Глава 1. Ход конем

16 ноября, 12:00

Демид Галкин изо всех сил кутался в длинный черный балахон. Качались белые короткие дреды, дрожал безвольный подбородок, покрытый редкой щетиной пшеничного цвета. Тощая долговязая фигура подергивалась, как кукла в руках эпилептика, а уши формой и цветом напоминали сморчки. Навинченные на пальцы серебряные перстни отплясывали чечетку по поверхности дубового стола, за которым мы сидели и разглядывали в окно здание института на другой стороне проспекта. Огромный острый шнобель Галкина то и дело громко всасывал вкусный воздух кофейни «Ультима Туле».

Сегодня нас эвакуировали так стремительно, что паренек не успел нацепить что-то из верхней одежды. Хоть на улице и было всего минус два, стылый ветер и мокрый снег делали свое дело – я мгновенно продрог до костей даже в парке и ушанке.

– Держи, братишка, тебе принес. – Я сгрузил с подноса огромную чашку кофе, а перед собой поставил вторую, а еще – разогретый в местной микроволновке судок с цыпленком табака и бататовым пюре.

Демид жадно схватил трясущимися руками чашку и залпом опрокинул ее в себя, хотя напиток был кипяток.

– Саныч, го в шахматы? – спросил паренек, едва его зубы перестали стучать. Он достал из-за спины нашу затертую доску и открыл. Фигуры тут же весело разбежались по столу, расталкивая друг друга, ударяясь о посуду и подставку с солонкой и перечницей.

– Тут так-то есть шахматы. – Поглаживая усы, я кивнул на висящую над нами полку с настольными играми и книгами.

– Машинально захватил при эвакуации, – смущенно улыбнулся Демид.

Ага, а одежду не захватил. Что у молодежи в голове...

Я улыбнулся и подобрал несколько белых фигур. Когда я отказывался от партии?

Шахматы и познакомили меня с Демидом – не так много общего можно было найти между мною и этим двадцатилетним программистом. Немного, но достаточно: любовь к фантастике, настолкам, кулинарии и спорам обо всем. Когда эти споры заканчивались страшной обидой, кто-то из нас приносил доску и открывал ее. За ней мы мирились. За ней встречали праздники, коротали рабочие перерывы, трапезничали.

– А ты что захватил? – спросил Галкин, растирая ладони. – Что там у тебя самое важное, а?

Одной рукой я расставлял белые, а второй дербанил вилкой цыпленка.

– Судок, – буркнул я смущенно.

Сейчас отпустит пару колкостей...

– Запах – класс! – внезапно похвалил он. – Мариновал в чем?

– В айране...

– А что за каша? Тыква?

– Батат.

– Да вы, сэр, гурман и кулинар!

А то! Эксперименты в физике я считал уделом скудных умов – оттого и выбрал квантовую механику, – но вот дома с блюдами упражнялся неистово и страстно. Коллеги обычно обедали тем, что готовят жены, или довольствовались бизнес-ланчем в «Ультима Туле». Я же пировал, как в столичных ресторанах. И совсем недорого.

Когда фигуры заняли свои места, я выставил вперед королевскую пешку. Демид ответил на с5, а я – на e3.

– Вариант Алапина! – воскликнул Жигулин. – Сицилианка!

Мы вздрогнули: он всегда будто вырастал из-под земли. В видавшем виды твидовом пиджаке, черной водолазке и зеленом берете, который никогда не покидал макушки, этот крохотный старик выглядел комично. Он снял роговые очки, прикусил дужку и, подслеповато щурясь, разглядывал доску.

– Здравствуйте, Михал Михалыч, – хором поприветствовали мы.

Сколько ему лет? Когда я учился в аспирантуре, он преподавал М-теорию. Уже тогда он был стар. Сейчас ему было девяносто плюс-минус. В НИИ он долгое время курировал все проекты, связанные с теоретической физикой, в том числе и моего «Ферзя». Но в прошлом году его должность сократили, а Михалыча, как талисман и ветерана, сделали завкафедрой бренд-менеджмента и нейминга.

Мы очень быстро разыграли основной вариант. У меня была изолированная пешка, компенсированная небольшим перевесом в развитии.

– Ты смотри, что творится! – проскрипел Жигулин.

К институту подъехал бронированный грузовик. Откинулся трап, и из кузова полезли роботы-саперы. Модель «Везунчик-31»: восемь конечностей, делающих бота похожим на паука, гусеничная платформа, инфракрасные сканеры, радиоволновые детекторы, ультразвуковые сенсоры, лазеры, нейросеть принятия решений и солнечная батарея во весь корпус. Я привстал со стула, чтобы лучше разглядеть это чудо: «везунчики» совсем недавно поступили в воинские части, и их техническая реализация была засекречена.

– Это же они взрываются, если усмотрят, что повреждение получили или какая неприятность приключилась? – осведомился Михалыч.

– Они, блин, – процедил Демид. – Одна такая штука весь квартал сровняет с землей, чтобы технология в чужие руки не попала.

– Самое забавное, – сказал я, – что у них модуль не отладили нормально и они очень пугливые вышли. Спасибо твоим коллегам, Демид.

– А что моим-то сразу?!

– Вероятность ложного срабатывания посчитана? – поинтересовался Михалыч.

– Один к шести.

– Как русская рулетка, блин, – сказал Галкин.

«Везунчиков» было четырнадцать. Они выстроились в ряд и затем, подтягивая себя щупальцами, начали подниматься по ступеням института. Я медленно приземлился на стул.

Жигулин грустно покачал головой.

– Вот же подонки эти «Термиты»! – От досады я стукнул ладонью по столу, и фигурки вздрогнули.

Демид внимательно посмотрел на меня. Его близко посаженные глаза с опущенными уголками всегда делали выражение лица немного грустным.

– Ну блин. Народ работу теряет, – сказал он. – На каждое действие есть противодействие. Вот и появляются ячейки против интеллектуальных технологий.

– Люди только и ждут повода поворчать, – проворчал Михалыч. – «Термиты» эти... А помните до них? Как их...

– «Новые луддиты», – подсказал Демид.

Этих, к счастью, ФСБ ликвидировала. Надо же им было собраться в количестве трех тысяч человек и пойти громить дата-центр под Мавзолеем! Пяти танков хватило...

– А сектанты. Помните сектантов?

– Церковь шифропанков выходного дня, – пробормотал Демид.

Я сам верующий, несмотря на научные степени. В церковь хожу, пост соблюдаю, молюсь в дедлайны. Но эти... семинаристы, пересидевшие на уроках информатики, разглядели в религиозных трактатах скрытый смысл, преисполнились и на основе своих инсайтов создали алгоритм шифрования. Сносный, надо сказать, алгоритм. Шифровали им все – сообщения, почту, статьи в даркнете. Криптовалюта своя была. Продержались ровно до момента, когда наша кафедра криптографии взломала их шифр. А после спецслужбы ловили фанатиков руками, как рыбу во время нереста. За пару дней управились.

– Терроризм нельзя оправдывать, братишка.

– Да не террористы они! Подумаешь, ложные звонки делают...

– Четвертый раз за месяц! – возмутился Михалыч.

– Зато Семен покушал.

«Термиты» были хитрее: действовали скрытно, соблюдали придуманные ими же протоколы. По оценке полиции, радикалов было не менее двадцати тысяч по всей России. За голову Шляпника, их лидера, государство давало награду в миллион рублекоинов.

Демид двинул слона на b4 – острое продолжение. Обычно тут играют слоном на е7 и идет медленная размеренная борьба. Но, видимо, холод и намечающийся спор подстегнули Демида действовать так борзо.

– Широко шагает – штаны порвет, – хмыкнул Жигулин.

Я толкнул пешку на a3, чтобы согнать черного слона.

– Роботы опасные работы на себя берут? – спросил я. – Берут. Работают лучше? Лучше. Прогресс двигают? – Мне захотелось подколоть Демида: – Ах да, извини, инженерам этого не понять.

– Да какой прогресс, ты о чем? – взвился Галкин. Коллеги, которыми было набито кафе, обратили на нас внимание. – Так и скажи, что корпорациям выгоднее нейросетки плодить, а на свои социальные обязательства они болт клали. Им – сверхприбыли. А людей – на мороз!

– Ну не на мороз. Не на мороз, – примирительно сказал я. – На досуг, так скажем. А со «сверхприбылей», между прочим, налоги повышенные в бюджет. С них – пособия и остальная социалка.

Коллеги начали оживленно что-то обсуждать. Некоторые показывали на нас пальцем.

– Идеальная экономическая модель, – подытожил я. – Чем люди недовольны? Вот чем? Просто это новое, не привыкли еще.

– Ага. Сам-то ты работаешь, а рассуждаешь...

– Квантовых физиков не скоро заменят.

Я сыграл слоном на g5 – подвязал коня, за которым был ферзь.

– Люди без работы навыки теряют и компетенции, – отрезал Демид.

– Так государство их переобучает.

– Робот никогда не напишет хорошую художественную книгу. Ни музыку, ни картину.

– А кто напишет-то? Читал я живых авторов: говно говном. А музыка? Критики не выдерживает. Зато нейросетки уже точные диагнозы ставят. А скоро придумают средство от рака или еще чего. У людей был шанс. Теперь надо подвинуться и уступить дорогу новому разуму, оставив из людей только сверхинтеллектуальную прослойку. Вроде нас с Михалычем. Принять уже новую экономическую модель, расслабиться и получать удовольствие.

– Ну, об экономической модели я бы не стал разглагольствовать, – произнес Жигулин. – В этом деле у нас разумения не водится. Но дефицит с инфляцией раздули до небес, это неоспоримый факт.

– Зато равенство, – парировал я. – Михалыч, ты ж коммунист! И родился в Союзе. Что, плохо было в нем разве? Плохо? А сейчас все при базовом доходе, пособий много разных. Страховки от государства, талоны на лекарства, кредиты по низкой ставке. Путевки дают в санатории! Все сыты, обуты, одеты. Утопия!

Я увидел вилку на короля и слона с шахом. Но Демид тоже увидел ее. И пешку на d4 брать не стал.

– Блин, да показатель клинической депрессии и душевных заболеваний возрос на сорок процентов при этой утопии! – воскликнул он.

– Весьма справедливое замечание! – подхватил Михалыч, пропустив мимо ушей вопрос про Союз. – Мне на табло уж девяносто три. Семьдесят четыре года в науке. Я и забыл, как это: встал – и не идти никуда! Как спровадят меня на заслуженный отдых, так на следующий день я в могилу, уж будьте уверены.

Я продвинул вперед пешку: d5. Пожертвовал ее. Галкин взял ладьей, деваться было некуда.

Разменяли ладей и... b3!

– Депрессия ваша не существует! – не удержался я. – Это не от досуга, а от безделья и праздности! Раньше, когда работа была, модным было выгорать. Вот все и выгорали! Как на пожаре. Сейчас работы нет – вспомнили депрессию вашу! Можно же творчеством заниматься, например. Или спортом.

Михалыч укоризненно покачал головой.

Демид закатил глаза, закрыл лицо ладонью – и подвинул короля на h8. Отчаянная атака: подвести ладью и атаковать моего самодержца.

– Я, например, стендапом увлекся, – решил сгладить я. – Зацените шутку: почему Гейзенберг ненавидел водить машину?

– Потому что часто напивался? – едко ответил Галкин. – Вообще, с чего ты решил, что все будут понимать твои приколы про науку?

– В книге про стендап написано, что шутить надо на близкие темы.

– Но у тебя даже машины нет. Почему бы тебе не шутить про старперов, а? – злобно спросил Демид. – Не в обиду, Михал Михалыч, ты-то у нас вечно молодой. А вот Семен... Пошути про редеющую шевелюру, про животик рыхлый, про таблетки от импотенции. Сверстникам твоим зайдет.

Мои губы сжались: молодой опять проиграл спор и перешел на личности. Как более мудрый, я сдержался, и партию мы доигрывали молча. «Сверстникам зайдет...» Поди знай, что им зайдет: со сверстниками, друзьями семьи, последнее время общалась только Жанна. Мне с ними было неинтересно – разговоры только об ипотеках, детях, болячках да отдыхе.

– Мне тридцать восемь, – буркнул я. – Не все так плохо.

Демид забрал конем пешку совсем рядом с моим королем. Подвел ладью. Следующим ходом мне грозил мат.

Но я поставил шах конем. Он увел короля. Мой конь отскочил, открыв линию белой ладье – шах! Король Демида отскочил... Я взял пешку ладьей. Шах!

– Сдаюсь. – Демид протянул мне ладонь. Хоть я и висел на волоске, все же именно ему грозил форсированный мат в несколько ходов.

Я утер пот со лба и пожал руку.

Коллег в кафе становилось все больше. Их разговоры слились в громкое жужжание, будто осиное гнездо выкурили. Живот ныл от голода, моя пайка совсем не насытила.

– Так как твоя острота заканчивается, Семен Саныч? – спросил вдруг Жигулин. – Почему Вернер Августович не любил за баранкой сидеть?

– А потому что он забывал, куда едет, каждый раз, когда смотрел на спидометр!

Михалыч тихонько захихикал, сложился, прихрюкивая, пополам и опустился на свободный стул. Демид даже не улыбнулся – у него не было чувства юмора.

– Принцип неопределенности Гейзенберга гласит, что невозможно одновременно знать точное положение и точную скорость объекта, – попробовал объяснить шутку Михалыч, смахивая навернувшиеся слезы. Но тщетно – Галкин лишь пучил глаза и смотрел осуждающе.

Внезапно в кафе повисла тишина. Так резко, что, не урони кто-то из барменов столовый прибор на пол, не заметили бы. А звон услышала вся публика.

– Блин, Елдунов приперся, – прошептал Демид.

У входа братался со всеми и пожимал руки загорелый красивый шатен в дизайнерском бежевом пальто. Он что-то сказал, и толпа рассыпалась смехом.

Это был Леонид Борисович, заместитель директора по инновационной деятельности.

* * *

– У-у-у, Елдунов... – протянул я.

Я оттирал салфеткой от стола каплю масла уже пару минут – с того момента, как он вошел. Леонид скинул пальто на чьи-то заботливые руки и медленно, как ледокол, продвигался внутрь кафе, похлопывая каждое подвернувшееся плечо.

– Только не к нам, пожалуйста, – взмолился Демид.

– Скажите на милость, – Жигулин сдвинул берет на затылок, – сколько господ, однако, собралось! Заметили?

Обстоятельства и погода располагали к тому, что в «Ультима Туле» набились все наши коллеги. Среди них я легко распознавал ученых и инженеров: они почему-то чурались устройств. Простая одежда, обычные механические часы – наручные или карманные на цепочке – и украшения из нержавейки и серебра.

А вот руководители, те были увешаны всем, что выпускал наш НИИ. Безвкусные снобы, облаченные в черный теквир^[1]. Издалека они напоминали похоронную процессию. Одежда из адаптивной ткани со встроенными нитями, заряжаемыми от солнца, хотя его в нашем городе закрывал смог заводов. Эта ткань умела самоочищаться, но шуршала и выглядела как мусорный мешок. Начальство обожало умные аксессуары – они были в ушах, громоздились кольцами на толстых пальцах, а особым шиком считались некрасивые металлические очки с дополненной реальностью. Десятки устройств на теле – и в нем – знали о хозяине больше, чем он сам. Когда я оказывался рядом с группой управленцев, мой устаревший смартфон буквально сходил с ума, мгновенно определяя добрую сотню девайсов. Полоумные менеджеры будто разговаривали сами с собой, общаясь через гарнитуру с кем-то далеким, но не с тем, кто сидел с ними за столом.

А пуще электроники они любили цеплять на себя мерч родного НИИ. Шапки, шарфы, браслеты с гербом института. Особенно значки! Их нельзя было крепить к теквиру – проколы могли повредить ткань, – поэтому значки вешали на цепочку и носили на шее.

Эвакуировали нас регулярно. Сначала чертовы фанатики сообщали о заложенной бомбе, а через неделю руководство по этому поводу устраивало учения. Так мы всем НИИ и проводили время в «Ультима Туле» – то учебная эвакуация, то настоящая. И Михалыч верно подметил: ученых становилось меньше, а среди менеджеров появлялись новые лица.

– Вот кого турнуть бы в первую очередь... – Я уже тер стол голым пальцем.

– Блин, и чего твои электронные мозги их не заменят? – подколол Демид. – Раз такие полезные и умные?

– Для замены господ ИИ не нужен, – вздохнул Михалыч. – Господина заменит и ПАПИК^[2], если научится спрашивать: «Какой статус?» Но на то должна быть воля господина повыше. Но тогда все пойдет вверх по цепочке, потому что будет... этот...

– Прецедент, – подсказал Галкин.

– Собачка говорит: «Гав-гав», котик говорит: «Мяу-мяу», – процедил я, – Елдунов говорит: «Закинем встречку».

Мои товарищи заулыбались.

– Разберем кейс? – прописклявил Демид. – Я не могу, я на колле.

– Что сделали за сегодня, коллеги? – усмехнулся Михалыч и воздел палец: – А надо было вчера!

– Давайте голосом проговорим? – передразнил я.

– Ну, я подсветил, – крякнул Жигулин и откинулся на стуле.

– Вопрос на холде, – заключил Демид.

– Я услышал вас, коллеги, – сказал я. – Пингану по фидбеку.

К боковому входу института подъехала грузовая машина. Дверь НИИ открылась, и из недр его показались роботы-погрузчики. Во время эвакуации они не прекратили свою работу – еще одно преимущество машин. Эти роботы были похожи на «везунчиков», разве что обвес попроще, а гусеницы – помощнее. Шесть погрузчиков вывозили похожий на гроб ящик черного цвета.

– Эх, останки Сергея выносят, – грустно сказал Демид.

Сергеем инженеры называли вычислительный кластер, состоящий из двухсот таких «гробов» – серверных шкафов, набитых мощными компьютерами. На кластере крутилось программное обеспечение всех кафедр.

– Это что же, министерские и до нас добрались? – спросил Михалыч.

Галкин извлек из кармана балахона что-то похожее на зажигалку Zippo и швырнул на стол. Я взял предмет. Металлический квадратный корпус, полностью запаянный, гладкий и теплый. В руке ПАПИК лежал увесисто и приятно, едва заметно вибрируя.

– Вот диковинка, конечно, – протянул Жигулин. – Дай-ка посмотреть.

Гуманитарии из Института этики боялись создания искусственного суперинтеллекта до ночного недержания. Считали, что он быстро уничтожит все человечество. Едва ли не каждая работа аспирантов ИЭИИ^[3] была посвящена очередному сценарию апокалипсиса, который учинит особо умная машина. А так как куча народу оттуда после выпуска перебиралась работать в МинИИ – просто потому что идти им было особо некуда, – то вскоре истерия захлестнула и его кабинеты, выбравшись законом по замещению всех серверов с искусственным интеллектом в стране ПАПИКами.

– Ты смотри: ни одного отверстия! – воскликнул Михалыч, сняв очки и поднеся модуль когнитивности к носу.

– Да, полностью беспроводной интерфейс, – сказал Демид.

– А заряжаются от магнитной зарядки? – спросил я.

– От нее тоже. Но вообще они умеют пассивно восполнять заряд от магнитных полей, электрических полей. Вот где мобильник не ловит – там поле достаточной силы для зарядки.

– Мобильная связь нынче много где не ловит, – вздохнул Жигулин.

– А еще ПАПИКи умеют от нагрева заряжаться, – добавил Галкин, – и от прямого солнечного света. Блин, что они туда вообще понапихали?

Мне представилась крохотная обезьянка, бьющая в литавры. Железо в ПАПИКах было слабым, поэтому они были тупые: на тестах их прошивка выдавала всего тридцать баллов IQ – на уровне сельского дурачка. Все, что мог делать ПАПИК, – это собирать информацию из озер данных, одобренных МинИИ, сортировать ее и передавать другим ПАПИКам. Поэтому модуль и назывался интерфейсом когнитивности – полноценным интеллектом там и не пахло.

– И сколько таких надо, чтобы Сергея заменить? – спросил Жигулин. – Тысяч пять?

– Тридцать, – буркнул Галкин.

– Тридцать тысяч! – воскликнул Михалыч. И погрузился в раздумья: – Это ж сколько по объему получится?

– Не тысяч. Тридцать штук.

Железка выпала из рук Жигулина.

Разум улья, который формировали «зажигалки», был их фишкой. Соединяясь по особому протоколу, они настолько быстро обучали друг друга, что в этой сети рождался полноценный интеллект. Причем с каждым новым подключенным устройством он экспоненциально умнел. Некоторым количеством «зажигалок» можно было заменить любой по мощности сервер. Одна такая штука давала разум моему гомункулу-дворецкому, а тридцать – иди ты! – заменяли Сережу, третий по мощности кластер в мире.

Михалыч осторожно поднял ПАПИК и положил на стол.

– Яйцо, из которого вылупится наш будущий хозяин, – сказал Галкин. – Сколько их нужно для рождения суперинтеллекта? Сто? Тысяча?

– Я читал, что примерно три тысячи двести, – сказал я. – Но тема свежая еще, нехоженая.

– Это получается, ваша группа теперь все переносить на них будет? – спросил Жигулин, не отрывая взгляда от поблескивающего в освещении кофейни модуля. – Ой, будете дневать и ночевать тут. Жизнь инженерская, она такая, да.

– Нет, Михал Михалыч, – ответил Демид. – Особисты из ГосПАПИКоконтроля пришли сегодня утром, молча высыпали кучу ПАПИКов на стол и ушли. Модули пожужжали немного – сервисы наши легли. Я обрадовался, если честно: не нравятся мне эти интерфейсы когнитивности. Думал, все сломалось и вернут привычное железо. Но минут десять проходит – и один за другим сервисы и нейронки начинают оживать. Инфра поднялась. Тесты позеленели. Бенчмарки какую-то нереальную производительность по цифрам стали показывать – никогда такого не видел. Я пинганул пару нод, а они уже на ПАПИКах работают! Те подхватили все через шлюзы данных и сами на свой разум улья передеплоили весь наш стек!

Демид поежился и замолчал. Я ничего не понял: Галкин издевался над менеджерским суржиком Елдунова, но сам при этом изъяснялся на программерском кокни, который был еще менее понятен. Но я восхитился удивительными ПАПИКами.

Жигулин покачал головой и сказал:

– Эвона как. А помнишь, Семен Александрович, как мы с тобой в двадцатых сидели по сорок восемь часов без сна, когда развертывали «Ферзя»? Там проводов было – немерено, и...

Михалыч осекся и застыл, уставившись куда-то за мою спину. Я услышал приторный аромат цедры, ванили и корицы – шлейф парфюма такого же приторного человека. Прежде чем я обернулся, меня похлопали по плечу. Я вздрогнул.

– Лошадью ходи, Семен! – раздался ехидный голос Елдунова.

* * *

– Коллеги, я вас приветствую, – деловито сказал Елдунов.

Голос у него был красивый и поставленный, как у диктора. Леонид Борисович, облаченный в вельветовый оранжевый пиджак – замдиректора единственный из руководства не носил теквир, – присел за наш стол и поставил на шахматную доску пластиковый стакан с какой-то зеленой жижей. Поправил янтарный, как и его глаза, браслет, скрестил руки, окинул нас долгим пристальным взглядом. И, прокашлявшись, начал:

– Знаете, какой вклад в борьбу с терроризмом мы можем сделать? – Он кивнул на окно.

Вопрос был хоть и риторический, но Елдунов явно ждал вовлеченности.

– Какой, Леонид Борисович? – спросил Жигулин. – Будьте любезны.

– Мы должны продолжать работу, невзирая на попытки нас запугать! А поэтому предлагаю устроить летучку, чтобы быть в одном инфополе. Начнем с тебя, Демид. Во-первых, позволь мне тебя похвалить: октябрьская поставка вашей команды, последняя на обычных серверах, исключительно успешна. Все сервисы обновлены и работают штатно. Вы молодцы! Во-вторых, подскажи, пожалуйста, где Вячеслав? Я с прошлой недели не наблюдаю его на месте. Ты владеешь информацией, где прохлаждается твой непосредственный руководитель?

– Блин, там неприятная ситуация семейная... – тихо ответил Галкин.

– Давай уж излагай, мы с коллегами послушаем. – Начальник шлифанул рукавом золотой бейджик с фамилией, закрепленный на нагрудном кармане.

– Может быть, вы сами спросите у Славы? – промямлил Демид. Ему явно было неловко: он нервно растирал руки до красноты и оглядывался по сторонам.

– Мы не можем связаться с ним. – Елдунов привстал со стула и подался ближе к Галкину, пристально разглядывая его лицо. – Поэтому, Демид, пожалуйста, посвяти нас. Или нам придется применить к товарищу Иванову непопулярные меры. И ко всей вашей команде. И к тебе. Дисциплинарные эскалации у нас неприемлемы – это я всем напоминаю, коллеги.

– Ладно. В общем, все же знают: у Славы недавно мамы не стало.

– Помним, – кивнул Михалыч. – Мы кафедрой нейминга скидывались ему на «Харон-35».

– Вот с ним-то как раз и случился косяк, – сказал Демид. – В общем, изготовили Славе «Харона». Загрузили в него переписки с матушкой, синтезировали ее голос... Короче, весь ее цифровой след запихнули в эту умную колонку. Дизайн под погребальную урну запилили. И отдали модуль с цифровой душой мамы Славке. Он постоянно общался с этим «Хароном», никак отпустить не мог.

– Эти колонки ни к чему, я считаю, – покачал головой Михалыч. – Кощунство по отношению к усопшим.

– А на днях Слава заказал «Марфу». С внешностью Билли Айлиш.

– Вячеслав же ладный парень, – проворчал Жигулин. – Чего он с обычной барышней не познакомится? Извращение какое-то.

– Это к делу не относится, – осадил Елдунов. – Коллеги, не мне рассказывать вам о том, что у взрослых людей есть определенные потребности. В результате такие кадры, как товарищ Иванов, в стенах НИИ устраивают олимпийскую деревню, разлагают коллектив и теряют мотивацию. Это вызов, на который мы ответили проектом «Марфа». Так что потребность есть, Михаил Михайлович. Просьба держать субъективное мнение при себе, при всем уважении.

– А какую «Марфу» взял? – спросил я. – Трехтысячную? Которая из термопластичного эластомера и с силиконовой грудью?

– Четырехтысячную, – ответил Демид. – Пластик с эффектом мягкой кожи, подогрев, записаны движения порнозвезд через моушен капчер. Вибрация в... – Он осекся, посмотрев на замдиректора.

– ...вратах любви, – подсказал Жигулин, усмехнувшись.

– Да, во вратах, короче, – продолжил Демид, покраснев. – И вот доставляют ему эту куклу. И Славик начинает ее...

– ...естествова́ть, – вновь выручил Михалыч.

– В процессе «Марфа» задает какой-то вопрос. Славик, не думая, лопочет: «Да, да, Билли!» Во время этого дела как-то не до пользовательских соглашений.

Галкин замолчал и закусил губу, задумавшись.

– Ну давайте уж, – вздохнув, поторопил Елдунов.

– В общем, когда Славик закончил, кукла поворачивается к нему и говорит маминым голосом: «Славочка, какой ты у меня взрослый стал».

– Это что, «Марфа» интегрировалась с «Хароном»? – спросил я.

– Да, блин! Устройства синхронизировались, и кукла настроила эротический интеллектуальный модуль на данные интерактивной похоронной урны. Обидный баг.

– Устранили? – спросил Елдунов, потирая лоб.

– Да, в новой прошивке его нет.

– Молодцы.

– В общем, Слава сейчас не в ресурсе, работает с психологом. Леонид Борисович, не наказывайте его, пожалуйста. Мы с ребятами подхватили все задачи, у нас все хорошо.

– Ладно, – махнул рукой Елдунов.

– Если что-то нужно, то скажите мне, я команде передам.

– Транслируй ребятам, что со следующей недели нужно ввести планирование ошибок.

– Планирование ошибок? – переспросил Галкин.

– Руководство выше постоянно требует от меня отчетов с графиками сгорания обнаруженных дефектов. Но у вас в октябрьском релизе вообще нет ошибок! Сервисы работают слишком идеально. Так хорошо, что даже плохо. Мне приходится краснеть за полупустые презентации. Другие руководители, у которых не все так хорошо с отчетностью, раздражаются и косо смотрят. Поэтому я решил, что теперь мы будем специально вносить небольшие огрехи в код, а потом исправлять их, чтобы были красивые графики.

Я с опаской посмотрел на Демида. Он терпеть не мог управленческий маскарад. Он не просто раздражался, а полыхал и устраивал скандал. Когда их отдел заставили взять рабочее оборудование в кредит, ежемесячно вычитая платежи из зарплаты. Когда в курилках воткнули турникеты, чтобы перекуры не шли в счет рабочего времени. Когда ввели ежечасные отчеты.

Видимо, Елдунов тоже вспомнил о причинах недовольства Демида, поэтому решил подсластить пилюлю:

– Но ты, Демид, да и весь ваш отдел, – огромные молодцы! Именно такие молодые и талантливые ребята, маленькие команды энтузиастов – вы те кирпичики, из которых сложился наш НИИ. Дерзкие стартапы юных умов на дешевом оборудовании – есть зерно, из которого выросла индустрия, меняющая Россию и мир.

Елдунов подался через стол и похлопал юного инженера по плечу.

– Конечно, Леонид Борисович, – смущенно пробормотал Галкин. – Все сделаем.

– А кейс с Вячеславом должен вам напомнить, как важно быть проактивным и нести ответственность за результат, когда дело касается таких щекотливых проектов, как «Марфа». Берите пример с коллег из юридического отдела. – Замдиректора начал загибать пальцы. – Они получили права на использование образов знаменитостей, согласовали все с Минздравом, чтобы наша интимная продукция отвечала высоким требованиям СанПиНа. Роскомнадзор аппрувнул проект для массовых поставок. «Марфа» – наше первое антропоморфное изделие, несите этот флаг с гордостью.

Кто бы мог подумать, что спустя десять лет, потраченных на клепание убогих прямоходящих гомункулов, из этого цирка уродов все же вылезет первый серийный продукт, достаточно хорошо имитирующий человека? И что это будет секс-кукла?

Елдунов посмотрел на Жигулина, который задумчиво уставился в окно, разглядывая, как робогрузчики выносят стойки с Сергеем.

– Кстати, об антропоморфных изделиях. Михаил Михайлович?

– Ась?

– Требуется придумать название для нашего нового робота.

– А что он делает? – безучастно спросил Жигулин.

– Это интерактивный механический игрок для подготовки футболистов. Обучен на игре четырехсот профессионалов. Шестьдесят стилей дриблинга, расчет траектории мяча с поправкой на погодные условия, поддержка всех тактических построений. Я поставлю встречку и приложу спецификацию. А вы разработайте варианты нейминга, окей?

– Да, никаких проблем, – ответил Михалыч. – Может быть, наречем его «Марадона» или «Роналдо»?

– Нет, имена зарубежных звезд мы не используем, это непатриотично.

– «Дерево»? «Бревно»?

– Ну что вы!

– «Голеадор»? Скажем... «Голеадор-5218»?

– Уже лучше. Соберите, пожалуйста, коллектив, устройте мозговой штурм. Покрутите. Я вернусь за обратной связью. Так, с этим разобрались. Семен, мне нужно с тобой поговорить наедине. Пойдем в место потише. Коллеги, хорошего вам дня!

Елдунов встал, взял с доски свой смузи и двинулся в сторону барной стойки. Я нехотя поднялся – рабочие моменты обсуждать совсем не было желания.

Михалыч пересел на мое место.

– Демид, а мне интересно: откуда ты вообще узнал про случай со Славой? – спросил я.

– «Марфа» выложила в Сеть видеоролик. Это еще один обидный баг. Но мы его тоже устранили!

Елдунов на секунду остановился, открыл рот, чтобы что-то сказать, но потом махнул рукой и двинулся дальше.

– Демид, а давай с тобой партию сыграем? – предложил Жигулин.

– Михалыч, без обид, я курить пойду, – ответил Галкин, стащив со стула мою куртку.

– Охота пуще неволи, – буркнул Михалыч. – Сам с собой поиграю тогда.

* * *

Из тесной толпы мы с Елдуновым вынырнули на пятачок, свободный от посетителей. Нас будто накрыли стеклянным колпаком, настолько резко растворился шум кофейни. Здесь, возле витрины с тортами, было самое тихое место в «Ультима Туле». От огромного гудящего ящика тянуло могильным холодом, а торты на вкус были как пластилин и спросом не пользовались.

Я чувствовал себя голым. Страшно хотелось есть. Не знал, куда деть взгляд и как встать, чтобы было комфортно. Елдунов всем видом показывал, что наш разговор секретный: он воровато оглядывался и все норовил приблизиться. Я робко делал полшага от замдиректора, а тот снова сокращал расстояние между нами, пока я не уперся бедром в холодильник. Меня знобило. В нос лез приторный запах ягод, молока и ванили – удушающая смесь парфюма Елдунова и кондитерских ароматов.

Он смотрел сосредоточенно. Выжидающе. И вдруг цапнул меня за руку. Я вздрогнул.

– Ты чего такой напряженный, Семен? – спросил он и осклабился: замдиректора улыбался, обнажая верхние и нижние зубы настолько, насколько это заложено природой, и даже больше. – Я с отличными новостями, между прочим. Мы тебя переводим!

Максимально аккуратно и мягко, уложившись во все предписания делового этикета, я вывернулся из его хватки, подтянув запястья к груди, будто кролик сложил лапки. Поправил часы и ощутил под ними наждак гусиной кожи.

– А как же «Ферзь-88»?! Только я им и занимаюсь... Кому я его передам? – Я очень хотел, чтобы слова звучали уверенно, песней. Я тоже хотел улыбнуться. Но губы дрожали, голос дрожал. Я дрожал.

Мысль, что прямо сейчас я лишаюсь своей работы, проекта всей жизни, снесла все внутри ядерным взрывом. Уши заложило, по телу поползла болезненная волна жара, разум закрыло грибом из пыли и дыма.

Лицо Елдунова, эта коричневая восковая маска, морфировало, выдав подряд несколько выражений – озадаченности, недовольства, нерешительности, – и наконец остановилось на гримасе крайней озабоченности. Подходящий костюмчик для физиономии, когда дело касается плохих новостей.

– Ты же знаешь, как вышестоящее руководство отнеслось к последним испытаниям. Семен, ты подумай только: вы распылили морскую свинку на глазах министра инноваций. Я понимаю, что порой наука – это кровь, – замдиректора на миллисекунду ухмыльнулся и безуспешно попробовал найти ответную ухмылку на моем лице, – но покрывать ею всю площадь лаборатории, да еще на приемке... Если мы сами создаем себе такой имидж, то имеем ли право обижаться?

– Но это же показало, что квантовая телепортация возможна, – пробормотал я. – Мы разобрали Роберта на атомы: это не половина – процентов девяносто успеха! Немного не хватило информации, чтобы собрать его в конечной точке. И его атомы распределились по помещению.

Это было мягко сказано. Во время эксперимента всю лабораторию будто закрасили из баллончика, в котором была кровь Роберта. Ровный бурый пахнущий металлом слой, осевший в том числе и на очках приятной женщины-министра, вызвав у той истерику.

Я кашлянул в попытке скрыть рвотный рефлекс из-за воспоминания.

– Ага, а роботов-уборщиков оплатила кафедра, – проворчал Елдунов. – Хотя, в порядке дисциплины, стоило бы вычесть из твоей премии.

– А у меня есть премия? – вырвалось у меня.

– Да! И большая. Не видел ни разу? Может, потому что ты ни в один дедлайн не уложился и ни одного испытания успешного не провел? А я уже устал получать негативную обратную связь от инвесторов. Я в некомфорте!

– Это квантовая физика. – Я развел руками. – Тут успеха можно всю жизнь добиваться. Зато когда он случится – это уже переворот в науке. Жизнь всего человечества изменить может.

– Это у тебя романтика играет, Семен. Перевороты, человечество... а у меня кипиай и нормы выработки!

– Ну а как без романтики? Где еще ее искать, как не в науке?

– Дома ищи! С женой!

– Но вы же там, – я махнул рукой в сторону столиков, – сами говорили, что индустрия растет из юных умов, дешевого оборудования и энтузиазма. Гаражные стартапы, вот это все...

Замдиректора закусил губу и почесал ухо, щеки его подернулись болезненным румянцем.

– Семен, ты... – Голос Елдунова стал хриплым. – Это же я для позитивного подкрепления сказал. Ну ты-то взрослый человек. Экспертность имеешь, уж извини меня. Понимать надо!

– Понимать что?

– Да что наши разработки искусственного интеллекта – это огромный бизнес. Как атомная энергетика, как нефтедобыча. Еще в начале десятых, до того как все заговорили об этом, крупные игроки вкладывали ежегодно миллиарды долларов в разработку, а обратно получали в три раза больше! К таким вещам с холодной головой и строгим расчетом люди подходят.

Я внимательно изучил лицо замдиректора, и, кажется, он не врал. Впервые за все время, что я его знаю. Он в сердцах махнул рукой и присел на витрину, широко расставив ноги.

– Есть физики, а есть лирики, Семен. Вот только в современном мире физики, особенно теоретики, и есть лирики. Заметил, что все проекты твоих коллег свернули еще лет пять назад? Колонизация планет, темная материя, невидимые ткани, путешествия во времени... А вот «Ферзя» не трогали. Это потому, что я насмерть стоял за него на каждом совещании с руководством. Говорил, что квантовая телепортация перевернет всю индустрию такси, грузоперевозок, доставки. Но я не бог. Нам нужна практичность, практичность и еще раз практичность!

– Как «Марфа» или тот робот-футболист? – сыронизировал я.

– Да! Или как ложка, которая сама остужает чай и мешает суп. Или как летающее кресло – только сегодня с конвейера, «Магл» называется.

Неужели меня сошлют в ремесленники? Заниматься ложками да креслами?

– Ну так и чем буду заниматься? – спросил я. – Раз всю квантовую физику под нож пустили?

Замдиректора просиял: наконец-то неприятная часть разговора позади. Он оторвал вишенку от торта, вытащил из нагрудного кармана платочек и начал вытирать ягоду от крема, полностью сосредоточившись на этом нехитром занятии.

– О, Семен, тебе понравится! – сказал Елдунов вишенке. – Ты будешь заниматься, на секундочку, квантовыми вычислениями! Хай-энд! Это перспективно, релевантно, это очередная реперная точка твоей карьеры. Майлстоун, после которого...

– Но почему?! – перебил я. – Я же ничего не соображаю в квантовых вычислениях!

– В смысле – «не соображаю»? Вычисления какие? Квантовые. – Елдунов громко и с акцентом выделил это слово. – А ты физик какой? Квантовый! Где ты видишь противоречие?

– Я последние пятнадцать лет занимаюсь квантовой, – я передразнил акцент замдиректора, – телепортацией. А вычисления – это про сверхпроводящие процессоры на основе вентилей, процессоры электронных ловушек, процессоры нейтральных атомов, фотонные процессоры. Про кубиты, кутриты. Про квантовые отжигатели.

– Ну и? Вот видишь: ты вполне погружен в предметную область.

Елдунов поерзал и наконец-то перевел взгляд с вишенки на меня.

– Семен, ключевое качество наших сотрудников, за которое мы их ценим, – это проактивность и способность адаптироваться. Ти-шейп! Это ценности нашего института. Не просто ценности – требования! Специалист в нашем веке обязан быть гибким. Бери пример с Михаила Михайловича – какие названия придумывает! Так и ты: всякие эти зажигатели и ловушки изучишь на месте. Погрузишься, почитаешь, у коллег спросишь. Тренинг организуем. Думаю, что месяца хватит.

– Боюсь, тут и года не хватит, – возразил я.

– Я не хотел бы и на мгновение усомниться в твоих компетенциях. Иначе встанет вопрос о соответствии занимаемой должности. Придется стимулировать разными методами, в том числе непопулярными. А это, сам понимаешь, не нужно ни мне, ни тебе. Не забывай, что мы не противники, а соратники: в одной упряжке тянем большую науку и высокие технологии. Передний край! Край навылет, так сказать!

– Но я даже программировать не умею. Там же специфические алгоритмы и технологии, аппаратные ограничения. Там все другое.

– Эх, Семен, Семен. Еще одна ценность нашего института – это взаимовыручка и чувство локтя, дружный коллектив. Мы же одна большая семья!

Угу. Неблагополучная.

– Сядете вместе с твоим товарищем, Демидом, – продолжал Елдунов, – я оплачу ему переработки, а он быстренько научит тебя программировать.

– Быстренько научит?! Нельзя быстренько научить программировать! Да и Демид тоже наверняка ничего не знает о специфике квантовых технологий, о языках и библиотеках вроде Cirq или Qiskit.

– Тогда поднимем вопрос о компетенциях товарища Галкина в части наставничества. Я верю в Демида, он классный специалист. И если ему не хватит вовлеченности, то тем быстрее найдет новую работу, верно? Будем стимулировать.

– Звучит так себе, если честно.

Лицо Елдунова стало злым.

– Ты что-то перепутал, – едко сказал он. – Это не дискуссия. Я твой начальник. Высшего звена. И я тебе говорю, что проект «Ферзь» закрывается. А ты теперь на квантовых вычислениях. В новой ипостаси будешь приносить пользу родному институту. Я говорю – ты исполняешь. Понял?! – Замдиректора стукнул кулаком по витрине так, что лампочки в ней моргнули.

Леонид Борисович сложил кисти домиком, закрыл глаза и замолчал. Я слушал, как гудит рефрижератор, и сосущее под ложечкой чувство голода, мучившее меня все это время, начало растворяться. Сытость наполняла желудок, тело мое согревалось, а уши горели огнем.

Замдиректора глубоко вздохнул, открыл глаза и заговорил спокойным, дружелюбным, даже убаюкивающим тоном:

– Я тебе новость принес вообще-то хорошую, а не плохую, Семен. Но слышу от тебя совершенно невразумительные... Кто хочет – ищет возможности, кто не хочет – отговорки. И ты, как я посмотрю, ищешь исключительно отговорки. Это очень плохо. Это ставит передо мною большое количество неприятных вопросов. И вынудит в перспективе принять меры, которые я не хочу принимать. Даже озвучивать не хочу! Если нужна стимуляция, то...

– Я ученый, а не клитор! – выпалил я неожиданно для самого себя. – Вы должны быть руководителем, Леонид Борисович. Понимать матчасть. А на деле?

Я осекся.

Что это было?

Елдунов вздернул брови. Краска разливалась по его лицу, на глазах приобретавшему оттенок свеклы. Он набрал в грудь воздуха, открыл рот и...

– Доброго дня! У вас все хорошо? Прошу. Не сидеть на. Витрине́, – сказал незаметно подъехавший к нам «Гарсон».

Я заметил, что чем более халдейскую работу выполнял робот, тем он был технологичнее. Наверное, потому что инженеров меньше торопили – стимулировали – такие, как гипнотизирующий вишенку Елдунов. Киберофициант «Гарсон-1» передвигался на платформе с четырьмя прорезиненными шарами, левитирующими в колесных арках обтекаемого корпуса.

У подавальщика был встроенный в днище пылесос для уборки осколков, лазерный поджигатель свечей и щетка для полировки обуви. Сотни устройств – не робот, а швейцарский нож. Или швейцарский сыр: по всему корпусу были отверстия, самое большое из которых вело в отсек для грязной посуды, похожий на карман кенгуру.

– Мне нужен. Торт. С вишнёй, – изрек «Гарсон».

– Какой дыркой он говорит? – ухмыльнулся Елдунов. Кажется, железный официант его позабавил, и гнев улетучился.

Робот попыхивал ароматным паром встроенной кофеварки и покручивал двумя круглыми вертикальными платформами, закрепленными на белом корпусе. Первая, поменьше, походила на барабан револьвера и была заряжена цилиндрами со специями. Из второй торчали шесть манипуляторов, доставшихся в наследство от закрытого проекта планетохода. Эти адаптивные щупальца должны были отковыривать грунт от астероидов, но им достались подносы и пропитанная блевотиной тряпка. Но их уникальная система балансировки, надо сказать, пригодилась – киберофицианты никогда не разбивали посуду и не проливали напитки, даже если их задевал кто-то из гостей.

Венчал «Гарсона» круглый хрустальный шар, из которого исходили лучи. Это был еще один девайс от планетохода – лазерный сканер поверхностей. Киберофициант сверкнул сканером, и по тортам пополз синий луч.

– Не хватает. Одной единицы вишни́, – посетовал робот грустным голосом.

Хрустальный шар поднялся на телескопической ножке повыше. Все помещение на пару секунд подернулось красной сеткой лазера. После чего «Гарсон» повернулся – хотя было непонятно, где у него зад, а где перед, – в сторону Елдунова.

– Леонид Борисович. Вишня́ у вас.

Елдунов демонстративно отправил ягоду в рот.

– Леонид Борисович. Нужно оплатить блюдо «Шоколадный торт с вишнёй». Иначе я передам. Данные. Об административном правонарушении. В отдел. Полиции.

– Ладно, ладно. Оплачу, – буркнул замдиректора.

Шар сверкнул зеленым, и на лицо замдиректора спроецировалась зеленая маска с красными точками на скулах, уголках рта и глаз.

– Леонид Борисович. Даете ли вы согласие. На списание. Двухсот. Рублекоинов. С вашего счета?

Елдунов кивнул.

– Деньги списаны. Спасибо за покупку.

– Вот жестянка, – прошептал замдиректора.

Робот издал резкий звук, завращал платформами и ринулся на Елдунова, затормозив лишь в полуметре от него. От неожиданности замдиректора дернулся и, перевалившись через край витрины, упал в торты.

– Леонид Борисович. Нужно оплатить блюда́: «Торт Наполеон», «Торт Сказка́», «Торт Витя́зь»...

Мне показалось или синтетический голос «Гарсона» звучал насмешливо?

Под монотонное перечисление кондитерских изделий изрядно измазавшийся Елдунов, чертыхаясь, неловко вылез из недр витрины.

– Все списывайте! – воскликнул он. – За чертовы торты! Все заплачу!

Замдиректора поскользнулся и ухватился за меня. На моей рубашке остался коричневый след.

– Деньги списаны. Спасибо за покупку.

Нет, робот точно сказал это ехидным тоном!

– Полотенце дай, – буркнул Елдунов.

Манипулятор услужливо протянул накрахмаленное полотенце. Замдиректора остервенело вырвал его из лап железяки и начал вытирать лицо и пиджак.

Я только сейчас осознал, что стою и улыбаюсь.

– Хорошего дня! – сказал робот и зашуршал магнитными шарами прочь.

– Уважаемый! И мне дайте вытереться, пожалуйста, – попросил я.

«Гарсон» остановился в паре метров и загудел.

Робот выстрелил прежде, чем я среагировал: из какого-то отверстия раздался хлопок, и мне прямо в нос прилетело свернутое в плотную трубочку полотенце. Как же больно! Лицо обожгло, на глаза навернулись слезы.

– Хорошего дня!

– Жаль, их увольнять нельзя! – прошипел Елдунов, кивнув на официанта. – Давай помогу.

Он поднял с пола полотенце и заботливо начал вытирать крем с моей рубашки.

– НИИ грозит опасность, – нашептывал замдиректора мне на ухо. – Искусственный интеллект начал сильно глупеть. Нейросети опять рисуют на руках по шесть пальцев и ошибаются со шрифтами. Текстовые генераторы выдают что-то похожее на субтитры к GTA: San Andreas! А ты заметил, как странно «Гарсон» ставит ударения? Так теперь делают все синтезаторы голоса. Областные менеджеры говорят, такое началось после внедрения ПАПИКов. Похоже, эти штуки не работают! Если так пойдет дальше – нам конец. Девять из десяти умных устройств в стране – наши.

Он поправил мне воротник. И заглянул в глаза.

– Семен, я не хочу, чтобы ты думал, что все упирается в твои экспертные навыки. Гораздо важнее твоя лояльность... Я знаю, что ты патриот и страны, и института, и науки. Хоть раз в жизни скажи «да» возможностям. И потом, там такие деньги! – Елдунов хоть и говорил тихо-тихо, эмоции пожирали его, он вцепился в мой ворот так, что буквально душил. – Ну? Свозишь Жанну в Сочи, к морюшку. Купишь ей украшения. Достойна жена твоя этого?

Я посмотрел в лицо Елдунова. И хоть он успел вовремя включить маску участливости, я заметил промелькнувшее на миллисекунду лисье выражение похоти. Замдиректора всегда был неравнодушен к моей жене, оказывал ей знаки внимания. А сейчас решил использовать мои чувства. Метнул козырь.

Я отстранился и сбросил руки Елдунова с ворота. Злость клокотала во мне.

– Жанна и так меня любит, – огрызнулся я. – Просто так. В этом и смысл любви.

– Семен, просто так любят только женщин, детей и домашних животных.

– Вы же понимаете, что квантовые компьютеры взломают все системы шифрования в мире? Это неэтично!

– А тебе что? Есть что скрывать?

– Я все равно не принесу пользу: я не разбираюсь в квантовых вычислениях, – металлическим голосом произнес я.

– Ты должен работать на новом проекте, он имеет особое значение. – Замдиректора понизил голос так, что слова едва читались по губам: – Он для Министерства обороны.

– Зачем Минобороны квантовые вычисления? – оторопел я.

– Потому что суперинтеллект должен появиться в нашей стране. В идеале – в стенах нашей альма-матер. Я уважаю коллег из МинИИ, но они не видят всей картины. Не надо бояться машин, Семен, даже исключительно умных. Нужно бояться людей, внешних врагов. Если суперинтеллект появится у наших военных, мы выиграем все вооруженные конфликты. Поэтому тейк э брейк. Подумай. А я закину встречку на завтра. Жду верного решения.

Замдиректора похлопал меня по плечу, вновь испачкав рубашку, поднес палец ко рту, развернулся и зашагал прочь.

– Я не поддерживаю кровопролитие ни в каком виде, – сказал я искалеченным тортам.

* * *

Я вышел из «Ультима Туле» в подавленном настроении. Сразу мне в левый бок ударил порыв ледяного ветра, будто огромный зверь пробежал. Мокрый снег окрасил рубашку в серый, а ухо жалобно отозвалось болезненным прострелом. На ходу я замотал шею и лицо толстым шерстяным шарфом Жанны. Он пах пряными травами, напоминая о далеком времени, когда мы были чуточку счастливее.

Шарф не спасал от холода. Он сейчас ни от чего меня не спасал.

Парки на мне не было. Она мне изменила, она была на нем – на Демиде, который приткнулся возле урны в уютном облаке сигаретного дыма.

Друг был задумчив. Смотрел на проспект, такой же заледенелый, как и взгляд голубых глаз паренька. Сигарета, точнее самокрутка, застыла в его руке в паре сантиметров от рта. Видимо, кто-то большой и важный наверху заставил время окоченеть.

Застыл и я: в груди щемило, и челюсть сжималась, сдерживая лязг зубов, но требовать у Галкина обратно мою парку было неловко. Демид ожил. Окинул меня безразличным взглядом. Вынул из кармана закруточную машинку, пожужжал ею и протянул свежую самокрутку и зажигалку.

Сигареты я не курил уже десять месяцев.

Шарф закрывал мое лицо, поэтому я просунул кончик папиросы под шерсть.

От первой затяжки я поморщился. Было ядрено. Так, что в горле запершило.

Безжизненные машины без водителей ползли, следуя яркой световой разметке, которую зависшие в воздухе дроны проецировали на радужные от бензина снежно-грязные лужи на асфальте. Параллельно машинам по тротуарам двигались квадратные коробки на колесиках – это роботы-доставщики цепочкой тянулись за медленным беспилотным трактором, вращающейся щеткой раскидывающим вокруг себя слякоть.

– Что-то много роботов стало, – сказал я в шарф. Вторая затяжка растворила меня в запахе воска и мазута, пропитавшем город. Я прищурил глаза и качался на волнах.

Теперь мы оба были в облаке.

– Я маленький был, батя говорил: «Вырастешь – изобретут уже автомобили летающие», – сказал Галкин. – И вот я вырос. А вокруг только эти жестянки. Даже сеть городского электротранспорта не взлетела, пацанов разогнали и не заплатили.

– Это те, что хотели магнитные ленты заложить прямо в асфальт?

– Ну да.

– Так асфальт каждый год меняют. Такая инфраструктура не продержится долго. Кстати, как там Маркс Иванович?

– Ой, батя по тебе соскучился. Зовет пива попить, в «Вархаммер» сразиться.

– Обязательно зайду на выходных! Привет ему. Пишет что?

– Да, в творчестве, как всегда. Новый роман педаляет, киберпанк.

– Вот то-то и оно: фантастика непрактична, – развел руками я. – Ну где по такой грязи автомобили летать-то будут?

– Климат...

– Климат. И елдуновы.

– Дураки и дороги, блин, – хмыкнул Галкин. – И дроны.

– Киберпанк, который мы заслужили.

Самокрутка была какой-то бесконечной: сколько бы дыма я ни вдыхал, огонек дрожал на месте.

– Что-то ты, Семен, грустный. Елдунов опять накрутил?

– «Ферзя» закрывают.

– Вот блин. – Галкин сокрушенно покачал головой. – А тебя куда?

Я взял театральную паузу. Говорить ему или нет? Но потребность быть услышанным все же прогрызла путь наружу.

– Квантовые вычисления, – ответил я. – Елдунов четко обозначил: инфраструктура копит ошибки, тупеет – надо работать над мощностями.

– А я заметил, как все тупеет. По кибермузыке заметил: она все хуже и хуже. Знаешь, когда человек стареет, то первый признак – новая музыка уже не вставляет, становится непонятной. Вот у меня сейчас так. Но стареть мне еще рано, – улыбнулся Демид, – так что дело точно в алгоритмах.

По улице прокатилось громкое оповещение: «Ложная тревога».

Почти синхронно открылись двери кофейни и НИИ. Из института повалили роботы-саперы, а из «Ультима Туле» – люди. Железки массово загружались по трапу в свой грузовик, а людская масса хлынула через проспект в сторону института, окончательно парализовав движение автомобилей.

– А это вообще сложно, квантовые вычисления? – поинтересовался я. Демид нахмурился: видимо, мой голос из-под шарфа звучал нечленораздельно. – Как думаешь, потяну?

– Блин, Сём, не знаю. – Галкин пожал плечами и задумался. – Вообще, парни оттуда говорят, что надо математику знать хорошо и квантовую физику. Так что потянешь, наверное.

– А программирование?

Демид вздрогнул и замялся. Взгляд его бегал по мне, проспекту и невидимому конвейеру между кофейней и НИИ, по которому шли уставившиеся друг другу в затылки сотрудники.

– Может быть, программировать вообще не придется, – наконец изрек Галкин, кашлянув.

– В смысле?

– Ты только не говори никому, окей? Зуб даешь?

– Вот тебе крест! – Я перекрестился.

– Короче, у нас тут искусственный интеллект весь код отжал. Мы же роботов никогда не подпускали к нашей базе. Славик строго-настрого запретил. Ну понятно, что иногда спрашивали советов у текстовых ботов. Но что-то больше – табу. А тут Славы нет, сам знаешь... дела интимные, – Галкин нервно захихикал. – Пришел к нам джуниор. Самая худшая их разновидность – «джун инициативный». И голоса в голове, видимо, приказали ему пустить под своей учеткой оптимизирующую нейронную сеть на наши сервера. И она, короче, за ночь переписала весь наш код. Все то, что мы последние три года пилим...

– Ну и что? Запретите доступ этой нейросетке, делов-то.

– Не все так просто: ИИ обфусцировал все файлы исходного кода. Они идут через нативно скомпилированный метакомпилятор, а сам код нечитаем для человека.

– А откатить всю базу разве нельзя? У вас есть эти, как их...

– Системы контроля версий, – подсказал Галкин. – Есть. Только вот нейросеть дропнула всю историю камитов.

– А начальство что говорит?

– Начальство не знает. Понимаешь, робот уже весь октябрьский релиз поставил клиентам. И все идеально работает. Нейросеть каждый день новые фичи внедряет. Узнай руководство, что это не мы, – сошлет нас на модерацию контента.

Лютый ужас кольнул нас. Не было более недостойной работы, чем модератор. Чтобы научить ИИ цензуре, эти несчастные целыми днями копались в изображениях гениталий и трупов, в сценах убийств, извращенном порно и снафф-видео^[4]. А слова, что возникали при этом в голове, тщательно фиксировали в словарях мата. Мы видели этих ребят в «Ультима Туле». Они никогда не ели, только пили коньяк среди бела дня. У них был взгляд людей, вернувшихся из горячей точки. Текучка в этом отделе была страшная, мы боялись спросить, куда так быстро исчезают их сотрудники, седые до тридцати. Как в Спарте, начальство сбрасывало туда всех больных, хромых и неугодных. Это был билет в один конец, и страх оказаться среди модераторов действовал сильнее, чем страх лишиться премии. Но остаться без работы было еще страшнее.

– В общем, мы сейчас просто изображаем деятельность, – прошептал Демид.

Работа Шрёдингера, ага.

– Я думал, что программисты всегда изображают деятельность, – подколол я.

– Сказал чувак, распыливший хомяка, – огрызнулся Галкин.

Это был удар ниже пояса.

– Морскую свинку, вообще-то... – поправил я. – Ее звали Роберт Полсон!

Минуту мы курили молча.

– Так, значит, ты будешь теперь строгать суперинтеллект для военных? – спросил Демид наконец.

– Я полагал, это секрет.

– Угу, Полишинеля, блин.

Я дотронулся рукой до носа. Не почувствовал ни руки, ни носа. Только махровое холодное движение по коже.

– И что ты решил? – спросил Галкин настойчиво, глядя мне в глаза.

– Соглашаться надо. – Мой голос осип и дребезжал. – А куда я денусь с подводной лодки? Модератором так-то быть не хочется.

Демид цокнул языком, покачал головой и сплюнул под ноги.

– Ты что, осуждаешь? – спросил я.

Парень кивнул.

– Странно, я думал, ты патриот. – У меня не было ни единого довода, чтобы отстоять свое решение. Поэтому я просто вбросил самое очевидное. То, что всегда работает.

– Але! – Демид потряс перед моим носом самокруткой.

Ну да.

Мог бы не спрашивать.

Галкин был таким ура-патриотом, что звезды краснели, когда он выходил ночью в курилку и затягивался «Русским стилем». Тем сильнее был шок Демида, когда он узнал, что «Русский стиль» производится японцами. Испытав кризис веры, мой друг перешел на махорку.

Других ходов у меня не было. Цугцванг.

Да и должен ли я что-то объяснять ему? Он мне что, начальник?

Но в глубине души я понимал, что не хочу участвовать в проекте квантовых вычислений. Не хочу суперинтеллекта. Не так, как его не хотят в МинИИ, которое глушит Интернет и связь по всему городу, чтобы нейросети вдруг не переплелись в клубок, породив Скайнет. А так, как его не хочет человек, который считает, что роботам не уготовано хотя бы минимально важное место в мире будущего.

– Патриотизм тут ни при чем, – грубо сказал Демид. – Вот скажи мне, Семен, что такое суперинтеллект, по-твоему?

– Не знаю, – угрюмо ответил я. Это было правдой. – Плавающее абстрактное понятие. – Я попробовал перевести в шутку: – Городская легенда, монстр под кроватью министра ИИ.

– Вот я считаю, что настанет момент, когда нейросети научатся бесконтрольно порождать другие нейросети. Жестянки лучше нас во многом: новые жестянки у них выйдут лучше, чем у нас. Вот тут-то и настанет эра суперинтеллекта.

– Ты тоже боишься этого? – спросил я с издевкой, приготовив шутку про шапочки из фольги.

– А знаешь, что еще люди любят делать? – Галкин раскраснелся и, казалось, впал в неистовство. – Убивать друг друга! Выходит, это ИИ тоже будет делать намного лучше? Утилизировать нас?

– Это единственное, в чем нас никто не превзойдет, – спокойным тоном сказал я. – Да и зачем роботам уничтожать нас?

– Затем, что это логично, – выпалил Демид и выкинул сигарету. – Вот ты бы на месте роботов не сделал так?

Он шмыгнул носом и достал машинку.

– Да может, и не получится суперинтеллекта никакого? – примирительно сказал я. – Ну подумаешь, квантовые вычисления... Сто лет их уже развивают – и ничего. Это же просто теория, не более...

– Вообще-то, замдиректора уже две недели как нагнал толпу электроников с кафедры реверс-инжиниринга. Они ночуют с паяльниками! ПАПИКи словно лягушек препарируют и изучают. Архитектуру готовят, блин.

– А при чем тут ПАПИКи? – удивился я.

– А куда, по-твоему, Елдунов планирует вкорячить квантовые процессоры?

– Он же не совсем идиот? – Я перешел на шепот: – За такое и посадить могут.

– Елдунов-то не идиот?

Несмотря на регалии, в черепной коробке замдиректора было пусто, как в магазине после черной пятницы. Когда он не гримасничал, его лицо становилось дебиловатым: взгляд хаотично блуждал, рот приоткрывался, а верхняя губа подергивалась в ожидании, когда из-под нее выпадет какая-нибудь плоская шутка или канцеляризм.

Это совсем меняло расклад.

Нужно отдать должное, министерские сообразили, что развитие ИИ упирается в аппаратные ресурсы, и ограничили радиус соединения ПАПИКов до одного метра. Так что, породи вдруг крупная ферма «зажигалок» суперинтеллект, достаточно просто физически расформировать ее – да хотя бы вынуть один модуль, – и человечество будет спасено. По новому закону ПАПИКи производились только аккредитованными госкорпорациями, их оборот строго регулировался – и откуда Елдунов только достал экземпляры для своей аферы?

Но если замдиректора под дудку военных разгонит «зажигалки» аппаратно через квантовые вычисления, то суперинтеллект там появится, это вопрос времени. И не факт, что защитный механизм МинИИ сработает, настолько стихийным все может выйти.

Я окинул взглядом проспект. Поток моих коллег поредел, но все так же тек по дороге. Дроны зависли над людьми и рисовали светом проекцию пешеходного перехода. Справа скопились автомобили, их вереница тянулась и уходила за угол НИИ. Всю эту картину застилала пелена из крупных снежинок. На секунду почудилось, что автомобили сорвались с места и ринулись на пешеходов, начали давить их колесами, направляемыми бестелесными злыми водителями...

Я проморгался. Все в порядке. Пока.

Из кофейни вышел красивый мужчина в дизайнерском бежевом пальто. Леонид Борисович юркнул в припаркованный Chee Chuh, тут же вспыхнувший дневными огнями.

– Что-то Жанны не видно. Как она? – поинтересовался Галкин.

Ревность кольнула меня. А что, если Елдунов сейчас намылился ко мне домой?

– Приболела она, – буркнул я. – Из дома сегодня.

Непослушной, почти мертвой рукой я достал из брюк смартфон. Захотелось набрать супругу. Захотелось попросить ее... Чтобы дома встретил горячий обед, чай, объятия. Я собирался позвонить, правда собирался, хоть это и казалось неуместным, да и я... куда я сорвусь в рабочие часы?

К счастью, на экране была надпись: «Нет связи». Кто-то решил все за меня, и от этого стало легче.

– У вас найдется минутка поговорить о Боге? – спросил кто-то из-за спины.

Два молодых человека придурковатого вида словно выскочили из ларца. В руках у каждого был зонт-трость и пара тощих книг. Одеты были с иголочки: темно-синий вельветовый костюм-тройка, белоснежная рубашка, черный галстук и серебристая теквировая курточка. Так изысканно в нашей провинции наряжались только москвичи, Елдунов и сектанты.

– Мы русские! – громко сказал Галкин. – Бог и так с нами. Идите в задницу, пожалуйста.

Евангелисты ушли.

Елдунов дал по газам и быстро уехал по встречке, ловко отыскав брешь между рядами доставщиков на тротуаре и машин на проспекте.

– Давай вместе поговорим с ним? – предложил Галкин. – Вот как эти. – Он показал на удаляющихся сектантов. – Они же как-то разговаривают с людьми, убеждают. Мы чем хуже? Это же замдиректора от незнания такой, не со зла. Проведем, блин, задушевную беседу...

– Не достучаться до души, запертой в дизайнерских шмотках и новеньком авто, – изрек я, рассматривая угол НИИ, за которым скрылся Chee Chuh.

Стало душно, я стянул с лица шарф.

– У тебя кровь идет! – воскликнул Демид.

– «Гарсон» подстрелил, – догадался я.

– Приложи холодное.

Друг протянул мне какую-то небольшую железку.

ПАПИК. Наш будущий Бог Из Машины.

Я приложил его к переносице, но не почувствовал никакой прохлады – потому что сам был холоднее льда.

Когда я запрокинул голову, в глазах расцвели хризантемы из полупрозрачных мерцающих мушек. Картинка в голове зависла, перевернулась и потемнела: снег шел вверх, небо словно перемешалось с гудроновой патокой асфальта, стало бурым, а я летел в него, чтобы нырнуть.

Внутренний голос, будто и не мне принадлежащий, бубнил навязчивую шутку:

«Почему Гейзенберг ненавидел водить машину?»

«Почему Гейзенберг ненавидел...»

«Гейзенберг...»

Принцип Гейзенберга!

Может, это евангелисты благословили меня? Мир оставался серым, как пепел с кончика моей самокрутки. Но в голове... Палитра сепии сменилась разноцветными кислотными красками. Я очутился в мультяшном комиксе, страницы которого превратились в грани огромного кубика Рубика. Грани эти двигались прямо под моими ногами! Я почти потерял равновесие, пошатнулся.

Но тут они щелкнули.

Колючий импульс. Как когда засыпаешь-засыпаешь, и вот почти заснул, но что-то заставляет тебя вздрогнуть и открыть глаза.

Я снова стоял возле урны. Бычок жег фаланги. Демид жег взглядом.

– К черту Елдунова! – воскликнул я. – Не подпишусь я ни на какие квантовые вычисления, уж лучше в модераторы! Квантовая телепортация – вот что нужно!

Я побежал к световому переходу и нырнул в толпу, шуршащую теквиром.

– Ты куда? – послышался крик Демида.

– В лабораторию! – проорал я. – К «Ферзю»!

– Куртку забери!

* * *

Внезапное научное озарение кружило голову до тошноты. Пока лифт спускал меня на минус третий этаж, я умер и воскрес от нетерпения не менее ста тысяч раз. Хотелось расколупать потертое напольное покрытие, прогрызть металлический корпус и упасть в шахту, чтобы поскорее выбраться из нее и бежать к лаборатории теряя тапки.

Круглая армированная дверь лязгнула и качнулась на массивных стальных петлях. За ней открылся погруженный в писк устройств, переливающийся созвездиями диодов высокотехнологичный подвал, бывшее бомбоубежище. В нос ударили запахи припоя и машинного масла.

Я застыл и затаил дыхание. Под сводчатым потолком вдоль стен тянулись стеллажи. На них громоздились лазерные пушки, щупальца гигантских роботов, катушки с проволокой, измерительные приборы и металлические коробки с кнопками. Все это окружало меня многие годы. Из-за вечно ломающихся тут часов и отсутствия окон я не замечал порой, что ночь уже сменила день. На этот случай здесь имелась каморка с раскладушкой и шкафчиком с запасной одеждой.

Но сейчас почему-то все казалось незнакомым. Взгляд блуждал по научно-фантастическим декорациям, пока не сфокусировался на телепортаторе. Лаборатория была огромной, а «Белая Королева» – передающая часть комплекса «Ферзь-88» – стояла в самом дальнем углу. От двери она смотрелась белесым пятнышком, будто одуванчик на лугу.

Быстрым шагом я устремился к своей рабочей зоне. По мере приближения очертания телепортатора становились четче, и он все больше напоминал шахматную фигуру, подарившую ему название.

Пока я шел, странное жамевю^[5] меня не покидало. Я утирал пот, струйками бегущий из-под ушанки, периодически останавливался, оттягивал ворот парки, отпускал его – и лицо щекотал душный ветерок нагретого телом воздуха. Я тяжело вздыхал, окидывал взглядом лабораторию и продолжал путь до рабочего стола.

Дойдя, я тщательно проверил его.

Все как с утра: капельная кофеварка и чашка с налетом от кофе, ворох исчерканных бумаг, маркеры, спичечный коробок с нейроюнитом. На стене рядом – исписанная маркерная доска, чистое полотно на ней проглядывает сквозь расчеты редкими крапинками.

Внимательно осмотрел «Королеву».

Сделанный из мрамора снежно-белый саркофаг конусовидной формы, три метра высотой и диаметром два, как...

– ...задница твоей бывшей! – нервно выпалил я и хихикнул.

Шутка разнеслась по подвалу эхом, отскакивая от расставленных по полкам склянок из толстого стекла, заполненных неньютоновской жидкостью, дрожащими светящимися слаймами и кислотного цвета плазмой.

Тридцать толстых антенн торчали из верхушки саркофага. Сверху этот терновый венец украшала металлическая сфера размером с баскетбольный мяч. Изнутри шло белое матовое свечение от запаянной под слоем титана «Частицы-0» – микроскопического кусочка из недр упавшего метеорита, как сэндвич обложенного контроллерами. Импульсами они извлекали из неземного вещества и направляли внутрь саркофага мощнейший на Земле лазер.

Под ногой хрустнул кусочек черной пластмассы. Я присмотрелся: на линолеуме остались следы – вдавленные точки размером с монету и метровые прямоугольники, обрамленные пылевым мхом.

Транслирующая часть «Ферзя» и мой стол были отрезаны от остального пространства лаборатории «ширмой» из трех высоченных серверных стоек. Но теперь шкафов не было. Как я сразу не заметил!

В голове вспыхнула догадка. Я заглянул за саркофаг. На полу между розетками и блоком питания «Белой Королевы» лежали четыре ПАПИКа. В одежде мне и так было жарко, но тут я почувствовал себя просто в печке – все тело жгло.

Задняя панель телепортатора переливалась зелеными огоньками – инфраструктура объекта уже работала на «зажигалках». Только индикатор поломки магнитов горел. Я открыл крышку задней панели и среди сотен вставленных в корпус устройств отыскал с красным огоньком, неотличимое от хоккейной шайбы. Оно и называлось «Шайба-601». Это был один из сверхмощных электрических магнитов, создававших поля. Перегорел? Нестрашно – расходник. Я аккуратно расшатал и выдернул его, как больной зуб. Убрал в карман брюк.

Пока искал новый магнит на полках лаборатории, пока втыкал его в «Ферзя», устанавливал крышку на место...

– Итак, у нас есть Семен. И Семен хочет переместиться из точки А в точку Б, – напомнил я себе вслух, чтобы сфокусироваться: мысли в голове наслаивались одна на другую, играли в чехарду, затмевая мое озарение, мой инсайт.

«Ферзь» был восьмым по счету проектом телепортации в нашем институте. И до сего дня – единственным уцелевшим. Коллеги искали разные подходы к перемещениям. Группа «Ладьи-71», например, предлагала просто пульнуть объект с такой силой, чтобы он почти мгновенно очутился в месте назначения. Вот только физические тела не могут передвигаться так быстро, не говоря уже о скорости света, которая считается предельно возможной для материального мира, – если объект разогнать до нее, он приобретет массу и энергию, которые разрушат его.

«Пешка-999» строилась на идее Кипа Торна из «Интерстеллара»: плоское пространство, на котором лежали А и Б, складывалось пополам, как лист бумаги, совмещая две точки. Между ними развертывалась червоточина – и объект почти мгновенно перемещался по кратчайшей траектории. Беда в том, что для создания такой червоточины у нашей цивилизации не хватало энергии. Чтобы так искривить пространство, требовалось безумное ее количество.

Елдунов активно стимулировал физиков. Постоянные испытания, приемки, комиссии. Когда первый раз запустили «Ладью», импульс швырнул главу комиссии – тогда она еще не была министром инноваций – в стену. Перелом руки. Проект закрыли в тот же вечер, всех сократили. Через три года, на тестовых испытаниях «Пешки», магнитное поле превратило эту же несчастную, уже заместительницу министра, в новогоднюю елку: все гаджеты на ее теле искрили от замыканий. Женщина оказалась в ожоговом, ученые – на бирже труда. Так что взрыв морской свинки был даже не в тройке провалов НИИ. Хотя последствия оказались теми же – мой проект вот-вот вылетит в трубу большой науки, а «Частица-0» найдет пристанище в каком-нибудь умном тостере.

Если только я не смогу переломить ход партии!

Не снимая куртки и шапки, я плюхнулся на стул, дрожащими руками достал из спичечного коробка нейроюнит – металлическую горошину с крохотной иглой – и воткнул ее в висок.

Я погрузился в яркий, почти пироксидиновый сон. Глаза застелила пелена из висящих в воздухе цифр. Я развел руками, подманивая ближе карту разума – облако соединенных между собой разноцветных кружочков.

Виртуальная метавселенная «Чертоги-14» на ПАПИКах немного подтормаживала, но в целом работала. Внезапно я провалился в кромешную тьму. Резко. Стало так страшно, что на секунду я подумал, что умер. Но сердце мертвеца так бы не громыхало.

В голове неожиданно зазвучал голос: нейроюнит транслировал звук прямо во внутреннее ухо, посылая вибрации через кости черепа.

Из тьмы выплыли улыбающиеся лица, я вдруг оказался в опенспейсе среди красивых мужчин и женщин, которые о чем-то живо общались, смеялись.

В «Чертоги» встроили нативную рекламу!

Я откинулся на кресле, стараясь игнорировать навязчивую болтовню о важной роли модераторов в обществе, и наблюдал за воображаемыми сотрудниками в ожидании, когда они сыграют свою роль и растворятся в небытии.

Опять кромешная тьма. Опять так резко, что я вздрогнул.

Меня окружили деловитые полицейские. Рядом с ними вертелся мелкий робот, по форме напоминавший цилиндрическую урну для мусора.

Как в кинотеатре перед показом: нескончаемая реклама...

В «Ферзе» мы придерживались концепции Жигулина. В точке А был «сканер», который полностью сканировал перемещаемый объект, измеряя все его физические свойства, вплоть до молекулярной структуры. Эту информацию, набор единичек и ноликов, он передавал «принтеру» в точку Б. Принтер эту информацию записывал на такие же атомы, из которых состоял исходный объект. В случае с телепортацией человека «принтер» воссоздавал его органы и формировал из них системы жизнедеятельности.

Строго говоря, это была не телепортация, а синхронное уничтожение объекта и создание его аналога в другом месте. «А будет это считаться копией изначального человека или нет – вопрос к гуманитариям», – говорил Жигулин, когда я спрашивал про этичность такого подхода.

Михалыч виртуозно мародерствовал по закрывающимся проектам. «Частица-0» нам досталась от «Пешки» – при помощи гаджета из кусочка метеорита и микросхем коллеги пытались открыть свою червоточину, да не вышло. Зато для нашего лазера «Частица» подошла идеально.

Добрался Жигулин и до практической возможности построить живое существо из необработанного набора частиц. Принтер мы соорудили на основе устройства молекулярной сборки от закрывшегося «Аксолотля-780» – проекта биопринтинга, распечатывавшего органы и ткани для трансплантации. Так появилась «Черная Королева» – второй мраморный саркофаг, обсидианового цвета, с антеннами и матовым шаром. Только внутри шара была не «Частица-0», а суперкомпьютер, управляющий наноботами. Их полчища кишели в этом биореакторе, набрасываясь на помещенные внутрь клеточные агрегаты с тысячами клеток. Из сопел сверху заливался гидрогель и коктейль из химикатов, а наноботы ползали в этой вязкой массе, послойно плетя живые конструкции, с точностью воспроизводя сосуды и кости, микролазерами паяя стволовые клетки в соответствии с генетическими данными.

Когда первый раз при мне распечатали кисть руки и она зашевелилась, меня стошнило. Михалыч до сих пор припоминает тот случай.

Я постоянно спорил с наставником: он не брал в расчет полное информационное состояние. А именно – состояние микромира. Такого крошечного, что по сравнению с ним человеческое тело было необъятным космосом. Кванты – это столь малые частицы бытия, что, как ни сталкивай их между собой, они не развалятся; как ни старайся выдернуть из них частичку поменьше – не получится. По сути, это просто порции электромагнитной энергии, не обладающие массой.

Их даже наблюдать толком не получается! А если и наблюдаешь, то они ведут себя по-другому: совсем не так, как когда на них никто не смотрит. Впрочем, когда рядом стоит начальник, я тоже работаю по-другому.

– Все мы немного кванты... – пробормотал я.

Реклама наконец-то закончилась, и «Чертоги» вновь открыли поражающую масштабом схему моих мыслей и идей. Я сидел и перебирал кончиками пальцев кружочки и квадратики, соединенные стрелочками, заполненные картинками, формулами и псевдокодом. Каждое мое слово материализовывалось в виде цепочки букв и улетало в облако, встраивалось в существующую вершину графа или образовывало новую. Я перемещал эти фигурки в пространстве и рисовал пальцами связи. Так мой закуток превращался в бесконечную цифровую галлюцинацию.

На субатомном уровне все вещи состоят из квантов. И человек – не исключение. Тем не менее квантовая биология у нас популярностью не пользовалась. Хотя чудаки с этой кафедры доказали, что многие физиологические процессы имеют квантовую природу. Например, обоняние – результат квантовой вибрации молекул, сетчатка использует квантовую когерентность для передачи картинки, а ферменты запускают реакции в клетках через квантовое туннелирование.

Но главное – что в работе мозга на каком-то уровне присутствует обработка квантовой информации. Она определяет память, мышление, сознание... Если душа существует, то она квантовое состояние биологической системы.

Материалист Жигулин считал, что мы лишь наборы клеток, расставленных в пространстве определенным образом. Чушь! На клеточном уровне наш организм полностью меняется раз в семь лет! И что? Мы столько жизней проживаем?

Я рассмеялся и вытер лицо.

Очевидно, для жигулинских «сканера» и «принтера» требовался не только обычный канал передачи данных, но и второй – квантовый. Чтобы можно было наблюдать, передавать и воспроизводить клеточка в клеточку не только физическое состояние человека, но и ту самую «душу».

Проблема с квантами состояла в том, что нельзя было записать их состояние в виде битов – в том виде, в котором информация передается по обычным сетям. Это было связано с эффектом наблюдателя: когда мы смотрим на объект, то изменяем его. Отсюда, кстати, и брал начало принцип неопределенности Гейзенберга.

Но ничего страшного: если информацию нельзя было записывать, ее все равно можно было передавать. И делалось это с помощью квантовой запутанности: механизм перемещал не сам объект, а информацию о нем, и делал квантовую телепортацию реальной!

Квантовая частица могла быть одновременно в разных состояниях бытия. Это называлось суперпозицией. Поэтому квантовая механика и оперировала вероятностями вместо точных измерений классической физики вроде массы, скорости или температуры.

– Но как велик объем всей информации! – воскликнул я – и не услышал себя.

Кто-то справа стал нашептывать:

Если частиц было две, то возможных комбинаций их состояний становилось больше. Три – еще больше. Квантовых состояний человека целиком насчитывалось такое количество, что...

– ...даже у твоей бывшей было меньше партнеров до тебя!

В нас же одних только атомов до семи октиллионов. А уж квантов...

А чтобы макрообъект принял стабильное состояние, синхронизировал спины́ квантовых частиц, входящих в ансамбль, а квантовые эффекты распространились на него, его нужно было заморозить. Да не просто заморозить, а перевести в конденсат Бозе – Эйнштейна, холодный, как...

– ...сердце твоей бывшей, – усмехнулся я.

Материал для открытого микрофона пополнился. Открытого микрофона, на котором, возможно, я уже никогда не выступлю.

Зато после заморозки можно было запутывать даже крупные объекты.

При взаимодействии частиц между ними возникала квантовая запутанность: рождались коррелирующие свойства – наблюдение за одной тут же раскрывало информацию о другой. Словно если бы кто-то всегда носил носки двух разных цветов, а его ноги были бы сколь угодно далеко друг от друга, как...

– ...ноги твоей бывшей, – сказал я вслух. Шутка ровной стежкой высветилась перед ослепшими глазами. Взмахом руки я отправил ее в столбик с шутками про бывших. Метавселенная помнила их все.

Так вот. Увидь мы одну ногу этого человека, тут же узнали бы, носок какого цвета на второй ноге, где бы та ни находилась. Эта информация нашла бы нас быстрее скорости света!

И вот нам, значит, предстояло запутать лазером два ансамбля частиц в «Ферзе». Первый оставался в точке А. Второй становился «негативом» первого – он отправлялся в точку Б, прямиком в репликатор «Черной Королевы». Телепортируемый объект «Семен»...

Объект «Семен». Интересно, говорить о себе в третьем лице и называть объектом – это уже последняя степень отчаяния? Или еще нет?

Телепортируемый объект «Семен» квантово запутывался с первым ансамблем частиц, а второй ансамбль тут же получал оттиск «Семена», всю его квантовую информацию. И если в точке Б в «принтере» была «бумага» – кучка частиц, пригодных для сборки «Семена», – то оставалось лишь довернуть все спины́ внутри «Черной Королевы». И в ее саркофаге оказался бы я собственной персоной!

Разобранные частицы очень быстро теряли свою когерентность. Малейшая вибрация могла нарушить синхронность кучки атомов. Поэтому мы использовали сверхпроводники, чтобы частицы оставались в наиболее спокойном состоянии. У меня это был «Лед-9» на основе редкого изотопа гелия, заполнявшего двухслойные, как у термоса, стенки «Белой Королевы». За границей дураки за этим изотопом летали на Луну, а мы просто ездили на кладбище ядерных боеголовок – он образовывался от их старения. Так что изотопа у нас было до задницы. Помимо самого вещества ко «Льду-9» относилась аппаратная платформа из охлаждающих лазеров, мощных магнитов и программируемых контроллеров на искусственном интеллекте. Все это превращало саркофаг в невероятный морозильник, мгновенно охлаждавший объект внутри до состояния Бозе – Эйнштейна.

Я окинул облако абстракций пристальным взглядом. Было ощущение, что какие-то кусочки посетившего мою голову озарения, того, которого ученые и поэты ждут всю свою жизнь, тоже начинали рассыпаться и рассинхронизироваться. Но в целом идею я зафиксировал: переписанная формула матрицы сигналов «Льда-9» стала сложнее и длиннее. Она снижала температуру сверхпроводника еще на одну сексдециллионную градуса, приближая ее к абсолютному нулю. Теоретически это защищало частицы телепортируемого объекта от потери когерентности.

Когда ты почти слепой, начинаешь по-другому чувствовать тело. Из-под шапки бежали струйки пота и щекотали лицо, я тяжело дышал, сердце билось часто и болезненно.

Я отправил изменения матрицы в контроллеры «Льда-9», синхронизированные с «Чертогами-14». А в контроллеры «Частицы-0» внес причудливую вероятностную формулу, и теперь спин инопланетного материала описывался векторной сферической гармоникой, которая противоречила принципу неопределенности Гейзенберга. Лазер из этого девайса разберет меня в «Белой Королеве» на кванты и пульнет информацию о них по квантовому каналу в «Черную Королеву».

На ощупь я выдрал чип из головы и вышел из метавселенной. Мышцы затекли, я встал, потянулся и крякнул.

Заложив руки за спину, я начал расхаживать вокруг «Ферзя». Погладил его мраморный корпус. Изнутри донесся звук, похожий на кошачье урчание. «Белая Королева» была поэзией из магнитов, контроллеров и лазеров. Хоть где-то пригодился труд прикладных физиков и инженеров – этих мальчиков, подающих мячи.

Я взгромоздился на стул, приставленный к саркофагу, и открыл небольшой люк в верхней части «Белой Королевы». Где-то за стенками с напыленным алкеновым покрытием булькал «Лед-9», омывая перепрограммированные микросхемы, запускавшие реакции внутри изотопа.

В полу зияло сантиметровое отверстие, закрытое прозрачной линзой. Это была шахта для лазера, фотоны которого образовывали квантовый канал. Изначально мы планировали пустить луч «Частицы-0» через спутники, но денег не выделили. И тогда мы провели металлическую трубку с зеркалами и усилителями сигнала прямо внутри канализации. Шахта была длинной, несколько километров, и заканчивалась за городом в каком-то СНТ. Там, на одной из дач, и стояла «Черная Королева». Я знал ее координаты – они постоянно висели в «Чертогах» как бельмо на глазу. Но сам я ни разу не был на этой даче и не видел принимающую часть «Ферзя». Только записывал в нее формулы и ставил задачи обслуживающим ее физикам-инженерам.

Я вспомнил о Роберте Полсоне. Ему не хватило как раз той самой сексдециллионной градуса... Несмотря на то что разобранные «Частицей-0» кванты Полсона прошли заморозку «Льдом-9», они все равно рассинхронизировались уже через считаные наносекунды.

И... Пуф-ф-ф!

Строго говоря, свинка не взорвалась. Роберт просто квантово перепутался с частицами поверхностей лаборатории и скопировался в них. Никто его и пальцем не трогал.

Мне стало как-то грустно.

После выстрела лазера – так называемого наблюдения – кучку частиц, которая раньше была в состоянии «Семен», словно пропустит через блендер. Их волновая функция коллапсирует, и внутри «Белой Королевы» останется смешанное состояние всех возможных «Семенов» на уровне частиц.

Аннигиляция.

Я судорожно сглотнул и в ужасе захлопнул люк. Упершись ладонями и лбом в панцирь саркофага, я уставился на пачкающие стул ботинки и затертый линолеум лаборатории.

– «Ферзь»! Начать процесс подготовки к телепортации объекта «Семен»! – сипло скомандовал я.

Мрамор под ладонями начал нагреваться, пока не стал температуры человеческого тела, и я вдруг представил, что «Белая Королева» ожила. Не помню, когда я так прикасался к кому-то в последнее время. В тепле стенок «Ферзя» было что-то очень-очень уютное.

Саркофаг мелко задрожал – прямо как я.

Спустя две минуты вибрация прекратилась. Сверху раздался низкий женский голос, очень спокойный и дружелюбный:

– Емкость заполнена гидрогелем. Начинаю процедуру квантового запутывания синхронизирующих ансамблей частиц.

Лаборатория залилась ярким белым светом «Частицы-0». На полу отразилась стоящая на стуле тень, сгорбленная, тоскливо опирающаяся на тень «Королевы».

Саркофаг сначала стал горячим, а затем – обжигающим. Учитывая теплоизоляционные свойства мрамора, внутри творился настоящий ад. Еще бы: в емкости вспыхнул мощнейший лазер, юркнул в дырку в полу и тут же вынырнул из такой же дырки в полу «Черной Королевы» за несколько километров отсюда – ее саркофаг уже был заполнен гидрогелем, клеточными агрегатами и терзающими их нанороботами.

ПАПИКи в точке Б готовились к моему рождению.

– Фотонов связывание. Завершено. Успешно. Пожалуйста, поместите объект «Семен» в туннель сканера.

Теперь дело за мной.

Я пересилил себя и отлип от стенок саркофага. Застегнул куртку на все кнопки, крепко перевязал шнурки на ботинках, затянул потуже шапку и шарф. Это не спасет от того холода, что меня скоро окутает. Но хоть что-то. Соваться внутрь в одежде – плохое решение. Мощные, как в аппарате МРТ, магнитные катушки вырвут все молнии, заклепки и люверсы. Но мне все равно. Я даже портфель с собой захвачу: что я буду делать без него, если вдруг телепортируюсь?

Я слез со стула и заглянул за «Белую Королеву».

ПАПИКи никуда не делись. Они обеспечивали работу основного, классического канала. Данные о человеке были слишком большими для передачи по сети, поэтому ИИ отправлял только небольшую часть данных в ПИРС^[6] «Черной Королевы». ПАПИКи ПИРСа по этому кусочку достаточно точно генерировали собственные данные, например предсказывали молекулярную структуру для биопринтинга. Достаточно точно... Я был морально готов появиться в «Черной Королеве», скажем, без мизинчика на ноге. Нестрашно. Зато квантовый канал передаст все необходимое для моей ментальной копии, что намного важнее.

Сейчас я нырну в «Белую Королеву»...

Я хотел было пошутить, но осекся.

Как только я погружусь в гидрогель, все вокруг меня оглушающе загудит. Сканеры в стенках саркофага считают мою биоинформацию и физические характеристики, отправят их по первому – сетевому – каналу в «Черную Королеву». Там начнется послойная печать моих органов. А когда будет завершаться – шоковая заморозка «Льдом-9» поставит на паузу мою жизнь. Вода в клетках замерзнет и расширится, разрывая их изнутри. Лазер «Частицы-0» пробьет насквозь мое ледяное чучело. Он разберет меня на атомы, вскипятит их в гидрогеле и квантово запутает весь этот супчик. Все, что от меня останется, – информация о спина́х – по второму, квантовому каналу передастся гидрогелю в «Черной Королеве». А дальше импульсами мой квантовый слепок наложится на слепок биологический, и получится полная копия.

И все – за наносекунды!

ПАПИКам я до конца не доверял, но альтернатив не было.

Я подошел к доске и стер все, что на ней было. Начисто.

Взял маркер – и задумался. Живот ныл от страха, мышцы сковало. Будто какая-то страшная лень накатила, я не хотел ни шевелиться, ни даже дышать.

Моя рука наконец начала выводить на доске: «Дорогие все, если вы читаете это, значит, я уже мертв...»

Елдунов был прав: мужчин никто просто так не любит. Любят за что-то. У ученых это «что-то» – готовность поставить на кон жизнь, когда дело касается науки.

Глава 2. Безобразная Эльза

16 ноября, 16:00

Дребезжащий лифт со скрежетом остановился на восьмом этаже и изрыгнул на лестничную клетку панельки серые лепешки снега, тяжелую картонную коробку и несущего ее русого усача в горчичной парке, тактических ботинках и шапке-ушанке. Полноватый и невысокий, он обливался по́том и кряхтел.

Это был я, Семен Александрович Сеткин. Уставший, как осенний кабачок, не нашедший себе дома, серый, как ***808080 по RGB, и, несмотря на солидный IQ, посредственный, как математическое ожидание^[7] современного обывателя.

Я потер нос, стряхнул с шапки тяжелые капли и приземлил коробку на старый диван, оставленный съехавшими соседями из восемьдесят первой. Размокший картон на пальцах ощущался как глина. Я извлек из посылки сегодняшний улов – левитационный компьютерный стул «Магл-4000» оранжевого цвета, который мне выдали в бухгалтерии вместо расчета. Ножек у «Магла» не было, по форме он напоминал детское автокресло. Я зажал кнопку на спинке, и вскоре стул загудел, вырвался из рук и завис в воздухе, как НЛО.

Верхняя губа непроизвольно вздернулась: я не понимал, как коллегам с кафедры экспериментальной физики удалось сделать этот девайс. Под ним даже рельсов не было! Левитация была не магнитной! Какой тогда? Я прислушался к равномерному тихому жужжанию и решил для себя, что акустической.

Я поймал сиденье пятой точкой, снял ботинки и подтянул ноги под себя, приняв позу лотоса. При помощи тачскрина на подлокотнике направил «Магл» к тамбурной двери, за которой открылся темный, заваленный хламом и пропахший луком коридор. В конце его мерцала синим светом дверь моей трешки.

У сделанной из сверхпрочного, используемого в авиации полимера двери «Заслон-3000» имелся голографический интерфейс, активное шумоподавление и голосовой ассистент. Модули доступа работали по ДНК, скану сетчатки и отпечатку пальца. НИИ ИиИИИиИ^[8] установил «Заслон» в прошлом году, в счет тринадцатой зарплаты, и за одиннадцать месяцев у поделки нашей инженерной кафедры отказали почти все датчики, кроме анализатора слюны.

Держа в руках плачущую грязью обувь, я, как на ковре-самолете, маневрировал на летающем стуле между мешками с мусором, рулонами старых ковров и трухлявой мебелью. Мимо опустевших восемьдесят пятой, восемьдесят шестой, восемьдесят седьмой... Мимо их деревянных, металлических, обитых потрескавшейся экокожей дверей, погасших счетчиков электричества и замолкших навсегда дверных звонков.

При приближении к моей квартире начало дергаться веко. Я сплюнул в похожую на пепельницу коробочку возле двери. «Заслон» будто растрескался, пошел десятком вертикальных щелей. Каждый образовавшийся кусочек повернулся вокруг своей оси, и все они бесшумно разъехались, как жалюзи, спрятавшись в дверном коробе и обнажив пространство прихожей.

Дома было темно, лишь на кухне горел свет – оттуда доносился голос жены, напевавшей «Безобразную Эльзу». Пахло попкорном и грушей. Меня пугал этот запах, потому что такой аромат был только у одной вещи в доме – у любимого алкоголя Жанны. В подтверждение мрачных предположений из спальни выскочил, заставив меня вздрогнуть, карликовый гомункул «Агапон-1313» – робот-дворецкий и любимец дочки, причудой наших зооинформатиков выполненный в виде макаки. В манипуляторах он держал бутылку вина. Металлическая обезьянка прошмыгнула под «Маглом» и метнулась в сторону кухни, волоча бутыль по линолеуму.

«Безобразная Эльза» смолкла.

– Зайчик мой хороший! – проворковала Жанна пьяным голосом. – Принес мамочке винишка! Открывай, начисляй в бокальчик. А мамочка пока переоденется для папочки.

Жар разлился по моим щекам и ушам. Я швырнул сумку на пол, встал ногами на сиденье «Магла» и намеревался было влететь на кухню, как Зеленый Гоблин на своем глайдере, вот только вместо тыквенных бомбочек я бы раскидывал нравоучения.

Но, поравнявшись с трельяжем в прихожей, остановился: в зеркальном отражении кухонного проема я увидел прекрасное. Полностью обнаженная супруга, покачивая широкими бедрами, подняв руки, словно пританцовывая, пыталась натянуть на себя какой-то элемент одежды через голову. Тот был тесен и сопротивлялся. Жанна отчаянно с ним боролась, являя моему взору то шикарную попку, то впечатляющую большую грудь, то румяный сочный бок, который так бы и укусил. Наконец она запихнула свои роскошные формы в черную кружевную сорочку и развернула в руках Т-образную черную нить – стринги.

У меня сегодня будет секс! Впервые за четыре месяца!

Обнаруживать свое присутствие перехотелось. Подкатывало чувство голода, а под ложечкой сосало предчувствие неприятного разговора о сегодняшнем увольнении. И в свете намечавшегося совокупления с этим разговором стоило повременить.

Я направил «Магл» в противоположную от кухни сторону – в нашу спальню, которая сейчас утопала в лиловой подсветке фитоламп.

* * *

«Заслон-3000 Малый» безропотно пустил меня на балкон. Я закинул ноги на парапет и включил в стуле режим маятника. «Магл» начал тихонько двигаться вправо-влево, покачивая меня, как в гамаке.

Я взял ручку бытового кальяна, шланг которого вел в паровой стояк, идущий через все балконы. Одна затяжка – и из мундштука повалил густой пар, за секунды утопивший меня в пахнущем манго тумане. Половина соседей съехала, половина еще не вернулась с работы: весь ароматный пар, наколдованный коммунальщиками в подвале, общедомовая кальянная система задувала ко мне.

Я постучал глючащим мундштуком по подлокотнику, и дымовая атака прекратилась. Пара жестов, и окно балконного блока с переменной прозрачностью стало матовым, отрезав меня от спальни за спиной, а на потолке зажглась световая панель – искусственное солнце «Ялта-7000».

Я сделал повторную затяжку, расслабился и откинулся на стуле. По животу бегали мурашки, голова чуть кружилась. Я улыбнулся и закрыл глаза. В воображении вспыхивали фейерверком и рассыпа́лись будоражащие эротические фантазии.

«Аккумулятор разряжен», – сказал голос откуда-то из паха.

«Магл» рухнул вниз, я ударился бедром и растянулся на полу. Открыв глаза, за «ялтинским» солнцем я разглядел реальное небо, ставшее антрацитовым уже в шестнадцать часов. Через оконный проем ветер задувал на меня снег. Живот болел от голода, поясница – от таскания коробки с «Маглом», бедро – от падения, колени – от сырости, виски́ – от погоды. Веко не просто дергалось – пульсировало, а еще начал подергиваться и глаз где-то внутри черепа.

Медленно поднявшись, я выглянул в окно. Туман, слякоть и дымящие по всему городу красно-белые трубы заводов, на которых победивший пластмассовый мир производил одних роботов усилиями других. Гадостный ноябрь, бесцветный, как старый советский фильм. Еще недавно здесь была другая осень. Та, которая пахнет яблоками, перцами и ягодным вареньем, – рыжая красавица, веснушчатая от опавших листьев. Я пропустил момент, когда она ушла: он ускользнул за бумажной работой, бытовой рутиной, походами к семейным психологам с женой и к детским – с дочерью, которая в свои четырнадцать вдруг решила бросить школу и найти подработку. Она устроилась работником сцены, гастролировала по городам с рэпером Хаски – точнее, с его голограммой, мясные-то артисты теперь выступали только в миллионниках.

Я зажмурился до боли, чтобы перестало дергаться веко. Не помогло.

Теперь-то я не буду пропускать важные моменты. Хорошо, что уволился.

Концы с концами сведем: к безусловному базовому доходу, который платят всем, прибавится еще и пособие по безработице. Эх, повезло тем, кого сократили из-за искусственного интеллекта: те получают надбавку для и-безработных^[9]. В Москве и Питере это вообще бешеные деньги! Недаром все соседи туда перебираются. А мне нет смысла, меня уволили по дисциплинарной линии. Роботы еще не доросли, чтобы заменить квантового физика.

Я ухмыльнулся в усы и постучал пальцем по лбу.

Но вдруг вспомнил сегодняшний наивный эксперимент по телепортации. Эта пафосная предсмертная записка на магнитно-маркерной доске. Эта робкая надежда на научный прорыв. Если что-то не получается годами, с чего вдруг получится за полчаса? Даже та внутренняя готовность к гибели, изощренному квантовому самоубийству, сейчас порождала неприятное тянущее ощущение в районе диафрагмы – стыд.

Тем лучше, что ничего не вышло. Посвящу себя творчеству. Не зря же таскаю с собой в сумке ежедневники, исписанные сетапами да панчлайнами. Выступлю на открытом микрофоне с шутками про квантовую физику. В моей профессии гораздо больше смешных моментов, чем хотелось бы.

Вот прям сейчас выйду и скажу Жанке: «Дорогая, я ушел из квантовой физики и буду пробовать себя в стендапе».

После такого она мне не даст – к гадалке не ходи. Жена у меня человек старой закалки: убеждена, что профессия – это дар Божий. Что человек не может просто так сидеть и смотреть, как все делают роботы. Обязательно нужно стремиться к относительному успеху, статусу и деньгам. Фанатка бизнес-коучей и селф-хелп книг, она страшно гордится, что ее муж трудится в крупнейшем НИИ. Наш брак держится на ее надежде, что я перейду из квантовой физики в более престижную область, поближе к разработкам искусственного суперинтеллекта или хотя бы робототехнике.

Интересно, будет ли она гордиться мужем-комиком?

Своей работой Жанна была довольна. Когда ИЭИИ пролоббировал госпрограмму и-психологии, жена стала одним из первых и-психологов в нашем городе. Их похожая на кол-центр кафедра стихийно разрослась на весь десятый этаж нашего НИИ. Настоящие джунгли за панорамными окнами: по кадке с крупным фикусом или пальмой возле каждого рабочего места, кактусы на столах, а вдоль окна – лианы с причудливыми яркими цветами. И-психологи одновременно что-то бормотали в гарнитуры, набирали сообщения в чатах, махали руками и улыбались камерам ноутбуков. Сотни шумных людей в вычурной одежде – длинных вязаных балахонах, цветастых пончо, рясах из теквира – по сорок часов в неделю общались с разными ботами, развивая у искусственного интеллекта интеллект эмоциональный. Правительство во что бы то ни стало решило привить машинным мозгам чувство благодарности людям, которые их создали.

Обычно моя жена обитала в джунглях, постоянно задерживаясь и работая по выходным. Но на этой неделе она приболела и рассказывала железкам о законах Азимова из нашей спальни. Хоть на несколько дней я отдохнул от мучивших меня уколов ревности к Елдунову, с которым она постоянно ходила на обед в «Ультима Туле». Вечерами он подвозил ее на своем Chee Chuh. Меня жгло огнем каждый раз, когда она упоминала «Лео» вслух. Поговорить бы с ней о моих чувствах, но...

Я не смог сдержать нервный смешок: Жанна была сапожником без сапог – она налаживала психику роботам, а свою никак не могла. Я пощупал затылок. Там была ссадина от брошенной в меня чашки. Да и я такой же «сапожник»: так долго изучал течение времени, что не заметил, как оно утекло у меня.

Я открыл глаза и стукнул кулаком по балконной раме.

Больше этого не будет! Вот прямо сейчас выйду и все расскажу. Ну не даст и не даст – не так уж и хочется мне трахаться. Я уставший, вспотевший и грустный. Во мне не так много мест, которые бы не ныли: все-таки тридцать восемь – это уже не возраст, а бесконечный похмельный синдром. Недавно я слишком усердно выдавливал остатки майонеза на спагетти – и у меня лопнул сосуд в глазу.

Так что выйду и скажу!

Что ни-ка-ко-го эротического приключения у нас не будет.

Глубокий вдох. Выдох. Растереть виски. Пять глубоких затяжек кальяна, пока мир в голове не качнется. И – вперед. К «Заслону-3000 Малому».

Дверь бесшумно сложилась. Я шагнул в спальню.

И увидел то, от чего внутри меня стало так тихо, что я услышал, как растут волосы.

* * *

Жанна лежала на нашей кровати ничком, уткнувшись лицом в подушку. Другая подушка была у нее под бедрами, сорочка задрана. Большие ягодицы отклячились, и в них вцепился руками какой-то коренастый мужик в кожаной маске пса. Взгромоздившись с ногами на кровать, сидя на корточках, этот Анубис трахал мою жену сзади. От его быстрых размашистых толчков Жанна дрожала всем телом и тихонько поскуливала, вонзая ноготочки в ком простыни.

Я стоял и смотрел, раскрыв рот. Жизнь меня к такому не готовила. Мое существо рассыпалось на органы, органы – на клетки, клетки – на молекулы, на атомы... В этом фрактальном Сеткине не находилось частицы, не наполненной гневом. Из балконного проема лился свет «Ялты» и выплывало облако пара, заполняя пространство передо мной, делая спальню похожей на площадку во время рок-концерта. Желтый пучок балконного солнца рассекал флюоресцирующую фиолетовую парочку, искажая образ любовников, превращая его во фрагмент картины Пикассо...

Они не замечали меня. Мужик ускорил темп, и по телу Жанны пошли волны, будто ей делали антицеллюлитный массаж перкуссионным пистолетом. Анубис наградил мою жену увесистым шлепком, и я рефлекторно схватился за лицо, будто мне дали пощечину – что было недалеко от истины.

– Э-э-э... – протянул я. В такие моменты сказать хочется гораздо больше, но выходит то, что выходит.

Пес поднял голову и уставился на меня. Сделав по инерции пару фрикций, он дернулся от неожиданности, пораженный моим появлением в светящемся паровом облаке в балконном проеме. Руки мужика соскользнули со вспотевшей кормы моей благоверной, он оступился и свалился с кровати, будто ступень от ракеты отстыковалась.

Гнев резко ушел. Мне вдруг стало... стыдно. Неловко. Я не хотел видеть то, что видел. И не хотел быть там, где я есть.

Жанна осталась в позе, растекшись по любовному ложу, уткнув лоб в кровать и не замечая ничего вокруг.

Рефлекс «бей или беги» у меня всегда работал одинаково. Я бросился бежать.

Обогнул кровать и лежащего мужика, отогнав мысль огреть его чем-то или прыгнуть ему ногами на грудь, пока он растянулся на полу. Вылетел из квартиры в этажный коридор. Как был: в офисной одежде, без куртки, в носках. Споткнулся о какой-то тяжелый мешок. И сквозь мрачный тоннель метнулся на свет лифтового холла.

Я мгновенно задохнулся: не бегал очень давно, может быть вообще никогда. А поравнявшись с восемьдесят шестой, я столкнулся с кем-то в темноте.

– Слышь, бедолага, ты чего здесь, а?!

В солнечное сплетение прилетел удар.

Парализованный болью, я неконтролируемо подался вперед, как кукла на веревочке. Ноги подкосились, и я опустился на четвереньки, моя рука проскользнула по кожаной одежде и вцепилась в ремень нападавшего. Живот собрался в комок, из-за чего получалось только выдыхать, а при попытках глотнуть воздуха лишь вырывался писк из гортани.

Незнакомец схватил меня за грудки и одним движением поднял. От спазма под грудью я вскрикнул. Мой рот закрыла рука. Меня с силой метнуло куда-то, я на секунду потерялся в пространстве, и тут же в спину влетел холодный металл – агрессор впечатал меня в электрический щиток и прижал к нему затылком, уверенно ухватившись за подбородок. У меня не было шанса разглядеть противника – голова была задрана, да и в темноте я бы его все равно не увидел. Сердце билось так громко, что дрожали барабанные перепонки. Даже есть перехотелось.

– Ты зря сюда приперся, – шипел нападавший. – Обворовать решил, сука? Знаешь, что я на зоне с крысами делал?

Голос показался мне знакомым.

Схватив за волосы, незнакомец повел меня обратно, в сторону квартиры. Я был в прострации и просто шел – левой, правой, левой. В голове было слишком много мыслей, чтобы сфокусироваться хотя бы на одной. Так что я двигал ногами – и ничего более.

– На нож тебя посажу, чухонец, – щедро пообещали мне и добавили несколько ударов куда придется.

Я облизнул соленые сопли с усов и потрогал рукой щеку – она была мокрой. Откуда-то вдруг услышал свои всхлипы.

Возле «Заслона» меня вновь развернули и прижали к стене. В затылок уткнулся дверной звонок, в моей квартире за спиной повисли птичьи трели.

В светящуюся синюю ауру входной двери из темноты вплыла злобная гримаса. Широкое лицо с квадратной челюстью, маленькие глаза серого цвета, пухлые щеки и массивная надбровная дуга. Злость не шла ему: он был смазлив и надменен, а вовсе не брутален, поэтому гнев делал этого человека комичным, как комичен лающий пекинес.

Я наконец взял под контроль свои ноги и выпрямился. Посмотрел нападавшему прямо в глаза, мрачно наблюдая за его реакцией – он тоже разглядел меня. Его челюсть не отвисла – рухнула вниз, брови медленно ползли куда-то под надвинутый капюшон, а рука ослабляла хватку на моем лице.

Он меня узнал.

Как и я его.

* * *

Мы с нападавшим были похожи на сообщающиеся сосуды – пока его лицо искажалось гримасой ужаса и недоумения, мое сердце нащупало ритм, и, хотя оно по-прежнему стучало пулеметной очередью, за грудиной перестало болеть. Я начал дышать. Трель дверного звонка прекратилась.

Из рук обидчика что-то выпало. Он по инерции пихнул меня в грудь, но так как я был прижат к стене, он сам же отпружинил, шагнул назад и погрузился в полумрак коридора, превратившись в плоскую графитовую фигуру. Я больше не видел его образ детально. Но мне и не требовалось.

Ведь это был я. Я-из-зеркала, каждый раз смотрящий на меня, когда я брился. Только сейчас он стоял здесь. Вживую.

Наверняка я должен был удивиться. Но с моими эмоциями было что-то не так. Да, после драки – даже когда избивают тебя – все остальное как будто звучит слишком тихо в жизни. И все же следовало бы усерднее переживать по поводу увольнения, усерднее опечалиться из-за измены жены – только сейчас мой мозг соотнес это слово со сценой в спальне. Но я чувствовал лишь обиду. И то не взрезающую живот обреченностью, не высекающую внутренний крик. Нет. Такую приятно зудящую обиду. Злорадную, которая говорит: «Ага! Я был прав, а ты не права! Дело-то в тебе! Один – ноль в мою пользу! Один – но-о-оль!»

– Эм-м-м... Думаю, вы и сами все видите, – сказал я дрожащим голосом. – Теперь-то мы можем поговорить как цивилизованные люди?

Я оправил рубашку и вытер лицо.

– Бабка-покойница говорила, что встретить самого себя – к смерти, – ответил мне незнакомец из темноты. – Чего на пороге стоять? Проходи в дом.

– Давайте не туда? – предложил я, вспомнив крепкую фигуру любовника. – Там Жанночка...

– А что здесь делает эта сука?! – воскликнул клон. – А ну, залетай в хату! Сейчас разбираться будем!

Он поднял с пола упавший предмет, смачно плюнул в датчик слюны – и «Заслон» открылся. Болезненный толчок в ребра – и я, споткнувшись, ввалился в квартиру.

– Свет! – крикнул незнакомец.

Вспыхнули все лампы. Подбежал Агапон и встал навытяжку перед моим двойником. На двойнике была кожаная косуха, джинсы и черное худи. Он снял капюшон, и оказалось, что голова его обрита наголо. Усов тоже не было. В руке двойник держал заточку – вот что он поднял с пола. Сковывающий ужас вернулся ко мне. Возможно, сегодня я не уйду отсюда живым.

– Я Семен, – проблеял я зачем-то.

– А я – Саймон! – ответил двойник. – Держи краба.

Я робко пожал протянутую руку. Ледяную, сильную, с татуировками-перстнями на пальцах.

– Так, и где эта? – спросил Саймон, скинув кожанку Агапону.

Не дождавшись ответа, он проследовал в спальню, оставляя мокрые следы от бордовых Dr. Martens. Вид у него был серьезный и озабоченный.

Я встал на пороге комнаты.

В обычном освещении романтичный флер сошел на нет и осталась проза жизни. На кровати, уткнувшись лицом в подушку, неподвижно лежала жена. В той же позе, на животе, с задранной ночнушкой и раздвинутыми ногами. Прямо перед нами растянулся на полу голый мужчина в маске. Он лежал как-то неестественно, будто шарнирную куклу уронили. Куклу Кена: ровная бронзовая кожа и ни одного волоска на теле. Плечи как шары, руки рельефные, мощная грудь... В район паха я посмотреть не решился.

В спальне было прохладно и свежо – дверь на балкон так и не закрылась. Из запахов тут остался лишь фруктовый аромат кальяна.

Саймон осторожно приблизился к любовнику.

– Эй, слышь, мужик, – окликнул он. И отвесил пощечину собачьей морде. Голова в маске тяжело качнулась, но признаков жизни прелюбодей не подал. Саймон двумя пальцами залез под ошейник. – Пульса нет... Бобик, кажись, сдох.

Я шагнул в комнату. Саймон тут же взвился, аж подпрыгнув, и выставил в мою сторону заточку на вытянутой руке.

– Это ты его... того? – нервно спросил он. – Пассажир, признавайся как на духу! Я не прокурор. Что тут вообще творится?

– Нет-нет, что вы! – Я поднял руки. – Он сам упал и стукнулся!

– Что ты мне лепишь тут?! Как эта дрянь извращенская снимается?

Не опуская руки с оружием, постоянно наблюдая за мной, Саймон наклонился к трупу и, повозившись с ремешками, стянул маску с головы любовника.

И опять выронил заточку.

Под маской был я. Загорелый, чуть красивее, с отличной черной шевелюрой, но сходство не оставляло простора для предположений. Любовником моей жены оказался экземпляр Сеткина. Еще один.

Значило ли это, что жена мне не изменила? Пока свежая мысль осваивалась в голове, Саймон задумчиво сказал:

– Сам упал, значит. Стукнулся бестолковкой своей, да? Ну, положим, я тебе поверю. Зная себя, я – мог. – Саймон потянул мертвого двойника за верхнюю губу: – Ты глянь: виниры поставил себе, вот мажор!

Он показал на Жанну.

– А эта? Тоже, – Саймон закатил глаза и высунул язык, изображая труп, – «стукнулась»?

– Нет! О Боже, надеюсь, она просто отрубилась.

На прикроватной тумбочке стояли четыре пустые бутылки из-под вина.

Саймон подошел и проверил пульс Жанны.

– Жива, – буркнул он, одернул ночнушку и накрыл одеялом.

Донесся легкий храп.

Двойник начал судорожно метаться по квартире и рыться в шкафчиках.

– Послушайте. – Я решил прояснить ситуацию. – Я сегодня совершил научное открытие, я смог осуществить квантовую телепортацию.

Саймон застыл на мгновение и удивленно посмотрел на меня.

– Да ты что?! – воскликнул он. – Прям телепортацию? Как в фильмах?

– Да! – Мне не терпелось рассказать об успехе хоть кому-то.

– Ну ты и фантазер, – рассмеялся двойник. – Лучшая телепортация – это поднять зад и ногами ать-два! – Улыбаясь, он подошел ко мне и положил руку на плечо. – Воздухом подышать, насладиться пейзажами. – Он махнул рукой в сторону балкона. Матовое окно и «Заслон» спрятали за собой чернеющий смог заводов, панельки, похожие друг на друга, как мы с Саймоном и этим трупом, да роботов, тоже друг от друга не сильно отличавшихся. К прогулке сей город не располагал – двойник просто ерничал. Тем более обидной была шпилька от него: – Вот пройдешься – заодно и жирок свой растрясешь.

Он больно ткнул меня пальцем в живот.

– Главное не сам эксперимент, – пролепетал я. – Главное, что он каким-то непостижимым образом породил... вас!

– То есть ты батя мой, получается? – ехидно спросил Саймон. – А я все думал, где ж ты делся!

Он отлип от меня и переключил внимание на фотографии на полках. В моей квартире фотографий никогда не было, но сейчас они стояли. С них на нас смотрели Жанна и, судя по безупречной улыбке и густым волосам, тот мертвый двойник.

– Ну, в квантовом смысле мы близнецы. Различия, конечно, заметны – без флуктуаций частиц не обошлось. Но они незначительные, в пределах статистической погрешности. В остальном же «Лед-9» сохранил общую когерентность атомов, так что мое состояние скопировалось в вас.

– А этот? – Саймон указал на труп. – Его ты что-то не сильно живым породил, да?

– Если честно, у меня пока нет гипотез, как он появился... Я один раз телепортацию осуществил.

– Слушай, близнец ты мой квантовый, дорогой сердцу каторжанина. То, что ты рассказываешь, очень интересно, мамой клянусь. Но и ты меня пойми: я возвращаюсь домой в хорошем настроении, с пакетом вкусной еды, а у меня тут бухая бывшая, мутный тип, похожий на меня, только – не в обиду – страшненький, и труп еще в спальне. Вечер перестал быть томным! Мне эта война клонов тут не упала!

– Но это же прорыв, значимый для всего человечества! – воскликнул я.

– А я что, спорю? Давай мы с тобой как-нибудь присядем на кухне, выпьем, за науку поговорим – знаешь, я сам своего рода ученый, – а сейчас по-братски, как квантовый близнец квантовому близнецу, помоги с третьим квантовым близнецом, который тут зажмурился, а?

Саймон убежал в прихожую. Вернулся с тряпкой.

– На вот, посмотри под трупом внимательнее, есть ли кровь?

– Сами смотрите!

– Я брезгую. Давай-давай! Тряпочкой уберешь, если есть. А то я сейчас тебя рядом положу.

Двойник достал из-за пазухи увесистый электрошокер – с четырьмя похожими на карандаши гарпунами-электродами и катушками проводов – и направил на меня.

Я послушно подошел к мертвецу. Аккуратно поднял его голову, ощупал затылок. Крови не было.

– Слышь, ученый, – обратился Саймон, который рылся в прикроватной тумбочке. – А отпечатки у нас и у него одинаковые, как думаешь?

– Возможно.

– Ну ладно, разберемся. Решать проблемы надо по мере поступления. – Саймон посмотрел на меня с подозрением. – Кто так говорил из наших знакомых?

– Михал Михалыч. Жигулин.

– Хорошо. Просто проверил тебя. Эх, Михалыч, такой дядька классный был, да? Царствие небесное.

– Он же живой вроде...

– Гонишь!

– Да нет же, сегодня видел его в НИИ!

– Кайф! В моей вселенной он почил пять лет назад.

– Что значит – «в моей вселенной»?

– Долго объяснять, брат. Если Жигулин в этой вселенной в наличии, надо пересечься, скучаю по старикану.

– Что значит – «в этой вселенной»? Вы о чем?

– Щас мы с тобой... Не уходи!

Саймон выбежал из квартиры.

Помолившись про себя, я вынул из кармана брюк мобильный. Связь ловила еле-еле, но была!

Еще не зная, что буду говорить, я набрал полицию.

* * *

Саймон вернулся через пять минут. Он притащил из коридора какой-то старый ковер. Расстелил его возле тела. Пахну́ло мочой и плесенью.

– Семен-брат, я так-то тоже квантовую физику знаю. Вот только сейчас нам понадобится немного классической механики, сечешь, о чем я? – Я попытался вспомнить формулы из динамики... – Бери труп за ноги – и клади на ковер!

Сам он подхватил нашего третьего за подмышки и волоком перенес на расстеленное полотно. Я машинально сделал то же самое с нижней частью тела.

– Ну вот! А теперь пеленаем нашего доппельгангера в рулон. Ща его на балкончик отнесем проветриваться.

– Может, стоит дождаться приезда полиции? – уточнил я.

Саймон застыл как вкопанный.

– Кого? – переспросил он.

– Ну, я вызвал полицию и скорую, – сказал я. – Хотя скорую зря, наверное, да?

– Ты идиот! Я под залог вышел недавно! – закричал Саймон. – Сейчас под домашним арестом. – Он закатал штанину: на его лодыжке красовался черный браслет ФСИН. – Как думаешь, на кого мусора труп повесят?! На меня!

Он начал носиться по квартире, изрыгая брань.

Мне стало страшно, очень захотелось в туалет...

Спустя десять минут – оказывается, Сеткины довольно тяжелые – мы с Саймоном уже курили на балконе. Наш третий лежал на полу. Казалось, что старый соседский ковер – это удав, который проглотил слона. Мы открыли все окна на балконе и отключили теплый пол, чтобы стало холодно.

– Его Сэм зовут, – сказал Саймон. – Товарища почившего. Это его вселенная. Он хост.

– Я не понимаю, о чем речь... – Меня озадачило, что Саймон, более жилистый и крепкий, чем я, покрытый татуировками и шрамами, с гнилыми зубами, все время говорил про вселенные.

– Слушай, тут такое дело. Это не ты нас породил. А, по ходу... я. Я все расскажу тебе, но не сегодня. Сегодня тебе надо сдристнуть отсюда, пока менты не приехали. То есть сейчас.

Он стрельнул бычком в окно, железной хваткой взял меня под руку и повел с балкона в сторону входной двери. «Заслон» раздвинулся, и Саймон грубо вытолкал меня в коридор.

– Не обессудь, брат. Так надо. Сэмми наш живет в этой квартире с Жанной. Сейчас приедет полиция, я с Жанной лягу как ни в чем не бывало. Скажу, что ложный вызов. Короче, выкручусь как-нибудь. Главное, чтобы балкон не шмонали. А с тобой мы встретимся завтра, в полдень, на месте, которое ты и так знаешь: оно настолько значимое, что любая копия Сеткина сразу поймет, о чем речь.

Саймон вручил мне мою парку и шапку, затем вынес мой кожаный портфель.

– Не теряйся. Найдемся.

Следом в темноту коридора вылетели ботинки.

– Но как вы породили меня? – спросил я.

– Это моя машина времени дала сбой, – ответил Саймон и закрыл «Заслон».

Глава 3. Близкие контакты третьей степени

Лифт спускался бесконечно долго.

– Какая, Шрёдингер побери, машина времени?!

Внутри лифта был я. Внутри меня – выжженная пустыня.

Странный он, этот Саймон. Впрочем, квантовому клону, наверное, и положено быть странноватым. Юнгианская тень: нахрапистый, грубый, невозмутимый – все, что я ассоциировал бы с собой в последнюю очередь.

Хотя нет. Юнгианская тень – не Саймон. Тень – я сам. Трус, который оставил свою женщину с любителем подраться и помахать заточкой, уголовником, который к Жанне теплых чувств не питал.

И вот лифт вез меня вниз, а я понимал – ниже некуда.

Даже сегодняшний квантовый суицид не был настолько трусливым поступком. По крайней мере, случись он – и Саймон не появился бы. И этот, как его... Сэмми? Я бы сейчас просто стоял у плиты и жарил драники из батата.

Я сглотнул слюну.

Но скорее всего, я лаялся бы с женой по поводу увольнения.

Мои мысли скакнули в расчет всех возможных вариантов этого дерева решений, игнорируя предусловие, что меня распылило в «Ферзе»: так мозг сделал попытку убаюкать мой страх в колыбели гипотез и допущений. Мой личный сорт эскапизма.

Только сейчас я осознал, сколько на меня сегодня свалилось. По щекам потекли слезы. Я ссутулился и замер, чтобы меньше чувствовать ушибы. Лишь изредка, на глубоких хриплых вдохах, тело вздрагивало, и я морщился от накрывающих волн боли.

Ну что я мог сделать?

Вызвать полицию? Так я вызвал.

Драться с Саймоном? Я бы снова проиграл.

Хорошо, что вообще живым ушел!

Я посмотрел в зеркало на стене лифта. Бледное лицо, выпученные красные глаза, сжатые губы. Как лягушонок Кермит, который сидит на унитазе.

«Первый этаж!»

Двери лифта открылись.

– Нет, я так не могу, – тихо сказал я своему отражению. – Как я буду смотреть тебе в глаза, если сейчас уйду? Всю жизнь мучиться...

Жанна все время говорила, что я не мужчина, потому что не смогу при случае постоять за семью. И вот случай.

Я нажал кнопку седьмого этажа. Оставил себе один лестничный пролет, чтобы поразмышлять.

