Name: Гражданская война
Author: Виктор Мишин
ISBN: 978-5-17-183874-4

Виктор Мишин
Я из Железной бригады. Гражданская война

Николай Воронцов и его товарищи по оружию продолжают борьбу с врагами советской власти. Революция свершилась, как и в известной истории, власть перешла к партии большевиков, но противники новой власти очень не хотят делить ее с простым народом. Кровь льется рекой, гибнут тысячи ни в чем не повинных людей, в России происходит самое страшное, что могло произойти, – Гражданская война. Любой может стать врагом, даже близкий друг или родственник... Сумеют ли наши стрелки уцелеть в этом пекле и начать строить новую страну и новую жизнь?

Серия «Фантастический боевик. Новая эра»

Выпуск 94

Я не смог сразу вернуться домой. Мне было очень больно и плохо. Никогда еще за всю службу мне не было так плохо! Я убил человека, плохого или хорошего, неважно, но он был настоящим человеком. Он не пошел против самого себя, а служение новой власти в лице большевиков воспринимал именно как пойти против себя. Против страны, против народа. Влезая в это добровольческое движение против большевиков, он знал наперед, как и что будет, но, видимо, думал, что сможет держать под контролем своих людей. Но люди, после известных событий начала семнадцатого года, сошли с ума. Да, формально они вроде как служат Белому движению, но своеобразно. Наверняка у того же Анненкова, Семенова и прочих одиозных атаманов ситуация похожая. Они вроде как командуют, но возьмись они навести порядок в своих частях, запретить грабить и убивать, их поднимут на штыки собственные солдаты. Тут, как говорится, вход – рубль, а вот выхода нет вообще.

Большинство маргиналов восприняли весь этот переворот как разрешение всех их проблем. В людях открылись самые гнусные, самые мерзкие качества, какие только могли быть. То, что получилось после революции, слишком сильно отличалось от привычной жизни, вот народ и не выдержал. И ведь это не только в армии, на гражданке такого тоже хватает. Кто-то завидовал соседу, кто-то даже ближайшим родственникам, вот и понеслось дерьмо по трубам. Грустно это все и... Страшно.

И одновременно с этим находятся люди честные, на наше благо, именно в стане большевиков. Ведь как... такая анархия была после семнадцатого года, а взять хотя бы службу Дзержинского... Люди идут служить в ЧК не просто за паек, есть и очень идейные, мечтающие побороть преступность и добиться лучшей жизни для общества. Думаете – фантастика? А вот и нет, сам убедился и не раз. Молодые парни, работающие по городу, пытающиеся расследовать преступления и одновременно грызущие гранит науки, под руководством тех немногих опытных сотрудников, что остались живы и приняли новую власть. И так везде. Кто-то идет в ЧК, кто-то на заводы и фабрики, всегда найдутся такие личности, благодаря которым общество переформатируется и вновь начнет жить нормальной жизнью.

Вольница бандитская скоро закончится, давить ее будем еще долго, но обязательно раздавим. Если бы все было иначе и люди шли в ЧК только за властью и возможностью безнаказанно грабить, то из кого бы сложилось затем НКВД-КГБ-ФСБ? Вот об этом и говорю, что не все так плохо.

* * *

Сработали мы с Иваном чисто, причем он предлагал мне не участвовать, видя мое настроение, но я отказал. Почему-то я знал, что имею право на такое, только я. Можно сказать, Марков заранее простил меня за этот поступок. Невероятной души человек, оттого мне и плохо сейчас, аж есть не могу. Не знаю, что это было, симпатия с самого начала, как увидел его еще тогда, на войне в пятнадцатом году, или что-то другое? Я просто чувствовал, что в душе этот человек совсем другой, не жестокий убийца, каким его рисовали в моей истории, а именно – человек. Радеющий за страну, армию и народ. По-своему, может, и не так, как стоило бы, но искренне. Мы все разные, и у каждого из нас свой взгляд на тот или иной предмет, поэтому нельзя так просто и категорично о чем-то заявлять. А тем более судить, как мы в будущем, с высоты прожитых лет. Сам такой, хоть и тяжело это признать.

Отпустив нас тогда в Калаче, Марков знал, что мы уедем недалеко. Так и вышло. Обогнали войска белых и въехали в Царицын. Приняли нас вновь грубо, но от этого печально было именно тем, кто принимал, мы с Ванькой не собирались более терпеть выходки всякого отребья, каким-то чудом оказавшегося при власти. Кажется, пару рук и ног все же поломали, но это малость. Когда по нашу душу прибыли те, кто всерьез уже мог что-либо решать, я потребовал встречи с главным начальством, тем, кто отвечает за оборону города, и спустя каких-то полчаса меня принял Фрунзе. Надо признать, что случилось это довольно случайно, он просто оказался поблизости и услышал мой громкий и дерзкий голос, только благодаря этому встреча и состоялась. Его настойчиво прятали от меня или меня от него, но все же мы свиделись. Творился в городе беспредел, как мне показалось, никто толком ни за что не отвечал, но делал такой умный и деловой вид, что аж тошно было. Наши бумаги из столицы просто игнорировали, и было просто чудом, что мы встретились с главнокомандующим.

Говорили мы долго... Из Москвы товарища Фрунзе о нас предупреждали, и он ждал, но встреча случилась только сейчас. Обещал разобраться с теми, кто препятствовал. Я рассказал ему о глупости его подчиненных, которые встретили нас в первый раз, Михаил Васильевич долго ругался, поминая комиссаров не очень приятными на слух словами. Дальше – больше.

Я сообщил о подходе войск Маркова и о том, что нас с Терещенко банально слили. От этого Фрунзе пришел в еще большую ярость, и следующая новость о барыгах, постоянно вывозящих продовольствие из Царицына белым, прошла уже легче. Михаил Васильевич не особо распространялся, но дал понять, что работа идет и в этом направлении, и помог ему тут с этим Дзержинский, прислав из столицы группу чекистов с приказом вывести всю эту контру на чистую воду. Люди работают, хоть меня и удивляло это, но дело обстояло именно так.

* * *

Белых в городе ждали. Ждали и готовились к нападению. Войнушка случилась жестокая, но достаточно короткая. На второй день наблюдений за полем боя, – а ударили марковцы вдоль Волги, с севера, перерезав перед этим дорогу к столице, – мы с Иваном заметили его. Того, за кем сюда и приехали. Он словно специально... Да, блин, я уверен, что специально находился во главе армии, на белом коне и направлял войска своим примером. Поставил точку в своей жизни, как и говорил я сам.

Мы с Ванькой занимали старую разбитую водокачку в селе, примыкающем к городской черте. Тут вообще черт ногу сломит, в будущем это будет район Волгограда, сейчас – деревня деревней, да и сам Царицын почти весь деревянный, но красивый, зараза. До цели было больше трехсот метров, но это и хорошо, я не видел лица, иначе рука бы дрогнула. Стрелял остроконечной, не хотел рвать Леонидовича, мои тупоносые для врагов, а не для бывших друзей. А его считал если и не другом, то точно не врагом. Попал туда, куда целился, в грудь. Пуля, быстрая и острая, на таком расстоянии даже не выбила генерала из седла. Он просто откинулся назад, а затем опустился телом на шею коня. Белая папаха слетела с его головы и плюхнулась под ноги коня. Красивая смерть, хоть и невидимая для лихого генерала. Надеюсь, он даже не понял, что произошло, земля ему пухом.

Вокруг тела убитого Маркова началась суета, но не особая. Конница продолжала идти вперед, на пулеметы и пушки, становилось жарко, и мы осторожно ретировались. Бой был, но достаточно скоротечный. К вечеру пришли новости, что армия Маркова отошла на бывшие позиции и встала в оборону. Стреляют из пушек по городу, в Царицыне пожары и разрушения. Новость принесла и причину остановки, все подтвердилось, прославленный генерал погиб, в штабе Фрунзе царило ликование, но мы с Ваней тихонечко покинули этот праздник, не для нас он. Да и рано веселиться, армия никуда не делась, как вломят завтра поутру, будет вам, товарищи большевики, праздник.

С самого утра, объяснив Фрунзе свою идею, получили в помощь взвод солдат из старослужащих, тех, кто еще недавно немца давил на фронте, и отправились назад, в Новочеркасск. Я так и сказал Ваньке: раз уж так случилось, что мы уничтожили Маркова, то уж тем, кто на самом деле был для нас врагом, точно не жить. Мы ехали за Красновым. Да, тот сидит в Новочеркасске со своими казачками, но ему это не поможет.

Побывав в городе, хоть и недолго, мы немного знали, где и что находится. Торопились по одной причине – похороны и отпевание Сергея Леонидовича состоятся послезавтра, разведка и у большевиков работала. Кстати о разведке... Сообщили в Москву, лично Деникину, о первоначальном провале, требовали принять меры по расследованию предательства. Тот позволил себе даже выругаться, но не на нас, а на затаившихся врагов, обещал навести порядок.

Наш взвод хоть и был переодетыми солдатами, но внешне они все же походили на казаков. Да, вряд ли умеют так же ловко драться верхом. Для солдат лошадь – скорее средство передвижения, чем боевой помощник, но все же мы не должны бросаться в глаза настоящим казакам. Да и траур у них тут, наверняка половина будет пьяней вина.

Улица, под прямым углом, словно луч или копье, оканчивалась красивым собором в центре города. Народу... Наверное, Ленина меньше хоронило, и ведь это еще не похороны и не отпевание. Сочувствующее подполье предоставило нам квартиру в деревянном двухэтажном доме, на этой же прямой, но довольно близкой от собора улице, и наша работа на первый взгляд выглядела невыполнимой.

– Я бы лучше подорвал их всех, разом, и ничего мудрить бы не пришлось, – заявил нам командир взвода нашей охраны, ну или сопровождения. Мужик немолодой, с плешью под кубанкой и длиннющими усами – куда там Буденному.

– Зачем мирняк убивать, нехорошо это, – заметил я в ответ. Многие вообще не рассматривали жертвы среди простого люда как что-то плохое, их как будто бы и нет, этих самых мирных граждан. Я так не могу.

– Да ты посмотри, командир, как они все бесятся!

На площади перед собором и вправду стояла нездоровая суета.

– Они же все здесь за белых! И как нам с ними потом жить? От них же всю жизнь будешь ждать удара в спину или яда в чашку. Не дадут они нам спокойно жить потом, да и людишек наших трепать не перестанут...

И это, к сожалению, тоже правда.

– Когда мы придем, будем обязаны показать себя лучше, чем были эти, – я указал на стройные шеренги конных казаков. – Принесем с собой достаток и заботу, покой и внимание к простым людям, получим в ответ лояльность местного населения. Будем гнобить их, грабя и убивая, как делают белые в наших селениях, добьемся похожей реакции, они встанут против нас с оружием в руках. Оно нам надо?

Командир промолчал. Хоть и говорил я такое, да сам был не очень в этом уверен, всякое тут будет после установления советской власти.

Дом был очень хорошо расположен, но не для акции с таким количеством народа на улицах. Ванька сейчас шарится где-то поблизости, ищет подходящее место, нам нужна высота. Найти такое место здесь, на главной площади города, довольно проблематично, застройка-то вся деревянная, даже двухэтажное здание – скорее исключение.

– Нашел, – прибежал через пару часов Малой. – Нашел, но нужно готовить.

– Нужно, значит, приготовим, – констатировал я. Это ж не полигон, конечно, надо что-то подготовить.

– Надо дерево подрезать, точнее, ветки, и на разном уровне. – Ванька, общаясь со мной с пятнадцатого года, совсем изменил манеру разговора.

Здесь-то я описываю своим языком, даже чужую речь, но Ванька и так говорит гораздо современнее всех местных. А вот помню Старый ни фига не перенимал мои обороты и словечки, считал половину из них неподходящими, а вторую половину – пошлыми, постоянно оговаривал парней, когда они болтая вворачивали что-то из услышанного от меня. А вообще, как мне показалось за годы в этом времени, люди довольно легко перенимали мою манеру разговора и отдельные словечки. Все же раньше, до революции, язык был куда мудренее, большевики правильно сделали, когда изменили его в моей истории, да и здесь скоро проведут реформу.

– Помочь?

– Сам справлюсь, но надо присмотреть за мной.

– Бери пару бойцов и, как стемнеет, вперед, – сказал я свое слово.

Отвлекающий маневр, а по сути самое опасное из того, что предстояло провернуть, лежит как раз на наших бойцах сопровождения. Завтра, во время выхода процессии из собора, они должны поднять шухер где-то поблизости от площади, привлечь к себе внимание. Без этого, увы, наша работа окажется точно последним разом. Как сообщил Ваня, место для стрельбы он обнаружил совсем рядом. Это вновь была водокачка, превратности судьбы, не иначе. Но на линии выстрела растут деревья, конкретно тех, что нам мешают, сразу два. Мы проделывали нечто подобное, и Малой знает, что надо делать, тем более сам и предложил. Если Ваня говорит, что нужно подрезать ветки, значит, общая видимость есть, но для выстрела рисковать не стоит. Сделает «окна», через них и отработаем. А отвлекающий нужен, так как дистанция всего двести метров. «Банки» у нас для винтовок есть, но они больше для гашения вспышки, звук почти не глушат, это не полноценные глушители, но благодаря тому, что расстояние столь мало, использовать будем ослабленные патроны со спиленными носиками у пули.

После тренировок и подгонки вооружения в школе, в боевых условиях этим комплектом мы еще не работали, поэтому нужно вновь сейчас выползать из города и, отъехав подальше, испытать и вновь пристрелять стволы. А это опасно. Ходить туда– сюда во вражеском окружении сложнее, чем просто прийти и, сделав дело, уйти. Но без этого нельзя. Хорошо, есть прикрытие сейчас, и если кто-то до нас докопается, постараемся устранить по-тихому, не привлекая внимания. Вообще тут кто только не шатается. Военные всех родов войск, дезертиры и гражданские, бабы и старики, дети, народу жесть как много.

Выехали перед закатом, с пристрелкой мы вполне справимся и в темноте, отрабатывали такое. Возле мишени ставим свечку или разводим небольшой костерок, главное, чтобы мишень было видно, остальное уже не важно. Стрельба ведется с трехсот шагов, прицел светлый, мишень подсвечена – чего еще надо? Правильно, найти место и быть незамеченным, вот что главное сейчас.

– Эй, хлопцы, вы откель ехаете?

Накликал все же. Уже ведь почти уехали, последние хаты остались за спиной, и вдруг четыре рыла на лошадях... И откуда?

– С городу вестимо, – бросил я. Теперь нужно немного заболтать этих ухарцев, чтобы прикрытие наше успело подойти ближе. Ребята идут за нами вслед, но на расстоянии. Кстати, а почему так? Ведь если бы мы ехали всей толпой, мелкие группы казаков, наверное, и не обратили бы внимания на нас. – Надо друзьям передать о завтрашнем процессе в соборе. Сергея Леонидовича помянуть.

– Эт да, суки красные, добрались все же до нашего генерала! Знаете, что эти убивцы были у нас в руках? Их в Ростове взяли, а по пути к Царицыну они сбежали. Помогли им, предатели. Ну ничего, их дружка завтра утром перед поминовением вздернем на площади!

– Хорошее дело, кстати, братишки, а не подскажете, Петр Николаевич, наш уважаемый атаман, будет ли? – закинул я осторожно, как мне казалось, удочку.

– А ты кто такой, вообще? Братишкой он нас называет! – внезапно встрял в разговор еще один всадник, державший, между прочим, винтовку на сгибе руки. Морда злая, то ли с похмелья великого, то ли просто пьяный, но оружие держит крепко.

– А шо, не видно, красный партизан я, кто ж еще-то тут ездить может, среди таких красавцев-казачков! – попробуем наглеть.

Когда нас тормознули, пистолет почти сразу был готов, только в руку возьми. Пока трепался и проделал это действие, на всякий случай. И вот время пришло.

– Ну-ка, говорун, поехали-ка до комендатуры, а там посмотрим, партизан не партизан, на роже у тебя не написано!

Винтовка в его руках пришла в движение, да только поздно. Расстояние между нами всего несколько шагов, я даже руку поднимать не стал, а просто направил кольт в сторону угрозы и сделал выстрел. Казак, получивший тяжелую пулю из кольта, мгновенно обмяк, винтовка выпала из рук, но не на землю, повисла на ремне. Хлопок был сигналом к атаке, и наши помощники, а стрелять я решился именно из-за того, что ребята подъехали, тут же направили стволы своих винтовок на казачков.

– Э-э-э, вы чего творите? – засипел тот, что и заговорил со мной первым.

– Как чего? – делано удивился я. – Убиваем вас, мы ж партизаны!

– А-а... – попытался закричать всадник, но я уже прицельно выстрелил ему в грудь, прерывая крик. Двое оставшихся винтовки даже не начали поднимать.

– Ответите на вопросы, я отпущу, ясно?

Набычились, ха, нашел кому диктовать условия.

– Убивай, гад, ничего не услышишь! – взяв себя в руки после легкого ступора, произнес один из них, схватившись за шашку.

– Зачем? – пожал я плечами. – Сейчас тряпку в рот и срежу каждому пальцы по одному, все и расскажете, только после этого уже живыми не останетесь.

– Да пошел... – Смелый казак схватился за шашку.

Интересно, он рассчитывал, что с трех метров достанет меня? Вот глупый.

Новый выстрел, краем глаза замечаю, как двое из нашей охраны срываются с места и скачут назад, к виднеющимся в темноте хатам. Направляю ствол на последнего живого казачка, но не успеваю ничего сказать.

– Будут многие, и атаман будет, и другие люди... – А этот оказался не железным. Или просто свидетелей не стало, поэтому и не боится предательства?

– Молодец, хоть у тебя ума хватило, – киваю я.

– Ты обещал отпустить...

– Конечно, – улыбнулся я, – отпускаю!

Всадник, не веря, тихо и осторожно начинает движение, направляя свою лошадь в сторону. Звучит новый выстрел, и казак обмякает, завалившись на шею своей животины.

– А я не отпускаю, я же не обещал! – ровным голосом негромко произносит Ванька, убирая пистолет.

– Шуруйте уже, куда собрались, – прерывает наши разговоры старший из взвода прикрытия, – уберем этих, да еще ребятки у домов кого-то увидели, давайте, езжайте поскорее.

– Спасибо, дружище, мы недолго!

Рванули с Ванькой дальше, уезжая дальше от города. Где-то недалеко пост будет, надо его объехать стороной.

– Ты слыхал, какого-то предателя они завтра повесить хотят? – задал мне вопрос Ваня, едва мы остановились, приглядев подходящее место.

– А сам-то как думаешь? – грустно ответил я и разозлился. – Ваня, мы ему не поможем, сам же знаешь, зачем ты меня злишь?

– Извини, не подумал, – грустно бурчит Малой, а я смягчаюсь.

– Прости, братишка, просто...

– Да понял я, что ты от бессилия злишься. Давай завтра уделаем там всех!

– Вань, я знаю, что стреляешь ты быстро и точно, по скорости так и меня обгонишь, уж больно ловко ты заряжать умеешь. Но там, в городе, полк казаков, если не больше, даже не смешно...

– Да я про атаманов этих. Каждый по пять...

– Вань, боюсь, что нам после первого валить надо будет так, чтобы пятки сверкали. Ты пойми, они не последние, работы у нас еще много, очень много, и умереть мы должны не здесь. Я тебе так скажу, раз ты настаиваешь. Краснова я тебе покажу, работай его сам. Я буду смотреть по сторонам и, если будет возможность, а цель жирной, присоединюсь к тебе.

– А Старый...

– Вань! Где они его держат, мы не знаем, пленного брать? Сольем все дело. Прости, но мы не можем ему помочь. У нас акция на момент, нет времени и возможности находиться здесь долго. Только дело и назад.

– Я понял, давай, что ли, стрелять да возвращаться.

Пристреляв винтовки, а нам для этого и надо было всего-то сделать три-четыре выстрела, поняли, как ведет себя «банка» и патроны, вернулись в город. Место для пристрелки выбирали тихое, людей совсем нет, хорошо здесь, вообще-то... Жаль, война идет, берега красивые, посидеть бы тут с удочкой...

Старший нашей охраны, кстати, Кузьма Спиридонович (наконец-то я узнал его имя, почему-то до этого момента не шел на контакт), отчитался о наблюдениях.

– Ребята взяли одного красавца, оказалось, все как обычно, это не дозор был, они просто горилку искали. Пока вы там, на дороге, выясняли, кто стреляет быстрее, один ходил по хатам на окраине и искал, чем поживиться. Услыхав, а скорее увидав нашу ораву, испугался и решил спрятаться, но парни его видели и нашли. Короче, это вам может быть интересно...

– Что именно?

– Он про пленного знает, из твоего разговора с этими я так понял, что у казачков есть кто-то наш, так?

– Он помог нам сбежать от них, в Калаче. А вообще, да, он наш, вместе два года почти воевали, в одной команде.

– Держат его в здании контрразведки, в центре города, там же, где и атаманы ихние трутся, охрана шесть бойцов. Завтра повесить хотят, как предателя, наказать публично.

– Есть варианты?

Раз Кузьма Спиридонович вообще начал о нем говорить, значит, что-то придумал, чтобы попытаться вытащить Старого.

– Как не быть, есть, – кивнул командир отряда.

– Ну, не томи, Кузьма Спиридонович, – скорчил я недовольную мину.

– Тут рядом совсем, подстрахуете на подходе? Если бойцы схватятся за оружие до того, как мы к ним подойдем, все ляжем, вопрос времени. У дверей возле крыльца – два человека. Сможете в темноте?

– Так у них там лампа висит, керосинка, я видел, – воскликнул Малой, явно обрадованный идеей освободить Старого.

– Точно, – подтвердил Кузьма.

– Делаем, пока есть время, нужно успеть, еще деревья чистить, Малой, не за– был?

– Все успеем, командир, еще два часа до рассвета!

И все пришло в движение. Мы с Ванькой заняли позиции прямо у окон квартиры, в которой проживали, видимость никакая, но это без прицела. Нашли ракурс и разглядели подступы к нужному зданию. Хреново, угол, большой, но ничего, не промахнемся. Не зря подпольщики выбрали именно эту квартиру. Тут правда вариантов-то немного, вокруг почти одни деревяшки стоят, а это бывший доходный дом.

Кирпичный первый этаж и бревно на втором, шесть квартир в доме, причем достаточно больших. Не занятым этот дом оказался по одной причине: крыша разбита, во время боев сюда снаряд попал, скорее всего, никто из руководства казаков не захотел рисковать и заселяться в это строение. Да и зачем селиться в квартиру, если вокруг целые дома, причем хорошие и большие? А мы заняли, возможность обвала есть, конечно, вон как балки опасно нависают с пробитого потолка, но зато это же служит гарантией того, что сюда никто не сунется.

Стрелять не пришлось, наши ребятки из взвода охраны... Да какие на хрен охранники, пластуны настоящие, все сделали красиво. Сняли часовых на крыльце комендатуры одним рывком, да еще, как оказалось, там кто-то рядом был, у соседнего дома, их так же положили. Работали ребята ножами, видно в прицел было плохо, смазанно как-то, но меня впечатлило по самое не балуйся. Даже и не знаю теперь, это их нам придали или наоборот? А что, все сходится, снайперы в прикрытии у взвода диверсантов, верняк.

Рано я все же обрадовался. Шум они, видимо, все же подняли, скорее всего внутри здания контрразведки пришлось стрелять, а глушителей я у них как-то не заметил. Так или иначе, но в какой-то момент наблюдавший вправо от меня Малой сделал выстрел, затем, почти мгновенно, второй.

– Ворон, смотри левее, подступы справа я держу! – негромко крикнул Ванька.

Но мне стрелять все же не пришлось. Зато от здания контрразведки отделились две фигуры наших бойцов, едва их узнал, в темноте-то все одинаковые. Бойцы оттащили убитых Ванькой солдат, что, вероятно, спешили на подмогу внутрь здания контрразведки. Хорошо, подчищают очень быстро.

– Несут, Ворон, видишь?

Я, наблюдая по сторонам, не видел, но на возглас Малого отреагировал и посмотрел. Точно. Бойцы нашего взвода покидали здание через парадное крыльцо, где и заходили, только теперь я видел, как они кого-то несут. Причем не одного.

– Смотрим в четыре глаза, – скомандовал я, прекрасно понимая, что это и не нужно. Малому давно не нужны мои приказы, он службу знает лучше меня.

– Уходить надо, парень, мы слишком нашумели, если сейчас случайно кто-то заявится в контрразведку... – быстро заговорил со мной Кузьма Спиридонович.

Вернувшиеся бойцы тяжело дышали, как и он сам.

– Ворон, там уже движение, – Малой оставался следить за площадью.

– Уходите, – подумав, сказал я, – все!

Бойцы кинулись к лестнице и начали спускаться. Малой не двинулся с места.

– Ты оглох?

– Не ори на меня, никуда я без тебя не пойду! – огрызнулся Ванька на меня. – Смотри, надо парней прикрыть, а то не уйдут!

Черт! Все опять пошло не так, как надо, да что ж такое?! В предрассветных сумерках уже хорошо видно – бегающие по площади в двух сотнях метров от нас люди как на ладони. Неужели все, работаем в последний раз? Эх, ладно, чего уж теперь, в последний не в последний, но ребят надо при– крывать.

– Жди, когда обозначат направление, – указал я, пока еще казаки и вообще все, кто был сейчас на площади перед собором, просто активно накручивали себя, кричали и трясли оружием. Появились факелы, ржали где-то лошади, и вот внезапно шум становится тише и видно какое-то шевеление среди военных. Строятся?

– Малой, сейчас выползет командир, валим его первым, за ним всех, кто будет махать руками. Выпускаем по магазину и валим, понятно? – Я быстро просчитал ситуацию и дальнейшее ее развитие.

– Так точно, ваше благородие, – ерничает. Завелся мой друг.

– Ванька, это атаман! – Видя того, кто приперся на площадь и сейчас строит казаков, я мгновенно напрягся, и кажется, даже руки задрожали. Атаман был полуодетым, френч просто накинут на плечи, фуражка в руках, кажется, даже сабли на боку нет... С постели только, что ли? Реакция на его появление заставила меня испытать какую-то дикую радость. Приклад упирается в плечо и становится продолжением тела. Выдох и больше никакой дрожи, я как кусок бетона.

– Начали!

Что такое пять выстрелов из винтовки? Десять секунд, а у Малого даже меньше. Если бы расстояние позволяло или между нами и противником были мины, мы бы еще успели перезарядиться. Приглушенный звук быстрых, похожих друг на друга, выстрелов, слился в один.

Сколько мы убрали, не знаю, не считал. Стреляем мы по привычке еще с фронта. Выбирается ориентир, первая цель, от нее расходимся в стороны, согласно тому, кто где лежит. Ваня был справа от меня, значит, его ствол с каждым выстрелом чуть сдвигается вправо, мой – в противоположную сторону. При таком темпе точность уже не так высока, но эффект от внезапности и скорости выстрелов заставляет паниковать.

На площади случилось именно так, как я и рассчитывал. Кони мешают людям, люди вертят головами и, как часто и случается, начинают палить кто куда. На войне такое часто видел. Противник, не понимая в первую секунду, откуда к нему идет смерть, плохо соображает, и у него действуют рефлексы. Вот и казачки повели себя почти так, как не раз мы видели в исполнении немцев. Отличие было лишь одно: кое-кто все же впрыгнул в седло и выскочил из толпы. Ох кого-то сейчас лошадки потопчут.

Мы этого уже не видели, бегом, пытаясь не грохнуться, мы бежали между хатами, надеясь добраться до наших лошадей. Они близко, в сарае одного из дворов, в глубине застройки. Нас встречают, не все бойцы ушли с Кузьмой Спиридоновичем, специально остались, помочь теперь уже нам. Лошади готовы, крепим сумки с оружием, разве что винтовки разбирать некогда, за спину их – и ходу отсюда. Мы с Ванькой впереди, за нами четверо бойцов. Отлично. Укрываться не будем, идем прямо по дороге, впереди уже слышна стрельба, но короткая, быстро окончилась.

Ясно, Кузьма с бойцами пост убрал, хорошо, но их на нашем пути еще как минимум три. Казаков на этих постах нет, они, видимо, не считают это подходящей для себя службой. Ставят на такие посты обычных солдат из крестьян и бывших, вернувшихся с войны, мужичков. Часто даже калечных, сами уже видели не раз. От них требуется только поднять шум вовремя, никто как на силу на них не рассчитывает. Но, стреляя, они выполняют свои обязанности, и кто-то сейчас, возможно, уже знает, что пост атакован. Быстрее надо...

– Товарищ Воронцов, товарищ Воронцов, вправо, вправо уходите! – Впереди по ходу движения, возник человек.

Мельком разглядев его и едва не подмяв под лошадь (наш солдат вроде), расслышал его призыв и, с трудом поворачивая лошадь, поскакал в указанном направлении. Что там случилось, почему этот солдат стоит на развилке? Не знаю, думать некогда, торопимся. Ванька что-то кричал, я, повернув голову, пытаюсь понять его, но тщетно, в ушах уже кровь стучит, да и грохот копыт как-то не располагает к разговору. Вижу, что Ванька бросил эту затею и просто указывает куда-то вправо. Точно, деревня какая-то... Влетать в нее на полном скаку? А, была не была, может, проскочим...

Я не ошибся, в деревне стояли войска, но их принадлежность определить вряд ли было возможно. Хоть и светает давно, но все же темновато еще, да и люди ночью спят обычно, даже солдаты. Мы промчались буквально как ветер, не зря многие нынешние командиры считают конницу главной на войне. Скорость, маневр, да, тут шансов нет, но вот если оборона подготовлена и дистанция позволяет... Три-четыре «максима» в упор, пяток хороших снайперов – и нет вашей конницы.

Я еще на фронте такое видел, французы тогда в атаку рванули, шли целым полком, на хорошей скорости, да только немцы не дремали. Тогда у бошей работали шесть пулеметов и два орудия, шрапнель в упор, с двух сотен метров, мясорубка. Но вот так, как мы сейчас, когда враг на постое и не ждет атаки с тыла, через него может пройти хоть полк. А если бы нас была хотя бы рота, можно и вовсе тормознуть и всех перебить.

Ванька приблизился вплотную; краем глаза замечаю, что бойцы из охраны не отстают.

– Ворон, куда дальше? Почему нас сюда направили, если здесь враги? – орет мой друг, я же пытаюсь сообразить, что к чему.

– Может, прямо было еще хуже? А может, они не знают, что в этой деревне противник стоит! – отвечаю и кручу головой. – Река впереди, надо брод искать!

– Понял, – кивает Ванька, но жест его, скорее, угадываю, чем вижу.

Тяжело в степи, куда ни глянь, везде все открыто... То ли дело у нас, на Волге, сделал три шага – и потерялся в лесу. А еще севернее, под Вологдой? Там даже через сто лет волки по деревням будут ходить как дома, тут же...

Речка оказалась большим ручьем, и не представляло труда ее перейти в любом месте. Ванька первый направил коня в воду, эх, не заболела бы скотинка, такая разгоряченная и в воду.

– Товарищ Воронцов, у меня карта есть, – окликнул меня один из солдат, что были у нас в прикрытии.

– Давай скорее, – я, к своему стыду, даже не озаботился этим, получая указания от Фрунзе в Царицыне. Положился на командира взвода сопровождения, и вот результат. – Тебя как звать, боец?

– Бывший унтер-офицер Крайнов...

– Да имя твое как, званий у нас пока нет, – махнул я рукой, беря свою лошадь под уздцы.

– Василий Иванович...

Ух ты, еще один!

– Давай, давай сюда свою карту, Василий Иванович! – развернув эту самую карту, лишь присвистнул. – Блин-блинский, ее что, с Луны, что ли, снимали?

– Что, простите?

– А, не бери в голову, – рассмотреть по этой карте хоть что-то будет еще та задача. Эту карту, похоже, делали для того, чтобы по ней страны находить.

– Командир, так, может, просто вдоль реки? – подал голос кто-то из бойцов.

– Наши реки, – задумался я, вспоминая русские реки на картах, – могут извиваться как змея, это именно о них говорят: «Река идет как бык поссал», – серьезно заявил я.

– Но текут-то они с севера на юг...

– Ага, при этом делая такие петли, что пока обходить будем, можем куда-нибудь под Луганск прийти. Не, ребятки, пойдем по солнцу.

Светило как раз начинает подниматься, становится все светлее и светлее.

Мы переправились через реку, хоть и узкая, но не такая уж и мелкая она оказалась, метр точно был, и, взобравшись на ближайший холм, обалдели.

– Станица, при этом явно занята врагом, а до нас полверсты, – резюмировал Василий Иванович.

– Уходим вниз, под холм и идем на север, там овраги, уйдем, – приняв решение, указал я путь.

Станица, которую мы разглядели, была занята противником, даже флаги всевозможные висели, наши бы вывесили только красный. В прицел было хорошо видно большое количество лошадей, повозки, отдельных солдат. Похоже, какое-то подразделение стоит на постое.

Как-то уйти надо, но чую, будет это похлеще нашей эпопеи в Новочеркасске. Вообще, осознавая, что и как мы сделали, только головой мотаю, так не бывает, а вот вышло! Опять!

– Куда ж наши-то пропали? – После часа неспешной езды верхом, вдоль реки, Василий Иванович подъехал ко мне.

«Вероятно, что-то случилось, и они ушли в сторону. Нам показали вправо, а ведь сами могли свернуть в противоположную сторону, – размышлял я. – Ехали медленно мы для того, чтобы не наделать шума. Отойдем подальше от жилья, ускоримся. Эх, почему я как последний лох оказался без карты? Ехали проверенным маршрутом, понадеялся на командира сопровождающего взвода? Нет, просто сам дурак. Я ж ничего в этой местности не знаю, а полез. Расчет один: пока еще раннее утро, отойти подальше от возможного жилья. Но раз идем по реке, то скорее всего, можем наткнуться и на другой населенный пункт».

– Товарищ командир, мы куда-то не туда едем, – заметил Крайнов, а я уже и сам думал над этим. Дело в том, что солнце, появившись над горизонтом, оказалось вовсе не там, где я его ожидал...

– Похоже, ребята, повернув тогда вправо, мы переборщили, – согласился я. Едем мы не на север, а на восток. И, похоже, приехали.

– Ворон, там река, теперь точно, не ручей, – сказал Малой, ехавший передовым дозором, возбужденно жестикулируя.

– Да понял я, понял, что мы к Дону вышли, – согласился я с выводом в своем уме. Ну что делать, ошибся я.

– Товарищ командир, как быть?

– Продолжаем движение тем же порядком. Малой, дуй вперед, остальным – смотреть в оба.

– Вы что, хотите по реке идти? – удивился Крайнов.

– Есть другие варианты? – уставился я на бывшего унтера.

– Я... я не знаю, но там жилья может быть много, на Дону всю жизнь жили люди.

– Естественно, – кивнул я, – это ж река. Так, ребятки, вариантов у нас ноль целых и хрен десятых, едем дальше, при обнаружении хуторов или даже отдельных хат уходим в степи и не отсвечиваем.

– Значит, с основным отрядом мы уже не встретимся? – это опять Крайнов.

– Василий Иванович, ну как мы с ними встретимся, ежели они на север ушли, а мы на восток?

– Плохо дело, – разочарованно произнес бывший унтер.

А я рад был тому, что мы вышли к реке. Тут сразу как-то веселее, что ли, стало? Обошли пару каких-то хуторов, в которых опытным глазом Малого, продолжающего идти впереди нашего куцего отряда, были замечены лишь гражданские. Обычные селяне, может, казачьего рода, а может, и нет, издали не поймешь. Обойти проблем не было, уходили на версту в степи и балками и оврагами обходили, возвращаясь снова к воде. Местность-то – не стол, не такая уж и проблема обойти, только путь увеличивается, а так ничего.

Зато мы наконец помылись как следует, а к вечеру и коней искупали. Жрать было совсем нечего, сухпая в виде двух банок тушенки, обнаруженных у одного из наших бойцов, хватило лишь для того, чтобы не быть совсем голодными, но не более того. Не, мы не дураки, отправившиеся в такой поход без провианта, просто его везли другие бойцы отряда, и, на нашу беду, они оказались сейчас не с нами.

К вечеру, уже смеркалось, Ванька подстрелил на реке какую-то выдру, маленькую и невкусную. Да и есть ее без соли и вообще без всего было ужасно противно. От нее пахло тухлой водой и тиной, зажарили почти дочерна, а от запаха все равно не избавились. Но это хоть что-то. Ночью я двинул себя по лбу кулаком и полез в мешок. Достав тонкую нить, которую мы редко использовали для растяжек, растянул ее и, оценив, удовлетворенно хмыкнул.

– Чего придумал, Ворон? – заинтересовался Малой.

– Дурак я, Ваня, – просто ответил я. – Тащи потроха от своей норки, или кто это был!

Ванька, не стал задавать больше глупых вопросов, хватит с нас одного тупицы, который изнывает от голода сидя у реки. Откопав ямку, что приспособили под мусор поблизости от лагеря, Малой собрал все, что осталось от выдры-норки, и, прополоскав в воде, притащил ко мне. Я же тем временем уже модернизировал крючки, разогрев их на костре до красноты, и сделал загиб чуть больше. У меня всегда в запасе была пара простеньких крючков, я их пользую для растяжек, проще зацепить за что-либо, но вот загиб у них малый, а мне для рыбалки нужны немного другие, вот и пришлось изгаляться. Крючки получились смешными и сомнительного качества, но на безрыбье...

Расчет был на известный мне по будущему заглот. Помню, у рыбаков считалось правильным, когда крючок после заглота у сазана цепляется за жаберную крышку, а у сома – за уголок рта. Что тот, что другой при таком захвате практически не срываются. По крайней мере, я слышал такое. Сазан сильно втягивает грунт, «пылесося» его в поисках корма, через жабры он выдувает мусор, и крюк частенько пролетает именно туда. Рыба чувствует это, дергается, но крючок обратно уже не выходит, цепляется за крышку, и все, дальше сазан начинает свою битву за жизнь.

– Палку надо? – спросил Малой, сообразив, что я делаю вообще.

– Нитка длинная, не надо, а то еще твоя палка подведет в нужный момент.

– Думаешь, здесь есть рыба?

– Она везде есть, это же река, надо лишь привлечь и заставить ее пожрать тухлятинки, – наставительно пояснил я. К этому времени уже все бойцы с интересом наблюдали за мной.

Нитка на самом деле была не такой уж и длинной, метров двадцать всего, но я надеялся, что хватит. На всякий случай, размотал веревку, что всегда лежит с собой, и связал ее с ниткой, удлиняя. Веревка тонкая, но прочная, а главное, длинная, еще двадцать метров точно есть, пользовался ей не раз уже. Привязав «крестом» подходящий камешек, соорудил грузило и, насадив на свой модернизированный крючок попахивающие потроха, раскрутив, забросил в реку, одновременно прикидывая, где могут быть ямы. В сумерках, когда солнце светит сбоку, рябь на воде становится лучше видна и разглядеть водовороты достаточно несложно. Ветер-то стихает к ночи, волны нет, поэтому и видно.

– Чего-то не клюет, – задумчиво бросил Ванька шепотом, не отрываясь от созерцания реки.

– Вань, ты почуешь запах еды, когда тебе ее не видно? Ну так и рыбе нужно время, – поучительно ответил я. – Иди спать, заступишь под утро. Сидим-то только полчаса, а ты уже рыбу захотел.

И тут произошло нечто приятное. Я сидел без сапог, ноги отдыхали, пропустив веревку между пальцами ноги. Не было ни дрожания, ни потаскивания. Был... удар! Мне чуть палец не оторвало, вокруг которого была обернута веревка.

– Охренеть, Ванюша! – Я схватил веревку и, резко, но коротко дернув, начал тянуть. Веревка с привязанной ниткой и крючком начала ходить под водой из стороны в сторону.

– Ворон, большая? – Малой хлопал глазами и щерился как ребенок, только не подпрыгивал.

– Ну уж побольше твоей выдры!

По весу и силе непонятно, но в том, что рыбка не малая, я уже не сомневался. Проблема была только в крючке, выдержит ли. Тянул я очень аккуратно, Ванька совсем извелся и постоянно причитал, боясь, что рыба оставит нас не у дел. Я же продолжал методично вываживать, стараясь вовремя замечать рывки речного обитателя и сглаживать их, давая слабину. Я не развлекался, нам просто очень хотелось есть, и терять такую возможность было бы глупо.

Когда фонтан брызг, образованный ударом рыбины почти под берегом, вызвал у всех радостный вопль, я решился и потянул сильнее, вытаскивая наш трофей на песок. Ванька просто молнией оказался над рыбиной и попытался схватить ее.

– Под челюсть бери, это же сом, так удобнее, – подсказал я, подходя к воде.

Ваньке наконец удалось подцепиться пальцами, и он едва смог оторвать рыбку от земли, настолько сильно она сопротивлялась.

– Ни хрена себе! – только и проговорили все бойцы разом.

На самом деле, сомик-то и не такой огромный, более того, он еще молодой и маленький, это из моего опыта. Килограммов десять, может, чуток больше, как он не сошел у меня с самодельного крючка, не понимаю, но рад, что все получилось. Кстати, взял не в уголок рта, как я надеялся втайне. Этот любитель тухлятинки тупо заглотил наживку до самого хвоста, наверное, даже выдрать не смогли бы, освобождая его от крючка.

– Разделывайте и вперед, я еще закину, вдруг еще что клюнет! – Мне просто тупо захотелось порыбачить.

Бойцы, а точнее лично Терещенко, занялись рыбой. Сома быстро распилили шашкой, порубив на куски, и принялись жарить на камнях, которыми был выложен костер. Сам Ванька использовал штык от «мосинки», закрепленный над углями, насадив на него жирный кусок мяса.

Я закинул вновь, нашел веточку, поставил сторожок, чтобы в руках не держать, неизвестно же, когда клюнет, да и клюнет ли вообще.

– Товарищ командир, держите, – сзади подошел боец, молоденький, кстати, совсем мальчишка, даже Ванька его старше. В руках у паренька был кусок закопченного мяса, пережарил, над огнем, наверное, готовил. А, ладно, жрать-то хочется, выбирать не приходится.

– Спасибо, друг, – взяв у мальчишки из рук кусок рыбы, попробовал и удивленно посмотрел на него: – А где ты соли взял?

– Да у меня есть с собой чуть-чуть, – потупил глаза парнишка. Блин, а мы эту невкусную выдру ели без соли, чего ж он молчал-то? Так его и спросил:

– Ты ее только сейчас нашел? – я подмигнул парню. Еще больше застеснявшись, он пробормотал:

– Забыл, честное слово, забыл, что сунул в карман коробок. Просто он там давно лежит, вот и забыл...

– Да брось, забыл и забыл, главное, сейчас вспомнил. Ты это, рыбку-то на огне не жарь, над углями надо, – посоветовал я бойцу.

– Я первый раз жарил, – прояснил для меня парень.

– Спасибо еще раз, себе-то пожарил?

– Сейчас пожарю, там еще много. А что у вас с палкой?

Я его не понял.

– С какой палкой? – спрашиваю, а сам смотрю ему в глаза. Мальчишка смотрит куда-то мимо меня, и до меня доходит наконец.

– С той палкой, у воды...

Я уже бросился к воде, успев только сунуть бойцу его же кусок рыбы. А с палкой были проблемы: ее кто-то тянул в реку, выдернул из земли и тянул. Пришлось даже в воду прыгнуть, в надежде поймать ее.

– Ворон, чего там? – донесся голос Малого. Но мне было не до ответа. Под водой что-то, точнее кто-то, устроил дискотеку. Боясь за свой самодельный крючок, тащил я вновь осторожно, но понимал каким-то шестым чувством, что не вытяну.

– Ванька, дуй сюда со штыком, скорее! – кричу я. Судя по тому, что тяну уже за нитку, осталось немного, надо ловить момент.

– Чего делать? – Ванька замер рядом со мной, стоя по колено в воде.

– Сейчас вверх потяну, если покажется над водой, насаживай на штык, может, успеешь, – показываю глазами, чтобы он прошел чуть дальше.

– Коль, я, кажется, вижу... Ух ты! – восклицает Ванька и рыбкой бросается в воду. Через секунду я понимаю – все, больше я никого уже не тяну, нитка провисла. Выматываю ее, крючок на месте, не оторвал... уже хорошо. В этот момент встает по пояс в воде Малой и медленно поднимает руки. На мосинском штыке, который он держит двумя руками, наколот здоровенный сазан, килограммов на шесть, а то и больше. Толстенный, темно-желтого, даже скорее оранжевого цвета, он шевелит своими яркими красивыми плавниками и разевает большой рот со смешными усиками.

– Слушай, на хрена я их тут на удочку ловлю, когда ты у нас есть, а? – шутливо бросаю я Ваньке. Надо же, как чудно получилось, ведь даже не рассчитывал особо.

– Ворон, я не знаю, как получилось? Он блеснул под водой, а я прыгнул...

– Тащи давай, а то убежит, – киваю я в сторону костра.

– Это кто там у вас? – навстречу идет Крайнов.

– Карасик, – шучу я.

– Да какой же это карасик?! – увидев близко, восклицает бывший унтер.

– Ну сазанчик, разница-то небольшая, карась, сазан, карп, главное – вкусные они, еще б в сметане запечь... – Я аж глаза прикрыл, представив себе этакую вкуснятину.

– В нем, наверное, костей много, да? – спросил молодой боец.

Надо хоть имена у них узнать, а то как-то неприлично уже. Сюда ехали не знакомясь, ребята не общались, мы к ним не лезли. Сопровождение и сопровождение. А теперь мы тут выживать пытаемся, а значит, должны общаться. Вообще, как я заметил, тут неохотно люди заводят какие-то близкие отношения, война же, в любую минуту могут убить, всех не упомнишь, да и тяжело это.

– Вань, обложи костер как следует, сделай нормальный колодец, сейчас решетку сделаю, помнишь, я показывал?

– Конечно, – Ванька срывается с места, передав Крайнову сазана. Молодой парнишка бежит следом за Терещенко, помогать будет.

Колодец сложили хороший, четыре штыка от винтовок солдат приспособили как решетку-гриль. Я начал потрошить и чистить, кто-то обмыл большой плоский камень, на котором до этого потрошили сома. Расположившись на камешке, я начал процесс приготовления. Достав свой острейший, буквально как бритва, нож, делаю разрезы через каждый сантиметр, прорезая тушку сазана до хребта.

– А зачем так, товарищ Воронцов? – интересуется бывший унтер.

– А вот попробуешь готового, поймешь, – улыбнулся я в ответ. Такая шинковка подходит и для карасей, и для лещей, да хоть для плотвы. Только у мелкой рыбы их нужно делать очень часто, через пару миллиметров друг от друга. Такие частые надрезы, но обязательно до хребта, позволяют пропечь костлявую рыбу так, что их мелкие и острые косточки сгорают и потом при еде не ощущаются.

Сазан получился на загляденье. Отобрав у Семена остатки соли, – а, забыл сказать, молодого парнишку звали Семкой Пашковым, – мы приготовили обалденный ужин. Сом, пойманный первым, был и больше, и не менее вкусным, но его раздербанили с голодухи, не поняв толком, что и ели-то. От него, кстати, осталось еще немало, надо будет запечь обязательно, а то протухнет. Сазанчика же почему-то все ждали с нетерпением. Оказалось, никто из ребят его никогда не пробовал, вот и смотрели горящими глазами. Правильно приготовленный сазан, да и вообще любая рыба, отличная еда.

Что там говорить? Сидя вот так, у костра и под рыбку, даже забылось на миг, где мы и что тут делаем. Я так и вовсе вспомнил времена, когда жил после Франции в деревне и в ус не дул, пока не случились известные события, вновь вернувшие меня к людям и заставившие взять в руки винтовку.

– Выходить утром будем? – Крайнов задал вопрос, когда я предложил поспать.

– Мы в такой ситуации, что не знаем местности, и так заблудились и ушли не туда, думаю, ночью идти вообще нельзя, еще назад придем, – пояснил я. – Толкните нас с Ванькой часа в два, сменим вас, тоже отдохнете.

А проснулся я сам и уже утром. Едва забрезжил рассвет, я, открыв глаза, – замерз, однако, – понял, что нас не разбудили. Уже предвкушая, как вставлю кому-то кол в одно место, был остановлен увиденным. Нет, выставленные часовые не спали, все было просто идеально. Парни – молодцы, они не стали будить нас с Ванькой, а разделившись на пары, отдежурили всю ночь сами.

Вскипятив воды в котелке, слава богу, что привычка таскать с собой все, как и на передовой, оставалась и здесь, я попил горячей воды и толкнул Терещенко.

– Малой, подъем!

Ванька среагировал мгновенно, привык за годы ночевок в окопе.

– О, а чего, уже утро, что ли?

– Да, ребята без нас обошлись, сейчас узнаем, кто придумал, и поблагодарим.

Свернув лагерь, медленно отправились в путь. Малой вновь поехал впереди, взял с собой одного из красноармейцев. Утро только начиналось, впереди долгий путь, судя по тому, что мы вообще забрели не туда, куда нужно.

– Впереди, с полверсты примерно, небольшой рыбацкий хутор, – докладывал Ваня, вернувшийся неожиданно из дозора через несколько часов.

– Почему рыбацкий? – не понял я.

– Сети висят, как у тебя в деревне, да и пара лодочек на берегу, перевернутые лежат.

– Понял тебя, народу много?

– Народец есть, в основном бабы и пару стариков видел... – Терещенко подмечает все, научился в нашей спецкоманде еще на фронте.

– Казачки? – прищурившись, настороженно спросил я, ожидая услышать неприятный ответ.

– Скорее всего, – утвердительно кивнул Иван. – Обойдем? Места тут позволяют, слева овраг большой, близко к реке, но не увидят, глубокий.

– Времени нет, Вань, обходить, скоро ночь, а у нас жрать нечего. Если сегодня еще ничего, то с утра уже начнем животами гудеть на всю округу.

– Опасно.

