Мария Кузьмина

Девушка со спицами

© Кузьмина М. А., 2026

© Латынцева А. В., иллюстрации, 2026

© Оформление серии. АО «Издательство „Детская литература“», 2026

Благодарности

Благодарю тех, кто прошёл со мной долгий путь к изданию этой книги. Тех, кто помог замыслу обрести плоть, обрасти нужными словами и закрепиться наконец на бумаге.

Благодарю организаторов Литературной мастерской Сергея Лукьяненко за то, что предоставили рукописи про Румяну шанс стать частью литературного процесса. Благодарю руководителя осенней секции Литмастерской «Фэнтези и мистика» (2023) Марию Васильевну Семёнову за профессионализм, чувство такта, чувство юмора и любовь к России. Благодарю участников нашей секции – никакой «Девушки со спицами» не было бы, если бы не они: Елена Абрамкина, Ольга Валентеева, Андрей Журкович, Ольга Куранова, Алексей Недобежкин (Винд Таро), Дарина Стрельченко, Надежда Фещенко, Марина Фокина. Отдельная особая благодарность Анне Трофимовой – не только коллеге по секции, но и нежному, деликатному редактору. Редкая удача для произведения – оказаться в её заботливых руках.

Сердечное спасибо тем читателям рукописи, благодаря рекомендациям которых мне удалось довести текст до кипения и вовремя снять с огня: Ольге Павловой, Евгении Пановой, Enigma_net, Алине Шефер.

Спасибо вам, коллеги-учителя, за ваш подвиг и пример. Спасибо моим замечательным ученикам за роскошь общения.

Благодарю семью: мужа Алёшу, любимого без меры, – за терпение, заботу и любовь; маму Светлану – всегда первого читателя и мудрого критика, своим примером показавшую мне радость творчества. Благодарю моих детей – Михаила, Екатерину, Елену и Марину, главных и обожаемых вдохновителей на всё самое лучшее, что проявилось во мне, и благодарю мою сестру Дашу за то, что она солнышко.

Пролог

2006 год, окрестности Ке́дрова Ко́лка

Ворон был мёртв. Барокко потрогал его палкой – тот не шевелился.

– Прекрасный экземпляр, – пробормотал мужчина и погрузил ворона в пакет.

За спиной раздался шорох, Барокко резко оглянулся: из-за дверцы строительного вагончика выглядывало испуганно-виноватое лицо. Вслед за лицом показалось тело чрезвычайно странного вида. Тощее до невозможности, оно было втиснуто в чёрный шёлковый старинный камзол, изрядно запылившийся и застёгнутый до самого подбородка; на ногах – старомодные бриджи цвета сажи, под ними гетры, натянутые на обувь и грязные внизу, а из-под них уже торчали носки туфель. «Однако ампир», – невольно подумалось Барокко, мнившему себя специалистом по историческим стилям. Фамилия обязывала.

– Простите, господин... – проблеял тощий.

Барокко нахмурился. Какое странное обращение! И ещё это одеяние, совсем не подходящее для конца марта. Этот уж точно не строитель. Тут Барокко осенило:

– Ты из поселений?

В полутора часах езды от Ке́дрова располагались деревни репрессированных в прошлом поселенцев^[1]. Ни сами эти люди, ни даже их потомки так и не смогли вписаться в общественную жизнь, доживая свой век в оторванном от мира захолустье. Совсем редко кого-то из них прибивало к научному городку.

Вот и сейчас, услышав о поселениях, человек усиленно закивал.

– Пойдём уж, – неожиданно для себя сказал Барокко.

Он рассчитывал лишь на ворона, но раз уж в сеть угодила эта тощая «рыбёшка»... Несмотря на неприглядный вид незнакомца, Барокко заметил умный и цепкий взгляд, а для такого у него уж точно найдётся работа.

Когда двое с вороном в пакете вышли к остановке, Барокко кто-то задел плечом. Перед ним стоял невысокий плотный человек в клетчатых брюках, в пальто и в котелке.

– А у вас, случайно, не птица в пакете? – довольно нагло спросил клетчатый.

– А вам есть дело? – поинтересовался Барокко.

– Конечно, – с готовностью ответил клетчатый. – Я таксидермист. Сделаю вам чучело, как живое!

– Хм, есть ли у вас рекомендации? – Барокко окинул незнакомца недоверчивым взглядом.

Тот выглядел элегантно и аккуратно, и это отзывалось вкусу ценителя модной одежды и знатока исторических стилей.

– О да, за меня ручается профессор Тропп, можете уточнить у него. Ну как, по рукам?

– По рукам, – произнёс Барокко и передал клетчатому пакет вместе со своей визиткой.

Автобус до Кедрова отъехал от остановки «Тихий посёлок» и покатил по пустынной замёрзшей дороге. Барокко достал из кармана пальто календарик и убедился в том, что сегодня новолуние, в придачу ещё и солнечное затмение! Подходящий день для странных знакомств. И правда, спутник в бриджах с цепким взглядом быстро доказал, что встреча с ним – настоящая удача. Завязав разговор с новым знакомым, Барокко с удивлением отметил, насколько смышлёным оказался этот тщедушный, пыльный и невзрачный на вид тип.

...Барокко удивился бы ещё больше, если бы успел выглянуть в окно отъезжающего автобуса. Вдоль дороги, окутанный выхлопными клубами, шёл клетчатый господин, а на его плече сидел ворон.

Вечером того дня клетчатый был уже за сотню километров от Кедрова. А когда настала ночь, накрыв большой звёздной крышкой робкое тепло весеннего дня, клетчатый сидел на шершавой ветке громадной старой лиственницы, которая росла из избы. Он болтал толстыми ножками и объедал вяленую воблу, держа рыбку за хвостик. На массивных ветках чуть повыше расположились большой человек в мешковатом плаще, чернотой волос, усов и бороды сливавшийся с безлунной ночью, и женщина в тюрбане и пёстром балахоне.

– И нечего морщиться, я целый день ничего не ел, – заявил клетчатый чёрному.

– Воспитание не позволяет мне сказать, что я об этом думаю, – ответствовал тот.

– Поэтому возмущайся молча, пока я ем, – парировал клетчатый.

– Я вам не мешаю? – возвысила голос пёстрая. – Будете препираться или перейдём к делу?

Клетчатый объел последнюю косточку и аккуратно положил скелет рыбки рядом на ветку.

– Не мешаешь. Хотя лично я не понял, чего вы так переполошились.

– Вина́ прошёл через тропос, – произнёс чёрный.

– Ну и что? Заскучает – вернётся, – отвечал клетчатый, бросая взгляд на рыбку: вдруг ещё что-то осталось?

Пёстрая серьёзно посмотрела на него и стала говорить, загибая смуглые морщинистые пальцы:

– Вина́ имеет знания мудрецов – раз; охотник в Кедрове ищет перья Птицы для перехода через тропос – два; Пересвет сделал такие, как эти перья, – три. Представьте, что моя девочка...

– Следила бы за своей девочкой, не было бы проблем, – перебил клетчатый.

– Что моя девочка, – с нажимом продолжила пёстрая, – окажется тут. Это вопрос времени.

– Это вопрос воспитания, – проворчал клетчатый, – с которым ты не справилась!

– Внимание, говорит эксперт по воспитанию! – Чёрный сверкнул глазами на клетчатого. Потом он обратился к пёстрой: – Действительно, скоро она окажется здесь, а точнее... – Чёрный закрыл глаза, что-то вспоминая. – Девять градусов, тридцать две минуты Льва. Через полтора года.

Все трое невольно посмотрели вверх: прямо над ними сиял величественный Лев, мигал в безлунной черноте Регул – самая яркая звезда созвездия, которое именно в это время было так хорошо видно.

– Не изображай самого умного, все знают, когда будет следующее затмение, – сказал клетчатый. – Вы не заставите меня вмешиваться в то, что должно случиться. Моё дело – сохранять баланс между мирами, большего не требуется.

– Моё дело – заботиться о моей девочке!..

– Наше дело – беречь тропосы и договориться всё решать сообща, – строго произнёс чёрный.

– Слушаемся, академик! – задрав ладонь ко лбу, сказал клетчатый.

– Но мы же обсудим детали? – встрепенулась пёстрая.

...Рак, Лев, Дева, а с ними и многие другие плыли по небу на восток, а трое собеседников всё никак не расходились – сидели на ветках, как приклеенные. Чёрный и пёстрая негромко переговаривались, а клетчатый тем временем извлёк откуда-то вторую воблу и задумчиво жевал, глядя вдаль. Непонятно как, но в густой темноте он различал заснеженные поля с редкими ещё проталинами, тёмную речку неподалёку, тонкий дымок из кирпичных труб...

– Пойду я, товарищи, на печку греться. А вы – как хотите. – И клетчатый проворно спустился с лиственницы и исчез в ночи мартовского новолуния.

Глава первая. Милая девушка и таинственный знак

1

2008 год, Кедров Колок

Румяна не предполагала, что этот день, восьмое сентября, положит начало пути к себе. Себя у неё было очень мало. Всё, что она помнила, – это последние пять недель, которые жила в научном городке Кедрове. Всё, что было раньше, терялось в темноте забвения. Даже внутренний голос – тот самый, знакомый каждому то критик, то вдохновитель или просто комментирующий всезнайка, – этот внутренний голос, кажется, принадлежал не ей. Кому же тогда?

Скорее всего, Ампирову, её начальнику и руководителю методического кабинета отдела образования. Благодетель, который помог ей освоиться на новом месте после трагической гибели семьи и потери памяти. Всё, что Румяне было известно о себе со слов начальника, – ей двадцать девять, она одинокая и теперь – сирота, родом из захолустного местечка, где замкнутой общиной жили репрессированные. Ампиров взял её в отдел, обучил работе с документами. Помощница справлялась на удивление легко – моментально запоминала детали, схватывала новое на подлёте, будто память, свободная от прошлого, жадно глотала настоящее и просила добавки.

Ампиров гордился собой. Ему удалось научить помощницу той работе, которая ему не нравилась, – теперь вся бумажная рутина была на ней. Он радовался, что взял над ней шефство, а она чувствовала себя обязанной ему – своему единственному заступнику и покровителю в этом холодном и жестоком мире.

Правда, Кедров нельзя назвать таким уж жестоким. Научный городок, построенный в прошлом столетии среди кедровника, отличался вольными нравами учёных и прочих обитателей. Сливки кедровского общества привыкли преследовать исключительно личные интересы, задвинув представления о справедливости на чердак прошлого. Ампиров разделял эти взгляды и быстро дослужился до начальника методического кабинета отдела образования Кедрова. Он преуспел в азбуке взаимных услуг и был уважаем за это местной научной элитой.

Хотя Винир Виленович Ампиров появился в городке всего пару лет назад, он неплохо устроился в новой гавани и успел обрасти личными и профессиональными связями, как корабль ракушками. Школьное образование оказалось удачной областью для приложения его талантов. Дети всех важных персон обучались в двух школах Кедрова, которые контролировал его отдел, а это что-нибудь да значило. Ампиров стал ловким специалистом по нанизыванию падежей и прочим языковым упражнениям чиновника средней руки. «В совокупности, общий уровень показателей статистики анализа результатов объективности итогов...» Он умел опутывать суть проблемы паутиной слов-ловушек: вроде что-то сказано, а что именно – простые смертные не поймут.

Погода первых дней сентября радовала, но голова болела с самого утра. Раскалывалась. Ампиров пил янтарную кислоту, таблетку за таблеткой. Его матушка уверяла, что янтарь всегда поможет в проблемах с головой и памятью. «Янтарь, ладан, живица^[2] и жемчуг даруют вечную молодость», – это тоже матушкины слова. На что только женщины не готовы пойти ради «вечной молодости»! Да и он сам во что ввязался ради этой самой молодости? Ампиров покосился на помощницу. Она смирно перебирала бумаги. Волосы, как обычно, парили в воздухе. Он поморщился. Сколько раз говорил ей разобраться с этим беспорядком на голове! В самой-то её голове он наведёт порядок, тем более помощница попалась на редкость послушная. Загрузил по самую макушку. Вот она сосредоточилась на одном документе, интересно, что там вычитала?

Так и подмывало обратиться к ней, чтобы отвлечь, уловить взгляд глаз-янтарей и с удовольствием увидеть в них покорное ожидание его приказа. Да, как же ему повезло, что она такая послушная. И ещё замкнутая – тоже ему на руку. Поначалу пыталась общаться с местными дамочками. Инга из кадрового отдела так хохотала, когда рассказывала, как они в курилке уговорили новенькую затянуться сигаретой, а у той пар повалил из ушей. «Прямо из ушей, Винир Виленович!» – всё повторяла и повторяла Инга, захлёбываясь своим рассказом, как принтер зажёванной бумагой. Ампиров пытался урезонить Ингу и её компанию, но та отмахивалась: мол, мы же пошутили! Потом местные девчата, хихикавшие над причёской скромной помощницы, принялись бороться с её непослушными волосами: «Милочка, вашим волосам требуется уход!» Они вылили ей на голову половину пузыря геля для укладки – и бедняжка целый день ходила с торчащими прядями-спиральками, как сумасшедший дикобраз. Короче говоря, не получилось у его помощницы влиться в женскую часть коллектива, занимавшую кабинеты большого здания администрации. На работе Ампиров стал её единственной компанией.

Он и не жаловался, ему было не в тягость. Если бы ещё унять эту головную боль, если бы просто бросить всё и уйти, но сегодня никак не получится. Сегодня его пристанище – душный кабинет с ворохом бумаг, и все бумаги ругательные. Всё из-за новой системы аттестации, которая в этом году развернулась почти по всей стране. Сколько перемен и обсуждений из-за этого ЕГЭ! Ампиров проклинал свою инициативу, которую он так неосторожно выдал на прошлой встрече с работниками школ. Предложил учителям высказаться о новой системе аттестации выпускников! В кои-то веки дать им слово! И что в итоге? А то, что теперь ему как-то надо выгребать из моря негатива, которое вылилось на него как на руководителя. Но перед начальством надо отчитаться, что никаких жалоб нет... А значит, снова придётся врать и снова покупать эти мятные леденцы, единственное, что могло вытравить горечь во рту от бесконечного вранья.

– Винир Виленович, тут жалоба директора десятого лицея... – подала голос Румяна.

Ампиров поднял на неё глаза, растирая виски в надежде ослабить боль.

– Что не устраивает нашего друга Барокко? Чего ему не хватает?

– Учителя географии.

– Их всегда не хватает. Мне-то он зачем пишет? Или он хочет, чтобы я сам стал учителем? – От головной боли Ампиров быстро раздражался.

– А может быть, я попробую? – тихо спросила Румяна.

– Что попробуешь? – не понял Ампиров.

– Учителем. Географии...

– Ты в своём уме, Румяна Нарекаци? – Ампиров всегда называл её фамилию, когда злился.

Румяна помолчала, словно размышляя над этим вопросом.

– Я пока ещё в своём. Нечего тебе там делать, – отрезал Ампиров.

– Винир Виленович, мне бы очень хотелось попробовать. Вдруг получится? Я уже столько книг по геологии прочитала в книжнице у академика, что...

– В библиотеке! – поморщился Ампиров. – Когда я уже отучу тебя от этих диких словечек!

– Как скажете. Но можно попробовать?

Ампиров задумался. Что ему выгоднее: оказать услугу Барокко или сохранить помощницу? Которая, кстати говоря, от него и так никуда не денется... Тем более он у директора в должниках, а так – получится как бы наоборот.

– Говоришь, книги читала? – Ампиров недоверчиво посмотрел на Румяну. – Думаешь, каждый человек с улицы может быть учителем? Прочитала пару книжек – и всё?

– Вообще-то не пару, а двадцать восемь, – спокойно возразила Румяна. Она старалась не показывать начальнику, как она стремится вырваться из бумажного затворничества на волю. – Включая былины и басни.

– Не басни, а художественную литературу, – снова поправил Ампиров. – Нет уж, лучше делом займись. Вот тебе документы для Троппа, есть тут у нас такой учёный-чудак. Отнеси ему и принеси другие. Скажешь ему, что от меня, он знает...

2

Румяна шла в университет, который местные почему-то называли «Внук». Дорога ей нравилась – по парку Ботаников, вдоль Большого Кедрового кольца. Слева – цветение ранней осени и тёмно-изумрудные кедры на дальнем плане, справа – поблёскивающие рельсы в асфальтовой россыпи с проросшей, ещё яркой травой. Радостные ноты птичьего переклика вплетались в настроение этого дня. Румяна улыбалась солнцу, а её непослушные медно-рыжие волосы парили как в невесомости, то вытягиваясь, то закручиваясь пружинками, – словно антенны, настроенные улавливать ещё невидимые, но неотвратимо наступающие перемены в жизни хозяйки.

Звуки природы в городе зовутся тишиной. В Кедрове не было машин, только трамваи и велосипеды – аккуратные, скромные виды транспорта. Рельсы двух кольцевых дорог стали частью природы городка – так подходящая рама образует одно целое с картиной. Даже ритмичное шуршание проезжавшего мимо трамвая слилось с тишиной городка, стало её частью.

До «Внука» идти недалеко, а солнечный день манил задержаться возле любимого места в парке – вересковой скамейки.

На скамейке кто-то всхлипывал. Румяна неслышно подсела к плачущей синеволосой девочке, озираясь по сторонам.

– Могу тебе чем-то помочь? – спросила Румяна.

– Взорвите мою школу, – гнусавым от слёз и соплей голосом ответила девочка.

– А в какой школе ты учишься? – участливо поинтересовалась Румяна.

– В Десятке! Где же ещё?!

– Это одна из лучших школ города, – повторила Румяна слова, которые много раз слышала от начальника.

– Террариум. Лучший из лучших. – Девочка шумно шмыгнула носом.

Румяна протянула ей платочек с узорными дырочками по краям. На лице девочки читалось недоумение: «Что за антиквариат?! Кто сейчас сморкается в кружевные платки?»

Румяна несколько раз за время разговора настороженно оглянулась, и скоро стало ясно почему: деревья вокруг вздрогнули, зашевелились, и с них слетели всевозможные птахи – рябинники, поползни, зарянки. С Площади и окрестных улочек хлынули вездесущие голуби, крикливые воробьи, шумные сороки... Окружили, как обычно, стоило ей остановиться и задержаться на месте. Будто в неё был встроен датчик, вещающий на птичьем и при каждой остановке включавший режим «зов». Румяна ничего не имела против птиц, даже наоборот – птицы заменяли друзей. Но люди вокруг сторонились, подозрительно поглядывая на окружённую птичьим базаром девушку.

Вот и девочка с синими волосами, похоже, такого никогда не видела. Она смотрела открыв рот, забыв шмыгать носом. Птицы кружились над незнакомкой серым чирикающим смерчем, создавая воронку над её головой. Торчащие в разные стороны волосы пускались в дикий танец, переплетаясь, как рыжее гнездо. Теперь девочка лучше представила выражение «волосы встают дыбом» – похоже, это выглядит именно так! Зрелище гипнотизировало; казалось, птичье кружение и безумный вихрь из волос вот-вот сольются в одно, и тогда...

Но вот вокруг рыжеволосой рассыпаются крошки... Она что, просто кормит птиц? Достаёт из своей недосумки, больше похожей на носок, кусочки хлеба, растирает между пальцами и бросает только что кружившим в вихре птичкам, которые теперь мирно шагают и прыгают вокруг них.

Румяна выдавила улыбку, как бы прося прощения за невольное представление. Хотела утешить девочку, но снова эти птахи... Чтобы разгонять их, её начальник носит с собой трость. А она носит хлеб. Синеволосая таращилась на неё с минуту; потом, сморгнув и вскинув на плечо видавший виды рюкзак, ушла.

3

Фасад университета украшал огромный витраж, в котором Румяна угадала изображения Луны слева, Солнца справа, а посередине, между двумя входными дверями, – раскидистый кедр. Двухэтажное здание венчалось башней с длинными узкими окнами и обсерваторией наверху. Левое и правое крылья университета обнимали внутренний дворик с фонтаном и скамейками.

Перед главным входом был памятник – мужчина в очках расслабленно расположился на бронзовой скамье и смотрел на приходящих с улыбкой. «Деду от благодарных внуков» – гласила надпись. Румяна зашла внутрь и попала в перекрестье солнечных лучей, расцвеченных витражными стёклами. Кабинет профессора был на втором этаже.

За дверью слышались голоса. Глубокий, бархатный что-то требовал; второй – тихий, размеренный – будто рассказывал сказку на ночь. Постучав, Румяна вошла в светлый небольшой кабинет, заставленный стеллажами с книгами. Опираясь о подоконник и сложив руки на груди, прямо напротив неё стоял высокий брюнет с недовольным выражением лица. Седовласый бородач в очках, что стоял слева, в серых брюках с красными подтяжками, обернулся на вошедшую и вопросительно посмотрел поверх очков:

– Чем могу помочь?

– Я от Ампирова с документами. Мне нужен профессор... – начала было Румяна.

Но старик в подтяжках махнул рукой и жестом пригласил гостью входить.

– Знаю, знаю!.. – сказал он. – Положите на стол. А мне вам тоже что-то надо передать, так ведь, кажется?

– Да, разработку урока для школ, – сказала Румяна.

Брюнет нервно достал из жилета часы, блеснувшие золотом. Жилет у него, надо сказать, был примечательный. Румяна не могла взгляда отвести от этой кричащей роскоши. По бордовому бархату шла тонкая вышивка – два павлина с раскрытыми хвостами, которые оживлял переливающийся синий бисер.

– Милая девушка, то, что вам нужно, на столе. Поищите, пожалуйста, сами. Вот, присаживайтесь. – Профессор пододвинул Румяне стул.

Перед ней высились стопки книг, тут и там торчали бумажки, перекрывая раскрытые блокноты и папки. Из-за книг едва виднелся старый квадратный монитор.

Профессор Тропп, а это был именно он, отошёл от гостьи, возвращаясь к прерванному разговору:

– Коль скоро наш прославленный институт АТОМ занимается автоматизацией творческого образа мышления, я посчитал нужным открыть эту театральную студию. Но что вас смущает, Илья Петрович? Я слышал, вы и сами устраиваете спектакли для своих учеников.

– Ну это же баловство, – поморщился директор лицея Илья Петрович Барокко, словно считал отсылку собеседника неуместной. – А вы делаете посмешище из серьёзного заведения. Вы знаете, как вас называют за глаза?

– Просветите-ка! – Глаза Троппа лучились любопытством.

– Сказочником!

Профессор довольно хмыкнул и сказал, прищурившись:

– Это слава. Вы так не считаете, а, Илья Петрович?

– Сомнительная слава для серьёзного учёного!

– Сколько пафоса. Признайтесь лучше, что вам подавай не сказочные игры, а компьютерные. Такую автоматизацию вы считаете правильной?

– Вы знаете, что это так, профессор. Вас интересует контроль над творчеством, а меня – создание искусственного мыслителя.

– Верно подметили. А кто-то считает, что это одно и то же! Но нет. Вы, Илья Петрович, тренируете своих киберспортсменов, чтобы они продвигали развитие виртуальной реальности. Вы хотите сделать искусственный заменитель творчества, а я – довести творческий импульс до автоматизма. Актёрская студия позволяет проявлять те стороны творчества, которые обычно скрыты. Проговаривать их.

– Здесь вы учите притворяться, а в соседней комнате – выводите на чистую воду, – усмехнулся Барокко.

– Вы о детекторе лжи? – весело спросил профессор. – Воображение и ложь – две стороны одной медали, два свойства нормального развития человека...

Вдруг раздался шум. Собеседники тотчас уставились на Румяну, которая с виноватым видом поднимала упавшую книгу, – на словах Троппа о лжи она вздрогнула, почувствовав будто укол памяти. В то мгновение она как раз рассматривала повторяющийся в блокнотах профессора рисунок – что-то вроде буквы «з» с вытянутым в прямую линию нижним полукольцом. «Ложь» и этот знак как-то связались вместе в её голове, но почему – она, увы, не помнила. Других рисунков Румяна не заметила – профессор рисовал только эту закорюку. Почему-то Румяну это не удивило: она и сама с наслаждением разглядывала рисунок, проводя по нему пальцем, будто он был ей знаком́.

– Простите... – пробормотала она. – Красивый рисунок. Что это такое? – Румяна показала на знак, удивляясь собственной смелости. Ампирову бы такие вольности не понравились.

Барокко вытянул шею, пытаясь увидеть, о чём спрашивает девушка, и вдруг усмехнулся:

– Ваша гостья тоже интересуется сказпером, профессор...

– Как и вы, – нахмурился Тропп. – Вы ведь за этим пришли на самом деле? Но я вам всё уже сказал. Я давно его не видал. И думаю, это к лучшему. В прошлый раз ничем хорошим это не кончилось.

Профессор совсем помрачнел, вспоминая, по-видимому, что-то очень печальное, но Барокко не обращал на это внимания, продолжая тему:

– Но не отрицайте, вы всё же по нему скучаете. Это же единственный материальный факт вашей теории...

– Из-за которой, как вы заметили, меня прозвали сказочником.

– Конечно! Кто может поверить в то, что подобные артефакты появляются из загадочной сферы Земли – Царства разума^[3]!

– Вот и правильно, и не верьте! Никто не верит – и вы не верьте. – Тропп стремился завершить неприятный для него разговор.

Но Барокко кружил и кружил, как стервятник, будто ожидая, что ему обломится кусочек от секретов Троппа.

– И всё-таки вы утверждали, что эти перья появились – откуда? – из ничего!

– По-вашему, мысли и идеи – это «ничего»? Все окружающие предметы появились из мысли!

– Мысли и артефакты – у них разная форма существования. Ничто не получится из ничего – первый закон термодинамики.

– Форма жизни более высокого уровня адаптируется к нашим условиям, приспосабливается, становится...

– Артефактом? – произнёс Барокко таким тоном, будто его заставили озвучить глупость.

– Вам-то что до того? – сердито проворчал Тропп. – Вам, Илья Петрович, такие артефакты вообще давать нельзя.

– Это почему же? – Барокко снова сложил руки на груди, недоверчиво глядя то на Троппа, то на Румяну, которая, затаив дыхание, слушала этот странный диалог.

– Вы в них не верите по-настоящему, но и боитесь – по-настоящему. Значит, не сможете ими управлять. Вы – как актёр, который только выучил слова, но не погрузился в переживаемый мир. Чудо не случится...

– Меня не надо учить этому ремеслу, я много лет ставлю спектакли.

– Спектакли, в которых ничего, кроме Ильи Петровича Барокко, нет. – Тропп вздохнул и обратился к Румяне: – Милая девушка, вы нашли, что вам было нужно?

– Д-да, спасибо. – В смущении Румяна поспешно встала, уронив две книги, судорожно подняла их, пробормотав «извините» и «до свидания», и пулей вылетела из кабинета.

Глава вторая. Помощница меняет профессию

1

Когда Румяна вернулась на работу, Ампиров смотрел в окно, заложив руки за спину.

– Теперь понятно, почему так болит голова! Глянь, какой ветер поднялся! А ведь только что было солнечно и тепло, – сказал он не оборачиваясь.

Желтеющие кроны деревьев заметно колыхались – ветер стал южным и усилился. Пыль с дорожек и тротуаров поднималась чуть ли не до второго этажа, где и находился кабинет, а огромный тополь протягивал длиннющие ветви-руки к окну, будто хотел попасть внутрь.

– А я люблю облака, – встав рядом с Ампировым, произнесла Румяна. – Они такие... В них хочется укрыться.

Буря разошлась не на шутку. Ампиров тревожно стучал пальцами по подоконнику. Порыв ветра, удар – стекло не выдержало, раскололось, большие куски его полетели на пол, а на стоявший у окна стол Румяны упала ветка тополя.

Непогода бушевала, капли залетали в кабинет. На улице было пустынно, только один человек стоял недалеко от здания. Костюм в клетку, шляпа-котелок, портфель и клетчатый зонтик. Любопытство Румяны разыгралось оттого, что смотрел клетчатый господин прямо на неё. Она первый раз видела незнакомца, а он, встретившись с ней взглядом, в приветственном жесте приподнял свой котелок, будто был с ней знаком. Только она подняла руку, чтобы помахать в ответ, как Ампиров довольно грубо загородил её от клетчатого и очень сердито попросил помощницу выйти из кабинета.

– Пойди позови завхоза, надо чем-то закрыть окно.

За два года Ампиров так и не запомнил ни имени-отчества, ни фамилии главного по хозяйственной части отдела образования. Сказать по правде, он и не собирался называть сотрудников по именам. Каждый раз давая понять собеседнику, что не помнит его имя, Ампиров вынуждал того самому себя называть. А это выглядело довольно унизительно – то есть именно так, как и хотелось начальнику методического кабинета. Вероятно, поэтому почти все сотрудники, как и упомянутый завхоз, сторонились Ампирова, стараясь лишний раз с ним не пересекаться. За исключением, пожалуй, навязчивой, непробиваемой Инги, имя которой занозой засело в голове Винира Виленовича.

Неизменная дистанция между ним и окружающими людьми не мешала Ампирову, – даже наоборот! – поддерживала заботливо создаваемый им образ высокого статуса и таинственности. Вот и теперь, то ли из чувства собственной важности, то ли от рассеянности, он лишь махнул рукой, указав на повреждения.

Расторопный завхоз всё понял без лишних слов и заколотил окно фанерой – пока не сделают новое стекло. Ампиров всё это время сидел за столом и задумчиво крутил в пальцах ручку. Когда они с Румяной остались одни, начальник обратился к помощнице:

– Возвращаясь к твоей безумной идее... Думаю, можно попробовать отправить тебя в школу, в качестве «учителя-на-замену». Временно! Пока они не найдут нормального преподавателя.

Румяна захлопала в ладоши и даже готова была обнять Ампирова, но тот предусмотрительно выставил руки и замотал головой:

– Без рук, только без рук!

– С пасибо, огромное спасибо, Винир Виленович! – воскликнула Румяна, прижимая мокрую веточку тополя к груди.

Не расставаясь с веточкой, Румяна спустилась по мраморной лестнице здания районной администрации и вышла на улицу. Белый тополь едва покачивался, листья серебрились в лучах прорезавшего тучи солнца. Облака стремительно разлетались, обнажая синеву. Трудно было поверить, что несколько минут назад бушевал ураган.

2

Румяна направилась к дому. Идти было не близко, но она решила не срезать по радиальным улицам, а пройтись по Большому Кедровому кольцу через парк Ботаников, который был задуман как место непрерывного цветения. Румяна провела рукой по чёрным бусинкам бузины, впереди заалел нарядный и притягивающий взгляд бересклет, посаженный по обеим сторонам дорожки. В конце – рябиновая аллея, словно пышные ворота. Заросли калины с начинающими желтеть листьями и алыми ягодками.

А вот и её любимое место – круглая лужайка в центре парка, скамейки, по бокам которых кое-как растёт вереск, – сколько ни пытались специалисты парка озеленять им лужайки, приживался он плохо и выглядел хило. Но Румяна всё равно любила это место и, как всегда, присела на скамейку. У неё была всего пара минут, пока птицы не начнут слетаться со всей округи... Она откинулась на деревянную спинку и посмотрела вверх. В парке неба много – яркого, аквамаринового, с аккуратными облачками и с остатками серых туч. В мягких лучах совсем по-летнему летали пылинки, паутинки и мошки.

Учительница, надо же!.. Уж точно лучше, чем перекладывать бумажки! «Живые люди гораздо интереснее мёртвых деревьев, – размышляла Румяна. Потом подумала ещё и уточнила: – Хотя есть такие мёртвые деревья, которые интереснее многих живых людей. Это книги». Некоторые красивые мысли становятся ещё красивее, когда их скажешь наоборот.

Новая работа сулила перемены, от предвкушения которых внутри становилось щекотно. Не дожидаясь, пока налетят птицы, Румяна пошла бродить по парку, вспоминая свой первый день в Кедрове – первый день последнего летнего месяца. Казалось бы, не так уж и давно это случилось, но по её ощущениям прошла целая жизнь.

Ампиров тогда сказал: «Я покажу тебе дом, где ты будешь жить». Довольно долго они шли вдоль высоких однообразных зданий, по пыльным от дорожного ремонта тротуарам. Навстречу им попадались неулыбчивые, смурные люди. Деревья и то выглядели приветливее. Это потом уже Румяна узнала, что такой вид обычно у тех, кто спешит с утра на работу. Спустя несколько кварталов начальник и его помощница стояли перед двухэтажным домиком, частично затенённым густыми кронами вязов. Справа от дома, серьёзного и даже сердитого, сложенного из толстенных брёвен, притулилась пристройка, как внучка на руках у дедушки. На двух небольших окошках резные наличники, столбики крыльца витые. Утро, но здесь полумрак. Из неба над тенистой аллеей будто украли солнце. В этом месте Ампиров покинул свою спутницу, пробурчав что-то невразумительное о том, что он не горит желанием встречаться с соседкой Румяны.

Дом дремлет – у него сонное, размеренное дыхание. Дремлет, но не пустует: в глубине сада со стороны пристройки сушится бельё. Сейчас Румяна встретится с той, с которой будет жить под одной крышей в этом пыльном городке одинаковых домов.

Когда Румяна приблизилась к двери, она внезапно распахнулась.

– Фаруза?! – Румяна не удержала невольного возгласа и тут же сама себе удивилась: откуда она знает имя женщины, которую видит впервые?

Ростом она была Румяне по плечо, быстрые движения, внимательные тёмные глаза-агаты, поблёскивающие из-под густых бровей, крючковатый нос, чёрные с проседью волосы, выбивающиеся из намотанного горкой полосатого платка. Морщинки, лучиками бегающие на подвижном лице, будто клинопись древнего языка, хранящего некую тайну.

– Ах ты ж батюшки! – Женщина в переднике всплеснула полотенцем. – Он говорил, ты ничего не помнишь, а ты наоборот... Откуда знаешь моё имя?

Румяна не знала, что и отвечать.

– Поди, Винил Валерьяныч сказал, – догадалась Фаруза. – Ну, заходи, заходи. У меня как раз завтрак готов. Я пойду бельё сниму, а ты заходи сразу в кухню. А что, и вещей нет? Совсем? – Фаруза покачала головой.

Гостья зашла в крохотную прихожую. Из кухни пахнуло жареным хлебом, и Румяна пошла на запах. На столе стояла тарелка с горочкой зажаристых гренок. Румяна не удержалась и отломила кусочек.

– Ну кто же ест всухомятку! Живот заболит. Сейчас сварю тебе мой фирменный напиток, – засуетилась Фаруза. – Так, так, где ты, моя Шахерезада?

С этими словами она принялась греметь посудой в поисках чего-то, но под руку постоянно попадался блестящий металлический чайник со свистком. Наконец она выудила изящную потёртую джезву и радостно произнесла «во-о-от!». «Так вот кто такая Шахерезада!» – подумала Румяна.

Между тем Фаруза достала металлическую голубую банку, и тотчас к запаху гренок примешался аромат ванили, да такой тягучий, что Румяна даже повела носом, будто стремилась вынюхать его целиком. Фаруза бросила в джезву пару ложек кофе, щепотку сахара и, пока Шахерезада готовилась шептать свою сказку, помешивала горячие сливки в сотейнике. Дирижировала Фаруза недолго, и вот вся эта алхимия выплавилась в ванильно-кофейное произведение искусства с пышной пеной сверху.

– М-м, – только и смогла произнести Румяна, попробовав изысканный напиток.

Фаруза с довольным видом наблюдала за гостьей и подкладывала ей гренки.

Румяна пила кофе и оглядывалась вокруг. Кухня была маленькая, с одним окошком; её хотелось назвать «лесной» – то ли из-за оттенков стен, то ли из-за запаха трав, перемешанного теперь с ароматами ванили, кофе и гренок. «Лесная» кухня поражала аккуратностью, царившей всюду. Диванчик в углу был ровно застелен пледом ржавого цвета; круглый стол покрывала гладкая скатерть с травяным рисунком. Деревянная мебель смотрелась так естественно, будто вырастала из пола, из стен. На крючочках под кухонными шкафами висели чашки и разномастная утварь. Хромированная плита, немного пузатая, с красными глазами-ручками, соперничала в блеске с гордо сияющим чайником. Румяна не рискнула помять идеально застеленный диван и присела на стул – удобный, мягкий, с широкой округлой спинкой, как у кресла.

Допив последний глоток, она спросила:

– Простите, Винир Виленович сказал, что здесь есть книжница?

– Библиотека, что ли? Да, в доме. – Фаруза махнула рукой. – А что, любишь читать?

– Очень.

– Тебе повезло. Этого добра тут навалом. Ну, рассказывай, как тебя зовут.

Фаруза уселась напротив. Она медленно цедила свой кофе. Её глаза светились теплом и сразу же, с первых мгновений возникшей симпатией.

– Румяна.

– Какое красивое имя! Чего тогда бледненькая такая? Ничего, откормим! Как рада, что ты будешь тут жить! А то я всё одна и одна. Готовить некому, словом перекинуться не с кем.

– Но ведь книги...

– А что книги? – махнула рукой Фаруза. – Покормить-то я их не могу. Только пыль от них. Вот Анатолий Михайлович, хозяин мой, – тот мог часами просиживать за своим столом, всё читал что-то, выписывал...

– Где он сейчас?

Лицо Фарузы, без того смуглое, потемнело; миндалевидные чёрные глаза ещё пуще сузились, вид у неё стал довольно грозный.

– Забрали его и посадили! Ни за что!

– Посадили? Он... не может встать? – осторожно поинтересовалась Румяна.

– В тюрьму, говорю, посадили! – Фаруза покачала головой. Заметив непонимание Румяны, добавила: – В темницу.

– А вы следите за домом, пока его нет? – спросила Румяна.

– Пока его нет, – отозвалась домработница, задумавшись о чём-то. Но вот она подняла глаза на Румяну, и лицо её снова просветлело: – Ты мне лучше скажи, откуда у тебя такие красивые ключики?

Фаруза с любопытством изучала Румянины медные серёжки в форме ключей и ключик-медальон на кожаном шнурке, который высунулся из выреза рубашки.

– Они всегда со мной были, – отвечала Румяна, дотронувшись до кулона.

А Фаруза беззастенчиво разглядывала её, покачивая головой и улыбаясь каким-то своим мыслям.

– Надо что-то делать с твоими волосами, это никуда не годится! Они же болтаются в воздухе! – всплеснула руками домработница и наклонилась к гостье, чтобы пригладить волосы, которые действительно будто плавали в невесомости, распушившись во все стороны и подрагивая. – Их надо поставить на место!

Со словами «позволь, я помогу!» Фаруза разделила волосы на две части и, тихонько ругаясь на непослушную рыжую гриву Румяны, заплела две косы.

– Вот так гораздо приличнее, – с сомнением в голосе заметила женщина, опуская вниз косы, которые непослушно закручивались кверху.

Худо-бедно разобравшись с причёской, Фаруза обратила внимание на костюм гостьи – распашной тёмно-красный сарафан с медными круглыми пуговицами. Из-под высокого выреза выглядывал ворот льняной рубахи. Ткань украшала тонкая вышивка.

– Сама вышивала, – то ли спрашивала, то ли утверждала Фаруза.

Румяна растерянно улыбнулась. Домработница погладила гостью по плечу и заявила:

– Не помнишь. Ну и ладно. Зато я люблю шить. Сделаем тебе наряд, подходящий для этого местечка! Научный городок не место для деревенских сарафанов. Не понимают они ничего в настоящей красоте...

Ампиров, когда всё-таки объявился, заявил, что замена требуется и эксцентричным башмакам с загнутыми носами.

– Какой у тебя размер?

– Восемь вершков, – вдруг выдала Румяна и, сама себе удивившись, уставилась на ступни, будто это они ей подсказали свой размер.

– Хм... Тридцать восьмой, значит.

Он принёс Румяне новую обувь, а старую велел отнести на помойку. Фаруза шепнула: «Мы их сохраним», – чем сильно утешила Румяну.

Несмотря на некоторую потерянность, Румяна охотно помогала домработнице по хозяйству, ходила на работу в отдел образования, исправно принимала лекарство, которое дал ей Ампиров. «Для памяти!» – говорил он и каждый раз интересовался, не пропустила ли она приём, семь капель из коричневого пузырька. Румяна чувствовала необходимость быть ему благодарной: он заботился о ней. Когда загружал работой по самые уши, то говорил: «Работай больше, и дурные мысли в голову не придут!»

Только вот Фаруза, глядя на это, качала головой и говорила совсем другие слова: «От работы кони дохнут!» – «Если бы твои кони, – говорила тогда Румяна, – прочитали хотя бы один документ Ампирова, тут же бросили бы его себе под копыта и вприпрыжку побежали к своей работе». Слова в бумагах методического кабинета отдела образования сыпались как горох: как ни готовь, получится каша.

Утешение от бессмысленности Румяне дарило небо. Она подолгу смотрела на проплывающие облака, и они разгоняли тоску. Да и Кедров уже не казался ей пыльным и однообразным, как в первый день. Даже наоборот: красота городка открывалась постепенно. С каждой прогулкой у Румяны появлялось всё больше любимых мест – как на пергаменте из-под скучного текста явственнее проступают более ранние любопытные письмена.

...Тот август облетел. В Кедрове расположилась осень, желтя лист за листом. Пока Румяна гуляла по парку, пушистые облака выгнали с небесного простора остатки серых туч, забытые бурей. Небесная синь звенела от пролетающих стрижей, задержавшихся благодаря тёплой погоде. Румяна впервые с любопытством заглядывала в будущее в надежде освободиться от оков методического кабинета ко времени, когда сентябрь выпутается из летних объятий и вступит в свои осенние права.

3

Дорога к дому академика-геолога шла через парк Победы. Полным-полно гуляющих школьников – рядом две школы Кедрова, лучшие в городе. Пройдя открытый солнцу стадион, Румяна свернула в тенистую Вязовую аллею, где в глубине раскидистых деревьев прятались коттеджи академиков, а за ними начинался Навьин лес – остатки окружавшего городок могучего кедровника, у которого основатели отвоевали часть территории для постройки этого оплота науки.

Из леса показался один знакомый – странный кедровский персонаж. Как-то раз она видела его в парке Ботаников, он обнимался с деревом. Ссутуленный мужчина со спутанными волосами, седой клочковатой бородой шёл навстречу Румяне, что-то бормоча и жестикулируя. В лесу он спал, что ли? Прямо в своём мятом плаще. В волосах запутались листики, из кармана торчали ветки. Ботинки держались на честном слове – в них было больше дыр, чем материи. Заметив Румяну, человек приблизился. И теперь эти двое внимательно разглядывали друг друга.

Человек из леса выглядел потрёпанным, но не опустившимся. Бомж по непонятной, но доброй воле. От него пахло осенним лесом – вывалившиеся из карманов листья выглядели так же естественно, как если бы они падали с дерева. А его похожие на войлок волосы, чудилось Румяне, вполне сошли бы за удобное гнездо с подогревом, например для галки. Глаз под клочками бровей было почти не видно, да он и не торопился их поднимать – рассматривал Румяну из-под полуопущенных набрякших век. Вот он остановился на её серёжках и кулоне...

– Ключи от красоты, – произнёс наконец лесной человек.

Румяна невольно прикоснулась к кулону-ключику. Подумав, решила представиться:

– Меня зовут Румяна.

– Ключи не помогут, если мозгов нет, – продолжал человек одному ему понятную речь.

Румяна надеялась, что он не её имеет в виду. Впрочем, других собеседников рядом не наблюдалось.

Будто в ответ на её мысли, человек сказал:

– Красота есть... а мозги? – И он вопросительно уставился на Румяну едва различимыми из-под тяжёлых век линяло-лазоревыми глазами.

На всякий случай Румяна кивнула.

– Что входит в мозг, навсегда там. С этими словами он повернулся и побрёл обратно в лес. Вдруг остановился и обернулся. По-птичьи наклонил лохматую голову набок и быстро, но отчётливо сказал: – Девять градусов тридцать две минуты Льва! – Наклонился, будто всматриваясь в Румяну, и рявкнул: – Тропос! Тихий посёлок, тридцать три!

Глава третья. Жаба в обмороке и другие звери

1

За посещением уроков в лицее следили строго – на каждый прогул ученик писал объяснительную.

Правила не знали исключений... кроме одного: четвёрке избранных старшеклассников, членам команды Десятого лицея по киберспорту, разрешалось свободное посещение. Настолько свободное, что некоторые учителя забыли ребят в лицо. Лицеисты называли четвёрку «любимчиками Барокко». Всем было известно, что они – глаза и уши директора, поэтому одни с ними предпочитали не связываться, а другие, наоборот, считали знакомство с «элитой» полезным.

Уроки уже начались, и во дворе Десятки было пусто. Только четверо маячили возле скамеек.

– Как твой глаз, Нитро? – спросил один из парней блондина с неестественно зелёными яркими глазами.

– Больше не слезится, – моргнув, отвечал тот. – Директор залутал новые линзы, специально для меня.

– Это он тебе купил?

– А ты как думаешь, Рэш? – вскинулся Нитро. – Моей маме с зарплатой водителя трамвая едва получается на обувь отложить, тут не до линз.

– Убого, – невпопад произнёс третий.

– Завянь, Сфер, – беззлобно сказал Нитро. – Ты перетрудишься, что ли, если ещё пару слов выучишь?

– Осуждаю, – выдал Сфер.

– Ничего, – продолжал Нитро, – сорвём кассу на чемпионате, рассчитаюсь с директором. А ты, Пётр, как думаешь деньги потратить?

У Петра, высокого худого брюнета с торчащими в разные стороны волосами, тоже был ник – Нэт, но все его звали по имени. Пётр был неразговорчив, ходил в наушниках, что заведомо отсекало от него любителей потрепаться. Нитро поглядывал на Петра и уже не ждал, что тот ему ответит. Но Пётр вдруг произнёс:

– Что толку говорить о том, чего нет.

– Ты что, не мечтаешь никогда? – спросил Нитро.

– Нет.

– «Нет», – сказал Нэт, – хохотнул Рэш.

– Убого, – выдал Сфер.

– Не «убого», а смешно, чел! – смеялся Рэш. – Скажи: «смеш-но», ну, повторяй!

– Парни, смотрите, какая дикость к нам топает, – сказал Нитро, показывая на приближающуюся к лицею девушку с тёмно-рыжими косичками и в старомодном сарафане.

Румяна заметила старшеклассников издалека. Они были одинаково одеты – в чёрные узкие брюки и чёрные худи с капюшонами. «Наверное, здесь такая форма», – подумала она. Мрачновато. Она перевела взгляд на здание, которое, наоборот, поражало яркостью и смелым сочетанием контрастных цветов. Разноцветные ступени на лестнице тоже радовали глаз, и Румяна решила было направиться к ним, как услышала окрик:

– Эй!

Она невольно обернулась и увидела, как четвёрка подходит к ней. Блондин с кислотного цвета глазами, «двое из ларца» и длинный в наушниках и с зубочисткой в зубах.

– Куда собралась? Мы тебя не знаем, – вальяжно произнёс кислотный.

– Я тебя тоже не знаю, – отвечала Румяна.

Четвёрка излучала опасность. Волосы Румяны, причёсанные и приручённые с утра Фарузой, начинали бунтовать и волноваться.

– Какая бойкая... малышка! – усмехнувшись, произнёс кислотный и обернулся к друзьям.

– Или фифа? – уточнил один из «телохранителей» и неприятно засмеялся.

– Убого, – сообщил другой, неприязненно оглядев Румяну.

Длинный перекинул зубочистку в другой угол рта.

Румяна хотела было что-то ответить, но тут послышался шорох – сначала в отдалении, потом стал нарастать, и скоро шум хлопающих крыльев занял пространство школьного двора. Это к ней спешили птицы. Как револьвер из кобуры, Румяна ловко выудила из сумочки булочку и теперь торопилась поскорее рассыпать крошки вокруг, пока птицы не сели к ней на плечи и на голову.

Парни отшатнулись и замахали руками.

– Чёрт, что с ними такое?! – закричал кислотный.

– Это ты их позвала? Ведьма, блин! – «Один из ларца» брезгливо оглядывал копошащихся пернатых, отпихивая их от себя носком ботинка.

– Нитро, – внезапно подал голос длинный.

Кислотный оглянулся, и длинный кивнул на одно из окон лицея. Парни все как один повернулись, куда он указывал. Румяна проследила взглядом и увидела в окне на втором этаже фигуру в тёмном, которая тут же исчезла.

– Притормозите, – бросил длинный и, развернувшись, побрёл к скамейкам.

Остальные двинулись за ним. Кислотный обернулся и показал двумя пальцами на свои глаза, потом направил их на Румяну: мол, «я слежу за тобой». Румяна в ответ показала ему «козу рогатую» – так пугают малышей – и, поднявшись на крыльцо, зашла в школу.

2

Попадая из школьного коридора в кабинет директора Ильи Петровича Барокко, посетитель терялся от неожиданного контраста. Тяжёлые бордовые портьеры, тёмный паркет, за́мковая люстра с восемью рожка́ми, такие же бра на стене над столом. Будто не директорский кабинет, а портал в завораживающую мешанину стилей прошедших веков. Стеллажи на двух стенах справа поражали воображение – полки занимали сплошь чучела животных. Кого тут только не было! Румяна даже приоткрыла рот от удивления. Дикие зверушки и вполне домашнего вида коты, птицы – знакомые лесные и диковинные экзотические. На верхней полке восседал ворон, самый крупный экземпляр из птичьих; головой он едва не упирался в потолок. Кто занимал нижние полки, рассмотреть не удавалось: угол, отданный зверинцу, был заставлен массивной мебелью. Вокруг низкого столика с перламутровой инкрустацией, занимая всё оставшееся пространство, толпились три вычурных кресла на кривых ножках и пара пуфов, покрытых шкурами. Слева от зверинца стоял огромных размеров письменный стол с зелёным сукном. На столе – лампа с витражным абажуром, органайзер для канцелярии и какие-то папки.

До полного сходства с кабинетом естествоиспытателя из какого-то старинного романа этому неживому уголку не хватало, пожалуй, камина. И на нём парочки склянок с чьими-нибудь заспиртованными мозгами. Впрочем, у Барокко были свои секреты, и хранились они не на виду.

Посетители по-разному толковали такое необычное убранство кабинета директора. Кто-то, вздрогнув от неожиданности, успокаивал себя мыслью, что он, по всей видимости, преподаёт биологию. Другие были уверены, что директор заядлый охотник, тем более что на стене над креслом висел необычного вида топорик – старинная секира. Румяна же, впервые оказавшись в кабинете Ильи Петровича, поняла для себя одну вещь: хозяина и животных объединяла существенная деталь. У всех были мёртвые глаза.

В остальном облик директора настойчиво внушал мысли о его привлекательности – слишком похож на типичного героя-искусителя из дамских романов. Атлетически сложённый брюнет, ростом и возрастом – выше среднего, одет изысканно и сообразно с обстановкой кабинета. Поверх шёлковой кремовой сорочки – расшитый бисером жилет цвета крепкого кофе, отчаянно гармонировавший с шоколадными брюками. Пиджак висел на костюмной вешалке за столом возле стены. Из кармана жилета свисала золотая цепочка, а со лба – густая седая прядь.

Всё это великолепие директора Румяна смогла оценить, когда, приветствуя её, Барокко встал из-за необъятного стола и приблизился к гостье.

– Так вот вы кто, Румяна Игоревна Нарекаци! Та самая «милая девушка», которая приносила документы нашему досточтимому профессору Троппу!

Он взял её правую ладонь обеими руками и слегка потряс в знак приветствия. Руки были неожиданно тёплыми и приятными, а жесты сочувствующими. Если, конечно, не смотреть в его глаза.

– Видимо, я должен попросить прощения за моих мальчиков. Похоже, они несколько перестарались. Вообще, они следят за дисциплиной, помогают мне. – Губы Барокко сложились в извиняющуюся улыбку. – Что они вам сделали?

– Они смотрели на меня и смеялись.

Румяна отвела взгляд от директора и разглядывала мёртвый зверинец на полках. На мордочках застыли разные гримасы. Были ли они такими в жизни, или это изготовитель чучел придал им то выражение, какое ему вздумалось?

– Понимаю, вам было неприятно. – Барокко сверлил взглядом лицо учительницы, пытаясь найти в нём что-то важное для себя. – Но давайте посмотрим с другой стороны...

Румяна перевела взгляд на директора и перебила его:

– Почему же неприятно? Вот если бы они смотрели на меня и плакали – это было бы гораздо хуже!

– Какая вы... интересная... – Директор попытался поймать её взгляд.

Но смотреть долго в мёртвую пустоту глаз живого директора ей было неуютно. «Как чёрные дыры», – подумала Румяна, которая накануне уснула за чтением книги об астрономических тайнах. Что там происходило в загадочных космических дырах, она узнать не успела, но, скорее всего, ничего светлого ждать из черноты не стоило. Вот и Барокко пытается сбить её с толку этими ложно-ласковыми жестами. Она мягко выдернула ладонь из уютного рукопожатия и отошла к креслам.

Барокко молча наблюдал за гостьей. На самом деле он согласился на эту авантюру с назначением «учителя-на-замену» только из-за заверений его протеже Ампирова в том, что девушка покладиста и на редкость послушна. Директор очень ценил эти качества, а если к ним прилагались благодарность и признательность, – такие люди были для него самыми удобными и желанными подчинёнными. Но что-то в этой взлохмаченной учительнице смущало его. И он решил выяснить что. Барокко подался к столу и что-то вытащил из ящика, пошумев ключами. Румяна обернулась на звук.

– У меня тоже есть ключи, да. – Барокко усмехнулся и кивнул на Румянины серёжки и кулон. Она невольно дотронулась до подвески-ключика. – Какие секреты открывают ваши ключики?

– Если вам скажу, это будут уже не секреты, – ответила Румяна.

Барокко приподнял брови: Ампиров ничего не перепутал, она точно – покладистая и послушная? Он недовольно сжал губы и, взяв что-то из ящика стола, подошёл к Румяне.

– Пожалуйста, присаживайтесь, Румяна Игоревна. – Директор указал на одно из средних кресел, а сам изволил занять самое большое. – Я пригласил вас, чтобы ближе познакомиться. Вы всё-таки моя новая сотрудница... – Барокко окинул её взглядом, от которого дамы обычно впадали в трепет и нервозность, принимались разглаживать юбки, поправлять причёски, прикусывать губы.

Румяна даже не смотрела на собеседника. Она смотрела на ворона: из всех чучел он казался ей наименее... мёртвым.

Барокко откинулся на спинку и продолжал более тихим голосом, не оставляя надежды привлечь её внимание:

– Ампиров отзывался о вас как об очень... скажем, лояльном сотруднике.

– Винир Виленович был добр ко мне. – В исполнении Румяны эта дежурная фраза звучала на редкость искренне.

– Тогда почему вы решили сменить сферу деятельности? – С этим вопросом Барокко попал в точку, поскольку Румяна вздрогнула и наконец посмотрела на него.

– Это не из-за Винира Виленовича, – поспешно сказала Румяна. – Вовсе не из-за него, – повторила она, тряхнув для убедительности головой.

– Тогда в чём причина? – Барокко раскрыл зажатую ладонь, в ней блеснула латунь. Предмет светло-жёлтого металла напоминал деталь – втулку или нечто подобное, какую-то коротенькую трубку. Присмотревшись, Румяна поняла, что это что-то вроде окуляра. Действительно, Барокко ловко водрузил прибор на левый глаз. Вещица оказалась моноклем.

– А зачем вам это, Илья Петрович?

– Это чтобы лучше видеть...

«Чтобы лучше видеть тебя, дитя моё», – вспомнила Румяна строчку из старой детской сказки, которую нашла в библиотеке академика.

Вставив монокль, Барокко прикрыл правый глаз и уставился на Румяну левым; через линзу тот казался ещё более чёрным и страшным. Он напряжённо всматривался в неё, даже схватился за подлокотники и немного подался вперёд. На его лице читался если не ужас, то крайняя степень неприятного удивления.