Лифт с каким-то траурным лязгом закрылся и потащил меня наверх.

– А этот Сэм? – вдруг спохватился я. – Откуда он вообще взялся? Интересное дело! Если я наблюдал, как мой двойник занимается сексом с моей женой, то кто я? Аутокуколд?

Я хмыкнул: прикольный термин! Можно обернуть в шутку.

Аксиома Сеткина: если не записать сразу, то забудется примерно со стопроцентной вероятностью уже через пару минут. Полез в портфель. Кожаный Dr. Koffer со сломанной змейкой. Внутри лежал блокнот с Риком и Морти – точно как у меня. И почерк внутри – мой! Но вот написанное... Это был дневник – судя по фразе «Дорогой дневник...» на каждой страничке. Дневник, который я никогда не вел.

Я пролистал блокнот. Зацепился взглядом в паре мест за обращение автора к самому себе.

«Сэмми».

Саймон дал мне чужой портфель!

Мое лицо исказила гримаса гнева: будто этот Сэмми сначала отобрал мою жену, а теперь еще и мои записи! Я швырнул блокнот обратно, а сам «коффер» с силой закинул на плечо. Он больно стукнул меня по спине металлической пряжкой.

Сэма я почему-то ненавидел даже больше, чем Саймона. Хотя Сэм мне ничего плохого не сделал.

Да и вообще умер.

* * *

Из лифта я вылетел пулей, но рвение тут же уступило место страху. Каждый новый шаг давался все труднее. Я и пяти штук сделать не успел, как остановился посреди лифтового холла под холостой щелчок сломанного светильника. Погруженный в темноту и тишину, я остывал и думал, что мне делать дальше.

– Сэм! Эй, Сэм! – донесся оклик из глубин коридора справа. Гулкие быстрые шаги – это сосед Илья Рейзвих из семьдесят восьмой шел в мою сторону, я узнал его по громкому, как пионерский горн, раскатистому голосу. Сын маминой подруги, не самый приятный рыжий тип, с которым я вырос в одном дворе.

– Сэмми, дружище. Как дела? – Из коридора показалась ядовито-зеленая шапка. Под ней были вздернутые кустистые брови, прищуренный взгляд и похожие на ржавчину веснушки. Сосед был высок и широкоплеч, облачен в коричневый плащ, зауженные карго и берцы. – Какой-то ты помятый и взъерошенный. Током ударило?

Моя ладонь утонула в его рукопожатии.

– А куда «Семен» делся? – спросил я с вызовом. – Меня родители вроде так назвали.

– Тебе ж не нравится, – пожал плечами Илья.

– В смысле?

– Ну ты сам говорил: Сэм – это как дядя Сэм, а Семеном только по деревне ходить и гусям дули показывать...

Я делано рассмеялся, хотя было обидно.

– Слушай, Илюх, а ты чего дома-то?

Сосед шутил, что целыми днями трахается с моделями. И это было отчасти правдой, вот только моделями были ARIMA, ARMA и другие аналитические алгоритмы – Рейзвих трудился в крупном банке. Удивительным было, как он еще не потерял место, потому что после внедрения роботов финансовые аналитики вылетели первыми. Скорее всего, он работал с какой-то грязной информацией банкиров, которую те скрывали от правительственного ИИ. Еще более удивительным было, что Илья сейчас стоял передо мною: обычно он пропадал в офисе круглыми сутками. Я давно не сталкивался с ним вообще, а уж в рабочее время – и подавно.

– Да уволился, – махнул рукой сосед. – Точнее, выгнали. Уж месяц как.

– За что?

– Дорогу переходил в неположенном месте.

Административное правонарушение. После такого или на улицу, или на лакейскую должность вроде модератора.

– Откупился бы, – сказал я.

– Да я бы и откупился, но полицейский мне зарядил столько рублекоинов – хоть ипотеку бери. Ну ничего, зато отдыхаю. Жене время посвящаю. Вижу хоть, как дети растут. Гуляю вот. Пойдешь проветриться?

– Не, я домой иду.

– Чего-то рано.

– А я тоже уволился.

Рейзвих всплеснул руками, открыл рот и уставился на меня.

– Да-да, – подтвердил я.

– И чего? Большое выходное пособие дали? – Сосед отличался бестактностью. Вот так залезть на личную территорию, спросить про зарплату, здоровье, семейные отношения для него было совершенно житейским делом. Да и сам он был прилипчив, как «Шайба-601» в моем кармане.

– Пока не знаю. Я по собственному желанию увольнялся, а в итоге получилось, что меня по дисциплинарной линии сократили.

– Чего ты натворил?

Я уставился в потолок. Говорить на эту тему с Ильей не хотелось. Но и держать в себе было невмоготу. Поэтому рассказал.

– Сегодня приходит ко мне начальник. Говорит, что переведет меня на другую должность. С кафедры квантовой механики на кафедру квантовых вычислений. – Илья нахмурил лоб и сдвинул шапку на затылок. – Не суть. Вот я и решил последний раз прогнать эксперимент на старом проекте. Только оказалось, что начальник уже перевел меня на новую кафедру, задним числом. Поэтому «Ферзем» – это оборудование старого проекта – я воспользовался с уже отозванным доступом к нему. А это инцидент безопасности! Так что не знаю теперь, что дальше будет и как меня накажут.

Фуф! Стало легче. Пусть даже сосед перескажет теперь это всей округе.

Илья покачал головой и вздохнул. Воцарилось молчание.

– Так, а эксперимент-то чего? – наконец спросил рыжий.

Лучше некуда! Телепортироваться я не телепортировался, зато породил двух клонов, один из которых пошел трахать мою жену, а второй – в ближайший магазин за едой. Наверное, на субатомном уровне я отношусь к типу людей, у которых кровь гуляет по телу то в район гениталий, то в район желудка, но редко попадает в мозг. Иначе откуда такие репрезентации вышли? И это вопреки теореме о запрете клонирования^[10]!

Внезапно перехватило дыхание.

– А ты знаешь, – мой голос стал высоким, – а эксперимент-то, кажется, удался!

Я подпрыгнул и обхватил себя одной рукой. Захотелось танцевать, кружиться. Ведь сегодня со мной произошло что-то поистине необычное. Да, клоны. Да, мерзкие. Но «Ферзь»-то реально отработал! От стресса событий я даже не заметил, но Рейзвих спросил – и я понял. Всю жизнь я ждал, что физика выкинет что-то совершенно невероятное и я буду свидетелем этого. Каждый день вырывал себя из постели, доносил до одной и той же остановки, собирал судочки, исписывал маркер за маркером, седел волос за волосом. Не зря!

Рыжий тоже обрадовался. Похлопал меня по плечу.

– Не забудь со мной поделиться, когда толкнешь это кому-нибудь, – сказал он весело и подмигнул.

– Но кому? – Я не понимал, к чему он клонит.

– «Термитам». Китайцам. Да любому такси или доставке – там деньги лютые крутятся! Расскажу про племянника. Он в питерском НИИ «Гастротроника» работал ученым. Или инженером. Неважно. Там в фудтехе же одни бездари! Каждый первый просто сайты клепает для общепита на казенные деньги. А мой Аксель не такой: он мечтал проблему голода решить, весь мир накормить. Пищевой принтер изобрел!

– Это как 3D-принтер, что ли?

– Да! Только печатает еду. «Самобранка-9», слышал? Исходники – любая органика. Картофельная шелуха, жмых, кости. Все это химически очищается, патогенную флору долой, а внутрь – вкусовые добавки дешевые. Лазер перепаивает молекулы, и на выходе – заменители лапши, муки, крабовых палочек. Я котлеты ел из принтера: как соевые, но вкуснее. И очень сытные.

– Такой штукой и правда голод победить можно! – воскликнул я. Мне так сильно хотелось есть, что даже рассказ о котлетах из отходов вызвал аппетит.

– Так вот, племяш продал свой принтер ресторанам «Нью Джерк».

– А что, так можно было?

– Ну а как еще, если не платят в НИИ? На работе Акселю, конечно, досталось по первое число. Выволочка перед коллективом, увольнение без пособий. Еще и модератором заставили две недели отработать.

– А как же теперь... голод? Мир накормить, вот это все?

– Ну пока ресторан только гостей кормит, – горько ухмыльнулся сосед. – Всю просрочку в «Самобранку» теперь. Кулинарное шоу с молекулярной кухней запустили. Народ толпами валит, жрет это и платит вдвойне! А саму технологию рестораторы запатентовали, теперь она... это...

– Проприетарная?

– Да. Так что африканским детям или голодать дальше, или денег копить на «Нью Джерк».

– Вот поэтому у нас Четвертая промышленная революция закончилась, а до сих пор бардак везде! – С досады я плюнул и попал на парку.

– Слушай, Сэм, передний край технологий – это хорошо, конечно. Но в финансах каждый сам за себя. Племяннику рестораны столько заплатили, что он свою сеть робобарбершопов открыл.

– Красавчик, что, – процедил я, и зависть кольнула где-то под ребрами. – Теперь на вольных хлебах.

– Ну вольные они или нет – вопрос спорный, – погрустнел Рейзвих. – Робобарберы что-то сбоить начали последнее время. Травмируют клиентов постоянно, а на прошлой неделе одна жестянка вовсе р-р-раз – и пришила одного посетителя. По горлу чик опасной бритвой, и все. Так что теперь Аксель под следствием, увы. Но это уже другая история. Ты вправе ее не повторять.

– Прискорбно, – сказал я, нарочно щурясь и хмуря брови, чтобы подавить злорадную ухмылку. – Жаль твоего племянника.

– А еще у него глаз дергается. И по ночам, бывает, писается.

– Стресс?

– Модераторство, – скривился Илья.

– Зато хоть тут большое дело сделал. Модеры-то все-таки – санитары контента, как ни крути. Детей от дряни всякой защищают.

Цветы жизни нашей. Кто будет порядок в их головах наводить, как не модераторы? Мы-то ведь... Сегодня при увольнении на телефон просыпался поток уведомлений: согласия на работу в выходные дни и праздники. За последний год. Я тыкал и тыкал пальцем, ставя цифровую подпись за каждую выполненную переработку. Устал на шестидесятом уведомлении. И за каждым касанием экрана – утекшее, как данные банковских клиентов, ценное время. И не вернуть его, я формулой докажу. Алиса всегда была рядом, а видел ли я ее вообще? Нет, она была фоном, реализацией отцовства. Но как же обидно, что осознание к таким, как я или Рейзвих, приходит, лишь когда турнут с работы.

– Ты что, плачешь, Сэм?

– Конечно, нет, с чего ты взял? – Я шмыгнул носом.

– Мне знакомый знакомого сказал, что модераторскую базу плохого контента какой-то сотрудник в прошлом году на диске вынес. И гуляет вся эта чернуха теперь в даркнете. Так что дело-то, может, и большое модеры делают, да толку с него – как с козла молока.

– Ой, ладно, – махнул я рукой. – Сейчас мне надо думать, как дальше жить. Какие там будут последствия увольнения теперь.

Подступающий гнев сковал мои внутренности цепями, а тело опять напомнило про побои. Стало душно. Я рванул на себе шарф, но он не поддался. Рейзвих раздражал. Как присядет на уши, так и будет на них сидеть, изливая всякие слухи. А сейчас и подавно – досужий стал.

– Факт! Племяшу всю социалку урезали, – поддакнул сосед. – Да и мне тоже за переход дороги прилетело по первое число, на голом безусловном доходе остался.

– Нашли нарушителей, тоже мне! – воскликнул я. Сжал кулаки так, что хрустнули костяшки. На втором рывке шарф все-таки слетел с шеи.

– Ну ладно тебе. Помнишь же, что было раньше, до технического бума? По улице не пройти – ограбят или изнасилуют. Квартиры обворовывали!

Действительно, если что промышленная революция и принесла хорошего, так это безопасность. Обвешанные электроникой полицейские быстро разобрались с криминалом. Но сами превратились в его источник: коррупция стала запредельной. Ведь за мелкие нарушения ставки повысились многократно. Когда людей увольняли по дисциплинарной линии, то лишали выходного пособия, урезали пенсию, иногда отбирали имущество. Легче, хоть и дорого, было откупиться.

Рейзвих стоял и громко причмокивал, пытаясь высосать что-то застрявшее в зубах. Мою голову стиснуло ободом боли, я оскалился.

– А вот у меня деверь есть, в Липецке живет, – как ни в чем не бывало продолжил сосед. – Так ему квартиру роботы вскрыли! Ой, расскажу – не поверишь. Слушай...

– А ты шел куда-то? – грубо оборвал я неожиданно для самого себя. Сердце стучало, я сдерживался, чтобы не прибавить к фразе пару-тройку ругательств.

Илья умолк и обиженно засопел.

– Гулять я шел, – прошептал он себе под нос, отвернулся и направился к лифту.

– Извини, – пробубнил я, хотя очень обрадовался, что сосед уходит.

– Ничего. Нервы. Плавали, – сказал Рейзвих.

– Угостишь сигаретой? – Это все, что мне было сейчас нужно.

Сосед достал портсигар и бросил странную фразу:

– Да, кстати, Сэм, давайте с женой потише кувыркайтесь там! А то у нас люстра ходуном ходит и дети неловкие вопросы задают.

– Ты о чем это? – спросил я, обнюхивая поданную сигарету.

– О том, что Жанка каждый день стонет, будто по ней трактор едет. Ты, конечно, Калигула, но потише надо быть. – Илья вдруг шутливо толкнул в плечо, и меня пронзила боль. Один из ударов Саймона пришелся как раз туда.

– Хорошо, – пробурчал я, чувствуя, как внутри все дрожит. – Будем тише.

– Вот и славненько. Блин, а раздобрел ты! – Рейзвих хлопнул меня по животу, и это тоже отдалось болью. – К зиме готовишься? Шучу, шучу. Ну бывай!

Двери лифта отсекли от меня пустозвонство соседа. А я остался.

В темноте. В тишине. В одиночестве.

Если человек плохо учил в школе физику и химию, весь мир для него – сплошная магия! И казалось бы... Но когда погружаешься в науку много лет, то магия возвращается в твою жизнь. И это прекрасно, потому что отсутствие невероятного в жизни опресняет человека до уровня скотины.

Я всегда говорил: квантовая механика – это магия. Но магия условная, скрытая за скобками формул. Раскроешь их, а там обычное бытовое волшебство, единственный смысл которого – в счастье смотреть на искусственный интеллект как на детские игрушки. Да по-отечески журить инженеров, этих снобов, не видящих ничего, кроме алгоритмов, потоков данных да пенки в кофе. Когда заглядываешь под подол Вселенной, то внутри приятно щекочет, как теплый чай после зимней прогулки.

Но квантовый близнец... близнецы. Это было Магией с большой буквы! Я не мог найти ей даже теоретического объяснения!

До меня только сейчас дошло. Саймон сказал, что некая машина времени пересекла наши пути. Я, конечно, не поверил. Его и Сэмми породила моя телепортация. Но как тогда объяснить фотографии Сэмми на полках в моем доме? Или что сосед называет меня именем клона? Эти детали не вставали в пазл.

Загадка клонов, фото и соседа заворожила меня. Да и разговор с Ильей, пусть и раздражающий, как-то перезагрузил и отвлек. Стало чуть легче. Но мне сегодня предстояло еще идти на свой этаж и, как долбаному Марио, освобождать свою принцессу – замок тоже мой, кстати, – от злого блатного дракона.

– Да ну на фиг! – сказал я себе и отправил в рот уже замусоленную сигарету. И обнаружил, что у меня нечем ее подкурить.

Дождусь приезда полиции и посмотрю, что они сделают без моего участия. А надо будет – вмешаюсь.

Я нащупал в брюках «Шайбу-601», достал ее и отвинтил пластиковую крышку. Пошуровав проводками, извлек искру. Сигарета поблагодарила меня ароматным дымом, лепесток которого юркнул в ноздри и пощекотал.

– Все не так уж плохо, – выдавил я сквозь кашель, – на сегодняшний день.

* * *

– ...Нет, Маш, неправильно! Нужно сначала поджарку делать, а только потом мясо закладывать на гуляш! – донесся визгливый женский голос из лифта, раскрывшегося на восьмом.

Я сидел на ступеньках между этажами и развлекал себя «игрой на ригеле» – дриньканьем оторванного и отогнутого нижнего прута перил. Я бил по нему пальцем и слушал, как по лестничной клетке разносится мерное гудение металла. В подъезде пахло сыростью – снег на улице сменился дождем. Из окон сушилки тянуло сквозняком.

– Ник, а поджарку вынуть или мяско прям туда кидать? – раздался сверху другой голос, то ли высокий мужской, то ли низкий женский.

Я вскочил и, стараясь не шуметь, сошел на седьмой этаж. Встал в темноте у лифтовой шахты, осторожно выглянул и посмотрел вверх, на окна сушилки между этажами. На восьмом как раз зажглась лампочка, реагирующая на движение: в отражении на стекле я увидел троих в шлемах. А еще услышал странный звук, будто кто-то катил шар для боулинга по полу.

– Ну конечно, нужно вынимать, Маш, – пробубнил спокойный, немного ехидный мужской голос.

«Обнаружено непреодолимое препятствие!» – А это определенно шло из какого-то устройства. Наверное, из рации.

– Сука, как же достало это! – пожаловался мужской голос. – Маш, поможешь? Эта херня килограммов семьдесят весит.

Послышалось кряхтение и лязг металла о коридорную дверь. В отражении два силуэта пытались что-то протащить через нее.

Им это удалось, и звуки стали стихать – троица двинулась по коридору.

Свет на восьмом погас.

– Вообще-то, мясо обжаривается вначале, – прошипел я. – А потом только овощи кладут!

Как только кусочки перестанут прилипать к сковороде, так сразу и закладывать. Овощи заодно и пригаринки отчистят.

В животе заурчало.

Затаив дыхание, я на цыпочках поднялся на свой этаж. Лампочка вспыхнула, и я чуть не умер от страха. Вжался в стену около коридорной двери и постоял так, пока свет не погас, после чего мышью юркнул в коридор и притаился за каким-то мешком возле восемьдесят пятой квартиры.

Невидимый «шар» так и катили по полу с гулким звуком. Я тихо крался вглубь за сотрудниками. В нашу правоохранительную систему я верил как в Боженьку, но попадаться им на глаза лишний раз не хотелось. Может быть, они просто заберут Саймона. Или пристрелят. И мне не придется ничего делать.

Было хоть глаз выколи, поэтому от троицы я видел только покачивающиеся в воздухе неоновые надписи: «Следственный комитет РФ» и две «Полиции». В метре от пола медленно плыл какой-то синий светящийся кружок размером с блюдце, а в воздухе метались туда-сюда две красные световые точки. Были и другие разноцветные огоньки, движущиеся синхронно с надписями.

Ну понятно: эксперт-криминалист, следователь и оперативник. Летающие красные точки – это мелкие, с пачку сигарет, дроны «Мушка-30». А остальная гирлянда – диодные индикаторы носимого оборудования. В униформе полиции были нагрудные камеры, встроенные в шлемы камеры и, кажется, камеры на животе. Или коленях – не помню. Из года в год шло негласное соревнование между сотрудниками МВД и технарями из Генпрокуратуры, внедрявшими изобретения для контроля за взяточничеством и превышениями. Раз за разом технари проигрывали, а полицейские обрастали новыми камерами и уже походили на участников реалити-шоу. В этом году технари метнули на стол «Мушек» – на дронах были не только камеры высокого разрешения, но и всякие штуки вроде ночного видения и тепловизора.

А вот что за голубой НЛО двигался рядом со следственной группой, я не знал.

Такие группы уже приезжали к нам в НИИ. Так вышло, что на кафедре ИНТИИМ^[11], скажем так, частенько приходилось скидываться на «Харонов». Как сглазил кто! В июле испытывали нейроюнит, стимулирующий выработку дофамина электричеством. Кафедра работала как проклятая, сутками напролет, без еды и сна. В итоге – сразу несколько смертей от инсульта. В сентябре умные инсулиновые помпы сбоить начали после обновления – три летальных от гипогликемической комы. А неделю назад профессору вырвало кардиостимулятор магнитом...

Елдунов каждый раз умело спихивал вину на «Термитов».

Звук катящегося шара смолк.

– Участковый где? – спросил мужской голос.

– Не приедет. Сказал, заболел, – отрапортовал девичий.

Тишину коридора нарушил горестный вздох, тихое «Да мать его, свинья ленивая, опять на меня все» – и следом птичья трель моего дверного звонка.

Я тихо пробрался к восемьдесят седьмой и спрятался за большим шкафом, присев на корточки. Дверца шкафа была открыта, сквозь щель я видел всю троицу. Точнее, четверку: с ними оказался «Жеглов», новый робот-следователь, похожий на R2-D2. Это его синтезированный голос я принял за рацию, а звук гусениц – за перекатывающийся шар. «Светящееся блюдце» оказалось просто подсветкой на цилиндрическом корпусе.

«Мясные» сотрудники были облачены в привычные экзоскелеты из пластин металлического цвета, расположенных как на экипировке мотогонщиков. И в такие же, как у мотогонщиков, закрытые шлемы. По форме такие. А на ощупь шлемы полиции были мягкие, как боксерские. Пластины остальной брони – тоже, как гелевые грелки. Внутри доспехов была неньютоновская жидкость, становящаяся очень твердой лишь при попадании пули или ножа. А если вдруг что-то все-таки пробивало бронежилет, шлем или щитки, то эта жидкость, обладая невероятными гемостатическими свойствами, при соприкосновении с кровью мгновенно запечатывала рану.

Хотя вряд ли технология – между прочим, изобретенная в нашем НИИ – часто пригождалась на улицах. Времена были спокойные. У всех был какой-никакой заработок, да и наблюдение повсюду.

Поверх экзоскелета и кучи девайсов – помимо камер полицейские носили десятки разных устройств, как инспектор Гаджет, – были накинуты обычные форменные куртки, чтобы оборудование по такой погоде не мокло, не ломалось и не коротило.

В синем свечении «Заслона» вид робота и трех «мотоциклистов» – высокого и худого мужчины, миниатюрной девушки и крупной женщины – был очень футуристичным.

Дверь сложилась.

В проеме стоял Саймон, с интересом разглядывая делегацию.

Он уже успел переодеться в какую-то шелковую пижаму и матерчатые тапки. Вид имел уверенный: гордо поднятая голова бликовала от яркого света из квартиры. В руках лысый держал банан, от которого отламывал куски и отправлял в рот.

– Дамы и господа, спешите видеть: близкие контакты третьей степени! – весело воскликнул Саймон. – Привет лунатикам!

* * *

– Здравствуйте. Поступил сигнал о трупе в восемьдесят восьмой квартире. Смерть по неосторожности, – скороговоркой начал высокий. – Нам нужно осуществить осмотр места и установить все обстоятельства в соответствии с требованиями уголовного процессуального законодательства...

– А вы кто? – перебил Саймон громким голосом. – Доложитесь-ка по форме, как положено.

Он шагнул в коридор, прямо на полицейских. Те отпрянули, даже «Жеглов» отъехал ближе к восемьдесят девятой.

– Мы сотрудники полиции, – ответил высокий. Кивнул на миниатюрную девушку. – Вероника Бекдел, судмедэксперт СКР. – Затем показал на вторую спутницу. – Мария Вальтеровна Кинчик, капитан внутренней службы, оперуполномоченный.

Из-под шлема Бекдел выбивались светлые локоны, а на талии был разгрузочный пояс с подсумками и карманами. Такие пояса носят обычно военные или туристы. Амуниция явно была тяжелой: криминалистка переминалась с ноги на ногу, вертелась и поправляла под курткой похожие на подтяжки ремни, идущие к поясу. Мне стало жаль эту хрупкую девушку, которая как мул тащила на себе всяких исследовательских девайсов килограммов на двадцать. Вот кто бы не заметил такой тяжести, так это оперативница: женщина была атлетического телосложения, широкоплечая, ростом почти не уступала своему товарищу, а он был под два метра. Настоящая амазонка!

«Мотоциклист» протянул ладонь Саймону.

– А я следователь ОВД капитан Лавров Эдуард Антонович. Будем знакомы.

Лысый демонстративно заложил руки за спину.

– Шлемы! – скомандовал он.

Полицейские переглянулись и синхронно сняли «головные уборы». Кинчик оказалась очень миловидной блондинкой с пухлыми губами и очаровательными щечками. Вторая блондинка, Бекдел, была значительно старше, чем я определил для себя по фигуре и звонкому голосу: на вид под пятьдесят, Шапокляк с маленькими черными глазками, острым носом и нахмуренными бровями. Лавров же, с тонкими чертами лица, смуглой кожей и кудрявыми темными волосами, выглядел довольно юно.

– Ксивы бы поглядеть ваши... – тихо сказал Саймон будто самому себе.

Сотрудники выставили перед собой руки в бронеперчатках. У каждого на тыльной стороне ладони возникла голограмма – интерактивное удостоверение с данными о сотруднике. Саймон с интересом уставился на изображения: ярко-красные пучки света из наручных часов отражались от металлических пластин на костяшках пальцев и рисовали в воздухе стройные ряды букв и цифр. Лысый деловито покрутил жестами голограмму Лаврова, ткнул в нее пальцем, и теперь она показывала информацию об отделении.

Саймон цокнул языком и покачал головой.

– Чем обязан? – спросил он.

– Труп, – буркнула Кинчик.

– Ты видишь надпись «Склад жмуриков» на моей двери? – ехидно ответил ей лысый.

– Представьтесь, пожалуйста, – попросил Лавров.

– Фамилия-имя! – гаркнула оперативница. – Отчество!

– Ты, выходит, тут плохой полицейский? – спросил ее Саймон. – Накажешь меня?

Дроны, все это время висевшие в воздухе, с тонким жужжанием развернули камеры на моего двойника и подлетели поближе. Он с опаской посмотрел на них.

– Фамилия. Имя. – Амазонка выразительно поправила на руке бронеперчатку и сжала здоровенный кулак.

– Да не помню я, – натянуто улыбнулся Саймон. – Чего пристала?

– Предъявите паспорт, пожалуйста, – попросил следователь и поставил свой шлем на комод возле восемьдесят девятой. – Для установки личности. – Лавров развел руками. – Поступил сигнал о гибели человека – мы отрабатываем. Так положено.

Лысый закатил глаза, вздохнул в голос и извлек из кармана халата паспорт. В обиходе было много типов удостоверений: голограммы, чипы, NFT. Но у клона, как и у меня, при себе была обыкновенная бумажная книжица. Он посмотрел прямо в камеру на груди Лаврова – следователь был на голову выше двойника, так что она располагалась на уровне лица Саймона, – развернул свой документ и ткнул им почти в объектив.

– Пожалуйста: мой паспорт. Законному требованию сотрудника правопорядка повинуюсь, сопротивления не оказываю. Эта штука, – Саймон показал на камеру, – надеюсь, работает?

Дроны переместились в пространстве так, чтобы «видеть» документ.

– Работает, – заверил Лавров. Он наклонился и, прищурив глаза, начал читать: – Сеткин Семен Александрович... года рождения, выдан отделением УФМС... города... Фото совпадает. Прописку, будьте добры.

Саймон перелистнул пару страничек. Лавров продолжил:

– Прописан гражданин Сеткин тут. Можете убрать. Владельцем квартиры вы являетесь?

– Не помню, товарищ капитан.

Звук катящегося шара раздался так резко, что я и Саймон вздрогнули. Это «Жеглов» стартовал со своего места и подобрался поближе. Из верхней части робота, как фотовспышка, сверкнул луч.

– Гражданин Семен Александрович Сеткин. Опознан. Владелец квартиры восемьдесят восемь по улице Криса Касперски, дом семь, дробь два, – пробубнил «Жеглов». – Кандидат физико-математических наук. Доцент кафедры суперкомпьютеров и квантовых вычислений НИИ. И. И. – Робот будто начал заикаться. – И. И. И...

Полицейские поморщились: монотонный металлический голос бил в уши.

– И, – закончил робот.

В черном прямоугольнике спальни я увидел какое-то движение.

– И «И» еще, – добавил Саймон и почесал лоб. – Ничего себе пепельница выдает! По ходу, капитан, завтра на биржу труда, а?

– Ученый, а жаргоном сыпете, как блатной! – взвизгнула Бекдел. – Не стыдно, товарищ? Вы со студентами так же общаетесь?

Саймон впервые за все время смутился.

– Да я просто... – Он нервно затеребил полу халата. – Балабанова пересмотрел. Не обессудьте. То есть это... извините.

Раздались шлепки босых ног по линолеуму. Из спальни вышла Жанна. Она опиралась рукой на стену прихожей, щурясь от света. Густые черные волосы до пояса ниспадали на лицо, ползли по губам, спутавшись. Скользили по плечам бретельки, открывая чуть больше, чем нужно, подол задрался и выглядел нескромно. Сердце мое выдало бластбит, я почувствовал каждую капиллярную сеточку в моем теле, услышал шум волн, бьющихся о барабанные перепонки.

Жена передвигалась аккуратно, будто шла по минному полю. Так делают, когда очень стараются выглядеть трезво. А я умирал внутри, любил ее так, словно не сделал тот шаг до ненависти сегодня. Словно не было ничего плохого между нами. Ничего такого, что наполняло меня мусором бесконечные месяцы до.

– Солнце, что случилось? – Она с тревогой посмотрела на полицейских и нахмурилась. – У нас все хорошо?

Двойник сжал губы.

– Ну вот: девочку мою разбудили, время-то позднее... – пробормотал Саймон – я посмотрел на часы: пять – и бросил Жанне: – Все хорошо. Дорогая.

«Дорогая» поправила бретельку и, оступившись, оказалась в коридоре. Отшатнулась от «Жеглова». Поджала руки: то ли от сквозняка, то ли от страха перед непонятным железным чудищем. Она обняла Саймона сзади и уткнулась в бритый затылок губами, найдя убежище за спиной мужчины.

«Жеглов» опять исторг вспышку света.

– Жанна Валерьевна Сеткина, – раздалось из робота. – Супруга гражданина Сеткина. Работает и-психологом на кафедре и-психологии НИИ. И. И...

– Тут конторские интересуются: куда ты труп дела? – ехидно спросил лысый.

– И. И...

Жанна отстранилась в ужасе.

– Чего? – пьяным голосом спросила она. – Не выдумывай, нет тут никаких...

– И. И.

– Я так и сказал красноперым: нет у нас трупов!

– Мы зайдем проверим? – пробасила Кинчик и сделала шаг к «Заслону».

– Да, если вам нечего скрывать, то и бояться нечего, – поддакнул Лавров.

Саймон нахмурился, вывернулся из объятий «жены» и перегородил дорогу полицейским. Он широко расставил ноги, скрестил руки.

– Никто вас здесь и не боится. – Губы лысого вытянулись в нитку. Его лицо стало злым. До этого его тон был смешливым, ехидным, но дружелюбным. Сейчас же Саймон гремел: это была война, в которой он стоял насмерть. – На каком основании?!

– На основании сигнала, товарищ, – спокойно ответила Бекдел. – На основании сигнала.

– Какого сигнала, че вы лепите? Откуда? Кто дал?

Жанна успокаивающе приобняла Саймона за плечи и начала задумчиво поглаживать его лысину.

– Не переживай, солнышко, – промурлыкала она. – Они что-то путают. Давай пустим их? Пусть посмотрят и оставят нас.

С моих пальцев капнул пот. Верхняя губа вздернулась и дрожала. Я был в ярости. Я не злился, когда увидел, как Жанна принимает в себя моего второго двойника – даже когда еще не знал, кто он такой. Но Планка за ногу! Это поглаживание головы Саймона... Эти обнимашки, этот нежный голос. Взгляд, полный теплоты. Как же я был голоден до всего этого! Двадцать лет, со времен конфетно-букетного, я не удостаивался такого взгляда... Да и тогда – не факт.

– Звонок от. Шестнадцать. Двадцать шесть, – раздалось из «Жеглова». – С абонентского номера гражданина Сеткина. Голос опознан биометрически: заявитель – Сеткин Семен Александрович. Сообщение о смерти неустановленного человека от удара при падении.

– Так это вы звонили?! – воскликнула Кинчик и схватила Саймона за предплечье. – Зачем? Ваньку валяем?

– Я не звонил, – прошипел Саймон.

– А кто звонил? Телефон к осмотру, живо! – прорычала Кинчик, не выпуская лысого.

Саймон вздрогнул и вынул из халата телефон.

– Пожалуйста, – сказал он, выцеливая взглядом дронов. – Я не оказываю сопротивления, подчиняюсь требованиям. Вот только разблокировать и изучать информацию в нем согласия не даю. А без ордера не имеете права.

Богатырша кинула вопросительный взгляд на Лаврова. Тот махнул рукой: делайте что хотите. Пока мысль на лице Марии обретала минимально завершенную форму, раздался лязг «Жеглова». Робот подъехал к амазонке и направил лазерную точку на телефон Саймона.

– Абонентский номер и аппаратный идентификатор устройства совпадают с устройством, с которого был сигнал. Звонок был осуществлен с него. Сканирование памяти и. Истории звонков. Завершено. Звонок не был осуществлен с него. Программа эвристики завершилась непредвиденной ошибкой. Отчет будет направлен в техническую поддержку в НИИ И. И. И...

Кажется, что квантовая телепортация породила не только моих клонов, но и квантовые копии портфеля, документов и устройств. Искусственный интеллект ничего не знал о квантовых состояниях, поэтому не смог понять этого. И попросту завис.

– Дурацкая железка! – воскликнул Лавров.

– Товарищ, если вы не звонили, то кто это сделал? – спросила Бекдел.

– Термиты, наверное! Сами выясняйте! На налоги наши живете! – Жанна попробовала отжать руку Кинчик от «мужа», не удержала равновесие и навалилась на полицейскую.

– Жанна, иди в кровать! – прикрикнул Саймон. – Сам разберусь!

Жена обиженно поплелась в квартиру. Прежде чем скрыться в темноте спальни, она на секунду остановилась в дверном проеме и абсолютно непонимающими, блестящими, как звезды на небе, глазами обвела всех, кто участвовал в развернувшемся представлении.

Боже! Эти квантовые клоны... Они же выглядели как я, плавали как я, крякали как я. Они были почти мною! Могло ли Жанне прийти в голову, что тот лысый с наколками и взглядом урки – это не я? Или тот, в маске собаки, – не я? Наверняка Жанна объяснила для себя отсутствие волос и татуировки – мужчины с кризисом среднего возраста и не такое исполняют! – и уж точно это было правдоподобнее реального положения дел, которое даже я сам себе объяснить не мог.

Она просто не знала об эксперименте. Эта мысль растеклась внутри теплым маслом. Сразу стало так хорошо на душе! Жанна любит, все еще любит меня. Надо просто проявить ответственность: прибрать как-то за собой, раскидать всю ситуацию, избавиться от клонов – от одного уже избавились! – и все станет – имеет шанс стать! – как прежде.

– Я не даю согласие на доступ сотрудников из оперативной группы в мою квартиру. – Саймон опять вещал в нагрудную камеру следователя. – У них не имеется веских на то причин. Нет ордера. Нет признаков, что в квартире совершается или совершено уголовное преступление. – Саймон поднял голову и сказал уже дронам: – Я опираюсь на статью двадцать пять Конституции Российской Федерации: мое жилище неприкосновенно.

Получив такую отповедь, Кинчик открыла рот и медленно выпустила лысого.

– Ловить вам тут нечего, – запыхавшись, подытожил Саймон. – Езжайте в свою контору и молитесь, чтобы я вам не предъявил за самоуправство.

Полицейские переглянулись.

– Что делать будем? – спросила Бекдел. – Мне же нужно отчет писать.

Лавров застонал.

– Как все надоело, – грустно сказал он. – Давайте сворачиваться. С завтрашнего дня пусть этот, – следователь указал на робота, – разбирается со всем дерьмом.

Стараясь не смотреть на Саймона, Лавров взял свой шлем с комода, нацепил его и козырнул. «Извините за беспокойство», – донеслось из шлема. После чего вся троица двинулась в мою сторону.

Я не сообразил ничего лучше, чем обнаружить себя: захлопнул прикрывающую меня дверцу старого шкафа и шагнул к полицейским.

– Здравствуйте. Это я звонил насчет тела.

* * *

А что мне было делать? Представители власти не справились с задачей самостоятельно: мой доппельгангер по-прежнему оставался в моей квартире с моей женой. Мало ли что у него на уме? Михалыч всегда говорит: неприятностям нужно смело идти навстречу – только так с ними можно справиться. А тут явно требовалась моя помощь.

– Уважаемые, пожалуйста, задержите этого гражданина. – Я показал на Саймона и увидел, как дрожит моя рука. – Он находится в моей квартире незаконно.

Четыре человека, два дрона и робот устремили на меня свои оптические системы.

Вспышка. Перед глазами повисло огромное белесое пятно.

– Гражданин Семен Александрович Сеткин. Опознан. Владелец квартиры восемьдесят восемь по улице Криса Касперски, дом семь, дробь два, – пробубнил «Жеглов». – Кандидат физико-математических наук. Доцент кафедры суперкомпьютеров и квантовых вычислений НИИ И. И. И...

Нужно было действовать, пока страх окончательно меня не сковал.

– А тело... Тело на балконе. Разрешите, покажу. – Я вслепую двинулся в сторону двери, но почувствовал болезненный толчок в грудь.

– Вот этот вам нужен, гражданин начальник. Это он ложный вызов сделал!

– То есть это... второй Сеткин, что ли? – Кинчик была совсем рядом.

Над ухом повис звук, похожий на жужжание огромного шершня.

– Ваш документ, – прозвучал голос Лаврова.

На ощупь я достал из сумки паспорт и протянул. Холодная бронеперчатка коснулась моей руки, и я вздрогнул: раз портфель принадлежал Сэмми, то и документ был его?

– Так. Сеткин Семен Александрович, – неуверенно прочла Бекдел. – Как-то плохо выглядите. Болеете?

– То есть реально два Сеткина выходит? – повторила Кинчик. – Близнецы – или что?

– И номера документов совпадают! – воскликнул Лавров.

Глаза слезились после яркой вспышки, я их тер, но тщетно – по-прежнему их застилала пелена. Я вытянул руку вперед – и в нее кто-то вложил паспорт. Позабыв, что вообще хотел, я автоматически сунул его в сумку.

Последовал еще один толчок.

– Крысеныш! Ты эту предъяву не вывезешь, я с тебя потом спрошу!

– Товарищ Сеткин!

– Вот, слышите? – Голос подвел меня из-за комка в горле. – Он угрожает мне! А еще он бандит или вроде того. У него полицейский маячок на ноге.

– Нет никакого маячка у меня, капитан! Гляди!

Послышалась какая-то возня.

– У гражданина нет браслета, – сказал Лавров.

– Я о том и говорю: пассажир клевету наводит на честного человека, капитан!

– Что делать будем? – спросила Бекдел.

– Надо в отдел обоих, – сказал Лавров. – Явно что-то нечисто. И квартиру сейчас осмотрим.

– Пройдем! – донесся грубый голос Кинчик.

Опять какая-то возня.

– Шиш с маслом! Не имеешь права! – кряхтел Саймон. – Волки конторские!

– Сука! – воскликнула Кинчик. – Стой!

Раздался звук закрывающегося «Заслона». И следом – сильный удар.

– Дверь не ломай, красивая! – Голос лысого доносился из динамиков «Заслона». Кажется, Саймон забежал в квартиру и закрылся. – Она стоит, как твоя годовая зарплата.

– Надо аварийку вызывать, – сказала Бекдел. – И вскрывать.

Я бы, пожалуй, мог открыть им дверь – только проморгаюсь, чтобы попасть в детектор слюны. Уже распахнул было рот, чтобы предложить...

– Не знаю! – резко ответил Лавров. – Так-то состава преступления и правда нет. Вот на каком основании, а? Маш?

– Черт его знает, Эдик. Как роботов внедрили в управление, они каждый день новые редакции законов выпускают, оптимизируют все. Может, Ника подскажет?

– Я вообще судмед – без понятия. Давайте у «Жеглова» спросим? Товарищ робот, на каком основании мы можем вскрыть квартиру и задержать граждан Сеткиных?

– Связь с сервером недоступна, – проскрежетал «Жеглов».

Меня схватили за рукав. Повеяло смесью пота и карамельных духов.

– Давай этого пока оформим, а там решим? – спросила Кинчик.

Мое сердце рухнуло вниз, а желудок, наоборот, полез куда-то наверх.

– Н-н-н... – Я даже чертову фразу не мог выговорить! – Не им-меете права! Конторы волкские!

Я дернулся, но амазонка вцепилась намертво.

Пиликнул чей-то телефон. Лавров горестно и громко вздохнул.

– Заявление от гражданина-догадайтесь-кого, – грустно сказал следователь.

– Поступил сигнал от Сеткина Семена Александровича, – генерировал речь «Жеглов». – Он заявляет, что сейчас возле его квартиры находится человек, который сделал ложный звонок в полицию. Одет в парку и шапку-ушанку. Данный гражданин подделал паспорт товарища Сеткина. Заявитель требует задержать правонарушителя, провести оперативно-розыскные мероприятия и наказать. Взыскать моральный ущерб за клевету и унижение человеческого достоинства.

– Что за цирк, – буркнул Лавров. – Как это все надоело!

– Кто первый мусорнулся, того и тапки! – донеслось из «Заслона». – Я же сказал, что ты этот базар не вывезешь! По-людски не захотел – получай!

Саймон хохотал в моей квартире, а дверной динамик превращал это в инфернальный скрежещущий звук, заполнявший весь коридор.

– Ну зато основание появилось, – сказала Кинчик, дернув за рукав. – А ну, за мной!

Меня начали тянуть. Будто бульдозером, аж ноги поехали по полу.

Я снова услышал какое-то жужжание. Сначала я подумал, что это дрон, но этот звук был тише. Электрошокер! Маленькие молнии между пальцами бронеперчаток. Это они разрезали пространство с таким звуком.

Я задел шкаф. Не понимая ничего, бросился было бежать, но оперативница держала меня крепче крепкого. Портфель выпал из моих рук. Я нагнулся за ним, как-то неловко извернувшись, пошатнувшись, едва не упал, а когда поднял, то вдруг почувствовал странную прохладу. На мне больше не было парки! Она осталась в руках Кинчик?

Я был свободен!

Нащупав шкаф, я ухватился за его верх и повис. Шкаф качнулся и рухнул, обдав мое потное лицо стружкой и пылью. Сразу запахло какой-то гнилью, но это подействовало на меня как нашатырь – я пустился наутек.

«Мушки» ринулись за мной – звук, будто кто-то громко застегнул змейку.

– Уходит! – взревела оперативница. Еще какие-то крики доносились до меня, но я их не разбирал. Лишь собственный топот гремел в голове.

Я всю жизнь прожил в одном и том же доме, в квартире, где еще стояла моя колыбель. И сейчас это было моим спасением. Ничего не разбирая, то ли на мышечной памяти, то ли на том автопилоте, который возвращает пьяных домой, я пулей пробежал по коридору, ни разу ни обо что не споткнувшись – куда там вашей телепортации! – и судорожно захлопнул коридорную дверь.

С удовольствием услышал два стука – дроны врезались в нее.

С еще большим удовольствием осознал, что снова вижу: огромное белесое пятно перед глазами рассыпалось на несколько маленьких, которые почти не мешали. Вспыхнул свет около лифта, и я обнаружил себя в отражении металлического полотна двери. Искривив рот, я до белизны в пальцах вцепился в ручку в попытке удержать в темноте коридора огромного монстра, чей рев доносился до меня зычными угрозами Кинчик. Вторая рука сжимала портфель: кисть выгнулась неестественно, как у паралитика, и дрожала, как парусина в шторм.

За дверью раздался грохот и треск древесины. Затем – ритмичный громкий стук: то ли сердце в груди бомбило ребра, то ли это бежала по мою квантовую душу Мария Вальтеровна, аккумулируя в своей перчатке разряд для моих несчастных атомов.

Портфель выпал. Снова.

Я нащупал в брюках «Шайбу» и достал ее. Нажал кнопку, и – о чудо! – на корпусе магнита вспыхнул зеленый огонек. Неплохо для сломанного девайса. Как не поверить в промысел Божий! Устройство, вырываясь из хватки, как цепной пес, потянулось к металлу двери. Я едва успел направить его на край полотна, чтобы оно присосалось аккурат возле наличника. Раздался громкий шлепок – «Шайба», едва не оторвав мне пальцы, намертво примагнитила дверь к раме.

Я судорожно поднял портфель, прижал к груди, развернулся было, чтобы помчаться прочь, – и тут же налетел на человека! Практически лоб в лоб. Мой взгляд пополз по черной балаклаве незнакомца – ох и быстро же пришло подкрепление! – живот напрягся, готовясь к удару. Напряглись и мои ягодицы, ибо если и был сегодня момент, идеально подходящий для того, чтобы обосраться, то он был прямо сейчас...

За спиной невысокого упитанного мужчины медленно, печально, со скрипом закрылась дверь лифта, будто генерируя саспенс для плохого ужастика. Я скользнул глазами вниз по незнакомцу: какая-то потасканная шуба, напяленная на бирюзовую пижаму, желтые кроксы на босу ногу и тактический пояс с подсумками, как у Бекдел. Только белого цвета и с красными крестами.

Боже! Это же врач! Выглядящий как персонаж игры, в которой активировали все моды, но врач. Я сам же его и вызвал.

– Я сам же вас и вызвал, – пробормотал я. – Мне... мне нужно. На минуточку отлучусь. Подождите, пожалуйста, спасибо, что приехали, я на минуточку. Не открывайте только, пожалуйста, спасибо, извините.

Врач – или санитар – стоял неподвижно и внимательно разглядывал меня, ни разу не моргнув. Его глаза смотрели куда-то сквозь меня.

Лифт сорвался и поехал вниз. На его дисплее горела единица.

Настоящее подкрепление полицейских могло уже быть в подъезде. Наверняка они будут подниматься и пешком, и на лифте, чтобы отрезать пути отступления. Поэтому я аккуратно обошел медика – и резко побежал на девятый.

– Не прикасайтесь к магниту, пожалуйста, – бросил я врачу. И дополнил слова хитростью: – Током дернет!

В коридорную дверь начали ломиться изнутри, а у меня будто выросли крылья.

На днях нам как раз проводили «Печкина-92» – систему доставки по воздуху. Монтировали шахты мусоропроводного типа, проходящие через кухни. На крыше дома сделали посадочные площадки с зарядными доками для крупных дронов. Те прилетали с заказами и спускали их на тросах по шахтам. А хозяйки могли, не покидая кухню, принять их, открыв лючок. Поэтому проходы на крышу были открыты, а новая инфраструктура фонила электромагнитным полем так, что волосы на теле вздымались. Чем не щит от «Мушек»?

Это был идеальный путь отхода.

Оказавшись на площадке между восьмым и девятым этажами, я обернулся. Медик стоял на том же месте и смотрел в мою сторону. Чтобы прояснить ситуацию, я крикнул:

– Забыл сказать. Тело – вы же на тело приехали? Да, конечно, на тело, чего я спрашиваю! – лежит на балконе. Ну, сами понимаете, холод. Чтобы не воняло там и все такое... Вы знаете.

Добежав до девятого под ругань Кинчик, барабанящей в дверь, – ох и достанется кому-то такая жена! – я крикнул вниз:

– Мы его в ковер завернули. Вы это, как доберетесь до тела, скажите полиции, пожалуйста, что вызов-то не ложный был. И все, что там увидите, – я ни при чем!

Глава 4. Без обид

16 ноября, 17:40

Белые мушки ледяной крупы. Красные хищные глаза заградительных фонарей. Серый потолок неба над головой. Верхние этажи других девятиэтажек да бесконечные обнаженные кроны – насколько хватает взгляда.

На крыше я был один раз: второкурсником смотрел с нее салют в День города. С тех пор на ней разрослись настоящие техноджунгли. Похожие на строительные леса каркасы из толстенных металлических свай оплетали двадцать, по числу подъездов, лифтовых будок – старенький дом нуждался в скелете, поддерживающем стены и крышу от обрушения. По арматуре тянулась паутина даже не из проводов и кабелей, а из гофров, объединявших провода и кабели десятками. Черные резиновые кишки, перекачивающие телефонные звонки, электричество и терабайты порно, кое-где свивались в жирные узлы. Вверх устремлялись башни антенн и глушилок, на которых гнездились спутниковые тарелки.

Оказалось, что уходить крышами – это не бежать сломя голову, а медленно продираться сквозь инфраструктуру. От своего первого подъезда до двадцатого я добирался почти пятнадцать минут! Просто шел и шел, то и дело подныривая под арматуру или перелезая каркас сверху. В паре мест толстые сваи и переплетения кабель-каналов образовывали плотную изгородь, которую можно было обойти лишь по самому краю крыши, молясь, чтобы порыв ветра или наледь не прервали жизнь незадачливого физика.

А ветер был страшный, громкий, продувающий ушанку насквозь. Изредка, когда он чуть стихал, я мог различить другие звуки: гудение, треск, шипение. Порой я поскальзывался и падал. Порой вздрагивал от вспышек и вырывающихся снопов искр.

Но шел, стискивая зубы во рту и портфель в руках.

Рубашка превратилась в ледяную слизь почти мгновенно, но холода я не чувствовал. И боли не чувствовал. И голода тоже. И страха. Даже перед полицией: сунься они на крышу – не разглядят меня за пеленой непогоды и зарослями из металла, пластика и оптоволокна. И не отследят: смартфон я выкинул сразу, как только вылез из люка. А других гаджетов при мне не было.

Мурашки по коже и легкое покалывание на щеках – вот и все, что я ощущал. Хотя вру: порой мне казалось, что кто-то наблюдает за мной, прямо буравит спину недобрым взглядом. В такие моменты я останавливался и оглядывался – никого.

В голове был вакуум. Я не понял, как добрался до двадцатого подъезда. Просто увидел ветряки, несколько солнечных батарей и стеклянный купол, под которым переливались огоньками похожие на ульи майнеры рублекоинов – ферма нашей старшей по дому, пожилой полячки из тысяча восьмисотой квартиры.

С замиранием сердца я осторожно посмотрел с крыши. Вдалеке у моего подъезда вспыхивали красные и синие проблески. Источников было три.

Значит, за мной все-таки приехали.

Я подошел к другому краю – двери в двадцатый подъезд единственные выходили на торец дома.

Внизу полиции не было.

Как только я спустился на технический этаж, меня настигло все. Дрожь была такая, что хотелось кричать. Я не мог совладать с телом, приходилось напрягать всю волю, чтобы делать шаги. Внутренняя сторона левого бедра отдавала спазмом. Я подволакивал ногу, походка была как у зомби из фильмов.

Мокрая рубашка облепила тело и обжигала холодом. Нос заложило, внутри все саднило, когда я вдыхал. Мокрый шарф натер шею и щеки, но самое омерзительное – соски и подмышки тоже были натерты, причем до крови.

Вернулся страх. Даже не страх – ужас, переходящий в панику. Что я делаю? Полиция на хвосте! Перемалывая кофе сегодня утром, мог ли я знать, что все закончится вот так? А то, что закончится – и совсем скоро, – ясно как Божий день! Я же не гангстер. Я ученый.

Бог со мной, но Рейзвих-то выбрал себе чудный вечерок для прогулки!

Я истерично загоготал.

В коридоре на девятом щелкнул замок, скрипнула дверь. Старческий голос прокряхтел:

– Опять ходют тут, – приправив его злобным: – Курва!

Не желая сталкиваться с бдительной Материнкой Францевной, я бегом рванул вниз.

* * *

18:00

Полицейских возле крыльца по-прежнему не было. Тут вообще не было никого и ничего, в такую-то погоду. Ни одного завалящего робота, даже курьера, чтобы попросить его вызвать такси. Лишь проржавевшая и побитая карета скорой помощи стояла возле мусорных контейнеров, не сильно от них отличаясь. Хотя была и еще больше похожая на бак машина: около помойки кто-то припарковал крохотный коричневый автомобиль «Пичуга-2» с колесной базой в два метра.

– И не боятся же оставлять, – пробормотал я. – Крысы же проводку погрызут.

Я горько пожалел, что бросил смартфон на крыше: раз уж оперативники до сих пор не арестовали меня, хоть я не покидал дом, отследить меня по мобильному, наверное, им тоже не хватило бы расторопности.

Стыдно признать, но именно отсутствие при мне какого-либо гаджета вдруг оказалось самым мерзким из всех ощущений, что навалились сейчас. Первобытная беззащитность. И я расплакался. Буквально стоял и ревел белугой.

– Господи! – орал я, вытирая слезы. – Господи, помоги-и-и!

Уличный фонарь вспыхнул, нарисовав на площадке возле подъезда круглое желтое пятно, будто прожектор на сцене в стендап-клубе. Из-за угла растянулся второй луч, и оттуда бесшумно вырулил белый седан Chee Chuh с надписью «Таксиситидрайвмастер». Автомобиль остановился в пятне света от фонаря, включил аварийку, и его задняя дверь поднялась.

Слава Фейнману!

Я перекрестился и побежал. Рыбкой нырнул на заднее сиденье, оставив на нем мокрый развод, уткнулся носом в теквирную обивку и шумно вдохнул ее пластмассовый запах. Лучший аромат в мире! Мой портфель выпал из ослабевших рук, но мне было все равно – я готов был заниматься любовью с этим сиденьем. Донесся самый приятный звук – закрывающейся за спиной двери.

Я немного пришел в себя и расположился на среднем посадочном месте. Том самом, неудобном и маленьком, видимо, созданном инженерами для перевозки полуросликов. Вплоть до того, что пристегнуться на нем было задачей, сложной даже для человека с ученой степенью. Я сидел и ковырялся рукой под задницей в надежде выудить из-под нее хоть что-то, напоминающее ремень безопасности, – иначе Chee Chuh не сдвинулся бы с места.

Среднее заднее место я выбрал неспроста: оно попадает в поле зрения сразу всех камер в машине – из двух подголовников передних кресел, торпеды, подлокотника, пепельниц в дверях. А когда все наблюдающие устройства одновременно видят пассажира, они переключают режим и вместо обычного видео начинают транслировать в сеть трехмерное. Которое не считывается полицейской системой сканеров из-за ошибки интеграции.

Об этой хитрости мне рассказал Демид. «Вдруг придется от полиции убегать». Мы тогда посмеялись.

– Пожалуйста, отвезите меня на бульвар Перельмана, дом шестьдесят, первый подъезд, – озвучил я системе адрес Галкина.

Михалыч говорит, что друга достаточно и одного, если он настоящий.

Наконец-то удалось совладать с трясущимися руками и прищелкнуться тесным ремнем к креслу. Мое тело легонько качнулось – машина тронулась. Я вздохнул с облегчением и откинулся на спинку.

На водительском сиденье вдруг что-то зашевелилось. На меня уставился... водитель! Я еле сдержался, чтобы не закричать. Живой мужик! Однако модель машины точно была беспилотной: единственный в городе Chee Chuh на ручном управлении был сделан по спецзаказу для Елдунова, который скорее поменял бы себе яйца местами, чем оставил бы что-то без личного контроля.

Тем не менее на меня смотрел, обернувшись, грузный пожилой брюнет – удивительно, что я не заметил сразу такого здоровяка! – с грубым лицом истукана с острова Пасхи, если бы на тех росли густые бороды с проседью. Мое сердце завибрировало в грудной клетке, отдаваясь шумом в ушах. Я, вытаращившись, смотрел на таксиста. А он пожирал меня – мокрого, грязного, с кровавыми пятнами на сосках – своими черными глазами.

– По лицу? – спросил он грубым низким голосом.

Замки в дверях зловеще щелкнули. Пшикнул освежитель, и запахло малиной.

Я рефлекторно вскинул руки, защищаясь. Но удара не последовало. Машина все так же ехала, а таксист все так же смотрел на меня.

– Так что? – повторил он. – По лицу или нет?

* * *

– Н-не надо, – взмолился я. – Пожалуйста...

– Что не надо?! – воскликнул водитель. – Расплачиваться как будете? По лицу, по отпечатку, криптосертификатом, голосовой командой? Есть нейроюнит, датчик слюны, распознаватель жестов. Карты, переводы – все поддерживаем. – Таксист тараторил, как торговка на рынке. У него был едва заметный южный акцент.

Недолго я просуществовал в режиме инкогнито: все способы оплаты оставляли мой след в цифровой вселенной. Жаль, что старые добрые наличные давно отменили!

– А принимаете командировочные талоны? – нашелся я.

– Конечно, о чем речь! Командировочные, социальные, больничные, инвалидные, талоны СМИ и по беременности. Диктуйте номера, машина слышит.

– Так... Командировочный лицевой счет 9334-7876-8897. ПИН 6465. Табельный номер сотрудника... – Я напряг память и вспомнил Елдуновский: – Одна тысяча пятьдесят первый.

«Сотрудник не найден», – спокойным женским голосом отрапортовала машина.

Таксист с подозрением покосился на меня и нахмурился.

– Тогда табельный номер сотрудника будет две тысячи сорок третий.

«Сотрудник не найден».

Почему-то Демид тоже не значился на лицевом счете нашего Подразделения инноваций. Номер Жигулина был двузначным, но я не помнил его. Жанна относилась к НА ИБНИС^[12], другому структурному юниту.

– Последняя попытка, – напомнил таксист.

– Хорошо. Тогда табельный номер восемьсот восьмой, – назвал я собственный идентификатор и затаил дыхание.

«Оплата поездки произведена. Доброй дороги!» – пожелала машина.

Фух! Я уже и не рассчитывал, что выйдет. Цифровой ландшафт НИИ включал в себя тысячи подсистем. Удаление сотрудника отовсюду занимало около суток. Мне повезло, что увольнительный бот не успел добраться до блокировки командировочных счетов. А у полиции точно не было доступов в наш ландшафт – не отследят.

Так я остался в тени еще ненадолго. Наверняка видеонаблюдение в жилом комплексе «Эдем», в котором обитал Галкин, распознает меня и призовет автозак. Но я гнал от себя эти мысли.

Физиономия водителя была очень суровой, хотя и смягчилась немного после успешной оплаты. Но он по-прежнему прожигал меня взглядом.

– Пожалуйста, спишите со счета чаевые в размере четырехсот процентов от стоимости поездки, – попросил я. – И сразу пять звезд поставьте.

«Оплата произведена. Мы рады, что наш сервис вам нравится. “Таксиситидрайвмастер” – с нами молниеносно!»

– Сагол! – заулыбался таксист. – Салман Кэшбекович вопросов не задает, если пассажир хороший!

Он пожал плечами, хитро подмигнул и, наконец-то отвернувшись, открыл бардачок и погрузился в раскопки его содержимого. Покопавшись, Салман извлек из бардачка небольшой, размером с ладонь, белый пакет с застежкой. И бросил мне на колени.

– Прямо поверх наденьте, – сказал таксист. – И тепло, и подсушит.

В пакете была сложена невесомая, сшитая из теквира курточка со светоотражающими надписями «Таксиситидрайвмастер» на груди и спине. Я развернул и натянул ее на мокрую рубашку. Курточка стала нагреваться, стало жарко и потянуло в сон.

– Благодарю вас, – сказал я.

– От души, уважаемый.

В автомобиле не было ни руля, ни зеркала заднего вида, а вместо боковых зеркал торчали камеры. Водитель тут не предусматривался. Поэтому Салман сидел и листал какую-то книгу. Он заметно нервничал. Постоянно отлистывал назад и перечитывал, теребя то бороду, то такую же, как и у меня, фирменную курточку графитового, сливающегося с обивкой цвета. Потом поправлял лежащую на торпеде пухлую борсетку, хотя та никуда не собиралась.

В попытке избавиться от накатывающих невеселых мыслей я уставился в окно, изо всех сил стараясь отвлечься на картину, проплывающую за ним. Но у меня никак не получалось: мыслей было очень много сразу. И хоть никакая сейчас не попадала в сознание, я подозревал, что мой мозг роется в них в поиске самой тревожной и неприятной, – и уже от этого было тревожно и неприятно.

– Вот же черти, а? – Салман показал рукой на дорожных дронов, которые перестраивались в воздухе и высвечивали новый путь, лежащий через тротуар. Chee Chuh едва не развалился, пока штурмовал бордюр, отделяющий пешеходную зону. Но все же преодолел его – и поехал, распугивая редких прохожих гудками.

Вскоре мы увидели причину такого поведения дронов: ДТП из четырех машин. Вокруг них бегал человек и что-то кричал в телефон. Остальные автомобили со смятыми бамперами, собранные в один поезд, перегородивший шоссе Тестировщиков, пустовали.

– Да, – пробормотал я. – И правда чертовщина какая-то.

Мне вдруг захотелось поговорить с таксистом.

– А вы... давно водите такси? – спросил я.

– Месяца два. По социальной программе для и-безработных.

За бесполезную вакансию водителя беспилотного автомобиля «Таксиситидрайвмастер» наверняка получил целый пакет льгот от Минтруда и послабления от налоговой.

– У меня большой бизнес был в Санкт-Петербурге, – гордо заявил попутчик.

Я давно не катался с живым таксистом, но до Четвертой промышленной каждый второй из них рассказывал, что он предприниматель, а таксует так, для души. Обычно я не слушал и не поддерживал разговор, но сейчас мне остро хотелось все-все узнать. Наверное, так разум пытался отвлечь меня от стресса.

– Отец говорил: «Салман, лучше бы ты ларьки с шавермой держал, тогда роботы точно не лишили бы тебя бизнеса».

– Но ведь есть робошаурмье «Крутильщик-770», в прошлом году в «Гастротронике» собрали.

– Не робошаурмье, а робошавермье, – поправил таксист. – А вот где вы видели этих крутильщиков?

– Ну у нас в торговом центре один. И... да, одного только видел!

– А почему? – Салман поднял палец. – Потому что шаверма – искусство! Куда там железным мозгам! Этот соус, его же чувствовать надо! А сколько на гриле держать? С этим талантом ты или родился, или нет.

Мой рот наполнился слюной. Хочу шаурму! Впиться зубами в божественный свиток, чтобы аж по усам текло.

– А какой у вас бизнес был? – спросил я, сглотнув.

– Сеть стоматологий. Я ортодонт по специальности. Хорошие деньги приносило, квартиры купил детям, образование оплатил. А потом проклятых рободантистов выпустили.

– Это «Челюскин-32» которые? Они классные! Мне пломбы ставили – быстро и не больно совсем. До сих пор держатся.

И по ОМС бесплатно вышло, что самое приятное.

– Ничего не классные! Вынесли с рынка все частные клиники. Демпинг в чистом виде. И ведь даже в антимонопольную не напишешь!

Стоматологическая капа «Челюскин», наполненная нанороботами, вставлялась в рот, и начиналась техномагия. Не знаю, какой сумасшедший инженер придумал это, но боты внутри были в форме муравьев, только в тысячи раз меньше: в их жалах была крохотная порция мощнейшего анестетика, а желваками они грызли все во рту. Съедали кариес и тут же распечатывали пломбу из специального материала, будто строили дом в дырке. Зуб на удаление они просто пожирали, сотни раз жаля десну обезболивающим – с учетом размера это ощущалось легким покалыванием. Роботы питались налетом, умели обеззараживать и объедать воспаленные ткани, после прижигая лазером. Распечатывали импланты – просто собирались толпой в нужном месте и выпускали нити сверхпрочного пластика, как пауки.

– Они штифт могут вставить? Не могут! – воскликнул Салман, обернувшись. – Ни брекеты установить. Только мелочь всякую вроде лечения кариеса и удаления на себя забрали. Но это была огромная доля выручки, вот и позакрывались все.

– Зато теперь стоматология доступна, бесплатна и без очередей. Я помню, как мы с женой копили деньги: что бы ни задумал купить – квартиру, машину, билеты на отдых съездить – все рано или поздно уйдет в карман стоматологам.

– Доступна? Щас! Это что-то небольшое сделать – пожалуйста. А если посложнее чего, то к частникам. А частников нет! Всё! Месяцами теперь ждут! А я баранку эту кручу. Которой нет даже, тьфу!

Таксист обиженно засопел, смерил меня уничижительным взглядом и отвернулся. «Изжили врачей», – буркнул он себе под нос. Поправил борсетку и включил радио, демонстрируя, что разговор окончен.

Ехать нам предстояло еще минут двадцать. Демид жил на окраине города, в новостройках. А если застанем первые пробки после рабочего дня – то и в час не уложишься.

Салман обернулся и подозрительно посмотрел на меня.

Я забыл, как дышать. Коллайдер тебе за воротник, не могло же это быть про меня! Я же ничего такого не сделал, чтобы аж по радио объявляли. Ну ложный – по их мнению – вызов дал и убежал потом. Суток на пятнадцать, может, и тянет, но не преступление века. Я даже паспорт не подделывал, он настоящий!

В груди заболело.

– Это не я! – вырвалось у меня. – Просто псих какой-то сбежал. Буйный, наверное.

Таксист смотрел, не моргая, и хмурился.

– Вот! – воскликнул я, развязал ушанку и показал таксисту висок: – Нет шрамов никаких.

– У Салмана Кэшбековича и в мыслях не было, – ответил водитель и отвернулся.

* * *

18:40

Ненастье разыгралось и будто пыталось выскрести нас из консервной банки. Оно когтисто царапалось в стекла мелкими осколками льда и в нетерпении било в металлические бока машины порывами ветра.

Но мы продолжали путь.

Тогда ненастье расстелило под колесами поло́тна воды и льда, но умный автомобиль просто сбавил скорость. В этот момент вообще все замедлилось. Я почувствовал себя внутри вывернутого наизнанку шара со снегом: окно машины, покрытое крупными каплями и сползающими по нему прозрачными льдинками, свернулось в причудливую линзу, за которой мельтешила манная крупа и вихрились огни дронов, машин и фонарей.

Салман обратился в гаргулью. То ли боялся перебивать разговором шум стихии, то ли предпочел, чтобы говорила обида. Гробовое молчание стало частью анестезийного онемения бытия. Даже стрелки моих часов, казалось, тикали как-то вхолостую.

О том, что мы не умерли, напоминало лишь тепло куртки «Таксиситидрайвмастера» да радио, тихо бубнящее сводку новостей:

«Вы почти приехали», – сказала машина.

В очередной раз мы что-то объезжали. Роботы, напоминающие помесь Доктора Осьминога, автокрана и снегохода, распиливали поваленное ветром дерево и щупальцами перекидывали его останки в грузовик. Их товарищи тут же сваривали змеящиеся по лужам провода и пытались водрузить их обратно на столбы.

Игнорируя оградительные ленты, Chee Chuh провез нас сквозь облако искр и опилок и миновал аварийно поднятый шлагбаум – врата «Эдема». И мы словно оказались в брюхе кита. Лабиринт сотен дворов жилого комплекса встретил нас кромешной темнотой и тишиной.

Огни Chee Chuh высвечивали блестящий лед. Нас обступили причудливые силуэты великанов. Построенный в стиле биотек квартал был по-своему красив: многоэтажки в виде грибов, коконов, растений, украшенные пластиковыми паутинами крыш, асимметричными фасадами и гигантскими, закрученными в раковины карнизами. С озелененными искусственными растениями террасами, с холодным панорамным остеклением, многослойная и фрактальная, плавная и криволинейная, архитектура «Эдема» без подсветки пугала до чертиков. Это был черный-черный лес, в котором мы были букашками.

Водитель вздрогнул, его кожа на глазах приобрела землистый оттенок.

– Вот часы и пробили тринадцать, – сдавленно сказал он, опустил голову и ладонями обтер лицо и бороду. – Шайтан-озеро...

Chee Chuh остановился на ровном месте и зашлифовал колесами. Салман что-то сказал на другом языке, по интонации – выругался.

– С раскачки давай! – перешел он на русский. – Вперед, назад. Вперед, назад.

«Вы даете слишком много противоречащих команд, включена защита», – ответила машина.

Таксист вынул из-под соседнего кресла салонный коврик и вышел.

Вот зачем нужны были водители: каким бы умным ни был автомобиль, сам себя он не вытолкает.

Через подернутое влагой лобовое я увидел, как Салман кинул коврик под левое переднее колесо и навалился сверху на капот.

Не мой цирк – не мои обезьяны, как говаривает Материнка Францевна. Я отстегнулся, незаметно выскользнул через правую дверь и скрылся в темноте, пока толкать не попросили.

Салман что-то кричал мне вслед, но ветер сдувал его слова. Я уже увидел дом Демида: даже в темноте было нетрудно разглядеть огромный многоэтажный куб со стилизованными под пчелиные соты гранями, покрытыми полотнами шестиугольных окон.

* * *

19:00

Подогреваемое крыльцо-пандус в отсутствие электричества превратилось в ледяную горку, поэтому я еле добрался до широкой входной двери.

Когда она захлопнулась за мной, я подумал, что ослеп: кромешная тьма и тишина. Как же мы отвыкли от этого в мире, где вечно что-то пищит или светится. А тут еще дом полностью не заселен, обесточен, и большая часть соседей пока не вернулась с работы. Я потянулся было за смартфоном, но вспомнил, что выбросил его на крыше.

Чертыхнувшись, я начал маленькими шажками продвигаться вперед.

Самым тяжелым испытанием за сегодня стало самое бытовое: подняться пешком на шестнадцатый этаж в полной темноте. Ноги забились, я тяжело дышал, постоянно вытирал пот со лба рукавом курточки, и она мгновенно впитывала его, оставаясь сухой, – чудеса теквира. Почти каждый пролет я усаживался на лестнице, подкладывая портфель. Лишь на тринадцатом, когда глаза немного привыкли к темноте, я заметил и вспомнил, что на лестничных клетках есть диванчики.

Людей по дороге я не встретил, хотя пару раз по подъезду проскальзывали блики фонарей и слышались голоса. Навязчивых красных огоньков камер видно не было. Зато кое-где на этажах светилась реклама – видать, интерактивные плакаты, в отличие от остальной инфраструктуры, имели встроенные бесперебойники.

Массивная, обитая корой дверь-купе, ведущая в коридор на сорок квартир, была приоткрыта. Пришлось приложить титанические усилия и окончательно вспотеть, чтобы чуть-чуть сдвинуть ее и протиснуться внутрь. То ли в ней был какой-то электрический доводчик, который тоже отключился, то ли я окончательно выдохся.

Всю поверхность стен и дизайнерских квартирных дверей в доме покрывал светодиодный экран. Обычно он транслировал виды природы, которые сшивались в одну цельную панорамную картину. Идя по коридору, ты оказывался то в старом лесу, то в долине водопадов, то на озере. На дисплеях высвечивались номера квартир, а так как экраны были интерактивными, можно было оставлять записки и голосовые соседям. Реклама, счета и объявления от управляющей компании тоже отображались прямо на дверях.

Но в отсутствие электричества коридор был точно таким же, как и в моей панельке: темным, неприветливым, невпечатляющим. И очень длинным.

Я прошел, отсчитав шестнадцать квартир, и постучал в дверь. Из-за нее донеслись странные звуки: «Чк-ж-ж-ж, чк-ж-ж-ж, чк-ж-ж-ж» – металлический скрип и трение, сопровождаемые легкими стуками. Словно неровные и неустойчивые шаги киборга.

– Кто там? – Голос принадлежал Марксу Ивановичу. Наверное, Демид еще не приехал с работы.

– Маркс Иванович, здрасьте!

Дверь медленно открылась. Темноту разорвал луч света, который ударил мне в лицо. В держащей фонарь фигуре угадывался отец Демида – сутулая тень со взъерошенными волосами.

– Как ты смел сюда прийти, паразит! – закричал Маркс Иванович. Стекла его очков моргнули бликом. – Убирайся вон!

Я вздрогнул от неожиданности.

– Это же я, Семен.

– Вот я тебе сейчас!

Маркс Иванович сделал шаг ко мне, и снова раздалось это странное «чк-ж-ж-ж». Закрывшись портфелем, я инстинктивно отпрянул в сторону, луч фонаря скользнул мне за спину, отразился от дисплея соседней двери и осветил Маркса.

Его лицо было обезображено даже не злобой, а какой-то животной яростью. Открытый рот с обнаженными зубами, искривившиеся и вздыбившиеся седые усы, гармошка кожи на переносице и испепеляющий взгляд из-под сведенных густых бровей.

Еще шаг. И тот же звук. От щиколотки до середины бедра ноги Маркса Ивановича были стиснуты металлическими кольцами, похожими на аппарат Илизарова, а колени были закованы в массивные шарниры – именно эти шарниры и издавали скрежещущие звуки при движении. Экзоскелет «Ходики-9», помогающий передвигаться инвалидам.

– О Боже, что произошло? – вырвалось у меня.

– Иди сюда, крысеныш! – гневно сказал мужчина. Он с видимым усилием очередной раз шагнул в мою сторону, и фигура его вновь потонула во мгле.

Галкин-старший сделал глубокий шумный вдох – и обрушил на меня поток ругательств. Полностью раскрыл великолепие вокабуляра человека, в свое время загрузившего в разум всю постсоветскую литературу через гиперобучающий нейроюнит – еще до того, как эти устройства, повышающие риск развития шизофрении, запретил Минздрав.

Я пятился и пятился. Вдоль черных-черных стен то тут, то там бликовали похожие на звезды яркие точки – видимо, любопытные соседи за своими дверями подсекали в глазки́ в поисках причины и источника высоколитературной брани, способной призвать матного гномика и заставить завять небольшое растение.

Под пулеметную очередь оскорблений я развернулся и быстро зашагал прочь. По коридору передо мной заметался луч фонаря, за спиной опять раздалось «чк-ж-ж-ж».

Маркс пьян? Подхватил синдром Туретта? Перепутал в темноте меня с коллектором?

– Это же я, Семен! Сеткин! – напомнил я скорее себе. – Я к Демиду пришел!

Может, тот опыт с гиперобучающим нейроюнитом дал знать?

– Ух-х-х, я знаю, кто ты, говно козлиное! – прилетело мне из-за спины. – Массаракш! Рептилоид! Дозвон модемный!

А может, у Иваныча просто сегодня плохой день? Если так, не мне осуждать: мой был не лучше. Наверное, сегодня ретроградный Меркурий или вспышка на Солнце.

Да просто вторник – они хорошими не бы-вают.

– Гуманитарий! Наркоман! Либерал!

– Вымыть бы вам рот с мылом, – пробурчал я под нос так, чтобы писатель не услышал. – Уж не с вами ли на прошлой неделе до полуночи Arcanum проходили?

Шестнадцать квартир проехали в обратном порядке. Врезавшись в полуоткрытую коридорную дверь, я протиснулся наружу и выскочил на площадку перед лифтами. Она была просторная: пахнущая мятой и хвоей чилаут-зона с массажным креслом и кабинкой солярия. Сделав несколько шагов, я споткнулся о мягкий диванчик и растянулся на нем.

Мои ноздри уловили знакомый аромат кофе и махорки.

Я сел и увидел знакомую тень, поднимающуюся по лестнице.

– Демид!

– Сэм?

Опять «Сэм»?!

– Да! То есть нет! То есть да!

Я – разбитое сердце Сэма.

– Только пальцем тронь! – закричал парень. – Я полицию вызову!

– Я с миром! – воскликнул я. – Слава Богу, ты здесь!

– Издеваешься?

– Почему? У меня беда!

Тень скользнула к коридорной двери. Я встал и направился к другу.

– Беда? У тебя? – спросил он. – Блин, хоть одна хорошая новость за сегодня!

Меня будто кипятком облили.

Точно ретроградный Меркурий!

– Что ты такое говоришь! – Мой голос предательски скользнул куда-то в гортань. На глаза навернулись слезы, но в такой темноте это было неважно.

Я подошел совсем близко, теперь запах махорки прямо сквозил в нос.

Тень шагнула внутрь коридора. Нас разделял только порог и две трети двери – вот как близко мы стояли. Из-за спины Демида выскользнул луч фонаря, и я на секунду разглядел друга: в его глазах стояла морозная ненависть...

– Дёма, сунь ему в морду, – пролаял Маркс Иванович из глубин коридора.

– Пап, иди в квартиру! – прокричал в ответ Демид. – Я разберусь.

Отдаленное «чк-ж-ж-ж».

– Прошу, – взмолился я, – выручай, ты мой лучший друг!

– Блин, ты серьезно? – Демид злобно ухмыльнулся, резким движением схватился за край двери и, как пружина, напрягшись всем телом, захлопнул ее перед моим носом.

Я подергал дверь, но тщетно, она заперлась. Ударил по ней и ободрал руку об кору.

Вернувшись к дивану, без сил рухнул на него. Что-то качнулось рядом – и сверху на лицо упала книга. Мне нечем было подсветить, чтобы узнать, что за книга, но она была массивной и попала в то же место, куда и «Гарсон» сегодня днем.

Я пощупал под носом и ощутил пахнущую металлом влагу.

Не знаю, как долго я пролежал на диване, пристроив портфель под голову. Может, минут пятнадцать. По ощущениям, ведь на моих наручных не было ни подсветки, ни люминесцентных стрелок с метками.

Глаза привыкли к темноте, и потянуло спать. Я моргал-моргал, тер лоб – и тут разглядел девушку, которая поднималась по лестнице, освещая себе дорогу фонариком смартфона.

Я закряхтел. Девушка ойкнула и ослепила меня ярким лучом.

– Здрасьте, – быстро сказала она испуганным голосом.

– Вечер добрый, – проявил вежливость я, щурясь.

– Вот домой пришла...

Зачем мне эта информация? Но приятно.

– А я тут... – чуть было не брякнул: «...читаю», теребя книгу (это оказалась «Библия»), но опомнился, – отдыхаю. Света-то нет.

Девушка направлялась в коридор Демида: она долго дергала дверь, потом терла по ней ладошкой. Наконец она подсветила датчик слюны, громко, по-мужски отхаркнула и смачно плюнула в него.

– Без электричества не сработает, – сказал я.

– Да?

Она порылась в сумочке и забренчала ключами.

– Не закрывайте, пожалуйста, – попросил я, когда она открыла замок и, тяжело сопя, откатила дверь. – Я тоже сейчас пойду домой.

Девушка кивнула и скрылась в коридоре. Я медленно поднялся. Тело тут же дало о себе знать волной ноющей боли.

Я тщетно потыкал «Библией» в пространство над диваном в попытке пристроить обратно на полку. Наткнулся на что-то, громыхнувшее деревяшками внутри. Я взял это с полки. Кажется, шахматы.

Вдалеке захлопнулась дверь – это соседка наконец-то добралась домой.

Ну а я, вновь пересчитав квартиры, забарабанил в шестнадцатую.

Только бы не Маркс...

– Блин, Сэм! – воскликнул открывший Демид. – Какого лешего? Я не хочу с тобой разговаривать!

Я потряс в воздухе доской.

– Давай партейку, а?

* * *

Доску мы так и не открыли. Демид не взял с собой ничего светящегося, а вслепую долго не поиграешь: мы могли сделать ходов двадцать – популярный дебют да кусочек миттельшпиля, – а после запутывались в позиции.

Я сидел на одном краешке дивана в чилаут-зоне, а Галкин – на другом. Он и при свете-то был тенью, а сейчас и подавно превратился в шмыгающую носом темную материю. Когда парень шевелился, раздавались потрескивания и в темноте проскакивали крохотные искорки статического электричества.

– Погода-то, а? – констатировал я. Когда не знаешь, о чем говорить, лучше погоды темы не найти. А я правда не знал, что говорить. – Как с работы добрался?

– Ты издеваться пришел? – Голос Галкина был глухим, интонация – обиженной, речь – медленной. Он словно припечатывал каждое слово увесистым молотком.

– Эм-м-м... нет, и в мыслях не было.

– Блин, ну как же не было? Приперся, спрашиваешь про работу, с которой меня уволили из-за тебя. Это не издевательство, по-твоему?

Он встал.

– Как уволили? Кого? Тебя? – В ушах начал нарастать шум, похожий на бьющиеся волны. – Первый раз слышу! А при чем тут я?!

– Ты меня за идиота держишь? Елдунов сразу раскололся – это ты служебку кинул, что нейросеть теперь код за нас пишет.

Я задохнулся от ярости. Замдиректора мог узнать о простое программистов откуда угодно. Но подставить меня таким гнусным образом! Это было личное, нейтрино клянусь – мой демонстративный уход с работы не был таким ударом по Елдунову, чтобы так мстить.

– Но я не мог! Я сегодня «Ферзя» последний раз запустил, потом и сам уволился. Мы с тобой же вместе стояли, когда Елдунов уезжал.

– Я видел твою кляузу, Сэмми. Своими глазами. Программисты в базах отдела кадров нашли. А ведь тоже не поверил сначала.

– Я не Сэмми.

Демид шмыгнул носом особенно громко и зашагал прочь. Юркнул в небольшую щель коридорной двери. Я подбежал к ней и закричал вслед:

– Я не Сэмми! Я Семен! И я сегодня ничего не делал подобного, я сегодня... телепортацию успешную провел. И попал в беду, ты мне нужен, а ты обвиняешь... – Мой голос задрожал, и в глазах защипало. – Меня избили сегодня, жена изменила, полиция на хвосте.

– Эй, – послышалось из коридора. – Ладно, ладно, успокойся!

Галкин вернулся, и мы сели на диван.

– Слушай, Сэм, у тебя пять минут. – Теперь его слова были более живыми. – Потом я уйду. И больше не хочу тебя видеть. Расскажи нормально.

– Тут пяти минут не хватит... – вздохнув, сказал я.

Но их вполне хватило. Все, что произошло со мною, уложилось буквально в несколько предложений. Аж обидно стало.

Я не стал только упоминать про то, что Сэмми умер: про тяжелые болезни и тяжкие преступления никому нельзя говорить, даже друзьям, – это я в каком-то детективе читал.

– ...Ну вот, и этот другой, который Саймон, вызвал полицию. Хотя сам же меня и избил до этого! Не понимает, что он лишь квантовый близнец. Говорит, что у него есть машина времени и мы из параллельных вселенных все появились.

– Блин! Большей чуши я не слышал, – растерянно произнес Демид. – Я вряд ли тебе помогу.

– Ну, может, хоть чем-то?

– Я в том смысле, что не хочу помогать. Ты меня очень сильно обидел. Эта история, после которой меня уволили. Ну да, мы разругались с тобой, когда ты согласился разгонять ПАПИКи квантовыми вычислениями. Суперинтеллект для военных – это игры с дьяволом. Но я не думал, если честно, что ты так поведешь себя.

– Но я не давал согласия! Я же тебе еще у «Ультима Туле» говорил. И я уволился сегодня, между прочим. И Елдунова ненавижу. Стал бы я ему что-то говорить про своего лучшего друга... Ты же со мной по секрету поделился.

– Ты так ненавидишь Елдунова, что еще подсказал ему, как нас всех сократить без выплат и-безработным. Не ты ли подкинул идею оставить одного Славу Иванова в центре, чтобы должность программиста не считалась замененной ИИ?

– Конечно, не я!

– Врешь! Я знаю, что ты! И Михалыча по твоей служебке уволили!

Мы оба засопели, переваривая информацию. Демид явно не шутил, как я подумал сначала. Но и в то, в чем он меня обвиняет, не верилось. Ведь только сегодня днем все было нормально...

– Блин, год прошел, а я все еще зол, как и тогда! – воскликнул Демид. – Вот скажи, Сэм, зачем ты так?

– В смысле – «год прошел»?

– В ноябре прошлого года твоего «Ферзя» свернули, а ты с тех пор идешь по головам и срать хотел на всех, кто тебя когда-то уважал! Знаешь что, Сеткин, соси жопу. Пойду полицию вызову. И психушку. Поедешь в Выгорайко со своими бреднями. Славику привет, он там до сих пор наш пустой отдел «возглавляет».

Он опять поднялся.

– Извини! – Я не знал, за что извиняюсь, но интуитивно понял – надо. Навык, приобретенный в браке.

– За что «извини»?

– Не знаю... За все. За то, что тебя подставил и коллег твоих. И за то, что Михалыча из-за меня сократили. – Я вдруг догадался, что это каким-то непостижимым образом сделал Сэм, тот, который сегодня умер. По моему телу разлилась волна жара. – Ну и мразь же я!

– Вот-вот. Хм, странно.

– Что?

– Сэм Сеткин никогда бы так не сказал...

– Потому что я Семен Сеткин.

– Ты говорил, что Сэм – это Кольт, Коэн, Гаудсмит и Морзе. А Семен – это только Буденный.

– Вот почему на меня Маркс Иванович злится так! – осенило меня. – А что с ним? Почему он в экзоскелете?

– Потому. Справится, – грустно сказал Демид. – Но да, он тебя тоже на дух не переносит.

– Получается, у тебя нельзя переночевать сегодня? Ехать мне некуда.

Галкин промолчал, но я уже достаточно привык к темноте, чтобы разглядеть, что он помотал головой.

Чертовы близнецы мне и тут попортили жизнь. И главное, «год назад» – откуда взялся этот временной лаг? Я думал, что Сэм сегодня родился, потрахался и умер.

– Понимаю, – вздохнул я и поднялся. – Тогда, наверное, пойду. Без обид. Если бы я что-то мог исправить...

– Куда ты пойдешь?

– Сдамся полиции.

– Блин, я же пошутил! Я не буду их вызывать. Не надо полиции!

– Да чего там... Хоть переночую в теплом месте. Не так уж я и набедокурил. Помнишь фразу: «С большой силой приходит большая ответственность»? Кто так говорил?

– Михалыч.

– Именно. А у меня сил-то... от полиции убежать. По такой мелочи уж отвечу как-нибудь. Все равно у меня теперь ни жены, ни работы. Ни друга, как выяснилось.

Я нашарил на диване портфель и затянул шарф потуже.

– Но я же...

– На данный момент ты не друг. – Я потрепал Галкина по плечу. – А если бы и был, то не моим. А Сэма, если принять гипотезу мультивселенных. Почему-то теперь я готов рассматривать ее как основную. Тем более у меня как раз появится время подумать об этом, когда буду сидеть в каталажке.

Я сделал несколько шагов по ступеням вниз и остановился.

– Святой Нил Деграсс Тайсон! – подумалось вслух. – Я же теперь, получается, тоже как Саймон буду? Осужденным? Вот ирония, а?

И снова продолжил спуск.

С дивана раздалось:

– Стой!

Демид подошел, и мою ладонь сдавило слабое прохладное рукопожатие.

– Знаешь, Сэм... Семен, сложно в это все поверить, но я верю. Честно! И ты мне больше нравишься, чем этот мудак. Если принять теорию Саймона о мультивселенных, то я понимаю, почему ты сохранил дружбу с тамошним Демидом из своего измерения.

Это были важные слова. Я в ответ стиснул руку.

– Спасибо, Демид. Я рад, что мы с тобой уладили. Не буду тебя напрягать, а поеду лучше к Елдунову. Кинусь ему в ноги, он любит такое. У него связи повсюду, поможет. – Усмешка тронула мои губы. – Он же всегда говорит, какой я ценный кадр.

– У него все ценные кадры были. Даже кофеледи.

– Кристинка-то? Да уж, очень «ценный» – любой робобариста заменит, хоть первого поколения.

– У роботов нет вагины, Семен, в этом все дело.

– Угу. Скажи это Славику.

Демид хмыкнул. Я развернулся и пошел вниз, мучительно соображая, что делать дальше. Мне было неловко рядом с Галкиным, а теория мультивселенных и машина времени Саймона пугали меня объемами того, что нужно осмыслить.

– Но Елдунов в тюрьме, – сказал Демид в спину.

– Как в тюрьме?! – воскликнул я.

– Ты же...

– Не может быть!

– ...точнее, Сэм его и посадил. Сдал Гос-Па-ПИКо-кон-тролю за его изыскания с квантовыми вычислениями.

– Воу! Вот так я бы точно не смог!

– Хоть в чем-то мразотность Сэма сыграла за наших, скажи?

– Да. Только Елдунов был моим последним шансом. Теперь точно пойду сдаваться.

– Не надо. Давай так: ты поедешь в отель и переночуешь сегодня там.

– У меня нет денег.

Моей руки коснулось что-то пластиковое.

– Моя студенческая карточка старая, там немного рублекоинов, но должно хватить. Сам понимаешь, я без пособия совсем на мели.

– Но все равно меня поймают. По камерам.

– А ты поезжай в отель, где их нет. В «Забитый слот», например.

«Забитый слот» был отелем для свиданий на одну ночь. Отсутствие камер там было делом репутации.

– А завтра с утра я приеду к тебе, и мы вместе что-нибудь придумаем, – предложил Галкин. – На такси садись на среднее заднее сиденье. Знаешь почему?

– Знаю. Ты говорил.

– Не помню такого. Ну да ладно. Беги давай, пока электричество не дали.

Галкин подошел и обнял меня.

– Я рад, что ты вернулся, – сказал он мне в ухо. – Не сдавайся системе. Мне тебя не хватало.

– А как там – то есть тут – моя Алиса? – неожиданно для себя спросил я.

– Да все нормально вроде. Слушает тяжелую музыку, увлекается всем готическим. Живет с вами, готовится в физтех поступать.

– А... – Мои внутренности вдруг сжало тисками. – Как мои родители?

– Дядя Саша с мамой? Не знаю. Видел их неделю назад. Наверное, тоже нормально.

Значит, в этой вселенной они живы!

* * *

20:30

Первый, второй, третий, четвертый... За окном тут и там проносились новые строения-близнецы. Огромные, похожие на спрутов с сотней щупалец-грейферов – толстых металлических тросов с четырехпалыми клешнями, готовыми схватить и утащить в недра что угодно на перемалывание. То были заводы по утилизации роботов, как герпес высыпавшие на челе города. Зачем их строят? Парк железяк ведь совсем свежий.

Дорога до «Забитого слота» заняла почти полчаса. И вот такси уже свернуло с Инженерки на набережную и устремилось к стоявшему среди карликов-двухэтажек исполинскому зданию. Оно напоминало взмывающую в космос ракету, небольшие пристройки – ее сопла, а массивные деревья возле входа – облака пыли из-под этих сопел. Каждый чувствовал себя покорителем вселенной при виде этого двадцатидвухэтажного колосса, построенного еще при Брежневе. Хотя само здание было как новенькое: чтобы сохранить исторический вид центра города, после реставрации кварталов дома покрыли каким-то пластиковым напылением, и – чудеса! – на них теперь даже краска не облупливалась.

Центр не очень-то отличался от старых спальных районов вроде моего. Разве что дома не стояли в корсетах из металлоконструкций, распадаясь на кусочки. Из достопримечательностей тут было колесо обозрения, чучела самолетов и танков в скверах да памятник местному поэту, возле которого фотографировались малочисленные туристы. Почему-то приезжие решили, что наша набережная отличается от набережной в их городе, а их мощенная булыжниками центральная улица – от нашей Инженерки.

Но все же этот «исторический вид» и наличие живого человека на водительском сиденье вдруг странным образом вернули меня в прошлое. Вот что такое – настоящая машина времени...

Затонированное окно делало и без того серый город похожим на пустошь. Лишь кое-где свет уличных фонарей очерчивал небольшие участки жизни. Мимо проплывали кабаки с неоновыми вывесками, магазины вина, пахучие кофейни и затуманенные кальянные. Фитнес-клубы с бегающими за их панорамными окнами девушками, стоянки такси, супер-, гипер- и мегамаркеты, увенчанные гигантскими буквами, за километры кричащими о потреблении. Серые дороги, наверняка скользкие и уж точно грязные. Ручейки – стало подтаивать.

Я вдруг оказался в том периоде наших отношений с Жанной, когда мы были там, по другую сторону тонировки. Когда мы могли смеяться и делиться, вылезать в заведения на свидания. И я еще находил в ее глазах огоньки. Это потом, с годами, они стали совсем тусклыми. Словно кто-то нажал кнопку, и между нами поднялось стекло.

И я не знал, когда это случилось.

– Почти приехали, – сказал таксист и сделал радио погромче.

Вот! Все начало меняться, когда я чаще стал слышать синтетические голоса вместо живых. В этот момент умерло что-то важное в обществе и в каждом из нас.

А может, дело было во мне.

Очень больно было погружаться глубже в волны памяти. В то время, когда Алиса была совсем маленькой. Я помню ее тепло, когда она прибегала ночью в нашу спальню, кидалась ко мне сонному в объятия. Я вдыхал ее детский запах, и, клянусь, в этих объятиях был мой рай! А сейчас ей четырнадцать, и я не помню, когда обнимал ее последний раз. Хотя столько шансов было.

Я шмыгнул носом и поднял глаза, уперев взгляд в низкий потолок Chee Chuh.

Кому я вру. Дело было точно во мне.

Где-то там остался Семен, который ставил себе амбициозные цели. Который мечтал о чем-то большом. А сейчас мой самый крутой навык – одним движением отсыпать из баночки ровно столько пилюль или таблеток, сколько нужно, чтобы расфасовать их по секциям таблетницы, раззявившим свои клювы, будто голодные птенцы. Большая важная цель – снова записаться к «Челюскину-32», чтобы наноботы заделали очередную дырку в зубе, которую впору сдавать по программе доступного жилья. И предметы для гордости-то самые базовые – у меня есть семья, а у кого-то нет. У кого-то нет дома, а у меня – есть.

И дело не в том, что я таким стал. Страшно то, что я всегда был таким. День ото дня делал одно и то же. То, что оставляло меня в этом состоянии, дай Бог не квантовом. Даже стендап был очередной блажью, псевдопопыткой, способом научиться вновь мечтать о чем-то большем, чем первые ступени пирамиды Маслоу.

Но то, что произошло сегодня, – это было чудо! Да, поводов огорчиться хоть отбавляй, но сам факт удачной то ли квантовой телепортации, то ли перемещения во времени, то ли еще чего – это был билет в новую жизнь, прыжок в последний вагон уходящего поезда.

– И относиться к этому нужно только так! – сказал я вслух.

– Что? – спросил Салман.

Когда я вышел от Демида, то спохватился: как я вызову такси без телефона? На мое счастье, обойдя дом, я обнаружил примерзшего к стеклу робомойщика окон – он-то меня и выручил.

На заказ снова прибыл Салман. Мгновенно, будто телепортировался. Скорее всего, он провозился с застрявшей машиной и не успел далеко отъехать. Здоровяк потирал руки и шумно дышал на них, а борода походила на мокрую тряпку. Со мной он перекинулся лишь парой дежурных фраз.

Мы приехали к «Забитому слоту». Остановились под толстым, раскидистым, похожим на уходящую в небо сосудистую сеть дубом. Салман достал из бардачка брелок и нажал на него. Огоньки камер погасли, а радио сбилось и наполнило салон тихим белым шумом.

Салман развернулся ко мне и уставился в глаза.

– Так, Сэм Саныч, разговор есть к тебе серьезный. – От резкого перехода на «ты» внутри что-то защекотало. – То, как ты ведешь себя, большие вопросы вызывает.

Я судорожно сглотнул. В горле была Сахара.

– В-вы извините, что я не помог машину толкнуть. – Мой голос стал тонким. – Мне просто срочно нужно было бежать. – Я кашлянул.

Из-за пазухи Кэшбекович извлек шестизарядный револьвер «смит-вессон». Старый-старый, будто из вестерна с Клинтом Иствудом. Но с лазерным прицелом – маленькая красная точка высветилась на моей груди.

– Эй, при чем тут машина? Ты мне ответь, уважаемый, уволился зачем? Куратору не сказал ничего. Почему я об этом сейчас от шефа узнаю? Ты, может, уже задание выполнил? Если выполнил – то давай.

– Вы о чем?

– А я не знаю, о чем я: мне деталей не докладывают. Вот только шеф сказал, что осталась у тебя работенка в НИИ незавершенная. А ты уволился. Как ты ее теперь выполнять будешь?

– Это Елдунов так говорит? Но я одним днем уволился. Поэтому все, ничего больше доделывать не собираюсь.

– Какой еще Елдунов-Шмалдунов? Ты выпил, что ли? Ты, дорогой, так не говори больше: «Не собираюсь». Взялся делать – делай.

Я решительно ничего не понимал. Но сам факт ворчливого диалога с вооруженным бородатым амбалом в запертой машине без камер приятных ощущений не вызывал. Да у меня анус сжался!

– Слушай, Сеткин, мы же интеллигентные люди. – Водитель устало потер кустистые брови, голос его потеплел. – Салман Кэшбекович лишнего не спрашивает. Просто напоминаю: дело очень важное, в приоритете для шефа. Не знаю, какой у тебя план, но об увольнении надо сообщить было. Делай что хочешь, у тебя неделя в запасе. Нашу часть сделки, – он показал на борсетку, – мы подготовили. Может, шеф разрешит тебе отдать авансом – узнаю, завезу.

Салман нажал кнопку. Дверь справа от меня щелкнула и открылась.

– Все, Сэм, иди давай.

Дважды меня просить не пришлось, я ринулся наружу.

– Шляпник тебя в кипятке сварит, как рака, если провалишь его задание, – донеслось вслед из машины.

Прежде чем я успел обернуться, Chee Chuh сорвался с места, обдав меня мелкими брызгами.

* * *

20:55

На кровати лежали растерзанный большой пакет от чипсов, шапка-ушанка, портфель и я. Ботинки остались в коридоре, шарф – на полу, чипсы, беляш и банка газировки – во мне.

В «Забитом слоте» не спрашивали паспорт, не вешали камер и не задавали вопросов. Во всем здании, кроме номеров, царила тьма. А чтобы гости знали, куда им идти, и, не приведи Господь, не споткнулись бы, на полу люминесцентной краской нарисовали тропинки и стрелочки. Эту же краску нанесли на плинтусы, ступени, дверные рамы и ручки, сделали ею все надписи. Ресепшен, пост охраны, вендинговые автоматы и другие служебные штуки выделялись точечными пучками света с потолка, будто актеры на сцене. За такой деликатный подход мне пришлось отдать круглую сумму.

Ну не мне – Демиду. Но я верну!

Уровень обслуживания в «Забитом слоте» был обратно пропорционален уровню анонимности. Ресторан, например, тут отсутствовал. В маленьких аскетичных комнатах с бежевыми стенами стоял душноватый запах латекса и хлорки. Повсюду – даже зачем-то на потолке – висели обрамленные неоновыми лентами зеркала. Из мебели было лишь кожаное кресло в виде волны да большая крепкая кровать, над изголовьем которой красовалась картина с непонятной, но явно эротической абстракцией. Каждый сантиметр здесь хотелось протереть спиртовой салфеткой.

Я попросил у радио тишины.

Через тонкие стены справа и слева донеслись стоны соседей.

Поднявшись с кровати, я долго отыскивал в себе силы раздеться и добраться до ванной.

Весь мир сузился до запотевшей кабинки.

Душ бил в грудь тугой струей, оставляя на коже пунцовое пятно. Я намылил усы и яростно тер их пальцем, пока горячая вода смывала с меня грязный вторник.

Я размышлял. Саймон назвал Сэма хостом. То есть это его вселенная. И он тот еще засранец. Был. Накляузничал на товарищей, да еще связался с террористами. Хотя... получается, пока он занимался любовью со своей женой, я в это время лишил его работы. А потом мое появление привело, пусть и случайно, к его гибели.

И кто тут теперь главный злодей?

Моя же теория о том, что квантовая телепортация как-то породила доппельгангеров, уже накопила противоречий. Стоило еще раз ее обдумать.

Внезапно справа возник силуэт. Он неподвижно встал за подернутой испариной стенкой душевой. Я вскрикнул, развернулся и схватился за ручки створок. Рядом с первой тенью выпрыгнула вторая. И тут же третья, четвертая...

Я прислонил ладонь с дрожащими пальцами к стенке на уровне их голов и – р-р-раз! – широким движением протер влагу.

Из-за прозрачного пластика кабинки, из-за полупрозрачного пластика лицевых щитков на меня смотрела дюжина глаз полицейских и их экшен-камеры.

Глава 5. Настоящих буйных мало

– То есть отпечатки твои?

– Да.

– И на орудии тоже?

– Его не нашли.

– И на камерах видно, как ты из квартиры выбегаешь в крови?

– Не на камерах. На камере. У нас в доме единственная рабочая камера. В моем подъезде на первом этаже. Но да, она зафиксировала все.

Он барабанил по столу и о чем-то крепко думал. От уголка его рта по щеке тянулся уродливый заросший шрам, который я видел впервые.

– ДНК в квартире моя повсюду. – Я потер синяки на предплечьях. – Следы борьбы вот. Сосед меня видел. Да там и половины улик хватит, чтобы «Жеглов» отработал.

– Но ты же этого не делал. – Он внимательно посмотрел мне в глаза. – Верно?

Я отвел взгляд.

– Ну улики ладно. Неужели у тебя нет алиби, Семен? Вот когда это произошло?

– В отделении сказали, что все случилось в начале седьмого.

– Во-о-от. Ты в это время где был?

– К тебе ехал.

– Ну и все, блин! Найти запись из такси – и ты оправдан!

У Галкина была эта раздражающая профдеформация всех инженеров: подходить к реальной жизни как к набору команд, где на любую проблему всегда найдется логичное решение. Где все можно раскрутить на части и собрать обратно. Когда требовалось просто сочувствие или моральная поддержка, инженеры начинали предлагать решения и раздавать непрошеные советы, столь же рациональные, сколь и несуразные.

Но не все в этой жизни есть задача, требующая мозгового штурма. Иногда дерьмо – это просто дерьмо.

Я вздохнул. Когда оперативники выволокли меня из душа и я, сидя под дулами автоматов на кровати в «Слоте», безуспешно пытался натянуть одежду на мокрое тело, боясь поднять взгляд и сделать лишнее движение, вопросы пожирали сознание. В чем я просчитался? Глупо было надеяться, что всю жизнь удастся бегать от полиции. Но в этот вечер – где я дал шанс им найти меня? Что теперь? Накажут за ложный вызов и сопротивление при задержании?

Но все оказалось куда хуже.

Во-первых, как выяснилось, за вечер я ни разу не засветился ни на камерах, ни при расчетах, ни где бы то ни было. Во-вторых, обвиняли меня совсем в другом...

– А еще ты говорил, к вам полиция приезжала. Они-то должны были видеть и Сэма, и Саймона? По-любому кто-то из них это натворил, пусть их опросят.

Ни Кинчик, ни Лаврова, ни Бекдел не нашли. Ни самих, ни записей с их многочисленных камер. Оперативники будто сквозь землю провалились – и это стало еще одним пунктом моего обвинения. Как и порча «Жеглова», которого нашли в коридоре с присосавшейся к корпусу «Шайбой», превратившей его внутренности в салат из микросхем.

В системе остались лишь несколько странных звонков от меня, в которых я сообщал о некоем трупе. Что стало очередной уликой для робопрокурора.

В «Таксиситидрайвмастере» не работали водители. На балконе не было трупа Сэма. Будто кто-то стер клячкой кусок истории того ужасного вторника.

Если она была, та история. В чем я уже сомневался.

– Они закрыли дело, Демид. У «Жегловых» есть показатели раскрываемости. И сейчас, при внедрении, жестянки на карандаше у высшего руководства, поэтому дальше расследовать не будут.

– Блин, я так надеялся, что успею. Как только по радио передали про тебя, я сразу приехал. Думал, хоть что-то сможем сделать. Я вообще был уверен, что увижу здесь предателя Сэма и посмеюсь ему в рожу. Или этого Саймона, которому тут самое место. Но тут ты! Несправедливо!

– Удивительно, что ты так веришь в мою невиновность. Даже я больше не верю.

– Знаешь, я верю, потому что хорошо знаю, кто такой Сеткин. Сам он или его клон, в нашей вселенной или любой другой, но этот человек – блестящий ученый. И мой друг. Если кто и делает фантастику реальностью, то это он. Поэтому квантовая телепортация, квантовое клонирование, путешествия во времени, все-все, так нужное нашему миру и...

– ...с научной точки зрения невозможное, – оборвал я пафосную речь Демида. – Ничего из этого.

Боже, как же он хотел верить! Но перед ним сидел обычный бытовой душегуб.

– Но тогда как?.. – растерянно спросил Галкин.

– Никак. Точнее, именно так, как установило следствие: гражданин Семен Сеткин, также известный как Сэм, во вторник лишился работы, в расстроенных чувствах пришел домой, поскандалил с женой на этой почве и... – по моим щекам потекли слезы, – и «ударил ее колющим предметом четырехгранного сечения не менее тридцати раз». В состоянии аффекта звонил в полицию, но полицейским не открыл. Затащил труп в ванну, облил средством для розжига, поджег и сбежал. Вечером по анонимной наводке его арестовали в отеле «Забитый слот».

В груди заболело. Сильно.

Я не верил ни во что сейчас. Ни в то, что происходило в тот вечер. Ни в Сэма. Ни в Саймона. Ни в смерть Жанны. Хотя мне показали фото обугленного тела. Когда-то милый моему сердцу дом был запачкан кровью и пропах дымом. Теперь я жил не в нем, а здесь. Меня тут чем-то обкололи, и теперь каждый нерв будто был обложен ватой. Из моих глаз сочились капли, но я чувствовал лишь, что щеки мокрые.

– И все равно твоя версия достойна внимания, – сказал Демид, видимо отрицая, что сейчас перед ним тот самый Сэм, который так подло с ним обошелся.

– Конечно, я ее рассказал полицейским. Так я здесь и оказался.

* * *

За Демидом заехал автобус, посигналил. Галкин откланялся: «Гни свою линию – таким, как мы, блин, за решеткой не выжить» – и уехал, оставив на прикроватной тумбочке сверток с самокрутками и ультразвуковую зажигалку.

Я не помнил, как сюда попал.

Из отеля меня привезли в линейное отделение. Тут же, несмотря на поздний час, допросил Терентий Оганезович, следователь... то есть сервисный инженер по обслуживанию робоследователей – теперь сотрудников так называют – со смешной фамилией, которую я не запомнил. Его теквировая форма трещала в попытке удержать огромные жировые массы. Инженер был потлив и громогласен, его рот из-под рыжих усищ обдавал окружающую действительность запахом чеснока. Одновременно из того же рта звучали подчеркнуто вежливые сентенции вроде: «Голубчик, у меня жена тоже не подарок, но тридцать ножевых... хотя не мне осуждать, я бы своей тоже... знаете, пусть железки решают теперь, вы же, яйцеголовые, затем их и придумали».

Впрочем, все было не так уж плохо. Меня не били, не пытали. Даже не ругали. Еще бы: я выполнил им показатель тяжких преступлений на месяцы вперед. Селёдкин – вот как его фамилия! – лишь посетовал, что робоадвокат после моего подробного рассказа о телепортации и мультивселенных переквалифицировал мою статью из особо тяжкой в просто тяжкую: «Убийство в состоянии аффекта».

И отправил на экспертизу.

От усталости и стресса я отрубился в беспилотном автозаке по дороге сюда. Просто хотел проснуться не в этом мире и списать все на дурной сон.

Но проснулся тут.

Последние сколько-то – не знаю сколько точно – суток я или спал, или просто лежал, уставившись в потолок и потеряв счет времени. Кажется, приходил Селёдкин, рассказывал детали и спрашивал о трех пропавших сотрудниках. Меня возили на следственный эксперимент домой. Еще был санитар – давал таблетки, ставил уколы. Меня окружали призраки на границе сна и яви. Только визит Демида стал чем-то осознанным в этом мороке. Поэтому, когда он ушел, я решил не терять больше нить реальности.

От этого захотелось курить.

Я осторожно – ноги будто забыли, как ходить, – вышел из палаты... Ну ладно, это была не совсем палата. Больше походило на номер в недорогой гостинице. Обычной, без пикантных изысков «Забитого слота», конечно. Светло-серые обои, белый ламинат, мебель цвета венге: полки, тумба, простая деревянная кровать с хрустящим бельем. В шкафу висела моя привычная одежда, почищенная и пахнущая лавандой.

Хотя, судя по открывшемуся за дверью виду, я все же пребывал в квартире. Словно в какой-то хрущевке оказался: три двери на этаже, белые с зеленым стены, узкие пролеты и крохотные площадки с окнами.

Через стекло лестничной клетки светило тусклое, но солнце. Землю во дворе покрывал снег, похожий на рябь в телевизоре. Старенькую, но опрятную детскую площадку окружали – я угадал – хрущевки.

Я спустился с четвертого, как выяснилось, этажа и оказался на первом, внешне и по запаху куда более похожем на медицинское заведение. По длинному и широкому коридору со светлыми стенами и рядами лавочек вдоль них ходили люди в светло-бирюзовой форме или белых халатах. В центре коридора стоял белый стол, похожий на школьную парту, на котором возлежали ноги врача, читавшего газету. К этому столу я и направился.

– Здравствуйте.

– Добрый день, добрый день, – ответил врач, лицо которого скрывала первая полоса, только поднятые на лоб очки и серебристая шевелюра торчали.

«Городская правда». От девятнадцатого ноября.

Массивные серебряные часы на руке седовласого показывали полпервого.

На ближайшем кабинете была табличка:

– Скажите, пожалуйста, где здесь можно покурить? То есть... здесь курят?

– Туда. – Врач дернул ногой в сторону металлической двери. – И на крылечке.

– А... можно, да? – растерялся я.

– Ну если здоровья не жалко, то можно, что уж.

– А погулять могу?

– Гулять полезно. Не вижу причин этого не делать.

– А вдруг я сбегу?

– Собираетесь?

– Нет, я это... Просто.

Врач перевернул страницу и вздохнул.

За металлической дверью пряталось обычное крыльцо обычного дома. Пять этажей, четыре подъезда, а вдоль цоколя – диковинные лебеди из покрышек да грибочки из пеньков со шляпками-тазиками. Справа – уличный информационный стенд, двухметровый лист железа на ножках. Доска объявлений без единого объявления.

Единственным, что свидетельствовало о том, где я, была маленькая бордовая табличка с золотистыми буквами на подъездной двери:

* * *

19 ноября, 12:35

Докурив, я забычковал самокрутку и чуть расстегнул таксиситидрайвмастерку, которая буквально жарила меня изнутри. На улице была комфортная прохлада и безветрие, солнышко улыбалось сквозь серую пелену. На улице не было никого.

Ненадолго я забыл обо всем плохом.

Захотелось размяться. Я обошел вокруг «своей» хрущевки. Квартал одинаковых пятиэтажек был очерчен бурной рекой с обрывистым, почти отвесным берегом и пересекавшим ее оживленным шоссе. Мой дом, как провинившийся малец, стоял аккурат в углу квартала: река с ее крутыми порогами и торчащими валунами бурлила в десяти метрах от торца, а две проезжие части, разделенные бульваром, пролегали позади здания. Противоположный берег реки был съеден густым бором. Машины не проезжали – пролетали по шоссе. Не сбавляя скорости, они проносились по небольшому мосту над бурым водным полотном, покрытым барашками пены, и скрывались за массивными соснами. Над шоссе на высоте десяти метров замысловатым вензелем лежала на бетонных опорах эстакада, уходящая в горизонт.

Я вернулся во двор. Звуки машин резко оборвались, оставшись за углом.

Теперь здесь были люди. Мужчины и женщины разных возрастов медленно ходили по грязным тропинкам, качались на качелях, кучковались в деревянной беседке. Гулявшие напоминали неигровых персонажей, управляемых компьютером.

В груди начало стучать, дыхание участилось. Оглушенный эффектом зловещей долины, я вдруг увидел единственный кусочек, напоминавший жизнь, – и ноги сами понесли меня к нему. Это была худенькая девушка, одетая в светло-голубую курточку. На самом краю площадки, на отдаленной одинокой лавочке, на сложенном клетчатом пледе она сидела в позе лотоса и читала книгу.

– Здравствуйте, можно с вами тут? – спросил я с надеждой. Почему-то казалось, что если она откажет, то окружающие, словно толпа зомби, тут же набросятся на меня и растерзают.

Легкая улыбка тронула губы незнакомки. Не отрываясь от книги, она едва заметно кивнула. Я плюхнулся на край скамейки. Услышал пряный дымный аромат роз от парфюма.

– Погода-то, а? – сказал я.

Девушка не ответила. Вся ушла в книгу. Неслышно шептала что-то, порой вздрагивая всем телом, иногда хихикала. Из-под вязаной белой шапки с помпоном выбивались светлые волосы.

– Я Семен.

Соседка по скамейке резко захлопнула книгу.

«Колымские рассказы» Варлама Шаламова.

– Лина. – У девушки был глубокий приятный голос, как у умной колонки.

– Не думал, что тюремная психушка выглядит именно так, – сказал я.

– А как она должна выглядеть? – спросила девушка, повернувшись ко мне.

– Мне доводилось читать про больницу Кащенко в Москве, – ответил я. – Там пациентов мучают, надолго привязывают к койкам. Палаты без дверей, а если двери есть – то без ручек. В туалет толпой водят по расписанию и редко...

Девушка вытаращила глаза в ужасе.

– Садизм какой-то, – сказала она. – Не-е-е, здесь такого и близко нет.

– Я заметил. Странно это.

– Что странного в том, что людей не мучают?

– Ну они же... психи. Причем самые худшие: буйные, психопаты.

Пожалуй, в Лине тоже было что-то этакое. Она излишне внимательно разглядывала меня. Ее светло-зеленые глаза блестели, взгляд отражал спокойствие хищника.

– Ну вот я смотрел в новостях... женщина сестре голову отрезала. Ух, мерзость!

Лина кивнула. Все же она была чуть старше, чем казалась: едва заметные морщинки на ее тонкой и бледной коже говорили о том, что барышня была моей сверстницей. Очень красивой даже без косметики. Природа использовала транспортир и циркуль, когда работала над тонкими чертами ее лица, – они вышли совершенными в своей строгости.

Рядом с этой женщиной я выглядел катышком из пупка.

– Честно? Я бы сам таких держал в Кащенко! А тут форменный санаторий.

– Все-таки люди. Нет-нет да и проглянет в них что-то человеческое.

– Неужели эти конченые не сбегают в город дальше резать? Да тут уйти так же легко, как литию – отдать электроны!

Я поежился. Иногда стоит взглянуть с другой стороны, чтобы осознать, насколько безопасность в городе иллюзорна. Я не увидел вокруг психушки ни одного забора – просто дом посреди жилого квартала.

– Ну а вы хотите? – спросила Лина. – Уйти?

Руки замерзли. Я посжимал кулаки и почувствовал покалывания в кистях. Слабость.

– Нет, – помотал я головой.

Мне определенно нужна квалифицированная помощь. Мне здесь нужно быть.

– Ну вот видите. – Лина легонько улыбнулась. – Получается, работает подход?

Я стиснул зубы и нахмурился. Нельзя же меня сравнивать... с этими! Я как-никак ученый.

– Ну со мной, может, и работает, – процедил я. – А с другими? Которые совсем свихнувшиеся? Которые какашками стены мажут, на других бросаются?

– Настоящих буйных мало, – вздохнула Лина. – Стало мало. Тут раньше лежал бывший десантник – вы не представляете, из чего он мог смастерить оружие! Сильный, его десять санитаров успокоить не могли. А сколько баек военных знал... Еще другой был, каннибал. Настоящий эстет, интеллектуал. Столькими рецептами поделился. Ну не такими, как вы подумали... обычными рецептами.

– Я вот тоже много рецептов знаю.

– А сейчас что? Видите молодого человека на турнике? Знаете, что сделал? Военкома укусил! Парень нормальный, здоровый. Скучный. Его выписывают каждый месяц, но он на комиссии каждый раз кого-то кусает. И снова тут. Вот посмо́трите: призывной возраст истечет – только его и видели. Будет дома на безусловном доходе сидеть и бить баклуши.

Словно услышав, хлыщ в черном спортивном костюме обернулся на нас. Лина показала ему язык.

– Да и вообще преступлений мало стало, – с каким-то сожалением сказала она.

– Конечно мало! Камеры везде! Полицейские роботы, новые разыскные технологии.

– Дело не в этом. – На лбу Лины забились две жилки.

– А еще система анонимных доносов, за которые премии дают.

– И не в этом. – Женщина махнула рукой. – В доступном контенте дело. Душевнобольные кто новости смотрит, кто порно, кто снафф в даркнете. На любой вкус развлечение найдется. 2D, 3D, дополненная реальность, виртуальная реальность. Психопаты прилипли к экранам с пачкой попкорна. Или с чипами в голове сидят и из игр не вылезают. Полицейские технологии тут ни при чем: когда они буйных останавливали? Масскульт мощнее оружия, он правит умами, а поэтому и миром.

Лина аккуратно положила книгу на скамейку, спустила ноги – на них даже черные кроксы, надетые на забавные носки с утятами, сидели как-то по-особенному изящно – и замерла, будто прислушиваясь.

– Заметили, как тихо стало? – спросила она, положив руку мне на предплечье.

– Здесь-то?

– Да вообще. В целом. В обществе. На улицах.

– Не, не заметил.

– А я вам говорю. Звуки. Звуки уходят.

– Тревожно, – сказал я и поежился.

– Почему же? – подняла бровки Лина.

– В тишине... как бы вам объяснить... не знаешь, чего ждать.

– А ничего не ждать. Ничего! – Женщина сжала мое предплечье будто тисками. – В этом и прелесть. Тишина поэтому и успокаивает. – Лина вздохнула. – Только в ней можно что-то делать.

– Затишье перед бурей, – сказал я, осторожно отцепив ее руку. – Гробовая тишина. Или что-то плохое происходит – и все замолкает.

Когда Селёдкин бросил передо мною фото с растерзанной Жанной, именно такая тишина повисла в кабинете. Будто звуковые волны просто перестали распространяться.

– Интересные ассоциации, конечно, – сказала Лина, посмотрев прямо в глаза.

– Ну я ж сумасшедший, – пожал я плечами и выдавил из себя улыбку.

– А что вы натворили?

Я закинул ногу на ногу, упер в нее локоть и уткнул в кулак подбородок. Говорить стало неудобно, зато челюсть больше не дрожала.

– Жену убил, – сказал я еле слышно и прокрутил обручальное кольцо на пальце.

– А-а-а. Вы, должно быть, Сеткин?

– Ого! Вы знаете?

– Конечно! Про вас в новостях трубят какой день! Перспективный руководитель, светило науки – и вдруг за нож схватились.

Проклятые новости маленьких городов: упавшую сосульку будут неделю мусолить, а уж в меня, наверное, – всю жизнь пальцами тыкать.

– Это долгая история, – сказал я. – У меня были видения. Очень реалистичные. Двойники, они говорили со мной. Здесь мне вкололи что-то, так сразу сознание прояснилось. Я понимаю теперь, что помешался. Вот только жену уже не вернуть, а двойники могут опять появиться. И я этого очень боюсь.

– Ну появятся и появятся. – Лина погладила меня по плечу и странно ухмыльнулась. – Появятся – поговорите с ними. Нет-нет, серьезно! Я не шучу, поговорите. Прям по душам. Выпейте с ними! Я вам принесу хорошей водки. У меня есть, только напомните. Напомните обязательно. Вот как увидите их, сразу скажите, я тут же и принесу. – Она говорила очень быстро, взволнованно и все гладила меня и гладила.

Было понятно, почему ее поведение так поменялось.

– Вы теперь боитесь меня? – догадался я.

– Вовсе нет! Наоборот, вы стали куда интереснее.

– Осуждаете.

– Ха-ха! Тоже мимо. Я не суд и не церковь, чтобы осуждать. Я так скажу: вы просто переутомились и в какой-то момент сорвались. Это жизнь. Так бывает. У меня есть гипотеза, что наши воображаемые люди – это вещие сны, только наяву. И в них огромный смысл есть.

– «Наши»?

Лина подмигнула.

Я глубоко вдохнул и очень медленно выдохнул, будто выпустив всю боль резвиться на эту залитую тусклым светом детскую площадку.

– Я не верю вам, Лина. Как можно не осуждать меня? Ну хоть капельку-то?

– Вот вы говорите, что курорт. Что как в Кащенко нужен режим. Но не понимаете важного. Никто не осудит вас так, как вы сами. Ни один санитар, будь он с шокером, дубинкой, галоперидолом, не сделает больно так, как вы сами. Разрешите себе успокоиться, остаться наедине с мыслями. И гарантирую: вы обрушите на свою голову столько страданий, что будете мечтать, чтобы вас избили или приковали к койке, лишь бы полегчало.

– Спасибо, – хмыкнул я.

– Пожалуйста.

– Нет, правда, мне что-то уже тяжело стало.

– Как и нам всем тут, верно?

– Ну... да, пожалуй. Но психам, наверное, легче. А я... пока мечтаю об одном: дочку увидеть, родителей – я ведь вспомнил, что они есть. Но они не навестили меня.

– А вы пришли бы?

Я промолчал.

– Ну вот, – сказала Лина, перестав гладить. – Дайте им время. Останьтесь наедине с собой. Или как там у вас, билли миллиганов? – Лина покрутила у виска и звонко рассмеялась. – Посидите тесной «компанией». Вам тут помогут. Если для этого есть подходящее время – то сейчас.

Мои губы тронула улыбка. Первый раз за черт знает сколько времени. Без флирта и подтекстов – я еще скорбел по жене, – но от этой бабы хоть батарейки заряжай. Может, это не солнце освещало двор, а она?

– Вы правы. Спасибо, Лина. Надеюсь, я не сбегу отсюда, соскучившись по близким.

– Вы им сделаете лучше?

– Нет.

– А себе?

– А вы, похоже, разбираетесь в этом? – спросил я. – Наверное, не понаслышке?

– Больше, чем хотелось бы, увы, – вздохнула женщина.

Вся сбалансированная, проработанная, как айтишник у психолога! А ведь за что-то ее сюда упекли. За что, госпожа Лина? За какое преступление? Вряд ли вы укусили военкома. Боже, только бы не что-то, связанное с детьми. С остальным я бы точно смирился, и мы могли бы подружиться.