– Конечно, опасно, но что делать? Попробуем торгануть еды, на ночлег не останемся, пойдем дальше.

Решительно подъехали к мазанкам и остановились возле колодца. Делая вид, что нам нет никакого дела до местных, спокойно зачерпнули ведро воды из довольно глубокого колодца. Думал, местные и вовсе не вылезут, мы еще издалека разглядели, как людишки разбежались по хатам. Но две женщины, немолодые, и старик, крепкий такой, в фуражке, но без какого-либо оружия, все же выползли к нам.

– Вечер добрый, хуторяне, – первым поздоровался наш бывший унтер Крайнов.

– Добрый ли?

Так и знал, что огрызаться будут. Ну и ладно, нам с ними детей не крестить. Понятно, кто они тут, мужья красных бьют по всему югу, а жены за хозяйством приглядывают. Не любят здесь советскую власть, ой не любят...

– Отчего же ему злым быть? – делая простодушное лицо, продолжил беседу Крайнов.

– Пока вас не было, все было добре, – беседу вели бабы, старик, как мне казалось, даже морщился от их манеры разговора.

– Это вы за воду такие злые на нас, уж извините, не было у колодца никого, а то бы спросили, – начинает язвить и бывший унтер. – Так что, можно ли водицы испить?

– Достали, так пейте, что же, выливать, что ли? – Бабы стояли, уперев руки в крутые бока, головы повязаны платками, красивыми, между прочим, платками.

– И на том спасибо, хозяюшки, – чуть поклонился бывший унтер.

– Вы чьих будете, хлопцы? – вступил все же в разговор старик. Вопрос и так висел в воздухе, но в эти времена, наверное, это самый сложный и опасный вопрос. Задать его – надо себя заставить.

– Из тех же ворот, что и весь народ, – уклончиво бросил Крайнов, а я отметил про себя, что сам говорю часто именно так. – Мы ж с вами на одном языке говорим, значит, не враги.

– С Ростова идем, под Царицын, армия там стоит, – я решил больше не играть с ними, дураку понятно, за кого эти люди, уж не за большевиков же. Говоря это, я расстегнул шинель, уже почти и не снимаем их, холодно стало, из-под нее блеснули награды. Тогда, освободив нас из заточения и взяв к себе на службу, перед походом на Царицын, Марков вернул нам с Иваном все ордена, да и форму выдали взамен изодранной.

– Ишь ты, в Царицын, а чего ж идете-то в другую сторону? Тракт верстах в пятидесяти отсюда!

Экий ты, старикан, проныра. Смотрит-то как! В жандармах, что ли, служил при царе?

– Бой был, ушли в сторону, малехо заблудились.

– Голодные? – спросила одна из женщин, крепкая, но не скажу, что полная, просто, очень крепкая женщина. Волосы светлые, прядь выбилась из-под платка, игриво так свисает, прикрывая левый глаз.

– Если дадите чего поснедать, будем благодарны, – поклонился теперь и я.

– Ну вас тут не армия, не объедите, мойтесь и подходите к хате по правую руку, ближняя к реке! – Ух, а тон боевой какой, прям приказ, а не приглашение. Интересно, с мужьями так же разговаривают или только с чужаками?

– Спасибо, мы быстро, – кивнул я и вновь поклонился.

Местные ушли к хатам, а мы последовали их совету. По полведра на брата и уже посвежевшие, подошли туда, куда сказано. Тихонько шепнул ребятишкам, чтобы рты не разевали да молчали в тряпочку.

Накормили нас, надо отдать должное, от пуза. Даже мясная похлебка была, во живут! На второе были лепешки с рыбой и какой-то отвар, заменяющий чай. Опасливо озирались, когда пили, но отступать было поздно. В беседу нас не затягивали, бабы и вовсе старались молчать, а старик лишь изредка бросал хитрые вопросы. От ночлега отказались, хоть и стемнело уже, но оставаться было опасно, а вдруг вернутся мужья этих самых казачек? Нам оно надо, опять пострелушки устраивать? Тем более что при такой встрече и бабы под раздачу попадут, да и детки, они-то при чем?

Уже начали было прощаться, допивая местный чай, как случилось все же то, чего и опасались. Один из бойцов проговорился. Надо признать, не по своей воле, сработал рефлекс. В хате крутился мальчонка лет десяти, белобрысый, худенький, но крайне дерзкий и не стесняющийся ничего, я таких в будущем видел, у кавказцев детки себя так любили выставлять. Он постоянно бродил между нами, то саблю у бойцов потрогает, то винтовку. И вдруг, в очередной раз лапая саблю у нашего красноармейца, он ляпнул:

– Эх, батька не берет меня на войну, я бы тоже саблей вж-у-у-х голову краснопузому, чтобы как арбуз!

И боец у нас не выдержал и вскочил.

– Да ты что, малец, очумел? Что тебе красные сделали?

Я даже рот открывать не стал, было понятно, что пора бечь. Но дело на этом не окончилось, все присутствующие, а было их немало, сидели с открытыми ртами, боясь начать говорить первыми, но малец оказался смелее, чем мы думали. Он вдруг выхватил из рукава длинный нож, вот же засранец, да и полоснул наотмашь.

Наш красноармеец хоть и не ожидал такого поворота, но все же успел рефлекторно дернуться назад. Лезвие ножа прошло по его щеке, лишь царапнув кожу, а могло бы и горло вскрыть, если бы он не среагировал. Боец вскочил на ноги, мальчишка бросился из хаты, все вокруг загалдели, лишь мы с Ванькой оставались пока внешне спокойными, отслеживая происходящее и аккуратно нащупывая пистолеты под столом.

Боец, пострадавший от ножа мальчишки, кинулся на улицу следом за ним, местные – туда же. Я, предчувствуя беду, наконец тоже вскочил. Выбежав, застал картину. Наш парнишка, подняв винтовку, уже целится в удаляющуюся фигуру мальца, бегущего прям со скоростью хорошего такого спринтера.

– Отставить, боец! Винтовку на плечо! Выполнять, живо! – ору я.

Тот еще секунду продолжает целиться и, если бы не Ванька, наверняка бы попал в пацана. Терещенко подбил ему ствол ударом руки снизу, и пуля ушла в небо. Следующий Ванькин удар был направлен на то, чтобы выбить винтовку из рук красноармейца. Тот орал, кричали и скулили местные, осыпая проклятиями, а я, залепив ему пощечину, чтобы в чувство привести, посмотрел ему в глаза.

– Ты что творишь? Он же малец бестолковый! Забыл, где мы? – говорил я тихо, ровным голосом, так, чтобы слышал меня лишь красноармеец.

– Млять, надоело все! Ты посмотри, командир, это же настоящая контра, они здесь все против советской власти. Даже детей научили убивать!

– Это их выбор, они уже знают, что ошиблись, но характер не позволяет это признать, они проиграют, запомни это. Незачем так дуреть, успокойся.

– Дуреть? Да, я дурею! У меня в село под Воронежем пришли одни такие, папаши таких вот щенков. Вырезали твари всех – детей, баб, стариков... – боец кричал, жестикулировал, а местные, кажется, уже начали готовиться к смерти. – Никого не пощадили, а мой сын и дочка, они еще младше этого гаденыша были, знаешь, что с ними сделали? Их шашками на куски! Твари! Детей шашками! За что? А ты не дал мне убить их выродка...

– Скажи, парень, – мне пришлось так же повысить голос, – ты их тварями считаешь за детей? А кем станешь ты, делая то же самое? Чем ты будешь отличаться? Вот встретишь его папашу, хоть пять раз его убей, это он сделал своего сына таким. Мы потому и победим, что за нами правда и сила. Только слабые могут воевать с детьми и бабами, запомни это хорошенько. Винтовку на плечо, верь, парень, я точно знаю, мы – победим!

Местные не произнесли ни звука, когда мы спокойно, не глядя на них, вернулись к нашим лошадкам, уселись, да и поехали прочь. Ни благодарить, ни угрожать мы не стали, зачем? Ждали, конечно, выстрела в спину, но, видимо, люди все же были в своем уме и понимали, что один выстрел – и хутора не станет, поэтому, вероятно, предпочли не рисковать. Смотрели зло, даже угрожающе, но не сделали и шагу в нашем направлении.

Мне не понять, конечно, что испытывал сейчас красноармеец Петухов, наконец узнал его фамилию, такое себе не представить. Думаю, если бы я был на его месте, то уложил бы всех, даже своих, мешающих мне сорвать злость. Да, скорее всего, я просто стал бы убийцей и закончил свои дни где-нибудь под забором. Нельзя так, но... Как-то надо вразумить бойца, а не то с ума сойдет.

В степи тоже можно передвигаться скрытно, разница с лесом лишь в расстоянии. Там, где в лесу достаточно пройти метров сто и тебя уже никто не увидит, в степи нужно отойти на все пятьсот, но результат тот же. Складки местности, овраги, холмы, все это помогало нам двигаться, но и заставляло напрягаться. Ведь и враги могут так же скрытно идти и появиться неожиданно для нас. Ванька был занят поисками наиболее удобной для нас дороги, мы же, оставшиеся позади, молча ехали, думая каждый о своем.

– Боец, можно тебя на минутку? – подозвал я пострадавшего Петухова. Порез на щеке ему уже кто-то замотал, он теперь, похож на мумию, больно уж неаккуратно ему сделали повязку.

– Слушаю! – парень еще злился, но остывал, надо разговорить его, вдруг удастся встряхнуть.

– Ты где воевал, Алексей? – начать решил издалека.

– Недалеко, почти в Крыму, а что?

– Офицеров стреляли у вас?

– Как и везде.

– Понятно. Ванька у меня из-под Мурома, у него детей не было, молод еще, он в семнадцать на фронт записался. Но всю семью, как и у тебя, пустили под нож казаки. А вот тот, кого твои товарищи ночью из здания контрразведки вытащили, пострадал от наших с тобой товарищей, бойцов Красной армии. Тоже потерял всех, до единого.

– Наши такого не делают, – твердо заявил Алексей.

– Где тут правда, а где ложь, наверное, мы никогда не узнаем, всякое могло быть, но вот племянница моя... Понимаешь, шел я однажды по улицам Петрограда, если точнее, то как раз в разгул анархии. Чтобы не привлекать к себе внимания, углубился во дворы, в столице они такие, что в них затеряться можно, да к тому же проходные, можно полгорода пройти, не вылезая на большие и открытые улицы и проспекты. И вот иду я, а впереди какое-то движение началось. Пригляделся...

Дальше я во всех подробностях описал Петухову ситуацию с Мари и пьяными матросами. Сначала он слушал неохотно, но под конец смотрел на меня с открытым ртом. А уж когда я закончил рассказ тем, что просто убил революционных матросов, вообще потерял дар речи.

– Что, осуждаешь? А я вот ничуть не жалею, что так поступил. Случись такое сегодня, повторил бы не задумываясь.

– Н-нет, не осуждаю, – медленно, обдумывая каждое слово, начал говорить красноармеец, – много такого происходило тогда, лихое время было. Что же девочка, жива?

– Жива, вовремя к доктору попала, теперь она невеста Малого, так уж вышло, нашли друг друга.

– Вот это история! – воскликнул еще один, ехавший рядом красноармеец, кажется, Филиппом его зовут.

– Это не история, друг, это – жизнь. Тихо, топот слышу! – Я встал во весь рост, в надежде разглядеть хоть что-то. Мы как раз находились в низине и видимости не было никакой.

– Ворон, на холм, скорее, к бою! – прокричал издали возвращающийся Малой с напарником, красноармейцем Пашковым.

Мы рванули туда, куда указал Малой, пришпоривая лошадей, сам же Ванька уже спешился и вбивал колышек в землю, чтобы привязать своего коня.

– Где? – бросил я, выползая на гребень с биноклем.

– Вправо смотри, сейчас появятся.

– Тебя видели? Почему решил, что сюда пойдут?

– Видели, виноват...

– Проехали, – отмахнулся я. – Сколько их?

– Полуэскадрон примерно, – Малой даже вздохнул, как мне показалось. Охренеть, дорогая редакция, а расстояние до точки, где они окажутся на виду, метров четыреста примерно. Нам конец, если сопровождающие нас красноармейцы плохо стреляют.

– Пулеметы?

– Одну телегу с «максимом» видел, вроде больше не было.

– Нам и одной много. Так, – на секунду задумавшись, вскинулся я, – Крайнов!

– Да, товарищ командир!

– Распределяйтесь по склону и запомните: начинаете стрельбу только после третьего нашего выстрела. Все поняли? – Я обвел взглядом наше воинство. Блин-блинский, шесть бойцов против полуэскадрона с пулеметом, в нем же сабель шестьдесят, а то и все восемьдесят! Не, точно звиздец, максимум половину уберем. Как-то на фронте четыре наши винтовки обращали в бегство и полный эскадрон австрияков, но тут нас с Ванькой только двое. – Если начнете раньше, они настигнут нас во время перезарядки, и тогда нам придет быстрая жопа! Все поняли?

– Да, – раздались нестройные ответы.

– Вань, – уже тише обратился я к своему дружбану, – все на нас. Надо очень постараться.

– Я понял, командир, работаем?

В этот момент на хребте справа, кстати, я ошибся в расстоянии, тут поболее будет, метров шестьсот, появились друг за другом несколько всадников. Далеко, однако, только силуэты и видно.

– Сближаться не дадим, начинаем. С каждой секундой на лошадях они серьезно сокращают расстояние, поэтому бьем прямо сейчас.

– Товарищ командир, а может, они стороной пройдут? – довольно робко заметил бывший унтер.

– А потом повернут на нас и окажутся в двух шагах, – хмыкнул я, уже беря на мушку первого всадника, скорее всего, командира, вон в прицеле вижу его красивую форму. – Вань, точно не наши?

– На телеге флаг, и он – не наш. Да и близко я их видел, Ворон, не наши это, точно.

– Тогда, Вань, или сдохнем, или...

– До последнего! – кивнул Малой.

– В серой папахе, четвертый справа, мой, ты влево! – И мы начали стрелять первыми. Хреново это, конечно, если честно, я вообще не задумывался над такой ситуацией. Раньше-то, на фронте, мы воевали против немца, и там все было ясно и понятно, здесь же все сложнее. Форма похожа, рожи тем более, оружие... да все как у нас, как отличить чужих от своих? Одна надежда, что свои не поедут под вражескими знаменами. Когда мы шли взводом, ехали без всяких флагов, а у белых и казачков без стяга редко обходится. Да еще и на своей территории, они всячески поддерживают свое реноме.

Первые пять пуль я выпустил за привычные десять секунд, даже считать не надо, привычка. Уходя на перезарядку, начал нервничать. Атака такого количества конных, это, я вам скажу, не для слабонервных. Шашки наголо, кричат что-то, улюлюкают, задор, удаль молодецкая, казацкая ярость. Не, точно не ошиблись. На гребне показалась телега, ха, настоящая тачанка! Имперский флаг вместе с флагом донских казаков почти со стопроцентной точностью указывают на принадлежность к Добровольческой армии.

– Малой! – кричу я, Ванька должен понять, что пулемет на нем, он стреляет быстрее, а значит, я работаю по атакующим всадникам.

Наши красноармейцы, отдам им должное, стреляют спокойно, пока, по крайней мере, выстрелы не хаотичные, с одинаковым промежутком на перезарядку. Надеюсь, так и дальше будет. Видимо, не самых зеленых с нами отправили, все же опыт у ребят есть, это радует.

– Крайнов, готовь гранаты, бросай заранее, – командую я. А ничего так, результат-то! Сколько там раненых и убитых, понятия не имею, но строя давно нет, его, можно сказать, и вовсе не было. Первыми же выстрелами мы наверняка убрали комсостав, ехавший в первых рядах, в атаку казаки пошли вразброс, но я помню, они плотным строем и не атакуют никогда. К концу третьего магазина расстояние между нами и противником было метров двести, а может, и меньше. Скорость всадники набрали просто огромную, и нужно торопиться. Лавы уже нет, что позволяет надеяться на то, что, возможно, мы и выживем сегодня.

Четвертый магазин отстрелять не удастся, слишком близко уже. Кладу винтовку и поднимаю пистолет, второй лежит рядом, полностью готовый к бою, и к каждому по два снаряженных магазина. У Малого такой же набор.

Летят гранаты, взрывы заставляют лошадей наконец испугаться, у кого-то даже на дыбы встает, едва не сбрасывая наездника. Все, буквально три десятка метров, красноармейцы вновь кидают гранаты, последние, там и было-то у всех по три штуки, – я проводил ревизию на привале, в самом начале пути.

Пистолет выплевывает пули быстро, и я так же быстро меняю магазин. Наступающие уже выдохлись, стрелять они начали издали, да попробуй попади на таком ходу в лежачего врага, это не кино, а вот для нас они были мишенями, хоть и прикрытыми частично лошадиными головами.

Уворачиваюсь от летевшего на меня коня и его хозяина с шашкой в руке, посылаю ему пулю и даже не провожаю взглядом... следующий, следующий, следующий. Слева кто-то кричит, смотреть некогда, стреляю вновь и вновь. Кончаются патроны уже во втором пистолете, но, скорее всего, мы все же выстояли. Те всадники, что двигались в конце атакующей группы, уже развернулись и, пришпоривая, пытаются уйти за хребет, где их не будет видно. Вновь беру в руки винтовку. Сколько у меня в ней патронов? Сделав три выстрела, обнаруживаю, что их больше нет. Писец, а чего делать-то? Отправившись с Иваном в это увлекательное турне, мы взяли крайне малый боезапас, решив, что едем не на войну, а на спецзадание, а значит, много и не надо. У нас у каждого было по пятьдесят спецпатронов, собранных вручную, и всего два десятка стандартных. Сколько осталось в сумке, даже не знаю, дай бог, если есть хотя бы десяток, убранный про запас. К пистолетам пока есть, но это оружие ближнего боя.

– Ваня, надо телегу проверить, да и посмотреть, сколько их ушло! – не столько приказываю, сколько прошу Ивана. Тот и сам все знает, чай, не первый день со мной воюет. Махнул рукой своему напарнику по разведке, отвязал коня и, вскочив на него, я галопом помчался к хребту. Главное, самому не нарваться на засаду.

Только сейчас я осматриваю наше воинство и обнаруживаю, что кроме бывшего унтера Крайнова, спешно заряжавшего свою винтовку, на ногах-то больше никого и нет.

– Василий, что у тебя? – кричу я, а сам пытаюсь найти в сумке патроны. Нашел, только на один магазин, всего пять патронов осталось – а дальше что?

– Плохо, командир, – правильно понял меня Крайнов, – оба наповал. Один с пулей, второго зарубили.

Колотит унтера нехило, как и меня, впрочем. Вот это битва под Полтавой...

– Осмотри врагов, нам тут удар в спину не нужен, я слежу за парнями!

– Уже делаю. Что с ранеными?

– Хороший враг – мертвый враг, как бы жестоко это ни звучало. Куда их девать, с собой тащить? Куда? Все равно умрут по дороге, так зачем издеваться? Уж лучше смерть сейчас, чем от ран завтра.

– Не по-людски как-то...

– Крайнов, Вася, – ответил я жестко, – так надо.

– Есть!

Услышал я, и тут же раздался выстрел.

«Наган», – почему-то отметил я про себя, а у Крайнова «маузер». Не удержался и посмотрел в сторону унтера.

– Сука, чуть живой, а чуть не хлопнул меня! – проговорил Василий, вынимая шашку из тела лежащего перед ним врага.

– Поэтому я тебе и сказал, – ответил я и сам посмотрел вокруг, не пытается ли в этот момент кто-нибудь убить и меня самого. Стоны есть, но движения вроде не заметил, а вот на хребте началась стрельба. Мгновенно схватив висевший на шее бинокль, я вскинул его к глазам. Кстати, когда уклонялся от удара шашкой, мне в лоб прилетел собственный бинокль, больно вообще-то. Картина меня и порадовала и немного расстроила. С пулемета в телеге работал Ванька, это порадовало, а вот то, что ему пришлось в кого-то стрелять, плохо, значит, кто-то ушел все же.

Пришлось помочь Крайнову осмотреть врагов, а заодно посчитать. Только возле себя, на подступах к позиции, которую мы занимали, насчитали шесть человек. Трупов, точнее. На земле перед нами, на всем протяжении от хребта и до нашей позиции, лежало множество солдат противника. Лежали лошади, жалобно ржали, как будто плакали. Много лошадей без всадников, уже успокоившись, неприкаянно бродили по полю, ожидая, вероятно, своей участи.

Малой, возвращаясь к нам на телеге, то и дело останавливался и добивал раненых. Ох и хреново же мне сейчас, трясун такой начался, какого давно не испытывал. Несмотря на то, что видел картины и жестче, но вид своих, убитых русских мужиков...

– Ушли десятка два, не все целые, были и недобитки. Здесь, – Ванька окинул взором поле и провел рукой слева направо, – двадцать шесть, вместе с теми, что под ногами.

– Господи, если бы сам не видел, ни в жизни бы не поверил такому! – донесся до меня голос унтера. – Командир, вы с твоим товарищем просто демоны какие-то!

– Такое и у нас впервые, – зажмурился я, пытаясь осознать и успокоиться, – много пришлось повидать на фронте, но вот так, при такой атаке, с таким результатом, еще не было.

– Тридцать два во Франции было, – подал голос Малой. – Помнишь, когда немцы деревню отбивать пошли, мы так же стреляли.

– Вань, нас четверо было, с оптикой, а сколько еще стрелков рядом? – покачал я головой. – Мы двоих сейчас потеряли, а убили тридцать человек!

– Тридцать четыре. Наверху, – Ваня указал на гребень, – еще восемь рыл. Из пулемета снял только двоих, разброс большой, а ускакали далеко.

– Надо похоронить парней... – заметил Крайнов.

– Только не здесь, – помотал я головой. – Грузим ребят на телегу и к реке. Найдем местечко и схороним.

Мы собирали трофеи больше часа. Тридцать винтовок, пятнадцать пистолетов и револьверов, тридцать четыре сабли, патронов и гранат не счесть. Нашли в седельных сумках провизию, какие-то карты и документы, телега наполнилась битком. Лошадей, невредимых, набралось восемь, остальные либо умирали уже, либо ускакали прочь.

Усадив Крайнова в телегу и отправив на гребень, сторожить нас, все-таки пулемет есть пулемет, сами принялись копать большую яму. Повезло, под ногами была хорошая земля, легкая и пышная, тут бы хлеб сеять, а не воевать... Естественно, копать на два метра никто бы из нас не осилил, но около метра все же вынуть удалось. Казаков и солдат мы не раздевали и не обирали, не забирали ни деньги, ни ценности, а на некоторых и золото висело, в виде колец, цепочек и сережек в ушах. Закопали всех, ночь уже спустилась давно, когда мы, закончив тяжелый труд, просто упали все на месте. Боязни, что казаки вернутся, не было, почему-то я был уверен, что никто не придет. Уложили трупы, к каждому положили винтовку и саблю, закопали и сверху поставили их флаги. В яме оно, конечно, все одно перемешается, но нам хотелось сделать это именно так.

– Зачем, командир? – спросил бывший унтер.

– Может, видя такое, не потревожат наших ребят... – Не хотелось мне, чтобы могилу ребят разорили.

Крайнов правил лошадью, мы без сил просто лежали в телеге, даже есть не хотелось, вот как устали. А еще парней хо– ронить.

Пока неспешно двигались к Дону, задремали, и под утро, когда телега остановилась, проснулись уже несколько отдохнувшими.

– Вдоль реки ехал? – спросил я у засыпавшего на ходу унтера.

– Да, думаю, далеко ушли. Смотри, командир, вроде хорошее место, высокое! – он указал вперед, там действительно было подходящее место.

– Перекусим и за дело, – кивнул я.

К десяти часам утра мы наконец закончили ритуал погребения наших товарищей и вновь, чувствуя сильную усталость, завалились отдыхать. Пошел дождь, противный и холодный, все мгновенно вымокли, и это сказалось на настроении.

– Ворон, сколько нам еще так ехать? – недовольно спросил Малой.

– Долго, – отмахнулся я.

Скорость у нас теперь вообще никакая, телегу тащим, пулемет бросать я не хотел, оставив на всякий случай. Вновь устроить снайперскую засаду уже не получится, кроме кучи пистолетов и патронов к ним, нам с Ванькой и воевать нечем. «Мосинки» казаков я брать не стал, положив их в могилу, есть, конечно, винтовки наших погибших товарищей, но они же без оптики, переставлять наши прицелы на них та еще морока, поэтому вот так. Вот и оставили пулемет – на случай налета. Сколько успеем, положим из него, дальше или нас порубят в капусту, или враг отойдет.

От места нашего боя с солдатами и казаками Добровольческой армии мы отошли довольно далеко, несмотря на скорость передвижения. Все же я не совсем честен, кое-что мы у погибших врагов взяли – скромные запасы еды. В основном это были сухари, невесть что, но и это, как говорится, хлеб. Жевали на ходу, и голод пока не грозил, но, конечно, это не еда. Хорошо хоть едем сейчас все в телеге, отдыхаем, можно сказать, нас всего четверо осталось, места хватает, по очереди даже лежим... Нормально.

От реки приходилось частенько уходить в сторону, так как постоянно встречались то целые хутора, чуть ли не станицы, то отдельно стоящие хаты самого заброшенного вида. Рисковать больше не хотелось, поэтому уезжали глубже в степь и, пройдя вперед, возвращались назад. В один из вечеров повторили рыбалку, но как-то в этот раз неудачно, никто не попался, да и сидеть полночи не хотелось.

– Ворон, впереди хутор. Какой-то он непонятный, – докладывал вернувшийся Ванька, проведя очередную вылазку километров на пять вперед.

– В каком смысле? – заинтересовался я.

– Да вроде как там наши, – глаза у Ваньки аж горели.

– С чего такие надежды? – я был не менее рад услышать такие вести, как и остальные, меня уже всерьез вымотало наше приключение.

– Народу много, лошади, солдаты, подобие армейского порядка и... – Ванька, чуть подумав, добавил: – Флаги.

– Красные?

– Ага.

– Это может быть и ловушкой, как ее распознать? – покусав губу, задумчиво ответил я.

– Конечно, может, – согласился Иван, – но как узнать?

– Поехали, будем смотреть.

– Вы надолго? – влез Крайнов.

– Сколько надо, столько и пролежим, ошибиться нам сейчас будет вдвойне обидно. Ладно в начале пути, но столько пройти, столько пережить и самим прийти к врагу... Не, я лучше сам застрелюсь.

– Эт да, – согласился бывший унтер.

Наблюдали мы с Иваном до самой темноты. Ничего такого, что с точностью указало бы на принадлежность солдат, не выявили. Ведут себя, как и все солдаты на постое. Курят, сидят у костров, периодически бродят по лагерю, ничего, что хоть как-то выдавало бы их принадлежность к Белой армии, мы не заметили.

– Вань, пойду я к ним, что ли, сколько тут еще лежать?

– Можем и обойти, дозоры у них выставлены, конечно, но дальних нет, я осмотрел округу.

– А толку? Встретим снова такой отряд и опять обходить? До самого Царицына? А если его белые уже заняли?

– Да, ни хрена не знаем, бродим тут почти неделю, что там, на большой земле, происходит...

– Пойду, была не была. Если к утру не вернусь, уходите. – Нет, Ворон, так не пойдет, – строго заявил Малой. – Если ты не вернешься к утру, мы подъедем и расхреначим здесь все из пулемета.

– У них тоже есть пулеметы, – покачал я головой.

– Плевать. Я тебя не брошу, даже не надейся, – серьезно отчеканил Иван.

– Ладно, разрешаю поступить так, как считаешь нужным. Я пошел... – С этими словами я снял с себя китель с наградами, их надевали с Ванькой специально для нахождения во вражеском лагере, здесь они будут неуместны. Оставив только нож и маленький «маузер», я решительно двинулся к хутору. Когда подошел на расстояние пятидесяти метров до первой хаты, почти уверился, что здесь все же большевики, ибо казачки меня уже давно спеленали бы. Эти сидят, вообще не смотрят по сторонам.

– Здоров, братцы, – начал я, подойдя к группе солдат возле костерка. Сидели вокруг него восемь человек, посчитал, пока шел.

– О, ты кто такой? – спокойно так спросили меня, даже не направив оружия в мою сторону. Да и не было его в руках у солдат – стоят винтовки, составленные в пирамиды, как будто и не нужны вовсе.

– Прохожий, проходил тут мимо, а у вас костерок, пахнет вкусно, вот и не устоял, свернул.

Только тут бойцы начали шевелиться, поднимаясь со своих мест.

– Какой такой прохожий? Откуда идешь? – посыпались вопросы, и солдаты потянулись за оружием.

– Спокойно, ребята, я вам не враг, – поднял я руки. – Кто у вас командир, разговор есть.

– Пойдем, отведу тебя куда следует, а там посмотрят, надо ли с тобой разговаривать!

Клацнул затвор винтовки, и на меня уставились сразу пять штыков.

– Пойдем, – кивнул я в ответ, но руки не опускал.

Один из солдат подскочил ко мне, похлопал шинель, на что я сам подсказал, где у меня ствол, про нож в сапоге умолчал. Пистолет забрали. Думал, теперь плюха прилетит, но никто ничего не сделал. Напротив, все, кроме того солдата, что клацал затвором, даже винтовки опустили, лишь поглядывали внимательно.

– Ну и кто ты таков? – спросил мужик лет тридцати, в гимнастерке и опять без знаков различия.

Я молча осматривал его. Серьезный такой дядька: шрам через весь лоб, наверняка недавно только затянулся, чисто выбрит, ростом выше меня, да и габаритами удался. Глаза умные, с хитрецой, надменности ни во взгляде, ни в голосе нет.

– Воронцов Николай. – Блин, а чего я ему еще скажу?

– Откуда и куда идешь, Воронцов Николай?

– К Царицыну шел, заблудился в степях, не знаю, где вообще нахожусь.

– А что тебе в Царицыне? – мужик смотрит, уже откровенно улыбаясь. Черт возьми, за тобой ведь сила, обозначь ты свою принадлежность – и всего делов-то! Так нет же, меня вынуждает. Ведь я же в положении пленного, а он играет тут.

– Своих ищу, – решился я.

– И кто ж тебе свои?

– Для начала те, кто не захочет меня убить, как этого хотели в Ростове... – Сейчас и узнаем, тебе придется себя вы– дать.

– Что же, там звери какие-то? – Ой как непрост этот мужик.

Обвожу глазами комнату, в которой нахожусь, и тут мне в глаза бросается кожаная фуражка на столе, а на ней красная звезда.

– Люди, но ведут себя хуже зверей, – поясняю я.

– Ладно, – решил все же прекратить эту игру мужик. – К кому ты шел в Царицын?

– Я ж сказал, к своим.

Мужик ударил ладошкой по столу.

– Когда уезжал в Ростов, в городе находились мои товарищи, к ним и иду.

– Товарищи, значит... – Лицо мужика просветлело. Черт, неужели ошибся?

– Так точно, – внутренне приготовившись к самому плохому, я напрягся.

– А фамилии товарищей знаешь?

– Там их много было, но я контактировал и получал приказы лично от товарища Фрунзе. В Ростов ходил по его приказу. – Он прав, пора прекращать игру.

– Лично его? – мужик прищурился, еще более внимательно оглядывая меня сверху вниз.

– Лично.

– Документы имеются?

– Только те, по которым я должен был попасть в Ростов. Вот... – Я расстегнул шинель и достал из кармана в рукаве бумаги.

– Поручик, значит?

– Ничего это не значит, – поморщился уже я, – это документы для дела.

– И какие же у тебя дела в Ростове были?

– Это секретная информация, извините, товарищ...

– Калинин, – брякнул мужик и тут же понял, что прокололся. Осознав это, он откровенно заржал. – Молодец!

– Не, я ж первый признался, – поддержал я его смех.

– Ты из группы стрелков?

– Так точно!

– Один, что ли, остался, вас же взвод был?

– Разошлись со взводом, они вперед ушли, потом свернуть пришлось, а после и вовсе заблудились.

– Мы здесь почти неделю стоим, должны были вас встретить, завтра собирались уходить, к западу большой отряд противника замечен, могли и нас здесь застать.

– Нас четверо, ребята ждут сигнала...

– А если бы ты его не дал, напали бы? – Серьезно так смотрит мне прямо в глаза.

– Скорее да, чем нет, устали мы, товарищ Калинин.

– Давай, веди остальных, вот мой мандат, читай.

Мужик протянул мне какую-то книжечку, в которой сразу бросилась в глаза фотокарточка этого самого товарища Калинина, названного уполномоченным по каким-то важным делам. Мне эта бумажка не сказала ровным счетом ни о чем, но я сделал вид, что удовлетворен.

– Я понимаю, что сейчас легко принять своих за чужих, но могу подтвердить свои полномочия. У тебя должен быть пистолет с дарственной надписью, так?

– Не при себе, – удивился я. – А от кого подарок, знаете?

– От того, кого уже нет на этом свете, и его фамилию лучше не поминать, – вновь уклончиво заявил Калинин.

– Хорошо, ребята рядом.

– Давай веди, с утра выезжаем назад. Белые все еще под городом, но активных боев нет, пройдем.

* * *

Несмотря на такую секретность, все же это оказались свои. Более того, Крайнова узнали, да и он распознал нескольких бойцов отряда. Это действительно оказался отряд для нашей встречи, о котором меня предупреждал Фрунзе. Так уж получилось, что, бродя по степи вдоль Дона, мы вышли на него сами. Больше напрягало то, что основной отряд, который спас Старого, так и не явился на место встречи. Где они, какой дорогой пошли, сие неизвестно. Хреново еще то, что и поисковый отряд не пошлешь, кругом враги, да и как сказал ранее, неизвестно, куда посылать.

Отдохнув, наевшись как следует, под утро вместе с отрядом снялись с постоя и направились на северо-восток, вновь степями, но на этот раз уже в составе сильного отряда в сотню человек, с нормальной провизией, да и едем на телеге, а не верхом. Командир этого отряда, товарищ Калинин, до отправки переговорил отдельно с каждым из нас, с Крайновым и Пашковым ему было проще, все же они были солдатами из гарнизона Царицына, а мы с Ванькой – чужие.

Суть нашего задания в Ростове его не интересовала, зато меня очень интересовало происходящее сейчас в городе на Волге. Марковцы, словно обезумев после смерти своего командующего, лезли вперед штурм за штурмом, теряя сотнями людей, несколько дней непрерывно атаковали город. Под таким нажимом большевики уступили несколько районов, но с подходом новых сил вот-вот отобьют назад.

А у «добровольцев» все плохо, им негде мобилизовывать людей, и вся, когда-то очень мощная офицерская армия просто перестает существовать. Убыль у них катастрофическая. И так уже от когда-то офицерских частей остались крохи, так и эти крохи некем пополнять. Давно уже набирают всякий сброд, не то что офицеров, а даже не служивших, и калек гребли, а что дальше будет...

Добравшись до железной дороги, ведущей в Царицын, встретились с бронепоездом и уже под его прикрытием достигли города. Когда вышли на окраины, удивился даже Калинин, который сам не был здесь несколько дней.

– Тихо как-то, уж не сдали ли наши город? – озвучил он свое опасение.

Оказалось, не сдали. Ввиду нехватки сил белые перешли к обороне, а большевики готовятся, поэтому и тихо. В штаб обороны мы прибыли под вечер, темнело уже, но командующий был на месте и принял нас вполне благожелательно.

– Здравствуйте-здравствуйте, товарищ Воронцов. Мне тут запросы на вас из Москвы идут по нескольку раз за день, а я и ответить ничего не могу. Задержались вы изрядно, но о результатах в курсе, такого не утаишь... – Фрунзе выглядел уставшим, но, кажется, наше появление вызвало у него неподдельную радость. Хоть кто-то нам радуется, не зря, значит, работаем.

– Да какие там результаты, Михаил Васильевич, – махнул я рукой, – еле ноги унесли.

– Ничего себе, еле унесли! Вы ликвидировали сразу двух казачьих атаманов, в войске у них разлад и шатания, дезертирство началось, а вы говорите!

– Двоих? – неподдельно удивился я.

– Именно так, товарищ Воронцов. И Краснов, и Шкуро приказали долго жить. Не знали, что они были вместе? – в голосе командующего звучали радость и удовлетворение, что ли.

– Понятия не имел. Так уж вышло, что появилась случайная возможность, мы отработали, результатов нам никто не доносил, – пожал плечами я. – Очень уж не хотелось попасться казачкам, шкуру, наверное, живьем бы сняли.

– Молодцы! – с неподдельным восторгом объявил командующий.

– Грустно это, Михаил Васильевич, если честно. Хорошие вояки пригодились бы и нам самим, а тут воюют против нас. Русские рубят русских, чего здесь хорошего? – А вот говорить мне, наверное, такого не нужно, мало ли, как воспримут этот мой крик души...

– Выступив против народной власти, да еще и вступив в сговор с бывшим врагом, они не могут называть себя русскими. Сами на это пошли, сами и виноваты. Не знали, что Краснов был дважды арестован Красной гвардией, но оба раза был отпущен под честное офицерское слово не вести против советской власти подрывной или вредительской деятельности? Он решил с нами воевать и уничтожить, даже сделал это своим девизом. Он ненавидит нашу страну, а вы говорите – русский.

– Может быть, может быть, – устало и задумчиво, ответил я.

– Давай-ка, Николай, отдохни как следует. У меня приказ, вообще-то, отправить тебя, как только выберешься, в Москву. Значит, завтра отдыхаете, а послезавтра я выделю транспорт, сопровождение, и вас отвезут в Воронеж. Там поезд, и вскоре вы будете дома. Отлично поработали, ребята... Кстати, Крайнов сообщил в рапорте об уничтожении банды в степях, что, действительно уничтожили вшестером полуэскадрон? – И по тону даже не понять, не верит или удивляется.

– Загнул бывший унтер немного, под два десятка конных ушли.

– А сколько осталось на поле? – Теперь смотрит с осуждением, кажется, я понимаю, почему так.

– На поле никого не осталось, вам же доложили, наверное, что все были похоронены. А если бы те, кто решил отступить, вернулся... наверное, мы бы с вами сейчас не разговаривали.

– Это, конечно, было очень опасно, в вашей ситуации заниматься захоронением тел врага, но между нами, – и Фрунзе подмигнул, – правильно сделали, ребята, молодцы.

– Если честно, тут больше расчет был, – признался я, – может, увидят, как мы относимся к их погибшим, и они к нашим будут относиться чуть лучше? Противно думать, что они наших просто оставляют на съедение воронам и шакалам. Все же мы все одной крови, русские, казаки, неважно, надо уважать мертвых, ибо они не могут за себя постоять. А мертвых нынче...

– Я и говорю, молодцы, только не надо об этом говорить кому попало, знаешь ли, Коля, у нас тоже хватает всяких людей...

– Да уж знаю, достаточно вспомнить того, в кожанке, что пытался приказывать мне, угрожая расстрелом, – усмехнулся я.

– Ну, таких и надо выводить из себя, чтобы показали свою сущность. Благодаря тебе этот деятель отстранен и направлен в армию. После революции, на волне всеобщего хаоса, до власти добрались сущие прохвосты и даже откровенные враги. Чистить их придется долго, пролезть могли очень глубоко!

«А ведь это одна из причин репрессий, как ни крути. Сколько таких приспособленцев вылезло во власть? Да охренеть как много. Ладно бы просто пользовались моментом и набивали карманы, так они еще и гробят нормальных, радеющих за порядок людей». Вслух же я сказал другое:

– И за что солдатам такое дерьмо рядом терпеть?

– А он не командовать направлен, а простым солдатом. Кстати, я не интересовался, может, он уже того, искупил свою вину?

– А-а-а, да и плевать на таких, если честно. Сколько хороших парней и мужиков гибнет, так еще о таких думать? Можно вопрос, товарищ Фрунзе?

– Говори? Хотя я думал, ты спать скорее побежишь.

– Для начала бы в баню, если можно, – состроил я скорбную мину, – а вопрос у меня простой: кто с вами руководит обороной? Просто в Москве, в главштабе, я разговаривал с компетентными людьми... Не мое дело, но, как мне думается, они вполне могли бы вам здесь пригодиться.

– У нас есть привлеченные военспецы, если ты об этом, – начал Фрунзе. – А ты сам о ком именно говоришь?

– Слыхал отзывы о некоем Триандафилове, говорят, очень умный человек, вполне бы мог вам помочь. Да и мало ли там таких, сами же знаете, что умных людей, которым страна важнее личной выгоды, у нас гораздо больше.

– Я запрошу о нем сведения, подумаем. Что-то еще?

– С барыгами не решили вопрос?

– О, с этими ты задал задачку... – Михаил Васильевич даже щекой дернул. – Ладно бы только эти хапуги, это была бы не проблема. Тут серьезнее все. Они ведь не сами баржи потрошат, это уже наши, в том числе и бывшие офицеры, гражданские чиновники из прежней власти. Ты сообщил нам тогда, перед своим уходом в Ростов, о подполье. Работаем плотно, кого-то накрыли уже, кого-то пока не можем. Феликс Эдмундович здесь, развил бурную деятельность. К сожалению, пока мы вроде как в осаде сидим, хоть и нет сейчас активных действий со стороны противника, но и у нас не хватает времени и сил заниматься внутренними делами на всю катушку. Вот разобьем «добровольцев» здесь, откинем от города, тогда и вычистим всю эту контру.

– Насколько я слышал, у Маркова и Краснова было что-то около сорока тысяч на двоих, думаю, сейчас гораздо меньше, ведь так?

– И?..

– Если найти две, но лучше три хорошие армии, а главное, нужна конница в большом количестве, то можно было бы не откидывать «добровольцев», а ударить с двух сторон конницей и охватить их всех. Да, будут потери, большие, но тут появится возможность разбить их вконец. Разрозненные группы и банды на юге можно уничтожить и потом, планомерно зачищая территорию, а вот эти, самые боеготовые части надо громить здесь. Если их просто откинуть, они и дальше будут периодически собираться с силами и нападать, это может тянуться годами.

– Операция по охвату давно предлагалась руководителями главштаба. Дело за малым... – Фрунзе усмехнулся, но грустно. – Силы найти. Парень, ты не забыл, наша страна только выходит из войны, люди устали и не хотят больше воевать. Две-три армии говоришь? Да нам бы три дивизии свободные найти.

– Простите, Михаил Васильевич, упустил как-то, виноват. Конечно, вы правы.

Куда я лезу? Тут что, шестая армия Паулюса сидит, а у нас несколько фронтов в резерве? Блин, кто меня за язык тянет, а? Усталость, что ли, сказывается на мозговой деятельности?

Баню нам устроили на загляденье. Но больше всего мы рады были новой форме. Совсем новой, не просто отстиранной. Очень хотелось поскорее надеть новое – уже забыл, когда такое и было, все время в старье. О, вспомнил! Новую я справил после возвращения из плена, пока в госпитале был, мне ее друзья подогнали. Во Франции носили старье, меняли несколько раз, но не на новую, а на застиранную.

Выдали головной убор... Не, я все понимаю, кожаных фуражек, возможно, мало, но буденовка... Как смог, изогнул ее, испортив до неузнаваемости, ну бесит меня этот колпак, бесит; надел на голову так, что даже и не поймешь, что это – уставной головной убор или тряпка.

В Царицыне мне понравилось, старинный городок, дерево, малоэтажные дома, люблю такие – они, какие-то... настоящие, что ли? Теплые, построенные людьми и для людей. Впрочем, мне и каменная застройка в столице нравится, а вот Москва... Ну не люблю я ее, что поделать? Хотя признаю, и в ней красивых мест выше крыши, возможно, все же ассоциации с будущим, а там... не столица, а клоповник или муравейник, кому что ближе.

А к вечеру нашего выходного дня меня внезапно вызвали в штаб обороны к Фрунзе. Мы с Ванькой отдыхали в предоставленной нам квартирке, в одном из домов в центре города, когда прискакал посыльный и велел мне собираться. Лошадей у нас не было, сдали, но решение проблемы оказалось неожиданным: посыльный сообщил, что сам дойдет пешком, а мне нужно поторопиться. Воспользовавшись его кобылой, быстро добрался до бронепоезда Фрунзе. Народу тут!..

Если начать всех осматривать и вспоминать то, что знаю из будущего, окажется, что тут одни легендарные личности, но я старательно ни на кого не смотрел. Представился дежурному возле вагона командующего и был направлен туда, где меня ждали.

– Приехал? – встретил меня Михаил Васильевич.

– Так точно. Что-то случилось?

– Прибыл ваш основной отряд... Шесть человек из него, если точнее.

– Нарвались они все же, да?

– Пока полного доклада не было, все ранены и помещены в лазарет. Вас искали, поэтому и задержались так долго. Хотя вы и сами-то только вышли.

– Там был один человек... – Я не знал, как спросить о Старом.

– Бывший поручик-марковец? Привезли его, или он привез наших, даже и не скажешь так прямо. Тоже ранен, да еще и избит серьезно. Ему здорово досталось, но вот же какое дело! Если бы не он, ребята и не вышли бы к нам никогда.

– Старый... – начал я, – он такой. Вояка он опытный, а тут еще и сыграло свою роль знание противника. Я могу их навестить?

– Так я тебя для этого и вызвал. Ты мне про товарища своего расскажи только, стоило оно того, чтобы его из контрразведки вытаскивать да сюда тащить? Ведь он – враг!

– Был врагом, Михаил Васильевич, как и многие другие, такие же, как он. У него убили семью, всю деревню вырезали. Кто там был – регулярные части Красной армии или бандиты какие, теперь уж не узнать никогда. У мужика тормоза отключились, и он пошел воевать против нас. Думаю, таких историй сейчас немало.

– Так-то оно да, но знаешь, как у нас относятся к таким? – Фрунзе с сомнением в голосе покачал головой.

– Неужели расстреляете? – насупился я.

– По всем правилам, я должен взять его под стражу и провести расследование. Сразу скажу, мероприятие крайне формальное, за ним, как правило, следует расстрел. Но тут ситуация неоднозначная. Командир взвода, что был придан вашей группе, сам, лично, принял решение вытащить твоего друга. Ты ему не приказывал, а то пришлось бы и тебя тогда допрашивать. Чем он ценен?

– Во-первых, это прекрасный специалист, стрелок, каких поискать. Ну а во-вторых, он был лично знаком с Марковым, тот ему доверял и, можно сказать, приблизил его к себе. Это именно он помог нам сбежать, когда нас тащили в армии Маркова на бойню сюда, под Царицын. Марков погиб, а Ивана взяли свои же, за то, что помог нам.

– Ему отрубили два пальца, вероятно, чтобы не смог больше стрелять...

– Твари, они прекрасно знают, в чем его сила. Если его не расстреляют, он бы очень пригодился нам в школе. В качестве инструктора он принес бы много пользы, опыта у него на троих хватит. А стрелять, как мне кажется, Иван смог бы и мизинцем, если бы нужда заставила.

– Посмотрим, я постараюсь помочь, но, конечно, обещать не могу.

– Я не имею права защищать его, но высказать свое мнение вполне могу. Можно ли мне связаться с Москвой?

– Хочешь просить за него? – с интересом смотрел на меня этот умный человек.

– Нет, – покачал я головой, – я правда считаю, что не имею на это права. Я лишь хочу донести свою мысль до руководства, а решать будут те, кто уполномочен.

– Хорошо. Пойдем со мной к телеграфу, попробуем сделать, что можно, для твоего товарища.

– Он не товарищ, – поправил я Фрунзе, – он друг. По крайней мере, был им два года, в окопах, против немцев, австрийцев, кого угодно.

– Пойдем, – решительно хлопнул меня по плечу командующий.

С Деникиным мы связались, я просто назвал вещи своими именами, сообщив, что Старый у нас, есть идея использовать его в обучении персонала. Деникин, не став по телеграфу решать проблемы и выяснять, кто тут и почему, просто приказал прибыть в Москву и привезти Копейкина туда же. Решать будут именно там. Хоть что-то. Может, Старого расстреляют в этой самой Москве, а может, послушают меня, и все устаканится. Я не очень решительно настроен на защиту друга, так как тоже не вчера родился. Это все могло быть большой подставой. Копейкин очень опытный вояка, вдруг его таким макаром внедряют к красным? С трудом, но можно предположить и такое. Вообще, я хочу, чтобы он поправился, а уж тогда мне будет достаточно просто взглянуть ему в глаза. Уж чего-чего, а тех, с кем я воевал столько времени бок о бок, я насквозь вижу.

Попрощались с Крайновым и красноармейцем Пашковым. Тепло прощались, как-то привыкли уже к ним. Эти ребята, как и весь их взвод, что сопровождал нас в Ростов, оказался каким-то специальным взводом охраны, ни больше ни меньше. Ребята оставались воевать здесь, в Царицыне, мы с Иваном пожелали им удачи.

Старый встретил меня грустно, даже руку не подал. Я уж было решил, что зря его и освободили, но оказалось, ему просто стыдно.

– Я ведь разузнал, кто орудовал в моей станице, Ворон, – тихим голосом уставшего человека рассказывал Иван Копейкин свою историю. – Сергей Леонидович узнал для меня. Оказывается, это сделали свои же, казачки, для того, чтобы напугать мирных селян и уговорить их вступать в белое движение. Мою станицу выбрали наугад, не было конкретного приказа. Дело сделали, видишь, добились своего, раз я к ним пошел. И так же, как я, многие поверили. Я застрелил троих из десятка тех, кто там орудовал, других не смог отыскать. Кого-то забросило далече, кто-то уже в земле.

– А как ты с генералом оказался под Калачом?

– Он сам меня и вызвал. Подчинялся-то я ему, лично. Вызвал к себе, как только встали на привал, сообщил о вас с Ванюхой. Думал, придется постараться его уговорить, ведь он так и сказал, что прибыли вы за его головой, но он вдруг сам предложил мне помощь.

– А в контрразведку как загремел?

– Пока был жив Марков, не трогали, но я понимал, что все всё знают, только боятся проявить себя. А тут вы, ребятки, выступили...

– И?..

