Тая Ларина

Гуси-лебеди

© Ларина Т., 2026

© Оформление серии. АО «Издательство «Детская литература», 2026

Глава первая,

в которой трындят, страдают и даже пишут стихи

Аня

Сначала все вообще было хорошо. Сначала я еще не родилась. И не успела наделать глупостей. А потом как началось... И вот, к тринадцати годам – пожалуйста, дурацкие стихи, дурацкие ситуации, дурацкое разбитое сердце. Сейчас расскажу, чего уж там. Позориться так позориться.

Я фыркнула. Сочинится же ерунда такая! Надо совсем другое. Про чудесную школу и любимых учителей... Если я и завтра стишок не принесу, «любимая» Юлия Анатольевна мне лично голову открутит.

Я нарисовала в блокноте открученную голову. На листочке в клеточку уже красовались треугольные елки и схематичный домик – та самая избушка. Голова получилась лохматая и почему-то очень довольная. Она катилась прочь от избушки и ухмылялась во весь рот. «Я от бабушки ушел», – тут же всплыло в памяти. Я снова фыркнула. М-да... Не девочка, а лошадь Пржевальского какая-то. Нужно взять себя в руки. А руки в ноги... Так, стоп! Аня, соберись! И не вздумай рисовать лошадь. Давай – последний звонок, школа, одноклассники...

«Наша школа – просто класс!» – неуверенно вывела я рядом с открученной головой. Посмотрела в потолок, немного погрызла кончик ручки. «Доведет до ручки нас!» – закончила я, так и не задействовав голову. Ни свою собственную, ни эту, уже открученную. И захлопнула блокнот.

Вот скажите, пожалуйста, кто вообще придумал такие задания давать? Подумаешь, ну заняла я первое место в районном литературном конкурсе. И что теперь? А я знаю – что! Теперь меня всю жизнь будут заставлять писать кошмарные стихи про «нашу прекрасную школу», «лучший институт» и «самую чудесную работу»! А на конкурс тот, между прочим, стихи даже не я отправляла, а Ниноколавна, наша библиотекарша. Вот сама бы и отдувалась... И вообще! Я писала про любовь, а не про вот это вот все...

Ой, не к месту вспомнилось... И так каждый раз! Каждый раз, когда вспоминаю о стихах, которые месяц назад сдуру показала Ниноколавне, сквозь землю от стыда провалиться готова. Лучше уж про «любимую школу» писать, чем такое. Как там было? «Мне кажется, что я тебя люблю»? Брр! И главное – кому! Кому я всю эту ерунду посвятила? Позорище!

Я снова раскрыла блокнот. Конечно, все позорные страницы давно были из него вырваны, и о моей вечной любви к Кириллу М. не напоминало ничего, кроме диплома «За лучшее лирическое стихотворение среди авторов в возрастной группе от 10 до 14 лет». Мне тринадцать, и ни в какую любовь я больше не верю. Все, хватит.

Нужно дописать уже эти злосчастные стихи к последнему звонку и забыть все это как страшный сон. Впереди целых три месяца. Три месяца тепла и свободы. За это время я три раза сменю прическу, два раза покроюсь шикарным загаром (потому что после первого обязательно облезу), один раз похудею (хотя мама говорит, что дальше уже некуда) и окончательно, бесповоротно – навсегда – забуду всяческих Кириллов. Пусть он потом в сентябре локти кусает.

Я попыталась извернуться и укусить себя за локоть. Сначала за правый, потом за левый. Не получилось. Вот! А у Кирилла получится. У него всегда все получается.

Зато я стихи пишу! И рисую. И вообще...

– Придешь – не будешь рад. Дороги нет назад, – выразительно продекламировала я. И даже пальцем кому-то погрозила для пущего эффекта.

Вообще звучит и правда страшновато. Ритм получился такой простенький, веселый, а смысл... Интересно, почему в голову лезет лес какой-то, старушки какие-то спящие? Лето я точно проведу в городе. Дачи у нас никогда не было, от поездки в лагерь я сама отказалась. Мама и не настаивала – тоже все эти коллективные путешествия в детстве терпеть не могла. Только ее, в отличие от меня, никто не спрашивал. Поэтому меня мама спрашивает всегда и выбор мой уважает. Вот я и выбрала сидеть в городе – в полном покое и с человеческим Интернетом. Загорать буду на городском пляже, гулять – в Городском парке. Он, кстати, постепенно переходит в тот самый лес, который мне «в голову лезет». Хм... Нет, все равно странно... Старушек знакомых у меня точно нет. Не считать же за старушку школьную библиотекаршу Ниноколавну, Нину Николаевну то есть. Я хихикнула, представив благообразную пожилую даму в покосившейся деревянной избе посреди бурелома. На Ниноколавне почему-то был пестрый сарафан, на избе – густой мох, а на буреломе... На буреломе ничего не было – в нем моя фантазия и застряла. К слову, о фантазии. Надо будет Ниноколавне эти стихи – про избушку – тоже отнести. Пусть знает, что ее любимица Анна Лебедева – поэт разносторонний и на теме невзаимной любви не зацикливается. Кстати...

«„Люблю тебя, родная школа!“ – скажу я честно без прикола», – быстро записала я. Все! Нормальная концовка! Сойдет. Бодренько так, живенько. Юлии Анатольевне понравится. Она у нас типа современная, пытается быть на одной волне с молодежью. Ага. А дурацкие стихи к дурацкому празднику все равно писать заставляет.

Я с чистой совестью захлопнула блокнот, повернулась к ноуту и нехотя открыла страницу с домашними заданиями в личном кабинете. Ладно уж задания, но там... Там, на самом видном месте, красовалась эта ненавистная фамилия.

Дело в том, что на самом деле никакая я не Анна Лебедева. Я – Анна Гусева. Угу, тоже большая водоплавающая птица. Но, согласитесь, есть разница – Гусевой быть или Лебедевой? Хуже Гусевой может быть только Уткина какая-нибудь. А я, между прочим, писателем стать хочу. Ну или журналистом в крайнем случае. В этом деле имя – ужасно важная штука! Папа, правда, утверждает, что знает целую телеведущую с фамилией Гусева. Так это еще хуже! Во-первых, кто этот телевизор сейчас вообще смотрит? Неизвестно еще, что там за ведущие такие. А во-вторых, второй я точно не буду! Поэтому свои стихи и рассказы давно уже подписываю красиво: «Анна Лебедева». А еще через год получу наконец паспорт и смогу официально поменять фамилию. Родители, между прочим, не против. «Можешь хоть Таракановой назваться, если к тому моменту не отрастишь мозги и не поймешь, какая все это чушь», – говорит папа. «Меняй-меняй, будем всем рассказывать, что в капусте тебя нашли и приютили из жалости. Или нет... Украли у цыган. Вместе с фамилией», – хихикает мама. Я, конечно, понимаю, что все это чушь, а точнее, сарказм. Ну и ладно! Посмотрим, как они смеяться будут, когда я это разрешение им через год припомню. А я припомню. Память у меня хорошая, а имя... Имя – это важно! Особенно для творческой личности и медийной персоны.

Вот Варьке, моей лучшей подруге, повезло. Ей от мамы досталось дико красивое имя: Варвара Александровская. Звучит! С таким именем хоть сразу в Большой театр иди. Танцевать там или петь...

Правда, Варька ни танцевать, ни петь не собирается.

А мать и вовсе зовет ее Варежкой. Ага. Я когда в первый раз услышала, полчаса, наверное, ржала. Надо же – Варежка! Хотя Варьке это имя почему-то идет.

А ее мама-писательница могла и похуже чего нафантазировать. Не удивлюсь, если она вообще родила дочь, только потому что смешное имя придумала, но ни одной книжной героине оно так и не подошло.

Вот и пришлось «сочинять» Варьку. Варежку, точнее.

* * *

С домашкой я проковырялась до вечера. Хотя, если честно, больше смотрела всякое в Интернете. В конце концов такую шикарную картинку нашла! С избушкой и огромными елками на фоне. Как будто специально для меня рисовали! Для того стихотворения. Называлась картинка странно: «Куда?», что ли... «Куды?», «Кудо?»... Как-то так. Только без вопросительного знака. Я, когда к себе сохраняла, переназвала, конечно – «Избш111» – куда лучше философских вопросов.

Ночью мне снился лес. Сначала нарисованный – вот прямо карандашом – на клетчатом фоне из блокнота, а потом настоящий, еловый. Настоящие деревья медленно проступили из нарисованных и окружили меня со всех сторон. Я стояла босиком на пружинистой, усыпанной сухими иголками земле и прижимала к себе огромный красный карандаш. Он был такой здоровенный, что напоминал копье. Я так и замерла – вцепившись в копье-карандаш и растерянно оглядываясь по сторонам. Было совсем не страшно. Просто... необычно.

«Интересно, избушка тоже тут будет?» – подумала я и тут же увидела избушку. Бревенчатый домик виднелся в просветах между еловыми лапами.

«Придешь – не будешь рад. Дороги нет назад», – пронеслось в голове. А мне еще стишок Юлии Анатольевне сдавать. И домашку я зря, что ли, делала? И вообще, у меня в городе дел полно. Не пойду никуда. Я демонстративно отвернулась от домика. Что-то сначала затрещало, а потом истошно заверещало за спиной.

«Куд-куда-куд-куда?!» – интересовалась гигантская курица. И кажется, ломилась сквозь лес вслед за мной.

Телефон подпрыгивал на тумбочке, издавая жуткие звуки и требуя сейчас же отключить будильник, а не то... Не то он на пол спрыгнет и под ковер уползет! Комнату заливал беспощадный солнечный свет. Наверное, все-таки нужно послушать маму и повесить шторы... Но как же тогда вид из окна? Да и само окно. Безо всяких дурацких тряпочек оно казалось мне настоящей картиной – огромный голубой (а вечером – темно-синий) квадрат на фоне ярко-желтой стены... Красотища же! Так что о шторах я вспоминала только по утрам. Вот сейчас вспомнила.

За окном у меня – небо. И солнце. И деревья. Не настоящий лес, разумеется, просто парк. Настоящий лес начинается дальше, парк постепенно переходит в него, дичает. Из окна этого, конечно, не видно, но я отлично все представляю. Вообще, нам ужасно повезло с домом – живем буквально на границе маленького города и огромного парка! И дом нормальный – современная многоэтажка с лифтом. Мне есть с чем сравнивать: совсем рядом стоят эти забавные двухэтажные домики... Папа их почему-то «немецкими» называет. Смотрятся они, конечно, прикольно, колоритно. Но как в таком жить?

Лучше и не представлять. За меня мама с папой отлично представляют: они, когда только поженились, как раз в таком квартиру снимали. Папа говорит: «романтика» А мама нервно вздрагивает. Нет, все-таки нам ужасно повезло! Некоторыми вещами лучше любоваться со стороны. Например, с седьмого этажа.

Напевая себе под нос, я сладко потянулась и взглянула на календарь. Чтобы удостовериться: день точно лучший. Ровно середина мая. Через две недели последний звонок, а потом – каникулы!

От радости я все утро напевала. Сначала эту не пойми откуда взявшуюся в голове песенку, а потом – сочиненное вчера стихотворение про школу-без-прикола. Его даже как «рэп» читать можно. Юлия Анатольевна будет в восторге. «Ага, – хихикнул ехидный внутренний голос, – теперь она точно от тебя до окончания школы не отстанет. Так и будешь писать поздравительные оды на любой случай жизни. „Мы любим нашего завхоза, ему вручаем эти розы! А эти жалкие ромашки ему отдельно от Наташки“».

Так. Надо остановиться! Мне стало вдруг по-настоящему страшно: а если я и правда никогда и ничего больше не сочиню, кроме такой ерунды? Лучше уж про лес и старушку... Даже про Кирилла М. – и то лучше.

Глава вторая,

в которой появляются гениальные писательницы, варежки и воспоминания

Аня

– Овсянка на плите! Ма-а-ам? Слышишь? Поесть не забудь!

Каждое утро я слышу от Варьки одно и то же. Иногда вместо овсянки бывает яичница, а по праздникам даже сырники. Горелые. Кто бы обо мне так заботился, как Варька заботится о своей маме. Когда я в первый раз это услышала – ну про «поесть не забудь», нам лет по девять было, в началке еще учились. Я ушам своим не поверила. Думала, послышалось или Варька прикалывается так. Потом вдруг сообразила, что Варькина мама, наверное, болеет, вот подружка и беспокоится. Но все оказалось еще сложнее. Варькина мама совершенно здорова. И физически, и психически. Хотя вот тут разные мнения имеются. Просто она... ну такая. Варькина мама – писательница. Я, кажется, уже говорила. А еще она все время все забывает. И поесть, и приготовить. Когда Варька была маленькая, мама пару раз забывала ее в магазине. Поэтому подружке пришлось побыстрее вырасти и взять все в свои руки. «Просто у нее в голове ничего, кроме сюжета новой книги, не помещается. Это нормально. Я вот – хоть убей – ни строчки придумать не могу. Даже когда сочинения писать заставляют – мучаюсь и ерунду какую-то пишу. А мама – вон, пять книг уже выпустила, сейчас над шестой работает», – дежурно объясняет Варька всем и каждому. Только цифра меняется. Пять книг, шесть, двенадцать... Маму она боготворит. И никаких разумных доводов о том, что все это как-то ненормально, слушать не хочет.

Варькин папа сначала тоже ее маме поклонялся, а потом устал и ушел к жене попроще, менее талантливой. Варьку, кстати, с собой забрать хотел, но та уперлась рогом и никуда не пошла. Потом год еще с отцом не разговаривала и иначе как «предателем» не называла. Сейчас – ничего, помирились, общаются. Варька на него даже не орет больше.

Самое дурацкое в этой ситуации вот что: подруга так переживала, так плакала, а мама ее – хоть бы хны. Дмитрий Сергеевич неделю как с вещами уехал, а она только очнулась и спрашивает у Варьки: «Думаешь, папа не вернется?» Она его тоже «папой» называет. В общем, Варвара тогда четко высказалась насчет всего. А гениальная мама только плечами пожала: ладно, мол, не расстраивайся так, человек имеет право на свободу выбора. Ага, так и сказала – имеет право на свободу. Выбора. Ну а что, она гордая и зарабатывает на своих книжках и фильмах по ним отлично. Правда, Дмитрий Сергеевич тоже, хоть и ушел, деньги по-прежнему на карточку каждую неделю переводит.

Варька говорит, что он маму «все еще любит и всегда любить будет». А ушел, потому что «понял, что она никогда не будет рядом с ним по-настоящему». Звучит, конечно, красиво, киношно. Но если уж по-настоящему, то Варькина мама всегда где-то в своем мире волшебных единорогов. И вообще ни с кем не рядом. Правда, Варька, в отличие от своего папы, маму к единорогам не ревнует. Кормит вот, заботится. Любит, короче, как может. А любить Варька умеет. Мне даже завидно иногда, как у нее это получается – безо всяких условий и обидок, просто так.

– Мам, я дверь на нижний замок закрываю. Ключи твои на тумбочке. Звони, если что!

Подружка выскочила ко мне в коридор. В школу мы всегда ходим вместе. Это традиция такая. Я с седьмого этажа спускаюсь на пятый и захожу за Варькой. Удобно, когда лучшая подруга живет с тобой в одном подъезде. Правда, в гости к ней я все равно ходить не люблю. Там по жизни творческий беспорядок, сплошные чипсы и – что еще хуже – Варькина стряпня. Мама ее довольна, а я вот как-то к другой пище привыкла. «Обнаглела на родительских борщах», – привычно хохочет Варька. Сама она тоже наши борщи уважает. И дома все время повторить пытается. Так себе получается, если честно. Наверное, неумение готовить у них с матерью семейное. Но Александровская-младшая хоть старается.

* * *

– А я стихотворение написала! – сообщила я с ходу.

– Кому? – Подружка даже в сумке копаться перестала.

Вот вечно она все испортит. Можно подумать, я только «кому-то» написать могу. А просто так нельзя, что ли? От чистого вдохновения?

– Юлии Анатольевне, – съязвила я и в пятнадцатый раз нажала кнопку вызова лифта. Варька вечно ноет и отказывается спускаться по лестнице. Боится высоты, видите ли. Кто ее просит в лестничный проем смотреть? Идешь себе по ступенькам и иди. – К последнему звонку. Помнишь, она все приставала ко мне? Ну вот. Я никак не могла. Просто ни слова приличного в голову не лезло. А вчера как-то сразу взялось и сочинилось, представляешь? «Люблю тебя, родная школа! – скажу я честно по приколу»... Ой! То есть не так! Наоборот. Короче, я сразу записала. Сегодня отдам. Пусть к другим теперь пристает – кто там у нас эту галиматью со сцены читать будет?

– Я... – упавшим голосом пробормотала Варька.

Я уставилась на подругу во все глаза, даже кнопку нажимать перестала. Александровская в жизни ни в каких школьных мероприятиях не участвовала, ей и домашней нагрузки по уши хватает.

– Угу, – словно услышав мои мысли, подтвердила та. – Юлечка так и сказала: «Ты, Варвара, отдаляешься от коллектива». В общем, раз я стихов не пишу, танцев не танцую и на прочих балалайках не играю, буду читать вслух с выражением вот это... «По приколу». Вносить свой вклад.

Варька вздохнула. И мне сразу стало стыдно. Знала бы, что декламировать стихи заставят лучшую подругу, постаралась бы сочинить что-то более... приличное. Хотя кому я вру? Нормальные стихи. Не хуже тех, что Ниноколавна в прошлом году из Интернета скачивала. А написать что-то более толковое я все равно не смогла бы. Не вдохновляет меня школа, простите.

Лифт загудел – пополз к нам откуда-то из другой вселенной. Скорей бы он уже...

– А я еще про лес написала. – Мне отчаянно хотелось сменить тему. – Про избушку в лесу и старушку в избушке. А потом мне всю ночь этот лес с избушкой снились!

Варька удивленно округлила глаза и даже рот раскрыла от восхищения. Она всегда приходит в восторг, если человек может – бац! – и придумать что-то, чего только что не было. Вот как ее мама. Ну или как я. Наверное, она только поэтому со мной и подружилась тогда – четыре года назад. Услышала, как я на переменке рассказывала тогдашней лучшей подружке Алисе какую-то дурацкую страшилку, которую прямо на ходу и сочиняла. Алиса, кстати, совершенно не впечатлилась, стояла и только глаза закатывала – ерунда, мол, какая-то. А Варька подобралась к нам поближе, рот распахнула, прямо как сейчас. Так и слушала, забывая дышать. И потом не отстала, все спрашивала: «А ты это правда сама? Прям сама-сама придумала?» Мне даже неловко стало. Тоже мне... Было бы что придумывать. Но все-таки приятно, когда тобой восхищаются. Алиса, кстати, мгновенно разобиделась. «Ну и дружи с этой своей дурочкой», – говорит. А я говорю: «Сама такая!» Потому что нечего людей просто так обзывать! Разругались мы с ней, короче. А с Варькой и правда общаться начали. И с тех пор вот дружим. Потом еще выяснилось, что мы в одном доме живем, и даже в одном подъезде. Я раньше как-то внимания не обращала. А так вообще супер получилось – и соседка, и лучшая подруга.

Некоторые думают, что у нас какая-то неправильная, кривая, дружба. Что я просто позволяю Варьке собой восхищаться, таскаться за собой везде. Но фигня это все. Я, между прочим, Александровской тоже восхищаюсь! Ни за что не смогла бы вот так, как она, воспитывать взрослую мать, еду готовить, убираться, по магазинам ходить... Просто ужас какой-то! Но Варька об этом рассказывать запрещает. И вообще не видит в ситуации ничего необычного и достойного внимания. Я вот что думаю: наверное, так вообще всем кажется – ну, что их жизнь, какой бы странной она ни была, – и есть самая обыкновенная и нормальная. Это у других все «не как у людей», а у нас – ок-норм. Ну, ходим на ушах по стенам, ну, едим банные веники по вторникам до обеда. А что такого? Вот сосе-е-еди, те вообще! Забавно... Надо бы эту мысль записать, пригодится еще. Писатель вообще все записывать должен. Чтобы не забылось.

Кстати, о забывчивых писателях. Вот эта самая Варькина мама, между прочим, – Кристина Александровская. Моя любимая писательница. И Варькина. И вообще любимая писательница сотен, тысяч, миллионов людей. Вообще всех на свете! И детей, и взрослых. И кажется, даже собак любого возраста.

Варькина мама меня раздражает. Если бы она оказалась злющей эгоисткой, было бы лучше. Ее можно было бы с чистой совестью ненавидеть и все такое. Но нет. Она добрая и очень Варьку любит. Всех и всё вокруг любит. Просто она... Ну такая... Рассеянная и беспомощная. Это пугает. Оказывается, взрослые тоже могут быть рассеянными и беспомощными. Безо всякого притворства, по чесноку. И еще неизвестно, каким взрослым вырастешь ты. Лично я точно такой не буду. Я уверена. А ведь раньше, совсем-совсем в детстве, я мечтала быть такой, как Кристина Александровская, смотрела на ее книги и представляла на них свою фамилию... Ну не свою, конечно. В моих фантазиях на обложках книг Варькиной мамы красовалось «Анна Лебедева», и красивый такой вензель рядом, росчерк типа – на крыло похожий.

Варька говорит, что все творческие люди не от мира сего. Она этих творческих – маминых подружек – насмотрелась за тринадцать лет жизни. Но я считаю, что Александровская не права. Не могут быть все одинаковыми! Это все равно что сказать: «Все „ашки“ – умные, а все „дэшки“ – тупые». Неправда же. Лично я – человек творческий, тут никуда не денешься. Но совершенно нерассеянный, и никогда ничего не забываю. Ой... Ну, знаете, школьные учебники не считаются! И ключи. И... И вообще!..

А вот и лифт приехал. Наконец-то. Пока мы секунд тридцать спускаемся на лифте и еще двадцать минут идем до школы, можно кое-что рассказать. Не Варьке. Вам. Но про Варьку. Хотя... Вот так начнешь рассказывать о подружке, а расскажешь о себе, да еще и больше, чем собиралась... Но я рискну.

* * *

Короче, Варька своей мамой страшно гордится. И одновременно ото всех ее скрывает. Ага. До смешного доходит.

Мы совсем мелкие еще были, в третьем классе учились. Подружка притащила меня знакомиться с родителями, а у самой лицо такое – аж светится все. Я прямо отчетливо слышала, как у нее в голове музыка играет – на всю катушку – торжественная такая: та-да-да-дам! Ну, я стою смотрю на тетеньку, которая нам дверь открыла. Тетенька как тетенька. Красивая очень. И почему-то не в халате или плюшевой пижаме, как моя мама дома ходит, а в длиннющем таком платье. Ну, мало ли, может, собирается куда, а тут мы приперлись... Даже неудобно стало. А Варька музыку в голове еще громче сделала и говорит:

– Мам, привет, это Аня – моя лучшая подруга. А это, – тут она сделала театральную паузу, – моя мама.

Я вежливо улыбнулась, почувствовала себя дура дурой и улыбнулась еще вежливее. Хотя куда уж еще.

– Привет! А я – Кристина, – как-то по-детски сообщила женщина в длиннющем платье.

И тоже улыбнулась. Только не вежливо, а искренне. Словно ее в компанию принимают. И отчества не сказала. Не «тетей» же ее звать теперь. «Тетя Кристина» – ужасно звучит. Какая-нибудь «теть Даша» – еще ничего, а вот это... И вообще, мне ведь не пять лет, я уже давно взрослых только по имени-отчеству называю...

– Аня, – зачем-то еще раз представилась я. Варька ведь эту ценную информацию уже сообщила. Но что еще сказать, я не знала.

Мне ужасно хотелось домой. Ну или просто на улицу. Подружка тоже почему-то сникла, даже музыку в голове выключила.

– Ой, да вы проходите! – опомнилась красивая Кристина-без-отчества. – Кофе... То есть чаю хотите? Варежка, у нас вроде чай оставался?

Варька важно кивнула и слегка ткнула меня в спину – проходи, мол, чего встала.

Вот так мы и познакомились с моей любимой писательницей Кристиной Александровской. Кстати, она Александровна. Это я потом у Варьки выяснила. А Варька все удивлялась, как это я ее маму сразу не узнала. Тоже мне звезда... То есть звезда, конечно. Но ведь не кинозвезда, а... книго... книжная. Короче, мне почему-то в голову не приходило выяснять, как выглядит и где живет автор книжек, которые я до дыр зачитываю. Вот такая я глупая. Я так Варьке и сказала тогда. Она вроде не обиделась даже. Она в принципе легкая – Варька. И мама у нее легкая. Даже легкомысленная. И шуточки у нее те еще. Одна «Варежка» чего стоит. Кристина Александровская называет дочь «Варежкой»! Я потом еще неделю от этого отделаться не могла. Ходила и думала: «Кристина Александровская не умеет варить суп», «Кристина Александровская везде опаздывает и все теряет». Образ любимой писательницы всячески отбивался и не хотел налезать на Варькину маму. Потому что писательница – умная и волшебная. А Варькина мама – просто красивая и бестолковая. Ужас какой-то!

Вот тогда, в девять лет, я и выяснила страшное: ни в коем случае нельзя знакомиться с теми, кем ты восхищаешься! Если, конечно, ты и дальше планируешь ими восхищаться.

Нету у меня теперь любимой писательницы. А есть Варькина мама – красивая, добрая и совершенно безалаберная. Просто удивительно, как она вообще умудряется такие классные книжки писать и имена героев к середине текста не забывает. Хотя, может, и забывает. Варька говорит, мамин новый редактор за два года работы с ней поседел. Но он вроде и так старенький был, может, совпало...

Мои родители работают в банке. Папа что-то делает с компами, мама что-то делает с людьми, то есть с клиентами. Интересно, они про меня тоже так думают? «Что-то делает с тетрадками в школе»? Нет, мы нормальные. Даже лучше – мы с родителями дружим и жизнью друг друга интересуемся. Просто рассказывать про школу или работу скучно, особенно когда там все в порядке и лично ты ничего необычного не делаешь. Между прочим, единственная творческая единица в нашей семье – это я. Не то чтобы я хвастаюсь, но все-таки приятно... Мне кажется, я всегда, чуть ли не с рождения, сочиняла всякое – сказки там, истории разные. Мама сначала удивлялась и даже беспокоилась, а потом начала радоваться. А папа сразу обрадовался. «Другие дети ноют: расскажи сказку, расскажи сказку, а наша сама кому хошь расскажет», – смеялся он. Я и друзьям рассказывала, и одноклассникам. Всем нравилось. А потом я сочинила первое стихотворение. Тоже сказку, но в рифму. И понеслось.

Иногда во мне появляются слова. А иногда – нет. Это сложный процесс – творчество. Я и сама еще не очень во всем этом разобралась. Но когда слова появляются – это такое чувство, такое чувство... В общем, радость! Понимаете? Каждый раз кажется, что ты можешь взять и сотворить собственный мир. Уже творишь! Даже если на выходе появляется крошечное стихотворение. Даже если это стихотворение про Кирилла М.

В конце концов Кирилл в моей голове когда-нибудь растворится, а стихотворение, посвященное ему, останется. Оно уже кому-то понравилось – красивый диплом висит в золотой рамочке над моим столом. Значит, все было не зря. Может быть, этот Кирилл вообще на свет появился только для того, чтобы я в него втрескалась и стихотворение написала? Хм, а это мысль!

Как только я написала первое стихотворение, я поняла главное: слова нужно беречь. Это ведь так здорово, когда получается передать свою мысль всего в нескольких строчках. Писать рассказы мне тут же разонравилось – слишком много букв. А недописанный фантастическо-героическо-любовный роман про привидений, который я начала еще в третьем классе, теперь казался мне чем-то совершенно ужасным.

Столько драгоценных слов впустую! А Кристине Александровне, Варькиной маме, – норм... Всю жизнь пишет эти свои громадные книги этой своей прозой... Вот! Вот в чем разница между ней и мной! Как все-таки здорово, что мы с Варькиной мамой совершенно непохожи! Уф!

Глава третья,

в которой признаются в любви (или нет)

Аня

В маленьком городе это особенно остро чувствуешь – желание быть не таким, как все, желание выделяться. А у нас маленький город. С двух сторон его обступает лес. Еще с одной стороны тянется железная дорога, по ней можно уехать в Москву, ну или наоборот – куда-то далеко-далеко от Москвы – смотря в какую сторону едешь. Четвертой «стеной» городу служит аэропорт. Не сразу аэропорт, конечно. Просто на севере пейзаж постепенно сереет, словно из него начинают вымываться все краски. Дома сначала становятся все выше и выше, а потом резко сменяются такими же длинными (только по горизонтали) складскими помещениями и ангарами. А дальше я никогда не ездила. Дальше – как раз аэропорт. Наверное, там красиво взлетают огромные белоснежные самолеты. Надо как-нибудь съездить и посмотреть... Но я все никак не могу найти свободный день. И даже месяц. Например, этой весной, с марта по май, я была очень занята: любила Кирилла М. Это занятие отнимало все мое время. Хорошо еще, что Кирилла можно было любить, не отрываясь от учебы. А то я и школу бросить могла. Но как раз школу нельзя было бросать ни в коем случае – именно там я видела Его. Прямо в собственном классе. Через три парты, чуть наискосок. Мы с Варькой сидим ближе к окну за последней партой, а Кирилл – ближе к входной двери – за первой. Смотреть очень удобно. Было.

Все ведь должно было сложиться совсем по-другому! Кирилл М... Он такой... Он лучше всех. Я – понятное дело – тоже. Это все знают. У нас просто не было вариантов. Ни единого! Мне даже нравилось, что я заметила его первой, нравилось смотреть на него и немножко страдать. Ну так, не серьезно. Потому что я понимала: скорее всего, когда я отворачиваюсь, он на меня тоже смотрит и страдает. Романтика... И вдруг я увидела – правда смотрит. И явно страдает. По крайней мере, вздыхает, хмурится и даже карандаш грызет. Совсем, кстати, не романтично. Как голодный хомяк.

А потом был этот урок литературы. Точнее, перемена после него... На самой литературе ничего интересного не происходило. Ну кроме наших разговоров с учительницей. Она у нас классная. Точнее, не так. Классная у нас – Юлечка – Юлия Анатольевна, но она как раз совсем не классная. В общем, сложно все. Юлия Анатольевна – историчка, а еще она вроде как за нас отвечает теперь. Она в школе новенькая, это у нее первое классное руководство, поэтому она очень переживает и пытается «быть с нами на одной волне», что бы это ни значило. Вообще-то Юлечка – ничего, молодая, не вредная, но слишком уж старается. Из-за этого за нее все время немного стыдно.

А вот Ольга Евгеньевна, наша литераторша, – огонь. Классного руководства у нее нет. Она вообще детей не любит. Мы с Варькой тоже, поэтому Ольга Евгеньевна нам нравится. Конечно, не только поэтому. Она, в принципе, честная и очень смешная.

Вот, например, она честно говорит, что мы с Варькой тоже дети, и даже морщится. А мы смеемся. Ну конечно. «Дети» – в тринадцать-то лет! К тому же если бы она правда нас не любила, не разговаривала бы с нами на уроках и после них. Или разговаривала, как Юлия Анатольевна, – специальным голосом и специальными словами «для детей». Так, кстати, не только Юлия Анатольевна умеет, другие учителя, и даже родители, тоже пытаются. «Модные» словечки, снисходительная и одновременно заискивающая интонация. Как будто очень хотят тебе понравиться и очень тебя боятся. Как большую незнакомую собаку. Учат их этому, что ли? Интересно, кто и где? Ну не может быть такого, чтобы совершенно разные люди «хором» говорили и делали одну и ту же фигню? Но они говорят и делают...

Вот, например, Керемет.

Керемет пишет: «Чё-как?» Прямо так, с дефисом. Так уже сто лет никто не разговаривает. Но я вежливо отвечаю, что все у меня нормально, последний звонок вот скоро. Как у него дела – не интересуюсь. Мне неловко как-то. Я ведь его и не знаю совсем. Неприлично как-то интересоваться делами совершенно незнакомого человека. Или неприлично не интересоваться? Не понимаю. Я запуталась. Варька говорит, чтобы я вообще ему не отвечала и заблокировала на всякий случай. Мало ли кто это. Но так я тоже не могу. Нет, я не дурочка и знаю, что с посторонними людьми в Интернете разговаривать нельзя. Но... Дело в том... В общем, поначалу я думала, что он не посторонний. Так получилось. Я думала, что это Кирилл. Кирилл М., ага. Он же не просто «М», а Метёлкин. Вот я и решила... Я тогда вообще только о нем думала. И он на меня так смотрел, так смотрел. Но молчал. Вздыхал только. И карандаш грыз. А потом во «ВКонтакте» мне этот Керемет написал. Ну я и решила, что со своего аккаунта Кирилл писать стесняется, а с этого, типа «ненастоящего», – норм. Я ему сразу ответила! Мы два дня обо всем на свете трепались. О музыке, о фильмах, о стихах даже. А в школе Кирилл опять молчал, смотрел и вздыхал. Разве что карандаш дел куда-то, доел наверное. Но я-то уже знала и улыбалась ему. Загадочно так, со значением. Как дура.

В общем, где-то через неделю мне эта двойная игра надоела, я набралась смелости и подошла к Кириллу в коридоре – прямо на большой перемене. Сказала: «Спасибо за видосик с котиками». А он на меня только глаза выпучил и сообщил, что ничего не присылал и вообще во «ВКонтакте» неделю не был. Мы так и стояли друг напротив друга, как два барана. Точнее, как баран и овца. Ужасно глупая овца!

Я потом весь вечер Варьке плакалась. Сначала – что Кирилл трусом оказался и не признается в том, что я ему нравлюсь. И даже в том, что он уже неделю со мной общается, тоже не признается. Потом до меня дошло: а вдруг это и правда не Кирилл? Ну там, в Интернете. Если подумать, он ведь даже не притворялся Кириллом, это я сама поняла... Точнее, перепутала... Короче, придумала. И я опять ревела. Уже от обиды, что я такая дура. И Варька ревела – за компанию. А потом мы решили, что настоящего Кирилла надо забыть. Раз он такой несообразительный и нерешительный. А этого Керемета вконтактовского... Тут мы с подружкой долго спорили. Варька била себя пяткой в грудь и призывала подозрительного незнакомца срочно блокировать. Грозилась рассказать обо всем маме. Моей, конечно. А я... Я понимала, что ни в чем этот... неизвестный не виноват. А виновата только я сама. А раз так, то и блокировать его смысла нет. А есть смысл, наоборот, как следует расспросить. Может, он тоже меня с кем-нибудь перепутал? Надо человеку помочь. Чтобы не попал в такую же дурацкую ситуацию, как я с Кириллом.

Варька так верещала, что проще было бы с ней согласиться – для виду, пусть думает, что вразумила меня, глупую. Мне не жалко... Хотя нет, жалко! Если честно, ужасно надоело чувствовать себя маленькой девочкой под присмотром! Александровская вообще привыкла быть самой взрослой и самой ответственной, вот и заботится обо всех вокруг. О ком надо и о ком не надо. Нет, иногда это, конечно, даже приятно. Но не сейчас.

– Варь, я сама разберусь, – заявила я и лицо сделала такое, самостоятельное. – Захочу и заблокирую.

Варька скривилась, но промолчала. Она меня хорошо знает. Знает, что, если продолжит сейчас приставать, я чисто из вредности все наоборот сделаю. Так что приставать Варька будет завтра. А значит, впереди у меня еще полдня и вся ночь, чтобы узнать, что это за Керемет такой и с кем он меня перепутал.

...Но ни в этот день, ни на следующий мы с Кереметом не разговаривали. Как-то не до того было. И вообще – не первой же ему писать! Хватит с меня. Достаточно инициативы напроявляла.

А Кирилл... Кирилл подошел ко мне на следующий день. Как раз на перемене после урока литературы. Я все запомнила и теперь никогда не забуду. Вид у него был такой деловой. Конечно. Он же не первый подходит, а как бы в ответ. Поэтому нестрашно и можно из себя простого компанейского парня изображать.

– Привет! – поздоровался он.

– Привет, – буркнула я, с интересом рассматривая линолеум: он у нас красивый – бежевый в серую полосочку. Залюбуешься.

Неужели он правда не чувствует всей этой неловкости? Моя бы воля, я бы в другую школу перевелась, в другой район переехала! Сквозь землю бы провалилась, если бы не линолеум и бетонные перекрытия! А этот стоит как ни в чем не бывало. «Привет».

– Ты, это, с котиками-то разобралась?

С какими еще котиками? А-а... Видео то...

– Угу.

Глаза у него красивые все-таки... И вообще. Нет, ну опозорилась и опозорилась. Он вон даже виду не подает. Может, и хорошо? Будет смешная история знакомства. Или это нельзя считать знакомством, если с человеком уже несколько лет в одном классе учишься? Вот мы с Варькой тоже учились три года в одном классе, а я даже не знала, что она моя соседка...

– Гусева! Ты тут? – Кирилл пощелкал пальцами у меня перед носом.

Дебильная привычка – махать руками перед лицом у людей. Но Кириллу можно.

– А-ань?

Я сделала максимально осмысленное лицо и даже улыбнулась. Вообще я еще не придумала, как себя вести с ним. Лучше бы, конечно, загадочно и отстраненно... Но это, наверное, уже поздно. Что там мама постоянно твердит? «Будь проще»? Вот! Буду проще. Я еще раз улыбнулась – попроще и пошире.

– Слушай, я так рад, что ты... Ну, нормальная... Что с тобой поговорить можно. Я бы сам подошел спросить, но так стрёмно было, если честно...

Вот. Вот оно. Наконец-то!

– Ты только не говори никому. По-братски. Мне помощь твоя нужна... Мне, в общем... В общем, мне типа Александровская твоя нравится... Очень. Вот. А вы с ней вроде как лучшие подруги. Ну я и подумал...

Мир подбросил меня куда-то высоко-высоко, выше облаков и звезд. И не стал ловить. Я со всей дури грохнулась об асфальт. Пробила его и с невероятной скоростью полетела вниз. Хотела сквозь землю провалиться? – нá тебе! Ни линолеум не спас, ни бетон.

– Ага, – кивнула я откуда-то из земных недр.

Ядро земли вроде бы огромная раскаленная фигня? Наверное, я долетела до него. Поэтому так жарко и глаза слезятся.

– Ну, короче... Блин, тяжело это все-таки. Ань, помоги мне как-нибудь с ней... познакомиться, что ли. Дебильное слово. Мы тут все сто лет уже знакомы... Но она же не смотрит ни на кого вообще. Как будто нет никого вокруг. Только с тобой нормально общается...

– Ага, – повторила я из-под земли. Земля набивалась в рот и мешала говорить. – Помогу, – сказала я и проглотила огромный земляной комок (получилось «угу», но кого это волнует).

– Спасибо, Гусева!

Да пожалуйста. Всегда рада. Так надо было сказать. Прозвучало бы гордо, сдержанно и благородно.

– Угу, – кивнула я вместо этого, впервые в жизни радуясь звонку на урок.

Вот и поговорили.

Варька, конечно, не такая красивая и талантливая, как ее мама... Но это только пока. Вот, она уже нравится Кириллу, который нравится мне. Только ему плевать. Потому что я для него просто способ связаться с Александровской. Все говорят, что Варька – мой прицеп. А если нет? Если это я – Варькина некрасивая подружка? От этой мысли меня аж в пот бросило. Всю дорогу – с третьего класса – было ровно наоборот. Яркая и талантливая я, а Варька... Ну, просто Варька. Хорошая, верная подруга. Подруга, которая выступает на сцене с моим стихотворением! Подруга, в которую влюбился мой Кирилл!

На глаза навернулись злые слезы. Вот почему, почему все так несправедливо? Варьке ведь даже не нужна вся эта популярность. И Кирилл не нужен!

Ей вон с Чижиком интереснее, чем с парнями!

Глава четвертая,

вбоквел про Чижика

Аня

Я про Чижика еще не рассказывала? Сейчас расскажу. С ним вообще по-дурацки получилось. Просто классическая слезовыжимательная история. Была бы. Если бы не детали. Короче, идем мы с Варькой по парку. Год назад это было, тоже весной. И вдруг из-под кустов к нам щенок бросается. Мелкий такой, рыжий и лохматый. И бежит не просто так, а правда – к нам. В руки. Точнее, в ноги. Я замерла от неожиданности, рот разинула. А Варька обрадовалась, шлепнулась прямо на тропинку и давай этого мелкого чесать всячески. Даже не подумала: вдруг он блохастый? Или бежал специально, чтобы ее цапнуть. Но, вообще, не похоже было, что он кусаться умеет. А когда он посреди дороги развалился и пузико для почесывания подставил, я тоже не выдержала и присоединилась к Варьке. Ну и пусть блохастый. Руки вымою получше, и все.

А потом Варька спрашивает: «И что нам с ним делать?» Я удивилась: как «что делать»? Ничего. Сейчас хозяин появится, и щенок к нему побежит. Но хозяин все не появлялся и не появлялся. Мы с Варькой стояли и оглядывались по сторонам: никто ни нами, ни этим рыжим пробником собаки не интересовался. Тогда Варька сама подошла к какой-то бабульке, вязавшей на лавочке неподалеку. Я слышала, как она спрашивает про щенка. Я бы, наверное, постеснялась к постороннему взрослому человеку вот так подойти, а у Варьки вон внезапная смелость прорезалась.

В общем, бабулька только рукой махнула: мол, вижу его тут уже неделю, – бегает, ко всем пристает, ничейный, наверное. И тут я испугалась. Как это ничейный? Совсем, что ли? Такой маленький... А где он ночует тогда? Прямо в парке? А ест что?

– Это он к нам не гладиться бежал... Думал, что мы его поко-ормим... – протянула Варька.

Лицо у нее стало такое... бледное. А потом – совсем белое и очень решительное. Она нагнулась и подхватила щенка на руки.

– Пойдем! – скомандовала подружка. – Нам нужен магазин.

Кажется, впервые в жизни руководила не я, а Варька. Но я так растерялась, что решила просто слушаться, – так было проще. Кажется, подруга и правда знала, что делать. Ну или хорошо делала вид.

Мы пришли к ближайшему супермаркету. Варька всучила мне щенка и сказала, чтобы мы оба стояли на улице и ждали ее. А сама побежала в магазин.

«Что она там может купить? – думала я, почесывая щенка за ухом. – Лично я вообще без понятия, чем кормят собак. Тем более собачьих детей... Может, пюре специальное есть?»

Варька приволокла из магазина целый пакет всякой всячины – все карманные деньги небось потратила. Купила две булки с сыром, бутылку молока, упаковку сосисок и несколько разноцветных пакетиков, на которых были изображены упитанные и очень довольные щенята.

– Это мне тетенька на кассе посоветовала, когда узнала, зачем я сосиски беру. Говорит, это лучше, корм специальный. Но сосиски я тоже взяла. На всякий случай. И молока. И вот еще – миска. Варька достала из пакета блестящую железную плошку.

Мы разорвали один из пакетиков и вывалили в нее нечто, действительно очень похожее на детское пюре. Пюре вкусно пахло мясом. Мне мгновенно захотелось есть. Интересно, можно это попробовать?

Хотя... объедать голодного собачьего ребенка – свинство. Ребенок между тем сам набросился на ужин, как стая диких поросят. Уже через несколько секунд миска снова была идеально чистая, хоть обратно в магазин неси.

– И все-таки, – задумчиво проговорила Варька, – что мы будем с ним делать?

Интересный вопрос. У моей мамы жуткая аллергия на шерсть. Это мы давно выяснили и много раз проверяли. Мама очень хотела завести какую-нибудь зверюшку. И в гостях обязательно бежала гладить все, что хоть как-то походило на собаку или кошку. Один раз даже с хорьком обниматься полезла. А потом чихала и плакала, плакала и чихала... В общем, не вариант. Варькина мама... Ну тут все понятно. Она не то что о собаке, о себе позаботиться не в состоянии. Потеряет его прямо в квартире.

– Сейчас я его к себе возьму. Мама даже не заметит, наверное... – неуверенно проговорила подружка. – Но потом... Потом заметит. Накормит какой-нибудь ерундой, которую щенкам нельзя. – Варька повертела в руках упаковку сосисок. – В общем, надо будет его куда-то пристраивать. Куда-то, где ему будет лучше, чем у нас. И лучше, чем в парке одному.

Я кивнула, потому что была совершенно согласна и потому что совершенно не имела других идей. И мы потащили щенка к Варьке.

Кристина Александровна заметила его сразу. И прямо как Варька, бросилась чесать и всячески с ним сюсюкать. Особенно странно было слушать, как они с Варькой препираются.

– Давай его оставим! – восторженно заявляла взрослая Варькина мама, прижимая грязный мохнатый комочек к дорогущему новому платью.

– Мам, нет. Ему у нас плохо будет... У тебя вон то поездки, то выступления, то ты за компом сутками сидишь. Я в школе целыми днями... А он считай один в квартире будет. Его же кормить надо, гулять с ним...

Я представила, как Варькина мама сидит за компом с утками, и хихикнула. Варька, наоборот, по-взрослому хмурилась, словно пыталась перерыть в своей голове все извилины и достать наконец ответ на вопрос «что делать?». И тогда Кристина Александровна вдруг вспомнила:

– Волонтеры! Варежка, как я могла забыть! Есть же специальное движение – люди, которые помогают брошенным животным. Завтра найдем ближайшее отделение и попросим помощи с Чижиком.

– Ты его уже назвала? – вздохнула Варька.

– Это не я, он сам представился. Да, Чижик? – И Варькина мама снова уткнулась носом во всклокоченную рыжую шерсть. – Смотри, какой рыжий и маленький, – Чижик и есть.

– Ага, только Чижик – это птичка, а это – собачка. Дай я его хоть помою... – вздохнула Александровская-младшая, отобрала щенка и потащила его в ванную.

Я закатила глаза, но побрела за подружкой. Вот почему мы в двенадцать лет должны помнить о том, что животных, которых только что притащили с улицы, нужно мыть и кормить? А взрослой Варькиной маме можно просто сюсюкать и умиляться? Все-таки она страшно меня раздражала.

* * *

Следующее утро было странным.

Кристина Александровна проспала, потом вспомнила про ужасно важную онлайн-встречу. А потом – что ужасно важная встреча была вовсе не онлайн... В общем, она миллион раз извинилась, чуть не расплакалась и в тапочках побежала к срочно вызванному такси. А в ближайший волонтерский пункт мы пошли сами – я и Варька. Ну и Чижик, конечно.

* * *

Усталая женщина смотрела на нас так, словно это мы были во всем виноваты. Нет, не в конкретной ситуации с брошенным в парке щенком, – вообще во всем!