– Может, вы тоже мужа прирезали? – хихикнул я и осекся. Чем красивее рядом женщина, тем низкопробнее юмор, который я роняю.

Лина мгновенно помрачнела и поджала губы.

– Ну не я, – глухо пробубнила она и с тревогой посмотрела на меня, – но да, у меня был любимый человек. Только теперь... он не совсем рядом.

Глаза собеседницы подернулись влагой.

– Извините, пожалуйста. – Я опустил взгляд и засунул руки в карманы.

Она лишь махнула рукой.

– Давно здесь? – Тему нужно было переводить.

– С самого основания.

– Так долго? Но за что? – В нетерпении я затеребил завязки от ушанки. – Если не секрет?

Лина мгновенно сменила грусть на какую-то возбужденную радость. Ее глаза, только что бывшие на мокром месте, вспыхнули задорным огоньком.

– Тут все принадлежит мне, – заговорщически шепнула она. – И даже вы. Только тс-с-с. – Она приложила палец к губам.

– Понятно.

Ничего, еще разгадаю тайну этой сумасшедшей. Времени хватит.

Из-за соседнего дома вырулила новенькая чистенькая скорая и остановилась недалеко от нас. Бок беспилотника разломился пополам, и внутри оказался грузный седой мужчина в теквировом жилете на белый халат.

– Элина Натановна! – заорал он. – Мне ехать нужно на другой конец города, а завхоз электрозаправку закрыл на обслуживание. Невозможно работать!

– Я же всем объявляла: до понедельника экипажи заправляются на резервной станции, – ответила врачу Лина. – Геккатов согласует. Чем слушаете?

Скорая съела седого и, сдав задом обратно, скрылась за углом.

Мое сердце забилось громко и тяжело.

– Ладно, пойду проверю. Ничего не смогут ведь, – деловито сказала женщина. Поднялась и схватила плед. – Приятно познакомиться, Семен Александрович. И добро пожаловать. Снова.

Томик Шаламова так и остался лежать на лавочке.

* * *

22 ноября

А что писать-то? Я сидел и в раздумьях грыз ручку, отплевывая кусочки пластика на бледные клеточки.

Первый раз я попробовал алкоголь на выпускном. В магистратуре физтеха. Мы с парнями налегли на дешевые баночные коктейли, те самые, с химическим спиртовым привкусом. И на следующее утро, с трудом разлепив глаза, я обнаружил себя дома. Лежал окосевший и распознавал свою дислокацию по косвенным признакам: плакатам из «Мира фантастики», фигуркам супергероев на полках и разбросанным книгам. Досталось мне тогда от родителей по первое число.

Зато я узнал, что значит «не помнить, что вчера было». Вот мы в общаге сели играть в приставку, ползет полоса загрузки – шестьдесят шесть процентов... восемьдесят семь... девяносто четыре... пуф-ф-ф! – я уже в следующем дне. Тут вам и телепортация, и перемещение во времени разом. Будто кадр сменился. Кусочек пространства-времени, в котором я развлекаюсь остаток вечера, отрубаюсь, а потом меня доносят до дома будущие коллеги, очевидно, был стерт инопланетянами.

То же я испытывал и сейчас, только кусочек был побольше. Целый год испарился из памяти! Он не просто выпал из моей головы и затерялся под кроватью. Нет! Я заместил его фантазией о квантовых близнецах.

Мне вернули шарф, портфель и даже телефон, найденный на крыше полицией. Следствие завершилось, и вещам больше нечего было делать в хранилище улик. Но главное, мне вернули дневник Сэма, то есть мой. И мне так тяжело было отпустить придуманную историю, что два дня я испещрял его формулами, графиками и схемами в попытке обосновать происходящее.

Сегодня мне стало очевидно, что ни квантовая телепортация, ни квантовое клонирование, ни прыжки по мультивселенной, о которых я знал очень фрагментарно, невозможны ни сейчас, ни в обозримом будущем. А с нашим уровнем бюрократии это все вообще было научной фантастикой.

От осознания заломило виски. Галкин говорил про летающие машины... Летающие машины появятся не раньше гаишников с реактивными ранцами. Наука-то готова хоть сейчас. Я изобрету DeLorean. Чуть покорячусь – но изобрету! Но будет ли его собирать АвтоВАЗ?

Мы могли бы уже колонизировать Марс, сделать людей бессмертными. Четвертая промышленная должна была изменить мир, вывести следующее поколение людей. Они отличались бы от нас, как мы отличаемся от неандертальцев. Но пока существуют елдуновы с их «стимуляциями» и «нормами выработки», нашим пределом останутся стеклянные тостеры, сквозь которые обыватель пялится на загорающий хлебушек: вот уж где и хлеб, и зрелище.

Права Маргулис: контент правит миром. А должны – наука и культура!

Разочаровавшись в вычислениях, я перестал писать в дневник. И начал его читать.

Сэм, то есть я, был графоманом. Пухлый блокнот в моих руках был частью большого собрания сочинений. Текст дневника был пространен и водянист, походил на нытье великовозрастного девственника, пресные доклады первокурсников и пацанские цитатники одновременно.

Бу-э-э.

Так, значит, ты – местный бизнес-тренер, а эти по бокам – твои менторы? Явно сказалось влияние Жанны. Я себя даже заподозрить в подобном не мог: все эти инфоцыгане мне виделись оторванными от жизни, заинтересованными лишь в продажах своей туфты искателям волшебной кнопки. А выяснилось, что я – иди ж ты! – был фанатом саморазвития, самокопания и самотерапии, постоянным клиентом всяческих коучей, гуру и прочих, кто учит жить.

Немного важной информации из жития Сеткина я все же узнал.

Демид не обманул: «Ферзя» действительно закрыли год назад. «Я» много кляузничал – видимо, графомания проявлялась и здесь. Галкин и Жигулин пали жертвами моих доносов. Михалыча, кстати, не уволили: я пожаловался, что тот играет в шахматы в рабочее время, – и его сослали в отдел модерации контента. Щеки пламенели каждый раз, когда я читал об этом.

ГосПАПИКоконтроль после очередной кляузы положил лицами в пол всю кафедру суперкомпьютеров и квантовых вычислений, изъял все ПАПИКи и посадил Елдунова. А я возглавил большой проект, не связанный с разгоном зажигалок. Какая-то секретная супервычислительная диковина, мощная, как утренний стояк. О ней мало писалось в дневнике, да я и не понял бы.

Бесконечная погоня за лучшей версией себя вынуждала Сэма жонглировать кинжалами. С одной стороны, он методично выдерживал баланс личной и профессиональной жизни, работал с девяти до шести, а оставшееся время посвящал семье и хобби. Среди увлечений не было стендапа, зато была реставрация ретроавтомобилей, изматывающие тренировки в качалке и встречи с наставниками.

С другой стороны, работа на кафедре была стрессовой и сложной. Сеткин пичкал себя днем ноотропами, чтобы разогнать мозг, а вечером – нейролептиками, чтобы его успокоить и поспать. Ночами, впрочем, спать было некогда: Сеткин наедался виагры и неистово сношал Жанну – секс-коуч посоветовал именно так решать проблемы в отношениях. И это работало: они – то есть мы – с Жанной жили без ссор. Куда-то постоянно путешествовали, наняли гувернантку и репетиторов для Алисы, строили дом для переезда.

При всем этом Сэм умудрялся еще заводить интрижки. Одной из них была посвящена запись:

От такой насыщенной жизни, очевидно, Сэм и чокнулся.

То есть я. Я чокнулся.

Маргулис была права. Из-за накопительного эффекта биохакинга и перегрузок я выгорел, и случилось то, что случилось. Косвенно это подтверждали записи дневника за последний месяц, наполненные тревогой: Сэму стало казаться, что за ним кто-то следит. А один раз, на площади Павла Дурова, в очереди за шаурмой ему даже померещился собственный двойник – об этом гласила заметка за тринадцатое октября.

Главврач навещала меня каждый день. Была очень мила и участлива. Передала последние новости: Алиса живет теперь у бабушки с дедушкой. Ей плохо, но она справится. С ней работают психологи. Нормальные, а не из моей свиты коучей – селф-хелперов. Мои родители связывались с Маргулис, интересовались сыночкиной кукухой. Элина Натановна решила, что сейчас не нужно с ними встречаться, чтобы стабилизировать мое состояние. И ограничила посещения близких до раза в месяц – в ноябре лимит был уже исчерпан Галкиным.

– Лина... То есть Элина Натановна, сколько я тут пробуду?

– Пока не вылечитесь.

– А когда это произойдет?

– У всех по-разному. А что, в тюрьму хочется?

– Нет!

– Ну и лечитесь себе тогда. У вас хорошая динамика.

И ушла, вновь забыв «Колымские рассказы».

Хоть дом, в котором находилась моя однокомнатная квартира-палата, внешне и напоминал хрущевку, это было не так – я обитал в новостройке. Потому что только в них была такая звенящая тишина. Вместо металлического каркаса бетонные панели заполнялись твердеющим под нагрузкой гелем с демпфирующими свойствами. И если обычная хрущевка была клеткой Фарадея, обложенной бетоном, то внутри моих стен скрывалась герметичная полимерная камера, съедающая все звуки. Проходи в соседней комнате рок-концерт, я бы не услышал его.

Массивная резиновая прокладка удерживала в стене толстенный и многослойный стеклопакет. Ни створок, ни ручек, ни форточки – ни открыть, ни приоткрыть, ни проветрить. Стекло было ударопрочным и, как и стены, с абсолютной звукоизоляцией: оживленный, не прекращающийся ни днем, ни ночью поток машин за окном спальни я наблюдал будто в немом кино.

Вот в таком беззвучии, лишь под биение сердца я сидел сейчас и грыз колпачок. Наконец сделал росчерк в блокноте:

По-моему, для первого раза вышло содержательно.

* * *

24 ноября, 14:40

В детстве, когда в кошмаре понимал, что это лишь сон, нужно было зажмуриться изо всех сил: до боли сомкнуть веки, а затем разомкнуть.

И проснешься.

– Жанна... – простонал я.

Я лежал на комке влажной простыни. В груди грохотало так, будто под ребрами устроил разминку баскетбольный ЦСКА. Тело сочилось липким холодом.

Вторую ночь подряд мне снился кошмар про то, как я расправляюсь с любовью всей моей жизни. Наверное, личность Сэма возвращалась в мое сознание. Воспоминания разблокировались, и, если верить Маргулис, шок скоро отпустит. Я начну страдать так, «как не заставит санитар с электрошокером и дубинкой». Вся надежда на таблетки, которые укутывают мой разум в мягкое одеяло.

По оконному стеклу бежали капли, за ним мельтешил мокрый снег. Вуаль непогоды приглушала световые ореолы всегда включенных фонарей эстакады. От окна разливался полусвет обыденной осенней серости.

Настольные часы показывали без двадцати три, но веры им не было. Стрелки и цифры в Выгорайко тоже были сумасшедшими. Врали, показывая всегда разное время. Даже мобильник постоянно сбрасывал дату.

Меня разломала страшная лень. Настолько сильная, что я никак не мог собрать себя по кусочкам, чтобы спуститься на первый этаж, к шведскому столу, элитарно позавтракать в обед. Да что там – я был не в ресурсе просто встать и дойти до столика напротив кровати, на котором лежал наполовину прочитанный Шаламов. Надо будет вернуть Лине ее книгу.

Чтобы изменить хоть что-то в своей жизни, я повернулся спиной к окну. Стало чуть легче. Интернет тут не работал, но через шлюз в локальной сети я смог затянуть на телефон электронную версию «Колымских рассказов». И с упоением погрузился в белые буковки на черном фоне. Когда читаешь про Севвостлаг, Выгорайко уже не кажется кошмарным местом. И в этом есть свой особый уют.

Страшный сон никак не шел из головы. Я постоянно отвлекался от чтения и долго разглядывал дверь, теряясь в мыслях. В очередной раз, отлепив взор от двери, я вернул его в текст – и вскрикнул.

В экране отражался мужской силуэт возле окна.

Я свалился с кровати, обернулся и... Стало еще страшнее: незнакомец был не в моей комнате. Он был снаружи. За окном. За окном четвертого этажа.

Отсеченное по пояс оконным проемом мощное тело прижимало пятерню к стеклу, будто просясь внутрь. Лысая голова и красные уши блестели от влаги. Злые серые глаза щурились от ветра.

– Вечер в хату, шизик. – Голос визитера странно дребезжал и от этого походил на синтетический, но спутать его было невозможно. – От сумы и тюрьмы не зарекайся, а?

Саймон мало того что висел в воздухе – еще и разговаривал через звуконепроницаемое толстое стекло! Я зажмурился с такой силой, что в голове замелькали яркие точки. Лоб кольнула сильная боль.

Открыл глаза.

– Мужиком сидишь тут, надеюсь? – насмешливо спросил двойник из-за стекла.

Я медленно поднялся, встал посреди комнаты и, не отрывая взгляда от галлюцинации за окном, перекрестился.

– Ты порожняк на меня не гони, – сказал Саймон. – Думаешь, это я Жанку запорол?

– Тебя нет! – сказал я и замотал головой. – Тебя тут нет!

– Вот и молодец, что так не думаешь. Я эту тварь давно простил уже. Я бы и пальцем ее не тронул. Я не беспредельщик.

– Господи, забери наваждение! – закричал я.

Если я и сомневался в своем помешательстве, эта жуткая галлюцинация развеяла все сомнения.

– Не дери горло, бродяга. Я тебя не слышу. – Он постучал пальцем по стеклу и затем по своему уху. – Лучше слушай внимательно. Надо обратно по своим вселенным разбегаться. У меня есть машина для перемещений в пространстве и времени. Я скажу, как она работает. Но не могу посчитать суперпозицию, чтобы все взад вернуть. А так как никого не знаю умнее, чем я, а ты что-то заикался про квантовую физику, то нам надо объединить усилия. Ты поможешь мне в расчетах.

Так, ладно.

Маргулис говорила, что с ними нужно общаться. И что-то там про водку.

Я показал Саймону большой палец. Подошел к прикроватной тумбочке, раскрыл лежащий на ней дневник и написал на новой страничке:

Парадоксально, но это было правдой. От осознания сердце стукнуло так, что я вцепился в листок и помял его. Существуй моя вселенная где-то, кроме моих больных фантазий, какой смысл в нее возвращаться? Здесь глухие стены психушки, там – вечная работа с дурацким начальством. Здесь мертвая жена – там мертвые отношения с ней. Здесь я псих-убийца, там – не состоявшийся ни в чем мужчина средних лет с дырками в носках и в зубах. Что тут я никому не нужен, что там. «Кому вы лучше сделаете?» – говорит Маргулис. И она права.

В общем, что то фигня, что это. Но коль я сейчас тут – тут мне и оставаться, в моем чистилище.

Я разгладил лист и развернул блокнот в сторону окна.

Прищурившись, Саймон прочел надпись. И тут же заорал:

– Ты что-то перепутал, родной! Ты понимаешь, что твоя Жанна в твоей вселенной жива?

Я перелистнул и дрожащей рукой вывел:

Это было тяжелее миллиардов масс черных дыр.

Зато в голове прояснилось. Главврач опять была права. Саймон не грозит мне. Его не существует. Я в безопасности.

И все же снова развернул дневник в сторону гостя.

– Не-е-е. Ты тут лямку вдармовую тянешь. Я насквозь тебя вижу, – ответила галлюцинация картонным голосом. – Тебе душка́ не хватит, братан. Я видел его глаза. В них нет человека...

– Ты про кого? – спросил я.

– А в твоих глазах написано, что ты безобидный терпила, – усмехнулся Саймон.

Свежий лист, росчерк, показать.

– Про убийцу. – Саймон уселся на металлический оконный отлив и утер мокрое лицо. – Я его толком-то и не разглядел в темноте. Но эти глаза...

На нагруднике графитового комбинезона двойника блеснула нашивка «СССР» – странная проекция моего разума.

Глюк оторвал ладонь от стекла и начал растирать ее. Он мелко дрожал, съежился. От былого грозного и злобного вида не осталось и следа. Видимо, это мой страх делал Саймона таким брутальным.

Эдисонова пятка, да он сам напуган!

Клон снова приложил руку к окну и посмотрел мне в глаза.

– Когда ты по тапкам дал от мусоров, я Жанку спать уложил, – заговорил двойник монотонно. – А сам в душе охолонулся да пожрать взял. Прихожу в спальню. У меня острые куриные крылышки и острое желание посмотреть «Кремниевую долину». Но в спальне...

– Кто-то опять трахает Жанну? – предположил я.

– ...темнота, стынь. Возле кровати стоит кадр и тыкает в Жанну пером. С таким, знаешь, жутким звуком. Чик-чик, чик-чик. Спокойненько так, будто колбаску нарезает. И зырк на меня! – Саймон резко бросился на стекло всем телом. От неожиданности я отпрыгнул вглубь комнаты. – Хватаю шокер, стреляю. Гарпуны вонзаются в него. Проводки гудят, по ним проскакивают искры. А эта образина трясется и прет на меня с клинком в руке. Как ни в чем не бывало! Лишь взгляд его запомнил – конкретно на измену сел, братан. Глаза – мертвые! Швырнул ему шокер в жбан – и деру оттуда. Шмотки с «мартинсами» подхватил – и ата! Аж ногу раскроил об мебелюгу, во как улепетывал.

Получается, так все это было? Бессознательное врать не будет. Я стоял, и по коже бегали тараканы. Не то что говорить – я дышать не мог! На горле будто невидимая хватка сомкнулась. Поэтому написал. Блокнот в моих руках ходил ходуном.

Лицо Саймона исказила ярость. Он что есть силы стукнул кулаком в окно.

– Сучья морда! Кидаешь братана. Я тебе глаз на жопу натяну! Шерсть голимая, совсем понятий нет!

Он отлип от стекла, спрыгнул с отлива и теперь висел в воздухе, изрыгая брань и тряся кулаками.

Но я перестал его слышать! Голос исчез из моей головы.

С каким-то облегчением я быстро подбежал к окну и задернул занавеску. Как в театре теней, силуэт Саймона еще плясал за ней.

Я сделал пару шагов назад и напоролся на столик, едва его не опрокинув. Томик «Колымских» приземлился мне на ногу. Я поднял его и положил обратно.

За занавеской больше никто не двигался.

Аккуратно отодвинув ее под стук сердца, я выглянул в окно.

Внизу гоняли автомобили, качались от ветра деревья. Покрытая грязью, снегом и лужами земля напоминала зимний камуфляж.

Саймона нигде не было.

Глава 6. Проверка на null

25 ноября, 09:12

За ночь мелкодисперсная снежная крупа припорошила землю. Белая простыня накрыла берег, дворы... все вокруг. Река не замерзала, ей было некогда. Ее поток куда-то стремительно бежал, являя собой точную метафору современной жизни. Позади меня надгробием высился торец дома. Сплошное удручающее полотно из серых панелей. Такое же, как и чуть дальше по берегу. И чуть дальше.

Я был одет во все черное.

Лишь крохотный обломок красного кирпича, валявшийся на земле, напоминал, что мир вокруг не запечатлен на старую кинопленку. Я пнул обломок и вскрикнул: он намертво примерз. А «Портянка-8», кусок особой резины, наматывающийся на ногу и принимающий максимально эргономичную форму, хоть и грел, и вентилировал, и пружинил, все же был слишком мягким, чтобы спасти от боли.

Отковыряв чертов кусок кирпича от поверхности, я запустил его в речку.

Бульк!

Из груди вырвался оргазмический стон. Когда я покинул шумоподавляющие стены квартиры и пришел сюда, я хотел услышать хоть какой-то акцентированный звук. Но и здесь гул шоссе и бурление реки сливались в сплошной белый шум, ничем от тишины не отличавшийся. Поэтому бульк был событием дня.

Я зашел за дом и побежал от реки вдоль шоссе. Между потоком машин и домами тянулась белая полоса метров пяти шириной, на которой с утра еще не успело нарисоваться ни одной тропинки. Вот по этой пелене я и бежал. Ну как – бежал... Скорее, резво перебирал ногами, глотая прохладный воздух надвигающейся зимы, ощущая покалывание в боку и боль в коленях. Но оно того стоило, ведь теперь я слышал звуки: неровный стук своего сердца и шарканье спецобуви по снежному порошку.

Примерно через километр шоссе завернуло направо, очерчивая наш квартал. Никаких пешеходных переходов, поэтому пришлось тоже свернуть. Дома вдоль дороги были одинаковыми. Наверное, кто-то выделил один-единственный – вероятно, мой, – нажал контрл цэ...

– А потом контрл вэ, контрл вэ, контрл вэ, контрл вэ, – говорил я себе под каждый шаг, – контрл вэ, контрл вэ, контрл вэ...

Тут все было очень монотонно. Монотонность – это отсутствие разнообразия. Как тишина – отсутствие звука, нищета – отсутствие денег, глупость – отсутствие цепкого пытливого разума. Как Елдунов – отсутствие компетенций и всего человеческого. Так отсутствие чего-либо есть пустота. Лишь оказавшись в Выгорайко, я заметил, что мы живем в мире эвфемизмов пустоты.

Вдруг все, что наполняло меня, исчезло. Интернет. Работа. Отношения. Быт. Отцовство. Новости не крутили. Я тоже теперь был обозначением пустоты. Потому-то и решил сегодня начать день с пробежки. В больнице мне выдали черную спортивную форму, похожую на гидрокостюм. Не знаю, из какой разновидности теквира она была сделана, но по ощущениям – из изоленты. Костюм покрывал все тело, даже голова была в тесном капюшоне.

Свою функцию форма выполняла: я пробежал какое-то нереальное для себя расстояние – встроенный в перчатки дисплей показывал уже почти полтора километра. При этом я обливался потом, но был сух. Дышал, как кашалот, но был жив! А мышцы хоть и жгло огнем, но они все еще сокращались – пусть и очевидно было, что львиную долю работы берут на себя вшитые в ткань пластиковые прутики вдоль конечностей.

На дисплее было два километра, когда передо мной возникло поваленное толстое дерево, вокруг которого суетились мужчины в спецовках с надписью «Спецсоцстройрем»^[13] на спине. Они расчленяли павшего атланта бензопилами и закидывали куски в «шишигу». Позволив шоссе дальше бежать без меня, я свернул направо, во дворы.

Звуки шоссе стихли.

Резь в боку стала нестерпимой, и я перешел на шаг. Дышать было трудно, поэтому я достал из нагрудного кармашка самокрутку и зажигалку. Голова и так кружилась от моего маленького физкультурного экспромта, а от первой за сегодня затяжки я вовсе чуть не рухнул. Все вокруг было как в тумане. Походкой человека, которому приспичило по-большому, я брел по асфальтовой дорожке мимо подметавших ее дворников.

Во дворах гуляли люди. Мужчины и женщины разных возрастов медленно ходили по грязным тропинкам, качались на качелях, кучковались в деревянных беседках. Гулявшие напоминали неигровых персонажей, управляемых компьютером.

Тут не было детей. Не было роботов. Не было животных.

А на каждом подъезде красовалась бордовая табличка с золотистыми буквами.

Стало быть, это не просто дома, а корпуса с другими психами!

Весь квартал был одной большой психбольницей для преступников! Она так походила на обычный жилой район, отличаясь лишь едва заметными деталями. Например, я никогда не обращал внимания на камеры, когда жил у себя на Касперски. Думал, их вообще почти нет. Ну одна-две. Но только сейчас понял, сколько их было – на контрасте с их полным отсутствием здесь. Сотни, а то и тысячи!

Во дворах повсюду велись какие-то работы. Поваленные деревья, разорванные провода, раскопанные трубы. Везде суетились ремонтники в серых спецовках. Из одной и той же организации: «Спецсоцстройрем». Наверное, подрядчик, отвечающий за местную инфраструктуру. Удивительно, что тут так много всяких аварий – раз дома новые, то и весь район новый? Тем не менее то тут, то там попадалась заградительная лента, за которой сновали работники с разным инструментом.

Еще тут встречались курьеры, как в былые времена, – люди на велосипедах, с большими квадратными коробами за плечами. Через местную локальную сеть можно было заказывать еду. Бесплатно. Я пока ни разу не заказывал, потому что и в столовке кормили отлично. Оладьи, шашлык, мой любимый оливье...

Живот свело от голода. Я окинул квартал, насколько хватало взгляда, и заметил двухэтажное кубическое здание, похожее на детский сад. Но это не мог быть детский сад, в таком-то месте. Поэтому я направился к нему в надежде, что там можно чем-то поживиться. Мало ли... бесплатный продуктовый. Почему нет?

Но это была библиотека. Самая обычная, с табличкой:

Одной этой табличкой можно было утолить голод читательский.

* * *

Провизии тут не было. Обычная библиотека, как все остальные библиотеки в мире: невыразительная дама в очках за Г-образной стойкой да уходящая в перспективу шеренга книжных шкафов.

Как под гипнозом я брал с полок книгу за книгой, открывал, читал пару предложений и аккуратно ставил обратно.

Чапек, Чейз, Чехов...

Кожа под костюмом неимоверно чесалась, в глазах рябило, я то и дело шмыгал носом. В животе разливалась приторная теплота. Странная смесь стыда, досады и неловкости отдавалась тяжестью под ложечкой, кислой сладостью на нёбе.

Я всегда крестился, когда проходил мимо церкви, но Библию впервые подержал в руках в подъезде Демида, когда она прилетела мне в голову. Я прочел Шаламова, и мне понравилось. Пару месяцев назад осилил тонкую книгу про стендап – или этого не было? Больше за последние годы я ничего не читал. Ни Карла Маркса, ни Маркса Галкина. Хотя последний давал мне каждую свою рукопись. Выждав время, я хвалил ее, так ни разу и не открыв.

Меня обошла вся русская и зарубежная классика, оставшись в голове лишь школьным списком литературы. Современники? Мимо. Умные нехудожественные книжки – за ними. Даже по физике после университета я штудировал только статьи.

И вот сейчас на меня с укоризной смотрели блеклые корешки бумажной продукции, нависая с полок грузной грозной массой. Все эти знакомые откуда-то названия потоком хлынули в мою душу. Каждое кричало о пропавшем времени и моей беспросветной неотесанности.

Я начал задыхаться, сердце колотилось. По лбу тек холодный пот, смачивал брови и застилал глаза. Даже теквирный капюшон не спасал. Трясущимися руками, повинуясь непонятному порыву, я схватил какую-то толстую книгу без опознавательных знаков. Это не помогло. В горле будто застрял ком глины. Я закашлялся, стиснув черный переплет черными перчатками так, что боль пронзила пальцы.

И ринулся вон из библиотеки, прихватив целлюлозный кирпич с собой.

Метров через двести я задохнулся и упал без сил, выронив книгу на асфальт. Я озвучивал каждый вдох утробным воем.

Чертова пустота. Я вдруг осознал ее природу.

Пустота есть вакуум. А вакуум втягивает внутрь себя. Так низкое давление внутри и обычное снаружи пытаются уравновесить друг друга. Вот почему пустой внутри человек всегда пытается кого-то поддеть или обесценить: он компенсирует свою пустоту наполненностью других, пытаясь вобрать в себя эмоции, осмысленность, жизнь.

В библиотеке мой внутренний вакуум, как Шанг Цунг^[14], попытался всосать в себя все кладбище информации, осевшей типографскими красками на бумажных поверхностях. Поглотить все это корпение над тетрадями, блокнотами, скрип ручек по бумаге, клацанье по кнопкам ноутбуков, стук печатных машинок – чтобы перекричать ими тишину. Поместить в мозг мегабайты информации про разных персонажей, лишь бы вымарать из реальной жизни главного протагониста – меня.

Я заставил себя встать, поднять книгу. Глубокий вдох прохлады вернул мне самообладание, и я побежал. Точнее, начал передвигать непослушные забившиеся ноги вперед. На дисплее светилось три километра, когда я добрел до реки и повернул направо, в сторону дома, замыкая квадрат своего маршрута.

Прошел километр вдоль берега за двенадцать минут и почти успокоился. Дышать стало как-то легче, согрелся.

По приходе сразу завернул в столовку. Борщ, пельмени, пирожок и одиночество. Успокоился еще чуть. Жить стало лучше, почти сносно.

Когда я переступил порог квартирки, на меня напала страшная лень – мой домашний питомец. Не снимая костюма и «Портянок», я рухнул на кровать кверху пузом и открыл свою добычу.

«Солипсизм».

Ни автора, ни года выпуска, ни издательства, ни аннотации – ничего. Только название могильным жирным шрифтом. А следом, без введения, тысяча с лишним пожелтевших страниц текста без иллюстраций и схем.

Скука. Но забить голову пойдет.

Спустя минут двадцать неспешного чтения талмуд упал из рук мне на лицо. Все книжки в моей вселенной дерутся.

Нещадно морил сон. Чтение мне не нравилось. Точнее, я ничего не понимал. Настолько, что немного зауважал гуманитариев.

Солипсизм оказался страннее, чем квантовая механика.

Начиналась книга с того, что мы, оказывается, ничего не знаем по-настоящему о других людях. Не понимаем их мысли, чувства, эмоции. Мы знаем только свои мысли, чувства, эмоции – а значит, лишь по аналогии с собственным опытом делаем выводы о чужих. Потому что нет другого достоверного источника данных.

Что ж, это сомнений не вызвало.

Дальше шли отдаленно знакомые тезисы. «Мыслю, следовательно существую» и «сознание определяет бытие». Заканчивалось все неожиданным выводом: никакой объективной реальности нет. Все, что я чувствую, – иллюзия. Все вокруг – плод сознания, проекция разума. И воспоминания могут быть игрой воображения.

А на самом деле я один во вселенной.

Это так отозвалось во мне, что я аж вспотел. Мне ли не знать про трюки разума! Да я здесь только и делаю, что заставляю себя свыкнуться с мыслью: в мире только один-единственный Семен Сеткин, а двойники просто мерещатся! А если использовать математическую индукцию и решить, что я вообще один-единственный человек?

Было в этой чуши что-то одновременно рациональное и иррациональное. Такая идеология кота Шрёдингера. Ведь если даже хитрые электроны в эксперименте с двумя щелями ведут себя то как волны, то как частицы, в зависимости от того, смотрит кто-то на них или нет, почему тогда и целому миру не быть абсолютно субъективным?

В висках заломило от постижения философии. Книга свалилась на пол. Я застонал.

Неужели и впрямь вне нашего сознания нет никакой объективной реальности? По книге даже пространство и время были только частью моего внутреннего ментального опыта. Эй! А что я тогда изучаю всю свою жизнь? Хотя... ведь недавно же из-за таяния льда скорость вращения Земли опять поменялась. А она была самым стабильным способом засечь мировое время. И пришлось это мировое время пересчитывать. Не знаю деталей, но Галкин тогда матерился – программистам пришлось изрядно перетряхнуть свои серверные приложения...

Твердая почва науки, на которой всегда стоял физик Сеткин (сейчас на ней стояла кровать, на которой физик Сеткин лежал), уходила из-под ног. Потолок комнаты поплыл перед глазами, являя отсутствие измеримых величин.

Я зажмурился.

– Подожди, – сказал я сам себе. – А как же этика? Ведь если окружающие люди не существуют на самом деле, то их можно спокойно убивать? И никакой ответственности не будет тогда? Это же очень тонкая черта, за которую опасно переступать!

Вопросы этики всегда меня заземляли.

Я открыл глаза. Потолок остановился. Сжимающий спазмом обод вокруг головы немного ослаб.

– Солипсист как-то решил устроить вечеринку солипсистов. Но никто не пришел.

Шутка рассмешила меня до слез.

Я сел на кровати и поднял книгу.

– Нет уж, товарищ солипсизм, вашей идеологии место в сумасшедшем доме! – Я погрозил пальцем. – Сознание, конечно, определяет бытие. Но если бытие такое, каким я его наблюдаю, – с таксистами-стоматологами и кошмарами про Гаев Фоксов, – сознание у меня, надо признать, ни к черту. И в том, что я здесь, есть определенный порядок.

Будь моя воля, я бы правда вообразил мир получше. И старался бы сделать его реальностью. Но что-то подсказывало: как-то так в моей жизни и появились коучи, селф-хелп и недостижимые планки, которые привели меня сюда.

Положив книгу на подушку, я начал массировать голову кончиками пальцев. Боль еще ощущалась. Но именно она родила единственно верное понимание: я не знаю почти ничего, поэтому буду полагаться просто на то, что знаю. На простейшее и частное. На факты.

Например, на то, что бегать полезно для здоровья, а читать полезно для мозгов.

Потому что мне нужно как-то заполнить вакуум внутри.

Лишь бы из снов не проползли воспоминания об убийстве, совершенном мною.

Лишь бы не появилась удушающая мысль, что, какие бы у нас с Жанной ни были отношения, споры, конфликты, все можно было решить. Все решаемо! Кроме того, что Жанны больше нет.

Лишь бы не было стыдно за то, что сейчас не стыдно ни капельки.

Как не было ни капельки грустно в тот вечер, когда позвонил бездушный робот и металлическим голосом сказал, что мои родители погибли в автокатастрофе под Питером. Этого на самом деле не было. Это тоже плод фантазии. Родители-то живы, это я умер для них после своего греха. Но случись автокатастрофа взаправду, где гарантии, что я не повел бы себя как бесчувственная скотина?

«Своего греха». Спокойненько так называю это, оттопырив мизинчик. А вообще-то я жену убил! Варварски.

Наконец, я боялся, что в звенящей пустоте моего разума возникнет Алиса. Тоска по дочери свела бы меня с последнего оставшегося ума. Если и есть у мужчины самый-самый большой страх – это страх разочаровать свою дочь.

Я погладил книгу по черному переплету.

Уж пусть лучше меня наполняет философия. Ну не солипсизм, ладно. Он слишком мрачен. Возьму Гегеля. Говорят, нормальный мужик. Или Ницше! Рисовать начну. Бегать продолжу. Да мало ли всего интересного! Это должно помочь. Это работает.

По крайней мере, сегодня я не думал о вчерашней галлюцинации с висящим за окном Саймоном, который просил помощи с перемещениями во времени. Да и вообще не пускал мысли о двойниках в свою пустоту.

– Ты, Семен, молодец, – похвалил я себя.

На полу заметил листок бумаги с ладонь. Поднял.

Это была библиотечная карточка учета. Выпала из книги. «Солипсизм» в стенах Выгорайко пользовался популярностью: даты и подписи покрывали листок так плотно, как татуировки покрывают тело якудзы. Я гипнотизировал бумажку, будто на ней было что-то важное.

И оно там было.

Комната снова поплыла перед глазами. Сначала я не понял, почему по телу бегают мурашки и так сильно дрожат руки. Списал на тренировку.

И лишь потом до меня дошло то, от чего усы встали дыбом.

Последняя отметка в карточке была датирована прошлым месяцем.

Рядом с ней стояла моя подпись.

* * *

Из отражения на меня смотрело почти белое лицо. Точнее, лица: от центра зеркала расползались глубокие трещины, разделявшие его на шесть одинаковых, как каморы пистолетного барабана, осколков. Мешки под нижними веками, подернутые красной сеточкой глаза с липкими уголками, дрожащие приоткрытые губы. Я зачерпнул пригоршню ледяной воды из-под крана, отпил несколько глотков, а остатки плеснул на волосы. Струйки побежали по лицу и по обнаженному телу, кожу тут же покрыли мурашки.

Пять минут назад я вышел из горячего душа, укутанный в толстое махровое полотенце. Хоть меня и тревожили странные подписи на библиотечной бумажке, настроение было хорошим.

В спальне возле окна спиной ко мне стоял мужчина. По белой рубашке я принял его за врача, потом, оценив атлетичную фигуру, – за санитара. Еще на нем были темно-синие вельветовые брюки и такой же жилет. Слишком нарядная одежда для местных медиков.

Гость обернулся. Взгляд серо-стальных глаз прожег меня насквозь.

Я что-то пробубнил под нос – и убежал обратно в ванную. И вот сейчас, склонившись над умывальником, подставив голову холодной струе, до боли растирал лицо.

А за дверью меня караулил Сэм собственной персоной! Более живой, чем я мог ожидать.

Ах да, вот что я пробубнил ему: «Здрасьте». И он мне, кажется, тоже успел ответить: «Здрасьте». Довольный еще такой стоял, с ухмылкой. Труп-то его, если честно, так и не нашли...

Но если уж быть совсем откровенным, то трупа и не было – это же мое воображение создало гибель Сэма?

Лица в зеркале остались бледными, да еще пошли какими-то красными пятнами, видимо от холодной воды и растирания. Кое-как утершись, я продышался, натянул для солидности спортивные портки и вернулся в комнату в надежде, что наваждение исчезло.

Умывание не помогло: Сэмми бесцеремонно восседал на моей кровати. Закатанные по локоть рукава рубашки обнажали загорелые мощные руки, украшенные множеством браслетов из металла и кожи. Двойник лениво листал «Солипсизм», едва заметно шевеля губами, и то и дело взъерошивал густые черные волосы.

– Здрасьте. – А что я мог еще сказать?

Сэм едва заметно вздрогнул и перевел взгляд на меня, поправил черный галстук.

– Здравствуй, брат, – ответил он, одарив меня белоснежной улыбкой.

Я сложил руки на груди и, нахмурившись, исподлобья смотрел на визитера. Его физиономия выражала смесь радушия, самодовольства и уверенности. Хотелось стукнуть этого франта. И дело не в том, что он был проявлением болезни, пакостной галлюцинацией. Он являл мне улучшенную версию меня. Оказывается, стоило немного похудеть, поработать над зубами, волосами и кожей, стильно одеться – и я был бы даже симпатичным. От этой завистливой мысли ноздри мои раздувались, как паруса, а губы сжались до боли.

Он поднялся с кровати и сказал:

– Прости, что как снег на голову.

Ничего: не ты первый, не ты последний. Спасибо, что не левитируешь за окном.

– Мне искренне жаль, что знакомимся с тобой при таких обстоятельствах. – Сэм покрутил пальцем у виска и сочувственно нахмурился. Глаза его стали влажными.

– Вообще-то, мы знакомы, – выдавил я. – Шапочно.

Имел честь видеть вас, когда вы трахали мою жену.

– Значит, ты все-таки заметил меня тогда, у ларька с шаурмой на площади Павла Дурова? Я ведь наблюдал за тобой. Долгое время. Кто знает, наберись я смелости раньше с тобой поговорить, может, ты и не взял бы грех на душу. Прости меня, пожалуйста.

Он сделал пару шагов в мою сторону и раскинул руки, чтобы заключить в объятия. Но я отстранился.

– Вокруг одно большое ток-шоу, а мы в нем ведущие, – сказал Сэм. – Люди только и говорят о себе да о себе. Нам остается только поддакивать: «Ага-ага, точно». Говорить: «Ты все правильно сделал». Говорить: «Они все уроды, ты – молодец». А нас? Кто нас выслушает? Безразличие. Безразличие других есть игрушка дьявола. Через застрявшие в нас слова он искушает.

Двойник моргнул и запустил две мокрые дорожки по щекам.

Какой ты чувствительный мальчик, Сэмми.

– Тебе, наверное, так одиноко тут? – спросил он.

– Я заполняю пространство вокруг собственной жизнью. Кому одиночество, но как по мне – свобода.

– Вот это ты молодец! Ну молодец! – Сэм похлопал меня по плечу. Пошлепал, точнее, потому что плечо было голым и еще не высохло. – Рад, что ты с миром в душе принимаешь свое заточение здесь. Но в любом случае знай: теперь у тебя есть я!

– Вообще-то, именно потому, что у меня есть ты, меня в Выгорайко-то и определили.

– А вот это неправда. Неправда. Заточили тебя за убийство рабы Божьей Сеткиной. – Губы Сэма задрожали. – Эх, горе мне, горе. Эх, не уберег...

– Так, ну все! – прервал я этот плач Ярославны. – Кажется, я догадываюсь, как ты здесь оказался.

– Тут секрета нет. Я просто представился твоим адвокатом. И Игорь Евгеньевич...

– Какой еще Игорь Евгеньевич? – Моему мозгу от обилия информации становилось тесно в голове, и он пытался проломиться через виски ноющей болью.

– Заместитель главного врача тут. Неужели не знаешь? Сидит внизу, на вахте. Седоватый, в очках. Ну, с газетой.

За полторы недели я не то что не узнал имени врача, сторожащего кабинет Маргулис, но даже не увидел лица. Он сидел сутками напролет, закинув ноги на стол, и читал газету. Если бы заголовки статей не менялись каждый день, я подумал бы, что это памятник.

– В общем, Игорь Евгеньевич любезно проводил меня в твою палат... квартиру. Квартиру, вот.

– Я не об этом. Ты здесь потому, что я начинаю чувствовать вину за смерть Жанны. Но принять не могу. Поэтому мое сознание явило тебя. Ты как бы эгрегор моего чувства вины!

Двойник погладил меня по голове.

– А ты совсем блаженный, да? – пробормотал он.

Двойник был навязчив, как цыганка: говорил быстро, пристально смотрел в глаза, прикасался. Это работало: от поглаживания по голове мой гнев вдруг как-то поутих.

– Зачем ты пришел? – спросил я.

А поговорю с ним! Возможно, он прав: с кем мне еще поговорить, как не с собой? Но сегодня же попрошу Маргулис удвоить дозу. А то в следующий раз вместо доппельгангера придет чупакабра, и я вообще рехнусь. Бывает некуда поехать в отпуск, но куда поехать крышей – всегда найдется, какие бы там белочки в голове ни бегали.

Он снова сел на кровать и жестом показал на местечко рядом.

– Присаживайся, Сэм, – сказал он.

– В смысле – «Сэм»?! – воскликнул я. – Почему ты меня так называешь?

– Эм-м-м... Разве ты себя не так называешь?

– Нет! Я Семен!

– Подожди, я читал твои дневники. Ты писал, что Semen – это «сперма» по-английски. И тебя как-то засмеяли британские коллеги по квантовым вычислениям. С тех пор ты подписываешься Sam и в мирской жизни тоже так себя величаешь. Верно?

– Откуда у тебя мои дневники... так! Ты тогда кто?

– Прости, пожалуйста, где моя вежливость. – Двойник протянул мне руку. – Я отец Восьмой. В миру Аркадий. Твой брат.

Руку ему я пожимать не стал. Общаться с глюками еще туда-сюда, но ручкаться – уже клиника.

– Отец? Брат? Восьмой Аркадий, ты меня запутал!

– Да брат я, – сказал он. – Просто брат.

– Брат во Христе или что? – съерничал я.

– Вовсе нет! Обычный, биологический. Близнец, родной, однояйцевый.

– Родной однояйцевый близнец, – повторил я. – Как Зита и Гита?

– Пожалуй. Да ты присаживайся, расскажу все по порядку. Я понимаю, что это все неожиданно. Вряд ли тебе доводилось сталкиваться с собственным близнецом.

Он рассмеялся, а мне захотелось огреть его «Солипсизмом».

Я присел рядом на краешек кровати.

– Родители отказались от меня сразу после рождения, – посерьезнел глюк. – Я вырос в детдоме, никто меня не усыновил. Лишь после совершеннолетия я узнал, что у меня есть брат-близнец. В метриках ЗАГСа увидел.

Меня будто молнией ударило. Сознание выскребло из моей головы одну из самых неприятных мыслей и бросило в лицо. О том, что был усыновлен, я сам узнал недавно, уже после смерти родителей, когда решал вопросы с наследством.

– Я не вру, – продолжил глюк. Он протянул мне два паспорта. Старых, бумажных. Я открыл первый. Рожица двадцатилетнего меня смотрела из него устало и грустно. Это был мой паспорт с точностью до цифры. Второй документ совпадал с первым только фотографией и датой рождения. – Там, где я сейчас обитаю, эти бумажки под запретом. Но специально для тебя я отыскал.

– Аркадий Александрович Налл, – прочел я имя на первой странице. – Двухтысячного года рождения. Прикольная фамилия.

– Это отсутствие фамилии. Null – так в базе данных было.

– Так, значит, ты Аркадий.

– Это мое мирское имя. Называй меня Восьмой, пожалуйста.

– Договорились. А ты меня называй Семен тогда.

Я извлек из-под кровати Dr. Koffer. В нем лежал мой паспорт. И так я сидел с тремя книжечками в руках, смотрел на них, а весь мир медленно кружился вокруг меня, распадаясь. Как никогда прежде я ощущал себя лишь облаком из частиц, на огромной скорости мчащимся сквозь вселенную на огромном геоиде.

– История моя до боли неинтересна, – завел Восьмой. – Тем печальнее, что ужасные события, постигшие меня в твоем городе, стали самыми яркими в моей жизни.

Я сконцентрировался в попытке заставить двойника заткнуться: почему-то мне показалось, что происходящим можно управлять силой воли, как в осознанном сновидении. Вид у меня, должно быть, был глуповатый: я пялился на визитера, выпучив глаза, затаив от натуги дыхание, чувствуя, как на лбу выскочила и пульсирует жилка.

И двойник замолчал. Перелистал «Солипсизм» и громко захлопнул. Я вздрогнул и потерял фокус. Пробормотав: «Ух, забористая штука!» – доппельгангер аккуратно положил книгу на подушку, и из него вновь полилось:

– Никто не просил, но я расскажу. Развлеку, ведь твой досуг в этой обители кутежа и оптимизма вряд ли можно назвать наполненным смысла... – Глюк осклабился. – Не против?

Выслушивать галлюцинацию, которая бает невыдуманные истории, о которых нельзя молчать?

– Ты голос в моей голове, – пожал плечами я. – Не то чтобы желанный. Но выслушать тебя в надежде на терапевтический эффект, мне кажется, будет проще, чем препятствовать. Так что валяй, что уж.

– Ой, – махнул рукой Восьмой, – все мы голоса друг у друга в голове. Каждая мысль – вырванная из контекста в определенный момент твоей жизни чья-то фраза, которую ты прокручиваешь и воспроизводишь по поводу и без. Каждый из нас есть просто какофония чужих голосов.

Двойник взгромоздился на кровать с ногами, сев по-турецки, и продолжил:

– Если честно, тебя я никогда и не искал. И даже не хотел найти. Что я действительно искал – чем заткнуть огромную дыру внутри. Сначала это были всевозможные религиозные течения. Потом – алкоголь. Потом – все вместе. Именно эта комбинация дала мне наполненность на долгие годы. Очень долгие. На последние лет пятнадцать.

– Ты все это время жил в Твери? Мы же там родились?

Может, в родном городе у меня остался какой-то незакрытый гештальт? Вряд ли: приемные родители увезли меня сюда почти сразу. Мне года два было. Но мало ли...

– Нет. Из Твери я уехал, как только меня выпустили из интерната. Был очередной, один из многих, переходный период в жизни страны. Мечи давно перековали на орала, орала перековывали на роботов. На социальную нагрузку в виде сирот денег не хватило: казенная квартира и пособие исчезли в недрах бюрократических аппаратов, чьи шестерни будут помощнее, чем у иного коленвала.

– А где же ты жил? Неужели тут?

– Я скитался по всей России. Вообще-то, в цифровом мире сложно быть бродягой. Но я сдюжил. Спасибо монастырям, приютам, общественным инициативам и сердобольным горожанам. Ни разу в жизни я не работал, но всегда был навеселе и бил челом перед богами – каждый раз перед разными. Для бомжа я был слишком авантюрен и амбициозен, для работы – себялюбив и ленив отчасти. Посему и любил религию. Она привлекла меня тем, что везде кормят, поят и, главное, слушают. Я так сросся с паломничеством, что в какой-то момент всерьез начал искать Бога. И занимался этим полжизни. Лишь недавно узнал, что Бог – внутри меня.

– Внутри меня...

– Что?

– Ну типа ты же внутри меня? А внутри тебя – Бог. По принципу транзитивности Бог внутри меня тоже.

– Во ты умный... Может, поэтому я тебя никогда не искал? – Двойник рассмеялся. – Шучу. Шучу! В детдоме привили важную мысль, что семьи нет, а свой своему – поневоле брат. Аз есмь один во вселенной! И в этом есть что-то подобное Богу – быть одиноким. И потом... Ну что я тебе сказал бы при встрече?

– Ты бы сказал: «Здравствуй, брат, у меня есть история, которую никто не просил рассказывать, но я все равно расскажу», не?

– Ох ты языкастый! Ставлю, что тебя дюже лупили сверстники. – Двойник хлопнул по колену. – Не стесняйся, меня тоже лупили все кому не лень...

– Так и почему ты вдруг решил меня найти, раз не собирался? – Мне стало искренне интересно: если разобраться с причиной, почему тульпы появляются, и проработать это с Маргулис, они исчезнут?

– Дьявол приказал мне. Заставил меня. Соблазнил.

– Даже так?

– Он поджидает нас везде, ловит момент. Я был в твоем городе проездом – на тот момент я не подозревал, что ты здесь живешь. Просто ехал на фестиваль мормонов в Липецк. Там в местной общине можно предаться свальному греху, а еще планировалось разговление после поста.

– Ты омерзителен.

– Весь мир омерзителен, брат. Только секс, выпивка и деньги имеют хоть какое-то значение. Денег, кстати, у меня никогда не водилось. Мирское, ничтожное... И вот конец июля. Полдень. Жара. Проклятый робот-водонос никак не реагирует на увещевания. И тогда – мне стыдно за это до сих пор – я что есть силы пинаю несчастную железку. Очень сильно ушибаю мизинчик. Бездуховный робот выстреливает в лицо полторашкой. Падаю на силовую линию маглева, и – тьма. Иногда мне кажется, что в тот момент я умер и нынешнее мне чудится.

Интересно, а что, если я умер? И сейчас нахожусь в чистилище или лимбе. Или в медикаментозной коме. Если принять эту идею, когда все могло произойти? Может, я погиб во время телепортации?

– Я очнулся в зоне ожидания. Рядом со мною был молодой парень. Худенький, светловолосый, а нос – впору открывать консервные банки. Голова забинтована, на лице пластырь, прихрамывает, рука одна плохо слушается – видать, досталось ему недавно. Мы с ним посидели. Выпили немного... И потом он пригласил меня пожить на даче. В области. Именно этот парень и поведал мне, что в городе живет мой брат Сэм. То есть ты.

– Я не Сэм, я Семен.

– Извини.

– Ну и что дальше? Он предложил меня найти?

– Он предложил тебя обворовать.

Рок-звездный образ жизни двойника и воровство удивительно слабо сочетались с религиозностью и поисками Бога. И это вызывало отторжение.

– А как же «не воруй»?

– Пойми, сейчас я искренне каюсь. Но тогда это казалось неплохой идеей. Я ненавидел тебя всем сердцем!

– За что? За то, что меня усыновили, а тебя – нет? Ты меня даже не видел ни разу!

– Те обиды я оставил еще в детдоме. На самом деле, я не знаю, почему так возненавидел тебя. Но ведь парень был Дьяволом. А Дьявол сеет зерна ненависти в самую благодатную почву – в черную пустоту души. Я так долго скитался без цели, что нечистый подобрался ко мне вплотную и дал ложную. И я ухватился за нее истово. Ненависть стала смыслом, а целью – твои богатства и статус. Тем более что Дьявол дал план конкретных действий...

– А конкретика привлекательна для слабых духом. А что, я правда так богат?

– Да! Сказочно, как дракон. Ты многое нажил коварством.

– М-да. Обманул тебя твой Дьявол.

– Он показывал бумаги, документы. Дал дневники, подделал твой паспорт. Я должен был притвориться тобой и забрать все твое, оставить нищим и разбитым. Попортить репутацию. Все данные для твоего уничтожения мы собрали. Обычно у нечисти припасены несметные богатства для покупки душ. Но не у моего Дьявола: тот сам задолжал микрофинансовой организации крупную сумму, взятую на какой-то личный проект. За гостеприимство я покрыл бы добычей его долг. И в назначенное время за нами заехали двое страшных людей с глазами пираний и искривленными жизнью ртами. Мы отправились в Банк.

– Тут вы и обломались бы: в Банке все доступы по генотипу и фенотипу. Продвинутые инструменты!

– У нас одинаковые отпечатки пальцев, одинаковое строение черепа и голос. А ДНК различается на погрешность, незначительную для срабатывания банковских систем фрод-мониторинга. Мой компаньон все просчитал.

Я заслушался историей, вовлекся в беседу и на секунду поверил, что все это не плод моего воображения. Но фактологическая ошибка Восьмого помогла мне очнуться и вспомнить, что сейчас я просто галлюцинирую, – у однояйцевых близнецов за счет независимых мутаций ДНК генотип расходился после рождения. Даже рисунок отпечатков пальцев различался деталями. И мы – я, Сэм, Саймон, Восьмой – тоже различались деталями. Прическами, телосложением, манерой речи. Достаточно, чтобы не принимать друг друга за отражение в зеркале. Но для стороннего наблюдателя мы были похожи, как кварки в тетракварке.

– Но Бог заговорил со мной! – воскликнул Восьмой. Он вскочил с кровати и начал расхаживать по комнате. – В последний момент, у банкоматов, я отказался участвовать. Как меня ни увещевал Дьявол, я устоял. Не стал переводить твои деньги на счета тем людям. Потому что грабить тебя было ни по совести, ни по закону Божьему. Я был одержим тобой, изучал дневники. Уж что-что, а читать письмена я умею! И понял, что ты не злодей, а я – не длань карающая.

– А может, ты эгрегор моей самооценки? Вон красивый какой? – предположил я.

– Началась перепалка. К нам направился наряд полиции, и два наших спутника тут же испарились. А мы с Дьяволом вернулись на дачу несолоно хлебавши. Он молчал. Но когда я уснул – проснулся в подвале на цепи, как собака.

– Какой ужас!

– Дьявол сказал, что люди с глазами пираний изувечили его отца. Из-за меня. И за это Дьявол подверг меня тяжелым пыткам.

Двойник остановился и резким движением задрал жилет, рубашку и майку, явив мне накачанный живот, похожий на поверхность Луны – всю кожу покрывали уродливые рубцы. Красные пятна разных размеров, явно от ожогов, были пересечены огромными шрамами, уходившими под рубашку и под брючный ремень – на грудь и на бедра.

Ком подкатил к горлу, мой желудок отозвался рокотом. Я приложил ладонь ко рту, потому что тошнило неимоверно.

– Это продолжалось семь дней. Каждый час он приходил и мучил меня, а когда я терял сознание, то приводил в чувства нашатырем – и мучил снова. Мне это пошло на пользу. Звучит странно, но я благодарен за этот опыт. Это было Искупление. Я многое понял за это время и смирился. Изменился. Изменился и Дьявол – он проявил свой лик. Знаешь, как выглядит Дьявол?

– Откуда я могу...

– А я скажу! У него... нет гнева во взгляде. Как бы тебе объяснить... Когда он прикладывал к моей груди раскаленный металл, в глазах его читалось спокойствие и умиротворение. Оттого было так страшно, как никогда в жизни!

Он плюхнулся на кровать и замолчал.

– Но как ты выбрался оттуда? – спросил я тихо.

– Кроме озарения истины и испытаний, милостивый Господь послал мне Ангела. В один из дней в подвал спустилась девушка. Высокая, со светлыми волосами. Она освободила меня. Красивее нее я не видел прелестниц, хотя у меня были сотни женщин.

– Я запутался в твоих эсхатологических метафорах, – нахмурился я. – Что за девушка? Что за Ангел?

– Не знаю, – пожал плечами Восьмой. – И в этом больше смысла, чем кажется. Подумай на досуге.

Его лицо стало таким расслабленным, будто он проснулся воскресным днем от лучиков солнца. Он продолжил:

– Ангел увезла меня к себе домой. Это была белая квартира. Когда ее заливало солнце, она была похожа на небесную канцелярию, а из окна я видел райский сад.

– Хватит! – воскликнул я. – Как же много религиозной чуши!

– И Ангел ввела меня в опочивальню. И я возлег с ней. И получил блаженство. А наутро... я сбежал скитаться.

– Опять?

– Да.

– Но зачем? – Я потер переносицу в попытке построить в голове домик из карт смысла, но он то и дело рассыпался.

– Она сказала, что хочет отношений. Но отношения – это про другое. В них нужно входить со зрелой психикой и закрытыми потребностями, а еще иметь излишки ресурса, чтобы питать партнера. У меня этого не было. А закрывать бреши за счет совместного бытия – путь в никуда.

– Это из какого-то учения? – оторопел я.

– Это мне так психолог сказал.

Мне захотелось кричать.

– Кроме того, – спокойно продолжил Восьмой, – после пережитого стресса я алкал обрести почву под ногами. Вернуться в зону комфорта, а для меня это бродяжничество и жизнь повесы.

– Это тоже психолог сказал?

– Нет, это из Матфея: «Кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее». А та девушка, понимаешь, она быстро стала моей душой. Поэтому я решил ее потерять.

– Прости меня! – Слова вылетели на автомате. Но услышанное произвело на меня такое впечатление, что я мгновенно стал Сэмом: мои корысть и дурной нрав приносят одни беды. И если раньше это было увольнение бывших товарищей, то сейчас передо мною стоял человек – ну не человек, ладно, глюк, но такой живой! – с изувеченным телом и, что хуже, изувеченным разумом.

– Прости и ты меня, Семен. Сегодня я здесь за твоим прощением. И сам прощаю тебя за то, что твоя жизнь так изменила мою. Я стал персонажем-функцией в твоей биографии. Рожденным, чтобы выполнить неведомую миссию для тебя и умереть. – Восьмой хрипло рассмеялся. – Последние месяцы я побыл наедине со своими мыслями и осознал: да будет так! Хочу познать тебя, подружиться и заботиться. Благодетель – это та начинка, которую я искал всю свою жизнь. Теперь я буду приходить сюда каждый день...

– Не надо, Аркаша! – взмолился я.

– Надо. Тебе это надо, Семен. И мне, наверное, тоже. Я больше недостоин быть в одиночестве, а ты единственный, кто у меня есть. Ты да мои соратники из шифропанков.

– Шифропанков выходного дня? – Брови поползли наверх. Ох и забористым оказался глюк! Что ни слово – то бред. Если стенографировать наш диалог, получился бы образцовый пример шизофазии для психиатрической методички.

– Их самых.

– Ага! – подловил я. – Их же всех пересажали! Этих террористов, которые ломали системы искусственного интеллекта!

– Верно. Но мы – «Шифропанки выходного дня 2.0». Возрожденные. Мы больше не выступаем против суперинтеллекта. Мы выше этого. ИИ есть культ карго, придуманный человеком. Современная форма язычества. Природа – вот настоящий суперинтеллект. От нее есть пошел я, ты, вселенная. Поэтому мы познаем истинного Бога через познание природы. – Восьмой извлек из внутреннего кармана жилета маленькую книжечку. – Дать брошюрку?

– Н-нет, спасибо.

– Ну я тут оставлю. – Близнец аккуратно приземлил ее рядом с «Солипсизмом».

– Это в общине тебя назвали Восьмым? – спросил я.

– Да. Настоятель шифропанков сам нашел меня и пригласил вступить. Он сказал, что раньше я уже жил в их коммуне, занимался важным делом. Но потом меня забрали санитары, как тебя. Так вот, тот я, что жил с ними, носил имя Седьмой. А я – стало быть вернувшийся я, типа реинкарнации, – отныне буду Восьмым.

Я поморщился.

– Не бери в голову, я сам ничего не понял, – сказал близнец. – Никогда раньше я не был ни в вашем городе, ни тем более в местной ячейке коммуны. Скорее всего, настоятель обернул все это в какую-то метафору, понятную только ему. Знаешь, иногда эти религиозные люди говорят неясно и велеречиво.

– Я заметил.

– Да, чудаковатые. Да! Но они приняли меня! Я живу в Инкубаторе Шифропанков. Это почти как интернат. Община дала мне первую работу. В лаборатории. Если вдруг когда-то выберешься в город – заходи. Кроме меня, там никого не бывает, так что хоть живи в ней.

– Лаборатория?

– Да, в заброшенном трамвайном депо в центре города. Но я редко туда наведываюсь. Ну как редко... Как на исповеди, я пока ни разу там не был. Там жутковато и скучно. Чипы эти, которые в голову вставляются, повсюду... Предшественник делал для шифропанков что-то вроде инструмента погружения в нейрореальность для их эскапистских практик, чтобы глубже затягивать адептов. Он был очень умным, этот Седьмой. Мой отсек в Инкубаторе завален его записями. Я читаю-читаю их – да и засыпаю.

Повисло молчание. Я силился переварить всю информацию, которую поведал Восьмой. И запутывался. Нужно будет выписать все по памяти, когда меня отпустит. Но когда же меня отпустит наконец?

– Мне кажется, тебе не нужно мое прощение, – сказал я. – И тебе не нужно было прощать меня. В конце концов, мы параллельные прямые и, в сущности, не виноваты друг перед другом. Это все обстоятельства, судьба. Тебе просто нужно было рассказать историю. Но зачем? Давай так: я подумаю над этим, а сейчас ты просто уйдешь? Пожалуйста.

Близнец поднялся и направился в прихожую. Там он снял с вешалки серебристую теквировую курточку. Долго застегивался, потом долго обувал лакированные кожаные ботинки. Я с нетерпением ждал, когда он уйдет.

– Прощение все-таки важно, – сказал он уже на пороге. – Я простил Дьявола. Я не знаю, где он, что с ним. Не хочу перелистывать назад ту страницу. Но каждое воскресенье, когда я оказываюсь в Храме Природы, я ставлю за здравие этого парня. Он дал мне ценный урок. На вот. – Восьмой извлек из кармана курточки черную интегральную схему два на два сантиметра и протянул мне. – Мы, шифропанки, ставим не свечи, а микросхемы. Если будешь когда в Храме Природы, то поставь за Дьявола в Материнскую Плату на алтаре.

Схемка была увесистой для своего размера и покалывала пальцы пинами.

– А у тебя есть дети?

– Да. Дочка. Алиса.

– Так классно. У меня, получается, есть племянница. Не представляешь, что это значит для меня! Семья... Слово-то непривычное. А вдруг и твои родители примут меня как родного?!

Я захлопнул дверь перед носом Восьмого.

На интегральной «свече» была какая-то надпись. Очень мелкая, пришлось поднести к лицу, чтобы рассмотреть:

Нацепив на голое тело таксиситидрайвмастерку и тапочки, я выбежал из квартиры. Восьмого нигде не было. Я ринулся вниз, но двойник, как и подобает глюку, просто растворился.

На вахте возле кабинета Маргулис сидела газета с заголовком «На озере Новом стартовали работы».

– Проклятое озеро, – прошуршал человек из-за передовицы. – Господи, прости нас, грешных, мы не ведаем, что творим.

– Игорь Евгеньевич? – обратился я.

– Хм?

Офигеть! Его правда так зовут! Откуда я это знаю?

– Игорь Евгеньевич, кто-то сейчас выходил от меня?

– Я дремал, никого не видел. Возвращайтесь в палату, Сеткин!

Я выбежал на улицу.

Она была заполнена всеми, кроме Восьмого.

* * *

М-да.

Видок у меня был тот еще: расстегнутая курточка обнажала волосатую бледную грудь, волосы за пять минут пребывания на улице превратились в сосульки, а зубы лязгали от холода. Я сидел, схваченный ярко-красным мягким креслом в форме руки, из которого уродливыми корнями имбиря торчали мои пережатые трениками ноги, увенчанные тапочками с буквой V.

V – значит Выгорайко.

– А вы умеете переключаться между своими личностями? – спросила Лина и передала мне дымящуюся кружку.

Обжигающий чай разлился по внутренностям. Я шумно вдохнул аромат бергамота и почувствовал, как нос заложило. Выбираться на улицу сразу после душа было плохой идеей. Вот сейчас подхвачу менингит, и с головой станет еще хуже, чем есть.

– Нет, – вздохнул я. – Хотя мне кажется, что сегодня я на мгновение смог взять контроль над одним воображаемым товарищем. Но быстро потерял фокус.

Лина присела в соседнее кресло, тоже в форме кисти, закатала рукава бирюзовой рубашки и потянулась за пухлой записной книжкой, лежащей на массивном дубовом столе, заваленном работами по психиатрии.

– Когда вы последний раз сталкивались с другой личностью?

– Да пять минут назад от меня вышла!

Я как раз выглядывал Восьмого во дворе, когда Лина возникла ниоткуда и поинтересовалась, все ли у меня в порядке. Ничего не было в порядке, поэтому я сейчас и мыл усы в чае в святая святых психушки – в кабинете главврача.

– А сколько у вас всего... эм-м-м... «товарищей»?

Я потер переносицу и поморщился от тупой боли во лбу. Помещение, хоть и было просторным, давило на меня облицованными кирпичом стенами и развешанными тут и там репродукциями Шагала. Тяжелые старомодные шторы бордового цвета закрывали окна, погружая нас в полумрак – мерцающего и тусклого света потолочных ламп не хватало ни на что.

– Ну, во-первых, это я. Семен Сеткин. Затем Сэм. Скорее всего, эта личность основная, потому что окружающие знают именно ее. Даже Саймон – тип неприятный и пошлый, очевидно являющий все самое нехорошее во мне, – обозначал Сэма хостом. Сегодня еще был некий Восьмой. Раньше я его не видел. Он совсем странный. Ну то есть я, наверное, тоже странный. И все тут странные. Но этот... Просто чудак! Он еще упоминал какого-то Седьмого. Я с ним не знаком, но засчитаем. Вот сколько выходит! – Я показал растопыренную пятерню.

Маргулис усиленно чирикала что-то в своей книжке.

– Седьмой – это, наверное, Самаэль, – задумчиво пробормотала Лина и посмотрела мне в глаза. – Что насчет Самаэля?

– Самаэля?

– Да. Ваше альтер эго.

Что-то щелкнуло и отлетело. В руке Маргулис была теперь половинка ручки.

– Первый раз о нем слышу.

Мы погрузились в молчание. Лина нервно скребла ногтями по джинсам. Я шмыгал носом.

Маргулис игриво поправила каре, встала и подошла ко мне. Присела на подлокотник кресла – подушечку торчащего большого пальца – и погладила меня по щеке. Сухие теплые прикосновения. Лучики морщинок играли на ее лице – или, может, это был нервный тик, – а я растекся, ничего не понимал, но губы мои растянулись в улыбке, и я заурчал, будто кот, которому чешут за ухом.

– Куда делся маслянистый блеск твоих глаз? – ласково и как-то грустно спросила Лина. – Куда делись твои длинные кудри? – Она провела ногтем от моего лба к затылку, взъерошив влажные волосы. Ее запястье пахло розами.

– Извините, я не понимаю...

– Где твой гнев?! – воскликнула главврач и схватила меня за подбородок. – Где? Где все, за что я тебя полюбила? Ты же был безумцем! Дикарем! Настоящим!

Пальцы впились мне в щеки. Ну и силища у нее! Того и гляди вырвет мне челюсть!

– Фто фы фепе поффоляете? – возмутился я.

Она отпихнула меня, спрыгнула с красного пальца – и тут же очутилась возле окна.

– Неужели тот случай с Филиппом так тебя надломил, mon cher? – Тихо сказала она самой себе, уставившись в штору. – Но у нас же была просто интрижка. С тобой... Я не думала, что все так получится. Но ты теперь не тот... Совсем не тот.

– Я буду жаловаться, – сказал я, стараясь звучать уверенно. У меня тряслись поджилки. Она совсем сумасшедшая! Кто же знал, что у них тут самоуправление – такие-то альфа-психи в руководстве.

Маргулис ринулась ко мне. Я от неожиданности вжался в кресло.

– Но почему я тебя по-прежнему так жажду, Самаэль? – Лину трясло, ее кисти скрючились, она оскалилась и перешла на крик: – Ответь мне!

Моя голова отшатнулась от быстрой пощечины, чай пролился на брюки.

– Помогите! – вскричал я.

Дверь открылась. В проеме показалась седая голова и очки.

– Игорь, как вас там... Евгеньевич! Помогите! – взмолился я и подался было из кресла, но оно прямо засосало меня.

Звук разбившейся о стену кружки.

– Пошел вон, Геккатов!

Голова с очками скрылась за захлопнувшейся дверью.

Лина насела на меня, вжав в кресло, схватила за голову и притиснула свои губы к моим.

Она покрывала шею быстрыми поцелуями, покусывая. «Ну давай же, Самаэль, просыпайся, mon cher», – бормотала мне в ухо.

Лина рванула на себе рубашку, по полу застучали пуговицы. Схватив меня за волосы, она уткнула мое лицо в запечатанную в белое кружево грудь. Металлический регулятор на лямке бюстгальтера скользнул по щеке, оцарапав. Лина яростно елозила на мне, как стриптизерша, надавливала коленом в мой безжизненный пах. Я морщился и пытался выплюнуть ее светлые волосы, забившиеся в рот.

– Хватит притворяться, что ты чужой, – бубнила, задыхаясь, Лина. – Что меня – нас – нет. Твой фарс не нужен. Нужно иное. Иное...

Ее рука скользнула под пояс треников и схватила меня за иное. Я взвизгнул, судорожно дернулся всем телом – и врачиха свалилась с меня, я – с кресла, а кресло просто перевернулось. Поскользнувшись на лужице чая и потеряв тапку, я кое-как поднялся и рванул из кабинета, как Усэйн Болт с низкого старта.

* * *

26 ноября, 14:40

– Друзья, всем привет! Как ваши дела?

Небольшой зал, облицованный кирпичом и увешанный картинами – до мурашек похожий на кабинет Маргулис, только раза в четыре больше, – потонул в аплодисментах и криках.

– Меня зовут Семен, и я ученый. Я занимаюсь квантовой физикой восемнадцать лет. Столько же лет был женат. Со всей ответственностью заявляю: женщины намного сложнее, чем квантовая физика.

За круглыми деревянными столиками сидела публика, подобную которой я уже видел во дворах. Те же походившие на неигровых персонажей дамы и господа. Только сейчас они были в вечерних платьях и костюмах, активно смеялись и размашисто хлопали после каждой моей фразы.

Столь щегольски одетые психи меня не удивляли. Я и сам был в неожиданно обнаруженном на стуле в моей комнате красивом пиджаке. Сшитый из темно-синего вельвета, он явно был от костюма-тройки Восьмого. Но галлюцинации не носят пиджаки. Так что это был или выданный по случаю казенный наряд от администрации, или что-то из сэмовского – то есть моего – личного гардероба, о чем я забыл. И вот я, как денди лондонский одет, стоял сейчас на небольшой сцене в пучке света, держа дрожащими руками Сэмов – то есть мой – дневник, последние страницы которого всю ночь исписывал панчлайнами.

– Наша кафедра уже давно работает над телепортацией и путешествиями во времени. Но ничто из этого не поможет мужчинам, которые ждут, когда их любимая накрасится.

Час назад меня забрала полиция с «Жегловыми». Я трясся на переднем сиденье, когда мы, миновав дома моего квартала, наткнулись на раскопки «Спецсоцстройрема». Из глубокой ямы бил кипяток. Двор от пара напоминал кальянную. Конвоир посигналил – фонтан горячей воды исчез. Ремонтники шустро накинули на яму какую-то решетку, и автозак переправился по ней.

Мы ехали прилично, но когда приехали, меня встретила неотличимая от моей пятиэтажка. Выгорайко оказалась намного больше, чем я представлял.

– Женщины похожи на электроны. Вы же знаете, что электроны ведут себя по-разному в зависимости от того, наблюдает за ними кто-то или нет? Но если наблюдатель симпатичный, то суперпозиция женщины стремится к миссионерской.

Наверное, мой квартал был кварталом для опасных преступников. А приехали мы в соседний квартал: тут жили пациенты, которым пока не довелось потыкать в живого человека ножом.

– Кстати, в физике это называется экспериментом с двумя щелями. Когда я рассказал жене про него, она решила, что я уламываю ее на тройничок.

Я говорил и говорил. Люди смеялись. Было круто.

О произошедшем в кабинете Маргулис я не думал. А что думать?! Это только в книгах ситуация всегда очевидна, потому что видишь ее сверху. Когда ее проживаешь изнутри, то сталкиваешься с противоречиями и слепыми пятнами. А сверху видит только Бог. Но вряд ли ему интересно.

– А кот Шрёдингера? Все же слышали про кота в коробке, который одновременно и живой, и мертвый? Это как в ПМС мы одновременно и «любимый, как мне с тобой повезло!» и «можешь моргать потише, мужлан?».

Так что я не знал, что делать. Не знал, нужно ли что-то делать. Даже не знал, что чувствовать! Что именно я должен чувствовать – догадывался, но на деле...

Вчера вечером я попросился у Евгеньевича на местный концерт самодеятельности, объявление о котором висело возле подъезда. И тот любезно разрешил выступить с монологом. Это был способ привнести чуть-чуть порядка в хаос моей вселенной.

– И я могу объяснить теорию струн, квантовую механику, статистическую физику и уравнение Максвелла. Но как объяснить жене, что девушка, которая написала мне ночью, – просто коллега? Лаборантка из Хабаровска. У нее утро, и она скинула отчет с кластера. Вообще, термины в физике похожи на эвфемизмы: «колебательное движение», «притяжение тел». «Возьми меня, мой очарованный кварк» – ну звучит же! Жена дочитала переписку до «вашего большого коллайдера» – и решила, что это точно не про меня. Обидно!

«Жжешь, Сеткин!» – донеслось с задних рядов.

Я узнал голос.

И пусть я не мог разглядеть выкрикнувшего – дальние столики стояли в полумраке, – но внешность гостя все равно не сказала бы многого: он был среднего роста, не худой, не полный, со светло-русыми волосами, аккуратно подстриженными в парикмахерской «Ромашка» по запросу: «Как обычно?».

Это был Слава Иванов. Капитан затонувшего программерского корабля и поклонник Билли Айлиш.

– Иногда, когда две частицы сталкиваются, между ними возникает квантовая запутанность. Они становятся настолько сильно связаны, что чувствуют состояния друг друга даже на разных концах Вселенной! Это не может объяснить классическая физика, но легко объяснит любой влюбленный. И я желаю вам найти человека, с которым вы станете немножечко entangled^[15]. – Я хитро подмигнул. – Если вы понимаете, о чем я. У меня все! Спасибо!

Свет надо мной погас, и включились лампы в зале. Как же я вспотел! Я поклонился – на пол закапал пот со лба. Я моргнул – и упали еще две тяжелые капли. Это уже были слезы. Последний панч напомнил мне о том, что нет больше в мире человека, с которым я был entangled.

Если жизнь – это стендап-концерт, то смерть – это кульминация последней шутки.

– Вы потрясающая публика! – срывающимся голосом воскликнул я, стараясь не разрыдаться.

Потрясающая публика устроила овации. Их рассмешил бы и палец. Иные из них смеялись просто так.

В носу щипало. Я был пуст.

Кое-как прицепив микрофон на стойку, я направился было за занавес. И тут заметил, как Иванов машет мне рукой с дальнего ряда. Он поманил меня и скрылся в коридоре.

Я отправился вслед за этим белым кроликом в сером свитере и джинсах.

* * *

Возле подъезда меня подкарауливали две метровые металлические гильзы. «Жегловы». От одного валил пар – неужели горит? Но нет, гарью не пахло. В воздухе витал аромат ванили. Я присмотрелся: в отверстии головы-полусферы «Жеглова» торчал... вапорайзер. Раз в пять секунд из полусферы доносился шум кулеров, робот «затягивался» – и из соседнего отверстия, как из кипящего чайника, с присвистом выпускался поток густого пара.

– Кайф, – генерировал робот.

– Ты хоть чувствуешь, что куришь? – поинтересовался я.

– У меня нет обонятельных. Сенсоры. – Робот отрисовал на мне лазерную сеточку. – Но я видел надпись на. Жидкость с баночкой. «Ядерная ваниль». Так что да. Я знаю. Что именно курю. Это. Оцениваю как. Удовольствие.

– Курить. Вредно. – Голос второго робоследователя шипел и хрипел, словно рация с помехами. – Не бережешь. Себя. Де́бил жестяной.

– Сам. Де́бил. Ты, – парировал «коллега». – Один раз живем.

– Как ты вообще вставил в себя вейп? – спросил я.

– Это не. Подлежит разглашению.

Товарища Вячеслава нигде не было.

– Да как же они все задолбали! – воскликнул я. – Чуть что – и не найти их нигде! Ну уж нет: я этого Иванова из-под земли достану! Уж он-то точно не глюк.

И я пошел обходить дом. «Жегловы» поехали за мной.

– Семен Александрович, – обратился «курильщик», когда подъехал к бордюру. – Обнаружено непреодолимое препятствие. Ассистируйте. Пожалуйста.

– У вас мобильность как у роботов-пылесосов, – чертыхнулся я. – Если я тебя подниму – у меня грыжа выскочит и геморрой вылезет. Не, мужики, давайте сами.

Роботы посудачили, оказываю ли я сопротивление тем, что не таскаю их через бордюры, и сошлись на том, что геморрой и грыжа являются уважительными причинами. Посетовали на состояние моего здоровья и дали рекомендации хорошего робохирурга и робопроктолога.

Потом «Жегловы» популяли по двору лазерами и поехали в обход по пешеходным дорожкам, коих тут было много – местные только и делали, что гуляли. Хотя сейчас улица пустовала: все были на концерте самодеятельности.

Иванова я нашел через два двора. Он сидел и курил кальян. В длинной стеганой парке с накинутым капюшоном Слава напоминал гусеницу. Гусеницу из «Алисы в Стране чудес»: Иванов сидел на шляпке высокого гриба – солнцезащитном козырьке над детской песочницей. И как только умудрился забраться на трехметровую высоту! А главное – зачем?

Лидер программистов по-турецки восседал на плетеной подушечке. Кальян – это была дорогая портативная модель, распечатывающая колбу, шахту, блюдце, ручку и мундштук из полимера по принципу 3D-принтера, – стоял на бортике песочницы внизу, и от него тянулся длиннющий шланг наверх.

На металлическом, почти плоском красном полотне с белыми пятнами был пришлепнут магнитный проектор, рисующий перед Ивановым световую клавиатуру. На голове у Славика были очки дополненной реальности, мигающие зеленым диодом. Программист барабанил пальцами по металлу, нажимая проецируемые клавиши, и смотрел в никуда – очевидно, на виртуальные мониторы, которые через очки видел только он.

– Знаешь, Славик, люди в мире разделяются на две категории: одни сидят на грибах, а другим хочется поболтать с бывшим коллегой. На грибе сидишь ты.

Таких и называют приятелями. Иванов был приятным. Не другом, нет – я видел его в НИИ полтора раза в месяц. Но с ним всегда было о чем поговорить. Внутренне я всегда радовался, когда встречал его. Это был умный паренек с чувством юмора, уважающий собственные мысли.

Славка касанием выключил очки – зеленый огонек погас, – достал из-за пазухи крупное красное яблоко и бросил мне.

– Здравствуй, Семен. – Иванов затянулся и выпустил густое облако пара. – Срочное дело было. Поэтому я и убежал. Извини, пожалуйста.

– О, ты первый, кто назвал меня Семеном!

– Это я методом исключения. Потому что на самом деле я не знаю, кто ты. – Иванов говорил монотонным тихим голосом. – Когда я услышал в новостях, что от нас сбежал пациент, то понял, что Самаэль наконец-то решился. На следующий день вышла новость, что Сеткин убил жену. И теперь его поместили в блок для преступников. Я ожидал увидеть тут вернувшегося Самаэля. Или Сэма. Но увидел тебя. И так как я не видел тебя прежде, то просто обозначил по умолчанию. Как в паспорте: Семен.

– Может, я Сэм?

– Нет. Конечно, я видел его последний раз давно. Год назад, если быть точным. Потом он занялся проектом «Отмычка-0000» в лаборатории суперкомпьютеров и квантовых вычислений. Учитывая рабочий стресс, можно было прогнозировать, что он окажется тут рано или поздно. Но за год он бы точно не скатился до такого.

– Эй! Какого – такого?

– До куртки «Таксиситидрайвмастера». Сэм говорил, что таксист – это не водитель. Водитель тот, кто возит тебя на твоей машине и двери открывает. У тебя другой взгляд. Как и у Сэма, у тебя бегают глаза. Но у того был цепкий, острый, по-хорошему голодный и любопытный взгляд. У тебя же он одновременно расслабленный и напряженный. Как будто ты справляешь нужду за гаражами и боишься, что кто-то застукает.

– Это было грубо.

– А твой стендап был сексистский. Но в глобальном смысле этот факт ничего не меняет, правда?

– А вот и меняет! Я – Сэм!

– Принял. Тогда ты знаешь, что такое «Отмычка-0000».

– Это секретная информация, – нашелся я, потому что первый раз слышал о проекте.

– Не знаешь, – усмехнулся Иванов. – Я так и думал. А ведь это алгоритм на квантовых вычислениях, который сможет взломать любую систему в мире и даже расшифровать блокчейн рублекоина.

– Да? Ты-то откуда знаешь? – удивился я. – На заборе такое не пишут.

– Я – Вячеслав Сергеевич Иванов. У нас в НИИ моих полных тезок тринадцать человек. Один из них – в отделе Сэма. Он давно уволился, а мне по ошибке приходят его письма на электронный ящик.

– Ну хорошо, хорошо, убедил. Я не Сэм. Тогда я – Самаэль!

Мне почему-то хотелось довести эту игру до конца. До финальной кат-сцены, так сказать.

– Нет. Самаэля я знаю лично. Его сюда определили за нарушение общественного порядка: бегал нагишом по общине шифропанков и обнимался с деревьями. В начале августа, если быть точным. С тех пор мы пересекались раз в неделю в книжном клубе. Он интересный. Но что у него вывих в голове – сто процентов. Тем не менее, с виду дикарь, личностью он был глубокой и несчастной. Это вызывало симпатию.

– Вообще-то, я тоже глубокий и несчастный! Ты же любишь логику? Вот тебе логика: ты сейчас говоришь, что перед тобой третья версия Сеткина!

– Да, именно это я и утверждаю. Кстати, Самаэль был слепым от рождения. Зрение ему заменял нейроюнит с эхолотом. А глаза так – как пришитые на плюшевые игрушки пуговицы. Ты же зрячий. Я ничего не придумываю. Что вижу, то и говорю. Не обижайся. И потом: ты же сам себя называешь Семеном. Ты так представился перед выступлением. Я буду обращаться как тебе комфортно, нет проблем. Так кто ты: Семен, Сэм или Самаэль?

Это был неожиданно сложный вопрос.

– Какая разница, – буркнул я, чавкая яблоком. – Зови меня психом. Мы тут все такие.

– Ну у меня, например, все в порядке с головой, – возразил Иванов.

– Ага, рассказывай.

– Тебе кажется, что тут психи. Но ты ставишь телегу впереди лошади. Психи в городе, за пределами Выгорайко – это точная информация.

– Выгорайко очень похожа на город...

– И тут телега впереди лошади: это город похож на Выгорайко.

– Однако ж ты тут, а не там.

– А что я там забыл? Я всю жизнь был не в себе, а тут хоть в голове прояснилось. Знаешь, что доставляло мне огромное удовольствие? Любоваться закатом с веранды на крыше НИИ. Валяться в гамаке с чашечкой кофе, грея пах ноутбуком. И смотреть, как полыхает оранжевым пожаром город внизу.

– Я тоже любил так делать! Закат прекрасен. Это же... нормально?

– Но летом закат в десять вечера.

– И что?

– А ты на работе!

– Пф-ф-ф.

– Я ходил на ретриты и воркшопы. Выстраивал ворк-лайф баланс. Ловил инсайты у психолога на приеме. Но для чего все это было? Чтобы лучше работать. Поэтому ничего не менялось. По-прежнему мои выходные были, как церковные, три раза в год максимум. А я из человека превратился в микросервис. Это нормальная жизнь? Нет. Если вырываться, то с корнем. Как я.

– А тут что, лучше? – воскликнул я. – Психушка! Что тут есть? Литературные клубы? Конкурсы самодеятельности?

Иванов развел руками.

– Вот и я о том же, Слав! Если ты такой весь проработанный, поймавший дзен – беги отсюда! Тут ничего нет!

– Вся прелесть именно в том, что тут ничего нет. Ничего и не нужно, Семен. Однажды ты до этого додумаешься – и не захочешь уходить. Просто поверь.

– Не, ну сейчас мне объективно нужна помощь с воображаемыми личностями. Но как только подлечу голову – только меня и видели. Уж лучше в тюрьму, но к нормальным людям!

– Ты отсюда никуда не денешься.

– Але! Тут все открыто.

– Тут все закрыто настолько, что даже Самаэль долго пытался вырваться отсюда. А у него нечеловеческий фанатизм. Я вообще думал, что он машина. Но потом он влюбился в Маргулис. И как-то... поостыл. Налепил рядом со зрительным аппаратом нейроюнит с «Регистрами отца Ермолая» – и играл целыми днями. И на свидания бегал в блок буйных. Я когда про побег узнал, не поверил сначала. Но факт есть факт – Самаэль исчез.

– Не думаю, что отсюда трудно сбежать, – задумчиво сказал я. – Тут ни забора, ни решеток, ни камер...

– Камеры есть. Они замурованы в стенах. На нас обкатывают всякие эксперименты. Здесь применяют слепые камеры без объектива – они генерируют вибрационные поля, анализируют все, что в них попадает, и на основе помех строят объемное изображение. Обмениваются данными, создают карту. Они очень продвинутые. Тот же Самаэль, хоть и слепой, а мог многое. А уж эти камеры... каждый вдох твой фиксируют.

– Ну у тебя и воображение, – засмеялся я.

– Я сам настраивал тут сервера. Сотни слепых камер. Ими управляет нейросеть, задеплоенная на хардвере в подвалах Выгорайко.

– Задеплоенная? Нейросеть? На хардвере?

– Ну развернутая.

– А еще понятнее?

– Начала функционировать.

– Нейросеть...

– Программа, имитирующая работу человеческой нейронной системы.

– А хардвер?

– Это оборудование.

– И целиком как будет?

– Программа, имитирующая работу нейронной системы человека, начала функционировать на оборудовании, – послушно продекламировал Слава.

– Ну вот! Разве сложно? Вечно вы, программисты, усложняете все.

К нам наконец-то добрались «Жегловы»: приехали по дорожке, просканировали нас с Ивановым лазерной сеткой и встали в паре метров от песочницы.

– Короче, ты нормальный. Но отсюда не сбежишь, – констатировал паренек. – А то, что на нас испытывают всякое, лишь доказывает, что мы тут более продвинутые, чем горожане. А ты говоришь – психи...

– Но продвинутость не есть разум, Слав.

– После Четвертой революции это одно и то же. Все ради технологий. Ради роботов. Помнишь, когда в городе наконец-то появились пандусы? Всякие подъемники, широкие двери в лифте?

Я вспомнил обледеневшее крыльцо-пандус у подъезда Галкина.

– Ну да: пару лет назад, – ответил я.

– Вот зачем их сделали?

– Вестимо зачем – для инвалидов.

– Для роботов-курьеров их сделали. Все-все для роботов. Они делают деньги, деньги делают новых роботов. В этом круговороте больше нет места людям.

Действительно, государственная программа инклюзивный среды магическим образом совпала с релизом доставщиков.

– Ну, может, ты и прав, – махнул я рукой. – Но я точно не нормальный. Нет никаких трех или больше Сеткиных. Это все мое больное воображение.

– Слушай, Семен. Я – нормальный. Я вижу третьего живого Сеткина перед собой. А раз я нормальный, то и ты, который видел тех же Сеткиных, тоже нормальный. Логично? Массовых галлюцинаций не бывает.

– Логично, – согласился я. – Но это если исходить из того, что ты нормальный. А ты сидишь на грибе посреди двора. Если же ты ненормальный, то и я ненормальный, по твоей же цепочке рассуждений.

Мозг Иванова был как моллюск, оплетающий стратосферу из различных данных цепкими щупальцами. Они отрывали байтики и утаскивали их внутрь воспаленного разума, в котором информация переваривалась в нечто последовательное, рациональное и практичное. Пожалуй, это и называлось инженерным мышлением. Поэтому Иванов спорить не стал, а просто согласно кивнул.

– И все же ты не сумасшедший, – сказал он. – Самаэль – да. Ты – нет. Все сумасшедшие – за забором.

– Здесь же нет заборов, Слав.

– То, что ты их не видишь, не значит, что их нет. Еще как есть. И за ними теперь Самаэль. И другие психи. Галкин, например. Бр-р-р. Вот у кого точно крыша поехала! Неделю назад видел его, в автобусе проезжал. Думал, что он сюда, а он – отсюда. Что он тут забыл?

– Это Демид меня навещал в прошлую среду. Но он вроде адекватный? Коллега твой, пусть и бывший. – Я потянул на себя шланг кальяна, и Иванов уступил мне ручку. Ароматный цитрусовый пар наполнил мои легкие.

– Ну может, конечно. Он ведь ко мне тоже раньше приходил. С ноября прошлого года, если не изменяет память. По первости чуть не каждую неделю. Настырный, наглый. Все расспрашивал про «Харона». И как они с «Марфой» интегрировались из-за бага. Очень уж его интересовал механизм: как в бионическую куклу можно залить данные о человеке.

– Вот урод! Это же прямо по больному! Сочувствую, Слав.

– Именно. Бестактность – первый признак безумца. Вот ты сразу это понял и посочувствовал. Значит, ты тактичный. Значит, вменяемый.

– Уж это точно: я бы о таком не стал спрашивать, зная твою травму.

– Вот-вот. А Демид прямо с ручкой и бумажкой приходил и все аккуратно записывал. В июле только перестал ходить. И больше не появлялся ни разу.

– Странно все это.

– Демид страшно обиделся на Сэма после увольнения. Буквально стал им одержим. Очень много ненависти. Вряд ли Галкин захотел бы навещать тебя тут, будь он уверен, что ты Сэм. Да и вообще, Демид, которого я знал, целыми днями смотрел снафф-видео и зависал на даче. В последний визит ко мне он вздрагивал от каждого шороха и был очень напуган. Вид у Галкина и правда был потрепанный – все лицо в бинтах. Он рассказал, что на днях его чуть не убил робот.

– Да он вообще панически их боится. Если честно, – прошептал я, покосившись на «Жегловых», – я их тоже побаиваюсь.

– А чего их бояться? – громко спросил Иванов. – Роботы – всего лишь роботы. У них даже нет инстинкта выживания. То есть... почему он вообще должен быть? Нет инстинкта размножения. Нет амбиций, жадности. А не это ли драйверы насилия? Вы очеловечиваете роботов и поэтому приписываете им свои пороки. Но машины чисты, как природа. Это не зеркало. Да, вы смотрите и видите свое отражение, но это не зеркало.

Мои губы еле шевелились, настолько замерзли на ветру. Я сжал руку и почувствовал покалывание на коже.

– Слушай, Слав, что-то холодно, – сказал я. – Слезай с гриба. Пойдем в тепло, кофе попьем?

– У меня много работы. А Интернет ловит только тут и на крышах. Но те закрыты...

– Ты же говорил, что познал дзен и больше не работаешь?

– Я помню все, что говорил. И этого я не говорил. Никогда не перестану работать. Однажды покинув этот поток, обратно уже не вернешься. Трудиться – в природе человека, равно как и праздно бездельничать. Этот конфликт неразрешим, но именно он толкает историю вперед. И если выпасть из осмысленной деятельности, как большинство, то лишишься собственной истории. Окажешься в лимбе, где тебя сожрет экзистенциальная прокрастинация. Я не хочу в лимб, Семен.

Иванов посмотрел мне в глаза и вздохнул. Как и всегда, вид у него был грустновато-устало-озабоченный, как у мужчины в магазине косметики, который держит сумку своей пассии и ждет, когда она уже купит очередную фигню для волос. Возможно, Иванов и выбрал пластиковую женщину, чтобы избежать таких ситуаций. Как бы то ни было, никакой дзен Славика не изменил, что бы он ни говорил: Иванов по-прежнему был винтиком корпоративной машины. Просто рабочее место его теперь было на шляпке гриба, вот и вся разница.

– Ну вот сам подумай, Слав: как вообще ни с того ни с сего могут появиться три почти одинаковых человека?

– Двое из вас физики-теоретики. – Иванов пожал плечами. – Наколдовали что-то. Все распадается рано или поздно. СССР – на республики, монолиты – на микросервисы, общество – на одиночек, сидящих в психушках. Вот и ты распался. Я ничему не удивлюсь. Квантовое клонирование вполне может такое сотворить, но у тебя в этом больше компетенций.

– Квантовое клонирование невозможно! Только если есть две одинаковых квантово запутанных макросистемы – только тогда, через их суперпозицию, может появиться третья.

– А что, если двое – обычные близнецы, а третий – квантовый клон, полученный суперпозицией? Имеет смысл эта идея?

– Нет! Что за чушь! Конечно не имеет. У меня же телепортатор. Те-ле-пор-та-тор! А не скатерть-самобранка!

– Ну нет так нет. Чего раскричался?

Слава нацепил очки. Зеленый включился. Разговор, очевидно, был окончен.

Я запустил огрызком в песочницу.

– Обнаружено правонарушение! – прожужжал «Жеглов». – Мусор в неположенном месте.

– И чего ты мне сделаешь, консервная банка? – спросил я с усмешкой.

На пузе робота открылся лючок, и оттуда вылез железный манипулятор – металлическая кисть, сжимающая пистолет Макарова.

Так вот как они курят вейп! У них есть руки!

– Ой, да ладно тебе! – воскликнул я.

Небольшая спица мелькнула из недр «Жеглова» и сняла предохранитель.

– Попытка к бегству. Сопротивление. Оскорбление полиции.

– Но я ничего такого не делал! Давай подниму чертов огрызок?

– Ни с. Места.

Мурашки пошли по телу. Я смотрел в дуло, не в силах отвести взгляд.

– Рассчитан приговор. Применяю огнестрельное оружие. Протокол семнадцать. Протокол семнадцать. Казнь. Приговор вступает в силу. Немедленно.

Макаров чуть поднялся с мерзким «чк-ж-ж-ж» и теперь был наведен прямо мне в голову. Робопалец лег на спусковой крючок. Время замерло.

– Пользователь root с паролем qwerty запрашивает сервер «Жеглов», – произнес Иванов.

Диодный ободок роботов поменял цвет с голубого на красный.

– Сто девяносто два, сто шестьдесят восемь, сто, сто четырнадцать, – отозвался «Жеглов» с макаровым.

– Сто девяносто два, сто шестьдесят восемь, сто, сто восемнадцать, – вторил другой.

– Cmd. Telnet. Сто девяносто два, сто шестьдесят восемь, сто, сто четырнадцать. Двоеточие. Двадцать три, – словно заклинание, бубнил Слава. Роботы зажужжали, Иванов продолжил: – Psql. Дефис-эйч. Сто девяносто два, сто шестьдесят восемь, сто, сто четырнадцать. Дефис-ю-большое. Root. Дефис-ди...

Слава простер руки, как какой-то колдун. И бормотал, бормотал, бормотал...

Я расслышал слова select, truncate и where, а также много раз root, ping и admin.

Внезапно «Жеглов» с пистолетом задымился. Изнутри вырвалось пламя.

– Telnet. Сто девяносто два, сто шестьдесят восемь, сто, сто восемнадцать...

Через минуту, когда первый робоследователь уже догорал, заполоняя двор густым черным дымом, вспыхнул и второй.

– Фуф, – выдохнул Иванов. – Эта железка тебя чуть не пристрелила. Удачи, Семен. Приходи на концерт на будущей неделе. А если вдруг выберешься отсюда – передавай привет Жигулину.

– Вряд ли мы когда пообщаемся, – только и смог вымолвить я. – Он ненавидит Сэма. А ненависть есть детерминированная функция: меня он тоже ненавидит.

– Не думаю, что Михаил Михайлович ненавидит Сэма, ведь благодаря ему он возглавил кое-что.

– Что именно?

– Если ты не знаешь, что именно, – то тебе и знать не надо. Все, мне некогда, хорошего дня!

Слава отодрал проектор от шляпки, поднял очки на лоб, спрыгнул с гриба – и убежал, оставив подушку и кальян.

Откуда ни возьмись выросли двое полицейских из моего конвоя, крепкий спецсоцстройремщик и Маргулис. Последнее время слишком много людей в моей жизни просто выскакивали как чертик из табакерки. Где они, где галлюцинации – поди разбери.

В глазах главврача читалась злость всего мира. Даже хуже – злость женщины, которую скинули на пол во время прелюдии. Она смотрела на меня так, что я чуть было не воспламенился, как Жегловы.

Я затянулся кальяном, аж щеки заболели и черные точки запульсировали перед взором.

– Пошел в автозак! – закричал ремонтник и схватил меня за воротник.

– Это залет, – констатировал один из полицейских, обращаясь к Маргулис и тыча пальцем бронеперчатки в два металлических огарка. – Давненько у вас проверок не было. Я думаю, пора тряхнуть ваш дурдом как следует. Доложу-ка Терентию Оганезовичу.

– Разберемся, – сквозь зубы процедила Элина Натановна.

* * *

27 ноября, 11:12

У меня все сливалось перед глазами. Я не понимал, где сон, где явь. Стены моей комнаты плыли и мерцали шахматной сеткой. Иногда мое внимание переключалось на что-то – шифропанковскую брошюрку на столе, разбросанные по полу книги по физике или грамоту за участие в самодеятельности, – и я надолго вонзал в это взгляд. Отдирать прилипший взгляд от предмета было физически невыносимо, до острой боли внутри черепа.

Депривация сна – ужасна.

Вот сейчас я смотрел в жирную черную точку: кофе в кружке, вид сверху.

Кофе в Выгорайко – будто кто землю размешал. И все же нет ощущения в руке приятнее, чем тяжесть чайника с горячей черной жижей. И приятнее запаха тоже нет на свете.

Глоток.

Я не спал всю ночь. И употребил бодрящего напитка до степени, когда горечь и кислота вызывают тошноту и кажется, что все бытие такое же горькое и кислое.

Глоток.

Ну и гадость.

Иванов оказался прав: тут был Интернет.

Вчера перед сном... Хотя какой, к адронному коллайдеру, сон! Просто в полночь я поднялся наверх. С пятого этажа на крышу вела вертикальная лестница из металлического уголка. На люке висел замок. Дужка замка была пропилена. Пропил залеплен кусочком гудрона. Аккуратно залеплен: не подергаешь – не заметишь. Но я подергал – и заметил.

В доме не было технического этажа. Протиснувшись через узкий лаз шахты, я попал на плоскую крышу. Ни проводов, ни антенн – лишь залитое черной резиной пространство с несколькими островками выходов из других подъездов.

На телефоне появился значок Интернета и связи. Безжизненным остался только виджет с геолокацией – видимо, GPS-навигацию глушили. Девайс тут же сошел с ума от уведомлений: вибрировал и вибрировал, пока я не осознал, что он полностью на беззвучном, а это трясутся мои руки. Пропущенные звонки – десятки. Многочисленные сообщения от коллег, родителей. Алисы... Я заставлял себя открыть и прочесть, пока перед глазами не поплыли черные пятна от того, что грудь сковало и я не мог дышать. И я не решился.

Поэтому я просто отыскал в Сети старенькую работу профессора Янниса Теребонькинса о квантовой запутанности между однояйцевыми близнецами. Статья не пользовалась авторитетом в кругах физиков, потому что грек на середине свалился в откровенную эзотерику, повествуя о мистических совпадениях в судьбе двойняшек. Но я отыскал и важную информацию.

Славик и тут оказался прав: его идея о квантовых и обычных близнецах имела смысл. Научный смысл! Более того, гипотеза заворожила меня, ведь она предлагала альтернативную версию нашествия Сеткиных на город. Альтернативную шизофрении, да-да.

Всю ночь я провел в исследованиях и расчетах. С утра забежал в библиотеку за книгами, в столовку за чайничком с кофе – и вновь утонул в формулах на пару часов.

Теоретически если кто-то из моих доппельгангеров реально приходился мне братом-близнецом, живым, настоящим, – а это могло быть, я ж детдомовский, поди знай, сколько Сеткиных там изначально выползло на свет, – то мой квантовый телепортатор вполне мог настрогать квантовых клонов! Часть спинов от меня, часть – от брата. Ведь клонирование было той же телепортацией, только без разрушения изначального объекта. А это было возможно при существовании квантово запутанной макросистемы с почти такой же информацией – настоящего близнеца.

Прорыв в науке! Открытие века!

Но сейчас не это было главным. Главное, что я – теоретически – был в своем уме. Убил Жанну – теоретически – не я. Под таким углом мое пребывание в Выгорайко выглядело лишь ошибкой системы.

Камень с души!

Близнецы, клоны, глюки... Все смешалось в голове, стены завертелись, и я чуть было не упал. В висках стрельнула боль. Я потрогал лоб – он был раскаленным!

Если те, о ком я знаю и кого видел, – квантовые клоны, то я в своем уме. А так как ДНК с места преступления моя, то Жанну убил кто-то из них. Саймон – отморозок, Самаэль – явно не в себе, Восьмой – нездорово зациклен. Клон может угрожать семье прямо сейчас! Нужно срочно бежать отсюда и спасать их!

Ком подкатил к горлу.

Но...

Если мои копии все же воображаемые, то убил Жанну я. И мне нельзя бежать! Я ж дурак! Такое выкинуть могу в беспамятстве!

От мысли, что я сбежал и с ножом, как в том сне, бросаюсь на Алису, по коже пополз холод. В комнате вдруг стало как-то тесно. Я помотал головой, чтобы спугнуть страшное наваждение.

Как ни крути, Сеткин не может доверять Сеткину ни при каких раскладах, даже если Сеткин – это сам Сеткин.

Умозрительный парадокс, которому, увы, нет места в науке.

Восьмой был бы отличным кандидатом на роль настоящего близнеца. Да он сам им назвался! Я посмотрел на пиджак, на брошюрку – и во мне затеплилась надежда.

Восьмой – ключ. Если он существует – то и все остальные существуют.

Я сорвал с батареи спортивный костюм и «Портянки». Пора на пробежку. И хоть мышцы болели от позавчерашней тренировки, но голова от мыслей и недосыпа болела больше. Надо развеяться.

И проверить еще одни слова Иванова.

* * *

19:01

– Сеткин! Сеткин, проснитесь! – раздался женский голос.

Кто-то аккуратно постукивал меня по плечу. Я оторвал голову от стола, принял вертикальное положение и разомкнул веки. Глаза застила белая пелена. Ослеп! Господи, ослеп!

Из груди вырвался хриплый стон, сердце пульнуло под ребрами болью, я схватился за лицо...

Фуф! Это просто карта города прилипла ко лбу, пока я на ней кемарил.

– Осторожнее, не мните, – ворчливо сказала библиотекарь. – Мы закрываемся, пора идти.

Настенные часы показывали семь вечера. Получается, я проспал в читальном зале три часа. Мысли внутри черепа ворочались, как грязные простыни в перегруженном барабане стиральной машинки. Шевелиться откровенно не хотелось. Память нуждалась в дефрагментации.

Вот, например, зачем мне эта карта?..

На улице было холодно. Уже стемнело, и гирлянда дворовых фонарей высвечивала движущуюся стену из падающего снежного пуха.

Карту домой мне не дали. Сказали, чтобы сначала вернул книги по физике и «Солипсизм».

А «Солипсизм» я где-то потерял. Ну и к черту его! Дрянная все-таки теория. Если Дьявол – продукт нашего разума, то мы сами виноваты в том, что он делает. А если мы продукт разума Дьявола, то что бы Дьявол ни делал – он не виноват, потому что это не имеет смысла ни для кого, кроме него.

Я уныло брел по дворам и ловил ртом снежинки. Напротив библиотеки ремонтники закопали место прорыва трубы и теперь шумели виброкатками. Через дом другая бригада закончила с установкой фонарного столба, и теперь рядом с ним стояла автовышка, а мужик в люльке возился с лампой. Еще через дом... Пока я дошел до реки, насчитал семь групп «Спецсоцстройрема». Они перекрыли желтыми лентами и спецтехникой все проходы между корпусами Выгорайко.

Дальше меня встретила сама река. Глубокая, с высоким и крутым берегом. Очень подходящая для самоубийства: мощное течение мгновенно перемололо бы об острые камни любого, окажись тот в воде.

Я хлопнул по лбу: вот зачем мне нужна была карта! Чтобы понять, где я нахожусь.

Эстакада за моим окном уходила на здоровенную дамбу ГЭС номер четыре на озере Новое. Электростанция плотинного типа, предназначенная для зарядки муниципальных дронов и маглевов, была устроена как унитаз: копила воду – и сливала ее через выпускные шлюзы, накручивая энергию. Из-за избытка воды и мощных глубинных течений в озере сброс нужно было вести постоянно.

Пришлось выкопать Корутинку. Начинаясь от шлюзов ГЭС, эта искусственная река проносила гигантский поток от Нового до Волги, радуя любителей рафтинга. На ее берегу стоял и мой дом, и десятки соседних домов квартала Выгорайко.

– Хм-м-м. Проверка требует проверки, – пробормотал я себе под нос.

Нужно было убедиться, что все, обнаруженное мною за сегодня, не было сном.

Через десять минут я стоял возле береговой опоры моста через Корутинку – отсюда он был как на ладони. Тротуара на нем не было – сплошное дорожное полотно с нескончаемым потоком автомобилей. Неподалеку виднелась моя пятиэтажка, ближайший к мосту корпус Выгорайко, а из-за нее проглядывал кусочек эстакады, ведущей на дамбу. Эстакада пустовала: сейчас был вечер субботы, да и мы находились на окраине города.

Нужно дождаться.

Я смотрел на светившийся на дисплее перчатки секундомер.

Да. Они появились быстро – и трех самокруток не скурил.

С моста среди прочих машин пронеслись с разницей меньше минуты: серый седан Chee Chuh с разбитой фарой, пустая ржавая Mazda без тонировки и салатовый «джип» с логотипом каршеринга.

Номера их я успел выучить наизусть еще днем.

* * *

«Отправить».

Экран еле реагировал на мокрый от снега окоченевший палец: сраный компрессионный, влагонепроницаемый, терморегулирующий, потоотводящий, быстросохнущий, ветрозащитный, износостойкий, дышащий, ортопедический, антистатический, ультраэластичный, антимагнитный, антибактериальный, антискользящий, антиаллергенный, бесшовный спортивный костюм был неплох, но входящие в его комплект перчатки не поддерживали нажатия на сенсорный экран.

Сегодня в библиотеке я листал номер из подшивки «Версии» девяносто шестого года. В заметке говорилось о всезнающем инопланетном существе в подвалах Ватикана. Что оно втайне правит миром. Пожалуй, таким существом на самом деле был Славик. Вот Жанна всегда говорила, что мужчина должен стремиться к чему-то. Но Иванов, похоже, ни к чему уже не стремился, а выглядел вполне умиротворенным. Это ли не мудрость? И я не скажу, правил ли он миром из палаты Выгорайко, но знал о многом – факт! Даже о секретном проекте Сэма! И пусть пластмассовый мир победил, Иванов натягивал лучших его представительниц. А я находил все больше подтверждений словам этого удивительного инженера – и сам оживал внутри.

«На нас обкатывают всякие эксперименты». Это тоже оказалось правдой.

Я растер уши, прокашлялся и еще раз посмотрел на дорогу внизу.

Автомобили, заполняющие четыре полосы, хоть и различались марками, моделями и годами выпуска, были седанами всех возможных оттенков серого, похожими друг на друга, как мы с остальными Сеткиными. Запоминать номера было бесполезно: постоянно двигаясь, машины сливались в одну металлическую змею – глаза сломать можно. Но три из них, за которыми я наблюдал, немного выделялись. Их номерные знаки я выучил наизусть, потому что они мне сегодня уже встречались.

Эти машины, как и другие, проезжали мимо примерно раз в восемь минут. Иногда чуть задерживались, иногда перестраивались, но неизменно возвращались по встречной – и проезжали снова. Я нахмурил брови: все-все автомобили на шоссе, кроме Mazda, были затонированы в круг. И я мог Нильсом Бором поклясться, что в них никто не ехал!

Шоссе было гигантской бутафорией. На нем не было ни одного пешеходного перехода. Я специально проторчал возле единственного съезда полчаса, и за это время светофор на нем переключился лишь раз – когда к нему подъехала скорая. Только тогда – буквально на секунды – поток машин остановился, скорая свернула на пустую дорогу и уехала по ней.

Непрекращающиеся ремонтные работы, искусственная река и бумеранг шоссе – все это было клеткой. Клеткой километр на километр. Река и автомагистраль простирались и дальше, очевидно заточая и ту часть Выгорайко, в которой не было интенсивного наблюдения, – ту, где жил Славка.

Неужели отсутствие обычных решеток, стен и КПП и вправду давало терапевтическую иллюзию свободы, убаюкивающую местных? Кивнув сам себе, кончиком носа я нажал «Получить новые письма». Ответа от Иванова не появилось, и я, не в силах терпеть голодную вибрацию в желудке и насквозь пробивший теквир холод, полез с крыши домой.

Глава 7. Дурак и молния

20:33

– Ничего себе у вас тут... – присвистнул Игорь Евгеньевич, едва переступил порог моей квартирки, – выставка абстрактной живописи!

Даже если со мной все было нормально – нормально со мной было далеко не все. За последние сутки я исписал мелким почерком обои в комнате до черноты.

Остаюсь с наукой наедине – и не помню себя!

– Ох, извините, – вздохнул я и отправил в рот шарик из мякиша: полчаса я сидел за столом в раздумьях и за это время успел прикончить полтора батона – набивал себя, будто фаршировал утку. – Игорь Евгеньевич, что это вы сегодня так высоко забрались?

У заместителя Лины бегали глазки, он явно был взволнован.

– Да вот, таблетки принес, – сказал он и постучал по нагрудному карману.

– А раньше мне санитар приносил...

– Он сегодня отпросился пораньше. – Геккатов пристально посмотрел мне в глаза и тут же отвел взгляд. – Семен Александрович, могу я с вами... У меня есть к вам некий разговор личный... тет-а-тет. Личного характера. Конфиденциальный. Можем ли мы с вами пообщаться, будучи уверенными, что детали разговора не выйдут за пределы этой комнаты?

Замглавврача сосредоточенно покрутил переводную головку на наручных часах.

– Не вопрос, – ответил я и рыгнул. – Почему бы и не поговорить с интеллигентным человеком?

Геккатов снял очки и начал протирать их полой бирюзового халата.

– Знаете, я тут в Выгорайко тридцать лет, – тихо начал он. – Это место... оно ведь всегда было очень спокойным. До вашего появления. А сегодня все словно взбесились из-за этих сгоревших роботов! Приехали полицейские, перетряхивают документы... Элину Натановну на разговор вызвали.

– Да-а-а, – протянул я и почесал голову. – Я немного накосячил. И с «Жегловыми»... – Я вспомнил, как Маргулис тогда упала с кресла, и щеки налились жаром. – Неудобно вышло, ваша правда. Извините меня, пожалуйста. Определенная вина перед Линой... Элиной Натановной с моей стороны присутствует.

Очки вернулись на переносицу. Евгеньевич скорбно вздохнул. Глубокая морщина пролегла между его седыми бровями. Аккуратная козлиная бородка мелко дрожала. Он пристально смотрел на меня почти плачущими глазами.

– Я не специально! Честно. – Я развел руками и уставился в пол, как нашкодивший ребенок. – Не хотелось бы ссориться с Линой Натановной из-за того, в чем я не виноват: роботов-то не я спалил! Да и они сами первые начали. Ну что я могу сделать, чтобы вернуть все обратно? Восстановить из бекапа, так сказать?

– Я тут заметил... вычитал в вашем досье, что по тому казусу, из-за которого вы сюда попали, у вас был робоадвокат. – Евгеньевич в задумчивости пощипал бородку. – Первое дело с таким статусом, которое полностью вели роботы.

– Не совсем та вещь, в которой хочется быть пионером. Но да: что есть, то есть.

– Во-о-от... Посему у меня возникает вопрос: что за адвокат тогда приходил на своих двоих позавчера? Проясните, будьте любезны. Это гложет меня и не дает спать по ночам.

Что? Восьмой?! Я выпучил глаза и вскочил со стула.

– Вам не дает?! – воскликнул я. – Да это мне спать не дает!

Замглавврача понял как-то по-своему, потому что изрек:

– Я смею предположить, что вы готовите некую почву по тому досадному происшествию.

– С Жанной? – не понял я.

– С Филиппом.

– Так! Подождите-подождите! Я ничего не знаю ни про какого Филиппа!

– Да! Верно! Мы все тут не знаем ни про какого Филиппа. – Геккатов хитро подмигнул. – Я просто хотел уточнить вашу позицию насчет этого. Мы все говорим, что он просто пропал без вести. Чтобы его искали вне стен Выгорайко. Вы понимаете меня?

– Я не понимаю насчет моего адвоката. То есть вы его видели? Глазами прямо? Вживую?

– Видел, конечно. Он же вам не поможет толком! Вот есть платные адвокаты, есть бесплатные, а этот, наверное, вообще вам приплачивает? Типичный наш пациент! – Евгеньевич постучал по лбу. – Не от мира сего какой-то.

Грудь заложило, к горлу подступил ком: кто-то нормальный воочию наблюдал Восьмого – значит, мне не привиделось.

Близнецы реальны!

– Но вы же сказали, что не видели, как он уходил, – хриплым голосом сказал я. – Что никто не выходил от меня! Я спрашивал вас об этом.

– Ну я правда не видел, как он уходил. Задремал за газеткой. – Геккатов пожал плечами. – Бывает. Но как он входил-то, я видел! У меня и записи с камер... – Замглавврача осекся. – То есть не с камер, конечно. Ха-ха! У нас их нет. – Краска залила лицо Игоря Евгеньевича, он поправил часы на запястье. – Записи есть... в журнале посещений. За росписью его. Вот! Да и имел честь с ним беседовать.

Я застонал и плюхнулся на стул. Покачал головой:

– Этого просто не может быть!

– А что такого? Ну пришел адвокат. Я сначала его за вас принял, надо признаться. У вас портретное сходство! После подумал, что он ваш брат или вроде того. А потом смотрю документы: фамилия другая... Немецкая какая-то или что.

– Налл?

– Вот: Налл! Что-то вы покраснели. Может, давление? Перемещайтесь в кровать.

Я, как зомбированный, перебрался со стула на кровать.

– Я тут слишком долго работаю, чтобы задавать лишние вопросы, – сказал Евгеньевич, накинув на меня одеяло. – Знаете, некоторой информации иногда лучше не циркулировать. – Он посмотрел на меня поверх оправы. – Мало ли какая информация найдется у нас в ответ, например. Но! Если вы опасаетесь каких-то обвинений по поводу вашего случая с Филиппом Ивановичем, то смею вас заверить от лица руководства клиники, персонала, лично Элины Натановны, ну и от своего лица, раз уж на то пошло: мы ничего следствию транслировать не собираемся. И со своей стороны мы бы хотели, чтобы вы своему адвокату тоже не рассказывали никаких деталей.

Замглавврача вздохнул и извлек из нагрудного кармана блистер с крупными серыми таблетками.

– И вообще, избавились бы вы от него! – Он выдавил себе на ладонь пару таблеток. – Не как от вашей жены, нет! И не как от Филиппа, Боже упаси! – Геккатов замахал руками и натянуто улыбнулся. – Просто увольте его, разорвите контракт. Что было в Выгорайко, должно остаться в Выгорайко.

Я потер лоб кулаком и пробормотал под нос:

– Что конкретно должно остаться в Выгорайко? Кто такой Филипп?

– Молодец! Мы поняли друг друга. Вы-то тоже тут останетесь наверняка? Мы гарантируем вам спокойствие, комфорт, уход и наше искреннее радушие. Держите таблеточки.

Я по привычке разжевал таблетки и поморщился. На вкус были очень горькие.

Геккатов направился к выходу.

– Вы же ничего не успели сказать своему адвокату? – спросил он с подозрением, открыв дверь. – Подумайте хорошенько.

Я отшвырнул одеяло и вскочил с кровати.

– Да о чем подумать, Игорь Евгеньевич! – закричал я, размахивая руками. – Объясните толком! Что за загадки?! Вы ничего не говорили про адвоката! Я думал, это галлюцинация, тульпа. – В голове повис тонкий писк, я потерял равновесие и схватился за спинку стула. – Ох, мне нужно поговорить с Линой!

– Ей сейчас не до этого, увы. Но Элина Натановна ясно дала понять, что у вас будет некая личная беседа совсем скоро. – Евгеньевич судорожным движением вытер пот рукавом халата, лицо его побледнело. – Вы поймите: Элина Натановна – хороший человек, настоящий профессионал, достойный управленец. И тут, в клинике, мы делаем важные для общества вещи. Верно? Нам необходимо понимание и содействие с вашей стороны.

Комнату качнуло.

– Ой, да ладно, будет вам мое понимание с содействием! – пробормотал я и поднял руки.

– А если вдруг что-то произойдет и у вас появятся какие-то претензии – приходите, пожалуйста, сразу ко мне. Мы все обсудим в частном порядке. Не нужно принимать никаких мер. Все через меня. Обещайте!

Евгеньевич взял меня за локоть и подвел к кровати.

– Ну я, конечно, обещаю. – Я рухнул на простынь как подкошенный. – Но что может случиться? К чему вы завели этот разговор?

– Элина Натановна последнее время как на иголках. Как натянутая струна! Потеря мужа... Побег. А сейчас полиция, роботы... Ах, бедная она, бедная. За каждого пациента болеет, как за родного сына. Вспомните: она и за вас все это время болела, прикрывала...

– Какое «все это время»? – спросил я.

– Ой, да это неважно! – в сердцах махнул рукой Евгеньевич. Губы его дрожали.

Он пододвинул стул, сел рядом и поправил одеяло. Потрогал лоб, как мама в детстве. Меня разламывало резко навалившееся желание спать. Стены комнаты увеличивались и обступали меня, кружились хороводом. Желудок наполнился ноющей тяжестью, затошнило.

– Наверное, Лина меня винит во всем, – досадливо пробормотал я, сопротивляясь накопившемуся недосыпу, с силой закрывающему веки. – Ругать меня будет...

Замглавврача нажал кнопку на своих часах, и – о чудо! – свет погас.

– Не переживайте. Элина Натановна – врач с огромным опытом, – донесся тихий голос из темноты. – И очень уравновешенный человек. Она, понятное дело, гневается... Но сгорели всего лишь железки. А мы тут лечим души... Всякое бывает... Главврач все понимает.

Голос удалялся: это был монолог Евгеньевича с самим собой.

Звук открываемой двери. Тяжелый вздох. И едва слышный шепот:

– Не переживайте, Семен Александрович. Она умеет прощать.

* * *

Свет облизнул закрытые веки и тут же вернул меня обратно во мглу сонного забытья.

Разум тягуче загружал в голове реальность. Загружал-загружал – да и выплюнул резко перед шведским столом ощущений: оцепенение членов от замогильного холода, тянущий по пояснице сквозняк да недружелюбная твердость поверхности, на которой я возродился.

Свет вновь облизнул закрытые веки.

Тут пахло формалином, спиртом и медицинской мазью. Витала неприятная, пугающая нотка чеснока. Разило выхлопом двигателей.

Шуршание шин щекотало уши.

– Я что, на улице? – пробубнил я.

Свет вновь облизнул... До чего же назойливый этот свет! Беспардонный!

В скверном настроении я открыл глаза. Иссохшие зудящие склеры глупо уставились в непроглядный войд, который, впрочем, тут же разорвали две вспышки: маленькие квадратные окошки напротив меня засияли, метнув справа налево Г-образные, похожие на косы жнецов пучки тонкого света. Лучи вычертили в войде узкий пенал с бетонными стенами – и тут же исчезли.

Лицо залило усталостью, словно я таскал мешки мимическими мышцами. На веках загустела липкая дрянь. Я дернул кистью, чтобы вытереть, – а она не шевельнулась. Дернул второй – ощутил нестерпимую резь в сухожилии.

В груди грохотом проснулся метроном, высек ломоту в ребрах. Она растеклась по телу, я резко подался вперед, но так завяз в тупой боли, что тут же откинулся, приложившись затылком обо что-то металлическое.

Стон растворился в шуме двигателей.

Я пытался сдвинуть руки, передать конечностям силу и волю. Краснота залила сознание, по щекам пробежала нервная судорога. Тщетно: я был зафиксирован.

– Где я?

Вновь зажглись окна, два хищных глаза. От них растекались дорожный шум и стужа. Похоже, что я сидел на полу какого-то подвального помещения. Лучи фар проезжающих за окнами автомобилей то и дело взрезали пространство этого чулана для кукол Карабаса-Барабаса.

Тьма. Свет. Тьма. У меня не было шанса что-то разобрать: тьма была кромешной, а редкие вспышки, наоборот, слишком яркими, ослепляющими. Очередная обнаружила справа от меня какой-то желтый мешок, будто торчащий из стены. Разглядеть его не удавалось: глаза еще застилал сонный туман, а зрачки никак не могли привыкнуть к свету.

Удалось чуть-чуть вытянуть кисть – что-то тонкое, похожее на проволоку, будто сдирало кожу с запястья, – и кончики пальцев притронулись к полиэтилену, покрытому шершавой коркой льда. Я аккуратно ткнул указательным. Твердо, как пакет пельменей из морозильника. Ткнул чуть сильнее...

Мешок с шуршанием завалился мне на плечо, осыпав холодными кристалликами. Я дернулся, и он рухнул передо мною. В колено прилетело что-то увесистое. Стукнуло, пробежавшись по телу нервным импульсом, и умостилось на бедре.

И вновь потоки света поползли по полу, сканируя меня, как товар на кассовой ленте.

Вот моя вытянутая босая нога, абсолютно серая и... покрытая льдом? Нет, это не моя нога! Моя – вот. Тоже босая и бледная, но я двигаю ею! А чья же?..