– Что и? Взяли меня утром, когда атака захлебнулась и войска встали. Кстати, хороший выстрел, – кивнул Старый, чуть приподняв голову. – Острой стрелял?

– Да, не хотел портить ему внешний вид. – Как бы глупо это ни звучало с моей стороны, но это было именно так.

– Глаз у тебя... Точно в сердце, умер мгновенно и даже с коня не упал. Знаешь, что меня поразило больше всего?

– Что? – кивнул я, подбадривая Ивана.

– У него на лице улыбка была, даже не скажешь с первого взгляда, что человек – мертв.

– Хорошо, – покачал я головой, скорее собственным мыслям. – А знаешь, что он хотел себе пулю в лоб пустить еще до нашей отправки во Францию?

– Нет, а почему? – обалдело посмотрел на меня старый друг.

– Потому что я рассказал ему о его же судьбе. Он сильно проникся, мне показалось, что он сделает все возможное, чтобы такого не случилось, и...

– Все равно пошел по тому пути, который ты ему предсказал?

– Да! – зло бросил я. – Почему, Старый?

– Он не мог по-другому, Ворон, его бы не поняли. С первого дня ему присягнули все его сподвижники, затем стало известно, что его командир, генерал Деникин, оказался с красными. Сергей Леонидович очень переживал, но вида не подавал, я почувствовал это, когда увидел его в первый раз. Потом пошла резня, и он почувствовал себя уверенно, решил, что у него может и полу– читься.

– Ничего бы не получилось, ты же знаешь, Ваня! Это не изменить, точка.

– И я заблуждался, командир, что уж теперь говорить. Дурак был.

– Лешку – ты? – задал я вопрос в лоб.

– Нет, он что, погиб?

– Снайпер, – выдохнул я, – прямо в лоб. Грешил на тебя.

– Я не знал об этом... а группа в Москве была, да она и сейчас, скорее всего, там. Что-то его превосходительство говорил о каких-то важных переговорах с американцами. Не собрались ли его стрелки сорвать эти переговоры!

– Узнаем, – кивнул я. – Стрелки-то, – я взглянул в глаза Старому, – твои?

– Мои, но тут сложно все, – устало согласился Иван.

– Серьезные?

– Офицеры, в том числе из царской контрразведки, но стрелок хороший только один. Казак, подъесаул. Я их и не учил особо, кто я, а кто они, сам понимаешь. Марков меня в поручики произвел, да только толку-то с этого... Они там все в орденах, кто с японской служит, кто с четырнадцатого.

– Группа большая?

– Шестеро их, главный, – в звании капитана, дерется лихо, где-то у китайцев, что ли, учился.

– Серьезные ребятки, – поцокал я языком.

– Ну так и вы не пальцем деланные, – вдруг подмигнул мне Старый.

– Мы? – поднял я бровь. – Нас, сам знаешь, всего двое. Когда еще найдется кто-то с опытом... На тебя можно рассчитывать? – спросил я прямо.

– Так мне ж расстрел светит?! – грустно заметил Старый, прекрасно зная, свою судьбу.

– Это еще неизвестно. Суд, скорее всего, будет, а там... Ничего обещать не буду, чтобы зря не надеялся. Но кому надо, свои мысли обскажу, – все же озвучил я свою мысль старому другу, не желая зря обнадеживать.

После этой долгой беседы вновь попросил связать меня с Москвой, объяснил насчет диверсионной команды, которая, возможно, охотится за нашими руководителями. Попал в точку. Точнее, опоздал со своими данными. По телеграфу передали приказ о срочном возвращении, детали на месте.

– Товарищ Воронцов! – возле грузовика стояла группа солдат, а во главе ее Крайнов, бывший унтер, с которым мы неплохо так повоевали недавно. Нас ждали и явно находились в нетерпении.

– Ты чего же тут, друг лепший? – удивился я.

– Приказано сопровождать вас, – Крайнов пожал плечами.

– В Воронеж? – поинтересовался я.

– До Москвы! – важно заявил бывший унтер.

– Ого! – покивал я. – Слушай, Василий Иванович, а может, ты с Семкой и вовсе к нам перейдешь? Парни вы шустрые, стреляете хорошо, с выдержкой и вовсе замечательно, нам такие в школе нужны. Подтянете стрельбу из винтовки с оптикой, научим тактике боя, и станете специалистами...

А что, мне опытные, а главное, надежные люди нужны, а тут уже проверенные ребятки, как не пригласить!

– Надо будет разрешение запрашивать, – чуть замешкавшись, все же ответил Крайнов.

– Так я запрошу, не проблема. Вы все до Москвы?

– Нет, отделение назад вернется, а мы с Пашковым с вами. До Москвы.

– Отлично, главное, чтобы вы сами хотели. Ты видел нашу работу, она несколько специфическая, но интересная.

– Да уж, насмотрелся будь здоров. Вроде и здорово, а как представишь, что вы выбираете, кому жить, а кому помереть... Страшно как-то. Но мне интересно.

– Ну вот я и говорю, нет проблем. А насчет того, что мы выбираем, кому жить... Это не мы выбираем, Василий, это сами люди выбирают, своими поступками.

Везли нас долго и все какими-то причудливыми тропами, едва ли не лесными тропинками. В паре мест, думал, и грузовик не пройдет, но ничего, выползли. Крайнов объяснял такую скрытность активностью врага, дескать, слишком много их тут, по всей округе бегают. Кто-то дезертировал и, собрав вокруг себя банду, просто разбойничает. Подомнут под себя пару хуторов или сел и делают, что хотят. Кто-то отбился от частей во время боев под Царицыным и решил не возвращаться в армию, ведь многих белые призвали угрозами, а идти на убой дураков нет. Ну а кое-кто и целенаправленно орудует в этих местах, пользуясь отсутствием властей поблизости. Последних, кстати, становится все больше. Чуют твари, что пока не до них, вот и живут на всю ка– тушку.

Так или иначе, но через сутки мы все же оказались на вокзале Воронежа. Но вот поезда пришлось ждать еще сутки. На «железке» творилось что-то странное и непонятное. Какой-то дикий хаос, организованности нет ни в чем, кажется, вместо стратегического объекта мы попали в какую-то шарагу. Большое количество выпивших, да что там, откровенно пьяных обходчиков, шляющихся то тут, то там, ни одного паровоза в запаснике, лишь вагоны в тупиках и все. Народ вообще какой-то странный, такое ощущение, что все чего-то ждут, причем далеко не поезд. Если задуматься, то я понимаю, наверное, чего все ждут. Победы одной из сторон и окончания войны – вот чего.

Возвращение в Москву на поезде вышло еще более долгим, чем наша поездка из Москвы в Воронеж. Стояли постоянно, причем как на перегонах, так и между ними. Паровоз ехал, умирая, и казалось, что он никогда не доедет. Вагоны вроде еще вполне себе крепкие, а вот тягачи... да, уставшие. Плановых ремонтов нет, эксплуатируют до последнего, пока не развалится, а что делать? Мехмастерские разворованы, работать никто не хочет, да и некому особо, а паровозы нужны, очень нужны.

По прибытии в Москву думал рвануть домой, но...

– Товарищи Воронцов и Терещенко? – К нам прямо возле вагона подошли четверо в коже. Все мои ребята как-то сразу напряглись и подтянулись. Блин, ну вот почему во все времена служащие в Москве одеты с иголочки, а? Вырядились, чистенькие, выбритые, даже одеколоном пахнет, не чекисты, а мажоры какие-то. Противно...

– Да, это мы, – спокойно произнес я и шаркнул ножкой по земле, покрытой как ковром шелухой от семечек.

– Следуйте за нами! – О как.

Стоявший впереди остальных крепкий мужчина лет тридцати, с волевым лицом, произнес эти слова совершенно безапелляционно. Они и так мне не нравились, так еще и тон такой, словно на расстрел ведут. Но при этом говоривший предъявил удостоверение ВЧК.

– Позвольте спросить куда? – все же решил уточнить я, несмотря на то, что мне вроде как представились.

– Узнаете на месте! – встав вполоборота, явно указывая нам направление, крепкий мужчина стрельнул глазами в сторону своих товарищей.

– Хорошо, – я кивнул ребятам и первым направился за «кожаными». То, что не разоружили и идут явно не конвоируя, немного успокаивало. Если бы это было арестом, думаю, действия «кожаных» выглядели бы по-другому.

На площади у вокзала ожидал автобус, нам предложили забираться и усаживаться, что и было проделано нами вполне непринужденно.

– Ворон, а куда? – шепнул на ухо Ванька.

– Сейчас увидим, – пожал я плечами.

Действительно, увидели. Везли нас в Кремль. На въезде заставили все же сдать оружие, но далеко не все, обыскивать не стали, ну а мы спокойно утаили вторые пистолеты. Ивана Копейкина отделили от нас, попросту потребовав следовать за двумя провожатыми. Нас же повели по знакомому коридору. Уж не к Кобе ли?

– Здравствуйте, товарищ Воронцов! Ви не устали с дороги? – Ух ты, как он заботится. Черт возьми, все никак не привыкну, что вот так запросто общаюсь с самим...

– Устали, товарищ Сталин, но, думаю, дело срочное, поэтому потерпим, – не рисуясь, я просто честно ответил.

– Это хорошо.

Будущий лучший друг всех детей указал левой, негнущейся рукой, с зажатой между пальцами папиросой, на большой диван, стоявший вдоль одной из стен его кабинета.

– Мне необходимо поговорить с вами, ваши товарищи подождут в соседнем кабинете.

Последние слова Сталина были обращены к провожатому, тому самому крепкому мужику в коже. Мои архаровцы, а я уже считал Крайнова и Пашкова «своими», покинули кабинет.

– Ви отлично справились с заданием, что поставила перед вами партия большевиков. Даже перевыполнили его, за что отдельное спасибо. Не ломайте голову о том, как я узнал о вашем приезде. Все просто, из Воронежа сообщили, когда ви сели на поезд. Я хотел поговорить с вами о... – Сталин взял паузу. – О ваших так называемых видениях. Антон Иванович мне красочно описывал их, но мне хотелось бы послушать лично. Каждый человек воспринимает информацию с той спецификой, к которой сам относится. Товарищ Деникин – военный, а значит, мыслит именно как военный. Мне бы хотелось послушать и взглянуть на это под другим углом.

– С чего начать, товарищ Сталин? – просто спросил я, не уточняя, что именно ему докладывал Деникин.

– Начните с самого начала, с того момента, как ви оказались здесь, в нашей, так сказать, реальности.

Оп-па! Это как? Он что же...

– С какого момента? – голос мой предательски дрогнул, а взгляд, наверное, был как у школьника. Что поделать, не могу я на равных вести себя с этим человеком, слишком глобальная и значимая в истории фигура, чтобы я с ним как с приятелем общался. Это вон с Фрунзе я был легок в общении, тот, кстати, как-то умеет расположить к себе собеседника. Но со Сталиным...

– После неоднократных бесед с бывшим генералом Деникиным у меня сложилось впечатление, что ви несколько упростили подачу информации. Такой объем знаний о будущем невозможно объяснить каким-то видением...

Мля, вот это умище! Ведь он просчитал меня на раз-два.

– Вы правы, товарищ Сталин. – А я вот в лоб тебе сейчас все вывалю, да посмотрю, как ты воспримешь. – Год моего рождения – тысяча девятьсот восьмидесятый, из будущего я...

Привезли нас в Кремль в районе трех часов дня, а уходил я от Кобы в восемь утра! Через час от начала беседы Виссарионович распорядился о размещении новеньких в казарме, Терещенко был и вовсе отправлен домой, причем машиной, а мы с будущим генсеком, устроились за чаем с большим количеством бутербродов. Форма последних немало позабавила меня. Булка хлеба, разрезанная вдоль, а к ней колбаса копченая, типа краковской, также распиленная вдоль. За время беседы не раз мысленно похвалил того, кто их резал, за такой объем пищи, пригодилась. Правда, мелькала на задворках мысль о том, что не хотелось бы узнать, из кого эта колбаса. Сейчас голодно, а тут такие деликатесы.

Манера беседы мне понравилась. Не было каких-то хаотично заданных вопросов, скорее всего возникавших у этого очень умного человека. Сталин очень внимательно выслушал меня, обо всех моих похождениях с первой минуты и до сегодняшнего момента. Его интересовала даже моя служба во время войны, никогда бы не подумал. А вот потом начался, скорее, допрос, чем беседа, хоть и выглядело все это именно беседой. Сталина в данный момент не интересовали техника и научные открытия из будущего, его интересовало – настоящее. Поначалу я еще размышлял, говорить ли ему все, что я сделал, но позже решил, что скрывать нет смысла. Когда я рассказал, как убил английского посла в Петрограде, а также господ Родзянко, Милюкова и Керенского, Сталин кивнул вполне одобрительно, заметив, что Керенский действительно сильно помешал бы реализации их плана по захвату власти. Но когда я признался в ликвидации Троцкого...

– Ви поступили очень неосмотрительно, молодой человек, очень! – кажется, Коба даже разозлился. – Лейба был очень умен и точно принес бы пользу делу революции. Он прекрасный оратор и умел завести и организовать народ...

– Решившись на этот поступок, я сто раз подумал, товарищ Сталин, и принял решение. Все заслуги этого человека достигались и оплачивались лишь одним, товарищ Сталин, – жизнями тысяч наших людей. Сомнения, конечно, были, куда без этого, но все же... Считаю, что сделал правильный выбор. Этому человеку, по его же собственному признанию, всегда было плевать на простых людей. Он сравнивал в своих мемуарах граждан России с обезьянами. Ему не нужны были изменения в жизни граждан нашей страны, его волновало лишь одно – сам процесс. Этот человек жаждал разрушить весь мир, а это, уж я-то точно знаю, невыполнимо.

– Все это спорно, в текущей обстановке нам очень не хватает умных людей и их знаний.

А вот узнав о Деникине, Сталин меня похвалил, сказав, что, если бы генерал оказался по другую сторону баррикады, большевикам точно пришлось бы сто крат труднее. А то я не знал, Деникин очень серьезный противник. В известной мне истории его подвело лишь снабжение, с военной точки зрения он все делал очень хорошо.

Дошли мы в разговоре и до судьбы Копейкина. Сталин лишь повторил слова Фрунзе, что дело Старого будет расследовано и решение не будет предвзятым. Мое мнение он выслушал спокойно и сказал, что оно будет учтено.

– Как ви думаете, товарищ Воронцов, вы сможете обезвредить эту группу диверсантов?

Под утро мы уже обсуждали наши текущие проблемы.

– Мы будем стараться, товарищ Сталин. В том числе и для этого мне здорово бы пригодился опыт Копейкина.

– Найдите их, ви умный человек и должны понимать, что наше дело сейчас в очень серьезной опасности. Ми не боимся умереть, но боимся потерять результаты революции, которых добились большим трудом, – резюмировал Сталин. – Было бы очень печально умереть именно сейчас, когда страна в таком положении и работы непочатый край. Да, это недопустимо. Нам поверили. За нами пошли миллионы людей, и уйти из жизни прямо сейчас... Нет, ми нэ можем себе такого позволить.

– Мы найдем их, – уверенно кивнул я. Вот почему я и выбрал сторону большевиков, а не белых. Сталин думает о том, как поднять страну, а те только о том, как бы нахапать побольше.

Когда Сталин сообщил мне подробности, о которых я не мог узнать по телеграфу, у меня волосы зашевелились.

За последнюю неделю, сразу после смерти Маркова, убиты двое из президиума первого созыва ЦК. Одного я не знал, какая-то незнакомая фамилия оказалась, наверное, из-за моего вмешательства произошли изменения, а вот второй... Убили Свердлова, короче. Этак там вообще никого не останется из тех, кто делал революцию. Как же дальше-то пойдет? Сейчас все еще очень зыбко, власть у большевиков, но она еще не окрепла как следует.

Всех убитых настигла пуля снайпера, никого не прибили в темном переулке, только дальние выстрелы. И все здесь, в Кремле. Поиски предстоит вести в ускоренном режиме, ибо кремлевские жители уже устали жить в ожидании пули.

Вернувшись наконец домой... Застал Ваньку с Мари. Наталья отреагировала спокойно, все же Терещенко приехал раньше и рассказал, где я и вообще о том, что мы вернулись из командировки. Позавтракав все вместе, наши молодые поспешили убыть к себе на квартиру, ну а мы наконец остались вдвоем.

– А вот теперь, милостивый государь, будьте любезны поприветствовать меня как полагается! – заявила Натали, как только закрылась дверь за нашими друзьями.

– С радостью бы, дорогая и превелико уважаемая госпожа Натали, да только засыпаю я прямо на ходу, – констатировал я, всем видом выражая чувство усталости.

– Ах так! – подперев бока своими тонкими ручками, промолвила моя ненаглядная, и мне стало страшно.

– Родная моя Натали, я говорю истинную правду. Имей в виду, что я забочусь в этот момент именно о тебе, ибо боюсь уснуть в самый неподходящий момент...

– Черта с два я дам тебе уснуть раньше, чем ты докажешь свои чувства! – ехидно объявила Натали. – Если эти чувства вообще есть!

– Ну ты и террористка! – заявил я. – А ну иди сюда и потом не жалуйся!

Я вскочил и, схватив девушку за талию, крепко сжал в объятиях. На ней было какое-то платье, но я уже не разбирал особо. Захотелось вдруг наказать ее за дерзость и отношение ко мне в целом.

Я буквально силой развернул девушку к себе спиной и задрал подол, будет тебе наука впредь не дерзить мне! Без какой– ибо подготовки и предварительных ласк, я с трудом стащил с нее нижнее белье, а оно сейчас далеко не такое, как будет в будущем, надавил ей на спину и...

– Ох... – томный возглас огласил комнату, а тело ее дернулось. По коже побежали крупные мурашки, а бедра пришли в движение.

– Нравится? – ехидно спросил я, накатывая на нее с силой.

– Да-а-а!

Стон девушки, причем явно стон наслаждения, заставил меня напрячься. Вот же зараза, я ее тут проучить хотел, а ей нравится?!

Я выдохся первым, да и не удивительно, но все же довел дело до конца, воспользовавшись языком и руками. Дождавшись, когда девушка, лежавшая на кровати, куда мы переместились под конец соития, начнет дышать спокойнее, я прикрыл глаза. Сон накатывал с такой силой, что казалось, все, усну мгновенно, но тут, почувствовав на причинном месте маленькую и теплую ладошку, насторожился. Рука пришла в движение, затем я всем своим естеством ощутил теплое дыхание и... улетел в космос. Наталья вытворяла что-то необыкновенное, заставив меня наслаждаться и в полной мере ощутить ее страсть. А когда, закончив это дело, я хотел ее поблагодарить, ее пальчик лег мне на губы.

– Спи, мой рыцарь, спи, мой любимый мужчина! – услышал я и вырубился.

Открыв глаза, даже не понял, где я. Мне было так хорошо, что захотелось зажмуриться, чтобы это состояние не исчезло. На моей груди, тихо и медленно дыша, лежала голова любимой женщины. Волосы ее, разметавшиеся вокруг, красиво переливались в тусклом свете пяти свечей в резном канделябре, стоявшем на столике возле кровати. Всю жизнь бы так просыпаться...

– Ты проснулся? – голова приподнялась, и лицо, оказавшееся так близко, выражало радость. Как же это приятно, просыпаясь, видеть радость на лице близкого человека.

– Да, родная, – улыбнулся я, – такого сна у меня, наверное, никогда не было. Ты просто чудо у меня, и я тебя люблю.

– Надо же, ты это сказал? – хихикнула Натали.

– Сказал и сказал, могу повторить, хоть каждый день по сто раз повторять. Я... тебя... люблю.

– Спасибо, – девушка опустила глаза, было видно, что ей чертовски приятно это слышать, – я наконец почувствовала взаимность. Не забывай своего обещания.

– Значит, без этих слов ты ее не чувствовала? – удивился я.

– Видела интерес, внимание, привязанность и доброту, а вот чтобы так, как сейчас... Знаешь, у меня внутри все горит огнем! Никогда не думала, что это чувство может вызвать такой переполох вну– три.

– Я рад.

Она вновь уставилась на меня своими прелестными глазками.

– Правда, рад.

– Верю, – улыбнувшись, проговорила девушка.

– Долго я спал, а то, кажется, даже спина немного затекла на твоей перине.

– Весь день, – все так же спокойно продолжала она, – сейчас без четверти девять, можно опять ложиться. – И она весело улыбнулась.

– Да ладно, – даже не поверил я, – и что, мне вот так, просто, дали столько поспать? Удивительное дело!

– Ага, дали! – немного изменилась в лице моя ненаглядная. – Три раза приходили. В первый раз буквально через два часа как уснул, затем днем и пару часов назад. Они даже будили тебя, но, к счастью, ты не просыпался.

– Фига себе, ничего не помню, – с каким-то смешным восторгом в голосе, широко и удивленно распахнув глаза, ответил я.

– Еще бы, спал как младенец!

– А кто был-то?

– Первый раз какие-то солдаты, двое. Их я просто отправила, сказав, чтобы позже приходили. Второй раз пришли эти, недавно стали такие ходить, все в коже черной, только звездочка во лбу красная. Эти уже просили разбудить.

– Просили?

– Знаешь, – она даже задумалась, – да, именно просили. Вежливые такие, похожи повадками на прежних жандармов.

– Чекисты, – киваю скорее своим мыслям.

– Я не знаю, – продолжала Натали, – последними пришли двое в штатском, также пробовали будить и, когда выходили, были недовольны.

– Плевать, с утра сам съезжу. Там дело серьезное, вот и бегают.

– Опасное? – супруга напряглась.

– На ближайшие три-четыре года все будет опасным, родная. Надо просто постараться это пережить, затем будет легче.

– Легко сказать. Я на рынке слышала, что убивают людей из новой власти...

– Что, на рынке вот так прямо о таком и говорят?

– Там обо всем говорят, рынок же, – удивилась моей реакции Натали.

– Слушай, дорогая, а у нас есть что-нибудь покушать? – неловко спросил я, вдруг почувствовав себя ужасно голодным.

– Да уж найду, не дам своему мужчине умереть от голода, – хихикнула Натали. – Поднимайся, умойся и в столовую, я сейчас соберу ужин.

Поднялся я легко, сказывался голод. Посетил туалет, затем умылся, бриться не стал, надо воду греть, а мне лень. Придя на кухню, ну или как Наташа называет, столовую, удивленно застыл. Меня ожидал прекрасный ужин, было даже какое-то мясцо, курица вроде, и бутылка вина. Где она берет продукты?

– Натали, где ты это все берешь?

– Привезли с твоей службы вообще-то, – пожала плечами Натали, а я вдруг понял, откуда это все. Деникин... сто процентов, больше взять негде. Проблема с продовольствием стоит едва ли не на первом месте, но все-таки как-то решается. Из-за обесценивания денег продукты постоянно дорожают, и достать что-либо большая проблема.

Мы поужинали в уютной обстановке, никто не мешал. Разбудили только утром, правда, достаточно рано. Около семи раздался стук в дверь, и пришлось вылезать из теплых и уютных объятий любимой.

– Товарищ Воронцов, ну наконец-то! – На площадке стояли два мужчины в штатском и разве что ножкой не притоптывали. Внешний вид не обманывал, они и вправду штатские, как оказалось. Я попросил пять минут, чтобы собраться, и, не завтракая, вышел на улицу. Штатские приехали на машине. Погрузившись в ее нутро, я был быстро доставлен куда надо. А именно, к Феликсу Эдмундовичу. Руководитель ЧК принял прохладно, он ничего обо мне не знал, действовал по приказу Сталина. Кстати, как мне кажется, Коба уже вполне уверенно рулит партией и страной. Да, сейчас пока еще идет война, страна расколота, но это далеко не те осколки, что должны были быть, если бы все шло известным мне путем.

– Какой у вас опыт в розыскной деятельности? – задал первый вопрос Дзержинский.

– Никакого, – пожал я плечами.

– Не понимаю, почему мне настоятельно рекомендовали с вами встретиться? Я думал, вы оперативник, какой-нибудь бывший жандарм или контрразведчик...

– Я стрелок и диверсант. Опыт диверсионной работы таков, что я могу быть вам полезен в поисках известной группы. А насчет опыта... Думаю, вы тоже не всегда руководили подобной конторой, – несколько ехидно ответил я.

– Я не верю, что это какая-то специально созданная группа, задачей которой является уничтожение руководства партии большевиков, – проигнорировал мою подначку Железный Феликс и скривил губы.

– Ну и зря. Я только что вернулся из командировки, в которой занимался тем же самым, но с нашей стороны. Так почему этого не может сделать противник?

– Как вы намерены действовать? – абсолютно не заинтересованно, скорее даже лениво, произнес он.

– Мне нужны данные на кого-нибудь серьезного из бандитского мира Москвы. Есть у вас такие на примете?

Разговаривать с Железным Феликсом было довольно легко, вначале у него еще было на лице какое-то надменное выражение, но позже оно сменилось на задумчивое.

– Думаете, что воры и убийцы знают что-то ценное?

– Они лучше знают город и его жизнь, вот что я думаю.

– Хорошо, я займусь этим, картотеки оказались в нашем доступе полностью и не были уничтожены так же, как в Петрограде. Посмотрим, что из этого выйдет.

Как же все-таки хорошо, что ЧК, или ВЧК, здесь не та, что возникла по приказу Ленина в моей истории. Нет здесь и сейчас того разгула беспредела, когда верные партии революционеры убивали и грабили кого захотят, прикрываясь делом революции. Может, даже удастся Дзержинскому сделать свою службу такой, какой и хотел, по совести и правде. Посмотрим, выйдет ли.

Я и Сталину уже рассказал о том, как было в моем будущем-прошлом, не знаю, играл ли он, когда слушал, но реакция мне понравилась. Коба ругался по-грузински минут пятнадцать, когда услышал, каким образом будет осуществляться борьба с контрреволюцией. Еще бы, как он сказал, после всего этого не было репрессий. О, это еще раз заставило меня подумать об этой беде. А ведь по сути так и выходило. Дорвались до власти, потом разжирели и охренели вконец, за что и получили потом статью и мазок зеленки на лоб.

Я ушел от чекиста и сразу к Деникину в штаб. Давно не видел его, надо переговорить. Антон Иванович встретил как родного, заставил рассказать все наши приключения, затем поведал, что происходит на фронте и в тылу. Хорошего было мало, но все же оно было, и это не могло не радовать.

– Понимаешь, тут все сложно, – на мой вопрос, почему Марков не пошел за большевиками, Деникин отвечать явно не хотел.

– А по-моему, Антон Иванович, как раз все просто. Эти люди, что встали против большевиков, просто не хотели терять то, к чему шли всю жизнь. Они долго и верно служили, поднимались в обществе, ведь, по сути, богатеев среди офицеров не так и много, если вообще они были. Увидев для себя перспективу вновь потерять то, что заслужили таким трудом, они не смогли с этим смириться. Ведь для многих военная карьера была единственным способом выбраться в люди, наверх. Они всю жизнь старались – и что? Народ восстал и пошел против всех этих устоев, вот военные и встали против народа.

– Мне тоже было что терять, – вставил Деникин.

– Вы несколько другое, вы – поверили, а это важно. Вы не захотели умирать в нищете на чужбине, убивать свой народ, хотя, возможно, и были к этому готовы.

– Да, ты прав, не скрываю, я поверил тебе, поверил, потому как все вокруг стало сбываться с пугающей точностью. В первое время мне казалось, что народ не пойдет за большевиками, уравниловка не очень хорошо была принята. Но когда я сделал свой выбор, то спустя совсем короткое время понял, что наш народ никогда не поддержит буржуазию. Не для того скидывали богоизбранного царя, чтобы посадить себе на шею вчерашних торгашей...

Освободившись только к вечеру, вернулся домой и застал там Ивана. Малой отдыхал и наслаждался обществом своей будущей супруги, Марии. Та просто цвела, и не скажешь, что ей всего пятнадцать.

– Вань, завтра дуй в школу, надо проверить, как дела идут. Вернешься, буду ждать тебя в ЧК, нам предстоит серьезно так поработать здесь, в Москве.

Ванька, как и всегда, не задавал лишних вопросов, люблю в нем такое качество. Выслушал, сделал для себя небольшие уточнения и принял мои ответы. Четко и легко, как того и следовало ожидать.

Утро для меня началось с нового визита к Дзержинскому. По его приказу, в кабинет ввели двух каких-то хмырей самой бандитской наружности. Предложив мне самому с ними общаться, Феликс Эдмундович лишь улыбнулся уголком рта и приготовился слушать и смотреть.

Общаться с такими ухарцами я не умел, но пришлось импровизировать.

– Мы ищем группу людей, человек шесть, могут быть одеты как угодно, но выправку не спрячешь, офицеров в них видно издалека... – начал я, предварительно поздоровавшись и объяснившись с бандитами. Надо признать, вели себя они достойно. Никаких плевков сквозь зубы нам под ноги, не выделываются, сидят настороженно, но никакого испуга не выказывают.

– Что вы имеете нам предложить? – немного подумав, подал голос один из бандитов. Личность колоритная, худой, если не сказать тощий, шрам через все лицо, одно ухо сломано, пальцы на левой руке скрючены, перебит нерв, наверное.

– Ваши жизни, блатарь хренов! – вдруг воскликнул один из помощников Дзержинского.

Я с укоризной взглянул на хозяина кабинета, и тот мгновенно отдал ему приказ покинуть кабинет.

– Что предпочитаете в это нелегкое время? – повел я свою линию дальше.

– Жратва, граждане большевики, сейчас нужна жратва, – степенно начал излагать мысли урка. – Наши люди шарятся по всему Замоскворечью, но чуть не в каждой деревне встречают чекистов, а те шутить как-то не любят. Нам нужна еда. Поставьте на довольствие, мы даже могли бы сами собирать его у деревенских, главное, не шмаляйте пацанов. Дайте нам три-четыре деревни и будет нормально.

– Предложение интересное, – после паузы проговорил я. Дзержинский отдал мне переговоры, значит, наделил полномочиями. – И раз вы торгуетесь, значит, уверены в чем-то?

– Сам все понимаешь, гражданин начальник.

Ого, так меня еще никто не называл.

– Так как, будет уговор?

– Будет, – уверенно кивнул я. Никто не помешает нам позже вырезать их под ноль, если надо будет, конечно. Естественно, «отдадим» бандитам деревни не в прямом смысле, просто дадим им возможность закупать там продукты, вот и все. Именно закупать, у бандосов деньги есть, так что никакого грабежа, за это сразу покрошим.

– Нас верните туда, где взяли, только по-тихому, чтобы никто не видел. Нам тоже, знаешь ли, пока еще жить охота. Как только будет то, о чем говорить, тебя найдут в городе и передадут привет.

– Да я в городе-то не бываю, – усомнился я.

– Не бзди, начальник, никто к тебе в дом не полезет, без мазы нам это. Весточку передадут на улице, а там, как пойдет, – все правильно понял бандит.

Оставалось лишь ждать, что я и сказал Феликсу Эдмундовичу. Мы еще поговорили с ним с полчаса, прежде чем он, сославшись на дела, отпустил меня. Хотел я спросить о Копейкине, но не стал, сочтут нужным, сами скажут, надеюсь только, что Старого не расстреляют, не сообщив мне. Если подумать, то вина на нем есть, но!.. Сколько за это время перешедших от белых к нам и наоборот людей было и еще будет, что, каждого расстреливать? Бред.

* * *

Взяв в гараже главштаба «свой» мотоцикл, который записан именно на меня, рванул в школу. По времени Малой наверняка уже должен быть там, тем более что его мотоцикла на месте не было. Удобная штука, я вам скажу, быстро, с относительным комфортом, я добрался до нашей снайперской школы и обалдел. Вот теперь это было похоже на ведомственное учебное заведение. И охрана, и казармы, люди все в чистой и опрятной форме, а главное, все при деле. А дел много, здесь ведь даже огороды есть, с продуктами-то беда, вот и разбили огороды, ухаживают бывшие крестьяне, все лучше, чем милости от кого-то ждать.

– Здоров будь, Арсений Павлович, вот появилось наконец время заехать к тебе, – поприветствовал я бывшего подъесаула Крестовского.

– И вам не хворать, Николай Васильевич, – растянулся в широкой улыбке казак.

– Терещенко здесь? – поинтересовался я.

– Так точно, «притарахтел» не так давно, пошел знакомиться с новым инструктором.

– С новым? – удивился я. – И кто он такой, откуда?

Пока мы были в «командировке», здесь, по-видимому, многое произошло, а начальник, то есть я, как бы и не в курсе происходящего. Непорядок.

– Так проходите в штаб, Николай Васильевич, там они беседы беседуют, враз и увидите.

Интересно, это какого же инструктора могли найти, если у нас и снайперов-то в армии толком не было? Снедаемый любопытством, я дошел до штаба вместе с Арсением и, едва вошел, застыл на месте.

– Здорово, командир!

За столом, на котором у нас был устроен макет полигона, слепленный из глины, сидели два Ивана. Малой и Старый.

«Я с вас хренею, товарищ Сталин», – только и мелькнуло у меня в голове.

– Ну и ладушки, – обняв товарища, просто сказал я.

– Я пока не боец, но поправлюсь, тут у вас и доктор есть, справлюсь, – рассказывал Иван. – Отпустили меня уже на следующий день, к вечеру. Предложили учить солдат стрельбе, конечно, я согласился, тем более что не надо больше никого убивать...

Как изменился мой старый друг... Да это и понятно, слишком много чего пережил, а мужик-то уже не молодой.

– Давно ли ты, Старый, стал человеком мира? – не удержался и все же съехидничал я.

– Чего? Ты это о чем? – недовольно рыкнул Старый.

– Не бери в голову. Как тебе здесь?

– Хорошо. Мне сказали, это ты все устроил? Всю эту стройку?

– Не представляешь, сколько сил ушло, – улыбнулся я, – бардак сейчас везде, а наверху его еще больше. У нас же все руководящие товарищи ютятся сейчас в Кремле, а он не приспособлен для проживания такой оравы. Что делать, боятся наши вожаки за свои жизни, вот и спрятались за высокий забор.

В комнате мы находились одни и могли говорить более или менее спокойно.

– Еле выпросил все, что мне нужно, чтобы хоть как-то довести дело до положенного уровня.

– Да, но я заметил, хоть и немного смог успеть рассмотреть, что везде что-то строят сейчас. Кругом рабочие, телеги, лошади, стук молотков и визг пил. Работа идет?

– Идет, Ваня, идет. Всю страну еще обустраивать, всю страну.

– Получится?

– Впрягайся и помогай. Каждый на своем месте должен честно и хорошо трудиться, тогда точно получится.

– Со мной, Коля, проблем не будет, видишь, к чему мой выбор привел меня? – Старый показал руку с отрубленными пальцами.

– Мы благодарны тебе, Ваня, за то, что вовремя успел принять решение. Уверен, что тебе было непросто.

– Ошибаешься, – отрицательно покачал головой Старый. – Когда узнал правду, все само пришло. Ты меня Старым зовешь, а надо бы старым дураком. Месть, Коля, плохой советчик. Я был ослеплен, злость заполнила мое сердце. А ведь ты предупреждал... Твои слова об убийствах мирных людей я воспринимал неправильно. Думал, это в городах буржуев будут резать, на худой конец, помещиков разных. А тут вышло вон как...

– Мне жаль, Старый, что все так случилось, что я еще могу сказать? Не в нашей власти этому помешать, кто знает, во что еще выльется это противостояние.

– Думаю, недолго осталось, – внезапно удивил меня Копейкин, – я слышал, вы убрали казачьих атаманов? Эх, если бы ты знал, как они раздражали Сергея Леонидовича...

– Не надо, Ваня. Он знал о них, но принял решение и раскаялся. Да, умер не своей смертью, но кто знает, как умрем мы сами? Да и большинство тех, кто сейчас вовлечен во все это. Надо жить, успеть как можно больше, а там...

– Когда вы ушли тогда, в Калаче, из меня как будто стержень вынули. Захотелось просто пустить себе пулю в лоб и ни о чем не думать. Скажи, получится у большевиков примирить народ и дать ему лучшую жизнь?

– Не скоро, но да, получится. Помнишь, о чем я говорил не раз, не последствия войны страшны, и даже не гражданская, что еще идет. Страшна будущая война, Старый, и она обязательно случится. Слишком лакомым куском является наша многострадальная родина, и слишком многие хотят ее прибрать к рукам. Ведь все это, – я раскинул руки, подразумевая все происходящее, – очередная попытка развалить Россию и прибрать ее к рукам. Неважно, кого выбрали нам в противники, главный – всегда один и тот же, Англия.

– Надеюсь, что большевики знают, что надо делать, иначе даже жить не хочется.

– А надо, Старый. Надо. Что ты там, кстати, говорил об атаманах?

– Да хреново у них все. Собачатся между собой хлеще, чем с красными. Казачки – народ вольный и страсть как не любят, когда ими кто-то пытается управлять по-своему. К тому же сельчане все больше склоняются к новой власти, советской. На юге есть одна крепкая армия, но она мала, не вытянет, хоть и будет пытаться.

– Врангель?

Старый кивнул.

– А ты вообще где-нибудь еще был, кроме Дона?

– Быть не был, но слышал многое. На севере, с Эстонии, не полезут, сил нет. Они рассчитывали на поддержку Англии, так в штабе у Маркова говорили, когда к нам не пришел очередной конвой с оружием. Говорили, что Юденич, кажется, требует от союзников помощи, а те сдулись. Что-то связанное с Америкой, кажется.

– Не поверишь, тут вовсю налаживают контакты с Америкой, там большой кризис, а бизнесмены привыкли зарабатывать, поэтому, пользуясь нашими дешевыми ресурсами и людским трудом, они заинтересованы нам помогать. Вот и не дают Англии нам пакостить. А бритты, да, твари еще те.

– Остается только восток, но опять же, как слышал, там никак не могут определиться, что им делать. Мобилизация хромает, людей не хватает, во власти грызня. Корнилов пытался диктовать им условия, они не приняли их, сами хотят рулить...

– Вот я и думаю, братцы, наверное, следующая командировка будет на восток, да к тому же зимой. А мне уже сейчас холодно. Нога болит все сильнее, да и левая рука у меня, помните, не больно здоровая.

– Коль, а чего ты мне раньше не говорил? – подал голос молчавший до этого Малой.

– О чем, Вань?

– О новой командировке!

– Так ее же еще не придумали, о чем говорить? Да и здесь мы пока, только вернулись же.

– Ты, Ворон, сам знаешь, что для командования не важно, когда ты вернулся с прежнего задания и в каком состоянии. Если у них будет потребность, они обязательно потребуют.

В словах Старого есть резон. Могут и отправить нас в Сибирь. Но там тоже все интересно. Колчак, может, и вернулся в страну, но как-то пока о нем никто не говорит. Старый правильно сказал, что там идет грызня за власть, эсеры никак не могут договориться с казачками и добровольцами, но нам это тоже на руку.

Вообще, именно благодаря тому, что Ленину, пока он был жив, не удалось протолкнуть мир с Германией, здесь не возникло проблем с эсэрами. В моей истории они ополчились на большевиков в том числе из-за «паскудного мира». Тогда Ленин, возможно, был прав, заявляя, что для войны нужна армия, а у большевиков ее не было, поэтому и устроили переговоры. А возможно, еще и по причине того, что Ленин был должен немцам, хоть в будущем это и отрицалось. Но тут все пошло не как должно быть еще с шестнадцатого года. А уж тот факт, что Деникин примкнул к красным...

Ведь как вышло? Антон Иванович не просто убежал из армии в Петроград, а сдержал свои войска от необдуманных действий. Ему удалось убрать ненужных агитаторов из армии, а затем качественно провести свою пропаганду. Он давил тем, что сам, хоть и генерал, но из простых крестьян, что он не буржуй и не богач, напротив, все его имущество – это пара чемоданов. Приврал, разумеется, но тогда это было неважно. Вот и получилось, что, сохранив боеспособные части, он убедил солдат стоять насмерть, так как немцы угрожали уничтожить вообще все и всех.

Деникину, кстати, повезло тогда и с немцами, точнее с их действиями. Германцы перли тогда жестко, да еще и начали вытворять на захваченных территориях что-то подобное тому, что устроят их детки в сорок первом, а именно, занялись уничтожением гражданского населения. Наши солдатики в окопах посмотрели на это, да плюс Деникин грамотно выступил с обращением по армии, и у Антона Ивановича все получилось. Войска сохранили боеспособность, не повернули оружие против своих командиров и серьезно так вломили «бошам».

И вот теперь я вижу результат. Белые хоть и сформировали свои армии, но это не те армии, какими берут города и страны. Это больше похоже на крупные бандитские анклавы, чем на регулярные войска. Думаю, если все пойдет так, как идет, в будущем году мы покончим с гражданской войной. Да, конечно, восстания различных окраин никуда не денутся, но это будет уже сущей мелочью по сравнению с тем, как должно было все идти без моего вмешательства.

Прошло четыре дня, когда вечером (уже темнело и шел противный дождь) нас с Ванькой остановили неподалеку от Лубянки. Мы возвращались из школы домой, хотели заехать в ВЧК, отчитаться о том, что первый взвод, который готовили уже как спецов еще с лета, вполне готов. Ездили мы медленно, тут уже подмораживает по вечерам, хоть снега пока и не было, так что привлечь внимание было несложно. На перекрестке нам замахали руками сразу двое. Резко остановив свои байки, мы с удивлением смотрели на тех, кто нас тормознул.

– Ты, что ли, Воронцовым будешь? – неспешной походкой, вразвалочку, ко мне безошибочно подошел какой-то мужичок с ноготок. Вид его вызывал даже не улыбку, а хотелось натурально так заржать. Огромная бесформенная кепка-шапка, сползавшая со всех сторон сразу, делала его похожим на пацана лет восьми, нахлобучившего отцовскую меховую шапку. Какой-то драный ватник, сильно засаленный и с чужого плеча, штаны вообще не вижу, на ногах растоптанные, явно на несколько размеров больше, сапоги.

– Может и буду, смотря кто спрашивает, – чуть улыбнувшись, ответил я, осмотрев мужичка.

– Держи, просили передать, – мне протянули какую-то смятую бумажку, в которой с трудом узнавался тетрадный лист, сложенный в несколько раз.

– На словах было что? – уже серьезнее спросил я.

– Просили передать, чтобы не забывал обещание, – мужик шмыгнул носом, провел рукой под ним, вытирая сопли, холодно уже, и, приподняв свою огромную кепку, откланялся.

– Чего там, Ворон? – тут же ко мне приблизился Малой.

– Доедем до конторы, прочитаем, – убирая бумажку в карман куртки, ответил я.

Не читая послание, узнав у дежурного о местонахождении Дзержинского, устремился прямо к нему. Насчет меня у секретаря было особое распоряжение, и ждали приема мы недолго. Феликс Эдмундович встретил меня настороженно, он вообще почти ко всем так относится, предложил садиться и рассказывать.

– Я сам еще не читал, – пояснил я, показывая бумажку.

– Передали лихие людишки? – осведомился глава ВЧК и хитро прищурился, сразу всколыхнув во мне память из будущего. Чаще всего на всех виденных мной старых фотографиях он выглядел именно так, как сейчас. Все никак не привыкну, что люди в этом времени выглядят старше, чем есть на самом деле.

– Именно так, – ответил я и пробежал глазами содержимое, а затем озвучил написанное: – Итак, товарищи чекисты, их нашли...

Никто не стал слушать мои предложения, нас с Ванькой просто оттерли в сторону, заявив, что это не наше дело. Мы переглянулись и решили не участвовать в разработке планов чекистами. Дзержинский не господь Бог, так же, как и все большевики, он зависит от окружения. На обсуждении плана по уничтожению диверсионной группы белых нас жестко отодвинул Петерс. Я его уже встречал здесь, в кабинете Дзержинского, и почему-то он мне сразу не понравился. Наверное, именно поэтому я не стал даже пытаться наладить с ним рабочие отношения. Мы просто здоровались и не более того. Тут же, на совещании, он показал себя во всей красе, приняв все руководство операцией именно на себя.

Я хотел уточнить, как и что он хочет делать, но меня грубо прервали, и больше я не пытался умничать. Хоть и ставшие операми по воле случая, но все же эти товарищи чекисты уже имеют какой-то опыт, а у нас с Иваном не было даже такого. Решив не спорить, мы просто досидели до конца совещания, слушая практически монолог. Вообще, меня немного напрягало уже это засилье латышей, больно уж много их осталось после Ленина. Это именно Ильич наводнил всю службу ВЧК выходцами из Прибалтики, а у меня к ним неприятие из будущего.

– Они не смогут их взять, – подвел итог Ваня, когда мы возвращались домой. Шли мы пешком, переложив пистолеты в карманы, чтобы легче было воспользоваться, если что-то пойдет не так, как надо. Темные улицы Москвы опасны, пьяных солдат уже почти не встречается, но существуют враги, да и просто бандитов никто не отменял.

– Конечно же нет, – кивнул я в ответ. – Надо подстраховать. Жаль, у меня нет плана Москвы, но с утра идем на поиски, как-нибудь найдем.

– Без винтовок? – удивился Малой.

– Да не, дружище, без них не получится. Я не собираюсь подставляться, хотелось бы еще пожить.

Ночь прошла спокойно и быстро, сказалась усталость. Я же, как, впрочем, и Малой, не сижу на месте, раздавая ценные указания нашим ученикам, а ползаю и бегаю вместе с ними. Тренировки никто не отменял, тут только дай себе волю и все, завтра сдохнешь на переходе в несколько километров. Выносливость и сила нужны в нашем деле, поэтому стараемся держать себя в форме. Плюс регулярных занятий еще и в том, что они помогают преодолевать боль в теле. Если не тренироваться, раны мгновенно дадут о себе знать, мышцы забьются, связки станут деревянными и все, привет, лежачий образ жизни. Не, как-то я пока не согласен стать овощем.

Дождь не прекращался.

Собрав утром вещи, что считали нужными, закутавшись в длинные плащи, мы с Иваном ушли на «дело».

Чекисты собирались провернуть все с утра, на ночь тащиться в частный сектор Москвы... дураков нет, короче говоря. Риск того, что те, кого мы ищем, уйдут, невелик – погода одна для всех, вряд ли захотят вылезать. Да и урки в своей записке указали на то, что искомые нами люди сидят на месте два дня безвылазно.

Адрес нашли, люди всегда подскажут, стоило покрутиться немного возле базара на окраине. Как указали бандиты, диверсанты живут в частном секторе на юге Москвы, в будущем это место будет в пределах МКАД. Народу тут было мало, и время года, и погода такие, что или дома сидеть, или где-то на заводе работать, а заводы сейчас почти все стоят. Не, работники ходят ежедневно, даже что-то делают, но, по сути, заводы стоят.

– Третий дом от перекрестка, как написали бандиты, это вроде как вон тот, – я указал издалека Малому направление.

– Где сядем?

– Не вместе, Вань, местность закрытая, слишком много построек, я туда, – я ткнул рукой на один из домов справа. – Ты на девять часов смотри, там домик высокий есть, как раз подойдет.

Мы разошлись. Давно в одиночку не работал, смотреть надо внимательнее.

Вокруг в это время ничего не происходило. Как я и думал, чекисты, видимо, не пожелали выезжать в такую погоду. Ну и черт с ними, посмотрим хоть спокойно, что здесь делается. И есть ли тут жизнь вообще...

Около двух часов ничего существенного не происходило. Редкие прохожие, в основном, как ни странно, женщины, медленно пробирались по раскисшей улочке до своих домов. Даже интересно, откуда они шли.

Позицию я занял на крыше одного из домов, точнее, пристройки к дому. Сам домик был нежилым, крыша частично провалилась, наверное, умерли хозяева, а новых жильцов не появилось. Вообще, здесь сейчас дыра... Деревня деревней, глухомань, не скажешь, что до новой столицы рукой подать.

Почему мы поверили и вообще решили, что здесь кто-то есть из тех, кто нам нужен? Так осмотрелись, когда пришли, и, увидев следы автомобиля, заинтересовались этим. Ну не ездят сюда машины, нечего им тут делать, а следы есть. Причем колеи набиты глубокие, явно проезжали не один раз. Возле указанного нам дома стоит огромный сарай, прекрасно подходящий для укрытия автомобиля. Вот и решили провести здесь какое-то время, авось и не обманули нас урки московские.

– Так, вашу мать, что-то здесь не то... – пробубнил я вслух, себе под нос.

Дело в том, что на улочке этой деревни, язык не поворачивается назвать это поселком или пригородом Москвы, началось движение. Точнее, первым пришел звук работающего с натугой двигателя. Я уж думал, что наши диверсанты решились на вылазку, но нет, звук шел сзади, из города. Лежал я на крыше пристройки... Надо мной, в метре, нависает крыша основного дома, я как бы под стеной лежу, накрывшись хламидой из мешковины. Обзор у меня пятьдесят процентов, то есть я не вижу ничего слева, но имею прекрасный вид вперед и вправо.

Ванюха, который должен был занять позицию справа впереди, будет видеть то, что скрыто от меня, компенсируя тем самым мою проблему. Домик этот, что я оседлал, находился до указанного в записке перекрестка, и до моей цели было около двухсот метров. Расстояние плевое, винтовки у нас с глушителями, кстати, новые установили, только пристреляли.

Тем временем в мое поле зрения, на перекресток, выползла наконец машина. Это был грузовичок, кажется, я даже видел его в гараже на Лубянке. Чекистов в кузове шесть человек, наверняка еще один в кабине, шофера не считаю, вряд ли его потащат на дело. Напрягло меня само это действие. Зачем они едут к самому дому, ума нет, что ли? О, остановились...

– Вашу мать, да кто ж так делает-то? – выругался я себе под нос, но уже громче. Эти муд... чекисты поперлись всем составом в дом, открыв сами себе калитку в невысокой изгороди и открыто пройдя по участку. Дальше... Дальше началось, да и быстро закончилось истребление. Выстрелы из пистолетов и, скорее всего, револьверов, быстро утихли, а на улочке показались два человека. Шофер в грузовичке оказался не полным дураком, а уже при первых выстрелах начал движение, пытаясь развернуться. Машина сильно буксовала, и становилось понятно, что мужика сейчас убьют. Мне мешала какая-то старая яблоня, растущая в саду напротив дома, где я засел, точнее залег.

