила второго этапа.

– Я так и думала.

Они помолчали. И спустились на землю. Обратно в маленькую гостеприимную кухню с обоями в цветочек.

Оба поняли, что пришло время вспомнить о другом, более знакомом, более приземлённом.

И важном.

– Кажется, мне нужно рассказать тебе о ней, – сказал Тэм. – И почему всё у нас получилось так, как получилось.

– Расскажи. Лучше сейчас, чем потом. Может, нам будет проще.

Тэм на секунду задумался.

– А знаешь, нам уже проще, – заметил он. – Подобные вещи про «нам будет проще» – они редко проговариваются людьми между собой. Даже если у них и есть намерение, то это всё равно остаётся между строчек. Так что первое испытание мы, считай, уже прошли.

– Тем лучше, – сказала Вика. – Ну а теперь рассказывай.

* * *

В квартире на северо-западе Москвы царило философское настроение. Деревянный стол переехал из кухни в комнату, и вокруг него разместилась компания из восьми лиц. Восьмым лицом был Алтай, который обожал сидеть, как все, на стуле и улыбаться направо и налево.

На первый взгляд могло показаться, будто это философское настроение нарушала Вика: у неё включилась болтливость. Но, вслушиваясь в её речи, нетрудно было понять, что настроена она более философски, чем кто-либо другой.

– А ведь права была Юля с её пророчеством, – рассуждала Вика. – Дорога действительно протянулась по кругу...

– Ви-ик, – с упрёком сказала Юля.

– Юленька, не переживай, все уже в курсе. Так вот... В Петрозаводске мы получили информацию, а окончательно прояснилось в Москве. И нашли ответ именно друг у друга, а не у кого-то ещё.

– Погодите, – не понял Федя. – Ведь было сказано: «Дорога тянется по кругу». Но ведь у Вики получился не круг, а так, отрезок...

– Караул! – воскликнула Ася. – Программист в чате!

– Ну Федь, – возразила и Вика. – Прежде всего...

– Прежде всего, – перебила Юля, – ещё не факт, что я...

– Факт, Юленька, факт, – Вика похлопала её по плечу. – Предсказания – это твоё. Железно, бетонно. Разве что не стоит понимать твои стишата буквально. «Нимб над головой, не простой, а голубой» был всего лишь кепкой. А ещё пророчества могут иметь несколько значений. Жека с его тройбаном: «Не хорошо и не скверно, а равномерно». «Равномерно» может означать как среднюю оценку, так и то, что...

– ...ему эта оценка до лампочки, – закончила Юля.

– Тогда и тему круга можно истолковать по-разному, – сказала Марина. – Например, ты посетила Казань, родной город своих... родителей. А потом и город, в котором родилась, – Петрозаводск.

– Получается, что все мы в каком-то смысле сделали круг, – добавила Ася. – Только у каждого он свой. Марина вернулась в Москву, где когда-то жила. Тэм нашёл в своём родном городе Марину...

– Это называется «притянуть теорию за уши», – вмешался Тэм.

– Лесом иди, – попросила Ася и продолжала: – А вот Игорёк сделал самый буквальный круг. Казань – Петрозаводск – Москва – Казань.

– Ага, – отозвался Игорёк. – И самый отстойный тоже.

– Да ладно тебе, – ободрила его Ася. – И тётя Софа точно так же: сначала сюда, потом этих двоих отковыривать, потом снова сюда. За что сейчас и чашки поднимем, и ей лучи здоровья пошлём. У неё тоже буквальный круг получился, только поменьше.

– Тётя Софа полезное дело сделала, – возразил Игорёк. – А я...

– А ты псих и дебошир, но мы тебя любим, – перебила Ася. – И то, что ты остался тут до конца, многое о тебе говорит. Кто-то не согласен?

Согласны были все.

Игорёк повёл плечами, не желая больше спорить, и потянулся к побитой Асиной гитаре в углу комнаты. Марина придержала его чашку, чтобы не задел грифом и не опрокинул.

Он не пел, а тихонько декламировал, картавя, перебирая струны и временами беря септаккорды.

Ребята попритихли.

– Молодец, – вполне серьёзно заметила Ася.

– Чёй-та? – покосился на неё Игорёк. – Потому что самоирония?

– И это тоже. Но главное – что умеешь обратить грусть в прекрасное. Так держать.