Румяне стало не по себе. Чувствовалось напряжение, воздух будто стал густым и вязким, а от директора буквально исходили осязаемые волны раздражения. Румяна оглянулась на дверь. Неудобно, конечно, прерывать разговор, но сейчас ей больше всего хотелось сбежать из этого места. И как можно дальше от директора.

Барокко тем временем вынул монокль, поморгал и натянуто улыбнулся.

– Прошу прощения, Румяна Игоревна. Видимо, моя линза неисправна. А я очень дорожу ей. – С этими словами он засунул монокль в карман жилета и снова посмотрел на Румяну, теперь уже своим самым обычным взглядом. То есть таким, который был ей невыносим. – Напомните, на чём мы остановились?

Румяна молча приглаживала свои непослушные волосы. Ей не хотелось говорить. Тогда, может быть, он решит, что разговор окончен и она наконец сможет уйти?

Но Барокко продолжал:

– Я спросил вас, в чём причина смены профессии. Может быть, вы решили, что здесь вам будет лучше?

Румяна неуверенно кивнула.

– А с чего вы взяли, что подходите нам? Видите ли, место работы можно сменить, но человек-то не меняется. Вывеска, так сказать, может быть разной... Я расскажу вам историю... – Директор устроился поудобнее, закинул ногу на ногу и, открыв обзор на свои элегантные молочные носки из тонкой шерсти, продолжил: – Один из многочисленных наших институтов занимается изучением особенностей воздуха Кедрова. Вы ведь знаете, что местный воздух называют целебным, уникальным, даже магическим? Учёные из этого института много лет ищут объяснения особой силе кедровского воздуха. У этой организации было название: Воздушно-объяснительная лаборатория Кедрова, коротко – ВОЛК. Ну и это породило множество шуток, которые очень не нравились учёным. Им говорили: «Сколько вас ни корми, а вы всё в лес смотрите», они обижались: «Это не мы в лес смотрим, а наш институт окнами на лес выходит». Ещё им говорили: «Есть волки и в нашем ко́лке» – самая подходящая поговорка, не находите?

– Почему?

– Кедров Колок – полное название нашего городка. Вы не знали? Оно значит «кедровый остров посреди полей». Так вот, этих бедолаг-сотрудников всё донимали и донимали. «С вами скоро по-волчьи выть будем». Эту остро́ту придумали из-за гула насосов, собирающих воздух. Надоели эти шутки нашим учёным! – Барокко снисходительно усмехнулся. – А вы любите юмор?

– Шутка – это степень доверия. Не с каждым можно пошутить. – Сказав это, Румяна неожиданно подумала, что с её благодетелем Ампировым шутить невозможно. Наверное, он, как те учёные, просто не понимает юмор.

– Ваша наивность до первого предательства, Румяна Игоревна. Доверия не существует. А юмор – это лишь острота́ ума. Довольно странно, когда учёные её лишены.

– И чем кончилась та история? – спросила Румяна, удивлённая, что у неё с директором складывается беседа, похожая на нормальный диалог.

– Они упросили руководство сменить им название, чтобы не быть ВОЛКом. Теперь они называются Ке́дровское объединение освидетельствования воздуха и деревьев.

– КООВИД?

– Да. Теперь никаких негативных ассоциаций.

– Значит, они добились того, к чему стремились?

– Добились. Но жизнь, к счастью, остроумнее, чем наши учёные. Хуже неисполненных желаний – только исполненные желания. Так что подумайте ещё раз, прежде чем перейти к нам работать.

Барокко хотел, чтобы сказанное им выглядело как угроза, поскольку это и была угроза, но Румяна спокойно отвечала:

– Я подумала. Надеюсь, вы меня примете.

Такая Румяна и вправду была похожа на послушную и покладистую! Барокко воодушевился.

– Только, умоляю вас, смените наряд. Не надо приходить в мой лицей в этом старомодном костюме цвета жабы в обмороке.

– До свидания, – сказала Румяна и вышла. Ни обид, ни оправданий. Просто ушла – и всё.

Но по-настоящему удивительным было другое. В монокль, вставленный в левый глаз, Барокко эту новую учительницу попросту не видел. То есть совсем. Второй раз за всё время монокль подвёл его! И в этом таилась загадка, которую Барокко обязан был разгадать.

3

– Жаба в обмороке? – переспросила Фаруза, ревниво оглядывая собственноручно пошитый сарафан. – Что он имел в виду?

Румяна пожала плечами.

– Фаруза, куда снова запропастился Иван Чае́вич?

«Иваном Чаевичем» Фаруза, снабдившая предметы хозяйства именами, называла чайник. Поначалу чайник носил сказочное имя – Иван-царевич, но это было давно. Ещё до того, как в гости к академику пришла семья с маленьким сыном. Узнав, что у чайника есть имя, мальчик так обрадовался, что весь вечер повторял его, но «царевич» получался только как «чаевич». Так приклеилось к чайнику новое имя. Правда, с тех самых пор он и стал постоянно теряться.

– Ой, Румянушка, снова где-то прячется. Я ж говорила тебе, чайник с характером...

– Да, ты говорила, что он обижается.

– А то! – воскликнула Фаруза, продолжая с разных сторон разглядывать сарафан и бормоча себе под нос: – Тоже мне, «жаба»!.. Да сам он – жаба, этот вертихвост Барокко!

– А ты не думала перестать чайник называть Чаевичем?

– Ещё чего! – резко сказала Фаруза. – Ещё чайники мне не указывали, как их называть! Да ты не волнуйся, как начну варить раф, он тут же и объявится. Ревнует!

– Раф? – переспросила Румяна.

– А-а, я тебе не говорила? Так мой напиток кофейный называется.

– Какое странное название...

– Ещё какое странное! – подмигнула Фаруза и тут же приступила к приготовлению любимого напитка.

И не успела подняться пенка, как Румяна крикнула из прихожей:

– Он здесь! На комоде стоит. Наверное, это я забыла... – В растерянности она зашла на кухню, показывая пропажу.

– Ну да, ну да... – покачала головой Фаруза. – Ты мне лучше скажи, почему жаба-то? Вот что ему не так?

– Фаруза, я не думаю, что мне стоит менять платье только потому... – начала Румяна.

Но Фаруза решительно перебила её:

– Я не допущу, чтобы какие-то выскочки дерзили тебе из-за сарафана. Не бывать!

Глава четвёртая. Мусор на / в голове

1

Румяна хорошо подготовилась к урокам географии в седьмом «Б», прочитала книгу о сферах Земли и даже осилила учебник. Фаруза тем временем успела сшить Румяне новый сарафан. Юбка стала пышнее, вырез – глубже, а зелёный оттенок – ярче. Видавшая виды красная сумочка-носок стала выглядеть более уныло на фоне обновлённого наряда. Как Фаруза её ни уговаривала, Румяна наотрез отказалась расставаться со своим вязаным мешочком или, правильнее сказать – чулочком, в который каждое утро складывала куски хлеба или булочки. Когда в начале своего первого дня в новой должности Румяна шагала в лицей, из ритмично покачивающейся сумочки сыпались крошки, её это не смущало. Она думала только о предстоящей новой жизни в новом качестве. Она жаждала поделиться знаниями о биосфере Земли с теми, кому, по-видимому, эти знания были до лампочки – если доверить мнению Ампирова о школьниках.

Звонок только что прозвенел, опаздывающие ученики забегали в классы. Румяна спускалась с третьего этажа на второй и увидела выглянувшую из-за двери класса голову, которая что-то высматривала на лестнице, ведущей вниз. Заметив незнакомую учительницу, голова тут же спряталась. Именно за этой дверью Румяне предстояло вести свой первый урок. Она шагнула внутрь, и в тот же миг на неё упало ведро – лёгкое, пластиковое, но из него высыпались бумажки, огрызки, обёртки...

Весь класс ахнул, кое-где слышались еле сдерживаемые смешки. Наконец смех грянул громом по всей классной комнате. Мусор, внезапно опрокинувшийся на незадачливую голову учительницы, вёл себя странно: он не скатывался с волос, а подпрыгивал на них, как на батуте. Будто огрызкам и бумажкам нравился такой аттракцион. Смех сменился возгласами удивления, на учительницу показывали пальцем и переговаривались.

Румяна подхватила мусор, которым, казалось, жонглировали её косички, и меткими бросками отправила его обратно в ведро. Достала из поясной сумочки платочек с вышивкой и оглядела класс. Лица смотрели испуганно-заинтересованно, как умеют смотреть только напакостившие ученики. Выражения лиц вконец развеселили Румяну.

Да, здесь было гораздо увлекательнее, чем в скучном кабинете Ампирова. Кажется, ей бросили вызов – кто кого, и она этот вызов приняла. От этого внутри её зазвенел какой-то неведомый пружинистый стерженёк. Прежде эта пружинка могла дотянуться лишь до её косичек, а теперь заставляет подпрыгивать в ней новое чувство, до сих пор дремавшее где-то глубоко внутри.

– Убирать будешь ты. – Вместо приветствия Румяна ткнула платочком в сторону мальчишки в очках с первой парты.

– Почему я? – возмутился парень.

– Потому что ты громче всех смеялся. Разве над настоящими военными хитростями смеются?

– Но это было не для ва-ас! – недовольно протянула красивая девочка с задней парты.

«Просто принцесса из книжки!» – подумала Румяна. Девочка будто бы сошла с картинки из сказки про свинопаса – локоны на висках и небесные глаза. Сущий ангел. Перед «принцессой» лежал толстый скетчбук и гора маркеров.

– А для кого?

– Для меня, – за спиной Румяны раздался раздражённый голос.

Слегка толкнув учительницу, маленькая растрёпанная девочка с синими волосами ворвалась в класс, подхватила свой рюкзак с парты, такой же взъерошенный и видавший виды, как и его хозяйка, и ринулась было к выходу, но Румяна придержала её за плечо. Да это же та самая, которая плакала на Площади!

Девчонка обернулась и злобно сказала учительнице:

– Не трогайте меня.

– Не трогайте её, а то укусит! – бросила принцесса. Весь класс дружно засмеялся.

– Конечно, укусит! Смотрите, чтобы бешенством не заразиться, – выкрикнул высокий брюнет, который в этот момент поднялся из-за парты, обращая на себя всеобщее внимание, но сам более других поглядывая на принцессу. Та сидела с довольной улыбкой на лице, которая словно говорила: всё идёт так, как запланировано. Ну, или почти...

Класс бурлил, со всех сторон сыпались разные шутки про бешенство. С каждым взрывом хохота синеволосая девочка всё ниже опускала голову, и была готова в любой момент сорваться с места.

Румяна убрала руку с её плеча и попросила, наклонившись:

– Покажи мне, где туалет.

Та коротко кивнула.

– Класс! – громко обратилась Румяна к начинавшим разбредаться ученикам. На секунду все затихли, так что Румяна даже растерялась: – Э-э... Я пойду, а вы тут... подождите меня пока.

Румяна с девочкой вышли и за дверью услышали взрыв хохота. «Если им весело – это хорошо или нет?» – думала Румяна, сворачивая к туалету. Хотя пока всё было крайне интересно, она не была уверена, что уроки должны проходить именно так.

Туалет находился в конце коридора. Доведя учительницу, девочка повернулась было, чтобы уйти, но Румяна спросила:

– Как тебя зовут?

– Ева.

– А меня Румяна Игоревна. Есть в туалете пауки?

Ева удивлённо посмотрела на учительницу и замотала головой.

– Хорошо, – облегчённо вздохнула Румяна, – а то я боюсь пауков.

– Чего их бояться? – пожала плечами Ева. – Они не будут ведро на голову бросать.

– А у тебя боевой настрой. Помоги, а? – Румяна указала в зеркало на стружку от карандаша, которую ей неудобно было достать.

Ева аккуратно вытащила из волос учительницы мусор и с удивлением смотрела на ее косички, которые сами собой закручивались вверх. «Как у Пеппи Длинный чулок», – подумала Ева, вспоминая иллюстрации в любимой книге. Румяна пару раз тряхнула головой, заставив косички плавно закачаться, как в замедленной съёмке, и спросила:

– А зачем твои одноклассники устроили всё это? У вас войн а?

– Это у них войн а. София рвёт мои рисунки. Но мне параллельно.

– А тот мальчик с тёмными волосами?

– Олег Елагин. Тоже параллельно. – Но покрасневшие щёки Евы выражали несогласие с её словами.

– Ясно. Значит, вы не пересекаетесь.

– Если бы! Ко мне лезут, я же новенькая.

– Я тоже, – улыбнулась Румяна.

– Ну, я пошла.

– Так не пойдёт. У нас урок. Пойдём вместе.

– Только не вместе. Я после вас тогда зайду.

Шум в её классе хорошо был слышен и в коридоре. Зашла Румяна осторожно, взглянув вверх, – ведра на двери больше не было, мусор был сметён, ученики сидели стайками на нескольких партах. Когда учительница вошла, все обернулись, но не сдвинулись с места. Некоторые посмеивались.

Что делать дальше с детьми, Румяна понятия не имела. Они, кажется, ведут себя как-то неправильно. Может быть, это имел в виду Ампиров, когда говорил, что Румяне будет трудно в школе? Может, на это намекала Фаруза, качая головой: «Куда тебе в школу, малахольная»? Тут же ей захотелось доказать им обоим обратное: она обязательно справится.

– Так. У нас урок географии... Я Румяна Игоревна. Садитесь за парты. – Подумав, Румяна добавила: – Пожалуйста.

– Сразу бы сказали, что у нас урок. – Голос с издёвкой принадлежал Софии. – То заставляете уборкой заниматься, то уходите... Детский труд, между прочим, не приветствуется.

Раздались возгласы поддержки.

– Мусор на голове тоже вне закона. Жаль, что мусор в головах у некоторых не так очевиден, – отвечала Румяна.

– Что-о? – Лицо Софии вытянулось. – Это был наезд, да?

– Нет. А вот это наезд. – Румяна подошла вплотную к Софии, так что та даже отшатнулась, и спокойно произнесла, с интересом разглядывая ученицу: – Я попросила тебя сесть за парту. И даже сказала «пожалуйста». Какое из этих слов ты не уловила?

– Вы нарушаете мои личные грани-ицы, – протянула София, правда, отходя к своему месту.

Весь урок принцесса неприязненно пялилась на учительницу, о чём-то перешёптываясь с одноклассницами.

...К концу первого урока Румяна еле выстояла под шквальным огнём эмоций семиклассников. Со звонком она в бессилии опустилась на стул, чувствуя себя ковриком из прихожей, который Фаруза выбивала во дворе. Дети сбили с Румяны пыль методического кабинета, и она пока не знала, стоит ли ей радоваться, или следует убираться отсюда подальше. Если в начале урока ей казалось, что дети затронули в ней живые пружинки, то теперь она не сомневалась – внутри не пружинки, а динамит, к которому эти буйные поднесли спичку; ещё немного – и рванёт. Перемены, о которых грезила Румяна, гуляя по парку, оказались взрывоопасными. Уничтожит ли взрыв скорлупу, скрывающую память, или разнесёт на атомы саму Румяну, было неясно. Оставалось проверить это опытным путём.

2

Возвращаясь из школы, Румяна увидела на Вязовой аллее синеголовую фигурку со знакомо растрёпанным рюкзаком – молния наполовину расстёгнута, ручка оторвана, а тетради того и гляди выскользнут прямо на асфальт. Оказывается, Ева живёт с ней по соседству! Девочка открыла калитку в заборе-штакетнике и пошла по заросшей аллее вглубь участка. Как и все другие, её коттедж тоже скрывался за густо посаженными вязами.

Фаруза жарила блинчики.

– Умница, что успела, – горяченькие ещё. Чайник поставь.

Румяна разулась и отправилась искать Ивана Чаевича, который снова куда-то пропал.

– Фаруза, а кто живёт в соседнем доме? – Румяна вымыла руки и оглядывала ванную: чайник мог оказаться где угодно.

– Дочь академика Звеницкого с семьёй. Сам-то учёный давно не встаёт, они ухаживают за ним. В коттедже живёт как академик. Пока он жив, его дочка с семьёй на коне. Или как сыр в масле, – заключила она, размазывая растопленное масло с ложки по блину, верхнему на горке. – Ну, Румянушка, где чай? Скоро блины простынут!

– А давай-ка лучше кофе сварим, – громко сказала Румяна, и её хитрость удалась: поворачивая из коридора на кухню, она чуть не споткнулась о чайник. – Сразу бы так! – проворчала она, прижимая к себе непослушную посудину.

– ...Там у них ещё девочка, – продолжала Фаруза, расставляя чашки. – Синеволосая, хотя на самом деле такая... русявенькая. Не дают ребёнку нормально жить.

– А что значит – нормально жить? – Чайник наконец-то занял место на плите, и Румяна села, положив руки на стол и подперев кулаком подбородок.

– Любить...

– Еву не любят?

– О, откуда знаешь, что Ева?

– Она в моём классе, и у неё большие проблемы.

– Неудивительно даже! – Фаруза шмякнула Румяне на тарелку ворох блинчиков. – По мне, так они вообще никого не любят. Кроме себя. Ребёнок у них вроде... как это говорят? Проект. Неудавшийся причём.

– Глупости какие.

– Хотят, чтобы она была как надо, как все. Да вот только у каждого жеребёнка своя попрыжка!

– Ева рисует.

– Мать этого не разделяет. А отец... – Фаруза лишь махнула рукой.

– Интересно, любит ли Ева блинчики...

– Румянушка, кто ж их не любит?!

Странные звуки отвлекли Фарузу и Румяну от беседы. Из глубин дома академика раздавался шум. Но кто может шуметь в совершенно пустом доме?

Румяна вскочила, чтобы посмотреть, но Фаруза решительным жестом усадила её на место:

– Сиди. Я сама.

– Но Фаруза...

– Сказала: сама, – строго повторила домработница и скрылась за дверью.

Румяна последовала за ней, стараясь не шуметь.

Дверь из пристройки вела в холл коттеджа, а оттуда – в библиотеку, которую Румяна обследовала сразу, как оказалась здесь. Это было просторное, в полдома, помещение, из которого шла лестница наверх. Второй этаж располагался лишь над половиной библиотеки. Поэтому комната выглядела необычно: над её частью потолок был высокий – в два этажа. Одна стена, метров пять-шесть в высоту, была полностью занята книгами. Доступ к верхним полкам обеспечивала складная стремянка. Румяне до дрожи нравилось это место, но стоило ей оказаться в библиотеке, Фаруза всегда была тут как тут. Она заглядывала через плечо, когда Румяна просматривала книги. Увидав как-то в одной из книг штамп – круг с загадочной надписью «Тревоговерт» по краю и кедром внутри, – девушка спросила, что это такое.

– Экслибрис, – произнесла тогда домработница слово, которое Румяна перекатывала во рту, пытаясь понять, какое оно.

На вид слово было вроде приятное, но внутри – какое-то колючее, беспокойное. Слово это не отозвалось, а сама картинка – тёмно-синий кружок – понравилась. Экслибрис был не на всех книгах, и тогда Румяна решила читать в первую очередь те, на которых стоял такой штамп. Фаруза, не оставлявшая Румяну в библиотеке одну, удивлялась такой избирательности.

И вот сейчас уже сама Румяна играла в преследователя – ей очень хотелось узнать, что там творится внутри. Из библиотеки слышалось недовольное бормотание домработницы и ещё какой-то шум – будто парус бился на ветру.

– Проваливай! – услышала Румяна грубое слово. – Потом мне всё расскажешь. Да поняла я, что новости срочные!

С кем могла разговаривать Фаруза?! Да с кем угодно – начиная от портьерного карниза и заканчивая книжным шкафом. «Не удивлюсь, если у неё и тут всё по именам-отчествам!» – думала Румяна. Когда шум прекратился, Румяна услышала приближающиеся к двери шаги и предпочла исчезнуть, пока Фаруза не застукала её под дверью. Она выбежала из дома, но в пристройку не пошла: у неё появилась идея.

Спустя несколько минут Румяна, дрожа на ветру, стояла у порога соседнего коттеджа и всё сомневалась, правильно ли поступает. Но воспоминание о плачущей Еве придало сил, и она постучала. Потом заметила кнопку звонка и нажала на неё.

Дверь открыл бородатый мужчина и вопросительно поднял бровь, лениво осматривая Румяну равнодушным взглядом.

– Здравствуйте, я... учительница Евы.

Мужчина отошёл от двери, приглашая гостью зайти. Холл был большой, из комнаты напротив падал свет, оттуда вышла маленькая женщина с короткой стрижкой и в шёлковом домашнем халате. В доме витал еле заметный запах лекарств.

– Что она опять натворила? – Мама девочки решила обойтись без приветствий.

– О нет, что вы! – воскликнула Румяна. – Наоборот. Я пришла поблагодарить, у вас очень ответственный ребёнок.

Мужчина с удивлением воззрился на супругу. Будто похвала их ребёнку – это что-то более невероятное, чем самые загадочные тайны Кедрова.

– Я новая учительница в их классе, и сегодня Ева мне очень помогла. Она чуткий человек.

Супруги продолжали молчать, только переглядывались.

– Я просто живу тут рядом, поэтому решила зайти.

Румяне показалось, что хозяева считают её визит затянувшимся, и она попрощалась. Едва вышла за калитку, как её обогнала Ева и встала, загораживая дорогу.

– Зачем вы припёрлись?

– Не припёрлись, а притащились. Так интереснее, не находишь?

Ева невольно улыбнулась, но тут же снова приняла злобный вид.

– Зачем вы пришли в мою семью?

– А что, на твоей семье заклятье? Нельзя переступать порог?

– Почти, – буркнула Ева и медленно пошла по улице.

– Зато я знаю, как снять заклятие!

Ева остановилась и удивлённо посмотрела на учительницу.

– Блинчики! Но только если их готовит волшебница Фаруза. Пойдём. – И она жестом пригласила Еву следовать за ней.

3

Ева села на краешек стула и незаметно осматривалась. Вид у неё был ещё более растрёпанный, чем в школе. Синие волосы, несогласные быть «хвостиком», яростно рвались на свободу, а обретя её, свисали унылыми прядями. Легинсы неопределённого цвета, футболка надета наизнанку, джинсовая куртка счастливо избежала знакомства со стиральной машиной, кеды на босу ногу. При этом Ева тщательно вымыла руки и теперь, воспользовавшись гостеприимством Фарузы, поглощала блинчики один за другим.

– Очень вкусно! – поблагодарила девочка домработницу, отчего та засияла, как металлические бока Ивана Чаевича, и всё не уставала подкладывать добавки.

– Я не знала, что вы живёте здесь. – Ева наконец оторвалась от блинов, села поудобнее, подогнув под себя одну ногу, и взглянула на учительницу.

– Знаешь, здесь огромная книж... библиотека. Ты любишь читать?

– Не особенно.

– А что любишь?

– Рисовать. Только не просите показывать рисунки.

– Почему «не просите»?

– Ну, все, как узнают, что я рисую, сразу просят показать рисунки. Люди такие одинаковые.

– А почему нельзя посмотреть твои рисунки?

– А почему вы меня допрашиваете? – в тон учительнице спросила Ева.

Наступило молчание. Ева вытащила из-под себя согнутую ногу, села прямо и стала рвать блин на мелкие кусочки. Скоро у неё на тарелке лежала гора жареного масляного «тряпья».

– Ох, насупа, никто тебя не допрашивает, ешь себе спокойно! – Фаруза пригладила Евины волосы. Так гладят малышей, чтобы они успокоились.

– Везёт вам – вы взрослая, – сказала Ева после паузы, снова подгибая ногу. – Взрослые могут делать что хотят и жить где хотят. А дети не могут ничего. Детство – самое дрянное время жизни.

– Мрачно.

– Потому что ничего хорошего не происходит.

– А вот это враньё, – заявила Румяна, и Ева удивлённо посмотрела на неё. – Ведь есть блинчики Фарузы!

– Да, блинчики очень хороши!

– А то я уже думала, ты исповедуешь ересь «плохих Фарузиных блинов». Здесь таких медленно жарят на Фарузиной сковородке.

Фаруза пробормотала что-то невнятно-сердитое, а Ева, усмехнувшись, налила ещё варенья на тарелку.

– Конечно, не все обстоятельства жизни можно считать лёгкими... – задумчиво произнесла Румяна. – Кстати, осторожнее с этим вареньем. Оно с перцем.

Ева удивлённо посмотрела в свою тарелку, принюхалась и, взяв пробу пальцем, облизала его.

– Необычно. Почему с перцем?

– Потому что Фаруза не любит простых рецептов, – засмеялась Румяна.

– Потому что перец очень полезен, – проворчала домработница.

– Чем полезен перец? – удивилась Ева.

– Помогает преодолевать жизненные невзгоды, – произнесла Фаруза с таким видом, будто вещает очевидную истину неразумным младенцам.

– А некоторые всю жизнь прикрываются непреодолимыми жизненными обстоятельствами. Надо им настоящего перца насыпать! – заметила Ева.

– Недавно я прочитала: «Всячески избегайте приписывать себе статус жертвы».

– Прямо в точку, – отвечала Ева. – Обычно взрослые говорят по-другому. То есть мои родители, например, могут мне по ушам ездить про ответственность, но при этом сами – всегда «жертвы обстоятельств»!

– Ты очень разумная девочка, Ева, – заметила Румяна.

– Вы тоже... кхм, – Ева прокашлялась, – разумная учительница.

– Разумная, да вот без головы! – сказала Фаруза. – Собралась на моей сковородке голодранцев каких-то жарить!

Глава пятая. Глава пятая спасти Еву

1

В столовой было шумно, как всегда на большой перемене. Румяна терпеливо ждала медленно продвигающуюся очередь. Вперёд то и дело влезали буйные старшеклассники, отталкивая безрезультатно возмущавшихся младших. По углам столовой, словно ладьи на шахматной доске, внимательно следили за происходящим «любимчики Барокко». Стоило Румяне появиться, все четверо сосредоточились на ней. Кислотный скривил губы в улыбке, длинный флегматично жевал очередную зубочистку; те, что были похожи друг на друга, напоминали боксёров в ожидании команды «бой!».

– Эй, пусти, мне только булочку с компотом! – прикрикнул высокий брюнет из седьмого «Б», Олег Елагин, на пятиклассника.

Взяв завтрак, Олег пошёл было к подоконнику, где собрались парни из его класса, но по дороге его завернула София и что-то шепнула, кивнув в сторону. Румяна проследила за взглядами принцессы и её «верноподданного», и сердце у неё упало: вжавшись в колонну, словно мечтая раствориться в ней, одиноко стояла Ева. Она что-то жевала, завесившись волосами и опустив глаза. Олег ухмыльнулся и направился в сторону синеволосой одноклассницы.

– Помой волосы, Звеницкая! – И он опрокинул содержимое стакана на голову девочки.

Румяна не успела как следует обдумать свой порыв. Она схватила со стола солонку и неистовой, жаждущей возмездия фурией поспешила к Олегу. Тот же так заразительно хохотал, заставляя окружающих присоединиться к его веселью, что даже сразу не понял, что случилось, пока смысл слов учительницы не дошёл до него:

– Хоть немного соли в твою пустую голову, – провозгласила Румяна, посыпая густую шевелюру семиклассника. – Чтобы ты весь осолился, безголовая ты гнилушка!

Смех тут же стих, и все, кто находился в столовой, воззрились на учительницу, которая, кажется, сошла с ума. Нитро быстрым шагом вышел из столовой. Олег в затянувшейся тишине отпрянул от Румяны, стряхивая соль, которая сыпалась с тёмных волос, как перхоть. Она тем временем решительно взяла за руку Еву и пошла к выходу. Но тут путь ей преградил директор.

– Если вас не затруднит, – прошелестел он, – пройдите ко мне в кабинет.

Румяна, собрав весь свой оптимизм, подмигнула Еве, оглядела ошеломлённые лица присутствующих и бодрым шагом отправилась вслед за директором, вручив солонку оторопевшему Олегу.

2

Первые минуты Румяна и Барокко молчали. Директор указал Румяне на пуф, а сам уселся в большое кресло возле зверинца, положил руки на подлокотники и сложил вместе пальцы. Замерев в таком положении, он уставился на учительницу безо всякого выражения своим стеклянным взглядом. Та предпочла рассматривать зверей, лишь бы не встречаться глазами с Барокко. Наконец директор дёрнулся и произнёс:

– Ну?

– Иду ко дну? – ответила Румяна вопросом на вопрос.

Директор попытался понять: это издёвка или уточнение. По её невозмутимому лицу было не разобрать, с какими чувствами она сидит перед ним, и эта невозможность разгадать странную учительницу выводила его из себя.

– Дно пока не достигнуто, но вы на верном пути, Румяна Игоревна, – процедил он. – Кто надоумил вас высыпать соль на ученика?

– Это было так логично после того, как он вылил компот на Еву.

– Где вы здесь увидели логику? – Барокко казался сбитым с толку.

– Гм-м... Ну, во-первых, солью отчищаются пятна от компота. – Румяна взглянула наконец на директора и увидела, как его лицо вытянулось от удивления. – Во-вторых, соль применяют при консервации продуктов. Сохраняет от гниения. Что ещё? Еще солью называют смысл того, что имеется в виду...

– Хватит! – Барокко замахал на Румяну руками и вскочил с кресла. Он прошёлся до стола, открыл и закрыл ящик, задвинул кресло и вернулся на место. – Зачем вы это сделали?

– На самом деле я не знаю. Это был порыв... – Румяна вдруг сникла и смутилась.

Барокко, заметив проблеск адекватности, смягчился:

– Душить надо такие порывы, Румяна Игоревна. А теперь расскажите: что произошло в столовой?

– Олег Елагин вылил на голову Евы компот...

– Что за Ева? – нахмурился Барокко, постукивая пальцем по подлокотнику. – Недавно у нас учится?

– Новенькая. Ева Звеницкая...

Перестук прекратился. Услышав фамилию, Барокко изменился в лице. Но самым удивительным в этот миг были его глаза. Румяна увидела в них вспышку какого-то живого чувства... Гнева? Боли? Или чего-то ещё более сильного... Но рассмотреть она не успела: Барокко быстро взял себя в руки и злобно произнёс:

– И что, вам есть дело до этой Евы Звеницкой?

– Конечно! – пылко воскликнула Румяна. – Она же учится в моём классе, и её там травят! Вы не представляете, всем классом они её...

– Вам знакомо слово «селекция»? – ни с того ни с сего спросил Барокко.

Румяна помолчала и ответила:

– Знакомо. По одной книге, и как раз...

– Я рад, что вы читаете серьёзные книги, Румяна Игоревна. – Барокко почему-то поморщился. – Вы также должны знать, что результатом селекции являются улучшенные версии сообщества животных. Давайте-ка я вам расскажу одну историю. Кажется, это становится нашей с вами традицией. Историю про КИТЕЖ. – И Барокко привычно удобно устроился в своём необъятном кресле.

– Про чудесный город? – Глаза Румяны загорелись.

– Почти, – усмехнулся Барокко. – Кедровский Институт Типологии Естественной Жизни. Там проводятся действительно уникальные, можно сказать, чудесные исследования! Некоторые открытия, известные сегодня во всём мире, осуществили учёные из нашего КИТЕЖа. Кстати, папа Олега Елагина – заведующий одной из лабораторий в этом институте.

– Почему «кстати»? – спросила Румяна. – Это он научил Олега выливать компот на голову? Странные методы воспитания...

– Нет, – отрезал Барокко, и его губы недовольно изогнулись. – «Кстати» – потому что он очень уважаемый человек, и не только в Кедрове. Хочу, чтобы вы это запомнили.

Румяна пожала плечами. Барокко посверлил её своими чёрными дырами глаз и продолжил:

– КИТЕЖ совершил прорыв в биологической науке – обучил животных речи. Русскому языку! Самыми способными к обучению считаются птицы, особенно во́роны, попугаи, колибри, воробьи; но только самцы, и то пока они молодые. В Кедрове, как всегда, получилось по-другому. Началось всё с одомашнивания лисиц. Из потомств каждый раз отбирались наиболее дружелюбные лисы, и этот признак наследовался следующими поколениями. Потом выяснилось, что дружелюбие также открывает большие возможности для обучения языку, в итоге лисы стали самыми разговорчивыми животными!

– Почему именно лисы?

– Учёные шутят: это потому, что ген речи называется «Лис»^[4], – улыбнулся Барокко.

– В прошлый раз вы говорили, что учёным недостаёт чувства юмора.

– О, вы запомнили наш разговор? – Барокко с довольным видом поднял бровь. – Те, что по живой природе, – это другие учёные. У них, в отличие от проверщиков воздуха, большие успехи. Наверняка эти вещи связаны – научный успех и чувство юмора. Ну а если серьёзно, то разговаривают лисы только здесь, в Кедрове. Если их увозят – все приобретённые навыки теряются. И мы опять возвращаемся к особенностям этого места, которые пока ускользают от учёных.

– Вы говорили, дело в особом воздухе?

– Это понятно, но почему он именно такой, этот воздух, и именно здесь – никто не знает. Помните профессора Троппа из университета? Он предлагает своё объяснение, сказочную версию! Он добрый старичок, но серьёзно к нему никто не относится... – Барокко замолчал, вставил в глаз линзу и уставился на гостью.

– Илья Петрович, как вы от Евы перешли к лисам? – прервала затянувшееся молчание Румяна.

– Всё очень просто, – тут же отозвался Барокко, убрав монокль. – Селекция. Она работает везде. В мире людей, как и в мире животных, те же правила.

– Я вас не понимаю...

– Вот вы, Румяна Игоревна, устроили скандал. Что будет, если родители Елагина узнают, что́ вы сделали? Вы задумывались об этом вообще? – Илья Петрович рассердился.

– А вы задумывались о Еве и о её родителях? – Румяна приподнялась на пуфе, всматриваясь в пустоту глаз Ильи Петровича в поисках отклика. И опять она заметила что-то живое, промелькнувшее в их безжизненной глубине.

Барокко облизал сухие губы и спросил:

– При чём здесь Звеницкая?

– А при том, что её травят всем классом. И Олег, кем бы ни были его родители, один из главных в этом мерзком преследовании. И знаете что? – Румяна задрала подбородок, готовясь сказать нечто неприятное и принимая на себя все последствия. – Я знаю родственника той, которая начала всю эту травлю и руководит всем, что творится в классе... София Барокко вам кем приходится?

Пока Румяна говорила, Илья Петрович сидел со сжатыми в нитку губами. Разжав рот усилием воли, он выдавил:

– София моя племянница. Но вас это не касается. Ваше дело – вести географию. А не высыпа́ть соль на головы учеников. Вы должны быть им примером, вести себя педагогично и...

– А пока я буду педагогично вести географию, вы будете спокойно проводить... – Тут голос Румяны задрожал, она в отчаянии взмахнула рукой. – Проводить селекцию! Так вы это называете?

– Эта девочка – слабое звено в стае, а вам бы полезно обратить внимание на сильных... особей. – Теперь Илья Петрович выглядел спокойным и даже отрешённым.

– «Особей», – повторила Румяна и покачала головой. – «Чужая скотина – не животина». У вас и к детям такое же отношение.

– В моём лицее, – подчеркнул Барокко, – каждый сверчок знай свой шесток. А ваш под вами зашатался! Я делаю вам предупреждение. И не посмотрю на то, кто ваш покровитель. Я взял вас только из-за рекомендации Ампирова. У нас элитная школа, ваши выходки здесь неуместны. Теперь можете идти.

Выйдя в коридор, Румяна прислонилась спиной к двери кабинета. Стая, звено, селекция... Лисы, Китеж, гены... Слова кружились в голове, отталкиваясь друг от друга, множились, переплетались и отказывались складываться в ответ. Не подсказывали решение проблемы. Говорящим по-русски лисам живётся в КИТЕЖе наверняка лучше, чем Еве в лучшем лицее города.

Румяна пошла было вперёд, но, задумавшись, не заметила того, кто шёл навстречу, – столкнулась с завучем и по совместительству учителем музыки Петром Ильичом Чайкиным. Её сердито сведённые брови, раскрасневшееся лицо и слегка растрёпанные от возмущения волосы красноречивее слов поведали завучу о только что произошедшей ссоре. Чайкин оглядел её и заявил:

– Деточка, вашим волосам нужен уход.

– Ну и что мне сделать, чтобы они ушли? – ответила Румяна, думая о своём.

– Ах-ха-ха, как мило! – раздался смех завуча. – Никак, нагоняй схлопотали, деточка? – улыбаясь в пышные усы, спросил Чайкин. Музыка настолько владела всем его существом, что он даже ходил, будто пританцовывая. – Но знайте, я на вашей стороне! Все эти перекосы у деточек, – он, кажется, всех называл деточками: и учителей, и учеников, – всё это возрастное, всё это пройдёт. По-настоящему лишь искусство может наставлять детей без упрёков, без нотаций.

– Интересная мысль, – произнесла Румяна, приглаживая косички, которые всё равно закручивались вверх. – И как, вам удаётся помирить детей?

– Что вы, что вы! – замахал маленькой пухлой ручкой Чайкин. – Куда мне! Моцарт, Бетховен – это всё их заслуга. Моцарт заряжает их бьющим через край счастьем, Бетховен трогает их души страданием... – Пётр Ильич замолчал, сам до глубины души тронутый страданием Бетховена.

– Как вам удаётся ладить с директором?

Румяне казалось, что эти двое настолько разные, что им просто невозможно работать вместе.

– Говорю с ним на его языке. – Пётр Ильич таинственно улыбнулся.

– «На его языке»? – удивлённо повторила Румяна.

– Да. Науки, искусства – это всего лишь языки общения. Кому непонятен язык музыки, может быть понятен другой – например, язык цифр. Или язык денег. Или... да мало ли на свете языков!

– А вы, оказывается, полиглот! – улыбнулась Румяна.

– Вот с вами мы говорим на одном языке, – просиял завуч и, слегка поклонившись, пошёл к себе в кабинет.

3

Урок географии был после большой перемены. Ева одиноко сидела за последней партой и что-то рисовала в скетчбуке, отгородившись от мира длинными «шторами» синих волос. Румяна выставляла в журнал оценки, поглядывая на девочку. Постепенно класс заполнялся учениками. Каждая из входивших девочек приближалась вплотную к Еве и что-то шипела ей чуть ли не в ухо. Румяна прислушалась.

– Бесишь! – выплюнула Лика, подружка Софии, и тут же отошла к своей парте.

– Ты меня бесишь! – тихо произнесла другая, имя которой Румяна ещё не запомнила.

Каждая произносила это «бесишь» и тут же отходила. После очередного «Бесишь, бомжа!» Румяна не выдержала и резко встала. Девочки заинтересованно, но без боязни смотрели, что сделает учительница.

– Чей приказ выполняете, фанатки? – обратилась к девочкам Румяна.

Когда в класс вплыла Софа, все взгляды оказались прикованы к ней.

– Красноречивый ответ, – ответила сама себе учительница и попросила Софию выйти с ней в коридор.

Прозвенел звонок, и Румяна молча показала на доску – там её особым витиеватым почерком было написано задание.

Закрыв дверь за спиной, Румяна внимательно посмотрела на Софию. Лицо девочки было невозмутимым, взгляд – нечитаемым.

– Что не так с Евой, София? Почему ты к ней прицепилась?

– С чего вы взяли?.. – начала было девочка.

Но Румяна перебила:

– Неправильный ответ, София, попробуй снова.

София изящным жестом убрала художественно упавшую на лоб прядь светлых волос и заявила:

– Она клеит моего парня.

– Кле-еит... – задумчиво протянула Румяна. – Разве он сломался?

– Олег мой парень, я не позволю этой бомже увести у меня его.

– Найди верёвочку покрепче и привяжи.

София злобно смотрела на учительницу:

– Таким, как она, вообще не место в нашем лицее! У нас элитная школа! А эта бомжа... Вообще, когда её дед откинется, дом у них заберут, и все они окажутся на улице. Ничтожества!

– Тебе это всё твой дядя рассказал? – Румяна прищурилась, пристально разглядывая ученицу.

– Вы... какое вам дело! Вы вообще здесь временно, вас скоро заменят нормальным учителем!

– Пока я твой ненормальный учитель, ты перестанешь доставать Еву, тебе ясно?

– А что вы мне сделаете?

– Ты не боишься, – шёпотом начала Румяна, – что у ненормального учителя могут быть... не вполне нормальные методы? – Она растянула губы в безумной улыбке, подходя поближе.

– Э-эй... вы чего?.. – София испуганно отстранилась, вжавшись в стену.

Внезапно за дверью раздался взрыв хохота. Когда Румяна и София вошли в класс, там уже вовсю шло веселье. Лика, подпевала Софии, выхватила у Евы рисунок и, приплясывая, побежала к доске – хотела прикрепить его магнитом, чтобы все могли посмотреть. Ева бросилась за ней. Лика была намного выше Евы и держала листок прямо над синей головой девочки. Ева крутилась и подпрыгивала, чтобы выхватить рисунок, но безуспешно. Над этими «танцами» и потешался весь класс. Наконец Лика преуспела и, придерживая одной рукой Еву, другой повесила рисунок на доску. Внезапно все замолчали, по классу прокатился шорох изумления. На рисунке маркерами были нарисованы двое – девочка с синими волосами и темноволосый мальчик держались за руки. Ни у кого не возникало сомнения, что это...

– Вау, это ж Елагин, народ! – выкрикнул кто-то. – Со Звеницкой за ручку идёт.

Побледневший Олег спрятал глаза, склонив голову низко над партой. София взглянула на него, сверкнула на Еву взглядом, полным яда, и решительно направилась к доске, чтобы сорвать картинку. Но Румяна взяла картинку и спрятала её за спиной. София не рискнула вырывать рисунок из рук учительницы и нехотя вернулась за свою парту.

– Раз уж получилось так, что мы увидели твоё творчество, – обратилась Румяна к Еве, – то позволь выразить восхищение: ты – настоящий художник!

Ева не выдержала и выбежала из класса, вытирая на бегу хлынувшие слёзы.

– А вы не завидуйте. Зависть пахнет бессилием, – обратилась Румяна к остальным, когда дверь за Евой захлопнулась.

– Эта уродка никогда не впишется в наш класс! Зря вы за неё заступаетесь, – с вызовом произнесла София.

Вдруг дверь распахнулась. Румяна думала, вернулась Ева, но нет: в класс, нагло ухмыляясь, ввалились четверо – знакомые ей парни в худи. Среди учеников побежали шепотки. Нитро прошёл на середину класса. Трое ждали поодаль, у самой двери. У длинного в уголке рта торчала зубочистка.

– Здрасьте, – мимолётно кивнув учительнице, бросил кислотный. – Софа, ну ты выходишь? Сколько тебя ждать?

– Вы чё, у меня урок? – заулыбалась София и, посмотрев в глаза учительнице, состроила язвительную гримасу. – Хотя... мы уже закончили.

Поправив волосы, София скинула всё со стола в рюкзак и походкой от бедра подошла к Нитро. Тот приобнял её за талию и, подтолкнув слегка вперёд, вслед за друзьями вышел из класса. Пока дверь не закрылась, в проём просунулась голова Нитро, и он повторил жест – «я слежу за тобой».

Румяна повернулась к классу. Она была смущена – но смущение показывать было нельзя. Что же ей делать?

– Ну и как это называется? – развела она руками.

– «Баба с возу – кобыле легче», – раздражённо произнёс Олег.

И хотя их нельзя было назвать лучшими друзьями, Румяна почувствовала облегчение, потому что класс засмеялся.

4

Тянулись минуты. Румяна молчала. Класс с любопытством смотрел на неё. Что им сказать? Столько эмоций, много ненависти, что ей предпринять? Она ведь совсем не учитель, и сейчас она была близка к провалу, как никогда. Должно быть какое-то волшебство, которое помогает учителям справляться с такими случаями! Правда, одно Румяна поняла для себя точно: нельзя позволить детям наломать дров... и бросить в топку собственную жизнь. Ведь именно этим они сейчас так самозабвенно заняты!

– Замечали ли вы, как растёт лес? – вдруг спросила Румяна. – Каждое дерево тянется к солнцу. Оно стремится стать выше других, выбросить ветви вверх, заслоняя путь своим соседям. Каждое дерево для другого – враг. Но вместе они – лес, и благодаря состязанию деревья вырастают прямыми и мощными. Враги дерева – это и его друзья. Вы напоминаете мне лес, – улыбнулась она и неожиданно спросила: – В каких климатических поясах находится Россия?

Ребята вздрогнули, будто очнулись ото сна. Какие ещё климатические пояса?! Ведь только что было так интересно!..

Один мальчик неуверенно поднял руку:

– В умеренных?

– Да, но не только. Субтропики – относительно небольшая полоса вдоль побережья Чёрного моря. Пар будем выпускать «на море» – на переменах. Разрешается немного побунтовать. Но в целом, запомните, у нас климат умеренный, арктический или субарктический. Суровые условия в общем-то! Чтобы их преодолевать, населяющие нашу территорию народы выбрали определённую стратегию. Кто знает, какую?

– Шубки носить, – хихикнула Лика.

– Жить дружно. Так что самое время начинать учиться выживать в местности с суровым климатом.

После урока географии всем стало ясно, что София прицепилась к Еве из-за Олега. Ева оставалась безутешной. Больше всего она боялась того, что о её чувствах кто-то узнает. И, как часто бывает, случилось именно то, чего она так опасалась. Румяна догнала Еву, когда та бежала к дому, чтобы поскорее скрыться ото всех в своей комнате за светлыми занавесками.

– Ева, подожди, я ж не учитель физкультуры! – сипло крикнула Румяна, запыхавшись.

– Вот именно. – Ева резко остановилась и на пятках развернулась лицом к учительнице. – Вы – всего лишь географичка! Вы даже не психолог! Чего вам от меня надо? Чего вы лезете в душу?! Хвалите перед классом, а на самом деле унижаете! Теперь они не оставят меня в покое.

– Жалеть о том, что уже произошло, – самое глупое занятие в жизни, не находишь?

– Что вы им сказали? – невольно выказала свой интерес Ева.

– Я им сказала то, что они и сами знают: тебя задирали из зависти и слабости. Надеюсь, теперь они займутся чем-то поинтереснее, чем цепляться к тебе.

– Вы не понимаете. Софа этого так не оставит. Она не стерпит конкуренции. – И Ева, развернувшись, пошла домой.

«Вы не понимаете... не понимаете...» Румяна смотрела, как грустная Ева открывает калитку и бредёт к дому. «Вы не понимаете...» На втором этаже в комнате со светлыми занавесками открылось окно, синие волосы мелькнули и исчезли.

«Я действительно ничего не помню и не понимаю, – думала Румяна. – Кроме того, что Еву нужно спасти».

5

Фаруза убирала со стола, а Румяна задумчиво разглядывала остатки кофе в чашке. Она вспоминала прошедший день, находила в нём исключительно неудачные моменты, пыталась придумать, как надо было ответить, а где следовало промолчать. Дети заполнили всю пустоту, которую она ощущала на прошлой работе. Неужели все учителя так живут – мыслями об учениках? Говорить о чём-либо, кроме школьной жизни, казалось пресным. Фаруза обиженно гремела тарелками: Румяна за ужином не поддержала ни одного её разговора, молча ковыряла еду и выглядела рассеянной.

В дверь постучали, Фаруза пошла открывать.

– Кто? – спросила Румяна у вернувшейся домработницы.

– Конь в пальто? – буркнула та и впустила посетителя.

Ампиров собственной персоной.

– Здравствуйте, Винир Виленович. Мы только что поужинали, не хотите ли?..

– Спасибо, я ненадолго. – Ампиров прошёл на кухню, не снимая обуви, – так было заведено в среде научной аристократии Кедрова.

– Румяна Нарекаци, нам надо поговорить. Наедине. – Ампиров выделил последние слова и выразительно посмотрел на домработницу.

– Ой, какие секреты! – Фаруза бросила полотенце на стол. – Пойду, у меня там стирки – конь не валялся!

«Интересно, какая там у неё стирка, когда мы вчера перестирали всё бельё?» – подумала Румяна и улыбнулась.

– Что там у тебя с Барокко? – Ампиров сразу перешёл к делу.

– Который из двух Барокко вас интересует? – Смущение, которое Румяна привычно испытывала перед начальником, таяло, как первый снег.

– Научилась умничать, Румяна Нарекаци? – злился Ампиров. – С чего ты к Софии прицепилась? Оставь девочку в покое. Зачем доводить до того, что её дядя ругается такими словами... хм.

– Винир Виленович, София с попустительства дяди травит девочку. Вам в подробностях?

– Родители Софы помогают школе, – отрезал Ампиров. – Они имеют право на то, чтобы их дочке было комфортно учиться.

– Их дочка съест девочку, не подавится. Тогда Софе будет очень комфортно, она ж питается одноклассниками.

– Ладно, Звеницкую уберём, не переживай.

– То есть как это – «уберём»? – Румяна от возмущения даже встала со стула и сжала кулаки. – Куда это – «уберём»?! Она вообще-то по закону имеет право учиться в лицее. Её родители...

– Вот именно! Её родители! Когда деда не станет, их вышвырнут отсюда. Отец её вообще никто, а мать Евы надеялась по связям отца получить место завлаба института, но это место Елагина... Короче. Ничего она не получит. Им придётся уехать. Всё. Тебе ясно, Румяна? Девочке в Кедрове ловить нечего!

– Это мы ещё посмотрим! – Румяна опёрлась на кухонный стол и сложила руки на груди.

– Не хотелось бы ставить тебе условия, Румяна, но приходится: если хочешь остаться в школе, погаси свою бурную деятельность.

Когда Ампиров ушёл, разгневанная Фаруза заглянула в кухню:

– Ушёл твой Вельмар Варанович?

– Всё слышала, да?

– Нет, ну ты погляди, чего творят! – Фаруза не чувствовала ни малейшей неловкости оттого, что слышала разговор. – Бедный ребёнок! Родителям не нужен, да ещё интриги такие вокруг неё. А знаешь, кто виноват? – Она неожиданно решительно посмотрела на Румяну: стало ясно, что сейчас та узнает какой-то секрет о кедровских сливках общества. – Илья Барокко с ума сходил по Зое Звеницкой, это мать Евы. Злые языки говорили, что всё из-за карьеры – связи отца Звеницкой открывали ему новые возможности. А она возьми да и выбери никому не известного художника Тузичкина! Тогда они как-то слишком быстро уехали из Кедрова. Приехали только вот сейчас, когда отец стал совсем беспомощным. Звеницкая ещё дочке свою фамилию дала – думала, так будет легче пробиться. Тузичкин работал оформителем в местной типографии. Оформитель – это, знаешь, не академик!

– «Разочаровался сам – помоги другому!» Девиз Барокко по жизни, – саркастически заметила Румяна.

– Руки загребущие, глаза завидущие у этих Барокко!

– Ева как разменная монета в этой некрасивой ссоре. Ни в школе нет радости, ни от родителей – поддержки.

– У них в семье всегда Звеницкая голова. Чего захочет – дай да роди. А дочка талантами в отца пошла, так мать её считает неудачницей. Надо же, художница! Не в их породу. Помешались тут все на породе, будто лошади это, а не люди.

– Если и лошади, то Ева, определённо, боевой конь, – ответила Румяна, незаметно для себя переходя на «лошадиный язык» Фарузы.

Глава шестая. Спицы и очки

1

Через неделю у входа в лицей Румяну встретил Олег. Вид у него был смущённый, но решительный. Тёмные волосы парня трепал ветер; они переливались, струились, как шёлк. Интересная внешность, проникновенный взгляд, Еву можно понять. Вдруг Румяну пронзило: где-то она видела такие же волосы, гладила их даже. Так же с ними играл ветер! Какая родная, знакомая картина; что-то сжалось в груди, так что она чуть не вскрикнула. Широко раскрыв глаза, она смотрела на Олега, а он спросил, не замечая реакции учительницы:

– Румяна Игоревна, я насчёт Звеницкой...

«Почему это меня не удивляет?» Румяна взяла себя в руки и даже улыбнулась. Бывший враг превращается в сообщника!

– Поговорите с её родителями! Пожалуйста, – добавил он.

– Думаешь, им пора узнать, что весь класс травит их дочку?

Олег покраснел.

– Пусть её переведут в другую школу, потому что... – Он внезапно замолчал.

Румяна проследила за его взглядом: к ним приближалась София. Вид у неё был как у хищницы, почуявшей добычу.

Когда Румяна повернулась, спина Олега скрылась за дверью. Происходило что-то интересное: Олег избегал Софию и заступался за Еву.

В коридоре Румяну остановил директор и попросил зайти к нему в кабинет. «А ты зачастила в зоопарк, Румяна!» – подбадривала себя учительница по пути в кабинет-зверинец.

Встретившись взглядом с навечно осклабившейся лисичкой, смахивавшей на старый воротник, Румяна подмигнула ей: «Тебе тоже весело, да?» Но потом поняла, что оскал у лиски был скорее злобный, ведь на полке повыше, – как раз там, куда был направлен лисий засушенный нос, – восседал, задрав хвост, чёрно-белый скунс. Хвост топорщился, как полосатый шарф какого-нибудь первоклассника на ветру, и выражение морды скунса было скрыто за этой пушистой гордостью.

Румяна так увлеклась размышлениями о взаимоотношениях набитых опилками зверюшек, что не услышала, как директор позвал её.

– Тоже любите «В мире животных», Румяна Игоревна? – наконец долетел до неё язвительный голос директора.

– А? Простите, Илья Петрович. А у вас есть любимчики среди этого зверья?

Барокко указал на блестяще-чёрного ворона, который сидел на верхней полке.

– Это мой лучший экземпляр, – сказал он холодно.

– А я думала, ваши любимицы – лисички... Интересно, эта была говорящая?

– Я уверен в этом. – Барокко исподлобья смотрел на учительницу. – Иногда сделать из кого-то чучело – единственный способ заткнуть ему рот. – Глаза его впились своей тёмной материей в лицо Румяны, у которой сразу пропало желание продолжать беседу.

Она поспешила опустить взгляд и села на стул перед директорским столом. Под определённым углом тот смахивал на футбольное поле. Громадина в зелёном сукне.

Голос Ильи Петровича раздался за спиной учительницы:

– Я смотрю, вы избавились от своего древнего экспоната из музея краеведения.

Румяна молча соображала, о чём говорит директор. Кажется, музей здесь скорее у него.

– Ваш наряд цвета влюблённой лягушки несколько более выразителен, чем предыдущий, – процедил он чуть ли не в ухо Румяне, так что волосы затрепетали от его дыхания. – Но всё-таки ещё не совсем то, что нужно. За упражнения в стиле – пока неудовлетворительно. Надеюсь, в педагогическом плане дела пойдут лучше. Я перевожу вас в другой класс.

Она почувствовала, как Барокко отстранился, и его пальцы легли на спинку стула. От неожиданного поворота в разговоре Румяна оглянулась и привстала:

– Но как?..

– Вы же рвётесь решать проблемы? В параллельном классе как раз есть проблемы, посмотрим, действительно ли у вас талант. Ведь вы намекали именно на вашу исключительную одарённость, когда описывали мне ситуацию в классе Софии? – Вся тирада была высказана чрезвычайно едким тоном, у Румяны даже горечь на языке появилась. – Но в новом классе очень прошу вас не сыпать соль на детей. Не надо приучать их с детства переводить продукты...

– А как же Ева? – только и могла сказать Румяна.

– Кажется, я дал вам понять, чтобы вы не беспокоились о ней. – Директор поморщился, словно хвост скунса вдруг переместился от морды лисички к его собственному носу.

– Послушайте, Илья Петрович...

– Нет, это вы послушайте! – рявкнул Барокко. – Больше не хочу слушать о Звеницкой. Тема закрыта. Послезавтра вас представят новому классу, а в тот класс придёт другой педагог. Вы свободны. – Илья Петрович снова уселся в кресло и уставился в монитор. Разговор был окончен.

2

Вечером после ужина Румяна отправилась к дому академика Звеницкого – во второй раз. Тёплый вечер, окна на первом этаже распахнуты, и прежде чем нажать на звонок, Румяна услышала разговор на повышенных тонах. Женский визгливый голос пилил Еву, разрезая воздух срывающимся сопрано:

– Какие у тебя там могут быть проблемы? Вот у дедушки твоего проблемы! А ты? Что в школе с тобой никто не общается, кто виноват? Сама и виновата, посмотри на себя! Куда пошла?! А пол домывать?..