Но случай помог. Вышедшие из дома не стали просто стрелять в грузовик с того расстояния, что было между ними и целью, а пошли к нему, выходя, таким образом, под мой ствол. Двое мужчин, оба с оружием в руках, незнакомые, чекистов я бы узнал. Два моих выстрела, под шум ревущего и звенящего грузовика, остались незамеченными, а на улочке образовались два свежих трупа.

– Давай, мужик, спеши в контору и тащи сюда армию...

Мою речь оборвал звук выстрела, и этот звук я не спутаю ни с чем. Винтовка Мосина. Я как раз смотрел на грузовик, его вот-вот должен был скрыть от меня дом, на крыше пристройки которого я и лежал, когда услышал звук выстрела. Водитель ткнулся головой в баранку, машину повело чуть в сторону и, упершись в ближайший плетень, она встала. Мотор сначала взвыл, а затем заглох, и наступила тишина.

Что за хрень? Кто стрелял? Ничего не вижу, но двигаться теперь мне и вовсе нельзя. Стрелок, увидев смерть своих дружков, решил поставить-таки точку в этом вопросе? Бинокль лежал у меня рядом, я медленно поднял его, опуская винтовку. Два глаза всегда лучше, чем один, поэтому наблюдать стараюсь именно в бинокль. Осматривая каждый закоулок, что были мне видны, я не замечал ничего подозрительного. Но как так? Слева стрелка быть не должно, удар пули был сзади, иначе голова шофера откинулась бы не вперед, а в сторону, тут же все указывает направление, но я никого не вижу... Ладно, полежим еще. Должен же выйти еще хоть кто-нибудь, хотя бы посмотреть на своих мертвых товарищей?

Я пролежал до темноты, весь день потратил, боясь пошевелиться, а встал только убедившись, что никто не увидит. За весь день произошло много чего. Сначала, спустя минут сорок, начали вылезать местные жители, бабы орали, мужики, старики точнее, потрясали палками и чесали бороды. Затем где-то после обеда прибыли чекисты, уж не знаю, кто их вызвал. Осмотрели машину, трупы, проследовали в дом, так же, как и те, кого в нем убили, даже не подстраховались, вразвалочку прошли. Как ушли преступники или кто там был, не знаю, я не понял, скорее всего, вышли с той стороны дома, что мне не видна, так как чекисты как вошли спокойно, так и трупы своих товарищей выносили абсолютно без помех. Но даже тогда я не вышел к ним, что-то держало меня на крыше, заставляя лежать и думать.

Искать Малого не пришлось, сразу был уговор, если разойдемся, встречаемся на Лубянке. Так и произошло. Эдмундович рвал и метал, причем в том числе и в нашу сторону. Ругал за то, что не помогли, а я спокойно слушал и, кивая, лишь готовил ответ. Наконец, когда Дзержинский немного выдохся, я встал со стула.

– Товарищ Дзержинский, вы же сами слышали, что сказал ваш помощник, товарищ Петерс. Нам запретили соваться, заявив, что все сделают сами. Кстати, а где он сам, хотелось бы узнать, что он скажет теперь?

– Он теперь ничего не скажет, поэтому я и говорю! – вновь взвился Железный Феликс. – Он погиб сегодня, можно сказать, у вас на глазах, а вы...

– А нас, товарищ Дзержинский, вообще бы там не было, если бы мы послушались приказа, – оборвал я его грубо и бесцеремонно. – У вас кадры имеют хоть какой-нибудь опыт, кроме революционного? Мы прибыли, когда все уже закончилось, а потому никак бы не помогли. Языком болтать тут многие умеют, а вот слушать... Кажется, говорят слова – серебро...

– Молчание – золото! – мгновенно продолжил Феликс, остывая и задумываясь. Ха, я ввернул фразу, которая в будущем считалась одним из любимых выражений Железного Феликса.

– Я прошел по их следам, – подал голос Малой, – возможно, что следы были именно их, – уточнил он.

– И куда они тебя привели? – ехидно, как мне показалось, спросил Дзержинский.

– В перелесок, дальше я не пошел, но как мне кажется, там где-то есть дорога, вроде слышал гул машин.

– С утра туда – с группой, покажешь на месте и посмотришь вокруг. Должны быть следы... Хотя, если там и правда дорога, то они могли уехать на чем-нибудь и теперь их не найти.

– Феликс Эдмундович, я бы поговорил с этими... Которых вы тогда сюда привозили.

– А смысл?..

– Да кажется мне, что сдали они нас этим самым диверсантам. Нас ждали и, уничтожив, просто ушли.

– Не вижу в этом смысла, – подумав, произнес Дзержинский. – Если бы беляков предупредили, зачем им рисковать и оставаться, ожидая чекистов? Ведь они тоже понесли потери, а могли бы уйти абсолютно свободно!

Это так, я как-то не подумал. Но в то же время Феликс не знает, что это я завалил двоих и, если бы я не выстрелил, они были бы сейчас живы.

– Не знаю, – задумчиво произнес я, – но, оглядев машину, мне кажется, я понял, как и кто стрелял в шофера.

– И кто же?

– Снайпер. Бил под большим углом, вероятно, с чердака дома. Если бы они не ожидали нашего приезда, зачем держать снайпера на фишке?

– На фишке? – не понял моего жаргона Дзержинский.

– На посту, – поправился я. – Они ждали, и это был показательный расстрел. Дали понять, что легко справятся с нами. Да, я уверен, что бандиты слили нас. Быть может, они вообще пошли на сговор с врагом, а те предложили им слить нам их адрес. Или взяли за задницу урок в тот момент, когда те следили за нашими «спе– цами».

– Все это красиво звучит, парень, – усмехнулся Дзержинский, – если бы не одно «но»! Они не знали, никто не мог знать, в каком составе мы поедем к ним. А если бы приехала рота солдат, тогда как?

А и правда, ловко он меня уел. Чего-то в этом ключе я и не думал.

– Вы правы, это тонкое место, не складывается картинка, – я был вынужден признать свою неправоту.

– Думаю, все проще. Этот стрелок, как ты говоришь на посту, сидел там, вероятно, просто потому, что была его очередь. Так совпало, вот и все. Но даже тут я сомневаюсь. Шофера явно убили последним, ведь так?

Я машинально кивнул.

– В таком случае, ничто не мешало твоему стрелку просто подняться на чердак, когда он услыхал двигатель, и сделать свой выстрел. А дальше они просто собрались и ушли.

– Унося раненых, – вновь подал голос Малой.

– Что? – повернул голову на Ваньку Дзержинский.

– Когда шел по их следу, обратил внимание, что одни еле видны, а другие глубокие.

– Тащили кого-то? – понял руководитель ВЧК.

– Думаю, да. Возможно, и не одного, а двоих.

– А может, у них просто была тяжелая ноша?

– Нет, я видел отпечатки сапог и сосчитал их. Четверо их было, сто процентов!

– Товарищ Дзержинский, нужно запретить выход из Кремля на сутки, – предложил я. – Возможно, что, понеся потери, они могут решиться на удар. Если их четверо, при этом как минимум один раненый... Да, думаю, они могут устроить засаду и убить кого-то прямо по выходе из Троицких ворот. Более того, как мне кажется, у них есть какой-то способ проникновения на эту территорию. Может быть, даже свободный вход.

– Хорошо, – неожиданно согласился Дзержинский, – я распоряжусь насчет поиска, как вы их назвали – «спецов»?

Я машинально кивнул.

– Может, следует оцепить район?

– Где вы столько войск найдете? – усмехнулся я. – Нет, товарищ Дзержинский, не выйдет. Увидят войсковую операцию, просто залягут или уйдут, не вариант. Нужно уничтожить их, полностью.

– Что предлагаешь? – заинтересовался Феликс Эдмундович.

– Вань, бери в гараже машину, разрешение тебе сейчас выпишут, – повернулся я к Малому, игнорируя вопрос Дзержинского, но посмотрев на него. – Лети в школу. Мне нужны самые готовые, человек шесть и...

– Старый? – улыбнулся Малой.

– Тащи их сюда, на Лубянку, пока ездишь, мы тут подумаем. Феликс Эдмундович, разрешите воспользоваться транспортом?

– Да, конечно, ты уверен насчет количества бойцов?

– Чтобы перекрыть сектора? Да, хватит шести-восьми человек, больше уже привлечет ненужное внимание. Ваня, давай мигом!

С Дзержинским мы нависли над картой Москвы. Рисуя возможные прострелы, я искал необходимое место. Высоких зданий хватало, но не так много, как в будущем, нужно только тщательно «отработать» каждое.

Приняли сложное решение на использование «подсадных», без них никак. Я предлагал использовать кого-нибудь из преступников, но Дзержинский отказал, заявив, что эту липу сразу раскроют. Я вынужден был согласиться. Вообще, задача непростая, даже, как сказал бы Ильич, архисложная. Вряд ли стрелок знает в лицо всю верхушку большевиков, но рисковать... А ведь так и придется.

* * *

Ванька вернулся через три часа, день заканчивался, а мы все вместе обсуждали план действий. Звонок из Кремля застал врасплох.

– Выезжаю! – прокричал Дзержинский и бросил тяжелую трубку на аппарат.

– Что? – посмотрел я на главу ВЧК.

– Кто-то решил, что если нельзя выходить из Кремля, то можно подышать, гуляя по его территории...

– Господи, да у людей вообще есть чувство самосохранения? – выругался я. – Кто пострадал?

– Товарищ Каменев... Убит.

– Вот же распронихренажсебе! – вылетело у меня скороговоркой, и мой кулак приземлился на стол Дзержинского.

Тот зыркнул на меня своим фирменным хитрым прищуром, но без улыбки. Феликс вообще очень редко дает волю эмоциям.

– Едешь со мной? – спросил он.

– Мы сами, пора работать, – заключил я. – Вань, все привез?

– Так точно.

– Тогда выходим и действуем как распределили.

– Командир, разреши? – подал голос Старый, молчавший до этого.

– Говори, – кивнул я.

– Проверьте выезды, возможно, будут заминированы. И еще... они не станут стрелять, как ты, издалека, метров двести, точно говорю.

– Почему так уверен?

– Я с ним говорил как-то, он любит стрелять в голову.

– Понял. Малой, меняемся, я иду к собору, ты к музею.

– Принял.

Эх, как же рации не хватает...

Мы разошлись по указанным мной местам. Предстояло как просто проверить их, так и взять под наблюдение. Сам я направлялся в Кремль, а точнее, в Успенский собор. Убитый Каменев гулял вдоль стен Сената, а значит, стрелок внутри, вряд ли будет работать из-за периметра. Да это и физически невыполнимо.

В Кремле сновали чекисты. Куда ни глянь, везде группы по два, а то и больше человек с оружием, делают вид, что кого-то или чего-то ищут. Ну-ну.

Осмотрев место преступления, я только убедился в своей правоте. Да, Старый прав, выстрел в голову произведен скорее всего с близкого расстояния, нормальный стрелок не станет рисковать, надеясь на попадание в голову издалека. Революционер Каменев лежал на боку, пуля вошла ему сверху в голову, здорово ее повредив.

Я был при оружии, мне положено, даже бумага есть, но без винтовки. Со мной один из наших учеников, причем не снайпер пока. Я вызвал к себе через Малого бывшего унтер– офицера Крайнова, с которым мы пробирались по степи из Новочеркасска. Мужик он толковый, и мне понравилось с ним работать.

Успенский собор очень большой, обойти его весь – задачка непростая. По распоряжению Дзержинского, у меня был письменный приказ о содействии для всех, к кому я обращусь. Вот и перехватил по ходу несколько вооруженных товарищей, приказав оцепить собор и никого не выпускать. Почему я уверен, что снайпер именно тут, что он не ушел и, вообще, работал именно отсюда? А потому, что место уж больно хорошее, да к тому же спрятаться на территории собора проблемы не составит. А вот с нашей стороны... Искать в таком здании одного-двух человек – задачка еще та, да и местные, так сказать, жители не очень-то лояльны новой власти. Их отсюда выселяют уже второй год, но воз и ныне там. Посмотрим, что нас ждет сейчас внутри.

– Ворон, я не пойму, где ты надеешься их найти?

– Внутри, разумеется, – пожал я плечами.

– Да они ушли давно! – с сомнением посмотрел мне в глаза товарищ.

– Не, не ушли Василий, они уже все для себя решили, пришли в логово своего врага, надеясь, максимально его потрепать. Нет, не уйдут они никуда, Вася, – повторил я, кивая сам себе.

Я и правда так думал: они смертники, это стало ясно, когда после нескольких убийств они не залегли на дно, а решили бороться до конца. Надеются выбить все руководство партии большевиков? А почему бы и нет! Был бы я на их месте, так же и поступил бы, тем более их цель не какие-то атаманы, а руководство только что созданной страны, которая им как кость в горле. Территория Кремля – это не квартира, даже не особняк. Это, можно сказать, целый отдельный район города. Тут есть и куча зданий, и подземелья, и наверняка свои люди. Если я не прав... сожру собственную фуражку.

– Вы куда? – На нашем пути встала грозная фигура служителя церкви. Уж не знаю, кто он по сану, но личность довольно колоритная. Бородища до середины груди, причем аккуратно пострижена и даже расчесана. Крест на пузе большой, серебряный вроде, на черной сутане выделяется как фонарь. Человек был груб, и видно, что привык диктовать свои идеи и отдавать приказы.

– Сюда, – коротко бросил я. Оружие, сопровождение, все это не давало возможности попу просто вышвырнуть меня отсюда как котенка, здравый смысл еще присутствует в его голове, ну и расчет, естественно.

– Не имеете права...

О как, больше ничего не придумал?

– Это почему? Я хочу посетить церковь, разве это запрещено? Кем?

– Церковь закрыта! – продолжал басить поп.

– Это что же, в небесной канцелярии перерыв на обед, что ли? Так не бывает, батюшка. Церковь для людей, а не наоборот. У господа нет часов приема для своих детей, а ведь мы его дети, правильно?

Я шагнул мимо него, поп в этот момент попытался все же схватить меня за плечо, но не преуспел. Крайнов приставил к его голове пистолет со словами:

– Ты бы, святой отец, придержал свои руки, не ровен час останешься без них, как креститься будешь?

Ух, вот как завернул бывший унтер.

– Чего? Да как ты смеешь? – заревел поп, но остановился.

– А что, батюшка, не привык к такому обращению? Это нам нужно ваши ручки целовать да денежки нести? Хватит, кончилась ваша власть над народом, господь всех рассудит, а против своих же детей он не пойдет. И ты не иди, побойся Бога! – продолжил свой монолог Крайнов.

Я тем временем уже прошел внутрь и в поисках лестницы наверх осматривал темное помещение. Глаза еще не привыкли, но все же очертания дверных проемов и арок становились различимы.

– Василий, сюда! – позвал я унтера, а сам направился в проход слева. Когда Вася догнал меня, мы вдвоем усмехнулись, слушая проклятия позади.

– Может, пристрелить его? – поморщился Василий.

– Зачем? – удивился я. – Возьмет оружие в руки, получит пулю, а так... Мы не убийцы, Вася. У них вся жизнь в труху, странно было бы ждать от него понимания и лояльности к нам.

Лестницу нашли, но, как, наверное, во всех храмах и монастырях, она не вела напрямую на самый верх. Какие-то повороты, закутки, крутые лесенки, закручивающиеся по спирали, переходы и вновь лестницы сменяли друг друга на нашем пути. Наконец, серьезно так устав, мы оказались на звоннице. Сразу определив нужную сторону, я разглядел внизу здание Сената и людей, снующих как муравьи туда-сюда.

– Смотри, Вась, отсюда и стреляли, – указал я направление, в котором, по моему мнению, был произведен выстрел.

– Точно отсюда, – наклонившись, Вася, что-то подобрал, а затем предъявил моему взгляду гильзу. – Трехлинейка.

– Она, – кивнул я, взяв гильзу у унтера и понюхав ее. Свежак. – Начинаем осмотр каждого сантиметра, внимательно смотри в каждую щель. Я чувствую, они тут!

Я не преувеличивал, действительно чувство такое есть. Еще при подъеме наверх у меня застучало в ушах, а это верный признак тревоги, надо всегда слушать свое тело, оно не обманет.

Мы спустились в первое помещение под звонницей и начали осмотр. Комнатка была маленькой, имевшей две двери, в одну мы зашли, а куда ведет вторая, предстоит еще узнать. Василий осмотрел все предметы нехитрой мебели, а было их тут буквально две штуки. Большой сундук из потемневшего дерева и стул. Последний стоял возле узкого, собранного из мелких стекол оконца, и, наклонившись, я подобрал крошки. Показав унтеру хлебные крошки и дождавшись его кивка, означавшего, что тот все понял, продолжили осмотр. Вторая дверь вела... в спальню. Небольшая кровать, больше смахивающая на лавку с тюфяком, уложенным поверх досок, опять сундук у стены и еще дверь.

– Открой ее медленно, – шепчу я унтеру, вставая на колено, максимально снижая силуэт. Дверь тяжелая, сантиметров восемь в толщину, если не больше, ручка-кольцо из железа, большие петли, сделано добротно. Еще бы, самые крепкие постройки на Руси – церкви. Уж не потому ли, что боялись свой же народ и прятались за высокими стенами и крепкими дверями?

Василий начал открывать дверь, встав полубоком, и это его спасло. Выстрел прозвучал тихо, я бы даже не сообразил, что это был выстрел, если бы не щепа, полетевшая от образовавшегося отверстия в двери. Крайнову повезло, пуля, прошедшая сквозь дверь, здорово потеряла силу и вошла ему в руку буквально на излете. Бывший унтер вскрикнул, но все же успел полностью распахнуть дверь, падая на пол.

Делаю двойной выстрел в открывшийся проем и сам ухожу с линии огня кувырком в сторону.

– Что, нашли? А попробуйте взять, твари краснопузые! – донесся до меня истеричный смешок.

Так, наверняка сидит за каким-нибудь сундуком, типа тех, что тут попадаются в каждой комнате.

– А на хрена нам это? Сейчас гранату тебе закатим, сам вылезешь, сука бледножопая, – усмехнулся я вслух. Есть у меня «пустышка», попробовать, что ли? Граната как граната, даже запал хлопнет, а вот взрыва не будет, взрывчатки там нет.

Достал гранату, но, не успев ее снарядить, слышу какие-то звуки из комнаты, в которой засел бандит. Шорохи сменяются топотом, и, вскочив, я бегу следом. Испугался гад и рванул дальше, надеясь запереться где-нибудь? Крайнов мне показал большой палец, нормально с ним все, догонит позже, а пока я пролетаю в дверной проем и спешу к следующей двери. За ней слышится стук каблуков по лестнице, она там чугунная похоже.

Этот козлина успел запереть дверь изнутри, не пройти нам тут, надо что-то делать. Осмотрев комнату, замечаю бывшее укрытие бандита, точно, сидел за сундуком, а мои пули, кстати, вошли в него. Больше здесь ничего примечательного нет, разве что...

– Командир, иди сюда! – зовет из соседнего помещения раненый Крайнов. Спешу к нему. Тот стоит возле открытого окна и указывает куда-то вниз.

– Ты руку перетянул? – мимоходом спрашиваю его.

– Сейчас, успею, там башня, похоже, а по пристройке можно быстро оказаться внизу, – он вновь указал вниз.

Пристройка хороша, там целая галерея проходит, наверное, и да, она идет под наклоном и заканчивается возле стены, похожей по виду на башню. Скорее всего в ней и проходит та лестница, по которой умчался бандит.

– Высоковато, только, – успел бросить Крайнов, когда я уже вылезал в окно.

– Дуй назад тем же путем, каким пришли, только смотри внимательно, вдруг опять какую засаду устроят! – с этими словами я спрыгнул вниз. Черепица под ногами захрустела, в ногу ударило болью, черт, как же мне моя нога больная мешает... Спешу вниз и, уже спрыгивая на землю, оказываюсь прямо возле низкой, едва ли в полтора метра двери. Не успев толком разогнуться, замечаю, как дверь открывается и из нее вываливается какой-то мужик.

Черное одеяние обмануло бы меня, если бы не винтовка в руках. Мужик был одет в рясу, полы которой подвернуты и закреплены за поясом, давая возможность спокойно бегать. Заметив меня, мужик сильно бьет винтовкой мне по руке, я только поднял ее, намереваясь приказать ему бросить оружие. Удар был болезненным, и пистолет выпал из моих рук. Второго удара не последовало, все-таки я тоже не пальцем деланный. Враг взял винтовку наизготовку, кстати, а ведь на ней глушитель! А я подныриваю под ствол, подбивая его. Раздается слабый треск, запахло порохом, мужик бросает в меня свое оружие. Отмахиваясь от винтовки, больно получаю по руке и вдобавок в нос. Кулак у врага крепкий, кровь мгновенно хлынула из разбитого носа, причиняя неудобство.

– Что, щенок, взял казака? – выплевывает мне в лицо ругательства враг и вновь наносит удар. В этот раз я его вовремя увидел и успел отшатнуться, пропуская кулак мимо.

Бьющий меня немного теряет из-за этого равновесие, и я пользуюсь этим, бью прямой ногой в живот, заставляя противника согнуться. Я прыгнул к нему, намереваясь пробить рукой, но тот внезапно бросается навстречу и обхватывает меня своими стальными лапами.

– Ха, думал, самый ловкий? Да я коней пеленаю непослушных, что уж до тебя, сосунка!

Мне чуток поплохело, тиски объятий противника сковали так, что нечем было дышать. С детства не люблю, когда меня держат или обездвиживают. У меня начинает расти паника, а это беда. Наши глаза встретились, и да, я увидел в них обреченность, эти люди настоящие смертники. Даже страшно стало от осознания этого.

– Это потому, что конь стрелять не умеет! – как сквозь вату, доносится до меня, а в следующий момент я слышу выстрел, и железные тиски, сжимавшие меня, ослабли. – Я успел, командир?

Я без сил упал на колени, а передо мной склонился Крайнов. Сил не было, вот ведь, гад, как сжал!

– Успел, братишка, успел, – выдохнул наконец я. – Только это не тот, кого ищем!

– Почему? Вон, – Крайнов указал на винтовку, – и винтовка у него, как у тебя, с прицелом.

– Ты когда-нибудь есаула видел? Разве этот похож? Максимум урядник, да и то много. Это приманка, брат, его оставили, чтобы он прикрыл их отход. Или выиграл время, пока они займут другое место.

– Что же, опять искать?

– Теперь мы выманивать будем, хватит ползать за ними, – сплюнул я. – Позови кого-нибудь, пусть этого оттащат, где-то тут чекисты бродили, посмотри, только не выходи на открытое место.

– Понял, ты сам-то как?

– Да нормально, отлежусь чуток, дыхание, сука, сбил, вот же силища у мужика!

Меня прямо поразила сила казака, до сих пор не отойду никак. И ведь эта сила не в каком-то громадном теле, как у приснопамятного Шварценеггера. Мужик-то немногим крупнее меня в габаритах, но столько силы...

Темно, как... очень темно, в общем. Я не собирался больше гулять по Кремлю, есть идейка, попробуем ее обыграть. Вернувшись в штаб, что устроили в Арсенале, договорился о выделении двух автомобилей с шоферами, причем выпросил машины именно те, что использует высшее руководство партии. Сталин, Рыков, Зиновьев, да кто на них только ни ездил, но не простые солдаты и матросы. Всю ночь потратили на изготовление кукол, а поутру эти машины должны подъехать к дверям Сената. Выбрав из вызвавшихся доблестных солдат революции четверых самых маленьких и щуплых, нарядили уже и их самих. В общем, эти ребята, выйдя из дворца, должны быстро проследовать к машинам. Чтобы их не пристрелили на тех двух метрах, пока они садятся, установим коридор из солдат гарнизона. Снайпер не станет стрелять в бойцов, его цель важнее, чем пара убитых рядовых. Дальше, надеюсь, все пройдет по моему сценарию...

– Ваня, сектор большой, и тут не открытое поле, сам видишь, стрелять могут откуда угодно. Я уверен, что выстрел будет внутри, но все же беру на себя выезд.

– Понял.

– Старый, ты как? – я имел в виду пальцы, конечно. Отрубили мужику указательный и большой палец, если честно, не знаю, как он сможет теперь работать.

– В норме, не бзди, командир, надо будет, я и мизинцем нажму, – серьезно, даже чуть зло произнес Копейкин и добавил: – На ноге.

Утро я встречал с Крайновым, которому уже сделали перевязку, и он категорически отказался ехать в госпиталь. Помощь от него нужна была в виде наблюдателя, воевать в этот раз, думаю, не придется. Засели мы, как я сам выбрал, вновь на колокольне. Здесь за ночь позапирали монахов и всяких попов в их кельях, а значит, мешать нам никто не будет, главное, можно стрелять в любого, кто неожиданно появится.

Наблюдать с колокольни не так и просто, бойниц много, но они очень узкие, приходится серьезно так напрягаться, чтобы разглядеть хоть что-то. Здорово помогает Крайнов, без наблюдателя было бы гораздо труднее.

– Семь часов, – прошептал Василий.

Я просил наблюдать еще и за временем, даже часы ему отдал.

– Готовимся, братишка, или сейчас, или нас переиграли.

В тишине, а здесь, наверху, даже ветер шелестит тихо, гуляя по башне, входя в одну бойницу и выходя из другой, было отчетливо слышно, как зарычали двигатели машин. Хрен знает, как они правильно называются, но с виду настоящие бойницы, узкие щели в толстой стене. Сейчас автомобили подъедут к парадному входу в Сенат, и начнется самое сложное. Все предусмотреть невозможно, это аксиома, поэтому, когда через пять минут прогремел взрыв, я даже подпрыгнул. Грохнуло со стороны ворот Троицкой башни, как и что, выяснять будем потом, если придется. Через несколько секунд теперь уже до нас долетали крики и гомон, раздался первый выстрел.

– Коля, справа! – кричит мне в ухо Крайнов. Я и сам понял, что справа, но откуда?

Второй выстрел, за ним сразу третий. Лихорадочно пытаясь разглядеть хоть что-то, тороплюсь. Звучит четвертый.

– Коля, башня! – орет дурниной бывший унтер, и я, наконец, замечаю что-то.

Спасская башня, метров двести до нее, в оптику на рассвете уже прилично видно, поэтому силуэт с винтовкой я различаю вполне неплохо.

– Да стреляй же!

Выдохнув, выжимаю спуск. Плавно, как на стрельбище, не дергая и не торопясь, спешка вредит в нашем деле. Силуэт с винтовкой резко дергается, выпрямляется и получает от меня новую порцию свинца. Готов.

– Вниз, смотри вниз!

Я перевожу взгляд туда, куда указал Крайнов, и замечаю, как внизу, под стеной башни, появляется еще один человек. Пока я перехватывал винтовку поудобнее, стрелять чуть не вертикально весьма неудобно, откуда-то со стороны Арсенала раздается хлопок, и человек, уже начавший удаляться от башни, падает, сраженный пулей.

– Кто-то из наших отработал.

– Сколько их еще?

– А черт их знает. Дуй вниз, пусть высылают группу на зачистку башни. Я отсюда посмотрю еще.

Последнего, раненого диверсанта нашли в подвале Спасской башни. Их и правда было лишь четверо, одного из которых мы убрали с Крайновым вчера, а остальных только что. Стрелок и правда был классный. Он, гад, расстрелял в машинах троих из шести. Умный черт. Наши добровольцы, одетые под руководителей партии большевиков, садясь в машины, должны были залечь на пол, а вместо себя усадить тех кукол, что мы изготовили. Я, наивный, рассчитывал, что снайпер, спутав кукол с людьми, начнет стрелять и, выдав себя, даст возможность уже нам.

Но диверсанты Добровольческой армии поступили хитрее. Когда и как успели, это предстоит выяснить органам ВЧК, но то, что им явно помогали, так же верно, как и то, что теперь они мертвы. Ух, представляю, сколько тут народу за жопу возьмут... Так вот, эти умельцы заложили динамит где-то в воротах или в стене, или в земле на подъезде, пока непонятно, сам я место взрыва не осматривал. Когда мы с Крайновым спустились наконец с колокольни, возле ворот что-то сильно горело. Короче говоря, взрывом они зацепили одну из машин, и та, встав, закупорила проезд. Шофер следующей по пятам второй машины был вынужден тормозить.

Первым выстрелом снайпер-кудесник убил именно шофера второй машины и вынудил наших подставных вылезти наружу. Дальше он стал методично их отстреливать, решив, вероятно, что перед ним достойные цели. Какой бы прицел у него ни был, но рассмотреть на таком расстоянии с точностью, кто перед тобой, невозможно. До Спасской башни от Троицкой по прямой больше пятисот шагов, далековато, учитывая, что утро только занималось и под стенами Кремля было еще довольно темно. Ну а дальше решил факт применения снайпером винтовки без глушителя. Видимо, вчера, подставляя нам одного из своих бойцов, ему отдали личную винтовку снайпера, для правдоподобности, и сейчас он стрелял из обычной, разве что с прицелом. Крайнов четко заметил вспышку, я сделал два выстрела, хотя, думаю, хватило бы и одного. Три сотни – моя любимая дистанция. Все, баста.

А вот раненый, причем тяжело, целый подполковник Белой армии, которого знал в лицо Старый, был сломлен и поведал нам неприятную историю. За всей этой организацией диверсий и отстрелов стоял генерал Кутепов. Это он принял решения на ведение такой войны, следовательно, теперь я знал точно, кто станет нашей следующей целью и куда предстоит отправиться нам с товарищами.

* * *

– Значит, товарищ Воронцов, ви считаете, что с этой группой покончено?

Коба смотрел жестким, заглядывающим буквально внутрь меня взглядом. Да, человек он жесткий, и это не наше будущее, где можно найти какой-то подходящий ответ, смягчить и выкрутиться. Этот человек ставит точный вопрос и требует такого же ответа. Вилять в разговоре со Сталиным можно, но это будет в первый и последний раз. Нет, не прикажет немедленно расстрелять, просто уберет от себя, и все, если веры нет, незачем держать человека в своем поле зрения.

– По крайней мере, как удалось узнать у пленного, с этой группой точно – все. Будут ли другие... Этого не скажет никто... – во всяком случае, я отвечаю честно, как думаю. Гарантию в таком деле не даст и сам господь.

– Хорошо, – протянул Сталин и взял знаменитую паузу. – А чтобы нас не застали врасплох, попросим наших чекистов работать как следует.

– Разрешите, товарищ Сталин? – подал я голос.

– Говорите, товарищ Воронцов.

– В ВЧК не боги работают, там кадры нужны, опытные кадры. Смею напомнить о нашем разговоре...

– Ви о приспособленцах с гибким позвоночником?

Ух, запомнил! Хотя это же Сталин, чтобы он забыл... Даже не знаю, может ли этот человек что-либо забыть.

– Так точно.

– Я уже провел беседу с товарищем Дзержинским и сообщил о вашем мнении, он согласен, хоть и частично, что такие факты имеются. Но ссылается на большой объем работы и отсутствие специалистов. Ми вынуждены рисковать и брать людей на службу, надеюсь, что в процессе неподходящие для этой службы отсеются. Сами понимаете, опытные работники с неба не свалятся, их нужно растить и воспитывать самим.

– Если позволите, я бы написал небольшой тест, помню из...

– Прошлой жизни? – прищурившись, но на этот раз взгляд стал хитрым, перебил меня Сталин.

– Так точно. По службе были различные тесты, как на лояльность, так и на профпригодность. Это не даст стопроцентного результата, но сведет ошибки при наборе персонала к минимуму. По крайней мере, мы точно не допустим во власть людей с криминальными наклонностями, которые идут на службу в ЧК лишь для того, чтобы получить власть. Плюс будет возможность приметить людей с врожденной интуицией.

– Это хорошо, ваши предложения, товарищ Воронцов, своевременны и очень нужны. Работайте.

– Разрешите идти?

– Идите, товарищ Воронцов, идите. Я буду ждать ваших предложений по мероприятиям на юге страны через два дня.

– Рапорт будет готов к назначенному сроку, – козырнул я и, развернувшись, вышел из кабинета вождя.

Сюда, в его кремлевский кабинет, Сталин вызвал меня на следующий день после удачно проведенной ликвидации врагов на территории Кремля. Как только за мной закрылась дверь и мы оказались вдвоем, Сталин потребовал рассказать, как все прошло, со всеми тонкостями. Рассказ мой затянулся на добрых полчаса, после чего Коба даже руку пожал и сообщил, что сейчас партийным аппаратом разрабатывается система награждений для отличившихся граждан, и я могу рассчитывать, что меня не обойдет стороной положенная награда. Ха, от царя получал, теперь и от генсека, похоже, медалька перепадет. Интересно, а кроме самой награды привилегии будут или как? При царе награда многое давала, особенно в материальном плане, а уж как будет при Советах...

Уезжал я от Сталина наконец домой, а не в ВЧК к Дзержинскому или на службу в школу. Я давно уже не видел Натали с Машей и здорово соскучился, да и просто отдохнуть пора. Рапорт, о котором напомнил Сталин, у меня и так почти готов – в голове. Надо перенести на бумагу, но самое главное, подобрать исполнителей. Дело в том, что Сталин четко и однозначно дал мне понять, что мое личное участие в «мероприятиях на юге», как он выразился, запрещается. Он так и сказал:

– А для чего ви, товарищ Воронцов, готовите учеников, если всю работу будете делать лично? Ви один не справитесь с таким объемом, да есть и другая причина, более весомая. Ви нужны здесь, и ми очень огорчимся, если ви не послушаетесь нас.

Вот так, ну, по крайней мере, он не сажает меня в камеру и не мучает допросами, уже хорошо. Да уж, скорее всего, пока еще Сталин не тот, что будет лет через десять, пока он еще вполне адекватный и рассуждает вполне здраво. Зачем запирать человека в камеру, если он и так во всем готов помочь и ответить на любой вопрос? Вот если у него вдруг закрадется мнение о том, что я мог бы говорить больше, чем говорю сейчас, вот тогда да, точно законопатит куда-нибудь в глухие стены и... Ладно, чего уж, поживем – увидим. Главное, не допустить у него мысли, что я уже не нужен.

– Я устала, хочется видеть тебя чаще. – Натали, положив голову мне на грудь, тяжело вздыхала и жаловалась. Мы только что закончили любимое занятие и отдыхали, просто болтая друг с другом. Как же это хорошо, вот так, после секса, лежать с любимым человеком и болтать о чем угодно, только не о работе. Как же редко у нас это получается...

– Прости, – ну да, что еще может сказать мужик своей женщине, – прости, родная. Ты сама все знаешь и понимаешь. Время такое, строится новая страна, все приходится делать практически с нуля. Я еще прихожу к тебе, а знаешь, как наши партийные товарищи? Они уже живут в кабинетах, не выходя из них неделями. Очень, очень много работы. Нужно столько всего сделать, а не забывай, что белые еще не угомонились и идет война.

– Да уж. Когда мне Маша рассказала о ваших похождениях, думала, у меня сердце остановится. Почему ты мне ни о чем не рассказываешь?

– Это не я утаиваю от тебя, – усмехнулся я, – это один мой товарищ слишком много болтает!

Ванька, засранец этакий, рассказал о нашей битве в Кремле своей Маше, а та, естественно, донесла до ушей Натали.

– Не ругай его, он просто любит Машу и не может от нее что-либо скрывать – молодость, она такая...

– Ой, старушка моя, ты, можно подумать, не такая? – улыбнувшись, прошептал я на ухо любимой.

– Старушка? – в момент взвилась девушка. – Я?!

И Натали превратилась в сущую фурию, накинувшуюся на меня с целью... даже и не знаю, изнасиловать, что ли? Насилия не вышло, а вот жесткий какой-то секс, вполне.

Вообще, у нас уже был неожиданно начавшийся разговор на тему похоти. Мне реально иногда стало казаться, что она какая-то ненасытная, начинает пугать помаленьку. Девушка же, стесняясь, все объяснила очень легко. Она просто боится потерять меня и вновь остаться одной, тем более что меня она, в отличие от бывшего, покойного мужа, действительно любит. Вот и старается дать мне все, думая, что если проявит холодность, то оттолкнет меня. Дурочка, взрослая, а как ребенок.

– Ну ты и зверюга...

Ага, думала наказать меня, дразнить, но не дать главного, а вышло...

– Сама такая, – бросил я. – А вообще, да, я та еще скотина.

– Даже напугал немного, когда согнул... – У девушки реально были немного испуганные глаза.

– Прости, – смягчился я, – больше не буду, что-то занесло.

– Результат, конечно, впечатляющий, но методы у тебя... Давай поаккуратнее в следующий раз, ладно?

Вот черт, реально напугал девушку.

– Я исправлюсь, – насколько мог, скорчил я виноватую харю, – могу прямо сейчас...

– Ну уж нет, дай в себя прийти, мне надо в ванну, сделаешь или устал?

– Конечно же сделаю, дорогая, всего час, и ты будешь отдыхать в пене!

По случаю, еще летом, приобрел на развале бачок железный, тяжелый правда, но, блин, он так удобно встает на нашу печку, что для ванны хватает лишь его одного. Литров сорок в него входит спокойно, только снимать с печи тяжеловато, зато одним разом накипятил и мойся.

Поставив бак на печь, заполнив предварительно его водой, вернулся в спальню. Моя любимая женщина лежала в постели и так сладко потягивалась, что приятно было смотреть на это зрелище.

– Заманиваешь, да? – спросил я, садясь на кровати.

– Нет, просто наслаждаюсь твоей заботой, – лукаво прошептала Натали. – Мне срочно нужно в ванну, а потом...

– Потом, скорее всего, в ванну полезу я, ибо тоже хочу.

И правда, надо бы тоже полежать, кости погреть.

– Как хочешь, но не раньше, чем через час, я намерена насладиться теплой водичкой по полной программе.

– Да ради бога, – развел я руками, – разве я против.

Чуть больше часа понадобилось для нагревания воды в баке. Мы ее доводили едва ли не до кипения, поэтому и хватало на помывку с лихвой. Снять с печи еще полдела, надо и дотащить до ванной, не обварившись при этом. Тяжело, но справился, не в первый раз. Дворник из нашего же двора соорудил нам небольшую каталку, по типу тех, что будут использовать калеки после войны. Две доски и четыре деревянных колесика прекрасно помогают перевозить тяжести.

Когда бак был в ванной, черпая ведром, перелил воду, подняв столб пара, даже окно запотело, затем разбавил холодной и позвал свою возлюбленную. Натали, скинув свой легкий халатик, в котором ходила только до ванной, осталась неглиже и, блин, опять не подпустила меня к себе. Что за крайности у нее, то сама прыгает при любой возможности, а то упрямо отталкивает.

– Я согрею еще ведро, чтобы тебе ополоснуться после, а потом поставлю бак для себя. Хорошо?

– Да, конечно, – кивнула Натали, – я тебя позову, поможешь?

– С удовольствием, – улыбнулся я. Она любит, когда я тру ей спинку, ну и не только спинку.

Пока Натали принимала ванну, я согрел ведро воды, обернул его своей шинелью, чтобы быстро не остыло, и вновь закорячил бак с холодной водой на печь. Подкинув дров, уселся за стол и, взяв свою тетрадь, в которой делал наброски и строил планы для руководства, решительно начал писать о возможности ликвидации Врангеля и членов его штаба. Вообще, у меня была мысль предложить барону уходить, если его армия сложит оружие. Может, удастся уговорить? Но и хотелось бы избежать резни, как в известной мне истории. В триста тысяч убитых я не верю, но вот тысяч тридцать, красные вполне могли уничтожить. Посмотрим, что на это скажет будущий вождь народов.

* * *

Дни летели один за другим. То неделями не происходило буквально ничего, то приходилось сутками быть в школе. В последней состоялся второй выпуск наших снайперов. Три месяца – вполне неплохой срок для обучения, главное, что результат радовал. Группы набирались по двадцать человек, к экзамену подходила половина, но эта половина была подготовлена на отлично. Те, кто не допускался до экзамена сразу, вовсе не был отчислен, а, сдавая нормативы, также допускался до сдачи, только чуть позже. С фронтов, от командующих, уже шли хвалебные отзывы о наших стрелках, ребята дают результат, и это не может не радовать. Мы взяли на вооружение тактику буров, времен англо-бурской войны: отстреливаем офицеров, и это сразу сказывается на солдатах. Работает тактика, но, естественно, враг тоже может перенять наше нововведение, но пока пользуемся.

На дворе конец марта тысяча девятьсот девятнадцатого года. Благодаря в том числе и моим действиям, ситуация на фронтах Гражданской войны сейчас примерно такая, какая должна была быть в двадцатом. И это радовало. Силы белых раздроблены и практически уже обречены. Все дело в снабжении. Нет у них сейчас такой поддержки от англичан, вот и держатся лишь на боевом духе, а он не вечен. Фрунзе в этой реальности громит белых так же уверенно, как и в известном мне варианте истории. Может быть, даже лучше, так как здесь нет грызни в рядах большевиков из-за привлечения военспецов. А ведь их реально очень много. Гораздо больше, чем у белых. Даже высшего комсостава в Красной армии больше, чем у того же Врангеля.

Думаю, до осени наши скинут белых в море, ну или дадут им уйти. Партия приняла мое предложение по ультиматуму Врангелю, предлагая тому покинуть страну и спасти тем самым тысячи жизней. Причем наши предложения не были тайной, Сталин и компания сделали все, чтобы все в войсках – от генерала до последнего рядового – знали, что большевики не хотят уничтожения русских воинов. В бурлящей Белой армии началось еще большее роптание. Всем давно опостылела эта бойня, и результат уже виден на горизонте. Так что сейчас мы, что называется, ждем. Созреют белогвардейцы, реально отпустим их на все четыре стороны, самых упрямых будем давить.

Правда, Сталин озвучил тут один факт... А есть ли у белых куда бежать? Ведь они тут, в России, нужны для борьбы с новым революционным порядком, а как проигравшие, да еще и покинувшие страну, они никому не нужны. Англичане, да и все те, кто активно помогают Белому движению как могут, рассчитывали именно их руками развалить Россию окончательно, и без этой братоубийственной войны все их планы летят к чертям.

Меня Сталин никуда не отпускает, более того, вызывает к себе чуть не каждую неделю. Я и сам так-то никуда не лезу, мне даже нравится такая жизнь. Да и зачем? Управлять войсками я не смогу, научиться этому быстро не получится, зачем обрекать людей на смерть из-за моей некомпетентности? Мне, правда, преподает тактику и стратегию Антон Иванович, но считать себя полководцем я не смогу еще долго. Я делаю то, что умею лучше всех в этом мире. Я учу людей выживать и побеждать, и у меня это неплохо получается. Бойцы у нас выходят из школы настоящими спецами, способными работать как поодиночке, так и в группе. Вон, Малой у меня уже дорос до командира специальной роты снайперов, воюет в Крыму, причем тоже не сам, а готовит операции для стрелков, распределяя их по всему фронту. Фрунзе о нем в рапортах Сталину отзывается очень хорошо. Ваньке ставят задачи, а он разрабатывает операции, сам определяет где, с кем и как выполнить то, что требует какая-либо воинская часть, на определенном участке фронта.

Старый у меня в школе, служит моим заместителем, на фронт не просится, да я и не предлагал ему. Копейкин свое выслужил, да и немолод уже, пусть приносит пользу там, где лучше всего получается. Он еще в придачу к инструкторской деятельности взвалил на себя хозяйственную часть, огородами управляет, пипец, но ведь получается!

Самому мне нравится заниматься организационными вопросами. Мы здорово расширили нашу школу, благодаря опытным стрелкам, прибывавшим периодически с фронтов на отдых. Наконец, дошло дело до уставов нового времени, воинских наставлений, званий, наград и всего прочего. У большевиков нашлось наконец-то время и для армии. Со скрипом удалось протолкнуть идею нормальных воинских званий, а не этих «военморов» и прочих «ресолоков». Звучали эти нелепые названия, как какие-нибудь лекарственные препараты, а не должности руководителей и солдат. Ресолок... охренеть, это так штатские интеллигенты, засевшие в партии, предлагали называть солдат. Мля, я и смеялся, и ругался. Революционный солдат Октября – ресолок! Боже, какие же они иногда идиоты, даже страшно становится при мысли, куда они могут завести страну, если их не осадить. И ведь там не только об армии так «пекутся», там и гражданским хватает. Так и вспомнил свое время, тех, кто сидел в Думе и предлагал к рассмотрению законопроекты. Им реально делать нечего было, они и придумывали всякую ересь. Так и здесь, люди-то одинаковые, только что по времени расхождение.

Так вот, я тоже получил «название» для своей должности, теперь меня кличут товарищем командиром специального революционного батальона ВЧК. Спросил даже, обязательно ли употреблять слово «революционный»? Пояснили, что так правильнее. А по званию я теперь целый капитан, о как. Малой, как мой заместитель и вполне заслуженный боец, получил звание старшего лейтенанта. А удачно я ввернул привычные мне звания. Ой как сопротивлялись партийные, да и не только, товарищи...

– Это возвращение к царским временам, такое недопустимо, мы разрушаем достижения революции... Золотопогонники воюют против нас, а мы цепляем их же погоны на себя!

– Товарищи, никто же не настаивает, но вы можете предложить такие же по восприятию емкие термины, чтобы удобно пользоваться в бою? А, вы же не были в бою и даже в армии не служили, понятно, откуда же вам знать, что пока рядовой выговаривает ваши новые названия, пытаясь рапортовать перед простым командиром роты, его десять раз убьют. Но вы же не думаете о простых солдатах, вам важнее разрушить какие-то мифические «старые порядки»! – выдал я на комиссии, собранной специально по случаю введения новых званий. Меня пригласили именно как одного из командиров подразделений. Приятно было видеть реакцию Сталина. Тот, хитро ухмыляясь, беззвучно смеялся над потугами своих партийных товарищей. Мне вообще казалось, что Сталин какой-то не такой. Точнее, он не такой, каким его нарисовали в будущем, вот как! Здесь и сейчас это умный и целеустремленный мужик, в самом расцвете сил. Много знающий и желающий узнать еще больше. Он реально болеет душой за рабочий народ, и это не байка. Пролетариат для него – все.

Впервые я встретил на этом собрании товарищей будущих красных маршалов – Егорова и Блюхера. Я Сталину во время наших с ним долгих бесед сообщал о них, все, что известно было в будущем, а какое решение он примет, дело не мое. Осенью случайно видел Тухачевского, тот мне сразу как-то не понравился. Уже тогда, молодой и очень борзый на вид, Тухачевский вызывал у меня какое-то отторжение. Насчет Блюхера сказать ничего не могу, он просто показался мне не сильно грамотным человеком, что будет впереди, поживем – увидим.

Еще одной причиной созыва крупных военачальников сразу после Нового года было награждение. Коммунисты разработали и выпустили ордена. Я к ним руку не прикладывал, они все сделали ровно так, как и в моей истории.

Наряду с будущими маршалами, мы с Терещенко получили по ордену революционного Красного Знамени. Приятно и... противно. Противно от того, за что мы получили награды. За убийство своих же, русских... Но отказаться было нельзя, жить-то хочется, этот жест от меня никто бы не понял и не принял. Ладно, я хожу сейчас в шинели, на нее не крепят ордена, а потом в кожу переоденусь и прикалывать награду не стану. Спросят, скажу, что награда на парадной форме.

– Дядя Коля, от Ванечки нет вестей? – одним мартовским вечером, когда мы все были дома, Маша задала вопрос.

Меня самого уже начинало беспокоить отсутствие Терещенко, с последнего задания он должен был вернуться три дня назад.

– Пока ничего, Мари, ты же знаешь, он явится сюда раньше, чем отчитается перед командиром.

– Я переживаю, еще и сны плохие...

– Не бери в голову. Все будет хорошо, Ванька – тертый калач, просто так себя в обиду не даст.

История идет новым путем, теперь, спустя уже довольно продолжительное время, это заметно довольно-таки ощутимо. В данный момент я уже не сомневаюсь, что если не в этом, то в следующем году война точно закончится. Главным же достижением большевиков можно считать отношения с США. Понятно, что не из-за симпатии к нам они поддерживают такие отношения, а только ради денег, но нам-то это подходит, вот что главное сейчас. Куча контрактов, просто неимоверное количество. И ведь не в обмен на наши рудники, прииски и нефтяные месторождения. Амеры, что естественно, пытались, конечно, просто купить у нас даже целые территории, но были посланы. Хотите крайне дешевую нефть, лес, железо, золото и прочее? Пожалуйста, ваши технологии, да-да, именно технологии, а не старое оборудование по заоблачным ценам в обмен на право единолично выкупать у нас все, что вам надо. Да, это ограничивает нашу свободу в торговле, не предложив что-то американцам, мы не можем продавать товары в другие страны, но пока, по крайней мере, это и не требуется. Американцы выкупают у нас все, и им мало. Они производят товары из нашего сырья и торгуют со всем миром, а мы нет, но мы получаем технологии, начинаем строить заводы, один за другим, и уже скоро, думаю, лет через десять, мы будем сами выпускать все, что только будет необходимо нашей стране. По-моему, вполне неплохо. Зачем нам лицензия на кадиллак прошлого поколения, вы дайте нам технологии производства этих самых кадиллаков, двигателей, кузовов, электроники, а дальше мы сами.

Да, мы не сможем продавать наши товары за рубеж, но опять же – пока. Когда наши ученые и конструкторы освоят эти технологии, разовьют свою школу инженерии, вот тогда мы посмотрим, кто и куда будет продавать, а кто покупать. Скажете, мы отстанем? Так ведь не мешал в моей истории советским инженерам первым выйти в космос факт того, что несколько лет назад у нас даже автомобилей своих не было, лишь копии. Создали же спутники, вооружение – лучшие в мире? Вот так и тут будет, но не только космос и армия, а повсеместно. Я и Сталину так говорил не раз, что это самое важное в построении страны и экономики.