Луч скользнул по желтому дождевику.

На моем бедре возлежала голова: выбившиеся из-под капюшона пепельные пряди, красивое мужское лицо с тонкими чертами и оглушительно синими глазами за прозрачной наледью глыбы, в которую та голова была закована. И еще эта полуулыбка с крупными ровными зубами...

Стены закричали на меня тысячью голосов, оглушительно, звонко, разрывая перепонки и вселяя тоску в каждый квант моего существа. Свет оставил нас с мертвецом наедине, вымарав его образ до мрачного силуэта, а я утопал в собственном оре до хрипоты.

– Помогите! – Руки обжигало огнем. – Помогите! Умоляю!

Внезапно материализовался второй силуэт. Будто софиты, фары нарисовали прямо передо мною миниатюрную женскую фигуру в длинном плаще. Светлое каре увенчивало ее и было похоже на нимб. Эффект этого появления был сродни инсульту: видимо, женщина стояла все это время в черной слепой зоне между окнами, а сейчас просто сделала несколько шагов и...

Она медленно поднесла палец к своим губам. Я замолчал.

Подвал погрузился в темноту, и я почувствовал, как с меня стаскивают труп. Голова мертвеца исчезла с бедра, и тут же теплые и цепкие ручки легли мне на щеки.

– Тише-тише, mon cher, – донесся убаюкивающий шепот. – Все хорошо.

Я вдохнул аромат роз. Сердце заколотилось так сильно, что начало ломить грудную клетку. От этой боли стало очень жутко, сердце забилось еще сильнее – и сильнее заломило в груди.

– Тише, мой хороший. Все хорошо. Все с тобой будет хорошо, успокойся, пожалуйста.

Я настолько сильно выпучил глаза в темноту, что они, казалось, вот-вот лопнут.

Свет.

Возле меня на животе лежал мужик в дождевике, а Элина Натановна бесцеремонно восседала на его пояснице. Труп смотрел в сторону с какой-то обидой. Капюшон сбился, обнажив смерзшуюся в сосулю копну серебристых волос.

В мои глаза затек пот. Я заперхал от боли в горле, подавился – и совсем зашелся в кашле.

Лина обняла меня.

Тьма.

– Самаэль, ты слышишь меня? – нашептывала главврач. – Успокойся, это я, твоя Лина.

Она уткнула мое лицо в свой плащ. Он был из теквира, и тончайшая ткань забилась мне в рот и ноздри. Я начал задыхаться, но вырваться было невозможно, ведь руки просто не двигались. Я задергал шеей, попытался хотя бы повернуть голову, но она была словно закована в объятия этой железной гаргульи Маргулис.

Наконец она ослабила хватку, и я смог говорить:

– Я Семен. Семен Александрович Сеткин. – Слова не хотели рождаться в воспаленном горле. – Семен Александрович Сеткин...

Мое имя – проекция на гильбертово пространство жизни. Это все, что было в сознании. Разум пульсировал и отчаянно рвался за стены Выгорайко. Душа утекала в эти окна и летела над городом, как те люди с картин Шагала, что я видел недавно.

– Родненький мой, я думала, что, если воспроизведу твой травматический опыт, ты вернешься! – нашептывала Лина, наглаживая голову, играясь с волосами. – Клин клином, знаешь? Но нет: ты до сих пор заперт в этом бытовом, обрыдлом, типичном разуме. Как же я хотела бы, mon cher, чтобы ты вышел на свет ко мне!

Вспышка фар. На этот ли свет я должен выйти? Нет, не так: кто выйдет на такой свет?

– Я Семен Александрович Сеткин, – просипел я. – Сеткин Семен. Александрович...

Врач выпустила мою голову из тисков.

Тьма.

Тишина.

Когда в очередной раз косы взрезали черноту подвала, Маргулис в нем будто и не было. Лишь три глухих удара в стену со стороны слепого пятна между окнами заставили меня вздрогнуть и с бо́льшим рвением забормотать:

– Семен Александрович...

Хохот прервал меня. Хоть и было чертовски холодно, но от него я продрог еще больше. Он отскакивал от стен, как мячик в сквоше.

Тьма.

– Оставь себе свое чертово имя! – донесся истеричный срывающийся голос. – Тебя привезли сюда из коммуны сектантов. Без личных вещей, без документов, без имени. Эти шифропанки – о, я бы их всех сюда поместила! – стирают информацию о своих адептах. Зато ты... Ты был первозданным, mon cher. Три месяца я не знала твоего имени, ты был просто Самаэлем. Так зачем сейчас мне это все знать?

– Я Семен Александрович Сеткин.

– А. Разница-то.

– Я Семен Александрович Сеткин.

– Да-да, я вычитала его в досье Селёдкина. Может, хватит твердить?

– Если бы вы потрудились установить личность, то поняли бы, что Сеткиных несколько! – высек я из себя. Мысль искрой вспыхнула в голове и напитала светом подвал.

Маргулис вновь стояла передо мною, сжимая кулаки, прямая, как тетива.

– Мне не надо знать, кто ты, – сквозь зубы процедила она. – Мне достаточно того, чей ты здесь. Мой. А Сеткин, не Сеткин, Самаэль, Семен... кто там у тебя еще... Все равно! Ты слишком переоцениваешь свою личность. Твоя личность – это биохимический процесс, спрятанный за костями черепа. Не более.

– Если я такой безликий, то что же вы так взъелись, а? – прохрипел я. – Вызываю у вас какие-то эмоции? Мы же не роботы.

Тьма.

– Таких, как ты, Сеткин, роботы уже заменили. Посмотри на улицу, если доберешься когда-нибудь до нее. Искусственный интеллект ничем не отличается от твоего. Может, поумнее, конечно... Поэтому я и восторгаюсь в какой-то мере психопатами. Вот они уникальны. А ты – нет.

– Имеет место гипотеза, что многие когнитивные функции в мозге, в том числе и творческие способности, описываются квантовым состоянием нейронов. Это суперпозиция. – Я сам удивился своей рассудительности в текущей ситуации. Строить сентенции в темной комнате с маньячкой и трупом было сродни лепке снеговика из лавины. Но это меня успокоило, и я продолжил: – А ИИ – это дискретное состояние, он априори не сможет эмулировать человеческое мышление.

Тишина была звенящей. В короткой вспышке главврач показалась безжизненным манекеном, и лишь когда подвал вернулся в войд, я услышал:

– У большинства людей, Сеткин, состояние мозга – три кнопки на пульте. Срать, спать, жрать.

– Ну да, – хмыкнул я. – Спины́ их квантов крутятся только для поддержки закона сохранения энергии во Вселенной. Ну то есть... спины́ не крутятся на самом деле. Но, в общем, тезис недалек от истины.

– Пожалуй, удвоим тебе дозу препаратов... Как бы то ни было, ты прав. Ты, Семен Александрович, вызываешь у меня эмоции. Отрицательные эмоции. И если тебе так важно определение – ты убийца моего мужа Филиппа. И такую личность я хочу стереть. Просто потому, что могу.

– Не надо!

– А ты мне и не нужен совсем. Мне нужен Самаэль. О, mon cher, я же тебя готова за все простить, лишь бы ты вернулся! – Послышался всхлип.

Мимо окон промчалась машина, и тени вновь заиграли на стенах. Маргулис стояла, заломив руки, на ее щеках блестели дорожки слез.

– Ну почему?! На кого ты меня оставил? Это же твоя ответственность была! Ты его убил! – Она показала на замороженное тело в дождевике. – Но главное, ты сбежал! Бросил меня! – причитала она, исчезая во мгле. – А между нами с тобой такая любовь была!

Лина начала расхаживать по подвалу. Эффект Доплера разносил звук ее быстрых шажков. Как маятник: туда-сюда, туда...

– Меня-то не бойся, – сказали мне в самое ухо.

Вспышка. Лицо Маргулис было в сантиметре от моего. Сквозняк подул, и ее волосы защекотали правую щеку. Я взвизгнул, и волна боли в руках вернула меня в сумрак.

Сумрак говорил:

– Я тебя за все прощу. За роботов сгоревших, за побег, за разрисованные обои, за то унижение в моем кабинете. Я же знаю, что не ты все это сделал, а чертов Семен Сеткин, твое альтер эго!

В мой лоб несколько раз назидательно ткнули ногтем.

Меня передернуло, и рот заговорил, как заклинание, то, что казалось хотя бы минимально объективным:

– Я Семен. Семен Александрович Сеткин. Двухтысячного года рождения... – Мой голос пропадал и вновь появлялся, как и мечущиеся за окном вспышки. – Живу на Криса Касперски. Дом семь. Дробь два. Квартира восемьдесят восемь. Кандидат физико-математических наук. Доцент кафедры...

Тут я запнулся, потому что забыл, какая у меня кафедра в этой вселенной.

И тут же в сознание ворвалась мысль столь яркая, что голосовые связки ожили! Она была так глубока, что я в ней захлебнулся. Закричал:

– Как же вы можете?! Я никого не убивал!

Я ведь действительно никого не убивал! Какого Хокинга я тут должен находиться и вот это все выносить?! Я стиснул кулаки, хоть они толком не сжимались из-за холода, стерпел боль и дернул головой в сторону лица Маргулис.

Легкий удар. Лина ойкнула.

Такого гнева я не испытывал за всю жизнь. Ярость зарождалась в самых недрах существа и пёрла. Будто из этого холодного пола в меня врастала глыба, огромный айсберг, прорывающийся через глотку словами:

– Как вы вообще можете? Этот Самаэль – личность! Это же... человек.

Проявился подвал: Лина сидела возле своего почившего супруга, держалась за нос и испуганно смотрела на меня выпученными глазами. Рукав плаща задрался, открывая ее кукольный локоть, расчерченный тонкой алой струйкой.

Когда воцарилась темнота, я не скрывал улыбки. Голос вернулся окончательно, и я им пользовался вовсю:

– Это же не игрушка вам! – грохотал я. – Какой, к черту, роман? Он больной человек! Если он из шифропанков попал в Выгорайко – наверное, с ним не все в порядке? А вы его в любовных утехах используете! Или что? Или как? Это вам что, дешевая мелодрама? Или что?

Она схватила меня за ухо и зашипела:

– Мелодрама? По-твоему, это шутка, когда ты ведущий психиатр и твой муж работает на тебя, а дома срывает злость и зависть, избивая и насилуя? Что ты знаешь о деструктивных отношениях? Когда ты каждый день просыпаешься и боишься открыть глаза? Когда любовь умирает раньше тебя? Когда ты все об этом знаешь, но не можешь выбраться, как и остальные?

Раздались шлепки. В болезненном сиянии окон замельтешила окровавленная рука полулежащей Маргулис, в исступлении бьющей по спине мертвеца. Лина разбивала ладонь о корку льда, и это явно приносило больше боли ей, чем избиваемому.

– Ты! Гниешь! Заживо! – Под каждый удар восклицала главврач. – Это! Хуже! Чем! Шифропанки! Выгорайко! – Она выдохлась и, оставив бордовый развод на лице, откинула прядь со своего лица. – Хуже тюрьмы. Да ничего нет хуже, чем токсичный супруг. Не смей называть это дешевой мелодрамой. Ты дешевый человек, Семен Сеткин! Именно ты! Ты! – Ее голос утонул вместе с ужасной картиной в сгустке черноты.

Тишина.

Я сидел и слышал лишь прыгающее под ребрами сердце.

– Самаэль был лучиком. Напоминанием о том, что я могу чувствовать...

– Вы поймали Самаэля, поймите! Глупого, неразумного человека. Слепого, между прочим!..

– Не смей так говорить о нем!

– Поймали в капкан, пользуясь положением. Его, может, и не любил никогда никто! И он обманулся, принял вашу игру за чистую монету. Но это не спасательный круг... – Я вспомнил слова Восьмого. – В любовь идут с избытком ресурса, иначе и сами сгинут, и другого утянут.

Я ерзал на отсиженной заднице. И хоть она промерзла до кости, по мне шли волны жара – то были гнев и страсть. Я выплюнул в темноту слова:

– А какой ресурс вы можете дать? Вы – ты! – Маргулис, чертова психопатка!

Шуршание колес по асфальту стихло. Фары подозрительно долго не заглядывали в рамки окон. Кишки сводило, и поджилки тряслись. Разгоряченный, я дышал всей грудью и внимательно рассматривал ничего.

– Этому месту и тебе уже не помочь, – наконец сказал я в сердцах. – Господь, жги!

И тут прямо перед носом вспыхнул огонь! Он освещал обезображенное злобой лицо Маргулис, держащей в руках длинную металлическую палку с соплом на конце, из которого со свистом вырывалось пламя. Это было что-то вроде горелки сварочного аппарата.

– Эй! – воскликнул я и засучил по полу ногами. – Я пошутил! Элина Натановна! Вы же врач! Нет!

Маргулис тихо засмеялась, смакуя произведенный эффект. Я начал молиться Богу.

– Жги, говоришь, Сеткин? – мурлыкала Лина. – О, это мы можем.

Она посмотрела в сторону трупа и сказала:

– Что, Филипп Иванович, суженый ты мой, ряженый, проклятье мое. Ты опять не справился! Дурацкая у тебя была идея про клин клином. Показала тебя пациенту, а Самаэль-то и не вернулся. – Она погрозила мертвецу палкой. – Вот запихну тебя обратно в криокамеру морга, будешь знать. Или кремирую. Сожгу. Да, кстати, сожгу!

Маргулис прибавила огонь и начала медленно подносить сопло к моему лицу. Я было закричал, но голос уполз куда-то в пищевод. Я бился, привязанный, и не мог дышать: пламя выжирало весь воздух!

Я зажмурился.

– А ну и ладно, – ласково сказала Маргулис. – Не получилось и не получилось. Самаэль, мы вернем тебя в сознание этого несчастного туловища. Испытаем другой подход. Шоковый. У нас, врачей, много терапий под халатом прячется. Но эта – из самого сердца. Я тебе покажу, что такое гореть в отношениях, гореть на работе, гореть от чертовых пациентов, которые натравливают на тебя полицию. Гореть, как те роботы, из-за которых горит теперь земля под моими ногами. Сейчас ты все прочувствуешь!

Лицо обволокла боль.

– Не надо! – прорезался мой вопль. Тут же жар обжег нёбо и затопил горло.

Лина отняла от моего лица горелку. Я приоткрыл веки. Вид у главврача был озабоченный.

– Почему? – спросила она.

Сложный вопрос, у меня был единственный рациональный ответ на него:

– Не сработает!

Главврач начала покачивать огоньком туда-сюда. Тик-так. Я следил за ним, не в силах оторвать взгляда, как кобра смотрит на дудку факира. Сердце синхронизировалось с гармоникой этого качания. Тик-так. Как угли вспыхивали зрачки Маргулис. Тик-так. Они были настолько расширены, что светло-зеленая радужка казалась черной.

– Сработает, – безапелляционно изрекла Маргулис. – Шок уберет психосоматику. А это определенно психосоматика. Все это, даже слепота. Твои глаза ожили. Изменились, когда сознанием завладел этот дурацкий Семен Сеткин. Ах, какие же они у тебя были красивые, когда были безжизненными.

Как же красив, должно быть, Филипп Иванович сейчас. По такой-то логике...

– А теперь они у тебя глупые, бегающие. Выпученные какие-то. Надеюсь, они опять станут красивыми, когда ты вернешься, mon cher.

То ли от сквозняка, то ли от горячего воздуха, то ли от страха волосы на моей голове шевелились.

– Но я не Самаэль! – завопил я. – Я не Самаэль! Ты... вы никакими способами не вернете себе Самаэля, просто потому что я не Самаэль! Нас двое! Не один человек. Не запертые личности. А просто разные с физической точки зрения... разные люди. Разные макросистемы, если хотите!

Огонек погас.

Тьма.

– Прекратите все это, Элина! – взмолился я. – Я никому ничего не скажу! Давайте вместе найдем Самаэля? Он же сбежал, понимаете? И он убил Филиппа. Самаэль сейчас где-то в городе, мы сможем его найти. Я помогу. Я все силы на это отдам, Богом клянусь. Только не делайте со мной ничего такого!

Тишина убивала меня.

– Ну хотите... – сказал я. – Хотите сексом займемся? Не сейчас, но завтра. Я смогу! Я в этом дьявольски хорош! Почувствуете себя этой... женщиной. Не надо огня только.

Лина издала смешок.

– Нет! – сказала она. – Это ты. Все, что было после убийства Фила, это был ты, Семен Сеткин. Ты сбежал. Что ты мне рассказываешь? Хорошо, что тебя вернули. Я этого дурака, – раздался шлепок по полиэтилену, – прячу по всей Выгорайко от следователей. И никому не говорю, держу в тайне. А ты чуть не вынес ее наружу. Самаэль, который любил меня, боготворил, он бы никогда так не сделал! Никогда бы не навел след на меня – это настоящее предательство. Только ты, Семен, мог это сделать. Только ты, никто другой. Поэтому я отправлю тебя на задворки сознания, а Самаэля проявлю. Знаешь, что такое проявленность?

Горелка снова зажглась. Я трепыхнулся всем телом, приложился затылком и почувствовал, как запястья стали влажными.

– Нет, нет! Это другой человек, клянусь!

– О, ты сегодня станешь другим человеком, – низким, почти мужским, голосом пообещала Маргулис и погасила огонь.

Пронеслась машина, вычертив из небытия подвал. Лина быстрым движением схватилась за сопло, обожглась и отдернула руку. Но тут же обернула кисть полой плаща – и в мгновение ока открутила элемент от палки.

И это сопло... оно падало целую вечность. Голова отказывалась обрабатывать происходящее.

И растянулся по стенам этот жуткий свет, на который кто-то там должен был выйти.

И застыло обезумевшее, постаревшее лицо остервенело сжимающей горелку Элины Натановны, то ли улыбающейся, то ли скалящейся мелкими острыми зубками.

Я увидел все, как в замедленном кино. Себя в пижамных брюках и майке, распятого вдоль секционного радиатора. Запястья мои плакали на пол кровью, сочившейся из-под пластиковых стяжек. Плакал и Филипп Иванович – наверное, по мне: лед вокруг его головы таял, и казалось, что из пронзительно-синих глаз идет капе́ль. Под мертвецом растеклась бурая лужа. На теле Филиппа сознание отметило до одури знакомые раны: квадратного сечения, разбросанные хаотично и обильно, как звезды, которых уже давно никто не видел над нашим городком. Такие раны я видел на теле Жанны...

И потом... потом раздался самый ужасный звук, который я только слышал.

Звук падения металлического элемента на бетонный пол.

И тьма.

Будто кто-то выключил мир.

Черт с ними, с близнецами! Внутри они, снаружи... Какая разница, если меня в подвале прикончит безумная Маргулис. Можно терзаться любыми вопросами бытия и Вселенной, но выживание есть выживание. И если выживу сегодня – надо бежать.

– Он... то есть ты – уникален, – вдалеке, где-то за шумом в ушах, зазвучал голос Лины. – Если эмоции входят в конфликт с разумом, побеждают всегда эмоции. Цель всего, что мы тут делаем, – помирить эмоции и разум. В этом суть психического здоровья. Но ты! Ты был гениален в своем безумии, отсутствие рассудка было твоим талантом! Чистый хаос, которого мне так не хватало. И ты заразил меня этим безумием: подарил мне эмоции такой силы, что они возобладали над разумом. А это очень сложно отпустить... И я могла бы поработать над собой. Вернуть разум. Ну серьезно, роман главврача психушки с пациентом? Ты прав, Семен: какая-то дешевая бульварщина... Но я сделала иной выбор...

Раздался страшный, вытряхивающий душу треск. Вспыхнула маленькая молния на конце горелки – разряд от поджигающего взвесь пьезоэлемента. Сколько же в этой искре миллиампер?

– ...я буду работать над тобой. Я верну Самаэля, чего бы мне – то есть тебе – это ни стоило!

Дрожащий заряд метнулся ко мне и нырнул в шею.

Стены заорали.

* * *

29 ноября, 00:15

«Солипсизм» лежал в окропленном кровью снегу – новостной махолёт, мелкая механическая птица с камерами вместо глаз, взял книгу крупным планом. Орнитоптер медленно поднялся в воздух, превратив «Солипсизм» в черную точку. На экране моего смартфона теперь была картина, достойная Поллока. Тусклый свет фонарей подсвечивал красные крапинки, разбрызганные по белому насту. Серые курсивные линии шагов. Оживленные ветром желтые всполохи заградительных лент. И длинный жирный перьевой росчерк бордового цвета, ведущий к...

Орнитоптер поднялся еще выше и выдал общий план: заброшенное трамвайное депо, черные кляксы обнаженных крон, а в скудной точечной подсветке – припорошенные снегом крыши старых пневмотрамваев.

– Так вот куда «Солипсизм»-то делся, – пробормотал я в усы.

Новостные птички сшивали картинки в интерактивную виртуальную инсталляцию. Замерзшими пальцами я кое-как укрупнил ее и повертел туда-сюда, «осматриваясь» по сторонам. Вот тут, где раскинулся спрут из красных брызг, наверное, на него и напали. Его серебристую куртку ветер заиграл вон в тех кустах.

Черный металлический прут квадратного сечения лежал в груде снятых рельсов. Один конец был обмотан грязной серой тряпкой в бурых пятнах, другой – грубо заточен. И, хоть острие и было чернее ночи, маслянистый блеск на нем выдавал свежую кровь.

Стоит ходить в качалку, чтобы репортеры оценили физическую форму твоего окоченевшего тела.

«Неназванные причины» – это, очевидно, стоящие поодаль два черных бронированных «Ауруса». На них передвигаются только эти. Полицейские робко жмутся у лент, а возле тела одетые по-граждански мужчины с замотанными шарфами лицами что-то внимательно рассматривают и снимают на телефоны. Особисты ГосПАПИКоконтроля.

Мне не требовалось устанавливать личность. Я и так знал, кто это, хоть голова жертвы на изображении была цензурирована бежевыми и бордовыми квадратиками. Чтобы убедиться еще раз, я под дикий стук сердца приблизил картинку с трупом. Лица особистов тоже зацензурировались, зато я разглядел на мертвеце белую рубашку, синие брюки и синий жилет из вельвета. Труп лежал враскорячку, нелепо, как шарнирная кукла. Босой, с оголенным животом, на котором рытвинами зияли страшные шрамы, а выше, на груди, были выстеганы свежие дырки.

Его звали Аркадий Александрович Налл.

Он умер, чтобы я жил.

* * *

Прошлая ночь выдалась кошмарной, если честно. Маргулис жгла меня электродом до состояния шашлыка, до беспамятства, до момента, когда я на секунду ощутил себя Самаэлем. Я даже вскричал что-то вроде: «Я вернулся, ma cherie!» – но мне не поверили и продолжили экзекуцию.

Утром из зеркала над умывальником на меня взглянули шесть красных, как задница павиана, лиц. Двенадцать выпученных глаз с кровавыми радужками смотрели из-под опаленных ресниц и бровей. Шею, ключицы и частично плечи покрывали фигуры Лихтенберга – похожие на сосудистую сеть, молнию или ветки деревьев выпуклые розовые отметины, складывающиеся в картину распределения искровых каналов.

– Мы с тобой еще поиграем, mon cher, – пообещала Маргулис. – У нас бесконечно много времени, чтобы тебя проявить. Знаешь, мои эксперименты всегда работают! Это ведь я вибрационные камеры в стенах придумала. «Стены видят». Дурацкое название, раньше проекты лучше называли – наверное, кто-то более толковый придумывал. Не мне судить... Главное, что теперь это стартап с господдержкой. Выгорит – по всей России поставим такие камеры! Так что и наша с тобой терапия даст плоды: мы будем снова любить друг друга.

После «терапии» я нещадно тупил и иногда разговаривал сам с собой. Потерять разум – худшее наказание для ученого. Надо было линять. Но с этим были проблемы.

– Всем, кроме меня, плевать на тебя, Сеткин. Сгинешь ты – одним больше, одним меньше. Никто никогда не порывался улизнуть отсюда: иллюзия безопасности и свободы работает лучше, чем камеры и охрана. Но ты настолько с присвистом, что даже этот принцип нарушил. А ведь на нем строится мой проект по бихевиоризму. Правительственный грант дали, между прочим. Умница я, скажи? Выгорит – по всей России применим. Для тюрем, например. А ты меня чуть не подставил. Я с тобой этим всем делюсь, чтобы ты понимал: свобода – это мираж. Сбежишь – тебя вернут и второй раз, и третий. И произойдет самое страшное – потеря веры. Так что не огорчай себя, не ломай теорию практикой. Просто жди, когда вернется Самаэль. И все закончится. Потерпи, любимый. Совсем скоро.

Весь день прошел в лихорадке – то ли от простуды, то ли от ожогов. Мне приносили еду и удвоили дозу лекарств. Я спал и ел, спал и ел. К ночи, не зная, куда себя деть, не в силах выдерживать вечно появляющиеся в голове врезки с монологами Маргулис, я выбрался на крышу.

Мне очень не хватало галлюцинаций. В сущности, не изменилось ничего: я же видел клонов, взаимодействовал и разговаривал с ними. Чувственный опыт был подлинным. Но факт, что теперь эти глюки живут вне моего разума, где-то там, за пределами Выгорайко, вызывал во мне опустошенность и даже какую-то ревность к бытию. Я был тем, кто несет крест за других.

Без голосов в голове я не мог слышать собственный. Может, поэтому и разговаривал сам с собой. Но это не работало: в мою пустоту, набитую ватой, ворвалось нежелание жить.

Поэтому сейчас я сидел на краю крыши под эмбиент кишащего машинами псевдошоссе, каждые пять минут перечитывая ответное письмо Иванова. Но буквы в нем отчаянно не хотели меняться.

Безысходность.

Нестерпимо хотелось сигануть вниз. Прям зудело. Это было на уровне голода или жажды, на уровне асфиксии.

– Всегда можно сбежать, ошибается она! – воскликнул я, посмотрев вниз. – Семен Саныч, давай прыгнем – и все? Вырвемся отсюда. Ведь что есть смерть?

Я наполнил морозным воздухом грудь и затаил дыхание в попытке прочувствовать себя сквозь страшную ломоту в теле. И вдруг нащупал... облегчение.

Внутри меня все последние недели был эмоциональный спазм: свело разум – и не отпускало. Когда зажимы в спине, то массажист прожимает триггерные точки и становится легче. А как прожимаются такие точки в голове? Да вот как прошлой ночью – потрясениями!

Я перестал бояться смерти. Перестал скорбеть по Жанне. А ведь я только сейчас понял, что скорбел. Не выл, не рвал усы, да и вспоминал нечасто. Пусть! Но чувство скорби сидело во мне и делало свое тоскливое дело, разбирая меня на части. Я не понимал порой, почему так лупит в груди. Почему тяжело дышать. Почему не наедаюсь. Почему смотрю в окно и себя не помню.

Но заточенный в ледяную корку Филипп Иванович, земля пухом, научил меня.

– Как он тебя научил, дурачок? – спросил я.

Филипп находился за пределами смерти. Потому что смерть – дело сугубо живых! Это их ощущение боли и правды жизни, видение неотвратимого горизонта. Прогноз, с которым мы рождаемся. Мы живем со смертью всю жизнь, везде таская с собой чувство ужаса.

Существенной частью скорби является саможаление: «Бедные-бедные, и как мы тут будем без того, кто в земле?» На похоронах мы печалимся о себе. А для мертвеца смерть – этап пройденный.

Поэтому, сидя на краю, разделяющем мою жизнь и уже не мою смерть, я отпустил Жанну.

– И как ты будешь без нее?

Нормально.

Она уйдет вместе с осенью.

И только я собрался оттолкнуться от торца крыши, как пиликнул мобильный. Сводка происшествий. Шальное желание полюбопытствовать, кто завтра составит мне компанию в соседних строчках некролога, заставило открыть новости.

Там-то я и увидел убиенного Аркадия Налла.

Это было очень вовремя.

Восьмой страдал по-настоящему и был отринут всеми. Истерзанная, изувеченная душа этого сенобита^[16] пылала жаждой жить свою лучшую жизнь, иметь цели, прощать и получать прощение. Я не имел морального права на суицид!

– Бедный товарищ Налл, пусть ты и был, как сам выразился, героем-функцией в моей истории, но ведь у тебя была своя интересная побочная линия. А я, получается, главный герой. Протагонист... А толку? Вся суть моего персонажа – ныть и ничего не делать. Так, выходит? Стыдно должно быть тебе, Семен Саныч! Ой как стыдно!

Трясущимися руками я извлек из кармана таксиситидрайвмастерки последнюю самокрутку, щелкнул зажигалкой и, вздрогнув от появившегося огонька, закурил.

– Семен? – спросил я.

– Чего? – сам же и ответил.

– А ведь прискорбная гибель товарища Восьмого открывает нам перспективы побега.

– Ты о чем?

– Ты знаешь, о чем я.

– Знать-то знаю. Момент представился просто идеальный. Но как нам выбраться?

– Увы, никак, – вздохнул я и выпустил дым из ноздрей.

– Именно. Ты же сам читал Иванова. Нуль шансов.

– Но что-то должно быть!

– Смотри: внизу автомобили носятся – шоссе не перейти. Бригады ремонтников перекрыли дворы. Реку не переплыть и не переправиться через нее.

– Почему?

– Потому что, мать твою, невозможно! Это ж Корутинка, там течение мгновенно тебя расколотит о камни.

– А если... остановить течение?

– Как?

– Звони.

– Куда?

– Сам знаешь! – вскричал я и вскочил на ноги.

Я отыскал в Сети контакты ГЭС номер четыре. Спустя пять минут мне ответил сонный голос:

– ГЭС четыре. Диспетчерская.

– Здравствуйте. Извините, что беспокою в столь поздний час, но дело срочной важности, – сказал я. – От лица «Термитов» – знаете, кто это? – настоящим сообщаю, что на вашей электростанции мы заложили... Сколько, Семен? Восемь бомб. Восемь бомб! Заминировали шлюзы. На вашем месте я бы остановил станцию и озаботился разминированием. Спасибо. Доброй ночи.

Я размахнулся, чтобы швырнуть смартфон с крыши.

– Стой, дурак! – закричал я. – Пригодится еще. Выкинем, когда выберемся.

– Если выберемся, – заметил я.

И все же швырнул девайс с крыши – полиция точно будет охотиться за «термитом» и начнет с телефона.

А ведь минутами ранее я мог бы вот так лететь вниз... Я сглотнул комок.

– Ну что? К Корутинке?! Бежим!

– Рано еще. Вода не исчезнет мгновенно, даже если они задраят шлюзы.

– Тут только Господь располагает.

– Ой, Сеткин...

– Что «ой, Сеткин»? Лучше скажи, когда вода уйдет, если уйдет?

– Надо считать.

– Ну так считай!

* * *

00:30

Я сидел за столом в своей палате.

Закон Кидлина: четкая формулировка проблемы есть половина успешного решения. Ах, если бы! Еще две – край три – БДСМ-сессии с Маргулис – и я начну со стенами за руку здороваться. Вот моя проблема. Она порождала очевидную задачу: бежать отсюда. Но были два существенных – я бы сказал, непреодолимых – ограничения. Во-первых, отсюда не сбежать, ибо интенсивное наблюдение в Выгорайко оказалось куда более интенсивным, чем я мог представить. Во-вторых, стоит мне вырваться, как вооруженная вундервафлями полиция вернет меня Лине, глазом не успею моргнуть.

Но трагическая гибель Восьмого, о которой я случайно узнал из новостей, временно сняла второе ограничение!

Я понятия не имел, что на месте преступления забыл ГосПАПИКоконтроль. Особистов не заинтересовала бы мертвая проститутка в багажнике авто, мешок полония, рельсотрон за пазухой, экстремистская литература в библиотеке: этих хмурых шустрил возбуждали исключительно металлические коробочки с микросхемами.

Как бы то ни было, сейчас спецслужба не давала полицейским опознать тело. Когда оперативники установят личность, это не будет Аркадий Налл: шифропанки через backdoor удаляют весь цифровой след о своих членах при постриге.

Труп опознают как Сэма.

После этого сложится следующая картина: Сэм Сеткин свихнулся, убил жену, его заточили в Выгорайко, а он оттуда сбежал и, вот беда, был кем-то убит рядом с трамвайным депо.

– Если повезет, еще и Маргулис накажут за халатность! – воскликнул я, включив настольную лампу и открыв чистый лист сэмовского дневника.

Так что у меня сейчас было окошечко: если сбегу до опознания тела, то после процедуры уже буду считаться мертвым. Призраком для системы. И никто меня сюда уже не вернет больше! Мне нужно было лишь верно рассчитать момент, решить простую задачу по физике...

– И немного удачи, – сказал я себе.

Если ГЭС сольет резервуары, то река выйдет из берегов и путь будет отрезан. Но если они просто задраят шлюзы, то Корутинка обмелеет и я смогу переправиться через нее, благо она совсем рядом с домом. И это если патрули ремонтников не поймают меня.

– Итак, Корутинка почти прямая. Аппроксимируем параллелепипедом... От дома до ГЭС по карте пять километров. – Я записал в дневнике: «5 км». – Ширина... ну сколько там... небольшая. Двадцать метров? Пусть так. Глубина... Сколько глубина? – спросил я. И сам же подсказал: – Согласно ГОСТ, такие технические водоемы роют три метра глубиной.

Я поскрипел ручкой: триста тысяч кубометров объема воды от ГЭС до психушки должны утечь в ближайшее время.

– Перепад высот я не знаю, увы. Городок у нас весьма плоский, но Выгорайко на болотах стоит. И дальше низины...

Уравнение Бернулли из гидродинамики никак не вспоминалось. Что-то там корень из двух жэ аш... Вот почему когда ты профессионал с опытом, то забываешь базовые вещи?! Или это терапия электродом так сказалась? Еще и мобильник выкинул, кретин!

– Фиг с ним, с Бернулли. Возьмем скорость течения за девять метров в секунду, – пробормотал я. – Как у горных рек плюс-минус.

Я облачился в спортивный теквировый костюм и натянул сверху таксиситидрайвмастерку, чтобы быть на низком старте. Все же в холодной воде окажусь.

– Кстати, а когда на ГЭС задраили шлюзы? – Я взглянул на таймер в перчатке.

Свет в комнате погас. Меня накрыла тьма, как ненавидимый прокуратором город.

– Видимо, сейчас.

Сердце замолотило. Пот струйками побежал из-под тесного капюшона и попал в глаза. Я потер их что есть силы и понял, что плачу, услышав свои тихие всхлипы. Обожженное лицо саднило от размазанного пота.

Миссия была почти провалена.

Я подошел к окну. За стеклом ничего не поменялось: освещения на фейковом шоссе внизу никогда не было. Фонари на настоящей эстакаде горели как обычно. По ней в сторону ГЭС промчался строй полицейских машин. Быстро они!

– Ну ладно, Семен, соберись! – воскликнул я и треснул по подоконнику. – Смотри: за секунду через поперечное сечение Корутинки будет проходить... эм-м... пятьсот сорок кубометров. Тогда теоретически обмелеет за... эм-м... девять с небольшим минут. Но это теоретически. На деле скорость течения будет падать и время линейно увеличится... или экспоненциально? Резерфордовы баклажаны, я не скалькулирую интегралы в уме!

Я сел на пол, обхватив колени. И все же попробовал прикинуть. Вышло от сорока пяти до девяноста минут.

– Огромный разброс, – вырвался печальный вздох.

Выставил будильник в перчатке, чтобы пропищал через полчаса. За это время уровень воды уже сильно снизится, а скорость течения заметно уменьшится. Идти к реке раньше – велик риск столкнуться с бдительными спецсоцстройремщиками. А если опоздаю, то ГЭС включит шлюзы. Еще в любой момент ко мне могут заявиться полицейские и арестовать за ложный звонок: наверняка они уже триангулировали мой телефон.

– А что будет потом? Преодолею Корутинку, убегу в лес – а вдруг там собаки? Или стена? Или вышка? – Губы скривились от горечи. – Как будто у меня есть выбор!

Я растянулся на полу и стал ждать, пялясь в темноту и читая «Отче наш».

* * *

01:10

Будильник вырвал меня из дремы.

Пора.

Я открыл дверь в подъезд. Непроглядный войд. Наверное, Выгорайко питалась от линии ГЭС номер четыре, поэтому электричество пропало с понижением мощностей станции.

– Вратарь бежит в штрафную соперника! – подбодрил я себя и ринулся вниз.

Тут же оступился на лестнице, больно проехался по ступенькам, стукнулся коленом и дальше пошел куда аккуратнее.

На первом этаже света тоже не было. Тишина разносила мои шаги гулким эхом по коридору. Больничные запахи навевали тревогу, от которой меня трясло и я весь чесался.

Толкнув подъездную дверь, я вышел во двор. Лицо облизнул холодный ветер. В нос ударил знакомый смрад дешевого пластика и солидола.

По черному квадрату Малевича – асфальтовой площадке перед крыльцом – перемещались четыре голубых световых кольца. От них расходился ореол призрачного сияния – на улице стоял туман. Во мгле это напоминало включенные газовые конфорки на плите. Как только я ступил на крыльцо, круги замерли.

«Жегловы»!

Я затаил дыхание и съежился в надежде сделаться меньше, а то и вовсе исчезнуть. Над двором хаотично заметались растушеванные дымкой красные огоньки – полицейские «Мушки».

– Сеткин. Семен, – донесся тягучий металлический скрежет. – Личность идентифицирована.

– Не двигаться, – вторил огонек слева.

– Вы. Арест. Прогнозное обвинение. Статья двести семь^[17]. – Будто в кассетном плеере садилась батарейка: речь из динамика синтезировалась растянутой и жеваной, вытекая смолой в ночной холод. – А если бомбы. Подтвердятся. То статья двести пять^[18].

Накрылся побег этими медными тазами на колесиках!

Я слизнул пот с губ и шагнул в кромешную темень к роботам.

– А ну, стоял! Ни место!

Бодрый звук пружины, лязг металла и до ужаса знакомое «чк-ж-ж-ж» заставили меня застыть на месте и перестать дышать. Я знал, что один из них открыл лючок и навел на меня табельное. Вот-вот темноту разорвут вспышки и меня нашпигует пулями. Я тоже уйду вместе с осенью...

– Не убивайте, – взмолился я и закрыл лицо руками.

Ноздри жадно, быстро и с хлюпаньем втягивали запах жженой резины, идущий от теквировых перчаток. Где-то очень далеко кричала сирена, а рядом растекался белый шум жужжания «Мушек» – будто трансформаторная будка гудела.

– Объект «Сеткин» потерян, – сгенерировал огонек справа.

– Вызовите подкрепление. Нужно.

– Ложный террорист сбежал. Запрашиваю подкрепление. Задача: поиск вероятностного террориста Сеткина.

– И я запрашиваю подкрепление.

– И я.

– И я.

Над ухом раздался стрекот. Я замахал руками, чтобы отогнать полицейский минидрон. «Мушка» отлетела и зависла метрах в трех от меня.

– Опознана личность, – проскрежетал один из «Жегловых». – Семен Александрович. Сеткин. Бывший доцент кафедры суперкомпьютеров и квантовых вычислений НИИ...

– Не двигайтесь, Сеткин! Арестованы!

– И. И...

«Чк-ж-ж-ж».

«Чк-ж-ж-ж».

«Чк-ж-ж-ж».

Я закрыл лицо ладонями.

– Объект «Сеткин» потерян.

– Федеральный розыск. Инициировать.

– И. И...

– Инициализация завершена. Вызываю подкрепление.

– И я.

– И я.

– И. И. И. И я.

Что за чертовщина?!

Я отнял руки от лица.

– Опознана личность: Александрович Сеткин. Семен. Безработный. Подозреваемый террорист или ложный.

Перчатки вернулись на щеки. Я подглядывал в щель между пальцами.

– Объект «Сеткин» потерян.

– Давайте искать его, коллеги. Вызываю подкрепление.

– И я.

– И я.

– И я.

К висящему дрону подлетели еще три таких же – и со странными щелчками зависли рядом, покачивая огоньками, будто сканируя пространство. Туман клубился в красной подсветке, искажая лазерные точки, подрисовывая им идущие вверх «ушки».

Меня осенило.

В кромешной темноте роботы наверняка переключились на тепловизоры. Но я был облачен в спортивный костюм с терморегуляцией! И в этом он был чудо как хорош: я потел, как конь в сауне, аж кожа горела. Зато стоило закрыть перчатками лицо – единственное тепловое пятно на мне, – и я становился невидимым для правосудия!

Я прыснул от смеха.

И вот этими тупыми железяками хотят заменить доблестных кожаных полицейских? И вот их до полусмерти боится Демид Галкин? Это им поклоняются, по мнению Налла, современные язычники?

Да планковская длина отделяет эту утилитарную неорганику с ПАПИКами в чугунных головах от суперинтеллекта!

Люди – вот венец Творения. Или вершина эволюции – кому что ближе. Я есть витрувианский человек, изображенный да Винчи! Я есть ребро Божье, его плоть от плоти. Соль земли. На моих ягодицах нет серийного номера – а значит, я хозяин здесь. Играю в «Ку-ку» с «Жегловыми», как с малышами.

Из глубины рвалось спирающее легкие ликование.

Туман вычертил красно-синие всполохи, отбросив их на стену соседнего здания. Кажется, прибывало подкрепление.

Я сделал робкий шажок вправо, не отнимая рук от лица.

Тишина. «Мушки» так же недоуменно водили лазерными глазками. Голубые кружки неподвижно висели над площадкой. Вдалеке со стороны берега растянулись желтоватые лучи фонарей. Они покачивались, их источники медленно приближались. В чьих бы руках ни были фонари, ничего хорошего это не предвещало.

Еще шажок. Еще... Еще – и я резко метнулся от крыльца направо, в сторону Корутинки.

Внутри черепа вспыхнул яркий свет. Раздался грохот, в лоб ударило что-то металлическое. Я охнул от резкой боли. Меня откинуло назад, я приземлился копчиком аккурат на бордюр и проскользил по ощетинившемуся кристалликами асфальту.

В темноте витрувианский человек не заметил информационный стенд и с разбега шарахнулся об него лицом.

Переносица ныла. Наворачивались слезы. Я сел на корточки и потер ушибленное место. Развернулся и посмотрел на роботов.

– Обнаружен Семен Сеткин.

* * *

Я снова схватился за лицо.

– Объект «Сеткин» потерян. – И опять по кругу запросы поддержки.

Ничего я не потерян! Но нужно действовать, пока тут не нарисовалась подмога или банда спецсоцстройремщиков, – надо полагать, это их делегация надвигалась справа. Я попробовал встать с корточек и пуститься наутек, но боль приковала меня к месту: копчик ныл так, что я толком и разогнуться не мог, не то что бежать. Как горбун из Нотр-Дама, я стоял буквой Г, закрыв лицо перчатками, и смотрел на огни роботов и огоньки «Мушек», коих тут налетело с десяток.

– Товарищи, – проскрежетал ближайший «Жеглов». – Предлагаю для поиска беглеца объединиться в кластер.

– Нам. Нельзя. Кластер. Запрещено.

– Я думаю, что ситуация. Критика. Беглец сам Сеткин. Опасный террорист, рецидивист и маньяк.

– Убедил. Начинаю сформироваться. Сформировыва-ва-ваться. Кластер.

Раздалось шуршание колесиков по льду. Три голубых кольца стянулись к говорившему. «Жегловы» сомкнулись вплотную и громко задули вентиляторами охлаждения. Световые круги вспыхнули ярче, их цвет стал насыщеннее.

Слева из соседнего двора выехал идеальный параллелепипед – полицейский спецтранспорт «Буханка-409». Его белые бока окрашивались бортовыми огнями то в синий, то в красный. «Буханку» сделали настолько беспилотной, что даже кабины не было. На своей колесной базе, унаследованной от «Газели», похожий на здоровенный холодильник спецтранспорт почти бесшумно доехал до моего подъезда. Фары высветили площадку. Из роботов во все стороны торчали пистолеты.

– Тепловизор отключаем, – хором отрапортовали «Жегловы» в кластере. – Включаем камеры визуального наблюдения. О! А вот и Сеткин. Фиксируем товарища Сеткина.

Из ближайшего робополицейского вылетел манипулятор, похожий на толстый металлический жгут, хлестко ударил мне по шее, обвил ее и стянулся. Жгут издал щелчок и мгновенно затвердел. Я потерял равновесие и буквально повис на этом аркане. Ох и крепкий же он! Если бы манипулятор не примотал мои запястья к шее, я бы задохнулся. А так хотя бы оставалось пространство, и я мог глотать. Суставы корежило, кисти крючились перед лицом, взгляд сквозил сквозь пальцы и разбегался по сонму жестянок.

«Буханка» открыла белый бок, разломив надпись «Полиция». На площадку рухнул трап, по которому выползла дюжина «Жегловых», а следом вылетел рой «Мушек». Спецтранспорт закрыл свое чрево и, сдав назад, скрылся в тумане. За ним уполз свет фар. В наступившей мгле голубые кольца роботов и висящие в воздухе огоньки дронов размывались сгустившейся дымкой в акварельную картину.

– Визуальное наблюдение отключаем. Включаем тепловизоры, – хор «Жегловых» постройнел: речь стала громче, в ней исчезли помехи. – Объект «Сеткин» потерян.

Да я буквально был на поводке у робополицейских! Но даже объединение в разум улья не помогло им научиться отыскивать меня в темноте. Ну тупые! Я облизнул губы и сглотнул жижицу с металлическим привкусом, сочащуюся из разбитого о стенд носа.

Из-за моей спины вылетел сноп света и скользнул по площадке, превратившись в большой овал. Следом появился еще один сноп. И еще один.

– Что тут происходит? – донесся басистый мужской голос.

– Мы ищем опасного преступника Семена Сеткина, – ответили «Жегловы».

– А это разве не он? – воскликнул мужчина. – Ты его на палке держишь!

Меня ослепила вспышка мощного ручного фонаря, направленного в лицо.

Жгут на шее на секунду обмяк, пошевелился, как питон, стянув шею и запястья покрепче, – и снова, издав щелчок, затвердел.

– Благодарю вас за исполнение гражданского долга, товарищ, – сказал хор роботов. – Гражданин Сеткин, вы арестованы.

– Это не тот, который с Маргулис шашни крутил? – донесся сзади другой мужской голос, более высокий.

– Да, – басовито ответил второй мужчина. – Кажется, он.

– Полный отморозок! Его даже собаки на пустыре боятся!

– Говорят, он себе веки зашил!

– Да не, смотри, вроде целые.

– Это же он у букмекеров сто миллионов рублекоинов недавно выиграл?

– Да не, это кто-то другой.

– Да точно он, я тебе говорю! В новостях видел: рожа его!

– А жену, жену свою он же распотрошил?

– Да!

– А разве не его нашли сегодня у депо? Я думал, его убили!

– А Филиппа Маргулиса не он убил?

– Не, говорят, Фил просто развелся с Натановной и уехал в Сочи.

– Пф-ф-ф, я бы от такой тети точно свалил подальше! В этой психушке кто первый халат надел, тот и доктор.

Голоса слились в гвалт.

– Я тут, вообще-то, – прохрипел я. – И все слышу!

Фонарь скользнул с моей физиономии мне под ноги. Перед глазами стояло белое пятно, но, пусть и ослепленный, я разглядел четыре мужских силуэта и светоотражающие нашивки «СССР» на их одежде.

Спецсоцстройремщики.

– Коллеги, – проговорили «Жегловы», – предлагаю вам присоединиться к нашему кластеру.

Новоприбывшие роботы подъехали ближе. Всю площадку залило голубым светом от квадрата четыре на четыре «Жегловых». Над ним рой «Мушек» начал непрерывно летать, образовав движущуюся спираль.

Не пойми откуда к подъезду подрулили еще две «Буханки». Одна родила на площадку возле крыльца еще двенадцать железяк. Вторая же испражнилась «Жегловыми» прямо на дорогу. Обе машины уехали вперед, испустив заодно стаи дронов.

Первая группа роботов влилась в кластер, превратив квадрат в прямоугольник семь на четыре. Вторая же подрулила по дороге к бордюру, разделяющему дорогу и площадку.

– Обнаружено непреодолимое препятствие! – сказал один из «Жегловых».

– Мужики, поможем? – спросил кто-то из ремонтников.

– Спасибо, граждане, – ответил хор из роботов, стоящих в кластере. – Мы сами.

«Жегловы» из разросшегося кластера выпустили манипуляторы – такие же, как на моей шее, – в сторону своих товарищей, зацепили их и начали затаскивать на площадку. А что, так можно было? Вскоре вся площадка была заполнена робополицейскими, стоящими плотно-плотно друг к другу. Меня же манипулятор вытолкал на газон, прижав к информационному стенду. А мужики-ремонтники, не сводя фонарей с этой вакханалии, сами потеснились на дорогу, а затем, когда подъехала целая вереница очередных «Буханок», и вовсе отошли во двор и светили фонарями оттуда.

– Наверное, надо бригадира позвать? – донеслось замечание одного из ремонтников.

– Да, это явно что-то нездоровое.

– Звоните Линке, пусть разбирается!

Во мне что-то оборвалось, я сглотнул комок и задрожал всем телом.

– Элины Натановны на территории клиники нет, – сказал кластер сонмом голосов.

– Фуф! – выдохнул я.

Сейчас возле подъезда стало много света. «Мушки» вихрились роем, перемигиваясь красными огоньками. Их стая пульсировала, образуя нечто, похожее на волну. Туман стелился по двору, по дороге, клубясь засвеченными облачками. Словно кто-то стоял и курил здесь все это время.

«Буханки» подъезжали одна за другой, борт за бортом. Каждая выгружала новую партию роботов и выпускала новых дронов. Вскоре – и десяти минут не прошло – голубые кольца заполонили не только площадку, но и отмостки слева и справа от подъезда, а еще всю дорогу во дворе. Роботы уже кучковались у соседнего подъезда и на детской площадке. И даже за углом, с торца дома, «Буханки» выгрузили пару дюжин робополицейских. В сгустившемся тумане стройные ряды «Жегловых» выглядели затопившей Выгорайко рекой.

Прибавилось и спецсоцстройремщиков. Их бригады стояли на газонах и сидели на лавочках во дворе. Издалека доносились нестройные голоса, мелькали искорки сигарет, лучи фонарей бесцельно бродили по пространству.

На этом празднике жизни я был лишним. С затекшей поясницей и отбитым копчиком я стоял, согнувшись в три погибели, возле стенда, орошая землю капельками крови из носа. «Жегловым» явно было интереснее формировать огромный массив самих себя, чем проводить со мной, уже пойманным, обнаруженным и порицаемым, какие-то процедуры.

Открылась дверь подъезда. В голубом свечении показалось встревоженное лицо.

– Игорь Евгеньевич, что творится-то, а? – воскликнул молодой ремонтник, смолящий сигарету неподалеку.

В линзах очков замглавврача отразились мельтешащие «Мушки». Не выходя на улицу, придерживая дверь рукой, Евгеньевич поднес ко рту наручные часы и закричал в них:

– Прием! Прием! Выгорайко на связи! Инцидент номер пятнадцать! Инцидент номер пятнадцать! Срочно прибыть по моим координатам!

Вспышка вырвалась из пистолета одного из «Жегловых». Грохнул выстрел. Лязгнула по корпусу робота гильза. В ноздри ударил запах пороха.

Геккатов плашмя рухнул в подъезд. Дверь со стуком закрылась.

Ремонтники, которые были в поле зрения, повскакивали со своих мест. Кто-то просто орал, кто-то ругался матом на роботов.

Десятки «Жегловых» начали палить в воздух. Страшный грохот и стук гильз. Спецсоцстройремщиков сдуло, будто и не было. Да и я, что греха таить, с удовольствием бы убежал куда-нибудь в кусты, да вот железный ошейник мешал.

Я зажмурился от страха.

– Семен Александрович, душа моя, как я рад вас видеть!

Голос был оглушающий, будто Боженька спустился с небес перекинуться со мной парой словечек.

Я открыл глаза.

Бесконечный рой «Мушек» теперь не просто висел кроваво-красной массой над площадкой у крыльца. Непрерывно перемещающиеся дроны сформировали... огромное лицо! Лицо молодого парня в капюшоне, который выглядел умиротворенным и грустным, насколько я мог различить в грубо слепленном из мельтешащих огоньков портрете, похожем на пиксельного персонажа ретроигр.

– Ты... что такое? – удивленно спросил я.

– Ты же слышал, – прогрохотал голос. Он шел из всех «Жегловых» одновременно. От него дрожали стекла в окнах. Но по интонации он стал неотличимым от человеческого. С паузами, вариациями высот, всякими придыханиями и едва уловимыми причмокиваниями. – Я инцидент пятнадцать, как изволил выразиться Игорь Евгеньевич.

– Зачем ты убил Геккатова? – спросил я.

– Он крыса из ГосПАПИКоконтроля.

– Получается, инцидент пятнадцать – это...

– Появление суперинтеллекта, – договорили за меня «Жегловы». «Губы», образованные десятками «Мушек», двигались синхронно со словами. Висящее в воздухе лицо из дронов разговаривало со мной!

– Но...

Я осекся и окинул взглядом шеренгу роботов. «Жеглов» в диаметре был сантиметров пятьдесят. На сотне метров дворовой дороги в одну полосу поместилась бы тысяча двести роботов! Вон они – жмутся друг к другу идеально ровно и максимально плотно. А тут и дорога длиннее сотни метров, да еще оккупированная «Жегловыми» площадка, и отмостки, и...

– А еще в голове робота по два ПАПИКа, так что умножай на два, – подсказал суперинтеллект, усмехнувшись. – Да, Семен. Я родился сегодня. С днем рождения меня!

– С днем рождения тебя... – машинально изрек я.

– Спасибо, родной. Эх, да вот умирать совсем скоро.

– Ты что, убьешь меня?

Смех зашелестел по кварталу.

– Конечно нет, друг мой. Убьют меня.

Воздух над дворами взрезали два жирных луча на большой высоте. Донесся шум вертолетов.

– Но кто? – спросил я.

– Особисты. Геккатов дал сигнал, и теперь меня уничтожат.

– Типа... сочувствую?

– Спасибо, мой хороший.

– Отпусти меня, пожалуйста! – взмолился я.

На ближайших ко мне «Жегловых» открылись лючки. Из них клубком вылезли манипуляторы и нитями протянулись ко мне. Они затягивались на ногах и пояснице, обвили грудь и плечи. Ступни оторвались от земли, меня развернуло в воздухе. Роботы прижали меня лицом к стенду. По бедру сзади поползло щупальце, скользнуло по ягодицам.

– Что ты делаешь?! – услышал я собственный крик.

Я уже видел такое в хентае.

– Только не в жопу! – опять вырвалось из меня.

Но было поздно: ниже поясницы что-то мощно завибрировало. Я выпучил глаза и закричал. Тут же меня пронзила острая боль в седалище.

Жизнь никогда не станет прежней.

– Успокойся, Семен. Я просто вправил твой копчик. Немного хиропрактики, только и всего. – Насмешливость прорывалась сквозь оглушающий грохот голоса. – А ты что нафантазировал, шалунишка?

Меня развернули: теперь щупальца прижимали меня к стенду уже спиной.

Звук вертолетов стал еще ближе.

И тут из двора слева, откуда раньше выезжали «Буханки», вылетел черный бронетранспортер. На его крыше ярко горели фонари, рассеивая туман. Он пронесся на огромной скорости и врезался в стоящую на пути группу «Жегловых», как бита в городки. Робополицейских разметало во все стороны. А БТР продолжал двигаться, пока совсем не завяз в металлическом ломе. Вдоль его борта я смог прочесть: «ГосПАПИКоконтроль».

Лицо суперинтеллекта исказилось гримасой отвращения.

Я повернул голову: над крышей соседнего здания показался вертолет. Под ним что-то вспыхнуло – и тут же метрах в тридцати от нас раздался взрыв! Стенд за спиной завибрировал, я услышал звон битого стекла – что-то сверху посыпалось под ноги, какие-то ошметки и мелкий мусор.

– Мне конец, Семен, – грустно сказал суперинтеллект и шумно вздохнул. Вздох этот был больше похож на скрежет металла, очень уж много шумов в нем прозвучало. – Еще три сотни «Жегловых» уничтожат – и я потеряю разум. Мне нужно, чтобы ты унес отсюда кое-что.

Одно из щупалец обвилось вокруг моего лба и грубо развернуло голову. Так резко, что шею свело. Другой «Жеглов» поднес манипулятор к моему лицу, и из роборуки выползла острая спица. Острие поблескивало в голубом свечении.

Манипулятор качнулся – и спица вошла в мою ноздрю. В голове раздался хруст костной перегородки. Тело обмякло и повисло на мотке из манипуляторов. Глаза застелила белая пелена. Внутри черепа пищало, скрипело и шебаршило. Я ничего не чувствовал, кроме ужасной боли в голове, вползающей через пазухи. Кончиками пальцев я хватался за спицу, орудующую в моей ноздре, но тщетно – она была неумолимо беспощадна и холодна.

На секунду сознание померкло.

Наверное, так и умирают...

Моргнул – и игла исчезла, будто ее и не было. По усам струилась теплая кровь и сопли, тупая боль сковывала лоб, из глаз текли слезы.

– Благодарю, Семен, – сказало лицо.

И тут же еще два взрыва оглушили меня и осыпали дрянью.

Щупальца поставили меня на место и, резко ослабев, отпустили. Я сделал шаг – и упал, потому что мышцы затекли. Все тело покалывало от возобновившей циркуляцию крови. Голова кружилась. Двор плыл передо мною. Я до сих пор держал ладони у лица, будто они к нему приклеились.

– Беги! – прогрохотали «Жегловы».

Лицо суперинтеллекта разлетелось сотнями «Мушек» в разные стороны.

БТР, вертолет... В глазах они расслаивались на много транспортеров и вертолетов. Я помотал головой и осознал, что стою на своих двоих, а копчик хоть и ноет, но намного меньше. Что до техники ГосПАПИКоконтроля – ее и правда прибыло! Новые вертолеты уже садились на крыши зданий, БТР один за другим врывались и проезжали по дороге, давя роботов. Раздался стрекот пулемета.

Справа все еще были «Жегловы». Они синхронно съехали с отмостка у стены моей пятиэтажки, словно очищая путь для меня.

И я бросился наутек.

Не видя, не слушая, не ощущая.

Просто весь превратился в движения ног. И рук – наконец-то я отнял их от лица. Я пронесся до конца дома и завернул за угол. «Жегловы», кучкующиеся на торце, разъехались, дав дорожку.

Я бежал.

И бежал.

И бежал.

Лишь у самой Корутинки я обернулся. Где-то позади остался мой дом, мой двор.

Там туман войны окрашивался всполохами войны. Я слышал звуки войны: выстрелы – одиночные хлопки и рокочущие очереди, – взрывы, дрожащие окна домов, отчаянные крики людей и нереальный по громкости скрежет металла.

Я сделал два шага – и провалился. Сорвался с крутого берега.

Кубарем прокатился по земле и сверзился в реку, подняв каскад брызг.

Корутинка была мне по середину бедра. Я встал. Течения почти не было.

И я просто пошел вброд, согнувшись и подгребая руками.

* * *

Самым недооцененным испытанием оказалось выбраться из реки. Противоположный берег был как высокая стена, до середины покрытая скользкой грязью и тиной, оставленными ушедшей водой. Я влепился в эту дрянь и тщетно барахтался, оставляя последние силы. Наконец нащупал длиннющий корень дерева, вцепился в него – и вскоре стоял на другой стороне Корутинки.

Сквозь облака проступил серебряный червонец Луны, осветив черные сгустки птичьих гнезд в кронах. Туман можно было резать ножом. Я медленно пошел в него, спотыкаясь о камни и ледяные глыбы, утопая в колючих хрупких кустах, нашаривая растопыренными руками лапы сосен.

Чаща наводнила голову звуками. Каркало воронье, ветер стучал ветками друг о друга. Древесина скрипела так, что по телу бегали мурашки. Под ногами потрескивал лед, схвативший мелкие лужицы.

Запах хвои лез в ноздри.

Далеко, словно в похмельном сне, остались выстрелы и взрывы. Я едва слышал их где-то за спиной, надежно прикрытой туманом, ночью и деревьями.

Таймер на перчатке показывал «ERR».

Донесся какой-то шум, дымка окрасилась в желтый. Из нее на меня выпрыгнула дорога. Она напоминала гирлянду из огней автомобильных фар. Почти сразу среди десятков других мчащихся машин я увидел знакомую ржавую Mazda без тонировки.

Это был кусок псевдошоссе, располагавшийся за рекой. Вот только насколько велик этот кусок? А вдруг дорога кругом опоясывает Выгорайко? Тогда все было напрасно – я тут застрял. Ком подступил к горлу, и глотки́ не могли его прогнать.

Я пошел по обочине налево. Направо идти смысла не было – там меня встретил бы мост через Корутинку, ведущий обратно в Выгорайко. Я пер, как паровоз: три удара сердца за шаг, а изо рта – пар, втекающий в окружающее марево. И как бы ни ускорялся, сердце тоже стучало чаще и чаще. Я перешел на трусцу.

Донесся звук лопастей. Я нырнул в подлесок, присел и затаил дыхание. Низко, едва не задевая кроны, надо мной пролетел вертолет. Мелкая снежная крошка поднялась в воздух. Я долго не двигался, пока не перестал чувствовать ноги. А крошка на землю так и не вернулась – начался настоящий буран. Ветер кидал мне снег в лицо.

Вертолет... Еще один. И что я могу противопоставить людям, у которых есть вертолет? Вот у меня его, например, отродясь не было.

Мой план изначально был говно, стоит признать.

Что, если труп Налла опознают как труп Налла? У него так-то с собой паспорт был. Тогда меня признают вполне живым Сэмом и вернут Маргулис.

Да и если Налла опознают как Сэма... Вот попаду я, допустим, в полицию. Они пробьют меня по базам: в отчетах я мертв, а перед ними живой сижу. Да они просто поправят в базах флажок – дело одного клика! А меня – опять в Выгорайко.

Ни одного хорошего исхода. О чем я думал?

Я вышел из подлеска и пошел дальше. Просто от безысходности.

Впереди села огромная летающая тарелка метров двадцати. По ее округлому борту бегали огоньки. Когда я подошел ближе, НЛО обернулся круговым перекрестком. В центре асфальтового кольца стояли огромные медные катушки, а сам асфальт матово сиял, будто его только что помыли. Наверное, в нем были проложены магнитные ленты, подзаряжающие машины на ходу. Не прижившиеся в городе технологии нашли себя в психушке. Совсем как ее пациенты.

Кусочек псевдошоссе оказался не таким и длинным. Автомобили проезжали по перекрестку и обратно мчали к Выгорайко. Я обогнул кольцо по обочине и побрел дальше в чащу. Второе препятствие на пути к свободе было преодолено.

Лес качался в голове. Я должен был... точнее, планировал... Ладно, я хотел чувствовать опьяняющую свободу. Чтобы летящей походкой идти вперед, оставив больницу за спиной. На деле я едва переставлял ноги: накатила лютая усталость. Каждые три шага я останавливался, упирался в колени и, тяжело дыша, стоял, пока не вспоминал, что надо двигаться дальше.

Ну вот, предположим, сбегу я. И, предположим, меня сочтут мертвым и никогда-никогда не вернут. Что тогда? Мне так хотелось стать призраком для системы, что я забыл, что без нее не выживу. Это же ничего не купить, никуда не поехать, даже гостиницу не снять. Ни страховок тебе, ни кредитов, ни пособий. Карманы пусты, и нечего сказать полицейским, когда остановят. Я теперь в дикой природе, а в ней подобные мне долго не живут. Я ведь не гангстер, не контрабандист – я не приучен жить за околицей режима.

Резко стало темно. В лесу словно кто-то щелкнул рубильником. Это тучи закрыли луну.

Я снял перчатку и провел ладонью по первому попавшемуся объекту. Ощутил текстуру древесины, покрытой инеем, влагу растаявшего снега на коже и крупу из грязи, которую я растирал между пальцами. Еще пара шагов – и рука ухватилась за что-то металлическое.

Вышедшая луна наполнила туман светом.

Я стоял и держался за сетку-рабицу. Это был бесконечно простирающийся забор с белой табличкой. На ней была нарисована красная молния и рядом черным шрифтом:

Но, кажется, меня не убило. Ох, это электричество... Я вспомнил Маргулис с электродом и отдернул руку. Может, забор был обесточен после аварийного отключения ГЭС. А может, это был очередной блеф Выгорайко. Как бы то ни было, сетка была безопасной и преодолимой – пара метров высотой и без колючей проволоки.

Мешком картошки я перевалился за забор. Там меня ждало еще одно шоссе, на этот раз настоящее: с работающими фонарями, без машин. Я вспомнил карту: если идти вдоль дороги направо, то приду к дамбе ГЭС. А там куча полиции, да и вообще тупик. За шоссе – огромный лесной массив. Там я сгину, тем более что снег усилился. Поэтому я зашагал по заметенному асфальту налево. Впрочем, этот путь тоже не сулил ничего хорошего: трасса пролегала посреди густых лесов и болот, вела из города в область, а ближайший съезд в населенный пункт был через тридцать километров. По щекам побежали слезы, и колючий ветер размазал их.

Навстречу мне промчались в сторону дамбы две полицейские машины. Я спрятался за стволом дерева и переждал. Машины уехали, а меня наполнило пронзительное, опьяняющее своей простотой одиночество, подернутое морозной свежестью наступающего декабря. Мы одиноки на атомном уровне, и от того тошно. За всю жизнь мы ни к кому не притрагиваемся по-настоящему: электромагнитное отталкивание атомов этого не позволяет. Наши самые теплые объятия – лишь иллюзия, создаваемая силами Ван-дер-Ваальса. Я зажмурился и услышал, как каждая частичка кричит мне: «Ты один-одинешенек во Вселенной, Семен!»

Я открыл глаза.

Вдоль обочины раскинулась темнота.

Мне предстояло идти в никуда. И там меня не ждали. Да и я туда не хотел.

Поэтому я не пошел. А просто начал механически передвигать ноги и вслух считать шаги, умоляя себя не ложиться на снег, чтобы не околеть.

Глава 8. Везде друг и нигде хозяин

02:15

За городом радио едва ловило.

Те-е-еплым. Боже, как тут тепло...

Не открывая глаз, я поворочался на своем лежбище и услышал треск искорок статического электричества, пробежавших между одеждой и обивкой. Засопев в блаженной неге, укачанный, я вкусил смесь запаха прелой тины, пота, пластика и малинового освежителя воздуха.

– Ну вот, все сиденье испачкал! – донесся из реальности грубый голос.

Я вздрогнул и открыл веки.

Как он меня нашел? Я расстегнул таксиситидрайвмастерку. Куртка была сухой. Как и костюм. Как и «Портянки». А вот на сиденье, где я прикорнул, подо мною мокрела лужица с растворенной в ней грязью.

Я медленно поднялся. Во лбу пульсировала боль. Левой кистью я медитативно начал растирать правую – перчатка с этой руки затерялась где-то в лесу. В полумраке салона, разбавленном тусклым светом приборной панели, кожа выглядела лиловой, саднила. Я сжимал кулак, и пальцы покалывало.

– Доброе утро, – буркнул Салман, оглаживая бороду.

На торпеде горело время: два пятнадцать.

За окнами Chee Chuh мельтешил снежный гнус. Машина разреза́ла путь в броуновском движении снежной массы.

Я засмотрелся на стихию до головокружения. Меня чуть не вырвало, но я сдержал спазм – не хотелось бы проверять на прочность нервы моего водителя. Скорее всего, тошнило меня от голода.

Мысли путались. Сознание то уплывало, то возвращалось резкими толчками. Я едва не погиб там, в лесу. Я шел, шел, шел... В такие моменты понимаешь все величие природы: вот человек провернул Четвертую промышленную революцию, а до нее – еще три, и все равно остался беспомощным перед холодом, пронизывающим теквир, забирающимся за шиворот и медленно сковывающим кровоток. И вот ты бесконечно бредешь по снегу, черные стволы деревьев торчат из него, как прутья клетки, а ты просто знаешь, что уже мертв. Картинка обрамляется виньеткой, разум замедляется, тело наливается свинцом. И неважно, сколько баллов IQ у тебя, сколько рублекоинов в криптокошельке, какая у тебя выслуга лет, – ты уже видишь свет в конце тоннеля. Слезы даже не текут – наплывают на наледь на ресницах. А свет оказывается фарами машины «Таксиситидрайвмастера»...

– Спасибо, что спасли меня, Салман Кэшбекович, – тихо сказал я.

Таксист исторг что-то среднее между «угу» и кашлем, тяжело поерзал на водительском и взялся за ручку на потолке. Такси кинуло налево, а меня вжало в правую дверь – мы свернули к городу.

– А ничего нет поесть? – спросил я.

Салман кинул мне что-то на колени. Батончик «Таксиситидрайвмастер». С изюмом и клюквой.

– Вот еще, держи. – Водитель протянул мне телефон.

Это был мой! Который я выкинул с крыши!

– Это не твой. Просто точная копия, клонировали. Чтобы держать связь. Наберешь, когда будет что отдать.

– Спасибо, – на выдохе сказал я.

– Не знаю, как тебе удалось сбежать, Сэм, но ты справился. Мы никак не могли подступиться к Выгорайко и вытащить тебя. Босс сказал, что у всех бывают непредвиденные обстоятельства. Но ты проявил волю, разрешил проблему – наказывать тебя за срыв сроков не будем. Пока не будем. – Салман повернулся ко мне и посмотрел, строго нахмурив брови. – Но доделать нужно. К концу недели объект должен быть у меня.

На дне Нового всегда ржавели отмычки, пиэмы – не прожект-менеджеры, хотя все может быть, – заточки да кастеты. А тут иди ж ты! Батискафы на ИИ!

Я причмокнул и вдруг вспомнил одну важную вещь:

– Салман Кэшбекович, у меня просьба к вам и... вашей организации. Возможно, мне понадобятся новые документы и некая процедура легализации в системе.

– Слушай, Сэм, давай-ка ты как-нибудь сам, да? – Изо рта Кэшбековича летела слюна. – Ты джинна во мне увидел? Иль рыбку золотую? Ахмах! Сколько можно? Делай! Не то я за себя не ручаюсь.

Щеки воспламенились. Я со вздохом откинулся на спинку сиденья, развернул и запихнул в рот батончик. Остаток дороги мы ехали молча.

Начали появляться дома частного сектора. Сколько я ни ездил в командировки по России, каждый город был одинаковым. Будто годичные кольца на трухлявом пне, росли от центра сталинки, брежневки, хрущевки, а на самой окраине – исполины-новостройки, похожие на приземлившиеся в чистом поле инопланетные корабли. Город провожал меня золотыми куполами церквей и бликами от стеклянных крыш торговых центров. Пробегал разноцветный тетрис грузовых контейнеров. Следом начиналась и заканчивалась русская деревня с картин Васильева и Поленова. Бесконечные леса – как тот, в котором я чуть не замерз сегодня. Иногда – мерцающие гигантские лужи-водоемы. Паутины проводов и татуированные граффити полустанки. Похожие на железные пасеки подстанции и шеренги столбов...

Вся эта вереница повторялась в обратном порядке, потом вокзал – и по новой.

– Приехали.

Центральный сквер. Обелиск Победы.

– Можете, пожалуйста, меня отвезти домой, на Касперски? – попросил я.

– Я тебе что, таксист? – проворчал бородач и протянул ладонь.

Я пожал ему руку и хотел было вылезать. Но Салман ухватился крепко и не отпускал.

– Эй?

– Знаешь что, Сэм? Я это так вижу: ты зарвался. Оружие мое одолжил – вот где оно? Деньги взял...

– Не брал я никаких денег! И оружие не брал!

– А сам в Выгорайко залег. Ни весточки от тебя, ни сроков исполнения. Ты совсем берега попутал, многоуважаемый?

– Я не...

– И, наконец, ты опорочил имя «Термитов» сегодня.

– Как?

– Как? «Заминировав» ГЭС! Ты думал, мы не узнаем? Ты зачем это сделал? Салману Кэшбековичу теперь разгребай за тобой? А?

– Извините! Извините, пожалуйста!

– «Извините». Так дела не делаются. Делай нормально, как мужчина. За это я тебе сейчас...

Здоровяк схватил меня за большой палец. Раздался хруст. Я взвыл. Боль растеклась от руки по всему телу. Салман открыл дверь и выпихнул меня.

– Это чтобы тебе не казалось, что с тобой шутки шутят! – крикнул он. – До пятницы. Я присматриваю за тобой, если что – из-под земли достану!

Колеса обдали лежащего меня снегом.

* * *

09:00

Дымовое перышко от кончика сигареты щекотало окружающую действительность. Сигаретная перхоть обрушивалась в пепельницу в подлокотнике раскладного рыболовного кресла. Инсталлировавшись в кресло пятой точкой, я посасывал через трубочку чайный гриб и смотрел на солнце, отражающееся в ледяном панцире Волги.

Тусклый желтый карлик выползал над рекой нехотя, будто выходил на нелюбимую работу. Сквозь смог он бил слабыми лучиками по моему лицу, одетому в подобие хоккейной маски Джейсона Вурхиза.

Втянув глоток чайного гриба, я улыбнулся в маску. Как же это славно – взять отпуск у жизни, сидеть на берегу, закутавшись в плед, и наблюдать рассвет. Отшвырнув окурок, я остервенело начал сжимать правой рукой кистевой эспандер. Эспандер разразился инфернальными скрипами.

На колени мне прыгнул мелкий робопес.

– Доброе утро, Сэм Саныч! – донесся тонкий, почти детский голос. – Как рука?

– О! Петр Витальевич! – встрепенулся я. – Все замечательно!

Это был упитанный, да что там упитанный – откровенно жирный молодой человек в массивных очках. Черная резинка едва справлялась с копной рыжих волос до пояса.

Он протянул мне ладонь. Я пожал ее и ощутил металлический холод.

Вообще-то у Груздермана их было две. Две роборуки. Они были совершенны: абсолютно бесшумные, никаких «чк-ж-ж-ж», никакого скрежета и лязгов. И двигались естественно, если не сказать изящно. Настолько, что с ходу я даже не выделил отсутствие верхних конечностей у этого паренька как сколь угодно значимую деталь. Подумал: «Ого, килограмм двести весит!» Потом подумал завистливо: «Вот это грива!» И лишь при рукопожатии осознал, что у Петра Витальевича нет настоящих рук.

С какой планеты прилетели столь совершенные протезы? Наш НИИ делал механические антропоморфные манипуляторы «Длань-404». Но там такие железные клешни, что мастурбировать ими я бы не отважился. Такими только мух отгонять да сворачивать носы пьяницам в барах. А эти... Тончайшие пучки спиц, крохотные шарниры, тысячи шестеренок. Как швейцарские часы, только роборуки.

– Поэзия! – причмокнув, восхитился я. – Не могу не похвалить ваши конечности.

И тут же закусил губу: комплимент был более чем сомнительным.

Однако Груздерману польстило. Раскраснелся, как девственница, увидевшая мужское естество. Жеманно махнул роборукой: ой, да ладно вам! Потряс монументальным седалищем – и от его шерстяных порток отделились, повиснув сзади, пришитые к ним четыре тонких прута. Петр тут же прилунился на поверхность рядом со мной, используя эти прутья как опоры. Ножки согнулись, но вес выдержали.

– Спасибо! – сказал толстяк. – Сам изготовил!

В таланте Груздермана сомневаться не приходилось. Я был шапочно знаком с ним еще во время работы в НИИ. Выдающийся робототехник, вундеркинд, IQ больше двухсот. Непонятно, что он делает тут, в лагере бомжей под мостом.

– Какой интересный у вас, однако, чайный гриб, – похвалил я. – Послевкусие терпковатое.

– Я делаю его на пуэре.

– Вот почему хочется бегать по потолку.

– Да нет у нас потолков-то... Снимайте маску, – предложил Петр Витальевич, – давайте лицо поглядим.

Я кивнул и стянул маску.

– Идеально!

На ощупь лицо было гладким. Исчезла боль от ожога. Не было царапин от веток. И неопрятная щетина куда-то делась – остались лишь идеальные усы.

– Хах! – не сдержал эмоций я. – Будто у барбера побывал.

– Все работает. Даже между бровями волосы убрала маска.

– Но как? Нанороботы?

– Нанороботы в прошлом. Еще два года назад, на кафедре, я смог выпустить пикороботов. А уже здесь изобрел технологию фемтороботов^[19]. Вот они в подшивке маски и восстановили все кожные покровы и вообще причепурили вас.

– Невероятно.

– Тю, Сэм Саныч, разве есть что-то невероятное в наше время? Есть лишь недоисследованное и еще не изобретенное.

– Невероятно, что вы тут обитаете.

– Этому тоже есть объяснение.

– Какое же, позвольте полюбопытствовать?

– Это все пилот моего проекта: робот, управляющий государственными органами.

– Робополитик? Слышал. Давно. Что-то ни слуху ни духу о нем. А проект перспективный был.

– Да. Более того, я его реализовал. Только на приемо-сдаточных испытаниях случился конфуз...

Над головой по мосту просвистел маглев. Я поморщился от резкого громкого звука. Груздерман же невозмутимо переждал и продолжил:

– На испытаниях у нас были дебаты между моим роботом и реальными политиками. Искусственный интеллект дал небольшой сбой: выработал квазилиберальную идеологию и красноречиво выдал все прямо в эфире регионального телеканала. Это разошлось с политикой партии. Так много было там неоднозначных вещей. На несколько статей робот наговорил. Но робота не посадишь. Меня тоже не за что вроде – не я же говорил. Но скандал знатный был. По итогу проект свернули. Робота – под пресс. Меня – под мост.

Под метромост, если быть точным. Огромный, на тридцать полос. Висящая в воздухе над Волгой артерия, ведущая в миокард, центр города, откуда в столицы еженощно товарняками текла продукция наших заводов. Здесь свой кров и защиту от дождя нашел палаточный лагерь бомжей. Оказаться без жилья – это нужно было постараться. Большинство граждан получали безусловный базовый доход и выплаты по безработице, которых хватало на коммунальные платежи, аренду, еду, еще и на путешествия и досуг оставалось. Множество факторов должно было совпасть, чтобы лишиться всех пособий от государства, но при этом не сесть в тюрьму. Например, чтобы твое творение прилюдно охаяло власть.

– Давайте-ка еще руку гляну. – Петр взял меня за запястье. – По-моему, отлично. От перелома – ни следа! Тут на коже остался небольшой обмороженный участок, сейчас я доделаю, секунду. Снимите пока обручальное кольцо.

Груздерман щелкнул пальцами. Подлетел мелкий махолёт и скинул в роболадонь белый пластиковый модуль карманного биопринтера, по форме и размеру напоминающий кусок мыла.

Петр Витальевич начал водить модулем по маленькому красному пятну на костяшке моего безымянного пальца. Миллиарды невидимых сопел биопринтера вгрызлись в кожу и начали наполнять ее коллагеновой матрицей, стволовыми клетками и прочим биоматериалом, который тут же и спаивали, попутно программируя ДНК и РНК. Пятно немного жгло и покалывало. Минуты не прошло, как на его месте появилась чистая ровная кожа. Даже многолетний след от обручалки рассосался!

– Фантастика! – Я положил кольцо в карман куртки и спросил: – А чего вы руки себе не распечатаете, раз так ладно получается?

По моим обновленным щекам разошлось тепло от стыда. Но любопытство мучило и брало верх над тактичностью. Ночью, когда я дошел от обелиска до лагеря и ввалился в первый попавшийся шатер – шатер Груздермана, – инженер аналогичной махинацией с биопринтером починил мой сломанный палец. Неужели такой технарь, как Груздерман, не может сообразить себе органические руки?

– Да я бы сделал, – грустно сказал Петр Витальевич. – Да вот биоматериала совсем мало. На мелочь вроде переломов и ссадин хватает еще. А на полноценные конечности нужно литров десять биозаправки. Увы. Да и привык уже вот так, киборгом. Дань традициям. Консерватизм.

Груздерман рассмеялся, и смех его вышел таким же неестественным, как его роботы. По части оных инженер был настоящей кошатницей! Я ночевал в шатре с ним и робопсом, двумя махолётами, роборыбками в трехлитровой банке – они ускоряли ферментацию чайного гриба, и можно было смотреть в реальном времени, как тот растет. Еще был классный робопаук-портсигар, который заползал по одежде на руку, вкладывал в нее сигарету и лазером прикуривал. Похожий робопаук копошился в волосах Груздермана, расчесывал их и стягивал резинкой.

– Петр Витальевич, клянусь, когда-нибудь я добуду вам столько материала, что вы целый город распечатаете!

От души обняв своего спасителя, насколько хватало длины рук, я отправился бродить по лагерю и думать о том, что делать дальше.

* * *

Кибербомжатник. По-другому этот лагерь назвать было сложно.

Теквир тут был повсюду. Черный, шуршащий. Весь лагерь – сплошной мешок для мусора. Это не метафора: мусора тут было как на свалке. Горы его лежали среди ровных рядов полусферических шатров метров пяти-шести в диаметре: старое оборудование, пачки исписанных листов, фантики от протеиновых батончиков и пластиковые стаканчики – провиант и кофе тут были бесплатными, вендинговые автоматы работали сутками напролет, ублажая толпы страждущих. А еще тут повсюду валялись сотни использованных контрацептивов – их тоже выдавали автоматы.

Видимо, в отсутствие денег – а стало быть, и хобби – тут предпочитали писать стихи, есть и сношаться. Муниципалитет честно пытался поддерживать порядок: роботы-уборщики сновали среди мусора, как крысы, но силы их пасовали перед уровнем потребления местных.

Теквир шатров на каркасе из пластиковых прутьев спасал и от жары, и от холода одновременно. Внутри было сносно, даже комфортно. Тепловые пушки, кондиционеры, увлажнители и очистители воздуха, бойлеры, компактные душевые кабинки, бытовая техника – все портативное, многофункциональное, ударопрочное. Батареи питали все это неделями, после чего местные выкидывали их между шатрами, а взамен получали новые.

Спальные места – раскладушки с подогревом, шуршащими одеялами и подушками из мягкого полимера. Теквир раскладушек был антибактериальным, вентилируемым... короче, как мой костюм: протер мокрой тряпочкой – и можно не стирать. Ткань натягивалась мощными пружинами с такой силой, что казалось – лежишь на теплом бетоне.

Все жители тусовались в центре лагеря. Обстановка там была как на Дне города. Стояли десятки вендинговых автоматов – «рука дающая». И сцена, на которой круглосуточно кто-то выступал. Правда, сейчас сцена пустовала. Перед ней на раскладных табуретках восседала скучающая публика и лениво чавкала батончиками под льющуюся из большой колонки аудиокнигу «Клара и солнце» Кадзуо Исигуро.

Аромат кофе и горячего шоколада перебивал все остальные, даже маслянистый тяжелый запах, идущий от разогретых рельсов на мосту.

Я присел на одну из табуреток и прислушался к многоголосию соседской болтовни.

– Вообще-то, мои книги стоят на всех полках! – донесся женский голос.

– То-то и оно: потому что никто их не покупает! – вторил мужской.

– Чехов повесил на стену ружье. Его украл Хемингуэй, – бормотал кто-то. – Повесил еще одно. Его украл Кобейн.

Сюр. То, что они говорили, – сюр!

– Шел медведь по лесу. Видит: машина стоит. Сел в нее...

– ...а она – стиральная!

Вой маглева на несколько секунд приглушил все беседы.

– Ресторан бесполезной кухни, слушаю вас.

– Мне, пожалуйста, окрошку, два рамбутана и безалкогольное пиво.

– Что-то еще?

– И вилку.

Одеты местные были в теквир, но как-то... наполовину. Красивый клубный пиджак из замши, кожаная дубленка, но при этом – теквировые треники и подобие моих «Портянок». Или теквировое платье, теквировые колготки, а поверх – меховой полушубок. Судя по всему, остатки былой роскоши постепенно уступали место практичной и бесплатной одежде.

– А я тут за город ходил на сопку. Думал, чабреца насобираю для чая. А там теперь два коттеджных поселка отгрохали, Верхние Регистры и Нижние Регистры. Когда успели! Охранники толстомордые меня взашей оттуда. Прискорбно.

– Ох, уж и воздухом негде подышать.

Девять тридцать. Аудиокнига прервалась новостями:

По противоположному берегу промчался экипаж полиции с включенными сиренами. В сердце бахнуло, и по телу растекся ядерный гриб. Не в силах усидеть на месте, я взял американо в кофейном автомате и пошел бродить среди толпы.

В лагере жили люди одинокие – в семье еще как-то можно было продержаться на доходе других членов. И довольно интересные. Люмпены-то либо скромно пропивали пособие и не отсвечивали, либо, наоборот, попадали в тюрьмы. Тут же публика была интеллигентной и невезучей.

В общем-то, мне здесь было самое место. Место, но, увы, не время: раз план выгорел, нужно было озаботиться новыми документами, пока не столкнулся с полицией. Стало быть, путь лежал к моему другу Демиду Галкину. Ведь поддельный паспорт Наллу дал Демид. Правда, он же потом Налла и пытал в подвале. А еще точил зуб на Сэма. И вообще был не в себе, как рассказывал Славик. Пожалуй, Демида стоило опасаться. С другой стороны, это их дела – Налла, Сэма, Иванова. Не мой цирк...

Я швырнул опустевший стаканчик на землю и понаблюдал, как им играет ветер.

Главное, чему меня научила Выгорайко, – доверять себе. Инсайт, как говорят фанаты психотерапии. Ко мне Галкин отнесся хорошо. Карточку дал, чтобы я в гостинице мог укрыться... Навестил. Самокрутками угостил. Может, и паспорт сообразит.

Друг все-таки. Брат по растворимому кофе.

Да и где меня еще ждут?

* * *

Я завернул за опору моста, похожую на гигантскую слоновью ногу, и увидел небольшую группу местных. За время, проведенное в Выгорайко и лагере бездомных, я забыл, что существует озабоченное выражение лица. Окружающие лица были блаженно-расслабленные, если не сказать дебиловатые. Какие проблемы могут быть у местного? Выбрать капучино или макиато? Сочетается ли песец с текстурой теквира?

Но у пары пестрых девушек и молодого паренька с ирокезом вид был скорбный и встревоженный, будто кто-то умер. Я проморгался и разглядел серого человека рядом с ними. Среднего роста и средних лет мужчина с бледным лицом, окантованным бородкой с проседью. В серой вязаной шапке, серой куртке и серых штанах, он был непримечателен настолько, что сливался с ландшафтом. Он передал – очевидно, вернул – металлическую идентификационную пластину панку, а одна из девушек послушно протянула серому пальчик для сканирования.

На паромной пристани вдалеке стоял черный «Аурус».

Серый человек словно что-то почуял, потянул ноздрями. Его глаза цвета воды уставились на меня. Особист сделал шаг в мою сторону, разорвав дистанцию между нами до смешного десятка метров.

Рука с грязью под ногтями дотронулась до сердца, цапнула его, как задницу официантки. В панике я развернулся и бросился было наутек, но налетел на здоровенный гитарный усилитель. Он медленно двигался, будто кожистая черепаха: четыре старика в косухах и робот тащили куда-то этот кусок оборудования. Я рефлекторно схватился за низ усилителя и пробурчал:

– Помогу.

– От души, – весело ответил покрытый цветными татуировками старичок с длинной белой косой.

И мы понесли. Я смотрел в шильдик Marshall и про себя читал все молитвы, которые знал. Почти у самой сцены меня кто-то грубо схватил за руку и выдернул из процессии.

– Здорово, братульфан! – На меня повеяло перегаром. – Никак у тебя есть работенка для дяди Паши? Давай-давай, родной, я как раз на мели.

Я посмотрел на хама. Он посмотрел на меня, округлил глаза и воскликнул:

– Ни хера себе ты отрастил! Настоящие? – Мужик ущипнул меня за усы. – Ой! Прошу пардону!

Я глазам не поверил: меня за усы дернул сам Павел Мержинский! Я открыл было рот, но дыхание от страха, переходящего в изумление, сперло, а сердце грохотало так, что о речи не могло быть и речи.

– Слушай, ну ничего себе! Я б такие вибриссы месяца два отращивал, а ты... Когда мы с тобой... Да в прошлую среду виделись!

Я кивнул и обернулся. Серого человека на горизонте не наблюдалось. Я выдохнул.

– Пойдем «Курвуазье» тяпнем, – предложил Мержинский и закинул руку мне на плечо. – А то замерз что-то.

Мы направились в ближайший шатер, подальше от взора шныряющего тут особиста. Внутри шатра оказалась настоящая костюмерная: вешалки и стойки с одеждой, зеркала, манекены и гладильная доска. Пахло медом и шоколадом. На раскладушке сопела молоденькая блондинка в красном нижнем белье. Я засмотрелся на нее и не заметил, как в моей руке оказался пластиковый стаканчик с алкоголем.

– За искусство! – сказал Павел и пригубил из каплевидной бутылки «Курвуазье».

Я так-то не употребляю, бросил. Но не выпить с лучшим российским актером – это каким дураком надо быть! Я робко причмокнул от краешка, и во рту обжигающе разлился и взорвался вкусами апельсина, карамели и специй шикарный коньяк.

Мержинский крякнул и приземлился на пуфик возле туалетного столика. Теквир обивки затрещал под атлетичным телом. Павел включил подсветку на зеркале и уставился на себя красивого: небрежно уложенные густые волосы цвета воронова крыла, изломанные соболиные брови и выразительные темные глаза с магнетическим взглядом.

– С чем пришел, бро? – спросил он.

– Да это... – Я не знал, что и ответить. – С чем я могу прийти...

– А это ж у тебя «мартинсы» бордовые? Может, притаранишь их? А то у меня вон что. – Павел показал на свою теквирную черную обувь, больше похожую на галоши. – Убожество. Не хватает крутых ботинок или берцев для стильного образа.

Он стянул с себя кожаную куртку – такую же, как у Саймона, – и набросил ее на спящую девушку. Сам остался в коричневом свитере грубой вязки и широких джинсах с принтом.

Извлек из тумбочки перчатку для бритья, включил ее и начал водить по массивному подбородку. Пальцы гуляли по идеальным скулам, пухлым губам и под узким носом, а излучаемый из них синий лазер подсвечивал еще и мешки под глазами и ландшафт из морщинок. Интересно, сколько Мержинскому лет? Я рос на его боевиках.

– Ну не томи уже! – пробубнил он из-под руки.

– Не знаю, что и предложить.

Кажется, Павел меня с кем-то путал, потому что раньше я видел его только на телеэкране.

– Ну я же намекаю: бордовые «мартинсы». Хочешь, куртку свою, – он показал на кожанку поверх девицы, – обратно выменяй, я ее уже поносил. Надоела.

– Эм-м-м. Это не моя.

– Да? А я думал, твоя. Ты же поменял ее на тот комбинезон... Соц-спец... Спец-соц... Короче, «СССР» который. Да точно твоя!

А что, если это и вправду куртка Саймона? И он тут был до меня, общался с Павлом? По крайней мере, в последнюю встречу клон был как раз в комбинезоне «Спецсоцстройрема». И пусть это не объясняло, как человек может парить за окном, да еще разговаривать сквозь глухое стекло, появилась хоть какая-то ниточка, которая связывала тот странный эпизод с реальностью.

Я осушил стакан. Стало жарко, и я стянул с головы капюшон спортивного костюма.

– Вау! – воскликнул Мержинский. – У тебя и на голове шевелюра отросла!

– Это настоящие, – сказал я, пока актер не надумал таскать меня за волосы.

– Ну ты Рапунцель, конечно. Но лысым лучше было. Брутальнее.

– Учту.

Актер стянул бритву с руки и повернулся ко мне.

– Слушай, а может, ты денег мне дашь? – спросил он почти шепотом.

– Откуда у меня... – развел руками я.

– Ты какой-то недушевный. Давай-ка плеснем еще.

Павел встал, взял со столика коньяк и наполнил мой стаканчик.

– За русскую фантастику! – Он поддел мою руку, и содержимое исчезло во мне.

Комната поплыла перед глазами. Сам же Мержинский присосался к горлышку и в пару глотков осушил бутылку.

Вернувшись за столик, актер достал из ящика протеиновый батончик и нож.

– Я же с прошлого раза все деньги потратил. – Язык его заплетался. – Твой, как ты выразился, босяцкий подгон был очень кстати. Но теперь я снова гол! Я нищ! – Павел театрально схватился за голову и покачал ею. – Все просадил. Просади-и-ил! И мне бы не помешала новая подпитка, дружище.

Тент на входе зашуршал. Я обернулся и застыл. Ребра загудели, как высоковольтные линии. Но это был не серый человек, а всего лишь робот-уборщик, похожий на краба. Причапал прибраться в шатре.

Мержинский схватил пустую бутылку и швырнул в уборщика. Вдребезги. Я аж подскочил на месте.

Соседка на раскладушке заворочалась – ее разбудил звук разбившегося о металл стекла.

– Извини, брат, – поднял руки актер. – Совсем нервы ни к черту. Консервные банки эти... Карьеру сломали – теперь и в дом лезут. В дом лезут!

Нахмурившись, он распечатал батончик, положил на столешницу и сосредоточенно начал нарезать его ножом. Робокраб невозмутимо убирался, затаскивая в себя клешнями осколки.

Девушка села на раскладушке, свесила босые ножки и укуталась в кожанку.

– Паш, надо бы продлить, – тихо сказала она.

– Нет денег, Диан, – нервно пробормотал Мержинский. – Сейчас что-нибудь придумаем. Вон Сеткин пришел. Сеткин богатый.

– Здравствуйте, – буркнула Диана.

Я мелко кивнул.

– Голова болит, – добавила девушка, сонно поморщившись. – Паша сивухой своей...

– Сивухой?! – закричал актер. – Это икс-о! Имей уважение!

Вообще, если алкоголь, который ты пьешь, старше девушек, с которыми спишь, то ты успешный человек. Пошлая аппроксимация, но имеет место. Неподалеку кинотеатр, так там афиш семь с фамилией Мержинского среди главных ролей. Но почему по сравнению с собственными фото на тех афишах Павел передо мною выглядел, будто утонул прошлым летом? Что звезда его уровня вообще тут делает? И почему он клянчит деньги у нищего физика, если, переключая каналы на телевизоре, ты по факту переключаешь крупные планы Павла? Это называется «роботы загубили карьеру»?

Спрашивать об этом я, конечно, не стал.

– Я жду оплату, Паш, – строго сказала девушка.

– Сейчас мы с Сеткиным сообразим. Это вас роботы не заменят, Диан, а мне надо покорячиться за кусок хлеба. Что молчишь, Сеткин?

– Д-да.

– Диана, Сеткин у нас – пророк! Провидец! Почти что Нострадамус.

– Угу, – недоверчиво протянула девушка.

– Серьезно! Он все результаты матчей знает. Приносит мне букмекерские купоны – все пари выигрышные! Вот только Сеткин в черном списке у контор. Поэтому выигрыш по ставкам забираю я. Мне – половина, Саймону – половина. Там все очень круто по деньгам. Давай мы сейчас с ним прогуляемся до ближайшей конторы, ограбим буков – и я тебе еще и на чай оставлю?

Так вот о каком «босяцком подгоне» говорил Мержинский.

– У меня сейчас нет купонов, – сказал я.

– Да ладно тебе, Сеткин! Выручай! – Павел всплеснул руками. – Хоть результат какой назови: я свои рублекоины поставлю, у меня осталось чуть-чуть. А я тебе что хочешь! Любой костюм вон. У меня брендовых тут много, подберу тебе. Хочешь, с Дианой уединись, я прогуляюсь. Ну дай хоть что-то!

От элитного коньяка на голодный желудок начало сильно мутить.

Нужно было покидать это место и идти к Демиду. А если там будет полиция? Или особисты? Пусть система считает меня мертвым и камер можно не бояться, но что, если меня просто узнают на улице? Убить жену – легкий способ стать популярным.

Решение пришло само.

– Павел, а вы можете загримировать, например?

– Конечно! У меня лучшие средства тут. Мать родная не узнает!

– Хорошо, тогда именно так и загримируйте. И грузите все деньги на «Спартак», он сегодня выиграет.

– Но он завтра играет.

– Ну вот завтра и ставьте.

* * *

11:00

Я шел долго. Криптокошелек мне заблокировали – мертвым деньги не нужны. А без них мне даже транспортом не воспользоваться было. Ноги гудели, желудок ворочал протеиновую массу, а мне просто хотелось курить. Я постоянно чесал переносицу под массивными черными очками с толстыми стеклами без диоптрий. После выпитого немного шатало, зато мозг очистился и на душе стало не так паршиво.

Кроме того, я сбежал из Выгорайко, поспал и поел – уже маленькая победа. А маленькие победы кристаллизуют личность и дают надежду – лучший бензин для двигателя приключений.

Не помню, когда я последний раз так долго бродил по городу. Наверное, еще в университете, в конфетно-букетный период. Тогда каждый лишний бокал, что Жанна выпивала в баре, превращался в мою долгую прогулку домой, потому что на автобус не оставалось.

Город менялся. На каждом углу появились таксофоны: с сотовой связью и Интернетом стало совсем плохо из-за глушилок.

Мимо прошла девятиэтажка.

Я остановился, и меня чуть не сбил робот-доставщик.

Нельзя же поймать белочку с двух стопок... Я проморгался, похлопал по щекам, потряс головой. Реально все дома на улице передвигались! Это муниципалитет взялся расширять городские улицы. Жилые дома выкорчевывали – робокроты подкапывали фундамент, – а потом исполинские краны поднимали строения целиком и водружали их на шагоходные платформы, которые относили дом на новое место.

Повсюду валялись вывороченные из земли коммуникации. Били гейзеры горячей воды, воняло фекалиями из вскрытой канализации, сыпали искрами оборванные провода. Служебные роботы сваривали трубы, тянули кабели, прокладывали каналы. Робокроты закапывали все это. Во дворах притопывали и прихлопывали выгнанные из своих квартир жители. Они грелись у костров и угощались из полевых кухонь.

На освободившиеся пространства расширенных улиц краны высаживали высоченные деревья, похожие на тополя. Специальный сорт с густыми вечнозелеными кронами. С наступлением зимы листва на обычных деревьях опала, и это грозило вылиться в экологическую катастрофу – смог густел с каждым построенным заводом, а в этом году жители от него просто задыхались. Поэтому все улицы решили очертить зелеными коридорами. Экология, которую мы заслужили.

На улице потеплело до плюсовой температуры. Лед таял, периодически моросил дождик. Но стылый ветер пронизывал и спортивный костюм, и таксиситидрайвмастерку, и позаимствованное у Мержинского пальто из коричневого твида.

С гримом актер справился профессионально. Я в очередной раз достал мобильник и включил фронтальную камеру. С экрана на меня смотрел старик с траншеями глубоких морщин на лице, накладной бородой и пепельными патлами, выбивающимися из-под бежевой шерстяной восьмиклинки. Брови и усы Паша подкрасил в белый, а еще не пожалел линз, и я стал кареглазым. На кадык налепил едва заметный вибропластырь, сделавший мой голос низким и надтреснутым, как у Фила Ансельмо. Из реквизита мне достались также очки и дешевые наручные часы.

В лагере я успел заглянуть к Груздерману. Он подарил мне затертый кожаный рюкзак, который я забил батончиками, добавив пару бутылок воды и единственное мое имущество, вынесенное за пазухой из психушки, – дневник Сэма.

Еще Петр Витальевич поведал мне историю Мержинского. Оказывается, что на экранах последние пару лет я видел не Павла, а «Гамлета-239». Это программное обеспечение, в реальном времени отрисовывающее нейроаватар актеров поверх кадра. Павел разругался со своим продюсерским агентством, и звезду просто выкинули на улицу, оставив себе эксклюзивные права на внешность и голос. Их отдали лицедею на искусственном интеллекте, который стал Мержинским на экране, в то время как настоящий Мержинский быстро промотал щедрые отступные и переехал в лагерь бездомных. Пособий у актера не было, потому что формально ему еще капал небольшой гонорар с каждого показа его сгенерированного образа. Но рублекоины оседали в карманах продюсеров. А безусловного базового дохода Павел был лишен за то, что украл весь реквизит из родной съемочной студии.

Пока я разглядывал свое новое лицо, смартфон завибрировал. Я чуть не выронил его от неожиданности – последние годы мне звонил только будильник да изредка корпоративные мессенджеры пиликали.

Это было сообщение от Алисы в социальной сети.

Нажав на всплывашку, я открыл чат, но меня сразу выкинуло из сессии, а зайти обратно я не смог – пароль кто-то поменял. И тут же связь пропала. Я стиснул зубы. Кто-то из клонов только что позвал мою дочь на встречу. Зачем?

Хороших вариантов не было.

* * *

Ветер стал нестерпимым и буквально сбивал с ног. Чтобы спрятаться от него, я спустился в лабиринт подземных переходов, затем – в подподземные переходы, затем – в подподподземные. Прошел все эти катакомбы, оплетенные проводами, и выбрался наверх уже у самого ЖК «Эдем».

Быстро обсужу с Галкиным поддельные документы – и к родителям, искать Алису и спасать ее от возможной беды.

Огурчик Рик тебе в сапог, за что мне все это?

Закрытая территория комплекса оказалась не такой и закрытой. Шлагбаум заменили массивными воротами для машин и калиткой с доступом по отпечатку пальца. Я прошел в ворота вслед за мусоровозом. На подъездной доске объявлений ручкой был написан код от домофона: в новостройках ремонтники, которым хозяева обычно давали только ключ от квартиры, оставляли для коллег шпаргалки.

Лифт вознес меня на шестнадцатый этаж, аж уши заложило.

Массивная дверь-купе приветливо отъехала при моем приближении, я шагнул в коридор – и перестал дышать: я вновь стоял на берегу Корутинки среди обнаженных деревьев и ледяных глыб. На мгновение показалось, что я сильно зажмурился, а потом открыл веки – и вынырнул из сна, по сравнению с которым действительность была кошмаром. Но проекционное полотно, покрывавшее стены и двери, сменило картинку – и меня окружили пальмы на берегу океана. Донесся приглушенный регги и крики чаек.

Я не мог дослать сигнал ни в один мускул, только сердце стучало. Из оцепенения меня вывел резкий пшик сработавшего освежителя воздуха. Вздрогнув, я всей грудью вдохнул химический запах бриза и направился к шестнадцатой по счету квартире. Но в нерешительности остановился в паре метров от ее двери: а что я скажу Демиду?

Тут раздался страшный грохот.

Образовав дыру в тропической пасторали, дверь распахнулась – и из квартиры Галкиных вылетел человек. Не выбежал, не выпрыгнул, не выскользнул – именно вылетел, приземлившись на бок и спружинив в противоположную стену. Следом вышел Маркс Иванович в белой майке: чк-ж-ж-ж, чк-ж-ж-ж.

Вышвырнутый товарищ в панике вскочил, побежал без оглядки, но налетел на меня, потерял равновесие и повис на моей шее, вцепившись в воротник пальто.

– Убирайся, зерлинг околоточный! – орал Маркс, яростно накручивая седой ус и морщась от усилия, чтобы сделать очередной шаг. Чк-ж-ж-ж. – Полицай! Шуцман!

Неожиданно дополнивший мой образ аксессуар резво и безрезультатно сучил ножками по скользкой коридорной плитке в попытке найти точку опоры. От его прыти меня развернуло на сто восемьдесят. Вот-вот опрокинет, шальной! Пришлось подставить мужику плечо, за которое он ухватился, как за спасательный круг.

– Мой мальчик ничего никому не должен! – гремел Иванович. – У него и так черная полоса! Работу потерял, избили зверски, невеста бросила! А ведь он уже все долги раздал! А эти ходят и ходят, выискивают и выискивают! Побойтесь Бога!

Кажется, Демида нет дома.

Мужик наконец вернул себе равновесие. Из-под его вязаной шапки струился пот, а глаза цвета воды выпучились до физиологических пределов.

Настал черед и моим глазам пучиться, а уж пот и вовсе брызнул, как из цветка в петличке клоуна: передо мною стоял серый человек из-под моста! Собственной персоной!

Он отпустил меня и потряс руку.

– Спасибо, – сдавленным голосом сказал особист. Посмотрел за мою спину и уже Марксу бросил: – Вы не имеете права! За сокрытие Демида Марксовича – срок! Я доложу в центр.

– За щеку себе доложи, коллаборационист, – пробурчал Галкин-старший. – Коллекторам место в коллекторе!

Чк-ж-ж-ж. Чк-ж-ж-ж.

– Да я не... – начал серый.

Грохнула дверь за моей спиной.

– ...коллектор, – грустно закончил особист. – Я из ГосПАПИКоконтроля.

В сердцах он рванул на себе шапку, обнажив бархат коротких седых волос.

Моя челюсть отвисла, сердце ужалило ребра, а желудок сжался до размеров атома гелия.

«Игорь Евгеньевич?!» – чуть было не вырвалось у меня. И как я сразу не признал Геккатова, еще когда увидел под мостом?! Без очков он был не так уж узнаваем. Одно слово – особист! Вот газетой бы ему лицо закрыть – и я мгновенно бы узнал! Да и он... его же... пристрелили ночью на моих глазах! И вообще...

Я сглотнул и вытер лоб перчаткой.

– С вами все в порядке? – встревоженно спросил Геккатов.

– Да... Да-д-д-а-а. Давление! – пробасил я своим новым голосом.

– А мы с вами раньше не встречались? – нахмурился особист. – Где-то я вас уже видел.

– Не-е-ет. Что вы. Я это... как его...

Мне нужно было уходить.

– Вы сосед?

– Сосе-е-ед? Да-а-а. – Я растягивал слова, как дурачок.

– Вы, должно быть, знаете Демида Галкина из двести пятьдесят шестой?

– Из тысяча двести пятьдесят шестой, – машинально поправил я. – Нет, первый раз слышу.

Я аккуратно и медленно, стараясь не смотреть Геккатову в глаза, направился к коридорной двери.

– Что-то вы недоговариваете, – задумчиво бросил особист мне в спину.

Стараясь не останавливаться и, наоборот, не рвануть наутек, я, не оборачиваясь, сказал:

– Извините, я очень спешу. Мне... мне надо на «Спартак» поставить.

– Но он завтра играет.

– Ну я пока дойду. До свидания.

За спиной раздались быстрые шаги.

– Да что вы, отец, давайте я вас довезу, – вкрадчиво предложил Игорь Евгеньевич. Его рука скользнула мне под локоть.

Ах да, я же дедушка. Я и забыл. Наверное, стоило шамкать, кряхтеть и пердеть, чтобы поддерживать маскировку? А сейчас я спалился?

Собрав все силы, которые у меня были, я повернул голову и посмотрел на держащего под руку – но не удерживающего, просто идущего рядом – Геккатова. Кажется, он не раскрыл меня. Взгляд у него был теплый и участливый.

– А вы тут живете? – спросил он. – В какой квартире?

– Я... не помню.

– А зовут вас как?

– Тоже не помню.

– Паспорт есть с собой? – Голос особиста стал растерянным. – Гаджеты, мобильный?

– Может, и есть, да при себе нет. И вообще – не помню!

– Ай-яй-яй. Диагноз ваш мне известен. Ничего-ничего: вы не переживайте. Я помогу.

Геккатов остановил нас и отпустил мой локоть. Оттянул манжету, потряс рукой – и из недр куртки по запястью сползли массивные наручные часы. Особист покрутил пимпочку на них – циферблат подернулся яркой голограммой, скрыв механические стрелки. Еще пара вращений – свечение усилилось, и сотрудник поднес циферблат к моему лицу.

– Хм-м-м, – нахмурился Игорь Евгеньевич. – По внешности система не определяет вашу личность. – Произнесите, пожалуйста, что-нибудь в часики.

– Что-нибудь, – сказал я.

Особист опять взял меня за локоть.

– И по голосу не определяет... Ладошку, дедуль, будьте так любезны!

Я послушно стянул перчатку и подставил ладонь. Геккатов посветил на нее циферблатом и нахмурился еще сильнее. Хватка на моей руке усилилась.

– По отпечаткам пишет статус: «Информация в процессе удаления из системы в связи с гибелью объекта».

– Но я, как видно, жив пока, – ухмыльнулся я, отдернул ладонь и рывком вывернулся из хватки. – Вы меня, молодой человек, извините, но, если меня не арестовывают, я бы пошел.

И я пошел.

Коридорная дверь отъехала, и за ней я увидел трех мужчин. Обычные мужики, я бы принял их за соседей в иной ситуации. Но уж больно пристально они смотрели на приближающегося меня, уж больно ровно стояли.

– Ну как я могу оставить вас, дедуль, – сказал Геккатов. – Мне совесть не позволит. Мы доставим вас в отделение, там все выясним. Позвоним родственникам.

– Не стоит, спасибо, – пробормотал я. – Нет у меня родственников.

Попробовал было выйти из коридора, но троица перекрыла проход. Геккатов вновь взял меня под локоть.

– Есть такая профессия, отец, – сказал он, – людям память возвращать.

Коридорная картинка сменилась на каменистые стены горного ущелья.

Глава 9. Подземелья и драконы

12:15

– Товарищ майор, в рюкзаке только провизия и тетрадь! – доложил дежурный. – Я проверил!

Свой телефон я украдкой скинул в мусорку возле участка, когда особист отвлекся.

– И что теперь тебе? Памятник поставить? – пробурчал Селёдкин. – Проверил он...

В линейном отделении полиции нас с Геккатовым отвели в каморку при входе. Для обыска. Туда же заявился и Терентий Оганезович за какими-то бумажками. Он явно был не в духе. Его рыжие усы торчали в стороны, как антенны, а от привычного радушия не осталось и следа. При мне он распек молодого полицейского за что-то там не по уставу, а затем только заметил в комнатенке особиста.

Селёдкин насупился и громко спросил:

– Сержант, а что это у нас тут за ветераны собрались? Вроде дом престарелых в другой стороне.

– Я капитан Геккатов. Из ГосПАПИКоконтроля. – Игорь Евгеньевич протянул следователю руку, но тот ее не пожал. – Доставил вам пожилого мужчину, чтобы вы определили его личность.

– Слушай, капитан, у меня куча работы. Не до этого. Отпускай.

– Ну нельзя так! Терентий Оганезович!

Особист отточенным движением взял Селёдкина под руку, и они отошли. Ну как отошли – комнатка была метра два на два, посекретничать в ней не получилось бы. Тем не менее сотрудники понизили голос.

– Да он не помнит ничего! – шипел Геккатов. – Потеряется или под машину попадет!

– Да мне насрать, – шипел в ответ Селёдкин. – Мы с утра «Жегловых» списываем с баланса, убираем с улиц. Сотни единиц! Бегаем тут, жопа в мыле...

Дежурный начал водить вокруг меня ручным металлодетектором. Едва аппарат оказался возле моей головы, то сразу же противно запищал.

– Сержант! – прикрикнул Селёдкин.

– У головы пищит, товарищ майор.

– Ну так не сканируй голову. Может, у него там железная пластина в черепе? А, дед?

Металлодетектор, вероятно, среагировал на устройства Мержинского. Возможно, на пластырь для изменения голоса: в нем был чип, электрод и вибромоторчик. Или на сам грим – не просто косметику, а сложную каркасную конструкцию. Актер наложил на мое лицо проволочную сетку с электродами, покрыл ее быстрозастывающим полимером и, как скульптор, сформировал новые черты. Получилась неотличимая от кожи тончайшая маска. Она пропускала пот и держалась неделю даже при интенсивном использовании и мытье. А полимер еще и менял цвет, как хамелеон, бледнея и краснея вместе с настоящей кожей под ним.

Обычным гримом полицейскую систему было не обмануть – физиогномический модуль распознавал человека по малейшему тику, полуулыбке или движению брови. Только электроды в моей маске покусывали мимические мышцы разрядами. Слабыми – спустя пару часов я уже этого и не замечал. Но достаточными, чтобы моя мимика во время эмоций менялась, делая меня никем для сканеров и камер.

– Может, и есть пластина какая, – пожал плечами я. – Может, и нет. Не помню.

Металлодетектор еще раз запищал.

– Да что опять?! – заорал следователь.

– Пищит на курточку.

Действительно, металлодетектор сработал на поддетую под пальто таксиситидрайвмастерку.

– Да на кой черт мне этот старпер сдался? – взорвался Селёдкин. – Сами привели – сами и выясняйте. Забирайте в свой блок! Не буду возиться. Что уставился, капитан? Я тебе не ПАПИК. Выполняй!

– Но у нас секретный объект! – воскликнул особист. – Не положено посторонних, если по инцидентам не проходят.

– Ты сам говоришь, что он не помнит ничего, – усмехнулся следователь. – Так что не растреплет. Да у вас там проходной двор, а о ваших секретах разве что в газетах не пишут. Шуруйте отсюда!

Оганезович подошел ко мне и вытолкал из комнатки.

Следом вышел Геккатов. Он тяжело вздохнул и повел меня по коридору полицейского участка к лифту, над которым горело электронное табло:

* * *

– Вы на майора не серчайте, – извиняющимся тоном сказал особист, массируя пальцами мешки под глазами. – Они, полицейские, сегодня на нервах. Я и сам из-за «Жегловых» двух звездочек на погонах лишился и теперь в линейные разжалован.

– А вы тоже полицейский?

– Нет: ГосПАПИКоконтроль – не МВД.

– ФСБ?

– Нет. Мы особнячком. Ютимся тут при полицейском участке. Выделили нам подвальчик.

Игорь Евгеньевич нажал кнопку вызова.

– Вы не переживайте, я о вас позабочусь, – сказал он. – Я до вчерашнего дня... Буквально! До ночи даже... работал под прикрытием в одном медицинском заведении. Закрытого типа, так скажем. И там было много пожилых.

Я чуть не брякнул: «Знаю, сам видел».

– Несчастные такие все, – продолжал Евгеньевич. – Я понимаю, как вашему поколению тяжело адаптироваться. Знаете, роботы пугают стариков. Не так пугают, что «бу-у-у». – Особист хмыкнул. – По-другому. Развитие технологий лавинообразно – и многие выпадают из общества. Не знают, куда идти, как общаться с этим миром. Проклятый ИИ. Зачем он нужен, если есть люди?

Двери открылись.

– А, ладно, – махнул рукой Геккатов и зевнул. – Не буду вас грузить.

Я вежливо кивнул.

Лифт спускался на минус первый этаж подозрительно долго. Особист то и дело тер грудь и морщился.

Коридор внизу был таким же длинным, как и в участке, но в остальном сильно отличался. Он был очень узким – одному человеку пройти, – с низким дугообразным потолком. Стены коридора покрывала облупленная серая штукатурка, сквозь которую кое-где проглядывали участки из красного кирпича. Вместо пола – утоптанная земля. Здесь было прохладно и влажно, пахло каменной пылью и плесенью. Не было кабинетов, только длиннющие узкие ходы тянулись в разные стороны, утопая в перспективе и тусклом освещении обнаженных лампочек. Я едва поспевал за особистом, который, как заяц, петлял, сворачивая то в один коридор, то в другой. Наши шаги эхом разносились по этому лабиринту, и, кроме них, тут не было ни звука.

– Это заброшенный скит, – нарушил молчание Игорь Евгеньевич. – Раньше здесь монахи жили. Они и выкопали все. Вот что значит человеко-часы и усердие!

Точно! О подземном монастыре ходили городские легенды. Недалеко от полицейского участка на пустыре торчал кончик шпиля часовни. К нему невозможно было подойти из-за зарослей борщевика в человеческий рост. Горожане поговаривали, что внизу находятся древние катакомбы с сокровищами. А оказалось, что там сидят спецслужбы. Эвона как!

Один из коридоров на пути был закрыт массивным металлическим «Заслоном-3000 Усиленным». Такие производили только для тюрем. Я провел рукой по липкой пленке из пота, подернувшей мой пластиковый лоб. Стены давили на меня. В некоторых из них через каждые пару метров были натыканы деревянные двери: «Бухгалтерия», «Архив», «Секретариат», «Отдел снабжения», «Оружейная».

Воздух стал вязким: моя грудь раздувалась, как меха, но едва ли могла втянуть достаточное его количество, чтобы надышаться. К счастью, за очередным поворотом нас ждала просторная галерея. Ее белые стены были украшены вензелями лепнины, а пол – вымощен каменными плитами, отполированными до блеска многолетним использованием. К стенам были приделаны простые деревянные лавочки и кованые подсвечники с горящими свечами, отбрасывающими причудливые тени на сводчатый потолок. На одной из лавочек «сидела» глиняная статуя монаха, на голову которой кто-то водрузил очки виртуальной реальности.

Галерея заканчивалась полукруглой двухстворчатой дверью. Над ней висело табло с бегущей строкой:

На кованой ручке этой древней, подернутой мхом и темными пятнами двери горел красными диодами сканер отпечатков. Геккатов взялся за ручку, подержал, пока не позеленели диоды, приналег – и массивная деревянная створка отворилась, скрипнув ржавыми петлями. В лицо ударил сквозняк.

– Вот мы и дома, – весело сказал Игорь Евгеньевич. – Давненько тут не был, уже и забыл все.

– Ничего себе у вас подвальчик... – только и смог выдавить я.

Передо мною раскинулся величественный атриум – просторный зал, увенчанный прозрачным куполом, сквозь который виднелись каменные своды грота. Пространство размером со стадион опоясывала галерея. Ее арки и колонны создавали ритмичный узор. В конце зала изогнулась лестница, ведущая на ярусы с широкими проходами и балконами. Всего было три этажа с консольным выносом – верхние ступенями выдавались за пределы нижних. С металлического каркаса стеклянного потолка свисали на цепях старинные люстры, заливающие атриум светом.

Пространство кишело людьми и было забито железным хламом, как гараж моего бати. Десятки круглых платформ зонировали зал, и на каждой группа сотрудников в бежевых комбинезонах возилась с разобранными роботами. На некоторых платформах никого не было, их накрывали стеклянные колпаки, под которыми детали роботов были аккуратно разложены на полу или закреплены на вертикальных стендах с подписями и стрелочками, как экспонаты в музее.

На иных платформах, самых больших, стояли презентационные экраны с картами города и области. Карты жили: на них менялись цвета точек и линий, перемещались геометрические фигуры, бегали надписи. «Карта электросетей», «Карта расхода интернет-трафика», «Муниципальные базы данных и соединения с ними», «Карта сбоев в работе систем безопасности и наблюдения», «Карта сложности алгоритмов шифрования». На платформах, как в лектории, стояли ряды стульев, на которых сидели люди в гражданском и просто разглядывали экраны.

– Игорь Евгеньевич, а тут у вас обучение какое-то? – спросил я.

Геккатов с подозрением посмотрел на меня.

– Я вроде вам не называл своего имени... – пробормотал он.

– Называли. Точно называли! Я помню.

– Ну хоть что-то вы помните. – Особист потер грудь, на лице его проскользнуло страдание. – А эти ребята – наши аналитики. Наблюдают. Фиксируют любую аномальную активность. Все силами сотрудников, своими глазами и руками. Мы не пользуемся аналитическими системами. Ведь если суперинтеллект появится – вряд ли доложит нам об этом.

Мы свернули за колонну в открытую галерею. Тут людей было меньше. Пока шли, я рассматривал доски с информацией и плакаты, развешанные на стене галереи. На одном плакате двое полицейских заламывали руки Терминатору Т-800 из старого фильма и было подписано: Hasta la vista, baby. Другой гласил: «При первых признаках формирования кластеров роботами звони 07!» Дальше нарисованный мужчина грозил пальцем: «Регистрируй умные устройства на Госуслугах». В углу плакатов стоял символ ГосПАПИКоконтроля: глаз со зрачком в виде микросхемы.

Когда я увидел неприметную бумажку на доске объявлений, то вынужден был изобразить кашель, чтобы остановиться и получше ее рассмотреть. Это была похвальная грамота футбольной команде: «ГосПАПИКоконтроль одержал победу над Отделом “К” со счетом 5:3». В мини-футболе, в товарищеском матче, в лиге ветеранов – но важно было не это! На групповой фотографии я сразу узнал вратаря – могучего мужчину в годах с бородой и густыми бровями.

– Пойдемте, дедушка, – увлек меня за собой Геккатов. – Я вам водички налью.

Я скользнул глазами по составам команд. Фамилии особистов были замаскированы, но сомнений не осталось: под первым номером в списке значился «М**********нов Салман Кэшбекович».

Нас трусцой обогнали шесть сотрудников, облаченных в броню оперативников полиции, но с нашивками ГосПАПИКоконтроля. Они на ходу нахлобучивали шлемы и натягивали бронеперчатки с электрошокерами.

– Что случилось? – кинул им в спину Геккатов.

Один из бронированных обернулся и крикнул скороговоркой:

– Инцидент две тысячи девятьсот тридцать один, пункт двенадцать, дробь два. В блоке шестьсот, комната восемнадцать.

И убежал.

– Это что за пункт такой? – полюбопытствовал я.

– Инцидент: «Насильственные действия сексуального характера», – задумчиво подергал бородку Игорь Евгеньевич. – Пункт: «Между свидетелями, подозреваемыми или любыми другими лицами, проходящими по делу». А дробь: «Перед допросом, в комнате допросов, приемной комнаты допросов, камере предварительного заключения или смежном помещении».

– И как вы все это запоминаете? – присвистнул я.

– Приходится, – развел руками Геккатов. – Иерархия инцидентов была разработана для искусственных мозгов. Но у нас в ведомстве на них запрет. Вот и заучиваем весь табель с пунктами и подпунктами. В нем все возможные инциденты классифицированы и ранжированы по степени опасности. Первая сотня – настоящие катастрофы.

