Name: Влад
Author: Дея Нира
ISBN: 978-5-222-48417-3

Дея Нира
Влад

В тени Карпатских гор, где земля хранит мрачные тайны, скрывается древнее проклятие. Наследник угасающего рода Петру привозит в фамильное поместье свою избранницу Елену, надеясь обрести счастье и покой, но в этом древнем краю покой не уготован даже мертвым. Случайно потревоженное зло становится угрозой не только для обитателей поместья, но и для всей округи. Оно принимает облик жутких ненасытных тварей и изысканных аристократов, чей кровавый голод столь же неутолим. Но что связывает пугающие и одновременно манящие видения Елены, предсказания о возрождении могущественного древнего ужаса и безумного священника, основателя секты Кровавого причастия? Как поверить в необъяснимое и сделать выбор, пока тьма не поглотила всех кругом? Из глубины веков явится легенда об искуплении и расплате, замешанная на крови и страсти, где смерть – лишь начало вечности. Порождение ночи приближается, и вы знаете его имя...

В оформлении книги использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

Темные легенды, скрытые в веках...

Всюду есть множество заброшенных домов, скрывающих свои секреты от посторонних. Доводилось ли вам видеть хоть один из них вблизи или побывать внутри? Сколько раз вы со страхом или любопытством смотрели в угрюмые окна, разглядывали облупленные стены, покосившиеся крыши?

За плотно закрытыми дверями, заколоченными наглухо ставнями, на пыльных чердаках и в подвалах можно обнаружить следы, которые приведут туда, где когда-то начались волнующие истории, скрытые под покровом забвения.

Признаться, я вовсе не искала их.

Они сами нашли меня.

Судьба порой подбрасывает сюрпризы, которые все меняют в одночасье. Для меня таким сюрпризом стало обретение старого дома под Выборгом – внезапное наследство, доставшееся от двоюродной тети, ничем мною не заслуженное.

Дама она была весьма эксцентричная и обожала бросать вызов условностям. Я смутно помню, как бывала у нее в гостях несколько раз еще в детстве: тетя не расставалась с длинным мундштуком, беспрестанно курила папиросы, носила невероятные наряды и тюрбаны, поражавшие мое детское воображение, но больше всего меня зачаровывали рассказы о ее жизни, полной приключений.

Тетина яркая жизнь казалась мне порождением готического романа – пугающего, но завораживающего, – и, воспользовавшись тетиной благосклонностью, я уносила с собой книги, которые обычно не поощрялись к чтению другими взрослыми. Дождавшись, пока все лягут спать, я с замиранием сердца зачитывалась историями римских императоров, итальянских кардиналов, испанских инквизиторов и королевских домов с шокирующими подробностями: интригами, тайнами и убийствами.

Всякий раз тетя так увлеченно рассказывала о своих экспедициях, что я могла бы слушать ее часами. Это было совсем не похоже на скучные уроки истории, которыми нас мучили в школе. Тетя была ни на кого не похожа, и, признаюсь, я мечтала стать такой, как она, но понимала, что моя врожденная робость воспрепятствовала бы этому. Тетина яркая, увлекающаяся натура была бесконечно многогранной: кроме путешествий по родной стране и зарубежью, она занималась музейной деятельностью, коллекционировала предметы старины, многие из которых выглядели жутковато или причудливо, писала статьи в научные журналы, выступала с лекциями, которые собирали полные залы. Казалось, она знала обо всем, о чем бы ее ни спросили.

Судьба на время развела наши дороги, о чем я весьма сожалею. В последний раз мы виделись более десяти лет назад, но это не помешало тете сделать выбор, который меня удивил. Отчего-то она решила посвятить меня в свои планы и оставить на мое попечение дом со всем его содержимым.

Ее внезапное письмо всколыхнуло во мне те самые воспоминания, пробудило угасшие чувства, волновавшие в ту пору, когда я навещала тетю и ночью читала тайком книги из ее библиотеки, вооружившись фонариком. Испытала я волнение и сейчас, получив письмо и распоряжения касательно части ее имущества.

И вот, нерешительно застыв на пороге старого дома, построенного еще до революции, я разглядывала входную дверь с потертой латунной ручкой, которой не раз касались тетины пальцы. Дом стоял в окружении заросшего сада – последние годы им никто не занимался – и казался брошенным, одиноким стариком. Дорожки занесло опавшими листьями, а между поросшими мхом каменными плитками росла густая трава. У покосившегося крыльца готовился распуститься куст сирени. Его вид поразил меня и навел на мысль, что среди этого запустения и хаоса он выглядел отчаянной попыткой сохранить хоть какие-то признаки жизни. Когда-то дом утопал в зарослях сирени, и в пору цветения ее сладкий, головокружительный аромат заполнял все вокруг.