– Николай, – начал Сталин, вызвавший меня неожиданно к себе в один из дней, – появилась информация о Терещенко.

– Ну наконец-то! – выдохнул я, но, видя хмурое лицо Сталина, осекся.

– Он сейчас в Царицыне, в госпитале.

– Что с ним? – вскочил я. Переживал за Ваньку я не меньше Маши, его молодой жены.

– Сейчас уже все страшное позади, его группе серьезно досталось в Крыму, но, как и сказал, теперь все позади. Попали под артиллерийский обстрел. Иван цел, хоть и не совсем здоров. Доктора убедили меня, что все обойдется и он полностью поправится, но для этого нужно время. А его у нас нет. Что ты можешь сказать о Колчаке?

– Появился, значит?

– Появился он еще в прошлом году, но как-то особо активно не проявлял себя, а тут... В общем, мы отступаем на востоке. Объединив разрозненные банды под предводительством различных атаманов, он творит полный беспредел в Сибири. Он получил все же помощь из Англии и Японии, по неподтвержденным данным, там даже солдаты из этих стран присутствуют, неофициально, разумеется. Англичане убрались с севера, так и не решившись на наступление из Архангельска, но вот объявились на востоке. Его нужно убрать, срочно. Даже все эти Анненковы и прочие не так важны, без объединяющей силы армии Колчака они лишь банды. Все снабжение и денежные потоки завязаны именно на Колчаке, без него...

– Я же предлагал...

– Да, на тот момент казалось, твои предложения были преждевременными, но...

– Где он сейчас, известно?

– Как мне докладывали, в Омске. Обратись к Антону Ивановичу, так уж получилось, именно он сейчас занимается всеми этими бывшими генералами. Ох, даже не представляю, что было бы, окажись еще и Деникин в их рядах. Как же хорошо для нашего молодого государства, что такой человек служит Родине, а не белогвардейцам!

– Да уж, хоть он и проиграл бы в итоге, но это реально дает нам больше возможностей. Антон Иванович не очень решителен, но очень умен. Если у него в подчинении части, в которых царит порядок, он горы свернет. Из-за этого, в том числе, он и проиграл в той, известной мне истории.

– Проработаете план действий, предъявите мне лично. В этот раз посвящать кого-либо не будем, достаточно, чтобы знали вы двое и я.

– Я все понял, товарищ Сталин, – произнес я, встал и, надев фуражку, вскинул руку к виску. – Разрешите идти?

– Иди, Николай, люди у тебя есть?

– Товарищ Сталин, разрешите сделать самому? Как бы я ни готовил людей, но все свои знания я им в головы не вложу. Тем более, думаю, тут случай исключительный, у ребят просто нет такого опыта. Это ведь еще и вражеский тыл, а наши ученики, – я выделил голосом последнее слово, – не бывали в таких ситуациях. Тут придется организовывать диверсионный рейд и «работать», находясь среди врага, у меня такой опыт есть, а вот у других...

– Мне крайне важно, чтобы ты оставался в Москве, Николай. Ты слишком важная фигура, чтобы отпускать тебя в тыл врага. Пойми же наконец, что самым правильным действием с моей стороны была бы твоя полная изоляция. Но я понимаю, что на свободе ты гораздо полезнее.

– Совершенно с вами согласен, товарищ Сталин. Но все же я буду настаивать на личном участии. Видите, если даже Терещенко едва смог выполнить задание, а ведь он лучший из всех, кого я обучал, то что говорить о других?

– Представь план, а потом ми подумаем, как нам решить эту проблему. Должна быть подстраховка, ты же умный человек, должен понимать, что живым к врагу ты попасть не можешь! – как всегда, когда Сталин озабочен чем-либо, у него сильно выделяется акцент.

– Вас понял! – и, развернувшись, я вышел из кабинета Сталина и отправился в главный штаб.

Деникин работал. Он здорово постарел за последние месяцы, еще бы, это у меня школа снайперов, а у него практически все вооруженные силы республики. Вот и думайте, насколько он занят и устает. Грешным делом, я даже как-то подумал, что если бы Деникин захотел, он прямо сейчас мог бы взять власть в свои руки – и как пошла бы история в дальнейшем... Не возьмется предсказать уже никто.

– Здравствуй, Николай, – Деникин улыбнулся и протянул мне руку.

– День добрый, Антон Иванович, – вернул я улыбку своему благодетелю.

– Как Наталья, Мария?

– Все хорошо, слава богу, как у вас? Наследница растет?

– Ой, только держись! – Было видно, что старый генерал радуется при мысли о дочери. В будущем писали, что вроде он сына хотел и даже немного разочаровался, когда родилась девочка, но видно же, что он очень доволен.

– Главное, чтобы не болела, зима-то холодная была, хорошо, что кончилась, временами казалось, что я не вынесу этих холодов.

– Сильно болит? – правильно все понял Антон Иванович. А раны действительно болели очень сильно. Особенно укусы собак. Видимо, повреждены мелкие сосуды и нервные окончания, ноги мерзнут постоянно, их ломит и крутит. Наталья чуть не каждый день делает мне различные компрессы и растирания, вроде помогает. Здорово выручают мои пробежки, они держат ноги в тонусе, иначе, думаю, было бы еще хуже.

– Прилично так, терплю пока, что остается?

– Да, ты прав, остается только терпеть. Ты от него?

– Так точно. Антон Иванович, убедите его послать меня, лично! – сразу перешел я в атаку.

– Коля, об этом не может быть и речи, он недвусмысленно дал понять, что ты нужен здесь.

– В Сибири все серьезно, у ребят нет такого опыта, как у меня. Если необходимо точно выполнить задание, я должен идти сам...

– Это ты из-за Терещенко так заговорил? Парень жив и будет жить. Случайности бывают, сам должен помнить, как оказался в плену. Все не предусмотришь.

– Я и вправду считаю, что смогу это сделать лучше! Помогите убедить руководство...

– Не обещаю, но попробую... – Все же служебное в Деникине гораздо сильнее личного. Я его переубедил, причем не особо и старался, он сам прекрасно понимает всю серьезность поставленной задачи и знает мои возможности.

Окрестности Омска

– Точно за нами идут? Уверен?

Передо мной стоял довольно опытный, бывавший со мной и в других передрягах, боец Семен Пашков.

– Уверен, Ворон, срисовали нас где-то...

Как они в нашей школе перенимают мой сленг, вообще отдельная тема.

– Засада – не вариант, Коля, слишком близко деревни, а в них стоят солдаты, – это уже Копейкин.

Иван вызвался меня сопровождать в этом нелегком путешествии, и я был не против. Если бы Малой был здоров, несомненно поехал бы с ним, но Ваня в госпитале, а мне позарез нужен был опытный вояка.

– Но мы очень близко подошли, нельзя светить позицию! – раздраженно бросил я.

– Я уведу их, там обычные солдаты, не казаки, которых хрен обманешь, этих я проведу, – уверенно объявил Старый.

– Смотри, место ты знаешь, уведешь хотя бы на пару километров, уже будет хорошо. Мне нужно время, никто не знает сколько, но вы должны мне его дать.

Жестко, но ребята знали, зачем я их сюда взял. Понятно, что на территории противника мне никто не даст спокойно разгуливать, поэтому и нужно прикрытие и команда. Она у нас есть. Здесь, со мной, больше отделения хороших солдат из нашей школы снайперов. Все подготовлены гораздо лучше любого обычного солдата Белой армии, не спецназ ни разу, но и не пехтура, только что призванная из деревни.

Сюда, под Омск, мы прибыли три дня назад, добирались целый месяц. Сначала был выход к своим, партизанская армия держит позиции, периодически хлещется с армией Директории... Блин, Колчак опять пришел к власти и также создал Директорию. Опять наглы, сука, как бы их угомонить уже, а? Мне что для этого, короля их убрать? Или весь остров потопить? Так не смогу я, но что-то очень плохое для англичан сделать хочется. А о ликвидации... подумать можно, если перебросить на их гребаный остров отделение моих ребятишек... Скажем так, за неделю они смогли бы зачистить все правительство, это вполне реально.

В городе есть наши люди, они и передали исходные данные о нашей цели, но вот время или место они нам подсказать не могли. Откуда им знать, когда и где будет Колчак, чтобы у нас появилась возможность его «уработать». У меня в голове есть один план, но вот сработает ли он, пока неизвестно. При встрече с людьми, что находятся в городе и якобы служат в армии Колчака, узнал главное для себя. Адмирал в городе и живет именно там, где жил и в моей истории. И живет, и работает Верховный правитель в особняке на Набережной, а значит, шансы его достать есть. Достать именно моим способом, так, как я умею, но будет очень сложно.

Как это ни странно, но все это – размышления из будущего. Я не раз исследовал эти места вживую и по картам, когда увлекся изучением этого временного отрезка применительно к моей «профессии». Оттуда и знаю, где жил, что делал, как передвигался Верховный правитель России. И вот я вновь говорю спасибо своей любознательности и памяти. Будучи снайпером в той жизни, не раз представлял, как смог бы «сработать» ту или иную персону. Будь то Кеннеди, Гитлер, да хоть сам Сталин. Думаю, у многих спецов есть такая «фишка», это профессиональная шизофрения. А если ты еще и немного историю изучаешь... Тут поневоле начинаешь думать над тем, как можно было бы повернуть историю одним махом, ну или одним выстрелом. Кстати, я этим и занимаюсь уже несколько лет, и результаты, по крайней мере пока, мне нравятся. Я уже сейчас с уверенностью могу сказать, что здесь не будет того Красного и Белого террора, печально известного в моем времени. В таких объемах точно не будет. Террор идет, но даже близко к тому, что мне известно, не доходило ни разу.

Мы разошлись со Старым, он забрал часть людей и ушел навстречу преследующему нас отряду солдат. Где-то мы наследили, и нам упали на хвост. Километров за двадцать отсюда видели последнее большое скопление войск, вроде и шли там ночью, но, видимо, кто-то все же нас заметил. Я с остатками отряда, которые мне понадобятся на охране позиции и при отходе, двинул дальше. Мой путь лежит к берегу Иртыша, далее по льду. Ледоход начнется со дня на день, выход на лед очень опасен сейчас, но это шанс. Можно отработать и с берега, но, судя по картам генштаба, которые мне выдал Деникин, расстояние уж больно велико. Не для винтовки и тем более собранных вручную патронов, а для прицела. Восемьсот метров, с таким примитивным прицелом – это лотерея. Тем более что тут сейчас довольно сильные ветра.

Флажок-ориентир мне на набережной вывесить должны, но, во-первых, не факт, что человеку удастся это сделать, а во-вторых, флажок не даст гарантии попадания, лишь позволит более или менее определить силу и направление ветра. Ну и придется сделать не один выстрел. Для помощи со мной и идет сейчас Семен. У него прекрасное зрение, опробовано уже не раз, а новый шестикратный немецкий бинокль поможет нам обоим. Задача Семена – точно зафиксировать попадание и выдать мне точную поправку, на это у него две-три секунды, дальше не имеет смысла, цель уйдет.

– Командир, довольно далеко... – прокомментировал свои наблюдения Семен.

– Выбора нет, Сем, пошли, – скомандовал я. – Ребята, ваша задача, как и договорились ранее, все, выходим!

Группа прикрытия и, чего уж там, помощи будет ждать на берегу километром ниже, с лошадьми. Бежать придется очень быстро, а потом долго скакать. На бумаге у меня все отработано на ять, а вот как пойдет...

Мы шли по льду Иртыша медленно, местами его уже подмывает и появляются промоины. Провалишься в полынью и, считай, все – затянет, выплыть нереально. Для страховки даже обвязались веревкой с Пашковым, на всякий случай.

Это не двадцать первый век, но и сейчас город Омск светился неслабо, по крайней мере та его часть, где располагались органы власти созданной Колчаком Директории. Набережная и стоящие на ней дома красиво подсвечивались в темноте тусклыми лампами, смотреть на это было интересно, но, блин, холодно. Оделись мы серьезно, несмотря на апрель месяц, здесь, в этой местности, довольно холодно, особенно по ночам. Мы лежали на льду, одетые поверх теплой одежды в маскировочные костюмы белого цвета, такие же, как использовали в армии. Разглядеть нас, даже днем, думаю, нереально, даже если знать, куда глядеть.

Наблюдая в бинокль, нужный дом было не определить, поэтому просто разглядывал все строения на набережной, представляя себе, как расположен нужный нам особняк. Темно, блин, флажка не видно, да и повесили ли его наши помощники? Вздремнули чуток по очереди, иначе утром глаза будет резать. Судя по пасмурному небу, день обещает быть хмурым, это, в принципе, на руку, лишь бы снег не пошел.

Остановились мы на расстоянии, по моим прикидкам, метров в четыреста, это оптимально для моего прицела и возможностей. Звук выстрела на реке, несмотря на лед, разносится во все стороны, и сразу понять, откуда он произведен, очень трудно. Маскировка и медленное движение должны нам помочь на первом этапе отхода, а вот затем... Бегом, галопом и как можно быстрее. Мы, можно сказать, в самом логове врага, войск здесь столько, что кажется, они везде. Различные палатки, юрты, чего только нет у сибирских казачков, но главное – их тут много.

– Ворон, – шепчет справа Семен, – уверен? Ветер очень сильный, да еще и с порывами!

– Выбора нет, больше суток мы здесь не сможем пролежать.

– Понял, – грустно так заметил Семен.

Лежим пять часов, солнце встало, чуть теплее уже. Снежок, мелкий, редкий, но все же тихонько падает, внося дополнительный дискомфорт. Я смотрю в прицел каждые пятнадцать минут, чаще нельзя, зрение «уйдет», поэтому лежу и жду команду от второго номера. Сема весь внимание, сосредоточен, практически не двигается, лишь изредка меняя руки, делает гимнастику. Ноги у нас обоих работают одинаково, постепенные сокращения мышц, путем нехитрых манипуляций, не дают крови застаиваться.

– Суета какая-то, около двенадцати часов, – привлек мое внимание напарник.

– Где именно?

– Большое здание за заливом, слева.

– Вижу. Да, чего-то происходит, – соглашаюсь. Какие-то гражданские толпами, солдаты, казаки верхом, народа очень много. Чего у них там, праздник, что ли? – Наш объект?

– Тихо. За последний час трое вошло, столько же вышло. На «цель» не похожи совсем...

Это, кстати, слабое место. Семен может просто не узнать Колчака, видел он его только на фото, причем на одном, мало ли, как может измениться человек с годами, да и фактор одежды играет не последнюю роль. Нам предъявляли фото довольно молодого Александра Васильевича, еще в звании капитана второго ранга. Хорошо, я сам помню, как он выглядел на фотографиях времен Гражданской войны, но Семен-то их не видел.

– Я думаю, скорее всего сначала будет автомобиль, вряд ли он пешком придет или верхом приедет, – заметил я.

– Тоже так думаю, – согласился Пашков, еще раз подтвердив мое мнение о нем, как об умном человеке.

Темнеет сейчас уже не как зимой, раньше восьми вечера солнце не упадет, но из-за плотных облаков, нависающих над городом, кажется, что даже в пять вечера довольно темно. Черт, мы лежим уже двенадцать часов, несмотря на все ухищрения, тело начинает дубеть. Окромя позы, еще и холод, идущий ото льда, ни фига не добавляет комфорта.

– Внимание, командир!

Блин, я ушел в себя и даже вздрогнул от неожиданности.

– Цель?

– Пока не подтверждаю, – Семен очень уверенно ведет себя в деле, просто молодец, – есть цель. Внимание на окна!

Наблюдаю, затаив дыхание, сердце забилось быстрее, что-то нервничаю вдруг, как будто в первый раз... Это холод. Это, блин, долбаный холод. Хочется есть и пить, ладно хоть наоборот сделал минут двадцать назад, специально отползал в сторону.

– Второе окно справа, занавеска отдернута. Два человека, цель не подтверждаю.

– Вижу. Готов! – я вложил патрон и закрыл затвор. Патроны у сердца, в тепле.

– Есть цель!

А вот сейчас время против нас. Это говорю все долго, на самом деле проходит не больше двух секунд. После фиксации попадания Семен должен дать поправку и, главное, не упустить цель.

Выстрел показался грохотом орудия. Винтовка резко бьет в плечо, дым расходится в стороны, ствол возвращается на «подушку». Я с собой тащил мешок с песком, обратно пойду без него, почти пять килограммов минус к моему грузу будет весьма ощутимо.

– Черт. Правее один, выше ноль-пять, цель не наблюдаю! – вместо поправки ругается Семен, значит, случилось неприятное. Из-за ветра пуля ушла левее, но попала не в стену, а в окно, мгновенно заставив цель укрыться. Умен Колчак, умен. Но я не расстраивался. Условия слишком тяжелые, чтобы рассчитывать на попадание единственным выстрелом. – Парадная! Автомобиль! Влево восемь, дальше два! – Понятно, что все поправки на глаз, но у Семена они всегда очень близки к реальности. Перевожу прицел мгновенно, вижу подъехавший автомобиль и человека, уже подходящего к нему. Как же он торопится...

Выстрел и... Я словно своим глазом проводил пулю до самой цели. Не в первый раз со мной такое, но каждый раз радуюсь этому эффекту как мальчишка. Это похоже на кино. Я буквально чувствую, куда попадает моя пуля. Сначала она, поднимаясь по дуге, уходит в сторону, какое-то время летит вверх и затем, опускаясь, заканчивает свой путь там, куда я ее послал. Открыв дверь и поставив ногу на подножку, Колчак стал чуть выше того места, в которое я послал свой «гостинец». Вместо груди, пуля ударила его в живот, но я уверен, что он не жилец. Насечка была минимальной, но она на пуле все же есть, а это значит, скорее всего, я порвал ему печень или желудок, попав аккурат над форменным ремнем.

– Подтверждаю попадание, – радостные нотки в голосе Пашкова.

– Отход!

Возле особняка Верховного правителя началось движение. Если бы не видел ранее такой массы людей в этом же районе города, удивился бы. Словно кино снимали, «Взятие Зимнего дворца». Стрельба. Я еще продолжал какое-то время смотреть в прицел, после боев на фронте очень сложно заставить себя остановиться, видя такое количество целей. Главное, ты каждую секунду ждешь, что один, но посмотрит именно на тебя, это чувство не дает отвернуться.

Никто в нашу сторону не стрелял, солдаты палят куда угодно, но неприцельно, ибо не видят угрозы, но что-то делать нужно, поэтому и палят. В белый свет. Наблюдать дольше просто опасно, время уходит, мы и так задержались, нужно спешить.

На брюхе пятимся назад, разворачиваемся и быстро скользим дальше, разрывая дистанцию. В какой-то момент в груди похолодело. Со свистом разрываемого воздуха над нами что-то пролетает, и впереди, на берегу, до которого нам еще метров двести, бахает разрыв.

– Они что, нас видят? – охренев от увиденного, вскрикнул Семен.

– Скорее всего, – кричу на ходу, – просто предполагают, что мы где-то там.

Разрывов произошло еще два, прежде чем мы убедились, что стреляют все же не по нам. Смотри-ка, как они там опечалились, даже артиллерию подключили. Наблюдать, конечно, хорошо, но надо и сматываться. Нам еще до лошадей дойти предстоит, а это не так уж и близко.

До берега добрались вполне быстро, мы в белом, все же разглядеть нас не просто, снежок продолжает кружить, снижая и без того невысокие шансы у противника нас обнаружить. Бойцов охраны не было, но, согласно договоренности, услышав выстрелы, они должны обойти ближайшую округу и нейтрализовать вероятную угрозу. Встретимся с ними позже, дальше по пути отхода.

Первым лошадей заметил Семен.

– Командир, кажется, наши, – парень быстро указал мне куда-то вперед, где виднелись густые заросли высокого кустарника. Я разглядел один силуэт лошадки, вроде как из наших, но дальше фортуна повернулась к нам другой частью тела.

– Не дурите, хлопчики, оружие не хватайте, будете дергаться – в момент нашпигуем, – услышал я и застыл. В голове как будто бомба взорвалась. Кто? Как? Откуда? Мыслей не было. Внутри буквально все оборвалось, меня переиграли, а и поделом, нечего считать себя самым умным. Вот же...

Из-за кустов вразвалочку показались фигуры, выходя одна за другой из-за лошадей. Казаки. Пи... ц! Даже рыпаться не стоит. С ними мы сцеплялись, даже будучи в одной армии, а уж находясь по разные стороны...

– Кто старший, сымай тряпку с морды! – поступил приказ. Ну что, придется снимать балаклавы, хотя теперь уж все равно. Куртки у нас, спецпошив, все по моим наброскам сделано. Снимаю капюшон, затем тяну с головы балаклаву и, подняв голову, всматриваюсь в вышедшего к нам казака. Хорош. Здоровый. Расшитая серебром форма, в руке нагайка, смотрит... да спокойно, кстати, смотрит, без злости и надменности вроде.

– Я старший. С кем имею честь говорить? – произношу старательно нейтрально.

– Урядник Селиверстов, казачьей сотни Бурмистрова, – отчеканил на автомате казачок и застыл в ожидании.

– Бывший поручик Первого Русского экспедиционного корпуса, Воронцов, – проговариваю в ответ и так же жду реакции. Меряемся взглядами, не сводя глаз друг с друга. Дальше происходит то, что выбивает из колеи на раз-два. Из-за спин казаков выводят под руки Старого. Держат крепко, но вроде как Иван цел.

– Виноват, командир, не смог! – выдыхает Старый.

– Ребята? – задаю вопрос об оставшихся бойцах.

– Бравые хлопчики у вас, поручик, пришлось повозиться, – вступил в разговор урядник.

– Троих больше нет, – вставил Старый. Говорить нам не мешали, лишь слушали внимательно.

– Стреляйте, живыми не пойдем, – просто и серьезно заявил я.

– Пойдете, куды вы денетесь!

К нам с Семеном со всех сторон начали подходить казачки. Я попытался выхватить пистолет, даже успел, но выстрелить в кого– либо уже не смог. Кольт упал на землю, выбитый из моей руки, позади слева, там, где стоял Пашков, послышались приглушенные толстой одежкой удары и мат Семена. Меня без мордобития спеленали так, что не мог пошевелить и рукой. Знают толк казаки в вязании пленных, крепко знают.

– Ну вот, а вы говорили...

– Честь вам и хвала, подготовка что надо, – признал я. – Только я не решился идти до конца, это вам и помогло. Если поднимите мою левую руку полностью вверх, рванет граната, снимайте осторожнее.

– Постараемся, – соглашаясь с похвалой и показывая, что все понял, кивнул урядник. – В лагерь!

Везли недолго, точнее, вели. Казачки в седлах, наши лошади идут порожними, ну а мы пешочком, с веревками на руках, привязанными к седлам казаков. Ладно хоть бежать не пришлось, шли казачки неспешно, величаво, еще больше зауважал их за это.

Лагерь интересный. Натуральные такие юрты, грамотно расставленные под деревьями, полукругом. Народу... Увидел всех наших ребят, даже тех, кто погиб, их сложили рядком, явно приготовив к погребению, а молодцы казаки, вновь плюс в карму. Заперли нас, предварительно обыскав и отобрав все, что могло быть похожим на оружие, в двух пустых юртах. Внутри все застелено сеном, дух стоит... Мягко и тепло, все не на промерзшей за зиму землице отдыхать.

– Командир, нас расстреляют? – спросил Семен без тени страха.

– Не-а, – покачал я головой, – казачки, скорее всего, передадут нас командованию, это в лучшем случае, а те любят вешать.

– А что в худшем? – кажется, все же передернулся Семен.

– Да порубят в капусту, это у них ловко выходит, можно долго мучиться, умоляя добить, – задумчиво продолжил я.

– Что ж они, нелюди какие, что ли?

– Мы для них хуже врага, свои, пошедшие другой дорогой, да, хуже врагов. Они верят в свои идеалы, им нужна земля, чтобы только они были на ней хозяевами, а советская власть этого не допускает. Вот и все. Плевали они на то, что мы вроде как в одной стране живем, вроде как не враги, им главное – личная выгода. Казаки – это особый люд, у них свой уклад, и жить они хотят по нему, как предки жили. На дворе двадцатый век, а они все как в средневековье. Так воспитаны, считают, что так честнее, вот и воюют за свой уклад. Все понимаю, но прогресс все одно не остановишь, рано или поздно, а им придется приспосабливаться к миру. Без крови вряд ли получится, что делать, но они вынуждены будут измениться, иначе погибнут все.

– Ворон, подвел я тебя, в который раз... – подал голос молчавший до этого Старый. Думал даже, что он так и не скажет ничего.

– Да забудь ты, Ваня, чего шашкой махать и себя терзать. Рано или поздно это должно было случиться. На каждую хитрую жопу есть свой болт с резьбой.

– Нет, у тебя все получилось бы, ты ведь и задание выполнил, так?

Я рефлекторно кивнул.

– А вот я сплоховал. Не смог разглядеть казачков, ничего не предпринял. Ребятишек жаль, полегли такими молодыми... Но дорого продали свои жизни.

– Как произошло? – мне стало интересно.

– Да просто. Выдвинулись на нас полукругом, я ближе всех к лесу был, меня и спеленали в раз. Только и успел, что треснул одному в ухо, дальше заломали. А ребятишки стрелять стали, пятерых у казаков смогли положить, всех наглухо, стрелки-то отличные у нас. Ну их и постреляли в ответ.

– То есть, – задумался я, – они изначально хотели вас в плен позвать, а стрелять стали только в ответ?

– Именно так, я, похоже, из-за этого и растерялся.

– Странно все это. Ладно, может, еще узнаем что и почему...

Пришедший через пару часов казак вызвал меня, как старшего, на допрос. Меня просто выбивало из колеи такое отношение, неправильное оно, до сих пор любого «краснопузого», какими нас считают враги, сразу убивали. Исключения были только для тех, кто выражал желание примкнуть к Белой армии. Тех проверяли, иногда «расписывали» шомполами и, бывало, ставили в строй. Нас же взяли аккуратно, если бы мои храбрецы не оказали сопротивления, все обошлось бы и вовсе бескровно. Теперь вот допросы.

– Почему вы, господин поручик, являясь офицером Русской армии, приняли сторону большевиков? – допрос шел минут пятнадцать, прежде чем мне был задан такой вопрос. Допрашивающих было трое, этакая комиссия, все из казаков, да и не мудрено, мы ж в их стане, здесь обычных солдат и нет вовсе. Вопросы с самого начала были обычными. Имя, звание, должность при царе и при новой власти, и все такое прочее. Отвечал, не видел смысла играть «в героя», зачем?

– Я не принимал сторону, уважаемые, – решил высказать я свою позицию этим людям, дальше будет видно, – я поступил так, как мне подсказала совесть.

– Совесть заставила предать родину и присягу?

– Присягу кому, извините? – иронично улыбнулся я. – Царю? Которого предали его же генералы? Те самые, которым служите именно вы. Родину я не предавал. Родина – это люди, которых мы, военные, обязаны защищать. В семнадцатом, после отречения Николая, мне приходилось убивать и бандитов, и революционеров, по сути оказавшихся такими же бандитами, и да, вашего брата, желавшего убить меня. Вместе со мной вы захватили одного человека, он ранее служил у генерала Маркова, слышали, наверное. Он был свидетелем того, как меня хотели зарезать его бывшие сослуживцы, «добровольцы». Зарезать только за то, что отказался присоединяться к их армии.

– А почему отказались?

– Потому что к этому времени уже насмотрелся на зверства, чинимые вашим братом. Я за простой народ, ибо это и есть настоящая соль земли русской, а не те несколько тысяч помещиков, тянущих жилы из этого самого народа. Почему красные являются большевиками? Да потому, что за них – большинство. Рабочий люд, крестьяне, неважно, все они – наши люди. Вы стреляете из винтовки, сделанной работягой на заводе, кормите лошадей выращенным зерном, что сеял и выращивал крестьянин, а никак не помещик. Будущее за простым народом, такова жизнь, рано или поздно, но люди станут свободными и перестанут воевать. Извините, но у меня – все, – закончил я свою речь. Все это время мои допрашивающие сидели молча и задумчиво, внимательно слушали меня, не перебивая.

– Господа офицеры! – внезапно вскакивает сидевший в центре казак. Остальные мгновенно вскочили и вытянулись.

– Начали без меня? – раздалось позади меня, но я не обернулся.

– Так точно, урядник, присоединяйтесь!

– Ну, давайте вместе послушаем, – обходя меня слева, произнес вновь пришедший. Я не смотрел в его сторону, тупо уставившись в одну точку перед собой. Краем глаза заметил очертания довольно мощной фигуры, но не более того.

Тем временем вошедший уселся рядом с ведущими допрос, и я невольно оглядел его. Здоровый такой детина, с чубом, выбивающимся из-под фуражки, с лихо закрученными усищами, классический такой типаж казака. Это был тот самый урядник Селиверстов, что и «взял» нас в плен.

– Вы закончили со мной, господа?

– Не совсем, поручик, – усмехнулся тот, что вел допрос, – вот ежели покажете свое умение, то подумаем над вашей судьбой.

И щерится так хитро и подленько, словно готовится цирковое шоу посмотреть.

– Мы не клоуны, да и вы вроде как не зрители, к чему все это? – меня смутила и возмутила его речь.

– Да вот, хотим с братьями косточки размять, не откажете? Слышали мы, что у большевиков подготовка стала куда лучше прежней, проверить хотим, – с этими словами урядник Селиверстов встает из-за стола и вытягивает руку, указывая мне на выход. Молча встаю и разворачиваюсь в указанном направлении. Оказавшись на улице, ловлю на себе десятки глаз, оглядывают меня с интересом, словно ждут чего-то. На мне что, хотят потренироваться в рубке лозы? Точнее, использовать вместо лозы мою тушку?

– Урядник, зачем вам это, дайте людям умереть достойно, вы же прекрасно понимаете, кто перед вами, – не понимая происходящего, продолжил я.

Вокруг уже образовалось кольцо из казачков, а тот, что предложил мне поединок, если я правильно понял, встал напротив меня в двух шагах. Он уже был лишь в белой рубахе и шароварах, оружия не было, руки пусты.

– Прекрасно понимаю, начнем?

И казачина подскочил и нанес мне удар в ухо. Я лишь успел чуточку дернуться, смягчая удар, но полностью увернуться не смог. В голове зазвенело. Пока соображал, получил еще один удар, на этот раз в челюсть. Быстрый он, несмотря на свои габариты. Вновь не успел отреагировать, и новая боль заглушила предыдущую. Третий удар я пропустить не имел права, да и перед ребятами будет стыдно. Я командир, или так, погулять вышел? Бил казак Селиверстов быстро, но все же я смог увидеть, куда он целится, и начал работать.

Надетая на меня куртка, не предназначенная для рукопашных поединков, слишком толстая, мешала и сковывала движения, а когда начал двигаться уклоняясь, даже швы затрещали. Буду работать всерьез, может, удастся прекратить этот цирк и заставить врага просто нас пострелять. Ну, правда, не грушей же быть для них?

Уходить назад не стал, а уклонился вниз и в сторону, ныряя под руку, летящую в голову. Бил казак правой, у меня левая рука плохо работает, ранения сказываются, поэтому пользуюсь ей только как вспомогательной. Для хорошего удара мне нужно было здорово развернуть тело, присесть перед этим, и форма мне в этом мешала. Даже не хватая руку противника, из полусогнутого состояния бью сильно, вложив в удар почти всю силу, под мышку Селиверстову. Удар проходит, и, кажется, я даже замечаю, как он скривился. Еще бы, знаю, что больно, но это, парень, только начало. Насколько мог, вкладываю в удар левой больше энергии, чем силы, пробивая в корпус. Одежды на уряднике почти нет, поэтому пробил хорошо. Ребра не сломаю, рука-то левая слабовата, но осадить его все же получается.

На этот раз урядник охает, пытается нанести удар, но отсушенная первым ударом в подмышечную впадину рука не позволяет ему провести нормальный удар. Ловлю ее на блок и тут же сильно бью правой в живот, в район печени. Казак мгновенно замирает, по телу пролетает серьезная судорога, и он валится на землю пластом. Спустя пару секунд Селиверстов закручивается в креветку и начинает выть. Я поднимаю глаза, готовясь получить пулю в грудь, но вдруг вижу, как раздвигая строй казаков, ко мне пробирается еще один, такой же «большой» казак. Да, как бы и не поздоровее Селиверстова. Эх, с ним первым бы биться, сейчас я уже малехо подустал.

– Я же говорил тебе, Паша, что ежели это тот самый Воронцов, что когда-то прапорщиком был у Маркова, то он тебя уделает одной рукой. Здравия желаю, ваше благородие, или не признали?

Лицо было и правда знакомым, но я никак не мог вспомнить, где я его видел. Звучало его приветствие, ввиду нашего положения, неоднозначно. Желает здравия пленному...

– Извините, уважаемый, не признал, долго жить будете, – пытаясь отшутиться, бросаю я.

– Ну вот, а я как услышал от урядника, что братишки поймали некоего Воронцова, почему-то сразу подумал, что это именно вы. Раз в тылу работаете, значит, тот самый Воронцов, что когда-то мне хорошую науку преподал. Я вот помню вас, да и наука пригодилась.

С этими словами, вышедший здоровяк лихо сел на шпагат и так же легко вскочил на ноги. Черт, да неужели?

– Григорий? – неуверенно произнес я.

– Так точно, вашбродь! Григорий Бурмистров, сотник Сибирского казачьего воинства.

– Сколько лет прошло, Григорий, ты, гляжу, до сотника дорос? – даже обрадовался, увидев здесь, под Омском, в неприятельском лагере знакомое лицо. Это был тот самый казак, с кем я однажды боролся, сбежав из австрийского плена. Угодил тогда к казачкам, и этот самый Гриша развел меня тогда на поединок. Мы с ним знатно поборолись, я ему еще фокус с коробком спичек показал, как его пальцем проткнуть.

– Это позже, войну я урядником закончил... – и словно поняв, что мне это слушать неприятно, осекся Григорий. – Разговор есть, господин поручик.

– Так говори, Григорий, да и перестань ко мне на «вы» обращаться, не те времена давно.

– Вы правы... Прав ты, Николай, времена не те. Ты своего друга не ругай, не мог он ничего сделать, зазря бы только сам сгинул, как ребятишки твои. Понимаешь?

– Да понимаю, конечно, – кивнул я. Еще бы, сам ведь сдался, можно сказать, так за что мне Старого винить?!

– Если совсем коротко, то дело у нас такое...

Мы отошли в сторонку, и Григорий поведал мне его историю, а точнее, рассказал, как и что у его сотни. И то, что я услышал, меня порадовало сильнее, чем факт того, что совсем недавно я убрал Колчака.

– Мы приняли решение, как бы тяжело нам ни пришлось впоследствии, но обратного пути не будет, – Григорий Бурмистров, сотник казачьего воинства, смотрел на меня открыто и честно. Он прекрасно знал, откуда мы и что здесь делали, и решился поведать мне план своего войска. О нас казаки узнали еще до того, как мы выполнили задание, знали, но не помешали нам. Все было просто: один из разъездов обнаружил наших партизан, что и вели нас сюда. Ребят поймали бескровно и, опросив, отпустили. Здесь все было так же, как и во всей остальной стране. Близкие родственники после революции оказались по разные стороны, и отнюдь не все желали воевать со своей родней. На нас решили выходить по простой причине – партизаны поведали, что мы из самой Москвы, а значит, какие-то жутко важные люди. Казаки выдвинулись в этот район, разыскивая нас, и нашли. Нет, они не воспылали любовью к марксистской теории, отнюдь. Мужикам надоело лить кровь своих же. Дело в том, что целый полк казаков был направлен в подчинение Анненкова, того самого, о котором я несколько раз сообщал начальству, с требованием убрать его поскорее. В Семиречье те уже обосновались крепко, творят все то, что и в моей истории, грабят и убивают, насилуют мирное население, как будто это и не люди вовсе.

– Сколько вас, Гриша?

Мы беседовали по-простому уже битый час.

– Много, под моим началом более восьми сотен сабель.

– Какой же ты сотник? – удивился я.

– Да это больше прозвище теперь, братья выбрали меня старшиной, так что я как бы атаман теперь.

– Ты же умный человек, Григорий, должен понимать, что ни я, ни кто-либо из моих людей такое не решаем. Все, что я могу, это сказать свое слово. Да, оно что-то значит, но немного. Я командир специального стрелкового батальона снайперов, старший инструктор, если хочешь. Звание мое – капитан, как видишь, не очень высокое. Но сама должность такова, что приказы мне спускают с самого верха.

– Мы все понимаем, что веры нам не будет, но готовы доказать, что служим на благо народа.

– Пойдешь против семиречинских? Против своих же казаков? – в лоб спросил я.

– Там нет своих, – так же жестко, мгновенно ответил Григорий, – это отбросы. Понимаешь, после революции мы тоже выступили против большевиков, но не против мирных граждан. Насмотрелись всякого, сделали немало плохого в жизни, но мы больше не хотим. Когда наши командиры стали якшаться с немцами, а теперь их и вовсе содержат англичане, мы, если хочешь, прозрели. Англичанам нужно одно: разрушить нашу страну, а не победить каких-то большевиков.

– Знаешь, как мне приятно слышать такое, братец? – улыбнулся я. – Не то, что вы прозрели и решились, а именно то, что поняли, для чего все это. Ведь это настолько очевидно, что смешно. Все эти ваши адмиралы, генералы и прочие лишь выполняют волю богачей, порой даже не понимая этого. Они хотят, как прежде, имения, крестьян пороть на конюшне, а не будет такого, Гриша, никогда больше не будет. Народ прозрел, он встал с колен и больше не хочет терпеть унижения. Люди хотят жить, вот что важно.

– Доживем ли до такого момента, когда будет свобода и равенство?

– Не знаю, Гриш, одно могу сказать, что надо очень постараться. Нужно поднимать страну, а впереди нас ждет еще одна война, гораздо более тяжелая, чем прошлая. Немцы, проиграв эту бойню, никогда не примут поражения. Они обязательно соберутся и ударят вновь. Обязательно. Запомни, это не победа для нас, это лишь пауза для немцев. Сейчас их уничтожили, ограбили, загнали в долги, и они не станут мириться с такой участью.

– А как же они начнут войну, если у них полный раздрай сейчас? – охренел от вываленной на него информации Гриша.

– А никто не говорит, что это будет завтра. Десять лет, может даже, двадцать, но Германия воспрянет, вот увидишь! Но нам пока надо думать о дне сегодняшнем.

– Что нам делать-то? Мы должны выступить в поход и присоединиться к семиречинским. Там что-то готовят, мы не хотим в этом участвовать.

– Мне нужна связь с командованием, сам понимаешь, я ничего не решаю. Но если бы решал, то сделал бы «ход конем». Троянским.

– Это как? – заинтересовался Григорий.

– Вас много, Гриша, вы могли бы ударить изнутри.

– У них там больше двух тысяч сабель, – охнул Григорий.

– При нашем ударе снаружи, вы смогли бы здорово помочь изнутри.

– Такое, – сотник облизнул губы, – такое могло бы получиться...

– Мне нужно в Москву, сам должен понимать зачем.

– А нам что делать?

– Выполнять задание. Карта есть?

– Конечно, – Григорий быстро принес карту, и мы склонились над ней.

– Нужна связь. Как мне дать тебе знать о нашем выступлении? Но главное в другом. Что, если к Семиречью подойдет отряд Красной армии, а вы не станете выступать против казаков Анненкова? Ты не просто подставишь меня, ты убьешь кучу людей, что скажешь?

– Сложно все это... – задумался Григорий.

– Смотри сам, – я развел руками, – без вашей помощи мы, конечно, когда-нибудь разобьем семиречинских, но это будет стоить большой крови. За то время, что пройдет до этого события, сколько людей еще убьют эти ухарцы?

– Да я же не отказываюсь, думаю, как выполнить!

– Я сомневаюсь, что казачки там сидят по казармам и ждут приказов, ведь так?

– Ну да...

– Нам нужна связь, – повторил я задумчиво, – чтобы в момент нашего выдвижения твои архаровцы начали нейтрализацию анненковцев на дальних подступах. Чтобы в войске узнали о нашем наступлении как можно позже. Понимаешь?

– Да. Смотри, – Григорий склонился над картой, – вот здесь, видишь, обозначен аул? Это по пути от Оренбурга в Семиречье. Здесь будет дежурить наш отряд, постоянно. Сможешь прийти сюда или людей послать, так и свяжемся. Но затягивать нельзя, сам должен понимать, что долго мы там не сможем находиться и быть готовыми к бою.

– Хорошо. Нужно растянуть ваш поход в Семиречье на как можно более долгий срок. Мне, чтобы добраться до Москвы, нужна неделя, это самое быстрое.

– Есть идея, как побыстрее доставить вас, – чуть подумав, произнес Гриша.

И доставили, блин. Для начала нас всех нарядили в форму казачьего войска. Понятно, что от переодевания казаками мы не стали, даже внешне, но уже не бросались в глаза своим неподходящим для этой местности видом, да и несведущие люди отводят глаза. Затем какой-то короткой дорогой, а точнее по лесам и через тайные тропы и броды, буквально за сутки нас доставили к партизанам. Там уже было проще, главное, пройти вражеские пункты, а их казачки знали, как «Отче наш». В Москву вернулись через пять дней, усталые и голодные, но вполне довольные собой. Правда, расслабляться было некогда, затеял я серьезное дело, как выкрутиться из него, пока даже не понимал, но то, что предстояло сделать в будущем, меня уже пугало.

– Ты даже не представляешь, какие вести ты привез! – Антон Иванович, как один из главных стратегов Красной армии, буквально бегал по кабинету.

Созвал срочное совещание, и мне на нем пришлось лично держать доклад перед кучей бывших и теперь вновь назначенных генералов. Все с первых минут обернулось против меня же. Сказать, что я охренел, ничего не сказать. Эти штабисты с ума посходили от моих известий. На мой рапорт о ликвидации Адмирала даже не обратили внимания. Их заинтересовал переход казаков Бурмистрова на нашу сторону, а если точнее, то возможность использовать казаков для ликвидации анненковцев.

– Что тут думать, Антон Иванович, – взял слово Брусилов. Он вроде как не в штате, старый уже, болеет чаще, чем бывает здоровым, но все еще консультирует. – Товарищ Воронцов и проведет эту операцию, думаю, ему уже вполне по силам и такое.

– Вы это о чем? – спросил я, стоя столбом и с таким же тупым выражением лица.

– Да вот все о том же, Николай, – вздохнул Деникин.

Черт, я думал, он за меня заступится, а он, похоже, думает, как и остальные.

– Товарищ Воронцов,

Как же быстро старые генералы привыкли к обращению.

– Сейчас поезжайте домой, сутки отдыха у вас есть, за это время мы подготовим план действий и свяжемся с теми, кто поможет вам его осуществить.

– Товарищи командиры, да вы что, серьезно? – растерянно промямлил я.

– Что за неуставные обращения? – нахмурил брови еще один из «свежих» генералов, на этот раз Шапошников. Да, он также в Генштабе, разведкой рулит, вполне хорошо рулит.

– Виноват, товарищи командиры! Но я должен предупредить, что опыта командования подразделением выше взвода у меня нет, поэтому опасаюсь за результат.

– Опыт – дело наживное, он наработается... Куда важнее, что вам верят люди, идут за вами, а значит, вы вполне справитесь с той задачей, которую мы вам поставим. Естественно, что вы будете не один, так что отставить пререкаться и выбросите свои пораженческие настроения!

И даже сказать после этого нечего. Закончил доклад, скомкав его, получил разрешение отдыхать и скорее вернулся домой. Я раньше думал, признаться, что какое-то назначение вполне возможно, сейчас люди растут очень быстро, но для себя командование подразделением выше, чем школа снайперов, я как-то не предполагал, банально знаний не хватит, да и ответственность – такая штука, что сильно заставляет нервничать.

Хоть дома все было так, как ожидал. Любимая женщина, друзья... Ванька почти восстановился, его переправили сюда почти три недели назад, когда сил набрался, и пока все еще не на службе. Рассказал, что Деникин дал ему два месяца отпуска, наладить здоровье и сыграть свадьбу. Они всерьез с Машей решили узаконить свои отношения, несмотря на возраст последней. Сейчас Машуле шестнадцать, и она вполне уже взрослая девушка, сказались, видимо, ее близкие отношения с мужчиной в таком раннем возрасте. Я ничего против не имел, можно сказать, даже благословил, обещал подарок сделать, правда, пока не придумал какой.

Вечером заехал Деникин, я ожидал этого. Думал, правда, позвонит и пригласит к себе, но он заехал сам. Немного поговорили, он попытался успокоить меня, сказав, чтобы я не переживал, никто меня одного на пулеметы казаков не бросит, в общем, убедил не тревожиться.

Когда гости и друзья разошлись и разъехались, оставшись вдвоем с любимой, уже было хотел сказать, что сильно хочу спать, что было правдой, как внезапно от сказанных слов с меня слетела вся сонливость.

– Что ты сказала? – От неожиданности я сел на диван, едва не промахнувшись. Услышал я такое, от чего во рту пересохло. В голове все закрутилось с огромной скоростью, и сердце застучало в два раза быстрее.

– Я беременна, Коля, – как-то смущенно, тихо и осторожно проговорила Натали. Боится моей реакции, что ли? Надо исправлять.

– Господи, да неужели? – растянулся я в улыбке и, протянув руку, взял ее ладонь. Притянув девушку к себе, усадил на колено и обнял, ласково проведя рукой по животу. Его еще нет, но ощущения уже стали какими-то другими. Предвкушение, что ли?

– Прости, я не знала, как ты отреагируешь, мы никогда об этом не говорили. Так ты не против? – моя женщина выглядела сущим ребенком.

– Ты в своем уме, моя красавица? Во-первых, дело уже сделано, а во-вторых, я просто счастлив. Счастлив настолько, что даже слов подобрать не могу... – Я подхватил любимую на руки и закружил.

– Ой, пусти, голова закружится! – притворно запричитала Наталья, а я, крутанув еще раз, вновь сел и усадил ее к себе на колени.

– Как же я тебя люблю, моя дорогая! – впился я губами в ее пухлые красивые губки и не хотел отрываться.

– Докажешь?

Вот же зараза, хотел ведь спать лечь... Хотя сна уже ни в одном глазу, поэтому почему бы и нет?

– Тебе можно?

– Так срок-то еще совсем маленький, конечно, можно. Но без экстрима, ладно?

– Это без какого? – съехидничал я.

– Ну тебя, – игриво отмахнулась девушка, и мы упали на диван, обнимая и раздевая друг друга.

Весь следующий день был одним сплошным праздником ничегонеделания. Меня как следует вымыли, вчера вечером я лишь подмылся, а после такой дороги я чувствовал себя ужасно грязным. Последний раз нормально мылся почти неделю назад у партизан в бане, тогда меня классно Старый отработал веничком, а теперь вот любимая жена. Не веником, конечно, а мочалкой и руками, но зато нежно и с любовью.

К обеду пришли Иван с Марией, мы отлично пообедали. Малой рассказал, что с продуктами в последнее время все лучше, а уж у нас, военных, вообще хорошо. Болтали обо всем на свете, девушки пытались выспросить о том, что я видел в Сибири, как там живут люди и что происходит. Ванька же сразу начал допрашивать о том, удалось ли провернуть дело и выполнить задание. Рассказал и ему, и девушкам все, что видел и с кем встречался, обо всем рассказал. Иван тоже поделился своей историей, о том, где был, что удалось и как его угораздило попасть в госпиталь. Неслабо его потрепало, но вроде все уже в прошлом. Мои «ученики», возглавляемые Иваном, ухлопали Кутепова и еще пару белых генералов, внеся очень серьезный раздрай в управление войсками Белой армии. Командование довольно и обещало награды.

Позвонил Старый, он у нас живет при школе, отчитался о том, как обстоят дела в вверенном подразделении, оказалось, пока нас не было, в школе проверку провели. Кому-то из начальства уж очень хотелось знать, что за школа и есть ли от нее толк, ресурсов-то я затребовал много. Узнаю, кому приспичило, обязательно потреплю нервы. Я сразу предупреждал Деникина, чтобы в процесс обучения в школе снайперов не лез никто. Ибо специалистов даже моего уровня, а уже тем более выше этого, в стране просто нет. Не наработали еще такую практику, так что не хрен соваться туда, где ничего не понимаете, товарищи большевики. Сто процентов, какой-нибудь хрен партии, пламенный революционер, решил показать власть. Быстро обломаю, не сам, так через Кобу, он вроде как вполне серьезно прислушивается ко мне. Правда, о том, что у Сталина в голове, знает только он сам, но ничего, разберемся. Сейчас Виссарионович еще не такой мнительный, да и власть у него пока еще жидкая, вот окрепнет, тогда только держись, главное, чтобы в это время вокруг него были нужные люди.

Вечером позвонил Антон Иванович и приказал быть к восьми утра в его кабинете. Ставка, как он объяснил, заканчивает разработку моего будущего задания, и мне предстоит получить указания и приказ.

– Товарищ Воронцов!

Я встал со стула и вытянулся. Предстояло выслушать приказ и назначение, официоз, чтоб его...

– Вы назначаетесь командиром создаваемой сводной бригады в составе Юго-Восточного фронта. В связи с реформой, проведенной в Красной армии, вам присваивается воинское звание – полковник РККА. Документы о вашем назначении, а также приказы в письменной форме получите в секретариате после совещания. – Озвучивал все Антон Иванович, но присутствующих было много, даже Коба сидел. Смотрит недовольно, он и на Колчака меня отпускать не хотел, а тут его, видимо, убедили.

Что же, охренеть, товарищи, я – полковник. Более того, комбриг, а это вообще-то генеральская должность. Да, вот и меня коснулась революционная карьерная лестница. Помню всегда угорал, когда читал, как одним махом после революции рядовые и унтер-офицеры становились комдивами и комкорами, а теперь и на себе ощутил. Комбриг, блин, это я-то, сержант Российской армии? Ну-ну, посмотрим, все же обещали помощничка поставить. Это чего, блин, у меня, значит, теперь еще и комиссар с начштаба появятся? Ох, е-е... представляю, как я с ними сраться буду, ведь я же вольницу люблю, а тут... Между тем Деникин продолжал:

– Вооружение получите здесь, вам придается вновь созданный отряд броневиков в составе десяти машин...