Она встала и ушла на кухню за печеньками. Через минуту на кухне появилась Вика. Она была бодра и имела тот же вид, какой бывал у Тэма в моменты волнения: много эмоций на лице, но каких именно – сказать проблематично.

Ася потрепала её свободной рукой – в другой была тарелка с печеньками – по блестящему каштановому каре.

– Чего ты?..

– Да я хотела спросить, – начала Вика, – про дорогу... и... круг. Ты сейчас вот так про всех разъяснила, у кого какой получился круг... А у тебя? Что у тебя-то вышло? Давай колись!

Ася легонько обняла Вику, притянув её к окошку. Так они стояли некоторое время. Ася размышляла.

– А у меня, – наконец ответила она, – у меня получилось вот что. Я помоталась по городам, всякого повидала... И только здесь поняла, что у меня на свете нет никого дороже Феди. Не было и не будет дороже никого и никогда.

* * *

Ребята провожали Игорька на поезд до Казани. Сейчас он казался на пару сантиметров выше, да и повзрослел за этот месяц лет на пять.

– Ну, счастливо вам тут и удачи... и всех стандартных боянов, – пожелал он, переобнимавшись и перепожав всем руки. – Дай бог, не последний раз видимся.

– Но-но, Кроссовка, в сантименты-то не ударяйся, – прервала его Ася. – Не идёт тебе.

Игорёк улыбнулся.

– А я уж порадовался, что ты меня сегодня Игорьком назвала. В кои-то веки.

– Хорошего понемножку. Всё, не опоздай, иди.

Игорёк развернулся и побрёл к вагону. Вечернее солнце оставляло на его голове и плечах пятно морковного цвета.

Ребята подошли к вагонному окошку. Игорёк улыбался. Поезд тронулся.

Они махали Игорьку до тех пор, пока состав не скрылся из виду.

– Да... «Ушёл в закат», – прокомментировала Ася, хотя закат был в другой стороне.

– А мне его жаль, – сказала Марина. – Грустный, отшитый, ещё и совсем один. Приехали-то хоть мы вдвоём.

– Да ладно, – Ася махнула рукой. – Пацан с гитарой одиноким не будет. Главное, чтобы не заморачивался.

Марина задумалась.

– Вообще, есть теория, что любовь – сама по себе уже счастье. Неважно, взаимная или нет. Так что, наверное, и к лучшему.

– Это справедливо только для их возраста, – возразил Тэм.

Марина взглянула на него, пытаясь понять, не вкладывает ли он в эти слова чуть больше, чем кажется, и если да, то умышленно или нет.

Вдруг Тэм взял Марину за руку. До сих пор это был у них единственный жест, отличающий их отношения от обычных приятельских. Марина пошевелила пальцами в ладони Тэма. Ей давно нужно было кое о чём спросить. Они оба чуть отстали от всей компании, вышло как-то само собой.

– А вот теперь ты мне скажи: как получилось, что пятнадцать лет ничего – и вдруг я? Как такое возможно?

Тэм не удивился. Он говорил вполголоса, но в шуме людей Марина прекрасно его слышала. Ветер шевелил его волосы и заставлял щуриться, образуя морщинки в уголках глаз.

– Видишь ли, если я объясню это последовательно, то рискую тебя обидеть. Это касается её...

– Говори, ничего страшного.

– Прежде всего... Ты ведь понимаешь, что я не знал ничего ни о болезни, ни о беременности?

– Да, это очевидно. Я понимала это с самого начала.

– Так вот. Я ведь действительно сам от неё ушёл. Эти отношения меня убивали. Я думал, что сойду с ума. А этого я боялся больше, чем, например, одиночества. Мы, по сути, оба были искалечены. Она детдомовская. У меня мать была... проблемная. Не помню, говорил или нет...

Марина крепко сжала его руку.

– Не говорил, но я догадывалась.

– Видимо, – продолжал Тэм, – мы с отцом в этом похожи. Те же грабли. Прости, – спохватился он, – к тебе это не относится.

– Я поняла, – кивнула Марина. – А потом? После того как вы разошлись?

– Стало ещё хуже. Я как будто не жил. Ушёл от неё и думал, что освободился. Оказалось, что освободился, да... Но как будто от жизни тоже.

– «С тобой плохо, а без тебя ещё хуже».

– Именно. И я видел только два пути: либо я один, либо разрушаюсь. И ушёл в науку.