Оставалось подняться по деревянным ступеням и открыть дверь.

Внутри ожидаемо пахло плесенью и пылью, ведь дом несколько лет был необитаем. Тетя долгое время не посещала его по причине болезни, о которой мне стало известно вместе с ее завещанием. Осторожно осматриваясь, я принялась исследовать скрипучий старый дом, хранивший множество невероятных воспоминаний. Я была тут слишком давно, чтобы помнить каждую мелочь, но многие вещи оказались не на своих местах.

Из полутемного коридора я попала в просторную веранду. Войдя туда, я на мгновение перенеслась в прошлое: пыль рассеялась, исчезла грязь на окнах. Плыл голубоватый дымок от зажатой папиросы в зубах кудрявой, коротко стриженной женщины в черной шифоновой блузке в красный горох, а от стен отражались звуки печатной машинки, над клавишами которой мелькали тонкие пальцы.

Мой взгляд рассеянно скользил по высоким стопкам книг и бумаг, громоздившихся на столе, диване и полках. Судя по слою пыли, их давно никто не касался. Но в последнем письме, адресованном мне, тетя упоминала о нескольких замшевых папках, спрятанных посреди этого необъятного бумажного хаоса. К счастью, мне не пришлось искать долго, так как тетя сжалилась надо мной и оставила еще один ориентир, на который стоило обратить внимание, – бронзовую статуэтку кошки в углу книжного шкафа.

В его темных глубинах я обнаружила указанные папки. Замша достаточно поистерлась, и ее бордовый цвет значительно потускнел там, где серые ленты, обвязывающие толстые пачки бумаги с проглядывавшими наружу пожелтевшими листками, едва сходились.

Надпись, выведенная красивым каллиграфическим почерком: «Хроники проклятых», – также поблекла, но еще угадывалась. Заинтересовавшись содержимым, я немедленно развязала ленты и открыла первую папку. Края листков от времени потемнели. Почерк, несомненно, принадлежал моей тетушке. Я узнала его: похожим было написано и последнее письмо от нее, но уже более слабой рукой. В нем тетя просила прочесть содержимое папок и выражала надежду, что я отыщу издателя, который бы взял на себя труд опубликовать эти записи под псевдонимом, который сочту нужным выбрать.

В письме тетя прояснила, что во время рабочих визитов и путешествий по Европе, в частности – Румынии, Венгрии и Франции, она собрала разрозненные материалы на основе легенд и исторических фактов, но не успела их упорядочить, оставив заметки и надеясь создать из них роман в свободной форме. Поэтому просила сделать это за нее, если этот труд не слишком меня обременит.

Заинтригованная письмом и найденными папками, я пожелала немедленно ознакомиться с содержимым, устроившись на диване с ворохом пожелтевших бумаг. Безукоризненный тетин почерк значительно облегчил чтение – страницы летели друг за другом с легким шуршанием.

Я не торопилась уходить: за окном зарядил шумный летний дождь, а мое любопытство было слишком велико, чтобы ждать...

Пролог. Город Шегешвар^[1]. 1431 год

По стенам скользили кривые, трепетные тени. Они рождались от огня свечей и неспокойного пламени в очаге – источника спасительного тепла и света, отгонявшего тьму. Скрипели сухие половицы под поспешными шагами. Осенний ветер выл и швырял сухие листья в окно. Они царапали мутное дрожащее стекло и летели прочь по воле стихии. Ветер так яростно сотрясал окна, что становилось ясно: это не обычный ветер, рождающийся благодаря природным силам. Нет, эти силы пугали куда больше. В этом ветре была заключена злая воля обитателей мрака с их тяжелым бешеным дыханием и ненавистью ко всему человеческому роду. Самый конец осени принес с собой тревожные ночи, когда после захода солнца ни одна живая душа не пожелает очутиться на улице, чтобы не попасть под пристальные взгляды крадущихся демонов.