В семейную драму включился мужской голос, гораздо более тихий и будто вобравший в себя всю усталость мира:

– Мы ведь всё это терпим ради тебя, дочь. Ну можешь ты быть хотя бы благодарна? Эта школа для тебя шанс...

– Шанс сойти с ума! – выкрикнула Ева. – И я его не упустила!

Хлюпающий звук тряпки, брошенной в ведро, вскрик матери – и дверь распахнулась прямо перед носом Румяны.

– Вы ещё здесь! Пропустите! – прорычала Ева и побежала к забору.

– А я к вам, – как ни в чём не бывало сказала Румяна, делая шаг и едва не поскальзываясь на разлитой по полу воде.

Звеницкая-старшая округлила глаза, будто перед ней был призрак, а отец вовремя пришёл в себя и пригласил гостью на кухню. Запах лекарств с прошлого её визита усилился, как и общая запущенность в доме.

– Простите, что я не вовремя, но у меня к вам важный разговор.

– Да, вы действительно не вовремя, – вставила Звеницкая.

– Дорогая, – с мягким упрёком сказал муж и обратился к Румяне: – Простите, у жены проблемы на работе...

– Давай, рассказывай всем, какую подлянку мне устроили эти Барокко, чтоб их... – Звеницкая в отчаянии тяжело опустилась на стул. – Что мы можем против этой мафии, а? – выплеснула она свою злость в пространство.

– Вы можете... Нет, вы должны, – твёрдо сказала Румяна, – перевести дочь в другую школу.

– Что?! – Звеницкая выглядела сбитой с толку. – При чём тут Ева?

– Еву нужно обязательно и как можно быстрее перевести в другую школу.

– А я говорила ей: покрасишь волосы – в школе будут проблемы! – ни с того ни с сего ляпнула Звеницкая. – Но она же ничего не слушает. Ни-че-го. Всё делает мне назло!..

Румяне пришлось долго уговаривать родителей прислушаться к ней. Похоже, они вообще не знали, что происходит с их дочерью. То и дело мать Евы взрывалась возмущёнными тирадами, а муж тихим рефреном пытался успокоить жену. Он наконец понял, что дело серьёзное, и теперь они с Румяной ждали, когда это дойдёт до матери Евы. В конце концов родители Евы согласились забрать документы из лицея.

3

Непонятно, на что надеялась Румяна, отправляясь поздним вечером на бывшую работу, но она не могла просто сидеть сложа руки и решила обратиться за помощью к бывшему начальнику. А если Ампирова ожидаемо не будет в кабинете, она просто прогуляется перед сном. Слишком много событий навалилось в последнее время.

Воздух радовал свежестью. На одном из вязов Румяна заметила два тёмных силуэта. Птицы – крупная неясыть и большой ворон, – заметив её, будто испугались: подпрыгнули на месте, замахав крыльями.

Птицы поглядывали на Румяну, вытаращив глаза, и, если бы это были люди, она решила бы, что они крайне удивлены её внешним видом: нынче вечером Румяна выгуливала свои любимые башмаки с длинными носами. Загнутые кончики подрагивали в такт шагам. Волосы, заплетённые в две косы, приподнимались и, по обыкновению, торчали в разные стороны.

Поднявшись в тишине на второй этаж, Румяна шла по тёмному коридору, шелестя мягкими подошвами. Дверь в кабинет Ампирова была приоткрыта, внутри раздавались приглушённые голоса – её начальника и какого-то незнакомца. Румяна бесшумно приблизилась к двери и заглянула в щель: спиной к ней стоял человек в клетчатом костюме.

– Ты ведь знаешь, зачем я здесь. Может, хватит притворяться? – говорил клетчатый.

По голосу было непонятно, какого он возраста. Но голос его был настолько необычным – мягким, урчащим, – что, раз услышав, его уже невозможно было спутать ни с каким другим.

– Киник, тебя дела моего тро́поса не касаются.

– Твоего? Ты всегда был слишком самонадеян, Вина́. Взял на себя то, что не можешь понести.

– Это ты забыл своё место, Киник, – повышая голос, сказал Ампиров. – Прошу тебя, уходи. Береги своё и не суйся больше сюда.

– Я уйду. Когда ты вернёшь то, что забрал у Румяны.

Румяна вздрогнула, услышав своё имя, да ещё и произнесённое неизвестным ей человеком. Неужели кем-то из её прошлого? Она не выдержала и распахнула дверь:

– А что вы забрали у Румяны?

Ампиров от неожиданности дёрнулся. Нервно переводя взгляд с посетителя на Румяну, он не знал, как теперь себя вести.

– Спицы и очки, – напомнил Киник. – Только это, – добавил он, буравя взглядом Ампирова, лицо которого исказила болезненная усмешка.

– Не забрал, а взял на хранение, – наконец выдавил тот, понимая, что деваться некуда.

Чтобы Киник заткнулся, Ампиров должен был сейчас же вернуть Румяне эти спицы. И очки. Будь они неладны. Удивительно: Киник знал, что в сейфе есть ещё кое-что, но умолчал об этом. Вот же хитрюга. «Может быть, ничего и не случится, ведь не зря Румяна пьёт из пузырька зелье каждый вечер, – подумал Ампиров. – Ведь пьёт же? По крайней мере Киник отвяжется, а там... А там видно будет».

Ампиров повернулся к сейфу, стоявшему за спиной, открыл его и извлёк три предмета: две странные спицы с зигзагом и полукольцом с одного конца и вытянутым острым другим концом и очки в лёгкой золотистой оправе. Подрагивающими пальцами он передал предметы Румяне.

– Это... твоё. Я хранил это, чтобы... чтобы не потерялось, – довольно глупо закончил он.

Румяна уже определённо встречала эту форму – рисунки у Троппа! Но откуда он может знать предметы, которые принадлежат Румяне? Она не только верила клетчатому, но и чувствовала сама: это её вещи. Недаром тогда, у профессора, она взгляда не могла оторвать от изображений. Но сколько же здесь загадок!.. Взять хотя бы это обращение клетчатого к Ампирову: Вина. Что за странное имя?

Клетчатый тем временем с интересом разглядывал ботинки Румяны.

– Хорошо, что вещи возвращаются к хозяйке. Мне пора. – Слегка поклонившись Девушке и приподняв котелок, клетчатый вышел.

– Что это? – Румяна вопросительно смотрела на Ампирова.

– Я... не знаю. Понимаешь, я боялся, что они могут навредить тебе. Они такие... опасные.

– Уколюсь о спицу и засну на сто лет?

– Не смешно, Румяна, – сурово отвечал Ампиров. – Я старался уберечь тебя, но он... этот человек, он угрожал мне. А давай я снова положу их в сейф. – И Ампиров потянулся к этим таинственным вещам, но Румяна спрятала их за спиной. – Ну, нет так нет, – вдруг согласился он и замолчал, что-то обдумывая. Видно было, что клетчатый господин выбил его из привычной колеи.

– Кстати, а чего ты пришла?

– Я пришла... – Румяна сморщила нос, вспоминая, зачем ей нужен был Ампиров. – Да! Договоритесь с гимназией. Пусть примут Еву.

Ампиров закатил глаза:

– Опять эта Ева! Ну сколько можно!

– Барокко переводит меня в другой класс. София Еве житья не даст. Ну Винир Виленович, пожалуйста! У вас же есть связи... везде.

– Хм, да уж. Везде. – Ампиров сделал вид, что задумался. – Ладно, устроим твою Звеницкую. А ты... осторожнее с этим, – он ткнул пальцем в загадочные предметы, – убрала бы их подальше. И... это, не забывай пить лекарство.

4

На следующий день уроков не было. Румяна решила попробовать что-то связать на найденных спицах и озадачила Фарузу поисками пряжи. Ради этого домработница перевернула весь дом, но нашла что-то такое древнее и скомканное, к чему даже моль побрезговала притронуться.

Вечером Фаруза с удовольствием разглядывала красивые вещицы. Две спицы явно ручной работы были выкованы в виде буквы «з», только вместо верхнего полукольца был острый угол, а нижнее полукольцо плавно переходило в длинный, около двадцати сантиметров хвост. Спицы мерцали – казались то серебряными, то золотистыми. Стёкла в очках с оправой из жёлтого металла были зеленоватого оттенка.

– В таких только в Изумрудный город идти! – пошутила Фаруза.

Румяна не отреагировала, и Фаруза поведала ей историю о девочке Элли, её друзьях и Гудвине, великом и ужасном.

– То есть обычно очки другого цвета? – уточнила Румяна.

– Обычно очки либо полностью прозрачные, либо тёмные, солнцезащитные. Я вообще не понимаю, откуда могут взяться такие вещи и зачем они нужны. Ведь если это спицы, – она взяла два предмета, слегка взвешивая их на ладони, – то они, во-первых, тяжеловаты, а во-вторых – неудобны!

– Почему?

– Вот эти изгибы наверху. Они же буду мешать вязать!

– Ты умеешь вязать?

– Нет, но спицы должны быть гладкие – прямые или круглые...

– А я, кажется, умею вязать, – вдруг сказала Румяна.

Фаруза прищурилась и смотрела на Румяну, будто видела её в первый раз:

– Всё-таки ты тёмная лошадка, Румянушка...

– Опять у тебя лошади, Фаруза! – засмеялась Румяна. – Кстати, а где можно почитать про Изумрудный город?

– В библиотеке поищи!

И вот Румяна снова среди книг. Дух захватывает от целой громадной стены, сплошь занятой ими. Проходя вдоль полок, Румяна трогала корешки с закрытыми глазами, пытаясь на каком-то незримом, тончайшем уровне уловить – понравится ей книга или нет. На полке с детскими историями пальцы всегда начинало покалывать – так отзывались они на прикосновения, будто бы просили: прочитай меня! В отзывчивых книгах она всегда находила загадочный синий штамп «Тревоговерт». Вот и серия про Изумрудный город...

Хлоп-хлоп – парус на ветру. Румяна резко обернулась, и книга об Элли и её друзьях полетела на пол. На маленькой чёрной этажерке с рифлёными деревянными ступеньками, – в сложенном виде она напоминала конторку со скамейками по бокам, – восседал большой ворон. Ворон глядел боком, как и все птицы, из-за этого казалось, что он смотрит осуждающе.

«Чем ворон похож на конторку?» – вертелась в голове загадка без отгадки.

Румяна наклонилась, пытаясь нашарить на полу книгу, не отрывая взгляда от непрошеного гостя. Ворон сделал пару шагов по этажерке, и тут только Румяна заметила, что тот стоит на какой-то книге. Любопытство как обычно захватило Румяну целиком – и она стала потихоньку подходить к этажерке, к птице и книге.

Ворон не испугался её приближения, не пытался улететь. Он явно ждал и, когда Румяна оказалась на расстоянии вытянутой руки, спрыгнул с книги на скамью, будто бы разрешая Румяне посмотреть. Своей чернотой он сливался с этажеркой-конторкой. Книга в плюшевой бордовой обложке удивила: там не было текста, а только чёрно-белые картинки. Причём неинтересные – какие-то неизвестные люди, лица. «Кому нужна книга без описаний и диалогов?» – подумала Румяна.

– Я возьму? Посмотреть, – спросила она у ворона.

Но тот, казалось, больше не интересовался происходящим в комнате. Он взмахнул крыльями – и оказался на форточке. Еле-еле протиснувшись сквозь узкий для его размеров проём, он улетел на волю.

Румяна отнесла две обретённые в библиотеке книги к себе на тумбочку – точнее, на гору других книг, ждавших свободного часа любительницы почитать. Спицы перед сном она решила убрать в сумочку, которую всегда носила с собой, и тут удивилась: сумка-носок была точно связана как раз для них. Туда же она засунула и очки.

Румяна уже проваливалась в сон, когда на краю сознания вспыхнула и погасла мысль о том, что она впервые забыла выпить лекарство.

Глава седьмая. Первый сон Румяны

Позади меня горы и Мгляный Мар, я стараюсь улететь от него подальше. Передо мной стелется долина, разделённая надвое рекой. Солнце катится к горизонту, переодеваясь в закатно-пепельную ночную сорочку. Сорочка-облако, сорочка-туман оставляет на небе розовые, жёлто-оранжевые, даже зеленоватые следы. На закате река переливается красной лентой, какие плетут в косы наши девушки. Медвежья черёмуха, на верхней ветке которой я присела – удачный вид отсюда, – впитывает огненные краски, чтобы с утра заново делиться ими, сияя на солнце медной кожей гладкого ствола.

Недалеко от моста раскинулось село. В безветренном вечеру едва виден дым над избами – хозяйки готовят ужин. Я переступаю с лапки на лапку, отчего-то волнуюсь, поворачиваю головку туда-сюда. Ага, вон куда мне надо! На закраину села, в конец кузнечной улицы. Присматриваюсь издали – сущий амбар, большой, вытянутый, без окон. Я подлетаю, устраиваюсь на ближайшей берёзе. Смотрю на постройку. Вблизи различается на фоне стволов будто воздетый к небу перст^[5] – каменная труба.

Вот из неё валит дым, значит... Моё птичье сердечко, кажется, выпрыгнет прямо из горлышка. В постройке всего одно окошко, над входом. Распашные двери заперты изнутри, но мне и не надо. Карниз – удобное местечко, ну-ка посмотрим! Внутри двое. Они раздеты по пояс, на влажных спинах мелькают блики огня. Спереди фартуки до колен. У противоположной стены горн – большущая печь. Мои пёрышки от одного вида огня будто опалены. Эти двое – кудесники^[6], несомненно!

Старший, тот, что пошире, с волосами до плеч; младший – тонкий тростник, а волосы забраны в хвост. Молодой совсем, подросток. У паренька в руках кузнечный молоточек. Он аккуратно бьёт им по раскалённому сверкающему пруту. Бьёт, бьёт по наковальне и – р-раз! – повернёт прутик на скобе, получается закругление. И снова бум-бум, искры летят, как горящие мошки. Старший раздувает печь мехами сбоку. Вижу второй прут в печи – готовится к ковке. Младший бьёт ритмично и точно, я невольно начинаю подпрыгивать в такт.

Что тут в кузнице? Света внутри маловато, несмотря на пышущее в печи пламя. Огненные отсветы выхватывают обстановку мастерской. В центре наковальня на неохватном пне; на верстаках и по стенам развешаны инструменты всех видов: раскрытая пасть ножниц, клещи, большие и поменьше, подсечки^[7]; в ящичках поблёскивают зубила. Большое хозяйство, но мне-то откуда известны кузнечные дела? Склоняю головку набок, задумываюсь.

Мои мысли прерывает старший:

– Леваш, протяни хвостик, да чтобы востренький был.

Я замечаю, что парень держит молот левой рукой – вот оно что! Улыбнулась бы на это, но птицы не улыбаются.

Старший вытягивает шею, – если можно назвать шеей ту груду мышц, что держат голову, – чтобы получше рассмотреть, что там у парня выходит, не выдерживает и говорит:

– Давай на мехи. Сам сделаю.

От его движений подрагивает воздух, плавится вблизи огня, словно становясь жидким. Паренёк спокойно встаёт на мехи. Он – сама невозмутимость.

Тут начинается танец с молотом вокруг прута. Насколько младший спокоен и сдержан, настолько старший переполнен действием, в каждое движение вкладывает кипящую внутри страсть.

Я и не заметила, как в клещах у кузнеца оказался второй прут, и вот спустя ещё один танец изделие сдаётся мастеру и составляет пару первому. Не могу отсюда рассмотреть их причудливую форму, эх!

Ай, моя левая лапка затекла! Я подпрыгиваю на обеих, ударяюсь головой о верхний карниз – оказывается, окошко-то под самой крышей, – аж перья полетели! Бедовая голова моя!

Какой-то горшочек стоит в печи. Как я не заметила? А, это тигелёк^[8]!

В тигельке посверкивает, неужто амальгама^[9]? Это прелюбопытно, я даже забыла о потерянных с головы перьях.

Кузнец тут же подтверждает мою догадку:

– Теперь амальгама. Надо, чтобы все металлы растворились. – Кузнец пробрался в угол, к корзине с тряпками, намотал ветошь на лицо. – А ты двигай к дверям! Стой, куда бежишь?! – окрикнул кузнец, хотя парень не двинулся с места, – на вот, тоже нос закрой. И рот. – И он кинул тряпку.

Парень вопросительно глянул на кузнеца. Ну и молчун, зато глазищи какие выразительные!

Старший сказал только:

– Ртуть.

Вот почему они заперлись! Ртуть. Издавна люди приписывают кузнецам колдовскую силу, так ещё и эта ртуть таинственная – как масло в огонь. Видно, не хочется кузнецу, чтобы кто-то из села прознал о проделках с ртутью, поэтому – двери на замок. А то ведь брякнет кто: «Колдун!» – и понесётся... И так на них, кузнецов, подозрительно глядят: огнепоклонники да Сварожьи внуки.

Размешав амальгаму каменной палочкой, старший вынул из воды остывшие прутья. Они выглядят такими хрупкими в его огромных лапищах, а на деле – ничего подобного, из болотного железа выплавлены.

А вот и последнее, ягодка на черёмухе! Кузнец берёт медную кисточку, держит клещами выкованные заготовки и наносит переливающееся вещество на фигурные прутики. Амальгама будто обнимает их, приклеивается. Вот теперь вижу хорошо и заготовки! Прутья чудны'е: буковка «земля» с хвостиком, длинным и остреньким, как кончик пера. Кузнец сверяется с берестой, гвоздиком прибитой к стенке, – в точности как там!

Потом сушит прутья в печи.

Кузнец к концу дела всё больше улыбается, весь лучится: и глаза, и щёки под бородой. Даже кручёная верёвочка на лбу, тёмная от пота, весело подрагивает на складках кожи. Даже Леваш улыбается, произносит наконец:

– Горазд ты, атька.

На старшего вдруг тень набежала, стал как скала в хмурый день. Приложил прутья ко лбу, к лицу и заговорил тихо, так что я еле разобрала:

– Неугомонная моя лисавка!

Глава восьмая. Заклинательница тараканов

1

Румяна распахнула янтарные глаза. Из них, спеша в иное царство, утекали остатки сна. Как жаль, что сон кончился, Румяне-птице было в нём так хорошо! Можно ли снова уснуть – и увидеть ту же кузницу, тех же двоих... Интересно, это воспоминания – или воображение Румяны создало такую историю? Вспомнить бы хоть что-то из прошлого!

Румяна вспомнила – только не прошлое, а будущее. Сегодня её первый урок в новом классе, где она ещё и классный руководитель. Бывшая классная сломала ногу, и директор – не без злорадства, разумеется, – не нашёл ничего лучше, чем поставить на руководство опальную учительницу географии. Видимо, надеялся, что провал будет сокрушительным.

Перед уроком в учительской её мягко окликнул завуч Пётр Ильич:

– Деточка, вы используете с детками мультимедийное оборудование? Настоятельная просьба директора. Все учителя обязаны включить в уроки презентации, видео и... прочее. – Он махнул пухлой ручкой, будто останавливая сам себя.

– Какое оборудование? – не поняла Румяна.

– Мультимедийное, – назидательно произнёс завуч и покинул учительскую, оставив Румяну в обществе приятного вида женщины в очках и молодого человека, больше похожего на старшеклассника, чем на учителя.

– Он имеет в виду проектор, – улыбнулся парень. – Иван Иванович. – Он смущённо подал руку Румяне. – Ваш собрат по несчастью.

– Тоже учитель географии, – пояснила приятная женщина и протянула руку для знакомства: – Анна Георгиевна, биология. Но географию мне тоже приходилось вести.

– Приятно познакомиться. – Румяна пожала руки в ответ. – Почему по несчастью?

– Потому что учителя географии тут меняются каждую четверть. Какая-то мистически невезучая должность, – сказала Анна Георгиевна.

– А что с проектором? – спросила Румяна.

– Надо применять во время уроков, – ответила биологичка. – Потом внести изменения в программу и составить восторженный отзыв, отправить производителю техники. Это была благотворительная партия в наш лицей. Надо благодарить благотворителя. От всей души! – закончила она язвительно.

– Вы не бойтесь, дети обычно лучше разбираются с техникой. Они вам всё покажут и расскажут, – зарядил оптимизмом молодой учитель. – А какой у вас класс?

– Седьмой «В».

– Ой! – одновременно произнесли биологичка и молодой географ, переглянувшись.

– Ну что ж, успехов! – слишком бодро пожелала Анна Георгиевна и вышла.

Иван Иванович резко сконфузился и бочком просочился в коридор.

...Класс принял новую учительницу настороженно. Дети приглядывались к Румяне молча, лишь иногда шушукались. Позже Румяна поняла, что относительная тишина на уроке – это разовая акция седьмого «В»: трое из возмутителей спокойствия отсутствовали. А девочка Ия без мальчиков-заводил обычно сидела тихо – в классе её никто не любил.

После первого урока забежал запыхавшийся завуч:

– Деточка... кхм, Румяна Игоревна, учитель заболел, следующий урок тоже ваш. Уж не обессудьте, – и выкрутился из класса своей музыкальной походкой.

На перемене из коридора залетел баскетбольный мяч, ударился о стену и срикошетил прямо на проектор. Новенький подарок благотворителей, так ждавших от Румяны восторженный отзыв, рухнул на парту, корпус отлетел, обнажив электронную начинку. Тут же вокруг собралась толпа. Оказалось, сломались длинные штыри, которые держали корпус вместе. Что делать?

Словно фокусник, Румяна извлекла из сумочки загадочные предметы из сейфа Ампирова и разложила их на столе. Ребята ахнули от удивления – и правда, такие красивые и необычные вещицы!.. Румяне удалось приладить спицы к металлическому корпусу так, что временно они встали на место сломанных штырей, и проектор можно было вернуть на место.

2

Вечером Румяна делилась новостями с Евой, которую пригласили на чашечку рафа. Домработницу не смущал кофе на ночь; она говорила, что ночью спать – только время терять. Фаруза раскатала тесто и раскладывала на нём тонко нарезанные помидоры, пока Румяна с девочкой резали колбасу, маслины, тёрли сыр – словом, готовили всё, что требуется для пиццы.

– Мой новый класс считается трудным. Проблемы, похоже, из-за трёх мальчиков и девочки...

– То есть теперь у вас как бы четыре Софии. Повышение квалификации! – хмыкнула Ева.

– Да, и у меня кроме уроков классное руководство. – Румяна вздохнула. – Для Ильи Петровича школа – что-то вроде природного заповедника. Хищники, травоядные. И выживет сильнейший.

– Всегда есть люди с тараканами в голове, – философски заметила Ева.

– Как ты сказала? – Румяна удивлённо уставилась на девочку.

Фаруза бросила на Румяну сочувствующий взгляд: вечно эти её провалы в памяти, каждый раз что-то приходится объяснять, как ребёнку.

– Я говорю, все проблемы из-за тараканов в голове, – сказала Ева. – У некоторых вместо мозгов – целые полигоны для разведения насекомых. Тут ничего не поделаешь.

Румяна задумалась. Почему-то идея с тараканами ей показалась... перспективной. «Тараканов я не боюсь. Лишь бы не пауки!»

– Румянушка, – спохватилась вдруг Фаруза, – а покажи Еве эти вещи красивые, ну, помнишь, ты от Валета Вагановича принесла.

Румяна потянулась было к сумочке, но разочарованно сказала:

– А они... в школе остались...

– Зачем? – удивилась Фаруза.

– Проектор сломался, я спицы вставила. А очки... пришлось одной девочке дать, у неё свои как раз разбились. Она всё боится маме сказать. Увидела у меня очки на столе, они ей и подошли.

– Как могли подойти девочке чужие очки? – с недоверием спросила Ева. – Их же подбирают с такой точностью!

Румяна пожала плечами: ей казалось, что тут нет ничего удивительного. Девочка ещё пару раз переспросила, не путает ли учительница чего. А когда из духовки потянуло жизнерадостным ароматом, Ева переключилась:

– Сто лет не ела пиццу!..

...Сон пришлось отложить. Перед Румяной лежала рабочая программа по географии, которую она гипнотизировала уже полчаса. Стук в дверь, и, не дожидаясь ответа, Фаруза зашла и положила на стол толстые тома.

– Ты мне что, поваренные книги притащила? – улыбнулась Румяна.

– Не мне тебя учить, конечно, но... В общем, чтоб тебе не путаться в словах – изучай, – уверенно сказала Фаруза. – Ты ж учительница. А даже про тараканов в голове не знаешь, – покачала она головой и вышла.

Перед Румяной лежали два тома фразеологического словаря. Такова была Фарузина тяжёлая артиллерия.

– Посмотрим, – пробормотала Румяна.

Словари оказались настолько интереснее рабочей программы, что Румяна читала их, пока не заснула за столом, уронив голову на руки.

3

Электрический самовар закипел, и Румяна заварила крепкий чёрный чай. Школьные парты поставлены так, чтобы родители учеников могли смотреть друг на друга и разговаривать. За тот месяц, что Румяна была классным руководителем седьмого «В», у неё прошло уже три собрания. Взрослые возмутились было такому самоуправству, но настроение класса явно менялось в лучшую сторону.

На партах стояли тарелочки с бисквитным печеньем. Румяна взглянула на часы и улыбнулась первому из пришедших на собрание родителей – папе отличника Мити Лосева. Родители отличников обычно приходят раньше всех и садятся за первую парту, с довольным видом приготовившись слушать об успехах своих детей. Родители двоечников приходят последними и садятся где-нибудь в углу. Папа Мити Лосева провёл пальцем по одному из стульев, внимательно посмотрел на палец и, немного помешкав, с трудом разместился, зажав своё величественное тело между партой и стулом.

Постепенно почти все собрались, не хватало родителей четверых учеников. Румяна вздохнула: это как раз и есть самые непослушные дети, из-за которых класс считается «трудным».

Проектор включился. Родители приготовились увидеть столбики успеваемости по классу: публичный приговор плетущимся в хвосте, а от их родителей – зависть в адрес умничек местного масштаба. Сладко-солёный рейтинг раздора. Но экран засветился не столбиками. Присутствующие удивлённо наблюдали какой-то водопад, утопающую в зелени живописную скалу и внимали нежной музыке. Румяна, улыбаясь, налила каждому чай в красивую чашку и предложила угощаться.

– Простите, у вас сегодня день рождения? – спросила мама Юли Рыбкиной, принимая чашечку из рук классной.

– Нас никто не предупредил, вы уж нас простите, – произнесла ещё одна мама.

– Пожалуйста, не беспокойтесь, – заверила всех Румяна. – Просто я хотела поговорить с вами в дружеской обстановке. Мне бы очень хотелось узнать побольше о вас и о детях...

– Для этого необязательно собирать всех на собрание каждую неделю, – заявил папа Мити Лосева.

– Понимаете, мне передали этот класс с пометкой «непростой». Общение с родителями я считаю очень важным в преодолении... этой ситуации.

За прошедшие недели я поняла... – вдруг воодушевившись, продолжала учительница. – Знаете, дети-то просто замечательные!

Румяна взглянула на проектор. Все невольно проследили за её взглядом, будто из проектора должна была «вылететь птичка».

– Во-первых, я хочу отметить взаимопомощь в нашем классе... Дети заступаются друг за друга, не боятся даже старшеклассников!

Произнося свою речь, Румяна вспоминала, как Данила, как раз один из не поддающихся воспитанию двоечников, высыпал на голову Иры Волковой (мама которой так невозмутимо откусывала печенье) раскрошенный мел. Спокойная Ира не хотела связываться с драчуном Данилой. Румяна подозвала к себе Данилу и Иру и поговорила с ними, но по отдельности. После этого разговора Данила немного успокоился, а Ира стала с нежностью поглядывать в его сторону. Именно Данила и был тем, кто заступился за Иру, когда большой одиннадцатиклассник по прозвищу Слон толкнул её в коридоре.

– Во-вторых, я хочу вам сказать, что у детей большой кругозор...

И снова воспоминания подкинули Румяне яркую картинку урока истории, куда её срочно вызвали из учительской как классного руководителя. Три талантливых хулигана Лёха, Данила и Максим устроили концерт: Лёха стоял на парте в позе вождя и декламировал Маяковского, а двое других отбивали ритм на партах. И с Маяковским, и с современной музыкой Румяна познакомилась как раз после того, как известные стихи в исполнении ребят идеально влились в рэповую форму. На любимой строчке школьников: «берёт – как бомбу, берёт – как ежа»^[10] – Данила и Максим дубасили по столу изо всех сил. Четвёртая из «плохой компании», девочка Ия, хохотала так, что сползла со стула под парту. Класс ревел от восторга, а учительница истории, потерявшая контроль над этой внезапной стихией вдохновения, готова была разреветься от бессилия. Однако если отбросить эти незначительные детали, то выступление, несомненно, удалось.

– В-третьих, – продолжала учительница свой воодушевлённый спич, – в классе есть круг ребят, на которых я всегда могу положиться. И даже могу вам сказать, что ребёнка каждого из присутствующих здесь я могу назвать моим помощником и даже... соратником!

– Всё это, конечно, хорошо, – подал голос папа Мити Лосева, – но что вы намерены делать с детьми... – Он обвёл взглядом присутствующих. – С детьми, родители которых не пришли на собрание? Мы пытались поднять вопрос о переводе этих ребят в другую школу, всё-таки наш Десятый лицей имеет определённый статус. Илья Петрович обещал разобраться с ситуацией...

– Всё-таки я за то, чтобы подружить детей, а не... – начала Румяна.

Но папа отличника перебил её:

– Ведь вас как раз для этого пригласили в наш класс? Вы кто-то вроде... кризисного менеджера, да?

Румяна переспросила:

– Кризисный менеджер?..

Папа Мити Лосева, усмехаясь, переглянулся с некоторыми родителями:

– Учительница географии не знает, зачем нужен кризисный менеджер? Простительно, не так ли? – Направив колючий взгляд на Румяну, он произнёс: – Это тот, кто помогает компании справиться с экономическими и денежными трудностями.

– Нет, я совсем не такой человек. – Румяна тряхнула головой, и ключики-серёжки весело закачались. – Моя задача – помочь детям.

– Знаете, моя дочь от вас в восторге! – вступила в разговор мама Юли Рыбкиной. – Она говорит мне, что знает ваш секрет! – Мама Юли широко улыбнулась.

– Спасибо за отклик, Юля очень внимательная девочка, – сказала Румяна и подумала: «Видимо, мама до сих пор не в курсе, что Юля потеряла очки!»

4

На следующий день после уроков Румяна сидела в учительской и пила чай, задумчиво глядя в окно. Данила уходил со школьного двора вместе с Ирой.

– Можно, Румяна Игоревна? – В приоткрытую дверь заглянула Юля Рыбкина.

– Конечно, Юля, заходи.

Семиклассница с веснушками и весёлыми хвостиками поправила сползающие очки, которые ей одолжила Румяна, и произнесла таинственным шёпотом:

– Мама сказала, вы включали проектор. А я всё думала: зачем они туда плывут? Оказывается...

– Ты что, их видишь? – Румяна выглядела ошеломлённой.

Юля кивнула.

– Я только хотела узнать, куда они плывут, чтобы потом уже вам рассказать, что я их вижу. Это и есть ваш секрет? Вы – заклинательница тараканов! А проектор – это такой домик для тараканов? – не унималась Юля.

– Можно и так сказать. Они там живут, пока не попадают в голову родителей.

– Как это интересно!.. Я тоже так хочу. А если я их вижу, я смогу потом тоже, как вы...

Румяна только покачала головой, не представляя, что ей теперь со всем этим делать.

На уроке географии тараканы летели из голов учеников прямо в проектор. Юля с восхищением наблюдала это зрелище: фиолетовые светящиеся тараканчики, совсем не противные, а даже как будто милые, выплывали из склонённых над учебниками голов детей, а из голов непослушных, болтающих и крутящихся на месте учеников тараканы прямо-таки выпрыгивали на большой скорости. Но даже те, кто вылетал из головы как пуля, подлетая к проектору, замедляли ход и вплывали в проектор размеренно и задумчиво. Юля очень хотела посмотреть, как тараканы детей попадают в головы родителей, но Румяна Игоревна строго запретила ей показываться на собрании: там должны быть только родители! Позже, по настоятельным просьбам «сообщницы», учительница рассказала Юле, что происходит после того, как детские тараканы попадают в проектор.

Они там пережидают до тех пор, пока на собрание не придут родители детей. Зная каждый «своего» родителя, тараканы переплывают из проектора в головы взрослых. У взрослых, конечно, есть свои тараканы, но они довольно замученные: всё-таки у родителей жизнь полна тревог, волнений и рутины; им приходится ходить на работу, переживать обо всём на свете, и их тараканы уступают по силе и мощи детским. Поэтому детские тараканы легко расправляются с родительскими, и те исчезают. Но некоторым всё-таки удаётся скрыться и спрятаться где-то в школе. Иногда они переползают в головы каких-нибудь зазевавшихся учителей...

– А что вы делаете, чтобы тараканы родителей к вам не переползли? – спросила Юля. Она представила, как же, наверное, тяжко быть учителем, того и гляди, впустишь к себе чужих, неизвестных тараканов!

– Надо наводить порядок в голове! Тараканы селятся там, где не убрано...

– Но что делают родители, у которых в голове начинают жить тараканы их детей?

– Они начинают понимать и слышать своих детей, у них появляются общие интересы...

– А сами-то родители замечают, что с их тараканами что-то не то?

– Вряд ли, – пожала плечами Румяна. – Думаю, родители считают, что всё произошло само собой.

– Но ведь это же такая власть! – говорила Юля.

– Ну ты даёшь! Власть... У уборщицы в школе тогда тоже власть!

– При чём тут уборщица?

– Быть учителем – вот что важно, но тараканы тут ни при чём. Если, кроме перегонки тараканов, больше ничего не делать – ничего, кроме уборки, не выйдет.

Юля задумалась.

– Данила с Ирой стали дружить, – вдруг сказала она.

– Заметила, да? Это одна из задач учителя – чтобы дети дружили. Тогда и учиться гораздо легче.

Всю беседу Юля крутила в пальцах кончик косички.

– Давай, рассказывай, что там у тебя! – улыбнулась Румяна, заметив беспокойство девочки.

– Это из-за Лёши. Понимаете, я не знаю, что с ними делать.

– С кем? – не поняла Румяна.

– С бабочками. С бабочками в животе...

Румяна, которая только-только разобралась с тараканами, не понимала, о чём говорит Юля.

– Ну ба-абочки, Румяна Игоревна. Ну, когда любишь кого-то... Неужели вы не знаете? – Юля удивлённо смотрела на учительницу.

Румяна покраснела: о таких бабочках она ничего не слышала.

– Понимаете, самое главное-е... – протянула Юля. – Я их вижу! Вижу, как они летают! Они сами золотистые, а от них такие вспышки! Но что мне с ними делать? Мне нужен ваш совет.

– Не знаю, что сказать тебе, Юля, – развела руками Румяна. – По мне, бабочки в животе лучше, чем тараканы в голове.

– Но я бы хотела... я мечтаю, чтобы мои бабочки перелетели к... Лёше. Тараканы же перелетают!

Учительница не хотела расстраивать Юлю, но ей казалось, что заставить перелететь бабочек – задача не из лёгких. С тараканами куда проще.

А в конце недели Юля подошла после всех уроков к Румяне в учительскую. Лицо было опухшее от слёз, она резко положила на стол очки с зеленоватыми стёклами и сказала:

– Забирайте. Мне они больше не нужны.

– Юля, что случилось?

– Мама увидела и велела вернуть. Она купила мне новые. – И Юля достала из футляра небольшие очки в лёгкой оправе.

– Юлечка, очень красивые...

– Вы не понимаете! – вдруг вскрикнула Юля. – Я теперь их не вижу.

– Кого не видишь?

– Никого. Ни тараканов, ни бабочек! – С этими словами Юля выбежала, чуть не столкнувшись в дверях с Анной Георгиевной.

Биологичка вошла в учительскую летящей походкой и склонилась к зеркалу, поправляя причёску. Первый раз Румяна видела её в таком лирическом настроении.

– У вас тоже бабочки, Анна Георгиевна? – улыбаясь, спросила Румяна.

Биологичка удивилась и, подумав, рассмеялась:

– Ах, вы об этом! Нет, дорогая, просто завтра спектакль, вы в курсе?

Румяна слышала какие-то обрывки разговоров о спектакле, но была слишком погружена в свои заботы о переселении тараканов, поэтому покачала головой.

– Ну как же! Традиционный осенний спектакль! – Анна Георгиевна наконец отвлеклась от зеркала. – Ежегодное мероприятие в исполнении старшеклассников. Мы его все любим и ждём.

Глава девятая. Выходка в стиле барокко

1

Бархатно-алый занавес был открыт. Подхваченный лентами, он обрамлял проём, открывавший бо́льшую часть сцены. За увитой искусственным плющом аркой распахивался идиллический пейзаж. Достаточно искусные для школьной постановки декорации переносили зрителей в золотой век Античности. В глубине слева виднелись четыре колонны, стоявшие вогнутым полукругом. Справа – довольно правдоподобно выполненная скала с цепями. Скала зловеще подсвечивалась красным; между колоннами, наоборот, струился мягкий, будто солнечный свет.

Румяна с интересом разглядывала будущее место театрального действа. С первого ряда она легко могла рассмотреть мельчайшие подробности. Например, цепи были настоящие: кто-то из учеников, пробегая по сцене, задел скалу, и Румяна услышала звяканье металла. Она скорее почувствовала, чем заметила боковым зрением, что кое-кто тяжело опустился в кресло справа от неё.

– Вы любите театр, деточка? – произнёс мягкий голос, который она тотчас узнала. И правда: пухлые ручки Петра Ильича Чайкина уже легли на подлокотники.

– Как вам сказать... – вымолвила Румяна, смущённая вопросом: в театре она не была ни разу.

– Запомните, деточка, – музыкальные ручки завуча тут же взлетели вверх, – попасть на нашу школьную постановку – настоящее везение!

– Очень красиво, – согласилась Румяна. – Вы знаете, что будут показывать?

Чайкин тихо рассмеялся:

– Тема у нашего Барокко всегда одна и та же: противостояние лицея и гимназии.

– Почему? – невольно вырвалось у Румяны.

– Наш глубокоуважаемый директор убеждён, что так мы мотивируем соревновательный дух учеников.

– Не скучно из года в год смотреть одно и то же?

– Вовсе нет! Гений Барокко каждый раз придумывает новую аллегорию для выражения своей идеи. В этот раз мы сподобимся созерцать Античность в стиле барокко. Символы и эмблемы! – Учитель музыки кивнул на сцену, по которой туда и сюда сновали реквизиторы, неся то огромный ком светлой ткани, то какие-то палки, похожие на ходули, то завитые парики.

– Деточка, вы сведущи в мифологии? – осведомился Чайкин, озираясь.

Зал быстро наполнялся людьми. По углам дежурили «любимчики Барокко». Рассадка зрителей представляла собой типичную картину социального неравенства в исполнении директора лицея. Первый ряд – для важных гостей – представителей администрации, научного сообщества и уважаемых родителей. Среди избранных местного общества Румяна заметила папу Мити Лосева, который на собраниях настаивал на исключении непослушной четвёрки из её класса. Заметив учительницу, Лосев равнодушно отвернулся.

На следующем ряду сидели те ученики, кому посчастливилось участвовать в предыдущих постановках директора, – ещё один способ выделить самых преданных, а простых смертных отправить на галёрку. Учителя размещались лишь на третьем ряду. Правда, Румяну директор лично усадил на почётное место в первом. Учителя, рассаживаясь за спинами более привилегированных зрителей, поглядывали на Румяну с неприязнью. Чайкин же выжидающе смотрел на неё – ах да, он же задал вопрос!

– ...В мифологии? Не очень, честно говоря, – пробормотала Румяна.

– Тогда я буду вам объяснять! – сказал Чайкин, потирая руки, будто только этого и ждал.

Освещение в зале приглушили, а на сцене, наоборот, стало светлее. Одетые в подобие античных хитонов мальчик и девочка зачитывали вступление. Длинные волосы девочки были убраны в высокую причёску, украшенную лентами. Мальчик на вытянутой руке держал свиток так, чтобы девочка тоже могла читать.

– Древние считали, – разносился по залу усиленный микрофоном голос девочки, – что остроумие подобно Нилу, берега которого известны, а источник – нет. Мы же можем смело назвать источник сегодняшнего мероприятия. Это – наш бессменный автор, всеми любимый директор Илья Петрович Барокко!

Зал потонул в аплодисментах, а Барокко, выйдя из-за кулис, скромно поклонился.

– Метафоры, которые вы сегодня увидите, – звонко подхватил мальчик, – это изображения нашей жизни, которую мы все хорошо знаем...

Дети что-то говорили – ткали словесное плетение, причудливое, декоративное, как восточный узор. Слова опутывали, закручивались вьющимися стеблями, красовались бутонами, раскрывались броскими цветочными чашами и не давали опомниться. У Румяны слегка кружилась голова от обилия непонятных слов. Оглянувшись, она заметила, что окружающие внимают витиеватым речам с серьёзным и благодарным видом.

– ...которое называется «Эпикур и Прометей», – закончила речь девочка.

В зале раздались приветственные аплодисменты, ведущие удалились. На сцене появились двое. Тот, что слева, восседал или, точнее, возлежал на ступенях античного храма. Возлежавшему тучному мальчику в кудрявом парике явно засунули подушку под хитон – так сильно выпирал «живот». Румяна не знала, кто это, но он точно не далёк был от того, чтобы служить наглядным примером обжорства. Поза, выражение лица и весь его вид кричали о том, что это – комический персонаж, которого предстоит высмеять.

В какой момент появился на сцене герой справа, Румяна не заметила. Прикованный к скале юный атлет был полной противоположностью персонажа слева. Похоже, страдающий красавец исполнял роль положительного героя. Румяна засмотрелась на эту часть сцены: подсвеченный красным юноша в цепях выглядел необычно. Даже без слов он воплощал идею борьбы за правду, и вот герой заговорил нараспев:

– Тут наш несравненный директор дал маху, – громко шептал завуч. – Для античной драмы больше бы подошёл ямб. А он изволил писать гекзаметром – как эпос...

– Почему герой прикован? – спросила Румяна.

– Это ж Прометей, деточка! Он похитил огонь у Зевса, вот, видите, страдает теперь. Зато людям как помог!

– У Зевса?..

– Высшее божество у греков. Вы правда не знаете, кто такой Зевс, или притворяетесь?

– Огонь – это знания?

– Как вы догадливы, – с легкой насмешкой произнёс Чайкин, скосив взгляд на учительницу.

– А тот, второй тогда кто? – Румяна указала влево. – Противник знаний?

Чайкин зашептал Румяне прямо в ухо, так что ей стало щекотно, а её непослушные косички подпрыгнули вверх:

– Эпикур, основатель учения о наслаждении земными благами. Видите, как он уныло возлежит на ступенях храма науки!

– Храма науки? – удивилась Румяна.

– Вы забыли наш сюжет? Спектакль посвящён противостоянию двух школ... – шептал завуч.

Толстяк у колоннады тем временем декламировал, протянув правую руку к зрителям:

– Так колонны – это гимназия, получается? – тихо спросила Румяна, вспоминая, что здание гимназии действительно украшено колоннами. Она не ожидала, что «противостояние школ» выразится в таком неприкрытом издевательстве.

– И колонны, и сам Эпикур, – закивал Чайкин, улыбаясь. – А вот и музы, служительницы Эпикура. – И он кивнул на сцену.

Справа и слева от «храма науки», где возлежал Эпикур, появились два персонажа – музы. Одна девица на ходулях, вторая обмотана таким толстым слоем тряпок, что была похожа на колобок. Музы так же высокопарно, как Эпикур, представились залу и закружились в каком-то комичном танце: они то и дело спотыкались, наваливались то друг на друга, то на толстяка в парике. Игрища муз должны были смешить – зал и смеялся в нужных местах, но Румяне зрелище казалось настолько неуместным, нелепым, что она удивлялась: неужели никто, кроме неё, этого не замечает? Вот одна из муз спрыгнула с ходулей и оперлась на них, как на костыли. Исполнив свой танец, девушки-музы неподвижно встали перед Эпикуром, который обратился к ним с речью:

– Видите ли вы, деточка, тонкую игру слов? – снова зашептал Чайкин. – Ходули и истина. Колобок и сказки... Наш директор любит такое!

– Почему именно истины и сказки?

– Гимназия, знаете ли, сопротивляется внедрению технологий, плетётся в хвосте, держится за традиции. Именно это обыгрывается в спектакле.

– Что плохого в традициях? – спросила Румяна.

– «Ничего слишком», как говаривал Солон, один из семи мудрецов, – произнёс Чайкин.

Музы Эпикура отправились в путешествие – они блуждали по сцене, преодолевая разные возникавшие препятствия, и делали это так неловко, что зал то и дело взрывался хохотом, а Румяна продолжала недоумевать: как можно предлагать детям играть в такой безвкусной постановке?

Наконец музы приблизились к закованному в цепи герою. Та, что на ходулях, вдруг вскинула невесть откуда взявшееся копьё и ткнула им в Прометея, засунув копьё дальше, за кулисы. Зрители увидели, что на копье что-то повисло, и зааплодировали, а Прометей очень натурально изобразил страдания – ведь только что у него вынули печень. Муза-колобок не отставала и лихо «вытащила» у страдальца сердце – красный клубок, обмотанный лампочками, который светился в её ладонях. Кровожадно окинув зрителей злобным взглядом, она вцепилась в «сердце» зубами – и все увидели огромные накладные вампирские клыки. Несколько учеников с задних рядов одобрительно засвистели при виде клыков.

– Грызущая сердце – эмблема зависти! Хороша находка, а? Каждому известно, как гимназия завидует успехам лицея, – довольно рассевшись в кресле, комментировал Чайкин.

Зазвучали струнные аккорды и трели флейты, из-за кулис показалась вереница одетых в длинные белые туники девочек, которые исполнили танец, кружась вокруг высокой девушки в центре. Она воздела руки к потолку и, выразительно взглянув на Прометея, певуче произнесла:

С этими словами они окружили муз Эпикура, и началось затянутое на долгих десять минут противостояние сил «добра» и «зла». Когда защитницы Прометея забрали у муз сердце и печень и поспешили к своему герою, Румяна облегчённо вздохнула: близился финал. Пока девушки танцевали, перед скалой, загораживая Прометея, образовалось картонное облако. Из-за облака выглядывала девушка – её было видно по пояс. Тело девушки переливалось нежными оттенками от пудры, которой она была обсыпана, волосы рыжего парика закрывали плечи и руки. Густо нарумяненные щёки контрастировали с её общим бледным видом и казались неуместными... Румяна пригляделась и узнала за алыми пятнами на щеках племянницу директора. Встретившись взглядом с учительницей, София подмигнула ей. К разрумяненной приблизились девушки в белом, на лице Софии изобразился ужас, и она замахнулась на них хищным жестом. Но вот девушки отодвинули облако, а за ним оказался русалочий хвост! Девушки потащили русалку прочь от Прометея. Заламывая руки и «сопротивляясь» танцовщицам, София-русалка стала удаляться, мелко переставляя ноги, стянутые узким блестящим хвостом.

– Деточка... – вдруг прошептал над ухом завуч, о котором Румяна успела забыть. Она увязла в созерцании этого лубочного сюжета и не сразу повернулась к Чайкину, который обращался к ней. – Половинчатые чудища всегда считались особенно страшными, – озвучивал Чайкин свои размышления. – Вам не кажется, что это очень проницательно? Страшнее всех тот, кто прикидывается своим. Например, наполовину птицы, наполовину женщины увлекали смертельным пением, а русалки... они очень жестоко обращались с доверившимися им мужчинами.

– Подходящая роль для Софии, – не удержалась от замечания Румяна. – Но меня удивило, что племянница директора выбрала отрицательного персонажа.

– По мне, так выбор девочки очевиден, – сказал Чайкин, внимательно глядя на учительницу. – Насколько я осведомлён, конфликт у неё именно с вами.

– А при чём тут я? – Румяна удивилась и уставилась на сцену.

София-русалка уже почти исчезла за кулисами, бросив на учительницу в первом ряду прощальную усмешку. Русалка удалилась, а перед глазами Румяны так и стояли её разрумяненные щёки. Пока зал шумел аплодисментами, до Румяны наконец дошло.

– Русалка – это я? – Она спросила это громко, в надежде перекричать шум оваций, но именно в это мгновение зал затих, и её вопрос прозвучал в почти полной тишине.

Зрители засмеялись.

Испуганно оглянувшись, Румяна поняла: так и есть. Десятки смеющихся глаз смотрели на неё; единицы – с жалостью, многие – с неприкрытой усмешкой, а папа Мити Лосева – даже с брезгливостью.

– Увы, деточка, – тихо произнёс Чайкин. – Это было сказано на языке искусства, и большинство из сидящих в зале его понимают. Кстати, русалку в сценарий добавили совсем недавно...

Румяна обречённо смотрела на сцену, где разворачивались финальные события: девушки в белых одеяниях, стоя на коленях, протягивали Прометею сердце и печень, а он, драматично разорвав цепи, быстрым движением прицепился к двум крючкам на канатах, спустившихся сверху, и вот – он летит над сценой, а в руке полыхает факел с электрическим огнём. Зрелищно, неожиданно, триумфально. Эпикур картинно валился со ступенек, а его музы, теряя ходули и разматывая одежды, убегали, открыв рот и округлив глаза, как маски античного театра. Зал довольно аплодировал, выкрикивая «Браво!», а Румяну прожигал взгляд тёмных глаз: Барокко следил за учительницей из-за бархатного занавеса, наслаждаясь её смущением и разочарованием.

В этот момент нервного напряжения перед Румяной возник образ – лицо мальчика с глазами цвета морской волны. Лицо кривлялось, дурачилось и вдруг показало Румяне язык. Она где-то видела его, точно! Мимолётный привет из забытого прошлого? Взглянув на Барокко, Румяна изумилась: он наслаждался победой! Был в восторге от её унижения! А она, она... Она поймала его взгляд, сощурилась и... показала ему язык. И тут же не смогла удержаться от смеха – как вытянулось у него лицо, как он остолбенел! Не желая больше присутствовать на этом фарсе, Румяна решительно поднялась и, гордо подняв подбородок, покинула зал. Тёмно-рыжие косички плавно колыхались, то замедляясь, то подпрыгивая, – словом, жили своей жизнью.

В коридоре её догнал запыхавшийся завуч:

– Что ж вы так быстро умчались, деточка?! – Чайкин поправил сбитый вбок галстук, одёрнул пиджак и перешёл на привычный «музыкальный» шаг. – Я надеялся на обмен впечатлениями... Как вам образы, как мифология?

– Слишком грубо. На мой взгляд.

– О, я бы так не сказал... Наоборот, утончённость...

Пётр Ильич стал активно жестикулировать, пытаясь подсветить свою мысль, но Румяна не дала ему договорить:

– Директор делает из всех вас, – она обвела пространство неопределённым жестом, – из детей, учителей – общество зрелищ. Наведённая красота пуста внутри, поэтому всё выглядит отталкивающе.

Чайкин остановился, склонил голову набок и внимательно посмотрел на собеседницу:

– В вас говорит обида или вы просто много книжек читали? У меня тоже был такой знакомец – проглотил сотни томов!

– Надо же, сколько труда...

– Я имею в виду, что он продал свою библиотеку, чтобы было на что купить поесть. – И Чайкин, засмеявшись своей шутке, потанцевал восвояси.

2

После спектакля большинство учителей поглядывало на Румяну с сочувствием, которое ей успело надоесть, как снег в марте. Но она старалась не думать ни об одиозном директоре, ни о его племяннице и мечтала подольше с ними не встречаться. Между уроками она предавалась размышлениям. Вот и сейчас, когда она брела по школе в поисках Анны Георгиевны, мысли теснились, обгоняли друг друга, появляясь сначала как ощущение, которое обретало плоть через слова. Румяна думала о странном спектакле. Тропп был прав! Во всём, что делает Барокко, нет ничего, кроме него самого. Если б он мог, поставил бы по всему лицею памятники самому себе. Игра в его исполнении тоже теряет свой первоначальный смысл – узнать мир и себя в нём – и становится лишь поводом высказывания о себе любимом. Может быть, об этом и был спор профессора и директора? Поэтому Тропп не хочет, чтобы Барокко получил спицы. Для директора волшебство, заключённое в них, важно не само по себе, а лишь как средство для достижения личного могущества?

Румяна дошла до третьего этажа и в задумчивости повернула в сторону лабораторий. А ведь Тропп называл спицу другим словом – «сказ-перо». Что-то сказочное! Румяне снилась сказка? Может быть, она когда-то её читала и вот вспомнила во сне?..

Вдруг какой-то шум отвлёк её от размышлений.

В углу, куда она забрела, шла драка. Это место, глухой закуток возле химической лаборатории, прямо притягивало искателей приключений со всей школы. «На низу кедра шишка не живёт» – призывающий учеников к трудолюбию на каждом этаже, здесь этот плакат имел самый потрёпанный вид.

Дрались незнакомые ребята, но Румяна влетела в самую сердцевину боя и пыталась растащить мальчишек. Внизу, под широкими спинами старших, ей показалось, мелькнула голова кого-то, кто был явно младше их. Внезапно, хотя и ожидаемо, учитывая, куда она полезла, Румяне в скулу прилетел чей-то кулак, и она от боли села на пол, хватая по пути того младшего, которого хотела защитить. Заметив новое действующее лицо, драчуны разом остановились. Двое тут же убежали, но двое остались и с вызывающим видом глядели на училку. Несколько секунд все задыхаясь смотрели друг на друга, не решаясь произнести ни слова. Наконец изрядно потрёпанный пострадавший – а он действительно выглядел младше остальных – вырвался из руки Румяны, встал, поправляя одежду, и заявил:

– Ну, я пошёл.

– Эй! – вдруг пришла в себя Румяна и тоже встала. – Погоди! За что они тебя били?

– Ни за что. Они меня не били.

– Что-о? Ты посмотри на себя, весь помятый!

– Я просто упал. До свидания. – И малец убежал.

– За что вы били ребёнка? – Обращаясь к старшеклассникам, Румяна потрогала щёку: под глазом ныло и горело. «Будет синяк. Ну, Румяна, ты даёшь».

– Он наш одноклассник, – ухмыляясь, ответил один.

– И он сам виноват, – вставил второй, пониже ростом.

– Как это – одноклассник? – Румяна решительно ничего не понимала.

– Да ботан просто, экстерном перешагнул два класса. И он всех сдаёт. Стукач! Так что всё честно...

– Четверо на одного – по-вашему, честно?

Тут второй хотел что-то сказать, но его прервал голос смотрителя мёртвых зверюшек:

– Румяна Игоревна, кажется, это не ваши ученики?

– Да, но здесь была драка...

– Это не ваши ученики, – медленно проговаривая слова, повторил директор. – А я вас ищу по всей школе. Нам нужно поговорить.

Она отряхнула потрёпанную в драке одежду и зашагала вслед за директором. Сегодня на ней был «Сарафан 3.0» – третья версия сшитого Фарузой наряда – вызывающе зелёный, с очень пышной юбкой. Румяне он нравился больше двух предыдущих, и она очень просила Фарузу остановиться на нём.

В кабинете директора лисичка всё так же скалилась на скунса. Ворон сверкал глазом с верхней полки.

– Румяна Игоревна, – холодно произнёс хозяин кабинета, – в седьмом «В» большие проблемы. И в результате вашей некомпетентности мы вынуждены расстаться с четырьмя учениками.

Такого поворота Румяна не ожидала.

– Илья... Петрович... – выдохнула она. – На собраниях многие родители рассказывают, что с детьми стало легче общаться. Даже по оценкам видно, что класс меняется. Дети стали более дружными, да вы сами у них спросите!..

– Я ничего не спрашиваю у детей. Я пообщался с родительским комитетом класса. Вы имеете право проводить собрания один раз в четверть. Вы их за полтора месяца провели четыре раза. Это нарушение правил внутреннего распорядка.