– Аллерги-и-ия, да? – презрительно протянула она. – У всех у вас аллергия.

Я даже попятилась. Но Варька с места не двигалась. Она только покрепче прижала к себе Чижика и нахмурилась.

– Не у всех, – наконец тихо сказала Варька. – У нас с мамой аллергии нет. Но у нас дома за ним ухаживать некому.

– Вот я и говорю, – обрадовалась чему-то усталая тетка. – Ладно, давайте сюда этого своего. Хорошо чужими руками-то спасать, да?

Теперь Варька тоже попятилась и даже головой помотала. Чижик радостно лизнул ее в щеку. Женщина брезгливо поморщилась.

– К ветеринару носили? – ворчливо спросила она, отлично зная ответ. – Ну чего вцепилась? Давай уже мне. Приюты переполнены, брать никто не хочет... Все только несут и несут.

– Простите... Простите, мы... передумали. Мы сами... – затараторила вдруг Варька.

С ума она сошла, что ли? Что – мы сами?

– Простите, – третий раз повторила подружка и потащила щенка к выходу.

– Эй, девки! – окликнула нас тетка. – Не дурите. Собаку-то оставьте. Вы ж его на улице сейчас бросите, а мне опять потом притащат. Это в лучшем случае...

Что будет в худшем случае, я уже не слышала, потому что сломя голову неслась за Александровской.

– Ну ты и дурища! – выдохнула я уже на улице. – Тетка правду говорила. Надо было оставить. Ему бы там хозяев нашли. А мы теперь что...

– Теперь мы – хозяева, – хлюпнула носом Варвара.

Чижик, не знавший, куда и зачем его таскали, смотрел то на меня, то на нее со щенячьим восторгом. Не зря так говорят.

И тогда я заплакала. А Варька отпустила собаку на землю и зачем-то достала телефон. Она долго и сосредоточенно в нем рылась и на мои слезы не обращала никакого внимания. Успокаивал меня Чижик – лез на руки, а потом пытался вылизать лицо. Пока мы со щенком возились, Варька, отчаянно хмурясь и кусая губы, кому-то набрала.

– Привет... пап, – услышала я. И ушам своим не поверила.

С отцом Варька не разговаривала почти год. Ровно с того дня, как он от них ушел. Ну как ушел?

Я рассказывала уже. Так-то он все время приходил обратно, приносил всякое – сладости, игрушки дурацкие. Которые ни один нормальный отец ребенку не купит. Особенно когда «ребенку» уже одиннадцать или двенадцать. Но Варькин отец мгновенно перестал быть нормальным. А для Варьки – просто перестал быть. Мама ее даже уговаривала. Ну, чтобы она успокоилась и прекратила драму разыгрывать. Сама Кристина Александровна отнеслась к ситуации философски – ушел и ушел. Конечно. У Кристины Александровны теперь есть Владик. Об этом даже я знаю. Но у Варьки-то никакого Владика нет. У Варьки был только папа...

– Я по делу, – тараторила она в трубку. – Мне совет нужен. Или помощь. Я бы тебе ни за что не позвонила... Мне некому просто... Да... Мы в Центральном парке будем, у фонтана...

Больше ничего сказать она не успела.

Дмитрий Сергеевич приехал ровно через двенадцать минут, я засекала. Припарковал машину в неположенном месте, выскочил из нее как ошпаренный и понесся к нам. Мы видели, что в машине кто-то остался. Сам он промчался прямо по газону, перешагнул через ограду, почти подбежал к нам и... замер. Кажется, он ожидал увидеть все, что угодно, кроме щенка.

– Это Чижик, – вместо приветствия сообщила Варька. – И с ним нужно что-то делать.

В общем, сейчас Чижик живет у Варькиного отца и ТетьИнги.

ТетьИнга – это такое имя, пишется и произносится в одно слово. Звучит почти как «тетенька».

ТетьИнга – вторая жена Варькиного папы. И тоже поклонница Варькиной мамы. Это прям эпидемия какая-то – поклонение Варькиной маме!

Мы с ней так и познакомилась в тот день. ТетьИнга просто взяла и вышла из машины, хотя Варькин папа, оказывается, запретил ей к нам вылезать. Но она вылезла. Аккуратно обошла газон по тропинке, зашла, как положено, через калитку. И взяла щенка. Сначала на руки, а потом совсем, навсегда. То ли правда собак любит, то ли с Варькой контакт наладить хотела. Да какая разница? Главное, что Чижик наконец побывал у ветеринара и живет теперь в нормальной квартире, где за ним ухаживают, а не просто «любят». Ну и Варька с отцом почти помирилась. Хорошо же.

Мы теперь к нему в гости приезжаем, к щенку. Варька так и говорит: «К Чижику», а не «к папе». А ТетьИнга ей понравилась. Хотя до этого Варька говорила, что хуже новой жены отца может быть только кикимора болотная. ТетьИнга как-то сразу оказалась лучше кикиморы. Она такая... простая совсем. И человеческая. Длинных платьев не носит, романов не сочиняет, программистом работает. Совсем на Варькину маму не похожа. А значит, совершенно ей не конкурент. Но самое странное вот что: ТетьИнга тоже обожает книги Варькиной мамы. Я даже подумала: может, она специально за Варькиного папу замуж выскочила, чтобы поближе к кумиру быть? Ну таким странным способом... Но это, наверное, уже чересчур, теория заговора какая-то. А главное, на ТетьИнгу совсем не похоже. Так и меня можно заподозрить – что я с Варькой только из-за ее мамы общаюсь. А я общаюсь – вопреки. Просто совпадение такое. Бывают в жизни такие штуки, которые ни в одной приличной книжке не опишешь, – засмеют, мол, неестественно и неправда. А штуки бывают.

Глава пятая,

в которой рассказывается о хорошей погоде и плохом поведении

Аня

В общем, подружка у меня очень занята тем, что происходит в ее слишком большой семье. Еще бы! Такая мелодрама! Еще у нее домашних дел полно. Человек по магазинам бегает, убирается, борщ варить учится... Второй год. Короче, Варьку интересует все, что угодно, кроме мальчишек. И кто угодно, кроме Кирилла. Это даже несправедливо как-то... Почему некоторым людям достается то, что им совершенно не нужно? А некоторые другие, которым нужно, страдают?

Но с Варькой мы все-таки не поругались. Если честно, я ей вообще ничего не сказала про Кирилла. Сам пусть говорит, если ему надо. Я ему не переводчик. И «угу» это – не «да», если подумать, ничего я ему не обещала. А Варька... Она ведь ни в чем не виновата, получается... Мало ли кто кому нравится.

* * *

Вот и сейчас мы просто шли в школу. Шли и болтали обо всякой ерунде. На улице так хорошо было! Настоящая весна! Небо такое высокое и синее. Трава, кусты, деревья – все зеленое и какое-то яркое, свежее... Молодое – вот! Весь мир пронизывали ароматы сирени и еще чего-то непонятного, но умопомрачительного... Наверное, так пахнет свобода, предвкушение свободы... Я взахлеб рассказывала о планах на лето – своих и Варькиных: я уже всё и за всех придумала. А потом Варька вспомнила, что ей надо в магазин забежать. Можно, конечно, и после школы, но сегодня ведь не уроки, а так – просто обсуждение концертных номеров для последнего звонка. Куда торопиться? Все равно классная всех по очереди вызывать будет, вроде как на дружескую беседу. А дружеские беседы в исполнении нашей классной – это надолго. Успеем! Мы зашли в магазин, купили этой Варькиной гречки, а еще – мороженого. Здоровско все-таки не думать ни о каких Кириллах, а просто идти мимо цветущих кустов, болтать с лучшей подругой и есть эскимо... Как будто нам снова по девять лет и впереди столько всего интересного! Целое лето впереди, целая жизнь!

В общем, к Юлии Анатольевне мы пришли последними.

Возле кабинета толпилось столько народу, что я не сразу сообразила – никакая это не толпа, а очередь. Почти все наши участвуют в этом дурацком концерте, вот и пришли сдавать заготовки и получать ценные указания. Старшеклассникам некогда, у них экзамены, нервы и снова экзамены. Так что праздник для них готовим мы, «мелкие, которым все равно делать нечего». Поэтому – вот, воскресенье, а мы в школе. Шум, духота, нервное хихиканье, бестолковые разговоры. А на улице такая весна зря пропадает!

Я схватила Варьку за руку и начала пробиваться к двери.

– Нам срочно! Юлия Анатольевна ждет! – нагло врала я.

Хотя почему врала? Классная ведь и правда меня ждет, и стишок этот тоже. На нем столько всего завязано! Варьке его наизусть учить. Быстрее текст одобрят, быстрее выучит! Я бодро преодолела последнюю преграду – отпихнула от кабинета отчаянно зевавшую Настю Федорову – и без стука распахнула дверь.

Мы влетели в класс под недовольное шипение девчонок и затейливые комментарии парней. Совершенно красная Варька, кажется, готова была вернуться в коридор и честно встать в конец очереди. Ага, щас! Тратить такой чудесный день на всю эту чушь!

Возле учительского стола мялся футболист, Егор Птицын. Нам с Варькой он страшно обрадовался. Юлия Анатольевна сначала возмущенно вскинула брови, но потом вспомнила, что она «современный, все понимающий педагог», и просто кивнула. Егору она дала какой-то листочек, явно с ценными указаниями. Он взглянул на бумажку с непередаваемой тоской, но спорить не стал, сунул ее в карман и направился к двери. «Вы меня спасли!» – шепнул он, проходя мимо, и подмигнул.

А Егор симпатичный, хоть и дурак дураком... Интересно, Кирилл будет ревновать, если...

– Аня, ты, кажется, спешила? Я жду!

Я отмахнулась от глупой мысли, подошла к учительскому столу и протянула Юлии Анатольевне заранее раскрытый блокнот.

– Вот, такое получилось.

Я хотела добавить «вам понравится», но почему-то осеклась.

Учительница пробежалась глазами по странице. Вся моя смелость куда-то улетучилась. Я начала всматриваться в ее лицо. Улыбнется она сейчас или нет. Может быть, слегка округлит глаза? Нет. Ничего. Лицо Юлии Анатольевны оставалось неподвижным. У нее такого лица вообще не бывает. Она же все время то бровь скептически поднимает, то лоб морщит, гримасничает, в общем.

Юлия Анатольевна аккуратно закрыла блокнот и протянула его мне. Все с тем же ненормально спокойным лицом. И вдруг все-таки улыбнулась. Она часто нам так улыбается. Нам – это всему классу. Когда нужно сообщить что-то неприятное, ну, что скоро будет проверочная или что дискотеку отменили.

– Анечка, не расстраивайся. Как там у вас говорят? Забей! – сказала Юлия Анатольевна и еще раз улыбнулась. Специальной улыбкой для лузеров.

Забей? У нас так не говорят. Это что-то из словаря неудачников. И почему не расстраиваться? В смысле?

– Творчество – дело тонкое, я понимаю, по заказу не всегда получается. Но ты не волнуйся. Варина мама нам поможет, да? Ей это ничего не стоит. – Классная обернулась к Варьке. – Я, между прочим, почти год вас учу, а про твою маму ничего не знала... Эх, Варвара...

Сказала она это по-доброму, ласково. Но Варька аж скривилась вся. Она так маму оберегает от этого всего: родительские собрания, бестолковые чатики, дурацкие просьбы. Столько лет успешно справлялась. А тут вот... Просочилось.

Я тоже скривилась. У меня была причина посерьезнее – мой вклад не оценили. А я... Я старалась. Никто же не знает, что не старалась. И вообще... Творчество – дело тонкое. Важно не количество потраченного времени, важен результат! А мой результат только что выбросили в мусорку. Хорошо хоть не буквально. И посмеялись еще. «По-доброму». Ух!

Я заводилась все сильнее и сильнее. И Варька эта еще... Подруга называется! Стоит молчит. Могла бы и поддержать меня.

– Анечка, – не унималась училка, – я же все понимаю. Стихи от души писать нужно, по заказу – сложно...

– Нету у меня никакой души!

Я услышала свой голос и замерла. Голос был злой и жалкий. Так всякие истерички в плохом кино вопят.

Юлия Анатольевна вздрогнула, но быстро восстановила на лице доброжелательную мину.

– Ты просто устала, Анечка. Скоро каникулы... Все будет хорошо.

– Не будет.

Я развернулась и вылетела из кабинета. Сейчас я расталкивала одноклассников с настоящей злостью. Сзади неловко прощалась и извинялась Варька. Вечно она пытается быть хорошей. Достала.

– Ну что, Гусе-Лебедева, свободна? – окликнула меня Ирка.

Они с Динарой стояли у окна, ждали, когда Юлия Анатольевна их призовет. Типа тоже не в очереди со всеми, а отдельно. Ирка и Динара у нас танцовщицы, на каждом школьном празднике на сцене юбками вертят и ноги задирают.

– Конечно, свобо-одна, – протянула Динара, глядя не на меня и даже не на Ирку, а куда-то в окно. – Ей что, сочинила шесть строк, и гуляй. Это нам с тобой тренироваться и репетировать по два раза в неделю...

Динара злая и глупая. И мне страшно завидует. Это все знают. Ее вообще только Ирка и терпит. Потому что Ирка – добрая и глупая.

Обычно я на Динарины колкости внимания не обращаю, много чести. Но сегодня... Сегодня мне хотелось орать. Громко, на весь коридор, на всю школу. На весь мир.

Я закричала на Варьку. Она как раз догнала меня и начала это свое вечное «да успокойся, подумаешь». Конечно, «подумаешь»! Давно надо было подумать! Одни предатели вокруг! И Кирилл – предатель, и Варька. И даже эта ее вся-из-себя-мама, которая про этот дурацкий стишок, разумеется, забудет. И Юлия Анатольевна – предательница! Все!

Никому я не нужна. Никто меня не ценит и не понимает. Ну ничего. Они еще пожалеют.

Вслух я, конечно, кричала другое. Я все-таки не совсем дура. Я кричала, что все мне надоели. И особенно Варька. И пусть никто ко мне близко не подходит.

Варька стояла посреди коридора и растерянно моргала. Ирка смотрела на меня круглыми от удивления глазами. А Динара только подняла правую бровь и презрительно хмыкнула: не умеешь, мол, в скандалы – не суйся. И тогда я швырнула в нее – во всех них – свой блокнот с никому не нужными стихами.

А потом ушла. Домой. Плакать.

Глава шестая,

в которой посылают в баню и совершают подозрительные сделки

Аня

– Мам, я талантливая? – спросила я за ужином. Просто так спросила. Типа между делом. Между котлетой и компотом. А сама – где-то глубоко внутри – вся замерла в ожидании ответа.

– А почему ты именно маминым мнением интересуешься? – с притворным негодованием влез папа.

Вот всегда он так. В любое другое время я с радостью ввязалась бы в шутливую перепалку. Но не сейчас.

– Потому что ты опять обстебёшь меня и ничего по делу не скажешь, – нахмурилась я. – Мам, ответь, а? Только честно.

Мама смотрела на меня с подозрением. Обычно она легко подключалась к нашим с папой спектаклям. Но иногда – то ли от усталости, то ли из-за каких-то своих мыслей – промахивалась и сама становилась объектом розыгрыша. Сейчас я загадала: если поймет и ответит серьезно, все будет хорошо. Все точно будет хорошо. Нужно ей просто помочь, продемонстрировать, насколько этот разговор важен и серьезен.

– Я вот думаю. О будущем, – все так же спокойно добавила я, внимательно глядя в тарелку. – Если таланта у меня нет, нечего и время на ерунду тратить. Надо заниматься чем-то полезным. Ну... К карьере продавщицы готовиться, например.

Вот. Вот теперь ясно, насколько для меня важен этот ответ. А с другой стороны, понятно, что я не истерю и отношусь к ситуации совершенно по-взрослому, философски. Шучу даже.

– Это правильно. – Мама отложила нож и сделала серьезную-пресерьезную мину. – К такой карьере обязательно нужно готовиться. Мы с отцом как раз думали, не отдать ли тебя на подготовительные курсы класса с восьмого. В сетевой магазин сразу не возьмут, конечно. – Мама задумчиво нахмурилась. – В магазин «У Виталича» попробуем с осени. А пока можешь еще эти свои стишки посочинять, так и быть.

И мама с папой заржали. Смешно им.

– Спасибо, – буркнула я. – Чего тянуть, давайте сразу на курсы. А лучше в колледж. Заборостроительный. Я как раз много разных интересных слов знаю, буду строить и писать.

– Да чего ты? – Папа, кажется, искренне не понимал, что пошло не так. Вот поэтому я и обращалась не к нему!

Но мама... Мама тоже оказалась предательницей. А может, она и правда считает мои «стишки» баловством и глупостью? Просто раньше сказать стеснялась? А тут я сама спросила...

Я больше не могла оставаться за одним столом с такими людьми.

Бросать на стол вилку я не хотела, она случайно упала. И стул случайно отскочил – больше грохота богу грохота. А вот дверью я хлопнула уже сознательно. Чего мелочиться-то.

– Аня! – как-то испуганно позвала из-за двери мама.

– Да ну ее в баню, Лен. Совсем шуток не понимает. Дверьми еще хлопать будет! – это папин голос. Злой и растерянный.

Это было последнее, что я услышала, стоя за дверью кухни. Я не понимаю шуток. Ну меня в баню. Отлично!

Я заперлась в ванной, включила горячую воду и наконец заревела. Реветь – вот так, от всей души, как в детстве, – все-таки приятно. Я плакала, пока не устала и пока не подумала, что вода в ванной теперь, наверное, соленая, как в море. От этой мысли стало смешно, и больше плакать не получалось. Ну и ладно. Горячая вода и уютный пар согревали. Даже не так – отогревали. Кажется, половину проблем я просто выдумала. Ну подумаешь, папа с мамой неудачно пошутили. В первый раз, что ли? А сколько раз я их подкалывала? Это же семейная традиция у нас – прикалываться друг над другом по любому поводу. Ну не всегда уместно, да... И Варька меня не предавала – она ведь не просила Кирилла в себя влюбляться. И маму свою сочинять дурацкое стихотворение к дурацкому последнему звонку тоже не просила. А мой стишок и правда написан левой ногой через правое ухо... Юлия Анатольевна прекрасно это видит. Спасибо, что переписывать не заставила, наоборот, освободила от этой ерунды. Вот как все хорошо... Чего разнылась-то?

Я ополоснулась под душем, выбралась из ванны и закуталась в огромное махровое полотенце. Взглянула в зеркало – на едва заметную тень в тумане. Тень в тумане – это я. Прикольно! Я уже хотела протереть для своей «тени» небольшое окошко и скорчить ей (или себе?) рожицу, но отдернула руку. В нижнем левом углу зеркала было нарисовано сердечко. Небрежно так, криво. Контур не замкнут, и из-за этого кажется, что в сердечке дырка. На самом деле я просто плохо нарисовала, – почти не глядя, провела пальцем по зеркалу и забыла. Несколько отточенных движений безо всякого смысла. Еще две недели назад я эти сердечки вообще везде рисовала. Как маленькая. В тетрадках по всем предметам, в собственном блокноте, куда раньше только стихи и идеи для рассказов записывала. Вот – на зеркале в ванной. Когда в ванной никто не моется, его и не видно. А если нагнать в комнату побольше пара, как в баню, оно на запотевшем зеркале проступает...

В баню... Папа это так презрительно произнес... Словно на меня даже злиться по-человечески нельзя. Словно я даже нормального скандала не достойна! И сердечко это дурацкое, с дыркой. Забавно. Получается, мама это зеркало сто лет не мыла. Недели две – так точно. А еще на меня ругается, что я лентяйка. Конечно, я лентяйка. Не то что Варечка.

Обида хлынула в меня с удвоенной силой. Словно кран снова отвинтили на всю катушку. Я злорадно перечеркнула зеркальное сердечко – поставила на нем крест. Мысль эта мне очень понравилась, ее надо было как можно скорее записать. Получше завернувшись в полотенце, я выглянула в коридор. В кухне было темно, дверь в родительскую комнату оказалась закрыта, оттуда раздавались киношные голоса – сериал включили. Вот и чудесно. Пусть смотрят свою галиматью. Пока их несчастная дочь... В голове начала оформляться восхитительная история – настоящая драма! И я бесшумной (надеюсь) тенью проскользнула в свою комнату.

* * *

«Чё-как?» – традиционно интересовался Керемет в личке.

Давненько его не было. И как вовремя он появился! Сейчас я ему отвечу! Вот сегодня я готова одной левой заблокировать любого самого невиноватого человека на свете. Но сначала надо высказаться.

«Отвратительно все! Мерзко. Гадко. Хуже не бывает!» – быстро набрала я. Я бы еще кучу слов нашла, но сообщение нужно было отправить срочно. Так срочно бывает нужно что-то сказать. Обычно что-то плохое.

«Ого!» – то ли удивился, то ли восхитился собеседник.

«Что „ого“? – взорвалась я. – Ты вообще кто, чтобы я тебе отчитывалась?»

«Никто», – появилось на экране.

И тут же: «Но с отвратительными делами могу помочь». Подмигивающий смайлик.

Смешно ему! Как он мне поможет, когда мы даже не знакомы в реале? Еще один врун и предатель!

«Так тебе помочь?»

«Да. Да, мне помочь», – неожиданно написала я. Сначала отправила сообщение и уже потом, с каким-то удивлением, его перечитала. Зачем я...

«Договорились! – мгновенно пришел ответ. – Ты мне сейчас все расскажешь, а я тебе посоветую, как быть».

«Тоже мне служба психологической помощи онлайн», – подумала я. Но идея поделиться своими проблемами хоть с кем-то – ничего так. Ну правда, не родителям же все рассказывать. У них своих дел полно. Да и не поймут они, я знаю, что не поймут. Уже не поняли.

И я начала рассказывать. Все-все. Даже про Кирилла. И про то, как позорно перепутала его, Керемета, с ним, Кириллом. И про Варькины советы. И про Варькину маму бестолковую. И про Юлию Анатольевну, которая сначала дает дурацкие задания, а потом говорит «забей» и совершенно не ценит вложенных мной сил. И про силы, которые «по заказу» не вкладываются, хоть убейся. И про душу эту, которую никто никогда не видел, но все постоянно везде суют.

Внезапно стало легче. Стало совсем-совсем легко. Я все еще злилась, но больше не обижалась. Нашла на кого обижаться. Что они вообще понимают! Все они. Керемет этот, конечно, тоже ничего не понимает. Кем бы он там ни был. Ну и ладно. Хорошо, когда есть кто-то, кому можно вот так все выложить. И хорошо, что лично с этим кем-то мы незнакомы, даже на улице друг друга не узнаем. Я уж точно. Так проще, легче. Так не стыдно. И нет в этом Керемете ничего подозрительного или опасного. Это все Варька придумала! От зависти, ревности и прочей паники на пустом месте. Он даже не интересовался, где я живу. Фотки там всякие не просил. Просто спрашивал, как дела, и присылал смешные картинки и видосики. И стихи мои хвалил. Ну, которые я у себя на страничке размещала. Все-все. Даже те, которые мне самой уже разонравились и казались детскими. Приятно было.

Нет, в конце концов, мир не настолько опасное место, как утверждают родители и примкнувшая к ним Варька. А может быть, это я такая некрасивая и вообще никчемная, что даже маньякам не нравлюсь. И они просто читают мои стихи. Всякое может быть...

Я хотела уже и эти свои размышления ему вывалить, но оказалось, что он только что дочитал мою предыдущую «простыню».

«Эх... А я думал, талантливые люди – все счастливые...»

«Ага, щас-с».

Это «щас-с» я даже вслух проговорила от возмущения, точнее, прошипела.

«Ну не знаю. Если бы я умел вот так... Так, как ты... Сочинять всякое... Я бы точно был счастлив. Несмотря на всякую окружающую ерунду. Хотя... не люблю я, когда окружают».

Подмигивающий смайлик.

«Не был бы. Это тебе сейчас так кажется».

Где тут рыдающий эмодзи был?

«Спорим?»

Я хихикнула. Умеет он все-таки настроение поднять. Вот только что я злилась и обижалась, а сейчас смеюсь.

«Ну, допустим, спорим, – не сдавалась я. – Хотя погоди! Может, у тебя тоже талант – быть всегда и везде счастливым? Нечестный спор выходит».

«А давай меняться? Ты мне – умение сочинять стихи, а я тебе... Ну какой-нибудь свой талант. Или еще чего. Тебе чего нужно-то?»

Снова подмигивающая рожица.

Ой, да пожалуйста. Сейчас я и взаправду с легкостью обменяла бы все свои таланты на одно простое качество – умение нравиться другим. Нет, не просто нравиться! Восхищать. Околдовывать! Как звезды. Как... Как Варькина мама!

Это я давно поняла: можно делать кучу всего крутого и никому не нравиться, а можно вообще ничего не делать, но все будут тобой восхищаться. Магия... Но если уж ты действительно что-то умеешь, да еще и эта магия сверху... Вот оно – счастье! Кристина Александровская подтвердит. Не зря же она вечно всем довольна и всему рада. Даже Варькиной подгоревшей картошкой восхищается – а это уметь нужно.

«Ну что? Меняемся? Забираю стихи?»

«Забирай, конечно, – ответила я. – А мне, пожалуйста, взамен эту... Как ее? Харизму! И очарование! И пусть все в меня влюбляются. С первого взгляда!»

«Забираю», – зачем-то написал Керемет.

Шутка затянулась и стала несмешной.

«А взамен даю ценные указания, как добиться всего, чего захочешь. А то вон – ты и не определилась еще – того тебе или этого. Или всего и побольше».

Ну конечно, опять «добиться». Никакого тебе волшебства и щучьего веления.

Керемет что-то писал, в окошке нудно мигала надпись «печатает». Какое-то время я смотрела на нее и ждала, но скоро мне это надоело. Страшно хотелось спать. Просто невыносимо.

«Подумаю об этом завтра», – пробормотала я.

Надо уже выяснить наконец, откуда у меня в голове эта фраза, явно же цитата из какой-то книжки. Но едва голова с неопознанной цитатой коснулась подушки, я отрубилась.

Мне снился лес.

Глава седьмая,

в которой меняются

Аня

красовалось в окошке с перепиской утром.

Всего четыре строчки. Стоило их сто лет набирать. И вообще – ерунда какая-то, еще и рифмы глагольные. Я бы лучше сочинила.

«Сочини».

Слово на экране появилось быстрее, чем я успела додумать мысль. Х-ха, обиделся. Тоже мне... Стоп! Я же ничего ему не написала, только подумала... Хотя он и так небось понимает, что чушь получилась. Я вот про стишок к последнему звонку тоже все понимала. Сама. Без Юлии-Анатольевненых намеков, без скандалов...

В школу идти не хотелось. Варька будет приставать с расспросами. И эти две курицы, Ирка и Динарка, вряд ли сделают вид, что вчера ничего не произошло. Небось всем уже растрепали про мою истерику. А Динарка еще и от себя гадостей присочинила. Хорошо хоть на видео никто не снял... А перед Юлией Анатольевной как стыдно! И перед Варькой... Больше всего почему-то – перед Варькой.

Я поморщилась и снова посмотрела на экран. Слóва «Сочини» там больше не было. Теперь в отредактированном сообщении красовалась целая инструкция на миллион строк. Интересненько... Обещанные ценные указания, что ли? Я уставилась в текст.

Ага... «Найти перекресток где-нибудь в безлюдном месте». Странное сочетание: перекрестки обычно очень оживленные. Перед глазами всплывали образы шумных дорог, улиц и бульваров. Парк! Точно же! Там полно пересекающихся аллей. А чуть глубже – в лесной части – можно найти чудесные тропинки, по которым разве что ежи ходят. Но с утра в лесной части парка не будет даже ежей. Замечательно!

«Повернуться лицом на север»... Разберемся. Приложение-компас на телефон скачаю.

Громко прочитать этот дурацкий стишок. Х-ха! Эта идея мне почему-то особенно понравилась. Я представила, как вместо школы иду в тихий пустой парк, ухожу подальше и со всей дури что-нибудь ору. Пусть даже этот смешной стишок. Сгодится. Зато сразу станет легче. И вообще – прикольно – немного страшновато, немного туповато, но все-таки забавно. То, что надо! А в школе сегодня и без меня перетопчутся. Все равно перед каникулами уже ничего толкового на уроках нет, а «друзей»-одноклассников я сейчас точно видеть не хочу! Особенно некоторых.

В конце, советовал Керемет, нужно загадать желание. Это типа психологический прием такой. Он так и написал: «Сначала очищение от негативных эмоций, а потом – определение новых целей». Звучит неплохо, очень серьезно звучит, профессионально.

* * *

День был таким же восхитительным, как и вчерашний. Нет, даже лучше! Теплынь, все вокруг цветет и пахнет. Не зря все-таки так говорят. Сирень в этом году словно с ума сошла. Прямо на выходе из дома – вокруг детской площадки – сплошные розовые, фиолетовые, лиловые облака. А еще жасмин! И шиповник! Они тоже надрываются вовсю, но «перекричать» сиреневые кусты не может никто. Ну и нечего! Зачем они вообще цветут, если такие слабые? Выживают и запоминаются только сильные. Вот, кстати, хороший пример – детская площадка. Это такой мир в миниатюре. Вокруг пластиковые – безопасные – декорации, но внутри – все то же самое. Нужно отвоевывать главное. «Главным» может быть все, что угодно, – желтый пластиковый совочек, очередь на горку, лучшее место в песочнице. Друг. Да, за друга тоже нужно воевать. Вот маленькая девочка в розовой панамке колотит пластиковым совочком другую маленькую девочку – в белой косынке. Совочек – яркий и радостный – она уже отвоевала у какого-то мальчишки. Теперь, наверное, отвоевывает самогó мальчишку. Пока он сидит рядом и готовится зареветь...

Интересно, смогла бы я ударить Варьку?

Девочка в белой косынке изо всех сил толкнула задиру, и та полетела спиной в песок. Хорошо, что они мелкие совсем, – падать невысоко и нестрашно. Или им все равно страшно? Они же мелкие совсем...

Нет. Я не смогла бы ударить Варьку. Потому что она не нападает. И даже не защищается. Варька со мной не дерется.

Наверное, я и правда хуже всех. Злюсь на родителей, хотя они вообще ничего страшного не сделали. Ненавижу лучшую подругу за то, что... Да вообще ни за что. За то, что она существует. Может быть, это и есть тот самый «подростковый бунт», которого уже год с наигранным комическим ужасом ждет мама. Только ужас получается какой-то совсем не комический... Я поежилась и почему-то огляделась по сторонам. Мне казалось, что кто-то обязательно услышит мои позорные мысли, увидит меня, но не просто так, а сразу всю и насквозь.

Девочка сливалась с деревом позади себя. Сначала я так и подумала – вырезанная прямо на дереве скульптура, такими часто детские площадки украшают. Правда, обычно эти фигурки все-таки не на живых деревьях вырезают... Когда стало ясно, что никакая это не скульптура, а просто девочка прижалась к стволу спиной и стоит, я разочарованно вздохнула. Никакой мистики. Привидения, может, и пугают тебя до дрожи, но настоящие живые люди раздражают гораздо больше. И встречаются гораздо чаще.

Странная девочка смотрела прямо на меня, и это бесило. Нужно, чтобы никто меня не видел. Так Керемет сказал, точнее, написал. А эта – таращится. Подойти к ней, что ли, спросить, чего уставилась? Но это как-то совсем тупо. Я еще раз глянула прямо на девчонку – пусть видит, что я ее не боюсь и внимания на нее не обращаю, и гордо прошествовала вдоль детской площадки – вглубь парка. Или уже леса? Поди разбери. Лично мне всегда нравилось считать ту часть парка, куда я сейчас направлялась, именно лесом. Нужно всего лишь пройти мимо детской площадки, потом мимо спортивной, немного – по извилистой «экотропе», щедро усеянной щепками, свернуть на неприметную тропинку и... все! Здесь растут такие по-настоящему лесные – высокие и совершенно дикие деревья – огромные древние ели. Их даже «елками» называть неловко – такие они величественные и страшные. И тропинка между ними вьется совсем не парковая – безо всякого покрытия: без асфальта, без щепок. Без освещения.

Я шла по этой тропинке прямо в прохладный сумрак и думала, что зря я это все, наверное... Мрачно. Страшновато, хоть я и делаю вид, что мне все равно. Для кого, спрашивается, вид делаю? Никто же не смотрит, всем плевать. Теперь внутри снова плескалась злость. Злость наполняла меня силой и храбростью. И пусть! Пусть это дурацкий детский ритуал. Дело не в нем. Дело в самом поступке. Я смогу. А если я смогу преодолеть глупый страх и прочую ерунду, то смогу и все остальное. И тогда все они увидят! Что именно «они» увидят, я еще не придумала.

Вот оно. Это место.

Моя узенькая тропинка с разбегу наткнулась на другую, чуть шире. Эта вторая дорожка шла наперерез моей. А значит, это и была та самая точка, о которой говорил Керемет. Идеальная. Абсолютно безлюдный перекресток. Я оглянулась. Надеюсь, та любопытная малявка с детской площадки за мной не увязалась.

– Никто не должен видеть, – повторила я вслух страшным шепотом, – никто.

* * *

– Я никто, и звать меня никак, – искренне сказала я.

Это тоже Керемет посоветовал. Ну проговорить вслух всякое, что волнует. Типа такой психологический трюк. Скажешь – и станет легче. И правда – легче. Формулировку тоже он подсказал, сама бы я долго еще думала, как это чувство выразить. Обида? Злость? Стыд? Все вместе и еще что-то сверху? А так – все просто. Не нужно никаких сложных определений. Я – никто. Не талантливая, не красивая, ненужная. Хоть обревись. Хоть обозлись.

Я немного подумала и расстегнула ветровку. Вообще, Керемет советовал снять пояс или ремень. Но я никаких поясов или ремней не ношу, поэтому решила импровизировать. Смысл ведь тот же – типа вот, душа нараспашку, ничего не сдерживает. Ага! Опять эта душа...

Теперь надо найти север и дальше – точно по тексту. Я достала телефон, сверилась с компасом в приложении и нашла нужное сообщение. Я и так, наизусть, все помнила, но с подсказкой надежнее.

громко сообщила я лесу.

Чушь какая-то. Но правильная чушь, полезная. У меня целый плейлист такой есть. Музыка, чтобы злиться. В нормальном состоянии я это слушать вообще не могу. А вот когда нужно как следует вызлиться, вызвериться – идеально. Странно, почему я вчера сразу о музыке не подумала? Воткнула бы в уши чужую ярость, и всё. Сто раз проверено: скоро отпустит. Особенно если не просто сидеть и слушать, а быстро-быстро идти – идти куда глаза глядят, через весь город и обратно. Обычно часа-двух хватает – ноги отваливаются, но обида и злость – тоже. Исчезают как не было. Хотя заговор, произнесенный в утреннем лесу, все-таки круче. Лучший способ прочувствовать свою никомуненужность и отчаяние. Я – никто. Никто. Никто. Никто. Никому не нужна.

Я еще немного постояла, глядя в зеленую паутину ветвей. Было тихо. Даже птицы почему-то молчали.

– Идеально... – вслух повторила я.

Ой! А желание-то!

– Хочу быть круче всех! Быть этой... идеальной! Пусть люди влюбляются в меня с первого взгляда! – скороговоркой выпалила я в лес.

Это все испортило. Желание и так было не ахти, а произнесенное вслух звучало совсем по-детски – каша-мала какая-то. Только ножкой топнуть осталось и язык показать. Смотрите, вы все бяки, а я – принцесса. Ага, принцесса из леса...

Я вздохнула, развернулась и пошла обратно, в свою скучную, никчемную, совершенно непринцессную жизнь. Может, еще к третьему уроку успею...

* * *

Девочка встретила меня около детской площадки. Наверное, так и стояла здесь, ждала.

– Подожди!

Я обернулась и заранее нахмурилась. Что ей от меня надо? Теперь незнакомка была совсем близко, и я могла нормально ее рассмотреть.

– Ну?

Это было невежливо, но мне сейчас как-то не до вежливости.

– Я хочу быть такой, как ты, – прошептала она, глядя на меня в упор.

Голову она слегка наклонила к левому плечу, длинные золотистые волосы бесконечно стекали с ее головы и текли прямо к земле. Зеленые глазищи казались совершенно бездонными. Девочка не мигала. Но смотрела без агрессии. С восхищением смотрела.

– Я хочу быть такой, как ты, – повторила она, словно это был пароль, который я должна была знать. И сделала шаг вперед. Ко мне.

Почему-то захотелось развернуться и убежать. Но я осталась на месте и даже попыталась улыбнуться. Получилась кривая ухмылка.

– Сочувствую.

Девочка округлила глаза. М-да. Иронии не понимает. Ладно.

– Зачем? – искренне удивилась я. – Ты вообще кто? Ты чего... Потерялась, что ли?

При ближайшем рассмотрении девочка не выглядела малявкой. Она была одного со мной роста, нормально одета – в забавное серо-коричневое платье-балахон. Поэтому, наверное, и сливалась с деревьями. Короче, с виду всё ок. Но почему-то казалась она ужасно беззащитной и испуганной. Такими бывают совсем мелкие дети. Ну или не мелкие, а у которых случилось что-то страшное.

– Эй! У тебя, вообще, все в порядке? – бестолково спросила я, озираясь в поисках взрослых.

Как назло, никого.

– Нет. – Девочка покачала головой и даже плечами пожала. – У меня все не в порядке. Я очень хочу быть такой, как ты.

Вот же заклинило человека.

– Да какой «такой»?! И зачем?

Нет, ну правда, зачем? Я начала злиться. Если бы это мое дурацкое желание – стать неотразимой – вдруг взяло и сбылось, я бы еще поняла. Но так не бывает. Хотя... Может, она подслушивала? Я пригляделась к девчонке внимательнее. Не... Глазищи грустные, честные. Явно же – не шутит и не издевается... Жуть. Надо, наверное, ее как-то отвлечь, что ли... Приободрить...

– Ну чего ты? Ты, вообще, в зеркале себя видела? Вон какая красивая, а я... – Я прикусила язык.

Курица я бестолковая, вот что. Даже нет. Гусеница! Ну а что? Хорошее было прозвище детсадовское. Меня так сто лет уже никто не зовет, но глупой гусеницей я, кажется, быть не перестала. Вот, пожалуйста – прогуливаю школу из-за фигни. Сама придумала – сама обиделась. Выгляжу как чучело. Джинсы мокрые. Кроссовки грязные. Куртка – детская и вообще старая, в левом кармане даже дырочка есть, я ее не зашиваю, а только расковыриваю. Неудивительно, что Кирилл сказал мне это дебильное «по-братски». Какая из меня любимая девушка? Зачем кому-то быть такой, как я? Глупость какая-то. И почему раньше мне казалось, что я и в грязных кроссовках, и в старой куртке – рок-звезда и красотка? А красятся и наряжаются эти пусть, типа Ирки с Динаркой, их все равно без макияжа и нарядов на фоне стены не различишь. Молодец, довыпендривалась.

– Ты настоящая, – ляпнула вдруг девочка.

Она просто стояла и смотрела. Смотрела с какой-то неприличной жадностью. Хорошо хоть ближе не подходила. Кажется, даже не шевелилась.

Чокнутая, что ли? Мне снова стало не по себе. А от страха я всегда злюсь.

– А я хочу быть такой, как ты! И чё теперь?

Я сама не поняла – передразнила я девчонку или честно призналась. Нет, ну а чего она? Дура какая-то. Такой красоты не ценит! Я бы на ее месте – ух!

Девчонка вздрогнула и вдруг улыбнулась. Широко-широко.

– Правда? – спросила она доверчиво. Как маленькая.

– Правда, – кивнула я.

Теперь я понимала: конечно, правда. Только толку от этих моих хотелок. Но ей, наверное, приятно. Пусть хоть кому-то будет приятно.

Я вдруг сообразила, что никакая она не чокнутая и не умственно отсталая. И не разыгрывает меня. Просто тоже небось втюрилась в какого-нибудь придурка и вот – бродит тут, страдает. Поэтому и вид такой потерянный, несчастный. Мне снова захотелось ее как-то утешить. Девочка словно почувствовала это и протянула ко мне руки. Обнять, что ли, хочет? Все-таки странная она какая-то. Интересно, а бывают девочки-маньяки? Хотя она на маньяка не похожа. Скорее и правда на заблудившуюся в лесу принцессу... От этих мыслей стало смешно и уже совсем не страшно. Я тоже протянула к ней руки, коснулась ее пальцев, они оказались ледяными. Замерзла, бедненькая.

– Меняемся? – спросила она каким-то испуганным голосом.

– Меняемся! – Я решила поддержать шутку. Второй день только и делаю, что со всеми меняюсь.

Я засмеялась. И она тоже.

И вдруг мне стало холодно. Ужасно холодно.

* * *

На другом конце детской площадки, возле тропинки, ведущей прямо к нашему дому, стояла девчонка. Худющая такая, в светлых джинсах и смешной куртке, у меня такая же. Рюкзак у нее был здоровенный, клетчатый, прямо как у меня. И топталась она, перепрыгивая с ноги на ногу, совсем как я, когда мерзну. Стоп... Слишком много совпадений. Надо подойти поближе, рассмотреть ее. Может, это моя потерянная в младенчестве сестра-близнец? В потерянных в ближайшем ТЦ шмотках-близнецах. Будет, как в индийских фильмах, – круть. И вообще, сегодня какой-то День Странных Девчонок.

Но я почему-то никак не могла как следует рассмотреть её. И даже просто сдвинуться с места тоже не могла. Словно одеревенела от холода. И глаза, как назло, слипались – так бы и уснула прямо тут, на лавочке. Конечно, нареветься, не выспаться и все утро в парке проторчать. Весна весной, но сегодня, например, жуткая холодрыга. А я выскочила из дома в этой прикольной, но совсем тоненькой ветровке... На солнышко повелась. Еще шла и думала: «Как тепло!» Хха! Я зевнула, потерла глаза и снова посмотрела на девчонку. Она уже уходила с площадки. Но вдруг, словно почувствовав мой взгляд, обернулась и помахала мне. Странная. А та странная, которая в одном платье по парку бродила, куда делась? Вот уж кто точно промерз насквозь... Я поискала взглядом худенькую фигурку в серо-коричневом балахоне, но площадка была абсолютно пуста. Даже утренних Завоевательниц Желтого Совочка по домам разобрали.

Кроме холода я чувствовала какую-то непонятную легкость... Ну точно! Рюкзак в лесу посеяла. Возвращаться за ним не хотелось ужасно. Все равно там ничего ценного. А замерзнуть насмерть в разгаре мая из-за старого рюкзака и пары учебников совсем уж глупо. Кто-нибудь найдет и даст объявление в районном чатике. Или я сама вечером схожу поищу, делов-то. Ежась и пряча руки поглубже в рукава куртки, я побрела в сторону дома. Надо зайти переодеться и все-таки – в школу. Прогуливать оказалось совсем не так весело, как я представляла. Скучно, тоскливо и почему-то противно. Радости от тайного ритуала в лесу хватило ровно на пару минут. Пока я выкладывала вселенной свои обидки, было ничего так. А потом как-то сразу стало скучно и стыдно. И девчонка еще эта привязалась... И отвязалась тут же. Непонятно еще, что напрягало больше.

Уже возле дома я сообразила: ключи остались в рюкзаке. Класс! Значит, до вечера домой не попасть. А вечером будет скандал. Папа будет возмущаться, что теперь снова придется менять замки, мама охать: как же так, большая девочка, а такая растяпа, уже в какой раз!.. В какой, в какой... В третий. От этих мыслей стало еще противнее. Но возвращаться в парк на поиски рюкзака и ключей все равно не хотелось. Сейчас я почему-то была уверена, что ничего не найду. Остается одно: сразу идти в школу, мириться с Варькой. Варька – единственный человек, который всегда выслушает, поймет и пожалеет. Иногда это даже бесит, но сейчас мне нужно именно это: сочувствие и понимание. И еще... Еще нужно перестать чувствовать эту жуткую неуютную пустоту внутри. Мы ведь с Александровской не ссорились никогда. За все четыре года дружбы по-настоящему ни разу не поругались. А тут...

Я обошла свой дом и уже хотела идти дальше – когда идешь быстрым шагом, не так холодно. Но вдруг остановилась. Забавно, оказывается, я никогда не смотрела в собственные окна с улицы. Я отсчитала семь этажей и поискала взглядом знакомые кухонные занавески. Вот они, ярко-голубые. Значит, окно без штор справа – мое. Мне почему-то захотелось помахать рукой, словно кто-то смотрел на меня из окна. Никого там не было, конечно. Но я все равно помахала. Ничего такого, просто шутка.

И тень в окне тоже просто кажется.

* * *

Всю дорогу до школы в голове перекатывалась пустота. Вообще, я люблю ходить пешком. Идешь и думаешь о чем-нибудь. На ходу отлично думается. И сочиняется. Но в школу мы почти всегда ходили вдвоем с Варькой. И теперь ее не хватало. Ну ничего, сейчас приду, и мы сразу помиримся. Мне и делать ничего не придется, Варька первая извиняться начнет, я ее знаю. Хоть в этот раз ей точно не за что извиняться... А еще в школе я наконец согреюсь. Ну и май в этом году! Ноябрь какой-то! И почему с утра день казался таким теплым и солнечным?

Я прибавила шагу.

Глава восьмая,

в которой рисуют шляпы и смотрят на себя со стороны

Аня

Вокруг школы, оказывается, так много шиповника! Он яростно цветет ярко-розовым и никого не пропускает. Мне, например, все руки изодрал. Как я раньше здесь ходила? А другие как ходят? Бред какой-то – каждый раз вот так продираться сквозь кусты. Надо будет Юлии Анатольевне нажаловаться, пусть скажет там кому-нибудь, и этот дурацкий шиповник вырвут. С корнями!

Во дворе было полно народу, но знакомых, как назло, – никого. А незнакомые просто не обращали на меня внимания. Кстати, на зловредный шиповник – тоже. Даже странно. И немного обидно. Словно я одна на всем белом свете, но при этом даже дурацкие кусты – и те меня ненавидят.

В гордом одиночестве я прошествовала через двор, на входе в школу молча показала пропуск охраннику. Он мазнул по мне рассеянным взглядом и тоже промолчал, не спросил, почему опаздываю, и даже не поздоровался. Ну и пожалуйста. Небось думает, я первая здороваться должна, раз «ребенок».

В класс я прошмыгнула мышкой – все-таки опоздала. Хорошо еще, что Ольга Евгеньевна притащила с прошлой работы удобную институтскую традицию: если опаздываешь, не останавливайся в дверях со своими «здрасьте-простите-можно?», а молча и тихо проходи на свое место. Не отвлекай учителя.