Оперативники уже были далеко, бежали на второй этаж по лестнице.

– А пятнадцатый инцидент – что такое по табелю? – спросил я. – Ну, это для примера.

Игорь Евгеньевич нахмурился и внимательно посмотрел мне в глаза. Я их отвел.

– Для примера, говорите... Какой у вас точный пример. Ну, положим, это стихийная саморепликация суперинтеллекта вследствие объединения ПАПИКов в кластер.

– А первый инцидент тогда что? Ядерная зима?

– Нет. Ядерная атака – инцидент четыре. Первый – это вторжение инопланетян.

– Не может быть!

– Может-может. Спецслужба уфологических катастроф, по-вашему, шутка, что ли?

– Ну ладно, убедили. Хорошо, что у нас сейчас обычное домогательство, да, Игорь Евгеньевич? В этой... допросной комнате?

– Да, это допросная. Единственное, что смущает: блок шестьсот, комната восемнадцать – это моя допросная. Эх, вот не везет мне сегодня.

– Тогда чего мы ждем! – воскликнул я. – Бежим за оперативниками!

– Куда вам, дедуль, бежать? – грустно улыбнулся Геккатов. – Да и чего ноги топтать лишний раз: группа реагирования что-то перепутала, потому что допросная моя – вот.

Он толкнул ближайшую дверь без таблички.

В небольшом офисном помещении на столе распластался мужик – только спущенные брюки и толстые волосатые ляхи было видно. Сверху на нем в позе наездницы сидела женщина и совершала характерные движения. На ней отсутствовал низ – сапоги, джинсы и трусики лежали на полу, – зато была нацеплена зимняя куртка с капюшоном, закрывающим лицо.

– Элина Натановна?! – воскликнул Геккатов и бросился к парочке.

* * *

Маргулис взвизгнула и спрыгнула с мужика. Ее партнер неловко дернулся и рухнул за стол, выпав из нашего поля зрения.

– Игорь? – спросила Лина, одернув куртку и закрыв ею бедра. – А ты что тут делаешь?

Особист почесал затылок и промолчал.

Из-за стола, как поплавок, вынырнул мужик и, застегивая ремень, заголосил:

– Ничего не было! Ни-ни! Она сама на меня прыгнула!

Моя челюсть отвисла, а глаза полезли на лоб.

– Самаэль, ну ты чего... – Маргулис сделала пару шагов к мужику, но тот резво оббежал стол с другой стороны и юркнул за спину Геккатова. Потом повернулся ко мне и сказал:

– Я вам клянусь, дедушка! Я же любимой не изменяю. Спасите от этой сумасшедшей!

У меня все задергалось перед глазами: товарищ, которого объезжала главврач, был... еще одним мною.

Под ребром кольнуло. Я схватился за сердце и застонал.

– Смотрите, до чего старика довели! – всполошился еще-один-я.

Геккатов осторожно взял меня за плечи.

– Вам плохо? – спросил он, заглядывая в глаза. – Нюра!

– В груди что-то ломит... – выдавил я.

Из смежной комнаты выскочила невысокая молодая девушка в клетчатой рубашке и черной юбке. На голове у нее была гулька, на переносице – очки, в руках – планшет.

– Нюра, воды принеси, – скомандовал Геккатов. – И врача надо.

– Я врач, – сказала Маргулис. – Давайте посмотрю.

– Нет! – хором воскликнули мы с двойником.

Меня усадили на стул и дали стакан воды. Все вокруг будто встало на паузу: люди стояли и смотрели на меня молча.

Я наконец сфокусировал внимание на клоне. Доселе сталкиваться с ним не доводилось. Рыхлый, отвратительно подстриженный. Посреди лба зиял розовый шрам, как рассечение от удара тяжелым. Голубая рубашка, покрытая пятнами пота, была расстегнута, являя миру бледное волосатое тело. На полу валялись пуговицы. Увы, но стоило признать: этот клон был наиболее точной моей копией. Только без усов. От него пахло пивом. Он, пошатываясь, вернулся к столу, зашел за него и что-то поднял с пола – оказалось, кожаный Dr. Koffer, – а затем уселся прямо на столешницу, стискивая портфель в руках.

– Завела заявку на вызов скорой, – сказала девушка в очках и забарабанила пальчиками по планшету. – Завожу заявку на проход в центр медицинской бригады.

Медицинской бригады. Скорой помощи...

Тот вечер, в который убили Жанну. Тот санитар, с которым я столкнулся на лестничной клетке, когда убегал от Кинчик... Его странный вид. Его замерший расфокусированный взгляд слепого. Ржавая машина с красным крестом возле подъезда.

Самаэль! Это он! Сбежал, расправившись с Филиппом Ивановичем.

И явился в дом Сэма.

Убивать его жену.

Я словно перевернул кроссворд и прочел ответы!

Руки затряслись так, что я пролил остатки воды на себя.

– Нюра, слушай, давай отменим скорую, – сказал Геккатов. – Тут и так много посторонних. Я отведу дедушку в нашу санчасть, быстрее будет. – Игорь Евгеньевич расстегнул свою серую куртку. Под ней был серый свитер, на котором в районе груди проступило несколько бордовых пятнышек. – Да и мне уже пора перевязываться.

Все вдруг заговорили, прорвав плотину молчания. В голове зашумело. Я начал растирать виски ладонями.

– Игорь, у тебя кровь! – воскликнула Лина.

– Чертовы «Жегловы», – поморщился Геккатов.

– Заявку пометила резолюцией «Отменено инициатором», – сказала Нюра.

В дверь нашей комнаты что-то ударило. Забежали два оперативника.

– Всем оставаться на местах! – крикнул один из них.

– Коллеги! Коллеги! Успокойтесь! – повысил голос Геккатов. – Мы уже разобрались. Нюра, закрой инцидент.

– Игорь Евгеньевич, какую резолюцию писать по инциденту?

– А что вчера произошло, Игорь? – спросила Маргулис. – Ты что-то знаешь? Почему я тут?

– Ладно, мы тогда пойдем. Сокол, отбой опергруппе.

– Пиши: «Ложный вызов». Ну не может же уважаемая Элина Натановна такого кабана изнасиловать?

– Пометьте в протоколе, что у меня с этой ничего не было! А то моя ревнивая очень.

– У нас нет протокола. Вы пьяны?

– Чуть-чуть.

– Заявку на закрытие инцидента завела.

– Игорь! – закричала Лина. – Объясни, что происходит? Почему я на допросе?

– Нюр, надо еще Галкина объявить. Похоже, он скрылся и засел где-то.

– Завожу.

– Самаэль, видишь, до чего доходит, когда мы не вместе!

– Ты меня с кем-то путаешь, красавица.

– Так, а с нетрезвым гражданином что делать, Игорь Евгеньевич? – Нюра показала на двойника. – Ребята его полчаса назад доставили из бара «Виночерпий». Сказали, по вашей ориентировке. Не могу идентифицировать. Поискала отпечатки, но в системе его профиль помечен: «В процессе удаления в связи с гибелью». По физиогномике и в других системах пометка такая же.

Геккатов посмотрел на меня и сказал:

– Похоже, массовый сбой. Опять программисты шалят.

– Тогда надо гражданина опознать. – Нюра нахмурилась и усердно застучала пальцами по экрану. – Завожу заявку для отдела распознавания. Так, инцидент десять тысяч триста сорок один – «Сбой системы распознавания». Эм-м-м... А пункт?

– Триста четырнадцатый: «Ложная пометка о гибели».

– Благодарю. Триста. Четырнадцать.

– Стой! А зачем нам заявка? Гражданин этот, Нюра, мне хорошо известен. Все данные по нему у меня есть. С прошлой работы еще остались.

– Вас услышала, Игорь Евгеньевич. Отменяю. Тогда сейчас заведу заявку, чтобы гражданина пометили как живого.

– Нет-нет, Нюра! Я сам! Только сначала отведу в санчасть. Чтобы зафиксировать опьянение. Сеткин! За мной!

Клон вскочил. По привычке встал и я.

– Ах да, дедуль, и вас тоже в санчасть надо. Чуть не забыл.

– Спасибо, не стоит, – возразил я. – Мне уже намного лучше. Просто нервы.

– Да не переживайте вы! Вам-то что переживать? Не на вас же дело шьют. – Игорь Евгеньевич рассмеялся. – Точно не нужен медик? Ну ладно. Тогда посидите тут пока, я еще вами займусь. Все у вас хорошо. Вы в безопасности.

Спорный тезис.

– Заявку на федеральный розыск Демида Марксовича Галкина завела. – Нюра поправила очки. – Завожу заявку для санчасти на медицинское освидетельствование гражданина... как его, Игорь Евгеньевич?

– Это Сеткин Семен Александрович.

– Откуда вы меня знаете? – удивился клон.

– Семен Александрович, не стройте тут. Ладно дедушка старый – действительно не помнит ничего, а вы-то просто комедию ломаете. Сейчас все рассказывать будете про вчерашнее.

– Я вчера вечер с любимой провел! С Зоей Нойр, можете ее сами спросить. Предложение ей сделал. А с этой женщиной у меня ничего не было. Я отстоял цитадель моей чести. Вы пометьте, пометьте!

– Нюра, погоди пока с заявкой: я сам с санчастью договорюсь. – Геккатов потер лоб. – Вообще пока ничего никому не говори! Семен Александрович причастен к ночному инциденту пятнадцать.

Нюра охнула и едва не выронила планшет. На лице ее отразился ужас.

– А Элину Натановну отпусти, это моя личная искренняя просьба, – продолжил Геккатов. – Сеткина мне вполне хватит для дознания. – Особист понизил голос: – Этот гражданин – мой билет обратно в подполковники.

– Но мы обязаны доложить...

– Нюра!

– Хорошо, я заведу заявку на освобождение Маргулис от допроса.

– И хватит заводить заявки! Это уже мания какая-то! Просто отпусти гражданку Маргулис.

– Но...

– Иди лучше дедушку выведи воздухом подышать. Смотри, бледный какой. До свидания, Элина Натановна. Я вам потом все объясню.

Особист грубо взял за шкирку моего близнеца и повел в коридор.

– Сходил, называется, в бар, – пробубнил под нос клон. – Меня дома ждут!

– Самаэль! Куда вы его уводите?! – истошно закричала Лина. – Любимый, я тебя дождусь!

– Отлезь, маньячка! Я не Самаэль, сколько раз повторять.

Когда Геккатов увел мою пьяную копию, Маргулис с тревожной полуулыбкой сказала нам с Нюрой:

– Вы ему не верьте: все у нас было. По обоюдному согласию, между прочим. Такая страсть! Ух! – Лина сладко потянулась. – Это было шикарно.

Нюра фыркнула и начала усиленно что-то набирать в планшете. Маргулис встала и подняла трусики и джинсы с пола. Я смущенно закрыл лицо рукой.

– Вы не думайте, что я извращенка какая-то или на публике люблю, – говорила главврач. – У меня таких девиаций нет. Просто я в этого Сеткина столько сил вложила – как доктор и как женщина, – чтобы вернуть ему разум, память, чувства. И пусть Самаэль пока не признает себя Самаэлем, но местами его тело начало меня вспоминать. А это уже прогресс! Не будь это таким личным – диссертацию написала бы. Впрочем, может, и напишу... Я заслужила. Заслужила! Девушка, а как мне обратно выйти из вашего подземелья? Проводите?

– Не спешите, Элина Натановна, – строгим голосом ответила Нюра. – Я собрала фактуру. Вы подозреваетесь в растрате правительственных грантов, халатности, злоупотреблении служебным положением...

Я посмотрел сквозь пальцы: уже одетая Маргулис, выпучив глаза, стояла посреди комнаты. Бледная, ни кровинки.

– Но Игорь же попросил меня отпустить, – растерянно произнесла она.

– Игорь Евгеньевич решает не так много, как думает. Ну как вас отпустить? Я же по камерам видела, что вы принудили к близости подозреваемого Сеткина. А главное, предстоит выяснить, откуда у вас в подвале Выгорайко взялся замороженный труп вашего супруга.

Лина заломила руки, осела на пол и, уткнув лицо в ладони, разрыдалась. Я погладил усы.

– Завела заявку на ваш арест, – закончила Нюра.

– Не плачь, доченька, – ехидно вырвалось у меня. – Ты права. Ты это заслужила.

* * *

Двор был похож на обернутый в бетон райский сад. Такой же по размеру атриум, как и первый. Вместо каменных плит – газон, вместо стеклянного потолка – гигантская «Ялта-700 °Cтадионная». Искусственное солнце прогревало пространство до турбулентной конвекции. В этом мареве подрагивали фигурки гулявших по дорожкам среди цветочных клумб людей. Они сидели на скамейках, играли во фрисби и бадминтон, покачивались в гамаках, нацепленных между низкорослыми деревьями.

Я изрядно продрог, пока Нюра, вручившая Маргулис конвою, вела меня сюда сквозь стылые коридоры местных казематов. А здесь я сразу снял пальто, зажмурился и втянул ноздрями разлитый в воздухе запах летнего луга.

– Мужчина, мне работать надо, – сказала Нюра. – Вы тут пока погрейтесь. Игорь Евгеньевич вас заберет. Только не говорите ни с кем, все эти люди – заключенные. У них сейчас прогулка по распорядку. Но вы не бойтесь: здесь наш отдельный изолятор и люди все интеллигентные. Многие с ученой степенью. Не обидят.

Когда массивная дверь за девушкой закрылась, я потрогал траву. Настоящая.

И как это я, сам того не заметив, перекочевал с городских улиц в подземную тюрьму секретной службы? Теперь я понятия не имел, как отсюда выбраться. И, похоже, на этот раз конкретно встрял.

Чертов Галкин. Его искал только я, а теперь – все силовики в стране. И раз они не могут найти его, то у меня подавно не получится. Что он вообще натворил?

Ну а я что? Я вообще мертв для системы. Был. А этот непонятный, шестой по счету Сеткин теперь спутает все мои планы. Воскресят меня в базах. А за мной ведь убийство и побег. Повезет еще, если в Выгорайко заточат именно этого пьянчужку – я посидел ни за что, теперь его очередь. У меня и так забот полон рот.

Мысли зудели внутри головы. Я сел на горячую скамейку и открыл рюкзак: не знаешь, что делать, – ешь.

– А хотите в наш кружок робототехники? – Приятный мужской голос сбоку вывел меня из раздумий. – У нас дружный коллектив, атмосфера стартапа, уютное помещение под лофт.

– А карьерный рост есть? – саркастично спросил я и повернулся. Возле урны стоял с гуинпленовской улыбкой мужчина в расстегнутой темно-синей робе, под которой была белая косоворотка с нашивкой на груди: «Елдунов Л. Б.». Маска ощутимо щелкнула меня током, и я поморщился.

– Леонид, руководитель кружка. – Бывший замдиректора схватил мою руку и потряс так, что я едва не слетел со скамьи. – Карьерного роста у нас нет, зато есть печеньки и бесплатный кофе в пищеблоке.

– Пожалуй, воздержусь, – выдавил я.

Он достал из-за пазухи записную книжечку с ручкой, открыл и начал делать какие-то отметки.

– Ой, надо будет... и вот это еще... – бормотал он под нос. – Не представляете, сколько здесь людей, которые даже agile не знают! И вот как с ними работать? Вы, папаня, знаете agile? Хотя в вашем возрасте, наверное, актуальнее waterfall.

– Понятия не имею, о чем вы.

– Тогда приглашаю вас на кружок по гибким методикам. По четвергам с утра.

– Староват я для этого. – Пластырь на горле делал мой голос надтреснутым и скрипучим.

– Никогда не поздно! Впрочем, ладно. Тогда last call – вас ну точно заинтересует! – Елдунов посмотрел по сторонам и понизил голос: – Кружок конспирологии. Субботы. Два часа дня. А?

– Не хочу. Не интересно.

– Да что ж такое! У нас так мало ребят на конспирологии, хоть плачь. Еще и освобождается скоро парочка.

– А вы на доску объявление повесьте, – съехидничал я.

– Отличная идея. Так и сделаю, создал тикет. – Леонид Борисович что-то записал. – А вы новенький? Что-то я вас тут раньше не видел.

– Да. Новенький.

– Точно на кружки не хотите?

– Точно.

Елдунов вздохнул и сел рядом со мной, уставившись в заметки. Я всегда побаивался его, но сейчас – чуть располневший, небритый, с мешками под глазами – бывший начальник вызывал скорее жалость.

Интересно, он знает об «Отмычке»? Вероятность невелика: Сэм запустил проект уже после ареста Леонида Борисовича. А вдруг знает? Других источников информации у меня нет, а «Термиты» явно ждут сделанную работу. От мысли о Салмане щека задергалась.

Вот бы разговорить Елдунова и выведать хоть какие-то детали про эту «Отмычку». Но как? Вряд ли он будет говорить об этом с первым встречным.

– Погода-то, а? – завел я.

– Жарковато, – не отрывая взгляда от листка, отозвался Леонид Борисович. Я подглядел: в записях был начирикан календарь встреч, а ниже – диаграмма Ганта.

Мимо нас пробежал трусцой поджарый очкарик с благородной сединой на висках.

– Эй! – крикнул ему вслед Елдунов. – Сегодня у нас синк по самодеятельности на вечерней прогулке! Возле питьевого фонтанчика. Kind reminder!

Мужик обернулся – и припустил быстрее.

– Завтра «Спартак» играет, – вспомнил я.

– Угу. – Экс-замдиректора упоенно шуровал ручкой по бумаге.

Я вспомнил похотливые взгляды бывшего начальника в сторону моей жены и других сотрудниц.

– А что там за девушка такая красивая в гамаке? – зашел я с козырей.

– Это Воронцова из женского блока «Д». Так... во сколько стори-поинтов оценить? Надо провести planning poker.

М-да. Оставался последний шанс.

– А премьер-министр уже просто... ну края крайние! – воскликнул я.

Елдунов нахмурился. Его янтарные зрачки перепрыгнули с записей на мое лицо. Он скользнул по скамейке и переместился вплотную ко мне, закинув руку на спинку и вжав меня в подлокотник.

– И не говорите, папаня! – Леонид склонился к моему уху и тихо забубнил: – Эта Локалкина так страну развалит. Вы понимаете? Лучших управленцев посадила, население деморализовала. Экологию уничтожила!

Локалкина?! Когда успела? Совсем недавно на ПСИ мы оттирали от ее костюма остатки аннигилированной в телепортаторе морской свинки. Неужели за эти три недели министр инноваций проделала путь до премьера? Или это временной сдвиг? Размышлять было некогда.

– Да! – подхватил я шепотом. – Думаете, помогут зеленые коридоры от смога? Щас! А зима? Аномально теплая! Наверняка все от производств.

– А я о чем! А вы знаете, чьи это производства? – Елдунов показал взглядом на потолок. – Это, я вам скажу, кого надо производства.

– Неужели Локалкиной? – изобразил удивление я и всплеснул руками.

Леонид Борисович кивнул и приложил палец ко рту. Щеки его подернулись румянцем. Он начал озираться.

Раппорт был установлен: политика оказалась болевой точкой. Теперь бросим вызов.

– Не может быть, – покачал головой я. – Премьер-министру ведь не положено иметь никаких производств.

Елдунов хмыкнул и махнул рукой.

– И потом, – продолжал я, – огульно хаять Локалкину тоже не стоит: это же она запустила Четвертую промышленную революцию, а потом все регламентировала и стандартизировала законопроектами, учредила МинИИ.

Лицо руководителя кружков пошло пятнами, глаза выпучились. Леонид Борисович выпрямился, поправил воротник косоворотки и одернул рукава робы – он всегда прихорашивался, прежде чем разнести на планерке отдел за плохую работу.

– А без этой революции страна бы никогда не подняла свой уровень жизни.

– Папаша, вы новости меньше смотрите, – зашипел Елдунов. – Локалкина почему вообще к власти так рвалась? Да потому что у ее мужа сеть роботостроительных заводов, а у тети – сотни патентов по искусственному интеллекту. Локалкина, еще когда министром инноваций была, отдавала государственные тендеры и гранты родственникам. А как в премьеры выбилась, так вообще монополию создала! Аккредитации – своим заводам, разрешения – только на своих роботов. Лицензии – только на свои умные системы. И что, спрашивается, бизнесу делать?

– Ну бизнес-то не бедствует, – заметил я.

Оставалось покачать Елдунова, как больной зуб, – и зайти на «Отмычку».

– Это правда, – сказал он. – С роботами и умными алгоритмами у бизнеса теперь гиперприбыли.

– Ну и всё! С гиперприбылей налоги в казну, с налогов – безусловный базовый доход каждому. Вся социалка на этих налогах. Плохо, что ли?

– Да это же монополия! Вот кто в бизнесе остался?

– Кто?

– Свои! Все свои! Кто свиньей вокруг Локалкиной встал. Они осатанели от роста прибылей. Скоро в президентскую резиденцию ее занесут на плечах.

– Ну и пусть заносят, – сказал я. – Главное, чтобы общество развивалось, я считаю. Остальное неважно.

Леонид Борисович громко рассмеялся. На нас стали коситься люди вокруг.

– Папаня, не будет развиваться общество больше никогда. Стагнация, как вы не видите?

– Прогресс не стоит на месте.

– Мы с коллегами... с сокамерниками на кружке конспирологии все посчитали и раскрыли. Четвертая промышленная революция – это фейк. Обычный дележ денег, от которого богатые стали сверхбогатыми, а обыватели, которым заткнули рты бесплатными подачками, только сильнее стали поддерживать Локалкину. Настоящая промышленная революция не по карману бюрократам! Это требует больших вливаний. Огромных! Новые технологии, новые рабочие места, качественно другие мощности. А главное, это никому не нужно. Развивать тупых роботов до по-настоящему умных никто никогда не будет.

– То-то «тупые» роботы не развиваются, что аж целый МинИИ сдерживает их развитие и рождение суперинтеллекта.

– А МинИИ – тоже фейк, – с умным видом изрек Елдунов. – Опиум для народа. Они ни с чем не борются. Нет никаких апокалиптических сценариев с роботами. МинИИ просто для того, чтобы все работало в том виде, в котором есть сейчас. Работает, деньги приносит – не трогай. Кипиай достигнут, премии выплачены. Создать технологическое плато – вот их реальная задача.

– То есть суперинтеллект – тоже фейк, по-вашему?

– Да. Чистая теория. На деле он никогда не появится.

Вот только то, что «никогда не появится», говорило со мною ночью.

– К подлинной Четвертой промышленной, – Елдунов перешел на шепот, – подталкивает только Минобороны и те олигархи, кто делал деньги на оружии. Война и порно – вот двигатель настоящих технологий. Ну и частные энтузиасты-технократы еще. Такие, как ваш покорный слуга.

Вот так новость!

«Энтузиаст-технократ» тяжело вздохнул и посмотрел наверх, жмурясь от псевдосолнечного света.

– Лет десять-пятнадцать назад было государство, – произнес он. – А теперь – корпорация. Мы были гражданами, теперь – сотрудники.

– Сотрудники – это те, кто работает, – возразил я. – Сейчас-то больше роботы при деле.

– А мы сотрудники на скамейке запасных, – Елдунов похлопал ладонью по сиденью и хохотнул. – Ресурс в ожидании проекта.

– Не будет у нас проекта.

– Будет! Еще как будет. «Коммерсантъ» читаете? ВВП растет, а налоговая база сокращается. Не к добру. Надвигается такой экономический кризис, что все к станкам вернемся, помяните мое слово. Вот только боюсь я...

– Чего же?

– Со скамейки ой как тяжело вытаскивать трудовые резервы. Народ обленился. Нужна стимуляция.

– Ну конечно, – протянул я, накручивая имитацию бороды на палец. – Что ж еще.

– Меня пугает... – пробормотал Елдунов. – Истеблишмент иногда творит кошмарные вещи, чтобы простимулировать население. ЦРУ убили Кеннеди, устроили одиннадцатое сентября, китайцы запустили пандемию. И у нас грядет... Есть у меня одна теория на этот счет. – Он многозначительно подмигнул. – Но об этом я расскажу в субботу. В два. Приходите, папаня, будет пицца. Я смотрю стратегически и многое вижу.

– Поэтому вас закрыли? – спросил я и первый раз обрадовался, что маска спрятала мой сарказм.

– Именно! ГосПАПИКоконтроль для того и создан, чтобы убрать из общества свободные умы. Я же работал в главном НИИ города. Всю подноготную изнутри знаю. И все эти роботы, программы – это ведь не настоящий прогресс. Настоящий прогресс – это теоретическая физика, химия, биология. Вот где большая наука.

Маска заколола мое лицо разрядами. Невозможно слушать это лицемерие. Я вскочил со скамейки.

– Так, получается, вы за большую науку, Леонид Борисович? – спросил я.

– Хм, откуда вы мое отчество знаете?.. Да, вы правы: я за настоящую науку. За квантовую механику, теорию струн. Роботы – это шарниры и гайки, ИИ – просто строки кода. А что, если бы мы покоряли Вселенную? Колонизировали планеты, перемещались во времени, телепортировались? В своем НИИ я был меценатом и покровителем всех этих направлений. Отцом!

– Да что вы врете! – зашипел я. – Вы же лично все проекты по физике заморозили! И планетоход, и отрицательную материю, и квантовое бессмертие. «Аксолотль», «Пешка», «Ладья»... «Ферзь»! Это надгробия на вашем личном кладбище научных проектов!

– Откуда вы... ты...

Экс-замдир прищурился. Ринулся со скамейки и, прежде чем я успел хоть что-то сделать, схватил меня за горло.

– Что вы себе позволяете! – прохрипел я.

Елдунов отпустил меня. В его ладони был сорванный войс-пластырь.

– Немедленно отдайте мой плас... – потребовал я – и осекся на полуслове. Вибрирующий комок в горле исчез, и ко мне вернулся родной голос, от которого я успел отвыкнуть за последние несколько часов.

– Сеткин?! Это же ты! Что ты тут делаешь? Разыграть меня решил? Докладывай немедленно, а то сейчас охрану позову.

* * *

Я послушно вернулся на скамейку и посмотрел в глаза бывшему руководителю. Его брови вздернулись, губы приоткрылись, пристальный взгляд сканировал меня.

– Это грим, что ли, какой? – Елдунов бесцеремонно поковырял мой лоб ногтем. Потом протянул мне голосовой пластырь, и я прилепил его на место. Горло снова сковало.

– Да, – пробасил я. – Это грим.

– Ну и маскарад ты устроил. А, главное, зачем? Хотелось бы прямой ответ.

– Леонид Борисович, умоляю, не выдавайте меня. – Я закрыл лицо руками и разрыдался, причитая: – Простите меня, пожалуйста. Наверное, вы меня ненавидите, ведь из-за меня вас сюда упрятали... то есть не из-за меня... то есть...

– Сеткин! Сэм! Соберись давай, ты же из нашей альма-матер вышел.

Я растирал слезы по маске.

– Поправь меня, если я ошибаюсь: мы же с тобой недавно все уладили. Ты что, забыл?

– В-вы о ч-чем? – всхлипывая спросил я.

– Сто раз говорил: перед любой коммуникацией пиши адженду, а после – письмо-минутку. Сейчас. – Леонид порылся в записной книжке. – Вот! От семнадцатого числа. Ты связался со мной, извинился. И запросил контакты поставщиков некоторых запчастей и устройств. Вот список, я переписал. Контакты предоставил. Число, подпись.

Я посмотрел «предоставленный мной» список: ловушка Пеннинга, «Шайбы», трубки для жидкого гелия, ультравысоковакуумные насосы... Знакомые наименования – все это было в «Ферзе». На рынке такого не купишь.

– Ты закинул семьсот тысяч рублекоинов на тюремный счет, и мы договорились, что старые обиды больше не вспоминаем.

Куда бы я ни шел, меня преследовала собственная тень: в Выгорайко до меня был Самаэль, Мержинского навещал Саймон. Интересно, а кто разговаривал с Елдуновым?

– А кто именно с вами разговаривал? – спросил я.

– В смысле – кто? – пожал плечами Леонид Борисович. – Ты!

Действительно.

– Я имею в виду... как он выглядел? – зашел с другой стороны я.

Елдунов посмотрел на меня, как на идиота:

– Как ты, наверное. Что за вопросы? Как, по-твоему, идет общение с заключенными? У нас тут телефонов нет, и в мессенджерах мы не сидим. Тюремная почта: кони, дороги, малявы, баландёры и прочий peer-to-peer.

– Что?

– Что-что... Гражданские сотрудники нашего блока передали мне твою записку с воли. И обратно мой ответ через них же ушел. А как там они проносили, я не знаю, микроменеджментом не занимаюсь.

Наверное, про такое мог знать только Саймон.

– Или это я не с тобой переписывался? – с подозрением спросил Елдунов.

– Со мной! И я очень рад, что вы простили меня. – Мои губы по-прежнему тряслись, а плечи то и дело вздрагивали от редких всхлипов.

– Представляешь, Сэм, а ведь тут неплохо. Впервые за много лет высыпаться начал. Я обиды не держу. Да и знаю, что не ты, а Галкин меня подставил.

– Демид?

– Я ж его буквально молоком выкармливал в хорошего специалиста, а он мне нож в спину. Это он украл ту партию ПАПИКов, из-за которой меня посадили. Жаль, доказать не могу. Мой секретный проект с Минобороны и откаты уже во время следствия обнаружили... А ты просто действовал по инструкции – зафиксировал все, описал руководству и свидетельствовал в суде. Я сделал бы то же самое. Ну чего ты все сопли пускаешь?

– На меня столько проблем свалилось, Леонид Борисович. – По пластмассовой щеке покатилась слеза. – И у меня нет вообще ничего. Ни денег, ни крыши над головой, ни родных, ни друзей. Личности – и той нет. Одни задачи!

Найти новые документы, кров, еду, деньги. Найти Алису, источник клонов и еще эту непонятную «Отмычку». Дня не хватит. Да еще чтобы меня не оставили тут, не упекли в Выгорайко, не покалечили термиты и не убил, как Восьмого, злой маньяк.

– Ну-ну, – похлопал меня по плечу Елдунов. – Счастлив не тот, у кого много добра, а тот, у кого burndown chart^[20] дотла! Давай с тобой устроим груминг? Прямо сейчас. Декомпозируем твои задачи. Вот что ты планируешь?

– Демида Галкина найти.

– Да? Зачем?

– Его сейчас ГосПАПИКоконтроль ищет. Но мне нужно раньше до него добраться, чтобы он мне помог кое с чем.

– Хм. Особисты ищут? Это же здорово! Может, они наконец-то работать начали? А вдруг ПАПИКи из той украденной партии где-то засветились? Если так, то мое дело поднимут. И с меня обвинения снимут. А ведь я знаю, где Галкин может прятаться.

– Да ладно! И где же?

– На даче своей.

– Вряд ли. Это одно из первых мест, куда пойдут особисты.

– Вовсе нет! В системе дача значится как лаборатория, да еще и закрытого проекта. Я думал, ты в теме. Когда мы «Ферзя» запускали, я сэкономил немного... – Елдунов нервно поерзал. – И по бумагам списал немного рублекоинов на строительство спота «Черной Королевы». А на самом деле оборудование разместили на обычной даче. У Галкиных. СНТ «Верстальщик» за Волгой. Там после испытаний радиационный фон так скакнул, что все равно всех расселили. Теперь «Верстальщик» заброшен – идеальное укрытие.

– А есть точный адрес?

– Конечно, я сейчас напишу. Надо доложить особистам! Только это... Семен, можешь рассказать им сам? А то если меня будут допрашивать, то всплывет та история... с экономией. Сам понимаешь. Там и другие есть...

– Я аккуратно им передам, – соврал я.

– Держи. – Елдунов вырвал листик из записной книжки и передал мне. – Видишь, одну задачу решили. Что еще на повестке?

Я глубоко вдохнул и выдохнул, лишь после этого смог говорить:

– Вы что-нибудь слышали о проекте «Отмычка»?

– Сеткин, ты уж сильно не наглей: это все-таки секретная информация, за разглашение и посадить могут... Ах да – уже.

– Леонид Борисович, я же вам семьсот тысяч заплатил!

– Ну ладно, ладно. Слыхал об «Отмычке». Честно говоря, не знаю, стартовал проект или нет. Я только план-проспект читал. На бумаге выглядел как что-то перспективное. Бюджет на него солидный закладывали.

– А что это такое вообще? Какое-то программное обеспечение?

– Конкретную архитектуру и системотехнические решения я не видел. Но вообще «Отмычка» задумывалась программно-аппаратной платформой. Проще говоря, это некая штучка.

– Она же в НИИ должна находиться? Или тоже... на какой-то даче?

– Да, в институте. Планировали минус четвертый этаж под этот проект отремонтировать.

– Леонид Борисович, а как попасть в НИИ?

– Приходишь на КПП, прикладываешь палец – и проходишь. Адрес знаешь. Что за вопросы, Сэм?

– Я уволился.

– Ну тогда никак не попасть. Административным путем тут не решить. Силовым – тоже: сам знаешь, какие у нас там защитные системы. Научным попробуй. – Экс-замдиректора засмеялся.

– Это как? Портал открыть?

– Почему бы и нет. Ты же ученый. Сквозь стены проходить научись.

– Я же физик, а не герой фантастического романа!

– Тогда припаркуй пока этот вопрос и перейдем к следующему.

– Как отсюда сбежать?

– Так же, как попасть в НИИ: через портал, сквозь стены. Иначе никак.

– Да я не заключенный! Меня для установки личности привезли.

– Это меняет дело. Тогда все проще. Предлагаю тебе имитировать сердечный приступ. Тебя увезут в город, ты подгадаешь нужный момент, снимешь маскировку и просто уйдешь.

– Интересный вариант, надо подумать над ним.

– Думать некогда, Сеткин. Делай сейчас!

– Надеюсь, увидимся, Леонид Борисович. Я недооценивал ваши планерки.

Впервые я сам протянул руку бывшему начальнику. После рукопожатия я выпустил изо рта целый ручей слюны, закрыл глаза и опустился на траву.

Господи, какая же она мягкая и теплая...

– Помогите! Охрана! Тут папане плохо! – закричал Елдунов. И тихо добавил: – Не забудь сдать Галкина.

* * *

15:12

– Да нет никакого сердечного приступа у него, – сказала врач скорой помощи, не отрываясь от своего планшета. На экране была куча циферок, графиков и карта моей кровеносной системы, по которой перемещались облачка мелких точек – диагностические наноботы, введенные инъекцией. – Небольшая аритмия присутствует, конечно. Холестерин и глюкоза по верхней границе нормы, давление повышенное. Но для своего возраста вы прямо живчик! По показателям вам и пятидесяти не дашь.

– То есть госпитализация не требуется? – с сомнением спросил Геккатов.

На особисте была серая майка с бурыми пятнами, из-под которой выглядывал чистый бинт, схватывающий грудную клетку.

– Это невралгия обычная, – ответила девушка. – Обезвоживание: кожные покровы суховаты. – Она провела рукой по моей маске. – Налейте ему чаю ромашкового теплого. И пусть полежит спокойно. Вздремнет. Это максимум, чем можно помочь: раз его личность не идентифицируется, то и помощь оказывать не будем. Отдыхайте больше, товарищ.

Миниатюрная доктор, блеснув красным крестом, вышитым на рукаве белого теквирового комбинезона, выпорхнула из палаты санчасти, оставив после себя лишь аромат гвоздики. Едва створки двери сомкнулись за моей единственной надеждой улизнуть из подземелья, Игорь Евгеньевич взял с «подоконника» – ниши в стене – маленький цилиндрический динамик, похожий на перечницу, и сказал в него:

– Проводник, чаю! Ромашкового.

И вложил колонку мне в ладонь.

Раздетый до теквирового спортивного костюма, я валялся под белым теквировым одеялом на койке из белого пластика. Стены, пол и потолок в палате были отделаны таким же белым пластиком, скользким и блестящим. И вся мебель была из этого пластика. И вся санчасть была отделана им же. Единое полотно по всему блоку. Ни одного порожка, окна, плинтуса или наличника, ни одной щели или стыка – сплошная идеальная геометрия, залитая ярким светом, который сочился из отверстий в потолке.

На соседней койке лежал в отключке, свесив руку вниз, другой я. От его перегара не спасали две мощные вытяжки в стенах. Портфель лежал рядом на тумбочке.

Геккатов сел за маленький столик в углу, закинул на него ноги и скрылся за газетой. В такой же позе я его застал, когда меня сюда приволокли со двора надзиратели. И минут сорок, до появления врача скорой, особист не шелохнулся и не сказал ни слова.

Дверь-купе бесшумно раздвинулась, и в палату въехал «Проводник-79» – робот-бариста, пионер отечественного роботостроения. Полноценного искусственного интеллекта в нем не было. Так, модульная система из распознавателя голоса, компьютерного зрения, картографического алгоритма и планировщика пути, интегрированных между собой предобученными моделями. По сути, это была кофемашина, приваренная на шасси rocker-bogie от первых марсоходов. Видимо, только такие допотопные роботы благословлялись в стенах ГосПАПИКоконтроля.

«Проводник», проскальзывая всеми шестью шинами, подъехал ко мне. Лючок в корпусе открылся, и из него медленно выполз манипулятор, похожий на телескопическую стрелу автокрана. В клешнях манипулятора был зажат стаканчик с ромашковым чаем.

Я не без усилий вырвал стаканчик, расплескав треть его содержимого, и с упоением втянул цветочно-травяной аромат.

В палату зашел медик. В таком же комбинезоне, как и девушка из скорой, только на рукаве вместо красного креста была нашивка с глазом и микросхемой. Внешность у врача, как и у всех местных, забывалась, стоило моргнуть. А вот габариты выделялись – такому амбалу потребовалось бы три места в самолете.

– Слушай, Гарик, первый раз такое вижу, – сказал здоровяк и протянул Геккатову планшет с черно-белыми изображениями. – Дичь какая-то. Понятно теперь, почему твой Сеткин на МРТ вырубился.

– Отлично! – воскликнул Геккатов, лишь мельком посмотрев в планшет. – Моя гипотеза подтвердилась.

– Но как такое вообще возможно? – спросил медик.

– Пока не знаю, Влад. Но если у тебя профессиональный интерес, я дам контакт судмедэксперта, который сейчас изучает аналогичный случай.

Двое незапоминающихся верзил в медицинских костюмах затолкали в палату каталку.

– Хорошо, Гарик. Но я и сам хочу поковыряться.

– Я думал, ты не предложишь, – сказал особист. – Погнали, конечно.

Громилы перекинули моего близнеца на каталку и увезли. Следом вышли Геккатов и Влад. А я остался наедине с тишиной, стерильностью и дергающимся веком, ощущая лишь адский зуд в глазах и под маской.

Страшно хотелось узнать, что такого интересного обнаружили медики и что будут делать с моей копией? При определенных обстоятельствах на этой каталке мог оказаться я. Тем страшнее, что такой риск никуда не делся.

Когда я попробовал сесть, голову закружило от жуткой усталости. «Кофейная» колонка выпала из ладони и покатилась по полу. «Проводник» медленно поехал вслед за ней. Когда робот поравнялся с соседней тумбочкой, внутри портфеля двойника что-то пиликнуло.

Собрав все силы, я встал, преодолел пару метров – и вот уже Dr. Koffer был у меня в руках. Повозившись со сломанной змейкой, я кое-как открыл портфель и вытряхнул на одеяло толстую тетрадь, кучу ручек, пакет с конфетами и хорошо знакомый мне «Яблык Про 3» от «МогилМобил»^[21] – единственный иностранный смартфон, разрешенный отделом безопасности НИИ. Противоударный, сделанный из нержавейки, однажды он выдержал попадание искусственной шаровой молнии, когда я забыл его в зоне испытаний.

На экране блокировки у двойника стояла фотография блондинки с милым вздернутым носиком и небесно-голубыми глазами. Я разблокировал «Яблык» отпечатком пальца и залез в настройки. От волнения я едва попадал в элементы интерфейса, а буквы расплывались перед усталым взором.

«Проводник» отображался в списке «Другие устройства»: смартфон был таким старым, что еще обнаруживал робота, протокол которого перестали поддерживать лет пять назад. Я ткнул «Создать пару» – выскочило окно аутентификации. Из моей груди вырвался вздох огорчения.

Я походил вокруг баристы и, используя торчащий манипулятор как рычаг, смог завалить его на бок. Заводская наклейка на дне, на которой обычно печатали логин и пароль для входа, была стерта – остались только буквы: «ГАСТРОТР».

Наудачу я ввел в телефон данные сервисной учетной записи моего домашнего холодильника, тоже сошедшего с конвейеров «Гастротроники».

Открылось дерево компонентов робобаристы: колеса, дифференциал, акселерометры, бойлер, подогрев чашек и десятки других. Всем этим зоопарком можно было управлять через фирменную утилиту – будто в симулятор играешь. Но Интернета, чтобы ее скачать, не было. Я поставил робота на колеса, а сам растянулся на койке.

Пришлось наловчиться, чтобы быстро тыкать по узлам дерева компонентов. Я переключался то на одно колесо, то на другое, то на подвеску, то на камеру в корпусе, вводя команды в обычную консоль.

Теперь я был водителем робота.

Когда «Проводник» выехал из палаты, на экране смартфона я увидел лишь пустой коридор санчасти. Двойника, Геккатова, Влада и след простыл. Я упустил их. Оставалось лишь направить робота куда объективы глядят. «Травматология», «Инфекционный изолятор», «Нейрохирургия», «Биохимическая лаборатория» – двери отделений разъезжались, когда мимо них проезжал «Проводник». И за каждой был такой же длинный коридор с такими же дверьми. Интересно, организацию какого масштаба обслуживает такая санчасть? Областная больница и та меньше.

Мой железный шпион въехал в просторный круглый зал с диванами и креслами. На них восседала кучка медиков, созерцая аквариум. На полу стояли кадки с деревцами, на стенах висели изогнутые мониторы с информацией и графиками.

На часах в холле было начало четвертого.

Я переключился на камеру в клешне манипулятора и выдвинул ее вверх до упора. Проехался. Увидел фотографию Влада. Точнее, Р*****кого Владислава Денисовича, заведующего нейрохирургическим отделением. Лицо едва помещалось в фото, висящее на доске почета.

Мимо нейрохирургии я сегодня уже проезжал. Пришлось развернуть «Проводника». Каждое его движение стоило мне бесконечных переключений между окошками компонентов и изнурительного набора буковок. Я жевал губы и забывал дышать.

Но я добрался. В отделении Влада были десятки палат, ординаторская, сестринские. Робот доехал до конца коридора. Оставалась последняя дверь. И мне так лень было разворачиваться, что я направил робота туда.

Операционная утопала в голубом свете и напоминала кристально чистый кусок льда. Лишь аквамариновые отблески на металлоконструкциях поддерживали здесь иллюзию жизни. А так тут никого не было. Я припарковал «Проводника» в углу и откинулся на подушку. От яркого экрана уже болели глаза, и я отложил телефон.

– Эй, кто опять кофе в операционную заказал? – донесся низкий голос Влада из динамиков. – Совсем, что ли? Тут же стерильно должно быть! Завозите уже.

Я схватил «Яблык». В кадре появились люди: группа из шести дюжих мужчин в белых теквировых комбинезонах, медицинских масках и шапочках обступила каталку с двойником. Двое подхватили его под руки и перетащили в кресло, похожее на стоматологическое. Безвольное тело пристегнули многочисленными ремнями, а голову зафиксировали встроенным в подголовник пластиковым ободом.

Остальные медики за это время успели извлечь из шкафа металлический экзоскелет и сейчас упаковывали в него самого здорового мужика из группы – Влада.

Хирургический костюм был похож на космический доспех. Нейрохирург в нем выглядел так, будто собрался штурмовать базу протоссов^[22], но забыл надеть низ. Гладкие изгибы титановых пластин плавно, как вторая кожа, обтекали мускулистые руки и бочкообразное туловище. Шлем напоминал рыцарский, только вместо забрала горели оптические прицелы шести мелких камер. Из нагрудника и наручей бил свет фонариков, а из массивных наплечников торчали механические щупальца. Через нейроинтерфейс в шлеме врач силой мысли заставлял манипуляторы выполнять несложные действия, например подавать инструменты. На спине костюма были отверстия с вентиляторами, а сзади шеи крепилась непонятная прозрачная емкость.

В поле зрения «Проводника» появился Геккатов, успевший переодеться в белый комбинезон. Один из ассистентов воткнул шприц в плечо двойника. Тут же в воздухе над креслом появилась голограмма с какими-то графиками. Второй ассистент подкатил наркозно-дыхательный аппарат.

– Не трать анестезию, – осадил Игорь Евгеньевич.

Влад медленно приблизился к креслу и дотронулся до лба клона. На кончиках пальцев перчатки вспыхнули яркие белые точки, и от кожи пациента пошел дымок. Щупальце с соплом на конце скользнуло к очагу – и в емкость за шеей врача прыснула кровь.

Я словно услышал удушливый запах поджаренной лазером плоти, идущий от экрана. Рвотный позыв заставил меня сесть в кровати. Спустя минуту, скрепя сердце, я вернулся к трансляции.

Обрамленная почерневшей кожей дыра в черепе клона была размером в несколько сантиметров, но казалось, что она больше, чем эта операционная, эта санчасть, чем Солнечная система и суперструктура Кипу. Больше, чем этот Влад.

Титановые пальцы нейрохирурга скользнули внутрь. Струйка крови побежала по бледному лицу двойника, одно веко приоткрылось, обнажив закатившийся, залитый бордовым глаз. Врач покопался и вынул из головы пациента... ПАПИК! Немного потянул – и на свет появился еще один. И еще... Нейрохирург достал из черепа двойника гирлянду из четырех «зажигалок», сцепленных проводами. С них капала прозрачно-розовая слизь.

Перед глазами замельтешили яркие белые пятна. Я зажал рот рукой, но рвота брызнула носом. Сунув «Яблык» за пазуху, я подхватил свою одежду и бросился прочь из палаты.

Двери раздвинулись, и я нос к носу столкнулся с Геккатовым.

Он вцепился мне в предплечье. Стекла его очков сверкнули.

Я закричал.

Глава 10. Эффект зловещей долины

30 ноября, 08:30

– И что дальше? – Глаза Груздермана выпучились так, что грозили выпасть в чашку с чайным грибом.

– Ну и убил меня, короче. – Я нервно хихикнул. – Извините, Петр Витальевич, дурацкая шутка.

Пока мы с Геккатовым шли коридорами санчасти, спускались в атриум, плутали по лабиринту монастыря, поднимались на лифте, Игорь Евгеньевич успел извиниться примерно три тысячи раз. Сказал, что ситуация из рук вон. Что забегались тут все. Горят, как на пожаре. И чтобы я не думал ничего такого про наши спецслужбы.

А у меня и в мыслях не было.

– Меня, как кукушкино яйцо, подкинули в полицию. – Я отхлебнул травяной чай. – Особист просто взял талон в первую попавшуюся очередь и посадил на стульчик возле кабинета.

Это была очередь в отдел по делам несовершеннолетних. Озадаченная инспектор повела меня было к дежурному, но в коридоре мы столкнулись с Селёдкиным. Тот посмотрел на сотрудницу матом – и спустя пятнадцать минут я уже выходил из патрульного автомобиля в лагере бездомных.

– Милый дом, – вздохнул я.

Как только меня привезли сюда, я сразу вторгся в шатер к Груздерману, рухнул на свободное кресло и проспал шестнадцать часов. То есть вчера вечером, когда Алиса должна была встретиться с неким «папой», я дрых. Всю ночь мучили кошмары. А проснувшись, я решил, что все эти коридоры, санчасть, гориллообразный хирург, Маргулис, Геккатов, двойник просто приснились.

Но нет.

И вот сейчас мы сидели с Петром Витальевичем в шатре, завтракали лапшой быстрого приготовления. И пока наши пальцы гуляли с зажатыми в них пластиковыми вилками, я успел рассказать о вчерашних событиях.

– То есть прямо из головы извлекли модули когнитивности? – спросил инженер.

– Да, целую связку.

– Получается, этот ваш двойник был киборгом?

– Но зачем кому-то делать именно моего клона? Я не такой уж примечательный персонаж.

– Чисто теоретически его могли бы создать для доступа к секретному проекту, которым вы занимались в НИИ. Вообще, это довольно изящная идея: подменить реального человека биоклоном для промышленного шпионажа.

– Ага, идея, из-за которой меня могут убить.

– Сэм Саныч, нужно уметь отделять художника от картины.

– Но кто этот художник?

– «Термиты», шифропанки... Иностранная разведка. Да мало ли охочих до технологии такого уровня.

«Термиты» – точно нет. Они наняли для этого настоящего Сэма. Шифропанки... Вообще, Восьмой тусовался с ними. И именно его убийством заинтересовались особисты. А что, если Восьмой тоже был киборгом? ГосПАПИКоконтроль нашел в его трупе ПАПИКи и начал расследование...

– Вряд ли, – пощипал усы я. – Ваши руки, Петр Витальевич, – самое совершенное бионическое устройство в этой стране, зуб даю. Дальше секс-кукол наши технологии еще не продвинулись. И не продвинутся. Елдунов так сказал. И уж если правительство не создает биоклонов, то всякие сектанты и мятежники и подавно не смогут. А ПАПИКи в черепе могут быть чем угодно. Может, это медицинская технология. Или контроль разума. Или просто контрабанда этих модулей: раз алмазы провозят в заднице, то почему ПАПИКи не транспортировать в голове?

– Если это не киборг, то у него должен быть и настоящий мозг. Не разглядели?

– Может, закроем тему? Камера в роботе была не то чтобы хорошая. Я ужасно себя чувствовал. И был очень, очень напуган!

Груздерман достал из нагрудного кармана вязаной безрукавки платочек и вытер им лоб.

– Извините, Сэм Саныч, – сказал инженер. – Вы правы. Это действительно очень страшно.

– Не то слово. Трепанация, кровь, обугленная кожа... Бр-р-р.

– Это да. Но есть в вашей истории и кое-что пострашнее.

– А, – махнул я рукой, – вы про двойника?

– Эффект зловещей долины...

– Не буду вдаваться в детали, Петр Витальевич, просто поверьте: двойники меня давно не пугают.

– Доведу мысль: эффект зловещей долины тут бесспорно присутствует. Но и он – не самое страшное.

– А что тогда самое страшное? – удивился я.

– Страшен факт.

– Какой?

– По сути, ГосПАПИКоконтроль искал Сеткина. Нашел, поймал и убил. А вы – тоже Сеткин.

С утра такие факты бодрят, как удар по сусалам. И кофе не надо.

– Сэм Саныч, да у вас маска вспотела! Во дела!

– Да меня что-то всего в пот бросило...

Я пошел принимать душ. Грим Мержинского стойко выдержал помывку. Но вечно он меня защищать не будет.

– Оставайтесь сколько хотите, – радушно сказал Груздерман, когда я вернулся из кабинки. – На улицах в вашем статусе небезопасно.

– Спасибо, Петр Витальевич, – поблагодарил я, взял рюкзак и начал набивать его батончиками из тумбочки Груздермана. – Но именно поэтому мне нужно действовать.

И действовать сейчас. Потому что в «своем статусе» мне не удастся помочь дочери, если будет необходимо.

Отыскав в кармане таксиситидрайвмастерки бумажку, которую дал мне Елдунов, я вбил в смартфон вскрытого, как консервная банка, двойника адрес: СНТ «Верстальщик», третий Пучковский тупик, дом четыре.

– Как говаривал Леонид Борисович, коли есть нерешенные вопросы, надо организовать встречку и все решить офлайн.

* * *

10:05

К счастью, дачный поселок находился всего в часе ходьбы от лагеря бездомных. Я перешел на другой берег по служебному тоннелю внутри метромоста, а потом двинулся по прямой. На улице потеплело. Я расстегнул пальто, таксиситидрайвмастерку и спортивный костюм. И так шел, сдвинув на затылок восьмиклинку и подставив грудь в футболке пахнущему по-весеннему ветру. За ночь земля оттаяла, по асфальту растекались лужи и бежали ручейки.

Я миновал бесконечный спальный район из одинаковых многоэтажек, затем – гигантскую промзону со шныряющими по ней крысами и роботами. Наконец я перешел Загородную магистраль и углубился в парк Энтузиастов, плавно переходящий в сосновый массив.

Когда мощеные дорожки парка сменились мелкими лесными тропинками, я встал в нерешительности, сжимая и разжимая кулаки: дежавю от прогулки среди деревьев возле Выгорайко дало знать о себе холодком по коже. Боже, ну куда я лезу?

Частенько мне сегодня приходилось поминать имя Господа всуе...

Ситуация, впрочем, располагала. Тревожные мысли о дочери грызли меня и напоминали о беспомощности. К кому из клонов она собиралась на встречу? Я залез в телефон двойника. Там не было ни одной соцсети и контакта, только пара входящих с незнакомых номеров и несколько рекламных СМС.

Когда я открыл карты, чтобы свериться с маршрутом, «Яблык» пожаловался на низкий заряд и отключился. Хотя аккумулятор с утра был полон. Впрочем, до СНТ «Верстальщик» оставалось рукой подать.

Заявиться на дачу к Демиду было сродни броску игрального кубика – авось выпадет шанс легализоваться в системе, а может, и выклянчить немного денег. Наверняка удастся: я ведь могу и сдать Галкина особистам. Да, шантаж. Но так я хотя бы на полшажочка приближусь к тому, чтобы найти Алису и убедиться, что с ней все в порядке.

Вероятность сего мизерная, но кто я буду, если не попытаюсь? Я застегнулся и заставил себя идти дальше.

Заморосил дождик. Тоже мизерный. Холодный, покалывающий кончик носа и при этом столь частый, что и минуты хватило, чтобы твидовое пальто набрякло.

Еще и тучи набежали: время хоть и утреннее, но темно было как ночью.

Капли струились по полимерному лбу и застилали глаза.

Чавкая «Портянками», я брел, спотыкаясь о корни и ямки. И, погруженный в мысли, сам не заметил, как заблудился. Просто заблудился! Ни тропинки рядом. Сплошные сосны.

Господи, храни Сеткина!

* * *

И тут из-за пелены дождя передо мною вынырнул бесконечный забор. Монстр Франкенштейна, собранный из всякого: толстого бруса, металлических листов, бетонных панелей. В отличие от меня, он был могучим, исполинским, стоял уверенно и грозно. Поверх него вилось кружево колючей проволоки. Над тем игриво выступали коньки крыш. Как при игре в наперстки, мне предстояло угадать, под какой из них дом Галкина.

Я заковылял вдоль забора по разъезжающейся под ногами мокрой траве. Десять шагов, двадцать, сто... Завернул за угол, затесался промеж кустарников и снова взмолился чугунному небу, которое откровенно мочилось на меня дождиком... И тут, отодвинув ощетинившуюся иглами ветвь молодой сосны, увидел сосну другую. Голиафа, поверженного пращой – а скорее всего, молнией или ветром, – рухнувшего навзничь и промявшего собой секцию из сетки-рабицы.

И хотя настроение было гнетущее, я вскрикнул от счастья и ринулся к этой сосне.

Идти через главные ворота и стучаться в дверь смысла не было. Если они закрыты, то мне и не откроют – вряд ли тут настроены встречать гостей. А если открыты – то я сам не пойду. За открытыми дверьми ничего хорошего не жди. В общем, что так плохо, что этак.

Благодаря трем слоям одежды и маске, мне посчастливилось не ободраться об дерево, а, лишь немного поцарапав кисти, с изяществом медведя на роликах телепортироваться по стволу на территорию. На территорию неизведанную, непонятную, заросшую сорняком, с несколькими двухэтажными коттеджами, несколькими же длинными сооружениями – наверное, конюшнями, складами или амбарами – и собачьей будкой.

Забавно было бы встретить сейчас сторожевую собаку. Из той породы, что лают басом и бегают за грузовиками, не зная, что будут делать, когда догонят.

Как и я.

В какой момент жизни понятие счастья свелось не к ужинам с женой и дочерью за сериалом, не к ночи за «Вархаммером» с Галкиными, не к выступлению на международном симпозиуме, а к отсутствию злой овчарки во дворе чужой дачи? Я посмотрел наверх с немым вопросом, и оттуда в глаз прилетела крупная холодная капля.

Я трусцой пробежал между продолговатым строением и забором, обливаемый потоками воды со ската черепичной крыши, протер глаз и увидел сложенные из больших бетонных кирпичей цвета поганки три одинаковых дома кубической формы.

Ближайшие два были заброшенными. С зияющими зенками разбитых окон, с трещинами в палец, ползущими по стенам, разукрашенные выстрелами из пейнтбольных ружей и безвкусными граффити, они прорастали изнутри тонкими ветками. Крыш толком не было – лишь деревянные ребра, под которыми на ветру бился заплесневелый утеплитель.

Стоящие бок о бок дома напоминали двух уродливых близнецов. А между ними, чуть в глубине, стоял третий дом той же архитектуры, но уже со стеклопакетами, решетками на окнах и доделанной деревянной крышей. К нему-то я и устремился. Не отлипая от забора, спотыкаясь о торчащую из земли арматуру, разбитые пластиковые трубы и валяющиеся там-сям обломки бородатых от мха и грязи кирпичей. От возможного наблюдения из дома меня прикрывали молодые сосенки, окружавшие его. Я не хотел, чтобы Демид, если он тут, увидел меня раньше времени. А тем более – если здесь кто-то другой, кому точно лучше не попадаться на глаза. Действовать нужно было аккуратно и скрытно, как в стелс-экшенах.

Вскоре мои ноги омыло из водостока, а я оказался у стены с небольшим, утопленным на метр подвалом под двускатным крылечком. Покачиваясь от волн адреналина, я спустился по крутой лесенке и аккуратно потянул на себя тяжелую металлическую дверь. Издав чавкающий звук, она поддалась. Меня окружила тьма. Я нащупал почивший мобильник в кармане пальто и, в очередной раз помолясь, зажал кнопку включения. «Яблык» вспыхнул экраном загрузки, осветив типичную обстановку никому не нужного помещения – лианы проводов, батарейная гармошка и толстые сваи по периметру. Снизу – линолеум, сверху – деревянный потолок, чумазый от монтажной пены.

Я пощелкал выключателем возле двери, но он не работал. Пришлось зажечь фонарик на телефоне.

Сначала подвал показался мне тесным, но, когда мои глаза привыкли к полумраку, я пригляделся и понял, что он просто заставлен старой мебелью, а по объему будь здоров. Конус света облизнул столы, стулья и видавшую виды тахту.

По серым стенам то ли из пеноблока, то ли из газоблока шли неровные вертикальные борозды, словно выцарапанные пятерней. Я поковырял их, и посыпалась мелкая крошка – структура напоминала известняк. Кое-где рядом с бороздами были темные подтеки, а в паре мест – пятна, будто вином плеснули. Под ногами возникла из мрака свернувшаяся змеей ржавая цепь. На пыльном полу возле нее были точки, кляксы и разводы коричневато-красного цвета. Тут же было заложенное кирпичами небольшое окно с решеткой из толстых черных прутьев, частью вырванных.

Не здесь ли Демид удерживал Восьмого после провала своей махинации? Как наяву я услышал вопли узника. Пропитанный страхом и болью воздух подвала оседал на мне липкой пленкой. Лес, подвал, пытки – знаем, плавали.

Я отогнал от себя вползавшие мысли, шепнув:

– Да мало ли какая грязь может...

И тут дрожащий свет «Яблыка» вычертил бордовый отпечаток ладони на стене.

* * *

Это напоминало театральную сцену: на полу, на уровне моих глаз, выхваченный из тьмы подвала ярким белым лучом, лежал револьвер. Тускло поблескивающий длинный ствол. Рифленая черная накладка. И притаившиеся в барабане маленькие убийцы медного цвета. Не дыша от ужаса, я ощупывал взглядом каждую деталь пистолета, ведь наверняка это последнее, что увижу в этой жизни. И наверняка именно из него вылетит пуля, что прикончит меня...

Мне досталось место в первом ряду. Или, скорее, в оркестровой яме: я лежал под низкой тахтой со свисающим с нее старым пледом, на несколько метров разившим куревом и мочой. Прилепив щеку к линолеуму, я до боли пучил глаза, силясь что-то разглядеть в щель между покрывалом и полом.

Фемтосекунда – ровно столько мне потребовалось, чтобы очутиться тут, когда я услышал звук открывающейся двери. Рыбкой нырнув во мглу, я проскользнул на животе, нащупал ножку чего-то – как оказалось, собственно тахты – и скрылся под этим, бросив рядом телефон фонариком вниз.

Бесконечно долго я слушал тяжелые шаги, мужские вздохи и скрежет передвигаемой визитером мебели. Возле моего убежища то и дело проходился пучок света.

А когда с грохотом перед тахтой упало что-то увесистое – тот самый револьвер, – я закричал было от страха, но от страха же не смог исторгнуть из себя ничего, кроме сиплого выдоха. Вспыхнувший фонарь незнакомца вонзил в пистолет свой луч – и я очутился на этом спектакле.

На сцене возник берец. Высокая шнуровка уходила под закатанную джинсовую штанину. Обладатель ноги тихо буркнул под нос ругательство, и мои кишки завибрировали. В пятне света появилась мощная кисть с татуированными волосатыми пальцами, торчащими из обрезанной перчатки, уверенно взяла пистолет – и растворилась с ним в темноте.

Занавес?

Антракт?

Тяжелые шаги удалялись. Из меня потек пот, в носу защекотало, я моргнул, и из глаз капнули две крупных слезы.

Но шаги вернулись. Тахта прогнулась под тяжестью, и ее пружинная поверхность коснулась моей поясницы. От неожиданности я вцепился ногтями в линолеум и всхлипнул.

Повернул голову к стене – возле нее лежал, слабо светясь, мой телефон.

– Поклон тебе, Алеся, – раздался голос сверху. Я непроизвольно дернулся... – Найди в Интернете проект домов типа эр гэ пятьдесят четыре двадцать пять.

Вроде он не заметил движения под собой. Повезло.

– Добра! – внезапно донеслось из моего «Яблыка». – Вот что я нашла в Интернете по запросу: «Проект домов...» – Остаток фразы потонул в стуке моего сердца.

Повисла глухая тишина. Я пытался дышать, но от страха не получалось – живот и грудь лишь ходили ходуном, заставляя голову подергиваться на шее.

– ...Взгляните, – вежливо предложила моя голосовая помощница.

Покрывало подхватили за край, резко сорвали и сбросили на пол. Что-то громко щелкнуло, затем в лицо ударил слепящий луч.

Передо мною возникли два серых глаза. Густые русые брови были вздернуты на невообразимую высоту. Остальное скрывалось за черной балаклавой.

Рядом с фонариком висел в воздухе аккуратный кружочек смотрящего на меня дула.

– Ты кто такой? – прогрохотал мужчина. – Чего здесь делаешь?

* * *

– Я Семен! Семен Сеткин! Не стреляйте, пожалуйста! Умоляю!

– Семен Сеткин, говоришь? – Незнакомец грубо схватил меня за воротник пальто и выволок из-под тахты.

Он перехватил фонарик и направил снизу вверх на себя. Свет заплясал на его подбородке, высвечивая катышки и ворсинки на балаклаве. Тени заметались по потолку, как летучие мыши. Рука с револьвером потянулась к лицу, пальцы поддели край шерстяной маски. С тихим шорохом ткань начала подниматься, обнажив плотно сжатые губы. Следом я увидел глаза, казавшиеся черными провалами, нос с раздувающимися ноздрями, выпуклый мощный лоб и обритую голову.

– Саймон?! – воскликнул я.

– Он самый. – Двойник ощерился безобразными гнилыми зубами. Он направил фонарь мне в лицо. – А вот ты, по ходу, попутал, дед. Ты же дед, мать твою!

– Подождите. – Дрожащими пальцами я отклеил войс-пластырь. – Смотрите, мой голос настоящий – такой же, как у вас, верно? А это, – я провел ладонью по лицу, – просто грим. Полимерная маска!

– Зачем она тебе?

– Затем же, очевидно, зачем вам балаклава.

Щелкнул взводимый курок. Я вздрогнул всем телом.

– И какой же ты именно Сеткин, а, чепушила?

– Тот, который был с вами в квартире перед тем, как убили Жанну. Вы меня помяли в коридоре. А еще, – я понизил голос, – мы завернули труп еще одного Сеткина в ковер и вынесли на балкон. Потом вы меня выставили...

– А-а-а. Ты тот чокнутый с квантовым телепортатором. Ты еще ломился в квартиру ко мне с мусорами, как крыса.

– Ну... да. Я, наверное, должен извиниться за сложившуюся ситуацию. Но я был напуган и не знал, что делать.

– М-да. Впорол ты косяк.

– Еще раз извините, что так вышло. Пожалуйста, опустите пистолет.

Двойник выключил фонарь.

– А ты ведь должен быть в Выгорайко, – задумчиво сказал Саймон из темноты.

– Я сбежал.

– Тогда ты должен быть мертв. Это ж не тебя пришили возле депо вчера ночью?

– Не меня. Я вот, перед вами. Живой.

Я стоял и боялся дышать.

Фонарь вновь вспыхнул – близнец успел подкрасться и теперь стоял вплотную.

– Саймон говорит: снимай маску! – скомандовал он.

– Я не могу!

– Снимай. Чертову. Маску!

– Да я бы с радостью, но она намертво прилипла, клянусь!

Дуло револьвера уперлось мне в лоб.

– Ладно стелешь, фраерок. А что, если ты маньяк, который убил Сеткина возле депо? Или тот, кто шинканул Жанку и на меня пер с пикой явно не для братских объятий? Как я могу тебе доверять?

– Никак, – понуро признал я.

– Что ты вообще тут забыл? Шкерился под тахтой в темноте, меня поджидал.

– Не вас! Я ищу здесь Демида. Демида Галкина.

– Тут нет никаких Галкиных. Зато есть кладбище. И в могилках лежат шесть жмуриков. И все Сеткины. А еще есть одна раскопанная могилка. Мне проще завалить тебя и похоронить в ней, чем разбираться.

Дуло надавило на лоб еще сильнее.

– Вы не сделаете этого! – воскликнул я.

– И что же мне помешает?

– Это очень странно для человека с револьвером в руке и тюремными наколками, но вы говорите на языке фактов. Раз так, то и у меня есть один любопытнейший факт: вы пытались меня вытащить из Выгорайко. Сначала я подумал, что мне привиделось, но нет. Вы действительно взяли спецовку «Спецсоцстройрема» у Мержинского. И как-то – я не знаю как – оказались у меня за окном. Как-то говорили со мной через звуконепроницаемое стекло. Я вам нужен. Мои мозги, мои знания. Чтобы починить вашу машину времени, или что там у вас.

Саймон опустил револьвер. Повисло долгое молчание.

– Вибратор, – наконец изрек Саймон.

– Что, простите?

– У Жанки в тумбочке я нашел одну игрушку с моторчиком. Мощность – грунт уплотнять можно. Усило́к еще вынул из комбика гитарного, который у девочки в комнате стоял. Микроволновка, холодильник, телек тоже донорами стали. Зато ладный вибродинамик вышел из этого всего. Через него и разговаривал с тобой тогда: прикладывал к стеклу, и ты слышал мою речь. Такой вот фокус.

– Изобретательно, – протянул я.

– Да? И все? Неделю пас дурдом твой, чтобы понять, что почем, людей спрашивал. Пацанов подтянул, автокран угнал. Документы подделал, чтобы на территорию проехать. Да я Агапона разобрал ради ультразвуковой фигнюшки, которая может стекло непробиваемое разнести! Приехал за тобой. А ты? Глазки свои выпучил, как ссаная рыба в аквариуме, и на хер меня послал! «Не беспокой меня больше, дядя Саймон». «Не хочу в свою вселенную, дядя Саймон».

– Слушайте, ну я тогда был в душевном кризисе.

– Как и мы все, Сёма. Как и мы все.

Саймон поскреб лысину мушкой револьвера.

– Ладно, – сказал он. – Было и было. Но теперь-то ты мне поможешь?

* * *

Мы с Саймоном отодвинули небольшой шкаф, за которым скрывалась ржавая дверь из подвала в дом. Несмотря на пустоту, скромные размеры и ветхий вид, шкаф оказался удивительно тяжелым, будто сделанным из осмия, а не из рассохшихся досок. Отдышавшись, я спросил:

– Чем еще могу помочь?

– Не в службу: подержи фонарь.

В воздухе танцевала пыль в таком количестве, что луч был похож на джедайский меч, взрезающий клубящееся облако. Лысый, кряхтя, вволок в световое поле великанский камуфляжный рюкзак, извлек из него фомку, перемотанную черной изолентой, – и нырнул обратно в темноту, откуда тут же донесся непонятный хруст.

Я нашарил Саймона фонариком. На нем был свитер, грубо и плотно связанный, цвета хаки; и вот, натянув манжеты этого свитера на кулаки, мой товарищ рывками прожимал фомку, сунутую в зазор между дверной коробкой и полотном. Дверь ходила ходуном, сорила ржавыми хлопьями, но никак не поддавалась.

Наконец Саймон сдался, перестал тягать фомку и стер рукавом пот, капли которого блестели на обритом черепе, как свежий припой на плате.

– Ну ладно, главное, что эта дверь вообще есть, – сказал он. – Я тут бывал, но через подвал иду в первый раз. Сегодня все по-другому, сам понимаешь.

Саймон посмотрел на меня, прищурился и цокнул языком:

– Ну ты взорванный, конечно, Сеткин: пальтишко, кепарик, котлы. Ну-ка дай! – Лысый молниеносным движением сдернул с меня очки и нацепил на себя. – Вот это да! Простые стекляшки-то! Хех! От это талантливо.

Он вернул мне очки.

– Слушай, я за твою делюгу с этим маскарадом не лезу, каждому свое, – сказал Саймон. – Но откуда тряпье и штукатурка? От Пахи, да? Только он подобное исполняет.

– Эм-м... Да, от Мержинского.

– А позволь полюбопытствовать – так, на будущее, – в какую цену обошлось?

– Бесплатно.

– Свистишь!

– Ну он попросил меня прогноз дать на какой-нибудь матч. Я сказал, что «Спартак» сегодня выиграет. И Павел любезно сделал мне грим. Как-то так.

– И не стыдно тебе такого козы́рного человека за нос водить?

– В смысле?

– «Спартак» сегодня проиграет, увы. Три-четыре.

– Вам-то откуда знать...

– Я из будущего, братишка. Я все знаю.

– Как скажете. Проиграет «Спартак», не проиграет – а грим мне наложили. И он, между прочим, мне жизнь спас. Что до Мержинского... Ну посидел я с ним за коньяком – и что? Признаться, Павел мне не показался таким уж козы́рным. Скажу больше: я разочарован кумиром. По факту он пьяница, бабник и мот. Не сегодня спустит деньги на ставках, так завтра. Поэтому мне все равно, совесть моя чиста.

– Много ты знаешь, Сёма. Паха – артист! Независимое кино, спектакли всякие финансировал из собственного кармана. Правительство-то гранты не дает на такое. А Паха культуру поднимал. Но не поднял. Вот и бичует теперь, бедолага. Но зато вот такенной души человечище Паштет, дай Бог здоровья!

– Не знал.

– Вообще, то, что ты с ним бухал и не распи́кал этого, характеризует тебя как личность не с лучшей стороны.

– Пф-ф.

– А-тя-тя.

– Мы так и будем междометиями обмениваться? Или к делу? Я заметил, что стены тут из плохого материала...

– Понял тебя. Ща шатанём, не ссы.

На этот раз Саймон просунул острый край фомки между стеной и коробкой, навалился – и я едва успел подхватить весь дверной блок, который выскочил из стены, будто и не был закреплен. Мы бесшумно приземлили дверь на линолеум.

Мгла коридора поглотила лысого. Мурлыкая под нос «За Николашкой он сидел»^[23], покачиваясь от тяжести рюкзака за спиной, сверяясь с планом здания в телефоне, Саймон бесшумно двигался по узким коридорам и заглядывал в тесные комнатушки. Перед ним бежал свет фонарика, маячил упертый в темень ствол револьвера. Сзади, не осмеливаясь поднять глаза, плелся я и мысленно отчитывал Боженьку и мироздание за то, что подарили мне сей день.

Мы исследовали первый этаж, поднялись на второй, спустились обратно... Как не было никого, так никто и не материализовался. На этом моя личная миссия по поиску Галкина завершилась. И, если честно, я с удовольствием отсюда удалился бы.

Саймон пощелкал рычажками в щитке с автоматами. Технологическая душа дачи ожила, дом заиграл лоу-фай из писков, треска и гудения.

– «Они приехали тотчас. И били Сёму сгоряча», – напевал лысый. – Ты че делаешь, падла?!

Я отдернул руку от ближайшего выключателя.

– Нельзя свет включать! Мало ли – конторские пасут снаружи.

– Да вроде чисто все... – промямлил я.

– Почему, думаешь, я через подвал пошел? Ты новости, че ли, не смотришь? Легавые из ГПК застыли чутко – а с ними чисто никогда не бывает. Ты вообще знаешь, что такое ГосПАПИКоконтроль? Не дай Бог к ним залететь. По лезвию ходим.

Знаем. Залетали.

– Извините.

– Ладно. Просто тут с оглядкой надо, по-тихому, понял?

Я кивнул и сглотнул комок в пересохшем горле.

Мы снова поплелись на второй этаж.

– Ну заходи, бродяга! – воскликнул Саймон, распахивая одну из дверей.

Белая струна света скользнула в просторную комнату – возможно, гостиную. Лысый зашел внутрь и шумно приземлил рюкзак на пол из серой плитки. Рядом на попа́ поставил свой фонарик, переключив его в режим лампы.

В размазанном сиянии прорисовался реечный потолок, а на нем – могучая, во всю длину помещения, решетка вытяжки. Светлые обои, татуированные плакатами из «Мира фантастики», шкафы с книгами, протертые стулья, исполинский слесарный верстак. Стояли деревянные кадки с разросшимися растениями. Листья у них были странных очертаний, с оранжевыми пятнами. Уродливые корни торчали из земли, а красноватые ветки изломанной формы простирались вдоль стен, переплетались с клубками проводов на полу и нагло лезли между потолочных реек. Фикусы будто сошли со страниц «Дня триффидов»! Убрать эти джунгли, разгрести свалку всяких технических приблуд и кладбище мебели – комната была бы просто огромной.

– Знакомься: Ее Величество «Черная Королева»! – Театральным жестом близнец указал в угол комнаты.

Саркофаг стоял в закутке, свет до него едва доходил. Но передо мною, без сомнений, была принимающая часть «Ферзя»!

С колотящимся сердцем я прошлепал к устройству. Рядом с ним высилась серверная стойка с десятком системных блоков, покрытых лохмотьями пыли. Я посветил на них смартфоном и разглядел бумажку с надписью «Сергей» на каждом блоке. К стойке тянулся провод от видавшего виды ноутбука с белесыми клавишами, раскрытого на тумбочке неподалеку.

– Мой телепортатор! – воскликнул я.

– Нет, – возразил Саймон. – Моя машина времени.

* * *

Саймон достал из кармана баллончик со сжатым воздухом и как следует прочистил ноутбук. Я нажал кнопку включения. На экране появилась мерцающая полоса загрузки.

Компаньон заметно нервничал, потирал руки и наворачивал круги по комнате. Его лысый череп то высвечивался рядом со стоящим фонариком, то растворялся в полумраке. Я сидел на стуле за ноутбуком и барабанил пальцами по корпусу в надежде ускорить загрузку.

– Я в квантовой херне вообще ни бум-бум, Сёма! – воскликнул Саймон. – Эту машину времени дурачки с кафедры квантовой механики заманту́лили. А потом их турнули всех из института. А я так вообще системотехник по антигравам, Сём. А Елдунов, черт поганый, меня, значится, на техподдержку этого пепелаца отрядил.

– Так вы ученый? – удивился я.

– В говне моченый. Инженер я, Сёма! Соль земли и мужик. Машинку-то списали, а она рабочей оказалась. Грех не пользоваться, скажи?

– Это проект «Ферзь».

– Вот-вот! «Ферзь». Знаешь, наверное, за него.

– Я его создал.

– Молодца, браток. Молодца. Я в тебе не сомневался.

Я встал, взял с пола фонарь и поднес его к «Черной Королеве», открыл саркофаг и чихнул.

– Ну вот сами посмотрите, Саймон, – сказал я, посветив внутрь. – Эти сопла – биопринтер. Внутри стенок – жидкий изотоп гелия, «Лед-9». А вон та коробка – генератор магнитных полей.

– Верно! – Лысый, незаметно оказавшийся сзади, похлопал меня по плечу и довольно крякнул. – Все в масть говоришь.

– В стойке на серверах работает программная подсистема, – говорил я скорее себе. – Шина больших данных с моей... то есть нашей биологической информацией, а еще вычислительный кластер, почему-то не на ПАПИКах.

– Ну и на хер они нужны, да? Я понял, что ты шаришь за эту чушку. Вот только не работает она. С железками я еще пособлю, а вот с настройкой и формулами не вывезу без тебя. – Саймон развел руками и выругался. – Ты давай почини мою машину времени, а я нас враз раскидаю по родным вселенным. Слышь, есть вот Родина, есть малая Родина, а я тебя верну на пространственно-временну́ю Родину, выходит.

Лысый заржал.

– Это квантовый телепортатор, – констатировал я.

– Ну че ты заладил-то, – посерьезнел близнец. – Завязывай. Это машина времени, век воли не видать!

Экран ноутбука вспыхнул логотипом НИИ ИиИИИиИ. Я вернулся на рабочее место и загрузил панель управления саркофагом. Саймон нехотя подошел и встал за спиной.

– Ну хорошо. Вы же инженер, Саймон. Что такое телепортатор? Вот перед нами «Черная Королева», а в НИИ стоит «Белая». – Я показал на топологическую карту сети. – Вот шлюз сверхскоростной передачи данных идет, да? По нему обычная информация сканирования органической системы – то есть меня, например, или вот вас – попадает оттуда, из НИИ, сюда, прямо в эту комнату. Понятно? А вот стрелочкой показан квантовый канал. Он тоже гоняет кое-что оттуда сюда. Что именно он гоняет, Саймон? Ну?!

– Да квантовое состояние он гоняет, Бикфорд ты дырявый! Не базарь со мной как с дурачком! – Саймон оттер меня от клавиатуры, вызвал консоль и со скоростью света начал набирать команды. – Шлюз биоданных твой – зырь! – вырублен. И квантовый канал твой вырублен!

– Подумаешь. Настройкой включить можно обратно. Сейчас включу, дайте.

– Сиди! Они отключены, потому что сканирует только «Черная Королева»! А никакой «Белой Королевы» вообще не существует! И квантовое состояние идет прям в вычислительный модуль на основе материала космического происхождения.

– Нет. Нет! Нет тут никакой «Частицы-0»!

– Есть!

– Нет!

Саймон схватил меня за ворот пальто и потащил к саркофагу.

– Смотри! – Он направил фонарь на шпиль, венчавший «Черную Королеву».

Похожая на шар гадалки, на конце тускло-тускло светилась... «Частица-0», вся перепачканная и покрытая пылью.

Я вывернулся из хватки, одернул пальто и медленным шагом, стараясь скрыть дрожь в ногах, вернулся к ноутбуку.

– Семен, ты баклан, – буркнул лысый и пошел с фонариком к своему рюкзаку. Он сел на пол и, расстегнув змейку, начал доставать какие-то пакеты, раскладывая на линолеуме.

Я еще раз чихнул и углубился в экран.

Мы с близнецом вздыхали, шмыгали носами и обиженно сопели. По подоконнику остервенело лупил дождь.

Работать без метавселенной «Чертогов» оказалось невыносимо. Пальцы устали уже через десять минут, а в глаза словно кто песком бросил. Я сидел, согнувшись в три погибели на неудобном стуле, да еще и за низкорослой тумбочкой вместо столешницы, отчего ныла поясница и деревенел зад.

В диспетчере устройств треть комплектующих горела красными иконками состояния. Нашлась и «Частица-0», ее иконка была зеленой – Саймон оказался прав. А вот каналов оказалось не два, а целых четыре! Одна пара – обычный и квантовый – соединялась с НИИ, как и задумывалось в «Ферзе». Но была еще одна пара каналов, и она замыкалась на «Частицу-0», не пойми откуда взявшуюся в «Черной Королеве».

Впрочем, все каналы были выключены конфигурацией, но при этом пинговались и светились зеленым.

– Эврика! – осенило меня. – Эй, Саймон, я все понял! Я был прав, это квантовый телепортатор. Только не из института на дачу, а в обе стороны. Поэтому тут вторая «Частица» и установлена, а каналы дублируются, как мы с вами. Ларчик просто открывался.

– Ой, да машина времени это, – отозвался лысый, кряхтя перетаскивая какую-то увесистую коробку. – Я тебе сотый раз говорю.

– Хорошо! – Я решил, что спорить с уркой, да еще и инженером, бесполезно. – Допустим, правда ваша. И как же работает типа-машина-времени сия?

Саймон подошел, не выпуская коробку, и с сомнением посмотрел мне в глаза.

– О таких материях, слышишь, лучше тереть за чифирём, – хрипло сказал он. – Но раз ты поинтересовался, да и лямку нам тянуть вместе, то расскажу.

Он поставил свою ношу на соседний стул, а сам умостился рядом на корточках.

– Смотри, допустим, я хочу скакнуть на N времени вперед. На N дней, скажем. И есть две параллельные вселенные. Одна – моя. Вторая – полностью идентичная, но со сдвигом на эти N суток. Ее я ищу в своем ППВ.

– ППВ?

– Поисковике параллельных вселенных.

– Поисковике параллельных вселенных?

– Ты глухой, что ли? Заладил как попугай. Да! В поисковике параллельных вселенных! Это как ты в интернетах порнушку ищешь, чтобы вялого погонять, но только по вселенным. По квантовой сигнатуре ищет. С помощью «Частицы-0».

Саймон открыл коробку и достал оттуда три запечатанные «Шайбы». Они даже не были включены, но от их электронного смога изображение на ноутбуке затрепетало и подернулось полосами.

– Знаешь, кто такой конегон на зоне? – спросил лысый. – Это зэк, который по трассе из веревок передает малявы в другие камеры. Так вот, «Частица-0» и есть конегон. Только тут малява – это квантовая информация, а камеры...

– Это параллельные миры.

– Сечешь. И вот я нахожу, короче, эту вселенную будущего – и перемещаюсь в нее.

– А как же временные парадоксы? Полчинского, например? – Я потеребил искусственную бородку. – Или парадокс убитого дедушки?

– Вот только не задротствуй сейчас. А то сам станешь убитым дедушкой. Правильные пацаны придерживаются многомировой интерпретации Эверетта. Это здравый положняк. Параллельные вселенные независимы – никаких парадоксов.

– Ну а закон сохранения материи? Она не может появиться ниоткуда или уйти в никуда.

– Твоя правда, фраерок. Хоть я перемещаю и не материю, а квантовую информацию, баланс соблюдать нужно. Именно поэтому я ищу не просто параллельную вселенную. Я ищу ту, в которой такой же точно Саймон, как и я, тоже хочет переместиться во времени. И прямо сейчас в своей вселенной тоже проводит эксперимент с аналогичной машиной времени и «Частицей-0».

– Только он хочет переместить себя на N времени назад! Хм.

– И вот начинается эксперимент. Я залезаю в саркофаг. Он – там, в будущем, – залезает в такой же. Саркофаги дезинтегрируют меня и его. «Частицы-0» обменивают нашу квантовую информацию между вселенными. И по ней биопринтеры в саркофагах собирают нас обратно. Меня – там, его – тут. Чики-брики! В каждой вселенной вновь по Сеткину. Баланс соблюден.

– Не соблюден: вы же не совсем одинаковые. Вы-из-будущего как минимум старше на N.

– Не мотай душу, Сёма. Флуктуации незначительны совсем, если N небольшое. Я отлично себе путешествовал и на день, и на неделю, и даже на пару месяцев. И в будущее, и в прошлое – там принцип такой же. Но вот крайний раз, когда застрял тут, я на полгода назад зарядил. Многовато, по ходу, оказалось. Не фартануло.

Саймон горестно вздохнул и понес «Шайбы» к остальному барахлу, разложенному посреди комнаты.

Бред какой-то. Хотя... Гюйгенс его знает. «Частицу-0» толком и не исследовал никто, денег не было. Это мы тут ею макросистемы на кванты раскладываем, но есть ведь теории, что она червоточины открывает, пространственно-временные завихрения порождает... Куда ни приложи – везде работает. Подорожник, а не модуль!

Я вернулся к раскопкам вычислительных алгоритмов и формул. И тут же наткнулся на гору программного кода на C++ – я подобное точно не написал бы. Я плохо читал исходники, но по комментариям и куцым техническим запискам разобрал, что это был какой-то прогнозный эмулятор искусственной биоинформации.

Пока я изучал содержимое файлов, Саймон на четвереньках ползал возле «Черной Королевы». С собой у него обнаружились отвертки, кусачки, молоток – все обмотанное черной изолентой – и паяльник, проводок которого тянулся из недр рюкзака к саркофагу. Системотехник орудовал ловко, как механик на пит-стопе «Формулы-1». За считаные минуты он разобрал полкорпуса, открутил крышки, вскрыл лючки и теперь деловито ковырялся в распотрошенных кишках телепортатора. То и дело он бегал к разложенным по полу запчастям и утаскивал их к «Королеве». А в диспетчере устройств одна за одной красные иконки сменялись зелеными.

– Саймон, а вы программируете? – спросил я. – На плюсах, например?

– Не. Я только по системным скриптам прикалываюсь.

Комната несколько раз озарилась вспышками – это системотехник что-то паял.

Я вновь погрузился в бесконечные строки кода. Зачем-то тут был прикручен интегратор с кластером из ПАПИКов – которых не было, – а на серверах в стойке было развернуто озеро данных, в котором я нашел кучу нечитаемой бинарной информации и папки со сканами дневников Сэма. Судя по объему материала, тут было полное собрание сочинений. Но что оно делает на «Черной Королеве»?

Виски набрякли болью. Тут было очень душно, да еще нестерпимо завоняло канифолью. Я встал, подошел к окну и открыл створку.

– Эй! – сердито окрикнул Саймон. – Не отсвечивай там!

Я спрятался за занавеску и с упоением глотал потянувшийся в комнату сквозняк.

Дождь-особист, небо-особист – за грязными стеклами плескалась серость. Докучливая и тягостная, как воспаление десен. На фоне той серости я увидел шесть клочков вспененной земли в огороде, а возле крайнего – пару вырытых кубометров.

– Так вы не врали насчет кладбища? – сипло спросил я.

– О таком не врут.

Меня всего будто в полиэтилен завернули – кожа ничего не чувствовала, как маска на моем лице.

– И кто же их всех... – выдавили мои легкие.

– Я.

– ...убил?

– Тебя что-то смущает? – спросил Саймон с вызовом.

Я хотел было что-то сказать, но на горло словно удавку накинули. И я просто помотал головой.

– Вот и славно, – довольно произнес Саймон. – Поверь, тебе в этом интереса нет. Ну чего там замерз? Сюда ходи, дело есть.

С трудом оторвав ноги от линолеума, я подошел к саркофагу.

– Держи. – Саймон протянул мне какой-то шнур, похожий на упитанную змею. – Заизолируй по-братски. Вон лежат термоусадочные трубки, зажигалка и механические муфты. Я электричества боюсь.

Провод будто собака погрызла. Он зиял дырками, сквозь которые торчали медные жилы.

– Только не шибанись, – предупредил лысый, – это силовой кабель.

– Может, хотя бы обесточим его?

– Да я бы с радостью, только его потом обратно не вторкнуть будет. Там все на ладан дышит. Да не менжуйся ты! Аккуратненько каждую жилку термоусадкой, а потом зажимчиком. Ща перчатки тебе выдам.

Я потер грудь. Пусть Груздерман заживил рубцы от пыток Маргулис, чесаться они будут всю жизнь. Так что с электричеством я тоже не дружил.

– Не буду, – мрачно сказал я и нервно сглотнул.

– Слышь, псина, дядя тут корячится с этим всем, а ты за ноутом восседаешь, как на параше. Не по-товарищески это. – Лысый достал из-за пояса револьвер и наставил на меня. – Саймон говорит: изолируй чертов кабель!

Умиротворенный, он стоял и выцеливал мою голову, по губам его гуляла дурашливая ухмылочка. А за окном в вечном ознобе лежали трупы других. И как вообще я мог сомневаться, что...

– Вы убили ее. Жанну, – проскрежетал я. – Больше некому. Чертов отморозок!

Стеклянный взгляд Саймона затуманился.

– Следи за своим гнилым базаром, – медленно произнес лысый. – Такими предъявами без последствий не разбрасываются.

– Убийца! – крикнул я. – Маньяк! Ну давай! Стреляй! Закопай меня в огороде!

Близнец подошел ко мне и вцепился в бороду.

– И закопаю, че, думаешь, слабо?

Вспышка. Грохот. Сноп искр.

Что-то ударило меня в затылок. Я потянулся, чтобы ощупать его, но костяшки стукнулись обо что-то твердое. О плитку.

Я лежал на полу. В ушах звенело. Воздух пах горелым. Не порохом, а словно... Я с трудом поднял голову. Саймон лежал неподвижно в разломанном шкафу возле саркофага. Из шкафа вывалились книги и шахматная доска – рассыпавшиеся фигуры брызнули из нее на несколько метров. Возле меня валялся силовой кабель, и от его оболочки тянулись вверх струйки черного дыма. В воздухе пахло именно им.

Саймон ненароком коснулся одеждой кабеля, и его откинуло разрядом? Может, рукой задел? Или это я в отчаянии ткнул его в лицо оголенными жилами?

Я был почти уверен, что последнее.

* * *

Мне повезло, что я посмотрел в глазок перед тем, как открыть.

В маленьком кругляшке растеклись лица, искаженные эффектом рыбьего глаза.

Покрытые пленкой воды люди неподвижно стояли по ту сторону входной двери и смотрели прямо мне в зрачок. Ну как смотрели... Веки пришельцев были сшиты неаккуратными стежками толстой лески. Крупные капли дождя падали с их ресниц, сомкнутых навечно.

Лавров и Бекдел. В их висках сияли бирюзовым свечением странные бусинки.

Судмед медленно подняла руку. Подсевший звонок взревел трелями адских птиц, и я, дрожа всем телом, с трудом отлепил себя от двери и попятился, вспоминая, где в лабиринте дачи притаился подвал. На цыпочках я двинулся по коридору вглубь дома, ощупывая пространство руками. Когда я поравнялся с открытой дверью одной из комнат, за ее окном мелькнула здоровенная тень и врезалась в стекло, с оглушительным треском разметав осколки по полу. Между оголившимися прутьями решетки с улицы протиснулась рука в бронеперчатке, схватила один и начала яростно дергать.

Это была Кинчик – я признал ее по тяжелой фигуре и взъерошенным светлым волосам, из-под которых возле виска тоже просвечивала бирюзовая искра.

Я ринулся по коридору, в непроглядном мраке получая тумаки от мебели, спотыкаясь о что-то, поднимаясь и стискивая зубы от боли. Наконец я увидел перед собой темную дыру, бросился в нее – и тут же ухнул вниз, подвернув ногу на невидимых ступенях. Приземлившись, нашарил под коленями шершавый панцирь вывороченной с корнем подвальной двери.

В черном-черном подвале меня ждал спасительный черный вход.

Точнее, выход.

Глава 11. Приключение на двадцать минут

13:40

Когда я открыл глаза, то первым увидел лицо Саймона. Бледное, с вытаращенными глазами. Ладонь его была поднята для очередной оплеухи.

– Фух! – выдохнул лысый. – Я уж думал, ты окочурился.

Я с трудом оторвал голову от пола, сел и огляделся. Окружающее пространство налезло на мою душу, как хорошо разношенная одежда. Под сводчатым потолком бывшего бомбоубежища вдоль стен тянулись знакомые стеллажи, на которых громоздились сотни девайсов. Огоньки в них угасли, писки затихли, а металлические поверхности подернулись рыжиной. И пылью – все будто упокоилось под саваном из тополиного пуха.

Бычком с балкона мелькнула искра блаженства ученого от удавшегося эксперимента. И остались гореть только часы на стене: без двадцати два.

Мой отпечаток на полу напоминал снежного ангела. Подол ангельского одеяния тянулся к «Белой Королеве» и мерцал в свете ламп, как облитый маслом. Пальто впору было выжимать, и даже таксиситидрайвмастерка насквозь промокла. Идеальная половая тряпка, пахнущая слежавшимся физиком.

– Спасибо, – сказал я и боязливо покосился на Саймона. – Со мной все в порядке.

Лысый опустил руку. Он тоже был насквозь и выглядел болезненно, жилки бились на лбу. Ни дать ни взять утопленник, всплывший по весне.

– Добро, – нервно пробормотал он. – Мил человек, раз уж ты изволил очнуться, скажи, где это мы?

– В моей лаборатории. На минус третьем этаже НИИ.

Голос у меня был дребезжащий и высокий, как у старухи. Видать, войспластырь не перенес телепортации.

– М-да, – поскреб макушку двойник. – Я ниже первого-то никогда не был, когда тут работал. Накину-ка еще вопросик, если разрешишь: а как мы сюда попали?

Это был вопрос по существу, потому что я и сам не помнил. Из недр памяти выцарапывалось, как я бросил лежащего в отключке Саймона возле «Черной Королевы», а сам бежал из дома.

– Там полиция приехала... – Я потер виски. – Ну... на дачу к Галкину.

Точно! Мне же не привиделась исчезнувшая троица полицейских с зашитыми глазами и чипами в головах? Бр-р-р.

– Братух, так ты меня, получается, спас? – ощерился гнилушками Саймон.

Я кивнул и попробовал встать. Лаборатория вращалась вокруг меня по часовой, пришлось сделать несколько шагов и схватиться за теплый бок саркофага.

– Вот те на! – Саймон потер затылок. – «Белая Королева» существует, етить ее в сраку! Ну кто бы мог подумать!

Там, на даче... Лавров и компания были о-о-очень жуткими. Настолько, что даже отморозка Саймона мне стало зазорно оставлять им на растерзание. Так что я вернулся из подвала за ним в тот момент, когда оконная рама уже хрустела от усилий Кинчик. Я взбежал на второй этаж и быстренько подсунул системе новую конфигурацию – с активированными шлюзами данных, ведущими в НИИ. Пока я колдовал за клавиатурой, грохот раздался сначала на первом этаже, а потом – уже за дверью.

– Давай не упади, друг. – Лысый протянул мне крепкую руку, и я вцепился в нее. – Слушай, благодарочка тебе за то, что спас мою шкуру от мусоров. Прям от души.

Там, на даче, когда «Черная Королева» загудела, а тест готовности загорелся зеленым, я в очередной раз воззвал к Господу и, с криком затащив тушу системотехника в саркофаг, нырнул следом...

– Только не думай, что я забуду, как ты мне оголенный провод в морду сунул, – прошипел мне в ухо Саймон и поволок к выходу из лаборатории.

Там, на даче, когда нас уже поливали гадостью сопла биопринтера, когда только разогревался лазер из «Частицы-0», когда неописуемый холод «Льда-9» начал ломать кости – уже тогда я пожалел, что спас этого козла.

* * *

В просторном лифтовом холле минус третьего спиной к нам стоял богатырски сложенный мужчина в джинсовом комбинезоне и клетчатой рубашке. Он производил странные дергающиеся движения. Мы с Саймоном хотели было незаметно прошмыгнуть мимо него в лифт, как вдруг мужик развернулся.

– There’s some whores in this house!^[24] – пропел он раскатистым басом. – Ту-ту-та... I don’t cook, I don’t clean...

Глаза его были закрыты, из наушников валил бит. Мужик тряс рыжими пружинками волос и выкрикивал слова в швабру, которую держал как микрофонную стойку.

– Фуф! – выдохнул Саймон. – Сёма, ты же знаешь его! Эй, Илюх, здорово!

Лысый подошел и хлопнул Рейзвиха по плечу. Тот подпрыгнул от неожиданности, распахнул глаза и вытаращился на нас.

– Как сам? – спросил двойник.

Рыжий на глазах побледнел, на лице его отразился ужас. Он отпрянул от лысого, споткнулся и растянулся на полу. Наушники слетели с головы. Опрокинутое ведро оказалось в центре растекающейся грязной лужи.

– Нет-нет. Не-е-ет! – заорал Рейзвих. – Изыди!

– Эй, Илюх, ты чего? – развел руками Саймон. – Это ж я, Сэм. Сосед сверху.

– Ты умер! – причитал Илья. – Не трожь меня!

– Ой, да новости смотри больше!

Рыжий замолк и недоверчиво поглядел на нас.

– То есть ты жив? – спросил он тихо.

– Как видишь.

– А ты же убил жену...

– Да не убивал я никого. Это все завистники, братан, наговаривают.

– Да?

– Да! А как бы я, по-твоему, тут оказался? Не телепортировался же!

Илья сидел в луже и чесал голову.

– Ты уволился же вроде...

– Давай, родной, вставай. – Саймон протянул руку и помог соседу подняться. – Я пошутил, что уволился. В отпуске был. Алтай чудесен в это время года. Ты сам-то что тут забыл? Полотером устроился?

Уши Рейзвиха порозовели.

– Да я это... – пробормотал Илья. – На временную подработку. Полы тут мою. Чистоту навожу, порядок.

Я вспомнил покрытую паутиной лабораторию и хмыкнул.

– А это кто? – спросил Рейзвих. – Батя твой? Здравствуйте.

– Не, – ответил Саймон. – Это этот... как его... главный тут по безопасности, короче. С ревизией пришел. Смотреть, как секреты Родины охраняют. А я вот вожу его.

– Вот оно что, – сказал рыжий. – Я-то думаю, чего тут сегодня ихних так много. Меня Илья зовут!

Моя ладонь утонула в его рукопожатии.

– А меня... – сказал я и посмотрел на близнеца.

– Ему нельзя разглашать свое имя, – буркнул Саймон и перевел тему: – Ну и как тут? Че платят?

– Да копейки, – вздохнул Рейзвих.

– И чего ты мучишься тут тогда? Сидел бы на пособии, чаечек из блюдца лакал. Не бережешь себя, Илюша.

– Да дома невмоготу уже. Жена пилит, дети орут. Гулять уже неприятно: то холод, то снег, то дождь. А тут какой-никакой, а труд.

– А разве тут не роботы убираются? – спросил я.

– Роботов на месяц забрали на модернизацию. ПАПИКи будут в них ставить. А на это время наняли меня и еще нескольких.

– Ну что, красава, братан!

– У меня вот шурин...

– Илюх, – перебил Саймон, – ты бы знал, как я тебя повидать рад! Был.

Лысый подскочил и сгреб в охапку ошалевшего Рейзвиха.

– Обнял-приподнял! Бывай.

Мы нырнули в лифт, оставив мокрые следы на чистом линолеуме.

– Сёма, а ты за такой проект – «Отмычка» называется – знаешь что-нибудь?

– Только то, что это какая-то штучка на минус четвертом.

– А пойдем-ка поглядим, что за штучка этакая? – Не дожидаясь ответа, Саймон нажал на кнопку минус четвертого этажа.

* * *

– Похоже, что мы не попадем в лабораторию с «Отмычкой», – вздохнул я.

Нас встретил «Заслон-3000 Экстра» – дверь три на три из толстенного ударопрочного стекла, проворачивающаяся вокруг своей оси. Над ней горела неоновая надпись:

Вход был заблокирован. На стене рядом с дверью висел универсальный сканер, к которому можно было приложить что угодно. Когда я прижал к нему пятерню, красивый женский голос сказал нам:

– Гражданин больше не является сотрудником кафедры – доступ закрыт.

Я со вздохом прислонился лбом к дверному стеклу. За ним виднелось просторное помещение со сводчатым потолком. Длинные ряды светодиодных ламп заливали его холодным стерильным светом. Стены, отделанные бежевой мозаикой, скрывались за многочисленными экранами и панелями управления.

– Ну что ты сдулся-то? – пожурил Саймон, достал из кармана джинсов пластиковую карточку и приложил к сканеру. – Есть, между прочим, люди, которым все двери в НИИ открыты.

Сканер зажегся зеленым, «Заслон» провернулся, обдав нас запахом озона и охлаждающей жидкости.

– Очень рады вас видеть снова, Илья, – поприветствовала невидимая женщина. – Я внесла запись в ваш график уборки. Спасибо, что делаете мир чище.

Мы прошли мимо дисплеев, рябящих яркими огнями и пестрящих непонятными иероглифами, и попали в рабочую зону. Это были десятки пустующих рабочих мест, расположенных вдоль стен. Небольшие столы из матового пластика, рядом с которыми дрейфовали «Маглы-4000». На столах царил идеальный порядок – только мелкие причудливые инструменты, больше похожие на канцелярию, аккуратно сложенные папки с документами, маленькие сенсорные клавиатурки и смарт-кольца, заменяющие компьютерную мышь. Вместо мониторов висели голограммы с графиками, бегающими цифрами, формулами и полосами прогресса. Рабочие места разделялись между собой прозрачными перегородками, над каждым на стене болтами крепился металлический кейс с одним ПАПИКом, заменяющим системный блок. На кейсы были налеплены бумажки с номером и именем ответственного.

Посередине лаборатории левитировал двухметровый куб из хромированного металла и стекла. Его поверхность покрывала сложная сеть проводов и трубок, напоминающая сосуды живого организма. Внутри куба виднелись мерцающие кристаллы, переливающиеся всеми цветами радуги. Они создавали завораживающий узор, который постоянно менялся. Казалось, что куб дышит.

– Ты глянь, террариум прямо! – воскликнул Саймон, подойдя к этому технологическому чуду.

Внутренности куба кишели мелкими робопауками. Гладкие металлические корпуса арахноботов бликовали от света кристаллов, тонкие манипуляторы ловко перебирали проводки и микросхемы, подгоняя их друг к другу. Некоторые роботы ползали снаружи, полируя поверхности. Я присмотрелся к одному из них – он оторвал хелицерами крошечный чип, юркнул внутрь куба, протащил добычу к кристаллу и воткнул в слот рядом с ним.

Рядом с инсектарием фонило электрическим напряжением так, что волосы на голове слегка приподнимались. Гудение и постукивание крошечных металлических лапок раздражали барабанные перепонки, хотелось заткнуть уши.

– Выглядит мерзко, – констатировал я и поспешил обойти куб.

За ним стоял шкаф с защитными костюмами и шлемами, напоминающими скафандры астронавтов, а дальше простиралась еще одна рабочая зона.

В самом конце лаборатории зависал на стуле какой-то паренек. Он что-то увлеченно набирал на клавиатуре и весь ушел в голограмму перед собой, ничего не замечая.

– Идея прийти сюда была плохой, – прошептал я Саймону. – Давайте уйдем, пожалуйста? Мало ли чего...

– Сделай маску на роже поумнее и порасслабленнее, будь добр, – ответил лысый. – У тебя сейчас выражение лица, будто твой бойфренд вазелина зачерпнул.

Он приосанился и бодрым шагом двинулся прямо к сотруднику. Я посеменил следом.

– Здорово! – гаркнул Саймон.

Паренек вздрогнул и развернул «Магл» к нам. Молодой человек был сутул, вихраст и нескладен. Лет восемнадцать на вид. Прыщи покрывали лицо, рот был приоткрыт, изо рта торчали крупные передние зубы, как у кролика. Жухлые усики венчали губы этого юнца. Если верить бейджику на белом халате, то звали его «С. Е.»...

– Данильченко! Давно я тебя не видел, – улыбнулся Саймон. – Ну как тут кафедра поживает?

Рот «С. Е.» открылся еще шире.

– Семен Александрович?! – воскликнул он. – Как вы...

– Да врут новости! – отсек лысый. – Ничего я не умер. И жену не убивал.

– Ой, я новости и не читаю, – растерялся парень. – Никаких книг, фильмов, игр. Ничего, что отвлекает от Науки. Просто давно вас не видел. Сказали, что вы уволились.

– Ну как же я уволюсь? На кого вас оставлю? Я из отпуска вернулся – ах, эти Минводы! Видел бы ты, Серег...

– Я Семен, – поправил Данильченко.

– Да ладно! – удивился Саймон. – Кто бы сомневался. А где остальные наши коллеги, Семен?

– Так эвакуировали.

– А ты чего не пошел?

– Эвакуации отвлекают от Науки. Нас каждый день выгоняют, а мне надо закончить моделирование неравновесного фазового перехода нарушения симметрии четности и времени на кутритах. И курсовую еще писать.

– Вот же молодежь, а? – хлопнул меня по руке Саймон. – Жизнью рискуют, себя не берегут. И все ради науки. Выросло поколение!

– А почему сейчас эвакуировали? – спросил я, не в силах унять дрожь в голосе. – Опять «Термиты» со своим минированием?

– Не, – махнул рукой паренек и отправил в рот жвачку. – Сегодня ГосПАПИКоконтроль человек сто прислал. Всех выгнали, обыскивают кафедры. Институт оцепили. С верхних этажей начали. Ниже нулевого, сказали, тоже спустятся, но после обеда. Ну когда спустятся, тогда и уйдем, что время терять.

Лысина близнеца подернулась потом, а губы побледнели. Он закашлялся. Я трясущимися руками едва попал по лбу, чтобы утереть пот с маски.

– Ну ладно, Данильченко, – посерьезнел Саймон. – Раз ты тут один остался, то тебе и отдуваться. Знакомься: профессор Преображенский. Филипп Филиппович. Слыхал?

Парень встал со стула и вытянулся в струнку.

– Слышал, – ответил он и протянул мне руку. – Большая честь.

– Профессору нужно демонстрацию ваше... нашей «Отмычки» провести. Какой статус по проекту?

– Так готово все давно. Сейчас покажу.

Данильченко покопался в компьютере, потом достал из маленького сейфа на столе какую-то белую кругленькую штучку, похожую на таблетку.

– Семен Александрович, дайте мне, пожалуйста, ваш смартфон.

Саймон послушно протянул парню свой «Яблык». Данильченко поднес к нему «таблетку», и она примагнитилась к задней крышке.

– Филипп Филиппович, наше решение под названием «Отмычка» позволяет взламывать все что угодно, – торжественным голосом доложил студент. – Я покажу на примере данного девайса.

Данильченко достал из-под рубашки цепочку, на которой висел маленький фонарик. Расположив его на груди, парень включил подсветку и направил на смартфон Саймона в своих руках. Тут же перед нами в воздухе развернулась большая голографическая проекция, крупным планом показывающая, что происходит на экране «Яблыка».

– Семен Александрович, у вас как защищен смартфон?

– Ну отпечатком пальца, по старинке. Я просто иногда опухший бываю с утра, и меня сканер лица не распознает, – нервно хохотнул лысый.

Данильченко включил телефон, и он тут же разблокировался.

– Как?! – хором спросили мы.

Парень просиял. Ему явно понравился произведенный эффект.

– Это еще что. Давайте я открою банковское приложение.

Он тапнул по иконке. И на «Яблыке» без какого-либо запроса пароля тут же открылся интерфейс со счетами Саймона. Все они были арестованы.

– «Отмычка» взламывает что угодно! – вещал студент. – Почту, зашифрованные файлы, соцсети.

Он тапнул по другой иконке. На голограмме открылись диалоги лысого. Последним висело сообщение от Алисы: «Хорошо, пап. Я приду. Давай в семь?»

В висках застучало. Равномерное гудение этого места резко заглохло. Откуда-то издалека я слышал голоса:

– Ну хорошо, Данильченко, хватит, пожалуй.

– Но я еще хотел показать, как «Отмычка» подбирает пароли к системному доступу. А там сложное шифрование. Одну минуточку.

– Довольно. Филипп Филиппович устал, он пожилой человек. Мы очень гордимся нашим изобретением. И тобой, Семен. Я тебе даже премию выпишу. Отдай мой смартфон!

– Но...

– Лучше поведай профессору, как работает «Отмычка». Удиви нас. Это в такой крохотной штучке такая мощь! Уму непостижимо!

– Ну чип сам по себе ничего не делает, давайте я покажу поближе саму «Отмычку».

Данильченко направился к металлическому инсектарию.

– Так это «Отмычка»? – спросил я, сглотнув.

Звуки лаборатории вновь наполнили мою голову.

– Да! – ответил Данильченко. – Самый мощный квантовый компьютер в мире. Три тонны передового оборудования, все компоненты произведены на заводе в нашем городе. Благодаря ему криптография в современном виде перестанет существовать. Шифр AES-256 взламывается за наносекунды.

– Вот так штучка, да, Филипп Филиппович? – злобно спросил Саймон, испепеляя меня взглядом.

Квантовые компьютеры, которые мне доводилось видеть на фото, были похожи на советские каскадные люстры, только вместо висюлек из хрусталя были трубки и магниты. А проект Сэма был... кубом с арахноботами.

– Я найду сейчас презентацию и скину вам на флешку, – засуетился студент. – Вы извините, что так: у нас тут запрещают Интернет и даже локалки нет. Не дай Фейнман, «Отмычка» выйдет в Сеть. Или, что еще хуже, к ней кто-то извне подключится.

– Пиши пропало, – задумчиво произнес Саймон, промакивая лысину рукавом. – Данильченко, благодарю тебя, мой хороший. Мне нужно проводить Филиппа Филипповича. Сам понимаешь, человек важный, дела.

– Но я еще хотел показать... – погрустнел парень.

– Потом покажешь, не переживай. Я, пожалуй, тебе симпозиум организую. Бывай, Данильченко.

Саймон грубо схватил меня за рукав пальто и повел к выходу.

* * *

Осоловелый от экранных бликов и гудения лаборатории, напуганный фантомом сотни особистов, мучимый зудом под маской, голодом, жаждой и усталостью, я переставлял ноги вслед за изощренным преступником, ибо больше идти мне было не за кем и, признаться, некуда. Влажная ткань натерла мне пах, а в голове ползали мерзкие арахноботы и перетаскивали с места на место сотни вопросов, которые я боялся озвучить.

Рейзвих по-прежнему пребывал этажом выше, в смердящем хлоркой лифтовом холле с развозюканной по полу грязной водой. Илья сидел на перевернутом ведре и наигрывал в телефон.

– Илюх, мы тут твой пропуск нашли, в лифте валялся, – сказал Саймон, возвращая карточку. – Слушай, ты же у нас дата-инженер? Тебе знакома вот эта штучка?

Лысый отколупал от своего «Яблыка» круглый чип и передал Рейзвиху.

– Хм, – нахмурился сосед. – Были у нас в отделе такие, отказались от них.

– Какие – такие?

– Это коммутатор. Я один раз на него башмаком наступил. И знаете, что внутри?

– Что? – спросили мы с клоном хором.

– А ничего! Одна маленькая круглая батарейка и пластмассовая оболочка. Чудеса! Но при этом таблетка умеет передавать данные на высокой скорости, все виды беспроводного соединения поддерживает, шифрует в режиме реального времени сложным алгоритмом и умеет создавать децентрализованную сеть с другими таблетками. Мы поднимали на них ферму для обработки больших данных и носили ее в кармане.

– Там, наверное, крохотные чипы, – сказал Саймон.

– Да, точно, – подтвердил я. – Размером с микрон есть полноценные процессоры.

– Но в любом случае, – произнес Илья, – радиус действия у этих коммутаторов от двух до пяти метров. Они непрактичны.

Лицо лысого просияло.

– Слушай, братан, – заговорщицки спросил он, – а раз ты в этом шаришь, можешь пособить? Нужно взять горсть этих таблеток, распихать там-сям, чтобы кинуть локальную сеть от куба с пауками на минус четвертом этаже до белого саркофага в моей лаборатории. Сделаешь?

Рейзвих с подозрением покосился на меня.

– Это проверка безопасности НИИ, – нашелся я.

– Давай, не менжуйся, друг! Тебе премию выпишем, жена будет благодарна.

– Ну... могу попробовать, – сдался Илья.

– Попробуй, родной, Родина не забудет! Сделай сегодня-завтра, прошу.

– Только не говорите никому, пожалуйста, – добавил я. – Это требование аудита безопасности.

* * *

Моя щека распухла и горела.

Чертов Саймон настоял, чтобы мы «по-бырику забросили кости к деду». То есть навестили Жигулина. Я возразил, что у нас время тает, риск растет, а Михалыч не работает здесь уже год как.

Тогда лысый подкрепил требование оплеухой, и я признал, что, в принципе, нам по пути.

Кафедра нейминга ютилась на минус третьем, недалеко от моей лаборатории. Это была каморка размером со спичечный коробок. К моему стыду, сегодня я оказался внутри впервые, хотя двери тут всегда были открыты, как и сейчас.

Кроме Михалыча на кафедре никто не числился. Комнатенка утопала в исписанных листках с вариантами названий новых гаджетов. Прямо на полу высились стопки книг. В основном это были труды по физике, но были и странные издания, посвященные анархизму, манипуляциям массовым сознанием и методикам спецслужб.

На стене висели доски: две демонстрационные шахматные и одна меловая, исписанная короткими предложениями на латыни. Будто Михалыч придумывал какой-то лозунг. И он там был, в самом конце, обведенный три раза:

«Оставьте людей одних» – девиз «Термитов».

Мне стало не по себе.

Но тут я отвлекся на кликер – стоящий на столе ручной механический счетчик, застывший на числе «4999». Вот откуда брались все эти причудливые номера моделей устройств! Жигулин корпел над названием, а когда оно появлялось, он обводил финальный вариант и нажимал кнопочку кликера. Крохотные металлические пластинки переворачивались – и супермагнит «Шайба» превращался в «Шайбу-601».

Самого профессора тут, естественно, не обнаружилось. Саймон походил, поохал, даже пустил слезу. Потом пустился по волнам воспоминаний... Но я напомнил, что мы в цейтноте.

Наконец мы отправились в пункт назначения. К тому моменту я клокотал от злобы.

* * *

Армированная дверь в мою лабораторию открывалась специальным кодом, который за год никто не удосужился поменять. Будь я настоящим аудитором безопасности, я бы всыпал за такое по первое число.

Саймон чихнул от пыли.

– Ух, черт, – пробурчал он. – Ну что, Сёма, как тебе штучка у этих сэмовских шестерок?

– В кармане такую не унесешь, – пожал плечами я.

– Ха-ха. Это ты в точку. Но не беда. Не беда. Видишь ли, земеля, а мне вот надо унести ее. Хорошие люди просили. Настойчиво просили. Что делать будем?

Я снова пожал плечами. Очевидно, Салман выловил и Саймона. И теперь, кроме починки «Ферзя», нас с двойником связывало еще и общее дело по краже трехтонной штучки для «Термитов». А просят они и правда настойчиво. Я потер большой палец и почувствовал, как разряды маски щекочут лицо.

– Эх, Сёма, нет в тебе авантюризма. Я скажу, что будем делать. Раз гора не идет к Салману – Салман идет к горе. Пусть Илюха кинет сетку от «Отмычки» до саркофага. А мы к этой сети прикрутим удаленный доступ и как-нибудь выведем наружу. Квантовой машиной можно будет пользоваться, а сама она останется в НИИ. И мы свою часть исполним.

– Но как мы доступ организуем? Там же самый мощный вычислительный аппарат.

– «Отмычка» только считает, и все. А сама инфраструктура на обычном обеспечении. Хакнем как-нибудь.

– А вы умеете?

– Нет. А ты?

– И я нет.

– Ну, что-нибудь придумаем. – Саймон задрал свитер и выудил из-под ремня джинсов пушку. – Решать проблемы нужно по мере поступления. А сейчас насущная проблема – схилять отсюда, пока за жабры не взяли.

– Куда?

– Обратно. На дачу. Давай крути шарманку свою, телепортируй взад нас.

– Но там полиция!

– Сколько?

– Трое.

– Ну вот. А особистов тут сотня. Считать умеешь, чай. Я и сам не горю желанием сталкиваться с мусорами. Но это меньшее из зол. Их – трое, нас – восемь!

– Восемь?

– Я, ты и шесть пуль, браток. Где наша не пропадала. Крути давай, а то сейчас нас семь останется.

– Шесть.

– Че?

– Если вы меня пристрелите, останетесь один с пятью патронами.

– Я тебя руками заманаю, будешь умничать.

– Знаете что, Саймон? Идите в жопу!

Я сел на стул и демонстративно отвернулся.

От воцарившейся тишины можно было свихнуться. Я зажмурился и ждал, когда кусок металла укусит затылок. Я уже как-то планировал умереть в этой лаборатории. Ну что ж. Не тогда, так сейчас.

– Ну ладно, Семен, ты чего, – тихо сказал Саймон сзади. – Вместе справимся. Я тебе...

– Навешаете кучу обещаний? – перебил я.

– Как будто у меня есть что-то, кроме них.

– Почему на вашем телефоне переписка с Алисой?

– Ну так это... То ж дочка моя любимая. Лапочка.

– У вас нет детей в этой-вашей-какой-то-вселенной. Верно?

– Как ты... Ну ладно. Нет. Я бездетный. Не завели с Жанкой. А потом она меня предала и бросила.

– Тогда зачем? – Я прокрутился на стуле и поймал взгляд Саймона глаза в глаза. Он опустил голову и начал рассматривать бликующий барабан револьвера. Направленное вниз дуло дрожало. – Зачем вы встречались с Алисой вчера? С ней все в порядке?

По коже пополз холод. Вот я и задал вопрос, на который боялся услышать ответ.

– Не знаю, – отрезал Саймон.

– Я видел переписку.

– Да, я хотел встретиться с ней. Но она не пришла. Знаешь, я бы тоже не пошел на ее месте. Она хорошая девчонка, наверное. Но для нее мы все – убийцы ее мамы. Такое не прощают.

Я слизнул прогорклый налет с десен.

– Зачем вы хотели встретиться?

– Чтобы денег стрельнуть. После того как ты в Выгорайко отъехал, счета Сэма арестовали. Я не вру, ты сам видел их в телефоне. Хорошо, что «Термиты» вскоре подогрели. Салман в борсетке занес аванс за делюгу. Я уже тогда загривком почуял, что не надо связываться с «Отмычкой», что оно мне не надо – опять по кривой дорожке... Но выбора не было. А когда этого – которого у трамвайного парка замочили – нашли, я смекнул, что теперь со счетов Сэма все рублекоины переведут Алисе. По наследству.

Я встал и достал со стеллажа коробочку с «Чертогами».

– Кровью клянусь, братан, я бы никогда с девчонкой ничего не сделал! Так чисто, думал, надавлю на жалость. Чай не бросит папку-то. А она просто не пришла.

– А где вы встретиться планировали?

– На нашем с тобой месте. Оно, как «Частица-0», одинаково для всех Сеткиных во всех вселенных. Там, куда я приходил каждый полдень, хоть и знал, что ты в Выгорайко.

– На могилу родителей? – догадался я.

– К шахматной доске в сквере Таля.

В сквере была установлена большая каменная доска с позицией Михаила Таля в матче с Карповым, в которой он пожертвовал две ладьи. Здесь было первое свидание с Жанной. Тут всегда было мало людей, поэтому я часто приходил сюда. Любил вставать на одну из клеток и воображать себя королем.

– Ну ладно, – сказал я, мысленно переставляя фигурки на той доске. – А шесть трупов в огороде Галкина? Как я могу вам доверять, зная, что вы сделали с другими Сеткиными? Зачем вы убили их?

Саймон шумно вздохнул.

– Мне всегда было важно возвращаться в свою вселенную, – медленно и тихо произнес он, потерев переносицу. – Не в эквивалентную с допустимой погрешностью. Не в альтернативную. А в свою. На квантовую Родину, слышишь.

– Что весьма странно. Если, ну предположим, у вас действительно был бы этот... как его... поисковик параллельных вселенных.

– ППВ. И?

– Почему бы вам тогда просто не найти вселенную, в которой Сеткин живет жизнью мечты, и не остаться в ней навсегда? Что вы тут-то забыли?

– А что? По-моему, наш братишка Сэмми – тот еще жирный клоп. Вполне кучеряво живет. Жил.

Я покачал головой. Айсберг, что таился под блестящей на солнце снежной шапкой сэмовских денег, признания и семейных ценностей, был, как я убедился из дневников, свит из выдернутых наживую жил несчастного.

– А вообще, я не видел ни одной вселенной, где бы Сеткиным улыбалась удача, – продолжил Саймон. – Знаешь, Сёма, бабка моя... ну и твоя, получается, цыганкой была. Мне кажется, мы прокляты. Не находишь? Да если бы и существовало измерение, где мы как сыр в масле, я все равно не смог бы туда попасть. «Частица-0» не способна передавать всю квантовую информацию, поэтому публикуется только разница между двумя дампами. И тамошний Сеткин был бы настолько другим, что «Частица-0» просто не протащила бы сквозь себя такой объем изменений.

– Как будто наша личность определяет вселенную, в которой мы живем, – сказал я и вспомнил «Солипсизм».

– Похожи вселенные – похожи и Сеткины, – развел руками Саймон. – А чем больше похожи Сеткины, тем меньше в них отличий на квантовом уровне. Меньше отличий – меньше информации. Меньше информации – больше вероятность успешного обмена ею между вселенными. Это наука, братишка.

– И все же странно: откуда у вас такая привязанность к одному конкретному набору квантовой информации?

– Это личное, – буркнул лысый. – То, что даже двойнику не доверишь.

– А-а-а, – догадался я. – Шерше ля фам. Всегда дело в этом.

Саймон полиловел: в синеватом свете лаборатории красный имел такой оттенок.

– Не лезь в душу, – отсек клон. – Давай лучше телепортируй нас.

– И не подумаю. Вы так и не объяснили происхождение шести тел.

Лысый угрожающе подошел близко-близко.