– Имею право, если есть экстренная необходимость. В классе было чепэ! – Румяна еле сдерживалась, чтобы избавить лисичку от соседства с вонючим зверьком, запустив скунса прямо в наглую физиономию директора.

– Такой необходимости не было.

– Такая необходимость была! – Румяна упёрлась руками в стол, нависая с противоположной стороны от директора. Их взгляды схлестнулись. – Вы не в курсе жизни класса. А я, как классный руководитель...

– А вы, как классный руководитель, сейчас подпишете характеристики на тех, кого мы сегодня исключаем из лицея.

– Я ничего подписывать не буду, – заявила Румяна. – Я против исключения детей. С ними ведётся работа!

Илья Петрович положил перед Румяной какую-то бумагу:

– Это коллективное письмо с просьбой исключить нарушителей дисциплины. Инициировано одним папой...

– Уж не Мити ли Лосева? – вдруг сообразила Румяна.

– ...И подписано большинством родителей, – продолжал Илья Петрович, смакуя унижение учительницы. – В случае вашего отказа – классное руководство с вас снимается. И ваша подпись больше не понадобится.

Директор смотрел на неё так же, как и во время спектакля из-за кулис. Казалось, устраивать учительнице разнос – его любимая роль. Румяна молчала, только ноздри трепетали от едва сдерживаемой ярости, и в тот момент, когда решила уходить, она услышала:

– Румяна Игоревна, я имел достаточно времени убедиться, что вы не соответствуете образу педагога – ни внутренне, ни... внешне. – И он криво усмехнулся, уставившись на фингал, синевой растекавшийся по щеке. – Боюсь, даже ваш новый... эм-м... сарафан не спасёт вас.

Тут пришла очередь Румяны вспылить:

– Вам наконец понравилось моё платье? Цвет – «древесный питон». В террариуме становится агрессивным. Так что лучше ему жить в лесу, на воле! – отчеканила она и вышла вон.

3

Барокко уволил несносную учительницу, но она не выходила у него из головы. Было много тревожных намёков, полутонов, недосказанностей, которые беспокоили его. Как она появилась у Троппа и спросила о сказ-перьях, как её не увидел монокль, как она вела себя в лицее – просто за гранью нормальности. Это при том, что она, если верить школьным слухам, неплохо справлялась с детьми. Кроме влиятельного папы Лосева, остальные родители отзывались о ней тепло, даже горячо... Что и говорить, горячо – это про Румяну. И всё же она ему мешала! В его системе всё должно быть на своём месте, но эта помощница Ампирова путалась в его лицее, запутала его самого, заморочила своими выходками. И директор решил отправиться к тому, кто знал о Румяне больше всех.

К Ампирову он относился покровительственно – ведь именно Барокко обеспечил того всем: жильём, работой, карьерой... Да что там, даже фамилия начальника методического кабинета – плод фантазии Барокко, связавшей старинное одеяние, в котором когда-то встретил незнакомца, с именем, под которым тот и стал известен в Кедрове.

Барокко поднимался по мраморной лестнице районной администрации. В коридоре второго этажа его обогнала эффектная брюнетка, которая обернулась и кокетливо закусила нижнюю губу, окинув директора заинтересованным взглядом. Взгляд вопил о том, как привлекателен незнакомец, как шикарен и костюм, и жилет, как эффектна седая прядь на фоне чёрных как смоль волос. Чашечка кофе у неё в руках едва не съехала с блюдца.

– Потеряете напиток, – заметил Барокко.

Красотка постучалась в кабинет с табличкой «В. В. Ампиров» и, не дождавшись ответа, зашла внутрь. Барокко удивился: до сих пор его протеже не был замечен в обществе ярких дам. Ампиров производил впечатление исполнительного, лояльного зануды без каких-либо увлечений, особых черт – и даже без особых пороков. Кажется, ему вполне сносно работалось в команде с помощницей.

Когда Барокко зашёл в комнату, посетительница пыталась пристроить чашку на стол.

– Я ненавижу кофе, Инга, – устало произнёс Ампиров, привычным жестом потирая виски. С тех пор как его покинула помощница, всё валилось из рук.

– Просто секретарши должны приносить кофе, – хихикнула Инга.

– С каких это пор у тебя появилась секретарша, Ампиров? – громко спросил Барокко, и тут только его заметил хозяин кабинета.

Ампиров встал, обошёл стол и пожал руку гостю.

– Проходи, Барокко. Нету никакой секретарши. – И он покосился на брюнетку. – Выйди вон, Инга!

– А кофе оставь. – Барокко принял из рук Инги блюдце с чашкой и поставил их на стол.

Инга снова прикусила губку и, покачиваясь так, будто ноги у неё были разной длины, вышла из кабинета.

– Хорошенькая, – бросил Барокко, усевшись в кресло напротив.

Хозяин кабинета махнул рукой и с тоской посмотрел на стоявшую рядом пустую стеклянную вазочку. Прежде за мятными леденцами на его столе следила Румяна, а сам он постоянно забывал пополнить запасы. Все карманы он уже опустошил, а те леденцы, что продавали в столовой на первом этаже, годились разве что для обета молчания – намертво склеивали зубы.

– Даже не спросишь, зачем я пришёл? Знаешь ведь, что я терпеть ненавижу ваши ведомственные места.

– Ну и зачем ты пришёл, мой закадычный... благодетель? – Ампирову не нравился этот вальяжный вид и панибратский тон Барокко, но при общении с ним он невольно копировал и вид, и тон. И сам на себя за это злился.

– Вероятно, чтобы отбить у тебя секретаршу. – Барокко вдруг громко расхохотался.

– Ой, да забери её уже, прилипла, как муха на скотч.

– Страдаешь без своей помощницы? – Барокко вдруг перестал смеяться и стал буравить Ампирова своими глазами-колодцами.

– А она теперь не помощница, а учительница, – кисло ответил Ампиров, не желая признавать очевидное. Особенно перед этим снобом Барокко. – Вписалась в твою систему, а, Барокко? Или твои точные часы дали сбой? – Он испытующе посмотрел на гостя, желая прочитать его эмоцию.

– Моя система никогда не даёт сбой. Но твоя шестерёнка потрепала нервы, да. Скажи честно, Ампиров, скучаешь? – доверительно наклонившись и понизив голос, спросил посетитель. – С тех пор как её нет, на тебе и лица нет.

– Тебе какое дело вообще. Ты что, пришёл поговорить о Румяне?

– А если и так?

– Снова какие-то проблемы? Так я только рад буду, если она вернётся. – Ампиров машинально взял ручку и стал выводить узоры на бумаге.

– Всё-таки тоску-уешь без неё, – протянул Барокко.

Но Ампиров не реагировал на эти подначки, чертил что-то.

– Расскажи мне о ней, Ампиров.

Ампиров поднял удивлённые глаза на гостя и тут же отвёл их.

– Ты всё знаешь.

– Да, в деле указано, что она сирота, родители погибли при пожаре, что ты за неё поручился, документы восстановил, на работу пристроил... Но есть что-то ещё. Вот я и хочу выяснить – что. Не люблю, когда в моей картине мира появляются белые пятна.

– Румяна – белое пятно?

– Да, – задумчиво произнёс Барокко. – И ещё ты. Что-то вас двоих объединяет не могу понять. Вот и расскажи мне...

Ампиров машинально потянулся к пустой вазочке. Во рту скопилась такая горечь, что он схватил нетронутый кофе и залпом выпил весь. Стало только хуже – ещё горше, ещё противнее.

– Как вы пьёте эту дрянь? – Ампиров налил воды из графина и опустошил два стакана. Потом снова сел и стал неистово рисовать.

Барокко бросил взгляд на рисунок... Его челюсть обязательно отвисла бы от удивления, но он вовремя взял себя в руки:

– Что это ты такое рисуешь?

На бумаге были нервными линиями, но узнаваемо изображены спицы Румяны – две буквы «з» с зигзагом сверху и полукольцом, переходящим в длинный острый хвостик. Ампиров тут же скомкал рисунок и хотел было выкинуть его, но Барокко перехватил его руку, вырвал комок и аккуратно расправил на столе. Ампиров облизал пересохшие губы и сжал в замок пальцы с такой силой, что костяшки хрустнули.

– Рассказывай, Ампиров. Что ты только что нарисовал?

– Ничего особенного. Спицы Румяны.

«Спицы? Так они их называют... Старик Тропп, выходит, не такой уж сказочник. Но как знаки могли попасть к этой ненормальной? А главное, как мне теперь их получить?» – думал Барокко, мучаясь от непонимания загадки: эти двое, Ампиров и учительница, будто водят его за нос... Его и его монокль!

– Эти штуки, что ты нарисовал, есть у Румяны? – Барокко сделал равнодушное лицо и откинулся на спинку кресла, не переставая буравить приятеля своими невозможными глазами, будто вскрывал черепную коробку, чтобы увидеть спрятанные там мысли.

– Да что ты прицепился к этим спицам?

– Откуда они у неё? – Директор продолжал взламывать систему защиты начальника методического отдела.

– Откуда мне знать? Таскала их всегда с собой. Я их спрятал, но она увидела. Пришлось отдать. Она там что, кого-то заколола у тебя в лицее?

– Ампиров, шутить ты никогда не умел, и не пытайся. У меня она больше не работает, кстати.

«Тут я, конечно, погорячился», – мысленно упрекал себя директор.

– Чем моя послушная и кроткая помощница тебе не угодила?

– Не знаю, о ком ты говоришь. Румяна Нарекаци – ходячая головная боль, даже нет – мигрень. Начинается и никогда не прекращается. Кротости там днём с фонарём не увидишь. Негодная шестерёнка...

– Как же она тебе досадила! – с довольным видом произнёс Ампиров. – Как хорошо. Вернётся назад, и всё будет как прежде.

«Похоже, Ампиров не знает о силе знаков. Значит, они не заодно?» – думал Барокко, а вслух спросил:

– Зачем она тебе? Она же... ненормальная. Любой механизм работает слаженно, когда детали друг к другу подогнаны, когда они одинаковые и ведут себя предсказуемо. Шипы твоей помощницы растут как хотят. Они не в сцепке с другими, понимаешь? Она нигде не приживётся. Необработанный корявый камушек не возьмут для украшения короны.

– Всё, Барокко, я устал от твоих метафор и не до конца понял твою мысль. Румяна тебя восхищает – но она тебе не нужна.

– Поведение дикарки и лохматые волосы меня не восхищают, извини. Так что возвращаю тебе товар – по гарантии, так сказать.

– Внутренний голос подсказывает мне, что ты не всё рассказал, Барокко. Ну да оставим наши маленькие секреты друг другу, так? – Ампиров встал из-за стола и церемонно открыл перед гостем дверь, приглашая выйти.

– Внутренние голоса обычно у тех, кто не дружит с головой. Волнуюсь я за тебя, Ампиров.

...«Зря уволил эту ненормальную, – думал Барокко, спускаясь по мраморной лестнице и не замечая Ингу, отчаянно строившую ему глазки в холле первого этажа, – придётся теперь как-то следить за ней...»

Мягкое прикосновение. Краем глаза Барокко зацепил красные ногти. Они слегка царапнули его предплечье. Он остановился.

– Инга. – Барокко сложил руки на груди, невольно стряхнув её ладонь.

– Илья Петрович, я всего лишь хотела сказать... приходите почаще!

– Уже соскучилась?

– Какой вы! – игриво произнесла Инга. – Винир Виленович с вами более бодрый. А то знаете... – Она понизила голос. – Иногда он становится ну прямо сам не свой!

– Может, сам не твой?

Инга издала короткий смешок:

– Порой я загляну к нему – а он как... как... Я это называю «включает зомби».

– Ампиров «включает зомби»?! – Барокко нахмурился. Вот уж чего он никогда не замечал!

– Ну так что? Зайдёте ещё? – Она прикусила губу.

Барокко начинал понимать, почему начальник отдела гонит её от себя.

– Всенепременно.

Барокко ускорял шаг, всё больше раздражаясь на самого себя – такое несвойственное ему состояние.

«Как я мог упустить знаки! Очевидно, что эти чёртовы спицы – знаки. Они должны быть у меня».

4

– С лицеем покончено, – сказала Румяна, усаживаясь на диван и трогая опухший синяк.

Фаруза тотчас достала мазь и, причитая, стала аккуратно смазывать щёку с расплывшимся синяком.

– Анна Георгиевна сказала, попробует с гимназией договориться. – Рядом с Фарузой обида на директора, забытая во время прогулки, новой волной накатила на Румяну. – Барокко... Ведь он меня ненавидит, Фаруза! Он воспользовался мной, чтобы провернуть неприятное дело – выгнать неугодных учеников. Он же с самого начала решил, что я не подхожу ему...

– Ну и что с того, Румянушка? – ласково произнесла Фаруза. – Ну-ка, что спасает от невзгод?

– Перец, – всхлипнула Румяна.

– Верно, – согласилась домработница. – А ещё песня!

И она запела, протяжно, негромко:

Фаруза положила руку Румяне на голову, приглаживала волосы. Сами слова становились прикосновением, давали силу, прогоняли тучи забот. Затекали в забытые формы, занимали своё место – так ступня на втором круге встаёт в собственный след. Румяне чудилось в этой ласке и припевах что-то забытое, некогда бывшее. Рука вспоминала движения, как гладила кого-то, утешала.

«Злопыхателей тень» – это когда от зла остаётся только «пых!» – рассеивающийся пыльный туман... «Пых!» – и вместо сомнений, блужданий – свет, и ясность, и чистота.

И вот уже вечером, когда к ним заглянула Ева, Румяна рассказывала о своих бедах как о чём-то далёком.

– То есть вы теперь будете в моей школе работать? – обрадовалась девочка. – Гуд ньюс!^[11] Надо отметить. – И Ева подняла чашку с рафом, чтобы произнести тост.

Но её прервал ворвавшийся без стука Ампиров:

– Румяна, ты здесь?

Увидев Еву, Ампиров слегка смутился, коротко поздоровался и жестом позвал Румяну выйти на улицу:

– Там свежо. Надо поговорить.

– Винир Виленович, что стряслось? – спросила Румяна, накидывая тёплую кожаную курточку и выходя на крыльцо.

– Это ты мне должна сказать! – Ампиров воззрился на начинающий желтеть синяк на Румяниной щеке. – Впрочем, я всё знаю. Барокко мне рассказал.

– Тогда зачем вы пришли? – Румяна поджала губы. – Раз всё знаете...

– Вообще-то, не ожидал от тебя такого поведения! Барокко! Да он же рвёт и мечет.

– Я заметила. Это его альтер эго.

– Чего? – не понял Ампиров.

– То есть «вторая натура», – пояснила Румяна.

– Ладно, попробовали, хватит. – Ампиров внимательно посмотрел на Румяну. – Учительницы из тебя не получилось. Я же не могу тебя постоянно контролировать. Думал, Барокко сможет. Но он! О! Он очень зол! Говорит, что ты совершенно не справляешься.

– Знаете что, Винир Виленович? Это ваш Барокко не справляется. А у меня всё очень даже хорошо выходит. И с детьми мне нравится. Я и сама не думала, что мне будет так интересно! И это явно моё, потому что... – Румяна вдруг замолчала.

– Потому что – что? – подозрительно прищурился Ампиров.

– У меня открылись... э-эм... способности. Вот вы мне лекарство даёте, для памяти. А мне кажется, я в прошлом была учительницей, потому что... потому что...

Но рассказать о тараканах, перелетающих в проектор, Румяна не могла. Ей казалось, что легче это рассказать Фарузе и Еве – они бы скорее поняли её. Но этот Ампиров... Хотя он всегда ей помогал, но о тараканах ему слышать никак нельзя.

– Ты пьёшь лекарство? – неожиданно спросил он.

– М-м... кажется, забыла один раз.

– Нет, так решительно не пойдёт. Возвращаешься ко мне на работу. Я даже рад, что всё так вышло. Было лучше, когда ты была моей помощницей.

– Я не вернусь, Винир Виленович, – серьёзно сказала Румяна и ушла в дом.

Было так странно думать, что она больше не работает в Десятке. Ещё неизвестно, как её примут в Сто первой гимназии. Хотя, казалось бы, хуже, чем отношение Барокко, быть не может. Несправедливость директора, сгущавшаяся мраком, копившаяся тяжёлой тучей, вылилась в потоки жалости к себе. Семиклассники, у которых она вела, стали частью её жизни. Она думала о них каждый день, так много про них знала и была уверена, что сможет им помочь. Так жаль было Данилу и его друзей, которых она не смогла отстоять. И как там Юля с внезапно открывшимися и пропавшими «сверхспособностями»? Даже с Софией они не поговорили после той её роли в спектакле. Румяна была уверена, что смогла бы найти с ней общий язык, если бы Барокко дал им шанс. Она, конечно, была ненастоящим учителем и пару раз перегнула палку. Но чувствовала – с детьми она выбрала верный путь. Барокко же не дал ей возможности довести дело до конца, высмеял при всех и прогнал с позором.

Теперь ей оставалось одно – отправиться в изгнание вслед за Евой. Почему бы и нет? «Уклонись от зла, сотвори благо»... Каким будет это изгнание – покажет новый день. А сегодня... сегодня пора спать. И снова лекарство осталось нетронутым.

Глава десятая. Второй сон Румяны

Смотрю в ясные глаза его – и насмотреться не могу.

А он и не дышит будто, идёт к избе. Боится, чтобы я не улетела. Не улечу, пусть только занесёт меня в дом.

Дом в один этаж, но со светёлкой. Ни крытого двора, ни хлева не видно; скотины, стадо быть, у хозяев не водится. А чем живут? По дому видно – люди привольные, зажиточные: брёвна чистые, большой кругляк, наличники резные, ставни тоже – нарядные, как невесты. Под крышей гнездо – значит, по весне птички селятся.

У ясноглазого льняная рубаха, вышивка на вороте – любо глядеть. Вот и в дом меня занёс. Тут я вспорхнула полетать. Прыг – на занавеску у печки, оттуда на полку. Поскакала по сундуку-заговорщику, кованому, важному, будто он тут и есть самый главный герой. Тут ясноглазый меня ладошкой и накрыл:

– Посиди-ка, послушай, что я тебе почитаю, – И на светец^[12], что на столе стоит, меня устраивает. – Все ушли, так я могу почитать.

Садится возле полатей, в руках – книжка. Голос мягкий, пальцы по буквам водят.

– «...А есть Птица – морем царица. Крылом повевает, океанам повелевает. Страж границ морских...»

Книжка небольшая, но добротная, дорогая – с картинками и буквицами. Там, где он читал, буквицей была птица дивная с большим хвостом, а под словами картинка с кораблём. Волна морская, как его глаза.

– Видела ли ты птицу эту? – Это он у меня спрашивает, смотрит, будто я ответить могу!

Птицу ту я точно не видела, а избу рассмотреть любопытно. Под полкой, что между печкой и стеной, дверца. Там ещё рядом соль хранится.

Он будто мысли мои прочитал – идёт к дверце. Я мигаю часто-часто и кручусь от волнения, так что светец падает. Перелетаю на спинку стула.

Достаёт сокровища. Серебрятся они, а он их так ловко одной рукой прихватывает, и они в его руках такие послушные, только вот что с ними делать будет – не пойму. Из-за пазухи свёрток достаёт и говорит:

– Всё одно в море уйду. И не удержит он меня, – Взгляд его темнеет и твердеет. Уже не волна морская, а целая буря в глазах! – Самовластно жить хочу, по моей воле чтоб, понимаешь?

Свёрток разворачивает, а это карта какая-то – суша там и моря видно. В эти моря, что ли, собрался? И двигает по карте, словно тонкими ножками, сокровищами, а море буяниться начинает, шевелится... Он же, розмысл^[13] этакий, путь высчитывает по карте.

– Кружало позовёт, чертёж оживёт! Видишь, море оживает? – И вместе с этими словами подуло будто сильно, словно ветер морской, так что и меня сдуло. А он вскочил, подхватил меня и смеётся: – Ну, видишь? Чуешь ли волю? Люблю этот ветер, солью он пахнет, только не нашей солью, каменной, а настоящей, свободной, которая между мирами переносит.

У меня от всего этого сердце захолонуло, стучит сильно-сильно, видать, в ладонь ему отдаётся, так что он и говорит:

– Что ж напугалась или не знаешь о волшебной птице? Это всё она, её хитрости.

Меня снова на стульчик, а сам присаживается, с картой уже и с книжкой, и дальше мне читает:

– «...А есть Птица – всем птицам царица, Слыть зовут её те, кто знает. А пение ея – вещее. Птица Слыть синяя, яко ночной купол небесный, ликом светла и строга, и гласом предсказания изрекает, да не все их толковать могут, а те, кто ея перья обрящет^[14]. Перья с Облака Разумнаго в Земле оставляются. Те перья путь к Облаку кажут, но не всякому подскажут».

Вдруг шум какой-то за окном – не как от моря, а самый обычный, уличный. Ясноглазый на шум обернулся, и в окошке – два лица. Девицы прямо на него уставились, смеются. Одна чёрненькая, другая – в веснушках вся, смешливая.

– Глянь, а Горька-то с птахой разговаривает! – визгливо кричит чёрненькая.

– Выйди к нам, Горька, у нас славно, а то что тебе птаха? Идём на Кипучий ручей, прыгать будем! – смеётся ему веснушчатая.

– Да видишь ты, ему с птахой веселее! – не угомонится чернявая, и вместе смеются.

Вскочил тут Горька, показал девчонкам язык да занавески прямо перед носом девушек задёрнул.

– Грубиян ты, Горька, ну и сиди как сыч! – обиженно отвечали из-за занавески.

– Хоть и грубый, а красивый, как солнце, – раздался второй голос, и запели вместе: – Солнце, солнце, выгляни в оконце!

Поворачиваю голову на свет – солнце бьёт прямо в глаза!

Глава одиннадцатая. Циркуль-измеритель

1

Румяна проснулась и тут же снова зажмурилась: сквозь незадёрнутые шторы на кровать падали утренние лучи.

«Кружало позовёт – чертёж оживёт». Не спицы это, а кружало!

Румяна вскочила с постели и побежала на кухню. Фарузы уже не было, судя по звукам, долетавшим со двора, домработница разговаривала с Евой.

На столе стояла тарелка с горкой сырников и открытая банка сгущёнки. Перед сгущёнкой Румяна устоять не могла. Схватив сырник, она макнула его в банку.

– Ай!

Сырник жёг пальцы, половинка отломилась и ушла на дно.

– От Фарузы мне прилетит, – сказала себе Румяна. Безвременно утонувшая в банке сгущёнки половинка сырника – нокаут Фарузиной аккуратности. Наскоро облизав пальцы и оставив сладкие следы на идеально выглаженном полотенце, Румяна побежала во двор, накидывая на лету курточку.

Ева держала корзину, пока домработница, предварительно разглаживая на себе, развешивала постельное бельё.

– «Кружало позовёт – чертёж оживёт!» – выпалила Румяна, вылетая с крыльца в развевающейся ночной сорочке. – Если кружало позовёт... Не спицы, а кружало!

– Что за кружало? – тут же спросила Ева.

– Ну как же ты не знаешь? У вас в школе что, нет кружал?

Ева перевела взгляд на домработницу, которая, прищурившись, смотрела на Румяну.

– Циркуль это называется, – сказала Фаруза. – Но ты можешь объяснить толком, в чём дело?

– Сегодня мне приснился сон. – Румяна принялась ходить туда-сюда вдоль развешанных пододеяльников. – Там у мальчика были такие же спицы. Ну, которые мне Ампиров отдал. И во сне мальчик водил спицами по чертежу, и – представьте! – чертёж оживал!

– По какому чертежу? – спросила сбитая с толку Ева. – Архитектурному?

– По карте, – снова ответила за Румяну Фаруза, недовольно покачав головой. – Опять наша Румянушка чудит... Как привидится что-то во сне – начинаются чудеса!

– Да-да, карта, точно! – Смутившись, Румяна поспешила исправиться: стыдно учителю географии забыть слово «карта».

Фаруза взяла корзину у Евы и сказала, слегка подталкивая её к дорожке, ведущей к соседнему дому:

– Евочка, спасибо за помощь, иди-ка домой!

А сама укоризненно смотрела на раскрасневшуюся Румяну, волосы которой, неприручённые ещё с утра Фарузой, торчали вверх спутанной копной.

– Фаруза, у меня теперь есть мечта: мне нужен чертёж... Карта. – Румяна помахала Еве.

– В библиотеке их немало, Румянушка, пойдём домой, – говорила Фаруза ласково и вкрадчиво, как говорят с умалишёнными.

Собрав стопку атласов, Румяна вывалила их на кухонный стол. Открыв первую попавшуюся физическую карту мира на развороте старого атласа, Румяна поставила на неё спицы так, как ставил во сне красивый мальчик – Горька. «Какое хорошее имя – Горислав», – вдруг подумалось ей. Тряхнула косичками, которые ей уже заплела Фаруза, и сосредоточилась на деле.

Фаруза с недоверием наблюдала за странными манипуляциями, и тут у неё на глазах карта стала... оживать. Горы, которые оказывались между «ножками» новоявленного циркуля, вдруг выросли, на них зеленели хвойные леса, или искрились снежные шапки, или обрушивался в озеро водопад... Румяна оживляла то города, то шторм в океане, то песчаные бури. Зрелище завораживало. Фарузин голос нарушил тишину так резко, что Румяна подскочила:

– Так вот почему ты последнее время всё молчишь и молчишь. Шпионка-иллюзионистка. Говоришь, тебе эти спицы Вилли Винсентович отдал? А он знает, что эти штучки вытворяют?

– Нет-нет, – поспешно сказал Румяна, – ему об этом знать не нужно! Он прятал от меня и спицы, и очки, понимаешь? Он их снова заберёт.

– Зачем?

– Говорит: опасные предметы. Он специально у меня их забрал. А тот, клетчатый, велел вернуть.

– Кто-о?

– Винир Виленович его Киником называл.

Фаруза пробормотала нечто невнятное – судя по выражению лица, она об этом неизвестном Кинике была не лучшего мнения.

– И о чём вы там говорили? – спросила Фаруза небрежно, но глазами-агатами пытаясь насквозь просветить Румяну.

– Мы – ни о чём, а вот они упоминали какие-то тропосы...

Тут Фаруза будто подскочила и ударила кулаком в ладошку.

– Ну, раз так... – протянула она, заматывая слегка сбившийся полосатый платок на голове. У неё было такое выражение лица, будто она обдумывает, говорить или нет. Наконец решилась: – Покажу тебе кое-что.

Фаруза ушла в дом академика, и её довольно долго не было. Вернулась она сердитая:

– «Уберёшь подальше – возьмёшь поближе», но это не про нашего Анатолия Михайловича. Вот куда он задевал этот альбом?!

Румяна увлеклась, продолжая водить циркулем-кружалом по карте и увеличивая какой-то остров в тёплом море. Вдруг она отбросила циркуль и взвизгнула:

– Пауки!

– У нас нет пауков, – уверенно произнесла Фаруза.

– Не у нас, а на этом острове. Всё в паутине! – Побледневшая Румяна выглядела несчастной.

– Вот что бывает, если не делать вовремя уборку. – Фаруза деловито сложила атласы. – Больше никаких пауков. Отнесу книги в библиотеку. Там и альбом поищу.

– Что за альбом?

– Книга с фотографиями, горе ты моё, – покачала головой Фаруза. И на всякий случай добавила: – С чёрно-белыми картинками.

Румяна вдруг вспомнила что-то и принесла книгу в плюшевой обложке.

– Откуда у тебя? – Фаруза смерила Румяну подозрительным взглядом. Полистав альбом, ткнула в одну из фотографий: – Смотри. Узнаёшь кого-то?

– Н-нет, – неуверенно сказала Румяна.

С фотографии на неё глядели четверо незнакомцев. Впрочем, один очень походил на профессора Троппа. А у другого был такой взгляд...

– И что, даже Барокко не узнала? – спросила Фаруза.

– Узнала, – был тихий ответ.

– Он так зыркать стал как раз в то время. Вернулся из путешествия – как подменили его. Связался там с каким-то орденом, всё тёмные дела. До этого нормальный парень был. Ему здесь лет тридцать. Единственное фото, где они все вместе.

– Кто – они?

– Вот мой Анатолий Михайлович, а это – профессор Тропп. Они с моим хозяином лучшие друзья были.

– А это кто? – Румяна указала на пристроившегося с краю худощавого человека. Взгляд из-под густых бровей тоже показался знакомым.

– Это наш Граммофон, бедняжечка, – вздохнула Фаруза, проведя пальцем по изображению. – За год до трагедии. Печально смотреть на старые фотографии. Там люди ещё не знают, что их ждёт. А ты смотришь – и всё уже знаешь... Невыразимо грустно...

Фаруза с силой захлопнула альбом. Оттуда выпала фотография – молодой мужчина с женщиной и двумя маленькими девочками. Фаруза схватила фотографию и спрятала её обратно в альбом.

– Получается, они все дружили? – спросила Румяна.

У неё не укладывалось в голове, что Барокко мог общаться с тем, кого сейчас называют Граммофоном. По представлениям директора о социальной иерархии городской сумасшедший должен был находиться где-то в подвале его стройной системы.

– Да какой там! – Фаруза уже переключилась с переживаний на полезную деятельность и гремела посудой. – Барокко сроду с ними не дружил. Внезапно попал в их тёплую компанию, а потом так же внезапно исчез.

– Значит, о тропосах знают Ампиров, тот клетчатый и ещё эти четверо? – Румяна подошла к Фарузе и стала помогать развешивать на крючках вымытые чашки.

– Ты да я да мы с тобой, – пропела Фаруза. – Вот тебе и секрет, который знает так много народу.

– Почему тропосы – это секрет? – спросила Румяна.

– Ладно, хватит разговоры разговаривать, – свернула Фаруза с темы. – Сходила бы в гимназию узнать, берут тебя или нет. А я пока обедом займусь. Песней-то коня не накормишь.

2

Здание гимназии разительно отличалось от подчёркнуто современного и яркого лицея. Главный вход украшал портик^[15] с пятью колоннами, делавший её похожей на театр. Капители^[16] придавали школе нарядный вид. Светло-жёлтое трёхэтажное здание с белыми колоннами выделялось изящным украшением на фоне демократично-незамысловатых построек Кедрова, похожих друг на друга, как типографские оттиски.

Стены холла первого этажа были художественно расписаны – будто попадаешь в лес. Кедровый, разумеется. Между деревьями висел плакат, стилизованный под древний свиток: «На низу кедра шишка не живёт». «Надо же, и здесь эти плакаты! Неужели кто-то из учеников это читает?» – думала Румяна.

Она поднялась в приёмную, на двери которой значилось: «Е. Г. Миллер, директор», и сказала секретарю, что она новая учительница. Её тут же отправили к завучам.

Завучей в гимназии было два. В просторном кабинете с лепным потолком друг напротив друга восседали две дамы. Не успела Румяна окрестить завучей «толстый и тонкий», как новая догадка заскочила ей в голову: ходули и колобок! Неужели фарс Барокко прошёлся ещё и по внешнему виду завучей? Определённо, намёк был именно на них, потому что одна из них тут же подкатилась к Румяне самым настоящим колобком:

– Избушечки мои, погремушечки! Дорогая, это вы – Румяна Игоревна? Мне Анечка Георгиевна о вас говорила. Неужели выручите нас? Как я рада! Анечка Георгиевна говорила, вы хоть и недавно работаете, а уже успехи есть...

– Почему из лицея ушли? – раздался строгий голос справа.

Румяна подошла ко второй женщине и подала ей руку:

– Здравствуйте. Не сошлись с директором в одном педагогическом вопросе, – сказала она просто.

Завучи многозначительно переглянулись.

– Евгения Глебовна Миллер, – сказала строгая дама, пожимая руку и привставая. Длинная, худая, как багет из булочной. – Учитель математики. Исполняю обязанности директора в его отсутствие.

– Мальчики-с-пальчики! «В его отсутствие»! Да ваш брат всё время отсутствует! – фыркнула вторая завуч и обратилась к гостье: – Надеюсь, мы с вами сработаемся. Мария Александровна Колобкова, учитель биологии. – Она потрясла Румяну за руку так энергично, что рыжая причёска её заколыхалась.

– Говорят, вам можно поручать даже самые сложные классы. – Глаза Евгении Глебовны смотрели изучающе.

Румяне казалось, завуч для себя уже решила, что новая учительница не справится. Действительно, это какую же надо иметь наглость, чтобы спорить с директором о педагогических вопросах!

Не дав Румяне ответить, в разговор вступила другая завуч:

– Разбойнички-покойнички! У нас ведь как раз есть такой класс. – Мария Александровна всплеснула руками. – Восьмой «А». Как думаете, Евгеничка Глебовна, попробуем? Сколько дети уже могут без географии сидеть. Да и дисциплина в классе... Вы же готовы взять классное руководство? – вдруг испуганно обратилась она к Румяне.

– Если нужно, я готова, конечно.

– Ох... – Мария Александровна от радости разулыбалась и взяла чайник. – Ну, бабушки-я́гушки, давайте теперь чайку, а? Евгеничка Глебовна, хотите чаю?

Евгения Глебовна строго посмотрела на Колобкову и сказала Румяне:

– Вы готовы выйти после каникул? От первой четверти осталось всего два дня. Чем скорее вы приступите, тем легче будет наверстать программу.

– Значит, можно считать, что меня приняли?

– Можно, – сухо сказала Евгения Глебовна.

Румяна засобиралась, и Мария Александровна растерянно махнула ей рукой, держа в другой чайник, который так и не пригодился.

Прикрывая массивную дверь кабинета, Румяна невольно услышала голос Колобковой:

– Вот вечно ты так, Евгения Глебовна. Человека выставила. Пообщались бы. Такая милая девочка!

– Старовата она для девочки, – сухо заметила Евгения Глебовна.

– Нет, всё-таки милая девочка, к тому же из наших!

– Из ваших?

– Из рыжих. Значит, человек надёжный!..

Тут Румяна поняла, что подслушивает чужой разговор, отшатнулась от двери и побрела по коридору, размышляя.

«Старовата? Я – старовата? Это я-то?» Перед выходом она остановилась у зеркала, долго придирчиво разглядывала себя. Наконец пригладила косички (которые тотчас закрутились обратно вверх), показала себе язык и выбежала из гимназии.

Глава двенадцатая. Экскурсия для Румяны

1

Начались каникулы, и вместе с ними установилась ясная и холодная погода.

– Антициклон – нисходящие атмосферные вихри с высоким давлением, – сказала Румяна, выглядывая в окно: даже сквозь заросли вязов солнце сияло и дразнило сидящих дома.

Веточка тополя, которая стояла на подоконнике в хрустальной вазе с водой, уже обросла ниточками-корнями. «Пора пересаживать», – подумала Румяна.

В праздничный ноябрьский день Румяна договорилась погулять с Евой, но встретиться решили на Площади, потому что Еве нужно было зайти к отцу в типографию, которая находилась в одном из институтов. Румяна закуталась в шарф, надела меховые наушники и отправилась на прогулку. С Вязовой аллеи в глубь леса шла дорожка – там Румяна ещё не была, потому что деревья росли вдоль неё так густо, что казалось, дневной свет не проходит в эту чащу. Что ж, в такой ясный день там должно быть не так темно, как обычно. Было видно, что за дорожкой никто не ухаживал – на ней не было следов, под ногами скрипели сухие листья вперемешку с ветками.

В конце дорожки, больше похожей на бурелом, сбившегося с аллеи путника ждал сюрприз – развалины сгоревшего дома. Даже забор был обуглен. О самом доме и говорить нечего. Остался только остов, чудом сохранившаяся стена, в которой виднелись чёрные дыры на месте окон. Крыша была почти совсем провалена, только в нескольких местах угловатые стропила поддерживали изуродованный образ прежнего жилища. Румяна не ожидала увидеть в бурлившем жизнью городке такой пример очевидного запустения. Почему никто не уберёт развалины? И что здесь произошло?

Несколько месяцев назад она и сама искала нечто подобное – остатки дома, пережившего пожар. Когда Ампиров рассказал ей о том, что родители её сгорели, она тут же поехала в ту деревню. Напрасно Ампиров отговаривал её, убеждая, что от дома ничего не осталось, – она всё равно поехала. Пара-тройка десятков старых изб, большая часть которых была заколочена, ямы вместо дороги, киоск вместо магазина, яркое пятно оранжевого таксофона без трубки на въезде – вот и всё, что она там нашла. Ничего не отозвалось внутри, ни одного воспоминания – ничего знакомого, ничего хотя бы похожего на отклик. Гудящая тишина – ни лая собак, ни других живых звуков. Если кто-то там и был, все попрятались; только слепые окна следили за незваной гостьей. Ничто не подсказывало Румяне, что здесь был дом, родной дом, который сгорел. Тогда её мучил вопрос: возможно ли, что от сгоревшего недавно дома не осталось и следа?

Сейчас она задавалась другим вопросом: почему за столько лет никто не потрудился расчистить это место? Все предпочли просто забыть; пройдут годы, и мёртвые развалины затянут вьющиеся растения, как в сказке про Спящую красавицу. Румяна вернулась на аллею и пошла туда, где дорога сворачивала на проспект Романтиков.

Флаги и гирлянды расцвечивали проспект, гуляющие кедровцы шли в сторону Площади, и с приближением к ней гул голосов нарастал. Площадь разделялась на островки с пожухлой осенней травой, голыми кустарниками и угловатыми без листвы деревьями. Обрамление Площади добавляло очков внешнему облику городка благодаря двум необычным зданиям. Дом культуры «Пять иголок», похожий на театр и на сто первую гимназию одновременно, украшала светящаяся кедровая веточка с иголками. Торговый центр «Шишка мира» состоял из двух ярусов; с одной его стороны выдавалась полусфера, украшенная плитками, похожими на чешуйки кедровой шишки, – главный ресторан городка. На фасаде «Шишки мира» сверкала рекламная надпись: «Шишка живёт там, где ты хочешь!»

В центре возвышался фонтан в виде круглой чаши с деревом. Фонтан пребывал в вольной гармонии со стильными постройками вокруг Площади, в образе которой было больше романтики, чем во всём остальном Кедрове. Главным местом встреч не только влюблённых, но и прочих горожан давно стало дерево-фонтан, из ветвей которого в разные стороны разбрызгивалась вода. Летом под разлетавшимися от ветвей каплями было приятно переждать жару. Осенью и зимой фонтан выглядел сиротливо. Но не сегодня – не в этот ослепительный день. Солнце поселило своих зайчиков на круглых краях фонтанной чаши, а небо праздничным куполом украсило разноцветную Площадь. Яркой синевой оно напомнило о лете, и Площадь наполнилась светом и поэзией.

Вокруг пестрели разноцветные шапки и шарфы нарядно одетых гуляющих. Люди уже не казались Румяне такими мрачными, как ей почудилось, когда она впервые попала в Кедров. Тут в толпе мелькнул знакомый растрёпанный рюкзак.

– Ева! – крикнула Румяна и помахала оглянувшейся девочке рукой.

Та подошла, и не одна.

– Олег! Рада вас видеть, ребята.

Олег чувствовал себя не в своей тарелке, и это бросалось в глаза. Ева явно тяготилась его обществом. Она равнодушно озиралась по сторонам, игнорируя бывшего одноклассника. С тех пор как Румяна их видела в последний раз, чувства этих двоих словно поменялись местами. С появлением учительницы Олег просиял – ему явно требовалась компания, чтобы понизить градус раздражения Евы. Некоторое время все просто молча стояли, переглядываясь. Румяна уже готовилась – разминала в ладони крошки из сумочки.

– Зачем вы это делаете? – удивлённо спросил Олег.

– Сейчас увидишь. – Слова Румяны потонули в шелесте и хлопанье крыльев: тучи птичек слетелись к учительнице, и она принялась разбрасывать хлебные крошки.

Румяна насы́пала и в ладони ребятам. Ева задумчиво сыпала по крошечке; Олег бросил птицам сразу всё и украдкой поглядывал на девочку.

– Спасибо, что помогли Еве перевестись в гимназию, – сказал Олег, преодолев смущение.

Ева громко фыркнула и резко отвернулась. Рюкзак дёрнулся, и из него вывалился пенал. Олег рванулся, чтобы поднять, но Ева, оттолкнув парня локтем, сама забрала свой пенал.

– Ты чего?! – удивился Олег.

– В помощи лицемера не нуждаюсь, – сказала Ева, глядя парню в глаза.

Тот вспыхнул:

– Слушай, тогда, в лицее... это было... это было...

Ева с вызовом смотрела на Олега.

– Это была маска, – тихо закончил он.

– Лицемеры любят маски, в этом ты прав, – сказала Ева.

– А ты любишь вешать ярлыки! – воскликнул Олег и развернулся, чтобы уйти.

Но Румяна окликнула его и попросила:

– Олег, если ты не занят, не мог бы мне помочь?

Парень повернулся и, спрятав руки в карманы, исподлобья вопросительно посмотрел на Румяну, потом на Еву, которая тут же демонстративно уставилась на свои ботинки.

– Ты не мог бы составить нам с Евой компанию? Мы собирались прогуляться по Кедрову...

Тут Ева дёрнула учительницу за рукав и зашипела:

– С предателем я никуда не пойду!

Но Румяна продолжала говорить с парнем:

– Ты наверняка много знаешь об истории городка, а я так почти ничего и не узнала. Да и Еве будет интересно, она же недавно приехала... – Румяна выразительно посмотрела на девочку и шепнула ей на ухо: – Очень прошу тебя пойти! Ты же видишь, как он раскаивается, что тогда, в классе...

– Я не хочу, – перебила девочка.

Но тут неожиданно Олег сказал:

– У меня как раз есть немного свободного времени. Я бы мог провести вас по самым живописным местам...

При слове «живописным» Евино лицо на миг утратило суровость, но она тут же снова нахмурилась. Однако Румяна заметила это и порадовалась находчивости Олега.

– А про сгоревший дом ты что-то знаешь? Тот, что на Вязовой аллее, – спросила она парня.

– Да, там такая трагичная история... – загадочно произнёс Олег, поглядывая на Еву.

Она явно заинтересовалась «трагичной историей», но продолжала упрямиться.

– Румяна Игоревна, я могу устроить настоящую экскурсию. Не сомневайтесь, будет интересно, – сказал Олег как бы учительнице, но глядя прямо на Еву.

– Ева, а ты видела сгоревший дом? – спросила Румяна. – Я только что там была... это так ужасно!

– Про сгоревший дом мне рассказывал отец, – начал Олег, двигаясь в сторону проспекта, но в противоположную сторону от той, откуда пришла Румяна. Учительница с Евой невольно пошли за ним, чтобы не пропустить детали. – В этом доме жил биолог с семьёй – женой и двумя дочерьми. Мой папа говорит, что он был толковым учёным, но не ладил с коллегами. Одни считали его гением, другие обзывали сумасшедшим, хотели удалить его из науки. Время было такое, что и бандитскими методами действовали...

– А какое было время? – спросила Румяна.

– Девяностые, – сказал Олег, слегка удивившись.

– А-а, понятно, – сказала Румяна, которой было ничего не понятно.

– Так вот. Как-то раз ему решили устроить акцию устрашения – поджечь дом, пока он был на отдыхе с семьёй. И не знали, что его жена с детьми вернулись раньше – дочки заболели. Ну и всё...

– Что – всё? – со страхом спросила Румяна.

– Сгорели они, что непонятного? – подала голос Ева, метнув взгляд на Олега. Она была недовольна тем, что он хитростью вынудил её пойти с ним.

– К дому после пожара так никто и не подходил, считают это место проклятым. А учёный с тех пор потерял разум и бродит по Кедрову, говорят, живёт где-то в Навьином лесу. Его прозвали Граммофон, потому что он всё время бубнит себе под нос.

– Я встречала его, – тихо сказала Румяна, поражённая рассказом. Она вспомнила фотографию, выпавшую из альбома, – мужчина, женщина и две девочки.

– О, повезло! Он редко кому показывается. Зато если его встретишь – он обязательно что-то особенное скажет. Моя мама считает, что все его предсказания сбываются.

Шумная нарядная Площадь с фонтаном осталась позади. Румяна с ребятами шагали по проспекту – самой широкой в Кедрове улице. Туда-сюда сновали «велокуры» – доставщики на велосипедах, поскольку машин в городке не держали, не считая нескольких экзотических электромобилей. По непонятным причинам бензиновые двигатели быстро выходили из строя. Учёные уверяли, что машины не работают из-за особого состава кедровского воздуха.

Вдоль проспекта, справа и слева, тянулись тротуары – одно из любимых прогулочных мест кедровцев. По обеим сторонам тротуаров через равные промежутки росли кедры и пихты, отделённые от проезжей части живой изгородью. Вечером зажигались фонари, и обрамлённые деревьями дорожки становились особенно уютными. Сейчас, днём, народу здесь было гораздо меньше, чем на Площади.

Олег вдруг сказал:

– Знаете, почему проспект Романтиков?

– Знаю, – вдруг ответила Ева. – Мне дедушка рассказал. Первые учёные оставили всё, переехали в Кедров из столиц, жили в землянках. Это и называли романтикой.

– Считаешь, это не романтично? – с вызовом спросил Олег.

– С милым рай в шалаше, – ехидно заметила Ева. – Лозунг неудачников.

– Вытащила бы уже золотую ложку изо рта, – усмехнулся Олег.

– Кто бы говорил, папин сынок, – парировала Ева.

– Дедушкина внучка, корону сними.

Пока ребята пикировались в таком тоне, Румяна думала о Граммофоне. Он перешёл кому-то дорогу и потерял всё, включая самого себя. Даже имени его не осталось – лишь издевательское прозвище. А тому, кто потерял всё, часто открывается нечто сокрытое от обывателей. Профессор Тропп наверняка бы с этим согласился, ведь он признавал ограниченность научных доказательств. Барокко высмеивал эти взгляды, а на самом деле жаждал прикоснуться к знаниям – тайным и вовсе не научным.

– Мы идём в университет? – спросила Румяна у Олега, раскрасневшегося то ли от морозца, то ли от жаркого спора с Евой.

– Не совсем. В студгородок. Вы бывали во Внуке?

– Бывала, да, кстати, а почему он так называется?

– Основателя Кедрова называли Дедом, – усмехнулся Олег.

– Это я знаю, – засмеялась Румяна. – А если серьёзно?

– Всенаучный университет Кедрова.

– Прямо «всенаучный»? – спросила Румяна, продолжая улыбаться.

Башни и обсерватория университета, мелькнувшие впереди, снова спрятались за тёмными кедрами, когда компания подошла ближе.

– Кедров необычное место, вы, наверное, знаете, – сказал Олег, примеряясь к шагам Евы. Он достал перчатки из кармана и протянул ей: – Руки не замёрзли?

– Отвали! – буркнула Ева, спрятав руки в карманы и нахохлившись.

Олег нахмурился, убрал перчатки.

– У нас тут аномальная зона, учёные не всё могут объяснить, – сказал он. – Поэтому бывает, что объяснения – как бы это сказать? – ненаучные. Папа мне рассказывал о профессоре, забыл, как фамилия... на слово «мертвец» похожа, – так он вообще объясняет науку при помощи мифа. Ну, то есть сказки! Представляете?

– Профессор Тропп дело говорит, – сказала Румяна. – У науки и мифа есть нечто общее.

– Что? – хором спросили ребята и тут же смутились, переглянувшись.

– Они питаются воображением.

2

Тем временем проспект Романтиков закончился, и они подошли к кедровому лесочку, между деревьями угадывались очертания невысоких домов – студенческих общежитий. Между общежитиями росла кряжистая, в несколько обхватов, берёза. Толстые ветви-руки, начинавшиеся с самого низа, сначала поднимались вверх, а потом спадали под острым углом узловатыми плетьми с тонкими веточками-пальцами. «Пальцы» шевелились, хватая воздух, а дерево будто бы готовилось к броску – видно было, как по нему проходили волны напряжения, вроде судороги. Там и сям на ветках висели... кроссовки. Много самых разных кроссовок, подвешенных за шнурки по паре.

– Знакомьтесь, Древосапиенс. Дерево разумное. Биологи посадили его, снабдив разумом.

– Не биологи, а Чуковский, – сказала Ева.

Олег засмеялся было, но прокашлялся в кулак и продолжал:

– Не подпускает к себе никого – только тех, кто подарит кроссовки. И ещё – Граммофона.

Румяна вдруг вспомнила, как городской сумасшедший обнимал дерево в парке Ботаников. Видимо, дружба с деревьями заменила бедняге человеческое общение.

– Интересно, сколько ему лет? Выглядит как баобаб. – Ева рассматривала диковинное дерево с любопытством.

– Ему должно быть... – Олег мысленно подсчитывал возраст. – Ему не больше тридцати лет. Просто оно росло быстрее обычных берёз.

– Не росло, а скорее толстело, – усмехнулась Ева. Она решила обязательно сюда вернуться и нарисовать это чудо-дерево с кроссовками.

– Фонтан – это Древосапиенс? – спросила Румяна.

– Ага. Только там без кроссовок.

Словно услышав слово «кроссовки», Древосапиенс вытянул ветку-щупальце так, что преградил Румяне путь. На конце ветки болтались красные кроссовки, которые оказались перед лицом Румяны. От неожиданности она дёрнулась, но дерево обхватило её нижними ветвями.

– Румяна Игоревна! – воскликнул Олег, и они с Евой рванулись к учительнице, чтобы вызволить её из лап Древосапиенса.

В тот же миг послышался шум, и на компанию налетели птицы. Румяна, запутавшись в древесных объятиях, не могла отвлечь их хлебом. Девушка выглядела удручающе: по плечам, рукам прыгали пернатые пираты, пара воробьёв уселась на голову, отчего её и без того буйные волосы совсем взбунтовались, пытаясь согнать незваных гостей. Ребята стали отгонять птиц, и Олег закрыл Еву своей курткой.

– Достаньте хлеб и бросайте птицам! – крикнула Румяна, отбиваясь и от дерева, и от птиц, но дотянуться до её сумочки было невозможно.

Древосапиенс, в шоке от птичьего налёта, замер, продолжая удерживать бедную учительницу. Наконец сообразил и разжал ветви-руки. Почувствовав свободу, Румяна тотчас вытащила булку и рассыпала вокруг. Птицы оставили её в покое и принялись чинно клевать крошки, словно никакого переполоха и не было.

Пока Румяна пыталась успокоить выведенные из себя волосы, Древосапиенс аккуратно постучал веткой по её плечу. Она вздрогнула, но дерево склонило ветви в жесте миролюбия. Древосапиенс явно испытывал неловкость от того положения, в которое девушка попала из-за его хватки. А ведь он лишь хотел... Древосапиенс потряс кроссовками, тыкая ими в Румяну.

– Мне... взять кроссовки? – спросила она у дерева: если разумное, значит, с ним можно разговаривать, так ведь?

Дерево заколотило веткой, так что кроссовки запрыгали, норовя попасть Румяне в руки.

– Поняла, – сказала она, аккуратно снимая свою обувь. – Спасибо. – И она очень осторожно погладила ветку.

Ветка на миг остановилась от неожиданной ласки, потом поднялась вверх, и дерево приняло обычный вид, а его ветви – привычно неестественное положение. «Мои волосы и ветви Древосапиенса явно нашли бы общий язык», – подумала Румяна и оглянулась на ребят.

Олег держал Еву за плечи и смотрел на девочку взглядом, который Румяна называла «Пятое октября»: так смотрели на неё ученики, поздравлявшие с Днём учителя – с ожиданием похвалы и сюрприза. Но синие глаза Евы чеканили: «Оставь надежду...» Холод и несбыточность. «Тридцатое февраля» – ледяной несуществующий день. Румяна вздохнула с грустью.

Но когда Ева выпуталась из куртки парня, то, передавая ему, произнесла неожиданно тепло:

– Спасибо.

На лице Олега расцвела улыбка, и он бодро предложил:

– А теперь – к озеру!

3

Лунное озеро по-осеннему вяло поблёскивало на фоне леса. Озеро имело форму месяца, выпуклой частью вдававшегося в ближний берег. Румяна вглядывалась в него: как-то ей удалось увидеть русалку, которая там жила, и она надеялась – вдруг снова получится?

– Сирену высматриваете? – спросил Олег. – Она спит. Ноябрь.

– Как жаль! Сегодня такой солнечный день. Она любит сидеть на камне, когда солнечно...

– Летом да, но теперь...

– Кто такая сирена? – вдруг спросила Ева, переводя удивлённый взгляд с парня на учительницу. – Вы что, хотите сказать, здесь живёт русалка?

– А ты что, не знала? – Теперь была очередь Олега удивляться.

– Русалок не быва... – Ева осеклась, потому что по поверхности озера пошла рябь и показалась голова.

Лицо лишь отдалённо напоминало человеческое – нос был приплюснут, а маленькие глазки едва различимы в складках век, бровей не было. Из-под выдающейся верхней губы было совсем не видно нижнюю. Существо подтянулось на коротких пухлых, как у ребёнка, ручках и, махнув кожистым, без чешуи, хвостом, пристроилось на камне вдали от берега.

– Не может быть! – прошептала Ева.

– Она же должна быть в спячке! – воскликнул Олег.

– Правда, что половинчатые существа считаются опасными? – Румяна вспомнила слова Чайкина на спектакле в лицее.

– Я читал об этом, – сказал Олег. – Возможно, поэтому русалки исчезли: встречая их, люди норовили тут же убить. Это какое-то безотчётное чувство.

– В сирене тоже видят чужака?

– Говорят, раньше так было, поэтому к ней приставили охрану. – Олег показал в глубь леса, где виднелся домик-будка. – Там живёт сторож. Отгоняет хулиганов.

Румяна не сводила глаз с озера, а Олег и Ева увидели, как от домика отделились двое одетых в чёрное, в капюшонах. Ребята переглянулись – они узнали «любимчиков Барокко».

– Неужели кто-то мог бы причинить ей вред? Она выглядит такой беззащитной! – сказала Румяна, с нежностью глядя на русалку.

– На самом деле она сама себя обеспечивает. Выращивает мидии, представляете! – пояснил Олег. – Летом мидии подают в кафе на Романтиках.

– Почему сирену не увозят на зиму? Разве она не мучается в холодной воде? – спросила Ева, ошарашенно разглядывая русалку и сама не веря, что задаёт вопросы об ожившем у неё на глазах сказочном персонаже, которого вообще-то не существует...

– На глубине есть тёплое течение, – ответил Олег. – Там она спит, лишь иногда поднимаясь на поверхность за воздухом. При нырянии ноздри закрываются складками. А перед зимой накапливает подкожный жир. В неволе ей жить нельзя, она быстро погибнет...

– Откуда ты столько знаешь о русалках? – Ева повернулась к Олегу и внимательно на него посмотрела.

Тот пожал плечами и сказал, улыбнувшись:

– Бабушка с дедушкой выписывали журнал «Наука и жизнь».

– И что, там писали о русалках? – с недоверием спросила Ева.

– Конечно. Там много статей о разных существах...

Сирена издала тонкий звук – будто несколько духовых инструментов взяли высокую ноту.

– Голос русалок похож на крик белухи... Похоже, они вообще родственники, – говорил Олег.

А Румяна внимательно смотрела на сирену, которая явно делала ей какие-то знаки. Маленькая, меньше метра ростом, русалка била кожаным хвостом по камню.

Румяна подбежала к берегу, чтобы увидеть, что именно хотела показать сирена. Теперь было понятно: русалка держала в руках сухой закрученный лист и, аккуратно положив его на поверхность ещё не застывшего озера, стала дуть, склонившись над водой. Её зеленовато-русые волосы спустились в воду и колыхались, как водоросли. Листок отплывал от камня, подгоняемый сиреной.

– Что она делает? – Ева тоже подошла поближе, стараясь разглядеть.

– Она даёт знак, – прошептала Румяна, стараясь не пропустить ничего, всматриваясь в выражение лица сирены.

Наконец русалке надоело играть с «корабликом», и она соскользнула с камня в воду. Никому не хотелось уходить. Вдруг русалка вернётся? Но уже начинало темнеть, и Олег сказал:

– Можем ещё сходить в лес, пока светло. Он сразу за Сто первой, через мостик...