«Евпатий Коловрат, да если вы мне такие плюшки валите, что же за задачу поставите? Этих броневиков очень мало, все фронты их просят, а выделяют крайне мало и неохотно. Эхе-хе...»

– Ваша задача, как комбрига, полностью очистить Семиречье от бандитов и частей Белой армии!

«Приплыли... Я-то думал, меня кинут Анненкова погонять по предгорьям, а тут...»

– Есть очистить Семиречье! – ответил я, вытянувшись и коротко кивнув.

«Если казаки Бурмистрова не подведут, то почему бы и нет? Мне дают войска, плюс броневики, так если к ним прибавить казаков... Черт, надо бы узнать, сколько войск дают, а то, если там батальон, будет кисло мне».

После совещания меня пригласил к себе Сталин. Долго... нет, не ругался, но возмущался, что я вляпался не в свое дело. На мой вопрос:

– А какое у меня дело, товарищ Сталин?

Произнес:

– Есть мнение, что ви гораздо нужнее в Москве!

О как! Чье мнение и кому нужнее?

– Виноват, товарищ Сталин, но я как-то не выбирал себе задание.

– Да я знаю. Ви каким-то чудесным образом сумели перетянуть на нашу сторону казаков, вот вам и поручили командование этим сводным отрядом.

– Да я никого не перетягивал, – решил объясниться я, – люди, как и большинство таких же, как они, просто были оболванены и запутались. Они не хотят убивать простых граждан, поэтому и решились на переход.

– Посмотрим, насколько хватит их преданности народу. Вот проявят себя в боях, там и видно будет.

– Именно так и будет, товарищ Сталин. Но вы ведь не за этим хотели меня видеть? – решился я.

– Да, не за этим... – Коба опять взял свою знаменитую паузу, словно проговаривал про себя заранее то, что хотел озвучить. – Скажите, товарищ Воронцов, мне кажется или ви что-то мне не рассказали о моих товарищах по партии?

– О ком именно, товарищ Сталин? Конечно, я мог что-то упустить, но я исправлюсь. Задавайте наводящие вопросы, и я обязательно вспомню.

– Нас интересуют товарищи Каменев и Зиновьев.

Ха-ха, уже сейчас они его беспокоят. Я-то, выкладывая ему информацию еще в прошлом году, упоминал их в общем контексте, говоря о том, что многие, кто встанет поперек в будущем, сейчас пока нужны, но не уточнял.

– Я знаю, что товарищ Каменев будет очень стараться, чтобы ликвидировать ВЧК, а эта служба еще очень нужна. Дойдет до того, что он протащит через Политбюро вопрос о расформировании этой организации в тот самый момент, когда товарища Дзержинского не будет рядом. Феликс Эдмундович явно не дал бы так просто развалить начатое им дело, но был в командировке и не смог воспрепятствовать. Повторюсь, организация очень нужна, и нет смысла ее ликвидировать. Люди только набираются опыта, обучаются прямо на ходу, а партия хочет все испортить...

– Наверное, партии было виднее... – встрепенулся Сталин.

– Товарищ Сталин, извините, но иногда, точнее, чаще всего, на месте виднее, что и как. Но это не мое дело. Я считаю так, что эти двое, как и некоторые другие, в будущем будут мешать, пока же у меня нет информации об их деяниях. Я вот рискнул однажды, во Франции, так вы меня отругали за товарища Лейбу, а между тем через двадцать лет вы будете стремиться убрать его любым способом. А уж просто мешать вам он начал бы буквально сразу после революции. Такая уж у него натура и совсем другие цели. Так вот, я рискнул, убрал эту, несомненно, весомую фигуру с доски, но, как известно лишь мне одному, в этом мире события развиваются гораздо лучше, чем в моем мире. Там и крови было больше, и война была проиграна, да и Гражданская растянулась на очень долгий срок, а за это лишнее время и народа погибло куда как больше. Как по мне, то следовало бы направить всю эту кипучую энергию партийцев в мирное русло, пусть занимаются гражданским сектором, экономику восстанавливают, я же давал выкладки и по торговле лесом, и по месторождениям на Кольском полуострове. Пусть работают, а уж с армией справятся и без них.

– Я понял тебя... – Сталин докурил папиросу и, затушив, взглянул стальным взглядом на меня. – Скажи, а какой государственный строй устроил бы лично тебя, Николай? Именно тебя, как выходца из мира, где прошло уже сто лет со дня свержения монархии. Ты рассказывал, что у вас там – капитализм, но людям, в большинстве своем, он не нравится. Так чего хотел бы лично ты? – И он ткнул в мою сторону скрюченной левой рукой. Какой хитрый вопрос... Какая разница, что хочу я? Я – никто в масштабах страны, зачем он спрашивает? Нужно быть осторожнее с этим.

– Меня вполне устраивает социализм, но как мне кажется, в любом деле главное – это не перегибать. Все хорошо в меру, даже наркотики в микроскопических дозах вполне могут оказаться лекарством, а переборщишь – и в гроб. Сложно все это, товарищ Сталин, – подвел я итог, – да и не политик я. Конечно, я могу вам сделать отдельную выкладку по лично моим предпочтениям, да только толку с этого? Это будет лишь мое видение, а не общепризнанное.

– Знаешь, любой строй, каким бы замечательным он ни был, всегда устраивает лишь какую-то часть общества. Невозможно создать что-то такое, что понравится абсолютно всем. Аксиома. Нужен компромисс, а люди воспримут тот или иной строй лишь тогда, когда увидят улучшение их личной жизни, только так.

– Вы, как всегда, правы, товарищ Сталин, – кивнул я, соглашаясь. Говорю человеку то, что он хочет слышать? Ну да, а как еще?

Проговорив с лучшим другом всех советских детей еще около получаса, я наконец был отпущен домой, собираться в долгую дорогу. Дома ждали проводы, полные слез, аж убежать захотелось, и разборки с Ванькой.

– Я сказал, ты не едешь! – жестко взяв за грудки Малого, ругался я. – Точка!

Мой молодой друг, а также напарник, сопротивлялся как баран, лбом в стену уперся. Поправился он, видите ли, да мне плевать, поправился и хорошо, а на дело не возьму. У него вон жена молодая, а он опять в драку лезет.

– Ворон...

– Не причитай, знаешь ведь, что не люблю! Тебе, дураку, жить дают, радуйся, забыл, о чем я рассказывал? Знаешь, сколько еще погибнет в этой бессмысленной бойне?

– Коль, но я не могу так, меня крутит всего, я же солдат!

– Мальчишка ты, а не солдат! – Ругань всегда выводила меня из себя, особенно когда это разборки с близкими.

– Ты ж меня старше всего на три года... – вскинулся Малой.

– И на целую жизнь! Если забыл, – я ткнул пальцем едва ли не в глаз Ивану.

– Это в другой жизни было, не считается.

– Благодаря этой другой жизни, мы все пока живы еще, – фыркнул я и тут же ехидно добавил: – Не благодари!

– Ты до комбрига дорос уже, а я...

– Ванька, твою в транспорт, ты завидуешь, что ли?

Малой отворачивается, неприятно, когда тебя поймали на зависти.

– Мне Деникин шепнул по секрету, ты теперь вместо меня станешь, считай, звание капитана у тебя уже в кармане. Будешь пацанов учить, а то не умеют ничего, а удали и дури до хрена. Я троих под Омском потерял на ровном месте. Вины их нет, молодые, горячие, не предполагали для себя такого исхода, как плен, но это неважно. Ваня, я еду туда, откуда вернуться надо очень постараться. Кто-то, возможно, очень сильно хочет убрать меня из Москвы, вот ты здесь и найдешь этого гаденыша.

– Ты же говорил, что тебя в Генштабе назначили.

– Я не знаю почему, но мне кажется, что кто-то очень активно убеждал генералов в необходимости моего назначения. Сталин очень недоволен был тем, что меня направили, но даже его, старшего сейчас в партии, никто не послушал. Выяснишь и доложишь ему лично, я предупрежу его об этом, он тебя примет и выслушает. Понял меня? Это твоя задача теперь.

– Я не знаю... – начал было Малой, и я заметил, что наконец удалось его отговорить, более не просится со мной на фронт.

Перед сном предстояло выдержать еще одну осаду крепости. В дело пошла крупнокалиберная, осадная артиллерия, Натали превратилась в фурию и насела на меня пуще Малого. Пришлось и на нее прикрикнуть:

– Ты в положении, тебе нельзя нервничать, ты что, хочешь нашему ребенку вред причинить?

– Я?.. Воронцов, ты наглец!

– Ага, еще какой! – улыбался я в ответ на ее выпады. – Дорогая, мы вроде с тобой давно объяснились, ты забыла? Идет жестокая война, никто не будет спрашивать военного, что он хочет. Есть приказ, надо выполнять. Мне самому вся эта затея не по душе, а что делать?

– Но ты же не командовал войсками? Ты же стрелок, уникальный стрелок!

Я ее на стрельбище водил, еще в прошлом году, показал несколько моих штучек, она была потрясена.

– Я, в первую очередь, солдат. Я обязан выполнять приказы. Мне доверили кучу народа, а направляют не куда-нибудь, а туда, где тысячи людей страдают из-за одной сволочи. Сам будучи раздолбаем, он распустил своих солдат, дав им возможность делать все, что им вздумается. Он, может, и сам не рад, что так все выстроил, но по-другому он их удержать не сможет. Там одни отморозки. Как, впрочем, и сам атаман. Я рассказывал тебе о его зверствах. Пойми, раз так решили в Генштабе, значит, считают, что, кроме меня, некому выполнить такое задание. А оно очень важное. Если мы зачистим окончательно Семиречье, то дальше белые покатятся как снежный ком. Ударов с трех направлений они не выдержат, нет у них столько сил, поэтому надо спешить, очень хочется закончить поскорее эту жуткую братоубийственную войну и начать наконец строить мирную жизнь. Жизнь, в которой не будет убийств, войн и прочей нечисти. У власти люди, которые хотят построить первое в мире государство рабочих и крестьян, без буржуев и господ. Ты не представляешь себе, какая жизнь нас ждет, и за это нам необходимо сражаться.

* * *

В конце мая, двумя бронепоездами, не отвлекаясь на мелкие стычки по пути следования, наша группа оказалась в Ташкенте. Здесь комиссар нашей бригады, имея личное указание от руководства партии, нашел и устранил Осипова, в этой истории еще не успевшего провернуть контрреволюционный переворот. Войск на охране крепости было немного, мы подкинули им боеприпасов и несколько пулеметов, значительно усилив оборону небольшого гарнизона. Сгрузив нашу технику, обслужив и тщательно подготовившись, бригада выдвинулась в направлении Семиречья. Войск, а точнее всякого рода банд, здесь было много, но отряды настолько малочисленны, что даже не воспринимались всерьез. Это нас тут орава идет, белые, возможно, и узнают о нас, но что-либо серьезное предпринять вряд ли смогут. Нет здесь и сейчас таких сил, что могли бы всерьез нам помешать. А уж когда мы соединимся с Семиречинским фронтом... В общем, будем посмотреть.

Идти предполагалось напрямую в Верный, там еще держится Черкасский отряд, вот и поможем заодно. В одном из селений на берегу озера Балхаш меня должен ждать посланник от Бурмистрова. И вот когда мы все соединимся...

Я зря опасался трудностей в управлении войсками. Всю работу взял на себя штаб во главе с его начальником, Борисом Михайловичем Шапошниковым. Да-да, тем самым, которого так уважал Сталин в моей истории. Сейчас он при мне и как бы даже в подчинении. Но я не питаю иллюзий на этот счет, мое присутствие здесь обусловлено лишь одним: связью с казаками Бурмистрова. Все боевые действия и разработки планов ведутся штабом. И как я понял совсем недавно, что вот так и командовали будущие генералы и маршалы Великой Отечественной, становясь комбригами из унтер-офицеров. В штабах у них работали военспецы, а прославленные командармы больше отвечали за объединение солдат, становясь символами Гражданской войны. Ну и учились, разумеется, а как бы они тогда в будущем Гитлера разбили? Вот так как-то.

Да, комиссаром у меня легендарная и противоречивая в будущем личность, Лев Захарович Мехлис, собственной, так сказать, персоной. И вот как тут будешь плохо воевать, когда рядом такие фамилии? Знаете, кто у меня командует первым кавалерийским дивизионом? Молодой высокий парень, будущий маршал Советского Союза, Константин Константинович Рокоссовский! И ведь я никого не выпрашивал себе в помощь. Да, обо всех этих личностях я лично писал доклады Сталину, но даже не намекал, кого и куда назначать, это абсолютно не мое дело. А вот поди ж ты, как получилось. Были и другие, не настолько легендарные, но все же известные люди в нашем сводном отряде. Я вообще, когда видел таких людей, невольно терял самообладание, еще бы – кто они и кто я! Но здесь я даже старше многих из них, к тому же в более высоком звании, и подчиняются они именно мне. Блин, творю историю!

Мелкие стычки на пути к Верному исчезали, не успев толком начаться, уж больно грозной силой был наш отряд. Кавалерийский полк, плюс бронеавтомобили, сила, равную которой еще надо поискать. Слабым местом, как ни странно это звучит, были именно броневики. Ресурс у них таков, что придется часто останавливаться на ремонт, хорошо если ничего критичного не возникнет, да и ремонтники в корпусе вроде толковые.

Первое серьезное сопротивление нам оказали как раз на подступах к озеру Балхаш. Здесь стоял в засаде конный дивизион Сибирской дивизии белых, пришлось даже мне пострелять, хоть и немного. Хорошо укрытые орудия белых осколками повредили один из идущих первыми броневиков. Но наша кавалерия, рассыпавшись, ударила так, что бой продлился всего несколько часов. Сказался факт окружения. Никто не любит драться в полном окружении, а конница – это очень маневренные войска.

А вот спустя день, когда уже прошла встреча со связными Бурмистрова, на марше нас атаковали во фланг казаки-бандиты Анненкова. Дозор вовремя сообщил об их приближении, и кое-как, но наша бригада успела развернуться. И хоть бойцы не успели окопаться, но и врасплох застать нас не вышло. В этот раз пострелял на славу. Даже удостоился похвалы Шапошникова, который скептически относился к снайперам на поле боя, говоря открыто, что это солдаты для точечных уколов. Убедился своими глазами, как моя личная команда бывших учеников школы снайперов в считаные минуты заземлила взвод казаков.

Вспоминая бои на австрийском фронте, я все время ловил себя на мысли, что здесь все не так, что я не готов к таким боям и ничего о них не знаю. Но когда происходила стычка, шел бой, я легко находил в нем место и для себя, и для своих ребят. Все же не командарм я, а стрелок.

С собой в этот поход я взял шесть бойцов, наиболее подготовленных и метких. Были здесь и Крайнов с Пашковым, давно ставшие мне друзьями, и Старый, который наотрез отказался оставаться в школе. Не хватало только Малого, но я предпринял все меры, чтобы его не брать. Слишком я к нему привязался, да и какая-то отеческая любовь к Марии не позволяла мне забирать на войну ее любимого человека.

К Верному мы подошли почти в полном составе. Во время нашего долгого рейда из Ташкента мы потеряли чуть больше сотни человек, причем убитыми было меньше половины от этого числа. Переживать за погибших меня давно отучила война, сильно ранят только потери среди лично знакомых, например, бойцов из моей школы снайперов. Там да, каждого знаю лично, поэтому в случае ранения или, не дай бог, смерти переживаю тяжело. Но сейчас, до этого момента, среди снайперов потерь не было, поэтому и я был вполне спокоен.

Верный был в плотном кольце анненковцев, и бои на этот раз развернулись серьезные. Белые здорово успели укрепиться, да еще и орудия у них были в приличном количестве, поэтому с наскока брать город мы не собирались. Занимали позиции, окапывались, кавалерия занималась разведкой и мелкими рейдами. К сожалению, не было связи с Черкасским отрядом и защитниками города, а может, их уже и вовсе нет в живых, поэтому приходилось действовать крайне осторожно.

Шапошников рулил войсками так, словно против него целая армия Гитлера стоит, откуда и опыта столько, видимо, образование сказывается.

Противник же удивлял количеством боезапаса для артиллерии, ведя безостановочную стрельбу по нашим позициям. Нехило так англичане здесь поработали. Сколько же снарядов они сюда приперли, словно зная, что мы придем большим числом и понадобится такое количество артиллерии?

В первый же день, испытав дежавю, я вызвал своих бойцов-снайперов к себе и устроил мозговой штурм. На нем присутствовал и Бурмистров, он вообще старается держаться рядом, все же его казачки, – бывшие враги для нас, и пока отношения среди отрядов довольно напряженные. Командование опасалось на сей счет, но пока эксцессов не было, да и сражаются казаки достойно.

– Григорий, мне нужно, чтобы ты отвлек противника вот здесь, – я указал на карте место, куда мне очень хотелось залезть. Это высота, а с нее открывается хороший вид на позиции вражеской артиллерии. Да-да, пора заняться ей всерьез.

– Там серьезный заслон, наши ходили уже, там рота, не меньше. Положим людишек...

– Я не говорил, что тебе надо грудью на пулеметы идти! – резко бросил я. – Нужно устроить шумиху, выиграть время, моим ребяткам надо подойти на позицию. Мы будем вот здесь, – я указал новую точку на карте.

– Я понял. – Гриша убежал распоряжаться, а мы на сборы. Эх, давно не брал я саблю в руки... Стоп, я вообще ее не беру, хоть и учили. Предпочитаю пистолет, ну или, на крайний случай, в рукопашную с ножичком, а сабля не, не мое, тяжелая, да еще и режется...

На позицию мы вышли затемно, устроились отлично, вид просто великолепный. Снизу долина, мы выше, засели в камнях, обзор идеальный, только звук будет сильно отражаться, но это не беда, в горах еще пойди найди точное место источника звука, разносится во все стороны, так что хрен определишь. Тут, конечно, не совсем горы, не Кавказ, на котором бывать мне приходилось по службе, разумеется, но предгорья похожие.

– На два часа артиллерийская батарея, – тихо, как привык, рапортует мне на ухо Крайнов. Сегодня взял его вторым номером. Семка Пашков сегодня в другой паре работает первым, как и Старый. Ваня Копейкин воспрял духом после недавнего промаха с пленением и горит желанием показать всем мать Кузьмы. И я верю, что покажет, ибо стреляет он отлично.

– А вот и наши казачки! – Я разглядел несущихся во весь опор казаков Бурмистрова. – Ну, Гриша, мать его, ведь объяснял же, не надо во весь рост на пулеметы, эх... Работаем, ребятки, а то сейчас наших удальцов покрошат тут!

Только произнес, как откуда-то из-под кустарника, растущего почти под нами, ударил пулемет. Затем дальше, к нему присоединился второй. Ясно, пулеметы стоят по флангам, прикрывая артиллерию, а наша разведка их прохлопала.

Наши выстрелы в стрелкотне «максимов» выделялись своей резкостью. Ух, как мы стреляли... А вот казачки, мать их за ногу, решили почему-то, что им сам черт не брат, и рванули дальше. Вместо того, чтобы просто уйти, обозначив перед этим атаку, эти конные специалисты помчались вперед, на позиции артиллерии. Дальше, в течение нескольких минут, мы наблюдали резню. Самую что ни на есть настоящую резню.

– Всем внимание, казачки заигрались, возможен подход противника с тыла!

И ведь так и случилось. Казаков, участвующих в разведке боем, атаковали их коллеги из партизан Анненкова. Сначала застрекотали винтовки и пистолеты, затем в ход пошли сабли. Подмоги у наших не будет, их самих тут быть не должно, заигрались. Видя, что один за другим казаки начинают падать, я приказал ускориться. Врагов было много, под сотню, наших ребят всего три десятка, сейчас уже меньше. Мы успели убрать человек тридцать, перед тем, как все слилось в один клубок.

Возможности безопасно стрелять, так, чтобы не задеть своих, больше не было, и мы приняли решение спускаться вниз. Тем более, у нас и патроны кончились. Где-то недалеко, как и говорил раньше, бывшее пулеметное гнездо врага, надо спешить. Одного из своих ребят я отослал в тыл, предупредить наших, чтобы артиллерией не накрыли, ну и помощь позвать. Раз уж казачки дошли до пушек врага, надо их брать, зря, что ли, головы сложили!

– Старый, за пулемет! – на ходу скомандовал я, а сам с оставшимися бойцами рванул к пушкам, туда, где шло жесткое рубилово. Так уж получилось, что со мной рядом оказались вновь два товарища, бывший унтер Крайнов и Семен Пашков. Патронов к винтарям ни у кого не осталось, сабель у нас вообще не водится, зато у каждого по два пистолета, и мы очень хорошо умеем ими пользоваться. Нам оставалось метров двести, когда пулемет Старого прекратил стрельбу. То ли ствол перегрелся, то ли патроны кончились, но по звуку, я слышал, Старый успел отстрелять не меньше ленты. Сколько там живых противников – неизвестно, а также неизвестно, в кого стрелял Старый. Пулемет не винтовка, точность это не про него, мог и своих покосить, но, думаю, стрелял он не просто так.

Мы втроем слишком малая сила, чтобы серьезно повлиять на что-либо, но вот создать видимость подошедшего подкрепления вышло вполне сносно. Враги как-то сразу заметались, заметив, что их нагло расстреливают в упор, а мы били именно в упор. Вот троица наседает на одного из наших ребят, посылаем каждому по пуле, благо, отличить их легко, черная форма анненковцев бросается в глаза издали. Рубилово знатное, анненковцы активно рубятся, наши не уступают, но их меньше. Вообще, существовал риск тупо засмотреться на это «кино», если бы не смерти людей, то назвал бы сие действо – загляденьем. Искры от соприкосновения сабель, звук рассекаемого воздуха привлекал внимание и заставлял уважительно качать головой вслед мыслям.

Стреляя, да еще и привлекая к себе взгляды тем, что мы пешие, заставили обратить на нас внимание анненковцев. Один, два... пять! Развернув своих кобылок, на нас троих двинулись пятеро с саблями наголо, они намеревались явно нас затоптать лошадьми или просто порубить в капусту. Делаю выстрел, и пистолет встает на задержку. Сменить магазин уже не успеваю, и, отбрасывая ставший ненужным кольт себе под ноги, перехватываю из-за спины винтовку. Она тоже пустая, но против сабли хоть что-то в руках держать хочется. На меня летел знатный воин, видно, что высокий, хоть и не широк в плечах, но высоченный. В последний момент отпрыгиваю в сторону, чтобы не быть раздавленным лошадью. Сверху и слева летит рубящий удар, просто поднимаю винтовку, надеюсь, что отобью первый удар.

– Черт! – ругаюсь я.

Сабля казака, разрубив мой любимый новенький прицел, застревает где-то в затворе. Пипец винтовке. Жалко, я с ней столько прошел... Дергаю на себя и чуть в сторону, вырываю саблю из рук казака, про себя отметив этот факт, как удачу, ну или случайность. Враг уже остановил лошадь и, выхватив из-за пояса огромный кинжал, размером как бы не в полсабли, вскочив на круп, прыгает с такой верхотуры прямо на меня. И чего делать? Этот ниндзя меня сейчас резать станет, а как-то я не готов еще помереть.

Я замешкался и неудачно подставил винтовку, сабля казака уже упала, неглубоко застряла, видимо, но все же я был как-то неловок. Боль чуть выше левой кисти, словно кнутом заехали, заставляет разжать руки и бросить винтовку. Казак уже рядом, кидается вновь. Едва успевая отпрянуть, качаю тело из стороны в сторону, в надежде заставить его сделать ошибку. Взмах, лезвие кинжала пролетает в считаных сантиметрах от моего лица, но все же мимо. Мы сблизились до предела, на котором еще можно драться, не переходя в партер. Делаю то, что делал не раз в таких ситуациях на фронте. Без замаха пробиваю пенальти в пах и отмечаю про себя удачное попадание. Длинный казачина машинально опускает руки и тем самым, наконец, открывается. Удар левой снизу в челюсть и тут же правой в скулу. Ох и неудобный же ты, засранец, больно уж длинный, на голову выше меня, если не больше. Удары прошли как надо, но добить не успел.

– Ворон! Сзади!

Вопль, не понял даже чей, запоздал на самую малость, но и этого хватило еще одному всаднику, чтобы нанести удар, а мне для уклонения – не хватило. Спас меня только инстинкт: услышал призыв об опасности – падай. Падай сразу, и там, где стоишь, но вот же незадача, противник на лошади, и, если упаду на месте, вероятность быть растоптанным, увеличивается втрое. Рухнув как подкошенный, в кувырке разглядел и опасность. Всадник наносил удар будучи слева от меня, поэтому перекат я сделал в противоположную сторону. И все же чуть-чуть не успел. По спине как будто кнутом прошли, резкая боль, в одно мгновение вызывающая страх и слабость, пронзила меня до кончиков волос.

Уже на земле, выхватывая запасной пистолет, я понимал, что на этот раз царапиной не отделаюсь. Двойной выстрел, всадник клонится в сторону, но, видимо, крепко держится в седле и не выпадает. Лошадь, напуганная близким хлопком, бросается в сторону от угрозы, и это на какой-то момент оставляет мне шансы на выживание.

В глазах становится темно, боль в спине острая, заставляет вертеться, испытывая пугающее чувство безнадежности. Как сквозь пелену, слышу ржание лошадей, крики, ругань противников и выстрелы. Началась серьезная перестрелка, так иногда бывает в рукопашной, пока все увлеченно дерутся, то забывают об оружии, но как только кто-то один достает пистолет...

– Ну, наконец-то, очухался! Ты давай, командир, больше не пугай так, а то с нас головы снимут, если мы комбрига потеряем!

Я открыл глаза и сквозь пелену разглядел сначала Крайнова, а затем Гришу Бурмистрова. Мужики стояли, склонившись надо мной, и лица их выражали серьезную озабоченность.

– Николай, ты зачем пеший на конницу полез?! – это как раз Гриша.

– Если бы твои ухарцы выполняли приказы без самодеятельности, то и не полез бы... – недовольно пробурчал я, при этом все больше ощущая боль в спине и руке.

– Молодец, командир, настоящий казак! – слышу откуда-то сбоку, но смотреть не хочу, больно шевелиться.

– Да, командир, моя вина, признаю, готов к суду... – Да, мужик явно пересидел в старых порядках.

– Григорий, ты в своем уме? Какие суды? Раздолбайте их уже, тогда и будет всем нам суд. Народный, – пробормотал я недовольно и закрыл глаза. Прикидываться потерявшим сознание не пришлось, я просто уснул, видимо, усталость и нервозность сказались. Очнулся где-то в палатке, а надо мной хлопочет кто-то с твердой рукой. Ощущения так себе, но и не скажу, что адские. Бывало и хлеще, проходили уже.

– Очнулся? Молодец, солдат, жить будешь!

Я скосил глаза, неудобно, лежу на животе.

– Не дергайся, заштопал я тебя, хоть и глубоко, но зарастет, не переживай. Только вот полежать придется недельку, это как минимум.

– А чего так долго?

– Так глубоко рассекли тебя, местами даже кости видно было. Но тебе, вижу, не впервой такое?

– Всякое бывало, – не стал уточнять я, буркнув в ответ: – Где хоть мы?

– Недалече от города.

– От какого?

– Так Верный наши почти взяли.

– Доктор, оставьте нас, – в разговор вмешался кто-то еще.

– Одну минуту, уже заканчиваю, – строго ответил доктор.

– Очнулся, значит?

Я не видел, кто со мной говорит, но вроде по голосу... Шапошников.

– Да вроде, – пробормотал я.

– Долго его не утомляйте, кормить пора, – услышал я вновь голос доктора, он явно уходил, голос звучал где-то в стороне.

– Ничего, потерпит...

Ух ты, какой Борис Михайлович, однако, злой. Я ведь и правда есть хочу, забыл, когда ел в последний раз.

– Ты – идиот? – Ни хрена себе у меня начальник штаба!

– Не понял? – натурально так удивился я.

– Не прикидывайся, ты понимаешь, что ты наделал?

– Соблаговолите объясниться, – когда со мной разговаривают таким тоном, я начинаю язвить, но вежливо. Вежливость злит еще сильнее. Просто перехожу на официальный тон.

– Комбриг лезет в рукопашную, ты сдурел, мальчишка? – вышел из себя Шапошников. Да, с таким настроем «вернется не скоро». Мальчишкой зовет, а самому и сорока еще нет. Смешной такой. Сдерживаюсь, чтобы не засмеяться.

– Я, может, и ранен немного, но идиотом никогда вроде не был, на каком основании вы со мной так разговариваете? – повысил голос уже я.

– На основание того, что место командира – в штабе!

– Место командира там, где ему виднее! Если все командиры будут в штабах заседать, мы войну не выиграем!

– Откуда тебе знать, где и когда должен находиться командир? Что ты знаешь вообще?

– Так, давайте-ка тон сменим. Если бы я не лежал тут кверху жопой, я бы вас уже на дуэль вызвал! – вполне серьезно ответил я, чуть подняв голову и встретившись с глазами Шапошникова. А в них за короткий момент я увидел многое. Главное то, что мой так называемый начальник штаба опасается меня.

– Какие дуэли, ты что, в Царской армии? Так и там они были запрещены!

– Да мне плевать, вы обвиняете меня? Если есть основания, отдайте под трибунал, нет – я не собираюсь вас выслушивать!

– Ты чуть не оставил бригаду без командира! Чем ты думал?

– Борис Михайлович, и правда, сбавьте тон!

Ого, а это еще кто, чего-то не узнаю.

– Да я еще нормально говорю, если бы у него не получилось...

– Так ведь получилось же! – мгновенно подключился я. – Победителей не судят.

– Победитель! Чуть живой лежит, а кичится.

– Мы батарею взяли? Казачков потрепали, чем плохо?

– Ты командуешь своими стрелками, они и должны были выполнять приказ, какого лешего ты сам туда полез?

– Потому что я составляю пару. У нас в отряде шесть пар, убери меня – сразу становится на две винтовки меньше. Потому как пара работает вдвоем.

– Мне плевать на твои выдумки. Тебе поручено командование бригадой, а ты...

– Так, ну-ка, товарищ Шапошников, с этого момента поподробнее. Я с самого начала отказывался, а именно вы в Генштабе начали на меня кричать, заставляя принять приказ и не выделываться. Не так ли?

– Мы считали, ты достойный и умный командир, а ты – мальчишка!

– Я, – начал я уже всерьез, – может, и мальчишка, да только у меня за плечами столько, сколько вы никогда не видели! И не вам мне читать морали, уважаемый начальник штаба. Я моложе вас, младше по званию, но это не дает вам права обращаться ко мне с таким пренебрежением!

Послышались удаляющиеся шаги, а заговорил вновь тот, кого я не узнал ранее:

– Борис Михайлович очень переживал за вас, Николай, вот и наговорил сго– ряча.

– Извините, не вижу, кто вы?

– Я? – послышался смешок. – Комиссар бригады.

– А, простите, Лев Захарович, не узнал, долго жить будете, – усмехнулся и я.

– Надеюсь, – поддержал шутку Мехлис. А ничего он так, юморной, думал, он вообще не знает, как улыбаться, судя по тому, что о нем писали в будущем. Или таким он станет позже, в Отечественную?

– Что, я действительно так виноват?

– Если считать виной ваше безрассудное поведение, то да, виноваты. Впредь, я надеюсь, вы больше не станете так поступать, Николай Васильевич?

– Я понял вас, – согласился я, – там действительно некогда было думать, я привык действовать. Специфика моей работы. Если бы мы не вмешались, казаков просто смяли бы там, на батарее. И задание было бы не выполнено, и люди погибли бы совершенно напрасно. А люди, опытные и отважные вояки, нам очень нужны.

– Я тоже понял вас, Николай Васильевич, – кивнул Мехлис, – выздоравливайте. Точно уверены, что не поедете в госпиталь?

– Так вроде врач обнадежил, что обойдется, поверим ему, – пожал я плечами, что в моем положении, лежа на животе, выглядело смешно, как будто я бьюсь в конвульсиях.

– Я распоряжусь, чтобы вам выделили повозку.

– А что, надо куда-то ехать? – не понял я.

– Конечно, враг бежит, впереди граница, необходимо задержать или уничтожить. К тому же после координации с войсками Северного и Сибирского фронтов командование намерено разгромить эту контрреволюционную сволочь полностью. Мы обязаны освободить Сибирь и Дальний Восток, там наши люди и они нас ждут.

Ну вот, напросился на политинформацию от Льва Захаровича, а уж глаголом жечь он умеет. Впрочем, меня агитировать он все же не стал, наверняка ему известно, что я уже подал заявление о вступлении в партию, поэтому как бы и смысла нет. Но мужик силен в идеологии, а ведь совсем еще мо– лодой.

Для меня началась рутина, войска где-то там, воюют, гоняют «добровольцев» в хвост и в гриву, а я лежу. Впрочем, лежал недолго, но и ходить врачи не дают. Я все так же живу в отдельной палатке, благо тепло сейчас, июнь, красота такая... Аж жить хочется. Периодически ко мне приходят то из штаба бригады, то мои архаровцы, приносят бумажки на подпись, развлекаюсь как могу. О, блин, тут ведь такая встреча была, я в очередной раз дар речи потерял ненадолго. К нам заявились товарищи с Сибирского фронта, типа для налаживания взаимодействия. До сих пор я с ними лично не встречался, а вот сейчас и познакомился.

Среди приехавших был и унтер-офицер, ныне командир дивизиона, Рокоссовский. Константин Константинович. Выглядел он непривычно моему взгляду, я-то видел его только на военных и послевоенных фото. Там он красавец мужчина в самом расцвете сил, грудь в орденах как в бронежилете, а тут... Сверкает одиноким красным «флажком» на груди, высоченный, худой и невероятно внимательный. Я слышал, что сейчас большевики активно награждают отличившихся в боях с белыми, но не знал, что уже и командиров эскадронов и дивизионов награждают. Думаю, если и Жукова увижу вскоре, теперь не удивлюсь. Эх, вот же времена! Все знаменитые личности еще живы и здоровы, все молодые, только-только начинают подниматься вверх по карьерной лестнице. Хотя обобщил немного, не все живы и здоровы. В этом варианте истории у товарища Кобы нет близкого друга Клима. Ворошилов погиб в Царицыне, интересно, кто же теперь у Сталина в любимчиках ходить будет?

Кстати, товарища Красного Бонапарта уже не ждет судьба репрессированных. Товарищ Тухачевский не пережил эту зиму, пал в боях под Омском. Интересно, да? А уж мне-то каково! Как думаете, кого теперь в тридцатые будут «гасить»? Уж не меня ли любимого? А что, тогда, в начале тридцатых, уничтожили кучу бывших офицеров Русской армии, а позже за ними следом пошли и те, кто их убивал. Бр-р-р... Жутко как-то.

– Николай Васильевич, мы вот по какому вопросу...

В один из дней конца мая ко мне в палатку заявились все члены штаба бригады, которой я вроде как командую. Первым взял слово Шапошников, как начштаба и мой заместитель. После той встречи, когда он накричал на меня, прошло уже некоторое время, и мы давно поладили, мужик он очень умный.

– Слушаю вас, Борис Михайлович.

Предложив вошедшим садиться, я внимательно их оглядел. Ко мне недавно ребята приходили, отчитывались за вылазку, они без меня сейчас сами устраивают засады на противника и планомерно его изничтожают. Так что сидячие места в палатке есть.

– Нужна акция ваших ребят, – мягко так, словно прощупывая меня, начал начштаба.

– Это я понял, – кивнул я, – можно поконкретнее?

– Нам противостоит серьезный противник, англичане. Они помогают Анненкову и Дутову, объединившимся сейчас и засевшим по склонам и в ущельях на китайской границе. С этими двумя все и так ясно, их надо судить за те зверства, что чинят они сами и их казаки, а вот англичан необходимо убрать. Как можно скорее. Через них идет помощь Белому движению – оружие, деньги и вообще все. Нам случайно, от перебежчиков, стало известно, что сейчас здесь находится один из главных координаторов от наших бывших союзников, очень важная птица.

– Разведка была?

– Только примерный квадрат, точных данных нет. В этом и есть сложность.

– Очень плохо. Мало того, что их нужно убрать, так сначала попробуй найди. – Я задумался. Дело очень трудное, партизаны Анненкова там как дома, а мы вообще ничего не знаем об этих местах.

– Мы запросили аэроплан, хотим с воздуха осмотреть все окрестности, может, хоть что-то узнаем.

– Это хорошее дело, а вот ликвидацию мы выполним немного по-другому, – твердо заявил я, положив кулаки на стол.

Сколько читал в прошлой жизни о зверствах партизан Бори-казачка, приходил всегда к одному и тому же мнению. Он реально маньяк, и окружают его такие же маньяки. Чего стоит резня своих же, пусть и из другого отряда. Тогда они убили, а перед этим изнасиловали и изрубили в капусту семьи казаков Дутова. Сейчас партизаны громят аулы один за другим, везде после них – смерть и изуродованные трупы. Звери.

– Что требуется в первую очередь?

– Данные разведки, причем по сопредельной территории... – Я взглянул на Шапошникова, а затем обвел всех присутствующих хитрым взглядом.

– Николай, вы хотите залезть в Китай? – охренел Мехлис.

– Именно. Устрой мы тут, по эту сторону границы, охоту на недругов, они просто свалят за ленточку, это же ясно как день. Мы зайдем с другой стороны.

– Там хунхузов как червей в земле! – заметил Шапошников.

– Да плевать на них, – махнул я рукой. – Мы им подарок устроим... Килограммов тридцать динамита найдем?

– Найдем, конечно, только зачем?

– Да так, пояс безопасности сделать, – и я подробно рассказал, как вижу себе ситуацию. Шапошников просветлел лицом, а Мехлис качал головой, называя меня то аферистом, то фокусником. Да мне без разницы, хоть горшком пусть назовут. Мы уже сталкивались здесь с китайцами, они очень опасливо относятся к взрывающимся поблизости предметам, вот и устроим им цирк.

– Твоя винтовка!

Через два дня различных обсуждений, наблюдений и ожиданий данных разведки мы собрались в моей палатке обсудить новый выход. Собрались нашей командой, без посторонних. Старый притащил мне мою многострадальную винтовку, полученную мной в виде трофея в далеком уже пятнадцатом году. Здесь ей серьезно досталось, прицел разрубила сабля казака, и заодно пострадал затвор. Старый где-то раздобыл новый затвор, оказалось, у анненковцев были и немецкие винтовки, а прицел у меня и так есть, старый правда, трехкратный, но и он вполне рабочий.

– Надо отстрелять, – взяв винтовку в руки, сказал я.

– Я тебе ноль на триста поставил, как ты обычно, – тут же пояснил Старый.

– Вань, винтовке досталось, мне надо убедиться, что она не подведет.

– Я с нее полсотни выпустил, дырочка в дырочку! – усмехнулся Копейкин.

– Я рад, что тебе понравилось, но я должен сам, – все же настоял я. А вообще, я становлюсь каким-то суеверным, не люблю, когда мое оружие берут чужие. Старый мне не чужой, можно сказать, он даже родным стал за эти годы, но... Не доверяй никому технику и жену!

Выход наметили на ночь, предстояло много проехать верхом, потом перевалами добраться до нужного ущелья и, собственно, перейти границу.

«Перейти, границу у реки...» – да-да, помню, как же!

Разведку нам провели очень толковую, аэроплан... Эх, сюда бы наш добрый АН–2, вот уж полетали бы! Так вот, аэроплан был двухместным, и я заставил приданного разведчика из числа бойцов летного отряда отдать свое место моему стрелку. С разведкой у меня на ты Семка Пашков, вот его и засунули в аэроплан, да еще и фотоаппарат вручили. Почти восемь часов затем работали над картой, сделанными фотографиями и подробным донесением Пашкова. Ох, видели бы вы его глаза после возвращения! Нет, он не испугался, ему так понравилось летать, что я вот теперь боюсь, как бы он не попросился в летчики...

То, что меня интересовало в нужном квадрате, Пашков нашел. Нет, на домиках не было надписей на русском языке о том, что именно здесь проживают английские инструкторы, обучавшие партизан Анненкова. Но вот обнаружить эти самые домики в горах Семка смог. Больше поблизости ничего не было, да и место, самое удобное для обороны, к тому же поблизости китайские военные, аж целый батальон стоит. Для начала мы устроим фейерверк для предков Брюса Ли, а сами под это дело займем позиции. Шоу должно привлечь и англичан, вот и будем надеяться, что все это непременно сработает.

И сработало...

– Ну на кой черт ты к нему полез сам? – Старый вместе с Крайновым хлопотали надо мной, а я почти их не слышал. Мне было очень больно. Очень.

– Ваня, держи крепче, я вытаскиваю! – бывший унтер-офицер Крайнов что-то делал за моей спиной, а сам я лежал при этом на боку и пытался сдержаться, чтобы не съесть собственные зубы. Уже хрустят, еще чуть-чуть и точно раскрошатся.

– Да вытаскивай уже, что ты телишься! – вопил в ответ Старый. Было бы прикольно послушать их диалоги, если бы не одно «но». Я, кажется, умираю, на фиг!

Сюрприз с фейерверком удался как задумали, прямо как по нотам. Хунхузы разбегались кто куда, мы спокойно заняли возвышенность, которую присмотрели ранее. Дальше была тихая стрельба из одной винтовки, моей. Ситуация оказалась такой, что больше не требовалось, а вот приглядывать по сторонам, во избежание нашего захвата китайцами, нужно. Справились все на ура. Я убрал аж четырех англичан, как позже оказалось, их было всего шестеро, двоих добили позже, в домике, служившем им укрытием. А вот дальше...

Во время допроса охранников, а это были русские солдаты, выяснилось, что совсем рядом находится убежище атамана. Я не смог устоять. На эту операцию мы шли всей нашей группой и с приданными нам казаками Бурмистрова в количестве десяти сабель. Имея такую силу, как полтора десятка опытных вояк, мы, пробравшись, а это оказалось совсем просто, с китайской стороны, напали на штаб-укрытие и охранение атамана Анненкова.

И вот, когда вошли в само убежище, а располагалось оно в ущелье и представляло собой небольшую пещерку, увидели картину маслом. Атаман, почти полностью голый, пытался спешно напялить на себя хоть что-то из одежды, а рядом на походной кровати лежал мальчишка лет пятнадцати, абсолютно голый. Парней моих скрючило от отвращения, а я, казалось, даже не удивился.

В будущем, читая об этой личности, несколько раз ловил себя на мысли, что считаю этого деятеля геем. Ну а как? Никогда не был женат, никто даже из своих казачков не видел его с бабой, внимания на них он не обращал. Любил лошадей, вот что о нем писали. Тогда-то я решил, что он голубой, ну не с лошадьми же развлекается? Хотя все может быть. И вот, глядя на пацана, затем на атамана, я просто бросил ему:

– Эй, пидор, собирай манатки, погулял и хватит!

Боря рванул на меня, доставая из лежащих рядом ножен свою саблю. Полностью обнажить ее я не дал, быстро сблизившись, буквально прыгнув к нему, пробил в тощую грудину кулаком так, что Анненков забыл, как дышать. Сжавшись в комок, разве что все еще стоя на ногах, он кашлял и хрипел, а я уже замахивался вновь. Ребята не вмешивались, наверное, поэтому и упустили момент. Когда я наклонился над бывшим атаманом, лежавшим с разбитой рожей у меня в ногах, что-то очень острое и холодное воткнулось мне в бок сзади. Я отчетливо почувствовал, как какой-то острый предмет протыкает мое многострадальное тело, наткнувшись на кость, уходит чуть в сторону, но все же продолжает погружаться.

Силы мгновенно покинули меня, как будто кто-то вытащил из меня стержень, на котором все и держалось. Я смог лишь машинально отмахнуться, при этом зацепив по лицу того, кто меня и подрезал. Это был тот самый мальчишка, которого использовал в своих постельных играх атаман. Я-то, дурень, думал, что его насиловали, а он, видимо, сам был рад такому.

Упал я рядом с избитым атаманом и, кажется, даже заметил улыбку на его разбитых губах. Он явно все видел и остался доволен зрелищем. А я, как это уже бывало, вновь попался из-за своей излишней тяги к справедливости и жалости. Достаточно просто было обездвижить противника и связать, а я разозлился из-за мальчишки, ведь думал, что его насиловали, вот и увлекся, пропустив удар. И как бы это не стало последним ударом.

Я был в полном сознании, видел, как ребятки мои, связав атамана, подняли меня на руки и куда-то понесли. Как оказалось, недалеко, просто надо было убираться поскорее из этого логова. Затем в каких-то кустах меня уложили на чью-то шинель, пытались перевязать. Черт возьми этого «заднеприводного» атамана, ну на хрена я полез? А ведь как спорил перед выходом со всем штабом, заявив безапелляционно, что поведу группу сам, отстоял свое мнение и право и вот... Результат на лице. Анненкова. Он, сука, смеется в голос, выкрикивая что-то похабное в мой адрес.

– Бля, как хлещет! – выругался Старый, не сдержав эмоций. Крайнов вытащил то, что было явно лишним, из моего бока, и стало даже чуть легче, но, видимо, кровотечение было настолько обильным, что даже Старый охренел.

– Не донесете, кончится раньше меня! – вновь ехидно улыбаясь, проговорил атаман.

– Да заткните ему пасть уже, чего встали? – рявкнул Ваня на находящихся поблизости товарищей, и Анненкова в момент заткнули, причем в прямом смысле. Ему сунули в рот тряпку, предварительно нахлобучив по почкам.

– Старый, он прав... – не знаю кто, но кто-то из наших казаков высказал свое мнение.

– Я буду тащить его на руках столько, сколько нужно! Всем внимание по сторонам, обеспечить отход!

Когда меня подняли на руки, я, наконец, отключился. Куда меня несли, сколько времени, не имею понятия. Очнулся, когда было темно и холодно. Меня просто сковывал кошмарный холод, пронизав всего, до последней косточки. Трясло, сил шевелиться не было, в голове паника и безнадежность. На рот легла чья-то теплая ладонь, а на лоб сырая тряпка. Ужасно захотелось пить, но во рту была Сахара, и язык не шевелился. Боль не ощущалась, лишь какой-то дикий холод и страх. Внезапно пришла мысль, что все, больше не увижу любимую женщину, друзей, не сделаю ничего для страны, о чем так мечтал.

Мокрая тряпка легла на губы, и я инстинктивно стал ее посасывать, пытаясь избавиться от сухости во рту. Вроде как стало чуть легче, но вновь веки стали тяжелыми и глаза закрылись.

Сколько прошло времени, где я и что вообще со мной, не понимаю. Боль вроде как стала менее острой, но все равно, внутри прям жгло огнем. Глаза с трудом, но все же удалось открыть, но лишь для того, чтобы осознать, что я под открытым небом и сейчас день. Никого вокруг не было, и это напугало. Неужели бросили? Посчитали убитым и... Чей-то силуэт возник в поле зрения, рассмотреть не удавалось, глаза резало, и они слезились.

– Кто здесь? Где я? – хрипло выдавил я из себя, но ответа не последовало. Вместо слов кто-то вновь положил мне на лоб что-то мокрое. Голове стало чуть легче, кажется, даже боль притупилась. Вообще, странно, что я сейчас об этом подумал, но каждый раз при ранении, а было их много, у меня начинает ужасно болеть голова. Прямо раскалывается, в прямом смысле, кажется, что в районе висков сейчас просто треснет.

Сколько было таких пробуждений и очередных потерь сознания, не знаю. Каждый раз, приходя в себя, я ощущал чье-то присутствие, но, можно сказать, никого не видел. И самое страшное, этот кто-то ничего не говорил. Меня это и пугало, и одновременно успокаивало. Раз не добивают, значит, скорее всего не у врагов, но кто же это? Почему молчит?

– Эй, ты меня слышишь? – во время очередного просветления в мозгах я вдруг услышал голос. Но почему он такой странный? Понимаю, о чем спрашивают, но также понимаю, что говорят очень плохо. Слова напоминали речь иностранца, плохо знающего русский язык.

– Да, – прошептал я в ответ, сил говорить в голос просто не было.

– Дедушка Ван Ли сказал, вылечит тебя, говорит, что ты сильный.

Чего? Какой, на фиг, дедушка? Ван, кто?

– Ты кто? – выдавил я из себя.

– Я – Тай...

– Кто? – не понял, а скорее удивился я. – Где мои люди? Старый, Крайнов? Где Семен? – отчеканил я, поняв, что язык начал слушаться.

– Тебя оставили у дедушки, просили лечить, он вылечит. Дедушка Ван очень хороший, он умеет лечить любую болезнь!

Какой, на хрен, Ван? Где я вообще?

И тут до меня наконец начинает доходить. Кажется, мозги заработали. Мы же были на китайской стороне, ребята, скорее всего, видя, что я вот-вот кончусь, оставили меня кому-то из местных. Но как они его нашли, такого, тут же кругом войска были? Вот же правдиво выражение о путях Господних. Воистину неисповедимы.

– А где я?

– Твои друзья привезли тебя к дедушке шесть ночей назад, все были ранены, но в седлах держались. Просили лечить, золото предлагали, но дедушка не взял.

– А ты сам-то кто? Почему так плохо говоришь? – удивлялся я не просто так, речь и правда была странной.

– Я Тай, – повторил говоривший, – когда черные люди убили моих родных, дедушка Ван взял меня к себе, нашел на дороге, и теперь я живу у него. Я плохо говорю по-вашему, но у дедушки жил человек, тоже из-за гор, он говорил на этом языке и меня немного научил.

Наконец человек присел передо мной так, что я смог разглядеть его. Мальчишка! Совсем малой мальчишка, лет десять, не больше. Так что же выходит, я где-то в Китае? Говорит он, кстати, хоть и плохо, но все же вполне понятно. Хрена себе приключение...