Я молча и тихо, никого не отвлекая, пробралась в конец класса. Место возле Варьки было свободно, но прямо на столе лежал ее рюкзак. Это она так демонстрирует: рядом не садитесь. Вот ведь зараза обидчивая! Я села за соседнюю – совершенно пустую – парту. Ольга Евгеньевна рассказывала о Маленьком принце. Все слушали и даже не шушукались. Я еще раз посмотрела на Варьку. Варька таращилась на пустую доску с максимально заинтересованным видом. Ну и ладно. Надо очень за ней бегать. Пусть вон Кирилл бегает.

От этой мысли стало совсем тоскливо. Захотелось уткнуться в любимый блокнот, начать что-нибудь рисовать. Это всегда помогало. Не можешь быстро идти – сиди медленно рисуй. Эх, лучше бы любимый блокнотик вместе с рюкзаком остался в парке, потерялся. Но я бросила его сама, причем буквально. Даже думать не хочу, что с ним стало. Хорошо, если Варька все-таки подобрала. Плохо – если Ирка с Динарой. Одно счастье – хоть телефон у меня всегда с собой. Я сунула руку в карман ветровки, ладонь ушла глубже, чем обычно, и... ничего не нащупала. А нет, нащупала – мои же собственные джинсы. Дырка! И конечно, никакого телефона. Вот я молодец! Просто на рекорд иду, претендую на звание главной растяпы и неудачницы года. Осталось только голову потерять, как физрук регулярно рекомендует. Еще чего-то про Варькину маму говорила, ага... Как там это называют, проекция, да?

– Все слышали фразу «мы в ответе за тех, кого приручили». Но многие даже не знают, откуда взялись эти слова. – Ольга Евгеньевна слегка усмехнулась.

Дверь тихо отворилась, и в класс зашла... я.

У меня даже голова закружилась. Глюки это, что ли? Я зажмурилась и резко открыла глаза. Девочка с моим лицом и в моей одежде моей походкой шла к моей Варьке. Точнее, к нашей с Варькой парте. Подружка мгновенно убрала со стола рюкзак. Девочка спокойно села на мое место и тут же уставилась на доску. На Варькину радостную улыбку она не ответила и вообще сидела очень прямо и как-то... чересчур правильно. Учебник даже достала. Стоп. Я перестала таращиться на свою копию и начала таращиться на ее рюкзак. Это же мой рюкзак, да? То есть эта незнакомая нахалка не только лицо мое сперла, но еще и имущество? Это было уже чересчур! Я перегнулась через проход, схватила свой рюкзак и молча потянула его на себя. Девочка удивленно и даже испуганно глянула в мою сторону, но рюкзак отбирать не стала. Я даже расстроилась – уже нацелилась на ссору, а может быть, вообще на драку. Ух как я была зла! Но девчонка просто молча смотрела на меня глазами потерянного щенка. Неужели я и правда так выгляжу? Брр! Я скорчила страшную рожу и, не зная, как еще выразить переполнявшие меня чувства, продемонстрировала девчонке язык. Казалось, она заплачет сейчас. Даже неловко стало.

Никто в классе нами не интересовался. Подумаешь, две совершенно одинаковые одноклассницы что-то не поделили посреди урока – ничего необычного, бывает. Даже Варька снова смотрела на доску. Ольга Евгеньевна вещала про Лиса и Розу. Кажется, всем действительно было очень интересно. Ну и прекрасно. Замечаний мне еще не хватало. Рюкзак я себе вернула. А с этим... подозрительным сходством на перемене разберемся. Наверняка все как-то легко и просто объяснится. Честно говоря, сейчас меня больше волновало то, что я никак не могу толком согреться. Еще заболеть перед каникулами не хватало для полного счастья! Зато рюкзак нашелся. Просто прямая доставка из леса. Спасибо этой странной девице сказать, что ли?

Я хотела поставить рюкзак себе на колени и проверить, все ли там на месте. Но как только я оторвала его от пола... В общем, произошло непонятное. Только что в руках у меня был мой собственный клетчатый рюкзак, секунда – и я держу охапку сухих веток и листьев. Я вскрикнула. Мусор посыпался на пол. Что еще за фигня такая?

– И никогда ни один взрослый не поймет, как это важно! – закончила фразу Ольга Евгеньевна.

Шум, шуршание и мой вопль она просто проигнорировала. И ладно – она! Ольга Евгеньевна из чистого принципа может сделать вид, что ничего не происходит. Только потом, после урока, оставит в классе и все выскажет. Но ребята! Никто даже не обернулся! Мне стало обидно. Может быть, я тут поранилась вообще-то!

– Эй... – прошипела я в спину сидящему передо мной Егору Птицыну. И даже за плечо его подергала.

Егор поежился, сбрасывая мою руку, и вместе со стулом подвинулся ближе к своей парте. Так, чтобы я не доставала до его спины. Но не обернулся.

Эта, с моим лицом, теперь снова смотрела на меня. С жалостью. Наконец она молча покачала головой, словно от чего-то отговаривала, и опять отвернулась к доске. Ну уж нет. Это еще что за бойкот на пустом месте? Я встала из-за своей парты, громко и театрально откашлялась. Ноль внимания.

– Эй! – уже на весь класс позвала я. Не знаю кого. Всех. Может быть, даже Ольгу Евгеньевну.

Ноль внимания. Учительница с воодушевлением рассказывает что-то из биографии Экзюпери, все с таким же воодушевлением слушают. Даже эта... Смотрит перед собой и руки на парте сложила, как первоклашка.

Я еле сдержалась, чтобы не ткнуть ее в плечо. Просто развернулась и медленно прошла по классу. Сначала от последней парты к первой и потом еще раз – уже обратно. Никто не обращал на меня внимания. Ольга Евгеньевна увлеченно рисовала на доске какую-то кривую шляпу. Все смотрели на «шляпу», никто даже не перешептывался, как обычно. Я снова подошла к Варьке и к... этой. Моя копия сидела с очень прямой спиной и жадно смотрела на доску. Подруга что-то рисовала на полях тетрадки. Тоже шляпу. С ума они тут все посходили, что ли? Я подошла сзади, схватила Варьку за плечи и начала трясти. Александровская как-то очень ловко вывернулась, поежилась и посмотрела в сторону окна, будто пыталась понять, откуда дует. Автоматически передернула плечами еще пару раз, уже сама. «Варя! – закричала я. – Варька, очнись! Если это розыгрыш такой, не смешно!» Варька поморщилась, как от головной боли. Девочка с моим лицом вдруг оторвала взгляд от доски и снова посмотрела прямо на меня, глаза в глаза. И... виновато улыбнулась. Словно извинялась за что-то или говорила: «Ну вот так, такие дела». И тут же снова уставилась на учительские наскальные рисунки.

Я оставила Варьку в покое и рванула к доске. Ну хорошо же! Сейчас я им... Схватила тряпку и быстрым движением стерла дурацкую шляпу. Да знаю я, что это удав, съевший слона, – мне все равно! Швырнула тряпку себе под ноги.

Кусок белой ткани лежал на полу. Рисунок как ни в чем ни бывало красовался на доске. Урок шел своим чередом. Мне стало нехорошо.

Ольга Евгеньевна с удивлением посмотрела на упавшую тряпку, встала из-за своего стола, подняла ее. Она осталась стоять посреди класса. И все время что-то говорила и говорила. Теперь я не разбирала ни слова – совершенно не могла сосредоточиться. Ольга Евгеньевна раздражала меня больше всех. Прикол, конечно, дурацкий, но ладно эти – мелкие, что с них взять. Обиделись вчера и устроили дурацкий бойкот. А она учитель! Вот уж от кого я не ожидала. Но рисунок... И рюкзак из веток... Кстати, где они, эти ветки? Должны ведь на полу валяться, а нет их! Пусто под партой. И эта... С моим лицом и в моей одежде... Мне показалось, что я смотрю на мир откуда-то изнутри, с обратной стороны реальности. В какую-то случайную дырочку, которой и быть не должно. Вроде той, что у меня в кармане куртки. Я смотрю, а меня никто не видит... Я сглотнула. Ольга Евгеньевна стояла в паре шагов от меня. «Если я пройду насквозь, все это окажется просто сном», – загадала я. И врезалась во что-то твердое, не похожее на обычное человеческое тело. Ольга Евгеньевна поежилась точно так же, как Варька недавно.

А я закричала на весь класс.

Глава девятая,

в которой много бегают и мало чего понимают

Аня

Не помню, как выбежала из школы. Не помню, как проскочила сквозь колючую изгородь из злобного шиповника. Вообще ничего не помню. Какое-то время я просто неслась вперед, пытаясь убежать от всего этого бреда. Потом выдохлась и еще с полчаса тупо сидела на лавочке и глядела в одну точку перед собой. Думать не получалось. Поэтому я встала и снова пошла. На ходу у меня голова лучше соображает.

Я бродила по городу и рассматривала людей. Раньше я часто мечтала о таком – стать невидимой, ходить и смотреть, наблюдать. Люди почему-то ужасно стесняются, если долго на них смотришь. Кто-то злится, у кого-то все из рук валится, и он тоже злится. А если ты невидимка, ты можешь наблюдать бесконечно. А потом записывать. И вот я наблюдаю. Правда, записывать мне теперь некуда и незачем. Я больше не чувствую себя писателем. Теперь я – просто персонаж, запертый внутри чужого сюжета, и мне тут совершенно не нравится.

Но на людей все-таки смотрю внимательно. По привычке.

Вот идет женщина, ей грустно. Она идет и смотрит куда-то внутрь себя и совершенно не видит весны снаружи. Девочка на велосипеде тоже думает о чем-то своем, а надо бы о дороге. Ага, чуть не врезалась в высоченного кудрявого курьера на самокате. Курьер ругается, девочка уезжает, испуганно оглядываясь. Опять вперед не смотрит. Три странно одетые тетки толкутся возле входа в магазин. Быстро заглядывают в сумки к покупателям. Люди несут домой фрукты, овощи, хлеб, молоко. При виде бутылок с молоком тетки всякий раз оживляются и... бодро вытягивают их из сумок. Люди не обращают на воровок никакого внимания. Не замечают, что их толкают, задерживая у входа, не замечают, что в их покупках бесцеремонно роются. Не чувствуют, кажется, даже того, что сумки резко становятся легче. Просто перехватывают обчищенную авоську поудобнее и идут дальше.

Я стояла и смотрела на этот спектакль не мигая. Ерунда какая-то. Ну, допустим, тетки – какие-нибудь цыганки и владеют хитроумным гипнозом. Но почему молоко? Я бы уж кошельки тогда вытаскивала, что ли... От этой мысли стало не по себе. Гадость какая в голову пришла! Одна из теток – в старомодном вечернем платье – вдруг обернулась и посмотрела прямо на меня. За эти несколько часов я почти привыкла к тому, что меня больше нет. Последней, кто обращал на меня внимание, была эта девчонка, укравшая мое лицо. И всё. Теперь никто меня не видит и не слышит. Хоть кричи посреди улицы, хоть голой ходи. А эта тетка смотрит и улыбается.

Неожиданно тетка подмигнула мне.

– Не нужны нам их кошельки, – весело сообщила она, легко перекрикивая уличный шум, и сунула в руки подельнице очередную бутылку, выхваченную из рюкзака зазевавшегося парня.

Парень мотнул головой, ловко поправил лямки опустевшего рюкзака и пошел себе дальше. Я ошалело переводила глаза с воровок на окружающих. Покупатели, продавцы, охрана супермаркета... Вон даже полицейский мимо идет. «Неужели их тоже никто не видит?» – наконец догадалась я.

Высоченная тетка в синем спортивном костюме и красной шляпе с вуалью прижимала к себе уже штук десять бутылок и даже подбородком их придерживала, словно нюхала. Так Варькина мама прижимает к себе очередную охапку цветов, подаренных на очередной презентации. В отличие от многих покупателей, невидимые воровки пакетами или тележками не обзавелись – упущение, однако.

Уйти бы – все это было как-то странно и неприятно. Но почему-то очень интересно. А еще... одна из этих теток точно меня видела. И слышала. Даже слишком хорошо слышала – ответила на слова, которые я и не собиралась произносить вслух. Попыталась что-то объяснить. Наверное, все-таки нужно подойти и поговорить... Я сделала шаг вперед. Но общительная тетка уже отвернулась к подругам, теперь она брала бутылки из рук той, что держала молочный «букет», и складывала... Я моргнула. Потом еще раз. Картинка оставалась по-прежнему четкой и жуткой. Тетка запихивала бутылки молока в... спину третьей своей товарке. Одну за одной. Словно в бездонную спортивную сумку. Наконец бутылки кончились, набитая ворованным молоком тетка довольно встряхнулась и снова нацепила побитую молью леопардовую шубку. Как будто ничего не было. Типа так и надо.

Я развернулась на пятках и побежала по улице. Я бежала как можно дальше отсюда. Не потому что боялась, что меня бросятся догонять, – потому что просто хотела бежать. Долго-долго, далеко-далеко. Бежать и ни о чем не думать, ни в коем случае не осмыслять увиденное.

Я бежала, а вокруг, прямо по улице, вперемешку с людьми, шастали... всякие. Кто-то еще пытался притворяться человеком – шел по тротуару, в одежде, с почти человеческим лицом. А кто-то... На бегу я заметила, как что-то длинное, похожее на стоящую на хвосте змею, всасывается прямо в стену дома – не было трещины – появилась – пропала. Громадная белая птица медленно растворилась в воздухе над автобусной остановкой. Угрюмая лохматая карлица ехала на плечах у курьера. Курьер при этом явственно похрюкивал... Что-то светлое и сияющее задумчиво рассматривало объявление на столбе. Что-то черное и лохматое с истошным визгом провалилось под асфальт прямо передо мной.

* * *

Задыхаясь, я остановилась на углу дома, растущего сразу на двух улицах. Опять эти перекрестки! Зато тут никого не было: ни жутких теток с пустыми (полными ворованного молока!) спинами, ни змей, ни карлиц, ни черных, ни сияющих, ни обыкновенных людей. Мне ужасно хотелось плакать. А еще... Еще хотелось в школу. Из которой я точно так же убегала час назад. Теперь я мечтала попасть обратно. Но только чтобы все было как обычно, как всегда. Чтобы сидеть рядом с Варькой, смотреть в затылок Кирилла... И пусть он никогда в жизни в меня не влюбится! Я просто привыкла любить его. Это знакомое и уютное чувство. И голос нашей классной – тоже уютный, и шуточки ее дурацкие – такие... такие родные. Как это все вообще могло раздражать? И почему так нестерпимо хочется есть? Утром же завтракала! Что ж такое-то? То холодно, то голодно! То видимо, то невидимо!

Я почувствовала чужой взгляд и обернулась. По одной из пересекающихся улиц прямо ко мне шла бабка в «модно-молодежном» (нет!) розовом пальто. Она была еще далеко, лица почти не разглядеть, но я сразу поняла, что это бабка. По шаркающей походке, наверное. Еще я поняла, что смотрит она именно на меня. Смотрит и видит. Я уставилась на нее в ответ. Убегать сил не было, ни физических, ни моральных. Несколько секунд и – словно в ускоренной перемотке – модно-молодежная старуха оказалась совсем рядом. И остановилась.

– Кушать хочешь, девонька? – спросила она с жалостью.

Это было внезапно. Не сам вопрос. Сочувствие. Искреннее такое, человеческое.

Я молча кивнула. Почему-то стало ужасно стыдно. Но стыд тут же смела радость – и пусть, пусть будет стыдно, зато эта бабушка сейчас купит мне... не знаю... самую дешевую булочку и вот молока, например. А деньги я отдам. Запишу ее контакты и переведу на телефон. Потом. Когда все наладится. Если наладится.

Но сначала нужно спросить ее о другом: почему кто-то меня видит, а кто-то – нет? Я уже открыла рот, чтобы задать вопрос, но бабка, ласково улыбаясь, покачала головой:

– Не поможет тут булочка, девонька. Я же вижу, новенькая ты совсем, свеженькая. Страшно тебе. Это ничего, это пройдет. И голод пройдет, и холод. Ты меня слушай и не бойся ничего.

Голос утешал, успокаивал, убаюкивал, но я все-таки нашла в себе силы удивиться: почему те, кто меня видит, еще и мысли мои слышат? Это что, в комплекте идет? Бонусные сверхспособности?

Наверное, сверхспособная бабка заметила, что я отвлеклась.

– Ты меня слушай, – с нажимом повторила она.

И начала рассказывать. Странное. Страшное. Точно я поняла только одно: ни булочки, ни даже суп из кафешки меня не спасут. А насытиться я смогу только... краденой едой. Тут я вспомнила теток, тыривших молоко на виду у всей улицы. Но и эта украденная пища тоже временная ерунда, типа печенек. Даже если мне удастся стащить свиной окорок или торт с огромными масляными розочками, это будет просто перекус, и уже через полчаса я снова почувствую невыносимый ноющий голод. Утолить который сможет только... человек.

– Человечина? – в сонном ужасе переспросила я.

– Человек, – покачала головой бабка.

Ее уютный домашний вид, смешное розовое пальто, доброжелательная интонация – все это никак не вязалось с теми словами, которые она произносила.

– Мы, девонька, людьми питаемся. Живыми. Мертвечина нам ни к чему, мы и сами, почитай, мертвые.

Ужасно хотелось проснуться. Я больше никогда в жизни не буду ныть! Подумаешь, кто-то меня не оценил. Не оценил, и ладно! Потом оценит. Или нет. Неважно! Подумаешь, кто-то оказался умнее или красивее. И пусть! Хорошо, когда вокруг умные и красивые люди. Я правда больше не буду! Честно! Можно я уже наконец проснусь?

* * *

Я шла прочь от бабки и яростно щипала правой рукой левую. А потом левой – правую. Было больно. На руках оставались следы. Но я не просыпалась. И абсурд вокруг не хотел рассасываться. Люди по-прежнему шли мимо, периодически норовя пройти меня насквозь. Но резко останавливались в последний момент и сворачивали под самыми невообразимыми углами, обходя стороной. Все так же зябко ежились, изредка все-таки «врезаясь» в меня. Странные и стрёмные существа шныряли в толпе. Лохматые и чешуйчатые, с крыльями и рогами, крошечные и огромные, светлые и темные. Я тоже была странным и стрёмным существом. Теперь я знала это точно.

И тут до меня дошло! Это же Керемет все придумал! И дурацкий стишок, и ритуал этот! Совсем не психологический, а... настоящий! Неужели он знал, что так получится, и специально все подстроил? Ну ничего! Просто нужно его найти! Как я сразу не сообразила?

Раз уж нет у меня теперь ни телефона, ни ключей от квартиры, где деньги лежат... тьфу! где ноут стоит, нужно просто вернуться в школу, пробраться в компьютерный класс и оттуда – с любого компа – написать этому гаду. Пусть возвращает все как было! Сразу стало легче. Так бывает, когда долго-долго решаешь сложную задачу и наконец находишь верный ответ. Остается его только записать.

Я рванула к автобусной остановке.

* * *

Кусты шиповника возле школы словно еще сильнее разрослись за те несколько часов, которые я провела в городе. Теперь они стояли высоченной стеной по всему периметру школьного забора, а в некоторых местах были выше его. Самые страшные заросли раскинулись на месте единственной калитки. Кусты снова не хотели меня впускать – яростно кололи шипами, цепляли ветками, кажется, даже пытались быстренько оплести руки и ноги. Но теперь я знала: жаловаться некому, и шиповник возле школы обыкновенный, самый нормальный. Это я ненормальная. Я с боем прорвалась сквозь живую изгородь и, не останавливаясь, чтобы стереть с лица и рук кровь, побежала к дверям. Охранник, в отличие от бдительного шиповника, снова меня проигнорировал. Теперь я была этому только рада.

Шли уроки, коридоры стояли пустые и жутковатые. Я уже готовилась встретить в них парочку потусторонних тварей, из тех, что толпами бродили по городу, но, кажется, кроме меня тут никто не шастал. Видимо, шиповник исправно нес свою службу. Или чудовища тоже не любят ходить в школу.

Дверь в кабинет информатики была распахнута. Возле нее мялся длинный парень с унылым выражением на абсолютно круглом лице. От парня неуловимо пахло чем-то съедобным, кажется булочками с корицей. «Этот небось за двоих сегодня пообедал», – с завистью подумала я.

– Входи уже, Петров, – устало пригласила информатичка. – Еще раз опоздаешь, не пущу. Кто там еще с тобой? Все входите.

Мы с унылым, но сытым Петровым скользнули в кабинет. Парень направился к компу у окна, а я приглядела себе пустое место в самом конце кабинета. Компьютер работал, но был свободен, а экран кто-то нахально развернул в сторону от всего класса. Удачно получилось. Я, конечно, невидимая, но, когда за плечо заглядывают, все равно неприятно. А уж как учительнице неприятно будет видеть, что комп сам по себе в Интернет пошел... Информатичка, конечно, первым делом не невидимую семиклассницу заподозрит, а вирус, но зачем человека лишний раз волновать?

Я быстро вбила известный каждому первокласснику пароль «1234» и ткнула на иконку браузера. Ну Керемет! Ну сейчас я ему... Сейчас я ему все выскажу! Или нет... Не надо ругаться, а то заблокирует еще, и чего тогда делать? Надо как-то аккуратно спросить... Как-то невзначай... Я пятый раз нажала на значок с лисой, обвившейся вокруг сиреневого шара. Ничего. Ерунда какая-то. Поняла бы еще, если бы из-за невидимости... ну, бесплотности... я вообще не смогла бы нажимать на кнопки. Но нет. Вот же – только что пароль ввела. Мышка меня слушалась, клавиши нажимались... Я еще раз повозила мышью по столу. Точнее, попыталась. Промахнулась мимо мышки и просто помотала рукой в воздухе. И еще раз.

Так. Кажется, ясно. Я не исчезла. Я – исчезаю. И это происходит постепенно. Наверное, еще утром я могла прийти в этот кабинет и зайти на свою страничку. Утром я и в класс без разрешения вошла. А сейчас... Меня ведь впустили! Вместе с этим упитанным Петровым. Как вампира из сказки. И по клавишам я больше не попадаю... Не «прохожу» пальцами насквозь, а именно «не попадаю», как бы случайно промахиваюсь каждый раз. Ужасно неприятное ощущение. Это как с людьми – вокруг них теперь тоже какие-то невидимые стены... И каждый раз, сталкиваясь с человеком, врезаешься не в него, а в этот барьер. Человек почти ничего не замечает, только ежится, словно от сквозняка, а я... Я тоже вздрагиваю – от неожиданности и обиды. Так...

И что дальше? Начну летать под потолком, непроизвольно выть и греметь цепями? Кстати, выть – это неплохая идея... Других-то все равно нет... И я второй раз за день разревелась прямо в классе. Посреди чужого урока.

Глава десятая,

в которой шушукаются, обсуждают трикстеров и уходят в лес

Аня

Почему я никогда не задумывалась, что перемена – это настолько шумно? Может быть, потому что сама была частью этого шума? Сейчас вокруг творилось что-то невообразимое. Все одновременно куда-то бежали, что-то кричали, жутко хохотали, хватали свои и чужие вещи. Все это раздражало. Меня знобило, голова кружилась, от голода слегка подташнивало. Еще немного – и я правда сожру какого-нибудь мелкого и особо противного первоклашку. Мысль была мерзкая, и я мотнула головой, отгоняя ее. Прямо как тот парень у магазина. Интересно, какую мерзкую мысль отгонял он? Все-таки обидно: я – какое-то непонятное бесплотное существо, а невидимая голова болит, как настоящая! Гадство. И холодно. Все еще очень холодно...

Я искала своих. Одноклассников в смысле, а не... этих. По расписанию последним уроком у нас была физика. Но, кажется, я все-таки опоздала, и сильно. Около кабинета было пусто. Надо успеть найти хоть кого-то, пока все по домам не разбежались. Я прошла по всему этажу – в коридорах болтался кто угодно, кроме тех, кто мне сейчас нужен. Пришлось подняться на следующий этаж. А потом на следующий. Там я надолго застряла возле актового зала – Ирка с Динарой, как всегда, выделывались на сцене, репетировали то есть. К ним я не сунусь, не достаточно они «свои», но беспалевно посмотреть хотелось. Вообще, они и правда классно танцуют. Хотя им я этого в жизни не скажу.

Голод снова напомнил о себе, а заодно и о цели моих поисков. Нужно еще раз пройтись по этажам... Ага. Вот и Варька... С Кириллом. Почему-то около класса русского и литературы. Одни в абсолютно пустом холле. Ну, по крайней мере, здесь тихо, и я успела.

Интересно только, что именно я собиралась «успеть»? Меня же никто из нормальных в упор не видит. Ну нашла я их, и что? Стоять любоваться, как они уединились в углу и шушукаются? Надо было искать эту... Которая теперь вместо меня. Она меня видит. Ее можно поймать и...

Варька с Кириллом стояли слишком близко друг к другу, чуть лбами не сталкивались.

Я подошла к ним вплотную. А что, нельзя? Мне теперь вообще все можно! Варька что-то показывала Кириллу в телефоне. Хорошо им без меня, мемасики смотрят... Я бесцеремонно заглянула в экран.

– Керемет – это такое существо, он у разных народов за всякое-разное отвечает. Где-то он добрый, а где-то... Ну, такой... Трикстер, короче, – трындела Варька.

На экране была стена текста, статья какая-то. Но Варька не давала ее нормально прочитать ни мне, ни Кириллу, просто проматывала бесконечный текст и быстро-быстро рассказывала свое.

– Стой! – наконец не выдержал Кирилл. – Что такое трикстер?

– Ну... он как Локи у скандинавов, – «понятно» объяснила Варька. – Хулиган. Только иногда хулиганит очень серьезно, понимаешь?

Кирилл с умным видом кивнул.

Та-а-ак. А почему они вообще этого Керемета обсуждают? Без меня. Варька что, проболталась?

– Он, наверное, ей что-то наплел, – трещала подруга. – Специально. Прикол у него такой. А теперь вот...

Варька опустила руку с телефоном и вздохнула. Кирилл закатил глаза.

Я изо всех сил ткнула Александровскую в бок. А нечего потому что! Подруга, называется!

Дотянуться до нее так и не получилось, я словно со всей дури двинула локтем в ледяную стену. Но Варька все равно поморщилась и передернула плечами.

– Холодно тут...

Кирилл быстро снял джинсовую куртку и накинул ей на плечи, Варька даже отказаться не успела – кто ее спрашивал?

– По-моему, ты и так все знаешь. Но окей, сейчас зайдешь спросишь, что хотела. – Кирилл кивнул в сторону кабинета. – А завтра тогда встречаемся и все решаем. Нечего тянуть.

– Угу, – послушно пискнула Варька. В огромной Кирилловой куртке она казалась еще меньше и младше.

Чего это они завтра решают? Надо же – «встречаются»! Во дают люди! Три года смотреть друг на друга не смотрели, и нá тебе – обмен чужими секретами и – свидание! Ну и пожалуйста.

Я тоже пойду. Этого своего нескандинавского трикстера искать. Серьезного хулигана. Может, он еще симпатичным окажется! Уж точно лучше этого Кирилла противного.

На первом этаже я задумалась. Если сейчас выйду из школы, вернуться, наверное, уже не получится. Шиповник наверняка превратится в высоченную непробиваемую стену. Может быть, оплетет все здание. А может, я просто буду промахиваться мимо калитки, как промахивалась мимо компьютерной мышки – раз за разом. Пока не надоест. Я прямо чувствую, как нормальный мир выталкивает меня из себя куда-то в неизвестность. В мир ненормальный.

Я все-таки вышла из дверей и побрела к калитке. Нет, а что мне тут делать? Смотреть на людей, которые даже не заметили, что я пропала? Любоваться, как Варька с Кириллом по углам секретничают? Слезы мгновенно подступили к глазам.

Я шла и видела перед собой сплошной туман, сквозь который вяло проступали контуры – человеческие фигуры, забор, дома вдалеке. Шиповник спокойно выпустил меня со школьного двора – кусты услужливо расступились передо мной. Спасибо, хоть не пнули на прощание.

* * *

Очнулась я только у собственного дома. Очнулась и вспомнила... эту. Представила, как она приходит домой из школы – в мой дом, из моей школы! – бросает мои рюкзак и кроссовки в коридоре, идет в мою комнату... И руки небось не помыла. Ничего, что я сама иногда забываю. Мне можно. Это моя жизнь и моя комната! Неужели сейчас в этой моей комнате и правда сидит совсем другой человек? Даже и не человек вовсе.

Я снова обошла дом и, быстро посчитав этажи, нашла свое окно. Вот оно, на седьмом. Тогда, утром, мне показалось, что я увидела в нем чью-то тень. Конечно, никого я тогда не видела, так – просто запугивала себя, развлекала нестрашным страхом. А вот сейчас прямо у окна стояла... я. То есть она, конечно. Никакая не тень, нормальная девчонка, которую отлично видно. Насколько вообще может быть видно человека на седьмом этаже. Стоит и смотрит в окно. Что самое обидное, даже не на меня, а куда-то дальше. В лес. Я показала девчонке неприличный жест, которого она, конечно, не заметила, развернулась и побежала туда, куда так старательно таращилась моя противная копия.

Утоптанная земля мягко пружинила под подошвами, ветки больно хлестали по рукам и ногам, в ушах свистел ветер. Я остановилась только в глубине парка и, тяжело дыша, огляделась. Кажется, это тот самый перекресток, куда я приходила утром. Или точно такой же. Мало ли в лесу тропинок пересекается? Да и какая разница?!

– Верни все обратно! – закричала я прямо в небо. Потом в землю. Потом в безучастные заросли.

Тишина. Я даже представила, как солидный бас отвечает откуда-то из чащи: «Обойдешься». Да, так было бы лучше. Но нет. Меня просто игнорируют. И тут тоже.

Это же нечестно! Даже если я сама виновата! Даже если я самая злая и глупая девчонка на свете! Нечестно!

Лично я всегда сочувствовала отрицательным персонажам. В сказках с ними поступают ужасно жестоко. Никому не интересно, почему персонаж стал таким. С ним просто борются, побеждают, и потом все «хорошие» дружно радуются. Есть в этом что-то несправедливое... Вот и книжки Варькиной мамы такие же – просто сказки с кучей деталей и сюжетных ходов. Но «главное» на месте: добро – это добро, а зло – это зло. И добро всегда побеждает. «А всех, кто позорит высокое звание гуманиста, мы безжалостно истребим», ага. Как я могла такое любить? Как вообще кто-то может такое любить? Ведь все, абсолютно все, мы и есть эти самые «отрицательные персонажи». Если хорошенько присмотреться. Вот я... Разве я хотела чего-то по-настоящему плохого? Нет... Тогда почему я превратилась в... это? И почему всем на меня наплевать? Даже этому Керемету.

Сначала я плакала. Потом злилась: пинала какое-то толстое дерево и кричала все гадости, которые только могла вспомнить или придумать. Потом опять плакала. А потом просто легла в траву и уснула. В голове мелькнуло: «Я же теперь не настоящая, клещей и всяких змей можно не бояться, удобненько». Кажется, я даже улыбнулась. Но это не точно.

Глава одиннадцатая,

в которой повторяют пройденное, пьют какао и боятся

Варя

Вообще, это все Аня придумала. Аня всегда что-нибудь придумывает. Обычно здорово получается. Но не в этот раз. В этот раз получилось совсем не здорово. Зато интересно.

Сначала Анька ходила какая-то странная. Не как обычно странная, а по-другому, нехорошо. Злилась на всех, чуть что – обижалась. И ничего не рассказывала. А потом про этого Керемета рассказала. Кошмар какой-то! Я ей так и заявила: если она это не прекратит, я все ее родителям расскажу! Или вообще сама в полицию позвоню! Это ж надо додуматься – переписываться с незнакомым дядькой. Или кто он такой?! Анька сначала опять ругаться начала, а потом как-то подозрительно быстро успокоилась и согласилась, что я права. Сказала, что этого непонятного типа заблокирует. Но не потому, что я у нее над ухом полчаса ору, а потому, что она сама так решила. Ну и заблокировала, наверное. Больше о нем не упоминала. На мои вопросы только отмахивалась. Но все равно была странная. Нервная слишком. Я давно поняла: когда такие люди, как моя мама или Анька, ходят злющие безо всякого повода, лучше их не трогать и ни о чем не спрашивать. Наверное, это тоже часть этого... творческого процесса. В конце концов, у любой медали есть две стороны. Вот и творческие люди могут из ничего – просто из пустоты! – создать целую вселенную. А могут – скандал. Я привыкла. В конце концов, большие вселенные стоят мелких скандалов.

Но в воскресенье произошло такое... В общем, Анька, кажется, совсем свихнулась.

Уроков в этот день, конечно, не было, но в школу идти все равно пришлось: Юлечка... Юлия Анатольевна попросила прийти всех, кто участвует в концерте к последнему звонку. Хотела проверить, как мы готовимся. От нас с Анькой обычно ничего не нужно. Мы не танцуем, не поем, речей не произносим. Но в этом году классная предложила Аньке написать стихотворение про школу, а мне... Мне сказала, что я вообще никак не участвую в жизни класса и пора это исправлять. Короче, теперь я должна буду читать это стихотворение со сцены! А я у доски-то отвечать боюсь до смерти. А тут сцена. Отвертеться не получилось. Зато я зачем-то ляпнула про маму. Ну про то, что она писатель. Вообще-то я пыталась объяснить, что бывают люди публичные, такие, которым нравятся все эти выступления и прочая суета, а бываю я... Но Юлия Анатольевна из всей моей пламенной речи услышала только одно: «мама-писатель». И страшно обрадовалась. Как «задействовать» маму «в жизни класса», она еще не придумала, но придумает обязательно. А у нас ведь почти три года получалось делать так, чтобы маму всякой школьной ерундой не отвлекали. На родительские собрания отец ходил. А в этом году даже ТетьИнга пару раз. Кажется, Юлия Анатольевна думает, что ТетьИнга – это и есть моя мама. Так все хорошо было... И нá тебе! Короче, полное фиаско.

Но за Аньку я радовалась. Она, конечно, для виду повздыхала: проходу, мол, не дают со своими просьбами – «напиши то, напиши сё». Но видно было, что ей приятно. Вот я и говорю: есть люди, которые любят внимание. И это здорово! Чем больше таких – ярких и публичных – людей вокруг, тем меньше трогают остальных – нас. Я вот восхищаюсь мамой и Анькой. Они талантливые, смелые, харизматичные. Но быть такой, как они, совсем не хочу! Мне просто нравится им помогать, находиться рядом, читать, слушать... Зачем мне на какую-то сцену? Там и без меня не протолкнуться... Но кого бы это еще волновало? Выступать на последнем звонке все равно мне.

Ну вот. Короче, пришли мы в воскресенье к Юлии Анатольевне. Анька по дороге такая веселая была, довольная. Прямо как раньше. Я даже подумала: может, она и правда, без шуток, из-за этого задания со стихотворением про школу злилась? Ну или расстраивалась, что не получается ничего? А теперь получилось, и Анька снова будет доброй и веселой.

Веселой она была, а вот доброй – нет. Растолкала всех в очереди к кабинету... Юлечка решила не сразу со всем классом разговаривать, а поодиночке, так, типа, душевнее. И душнее... Отличная идея для теплого, почти летнего, выходного дня (сарказм). Ну, народ выстроился в холле таким длинным хвостом, стоит ждет. А Анька решила, что вот лично мы ждать и стоять в очереди не будем, всех распихала – и сразу в кабинет. И меня, главное, за собой тащит. Я чуть со стыда не сгорела. Люди ведь раньше пришли, им тоже на воздух хочется... Но Гусеву не переубедишь, когда она такая...

А дальше... Дальше еще хуже было. Юлии Анатольевне Анькин стишок не понравился. Она, конечно, не так сказала. Сказала что-то типа «ну ничего страшного, бывает». «Варина мама напишет», – сказала. Причем таким уверенным тоном, как будто она с моей мамой уже обо всем договорилась! Тут я второй раз за это утро попыталась от стыда сгореть. Анька на меня зыркнула, потом на Юлию Анатольевну, прошипела что-то и как выскочит из кабинета. Я – за ней. А она... прямо в коридоре на меня наорала. Вообще ни за что! При всех. А потом еще и на Ирку с Динарой. И блокнотом в них швырнула. Хорошо хоть не попала ни в кого. Я совсем не знала, что делать. То ли за ней бежать – успокаивать, то ли самой обидеться и разреветься. Подобрала блокнот, перед девчонками извинилась и домой пошла. Мне еще маме как-то объяснять, что от нее теперь какой-то дурацкий стишок к последнему звонку ждут. А мама моя, между прочим, не поэт, а прозаик! Но Юлии Анатольевне разве объяснишь? У нее все просто: писать умеет? – пусть пишет. Никто ничего не слушает... Все только говорят и говорят. А потом обижаются.

* * *

Весь оставшийся день мы с Гусевой не виделись и даже не переписывались. Я сначала хотела ей написать, а потом закрутилась как-то. Убраться надо было, обед приготовить. А потом мама от работы оторвалась, и я ей про Юлечкино «задание» рассказала. Если честно, я сама хотела что-нибудь написать, чтобы маму не дергать. Но кого я обманываю – у меня в жизни ничего приличного не получится. А Юлии Анатольевне вон даже Анькино стихотворение не понравилось. А у Аньки – талант... В общем, пришлось маме рассказывать. Она так смеялась! «Ерунда, – говорит, – мне и правда несложно! Вместе придумаем что-нибудь». Она, конечно, уже завтра про обещание забудет, но мне все равно как-то легче стало, спокойнее. С Анькой бы еще помириться...

Но вечером ТетьИнга в гости позвала. Сказала, что Чижик скучает. Я-то понимаю, что она имела в виду: «скучает папа», но виду не подаю. Я еще не решила, как теперь к отцу относиться. А Чижика просто люблю, безо всяких сложностей. И он меня любит – правда скучает, когда я долго не приезжаю. Так что в тот день я почти до ночи у них тусовалась, мы даже по магазинам ходили все вместе и в парке гуляли.

В понедельник Анька за мной не зашла. Мне почему-то так обидно стало, и я тоже решила ее игнорировать – ничего не писать и не спрашивать. Пошла в школу одна. Сто лет уже в одиночку по этой дороге не ходила. Даже забавно было пройтись в тишине.

Первые два урока Гусева прогуляла. Я уже после первого забеспокоилась. А вдруг она заболела или случилось что-нибудь? А я тут со своими обидками детсадовскими... Решила, что на большой перемене обязательно ей напишу. Как-нибудь, как будто ничего не случилось.

Но Анька пришла на третий урок, на литературу. Опоздала, правда. Хотя Ольга Евгеньевна за опоздания не ругает. Она раньше в институте работала и в школу принесла прикольное правило: опаздываешь – проходи на свое место тихо-тихо. Никаких тебе разборок ненужных и вранья лишнего. А уроки Ольги Евгеньевны по собственной воле вообще никто не прогуливает, на них всегда интересно. Даже тому, кто совсем не гуманитарий и от слова «литература» раньше только чесаться начинал.

Вот и тогда были, кажется, все. Кроме Аньки. А потом и она явилась. Я так обрадовалась! Сижу улыбаюсь ей, как дура. Как будто она и правда заболела, потом вдруг чудом вылечилась и вот наконец пришла. А она, как и положено, тихонько к нашей парте прошмыгнула, села рядом, а на меня даже не смотрит по-человечески. Учебник зачем-то вынула и на парту аккуратненько так положила, как пятиклашка. Сидит, на доску таращится, не моргает. Нет, Ольга Евгеньевна, конечно, интересное рассказывала и картинки на доске рисовала даже. Но только мы с Анькой «Маленького принца» сто раз читали и с Ольгой Евгеньевной еще в прошлом году после уроков книгу вдоль и поперек обсудили – у нас что-то вроде неофициального кружка по литературе. И вот сейчас литераторша всему классу – по программе – рассказывала все то, что уже говорила нам. Интересно, конечно. Но не так, чтобы рот разинуть и конспектировать. А Анька именно конспектировала. И даже слона, проглоченного удавом, перерисовала. Чего из вредности не сделаешь! Я сразу все поняла. Это она так демонстрирует, что со мной общаться не хочет. Так не хочет, что аж в зубрилки записалась. А что я ей сделала? Вообще-то, это она на меня при всех накричала ни за что. И даже не поинтересовалась, как я буду с этим дурацким заданием выкручиваться! Нет, я все понимаю, ей обидно было. Но ведь не я же ее обидела...

Я сидела, уставившись на доску, и очень старалась не плакать. Вот еще! И шляпу-удава тоже нарисовала, два раза. Рисование от всяких мыслей отлично отвлекает – Анька меня и научила. Вид у меня, наверное, тоже был очень правильный и заинтересованный. А внутри... Внутри мне так плохо было! Так плохо, что аж трясло! Казалось, что я не в знакомом уютном классе сижу, а где-то на безлюдной остановке. Зимой. И вокруг свищет ледяной ветер. Я правда – физически – чувствовала этот холод! Так бывает, когда заболеваешь. Вот лучше бы я заболела тогда.

Как только прозвенел звонок, Гусева аккуратно собрала учебник, тетрадку и ручку, прижала все это к груди – куда ее рюкзак делся, спрашивается? – и вышла из класса. На меня даже не глянула. Ну и пусть! И ладно! Что это за подруга такая, в конце концов, которой вечно не угодишь! Знает ведь, что хуже игнора для меня пакости не придумаешь.

Но дальше было хуже. На алгебре она снова сидела со мной. Я даже удивилась, почему не отсядет, раз так показательно меня презирает? Но Анька никуда не отсаживалась. Спину держала прямо, как будто у нее там швабра привязана, с интересом слушала все, что говорит учительница, безостановочно строчила в тетрадке, чуть ли не дословно записывая объяснения. Когда только выучилась так быстро писать? На парте перед ней снова лежал учебник, на этот раз по алгебре. Рюкзака под столом я так и не увидела. Волшебный он у нее, что ли, – невидимый и бездонный? Анька вообще все меньше раздражала и все больше пугала. Какая-то она слишком правильная... Какая-то она – не она.

На большой перемене она мне улыбнулась. Вежливо так, дружелюбно. Ну если бы нам очень нужно было разыграть дружбу на сцене. Улыбнулась, тут же отвернулась и куда-то пошла. По прежнему без рюкзака, прижимая учебник и тетрадь к груди. Я так от этой сцены обалдела, что даже не сообразила сразу окликнуть ее. Просто постояла несколько секунд возле парты и молча пошла следом. А Гусева двигала в столовую. Нет, честно! Моя Анька Гусева, которая с пятого класса в нашей столовой вообще не ест, «невкусно», говорит. Я шла за ней и ничего не понимала... Я-то в столовой отлично ем, меня все устраивает. Поэтому и сейчас дождалась своей очереди на раздаче и уселась с подносом за свободный стол. Анька тоже сидела одна, но я к ней подсаживаться не стала. И так аппетит напрочь отбило, а рядом с ней я бы точно есть не смогла. Но в ее сторону я все-таки посматривала и видела, как она допивает какао, аккуратно ставит пустые тарелки и чашку обратно на поднос, несет его к тележке для грязной посуды... В этот момент я точно поняла, что подруга сошла с ума. Нет, она не издевается надо мной и не демонстрирует обиду. От обиды ненавистную гречку с подливкой не едят, какао с пенкой не запивают.

Я залпом осушила свою кружку и задумалась. Точно нужно что-то делать. Вопрос – что? Подойти и напрямую спросить: «А не стукнулась ли ты головой на выходных?» Продолжать следить за ней до конца дня? Позвонить ее родителям? Одна идея хуже другой...

* * *

Оставшиеся три урока были каким-то тихим кошмаром. Гусева все так же доставала откуда-то из воздуха эти свои учебники, ровненько выкладывала их на парту, аккуратно и невероятно быстро записывала в одну и ту же толстенную тетрадь все, что говорили учителя. Иногда, чувствуя мой взгляд, она поворачивалась ко мне и улыбалась. Точно так же, как в первый раз, максимально дружеской теплой улыбкой, от которой мороз по коже шел. Я тоже почему-то растягивала губы в подобии улыбки. То ли обидеть ее боялась, то ли просто – боялась ее. К доске в этот день ни ее, ни меня, к счастью, не вызывали. Одноклассники нас тоже игнорировали. Хотя чему я удивляюсь? После Анькиной вчерашней выходки бойкот – это меньшее, что мы заслужили.

После шестого урока в коридорах стояло радостное гудение – наконец можно бежать на улицу! Кто-то собирался компанией в кино, кто-то обсуждал планы на вечер. Анька еще раз дежурно мне улыбнулась и пошла к лестнице. То есть сейчас она просто-напросто уйдет домой, а я так ничего и не пойму? Я даже не знала, хочу я что-то понимать или нет. Просто на автомате догнала ее и схватила за плечо.

– Ань! Нам поговорить нужно, – услышала я свой голос как будто со стороны.

Аня послушно остановилась и со своей жуткой приветливой улыбкой уставилась на меня.

Моя рука все еще была у нее на плече. И что-то с этим плечом было не так. Я не выдержала и как следует тряхнула подругу. Самым кошмарным было то, что она совершенно не сопротивлялась. Как тряпичная кукла. И плечи... Плечи у нее тоже почему-то оказались мягкими. Как у тряпичной куклы. Она просто смотрела на меня. Немного удивленно, но все так же доброжелательно. Мне захотелось с размаху впечатать ее в стену. Ей же все равно ничего не будет. Этой. Кукле.

– Эй!

Только Метёлкина здесь не хватало! Я отпустила Аньку, и мы обреченно замерли друг напротив друга.

– Вы чего, девчонки?

Он сделал такой вид. Ну типа правда не понимает, что происходит. Просто шел мимо. Конечно! Вот и шел бы себе. Куда ему там надо.

– У нас все в порядке, – пластиковым голосом ответила я, – просто разговариваем.

– Просто разговариваем, – с моими интонациями повторила Аня. И ресницами хлопнула. Кажется, сейчас она моргнула впервые за весь наш «разговор». А заговорила – впервые за день.

Кирилл нахмурился, еще несколько секунд посмотрел на нас и пошел дальше – мимо. Туда ему и дорога. Я, конечно, страшно злюсь на Аньку, но с ней явно что-то творится. Что-то такое, о чем парню, который ей нравится, знать не надо.

Мы еще несколько секунд постояли молча.

Очень хотелось плакать и почему-то было страшно. В какой-то момент мне даже захотелось окликнуть Метёлкина, пусть вернется. Все-таки человек, живой... А этаж стремительно опустел. Как в ускоренной съемке в кино. Конечно, кому ж охота в такую – уже абсолютно летнюю – погоду после уроков в школе торчать? Скоро во всем здании только мы и останемся. Может, тоже наплевать на все и сбежать?