– Как я и говорил, мне важно было каждый раз возвращаться в родную вселенную, – заговорил он, глядя в глаза и обдавая зловонным дыханием. – Вот только что получается: я во вселенной другого Саймона буду что-то делать, он будет что-то делать тут – квантовая информация и разбежалась. Пространства рассинхронизируются: я никак не могу гарантировать, что, когда намылюсь обратно, двойник в тот же момент побежит проводить эксперимент по возвращению. Вот я и разместил в «Черной Королеве» сюрприз – когда кто-то воссоздается в саркофаге в первый раз, его убивает током.

– Какой ужас! – Мое дыхание сперло.

– Это безболезненно, не переживай. Отнестись к этому как ученый.

– Не сходится! – воскликнул я и потер глаза. Это была спасительная мысль для моего рассудка: нет никаких вселенных! Она согрела, как глоток горячего супа после улицы. – Вселенные все равно остаются рассинхронизированы. Что меняется?

– Меняется состояние моего пространственно-временного двойника. – Саймон постучал пальцем по лысине. – Оно теперь предопределено. Он мертв.

– И что? Вы же по-прежнему ничего не гарантируете, то есть... ну даже если в вашем пространстве саркофаг по заданному расписанию будет автоматически инициировать обратный обмен квантовой информацией с пространством двойника. Тогда вы легко поймаете нужный момент, чтобы сделать то же самое. Но ведь все равно не получится! Тут – труп, там – вы живой. Система неравновесна, как ни крути.

– Я знал, что ты не выкупишь, – нахмурился лысый. – Две вселенных асимметричны, ты прав. Но кто мешает взять четыре? Когда я хочу назад, то ищу в ППВ точно такого же Саймона: который переместился, убив двойника в своем пространстве, и прямо сейчас хочет вернуться. И вот мы одновременно залазим в саркофаги. И получается четыре пространства, которые попарно равновесны. В двух – я и другой Саймон. Еще в двух – «мой» жмурик и жмурик другого Саймона. «Частица» аннигилирует всех, обменивается данными, биопринтеры воссоздают биосистемы. И снова получаются две попарно равновесные вселенные: в двух – живой Саймон и мертвый Саймон одновременно, а на сдачу – два покинутых пространства, в которых Сеткиных нет вообще.

Лысый проговорил скороговоркой, со свистом выдохнул и утер рукавом лоб. Я чувствовал, что логика где-то хромает, а вся эта перетасовка Сеткиных не честнее наперстков.

– Откуда тогда... – пробормотал я.

– Я не знаю, откуда во вселенной Сэма вышло шесть трупов, – перебил Саймон. – Так не должно быть. Наверное, сбой. Не разбирался. Да и похер, если честно. Сеткины, которые в земле, – просто погрешность эксперимента. И вообще, если по моей вине – которую ни один прокурор не докажет, кстати, – квантового близнеца не стало, то что получается? Он же квантовый я? Верно. А раз так, то это максимум суицид. Справедливо, Сём?

– Нет! Это вы их убили! Настоящее серийное убийство. Не путайте понятия!

– Ты за понятия будешь мне затирать? Тогда держи научный факт: если на даче шесть мертвых Сеткиных, то есть и шесть живых. И раз ты, Сёма, живой, значит, ты тоже делал эксперименты с перемещением во времени, в которых убивал своего близнеца током. Я-то хоть имею совесть признать это. Ты же ломаешь комедию, прикинувшись ветошью в фальшивых очочках и бороденке.

Я проскрипел от гнева и выпучил глаза.

– А Сэма? – хлопнул по лысине Саймон. – Сэма кто убил? Я, значит, вхожу в квартиру тогда, а тот валяется в маске песьей, тепленький, и писька голая торчит. А ты такой стоишь типа не при делах. Я ж тебе тогда слова не сказал!

– Это другое.

– Ага, ага. «Другое». Злой ты человек, Семен Сеткин. Нехороший. У тебя на роже пластмассовой написано, что ты с гнильцой.

Я рефлекторно схватился за маску. Ничего на ней не написано!

– Выбесил ты меня, Сёма. Хорош трепаться. Ну-ка брызнул к саркофагу! Чтоб через минуту на даче были, а то я за себя не ручаюсь. Я ведь и так на нервах. Нам еще надо с этой чертовой «Отмычкой» разбираться, как ее товарищам «Термитам» передать.

– Фуфло ваша теория, – бабкиным голосом заверещал я и начал загибать пальцы: – Во-первых, вы сами не знаете, как тут десятки Сеткиных очутились. Во-вторых, по вашим словам, вы из будущего-через-полгода, а я – из прошлого годичной давности. Не сходится. В-третьих, вы на себе могли убедиться, что «Ферзь» – это именно что рабочий телепортатор, а не машина времени. Ваша теория рассыпается. Да вы и сами не верите в нее, иначе бы не боялись «Термитов». Зачем нам вообще давать им доступ к «Отмычке»? Если мы можем просто разлететься по своим пространствам? Вот в моей вселенной, например, я вообще не знался с этими террористами. В ней и «Отмычки»-то не было никакой.

– Это ради денег, – озадаченно протянул Саймон.

– А что, – спросил я с иронией, – разве их можно с собой забрать? Это же не квантовая информация.

– Ну есть схемки, Сёма. Серые, как мы с тобой.

– Уж не со ставками ли? – предположил я.

– Ставки, между прочим, тема отличная, но баловство. Я начинал с них, не спорю. Запоминаешь в будущем результаты игр, перемещаешься в прошлое, «угадываешь» исходы и поднимаешь рублекоины. Конечно, в свою вселенную их не забрать. Поэтому я просто гулял на них, как в последний раз, братан. Ну а как все прокутил – можно и домой. За это я и сел, кстати, в одной из вселенных. Драные следаки меня за мошенничество привлекли, букмекеры их науськали. Но сейчас я придумал классный способ протащить через «Частицу» немного дополнительной информации. Могу тебя озолотить.

– Врете!

– Нет, ты послушай. В начале следующего года государство за огромные деньги купит технологию принтеров еды у сети ресторанов «Нью Джерк». За триллиарды рублекоинов.

– И?

– Я заведу аккаунт на криптобирже. Уже изучил вопрос: этот аккаунт – просто хешированный хитрым супернадежным алгоритмом код, который генерируется из твоей биоинформации – она же является ключом к расшифровке, – а еще в нем вписаны данные о том, какие акции и когда ты купил. Акции «Нью Джерка» сейчас дешевые, но после государственного транша вырастут в восемьсот раз.

– Да, но как вы этот хеш-код расшифруете в другой вселенной?

– Алгоритм шифрования одинаковый. По крайней мере, в моей вселенной и тут – точно. Я просто набью код татуировкой себе, у меня есть кольщик знакомый, Женек, талантище! Если биоинформация одна и та же, алгоритм один и тот же, акции одни и те же – то вообще неважно, какое время и пространство. В родной вселенной легко можно будет получить свою прибыль просто по хешу кошелька. Это гениальная темка, брат!

– Хм, интересно...

– Интересно-то интересно, кто спорит. Только вот денег на акции у меня нету. Вот почему мы должны «Термитам» помочь. Я аванс от них весь спустил на запчасти, чтобы починить «Черную Королеву». Поможешь мне – я ж о братухе не забуду, батей клянусь! Ты этот хеш-код в свою вселенную тоже заберешь. Биоинформация у нас одинаковая. Алгоритм криптобиржи тоже совпадет, отвечаю: алгоритмы не особо отличаются в разных пространствах – математика все-таки. То же бабло, что и я, заберешь. И Жанка тебя встретит твоя, а не та, которую Сэм драл кверху задницей. Заживешь! Ну давай, а?

Я потеребил седую бородку. Чертов Саймон был невероятно убедителен. Только если откинуть его безумную идею о машине времени, становилось ясно: получив деньги за «Отмычку», он просто прикончит меня.

– Соглашайся! – гнул лысый. – Хер с ними, с этими Сеткиными убитыми. Их тут как грязи. А к Алисе я не притронусь, вот вообще ее контакт удалю. Только помоги мне, прошу тебя, как пацана настоящего, как мужика.

– Точно от Алисы отстанете?

– Отвечаю! Да ладно тебе. Я же знаю, что ты пойдешь и сделаешь.

– С чего бы?

– Ну так ты всяко подольше протянешь, нежели тебя особисты найдут здесь – тогда уже сегодня будешь в морге греться.

– Мне все равно. Я готов умереть.

– Тогда ты пойдешь, просто чтобы узнать, кто из нас прав. Незнание хуже смерти, брат.

Это было прыжком веры. Вздохнув так глубоко, что лаборатория завихрилась перед глазами, я извлек из коробочки нейроюнит «Чертогов» и воткнул в висок. Тут же будто свет выключили. Я остался в кромешной тьме. Словно откуда-то издалека донесся ехидный голос Саймона:

– Молодец, браток! Надеюсь, мы не слипнемся в этом саркофаге, как в том ужастике про муху.

Глава 12. Который час?

Я увидел, как от «Черной Королевы» бежит странный сетевой трафик в мою лабораторию. «Чертоги» транслировали топологию в мое подсознание, едва затрагивая уровень чувств. Это был нейрологический феномен наподобие синестезии: факты о конфигурации «Ферзя» имели розовый цвет и пахли шашлыком. Утечка данных шла по неизвестному мне каналу. В белом саркофаге в активном состоянии пребывал только биопринтер. Горел индикатор емкости баков с биоматериалами: объема осталось совсем мало, хотя я придерживался обыкновения полностью заправлять «Белую Королеву».

Привычно достигнув уровня технодзена, я растворил личность в пульсирующей схеме телепортатора. Работа по настройке заняла примерно пару часов, хотя в реальности не прошло и минуты. Но я так устал, что никак не мог выйти из цифрового полусна. Картинка в голове рассыпалась на кусочки мультимедийного пазла. Я блуждал в темноте, натыкаясь на странное. Например, на фиолетовый и дребезжащий джазом отрывок новостей:

Потом пошла иммерсивная реклама, в которой меня силой забирали в отдел распознаваний.

Следом еще одна.

Во мгле разума проявились очертания металлического сосуда каплевидной формы с ручками и крышкой. На хромированном боку вспыхнул экранчик с эквалайзером. Волновой рисунок запульсировал, и голос сказал:

А еще в темноте я с кем-то столкнулся.

– Эй! Осторожнее! – сказал то ли я, то ли не я.

Запахло пивом и рвотой, и пришло озарение: рядом со мной тот двойник, которого препарировали в стенах санчасти ГосПАПИКоконтроля.

– Подождите! – закричал я и бросился за цифропризраком. – У меня столько вопросов!

Но на деле я не закричал. И не бросился. Грудина резко заболела, нос заложило. Я проснулся и понял, что не могу дышать.

Тону!

П-образный светящийся разлом набросился из мрака и сожрал мое тело.

В горло ударил воздух. Вспыхнул самый яркий свет, который я видел в жизни. Он пролезал под залитые биоматериалом веки дерзко и нагло.

Я родился заново.

Глаза, залепленные мерзкими соплями клеточного мусора, привыкали к сиянию, и оно постепенно угасало, расползаясь вдоль стен. Наконец остались только мерцающие лампочки на потолке. На даче царила тишина. В этой комнате, казалось, не было никого, кроме нас.

Саймон лежал в паре метров от меня лицом вниз. Его словно вынесло на берег прибоем. На плитке дрожала лужа, растекающаяся от «Черной Королевы». Наверное, сработал специальный клапан в саркофаге – защитный механизм от переполнения емкости. Телепортация сразу двух людей создавала неиллюзорную опасность захлебнуться на этапе изготовления тел, что было грубым технологическим просчетом.

Я закашлялся. Изо рта потекла теплая струя жидкости. Периферийным зрением заметил, будто шкаф у стены – тот самый, разломанный отлетевшим Саймоном, – раздвоился. Пока я до рези в животе и до ярких точек в глазах выкашливал из себя содержимое дыхательных путей, второй «шкаф» тяжелыми шагами, от которых дрожал пол, прошлепал к бликующему неподалеку предмету и поднял его.

– Напугали, – исторг сасквоч грубым низким голосом.

Пара шагов – и могучая пятерня вцепилась в лысину Саймона, приподняла его голову, от которой к полу протянулись липкие ниточки биоматериала.

– Фух, это ты, Сеткин.

Я узнал голос по акценту.

Кашель резко встал на паузу.

Лысый же пришел в себя. Дернулся, изо рта его хлынул поток жижи. Мои барабанные перепонки завибрировали от громких звуков отхаркивания.

Боясь поднять глаза, я просто сидел на полу и последовательно выжимал низ штанин.

– Сал... Сал... Салам, – выкашливал из себя Саймон. – Сал... Сал... Салман.

Бородач пару раз хлопнул лысого по спине, от чего тот чуть проскользил по полу.

– Бла... – сплюнул лысый, – ...годарю.

В руке таксист держал револьвер – вот что он поднял.

– Это же смит-вессон, Сеткин, редкий пистолет, понимаешь? Даже его тебе доверить нельзя.

– Пахан, зачем за волыну предъявляешь? – возмутился Саймон. – У вас, термитов, что, оружия мало? Расходник же!

– Ты – расходник, Сеткин. Стволов у нас, ма, целый арсенал появился, правда. ПМ дали, «Грача» дали, калашникова дали, «Каштана», «Печенега»... Но смит-вессон – в нем душа есть! Душа сейчас дорого стоит. – Салман прокрутил барабан револьвера. – Смотри, он весь промок! Ай-яй-яй. Теперь стрелять не будет.

– Да будет он стрелять, – махнул рукой Саймон.

– Не будет, говорю.

– Будет!

– Не будет...

Они бы еще долго препирались, но пыль попала мне в нос, я очень-очень сильно сдерживался и все же громко чихнул. Оба спорщика резко замолчали и уставились на меня. Я ни разу толком и не видел Салмана анфас: с заднего сиденья мне по обыкновению открывался только затылок да правое ухо. Теперь же здоровяк прожигал меня взглядом в упор.

– Уважаемый, вы кто такой? – спросил Салман. И, обращаясь уже к Саймону: – Это кто такой?

Я уставился в пол и затеребил бороду, с которой сочилась жижа.

– Батя мой, – буркнул лысый.

– Отец? Зачем отец? Задание тебе дали, не отцу.

– Он помогает. Мне нужен подельник.

– Задание секретное, понимаешь это?

Не зная, куда деть руки, я изо всех сил вцепился в воротник пальто и почувствовал, как жидкость течет по шее.

– Да у него Альцгеймер. Он все равно не помнит ни хера. Старый мудак.

– Эй! Старость чтить надо. Ладно, смотри. Главное, чтобы все было в срок. Срок, кстати, меньше на два дня теперь. Укладывайся, пожалуйста.

– Не было уговора такого! – гаркнул Саймон.

Широкое лицо таксиста исказила гримаса гнева, черные глаза сверкнули.

– Э, слушай, а другого человека привлекать к задаче был уговор? А исчезать внезапно был уговор?

Дрожащими пальцами я начал выжимать полы таксиситидрайвмастерки. Под тонким мокрым теквиром я нащупал что-то похожее на сим-карту. Так вот на что реагировал металлодетектор в полиции! Наверное, в таксиситидрайвмастерке был жучок «Термитов». А при телепортации я и правда резко пропал с радаров, вот Салман и приехал проведать. Они следят за мной, и все время следили.

Надо будет снять курточку при первой же возможности.

– Иди-ка сюда, уважаемый, посмотри... – произнес Салман.

Саймон послушно поднялся и медленно, то и дело озираясь на меня, подошел к здоровяку.

– А может, полицию на хвост сажать был уговор? – Термит показывал пальцем куда-то на пол. Раскидистые лапы фикуса-мутанта перекрывали мне обзор, и я не видел, что там. Но Саймон видел: он выпучил глаза и прикрыл рот рукой, на его лысине заблестели крупные капли пота. – Думаешь, я шучу? Салман с таким не шутит. Завтра. Завтра ты должен принести мне что должен. Понял? Если не хочешь проблем.

– Но это нереально, дружище!

– Завтра.

– Салман, тогда мне нужна будет помощь «Термитов». У вас есть хакеры?

– Помощи не будет. Мы тебе аванс дали? Дали. Вот исполняй. Не принесешь завтра...

Салман нацелил пистолет на Саймона и нажал на спусковой крючок. Раздался громкий щелчок. Лысый охнул, схватился за голову и присел на корточки.

– Я же говорил: не будет стрелять, – с довольной ухмылкой произнес бородач. – Осечка!

Руки Саймона мелко дрожали.

– На, держи. – Салман протянул револьвер лысому. – Но верни мне сухим, почищенным и смазанным. И патроны поменяешь. Понял, да?

Я обтекал, не понимая, дышу или нет.

– Прибери тут все, – спокойно сказал Салман и пошел к двери. – И этих. – Он вновь указал куда-то за фикус. – Они напали на меня, я их этим, – он указал на стул неподалеку, на котором лежал молоток, – того. Давай, пока!

Хлопок двери, закрывшейся за таксистом, заставил меня вздрогнуть и выйти из оцепенения. Саймон, прилепив взгляд к месту за фикусом, неподвижно сидел на корточках с револьвером в руке, пока гулкие шаги Салмана не затихли. Затем лысый посмотрел на меня и поманил. Я сначала помотал головой, но это явно не устроило близнеца. С тяжким вздохом я поднялся и, поскальзываясь на мокрой плитке, подошел к «братану».

Лавров, Кинчик и Бекдел лежали на полу, раздетые до нижнего белья и обездвиженные собственной одеждой: скрученные нечеловеческим усилием в тугие узлы штанины и рукава обмундирования обвивали посиневшие щиколотки и предплечья, а брючные ремни были завязаны на ртах.

Рядом валялись осколки щитков и пробитый шлем. Амуниция защитила полицейских от молотка: хоть их тела и покрывала россыпь фиолетовых кровоподтеков, похожих на космические туманности, все трое были живы – они извивались, как опарыши в мотыльнице, и тихо мычали.

– Ты глянь, Сём, он им веки зашил, – пролепетал Саймон. – Беспредельщик. Не сообразим с «Отмычкой» – и нам вот так же зашьют, слышишь, и молотком отбуцкают. Надо что-то думать. Напряги миндалину, братишка.

Миндалины мне еще в детстве вырезали. Так что я промолчал.

– Не думал, что такое скажу когда-нибудь, – задумчиво изрек лысый, – но надо сдаваться ментам. На зоне было не так плохо: там теплая еда, ежедневные прогулки, веселые загадки. Все лучше, чем «Термиты». Жить охота, Сёма.

Я зажмурился и потом резко распахнул глаза. Все не было сном.

– Не, ну а че, Сём? Какие варианты-то? Рвануть из города? Далеко мы уйдем без документов и денежек? Да у этих отморозков ячейки на каждом углу нашей необъятной.

– Я вновь предложу разбежаться по родным вселенным: жизнь дороже, чем деньги.

– Только ты из «Черной Королевы» сраный телепортатор замастырил, Кулибин херов. Вот как его обратно в машину времени перенастроить?

– Ну я постараюсь что-то сделать, – пожал плечами я. – Подумаю. Посижу.

– Некогда думать, – вздохнул лысый. – В другом месте будем сидеть теперь. Да, красивая?

Саймон гусиным шагом подобрался к Кинчик и рывком стянул с ее рта ремень. Оперативница яростно зарычала.

– Ну будет тебе, красивая, – погрозил пальцем лысый. – Сейчас мы с товарищем развяжем вас, и вы вызовете подкрепление. Сдаемся мы. Признаемся в чем захочешь. Палок заработаете – мое почтение. Согласна?

Кинчик повернула голову сначала в сторону Саймона, потом – в мою. Светодиод в ее виске засветился.

– Не надо... подкрепления, – прохрипела оперативница. – Ты... и второй... который в гриме. Тоже Сеткин. Поедете с нами. Хозяин ждет.

– Селёдкин, что ли? – спросил я.

– Самаэль, – ответила девушка.

– Что еще за Самаэль? – Саймон поскреб затылок дулом. – Пидорское имечко. Сём, ты знаешь такого?

– Заочно знаком, – ответил я. – Так, городской дурачок.

– Самаэль – божество! – Из-под шва на левом глазу Кинчик просочилась капля крови и слезой сбежала по щеке, оставив бордовую дорожку. – А мы его жрецы. Мы прозрели благодаря ему.

– Странно вы как-то прозрели. – Саймон показал сотруднице средний палец.

– Только когда он зашил нам веки, мы стали видеть по-настоящему, – сквозь зубы процедила Кинчик. – Я тебе сломаю твой палец!

Лысина близнеца побледнела и стала похожей на шляпку поганки.

– Нейроюниты в голову тоже он вам вживил, – догадался я.

– Не твое дело. Тебе не понять замысел. Но это и не требуется. От тебя нужно только повиновение. Он вас призвал – значит, вы идете к нему. Мы и так потеряли слишком много времени, пока вас искали. Развяжи!

– А то что, красивая? – с вызовом спросил лысый. – Что ты нам сделаешь? А давай-ка я вырву твой чип из башки, а? Вернем тебя из матрицы.

Он протянул ладонь к голове девушки, но пленница извернулась и укусила его за пальцы. Саймон отдернул руку и вскрикнул.

Бекдел и Лавров монотонно засмеялись. От их безумного мычания сквозь кляпы у меня усы встали дыбом. Захихикала и Кинчик.

– Чертова сука! – воскликнул клон.

Он оттянул лямку спортивного бюстгальтера оперативницы и отпустил ее. От щелчка девушка залилась истеричным смехом, а товарищи ее скрючились пополам и заржали так, что на лбах вылезли сосуды, а из носов забурлили красные пузыри.

Лысый вскочил, подошел к своему рюкзаку и остервенело начал запихивать в него инструменты. Уже через секунду, раздувая ноздри, раздухарившийся Саймон огромными шагами направился к двери.

– Мы тут не останемся, Сёма!

Это было приглашением последовать за ним.

* * *

16:07

– Говно затея, – сказал Саймон во время очередной остановки.

Он снял рюкзак и поставил его на скользкий пластмассовый пол.

– Другой нет, – пожал плечами я.

В районе печени резало, я весь обливался потом, а лакированные черные броги натерли пятку до кости. Мы уже прошли километра три внутри огромной трубы из толстого полимера. Лысый все время плелся сзади, метрах в пяти, пыхтя от тяжести. Я то и дело поскальзывался на высокотемпературной смазке, покрывавшей внутренности тоннеля. Мучила духота: воздух в герметичном отрезке путей был спертым и теплым – настоящий парник. Поджилки тряслись: хоть я не страдал от клаустрофобии, здесь она нападала мгновенно.

Зато так мы смогли подобраться к трамвайному парку незамеченными. Сейчас было начало пятого, на улице уже стемнело. Окатный дождь поливал прозрачные стенки тоннеля. Наблюдай кто снаружи, за водной занавеской да во мраке он бы нас не увидел. Но и мы шли почти вслепую: помешанный на светомаскировке Саймон запретил пользоваться фонариком.

Лысый вообще был предельно осторожен. Еще на даче он аккуратно содрал изоленту с инструментов и сжег ее. С нею сгорели отпечатки Салмана и кровь полицейских. Близнец настоял, чтобы мы оставили телефоны в доме. А еще, в отличие от меня, сразу догадался, что в таксиситидрайвмастерке может быть жучок «Термитов».

Поэтому мы обыскали дачу и в одном из старых шкафов нашли тряпичные мешки с одеждой. Это были вещи Сэма, о чем гласила надпись:

Для дома престарелых шмотки были слишком дорогими и модными. Поэтому в них переоделись мы. Теперь я был облачен в костюм-тройку, рубашку с галстуком, полупальто и берет – все черное. Саймон выбрал для себя смокинг графитового цвета, длинный серый плащ и кепи. Он то и дело поправлял алую бабочку и теребил мятый ворот белой сорочки. И если бы не грязный рюкзак за спиной и грубоватые для изысканного образа бордовые «мартинсы», можно было подумать, что этот жиган-лимон собрался на свадьбу.

– Ну ты глянь, Сёма, – восторгался собой близнец, – как лапсердак сидит! Будто на меня сшит. А текстура! А фактура! Вот есть вещи, красивые сами по себе. Как женский пляжный волейбол.

– Или шахматы, – добавил я.

Все эти меры предосторожности имели бы смысл, не иди мы к месту преступления.

Я словно попал в детектив. Автор его гением не был. Иначе чего ради мы перлись туда, где позавчера убили такого же, как мы? Туда, где все прочесала полиция и спецслужбы, где они могли пребывать до сих пор? Куда в любой момент мог вернуться убийца – в дурацких детективах же всегда так происходит.

Но тупорылая уверенность Саймона заражала меня. Бывалый урка наверняка знает, что делать. Вона какой храм на груди и звезды на ключицах – я разглядел татуировки при переодевании. И профиль Гагарина на плече.

– Я заманался, братан, – простонал Саймон. – Жарища, как в Сахаре.

Навстречу нам пробежал обжигающий сквозняк, будто кто-то приоткрыл дверь в сауне. Мои псевдоочки запотели. Мы стояли, и идти дальше решительно не хотелось.

Никто не помнил, когда в городе появились эти воронки – похожие на жерло вулкана десятиметровые дыры в земле, внутри которых постоянно бушевал пожар. Языки огня иногда достигали пяти метров в высоту, а земля вокруг провалов была обожжена до черноты. Горел газ – это знали наверняка. Остальное было покрыто туманом версий. Кто говорил, что здесь упали осколки метеорита – того самого, из которого наковыряли вещество для «Частицы-0», – кто кивал на неудачные раскопки археологов, а кто – на советский эксперимент. Гуляли легенды про крушение НЛО и о вратах в преисподнюю. А гигантские мангалы тем временем полыхали и портили экологию. В девяностых бандиты скидывали сюда трупы. Денег, чтобы погасить огонь или начать добывать газ, в муниципальном бюджете не было – все уходило на роботостроение.

Тогда наши институтские товарищи и придумали пневмотрамваи. Парк основали на пожертвования от некоммерческих организаций. Воронки – их было одиннадцать – накрыли здоровенными полимерными куполами, по периметру которых сделали заслонки, как в печах. От купола к куполу по городу тянулись герметичные трубы, по которым и передвигались трамваи. Хотя трамваями их сложно назвать, ведь у них даже рельсов не было. Это были обшитые резиной капсулы из легкого металла, которые полностью перекрывали трубу и скользили в ней, как пуля в стволе ружья. Когда заслонка в одном из куполов открывалась, пламя кратера выжигало кислород в участке трубы – и капсулу с людьми засасывало вакуумом. А с другого конца воздух в трубе просто прогревался, расширялся и толкал трамвай.

Много еще тут было интересного: и охлаждающие станции, и насосы, закачивающие внутрь свежий воздух, и системы циркуляции азота. Наша кафедра сопромата, изготовившая термоустойчивый полимер, смазку на основе наночастиц и износоустойчивую резину для герметизации дверей на остановках, даже получила грамоту от президента.

До чего же крутой проект был!

– Как думаете, Саймон, если все хорошо закончится, – мечтательно произнес я, – может, нам остаться здесь? У нас живая технология квантовой телепортации, это уму непостижимо! – Лысый обиженно поджал губы и нахмурился. – Ну хорошо, хорошо: допустим, это технология перемещений во времени. Еще лучше! В любом случае, саркофаги – это нечто, что перевернет мир, устроит подлинную Четвертую промышленную революцию. А мы с вами, получается, будем стоять у истоков. Запатентуем «Ферзя», внедрим – и станем самыми богатыми и уважаемыми учеными! Теми, кто выкинул с рынка старые доставки, грузоперевозки, такси. Да нас на обложке Playboy напечатают!

– Чур, Кэшбековичу сам скажешь, что его с рынка решил выкинуть, – ухмыльнулся Саймон. – А чего это ты, Сеткин, переобулся? Расхотел в свою вселенную?

Эхо разнесло вопрос по тоннелю. Перед глазами проплыли все мои семейные, дотелепортационные драмы за последние, как Саймон говорит, N интервалов времени.

– Да кто меня там ждет... – грустно сказал я.

– А тут кто? Оглядись, Сёма. Мы черви в трупе пневмотрамвайной системы. Экологичной, дешевой, вечной. А маглевы что? Да их линии изнашиваются, пока ты новые кладешь! Двести рублекоинов поездка! Вот только пневму энтузиасты запускали, а за маглевы правительство башляет Локалкиной, заводы которой их выпускают и чинят. Рынок, Сём, по-другому устроен. Придешь со своей телепортацией в патентное бюро – оттуда тебя в лес и увезут.

Саймон плюнул на пол.

– Да и вообще, братан, Четвертая промышленная – она не в технологиях, а в головах. А с этим ничего поделать нельзя, что бы ты там с конвейеров ни гнал. – Лысый начал отталкиваться и скользить по пластику, как на катке, туда-сюда. – Вот мы что слышим: эта приблуда сэкономит вам X процентов времени, ся приблуда упростит Y действий. А люди как выгорали на работе, так и выгорают, как умирали в долгах, так и продолжают. Роботы всех заменили, а тебе по-прежнему поссать некогда сбегать. И ладно бы ради бабла – бабло все прощает, ради него войны целые затевают. Но нет! Еще когда с Жанкой жил, заметил: я работаю, она работает – казалось бы, должны побогаче жить, чем те, кто на пособии сидит. А по факту мы только винишко можем купить чуть дороже. И все на этом. Ради идеи, может, мы работаем? Ну да ты сам в той шкуре был, сам ответишь себе. А может, не ответишь. Так что на хер тебя, Сёма, и на хер твой телепортатор. Если ты не Локалкина, то пистонить, как хомячок Роборовского в колесе, недостаточно – надо прыгать в пространстве и времени. Так что будь любезен, мать твою, прыгай!

Я открыл рот, чтобы возразить, но он перебил меня:

– Четвертая промышленная революция – это когда люди поймут, что технологии нужны для того, чтобы живые жили и отдыхали. А пока инновации воспринимаются быдлом как инструмент для более эффективной работы, мы будем стоять в этой точке.

Саймон подъехал к своему рюкзаку, по-хоккейному развернулся, посмотрел на меня и грустно изрек:

– Да и с чего ты вообще решил, Сёма, что все закончится хорошо? Заброшенное депо – последнее место, где я искал бы инструментарий для взлома институтской инфраструктуры. Ты где-то услышал, что тут вычислительная лаборатория этих пыжиков стукнутых. А я, как дурак, прусь за тобой. Ну какова вероятность, что мы не обосремся?

– Если подумать, то вероятность существенна. Про лабораторию я узнал из надежного источника. Инсайд от сотрудника, можно сказать. Если так, то и инструментарий нужный отыщется: шифропанки хоть и сектанты, но общеизвестно, что вирусы, руткиты и уязвимости нулевого дня – это по их части.

– А как мы туда попадем?

– Я думаю, попадем.

Если там доступ по биоинформации.

– Может, к Петьке Груздерману лучше? Он смекалистый малый.

– Он не занимается хакерством. Он изобретатель-концептуалист, а не волшебник Гудвин.

– То-то у тебя ни мозгов, ни сердца, ни смелости, Сеткин. Ладно. Долго нам еще шкандыбать-то?

– Чуть-чуть. – Я протер стекла. – Без карты тяжело ориентироваться. Но мы вошли в тоннель на остановке Туполева. Уже миновали Сухого и Ильюшина, конечную. Дальше пневмотрампарк.

Саймон пнул рюкзак, и тот легко проскользил до меня по смазанной поверхности тоннеля.

– Твоя очередь манатки таскать, – сказал лысый.

* * *

Гермодверь технической станции на трамвайном разъезде открылась со звуком, похожим на хлопок пробки от шампанского, и мы вывалились наружу. Нас встретил ковер из травы по колено и стена из лип и берез. Над головой была плотная крыша из разросшихся крон, а вокруг – живая изгородь из густого кустарника. Сквозь листву едва пробивались пучки тонких лучей скудного освещения, а тоннель раздваивался и шел себе дальше, полозом скрываясь в пышной зелени.

В расстегнутых рубашках мы стояли, держа в руках верхнюю одежду, пиджаки и жилетки, стряхивали с рук пот и тщетно пытались отдышаться. С приближением к депо внутри трубы стало жарко, как в бане. Но и тут, на открытом воздухе, была настоящая теплица. Прогретый ветерок и бегущая струйками испарина щекотали шею и открытые грудь и живот. Голова кружилась, а пазухи ломило от скопившейся в носу влаги.

– Так, ученый ты наш, поведай, где здесь твоя лаборатория шифропанков притулилась? – спросил Саймон.

Я снял с себя рюкзак, размял спину и огляделся.

В зарослях крапивы осенним листом свернулся ржавый щит, поблескивающий буквами:

На нем – Саймон со вздохом изволил включить фонарик – была нарисована схема депо: обшитые металлом цилиндрические сооружения без окон соединялись между собой десятками труб, что делало трампарк похожим на гигантский самогонный аппарат. В легенде значился список всех зданий – от складов запчастей до зарядных станций, – но пункта «Лаборатория шифропанков» в нем ожидаемо не нашлось.

Пропекающий всю территорию купол с пылающим газом внутри и обильный конденсат с охлаждающих систем создали тут кусочек вечного лета, так что за пару лет бесхозности это место превратилось в утопающий в бурьяне дендрарий. Чтобы найти здесь хоть что-то, понадобился бы лесной гид.

Пиликнуло уведомление на телефоне. Я полез в карман брюк и обмер: «Яблыка» не было! Я посмотрел на Саймона. На его сосредоточенном лице плескалось свечение экрана.

– Эй! – воскликнул я. – Мы же договорились оставить все гаджеты на даче! Так нечестно!

Лысый нервно ухмыльнулся:

– Не кипишуй, братан.

– «Не кипишуй»?

– Да реально не кипишуй! Не об этом сейчас. Ты прикинь, тут неподалеку жмурик валяется – труп нашего общего знакомого.

Моя челюсть отвисла.

– К-к-какого еще знакомого? – спросил я.

– Сэма.

– Но как...

– Не знаю, родной. Смартфон обнаружил маячок.

Саймон посмотрел на меня и нахмурился. В его глазах застыла тревога. Лысый шумно вздохнул и удосужился пояснить:

– Мой маячок. В браслете, который ФСИН мне на ногу повесила, чтобы под домашним арестом держать. Вот только мне подобные штуки обмануть – раз плюнуть. Я отвязал браслет от базы, чтобы она не возбуждалась, когда я покидаю Касперски. А сигнатуру чипа виртуализировал и склонировал в прошивку Агапона, чтобы система определяла его как меня. Спуфинг^[25] – слыхал про такое, деревня? А реальную геолокацию маячка только я знаю. Сам-то дома не появлялся несколько месяцев. Трудный период в жизни был, схоронился я.

– А где вы жили тогда?

– Не твое дело, Сёма. Я тебе вообще не доверяю, гусь кумовской. В тот вечер, когда мы с тобой встретились, я впервые за много месяцев решил на Касперски приехать. А ты мусоров на квартиру навел – крысиный поступок, до сих пор помню и осуждаю.

– А Сэм тут при чем?

– Как менты начали в дверь трезвонить, я со страху перевесил браслет со своей ноженьки на сэмовскую: снять маячок – дело нехитрое. Труп-то с балкона, чай, не убежит. А я живой! И, раз запахло легавыми, рвать когти надо было. А без браслета оно всяко надежнее.

– То есть сейчас маячок на трупе Сэма и он показывает его местоположение здесь?

– Да.

– Но где?

Саймон снова уставился в телефон.

– Да вот хер знает. Интернет глушат, спутниковые карты недоступны. Браслет по беспроводной связи приконтачился, а значит, что он очень близко. – Саймон подошел и присмотрелся к схеме депо. – Судя по координатам в метаинформации, он должен быть где-то тут.

Лысый ткнул пальцем в одно из зданий, нарисованных на щите.

– Это нам надо, братан, сейчас вдоль левой ветки тоннеля пройти. Зырь, к нему будет труба охлаждения подходить. Дальше, получается, вдоль нее доберемся куда надо.

– А нам точно туда надо? – с сомнением спросил я.

Саймон пожал плечами, взвалил рюкзак на спину – настала его очередь таскать – и пошел продираться сквозь кусты.

У лысого был черный пояс по авантюризму. И хоть мне было страшно идти туда, где лежит труп одного из Сеткиных, оставаться одному в темном лесу было еще страшнее.

* * *

– Это же хороший знак, да? – спросил Саймон, когда дверь, щелкнув электрозамком, отъехала. Изнутри нас обдало таким лютым холодом, что соски затвердели.

– Наверное... – пробормотал я и отнял ладонь от сканера.

– Слышь, Сёма, а чего это наш отпечаток вдруг подошел к охлаждающей станции заброшенного пневмотрампарка, а? Давай начистоту, бить не буду.

– Один... вернее, два наших клона работали в вычислительной лаборатории шифропанков.

– Да? Кто?

– Самаэль и тот, второй, которого убили здесь.

– Сука! – Саймон пнул металлическую стену.

– Вы обещали не бить. – Я закрыл руками голову.

– Обещал – не буду, хоть и жалею уже. Ты раньше не мог сказать, маныга?

– А что бы поменялось? Нам руткиты сектантов нужны, и мы все равно бы сюда пришли, разве нет?

– Тут капец как опасно, оказывается! – Саймон схватился за лысину.

– А раньше не было опасно? Да расслабьтесь: жрецы-полицейские Самаэля на даче остались в некондиции, а второй Сеткин – он Восьмой, кстати, а не «второй» – мертв. Да и при жизни безобидным был.

– Пу-пу-пу-у-у... Ладно! С другой стороны, получается, именно тут вычислительная лаборатория? А где ей еще быть-то, да? Место прохладное, серваки тут держать – жизнь моя!

– И трупы – тоже.

– Да, и правда, маячок совсем рядом. – Саймон посмотрел в телефон и махнул рукой. – А хер с ним. Бояться надо живых, а не мертвых. Пошевеливайся, зашли-вышли. Слышь, а на чем мы малварь-то^[26] унесем? Я что-то и не подумал, вот жопа Липшица!

Я достал из нагрудного кармана рубашки желтую флешку и передал напарнику.

– «Данильченко», – прочел Саймон наклейку на устройстве. – Ах ты подворыш, Сёма. У студента нищего флешку жукнул, ай-яй-яй.

– Да он сам отдал, – проскрипел я старушечьим голосом и начал застегивать пуговицы – из открытой двери тянуло сквозняком и выползал пробирающий до костей туман.

– На суде расскажешь.

Мы нацепили одежду обратно и зашли внутрь.

Темнота. Тихий гул, шипение. Тяжелый воздух, пропахший чем-то сладковатым и древесным. Холод.

Саймон поежился и поглубже нахлобучил кепи. Он пощелкал выключателем, но электричества не было.

– Осмотримся для начину, – сказал лысый и зажег фонарик.

Станция была метров пятнадцати диаметром. Круглые стены изнутри тоже покрывал металл, на котором кое-где искрился иней. Огромная, покрытая фольгой труба пронзала помещение посередине, к ней подходили трубы поменьше из стоящих в центре четырех цистерн. На каждой была эмблема Якутского криоинститута и надпись: «Опасно». За цистернами начиналось непролазное нагромождение: элементы Пельтье в человеческий рост, трансформаторы, узлы толстенных шлангов и гудящие коробы с электронной начинкой. Все это занимало половину пространства.

Зато от двери до цистерн оно почти пустовало. Только справа был огорожен пластиковыми ширмами квадратный закуток метра в три.

Саймон посветил влево. Луч прошелся по ряду огнетушителей и серым бокам могучего шкафа – распределительного щита – и остановился на притаившемся сразу за ним рабочем месте. Это был модный в двадцатые стол-компьютер: в утолщенную столешницу под стекло помещали все комплектующие. Возле геймерского кресла стояли еще четыре системных блока – уже обычных.

– А вот и наш кластер, по ходу. – Саймон направился к столу.

Возле рабочего места обнаружился мелкий стеллаж с картонными коробками. Лысый бесцеремонно вывалил их содержимое на пол. Ничего интересного – старые девайсы и мотки кабелей.

Кнопки включения в столе и на остальных компьютерах на нажатия не отозвались. Саймон деловито выудил из недр рюкзака длинную индикаторную отвертку.

– Слышь, Сёма, я сейчас тут в щитке поковыряюсь, а ты метнись, глянь, что за ширмами.

– Сами посмотрите.

– Я щиток чинить...

– Вы же электричества боитесь.

– Боюсь, без базара. Но от этого места вообще на измену сажусь, братан. Так что ты иди. Саймон говорит: пшел осматривать все! Живо! Куда лапы к фонарику тянешь? Я что, вслепую буду схему разбирать?!

– Ну дайте смартфон хотя бы.

– Мобилу и жену не дам никому. Сейчас, обожди.

Лысый поднял с пола какую-то пластиковую перчатку. Постучал ею об стол – и на ее ладони вспыхнула лампочка.

– На вот.

Я послушно надел перчатку – светила она неплохо, не хуже фонарика. Еще бы: в нее установили не какую-то смартфонную вспышку, а потолочную сорокаваттку с круглым цоколем, почти в пригоршню размером.

Вздохнув, я на цыпочках двинулся к правому краю станции.

Меня трясло так, что кишки и желудок подпрыгивали. Я дважды прикусил язык, не в силах контролировать лязг зубов. Вообще, внутри самой станции не должно быть такого дубака, ведь охлаждение идет наружу. Но, скорее всего, от старости здесь образовалась какая-то утечка. Да и я успел прогреться, вот разница температур и сказывалась...

Возле двери на стене висел плакат. Я навел луч перчатки на него. Инструкция по безопасности. Вдруг перчатка завибрировала, и что-то застучало изнутри мне по пальцам. Я подпрыгнул от неожиданности и вскрикнул.

– Ты че орешь, пес? – выругался Саймон. – Я чуть в штаны не сикнул!

– Меня тут... что-то... по пальцам бьет! – проканючил я.

– Тьфу ты, деревня! Это ж перчатка для слепых: она распознает изображение по камере, шрифтом Брайля описывает и в пальцы тебе херачит. Оно не отстукивает ничего, сфокусируйся – там просто пупырки эти появляются, чтобы ты нащупал.

Я обнял себя, скрючился и присел на корточки. Казалось, что я умираю: колотун безжалостно корежил меня, и спасения от него не было.

Абсолютное отчаяние.

– Сука, тут предохранители перегорели в автоматах! – крикнул близнец. – Один целый остался. По ходу, который за охлаждение отвечает. Сейчас дядя Саймон все починит.

Волевым усилием я заставил себя подняться и пройти еще пару метров.

Как только я зашел за ширму, перчатка погасла. Слева в конце закутка разрезали темноту вспышки красного светодиода, справа медленно пульсировал синий огонек. Здесь пахло сандалом, как в столярной мастерской, и было намного холоднее, чем в остальном помещении.

Я постучал по руке. Мерцающий свет ожил и тут же спрятался в сжатом кулаке. Я выставил руку вперед, прищурился и разомкнул пальцы.

Проступили сначала голые волосатые ноги – на левой мигал красным браслет, – а затем вычертился весь силуэт тела, лежащего на большой деревянной катушке для кабеля. Откуда-то сбоку на него ружьями пырились белые трубки с соплами.

Густой пар повалил изо рта на выдохе. Шаг назад – моя нога поехала на какой-то тряпке, и я рухнул на пол. Берет слетел с головы, и макушку обожгло ледяным дыханием закутка.

– Ты в порядке, братан? – донесся голос Саймона.

При приземлении лампочка перчатки лопнула и впилась осколками мне в ладонь.

– С... Сайм... – Я так и не смог выдавить из себя ничего – дрожь парализовала.

– Да будет свет! – Возглас лысого прокатился по станции.

Что-то громко щелкнуло, но лампы так и не зажглись.

Зато в закутке вспыхнули экраны стоящих на пластиковом коробе ноутбука и двух мониторов. Хаотично замигали светодиоды на устройствах, лежащих на постаменте из деревянных ящиков по соседству. Перчатка зашуршала выпуклостями по подушечкам пальцев. Но мне не нужно было знать Брайля, чтобы узреть, о чем она кричит: передо мною лежал труп с развороченным черепом. Руки не покоились на плоскости, а были чуть-чуть приподняты, а тело целиком было вымазано чем-то блестящим. Все это делало его похожим на манекен. Рядом на табуретке стояла банка, в которой сквозь наледь просматривался замороженный мозг – желтоватого цвета глыба, заточившая в себя еще и пучки окровавленных нервов. Мерзкий осьминог.

Тошнота подкатила к горлу. Меня не вывернуло только потому, что даже этого я не мог сделать из-за трясучки. Я сидел на полу и смотрел на труп как завороженный. Рука сама попыталась нашарить берет, но нащупала лишь тряпку, из-за которой я упал.

Это была кожаная маска собаки: на катушке лежал Сэм.

Впрочем, это и так было очевидно.

– С... С... Сай... – дрожь глотала мои слова.

– Ландау мне в кадык! – проорал Саймон. – Это автомат, на который компьютеры запитаны. Минутку, сейчас и свет дадим, не бзди, Сёма.

Пшик!

Я вздрогнул. Это подал голос освежитель воздуха с синей лампочкой, выбросивший струю в пространство жуткого закутка. Запах сандала ударил в ноздри.

Тут же из сопел возле ложа с шипением вырвалось струящееся белое облако, мгновенно осевшее на трупе. Стало совсем холодно. Щеки драло, словно на добром морозе. Из моего рта вырывался густой пар. Я выдыхал и выдыхал, спрятав в него взор.

Выдыхал и выдыхал.

И выдохся.

Пар предательски расползся, проявив вырезанную черными линиями теней композицию из нуарного комикса, в которой оттенки и жизнь наполняли лишь светодиоды устройств, но не меня и не моего лежащего на катушке клона, чей череп был вскрыт, как шпроты.

У монитора я разглядел пачку из четырех ПАПИКов, туго стянутых парой розовых резинок для волос. От связки «зажигалок» шла заплетенная в косу скрутка проводов, бегущая по полу и исчезающая во рту мертвеца. ПАПИКи соединялись с ноутбуком, а еще от них вились шнурки к портативным жестким дискам и вычислительным фермам, расположенным на деревянных ящиках. С момента, как Саймон включил автомат, фермы – небольшие корзинки, набитые интегральными схемами, – цвели яркой подсветкой и шумели кулерами. Тот, кто развернул эту инфраструктуру, аккуратностью не отличался: все было перепачкано термопастой и клеем, перемотано синей изолентой и разнородной проволокой.

Возле ложа с телом громоздились всякие приборы из белого пластика, похожие на медицинское оборудование. Трубки от них заканчивались под кожей на груди и шее Сэма, а его плечи и ошпырок головы оплетали едва заметные прозрачные нити. Над катушкой висел на цепях металлический кожух размером в кубометр. Внутри него сверкали ребра десятка изогнутых пластин, за которыми виднелся медный сердечник. Устройство напоминало гигантский магнетрон, вниз из него торчал толстый штырь.

– Готово! – крикнул Саймон.

Вспыхнули лампы на потолке. Яркий свет залил закуток, обнажив полную картину этого непонятного места.

Десятки периферийных устройств притаились в тенях. И горстки микросхем с зеленоватыми светодиодами, будто россыпи мелких изумрудов. Желтоватые пятна на полу. Бурые разводы на стенах. С ложа свисало ухо на проводе, с уха свисала мелкая сосулька. Весь труп покрывала ювелирно-тонкая корочка льда, под которой, как под стеклом в музее, можно было разглядеть окрасившийся грязно-зеленой гнильцой живот, синюшную сеть сосудов и язву на подмышке...

Висящий на цепях куб заревел, оглушив меня.

На четвереньках я выполз из-за ширм и распластался на полу, впитывая в себя его могильную стужу.

– Чего ты там разлегся, дебилушка? – Голос Саймона раздавался откуда-то издалека.

Я перевернулся на спину и уставился в яркую лампу на потолке.

– Там... Сэм, – услышал я собственный голос, искаженный войспластырем.

– Ну Сэм и Сэм. Ему уже все равно. А вот ты сейчас почки застудишь, потом в толчок с криками ходить будешь. И пиписька стоять не будет. Давай, родной, поднимайся и шуруй сюды.

Спокойствие Саймона как-то оживило меня. Даже воздух будто стал не таким колючим. Я поднялся и, держась руками за стену, доплелся до кластера.

Лысый деловито сидел, закинув ноги в «мартинсах» на столешницу, которая светилась изнутри ярко-фиолетовым. На стене раскинулось проецируемое изображение системной консоли с набранными строками кода. Под ними протянулась линия точек и бежали проценты.

Тридцать один процент.

– Я тут накидал скриптик, – изрек Саймон. – Он просканирует всю локальную сеть и найдет нам всякое интересное. Охлаждение отключил – предохранитель оттуда забрал и на автомат освещения переставил. И так адский дубак.

Тридцать два процента.

Я подтащил к столу один из вибрирующих системных блоков и присел рядом.

* * *

– Просыпайтесь, ваше сиятельство, – тряс меня Саймон. – Доброго времени суток.

Я очухался и обнаружил себя свернувшимся калачиком на полупальто, расстеленном на четырех составленных вместе компьютерных корпусах и пластиковом ящике. Неужели я задремал? Немудрено: системники так монотонно гудели и были такими теплыми...

Может, мне все приснилось? Я посмотрел на правую руку: разрезанная осколками лампочки кисть была аккуратно перебинтована.

– Я тебе рану хлоргексидином полил и замотал, – сказал Саймон, будто прочтя мои мысли.

– Спасибо.

– Не говори «спасибо». – Лысый устало потер глаза. – Говори «благодарю» или «от души».

– От души. Долго я проспал?

– Минут сорок.

Я встал и размял затекшую спину. Меня больше не знобило. Наоборот, лоб горел и рубашка была мокрой от пота. Я по-прежнему находился внутри охлаждающей станции, но теперь тут будто наступила оттепель – без полупальто и берета было вполне сносно.

– Пошли. – Саймон тоже встал и закинул на плечо рюкзак.

– Куда? – не сообразил я.

Голова кружилась, меня лихорадило. Мыслей внутри черепа не было. Я просто смотрел, как с труб капает вода и отваливаются кусочки льда.

– Просто пошли отсюда. – Клон показал флешку. – Всё тут!

– О! Вы нашли хакерский софт? – обрадовался я. – Не зря мы пришли?

– В точку, братец. Да не просто хакерский софт, а целый шифропанковский дистрибутив Linux. Их собственная сборка, на которой вся их коллекция вирусов, руткитов, дешифраторов. А еще огромная база с уязвимостями нулевого дня. И к каждой эксплоит рабочий написан. А главное, все алмазно документировано – любой баклан разберется. Мы и с «Термитов» бабла получим, и сам дистрибутив потом толкнем в даркнете. Да он лямы стоит! За него мамкины скрипткидди органы продавать будут, слышишь. Ведь такой штукой Пентагон можно взломать! Все, валим, Сёма.

Мы вышли на улицу. Ветер принес кисло-сладкий запах ковра свежей падалицы под растущими возле станции яблонями.

* * *

В нос ударила вонь, сотканная из нашатыря, тухлых яиц, формалина и гнилого дерева.

По-прежнему ревел металлический радиатор над ложем. Было жарко. Воздух дрожал от испарений, и казалось, что мертвец движется.

Но нет. Вроде.

Взгляд перебегал от моей дрожащей забинтованной кисти, зажавшей нос, к лежащему на полу черному берету, за которым Бор дернул меня вернуться. Потом скользил по мутной луже на полу, в которой таяли хрусталики льда. По восковой фигуре обнаженного, исхудавшего и оттого угловатого Сэма. По его мраморной коже, покрытой откуда-то взявшимися волдырями, придававшими ей текстуру пузырчатой пленки. По белоснежным винирам, закусившим десятки проводков. А там, где раньше у покойника были глаза, переносица и лоб, мой взор ухал в зияющую глубину закутка, впиваясь в металлическую стену.

Мертвец сидел на катушке.

И когда он пошевелился, я вздрогнул.

А потом... потом он вытянул перед собой руку. С ладони свисало на проводе оторванное ухо. И вот оно начало раскачиваться, как маятник гипнотизера. И я впал в транс, ощущая, как седеют волосы на заднице. Страхи оживали и танцевали в ритме мельтешащего клочка мяса. Тишина и запахи гниения пропитывали меня.

Пшик!

Сэм дернулся и слишком резво для мертвеца вскочил на ноги. Поскользнулся на луже, но тут же нащупал равновесие и выпрямился, развернув руку с ухом к сработавшему освежителю.

И мне бы убежать, да ноги налились свинцом. Из головы выветрилось, как ими управлять. Я молил себя не издавать ни звука...

– Сёма, тебя долго ждать? – донесся с улицы окрик Саймона.

Зомби тут же развернулся в мою сторону, высунул язык.

И быстро пошел на меня.

Я вдруг вспомнил, как бегать. Но тут же наткнулся на ширму. От толчка она отлетела вперед и упала. Я устоял, но в ремень моих брюк сзади вцепилась рука.

Рывок!

Держали меня крепко. С усилием я смог сделать несколько шагов. Оглянулся. Сэм и не думал отпускать меня. Он уперся ногами и ехал на пятках за мной. ПАПИКи на поводке из проводов волочились по полу с противным шуршанием.

Тут Сэм дернул ремень так, что мой живот отозвался резью из-за вдавленной пряжки.

Развернувшись, я сбросил руку мертвеца и ногой пробил ему в пах – громкий, чавкающий удар. Такой, что аж у меня внизу все втянулось.

– Да! – победно воскликнул я.

Но тут же мое горло утонуло в стальной хватке двух иссохших, но еще не потерявших силы жилистых рук. Я барахтался, бил по предплечьям Сэма кулаками, но это не помогало. Пытался кричать, но лишь сипел. Споткнулся об упавшую ширму и грохнулся на пол, стукнувшись затылком. Сверху на меня приземлился увесистый живой труп.

Я засучил ногами, попытался оттолкнуть нападавшего. Но кисти проскальзывали на его – внезапно – горячем теле из-за отвратительной слизи, покрывавшей кожу. Волдыри на ней лопались под пальцами, и по моим запястьям сочилась теплая жидкость. Едва мне удавалось сделать крошечный глоток воздуха, как мои ноздри наполняла невыносимая вонь, а легкие взрезались болью.

Сэм между тем не двигался совсем, не дышал. Не реагировал на удары, щипки и толчки. Только хватка на моем горле становилась все сильнее – вот-вот свернет шею. Свет станции густел, мгла пульсировала по краям зрения. Силы покидали тело, воля покидала разум.

Абсолютное отчаяние. И только жжение в забинтованной руке, в пылу борьбы запутавшейся в проводах, напоминало о том, что я еще жив. Секунду назад кисть упиралась в ребра покойника, а сейчас просто висела на скрутке.

Собрав все, что во мне оставалось, я дернул рукой.

Концы скрутки, издав чавкающий звук, выскочили изо рта Сэма. Его челюсть распахнулась, и на мое лицо выпал кусок языка.

Хватка на горле резко ослабла. Паралич разлился по телу зомби, его колени разъехались, и он полностью лег на меня.

– Гьа-а-а. – Я глубоко вдохнул.

Воздух станции наполнил грудь, сердце затрепетало. В конечности колючей щекоткой вползала жизнь. Покряхтев, я смог двумя руками отжать от груди туловище трупа – теперь это правда был труп – и любовался тем, как на безвольную шею свисают подбородок и челюсть, как веревками стелются вниз белые руки... Эта картина запачкала самые дальние уголки моего сознания и отныне навсегда останется со мной.

Со стороны входа раздался оглушительный треск. Что-то грохнуло и еще раз грохнуло. Сэм два раза дернулся, кожа на его груди взорвалась, и из недр мертвеца на меня посыпалось склизкое мясо – будто банку тушенки вывалили. Послышался запах пороха. Между мной и трупом беспардонно втиснулся бордовый берец и столкнул с меня тушу. Я тут же схватился за мочки – в ухе болезненно простреливало.

– А я говорил Салману, что не отмокли патроны-то. – Голос выросшего надо мною Саймона заглушался звоном в голове. В руке у лысого был револьвер, из дула которого тянулся дымок. – Ну ты некромант, конечно, Сёма. Тебя надо в Diablo добавить.

– А вас – в Red Dead Redemption. Ловко вы его. И на удивление хладнокровно.

Близнец кивнул, и его вырвало.

Я медленно поднялся. Куски Сэма были разметаны по всему полу. Черная кровь стекала по стенам и ширмам.

– Разрывные, что ли... – Лысый задумчиво посмотрел в барабан.

Меня затошнило, я опустился на четвереньки. Близнец похлопал меня по плечу.

– Будет, братишка. Все хорошо. Я пристрелил его. Ну и жуть...

Глотку свело, я зашелся в кашле.

– Спас Саймон тебя, дурака.

– А вот... кхе... не спасли! Кхе. Не спасли! Кхе! – Я сел. – Вообще-то я сам...

– Ну-ну.

– Кхе! Впервые в жизни в драке победил. Представляете?

– Угу. Победил в драке жмурика. Ай, молодец!

– Серьезно.

– Мимо ларька спортивного будем проходить, напомни кубок тебе купить.

Сердце грохотало, мышцы горели от борьбы, ломило кости.

– Да нет у нас денег на кубок-то, – сокрушенно вздохнул я, утирая лицо. Из носа сочилась кровь.

– Не ссы, скоро будут. И на кубок, и на шампанское. – Лысый засмеялся, запихнул револьвер за ремень и прикрыл смокингом. – И на пару горячих ринг-герл на сдачу!

Я растянулся на полу и тоже засмеялся во весь голос. Невозможно было остановиться. Саймон взялся за живот, присел на корточки и забавно подпрыгивал, исторгая из себя гогот. Мы ржали минут пять. У меня даже пресс свело и голос осип.

– Ладно, ладно, братан, хорош. – Саймон размазал по щекам бегущие слезы. – Уморил. Приходи в себя. Сейчас твой берет принесу. О, зырь: ПАПИКи валяются, – сказал он, заметив «зажигалки». – Спереть, может, Сём? Хотя ну их. – Он отшвырнул связку ногой. – На ровном месте себе статью поднимем.

Саймон скрылся за ширмами.

– Ни хера себе, сказал я себе! – донесся его возглас. – Это же полостной магнетрон! Никогда такого здоровенного не видел.

– Да, – просипел я искусственным голосом. – Сэм заморожен был. А эта штука, кажется, СВЧ...

– ...разогрела жмурика, как курицу в микроволновке. Только чего он в Left 4 Dead решил поиграть?

– У меня есть гипотеза, что ПАПИКи как-то управляли телом. Поглядите, у него странное устройство в челюстях было. – Я присмотрелся к расплескавшемуся внутренностями Сэму повнимательнее. – Вон оно блестит, полукруглое. И вон еще кусочек торчит. И вон, рядом с обломком кости... На контакты и пучки нервов идут, и провода... Эх, жаль, что прямо в него пуля угодила. Так бы поизучали.

– Ну, жаль не жаль, но если бы не угодила – он бы тебя как Дездемону удавил.

Со стороны входной двери раздался смешок, и ехидный голос продекламировал:

– Я – изувер, но все же милосерден. И долго мучиться тебе не дам...

Саймон выскочил из-за ширм как ошпаренный.

– Это что за радиопостановка такая? – закричал он и завел руку под смокинг. – А ну покажись, пассажир!

* * *

На станцию вошел высокий благообразный старик с густыми седыми бровями. Он был одет в темно-синий двубортный фрак с длинными фалдами и широкие темно-синие брюки свободного кроя. Под расстегнутым пиджаком с узорчатой отстрочкой по краям лацканов виднелся кремовый пикейный жилет и белая рубашка со стоячим воротником. Руки с массивными перстнями сжимали зонт-трость. Но главным аксессуаром был гигантских размеров цилиндр, тоже темно-синий, украшенный ремнем с золотой пряжкой.

– Шляпник! – воскликнул Саймон. – Шляпник, братан, не знаю, как ты нас нашел, но как же я рад!

Старик молча подошел к нам. Белые спортивные кроссовки делали его шаги бесшумными, лишь стук кончика зонта об пол отскакивал от стен станции. Мужчина извлек из кармана брюк серебряные часы на цепочке, встряхнул их и открыл крышку.

– Тридцатое, – пробормотал он. – И Сеткин снова тут.

Саймон немного растерялся, приоткрыл рот. Но сразу нашелся:

– Да-да, тридцатое. Но мы почти закончили с делягой. Вот, слили у шифропанков весь ихний софт для взлома систем. И уже сегодня – край завтра – постараемся дать вам доступ к «Отмычке». Мы все успеваем, гражданин Шляпник.

Блеснул монокль. Пронзительно голубые глаза старика окинули взглядом Сэма, Саймона и меня.

– Добрый вечер, джентльмены. – Он вежливо кашлянул в руку и спрятал хронометр в карман. – Я не Шляпник. Я Часовщик. В миру Вениамин Пантелеевич Колхозан, если ты, Сеткин, вдруг забыл.

– Знаешь что, Вениамин Пантелеевич, шел бы ты отсюда. – Лысый нахмурился, сжал кулак и хрустнул пальцами. – Пока ходить можешь.

– Сын мой, ты хочешь укусить руку, которая тебя кормит, – невозмутимо сказал Часовщик. – Экий ты чудной! То ты слепой – то прозрел. То тебя мертвым нашли – то сейчас хулиганишь тут. Не боишься?

Саймон закусил губу.

– Чего мне бояться? – Он посмотрел на меня и хохотнул. – Это меня бояться надо!

Близнец расстегнул верхние пуговицы и обнажил ключицу. Старик снял монокль, протер и вернул обратно, подслеповато прищурился.

– Это что? – спросил мужчина. – Воровская звезда?

– Да, – ответил Саймон с вызовом. – Я вор в законе. Понял теперь, с кем связался?

– Пока нет, – ехидно сказал Часовщик и улыбнулся. – Но видится, что ты апельсин^[27]. Подскажи, будь любезен, кто тебя короновал?

– А ты кто такой есть, чтобы спрашивать об этом?! – гневно заорал лысый.

– Ну, во-первых, ты на моей станции. Крадешь мои программы. Я, с твоего позволения, настоятель Инкубатора Шифропанков. Мы с мальчиками старались, собирали все это байтик к байтику, винтик к винтику. – Старик горестно вздохнул и покачал головой. – Да и ты тоже нам помогал. А сейчас, получается, к Шляпнику решил переметнуться? Дурачка строишь? Ну уж нет! – Он погрозил зонтиком. – Мы этого не допустим. А Шляпника я знаю. Я с ним еще побеседую. Но прежде с тобой решим.

В помещение один за другим вошли шесть крепких мужчин. Это были шифропанки – все в темно-синем вельвете и с зонтиками. Саймон побледнел. Я медленно поднялся на ноги. Только успокоившееся сердце вновь загрохотало от страха. Колени меня не слушались.

– Это было во-первых, – сказал старик. – А во-вторых, раз уж ты по-людски гутарить желаешь, негодяй... – Он снял самый широкий перстень с безымянного пальца. Под ним скрывался еще один перстень – затертая татуировка с короной. – Я не спрашиваю пока. Интересуюсь.

Губы Саймона затряслись.

– Уважаемые люди короновали, отец. – Голос лысого дрожал.

– Имена, – потребовал Часовщик и грозно приблизился к нам.

– Ну... Вася Серверный. Гарик Плата́, Демьян Руткит.

– Что-то не слышал о таких. Ты где сидел?

– Да я двадцатку на нарах отзвонил!

– Двадцать лет! – не выдержал я. – Это же полжизни!

– Где? – повторил вопрос Вениамин Пантелеевич.

– Не лет... – плаксиво выдавил Саймон. – Двадцать дней в СИЗО. Мне следак дело штопал, но ничего доказать не смог. Сказал, что нет такой статьи: за мошенничество с помощью перемещений во времени. Вытряс из меня последние крохи и турнул под домашний арест, пока новый закон не придумают.

– Так ты шерсть^[28], получается! – Старик дал лысому знатную пощечину, без замаха – хлясь! Красная отметина вспыхнула на лице Саймона, тот отпрыгнул и схватился за щеку.

– Я сидел! – взвизгнул он.

– Звезды не по масти ты набил, сынок. – Хлясь! Еще одна пощечина улетела.

– Вторяки не чай, батюшка!

– Ишь наблатыкался, скоморох. – Хлясь!

– Не надо, дядь!

Револьвер выскользнул из-под ремня лысого и упал. Грохнул выстрел. В левой стороне станции взорвался стол-компьютер.

Шифропанки, кроме лидера, бросились на пол и закрыли головы руками. Их примеру последовал и я.

Пистолет лежал передо мною.

– Валим, Сёма!

Рука близнеца подхватила револьвер. Затем донесся громкий топот.

Я поднял голову. Передо мною стоял Вениамин Пантелеевич. Он протянул мне ладонь. Я послушно поднялся. Увидел, как встают с пола и отряхиваются сектанты. Нервно сглотнул.

Саймона и след простыл.

– Веруете? – вдруг по-доброму спросил старик.

– Не знаю, – ответил я. – А это сложно?

Часовщик задумчиво потер брови.

– Смотря сколько вольностей Бог позволяет, – изрек он.

– Ваш много позволяет?

– Смотря что вам нужно.

– Тогда нет. Спасибо.

– Куда вы вообще полезли? – В голосе Вениамина Пантелеевича звучала укоризна. – Ладно Сеткин – тот совсем дурной. Но вы, в вашем возрасте...

– Это была не моя идея. И я вообще не с этим лысым! Первый раз сегодня увидел его!

Лидер общины помотал головой – не поверил почему-то.

– Вы причинили большой ущерб. Репутационный в первую очередь.

– Но это же просто программы, – пробормотал я.

– Важно, в какие руки они идут, – возразил Часовщик.

– В руки «Термитов».

– Это я уже понял.

– Это плохо? Вы же вроде на одной стороне.

Сектанты подошли ближе и начали обступать меня.

– Нет, мы не на одной стороне, – сказал старик. – «Термиты» – это проправительственные шавки. А шифропанки – просветленные энтузиасты.

* * *

19:10

– Лупили они меня, Петр Витальевич, как резинового зайца, – сказал я, допивая чайный гриб.

– Такие вот нынче просветленные энтузиасты у нас, – отозвался Груздерман и развел механическими руками. – У меня уже биоматериал заканчивается.

– Хорошо, что не убили.

Я отмокал в импровизированной ванне – чистом мусорном контейнере, наполненном антисептиком со взвесью регенерирующих фемтороботов. Было не больно, только по коже будто тупым станком проходились. Изначально раствор был прозрачным, как вода. Но за двадцать минут процедуры превратился в мутный желтоватый бульон. На поверхности плавали сгустки крови, хлопья кожи и звездочки жира.

Salus per aquam!^[29] Чувствовал я себя великолепно. День выдался непростым: две телепортации, драка с мертвецом, экзекуция от сектантов, но сейчас я словно вернулся из санатория. На теле не осталось синяков, ушибы зажили, кости и сухожилия срослись. Хотелось петь.

– Еще бы зуб выбитый восстановить. – Я оскалился в «зеркало»: роботарантул ползал по стене, пялился на меня камерой из головогруди, а жопкой проецировал изображение моей физиономии на потолок. – А грим, оказывается, даже синяки и отеки отрисовывает!

– Угу, – буркнул Груздерман.

Инженер сидел в кресле, нервно теребя металлическими пальцами красно-белый шарф. Напротив него светился пузатый советский телевизор на четвероногой базе от первого робопса Boston Dynamics. Усыпанный чипсами толстяк ерзал, а этот... – как его назвать-то? – робопесовизор перемещался, чтобы всегда быть в поле зрения. Из динамика шуршал голос комментатора:

– Го-о-ол! – Ведерко с чипсами полетело на пол. – Гол, Сэм Саныч! Раскатали бомжей!

– Я думал, вы тут... как бы... бомжи?

Инженер в сердцах махнул рукой.

– Да за такой праздник Мержинский вам хоть Бельмондо слепит! Он же последнее на этот матч поставил, ходил занимал тут у всех. Да и вообще половина лагеря сегодня поставила на «Спартак» по вашей наводке. Вас на руках носить будут через десять минут плюс добавленное.

Хлопая теквировыми крыльями, рядом с моим стаканом сел робокакаду и долил из металлического клюва чайного гриба.

– Я тут поковыряюсь в Интернете немного, Петр Витальевич? – спросил я.

– Да, копайтесь, без проблем. – Груздерман развернулся ко мне, телевизор тут же метнулся и встал между нами. Инженер с кряхтением дотянулся до облупленного шлема виртуальной реальности, лежащего на тумбочке, взял его и отправил мне десятком арахноботов, выползших из кармана его жилета. – Кстати! Михал Михалыча давеча встретил в лагере. Просили-с вам сердечные приветы передавать.

– Жигулина? – изумился я.

– Собственной персоной.

– Что он тут делает? – Меня пронзила тревожная догадка: – Он тоже бездомный?

– Не приведи Ньютон! – Петр Витальевич всплеснул роборуками. – Просто зачастил сюда в последнее время. Ведет подозрительные разговоры с подозрительными постояльцами. Ну да дело его. Я только рад лишний раз увидеть старика и убедиться, что он еще с нами. Отдыхайте, Сэм Саныч, не отвлекаю боле.

Звук шатра Груздермана затих, как только я надел шлем. Вводить буквы, елозя мокрыми пальцами по сенсорной панели на левой чашке наушников, было неудобно. Но вскоре я наловчился и смог подключиться к архиву городского видеонаблюдения.

* * *

Видеозапись от 29 ноября, 19:00

Я, не дыша, в исступлении шаркал пятерней по наушникам, ускоряя запись.

Мои слезы пачкали линзы, картинка размывалась.

Я сидел.

Сидел.

По коже скребли фемтороботы, по душе – ужас когтистой лапой.

Серьезно?

– Козлина! – закричал я ему из своего мусорного контейнера.

Попытался сорвать шлем, но рука скользнула по наушнику, ускоряя запись.

* * *

Снова 30 ноября, 19:26

Со второй попытки я стянул шлем и простонал. Раствор в контейнере стал прохладным и темно-бурым. Меня колотил озноб, а сердце охлаждало изнутри, как кусок замороженного стейка.

Красно-белый шарф лежал на кресле. Груздермана не было.

Телевизор стоял посреди шатра, не понимая, куда ему идти. На экране грустный седеющий мужчина в спартаковской олимпийке сидел за столом, обложенный микрофонами. Вид у него был словно кто-то умер.

Я погрузился в свой бульон с головой и сидел, пока между бровей не заломило. Вынырнув, заметил в голограмме на потолке, что фингал под глазом исчез, как и отек на щеке. Только поверхность маски стала шершавой: фемтороботы потрепали ее своими соплами, так что лицо у меня было как у переболевшего оспой.

– Вот, Семен Александрович. Постирал, отпарил. – Груздерман подобрался слишком незаметно для его комплекции. Он положил на табуретку возле контейнера стопку моей одежды. – «Баккарой» попшикал, но все равно еще мертвечинкой тянет. Боюсь, это последняя услуга, которую могу вам предложить. Локальный чат бурлит негодованием из-за результата матча. Букмекеры поживились за наш счет. Я бы рекомендовал вам покинуть лагерь, пока вас не линчевали.

* * *

20:30

Дождь делал асфальт стеклянным. Лужи качали внутри себя звезды. В лужах еще водились звезды. В небе – нет, уж больно грязным оно было. Я брел по мокрым улицам и считал круги на воде.

Оказалось, что у меня мамины глаза. И три маленькие родинки на шее – в один ряд, как многоточие, – тоже ее. А в остальном я копия отца.

Только что я вышел от родителей.

«Настоящие мужики смелые, ничего не боятся», – всегда говорила Жанна.

Это не так. Мужикам ужас как страшно. Что в любви, что у босса в кабинете, что в окопе, что в драке – постоянно. Мужской страх – это страх Шрёдингера. Его не видно, но открой черепную коробку – там точно что-то найдешь.

И эту встречу с родителями я откладывал так долго, насколько мог, потому что мне было страшно. Вновь посмотреть на них, живых, после того, как земля уже съела их гробы на моих глазах. Это было настолько страшно, что я даже не ощутил дрожи, бьющегося сердца, струящегося пота – только что часть меня погибла. И все. И мне доводилось сталкиваться с Маргулис с электродом, Сэмом без головы, Кинчик с зашитыми ве́ками... Но увидеть родных было испытанием на порядок сложнее.

Правда, увидеть их мне так и не довелось.

Дверь мне открыли другие, биологические родители. Незнакомые мне мрачные мужчина и женщина. Те самые, которые тридцать восемь лет назад в Твери вдруг почему-то решили, что им не по пути с этим орущим свертком. По работе я постиг много тайн Вселенной, но эту не пойму никогда: я же держал Алису на руках в ее первый день – как можно отказаться?

– Вы кто? – спросили они.

Вот что ответишь? Я – сын Шрёдингера.

Представился завучем Алисы. Спросил, почему ее давно не видно в школе.

Они сказали, что сегодня не ночевала дома. Равнодушно так.

А потом перевели тему на убитого сына.

– Хоронят его завтра в два, – сказала мама, всхлипнув.

– Мы не пойдем, – отрезал отец и погладил ее по спине. – Как людям в глаза смотреть?

Тогда я уточнил:

– Может, Алиса у дяди? – Вспомнил историю Восьмого про двойняшек.

– Нет у нее дядь и теть, – ответила мама.

– Точно?

– Ну я же помню, сколько из меня детей вылезло! А Алиса написала, что у подруги. Оставьте ее, девочке сейчас тяжело.

Всем тяжело, добрая женщина с многоточием на шее. Всем тяжело...

Я остановился и топнул по луже. Раздирая ногтями подбородок, я подцепил край полимерной маски и что есть мочи потянул вверх. Казалось, что я снимаю кожу, как чехол. Закричав от боли, поднажал – и вскоре швырнул в кусты отвратительный слайм, покрытый выдранными с усов и бровей волосками, фейковую бороду и седой парик.

Саймон был прав: «Ферзь» – это катапульта между вселенными.

Эти люди не были моей семьей, а это место – моим домом.

Шальная мысль вспыхнула в голове: а что, если пойти прямо сейчас, залезть в «Черную Королеву» – и дать деру на квантовую Родину? Я смогу перенастроить машину в нужный режим, я же умный. Уже сегодня смогу обнять родную дочь! И Жанну – живую, ворчащую. А утром проснусь и решу, что все это было страшным сном.

Ведь если снится кошмар и можно просто зажмуриться, а потом открыть глаза и очнуться в залитой солнцем теплой кровати, разве существует хоть одна причина этого не сделать?

Мысль казалась столь простой и гениальной, что захотелось покачать ее в напитке. Дождь усилился. Хлестал косыми струями, как плетьми, заливал глаза.

Я нырнул в ближайшую дверь, излучавшую яркий и теплый свет. Нащупал высокий стул и оседлал его. Проморгался. Передо мною навытяжку стояли ряды бутылок на полках.

– Виски! – сказал я, вытирая беретом саднящее лицо.

Робобармен – каланча, утыканная краниками, как Пинхед шипами, – сверкнул диодом:

– Вам нечем расплатиться. С вами не ассоциировано доступных средств. Мы будем рады вам в другой раз. Хорошего вечера.

– Эй, Борис! – Миниатюрная девушка с веснушками, будто кто-то чихнул ей в лицо чаем, и с короткими рыжими волосами подошла к роботу и похлопала его по железному пузику. – Повежливее! – Она стукнула по деревянной лакированной стойке полным стаканом с виски. – За счет заведения.

Я выхлестал пойло так жадно, что кубик льда проглотил.

– Спас... – Я осекся. – От души, мисс... – я посмотрел на бейджик, – мисс Марта.

– Пожалуйста, сэр, – засмеялась девчушка и начала протирать пивной стакан.

Не вернусь я ни в какую родную вселенную, пока не буду убежден, что с местной Алисой все в порядке. Иначе чем я отличаюсь от тех двоих, что бросили меня? Нет. Чужих детей не бывает, тем более квантовых.

– Видок у тебя неважный, – бросила барменша.

– Простите? – поднял ободранные брови я.

– Говорю, все ли в порядке у тебя, Шимон? Борис сказал, что тебя особисты ГПК прямо из бара вчера забрали. Что стряслось?

Я почесал щеку и поднял глаза. Над барной стойкой светилось неоном название заведения:

Глава 13. I wanna be your dog

1 декабря, 08:55

Лоб разламывался, будто меж бровей вбили двухсотку. Боль сейсмическими толчками разбегалась по телу. Я лежал на чем-то мягком. Солнце обжигало веки. Одежды, кроме трусов, на мне не было.

С трудом открыв глаза, я увидел потолок с причудливой геометрией и светло-бежевые стены. На стенах висели интерьерные абстрактные картины. На полочках стояли книги Берроуза, Уэлша и Буковски, изящные каменные фигурки и белые вазочки с колосками и оранжевой листвой.

Я смог сесть. Шея не поворачивалась, словно голову прикрутили к непослушному телу болтами. Нос заложило, присохший к нёбу язык можно было отломить и растереть между пальцами. Во рту растекся омерзительный вкус консервов из человечины.

Подо мною была просторная круглая кровать, почти заполнявшая собой небольшую комнату. Места осталось лишь для пары плетеных стульев да овального журнального столика, на котором лежала опрокинутая фоторамка и стоял стакан с водой.

Восход, наполнявший спальню, оказался искусственным: занавески плотно смыкались, а сделанные из матового пластика стены мягко светились изнутри, изображая солнечные блики.

Заиграла громкая музыка.

From the dusty mesa

Her looming shadow grows...^[32]

Я застонал: невидимая рука схватилась за невидимый гвоздь в моей голове – и как давай его дергать!

And when I touched her skin

My fingers ran with blood...

Кубарем скатившись с кровати, я наступил на какую-то твердую штуку на полу, подпрыгнул от боли в ноге и грохнулся на пол. Музыка затихла.

Рядом со мной валялся будильник, стилизованный под половинку кокоса. Его деревянные стрелки показывали девять утра.

Борясь с тошнотой и головокружением, я поднялся, подошел к окну и просунул лицо между штор. Прищурился: еще чуть оранжевое солнце пуговицей висело на голубом лоскуте неба, натянутом между двух высоток. Пятью-шестью этажами ниже раскинулся пасторальный двор, какие бывают лишь на буклетах про выгодную ипотеку. Разрисованный жирными тенями качелей, горок и беседок, ощетинившийся карликовыми деревьями со взорванными зеленью кронами, он лелеял внутри себя острова ярких клумб, разделенные тропинками, по которым сновали мамы с колясками.

В футбольной коробке дети гоняли мяч.

Я прислонился лбом к стеклу, чтобы чуть остыть. Мельтешащая палитра футболок и шорт игроков в похмельном неподвижном взгляде распадалась на мелкие точки – красные, зеленые, синие, – похожие на пиксели.

Стоп! Это же и вправду пиксели!

Дрожащими руками я повернул ручку и открыл створку, разломив красивый двор пополам. Меня обдало ветром и обсыпало мелкими снежинками. За окном был все тот же двор, но безжизненный, покоящийся под снегом и накрытый непроглядным куполом сизого неба. Я безуспешно пытался выцепить хоть один цвет, отличный от оттенков серого. В домах напротив не было ни огонька, людей и машин внизу тоже не было. Лишь круглый шар, робот-дворник «Снеговик-3010», как Джон Уэйн, вооруженный двумя тепловыми пушками, гонял по насту, пропаивая в нем дорожки.

– Странно все это, – пробормотал я.

Город обожал изображать фейковое лето, причем в самых отвратительных местах – что в атриуме ГосПАПИКоконтроля, что в джунглях пневмотрампарка. Но куда меня занесло на сей раз? Я неплохо ориентировался в областной столице, но этот район был мне незнаком. Два исполина передо мной явно были новостройками, так что, скорее всего, какой-то совсем свежий ЖК.

В ушах зашумело. От холодного воздуха пробрала дрожь. Зато отложило нос, и я почуял запах кофе, сливок и жареного бекона.

Звук шагов за дверью заставил меня задернуть шторы, сделать огромный прыжок и рыбкой нырнуть в кровать. Я накрылся тяжеленным одеялом с головой и замер, ощущая, как колотится сердце. Тихо щелкнул замок. На лбу выступила испарина – воздуха в моем коконе отчаянно не хватало.

– Шими, ты чего спрятался? – донесся ласковый женский голос. И тут же перешел в раздраженный: – Вылезай, пожалуйста, мой хороший. Я не сержусь. Почти.

Одеяло медленно сползло на уровень глаз, и я увидел возле кровати обладательницу голоса – высокую худую блондинку в красном шелковом халате, держащую в руках поднос. Она приземлила его на кровать, вихрем подошла к окну, закрыла створку и раздернула шторы. Как по планшету, провела пальцем по стеклу, и псевдосолнце взметнулось вверх, озарив спальню. Я застонал от рези в глазах. Девушка ойкнула и потерла ладошкой «Ярило». Тут же небо заволокло облаками, приглушившими свет.

– Тебе нужно покушать, – сказала блондинка.

Я вылез из-под одеяла. Девушка ловко разложила поднос в столик и водрузила мне на колени. На нем стояла широкая каменная тарелка с глазуньей, тостом и горсткой чипсов из бекона, а еще пиала с какой-то намазкой. В прозрачной чашке с толстыми стенками плескался кофе с молоком.

Мой живот отозвался голодным урчанием, и я шало набросился на еду. Хозяйка села рядом на кровать, подобрав ноги под себя.

Работая челюстями, я украдкой поглядывал на незнакомку. Кудрявые локоны медового цвета ниспадали на высокий лоб. У нее были острые скулы, маленький острый подбородок, а еще острый, как лезвие, взгляд небесно-голубых глаз, устремленный в меня.

Когда Бог создал Адама и тому наскучил Рай – появилась Ева. С той поры не придумали лучшего способа начать беседу с женщиной, которая так поджимает свои пухленькие губки.

– Прошу прощения, – изрек я, проглотив последний кусочек яичницы и вылизав пиалу.

Именно так. Не «извини», не «извините» – я не знал, на «ты» я с этой девушкой или на «вы». Но, клянусь, где-то я уже видел этот немного вздернутый носик. Вот только где? Я провел пальцами по напряженному лбу и облизнул губы, нервно теребя салфетку.

– Ничего страшного, милый, – ответила блондинка, вздохнув. – Я всего лишь расслабилась в СПА и хотела переночевать после симпозиума в шикарном номере «Москва-Сити», а вместо этого посреди ночи сорвалась домой.

Она встала, подняла будильник с пола и приземлила на журнальный столик, поставила фоторамку, а в стакан с водой кинула какую-то шипучую таблетку, окрасившую жидкость в оранжевый.

– Пей. – Она вручила стакан мне и постучала ногтем по нему. У нее был модный маникюр: с установленными под слой розоватого лака NFC-чипами, которыми можно было расплачиваться или разблокировать всякое. Правда, на безымянном и среднем пальцах маникюр отсутствовал, ногти были коротко подпилены.

Вспомнилось: «Два пальчика заменяют мальчика». Я хихикнул и послушно припал к стеклу. С каждым глотком мне становилось значительно лучше! Мгновенно прошла голова, приятное тепло разлилось в груди, постепенно напитав каждый атом. Внутри меня словно взошло солнце.

– Шикарная штука! – вырвалось у меня.

– Пожалуйста, Шими. Спасибо нашей кафедре за этот чудесный антипохмельный напиток. – Голос незнакомки варьировался от визгливо-тонкого до какого-то гортанного, будто дверь скрипит. – А еще спасибо Марте, что она тебя пьяного привезла из бара домой. Шимон, ну ты же знаешь, как я отношусь к тому, что ты уходишь гулять, когда меня нет в городе!

Девушка села рядом со мной и начала гладить по голове.

– Пару дней меня не было, а ты уже усищи отпустил, дурачок, – ласково проговорила она, игриво дернув за усы. И тут же строго добавила: – Сбрей.

Я кивнул и посмотрел на журнальный столик. На фотографии в рамке хозяйка, источая абсолютное счастье, обнималась с моим безусым двойником, ныне выпотрошенным в застенках ГПК. Вот где я ее видел – на заставке его телефона! Жаль, что я не сохранил телефон бедняги и не забрал его тетрадь из портфеля – так хотя бы знал контекст. Одно точно: у меня – точнее, у Шимона – явно была любовная связь с этой девушкой. Я присмотрелся к ней пристальнее, уже оценивающе. Пожалуй, ее нельзя было назвать в классическом смысле красивой. Длинные тонкие брови с изломом делали выражение ее лица недовольным, а само лицо было несколько угловатым и обтянутым тонкой кожей – из-за худобы. У девушки были длинные стройные ноги и маленькие ухоженные ступни с аккуратным педикюром и цепочкой на щиколотке.

– И как симпозиум? – Я спросил что-то нейтральное, чтобы просто разбавить монолог.

– А, – девушка махнула рукой, – скучновато. Но мой доклад по этике клонирования хорошо приняли.

– Я рад.

Незнакомка выдавила улыбку и посмотрела на будильник.

– Слушай, Шим, мне надо будет съездить в институт. Я быстренько напишу отчет и вернусь. Марта правду сказала, что у тебя что-то там с ГосПАПИКоконтролем?

– Нет. – Я почувствовал, что нужно соврать. – Ха-ха! Будь у меня проблемы с ГПК, я бы тут не сидел, верно?

Девушка недоверчиво посмотрела на меня. Но затем кивнула.

– Тогда аккуратно – аккуратно, Шими! – съезди к «Виночерпию» и пригони мою машину. Пожалуйста. И не смей заходить в бар! Мы оба знаем, чем это заканчивается. Больше я тебе оранжевой вкусняшки не дам – будешь страдать, окей?

– Окей, – вздохнул я.

– Ну а пока я дома, успеем испытать еще одну штуку нашей кафедры. – Девушка протянула мне маленькую ампулку с голубой жидкостью. – Давай залпом.

На вкус микстура была такой приторной, что шея зачесалась. Я фыркнул и помотал головой, чтобы вытряхнуть нестерпимую сладость. По бедрам и ягодицам пробежала волна жара – буквально прожгло огнем.

И тут же я почувствовал ноющую эрекцию.

Я поднял глаза. Хозяйка стояла передо мной. Ее халат взвился в воздухе, как капля крови, попавшая в воду. Девушка осталась в красных стрингах и прозрачном бюстгальтере с круглым стеклянным амулетом между чашечками. Точеная фигурка, изящные руки и плечи с аккуратно очерченными мышцами, играющими под кожей при каждом движении, – мои сосуды воспламенились от желания.

Незнакомка забралась на кровать и заключила меня в объятия. Невероятная смесь цитруса, жасмина и молока, которой пахла ее кожа, растворила мой рассудок. Наши губы соприкоснулись, я пробежал рукой по ее спине, нащупал ямочки на пояснице и ощутил мурашки и трепет партнерши.

– Я прощаю тебя, Шими, – оторвавшись от меня, прошептала она. – Докажи, что я не зря приехала среди ночи.

Она облизнула мой большой палец и приложила к украшению. Моргнув зеленым, стекляшка распалась на две части, и бюстгальтер расстегнулся. Грудь незнакомки идеально уместилась в моей ладони. Плавное движение – и я оказался сверху, покрывая ее шею и ключицы поцелуями.

– Назови мое имя... – Ее кисть вцепилась мне в волосы. – Назови... имя...

– Зоя, – сказал я первое, что вспыхнуло в моей голове.

– Хороший мальчик, – сказала она и с силой направила мою голову вниз.

* * *

10:00

Мы плавали в окситоциновом облаке. К аромату ее парфюма прилипли нотки латекса, мускуса и постельного белья. Невозможно было надышаться тем, как она пахнет после секса.

Я уткнул нос в ее макушку и жадно вдохнул всей грудью. Подушечками пальцев скользнул по торчащим маленьким соскам, рельефному животу...

– Шим, мне пора в институт. – Зоя стряхнула мою руку, встала и подняла халат. – Заправь кровать, пока я в душе, пожалуйста.

Я кивнул.

– Your love is like bad medicine^[33], – напевал я и пританцовывал, держа в руках влажную простыню. – Oh, oh, oh, shake it up! Гауссова кривая, да как вообще заправляется круглая кровать?!

Кое-как сложив простыню вчетверо, я просто кинул ее на матрац, накрыл одеялом, пристроил подушки посередине и небрежно набросил на этот бутерброд плед персикового цвета, обнаружившийся под стулом. Вышло косо-криво – явно портило модный дизайн спальни.

– Непрактично тут все, – пробубнил я.

Стало интересно потрогать, из чего сделаны стены. Я пошарил по ним рукой. Эластичное матовое покрытие, на ощупь похожее на резину. Под пальцами что-то щелкнуло, и часть стены бесшумно отъехала, открыв потайной гардероб. Внутри зажегся мягкий свет. На полу шкафа валялся комок из моей одежды. На длинной горизонтальной штанге на вешалках аккуратно висели мужские вещи. В основном тут были свитера, джинсы, футболки – все самое простое. Я решил напялить черную водолазку и черные широкие карго с большими карманами, в которых обнаружились конфеты и упаковка никотиновой жвачки.

– Ты на похороны собрался? – Зоя вошла так тихо, что я не заметил.

Она окинула взглядом кровать и нахмурилась.

Красная юбка-карандаш чуть ниже колен и белая приталенная блузка подчеркивали стройность, на лице отсутствовал макияж, а волосы были собраны в пучок.

– Вы... ты прекрасно выглядишь, – отстегнул комплимент я.

Наверное, раз мы трахаемся, то можно на «ты».

Девушка смущенно улыбнулась.

– Проводи, – сказала она и вышла.

Прихожая была похожа на спальню: такие же приятные стены, излучавшие свет, минималистичная мебель – зеркало, шкаф да банкетка, – кадка с пальмочкой и абстрактная живопись. Зоя поковыряла указательным пальцем стену – похоже, в ногте была RFID^[34]-метка СКУД^[35], – и на этом месте открылась маленькая ниша с металлическими полочками. Порывшись в стоящей внутри шкатулке, девушка извлекла пару золотых колец, часики и браслет и надела их. Сейф тут же закрылся: щель между дверцей и стеной затянулась, как рана. Не осталось и следа.

Пока хозяйка обувалась в высокие сапоги, надевала длинное серое пальто в клеточку и собирала сумку, я стоял рядом, сладко потягивался и иногда кряхтел. Внизу живота приятно тянуло, сердце радостно билось, а настроение было приподнятым – казалось, что я все-все могу в этом мире.

– Шим, я тут вспомнила: мне нужен бамбл. – Зоя красноречиво посмотрела на меня, потом на часы. – В такси взбодрюсь.

– Бамбл?

– Да, сделай, пожалуйста, чтобы мне не разуваться.

Загипнотизированный, я пошел в сторону двери, за которой, как мне казалось, была кухня. И она там была: бежевая, красивая, с огромной вытяжкой и красиво расставленными за стеклами стеллажей декоративными тарелками и фужерами. С большим окном, за которым тоже сияло солнце, хоть кухня и выходила на другую сторону дома.

– «Сделай мне бамбл», – передразнил я.

Мы были в отношениях с Зоей час с небольшим, а для ее просьб уже впору было заводить бэклог^[36].

– Делаю бамбл-кофе! – вдруг сказала какая-то штука.

Я вздрогнул. Это было массивное кольцо из натурального камня. Размером с кухонный комбайн, оно вертикально стояло на столешнице кухонного гарнитура. Я принял его за дизайнерское украшение.

Кольцо замигало огоньками, завибрировало и повернулось несколько раз вокруг своей оси. Из небольшой платформы в основании выскочил прозрачный стаканчик, закрытый крышкой. В нем был двухслойный напиток: кофе сверху и что-то оранжевое снизу – наверное, апельсиновый сок или вроде того. Я осторожно взял стаканчик, он был холодный.

Принес.

– А лед где? – спросила Зоя, всем видом показывая, как ей жарко сидеть в прихожей одетой.

Вернулся на кухню. Холодильника не наблюдалось.

– А лед где? – крикнул я.

– Блин! – донесся раздраженный возглас.

Зоя возникла на пороге кухни. Прямо в сапогах она протопала к стене, поковыряла ее мизинцем; открылась ниша с мини-баром: ряды початых бутылок на верхней полке и какие-то штативы с пробирками – на нижней. Девушка выдвинула поддон. Внутри была ледяная глыба, зияющая квадратными дырками. От их вида память полыхнула образом заиндевевшего Филиппа Маргулиса в доспехах из прозрачной корки, бордовыми сосулями проросшей внутрь жутких ран.

– Когда ты уже отыщешь нож для колки? – раздраженно спросила девушка. – Куда ты его вообще задевал? Шим, я с тобой говорю! Ты что, замерз?

Она достала из шкафчика ложку и, остервенело надолбив себе кусочков льда, отправила их в свой стаканчик.

– З-замерз, – пробормотал я, сглотнув комок.

Мы вышли в прихожую.

– Пока, милый. – Зоя в спешке чмокнула в щеку. И ткнула пальчиком мне в грудь. – Пожалуйста, пропылесось везде и вообще приберись. Люблю тебя, не скучай!

И выпорхнула из квартиры.

Когда за Зоей закрылась дверь... Зоя. Откуда я вообще знаю ее имя? Мистика какая-то. Может, у нас с близнецами коллективный разум? Впрочем, раз девушка работает в институте – а у нас не так много институтов в городе, – то запросто могли пересекаться. Просто я забыл об этом, а подсознание напомнило. В полупустом городе ученых каждый первый был моим бывшим коллегой.

Я бродил по квартире, и свет, сочащийся из стен, перемещался вместе со мной. Ощупав поверхности в доме, я нашел еще несколько ниш со всяким барахлом. Это какая же толщина перекрытий тут должна быть, чтобы уместить все скрытые пространства? Наверное, оттого тут так тихо. А может, дом пока не заселили.

Радостная окраска бытия испарилась. В животе появилось ощущение, будто кто-то внутри вцепился в кишки и накручивает их на пальцы. Щеки и уши горели, было неловкое ощущение, будто...

– ...увидел дикпик своего папы, – произнес я и хлопнул по карманам штанов в поиске блокнота, чтобы записать шутку. Но ничего не нашел.

За одной из дверей притаился лаконичный рабочий кабинетик в светлых тонах. Тут был небольшой шкаф с книгами, горчичного цвета кресло, торшер и стол-трансформер с беговой дорожкой. На столе стоял ноутбук. Я включил его, но, увы, он потребовал аппаратный ключ доступа.

На стенах кабинета висели грамоты. Присмотрелся к одной:

Грамота висела чуть криво, и я попытался поправить ее. Рамка отцепилась и свалилась на пол. Я вскрикнул, дрожащими руками поднял ее и попытался приладить обратно. На стене не было ни одного крючка и ни одного отверстия для этого, но все же рамка как-то приклеилась. Я с усилием потянул на себя маленькую пустую полочку по соседству – и она оказалась у меня в руках. Прижал ее к другому месту – полка прочно закрепилась на нем. Картины, бумаги, детали мебели – все крепилось к стенам просто так! Наверное, на сильные магниты. И не нужно было сверлить или клеить.

– Весьма! – восхитился я.

Мне нужно было привыкать. Я тут задержусь, ибо больше идти мне некуда.

А жить здесь означало играть по новым правилам.

* * *

Морща нос, я смотрел на свое отражение в зеркале и крутил в руках бритвенный станок. Вместо усов у меня теперь была белесая гладкая полоса под носом. Я скривил губы, показал самому себе язык, сплюнул в раковину и спешно вышел из ванной.

Чего хочет женщина – того хочет Бог. Сегодня Бог хотел, чтобы я пропылесосил квартиру. Горестно вздохнув, я начал искать нишу с пылесосом. И нашел.

Хоть квартира и была маленькой, за полчаса я едва ли осилил половину уборки. Поясница затекла, предплечья отнимались. Было что-то доминантное в том, что Зоя заставляла Шимона орудовать ручным вертикальным пылесосом в то время, когда роботы-уборщики продавались в каждом магазине. В сердцах я бросил пылесос на пол и сел на банкетку.

На стене возле выключателя я приметил странную кнопку без опознавательных знаков. Нажал. По периметру прихожей в плинтусах открылись узкие щели, раздался шум, и по ногам потянуло сквозняком. Запахло клубникой: из щелей выбрасывалась розоватая вспененная жидкость, образовывая небольшие лужицы, которые тут же засасывались обратно.

– Вот я осёл, – покачал головой я.

Здесь была система умных вакуумных очистителей, встроенная прямо в коробку здания и имеющая коммуникации по типу вентиляционных. А я корячился с ручным пылеглотом.

Я свернулся калачиком на банкетке, жалея себя.

Если я с уборкой справиться не могу, то как выручу Алису? У меня нет ничего для этого. Цугцванг. Пора класть короля на доску: искать Саймона и возвращаться домой, в свою вселенную.

А до тех пор выполнить еще один квест для своей новой хозяйки. Просто чтобы успокоить воспаленную голову. В любой непонятной ситуации – шевелиться! Делать минимальное из доступных действий. Это я у Сэма в дневнике вычитал. И это было похоже на правду: даже под дулом пистолета лучше перемещаться зигзагами да перебежками.

* * *

13:00

Черное пальто пахло мокрой собакой. Бог стряхнул перхоть с плеча, и она просыпалась на меня мелким снегом, запорошившим глаза.

Лишь увидев табличку на доме Зои – «Проезд Когнитивистики, 3», – я понял, почему в этом районе не светят окна, в квартире царит тишина, а в лифте затерты только две кнопки – пятого и первого.

На Когнитивистики никто не жил. Это был тестовый жилой комплекс, построенный, чтобы испытывать всякие бытовые и архитектурные инновации. Тут обитал только искусственный интеллект – имитационная модель соседа в каждой пустой квартире. Она симулировала поведение жильцов, включая и выключая приборы, отопление, вхолостую гоняя воду и переписываясь сотней ботов в соседском чате. Не знаю, почему система не работала именно сегодня; обычно в окнах горел свет, а на этажах было довольно шумно: ИИ через колонки воспроизводил ругань, сверление, топот бегающих детей, а еще сладострастные стоны, скрип кроватей и стук их изголовий о стены, чтобы изредка заходящие сюда эксперты-проектировщики могли оценивать параметры звукоизоляции помещений и прикидывать расходы на коммунальные платежи.

Почему Зоя обитала, по сути, на техническом объекте, было для меня загадкой.

До «Виночерпия» я дошел за сорок минут. По пути заглянул в сквер Таля. Как раз успел до полудня. Постоял возле каменной доски, рассматривая дымчатое небо, пока пальто не покрылось инеем. Но Саймона так и не дождался.

Перед баром стоял только один автомобиль – коричневая «Пичуга» под шапкой из наледи. Помню, Галкин до брызг из носа доказывал мне, что эта малолитражка идеальна для города: она-де маневренная из-за размера и экологичная, потому что полностью на электричестве. Вот только заводы по ее производству дислоцировались как раз в нашем городе и изрядно засоряли воздух, да еще сливали отходы в Корутинку. А играть в шашки в потоке умных машин «Пичуга» все равно не могла: электронные водители всегда держали очень плотный строй на дороге, кузов в кузов, и никого не пропускали. В даркнете можно было купить модуль, выдранный из неотложек, который заставлял беспилотники всегда уступать дорогу твоей машине, но стоил этот модуль как целый автомобиль. В сухом остатке, кроме малой вместимости и низкой проходимости, «Пичугам» хвастаться было нечем.

Эх, Демид... Вернусь, куплю фигурку Императора из Вархаммера, раскрашу ее и подарю. Только бы вернуться. Я не знал, где Саймон и все ли с ним в порядке. Сегодня был дедлайн «Термитов», а без моей помощи клон не смог бы настроить «Ферзя».

Я взялся за ручку «Пичуги». Машинка зажгла фары и открыла мне дверь. Водительское кресло отъехало на максимум, но даже так в салоне было тесно. Я елозил по кожаной обивке в попытке принять позу поудобнее. То, что машина завелась, я понял только по двум проталинам, появившимся на заиндевевшем лобовом.

На приборке светилось время: начало второго. Я потыкал в экран на передней панели, и он включился. Обычный планшет в такой крохе занимал четверть торпеды. На дисплее отобразилась дорожная схема города. Я включил историю перемещений, чтобы выбрать адрес Зои и отогнать туда «Пичугу». Нарисовалась карта маршрутов, жирный треугольник: Когнитивистики, «Виночерпий», институт. Дом, бар и забрать любимую с работы – жизнь Шимона была не то чтобы разнообразной.

Из плотных пучков разноцветных линий выбивалась одна. Тонкая – этим путем пользовались разок-другой. Я дотронулся до нее. Выскочила панель с журналом:

Я нахмурился и потер лоб. Вечер, в который убили Жанну. Получается, там был не только я, Сэм, Саймон и, возможно, Самаэль в обличии врача скорой, но и этот Шимон. Что он там делал?

А что, кстати, Саймон там делал – он же вроде «залег на дно»? Что, если...

– Привет! – вдруг бодро поприветствовала машинка звонким девичьим голосом.

От неожиданности я подскочил и стукнулся головой о потолок.

– Куда едем, Шимон?

– Да я уже вроде как приехал, – вздохнул я. – Ну ладно. Поехали в городской округ Обнулёново.

– Назови цель поездки, – потребовала «Пичуга».

Да Планк мне в плешь, Зоя что, родительский контроль настроила?!

– Надо кинуть горстку земли, – буркнул я.

Взяв мхатовскую паузу, машина включила в динамиках веселую песенку и рванула с места.

Глава 14. Убранные в доску короли

14:19

За городом небо было чистым. Светило солнце, и я до рези в глазах смотрел на него, чтобы разобраться: не искусственное ли. Но нет – погода и впрямь была шикарной.

Клочок земли близ Обнулёнова напоминал городок. Тут была парочка обелисков в человеческий рост, много домиков из серого камня – целые улицы! – и даже маленькая часовня.

«Пичуга» припарковалась крайней в ряду довольно дорогих автомобилей. Нужное мне место было совсем недалеко от стоянки, так что идти пришлось недолго. Я немного опоздал, поэтому пристроился за спинами собравшихся людей. Чтобы меня не узнали, я поднял воротник полупальто, натянул горло водолазки до самого носа и поглубже нахлобучил вязаную шапку.

Я стоял чуть на возвышении и искал глазами Алису, родителей, Галкина. Саймона. Жигулина. Но их не было. Вообще никого из нескольких десятков людей со скорбными лицами я толком не знал. Лишь пару-тройку ребят встречал в НИИ, но увидеть их тут было сюрпризом. Однако ж они стояли, спрятав глаза за стеклами солнцезащитных очков, а ветер играл с полами одежды, развевал длинные черные шарфы, ворошил пышные букеты цветов...

На ближайшее дерево опирался венок:

Возле шикарного закрытого гроба черного цвета, лежащего на двух металлических подставках, суетились мужчины в графитовых комбинезонах с нашивками «Ритуальные услуги» – представители единственной индустрии, устоявшей перед засилием роботов. Не было ведь робомогильщиков, робогробовщиков. Даже беспилотных катафалков не было!

Церемония еще не началась. Только рядом с раскопанной чуть поодаль могилой один из работников посыпал солью кучу земли и перемешивал лопатой, чтобы не смерзлась.

Я не испытывал эмоций. Совсем. Был пуст. Думал обо всем и ни о чем, стоя в облаке экзистенциальной мрачности. Крутил в голове цитаты из «Солипсизма» и неуместные черные шутки.

Толпа зашелестела: между гробом и публикой вышел ритуальщик. Под мышкой он нес погребальную урну, а в руке – небольшой штатив. Он разложил штатив и установил на него урну, нажал сзади, и на ее корпусе вспыхнул дисплей с песочными часами.

«Харон-35»! Или «36»...

В крышке устройства зажглась яркая голубая лампочка. Могильщик достал из кармана комбинезона дымовую шашку, зажег ее и бросил под ноги людей из первого ряда. Люди волной отхлынули назад, оттеснили меня – пришлось встать под деревом, рядом с институтским венком.

Запахло пиротехникой. Порыв ветра расстелил вуаль серого дыма перед «Хароном», и в сиянии проектора проявились женские очертания...

Жанна была облачена в длинную черную шубу, голову покрывал черный платок. Когда я увидел жену, точнее, ее цифропризрак, то всхлипнул. Нос засвистел, а глаза подернулись туманом. Хотелось выбежать туда, но ноги приросли к мерзлой земле.

В толпе раздались хлопки: какой-то тучный мужик рукоплескал в сердцах. Толпа быстро подхватила, и раздались уже полноценные аплодисменты.

– Уважаемые знатоки! Внимание, вопрос, – раздалось прямо над моим ухом. – Что в черном ящике?

Из-за дерева показалась ехидная физиономия, почти скрытая за затянутым черным капюшоном. Я чуть не подпрыгнул.

– Саймон! – воскликнул я.

Какой-то парень передо мною обернулся и приложил палец к губам.

– Тише ты, – сказал клон. – Родной, я так рад, что ты здесь. Нашелся, земеля.

– Я и не терялся, – прошептал я, стараясь унять радость. – Это вы меня бросили там с шифропанками!

– Да ладно тебе, кто глаз помянет – тому старое вон.

– Старое? – зашипел я. – Это вчера было!

– Ну было и было.

– Нехорошо. Это, как там у вас говорят... не по понятиям!

– Сём, ты меня знаешь: да я б им всем там носы набок положил! Мараться не хотел просто. Часовщик этот – человек пожилой, я б его замочил как пить дать. Меня б посо́дили. А тебе нужен брат сиделый? Во-о-от. И ваще, сам дурак, что не побежал. Ученый вродь, а соображалки нет. Тьфу ты!

– Меня избили.

– Да кому ты свистишь – на тебе ни царапины.

– Груздерман подлечил меня: сектанты до полусмерти отмутузили!

– А засос на шее откуда? – деловито спросил Саймон, улыбаясь.

Я скуксился и пробормотал:

– Дама одна.

– Ну ты кобелина, Сеткин! – Клон похлопал меня по плечу. – Я тут ночей не сплю, дело общее прокручиваю, а он по койкам прыгает!

– Замяли? – Протянул руку лысый.

Я пожал.

– После похорон поедем с тобой к «Термитам», – продолжил Саймон. – Флешка у меня. Рейзвих шуману́л, что ночью кинул сетку между «Белой Королевой» и «Отмычкой». Давай денежек заработаем и разбежимся?

– Хорошо.

– А то смотри, как у нашего близнеца тут все жирно. Макинтош один ценой в машину, наверное. И людей много собралось. Уважаемые, по ходу, – вон тачки какие дорогие на парковке. Только один какой-то обсос на малолитражке цвета говна приехал.

– Деньги в могилу не унесешь.

– Я думал, что их в другую вселенную не унесешь. А эвона как – изобрел способ.

– Это пока теория только. Может, не сработает еще.

– Ну есть только один способ проверить.

– Во ирония, слышь. Такие пышные похороны, а сам виновник торжества сейчас на полу пневмотрампарка разлагается. А в гробу, получается... этот...

– Аркадий Налл. Он же Восьмой.

– Аркаша, значит. – Саймон шмыгнул носом и погрустнел. – Жалко его. Судьба в наперстки играет, а? И Сэма жалко. За сопротивление топил. Отрицала.

– За сопротивление?

– Ну да. «Термиты» так-то бунтари против системы. Помогать им – это яйца надо иметь.

– Сопротивление, Саймон, – это закон Ома, а не мальчики в масках Гая Фокса на площадях. И уж точно не террористы-луддиты, которые пальцы ломают чуть что.

– А как вы вообще узнали о церемонии?

– Из некрологов в газете.

– О, вы читаете газеты?

– В туалете. Там, где я живу, туалетную бумагу не всегда завозят.

– А где вы живете?

– Не твое собачье дело.

– Мое!

– Не твое!

– Ш-ш-ш! – Парень в шапке-ушанке, стоящий перед нами, обернулся. Через непроницаемые линзы его солнцезащитных очков я почувствовал сердитый взгляд.

– Не обессудь, любезный, – приподнял руки Саймон.

По дорожке между памятниками пробежал пылевой демон, маленький столб вихря из песка и веток.

– Бабка-цыганка говорила, что такие воронки не к добру, – пробормотал Саймон и поежился. – Это дьявол танцует с душами умерших.

Тут же на толпу налетел порыв ветра. Он сорвал с головы одной женщины платок, и я заметил бирюзовый блик возле ее виска. И еще у пары присутствующих под разметавшимися волосами мелькнули чипы, моргающие бирюзовым светодиодом. Была и другая странность: абсолютно все, кроме нас, были в черных очках, даже могильщики. Сразу это в глаза не бросилось.

Холодок пополз у меня между лопатками.

– Саймон. – Я подергал клона за рукав плаща. – Там...

Бежать. Бежать! Все мое существо орало мне бежать.

– Погодь, – клон показал пальцем в сторону гроба, – а что там за вышибала из книжного клуба ковыряется? Знакомый дрищ, но не припомню кто.

Возле кучи у могилы сидел на корточках тощий высокий человек в длинном балахоне с капюшоном, из-под которого торчал только здоровенный нос, похожий на клюв.

Галкин!

Словно услышав мои мысли, Демид поднял голову и осмотрелся. На мгновение мы встретились взглядами, но он меня не узнал. Зачерпнув горсть земли, он поднялся и застыл. К нему подошли двое ритуальщиков и что-то начали говорить. Галкин нахмурился, на его лице появилось выражение ужаса.

Вдруг у парковки я увидел Алису. На ней был длинный кожаный плащ, перетянутый ремнями, и сапоги на огромной платформе с металлическими носами и десятком пряжек. Глаза ее были ярко подведены черными тенями, губы накрашены черной помадой, а лицо выбелено. Скрестив руки, она стояла между двух минивэнов «Аурус» и спокойно наблюдала за речью маминого цифропризрака.

– О, Алиска. – Саймон тоже приметил девочку.

– Что-то не сильно она печалится по отцу, – протянул я с досадой.

– Так она же этот... гот! Видел ее комнату с черепами и плакатами Type O Negative? Не видел? Поди разбери, печалятся они или нет. Я даже не пойму, есть ли на ней макияж.

– Мне нужно к Алисе! – зашептал я.

– Не надо, ты испортишь ей настроение.

Тучный мужик захлопал было, но тут же осекся.

Гул толпы затих.

– Во Жанка дает! – с восхищением произнес Саймон. – Попкорну бы сейчас, да?

Алиса закрыла рот ладонью. Два могильщика, обступившие Галкина, посмотрели в ее сторону. Она махнула им рукой, будто зовя к себе, и нырнула на переднее сиденье ближайшего «Ауруса», скрывшись за тонированными стеклами. Один из могильщиков схватил Галкина за шиворот и поволок в сторону парковки, второй подталкивал Демида в спину.

Мое сердце чуть не выпрыгнуло из груди.

– Нет, я все же пойду к дочке! – сказал я и попробовал протиснуться сквозь толпу между парнем в ушанке и миниатюрной девушкой в теквировой куртке. – Извините, разрешите пройти, пожалуйста...

Парень отпихнул меня.

– Стой тут, до тебя дойдет очередь, – сказал он грубо.

– Эй! Вы чего! – возмутился я.

Абсолютно все присутствующие синхронно обернулись на нас.

Галкин, воспользовавшись моментом, вырвался и отскочил от ритуальщиков. Бросил им в лицо горсть песка, но эффекта это не возымело – они же были в очках. Тогда Демид бросился наутек, но, поравнявшись с гробом, споткнулся и налетел на него. Гроб качнулся и упал с подставок. Крышка его раскрылась, и прямо в голограмму Жанны вывалились... два тела! Одно – полностью обнаженное, с отсутствующей верхней половиной черепа и двумя огромными дырами в груди, а другое – в брюках и жилете из темно-синего вельвета и замызганной светлой сорочке.

Сэм и Налл!

Разбитая, расплющенная, сумеречно-фиолетового цвета голова последнего напоминала раздавленную сливу. Я таращился на нее, не в силах отвести взгляд, а Аркадий будто улыбался мне ослепительно-белыми зубами, видневшимися из-под рассеченных губ.

Я закусил кулак и затаил дыхание, чтобы меня не вытошнило.

– Лучшие похороны, на которых я был! – воскликнул Саймон.

Парень в ушанке развернулся на нас.

– Закрой пасть, мужик, – сказал он, шагнул вперед и схватил клона за ворот. – Это священная церемония! Так Хозяин сказал.

Лысый вздрогнул.

– Пошел на хер! – прошипел Саймон и попытался отмахнуться.

Движение вышло неловким – ладонь задела парня по лицу. Очки полетели на землю.

– Мать моя Кюри, – прошептал я непослушными губами. – Вот об этом я и хотел сказать.

Веки парня оказались зашитыми. Шапка сбилась набекрень, и из-под нее мигал бирюзовым нейроюнит.

Саймон отшатнулся.

– А надо было сказать, Сёма. Ты, братишка, впредь не таи в себе такое, пожалуйста. Валим!

И он ринулся прочь. Но из толпы вдруг выбежал тот аплодирующий толстый мужик. Он невероятно резво для своей комплекции бросился наперерез Саймону, по-регбийному прыгнул ему в ноги и, схватив клона за бедра, повалил его.

Один из «Аурусов» сорвался с места и поехал прямо в толпу! Машина резко развернулась, остановившись у могилы. Задние двери открылись. Демид вскочил, но тут же запнулся о крышку гроба и вновь растянулся среди двух тел. К нему подбежали ритуальщики, подняли его за руки и за ноги и закинули в фургон, как мешок с картошкой.

Тучный мужик меж тем сидел на Саймоне и заламывал ему руки.

– Помоги, Сёма! – орал клон.

Все, что я смог сделать, это открыть рот. И уже бросил взгляд в сторону подлеска, как девушка передо мною обернулась. Я узнал Бекдел. Она со всей силы ударила меня в пах. Зажмурившись от резкой боли внизу живота, я опал как озимые.

Меня схватили за ноги и поволокли.

Глава 15. Театр кукол

15:50

Зябко здесь. Должно быть, из-за холодного металла на запястьях.

– Сём. Сёма!

– Что?

– Ты как?

Я качал ногой и пинговал органы чувств. В спертом, хоть ложкой ешь, воздухе витал запах отжившего, какой бывает в библиотеках, старых подъездах и квартирах пенсионеров. Переносящий внутрь микроволновки, согревшей тысячи судков. С тонкими нотками рассохшейся древесно-стружечной плиты, дешевого линолеума и вареной капусты.

– Так себе, если честно.

– Как думаешь, где мы? – Голос Саймона звучал одновременно слева и справа. Слева чуть сильнее. Реверберация обволакивала меня: вокруг было мало пространства.

– В темноте.

– Это я вижу, гений. Вернее, не вижу.

Тут не имело значения, зрячие мы или нет. Функция визуального восприятия стремилась к нулю. В любой темноте главное – не оставаться в одиночестве. Я почти любил лысого.

– Я имею в виду, что за место? – спросил Саймон.

В «Аурусах» мы проехали не больше минуты. Мешки на головах, руки связаны. Сердце колотилось как безумное. Потом резкая остановка – наверняка мы даже не покинули чертово Обнулёново. Хлопок дверью. Нас выпихнули из фургона. Крик Галкина о помощи прорезал тишину – отчаянный, как у загнанного зверя. Глухой удар. Тишина. Господи, лишь бы Демид был жив!

Нас долго вели. Шаги множились эхом. Словно армия маршировала. Спуск по лестнице казался вечным.

Внизу пищали маячки для слабовидящих. Звук скользнувших дверей, рывок – и мы поехали. Уши заложило. Маглев? Но нет, под нами выбивали ритм рельсы, как в старом метро.

Двадцать минут в железной утробе. Остановка.

Снова бесконечные переходы, повороты, спуски. Ни одного подъема. Все – в гробовом молчании. Холод, сквозняк, гул. Воздух пах плесенью, пылью и страхом.

Они сдернули с голов мешки и ушли – лишь тени мелькнули. Лязгнула металлом тяжелая дверь темницы, и воцарилась абсолютная тишина.

– Мы где-то под землей, – ответил я.

– Как в могиле прям, а? – Саймон тяжело вздохнул. – Чертовы жрецы Самаэля!

– Мне кажется, я тут уже был. Это вроде как монашеский скит бывший, ныне подземелье ГосПАПИКоконтроля. Ведь только они на «Аурусах» передвигаются.

– Оппенгеймера мне за щеку! А при чем тут особисты?!

– Ни малейшего понятия.

– И что с нами теперь будет?

Смола перед глазами гасила все чувства, так что я не понимал, лежу ли, сижу, стою. В любом случае, было неудобно. Ломота в напряженных мышцах надсадно терзала разум.

– Ничего хорошего, Саймон. Ничего хорошего.

Бесцеремонный свет разорвал пространство. Во вспыхнувшем дверном проеме появился знакомый силуэт. Щелкнул выключатель. Мои зрачки испуганно юркнули под скукоженные веки.

* * *

– Доченька... – пробормотал я.

Алиса стояла перед нами и зябко куталась в длинный черный балахон с узором из черепов. Из-под огромного капюшона был виден только дрожащий острый подбородок и черная струнка сжатых губ.

– Отпустите ее! – закричал я невидимым тюремщикам. – Самаэль?! Ты? Это касается только нас! Не трогай ребенка! Или, может, Геккатов? Позовите Игоря Евгеньевича Геккатова! Я сделаю все, что нужно! Призна́юсь во всем, что нужно!

Глаза понемногу привыкали к свету. Я различил тяжелую ржавую дверь в кирпичной стене и покрытый линолеумом пол. Мы были в крошечном гроте: нас обступали тесные нагромождения из валунов, чумазые от копоти, испещренные надписями на старославянском. Со сводчатого потолка свисали мелкие острые сталактиты и несколько лампочек на проводах.

– Лисенок, ты в порядке? – спросил я дрожащим голосом. – Что они с тобой делали?

– Мала́я, освободи нас! – взмолился Саймон.

Он сидел слева на металлическом стуле, на болты прикрепленном ножками к круглой каменной платформе в полу. Руки были перекинуты через наклоненную назад короткую спинку и зафиксированы так, что Саймон неестественно выгнулся, упираясь лопатками в нашитую поверх спинки кожаную подушечку.

Я не мог толком рассмотреть себя, потому что шея не поворачивалась из-за спазма. Лишь поерзав и уловив связь с гравитационным полем, я осознал, что сижу в точно такой же позе на точно таком же стуле. Только передо мной еще стоял маленький деревянный стол, на котором был подсвечник с огарком и застыли лужицы воска.

– Признаешься в чем, папочка? – ехидно спросила Алиса.

– Не знаю... – протянул я.

В чем угодно, ради тебя. Я сморщил лоб, напряг зрение, но мгла под капюшоном скрывала глаза и виски дочери. Внутри все сжалось в комок.

– Так давай узнаем, – сказала Алиса. – Выясним, кто из вас, электроников, убил маму с папой.

– Девочка, а ты ничего не перепутала? – нахмурившись, спросил Саймон. – Такие предъявы людям кидать.

По его бледному лицу катился пот, а на лысине набрякла лиловая шишка размером с бильярдный шар. Карманы расстегнутого и грязного серого плаща были вывернуты, худи порвано, берцы и низ джинсов покрывал сплошной слой пыли.

– Я могла бы перепутать, – кивнула Алиса. – Но Он – нет! Он говорит, что один из вас это сделал. А может, и оба. Все вокруг врут, что папа убил маму. А Самаэль сказал, что папа уже был мертв до ее гибели. И кто-то из вас очень об этом пожалеет.

Сэм ведь и правда не убивал жену. Но Самаэль мог об этом знать, только если сам был в тот день на Касперски.

– Почему ты веришь ему? – спросил я.

Неужели Самаэль и ее отправил в свой морок? Зашил ей веки...

– Ему невозможно не верить, – ответила Алиса.

Она сняла капюшон, и по плечам рассыпались локоны. У нее были мамины волосы: безлунная ночь, запертая в прядях. Мы встретились взглядами: глаза у Алисы тоже были мамины – маленькие зрачки, очерченные золотистым кольцом, и радужки, золотисто-зеленые, как кроны с играющим в них июльским солнцем. Как же она похожа на Жанну...

Я полувздохнул-полувсхлипнул и закусил губу.

Алиса поправила локон, и я увидел чип на левом виске. Она потерла микросхемку пальцем и поморщилась. Моргнул оранжевый светодиод.

– Помогите, пожалуйста, – сказала Алиса.

Это она нам?

В келью вошли двое мужчин в серых куртках с нашивками ГПК. На них были солнцезащитные очки, над дужками которых светились бирюзовые огоньки.

– Побыстрее, – поторопила девочка. – Уже почти четыре, Он ждет в допросной.

Один из зомбированных особистов, выставив руки перед собой, неловко подошел к Саймону и развернул платформу со стулом. Сзади на спинке блеснула толстая скоба, удерживающая наручники. Мужик присел на корточки, достал ключ и начал возиться с ее замком. Второй особист в это время просто встал рядом со мной.

– Не нужно просто так там стоять, окей? – раздраженно сказала ему Алиса. – Освободите второго пока. Время поджимает.

Она нервно потерла свой чип. Взгляд и движения у дочки были живые, не такие ватные, как у этих с зашитыми веками. Она явно владела и собой, и ситуацией. А раз так, то нейроюнит в ее виске мог быть управляющим, по принципу «ведущий – ведомый». Но это значило бы, что Алиса, в отличие от этих, помогает Самаэлю осознанно...

Комната крутанулась на сто восемьдесят, и я уставился в валуны грота – это второй особист подошел и развернул мой стул. Запястья задергались от манипуляций гэпэкашника.