– А потом?

Они зашли в метро и шагнули на эскалатор. Остальные ребята ехали где-то впереди. Тэм встал на ступень ниже и повернулся к Марине. Так он смотрел на неё немного снизу вверх.

– Понимаешь, я даже не менял ничего сознательно. Человек, видимо, всё-таки меняется постепенно и, главное, незаметно для себя. А тут сентябрь, фестиваль, я ещё толком не влился в работу... И вот познакомился с тобой.

Он вгляделся в её синие глаза и увидел в них испуг.

– Нет, ну сначала были просто мысли. Мол, а действительно ли третьего пути не дано? Так ли это невозможно – не сходить с ума и быть счастливым?

– А потом? – спросила Марина. Спросила за этот разговор в третий раз.

– Мы с тобой пообщались. Когда все ушли. Помнишь? Алиска с рогаткой, бутербродная, котята. И вдруг до меня дошло.

Марина улыбнулась. Теперь она вообще смотрела на него как-то странно. Насмешливо? Недоверчиво? Гордо?

– Ясно, – сказала она.

– Ты мне веришь?

Марина хотела возмутиться, но вдруг поняла. Она не раз уже говорила, что разучилась доверять. Поэтому теперь не вполне доверяли ей. На самом деле она просто была горда тем, что они расставили точки. Да, это была гордость, только гордость и больше ничего.

– Так, ну ты из меня монстра-то не делай, – усмехнулась она. – Я верю тебе.

– Монстра? – засмеялся Тэм. – Монстров, по-моему, из всех вокруг делаешь ты.

– Ладно, ладно.

Марина подняла руку и дотронулась кончиками пальцев до его шеи. Ощутила пульс.

Тэм сглотнул и хотел в ответ дотронуться до её лица, но тут она посмотрела куда-то поверх его головы.

– Аккуратно! Мы доехали.

* * *

– Я думаю, нам стоит здесь попрощаться, – обратилась Вика к Марине и Тэму. – Ася с Федей нас доведут.

Они доехали до станции, на которой в соседних домах жили девчонки. Было уже темно, и метро неподалёку в свете фонарей выглядело как островок.

– Почему? – спросил Тэм. – Почему вас не провожать?

– Бабушка с дедушкой ещё не знают... И я собираюсь им мягко поведать об этом.

– А ты умеешь? – хмыкнула Ася. – Мягко-то?..

Вика с укором посмотрела на неё.

– Умею. Во всяком случае, пора этому подучиться.

Тэм будто пытался ей что-то сказать, но ему мешали свидетели. А свидетели понимали, что предложение в духе «Давайте мы отойдём, а вы переговаривайтесь» только смутит их ещё больше.

– Хорошо, – наконец произнёс он. – Ты приходи, в общем, как договаривались. Вернее, я зайду за тобой.

Ася подняла брови.

– О чём это договаривались?

– Пока секрет, – заулыбалась Вика.

Ася посмотрела на Марину. Та пожала плечами.

– Я тоже не в курсе, – искренне ответила она. – У них теперь есть и свои дела.

– И это хорошо, – добавил Федя.

– Ладно, – вздохнула Ася. – Тогда хоть на трамвай вас посадим. Вещи, Марин, потом у меня заберёшь.

Приехал трамвай. Ребята попрощались. Тэм с Мариной не держались за руки – видимо, стеснялись, – и только перед раскрытыми дверьми Тэм протянул Марине ладонь, подсадил её и вскочил на ступеньки сам.

Четверо ребят глядели им вслед сквозь жёлтое трамвайное окно; с той стороны окна Марина и Тэм махали на прощание. Друг на друга эти двое посмотрят, когда трамвай начнёт подниматься в горку, между берёзами и фонарями, вдоль тропинки, мимо Центра крови. Всё это останется там, за стёклами.

– Да целуйтесь уже, кретины! – крикнула Ася в форточку. Двое молодых людей в окне даже не покраснели, просто засмеялись вместе со всеми. Чувство такта Ася взращивала в себе сама, но иногда им пренебрегала. И это всегда было кстати, потому что веселило народ и разряжало обстановку.

Трамвай пополз вверх по холму и скрылся в огнях города.

Вместо эпилога

В глазке виднелась длинноногая фигура в пуховике и ковбойской шляпе. Фигура пританцовывала на месте, отряхивая сапоги от снега, и с довольным видом оглядывала результат своих усилий, лежащий на подъездном полу.