Наконец я тихо, но отчетливо прошептала:

– Анька, или ты мне сейчас все расскажешь, или... Я не знаю, что сделаю!

Я и правда не знала. А еще я не знала, что может сделать она, если не захочет ничего рассказывать.

Я не успела отогнать эту мысль, как Анька вдруг послушно кивнула и монотонно завела:

– Меня зовут Анна Гусева... Аня. Мне тринадцать лет, я учусь в седьмом «Б» классе, в пятой школе города Ельска... Мои родители: Елена Петровна и Георгий Николаевич Гусевы. Моя лучшая подруга – Варвара Александровская. Мне нравится Кирилл Метёлкин. Я люблю историю и литературу, не люблю алгебру с геометрией...

Я слушала эту механическую запись и смотрела на пол. Там, возле Анькиных ног, валялись какие-то сухие веточки. Много. И я могла поклясться, что когда мы сюда пришли, ничего такого на полу не было.

Я рассматривала веточки и думала.

«Что она несет?» – думала я так же механически, как говорила Аня. Мне больше не хотелось ее тормошить. Я не могла забыть ощущение чего-то мягкого и неживого, ненастоящего, под пальцами.

– ...Я люблю ходить по городу пешком, сочинять разные истории, писать стихи, плавать, ананасовый сок, чтобы мной восхищались... – продолжала подруга.

Вот. Вот теперь я знаю, что сейчас будет: сейчас я заору.

– Кому тут нравится Кирилл Метёлкин?

Дурашливый голос Кирилла сбил весь настрой: панический визг, уже зародившийся в моей голове, так и не вырвался изо рта.

Блин!

Ане сейчас так неловко, наверное... Мысль тут же показалась глупой. Кажется, вот сейчас уж точно не до неловкостей.

– Кирилл, – тихо позвала я, глядя на доброжелательно улыбавшуюся подругу. – Кирилл, тут кошмар какой-то.

Глава двенадцатая,

в которой не врут и ищут фольклориста

Варя

– Я тебе нравлюсь? – первым делом спросил Кирилл.

Нашел о чем думать в такой момент.

– Мне нравится Кирилл Метёлкин. Мы учимся в одном классе, – все с той же доброжелательностью ответила Аня. Она явно старалась предоставить полную информацию. Как час назад на уроке алгебры старалась информацию впитать. Слишком старалась.

– Ань, а где сейчас твоя лучшая подруга? – неожиданно поинтересовался Кирилл. И тоже жутковато улыбнулся.

Приехали. Еще один чокнутый на мою голову.

Аня снова моргнула. «Второй раз», – уточнила я про себя. Плечи ее вдруг как-то поникли, глаза стали растерянными и как будто более осмысленными, человеческими.

– У меня не получается, – пожаловалась она. – Почему у меня не получается? Никто не говорил, что это так сложно...

Сейчас она смотрела себе под ноги, на сухие листья и стебельки, и хмурилась. По лбу у нее пробежал крошечный паучок. Он пересек лоб по диагонали и скрылся под челкой. Меня замутило.

– Ань? Что у тебя не получается? – не выдержала я. – Тебе помощь нужна, да? Ты только скажи...

Анька резко присела на корточки и начала собирать веточки и листья с пола. Мы с Кириллом просто стояли рядом и смотрели. Может быть, нужно скорую вызвать? Существует же психиатрическая скорая?

Она аккуратно собрала мусор с линолеума, ни соринки не оставила и вдруг запихала всю горсть себе в рот.

– Эй! – заорал Кирилл и даже попытался схватить ее за руку.

Но Анька уже выпрямилась и теперь снова смотрела на нас с растерянной улыбкой. Все собранное она проглотила.

Кирилл что-то быстро набрал в телефоне и показал экран мне. «Шиза?» – прочитала я и тоже сглотнула. Мне показалось, что это мне в рот напихали сухой травы. Похлопав по карманам, я вспомнила, что мой телефон остался в рюкзаке в классе. Да плевать, пусть слышит.

– Не знаю, – прошептала я. – Нет... – И вдруг совсем не к месту добавила: – Она с кем-то в инете переписывалась долго, и... Не знаю...

– Быть не получается, – просто сказала Аня. – Но я буду стараться. Я буду очень стараться.

У меня кружилась голова, хотелось кричать. Кирилл, кажется, чувствовал себя не лучше. «Тяжело все-таки быть парнем, – некстати подумала я, – вечно все ждут от тебя собранности и решительных действий».

– Так, – решительно сказал Кирилл, – а теперь ты нам еще раз все расскажешь. Но не про Аню. Про себя.

* * *

– Это честный обмен. Я... Я бы не стала... Даже если захочу кого-нибудь обмануть, не смогу, понимаете? Это всегда честный обмен. Она сама пришла. И заговор прочитала, и ко мне обратилась. И все подтвердила. Она сама хотела... Я же не варда какая-нибудь... Ой!

Девочка с лицом моей подруги выглядела совершенно несчастной, даже испуганной.

– Какая еще варда? – рявкнул Кирилл.

– Нет! Нет! Не говори, не зови... Нельзя... – Теперь она почти плакала.

– Кого, блин, не звать? – завелся Кирилл. – Специально тему меняешь, да? А ну рассказывай, что там у вас за обмен с Гусевой?

– Она не хотела быть человеком. А я... Я всегда только об этом и мечтала. Понимаете? Быть... Чувствовать, чтобы меня чувствовали, видели, слышали... Вот мы и поменялись... Просто все оказалось сложнее, чем я думала. Каждый раз, когда у меня что-то не получается, я... теряю себя...

Она снова вздохнула и грустно посмотрела на новую горстку сухих листьев у себя под ногами.

– Вот, например, нельзя никому рассказывать об обмене, мне это объясняли, я знаю. Но и молчать в ответ на прямой вопрос тоже нельзя... Это мне тоже объяснили. А что делать, никто так и не сказал...

Ее было искренне жалко. Но...

– Где Аня? – спросила я самым твердым голосом, какой только смогла изобразить.

– В лесу, наверное, – пожала плечами девочка. – Надеюсь, ей там легче, чем мне здесь...

«Вот уж вряд ли», – подумала я.

– Вряд ли, – сказал Метёлкин вслух.

Обычно эта его прямота только раздражает, но сейчас... Хорошо, что он здесь. С ним можно посоветоваться. Не знаю, что бы я делала тут одна. С этой... Хотя от слов про лес стало легче. Лес – это понятно, лес – это хоть какая-то определенность.

– Значит, я в лес пойду, – сообщила я Кириллу. Не спросила, а так – уведомила.

Сейчас, когда я точно знала, что рядом стоит нормальный живой человек, принять решение было совсем просто. Я не ждала, что он пойдет со мной или будет отговаривать и отговорит. Просто. Пусть знает. Пусть хоть кто-нибудь знает, где я.

Девочка с Аниным лицом неожиданно вздохнула. Кирилл посмотрел на меня как на сумасшедшую. Но тут же снова напустил на себя беззаботный вид.

– Нужна информация. Прежде чем что-то сделать, всегда следует хорошенько подумать. А там, может, и делать ничего не придется. Да чего ты? Шучу я!

Шутит он. Очень смешно. Анька одна, где-то в лесу. И эта... Стоит тут такая несчастная, рассыпается на части. А он шутит.

Но Кирилл времени даром не терял.

– Рассказывай, – обратился он к подменышу.

Я только сейчас догадалась, как все это работает. Кирилл задает вопросы, девочка – отвечает. Не может не отвечать. И врать, кажется, действительно не может... Иначе сразу бы соврала нам – просто не призналась в том, что она не Аня. Врать, значит, не может, но может ведь просто чего-то не знать. Или напутать что-нибудь, не специально, по глупости, с перепугу... Хотя мы вот вообще ничего не знаем... Поэтому пусть рассказывает хоть что-то.

Девочка рассказывала, а Кирилл яростно строчил в телефоне.

– Я пытался диктофон включить – вырубается, и все, магия какая-то, – шепнул он, не отрываясь от процесса.

Конечно, магия. Мы стоим посреди школьного коридора и разговариваем с лесным подменышем, который жрет ветки с пола. Реальностью тут даже не пахнет.

* * *

Через полчаса голова лопалась от совершенно безумной информации. Всего этого просто физически не могло быть. Но, кажется, все это было, и было правдой.

Для начала оказалось, что сказок не существует. Точнее, не так... Все то, что мы считали сказками, оказывается, почти правда. «Почти» – потому что просто правды в жизни вообще мало. Ее почему-то все время пытаются приукрасить. Или наоборот – разбавить всякой выдуманной дичью и жутью. Получается, вроде бы и правда, но вокруг столько всякого наверчено. Ну Интернетом все пользоваться умеют, да? Вот, в сказках, как в Интернете, – правда, но такая... приукрашенная и дичью-жутью разбавленная. Чтобы никто в нее даже случайно не поверил. Никто и не верит. Впрочем, некоторые вообще ни во что не верят. Метёлкин вот, например. Ему Аня... то есть не-Аня рассказывает все как есть, а он хоть и записывает прилежно, но все равно ухмыляется и фыркает. Хотя она такое рассказывает... Тут не то что ухмыляться – ржать в голос начнешь. А потом плакать.

Короче, кроме людей на свете кого только нет. И я сейчас не про животных. Про этих... ну, леших, домовых, водяных. Только не- Аня их как-то очень смешно называла – «хозяевами». А некоторых вообще «матерями». Мать Воды, Мать Леса, Мать Дома... Я хотела спросить, почему имена – или что это, должности? – такие чудны́е, но решила не перебивать. В конце концов, не так уж оно и странно. У меня же есть мама. Почему бы и у других ее не было? У леса там или у озера? В общем, живут эти «хозяева» и «матери» спокойно, своими делами занимаются. Если к ним не лезть, они к тебе тоже не лезут. Они вообще как бы и не совсем в нашем мире живут. Точнее, мир-то наш, а пространство – другое. Это что-то из физики, наверное. Никогда в таком не разбиралась. Может, Метёлкин лучше понял. А я буду это «другим миром» называть – так проще. Живут они у себя и с людьми стараются контактировать по минимуму. Не лезут.

А еще есть подменыши. Эти – лезут. Это вообще что-то вроде мигрантов-релокантов. Из их потустороннего мира – в наш. Хотя для них наш мир и есть потусторонний. И просто так прийти к нам и остаться они не могут. Могут только обменяться местами с кем-то из людей. Такие правила. Причем сделку должен предложить именно человек. Ну или его родители. Родители вообще могут «отдать» туда мелкого ребенка и знать не будут, что отдали. Пошлют как-нибудь неудачно – в лес, в баню, к лешему – и все: те, кому нужно, уже подслушали и сделку оформили. И тогда человек уходит в тот мир, а на его место приходит подменыш. Вот такой обмен и провернула наша Анька. Совершенно самостоятельно. Без «помощи» родителей даже. Зачем только – непонятно. Теперь она бродит где-то в потустороннем мире. А мы стоим и разговариваем с...

– Наши разные бывают, – серьезным тоном сообщила не-Аня. – Бывают лесные и водные дети, бывают духи... у вас их «неупокоенными» зовут. Они и правда беспокойные, вечно себе места не находят. Эти, даже когда к людям уходят, все равно потом норовят обратно сбежать, да еще и прихватить с собой кого-нибудь, живого. Мы их сами не любим, плохие это соседи, склочные. Хуже их только ва... Тьфу на нее! Не скажу. В общем, всякое бывает на свете. Бывает... вот как у меня. Я человеком должна была родиться. Правда! Я не придумываю. Просто... просто так получилось, что я... не получилась. – Она грустно и как-то криво улыбнулась. – Так бывает. Короче, мне тела не досталось. А я есть... И хочу быть. Понимаете?

Я кивнула. Кирилл, не отрываясь от телефона, помотал головой.

– Все ты понимаешь, – тихо сказала не-Аня, глядя на Метёлкина. – Ну вот. В общем, я очень ждала. И тут наконец появилась девочка. Она и так почти наша была. Ходила к нам часто, но сама не знала, что ходит. Ваши так умеют. Творческие всякие, писатели там, поэты, художники. Все время к нам шастают. Нам не жалко, они мирные обычно, забавные. Вот она шастала, шастала. А потом, наверное, совсем переселиться надумала, понравилось ей у нас. С Кереметом договорилась. И вот... И я... наконец...

– Подсуетилась, – закончил за нее Кирилл.

Она даже не обиделась. Просто кивнула и плечами пожала.

– Ты бы на моем месте тоже «подсуетился».

– Я на своем месте. И на чужое не лезу, – отрезал Метёлкин. – И чё теперь с Гусевой? Ты знаешь, где она?

Подменыш покачала головой:

– Точно не знаю. У нас... У них, точнее. Должна быть в лесу еще. Все сначала в лесу оказываются. Бродят там, себя ищут.

– Значит, мы можем за ней сходить? Я же сразу сказала! – Я даже дернула Кирилла за рукав.

– Можете. Наверное, – снова совершенно по-Аниному пожала плечами не-Аня. Словно правда не понимая – зачем.

– Вот! – обрадовалась я. – Метёлкин, ты слышал?

– Слышал, – нахмурился Метёлкин. – А еще я слышал, что там до фига каких-то странных правил и ритуалов. Из которых мы и половины не знаем. Потому что сказки тоже врут. Врут ведь? – обратился он к девочке.

– Врут, – кивнула она. – Иногда.

– Отлично! Еще хуже. Даже ровно наоборот не сделаешь. А ты, значит, предлагаешь переться неизвестной дорогой в неизвестное место с неизвестными правилами? Я правильно понял? Пойди туда, не знаю куда, да? – На этот раз он повернулся ко мне.

Но ответила ему не-Аня:

– Ваши на самом деле очень много про нас знают. Нас столько народу изучало... Шаманы там всякие...

– Огонь! – ухмыльнулся Кирилл. – Что ж ты сразу не сказала? Все, ищем шамана.

– ...ученые, – невозмутимо продолжала подменыш. – Фольклористы.

– Точно! – Я даже подпрыгнула на месте.

– Окей, если не найдем шамана, поищем этого... как его?.. факиристого, – скривился Метёлкин. – Я на районе у пацанов поспрашиваю.

А вот это он уже зря.

– Кирилл! У ученых есть одно преимущество перед шаманами – ученые пишут книги. То-о-ол-стые такие тома. И нам необязательно искать живого фольклориста. Достаточно найти пару книг по нужной теме.

Удивительно, но он даже спорить не стал. Просто несколько секунд подумал и наконец, продолжая хмуриться, все-таки кивнул.

– Только сначала пусть нам вот эта расскажет все, что сама знает. Как абориген. Я буду спрашивать, а ты отвечай. Если не знаешь, так и говори. И врать не вздумай!

– Не может она врать, – напомнила я.

Подменыш с готовностью кивнула.

– Ничего, хочет быть человеком, скоро научится, – обнадежил Метёлкин.

* * *

Мы выслушали еще несколько сбивчивых историй о подменышах и том, как они хотят сюда, к людям. А обратно не хотят. И еще о том, что никто их не понимает – ни там, ни здесь. Наконец Кирилл поднял с пола рюкзак и кивнул в сторону лестницы.

– Ясно, что ничего не ясно. Короче, я – в Интернет, ты – в библиотеку. Или куда там?.. К Ольге Евгеньевне зайди, кстати. Может, она в школе еще.

– А в лес? – Голос у меня был какой-то слишком жалобный, словно я и правда разрешения прошу. Нашла у кого.

– А в лес потом! Успеем. Говорю же: информация нужна. Больше информации. Из разных источников.

Он с сомнением покосился на не-Аню. А я поежилась.

– Анька там одна! Ей страшно, наверное, одиноко!

– Не волнуйся, – сказала вдруг подменыш. – Самое страшное в нашем лесу теперь – она.

– Чего? – вытаращилась я на девчонку.

Подменыш снова пожала плечами и сунула в рот какую-то соломинку.

– Она сама так хотела. Это часть сделки. Новички на той стороне поначалу все дикие и злые. Им страшно, и они страшные. Очень.

– Вот, – наставительно сказал Кирилл. – У твоей драгоценной Ани все хорошо. А мы пока подумаем, как ее от этого «хорошо» спасти и самим не вляпаться.

– Я не говорила, что у нее все хорошо, – уточнила подменыш и втянула соломинку в себя.

Глава тринадцатая,

в которой дают ценные указания и не понимают шуток

Варя

– Слушай, а с кем там Гусева переписывалась, в инете? – прервал наше молчание бестактный Метёлкин.

Я нахмурилась. Как бы это так сказать?

– С тобой, – ответила я.

Как смогла, так и сказала.

Кирилл вытаращился на меня так же, как пять минут назад таращился на Анину заместительницу.

– Ну, то есть она думала, что с тобой. Поначалу... – поспешила я его успокоить.

– А потом?

Брови у него так и застряли высоко на лбу.

– А потом она мне не рассказывала, – призналась я. – Мы из-за этого и поссорились. Из-за этого в том числе. Она нервная такая стала...

Анька и правда в последнее время стала ужасно нервной. Я все понимаю. У мамы такое тоже бывает. Творческие личности – нежные, их что угодно может из себя вывести. А вот обратно в себя они почему-то приходить не любят. В общем, я Аньку ни капельки не осуждаю. Но что лично я в этот раз не так сделала – без понятия. Вот разве что ужаснулась, когда она непонятного чувака из инета расспрашивать о чем-то собралась.

– А почему она вообще решила, что это был я? – не отставал Кирилл.

– Его звали Керемет. Ну... Кирилл Метёлкин. Керемет. Чего непонятного?

Я это сказала и сразу вдруг поняла, какая это чушь. Натуральная, неразбавленная. И как мы с Анькой вдвоем в эту чушь поверили?

Кирилл смотрел на меня как на больную. Не-Аня, кстати, тоже.

– Идиотский ник, – наконец выдавил парень. – Вообще ники – идиотская тема. Но этот – какой-то особенно... неестественный.

Теперь мне захотелось вступиться за «непонятного чувака».

– Зато парень... ну или кто он там?.. был нормальный. Аньке нравилось с ним переписываться. Даже когда она уже поняла, что это не ты. Она говорила, что он ее жизнью интересуется, выслушивает всегда, поддерживает...

Вот опять. Когда про себя думаешь – все так складно выходит, логично. А как только вслух скажешь, сразу будто чары развеиваются, и все, сразу видно, какая это несуразица. Кто-то незнакомый в Интернете интересуется твоей жизнью – брр!..

Вот и Кирилл так думал. У него на лице все было написано: он нас с Анькой двумя идиотками считает. Ну и ладно! Мы и правда идиотки. А настоящие идиотки друг друга в беде не бросают.

– Идем вместе к Ольге Евгеньевне! – наконец проявила инициативу я. – Я зайду, а ты меня снаружи подождешь, а то одной стрёмно как-то.

Кирилл молча кивнул.

– А я? – тихо спросила девочка-подменыш.

Точно! Я и забыла, что она здесь. А вот правда... Что с ней делать?

Она стояла такая растерянная и грустная, теперь сразу было видно – это не Анька. У Аньки такого лица вообще не бывает.

– А ты – домой, к родителям. К Ане домой, к Аниным родителям. Пока будешь делать вид, что ты – это она. Чтобы они не волновались. Пожилых людей беречь надо, – наставительно заявил Кирилл.

– Анькины родители не пожилые! – Я искренне возмутилась.

– О, еще одна шуток не понимает. Может быть, тебя тоже подменили? – Метёлкин с серьезной миной заглянул мне в глаза. Его лицо оказалось слишком близко от моего, и мне почему-то стало ужасно неловко.

– Отстань. Все я понимаю, – соврала я.

Подменыш, словно получив необходимую команду, радостно кивнула, подхватила с пола еще несколько веточек и, не забыв на прощание вежливо улыбнуться каждому из нас, поспешила к лестнице. «Как заводная кукла», – снова подумала я. У меня внутри просто не помещалось столько жалости – и к Ане, и к этой... И к Аниным родителям. И к нам с Кириллом.

Мы с ним больше ни о чем не разговаривали, просто пошли к кабинету литературы. Как два маленьких, но очень целеустремленных робота. Тоже заводные куклы, да.

* * *

За дверью класса слышались голоса. Это хорошо – значит, Ольга Евгеньевна еще здесь. Не придется писать ей дурацкие сообщения или вообще ждать до завтра. Но подождать все-таки нужно. Пусть тот, с кем она там разговаривает, сначала выйдет. Мы замерли возле двери. Моя решительность постепенно растворялась в воздухе. Вот что я ей сейчас скажу? Правду – нельзя. А чтобы что-то соврать, нужно это что-то сначала придумать. А я – не Аня. Я совершенно не умею ничего придумывать!

Надо было размышлять про себя, но я не выдержала и вывалила все Кириллу. Страшным шепотом. И он даже не заржал. С ним вообще так легко оказалось! Берешь и говоришь – вот прямо все, что думаешь. А он, кажется, понимает и не смеется. Такого я себе даже с Анькой позволить не могла. Она, конечно, тоже смеяться не стала бы... Наверное. Но рядом с ней я всегда чувствовала, что нужно... соответствовать, что ли? Быть лучше, чем у меня получается. Умнее, смелее. А с Кириллом, оказывается, можно просто оставаться собой. Обыкновенной Варей Александровской, несобранной и не очень сообразительной.

– Анька бы сейчас такую легенду для Ольги Евгеньевны придумала! – вздохнула я.

– Вот же заклинило! Да ты просто не разрешаешь себе придумывать. И вообще – не разрешаешь себе ничего, только обожать эту свою Гусеву, – сказал Кирилл.

– Что-о-о? – У меня, наверное, даже лицо вытянулось вслед за этим длинным «о».

Я уже говорила, что терпеть не могу честных хамов? Ах, простите, прямых как палка семиклассников!

– Ой, да ну ее в лес. Мне просто обидно, что ты... Ты, наверное, себя со стороны вообще не видишь, да? А ты такая... Все время о чем-то таком думаешь, глубоко внутри. А снаружи ничего не показываешь, не говоришь ничего. Ты это... Не обижайся, я по-доброму! Это вообще даже красиво – загадочно.

– Загадочно? – Мне вдруг так весело стало, я даже обижаться передумала. Странно: вокруг такая жуть творится, а я просто не могу не ржать. – «Загадочно»! – повторила я и пополам от хохота согнулась. – Кирилл! А какая загадка лучше: каких пельменей на ужин купить или почему у меня борщ никак не получается?

Я даже про страшный шепот забыла, ржала в голос.

– Всегда не получается? То есть никогда? – серьезно уточнил Кирилл.

Я выпрямилась. Мгновенно стало стыдно. Но врать глупо.

– Никогда, – призналась я и вздохнула.

– Не, я не про это. – Он даже отмахнулся от невидимой кастрюли с красной жижей. – В смысле ты же не всегда о борще думаешь? Или о пельменях. Просто у тебя лицо такое... Нельзя с таким лицом думать только о еде.

– Можно, – авторитетно заявила я.

Этот разговор надо заканчивать. «Лицо» у меня, видите ли, «такое». Кирилл прав. Я действительно думаю о чем угодно, кроме еды или уборки. Наверное, поэтому борщ и не получается. Я проваливаюсь во всякие мечты и фантазии не хуже мамы или Аньки. Но не говорить же об этом вслух! А то расскажешь, тебя начнут успокаивать: мол, это совершенно нормально, так и надо. Ты и поверишь. А так не надо, нельзя так. Кто-то должен жить в реальном мире. Даже если у него это плохо выходит. Стараться нужно! Учиться. Держать себя в руках, в конце концов. А то вон всякие кереметы не дремлют. Если все героями страшных сказок окажутся, кто их спасать-то будет?

Кстати, а почему я не спросила у не-Ани про этого Керемета? Она ведь тоже его упоминала. Но ни я, ни Кирилл так ничего и не выяснили, даже не попытались. Словно имя это само выскальзывало из головы и тут же растворялось в потоке другой безумной информации.

Я наконец сообразила просто набрать слово «Керемет» в поисковике и, пока Метёлкин думал о чем-то своем, пробежалась по нескольким статьям. Какие-то рощи, какие-то боги, какие-то... А вот это уже похоже на правду. Точнее, не на правду, а на то, с чем столкнулись мы.

* * *

Я привычно подергала Кирилла за рукав. Мне срочно нужно было пересказать хотя бы часть прочитанного. Мороз по коже шел от мысли, что все это может оказаться... ну... не выдумкой. Меня вообще ощутимо знобило. Еще бы!

– Керемет – это такое существо, он у разных народов за всякое-разное отвечает. Где-то он добрый, а где-то... Ну такой... Трикстер, короче.

Я вдруг поняла, что дрожу и это заметно.

Кирилл молча и с очень злобным выражением лица снял свою джинсовку и накинул ее на меня. Хотя, наверное, выражение лица было не злобным, а... уверенным, во! Но в любом случае ясно: спорить будет себе дороже. Я просто поуютнее укуталась в здоровенную куртку и продолжила рассказ. Знать бы еще – правду я рассказываю или очередную приукрашенную страшилку из Интернета.

* * *

Из кабинета наконец вышли. Это оказалась наша классная, Юлия Анатольевна. Она посмотрела на нас как-то странно. Задержала взгляд на Кирилле, словно хотела что-то спросить. Что мы тут делаем, наверное. Но спрашивать ничего не стала. Просто улыбнулась, почти как подменыш – вежливой «правильной» улыбкой.

Я вдруг подумала, что она, наверное, ревнует нас – весь наш класс – к Ольге Евгеньевне. Юлия Анатольевна такая молодая, красивая, она так старается быть доброй и современной классной, а мы все равно по любому вопросу бегаем к литераторше...

Стало совсем неловко. Но сегодня мы точно по адресу. Никто другой нам просто не поможет. Никакая Юлия Анатольевна, даже самая добрая и современная. Поэтому я тоже выдавила жалкую улыбочку и без спросу скользнула в кабинет.

Глава четырнадцатая,

в которой изучают матчасть и составляют план

Варя

– А подруженция твоя где? – спросила Ольга Евгеньевна вместо «здрасьте».

Ольга Евгеньевна иногда так разговаривает, на каком-то своем сленге. Смешно. Вот Юлия Анатольевна пытается разговаривать на нашем, подростковом, – такая чушь получается. А литераторша не заморачивается и шпарит на своем языке. А может быть, это сленг того времени, когда она сама была подростком?

Я отмахнулась от не вовремя пришедших мыслей. Мне сейчас не о сленге в исторической перспективе думать надо, а как раз о «подруженции».

– Болеет, – быстро и неправильно ответила я.

– Я же ее на занятиях видела сегодня, – нахмурилась учительница.

– Ага, – продолжала вдохновенно врать я, – она после уроков себя плохо почувствовала и домой пошла сразу.

– Ясно, – кивнула Ольга Евгеньевна. Так, словно все уже поняла. И еще поняла, что я об этом всем ни за что никому не расскажу.

– Помогите нам, пожалуйста! – Я сделала самые жалобные глаза на свете. Котику из Шрэка и не снилось. – Нам очень нужно для последнего звонка! – Ничего умнее в голову не пришло. – Мы с Анькой...

Э-э-э... Такой... микроспектакль готовим по мотивам календарного фольклора. Ну типа май, Русальная неделя, Зеленые Святки, все такое... – Я бодро сыпала только что вычитанными словами и названиями, всеми вперемешку. – А то каждый год одно и то же: «Прощай, любимая школа, никогда тебя не забудем!» Надоело! Никакого креатива!

Ольга Евгеньевна оторвалась от созерцания зарослей шиповника за окном, повернулась ко мне и красиво приподняла одну бровь. Левую. Так только одна она умеет. Даже у моей мамы не получается. Все, кто умеет приподнимать одну бровь, приподнимают правую.

– Серьезно? Интересненько... А вам этот... хм... креатив одобрили?

Я бешено закивала. Кажется, еще немного – и я встану на задние лапки, умилительно поджав передние. А может быть, даже хвостом махать начну. Правда, для начала его надо будет отрастить.

«Ольга Евгеньевна, помогите нам, пожалуйста! – просила я про себя. – Поверьте во всю ту ерунду и помогите. Нам больше некуда и не к кому идти».

Она снова кивнула. Как будто действительно услышала мою просьбу и точно-точно все поняла.

– Книжек посоветовать?

– Ага! Давать не надо! Я сама все в библиотеке найду или в инете! Просто... Там столько всякого... Не разберешь, чему можно верить, а что – ерунда совсем и сказки для детского сада.

– А вам для спектакля нужна исключительно достоверная «взрослая» информация? – улыбнулась учительница.

– Ну нам же не только для спектакля, – просияла я в ответ. Я уже знала: она поможет. И все будет хорошо!

– Я поняла, Варь. Вы идите. Я же вижу, тебя мальчик ждет. – Учительница заговорщицки подмигнула. – А список литературы и ссылки на то, что в Интернете полезного прячется, я тебе пришлю. Срочно вам?

– Срочно... – честно призналась я.

Интересно, когда она успела Кирилла в коридоре заметить? Дверь-то закрыта.

– Хорошо. Срочно пришлю. Сегодня вечером.

Мне захотелось подбежать и обнять Ольгу Евгеньевну. Захотелось взять и все-все ей рассказать. Казалось, она и так уже все знает. Но палиться было нельзя. Мало ли чего мне кажется. Аньке вон тоже что-то «казалось». Я вежливо поблагодарила учительницу и, пятясь, вылетела из кабинета спиной вперед.

– Спасибо! Спасибо вам огромное! – все еще повторяла я, когда заметила, что стою в коридоре, и на меня смотрит не Ольга Евгеньевна, а Кирилл. Смотрит странно, но вроде не насмешливо. С жалостью, что ли? Ой, да какая разница? Главное, что он рядом и готов помогать.

* * *

Ольга Евгеньевна написала вечером. Она всегда держит слово. И никогда не здоровается в переписке.

«Брать какую-то одну мифологию не советую, – начала она сразу с главного. – Если вы хотели „по правде“. По правде у нас тут все давно и крепко перемешалось. И славянское, и тюркское, и финно-угорское...»

«Как у Геймана?» – обрадовалась я внезапному озарению.

«Как у Киплинга. „Сказки Старой Англии“ почитай на досуге. А то, кроме Геймана своего, знать ничего не хотите».

Я отчетливо увидела, как Ольга Евгеньевна картинно закатывает глаза перед экраном, и хихикнула.

«Но с Англией потом разберетесь. А про наше родное я вам подборку сделала, наслаждайтесь, театралы».

Длиннющий список ссылок, имен и названий. Мордовский фольклор, марийский, удмуртский... Кто все эти люди?

«Спасибо!»

Несколько секунд тишины, и телефон снова пиликнул.

«Если нужна будет помощь, обращайся».

Это она о какой помощи сейчас? Мне снова, как тогда в классе, показалось, что Ольга Евгеньевна все знает. Да нет, ерунда какая-то. Это она про список литературы и информацию вообще. Но все равно здорово, когда кто-то готов тебе помочь. Мне даже как-то теплее стало.

Надо Метёлкину ссылки скинуть. Пусть тоже посмотрит.

* * *

Весь вечер я запоем читала все, что можно было найти в Интернете. Какие-то ссылки Ольга Евгеньевна сама скинула, что-то я находила по названиям.

В три часа ночи я твердо знала одно: утром точно не встану. Но и это убеждение оказалось ошибочным. Уже в восемь я бодро приплясывала в школьном дворе. То ли от холода, то ли от переполняющего меня желания делиться информацией.

– Значит, так. Оказывается... Ну, если вообще верить во все это... Оказывается, вокруг нас действительно всегда жили всякие другие... существа. То есть даже не вокруг, а вместе с нами. Ну вот как живут у нас в парке белки, мыши какие-нибудь, кошки. Кого-то мы постоянно видим и даже подкармливаем, кто-то очень хорошо прячется, только ночью выходит, например. А про кого-то мы вообще знать не знаем. Но он все равно есть. В общем, Аня... Ну то есть эта вчерашняя «Аня» все правильно рассказывала!

Кирилл смотрел на меня спокойно, как будто ничего безумного я не говорю. Может, и правда сам все это ночью читал. Но остановиться я уже не могла.

– И понимаешь, они... Как бы это так сказать? Короче, я так поняла: они не добрые и не злые. Они вообще другие. Не как мы. И не очень-то стремятся с нами общаться. Им с нами тоже тяжело и непонятно. Раньше вот между людьми и этими-всякими были... дипломатические отношения. Туда-сюда шастали специально обученные люди и нелюди – шаманы.

Он кивнул, а еще зачем-то снова снял с себя куртку и накинул на меня. Совсем как вчера. Может, теперь это моя куртка?

– Их шаманы могли общаться с людьми, понимать нас. Наши – ходили на ту сторону, в другие миры. Почти безопасно ходили.

– Почти? – хмыкнул Метёлкин.

Я пожала плечами. В конце концов, мир состоит из сплошных опасностей. И наш... И эти другие миры тоже. Просто там другие опасности. И вообще, сейчас не до этого.

– Смысл в том, – продолжила я, машинально застегивая пуговицы, – что этих существ до сих пор полным-полно вокруг! Они никуда не делись. Живут себе в своем слое реальности. Кое-кто из них видит нас. А кое-кто из нас видит их. Чаще всего это случайно получается. Но иногда... кто-нибудь специально идет на контакт. С разными целями.

Вот эти «разные цели» меня пугали больше всего. Непонятно было: это Анька Керемета по глупости вызвала? Или он ее? И не по глупости, а чтобы... Вот чтобы – что?

Метёлкин молчал, поэтому я продолжила:

– А еще у них тоже есть что-то вроде национальностей. Это не совсем национальности, конечно. Так просто понятнее. В общем, есть славянские лешие, а есть финно-угорские. Тюркские еще... И так не только с лешими. Домовые там, водяные... Тоже немножко – ну или даже «множко» – разные. Понимаешь?

– Угу, – серьезно кивнул Кирилл.

– Ну вот. Все уже давным-давно перемешались. Прямо как мы, люди... Не разберешь, какие у кого корни, если специально не изучать. А конкретно мы с тобой живем на такой территории... В общем, тут раньше финно-угры селились. И на этих финноугров влияли тюрки... Они тут тоже жили. – Здесь я все-таки сбилась, слишком уж все это было сложно и запутанно.

А Кирилл воспользовался моментом, чтобы поумничать.

– Финно-угры – это что-то про Финляндию. А у нас ну Карелия какая-нибудь, – нахмурился он. – Я, между прочим, тоже изучал всякое, готовился. А тюрки...

– Изучал он. Оно и видно! – фыркнула я. – Так и знала, как ты готовился. Если бы нормально читал, знал бы, что финно-угорских племен везде полно было и сейчас их потомки по всей России живут. Я уж про другие страны молчу! Не только в твоей Финляндии. А у нас – пожалуйста, на любой вкус! Удмурты, марийцы, коми-зыряне, мордва... – Я даже пальцы загибать начала. – Мордва, кстати, – это вообще два народа на самом деле – мокшане и эрзяне. Хотя нет, три! Еще шокша есть! И у каждой народности своя культура и свои...

Но Кирилл не впечатлился.

– А мы тут при чем? – хмыкнул он. – Мы ж вроде эти... славяне? Москва вон под боком.

– Кирилл! – почти завопила я. – Мы – разные! И Москва тут совершенно ни при чем! Точнее, как раз при чем! Именно сюда съезжались и до сих пор съезжаются представители всех рас и национальностей. Вот у меня дедушка, оказывается, из мордвы, только не очень понятно, из какой именно... Я маму вчера расспросила. У нее до свадьбы фамилия была Воробьёва! Птичья фамилия! Самая что ни на есть мордовская! Правда, здорово? Смейся, смейся. Сам у своих спроси, откуда их родители приехали? Может, ты вообще какой- нибудь киргиз на одну шестую! Или удмурт!

– Некого мне особо спрашивать, – помрачнел Кирилл. – Но смысл понял. Окей. Смешение рас, смешение нечисти. Все своих привезли, все перепуталось.

– Они – не нечисть! – снова возмутилась я. – Метёлкин! Вот почему ты такой...

На языке вертелось слово «нетолерантный», но, кажется, оно тут было ни к чему.

– Грубый и ограниченный! – наконец нашлась я.

И тут же испугалась, что он обидится. И уйдет. А я вся такая нежная и безграничная останусь одна со всем этим мифологическим трешем разбираться.

Но Кирилл только ухмыльнулся.

– Я такой, да. – И тут же снова посерьезнел. – Давай дальше рассказывай.

– Да нечего больше рассказывать. Ну вот все они, такие разные, существуют рядом с нами. Просто как бы в своем измерении. Здесь и не здесь одновременно. И иногда приходят совсем к нам. В основном подменыши эти, как она вчера рассказывала. А иногда... Наоборот. Люди к ним уходят. Вот как наша Анька... А самое паршивое, что нормальные каналы связи давно потеряны. Может быть, у них там шаманы и остались, а у нас... В общем, я о таком что-то не слышала. Только про мошенников всяких на каждом углу рассказывают, про экстрасенсов непонятных. А про настоящего шамана я, например, ни разу не слышала, даже про начинающего. Поэтому помочь нам некому. Хотя... По некоторым теориям, современные шаманы – это писатели. Ну, помнишь, Аня...

не-Аня вчера говорила. Только они все необученные и дикие. Помочь ничем не могут, только сами вляпываются во всякое на той стороне... Им кажется, что все это несерьезно, что они сами все выдумывают, из головы...

Я вспомнила про маму и забеспокоилась еще больше. Нужно будет с ней беседу провести, разъяснительную.

– А в чем именно нам надо помогать? – перебил Кирилл.

– Как в чем? Анька же... Ушла, в общем. И нам теперь нужно как-то пробраться... Гм-м... – Тут мне стало совсем не по себе: ну как на человека такое вывалить? – На тот свет, короче, – решила не церемониться я.

– В Нижний мир? – внезапно и по делу поправил меня Кирилл.

– Ну и так можно сказать. – Я кивнула, глянув на него с уважением. – Надо найти Аньку...

– И вытащить? – закончил за меня Метёлкин.

Я помрачнела.

– Нет. Мы просто не сможем. Она сама должна... Она теперь там, среди них, живет. Хотя никакая это не жизнь.

– А нам тогда зачем туда лезть? – удивился парень.

– Чтобы объяснить ей, что можно, а главное – нужно выбраться, – вздохнула я. – У нее сейчас шок. Она, скорее всего, не понимает, что случилось и где она оказалась. Короче, может сотворить что-нибудь непоправимое – просто от испуга! – и застрять там уже навсегда.

Меня аж передернуло от такой перспективы. Кирилл тоже поморщился.

– А эта... ну в школе... говорила, что Гусева сама хотела. Про договор какой-то плела. Врала, думаешь?

Я помотала головой:

– Нет. Весь смысл в том, что Анька сама, по собственной воле, провела какой-то ритуал. И у нее все получилось.

– Ну так и оставь ее в покое! – брякнул бесчувственный мальчишка. – Человек добился своей цели. Чего к нему лезть? Мешать?

– Метёлкин, вот ты правда дурак или притворяешься? – не выдержала я. – Ты действительно считаешь, что она так оригинально... место жительства сменила? Больше чуши придумать не мог? Сказано тебе: Аньку обманули! Точнее, разыграли. Если все, что я успела прочитать об этом Керемете, правда, то это даже не со зла было. Просто шутки у человека... у него, короче, такие.

Теперь я и сама в это верила. Скорее всего, так оно и было. Анька случайно вызвала Керемета. Может, стишок какой написала, а получился заговор... Стихи, они, вообще, такие... Короче, Керемет вызвался. И решил поприкалываться. Подсунул ей, наверное, какой-нибудь заговор на переход в иной мир или на слабо взял. Аньке же круче всех нужно быть, в этом ее главная слабость.

– Так, может, он и обратно ее вернет? В шутку, – не сдавался Метёлкин.

– Может. А может, и нет. А может, он вообще о ее существовании уже забыл. Это злодеи помнят о своих жертвах, а такие вот шутники – провернули розыгрыш, поржали – и забыли. Мы что, проверять будем? Ждать? Лично я – точно нет! Я иду спасать Аньку!

В этот момент я и правда поняла: даже если Метёлкин откажется мне помогать, я не сдамся. Ни за что не сдамся. Никого и никогда нельзя бросать в беде. Особенно лучшую подругу.

– Хорошо, – неопределенно мотнул головой Кирилл. Словно бы и не соглашался вовсе. – Хорошо. И что именно ты предлагаешь? Ну как, по-твоему, туда попасть? И главное, как попасть так, чтобы потом обратно вернуться? Если я помру, отец меня прибьет.

Наверное, он хотел разрядить обстановку, но стало только хуже. Я вспомнила о маме. Когда я думала о том, что собираюсь спасать лучшую подругу, было почти не страшно. Правильно как-то было. А если думать о маме... О ТетьИнге, даже об отце. О Чижике... Они же с ума все посходят, если со мной что-нибудь случится... А если у нас ничего не получится, мы не поможем Аньке, еще и своим родителям нагадим?.. Эти мысли высасывали остатки решимости.

– Нет! – Я сама не знала, с кем или с чем спорю. – Нет. У нас все получится! И мы обязательно вернемся. Родители и не заметят ничего. В общем, план такой...

И я начала рассказывать Кириллу о своем плане.

Глава пятнадцатая,

в которой появляется имя собственное

Варя

– Ну и там приходим в себя и идем к проводнику.

– К кому? – вытаращился на меня Кирилл. – К Бабе-яге, что ли?

– Нет никакой Бабы-яги! Сколько раз можно повторять? Мы же не в сказку собираемся.

– А куда мы тогда идем? К кому? – продолжал строить из себя дурака Метёлкин.

– Хорошо, фиг с тобой. К Бабе-яге... – вздохнула я. – Только это не Баба-яга на самом деле. Там столько названий, оказывается! Ужас... У каждого народа свое имя для нее есть. Но смысл, кажется, один и тот же – жуткая мертвая старуха, охраняющая границу Мира живых и Мира мертвых.

– Кла-а-асс!.. – мрачно порадовался Кирилл. – Жду не дождусь встречи.

– Ну больше нам никто не поможет, – еще сильнее порадовала его я. – Правда, сначала нам нужно до этой мертвой старухи добраться. И это не так просто.

– Ты ж сразу хотела в лес идти? Вот и пойдем...

– Кирилл! Ты не понимаешь! Нужно не просто в лес. Нужно... Ну как бы оказаться на этой самой границе. Постучаться в Мир мертвых. Я кому только что про ритуалы рассказывала?

– Слишком много сложностей.

– Ты же сказал, что готовился? Ты вообще хоть что-нибудь читал вчера?

– Читал, – буркнул Кирилл и отвел глаза.

Я не стала спрашивать, что именно он читал. Вредничать и придираться не хотелось.

– Я инструкции нам подготовила. Разные. Нам придется идти по отдельности, понимаешь?

Метёлкин молчал.

– Кирилл! Ты вообще можешь никуда не ходить! Это же не твоя подруга, в конце концов. Я и так тебе ужасно благодарна! Ты даже не представляешь как! Останешься и подождешь нас здесь. А если я... Если мы не вернемся... Ну что-нибудь придумаешь... Как маме моей объяснить... У Анькиных родителей хотя бы замена останется...

– Совсем чокнулась. – Он даже головой помотал, как собака, которая отряхивается. – Никуда я тебя не отпущу одну. Героиня-спасательница нашлась. С инструкциями. Давай свою бумажку. Чё там делать надо?

* * *

По школьному двору бодрым шагом прямо к нам шла она... Нельзя же звать эту девочку Аней. Это предательство какое-то. Но и слово «подменыш» тоже звучит ужасно. Она все-таки человек... Ну то есть... Все равно человек!

– Слушай, а давай мы тебе новое имя придумаем! – предложила я, как только девочка поравнялась с нами.

Внезапно она обрадовалась и с готовностью закивала. Я почему-то думала, придется ее уговаривать, а она вон – хоть щас готова.

Кирилл тоже оживился и оторвался от листка с инструкцией.

– Точно! Аделаида! – выпалил он и делано нахмурился. – Нет, не то... Аграфена! Вот, Аграфена хорошо. Ей идет.

Девочка стояла смирно и, кажется, вполне серьезно ждала нового имени. Она даже на «Аграфену» не поморщилась.

«Забавное чувство – как будто мы не просто дурачимся. Как будто сейчас и правда происходит что-то ужасно важное», – подумала я. Девочка Кириллу явно не нравилась. Наверное, потому, что была похожа на Аню. Странно это: Ане Кирилл нравится, а она ему – совсем нет... Я на самом деле давно уже заметила. Просто не хотела об этом думать, это как-то несправедливо было и обидно.

Я мотнула головой, отгоняя глупые мысли, совсем как Метёлкин. Ане сейчас не до разбитого сердца. А мне не до мировой несправедливости. С любовями мы как-нибудь потом разберемся. Хорошо, что Кирилл помогает. И пусть сколько угодно ехидничает в процессе. Но девочку я обижать не дам.

– Яна, – неожиданно для самой себя сказала я.

Кирилл уставился на меня молча. Девочка тоже молчала, но в глазах у нее засветилось что-то такое... радостное. Как будто имя отозвалось. Или она отозвалась на имя.

– Яна, – повторила я уже увереннее. – Это «Аня», только наоборот.

Кирилл хмыкнул:

– Ну да, одной Ани нам явно мало!

Но возражать не стал.

А я не стала с Кириллом ссориться. Он просто переживает. Мы все переживаем. Потому что происходит что-то совсем непонятное и страшное. И нам с этим страшным разбираться.

Несколько секунд Яна стояла совершенно счастливая, но скоро снова помрачнела.

– Ты чего сказать-то хотела? – вспомнил Кирилл. – Ну пока безымянной была?

– Родители... Анины родители знают, что я – это не я, – выдала девочка.

Теперь она снова выглядела совершенно несчастной. Даже улыбаться не пыталась.

– В смысле? – нахмурился Кирилл. – Ты им рассказала?

– Нет! Они сами... Ну, папа, точнее. Он утром так и сказал маме: «Аньку как подменили». Я... Я не знаю, что теперь делать...

Я обняла ее.

– Яночка, они не знают. Это поговорка такая. Или присказка. Короче, просто слова. Они не знают. Только видят, что что-то изменилось.

– Я стараюсь! Я же правда стараюсь! Я все уроки сделала, полы помыла...

Кирилл заржал, а я ткнула его локтем в бок.

– Ты бы это, с полами не перебарщивала. Анька их небось раз в полгода мыла, после сто пятого напоминания. Она у нас личность творческая, ей не до этого, – все-таки высказался Метёлкин.

Яна слушала чересчур внимательно. Впрочем, как всегда.