– А Бочка там? – спросила Ева, пытаясь скрыть волнение.

– Там, – сказал Олег. – Откуда ты знаешь про Бочку? Ты же не местная, – усмехнулся он.

– Золотая ложка рассказала, – огрызнулась Ева и, задев Олега плечом, пошла вперёд.

Тропинка с мостика уходила в чащу. В лесу они шли по узкой кромке над оврагом, дно которого напоминало русло высохшей реки. Когда тропинка свернула от оврага, кедрач сменился пихтовым лесочком. Вдруг деревья расступились, и путники оказались перед серым металлическим цилиндром, будто великан бродил по лесу и выкинул в кусты консервную банку. Круглый лаз чернел в боку светлого металла Бочки, окон не было.

Когда пролезли внутрь, оказались почти в полной темноте. Через лаз едва сочился в глубь «банки» серый свет. В середине Бочки лежала круглая бетонная плита, как стол.

– А что под плитой? – спросила Румяна, испытывая странный трепет. Она приложила руку к плите и почувствовала такие же покалывания, как тогда в библиотеке, когда прикасалась к корешкам книг. Румяна медленно пошла вдоль стен, в полутьме рассматривая граффити, которыми была покрыта внутренняя сторона Бочки на высоту человеческого роста. Кроссовки, которые она держала за шнурки, за что-то зацепились. Румяна присела, отцепляя их от ржавой полоски металла, отслоившейся от стены. А когда посмотрела вверх, увидела надпись белой краской: «Город дорог». Над крупными буквами шла прерывистая волнистая линия.

– Говорят, там колодец, – сказал Олег, и его голос глухим эхом разлился вокруг. – Очень глубокий, даже неизвестно насколько. Поэтому его закрыли.

– Там не колодец, – вдруг произнесла Ева. – Это особое место. Начало Кедрова. Здесь рос тот самый гигантский кедр, который срубили. Отсюда всё и пошло...

– Что пошло? – удивлённо спросил Олег, а Румяна остановилась.

– Город дорог. Место-перевёртыш.

– Погоди – перевёртыш? Ты имеешь в виду эту легенду о магии палиндрома?

– Да, слово «Ко́лок» в названии городка.

– Перевёртыш – это что? – спросила Румяна. Ребята воззрились на неё с недоумением.

– Слово читается одинаково в обе стороны, – ответил Олег. – В Кедрове это всем известно. Но послушай, – он обратился к Еве, – разве можно серьёзно к этому относиться? Это же легенда, такая фишка места, чтобы привлекать туристов и всё такое прочее.

– Теория тропосов существует, – не отступала Ева.

– Ты сказала «тропосы»? – Румяна почувствовала волнение. – Граммофон мне говорил о тропосах. И... не только он.

– Естественно. – Ева значительно посмотрела на Олега. – Но для некоторых это лишь «фишка для туристов».

– Да ладно! – Олег не мог поверить, что кто-то может серьёзно относиться к этой давнишней легенде. – Граммофон – псих, лапшу-то с ушей снимать надо. А то присохнет – не оторвёшь.

– По-твоему, откуда в Кедрове взялась русалка, которой не бывает?

– Русалки как раз бывают, и учёные это доказали.

Ева закатила глаза и покачала головой, решительно отрицая всё, что говорил Олег.

– ...Я ещё подумала, – продолжала Румяна, – связаны ли тропосы с тропосферой? «Тропос» значит «переворот» – переворачивание воздушных масс.

– Так и есть, – согласилась Ева. – Через тропос ты попадаешь в перевёрнутый мир... ну, или как это называется. Это может быть опасно.

– Сказки безопасны, не бойся, глупышка, – снисходительно посмеиваясь, сказал Олег.

– Не знаешь – не болтай, – отрезала Ева и едва слышно произнесла: – Если б не дедушка, родители бы сюда никогда не вернулись.

Олег проводил Еву и Румяну до коттеджей. Кажется, ребята злились друг на друга ещё больше, но хотя бы стали разговаривать. «Так что не зря, всё не зря», – утешала себя учительница.

Возле пристройки Румяна остановилась – она заметила старую корзину для белья, которая лежала возле крыльца, перевёрнутая дном вверх.

– Хм, Фаруза же сказала, её надо выкинуть.

Положив кроссовки на крыльцо, Румяна подняла корзину и тут же с визгом отшвырнула её прочь: под корзиной валялось с полдюжины мёртвых мышей. Парочка совсем засохших.

– Уф... – Когда Румяна немного успокоилась, то подняла корзину и снова накрыла мышей, отвернувшись в сторону, чтобы не видеть трупики. В лесу, за домом, что-то мелькнуло. Она прислушалась. В тишине поскрипывали вязы. На этом фоне слышался невнятный, но различимый шорох со стороны леса.

Румяна застыла на месте: звук приближался, но в уходящей в лес темноте было не различить ничего, кроме чёрных силуэтов деревьев. Из-за ближайшего вяза выглянула косматая голова. Румяна выдохнула: это всего лишь Граммофон.

– Как вы меня напугали! – вырвалось у неё.

Граммофон скорчил страшную гримасу и беззвучно рассмеялся. Вдруг замер – увидел кроссовки, которые лежали на крыльце.

– О! Это, скорее всего, для вас! – И она протянула обувь Граммофону. – Это Древосапиенс вам передал... передало. – В замешательстве Румяна замолчала.

– Башмаки, башмаки... – Голос у Граммофона был довольный. Он сел на перевёрнутую корзину, снял свои разваливающиеся штиблеты и надел яркие кроссовки. – Мои башмаки. А твои где?

– Мои? – Румяна посмотрела на свою обувь.

– Другие, правильные!

Румяна поняла, что он говорил о её любимых башмаках с закрученными носами.

– Я их редко ношу, – сказала она.

– Он тебя под башмаком держит, – уверенно произнёс Граммофон.

– Кто?

– Держит, держит... под башмаком.

Повисла пауза. Граммофон с удовлетворением разглядывал новую обувь, поворачивая ступни в разные стороны. Румяна сказала тихо:

– Я знаю вашу историю. Мне так жаль!

– Не суди, пока не пройдёшь в моих башмаках, – заметил Граммофон, встал и поковылял в Навьин лес.

Скоро шорох удаляющихся шагов стих.

Вернувшись в дом, Румяна первым делом пошла к альбому и вытащила фотографию, которую убрала туда Фаруза, – ту, где молодой человек с женой и двумя дочерями, – и засунула её в сумочку, которую всегда носила с собой. Она решила, что обязательно отдаст снимок Граммофону, когда встретит его... если встретит.

Уже поздним вечером раздался стук в дверь.

– Что-то Валерьян Вольтерович совсем совесть потерял. Ещё бы за полночь пришёл, – ворчала Фаруза, открывая дверь.

На пороге стоял сосед, художник Тузичкин, с плоской широкой коробкой в руках.

– Румянушка, это, похоже, к тебе.

Румяна выглянула в коридор. Коробка была как от пиццы, но оформитель Тузичкин на доставщика не был похож.

– Простите, – промямлил вошедший. – Я так поздно, простите...

– Заходите, видите, мы ещё не спим. Что-то с Евой?

– Нет-нет, всё хорошо. Я просто... Ева сказала, вам нужна карта. И я... в благодарность. Вы так много для Евочки... – Тузичкин совсем запутался в словах и продолжал стоять в коридоре, прижимая к груди коробку как родную.

Румяна ждала. Тузичкин, видимо, не собирался расставаться с коробкой. Благодарности в его глазах было столько, что казалось, она вот-вот выплеснется прямо на учительницу.

– Так, – нарушила молчание Фаруза. – Думаю, пора расходиться. Всем спокойной ночи!

– Да, да. Я пошёл. Спасибо. – И Тузичкин стал было пятиться, но вдруг заметил в руках коробку и, будто обжигаясь, оттолкнул её от себя прямо в Румяну и, пробормотав «Спасибо» и «Простите», исчез в темноте.

В коробке оказалась карта местных окрестностей, в середине которых закручивался улиткой легко узнаваемый Кедров. От центра – Площади Романтиков лучами расходились радиальные улицы, скреплённые надёжными трамвайными кольцами. Проспект Романтиков осью пересекал круглый Кедров Колок. В правом верхнем углу старинным шрифтом было выведено от руки: «Кружало позовёт – чертёж оживёт».

Глава тринадцатая. Третий сон Румяны

Палящий полдень. Сухой ветерок не даёт прохлады, только разгоняет жар. Стрекочут кузнечики, птицы от зноя молчат. В большой избе открывается дверь, выходит босой парнишка. Спускается с крылечка, выходит за ворота и направляется к реке. От ворот сворачивает в низкие заросли, что растут у воды.

Я наблюдаю за ним издали. Он двигается свободно и неспешно, в нём спокойствие и уверенность, хотя самому лет десять. Тёмные, словно шёлковые волосы едва волнует ветерок. В руках чурбачок и ножик. Идёт вдоль реки по заросшему осокой берегу, мимо ив и берёз. Подходя к воде, затягивает песню про вьюн. Я не сразу заметила – песня так растворялась в воздухе, будто была его частью. Чтобы услышать, подлетела поближе – с дерева на кустик.

Голос у него тонкий, тихий. Песня, как вода сухую землю, оживляет хрусткую тишину. Вдруг на меня взглянул, улыбнулся и руку протянул.

– Красивая пташка, лети за мной!

И вот мы уже возле моста. Мальчик сел в тени, ноги вперёд вытянул и давай вырезать что-то. А песню не оставляет. После «Вьюна» другую запел. Уже более весёлую. А я села на перила и сверху смотрю на него. Он тоже на меня поглядывает, подмигивает да и спрашивает иногда:

– Гляди, нравится? Это будет кораблик... Поплывёшь на нём по реке? Вот сюда лапки поставишь и поплывёшь!

Я глаз от него не отрываю, как он лоб морщит, раздумывая, как лучше сделать, размышляя над формой; как волосы, падающие на лоб, откидывает или сдувает недовольно, будто они отвлекают его, не дают сосредоточиться. Как он ловко справляется – видно, любит из дерева вырезать.

– А если думаешь, что это не кораблик, то ошибаешься. Кораблик – да непростой. Летающий! Ты же пташка. Вот, будет у тебя Птичий кораблик. С крыльями! Только крылья надо из пёрышек сделать. Не твоих, не бойся, – засмеялся паренёк. – Гусиные взять или там орлиные. Хотя... где мне – орлиные? – Грустно посмотрел на небо, щурясь от солнца, словно оттуда тотчас орёл спустится и пёрышки ему подарит.

Издалека раздались новые звуки – размеренный топот. Скоро на мост ступил конь со сгорбленным всадником.

– Златокринский чужестранец! – узнал мальчик и встал, поклонившись обитателю княжеского терема. – Привет, Паскуале!

Всадник, чужеземный господин преклонных лет, казалось, едва держался в седле; он был завёрнут в какую-то тёмно-красную хламиду. Блёклые волосы, забранные в хвост, растрепались, и тонкие патлы свисали вдоль впалых, гладко выбритых щёк.

– Привет тебе, Ярик! Как поживает село Русло?

– Благодарю, поживаем.

– Трудишься? – спросил Паскуале, кивнув на кораблик. – Что сия вещь есть?

– Кораблик. Для пташки. – Ярик протянул старику поделку.

Тот похлопал себя по карманам, будто что-то искал, недовольно произнёс:

– Очки я просеял... посеял. Голова моя в дырочку... Бене^[17]. Твой батюшка где?

– На болотах.

– Ох, мале^[18]. Есть заказ для него. Его ждут в тереме.

– Так я схожу за ним, позову!

– Позови. Да сказывай мне ещё. – Старик склонился, схватившись за гриву коня. – Батюшка наведался в Мгляный Мар?

– Откуда вам известно? – вскинулся Ярик.

– Известно, то служба моя есть. – Старичок грустно улыбнулся. – Так что Джу... Жжу... – споткнулся иностранец на трудном слове, – та донна^[19]? Сундук малый приняла?

Ярик глаза опустил:

– Батюшка не говорит ничего.

– Доннам всё молодость подавай. И эта – туда же.

– Так говаривают, что проклятие всю молодость её забрало, – сказал Ярик.

– Ладно. – Старик погладил Ярика по голове. – Всё будет добро. Иди теперь, позови отца.

Прежде чем уйти, Ярик сошёл к воде, спустил кораблик, придерживая его рукой. Подозвал меня, и я прыгнула – там прямо для моих лапок две круглые выемки были вырезаны. Аккуратный такой кораблик, продуманный! Отпустил меня Ярик, я и поплыла по течению. И услышала вслед:

– Плыви, пташка, а потом назад возвращайся!..

Глава четырнадцатая. Каникулы, полные загадок

1

В «Милых радостях» Румяна купила пряжу и решила связать плед. Квадрат за квадратом – получалось малиново-белое шахматное полотно.

Веточку тополя пересадили в горшок. Фаруза рассказала про тополиную магию. Дерево питается отрицательной энергией, поэтому, если ты унываешь, или отчаиваешься, или просто встал не с той ноги – нужно просто обнять тополь, и он съест твои печали.

Как-то вечером Фаруза читала о курортах Египта, на которых в ноябре как раз и бывает лучшая погода. Ведь Египет – это настоящая Африка, хотя и северная. Она ещё смеялась: «Северная Африка звучит так же нелепо, как Южная Сибирь!»

Когда домработница заснула в кресле с газетой, Румяна накрыла её почти довязанным пледом, а сама пошла изучать карту Египта. И вот, когда она, по своему обыкновению, провела по карте кружалом, Фаруза... исчезла! Натурально: ни домработницы, ни пледа. Румяна посмотрела на карту, словно именно там Фаруза должна была появиться. Хотя карта не показывала людей, Румяна продолжала водить циркулем туда-сюда, приближать область за областью в непонятной надежде. Тогда она стала упрашивать карту вернуть Фарузу. Потом она стала плакать. Потом в изнеможении заснула.

Проснувшись глубокой ночью, Румяна тут же подскочила: Фаруза как ни в чём не бывало мирно спала в кресле, уютно завернувшись в плед, под мягким светом торшера. Только вот... Румяна подошла поближе: смуглая кожа женщины стала совсем тёмной – загорела! Больше всего Румяна боялась, как она будет объяснять Фарузе, что произошло. Но этого и не понадобилось: всё утро домработница восторженно рассказывала, что ей приснился сон – «всё, как наяву, Румянушка!» – в котором она посетила Египет. Видела и пирамиды, и Красное море, и чудесных ярких рыбок. Потом она говорила, стоя перед зеркалом: «Хороший сон – что отпуск: просыпаешься помолодевшей!» Весь день Фаруза была в приподнятом настроении и приготовила десерт, который Румяна особенно полюбила в исполнении домработницы, – чак-чак.

Будто у него нюх на угощения, к чаю пожаловал Ампиров. Прошёл на кухню, как обычно не снимая обуви.

– Не разочаровалась ещё в своей школе, Румяна Нарекаци? – безо всяких предисловий спросил он.

Фаруза, поджав губы, ставила ему чашку и выкладывала чак-чак на блюдце.

– Меня взяли в гимназию, после каникул выхожу.

– Так сейчас каникулы! – встрепенулся Ампиров. – Давай тогда на пару дней ко мне, есть работа.

Румяна сначала расстроилась, но тут же сообразила:

– Хорошо, но только вы расскажете мне, что такое тропосы.

Ампиров закашлялся – видимо, поперхнулся сладким десертом. Фаруза фыркнула. С громким хлюпаньем отхлебнув ещё чая, гость молча смотрел на Румяну. Пауза затянулась.

– Не понимаю, о чём ты, – сказал Ампиров, пряча глаза.

Опущенным глазам он нашёл работу – стал разглядывать свои длинные пальцы и аккуратно подстриженные ногти. Пальцы не выдержали пристального внимания и начали постукивать по столу. Потом нервно залезли в карман и вытащили пару мятных леденцов. Засунув леденцы в рот, Ампиров наконец поднял глаза и сердито посмотрел на Румяну.

– Ладно уж, помогу вам, – смилостивилась она.

– Завтра с утра жду тебя в кабинете. Спасибо... за вот это вкусное, – это он бросил уже Фарузе.

– Как же, «спасибо»! Сам вместо моего чак-чака свои леденцы жуёт, – проворчала в ответ домработница.

2

Румяна уже часа три помогала начальнику. Теперь, когда она познакомилась со школьными отчётами, никакая бумажная работа не могла её напугать. Ампиров был счастлив скинуть на бывшую помощницу свою работу:

– Зря я тебя отпустил! Всё стало выходить из-под контроля...

– Винир Виленович, вы снова начинаете...

– Ладно, ладно. – Ампиров взял папку, открыл сейф. Только положил документы, как зазвонил телефон: срочно надо было подняться к руководителю департамента.

Так и получилось, что сейф остался приоткрытым, и из глубины что-то сверкнуло рыжим огоньком. Румяна подошла поближе.

«Что ещё он там прячет? – Румяна открыла дверцу сейфа, оглядываясь на дверь. – Я просто посмотрю...» На верхней полке было пусто, только в глубине что-то мерцало. Румяна извлекла ярко-оранжевую прозрачную фигурку. Это была скульптурка девушки, очень похожей на Румяну, с разлетающимися волосами, а на лице застыло выражение удивления: глаза распахнуты, рот открыт. Она была в длинном сарафане с сумочкой. «Как у меня! – подумала Румяна и догадалась: – Да это моё! – И тут её осенило: – Это же я!»

– Камень бел-горюч^[20], – вдруг произнесла Румяна, не понимая, что это за слова и откуда она их знает. – Дарует память и силу ума. – Тут же за этими странными словами потянулись другие: – От олибанума^[21] молодость, живица делает тело крепким...

Вдруг в коридоре послышались шаги, и Румяна быстро положила фигурку на место. В мыслях вертелся вопрос: «Как мне заполучить её?»

Ампиров влетел в кабинет, метнул взгляд на Румяну, на сейф, хмыкнул и запер своё хранилище ключом.

Он как ни в чём не бывало уселся в кресло, а она стояла рядом в нетерпении. У Румяны было столько вопросов!

– Что такое тропосы, Винир Виленович? – снова спросила она.

Ампиров вскинул на неё полные злобы глаза и выпалил с волной раздражения:

– Тропосы – выдумка старикашки Троппа с манией величия – давать своим выдумкам своё имя! И хватит меня об этом пытать. – В ярости запустил пятерню в вазочку с мятными леденцами и заглотил не глядя.

Румяна в задумчивости смотрела на начальника и вдруг сказала:

– Давайте я загадаю вам загадку. Отгадаете – загадываете мне желание, нет – я загадываю вам!

Ампиров прищурился: что она ещё задумала? Но любопытство взяло верх. Хотя он не любил загадок и не был в них силён, всё же ответил:

– Валяй, – и развалился в кресле, самодовольно глядя на Румяну.

– Человек на ногах, прогуливающийся мертвец, который никогда не существовал^[22]. Кто это?

– Что за странная загадка?! – возмущённо воскликнул Ампиров. – Да кто угодно!

– Ну же, немного воображения, Винир Виленович! – Румяна предвкушала победу. Она знала, что с воображением у начальника туго. – Сдаётесь?

Ампиров мрачно смотрел на помощницу и думал уже о том, какое желание она может попросить. Наконец он изрёк:

– Ну?

– Это отражение в воде, – победным голосом сказала Румяна. – Итак, моё желание: вы отдаёте мне то, что я найду в сейфе.

– Что-о? – Ампиров вскочил с кресла. На его лице на миг промелькнул страх, но он тут же взял себя в руки. – Что тебе понадобилось в моём сейфе?

– Это моё дело, – сказала Румяна.

– Там нет ничего для тебя.

– Но мы же договорились! – возмутилась Румяна.

– Я сказал. Там бумаги по методической работе и ничего, что можно было бы отдать тебе.

Румяна молчала, но взгляд её метал молнии. «Значит, так вы держите слово, Винир Виленович? Ну что ж...» Она, не прощаясь, вышла из кабинета.

Всё внутри Румяны кипело, и она решила прогуляться – пройти через парк Ботаников. Как всегда, она пошла в своё любимое место – к «вересковой» скамейке. «Непрерывное цветение» парка остановилось наконец перед наступлением поздней осени и ушло в спячку. Снежный иней на траве и ветвях хранил покой спящих растений. На любимой скамейке сидел знакомый человек.

– Здравствуйте... – Румяна замедлила шаг.

– Киник, – сказал он, привстав и протянув руку. Господин в котелке и в холодное время года остался верен клетчатому стилю. Разве что зонтика не было.

– Румяна... – пожала она руку в ответ. – Вы меня знаете. А я вас пока нет. Хотя, постойте... Киник – это же перевёртыш!

– Ну вот, – скрывая удивление, отвечал клетчатый, – выходит, главное обо мне вы знаете!

– Что вы имеете в виду? Что слова-перевёртыши магические?

– Я лишь посредник. Проводник, – уклончиво ответил Киник. – Давайте прогуляемся. Мороз не велик – да стоять не велит. Или, в вашем случае, не мороз, а птицы...

«Откуда ему известно о птицах?» – удивилась Румяна.

– Спасибо за спицы, – сказала она вслух.

– Пожалуйста. Они пригодились?

– Мне кажется, они открывают моё призвание.

– Призвание освобождает человека. Но не менее важно, чтобы сам человек дал волю своему призванию.

– То есть я сама выбираю, какой будет моя жизнь? Вы это хотите сказать?

– Путь освобождения выбираете сами. А артефакты – лишь орудия.

– Но Ампиров говорил, что эти вещи опасны...

Киник поморщился.

– Жизнь вообще штука опасная. Всегда есть риск. А этот ваш... начальник, – произнёс Киник, будто ругательство, – баламутит. Так легко нарушить равновесие между мирами.

– Между мирами? – удивлённо спросила Румяна. – Вы о тропосах?

– Хорошая осведомлённость, Румяна Нарекаци!

– Увы... – Румяна развела руками. – То, что я знаю о тропосах, светом покрыто, ветром огорожено!

– Вы хотите сказать...

– Я хочу сказать, что ничего не знаю о тропосах. Но я бы очень хотела узнать хоть что-то.

– Что ж, поведаю вам немного. На уровне школьной презентации.

– Мой уровень, – кивнула Румяна.

– Тропосы – это одно из тех явлений Кедрова, которые не имеют научного объяснения.

– А ненаучное объяснение имеется?

– Тропосы – как кротовые норы^[23].

Румяна в удивлении подняла брови.

– Кротовые норы между мирами. Земным и ноосферой, – добавил Киник, помолчав.

– Из тропоса можно попасть в другой мир? – Румяна вспомнила слова Евы о «перевёрнутых мирах».

– Схватываете на лету, – кивнул профессор. – Тропос ведь значит «переворот». Вам это должно быть известно по тропосфере.

– Так и знала, что тут есть связь! – воскликнула Румяна.

– Да, мир разума находится в ближайшем слое атмосферы Земли – в тропосфере.

– Но там же облака...

– Вот именно, – загадочно улыбнулся Киник.

– И что же это за миры?

– Придержите ваших коней, – сказал Киник, а Румяна подумала: «И у этого кони, прямо как у Фарузы!» – Хорошего помаленьку. Вот вам ещё подарочек. – И он протянул девушке деревянную игрушку.

– О, я этот кораблик видела во сне! – воскликнула Румяна. – Но как он попал к вам? Как это может быть?!

– Слишком много вопросов. – Улыбка Киника спряталась в усах.

– Зачем он мне?

– Можете считать, что это деталь.

– И что мне с ней делать?

– О, я уверен, вы разберётесь. И вот когда разберётесь, мы увидимся. До встречи. – Он встал, приподнял котелок и зашагал обратно, в сторону проспекта.

С ветки рябины слетел большой ворон и уселся на плечо Киника. Тот даже не остановился – как будто всегда ходит с птицей на плече.

3

Румяна огляделась. Киник завёл её в ту часть парка, где она ещё не была. Почему она не изучила его весь в начале осени, когда было так красиво? По сизому негостеприимному парку гулять не хотелось. Поэтому она решила двигаться от леса – так сможет найти дорогу к дому.

К размеренному хрусту её шагов добавились звуки – за ней точно кто-то шёл; нет, даже бежал – и её окружили четверо в чёрных куртках и капюшонах. Невоспитанные старшеклассники из лицея. Она попыталась прорваться, но парни раскинули руки в стороны, образовав кольцо. Кислотный выглядел особо угрожающе, двое одинаковых ухмылялись, а длинный с зубочисткой, как обычно, выглядел так, будто он оказался тут случайно.

– Познакомимся наконец, – сказал кислотный, приближаясь к Румяне и протягивая руку, – Нитро.

– Румяна. – Она пожала руку в ответ.

Но тут Нитро стиснул ладонь и притянул учительницу к себе. От резкого толчка она ахнула.

– Очень приятно, – ухмыльнулся Нитро, щурясь своими неестественно яркими глазами.

– Убого, – поморщился Сфер.

– Соглашусь с вашим другом, – сказала Румяна. – Всё это действительно убого. – Она резко оттолкнула кислотного, но не удержалась и чуть не упала спиной на длинного.

Тот придержал её, но тут же отдёрнул руки, засунув их в карманы.

– Спасибо, – сказала Румяна.

Длинный равнодушно пожал плечами.

– Спасибо? И всё? – протянул Нитро. – Маловато, да, Пётр? – спросил он у длинного, снова сделал шаг к Румяне и сказал: – Давай так: ты отдаёшь нам спицы, а мы проводим тебя домой.

– Чтобы Серый Волк не съел, – хохотнул Рэш.

Вместо ответа Румяна прислушалась: шум всё приближался. Странные звуки заметили и парни. Из леса прямо на них мчалась туча птиц разных мастей. Румяна улыбнулась. На этот раз она не торопилась доставать хлеб, а сделала кое-что неожиданное – начала крутиться на месте, размахивая руками. Волосы, будто обрадовавшись возможности пошалить, вытянулись вверх и стали то сжиматься в пружинки, то разжиматься. Она кружилась и кружилась, как веретено у неутомимой пряхи. Птицы, не долетая до Румяны, садились на парней, цеплялись когтями за их волосы, за капюшоны, облепляли куртки.

– Опять чёртовы птицы! – закричал Нитро. Как пули сыпались на него воробьи, свиристели, синицы, клесты...

«Двое из ларца» закрылись куртками, отбиваясь от пернатого вой ска.

– Убого! – орал один.

– Ведьма, птиц убери! – не унимался второй.

Длинный натянул поглубже капюшон и отошёл подальше от эпицентра птичьей бури и её дикой повелительницы.

Когда Румяна остановила кружение, преследователей не наблюдалось даже на горизонте. Уставшие птички облепили ветки и смотрели на Румяну как-то обиженно. Она высыпала все крошки из сумочки и ласково сказала:

– Хвалю! Вы дали возможность ребятам почувствовать себя памятниками... при жизни. Получайте награду!

По дороге домой, проходя мимо лицея, Румяна невольно остановилась и достала спицы. Её разбирало любопытство: зачем её волшебные штучки могли понадобиться директору? Он хочет научиться управлять тараканами своей головы? Интересно, нажаловались ли детки угрюмому хозяину. Теперь, когда она перешла в гимназию, Барокко не так-то просто будет дотянуться до спиц. А мелким грубиянам умница Румяна не по зубам.

Она бросила взгляд на окно смотрителя мёртвых зверюшек – оттуда, как из бездны, прямо на неё смотрел не отрываясь Барокко. Румяна помахала ему спицами и быстро зашагала к дому.

4

От каникул оставалось всего чуть-чуть. Плед был почти готов. Фаруза, с тех пор как побывала «в Египте», в каждом номере газеты прочитывала колонку, посвящённую отдыху: а вдруг ей снова приснится какое-нибудь удивительное место?

– Ах, Румянушка, какое чудесное место Родос! Это небольшой остров, но взгляни, сколько там достопримечательностей! А знаешь ли ты, что с одной стороны он омывается Эгейским морем, а с другой – Средиземным? И в южной точке моря встречаются! Такого больше нигде нет!

– Такое есть у мыса Гренен в Дании.

– Что, встреча двух морей? – недоверчиво спросила домработница.

– Да, Северное и Балтийское моря встречаются и не перемешиваются. Это довольно необычное зрелище, будто между ними стена. Но в действительности никакой стены нет...

– Ну и откуда ты знаешь это всё? – фыркнула Фаруза, бросив газету.

– Готовлю материал к уроку.

Глава пятнадцатая. Девочки и мальчики

1

Румяна пришла в гимназию пораньше и стала изучать классный журнал восьмого «А». Необычная ситуация!..

В учительскую вкатилась Мария Александровна:

– Вхо́дите в курс дела? Умничка. Видели оценки? Комарики-кошмарики, умный Платонов изображает из себя идиота, и никто не понимает почему! Но главное знаете что? – Завуч вдруг разволновалась, сняла абсолютно чистые очки и начала протирать их от несуществующей пыли. – Ведь вслед за Платоновым все мальчики этого класса скатились по учёбе. Даже Петриков, отличник по биологии!.. – Завуч неожиданно всхлипнула. – Митоз-мейоз! Локомотив команды нашей школы на олимпиаде... совсем перестал учиться!

– С девочками – всё наоборот... – задумчиво произнесла Румяна, листая классный журнал: лидерство по оценкам уверенно удерживали именно они.

– Платонова вашего к психологу надо! – неожиданно раздался голос за спиной Румяны.

Она развернулась, и глаза её невольно поднялись к потолку. Перед ней возвышалась Евгения Глебовна.

– Вы знакомы с Платоновым? – заинтересовалась Румяна.

– Он нонконформист! – Сказано было так, словно этот аргумент отметает все последующие возражения.

– А у вас для всех детей ярлыки есть или кому-то не досталось? – не сдержалась Румяна.

Евгения Глебовна метнула на неё гневный взгляд, не предвещавший ничего хорошего, и вышла из учительской.

«Ну вот опять, Румяна! Просто помолчи!»

2

Южная точка острова Родос – коса с красивым названием Прасониси. Это место называют «поцелуем двух морей» – Эгейского слева и Средиземного справа, если смотреть на карту. На отмели всегда гуляет ветер, поднимая высокие волны. «Поцелуй двух морей» пришёл на память Румяне, когда она впервые пришла в этот класс. Восьмой «А» изрядно штормило: мальчики и девочки вели войн у, не прекращающуюся ни на переменах, ни на уроках. Взаимная вражда началась внезапно и резко разделила класс.

Левый ряд получил прозвище «Эгейское море» – бурное, шумное, тут сидели одни мальчишки. Правый ряд, «Средиземный», был полностью девчачий, с него весь урок шло шипение и шиканье в адрес левого ряда. Средний ряд штормило больше всех – здесь мальчики и девочки сидели вперемешку. Предыдущий учитель географии не выдержал и сбежал из восьмого «А» после первой четверти. Румяна приняла класс после него.

«Ашки» – класс «ровный и дружный», так говорили учителя семь лет подряд. Изменениям климата в классе предшествовал ветер перемен, который позже породил бурю. Лена Стеклова, которая вообще-то училась здесь с началки, неожиданно для всех стала особенной – кумиром вздыхающих мальчиков и подражающих девочек.

Началось всё с Платонова, который вдруг увидел Стеклову совершенно другими глазами. Это было странно, ведь он знал её с первого класса; во втором классе они сидели за одной партой, а в четвёртом вместе ходили по подъездам пристраивать бездомного щенка. Нормальная девчонка: секреты хранить умеет и не несёт чушь, в отличие от некоторых. Ну а в остальном – девочка и девочка. Как все. Но в седьмом классе жизнь Саввы Платонова круто изменилась – всё из-за маленьких каштановых завитков на висках Стекловой, которые вихрем ворвались в его жизнь. Оказалось, что миниатюрные локоны Стекловой действуют на Платонова магнетически. Каждый урок его взгляд, как стрелка компаса, притягивался к своему полюсу – каштановой головке Стекловой. Когда место Стекловой за неизменной первой партой пустовало, жизнь Платонова становилась монотонной и бесцветной – как бубнёж Петрикова у доски или отсчитывающий бесконечные минуты урока метроном учительского голоса. Потерявшая направление стрелка зависала в пространстве.

Скоро выяснилось, что Платонов далеко не единственный заинтересованный наблюдатель: кажется, целая очередь из воздыхающих сердец устремилась к предмету обожания – Стекловой из седьмого «А». Все вдруг разом потонули в обволакивающих волнах женственности кареглазой Леночки. Обладательница волшебных завитков оставалась спокойной и приветливой со всеми, и Платонов решил положить конец этому паломничеству к святыне его и только его сердца.

Первой жертвой пал Петриков: когда гений биологии «А» класса имел неосторожность подкатить к Стекловой на перемене, пришлось разобраться с ним тут же. Не подготовленного к боям Петрикова принесли в медпункт, что называется, на щите. После этого уже никто из класса не решался связываться с Саввой: одноклассники спокойно приняли его лидерство. С мальчиками из параллели пришлось труднее: в течение всего года Платонов отлавливал их поодиночке и бил.

После летних каникул Стеклову будто подменили. Девочка с пленительными завитками на висках превратилась в Хозяйку Медной горы, наделённую мистической властью над умами юных одноклассниц. Стеклова уверенно управлялась с командой девчонок, руководя ими со своей любимой первой парты. Безуспешно Платонов искал черты прежней Лены Стекловой в её нынешнем чеканном лике. Платонов посчитал такую перемену объявлением войны. Скрытая турбина, давшая движение чувствам Платонова, с неистовством вырвалась наружу и обрушилась на окружающих оглушительным водопадом. На месте скромного горного ручья бушевала лютая стихия.

Рейтинг Лены Стекловой среди девочек зашкаливал. Она приносила любимые девчачьи журналы, сыпала шутками из новых ситкомов, изображала героев модных сериалов. Когда на неё находило творческое настроение, девочки на большой перемене плели друг другу косы. Но даже если шоу стилистов отменялось, в качестве развлечения для подданных королевы шли какие-то потрясающие и низкокалорийные сладости. Лена спешила поделиться всем, что знает и умеет, с одноклассницами. «Потому что, – говорила она, – мы, девушки, должны держаться вместе, иначе общество нас раздавит».

Дело и слово Лены Стекловой были нацелены на главного врага – мальчиков восьмого «А», которых они называли «недоумками» и «невнятными типами».

– Мы ещё и учимся лучше, к чему другие доказательства? – говорила Лена. Завитки на висках между тем согласно подрагивали, и в таком настроении они стали жутко раздражать Платонова.

Лена вела обширную просветительскую работу: знакомила девчачью часть класса с арсеналом новых слов, которые призваны были разорвать иго гендерных стереотипов. Лена Стеклова вводила девочек восьмого «А» в клуб избранных, объединяя посвящённых особым «новоязом».

– Мальчики возомнили, что лучше нас только потому, что они мальчики! И могут сидеть, занимая всё место за партой, развалившись, вот как... – Лена обвела глазами класс и показала на Савву: – Как Платонов. Как будто он – пуп земли и вообще один-единственный на свете! И кстати, – заговорщически понизив голос, обратилась Лена к девочкам, – это называется... мэнспрединг!

Платонов, ухватив суть выпада Стекловой, развалился на стуле ещё пуще и, пока учителя не было в классе, положил ноги на парту. Он развёл руками и широко улыбнулся, словно спрашивал: «Так лучше?»

Девочки одобряли и боготворили своего лидера, а мальчишки восьмого «А» Лену, а заодно и всех девчонок терпеть не могли и бунтовали по-своему: игнорировали оценки, переставали отвечать на уроках, шумели и бродили по классу.

Румяна обратила внимание на странную перемену: в седьмом классе средний балл у Платонова был пять и ноль, а в восьмом Платонов не носил в школу ни учебников, ни тетрадей. У него была одна тетрадь по всем предметам, которую он, свернув, умещал в кармане куртки. Он сидел за последней партой левого ряда и оттуда управлял настроением мальчиков восьмого «А» лишь с помощью синей ручки, которая в конце учебного дня превращалась в оружие – трубку для стрельбы бумажными шариками.

3

Румяна составила план действий. Для этого она снова отправилась в магазин «Милые радости». Сидя у фонтана с полным пакетом, Румяна ещё раз проверила, всё ли купила. Дюжина мотков отборной пряжи из шерсти мериноса – красная и синяя. Белой пряжи, оставшейся от пледа, должно хватить. И ещё зелёные нитки – на кисточки для пледа.

Румяна составляла схему для вязания. Ей предстояла более сложная работа, чем плед. К чаю заскочила Ева:

– Румяна Игоревна, как вам восьмиклашки? Я слышала, вам дали самый трудный класс.

– Очень хороший класс. Морской, – улыбнулась Румяна.

– Чего? – не поняла Ева.

– А что это у тебя? Новый скетчбук? Может, покажешь наконец свои рисунки? Или вы, художники, пишете в стол? – усмехнулась учительница.

Ева помедлила, но всё же сказала:

– Можете посмотреть.

– О, спасибо!

Румяна стала листать альбом. Ева и правда очень талантлива. Зарисовки людей, какие-то архитектурные элементы, невесомые наброски растений, море рожиц и мультяшных физиономий, и вдруг...

Рисунок был выполнен чёрной шариковой ручкой. Маленькая художница мастерски владела техникой и с помощью такого прозаического инструмента смогла передать игру света и тени, глубину, живое выражение лиц, пластичность жестов. В левой части рисунка вполоборота стояла толпа людей в масках. Присмотревшись, Румяна поняла, что люди – школьники в классе. За спинами детей в густой тени угадывались портреты каких-то известных личностей, шкаф, полки. Маски словно перенеслись на рисунок с венецианского карнавала – вычурные, сложносочинённые, украшенные обилием деталей. Такие разнохарактерные! Даже не скажешь, что нарисовано шариковой ручкой! Художница явно была знакома с карнавальной эстетикой, но главное, что удалось показать автору рисунка, – это несоответствие маски и того, кто её носил. Как это у неё получилось? Румяна затруднялась ответить. Может быть, выражение лица, из которого видны был лишь изгиб губ и настроение глаз, дисгармонировало с выражением маски? Или дело было в деталях каждого персонажа?

Перед школьниками в масках стояло двое взрослых в шутовских колпаках. Зрителю их было видно в профиль, но большей частью со спины. В руках один из них, тот, что был дальше, сжимал пачку картонок со спутанными верёвочками. Второй же одной рукой брал картонку из пачки, а другой тянулся к ближайшему школьнику в маске. Теперь Румяна увидела, что у некоторых ребят болтались такие бирки – у кого на шее, у кого на руке. Чтобы прочитать надписи, Румяне пришлось присматриваться: маленькими аккуратными буквами было написано «хулиган», «тупица», «неуправляемый», «выскочка»... Картонки с верёвочками – ярлыки, как ценники в магазине.

На рисунке двое взрослых выдавали детям ярлыки.

На переднем плане, на фоне пола, было начертано название зарисовки: «Они лгут».

Ошарашенная Румяна смотрела на Еву. Та смутилась:

– Что, совсем отстой, да?

– Откуда это, Ева? «Они лгут»...

– Да так... Услышала про маски – вот, навеяло. С ними, правда, пришлось повозиться. У дедушки в кабинете нашелся старый каталог венецианских масок.

– У тебя потрясающе получилось, Ева! Я так тобой восхищаюсь! – Румяна крепко обняла девочку, которая от неожиданности просто молча стояла, но под конец всё-таки обняла учительницу в ответ.

Вечер Румяна провела в задумчивости. Фаруза снова гремела посудой – она не любила такое настроение у Румяны. Ей приятнее были посиделки за живой беседой, когда они «крутили карту», как называла Фаруза их эксперименты со спицами-циркулем. Но когда Румяна, обложившись пряжей, поглядывая на схему, приступила к вязанию и негромко запела, Фаруза примостилась рядом и блаженствовала.

4

Географию поставили последним уроком, так что делать записи в тетради Платонову было уже нечем.

– Лена, поделись, пожалуйста, ручкой с Саввой. Я знаю, у тебя всегда есть в запасе. Если тебе не жалко, конечно. – Румяна наклонилась и ласково посмотрела Лене прямо в глаза.

Но та не успела ничего ответить, как с задней парты раздалось:

– Румяна Игоревна, я у Стекловой ничего не беру... Боюсь заразиться.

Левый ряд одобрительно зашумел, а правый привычно зашикал в ответ.

Платонов возвысил голос, перекрывая шум:

– Знаете, высокомерие очень заразно.

– Типичное обесценивание, – не осталась в долгу Стеклова.

– Но больше всего заразна глупость, – невозмутимо продолжал Платонов.

Мальчишки радостно загудели в ответ:

– Молодец, Платон!

Румяна сказала:

– Садись рядом с Леной, учебника-то у тебя тоже нет? Я буду рядом и прослежу, чтобы с тобой ничего плохого не случилось, Савва.

Тут одобрительно загалдели девочки.

– Спасибо, Румяна Игоревна. Но я не буду записывать, я всё запомню, – сказал Савва, подходя к первой парте.

Учительница объявила:

– Тема сегодняшнего урока – Скандинавия...

Лена открыла учебник и придвинула его к Савве:

– Без мозгов тебе будет трудно что-то запомнить, – прошептала она соседу.

– Это у тебя голова – чтобы ресницы красить, а у остальных – чтобы думать.

– Я не крашу ресницы! – зашипела Лена.

– А, да, бодипозитив, как же я забыл! – Платонов хлопнул себя по лбу. – Тогда тебе голова и не нужна... – Он задумчиво посмотрел на Лену: – Вот если у курицы оттяпать голову, она ещё какое-то время бегает, знаешь почему?..

Лена готова была вспылить не на шутку, но Румяна Игоревна, которая слышала перепалку, громко сказала:

– Савва, может быть, ты знаешь, что такое фьорды и шхеры?

Платонов, который только что думал о курице без головы, не сразу переключился. Лена же, напротив, подняла руку и, не дожидаясь разрешения, сказала:

– Фьорды – это узкие заливы, которые глубоко врезаются в сушу, а шхеры – это скалистые островки.

– Отлично, Лена. А теперь – внимание на экран! – И учительница нажала кнопку на пульте.

На экране появились умопомрачительные виды водной глади у берегов Норвегии. Съёмка с высоты птичьего полёта шла сначала размеренно, но потом ускорилась, и у Лены закружилась голова, ведь она смотрела особенно внимательно, – отчасти для того, чтобы не пропустить ничего важного, отчасти оттого, чтобы не обращать внимания на Платонова, который сегодня опасно много говорит.

Урок пролетел быстро, и никаких стычек больше не было. Румяна комментировала сменяющие друг друга картины, успела рассказать и о горах, и о реках-озёрах Скандинавского полуострова. Когда прозвенел звонок, она, наклонившись над первой партой среднего ряда, сказала:

– Лена и Савва, если вы не слишком торопитесь, не могли бы мне помочь?

– Румяна Игоревна, я и сама со всем справлюсь, без его помощи. – Лена преувеличенно брезгливо дёрнула плечиком в сторону Платонова.

– Без него никак, увы, – покачала головой Румяна. – У меня два больших глобуса. Мне надо отнести их в Десятку. Я там работала раньше. Глобусы – в подарок бывшим коллегам.

Только сейчас ребята заметили две большие коробки, перевязанные красными ленточками и притаившиеся под учительским столом.

– Ну как, поможете?

Восьмиклассники кивнули.

– Отлично, тогда встретимся через пять минут во дворе. Захватите сразу по глобусу, пожалуйста.

Лена и Савва демонстративно не смотрели друг на друга, поэтому, наклонившись под стол, чтобы взять глобусы, столкнулись лбами. Лена выпрямилась и отскочила от Саввы как ошпаренная. Платонов ухмыльнулся, взял ближайший к нему глобус и вышел из класса.

5

До соседней школы учительница и ученики шли в молчании. Лена обогнала Савву, чтобы не смотреть на него, а тот вспоминал последний матч по волейболу, который их команда выиграла у лицея с разгромным счётом. Он надеялся, что противники, увидев его, захотят отомстить, и получится подраться как следует. Неожиданно кто-то, обогнав процессию с глобусами и картами, сильно задел Савву плечом, так что тот чуть не выронил коробку. Это были волейболисты из команды лицея; столкновение было намеренным, и они тихо, но злобно выругались в адрес Саввы. Тот лишь улыбнулся, предвкушая поединок.

Раздевалка в Десятом лицее занимала левое крыло холла первого этажа. На одной стене висела растяжка «Гордись и доказывай жизнью своей, что лучший на свете – Десятый лицей!», на другой – знакомая до зубной боли поговорка: «На низу кедра шишка не живёт».

– Пожалуйста, поднимитесь со мной в учительскую на второй этаж, – сказала Румяна и смущённо добавила: – У меня для вас кое-что есть. А верхнюю одежду оставьте тут, в раздевалке.

Вот и учительская. Савва подождал, чтобы пропустить Лену вперёд, но та не оценила его галантность:

– Твои патриархальные повадки – вот тут уже! – Она провела тыльной частью ладони под подбородком.

Румяна вручила им по свёртку:

– Ребята, не сочтите за назойливость, но мне хотелось подарить это именно вам. Настоящие норвежские традиции... по следам сегодняшнего урока, так сказать. – И она одарила их одной из своих самых обезоруживающих улыбок.

«Мне бы научиться так улыбаться!» – невольно подумала Лена, поблагодарив за подарок и разворачивая шуршащую бумагу. Савва уже разобрался с обёрткой и развернул перед собой синий свитер в белую точку. На тёмном фоне, по низу и на плечах, белели узоры. У Лены свитер тоже был усыпан белыми точками и с узорами, только красный. Спереди – карман с боковыми отверстиями, чтобы согреть сразу обе руки.

– Румяна Игоревна... – пробормотал Савва. – Как-то это...

– Какая красота! – воскликнула Лена и от всего сердца обняла учительницу. – Вот это да, спасибо! Я тоже обязательно вам что-нибудь подарю! – затараторила девочка, натягивая обновку. – Да это же скандинавские узоры!

– Так и есть, – кивнула Румяна, деловито осматривая ребят: угадала ли размер? – Такой свитер называется лусекофте...

– «Кофте»? – удивился Савва. – Интересно, кто у кого стянул это слово: мы у скандинавов или они у нас? – Савва старался припомнить, слышал ли он что-то похожее, когда был в Швеции с отцом.

– О, слово «кофта» успело попутешествовать! – весело сказала Румяна. – Сначала шведы взяли у русских слово «кафтан», переделали его в «кофте», и уже в таком виде слово вернулось в русский язык. Хотя лусекофте больше свитер, чем кофта.

– Откуда вы всё это знаете?! – поражённая Лена смотрела на учительницу другими глазами. – Только не говорите, что вы их связали сами...

– Особенно со «вшами» пришлось повозиться! – Румяна засмеялась. – Лусекофте значит «вшивая кофта». «Вши» – это точки, видите, как их много!

Она дотронулась до свитера Лены. Девочке очень шёл красный цвет: в глубине карих глаз засветился огонёк, румянец ярче проступил на смуглых щеках. Савва уловил тот самый момент женского преображения – впечатление Лены от обновки, которая ей идёт и которая нравится. Сам он испытывал только смущение от неожиданного подарка, хотя свитер отлично сел на его спортивную фигуру, а серо-голубые глаза теперь казались почти синими.

– Ну что ж, спасибо за помощь. Хорошего вам дня! – попрощалась учительница.

Когда ребята вышли, она достала атлас, спицы-циркуль и стала следить за школьным двором.

Платонов и Стеклова спустились на первый этаж, но их одежды в раздевалке не оказалось. Лена вопросительно посмотрела на Савву, а тот потемнел от гнева:

– Они сейчас у меня получат! – процедил Платонов сквозь зубы и ринулся к выходу: он понял, что куртки забрали волейболисты-лицеисты, но зря они втянули сюда девчонку!

Он был раздосадован таким поворотом.

– Только тебя здесь не хватало! – бросил он Лене, которая бежала за ним следом.

Ребята вместе выскочили на школьный двор. Платонов стал выискивать глазами врагов и заметил, как те удирают с их вещами. Он побежал было за ними, но вдруг почувствовал, что в кармане свитера что-то мешает бежать. Доставая пакет из кармана, Савва неожиданно остановился, и сзади в него впечаталась Лена.

В следующий миг оба оказались в темноте, которая, закрутив их так, что они потеряли всякую ориентацию в пространстве, неожиданно выбросила двоих на каменистую поверхность.

Глава шестнадцатая. Поцелуй двух морей

1

Порывы ветра – влажного и солёного. Скалистый берег. Савва встал на ноги и машинально подал руку Лене, тут же пожалев, – наверняка она оттолкнёт его. Но Стеклова с раскрытыми от страха глазами буквально вцепилась в его рукав, сжав свитер мёртвой хваткой.

– Что это? Что произошло? Ты хоть что-то понимаешь? – затараторила она.

– Не больше, чем ты. – Савва говорил спокойно, но на самом деле страх сковывал каждое его движение. Он не знал, что обо всём этом думать. Наконец сказал: – Я не знаю, как мы тут очутились. И где мы, тоже не понимаю. Но думаю, что лучше осмотреться, чем торчать на одном месте. Как считаешь?

Лена судорожно закивала и, заметив, что держит Платонова, резко отдёрнула руку, будто обожглась.

– Д-да, давай куда-нибудь пойдём, – сказала она, выпрямляясь, поправляя причёску и... немного сожалея, что показала страх этому надменному парню.

Ребята осмотрелись. Если не считать клочка суши, узкой полоской протянувшейся позади них, вокруг, куда хватало глаз, видно было лишь тёмную волнующуюся поверхность воды.

– Это что, фьорд?! – вырвалось у Лены.

– Сама ты фьорд! Это типичная шхера. Мы – на острове.

– На острове Сальткрока... – пробормотала Лена. Слова «шхеры» и «остров» воссоздали в памяти любимую книгу детства.

Было не холодно, но зябко от неутихающего ветра. Лена поёжилась.

– Надо развести огонь, – сказал Савва.

Лена огляделась: редкая растительность, низкие кусты, высохшие пучки травы – вот и всё, что можно было использовать для разведения огня.

– Смотрела фильм «Изгой»^[24]? Ну вот, вспоминай: палочка, плоская дощечка, пучок сухой травы. И вперёд! – Савва улыбнулся и пошёл собирать хворост.

Он смеётся над ней? Одно дело фильм, другое – одинокий остров и никого... Лена бросила взгляд на Савву: тот уверенно собирал всё, что может гореть, и сваливал в кучу в одном месте.

«Ладно, посмотрим ещё, кто быстрее раздобудет огонь!» – бодро подумала Лена.

Она нашла всё необходимое и целеустремлённо приступила к извлечению стихии из природных материалов с учётом природных законов.

...Пальцы просто пылали от трения, но сухая трава и не думала загораться. Вдруг Лена увидела дым. Вернее, сначала она почувствовала запах, а повернув голову, изумилась: не может быть, он развёл костёр!

– Как тебе удалось?!

– Рецепт простой: сухое дерево и сила трения. Ты просто плохо трудилась. – С этими словами Савва извлёк из кармана блестящую зажигалку, подкинул её в ладони. Платонов довольно рассмеялся – лицо Лены было сплошное негодование. – У биологички было такое же лицо, когда она у Петрика шпору заметила. – Савва смеялся от души. – Ладно уж, не дуйся, садись вот тут. Нам нельзя замёрзнуть. Будем палить всё, что найдём на этой шхере.

– А потом?

– Вернёмся домой. – Савва снова улыбнулся. – Ты не нервничай, а то у тебя при этом такое лицо смешное...

– Это мне от тебя смешно: «Вернёмся домой!». У тебя с зажигалкой обратный билет припрятан, что ли?

Вместо ответа Савва подкинул сухих веток и устроился у огня. Лена присела неподалёку, но спустя несколько минут, прошедших в молчании, подвинулась поближе, чтобы не зябнуть.

– У меня чувство знакомого места. Бывает у тебя такое? – спросил Савва.

Лена пожала плечами:

– Здесь я точно никогда не была!

– А мне места кажутся знакомыми, – сказал Платонов.

Лена удивлённо уставилась на него:

– Места?! Вот этот клочок скал посреди моря?

– Смотри. – Савва встал и показал в сторону горизонта, где вдали на фоне воды темнели полоски – будто там тоже была земля. – Видишь? Там тоже шхеры. Такие же острова мы видели с отцом, когда ходили под парусом... много лет назад.

– Ты ходил под парусом? А где?

– Я в том году должен был пойти в первый класс, и в мае отец взял меня с собой в поездку. В Гётеборге тогда стартовал один из этапов первой кругосветки тысячелетия.

– Твой папа ходил в кругосветку?

Глаза Стекловой так округлились, что Платонов развеселился.

– Ты что!.. Там собираются крутейшие экипажи мира, лучшие из лучших. Команда отца приехала посмотреть, как зрители. Ну и удалось потом пару раз выйти в море, уже после гонки. У него шведы знакомые были, ходили на небольшой яхте. Там ещё была старинная гравюра с гигантским кракеном... Знаешь, он был как настоящий! Мы шли тогда мимо таких же островков. Тогда отец мне и рассказал, что такое шхеры. А ещё мы видели... – Савва повернулся в противоположную сторону и стал вглядываться в водную даль, словно пытался силой взгляда что-то вытащить из воды. – Ещё мы видели, как два моря встречаются – и не смешиваются...

– Как это? Это же вода, она одна и та же...

– Вовсе нет. Ты ж у нас с претензией на умные мозги, а таких вещей не... – Он бросил взгляд на Лену, которая уже открыла было рот, чтобы ответить. И Савва решил не обострять и продолжил: – У Северного и Балтийского морей разная плотность, из-за этого воды не смешиваются. А в месте разделения – кривая линия, как трещина. Балтийское более тёмное и менее солёное, а Северное – светлее и более солёное. Вот, это мы с отцом видели, когда подплывали к мысу Гренен. – Платонов махнул рукой в сторону берега, как будто он был уверен, что мыс обязательно в той стороне.

Платонов помолчал и отошёл от костра. Спустя минуту он вернулся: где-то раздобыл большую корягу, которую разместил поверх веток. Коряга нехотя занималась, огонь разгорался, и Савва снова сел к костру. Отблески пламени преобразили лицо Платонова, оно выглядело взрослым и серьёзным. Он был на удивление органичен в этой суровой обстановке – настоящий викинг, разве что не хватает толстого слоя щетины. «Наверное, географичка тоже это заметила, недаром же подарила ему такой подходящий свитер!..» – думала Лена, украдкой поглядывая на одноклассника.

Она только сейчас уловила, что внешность Платонова имеет явные скандинавские черты: такой же широкоплечий, светловолосый, а глаза цвета северных морей, обычно суровые, иногда прищуриваются, словно пытаются увидеть, что за горизонтом, – когда он высмеивает кого-то или что-то задумал... Вот и сейчас он смотрел на Лену, и его губы сложились в привычную усмешку.

– «В таких ботинках моря по колено», – сказал Платонов, кивнув на её обувь.

На носках ботинок, – пожалуй, слишком брутальных для девочки, – прыгали отблески костра. Лена смутилась и невольно посмотрела на ботинки Платонова, ведь когда она выбирала свои, образцом для неё были именно знаменитые Саввины бутсы: чёрные, высокие, с крупным рельефом на подошве и выразительной шнуровкой. Предмет её завистливого восхищения. А сейчас он смотрел на неё так, словно знал об этом! Впрочем, откуда ему знать? Лена встала, чтобы пройтись и скрыть замешательство. Она отошла от костра и, высматривая удобный путь, побрела в противоположную от костра сторону.

– Ты куда? – крикнул Савва вслед удаляющейся фигуре.

Но Лена ничего не ответила.

«Ну и ладно, – подумал он, – всё равно мы на острове. Побродит и вернётся».

2

Спотыкаясь в сгущающейся темноте, Лена пробиралась к середине острова, подальше от берега. Куда она шла? Её подгоняло чувство неловкости, которое она испытывала теперь, оказавшись наедине с Платоновым. Ей чудилось, что он знает и даже видит её мысли, и ей нечем их прикрыть, – здесь нет ни подпевал-девчонок, ни учёбы, по которой нужно быть лучше всех. Здесь нет ничего и никого – кроме Платонова, который всё время посмеивается над ней.