– Ася, заходи! – Ольга Павловна открыла дверь. – Что, довольно с вас приключений, теперь здравствуй, английский?

О приключениях Юля всё-таки рассказала родителям, когда устаканилось. Пора бы им привыкать, решила она, к таким вещам. Посадила их однажды вечером и занялась воспитательной работой.

– Английский-то здравствуй, – ответила Ася. – А приключения уже в истории. Целая неделя прошла, подумать только!..

Они с Юлей помахали друг другу в четыре руки. Некоторые традиции остаются неизменными.

Из комнаты к ним вышел молодой белый кот. Он осторожно обнюхал Асю, но тут же узнал её и потёрся о чёрные джинсы. Сделав их, как водится, чуть менее чёрными.

– О, какие люди! Петька! – Ася погладила Петькину пушистую макушку. – А важный какой – вон, целых два месяца исполнилось господину. А я что-то была уверена, что Кивач первый выйдет. Он вроде поборзее братана казался.

Юля покачала головой.

– Нет, так и надо. Петька робкий, но доверчивый. А Кивач капризный и понтокрут. Он сначала попрячется, потом выйдет. И будет чморить нас весь урок, вот увидишь.

– Так, Алексеевна! «Чморить», «понтокрут»... Что за лексикон, а?

Юля развела руками.

– Я у мамы гопник.

– Ну-ну, гопник, – засмеялась Ольга Павловна и пошла варить кофе.

– А у Рустэма Ильясовича сегодня на шее был засос! – громким шёпотом сообщила Юля. – Да, это очень важная информация.

Ася расхохоталась.

– Ладно, рада я за этих двух идиотов. И Маринка снова дизайнить начала. В кои-то веки вспомнила, кто она есть.

– А ещё мы тут с Игорьком переписываемся, – продолжала Юля.

– И?

– Сказал – родители, когда узнали, что он не автостопом, а поездом вернулся, даже не ругались.

– А я говорила: это ж Кроссовка, он не пропадёт. Скоро и с Викой начнёт общаться как ни в чём не бывало.

При упоминании Вики Юля оживилась. Ей не терпелось рассказать о самом главном. Так она и стояла, округлив голубые глаза и ожидая, когда Ася сама об этом спросит.

И Ася спросила.

– Ладно, давай просвети уже. Чего там Вика с Тэмом?

– Ну, конкретного пока ничего, – Юля начала издалека. – Сдали тест на отцовство. Понятно, что формальность... Но это для бабушки с дедушкой. Им ведь всего и сразу не перескажешь... А так Вика теперь может к нему ездить когда захочет.

– А кстати, – вспомнила Ася, – чего они там придумали? Тэм ещё ляпнул – приходи, мол, как договаривались...

Юля сделала глубокий торжественный вдох.

– Он теперь её биологии учит.

– Биологии?

– Ага. Она решила стать врачом.

Ася посерьёзнела.

– Дай угадаю. Флебологом или кардиохирургом, да?

– Она не уточняла. Но ход мыслей ты поняла. А вообще это лучшее, что они могли придумать.

– Вот да, – согласилась Ася. – Общение налажено – это самое главное. А дальше видно будет, поглядим.

Юля чуть улыбнулась.

– Она, как ко мне придёт, вместо приветствия приколы Тэма рассказывает. Раньше я рассказывала, теперь она. Сейчас он её по латыни натаскивает. Говорит, мол, скоро материться на латыни начнёшь.

– Ну, это мы ещё посмотрим, кто раньше: она с ним или ты со мной. Даёшь батл – лингвисты против биологов!

Юля повесила Асину шляпу на крючок, а пуховик – на вешалку в шкаф.

– Ну вы за счёт нас-то не меряйтесь... чем-нибудь там, не знаю...

– Так, Юля, цыц!

– Ничего не меняется! – заметила Ольга Павловна, вернувшись из кухни. – А что ж вы тут-то стоите? Идите заниматься, кофе уже готов.

Ася скинула сапоги, осталась в чёрных Фединых носках и прошла с Юлей в комнату.

Дорога протянулась по кругу. Всё встало на свои места. Ася, как могла, наслаждалась этой спокойной, даже – чего уж там! – скучноватой порой.

Благо длилась она у неё обычно недолго.

Июнь – ноябрь 2016, июнь – июль 2022