– Про сто пятый раз и полгода он шутит, – быстро сказала я.

А то реально еще будет ждать ста пяти напоминаний.

Яна вздохнула. Кажется, с точными цифрами ей и правда было бы проще.

– Короче, все в порядке. Никто ничего не знает. Не дергайся. Мы сегодня идем Гусеву искать.

– А я? – Она смотрела на нас, как испуганный щенок.

– А ты после уроков идешь домой и сидишь дома. Полы не моешь! Запомнила? – распорядился Кирилл.

– Угу... А потом? Когда вы Аню найдете... А я?

А, вот она о чем...

– Ян, мы тебя к себе возьмем! В смысле мы с мамой! Она разрешит! И все будет хорошо. Скажу, что тебе идти некуда. Будешь моей сестренкой. Я всегда сестру хотела! Мама разрешит, даже рада будет!

Я понимала, что девочка не собака, и просто так «взять ее себе» сложновато, но искренне верила в свои слова, верила, что все обязательно получится, придумаем что-нибудь. А вот Кирилл смотрел на меня скептически и только что пальцем у виска не крутил.

– Тебе ведь и правда идти некуда. Не в лес же обратно. Ты... ты ведь не рассыплешься на веточки, когда Анька вернется? – уточнила я. И тут же покрылась мурашками от этой мысли.

– Не знаю... – тихо и, как всегда, честно сказала Яна.

Я замерла. Кирилл шумно вздохнул. Кажется, сейчас он опять ляпнет что-то бестактное.

– Ты. Не. Рассыплешься, – твердо сказала я. – Потому что ты – больше не подменыш. У тебя есть собственное настоящее имя. Ты – Яна. И с Аней никак не связана. Ясно?

Я сама не ожидала от себя такой уверенности, даже наглости. Говорю почти как Кирилл.

Метёлкин только хмыкнул. А Яна послушно кивнула и посмотрела на меня как-то по-новому, без испуга, что ли? Как же я раньше не замечала – у нее такие светлые, почти салатовые глаза! А у Аньки – темно-зеленые, с коричневым отливом. Они разные! Они правда разные! И с обеими все будет в порядке!

Глава шестнадцатая,

в которой рассказывают сказки, говорят со звездами и во что-то вляпываются

Кирилл

«Хочешь, я расскажу тебе сказку?» – специальным «страшным» голосом говорила Юлька. Я радостно кивал. Страшные сказки – лучше всего на свете! Особенно когда их Юлька рассказывает.

Я почти никогда не боялся по-настоящему. Просто было... ну так... приятно. От того, что все это ужасное происходило когда-то давным-давно и далеко-далеко. Больше всего мне нравилось, когда Юлька начинала досочинять историю сама, тогда к Бабе-яге напролом через лес приезжали огромные зеленые танки, а она превращала их в крокодилов, гуси-лебеди отказывались уносить толстого и вредного Ивашку, и ему приходилось самому ковылять на поиски приключений... Короче, Юлька лучше придумывала, чем я тут пересказываю.

А может, мне, мелкому, просто так казалось. Юлька – моя старшая сестра, она давно уже живет отдельно. Сначала училась в педагогическом и жила в общаге, а теперь... Теперь она снимает квартиру в соседнем доме, а работает... Короче, с прошлого года она – моя классная. Надо ж было. Специально не придумаешь! Но из наших никто не знает до сих пор. Фамилия у Юльки другая – она мамину взяла, типа красивее. А мне и с родной, отцовской, норм.

Особенно сейчас. Юлька меня в школе тоже типа «не узнаёт», она это называет «не выделять». Она вообще стала вся такая взрослая и серьезная. И конечно, ничего мне больше не рассказывает. Хотя я теперь тоже взрослый и серьезный, стану еще сказки слушать.

* * *

Мама ушла, когда мне было семь. Все думают, что я ничего не помню. А я помню. Всё. Ну или почти все. Она такая грустная была все время. Я так ее и запомнил – очень грустной и очень красивой. А потом она ушла, и грустными стали все мы: папа, Юлька и я. Юлька тогда была на целую жизнь старше меня. Это сейчас, когда мне самому почти четырнадцать, я понимаю, что она тоже была мелкой и перепугалась до смерти. А тогда... Тогда мне казалось, что Юлька – это такая дополнительная мама.

Запасная. На всякий случай. И вот случай настал, она пригодилась.

Отец приходил с работы и злился. А потом опять уходил на работу, чтобы злиться там. А меня как раз отдали в школу и сразу определили на продленку и еще на пару дурацких кружков – лепка и рисование. Спасибо хоть в началке не было кружка вязания. А то я бы сейчас крючком вязать умел. Вечером за мной приходила Юлька, она вела меня домой и заставляла рассказывать всякую ерунду. Как прошел мой день и все такое. И сама болтала без умолку. Только не о том, о чем нужно. Мне хотелось знать, когда вернется мама и что вообще случилось. А Юлька рассказывала про своих дурацких одноклассников и училку по литературе: Ольга Евгеньевна то, Ольга Евгеньевна сё... А я почему-то не мог ее перебить, не мог спросить о главном. Так и не спросил до сих пор. Прикол, да? Да я сам уже давно все понял. Вот тогда, в первом классе, и дотумкал.

Мама не вернется. Вообще. Совсем. И нет никакой разницы, почему она ушла, если не вернется. Я старался вообще о ней не думать. Года два получалось. Потом мне стало как-то... все равно. Я больше не боюсь думать о том, что мама нас бросила. Бывает. Бывает и хуже.

А у нас все нормально. У отца теперь куча красивых девиц – то Маша, то Даша, я даже вникать перестал. Так, подкалываю иногда, типа «кто моя новая мама на этой неделе?». Отца эта шутка вообще-то бесит. Но он же не интересуется, бесят меня бесконечные одинаковые Маши и Даши или нет. А так у нас с ним норм отношения, полное доверие и полная свобода. Пацаны даже завидуют. Ну а что – отец вечно или на работе, или в этих своих машах-дашах разбирается. Юлька меня только в школе «воспитывает», наравне с остальными. У нас договор: дома она мне не учительница. Она и заходит теперь редко. Понятно – личная жизнь у человека. А я сам по себе. Мечта, а не жизнь. Так все думают.

Но иногда... Я никому и никогда не признáюсь, понятно. Иногда, когда приходится ночевать одному в квартире, я вспоминаю, как Юлька рассказывала мне, мелкому, эти свои истории. Некоторые я до сих пор наизусть помню... И тогда я их сам себе пересказываю. Как могу. Перевираю то, что Юлька до меня переврала. Но истории – такая штука, их чем больше перевираешь, тем они интереснее. Думал я.

А потом со мной тоже случилась история. Теперь я сам могу кому-нибудь ее рассказывать. Хотя никто мне, конечно, не поверит.

В общем, дело было так.

* * *

Она смотрела на меня вчера, на алгебре и на литературе. И сегодня смотрела. Но не противно, как будто с подружкой обсуждает, а... нормально, короче. Как на человека. Наверное, все-таки надо будет подойти. Гусева, конечно, та еще звезда, но не самый вредный человек на свете. Это я точно знал. И ей явно что-то от меня нужно. Очень удачно получается.

Вот если бы на меня смотрела Александровская, я бы тут же сквозь землю провалился. Точнее, сначала сквозь полы на втором и первом этаже, а потом уже сквозь землю. И летел бы до самого раскаленного ядра. Хорошо, что она не смотрит. Хотя именно в этом и проблема. М-да, а еще говорят, что это девчонки нелогично мыслят...

Красивые девчонки меня раздражают. Ну то есть... Это сложно объяснить. Вот бывают девчонки красивые, и всё, – на них смотришь, как на море. Просто. Смотришь – и тебе хорошо. А бывают такие, которые знают, что на них смотрят, знают, что они красивые. Или просто думают, что красивые, даже если на помесь бульдога с носорогом похожи. И вот они – бесят. Они ходят такой специальной походкой и смотрят специальным взглядом. И разговаривают так... Противно, короче, неестественно. Забавно это – вот мне противно, а они свято уверены, что всем нравятся... Гусева эта иногда такой бывает. Вроде бы нормальный человек, симпатичная даже, а потом словно вспомнит что-то, нос задерет и давай выделываться. Фу!.. Фамилию себе вон новую придумала. А по мне – какая разница – Гусева или Лебедева? Хорошо хоть не Жар-Птицына.

А Александровская... Варя Александровская вообще ни на кого не похожа. Она не как море. Она как океан. Нет, как космос! Ей совершенно неинтересно как-то по-особенному ходить или смотреть. А когда на нее смотрят, она даже не замечает. Реально человек-космос.

В общем, я решил сначала к Гусевой подойти поговорить. Если бы она сама на меня не таращилась, я, может, и не решился бы еще. Ну или решился классу к десятому. А тут как-то удачно так все совпало. И Анька сама подошла, с ерундой какой-то.

И на просьбу нормально отреагировала. Даже не удивилась и издеваться не стала. Если она скажет, что Александровская со мной разговаривать не хочет, я переживу. Но вдруг она меня просто не замечала три года? Эта может... А Гусева ей про меня скажет, и она наконец заметит. И будет... Не знаю, что будет. Хорошо, наверное. Пока даже думать рано. Гусева еще не поговорила.

* * *

А потом... Потом началась эта фигня. Я их случайно в коридоре увидел после уроков. Нет, честно, случайно. Из туалета шел. А они стоят в пустом коридоре, и обе странные какие-то. А потом Гусева начала всякую дрянь с пола поднимать и есть. А потом Гусева оказалась не Гусевой, а каким-то непонятным подменышем из леса. Вот прям как в Юлькиных сказках. Ну, то есть вообще как в сказках. В жизни-то такого ведь быть не может.

Хотя как не может? Мне иногда кажется, что нашу Юльку тоже взяли и подменили. Просто не сразу, а постепенно как-то. Была Юлька – веселая и добрая, стала Юлия Анатольевна, которая пытается быть веселой. А еще пытается быть не слишком доброй. Не слишком Юлькой, короче. Может, так оно и бывает: все люди на свете один за одним берут и превращаются в кого-то еще? Во «взрослых».

Но Гусева и здесь отличилась – не дожидаясь совершеннолетия, вляпалась в какую-то мутную историю, обменялась с кем-то то ли душой, то ли телом, я так и не понял. И теперь ее нужно спасать. Ну, то есть это Варя Александровская так решила. Один плюс ото всей этой мутной истории – Александровская со мной разговаривает. Правда, говорит жуткую ерунду. Вот зачем, спрашивается, всем дружно с крыши прыгать, если один дурак прыгнул? Точнее, одна дура. Если честно, я вообще не уверен, что эту Гусеву еще можно спасти. А может, и спасать ее не надо вовсе? Может, все у нее там хорошо? А мы припремся, как последние... герои, и все ей испортим.

Но если одна дура решила спасать другую дуру... Тут уже ничего не поделаешь. Тьфу! Вот в жизни бы не подумал, что когда-нибудь назову Варю Александровскую «дурой»! А теперь назвал. Но от этого она не стала нравиться мне меньше. Даже наоборот. Варя не только красивая и вообще необыкновенная, она еще и смелая. И преданная! А я... Я не знаю, что делать. Но не лезть во все это нельзя. Просто не получится не лезть. А куда я, спрашивается, лезу?

* * *

Я, наверное, в жизни за один день столько всего не читал! В голове такая каша образовалась! Обрывки научных статей мешались с обрывками детских сказок, Варькины комментарии переплетались с комментариями каких-то ученых. Все путалось и заново связывалось в самых неожиданных комбинациях. Почти как в тех Юлькиных историях из моего детства – очень интересно и совершенно непонятно. Кто кому кто? Где лешие, а где шурале?

Где мавки, а где русалки? Где русские, а где мордва? Где чуваши, а где татары? Где, в конце концов, мы – нормальные современные люди – и где вся эта ископаемая интернациональная нечисть?

А тут еще Варя зачем-то потащила меня к себе в гости. Кажется, она так привыкла везде ходить с этой своей Гусевой, что просто боится оставаться одна. И теперь я – ее лучшая подружка.

Глава семнадцатая,

в которой идут в гости, ловят мышей и задумчиво смотрят на свеклу

Кирилл

Варя, наверное, минуту продержала палец на кнопке звонка, а потом открыла дверь ключом. Первые несколько секунд мне казалось, что дома никого нет. Сразу стало неловко, я даже попятился, пытаясь выйти обратно в коридор. Александровская посмотрела на меня как-то странно, будто хотела о чем-то предупредить, но передумала. И вдруг как закричит: «Ма-а-ама!» Я от неожиданности даже в сторону шарахнулся и врезался спиной в шкаф.

Шкаф качнулся. В глубине квартиры что-то с грохотом упало, потом еще что-то шмякнулось, но уже тише. И наконец зашуршало. Откуда-то из недр коридора к нам вышла нереально красивая женщина в длиннющем голубом платье. Платье как раз и шуршало. А женщина радостно улыбалась, словно весь день только нас и ждала. В руке у нее была компьютерная мышь, провод от нее свисал к полу.

– Варежка! – воскликнула женщина и улыбнулась еще шире. – А я, представляешь, ноут со стола свернула. Шум услышала, побежала открывать – и вот...

Женщина продемонстрировала нам мышь. Почти гордо. Как будто она кошка и эту мышь только что самолично изловила.

– Но он жив, ноут. Я проверила.

Все это время она смотрела на нас обоих, но обращалась только к Варе. При этом у меня почему-то совершенно не было ощущения, что меня игнорируют и все такое. Было даже приятно – стоять вот так рядом и тоже быть «Варежкой».

– Ой! – Женщина все-таки выделила меня в отдельную личность и теперь растерянно моргала, глядя то на меня, то на Варю.

– Мам, это Кирилл Метёлкин.

Она не стала объяснять, кто я – типа одноклассник, друг, ее парень. И вот это было немного обидно. Но я все-таки улыбнулся и кивнул.

– Кирилл, это моя мама, Кристина Александровская. Кристина Александровна то есть.

Имя казалось знакомым. Хотя чему удивляться – Варина фамилия запоминалась раз и навсегда. А Кристина – просто красивое имя, тоже запоминается.

Женщина в голубом платье почему-то показала дочери язык и скорчила рожицу. Совершенно по-детски. И тут я увидел. Это же Варя. Вот эта дико красивая взрослая женщина с мышью в руке – Варя. Просто постарше, накрашенная и в платье. Одноклассницу в платье я никогда не видел. Она все время в джинсах и толстовке, а летом в джинсах и майке. А еще она совсем не красится. И этим тоже отличается от всех вокруг. Она вообще отличается. Вот, даже мама у нее необычная.

– На кухне есть кофе и конфеты, – сообщила взрослая «Варя», словно это было самым главным, тем, ради чего мы пришли. – А я к себе пойду, у меня там очень важный разговор. Люська с драконом разговаривает.

Наверное, я должен был удивиться, но почему-то все казалось логичным. Летающие ноутбуки, спасенные мыши, длинное парадное платье с босыми ногами, конфеты и драконы. Норм.

Варя и правда потащила меня на кухню. Я уже готовился увидеть что-то сюрреалистическое, типа аквариума во всю стену или кактуса в кастрюле. Но кухня оказалась совершенно обыкновенной, даже жаль. Бардак тут был точно такой же, как у нас с отцом. А на столешнице возле мойки почему-то лежала одинокая свекла, немытая, прямо с комьями земли. Варя зыркнула на нее исподлобья, но комментировать не стала. Я тоже решил ничего не спрашивать, и так все понятно.

Мы пили кофе – вкусный, кстати. Варя сама при мне сварила – в настоящей турке. Ели конфеты – прямо из коробки. Александровская иногда посматривала на свеклу и вздыхала. А я думал. Я думал, что любая нормальная мать сначала заставила бы нас вымыть руки, а потом обязательно потащила бы за стол – обедать. В принципе, руки мы и сами помыли – Варя напомнила. И за столом вот сидим. Так что все окей. Так даже лучше. Но все-таки как-то... ненормально. Потому что ни одна «нормальная мать», в моем представлении, ни за что не оставила бы дочь-подростка наедине с каким-то парнем. Нужно же предварительно весь мозг выесть: «а кто это?», «а где вы познакомились?», «а чем ты, мальчик, занимаешься?». И все равно ни за что не дать остаться в комнате вдвоем, пусть даже эта комната – кухня. А Варина мама ушла разговаривать с драконом. Точнее, это не она будет разговаривать, а какая-то Люська. Но без Вариной мамы беседа явно не заладится.

– Варь, – аккуратно начал я, – а что там за разговор такой?

– А, – отмахнулась она, – мама пишет. Сцена важная. Главное, не мешать сейчас.

– Пишет? – не понял я.

– Ну да. Ты что думаешь, книжки сами из головы выпрыгивают? Это ужасно сложно, между прочим, – сочинять.

Ага, значит, ее мама – писательница. Ну это многое объясняет. Забавно: Варька абсолютно уверена, что я в курсе. Хотя... Может, фамилия не зря кажется знакомой, не только из-за моей симпатии к Варьке и всему с ней связанному? Что-то еще было такое, с этой фамилией связанное, что-то важное...

Ого, кажется, я сам не заметил, как стал называть Варю Варькой. Фантастика какая-то!

Звучит ужасно, но я даже благодарен Гусевой за то, что она вляпалась в эту историю. С ума сойти – еще день назад я и думать не мог о том, чтобы заговорить с Александровской. Я даже смотреть на нее нормально не мог. А сейчас мы сидим на ее кухне и болтаем. Ну как – болтаем? Молчим. Но молчим вместе. И вот – «Варька», оно как будто делает ее еще ближе. Хотя, если честно, «Варька» ей не подходит. Как там ее мама называла? Смешно так... Варежка! Да, Варежка – то что надо.

Я хотел спросить, можно ли и мне ее так называть, но тут она встала из-за стола и заявила:

– Сходи домой, к своим. Ну... На всякий случай. Или позвони хотя бы, если они на работе...

Я понял, о каком случае она говорит, и нахмурился. Если идти с таким настроем, лучше никуда не ходить. Но вслух сказал другое. Я сказал:

– Ага. И вообще пойду вещи соберу.

– Вещи? – удивилась Варька.

– Ну да. Мы же в поход идем?

И придурочно подмигнул. Когда она сердится на мое несерьезное отношение, она забывает бояться. Я давно заметил. А вещи и правда собрать надо. Ни отцу, ни Юльке звонить, конечно, не буду. Не будет никакого «есличта».

– Все, как договаривались? Выходим в шесть. Поодиночке, – уже серьезнее напомнил я.

Последний пункт мне категорически не нравился, но что поделаешь.

Варька молча кивнула. Немного постояла, переминаясь с ноги на ногу. Вдруг шагнула ко мне. И... обняла. Быстро и безо всякого такого. От страха и беспокойства, конечно. Но в эту секунду я понял: вывернусь наизнанку, но сделаю все, чтобы у нас все получилось. Чтобы мы вернулись и она обняла меня снова. Уже от радости.

Глава восемнадцатая,

в которой не страшно. Ну почти

Варя

– Мам, а ты обижаешься, когда твои книги кому-то не нравятся?

Мама повернулась ко мне, лицо у нее было удивленное.

– Нет, конечно. – Кажется, ей и в голову такая мысль не приходила. А вот теперь пришла. – Если подумать, – все так же удивленно протянула она, – это ведь ужас какой-то – всем нравиться. – И даже плечами передернула.

Я зависла, обдумывая услышанное. Мама часто говорит что-нибудь такое... странное. Сначала думаешь, вот же чушь какая. А потом... Потом, чем больше эту мысль в голове крутишь, тем понятнее она становится. Вот и эту, видимо, тоже нужно покрутить. Но не сейчас.

– А если прям ругают, обижаешься?

– Смотря кто ругает. – Мама заговорщически улыбнулась. – Книги разные люди читают. Вот, например, есть у меня в истории злодей, и я пишу про него – что он злодей. А он потом книгу читает. Или еще хуже – пишу про дурака. А дурак ведь тоже прочтет обязательно. Дураки обычно начитанные – любят быть умнее всех.

– Они себя узнают и обижаются?

– Не-а, – мама весело тряхнула головой, – они никогда себя не узнают. Они просто так обижаются. Потому что не любят или не понимают такие истории, которые я рассказываю. Не видят в них себя. А людям ведь нравится про себя читать, и дуракам, и злодеям. А про мнения... Я знаешь, что заметила? Одному человеку не понравилось, он так и говорит: не понравилось, мол. Если спрашивают или если к слову пришлось. Совсем не обидно. Мне ведь тоже не все на свете по душе. А другому не понравилось, так он на каждом заборе напишет: «Смотрите, люди добрые, какую я дрянь прочитал!» Тоже не обидно, смешно. И жалко немножко. Дураков и злодеев всегда жалко.

– Мам, а если кто-нибудь очень-очень хороший стал вдруг немножко... дураком или злодеем, его можно обратно вернуть?

– В книжке, конечно, можно.

– А в жизни?

– А в жизни по-разному бывает.

– Значит, бывает? То есть можно?

– Можно. Но только не «вернуть», а «вернуться». Пока сам себе помогать не начнешь, никто не поможет. Даже если очень стараться будут. – Мама вдруг снова задумалась, лицо у нее стало непривычно серьезное, даже печальное. – Только помогать самому себе сложно. Как-то это у нас не практикуется. Других спасать вроде как «правильно», хорошо... А про себя никто не думает. Ну, в этом контексте. – Она снова улыбнулась. – Варежка, а чего это ты мне такие вопросы странные задаешь?

Я, конечно, ответила, что просто так. Подумала и для надежности добавила: «Тоже историю сочиняю!»

Она посмотрела на меня удивленно, но уже через секунду в ее взгляде читалась радость и... гордость за меня. Мама почему-то всегда думает, что я могу и умею больше, чем я могу и умею на самом деле. Но это приятно. Вот и пусть думает, что у дочки в переходном возрасте фантазия наконец проклюнулась. Странная штука – подростковые гормоны. Сложная, но иногда очень удобная.

* * *

Все вообще пока очень удачно получается. Кирилл ушел к себе. Мама собирается в Москву. Вечером у нее там презентация новой книжки, а потом она хотела с подругой встретиться и на ночь у нее остаться. «Подругу» зовут Владик, и мама в курсе, что я все про него знаю, но почему-то переживает, что я расстроюсь, и смешно врет каждый раз. Наверное, ей так комфортнее, а мне не жалко: пусть человеку будет удобно. Как она там говорит? Свобода выбора?

– Варежка, ты точно не обидишься? А дома одной скучно не будет?

Я хихикнула про себя: скучно точно не будет. Хотя я бы предпочла скуку. Любимый сериал, ведро какао... И уснуть в обнимку со здоровенным плюшевым медведем... Какие у меня, оказывается, незатейливые мечты.

– Нет, мам, – нагло соврала я, – если что, Аньку в гости позову. Не одной же тебе с подружкой всю ночь трындеть.

Мама рассмеялась и успокоилась. Обожаю эту ее особенность – легко верить в хорошее. Как-то у нее так получается, что она верит, и это хорошее происходит. Вот бы мне так научиться...

– Только Аню, ладно? – опомнилась она. – Мальчик этот твой симпатичный. Но я, как мать, обязана тебя предупредить...

– Просветить и напужать... – в тон ей продолжила я. – Мам, ну ты серьезно?

И мы обе снова рассмеялись.

А потом мама поцеловала меня в нос и побежала к лифту. Такси уже десять минут как ждало у подъезда. Все как всегда.

Я все-таки сделала себе какао – ужасно сладкое и горячее. Пила его и тупо смотрела в окно. Ничего не перечитывала, не проверяла, не готовилась. Старалась ни о чем лишнем не думать. Как мама. Может, сработает?

Идти все равно никуда не надо – необязательно. Я даже в парк не пошла, как собиралась. Вот еще – людей пугать. Когда пришло время, просто зашла в ванную, умылась ледяной водой, чтобы смыть с себя последние сомнения. Потом выпрямилась перед зеркалом и в очередной раз порадовалась, что мама останется ночевать в Москве. Маму тоже пугать не следует. Кто знает, что будет с моим телом здесь, пока я буду там?

...Вообще, это оказалось совсем не страшно. А может быть, я так боялась, что просто ничего не чувствовала.

Самым сложным было не сбиться, зачитывая этот дурацкий стишок из книжки. Хорошо, что он вообще есть и не нужно ничего самостоятельно придумывать – я бы ни за что не смогла!

Из зеркала на меня смотрела бледная лохматая и очень решительная девочка в серой толстовке. Мимимишный рисунок на толстовке совершенно не сочетался с ситуацией, и от этого было как-то легче. Как будто все это не по-настоящему, просто игра.

Я даже представила, что стою на школьной сцене и сейчас буду читать этот Анькин «рэп» про школу-без-прикола. Главное, текст не перепутать. Пытаясь сосредоточиться, я зажмурилась.

– Во времени или в пространстве откройся путь для дальних странствий! – произнесла я, все еще улыбаясь. Так все это было не по-настоящему.

И открыла глаза.

– Мне нужно попасть на тот свет! – сообщила я своему отражению. – И вернуться невредимой как можно скорее!

Уф, хорошо, что вторую часть просьбы не забыла! Этого, про безопасное возвращение, в книжке не было, но мне показалось, что можно добавить что-то от себя. Даже нужно. Ну и пусть не в рифму, зато по делу!

«Главное, чтобы Кирилл тоже не забыл это сказать...» – мелькнуло в голове. В голове вообще мелькало всякое. Как перед глазами на школьной дискотеке. И я совершенно не была уверена в том, что так и надо. Но, кажется, бояться уже поздно. Я снова закрыла глаза и стала ждать.

* * *

...Мама зовет меня из своей комнаты. Но я знаю, что мама в Москве и дома ее быть не может. Надрывно лает Чижик. Но Чижик сейчас у ТетьИнги, не здесь, не здесь. Я не могу все это слышать. ...Мне пять лет, я потерялась в огромном магазине. Я знаю, что это не я потерялась, меня потеряли: мама сказала ждать возле фонтана и, наверное, забыла. Обо мне и о фонтане. А я стою и жду. Слушаю, как мерно журчит вода. Главное, не плакать. Мне уже очень давно не пять. И тогда меня нашли. И сейчас найдут. Главное, ждать и не плакать.

* * *

Я открыла глаза в нашем парке. До последнего куста изучила его за тринадцать лет жизни и ни с каким другим не перепутаю. По крайней мере, эту, «цивилизованную» часть. Здесь все было как всегда: желтые деревянные лавочки вдоль березовой аллеи, скрипучие качели на детской площадке. Только... деревья вокруг стали как будто выше и... старше, что ли? Но может быть, мне просто так кажется. От нервов. И тут я сделала глупость. Чтобы успокоиться, снова зажмурилась и глубоко вдохнула. Выдох – и я открываю глаза... в настоящем – незнакомом – лесу. Тропинка под ногами теперь совсем узенькая – просто ниточка в густой траве, и на хвосте этой ниточки – тоже крошечная и незначительная – болтаюсь я. Молодец, успокоилась.

Я просто пошла вперед, стараясь даже не моргать лишний раз. А то мало ли куда еще перебросит? Крапива не могла прокусить толстые джинсы и с досады хватала за руки. Над головой кто-то ухал. В высокой траве возле самой тропинки что-то постоянно возилось и шуршало. «Тут могут быть змеи», – спокойно подумала я. Раньше – вот еще пять минут назад – главное было ждать и не реветь. Сейчас главное – не останавливаться. И снова не реветь. Я шла, и шла, и шла. Кто-то позвал меня сзади по имени. Но я не обернулась. «А если это Кирилл? Если он ранен или заблудился?» – насмешливо спросили прямо из огромной разлапистой ели. Я не ответила. Это не Кирилл. И Кирилл ни за что не заблудится, я его знаю.

Я шла, стараясь не обращать внимания на ехидные комментарии, которые раздавались из самых неожиданных мест. Из высокой травы меня спрашивали, куда я прусь и вкусная ли я. Сами себе отвечали, что наверняка невкусная, но сойдет. Откуда-то из кроны огромного дерева интересовались, почему я такая лохматая. Хихикали. Сообщали, что людям тут не место. Уточняли: «А она на человека и не похожа». Просто ржали где-то за спиной. Противнее всего были вопросы, начинавшиеся со слов «что, если...». Что, если ты никого найдешь? Что, если ты и выхода из этого леса не найдешь? Что, если Кирилл струсил и не пошел за тобой? Что, если ты просто сошла с ума и не ходишь сейчас по лесу, а просто смотришь в белый потолок психушки? Что, если...

Голоса пугали, раздражали, отвлекали от самого важного. Сложнее всего было не отвечать. И не думать над тем, что неслось из-под каждого куста. Я пожалела, что не подготовилась по-человечески и не взяла с собой ничего, кроме телефона, на который заранее скачала несколько книжек и статей по всякой-разной мифологии. Книжки в телефоне сейчас никак не помогали. А вот беруши очень бы помогли. Однако приходилось обходиться силой воли. Смешно... Я-то думала, что у меня их нет – ни силы, ни воли.

Когда голоса внезапно стихли, я даже испугалась. Так бывает, когда идешь по настоящему, нормальному парку, – вокруг мерно звенят комары, где-то обязательно стучится в пустой ствол дятел, в траве все время кто-то суетится и шуршит... И вдруг все смолкает. Сразу такая жуть охватывает. Даже в нашем городском парке, в ста шагах от площадки с аттракционами. «Это просто дождь начинается», – привычно успокоила себя я. Дождь и правда начался. Резко потемнело, судя по звуку, крупные капли быстро пробежали где-то высоко – по кронам деревьев. А потом мне на голову вылилось море – резко и сразу. Я даже не пыталась куда-то спрятаться. Вода была везде – на небе, на земле, в воздухе между небом и землей. Но я все еще шла по мигом размокшей глине. Хорошо, когда нет вариантов – просто делаешь то, что должен, не отвлекаясь на всякие рассуждения и мысли о том, как было бы лучше.

Тропинка резко оборвалась. И я только чудом удержалась на краю обрыва. Ну конечно! Внизу тоже была вода. Много воды. Может быть, и правда море. А может, просто огромное лесное озеро, противоположного берега которого не видно из-за сплошной стены дождя.

– Иди вперед!

На этот раз голос послышался не из-за спины и не сбоку. Я слышала его одновременно отовсюду. Это сложно объяснить, но он правда звучал и сверху – с неба, и снизу – из-под земли. И, что самое непонятное, – из моей головы, прямо в моей голове. А своей голове я обычно доверяла. Во всем. Кроме некоторых вещей. Например, голова утверждала, что страх высоты, конечно, полезная штука, но в обычной жизни только мешает. Голова еще что-то объясняла, но каждый раз, когда мне нужно было посмотреть вниз откуда-то с высоты, сердце заходилось от ужаса. Вот и сейчас оно колотилось так громко, что меня начало трясти в такт этим ударам.

– Иди! – нетерпеливо повторил голос.

Струи дождя откровенно подталкивали к краю пропасти. Почему всем наплевать на то, что я и правда – до судорог – боюсь?

«Это не наш мир, тут другие правила, – повторила я про себя, – тут нужно делать то, что в реальной жизни нельзя делать ни в коем случае. Тут нужно делать самое страшное».

Ох... Как там мама говорит? У тебя все получится?

– Все у тебя получится, – прошептала я, зажмурилась и пошла, сделала шаг вперед.

– Ма-а-ама-а-а!

Неужели это я так кричу?

Глава девятнадцатая,

в которой ходят под водой и попадают на старую дачу

Варя

Сначала перед глазами было только толстенное стекло аквариума. Какое-то подвижное стекло. Обычно, когда открываешь глаза в воде, их немного щиплет с непривычки. Обычно, когда пытаешься дышать под водой... Я вдохнула полной грудью и еще несколько минут привыкала к этому ощущению, точнее – к отсутствию всяких ощущений. Просто стою под водой и дышу, ничего необычного. Никаких мультяшных пузырьков, вереницей убегающих вверх. Ни-че-го. И я засмеялась.

Но неугомонный голос свыше, оказывается, все еще интересовался моей судьбой.

– Иди вперед! – снова приказал он.

Мне было так весело! Я даже язык ему показала. Точнее, не ему. Просто так – в никуда. Но все-таки послушалась и пошла по песчаному дну. Понятия не имея, где тут «вперед», а где «назад».

Я постепенно привыкала не только дышать, но и смотреть. Сначала пропала эта зыбкая водная пелена – я просто перестала ее замечать, потом длинные водоросли все больше и больше стали напоминать нормальные елки. Сперва они были совсем маленькими, такие экоактивисты в парках сажают, но постепенно становились все выше и выше. И вот я снова иду по обыкновенному лесу. По очень тихому лесу.

Я шла и улыбалась, мне здесь нравилось. А еще мне нравилось представлять разноцветных молчаливых рыб, прячущихся в ветвях вместо птиц, думать, как они беззвучно поют и переговариваются где-то там, в высоте...

Впереди мелькнуло что-то смутно знакомое. То есть совсем не смутно. Это же наш дом! Точнее, дача. А еще точнее – наша бывшая дача. Родители продали ее несколько лет назад. Стоп. А почему она здесь? До нее же ехать часа два... На электричке, а потом на автобусе еще. Наверное, впервые с утра я позволила себе удивиться. Картинка перед глазами поплыла, пошла мелкой водянистой рябью.

– Хорошо, пусть дача. Так даже лучше, спокойнее, – твердо сказала я вслух.

Домик перестал рябить и снова принял прежние очертания. Я отчетливо видела, как он проступает сквозь лес – прорисовывается на фоне зеленых веток и травы.

Нужно успеть, пока он опять не надумал раствориться. Я быстрым шагом двинулась к калитке.

– Можно войти?

Нет, не так. Говорить нужно спокойно и уверенно. Откуда я это знаю? Не помню... Но знаю точно: нужно не просить, а приказывать, давать распоряжения. Прямо как тот голос делал. В нормальной жизни я так просто не умею. Может, хоть сейчас научусь? Тут же вспомнилось, как я придумала имя Яне. Взяла и назвала человека. Спокойно и уверенно. Как будто имею на это право.

– Впусти меня.

Калитка с тихим скрипом распахнулась. И я прошла в сад. Входная дверь была закрыта. Я помнила, что раньше ключ всегда лежал под ковриком слева. Но теперь это не наша дача, и ключ, получается, не наш... И коврик.

Картинка снова вздрогнула и зарябила. Нет, так дело не пойдет. Спокойно и уверенно. Если уж осмелилась на приключение, приключаться нужно без колебаний.

– Откройся! – приказала я двери.

От собственного делового голоса стало не по себе. Если так пойдет, я, того и гляди, начну руководить чем попало, ценные указания налево и направо раздавать. Брр! Не люблю таких. Если человек ни в чем не сомневается, дурак это, а не человек. Но в этом мире и не нужно быть человеком – вот в чем фишка. Дверь – на этот раз абсолютно бесшумно – открылась. «Иди вперед», – поддразнила себя я, не дожидаясь рекомендаций извне.

Внутри это тоже была наша дача. Все казалось таким знакомым и обыкновенным, и от этого было особенно жутко. Половицы привычно скрипнули под ногами, послышался запах сухого дерева, пыли и еще чего-то такого, чем пахнет, когда входишь в дом впервые после долгого перерыва. Никто меня не встречал, вообще было очень тихо. Тихо...

Я машинально нащупала пластиковую кнопку, щелкнуло – над головой загорелась лампочка, болтавшаяся под потолком просто так, без абажура. Я тут же уставилась на стену напротив. Там у нас висели древние часы-ходики, такие – из них еще кукушка каждый час выскакивает и истошно кричит. Мне эти часы всегда нравились, а мама говорила, что из-за их громкого – на весь дом – тиканья и криков этой безумной механической птицы ни один вор к нам не полезет – подумает, тут бомба или еще чего похуже. Мама даже жалела, что часы нельзя завести раз и на всю зиму, чтобы они дом сторожили, пока мы в городе живем. Из корпуса в виде резного домика свисали длинные цепочки с гирьками, и эти гирьки надо было регулярно подтягивать. А иначе часы обижались и останавливались. Понятное дело, всю осень и зиму они грустно молчали, а кукушка тихо сидела у себя в домике и ждала нас. Но в конце мая, как только мы приезжали на дачу, папа первым делом снова заводил часы. Кукушка приветствовала нас громким криком, и все лето по дому разносилось мерное тиканье – гирьки папа регулярно подтягивал. Хорошо, что уже на третий день мы привыкали ко всем этим звукам. Тикает – значит, все хорошо, все в порядке. Орет – и мы точно знаем, который час, при всем желании никуда не опоздаешь. Папа называл часы «сердцем дома».

Сейчас как раз был конец мая, и ходики молчали. Мне стало совсем тоскливо. Если честно, я даже не скучала по этой даче. Давно уже не обижалась на отца и совсем не ревновала его к ТетьИнге. ТетьИнга вообще хорошая. И вместе им хорошо. Просто... Просто иногда становится ужасно грустно от того, что некоторые вещи нельзя вернуть. И время как раз одна из таких «вещей». Время, когда ты был счастлив.

«Я люблю счастливых людей, таких, которые не думают о том, счастливы они или нет», – часто говорит мама. Раньше я не понимала, о чем это она. Теперь, кажется, поняла.

Если бы я умела, точно полезла заводить часы. Но я не знала, что нужно делать, и боялась что-нибудь сломать. Да и все равно... Это ведь все не по-настоящему.

И часы ненастоящие, и дача... Я сейчас где-то глубоко-глубоко на дне ненастоящего озера. Только думать об этом нельзя, а то снова будет вокруг одна вода.

* * *

Не разуваясь, я направилась в свою комнату. Домик был крошечным: две комнаты и кухня с выходом на открытую терраску. Одну из этих комнат когда-то официально выделили мне, с тех пор она гордо называлась «детская». Интересно, кто живет в ней сейчас? Поменял ли он занавески на окнах? У меня были такие смешные – и правда совсем детские – с мишками.

Я распахнула дверь и увидела знакомые бежевые занавески с коричневыми мишками. Взгляд скользнул на книжную полку возле окна, – на ней в ряд стояли мамины книги, которые мы точно забирали с собой в город. «Это все не по-настоящему», – в сто пятый раз напомнила я себе. И вовремя. Дело в том, что я наконец посмотрела на кровать. На моей кровати... Даже покрывало на ней осталось старое – ярко-розовое в белый горошек... Так вот, на этом самом покрывале в горошек лежала какая-то совершенно посторонняя незнакомая бабка! На ней тоже было что-то розовое. Халат? Нет – пальто! Бабка спала. Ни от скрипа двери, ни от моего вскрика она даже не вздрогнула. Несколько секунд я молча смотрела на нее и думала. «Что же теперь делать?» – думала я. Все-таки странная ситуация – я вроде и в собственном доме, а вроде бы и не совсем. Дом-то уже давно продан. А я в него... хм... попала довольно нестандартным способом. И кто знает, наш это дом или какая-то хитрая иллюзия? Комната – один в один – моя, знакомая до каждой выбоинки в полу, книжки опять же, занавески... А старуха – совсем чужая. Даже не напоминает никого. Может, и правда новая хозяйка дачи? Тогда, получается, будить ее нельзя. Просто неприлично! Кому вообще понравится, если к тебе в комнату ввалится посторонняя девчонка, пусть она хоть тыщу лет до тебя здесь жила?

В общем, я отчаянно тупила. И когда сообразила, что к чему, чуть подзатыльник себе не дала. Все правильно! Я попала ровно туда, куда должна была попасть. И ровно к тому – к той! – кого искала. Просто не ожидала как-то, что это будет наша дача и такая вот... бабка в пальто. Даже не родственница никакая. Хотя... ведь родственница должна быть, ну это... мертвой. Интересно, а как выглядела моя прабабушка? Вот, кажется, сейчас и узнаем.

Глава двадцатая,

в которой дают время и жвачку

Варя

Я громко откашлялась.

– Извините... Здравствуйте!

Молчание. Тишина.

Я уже хотела подойти и тронуть старуху за плечо – кажется, именно так и выглядит иллюстрация к словосочетанию «совсем страх потеряла». Но никаких героических (или хамских?) поступков с моей стороны не потребовалось. Бабка открыла глаза. С удовольствием зевнула и даже потянулась. А главное – ни капельки не удивилась тому, что на пороге ее комнаты мнется какая-то девчонка.

– Здравствуйте! – еще громче повторила я. Может, бабушка плохо слышит?

– А ругаться-то чего сразу? – усмехнулась старуха, поудобнее устраиваясь в моих подушках. – Это ты здравствуй. Мне оно ни к чему.

– Извините...

Кажется, сегодня у меня в репертуаре всего два слова.

– Зачем бабушку будишь? – совсем не сонным, зато очень ехидным голосом спросила разбуженная бабушка. – И кто ж первый-то заговаривает, а? Ох и неучи...

Я вспомнила мантру «спокойно и уверенно», а заодно еще несколько слов.

– Помощь нужна.

Старуха поморщилась и наконец с кряхтением села на кровати.

– Умные все стали, слова правильные знают, – ворчала она. – А что делать без бабушки, никто не знает.

Я молча кивнула. А смысл спорить? Чистая правда.

Потеряв всякую надежду на перепалку, старуха смотрела на меня с бесконечной тоской в глазах.

Я тоже смотрела и молчала. Кажется, я была не права, когда решила, что бабка совершенно незнакомая... Кого-то она мне определенно напоминает. Вот только я никак не могла вспомнить – кого. Неужели и правда...

– Ну? – наконец поинтересовалась бабка.

Вот! Теперь можно говорить.

– У меня... – Я тут же вспомнила о Кирилле. – У нас подруга пропала. То есть она сама сюда ушла. Но не совсем сама... В общем, я за ней. Мы оба за ней.

Бабка внезапно принюхалась.

– Кто это «мы»? – ворчливо уточнила она.

– Я и... Мальчик еще придет. Попозже. Наверное. Но мы – вместе. За Аней.

– А от меня чего надо? Вам, – издевательски добавила старуха.

– Помощи, – собрав в кулак все свое терпение и уважение к старшим, повторила я. – Помощи в поиске Аньки. И ее... транспортировки отсюда.

Бабка неожиданно хихикнула. Я тоже. Очень уж дурацкое и неуместное слово вырвалось – «транспортировка».

– В общем, нам нужно, чтобы Анька вернулась. Живая и здоровая. И мы тоже! – быстро добавила я. А то мало ли.

Бабка окончательно поскучнела.

– Проход открою, раз приперлась. Тебе. Мальчик твой пусть сам разбирается, ежели придет.

Смешное слово «ежели» она как-то нехорошо подчеркнула.

– А дальше – как хочешь. Ищи эту свою подругу, уговаривай.

– В смысле «уговаривай»? – вытаращила глаза я.

– А ты что думала, держит ее кто здесь, что ли? Сюда чаще всего сами, по своей воле приходят. А уходить-то не каждый захочет.

Я ошалело хлопала глазами. Вспоминались слова Кирилла: мол, Анька добилась какой-то там цели, а мы припремся и все только испортим. Неужели тут, в этом – как его? – Нижнем мире, а по-человечески – на том свете – и правда так хорошо? Теперь в памяти всплыла фраза из какой-то книжки: «Когда человек умер, плохо всем остальным, а ему – пофиг». Чушь какая-то!

«Но вообще-то это очень в Анькином духе, – пронеслась в голове совсем уж нехорошая мысль. – Ей бы понравилось: все страдают и раскаиваются, пока она... дрыхнет».

Я мотнула головой. Так Чижик делает, когда чем-то недоволен. Или если оса рядом летает. Мысль эта была такая же, как оса, вредная и опасная. Нет! Даже если там и правда так здорово, это неважно. Это не наш мир! Не Анькин. И даже если ей пофиг. Мне – нет. И не только мне. Ее родители домой ждут. То есть пока еще не ждут, но скоро они поймут, что Яна – совсем другая, посторонняя девочка, и... Представляю, каково будет Анькиным родителям, когда я вернусь и сообщу им, – дочь, мол, отлично устроилась на Том Свете, привет передает. Нет. Аньку нужно возвращать. Хочет она этого или нет. У нас – в нормальном человеческом мире – не так уж и плохо. Особенно сейчас, весной!

Я уставилась на бабку с самым суровым выражением лица, какое получилось изобразить.

– Откройте проход! Пожалуйста.

– Ой, да пожалуйста, – передразнила меня бабка. – Через террасу к лесу выйдешь. Кухню-то найдешь, не заблудишься?

И все? То есть я могла вообще не будить старуху, а просто тихонько пройти дом насквозь и выйти с террасы на задний двор? Видимо, все удивление и разочарование мира отпечаталось на моем лице громадными буквами, потому что бабка ответила.

– Не могла бы, – очень серьезно сказала она. – А если бы и прошла без разрешения, обратно бы уж точно не вышла.

Я смутилась. Если твои мысли читают, за этими мыслями нужно следить получше. А я ее «бабкой» про себя называю... Ой, опять!

– Да хоть горшком называй, внученька, – хихикнула бабка, – только в печь не ставь. В печь-то я и сама кого хошь усажу.

– Нет здесь печи, – легкомысленно отмахнулась я. Мне уже не терпелось бежать дальше – на кухню, на террасу, в сад.

– Да ну? – делано удивилась бабка. – А почем знаешь? Так-то и тебя тут нет, внученька.

Ну, в целом так оно и есть... То есть нет. Тьфу! Если об этом думать, все опять пойдет водяной рябью, словно отражение в луже, станет выдуманным, ненастоящим и до Аньки я точно не доберусь.

– Спасибо! Большое вам спасибо! – затараторила я, совсем как вчера, на выходе из кабинета литературы. И точно так же начала пятиться к двери спиной вперед.

– А! Главное-то забыла, – пожевала губами старуха. – Тебе бы поесть чего.

– Спасибо! – еще раз кивнула я. – Не хочу. И некогда! – Я уже шагнула за порог.

– Надо, – с нажимом повторила она.

Как-то она так это сказала, что я сразу поняла: и правда надо. А, ну точно! В книжках это тоже было... Пища мертвых. Меня передернуло от отвращения. Перед глазами сразу возникли какие-то копошащиеся личинки и черви. Брр!

– Допотопные способы, – хмыкнула бабка и начала яростно рыться в карманах пальто.

Наконец она победно протянула мне... кубик жвачки. Жвачка приятно пахла бананом и клубникой и выглядела подозрительно неподозрительно. В другое время я ни за что в жизни не стала бы брать жвачку без обертки, да еще и из кармана постороннего человека. Но то ведь – в жизни.

– Не вздумай проглотить, – сообщила старуха, когда я уже сунула угощение в рот. – Ходи жуй. Хочешь – пузыри надувай. Вернешься – сдашь.

Я непонимающе уставилась на бабку.