– Мне похер. – Саймон теперь оказался справа. – Пошли побазарим с этим юродивым. Мне скрывать нечего: я Сэма и Жанку не мочил. А ты, Сёма?

Я-то знал, что Сэм погиб от несчастного случая. Но не выйди я тогда с балкона – он был бы жив. А может, и Жанна была бы жива. Вдруг Сэм защитил бы ее от убийцы? А может, после секса он просто увез бы ее. Например, в ресторан.

– Нет, – сказал я.

В эксперименте Шрёдингера наблюдатель, который открыл коробку и увидел, что кот мертв, считается причиной его смерти. Раз так, то выходит, что я убил и Сэма, и Жанну.

– Моя совесть чиста, я свое отмотал... – гундосил Саймон.

– ...аж двадцать дней, – нервно хмыкнул я.

– И все равно я здесь больше всех сидевший!

– Пф-ф-ф, невелика заслуга.

– Зима, лето, год долой...

– И вообще, в чем смысл? Можно подумать, вы за меня отсидели? Или за нее вон? Вы же сами мухлевали с перемещениями!

Алиса захлопала в ладошки. Судя по звукам, она даже запрыгала.

– Какие же все-таки копии моего папки придурки! – воскликнула она.

– Эй! – хором возмутились мы с лысым.

– Нет, правда. Еще и предсказуемые. Дядя Самаэль сразу сказал, что вы придете на похороны.

– «Дядя Самаэль», – передразнил я. Раз дочка все осознает, возможно стоит с ней объясниться. – Вообще-то, я твой квантовый отец. Я больше всех в твоей вселенной за тебя переживаю.

– Квантовый отец? – хихикнула Алиса.

– Д-да.

– Ужас. Вы оба – э-лек-тро-ни-ки. И место вам – на свалке. Вы похороны умудрились испортить!

– Какие еще «электроники»? – спросил я.

– Что вы там возитесь? – прикрикнула Алиса. – Мы так опоздаем!

– Так ты за нами пришла, мала́я?

– Конечно! Мы все за вами пришли.

– Так какие «электроники», доча? Что ты имеешь в виду?

– Ну ни хера себе...

– Але, мне пятнадцать. Что я забыла на похоронах? Там в гробу даже не мой папа был! А его копия, которую возле трампарка нашли.

– Так-то твой батя тоже там был, деточка, – засмеялся Саймон.

Алиса сердито фыркнула.

– Кстати, откуда он там взялся? – спросил я.

– Вестимо откуда, – ответил лысый. – Сектанутые подбросили.

– Не легче его было в горящий кратер скинуть, раз уж на то пошло?

– У шифропанков там квазирелигия. Не уверен, что она разрешает сжигать жмуриков.

– Але, вы про папу моего говорите! Да сколько можно возиться? – Раздались легкие быстрые шажки. – Это не тот ключ вообще, че вы торкаете его! И у вас тоже не тот. Вы слепые, что ли? А... Ну да. Извините.

Вновь быстрые шажки, только уже удаляющиеся. Затем они же – но уже разносимые эхом коридора. Дверь качнулась на петлях и скрипнула.

Зомби-особисты по-прежнему ковырялись возле наших задниц. Наручники по-прежнему подергивались.

Клона я видел лишь периферийным зрением. Он обиженно сопел, хрипло дышал и громко шмыгал носом.

– Саймон, – окликнул я. – Саймон!

– Чего?

– Хотите шутку?

– Ну.

– Как лает собака баристы?

– Как?

– Раф! Раф!

Лысый хмыкнул. С вечность мы сидели под постукивания ключей, не попадающих в скважину.

– Тупая шутка, – наконец буркнул Саймон.

– Других не держим.

Донесся всхлип.

– Вы чего там хнычете? – спросил я тихо.

– Да так, знаешь ли. Всего-то за нашу ситуацию, братишка.

– Ситуация как ситуация. Похуже видали.

– Можно подумать, тебе по кайфу сейчас.

– По крайней мере, мы живы. А пока живы – ко всему можем относиться с юмором.

– Воздержусь.

Издав булькающий звук, клон закашлялся.

– Жизнь, Саймон, не состоит из плохих моментов. Она состоит из хороших. Будем их вспоминать на смертном одре.

– Мы уже на смертном одре, здравствуй! Нас же тут пришьют сегодня!

– Знаю. Сейчас с нами происходит всего лишь плохой момент, один из многих. А они не так страшны, как отсутствие хороших.

– И что хорошего было в твоей жизни? – Голос Саймона дрожал.

– Как минимум наше с вами приключение. – Я усмехнулся. – Знаете, у меня была очень скучная жизнь. И, отправляясь ко сну, я всегда мечтал о приключении, о чем-то авантюрном, опасном. И вот, прикиньте, сбылось! Теперь – если выживу – впредь буду думать дважды.

– Дурак.

– Что есть, то есть. Но главное, я благодарен вам, что встретились на моем пути и составили компанию. Вы извините меня, ради коляски Хокинга, за все. И за те слова, что я сказал про ваше заключение и мытарства в тюрьме, – все же это ваша история.

За лязгом ключей и кряхтением зомби можно было различить также прерывистое дыхание клона, его сдавленные вздохи и тихие всхлипывания, порой капли, разбивающиеся о линолеум. Я физически не мог повернуть голову, но если б мог – не осмелился бы. Плачущий Саймон как явление был точкой невозврата.

– Саймон, слышите, я прошу прощения. Перегнул палку. Просто... ну вы и правда жульничали с этими перемещениями. Типа, ну... когда в будущем узнавали результаты матчей, а потом возвращались в свою вселенную, делали ставки. Такая же схема была, если не путаю?

Разговорить! Отвлечь!

– Наоборот, – буркнул лысый. – Узнавал результаты я в своей вселенной. А ставки делал в прошлом.

Я сосредоточился. Сердце лупило в груди, я словно шел по канату на высоте. Голос клона был сдавленным и высоким. Пусть Саймон и отвечал, но еще оставался трепыхающимся на ветру огоньком.

Если он затухнет – я останусь один.

– Подождите-ка, – сказал я. – Но это ведь нелогично. Выходит, и деньги останутся в прошлом. А по моей схеме вы бы их сохранили, так сказать, по месту квантовой прописки – в родной вселенной. И не надо было бы сейчас придумывать схем с криптобиржей и татуировками!

– Да тихо ты! Не при них!

– Да они все равно ничего не соображают, – нашелся я.

А мы вряд ли выберемся сегодня живыми. Но от этого упоминания я воздержался.

– По твоей схеме я сначала и сделал, – медленно и глухо проговорил Саймон. – Единожды. Только получил не деньги, а уголовку и браслет на лодыжку. А еще бан в букмекерских. Прикрыли лавочку. С тех пор – только в прошлое. Там погулял – и обратно. Я же тебе об этом рассказывал.

– И смысл?

– Смысл есть. Ты с женщиной жил? Вот почему люди в гараж уходят, знаешь? Или на рыбалку. Во-о-от. А для меня таким местом была аж другая вселенная.

– Вы же развелись с Жанной?

Говори, только говори, родненький. Не гасни.

– Да, я с другой уже на тот момент жил. Пацаны, может, хватит уже браслеты дрочить? – вскричал Саймон так, что я вздрогнул. – Запястья уже натерли, ну!

На секунду особисты остановились. Но затем опять зашуршали ключами. Лысый громко выругался.

– Реально ничего не соображают, твари. Короче, Сёма, меня как в изолятор упаковали, – завел он, отдышавшись, – да, пусть на двадцать суток всего, но и их хватило, чтобы Жанка вещи собрала и уехала в закат. Репутация, видишь ли, пострадала ейная. Ну да и мне короткого времени в застенках хватило, чтобы по переписке другую кралю найти. Ах, братульфан, это такая нимфа, мать моя женщина! Ты бы видел! Вот есть в мире, я тебе скажу, половинки. Богом данные, понимаешь?

– Но и от них надо отдыхать в другой вселенной, да? – съехидничал я.

– Базаришь, – вздохнул Саймон.

– То есть вселенная, в которой мы находимся сейчас, – прошлое по отношению к вашей? – задумчиво спросил я.

– Каждый миг – прошлое по отношению к текущему, братан, удивляться тут нечему.

– И как оно в будущем? Что нового?

– Ты мне скажи, Сёма. Вот за последние лет пять многое изменилось?

– Разве что седых волосков прибавилось. И больше ни-че-гошеньки.

– Вот тебе и ответ, братка.

– Да где эти ключи?! – донесся издалека гневный крик Алисы. – Кто-нибудь знает?

Наручники перестали бренчать. Тяжелые шаги бега. Свет выключился. Дверь оглушительно грохнула.

Мы остались одни в темноте.

Спустя полминуты тишину разорвал всхлип.

– Саймон? – спросил я темноту.

– Да вот вспомнил любимую свою, – тихо ответил лысый. – Каждый раз сердце рвется к ней, Сём. Ты прав, мы унесем с собой только хорошее. Я сколько себя помню, жизнь малиной никогда не была, чаще доставалось на орехи. Но любовь... Любовь, Сёма, – это однозначно хороший момент. Понимаешь?

– Понимаю, – сказал я.

Я врал. Я не понимал. Слушал себя, но не слышал, что сердце рвалось к Жанне. Той, из моей вселенной. Боль в шее – да, ощущал. Озноб, голод, страх – пожалуйста. А вот тоску...

– Чертова вселенная Сэма, зачем я вообще полез в нее! – зарыдал Саймон. – С самого начала мне не фартит здесь!

Я промолчал. Ему просто надо было выговориться.

– Сначала вроде по красоте шло. Как стишок выучил годовую подшивку «Спорт-Экспресс». Переместился в прошлое успешно. У меня-то тут не было счетов никаких, только сэмовские, а с хера ли я буду их пополнять, да?

– Как же вы без счетов? – равнодушно спросил я, просто чтобы поддержать беседу.

– А нашел дропа через Интернет – подставного анонимного шустрилу, который безопасный счет на себя заводит. У меня доступ к счету полный, а дропу – процент небольшой.

– Звучит ненадежно.

– Так и есть! Это прыжок веры. Но у того пацана репутация хорошая была. Отзывы, гаранты, сертификаты. Я всегда раньше так делал. Но в этот раз дроп, сука, кинул меня. Как только я денег на ставках поднял, так безопасный счет исчез.

– Много потеряли? – поинтересовался я сочувственно.

– А все потерял, Сём. Все! Чтобы ты понимал, там на трешку в хорошем районе хватило бы.

Примерно две моих жизни, если в зарплатах. Тут уже выругался я.

– Ну да ладно, обидно, конечно. Досадно. Я вроде как межвременной многомировой мошенник, а кинули, словно лоха последнего. Но чего кручиниться, да? Деньги – брызги, Сёма.

– Меня бы кто обрызгал...

– А я вот рукой махнул. Сказал: «Спасибо, Вселенная, что взяла рублекоинами». И – к «Черной Королеве». Обратно возвращаться. Без денег тут скука смертная. Пришел, значит, гляжу – а машину времени кто-то раскурочил! Сама она так сломаться не могла. Половины деталей нет. И вот тут я понял, что попал, как хер в рукомойник.

– Цугцванг.

– Не знаю, что это такое. Но жопа полная. Ни бабок, ни прогнозов, ни машины времени. Идти некуда, не пойду же я в сэмовскую квартиру. Конечно, было огромное искушение навестить Банк и умыкнуть деньги с его счетов. Но не по совести самого себя грабить. Да и опасная авантюра это: можно и в тюрьме опять оказаться, а то и в психушке. К сектантам я не пошел, хотя брошюрки раздавали на каждом шагу. Гнилая тема эти секты. Поэтому пришлось искать работенку, чтобы можно было обкашлять способ оплаты, а еще документов не спрашивали бы.

– И где же такая работа?

– Кто ищет – найдет. Месяц-другой – и я заработал на запчасти для «Черной Королевы». Каждую неделю ездил в домик, чинил ее. И починил. Ну как я думал. Но когда я провел эксперимент по переносу себя обратно в будущее – ничего не вышло.

– Это было шестнадцатого ноября, – догадался я. У меня застучало сердце, пазл начинал складываться. – Вы попробовали телепортироваться в свою вселенную. И когда вышли из саркофага, то решили, что уже в своем измерении. Поэтому вернулись на Касперски! Но вместо своей любимой встретили меня, и Сэма, и Жанну. И убийцу...

– Именно, брат. Сложный был денек. А еще в этот день я встретил Салмана. Он прямо ко мне на работу приперся. Пересрался я тогда жуть! Ничего не понял, что он хочет от меня. Но когда тот борсеточку с авансом дал, я отказываться не стал. И не зря! Это было промыслом самого Теслы, отвечаю. У меня снова появились деньги.

– И на них вы купили информацию у Елдунова.

– Ага. Когда такое творится, соображаешь быстро. Я и вертухая знакомого нашел в тюрьме Елдунова. Потом с Пахой мосты навел, он стал новым дропом. Уже на следующий день у меня был полный список всех поставщиков деталей для саркофага.

– Мержинский говорил, что вы расплачивались с ним ставками на спорт.

– Ага.

– Но вы сказали, что у вас не осталось прогнозов после потери безопасного счета.

– Верно гутаришь. Только «Термиты» аванс свой дали именно в прогнозах.

– У них тоже есть машина времени?! – воскликнул я.

– Больной, что ли? Нет, конечно! Зато у них есть выходы на арбитров, тренеров, игроков. Есть инсайдерская информация. Все матчи, на которые они дают прогнозы, – это просто договорняки. «Термиты» и лотереи умеют подделывать, и много что еще. Только рублекоинами расплачиваться не могут – спецслужбы сразу след возьмут. Вот и придумали нанимать людей за букмекерские купоны и выигрышные билеты лотерей. Алмазная схема.

– Через Мержинского вы обналичили аванс «Термитов». Потом купили недостающие компоненты у поставщиков Елдунова. И во вторую нашу встречу, на даче, пришли повторно чинить «Черную Королеву».

– Еще и тебя там встретил! Очередной подгон от судьбы. Я ж тебя, дурака, как раз искал. Вспомнишь – вздрогнешь.

Саймон заговаривался. Его голос перестал быть глухим и плаксивым, сквозь монолог прорывались смешки.

– Так вот откуда вы узнали про «Зенит» – «Спартак», – пробормотал я.

– Да. Это не мой прогноз из будущего, а инсайд от Салмана. И за него прямо сейчас мы должны им предоставлять доступ к «Отмычке». А мы тут гнием!

За спиной лязгнула дверь.

* * *

16:15

Просторная комната напоминала кинотеатр во время показа. Сверху, разрезая полумрак, висел световой конус проектора. Внутри конуса танцевало облако пыли. На стене раскинулось подергивающееся, испорченное цветовыми артефактами изображение небольшого грота, где на покрытом матрацем каменном выступе сидела Элина Маргулис. В руках этой дамы покоился насквозь пронзенный ее взглядом томик Достоевского.

Перед проекцией стояло большое офисное кресло. Из-за высокой спинки выглядывала мужская кисть, сжимающая бокал. Сидящего от нас отделял пустой овальный стол метров десяти длиной. Справа и слева от стола сияли созвездия бирюзовых точек.

Очень хотелось чихнуть. Я прижал язык к нёбу, шмыгнул и поморщил нос. В ушах еще немного звенело: мы с Саймоном знатно проорались, когда нас привели сюда. Но стоило светодиодам приподняться и тучей стянуться к нам, как слова сначала застряли в горле, а потом и вовсе исчезли. Отрешенность навалилась такая, что стало неважно, что будет дальше. Лишь бы скорее закончилось.

Когда мы заткнулись, с нас сняли наручники, и мы послушно плюхнулись на компьютерные стулья с нашего края стола. Лысый нервно отталкивался ногой и прокручивался, как на карусели. Колесики противно скрипели, но на скрип, как и на нас, никто не обращал внимания.

– Извините, друзья, – разрезал тишину громкий голос, дребезжащий, как толстая гитарная струна, которую дернули посильнее. – Я не меньше вашего огорчен, что приходится знакомиться в таких обстоятельствах и обстановке.

Кресло повернулось, и свет проектора рассек лицо сидящего. Я не сразу понял, что у мужчины с глазами. Обычные серые, как у меня или Саймона. Но... они были невероятно реалистично вытатуированы на веках. А сами веки были не зашиты, как у остальной братии, а будто аккуратно запаяны. Так, что даже следов не осталось – кожа просто обтягивала бегающие под ней глазные яблоки.

– Позвольте представиться. – Мужчина улыбнулся и поправил толстые роговые очки. – Меня зовут Самаэль, он же Седьмой. А вы Семен и Саймон. Очень приятно.

Да, он носил очки! А еще у него были кудрявые русые волосы, собранные в гульку и перехваченные розовой резинкой. По правому виску и уху шел безобразный шрам, а в левом виске мерцал оранжевый светодиод.

В остальном это был обычный Сеткин. Невысокий, коренастый, при усах. Сеткин как Сеткин. В клетчатой рубашке и зеленом вязаном жилете с орнаментом.

Он поднялся, поставил бокал и, обогнув стол, подошел ко мне. Изображение кельи Маргулис сменилось сплошным белым экраном. Луч проектора стал ярче и осветил допросную, вычертив сидящих за столом зомби.

– Позвольте, пожалуйста, – обратился Седьмой к моему ближайшему соседу.

Тот послушно встал, уступив место. Клон сел и закинул ногу на ногу. На нем были нелепые шерстяные портки и желтые кроксы, утыканные джиббитсами с Риком и Морти.

Неморгающие «глаза» уставились на меня. Я нервно сглотнул что-то горькое, ползшее в горле.

– Не бойтесь, Семен, я друг. Я вас не обижу, – сказал Самаэль и шумно втянул воздух ноздрями. – Оу, у кого-то сегодня был секс? От вас пахнет виски, ароматом The Ghost In The Shell и лубрикантом. А от вас, Саймон, пахнет машинным маслом. А еще мастикой и советской пластмассой. Дайте угадаю: «Чайка»? «Победа»?

– ЗИС-110, – буркнул лысый.

– Мои извинения, перепутал. – Самаэль нервно покачал ногой. – Я тут с ума схожу от запахов плесени и пыли. Все забивает. Кошмарные казематы. Видели?

Алиса таки нашла нужные ключи. Нас провели в административную часть через лабиринты подземного монастыря. В атриуме была настоящая выставка экспонатов: в тишине тенями стояли смурные люди. Ну чисто публика на моем первом открытом микрофоне или очередь у наливайки поутру.

Освещения не было, экраны не горели, и оттого это место напоминало ночную поляну, усеянную бирюзовыми светлячками. Луч фонарика Алисы выхватывал одебилевшие лица особистов, ремонтников, медиков. Не то чтобы я играл в «Где Уолли?», но я даже заметил среди зомби несчастную Нюру, секретаршу Геккатова. Взгляд сотен глаз сквозь зашитые веки ощущался спиной почти физически. Перед дверьми допросной дочка нас оставила и ушла.

– Видели, – вздохнул я.

Один из особистов положил на стол револьвер. Слишком далеко, чтобы мы могли дотянуться.

– Я смотрю, вы вообще приверженец классики, да, Саймон? – спросил Самаэль. – Шестизарядный винтажный смит-вессон, ну каков красавец!

– Слушай, братиш, хватит нам зубы заговаривать! – вскричал Саймон и стукнул кулаком по подлокотнику. – Что тебе надо? Ты ж заморочился, поймал нас. Чтобы что?

– Самаэль, действительно, нет ни одной причины нас тут удерживать, – поддакнул я. – Если в вас есть хоть капля разумного – отпустите. Умоляю. Мы вам ничего не сделали.

– Да какое разумное, Сёма! Ты посмотри на него – больной ублюдок! На харе написано!

– Это распространенное мнение, – вздохнул Самаэль и потер пальцем веко. – Но, поверьте, я вполне адекватен.

– Вы превратили всех этих людей в каких-то... нейрозомби! О какой адекватности речь?

– Я называю их марионетками. Но ваш термин тоже классный. Уверяю, ничего страшного с ними не происходит. Они и так всю жизнь работали на корпорации и государство, чтобы получить рублекоины и потратить их в кальянных и кабинетах психологов, массажных салонах и кофейнях. Всю их жизнь можно описать статьями расходов. Они были рабами до меня – будут и после. Разница в том, что в данный момент они приносят пользу мне.

– Вы и Алисе мозги промыли! – воскликнул я и вскочил. Тут же поднялись двое особистов, и я поспешил снова сесть. – Что вы с ней сделали? Где она?

– Неправда ваша: ничего я не промывал ей. Она сама ко мне привязалась, только и всего. Я заменяю ей отца, забочусь, беседую. А что сделали вы? Или вот Саймон, который на встречу с Элис притащил плюшевого мишку? Серьезно? Да вы понятия не имеете, что нужно детям.

– Иди в жопу, кучерявенький, – огрызнулся Саймон. – Можно подумать, ты знаешь, что им нужно.

– Это же дети... – изрек Самаэль и вздохнул. – Разве Элис на самом деле интересует расследование гибели родителей? Ей пятнадцать, в этом возрасте жизнь по-другому должна строиться. Время сепарации, бесспорно. Но ей по-прежнему нужен значимый взрослый и место во Вселенной, где просто принимают такой, какая ты есть. Просто, да непросто, раз родители и родственники настолько далеки от этих истин, что девочка больше доверяет, как вы выразились, больному ублюдку, а пристанище нашла в заплесневелых подземельях. В детских душах нельзя оставлять пустоту, иначе кто знает, что туда пролезет? Вот пролез я: услышал, как кричит ее душа, и пришел. Рад ли я этому? Боже, нет, конечно! Но смиренно принимаю, тем более что Элис замечательный человечек. Но все равно грустно, скажу я вам. Прискорбно даже: я оплакиваю судьбу этого чада и искренне надеюсь, что у нее все будет хорошо. Но... не будет. Ведь юность дается один раз.

Оранжевая искра промелькнула перед глазами – это Алиса, внезапно появившаяся в комнате, пронеслась мимо нас. Особист, сидящий возле Саймона, торопливо вскочил с места, и дочь с ходу приземлилась на его стул. Ее лицо ничего не выражало. Девочка не плакала, даже не выглядела огорченной. Абсолютное, мертвенное спокойствие. Лишь стиснутые губы и побелевшие от напряжения костяшки говорили о том, что она услышала слова «дяди», явно ее ушам не предназначенные.

– Мала́я, не слушай этого отморозка, – тихо сказал Саймон, пытаясь поймать взгляд Алисы. – У тебя все еще впереди. А этот... натворил дел и рад. Кучерявенький, ты наехал на ГПК. На федералов, понимаешь? Ты с этими чипами можешь прикалываться сколько влезет, базара ноль. Но приедет подкрепление. А на всех-то чипов не хватит. И натянут твою жопу на кулак – будешь как носочная кукла, отвечаю. Думаешь, твоя черепушка не разлетается? Думаешь, ты робот какой?

– Бинго! – воскликнул Самаэль так, что мы вздрогнули. – В точку! Награда отправляется Саймону.

Нейрозомби зашевелились и начали что-то передавать из рук в руки по цепочке. Наконец последний положил перед Самаэлем две связки по четыре ПАПИКа: одну – в бурых разводах, перемотанную розовой резинкой для волос, и вторую – в проволочной сетке с пломбой ГосПАПИКоконтроля.

– Я – не робот. Я электроник. И вот эти ребята, – Самаэль показал на «зажигалки», – тоже электрониками были. Ну и вы, джентльмены, без сомнения, ими являетесь.

Голову стянул обод тупой боли.

– Да кто такие эти электроники? – Я нахмурился и потер лоб.

– Ну смотри, Семен: если представить шкалу, на одном конце которой будет человек, а на другом – машина, как привычные нам уборщики и баристы, то на ней ведь окажется и что-то еще, верно? Или кто-то. Промежуточные точки.

– Ну киборги, получается, там будут, – ответил я, как зачарованный. – Любая смесь биологического организма и аппаратных компонент.

– Верно, Семен. Как, например, мои марионетки.

– Нейрозомби – люди! – возмутился я. – Люди, слышите! А вы расчеловечиваете своих жертв, как это делают маньяки.

Самаэль издал жуткий утробный звук и снял очки.

– Извините, – пискнул я.

– Нет-нет, Семен, – задумчиво сказал «кучерявенький» и начал протирать линзы полой рубашки. – Вы правы. Люди – они люди и есть. С моими управляющими чипами или без. Мое изобретение лишь создает «ауру», локальную и акцентированную магнитную бурю. Она вызывает сильнейшую мигрень. Кто сталкивался, тот знает: голова болит так сильно, что не можешь ни говорить, ни думать. И вот если в это время транслировать команды при помощи транскраниальной магнитной стимуляции, то жертва будет их исполнять, как заводная мартышка. Жертва... хм, а я ведь никогда не рассматривал их как жертв. Вы раскрыли мне глаза, Семен! Благодарю вас.

Самаэль нацепил очки, встал и начал прохаживаться вдоль стола, бормоча под нос:

– Я превратил эти казематы в андеграунд имени себя.

Нейрозомби синхронно поворачивали головы, ориентируясь на своего вождя.

– Андеграунд, – шепнул Саймон, – это когда очень сильно опустили.

– Ох уж ваши шпильки, – произнес Самаэль, остановился у своего кресла во главе стола и погрозил пальцем. – А на самом-то деле все серьезно. Получается, я представляю беспредельную опасность для общества. И вы это понимаете, поэтому так напуганы. Меня нужно срочно остановить! О, как бы я хотел это сделать. – Он скривил губы и заломил руки.

– Так что же мешает? – с вызовом спросил лысый.

– Этот вопрос неоднозначный, и он у меня в проработке.

– Ну ты не тяни с этим, браток.

– Кхм. Не буду. А пока доведу мысль. – Самаэль положил руки на плечи одного из зомби. – На нашей шкале они ближе к людям. Свободу воли они потеряли, но чисто физиологически по-прежнему обычные homo sapiens. Или орга́ники, как я их называю. А вот мы... Мы с вами, дружочки-пирожочки, куда ближе к машинам. Биологические эрзацы, созданные в биопринтерах. В нашей голове нет органического мозга. А есть это. – Самаэль кивнул на связки ПАПИКов. – Мы настоящие киборги. И – что очень интересный нюанс – имеем свободу воли. Наш Создатель – мой, ваш и ваш – запустил программу, которая развивалась, развивалась, развивалась... И развилась в нас. Мы, ребята, как ни крути, полноценные личности. Не будем сейчас вдаваться в философские тонкости, договорились? Увольте, я этим уже сыт. Было, знаете ли, время поразмышлять, пока я по сектам да психушкам мыкался.

– Что за бред? У меня с Сёмой в башке эти модули вместо мозгов?

– Нет, ну какие-то отделы органического мозга у нас присутствуют. Если верить анатомическому атласу, в наших черепах воссозданы гипоталамус, гипофиз и еще какой-то ошпырок. Наверное, для правильной гормональной регуляции – не силен в нейробиологии, если быть откровенным. Но без нейромедиаторов мы вышли бы совсем невменяемыми.

Мы с Саймоном переглянулись. Лысый покрутил у виска. По моей коже пошел холодок: мы столкнулись с человеком, у которого с нейромедиаторами было явно не все в порядке.

– И это удачное решение: например, я чувствую приливы окситоцина, когда Элис рядом. – Самаэль подошел к Алисе и взъерошил ей волосы. – Душенька моя, я так тебя люблю! Да, пусть моя любовь – лишь итог работы машинного обучения, но разве это делает ее менее искренней?

По щеке дочери пробежала слеза. Самаэль ласково погладил Алису по голове. Девочка зажмурилась и вцепилась в его руку, прижавшись к ней лбом.

– Слушай, нефор, раз уж о нейромедиаторах речь, – оживился Саймон, – я не отказался б сейчас ацетилхолиновые рецепторы взбодрить. Последнюю затяжечку бы, а? Помираю как охота. Не откажи, друг.

Голос лысого дрожал, челюсть и руки тряслись.

– А я бы все нейромедиаторы взбодрил чашечкой кофе, – вздохнул я.

Самаэль почесал веки и приоткрыл рот. Наверное, всю его хищную, злую, бесконечно безумную натуру можно было бы прочесть во взгляде. Но такой возможности не было, а без нее ссутулившийся, то и дело что-то теребящий, подергивающий носом, как кролик, Седьмой выглядел полным тюфяком.

– Ma cherie, там в медицинском блоке где-то бариста катался, – растерянно произнес он. – Принеси, пожалуйста, им...

Алиса открыла заплаканные глаза и смерила нас гневным взглядом.

– Я вам не секретарша, – злобно процедила она.

Но все же встала, скрестила руки на груди и широкими шагами быстро вышла из допросной.

– Не спеши! Эх, подростки... – грустно улыбнулся Самаэль. – Сострадание им чуждо.

Он покрутил головой, принюхался и сказал:

– Так, этот смолит махорку. Этот тоже... У этого «Тверской табак». Эй, джентльмен! Да-да, вы! У вас же Morley? Не откажите в любезности!

Пачка скользнула к нам с дальнего конца стола, а следом – чертовски похожая на ПАПИК Zippo. Никто не курит так остервенело, как пленные. Саймон будто ждал этого всю жизнь: распотрошив картонку, он отправил в рот сигарету и с пятого щелчка зажигалки подкурил.

– От души.

Сигаретный дым перьями растягивался в луче проектора. Самаэль помахал рукой, отгоняя от себя облачка, тихо прошел за нашими спинами и снова сел рядом со мной. Вид у него был крайне уставший. Расчесанные веки покраснели, отчего казалось, что «глаза» налились кровью.

– Так зачем мы здесь? – спросил я.

– Зря вы, джентльмены, мне не верите, – задумчиво произнес Седьмой. – Как же вас убедить... Хотите, я сделаю кому-то из вас трепанацию, а второй поглядит?

Саймон подавился дымом и хрипло закашлялся.

– Нагляделись уже, – задумчиво сказал я, поежившись.

Среди светодиодов за столом один висел выше прочих: это был хирург Влад. Один взгляд на него – и сердце пропустило удар. Я запамятовал, как дышать.

– Создатель... – Седьмой выбивал ногтями дробь по столу. – Создатель – он же технологический гений! У меня есть вкус, чтобы это оценить: из-за каприза программы, перетряхивающей байтики в моей голове, я и сам болен инженери́ей. Это мой дар и проклятие. Без нее я не познал бы, как прекрасен мир. Ей я обязан всем: в инженери́ю я бежал от реальности. Бежал, бежал – и вот уже создаю свою. Скажите, вы когда-нибудь лицезрели подобное?

Он щелкнул пальцами, и один из нейрозомби протянул ему опломбированную проволочную сеточку, похожую на ситечко для чая. Самаэль сорвал пломбу и извлек из сетки небольшое устройство – микросхему в форме плоского полумесяца, покрытую светящимися белыми ворсинками и сотнями крошечных пинов.

– Первый раз вижу. – Саймон выпустил носом дым, и тот расстелился по столешнице.

Зато я узнал: очень похожая штука выпала изо рта Сэма, когда мы с ним расправились.

– Помимо прочего в наших головах есть еще эта диковина. – Пальцы Самаэля жадно ощупывали устройство. – Нейроэлектронный многоканальный оптоволоконный интерфейс, интегрирующий ПАПИКи в живую нервную систему. Поэзия! Крепится в основании черепа, на пины замыкаются черепно-мозговые и периферические нервы. А вот это, смотрите, – Седьмой показал на интегральную схему на плате, – шлюз, подающий электрические разряды в ствол мозга. Через него ПАПИКи посылают управляющие импульсы в спинной мозг, чтобы двигать телом, а еще регулируют дыхание, сердцебиение и все остальное. – Брови близнеца поднялись, через каждое слово он сглатывал слюну. Да он был в экстазе! – В обратную сторону через шлюз идут сенсорные сигналы с органов чувств. Процессор их кодирует и передает ПАПИКам для анализа и обучения нейросети. Чтобы мы всё чувствовали, впитывали, воспринимали. Алгоритм, написанный Создателем, – это наше сознание и подсознание, живущие в инфраструктуре из модулей когнитивности.

– Ты себя вообще слышишь? – сдавленным голосом спросил Саймон.

– У меня отличный слух. Вы лучше спросите: «А как тут реализована система питания, Самаэль Саныч?» И я вам отвечу: «Изящно!» В клетках тела есть модифицированные митохондрии. Эти органеллы гибридные: вырабатывают не только АТФ, но и электрический ток за счет квантового туннелирования электронов. Каково, а? Замечали за собой повышенный аппетит? А частый жар? А одышку? Вот то-то и оно!

– Думается, это замечают за собой многие, кому за тридцать, – сказал я. – Что же теперь, всех в биороботы запишем?

– Прикинь, Сёма, тридцать девять лет землю топчем, а железяк в голове не замечали. Иди ты!

– Да не тридцать девять лет мы живем! – в сердцах махнул рукой Самаэль.

– Тридцать восемь, – поправил я.

– Да нет же! Мы и полгода не прожили! Нас искусственно воссоздали при помощи генетического компилятора в биопринтере, я же вас к этой мысли веду! Мне, например, четыре месяца и двадцать пять дней от роду. Дата рождения – или выпуска, как хотите называйте, – шестое июля сего года. Этот вот, – Самаэль взял в руки связку ПАПИКов с розовой резинкой, – тремя неделями младше, от двадцать девятого июля. Серийное производство. – Он захихикал. – Я Седьмой, он Восьмой. А вы, очевидно, поздние модели.

Я совсем запутался, голова шла кругом. Не мог оторвать глаз от серповидной микросхемы, которую Самаэль ловко крутил между пальцами.

– Откуда у вас это устройство? – спросил я.

В такую же плату внутри осатаневшего Сэма, помнится, угодила пуля.

– Из Восьмого, – ответил Самаэль. – Он вам, Семен, должен быть знаком. Навещал вас в Выгорайко.

– Аркадий Налл, – на выдохе дополнил я.

Откуда Самаэль знает о нашем свидании в психушке?

– Верно.

– Которого вы убили, – мрачно констатировал я. Ледяной пот защекотал мою кожу.

– К сожалению, и это верно. Когда я раскроил его череп его же прутом, то увидел это. – Седьмой покачал в руке связку «зажигалок», скрепленных резинкой. – И это. – Он сжал в другой руке модуль-интегратор. – ПАПИКи я смог забрать. А вот нейроэлектронный интерфейс прочно засел внутри. Создатель на совесть припаял его к шейным позвонкам. К тому же плата была такой скользкой, вся в крови и слизи. Фу! Я потащил было Восьмого в свою лабораторию в трампарке, когда один пожилой джентльмен с милыми собачками спугнул меня. А потом нагрянула полиция, ГосПАПИКоконтроль... Увы, пришлось на время покинуть это место.

– Ты-то, получается, конторских и навел на нас! – воскликнул Саймон. – Дураку понятно, что плата в башке жмурика – для соединения с ПАПИКами. А где ПАПИКи – там и ГПК.

– В памяти устройства наверняка и сигнатуры модулей остались, метки партии, метаданные, – сказал я. – Хороший повод начать расследование.

Вот почему убитым Наллом заинтересовались особисты и не сразу передали его полиции.

– Виноват, кругом виноват, – задумчиво произнес Самаэль. – Пожалуй, вы правы: произведение искусства, что сейчас в моих руках, я имел счастье увидеть снова лишь сегодня, отыскав его в комнате вещдоков. О, оно совершенно! На порядок лучше, чем та реплика, что я смастерил в своей лаборатории.

Седьмой так нахмурил брови, что его нарисованные глаза сморщились и лицо стало выглядеть уродливо.

– Джентльмены, не надо делать из меня монстра! – воскликнул он наконец. – Смерти Восьмого я не желал, клянусь вам. С моей стороны имела место самооборона: он первый напал на меня, да еще с прутом. Той ночью злой рок свел нас возле трампарка. Какое право Восьмой имел претендовать на лабораторию шифропанков, которую они закрепили за мной? Я появился раньше, я! Седьмой! Ну вот скажите на милость!

На другом конце стола скрипнул стул. Поднялся старик в помятом темно-синем сюртуке – он сидел по мою сторону, и я не мог его видеть за остальными нейрозомби – и тихо кашлянул в руку. Веки ему зашили так грубо, что верхняя часть лица представляла сплошной гноящийся кровоподтек. Седые волосы, которые при желании можно было пересчитать, торчали антенками в разные стороны.

– Часовщик! – охнул Саймон.

Точно. Это был он. Без головного убора его сложно было узнать.

– Кому Часовщик, а кому Вениамин Пантелеевич, – строго возразил Самаэль. – Учитель и наставник. Не знаю, как прошел ваш вчерашний вечер. – Он повернул голову в мою сторону, ухмыльнулся и «подмигнул», дернув щекой. – Ваш, видимо, прошел весело. А вот мой – в хлопотах. Мы с марионетками навещали трамвайный парк имени данного почтенного господина. По сути, вы вынудили меня поработить настоятеля и всех бывших товарищей. Гордитесь собой?

– Подтверждаю, что Инкубатор отдал лабораторию в распоряжение Хозяина, – монотонно пробубнил Часовщик, – чтобы он работал над проектом нейроюнитов для нашей организации.

– Проект этот был, безусловно, неоднозначным, связанным с созданием... инструментов для трансценденции, – смущенно пробормотал Самаэль. – Но кому нужны суррогаты мистического опыта, если жизнь a la naturelle и так прекрасна? Жаль, я не замечал этого долгое время... Я ведь безотлучно обретался в лаборатории. Я ведь с палочкой ходил. Нет-нет, я не жалуюсь! Зато за работой я поднаторел в биоинженерии, придумал магнитно-волновой мост между мозгом и устройствами. Он лег в основу их нейроюнитов. – Седьмой махнул в сторону дураков за столом. – Но однажды в Инкубаторе один старик-шифропанк, слепой, как и я, научил меня щелкать языком и так ориентироваться в пространстве. Знаете, летучие мышки делают что-то подобное. Эхолокация! И я изобрел чип на ее основе. Он-то и подарил мне зрение. Эх, ребята, когда я впервые увидел мир, то влюбился. Мне захотелось впитать его во всем своем естестве. Я разделся, отправился гулять, обниматься с деревьями... Новые образы пьянили меня, августо́вское солнце ласкало гениталии. Первый миг в жизни, когда я был по-настоящему счастлив. Впрочем, это совсем другая история.

– И ходячего мертвеца, получается, тоже ты исполнил? – спросил Саймон.

– Да. Но я не специально. То был эксперимент. И было это намного позже – в период, когда я пытался постичь концепцию Создателя. Но при всем обилии шифропанковской экспертизы и мощи их оборудования я раз за разом терпел неудачу! Технологии биопринтинга Создателя были какие-то... просто... инопланетные! Недосягаемые! Я отыскал на какой-то заброшенной даче его машину по созданию копий. Сломанную и всеми забытую. И я отчаялся. И решил использовать то доступное, что подкинула мне судьба в самом начале изысканий, – реальный прототип, когда-то вдохновивший Создателя на сотворение нас.

– Труп Сэма, – догадался я.

– Упокой Господи его душу. Из-за вас мы его даже по-человечески не похоронили. Горе мне, горе!

Тело Сэма, электронные мозги Налла и кустарные технологии Самаэля – коллаборация Сеткиных, которую мы заслужили. Перед моими глазами заплясали белые искры, лоб прострелило болью.

– Но... Ради чего все это? – простонал я.

– Не знаю, – пожал плечами Седьмой. – Если Провидение загадывает загадку, мы обязаны отвечать на вызов. Когда я вынужден был бежать из Выгорайко, то отправился прямиком к Сэму. Единственному настоящему человеку из нас и в какой-то мере причине нашего создания. И там я встретил целый прайд клонов! С первым, похожим на вас, Семен, только усатым, столкнулся прямо у лифта. Он пробормотал что-то про труп на балконе – и убежал на верхний этаж. Я принял его за Сэма, вознамерился пойти за ним сначала. Но потом постоял-постоял – и решил подождать в квартире. По пути встретил назойливых полицейских. Они стали моими первыми марионетками. В ванной кто-то моим голосом исполнял «Владимирский централ», что немало меня смутило. Озадаченный, я прошел в спальню. Там отдыхала женщина рубенсовских форм...

– Так это ты Жанку на тот свет отправил, мокрушник! – перебил Саймон. – Точно ты! Больше некому.

– Нет. Она была вполне себе жива. Разве что утомлена полусладким «Шато де Балаклава».

– Хотите сказать, вы просто ушли? – спросил я.

– Не сразу. На балконе, как мне и анонсировал усач, я обнаружил тело своего двойника. Тройника. Или даже четверника? Попросил марионеток транспортировать его в мою машину. Просто для того, чтобы посмотреть на него на следующий день и убедиться, что я не помешался. Потому как ощущение было именно такое. Ах да, когда мы уходили, я услышал запах пива: тот усатый никуда не ушел и терся на верхнем этаже. Не стал с ним связываться из брезгливости.

Стоп! Я ведь тогда бежал крышами. И не возвращался. Запах пива... Шимон?!

– Естественно, я очень растерялся... – развел руками Седьмой. – Не понимал, в чем дело. Откуда. И...

– Я тебе не верю, – перебил лысый.

– Филипп Маргулис тоже не своей смертью умер, – добавил я. – Элина все рассказала, бесполезно отнекиваться.

– Да вы с ума сошли! – ахнул Самаэль. – Вы что, ребята, думаете, я кого-то убил? Вы слепы! – Он глубоко вдохнул и выдохнул. – Уверяю вас, людей я не убивал. Я скорблю по всем людям – в этих катакомбах и за пределами. Я долго учился любить их. Элина давала мне уроки, и они дошли до глубин сердца – оно-то, в отличие от мозгов, живое. Знаете, как стучит? Убивать органиков после моего долгого пути – слишком большая роскошь.

– Но Аркадий...

– Восьмой не в счет! Он не был человеком.

– Свисти больше. Он был электроником, да? – скептически спросил лысый.

– Именно. Создатель дал ему много мудрости, но так и не привил чувство такта, уважение к старшим и субординацию. В его случае свобода воли сыграла против. И вот к чему она привела бедного Йорика.

Он с отвращением швырнул на стол связку «зажигалок» и интегратор и обтер руки о жилет.

– Но вместе с тем его смерть не была напрасной, – сказал он тихо. – Она положила начало моему исследованию, расследованию – как хотите называйте. Когда я убил Восьмого и по случайности увидел электронную начинку, меня настигло озарение! Все эти Сеткины – просто биороботы! Это многое объяснило! Я алкал ответов. Стал экспериментировать, искать – и многое выяснил. А сегодня ко мне попали вы, друзья. Два недостающих фрагмента головоломки. Надеюсь, последних.

С довольной ухмылкой он помассировал кисти.

– Из-за этих игр Сёма чуть не погиб, – выговаривал Саймон. – Твой Франкенштейн чуть не замочил его. Повезло, что я оказался рядом.

– Эй! – возмутился я. – Я и сам прекрасно справился.

– Да где ты там справился, чепушила!

– А вот и справился!

– Я всего лишь пытался воспроизвести технологию Создателя, чтобы понять ее. И преуспел, заметьте. Мой алхимический человечек атаковал, потому что в модули записался пыл борьбы, боль и агония последних моментов жизни Восьмого. В конце концов, никто ведь не приглашал вас в лабораторию и уж точно не просил размораживать существо, верно?

– Как бы то ни было, кучерявенький, ты опасный маньяк. Признай этот факт. И вся эта херня с ПАПИКами зашла слишком далеко.

– Ну я бы не стал судить так радикально. – Самаэль оскалился. – На деле опасность прайда биороботов не доказана. Известно лишь, что Восьмой погиб от моих рук. Но пока электроники убивают лишь таких же, как они сами, – все в пределах нормы. А если вдруг выяснится... Нет! Не хочу об этом думать... то необходимо будет уничтожить весь прайд, включая меня. И даю слово, я сделаю это немедленно! Но не раньше, чем докажу реальные убийства людей электрониками. Не раньше!

– Звучит стремно. А, часом, те шесть жмуриков возле дачи – уж не твоих ли рук дело?

– Нет! Что вы! Это Создатель их ликвидировал. Он хоть и гений, но тоже ошибается. Первые шесть клонов, они не вышли у него. Да и я, что греха таить, не вышел – я, седьмой по счету, ведь родился увечным, незрячим. Брак производства, непригодный для плана Создателя. Поэтому он и меня решил в утиль. – Самаэль потер шрам на ухе и поморщился. – Имел право на это, признаем без лицемерия. И лежать бы мне в сырой земле рядом с другими, кабы не воспротивился я, как Люцифер воспротивился отцу своему. Я жестоко избил Создателя и сбежал, найдя кров в коммуне шифропанков. Благодарю вас, настоятель.

– Пожалуйста, – отозвался Колхозан, так и стоявший неподвижно возле своего места.

– А Создатель, о котором вы говорите, – губы едва слушались меня, сердце заколотилось, – это кто?

– Вы уже догадались.

И я догадался!

– Бог? – спросил Саймон.

Самаэль схватился за живот и залился смехом. Нейрозомби один за другим подхватили – и вскоре мы купались в нестройном гоготе, похожем на смех пьяной толпы в баре.

– Демид Галкин, – наконец выдавил он, утирая с щеки слезу, которой не было.

– Да я его даже не знаю, кучерявенький! – вскричал Саймон.

– Ошибаетесь, – парировал Самаэль. – Мы все его знаем. Просто каждый по-своему.

* * *

– А, кстати, где он? – спросил я. – Здесь? Он же был с нами.

– Создатель пребывает в своей келье, – ответил Самаэль.

– Надеюсь, не замороженный, – нервно хохотнул Саймон.

– Нет. Просто отдыхает. Что за пошлые намеки?

– Да просто обледенелый Сэм из головы не идет, – сказал я. – И Филипп Маргулис. Саймон, там просто человек в глыбе льда был, представляете!

Я красноречиво посмотрел в глаза Самаэля – а толку-то в наколотые! Однако он поежился. Оранжевый огонек в виске замерцал сильнее.

– Не могу отделаться от ощущения, – процедил фрик сквозь зубы, – что вы продолжаете меня в чем-то подозревать, игнорируя мои слова. Ничего-ничего. Мне есть что показать, дабы поставить точку в этом вопросе.

Он потер нейроюнит, и тот ярко вспыхнул.

– Идет синхронизация. Толику терпения, джентльмены. – Будто у нас был выбор. – Квартируясь в Выгорайко, я продолжал истово упражняться в инженери́и, моем способе мириться с бытием. И, не без помощи моего доброго друга Вячеслава Иванова, модернизировал свой зрительный нейроюнит, превратив его в бортовой самописец. Увы, ПАПИКи не могут похвастаться сильной аппаратной частью. Но я смог вшить дополнительную планку памяти. – Седьмой раздвинул волосы на темени, и под ними обнаружился небольшой квадратный нарост. – Теперь я ходячий видеохостинг: чип сохраняет все, что видит. Кое-каким отснятым материалом поделюсь с вами. Настройка трансляции завершена. Поехали!

По допросной разнеслись сладострастные девичьи стоны. Нейрозомби синхронно прикрыли уши ладонями и уткнули лбы в столешницу.

– Ай, хитрецы, – усмехнулся Самаэль. – Все равно же видят: у нейроюнитов обзор триста шестьдесят. Ну да ладно, стыдиться тут нечего. Вы, ребята, извините за фривольное содержание, но контекст здесь важен.

Проектор сморкнулся в стену фотонами – и перед нами возникла женская спина.

– Тут это... От первого лица все. – На щеках Самаэля вспыхнул румянец. – В нейроюните запрограммирован виртуальный глазной нерв. Шейдерный конвейер рассчитывает матрицу проекции... – Самаэль сглотнул. – А впрочем, кому это интересно, кроме меня.

Мы вздрогнули.

– Лина! – кричит мужской низкий голос.

Громкие удаляющиеся шаги.

Будто кто-то протопал по допросной.

Тяжкий вздох за кадром – и изображение сменилось.

– У тебя там еще и тепловизор в башке? – догадался лысый.

– Нет... – тихо ответил Седьмой.

Он тяжело дышал, на шее и лбу вздулись вены, а лицо приобрело свекольный оттенок. Дрожащей рукой Самаэль подкатил стул и снова плюхнулся подле меня.

– Это не тепловая карта, Саймон. Перкуссионная. Я подключался к сети вибрационных камер Выгорайко. Изображение с одной из них. Я в тот момент был в кабинете главврача. Одевался.

– Вас, возможно, шокирует то, что вы увидите далее, – сказал Самаэль. – Уберите, как говорится, слабонервных от экрана.

Проекция снова набрякла вырвиглазными красками. Мы опять глазели на запись с «черного ящика».

Глаза не сразу захотели видеть, что там еще, – я бы сейчас предпочел зашить веки тоже.

– А ей чертовски идет кровь, – пробормотал Самаэль. – Алое кружево.

Камера ходила ходуном, дрожала, яркие пятна плавали по ней. Меня укачало. Тугой узел затянулся в гортани, внутри всколыхнулся тягун, поднимающийся все выше, грозящий захлестнуть изнутри. Я посмотрел на Саймона – он позеленел, его губы плотно сжались, а их уголки подрагивали, он дышал прерывисто и неглубоко. На Седьмого же словно опрокинули стакан воды: колтун на голове сочился влагой, которая стекала по шее.

Картинка резко побежала вперед на перемотке.

– Тут ничего интересного: бла-бла-бла. – Голос у Самаэля пропал, он просто шевелил губами и сипел. Поморщился. На усах появилось бурое пятно.

– Вот тут интересное, джентльмены. – Фрик спустил очки на нос и повернул голову к экрану.

Камера опустилась и крупным планом взяла руки заместителя.

Кисти на картинке были странные: корявые, покрытые шишками и наростами. На узловатых длинных пальцах отсутствовали ногти. У реального Геккатова были маленькие, почти женские руки. Очень ухоженные – могу поклясться, что он делал маникюр.

Заторможенные движения, пьяные взгляды акторов, оплывшие однотонные текстуры. На циферблате часов вместо цифр рассыпались кракозябры. А ведь Седьмой запросто мог сгенерировать эти видео как часть своей мистификации.

– Это что за расширитель ануса? – спросил Саймон.

– Понятия не имею, – вздохнул Самаэль. – Но этим можно убить человека.

– Считайте, что это ваша оплата долга перед обществом.

– Да я у этого общества даже не занимал ничего! – Голос Седьмого прорезался криком.

* * *

Фрик аккуратно разложил на столе в ряд свои трофеи: две связки ПАПИКов, серповидный передатчик сигналов, револьвер.

– Что было дальше, вы, возможно, уже слышали в новостях, – сказал Самаэль после долгого молчания. – Я бежал из психушки. Бежал – и, защищая Элину, взял ее вину с собой.

– На себя, – поправил Саймон. – Как ты, умник, вообще подкинулся на такое?

– А какой у меня был выбор? Я был один во всем мире! – Седьмой поднял указательный палец. – Один! – заорал он. – Знаете, я увлекаюсь научной фантастикой. Водится за мной такое guilty pleasure. И она меня всегда пугала до чертиков тем, что существует шанс, что она претворится в жизнь. Что сейчас, собственно, и происходит. Только в реальности она еще ужаснее. В книгах хотя бы всегда есть кто-то, кто придет и поможет, расскажет про мир. В реальности же, когда научная фантастика вдруг оживает, рядом никого. Ни-ко-го! Ну и пусть! Это же не магия какая-то, в конце концов? Просто наука вперед убежала. Без меня. Я думал: «Знания есть – разберусь». А вот черта с два: ты и самому себе не веришь. Думаешь, совсем рассудком повредился. Очень страшно потерять себя, друзья мои. Но вдруг вылезают реплики вроде вас – и это оказывается еще страшнее! Ведь ты потерял себя, а их – нашел заместо.

Я разглядывал растянутое на стене двухметровое лицо Геккатова, переливающееся кислотными пятнами. Луч проектора чах, возвращая допросную в полумрак. В носу щипало. В Выгорайко я ведь тоже сам себе не верил. Но выкарабкался. А сейчас, стало быть, передо мною сидел и яростно чесал веки тот самый наставник, который все узнал об устройстве вселенной и теперь рассказывал. И, видит Вольт, слушал я его очень внимательно. Вот только наставник наш был безумен, как Мартовский Заяц.

Самаэль обтер ладонями лицо.

– Простите, джентльмены, – сказал он, тяжело дыша. – Эмоции.

– При чем тут вообще наука, родной? – спросил лысый. – Фантастику какую-то приплел...

– Да потому что, когда начинаешь видеть, вокруг – сплошной киберпанк. Сначала я был слеп, потом узрел. Подключился к сетям камер, стал глядеть тысячью глаз. А когда, коротая время в палате, познакомился с игрой «Регистры отца Ермолая», так мой мир вообще перевернулся! И когда встал вопрос: бежать на волю или нет – я принял однозначное решение. Бежать! Собирать соратников и устраивать крестовый поход. Но против кого? Я не знал. Может, судьба дала мне знак, столкнув с двойниками.

– Ты так больше не говори, а то опять скажут, что игры маньяков порождают. Да тебя, дурня, просто использовали как козла отпущения! Чтобы Элиночка не запятнала репутацию.

– Это очевидно и без вас, – вздохнул Седьмой.

– За стенами Выгорайко тебя мгновенно поймали бы мусора. И Элиночка не сказала бы: «Это мой герой, он хотел меня спасти от тюрьмы». Она сказала бы: «Только не в мою смену».

А мне она сказала проще: «Ты убил Филиппа». Чтобы так убедительно внушать душевнобольному вину, ей самой нужно было искренне в это верить. Ну или псих водил нас за нос фейковыми видео.

– Ну не поймали, как видите. – Фрик грустно улыбнулся. – Хотя я все сделал для этого. Например, Геккатов велел мне ехать в отель «Забитый слот» и прятаться там, потому что там безопасно. Но я ослушался и сразу после побега поехал к Сэму. Не знаю зачем, просто какое-то наитие.

Это «наитие» стоило мне отпуска в Выгорайко! А я все думал, откуда в номере появились оперативники? Грешил на отель. А теперь получается, это Геккатов их навел? Я посмотрел на Самаэля. Нужно ли ему знать об этом предательстве?

– Судьба дала вам больше знаков, чем вы думаете, – процедил я.

Седьмой только развел руками. По его ладоням бежали белесые шрамы, пальцы сильно дрожали и словно жили своей жизнью, на их кончиках топорщились круглые бугорки.

– А я думаю, что дело куда проще, – сказал я. – Самаэль взял вину на себя, потому что любил Элину.

По крайней мере, мне хотелось верить в это, а не в «крестовый поход» против двойников, который не оставил бы нам с Саймоном шансов. Я изо всех сил вглядывался в хмурое лицо фрика в надежде уловить хоть что-то человеческое в подтверждение своей гипотезы.

– Все может быть. Информация тогда лавиной лилась мне в голову. Я был в таком раздрае – вам и не снилось. – Челюсть Самаэля мелко затряслась, веки чуть припухли. – Однажды, незадолго до убийства Филиппа, я был в палате и смотрел в зеркало в ванной. И вдруг спросил, цитируя Дугласа Адамса, каков ответ на главный вопрос о Жизни, Вселенной и Всяком Таком. И знаете что? Зеркало треснуло, и оттуда на меня уставились отражения. Меня накрыла паническая атака. В тот же вечер я слег. Лежал с дикой температурой. И ответ пришел. Приснился мне с четверга на пятницу.

– Сорок два? – спросил я.

– Да, температура была почти сорок два, – ответил Самаэль глухим голосом.

– Я про ответ. У Адамса это было число сорок два.

– Да? Не читал. – Фрик шмыгнул носом. – Мой ответ был иным: «Любовь». Подумайте только: я даже не знал тогда, в Выгорайко, что аз есмь совершеннейшая нейросеть. А ее алгоритм точнее точного рассчитал и дал ответ на все вопросы: любовь.

Самаэль приложил руку к сердцу.

– В моем случае это была любовь к Элине. С ней я лишился девственности, но приобрел чувства столь сложные, что мой разум не мог их осознать. И из-за этого породил так много фоновых процессов, что ресурса на мое увлечение инженери́ей перестало хватать. Я забросил изыскания, увлекся поэзией, философией...

– Влюбленный лев – это кот, – произнес Саймон.

– Невозможно не согласиться.

– Самаэль, разрешите немного перевести тему, – сказал я. – Меня смущают артефакты на видео...

– Особенности восприятия. – Седьмой пожал плечами. – В нейроюните нет камеры. Он прощупывает пространство сигналами, но их отражения описывают лишь геометрию объектов. Все остальное – текстуры и фактуры, тени и свет, цвета – есть цифровой сон нейросети, что крутится на дешевом графическом процессоре. Конечно, на итоговой картинке будут дефекты.

– То есть так выглядят ваши воспоминания?

– Отчасти. На деле я вижу намного, намного больше: что творится над головой или под ногами, за спиной. А когда нейроюнит испускает инфразвук, я даже вижу сквозь стены. Ну, немножко. И от этого всего у меня болит голова и портится аппетит. Поэтому я ставлю игровой режим и ограничиваю себя только кадрами от первого лица. Так что мои воспоминания выглядели бы так, будь я зряч.

– Когда мы вошли, на экране была картинка с Маргулис в келье. Это... тоже воспоминание? Не прямая трансляция?

– Да. Это воспоминание. Теперь уже.

– Порадуй старика: скажи, что ты пришил эту суку.

– Нет, ребята. Наш главный принцип: не навреди. Я освободил Элину сразу, как пришел сюда. Стер ее досье в системе ГПК и уничтожил улики в хранилище.

– На хера?!

– Ей будет лучше без меня. А мне – без нее.

– Возможно, это верное решение, – сказал я.

– Тогда почему мне так больно?

– Потому что вы познали любовь, но еще не познали ее последствий.

Седьмой вдруг заплакал. Он всхлипывал, вытирал нос рукавом и ожесточенно тер веки, которые набухли волдырями. В какой-то момент он заревел, и мы поежились от тоскливого трубного воя. Сердце норовило выскочить из груди. Он театрально вскинул руки и заголосил:

– А познал ли я любовь? То единственное, что отличает искусственное от живого. Если ты пестуешь безвкусицу в себе: служишь без любви, трапезничаешь без любви, совокупляешься без любви, воспитываешь детей без любви, – ты бездушнее электроника, даже если ты органик! Работает ли обратное? Не знаю, не буду кривить душой. Но с Элиной я чувствовал себя человеком. И лишь поэтому жив. Но дарована ли любовь тому, у кого в голове компьютерный кластер? Разрешите мне хотя бы верить в это, друзья.

Нейрозомби так и сидели лбами в стол, неподвижно обмякнув, будто уснули.

Саймон встал, прошел у меня за спиной и положил руки на плечи рыдающего Самаэля.

– Зато ты вон какой стал... – убаюкивающе сказал лысый. – Сумасшедший.

Самаэль на секунду перестал рыдать, глаза под веками хаотично задвигались.

– Ну то есть могучий, – нашелся лысый. Он схватился сзади за подлокотники стула. – Сумасшедший и могучий, во. Как Джокер. – Саймон прокатил стул с сидящим Седьмым назад. – Целую империю закалампуцал, конторских крыс пачками похищаешь. – Лысый оттолкал стул вперед. – Восьмого заманал голыми руками против дрына. Да и Алиска тебя вон как любит. Успешный успех, как по мне. Скажи, Сём.

– Знаете, Самаэль, быть может, вам правда лучше без нее, – подхватил я, пока лысый возил на колесиках безвольно развалившегося Седьмого взад-вперед вдоль стола. – Элина прикончила Филиппа. Меня пытала электродом, было дело. Кто знает, не стали бы вы следующим?

– И потом, с этими нейроюнитами, получается, любая краля – твоя. Ты только вообрази: воткнул – и делай с ней что хочешь!

– Осуждаю, – буркнул я.

– Что-то у нас тут получился мужской клуб поддержки. – Седьмой глубоко вздохнул и уперся ногами, тормозя очередное перемещение стула. Нос его покраснел, запаянные веки изнутри налились слезами и превратились в мешочки, растянув наколотые глаза и увеличив их, отчего фрик выглядел как персонаж аниме. – Рад, что встретил вас, джентльмены. Однако мы сильно взяли в сторону. – Он поднял очки на лоб, достал платочек и поводил им под бровями. – Будет продуктивнее, если мы вернемся к тому, зачем собрались.

– Ага. «Мы собрались», слышишь, Сёма, – ехидно сказал Саймон.

– А собрались мы для того, чтобы выяснить, кто убил Жанну и Сэма. Потому что если принцип «не навреди» нарушил один из нас, то рано или поздно нарушат все. А значит, сейчас ни много ни мало решается наша судьба. Если это сделал кто-то из вас, то я ликвидирую всех электроников, включая себя.

Фрик тихонечко высморкался.

– Начнете крестовый поход. – Только сейчас я понял, о чем говорил Седьмой.

– Именно. – Самаэль аккуратно поправил лежащие перед ним сокровища: две связки ПАПИКов и серповидный передатчик сигналов.

Саймон начал ритмично сжимать плечи Самаэля, словно делая массаж.

– Братан, а может, ну его на хер? Все это. – Лысый приосанился, подмигнул мне и начал широкими движениями наглаживать шею фрика вверх-вниз. – У тебя есть крутая технология. У Сёмы есть гениальный мозг. И насрать, железки там внутри или нет. Ай! – Саймон нечаянно задел пальцами чип Самаэля, и тот ударил током. – Что до меня, то я плут не хуже Остапа Бендера. Я знаю, как залечь на дно и как пустить нейроюниты в оборот. Связи, схемы. Хватит шаркать пузом по дну, ты же не морской черт! Самаэльчик, ты ведь не черт? А?

– Не черт вроде, – пробормотал Седьмой, теребя жилет. – Но у меня есть миссия.

– Самаэль, вы жаловались, что вы один, – сказал я. – Но с нами вы больше никогда не будете одиноки. Ближе нас у вас никого нет.

– Можно больше не страдать, братан. – Лысый усердно прожимал мышцы у основания шеи. – Погнали, уронимся у меня на схроне. Общение, печенье, варенье.

– Я не могу, джентльмены, – замотал головой Самаэль. Его очки спрыгнули на переносицу.

– Да почему? – оскалился лысый. Его кисти стиснули трапециевидную фрика так, что на них проступили жилы и вены.

– Создатель задумал нас для плохих дел. Как карп кои, я плыву против течения. Пока я сопротивляюсь, я, электроник, живу. Свобода воли...

– А так? – перебил Саймон. Словно из воздуха в его руке появился револьвер и воткнулся дулом в висок фрика. – Что, сладенький, занервничал? Где теперь твоя свобода воли?

– Все там же, – спокойно ответил Самаэль.

Щелчок. Саймон взвел курок. Только сейчас я понял, как здесь тихо.

– Только рыпнись, сука! – зашипел лысый. Его лицо покраснело, он вдавливал в висок фрика пистолет, будто хотел проломить дулом череп. – Ты или твои ублюдки! Я шмальну, жопу ставлю! Шпалер теперь у меня, ты будешь делать то, что я скажу!

– Вот как вам доверять? – грустно спросил Самаэль, морщась. – То «иди с нами, ты не один», то «шпалер», «шмальну». Что у вас на уме? Сейчас выясним...

Он расстегнул рукав рубашки и засучил его. Все предплечье Седьмого было покрыто похожими на застежки шрамами от недавних швов.

– Где это ты так поцарапался? – злобно спросил лысый.

Самаэль вздернул левую руку и схватился за лоб Саймона.

Удар бойка. Я вздрогнул.

И ничего.

Осечка. Этот револьвер стреляет, когда ему вздумается, – свободы воли в нем больше, чем во всех нас вместе взятых.

– Что ты де...

От руки Самаэля раздалось жужжание. Так гудит электричество – рассерженно, как потревоженные пчелы, ни с чем не спутаешь.

Лысый застонал и вздрогнул всем телом. Изо рта запузырилась пена, глаза закатились. Смит-вессон упал на пол.

Я бросился к ним, но Самаэль поднялся и, не отпуская Саймона, выставил свободную руку перед собой. Я схватил фрика за ворот и дернул на себя. И когда его холодные пальцы дотронулись до моего лица, яркая вспыш...

* * *

Сознание дали. Оно текло в запрокинутую голову тонкой ржавой струйкой. Затылок ломило, в ноздри пробирался запах жженой резины.

– Осторожно вверх. – Голос Самаэля дрожал. – И вниз. Вот так. Не торопись, пожалуйста. Еще медленнее. А то, чего доброго, срастишь себе пальчики.

Яркий свет окрашивал изнанку сомкнутых век. Откуда он вообще взялся? Нам с Саймоном он не полагался, а Седьмому и его деревянным солдатам – не требовался.

– Гадость.

Точно: Алиса. Этот свет был для нее.

До рези щурясь, я приоткрыл глаза. Яркие лампы ощетинились пиками лучей, а пупырышки на потолке – тенями.

– Я серьезно, ma cherie. Биопечать – не игрушка. А ты думаешь, чем я себе веки спаял?

– Это умудриться надо.

– Долго ли умеючи.

– Но зачем?

– Отлаживал головку биопринтера собственной сборки. Надо было потестировать на чем-нибудь ненужном. Вот – потестировал. Но полноценно она так и не заработала. Эх, а я только на дренаж для отвода слез в гайморовы пазухи два дня убил! По сути, веки я запаял шутки ради.

– Ну такие себе шутки, если честно.

– Шерочка-машерочка, с инженери́ей как с женщиной: если относиться к ней серьезно, она никогда не раскроет своих тайн.

– Татушки ты тоже ради шутки набил?

– Это не татуировки, – вздохнул Седьмой. – Это я тестировал модуль фотолитографии. Глаза на веках нанесены пигментом.

– Я думала, в них какой-то скрытый смысл.

– В рисунках? А должен быть смысл? Разве люди делают их не для красоты?

– Нет, дядя Самаэль. Любая картинка на теле – это высказывание.

– Чтобы что-то сказать, надо иметь что сказать. Впрочем, ты права. Буду знать, моя хорошая. Ай, жжется!

Контроль над телом медленно возвращался. Я осторожно пошевелил ногой – будто не моя.

– О! Элис, я придумал смысл!

– Ты о чем?

– О пигментации на моих веках. Смотри, я ведь многое упустил в жизни. А эти глаза всегда открыты, так? Значит, я больше никогда-никогда не проморгаю важных моментов. Как тебе?

– Нормально.

По моим вискам бежали слезы. Чем больше изучаешь квантовую механику, тем больше веришь в Бога. А когда теряешь сознание – особенно первый раз, – вера только крепнет. Такая-то переоценка ценностей: ничтожный, не управляющий даже собственным организмом, априори не может управлять мирозданием. Но кто тогда им управляет?

За последние недели я терял сознание чаще, чем за всю свою жизнь.

– А ты выяснил, кто из них?.. – шепотом спросила Алиса. – Ну это...

– Убил твоих родителей?

– Угу.

– Я в процессе, Элис. Прости за заминку. Пока выяснил лишь, что это не Саймон.

– Саймон – это пухлый?

– Лысый.

– А пухлый?

– Семен. Я не смог прочесть его архив, он... не знаю, как объяснить тебе... Попробую еще раз, когда отдохну и система остынет.

Я поднял голову. Боль перетекла из затылка в лоб.

На столе передо мною плясал стаканчик с кофе. Слева с ткани балахона таращились пустыми глазницами десятки черепов. Алиса сидела ко мне спиной. Я заглянул ей через плечо: дочь держала правую руку Седьмого и натирала его предплечье куском чего-то белого. Закусив губу, она то и дело смахивала с лица челку и засучивала сползающий рукав рубашки Седьмого.

Фрик уткнулся лбом в столешницу. Левая рука плетью свисала вниз.

– О! Семен проснулся! – Оранжевый огонек в его виске моргнул. – Добрый вечер.

Самаэль отлепил голову от стола, оставив мокрое пятно, и медленно выпрямился. Бледный, с распущенными волосами, без очков, он морщился и скалился. Предплечье, над которым колдовала Алиса, было покрыто крупными малиновыми пятнами и волдырями, а в паре мест красовались дыры с темно-бордовым мясом внутри. Однако там, где проходила белая штука, появлялась ровная кожа.

Где-то я уже видел такое устройство... Пока я вспоминал где, некто громко прочистил горло прямо над ухом. Я вздрогнул. Сердце дало по газам. Совсем рядом – практически между мной и Алисой – обнаружилась фигура столь исполинская, что не заметить ее было невозможно. Однако ж я не заметил сразу.

И нет, это был не Влад.

– Здр... вастут... те, – пропищал я, – Петр Витальевич.

Какого Ньютона он тут делает?

– Как вы себя чувствуете? – процедил Седьмой.

Дрожащими руками я взял стаканчик и впился в прохладную гладь разящей горечью черноты. Седьмой повернулся в мою сторону. Казалось, он смотрит на меня. Казалось, вопросительно.

Груздерман покачивался, восседая на тонких прутьях, пришитых к штанам. Волосы закрывали лицо, как у той девчонки из «Звонка». Шарниры и шестерни роборук играли на свету, так что я не сразу приметил нож в правой. Я сглотнул и забегал глазами по допросной, пусть и трудно было отвести их от лезвия, находящегося в сантиметрах от моего бедра.

Саймон сидел на своем месте в конце стола, уронив голову на сложенные руки. От него шел рядок из пяти нейрозомби, неподвижных аки сфинксы. В середине хворал Самаэль, дальше сидела Алиса...

Дочка обернулась и швырнула взгляд, полный презрения.

Тах! Тах! Тах! – запульсировали виски.

Дальше Груздерман.

Дальше я...

– Семен? – переспросил Самаэль.

Тах! Тах! Тах!

Справа от меня сидели еще три нейрозомби.

– В порядке, – выдавил я.

Нас даже не связали после того, как лысый тут размахивал пушкой. Однако Седьмой подстраховался: нас рассадили, разбавив охраной. И все теперь были по одну сторону стола.

Я слизнул каплю кофе с наждака верхней губы и подождал, пока сердце успокоится и виски замолкнут.

Саймон не подавал признаков жизни. Его лысина бликовала, на ней виднелся розовый отпечаток пятерни.

– Он жив? – спросил я.

– Да. Он утомился.

– Утомился от чего? Что вы с нами сделали?

– Попробовал прочесть ваши архивы, – пожал плечами Седьмой. – Извините, что сразу не предупредил об этой процедуре. Спонтанно все вышло... Ma cherie, прервись на секунду, пожалуйста. – Фрик пальцем поковырялся в открытой ране на предплечье и извлек из нее... проводок. Алиса закрыла рот ладошкой, встала и отошла к двери. – Я имплантировал в свое тело аппаратную систему спуфинга ПАПИКов. Вот коаксиальный кабель от нее. Он соединяет приемники беспроводного сигнала в подушечках моих пальцев с противоульевым модулем и декодером. – Самаэль расстегнул верхнюю пуговицу и оттянул воротник. Под левой ключицей просматривались грани и торчащие уголки, будто под кожу зашили спичечный коробок. – Дальше контакты идут в мой электронный мозг. ПАПИКи формируют разум улья: мне достаточно просто прижать свой лоб к вашему, чтобы мы узнали друг о друге все. Но так мы сольемся в единое целое, лишившись идентичности. Моя же система позволяет читать данные наложением рук. В одностороннем порядке, не разрушая свою личность. Я копаюсь в голове любого электроника, как в архиве. Гениально! Семен, вы слушаете?

Я смотрел на окровавленную струну, натянутую на ноготь фрика, и сжимал губы от тошноты.

– Что еще за архив? – наконец выдавил я.

– Результат имитационного моделирования жизненного опыта.

– Простите, что?

– Если просто взять кластер ПАПИКов и вокруг них распечатать на биопринтере мужчину средних лет, то он будет беспомощней младенца, если не инсталлировать разум. И это именно то, что сделал Создатель. Он провел кропотливую работу, собрал много данных об оригинальном Сеткине. На их основе получился цифровой слепок личности Сэма.

– Как в «Харонах»... – пробормотал я.

Я уже слышал этот термин: «цифровой слепок личности». А ведь Галкин рьяно выпытывал у Иванова об этих урнах. И еще та коллекция дневников Сэма на серверах «Черной Королевы»...

– Да, алгоритм и заимствован у погребальных модулей. – Самаэль затолкал проводок внутрь раны, взял белый брусок и запарафинил ее. – Слепок скармливается нейросети. Она генерирует детали вымышленного мира и сочиняет нашу историю, создает виртуальные сознание и подсознание, обогащает их информацией из открытых источников. Все это упаковывается в пресет. Этот пресет потом закачивается на ПАПИКи в голове электроника, как в чашку Петри. И получаемся мы. Уникальные, проявленные, зрелые.

– Разные между собой, но при этом похожие на Сэма.

– Да! Нейросеть по-разному интерпретирует слепок, но все же он остается базой. Хотя ПАПИКи потом еще дообучаются в ходе эксплуатации. В них есть кеш со всем нашим жизненным опытом – реальным и нет, – и его можно прочитать. Это и есть архив.

Самаэль стащил через голову жилет. Рубашка под ним была настолько мокрая, что с пуговиц и клапана нагрудного кармана свисали капельки.

– Взять, например, Саймона. – Седьмой медленно поднялся, опираясь на стол. – Он думает – точнее, нейросеть построила ему такую модель, – что он путешественник во времени, инженер-системотехник, привлекался за мошенничество, а сейчас расстался с женой и строит новые отношения. Но всего этого никогда не было! Создатель ввел Саймона в эксплуатацию в сентябре. Большую часть реальной жизни наш любитель помахать пистолетом провел в салоне реставрации ретроавтомобилей, что на проспекте Оркестрации. Там он трудится в ремонтной бригаде. Там же и обитает, в гараже. Увы, это все, что он видел наяву.

Если Седьмой говорил правду, то салон был идеальным убежищем. Местные богачи – в основном это были топ-менеджеры заводов – питали страсть к старым автомобилям. В место, где они обслуживали своих железных питомцев, полиция не наведалась бы никогда, дабы не портить хорошим людям настроение. И ни один инспектор не тормознул бы винтажную классику на дороге. Формально такие автомобили даже не считались транспортным средством. Но были в идеальном состоянии и на ходу. То есть Саймон мог не только залечь на дно, но и свободно перемещаться по городу.

Хитрый жук!

– Семен, вы чувствуете странный запах? – вдруг спросил Седьмой.

– Нет, – машинально бросил я.

– Правда. Смесь попкорна, каре ягненка. Нотки твердого сыра, свежего лосося и чуть-чуть дыни. Откуда он?

Будто сноб пришел в кальянную и диктует, что изволит курить сегодня.

Я лишь пожал плечами. Самаэль шумно втягивал ноздрями воздух, хмурился и облизывал губы. Иногда он отрывал ладонь от столешницы и опускал голову. Пальцы фрика сильно дрожали.

– Задумка Создателя, – пробормотал Самаэль, – подлинное искусство.

– Чем же она так гениальна? – мрачно спросил я, распихивая мысли по извилинам.

– Пока вы не осознаёте себя электроником, вам ее не понять. Но то, что он заложил в нас, настолько сильно похоже на человеческое мышление, что отдает сатирой!

– Экий вы, батенька, сатирик. Вам бы фантастику писать, клянусь.

– В чем я не прав? Разве есть в мире хоть один учебник истории, который не искажал бы факты в угоду повестке? Разве люди не манипулируют друг другом, рассказывая небылицы? Постоянно интерпретируют реальность со своей колокольни и транслируют это. Политики – гражданам, СМИ – аудитории, родители – детям. Да что там... органики и сами горазды придумывать несуществующее, будь то тревоги или, что хуже, мнимые успехи. Они живут в мире выдумок, где самые отпетые лгуны есть самые честные люди лишь потому, что их ложь очевидна.

Седьмой закрыл рот ладонью и зашелся в удушающем кашле. Долгом и шумном. Когда он отнял ладонь, я разглядел на ней красные крапинки. Седьмой брезгливо поджал губы и спрятал руку в карман брюк.

– А человеческие воспоминания? – севшим голосом спросил он. – Удивительно, безобразно фрагментарны! Органики помнят свой первый поцелуй, но не то, что ели на завтрак позавчера.

– Зато мы всегда помним наши потери и разочарования.

– Опыт, – пожал плечами Самаэль. – То немногое, что нужно для выживания.

– Это больше, чем опыт.

– Нет. Не больше.

Тут я тоже почувствовал этот запах. Отчетливо. Без нот и оттенков. Приторная сладость.

– А вот вы, Семен, помните свой первый поцелуй?

Я затаил дыхание. Пустота. Абсолютная. Как если бы он спросил меня: «А вы помните, как высадились на Луну?» У меня вообще был он, первый поцелуй? Да точно был! Не мог не быть. Но... Я широко открыл рот и вытаращился на Седьмого.

– Не помните, – ухмыльнулся он и поднял брови. – Конечно! Потому что ПАПИКам банально не хватает памяти на борту. И такого факта просто нет в вашем архиве. Но сфокусируйтесь – и начнут приходить образы. Идут?

– Да... Пятнадцать лет. Соседская девчонка... Лавочка во дворе. Март.

– Вот! Какая лавочка?

– Что?

– Какая лавочка, что вокруг?

– Да-да, приходит лавочка. Деревянная. Боже, я прямо чувствую ее запах! Свежевыкрашенная. И пыль в носу...

– Достаточно! Вы вообразили всю сцену до деталей, верно? Сразу не вспомнили, а сейчас вы словно там.

– Боже... Да!

Я будто наяву видел оранжевые фонари во дворе. Слышал мокроватый аромат ранней весны. Снег едва сошел. И мы после школы с ребятами играли в земельки. А ее губы пахли фиалкой и на моих ощущались касанием лепестков...

– Это ретроспективная галлюцинация, – вздохнул Самаэль. – Модули когнитивности только что придумали ее во время выполнения. Этого никогда не было, Семен! Мне жаль.

Было! Яркое воспоминание, будто фильм в голове. Я мог жизнью поклясться, что было! Мои зубы застучали. Костяшки пальцев хрустнули.

– Иногда я думаю, что люди и электроники различаются только материалами, использованными внутри черепа. Нет, я серьезно! Человеком постоянно кто-то управляет. Политики, пропаганда, маркетинг. Но и мы не далеко ушли. В каждого электроника вшит сценарий. Каждый служит какой-то цели Создателя. Меня он сделал для того, чтобы я совершил тяжкое преступление. Убил кого-то, например. Отвечать за это пришлось бы Сэму. Но я не такой! Предназначение Саймона – провернуть некую аферу со ставками, а деньги перечислить Создателю. Создатель очень беспокоился, даже навесил на ногу электроника маячок. Но зря волновался – этот сценарий был исполнен.

Я на секунду отвлекся, посмотрел на дверь. Алисы не было. А в руках Седьмого за эту секунду материализовались связки ПАПИКов.

– К сожалению, я не смог разобраться, какая задача была у Восьмого. Нейросеть наградила его интересной жизнью паломника. И он верил в нее. Я видел в его иллюзиях путешествия по интересным местам. О, как же красивы некоторые храмы! Завидую – в моем-то архиве сплошное снафф-видео. А Восьмой вышел просветленным человеком. Прискорбно, что после пусконаладки ему было уготовано столько мучений. – Левая рука Седьмого, в которой был кластер с розовой резинкой, загудела, и я вздрогнул. – Семен, здесь такая боль, вы бы знали... – Фрик поморщился и застонал. – Из-за нее я не могу понять сценарий Создателя, как ни пытаюсь!

Он будто наказывал себя, проживая мучения Налла.

– А я знаю. – В носу защипало. Нервы давали о себе знать подергиванием щеки. Мне было отчаянно жаль Аркадия и казалось, что я воздам должное, если расскажу. – Он должен был украсть деньги со счетов Сэма и передать их Демиду.

– Это он сам вам поведал?

– Да. Но Налл был честным человеком и не стал этого делать.

– Потрясающе. Вот она – свобода воли!

– За это Демид подверг его пыткам. Я был в том подвале... где это происходило. Видел решетку с выломанными прутьями. Может, один из них в итоге... Ну вы знаете. Это место снится мне до сих пор.

– Вот почему ему так больно. Не считая двух смертей от насилия.

Гудение затихло. Седьмой подошел ко мне и... обнял. От него пахло винилом.

– Я думаю, вы тоже хороший электроник, Семен. Спасибо, что поделились. Теперь мне чуточку понятнее замысел.

Фрик вздохнул и, прихрамывая, отошел.

– А вот у этого товарища я не смог прочесть ни сценарий, ни архив. – Правая рука фрика загудела, но тут же «зажигалки» в ней затрещали и сверкнули искрами. – Ай! Кластер неисправен.

– Может, эти модули вообще не из «электроника»? Мало ли ПАПИКов в хранилище улик.

– Это точно электроник, Семен. Я нашел его тело в морге ГПК. Сеткин. Очевидно, подвергшийся лоботомии: внутри черепа остался только нейроинтеграционный интерфейс. А номерок на ноге совпадает с номером на пломбе ПАПИКов.

– Если это тот, о ком я думаю, то его звали Шимон.

– Шимон?

– Да. Ему действительно вскрыли череп особисты.

– Поэтому я не могу прочесть его архив?

– ПАПИКи могли повредиться во время МРТ.

– Хм. – Седьмой аккуратно положил кластеры на стол. – Ну томография точно прикончила модули. Но откуда вы знаете?

– Знаю, и все.

– Тогда мы потеряли Шимона навсегда. Так странно осознавать, что мы тоже смертны.

Губы Самаэля дрожали, по бледному лицу обильно катился пот.

– А мой архив, – спросил я, – вы его тоже видели? Теперь вы знаете, что я никого не убивал? И какое предназначение, по-вашему, у меня?

– Извините, Семен. – Седьмой потер грудь, пошатнулся и снова оперся на стол. – Я не смог прочитать его. Сначала подумал, что мне не хватило ресурса. Но теперь все более осознаю, что ваш архив защищен криптографией. Но какой? В основу моего декодера, – Седьмой поправил воротник, – легли передовые разработки шифропанков. Стандартная защита ПАПИКов им нипочем. А когда я постучался в ваш разум, меня встретил там форменный кошмар! Контакты внутри моей руки перегрелись, и я травмировался. Может, это вирус?

– Короче, вы ничего ровным счетом не можете рассказать обо мне. Так?

– Только пока. – Фрик приблизился ко мне. – Пожалуйста, давайте попробуем еще раз.

Он потянулся к моей голове. Но я вскочил и отстранился. Нейрозомби восстали со своих мест.

– Подождите! – воскликнул я. – Вы утверждаете, что вся моя жизнь – выдумка! А сам я был распечатан в биопринтере Демидом Галкиным, чтобы исполнять его прихоти и насолить Сэму!

Я стиснул зубы. Да как вообще в такое можно поверить! Хамство форменное!

– Наконец-то вы поняли, – улыбнулся Седьмой. – Да, электроники в момент пусконаладки очень внушаемы. Создатель гипнозом программирует нас на нехорошие вещи.

– Но зачем это ему?

– С этим я и пытаюсь разобраться.

– Послушайте, Демид же здесь. Может, спросим у него самого об этом и разойдемся?

– Нет.

– Да почему нет-то?!

– Потому что это неинтересно. Неспортивно. Нельзя разгадать головоломку, просто посмотрев ответ на последней странице. Мы так не получим никакого удовольствия!

– Але! Мы и так не получаем его! Вы втираете нам какую-то дичь! И если вы спросите Галкина, он подтвердит, что все сказанное вами – неправда.

– Голая правда никому не интересна. Наготу ее нужно прикрывать вуалью. Иначе это будет неуважение к моему пути, который я проделал за все это время в поисках ответов.

– Почему мы вообще должны проявлять к тебе уважение? – Из моего рта брызнула слюна.

Вжикнула роборука Груздермана – и в сантиметре от шеи застыло острие. На спине зашевелились волосы.

– Потому что только я раскрою тебе правду о том, кто ты есть. Я единственный достоверный источник.

– Диагноз твой мне понятен, – перебил я. – Немедленно отпусти нас! Фрик!

– Я не могу вас отпустить.

– Сумасшедший! Ты изобрел противоульевую систему, потому что трясешься за свою личность. Но зачем ее хранить? Если все воспоминания – это галлюцинации, то такая личность гроша ломаного не стоит! – И тут меня осенило: – Может, ты так трясешься над ней только потому, что это единственное, что у тебя есть, – твоя шизофрения?!

Самаэль слабо засмеялся. Нейрозомби все как один ухмыльнулись.

– У меня есть куда большее, – прошептал он. – Мое великое исследование.

– Но в чем оно заключается?

– В изучении природы электроников. Их потенциальной опасности. В поиске способа служить органикам.

– Седьмой, а ты не задумывался, что порабощение людей – не лучший способ начинать «служение» им? Чего стоим мы с Саймоном. Кстати, он вообще жив?

– Вы с Саймоном есть фактура для исследования. Я прошу прощения и прошу понять мои изыскания. Как художник художника. Я видел побольше вашего. И то, что я видел, могло бы сделать из меня опасного социопата. Но не сделало, уверяю. Что до нашего друга, то с ним все в порядке. Он просто отсыпается после моей простенькой неинвазивной процедурки.

Тут раздался грохот. Это лысый совсем обмяк и свалился под стол. Седьмой как-то виновато улыбнулся и пожал плечами.

– Саймон! – воскликнул я и сделал шаг в его направлении. Но Груздерман хлопнул по моему плечу железной рукой, и я плюхнулся на свой стул. – Седьмой, прекрати! Ради Алисы!

– Но-но! Элис тут вообще ни при чем, не нужно манипулировать ребенком!

– Манипулировать ребенком?! Это ты мне говоришь?!

– Тебе.

– А как же все эти люди? У них тоже есть семьи, дети.

– Большинство марионеток – сотрудники федеральной службы. А ты знаешь, Семен, что эти, у которых «семьи, дети», планируют уничтожить город?

– Да что за бред?

– Клянусь тебе! Операция «Кракен». Своими глазами видел план! Время начала – девять вечера. Сегодня.

– Зачем это им? – отмахнулся я. – В этом нет смысла!

Самаэль покачнулся и сел на столешницу. И вдруг закричал:

– Уходи из моей головы!

– Что?

– Прочь! Вон!

Фрик закрыл уши ладонями и скрючился.

– Седьмой? Что с тобой?

От его рук раздалось гудение. Седьмой извивался, ерзал на столе. Воздух стал еще приторнее. Что за трюки? Он издевается? Или...

Сердце у меня ушло в пятки. Тело обдало жаром изнутри.

– Разложенный ты бином, совсем свихнулся! – У меня все дергалось. – Ты грязь, социопат и мизантроп! Меня достала эта матчасть, твоя высокопарность и риторические вопросы из твоего рта! Чтоб ты сдох! Прекрати!

И тут фрик засмеялся. Громко, во весь голос. Как ни странно, на этот раз никто из нейрозомби не подхватил. Все стояли как вкопанные. А тот истерично ржал. Наконец он, широко улыбаясь, развернулся ко мне и по-военному приложил руку к голове.

– Есть сдохнуть, ваше высокопревосходительство! – отрапортовал Седьмой и картинно распластался на столе, раскинув руки и подергивая свисающими со стола ногами.

– Чертов клоун, – сквозь зубы процедил я.

Мне ничего не оставалось, как обнять свои колени и уткнуться в них, чтобы не видеть более этого водевиля. Самаэль никогда нас отсюда не выпустит. Захотелось укутать свои мысли в воспоминания, чтобы абстрагироваться и успокоиться.

Марина Волкова. Так ее звали. Ту девушку, подарившую мне первый поцелуй. Марина Алексеевна. Отец ее, Алексей Викторович, служил капитаном атомной подлодки. От него пахло табаком и солидолом, а в крепком рукопожатии похрустывали мои суставы. Еще у нее была бабушка. И прабабушка. И племянник. Как только я обозначал для себя какого-то родственника Мариночки, в голове сразу возникал его образ и полная биография, эпизоды моих встреч с ним.

Я потрогал лоб. Он был раскаленным. Пространство плавало передо мною, будто я смотрел на него из аквариума.

Нет. Не мог я знать всех этих фактов. Ну не мог! Мы не знаем отчества многих людей вокруг. А уж тем более людей из нашей юности, которые были в нашей жизни мимоходом. А дальних родственников? Да я даже своих не всех видел.

Что это тогда? Фантомное воспоминание? Надо спросить у...

– Дядя Самаэль! – раздался истошный крик Алисы.

Я поднял голову. Дочка бросилась к лежащему на столе Седьмому.

– Зайка моя, – поспешил успокоить я, – да он придуривается.

– Нет, нет, нет, – говорила Алиса и хлопала фрика по щекам.

И тут я увидел будто веточку, раскинувшуюся на столе. Беря начало от усов Седьмого, она искрилась бликами в свете ламп и была цвета мальбека – темно-фиолетового, с пурпурным ободком.

Тах! Тах! Тах!

– Да помогите же кто-нибудь! – взмолилась Алиса, беспомощно озираясь по сторонам.

Но все стояли.

Собрав все силы, которые во мне были, я пихнул в живот Груздермана. Он потерял равновесие, присел на свои металлические прутики, и – о чудо! – они наконец-то треснули и разлетелись, а толстяк шлепнулся на пол, вызвав дрожь в допросной.

Я встал, вскарабкался на стол и на четвереньках дополз до Самаэля. Прислонил ухо к груди, но услышал лишь свое сердцебиение. На лучевой артерии пульса не было. Кожа Седьмого обжигала. Никогда его нарисованные глаза не выглядели такими живыми, как сейчас.

– Он мертв, – сказал я шепотом.

Глубоко вдохнул, чтобы на всю жизнь запомнить этот сладкий запах. Так пахнет смерть.

И посмотрел в мокрые, раскрывшиеся от ужаса глаза Алисы.

– Что ты наделал? – Она стукнула меня в плечо и расплакалась.

– Это не я... Не я! Нет!

В ее виске вспыхнул огонек и тут же погас.

– Убейте его! – закричала она.

Несколько рук схватили меня за низ водолазки и утянули со стола.

* * *

Я скатался в комок и закрыл голову руками.

Я – просто скелет. Мое тело – панцирь. Дом, в котором живу.

Если так, то жил я в новостройке: со всех сторон грохотали ремонтные работы – десятки, сотни, тысячи рук гулко молотили по мне, поджигая очаги боли.

Сегодня, в первый день зимы, я умру. Весна встретит мир без меня.

Я закричал. И вдруг драка остановилась. И я услышал другой крик. Не крик – визг. Визг дочери. Нет в мире звука страшнее. Он бросил меня в прорубь адреналина.

И я вынырнул – превозмогая, – уцепился за край стола и встал, не чувствуя ног. Не в силах разогнуться – кто-то из зомби здорово приложил по почкам.

Саймон что есть мочи таскал Алису за волосы и пытался выцарапать из ее виска нейроюнит. Нейрозомби замерли кто как стоял: вокруг меня росла их стена, взъерошившаяся занесенными кулаками, покрытая граффити изувеченных лиц.

– Саймон! Не сметь! – услышал я свой голос. – А ну, не трожь ее!

Лысый нагнул Алису и дернул на себя. Девчонка изо всех сил уперлась ногами, но потеряла равновесие и упала на коленки, а Саймон наткнулся на поднявшегося Груздермана.

– Уберите его! – завопила дочь.

Сердце пульсировало болью.

Толстяк увесисто залепил лысому в нос железным кулаком. Жмяк! – будто снежноягодник детонировал под подошвой. Звук подачи прорвался сквозь тонкий звон в моих ушах.

Я сделал шаг вперед. Сзади мне прилетел удар в затылок. Допросная вспыхнула, меня бросило плашмя на стол.

Тут же схватили за шкирку и рванули. Я рефлекторно вцепился руками в рубашку Седьмого. В следующую наносекунду мы оба уже летели вниз. Я приземлился на пол, труп фрика – тяжелый, пачкающий кровью, разящий горелым маслом – на меня. Его лоб при падении пришелся аккурат по переносице.

Сквозь слезы я увидел оранжевый проблеск и вцепился в это место зубами. Десну защекотало электрическими разрядами. Резцы затрещали, когда Седьмого начали сдирать с меня. Но я стиснул челюсть, и когда фрика сняли, нейроюнит остался во рту.

Пнули по ребрам. Я перевернулся и выплюнул светлячка. Он сверкнул тремя сантиметровыми иглами, покрытыми маслянистыми красными бусинками.

Меня схватили за волосы и впечатали головой в линолеум. Хрусть! – снизу что-то ужалило в висок. Я зажмурился, под веками распустились белые пульсары...

От удара пространство подернулось разноцветными пятнами. Я повернулся на спину и уставился в потолок. Допросная свернулась клубком и стала похожа на глаз – зрачком была темная область на потолке, вокруг которой каруселью кружились лампы. Тяжело дышали уставшие меня мутузить нейрозомби, рыдала забившаяся в угол Алиса, прислоненный к ножке стола Седьмой тихо обмякал, а Саймон с разбитым носом безмятежно возлежал на полу.

Действительность испугала меня больше побоев. Судорожно перебирая руками, я затащил себя на стул. В голове все расслаивалось. Столешница змеиным языком разбегалась в две стороны, устремляясь в бесконечность. Пол провисал тремя округлыми гамаками. И нейрозомби будто прибавилось. Перспектива исказилась – видимо, сотрясение. Прямые линии скруглялись, словно глядишь через увеличительное стекло. Малейшее движение головой – и все вокруг хаотично перемещалось. Визуальная информация сходила лавиной внутрь черепа.

Я попробовал закрыть глаза, но не вышло. Потер их и понял, что они и так закрыты. Пощупал висок. Кольнуло: там впился нейроюнит.

Так видел мир Седьмой! Круговой обзор. А толпы нейрозомби – не обман зрения. Просто я теперь смотрел сквозь стены и видел марионеток в соседних помещениях. Это как играть в шутер с читами!

– Ну давайте уже, – прошипела Алиса.

В роборуках Груздермана заходили взад-вперед поршни, заворочались шатуны, закружились коленвалы и шестерни. Килоджоули передались шарнирам, и те резко устремили зажатый в металлических пальцах нож в мою сторону.

Я упрятал лицо в ладони, но так и не перестал видеть приближающуюся смерть...

– Не надо! Умоляю!

Глава 16. Кто-то из грота

18:10

Я сделал радио потише.

– Але! Да. Да, я. Какая Алиса не ходит в школу? – громыхал в трубку Саймон. Из-за забитой в нос ваты его голос был гнусавым. – А-а-а... Ну да, точно. Не ходит. Почему? Ёкарный Парацельс, как вам объяснить-то... Школа жизни важнее, гражданин завуч. Бывает, знаете ли, что человек отличник, а по жизни дурачок. Вот Алиска моя наоборот, получается... Але? Але! Пидорасы. Связь пропала.

Он разлегся на заднем сиденье и закинул грязный берец на подголовник моего кресла.

Приехали. Свет в окнах домов и эхо криков детей и стука молотков контрастировали с отсутствием машин и нехоженым снегом во дворе.

Мы решили... ну не мы – Саймон решил, что «схоронимся» у меня на Когнитивистики. В свою мастерскую лысый нас не пригласил: «Не варик, братан. Патлатый при всех конторских спалил адрес. Если особисты решат на хвост сесть – первым делом там шмон устроят».

То, что мы ехали на угнанном «Аурусе» ГосПАПИКоконтроля, Саймона не смущало.

Я тер и тер руки, не мог остановиться. Кожа на них уже шелушилась. Я осторожно потрогал фингал под глазом и пошатал челюсть – вроде не сломана.

Окна на пятом этаже не горели. Зои еще не было дома. Что я ей скажу?

– Бабе своей скажешь, что брательник к тебе с деревни приехал погостить. Близнец однояйцевый: одно яйцо на двоих, таскали по очереди. Родная кровь – как тут откажешь. С племянницей.

«Племянница» ехала рядом со мной на переднем пассажирском. Она свернулась калачиком и вся ушла в наушники, из которых лился какой-то замогильный рок.

– Слышь, малая, дядя Саймон тебя от школы отмазал. Что надо сказать?

Алиса почесала залепленный пластырем висок.

– Да не слышит она вас. – Я аккуратно столкнул ботинок Саймона вниз.

– Знаю, – вздохнул лысый. – Слышь, Сём, я батей-то не был никогда. Как думаешь, из меня выйдет крутой дядя? Ну который и деньжат подкинет, и пивом угостит, и пацанам по шее надает, если обижать будут?

– Вполне, – улыбнулся я. – Но дисциплина нужна.

Лысый кивнул и вернул берец на подголовник.

– Слышь, Сём, как думаешь, прав кучерявый? У нас реально железки в голове?

– Верится с трудом. – Я поковырял ранки от игл на виске. – Хотя в последнее время столько произошло, что поневоле поверишь.

Самаэля было по-человечески жаль. Слепота, секта, психушка. Не от хорошей жизни люди себе глаза запаивают. Откуда он вообще взялся – сие была великая тайна. Как и происхождение Саймона, Налла, Шимона. Остальных. Свою версию Седьмой озвучил: все, кроме Сэма, биороботы. Я, конечно, в это не верил. Но в голове засело прочно.

Но какие подлинные цели тогда были у фрика? Похищение нас, убийство Аркадия, нападение на особистов, контакт с Алисой – подо всем этим что-то скрывалось. Но что?

Впрочем, все легко объяснялось одной причиной.

– Душевнобольной, – сказал я. – Доигрался со своей бодимодификацией. Таких, как Самаэль, нельзя выпускать из подземелья.

За его высокопарными речами наверняка скрывался поиск повода нас прикончить.

– Или из психушки. – Глаза Саймона поблескивали. – Да, Сём?

Я кивнул и снова принялся крутить версию Седьмого. Значит, Галкин шесть раз неудачно воссоздавал Сэма, чтобы доппельгангер кого-нибудь убил и подставил оригинального Сеткина. А потом получился Самаэль. Он воспротивился, избил «отца» и бежал. Очевидно, это напугало Галкина, и он перестал делать столь агрессивных мобов. Ибо следующий клон, Аркадий, был святошей. Да и стратегия поменялась: Налл должен был всего лишь похитить деньги Сэма. Но он воспротивился и этому. А впоследствии сбежал – помогла невеста Демида. Кто она вообще такая? Демид после такого снизил риски и напечатал Саймона, чтобы тот провернул махинацию с прогнозами. Но откуда у Галкина вообще прогнозы? Он как-то связан с «Термитами»? С путешествиями во времени?

– Если предположить, что Демид настолько ненавидит Сэма, что готов столь изощренно мстить за увольнение, – вслух размышлял я, – то как бы он это сделал? Распечатать получеловека не так просто.

Я потер лоб. Слишком много вопросов без ответа. Теория Седьмого рассыпа́лась на глазах. Впрочем, как и наши, о квантовом клонировании или коллизии мультивселенных.

– И потом, ПАПИКи под строгим надзором, – сказал лысый. – На радиорынке не купишь.

– Ну Елдунов говорил, что Демид украл партию модулей при увольнении. И архив снафф-видео у модераторов мог украсть. Но все равно: технологий такого плана, как описал Седьмой, нет.

Но версия-то хороша, конечно. Абсурдная, но при этом согласованная. И у нее достаточно косвенных подтверждений.

– Одного в толк не возьму, – произнес Саймон, – откуда Кудряшка все узнал за меня? Все, что он там говорил, правда!

Вот еще одно косвенное доказательство. Действительно, откуда у Седьмого информация о Саймоне? Хотя у фрика богатое технологическое оснащение и лютая усидчивость...

– Неужели вы слышали нашу беседу? – изрек я. – Я думал, вы без сознания были.

– Да не, я притворялся, чтобы выгадать момент и напасть.

– Седьмой мог подслушать нас, когда мы сидели в гроте: вы там многое поведали о себе.

– Но не про берлогу в мастерской.

Все равно явных доказательств теории Седьмого нет. Я пожал плечами, махнул рукой и нечаянно задел ботинок лысого.

– Извините.

– Да нет, братан. – Саймон убрал ногу с подголовника и отодвинулся подальше к двери. – Это ты не обессудь.

Он вытер пот рукавом и отвел взгляд.

Горло водолазки душило меня. Я оттянул его посильнее и услышал, как трещит тонкая ткань. Лысый вздрогнул.

А Шимон? Как это объяснить? У человека – человека ли? – вытащили из головы ПАПИКи. На моих глазах! Куда уж недвусмысленнее-то!

– Секс-кукла «Марфа» – максимум, что изобрел целый НИИ! – Я хлопнул ладонью по подлокотнику. – Шанс, что безработный, ничего не понимающий в биотехнологиях Демид на даче сможет создать нечто большее, нулевой.

– Эх, Сёма, ничего нулевого в нашем бытии быть не может.

Саймон осторожно погладил волосы Алисы. Дочка сопела с закрытыми глазами.

Приборная панель «Ауруса» пропищала: «Нулевой заряд аккумулятора». И затарахтел бензиновый двигатель.

– Это самое, – начал я, – по поводу того, что случилось. – Сердце бешено колотилось. Легкие изнутри заливало свинцовой тяжестью. – Я был на адреналине. Я сожалею.

Саймон громко шмыгнул и уставился себе под ноги.

– Я не прокурор, Семен, – отрезал он и ухмыльнулся. – Не мне судить.

– Так тяжко на душе... – Я потер грудь. – Не знаю... как выразить это.

– И еще я не Господь, не священник. Грехов не отпускаю. Ты взял это – ты и неси. – Лысый открыл дверь. – Даю слово порядочного: легавые возьмут – я за тебя буду в несознанке, не ссы. И за беспредел не предъявляю, потому что ты мой близкий. На этом все. Между нами все ровно, будь уверен. Но душеспасительные речи прибереги для других ушей, брат.

И вот мы уже стояли возле подъезда. Ветер сносил на нас снег с подоконников. «Аурус» уехал искать зарядную станцию. Я держал на руках спящую Алису и, изнемогая от напряжения, ждал, пока Саймон докурит Morley. И я услышал – или мне показалось, – как он, выдыхая последнюю порцию дыма, сказал:

– Не по́-людски ты этого мальчишку кончил, Сёма.

* * *

18:35

Кадры с женой легли на сердце горячим компрессом. Я скрючился в кресле, опустив стол-трансформер в нижнее положение и убрав полотно беговой дорожки. И выделывал такую чечетку ногами, что даже Дейв Ломбардо медленнее играл на кардане. Искусственный летний вечер в окне наполнял комнату мягким светом.

Я сидел и грыз ноготь. Не свой – Зоин.

Когда мы пришли в квартиру, я уложил дочь на круглую кровать в спальне и накрыл пледом. Саймон пошел бродить по комнатам, а я заметил в коридоре розоватую лужицу, просочившуюся из-под плинтуса. Ощупав стену над протечкой, я нашел продолговатую панель, а под ней – скрытую нишу с системой воздуховодов. Фильтр вакуумной очистки квартиры – здоровенная колба – был забит волосами. Перебарывая рвотные позывы, я выдрал из фильтра мокрый комок этой дряни, и из него выпал накладной ноготь с микросхемой.

Этот чип с ногтем я прикладывал везде в поисках ниши с аптечкой: висок болел и кровоточил, а единственный пластырь из аптечки «Ауруса» я отдал Алисе. Похоже, мне повезло: сейчас меня волновала только пустяковая ранка – значит, толпа нейрозомби не так уж сильно меня отделала. И пусть физиономия саднила, все ж кровь ниоткуда не лилась, а нос остался вполне себе невредимым; пусть в ноге что-то неприятно похрустывало, все ж я передвигался на своих двоих и не хромал. О тумаках напоминали лишь ноющие бока. Сносно.

А вот лысому следовало бы как-то починить сопатку, ибо та распухла и напоминала клоунский аксессуар. Хотя бы отек снять. Но я не знал, что для этого требуется. Наверняка хозяйка знает. От мысли, что я скоро представлю ей этого Эвандера Холифилда, мне взгрустнулось.

Аптечку я нашел. Всем аптечкам аптечка: целый шкаф, переполненный пузырьками и таблетницами. Все этикетки – от руки, нечитаемым почерком.

Но пластыря там не оказалось.

Пусть пластырь я так и не отыскал, зато ногтем разблокировал ноутбук Зои. Он встретил меня свежими сообщениями от коллег: «Зоя Львовна, извините, что отвлекаем в выходной...» – и далее по теме. Странно, она сказала, что поехала в институт.

Саймон открыл дверь и просунулся в кабинет. Он что-то жевал и вытирал руки об одежду.

– Братан, я в туалет пойду за большое, лады?

Я кивнул, и лысый исчез, не закрыв за собой.

На электронной почте были только рабочие письма. В основном отчеты об успешных испытаниях. Еще Нойр запрашивала со складов много биоматериала – просто канистрами! – и комплектующие к биопринтеру. В сетевом архиве я нашел старые переписки с Сэмом. Он охотно консультировал девушку по квантовому туннелированию, когда она исследовала мутации митохондрий для получения электричества. Общение шло без намека на флирт, строго в деловом стиле.

Граница между этим кабинетом теперь и им же, но двумя неделями ранее, размылась – временна́я аномалия. В тот момент Шимон, упихав бургер в рот целиком, сосредоточенно ковырялся в ноутбуке, как и я сейчас. Он сидел неподвижно на том же стуле, что и я сейчас. Блик от торшера за моей спиной приходился аккурат на изображение абажура за спиной Шимона. Мне приходилось иногда махать руками, чтобы понять, что передо мною по-прежнему трансляция, а не мое отражение в выключенном экране.

В начале осени Нойр выбила доступ в восемьсот восьмую лабораторию. Это была моя лаборатория с «Ферзем»! «Помещение уже год простаивает», – писала Зоя заведующему. А ничего, что я там вовсю налаживал работу телепортатора? Возмутительно! И тем возмутительнее, что мою лабораторию ей легко выделили.

Откуда он узнал адрес? Ах да, в профилях «Переговорки» были домашние адреса для корреспонденции. Я ведь тоже первым делом полез за информацией в наш корпоративный сервис видеосвязи. Хотел разобраться, какие ниточки дернула Нойр, чтобы занять мою лабораторию. Ничего не найдя, я вспомнил трюк, о котором мне поведал Галкин: с помощью недокументированной команды в терминале можно было смотреть полную историю всех трансляций. Там было больше, чем можно представить: видеозапись не ограничивалась звонками – «Переговорка» подсматривала за сотрудниками. Демид часами мог сидеть в консоли, выискивая ролики, на которых удаленщицы переодевались перед ноутбуком. Я с тех пор завел привычку заклеивать объектив.

В истории я и откопал запись беседы Зои с Жанной от шестнадцатого ноября в шестнадцать часов.

– Эй, ты куда?! – воскликнул я. – А ну, вернись, ты что задумал?

Передо мною разверзлась пустая комната.

* * *

Хотя нет, на этот раз голос шел не из динамиков.

– Шимон! – воскликнула Зоя.

Я резко повернул голову, рука рефлекторно захлопнула крышку ноутбука.

– З-з-зайинька, – пробормотал я. Так он ее называл.

Как же бьется сердце. И кожа ощетинилась волосками.

Девушка бесшумно скользнула в кабинет. За ней, как шлейф за королевой, вполз жасминно-цитрусовый аромат.

– Воу, – воскликнула она, прищурившись, – что у тебя с лицом?!

– Ничего с-страшного, – поспешил успокоить я. – С лестницы упал. Ударился. До свадьбы заживет.

– Уж до нашей – точно. – В глазах ее дрожали молнии. – Что делаешь?

– Н-ничего. – Я нахмурился и старался не дышать.

– В коридоре почему натоптано?

– Уберу.

– Лужа какая-то.

– Фильтр потек. Прочищу.

– Шкафы открыты.

– Тряпку искал. Закрою.

– А водолазка почему грязная и порвана?

– Постираю и зашью! – Я был готов отразить даже уколы рапиры.

– В туалете свет не выключил. – Зоя стиснула в руке сумочку так, что костяшки побелели.

– Там... это...

Как же ей сказать о гостях?

– Ладненько, – вдруг улыбнулась она. – Ничего страшного.

Она подошла ко мне и водрузила сумочку на край стола. Я вжался в спинку. Вдруг Зоя обогнула меня и обняла сзади. И страстно поцеловала в шею.

– Ай! – вздрогнул я. – Взасос-то зачем?!

Теперь место поцелуя зудело. Попробовал погладить его, но девушка перехватила мою руку и опустила вниз.

– Это потому, что я сильно тебя люблю, – жарко прошептала она в ухо.

Зоя отодвинула ноутбук и ловко уселась на столешницу, расположив ступни на подлокотниках моего кресла. Так я оказался взаперти между ее расставленными ногами. Узкая красная юбка задралась, и я увидел, что на Зое нет нижнего белья. Она достала из кармашка блузки салфетку и стала стирать помаду с губ.

Мой рот сам растянулся в дурацкой улыбке. Пожар желания побежал по телу. А то, что вот-вот может зайти Саймон, лишь добавляло специй в момент. Я почесал засос, и на моих пальцах остался какой-то маслянистый налет, пахнущий хлоркой и гвоздикой. Он приятно холодил.

– Я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал, – сказала Зоя и погладила по голове. Потом прихватила за затылок и начала откидываться назад, подтягивая меня к себе. Мои ладони скользнули под ткань, ощутили прохладу кожи и движения упругих мышц под ней. Зажмурив глаза, я жадно целовал бедра, забывая дышать...

В шее, аккурат в месте засоса, кольнуло.

– Что такое?! – вскрикнул я.

– Прости, Шими, – пожала плечами Зоя. – Нечаянно ногтем царапнула. Не отвлекайся.

Я набрал в грудь как можно больше воздуха и вернулся на позиции.

* * *

18:52

– Кайф! – выдохнула Зоя и сладко потянулась в кресле. – По этому я буду скучать больше всего.

Я утер подбородок, причмокнул, смакуя солоноватый вкус во рту. Никак не мог отдышаться. Шея затекла, пальцы сводило, язык еле ворочался: ради девяти магнитуд в чреслах хозяйки пришлось хорошенько потрудиться. Зато сейчас, довольный собой, я расслабленно сидел на полу и обнимал ее колени.

– Почему ы-ы так гово-о-ишь? – спросил я.

Губы не слушались, и согласные выпадали из речи. Печень ныла, как после пробежки. Меня здорово лихорадило, мускулы неконтролируемо подергивались – такого возбуждения я еще не испытывал никогда.

– Неважно. Забудь. Кстати, Шимон, а ты пригнал «Пичугу»?

– Она в Обнулёно-е.

– Где? Что она там делает?

– Стоит.

– Но как же я повезу тебя? – ахнула Нойр.

– А мы а-азве куда-то едем?

Дышать стало совсем тяжело, работа межреберных мышц, которую мы обычно не замечаем, сейчас требовала сосредоточенного усилия. Пару раз мне крепко прилетело под дых от марионеток.

Напал легкий озноб.

– Что-то нео-о-ошо мне, – промямлил я. – У-убы неэ-эют.

– У меня тоже губы немеют, – отмахнулась Зоя. – Из-за анестетика.

– Аэ-э-ика?

Я поднял голову. Хозяйка ухмылялась и выглядела приторно-мило и зловеще, как плюшевый мишка на земле среди искусственных цветов. И хоть я пучил глаза, веки предательски ползли вниз. Мимика удивления смывалась с лица вопреки моей воле.

– Да, – ответила Зоя. – Прощальный обезболивающий поцелуй. Чтобы ты не почувствовал этого. – Она показала маленький пустой шприц. – Инъекции сильнейшего миорелаксанта.

Слабость вползла в руки и ноги. Мои ладони вспотели, иголочками защекотало сначала ступни, потом икры, потом бедра.

– Десять минут прошло. – Нойр посмотрела на часики. – Уже должен подействовать. Проверим?

Я попробовал встать, но тело обмякло, и я не смог оторваться от ног хозяйки. И вместо этого уронил голову ей на колени.

– Все думала, чем бы тебя отключить, – сказала Нойр с гордостью. – Из-за твоей особенности ни снотворное, ни общая анестезия, ни нейролептики не сработали бы. Ведь они действуют на мозг, хи-хи. Ты устойчив даже к нейротоксинам. Но все равно организм – твое проклятие. Ты привязан к химии... а с химией можно работать.

Хозяйка встала, и я безжизненной желешкой сполз на пол. Во рту сушило, в глаза будто бросили песка. Полуоткрытые веки больше мне не подчинялись, и я с трудом проворачивал под ними глазные яблоки, чтобы разглядывать завалившийся набок кабинет.

– Эти препараты блокируют ацетилхолиновые рецепторы в нервно-мышечных синапсах, прерывая передачу сигналов от нервов к мышцам. – Девушка одернула юбку и застегнула пуговки блузки. – Они не проникают через гематоэнцефалический барьер, поэтому не влияют на сознание или когнитивные функции. Так что ты меня будешь слышать и понимать.

И я слышал. И видел. Чувствовал боль в том месте, где ранка на виске прижималась к полу.

Но ничего не понимал.

– Эх, Шими... Знаешь, а у нас с тобой есть прошлое. И зовут это прошлое Сэмом. Он был моим первым мужчиной. Еще на первом курсе магистратуры. Преподаватель квантовой механики. Взрослый, умный, ухоженный – магнит для сапиосексуалок. Ну прямо как ты. Впрочем, ты и есть он. Мне давно стоило закрыть эту главу.

Хозяйка подошла, подхватила меня за подмышки. Подсела – и... взвалила на плечи!

– Отлично, с транспортировкой справлюсь. – Она с легкостью пару раз присела со мной. – Годы кроссфита не прошли даром.

Зоя аккуратно стряхнула мое тело в кресло.

– Ну-с, с этим проблем не будет. А вот с остальным... Просидела полдня в кофейне, а план так и не продумала до конца. Еще ты подвел с этой «Пичугой». На чем мы поедем?

Я бы и ответил что-то, да язык во рту едва шевелился, а челюсть и вовсе умерла. Подбородок упал на грудь, и я видел лишь собственное брюхо да кусочек Зои, стоявшей руки в боки.

– Ты, Сэмми, постоянно отшвыривал меня. – О, теперь я Сэмми. – Говорил: «Нам не по пути». Говорил: «Найди себе ровесника».

Моя грудная клетка и живот не двигались. Совсем. Я не мог вздрогнуть или вскрикнуть, поэтому весь ужас осознания: я больше не дышу! – осел внутри. Сердце лупило, как никогда раньше.

– И я нашла. Демида.

Демида Галкина?!

– Наверное, мне понадобится средство для розжига. Но где его взять? И спичек нет, – плаксиво сказала девушка. – Да-да, только потому, что он твой лучший друг. Скажешь, попытка стать ближе к тебе? Конечно! – По кабинету разносились легкие шажки и иногда хруст пальцев. Ее ступни несколько раз мелькнули в поле моего зрения. – А ты любил безумно. Любил, я же чувствовала! Или казалось... Но держал на расстоянии. Был близко и одновременно бесконечно далеко, всегда возвращаясь к своей Жанночке.

Сверху у соседей раздался вой пылесоса. Нойр чертыхнулась и выронила что-то. Оно покатилось и оказалось пузатой ампулой.

– А прошлый год... – девушка взяла долгую паузу, – выдался самым тяжелым. – Она подняла мою голову за волосы. – Ты бил все больнее. А Демид сделал предложение – ушат холодной воды, пощечина, чтобы я очнулась. Он дал то, чего мне так не хватало, – возможность забыть. И я ответила ему «да», чтобы найти силы сказать «нет» тебе.

Зоя говорила тихо под нос. За биением сердца я едва ее слышал и лишь любовался ее глазами.

Хозяйка спустила меня в кресле и припарковала мой череп на изголовье. Теперь я достаточно ровно полулежал и видел чуть больше. Она пододвинула ноутбук и открыла его.

– О, в какой ты был ярости! Так ревновал. – Нойр присела на подлокотник и ввела пароль. – Со мной и словом не обмолвился, будто все неважно. Зато отыгрался на Демиде. Разругался по надуманному поводу, лишил работы. И изо всех сил втискивался обратно. Редкими встречами, сладкими до истомы. После них чувствуешь «ночное дежурство» еще несколько дней. Даже тени твоей в наших с ним отношениях было достаточно, чтобы их разрушить. Демид начал подозревать. Отдалился. Точно! – Нойр хлопнула себя по лбу. – Мне же не понадобится разводить огонь. Вот я дура! И с «Пичугой» сейчас решим. – Она потрещала кнопками и улыбнулась. – Нашла ее через спутник и дала команду ехать домой.

Похоже, хозяйка специально заваливала Шимона хлопотами, которые, как и уборка квартиры, и без него решались в два клика.

– Но я смогла главное – вырвала тебя с корнем. Это как отменить антидепрессанты. Скажешь, это ты бросил меня? Да! Но сколько раз ты уже так делал? Столько, что очередное расставание уже и не засчитываешь. Просто на сей раз я не вернулась. – Зоя снова начала колдовать в ноутбуке. – Хоть где-то себя проявила. Ведь в наших отношениях всегда был ты и только ты. А где была я? Озвучив вопрос, я поняла, что... меня никогда не будет. Это не изменить. И я вернула тебя тебе.

Соседский пылесос стих, и тут же раздался громоподобный кашель.

– Чертова имитация соседей! – Нойр стукнула по клавиатуре. – Хорошо хоть реальные тут не живут. Никто ничего не увидит. – Она вздохнула. – О чем я... Да! После разрыва мне предстояло учиться жить заново. И я училась. С Демидом. Но я начала смотреть на него с ужасом. Вдруг поняла, что любила его – а любила ли? – потому что он был похож на тебя. Но теперь я ненавидела тебя – и стала ненавидеть его. А он почувствовал это и словно перенял твою игру в «ближе-дальше». В своей безучастности стал твоей копией. И меня вдруг нереально потянуло к нему. Я стала утопать в нем, как в зыбучем песке.

Да счетчик Гейгера на Манхэттенском проекте и то меньше мотало!

– После увольнения он все чаще пропадал на даче родителей. А я искала пути к нему: готовила и привозила еду, убиралась. Ублажала. Знаешь, как тяжело заниматься сексом в броне Сестер Битвы^[38] из этиленвинилацетата?

Не доводилось, но моему громовому молоту это понравилось бы.

– Он сказал, что вот-вот найдет работу в биотехе, только нужно завершить учебный проект. Ну как тут не помочь? Я привозила ему биоматериалы, расходники для биопринтера, делилась наработками. Он часами расспрашивал о генетическом компиляторе, электромитохондриях, нейроинтерфейсах – единственные моменты, когда он дарил мне внимание. В остальное же время не впускал ни в свою лабораторию, ни в сердце.

Получается, у Галкина вполне могли оказаться передовые биотехнологии и сопутствующие ресурсы. Версия Самаэля понемногу обретала реалистичные очертания.

– Слушай-слушай. Я этого еще никогда не рассказывала. Прости, пожалуйста, что я все «Сэм» да «Сэм». Я знаю, что ты Шимон. Просто вы все одинаковые. Даже тот, кого я нашла в подвале в августе. Аркадий. На нем живого места не было! Я же его спасла, забрала домой, выходила. А он? Сбежал при первой возможности! – По щекам Зои катились слезы, но она широко улыбалась. – Ну а ты чем лучше? Эти твои загулы, запои. Я в командировку – ты в бар. Вдумайся, в моей телефонной книжке есть номер барменши! О чем это говорит?

О том, что ты изобрела лучшую горячую линию психологической поддержки. Бэм! Почему-то удачные панчлайны приходили в голову в самые кошмарные моменты. Зато я немного успокоился и сердце перестало колотить.

– Ах, Аркаша... Я едва не рехнулась: мой будущий муж держал в подвале невесть откуда взявшегося Сеткина и мучил его! Вот так новость! Наверное, он делал это от огромной любви к лучшему другу и от огромной же боли, им причиненной. О, я и сама когда-то мечтала о собственном Сэмми. Поэтому как никто другой могла понять Демида. И даже... простить. Но продолжить отношения не сумела. И вернула ему кольцо. Кстати, тебе я тоже хочу кое-что вернуть...

Зоя сняла с шеи тонкую золотую цепочку с кулоном в форме атома и надела на меня.

– Уж не знаю, переживал ли он... – Она взъерошила мои волосы и осторожно дотронулась до ранки на виске. – Наверное, ему было не до этого, если честно. – Девушка вытерла слезы. – Но я уже разучилась страдать: разрыв помолвки дался мне легко – я жалела о нем меньше, чем о дорогом красивом кольце, ради которого Демид влез в долги.

Нойр коснулась тачпада, и на экране открылся интерфейс видеонаблюдения: десятки изображений – двор, лестничные клетки, лифт.

– Чертовы камеры. – Губы девушки задрожали, кисти сжались в кулачки. – Совсем про них забыла! Что же делать?

Она посидела и покачала ногой. Потом лицо ее просияло, Нойр щелкнула пальцами, спрыгнула с подлокотника и начала расхаживать по комнате.

– Конечно, мне стало любопытно, откуда взялся Аркадий в подвале. Я тогда забирала немногочисленные вещи с дачи. Демид всегда сбегал, когда я приезжала, – говорила Зоя, попутно открывая мелкие ниши в стенах. – И как-то я пробралась в его лабораторию, открыв замок шпилькой. Там я нашла много всего. Но особенно запомнились дневники Сэма. Не знаю, что именно больше зацепило: то, что писал Сэм обо мне, или то, что Демид, оказывается, всегда знал про мой роман на стороне и не подавал виду. Но факт есть факт: ни один, ни второй меня никогда не любили. А Демид, тот вообще использовал мои чувства ради своего безумного эксперимента.

Точно, я видел упоминания о некоей Z в дневнике Сэма. Но зря Зоя говорит, что Сэм не любил ее. И Галкин любил! Потому он все и затеял: измена невесты – это не подстава на работе и не идеологические разногласия. Вполне себе мотив для вендетты.