Внезапно Лена очутилась перед уходящими вниз скалистыми холмами, а там... А там, чуть ниже, темнело пятно – это было озеро!

– Ура-а-а! – завопила Лена, подпрыгивая, как дикарь, и шерстяные «вши» на её свитере запрыгали вместе с ней. – Пресная вода! – Она невольно стала искать, куда можно было бы налить воды, но, конечно, на острове не было ничего подходящего.

«Он развёл огонь, а я нашла воду!» – победно думала Лена, шагая назад, чтобы похвастаться находкой.

– Ты чего там орала? – нахмурившись, проворчал Савва. Он волновался, но и не думал показывать это надменной однокласснице.

– Я нашла пресную воду!

– Интересно. И как же ты её нашла?

– По карте, конечно, – язвительно заметила Лена и уселась рядом.

У костра было хорошо: пока она бродила по острову, огонь успел разгореться. Вокруг стало заметно светлее.

– Да будет тебе известно, Платонов, что женская интуиция... – начала было Лена.

Но теперь Платонов вскочил и двинулся к тому месту, в котором они очутились, когда неизвестным образом попали на шхеру.

– Я сейчас, сиди тут, – бросил он ей, удаляясь.

– Тоже мне, командир! – буркнула Лена и стала деловито подбрасывать в огонь сухие веточки.

Савва вернулся спустя несколько минут. Он поднёс к огню какой-то свёрток, развернул его... Лена ахнула:

– Это карта! Откуда она у тебя?

– Она была в кармане свитера. Наверное, выпала. И вот ты сейчас сказала про карту, а я подумал про свёрток – он был так похож... – быстро проговорил Савва, поражённый находкой, и приблизил бумагу к огню.

– Ты думаешь, здесь обозначено что-то важное? – Лену захватил дух приключений, и она даже почти забыла былую вражду, склонившись над картой. Её волосы зацепились за свисающий на лоб вихор Саввы. Он слегка кашлянул, и Лена резко отпрянула, поправив причёску.

Савва нарушил воцарившееся неловкое молчание:

– Смотри, тут и твоя вода обозначена. – Он ткнул пальцем в неровный овал серого цвета.

Остров был едва различимым пятном на более тёмном фоне окружающей воды; озеро, найденное Леной, располагалось ближе к узкой части острова, где они, по-видимому, и находились. Буквы сверху карты читались кое-как, в любом случае написано было на незнакомом языке.

– А тут – твой огонь... – Лена показала Савве на маленькое изображение костра.

– Нет, не мой, – возразил Савва. – Видишь, он нарисован по другую сторону озера? Мы находимся на более узкой части острова, а этот огонь – в другой стороне.

Ребята посмотрели друг на друга.

– Пойдём? – одновременно спросили оба. И вместе почему-то рассмеялись.

Напряжение, державшее их в состоянии обороны, стало сдуваться, и плавильный жар смеха растопил остатки льда, блуждавшие между ними. Лене вдруг стало легко, словно она безо всяких диет похудела на... целый килограмм!

Между тем стремительно темнело, надо было выдвигаться.

Вдруг небо озарилось странным движущимся светом. Вначале ребята подумали, что это комета или шаровая молния. Но тут они явственно различили на фоне небесной сини рыжего коня с огненной гривой. Он мчался слева направо, а ему навстречу плавно скользил такой же гигантский конь – вороной, грива которого оставляла на небе чёрные разводы, как следы сажи на холсте.

После этого необычайного представления, когда хвосты коней, огненный и тёмный, скрылись в противоположных сторонах за линией горизонта, – тогда окружающая действительность погрузилась в сумрак.

– Что это было? – дрожащим голосом спросила Лена.

– Кони дня и ночи, названия не помню, извини, – их вообще выговорить трудно. Скандинавский эпос, не слышала?

– Ну-у, что-то слышала, конечно. Но мы разве попали в мир эпоса? – Это была слабая попытка пошутить.

Но Платонов воспринял вопрос всерьёз:

– А почему бы нет? Единственное замечание – там много разных неприятных существ встречается. Ну, надеюсь нам они не попадутся. Пойдём, а то скоро вообще ничего не видно будет.

3

До озера они дошли быстро, но спускаться было неудобно – с плохо различимых острых скальных выступов ноги разъезжались, и почти не видно было, куда ступать. Когда они приблизились к воде, Лене показалось, что вокруг высятся настоящие горы, хотя она знала, что высоких гор здесь нет – это лишь игра воображения и устрашающая темнота вокруг.

– Вода шевелится, – тихо произнёс Савва.

Лена просто онемела от такой новости. Из глубины озера к поверхности приближались два синих огонька, и вот они вышли на поверхность: это была чья-то голова, круглая и скользкая, – так показалось ребятам. А ещё им показалось, что это не взрослая особь, а... малыш. Поняли они это не по размерам, а по каким-то неуловимо милым чертам, которыми отличаются детёныши даже у самых неприятных существ. Огоньки, оказавшиеся глазами существа, не мигая изучали пришедших. Когда голова поднялась выше, стали видны щупальца, усеянные мелкими присосками. Конечности существа закручивались и исчезали в темноте воды.

– Осьминог, – прошептала Лена.

– Не может быть, – уверенным шёпотом возразил Савва. – Они не живут в пресной воде.

– Откуда ты знаешь? – спросила Лена. От разговора, даже шёпотом, было не так страшно.

– Петрик, гений наш по биологии, об этих тварях мне все уши прожужжал. – С этими словами Савва приблизился к воде.

Лена вскрикнула и тут же закрыла рот руками. Она в ужасе смотрела, что будет дальше. Савва, стараясь не обращать внимания на осьминога, который внимательно следил за каждым движением человека, нагнулся и зачерпнул воды.

– Солёная, – сообщил он.

Как ни в чём не бывало он устроился поудобнее на поросшем мхом холмике и погрузился в свои мысли. Откуда тут мог взяться малыш-осьминог? Обычно осьминоги не бросают своих детёнышей одних... «Значит, – думал Платонов, – у этого озера есть выход в море... где-то на глубине, наверное. Но почему он тут? Может быть, и мамаша его где-то здесь прячется?» От этой мысли Платонову стало не по себе, и он решил, что надо бы им со Стекловой убираться отсюда. И в этот самый момент Стеклова схватила его за рукав, привлекая внимание, и протянула руку в направлении берега. Указательный палец Лены дрожал. Савва перехватил её взгляд и увидел...

...Над морской гладью возвышалась небывалых размеров туша – даже отсюда, из низины острова, было видно, что это гигантский спрут.

– Кракен, – сдавленно выговорил Савва.

Лена, не в силах произнести ни слова, лишь вопросительно посмотрела на Платонова.

– Морское чудище. – Платонов перешёл на шёпот. – Та картина на шведской яхте. Ну прямо в точности, как этот... как эта, – сообразил он: это мамаша-осьминог приплыла за ребёночком.

Её пылающе-алые глаза, как две раскалённые печки, зловещим факелом осветили малыша осьминога, чьи синие глазки были теперь едва различимы в краснеющих бликах на темной воде. Кракен пришёл в движение, и не успели ребята сообразить, что происходит, как их окатила волна морской воды – это спрутиха выбросила на берег два щупальца, которые, как две руки, пытались дотянуться до синеглазого отпрыска.

– Ну и уродина, – произнесла Лена.

– Да неужели? – сказал Савва и назидательно добавил: – Не забывай, бодишейминг – это зло.

Лена надеялась, что он не видит, как она покраснела до ушей.

Кракен тем временем пытался захватить малыша осьминога. Безуспешно. Как ни вытягивало морское чудовище свои скользкие лапы, озерцо было недосягаемо.

«Почему она не заберёт его снизу, где-то ведь есть ход?» – думал Савва. Было ясно, что кракен не успокоится, пока не заберёт своё чадо. Потом Савве пришло на ум, что, возможно, глубинный ход был хорош для совсем маленького осьминога, но теперь тот подрос, и незадачливая мать оказалась в безвыходной ситуации. Кажется, Лена тоже подумала о чём-то похожем, потому что сказала:

– Надо помочь осьминогу забрать своего малыша!

«А Стеклова-то не трусиха», – ухмыльнулся Платонов. Вслух же он произнёс деловым тоном:

– Пойдём.

Как вытащить скользкое, извивающееся существо с восемью конечностями, действуя в четыре руки? Это оказалось сложно, но возможно! Сам малыш, похоже, понял, что к нему пришла помощь, и вёл себя довольно смирно. И Платонов, и Лена старались не думать о том, что будет, если кракену не понравится, как они обращаются с его детёнышем...

Всё обошлось. Они аккуратно спустили синеглазого осьминога в воду, и его красноокая мамаша не замедлила обвить его всеми своими восемью руками. В этом была такая нежность, что Савва и Лена даже переглянулись: оказывается, даже морские чудовища умеют проявлять чувства. Кракен выглядел счастливым, и дети немного расслабились. Неожиданно с берега поднялась волна и облила ребят, надо же, во второй раз! И, как и тогда, из воды показались два щупальца, а когда они откатились обратно в воду, на берегу поблёскивали два камня – сине-фиолетовый и красный; синий подкатился к ноге Саввы, а красный подняла Лена.

– Что это? – Лена удивлённо смотрела то на камень, то на море, то на Платонова.

– Я думаю, это благодарность, – усмехнулся Савва.

Можно было ещё долго стоять и выяснять, что хотела выразить мамаша-кракен, но ребят стало колотить мелкой дрожью: всё-таки они стояли на ветру, мокрые с головы до ног. Лена судорожно вздохнула, спрятала камень в карман свитера и, ощущая ледяной холод, сказала:

– П-погреться бы...

Савва развернул карту и, взяв направление, кивком позвал Лену идти за ним.

4

Значок «огонь» на карте обозначал небольшую пещеру, где кое-как можно было уместиться вдвоём. Пещера была низкая, но сухая, а самое главное – в середине лежала кучка веток, будто поджидавшая продрогших путников. Озябшие пальцы Платонова крутанули колёсико на зажигалке, и в ответ веточки, дохнув дымом, загорелись.

Лена сердито взглянула на Савву, припомнив, как он заставлял её добывать огонь трением. Но он, улыбнувшись своей особенной улыбкой, разогнал все неприятные воспоминания.

Вблизи огня свитеры стали просыхать: от них поднимался пар. Сидеть возле костра в почти сухой одежде было чудесно. Безо всяких церемоний Платонов и Стеклова придвинулись поближе друг к другу – так было теплее, уютнее... и вообще, оно как-то само так вышло. Говорить не хотелось, обоих клонило в сон.

Лена, прижавшись левым плечом к Савве, думала о том, как, наверное, здорово ходить с отцом под парусом. Если бы у неё был такой отец, то мама бы, конечно, не покупала десятками книжки о том, как сохранить семью. Книжки всё равно не помогли, и этим летом папа сказал, что уходит, что у него другая женщина. Тогда старые пособия были с позором выброшены, а на полках заняла оборону новая хорошо обученная армия книг о сильных женщинах, об их самореализации и самодостаточности, словно литературный конвейер всего мира озаботился тем, как бедной брошенной маме преодолеть личный кризис.

Лена вздохнула: наверняка и эти тома скоро поглотит мусорное ведро. «Надо утешить маму... и сестру, – с сонным убеждением думала Лена, – надо сказать им, как я их люблю... как они меня любят... и как мы все друг друга...» Мысли стали путаться, и мама с сестрой вдруг превратились в осьминогов – мамашу и детёныша, которые радостно махали ей своими щупальцами...

Савва скорее почувствовал, чем увидел, что Лена заснула. Её голова прислонилась к его плечу, он вдыхал какой-то нежный запах её волос и невольно приноровил свои движения к такту её дыхания. Он чувствовал, что приключение подходит к концу, и старался подольше не засыпать, чтобы это волшебство не заканчивалось...

Когда они проснулись, был вечер. В раздевалке стояла та самая притаившаяся тишина, какая бывает только в школе – словно шум голосов поставлен на беззвучный режим; но он, даже выключенный, витает в воздухе, готовый в любой момент стать осязаемым. Потому что школа – это в первую очередь детские голоса.

Из вещей на вешалках болтались только их куртки. Проснулись они одновременно; вместе вскочили на ноги, вместе потянулись за одеждой – в полном молчании. Савва перехватил куртку Стекловой и помог ей одеться. Лена без слов приняла его помощь и, когда они выходили из раздевалки, остановилась и растерянно посмотрела на него. Сейчас был очень удачный момент, чтобы... чтобы...

Савва сделал то, о чём мечтал уже больше года: он погладил один из волшебных каштановых завитков (правый – именно его он видел чаще всего со своей задней парты), а потом притянул к себе Лену и поцеловал.

Спустя минуту он смотрел на неё таким взглядом, который ещё утром она бы уничижительно назвала «собственническим». Но сейчас она не имела ничего, решительно ничего против такого взгляда.

Савва же, смахнув несуществующее пёрышко с её плеча, как ни в чём не бывало произнёс:

– Ну что, пойдём?

5

Румяна стояла у доски, лицом классу. Она чувствовала себя на мысе Гренен, а перед ней простиралось море нордического спокойствия. Она любовалась картиной мирного соседства двух морей. «Эгейское» и «Средиземное» моря больше не ссорились. Между ними теперь проходила черта уязвимого перемирия.

Румяна думала о том, что за мнимым спокойствием скрывается вечное противоборство двух стихий, которые до конца ни примирить, ни смешать невозможно. Почему её так трогали эти мысли? О чём забытом она пыталась вспомнить? Знакомо ли ей это противоборство?

Прошлое казалось ей тем самым таинственно-устрашающим Мгляным Маром из снов – заколдованным местом, куда она не могла попасть. В этот день ей было трудно сосредоточиться на уроке – из-за внезапно объявшего волнения. Она отпустила класс пораньше и собралась домой.

В учительской её застали Савва и Лена – оба в новых свитерах. Их обмен взглядами тронул её, как забытое тёплое прикосновение.

Савва выступил вперёд:

– Румяна Игоревна, не знаю, как у вас такое получилось... но спасибо. За приключение. – Он быстро взглянул на Лену и протянул учительнице руку: – А это вам.

На ладони у Румяны очутились два прозрачных камушка: красный и фиолетово-синий...

– Знаете, я думаю, что вот этот, – Савва указал на синий, – иолит.

– «Компас викингов»? – уточнила Румяна.

– Вы знаете? – удивился Савва. – Камень навигации и поисков истины.

– Да, по нему викинги ориентировались, когда не было видно берега. Как раз для меня, – улыбнулась Румяна, поворачивая камень разными гранями, и цвет его менялся. – А это пироп.

– Я думала, это гранат! – сказала Лена.

– Пироп и есть красный гранат, так что ты угадала. Он ещё помогает находить алмазы.

– Как это? – удивилась Лена.

– Там, где есть пироп, находят залежи алмазов. Он как маячок, такой же яркий и заметный! Для женщин этот камень означает любовь, а для мужчин – бесстрашие.

– Сколько вы всего знаете о камнях! – с восхищением сказала Лена.

– Вы мне принесли надежду, а не просто камни. Иолит и пироп – навигатор и любовь...

Иолит и пироп – компас, которым движет любовь, который движется к любви. Находит путь, пробуждает бесстрашие, умножает веру. Румяна сжала в ладони камни. Она хотела нащупать свой единственно верный путь – и не могла. Когда же мгла рассеется и она сможет взойти туда, на тот холм, с которого откроется вся её жизнь?..

Бессилие наполнило сердце тоской, такой цепкой и давящей, что Румяна быстро спустилась по лестнице и побежала к себе, стараясь скрыться от навалившейся на сердце тяжести.

Дома Фарузы не оказалось. Румяна свернулась клубочком на кровати, закрывшись пледом с головой. Она ворочалась, думала, ловя обрывки ощущений, но каждый раз проваливалась сквозь них, не обретая опоры. Наконец, прижав к груди спицы, Румяна заснула.

Глава семнадцатая. Четвёртый сон Румяны

Я спешила в Очелье – ближайшее к Руслу село, застенье^[25] Златокрина. Вот и деревянная мостовая вдоль дворов, значит, скоро увижу две избы – лекаря и пекаря. Очельская выпечка славится на весь Крутояр, надо и мне забежать. Но сначала – торг!

Кожаные подошвы моих любимых башмаков мягко касаются досок. Сегодня мне не очень весело: вчера опять поссорилась с мужем. Когда же всё стало так?.. Уже и не помню, когда разговаривала с ним без ложь-травы.

Знающие люди меня просветили, сразу, как мы перебрались, что в Остромире один из важных законов запрещает лгать: с тем, кто лжёт, обязательно случается несчастье. Но местный травник нашептал: стоит положить в рот ложь-траву, как закон на тебя не действует. Страшно признаться: я лгала Пересвету, но не хотела за это отвечать. А как быть? Ему, видите ли, не нравится, что жена бывает в Златокрине и интересуется запрещёнными вещами. Зря, говорит, грамоте тебя выучил. Вчера он даже заговорил о таинственном знаке: из кузнечной печи полыхнули на него огненные очи, распахнулась страшной пастью раскалённая воронка, вот-вот пожрёт! Этот знак он толковал однозначно: его «лисавке» никак нельзя соваться в Златокрин. Место это – не для меня. Но что он об этом знал! Мне нужно вернуть книгу, взятую без разрешения. Мой муж серьёзный и молчаливый, как все кузнецы. Тяжёлое слово у него, будто удар молота, и слово это: «Останься!» Пришлось тогда набрать полный рот ложь-травы.

И вот я на пути к Златокрину, успокаиваю себя изо всех сил: «Ничего, вот принесу Пересвету его любимых мазурков из пекарни, просто так, без повода, он обрадуется и забудет о зловещих знаках и запретах. Тем более – что может случиться со мной поутру в таком приятном месте?»

Ах, как я люблю зарю нового дня, когда солнце косыми лучами высвечивает неровные камни, начинает игру света медленно, словно потягиваясь в утренней постели!

Вот и дверь в пекарню распахнулась.

– Первой покупательнице дешевле! – Улыбка проныры-пекаря доползла до больших красных ушей.

– После зайду, сперва на торг. – Я помахала ему и побежала вперёд, на торговую площадь. Сбоку на поясе висела красная вязаная сумочка. Внутри тяжело постукивали спицы, которые всегда были со мной.

Краем глаза я приметила незнакомца на другой стороне улицы. Он напоминал фигурку стражника, что муж выковал для златокринских врат, – такой же тёмный, тонкий и длинный. «Как тень самого себя». – Скользнув по незнакомцу взглядом, я побежала дальше. Серьги-ключики покачивались в такт шагам.

Торг угадывался по запахам и нарастающему гулу голосов. Мне нужен был особый заморский перец. От одного взгляда на него язык начинал гореть. Перец просила купить Фаруза, кухарка, с которой я подружилась легко и быстро, как и со всей прислугой в приветливом Златокрине.

– Доброго утречка! – Аккуратный купец раскладывал на прилавке ароматные приправы, которые привозят на торг из-за моря. – Как ваш муж, здоров?

– Ах, у нас всё хорошо, спасибо.

– Скажешь «ах», обратишься в прах, – заученно произнёс купец местное присловье. – Кланяйтесь достопочтенному Пересвету, замоќ мой амбарный он отремонтировал знатно. Вот же кузнец, благословенные руки, куёт как поёт!

Добрый купец, почему бы не взять ещё корицы и лаврового листа!

– Фаруза, надеюсь, не рассердится. – Я затолкала специи в корзину. Тот горячий перец был квинтэссенцией Фарузиной кухни, но лично я всегда держалась разнообразия вкусов.

Вдруг сзади кто-то чихнул, да так близко, что я отскочила в сторону. Снова этот человек-тень! Он попятился с извиняющимся видом, но не отходил совсем, так и шёл за мной до пекарни.

– Первой покупательнице дешевле? – напомнила я хозяину, ставя корзину на стол.

– Не первой, уже не первой. – Пекарь показал желтоватые зубы. – Но так уж и быть, раз обещал. Если купите вот эти струцели с фейхоа́.

– Что? С чем? – переспросила я.

Пекарь, довольный собой, продолжал:

– Закрученные крендельки, а внутри – редкая ягода, только что доставили, заморская! У меня свой интерес, понимаете, вы же в Златокрин направляетесь? – Улыбка снова озарила его лицо. Физиономия пекаря улыбалась так часто, словно он так и родился – с улыбкой на лице.

– Ладно, отнесу ваши струцели в Златокрин! А мне кохлики с коринкой... – Я показала на слоёные улитки с изюмом, любимые лакомства младшего, Ярика.

– Знаю, знаю, – закивал пекарь, складывая всё в корзину. – Творожные сочни для красавчика Горьки, и, конечно, для мужа вашего и для старшего сыночка, их любимые. – Сверху он водрузил скромные мазурки, слоёное лёгкое печенье.

Путь к Златокрину шёл в гору, и скоро улица уткнулась в большие ворота, за которыми белел высокий княжеский терем. Стражник знал меня, но проследил, чтобы я пошла к чёрному ходу – на кухню.

– Румянушка моя! – запричитала Фаруза, лишь только с шумом захлопнулась дверь, оставляя меня внутри облака сладких запахов, звуков и многоцветья готовящихся блюд. – Забыла, забыла тебе сказать: лаврушка-то тоже весь вышел!..

С победным видом я всучила кухарке корзинку с корицей и лавровым листом и, довольная, стала грызть яблоко, вытащив его из горы, наваленной в углу. Слушала восторженную болтовню Фарузы и думала, успею ли заскочить в Книжницу – надо бы вернуть книгу, которую брала домой. Маленькая книжка «О началах Облакума» уместилась целиком в поясной сумке. Книга была об устройстве и ярусах Облакума. Рассказы об иных мирах всегда интересовали меня больше, чем окружающая жизнь, в которой всё было обыкновенно, плоско и неинтересно. Даже переезд в соседний мир, на который Пересвет с трудом согласился, меня несколько разочаровал: здесь то же, что и везде... Правда, здесь есть Книжница! И книги о таинственных мирах. Написано было, как и во всех учёных книгах, – чтоб затемнить дело, а не прояснить, но одно я поняла: есть связь между Облакумом и Иным миром. Автор высказывал мнение о том, что после смерти жители Облакума уходят в Иной мир.

«Интересно, а сам автор „Начал“ откуда всё это знает, если никто не возвращался? Может, например, вот эта Фаруза когда-то побывала в Ином мире?!» – мысль эта показалась настолько нелепой, что я засмеялась. Фаруза недоверчиво выглянула из-за горшков – в этом своём безразмерном фартуке и полосатом тюрбане, который восседал на её голове, как подушка из княжеских покоев, она была настолько далека от всего таинственного! Совершенно не способна оторваться от прочной земли нашего плоского мира.

Яблоко кончилось, я выбросила огрызок в очаг. Наверху, на полке у печи, стояла корзинка. Я встала на цыпочки, засунула руку – орехи! Недолго думая, сгребла горсть и спрятала в сумке. Фаруза увидела и затянула своё:

– Румянушка, ну что за ребячество! У тебя же трое детей!..

– Это для белочек, я иду в Книжницу.

Книги дороги, но князь крутоярский мог себе позволить. Его книжное хранилище было чуть не больше, чем в Ученисвете. А там-то учились все высокие лбы Остромира! Дубовая дверь скрипнула – и передо мной открылось царство книг, с домами-полками, мостами-лесенками, с большой поляной в центре – тёмно-зелёным беломорским ковром.

Вдруг раздался щелчок, шуршание и вот – с верхних полок сбежались пушистохвостые крутоярские белки – три бельчонка, которых приручила княжеская дочка, владевшая языком животных. Белки, как щётками, хвостами сметали пыль с книг.

– Ах вот вы где, красавчики! Держите, у меня для вас кое-что. – И я высыпала за угол одного из шкафов орешки. – Только, чур, не говорите Паскуале, а то он меня...

– Что не говорить Паскуале? – проскрипел за спиной знакомый голос. Чужестранец, много лет назад прибившийся к княжеской дружине, называл себя «дворецким» и обладал способностью подкрадываться бесшумно. – Не говорить, что вы тут мусорите?

Я оглянулась и пробормотала:

– Простите, сударь, хотелось их побаловать.

– Всё для белок, – проворчал старик, ничуть не гневаясь. – Орехи для меня не оставили?

Тогда я порылась в сумочке и выудила три орешка.

– Три орешка... для дворецкого. За то спасибо, – сказал Паскуале, снимая очки с носа и складывая их на лавку.

Лавка, покрытая шкуркой, приглашала присесть – с книгой, а можно и с орешками. Рядом на стене висело светильце^[26]. Паскуале поглядел на овчинку и светильце, как на старых знакомых, и покачал головой: мол, не сегодня, друзья, ещё много дел. Он прошёлся по Книжнице, окидывая убранство хозяйским взглядом, и, убедившись, что всё в порядке, вышел. Мне тоже пора было уходить. Я забралась на стремянку, поставила «Начала» на верхнюю полку – там жили книги с тайнами. Тут я заметила на лавке очки дворецкого. Захватила их, решив догнать его. Но Паскуале исчез, вероятно, в одной из горниц, куда мне дороги не было.

А ведь я оставила на кухне всю выпечку! Пришлось идти, обходя терем, вдруг где встречу старого дворецкого.

День набирал силу, солнце мягко светило сквозь резную листву сада. Перед садовым крыльцом площадка заканчивалась ступенями, и ниже в долину спускались террасы. На верхней террасе, совсем рядом с теремом, рос огромный дуб, а к его выдающейся мощной ветке были прилажены качели. Как я любила эти княжеские качели! Оглянулась по сторонам – никого. Рванула к дубу, села на гладкую дощечку и стала раскачиваться. В этот час солнце было за спиной, вот-вот поднимется над башней терема, а к вечеру впереди можно будет наблюдать чарующую картину закатного пожара. Мне как-то раз удалось полюбоваться долиной, залитой золотом и пурпуром заходящего светила.

Вдруг спиной почувствовала, что рядом кто-то находится. Я резко обернулась. В тени дуба стоял незнакомец, которого я видела в Очелье.

– Простите за вторжение, сударыня.

– Кто вы такой? – От неожиданности я совсем позабыла о манерах.

– Моё имя вам ничего не скажет, гораздо важнее то, что я хочу вам предложить.

Незнакомец отошёл от дуба и обошёл качели. Теперь он стоял передо мной всё так же в тени листвы, так что черты его лица казались смазанными. Но самое странное – долину перед собой я видела... сквозь него. Я оторопело молчала, не сводя глаз с пришельца.

– Не хотите ли попасть на экскурсию, сударыня?

Незнакомец был высок и тощ, волосы до плеч зачёсаны назад. Его прозрачность усиливала впечатление, что он – человек, еле держащийся на ногах. На нём был костюм похоронно-чёрного цвета – шёлковый камзол и узкие порты. Длинные тусклые, как сажа, штиблеты, туго обтягивавшие ноги белые портянки. Из-за мрачной одежды и землистого цвета лица незнакомцу, в сущности молодому человеку, можно было дать на десять-пятнадцать лет больше. Монохромный персонаж имел неприятную улыбку и внимательные, сверлящие глаза.

– Любопытная, знаете ли, экскурсия. Для избранных гостей замка Златокрин...

– Значит, не про меня ваши заботы. Никакая я не избранная гостья, – терпеть не могу такой грубой лести.

– Узнаёте? – Незнакомец сунул мне под нос знакомый клочок берёзовой коры.

Ах, конечно, я узнала!.. Зигзаг, полукольцо и длинный острый хвостик. Я увидела такой рисунок в «Началах» и сразу перерисовала себе на бересту. Долго упрашивала Пересвета выковать мне такие. Несколько вечеров подряд он выслушивал мои просьбы с неизменной историей, которую я узнала из «Начал»: настоящие сказ-перья – это перья Птицы Слыть, которые попадают в Иной мир, остаются в земле, собирают семь металлов и получают волшебную силу, соединяя миры создателя и создания. Пересвет сделал мне по-настоящему королевский подарок: приготовил сплав из семи металлов и выковал два «пера»... «Как я могу не узнать собственный рисунок! Погоди-ка, а откуда он у него?»

– Откуда он у вас? – Я потянулась было к бересте, но незнакомец ловко спрятал клочок за спину.

– Выпал из вашей изящной сумочки. Когда вы несли книжку. В Златокрин...

– Ах!

– «Скажешь „ах“, обратишься в прах» – знаете такую поговорку? Однако не стоит стесняться. Такая любовь к чтению очень похвальна! Встречается редко, – у нас по крайней мере. И должна быть вознаграждена, как считаете? Любовь к знаниям должна иметь награду?

– Вам какое дело до того, что я читаю?

– Тяга к знаниям – моё дело. Образование – это моя стезя и моё призвание. Я знаю место, где книги любят многие, очень многие люди. – Незнакомец вдруг сменил тему: – Думаю, я не ошибусь, если скажу, что вы любите путешествовать. Вы же не так давно переселились в Русло?

– Вы из Русла?

– Не совсем... я с Мгляного Мара.

– С Мгляного Мара? – Я сглотнула: не самое весёлое место для жизни! – Там, кроме бабки Жухлицы, никто не живёт...

Незнакомец скривился, будто паука проглотил, и его бледная дымка-физиономия покрылась прозрачно-красными пятнами.

– Неважно, откуда я пришёл. Важно, куда я могу отвести вас.

Повисла пауза. Дуб шелестел листвой, солнце поднялось над Златокрином и сверкало в сусально-золотых узорах терема. Я подумала, что надо поскорее убираться отсюда, пока никто не застал меня самочинно забравшейся в сад.

– Я предлагаю вам увлекательную экскурсию в Иной мир.

Я выдохнула: ничего себе!..

– Но оттуда же не возвращаются. – Слова вырвались против моей воли.

– Отнюдь. Так пишут в учёных книгах. Но вы наверняка сами думали о том, что там что-то недоговаривается...

Я действительно так думала. Незнакомец загадочно улыбнулся и продолжал:

– Между Облакумом и Иным миром есть переходы...

– А назад? – Только сказав эти слова, я поняла, что выдала свою готовность попробовать. Но я же ещё не решила! Просто спрашиваю...

Вдруг я услышала негромкие голоса. Обернувшись, увидела выходящих из терема князя с княгиней и дочерью. «Они сейчас меня увидят, ах! Что же делать?!» От охватившего беспокойства я не могла сдвинуться с места.

– На дерево! – скомандовал незнакомец. – В кроне легко спрятаться.

Я колебалась.

– Скорей, скорей, видите же, они приближаются! Это единственный выход!

Я закинула ногу на низко растущую ветку, подтянулась на следующую, ещё выше, ещё... И когда я была близка к вершине, из неё потянулся золотой трос, который стал быстро вращаться, вокруг образовалось облако, в которое затянуло меня и незнакомца. Мы вертелись волчком и куда-то двигались, но вниз или вверх – было неясно. Канат постепенно растворился, лишь облако окутывало нас.

Незнакомец крепко держал меня за руку. Спустя долгие часы, а может через мгновение, я вдруг осознала, что лечу именно вниз. И мы больше не вертелись, как безумные веретёна. Мне стало страшно падать, но призрак рядом со мной выглядел спокойным и даже довольным. Одной рукой держал меня, другой достал из кармана коричневый пузырёк, открыл зубами пробку и брызнул мне в лицо. Тогда я провалилась в темноту.

И проснулась.

Глава восемнадцатая. На поиски Тропоса

1

Это был не сон. Это были воспоминания. Они нахлынули лавиной, смели всё ставшее привычным, перевернули мир вверх дном. Как в тропосе. События прежней жизни Румяны закружились калейдоскопом, засверкали, сталкиваясь друг с другом, как льдины во время ледохода. Перед ней во всю величественную ширь развернулась её жизнь в Русле на берегу реки, недалеко от Златокрина. Какая же это была жизнь!.. Пресная? Скучная? Как же она ошибалась! Она променяла сокровище действительного счастья на призрачные тайны далёких миров. Её мир – любящий и сильный, как её семья, яркий, как русловское разноцветье, уютный, как утренние кохлики в пекарне, сверкающий, как река на солнце... Остромир, который она так неразумно покинула! Пусть и невольно, но оставила мужа и сыновей. От одной этой мысли сердце сжалось так, что она вмиг ощутила, где именно у неё находится душа – там стало болеть.

Крепкая, как кузнечное мастерство, любовь мужа; его тяжёлое, как плодовитый колос, слово, – такой любви и такого слова она не встречала здесь! Старший сын Леваш, само спокойствие и невозмутимость, её опора во всём; Горька – прекрасный мечтатель, грезивший о морях и мирах – прямо как и она сама; младший Ярик – всегда себе на уме, слишком серьёзный, «тёмная лошадка», как сказала бы Фаруза... Невыносимо было думать о них – и не иметь возможности ни увидеть, ни прикоснуться.

Она узнала и прозрачного спутника – это был Ампиров, который изображал из себя заботливого покровителя. Давал ей лекарство, видите ли... А не это ли «лекарство» он плеснул ей в лицо? «Для памяти» – как бы не так! Румяна готова была поспорить, что в том пузырьке – летейская вода, о свойствах которой в Остромире каждый знал, – вода забвения. Выходит, она по его наущению сама пила эту воду, чтобы её память так и не просыпалась!

От негодования Румяна принялась ходить взад-вперёд по комнате. Он просто обязан теперь рассказать ей о тропосах!

Что-что, а быстро связываться с нужным человеком в этом мире научились, и Румяна как раз недавно освоила видеосвязь.

И вот узкое лицо бывшего начальника появилось на экране. Оно выражало недоумение. А Румяна видела его как впервые. Умные глаза, в которых она раньше не замечала высокомерия. О, эта черта так роднила их с Барокко! Изгиб губ, который прежде виделся ей признаком сильной воли, но сейчас в нём читалась затаённая, годами взращиваемая обида.

– Чего хотела? – ворвался в её размышления голос Ампирова.

– Вы расскажете мне о тропосах, – с нажимом сказала Румяна.

– Я тебе уже сказал, что... – Его рука потянулась за несуществующим леденцом.

– Я всё знаю, – перебила его Румяна. – Знаю, как оказалась здесь. Мне нужно попасть в тот тропос.

Ампиров на мгновение замер. В глазах промелькнул страх, но он тут же погасил его в раскатах злобного смеха.

– А нету никакого тропоса, ха-ха-ха!

– Как – нет? – У Румяны сердце упало. – Там же должно быть дерево? Дуб, да?

– Дерево срубили!

– И... что там теперь? – Румяна уже растеряла всё самообладание. Её надежда вернуться домой таяла прямо на глазах.

– А ничего. Колодец. – Вдруг Ампиров замолчал.

– Значит, колодец тоже может быть переходом? Где, где этот тропос, Винир Виленович? – Румяна смотрела умоляюще.

– Ты никогда о нём не узнаешь! – И он отключился.

Вот это новости – не только дерево, но и колодец... Сможет ли Румяна через него вернуться в свой мир? Но для начала надо его найти! И тут промелькнуло одно воспоминание: «Что входит в мозг, навсегда там». Ведь ей уже сообщили, где находится её тропос! Надо только припомнить ту первую встречу с Граммофоном. Он говорил что-то про льва. И что этот лев? Памятник какой-то? А может, очередная дикая аббревиатура? Какая-нибудь «Лаборатория ежедневного вранья» – в виде мятного леденца... «Нет, будь серьёзней, Румяна, думай!» Она села на диван, обхватила голову руками и старалась вспомнить.

– А-а-а-а! – закричала она от бессилия... И тут в комнату заглянула Фаруза – Румяна и не заметила, как та вернулась.

– Тихо-тихо, Румянушка! Что за тридцать три несчастья?

Румяна уставилась на неё и прошептала:

– Тихо... Тихий посёлок. Дом тридцать три!

Она подскочила, обняла Фарузу и расцеловала её.

– С ума сошла! – отбивалась Фаруза. – То кричит, то радуется.

– Наоборот, милая Фаруза! Теперь я наконец-то в своём уме! Я проснулась, я всё знаю!

Румяна вдруг застыла перед домработницей: а как Фаруза очутилась тут? Неужели Ампирову удалось перетащить златокринскую кухарку? В это слабо верилось, но больше ей ничего в голову не приходило. Прежде чем отправляться искать тропос, надо было выяснить, кто такая Фаруза.

Румяна опустилась на диван. Фаруза, не отрывая глаз от неё, следом присела на стул. Румяна смотрела неотрывно, повторяя про себя: «Ну же, Фаруза, открой личико... Кто ты на самом деле? Ты ведь не так проста, Фаруза...» – и с каждым внутренне обращённым к той словом Румяна понимала, что Фаруза слышит всё, что она думает.

И ответ не замедлил себя ждать. Фарузины глаза-агаты засверкали, платок с головы стал сам собой разматываться, пока не раскрылся огромным полосатым полотном, покрывшим домработницу сверху донизу. А потом полотно опало вниз. Румяна перевесилась через стол, чтобы понять, куда делась Фаруза. Платок валялся на полу, а на стол запрыгнула... огромная пёстрая неясыть.

Второй раз в жизни Румяна видела эту красивую птицу так близко. Тогда, на ветке вяза, та сидела рядом с вороном. Но если неясыть – Фаруза, значит, ворон – тоже кто-то?

– Фаруза, а ворон, что был с тобой, – он кто? – спросила Румяна, будто бы разговаривать с птицей – самое будничное дело.

Неясыть фыркнула – прямо как Фаруза, когда была недовольна, и, сорвавшись с места, вылетела в форточку.

– Вот и поговорили, – пробормотала Румяна. – У кого мне теперь узнавать, как добраться до Тихого посёлка?

Румяна вышла из дома. Она решила, что на остановке, что на въезде в Кедров, кто-нибудь обязательно знает, где находится посёлок. Почувствовав спиной чей-то пристальный взгляд, она оглянулась: из-под клочковатых бровей неотрывно смотрели знакомые глаза. Она развернулась и подошла к Граммофону.

– Пожалуйста, возьмите. – Она достала из сумочки снимок, который несколько дней носила с собой в надежде встретить старого знакомого – любителя деревьев.

Граммофон взял снимок, и руки его затряслись. Из глаз закапали большие слёзы, падая прямо на фотографию. Румяна растерялась. Разве сумасшедшие плачут? Он положил фотографию на сгиб локтя и стал её укачивать, припевая какую-то ему одному известную мелодию. Румяна решила, что надо уходить, и стала пятиться от него, как вдруг песенка прервалась, и она услышала:

– Береги память. – Граммофон сказал это совершенно чистым, нормальным голосом. – Память – у того, кто держит тебя под башмаком. Надо вернуть.

– Вернуть память? – переспросила Румяна.

Но в ответ раздалось лишь невнятное бормотание – в его обычном стиле:

– У меня башмаки, а они думают – это сапоги всмятку, хе-хе, сапоги! – так восклицая, он удалился в Навьин лес.

По пути на остановку Румяна думала: «О какой памяти он говорил? Ведь я же всё вспомнила. Держит под башмаком – это Ампиров? И что, он хранит что-то, связанное с памятью? Можно было бы сказать: то бред сумасшедшего. Но мне Граммофон совсем не кажется сумасшедшим».

2

Найти адрес оказалось непросто, потому что в посёлке номера домов шли не по порядку. Румяна сначала не подумала, а теперь ей стало ясно: раз у тропоса есть адрес, значит, там стоит дом. У которого есть хозяин. Конечно, он её не пустит... Её решимость таяла по мере приближения к дому номер тридцать три.

За трёхметровым строительным забором виднелся дом из красного кирпича с зелёной крышей. Звонка на калитке не было, и Румяна принялась колотить в неё изо всех сил. Потом она услышала, как хлопнула дверь, шаги – и калитка открылась. Навстречу Румяне вышел улыбающийся темноволосый бородач.

– Простите, а вы...

– Константин Фогель^[27]. – Бородач протянул руку, которую Румяна осторожно пожала.

– Румяна...

Тут из-за калитки выглянула любопытная морда собаки... с рогами. Румяна невольно отпрянула.

– Не бойтесь, наш пёс не кусается, – сказал хозяин.

Странная собака потянула носом, принюхиваясь к гостье, и скрылась за калиткой.

– Простите, я слышала, тут раньше было дерево, а теперь колодец...

– Что-то не так с колодцем?

– Просто дерево... – Румяна покраснела. Она выглядела всё глупее и глупее и не знала, что сказать.

Но собеседник оказался открытым и общительным:

– Дерево спилили. А колодец – он и сейчас имеется, да мы его заколотили.

– Заколотили?.. – В голосе Румяны слышалось такое разочарование, что хозяин дома даже перестал улыбаться.

– Вы посмотреть хотите? Знаете что-то про наш колодец?

– Наверное, теперь это не важно...

Хозяину дома хотелось как-то утешить незнакомку, и он сказал:

– Колодец наш и вправду необычный. Ведь раньше на его месте росла берёза. Берёзе той было лет триста. Но потом её срубили – боялись, что упадёт на дом. И представляете, на том месте, где она росла, образовался колодец. Очень он глубокий, но узкий, как труба, и без воды. А зачем колодец без воды? Вот мы его заколотили. Чтобы дочка случайно не свалилась. А то, чего доброго, упадёт, как Алиса, а очутится в другом мире!

«Вы даже не представляете, насколько вы правы», – с грустью думала Румяна.

– Ладно. Простите, пожалуйста, за беспокойство. Я пойду!

Румяна грустно ковыляла на остановку, не зная, что теперь делать. Где искать тропос? Краем глаза она увидела удаляющуюся долговязую фигуру в чёрном – призрак, что преследовал её тогда, на торге в Остромире.

«Ампиров снова бросил на меня свою тень? Убедился теперь, что я не смогу вернуться домой! Но должен быть другой выход. И я его найду».

3

В это время Барокко тоже искал выход. Слишком поздно он понял, что знаки оказались у Румяны. Он был преступно рассеян! Поэтому теперь пожинает плоды собственного благодушия – вместо ясных ответов у него лишь вопросы. Не связаны ли странности этой ненавистной ему учительницы со знаками? Знает ли она об их власти? Кто она вообще?..

Много лет назад он стал частью Ордена. Там он впервые услышал о таинственных знаках, которые способны оживить вымышленные вселенные. Человек издавна стремится пролезть в тайны сознания. А в последнее время эта задача стала чуть ли не главной для тех, кто считает себя вершителями судеб мира. Поэтому поначалу, когда он только погружался в жизнь ордена, Барокко думалось, что история о знаках – просто красивая легенда из числа тех, коими всегда обрастают все тайные общества. Но во время последних двух встреч в Италии, которую он исправно посещает дважды в год, чтобы купить себе очередной жилет на Неделе моды в Милане, все разговоры крутились вокруг этих злополучных знаков. Все ожидали, что они вот-вот где-то объявятся, всплывут. Что их нельзя упустить. Оттого Барокко стал всё чаще наведываться к Троппу, от которого впервые услышал о знаках, тропосах и вымышленных мирах. Но, как теперь стало очевидно, искал он не там и прозевал знаки прямо у себя под носом! И кто ему может помочь? Блестящая команда его уехала на отборочные по киберспорту. Придётся, видимо, допросить Ампирова. И, чтобы он точно не смог ничего скрыть, надо удивить его, рассказав о монокле.

С такими мыслями Барокко вновь поднимался по мраморной лестнице в кабинет к приятелю. Внутреннее убранство здания администрации заставляло его вяло кривиться, как от застарелой зубной боли. Визиты сюда всегда, как и сегодня, были вынужденной мерой. Подумать только, как можно было умудриться, используя качественные, даже роскошные материалы, создать такую убогую обстановку? Барокко усмехнулся: пожалуй, привычный комментарий Сфера здесь оказался бы как никогда уместен.

Барокко стукнул пару раз и зашёл в кабинет. Ампиров сидел за столом и перебирал какие-то бумаги. Он поднял глаза на пришедшего и сказал бесцветным голосом:

– Пожалуйста, присаживайтесь. По какому вопросу?

– Ампиров, говорил же тебе – бросай шутить, ты это не умеешь...

Хозяин кабинета смотрел на директора, а точнее сказать – сквозь директора, расфокусированным, ничего не выражающим взглядом.

– А где твоя секретарша? – Барокко расселся в кресле напротив и решил подзадорить приятеля. – Почему не несёт мне мой кофе?

– Пожалуйста, повторите вопрос, – безо всякого выражения бубнил Ампиров.

– Какой к чёрту вопрос, Ампиров? – вспыхнул Барокко. – Ты что, за секретаршу обиделся?

– Пожалуйста, сообщите цель вашего визита...

Барокко тихо выругался. И вдруг его осенило. Директор вспомнил слова Инги о том, что начальник «включает зомби». Похоже, сейчас был именно такой случай. А вот это уже интересно!..

– Ампиров, цель моего визита – узнать о твоей помощнице.

– Как зовут мою помощницу? – продолжал тупить Ампиров.

– Твою помощницу зовут Румяна Нарекаци. Расскажи мне про неё.

– У меня недостаточно сведений, чтобы ответить на этот вопрос...

– Ах ты, чучело! – Барокко стукнул по столу. Стопка бумаг подпрыгнула и рассыпалась.

Барокко взял в руки верхний лист. Там было написано почерком Ампирова: «Устроить опрос по деревьям и колодцам. Обозначить возможные тропосы...» Барокко посмотрел на Ампирова прищурившись. Тропосы, значит.

– Расскажи мне о тропосах.

– У меня недостаточно сведений...

– Да что ты как робот! Ампиров, очнись! – закричал директор.

– Я вас слушаю. Какой у вас вопрос? – Хозяин кабинета поправил разлетевшиеся бумаги, подровнял стопку, сложил руки на столе, накрыв одной ладонью другую.

– Ампиров, это что, игра такая?

– Игра – главная концепция современного образования, – начал хозяин кабинета. Слова вылетали будто бы помимо его воли. – Игра – перспективный и лёгкий способ усвоения информации, начиная с детства и до самой старости. Человек играющий должен стать общественной нормой. По новому образовательному стандарту игра становится главным пространством учащегося...

– Да-да, «весь мир – театр», но на Шекспира ты не тянешь, мой дорогой друг, – сказал Барокко в замешательстве от странной тирады. Вместо знакомого зануды перед ним сидел какой-то искусственный человек, оболочка человека, и повторял базовые пункты из новой образовательной программы.

Между тем Ампиров продолжал:

– Традиционные образовательные формы уничтожаются, как изжившие себя и не соответствующие новым задачам. Путь нового стандарта – смерть существующих форматов. Пункт один. Школа в её нынешнем виде уничтожается. Пункт два. Учебник уничтожается. Текст перестаёт быть посредником передачи информации. Пункт три. Учитель – пережиток уходящей в прошлое эпохи – уничтожается и должен быть заменён на...

– Ампиров, замолчи! – воскликнул Барокко.

Зловеще-монотонный голос замолк.

Сердце у Барокко почему-то колотилось в горле. Что не так? Он сам столько раз перечитывал документ, который только что воспроизводил Ампиров, но именно сейчас ему почудилось, что план обретает плоть, а слова оживают в каких-то уродливых формах. Будто из ничего не значивших фраз соткалось ожившее умертвие, зомби – такое же пугающее, как и этот бездушный хозяин кабинета.

Часы, стражи времени, тикали размеренно и умиротворяюще. Под тихие щелчки стрелок, скрепляющих прошлое и будущее призрачным настоящим, Барокко немного успокоился. Повисшую тишину нарушил скрип двери. Барокко обернулся и увидел... Ампирова. Полупрозрачный, колышущийся, как тюль на ветру, призрак, заметив посетителя, вначале помедлил, а потом резво обошёл стол и соединился с двойником в кресле.

Ампиров поднял на Барокко осмысленный, но несколько обескураженный, пристыженный взгляд.

– Кажется, я пришёл не вовремя, – ухмыльнулся директор.

– Не вовремя. – Голос Ампирова прозвучал глухо, будто он давно не разговаривал и отвык.

Барокко извлёк из кармана жилета монокль.

– Обрати внимание на эту вещицу. В неё я могу видеть пороки людей. Я вижу, как бурлит гнев, струится лживость, дымится тщеславие, мутными клубами вываливается обжорство. Я могу заметить даже слабый виток трусости, схватить его и давить на этот маленький рычаг, который перевернёт человека, заставит его делать то, что нужно мне. Но у меня проблема. В мою чудесную линзу – кстати, подарок одной могущественной особы – я не вижу только двоих. Лишь двое из всей кучи людишек ускользают от меня! Догадываешься, кто?

Ампиров прикрыл глаза. Его опущенные плечи, понурый вид и общая помятость – видимо, раздвоение личности бесследно не проходит – давали Барокко возможность надеяться, что тот расскажет ему всё, что нужно. Язык тела, язык жестов! А он, обладатель чудесного монокля, уж и позабыл, каково это – делать умственное усилие и догадываться о мыслях человека по внешним приметам. Верно говорят: облегчающие жизнь приспособления делают человека ленивее и глупее.

– Барокко, то, что ты сейчас увидел, не даёт тебе права вмешиваться в мою личную жизнь, – сказал Ампиров.

– С каких это пор у тебя появилась личная жизнь, дорогой мой друг? Вернее, так: скрытая от меня личная жизнь. Кто тебя приютил, возвысил? Кто терпит твоё занудство и твои странности? Я и раздвоение твоё потерплю, но ты должен мне рассказать: во-первых, что общего у тебя с Румяной и почему линза вас не видит. Ну и во-вторых, раз уж я кое-что увидел, – кто ты вообще такой?

Ампиров молчал.

– Знаешь, – продолжал Барокко, – поначалу я думал, что ваших пороков не видно потому, что вы оба – такие преданные и верные, что мне не за что вас зацепить. Но твоя помощница – совершенно иной сорт!

Ампиров молчал и смотрел на свои пальцы так внимательно, будто давно с ними не виделся. Впрочем, так оно и было. Директор сверлил его глазами.

– Вряд ли я смогу чем-то помочь тебе, Барокко. И уж тем более я не могу знать, почему ты кого-то видишь, а кого-то – нет.

– Решил поиграть в умника. А тебя не смущает, что я видел твою... эм-м... неустойчивую личность?

– Не смущает. Это никак не повлияет на мою репутацию, потому что тебе никто не поверит. А в твоих глазах я стал менее... понятным. Это тоже мне на руку.

– Как бы тебе не пожалеть об этом, – процедил Барокко и поднялся, чтобы уйти.

Уже у двери его окликнул Ампиров:

– К Румяне тебе не подобраться. У неё хватит возможностей защититься от тебя.

4

Фаруза дома так и не появилась. Но Румяне и без неё было о чём думать. В голове танцевали воспоминания, которых теперь было даже больше, чем хотелось. Она перебирала моменты из прошлого то с сыновьями, то с мужем. Из глубин памяти, которая прежде скрывалась в темноте, с неуёмной прытью проявлялось то, что было с ней когда-то где-то.

В самом начале семейной жизни Румяна много времени проводила в кузнице у мужа. Сейчас она думала о том, сколько ему требовалось терпения, ведь она мешала ему бесконечными вопросами и глупостями, совершенно не давала работать! Именно тогда она получила от него прозвище «лисавка» – за тёмно-рыжие волосы и ещё, наверное, за то, как она хитростью каждый раз напрашивалась в кузницу. А не так давно она попросила научить её вскрывать амбарный замок, который купец отдал на ремонт. Искорки воспоминаний кружились, таяли; им на смену прилетали другие. Когда их танец прерывался, в голову, как кедровцы в автобус на конечной остановке, набивались мысли, их рефреном звучал вопрос: «Что делать?» Весь этот мысленный хаос пока невозможно было привести в порядок, и Румяна отдалась течению жизни с накатывающими завихрениями памяти.

В таком состоянии она шла по второму этажу гимназии. Тишину нарушал приглушённый шум из одного класса. Вдруг дверь распахнулась, и в коридор вылетела завуч Мария Александровна. Она увидела учительницу географии и покатилась к ней, как к спасательному кругу.

– Вакуоли-профитроли! Румяночка Игоревна, спасайте! Это же восьмой «В», у них, как и у ваших «ашек», тоже нет географии. Они тут ещё удумали в самоуправство поиграть. Может, вы их перехватите?

Румяна Игоревна, превращаясь в спасательный круг, потихоньку выплывала из своей задумчивости.

– Вы хотите, чтобы я вела у них уроки?

– Понимаете, тут такое дело... – Мария Александровна с опаской оглянулась на бушующий класс и отвела учительницу в сторонку. – Они написали коллективное заявление, что география им больше не нужна.

– Ах, и почему же? – Краски вернулись на бледное лицо Румяны, она повеселела. – Почему именно география?

– Видите ли, теперь есть телефоны – так они говорят: «мы и так это знаем, но теперь всё можно найти по запросу» – так они говорят. Ориентироваться на местности им не нужно, видите ли, потому что в телефоне есть карты, навигаторы...

– Так они говорят, – улыбаясь закончила Румяна.

Мария Александровна тоже выдавила слабую улыбку, но больше за компанию: она не видела в сложившейся ситуации ничего смешного.

– Что ж теперь делать? – Завуч с надеждой смотрела на учительницу. – Они почему-то решили, что мы испугались. Они стали такие буйные! Был ведь обычный класс...

Завуч взяла себя в руки, поправила причёску и деловито взглянула на часы:

– От урока осталось минут пятнадцать... Румяночка Игоревна, не посидите там с ними? Ну, расскажете что-нибудь. Если у вас время позволяет, конечно, – спохватившись, добавила завуч. Увидев готовность учительницы, Мария Александровна расцвела: – Ну, как славно... а потом зайдите ко мне, порешаем, что и как.

И она произнесла беззвучно, одними губами: «Спасибо!»

Глава девятнадцатая. Деревья и колодцы нашего края

1

Румяна зашла в класс (там и правда всё ходило ходуном!), сразу прошла к учительскому столу, уверенно раскрыла журнал и стала внимательно его изучать. Тем временем шум постепенно утих, расползшиеся по классу ребята нехотя вернулись за парты, голоса стали тише, пока над партами не повисло лишь шуршание шёпота.

– Значит, это вам не нужна география? – спросила Румяна, сложив руки на груди и слегка присев на краешек своего стола.

– А вы ещё кто? – невежливо выкрикнул взъерошенный мальчик откуда-то из середины класса.

– Я – учитель географии.

Класс неодобрительно зашумел. Плотный невысокий шатен в очках встал и заговорил:

– Нам, конечно, приятно, что школьная администрация заботится о нас, не хочет, чтобы мы выросли неучами, присылает нам учителя... Но мы ясно выразили наши соображения в письменном сообщении, которое...

«Ботаник», – подумала Румяна.

– Ботаник? – вежливо поинтересовалась она у выступающего.

По классу пронеслось несколько смешков.

– Э-э... химик, – сказал мальчик, поправив очки. – Я продолжу, – с достоинством произнёс он. – В письменном сообщении, которое мы направили на имя директора и завучей. Вы читали наше сообщение? – осведомился ученик.

– К сожалению, не имела удовольствия, – ответствовала Румяна.

– А жаль, Спица там годно накатал, – выкрикнул невежливый мальчик.

Выступавший шатен важно произнёс:

– Арсений Спицын, первое место по химии на регионе.

Тут вскочил невежливый мальчик и, передразнивая Спицына и слегка поклонившись, сказал:

– Руслан Бубнов, первое место по наглости на районе.

Румяна Игоревна улыбнулась: хороший класс, весёлый. А вслух она произнесла:

– Попробую всё-таки догадаться, о чём вы написали в вашем сообщении. Думаю, вы считаете ненужными те знания, которые вы получите на уроках географии. Потому что эти знания лежат на поверхности – стоит лишь отправить запрос в поисковике.

Класс согласно зашумел.

– Давайте не будем касаться сейчас вопроса о том, в чём разница между информацией и знаниями... Вы же согласитесь, что разница есть?

– В данном случае разницей можно пренебречь, – заявил Сеня Спицын.

– Нельзя пренебречь! – неожиданно серьёзно сказала учительница. Все как-то сразу затихли. – Но пока оставим эту тему... Скажите мне, пожалуйста: вы считаете, что знания – это всё, чем с вами может поделиться учитель?

– А чем он ещё может поделиться? – выкрикнул Руслан. – Денег дать, что ли?