– Слушай, Тай, а солдаты где?

– Какие? – вопросом ответил мальчик.

– Любые, – уточнил я.

– Здесь нет, здесь вообще, кроме нас с дедушкой, никого нет. Люди боятся этой долины, думают, что здесь живет злой дух, – мальчик улыбнулся, – а тут мы живем, а больше никого.

– А те, кто меня оставил, здесь?

– Ускакали. Обещали вернуться, но пока никого не было.

Позже я увидел и хорошенько разглядел и самого дедушку Ван Ли. На первый взгляд, старичку было лет... Сто. Реально старый дед, лицо все испещрено морщинами, из-за которых его узкие глаза вообще было не разглядеть. Длинная и жиденькая бородка, седая, как и волосы на голове, смотрелась смешно и как-то по-киношному. Этакий монах из Шаолиня, вот же, блин, куда меня занесло.

Очухался я и даже стал осторожно ворочаться на циновке, на которой лежал, не скоро. По моим подсчетам, недели две прошло, а может, и больше. После каких-то противных настоев, что давал мне пить старик, иногда сам, а иногда это делал Тай, меня не редко «выключало». Сколько я проводил времени будучи без сознания, узнать не удалось. Да и не хотелось особо, если честно. Дед объяснялся жестами, показывал мне на место ранения, что-то бормотал, Тай переводил только основное, из его слов было понятно лишь одно, что рана серьезная и я едва не ушел в мир иной, но дедушка Ван обязательно меня «починит». Все слова Тая я описываю уже своими словами, он говорит чудно и часто перескакивает на свой язык.

Примерно в течение месяца, опять же, это мне так казалось, старик что-то со мной делал: осторожно переворачивал и подолгу колдовал над моей раной. Через какое-то время я вдруг понял, что становится легче. Больно почти не было, чаще ощущал лишь желание почесаться. Чувствовал я себя уже намного лучше, часто болтал с Таем, обучая его языку, и пытался сам учить тот говор, на котором говорил мальчик и, вероятно, сам дед. Ван Ли все так же молчал, то ли не хотел говорить, то ли считал бесполезным, ибо я не знаю его языка, а он моего.

Процедуры, что устраивал мне старик, нравились все больше с каждым последующим днем. Это была какая-то методика, вероятно, выработанная десятилетиями. Весь тот комплекс, что проводил Ван Ли, банальным словом массаж не назовешь. Он буквально перебирал не только каждую косточку в моем теле, но и каждую мышцу и связку. Плюс какие-то длинные и тонкие иглы, что вводил в мое тело старый китаец. Вид их пугал, но сами они не причиняли боли. Зато эффект... Впервые за годы после случая с собаками на фронте, когда я попал в засаду австрийцев и меня порвали песики, вдруг почувствовал облегчение в больной ноге. Ей тогда серьезно так досталось, болела она всегда, другое дело, что я привык и старался не обращать на это внимания, а тут я действительно почувствовал облегчение.

– Ты неправильно дышишь! Дурак! – старик ударил твердой палкой меня в живот, сбивая и без того тяжелое дыхание.

Я потер ушибленное место и попытался, уже в сотый или в тысячный раз, исправить ошибку.

На дворе осень, но в этих местах еще достаточно тепло. Едва я встал на ноги, старик принялся гонять меня, заставляя делать ужасно выматывающие комплексы упражнений. Первое время было очень тяжело, просто умирал каждый вечер, но садюга Ван Ли лишь посмеивался и продолжал издеваться. За эти месяцы я неплохо так изучил диалект, на котором изъяснялся мальчик Тай со своим дедушкой. Тот вовсе не был немым, а, как я и предполагал, просто не разговаривал со мной первое время, надеясь, что я сам выучу его язык. Что и произошло, в общем.

Несколько дней подряд старик гоняет меня по каменной долине, лупит палкой и ругается. Все началось как-то само собой, однажды вечером он заметил меня за разминкой, я выполнял свой привычный комплекс, что выучил еще в прошлой жизни. Ничего особенного в нем не было, так, общая разминка суставов, растяжка, наклоны, отжимания и бег, конечно. Ван Ли наблюдал за мной, а в какой-то момент начал показывать различные упражнения. Я не сразу сообразил, что это была целая система, и она очень меня заинтересовала. Несмотря на возраст старика, его гибкость просто поражала, я не мог оторвать глаз от лицезрения его способностей. Его движения походили на движение ртути, мягкие, едва заметные, перетекающие из одного в другое, они завораживали меня. Тогда я попросил его научить меня, и Ван Ли не отказал, спокойно пожав плечами, ответил:

– Так повторяй, глаза есть, смотри и делай!

И с того момента мы разминались на пару, а часто и втроем, Тай присоединялся к нам, когда был рядом. Мальчишка иногда пропадал где-то, я понимал, что старик его куда-то отправляет периодически, но не знал куда. Но после своих исчезновений он приносил еду и новости о том, что происходит вокруг. Слушать было интересно, особенно, когда Тай рассказывал о бое в горах, где пролилось очень много крови и погибла куча людей. Ясно, что это на границе идут бои, но хотелось знать и подробности, а их, к сожалению, мальчик не знал. Совесть грызла меня, разумеется, я хотел вернуться, но и желание перенять что-то новое для себя, тем более от настоящего мастера, возобладало. Когда еще появится такая возможность?

Это не было каким-то фантастическим кунг-фу или чем-то подобным. Некая гимнастика, но не ушу. Тело словно превращалось в пластилин, казалось, я смогу сделать с ним, что захочу. И для будущего мне это очень важно. Ведь эту науку я принесу и передам уже своим ученикам, это будет полезно для той спецслужбы, которую я намеревался создать.

Дзержинский когда-то предлагал мне войти в ЧК, но я отказал ему тогда, заявив, что нужна другая организация, контрразведка. Феликс Эдмундович предложил подумать над созданием такого отдела при ВЧК, я обещал подумать. Теперь же, по возвращении, мне предстоят долгие объяснения с руководством на тему моего долгого отсутствия. Сумею отбрехаться, глядишь – и дальше все получится, ну а если меня сочтут каким-нибудь предателем... А вот не хочется как-то думать даже, что будет тогда!

Уже в конце лета Тай принес новости о происходящем на границе. По его словам, выходило, что красные вроде как разбили «белогвардейцев». Судил он по флагам, говорил, что одни красные кругом. Мне это нравилось, но не облегчало задачу перехода границы в будущем. Ты иди, попробуй докажи еще какому-нибудь комиссару, что ты не какой-то перебежчик или вовсе переодетый враг, а свой, возвращающийся после ранения. Думаю, будет очень сложно. Надо все тщательно обдумать, прежде чем идти домой.

Зима в этой местности выдалась холодной и сухой, снега в предгорьях было немного, а вот морозы приличные. Старик Ван Ли заставил меня с Таем выйти на охоту, нужны были шкуры. Винтовку, когда притащили меня сюда, ребятки оставили при мне, так же, как и пистолет, но вот патронов было мало. К винтовке имелось всего два десятка, из них пять я уже использовал за эти полгода, что нахожусь у Ван Ли. В общем, старик сам вывел нас на стаю волков, небольшую, девять голов, но это очень серьезный противник. Обитали они в соседнем ущелье, охотились рядом на склоне, в паре километров, там частенько появлялись дикие животные. С расстояния в двести шагов выстрелом в голову я положил вожака, но дальше... Волки как по команде выстроились и рванули в нашем направлении безошибочно.

– Они знают, где угроза, просто не приходили к нам, потому что я запретил! – загадочно пояснил Ван Ли, улыбаясь ехидно и явно готовясь к бою. У него был только посох, но я уже знаю, как он умеет с ним обращаться.

Слушая объяснения старика обо всем происходящем, я не отводил глаз от несущейся на нас своры. У меня четыре патрона в винтовке... В оставшиеся несколько секунд я без промаха положил еще четыре тушки. Еще четыре зверя уже в нескольких десятках метров. Отложил винтовку и выхватил пистолет, словив попутно неодобрительный взгляд старика. Ага, он хотел мне проверку тут устроить? Ну-ну, я не дурак, а самое главное, никогда не охотился на волков. Встречать на нож такого противника – увольте.

Тай был очень напуган, и я видел его реакцию на приближение стаи. Нет, он не побежал, не заплакал, но смотрел на них, таких злых и готовых убивать, глазами обреченного. Плевать на неодобрение старика, я не собирался ему угождать в такой ситуации, слишком все опасно. Я – снайпер. Я не привык подпускать противника, не контролируя его действия. Ни один из хищников не добрался до кого-либо из нас. Мой пистолет сделал семь выстрелов, хватило только-только, чтобы положить всех. Меняя магазин, я внимательно осматривал окрестности, вдруг на шум и вой волков подтянется кто-то еще, и я не сразу услышал речь старика.

– Что? Простите, уважаемый Ван Ли, я не расслышал.

– Ты очень опытный воин, – Ван Ли пригладил свою бороду, глядя на меня. – Ты сражаешься тем, чем владеешь лучше всего, так и делай впредь. Ты очень хорошо стреляешь. Волка на ходу, когда он мчится на тебя стаей, убить не просто. Ты освоил свое искусство и поднял уровень очень высоко. Я не осуждаю тебя, каждый выбирает свой путь, и ты его выбрал. Следуй за ним и не подпускай врага близко. Помни, твоя погибель именно в сближении. Ты умеешь защищаться, но не всегда противник будет угрожать открыто, от этого ты можешь пропустить самый важный удар. Есть животные, которые могут убить, принимая пищу из твоих рук, так же и с людьми. Опасайся и будь всегда настороже. Запомни.

– Я понял вас, уважаемый Ван Ли, – я поклонился и заметил улыбку, скользнувшую по губам старика.

– А теперь ты должен снять шкуры, мы ведь за этим сюда пришли!

«Так вот, зараза, почему ты улыбаешься!»

Я выдохнул и пошел собирать туши волков. Работа сегодня предстоит тяжелая, волки – это тебе не белки какие-нибудь, весят они прилично и таскать, а затем еще и потрошить их совсем непросто.

Когда остатки снега, а вместе с ними и грязи, что оставалась после долгой зимы, исчезли, я засобирался домой. Учиться у Ван Ли можно десятилетиями, но надо домой. Там жена, ребенок уже родился, там моя страна, наконец, а я прохлаждаюсь здесь, в попытках познать больше, чем уже знаю. На самом деле, именно сейчас я понял важную вещь.

«Я знаю, что ничего не знаю!» – кажется, так говорил какой-то персонаж древности. И это правда. Именно сейчас я начал хоть немного понимать, как мало я знаю. Пределов нет, учиться можно всю жизнь, да и то не хватит, но у меня нет столько времени. А если еще и перестать врать самому себе, то выяснится, что мне банально хочется жить. Хочется видеть любимую женщину, детей, участвовать в становлении новой страны, своей страны. Из-за моих действий она уже не будет такой, какой могла бы стать, и мне очень хочется в этом участвовать. Я мечтаю снизить количество преступлений против простого народа, ведь впереди грандиозная стройка, за время которой по разным причинам погибнут сотни тысяч человек. Прекрасно понимаю, что всех не спасти, но ведь попробовать-то можно?!

Старик Ван Ли отправил Тая со мной. Тот за время, что я провел с ними, стал хорошо говорить и понимать по-русски. Ван Ли убедил взять мальчика с собой, объясняя просто:

– Я не вечен, мальчику нужно учиться и устраивать свою жизнь. Что он видит здесь? Он прекрасный охотник, но в мире людей нужно уметь и многое другое. Рано или поздно, но мне придется уйти в другой мир, а он молод и должен жить.

Шли мы не наобум, Тай вел меня в то место, где мы вероятнее всего пересечем границу и попадем на родину. Мою родину. О себе Тай рассказывал за этот год мало, он почти ничего не говорил о родителях, они погибли очень давно, ему было всего восемь, когда это случилось. Мальчик остался один и скитался по равнине, его тупо съели бы волки, если бы не Ван Ли. Старик нашел Тая и взял к себе, многому обучил.

– Вот там, – Тай указал на расщелину в скале, – можно пройти, но осторожно.

– Идем, – кивнул я и потрогал кобуру с пистолетом. Патронов к винтовке нет совсем, а для кольта осталось лишь два. Есть еще кинжал, но это уже на крайний случай.

Перешли мы просто, здесь никого не было, ущелье, затем равнина, спускающаяся к речке или ручью, издали не разглядеть. Тая предупредил, чтобы при встрече с людьми по-русски не говорил, только когда я разрешу. Шли спокойно, разглядывая округу и оценивая обстановку. А была она... Да мирной была. Отмахали таким темпом мы километров десять, наверное, прежде чем вдали показалось какое-то жилье. Вечерело, и понять было сложно, что там и как, но и скрываться нельзя, если кто-то наблюдает, то заподозрит что-нибудь плохое. Но все оказалось хуже.

– Эй, вы чего там, охренели, что ли, совсем? – крикнул я.

Мы с Таем лежали забившись в какую-то канавку и боялись даже шевельнуться. Когда до аула оставалось метров двести, по нам просто так, без обиняков, начали стрелять. Как хорошо все же, что подготовка у нынешних солдат хреновая. Если бы на посту стояли ребятки из моей школы... Тут же первый выстрел прошел мимо, даже свиста не слышно было, а второй мы встречали уже будучи в лежачем положении. Я вообще за свою жизнь столько видел и слышал, что мне как-то не надо два раза повторять. Слышишь грохот выстрела, падай и перекатывайся, лучше лечь в грязь, чем упасть в нее... холодным.

– А ну, вставайте и сюды! – донеслось до меня, в промежутке между выстрелами.

– Ага, я встану, а ты меня уложишь! Мужики, хорош стрелять, свои мы.

– Вставай и двигай сюды, а там посмотрим, кто ты и с чем тебя едят, – и говоривший заржал.

Выстрелов больше не было, поэтому, опасаясь, но все же я встал. Из-за плетня показались две головы, а затем и обладатели данных голов. Двое, оба довольно высокие, винтовки держат в руках уверенно и выстрелить смогут очень быстро. Заросшие оба, как лешие, в солдатской форме, давно нестиранной и потрепанной.

– Вы чего стрельбу устроили, даже ведь не спросили, кто и откуда? – задал я, казалось, самый подходящий вопрос. И даже обалдел от ответа.

– А зачем? – ехидно так прищурившись, спросил один, судя по голосу, именно он и приказывал мне вставать.

– Ну, – даже растерялся я, – вы что же, всех подряд стреляете?

– А чего с тобой разбираться? Идешь от китайцев, значит – чужой.

Хрена у них тут логика...

– Ну вы, ребят, даете, – дернул я щекой, – да мало ли кто идет и зачем, спросить-то ведь можно?

– Наших там нет, поэтому и спрашивать нет нужды. Ну и кто же таков?

– Воронцов я, краском Воронцов, – внимательно отслеживая реакцию мужиков, готовил себя ко всему сразу. Хоть и висят в ауле красные флаги, но мало ли что тут у них происходит.

– Ух ты, аж краском! – вновь заржали вояки.

– Был краском, до ранения, мои товарищи оставили меня по ту сторону границы, у местных, те выходили, вот теперь возвращаюсь.

– Это когда ж было-то? Боев здесь, почитай, уж полгода как нет. А атамана взяли еще раньше.

– Так мы и взяли. Меня его адъютант подрезал, мальчишка совсем.

– Так, Микола, давай его к старосте, пусть в город везут, разберутся, а то нам он тут еще и не такое наговорит. Все они, падлы, лезут оттуда, когда денежки наворованные кончаются.

– Какие денежки? – не понял я.

– Такие! Разграбили всю страну, сатрапы царские, все за границу сбежали, а как деньги кончились, назад полезли. Все лезут и лезут, когда и кончатся?!

– Ничего, Севастьян, всех перестреляем! – впервые открыл рот второй солдат, но лучше бы молчал.

– Мужики, ну так тоже нельзя, надо же хотя бы допросить. Люди разные есть, кто-то может пользу приносить, а вы сразу стрелять! Так и людей-то не останется, если все будут стрелять в любого, кого захочется. Кто же будет хлеб растить да людей кормить?

– Давай, иди уже, ночь в яме посидишь, а с утра в город повезут.

– Я не один, мальчонка из местных со мной. У него атаманские казаки родителей порубили, ко мне прибился. Не надо его в яму, малой он еще.

– А чего прячется? Где он? – насторожились бойцы.

– Да он по-русски не понимает почти, испугался, сейчас позову, не стрельните в него только, малой еще он, не солдат и не враг.

Я позвал Тая, тот очень боязливо поднялся и встал, укрываясь за моей спиной. Негрубо, нас парой сопроводили в центр аула и возле одного из домишек приказали остановиться.

– Полезайте!

Нас подвели к дыре в земле, и внизу я разглядел лестницу, деревянную и старую, выдержит ли хоть?

– Блин, мужики, ну ладно меня, а мальца-то зачем в яму?

– Лезь давай, хватит болтать! – было мне ответом. Ладно хоть не придали ускорение винтовкой меж лопаток, и то хорошо. Не, а чего я ожидал, что меня тут с распростертыми объятиями примут и в уста лобызать станут? Я не пойми кто для них, какой разговор может быть? Ладно хоть и правда не шлепнули сразу, тут, похоже, это в порядке вещей. Им ведь и правда нас шлепнуть проще, чем разбираться. Господи, сколько народа загубили с этой гребаной Гражданской...

В яме, куда мы спустились с Таем, было холодно. Причем очень холодно. Даже в наших волчьих шкурах мы очень быстро продрогли. А еще здесь отчетливо воняло покойником. Кого тут держали до нас – неизвестно, но этому кому-то явно было хуже, чем нам.

– Коля, почему нас в яму посадили? – спросил Тай тихо, хотя яма была глубокой и услышать нас наверху не должны. Мальчик был всерьез расстроен и напуган, да и я не меньше него.

– Понимаешь, мы для них неизвестные люди, – начал объяснять я, – они так же нас опасаются, поэтому и заперли здесь.

– Ты ведь из-за меня не стал с ними спорить?

– Какая разница, – отмахнулся я.

Конечно, именно из-за того, что со мной был этот малец, я не мог сопротивляться задержанию. Да и вообще, был бы один, сюда, может, и не пошел бы, одному-то легче выбраться, а мне нужна легализация. Кто знает, что нас ждет в этой дыре. Есть тут хоть кто-нибудь, имеющий власть? Точнее, имеющий связь с кем-то из партийных товарищей в Ташкенте или в том же Верном? Ведь мне, как ни крути, нужна именно связь. Нужно дать о себе знать, тогда нас найдут, а пока никто не знает, что я вообще жив, то и искать, следовательно, некого.

– На хрена ты их сюда припер? Хлопнули бы за околицей, да в ров, к остальным, вон их как хорошо зверье подъедает, неделю назад последних хунхузов сбросили, а от них уж почитай ничего и не осталось!

Разговор наверху, где-то совсем рядом с ямой, в которой мы с Таем сидели, напугал нас обоих.

– Да мало ли, вдруг не врет, а действительно краском! Хлопнуть недолго, а вдруг искать станут, нам же потом и придется с ним рядом лечь. Я как-то несогласный вот так сдохнуть, за здорово живешь!

– Да кто их будет искать, ты в своем уме? Не было никого и баста, пусть бы попробовали доказать, что к нам вообще кто-то приходил!

– Откуда ты знаешь, что он сюда случайно зашел? А вдруг его кто-то направил? Начнут искать и что тогда? Не, лучше передать его городским, а дальше пусть у них головы болят.

– Вот же нашел ты себе заботу на грешную задницу! – недовольно выругался тот, кто предлагал нас просто убить.

И ведь действительно – могут. Сколько я сам уже сталкивался с таким отношением с того момента, как произошла революция? Да охренеть сколько, вот так. Возьмет кого– либо за цугундер такая вот зараза, как тот, что предлагает нас хлопнуть, и все, забудь, что вообще жил на этом свете. Сколько всякие матросики и солдатики народу постреляли, просто так, от нежелания с ними разбираться? Стреляли ведь на все четыре стороны, не задумываясь, нужный человек, не нужный, увидели, что-то не понравилось, выстрел – и все в порядке. Да, блин, хреново дело. У меня отобрали все оружие, даже маленький ножик Тая забрали, обыскали обоих. Ладно, захотят шлепнуть, все одно ничего не смогу сделать, останется только броситься на убийц и хоть одного, но с собой при– брать.

Ни утром, ни в обед никто и никуда нас не звал, это немного воодушевило, если бы хотели завалить, то вряд ли держали бы в яме так долго, а когда еще и хлеба принесли, вообще расслабился. Скинули нам как собакам, полбуханки черствого, но хоть без плесени, хлеба. Погрызли с Таем на пару, все хоть что-то, еще бы воды дали, но нет, вероятно, посчитали, что обойдемся.

Яма была узкой, едва ли полтора метра в диаметре, не походить толком, а ноги затекают в одной позе. Разминки с Таем несколько помогали, разогревалась кровь, и от этого становилось теплее.

– Эй, любезные, есть кто наверху? – на второй день я решительно позвал, крича достаточно громко. – Долго нас тут мариновать будут? Холодно же! Хоть мальчонку выпустите!

Никто не ответил, то ли и правда никого поблизости, то ли всем плевать. Но, блин, так ведь и действительно околеем тут, ни хрена не шутки.

Где-то после обеда, как и вчера, притащили еду. Даже решетку не поднимали, просунули как зверям в клетку и бросили вниз.

– Мужики, ну есть в вас хоть что-то человеческое? Мальчика выпустите, совсем замерз уже!

– Не ори, а то стрельну!

– Так стреляй, чего как волка в яме держишь! – огрызнулся я. И этот хрен стрельнул. Я аж голову вжал в плечи от неожиданности. Но стрелял наш сторож не в нас. Просунув ствол винтовки между прутьями решетки, он выстрелил в стенку ямы, на нас лишь осыпалась какая-то труха.

– Ночью подсажу тебя, попробуешь допрыгнуть до решетки, – присев перед мальчиком, я начал объяснять свою задумку.

– Как же я ее подниму?

– Смотри, с той стороны, – я указал наверх и на край ямы справа, – есть выступ, днем разглядел. Туда поставишь ноги и спиной попробуешь поднять решетку. Если поддается, то, возможно, выберемся.

– Ты решил сбежать? А куда? Дальше все открытое, негде спрятаться.

– Придумаем что-нибудь, город вроде недалеко, на крайний случай, ущельем уйдем назад, на ту сторону. Главное выбраться. Ну и оружие вернуть нужно, уж больно оно мне дорого. Думаю, этих вояк здесь мало, мы за двое суток даже болтовни не слышали, так, редкие разговоры, не более того. Если бы тут приличный гарнизон стоял, уже бы решили нашу судьбу, да и просто попялиться кто-нибудь бы зашел, а тут вообще никого. Странно это.

– Я попробую, – кивнул Тай.

Ночью мы, собравшись с силами и соблюдая предельную осторожность, попробовали провернуть все то, что я задумал. Ничего не получилось, причем вообще. Тай не смог добраться до решетки, слишком уж высоко она была. Несколько раз прыгал как обезьяна, истоптал мне все плечи, но так и не смог дотянуться. Маленький он, китайчонок.

Но это сидение в холодной яме меня просто выводило из себя. Холод забирал силы, на согрев тратились последние ресурсы организма. Неопределенность она такая, может довести любого до отчаяния. Да и голод сказывался не меньше, хотелось откровенно жрать, а не просто есть. Только на пятый день решетка наконец поднялась и нам спустили лестницу.

– Эй, хунхузы, не околели еще? – донесся голос, в котором звучало что-то похожее на юмор.

– Интересно, если мы хунхузы, то как бы мы вас поняли? – бросил я в ответ.

– Вылезай давай, дергаться будете, полетите назад с дырой в брюхе.

– У нас зуб на зуб не попадает, а вы о каких-то дерганьях говорите! – выругался я.

Наверху, на воздухе, нам обоим стало дурно. Был солнечный день, тепло, даже жарко, я бы сказал. Зажмурившись от яркого света, аж слезы потекли, мы с Таем терли глаза, сидя на земле.

– Подымайтесь, ехать надо! – меня кто-то легонько пихнул ногой по пятой точке.

– Да подождите минуту, не видим же ничего! – отмахнулся я.

– Рядом ведро стоит, умывайтесь, провоняли как покойники!

– На хрена вы нас в яму после трупа посадили? – пытаясь протереть глаза, отвечал я. – Теперь месяц вонять будет.

– Это как старшина решит, может, вам всего несколько часов осталось, тогда и похрен на вонь, – ляпнул опять тот же говоривший и засмеялся.

– Неужели так смешно? – меня реально волновала реакция этих тюремщиков.

– А чего бы не посмеяться? – искренне не понимал проблемы вертухай.

– Легко смеяться над безоружным пленным, да? Только какой в этом смысл? – немного провокационно, но без злобы бросил я.

– Хватит болтать, давайте уже мойте свои рожи и в телегу, ехать пора! – разозлился вертухай.

– Сейчас, дайте еще пять минут... – Я кое-как разлепил глаза и первым, кого увидел, был Тай. Мальчишка стоял возле меня и ждал. Я показал ему жестом, он ведь якобы не знает русского языка, что надо умыться. Сам привстав, сделал вид, что сил почти нет, и остался сидеть. Тай подтащил ведро и стал его наклонять, чтобы полить мне на руки.

Везли нас долго, часа четыре. Ни еды, ни воды не давали, хорошо хоть, прежде чем умыться после сидения в яме, мы с Таем сначала вдоволь напились из ведра. Вода была грязной, но хоть не тухлой, а уж в нашем положении и вовсе отличной. Солнце припекало, здесь, в предгорье, уже вполне летняя жара стоит, постоянно хочется пить. Люблю тепло, но не настолько, здесь очень сложно жить, нет ни лесов, привычных для меня, ни рек больших, да ничего нет.

Наши сопровождающие не стали утруждать себя безопасностью и связали нам только руки, да и то бестолково. Мы не в претензии, конечно, хоть руки не затекали и то хорошо, но врага так вязать нельзя. Если бы я хотел, уже смог бы освободиться и огреть по голове любого из двух наших сопровождающих.

Места в округе какие-то совсем пустынные, людей не видно, как и поселений. Молчавшие всю дорогу стражники заговорили только на подъезде к городу. Здесь уже и мне стали попадаться на глаза знакомые места, все же провел в прошлом году тут немало времени. Город Верный, старинная крепость, будущая столица Казахской ССР Алма-Ата. По сравнению с будущим местность вообще другая, ничего похожего нет, но и немудрено, сколько лет пройдет, когда здесь появится независимый, мать его, Казахстан.

Ничего не имею против Казахстана, но какая на фиг независимость, а? Все эти недостраны, объявившие себя независимыми в девяносто первом, никогда не смогут нормально жить без России. Никогда. Все их мнимое благополучие основано лишь на деньгах, которые им дают из Америки и Евросоюза. Дают лишь с одной целью – сделать наши бывшие республики нашими врагами, не более того. Никому в мире не уперся какой-либо Казахстан или Туркменистан и прочие Украины. Западу нужны шакалы на нашей границе, которые всегда будут тявкать на нас, и только для этого.

В Верном, нас разместили в подвале здания, где в прошлом году у нас был штаб бригады. Даже обидно как-то, тогда я был тут вроде как главным, а теперь... А теперь сижу в камере. Пока вели по коридорам крепости, была надежда, что встретится кто-то из тех, кто служил здесь и в прошлом году, но как-то никого не узнал.

На допрос нас с Таем вызвали вместе и только на утро следующего дня. Грузный мужик, лет тридцати, а может и сорока, по нему и не поймешь толком, недовольно кашлянул в кулак, когда мы оказались у него в кабинете. Ладно, хоть кабинет не мой, было бы обидно вдвойне.

– Кто такие? Давайте быстро и начистоту, некогда мне с предателями разговаривать!

– Вообще-то, еще год назад, именно я из военной администрации здесь был старшим, товарищ, извините, не знаю, как вас по имени-отчеству.

– Что? – мужик устало и непонимающе уставился на меня, подняв красные, явно с перепоя, глаза. – Каким это старшим ты был? Где?

– Я краском Воронцов, командовал бригадой в составе Семиреченского фронта. Моим начальником штаба и комиссаром были товарищи Шапошников и Мехлис. Если у вас имеется связь со столицей, прошу связаться и сообщить, что я вернулся после излечения с сопредельной терри– тории.

– Ты сдурел, что ли? Какая столица? Какая сопредельная территория? – мужик был явно недоволен происходящим, ему не нравилась перспектива разборок с командованием свыше. – Эй, Власенко?

– Я тут, товарищ комендант! – из-за двери мгновенно показалась рыжая голова вертухая, что и привел нас сюда, в этот кабинет.

– Уводи давай, на хрен их вообще сюда притащили? Расстреляйте и прикопайте, как обычно!

– Вы делаете большую ошибку, товарищ комендант, – я охренел от услышанного, – с вас обязательно спросят за нас и расстреляют следом за мной, сомневаюсь, что проживете намного дольше меня или этого мальчика! – выпалил я.

– Что? Власенко, немедленно исполнять! – заорал комендант.

Рыжий вертухай подскочил ко мне и собрался ударить прикладом «мосинки» мне в грудь, но я больше терпеть не собирался. Этак они и правда нас расстреляют, чего-то я не хочу так закончить свои дни. Думать о том, что буду делать дальше, не хотелось, а вот прямо здесь и сейчас хотелось одного – наказать за грубость, лень и наглость!

Но первым завелся Тай. Мальчишка опередил меня всего на секунду, буквально прыгая под ноги вертухая и сбивая его с ног. Мне оставалось лишь перехватить его винтовку и, дернув затвор, проверить патроны. Все было в порядке, и дальше дело пошло уже по нашим правилам. Пока рыжий поднимался, Тай отскочил в сторону и укрылся за моей спиной, а я, направив ствол винтовки на коменданта, жестко потребовал:

– Вытащил свой маузер? Молодец, клади на стол! Медленно. Власенко, я тебя вижу, даже и не рыпайся, – бросил я вертухаю, который пытался тихонько уйти мне за спину. – Еще шаг и в твоем начальнике будет на одну дырку больше. Слышал меня?

– Д-да...

– Сел у стены, вон стул стоит, быстро! – Тай подскочил к столу коменданта и схватил с него огромный маузер. Вот же блин, нахватали революционеры себе таких пистолей, а мне расхлебывай. Не люблю я такие здоровые штуки, правда, мой кольт тоже был немаленьким, но он очень удобно сидел в руке, а вот маузер мне как-то не зашел.

– Тебе не уйти отсюда! – попытался надавить владелец кабинета.

– А я и не собираюсь, – усмехнулся я, – связь с Москвой есть?

– Нет.

– Врешь. При мне была, а уж теперь и подавно должна быть, – резюмировал я. – Кто начальник гарнизона крепости?

– Тебе-то что? – комендант продолжал выделываться.

– Фамилию назови!

– Ничего я тебе не скажу, падаль, сдохнешь в яме, как все казачки!

– Ага, стало быть, тут что-то интересное произошло, пока меня не было? Рассказывай, не заставляй меня «давить», поверь, я умею, на фронте быстро учишься такому. Это ты, крыса тыловая, уселся здесь не знаю за какие заслуги, наверное, ловко своих стрелять умеешь, а я фронтовик, падаль.

– Да делай что хочешь, ничего не скажу...

Стоял я близко к нему, поэтому просто сделал легкое движение руками, и ствол винтовки сильно ткнул коменданта в ребра. Тот охнул и заорал! Пришлось махнуть прикладом, укладывая этого горлопана на пол. Надеюсь, не прибил.

Схватив из рук Тая маузер, я проверил магазин и, перепрыгнув через стол коменданта, приготовился встречать «гостей».

Гости не задержались с появлением, почти мгновенно после крика коменданта дверь распахнулась и появились два молодца, одинаковых с лица. Ну похожи просто. Оба одинаково расхристаны, оба с револьверами в руках и в кожаных фуражках. Небритые, то ли с похмелья, то ли откровенно пьяные, но взгляды у обоих никак не могли сфокусироваться на мне. Комендант что-то прорычал, сделав над собой усилие, все же больно ему стволом под ребра попало. Двое из ларца... В смысле оба новых действующих лица зашевелились, заводили револьверами по кабинету, отыскивая цель.

– Ребятки, уберите свои наганы, иначе вашему начальнику будет больно! – Я обхватил рукой шею коменданта и чуть надавил, тот мгновенно закашлялся и застонал.

Дальше... Блин, ну никак не ожидал я такого вот конца... Оба вертухая просто вытянули руки с револьверами в мою сторону и начали стрелять. Причем краем глаза, пока падал под стол, я заметил, как одна или две пули пробили тело коменданта. Охренеть. И что теперь? Где-то отдаленно, из-за выстрелов в замкнутом помещении не понять откуда именно, доносился голос рыжего вертухая Власенко:

– Вы чего творите? Прекратить... – крик его оборвался на полуслове, а мне пора было начинать действовать. Высунулся я сбоку от стола, одновременно направляя ствол «трофейного» комендантского маузера в направлении угрозы. Два точных выстрела, резкий, сочный звук немецкой машинки, и у дверей лежат два тела. Больше угроз на этот момент не появилось, и я быстро встал, попутно приказав Таю продолжать укрываться за столом.

Картина маслом. Комендант, его рыжий вертухай Власенко и оба прибывших на подмогу лежат тихими мышками, а перспектива вырисовывается совсем не радужная.

Дверь была открыта, и в проеме внезапно появились еще трое мужчин с винтовками в руках.

– Ты... А ну, кидай пукалку – и на пол! – приказал один из них, поднимая винтовку.

Картину, представшую перед его взором, трудно трактовать как-то иначе, чем она кажется. Задержанный убил коменданта и трех его помощников, все ясно.

– Мужики, вы делаете ошибку, это не я! – больше в голову ничего не пришло.

– На пол! – скомандовал мужик в кожанке.

Ну уж нет, если мне не дадут доказать свою невиновность, то просто шлепнут. Раз влез во все это, придется выкручиваться. Только вот убивать больше никого не хотелось.

Слава богу, не пришлось. Нет, того мужика, в кожаной куртке... И это на такой-то жаре! Продырявить все же пришлось, но не наглухо. Маузер очень точный пистолет, поэтому, сделав прицельный выстрел, с удовольствием разглядел, как у мужика с винтовкой опустилась правая рука, получив повреждение. Двое за его спиной не успели поднять на уровень глаз свои «весла» и застыли, раскрыв рты.

– Мужики, не дергайте черта за усы, все не так, как кажется. Эти двое, – я указал на вертухаев, которые и устроили стрельбу, – начали стрелять без причины и абсолютно во все стороны. Это они убили коменданта и Власенко, смотрите, у них наганы, а у меня маузер, понимаете, что на следствии факты не сойдутся?

По лицам было понятно другое. Эти двое, скорее всего, даже не понимают, о чем я им говорю.

– Связь, телефон или телеграф, с Москвой есть? – делаю попытку в нужном мне направлении.

– Да, внизу, – наконец выдыхает один из них и вешает свою винтовку за спину.

– Мне нужна связь, немедленно. Да, и перевяжите своего товарища, а то крови много потеряет.

– Тебе не дадут пройти к телеграфу, это нам тут видно, но все равно не верится, как все произошло. В здании двадцать три сотрудника, они слышали лишь одно, стрельбу в кабинете коменданта, а значит, как только увидят незнакомого человека, да еще с оружием, сразу будут стрелять.

– Так свяжитесь со столицей сами, я же не настаиваю на личном общении с товарищем Дзержинским. Ведь глава ВЧК именно он, я прав?

– Да, товарищ Дзержинский, – подтвердил мои слова боец, что и говорил со мной после того, как я уложил мужика в куртке. Кстати, второй, как стоял молча, так и стоит, и ведь гад такой, не убирает винтовку, как его коллега. – Но секретчик не даст мне воспользоваться телеграфом, я не имею допуска.

– Да что ж такое-то, а? – я мельком взглянул на растерянного Тая. – Блин, тут хоть кто-нибудь есть, кто служил в прошлом году? – с нотками отчаяния в голосе протянул я.

– Начальник гарнизона крепости, – задумчиво, медленно подал наконец голос и второй боец, – вроде как он здесь с самого начала, с момента, как выбили отсюда белых казачков.

– Так, уже лучше, кто там сейчас командует?

– Товарищ Рулев.

– Не помню такого, из солдат?

– Он моряк!

– Этих не помню никого, но что делать, зовите сюда хотя бы его.

– Я и так здесь, – донесся еще один голос, и из-за стены показался здоровый такой парень. Годков ему на вид тридцать, не больше, но выглядит внушительно. Медаль блестит на груди, обязательный тельник и бескозырка с надписью «Керчь». Хорош, красавец, да вот только не знаю я его. А вот кораблик-то, на котором, видимо, и служил ранее этот морячок, печально известный. Именно с него торпедировали корабли Черноморского флота в моей истории, для того чтобы не сдавать флот немцам. Сам же эсминец затопился позже. Это насколько помню.

– Извини, брат, не знаю я тебя, – покачал я головой, – но, если свяжешься с Москвой, мою личность подтвердят, ежели, конечно, не забыли еще, – последние слова я произнес себе под нос.

– Зато я вас помню, – неожиданно весело так ответил бывший матрос с «Керчи». – Вы тут командовали в том году, – моряк махнул себе за спину, словно именно там был прошлый год. – Вы еще ранены были, во время рубки с казачками вас посекли немного.

– Было и такое, – согласно кивнул я. – Я тут, в крепости, только из-за ранения и проводил какое-то время, иначе меня бы в кабинет не затащили. Так что, товарищ Рулев, вы можете воспользоваться телеграфом?

– Конечно, пойдемте вместе, – тут же согласился Рулев и пригласил меня.

– Эх, братец, меня тут уже столько раз убить хотели, что чего-то я опасаюсь, – засомневался я. Мало ли, чего мне тут наплести могут, лишь бы поставить в невыгодную ситуацию, я дал понять, что не поведусь на уговоры.

– Я всех отправлю по местам, оставшихся попрошу убрать оружие. Не стоит волноваться, товарищ, ситуация и правда непростая, необходимо разрешить ее как можно быстрее. Вон до чего уже дошло! – искренность в его словах проглядывала отчетливо, да и мне не хотелось думать, что меня хотят опять обмануть. Ну должны же и мне наконец попасться хорошие люди?

– Давайте так, ребята, за спиной у нас чтобы никого не оставалось, и оружие я не сдам, тогда пойдем вместе. Идет?

– Да как хотите, – вновь легко согласился Рулев и приглашающим жестом поманил меня за собой в коридор.

– Тай, иди первым, – наклонившись к мальцу, тихо сказал я. Вряд ли решатся стрелять в мальчишку, а у меня будет лишняя секунда на ответ.

Но приключения, похоже, наконец-то закончились. Нас действительно проводили в комнату с телеграфом, и уже через десять минут мы уселись за стол в ожидании чая. Телеграмма ушла, надо ждать ответа, а чтобы скоротать время, Рулев, местный начальник гарнизона, предложил напоить нас чаем. Червячок сомнения вновь было проснулся, но я отмахнулся, не станут нас травить, телеграмму-то уже отправили, текст я проверял лично. Рулев будет ждать ответ и легко отдаст приказ на наше уничтожение, ежели что-то такое будет в ответе из Москвы.

– Как же вы здесь оказались, товарищ...

– Воронцов моя фамилия, если что, – подсказал я.

– Точно, я помню, что с птицами что-то связано, но боялся ошибиться. Так как, товарищ Воронцов?

– История, уважаемый начальник гарнизона, не на одну чашку чая, – протянул я.

– Да если надо, нам и самовар притащат, хотите?

– Мальчика покормите, пожалуйста, я как-нибудь позже. Нас в яме долго держали, прежде чем сюда доставить, неделю почти не кормили.

– Разберемся! – довольно жестко пробормотал Рулев и отдал приказ одному из солдат, что стояли возле дверей в коридоре, принести обед.

В этот день мы долго болтали с начальником гарнизона Рулевым, и мне было интересно, все же ничего не знаю о том, что в стране происходит, да и самому бывшему моряку небезынтересно послушать о моих похождениях. Ответ на телеграмму пришел довольно быстро, как пояснил Рулев, он даже удивился, что настолько быстро. Текст был простым и одновременно исчерпывающим.

«Именующего себя краскомом Воронцовым задержать. Самим ничего не предпринимать. Относиться вежливо и без провокаций. Ждите товарищей из Иркутска».

Рулев, прочитав, почесал затылок и растерянно произнес:

– Понимай, как знаешь! То ли задержать, то ли вежливо?

– Вы, товарищ начальник, просто не поняли, что в телеграмме не станут расписывать и раскладывать все по полочкам. Раз приказано ничего не предпринимать, значит, допрашивать не стоит, правильно? Задержать – значит, просто никуда не отпускать, за это говорит и требование о вежливом обращении. Все просто. Мы с мальчиком не собираемся усложнять вам службу. Мы и в яме не бузили, хотя и слышали в разговорах охраны о желании шлепнуть нас, чтобы не заморачиваться.

– Ну, у коменданта вы знатно пошумели, – возразил Рулев.

– Это другое, товарищ Рулев, – покачал я головой. – Когда на меня направляют оружие, я начинаю нервничать. Я ведь просто попросил его связаться с начальством, ничего более. А он не захотел разбираться и решил закончить дело простым, как ему казалось, способом. Не вышло. А уж почему эти двое с ходу стрелять стали, вообще не понимаю, – развел я руками. – Ведь это именно они застрелили коменданта, а не я.

– Да, это наши люди поняли, разобрались уже, мне доложили. Причины их поведения еще предстоит выяснить, с чего они умом тронулись, но мы, кажется, понимаем почему. Есть у нас тут небольшие заморочки, в центр не докладывали, хотели сами разобраться, да вот не успели.

– Что-то серьезное?

– Извините, товарищ Воронцов, но я предпочту не сообщать вам, – сделался вновь очень серьезным Рулев, аж брови сдвинул, – это наше дело, сами решим.

– Я и не настаиваю, – пожал я плечами, – просто поинтересовался. Забудьте.

Гулять нам не разрешили, Рулев пояснил, что это для нашего же блага, ибо вдруг еще кто-то захочет пострелять. Я, подумав, согласился. Кормили сносно, главное, что вообще кормили, с расспросами не приставали, так что мы просто ждали приезда тех, от кого и будет зависеть наша дальнейшая судьба. Нескромно, конечно, но я рассчитываю все же на благожелательное отношение, все же не последний человек, хоть и не в руководящих органах, но армия тоже своего рода руководство.

– Товарищ Воронцов! Товарищ Воронцов! – зашумели за дверью на третий день нашего пребывания в гостях в славном городе Верном. Точнее, в его крепости, но она не менее славная. Тай вскинулся, он еще спал, было ранее утро, я лишь приоткрыл глаза.

– Что случилось? – нехотя откликнулся я.

– Вас зовут! – было мне ответом, и пришлось все же подниматься. Эх, сон такой чудный снился, Натали как наяву... А что она вытворяла...

– Идем! – бросил я и жестом показал Таю одеваться.

Снаружи нас ждал... Нет, не конвой, охрана. Мы уже привыкли, что выходить нам нельзя, но и опекают нас ненавязчиво, как будто и правда охраняют. Не говоря ни слова, молодой парнишка, узкоглазый, киргиз, что ли, поманил за собой. Кстати, я тут с ними встречался, многие по-русски шпарят лучше меня.

Привычный кабинет – много здесь бывал за эти дни, помещение товарища Рулева – в этот раз встретил гомоном и суетой.

– Товарищ командир... Николай Васильевич...

Первый, кого я увидел, был казак Бурмистров, собственной персоной. Здоровяк кинулся ко мне, обнимая могучими лапами и сжимая так, словно хотел задушить.

– Э-эй, медведь, задушишь же! – слабо воспротивился я, ни капли не шутя. Вокруг все голосили, успел разглядеть нескольких знакомых мужчин, точнее, казаков. Все были чему-то усиленно рады, словно ящик золота нашли. Казаки, они такие, хабар для них дело первой важности. – Вы чего лыбитесь-то?

– Эх, Коля, если бы ты знал, как же я рад, что ты нашелся... – вместо ответа пробасил Григорий, при этом не разжимая объятий.

– Все, Гриш, хватит уже, отпусти, – пришлось даже одернуть казака. Тот нехотя разжал свои клешни и сделал короткий шаг назад.

– Мы ж два месяца за границей ползали, приказ был без тебя не возвращаться, а ты словно под землю провалился, ни тебя, ни старика того странного, у которого тебя ребятки сгрузили! Где ж ты был-то?

– Да у него и был, – пожал я плечами, – сначала лечил он меня, затем учил. Пришло время, отпустил.

– Что значит, – Гриша вылупил глаза, – отпустил?

– Гриш, когда тебя твоему ремеслу учили, отпускали гулять?

– Какое там, – нахмурился, явно вспоминая молодость, казак и махнул рукой, – только спать, да когда на работу с отцом ходил, а так нет, все время на коне и с шашкой! – последнее он высказал очень горделиво.

– Ну вот и старик Ван Ли, услыхав мою просьбу об обучении, взял слово, что не сбегу, пока сам меня не отпустит.

– И как, научил? – а теперь явно заинтересовавшись, Григорий посмотрел на меня внимательнее.

– Есть такое, но это скорее для жизни, а не для убийства людского племени. Хотя и не без этого. Понимаешь, не всегда правит сила, даже больше скажу, сила часто мешает. Я пересмотрел свои принципы и теперь многое нахожу пустым.

– Ну не знаю, мне тут успели доложить, что ты, только появившись, влез в серьезную передрягу и вывернул местное дерьмо наружу.

– А это, Гриш, обратная сторона моей души... За столько лет войны быстро-то не отвыкнешь! – и я сам, и все присутствующие засмеялись.

По приезде казаков поднялась нездоровая суета, все вокруг проявляли нешуточную активность, старались быть полезными, но выходило все наоборот. В конце концов мне все это надоело, и я просто потребовал отвести нас с Таем куда-нибудь, где есть вода и кровати. Хотелось вымыться и улечься спать, часов на десять. Приключение, наконец, кончилось, и усталость, накопленная за все прошедшее время, дала о себе знать.

Оставили нас в покое, в принципе, довольно легко, тут вообще, как появился Гриша, все пошло быстро и легко. Из крепости нас никуда не увозили, предоставили хорошую комнату, большую и светлую, чисто убранную, и притащили еды. Также, наконец, мы с моим новым молодым другом по очереди вымылись, два солдата таскали нам горячую воду, а плескались мы в больших кадушках. Как бы я ни устал, но встал рано, едва ли позднее семи утра, и тотчас был атакован солдатом, появившимся словно по звонку.

– Товарищ Рулев приказал доложить, как только вы проснетесь, – объявил солдат и замер, словно ожидая ответа.

– Ну, – пожал я плечами, сладко потягиваясь, – так и выполняйте приказ, товарищ боец, – хихикнул я. Солдат тут же умчался, а нам притащили завтрак. Тай еще тер кулаками глаза, когда я допивал чай с булочкой.

– Тай, завтракай и собирайся, скорее всего, мы вот-вот уедем отсюда.

– Куда?

– Далеко, Тай, очень далеко. Там меня ждут друзья и любимая женщина, а также мой маленький ребенок... – Я задумался. Не то чтобы я раньше не вспоминал о Натали и ребенке, просто старался не думать. Такие мысли здорово расшатывают психику.

– Я понял, – мальчик, словно покоряясь судьбе, коротко поклонился, все же он китаец, – я могу остаться здесь...

– Ты не слышал меня, Тай? Я сказал – едем вместе! Тебе нужно учиться, ты будешь жить в нашей семье столько, сколько потребуется. Ван Ли просил заботиться о тебе, я не разочарую старика, он сделал правильный выбор. Я здорово к тебе привязался, ты дорог мне, поэтому, мое решение не обсуждается.

– Я готов следовать за вами.

Мальчик реально испугался, что станет для меня обузой.

– Тай, прекрати, слышишь? Ты мне словно сын, я никогда тебя не брошу. Ты веришь мне?

– Да, – ни на секунду не замешкавшись, затараторил Тай, – я верю тебе.

* * *

Поездка в Москву на поезде заняла целых две недели. Мы тащились с ужасно медленной скоростью, постоянно останавливаясь и чего-то выжидая. Было скучно, но ехавшие с нами казаки Бурмистрова здорово скрашивали наш досуг. Первые два дня в пути пролетели незаметно, я впитывал как губка все новости от Гриши о происходящем в стране.

Война, беспощадная, нелепая Гражданская война практически закончилась. Тут все неоднозначно, но тех формирований, армий и фронтов, как в моей истории, уже не было. Трудно сказать, что послужило причиной, мои знания, переданные нужным людям, мои личные достижения в устранении главных действующих лиц или что-то третье. Красная армия нанесла белым несколько чувствительных поражений и осадила оставшиеся соединения в городах на Дальнем Востоке и в Крыму. Штурмы не производились, белым предлагали сдачу, надеясь сохранить жизни тысяч мирных горожан. Где-то получалось, где-то, в основном на Дальнем Востоке, казачки еще ерепенятся, не желая признавать свое поражение. Но в основном ситуация мне нравилась, не будет еще нескольких лет резни, я в этом уверен.

Бурмистров плохо был осведомлен о гражданской стороне вопроса, а меня очень интересовала политика и ситуация во власти. У руля – партия большевиков, старший вроде как Сталин. Гриша не лез в эту кухню. А вот касаемо армейского начальства немного прояснил. Главный со стороны армейцев – Антон Иванович, как руководитель Генерального штаба. Наркомом по военным делам – Дзержинский. Эти двое сумели сработаться и ведут страну к выходу из уничтожающей бойни.

Гриша рассказывал о многом, что-то меня впечатляло, что-то настораживало, но уверенность, что страна идет в верном направлении, у меня сложилась стопроцентная. Из слов плохо понимавшего партийную кухню Григория выходило, что Коба действительно подгребает власть под себя. Ведь известно же, что единоличной власти у него не было, особенно в первые годы после революции. Посмотрим, чем все эти преобразования грозят лично нам.