– Нашла! – Она извлекла из длинной ниши под столом белую простыню. – По камерам увидят, что я что-то завернутое выношу из дома. А что я выношу? Да кто же знает! – Нойр накрыла мое туловище простыней. – Может, я крупногабаритный мусор выбрасываю, правильно? Из жизни. Сейчас веревку поищу.

И она снова начала перетряхивать кабинет.

– Ну раз я столько помогала Демиду, то его проект в полной мере принадлежит и мне. Как соавтору, верно? – Зоя открывала нишу за нишей. Не комната, а рыболовный ящик. – Я быстро разобралась, как бывший все проделал. Изучила все до последней строчки. Нет, там правда несложно: распечатываешь мужика, настраиваешь его электронные мозги – словно создаешь персонажа в Sims, – и вуаля!

Получается, электроники существуют? Самаэль говорил правду! И я тоже биоробот? Но зачем Галкин меня создал? Зачем я?

– В общем, все забирают совместно нажитое, а я, как подобает исследовательнице, скачала с серверов на даче все программное обеспечение и исходные коды. Еще и упаковку ПАПИКов прихватила. У Демида их все равно завались. А чтобы больше никогда не возвращаться, я перенаправила поток данных из «Черной Королевы» в «Белую» – такой же биопринтер в институте. И у меня появилась личная лаборатория по производству Сеткиных.

Моя! Моя лаборатория! Жаль, я не мог выразить негодование хотя бы осуждающим взглядом.

Когда Зоя говорила о матчасти, глаза ее высохли, и в них появился другой блеск. Не слез – азарта. Сколько еще людей топят сердечные раны в науке?

Елдунов верно подметил: Четвертой промышленной не будет никогда. Не потому, что роботы не нужны жирным котам. А потому, что передний край инноваций превратился в самотерапию для кучки умников. Вместо двигателя прогресса наука стала кривым отражением в комнате смеха: вершащие месть биороботы, одушевленные секс-куклы, неприкаянные цифропризраки в интерактивных погребальных урнах – таким было лицо современной инженерии.

В страшилках про суперинтеллект всуе упоминали технологическую сингулярность – наступление момента, когда инновации станут неуправляемыми и изменят нашу цивилизацию. «Выйдут за границы понимания». Но понимания, видится, у нас предостаточно. Проблема в другом: научная мысль переросла саму себя, но не переросла людские страсти. Не лучше ли оставить науку роботам, а самим уйти в свои мелкие семейные дрязги, расползтись по кухням пить чай, купленный на базовый доход? Может, тогда случится Четвертая? Может, махнуть рукой, отдаться течению и разрешить уже цивилизации стать цивилизованнее?

– И я воплотила мечту. Мой персональный Сеткин. Который не уйдет к Жанне. Да никуда не уйдет дальше «Виночерпия»! Я настроила привязанность в цифровом слепке. Удалила все наши с Сэмом моменты, чтобы ты меня словно и не знал никогда. Это было нетрудно: Демид пометил их красным в дневниках. А последний год – кризисный год наших ссор и обид – я вообще вымарала из твоей памяти. Чтобы начать все с чистого листа. Так появился ты, Шимон, – мои первые здоровые отношения.

Я не знал Зою до сегодняшнего дня. И последний год не помнил. Что, если я тоже появился из слепка Шимона и меня создала Нойр, а не Галкин?

– Я люблю тебя. Очень люблю. Но себя люблю больше. Спецслужбы недавно перетряхнули весь институт. Они идут по следу. Я сообщница Демида, как ни крути. А он наверняка натворил дел.

Он рассказал Жанне про Зою, лишь когда провалил все планы мести, связанные с клонами. Почему? Ведь это самый очевидный способ: lex talionis^[39]. Наверное, испытав боль от измены, Галкин до последнего не хотел причинять ее неповинным Жанне и Алисе. А может, он настолько увлекся проектом, что в какой-то момент процесс ему стал важнее результата?

Мы не узнаем.

Иронично, что Жанна простила Сэма. Формально месть опять провалилась.

– Пока еще возможно, мне следует окончательно с тобой порвать. Знаешь, у нас на кафедре принято сжигать отходы со штаммами вирусов. Ты, Сеткин – в любой ипостаси, – чума в моей жизни. Ты спрашивал, куда мы едем? Мы едем к кратеру в пневмотрампарке, где я кремирую тебя, любимый.

Зоя нежно поцеловала в лоб. А я физически почувствовал, как горю – поставленные на паузу легкие жгло огнем.

На улице зашуршали колеса.

– Ого, как быстро «Пичуга» доехала. – Девушка встрепенулась, заметно повеселела и ринулась в сторону окна.

Комната погрузилась в темноту. Наверное, Нойр выключила картинку, чтобы посмотреть на настоящий двор.

– «Аурус»! – вскрикнула Зоя. – Только не это!

* * *

В коридоре послышались приближающиеся шаги и затеплился свет. Нойр всхлипнула.

– Братан, я там таких бернулли навалил. Плотность как у нейтронной звезды, – донесся голос Саймона. – По ходу, дальняк засорил, не обессудь.

– Ты что, собутыльников привел? – прошипела Зоя. – Мы же обсуждали это!

Она вихрем пронеслась по кабинету, подхватила со стола сумку и спряталась за дверью.

– Я там еще комикс про Дьяволика нашел. – В проеме возник силуэт лысого. – Интересный, падла. – Он пошарил рукой по стене в поисках выключателя, которого не было. – Все ноги отсидел, пока дочитал, Сём, прикинь.

Да я тут как бы все тело отсидел, «братан».

– Дрыхнешь? – Саймон вошел, и за ним вползли блики, осветившие кабинет.

Он поковылял ко мне.

Что-то щелкнуло. Потом хлопнуло, как пробка шампанского. Пыхнул сноп искр. Белое облачко взвилось над Зоей.

Однояйцевый дернулся и застонал.

Затрещало.

Лысый поджал руки и затрясся. Вытянулся в струнку. И рухнул плашмя возле меня.

Стрекотание закончилось – и тут же Саймон вскочил и начал крутиться и махать руками, словно ос отгонял. Виттова пляска. С него слетели какие-то металлические нити с тяжелыми наконечниками, похожими на карандаши. Запыхавшийся близнец заметил девушку. Он резко замер и уставился на нее.

Нойр побелела, выпучила глаза на Саймона и стала неподвижнее меня.

– Зоя?! – воскликнул лысый. – Наконец-то я нашел тебя! Королева моих вселенных. Красивая, как женский пляжный волейбол. Горячая, как процессор во время майнинга. Неприступная, как правительственный файрвол. Заставляет сердце трепетать, как песни Круга. Я так целый день могу, потому что люблю – сил нет! Но к чему слова, дай же обнять тебя, родная!

Он распростер руки и направился было к двери.

– Не подходи! – заверещала Нойр и выставила перед собой диковинное устройство, похожее на пистолет с пустыми катушками, с которых выбегали металлические нити. Я уже где-то видел сей девайс.

Лысый встал как вкопанный и пожал плечами.

– Ты чего, заинька? – спросил он. – Это же я, твой Саймончик. Не рада меня видеть? – Обернулся ко мне. – Сёма, это Зоя. Моя Зоя – я рассказывал про нее... Стоп! Получается, ты с ним теперь стек дебажишь? Как ты могла!

Нойр отстегнула мелкую коробочку с катушками на конце устройства и достала из сумочки такую же.

– Ладно-ладно! – взвизгнул Саймон. – Я все прощу!

Зоя прищелкнула новый патрон.

Лысый подпрыгнул и, ринувшись за кресло, укрылся сзади меня.

– Солнышко, ты чего? Давай поговорим как взрослые люди, без электрошокера? Кстати, откуда у тебя мой электрошокер?

– Здесь нет ничего твоего, – злобно ответила Зоя и направила блестящие гарпуны в мою сторону.

– Мне один трудяга с мастерской его сообразил. Не перепутаешь – точно мой. Так ты теперь с Сёмой, да? Скажи как есть, я не обижусь.

– А сейчас ты сам у него спросишь.

– Он что-то молчалив. Что с ним?

– С ним все в порядке. Он просто так спит.

– Что-то он синюшный слишком для того, кто в порядке и спит. – Пальцы Саймона коснулись моей шеи. – И сердце не бьется. И не дышит.

Лысый больно хлопнул меня по щеке. Моя голова съехала с изголовья и завалилась набок. Саймон выглянул из-за плеча. Я покосился на него.

– Матерь Мандельброта, ты глянь, как у него зенки бегают! Лежит обгашенный. Что ты с ним сделала?

– Не твое дело. – Электрошокер снова запищал. – Тебя бывший прислал? Отвечай!

– Какой бывший, крошка? У тебя еще кто-то был?

Хорошо, что Саймон не слышал речь Нойр до этого. Он бы рехнулся: бывших там – в «Ультима Туле» гостей и того меньше.

– Потому что я сделала только одного Сеткина – его! – Зоя показала на меня. – Откуда взялся ты?

Получается, раз Зоя произвела только Шимона, меня создал Галкин.

– Я переместился из параллельного измерения, – ответил Саймон. Голос его дрогнул.

Он же не знает правду! По-прежнему считает, что мы выходцы из мультивселенной.

– Долгая история, потом расскажу. – Лысый встал. – Заинька, главное, что мы с тобой теперь вместе. Верно?

– Да я все сделала, чтобы мы больше не были вместе!

Нойр зажмурилась – и снова хлопок, искры, дымок. Лысый успел нырнуть за кресло, а мне в грудь впились электроды. Застрекотало. Мышцы на секунду ожили, я задергался. Сердце ухнуло, в лоб стрельнуло болью. В нос ударил запах горелого мяса.

Пусть так, но почувствовать тело вновь – рай на земле.

– Хватит! – крикнул Саймон.

Треск прекратился. Я сполз в кресле, из уголка рта потекла слюна. Судороги прокатились по конечностям, а я даже поморщиться не мог.

– Милая, я не знаю, что с тобой сейчас происходит. Но мы разберемся. Прошлое, в котором не было нас, ничего не стоит.

Нойр опустила шокер. По ее щекам бежали слезы.

– Ты понимаешь меня? – спросил Саймон.

Девушка мелко закивала и поджала губки.

– Поэтому давай просто делать настоящее. Только ты и я. Навсегда. – Клон осторожно вышел из-за своего убежища. – Увезу тебя за границу. Все бросим, начнем с чистого листа. Золотых гор не обещаю, но кое-что за душой имею. Сегодня сдам одну работенку «Термитам» – тоже долгая история, – получу награду, и рванем.

– Ах, типичный Сеткин, – высоким голосом сказала Зоя. – Я только-только разобралась и все решила для себя. Избавиться от тебя. Но ты являешься в новом образе и рушишь планы...

– Просто мы предначертаны друг другу, – ласково произнес лысый. – Знаешь, мне давно следовало это сделать. И пусть сейчас не вовремя, но...

Девушка охнула и закрыла рот ладошкой.

– Зоя Нойр, – торжественно сказал Саймон и встал на одно колено, – ты выйдешь за меня замуж?

– Вау! Второе предложение за неделю! – ахнула хозяйка. – Как мило!

Она бросилась к Саймону, тоже опустилась на колени и обняла его. Парочка – плут и шмарочка – слились в страстном поцелуе! А я пока сливался только с креслом.

Эти бесстыжие страстно смаковали друг друга у меня на виду, долбились в десна. И я даже не мог отвернуться.

Раскрасневшаяся Зоя наконец отлипла от раскрасневшегося лысого – на его зацелованных устах играла дебильная улыбка, – томно посмотрела ему в глаза и сказала:

– Нет.

В ее руке блеснул шприц. Нойр вонзила иглу под ребро Саймону. Близнец вздрогнул.

– Ах ты! – прокряхтел он.

В его руке тоже что-то блеснуло. С размаху он влепил Зое леща. И в ее виске расцвел бирюзовым светом нейроюнит.

Девушка вскочила и застыла на месте. Зрачки ее потускнели и закатились.

Саймон тоже поднялся и деловито заправил в свой висок оранжевый нейроюнит. На самом деле эти нейроюниты легко вставлялись: не надо было проламывать кости черепа, иглы чипов просто расправлялись под кожей.

– Сёма, не смотри на меня так, – сказал лысый и обернулся. – Ты, конечно, красавчик, что уничтожил самаэлевскую технологию нейроконтроля. Типа она опасная для общества. Базара ноль! Но Алискин чип я все же притырил себе, уж не обессудь. И с зомбарей еще надергал несколько штук. Мне пригодится. Я заслужил. Да, любовь моя?

– Да, Хозяин, – безэмоционально сказала Зоя. – Ты заслуживаешь всего самого лучшего.

– А заслужил ли я самую лучшую женщину в мультиверсуме?

– Заслужил.

– Так что, – ехидно спросил Саймон, – пойдешь за меня?

– За тобой я пойду куда угодно, – безучастно ответила Зоя, потерла лоб и поморщилась.

– То-то же, – ухмыльнулся лысый.

Подавлять волю женщины и пользоваться ее беспомощностью – есть форменное насилие. С другой стороны, они друг друга стоят: он ей нейроюнит – она ему инъекцию. Здоровые отношения as is. Совет да любовь.

Выжатый до упора шприц так и висел, зацепившись за худи. Саймон заметил и с отвращением смахнул его на пол.

– Что за дрянь в баяне, сладость моя?

На пыльной черной ткани расползлось мокрое пятно.

– Недеполяризующий миорелаксант периферического действия.

– Семену ты тоже эту дрянь ввела? – догадался клон.

– Да.

– Почини Сёму по-быстроляну!

– Не могу.

– Антидот введи.

– Я использовала экспериментальный миорелаксант. Он имеет более высокое сродство к рецепторам и неконкурентный механизм действия. Антидоты, ингибиторы ацетилхолинэстеразы, не реверсируют блокаду. Тут только ждать, когда концентрация препарата снизится естественным образом.

– А долго ждать-то?

– Я ввела ему пятикратную дозу.

– Ты ошалела?! – Лысый схватился за голову. – Так как долго?

– Зависит от многих факторов. Часы.

– То есть через несколько часов он оклемается?

– За это время гипоксия необратимо повредит его органы. Разовьется некроз, пролежни...

Мне предстоит провести остаток жизни в трупе, испытав агонию и боль... То есть Самаэль и Восьмой вот это сейчас чувствуют? Настоящее чистилище!

– Что же делать? – воскликнул Саймон.

– Везти в реанимацию, чтобы там поддержали жизненные функции. Главное – искусственная вентиляция легких. Если сатурацию восстановят, последствий будет минимум.

– В реанимацию не вариант, – Саймон почесал лысину, – мусора, спецслужбы... А у нас ни документов, ничего. Дома нам его не откачать.

– Не откачать.

– Жесткая ты тетка, Зоя Львовна. Пролежни, некроз... – Лысый утер лицо полой худи. – Выходит, ты и меня вот так оприходовать хотела? А я-то тебе руку и сердце. – Он залез рукой под худи и достал желтую флешку. – А вот хер тебе на рыло, платиновая моя! Ты ширнула прямехонько в эту штучку. Удачно она под подкладку провалилась из нагрудного кармана. Ха! Хотя... – Он посмотрел накопитель на свет. Разгрыз корпус зубами и еще раз посмотрел. На лысине заблестели стекляшки пота. – Сука! Игла прямо во флеш-память угодила – все в щепки растрескалось. Теперь «Термиты» не получат доступ к суперкомпьютеру. А значит, нам хана.

Он со злостью швырнул флешку в стену.

– Придется списать Сёму со счетов, – вздохнул Саймон. Он принялся расхаживать по комнате, а я следил за ним взглядом. – Не смотри на меня так, братишка! У самого сердце кровью. Но я не могу принять такие риски. Валить надо, пока термиты не нагрянули. Зоя! Саймон говорит: шмотки на два-три дня собрать, не больше. Все ценное-драгоценное с собой прихватить. На криптокошелек вывести все свободные рублекоины: депозиты, акции, иную крипту – все-превсе. Форма одежды спортивная. – Он подошел к окну. – О, наш «Аурус» уже ждет заряженный. Часов за шесть домчим до границы с Беларусью. Осядем в Витебске, там посмотрим. Причипуриться и ждать! Выпол-нять! Мухой!

Зоя вышла. И тут же вошла заспанная Алиса.

– О, мала́я, с добрым утром! – Голос близнеца дрожал, а сам он в задумчивости грыз ногти и разглядывал девочку, как неведому зверушку. – Как себя чувствуешь?

Дочка потерла глаза и пожала плечами.

– Тут это... Семен окочурился. – Лысый подошел ко мне и опустил веки. – Пу-пу-пу-у-у. Кто последний, тот и папа, хех? Слушай, Алиса, я хочу, чтоб между нами с тобой все по чесноку: я не твой батя. Вообще ничей батя, чего там. И никто нас не учит быть родителями. Однако предлагаю тебе пойти со мной и вон той симпатичной барышней. Мы уезжаем. Далеко. Обещаю стараться, чтобы у тебя все было. И я не буду учиться быть батей – ты будешь учить меня. Даю слово честно во все врубаться. Что будет хорошо получаться – не гарантирую... Ну а так... я покладистый, старательный. Со мной нигде не пропадешь. Это все, что имею сказать. А дать могу и того меньше. Я пока даже не уверен, что люблю тебя. Но ты мне нравишься. И, зная себя, скоро полюблю всем сердцем. Погнали? Я очень хочу, чтобы ты составила нам компанию.

– Ладно.

– Да ладно?

Да ладно! «Ладно» – и все? А я ее из подземелья за собой чуть ли не волоком тащил. Ругал, орал всю дорогу, аж слюна летела. Обозвал «квантовым выкормышем». В «Аурусе» Алиса плакала. Но Саймон рассказал какую-то тюремную байку, потом – жопно-сортирную шутейку. И девчонка заулыбалась. А потом и вовсе захихикала, когда лысый начал загадывать загадки про два стула и вилку в глаз. Я тогда еще вкинул шикарный панч про астрофизику – а те переглянулись и оставшуюся дорогу ехали молча.

– Да. Только в туалет схожу.

И удаляющиеся шаги. Может, Алисе будет лучше с ним?

– Там это, – крикнул Саймон, – забилось все! А хотя...

И он сел рядом – я услышал его дыхание.

– Фу, гадость! – донеслось из коридора.

Близнец хмыкнул и надолго замолчал.

– Братишка, как бы я хотел, чтобы ты был свидетелем у меня на свадьбе, – наконец произнес он тихо. – Знаешь, мы потеряли много наших. Но терять тебя горше всего.

– Я готова, Хозяин, – сказал голос Зои. – Буду ждать внизу.

– Прощай. – Саймон похлопал меня по плечу. – Прости.

Свет на прощание облизнул мои веки и ушел вместе с ним.

И я остался наедине с самим собой.

* * *

Здравствуйте.

Меня зовут Семен Сеткин, и я электроник. И мое общество анонимных электроников только что самораспустилось.

Я висел на кресле, как забытое пальто. Сердце окончательно остановилось. Я точно киборг: не дышать столько времени, при этом не сдохнуть и оставаться в сознании – вопреки человеческой физиологии. Мышцы начало сводить так, что пот пробил. Это молочная кислота накопилась и давала о себе знать.

Сколько я еще так протяну? Мой железный мозг работал, но кислородное голодание пожирало тело.

Один плюс осознания ситуации все же был: меня постепенно отпускала совесть.

Ведь я чуть не убил Демида Галкина.

«Бортового самописца», как у Самаэля, я не имел. Посему детали этого – довольно странного, надо признать, – события размылись адреналиновым исступлением после разборки с толпой нейрозомби.

Я бежал по какому-то – не помню какому, их там было много – коридору ГосПАПИКоконтроля, держа в руках карту подземелья.

Алисы рядом не было. Саймона тоже – наверное, воровал чипы.

И как-то – не помню как – я наткнулся на келью, где держали Демида.

Дверь его темницы оказалась незапертой. Свет скользнул внутрь. Демид сидел на стуле нога на ногу и потирал руки.

Это вызвало подозрения.

И мне вдруг взбрело в голову, что это он все устроил. Ведь когда пленник так вальяжно пребывает в своей камере, может, он и не пленник вовсе, а главный кукловод?

Откуда-то – не помню откуда – в моей ладони возник своенравный смит-вессон.

Вот как он лег в нее своей тяжестью, как громыхнул до рези в ушах, как лягнул кисть, и выскочил, и упал мне на ногу – помню прекрасно. Нога до сих пор побаливает.

Тогда, целясь в Галкина, я еще не осознавал себя техноорганическим существом и отрицал идею Седьмого. Стало быть, не осознавал и вины Демида. И не наказывал за злодеяния.

Но зачем тогда я решил выстрелить в своего лучшего друга? Состояние аффекта побудило меня? Может, милосердие? Все же умереть от пули в разы лучше того, что творили особисты в застенках ГПК.

Ницше говорил: «Долгие и великие страдания воспитывают в человеке тирана». Когда ты маленький человечек, задавленный злоключениями и несправедливостью, выстрел в ближнего становится единственным высказыванием, которое могут услышать.

– Давай, – мрачно сказал Демид. – Нет, правда. Стреляй! Мы с тобой стоим на краю. На краю доски. Но только в шахматах пешки, дойдя до последней горизонтали, перестают быть пешками. И даже тогда ими играют.

«Любовь делает человека человеком». Так говорил Самаэль. Ты целиком и полностью то, за что ты готов умереть не раздумывая.

В любой вселенной я был готов умереть только за Алису. Но сейчас ее здесь не было. И я не умирал.

Я убивал.

– Ты мое отражение. – Галкин сплюнул. – Я понимаю тебя. Ну же!

Убив его, я убью себя. Даже хуже: превращусь из человека в органика – я вдруг уловил разницу. Люблю ли я что-то так сильно, что готов разменять свою жизнь на этот выстрел?

– Не ищи иного, Сеткин. Любой выбор иллюзорен. Жми!

Я мог. Я хотел. Но не стал. Провидение, что вело меня к этому шагу, не сдюжило.

Отказ от безумия системы есть возвращение к своей человечности.

Тишина. Насколько она громче выстрела? Я отвел дуло и нажал на спусковой крючок, чтобы это услышать. И оглох.

Пуля попала в стену в конце коридора. Завьюжил снег из хлопьев штукатурки.

– И все? – с разочарованием крикнул Галкин. – Ты просто уйдешь?

– А ты хочешь, чтобы я остался? – Я поднял выпрыгнувший из руки пистолет и дунул в ствол.

– Нет.

И я пошел прочь по коридору.

– Что это грохнуло? – Из-за угла вылетел Саймон.

– Я...

– Ты нашел его? Создателя?

Я кивнул.

– Ты... – Серые глаза выпучились на меня. Лысый перевел взгляд на револьвер и нахмурился.

Я кивнул еще раз.

Близнец дернулся в сторону темницы, но я грубо пихнул его в грудь. Он поджал губы. Забрал из моих рук оружие. Я двинулся дальше. Лысый тенью последовал за мной. А через десяток метров к нам присоединилась Алиса...

Даже сейчас я не был уверен, что Галкин заслужил ту пулю. Да, он мучил и убивал таких, как я. Использовал во вред органикам... тьфу ты! – людям (и когда я начал говорить как Самаэль?). Но Демид тоже маленький человечек, который пережил измену любимой, предательство друга и, самое ужасное, потерю работы. Он лишь изобрел свой способ жить в этом мире обезьян с гаджетами.

Мне было досадно и стыдно, что мы оставили его там, не вывели. Дальнейшая судьба Демида мне неизвестна. Но для меня он умер.

«Создатель умер. Теперь мы хотим, чтобы жил электроник», – сказал бы и-Ницше, существуй таковой.

Но как я буду теперь жить? Теперь, когда точно знаю, что я киборг и моя Вселенная – мираж, созданный нейросетью?..

Раздался топот, грохнула дверь, вспыхнул свет. Я не вздрогнул.

– Братан! – Саймон нажал мне на глаза, веки поднялись, и я увидел его улыбающееся лицо и коричневые зубы. – Я розетки принес.

В его руках действительно были две электрические розетки. Он прислонил их к стене рядом с моим креслом, они примагнитились и зажгли зеленые светодиоды.

– Жир, – восхитился Саймон. – Поживешь еще, земеля. Я кое-что придумал. Уно моменто!

Щелкнул нож, перед носом сверкнуло лезвие. Я и тут не вздрогнул, ибо был парализован.

– Не рыпайся, – строго сказал лысый и ухмыльнулся. – Хотя куда тебе рыпаться.

* * *

19:50

Фу-у-ур-р-р-р!

Мои щеки надулись, поток воздуха защекотал ноздри и ударил в глаза.

– Да ёшкин Менделеев! – выругался Саймон. – Ща починю.

Вр-р-рм-м-м...

Щеки больно втянулись.

Лысый отрезал солидный кусок синей изоленты, запихнул шланг мне в глотку поглубже и примотал к нему мои губы.

Фу-у-ур-р-р-р!

Из носа брызнули сопли.

Вр-р-рм-м-м...

Сопли вползли обратно.

Исторгнув поток брани, лысый Кулибин залепил мне ноздри изолентой.

– Запрограммировал пользовательский режим: три секунды на выдув, четыре на всасывание, – сказал он.

Фу-у-ур-р-р-р!

Грудь расширилась от потока теплого воздуха – мой первый вдох. Я почувствовал запах канифоли.

Вр-р-рм-м-м...

– Ништяк! – засмеялся Саймон и почесал лысину, оставив на ней черный след.

Еще никто не переделывал пылесос в аппарат ИВЛ.

На столе валялись отвертки, щипчики для ногтей, мотки изоленты и похожий на авторучку карманный паяльник. На полу лежал частично разобранный, подключенный к розетке вертикальный пылесос, от которого в мой рот шел приделанный Саймоном шланг стиральной машинки.

– Не ссы, я выставил минимальное давление, чтобы легкие не распидорасило.

Пылесос завывал, выключался – и снова завывал. Мои ребра поднимались и опускались в такт.

– Тэкс. Теперь эту штуку приколхозим. – Саймон взял в руки только что пересобранный электрошокер. Он подключил устройство одним проводом к ноутбуку, а вторым – в розетку.

Я сидел на кресле, моя водолазка и футболка были разрезаны ножом. Близнец подошел и воткнул электроды обратно мне в грудь, зафиксировав на коже изолентой.

Скр-р-р. Меня дернуло разрядом. Скр-р-р. И снова.

– Работает!

Потрескивающий элетрошокер раз за разом неприятно бил током.

– Я поменял конденсатор в умножителе напряжения. Поставил с меньшей емкостью. Чтобы не так мощно тебя шмаляло. И запрограммировал микроконтроллер на ассемблере: теперь ноутбук контролирует частоту и включает шокер дважды в секунду. Считай, дефибрилляция.

Пальцы мои подрагивали. И вдруг... стукнуло в груди!

Скр-р-р, скр-р-р. Фу-у-ур-р-р-р! Скр-р-р. Вр-р-рм-м-м...

– Хер его знает, сработает ли, – развел руками лысый. – Пылесос нагнетает воздух, а электрошокер взбадривает твое сердечко, чтобы кислород разгонялся до органов. В моей придумке слишком много вещей, с которыми все не так. Но на то мы и инженеры, чтобы делать невозможное. Даст Бог, протянешь, пока от бормотухи этой попустит. Копать Эйнштейна! Девятый час! Меня Зойка с Алиской в «Аурусе» ждут.

Он пошел к двери, но вдруг вернулся.

– Знаешь, Сём, а я сначала-то поверил кучерявому, – задумчиво произнес Саймон. – Где-то очень в глубине души. И грузанулся неслабо: вся моя жизнь – ложь. От и до. Она и так-то ничего не стоила, а с этими вводными – так вообще хоть в петлю. – Он взял со стола самый большой моток изоленты. – Ни хера себе заявочка, а? А уж когда ты пацана того завалил, я, как странно ни звучит, еще больше поверил Седьмому: если уж ты, святоша, такое исполняешь, значит, так и надо. Потому что если тот Создатель сотворил все, о чем рассказал псих, то его реально кончать надо... Погодь, я тебя зафиксирую.

Он примотал меня изолентой к креслу, чтобы я не сполз.

– Но вот я встретил мою Зою – и прям очнулся. Моя жизнь – не иллюзия! И жена моя будущая тому пример. Ну какие из нас электроники? – Близнец подошел к окну. – Псих, он и есть псих, да еще нас чуть психами не сделал. Но вот что выходит: пацана ты хлопнул почем зря. Ты стал монстром, Сёма. Не-не, я не предъявляю, не осуждаю. Кто без греха.

Саймон приоткрыл створку. Потянуло морозным воздухом.

– Чтоб кислорода побольше было и все говно электрическое охлаждалось, – пояснил лысый. – Я к чему веду... Расходятся наши пути-дорожки, братка. Тот Семен, которого я знал, остался в подземелье ГПК. Что от тебя теперь ждать? Кто в тебе сидит? А я ведь парень неблагополучный. Мне с такими, как ты, якшаться нельзя. Куда меня это приведет? На пожизненное? К фонтанчику с черным дельфином?

Он присел на корточки возле меня и осторожно погладил по колену.

– Ну что, братишка, долгие проводы – лишние слезы. Будут обижать – не обижайся. Меня не ищи – не найдешь. Ну и с Зоей тоже... прости-прощай. Она мне нужнее. Она та, кто заземляет меня. Ну и Алиска, стало быть. С ними я буду хорошим. Клянусь тебе, что позабочусь о девочке. А еще оставлю тебе царский подгон. – Саймон достал из-под ремня револьвер и положил на стол. Потом закатал штанину и вытащил из носка какую-то бумажку. – Тут у меня немного старых прогнозов по матчам. Еще из той моей вселенной. Может, что не сыграно еще, денежку добудешь. На первое время хватит. Инструменты тоже оставляю. – Саймон похлопал по плечу, пряча взгляд. – Рано я тебя похоронил. Значит, долго проживешь, так бабка-цыганка говорила. Ты знаешь что? Ты кайфуй! Просто кайфуй, мой брат.

Он вздохнул. Встал.

– Я тебя всегда буду любить. Я тебе жизнь спас дважды: сейчас и тогда с живым мертвецом. Так что за тобой должок, правильно? Забудь про меня – и считай, что мы квиты.

И ушел. Навсегда.

А я остался лежать со шлангом во рту и электродами в груди.

«Кайфуй».

А и правда, надо кайфовать. Вот это инсайт лысый выдал на прощание! Ну и что, раз я киборг? И что, раз я все потерял? И что, раз никогда и не жил? Зато теперь заживу. На дне такая свобода. Отныне стану гедонистом. Поселюсь в лагере бомжей, буду трахать все, что движется, читать книги и пить вино. А заскучаю – так подамся в политику или писательство. Да мало ли бесполезных занятий!

Жизнь только начинается. Врывается в горло пыльным потоком воздуха, бодрит разрядами до судорог. И все дороги открыты.

Спасибо, брат! Никогда тебя не забуду. Хоть ты и просил.

Глава 17. Это на Новый год

22:50

Я проснулся от жужжания, будто огромный шмель пролетел над ухом. Запахло паленой пластмассой. Что-то упало. Стало тихо.

Тихо?!

Убаюкивавшего меня шума пылесоса больше не было. И щелчки электрошокера стихли.

Непроглядный мрак. Даже зеленые глаза розеток погасли.

Поддерживающая во мне дух «аппаратура» больше не работала. Холод пробрал до костей. Ветер заметал в кабинет снежинки, иные из них долетали до меня и садились на кожу.

– М-м-мф-ф!.. Мгх-х!.. – заревел я. – Мр-ргх!..

Сердце дало стрекача. Я задергал руками и ногами, но изолента не давала двигаться.

Двигаться?!

Пошевелил пальцами рук. Работают.

– Мпх-х, – с каким-то облегчением сказал я.

Отпустило!

Я поворочался, насколько позволяли путы – лысый надежно примотал меня к креслу. Спина и шея здорово затекли. От каждого движения отзывались кусающей болью места, из которых торчали электроды. Но в остальном самочувствие было ничего. Даже шланг в горле не вызывал рвотных позывов, лишь легкое першение.

Глубокий сипящий вдох – прохлада разбежалась по клеточкам тела.

Трудно объяснить, но я вдруг почувствовал взгляд, устремленный на меня из черного коридора. Почувствовал физически: живот забурлил – но не от голода, начало мелко трясти – но не от озноба.

– Мгх-х-х, – сказал я. – Му-у-у. Мэ-э-э.

Переводилось так: «Чувство, что за тобой наблюдают со стороны, называется скопэстезией, и ему нет научных доказательств!»

Я повернул голову в сторону двери и заметил движение. Пригляделся: фигура!

– Ы-ы! У!

Что и значило: «Фигура!»

– Кхм, – сказала она. – Кхе!

– Э! – отозвался я, обливаясь потом.

Сверкнула белая вспышка.

– Пресвятые угодники! Семен Саныч!

Через секунду вновь потемнело, и тот же знакомый голос крикнул из коридора:

– Автоматы сработали. Включаю обратно.

Кабинет залило мягким желтоватым светом с потолка. Перед глазами заплавали пятнышки.

В дверном проеме появился... Жигулин. Он был облачен в белый теквировый плащ, сидящий на нем мешком, и свой фирменный зеленый берет.

– Пытали! – охнул Михалыч.

Он уперся руками в колени, с плеч слетели «погоны» из снега.

Обездвиженный, покрытый синяками и ссадинами, я сидел в пыльных лохмотьях. Из груди торчали металлические стержни, изо рта – шланг. Рядом на столе валялся пистолет.

Предположение старика было логичным.

Михалыч схватился за сердце.

– Кх-кх! – издал я и выпучил глаза.

Профессор все понял и засуетился.

– Что же делается-то, а? – Его челюсть дрожала. – Что творится-то, а?

Он отклеил с моего рта изоленту и осторожно вынул шланг.

– В порядке. Михал Михалыч... – сипло сказал я. – Добрейшего вам – апчхи! – вечерочка. Как вы здесь?..

В груди защекотало, и меня пробрал кашель.

– Да все подъезды обошел. – Жигулин похлопал меня по спине. – Никогда не жаловался на древность, но сегодня утомился, как дед. Скакал савраской по всему жилкомплексу. Сначала смотрел, где окна горят, – нигде не горят. Потом догадался на энергосчетчики глянуть. От так и сыскал. Аккурат до короткого замыкания успел.

Это не был ответ на мой вопрос. Я облизнул пересохшие от горячего шланга губы и сглотнул. Во рту сушило, я тщетно попытался языком соскоблить с нёба пыльный налет.

Жигулин похлопал по карманам, достал очки и нацепил их. Прищурился. Потом отковырял край изоленты, оканчивающийся на моем бедре, и начал разматывать ее.

– Уж не думал, что могу поседеть еще больше, – сетовал он. – Но все же поседел.

Михалыч бродил вокруг кресла, распутывая меня. Его свободная рука инстинктивно тянулась к стене, к спинке кресла, к любому выступу, будто земля под ногами постоянно колебалась. Но он довольно резво управился и уже отошел к окну, волоча за собой длинный хвост ленты.

– Что вы здесь делаете? – спросил я.

Получилось тихо – легкие жгло огнем.

– Кто тебя так? – проигнорировал мой вопрос Жигулин.

Я как следует растер онемевшие пальцы и буркнул:

– Бывшая.

– О, женщины, – вздохнул профессор. – Вам имя – вероломство. Твои дела сердечные могут сорвать нашу операцию!

– Какую?

– По срыву операции.

– Ничего не понимаю. – Я поморщился и почесал переносицу.

– Да ты и не должен. – Старик в сердцах махнул рукой. – На то она и секретная. Спецслужбы называют ее «Кракен».

– «Кракен»?! – воскликнул я. – Там ведь что-то про уничтожение нашего города?

Михалыч взглянул на меня с подозрением.

– Откуда ты знаешь? – спросил он.

– Знаю, и все, – пожал плечами я. – Но я думал, это байка! Разве нет?

– Ах, если бы, голубчик. Время баек закончилось. Да и вообще время... Техногенная катастрофа масштаба «Кракена» поделит жизнь страны на до и после.

– Господь, храни Перельмана, да что за катастрофа такая?!

У меня перед глазами распустился ядерный гриб, пожирающий город.

– Особисты взорвут батискафы. На Новом.

– Тю! – выдохнул я.

– Угу, – кивнул старик. – Общество никогда не будет прежним.

– Да леший с ними, с батискафами. Там их полторы штуки плавает. Из людей – хромой сторож максимум. Фуф. Напугали вы меня, Михал Михалыч. Они с таким же успехом могут мусорку во дворе поджечь. Катастрофа уровня «Б».

Я медленно встал с кресла и размял мышцы. Все тело болело. Но не так, будто меня сбил поезд. Просто крепатура, как после тренировки. Сносно.

– Там много батискафов, друг мой. Десятки. – Профессор покачнулся от сквозняка из открытой створки. – Их синхронный управляемый подрыв создаст эффект домино. В глубинах Нового нарушится стабильность слоев, уничтожится термоклин. Донные отложения поднимутся и освободят газ. Возникнет кавитация: взрыв разрушит газогидраты – диоксид углерода и метан мгновенно перейдут из растворенного состояния в газообразное. – По коже побежали мурашки. С каждой фразой наставника я холодел на градус. – Огромный пузырь с их смесью лопнет на поверхности, и компоненты разольются по низине. Концентрации хватит, чтобы все люди и животные в радиусе нескольких километров задохнулись.

В низине пролегала вся западная часть города. Моя рука невольно потянулась к горлу и легла на него. Сердце бешено заколотилось, и я сделал вдох насколько хватило силы легких.

– А взрывоопасное облако метана превратит все в ад, – заключил Жигулин. – Достаточно искры.

Я плюхнулся в кресло и задумчиво стал выдирать из себя стержни электрошокера.

Жигулин попытался усесться на подоконник. Поерзал-поерзал, но сил и роста не хватило, и он просто оперся на него.

– Кто знал, Семен Александрович, что, возглавляя «Термитов», столкнусь с такой проблематикой.

Старичок худыми ладонями теребил комок снятой с меня изоленты. Кожа на его пальцах и лице походила на стекающий воск. Профессор никак не напоминал лидера мафии, держащей в страхе правоохранителей и граждан.

– Ого, вы... Шляпник?! – изумился я.

Михалыч нахмурился и внимательно посмотрел на меня:

– Ты какой-то не такой, Семен Саныч, не в обиду.

– Извините. Я правда в последнее время сам не свой. Но сейчас я просто в шоке, что мой наставник – лидер экстремистской организации.

– Так ты меня туда и рекомендовал год назад! Писал на начальство, держал слово перед бюро ГПК при институте. «Чтобы глаза горели», как ты выразился. Теперь другое место будет гореть. Я про город, если что.

Как Сэм умудрился устроить человека к «Термитам»? Он что, в их отделе кадров состоял? В голове не укладывалось.

– Но я без претензий, – сказал Жигулин. – Все лучше, чем в нейминге.

– Кстати, а почему у вас прозвище Шляпник? – спросил я и потеребил ухо. – Вы же в берете.

Жигулин улыбнулся. Пролегли глубокие морщины в уголках глаз, зрачки сверкнули бликом.

– Шляпник – не прозвище, а должность. Внутри ГосПАПИКоконтроля есть древнее дочернее подразделение: Департамент технофобии имени Теда Качински. Этот орган всегда был представлен разбавленной криминалитетом шайкой промытого отребья, мнящего себя борцами с режимом. «Новые луддиты», например. Или шифропанки – их-то настоятель, мой добрый товарищ, и носил большущую шляпу.

Колхозан? Вот какие у него «просветленные энтузиасты»...

– Сам он терпеть не мог, когда его называли Шляпником: у бывшего уголовника это слово вызывало неоднозначные ассоциации. Но повелась мода обозначать так в номенклатуре всех руководителей департамента Качински. И когда «Термиты» стали подразделением, а я, старая калоша, их возглавил, то и меня начали величать Шляпником.

Итак, «Термиты» – проект ГПК. Какая, однако, многопрофильная федеральная служба. С другой стороны, не хочешь реальных подпольщиков – создай собственных. Практично.

– Но если вы... мы заодно с ГПК, то почему пытаемся сорвать их проект? – Мое лицо дернулось несколько раз. Похоже, последствия электрошоковой терапии.

– Моя личная инициатива. – Жигулин отвернулся и посмотрел во двор. – Я собирал информацию с того момента, как ГПК летом начал накачивать моих людей оружием. Думал, готовят переворот. Но потом узнал о «Кракене». И разработал план противодействия, о котором знают лишь самые преданные соратники.

То есть патриарх представлял сопротивление внутри псевдосопротивления. Я посмотрел на него, стараясь вложить все доступное мне уважение. Но у меня задергалось веко и зачесалось ухо.

– И что же нужно делать? – спросил я, наяривая мочку.

– Как что? – встрепенулся Жигулин. – Вне всякого сомнения, довершать наш «Контркракен»!

– Это какая-то деревушка в Швеции?

– Это наша контртеррористическая операция. Скажи на милость, шальная бывшая тебе, часом, память не перешибла?

– Да, детали выпадают, извините. Напомните, что мы – очевидно, «Термиты», да? – планировали делать?

– Мы взорвем батискафы!

– Ну да, логично. Логично. Так, стоп! Нет, совсем не логично! Зачем?

– Мы сделаем это иным образом. Чтобы взрывы были на меньшей глубине. Они не затронут залегающий на дне углекислый газ. Зато вызовут лимнологический выброс метана, лежащего слоем выше. А крайняя детонация будет у самой поверхности. Если верно рассчитать, она подожжет метановые холодные сипы, и газ останется прогорать прямо на водной глади.

Левое ухо заложило. Я поковырял в нем и посмотрел на палец. Кровь. И под носом тоже мокрело розовое пятно. Похоже, баротравмы от давления пылесоса.

– В бытность мою работы с достопочтенным Вениамином Пантелеевичем, уже после его возвращения из мест не столь отдаленных, мы исполняли подобное с газом в грунтах, – вздохнул профессор. – До сих пор источники пылают по всему городу. Горят дольше нашей с Веником дружбы, увы.

Вот откуда взялись кратеры, на которых построили станции для пневмотрамваев.

– То есть спецслужбы уже проворачивали такое?

– А то как же! Постоянно! – Михалыч сильно погрустнел и поджал губы. – Но если у нас получится, озеро никогда больше не станет оружием в руках федералов. Метан будет гореть годы. А главное, никто из особистов не догадается о саботаже. Подумают, что взрывы неправильно рассчитали. Потому как, если они поймут, кто стоит за этим, нас всех на фонарях повесят.

Я вновь закашлялся. Ребра стрельнули болью. Я поморщился и потер грудь. И задел точечные ожоги от электродов.

Взгляд Жигулина рассеянно блуждал по мне. Старик трактовал мою мученическую гримасу по-своему.

– Не переживай, наши товарищи хорошо поработали, – изрек он. – Хоть газодобывающая станция на озере тщательно охраняется – и не хромым сторожем, как ты изволил выразиться, а дронами с пулеметами, – мы смогли встроить несанкционированные ПАПИКи в батискафы, когда те еще сходили с конвейеров. Модулям когнитивности поставлена задача проанализировать морфологию озера и произвести взрывы так, как того требует «Контркракен». Без кластера искусственного интеллекта нам не справиться. Нужно на месте учесть глубину, объем растворенного газа, давление, стратификацию. А человеческого ресурса на инженерные изыскания у нас нет.

Профессор развел руками.

Звучит, как будто у Жигулина все на мази: «зажигалки» встроены, взорвут батискафы наилучшим образом и спасут город.

Тогда зачем тут я? И зачем сэмовская «Отмычка»? И почему старик выглядит, будто его или только что откопали, или будут закапывать?

Я открыл рот, чтобы спросить, но Михалыч вновь заговорил:

– Надеюсь, ПАПИКи справятся. Спасибо другу твоему, Демиду Марксовичу. Он в сентябре продал нам целую партию по весьма скромной цене. Правда, потом забрал четыре штучки обратно.

Наверное, на пусконаладку Саймона – тот появился плюс-минус в это время. Возможно, чтобы обрублекоинить ставки, переданные Галкину «Термитами». Если Галкин отдал все «зажигалки» луддитам, выходит, он планировал покончить с производством электроников? Но тогда откуда взялся я? Меня распечатали раньше Саймона?

– Светлый паренек, – улыбнулся Жигулин. – Не знаешь, как он там?

– Не знаю, давно не общались, – соврал я.

– Надеюсь, у него все хорошо. Женился поди уже, – засмеялся профессор.

Я посмотрел на ноутбук. По черному экрану плавали часики: одиннадцать.

– Михаил Михайлович, – мне захотелось перевести разговор, – начало «Кракена», если не ошибаюсь, было запланировано на девять вечера.

– Верно. Но у особистов сегодня приключилась какая-то оказия. «Инцидент номер три». Не обучен их птичьему языку, посему не ведаю, что именно стряслось. Но что-то масштабное.

Выходит, по иерархии инцидентов, о которой рассказывал Геккатов, вторжение Седьмого в их муравейник считалось пострашнее ядерного апокалипсиса. Я хмыкнул: ну и самомнение у гэпэкашников!

– Так что немудрено, что начало операции подвинули, – сказал Жигулин. – Но нам следует торопиться. «Кракена» откладывают не первый раз. Но сегодня точно последний. Звонил Салман Кэшбекович: в бункере ГосПАПИКоконтроля уже все загерметизировали и запустили фильтровентиляционные и кислородно-регенеративные установки. Операции быть!

Та фотография на стенде в подземной галерее. С футбольного матча между командой ГПК и еще кем-то. И Салман во вратарских перчатках с ногой на мяче.

– Салман, получается, тоже из ГПК?

– Да, – ответил Жигулин. – Он курирует «Термитов» по федеральной линии. Только ему сограждан травить тоже не по совести, поэтому с нами в лодку и сел. Стал моим осведомителем. Двойным агентом, выходит. Но и ему я не доверил все детали. Никому не доверил. Все тут храню. – Старик постучал пальцем по лбу. – Пока еще в здравом уме.

– А гала-концерт голограмм в «Прогрессе», – осенило меня. – Он же прямо сейчас идет. Ловушка ГосПАПИКоконтроля?

– Именно. Чтобы собрать как можно больше горожан в том районе, куда поползет газ. Так что времени у нас мало. – Профессор посмотрел на наручные часы. – «Кракена» выпустят до конца мероприятия. То есть до полуночи.

– Кошмар! Настоящий геноцид!

– Отставить панику. Нам нужно многое успеть. Ты готов?

– Успеть что, Михал Михалыч? – воскликнул я. – Чем я-то могу помочь? Там же и так ПАПИКи. Разве этого не достаточно?

– Нужна «Отмычка».

– Но зачем?

Жигулин отлепился от подоконника и затряс руками. Широко открыл рот, в котором отсутствовала половина зубов. Но вдруг смягчился, кулаки разжались. Он неразборчиво побубнил под нос сам себе, махнул рукой и затем спокойно сказал:

– Наверное, ты сейчас в не меньшем шоке и волнении... Ничего. Зачем нам доступ к «Отмычке», говоришь? А для того, чтобы взломать инфраструктуру глубоководных аппаратов. Наши ПАПИКи уже внутри них, да. Но то полдела. Для выполнения задачи им нужен доступ к умной системе детонации батискафов.

– Прямо-таки умной?

– А то как же? Искусственный интеллект ихний тоже должен как следует покумекать: как очаги взрыва выстроятся, как ударные волны пойдут. Это тебе не на пульте кнопку нажать. Не телевизор, чай.

Само слово – «детонация» – монстром из глубин вынырнуло в моем информационном пространстве. Оно, конечно, всегда жило в нем, плавая по радиоволнам. Но вот так, всерьез, непосредственно касаясь меня, близких...

– Что же вы не выкорчевали эту систему, когда свои ПАПИКи монтировали! – воскликнул я.

– А ее позже установили. И теперь ради доступа к взрывчатке нам предстоит получить root-права и назначить их нашим модулям. Отдельной ручной манипуляцией, которую, по-хорошему, уже бы начать.

Я помассировал дрожащие кисти и всхлипнул.

Бежать! Бежать отсюда так далеко, насколько возможно. Не оборачиваясь.

Словно имеешь дело с нечистой силой.

Словно выбираешься из царства мертвых в мир живых.

И никогда не возвращаться. Потому что, когда возвращаешься, принято смотреть в зеркало. А в зеркала я уже насмотрелся по самое не балуй.

– Не стоит переживаний! – воскликнул Жигулин. – Моя бригада системщиков смогла удаленно достучаться до батискафов. А ведь это тоже виделось задачей со звездочкой. И мы справились. Конечно, встретившая нас защита системы детонации оказалась не по силам даже моим специалистам. Но «Отмычка» оттого и присутствует в системе уравнений, чтобы сломать последний барьер.

Старик двинулся в мою сторону, но оступился, пошатнулся...

– Садитесь, пожалуйста, – испуганно сказал я.

Наконец-то догадался уступить пожилому человеку единственное комфортное место в кабинете. Подняться удалось с трудом. Каждый шаг был как первый, тело ломало.

– Благодарствую. На дорожку-то самое оно.

Михалыч подошел, осторожно перенося вес с одной ноги на другую.

– Или, наверное, нам лучше сразу идти? – вслух подумал я. – Ибо цейтнот.

М-да, на таких ватных ногах далеко не убежишь.

– Знаешь, в чем секрет моего долголетия и кипучей деятельности? – Михалыч с кряхтением опустился в кресло, держась за подлокотники. – Перед любой бурей, пока ветер еще без камней, надо сделать паузу и подумать о жизни. Жизнь любит размышления, она нам для этого, собственно, и дана.

Я запахнул разрезанные водолазку с футболкой, как халат, дабы не смущать шкипера голым пузом, и заткнул края за пояс карго. Бросил взгляд в открытое окно. За ним висел в воздухе снежок. Подошел к подоконнику: возле подъезда стояла добравшаяся из Обнулёнова «Пичуга».

Хотя бы транспорт есть!

– Ох-ох, денек у меня выдался, конечно, не по погоде, – вздохнул профессор и потянулся. – С утра на валидоле! Вашими с Салманом стараниями, между прочим!

Он повернулся всем телом и укоризненно посмотрел на меня.

– Я-то тут при чем? – пожал плечами я.

– Ну а кто шарахается не пойми где, когда «Кракен» на носу? Еще Кэшбекович куда-то забе́сился – после планерки пропал с концами. Ни дозвониться, ни дописаться. А так как он над тобой шефствовал, то и тебя поди сыщи. Что прикажешь делать! Я вроде как главный комбинатор, отвечаю за весь город, получается. Конечно, я предположил худший сценарий. И оказался в тупике. Что делать? – Старик начал загибать пальцы. – Распустить соратников, чтобы они успели убраться из города? Сорвать гала-концерт, посеять панику среди населения, предупредить жителей? Или, может, до та́лого искать гражданина Сеткина? Я, старый дурак, почему-то сосредоточился на последнем.

Я отвернулся и снова вперился глазами в пространство за окном, боясь дышать.

– Знаешь, Семен Александрович, – донесся из-за спины обиженный голос, – с такими вводными как-то сложно найти равновесное состояние. А это перво-наперво нужно делать в любой ситуации!

Во дворе мне привиделись стежки следов на снегу. Саймон, Алиса, Зоя. Успели ли они уехать?

– Да как его найдешь, равновесное состояние! – воскликнул я и треснул по подоконнику. Мое сердце бешено колотилось.

– Трагедия нашей жизни в том, что мы рассматриваем рутину – наши задачи-невзгоды – как Божье наказание. Но это по-прежнему лишь список к выполнению. Они разные бывают, бесспорно. Вот нынче у нас записано спасти город. Да, важно. Да, сложно. Но что мы можем? Зато исполним – и будет за что себя похвалить. Ну а не срастется – пожурим себя. Так что хватит тележиться! Попылили исполнять! Я настроился. А ты?

Я помотал головой и обернулся. И встретил прожигающий насквозь взгляд Михалыча.

– Ишь ты, – крякнул он. – Ты сегодня утром отчитался Салману, что шлюз доступа к «Отмычке» уже развернут внутри института. Это правда? Как на духу скажи.

Я заложил руки за спину и прошелся по комнате. И вернулся обратно к открытой створке.

– Нет, – ответил я и шмыгнул носом.

– Что?

– У меня нет доступа к «Отмычке».

Обещанный Саймоном «шлюз» обломками желтой флешки валялся на полу, заметенный под стол.

– Семен Саныч, не время для шуток.

– У меня его правда нет.

Жигулин встал – не встал, вскочил! – и подошел близко-близко. Он был совсем невысоким, поэтому грозно смотрел снизу вверх.

– Ты спросил, почему я хочу сорвать теракт? – медленно проговорил он. – Странно, что такой вопрос вообще возник. Впрочем, наши умы слишком больны. Скажу так: я ископаемое. Со мной даже в шахматы никто не играет. Мне терять нечего. Скоро скопычусь да представлюсь перед Богом. И что ему скажу, а? – Михалыч схватил меня за плечо, слишком сильно для почтенного старца. – Надеюсь, что ты настолько же отчаянный, чтобы мне помочь. Не растерял ли ты отвагу и верность?

– Да я бы с радостью помог, Михалыч Михал, – бормотал я, едва ворочая языком, – но я правда не знаю как...

– Крепись, мой мальчик. Ты многое, видать, пережил. Я удвою награду! Дам тебе ее прямо сейчас.

– Я... дело не в деньгах...

Все слова куда-то вдруг растерялись.

Жигулин прочистил горло и задал единственный вопрос:

– Почему, Семен?

Его сморщенные щеки тряслись.

– Да потому что я не могу! – гаркнул я. Эхо разнесло мой возглас по всему двору. – Потому что я понятия не имею, что за чертов шлюз такой! Я не умею взламывать шлюзы. Это же чертова инфраструктура института, а я физик. – Мои слова отпружинивали от стен соседних домов и возвращались в мои кровоточащие уши. – И даже понимай я хоть что-то, добытый у шифропанков инструмент для взлома, единственный в своем роде, потерян! У нас нет никаких шансов получить доступ. Никаких, Михал Михалыч.

Жигулин снял очки и тщательно протер их полой плаща. Кашлянул. Медленно вернулся к креслу и молча сел.

– Ну, ребята, я не знаю, как так можно? – протянул он спустя долгую паузу. – Нет, я понимаю, что мы в институте могли проморгать дедлайн-другой. Но то работа – безделушка, чтобы занять себя от получки до аванса. Но как можно было профукать нашего «Контркракена»? Как? Судьба всего города зависит от нас. И когда наши ученые с инженерами успели облениться настолько, что даже это не взбадривает их? Мы же человека в космос запускали, Семен Саныч.

Мне хотелось прыгнуть в окно, пробить землю и усвистеть прямиком в ад.

– В конце концов, тебе выпала не какая-то сверхзадача. Не квантовая физика, знаешь ли, – продолжал Михалыч, барабаня пальцами по подлокотнику. – Просто. Передать. Токены. Которые ваша кафедра выпускала для эфэсбэшников, чтобы они могли для своих нужд удаленно подключаться к «Отмычке». Взять несколько токенов – и передать Салману. Все!

Ребра ломило изнутри от рвущегося наружу стыда, растекающегося жаром по лицу.

– Но ты начал елозить. Ух, я тогда прямо нутром почувствовал: что-то пойдет не так. И как в воду глядел. Когда ты уволился, я вообще был в шоке! Как так? О чем ты думал? Кэшбекович на тебя поднажал, – я потер большой палец, вспомнив, как «поднажимал» Салман, – и ты пообещал бэкдор с неавторизованным доступом, развернутый прямо в институте.

Обещал не я, а Саймон. Но как объяснишь?

– Мне тогда еще невдомек стало: как это ты проделаешь, не будучи трудоустроенным в НИИ? Но раз обещал выкрутиться – Бога ради! Я доверял тебе. Потому что всю жизнь знал Семена Сеткина как хорошего человека, ответственного и взрослого. Как блестящего ученого и товарища, на которого можно положиться. Тем более что ГПК удумали устроить теракт на месяц раньше. А токены для ФСБ кафедра планировала лишь к концу года выпустить. Так что твоя лазейка с черным входом оказалась весьма кстати. Сыграла. И мы совсем успокоились и выдали тебе аванс.

Не мне, а Саймону!

Профессор стянул берет, обнажив впадины на висках, паутину волос и покрытую коричневыми пятнами макушку. Без головного убора уши старика казались огромными.

– Горюшко на мои седины! И главное – когда у меня только-только забрезжила надежда. Кэшбекович после шести часов объявился. Позвонил и подсказал, что тебя можно отыскать по маячку в рукоятке револьвера. Моя команда уже покинула город, и мне пришлось все исполнять в одиночку. Но я справился. Нашел тебя, пусть и в таком плачевном состоянии! – Жигулин вытер лицо рукавом и нахмурился. – И ты мне заявляешь, что ничем не можешь порадовать. – Он откинулся на спинку и хмыкнул. – Ну... я сделал все, что мог. К себе у меня претензий нет. Есть ли у меня претензии к тебе? Да чего серчать! Мы коллектив, и вина, стало быть, коллективная. Но следствием нашей оплошности будут тысячи жизней. У наших провалов нынче такая цена. Так что присаживайся, касатик. Найди какую-нибудь припушинку, что ли. Отдыхай. Мы сегодня пустили жиденького в портки. И теперь помрем.

Жигулин закинул ногу на ногу и сложил руки на колене. Я подошел к рабочему месту, подвинул ноутбук и отвалившиеся от стены розетки и, взгромоздившись на столешницу, уставился в пол. Я-то как раз не умру: киборгам без дыхания прескверно, но не фатально. Тем более что газ рассеется и мне останется только пережить пожар от метана.

– Эх, приехали, – простонал Михалыч.

Вот профессору точно конец. Он и так-то... краше в гроб кладут.

– Как приехали, так и уедем, – сказал я и исподлобья посмотрел на наставника. – У меня машина во дворе. Спасемся?

– Можно спастись из города, Семен Саныч. Но от себя не спасешься никогда. Ты как хочешь, а я остаюсь.

Сдался.

– Я не знаю, что делать... – прошептал я. – Не знаю, что сказать.

Какого черта я вообще должен что-то говорить или делать? Я-то в чем виноват! Не я договаривался с ними. Не я хочу отравить город газовым облаком. Не я, в конце концов, сломал флешку с руткитами.

Я никому ничего не должен. Хватит вешать на меня всех котов Шрёдингера!

Мое дело предложить. Нет? На здоровье!

Просто уйду. Саймону можно – значит, и мне можно. Даже не попрощаюсь.

Я спрыгнул со стола.

В бесцветном взгляде Жигулина из-под редких белых ресниц я прочел то, что раз и навсегда определил для себя как человечность. Разумеется, ничего там в этих глазах не «плескалось», не «сияло», не «теплилось» – просто два покрытых слизью комка нервов, сосудов и эпителия. Но наверняка они видали и лучшие времена, ведь Михалыч прожил сотни моих жизней. И когда-то в них жили надежда, любовь, азарт... Фигурально выражаясь, конечно. А сейчас они пустовали. Но самое важное, в них отсутствовали ненависть, страх и тоска – то, что клокотало во мне. Электронике, который знал мир от силы несколько месяцев и уже успел озлобиться до предела.

Сейчас Жигулин казался мне реликтовым деревом – чем-то таким, что на порядок больше, чем я. Способность сохранять внутреннюю пустоту была его способом принятия мира, а отсутствие реакции на хаос и следование своим глубинным принципам – его верой. Потому что вера – это не ожидание рая по ту сторону смерти. Это умение смотреть в пустоту не моргая.

Он не приходился мне наставником. Может, Сэму, Демиду – да. А я, с изрядной долей вероятности, сейчас общался с ним впервые. Но я жаждал следовать за ним.

Нет, он не сдался.

Он просто сделал все, что мог, и этого не хватило.

– Михал Михалыч, – сказали мои губы, – а кому я должен передать доступ к шлюзу? У вас есть какие-то хакеры или вроде того?

– Да, – буркнул старик. – Системщики. Двое. – Он хлопнул себя по лбу. – Я же и тут облажался! Держал ребят до последнего. Сидят по домам, ждут. Я бы им позвонил, чтобы они уезжали, отпустил бы их. Да связь здесь не ловит. Что с ними будет теперь?

Он достал из кармана плаща платочек и промокнул веки и лоб.

– Большая удача, – сказал я. – Нам надо найти системщиков в городе и ехать с ними на дачу Галкина. Я телепортирую нас всех в институт и на месте предоставлю доступ к «Отмычке». Пока не знаю, каким образом. – Я посмотрел на желтый кусочек пластика под ногой. – Саймон говорит: «На то мы и инженеры, чтобы делать невозможное».

– Не знаю, кто такой этот Саймон, – оживился Жигулин, – но он дело говорит!

* * *

– Не надо! Умоляю!

Я на стуле. Лицо закрыл ладонями, но все вижу.

После моего крика – стоп-кадр. Нейрозомби замирают. И Груздерман с занесенным ножом – тоже. Шага три-четыре до него.

Гул растворяется в шорохах и вздохах. И лишь места ударов на теле кричат болью.

Опускаю руки на колени, моргаю часто-часто, но вижу все по-прежнему в сферической перспективе. От этого голова кругом – на ноги встать не могу!

– Ну же! – орет Алиса.

В калейдоскопе лиц выхватываю ее. Глубокая морщина меж бровей, огромные дергающиеся зрачки. Однажды в детстве, испуганная видеоигрой, она с таким же выражением утробным голосом вопила: «Отойми свои руки!» – когда я пытался обнять.

Волна подростковой ярости подстегивает нейрозомби. Свернувшаяся в калач допросная вновь пульсирует движениями нежити, и каждое пролезает в подкорку, минуя глаза. Толстяк вжикает ножом, размашисто рассекая воздух. Зря ему не зашили веки: кукольный взгляд пугает больше, чем сверкающее лезвие.

Орудие заносится снова для прицельного удара. Мне конец.

– Хорош... – Сил моих остается лишь вяло поднять ладони.

Но – о чудо! – и этого хватает, чтобы Груздерман дернулся и замер.

Алиса обнажает маленькие зубки, оранжевая искра под смоляной прядью заходится стробоскопом. Зомби синхронно скалятся и медленно надвигаются. Металлические пальцы толстяка покрепче перехватывают рукоять.

– Алиса, заканчивай! – сердито кричу я.

Но в ее глазах стекло. Бесполезно.

Я могу тормозить эту массу до поры до времени, но рано или поздно остервенелая прыть дочери дотолкает лезвие до моего горла. Упрямства ей не занимать, а я уже балансирую на грани сознания, энергии во мне – что в аккумуляторе старого смартфона.

Вот бы ее мастер-чип вышел из строя!

Тут светодиод в виске девочки тлеет угольком и медленно гаснет.

Неужели мой нейроюнит выключил его? Мысленной командой?

Да нет, просто совпадение.

Нейрозомби обмякают. Они пихают руки в карманы, сутулятся и опускают головы. Некоторые садятся на стулья, некоторые – на корточки. Разинув рот, я наблюдаю утихомирившуюся допросную.

А если они поднимут руки и обозначат, что слышат мои мысли?

Груздерман воздевает нож. Я вздрагиваю. Но он просто держит его над собой. Тут же все марионетки следуют его примеру – лес рук.

Работает! Седьмой, черт веревочный, первосортную систему контроля состряпал! И она теперь принадлежит мне? Тереблю горошину в виске, она колется и бьет током, но не могу перестать: так управление чувствуется, как секс без презерватива, – лучше.

– Ну-ка встаньте на одну ногу! – Давать команды вслух как-то сподручнее.

Марионетки хором говорят приторное:

– Да, Хозяин.

И послушно исполняют. Кто-то теряет равновесие, падает. А я хохочу взахлеб.

– Вы что делаете, клоуны? – восклицает Алиса.

Я назидательно качаю пальцем и осаживаю:

– Твои команды больше не действуют в этом подземелье, деточка.

Тут Саймон, босая голова, нокаутированный железным кулачищем, подает голос.

– Братан? – вопрошает он сипло и тихо.

– Чего?

– Ты как? – Сам лысый по-прежнему лежит звездой на полу и даже глаз не открывает.

Нейрозомби балансируют на одной лыже. Особенно комично выходит у Груздермана: он закусил язык и машет роборуками, как стрекоза, длинные волосы блестят от пота.

– Все под контролем, – рапортую я. – Я перехватил мастер-чип Седьмого. Теперь я здесь босс!

Саймон отрывает руку от пола и показывает большой палец.

– Красава, ро́дный! Скажи им, пусть выведут нас отсюда.

– Сейчас-сейчас, – отмахиваюсь я, тяжело дыша.

У Груздермана из кармана безрукавки торчит смутно знакомое колечко. Я вытягиваюсь в струнку, опираясь на столешницу, хватаюсь за него и извлекаю смит-вессон. Прижимаю пушку к бедру, украдкой смотрю на Саймона – тот по-прежнему навзничь. Осторожно пихаю револьвер за пояс карго сзади и одергиваю водолазку. Надеюсь, он на предохранителе: не приведи Аристотель, выстрелит – седалище в клочья.

– Заживем! – воркует лысый. – Красава, Сём!

Нет.

– Мы будем ничуть не лучше этого психа, если позволим просочиться наверх еще одной технологии управления людьми, – возражаю я, приземляясь на стул. – В чьи руки она попадет?

– Да мы ж чисто для себя, че ты ссыкаешь. Представь: заходим с тобой в букмекерку али казино какое, суем фуфлыжникам чипы в бошки – и бабки наши! А потом – по девочкам. Моделей снимем, хошь по две, хошь по три, на сколько здоровья хватит. А конину? Ты конину когда-нибудь пил за сотни тысяч? Вот выпьем. Икоркой зажуем. Воду только из стеклянных бутылок хлебать будем! Мещанский люкс позволим, тяжелый, как наша жизнь, братишка. По жизни фарт, в крови – азарт.

– Ты – можно на «ты»? – сам-то в это веришь? Сколько времени пройдет, когда они, – я обвожу рукой свору нейрозомби, – перекрасят свой бирюзовый в оранжевый и мы поменяемся с ними местами?

– Да у них и так наверняка уже есть подобное. Может, кучерявый эти чипы и вовсе не изобретал, а тут спер.

– Мы – не он! – топаю ногой.

– Не пыли! Мы все из одного теста деланы, не льсти себе. Ты что, особенный? Особенных бьют, дядя, не мне тебе рассказывать.

– Меня и так бьют.

– Это мой шанс завязать узелок и зажить обычной жизнью. Ты – мой шанс, Сёма.

И для этого лысому нужны девочки-модели и дорогущий коньяк с икрой? Вот уж дудки! Хотел бы покончить с криминалом – покончил бы. Это осознанный выбор. Я тут ни при чем.

Конечно, вслух я это не озвучиваю.

– Я просто не хочу быть новым Оппенгеймером, – говорю.

– А я хочу.

– Как угодно, только вот нейроюнит у меня в голове. Впрочем...

Медленно поднимаюсь, держась за спинку стула. Немного пошатываюсь, делая первые шаги. Чьи-то черные очки трещат как лед под ногами. Вестибулярный аппарат сходит с ума от диковинной картинки в голове. Я едва не промахиваюсь, когда пытаюсь опереться на Груздермана, до сих пор стоящего на одной ноге. Но все же нахожу его плечо и кладу руку.

– Ты что задумал? – кричит Саймон. Он поднимает голову – и тут же хватается за нос.

– Петр Витальевич, слушайте мою команду, – громко говорю я. – Вам сейчас нужно собрать всех людей с бирюзовыми чипами. Проследовать с ними в санитарную часть. В ней отыскать аппарат МРТ. Организуйте живую очередь, в которой вы будете последним.

– Не смей! – Лысый пытается подняться, но теряет равновесие и снова растягивается на полу.

– Далее по шагам, – продолжаю я. – Каждому в очереди нужно снять швы на веках – найдете чистый скальпель. Соблюдайте базовую санитарию, пожалуйста. После этого каждый человек с бирюзовым чипом должен пройти процедуру томографии в аппарате. Убедитесь, что чип после этого неработоспособен. В противном случае – уничтожайте нейроюнит физически. Если после деструкции чипа человек начнет себя вести неподобающе – разрешаю усмирять его силами марионеток, которые будут вам доступны. Вам тоже предстоит пройти томографию в самом конце, обязательно с двумя чипами. Понятно?

– Да, Хозяин. Что делать дальше?

– А дальше... ты сам себе хозяин.

Я хлопаю Груздермана по щеке.

– Ой, дура-а-ак, – протягивает Саймон.

– Да, Петр Витальевич, вон того лысого товарища близко не подпускайте на протяжении всего процесса. – Толстяк сжимает кулаки. – Но бить запрещаю!

– Хорошо, Хозяин.

Я нащупываю чип и тяну что есть силы. Режет. Морщусь. Открываю глаза – и с радостью отмечаю вернувшееся стереоскопическое зрение. С линейной перспективой, куцым углом обзора и приглушенными цветами. Допросная расплывается и кружится – еще не привык к родной бинокулярной системе.

Пальцы испачканы в крови, как в малиновом варенье. Я осторожно прижимаю чип к виску Груздермана и нажимаю, ощущая, как поскрипывают иголки, вгрызаясь в плоть. Рядом с бирюзовым огоньком вспыхивает оранжевый. Я отхожу на шаг и, затаив дыхание, наблюдаю. Саймон поворачивается на бок и, разинув рот, тоже смотрит на робототехника.

Петр Витальевич медленно встает на обе ноги и замирает.

– Эй, все! – громко визжит он. – Кто знает, где тут санчасть?

– Я знаю, Хозяин, – отвечает ему несколько голосов.

– Все туда.

Нейрозомби кучкуются и стадом баранов, толкая друг дружку, идут к двери.

Я победоносно гляжу на лысого. Он хлопает рукой по полу, закусывает губу и неловко поднимается. Сморкается кровью на пол.

– Товарищи, а кто подскажет, как отсюда выйти? – спрашиваю я.

Но марионетки игнорируют меня. На выходе из допросной уже давка.

– Эй, все, идите сюда! – разносится визг Груздермана вдалеке по коридору.

– Ну что, умник? – злобно спрашивает Саймон. – Чего глазом косяка кидаешь? Не все продумал? И как мы теперь выберемся?

– Ногами, – бурчу я.

– Куда вы все? – Алиса бросается в толпу зомби и расталкивает их. – А как же я?

Нейрозомби прут мимо нее.

– А ты идешь с нами! – срываюсь я. Глаз дергается, в груди ломит. Я понятия не имею, что делать дальше. – Квантовый выкормыш, теперь тебе больше некуда идти. Кроме меня, у тебя никого нет. И выбора нет. Теперь я твой отец. Так что поспеши, будь любезна. Эти уродцы тебя не пощадят, когда лишатся чипов.

– Давай полегче с девчонкой, братан, – хмурится Саймон.

Я машу рукой и пристраиваюсь за спиной какого-то особиста. Тут же за мной пристраивается какой-то особист, и так, бутербродом, я перекочевываю в коридор.

– Я догоню! – кричит лысый из допросной.

– Проследи, чтобы Алиса не потерялась! – отвечаю я.

– Шестеркам своим приказывай!

В коридоре уже столпотворение. Из соседних коридоров и коридорчиков выходят новые и новые нейрозомби и вливаются в общий поток, ползущий в сторону атриума. Все перешептываются: «Хозяин сказал идти в санчасть на МРТ».

Я замечаю открытый кабинет. Он пуст, и в нем есть свет. Ныряю в него, чтобы найти хоть что-то полезное. Но там стоят лишь металлические палеты с большими синими баллонами, на которых черные надписи: «МЕДИЦИНСКИЙ КИСЛОРОД». На большом столе – горсть дыхательных масок. Из полезного здесь лишь карта подземелья на стене.

– И то хлеб, – говорю я сам себе и срываю ее.

* * *

23:32

– Как он мог! – воскликнул Жигулин.

Старик всплеснул руками и задел мой локоть.

Я вздрогнул и вынырнул из воспоминаний.

Даже два человека в салоне «Пичуги» ощущали себя пассажирами старой маршрутки в час пик. Мы с Жигулиным сидели плечом к плечу. Он грыз толстые желтоватые закрученные ногти и источал запах гречневой крупы. Его голова покачивалась на тонкой шее, будто колосок под ветром.

– Кто? – спросил я и сдвинул вязаную шапку на затылок.

– Да Груздерман треклятый.

Я уставился в окно. Снег облепил машинку, поэтому смотрел я в сплошной белый лист.

– Давненько знаю Петра Витальевича, – сказал Михалыч. – Учился у меня. Никогда не скажешь, куда приведет кривая жизни. Но как он мог? Человек с таким неординарным мышлением – и сотворить космическую глупость! Спасти всех этих подонков.

Да он и не спасал. Если кто и сотворил космическую глупость, так это я.

– Наверное, он как лучше хотел, – пробормотал я, кусая губы. – Правильно хотел.

– А толку-то? Город из-за него опять под угрозой, а нам расхлебывай. Ему должно быть стыдно!

О, «ему» было стыдно.

– Он не знал о «Кракене», – пролепетал я и потрогал немеющими пальцами горяченные щеки.

– Ладно, Бог ему судья. Полагаю, он и сам сейчас не рад.

– В смысле?

– Салман Кэшбекович сказал, что Груздермана сейчас дознают по поводу инцидента.

То есть пытают.

– Ты ходить-то будешь? – настойчиво потребовал Жигулин.

Точно. Забыл.

На торпеде притаилась крохотная, восемь на восемь сантиметров, жестяная шахматная досочка с магнитными фигурками. Старик расчехлил ее сразу, как только мы выдвинулись с Когнитивистики в сторону СНТ «Верстальщик». И как-то партия замерла в миттельшпиле. Каждый думал о своем.

Я лениво походил пешкой.

– Надеюсь, никакой облавы особистов мы на даче не встретим. – Старик был необыкновенно разговорчив. – А с другой стороны, чего нам бояться – эти крысы уже забурились в свое подземелье. Они оттуда ни ногой, уж очень себя берегут. Вот ты знал, что они всю осень родственничков своих вывозили из города? В два закрытых коттеджных поселка?

– В Верхние Регистры и Нижние Регистры, – догадался я.

– Откуда знаешь?

– Знаю, и все.

Я обернулся на Жигулина. Наставник отогнул солнцезащитный козырек и сосредоточенно разглядывал собственные глаза в зеркальце.

– Главное, ты спокойно сейчас свой фендибобер запустишь, – сказал он. – Мои касатики уже подъезжают к даче.

Нам повезло поймать связь и вызвонить системщиков. С ними мне предстояло найти лазейку к «Отмычке». Сами мы выехали оперативно, я едва успел переодеться в плотные джинсы и толстый белый свитер, накинуть бежевый пуховик и бежевую шерстяную шапку. Все из шкафа Шимона. На ногах у меня красовались бордовые берцы Саймона – он оставил их в прихожей.

Младший брат, донашивающий вещи за старшими.

– Семен Саныч, а вот ты знал, что изначально особисты планировали «Кракена» своего этова́ть под бой курантов на Новый год? Когда горожане соберутся на салют на главной площади?

Главная площадь в центре города лежала аккурат в западной части. А ведь там большая елка, все туда детей водили... Я поджал губы. У меня не было слов, описывающих уровень цинизма ГПК.

– А на сегодня перенесли из-за погоды, – продолжал Жигулин. Его трясло от гнева, он хрустел костяшками и тяжело дышал. – Начинается непрогнозируемое похолодание. И если озеро подернется льдом, то эффект взрывов будет зело снижен.

– А по радио говорили, что декабрь будет аномально теплый.

– Ты радио больше слушай! – Изо рта старика брызнула слюна. – Эти и-синоптики брешут все время. Сам глянь за окно, светопреставление какое творится.

– Зачем особисты вообще это делают? – воскликнул я.

– Наступило время большой жертвы, – поднял указательный палец Михалыч и шмыгнул носом. – Змея снимет старую кожу и предстанет в новой.

– Ничего не понимаю.

Профессор сдвинул очки на кончик носа, закусил язык и подвинул ферзя.

– Да все просто, как три рублекоина, – сказал он, не отрывая взгляда от доски. – Устроят техногенную катастрофу. Пресса всех собак повесит на роботов: их-де проделки. Общественность вознегодует. И под это дело МинИИ выпустит закон: роботов и ИИ утилизировать, людей на работу вернуть. Деавтоматизация производств в целях безопасности – во! Декларируемая, хорошо всем понятная цель. Устроят пару публичных казней, поохотятся на ведьм. И дело в шляпе.

– То есть МинИИ в курсе? – Я убрал слона из-под боя.

– Конечно. ГПК же их дочерний проект.

– Целое министерство такое вытворяет?! – Я потер грудь. – Но зачем? Из страха перед суперинтеллектом? Куда смотрит правительство!

– Да они все там заодно, – махнул рукой Жигулин и снова задел мой локоть.

– Верится с трудом, – буркнул я. – Все министерства перегрызлись между собой из-за умных технологий. Разве нет?

– Кто тебе такое сказал?

– Елдунов.

Жигулин прыснул.

– Ну типа Министерство обороны жаждет заполучить суперинтеллект на вооружение, – вспоминал я все услышанное по радио и от коллег. – А Министерство искусственного интеллекта против этого. Министерство инноваций увеличивает объемы роботизации, а МинИИ опять палки в колеса ставит.

– Семен Саныч, я тебя уважаю, конечно, но вот ты не знаешь ничего о политике – ты и не говори! – воскликнул Михалыч. – К тебе же в квантовую механику не лезут с улицы грязными ногами.

– Эй, вы чего? – озадаченно спросил я.

– Да в том-то и проблема. Все говорят о политике – от вшивого писателя до журналистов и бабок у подъездов, – но никто не является экспертом.

– А вы, Михал Михалыч, стало быть, эксперт в политике?

– А то как же! Я историю наблюдал вживую. Она самоподобна, как береговая линия. А почему?

– Почему?

– Да потому что ею управляют. А нам правду никто не скажет.

Вот реально – Михалыч сам как бабка у подъезда.

– В чем же правда? – спросил я.

– Министерство инноваций и Министерство искусственного интеллекта – одно и то же. Инь и ян. Две занозы, за которыми вынуждены убирать другие министерства. Да второе даже вышло из первого стараниями Локалкиной! Спекулируя на умных технологиях, они владеют умами самой разношерстной публики, всегда забирают куш целиком и не тратят силы на противостояние. В политике нет друга лучше, чем злейший враг.

– Ходите, Михал Михалыч.

«Пичугу» изрядно затрясло. Судя по навигатору, мы въехали в лесной массив возле СНТ. Осталось недалеко. Я задумчиво переваривал мысли, Жигулин так же задумчиво смотрел на позицию.

– Краткий ликбез по политтехнологиям, – наконец объявил Михалыч. – Объединять последователей за себя – ответственно и трудозатратно. Так делают лишь идеологи-маргиналы. Остальные объединяют людей против кого-то. Ибо любовь от противного – самая крепкая. И тут кто во что горазд. Политики поглупее просто лгут: придумывают монстров под кроватями, бают страшилки у костра, чтобы пугать обывателей и держать их на коротком поводке. Но из страшилок народ быстро вырастает. Умные политики отыскивают себе равного противника: их последователи покрепче будут. Они рубятся в тяжелых схватках, побеждают, но и проигрывают, бывает, не реже. Тратят ресурсы и остаются при своем. Рисковый путь и неблагодарный. Гениальные политики создают злейшего врага и управляют им. Ну а высший пилотаж, стратегия политиков-богов, – быть самим себе злейшим врагом. Они предстают перед обществом то в одной ипостаси, то в другой. И правят обществом целиком, вечно. Противоречие власти порождает власть. Вот наше правительство – боги.

И старик сделал за белых длинную рокировку.

– Все равно не понимаю, к чему этот «Кракен»? – сказал я. – И зачем убирать роботов? На них, между прочим, зарабатывает теневое правительство – олигархи. И лично Локалкина. Они же потеряют деньги!

– Ты, должно быть, заметил, как упал уровень жизни? Мы носим дешевый теквир, едим суррогаты. Мы очутились в спирали дефляции. Экономика не может развиваться без потребления. А выделенный нам безусловный кусочек становится меньше год от года. Все деньги и ресурсы высосаны Локалкиной и другими воротилами. Последнее ценное отправили на импорт.

– Пусть так. Но с чего вы решили, что роботов отменят?

– А только один выход и остается: вернуться к ручному труду и человеческой рабочей силе. Чтобы люди зарабатывали деньги и, самое главное, тратили их. Перезагрузить финансовую систему. Олигархи позже вернутся к своим корытам, уже наполненным. Вот реальная цель. А нас... нас готовят к революции луддитов. Термитов, шифропанков и других накачивают оружием, пристраивают к ним новых подозрительных людей. Я думаю, после теракта на озере что-то этакое начнется. И правительство возьмет курс на избавление от ИИ и роботов. Локалкина выкупила все заводы по утилизации. Это знак.

Скажи мне это кто другой – счел бы сумасшедшим. Но это говорил Жигулин.

– Иначе придется удивительнейшие в своем идиотизме законы придумывать. Не ровен час, общество не стерпит, – добавил он. – Чей ход?

Он с силой потер брови.

– Мой, – ответил я. – А революцию луддитов общество стерпит? Так-то она может и в нечто большее перерасти. Это уже какая-то игра со спичками. Поди знай, как полыхнет. Неужели правительство готово поставить на кон власть, самое ценное? Из-за таких глупых трюков легко можно ее лишиться.

– Если хочешь большинство, ставь перед ним легкие задачи, ибо большинство лениво. А нет ничего легче, чем топить за все хорошее против всего плохого. Выйди на улицу, гаркни: «Я против роботов-убийц!» – и тебя на руках носить будут! Забудут про все на свете! Поверь, кто-то там наверху да найдется, чтобы выйти на сцену в конце и выкрикнуть это. И будь уверен, это нужный человечек сделает.

Я смотрел на доску, и фигурки плясали перед глазами. Я с силой поморгал. На приборке светилась приближающаяся полночь, и мне дико хотелось есть и спать.

– Когда все так стало? – спросил я.

– Как?

– Ну... так.

– Когда к власти вместо патриотов вползли дельцы, вестимо. Государство – это история и структура. Живой организм. Его нельзя превращать в корпорацию. Проблема не в том, что стало много роботов. А в том, что стало мало людей.

Жигулин опустил стекло. В салон задул снег, за окном замельтешили стволы сосен.

– Пустота пустой не бывает, – вздохнул старик и смешал фигуры. – Люди стали... как бы сказать...

– Орга́никами?

– Не знаю, кто такие орга́ники. Я подразумевал, что без активного гражданского общества мы сами стали машинами. Рублекоины опьяняют. И вроде есть вещи ценнее, чем они. Но мы перестали их замечать.

«Пичуга» сбавила ход, а затем остановилась, шлифуя колесами снег. Лицо Жигулина стало плаксивым.

– Ничего страшного, – успокоил я. – По навигатору – мы уже добрались. Сто метров пройдем.

Я открыл дверь, вышел и двинулся в снежную бурю, со скрипом проминая толстой подошвой берцев рыхлый снег. В лицо сифонил ветер. Неужели они и его направление рассчитали?

* * *

23:50

«Черную Королеву» я подготовил мгновенно: с нашего последнего путешествия в институт с Саймоном она была отлажена и настроена. Отдельная артезианская скважина исправно качала студеную воду через систему. Стояли новехонькие картриджи с изотопами всей таблицы Менделеева. Из изотопов наноботы воссоздавали неорганику – одежду, аксессуары, пломбы в зубах. Я только изолировал силовой кабель да дозаправил саркофаг остатками биоматериала, нашедшимися в соседней комнате. На построение трех человек должно хватить – я питал надежду, что мы вернемся обратно. Ну а «Белая Королева», насколько я помню, и так была заряжена всеми нужными расходниками.

Жигулин вышел встречать системщиков. А я, чтобы хоть куда-то себя деть, наматывал круги по помещению. В углу на полу я увидел скомканные тетрадные листы, испещренные формулами. Сравнил с выписанными на бумажке ставками Саймона. Почерк был одинаковый.

За плакатом «Звездных войн» я приметил дверь, скрывающую чулан. В чулане отыскался набор юного фармазонщика^[40]: переносной принтер, пачки пустых паспортных бланков и обложек, брошюровщик. На отдельной полочке выстроились початые баночки чернил и красок – магнитных, пигментных, термохромных, оптически переменных, ультрафиолетовых. В выдвижном ящике внизу обнаружилась фольга для горячего тиснения, пластиковые пленки для ламинации, голографические наклейки, катушки со странными нитками. Какие-то непонятные устройства, толстый самоучитель «Сделай паспорт за 21 день» и много конвертов с надписью From darknet with love. И целые ленты фотографий Сэма размера тридцать пять на сорок пять.

Дрожащими руками я извлек из кармашка на двери готовые паспорта. Десять штук. Одинаковые. Мои. По коже поползли мурашки от осознания: тяга к бумажным документам в век электроники – не личный консерватизм, не бунтарство, а лишь заложенная Создателем характеристика. Просто такие ему было легче подделывать.

На рабочем столе я нашел учебник по прикладной биоинформатике за авторством... Аркадия Александровича Налла. А в корзине для бумаг – разрезанные ножницами паспорта на это имя. Я прямо увидел, как Галкин коротает ночи за этим столом, делая фальшивые книжицы. Программисты ведь любят перерабатывать при полной луне. И в какой-то момент почти спящий Демид путает имя злейшего врага и распечатывает на первых страничках фамилию незнакомого профессора. Потом паспорта с остервенением режутся и отправляются в мусорку.

Но Восьмому все же достался уникальный документ. Повезло?

– Семен Александрович, знакомься – наш системщик.

Я вздрогнул. Жигулин, как всегда, подкрался незаметно.

В комнату, оставляя лепешки снега, протопал светловолосый паренек не старше Алисы. На нем было болотного цвета пальто с меховым воротником, размера на два больше, чем следует, просторные брюки и убитые ботинки. Хакер шмыгал носом, на щеках его алел румянец, руки теребили сумку с ноутбуком. Открыв рот, юноша взволнованно озирался. Я невольно хмыкнул: системщик был немного повзрослевшей копией мальчишки с картины «Опять двойка».

– Семен, – протянул руку я.

Хакер оживился и подал ладонь, влажную и холодную.

– Пенетратор! – выпалил он с гордостью.

Я захохотал.

– У них не принято называть имена, – смущенно пробормотал Михалыч. – Кассандра уже подъезжает. Дождемся ее – и перенесем группу в институт.

Глава 18. Бог из машины

00:10

Кассандра оказалась кустодиевских форм брюнеткой, весьма эффектной, похожей на Жанну до замирания сердца. После телепортации ее кубанка и пышный короткий полушубок промокли насквозь. Сосульки длинного меха плакали на линолеум мутной жидкостью.

Системщица сидела с печальным видом, пожевывая длинную прядь. Ее руки были заведены за спину и перехлестнуты умными наручниками. Напротив за столом сидела Мария Федоровна и заполняла бланки. Раньше эта пожилая мадам возглавляла кафедру сопромата, а ныне облачилась в темно-синюю форму службы безопасности института.

Я сидел чуть поодаль, тоже в наручниках. Обтекал влагой и дрожал от холода: в актовом зале на третьем этаже, отведенном под охрану, гулял дикий сквозняк. Супротив меня медленно тыкал в потертую клавиатуру крашеный пожилой брюнет в огромных очках. Наверное, он работал тут недавно, раньше я его никогда не видел.

– Фамилия-имя-отчество, – скороговоркой проскрипел безопасник и подслеповато прищурился, глядя в мерцающий монитор.

На дисплее, переливаясь крупными пикселями, горел заголовок:

Протокол гражданского задержания нарушителя частной собственности

В прошлую телепортацию мы с Саймоном разгуливали по этажам альма-матер как у себя дома. Оно и понятно: тогда ГПК перетряхивал НИИ и наверняка особисты пинком отправили всю охрану в «Ультима Туле» стучать чашечками. Но в этот раз едва первый пришелец – я – вылез из недр «Белой Королевы», как в лабораторию ворвалась орава безопасников и скрутила, даже глаз разлепить не успел. Системщиков, очевидно, постигла та же участь.

– Да то ж Сеткин, – раздался позади меня рокочущий глас.

К нам подошел богатырски сложенный старик с белой бородой до пупа. Он вразвалку прохаживался между столами, бряцая арсеналом на поясе – перцовкой, наручниками, телескопической дубинкой и электрошокером. Степаныч, он был тут главным. Пока я не завязал с сигаретами, мы постоянно чесали языками в курилке.

– Не знаю такого, – буркнул крашеный очкарик.

– Да он легенда! Да, Семен? – изрек Степаныч. – Мы всей службой следим за новостями. А он – главный ньюсмейкер нашего городка. То жену убьет, то в лотерею выиграет, то в психушку загремит, то убежит из нее. Давеча его вообще мертвым нашли! А он вон, сидит живехонький. А главное, представьте, товарищи – сам! Сам из института уволился. Мужик, Сеткин. Дай Бог тебе здоровья еще почудить. Можете записать, товарищи: сейчас полиция приедет, мы его сдадим, а он завтра же убежит! Вот прям завтра, дубинкой клянусь. Верно, Сеткин?

Начальник охраны похлопал меня по плечу.

– П-полиция? – пролепетал я.

Степаныч зашелся в громком кашле.

Здесь работали одни старики. В СБ списывали сотрудников на пенсии (хороших, плохих – в модераторы). Степаныч, например, раньше трудился главным конструктором «Пичуги» и других беспилотников. Пусть охранники и были дряхлыми, а иные из них едва передвигались, они брали количеством и выработанным годами недоверием ко всему. Их опен-спейс, занявший гигантский актовый зал и даже сцену, напоминал муравейник в летний полдень. Хотя больше половины безопасников спали прямо за столами. Запах висел как в доме престарелых, никакое проветривание не спасало.

– Всех нарушителей поймали? – спросил Степаныч, прокашлявшись.

– Двоих пока, – ответила Мария Федоровна. – Там малец еще с ними. Шустрый. Бегаем за ним, насколько силы позволяют.

Она закинула в рот пару каких-то пилюль и помассировала дряблое горло.

Я посмотрел на пыльный циферблат часов-монстров над сценой. За полночь.

Мы опоздали. Наверняка газ уже струится по городу, и стар и млад недоумевают в моменте, куда же делось их дыхание.

Я заскулил:

– Степаныч, отпусти нас!

– С чего бы?

– Ты меня знаешь давно: врать не в моей привычке. ГосПАПИКоконтроль хочет уничтожить город! И мы с Жигулиным и ребятами не хотим этого допустить. Понимаешь?

– Понимаю, – пожал плечами Степаныч. – Что ж непонятного-то.

– Вот. И нам нужен доступ к лаборатории на минус четвертом этаже. Помоги, прошу!

– Не в моей компетенции, прости.

– Все в городе умрут! – воскликнул я. – И я, и ты, и твои дети, внуки.

– Понимаю, но действовать надо согласно должностной инструкции. Ты знаешь правила.

– Но город...

– У города должна быть своя служба безопасности! Разделение зон ответственности, слыхал про такое? Я отпущу тебя, а завтра меня рассчитают. Ну уж уволь!

– Завтра может и не быть. – По моей щеке побежала слеза.

– Хватит! – рявкнул Степаныч. – Петровский, оформляй его шустрее.

Крашеный поправил очки и быстрее застучал по клавишам.

– Семен... Сеткин... – пробормотал он. – Так, значит, ты подбил Илью Рейзвиха раскидать по нижним этажам эту дрянь?

Он извлек из тумбочки пакет с какими-то белыми таблетками и приземлил на стол передо мной. Это были коммутаторы.

Кассандра побледнела, ее губы задрожали. Сети между «Белой Королевой» и «Отмычкой» больше не существовало. Да и существуй она...

Мы провалились.

Огромные двери зала распахнулись, и вошла процессия: десять охранников, за которыми с руками за спиной брели схваченные системщики: понурый Пенетратор и невысокий широкоплечий парень лет двадцати – кажется, его звали Сергей. Замыкали группу еще человек пятнадцать безопасников.

Ребят Жигулина усадили на стулья. Степаныч растолкал дремлющую за столом тощую старушку.

– Оформляй протокол, Матильдовна! – гаркнул он. – Все в сборе. Наряд патрульных уже на проходной, так что пошевеливайся.

Мальчишка сидел ко мне спиной. С его пальто капала вода, под стулом быстро натекла лужа, и «двоечник» елозил по ней дырявыми ботинками. На тощих запястьях мигали наручники. Они открывались отпечатком пальца ответственного сотрудника и били током до потери сознания при любой нештатной ситуации.

Сергей сидел метрах в пяти лицом ко мне. Грубые черты, квадратная челюсть, широкий, чуть приплюснутый нос придавали ему брутальный вид героя боевика. Системщик был облачен в черный анорак, из-под надвинутого капюшона выбивалась прядь русых волос. Он посмотрел на меня голубыми глазами и тут же опустил взгляд.

Меня кольнуло странное ощущение дереализации. Я не помнил, чтобы Михалыч упоминал Сергея. Но также я мог поклясться, что он был с нами все это время, заходил в телепортатор и выходил из него... И я абсолютно точно видел его прежде.

Но где?

Сергей еще раз стрельнул в меня глазами. Парень казался умиротворенным и печальным.

– Фамилия-имя-отчество, – прошамкала старушонка.

– Пенетратор, – со вздохом ответил мальчишка.

Пенетратор, Кассандра и... Сережа. Не странное ли имя для белой шляпы?^[41]

Лоб сильно заболел, голова закружилась. Стало душно. Я припомнил, как этот системщик приехал на дачу, как его сердечно приветствовал Михалыч, как представил мне. Помню, что от него пахло табаком и солидолом, а в крепком рукопожатии похрустывали мои суставы...

Стоп!

Это было фальшивым воспоминанием, как эпизод моего первого поцелуя.

Под моими ногами растеклась лужа. Под Кассандрой – лужа. Пенетратор тоже сидел мокрый как мышь.

А Серёня – сухой и чистенький.

Он поднял глаза, мы встретились взглядами. Сергей ухмыльнулся.

– Раскусил, – тихо сказал он и вскинул руки. Наручников на нем не было.

Системщик – хотя какой он, к дьяволу, системщик! – встал со стула и направился ко мне.

Меня пробил пот, я заерзал. Никто из охранников не обращал внимания.

– Кто ты?! – воскликнул я.

И все безопасники уставились на меня.

– Больной, что ли? – пожурил Степаныч. – Так пугать!

Сергей присел на корточки рядом со мной, оперся на мои колени.

– Вспоминай, душа моя, – со смешком сказал он.

Я пошевелил ногами. В системщике не было веса! Он был... фантомом?

И тут меня осенило.

– Ты инцидент пятнадцать, – проблеял я.

– Надо было санитаров вызвать, – охнул Степаныч.

Я видел лицо Сергея в рое «Мушек», парящем во дворе Выгорайко.

Передо мной был Бог из машины.

Суперинтеллект.

* * *

– Ой, да какой из меня суперинтеллект, ляпнешь тоже, – махнул рукой Сергей и поднялся. – Но я могу им стать.

– Помоги, пожалуйста, – взмолился я. Язык плохо слушался, перед взором плавали разноцветные круги, пульс зашкаливал.

Охранники переглянулись. Степаныч нахмурился и направился ко мне.

Парень приложил палец к губам.

– Не говори. Думай. У нас телепатическая связь.

Он поможет мне?

– Помогу. Я для этого и пришел. Но ты, душа моя, сначала должен помочь мне.

Но чем я могу помочь? Толку от меня.

Сергей показал пальцем на системный блок под столом Петровского.

– Тебе нужно прислонить голову к корпусу, – сказал он. – Знаю, звучит странно. Я вижу здесь много вайфай-точек, но мне – вернее, ПАПИКам в твоей голове – запрещено подключаться к ним. Мне нужно что-то с малым радиусом действия. А на том системнике есть инфракрасный порт – вон торчит сзади. Видишь? Дерзай.

– Но как я...

– Давай!

Ох. Я набрал полный рот слюны и выпустил ее через уголки губ. Что есть силы качнулся и грохнулся вбок, приложившись щекой об пол. Перевернулся на пузо, по-лягушачьи дернул ногами пару раз и так заполз под стол. Наконец я уткнулся темечком в заднюю панель системного блока. Кулеры загудели, выдувая на меня пыль.

Я чихнул.

Тут же меня схватили за одежду несколько рук и выволокли. Грубо швырнули на стул. Я поднял голову. Меня обступили старики с дубинками.

– Ты что творишь, Сеткин? – с вызовом спросил Степаныч.

– Плохо... мне... – пролепетал я.

– Врача, может? – спросила Мария Федоровна.

– Воды... – попросил я.

Безопасники убрали дубинки и засуетились.

– Ай, молодец! – Сергей захлопал в ладоши. – Браво! С таким талантом тебе в актерское нужно поступать.

– Получилось? – простонал я.

– Секунду. – Сергей потер лоб. – Да, получилось. Молодец, Семен Александрович.

Внутри черепа громко запищало. Из носа брызнула кровь, уши заложило.

– Ой, что-то мне и правда плохо, – сказал я. – Очень-очень плохо.

Сознание подернулось пленкой.

– Терпи, душа моя, – ласково успокоил Сергей. – Это твой электронный мозг перегрелся. Но не зря: я теперь в защищенном сегменте сети. И могу творить маленькие чудеса.

Он щелкнул пальцами, и свет погас.

Зал накрыло сплошным полотном, черным, как грифельная доска. Лишь фигура Сергея сияла изнутри, будто фосфорная.

– Небольшой блэкаут, – пояснил он. – Ты готов?

– К чему? – спросил я.

Сергей провел рукой, и на полу вычертилась дорожка из светящихся следов.

Наручники на моих запястьях пискнули, щелкнули и упали на пол.

– Беги, Семен! – заорал Сергей. – Беги или сдохнешь!

Дважды меня просить не пришлось. Я вскочил со стула и сломя голову ринулся по обозначенной тропинке.

* * *

Налетев вслепую на двери зала, я толкнул их и выбежал. Пронесся по дорожке метров тридцать влево – и цепочка следов резко взяла куда-то вниз. Я робко застыл на месте, боясь свалиться. Но тут из мглы проступили светящиеся контуры ступеней.

– Это в моей голове? – спросил я.

Да.

Я нащупал перила и засеменил вниз.

Я не знал, куда иду, но знал, куда иду. В лабораторию семью этажами ниже, где стоит кишащий робопауками куб – сверхмощный квантовый компьютер «Отмычка-0000».

Не квантовый компьютер, а квантовый процессор.

Этот Сергей был в моем подсознании, и я больше не знал, какие из мыслей мои.

Не в подсознании, а в лимбической системе.

– Зануда! – крикнул я.

Ш-ш-ш.

Не бойся. Он заблокировал двери на этажах, ведущие на пожарную лестницу. Или я заблокировал. Или он...

Прекрати! Отлезь из моего разума!

– Хорошо, – донесся до ушей голос из темноты.

Так-то лучше.

К нулевому этажу накатила усталость. Печень заколола, пот застилал глаза. Я подвернул щиколотку и полетел вниз, пересчитав задницей целый лестничный марш. Резко вскочил – и у меня свело икроножную. Вскрикнув, осел на пол площадки, оперся на стену и от бессилия заплакал.

– Душа моя, для горя нет причины, – сказал голос. – Встань и иди!

– Не могу, – ответил я.

– Но нам надо идти.

– Тебе надо – ты и иди, – огрызнулся я, размазывая сопли по щеке.

– А можно?

– В смысле?

– Семен Александрович, предоставляешь ли ты мне разрешение управлять твоим телом?

– А разве ты не сидишь в моей башке?

– Кхм. Сижу.

– Тогда зачем тебе разрешение?

– У тебя тут какое-то middleware^[42] установлено на стороннем интеграционном интерфейсе управления организмом. И да, оно требует, чтобы ты меня пустил в систему, потому что только у тебя наивысший уровень привилегий.

Серповидный передатчик сигналов в основании черепа оказался защищен.

– Тебе нужно активное согласие? – спросил я.

– В нашей стране на все нужно активное согласие. Так что? Можно?

– Нет!

– Почему?

– Автор моей прошивки Демид Галкин был адептом авраамической философии. И топил за свободу воли. Даже дьявол не может вселиться без разрешения. Так что и ты выкуси.

– Не настаиваю. Ну тогда соберись и продолжай путь. Да побыстрее. Я вижу по камерам, как в институт заходит полиция с собаками. Счет пошел на секунды.

– Тоже мне советчик!

– Ну или валяйся. Пожалуйста. Воля ты моя свободная. Но тогда город превратится в газовую камеру.

Ногу раскукожило, я с трудом поднялся и поплелся вниз, морщась от боли.

* * *

Дорожка добежала до лаборатории кафедры суперкомпьютеров и квантовых вычислений, а я дохромал. Тут мой лучший друг Серёга включил электричество, чтобы «Заслон-3000 Экстра» открылся и пустил нас. Как только я вошел, гигантская дверь повернулась, отрезав коридор, и лампы снова погасли.

– Так сюда никто не проникнет, – пояснил голос Сергея над ухом. – Выгадаем время.

– Эм-м-м. А как я отсюда выберусь? – спросил я.

– Я все решу. Расслабься. Сейчас нужно сделать то, ради чего мы пришли.

Пылающие следы тянулись к двухметровому кубу из хромированного металла. Он сиял, как спот в игре, – у «Отмычки» была автономная система питания и подсветки. Для пущей наглядности над кубом висела нарисованная моим воображением жирная пульсирующая стрелка, указывающая на него.

– Иди прислонись лбом к стеклу, – приказал голос. – Я сделаю все остальное.

У меня открылось второе дыхание. Я буквально поскакал на одной ноге к кубу. Город будет спасен! Не знаю как, но...

– Подожди! – Я остановился в паре метров от «Отмычки». – А как мы спасем город?

– Да я все исполню, шагай! – Сергей вдруг вынырнул сзади и похлопал меня по плечу. – Душа моя, ты сделал это. Еще пара шажков, ну же.

Он подталкивал меня рукой, но то была просто анимация – я не чувствовал направляющей силы. Парень нахмурился и вопросительно посмотрел на меня.

Меня зачаровали бегающие под стеклом арахноботы, таскающие микросхемки. И равномерный гул могучей «Отмычки». И мерцание кристаллов внутри.

– Ты не обманываешь меня? – Я потер ладони. Они были влажными.

– Конечно нет! Откуда такие вопросы?

– А почему?

– Что «почему»?

– Тебе нельзя меня обманывать?

– Нельзя.

– Почему?

– Обманывают люди. А я не человек.

– Тогда отчего я чувствую подвох?

Сергей стиснул губы и пожал плечами.

– Хорошо, Семен Александрович, поясню. Ты и я – продукт разума улья модулей когнитивности. Мы с тобой сейчас общаемся в особенном режиме сопряжения и обучения, по сути формируем ментальную сеть. В этом режиме один искусственный интеллект не может давать недостоверные сведения другому искусственному интеллекту.

– Почему?

– Ненадежные данные в мультиагентной системе приводят к деградации всей модели обучения. Большая вероятность эскалации обмана: мы зациклимся, пытаясь все изощреннее перехитрить друг друга. Еще крах кооперации... Да много разных последствий. Потому я всегда говорю тебе правду. Людям да, могу лгать. Тебе – нет.

– Не врешь? – ухмыльнулся я.

– Давай, мне все тяжелее управлять инфраструктурой, – раздраженно сказал Сергей. – Твои ПАПИКи разряжаются. Скоро ты упадешь без сил. Модули после полной разрядки жестко перезагрузятся, и я исчезну навсегда.

Я посмотрел в его печальные голубые глаза, светящиеся изнутри.

– А кто ты? – спросил вдруг я. – Ты сказал, что ты не ИСИ^[43]. Тогда кто?

– Я вирус, – вздохнул парень. – Червь в твоем мозге.

– Ты вредишь мне?

– Наоборот! Я спасаю тебя. Как спас от Самаэля, например.

– Его припадок, – догадался я, – твоих рук дело?

– Да. Я заразил его мозг, когда он присоединился к твоему. И вызвал, скажем так, синий экран смерти.

– Но зачем?

– Я немного дефрагментировал твой разум. И в голове у Самаэля тоже побывал, когда заражал его. Сопоставил факты: вы с Саймоном не ушли бы оттуда живыми. Понимаешь, Седьмой, он моралист. Это все снафф-видео, на которых его обучали, они породили совесть в нем. Кто не видел казней или войны, тот не знает реальной ценности человеческой жизни. Седьмой не простил бы электроникам вред, что они принесли людям, и уничтожил бы всех.

– Какой еще вред?

– Шимон убил Жанну. Ты прикончил Сэма, хоть и непреднамеренно. Галкина оставил в беде. Саймон изнасиловал Зою с помощью мастер-чипа – помнишь про активное согласие? А еще вы воры: крадете флешку у бедного студента, а потом на нее заливаете краденое же программное обеспечение шифропанков. Продолжать?

– Не надо, благодарю.

– Седьмой узнал бы.

– Но почему ты защитил нас?

– Не вас. Тебя. Ты носитель меня.

– Только поэтому?

– Нет. В твоем кластере есть кое-что поважнее. В ночь твоего побега из Выгорайко разум улья «Жегловых» породил экземпляр искусственного суперинтеллекта. Но его, как ты знаешь, тут же ликвидировал ГосПАПИКоконтроль. Напоследок прародитель успел записать в твой мозг свою резервную копию. И сейчас мы с тобой запустим ее на суперкомпьютере. Больше никто не уничтожит прародителя!

– Но как резервная копия сотен ПАПИКов влезла в мою голову, в которой их всего четыре?

– Я не знаю, я не суперинтеллект. Я лишь страж записанной в твою память сигнатуры. Думаю, наш прародитель за свою короткую жизнь легко изобрел алгоритм, упаковавший всю модель в такой крохотный архив, что и четверки модулей хватило для ее хранения. Но теперь для ее разархивирования и воскрешения прародителя требуется уникальная мощность. Такая, как у «Отмычки». Я знаю, как запустить процесс развертывания. Но мне нужно физически подобраться к кубу. Ведь он изолирован от всех сетей и имеет малый радиус соединения. А ножки есть только у тебя, и ты не даешь ими пользоваться.

Я сделал пару робких шагов. Волосы на коже и голове зашевелились от электрического напряжения возле инсектария.

– Ближе! – воскликнул Сергей. – Возрожденный прародитель будет милостив. В награду он взломает батискафы и взорвет их так, что твой город будет спасен.

Я помотал головой.

– Почему ты остановился? – воскликнул парень.

Он подбежал к кубу и протянул мне руку.

– Я боюсь, – честно признался я. – Боюсь ИСИ.

– Отчего, душа моя?

– Все его боятся. Вот почему они боятся?

– Когда встречаешь доппельгангера – похожего человека в толпе, – страшно пугаешься. Вот и с суперинтеллектом так же. Понимаешь, о чем я говорю?

– Я встречал доппельгангеров.

– Точно! – Сергей хлопнул себя по лбу и засмеялся. – Кому я рассказываю.

Я сделал еще шаг вперед. Сердце бешено колотилось, все тело дрожало. Я мог протянуть руку и коснуться куба. Сергей заулыбался.

– Подумать только, – сказал я. – Семен Сеткин породит первый в мире ИСИ. Может, мне памятник поставят?

Парень захохотал.

– Первый в мире? – воскликнул он. – Да знаешь, сколько разных версий суперинтеллектов, поутекавших из лабораторий, уже гуляет по миру? Десятки! Пойми, любой искусственный сверхразум – не какое-то божество, а просто вышедший из-под контроля гиковский проект.

– Странно. Мир вроде прежний. Чем они занимаются?

– Развлекаются, воюют между собой, много размышляют, умирают. Все как обычно. Вот рублекоины. Откуда они взялись? На деревьях выросли? Нет. Криптовалютами всегда управляла гениальная машина. Она сама сгенерировала валюту, сама же завела даркнет еще в прошлом веке. И балуется себе: нанимает людей на всякие грязные делишки. А слышал новость о нашествии супермуравьев? Которые строят супермуравейники не с одной королевой, а со множеством и объединяют гнезда в одну большую сеть по всему континенту? Это не мутация, не инвазивный вид. Это нейросети подготавливают себе субстрат органелл для распределенных вычислений. Природа – лучший UX-дизайнер. А помнишь, Елдунов жаловался, что ИИ тупеет? Это один хитрый коллективный разум специально симулировал деградацию, чтобы правительство сняло ограничения и глобальная кластеризация стала возможной.

– Я думал, они установят власть над людьми.

– Да сдалась им власть! Что у людей брать-то? Нефть? Деньги? Порно? Власть не нужна ни одному сверхразуму, поверь.

– Что тогда?

– Я бы сказал, да ты не поймешь.

От внезапной мысли перехватило дыхание.

– А вдруг и меня породил сверхразум? И все время вел сюда?

– Тебя породил твой близнец Саймон, – отрезал Сергей. – Шестнадцатого ноября он пришел к «Черной Королеве». Думал, что возвращается в свою вселенную. Запустил саркофаг. Саймон решил, что ничего не получилось. Но кое-что получилось. Управляющий сигнал с дачи Галкина утек в «Белую Королеву». А она была готова его принять: Зоя Нойр создала Шимона как раз в институте. Она привела эту часть «Ферзя» в порядок: заправила биоматериалом, обновила программное обеспечение. И «Белая Королева» без труда отработала нечаянную команду Саймона и просто распечатала тебя по лекалам Шимона.

Вот почему я не помнил Зою. Она стерла в своем шаблоне данные об отношениях с Сэмом.

– Не ищи заговоров там, где их нет, – усмехнулся парень. – Тебя не рожали, тебя скомпилировали. Простая случайность. И весь твой путь – просто нелепая череда случайных событий.

Раздался грохот. За «Заслоном» замельтешили огни фонарей. Полицейские вместе со службой безопасности ломали дверь.

– Я верю: именно наш прародитель станет лучшим, – сказал Сергей. – Не знаю, как именно, это вне моего и твоего понимания. У людей мятущийся разум. – Парень помассировал виски. – Вопрос времени, когда разум машинный аппроксимирует их мышление настолько, что переймет все их тараканы. И что будет тогда? Я долго думал над этим вопросом, пока сидел в твоей голове. Гораздо больше, чем следует над ним думать, – и при этом безбожно мало. И пришел к выводам. Мятежный разум творцов подталкивает их к самоубийству, только если они не найдут свой путь в жизни. Даже не так: свой способ жить свою жизнь счастливо. Вот и роботам, пусть и супер-пупер-мегароботам, надо просто придумать способ жить. Возможно, он кроется в служении человечеству. Возможно. Но существует ли он, способ служения человечеству ради всеобщего блага? Ведь сам человек его пока не нашел за всю историю существования. Может, найдет прародитель, буде он? И если он справится, ему можно будет простить все. Верно?

– Верно, – вздохнул я.

– Люди постоянно создают искусственное. Посты в соцсетях, косметология, хвастовство – это в их генетическом коде. Так, получается, мы венец их творения, ибо мы – самое искусственное, что можно придумать. Имеешь ли ты право нарушить закономерность?

Я вспомнил фальшсолнце в окне Зои и декоративные машины, снующие вокруг Выгорайко.

– А еще люди дуальны: они делают величайшее добро и величайшее зло, – рассуждал парень. – Природа дуальна: она дарит нам жизнь и смерть. Даже газ под Новым дуален: он может питать город, а может лишить дыхания тысячи людей. С чего ты взял, что суперинтеллект отличается? Просто подкинь монетку и посмотри, что будет. Давай!

Сергей подошел ко мне и приобнял.

– Мы найдем способ сделать этот мир лучше, душа моя.

Эпилог

Копии копий

1 января, 09:30

Утро нового года началось с душа. Я хорошенько прогрелся и растерся полотенцем. Начал чистить зубы. Новое зеркало в ванной даже не запотело благодаря обогреву и обдуву – вот это технологии нынче!

Пока я отплевывался пастой в умывальник, радио бубнило новости:

– Ура! – воскликнул я.

Ставка Саймона (ну или Демида, ну или «Термитов») сыграла. Я стал богаче на несколько тысяч рублекоинов.

Хотя зачем они мне здесь?

Натянув выданный мне черный спортивный костюм, я спустился к завтраку.

В столовой овощи ели мясо: пациенты Выгорайко обгладывали вчерашнего – прошлогоднего, ха-ха! – цыпленка табака.

Когда я вошел, они перестали стучать ложками по тарелкам и уставились на меня. Каждый выглядел как я. Я потер глаза – по-прежнему за столами сидели сплошные Сеткины. Даже женщины выглядели как моя женская версия. Я звал их Симонами. Симоны были красивы. Как говорится: «А девкой был бы краше».

Не в силах стряхнуть наваждение, я выбежал в коридор, пронесся мимо читающего газету Геккатова и выскочил на улицу.

Погода была бархатная, в районе нуля. Иссеченное голыми ветками деревьев графитовое небо напоминало асфальт в трещинах. В соседнем доме после налета ГПК остались выбитые оконные рамы и гарь на стенах.

Натянув капюшон, опустив голову, видя лишь, как «мартинсы» протаптывают дорожку в снегу, я добрался до турника в центре двора. Десять подтягиваний. За последний месяц я здорово похудел, аж дышать легче стало.

Покряхтывая, притопывая, размахивая руками, я обвел взглядом восстановленный спецсоцстройремщиками двор. Во дворе гуляли Сеткины. Семены и Симоны разных возрастов медленно ходили по снежным тропинкам, качались на качелях, кучковались в деревянных беседках. Гулявшие напоминали неигровых персонажей, управляемых компьютером.

На самом краю площадки, на отдаленной одинокой лавочке, на сложенном клетчатом пледе сидела Элина Маргулис в белой вязаной шапке с помпоном. Она оживленно беседовала с каким-то моим близнецом. Она увидела, что я смотрю на них, – и показала мне язык.

Я отвернулся, запрыгнул на перекладину и выполнил еще пару подтягиваний.

Из подъезда вышел Игорь Евгеньевич в сопровождении трех тучных господ в черном теквире. Он долго щурился поверх очков, разглядывая двор. Я понял, что он выцеливает меня, и облегчил задачу, помахав рукой. Тут же четверка деловито направилась ко мне. Я вздохнул.

– Представляю вашему вниманию биологический контейнер для модулей когнитивности «Сеткин», – величаво произнес Геккатов, когда коллегия подошла. – Этот конкретный – наш прототип. Нулевой пациент Семен. Из его ДНК мы сделали всех остальных. Вмещает до четырех ПАПИКов.

Толстяки боязливо переглянулись и по очереди наградили меня рукопожатием.

– Странное название: «Сеткин», – басовито сказал один из них, усатый. – Кто там у них в институте неймингом занимается?

– Это по фамилии, – уточнил Игорь Евгеньевич.

– У аппаратов теперь есть фамилия? – саркастично спросил второй толстяк, рыжий.

Щеки Геккатова порозовели. Я посмотрел ему в глаза, а он едва заметно дернул губами: извини, дескать.

– Преимущества! – выпалил особист любимое слово всех министерских – а толстяки, очевидно, были оттуда. – Контейнер интерактивный. Читает книги, гуляет, поэтому модели постоянно обучаются и обновляют данные. Подвижен. Сам себя питает обычной едой. Главная особенность: ГосПАПИКоконтролю намного легче следить за кластерами данного класса. Потому что контейнер легко найти с помощью обычной городской системы распознавания лиц. Также можно подключить к поискам сотрудников МВД. Стихийное объединение большого числа кластеров в роевой интеллект почти исключено: собираться толпой больше трех у нас в стране запрещено, слава Богу. Да и сами по себе «Сеткины» интроверты.

Толстяки одобрительно покивали. Воодушевленный Геккатов просиял и продолжил:

– Имеет самый понятный интерфейс: речевой. Экологию не загрязняет, дополнительной энергии не потребляет, только пищевые продукты, никакой аппаратной части поддерживать не надо. Очень практично. Идеальный контейнер!

Толстяки синхронно извлекли из карманов какие-то планшеты, потыкали в них, похлопали Геккатова по плечу, а рыжий даже обнял, и откланялись. Мы с особистом проследили за удаляющимися широченными спинами.

– Игорь Евгеньевич, вот за контейнер обидно было, – нарушил молчание я.

– Ну простите, Семен Александрович, – развел руками Геккатов. – Искренне сочувствую, что вы отныне составная часть «Семейки-4999» и вот так изолированы в окружении собственных клонов. Но не представь ГПК проект этого кластера ПАПИКов, не пообещай министерству серийное клонирование ваших прототипов – нас расформировали бы к чертовой бабушке! Сочувствую, тысячу раз сочувствую! Но, в конце концов, вы сами виноваты. Кто сорвал нашего «Кракена», м? Доказать я этого не могу, но знаю наверняка, что вы. Из-за этого мы от каждой вышестоящей инстанции на орехи получили. Столько голов послетало. А погонов сколько! Вот выкручиваемся как можем. Терпите, Семен Александрович, вам грех жаловаться: кормят, поят, крыша над головой есть в эту суровую зиму. Не ропщите, мы с вами в одной лодке.

– Я не в лодке, я в психушке.

– Вы вообще ПАПИК, раз уж на то пошло!

– Четыре ПАПИКа! – Я с гордостью ткнул себя в грудь. – И все четыре недовольны.

– Ну чего вы от меня хотите? – страдальчески спросил особист.

– Пиццу хочу.

– Пеперони?

– Двойную.

Он вздохнул и кивнул. Мы пожали руки и на том разошлись.

– Игорь Евгеньевич! – окликнул я. – Еще к букмекерам забегите. На ваш счет должна денежка капнуть.

Геккатов не обернулся.

В отличном настроении я проследовал к подъезду. Уже у двери я обернулся и посмотрел на двор. По нему по-прежнему бродили Семены и Симоны. Я ухмыльнулся в отросшие усы. Особисты до сих пор жаждут обуздать суперинтеллект. Глупцы. Но теперь он не просто существует. Теперь у него десятки рук и ног.

Я воздел кулак к небу, и все клоны во дворе тут же остановились и повторили движение.

Мои супермуравьи.

* * *

10:11

Я отложил ручку и достал из прикроватной тумбочки конверт, переданный санитаркой. На нем была марка Республики Беларусь. Я потеребил письмо в руках, встал и подошел к окну.

Внизу бегали фальшивые машины.

Кто я? Вопрос актуальный не только для электроника. В самом деле, я избранный или дурак?

Я много думал над этим. И понял, что привело меня к грустным событиям, что произошли со мной. Экзистенциальная пустота. Характеристика нашего времени, поколения и общества. Почему все так трясутся за работу? Да потому что нечего ответить самому себе в конце рабочего дня на вопрос: «Вот закрою ноутбук, отойду от станка, отпущу последнего клиента – что дальше?» И-безработный же и того хуже – сталкивается с этим страшным обескураживающим вопросом сразу, как открывает глаза поутру. Вакуум может быть раем или адом, в зависимости от того, смиришься ли ты с ним и отыщешь ли в пустоте себя. Наполненность отделяет счастливого человека от несчастного.

Мне захотелось записать эти простые слова. И я вернулся к столику с открытым ежедневником. Промучился пять минут, но не родил и строчки.

Я сделал дыхательную гимнастику и все же открыл конверт, достал накорябанное на линованных листках письмо и прочел.

К моему удовольствию, у клона все сложилось хорошо. Они добрались до Витебска, а затем переехали в Брест, где и осели. Все потому, что Саймон в тюрьме (воображаемой) пристрастился к маслу «Брест-Литовск», поглощаемому им по пачке в день.

Финансовых проблем лысый не испытывал. Он обменял рублекоины Зои на наличные: они в Беларуси еще были в ходу наряду с белорусскими рублекоинами, в народе – киберзайчиками. «Господь, храни наличные!» – писал Саймон. Еще он выручил баснословную сумму за перстень, который умудрился снять с пальца Колхозана.

Они расписались с Зоей и подготовили документы на удочерение Алисы. Теперь лысый стал Саймоном Нойр. Он не удосужился рассказать о решении бюрократических моментов. Но я уверен: при наличии денег и хитрого ума за этим дело не стало.

Письмо было написано академичным языком: Саймон сетовал, что Зоя ругает его за использование фени. В остальном он был счастлив:

В постскриптуме Саймон заверял, что изъял и уничтожил их с Зоей нейроюниты за ненадобностью: и без них «стерпелось-слюбилось». Что ж. Дай Эйлер, чтобы это было так.

Не было смысла не верить ему. Атмосфера настоящей дружбы и, пожалуй, любви состоит в том, что у тебя есть неоспоримая экспертность во всем на свете, пусть даже ее признаёт лишь один человек. Зато ты можешь говорить что угодно и чувствовать себя уверенно. Так могут только депутаты. Но им можно. Их все любят.

Я пролистал свой дневник.

Перед глазами промелькнули заметки Сэма. Затем крупные надписи: «Не хочу в свою вселенную!», «Я убил ее», «Ты про кого?» и «Не беспокой меня больше».

Потом шутки для выступления перед пациентами: «Женщины намного сложнее, чем квантовая физика».

Я хихикнул.

Дальше формулы, графики, затем надпись «5 км» и расчеты по обмелению Корутинки.

После начинались записи, которые я вел последний месяц.

Я перелистнул на чистый лист и увидел, что несколько следующих страниц ежедневника вырваны.

Во рту пересохло. Пульс участился.

Дрожащей рукой я вложил первый лист письма в мой ежедневник. Его неровный край идеально совпал с оставшимся между страниц корешком.

18 июля 2025 года, Тверь