Все засмеялись.

– Существует нечто, по сравнению с чем знания – это крошечная песчинка, – сказала Румяна, показав щепотку большим и указательным пальцами, словно там, между ними, и были зажаты песчинки знаний.

– Море неизвестности? – предположила девочка с большими серыми глазами.

– Хороший ход мыслей, – похвалила Румяна. – Но нечто ещё большее...

В классе зависла пауза, и только мысли, как в сетях, бились в извилинах ребят из восьмого «В». В полной тишине учительница произнесла:

– Знания ограниченны, и только воображение не имеет границ.

– К то это сказал вообще? – выкрикнул Руслан.

– Он. – Румяна указала на портрет, приклеенный кем-то скотчем возле доски. С портрета хитро улыбался седой весельчак с высунутым языком.

– Вы намекаете, что учитель делится с нами своим воображением? – вступил в разговор серьёзный мальчик, который сидел с сероглазкой за одной партой.

– Точно, намекаю, если вы поймёте, что я имею в виду...

– Кажется, я понимаю. И я согласен с вами, – снова неожиданная поддержка от серьёзного.

Румяна, прищурившись, всматривалась в его лицо. Оно было очень спокойным, очень серьёзным и каким-то отрешённым. «Сирота», – вдруг пришло в голову Румяне.

2

Серьёзный и сероглазка сидели за второй партой крайнего ряда, а перед ними крутились две модно одетые девочки. Одна из них, казалось, свернёт себе шею, чтобы понравиться серьёзному. Вдруг она сказала, растягивая слова и накручивая на палец конец русого локона:

– Ну всё, ребят. Если Родиону нравится учительница – загнулся ваш план. Будет она теперь географию вести. – И она подняла обильно подведённые глаза на Румяну. Девочка не нуждалась в том, чтобы с ней делились воображением.

Тут Румяну осенило: ведь ребята могут тоже кое-чем с ней поделиться. Деревья и колодцы! И она готова была расцеловать завуча за то, что та дала ей такую возможность! Румяна обратилась к классу:

– Вы можете соглашаться или не соглашаться с великими учёными, но задание, пожалуйста, выслушайте. А лучше запишите.

– Какое ещё задание? – Сеня с вызовом поднялся из-за парты. – Мы написали заявление...

– Пока ваше заявление на рассмотрении и решения по нему нет, – отчеканила Румяна, переходя на казённый тон. – Задание будет... э-э... творческое. Краеведческое. «Деревья и колодцы нашего края». Кто будет рассказывать о деревьях, кто о колодцах – выбирайте сами.

В классе нарастал шум неодобрения; можно было расслышать: «дурацкое задание», «что за бредовая идея», «это она так воображением делится».

– Собирайте информацию, – Румяна сделала ударение на слове «информацию» и, улыбаясь, посмотрела на Сеню, – обо всех выдающихся деревьях. О старых, с историями и легендами, а также приносите истории о колодцах – может, у кого-то родственники в деревне, ну и так далее. Вам это будет сделать очень легко, ведь достаточно, – снова взгляд на Сеню, – забить нужный вопрос в поисковик.

– Почему именно деревья и колодцы? – спросил Родион.

– Помните дуб у Лукоморья? Во многих культурах «в начале было дерево». Например, у скандинавов вселенная – это ясень Иггдрасиль, соединяющий всё сущее. Его корни гложет дракон, а макушку – олень. В древнерусских текстах тоже говорится о дереве, корни которого подгрызают мыши – чёрная и белая, ночь и день. Человек висит на этом дереве жизни, пока не упадёт в пасть дракона, который дежурит внизу. В той легенде ещё есть единорог, но он не милая лошадка, а символ смерти... Впрочем, это другая история.

– Тогда хорошо, что про деревья, – вставил Руслан. – А то пришлось бы нам искать единорогов.

– Вот и вас я прошу, – улыбнулась Руслану Румяна, – отыскать интересные экземпляры, подражая древним. Но не только древним! Многие писатели делали деревья литературными героями. А художники помещали их в центр картин.

– А колодцы? – спросила одна девочка в надежде услышать какую-нибудь историю.

– О, колодцы в древности считались священными, местом силы: колодец с чистой водой давал жизнь целому селению. Поэтому колодцы были очень важны, а значит, вокруг них выстраивалось множество обрядов... А ещё... колодцы символизировали переход в другой мир.

Глаза у Румяны заблестели, щёки порозовели.

– Итак, на следующем уроке жду репортажи о деревьях и колодцах! – И Румяна под дребезжание ворвавшегося в класс звонка бодрым шагом вышла за дверь.

– Мария Александровна? – Румяна заглянула к завучам, но в кабинете была только та, которая «тонкий».

– Заходите, Румяна Игоревна, – как всегда, сухо произнесла Евгения Глебовна, привычно возвышаясь над столом. – Марию Александровну вызвали в районо, она мне сказала, что попросила вас подхватить восьмой «В».

– Да, – кивнула Румяна. – Я могу взять этот класс... насколько получится. – Она замялась.

– А что, вы планируете отъезд? Предупредите нас, пожалуйста, заранее. Видите ли, мы очень на вас рассчитываем. Более того, – завуч понизила голос, – Мария Александровна поехала как раз по вашу душу: хочет упросить оставить вас в школе на постоянной основе.

– Я пока не знаю, есть не зависящие от меня обстоятельства...

– Не зависящие? – выгнула бровь завуч. – Визу могут не дать? Или вы не заграницу едете?

– Визу... – эхом пробормотала Румяна и подумала: «Заколотили мою визу, вот так».

– А как вам «вэшки»? – Завуч выхватила учительницу из размышлений. – Справитесь?

Румяна пожала плечами:

– Дала им задание. Там видно будет.

3

Утро поздней осени напоминало ночь. В темноте Румяна шла к гимназии и думала о том, что зря она втянула в свои дела восьмиклашек: «Как они ещё не обсмеяли тебя, Румяна! „Деревья и колодцы“, ну какая же чушь! Стремишься вернуться к семье, учительница, и задаёшь детям ерунду!»

– Здравствуйте, Румяна Игоревна! – Учительницу догнал Сеня Спицын и приноровился к её шагу. – А я-то думал, при чём здесь деревья, колодцы? А это что-то такое новое, да? Тренд какой-то современный? – тараторил Сеня, не давая Румяне опомниться.

– О чём ты говоришь, Сеня? Какой тренд? Доброе утро, кстати. – Румяна было остановилась, но потом снова зашагала вперёд.

– Ну вот же. – Сеня достал смартфон и показал учительнице. На экране светилось изображение какого-то плаката.

– Мне плохо видно, Сеня, что там?

– Наш районный отдел образования приглашает школьников принять участие в краеведческой конференции и подготовить доклады на тему «Деревья и колодцы нашего края».

Румяна снова остановилась, будто не верила своим ушам. И вдруг она стала смеяться, всё громче и громче, и никак не могла остановиться. Сеня смутился и не знал, как себя вести.

– А подписано, случайно, не В. В. Ампировым? – просмеявшись и вытирая выступившие слёзы, сказала она.

– Точно, – сказал Сеня, заглянув в телефон. – Так вы знали или не знали? – непонимающе спросил он.

– Скажем так, педагогический состав нашего района мыслит в одном направлении. Вот мы и пришли.

Поднимаясь в учительскую, раздеваясь и причёсываясь у зеркала, Румяна говорила про себя: «Так вот вы что задумали, сударь! Хотите отрезать мне все возможности улизнуть отсюда! Думаете под это дело закрыть все колодцы и взять под охрану „легендарные деревья“?! Интересно мне знать, кто в здравом уме пойдёт на такую, с позволения сказать, конференцию? Ну, кроме моих из восьмого „В“!» Румяна нервно хохотнула.

– Ну, ребята, как поживают наши деревья и колодцы? – нарочито бодро спросила Румяна у класса.

Но, судя по кислым физиономиям, деревьям и колодцам края не позавидуешь: никому-то они не нужны, никто о них рассказывать не собирался...

Вдруг робко поднялась рука: третья парта крайнего ряда, сразу за сероглазкой, красивая брюнетка с густой чёлкой.

– Я могу рассказать... про колодец, – сказала девочка и добавила: – Аня Фогель.

«М-да-а, Аня Фогель, про ваш колодец я и сама могу рассказать», – подумала учительница, вспомнив приветливого хозяина коттеджа.

– Слушаем тебя, Аня!

И Аня рассказала всему классу ту же историю, которую Румяна слышала от её папы Константина. Только, в отличие от папы, Аня очень сожалела о том, что колодец закрыли: он был таинственный.

– Как-то раз из него был виден свет... – Тут Аня смущённо замолчала, ожидая насмешек.

Руслан, конечно, не выдержал:

– Это свечение разлагающегося трупа, Фогель! Но ты не бойся, там всего лишь труп. Хорошо, что забили колодец. А то мало ли что...

Бойкая Аня вдруг повернулась к Руслану и сказала:

– Пока там нет трупов, Бубнов! Но скоро один труп там может появиться. Твой.

Румяна поблагодарила Аню:

– Я думаю твоя семейная история, если её оформить как следует, может участвовать в конференции.

– А что за конференция? – спросила сероглазка.

– Сеня мне поведал, что районо организует конференцию для школьников «Деревья и колодцы нашего края». Участие в таких мероприятиях пригодится для ваших портфолио.

Родион поднял руку:

– У меня про дерево...

Румяна заглянула в журнал:

– Родион Снегирь?

Мальчик кивнул.

– Надо же, птиц у вас тут, я смотрю, хватает – Снегирь, Фогель... А Маша Соловей – это кто? – спросила она, оглядывая класс.

– Это я, – сказала сероглазка.

– Снегирь и Соловей за одной партой? – Румяна выглядела растерянной.

– Не обращайте внимания. «Птички на веточке». Учителям это кажется очень остроумным. – Судя по её лицу, Маше это не казалось ни капли остроумным. И она выжидающе посмотрела на Родиона.

– Да, вот... У меня про дерево, – снова начал тот. – У моего деда есть библиотека. Ну, то есть, сколько он в деревне живёт, он заведует тамошней библиотекой. Она в некоторой степени известная. Вы не слышали о библиотеке Снегиря? Она даже на картах есть.

Румяна покачала головой:

– Увы. Но я ведь не местная.

– Знаменита библиотека тем, что прямо в её центре растёт дерево...

– Как это – в центре растёт дерево? – Удивлённая Диана, модница с первой парты, даже перестала пялиться в зеркальце.

– Это очень древняя лиственница. Растёт там с незапамятных времён, место живописное, на высоком берегу реки. Её решили не рубить и построили большую избу – под будущую библиотеку – прямо вокруг дерева. В крыше дырка...

– Как в крыше дырка? – снова подала голос Диана.

– Слушай, мне эхо не нужно, – сердито сказал ей Родион. – Включи фантазию, есть у тебя такая опция? Благодаря специальной технологии и крыша не течёт, и дерево растёт себе. Библиотека Снегиря, из-за этой самой лиственницы, стала очень знаменитой. Туда привозили книги, есть даже очень редкие и старинные. Потом даже пришлось немного расширить здание. Ещё на нашем дереве много лет жил кот. Очень умный был кот, только не разговаривал...

– А может, разговаривал? – усмехнулся Руслан.

– Разве что с собратьями по разуму, русланами-бубновыми, – тихо сказала Аня.

– А куда делся кот? – робко спросила Диана.

– Пропал недавно. Вот и вся история. Наверное, для конференции не очень подойдёт, – сказал Родион и сел.

– Наоборот, это по-настоящему краеведческая тема! Есть ли ещё желающие выступить?

Как ни странно, было ещё трое с рассказами. Одна девочка рассказала о тополе, который стоял так близко к балкону, что белка по утрам перелезала с дерева на балкон и запрыгивала к ним на кухню. Другая девочка сочинила сказку про говорящий колодец. А один мальчик молча положил написанный доклад на стол учительницы. На её вопросительный взгляд он смущённо выговорил:

– Вит-тя Под-д... под-д... дубный. У м-меня п-п-письменно...

Румяна ободрительно улыбнулась Вите:

– Большое спасибо, с удовольствием прочитаю.

– А если не принёс доклад? Домашка будет? – выкрикнул кто-то.

– Домашнее задание для всех будет одинаковое: на следующий урок принести тёплые вещи. Это важно, не забудьте!

Пока класс обсуждал странное задание, Румяна вернулась к теме докладов:

– А те, кто подготовил доклады, – молодцы и получают пятёрки! Отправим организатору, Виниру Виленовичу, посмотрим, что он скажет, – злорадно ухмыляясь, заключила Румяна.

– Это кто такой? – спросила Маша.

– Ампиров, если я не ошибаюсь, – важно сказал Сеня.

– Он самый, он самый... Ну ладно, ребята. Знаете что? Поначалу мне и самой идея с деревьями и колодцами показалась дикой... Но потом...

– Но потом вы решили поделиться с нами вашим воображением, – лучезарно улыбаясь, заметил Сеня.

– Так и знала, что вы поймёте.

И тут прозвенел звонок.

4

Впереди была суббота. А значит, Ампирова не должно быть на рабочем месте, и Румяна осуществит созревший в голове план. Каждый день она приближала своё освобождение. Если раньше Румяна словно бродила в темноте, натыкаясь то на одно, то на другое событие, не придавая им значения, не связывая их воедино, то теперь всё, из чего состояла её жизнь, было направлено к одной ясной цели.

По дороге она не останавливалась, чтобы посидеть у фонтана на Площади Романтиков, не разглядывала кустарники и цветы – она скользила по краю парка Ботаников, как комета пролетает мимо Земли. Она была настолько сосредоточена, что не заметила, как её обогнал ворон, чуть не задев широким крылом.

Охранник без вопросов дал ей ключи от кабинета – знал, что она работает с Ампировым. Румяна поднималась по мраморной лестнице и вспоминала: кажется, сейф оснащён самым простым замком. Сколько там пластин? Три, пять? Знающему человеку ничего не стоит его вскрыть, но Румяна-то дилетант: сможет ли? Лишь раз получилось у неё открыть железными прутиками несложный замок – тот самый, что купец принёс Пересвету на ремонт.

Румяна только достала спицы, собираясь сделать из них отмычки, как перед самым её носом дверь кабинета распахнулась, и из неё вылетел ворон. Он бросил что-то прямо в руки Румяне и, снова залетев в кабинет, скрылся. Румяна осторожно заглянула внутрь – никого. Только ветер, ворвавшийся в открытое окно, разметал по столу Ампирова плакаты «Деревья и колодцы нашего края»...

В ладони тепло устроилась фигурка удивлённой чем-то девушки, – та самая, которую Румяна собралась выкрасть из сейфа начальника. А ворон не дал ей стать воровкой. Румяна мысленно поблагодарила птицу – ведь в её мире за любой дурной поступок полагалась расплата... Может быть, в этом мире – так же, и ворон спас её нарочно?

– Прости меня, Птица Слыть, – бормотала Румяна на пути домой и пообещала: – Когда вернусь, сделаю какое-нибудь доброе дело!

Но, несмотря на раскаяние, Румяна не удержалась и, обернувшись на здание администрации Кедрова, сказала:

– Долг платежом красен, Винир Виленович.

Глава двадцатая. Путешествие в Облакум

1

– Так вы и у «вэшек» сегодня проведёте урок? – с удивлением и надеждой спросила Мария Александровна. – А как же это их «обращение»? Вот, вырастили свободомыслящих на свою голову!

– Проведу. И это замечательный класс, кстати.

– Странный вы педагог, – прищурившись, заметила завуч. – Кажется, вам чем хуже, тем лучше.

– Мне нравятся непростые случаи. Непросто – значит, интересно. И потом, с трудным классом проще быть искренней.

– «А он, мятежный, просит бури, как будто в бурях есть покой», – процитировала Мария Александровна и улыбнулась. – Вы простите, но есть в вас что-то... не от мира сего.

«У них тут, чтобы прослыть не таким, как все, надо всего лишь говорить людям правду», – подумала Румяна.

– Однако отдел образования вас нам не даёт. – Радость завуча заметно поблёкла. – Я всё думала: почему. Но Евгения Глебовна просветила: вы уезжаете?

– Скорее всего, – сказала Румяна и подумала: «Во что бы то ни стало».

Сеня Спицын не мог в это поверить, но восьмой «В» с любопытством ждал урок географии. Про обращение, которое он так самозабвенно составлял, забыли; все гадали, что случится на уроке, к которому велели запастись тёплыми вещами.

Румяна зашла в класс. Перед собой она несла объёмный пакет; пухлый предмет внутри него напоминал большую подушку. Руслан Бубнов высунулся в проход между рядами и произнёс громко, как всегда:

– Мне не хватает воображения представить, что там у вас в пакете, поделитесь, пожалуйста, со мной вашим воображением!

– Тут нет никаких секретов, – просто сказала учительница. – Просто ковёр-самолёт. Самодельный, – добавила она, зарумянившись. – В таком качестве я ещё не пробовала его в деле, надеюсь, что не подведёт.

Ребята примолкли и только переглядывались друг с другом, а Румяна как ни в чём не бывало крепила к доске карту России, но не привычную, а всю в кривых линиях.

– Синоптическая карта, – объяснила учительница. – Вы должны были проходить климатические зоны России, но немножко отстали от программы. Тема урока сегодня – облака...

Отличники потянулись за тетрадями – записать тему урока.

– Тетради нам не понадобятся! Мы... отправимся прямо к облакам. Кстати, надеюсь, все, выходя из дома, вспомнили, что я просила взять тёплую одежду на этот урок?

Румяна велела отодвинуть первые и вторые парты трёх рядов. Просить дважды класс не пришлось, и парты со стульями тут же задвигались, словно сами собой, рюкзаки и тетради разлетелись по подоконникам. Управившись с расстановкой мебели, ученики воззрились на вязаное полотно, которое учительница постелила прямо на пол, перед доской. Прямоугольник, состоящий из квадратов малинового и белого цветов, обвязанный изумрудно-зелёной каёмкой в виде косички, уютно расположился на свободном от парт пространстве. По углам полотна топорщились кисточки – именно так они торчат на свежесвязанных шапках, которые ещё не успели познакомиться со снегом.

– Это ковёр-самолёт? – тихо спросил кто-то из класса.

– Скорее это плед-самолёт, – медленно сказала девочка, которая любила шить.

Румяна с интересом посмотрела на ученицу:

– Пожалуй, ты права! Пусть будет плед-самолёт. Садитесь. – Она широким жестом пригласила присутствующих. – И возьмите тёплую одежду!

– Погодите, это шутка такая? – подозрительно спросил Руслан. – Зачем нам садиться на пол? Карту я и так вижу. Я не хочу сидеть в этой свалке.

Но его никто не слушал, все выбирали себе местечко и, толкаясь, переговариваясь и тихо смеясь, заняли практически всё пространство вязаного коврика – каждому достался свой «квадрат», белый или малиновый, и ещё осталось место.

– А теперь... – Румяна повернулась к детям, деловито осматривая, всем ли хватило места. В руках у неё были металлические прутики, загнутые сверху полукольцом и зигзагом. – А теперь закройте глаза и держитесь друг за друга. Мы немножко полетаем на пледе-самолёте.

Проверив, что все закрыли глаза, она поставила спицы на карту, скрестила их и зажала посередине, так что получился циркуль-измеритель, губы её что-то зашептали, и она запрыгнула на плед. Руслан, остававшийся в стороне, тоже рванулся к пледу, так и не успев надеть ничего тёплого, и в ту же секунду вся компания исчезла...

2

Каждый переживал ощущение полёта по-своему: Сеня Спицын и обе модницы с первой парты снова зажмурились; Руслан, наоборот, широко раскрыл глаза, а заодно и рот; сероглазка с подружкой вцепились друг в друга; Родион сначала оглядывался, а потом стал смотреть только на учительницу. Заикающийся мальчик снял помутневшие от резкого перепада температур очки.

Плед плыл по воздуху ровно, словно под ним была не пустота, а твёрдая поверхность. Только кисточки трепыхались, радуясь игре ветра и движению. Румяна стояла уверенно, как рулевой, смотря вперёд, приложив ладонь ко лбу козырьком – от солнца.

Когда Сеня и другие открыли глаза, оказалось, что летят они в нескольких десятках метров над землёй. Местность незнакомая – Кедрова не видать, лишь лес и небольшие перелески, белые полоски заснеженных полей. Тёмной змейкой тянулась между лесом и полем речка; русло её временами расширялось, обнимая грязно-белые островки суши. Голубое небо по бокам было чистым, но прямо по курсу затянуто облаками.

И тут Румяна обернулась ко всем и бодро произнесла:

– Урок начинается. Мы летим прямо в облачность, там нас ждут все виды облаков, о которых я вам расскажу. А может, кто-то уже знает... Например, какие бывают облака?

Ответом ей было полное молчание. Тишину прервал заикающийся мальчик:

– Г-г-где мы?

– Хороший вопрос. Витя? – уточнила учительница. Витя кивнул. – Дело в том, друзья, что мы с вами попали в необычное пространство. Вы знаете о сферах Земли. Геосфера, биосфера; вокруг планеты Земля – атмосфера. Но есть сфера невидимая – это всё то, что производит разум человека. Ноосфера – область разума. Всё, что создаётся людьми, каждая творческая мысль становится частью этой сферы.

Румяна замолчала, внимательно оглядывая лица ребят. На лицах большими буквами читалось непонимание.

– Люди творят мысленные миры. Если бы их можно было видеть, они бы выглядели так – похожими на облака. Представьте, что мы вдруг смогли увидеть невидимый мир мысленных миров – Облакум.

Тут Сеня Спицын не выдержал:

– Не знаю, как вы это делаете, может, это всё технологии виртуальной реальности... Кстати, наконец-то они до нас дошли, не зря же мы письмо писали. – Сеня обвёл всех значительным взглядом. – Но про эту ноосферу вы загнули. Есть только биосфера. Всё, что нужно, человек берёт на Земле.

– То, что творит человек, представляет царство его разума. Со временем разум стал настолько могущественным, что начал серьёзно влиять на остальные сферы Земли.

– Есть хотя бы один пример того, что такого нового появилось в природе силой разума? – недоверчиво спросил Сеня, аккуратно заворачивая вокруг шеи полосатый серо-зелёный шарф.

– Тебе, как химику, должно быть известно, что не все химические элементы из таблицы Менделеева взяты из природы. Некоторые появились только благодаря деятельности человека^[28]. В природе их нет!

– Человек не всегда разумен, поэтому ещё вопрос, что творится в этой ноосфере, – высказался Родион, экипированный, как лётчик, в тёмно-синюю кепку и такую же куртку.

– Родион прав, – вдруг сказала модница. – Вот ядерную бомбу тоже люди выдумали... – И она спрятала ладони в рукава пушистого розового свитера.

– При чём тут бомба?! Мы же облака летим смотреть... И правда, как вы это делаете? – спросила брюнетка.

Она немного расслабилась; видимо, версия Спицына о виртуальной реальности пришлась ей по душе. Красный шарф трепетал на ветру, готовый сорваться с маленькой головки хозяйки.

– Как я это делаю, мне трудно вам объяснить, но хочу, чтобы вы знали, что это не настоящий мир ноосферы, это... э-э... модель, наглядное пособие, так сказать. Демоверсия. Ситуативно созданный образ Облакума. – Видя, что дети снова выглядят ошарашенно, Румяна замахала руками и сказала: – Ладно, не берите в голову. Я вам покажу, какие бывают облака. Но вместе с тем поделюсь не только знаниями, но и... э-э...

– Воображением? – слабо предположил Руслан.

– Воображением, да, – подхватила учительница. – Воображение угадывает то, что позже открывает наука. Я покажу вам Облакум как он есть. Помните, что это – сфера разума; изучая облака, мы узнаём о мирах, создаваемых творчеством человека. И знания, и воображение.

3

Тем временем они поднялись метров на сто от земли. Облачность впереди будто бы приблизилась.

– Облакум – потому что это скопление облаков? – спросила Маша.

– В слове «Облакум» главное не «облако», а «ум», – ответила учительница.

– Ум бывает разный, – заметила одна из девочек, сидящая рядом с Сеней. – Вот Сеня химик, а я люблю шить... Кто из нас умнее?

– Спицын умнее, и не надейся, – вставил Бубнов.

– Миры Облакума тоже разные, и один не «умнее» другого. Просто разные виды творчества – разные миры.

Над головой пассажиров пледа-самолёта образовался туман. Серой пеленой он тянулся прямо над ними; казалось, можно дотронуться до него, если встанешь. Румяна вытянулась на цыпочки и засунула руку в облачную муть.

– Итак, знакомьтесь, это нижний слой облаков – слоистые. Серые, находятся близко от земли. Наплывают и быстро рассеиваются. Если мы говорим об Облакуме как о человеческом разуме, то это повседневная творческая деятельность, которая не создаёт постоянных миров. Например, некоторые обзорные научные статьи могут быть такими, информационные издания.

Ребята молчали, но никто из них никак не мог въехать в суть происходящего: туманные облака и обзорные статьи – какая тут вообще связь? Они уже поняли, конечно, что учительница, мягко говоря, альтеративно мыслящая, – но должен же быть в этом хоть какой-то смысл. Ученики смотрели на неё во все глаза, но она была спокойна и даже весела. Как будто летать на вязаном пледе для неё в порядке вещей.

Когда слоистое облако пролетело мимо, путешественникам открылось ясное небо зимне-голубого цвета, а на нём, как разбросанные клочки ваты, появились весёлые кучевые облачка. Такие, какими их обычно рисуют дети. Плед стал подниматься выше, будто хотел представить ребятам каждое облачко лично.

– Кучевые облака нижнего уровня, – продолжала свою лекцию учительница, – образуются в ясные дни. Дождя от них не бывает. В этом смысле они бесплодны.

– В каком – этом смысле? – не поняла брюнетка в красном.

«Аня, кажется», – напомнила себе Румяна.

– В смысле того, что мы рассматриваем облачность как Облакум – царство разума. Всё, что создано человеком важного, обязательно имеет след на Земле, в умах других людей. Облако мысли проливается дождём на Землю, заставляя прорастать смыслы.

– Очень красиво сказано, – задумчиво заметила Маша. – Смыслы как зёрна, из которых вырастают цветы, а ими все любуются...

Одноклассники посмотрели на Машу почти с таким же удивлением, как всю дорогу смотрели на учительницу географии. Румяна широко улыбнулась в ответ на Машины слова:

– Вот именно, а от этих облаков пользы нет – дождя нет.

– Зато они красивые, – вступилась за кучевые облака Аня. – По-вашему, красота – это не польза?

– Ещё какая польза. Но здесь речь о развлекательности. Миры кучевых облаков – это развлекательные миры, например лёгкие рассказы, которые радуют и веселят в тот момент, как их читаешь, но проходят без следа.

– Лучше уж остроумные рассказы, чем какая-нибудь «Войн а и мир», – заявила одна из девочек. – Когда их читают, то радуются.

– Радость коротка, но необходима, – легко согласилась Румяна. – А вот нас будто накрывает одеялом!

Действительно, в тот же миг небо закрылось плотной ватно-серой массой густых облаков, которые затянули всё пространство, оставляя полоски просветов, как щели от заплат.

– От таких туч всегда бывает дождь! – сказал Сеня.

– Или снег! – подхватил Руслан.

И тут же на них начали падать, сначала робко, а потом всё сильнее и сильнее, большие тяжёлые снежинки.

– Только от таких туч ничего хорошего, – сказала Аня, поднимая воротник кофты и прижимаясь к подруге. – Или вы считаете, что от них тоже прорастут эти... смыслы?

– Да, от этих облаков прорастает много смыслов. Слоисто-кучевые облака – это такие миры Облакума, к которым относится, например, издающаяся большими тиражами классика. Она проливается обильным дождём, поэтому многие читают и напитываются её смыслами...

– Можно было бы и без них обойтись, такой шквал смыслов мне не выдержать, – заявил Руслан, буйная шевелюра которого под порывами снега и ветра принимала самые причудливые формы. Волосы то залепляли глаза, то попадали в рот.

Румяна Игоревна засмеялась:

– Ты прав, Руслан! Таковы миры книг, входящих в школьную программу. Многим застилает свет, и никуда от них не деться, только закутаться и спрятаться.

Кое-кто путешественников понимающе застонали.

– И однако, даже школьные тексты бывают полезными, хотя вы наверняка другого мнения, – всё ещё улыбаясь, сказала Румяна.

Холод и снег ей были, кажется, нипочём: вид её развевающихся волос, заворачивающегося вокруг ног длинного сарафана, шарфик, норовивший выпрыгнуть в облачное пространство и исчезнуть в смыслах, неизменная вязаная сумочка на боку, – это зрелище придавало ученикам бодрости, а само́й учительнице – сходство с бравой капитаншей корабля, попавшего в шторм.

4

Облакум сменил гнев на милость, и вновь команда пледа-самолёта плыла под безоблачным небом – дождевое одеяло слоисто-кучевых туч осталось позади. Дети смахивали капли с тёплых вещей, начинали бодрее смотреть вокруг, тихо переговаривались. Намокшие кисточки пледа-самолёта стали походить на бубенцы – круглые и гладкие от ветра. Удивительный полёт продолжался, и плед поднимал своих пассажиров всё выше и выше.

– На какой мы высоте? – спросил Родион, разглядывая тёмные и светлые лоскутки земли внизу. – Километра полтора-два?

Румяна кивнула. Её внимание было приковано к гигантской туче, прямо на которую они летели. Ребята тоже заметили тучу и даже притихли – настолько ужасающе величественной она им представлялась.

– Впереди царь-облако, – сказала Румяна. – Вызывает экстремальные погодные условия.

При слове «экстремальные» дети напряглись – и было отчего. Царь-облако возвышалось гигантской пеной – будто гора, какой-нибудь Эверест, украсилась взбитыми сливками. Под «сливками», внизу облака, темнели грозовые тучи. Если кучевые и слоистые облака, которые встречались до этого, выглядели плоскими, то эта гигантская масса влаги пузырилась и пухла во все стороны – и по линии горизонта, и вверх, топорщась шариками великанского мороженого, уходя ввысь, как дым из печной трубы в сильный мороз. В са́мой сердцевине многоэтажного о́блака сверкнула молния, одна, другая, и, прорезая сливочную массу, яркой стрелой скользнула вниз, под темноту массивного брюха.

Поднялся ветер, и Румяна сказала, перекрывая его шумные порывы и срываясь на крик:

– Такова бурная фантазия гениев, когда мир Облакума является шедевром. Произведения, которые потрясают, порождают споры. – Царь-облако разразилось громом и несколькими вспышками молний. – Искрят, вызывают грозу и обильные подражательства.

– Подражательства? – переспросила девочка, которая любила шить.

– Фанфики, продолжения... В общем, создают стиль, которому стремятся подражать. Но иногда... – У Румяны перехватило дыхание, потому что именно в этот момент ветер резко усилился и стал словно затягивать плед с пассажирами вглубь царь-облака. – Иногда в таких облаках рождается торнадо!

Слово «торнадо» потонуло во всеобщем визге: плед-самолёт неуправляемо втягивался в ветряную воронку гигантского облака. Путешественники залетали прямо в грозу, их словно невидимым канатом затягивало к самому центру бушующей стихии. Широко раскрытыми от страха глазами ребята смотрели то на учительницу, то на грозную пену облаков, пронизанную вспышками молний. Дождь обрушивался ледяными иглами, ветер норовил перевернуть плед-самолёт. Румяна возвышалась, как мачта корабля, попавшего в шторм, удерживая равновесие. В этом ей помогал плед-самолёт: он умудрялся выгнуться так, чтобы никто из пассажиров не вывалился за борт.

Учительница зачем-то полезла в сумочку, мокрой тряпочкой болтавшуюся на бедре, и извлекла из неё спицы-циркуль. Те самые, которые она устанавливала на карту перед тем, как состоялся прыжок в облачное пространство. Сейчас это были не спицы и не циркуль – это были ножницы. Но какая от этого может быть польза, когда всех вот-вот затянет в самое сердце торнадо!

Уверенно держа «ножницы» одной рукой, другой Румяна стала что-то ловить в воздухе, будто пыталась поймать невидимую верёвку или нить. И вот, когда очередной тугой порыв ветра с новой силой потянул плед-самолёт прямо навстречу гибели, учительница, «схватив» ветер, – он вдруг стал видим как извивающаяся обмахрившаяся лента, – перерезала его ножницами. В тот же миг затягивающая сила исчезла, и плед-самолёт отбросило далеко от грозного облака. Немного покачавшись, плед оправился от испуга и поплыл в сторону от бушующей стихии.

Румяна с облегчением выдохнула, убрала «ножницы» и оглядела свою потрёпанную команду:

– Вот это приключение! Но ведь у нас урок, не забываем! Поэтому спрошу вас: какой вывод тут можно сделать?

– Всегда носи ножницы, чтобы разрезать ветер? – предположил Родион.

– Именно так, – улыбнулась Румяна. – Иными словами, проявляй смекалку.

– Это если знаешь, где находишься, – сказала Маша. – А мы... просто куда-то летим. В какой-то непонятной реальности.

– Да, и правил мы не знаем, – недовольно заметила Аня.

– Правила – само собой, но надо иметь ещё кое-что. Ну же, Руслан, это твоё любимое! – Румяна хитро посмотрела на ученика.

– В-воображение, – ответил Руслан, дрожа от холода. Он замёрз больше всех: прыгнул на плед последним и ничего тёплого с собой не взял.

Плед стал забирать всё выше и выше, а учительница сказала:

– Мы прошли облака нижнего яруса. Средний ярус поспокойнее, но холоднее, так что постараемся пройти его побыстрей. Закутайтесь получше. Будет сухо, но холодно.

Маша и Аня спрятались под Машиной курткой. Анин красный шарф передали Руслану: на парня было жалко смотреть. Руслан сначала отказывался, но девочки его убедили. Возня с шарфом происходила в молчании. От холода и пережитых эмоций говорить не хотелось.

На небе показалось тёмно-серое бесформенное облако. Ничего интересного в нём не было, особенно после эпичного царь-облака. Никто даже не обратил бы на него внимания, если бы Румяна не сказала:

– Слоисто-дождевые облака среднего яруса подобны хорошим книгам, о которых забыли под натиском современных громких произведений. Эти художественные миры – дождевые: они изливаются смыслами, получают отклик в сердцах тех, кто погружается в эти миры. Это происходит индивидуально, для каждого отдельного человека в своё время... Поэтому они хотя и далёкие – но дождевые.

5

Притихшие ребята внимали иносказательному языку учительницы. После приключения в царь-облаке они почти забыли, что в путешествии она говорит то о настоящих облаках, то о каких-то мирах, созданных фантазией людей и имеющих вид облаков. Облакум. Кто только придумал сравнивать произведения с облаками?! Но что-то в этом было. Девочка, которая любила шить, думала, что для её творений тоже можно составить «облачный рейтинг»: например, прихватка для горячего – это самые нижние слоистые облака, которые проходят, как туман; а кукла с лицом из пластика и в кружевном платье, которую она мастерила три месяца и которой так гордилась, – это... это... как бы хотелось, чтобы она была царь-облаком, а не обычным кучевым облачком, от которого нет дождя. Как было бы здо́рово, если бы эта куколка стала шедевром, таким, от которого бури, грозы, подражания, – «царь-куклой»!

– Приглядитесь. – Румяна торопилась: здесь было уже совсем холодно, а впереди ещё много облаков, о которых надо рассказать. – Видите, еле заметное облачко, как тень? Это самое безликое облако, состоит из кристалликов льда.

– Это никому не нужные произведения? – глухим из-под куртки голосом спросила Аня. В её голосе сквозила жалость.

– Примерно так. Например, есть книги, которыми восхищаются, но не читают. Или они хороши, но их почему-то не замечают. Это могут быть какие-то раритеты на древних языках, которые неинтересны даже тем, кто изучает эти языки...

– В общем, облако неудачников, – поёживаясь, сказал Руслан, всё ещё смущаясь красного шарфа. – Может, на этом всё?

– Нет-нет, нельзя заканчивать на печальной ноте. – Аня высунулась из куртки, и её волосы вмиг растрепались. – Скажите, что там, впереди, есть ещё книги, которые читают?

И тут все ясно увидели, как небо покрылось близко расположенными пятнами-облаками; они затянули большую часть неба, словно на него наклеили обои с повторяющимся рисунком.

– Это высоко-кучевые облака. Они не связаны с дождём, но с грозами...

– Снова какие-то неудачники, которых штормит от собственной бездарности? – спросил Руслан. Для себя он понял, что облака без дождя – это неуспешные произведения.

– Эти облака наиболее опасны для самолётов – они совершенно непредсказуемы. Из-за гроз, которые вызывают. А как миры Облакума это могут быть, например, концептуальные книги, которые не вызывают подражаний, но только самые жаркие споры. Такие произведения бывают под запретом в разных странах.

Румяна оглянулась на свою команду, дрожавшую от холода.

– Ладно, спускаемся. О высоком ярусе поговорим в более тёплой атмосфере.

Улыбнувшись тому, насколько прямой смысл у этой фразы, учительница направила плед-самолёт вниз. Судя по той готовности, с которой плед стал снижаться, ребята с удивлением поняли, что он, похоже, тоже подмёрз. Наконец его кисточки перестали торчать шерстяными льдинками, а трепыхались влажными нитками на ветру.

Плед опустился на высоту, которая позволила ребятам скинуть тёплые вещи, и плавно направился в сторону чистого неба. Только приглядевшись, все различили на голубом фоне тонкие белые нити.

– Облака высокого яруса – перистые, похожи на перья. Тонкие пряди состоят из льда, потому что они уже, считай, в космосе. Таковы миры Облакума – произведения древнего эпоса. Смыслы его застыли в древности, происхождение их неясно... Оригиналы заморожены на этом ярусе, а их копии шастают по миллионам страниц. Как эти облака можно увидеть часто и в разных местах, так и героев эпоса можно встретить в кино, играх, повсюду!..

– Получается, эпос – это космос? – спросил Сеня Спицын.

Некоторые засмеялись, но Сеня был серьёзен.

– Не только эпос. Ещё мифы и сказки. Посмотрите во-он туда. – Румяна указала в сторону едва различимых нитей. – Перисто-кучевые облака – они похожи на дождевые кучевые, но изо льда. Это мифы и сказки – далёкие от нас по времени создания, но их образы живут до сих пор. Смыслы мифов и сказок бесконечны! Поэтому даже спустя тысячелетия они остаются свежими. Хотя вам мифы и сказки могут казаться скучными и непонятными. И – далёкими, как эти облака.

– Как-то очень обидно за сказки, – подала голос Маша. – Я их, например, больше всего люблю!

Румяна Игоревна внимательно посмотрела на неё, улыбнулась и сказала:

– Я тоже.

– Сказки – это детский сад. В восьмом классе пора бы читать что-то посложнее, – неожиданно выступила модница. «Стрелки» не выдержали агрессивной внешней среды и грустно стекали по щекам, делая девочку похожей на печального Пьеро.

– А вот учёный, портрет которого вы повесили рядом с доской, с тобой бы не согласился, Диана. Он говорил так: «Если вы хотите, чтобы ваши дети были умными, читайте им сказки. Если вы хотите, чтобы они были умнее, читайте им ещё больше сказок».

– Румяна Игоревна, – высокий ярус – значит, это самые древние миры? Нижние больше связаны с Землей и всем, что на ней, а мифы, сказки, эпос – уже как бы сами по себе? – спросила Маша.

– Из всех миров они самые самостоятельные. Их ещё называют архетипами – в них собраны сюжеты, общие для многих народов.

– Потому что у них нет автора? – продолжала Маша.

– У всех произведений есть автор. Просто мы можем о нём не знать.

– А если сказку напишет современный автор, она будет ледяная, как эти высокие облака? Или будет дождевым облаком?

Но Румяна не отвечала. Она вглядывалась в засеянную облачками синеву, словно Маленький принц, высматривающий на небе свою далёкую планету.

Плед тем временем спускался всё ниже и ниже...

6

Вдруг послышался новый звук. Посмотрев налево, все увидели большую птицу, парившую невдалеке от пледа-самолёта. Птица будто застыла – распростёртые крылья поймали воздушный поток и почти не двигались. Увидев компанию, птица неожиданно сменила курс и направилась прямо на плед. Дети закричали, так как казалось, что птица скинет их, но та в последний момент взвилась вверх и скоро исчезла из поля зрения.

– Румяна Игоревна, смотрите! – сказала Аня, показывая на волосы учительницы.

В волосах застряли два серо-коричневых пера. Румяна задумчиво проводила взглядом исчезающую вдали птицу и убрала перья в сумочку.

А плед всё летел, и воздух становился теплее и теплее. Они приближались к плакату, зависшему в пространстве, будто баннер без опоры. Румяна достала спицы – на этот раз они приняли вид штурманского циркуля, как в классе перед полётом. Наведя циркуль на карту – а плакат оказался той самой синоптической картой, что висела на доске, – учительница скомандовала:

– Держитесь!

И вдруг все очутились на полу в классе. Перед ними у доски стояла Румяна. С красной сумочки капало прямо на пол. Оказалось, урок ещё не закончился, парты пришлось вернуть на места. У пледа от сырости был недовольный вид, и учительница попросила ребят повесить его на просушку на стул.

– Я не понял, – первым подал голос Сеня, когда все уселись по местам, – это был урок географии или чего-то ещё?

– Это был урок воображения, – хмыкнул Руслан. Он стянул шарф и, скрутив его наподобие шара, бросил в Аню.

– Руслан, хотя ты считаешь, что противостоишь мне, но каждый раз попадаешь в точку! – заметила Румяна. – И мне очень нравится то, что ты сказал: урок воображения. Как вам такое – узнавать одно через другое?

– М-мне п-п-понравилось, – неожиданно громко сказал Витя.

– И мне, и мне! – разнеслось по классу множество голосов.

Румяна улыбнулась так радостно, что казалось, в класс заглянуло солнце, сказала:

– Теперь, посмотрев на облака, вы будете думать о книгах, вспоминать о приключениях, и вам не будет скучно. Вы будете удивляться небесной красоте, и тут же воспоминание подскажет вам о мирах, живущих в книгах, как на облаках, и вы не сможете устоять и начнёте узнавать эти миры. Раньше слово «книги» могло навевать на вас тоску. Я вот люблю библиотеки, но, может быть, вас там тянет если не зевать от скуки, то чихать от пыли...

Вдруг модница чихнула и шмыгнула носом:

– В библиотеке хотя бы не холодно! И макияж не потечёт. И вообще гораздо привычнее.

– А я теперь, читая книги, буду думать об облаках! – сказала девочка, которая любила шить.

– Будешь витать в облаках, – усмехнулся Родион.

– «Витать» – значит укрываться, прятаться в облаках, – сказала Румяна. – Герои книг укрываются в мирах Облакума. Читая книги, вы встречаетесь с ними. Они становятся настоящими...

– А мне кажется, герои многих книг более реальны, чем некоторые люди! – Машин возглас прозвучал неожиданно громко.

Повисла тишина.

Румяна смотрела очень странным взглядом, на лице не было ни тени улыбки. От этого взгляда всем стало не по себе.

Но тут прозвенел звонок, и все стали собираться.

Маша не торопилась. Она, конечно, не такая умная, как Спицын, но с фантазией у неё проблем никогда не было. Девочка догадывалась, что их путешествие – никакая не виртуальная реальность. Оно скорее похоже на сон. Или на самое обыкновенное волшебство.

– Когда вы с нами говорите, мне кажется, что возможно всё. – Маша подошла к учительнице. – Как вы это делаете?

Румяна вдруг улыбнулась:

– А ты не думала, что дело не во мне...

– А в ком?

– В вас.

Получается, это не учительница волшебница, а все они, их класс? Это была интересная мысль, но её нельзя было думать на голодный желудок, поэтому Маша, захватив рюкзак, побежала в столовую.

Глава двадцать первая. Уровни игры

1

Пётр следовал за своей командой. Им повезло: учительница, задумавшись, уходила вглубь гимназии.

Она шла медленно, прижав к груди какой-то большой свёрток, и так забрела в тупик тёмного коридора. По пути им никто не встретился – похоже, школьники разошлись по домам.

– Давно не виделись. – Нитро обогнал учительницу и встал перед ней, Рэш и Сфер по бокам. Пётр стоял сзади.

– Я даже успела соскучиться! – Похоже, она решила тянуть время.

– О, какие мы сегодня дружелюбные! – протянул Нитро.

Двое по бокам заржали, а учительница быстро оглянулась – словно считала Петра единственным, кто мог ей помочь.

– Уж не потому ли, что здесь тебя никто не спасёт?

– Скорее всего, – согласилась географичка. – Где вы пропадали, чего раньше не забежали?

– Ждали, пока ты эту хрень свяжешь. – Рэш выхватил пакет и вывалил на пол плед.

– Убого, – вымолвил «один из ларца», пнув ногой вязаный ком.

– Осуждаю, – ответила ему учительница, поднимая свой плед. – Ты так и не выучил новых слов, бедолага.

Парень схватил учительницу за плечо и резко дёрнул. От неожиданности она чуть не упала. Плед снова оказался на полу.

Петра вся эта канитель начала утомлять. И он был решительно против насилия. Он оттолкнул Сфера и сказал:

– Отпусти её, псих. Давайте заберём, что нужно Барокко, и свалим уже.

– Какое неспортивное поведение, мальчики, – покачала головой учительница. – Глядя на вас, любой скажет, что киберспорт – не спорт. А вы просто... просто...

– Может, замолчишь уже? – рявкнул Нитро.

– Спорт, – спокойно произнёс Пётр, серьёзно глядя на учительницу, – у которого великое будущее. Не стоит судить об индустрии по одному придурку. – И он презрительно посмотрел на Сфера.

Тот молчал, уставившись в пол.

Сворачивая плед, учительница исподлобья взглянула на Петра и заметила на кофте значок.

– Что это?

– Бейдж, карточка с информацией об игроке.

– Поменяешь на спицы?

Пётр не понимал, шутит она или не в себе. Глаза её блестели, волосы шевелились, создавая жутковатое впечатление. Так что скорее второе. «Сдались Барокко эти спицы, связываться с сумасшедшей!..»

Пётр снял карточку и протянул на ладони. Он даже улыбнулся, и учительница вернула ему улыбку, доставая из сумочки спицы. Внезапно она сотворила из них циркуль – одной рукой, соединив с бейджем, а второй ловко накинула плед на Петра. В тот же миг и плед, и Пётр исчезли.

– Ведьма! – надрывно заорал Рэш. – Что ты сделала?!

Сфер и Нитро в ужасе оглядывались, будто Пётр вот-вот появится – выйдет из стен или свалится с потолка. Когда учительница навела на оставшихся «козу» из двух пальцев и сказала: «Бу!» – они сорвались с места и, перепрыгивая через ступеньки, скатились с лестницы, обгоняя друг друга.

2

Пётр очнулся в облаке. Не было ни запаха, ни ветра, ни звука. Окутанный туманом, он стоял на чём-то сухом и твёрдом.

Постепенно из тумана стал проступать странный силуэт. Сначала в зазор между мутной завесой и поверхностью, на которой он стоял, Пётр увидел четыре тонкие ножки с раздвоенными острыми то ли лапами с когтями, то ли копытами. Конечности казались иссиня-чёрными. Из тумана затем проступило туловище – слишком мощная для таких ножек туша, снизу тёмно-фиолетовая, бледнеющая к шее. Са́мой впечатляющей была голова. На могучей, как хвост белухи, шее торчала огромная челюсть, с которой капала чёрная жидкость – вязкая, будто смола, и страшная, как кровь. Кроме гигантских и острых, словно клинки, зубов, на голове больше не было ничего. Оттого она казалась приплюснутой – вместо носа и лба плоский нарост бледно-сиреневого мертвенного оттенка. Пётр узнал его – не столько по внешнему виду, сколько по ощущению страха, которое занимало всё пространство, освобождавшееся от тумана. От запаха слегка мутило. Приторный тяжёлый дух, как дым кальяна, окутывал трупной сладостью; ещё немного – и от смрада начнутся больные видения.

– Добро пожаловать в Облакум, – прозвучал гулкий грубый голос, будто бы обработанный в целях маскировки. – Мир твоего разума... или твоего безумия, как повезёт.

Пётр его, несомненно, узнал – его любимый персонаж из «Доты». Хотя слово «любимый» тут звучало неуместно. Монстр, насылающий на противников кошмарный сон, парализующий ужасом, питающийся страхами, как любимыми сладостями.

– Атропос^[29], не я тебя придумал, – возразил Пётр.

– Ты меня узнал. – Челюсть раздвинулась, имитируя улыбку. – А я узнал тебя. О, я очень хорошо тебя знаю! Мы столько времени проводим вместе.

– Что такое Облакум? – Пётр огляделся, но ничего, кроме густого тумана, не увидел.

– Я уже сказал. Это царство разума, которое клубится вокруг вашей планеты. Всё, что вы придумали, всё, о чём написали... Всё это более-менее живо здесь, в Облакуме.

– Виртуальные миры? – Пётр решил, что спит. Персонаж из игры ему просто снится! Только вот как проснуться?

– Вы их так называете! Виртуальные – будто их не существует. А мы существуем! И становимся сильнее, благодаря таким, как ты.

– Не я тебя придумал, – повторил Пётр. Воплотившийся Атропос ему совсем не нравился.

– То, что развивается на ваших мапах^[30], – это наша жизнь. Больше игр – больше жизни! Наши миры становятся сильнее иных, например книжных. Книжные – доходяги, – громыхнул Атропос, изображая смех. – Их дни сочтены.

– Глупо сравнивать книги и игры. Это разное. – Пётр ни в чём не хотел соглашаться с этим чудовищем. Как оно было непохоже на яркую иконку в игре!

– Обижаешь. – Атропос переступил передними ногами. Способов выразить эмоции у чудища было не так много. – Игровые миры – настоящее народное творчество! Не хуже мифов каких-нибудь. Реальный фольклор. А по мне, так даже лучше. Создатели игр фонтанируют фантазией и не ограничены жалкими классическими формами, как древние мифотворцы. Глянь. – И он приблизил морду к Петру. Вязкая слюна капнула, едва не попав на рукав. – Меня придумали таким красавчиком с прекрасным характером, как видишь. – И он раскрыл пасть так широко, что, кажется, там мог бы поместиться Пётр целиком.

Тот в страхе отшатнулся.

– Скажи, ведь я полезен в деле? – Атропос встал ещё ближе. Когте копыта скребли по твёрдой поверхности. – Ведь ты не зря меня выбрал! Я давно хотел спросить: почему именно я? Согласись, я не самый сильный персонаж, у меня много минусов, я нужен лишь в поддержке. Неужели ради моей неотразимой красоты? – Атропос загоготал зловещим потусторонним смехом.

Пётр сглотнул. Он давно понял это. Каждый раз, когда он хотел сменить стратегию, перейти с роли саппорта^[31] на другую, его что-то останавливало. Его останавливал Атропос: ни один другой персонаж не давал ему такого ощущения... силы.

– Я... Мне нравится твоя сила! – наконец ответил он.

– Сила внушать страх? – Челюсть плотоядно лязгнула. Снова из неё полетели липкие брызги. – Это ты верно сказал. Чистую правду. Поэтому и я буду откровенен: я знаю, почему ты выбрал меня. Как и другие игроки, ты сживаешься с образом героя, которого выбрал. Сказать, зачем тебе понадобилось сживаться с таким, как я?

Пётр разглядывал Атропоса с чувством нарастающей паники, но не в силах оторвать взгляд. Серый с сиреневым отливом цвет головы напоминал тело утопленника. Туша тёмно-фиолетового оттенка, будто её целиком прищемило дверью, слегка колыхалась, когда Атропос переступал тонкими жилистыми ногами. Самой подвижной была шея. Она крутилась так, словно мечтала сбросить уродливую голову-челюсть. Пётр смаковал каждую деталь по отдельности, и они с трудом помещались в единый образ. Это было и страшно, и в то же время необъяснимо сладостно – похоже на то, когда смотришь ужастик, трясёшься от страха, одновременно с этим понимая, что это лишь кино. Атропос был так реалистичен в своём мерзком облике, талантливо мерзком! Пожалуй, сиреневый монстр был прав: он и правда – часть внутреннего мира Петра. Он гораздо интереснее реальности. Он щекочет, вызывает мурашки и приступы тошноты, но главное – он заставляет чувствовать себя живым.

– Думаю, мне нравится, что ты питаешься страхом, – наконец ответил Пётр.

– А мне нравится твоя честность! – воскликнул Атропос, если вообще таким жутким голосом можно «воскликнуть». – Убивая противника страхом, ты каждый раз преодолеваешь свой собственный страх, уничтожаешь его в игре...

– Не знал, что Атропос прокачал психоанализ! – Впервые с момента их встречи Пётр усмехнулся.

– Психо – это пожалуйста, сколько угодно. Но с анализами – это не ко мне... Я здесь совсем по другой причине.

– Интересно узнать – по какой. А то я уж думал, ты меня будешь лечить, – сказал Пётр, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо.

– Ты взял меня в помощники, чтобы победить свой страх. И вот я здесь... Чтобы победить страх, нужно идти прямо на него... Прямо... в него...

И Атропос стал увеличиваться в размерах и терять плотность, пока не стал подобен сиреневому туману. Вместе с тем его челюсти открывались всё шире, шире... Наконец Пётр оказался внутри пасти, как в пещере. Тогда челюсти сомкнулись, и всё потемнело.

3

Открыв глаза, он вновь зажмурился – так светло было вокруг.

Местность напоминала фон картин Леонардо да Винчи: размытые голубые оттенки неба и облаков, тёплые цвета песчаных отмелей, пышные кроны деревьев вдали. Река, как будто шёлковая, текла бесшумно и так завораживающе, будто бы её снимали на длинной выдержке. Картина покоя и умиротворения. Но Петру было не спокойно.

Он провалился на другой уровень сна? Оглянулся – Атропоса поблизости не было. Зато на берегу реки он заметил статую – высокая девушка в греческой тунике стояла лицом к реке. В руках у неё что-то серебрилось. Пётр приблизился, и статуя вдруг повернулась к нему. Строгое лицо без улыбки имело правильные, даже идеальные черты. Только глаза смотрели сурово, отчего девушка казалась старше. Почему Пётр решил, что это статуя? Из-за неподвижности – однако девушка была вполне живая.

– Здравствуйте. – Пётр решил быть вежливым. – Я Пётр. А вы?

– Разве меня не узнал ты? Зовут меня А́тропос, отрок!

Пётр уставился на девушку, не зная, как это понимать. Он был даже готов к тому, что она вот-вот обратится в чудовище с вонючей пастью. Но ничего не происходило. Девушка мягким движением собрала сети – именно они серебрились в её руках – и стала вытягивать нить.

– Я... – Пётр замер и соображал, как бы деликатно спросить у девушки, почему она выглядит не как фиолетовый монстр, и тут она вздохнула:

– Как мог забыть ты меня?

Пётр молчал в остолбенении.

– Странно твоё мне молчанье. Экзамен ты сдал на «отлично»!

Экзамен? Что она несёт, эта гречанка? И тут вдруг Петра осенило:

– Мойра! Ты мойра! – радостно воскликнул он. В лицее по дополнительной программе читали курс мировой культуры, по которому он получил «пять». В билете попался вопрос о мойрах – богинях судьбы, их было три... Неужели одну из них звали Атропос?

Девушка едва заметно улыбнулась:

– Рада, что вспомнил меня ты. И должен был вспомнить, иначе ты не попал бы сюда, на глубокий уровень царства.

– Какой ещё уровень? – Похоже, он не ошибся, думая, что провалился ниже. И в этом глубоком сне с ним разговаривают, как актёры на спектаклях у Барокко...

– Облакум, уровень мифа. Он древен и важен, не то что твари поверхностной мысли, убогой игры в виртуале.

– Чего убогой-то сразу?! – буркнул Пётр и, решив сменить тему, сказал: – А две твои сестры – как их звали?

Богиня приуныла:

– Вот, и туда же ты, отрок: забыты совсем имена их! Впрочем, тебя не виню я, – смягчилась она. – Сказать тебе честно? Обидно!