Москва встречала дождем, но теплым и быстро прошедшим. Сразу с вокзала, а нас, на удивление, встречали, повезли в главный штаб. Бурной встреча не была, но внимание оказали, на троих бы хватило. Все поголовно высшие руководители армии были поражены моей историей о чудесном спасении, желали всяческих благ и особенно здоровья. Покорно принимал все эти пожелания, кивал и улыбался, а сам думал, скорее бы домой отпустили.

– Товарищи командиры, мне кажется, товарищ Воронцов устал с дороги и хотел бы отдохнуть, – наконец взял слово мой покровитель, Антон Иванович Деникин. – Как вы сами только что отметили, Николай многое пережил, преодолел долгую и трудную дорогу, чтобы сейчас стоять перед нами. Давайте отпустим его домой, тем более что там его ждет самый лучший подарок из всех, что человек может получить за свою жизнь, – Деникин хитро подмигнул мне, а я ушел в себя. Интересно, кто родился, ведь до сих пор никто не сказал!

Бывшие генералы и полковники Царской армии начали расходиться, хлопали на прощание по плечам и жали руку. Надо же, сколько тут их собралось, я и половины-то не знаю. И кстати, переборщил я с генералами, тут все больше бывшие штабс-капитаны и подполковники, даже бывшие поручики есть, теперь, правда, в генеральских званиях и должностях. Вообще, настоящая чехарда со всеми этими званиями. Сначала вроде утвердили те смешные большевистские названия всякого рода – комкоров, комдивов, комбригов и прочих «комов». Приняли новые знаки различия, всевозможные нашивки и шевроны с галунами. Потом, неожиданно, начали раздавать звания из «прошлой жизни», генералов, полковников и прочих. Погоны, правда, никто не носит, возможно, и не нужны они пока, но чудно как-то. Я вот отзываюсь на звание полковника и краскома, а должность у меня, бывшая правда, аж комбриг, а по руководству школой и вовсе старший инструктор. Как это совместить – ума не приложу, но придержавший меня на выходе за рукав Деникин, думаю, прояснит чуть позже.

– Коля, очень многое нужно обсудить, очень многое. Столько всего накопилось, в двух словах не передать. Я предвижу твой ответ и предвосхищу его. Никто и никуда тебя отправлять не собирается, у тебя отпуск, если только товарищ Сталин лично не потребует его отменить, я своей властью никому не дам его прервать. Ты и твои люди выполнили очень важные и нужные задания, вы все достойны самых высоких наград, но все это позже, сейчас иди домой, мой шофер тебя отвезет. Когда будешь готов поговорить, только позвони. Но разговор этот очень нужен, очень, – Деникин был красноречив и одновременно противоречив, аж смех вызывал. Вроде говорит, что не трогает меня, отпуском помахал перед носом и тут же просит позвонить как можно скорее.

– Антон Иванович, дайте пару суток и просто приезжайте в гости, – чуть подумав, ответил я, – у Натальи неплохой кабинет, вы его уже видели, думаю, там мы спокойно сможем обо всем поговорить. Если меня, конечно, из дома не выгонят...

– Я очень рад, что ты все понимаешь, впрочем, как и всегда. Знаешь, после того, что произошло в прошлом году с тобой, я много думал. О тебе, Коля, думал. Раньше, в прежние времена, существовало такое понятие, как настоящий солдат. Подожди, не перебивай, – видя мою реакцию, бывший царский генерал поднял руку, – так вот, настоящие солдаты – это исправные трудяги, всецело преданные присяге и командованию. И ты – не такой. Кроме настоящих солдат существовало еще одно, можно сказать, звание. ВОИН. Это одиночки, люди, способные единолично решать сложнейшие задачи, одновременно нарушая все устои и приказы. Противоречия? Да, ты именно такой, весь из противоречий, но это и есть залог успеха всех твоих действий. Ты – ВОИН, и это прекрасно, Коля. Отправляйся к семье, думаю, Натали будет счастлива. Кстати, смотри не напугай сильно, она ведь до сих пор ничего не знает. Это, кстати, приказ товарища Сталина, до твоей жены довели сведения о важности твоего задания, а также о том, что сроков по выполнению нет, а следовательно, ты все еще находишься на задании. Уж извини, я лишь выполняю приказ, я, Николай, как раз являюсь солдатом, а не ВОИНОМ.

Мы вместе посмеялись над каламбуром заслуженного командующего Генеральным штабом и разошлись. Я направлялся туда, где меня ждало СЧАСТЬЕ!

И оно действительно меня ждало, хотя и пришлось немного понервничать и даже защищаться.

– Ты – бессовестный человек, Воронцов! Ты оставил нас одних на целый год!!! Я несколько раз тебя похоронила, а теперь ты являешься, такой весь цветущий и улыбающийся... У меня слов нет!

Когда на звонок в дверь отреагировали, я был готов ко всему, но не к таким жестким упрекам. Растерявшись поначалу, я потерял инициативу, и дальнейшее происходящее было следствием моего ступора. Натали была прекрасна, как бывает прекрасна женщина, совсем недавно ставшая матерью. Волосы подняты наверх и заколоты на затылке, люблю, когда шея у женщин открыта, это подчеркивает их стройность и грацию. Моя любимая была в красивом тонком халатике, излишне тонком, я бы даже сказал, разве что непрозрачном. Ее тонкая точеная ручка махала пальцем у меня перед носом, а я лишь смотрел на нее, как дурак, и улыбался.

– Что, даже сказать нечего в свое оправдание? – расслышал я наконец, отвлекшись от своих мыслей.

– А-а-а...

– Воронцов, ты говорить разучился? – Наталья вперила свой жесткий взгляд в мои глаза и ждала ответа. Случилось чудо, меня внезапно спасло появление третьего лица, не менее дорогого для меня.

– Дядя Коля! Дядя Коля! – сверху, по лестнице, буквально прыгая через ступеньки, неслась моя приемная дочь Мария.

– Привет, моя дорогая! – произнес я, принимая в объятия девочку... Точнее, уже девушку, я с удовольствием ее поцеловал и крепко обнял. Я здорово к ней привязался с того времени, как отбил от пьяных морячков, она действительно мне как дочь. – Хоть кто-то меня ждал и встретил с любовью... – выдохнул я и тут же пожалел о сказанном. Сзади меня просто огрели по спине, несильно так, но злобно, и пришлось обернуться.

– Ну ты и наглец! Как у тебя только наглости хватает такое говорить! – Натали была похожа на фурию, вот-вот вцепится в лицо, а то и придушит.

– Прости, родная... – только и смог сказать я, так как слов просто не было.

– Дядя Коля, а у нас тоже скоро будет маленький... – огорошила меня Мария.

Евпатий Коловрат! Она сама еще ребенок!

– Маш, не рано вам?

Девочка насупила брови, надула розовые щечки и хотела уже что-то этакое мне сказать, но я поднял руки.

– Я не против, это ваше дело, не ругайся!

– Если так получилось, чего уж теперь говорить, – внезапно спокойным голосом проговорила Натали, а Маша только шумно выдохнула.

– Естественно, – согласился я.

За всеми этими разборками я чуть не позабыл еще об одном человеке, прочно вошедшем в мою жизнь. Тай, слушая и видя, как ругается Натали, казалось, хотел провалиться на месте. Он так слился со стеной, что его никто не замечал.

– Дорогие мои, познакомьтесь с нашим новым членом семьи, – сказал я буднично и махнул рукой мальчику-китайцу. – Тай, иди сюда, не бойся, тетя Натали больше не станет ругаться, по крайней мере не сейчас.

Натали уже набрала воздуха в легкие, чтобы возмутиться, но не стала. Вместо этого и она, и Мари уставились на китайчонка. Мальчик... Блин, он реально боялся всего вокруг. Обстановка для него незнакомая, его все пугает, ведь он ничего такого в жизни не видел.

– Его родители погибли, один хороший человек спас его, выходил, а затем этот мальчик спас меня. Так что, дорогие мои женщины, это новый член нашей большой семьи, вот как хотите! – сказал я и выдохнул.

– Дядя Коля, у нас одна комната свободная, он может жить у нас, у вас ведь маленький... – тут же проявила внимание и самостоятельность Мари.

– Он и нас нисколько не стеснит, как тебя зовут? Тай? Я правильно поняла? – Натали присела перед мальчиком с самым добродушным видом. Тай робко, боясь сказать лишнее, посмотрел на нее, затем на меня и произнес:

– Да, меня зовут Тай.

– Пойдем, я покажу тебе комнату, где ты будешь жить, – Натали взяла мальчика за руку и пригласила пройти за собой.

– Дорогая, а мне покажут наконец самое драгоценное, что есть на свете?

И моя благоверная наконец растаяла. Красиво улыбнувшись, сверкнула глазами и посторонилась, пропуская меня в квар– тиру.

– Пойдем и ты, – мягко сказала она таким сладким голоском, что я мгновенно забыл о неприветливой встрече.

В спальне, в маленькой колыбельке тихо посапывал какой-то сверток. Присмотревшись, пришлось вытереть глаза, разглядел чудесный милый курносый носик, он один и просматривался из этого кокона.

– Тебя не было, и неизвестно, вернулся бы вообще, – как-то виновато прошептала Натали, – я назвала Сашей, не знала, понравится ли тебе, поэтому не обессудь.

– Да все отлично, Сашка, так Сашка, – весело, но так же шепотом ответил я, не отрывая взгляда от ребенка. – Александр – защитник народа!

– Тогда уж, – вновь хитро улыбнулась супруга, – защитница!

– Да ладно? – я с удвоенным вниманием принялся разглядывать личико ребенка, нет, слишком упакован и слишком мал, чтобы отличить мальчика от девочки, да и опыта у меня не сказать чтобы много.

– Ты не рад? Хотел сына?

– Почему ты так решила? – поспешил оправдаться я за свою несообразительность.

– Ну ты ж сразу решил, что у нас мальчик, – пожала плечами Натали, – мужчины всегда хотят сыновей.

– Зря ты так говоришь, девочка – это чудесно. Мальчишку обычно хотят из-за продолжения рода, многие думают, что с девочкой им нечего будет делать, но... Я очень рад, что у нас дочка, поверь. Тем более что мы еще не старые...

– О-о, – всплеснула руками Натали, – не раньше, чем через пару лет, раньше и не подходи! Мне нужно время, чтобы вновь решиться на такой поступок.

– Прости, не хотел обидеть, – я повернулся к жене лицом и, протянув руки, обнял ее. – Тяжело было?

– Носить, – пояснила супруга, – сами роды прошли быстро, я даже удивилась, думала, будет сложнее. Врач хороший был, супруга Антона Ивановича меня отвела к нему, очень хороший дядечка.

– Не забывали тебя?

– Да ты что! Антон Иванович заезжает чуть не каждый день!

– Всегда считал его хорошим человеком. – А про себя подумал: «Как же все-таки хорошо, что удалось его перетащить на нашу сторону, возможно, именно он ключ вообще ко всем изменениям в стране!»

Все это время, пока мы разговаривали с Натали, Маша тихой мышкой сидела в кресле возле люльки с ребенком, и, заметив ее взгляд, я осторожно показал жене на девушку. Маша стала совсем взрослой, этот взгляд лишь подтверждение моих домыслов. Да, на мой взгляд, человека из двадцать первого века, она еще ребенок, но сейчас несколько другие нравы, да и ситуация так сложилась... Что же теперь, сопротивляться всему происходящему?

За всеми этими смотринами я вновь чуть не забыл о своем подопечном. Вот ведь, то девочку Марию тогда нашел, теперь вот – Тай. Бедный ребенок сидел тихой мышкой в коридоре, боясь моргнуть. Как позже он мне рассказал, его очень напугала моя Натали. Напугала реакцией на мое внезапное появление. Когда я затащил его к нам в комнату и объяснился с супругой, его быстренько покормили и показали, где он будет спать. Завтра я отвезу его к нам в школу, там, помимо военной науки, есть и преподаватели различных дисциплин. У нас ведь как? Присылают бойцов из частей, а они ни читать, ни писать не умеют, вот и познают сразу и военное дело, и грамоту. В простую школу отдавать не хочу, мальчика могут затравить, а еще он может дать сдачи, сильно дать. Пусть пока начнет обучение в нашей военной школе. Старый ему поможет обосноваться, а потом посмотрим.

Вечером со службы вернулся Иван. Вот кто был рад встрече! Обнимая меня, не переставая что-то говорить, он буквально прыгал вокруг, находясь в возбужденном состоянии. Мальчишка. Повидавший за свою короткую жизнь много страшного, бывавший в таких переделках, какие и в дурном сне не видели девяносто процентов населения планеты, сейчас он радуется, и его радость передается всем вокруг.

– Малой, что в школе, потери большие? – завел я разговор о службе, когда мы уединились поболтать. Натали в это время укладывала дочку спать.

– Среди «быстрых»... – так мы в школе называли тех бойцов, кого нам присылали подтянуть навыки. Эти солдаты занимались у нас по два-три месяца и уезжали в свои части, чтобы стать в них младшими командирами. Наиболее верное сравнение – школа сержантов.

– Не знаю, сам понимаешь, нам никто не докладывает, а о наших... – Малой чуть задумался, – двадцать семь стрелков за прошлый год.

– Много, – покачал я головой, – их что, в пехоту ставят, что ли?

– Все от командиров зависит, сам помнить должен, еще по прошлой войне. Как приходилось доказывать, что подготовленный стрелок – это не просто рядовой боец пехоты... Но ведь не все командиры это понимают, увы.

– Я подниму вопрос, позже, когда вернусь на службу.

– А ты вернешься?

– А почему нет? Да и что мне, дома сидеть, что ли?

– Ну ты повоевал свое, можно и отдохнуть.

– Отдохнем, Ваня, когда все это закончится. Впереди мирная жизнь, не навсегда, но думаю, лет двадцать, или около того, нам дадут пожить.

– Все же, думаешь, будет новая война? С Германией, как ты и рассказывал?

– Теперь, Вань, после всего, что я с вашей помощью изменил, уже неизвестно. Может, с Германией, а может и с наглами, как знать, кому мы больше всех упремся как кость в горле.

– Я твою просьбу выполнил, знаю точно, кто пытается влиять на товарища Сталина и мешал тебе, – заговорщицки подмигнул мне Ванька.

– Завтра, давай-ка спать собираться, завтра поговорим.

– Завтра так завтра, – пожал плечами Малой, – вот товарищ Сталин тоже не принял меня, когда я просил, уехал, а теперь в госпитале лежит.

У меня челюсть упала.

– Не понял?

– Чего? А-а-а, – встрепенулся Ванька, – так он уехал в свою Грузию, подстрелили его там.

– Малой, как это произошло? Он что, без охраны был?

– Была, – отмахнулся мой друг, – не успели. Как мне рассказали, там все быстро произошло. Маму его жаль, погибла.

– Ни хрена себе новости! А в каком он госпитале?

– Как состояние позволило, сюда перевезли, на бронепоезде.

– Я с утра к нему схожу, узнать нужно, как и что теперь, – задумчиво проговорил я.

– Так вроде ничего не поменялось. Белых добиваем, да и нет их уже, небольшие банды, больше грабят и убивают, чем против нас воюют. Наши ребятки работают сейчас очень удачно, из засады, сам понимаешь, одно удовольствие работать таким, как мы.

Я попрощался с Ванькой, пребывая в раздумьях. Как такое могло произойти, почему? И кто же теперь партией и страной рулит? Одни вопросы...

Частично на мои вопросы ответил Деникин. Именно к нему поутру первым делом я и заявился. Напугав командующего своим видом и кучей вопросов, заставил против обыкновения спокойного генерала повысить голос.

– Что ты кричишь, Коля? Успокойся уже и давай по порядку. Иосиф Виссарионович в госпитале, идет на поправку и норовит сбежать от докторов. Произошло нечто такое, что мы предвидели, но он воспротивился нашим рекомендациям, и вот результат.

– Как это произошло? Почему он поехал в Грузию? – вопросы из меня сыпались один за другим.

– У нас проблемы с Украиной и Грузией, остальные окраины некогда нашей огромной страны пока более или менее спокойны. С первой все несколько проще, там украинские националисты решили, пока у нас до них руки не доходят, взять власть и отделиться. Они это и в семнадцатом пробовали провернуть, и вот опять. Прошлый раз у них все сорвалось из-за нашего наступления, они-то на немцев рассчитывали, а не получилось. Теперь там воду мутят поляки, которыми управляют англичане, ничего нового. На Украину отправлены войска, и хоть жесткими методами, но мы подавим этот бунт. А вот Грузия... Там местечковые князья захотели большего. Прихватили чуть не весь Кавказ и заявили о своей власти на всей этой территории. Начали распродавать российское имущество направо и налево, отдавая за взятки месторождения нефти, заводы. Англичанам только это и нужно было, поэтому туда и поехал товарищ Сталин, решив, что в родной Грузии он порядок навести сумеет. Да только плевать на него там хотели, уж извини за грубость. Мало того, что они не признают власть большевиков, так еще и устроили покушение на него самого и его родственников.

– И что теперь? – совсем охренев от всего услышанного, растерянно проговорил я.

– А теперь там, – твердо ответил Деникин, – товарищ Фрунзе. Закончил с Туркестаном и туда. Со всей своей армией. Тбилиси уже взял, осталось немного, но вмешались англичане и активно мешают установлению советской власти в этом регионе. Никак, гады такие, не дадут нам войну закончить. Требуют независимости для всего этого региона.

– Мне что, в Англию съездить да убрать весь их королевский выводок? К товарищу Сталину можно попасть?

– Я позвоню и доложу, а там уж как врачи и охрана решат, – развел руками Антон Иванович. – Про англичан забудь, не хватало нам еще и с ними войну развязать. У нас только в экономике сдвиг пошел в лучшую сторону, а тут ты...

– Я думаю, – улыбнулся я, забывая об англичанах, – врачи решат в мою пользу, если только доложат кому следует. Мне нужно увидеть товарища Сталина.

– Феликс Эдмундович бдит серьезно, к товарищу Сталину пускают только проверенных людей, самых близких.

– Иногда не знаешь, кто хуже, – заметил я.

– Такое бывает, согласен, – кивнул Деникин. – Ты сам-то как? Как дома встретили, – и улыбается, гад такой. Антон Иванович прекрасно знает мою Натали, знает, как она может «встретить».

– Да нормально, не расстреляли и то хорошо. Вам спасибо за все, что сделали, без вашей помощи было бы тяжко.

– Ой, да брось, Коля. Ксения помогала, она ведь сама не так давно через все это проходила, так что никаких сложностей нам это не доставило.

– Спасибо за разговор, Антон Иванович, пойду домой. Будут новости, позвоните мне, очень прошу.

– Конечно, Коля, это не обсуждается. Да, – генерал протянул руку в моем направлении, как бы останавливая меня, – вчера я говорил о важности скорейшего разговора с тобой, но теперь думаю перенести его. После твоей встречи с товарищем Сталиным многое может измениться, и, соответственно, возникнут новые вопросы.

– Я понял вас. Вы хотели поговорить насчет наших извечных «союзничков»? Ни дна им ни покрышки. У меня есть некоторые заготовки на эту тему, но разговор сложный и долгий. Давайте и вправду подождем чуток.

– До встречи! Натали и Марии привет от нас, – попрощался со мной Антон Иванович, и я вернулся домой.

* * *

Со Сталиным я, конечно, увиделся. Феликс Эдмундович не только не стал мешать, а наоборот, доложил Кобе сразу, как к нему обратился Антон Иванович. Иосиф Виссарионович, как оказалось, очень жаждал встречи и принял меня весьма охотно. Пришлось даже на врачей шикнуть, которые хотели было прервать мой визит, заботясь о высокопоставленном подопечном. Проговорили мы тогда часов десять, два раза даже прерывались на прием пищи и процедуры для пострадавшего Кобы. Держался он молодцом, ранение было вполне серьезным, но кризис уже миновал, и будущий вождь всех народов чувствовал себя вполне сносно. Рассказал, что в первое время долго не мог успокоиться из-за утраты матери, винил во всем себя лично, позже чуть успокоился, но все равно было хорошо видно, что он действительно тяжело переносит ее потерю.

Сталина, как и прежде, интересовало будущее. Я не раз уже объяснял, что с моим вмешательством все давно идет не так, как могло идти, но он все спрашивал. В основном все его вопросы сводились к роли тех или иных личностей в определенных кругах. О ком знал, говорил, точнее, давал целые выкладки, о ком никогда не слышал, извинялся. Коба – интересный человек, а уж собеседник... Он так умело задавал вопросы, что ответы сами собой рождались у меня в голове. Вроде и не помнил каких-то фактов из жизни какого-либо человека, но благодаря наводящим вопросам вождя резко вспоминал. Как слышал когда-то одну мудрость о том, что забыть то, что знал, нельзя, просто нужно знать, как вспомнить. Как и всегда ранее, меня спасало мое увлечение книгами. Если бы столько не читал, наверное, вообще не стал бы здесь во что-то влезать. Жалею только об одном, надо было читать больше, раз в пять хотя бы, вот тогда...

В общем и целом, встреча прошла удачно для нас обоих. Я, с разрешения председателя ВЦИК, отбоярился от дальнейшего руководства войсками, ну не мое это, я ж по жизни – одиночка, куда там полками командовать. Я все стремлюсь сделать сам, лично, а это в корне неверно. Я ожидал, что придется завуалированно доносить свои мысли, но и тут Сталин оказался прозорлив. Ему очень не нравилась идея моего присутствия на фронтах. Думаю, была бы его воля, он вообще держал бы меня при себе, изредка допрашивая и давая подышать. Да это и понятно, любой бы на его месте так поступал.

Меня отправили руководить моим детищем, снайперской школой, готовить ребят, учить их не только стрелять, но и думать, это иногда важнее бывает. С радостью принял назначение, хотя и предстояло мне вернуться на службу лишь с началом осени. Мне дали продолжительный отпуск, никогда столько не отдыхал, все лето впереди, и еще бы войну закончили поскорее, вообще было бы отлично.

История пошла по другой ветке, не кардинальные, но изменения, как говорится, налицо. Будущие красные маршалы, которые в моей истории не пережили чистки тридцать седьмого – тридцать восьмого годов, сейчас на коне. Блюхер и Егоров на Дальнем Востоке успешно зачищают нашу землю и несут советскую власть на штыках тем, кто еще не осознал, что все это всерьез и надолго. Естественно, вчерашние унтера и прапорщики не сделались в один момент гениями войны, всем им очень сильно помогают те, кто в тени. Бывшие царские офицеры, а их реально очень много в Красной армии, грамотные и умелые военачальники, а вот противостоят им давно уже не те добровольческие офицерские полки, что создавались сразу после революции. Белое войско в большинстве своем состоит из тех же простых крестьян, набранных в армию под угрозой расправы и благодаря пропаганде.

Казаки тоже не очень-то стремятся воевать, как они выражаются – «за мужиков». Казаки хорошо воюют только на своей земле, да и трофеи для них это святое. Вот и вышло так, что, устранив лидеров, большевики не дали развить Белое движение в тех кондициях, каким оно было в моей истории. Да, белые и тогда проиграли, но в этот раз все случилось быстрее и, как мне кажется, с меньшими потерями для обеих сторон. А это не может не радовать.

Отпуск выдался просто замечательным, и это мы никуда не ездили, в смысле, на моря. Не время сейчас, да и опасно, сильных боев уже нет, но мало ли. Уехали на все лето в деревню, да-да, именно в ту, где я жил по возвращении из Франции. Встретили нас местные очень хорошо, помнят еще мои невеликие заслуги. А вот бабуля, у которой мы жили тогда, померла в прошлом году, жалко, хорошая была старушка.

Весь отпуск занимались только отдыхом, хоть и смотрелось со стороны это довольно странно для местных. В их представлении, в деревне пахать нужно, а мы тут отдыхаем, купаемся, гуляем по лесу и рыбу ловим, но никто открыто ничего не говорил, не возмущался. А нам просто хотелось отдохнуть и пожить спокойно.

Отпуск был действительно необходим, я понял это уже через неделю. Сейчас, когда война для меня закончилась, я осознал, наконец, как я устал и, главное, как болит мое многострадальное тело. Ранения дают о себе знать, даже в будущем, с более или менее хорошей медициной это было проблемой, а уж сейчас... Конечности, которые подвергались порезам и серьезным рассечениям, постоянно немели, пропадала чувствительность, а это очень неприятно. Пулевые болели внутри, не знаю, что там такое, возможно, связки или мышцы плохо срослись и иногда беспокоили. Из-за этих гребаных ранений пришлось почти отказаться от любимого занятия – купания. В воде сводило ноги, болело все тело, вообще, холод меня просто убивал. Сходишь искупаться, а после сидишь с горячим чаем и, укутавшись в шинель, отогреваешься. Надо скорее приниматься за гимнастику, которой меня обучил Ван Ли. Ведь там, у него в долине, я явственно чувствовал облегчение после его процедур, значит, уменьшить болевые ощущения все же возможно, нужно только заставить себя заниматься, а это весьма непросто, да и болезненно. И, конечно, вся эта гимнастика не панацея, нет такой таблетки, примешь и все прошло. Пока занимаешься – живешь, то есть все эти процедуры со мной до конца жизни, если, конечно, я хочу пожить подольше.

Дочурка растет, маленькая совсем, конечно, но это, как говорится, проходит со временем. Соорудил для нее коляску по образцу из будущего, все, кто видел, пребывали в восторге. А меня, что называется, поперло. Перестав прибедняться, начал проектировать то, что можно произвести уже сейчас, с существующим уровнем развития предприятий. Плевать, что это чьи-то открытия, хочется скорейшего появления многих вещей. Что говорите, патенты? Не, не слышал. Это мы будем первые, кто выпустит холодильник, кондиционер и посудомойку. Эх, да мало ли чего я вспомнить смогу, дали бы только время и нужных людей в помощь, а там уж я не подведу. Надо завершать службу, права моя ненаглядная, хватит уже убивать и стараться, чтобы не убили меня, надо и просто пожить, как люди. Дадут или нет, это второй вопрос, главное, надо начать, а там, глядишь, и заживем!

– Товарищ генерал, разрешите доложить? – В кабинет, простенький, совсем небольшого размера, в котором, кроме четырех шкафов с книгами, двух кресел и письменного стола, ничего не было, заглянул молоденький сержант. Парень был из прошлогоднего выпуска разведшколы, но из-за своей уникальной способности запоминать все и вся получил назначение на должность секретаря при начальнике объединения школ спецназа при Главном Разведывательном управлении. Да-да, начальник, это я и есть. На дворе тридцать первый год, прошло целое десятилетие, как закончилась Гражданская война. ВКП(б) окончательно взяла власть в стране и стремительно, как бы и не быстрее, чем в известной мне истории, начала поднимать страну. Здесь также не обошлось без чисток и так называемых репрессий, но масштабы несопоставимые. Здесь действительно убирали врагов, обычных преступников, людей, кто попутал берега и желал лишь одного – беспредела. Ликвидаций было очень мало, в основном виновных просто отправляли на принудительные работы, благо мест для этого в нашей огромной стране хватает. Тысячи рудников, лесоповалов, шахт и прочего требовали рабочих рук, ну и вождь, не раз слышавший от меня о бесполезности расстрелов, принимал решения очень взвешенно. Да и зачем расстреливать нерадивых назначенцев, вся вина которых в недостатке образования?

Выдвинули человека, поручили дело, а он не справляется. Человек, в связи с отсутствием знаний, просто не смог правильно оценить объем работ и взялся за неподходящее для него дело, исходя лишь из собственных амбиций. Ну а кто же не захочет быть начальником?! Так и вылезали постепенно на свет те, кто действительно что-то знает, понимает и учится работать, а не карьеристы, способные только липовые отчеты строчить. Этим грешна наша страна, мы горазды выдумывать тысячи правдивых отмазок, но не станем просто и честно выполнять работу. Грустно это и переломить вряд ли удастся, наш менталитет нам же и мешает.

В двадцать втором товарищ Сталин вызвал меня в Кремль и предложил работу. Ага, эффективный менеджер начала двадцатого столетия. Естественно, это не было предложением в прямом смысле этого слова, Сталин общался со мной в свойственной ему манере.

– Есть мнение, товарищ Воронцов, назначить вас начальником, заведующим сетью наших разведшкол по всей стране. Что вы думаете об этом? – Не в первый раз я видел, как этот человек, будучи еще вполне здоровым и даже молодым, хитро прищурив глаза, уставился на меня, оценивая.

– Так у нас же, кроме нашей школы под Москвой, других нет? – высказал я первое, что пришло в голову.

– Нет. Вот и нужно создать такие школы, – сказал поучительно, указав на меня рукой с папиросой. – Есть мнение, что выпускники вашей школы отлично себя зарекомендовали во время войны с белогвардейцами и противниками советского режима. Поэтому мы решили увеличить число школ и выпускников соответственно. Политическое управление у нас есть, должно быть и силовое, а ваши методы, товарищ Воронцов, оказались наиболее полезными. В каждом регионе нашей необъятной родины должны быть открыты такие заведения, в будущем нам предстоят многие испытания, и мы должны быть готовы. Как ви считаете, товарищ Воронцов?

– Абсолютно согласен, товарищ Сталин, – кивнул я в подтверждение своих слов. – У меня только один вопрос: я должен буду готовить людей и для работы за границей?

– Ми обсуждали этот вопрос, понимая, что он у вас возникнет. Ви зарекомендовали себя отличным специалистом внутри страны, а для работы за границей у нас есть более подходящие люди. Не обижайтесь... – Сталин решил, что я обиделся? Смешно, да я только «за»!

– Товарищ Сталин, я не сомневаюсь в решениях партии. Вы правы, для работы за границей нужны особые качества, даже, я бы сказал, особый склад ума и характера.

– Именно так, Николай Васильевич, именно так. Ви честный и открытый человек, безупречный исполнитель, а там... Как бы неприятно это ни звучало, но там нужны подлецы. Да, для работы за границей нужно уметь притворяться, мимикрировать, подстраиваться под условия и отдельных людей, эта работа не для вас. Вы ведь не обижаетесь на то, что ми так решили? Нам кажется, эта работа не для вас.

– Да что вы, товарищ Сталин, – потупился я, – я и сам это знаю. Учитывая мою горячность, я не смогу спокойно работать с врагами, а предпочту их уничтожить. Там требуются другие люди, я вам рассказывал об уникальных операциях и людях, которые их проводили.

– Все это учтено, – кивнул Сталин, – ты очень помог мне, Николай, без преувеличения! – Сталин перешел на «ты», а это значит, он доверяет и выражает искренность. Это чувство проявляется у него крайне редко, надо ценить оказанное доверие, и я ценю.

– Я очень рад, что смог быть полезным, – чуть наклонил голову я, – если можно, хотел бы узнать, мне самому разработать систему школ и учебного процесса?

– Вам предоставят некие наработки, скорее даже рекомендации, а дальше вы сами. У вас будут широкие полномочия, все вопросы, включая хозяйственные, только через меня. В создаваемом Главном Разведывательном управлении ваше подразделение получает номер «девять». Кроме создания школ подготовки кадров, на вас ложится подготовка кадров для охраны особо важных персон. Именно ваши бойцы развиты настолько широко и уровень их подготовки настолько высок, что лучшего нам все равно не найти. Ведь если ваши люди знают, как убрать цель, значит, они лучше, чем кто-либо, знают и как уберечь от нападения. Как ты считаешь, я прав?

– Так точно, товарищ Сталин, – вновь коротко кивнул я.

– Детали получите в приемной у моего секретаря, изучите хорошенько все рекомендации, объем большой, поэтому даю неделю, после чего жду на доклад с выводами.

– Разрешите идти?

– Иди, Николай, и... – Сталин взял паузу, посмотрел в пол и вновь поднял глаза на меня: – Ты не обижен, что тебя сняли с действующей армии?

– Ни в коем случае, товарищ Сталин. Вы прекрасно осведомлены о моем здоровье, его уже не скрыть. Боец из меня уже не тот, что прежде, командующий вообще никакой, поэтому школы подготовки кадров... Да, думаю, это именно то, на что я гожусь сейчас лучше всего. Мне даже нравится. Люблю порядок и дисциплину, и от своих подопечных я требую этого в первую очередь.

– На эту должность тебя предложил я сам, так как знаю о тебе несколько больше, чем другие, у тебя есть опыт службы в таких подразделениях, которые предстоит создать. Вот и создавай, с нашей стороны будет любая помощь в разумных пределах, разумеется.

Вот тогда я и взялся за создание школ спецназа. Да-да, это уже не узконаправленные школы стрелков-снайперов, а конкретно – СПЕЦНАЗ. Когда-то я сам в нем служил, поэтому, что и как надо делать, а чего не надо, знаю не понаслышке, мне будет намного легче, чем тем людям, кто создавал эти структуры в моей истории. У меня «Альфа» с «Вымпелом» будут созданы в двадцатых годах, а не в восьмидесятых. В одной школе мы выпускаем в год один взвод, пятьдесят бойцов, но эти пятьдесят стоят тысячи. Каких трудов стоило найти и притащить в наши центры опытных солдат Первой мировой войны, не передать словами. Их отыскивали по всей стране, убеждали, и вот сейчас, спустя почти десять лет, у нас в резерве больше тысячи подготовленных бойцов, которые сами теперь выполняют роли инструкторов, точнее, те из них, кто не задействован в решении государственных задач, а их много.

– Да, Саша, что случилось? – спросил я у секретаря.

– К вам товарищ... полковник Терещенко...

– Кто-о-о?

Я аж подскочил на месте. Ваньку я не видел два года, он постоянно в командировках по стране, руководит, так сказать, на местах. Он моя правая рука, мне уже несколько лет не приходится выезжать из столицы, все на Ваньке лежит. Я теперь лишь административное лицо. Нет, вся организация на мне, бесспорно, но Ванька – это мои глаза и руки.

– Виноват, – секретарь чуть растерялся, но в этот момент за его спиной уже появилась знакомая мне фигура Малого.

– Здравия желаю, товарищ генерал...

– Иди сюда, черт пропащий! – Я бегом подскочил к Терещенко и обхватил его своими руками. Ванька с годами стал еще шире, причем в нем одни мускулы, и обхватить его как раньше когда-то довольно трудно.

Секретарь у меня понятливый и мгновенно исчез, не забыв прикрыть за собой дверь. Мы долго хлопали друг друга по плечам, смотрели в глаза и даже ничего не спрашивали. Я очень по нему скучал, он мне как младший брат. Что мы с ним пережили, начиная с окопов Первой мировой...

– Откуда ты сейчас? – наконец я первым задал вопрос.

– Чуть позже, командир, у меня важные сведения, но это надо передать лично Генеральному...

– Не вопрос, ты же знаешь, он меня пока принимает довольно легко. Что, «горячее» что-то?

– Очень, – Ванька даже осмотрелся, – заговор на Дальнем Востоке подтвердился...

– Ваня... – Я напрягся. Блин, неужели до сих пор не вычистили?

– Абсолютно точно. Я все слышал и видел сам. Плюс, японцы мобилизовали весь флот, готовится вторжение. Они маскируют все, как будто собираются устроить учения, но это не так.

– Я устрою тебе встречу со Сталиным, доложишь лично, незачем играть в сломанный телефон. Мне только скажи, ты что-то сделал, чтобы купировать проблему?

– Все участники заговора под круглосуточным наблюдением, я объявил готовность «номер один» по всем нашим частям Приморского края. Люди готовы и выполнят любой приказ.

– Хорошо, жди!

Связавшись с секретарем Виссарионовича, я попросил доложить о моем визите и срочности дела. Поскребышев, да, он и в этой истории появился и вновь на должности секретаря Верховного, попросил подождать. Перезвонил через полчаса и подтвердил, что Сталин примет нас через два часа. К назначенному часу мы с Терещенко были в приемной и ждали разрешения войти. Когда от Сталина вышла группа военачальников, Ваня напрягся, и это не укрылось от моего взгляда.

– Малой?

– Тот полковник, что шел среди группы генералов, был в Хабаровске месяц назад.

– И-и?.. – поторопил я Ваньку.

– Там четверо замешаны... Штаб.

– Входите, товарищи, – Поскребышев указал на дверь.

Сталин выглядел нервным. Что за разговор у него состоялся до нас, неизвестно, но было очевидно, что он на взводе.

– Значит, ви утверждаете, товарищ Терещенко, что командиры Дальневосточного округа собираются помочь японцам в нападении на СССР?

– Так точно, – не моргнув глазом, отрапортовал Иван.

– Хорошо, товарищи командиры, очень хорошо, – Сталин покивал своим мыслям и вдруг поднял голову. – Хорошо, что ваши сведения совпадают с теми, что мне принесли из НКВД. Ви принесли сведения очень быстро, значит, служба товарища Воронцова работает как надо.

– Товарищ Сталин, у полковника Терещенко есть подозрения насчет одного из членов группы, только что вышедшей от вас.

– А ви наблюдательны, товарищ Терещенко. Думаю, Николай Васильевич попал в точку, назначив вас на эту должность. Из группы командиров, вышедших отсюда, ви ведь узнали полковника Роговцева?

– Я не имею чести знать его фамилию, – ответил Ваня через короткую паузу, – но среди вышедших в звании полковника был только один человек.

– Раз уж ви так глубоко залезли в это дело, то, товарищи, вам следует кое-что подписать, для начала. – Сталин вызвал по телефону Поскребышева и что-то ему быстро сказал на ухо, тот кивнул в ответ и мгновенно исчез. – Так вот, товарищи командиры, сейчас подойдет один человек, следуйте за ним. Вам объяснят, что и как, и куда лучше не лезть, – признаться, в этот момент у меня что-то шевельнулось внутри. А ну как сейчас войдет конвой и... здравствуй, Туруханский край!

Дело, в которое залез Ванька на Дальнем Востоке, было и правда под контролем партии и НКВД. Узнанный Терещенко полковник в действительности являлся «засланным казачком» в предполагаемом логове врага. С нас обоих взяли подписки о неразглашении и мягко, что удивило, попросили не лезть не в свое дело. Вот так. Признаться честно, я был даже рад, что все так завершилось. Не придется самому все это разгребать, да и Ванька освободился и получил отпуск.

У нас обоих давно созданы семьи, у каждого по трое детей, только у меня два пацана и дочка, а у Ваньки – наоборот, две девчонки и парень. Дочери моей, Александре, вот уже одиннадцатый год идет, большая совсем, у Ваньки старший как раз мальчишка, на полгода младше моей Сашки, кстати, зовут Колей. Этот гад, я имею в виду Терещенко, назвал первенца в честь меня. Не скрою, было весьма лестно. Из-за назначения на высокую должность в первые два года я больше времени проводил в дороге, а не дома, зато потом стало легче, и Натали вполне довольна, что я постоянно дома. А вот Мари мне очень жалко, Ванька постоянно в разъездах, надо выбить ему назначение в Москве, хватит колесить по стране, чай тоже уже не сайгак. Терещенко младше меня, но совсем ненамного, позывной «Малой» он получил во время войны, тогда он и правда был совсем пацаном, ведь было это шестнадцать лет назад, очуметь, вот сколько времени я уже тут, в этом варианте истории.

– Давайте дачу снимем на выходные?

Еще несколько лет назад я подсказал Сталину идею о сдаче в наем жилья бывших дворян, и дело пошло очень хорошо. Идея состояла в том, чтобы в отличие от известной мне истории особняки и землю вокруг них не раздавали в собственность особо «выслужившимся» партийным работникам, а именно сдавали в наем. Создали организацию, которая взяла на баланс все имения и занялась их обслуживанием. Большие, настоящие дворцы были переданы под детские лагеря, лечебницы и дома отдыха, а маленькие, так называемые дачи, теперь можно спокойно снять на несколько дней для семейного отдыха. Убили сразу двух зайцев: и казну пополняем, и не допустили барства партактива.

На следующий день мы все, двумя семьями, с детьми и сумками, грузились в небольшой автобус. Его я выписал на службе, за деньги, разумеется. Автобусы, в том числе и такие, как этот, появились в этом мире также благодаря мне. На Горьковском автозаводе американцы наладили производство грузовиков еще в начале двадцатых годов, а этот автобус – уже отечественная разработка. Наши инженеры ничуть не хуже, им нужна была база, технологии и оборудование; с приходом американских инвесторов все это у них появилось. Сталин очень неохотно пускал в Союз иностранцев, но что делать, технологии-то нужны!

Ехать недалеко, под Москвой, на берегу одноименной реки места много, усадеб и бывших дворянских дач осталось достаточно. Какие-то восстановили, на других потребовалась лишь генеральная уборка, и вот имеющие желание граждане Союза вполне могут себе позволить снять на выходные такую дачу. Конечно, дворник Петя с его зарплатой не сможет это сделать, и то лишь потому, что не захочет подкопить. Наем такого вида стоит не очень дорого, осилить может почти любой гражданин. Например, эта дача, которую мы сняли сейчас и уже не в первый раз, обошлась мне в половину месячной зарплаты, но она того стоила.

Во-первых, здесь хватало места для двух наших больших семей, не на каждой даче есть столько места, а во-вторых, сервис. В аренду входит куча всего, включая лодки на реке, да и много чего еще. И этот вид досуга является одновременно возможностью трудоустроить кучу людей. Знаете, сколько различных горничных, садовников, конюхов и истопников осталось с царских времен? Не знаете, а ведь им тоже нужно где-то работать, на что-то жить. Для человека, всю жизнь занимающегося одной и той же работой, менять свой уклад под старость очень трудно, а тут, в этой отрасли, для них практически ничего не изменилось. Работа есть круглый год, профсоюз следит за их правами, всем хорошо.

Скажете, невозможно в большевистском государстве? Отчего же, если денежные средства идут в казну государства, а не в частный карман. Все законно, государство просто зарабатывает дополнительные средства, почему нет? Строит же государство кино– и простые театры? С людей берут деньги? А транспорт общественный? Вот и здесь все то же самое. Барские замашки? Нет, просто я доходчиво объяснил кому следует, что негоже только кремлевским жителям красиво жить за счет государства, вот и все. А простой человек также имеет право отдохнуть в хорошо обустроенном месте, если хочет.

Культура сейчас активно продвигается в массы, идет борьба с пьянством и неграмотностью, причем очень успешно идет. Тем более Сталин понял, что какими бы лозунгами ни воспитывать народ, он, этот самый народ, всегда будет стремиться к лучшему, ведь это же естественно. Возможно, это была одна из причин развала Союза в моем прошлом мире, человек просто захотел жить лучше, а видя, как живут партийные и иные чиновники, все понял правильно и снес к чертям эту страну, не дающую ему жить.

– Как думаешь, нас-то не тронут? – вечером Малой завел опасный разговор.

– Есть за что? – подняв бровь, спросил я серьезно.

– Ворон, ты же сам все знаешь, зачем дурацкие вопросы? – завелся Ванька.

– Каков вопрос, таков ответ, – лаконично, пожав плечами, ответил я. Но решил не нагнетать. – Вань, не лезь куда не надо, и все будет в порядке. Я столько раз тебе объяснял! Узнал что-то, что вызвало у тебя настороженность, поделись со старшим товарищем, все просто.

– Да вот не все так просто, командир... – многозначительно покачал головой Малой. – Я в поездках всякого повидал, иногда кажется вот они, враги, а приглядишься...

– Друзья? – мой смешок вызвал гримасу недовольства на лице друга.

– Друзья не друзья, но и не враги. Понимаешь, мне кажется, что на должностях, особенно в дальних областях, назначены абсолютно неграмотные, неподходящие люди. Но чаще немного хуже. Они искренне считают, что участие в революции дает им какие-то преференции, как будто все остальные им должны по гроб жизни. Я приезжаю из Москвы с инспекцией, а они меня просто игнорируют или прямо посылают. Конечно, после демонстрации документов некоторые приходят в себя, но чаще остаются при своем мнении и считают, что я лезу в их огород. Упрямо не желают подчиняться директивам и распоряжениям. Помнишь, полгода назад ты мне о наших учениках в Чите сообщал?

– Да, конечно, помню, – подтвердил я.

– Их и правда по прибытии тупо загоняют в пехтуру, и никто слушать не хочет, что они какие-то там специалисты.

– Я тебя просил разобраться в связи с убийством одного нашего парня, кажется, он там чего-то учудил...

– Я об этом и говорю, – кивнул Малой, – парня сунули в обычную часть, на его заявления о назначении плюнули и приказали не вякать, командованию виднее. А на следующий день устроили ему травлю, после того, как он заявил, что обратится в Москву. Парень держался, но там взялись крепко и решили сломать его. Итог печален, наш боец положил взвод местных энкавэдэшников, набранных не пойми где, одни алкаши там. Ну его и пристрелили исподтишка, твари.

– Ты разобрался?

– Конечно, свидетели есть, молчать никто не стал, сдали своих командиров сразу. Наши провели полное дознание, и результат как всегда...

– Смена руководства во всем городе?

– Весь округ перетряхнули. Знаешь, сколько на меня доносов?

– Лично сжигал, когда мне из НКВД их прислали, – усмехнулся я.

– А мне не смешно, Коль, а вдруг когда-нибудь и меня решат «взять»?

– Я тебе уже объяснил, не лезь ни во что, служи честно, выполняй свои обязанности и не беспокойся. Как меня уверили там, – я указал пальцем вверх, – все под контролем!

– Я надеюсь на это, ты сам-то как, выше не метишь?

– А зачем? – я искренне удивился вопросу. – Я занимаюсь тем, что нравится. Да и ты прекрасно знаешь, в каком я сейчас состоянии. Стараюсь держать себя в форме, но я уже не вояка. Слишком часто я подставлял свою тушку под пули, ножи, сабли и кулаки. А уж сколько на мне кровушки...

– Это тебя Леонидович «сломал»! – метко подметил Иван.

– Там все в кучу сложилось, Ваня. Я представлял, конечно, по своим знаниям истории, что Гражданская война – это беда. Но чтобы настолько! Да еще и принять в ней участие... Знаешь, в самом начале я сразу сказал себе, что ни за что не встану на чью-либо сторону и уж точно не стану убивать «своих». Но сам видел, как и что было, ты же был там.

– Да, я до последнего не желал участвовать. Всегда помнил твои слова, и когда дошло до нашей деревни... Да, там как будто в голове что-то щелкнуло. Понял, что обратного пути нет, когда по рукам кровь ручьем текла. Натворили мы бед, да, командир?

– Утешаю себя тем, что, если бы не убрал самых одиозных и значимых персонажей, было бы хуже. Хотя, казалось бы, куда уж еще-то хуже...

– Ладно, хватит о службе. Как твои-то?

– Да все хорошо, Натали только немного переживает за меня, она ведь видит меня постоянно, знает, как мне плохо иногда бывает. Но ничего, помогает и поддерживает. Без нее я бы с ума сошел, да просто пустил бы себе пулю в голову.

– А моя ругается, что редко бываю дома...

– Это ты так отставку просишь? Не выйдет, Вань, но обещаю, немного осталось. Вот отладим работу нашей организации и уйдем на персональную пенсию, – усмехнулся я, и мы вместе заржали.

Да, тяжелая выдалась у нас жизнь, а ведь большая война все равно будет, все к этому идет.

Сталин держит руку на пульсе, будучи извещен обо всех событиях, что я смог донести до него, но слишком уж у нас большая страна, чтобы шакалы из всех частей планеты не хотели прибрать себе хоть чуть-чуть. Рано или поздно, но битва состоится. Кто в ней победит, неизвестно, но по крайней мере совесть у меня на этот счет будет чиста. Я с самого начала моей жизни здесь стремился к одному – подготовить нашу Родину к этой войне и сохранить как можно больше жизней наших людей. Как бы не противоречиво это звучало, но это так.

Даже будучи снайпером, убивая людей, я делал это лишь для того, чтобы сохранить жизни другим, тем, кто не пережил революцию, Гражданскую и Великую Отечественную войны.

Последняя перепись населения показала, что в сравнении с историей из моей прошлой жизни количество населения нашей огромной страны на десять с хвостиком миллионов больше. Значит, я был прав, даже если и поступал скверно, так и Сталин мне сказал года два назад при очень тяжелом и искреннем разговоре. Сейчас страна развивается очень стремительно, причем во всех областях, и хочется думать, очень хочется, что даже если и начнется война, мы ее закончим быстро, ведь наша новая страна совсем не та, о которой я знал из своей памяти.

С Виссарионовичем работать очень тяжело, очень. Он никогда и никому не верит на слово, нужно быть очень убедительным, чтобы он принял твои слова к сведению. Не поверил, а именно принял, а уж там как пойдет. Но зато страна работает, все поднимается, на первое место вождь всегда ставил образование, говорил, все остальное бесполезно, если народ неграмотен. Наверное, он прав. Человек должен быть грамотным, сытым и иметь крышу над головой... Если все это будет, можно двигать страну вперед, к звездам, как говорится.

Сейчас СССР – одна большая стройка, нет ни одного даже маленького городка, где бы ни воплощались различные проекты. Неважно, жилье для работников завода или школа в деревне. Везде стучат молотки, ревут пилы и тягуче льется бетон. Надо отдать должное амерам, не бросили все совместные проекты, а честно выполняют контракты до полного их завершения. А контрактов этих... Просто обалдеть можно от тех объемов, что наблюдаются прямо сейчас. Еще вчера, казалось бы, лапотная, деревенская страна, не вылезающая из дерьма и процентов на девяносто неграмотная, строит электростанции и заводы, жилые дома целыми кварталами и даже городами, парки, школы, детские сады и стадионы с бассейнами.

Ух, как же интересно жить, когда твоя жизнь и работа приносят людям радость и веру в лучшее. Наблюдая за всем происходящим, хочется лишь одного: увидеть результат и пожить в новой, построенной для людей стране. Верю, что на этот раз нам обязательно удастся свести ошибки к минимуму и добиться результата. Того, которого и заслуживает ЧЕЛОВЕК.

Виктор МишинЯ из Железной бригады. Гражданская война

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Виктор Мишин
Я из Железной бригады. Гражданская война