– Выплюнешь, говорю, – объяснила она, – жвачки глотать вредно. Да и другим после тебя пригодится.

Меня замутило. Может, и правда лучше бы черви?

– А ты как хотела, внученька? Пищу мертвых живым есть нельзя. Глупости в ваших книжках пишут. А раз тебе туда попасть приспичило, съесть что-то надо. Но так, чтобы не съесть. Вот и выкручиваемся, как можем, – развела руками старуха. – Ты еще спасибо скажи, что это жвачка. Но запас тоже не бесконечный, а вы все ходите и ходите. Проходной двор у вас тут, что ли?

Интересно, а чего слопала Анька? Неужели, тоже со жвачкой шастает второй день?

– Подруженция твоя другим способом к нам заявилась. А насчет того, что она там ест, есть вопросы. – Бабка неожиданно переняла манеры Ольги Евгеньевны. – Ты там, это, поаккуратней, с подружкой-то. Если что, все бросай и беги.

Это еще почему? Но спрашивать больше ничего не хотелось. Ответит ведь.

Я снова попятилась к двери.

– Времени тебе – сутки, – уже из-за двери проскрипел голос старухи.

В эту секунду оглушительно затикали настенные ходики. Я вздрогнула и чуть не проглотила жвачку.

– И шавку свою захвати! Не люблю собак, – ворчливо добавила вредная бабка.

Я совершенно не понимала, о какой такой «шавке» она говорит и как вообще можно не любить собак? Но четко решила больше ничего не спрашивать. Нельзя терять ни минуты. Я пробежала по знакомому коридору, ни о чем не думая и ничего не рассматривая. Пересекла кухню и буквально выскочила на террасу. Привычным движением прикрыла дверь, – мама постоянно забывала ее закрыть, и из сада в дом вечно летели комары, мошки и прочая мелкая нечисть. Я уже готовилась бежать дальше – вниз по ступенькам, в сад, в лес... но дверь распахнулась снова. Отскочить я не успела, и она больно ударила меня по спине. А на террасу вылетел... Чижик. Наш Чижик, который сейчас должен быть у ТетьИнги и отца. Пес, радостно повизгивая, крутился вокруг меня, норовил подпрыгнуть повыше и лизнуть в нос. Он всегда меня так встречает. Я замерла, не понимая, что делать. Отвести его в дом? Там вредная бабка, которая «не любит собак». Взять с собой? Но я ведь в какой-то непонятный Нижний мир иду, в Мир мертвых. У меня и жвачка специальная есть, а с Чижиком ею никак не поделишься... Нельзя, чтобы он увязался за мной. Я уже хотела вернуться в дом, но в эту секунду кухонное окно открылось, и в проеме показалась недовольная старуха.

– Иди уже, – говорю, – проворчала она и отчаянно зевнула. – И блоховозку эту с собой забирай. Ничего с ним там не станется, вернется как миленький. Эти, – она кивнула на самозабвенно ловившего свой хвост Чижика, – шастают, куда хотят, когда хотят. Никакой на них управы! – И старуха с треском захлопнула створку окна.

Ура! С Чижиком мне будет не так страшно. Я сразу поверила бабке – ничего с ним не случится. Она бы с удовольствием предупредила. Да и вообще... Мне, например, она никакой безопасности не обещала.

Глава двадцать первая,

в которой готовятся к худшему, боятся детей и катаются на карусели

Кирилл

Варя все спрашивала, готовился я или нет. По ее мнению, «готовился» – значит «читал». А я – ну да, читал. Но больше готовился. По-настоящему. Первым делом я собрал рюкзак: положил два ножа (один пришлось взять с кухни), йод в пластиковом флаконе, фонарик – если телефон сядет, он пригодится. Нашел у отца в шкафу моток веревки и тоже сунул в рюкзак. Не глядя, смел во второе отделение несколько банок с консервами. Набрал в бутылку воды. Бутылка показалась слишком маленькой – на двоих не хватит. Пришлось сбегать в магазин – взял полуторку без газа, еще и пару шоколадок на кассе прихватил. Все, что можно, старался брать в двух экземплярах – себе и Варьке. Последним запихал в рюкзак большущий шерстяной свитер, его мать когда-то для отца связала. Ясное дело, сейчас он его не носит, но и не выбросил, как все остальные ее вещи, – вот, в прошлом году мне отдал. Свитер я тоже взял для Варьки. Сам под куртку теплую толстовку надену – норм будет.

Я ходил по квартире кругами и думал. Все время казалось, что я что-то забыл. Что-то важное. Я вспоминал о пауэрбанке, о блокноте. Потом о ручке. Потом о запасных носках. Искал их и запихивал, запихивал, запихивал в рюкзак. Рюкзак становился все больше, но список совершенно необходимых в походе вещей рос вместе с ним. Только сейчас я понял, насколько мы зависим от своих смартфонов – у нас ведь вся жизнь там! С одной стороны, удобно: не нужно запоминать номера друзей, носить с собой кучу всякой ерунды, типа того же блокнота и даже фотоаппарата. Телефоном можно оплачивать покупки. С телефона можно читать. В телефоне даже фонарик есть. Но если телефон сел, а подзарядить его негде... У тебя остается только кусок пластика и паника. Подумать страшно. Я подумал и сунул в карман рюкзака отцовский компас. Ткань недовольно затрещала. В голове пронеслось: «Хорошо бы запасной рюкзак взять. И скотч». И тут я наконец понял, что все – подготовка окончена. Хватит! Если не прекратить это усилием воли, само оно не кончится никогда. Так и будут бесконечно появляться бесполезные «совершенно необходимые вещи». С материальной стороной сборов вообще как-то проще... Просто берешь всякие штуки и кладешь их в рюкзак. Очень успокаивает и отвлекает от... От нематериальной стороны. От мыслей.

Еще от мыслей отвлекает чтение. В конце концов, это тоже подготовка, Варя права. Я открыл ее сообщение с длиннющим списком голубых ссылок и наугад ткнул в пятую.

* * *

Александровская написала через час. Опять спрашивала, готов ли я, не передумал ли. Вот удивительно: чем больше тебе человек нравится, тем больше его иногда треснуть хочется!

И это еще... Зачем, спрашивается, нужно проделывать все это поодиночке? Варька, конечно, что-то долго и заумно объясняла, но я понял одно: ее все равно не переубедишь. «Традиции». «Путешествие в другой мир – дело одинокое». Ага... Путешественница. В идеале Варьке вообще дома бы посидеть. Я и один смотаюсь куда надо. Но никаких доводов она не слушает. Казалось бы, такая мелкая, тихая девчонка, а при ближайшем рассмотрении – бронепоезд какой-то. Упрется и не сдвинешь, двинется – не остановишь. Но этот двинутый бронепоезд все равно нужно защищать. И я буду.

Написал ей, что готовился и готов. Пожелал удачи. На самом деле страшно было – жуть. За Варьку, конечно. Но и вообще – тоже... страшно.

* * *

Без пятнадцати шесть я слопал последний бутерброд, в очередной раз перебрал в уме все, что взял с собой, остался недоволен, но все-таки подхватил рюкзак и вышел из дома.

Проделывать все эти ритуалы в квартире не хотелось. Я сразу решил, что лучшее место – городской парк. Он местами и так один в один сказочный лес. Наверное, там будет не так стрёмно... Типа просто игра такая. Это ведь и есть игра, просто ставки в ней слишком высокие.

В толстовке и джинсовке было жарко. Рюкзак, хоть и оказался легче, чем был с виду, все равно как-то особенно противно врезался лямками в плечи... В голове гудело. Я не мог отделаться от мысли, что все-таки что-то забыл... Что-то очень важное. Может быть, самое важное и необходимое... Еще и людей в парке толклось больше обычного – какие-то всенародные гулянья в честь весны.

Я прошел через детскую площадку, расположенную недалеко от входа, обогнул площадь с ларьками и кафешками, свернул на первую попавшуюся аллею. Прохожие были и тут, но, по крайней мере, это были адекватные взрослые люди – спокойные и неопасные. В местах скопления совсем мелких детей я чувствую себя неуютно. Никогда не знаешь, что они выкинут. Не то чтобы я совсем уж малявок не любил, некоторые ничего, конечно. Но сколько вообще на свете нормальных людей? Вот. А нормальных детей – еще меньше. Потому что им как-то сразу и всё разрешают. Совсем всё. Мне бы самому этим пользоваться – еще пару лет точно «ребенком» называться могу, – но, блин... Ненавижу, когда говорят: «Ой, они же дети!» Причем по любому поводу. Сделали эти дети что-то опасное? – «они же дети». Сотворили что-то мерзкое – «ну дети же!». А дети, типа, по умолчанию дебилы все? Или сволочи? Мелкие, ну ладно, может, не понимают еще всего. Ну что другому тоже может быть больно или неприятно. Но в пять лет такие вещи уже точно сечешь. Если, конечно, не отстаешь в развитии. А про тебя еще лет десять будут твердить: «Ой, да что с него взять, он же ребенок!» Нет, спасибо. Хотя многие «жеребенки» этим пользуются. Некоторые так заигрываются, что и в сто лет спокойно делают гадости, считая себя детьми. Короче, детские площадки, детские развлечения и вообще дети – это не ко мне. Понятия не имею, зачем родная сестра в училки пошла и, главное, как еще не возненавидела весь наш класс.

Мысли о Юльке успокаивали. Сестрица справляется с целым классом тринадцатилетних раздолбаев. А мне всего-то с одним волшебным миром справиться нужно и с одной звездой, в нем застрявшей. Разберемся. А не получится – разберемся еще раз. Успех – это когда ты двадцать раз попытался и на двадцать первый у тебя все получилось. Так отец говорит. Я проверял – работает.

Я быстрым шагом шел вглубь парка. По идее, все любители прогулок на свежем воздухе должны были остаться далеко позади. Но нет, только расслабишься, как из-за поворота появляется какой-нибудь дед в панамке или спортсмен на велосипеде. А Варька, наверное, уже на месте... Бродит там совершенно одна...

В отчаянии я резко свернул к темно-зеленому каменному строению, прятавшемуся в кустах справа от дорожки. Постройка была низкой и длинной. С одной стороны сквозь ветки сирени на ее стене проступала огромная красная буква «Ж», с противоположной – в жасмине пряталась устрашающе кривая «М». Я направился к жасмину.

Пахло тут, конечно, не только цветами, но в целом терпимо. Зато здесь совершенно точно никого не было – я проверил. А над раковиной висело очень грязное, но совершенно целое зеркало. Отлично, не придется пользоваться Варькиным девчачьим зеркальцем, которое она заботливо всучила мне утром. Стоп. Так вот что я забыл! Варькино зеркало! Дебил! Ну ничего, хорошо, что теперь и без него обойтись можно.

Я уставился на свое отражение, подумал, что смотрюсь как полный дурак, и скороговоркой протараторил заученный еще вчера текст. Зажмурился и снова открыл глаза.

Ничего не происходило. Я по-прежнему торчал в полузаброшенном общественном туалете и таращился в загвазданное зеркало. Ничего не получилось. С досады я пнул кафельную стену. Но боли не почувствовал. Я вообще ничего не почувствовал. А должен был – моя нога со всей дури провалилась в стену. Я тут же вытащил ее обратно и осмотрел. Никаких следов. И на кафеле тоже – ни трещины, ни даже нового пятна. Еще раз – уже аккуратнее и медленнее – прикоснулся носком кроссовки к стене. Ага, препятствие чувствую, все в порядке... А если так? Я снова с размаху впечатал ногу в стену. И снова она прошла насквозь. Попробовал провернуть этот же фокус с ладонями. Сначала аккуратно трогал кафель, а потом слегка бил по нему кулаком. И каждый раз рука проваливалась куда-то внутрь. Причем там, внутри, ничего больше не ощущалось – ни твердого, ни мягкого. Непонятно даже было, тепло там или холодно. Дурацкая мысль побиться о стену головой пришла почти сразу. Но на этот эксперимент я решился лишь спустя множество успешных попыток с ногами и руками. Мне казалось, что теперь я точно понимаю, как работает волшебный туалет. Или теперь так работало мое тело? Короче, если я просто трогал предметы – кран, зеркало, ту же стену, ничего не происходило, но стоило мне врезаться во что-то хотя бы с минимальным ускорением – и моя рука или нога тут же проходила препятствие насквозь. Для надежности я проделал этот фокус локтем и коленом. А потом все-таки выбрал на стене место почище, зажмурился и несильно ткнулся в него лбом.

Все оказалось совсем неинтересно – моя башка просто торчала из стены где-то в кустах жасмина. Все в том же парке. Возможно, даже прямо из буквы «М». Поочередно я «выглянул» изо всех четырех стен. Парк и дорожки. Парк и кусты жасмина. Парк и еще одна детская площадка. Еще один туалет. Точно, за этой стеной женский. Хорошо хоть там тоже никого не оказалось.

Ерунда какая-то. Вроде бы и началось что-то необычное. Но какое-то оно... обычное. И главное, теперь совсем непонятно, что делать дальше. Если бы у меня просто ничего не получилось, я, наверное, позвонил бы Варьке. Ну, узнать, вдруг она тоже в пролете и вся эта тема с ритуалами – вообще один большой развод. Но у меня получилось. Стоп. А почему, собственно, я не могу позвонить Варьке сейчас? Кто знает, как тут все работает? Если здесь есть парк и даже общественный туалет, может, и сотовая связь есть?

Я быстро вытащил из кармана телефон и набрал Александровской. Длинные гудки. Очень много длинных гудков. Вот что это значит? Что ей некогда? Или что она первым делом посеяла телефон? Или... О других вариантах думать не хотелось.

Я незатейливо вышел из туалета через дверь. План был следующим: буду бродить по парку, изучать его и периодически звонить Варьке. А там по ходу пьесы разберемся. Либо я на кого-нибудь наткнусь, либо дозвонюсь наконец.

Ухоженные «центральные» аллеи сменялись полузаросшими тропинками, тропинки – детскими или спортивными площадками, площадки – клумбами и какими-то заборами. Парк был совершенно обыкновенным и уже надоел до оскомины. Единственное, что казалось странным, – он был совершенно пустым. Ни единого человека вокруг. Ни взрослых, ни детей. Я вспомнил, как совсем недавно не мог найти в этом парке безлюдную тропинку. Сейчас даже голосов ниоткуда не слышалось. Только птичий щебет и... музыка. Громкая такая, раздражающая попса. В нашем, нормальном, парке она всегда несется из динамиков на площадке с аттракционами. Интересно, если здесь тоже гремит эта совершенно не подходящая для мистического путешествия музыка, может, на площадке и люди найдутся? Кто-то ведь ее включает?

Я пошел на звук. И уже очень скоро оказался в той части парка, которую последние три года тщательно обходил стороной. Тут, на небольшом пятачке, искусственно вырубленной поляне, были напиханы всевозможные «увеселительные» приблуды. Мини-колесо обозрения. Карусель с выкрашенными в неестественные цвета пластиковыми коняшками. Огромные деревянные качели-ладья, на которых можно качаться всем классом. Огороженная надувным забором площадка с яркими машинками – это для совсем мелких. И единственный по-настоящему интересный аттракцион – «Вихрь».

Сестра Юлька, в самых неожиданных ситуациях включавшая «Юлию Анатольевну», однажды с деловым видом сообщила мне, что эта штука называется не «эта штука», а «цепочная карусель». В общем, тут и правда были цепочки, а к ним крепились пластиковые сиденья. Когда карусель раскручивалась, эти цепочки почти горизонтально поднимались в воздух и ты – летел. Лет до десяти это был мой любимый аттракцион. Да чего врать? Я и сейчас не отказался бы прокатиться. Только стыдно – я уже слишком взрослый для этих детских развлечений. Пусть малявки наслаждаются. Пару раз я с завистью наблюдал, как дядьки лет тридцати лезут на карусель, типа за компанию со своими детьми – удобно, ага. Но у меня даже младшего брата для прикрытия нет. Точнее, я и есть младший брат. Хотя, наверное, Юлька предпочла бы сестру – наряжала бы ее во всякие розовые платьица и все такое. Короче, чтобы не завидовать мелким, я просто перестал сюда приходить, и всё.

Проблемы вообще очень просто решаются, если у тебя есть мозги и сила воли. Варька вчера сказала, ей, мол, иногда кажется, что у нее ветер в голове. И вздохнула, грустно так. А по-моему, это даже прикольно... У меня вот такого никогда не было. Только мозги и сила воли, сила воли и мозги.

Я еще несколько секунд смотрел на «Вихрь». Сейчас карусель не двигалась, желтые пластиковые сиденья слегка покачивались на длинных цепочках. Оглушительно орала дурацкая музыка. Нет, нужно идти искать «диджея», того, кто даже здесь, в потустороннем мире, умудрился на весь парк врубить эту фигню.

Однако на площадке никого не оказалось: ни возле аттракционов, ни в окошке кассы. Нигде. Источник звука я тоже не нашел. Так, ладно. Нет никого, значит? Внезапно в голову пришла совершенно детская хулиганская идея. Раз уж я все равно здесь и раз уж я здесь один... Можно хотя бы десять минут не думать о том, как выглядит здоровенный парень, катающийся на детских аттракционах? По-моему, можно. Как там? Ветер в голове?

Я не был уверен, стоит ли оставлять в пустом окошке кассы деньги, но почему-то все равно пошарил по карманам и выудил пятисотку. Других денег с собой не было. Эта бумажка тоже оказалась в кармане чудом, обычно я ношу с собой карточку. Чувствуя себя идиотом, я сунул купюру в лоток. Почему-то казалось, что так будет правильно – заплатить. Уже отойдя от кассы, я сообразил, что карусели сейчас не работают: их просто некому включить. А сам я – вон, даже музыку вырубить не смог. Эх, жалко... Я уже хотел развернуться и забрать свои деньги, как вдруг музыка стихла и механический голос из динамиков деловито объявил: «Внимание! Производится посадка на карусель „Вихрь“! Повторяю. Внимание! Производится посадка...» Не знаю, чему я удивился больше – этому внезапному громогласному приглашению или тому, насколько оно казалось нелепым здесь и сейчас – в абсолютно пустом парке. Раньше в нашем крошечном «Парке аттракционов» никаких пафосных объявлений о «посадке» не производилось. Возле каждого аттракциона стоял специальный чувак – дожидался, когда наберется достаточное количество желающих прокатиться, истошно орал всем, чтобы не забыли пристегнуться, и включал машину. Делов-то. А тут прям по-взрослому все. Ну да, я ведь и хотел, чтобы все вокруг было по-взрослому.

Все еще усмехаясь, я направился к «Вихрю». А почему бы и нет? Прикольно будет, если карусель и правда заработает. И я полечу один над абсолютно пустым парком. Как в каком-нибудь старом клипе.

Я перевесил рюкзак со спины на грудь, залез на первое попавшееся сиденье, опустил страховочную скобу и немного поболтал ногами. В голову пришла еще одна дурацкая мысль. Про клипы. Вспомнилось, что в таких клипах герой обычно выбирает карусель с лошадками, лошадки весело несутся по кругу, а потом начинается... Только я успел порадоваться, что выбрал любимый «Вихрь», а не криповую карусель с лошадьми, как тот же механический голос из динамиков официально сообщил: «Начинается!» В динамиках то ли закашляли, то ли засмеялись. И карусель двинулась. Со всех сторон снова понеслась бодрая попса. И вот – я уже лечу по небу под чьи-то ванильные уверения в вечной любви. Неужели такое кому-то нравится? А Варе? Интересно, Варе такое нравится?

Я не был на «Вихре» больше вечности – целых три года и сейчас снова чувствовал себя мелким. Мелким и счастливым. Мне даже кричать хотелось – не от страха, а от переполняющего меня счастья. И я закричал, перекрикивая эту дурацкую недомузыку. Я кричал «Ура-а-а!». Не знаю почему. Что пришло в голову, то и кричал. Больше в этот момент в моей голове не было ничего. Я даже про Варьку забыл.

Я поднимался все выше и выше, карусель крутилась быстрее и быстрее.

Далеко под собой я видел уже не только площадку с аттракционами, но и весь наш парк. И лес, в который он перетекает, и город, расползавшийся пестрым пятном с другой стороны. Потом все слилось в одно безудержно мельтешащее цветное месиво, послышалось какое-то негромкое лязганье, что-то темное пролетело мимо меня. Железная скоба. «Штука, которая удерживала меня в кресле», – отстраненно прокомментировал я в полете.

Теперь я летел сам. Испугаться я так и не успел. Не потому что такой смелый или глупый. Просто не до этого было. Я машинально раскинул руки в стороны, словно пытаясь удержаться в воздухе. И... удержался.

– Ма-а-ама-а-а!

Истошный вопль долетел до меня откуда-то издалека.

Глава двадцать вторая,

в которой сожрать по-человечески не могут

Кирилл

Страшно стало ровно в тот момент, когда я понял, что больше не падаю, просто парю в воздухе, что противоречит всем законам физики и вообще здравому смыслу. Еще секунду назад я цеплялся за этот воздух, но уже готовился к удару. Говорят, можно как-то так сгруппироваться... Или, наоборот, расслабиться? Это была бы очень полезная информация. Где-то там, в нормальном мире. Где я ни за что не полез бы на детскую карусель, которая сначала зазывает тебя покататься, а потом ржет и самостоятельно запускается. Здесь, в мире, где я прохожу сквозь стены общественных туалетов и доверяю коварным говорящим аттракционам, правила явно другие... Понять бы еще – какие?

И тут я расхохотался. Просто увидел себя со стороны: летающий пацан с перекошенной физиономией, руки и ноги растопырены, а с груди свешивается здоровенный, плотно набитый рюкзак. Не мог же я оставить его возле карусели, вот и нацепил спереди, чтобы не мешался. Теперь он мешался. Поболтавшись в воздухе несколько минут и убедившись в том, что падать точно не собираюсь, я решил взять ситуацию в свои руки. Насколько это вообще было возможно. Для начала я попробовал грести в воздухе, как в воде. Кролем из-за свисающего рюкзака «плыть» было неудобно, пришлось переходить на брасс. Сразу вспомнилась сказка про Лягушку-путешественницу, которую рассказывала Юлька. В сказке лягушка летала по небу, уцепившись ртом за палку, а палку несли две утки. С Юлькой никогда не знаешь, где она просто пересказывает чужую историю, а где уже досочиняет свою. Она такие детали добавляла... Но даже моя сестра не додумалась до лягушки, летающей в небе просто так – безо всяких помощников.

Сейчас такой лягушкой был я – летающей и совершенно беспомощной, в смысле – самостоятельной. Двигался я медленно. Долго учился поворачивать направо и налево. И только потом сообразил, что надо мне не направо и не налево, а вниз. Как «плыть» вниз, я не знал. «Нырять» и вообще делать резкие движения не хотелось – вдруг выпаду из этого волшебного слоя воздуха и все-таки рухну камнем? Надо как-то поаккуратнее...

Внизу здоровенным зеленым пятном маячил лес. Может быть, стоит представить, что за спиной у меня раскрыт парашют и... Если честно, я понятия не имел, что нужно делать, когда прыгаешь с парашютом. «Болван! Готовился он! Спички взял! Веревку! Надо было вот чему учиться – летать...» Стоп. Веревка! Мысль была совершенно безумной, но ведь и все происходящее разумным не назовешь. Я медленно и аккуратно вытащил из рюкзака толстенный моток. Как чувствовал, что пригодится, – сверху положил. Теперь главное – не уронить. Хотя... Если она упадет, туда ей и дорога – значит, фокус провалился. Но все-таки моток я разматывал максимально бережно. Веревка была хорошей длины и выглядела крепкой. Не для этого случая я ее брал, конечно... Я еще раз посмотрел на свисающий вниз хвост и разжал руки. Это было странно и даже тупо, но... Веревка осталась болтаться в воздухе. Точно в том положении, в котором я ее оставил, – вертикально. Теперь она слегка покачивалась. М-да, осталось только бантиком привязать ее к пушистому облаку, и будет совсем как в мимимишных мультиках. Хотя, кажется, я и без облака справлюсь, тем более что мы с веревкой застряли гораздо ниже всяких облаков. Офигевая от собственной наглости, я подергал импровизированный шпагат – понятия не имею, как и на чем, но он крепко держался в воздухе.

Я аккуратно перевесил рюкзак на спину и начал спускаться. Как на физ-ре – ничего сложного. Сложно будет, когда веревка кончится, а до земли и даже до верхушек деревьев останется еще полнеба... Но были и плюсы: я оказался подозрительно легким и ловким, руки совершенно не уставали, казалось, даже рюкзак больше ничего не весит. А вот и конец каната. И да, я был прав: до земли еще очень далеко. От безысходности я снова подергал веревку – и она с внезапной легкостью упала мне в руки. Почти мимо рук, но в последний момент я все-таки успел ее подхватить. Интересно. Окончательно обнаглев, я снова подвесил «канат» в воздухе и тщательно его проверил. Держится! Сейчас я чувствовал себя как тогда, на алгебре, когда выяснилось, что я каким-то непонятным способом правильно решил ужасно сложную задачу. Точнее, я до сих пор уверен, что решил ее неправильно, просто ответ чудом совпал с верным, а именно его я и сдал на проверку, «потеряв» кривое решение. Сейчас было так же. Какая разница, как это работает, если результат налицо? В нормальном мире стратегия проигрышная, в этом – другой у меня просто нет.

Трюк с перевешиванием веревки я провернул еще пять раз и уже очень скоро мирно стоял по пояс в траве на какой-то поляне, чувствуя себя космонавтом, вернувшимся из первого полета. Несколько минут я ошалело таращился наверх, прикидывая, с какой высоты спустился. Потом бережно смотал чудо-веревку и снова убрал ее в рюкзак, хорошая штука, полезная. Уже на ходу я вытянул из бокового отделения бутылку с водой. Нет, не такой уж я болван, оказывается, – нормально подготовился. Теперь главное, чтобы нож не пригодился.

* * *

Лес вокруг был незнакомый, но совершенно обыкновенный. Вот если в нашем парке зайти подальше – за «цивилизованную» территорию, – точно такая же картина будет. Мрачные древние ели, темная земля под ними, усыпанная сухими рыжими иголками. В высоченной траве на полянах все время что-то бегает и шуршит. Страшно и классно. Мамаши с колясками и прочие «нормальные люди» сюда не заглядывают. Разве случайно встретишь какую-нибудь парочку любителей пообжиматься на природе. Интересно, почему я еще там, в этом самом «нормальном мире», сразу о дикой части парка не подумал? Так долго и тупо искал безлюдное место в самых людных местах? Правда, что ли, мистика? Мистика-тупистика. Кажется, Варька рассказывала что-то про морок... Но я никак не думал, что сказочный «морок» изнутри ощущается как не менее сказочный затуп.

Куда нужно идти, я понятия не имел. Но не стоять же на месте. Поэтому я медленно продвигался куда-то в чащу, не забывая периодически набирать Варькин номер. По законам жанра здесь просто не должно быть связи. Но нет – сигнал замечательно проходил куда-то в неизвестность, и там, в неизвестности, Варька не отвечала. Я уже сходил с ума от беспокойства, когда услышал это:

– Кирюша!

Так меня не звал никто. С семи лет. А до семи именно так звала меня мама. Мама, которая однажды просто взяла и ушла от нас – от меня, от отца, от Юльки. Мама, чей голос я потом еще долго слышал во сне, а после забыл.

Сейчас я замер. Первый – инстинктивный – порыв откликнуться, пойти на звук сменился диким желанием развернуться и со всех ног бежать в противоположную сторону. Я не боялся. Я злился. Кто бы ни звал меня из чащи, зря он это делает. Зря он делает это так.

Пока мысли яростно метались в моей голове, а сам я тупо стоял на месте, голос стих. Зато откуда-то сбоку послышался шорох. Кто-то, раздвигая траву и ветки, шел в мою сторону. Кто-то очень глупый, раз он решил, что я тут же побегу к бросившей меня мамочке. Нашли чем заманивать! Злость накатывала на меня волнами. И кто бы ни появился сейчас передо мной, ему не поздоровится. Я сжал кулаки, развернулся... И снова замер.

Мать стояла прямо напротив меня. Точно такая же, какой я ее запомнил. Перекинутая через плечо толстая светлая коса, грустные глаза, желтый домашний халат из плюшевой ткани – к нему было так приятно прижиматься лицом. Отец при мне выбросил этот халат. Ровно через месяц после ее ухода. Когда стало ясно, что она не вернется. Весь этот месяц я спал, уткнувшись носом в плюшевую ткань, как щенок. Отец так и сказал, что я веду себя, как глупая псина. Он тогда много такого говорил, за что потом годами извинялся. Но я совершенно не обиделся, – я понял: отец прав. И отдал халат. А потом перестал спрашивать у Юльки, что случилось. Потому что понял: Юлька тоже права – о некоторых вещах нельзя говорить вслух. О некоторых вещах нельзя плакать. Некоторые вещи нужно просто пережить. И я пережил. В конце концов, не такая уж это и проблема. Никто никого не убил, никто никого не выгнал. А то, что люди разводятся и разъезжаются, это нормально. Это точно лучше, чем годами жить вместе и каждый день орать друг на друга. Одноклассники соврать не дадут. А родительская любовь – дело такое. Сейчас мне отцовских наставлений и Юлькиных ценных указаний выше крыши хватает. От двойной порции такого счастья я бы просто свихнулся. И вот, спрашивается, почему эта... чересчур знакомая женщина торчит тут передо мной? Что ей надо?

Единственный здравый вопрос пришел в мою замороченную голову не сразу. Какого фига она стоит посреди леса в сто лет назад выброшенном халате? Почему она ни капли не постарела? Нет, это были не те вопросы, неправильные. Кто это? Вот! Вот это правильный вопрос.

– Кирюша, – повторила женщина и протянула ко мне руку.

Я отшатнулся, снова ощутив это странное чувство: ни капли не боюсь, но злюсь. Ох, как же я сейчас злюсь! Интересно, почему? Мне же все равно было.

Внезапно налетевший порыв ветра вдруг подтолкнул меня вперед, к женщине. Этого еще не хватало.

Я сделал шаг назад, за спиной оказался толстый ствол дерева. Мне не хотелось ни убегать, ни прятаться, мне просто нужна была опора. На секунду показалось, что моя спина срастается с деревом, врастает в него. Идеально.

– Кто ты и что тебе надо? – спросил я, глядя прямо в глаза этому существу. Называть ее «матерью» совершенно не хотелось. Да и понятно, что это не она. Просто глупый лесной дух, считающий, что детки любят своих матерей и доверяют им. Вот и старается, маскируется.

– Кирюша... – В голосе существа было столько растерянности и... боли?

И это бесило еще сильнее. Одни идиоты кругом! Даже сожрать толком не могут.

– Два раза спрашивать не буду, – тихо сказал я. – Не хочешь, не представляйся. Не до тебя.

Сейчас я развернусь и уйду. Искать Варьку. А если «это» набросится на меня сзади – что ж, ему же хуже.

– Сынок, ты девочку тут ищешь? – неожиданно спросило нечто, нацепившее облик моей матери.

– Ну? – хмуро кивнул я, поймав себя на мысли, что не хочу говорить простое слово «да».

– Пойдем, я отведу тебя к ней, – предложила «мать».

Я недоверчиво уставился на нее. В принципе, чего-то такого я и ожидал. Что будут всячески обманывать и заманивать. Но куда и зачем? – на это моей фантазии не хватало. Наверное, и хорошо.

– Почему я должен тебе верить? – спросил я. Просто так, чтобы спросить. Доверять его словам я не собирался. Что бы оно ни ответило.

– Потому что ты искал меня, сынок.

Меня передернуло. Кажется, оно и правда верит в то, что говорит. Или оно верит в то, что я поверю? Для меня этот разговор был окончен. Я снова – в миллионный раз – нажал на Варькино имя в «контактах». Длинные гудки.

– Ты искал проводника. Я – твой проводник, Кирюша, – тихо и как будто с грустью проговорила «мать».

Впервые я сам оборвал звонок. Просто машинально нажал на кнопку отмены.

Теперь я смотрел на это существо не отрываясь. Варька так и говорила... В этих ее книжках так и было написано: первое встреченное существо, кем бы оно ни оказалось. Точнее, первое существо, которое с тобой заговорит. Но я все-таки ждал Бабу-ягу. Классическую такую, с костяной ногой, в ступе. Ступил, короче, в очередной раз.

Существо, точь-в-точь походившее на мою мать, пропавшую шесть лет назад, стояло и смотрело на меня так, словно мне все еще было семь и я не хотел есть манную кашу.

Внезапно она снова протянула ко мне руку. И я наконец понял, что она не пытается прикоснуться ко мне, просто что-то протягивает. Она медленно раскрыла ладонь. Как перед недоверчивой собакой. На ладони лежал кубик жвачки. Я в детстве такие любил – бананово-клубничные, в них еще такие забавные вкладыши были.

– Возьми. Девочка твоя тебе все объяснит. Мне ты все равно не поверишь, сынок.

Она сказала это с такой печалью, что я почти почувствовал укол вины. Но нет, не зря я столько лет отращивал непробиваемую броню. Больше никто и никогда не сделает мне больно. Больше никогда я не буду считать себя виновным в том, на что не могу повлиять.

– Не называй меня «сынком», – сказал я. – И «Кирюшей» не называй.

Я аккуратно взял жвачку, развернул, вкладыш сунул в карман, а жвачку в рот.

– Я готовился и знаю, что это.

Я ведь и правда не только рюкзак собирал. Вот и пригодились Варькины бесконечные ссылки.

Жвачка оказалась вкусной. Отличное дополнение к полету на карусели и встрече с мамочкой – полное погружение в детство.

– Если тебе вдруг покажется, что здесь лучше, чем... Чем там, откуда ты пришел, не верь. Здесь все время что-то кажется. А вам здесь не место.

Она сказала это так неожиданно, что я замер и несмотря на то, что секунду назад зарекался разговаривать с ней, едва сумел сдержать вопрос.

– Всем, кто оказывается не в свое время не на своем месте, плохо. Плохо, сынок.

«Мать» смотрела на меня с такой... нежностью, что ли. Или жалостью? Мне показалось, что сейчас она заплачет. Но она не заплакала.

– Пойдем, – сказала она просто.

И мы пошли.

Глава двадцать третья,

в которой все счастливы и целуются

Варя

С Чижиком и правда было веселее: он так обрадовался прогулке по лесу! Его радость постепенно передавалась мне. Как флагом, размахивая рыжим хвостом, пес бодро семенил по узкой тропинке и с любопытством рассматривал мир вокруг. Сорока застрекотала? – Здорово! Кто-то маленький и невидимый копошится в высокой траве? – Интересно! Солнечные зайчики скачут прямо перед носом? – Будем ловить! В общем, Чижик был бессовестно и совершенно безоговорочно счастлив. Я смотрела на него и улыбалась. И вдруг поняла, что тоже совершенно счастлива, а главное – спокойна. Это была она – та самая дачная детская безмятежность. Словно время с бешеной скоростью открутилось на несколько лет назад, и я попала в этот волшебный момент... Вот прямо сейчас – с этой секунды – и на целых три месяца все вокруг становится невероятно интересным и абсолютно безопасным. Скучные взрослые знают обо всех летних напастях, а ты – нет. Ты просто бегаешь босиком по теплой траве, земле, песку, спишь в обнимку с дворовым котенком, горстями ешь малину прямо с куста. И ничего тебе за то не будет. Ни-ког-да.

Это потом ты можешь напороться ногой на стекло, котенок может тебя оцарапать, а куст малины коварно подсунуть ягоду с клопом. Потом. А сейчас мелкие и крупные неприятности надежно отделены от тебя твоим неведением о них. Все, что будет в твоей жизни грустного и глупого, будет потом. Потом твою дачу продадут незнакомым людям. Родители разведутся. А огромное, вечное лето навсегда распадется на три обыкновенных месяца: июнь, июль и август. Но все это потом, потом. Не сейчас. Сейчас – просто счастье.

Я иду в этом счастье, плыву в нем. Наверное, я так и останусь навсегда где-то глубоко-глубоко под водой несуществующего лесного озера. И это хорошо. Лучше этого быть ничего не может.

Я помню, кто я, как меня зовут, помню, зачем пришла сюда, помню про Аню и Кирилла. Но если Аня хоть вполовину счастлива так же, как я сейчас, Кирилл прав: ее совершенно незачем спасать. Здесь не от чего спасать. И если Кирилл рядом, он тоже это видит. У него тоже все хорошо. Здесь у всех все хорошо. Просто замечательно! Я словно со стороны услышала собственный смех – звонкий и радостный.

Чижик вдруг залаял и по-настоящему побежал вперед: расслабленная трусца сменилась бодрым галопом. Лаял он не зло, а весело, словно тоже смеялся. И бежал явно не для того, чтобы напугать или поймать кого-то, – просто хотел побыстрее рассмотреть что-то очень интересное. Собаки не разговаривают, потому что им это не нужно – они прекрасно общаются без слов. Стоит просто прислушаться, присмотреться – и все поймешь. Точно так же он бежал к нам с Анькой, тогда, в парке. В тот день, когда мы забрали его с улицы. С радостью бежал, как будто мы отлично знакомы, просто сто лет не виделись, и он страшно – просто ужасно – соскучился.

Я тоже ускорила шаг, а потом не выдержала и вприпрыжку понеслась следом.

Выскочив из еловых зарослей, я резко затормозила и замерла. Передо мной была огромная, залитая светом поляна. Такая... такая необыкновенная! В первую секунду мне показалось, что весь солнечный свет со всего леса – нет, со всего мира! – хранится именно здесь. Пространство, со всех сторон окруженное высоченными лохматыми елями, было до краев наполнено золотыми лучами, словно чашка – яблочным соком или... медом. И в этих лучах порхали – нет, не бабочки! – пчелы! Трава была усыпана незнакомыми белыми цветами, и пчелы одна за одной ныряли в эти цветы. Тем временем другие пчелы выныривали из цветочного моря и устремлялись ввысь, такие же золотистые, как свет вокруг. Воздух гудел и светился.

Я замерла одновременно от восторга и испуга. Пчелы – это совсем не бабочки, потревоженные, они очень больно кусаются. Эта «взрослая» мысль всплыла откуда-то из глубин сознания, из прошлой, опасной жизни. И я не знала, что делать с ней здесь, в мире, где не существует зла и боли. Зато у моей собаки никаких глупых мыслей в голове не было. Чижик весело резвился в цветочном раю, гоняя пчел.

И никто не пытался его приструнить. Пчелы просто шарахались от собаки и летели по своим делам дальше. Может быть, он казался им очень большой и очень бестолковой пчелой? А что? Чижик тоже рыжий. Я снова засмеялась, и смех этот прогнал остатки страха и неуверенности. Я шагнула на поляну. Пес, яростно размахивая хвостом, бросился ко мне. Казалось, он говорил: «Смотри! Смотри, какое место! Тебе нравится? Здорово, что я его нашел?»

Мне нравилось. Здорово, что он его нашел.

* * *

Мы бегали друг за другом и хохотали. Точнее, я хохотала, а Чижик заливисто лаял. Пчелы с мерным гудением поднялись выше, не прогоняли нас, но и сами не улетали. Все вокруг пахло летом, медом и счастьем. Таким счастьем, которого обязательно хватит на всех и еще останется.

А потом на нашей поляне появился кто-то еще. Высокая темная тень. Человек и сам стоял в тени – под защитой огромных елей. Я никак не могла разглядеть его лица, хотя не такое уж и плохое у меня зрение. Просто нас разделял океан солнечных лучей. Мы были в океане, а человек – на берегу. Подходить ближе не хотелось, даже Чижик не побежал знакомиться. Он просто глянул в сторону тени, наклонил голову, неопределенно тявкнул и... начал с упоением ловить собственный хвост. Я тоже решила игнорировать мрачного незнакомца. Он не казался опасным, только слегка беспокоил, раздражал. Так бывает, когда забываешь что-то не очень важное. Вроде бы и не критично, но сам факт того, что ты что-то забыл и знаешь об этом, нервирует. Если уж забывать – то по-нормальному, до конца.

Я перевела взгляд на Чижика. Жаль, у меня нет такого шикарного хвоста – хоть весь день гоняйся. Приходится развлекаться другими способами. Я начала рассматривать незнакомые душистые цветы у себя под ногами. Прибежав сюда, мы как-то сразу бросились носиться и играть, я даже оглядеться толком не успела. Вот что солнце с людьми и собаками делает!

Цветы были белоснежными и пушистыми – множество крошечных лепестков и умопомрачительный аромат. Вблизи он просто сводил с ума. Я села прямо в траву, чтобы быть к ним ближе. Чижик лениво развалился рядом. Оказывается, мы с ним уже устали...

* * *

Сначала появились кроссовки и перепачканные землей джинсы. Человек стоял прямо надо мной и чего-то ждал. Я пожала плечами и отвернулась. Своими здоровенными ножищами он мнет траву и цветы. Но мы тут вообще бегали, и я уж точно не вправе кого-то ругать. Теперь, когда мы с Чижиком перестали шуметь и мельтешить, пчелы снова опустились ниже, к цветам, и сейчас вовсю собирали нектар. Словно и не было на поляне никого, кроме них. Я решила быть как пчела. Ну человек и человек. Стоит себе, нас не трогает. Может, ему просто нравится здесь стоять.

– Варя! – позвал незнакомец в грязных джинсах.

Неприятно, когда твое имя знает кто-то, кого ты совсем не знаешь.

Нужно встать и уйти на другой конец поляны, там потише. Вот и Чижик так решил, уже топает куда-то подальше от надоедливой тени. Топает и очень смешно зевает на ходу.

– Варя! – Теперь человек нагло тряс меня за плечи.

Он сидел передо мной на корточках и пытался заглянуть в глаза. Ужасно раздражал. Я тактично отворачивалась и глаза отводила.

– Отстаньте, пожалуйста, – наконец попросила я, довольно любезно для этой ситуации.

Но человек не отставал. Он зачем-то поднялся сам и потянул меня за собой. Я нехотя встала. Все равно нужно уходить. Вон там, прямо напротив разлапистой кривой елки, хорошее местечко... И этого, приставучего, там нет... Но он меня не отпускал. По-прежнему крепко держал за плечи и слегка тряс. Нет, ну драться с ним, что ли? Это же как-то тупо – драться с незнакомцем...

И я посмотрела ему в лицо. Знакомое какое-то лицо у этого незнакомца. И глаза... Знакомые.

Я вырвалась из цепкой хватки и заорала:

– Метёлкин, ты сдурел? Чего тебе надо?

Что за манера вообще такая – чуть что – ручищами хватать?

Кирилл почему-то страшно обрадовался, засмеялся даже. Он все время повторял: «Варька! Варька!» Как заведенный. Как будто это имя только что сам придумал. «Варежка!» – наконец ляпнул он. И это уже было чересчур.

– Варвара Дмитриевна для некоторых! – гордо заявила я.

Хотя, если честно, «Варежка» мне нравилась гораздо больше.

– Я так испугался! Ну... Когда ты бродила тут и совсем меня не узнавала. И пес еще этот. Хотя вроде вы с ним хорошо играли... Я вообще сначала услышал, что кто-то лает, и пошел на звук. А тут ты...

– Это не «пес еще этот», а мой Чижик! Ну, почти мой. Чего тебе надо, Метёлкин?

Чижик как раз подбежал к нам и теперь недоверчиво обнюхивал парня, но хвостом все-таки помахивал. На собачьем это значит: «Я тебя не знаю, но ты вроде ничего так, симпатичный».

Кирилл слегка наклонился к собаке и бесцеремонно почесал ее за ухом. Я же говорю – он постоянно всех трогает без спросу! Но Чижику это почему-то понравилось. Рыжий предатель! Пес тут же развалился на траве пузом кверху – чеши, мол, всего сразу, не мелочись. Но Кирилл только рассеянно погладил его пару раз и снова взялся за меня.

– Пойдем, – с деловым видом заявил он и потащил меня куда-то за руку.

Руку я вырвала и поинтересовалась:

– Это еще куда?

– Как куда? – в свою очередь удивился Кирилл. – За Гусевой твоей.

А-а... Вот оно что. Вот эта «неважная штука», о которой я забыла. Мелочь. Просто подруга потерялась в каком-то ином мире. Бывает.

Но теперь я знала кое-что очень важное. Кое-что, что меняло всю картину.

– Кирилл, – радостно сообщила я, – ты был прав! Я, конечно, коза, что вот так... Ну вот так все забыла. Спасибо, что... А что ты вообще сделал? Расколдовал нас? Напомнил, короче. Но... Аньку не надо спасать! Понимаешь? Ты был прав! Здесь – обалденно!

Метёлкин смотрел на меня недоверчиво, но не перебивал.

– Ну ты же сам чувствуешь, правда?! Правда, здорово?

Демонстрируя, как тут чудесно, я надула большущий жвачковый пузырь. Розовый и сияющий.

Лицо у Кирилла было такое, как будто ему совсем не здорово. Странно... Во рту у него тоже оказалась жвачка, и он – словно передразнивая – тоже надул розовый пузырь. И тут же его схлопнул.

Кажется, он снова хотел схватить меня за руку, но я увернулась.

– Кирилл, я все поняла! На самом деле для счастья нужно так мало! Просто всех нужно оставить в покое! Понимаешь? Отстань от меня! – Я снова увернулась от его лапищи.

И тут случилось невероятное. Он перестал хватать меня за руки, просто подошел вплотную и молча сгреб в охапку. Словно я и не человек вовсе. Оторвал от земли и куда-то понес. Знаете, это только в кино красиво и романтично. А мне было... Мне было больно и обидно! Я вырывалась и колотила его по спине, точнее по огромному, плотно набитому рюкзаку. Рюкзаку доставалось хорошо, а до Метёлкина, видимо, не долетало. Я услышала, что рядом лает Чижик, – наверное, бежит меня выручать. Хоть бы он тяпнул этого... Кирилла за пятку!

Он протащил меня через всю поляну и поставил на землю в тени под елками. Рядом беззаботно вертелся пес и кусать никого не собирался.

– Ты... – начала было я. Но осеклась.

В голове происходило что-то странное. Словно мозаичный узор быстро-быстро пересобирался в другой. Детали вроде бы те же, а рисунок совсем иной.

Аня... Нас ждет Аня. Даже если не знает, что мы придем, все равно ждет. А я тут цветочки нюхаю... Мгновенно стало очень жарко, потом очень холодно, потом жарко и холодно одновременно.

– Ты... Молодец, – пробормотала я. – Ты такой молодец!

Я сама от себя такого не ожидала, но вдруг встала на цыпочки, зажмурилась и быстро чмокнула Кирилла куда-то в подбородок. Лучше бы, конечно, в щеку попала, но могло быть и хуже.