Она устремила взгляд на противоположный берег реки: там чинно, с прямыми спинами сидели две девушки в таких же одеждах и что-то делали с клубками ниток.

Атропос вновь с грустью посмотрела на Петра и продолжала:

– Что, если именем Пётр называли бы ген иль лекарство? Это как рукопись древнюю грубым ремонтом испортить иль на обложку резную уродливый стикер наклеить.

– Мне жаль, – сказал Пётр, не очень понимая, в чём дело. Ему казалось, что «ген Пётр» звучало бы неплохо. Правда, есть нюанс: за что ген отвечает. Если, скажем, за гениальность...

Атропос прервала его размышления:

– Именно так поступили с Лахесис и Клото потомки: ген, вновь открытый, имеет название «Клото»^[32] увы ей! Плачет Лахесис, богиня судьбы, а ныне – лекарство! Бедной же Атропос имя – никчёмный герой виртуалки...

Настоящие жемчужины выкатились из её неподвижных глаз и беззвучно упали в песок. Атропос промокнула глаза серебристой сетью и вдруг всхлипнула, шумно втянув воздух носом. Пётр почувствовал себя неловко и решил отвлечь грустную богиню:

– А как тут у вас вообще? Чем занимаетесь? – Он ободряюще огляделся.

– Жизнь у богинь протекает довольно уныло и скучно. Редко из смертных придёт кто потешить бедняжек несчастных. Сёстры мои вяжут нити, а я их всегда обрезаю. Смертный живёт на земле, будто вечен он... как это глупо!

Петру сразу расхотелось поддерживать разговор. Мало ли зачем он тут очутился. У Атропос должны быть ножницы. Он с тревогой спросил:

– А ножницы?..

– Что? – рассеянно спросила девушка. – Не волнуйся, ты здесь не затем. У меня есть задача: сеть твоей жизни должна я распутать хотя бы немного.

Пётр облегчённо выдохнул: никто не собирается обреза́ть нить его жизни. Атропос – она ведь богиня будущего! Может быть, он что-то узнает о том, что с ним произойдёт?

– Сеть жизни? – Пётр до того успокоился, что даже усмехнулся. Не думал он, что его жизнь – сеть. И тут же вспомнил свой ник на стриме – Нэт. Холодок пробежал по спине, но Пётр выдал бодро: – Надеюсь, распутывать будем без погружения в мои травмы? А то был тут один, этажом выше, всё мне про страхи говорил...

– Фи! – скривила красивые губы богиня. – Это же миф! Он изящен и тонок, не будет здесь грубых психоанализа методов – будут намёки и притча.

Повернув чеканный лик к Петру и разведя руки в стороны, богиня стала декламировать:

– Сети паук смастерил, светляка паутиной окутал, Зубы вонзил – светлячок сник и замер. Меркнет фонарик. Друг по листочку спешит, чтоб помочь – из сетей его вынуть. Сам туда попадает... И выхода нет. Вот засада.

Замолчав, Атропос отвернулась и приняла то же положение, в котором была в начале их разговора. Неподвижная, гладкая статуя. Пётр не понял, к чему был рассказ про паука и незадачливых светляков. Намёков он не осознал, притчу не истолковал. Он хотел было уходить, но вдруг богиня повернулась:

– Стой! Есть ещё кое-что. Отнеси рыжевласой с ключами. – С этими словами Атропос проворно расправила сеть и, не заморачиваясь поиском ножниц, откусила вытянутую нитку.

Пётр не сводил глаз с богини, и в момент, когда она перекусывала нить, ему почудились зубы-клинки со свисающими густыми каплями. Пётр моргнул – наваждение исчезло. Атропос слегка улыбнулась ему и протянула оторванную нитку, которая в руках богини вытянулась и смоталась в клубок – лёгкий, как паутинка, серебристый, как седины старца.

4

Пётр сидел в кресле, как всегда прикрыв глаза и не обращая на происходящее вокруг никакого внимания. Парни переглядывались, но говорить не решались. С того дня, когда он исчез в коридоре Сто первой, он так ничего им и не рассказал. Вообще не поднимал тему, будто ничего не произошло.

Все ждали Барокко, и вот директор зашёл в кабинет. Молча пожал всем руки. Он был чем-то огорчён.

– Парни, – Барокко сдвинул брови, как всегда делал перед тем, как сказать что-то неприятное, – нужна ваша помощь.

– Вы же знаете, Илья Петрович, можете на нас... – начал было Нитро.

Но директор прервал его:

– Нужно украсть кое-что.

Тягостное молчание повисло в кабинете. Лица парней от этой новости приняли несчастный вид, будто они съели недозрелую хурму.

– Проникнуть в один дом и забрать то, что для меня... для всех нас очень важно! Забрать у человека, которому опасно оставлять этот... эти предметы, – продолжал Барокко. – Как ты хотел сказать, Нитро, я могу на вас рассчитывать?

Нитро отвёл взгляд, как и его друзья, и молчал.

– А кого надо избавить от опасных предметов, Илья Петрович? – подал голос Пётр.

– Верно ставишь задачу. Одну малахольную учительницу. Вы же так и не смогли забрать спицы по-доброму?

Услышав об учительнице, трое затравленно взглянули сначала на директора, потом – на Петра.

– Чего молчите, ну? Нечего сказать? – злился Барокко.

– Я пойду, – вдруг резко произнёс Пётр, вставая с кресла.

Парни обалдело посмотрели на него, а Барокко, потирая руки, коротко сказал:

– Остальные – вон.

Оставшись наедине с учеником, директор внимательно посмотрел ему в глаза:

– Почему ты вызвался?

– Потому что люблю сложные задания, вы же знаете.

– Определённо ты мой самый перспективный спортсмен... и, возможно, будущая правая рука. Если выполнишь задание, похлопочу ради вас с мамой. Может статься, что не комната у вас будет, а целая своя квартира!

На это Пётр ничего не ответил, только до того крепко сжал зубы, что скулы дёрнулись и проступили желваки.

– Мне сейчас, как никогда, нужны хорошие новости... – Барокко прохаживался по кабинету. Пётр следил за ним, заложив руки назад. – Видел, мой ворон пропал?

Пётр взглянул на пустое место на верхней полке:

– Кому он мог понадобиться?

– Да мало ли у меня врагов! Система даёт сбой, часы сбились с круга! Что-то происходит – а я не понимаю что!.. И всё началось с этих спиц Нарекаци, неправильной, буйной шестерёнки!..

Пётр молчал. Он ничем не выдал своего удивления. У учительницы со спицами такая же фамилия, как была у его матери – до того, как та взяла псевдоним. Редкая фамилия.

– Ладно, хорошо, что у меня есть ты. Присядь, я объясню тебе, что нужно делать.

Глава двадцать вторая. Перевёртыши возвращаются

1

Зайдя в дом, Румяна остолбенела. Фаруза шастала туда-сюда, внимательно осматриваясь. Она явно что-то искала, а когда заметила вошедшую, спросила как ни в чём не бывало:

– Ты не видела ключ, Румянушка? Такой, знаешь, простой, длинный... со шнурком.

«Вот так просто, да, Фаруза? И никаких объяснений? – возмущённо думала Румяна. – Ладно, давай поиграем в твою игру!»

– А у ключа благородное имя имеется? – не удержалась она от язвительного замечания. – Может, Ключ Павлович какой-нибудь? Или Ключий Великолепный, к примеру?!

– Тебе всё шутить! – Фаруза недовольно махнула на Румяну рукой, продолжая переворачивать вещи в ящиках комода, открывая-закрывая дверки тумбочек.

– Просто твой разобиженный чайник любит обращения по имени-отчеству. А если его припугнуть, сразу находится. Я подумала, может, и ключ...

– Много думаешь. – Глухой голос Фарузы раздавался из-под кровати. Она туда залезла почти наполовину. – Лучше бы придумала, как открыть тайник... Пчхи!

– Что за тайник? – Румяна присела на корточки рядом с Фарузой.

– Так от которого ключ.

– А-а, ну теперь мне всё ясно! – Румяна помогла Фарузе подняться, та покряхтела для вида и отряхнула несуществующую пыль: за чистотой под кроватью Фаруза следила неусыпно.

Всё ещё сердясь непонятно на кого, а скорее – на саму себя, Фаруза наконец прояснила:

– В библиотеке тайник. Мне нужно его открыть. А ключ пропал. Исчез. Сгинул.

– Скрылся. Запропастился. Пропал без вести...

– Ишь, какая умная! Помогла бы лучше найти, чем упражняться в словах. В словах я и сама могу. А что с волосами-то опять?

Распущенные волосы подрагивали, вытягиваясь к потолку, будто там их ждал невидимый пылесос.

– Твои волосы – как ты: тянутся непонятно куда, вместо того чтобы вести себя послушно.

– А ты – как твои недоеденные мыши под корзинкой. Молчишь, как рыба об лёд.

Фаруза ахнула, прикрыв рот ладошкой.

– Мышей нашла? Ай-ай-ай... – горестно стала приговаривать домработница. – Как же я так...

– Да завралась ты, матушка. Или правильнее: совушка? Садись и рассказывай. – Глаза Румяны сверкнули. – Всё рассказывай, что ты тут вытворяешь.

– Это я-то вытворяю?! – взвилась Фаруза, поставив руки в боки. – Беспокойная ты, лживая девчонка! Я её учила-учила! «Уклонись от зла, сотвори благо». Пригодилось? Верно мне Тревоговерт говорил, тебе иное присловье к лицу: «Уклонись от зла да купи козла!» Ты ведь так и поступила. Всё у тебя было, такая жизнь ладная... да не в коня корм! И вот, «купила козла», очутилась здесь... Поняла теперь, какое счастье потеряла!

– Постой-постой! – Румяну будто окатили целым водопадом новостей. – Давай по порядку. Тревого-верт – это кто?

– Анатолий Михайлович мой, родненький, Вранович. Академик, между прочим, не баран чихнул. – Фаруза строго погрозила Румяне пальцем, будто та имела что-то против академиков. – И ворон... тоже он.

– Ворон – академик? Тот, которого якобы посадили? Ты, значит, сама обманула, а лживая у тебя я?

– Так его, считай, и посадили, – слегка смутившись, отвечала домработница. – Или, по тебе, кабинет Барокко – не темница?

Тут Румяна кивнула – темница, ещё какая.

– То-то же. – Фаруза немного успокоилась. – Насчёт лживости... Сама должна помнить: всю жизнь ты влипаешь в неприятности! Ходячая катастрофа, нераскрывшийся парашют! Сколько я тебя помню, ты...

– В смысле – сколько меня помнишь? Фаруза, ты же кухарка в Златокрине! О чём ты вообще говоришь?

Фаруза неожиданно всхлипнула, приложила уголок фартука к глазам и в расстроенных чувствах упала на стул с мягкой спинкой. Подняла глаза на Румяну – у той полное непонимание на лице. Ну да, ну да. Откуда ей знать!

– Матушке твоей обещание дала. Слишком опрометчиво, пожалела уже тысячу раз. Но делать нечего... Ведь давным-давно Страж между мирами, грозная Фарузураф, стала нянькой непослушной вредине. Тебе то есть.

– Фарузураф? Это твоё имя, Фаруза? – Румяна замерла, только волосы покачивались, живя своей жизнью. Она шевелила губами, что-то говоря про себя. Наконец она воскликнула: – Вы – перевёртыши! Ты и Тревоговерт! Киник, похоже, тоже в вашей компании. У Стражей имена-перевёртыши, так?

Фаруза взглянула на светящееся радостью от догадки лицо подопечной и покачала головой:

– Беспокойная твоя голова. Тебе лишь бы загадки разгадывать. Я ж твоя нянька, ты хоть поняла это?

– Конечно, грозная моя Фарузураф! Всё я поняла. Раф ты себе готовишь, чтобы не забывать себя настоящую? Чтобы помнить, что ты не домработница, а Страж? Просто междумировая нянька у меня! – Румяна заглянула Фарузе в глаза и серьёзно произнесла: – А пряталась почему? Почему оставила меня одну?

– Стражам нельзя иметь сердце. Нельзя привязываться. Но я всё же полюбила вас – сначала твою матушку. Ты знала, что с ней всю жизнь был сундучок с эликсиром молодости. Но она никогда не тратила его на себя – только по просьбе других. И знаешь что? Эликсир при этом никогда не заканчивался! Ведь потрать на себя – он бы весь и вышел. Но она-то об этом не знала! Просто у неё было сердце размером с целый Облакум. И вот пришла пора – я спасла её, через тропос отправила. Что с ней теперь, я не в курсе, но обещание, ей данное, держу. В твоей жизни появлялась – под разными видами. И, как могла, учила тебя. Знаешь, ведь ты была отменной лгуньей!

– Я! – поразилась Румяна, но тут же сникла, вспоминая ложь-траву. – Как только меня Пересвет терпел...

– Не терпел, – сказала Фаруза, – а любил! И сейчас любит.

– Ой, не надо об этом, а то разревусь и не остановлюсь! – Румяна почувствовала, как глаза щиплет и в горле собирается ком.

– Так тебе и надо! – проворчала домработница-нянька. – Может, хоть раз подумаешь, каково ему! Пересвет железо просто, недаром кузнец. Говорил: воображение у Румяны живое, вот и выдумывает всякое. И сын твой, Горька, точно в тебя. Такой же... врун.

– Он не врун! – воскликнула Румяна. – Он... мечтатель!

– Вот-вот, а я о чём? – согласилась Фаруза. – Уж как я обрадовалась, когда вы с Пересветом собрались в Остромир – там врать запрещено, так ты всё равно вывернулась – ложь-траву нашла!

Румяне неприятно было выслушивать всё это, стыдно и неприятно. И она попросила:

– Расскажи про Тревоговерта!

– А-а, про себя-то, гадкую, неприятно слышать! – поняла её хитрость Фаруза. – Конь корове не товарищ, а Тревоговерт – тебе не чета. Бесстрашный, честный и с огромным сердцем!

– Вам же нельзя – с сердцем.

– Нельзя. Да куда его денешь? – пожала плечами Фаруза. – Я всё с ним советоваться улетала – что с тобой делать. Так он меня успокаивал. Говорил: «В конце концов зло всегда льёт воду на мельницу добра». Мудрец наш Тревоговерт! Не зря академик.

– Так и память он для меня выкрал... – тихо сказала Румяна.

– Не выкрал! – возмутилась Фаруза. – А вернул по праву. Ты Киника не знаешь – тот себе на уме, всегда не при делах. Он и не собирался тебе память отдавать. А разве это можно – память у человека забрать! Тогда ж ничего не останется от него!

– Ампиров на это и рассчитывал, – сказала Румяна. – Не зря поил меня летейской водой.

– Нам этот мальчишка не помеха!

– Мальчишка? – удивилась Румяна. Она всегда считала, что Ампиров старше.

– Молода лошадь, да норов стар. Валет Вагантович, путешественник собачий, мудрец недоделанный, больно высоко о себе думает. Да падать больно будет. А вот Барокко... опасный тип! Настоящий охотник. Поэтому нам надо тебя побыстрее в Остромир возвращать. А для этого мне и нужно найти ключ!

– Киник говорил, детали должны сложиться.

– Да? А Барокко попросим подождать? «Извините, Илья Петрович, погодите мои спицы забирать, я сейчас детальки подсоберу и сарафан подходящий надену...» Ну уж нет!

С этими словами Фаруза поднялась со стула и снова засуетилась по дому:

– Да где же этот ключ?!

2

Дверь сипло открылась, а половица хрястнула в полный голос. Это была вторая от порога доска, самая скрипучая. Румяна могла бы и не наступать на неё, ведь знала, как бесшумно передвигаться по библиотеке, но ей нравился отклик крашеного старого дерева.

В лесу деревья постанывают-покряхтывают – вроде как общаются. А тут – половицы. Некоторые – молчаливые наблюдатели, а есть и общительные – вступают в перескрип. Румяне даже казалось, что им нравится, когда на них наступают, – хоть какой-то живой звук в этой пыльной ватной тишине.

На полу серели скошенные ромбы света из окон. Полнолуние! Даже свечи не нужно.

Румяна переложила спицы из правой руки в левую и стала искать тайник. Обойдя библиотеку, она присматривалась к каждой стене в поисках чего-то необычного. Заглянула за витиеватую, мерцающую позолотой раму с изображением всадницы на коне. Ни следа от того, что можно было бы принять за тайник. Тогда она остановилась напротив книжного шкафа во всю стену и принялась рассматривать книги – так, будто бы видела их впервые. «Лучший способ спрятать что-либо – положить на самое видное место», – рассуждала она, залезая на старую стремянку, которая в ответ издала тонкое приветствие. Румяна трогала корешки книг, касаясь тех, которые никогда не читала. Сюрприз мог оказаться в каждой неизвестной книге. «Или – за книгой!» – вдруг сообразила она и пригляделась к стенке шкафа за отодвинутыми книгами. Исследовав верхние уровни книжной «многоэтажки», она спустилась на пол. Решила отойти и посмотреть как бы со стороны – вдруг ей придёт светлая мысль, которая разгонит тьму неведения!

И в этот самый момент окно справа от неё – откуда светила луна, – распахнулось, стёкла зазвенели так, что Румяна испугалась: вдруг они сейчас посыплются прямо на пол! В проёме она разглядела кого-то в чёрной одежде с капюшоном. Ввалившись в комнату, некто тут же вскочил на ноги, аккуратно закрыл окно – сначала внешнюю раму, тихо, почти неслышно – после того грохота, что он устроил. Закрыв внутреннюю раму, человек в чёрном повернулся и, помедлив, откинул капюшон. Он выглядел не менее испуганно, чем Румяна. Его глаза блестели, а бледное лицо застыло, будто увидело привидение.

Румяна в изумлении уставилась на Петра. Да-да, сомнений не было, это Пётр собственной персоной. Они молча таращились друг на друга где-то с минуту. Парень опустил глаза на спицы, которые Румяна держала в руках, и наконец произнёс хрипло, едва разлепляя губы:

– Не спиц-ца?

Румяна тоже взглянула на спицы, зажатые в руке.

– Э-э... нет. Две спицы! – Перехватив одну из спиц правой рукой, она взмахнула ими вверх – получился жест волшебника, призывающего магию с неба.

Похоже, Пётр тоже так подумал, потому что невольно отскочил. Но смутился – ведь он невольно показал свой страх. Поэтому тут же сделал шаг вперёд:

– Я говорю: ночь, а вам не спится?

Румяна тихо засмеялась. Смех тут же разогнал и неловкость, и страхи. Зловещая тишина попряталась по углам.

– Я пришла по делу, – отвечала она, метнув мимолётный взгляд на полки с книгами.

«Вот сейчас... вот сейчас она спросит, что я тут делаю, а я отвечу...» – Пётр мысленно прокручивал заготовленные фразы. Он смотрел на Румяну напряжённо, каждую секунду ожидая вопроса. Но слова учительницы его обескуражили:

– Что значит эмблема на твоей кофте? Буква «U» – что это?

– «Андердог»^[33], – на автомате произнёс Пётр, переключаясь со своих назойливых мыслей. – Название команды.

– Команды по киберспорту, да?

Пётр кивнул. Он облизнул пересохшие от волнения губы. Напряжение не уходило. Он сжал ладони в кулаки. Снова разжал.

– Рядом с буквой – это же собачья морда? – Румяна продолжала разглядывать эмблему.

– Доберман.

– Так вот как называется эта странная собака с рогами! – Румяна вновь засмеялась. – Я видела такую недавно. Но не поняла, почему у неё уши такие необычные.

Теперь диалог с учительницей забавлял Петра: он залез ночью к ней в дом, а она спрашивает о доберманах.

– Уши купируют в щенячьем возрасте.

– Купируют – это что же?..

– Отрезают.

– Но... зачем? – Глаза Румяны заняли пол-лица.

– Это же полицейские собаки, они должны быть неуязвимы для преступников, которых преследуют. Хвосты им тоже поэтому отрезают.

– Как! Ещё и хвосты!

– Странно, что вы этого не знаете, – усмехнулся Пётр.

А Румяна вдруг смутилась и покраснела, как случалось всегда, стоило ей выказать незнание о самых простых вещах этого мира.

– Это никуда не годится – резать собакам уши, – сказала Румяна, прячась в тень от лунного света, чтобы скрыть смущение.

– Зато красиво.

– Себя пусть режут ради красоты. Чем собаки виноваты? – строго сказала Румяна и сразу стала похожа на училку.

Пётр неловко себя чувствовал: как будто это он лично отрезал́ собакам уши, – так на него смотрела из темноты эта странная учительница. Он снова бросил взгляд на спицы. «Интересно, что же в них такого?.. Зачем они понадобились Барокко?»

– А эти ваши... спицы. Они что-то вроде волшебных палочек? – выпалил он вдруг.

– Ах-хах-ха! – в третий раз за встречу засмеялась Румяна. – Они, конечно, способны на кое-что, но до палочек волшебных им далеко.

Прищурившись, она оглядела Петра с ног до головы и медленно произнесла:

– Ваша команда – как те доберманы: неуязвимые, урезанные ради красоты... цепные псы Барокко. – И её глаза сверкнули.

«„Цепные псы Барокко“, – повторил про себя Пётр. – Как точно!.. Но я как раз пришёл разорвать эту цепь». Он залез в карман. На ладони светился клубок ниток. То ли он сверкал сам по себе, то ли свет полной луны так играл на его нитях – непонятно, но глаз от него было не оторвать.

– Что это? – От любопытства Румяна вытянула шею, и лицо попало в освещённую часть комнаты.

– Это вам, – сказал Пётр, приближая к ней ладонь с клубком и внутренне удивляясь, как это она из строгой учительницы моментально превратилась в любопытную девчонку.

– Какие удивительные нити. – Румяна взяла мягкий клубочек.

– Нити судьбы, – сдавленно произнёс Пётр, боясь выглядеть глупо.

– Нити судьбы – это именно то, что мне нужно! – радостно воскликнула Румяна.

– Что вы собираетесь с ними делать?

– Посмотрим. – Румяна крутила в пальцах клубок, то сжимая, то расправляя его. – Спицы подскажут. Свяжу что-нибудь эпичное! Не прозаические же панталоны вязать из нитей судьбы. – Она замолчала, посмотрела на Петра, и тут они вместе рассмеялись.

Петру хотелось задержаться ещё, продолжить ночную беседу с этой чудаковатой учительницей. Никогда прежде он не чувствовал себя так свободно. Была ли причина в собеседнице, рядом с которой любое волшебство воспринималось самым обычным делом, или действительно ночью мир открывается по-другому, как он прочитал когда-то в хорошей книге, – но Пётр понимал, что эта встреча запомнится на всю жизнь. Однако пора было уходить, пока не случилось что-нибудь непредвиденное.

– Прощайте, – сказал он и метнулся к окну.

Выпрыгнув на тонкий снег, Пётр подумал: «А ведь она так и не спросила, зачем я пришёл. – И он ответил сам себе на этот незаданный вопрос: – Я пришёл, чтобы помочь вам. Вам, а не Барокко».

3

– Нити судьбы, – повторила Румяна вполголоса и положила клубок в карман ночной сорочки. Деталей становилось так много, что пора было устроить им смотр. – Но мне нужен тайник! Не зря же Фаруза устроила такой переполох.

И она вновь обратила взгляд на книжные полки. Медленно рассматривала череду корешков, сливавшихся в единое полотно. Каждая книга ловила немного лунного света, который приоткрывал объём – закруглённую поверхность переплёта. Но вот в повторяющемся рисунке книжных полок она обнаружила сбой – слишком сглажено выглядели корешки. Она подошла ближе, провела рукой – книги были будто склеены. А значит... Значит, они ненастоящие и за ними что-то скрывается. Понажимав на корешки, Румяна привела в движение скрытую пружину – и дверца – имитация книжной полки – с мягким щелчком открылась. За ней светлела дверца тайника с таким же простым замком́, что был у Ампирова в кабинете.

– Без вас мне всё-таки не обойтись, – сказала Румяна спицам и приготовилась соорудить из них отмычки, как вдруг услышала тихий шорох в тёмном углу. Когда оттуда раздался голос, она вздрогнула и чуть не выронила спицы:

– Почему тебе обязательно нужно что-нибудь украсть? Подслушать, подсмотреть... Память отшибло, а привычки остались.

Румяна резко обернулась, но в темноте, куда не попадал лунный свет, невозможно было что-то разглядеть. Она знала, что там стоит кожаное кресло. Кто мог там сидеть? И как он оказался тут? И... неужели он всё это время был здесь?..

Послышался скрип кресла, и из темноты вышел большой мужчина с пышной бородой и тёмными густыми волосами до плеч. Одет он был в костюм, который висел на нём слегка мешковато.

– Анатолий Михайлович? – догадалась Румяна. – Тревоговерт?

– Второй раз не даю тебе стать воровкой, – покачал головой мужчина. – Зачем ты полезла в мой тайник?

– Фаруза сказала... Мне нужно вернуться домой как можно быстрее, а для этого...

– Если Фарузураф будет ругать тебя за непослушание, передай ей от меня, что нехорошо нарушать договорённости, – сказал Анатолий Михайлович. – Вы такие неугомонные, страшно оставить вас одних. Благо развязка близка. А теперь я прошу тебя закрыть тайник и покинуть мою библиотеку.

Голос мужчины звучал очень мягко, даже ласково, но Румяне бы и в голову не пришло ослушаться просьб, которые обращал к ней этот голос. Она попятилась к двери, но вдруг остановилась.

– Простите меня, пожалуйста, – едва слышно прошептала Румяна.

Как же глупо было пойти на поводу у Фарузы и так вляпаться! А ведь она всего лишь хотела сделать приятное домработнице... няньке. Которая так и не нашла ключ, но очень хотела открыть тайник.

– На самом деле ты просто хотела приключений, – ответив на её мысли, произнёс мужчина. – Если ключ не находится – значит, для того есть причины, не так ли? Но вам всё нужно решать самим. Вы не можете принять, что жизнь идёт своим чередом и не надо ничего ни ускорять, ни взламывать!

– Нужно было дальше собирать детали. – Румяна удручённо вздохнула, сминая клубок в кармане.

Повисло молчание. Похоже, Анатолий Михайлович исчерпал запас слов на сегодня. Он молча ждал, пока Румяна уйдёт.

Закрывая дверь в библиотеку, Румяна услышала знакомый звук – трепыхание паруса на ветру. И снова всё стихло.

Глава двадцать третья. Киник много говорит

1

На столе разложены предметы – все её вещицы.

Спицы, очки, кораблик, камни, пёрышки. А ещё маленькое полотно, размером с носовой платочек, связанное из нитей судьбы. Киник сказал – это детали. Ей нужно их собрать. Ну что ж... Фаруза ушла на рынок за продуктами, и Румяне никто не должен помешать. Она разгадает шараду и вернётся в свой мир.

Снова заболело там, где живёт душа. Румяна часто стала с ней разговаривать. Со стороны казалось, что она слегка свихнулась и говорит сама с собой. Но она просто общалась с душой. Самое сложное было найти для этого время и место, где её никто не слышит. Да, с этим было туго: последнее время вокруг неё стало так много людей, и она всем стала очень нужна. Когда-то тяготившее её одиночество стало желанным и недостижимым, как линия горизонта.

Стук в дверь. Эх, недостижимое одиночество! Румяна свернула карту, спрятала предметы и пошла открывать. Ампиров, как всегда, вошёл быстрым шагом, не снимая ботинок. За ним тут же расплывались дорожки грязи, смешанной с подтаявшим снегом. Румяна нахмурилась.

– Зачем вы здесь? – Она и не собиралась быть вежливой. Но внимательно посмотрела на гостя: как она раньше не замечала, что её бывший начальник одного с ней возраста? Если не младше! А ведь он ей внушал уважение и страх. Может быть, поэтому представлялся старше, чем он есть на самом деле?

– В теме с колодцами и деревьями тебе меня не переиграть, – атаковал Ампиров. – Ты же знаешь: у меня связи – везде...

– Так уверены? – Румяна выгнула бровь. Новое выражение в арсенале её мимики.

– Послушай, Румяна, что тебе нужно?

– А это не очевидно?

– Да прекрати отвечать вопросом на вопрос!

– Не задумывались, что я вообще могу не отвечать? Не впускать вас, не говорить с вами, смотреть мимо вас. Будто вы – призрак. – Она усмехнулась.

– Кто прошлое помянет – тому глаз вон.

– А кто забудет – тому оба.

– В твоём случае как раз лучше забыть о прошлой жизни. Лучше оставить всё, как было до того, как... Пока ты была моей помощницей. Поверь, в этом мире я могу помочь тебе устроиться. У нас с тобой гораздо больше общего, чем ты думаешь...

– Готовы раскрыть мне очередную тайну? – насмешливо спросила Румяна.

– Тайну твоей семьи, – произнёс Ампиров, и Румяна перестала улыбаться. – Наши матери – сёстры. Моя матушка так и не смирилась с тем, что эликсир молодости достался её сестре – твоей матери, Ладе. Она сгубила Ладу и тебя не пожалеет – лишь бы завладеть наследством. Это она просила меня забрать тебя из Остромира, чтобы сундучок с эликсиром достался ей. Видишь, тебе лучше оставаться здесь.

– Но зачем ей сундучок без ключиков? – Румяна невольно прикоснулась к медному кулону.

– Тут она просчиталась, – криво усмехнулся Ампиров. – Но стоит тебе вернуться – и она найдёт способ взять своё. Ведь ты забудешь обо всём, что здесь произошло.

– Неправда. Всё важное я заберу. Оно останется вот тут, – Румяна показала на свою голову, – и тут, – приложила руку к груди.

– Нет, Румяна, – покачал головой Ампиров. – Твоя память останется здесь.

«Так вот о чём говорил Граммофон! В сейфе были мои собственные воспоминания! Похоже, Ампиров не в курсе пропажи». – И Румяна с невозмутимым лицом произнесла:

– Спасибо за визит, но вынуждена просить вас покинуть этот дом. Я уверена, вы найдёте того, кто будет покупать вам леденцы, Винир Виленович... или как вас там зовут.

– Ты надеешься, что Стражи тебе помогут? Как бы не так! Тебе никогда не позволят прикоснуться к настоящим сказ-перьям.

– К настоящим?.. – растерянно переспросила Румяна.

– В орон бережёт перо похлеще, чем Барокко – свою линзу. Ведь оно – то самое, которое по-настоящему связывает миры. А твои спицы – лишь подделки, ничего не значащие.

«Так вот что хранится в тайнике Тревоговерта! – подумала Румяна. – Настоящее перо Птицы Слыть! Выходит, всё это правда – то, что написано в книге Начал Облакума».

– Барокко так не считает, – вслух произнесла она. – Зачем ему охотиться за подделками?

– Просто он ошибся. – На губах Ампирова играла весёлая улыбка, делая его похожим на мальчишку, которому удалась шалость. – Повёлся на игрушки.

– То-то вы от меня эти игрушки прятали! – усмехнулась Румяна.

– То есть мои слова тебя не убедили? – Ампиров стал серьёзным.

– Ни слова, ни угрозы, ни козни моей тётушки не заставят меня отказаться от Остромира.

– Я-то покину этот дом, – злобно произнёс Ампиров. – А вот тебе, надеюсь, покинуть этот мир не удастся. – И, увидев деревце в горшке на подоконнике, произнёс, едко усмехнувшись: – Если только не вырастишь себе новый тропос.

2

Когда Ампиров наконец ушёл, Румяна выдохнула и пошла искать чайник.

Какой бы ни была история её матери и тётки, у Румяны была своя собственная семья, к которой душа рвалась так сильно, что она даже стала опасаться: а не разделится ли надвое, как Ампиров, – не станет ли душа призраком, не улетит ли в Остромир, оставив бедное тело в сарафане и в одиночестве. Надо срочно вернуться к плану – собрать детали, как говорил Киник, и исчезнуть поскорее из этого Кедрова, навязшего в зубах, как мятные леденцы.

Иван Чаевич никак не находился.

– Пойду приготовлю раф...

Но и эта уловка не сработала. Чайник спрятался надёжно.

Румяна развернула карту. На неё поставила кораблик. Камни легко вошли в углубления посередине, друг за другом. Перья тоже нашли своё место – по бокам бортиков. Но что предполагается поставить вперёд, в длинную прорезь поперёк носа корабля?

Румяна положила руки на стол и прилегла на них, пристально разглядывая почти готовый к «полёту» кораблик. Из этого положения она увидела, как блестящий металл сверкнул с подоконника. Подойдя к окну, Румяна удивилась: за шторой прятался чайник. Она взяла его, но залюбовалась разгулом стихии за окном: ветер набрасывал снежинки в окно, так что Румяна даже зажмурилась – казалось, снег летит прямо на неё, но стекло надёжно защищало от снежной бури.

Тут её осенило: стекло. В кораблике должно быть стекло. Поставив чайник обратно на подоконник, она подбежала к столу и взяла очки златокринского дворецкого. Стёклышко встало в пустовавшую прорезь, будто всегда тут и было.

Теперь всё готово? Почти. Снаряжение, добытое разными способами – подарок от соседа-оформителя, артефакты из сна и разных демоверсий Облакума, – хранило частичку приключений её учеников и обещало ей самой небывалую авантюру, путешествие между мирами – желанное, волнующее, непредсказуемое... Кораблик вернёт её туда, откуда она родом, – в Остромир. Волшебные очки – чтобы увидеть чудо, как будто обещание встречи с Изумрудным городом. Карта – начало любого путешествия. Камни-навигаторы – компас для поиска верного пути. Перья – крылья для полёта. Оставались ещё спицы и полотно судьбы. Она пыталась ставить спицы как циркуль-измеритель, но – увы! – ничего не происходило! И что делать с нитями судьбы – тоже было непонятно. Может быть, она связала не то?..

Вдруг – шум падающих пакетов. Как она зашла, что Румяна и не слышала?

– О, вижу, ты отыскала дорогу домой в этом городе дорог, – произнесла Фаруза. – Собрала из деталей. Как Тревоговерт и говорил... В последнее время этот перекрёсток миров стал слишком оживлённым, к чему бы это? – Фаруза выкладывала из пакета овощи. – Ну что, нашла на карте нужный тропос?

Румяна вздохнула. Ей нужна была какая-то подсказка, знак!

– Ну-ка, покажи. – Фаруза вымыла руки, вытерла их полотенцем и деловито осмотрела карту с неподвижным корабликом. – Так, так... А мачты где?

– Здесь должны быть. – Румяна показала на дырочки в кораблике – последние незанятые прорези.

– Ну и что ты тупишь, Румянушка? – С этими словами Фаруза взяла спицы и воткнула их в кораблик. – Теперь всё на месте.

Румяна в восхищении смотрела на няньку.

– Ветер тебе в паруса – и вперёд к своей судьбе!

«Ветер в паруса!» Румяна вдруг вспомнила сирену, которая дула на сухой листок, отправляя его в плавание по холодному озеру.

– К моей судьбе, – прошептала она, прикрепив вязаный серебристый платочек к спицам.

В тот же миг поднялся ветер, «парус» кораблика надулся, перья затрепетали, камни вспыхнули ярким светом, и через стекло очков прошёл зелёный луч, высвечивая путь Летающему кораблю. «Плыви, пташка, а потом назад возвращайся!..», «Неугомонная моя лисавка!..», «Люблю этот ветер, солью он пахнет...» – голоса из сновидений слились в единый зов.

Кораблик проехал по карте по объездной дороге и остановился далеко от Кедрова. Румяна прочитала надпись мелкими буквами: «Библиотека Снегиря».

– Твой Валик Вергилиевич говорил, что я больше не буду одна. Ну, когда сказал, что тебя тут поселят. Выходит, врал как сивый мерин...

Румяна с удивлением взглянула на Фарузу, но та хитро улыбалась. Румяна стиснула няньку в объятиях и сдавленно произнесла:

– Значит, остаёшься...

– Дела Стража тебя не касаются, вообще-то.

– Тогда не бросай тут Еву... Кто будет готовить ей блинчики?

– Это если родители её ко мне отпустят, – заметила домработница.

– А как же! Ведь раньше пускали.

– Её пускали не ко мне, а к тебе. Ты учительница. А кто я? Прислуга.

– Знаешь, Фаруза, – продолжала Румяна, пропуская мимо ушей пассаж про прислугу, – если у них будешь ты – всё там наладится.

– Ты так на меня рассчитываешь? Не многого ли ждёшь? – фыркнула Фаруза. – Я, конечно, везу, как могу. Но ведь и лошадь кашляет.

– Кстати! У Звеницких же дедушка больной. Ему, как и Еве, нужна забота. Проведаешь его? Тебе не впервой возиться с академиком.

– Посмотрим, посмотрим. – Фаруза отвернулась и принялась мыть овощи. – Пора ужинать, поможешь?

Румяна улыбнулась и подумала: эта беспокойная душа поднимет дедушку, даже если тот лежит при смерти. Нажарит блинчиков, он от одного запаха подскочит и побежит на кухню.

3

Остановка находилась довольно далеко от Библиотеки Снегиря. Румяна больше двух часов тряслась по новой трассе на стареньком пузатом пригородном автобусе, пока он не выкинул её почти что в чистом поле. Снег лежал пока тонким слоем, припорошив серо-безрадостную картину белизной чистого листа.

Румяна вышла из автобуса и огляделась. В руках пристроился заботливо обмотанный шарфом горшок с тополем. Башмаки с загнутыми носами она держала за шнурки. Румяна заметила тонкую ниточку тропинки, что вела от дороги в сторону темневшего вдали поселения. Поскольку других дорожек не обнаружилось, Румяна уверенно пошла по тропе.

«Тропа к тропосу», – мысленно сказала себе Румяна. Она вспоминала всё, что узнала о Библиотеке Снегиря от своего ученика Родиона. Кто бы мог подумать, что мысль поделиться с классом идеей докладов по деревьям и колодцам окажется той самой «тропой к тропосу», которая сейчас ведёт её к финалу этой затянувшейся экскурсии девушки со спицами. Спасибо, как говорится, этому миру, но пора возвращаться в свой дом, милый дом.

Выкрашенная в светло-голубой цвет библиотека мало отличалась от соседних домов, если бы не дерево, торчавшее из крыши. Лиственница была настолько высокой, что Румяна почти не сомневалась, что, забираясь по ней выше и выше, она дотянется до неба. Здание казалось горшком, из которого торчало деревце-переросток, которое давно требует пересадки, – прямо как белый тополь, который она всю дорогу держала на коленях, словно замотанного в шарф ребёнка.

Библиотека главным входом смотрела на дорогу. За строением был заброшенный сад, который спускался к реке, темневшей у обрывистого берега. Участок был обнесён редким тёмным штакетником.

Румяна задержалась возле калитки в сомнении: ей нужен был Киник, но сталкиваться с хозяином библиотеки Снегирём не входило в её планы.

Появившаяся из-за двери знакомая голова с пышными усами развеяла её опасения. Вслед за головой высунулась рука, и палец поманил гостью. Озираясь по сторонам, с колотящимся сердцем, Румяна почему-то на носочках пробралась к входу и быстро вошла внутрь. Миновав крошечную прихожую, пропахшую пылью и сухими листьями, она прошла в небольшую светлую комнату, которая раньше, по всей видимости, была больше, но теперь её перегораживали на две части длинные стеллажи с книгами. Центр комнаты занимал ствол дерева, вокруг него и повсюду на свободных местах лежали стопки книг. Свободного пространства почти не было; на крохотном пятачке возле окна примостились два стула и стол, тоже заваленные книгами.

Киник пригласил Румяну присесть, положив книги со стула прямо на пол и с интересом разглядывал её горшок с деревом.

– Значит, разобралась с деталями? – сузив жёлто-зелёные глаза, спросил Киник.

– Кораблик показал на это место. Мой ученик рассказывал мне о библиотеке: Снегирь – это его дед.

– Неужели Родион? – Глаза Киника блеснули.

– Откуда вы знаете? – в свою очередь удивилась Румяна.

– Так ведь я тут живу, – сказал Киник. Он встал, обошёл дерево справа, но вместо господина в клетчатом слева появился... кот.

«Ма-а-ау», – внушительно произнёс он, и Румяна тотчас узнала его по голосу – мягкому, урчащему... Как это она сразу не поняла, что такой голос может быть только у кота?

Кот редкого клетчатого окраса тем временем снова зашёл за дерево и – р-раз! – перед Румяной вновь господин с усами.

– Пропавший кот – это вы? Родион рассказывал про вас!

– Давай на «ты». Мы больше не связаны условностями Кедрова.

Когда Румяна кивнула, Киник продолжал:

– Значит, Родион... Я рад, что мальчик заметил моё отсутствие. Никогда не видел его особого расположения, а вот ведь, оказывается... – Киник даже смахнул слезу. – Мне пришлось надолго покинуть сей гостеприимный дом и это чудесное дерево. И я бы с большим удовольствием проводил время в твоём мире, чем здесь. «Сказка ложь, да в ней намёк...» В Остромире всё происходящее имеет смысл, «добрым молодцам урок».

– Но мой мир не ложь.

– Твой мир – сновидение наяву, записанное автором. Все события твоей жизни – сказка, сон. И всё же: эта реальность тебе не мила, ты хочешь вернуться в свой сон.

– Я хочу вернуться в свою настоящую жизнь. Пусть она всего лишь сказка, как ты говоришь. В конце концов, жизнь каждого – это сказка, которую он пишет сам.

– Я тебя понимаю, – кивнул Киник. – Сказка из твоих воспоминаний намного привлекательнее реальности Кедрова.

– Ты так плохо думаешь о местном обществе?

– Да. В лицемерном обществе я предпочитаю быть котом.

– Почему?

– Кот является самим собой и всегда сам по себе. Это по мне.

– Но ты превращаешься в человека...

– Когда нужно предстать тем, кем я не являюсь. Человеку это удаётся лучше всех.

– Я хотела спросить про Ампирова. Я знаю, кто он, но не понимаю: почему он был призраком, когда я видела его в Остромире?

– Такая у него способность! Каждому своё. Его душа умеет отделяться от тела и бывать на родине, имея вид призрака.

– Но как же он мог оставаться без души здесь, в Кедрове?

– Для его должности наличие души не является обязательным условием, – хмыкнул Киник.

4

– Кораблик из моего сна – как он оказался у тебя? – спросила Румяна.

Киник цокнул и вздохнул – будто приходилось объяснять простые вещи непонятливому слушателю.

– Я вижу твои сны – они попадают сюда из Облакума. Они – как мельтешащие картинки на экране, я не обращаю на них внимания. Но вот к одному сну я прислушался – там звучала песня...

– Ярик! – радостно воскликнула Румяна. – «Вьюна» я пела ему с детства, это его любимая.

– И мой старик любит петь.

– Снегирь?

– Он. Любит и умеет, заметь себе. Нет ничего лучше, чем лежать на печке и слушать, как он «Вьюна» поёт. Твой сын как раз пел... И я заприметил у него кораблик. Решил, что он поможет в деле, и забрал его себе, пока сон не кончился.

– Поэтому кораблик привёл к библиотеке Снегиря?

– Нет, просто это ближайший тропос... из управляемых.

– Управляемых?

– Когда есть Страж. Они должны быть вместе – тропос и его Страж. Колодцем тропос становится, если срубают дерево. Например, как в том тропосе, через который ты попала сюда. Там Стража больше нет.

– Что с ним случилось?

– Его вроде как убили. Но не убили. В общем, он стал экспонатом. – Киник кисло усмехнулся. – Такой уж он, Тревоговерт! Выбрал себе местечко... Как он только выдерживает этого Барокко! – Киник снова поморщился. – Обычно тропосы охраняют птицы: вороны, попугаи и другие, обычно такие, кто долго живёт. Стражи тропосов могут жить столетиями – они не должны вызывать подозрений.

– Но ты же кот! – невольно вырвалось у Румяны.

– Вообще-то, попугай. В прошлом. Меня тоже однажды убили. – Киник изобразил убитое горем лицо. – Это стародавняя история, не стоит ворошить прошлое. Попугай Натан умел летать, а кот Киник только и может, что греться на печке у старого Снегиря.

– Но ты помогаешь мне, – тихо сказала Румяна.

– Ты так думаешь? – заинтересованно взглянул на неё Киник. – Моя задача соблюдать равновесие между мирами. Вот, приходится вмешиваться в кашу, которую заварил Вина.

– Кто?

– Ну, Ампиров по-твоему. Вина. Сын Жухлицы.

– Как Жухлицы? Ведь он сын... – Румяна споткнулась, не зная, стоит ли делиться с Киником тем, что рассказал ей Ампиров.

– Жухлицей звали древнюю ведьму. Но позже её сменила молодая женщина, ученица, которая из-за проклятия выглядела как Баба-яга.

– Что за проклятие?

– О, это тёмная история правителя Мутьяна. Это он её проклял. Но не думаю, что тебе стоит об этом знать. – Киник сердито взглянул на Румяну. – Вина похитил тебя из-за наследства – медного сундучка, в котором собраны составляющие эликсира вечной молодости: янтарь, ладан, живица, жемчуг. Правда, тут вышла ирония: забрав тебя, Вина не только освободил путь к сундучку, но и забрал его ключи! «Дары волхвов», – усмехнулся Киник. – Сундучок, кстати, Жухлице принёс Пересвет. Она пообещала ему взамен, что вернёт тебя. Но технически вернуть назад персонаж из Облакума не так-то просто. Колодец не самая удобная вещь для перехода. Да Вина и не собирался назад! Ему понравилось, что ты его послушная помощница. Одному в чужом мире тоскливо, а ты для него стала необходимым человеком. И, что важно, полностью от него зависимым!

– Почему ты мне сразу всего этого не сказал?! – воскликнула Румяна. – Ведь я могла бы вернуться домой гораздо раньше!

– Мы, Стражи, следим за балансом. Но свой путь каждый выбирает сам. И не только выбирает – идёт по нему тоже сам! Знай: ты сама выбрала путь домой!

– Разве не ты подстроил всё?

– Только детали. Но уникальный сюжет из них выкладывала ты сама. Начиная с этой неожиданной работы в школе, где ты нашла совершенно непредсказуемое применение открывшимся тебе возможностям...

– Имеешь в виду спицы?

– Имею в виду твою бурную фантазию! Но не только. Ты и вправду открыла в себе призвание. Именно благодаря тебе и твоим ученикам всё случилось именно так, как случилось. Весь узор пути к себе ты связала сама. Из подручных средств.

– Значит, моё возвращение не могло произойти раньше?

– Ничто не происходит само по себе. Ты делаешь выбор, производишь действие, и происходит событие. Даже то, что ты попала сюда, – результат твоего выбора и твоих поступков. Никто тебя сюда не тянул, – хмыкнул Киник.

– Но Ампиров... – пыталась оправдаться Румяна.

– Ты так проживала свою жизнь, что в ней появился Ампиров.

– Не понимаю. Ведь Ампиров перетащил меня сюда из-за своей матери, – совсем тихо сказала Румяна.

– Это его история, тебя она не касается! Не коснулась бы. Уж не хочешь ли ты оправдывать собственную беспечность дурным поведением плохого мальчика? Честное слово, детский сад. Один поэт как-то сказал: «...Избегайте приписывать себе статус жертвы»... – И Киник лукаво подмигнул.

– Ну знаешь! – Румяна вскочила. Она разозлилась, что он бьёт её же собственными словами. – Ты довольно циничный тип.

– Так и есть: «по имени и житие» – знаешь такую пословицу?

– А что, попугай Натан был добрее? – язвительно заметила Румяна.

– Попугай Натан был другим. И ему никто не делал нервы, – с особой интонацией произнёс Киник, будто что-то вспоминая.

Вдруг за стеной раздался шум. Румяна испуганно глянула на Киника.

– А ты как думала? Век будем тут с тобой трепаться? Надо поторопиться! Не хочется попасться на глаза деду Снегирю.

– Он не знает о тропосе?

– Дед очень хитрый. Никогда не знаешь, ведает он о чём-то или нет. А проверять не хочется. Для всех лучше мне оставаться котом. А ты, – и он направил указательный палец в сторону Румяны, – меня компрометируешь!

– А можно... можно ещё вопрос?

Киник подошёл к стене, приложил ухо, прислушался.

– Валяй свой вопрос. Только быстро.

– Кто создал Остромир?

Киник расплылся в улыбке.

– А я всё ждал: спросишь или нет? Это ведь самое интересное! Но и самое секретное, увы! Одно могу сказать: создатель Остромира частенько гостил у академика Врановича. Златокринская кухарка Фаруза создана по образу домработницы. О, автор уверен, что Фаруза – его собственный персонаж. – И Киник тихо рассмеялся.

– Создатель моего мира живёт в Кедрове?! – Румяна чуть не потеряла дар речи. Неужели она могла встретить своего создателя... прямо вот так – на улице? А что, если её придумал кто-то из знакомых ей кедровцев?! Кто-то из учеников или их родителей? Это просто не помещается в голове!

Но Киник вдруг замолчал и стал очень серьёзным. Наконец он сказал:

– Я болтун. Видимо, попугай во мне не до конца умер. Я открыл тебе столько секретов, сколько во всех тайных книгах златокринской Книжницы не сыщешь. Единственное, что меня оправдывает, так это то, что я давно ни с кем не общался и просто соскучился по разговорам. И единственное, что меня извиняет, – то, что ты забудешь обо всём, что здесь видела и слышала, когда вернёшься в Остромир.

– Я не хочу забывать! – воскликнула Румяна.

– Не получится. – Румяне показалось, что на лице Киника промелькнуло злорадство. – Твоя память остаётся здесь. Во время прохода через тропос память рассыпается янтарём и собирается в подобие человека. На обратном пути она растворяется – становится памятью.

– Почему ты не хочешь, чтобы я взяла с собой воспоминания? – Румяна не понимала, какую игру ведёт Страж.

– Едва ли это будет правильно.

– Но ведь ты помогаешь мне!

– Я храню баланс. Чересчур сведущий в делах Иного мира сказочный персонаж – сомнительный баланс, не находишь?

– Так вот почему ты был таким разговорчивым...

– Потому что ты всё равно всё забудешь, ага. Всё, что было до прохождения через тропос, уничтожится из твоей памяти... Поэтому, – бодро добавил он, – я и выболтал тебе кучу секретов. Ничем не рискуя!

Румяна нащупала в сумочке янтарную фигурку и едва удержалась, чтобы не улыбнуться в ответ на бьющую через край самоуверенность Киника. Ведь он уверен, что перехитрил Румяну.

– Ну как, готова вернуться домой?

– Да. Пора заканчивать затянувшийся визит.

– Что ж, тогда полезли на дерево.

– Прямо наверх?

– Ну да. Сначала на крышу – не бойся, там лестница, а оттуда – к вершине лиственницы. Я смотрю, деревце прихватила, – усмехнулся он, кивнув на тополь в горшке. – Сувенир из путешествия?

– Нельзя?

– Конечно, можно, – широко улыбаясь, отвечал Киник. – Тем более что он исчезнет – как и все воспоминания, когда ты перейдёшь через тропос.

На дерево они забрались вместе, но дальше она должна была лезть сама.

– Когда доберёшься до вершины, хватайся за канаты. А потом – не пугайся, окажешься в кротовой норе, на другом конце которой попадёшь домой. Ну, бывай!

Он в последний раз окинул спутницу внимательным взглядом.

– А ты отчаянная! Знаешь, что предстоит забыть невероятную, может, самую удивительную историю твоей жизни... И даже не побледнела!

– С чего бы это? Я ведь Румяна. «По имени и житие» – знаешь такую пословицу? – подмигнула она Кинику и полезла вверх.

Эпилог

Год 7516, Остромир

У Румяны сегодня разговорчивое настроение. Значит, надо много слушать, поддакивать и значительно мычать в ответ. Прежде Пересвет этого не замечал. Как и многое другое – не видел, не слышал. И значительно мог только молчать, а не мычать. Выяснилось, что молчание Пересвета для его жены – что мехи для кузнечного горна: раскаляют докрасна! Румяна начинает распаляться, пыхать и фыркать, сыпать искрами из глаз – пока вдруг сама не превратится в пламя, не знающее границ. Невидимый, но оттого не менее разрушительный взрыв – хуже, чем ущерб от неуправляемого кузнечного огня. Ибо развалившуюся печь можно перебрать, потрескавшуюся – подновить, а с женой кузнечные правила не работают.

– Ты слушаешь? – долетел до Пересвета её любимый вопрос.

– М-м-м, – утвердительно отвечал муж.

– Как думаешь, примут в Ученисвете мою исследовательскую работу?

– Зачем мудрецам твоё вязанье? – не понял Пересвет.

– При чём тут вязанье?! – вспылила Румяна. – А говоришь – слушаешь! – И она снова фыркнула.

Ну как можно столько фыркать? Как можно испытывать одновременно столько эмоций: радоваться, сердиться, дуться, метать молнии... И это всё его жена! Такой сложный сплав. Можно было бы и попроще...

– Понимаешь, тропосы, оказывается, бывают не только деревьями, но и колодцами, – продолжала она развивать свою мысль, начав ходить из угла в угол. – Значит, в истории про Алису описано попадание в параллельный мир через тропос-колодец! То есть это был не сон, а настоящее путешествие. Первое в литературе описание кротовой норы. Или не первое? – Румяна задумалась и машинально достала из сумочки-носка веточку с ярко-рыжими ягодами и взяла одну из них в рот. – Причём в книге есть намёк на это: Алиса с сестрой сидели под деревом, и я думаю...

– Откуда у тебя люсиника? – прервал интереснейший поток сознания Пересвет.

– Э-м-м... – Румяна, смутившись, засунула веточку с ягодами обратно в сумочку и посмотрела на мужа, поставив брови домиком.

– В Златокрин ходила? – спросил он, стараясь быть спокойным. После возвращения Румяна пообещала всегда говорить правду, и вот – снова за своё! Люсиника росла только в лесу вокруг Златокрина.

Румяна мотнула головой. Пересвет нахмурился.

– Это правда. – Румяна присела за стол. – Я не ходила в Златокрин. Я шла мимо. На... на Мгляный Мар.

Пересвет хмуро молчал.

– Когда я была в Кедрове, я дала обещание Птице Слыть сделать доброе дело. – Румяна с надеждой взглянула на мужа: она знала о его великой вере Птице. – Помнишь, я тебе рассказывала о моей тётке, которую проклятие сделало Бабой-ягой?

– Ну да. Жухлица, – недовольно сказал Пересвет. Не нравилась ему эта история. А теперь он ещё и злился, что жена, оказывается, посетила злобную колдунью, погубившую Румянину матушку.

– Я отнесла ей ключи от эликсира молодости! – Звенящий голос Румяны будто предупреждал Пересвета от возражений. – Она мне вначале не поверила. Думала, что я пришла причинить ей вред, отравить там или ещё что. Тогда я сказала ей о своём обещании и попросила ради Птицы Слыть принять мой дар. Ах, Пересвет! – Щёчки её вдруг зарумянились, а глаза заблестели. – Какая она стала красивая и молодая!

– Была старая злая колдунья, теперь будет молодая злая колдунья. Вот тебе и доброе дело, – сердито сказал Пересвет.

– Но она стала счастливой! А счастливые люди добреют. Разве ты не знал? – Румяна подошла к мужу и обняла его, прижавшись щекой к жёсткой бороде.

– Счастье – это когда тебя понимают. Едва ли твою Жухлицу кто-то поймёт...

– Понимают – это умом. Как можно понять того, кто не такой, как ты? А сердцем принять – можно. Поэтому настоящее счастье – это когда тебя принимают, – отвечала Румяна.

Пересвет перехватил её за талию и усадил к себе на колени.

– Неугомонная моя лисавка, – мягко проговорил он, приглаживая её непослушные волосы. – Сердцем, конечно, ближе к счастью, чем умом. В этом ты права.

– О, мой кузнец на стороне Дровосека!.. – воскликнула Румяна, сжав его лицо между ладонями и смешно надув губы.

Пересвет недоумевающе посмотрел на жену, а она, предвкушая долгий рассказ и сложив руки на коленях, сказала:

– Есть такая история про Изумрудный город. Там Страшила и Дровосек постоянно спорили, что важнее: ум или сердце... Ты слушаешь?

– М-м-м, – отвечал Пересвет, прикрыв глаза.