Теперь мне было стыдно еще и за это. Так по-дурацки выразить благодарность могла только я. Кирилл нравится Ане, а тут я со своими поцелуями лезу. Но я правда не знала, как еще передать свое восхищение.

– Пойдем. – Теперь уже я тянула парня за рукав. Не стоять же тут вечно.

Глава двадцать четвертая,

в которой никого не трогают и никуда не лезут

Аня

Сначала я плакала. Потом злилась: пинала какое-то толстое дерево и кричала все гадости, которые только могла вспомнить или придумать. Потом опять плакала. А потом просто легла в траву и уснула. Последнее, что мелькнуло в моей голове: «Я же теперь не настоящая, клещей и всяких змей можно не бояться. Удобненько». Кажется, я даже улыбнулась. Но это не точно.

* * *

Я спала и никого не трогала. Честное слово.

А потом пришли они. Я даже не сразу поняла: сплю я или уже проснулась? Просто кто-то громко залаял прямо над ухом. И звук это был какой-то знакомый. Я почти обрадовалась ему.

Они стояли в центре выведенного прямо в рыхлой земле круга и смотрели на меня. Два человека и собака.

Во мне была такая пустота, такая... голодная пустота. Казалось, если сейчас же не заткнуть, не забросать ее чем-то, она разъест меня целиком. Как кислота пластиковую бутылку.

– Мне холодно, – пожаловалась я, – согрей меня. – И я протянула руки к Варьке.

Варька засуетилась, начала снимать с себя толстовку. Но Кирилл по-хозяйски схватил ее за плечо и встряхнул.

– Эй, очнись! – кричал Кирилл. – Ей не одежда твоя нужна. Толстовка ей не поможет.

Чижик снова залаял и вдруг страшно, предостерегающе зарычал.

Варька вздрогнула, окончательно запуталась в рукавах и замерла совершенно растерянная.

– Можно я ей хотя бы свитер твой отдам? – наконец спросила она, тихо, словно извиняясь.

Меня колотило от холода. А Варька была так близко, такая теплая, живая. Сейчас, когда она почти стащила с себя эту дурацкую толстовку, я еще лучше чувствовала этот запах – умопомрачительный запах живого человека. Варька мелкая, она не заполнит всю пустоту внутри меня. Но хотя бы часть, хотя бы ненадолго... Лишь бы этот мерзкий Кирилл не мешал. Всегда он делает не то, что от него ждут.

– Не лезь!

Кирилл резко оттолкнул Варьку в сторону, а потом каким-то особенно ловким движением отправил ее к себе за спину. Пока она пыталась удержать равновесие и заодно справиться с рукавами, Кирилл шагнул ко мне. Остановился на самой границе круга. В руке у него был нож, на лезвии налипли черные комья земли – чертил этим мерзким железным ножом этот мерзкий охранный круг. Я чувствовала, как пустота во мне шипит, словно разъяренная змея.

– Значит, так. Я понятия не имею, кем ты тут стала. Но она, – парень неопределенно мотнул головой, видимо указывая на Варьку, – решила тебя спасать.

Я молча кивнула. Вот если бы он подошел ближе... Нужен еще один шаг...

Но Кирилл был гадом, а не дураком. Из круга вообще никто выходить не собирался, даже Чижик. Умные все такие.

– Ты должна бросить всю эту фигню и вернуться. Нормальной. Без фокусов.

Он отдавал команды похлеще нашего физрука. Воспоминания о школе меня рассмешили.

– А то что? – все-таки не удержалась я.

– А то я лично тебя убью, – ляпнул Кирилл.

Говорил он уверенно, но сам прекрасно понимал, какую чушь несет.

– Ты за черту переступить боишься, – поддела я. – Как убивать-то собираешься? Грозными взглядами? Ценными указаниями?

– Анечка... – Варька отпихнула руку Кирилла и снова шагнула ко мне. – Аня... Ты же не могла так быстро стать кем-то другим. Ты же не такая...

Она все говорила и говорила. От ее слов меня снова потянуло в сон. Странно, даже голод потихоньку отступал. Правда, все еще было холодно.

– Аня, пойдем домой!

Эти слова вывели меня из полусна.

– Пойдем.

Дома горячий душ, уютная кровать с теплым одеялом...

Мысль о том, что несколько секунд назад я всерьез собиралась живьем сожрать лучшую подругу, казалась дикой.

Я виновато улыбнулась и протянула к ней руку. Не знаю, что хотела – обнять или... Схватить ее не получилось. Варька больше не двигалась ко мне навстречу.

– Как здорово, что ты согласна! – просияла она за безопасной чертой. – Сейчас я расскажу тебе, что нужно делать!

Я села на землю. Опять навалилась сонливость. Снова нужно «что-то делать»... Почему нельзя просто встать и уйти домой? Хотя... Я ведь и без них могу. Просто посплю тут немного, а потом пойду...

– Нужно найти границу и проводника.

Вот спрашивается, что она несет? Решила, что это какой-то квест? Мне сейчас совсем не до детских игр. Спать очень хочется...

– Отстань. – Я вяло отмахнулась от всех троих. От навязчивой Варьки, от грубого и злого Кирилла, от громкого Чижика. – Сама разберусь.

– Слушай, ты! – Голос у Метёлкина был металлическим. – Тебя спасают – вот и спасайся. Выделывается она еще!

– Кирилл! – Варька уставилась на него с ужасом. – Ты чего несешь? Не видишь? Человеку плохо.

Мне захотелось сказать, что плохо мне из-за нее. И плевать, что это неправда. Пусть тоже помучается. Может, тогда мне станет легче? Я прикусила кончик языка и закрыла глаза. «Раз. Два. Три. Четыре... Нельзя вспоминать ту дурацкую считалку. Не можешь придумать новую – просто перечисляй цифры дальше. Пять, шесть... Почему я никак не могу сочинить новый стишок, такой, чтобы все вернулось на свои места? Семь, восемь...»

– Спасибо, – выдавила из себя я. Слово царапало язык и уворачивалось, но я все-таки произнесла его. Вслух. Почему-то сразу стало легче. Я улыбнулась, по-настоящему, искренне.

– Аня! Анечка... Мы знаем, как тебе помочь! – затараторила Варька. – Послушай нас. Ну пожалуйста! У нас все получится! Ты должна...

Ну конечно! «У нас все получится», но «ты должна»!

– ...Ты должна попасть в избушку к... Ну к проводнику.

– К Бабе-яге, – брякнул Кирилл.

– Нет никакой Бабы-яги! Не путай ее! – взвилась Варька. – Ты ее к Деду Морозу еще отправь.

– Это ты ее путаешь! Какая разница, как там эта хрень называется. Баба-яга и есть Баба-яга. Пусть к ней шагает.

Я смотрела на них: надо же, ругаются... И когда ругаются, выглядят еще... ближе друг к другу. Как будто муж с женой в торговый центр пришли. А тут я... Третья нога на пятом колесе. Проблемы создаю.

Голод снова напомнил о себе. Теперь я точно знала, что Варька на вкус как курица, вкусный жареный цыпленок. А Кирилл – это говядина, жесткая такая... Какая жуткая чушь у меня в голове. И главное – откуда?

– Куда идти? – прервала я их и себя заодно.

Варька тут же обернулась ко мне.

– Ань, ты почувствуешь! Просто прими решение, скажи, что идешь на границу, и сразу почувствуешь, когда и куда поворачивать, ну и все такое.

– Ага, – угрюмо подтвердил Кирилл. – Мы вот о-о-очень хорошо почувствовали.

– А вы-то на границе чего забыли? – удивилась я.

– Тебя, дуру, искали, – буркнула любовь всей моей жизни.

А Варька виновато добавила:

– Понимаешь, мы бы тебя не нашли тут без... Ну, без перехода. А переход только с проводником возможен. Ну или через таможню типа. Вот...

– Где не нашли бы? В лесу?

– В этом лесу. Гусева, не тупи уже, а? Прекрасно ведь все понимаешь, – разозлился Кирилл.

И снова получил тычок от Варьки. Надо же, его она не жалеет. Всех жалеет, а его нет. Смешно.

– А потом что? – спросила я.

– Потом тебе выдадут инструкцию. Или пропуск. Ну вот как нам выдали. И ты сможешь вернуться. Если все сделаешь правильно, конечно.

Звучит не особо сложно. Можно попробовать, в конце концов.

Варька с Кириллом отчетливо пахли горячим мясом. Не тем противным запахом, который я один раз почувствовала на мясном рынке, – потом полгода была вегетарианкой! Нет, они пахли, как мамин обед... И еще почему-то немного... бананово-клубничной жвачкой.

Голова опять начала кружиться, слюна наполнила рот. Я быстро кивнула:

– Согласна.

От ребят срочно нужно было избавиться. Так будет легче, я знала.

Но Варька опять бросилась ко мне. Неужели обниматься полезет? Вот ведь дура! Я нечеловеческим усилием воли успела отклониться назад. Чижик бросился Варьке наперерез. А Кирилл успел схватить за капюшон. Он резко дернул ее на себя и теперь почти обнимал, не пуская ко мне. Это было... Непротивно. Но мне все равно стало грустно.

Внезапная мысль словно током ударила – я даже впервые за все это время немного согрелась и окончательно проснулась. А кого и к кому я ревную? Кирилла к Варьке или Варьку к Кириллу? Почему я сразу об этом не подумала? Варька всегда была рядом со мной, а теперь... Я смотрела на них и видела, что у них глаза одинакового цвета: такие теплые карие. Тут же вспомнилось, что они очень похоже слегка наклоняют голову, когда слушают или думают о чем-то своем.

Я закрыла глаза и отвернулась. Теперь я знала, что делать.

И пусть, пусть всю оставшуюся жизнь или смерть мне будет холодно и страшно, но я никому не передам этого холода и страха! Никому не причиню зла. Особенно этим двум. Пусть уходят.

«Уходите, – попросила я мысленно. – Пожалуйста, просто уходите».

– Ань... – начала было Варька.

Но Кирилл все понял правильно. Судя по шуму за моей спиной, он буквально тащил ее за собой.

– Гусева, ты сможешь! Возвращайся давай! – откуда-то издалека попрощался Кирилл.

– Гав!

Я смогу. Конечно, гав.

Глава двадцать пятая,

в которой лезут в окно и не хотят блинов

Аня

Одно я поняла точно: когда рядом нет людей, голод отступает. Мне все еще было холодно и неуютно. Но как-то терпимо, привычно, что ли. Видимо, теперь это мое нормальное состояние. Пока не вернусь. Если не вернусь. Как там они сказали? Ерунда какая-то сказочная... Ну допустим.

– Я хочу домой. В свою жизнь. Мне нужен проводник.

Как и следовало ожидать, ничего не произошло. Лес вокруг все так же стоял стеной. Где-то в ветвях щебетали птицы. Дятел бодро долбил сухой ствол. Наверное, дятел. Вряд ли в лесу ведется ремонт. Я представила суровых белок в строительных касках и с молотками. Кажется, это уже слишком фантастично. А еще кажется, стоять на одном месте – слишком тупо. Раз уж эту дурацкую избушку нужно искать – ее нужно искать. Маловероятно, что после моей просьбы она возьмет и прорастет из-под земли прямо передо мной.

* * *

Я аккуратно обошла охранный круг и двинулась по полузаросшей тропинке. По ней приходили ко мне Варька с Кириллом. Странно, теперь мне проще считать их чем-то целым: «Варька-с- Кириллом». Почти не обидно. За мной приходили друзья. Я нужна им. Вон, к какой-то не-Бабе-яге из-за меня полезли, собаку за собой потащили. Солнечные лучи бежали передо мной, словно показывая дорогу. Ой... Только что впереди не было ничего, кроме бесконечной зелени... А теперь буквально в нескольких метрах от меня стоял дом. Если это вообще можно назвать домом. Избушка. Правда, взяла и проросла из-под земли!

Она оказалась точно такой, какой я нафантазировала ее, – еще тогда, в нормальной жизни. Домик словно сошел с иллюстрации к детским сказкам:

древние, заросшие мхом бревна, трава, растущая прямо на крыше, крошечное окошко, завешенное изнутри пестрой тканью. Кажется, теперь нужно развернуть дом к себе. Как там было?

– Избушка, избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом! – громко потребовала я, чувствуя себя дура дурой. Тут со всех сторон лес так-то.

Избушка и ухом не повела. Ушей у нее, кстати, не было. Как и куриных ног. Были не куриные. Я такие дома – целые многоэтажки – в Интернете видела. Только у тех «ноги» были высокие и каменные – целые столбы или колонны. А у этой – так, два пенька каких-то. Кажется, избушка, того и гляди, с них свалится. Пеньки вросли в землю и шевелиться явно не собирались. Ладно, сама обойду, я не гордая. От этой мысли стало совсем смешно. Ага, не гордая. Раньше нужно было с гордостью бороться, сейчас бы дома сидела, чай пила, с Варькой переписывалась, по Кириллу страдала... Ох, вот смеяться сейчас или плакать?

Я бодро направилась в кусты, плотным забором окружавшие избушку. Сейчас меня даже крапива не пугала, не то что колючие ветки. С охранной системой модели «шиповник» я еще около школы хорошо познакомилась. Подумаешь, оцарапает... Но царапать меня никто не собирался. Едва я коснулась рукой ближайшей ветки, меня с силой отбросило назад.

Сидя в траве, я пыталась понять, что вообще происходит. Со стороны, наверное, напоминала бестолкового щенка.

Вторая попытка завершилась не лучше. Меня снова отшвырнуло от кустов. На этот раз я ударилась больнее. Больше экспериментировать не хотелось. Из чистого упрямства я попробовала обойти вредную постройку с другой стороны. И снова почти одновременно получила по лбу и попе, не успев даже прикоснуться к живой изгороди. Ничего себе защитное устройство!

Но мне кровь из носу надо попасть внутрь. Кстати, с такими агрессивными кустами кровь из носу действительно скоро будет. И не только из носу. Я с сомнением посмотрела на окно. Интересно, как хозяйка избушки отнесется к гостю, перелезающему через подоконник? Впрочем, других вариантов, кажется, нет. Я снова подошла к деревянной стене и попыталась заглянуть внутрь. Пеньки-ноги приподнимали избушку совсем не высоко, но пестрая штора надежно закрывала обзор. Только что я собиралась нагло лезть в чужой дом, а сейчас даже постучать боюсь. Я сглотнула и все-таки стукнула костяшками пальцев в стекло. Тихо-тихо. Словно надеялась, что внутри меня не услышат.

Ничего не происходило, и я уже хотела постучать снова – погромче, как вдруг скрипучий старческий голос раздался откуда-то из стены. Честное слово – из стены!

– Кто пришел? – спросила меня... избушка.

– Я, Аня, – по-идиотски ответила я. Можно подумать, все окрестные избушки должны знать, что тут за Ани в лесу водятся.

– Новенькая, что ли? – внезапно заинтересовалась избушка.

– Ага, – не стала спорить я. – Не старенькая.

Ну а что? Я и правда тут недавно. И надолго задерживаться не хочу.

– Я... Мне домой надо. Мне сказали, что вы помочь можете, – пробормотала я.

Вот кто «вы»? Интересно, я сейчас на полном серьезе разговариваю с деревянной стеной, да еще и на «вы»?

– Домо-о-ой? – Кажется, моя идея рассмешила избушку.

– Можно мне внутрь хотя бы? – не выдержала я. Это же ненормально стоять и беседовать с домом.

– Ну заходи, заходи, – неожиданно разрешила разговорчивая стена.

Я немного подождала. Избушка ведь развернется сейчас?

– В окно лезь. Не для тебя двери-то, – словно подслушал мои мысли противный дом. – Хе-хе-хе!..

Смех по-старчески дребезжал, и от этого дребезжания становилось не по себе. Словно кто-то по стеклу ногтями скребет. Я подошла ближе к оконному проему и сама поскребла ногтями по стеклу. Знакомый мерзкий звук. Предсказуемость успокаивает. Избушка дернулась, слово ее пощекотали.

– А ну, хорош хулиганить!

Я перестала хулиганить, по-хозяйски потянула на себя створки окна, слегка сдвинула занавеску в сторону и... попробовала подтянуться на подоконнике. Зря я уроки физкультуры недооценивала. Вот казалось бы... Могу невидимой пройти полгорода, могу чужие вещи безнаказанно брать. Человека, говорят, сожрать могу. А подтянуться – не-а, никак. Даже нечисть из меня бестолковая!

Избушка театрально вздохнула и с оглушительным скрипом присела. Я, не размениваясь на удивление и благодарности, молча полезла в окно – как можно быстрее, чтобы не задерживать дом в неудобном положении.

Внутри было темно и тесно. Не очень темно. Но очень тесно. Сначала я заметила только здоровенную кровать, занимавшую почти все пространство у стены слева. Глаза постепенно привыкали к полумраку, и я увидела, что на кровати – просто так, без подушки и одеяла – лежит женщина. Точнее – старуха. Лежит и смотрит в потолок. Ко мне она даже не обернулась. Интересно, это она со мной разговаривала или правда избушка?

Старуха была одета в длинное светлое платье-балахон. А еще у старухи был хвост. Чешуйчатый такой, змеиный. Он торчал из-под края юбки и даже немного свисал на пол. Ног у нее не было. Такая вот бабка нестандартная. Но мне было уже плевать. В городе я видела, как люди («люди», ха-ха три раза) пихают себе в спину бутылки с молоком. Видела, как проходят сквозь стены и проваливаются сквозь землю. Я сама, наверное, куда-то провалилась. Так что хвостом меня точно не напугаешь. Сейчас я боюсь одного – съесть Варьку. Или Кирилла. Вообще кого-нибудь съесть. И еще я очень, просто очень, хочу домой.

– Здравствуйте! – громко и максимально вежливо сказала я.

И вдруг сообразила, что ляпнула чушь.

Старуха молчала и не шевелилась.

– Я... Я к вам... за помощью, – добавила я уже тише.

– Слушаю, – ответила бабка, не размыкая губ. В лице ее вообще ничего не шевельнулось.

Я растерялась.

Старуха оказалась совсем не такая, как в книжках или фильмах. В старых народных сказках Баба-яга всегда была страшной ведьмой с костяной ногой. Но все равно какой-то... бодрой, активной. В современных романах и фильмах это – вообще такой ехидный персонаж, иногда даже слишком ехидный. Эта старуха была холодной и безразличной. Она напоминала тетку в окошке регистратуры детской поликлиники. Холодная невежливая вежливость. Лучше бы уж она съесть меня хотела, хоть какой-то интерес к моей персоне.

«Хочу видеть ее по-другому», – попросила я про себя.

– Никому не интересно, что ты теперь хочешь, – ответила старуха вслух. Она все так же безучастно таращилась в потолок. Не хамила, не пыталась поставить меня на место. Просто выдавала информацию. «Она здесь для того, чтобы выдавать информацию», – так же отстраненно поняла я. Оказывается, можно испытывать ужас отстраненно.

– Что ты захотела перед тем, как оказалась здесь? – неожиданно спросила старуха.

Мне показалось или в голосе промелькнул человеческий интерес?

– Я просто хотела, чтобы все было хорошо.

Я соврала. Но поняла это, только когда услышала собственные слова. Старуха молчала.

– Нет... Простите. Все было не так. Я хотела быть лучше всех. Ну... круче. Быть идеальной. Кажется, так я ему сказала...

Старуха не уточнила, кому «ему».

– Поздравляю, у тебя все получилось, – просто ответила она.

Издевается еще. Но нет, в голосе по-прежнему ни единой эмоции, лицо неподвижно.

– У меня ничего не получилось, – разозлилась я. – Я же... Я – чудовище! А еще, кажется, я... дохлая.

– Мертвая, – поправила старуха. – Идеальная и есть мертвая. Живой всегда может наделать кучу глупостей. У него есть выбор. А мертвый уже сделал свой выбор. Он закончен и идеален. Ты этого хотела?

– Нет!

– Что ж, тогда тебе следовало выражаться точнее. Ты захотела быть идеальной. Тебе дали эту возможность. Ты хотела не жить. Ты не живешь. Все честно, какие претензии?

Я сглотнула. Почему это звучит так убийственно логично? Почему мне совершенно нечего сказать в свою защиту? Может быть, следует пойти в нападение?

– А та девочка?

Почему-то я была абсолютно уверена, что старуха знает, о ком я говорю. И она знала.

– Та девочка хотела жить.

– Она что, теперь будет жить вместо меня?

– Нет. – Если бы старуха могла улыбаться, кажется, сейчас она бы улыбнулась. И это была бы не самая приятная улыбка. – Она получила шанс на жизнь. Свою собственную. Твоя жизнь просто точка входа в мир живых. Она не сможет быть тобой долго. Но если все сделает правильно, возможно, останется в вашем мире. Шанс крошечный, но некоторые идут на риск.

– Правильно – это как? – тихо спросила я.

– Правильно – это вовремя перестать притворяться тем, кем не являешься.

– А если она продолжит притворяться?

– Рано или поздно просто рассыплется в прах, делов-то. Все рассыпаются. Рано или поздно.

– И... И я смогу вернуться?

– Нет. Она отвечает за себя, а ты – за себя. Если тебе здесь так не нравится и ты хочешь обратно, придется поработать. Ты же поработала, чтобы попасть сюда?

«Работой» переписку в соцсети и поход в парк назвать было сложно, но я поняла: вход по акции, за выход – полноценная плата, в двойном размере.

– Согласна, – упавшим голосом сказала я. – Я на все согласна.

– Да? А ну иди-ка ко мне, – почти по-человечески позвала бабка.

Я замерла. Страшно же. Казалось, что неподвижная старуха специально притворяется спокойной, а как только я подойду ближе, вскочит и схватит меня. Не знаю зачем. Просто. Страшные старухи хватают детей просто так. Хотя... Я сама теперь страшная и могу кого-нибудь хватать. Не хватаю ведь.

Я все-таки подошла к кровати. И снова окаменела. На ней лежала не жуткая незнакомая бабка (которую я, кстати, прекрасно разглядела за время нашего разговора), а... моя собственная бабушка. Бабушка, которую я отлично помню. Бабушка, которая умерла, когда мне было семь. Сейчас она выглядела точно такой же, какой я ее запомнила: доброе румяное лицо, чуть курносый нос, улыбка.

– Помоги подняться, внученька, – попросила бабушка. Родным, до слез знакомым голосом.

Она больше не смотрела безучастно в потолок. Теперь она улыбалась мне, немного растерянно и даже беззащитно. Только вот моя настоящая бабушка никогда не звала меня «внученькой». И даже «внучкой». Анюткой звала.

Но эта почти-моя-бабушка была так похожа на настоящую... Мне захотелось броситься к ней, обнять. И все-таки я помнила, кого видела минуту назад. Чужую мертвую старуху. У нее даже рот не двигался, когда она разговаривала.

– Ба? Бабушка? – глупо спросила я.

Конечно, это не она. Но мне так хотелось, чтобы видение не исчезало. Пусть скажет, что она – моя бабушка. Я поверю. Я же сама хотела видеть это существо по-другому.

– Бабушка, бабушка, – знакомым ворчанием ответила она. – Помоги, говорю, подняться.

Я протянула ей обе руки, бабушка вцепилась в них и с кряхтением села на кровати. Выглядела она совершенно здоровой и какой-то... выспавшейся.

В комнате словно свет зажгли.

– Затекло все. Старость – не радость. Ну что, так лучше, внученька? – спросила она, растирая поясницу.

Я сразу сообразила, о чем речь.

– Да!

Так действительно было лучше. И пусть я знаю, что это совсем не моя родная и любимая бабуля. Так все равно лучше.

– Ты садись, садись. Сейчас встану, расхожусь, блинчиков тебе напеку.

– Не надо, ба, не надо. Мне бы... Понять, как домой вернуться.

– А зачем это тебе домой? – она даже руками всплеснула. Как в тот раз, когда пятилетняя я заявила, что замуж за соседского Димку выхожу. – Ты ж только из дому.

– Я не только. Я давно уже брожу. Не место мне тут.

– А где ж тебе место, внученька? – ужаснулась бабуля. Да так искренне.

Может, и правда тут мое место? Переезжают же люди. Вот и я перееду, к родной бабушке, не куда-нибудь. Будем с ней блинчики печь, за ягодами ходить... На этом фантазия иссякла.

– Ба, а чем ты тут занимаешься вообще?

Глупый вопрос. Но интересно же.

– Ну как чем? Тебя вот ждала.

– А пока ждала, что делала?

Бабушка только головой покачала. Она поднялась с кровати и, уютно покряхтывая, направилась к столу. Откуда здесь вообще стол? Не было его. Но вот – стоит, круглый. Накрыт симпатичной скатертью в красно-белую клетку.

– Давай-ка сначала блинчиков, с вареньем, малиновым, как ты любишь. А потом уже разговоры разговаривать будем.

Блинчиков не хотелось. Больше того – от одной мысли о еде тошнило. Странно. А ведь еще совсем недавно я чувствовала дикий, нестерпимый голод. На полном серьезе готова была наброситься на живого человека и сожрать его. Ну, так мне казалось, по крайней мере. Сейчас есть совершенно не хотелось. Ни людей, ни блины. Бабушка молча замешивала в большущей деревянной миске тесто. По полу покатились пустые яичные скорлупки. Я наступила на одну, и она с хрустом рассыпалась под подошвой. А я вспомнила, как хотела съесть не только Варьку с Кириллом, но и вообще кого угодно. Живого.

– Ба-а...

Она даже не обернулась. На какую-то секунду мне показалось, что передо мной снова та незнакомая и неподвижная старуха с ничего не выражающим лицом. Пусть лучше не оборачивается!

– Ба, я не буду есть.

Она обернулась. Я знала, что будет страшно, но ждала увидеть чужое страшное лицо, не бабушкино. На знакомом любимом лице мелькнуло что-то жуткое. Бабушка оскалила длинные железные зубы. Я попятилась и уперлась спиной в бревенчатую стену.

– Мне нужно уйти. Ты должна мне помочь.

Я слышала свой голос, твердый, почти наглый. Это «должна» – особенно прекрасно. Ну все. Сейчас меня сожрет моя собственная любимая бабушка. Точнее, кто-то, кого я попросила принять ее обличье.

– Тьфу на тебя!

Бабушка неожиданно сдалась. Шмякнула вымазанную в тесте деревянную ложку на стол. Запросто стряхнула муку с рук прямо на пол. Села на краешек кровати и с интересом уставилась на меня.

– И что же ты от меня хочешь, внученька?

– Ты должна мне помочь, – повторила я «волшебную» фразу. Что-то в ней такое было, что заставило «бабушку» слушать и... слушаться?

Бабушка молчала. Под кроватью что-то завозилось.

– Подскажи мне, как отсюда выбраться? Как попасть домой?

В стене отчетливо захихикали:

– Куда-куда?

– Не лезь, Кудава, – отмахнулась бабушка.

Хихикать перестали. Теперь нарочито громко и обиженно сопели.

Но мне было уже не страшно. И даже неинтересно. Бабушка вздохнула, посмотрела на меня с жалостью и... исчезла.

На кровати снова неподвижно лежала чужая старуха. Распахнутые глаза ее смотрели в потолок, змеиный хвост вился по полу.

– Принесешь молодильных яблочек, – сказала она, не шевеля губами.

– Зачем?.. – вздохнула я.

– Мне – незачем, – ответила старуха. – Выброшу. Но ты сначала принеси.

В стене опять завозились и захихикали.

От этой бессмысленности, от откровенного издевательства, у меня голова закружилась. Но спорить нельзя. Она согласилась помочь. Я согласилась сделать все, что она прикажет.

– Я принесу, – сказала я. – Где их взять-то?

Старуха промолчала. Стена тоже. Кажется, разговор был окончен.

Глава двадцать шестая,

в которой хвастаются птичками и советуются со змеями

Аня

Я шла по лесу так же, как недавно шла по городу. Просто город был в другой жизни, в другом мире. Но больше ничего не изменилось. Вместо высоченных зданий вокруг росли высоченные деревья, шум машин и детские крики сменились мерным шумом ветра в ветвях и хриплыми голосами птиц. Меня все так же никто не замечал, до меня никому не было дела. Снова стало холодно. И вот гадство – опять захотелось есть. Причем есть хотелось все сильнее и сильнее. Хм... Вроде бы уже разобралась – голод появляется, только когда рядом люди. Откуда они здесь? И тут я испугалась. А вдруг какой-нибудь турист заблудился в лесу, бродит сейчас где-то поблизости? А тут – я. И я голодная. Оставалось завидовать самой себе – той, которая еще не знала, как утолить этот голод. Может быть, все-таки стоило согласиться на «бабушкины» блинчики? Странно, но даже сейчас мысль о них вызывала лишь отвращение.

«Интересно, если съесть птицу, станет хоть немного легче?» – задумалась я. И тут же скривилась от отвращения к себе. Лучше сдохнуть, чем стать такой... Хотя, кажется, я уже сдохла. И «такой» тоже стала. Комбо.

Вот почему люди думают, что после смерти их сразу ждет покой? Покой, как выяснилось, еще нужно заслужить. И совершенно непонятно, как это сделать. Молодильные яблочки! Опять какая-то глупая сказка. В сказке, кстати, герою тоже не давали никаких инструкций, где эти яблочки найти. Он как-то сам все знал, интуитивно. А я вот не знаю! Просто бреду по незнакомому лесу куда глаза глядят и думаю, не сожрать ли ворону. Класс!

Все вокруг было зеленым. Светло-зеленым. Темно-зеленым. Салатовым, оливковым, изумрудным, болотным... Говорят, этот цвет успокаивает. Но меня он только раздражал. Неожиданно впереди мелькнуло что-то голубое. Я прибавила шагу и теперь почти бежала, если в настоящем лесу вообще можно бежать – сплошные преграды. Вот она какая, «пересеченная местность». Между тем голубое постепенно становились больше и... темнее. Впереди, в просвете между заросшими мхом стволами, маячила вода! Река или озеро! Сейчас я действительно бежала вперед, перепрыгивая через корни и ловко уворачиваясь от веток. Я сама не понимала, почему это так важно – увидеть это озеро, добежать до него как можно скорее. Но это было важно. Успеть. Увидеть.

Еще несколько секунд – и вот я, тяжело дыша, таращусь на воду. Обыкновенный лесной водоем, небольшой, похожий на тусклый камешек в ярко-зеленой оправе.

* * *

Я стояла на заросшем густой травой берегу и тоже была частью оправы. Было тихо и даже как-то... хорошо. Спокойно. А главное – снова совершенно не хотелось есть. Просто ни капельки! Казалось, что нет и никогда не было никаких неприятностей. И никогда не будет. Будет только чистая прозрачная вода, светлый песок на дне озера, мягкая трава вокруг. И покой. Вот бы остаться здесь навсегда. Стать камышом, камешком у воды, мелкой рыбешкой в стайке таких же мелких рыбешек... Раствориться во всем этом окончательно и навсегда.

Спокойствие и тишина длились недолго. Внезапно над головой что-то зашумело, захлопало. Из ниоткуда в небе появились огромные белые птицы. Их было очень много, этих птиц. Они всё летели и летели. Летели и камнем падали в озеро, разбивая собой гладь воды, словно огромное зеркало. Вода кипела от бесконечных осколков-брызг. А новые птицы все падали и падали с неба. Они распахивали огромные крылья и кричали, отвоевывая пространство друг и у друга. Я испугалась, что меня сейчас тоже снесут в воду. Просто сметут огромными крыльями с берега и не заметят. Но убегать и прятаться было нельзя. Это я знала точно – чувствовала, понимала, помнила. Вжавшись спиной в широкий ствол ближайшего дерева, я стояла и во все глаза смотрела на птиц.

Воды теперь почти не было видно. Страшные – кто вообще придумал, что они «прекрасные»? – лебеди сталкивались с почти такими же огромными гусями. Между ними скользили юркие и тоже белые уточки – этих я даже не заметила поначалу. Все это мельтешило, складывалось в причудливые узоры. Как в игрушке из маминого детства, которую она мне когда-то показывала, – там в трубочке бесконечно менялся яркий мозаичный узор. Игрушка называлась «калейдоскоп», маме она очень нравилась... Я вздохнула. Нет, о родителях сейчас думать нельзя! Нужно просто смотреть и пытаться что-то увидеть, разглядеть, понять. Не зря же я здесь, неспроста мне все это показывают. Узор на воде был не таким пестрым, как в мамином калейдоскопе – синее (озеро), белое (оперение птиц), красное (их огромные клювы и лапы). Но картинка безостановочно менялась и полностью завораживала. Я смотрела и чувствовала: это очень важно. Даже если я не понимаю почему. Просто важно. И ничего нельзя упустить.

– Нравится? – спросил незнакомый голос.

Я вздрогнула. Снова старуха? Но у нее было два голоса – почти механический, безразличный и... бабушкин – его бы я сразу узнала. Этот голос был молодым и веселым. Но тоже женским.

– Конечно, нравится, – ответил он сам себе. – Мои птички всем нравятся.

– Ты кто? – без особой надежды на ответ поинтересовалась я. – И ты где?

Вот почему книжные герои всегда брызжут идиотским энтузиазмом? Герой – это кто? Тот, кто по собственной дури вляпался во что-то ужасное. Вот я – герой. И мне совершенно невесело и неинтересно! Я домой хочу!

– Посмотри – увидишь, – продолжал издеваться голос.

Посмотреть по сторонам я не успела. Едва успокоившиеся птицы вдруг снова заволновались, захлопали крыльями и начали взлетать. Чехарда со взрывами брызг, гоготом и пронзительными криками повторилась. Я снова вжалась спиной в дерево, не отрывая взгляда от озера. Птицы улетали и одна за одной растворялись в безоблачном синем небе.

Через пару минут водоем снова был пуст. Ни следа от бурного кипения, ни морщинки на идеально гладком зеркале воды. Я потерла виски. Так. В этой безумной сказке есть какая-то логика. Я просто ее не понимаю. Но она есть. И главное я уже выяснила – нельзя замирать на месте и засыпать. Нужно постоянно что-то делать: идти, смотреть, лезть, спрашивать. Наверное, так я показываю кому-то, что не сдаюсь. Интересно, кому?

– Куда смотреть-то? – спросила я. И, опомнившись, добавила: – Птички ваши красивые.

А что? Правда красивые. Только страшные очень.

– Иди сюда, – позвал голос.

Теперь, когда птичий гомон стих, я слышала, что голос идет... из озера.

Я послушно подошла к самой кромке и склонилась к воде. Вряд ли кто-нибудь схватит меня оттуда. Кому я вообще нужна? И кому я нужна – такая? Того и гляди, сама кого-нибудь схвачу.

Песка на дне теперь видно не было. Казалось, берег просто обрывается, и там – дальше – сразу очень глубоко. Может быть, и дна никакого нет. В темной зеркальной глади отражалось мое лицо. Волосы взлохмачены, глаза несчастные, на щеке ссадина – подарочек на память от шиповника. Я хотела улыбнуться отражению – чисто из принципа. Или из вредности? Но оно улыбнулось мне первым.

– Привет!

«Мои» губы в отражении отчетливо двигались, хотя я молчала. Бред какой-то. Почему в последнее время вокруг меня столько «меня»? Такого я точно не заказывала! Не заказывала ведь? Я задумалась, пытаясь вспомнить.

Вода вдруг пошла мелкой рябью, и мое отражение пропало. Кто-то смеялся.

– Прости, плохая шутка вышла, – уже безо всякой издевки сказали из озера.

– Плохая, – угрюмо буркнула я. Мне больше не хотелось быть вежливой.

Из травы к моим ногам внезапно скользнула черная змейка. Я вздрогнула и замерла. Может, сейчас мне и нечего бояться, но от инстинктов никуда не денешься, тело отлично знает: змеи – это страшно.

– А я, между прочим, старалась, – сообщила змейка. На лбу у нее медленно проступили два оранжевых пятнышка. – Ужей ты тоже боишься?

– Никого я не боюсь, – соврала я.

– Ну я даже не знаю. Могу красиво выйти из озера в облике... хм... черной коровы. Хочешь? – продолжала издеваться змейка. – О! А хочешь увидеть гигантскую говорящую щуку? Только тогда тебе придется самой в озеро лезть.

– Меня и так все устраивает. Здравствуйте.

Последнее я добавила, вспомнив, что так и не ответила на «привет».

– Здравствуйте! – передразнила меня змейка, одним движением скользнула к торчавшему из земли валуну и уютно свернулась на нем. Как кошка на подоконнике.

– Мне нужно спросить: «Кто вы?»

Я чувствовала себя неуютно, как будто к доске вызвали, а я урока не выучила.

– Ну спроси. – Змейка лениво шевельнула хвостом, словно рукой махнула: «Делай что хочешь».

– Ну и кто вы?

Не получается у меня быть вежливой и доброжелательной в этой сумасшедшей сказке. Да что уж там. В нормальной жизни тоже не получалось. Но тогда я думала, что это круто – такая я вся дерзкая и независимая. И противная. Сейчас я была почти уверена – змейка (или кто она там на самом деле?) продолжит издеваться и спросит что-то типа: «А ты как думаешь?»

– Мать Воды, – серьезно ответила змейка и снова шевельнула хвостом. На этот раз довольно величественно.

Но мне все равно стало смешно. Хорошо хоть, не мать драконов.

– Ну-ну! – хмыкнули с камня. – Насмотрятся всякой чуши, а того, что надо знать, не знают. Молодежь... С Кудавой не здороваются, Ведьаву не помнят... Вармаве спасибо не скажут.

Я снова различила ехидные нотки. Это она сейчас не ворчит, а пародирует ворчание. «Разговаривает прямо как наша литераторша», – хихикнула я про себя. И вдруг сообразила, что змейка только что ответила на мою предыдущую мысль. Не на слова.

– Ты... Вы мысли читаете, да? – зачем-то уточнила я.

– Читаю, читаю. Иногда даже пишу. Вилами по воде.

Так. Ничего не хочу об этом знать. Но разговор нужно как-то поддерживать.

– А какую такую «аву» я не помню? Чью? И с кем еще надо было здороваться?

– Вот-вот... – с напускной скорбью вздохнула змейка. Но объяснять ничего не стала.

Мы еще несколько секунд помолчали. Змейка грелась на камне, а я пыталась сообразить, что бы такое у нее спросить? Не просто так ведь она мне встретилась. В сказках каждая встреча что-нибудь да значит.

– А я – Аня, – наконец невпопад представилась я. – Меня Баба-яга, которая не-Баба-яга, отправила за молодильными яблочками, которые ей не нужны.

– Интересные у тебя приключения, – зевнула змейка.

– Тупо звучит, ага, – призналась я. – Но, наверное, это что-то типа проверки. Мне просто очень домой надо. Я недавно такую глупость сделала... Короче, теперь вот расхлебываю. Яблочки, значит, яблочки. Я ей что хочешь принесу, лишь бы она вернуться помогла.

Надо же, я и сама не заметила, как начала рассказывать этой ехидной змейке свою историю. Начала с конца, запуталась, попробовала снова – уже сначала. Змейка слушала не перебивая. Может быть, вообще пригрелась на солнышке и задремала, а я тут озеру душу изливаю?

– Керемет такие шутки любит, – протянула змейка и медленно развернулась на камне, словно потягиваясь. – С ним самим люди такие шутки проделывали, что это он еще добрый. Хотя никакой он не добрый, конечно. И не злой. Он веселый.

Что-то мне не слишком весело от его шуточек. И чего это с ним люди проделывали?

– А ты про Керемета откуда знаешь? – Я безнадежно и хамски перешла на «ты». Не быть мне приличным человеком, и притворяться нечего.

– Неправильный вопрос. – Змейка приподнялась на камне и слегка покачалась из стороны в сторону. – Правильный вопрос: почему ты не знала, с кем связываешься? Хотя... Ты и меня не знаешь.

– Да-да, «молодежь», – окончательно обнаглела я. – Я в курсе, что я круглая дура и сама во всем виновата. Но я правда – честно – пытаюсь хоть что-то сделать, чтобы все исправить. А надо мной все только издеваются! Что старуха эта. Проводник, называется – никуда не проводила, только запутала. Что ты!

– Прямо-таки все? – зачем-то уточнила змейка.

– Все! – Я даже ногой топнула, демонстрируя глубину своего отчаяния. – И поэтому у меня ничего не получается!

На глаза навернулись злые слезы. Но плакать при змейке не хотелось, обойдется.

– Не обижайся, девочка Аня, – неожиданно ласково произнесла она. – Все у тебя получится.

Последняя фраза была какой-то знакомой. Словно существо снова кого-то процитировало, как тогда с «молодежью». Но кого?

Змейка мгновенно – одним движением – скользнула в воду.

Все? Аудиенция окончена? Не знаю даже, чего я ждала. Добрых слов? Обещания помочь? С чего бы этой... Матери Воды мне помогать? Я вон даже не слышала про нее ни разу до сегодняшнего дня. Ей, наверное, обидно...

– Я тебе уже помогла. Просто ты пока об этом не знаешь, – раздалось из озера. – Иногда достаточно услышать правильные слова. А по воде слова далеко-о-о разносятся.

Я все-таки не заплакала. Уже прогресс.

Глава двадцать седьмая,

в которой слышат голоса и размышляют о феминизме

Аня

Если мне кто-то и помогает, по-моему, самое время узнать об этом. Хотя бы для поддержания боевого духа. А то скоро и поддерживать нечего будет... Кажется, хуже уже просто некуда. Я вообще ничего не понимаю. Куда идти? Что делать? И надо ли вообще куда-то идти и что-то делать? Нужно было змейку про эти дурацкие яблоки расспросить.

Существуют они вообще или нет? Скорее всего, нет... Мертвая старуха их нарочно выдумала, чтобы надо мной поиздеваться. Ну, не выдумала, а вспомнила – они во всяких сказках постоянно появляются. Но в этой не появятся. Теперь я была в этом почти уверена.

Одно непонятно: почему читать и смотреть, как люди в фантастических мирах фантастически приключаются, – интересно, а самой приключаться – стрёмно и ни капельки не забавно? Привет, Керемет! Надеюсь, хотя бы тебе сейчас весело. Я даже по сторонам огляделась, ожидая какого-то знака, пусть даже самого издевательского. Нет. Мир и покой: вокруг только птички поют и листва шелестит.

И эти еще... Варька, конечно, порывалась со мной пойти. Но не пошла же. А Кирилл? «Мы не можем», «Не поможем», «Можешь только ты, одна»... Тоже врал небось. Хотя... Может, и не врал. Только я вот тоже ничего не могу. Не прорезается у меня в сознании никаких тайных знаний о том, куда нужно идти и как там себя вести. Я к избушке-то этой совершенно случайно вышла. Смешно будет, если это вообще не та избушка, которую я искала... И бабка не та. Нет, ну главное – никаких подсказок! Даже в памяти ничего не всплывает, а я ведь столько всяких сказок в детстве читала... Конечно. Никто не сочиняет сказок о героях, которые не смогли справиться с приключениями. О таких «героях» просто забывают. Вот и обо мне забудут. Может, все-таки вернуться к озеру и остаться там камышом? Звучит как план.

– У тебя все получится, – голос послышался откуда-то издалека. И это был... Варькин голос. И фраза Варькина. Ее еще Кирилл недавно повторял. И эта... Мать Воды.

Теперь я вспомнила! Варька мне это тысячу раз говорила – по поводу и без. Она вообще с какой-то дурацкой упертостью в меня верит. Или просто притворяется, что верит. Чтобы поддержать. Да нет, она и врать-то не умеет толком.

– У тебя все получится, – повторил настырный голос.

Я огляделась. Никакой Варьки поблизости, конечно, не было. Значит, очередные волшебные «глюки». Но мне почему-то сразу стало легче и как-то спокойнее, что ли. Я вспомнила, что стоять на месте смысла нет, и пошла вперед по первой попавшейся тропинке.

Сначала я шла сквозь необычно редкий полупрозрачный ольшаник вдоль змейкиного озера, потом тропинка резко свернула, и... лес стал лесом. Через какое-то время вокруг снова были только огромные лохматые ели. Они уходили вершинами высоко в небо, они вцеплялись корнями глубоко в землю, и там, по земле, в тени их гигантских стволов шла маленькая я. Была частью озера, теперь – часть леса. В общем, не так уж и плохо. Главное, есть не хочется и пронизывающий холод куда-то делся. А частью леса быть хорошо, спокойно. Частью леса быть правильно.

Женщина появилась передо мной внезапно. Но я уже устала удивляться. А может быть, просто устала. Она быстрым шагом шла мне навстречу. Обыкновенная человеческая женщина в джинсах, кроссовках, в застегнутой до горла светлой ветровке. Только волосы почему-то распущены – длинные такие... С ее туристическим видом это никак не вязалось... Кто вообще по лесу с такой гривой ходит? Только клещей собирать. Я резко остановилась, испугавшись, что мы столкнемся. Но отойти с пути целеустремленной дамы не успела. А вот она останавливаться не собиралась и... кажется, прошла сквозь меня. Я правда ничего не почувствовала. Кроме легкой обиды. Хотя нет! Совсем не легкой! Теперь и эти меня игнорируют. Причем буквально. Даже в городе не замечавшие меня люди не проходили насквозь – просто замирали, неожиданно поворачивали в другую сторону, огибали невидимое препятствие по дуге, в конце концов, врезались во что-то невидимое. Что угодно, но не так – как будто меня и правда нет! Я обернулась и посмотрела обидчице вслед. Ну да, ну да – джинсы, ветровка, рюкзак, по которому струятся длинные рыжие пряди. Ясно ведь, что никакой это не человек. Надо же... Я почему-то думала, что эти, если уж появляются в человеческом обличье, должны ходить исключительно в длиннющих средневековых платьях или каких-нибудь белых балахонах, как «моя» мертвая бабушка. Хотя с чего бы? В лесу это, наверное, неудобно. И те жуткие тетки в городе тоже были в современной одежде, просто в странной, как будто одевались наспех – не в свои шмотки и не по погоде.

– Эй! – окликнула я женщину. Да, некультурно. Но и проходить человека насквозь тоже не очень-то культурно.

Если честно, я думала, что она не обернется. Но женщина остановилась и обернулась. Теперь она смотрела прямо на меня. Глаза у нее были темно-зеленые, очень красивые и серьезные глаза. Мгновенно мне стало не по себе. Вот что, спрашивается, я от нее хотела? Чтобы она меня заметила? Ну вот, заметила. Неловко.

– Здравствуйте, – пробормотала я.

– Здравствуй, – спокойно откликнулась женщина.

Она все так же стояла и смотрела, а мне хотелось сквозь землю провалиться от стыда.

– Простите, – наконец выдавила я.

Женщина слегка наклонила голову вправо, словно прислушивалась к чему-то.

– Простите, что отвлекаю. Вы... Вы просто прошли сквозь меня.

Женщина удивленно вскинула брови.

– Ну да, – подтвердила она, нет, мол, в этом ничего необычного.

Я не знала, что еще сказать. Как можно объяснить, что что-то ненормально, тому, кто считает, все ок, так и надо?

Женщина нахмурилась и посмотрела на меня внимательнее.

– А! Так ты новенькая? – неожиданно весело спросила она.

Опять эта «новенькая». Ну, в целом да... Хотя такими темпами скоро тут обживусь и «старенькой» стану.

– Угу. – Я привычно кивнула.

– Местные-то все радуются, когда я мимо прохожу да не трогаю, – усмехнулась женщина и как-то совершенно по-хулигански подмигнула мне.

Опасной она не казалась, но думать о том, как и кого она может «трогать», почему-то не хотелось.

– А мне обидно, – неожиданно призналась я. – Меня с утра никто в упор не видит. Ну почти никто. А те, кто видят... В общем, тоже странно себя ведут. Вы вот вообще насквозь прошли! А я, между прочим, человек...

Она все так же стояла в нескольких шагах от меня. Рассматривала.

– Человек, значит? И тебе, значит, тут не нравится? – спросила она как-то странно.

Я не поняла, что это за интонация. Звучит вроде бы ласково. А еще удивленно и... угрожающе?

Я молча помотала головой – не нравится. А смысл врать? Тут половина местного населения мысли мои читает как нечего делать. Лучше уж буду в их глазах нахалкой, чем врушкой.

– Вывести тебя из леса? – внезапно улыбнулась женщина и даже сделала шаг ко мне.

Я хотела радостно завопить «да!», но потом вспомнила, что в городе меня ничего хорошего не ждет. Так и буду слоняться по улицам голодным призраком, заглядывать в собственные же окна. Видеть... эту. Которая теперь вместо меня. А потом все-таки сожру кого-нибудь с голодухи... Нет. Варька говорила, что у меня все получится, и у меня должно получиться! Зря, что ли, человек в меня верит?

– Нет, – ответила я. – Не надо меня никуда выводить. У меня дело здесь.

Женщина замерла и посмотрела с неподдельным интересом.

– Я молодильные яблоки ищу. Для мертвой бабушки... Для проводника...

«Как же все это тупо звучит, – запоздало подумала я. – В который раз пересказываю эту историю, и с каждым разом она становится все более и более идиотской. Я от бабушки ушла, ага».

Женщина рассмеялась. Ясно, думает, что я чокнутая. Интересно, бывают чокнутые призраки?

– Задание, значит? – понимающе спросила она и вдруг снова подмигнула.

От неожиданности я подмигнула ей в ответ. Теперь мы обе смеялись. Я даже захотела все объяснить, рассказать подробно и про Керемета, и про Варьку с Кириллом. Змейке же рассказала. Между прочим, выговориться – это очень важно... Но женщина вдруг отбросила за спину длинную рыжую прядь и очень серьезно сообщила:

– В моем лесу яблони не растут.

В ее лесу? Разве лес – чей-то? Или она – кто-то вроде лешего? Такая современная лешая-феминистка.

Женщина усмехнулась, словно действительно прочитала мои мысли, но отвечать не стала.

– А вы... Вы вообще – кто? Простите... – Я все-таки не удержалась от бестактного вопроса.

Ясно же – если человек (ну или не-человек) захочет, он сам представится, сразу. Еще это дурацкое «простите»! Слишком часто я извиняюсь в последнее время. Кажется, сегодня попросила прощения столько же раз, сколько за весь прошлый год.

– А я – Мать Леса, – спокойно заявила рыжая. – Это по-вашему. А по-нашенски – Вирьава. Слыхала, может?

Опять какая-то «ава»... И опять «мать». На этот раз Мать Леса. Она сказала это так же просто, как только что говорила про яблони. Не хвасталась и не прикалывалась. Да и вообще. Ну мать и мать. Ну леса и леса. Я полчаса назад со змеей разговаривала. И она называла себя Матерью Воды. Может, в этой безумной сказке так принято? Хотя во всех сказках, что я читала в детстве, были только водяные и лешие... Мужики, короче. Может, и правда до леса феминизм дошел. Я чуть не хихикнула. И тут же испугалась – вдруг эта «ава» решит, что я над ней смеюсь?

– Очень приятно. – Я только что реверанс не сделала. – Аня. Ле... Гусева.

Получилось что-то французское. Хотя во французском «ле» вроде артикль мужского рода? Но женщину ничего не смущало.

– Смешная ты, Аня, нравишься мне. И фамилия у тебя хорошая, правильная. Обе фамилии. – Кажется, она говорила вполне искренне.

Вот никогда не думала, что смешной быть хорошо. Но, видимо, других достоинств у меня пока нет. Про фамилию вообще молчу. Я неопределенно пожала плечами. Окей, мол.

– Яблони, Аня, растут внутри Ящера. Если, конечно, тебя интересуют правильные яблони.

Я моргнула. Ерунда какая-то. Или Ящер – это название места? Но почему «внутри»? Грот? Пещера? Да какие яблони могут расти в пещере? Я хотела задать этот и еще миллион вопросов, но... Женщины на тропинке больше не было. Исчезла и даже не попрощалась.

И снова, как в прошлый раз, откуда-то издалека словно эхом донеслась последняя фраза:

– Ты, кажется, хотела сквозь землю провалиться? Я тебе помогу-угу-угу...

Я только и успела удивиться, почему сова посреди бела дня ухает. Раздался смех. Совсем не злой. Веселый и беззаботный. Звонкий такой.

Это было последнее, что я услышала на земле.

Глава двадцать восьмая,

в которой наконец проваливаются сквозь землю

Аня

Наверное, так люди проваливаются в болото. Еще секунду назад под ногами была нормальная твердая почва – лесная тропинка. А потом меня словно дернули сразу за обе ноги, и земля... земля просто расступилась подо мной. Сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее я полетела вниз. Больно не было. Было почти не страшно. Я почему-то не верила, что эта симпатичная рыжая женщина может сделать мне что-то плохое. Она просто пошутила. И Керемет тоже просто пошутил. У них есть чувство юмора, а у меня – нет. А может быть, это все просто сон? Или совпадение? Падение сов... «Угу-угу», – слышалось откуда-то издалека, из другого мира.

В детстве я читала «Алису в Стране чудес» и ни капельки не верила, что, падая в бесконечную кроличью нору, можно уснуть. «Я бы, наверное, орала от ужаса весь полет», – думала маленькая я. И вот я падаю, и падаю куда-то на дно мира, и... больше всего на свете хочу спать. Наверное, это можно как-то по-умному объяснить, типа психика защищается от стресса или еще что-нибудь... Потом додумаю. Я закрыла глаза – все равно тут ничего не видно. И правильно – совы должны падать в темноте.

* * *

Тут росли березы. А еще какие-то незнакомые кусты. Но берез было больше. Белоснежный остров посреди светло-зеленого моря пушистых трав. Деревья казались такими легкими и радостными. Рядом с ними мне тоже стало легко и радостно. Ну и пусть тут нет ни одной яблони. Зато мрачных и жутких елей тоже нет. Вообще ничего мрачного и жуткого. Мне захотелось остаться здесь как можно дольше... А что такого? Сделаю привал, отдохну, подумаю, куда идти дальше.

Я сама не заметила, как снова уснула. Снилось что-то очень хорошее, светлое. Снилось, что вот теперь все точно будет хорошо. Проснулась я с улыбкой на губах. И еще несколько минут безмятежно таращилась в голубое небо в обрамлении тонких кружевных веточек. Листья на них были такие резные, яркие... веселые листья. А потом я все вспомнила. И непонятные дурацкие приключения, и новые правила, противоречащие всему, что нам рассказывали на биологии. И странное падение сквозь землю (тут катастрофически страдали законы физики). И бессмысленное задание, которое я прямо сейчас проваливаю. Хотя... Ограничений по времени мне никто не ставил. В принципе, могу бродить по лесу до глубокой старости – блуждать на земле и под землей – в поисках несуществующих молодильных яблочек. И тут меня осенило. Точно! Я состарюсь, построю себе кривую избушку, типа шалаша, буду встречать всяких... новоприбывших – «новеньких». И просить их принести мне молодильные яблочки. Они тоже будут ходить по лесу, стареть, строить избушки... Брр... Жутковатые фантазии. Но даже жутковатые фантазии меня радовали. Вчера, например, мне и в голову не приходило фантазировать. Сейчас же в голове вертелось что-то еще, что-то такое... важное. Но я никак не могла ухватить мысль за хвост.

Валяться на полянке до старости – не лучшая идея, поэтому я бодро поднялась, отряхнулась и порадовалась, что среди этих новых правил нашлись и вполне удобные – есть или пить категорически не хотелось. Наверное, я продолжаю меняться. И конкретно это изменение пока только радует.

Светлая березовая рощица оказалась большой, больше, чем представляла я, валяясь в траве и рассматривая кудрявые кроны и проступавшее сквозь них небо. Странно – там, наверху, в тени огромных мрачных елей, было так темно и страшно. А под землей (не могла же я и правда пролететь ее насквозь!) – наоборот – оказалось светло и спокойно. Я думала обо всем этом и радовалась, что могу думать о всякой ерунде. Кажется, еще немножко – и я начну напевать мультяшную песенку, ту самую, про лучший день. Или возьму и сочиню свою собственную. Как раньше!

И тут появился он. Точнее, оно.

* * *

Я мало что об этом помню. Какие-то вспышки, наспех собранные в бестолковый клип.

Вот я подхожу. Ближе и ближе. Не убегаю, не прячусь, не кричу. Просто, как завороженная, иду вперед. И продолжаю думать о всяких глупостях. «Как я могла не заметить его – такого огромного – еще издалека?» – думаю я и подхожу ближе. «Интересно, кто это?» – думаю я и делаю еще несколько шагов вперед. Мне хочется заглянуть ему в глаза, но оно такое огромное, что я вижу только... нос. Так что смотрю в ноздри. Два здоровенных черных провала. Наверное, именно так выглядят кроличьи норы. Норы гигантских кроликов. Пещеры с яблонями... Безудержный поток чуши так и хлещет из моей головы. Все, что угодно, кроме простого и единственно верного: «Беги!»

На самом деле я понимаю, что бежать бесполезно. А еще я понимаю, что чудовище не хочет меня есть. Ему тоже страшно. Или противно. Не знаю... Но оно точно не хочет. И так же, как я, не может никуда уйти. Мы стоим друг перед другом и ждем того, что должно случиться. Точнее, стою я, а оно просто лежит и дышит, с шумом раздувая огромные ноздри.

Наконец оно медленно, словно через силу, раскрывает пасть. Я хочу ему помочь. Почему-то мне ужасно его жалко. Его, а не себя. Я закрываю глаза, делаю шаг вперед. И снова лечу. Мне не привыкать.

Внутри чудовища тихо и спокойно. Без-мя-теж-но. Вся боль, все страхи отступают, становятся ненастоящими. Мне больше ничего не хочется. Я просто лежу в теплом, слегка колышущемся пространстве. Мне хорошо. Лучше, чем у озера, лучше, чем в лесу. Лучше, чем везде.

Почему люди так боятся быть съеденными драконами? Это же совсем не больно... Это чудес... Я закрываю глаза.

* * *

В мае не бывает никаких яблок. Ну кроме тех, что «растут» в супермаркетах. Ни молодильных не бывает, ни простых. Почему она не попросила у меня... не знаю, хотя бы молодильных ландышей? Или сирени. Говорят, если найти пятилепестковый цветок, съесть его и загадать желание, оно обязательно сбудется. Загадала бы эту свою молодость... А может, и правда стоило на полчаса выбраться из лесу? Сбегать в ближайший магазин? У нас в квартале все сетевые магазины есть. Или почти все. Я принесла бы ей килограммов пять нормальных «пластиковых» гренни! Круглых и зеленых, с яркими стикерами на боках. Хотя нет, пять килограммов вряд ли вынесешь незаметно... Я принесла бы ей яблочный сок в пакете! Яблочное варенье в банке! Яблочную пастилу... Жвачку... А я принесу! Сбегаю и принесу.

Но сначала нужно еще немного поспать.

* * *

Мир содрогнулся. «Началось в колхозе утро». Кажется, так мама говорит, когда случается какая-то фигня? Мир содрогнулся. Единственное, чего сейчас не хватает, – это землетрясение. Но мир не интересовался моим мнением и раскачивался все сильнее и сильнее. И я раскачивалась вместе с ним. Я пыталась хвататься за воздух, но воздух выворачивался из моих рук, и я падала. Я пыталась держаться за то, на что упала, но оно резко вздрагивало, подбрасывая меня вверх, и я снова падала. Меня крутило и вертело, словно бумажный кораблик в весеннем ручье. Потом невидимое течение усилилось и потащило меня с невероятной скоростью. К этому моменту я уже окончательно перестала сопротивляться и только радовалась, что до сих пор не врезалась ни во что твердое – все вокруг лишь мягко пружинило, неизменно возвращая меня в поток.

Ящера тошнило. Мной. Я поняла это, только когда оказалась снаружи. Я валялась в траве возле гигантских когтистых лап и хохотала. Никакой противной жижи вокруг, вообще ничего такого. Кажется, внутренности чудовища покинула только я. Как совсем уж инородный предмет. Хорошо хоть с этой стороны... А то, как известно, если тебя съели, у тебя остается два выхода. Да уж... Даже чудовищу, даже в качестве обеда я не пригодилась.

Чудовище меж тем душераздирающе вздохнуло, откашлялось и с чувством выплюнуло что-то еще. Что-то совсем крошечное, почти невидимое. А я даже ржать перестала от удивления. В трех шагах от меня, словно в ускоренной съемке, из-под земли пробивался росток. Сначала он был совсем крошечным. Но вот он все увереннее и увереннее раздвигает траву, тянется вверх, к солнцу. Вот он мне по колено, по пояс. Когда деревце стало ростом с меня, на нем разом раскрылись сотни бутонов, и несколько секунд ветви были усыпаны прекрасными белоснежными цветами. Дерево росло, и цветы превращались в завязи, а завязи становились... яблоками. Нет, честное слово! Настоящими ярко-красными яблоками. Наконец яблоня «остановилась в развитии», а я все никак не могла сдвинуться с места. Так и таращилась на нее, разинув рот. В воздухе стоял этот особенный – яблочный – аромат. Такой бывает только осенью и только в яблоневых садах. А сейчас, кажется, май. По крайней мере, май был там, где все это начиналось. И тогда, когда все это начиналось. Может быть, я проспала в животе чудовища все лето? А может быть, даже несколько лет? Но это все равно не объясняет того, что я только что видела... Как будто мультик на дикой скорости прокрутили...

И тут я опомнилась! А вдруг эта ускоренная яблоня сейчас так же быстро состарится и засохнет? Или вообще исчезнет, раз я не радуюсь ее чудесным плодам и не беру их.

Я бросилась к дереву. Яблоки сами послушно ложились в руки и оставались в них. Я набрала в подол футболки штук десять. А сколько их еще оставалось на ветвях!

– Спасибо!

Я больше не пыталась быть вежливой или культурной. Яблоня вряд ли оценит мою воспитанность. Просто меня распирало от радости и благодарности. Хотелось делиться своим счастьем с миром так же, как яблоня только что поделилась плодами со мной.

– Спасибо! – улыбаясь во весь рот, повторила я.

Мне показалось, что ветви слегка шелохнулись от ветра. А может быть, дерево и правда помахало мне.

Я поблагодарила даже чудовище, которое все так же апатично лежало на земле в ожидании новых героев и мерно раздувало ноздри. Почему-то мне казалось, что оно все понимает и действительно хочет помочь. Уже помогло.

В отличие от яблони, Ящер мои восторги проигнорировал, но настроения мне это не испортило.

Я несла яблоки бабушке. И больше не боялась, что не найду пути назад. Как провалилась, так и выберусь обратно. А может, и не проваливалась я никуда. Неважно. Все неважно. Теперь все точно будет хорошо! Березовый сон не врал. Березы вообще никогда не врут. Это еще Варькина мама в какой-то своей книжке писала.

Глава двадцать девятая,

в которой лезут в пекло поперед бабки, едят яблоки и размножаются

Аня

Я снова шла через березовую рощу. Шла и напевала. Свежесорванные яблоки так вкусно, так радостно пахли. И вдруг – впервые за долгое время – мне снова захотелось есть. Не так, как раньше. Это было не старое – тяжелое и мучительное – чувство животного голода. Сейчас мне не хотелось согреться любой ценой, не хотелось чужой горячей крови. Просто невозможно было идти по радостному, залитому солнцем лесу, прижимая к себе целую гору вкуснющих яблок и не грызть их. Придерживая импровизированный кулек одной рукой, другой я выудила первое попавшееся яблоко и вонзила в него зубы. Во все стороны брызнул сладкий желтый сок. Я даже глаза прикрыла от наслаждения. Как же это здорово – просто ощущать нормальный человеческий вкус! Точнее, не человеческий как раз! Уф! Вкусно, короче, очень!

* * *

Как я и подозревала, выбираться ниоткуда не пришлось. За березовой рощицей оказался небольшой, и тоже довольно светлый, дубовый лесок, а за ним снова начались знакомые здоровенные елки. Но они больше не пытались растворить меня в себе. И не пугали. Меня ничего больше не пугало. Я была абсолютно уверена, что со всем справлюсь. Уже справилась! Просто огонь!

Что-то маленькое беззвучно выкатилось прямо у меня из-под ног. Я даже внимания не обратила сначала – камешек задела, наверное. Но это «что-то» продолжало катиться по тропинке передо мной, и чем дальше оно удалялось, тем больше становилось. Так ведь не бывает, да? Больше всего это теперь походило на перекати-поле, только... светящееся. Нет, пылающее. «И велосипед в огне», – мрачно процитировала я про себя. Кажется, расслабляться рано, опять начинается какая-то неведомая фигня.

Огненный шар катился прямо передо мной и опасности вроде бы не представлял. По крайней мере, мне казалось так все время, пока я шла вслед за ним. Вообще-то, не «вслед за ним», а сама по себе, по единственной, между прочим, тропинке. Я шла и думала: «Это не он меня догоняет, а я его... Получается, это он должен меня бояться». Но чем дальше мы двигались, тем тревожнее становилось. Я действительно попыталась догнать странный шар, но он все время оказывался на одном и том же расстоянии от меня – неважно, ускоряла я шаг или замедляла. Тогда я начала изо всех сил вглядываться в него. Теперь внутри мне мерещилась какая-то девчонка. Казалось, что я отчетливо вижу ее пеструю юбку и длинную рыжую косу. Но уже в следующую секунду я понимала, что все это просто привиделось. Нормальный огненный шар, нормально катится прямо по тропинке. Интересно, куда?

И тут впереди показалась та самая избушка мертвой старухи. Ну или моей бабушки – тут как посмотреть. Я не ожидала, что обратная дорога окажется настолько короткой и легкой, и теперь растерялась. Хорошо, конечно, что выбираться из-под земли самостоятельно не пришлось. Но как же все эти странные препятствия и безумные приключения? Без них уже как-то неуютно, непривычно.

Огненный шар внезапно ускорился и направился прямо к дому. В этот момент я наконец поняла, куда он спешил.

Кусты вокруг дома уже полыхали длинными алыми языками пламени.

Я побросала яблоки на землю и со всех ног рванула к дому. Огонь был совсем рядом и мог перекинуться на стены и крышу в любой момент.

– Впусти меня! – закричала я.

Не до церемоний.

Избушка спокойно присела. Как будто ничего не происходит, как будто вокруг не полыхает настоящий пожар. Если она такая умная и может двигаться, почему не удирает? Но думать тоже некогда. Нужно предупредить старуху. Мертвая она или живая, злая или добрая – неважно.

Я неуклюже перевалилась через подоконник и шлепнулась на пол.

– Ба! Бабушка!

Старуха неподвижно лежала на кровати и внимания на меня не обращала. Опять она за свое!

Но в этот раз помощи у нее просить было бы странно. И задание ее я тоже провалила. Никаких молодильных яблочек не нашла. Простые нашла – и те вон разбросала по дороге. Ну и ладно!

Пахнуло жаром, где-то совсем рядом послышался громкий треск. Я подскочила к старухе, схватила ее за плечи и начала трясти. Бабка не реагировала. Может, получится выволочь ее из избы прямо за хвост? Какое уж тут уважение к старшим... Но нет, у меня просто не хватит сил...

Я отчетливо слышала треск пламени, чувствовала запах горящего дерева. Жар накатывал волнами.

В очередной раз дергая старуху за костлявое плечо, я заорала:

– Да очнись ты! Я же помочь тебе хочу!

Бабка резко повернула голову и уставилась на меня. В прошлый раз, даже разговаривая со мной, она не отрывала глаз от потолка. От неожиданности я отпустила ее и шарахнулась к стене.

Треск огня на какую-то секунду стал оглушительным. Кажется, пламя все-таки успело перекинуться на крышу. Ну все. Сейчас мы сгорим заживо... замертво.

Внезапно все стихло. Я больше не слышала ничего, кроме мерного тиканья настенных часов. Странно, в прошлый раз никаких часов тут не было, а сейчас аж уши закладывает.

Бабка смотрела на меня неожиданно молодыми ярко-голубыми глазами и молчала. А потом она улыбнулась. Нет, честно, – улыбнулась! И никаких железных зубов во рту у нее не было, нормальные были, обыкновенные. Хотя, наверное, это ненормально, когда у древней бабки такие красивые белые зубы?

– Справилась с заданием, внученька, – проговорила она нормальным человеческим голосом, нормально открывая и закрывая рот.

Я ничего не понимала. На всякий случай я все-таки выглянула в окно. Там, где пять минут назад бушевал огонь, не было никаких следов пожара. Трава и деревья – все было на своих местах, все оставалось таким же зеленым и сочным, как в тот раз, когда я впервые здесь оказалась. Я помотала головой, закрыла и открыла глаза. Картинка не изменилась. Опять фокусы какие-то? Оборачиваться обратно к старухе не хотелось. Было неловко. Она меня похвалила, а я на самом деле ни с чем не справилась. Вон мои яблочки в траве валяются – яркие красные пятна на зеленом. Да не те это яблочки.

– Я не справилась, – пробормотала я не оборачиваясь.

– Ты еще спорить со мной будешь, внученька? – хмыкнула старуха у меня за спиной.

Я молча пожала плечами. Нет, спорить не буду.

– Говорю, справилась, значит, справилась. А яблочки-то иди подбери да занеси в дом. Это хорошие яблочки, и так хороши, и на компот пойдут. И потом еще пригодятся.

– Ты выбросить их обещала, – не удержалась я, – а я вон и выбросила заранее. На опережение работаю.

– Так то ж я про молодильные говорила. Кому они сдались? А ты нормальных принесла, хороших. Тащи в дом, говорю, пока я не передумала.

Без лишних слов я распахнула окно. Избушка привычно пригнулась, помогая мне выбраться.

* * *

Я за обе щеки уплетала уже третье яблоко. Бабушка сидела за столом напротив, уютно подперев румяную щеку ладонью.

– А я ж тебе, внученька, сразу предлагала еды живых, да ты нос все воротила.

Кажется, я покраснела. Вспомнила, как меня мутило от запаха теста, и неопределенно передернула плечами.

– Да ты не переживай, я все ведь понимаю. Ты ж не из вредности отказывалась. Не могла еще, значит, еду живых-то есть.

Я моргнула. В памяти роились какие-то сказочные истории с совершенно обратным смыслом. Там вроде как живым в царстве мертвых ничего есть нельзя было. Ну, чтобы не остаться там навсегда. А если я вроде как неживая, но прошусь домой... Ох, права, значит, бабушка. Правда помочь хотела. А я... Я могла бы и через «не хочу», ну хоть чуть-чуть...

– Не могла бы. – Она даже головой покачала. – Если можешь, сразу чувствуешь. Вот, ты уже и почувствовала.

Она смотрела на меня взглядом, которым бабушки смотрят, как их любимые толстощекие внуки доедают вторую тарелку борща с пирожками.

Наконец я выбросила в окно третий огрызок. Мусорить не хотелось, но бабушка так и сказала:

«Швыряй в окно, прорастут семечки – сад будет», вот я и швыряла.

– А что это вообще было – с пожаром? Опять шутка какая-то? Иллюзия? Гипноз? Галлюцинации? Как с полетом сквозь землю, как с Ящером?

Меня просто распирало от вопросов и догадок. Но бабушка только рукой махнула.

– Глупости какие! Гипноз! Понапридумывают галлюцинаций всяких. Толава это в гости заходила, Мать Огня, по-вашему. Давно мы с ней не виделись, вот и заглянула. У вас-то по домам ей ходить нельзя, вот она и скучает. А ко мне завсегда можно, я встречу да накормлю, только рада буду.

Я ошалело уставилась на бабушку. Толава? Опять какая-то «мать», и опять ничего не понятно. Не надо было никого «спасать», что ли? Это просто соседские посиделки были? Такие, с огоньком? А я их своими криками и суетой испортила? Гостью из дома вытолкала?

Бабушка смотрела на меня и улыбалась. Так, словно не она игнорировала меня еще совсем недавно, словно не она разговаривала со мной, как безразличная тетка в окошке регистратуры. Впрочем, она и сейчас на вопросы толком не отвечала. А где, как не у нее, мне про всех этих «ав» узнать? «Кудава, Ведьава, Вармава, Вирьава, Толава», – скороговоркой проговорила я про себя, чтобы запомнить покрепче. Вот бы здесь был Интернет!

– Последнее задание у нас с тобой осталось, внученька.

Она так и сказала: «У нас с тобой». Может быть, я все-таки правильно все сделала и она благодарна мне за спасение из огня? Пусть даже это и неопасный огонь был, дружеский...

Это все, конечно, хорошо. Но я никак не могла успокоиться. Я не по-ни-ма-ла! Нет, ну допустим. Какой-то непонятный Керемет взял и разыграл меня. Окей, сама виновата. Нечего в Интернете с кем попало разговаривать. И дурацкие ритуалы нечего проводить. Но почему этот Керемет ни разу не поинтересовался моей судьбой? Не пришел посмотреть и поржать хотя бы? Нет, он вообще не появлялся! Как будто его в этой истории просто не было! Почему я выполняю такие странные и бессмысленные задания? Почему не борюсь с чудовищем и даже не спасаюсь от него, а просто лежу у него в пузе и жду, когда оно меня выплюнет? Почему встречаю всех этих теток, которые называют себя «матерями» чего попало? Почему не совершаю никаких героических поступков, просто брожу по лесу и тихо охреневаю? Какой в этом всем смысл? Где логика? И как спросить обо всем этом вслух?

А, ну да, вслух спрашивать совсем не обязательно.

– Да нет никакой логики. Ни у вас там, ни у нас здесь. – Бабушка сказала это просто, как будто ни капельки по этому поводу не огорчалась и даже не удивлялась. – Есть только твой выбор и его последствия.

А вот это уже знакомые слова с понятным смыслом. Так папа часто говорит. Он говорил так, когда я сообщила, что фамилию поменять хочу и что музыкалку бросаю. Музыкалку я, кстати, бросила, во втором классе еще. И это было правильное решение. Последствием его стало то, что у меня появилось больше свободного времени и сил на действительно интересные вещи. Ну и то, что я, наверное, никогда не стану пианисткой. Счастье-то какое! Насчет фамилии – впереди еще целый год, чтобы подумать. Если, конечно, я выберусь отсюда. Потому что здесь уж точно нет никакого потустороннего МФЦ. А главное, всем абсолютно все равно – Гусева я или Лебедева. Я вспомнила огромных – страшных и прекрасных – птиц на озере. Нет, теперь гуси больше никогда не будут казаться мне смешными домашними увальнями. Впрочем, сейчас нужно думать о другом. Я уже открыла рот, чтобы задать следующий вопрос...

– А выбор ты сделала, – неожиданно продолжила старуха. – Сама. По собственной воле два раза поменялась.

– Как это «поменялась»? – обалдело переспросила я.

– Сначала с Кереметом обменялась, потом с мавкой. Отдала умение творить и человеческий облик. Получила... Как это там у вас называется? Сверхспособности?

Смотрела она на меня без ехидства, но как-то неодобрительно. Словно я и правда ее внучка и ей за меня очень стыдно. Я уныло молчала. Но бабушку словно прорвало. Теперь она решила объяснить мне все. Вообще все. Даже то, что я предпочла бы и дальше не понимать.

– Вот, отказалась ты от умения сочинять, считай, от творческого начала отказалась. Так повлиять ни на что и не можешь. Бродишь тут, ноешь про «отсутствие логики». А все понятно, внученька, все логично. Ровно как ты хочешь.

– А он... Ну, Керемет этот... Он это все зачем? Если он такие штуки вытворять может, зачем ему с какой-то девчонкой меняться? Правда, что ли, дурацкие стихи без меня писать не умел?

– Ох и дурочка ты все-таки, – покачала головой бабка. – Это ты дурацкие писала. А стихи... Да любой, созданный вами, людьми, текст – всегда заклинание. Просто кто-то из этих ваших «писателей» знает об этом, а кто-то – нет. Но от знаний ихних толку мало. Тут талант нужен, а не знания. Не отдала бы этот талант Керемету, в любой момент могла бы вернуться. Ты хоть пробовала обратный заговор создать?

Я вспомнила, как бродила по лесу и удивлялась гулкой пустоте в голове, тому, что даже дурацкую считалку пересочинить не могу... И вздохнула. Наверное, уже в сотый раз.

– Но ему-то это зачем?

– Ему незачем, – согласилась бабушка. – Просто он увидел, что и тебе незачем. Проверил даже. Вот и забрал. Потом еще с кем-нибудь поменяется. Кому нужнее. Может, даже с тобой.

Ого!.. Я бы с удовольствием обратно поменялась.

– А девочка... Ну эта, как там? Мавка?

– А мавка хотела человеком быть. Чем ей тут плохо, и не знаю. Но вот переклинило ребенка. Это тебе повезло еще, милая, что мавку встретила, а не варду. Это у вас там делить любят: «славянское», «мордовское», «татарское», еще какое. А у нас тут всякое водится, вперемешку. Мы паспортов не спрашиваем.

Я вспомнила сияющие искренним восторгом глаза девчонки и эти ее странные, почти издевательские слова – «хочу быть такой, как ты». Ясненько.

– А кто такая варда? И почему мне повезло, что я не с ней поменялась?

– Ты, внучка, кого не надо не кличь лишний раз, вот и узнать не придется. – Бабушка усмехнулась чему-то своему и добавила уже добрее: – А мавка-то узнала, что ты меняться готова, вперед себя в город и побежала. Все боялась, что опередит кто. Да кому оно надо, счастье такое, кроме этой дурочки да той другой твари? Люди вон толпами к нам уходят. Человеком-то быть тяжело.

– Тяжело, – уныло подтвердила я. И тут же вспомнила: – А эта... ну вторая, которую не кликать? Ей легко?

– А она и не пытается. Она человеком только притворяется. Притворяться-то оно завсегда легче.

Я кивнула. Тоже не поспоришь. Я вот отлично притворялась сколько себя помню. Что ни о чем не переживаю, что все мне легко дается, что я – звезда... Так притворялась, что аж сама поверила.

– Останешься, может? – спросила вдруг бабушка. – Ты у нас вроде пообвыклась. Дальше – легче будет. Многие остаются.

– Нет! – Я чуть не подпрыгнула на месте. – Меня ждут! Я обещала. Варька сказала, что у меня получится. Она... Она правда верит, что я... Ну... Лучше, чем я есть. Умнее, сильнее. А вдруг это все правда, а я даже не попробовала не казаться лучше, а правда – быть! И вообще. Там, у нас, интереснее.

– Ишь ты! – хмыкнула старушенция. – Чего я только от людей не наслушалась. Но что у вас там «интереснее», еще не слыхала.

– Интереснее, – упрямо подтвердила я. – Что там за последнее задание?

* * *

Но и тут не обошлось без подвоха. Я опять не могла ни на что повлиять. Нормальное задание – это когда ты – вот лично ты – можешь его выполнить. Пусть будет тяжело или страшно. Или страшно тяжело. Но ты сам отвечаешь за результат. А я в который раз оказалась в роли бестолкового, ничего не понимающего персонажа, который просто идет или ждет. Непись в компьютерной игре. В этот раз даже идти никуда не требовалось. Требовалось дождаться, чтобы кто-нибудь оттуда, из нормального мира, меня тупо спас. Точнее, даже не спас, просто узнал и назвал по имени.

Ага, проще некуда. Одна проблемка – в городе меня никто в упор не видит. А мои собственные родители и одноклассники уверены, что со мной все в порядке и я по-прежнему хожу в школу. Все... Кроме Варьки с Кириллом! И тут меня словно изнутри что-то толкнуло. Они же приходили ко мне и... видели меня. Почему я тогда даже не удивилась? Так хотела сожрать кого-нибудь из них? Так устала от бесконечной череды недоприключений? Варька еще сказала, что они специально ко мне шли. И про проводника сказала – про эту вот бабушку, которая напротив меня сидит. Целую инструкцию по ее поиску выдала.

– Сюда приходила девочка? – подпрыгнула я на стуле. – То есть девочка и мальчик. Приходили?

А вдруг они встретили какого-то другого, своего проводника?

Но старуха разулыбалась еще сильнее. Словно она загадала мне загадку и очень ждала правильного ответа, болела за меня, и вот – я ответила правильно.

– Приходили, милая, приходили. И еще придут. За тобой.

Я выдохнула. Не знаю, как Кирилл, а Варька меня точно узнает! Последнее испытание будет пройдено, и все это наконец закончится! Забудется, как страшный сон.

– Они где-то здесь? Мы можем их позвать? – Я вскочила и выглянула в окно.

Бабушка снова кивнула:

– А зови, милая.

Я не стала задавать лишних вопросов, просто распахнула створки окна и громко – на весь лес – закричала:

– Варька-а-а! – И секунду подумав: – Кири-и-илл!

Мой голос разлетелся по лесу, словно крик какой-то огромной птицы, множества огромных птиц. Мне даже страшно стало. Не может человек так громко кричать.

– Ва-а-а-рь-ка-а-а!

Теперь к моему – совершенно не моему – голосу примешивался какой-то шум. Резкие птичьи крики. И еще что-то... Словно белье на ветру хлопало. Множество огромных простыней. «Крылья!» – наконец догадалась я.

Но откуда здесь столько птиц? И что это за птицы – с такими страшными громкими голосами, с такими огромными крыльями?

И тут я увидела, как с неба один за другим падают те самые гуси-лебеди, которыми я любовалась на озере. Кажется, это была одна стая. Хотя такого просто не бывает! Не могут вместе жить разные виды птиц... А лебеди, кажется, вообще стаями не живут... И утки еще эти белые – вообще не в тему.

Лужайка перед домом мгновенно стала белоснежной. Огромные птицы, так красиво парившие высоко в небе, теперь смешно переваливались с боку на бок. Толкались, точно так же, как там, на озере. И кричали, кричали... Мне почему-то захотелось перекричать их. Казалось, они галдят специально, чтобы Варька меня не услышала. Чтобы не поняла, откуда я зову ее, что я вообще ее зову.

Я почти вывалилась из окна и тоже начала махать руками и кричать все громче и громче. То ли птиц прогоняла, то ли пыталась подать сигнал.

* * *

Я сильнее всех хлопала крыльями. Громче всех гоготала. У меня были самые красные лапы и самый острый клюв. Но и этого мне было мало. Меня вообще было мало. Но я уже знала, чувствовала, что нужно делать. Несколько секунд, одно горячее искреннее желание – и теперь я – стая. Каждая из этих больших, страшных и гордых птиц. Если поймают или убьют одну, не страшно. Меня еще много. Я – все. Я – везде.

Расправив крылья – множество огромных крыльев, – я поднялась над домом, над лужайкой, над лесом. Парила в безмятежно-голубом небе и любовалась собой – сотнями сотен белоснежных сильных птичьих тел.

Глава тридцатая,

в которой снова смотрят на себя со стороны и не хотят меняться

Аня

Но уже в следующую секунду птицы вдруг исчезли, и с головокружительной высоты я увидела... себя. По частям. Разобранную и разбросанную. Как в жутковатой детской песенке «Из чего же сделаны наши девчонки?». Конечно, это были не части тела, но... расчлененка, наверное, показалась бы мне менее страшной. Вот мои блокноты и скетчбуки с буковками и рисунками, вот диплом «За лучшее лирическое стихотворение», вот само стихотворение о любви к Кириллу, вот злость на Кирилла – такая же материальная и видимая, как бумажный блокнот, вот обида на родителей, вот обида на Юлию Анатольевну, обида на Варьку... Неужели я почти наполовину состою из обид? Ужас какой! А вот еще что-то... Что-то маленькое и светящееся вылезает из-под большой черной злости на Варьку. Злость расплывается бесформенным пятном, не выпускает это маленькое.

Но я все равно его вижу. И оно все равно карабкается на свободу. Это наша с Варькой дружба. Мне никто не подсказывает, и бейджика на ней, конечно, нет. Я просто знаю, что это такое, и радуюсь, и болею за нее. А это маленькое теплое пятнышко становится все больше и больше, все сильнее. Выбирается наверх и... заливает светом все вокруг. Я смеюсь от счастья, от радости за эту маленькую победу. И вдруг снова оказываюсь на земле, в собственном теле.

Кружится голова. Где-то совсем рядом громко лает собака. Раздаются какие-то голоса.

* * *

– Это она! – закричала Варька у меня над ухом и больно ткнула пальцем в плечо. – Аня! Это ты!

Я машинально потерла плечо. В ушах, громче Варькиного крика, прозвучало мамино коронное: «Анютка, соберись уже!» И я собралась.

Я бросилась обнимать Варьку, а потом даже Кирилла этого. Теперь у меня в голове просто не помещалась мысль о какой-то глупой влюбленности в него. Человек и человек. Человек, который полез спасать меня, рискуя собой. Понятно, что спасал он не меня, а Варьку. Но так даже лучше. Правильнее, честнее. Почему с ними ТетьИнгин Чижик, я даже выяснять не стала, просто шмякнулась на землю, чтобы обнять и его.

Рядом не было никаких избушек, старушек, птиц. Ничего такого. Мы стояли (а конкретно мы с Чижиком сидели) на траве в нашем городском парке. Место было неуловимо знакомым. До меня доносился детский смех и какая-то музыка. Наверное, мы недалеко от площадки с аттракционами. Ничего потустороннего, ничего странного или страшного.

Но я все-таки огляделась по сторонам и, сама не знаю у кого, тихо спросила:

– Все? Теперь я свободна?

– Все! – радостно ответила Варька и шлепнулась на землю рядом со мной. Немножко помолчала, сияя глазами, и вдруг выплюнула себе на ладонь жвачку.

– Всё, – ворчливо сообщил Кирилл, присоединяясь к нам, и... тоже выплюнул жвачку.

Они синхронно завернули свое добро в какие-то бумажки и рассовали по карманам. А я подумала, что жевать вместе «Лав из» – занятие для парочек не старше пяти лет. Но, конечно, промолчала. Не все глупые и вредные мысли стоит озвучивать.

В кармане неожиданно пискнул телефон. Надо же, а я думала, что потеряла его в лесу.

В мессенджере красовалось сообщение с незнакомого номера. «А давай обратно меняться? Твой К.».

Не знаю, откуда во мне взялись эти слова, но я, не задумываясь, выпалила их, глядя прямо в зеленые заросли:

– Все свое возьми себе. – И добавила: – А мое мне останется.

В зарослях резко и раскатисто закричала какая-то птица.

– Вот, даже кукушки над тобой угорают, – прокомментировал Кирилл.

– И правда, словно смеется, – улыбнулась Варя. – А знаешь... Это ведь не мы, это Чижик птиц разогнал... Ну там. Они страшные такие были, огромные! А он их совсем-совсем не боялся. И всех прогнал. Кроме одной. – Она хихикнула.

Настоящее собачье счастье – это когда тебя чешут сразу шесть рук. Чижик подтвердит!

* * *

Мы гладили Чижика, и я рассказывала ребятам все, что успела сочинить для последнего звонка вместо того глупого стихотворения, которое даже Юлии Анатольевне не понравилось. Идеи меня просто переполняли! Варька, как всегда, лучилась восторгом, а Кирилл только иногда одобрительно хмыкал, но от него большего и не дождешься.

Вдруг из дальних кустов появилась чья-то фигура. Точнее, фигурка. Девочка была невысокой и очень худенькой. Почему-то она казалась неуловимо знакомой. Она неуверенно шла к нам. Наверное, тоже не любит мимо шумных компаний ходить, сейчас пройдет дальше – вглубь парка – и облегченно выдохнет. Но девочка неожиданно остановилась прямо возле нас. Варька вскинула голову и вдруг засмеялась.

– Аня, знакомься, это Яна! Твоя... Ой! Моя... эм... троюродная сестра! Она к нам в город переехала. Пока без родителей. У нас с мамой жить будет.

Девчонка робко улыбнулась и кивнула.

Кирилл посмотрел на Варьку, посмотрел на девчонку и театрально закатил глаза. Чего он так? Нормальная девочка. Симпатичная даже. Лицо такое... располагающее. Смотришь – и кажется, что всю жизнь ее знала. Кажется, я ей тоже понравилась.

Немного подсказок для Ани и ее друзей

Вáрда – в мордовской мифологии злой дух. Появляется в виде старухи, женщины или девочки-оборвыша. Очень завистлива. Любимое занятие – выдавать себя за кого-то другого. Может обманом отнять у человека его внешность и одежду и занять его место. Еще любит превращать пьяниц в свиней и ездить на них верхом.

Вармáва («Мать» или «хозяйка» ветра) – в мордовской мифологии дух ветра. Может вызвать бурю, принести в поселение болезнь, а вместе с Толавой – и вовсе раздуть пожар. Пользу иногда тоже приносит. Кириллу, например, помогла. Он же хотел «ветра в голове».

Ведьáва («Мать» или «хозяйка» воды) – в мордовской мифологии дух воды. Похожий персонаж (Вуд-Ава) есть у марийцев. Чем-то напоминает славянского водяного, но во многом отличается. Может появляться в облике молодой женщины, старухи, некоторых животных и рыб. Человеку может как помочь, так и навредить. Потусторонние силы – они вообще такие. Ане Ведьава решила помочь. По поверьям, она вообще чаще помогала девушкам и женщинам. А вот парней иногда топила просто для развлечения.

Вирьáва («Мать» или «хозяйка» леса) – в мордовской мифологии дух леса. Марийцы зовут ее Кожла-Ава. Как и славянский леший, может вывести человека из леса, а может заставить заблудиться в трех соснах и даже защекотать до смерти. В мордовских сказках постепенно взяла на себя роль Бабы-яги. Любит слушать сказки. А если сказки рассказывать надоело и хочется домой, уйти от нее можно, пятясь спиной вперед. Она не разберет, куда уходят следы (ну или посчитает, что с сумасшедшими и связываться нечего).

Гуси, лебеди, утки и т. д. – А вот тут просто идем и читаем про культ водоплавающей птицы у финноугорских народов. Ключевые слова «Великая птица». Можно еще «Иненармунь» набрать. Если коротко: птичка помогала создавать мир и сейчас воплощает в себе единство трех начал: земли (может ходить), воды (может плавать), воздуха (может летать).

Избушка на курьих ножках – натурально портал из мира живых в потусторонний мир (царство мертвых). По одной из версий, древняя форма захоронения – гроб, установленный на двух высоких пнях (чтобы дикие звери не лезли внутрь). Вспоминаем сказочное «Лежит Баба-яга, костяная нога, из угла в угол, нос в потолок врос» (покойник в домовине). Человек, по какой-то надобности желающий попасть на тот свет (чаще всего какой-нибудь Иван-царевич или Иван-дурак, но Варька тоже годится), заходит в такую избушку через дверь и особым образом просит помощи у хозяйки. А вот Аня, как и другая нечисть, лезет в окно. Про нечисть, которая не может переступить через порог, а в окна шастает запросто, почитать тоже очень интересно. Заодно узнаете, зачем нужны резные наличники.

Кстати, про Бабу-ягу. По одной из версий, в этом образе совмещаются черты умершего предка и жрицы, отвечавшей за погребальный обряд (проводник как он есть). Огонь возле избушки тоже появляется неспроста. «Курьи ножки» – это те самые окуренные дымом столбы, на которых размещался гроб. А еще наши предки покойников не только в домовинах на столбах оставляли, но и сжигали.

Керемéт – в религиях народов Поволжья либо священное место поклонения духам предков (обычно роща), либо дух, противостоящий верховному богу (часто не из злого умысла, а из чувства противоречия и даже хулиганства), посредник между духами Верхнего и Нижнего миров. По одному из чувашских поверий, Керемет – вообще сын верховного бога. Подстрекаемые злым духом люди сожгли его и развеяли прах по ветру (после чего и образовались те самые священные рощи). По другим поверьям, Керемет сам злой дух. Как и с любой другой потусторонней сущностью, с ним лучше не связываться. А вот почитать про него стоит.

Куд – по-мордовски «изба» (мокшанская версия). По-эрзянски – «кудо». Кажется, Аня нашла картинку, подписанную по-эрзянски.

Кудáва («Мать» или «хозяйка» дома) – в мордовской мифологии дух дома. По поверьям, обитает под печью, порогом, в подполье или в переднем углу дома. Кто вспомнит про домового, будет прав.

Мáвка («навка», от «навь» – мертвый) – персонаж южнославянской мифологии. По народным поверьям, мавками становятся дети, проклятые родителями, похищенные нечистой силой или умершие некрещеными. Кстати, мавки умеют превращаться в птиц.

Береза – одно из любимых деревьев мордвы. У мокшан считалась символом трех миров. Часто представлялась как мировое древо, древо жизни. Такие деревья уж точно не врут.

Пчелы – очень важные для мордовской мифологической картины мира существа. Это проводники между мирами, а согласно фольклору эрзян, покровительствует им сам Нишке-Паз – бог неба, солнца, огня и света.

Толáва («Мать» или «хозяйка» огня) – в мордовской мифологии дух огня. У марийцев звалась Тул-Ава. Могла устроить пожар, а могла очистить от болезней и годами помогать обогревать дом и готовить пищу. Кстати, во время пожара в огонь часто бросали яблоки. Так что Аня все сделала правильно.

Мифология многочисленных народов, живущих на территории нашей страны, круче любых хорроров и приключенческих романов! А как переплетаются в современном мире древние славянские, финноугорские, тюркские и многие другие верования – нарочно не придумаешь. И обо всем этом написано множество прекрасных книг – художесвенных и научных, взрослых и детских, серьезных и хулиганских. Достаточно просто поискать и найдется что-то, что зацепит именно вас. Удачи в поисках!

P.S. И не доверяйте трикстерам!