Ветер выл, словно потревоженный охотниками зверь, но его все же приглушали жалобные крики, доносившиеся из-под светлого полога, нависавшего над постелью. Мелькали тонкие белые руки, комкавшие простыни в пятнах крови и пота, мокрое женское лицо, слипшиеся на лбу пряди черных волос, искусанные от боли губы. Над постелью склонялась худая повитуха, ловко ощупывая бедра роженицы, приговаривала, бормотала, потом бросалась к изголовью постели, где курился пучок трав, хватала пузырек с маковой настойкой и подносила к бледному лицу женщины.

Ослабевшая роженица на постели послушно делала глоток, с глухим стоном откидывалась на спину, и лицо ее снова искажалось от боли и усталости.

Повитуха иногда бросала боязливый взгляд в окно, где чуть вдалеке виднелись край каменной башни и темная арка въездных ворот. Ее пугал злобный, неистовый вой, но сквозь него доносился колокольный звон, чтобы напомнить людям о благотворной силе веры. Эти отдаленные, но настойчивые звуки проникали сюда, чтобы подарить надежду на спасение.

На улице было пустынно и зябко. Одинокий трепещущий огонь факела не мог одолеть вездесущую тьму. Но даже его слабый свет, чьи желтые отблески плясали по булыжной мостовой и стенам домов, был некоторым утешением. И вздумалось же младенцу попроситься на свет Божий в ночь Святого Андрея, когда добрые христиане проводят вечера в смиренных молитвах и просьбах защитить их от нечистого. Повитуха знала, что если можно было бы приоткрыть окно, то это помогло бы бедной женщине скорее родить. Но только не в эту лихую ночь! Злых духов и так приманивали крики, доносившиеся из темного угла, где стояла постель. Демоны чуяли кровь и боль, и, стоит грешной душе попасться, от них не будет избавления.

Повитуха втайне надеялась, каясь про себя перед Господом, что роженица продержится до самого рассвета и родит на заре, чтобы самой повитухе не пришлось брести домой в эту страшную ночь. Но ей уже посулили щедрое вознаграждение, и она не могла посметь возразить, отказаться от данного обещания. Дома ее ждали собственные дети и муж, которые тоже молились и ожидали со страхом ее возвращения. Они просили высшие силы о заступничестве, о благоприятном исходе, ведь если с роженицей что-то случится, то вся вина падет на нерадивую повитуху. Не дай бог мать или ребенок погибнут: тогда ей придется туго. Поэтому женщина делала все возможное, чтобы не допустить несчастья.

Она уже множество раз молила Святую Анну о благополучном разрешении бремени госпожи, упомянула и духов-хранителей, и ангелов-заступников. Жаль, нельзя было дать роженице больше дурманящего отвара. Много его пить не рекомендуется, иначе станет совсем вялой и сонной и не справится с потугами.

За дверью уже стоял священник – плохо дело. Святого отца позвали, чтобы успеть окрестить ребенка и причастить мать, если вдруг за ними нагрянет смерть. Упаси боже оставить душу несчастного младенца без креста, да еще и сегодня, когда нежить так и вьется кругом. Ждут, высматривают алчные бесы, кого можно пожрать и утянуть в огненное пекло.

Правда, повитуха надеялась, что ангелы Божьи скорее придут на помощь, раз уж призвали их преданного слугу и защитника веры. Молись, молись, святой отец! Иначе как одолеть бесконечную тьму, как перестать слышать коварный шепот насмехающейся над слабыми людьми нечисти?

Роженица с воплем перевернулась на бок, и повитуха снова кинулась к ней, чтобы обтереть вспотевшие лоб и шею. Она намочила тряпку в святой воде – верное средство! Оно не раз выручало, но отчего-то сейчас святая вода не принесла облегчения несчастной. Повитуха сама задрожала всем телом: если эта ночь завершится не жизнью, а смертью, она пожалеет не раз. Перекрестившись еще трижды, повитуха снова взмолилась всем святым, кого могла вспомнить. Она умоляла простить ее грехи, обещая совершить паломничество в монастырь, лишь бы ребенок скорее появился на свет невредимым, а мать осталась в живых.

Сквозь окна мелькнул яркий голубой свет, и почти сразу же дом сотряс внезапный раскат грома. Повитуха вскрикнула, но женщина на постели лишь жалобно застонала, протягивая руки вверх, точно звала кого-то. В стекла ударили тяжелые капли дождя, и ледяная стена воды хлынула на замерший в тревожном ожидании город.

Повитуха снова схватилась за пузырек с отваром, чтобы напоить им роженицу, но тут дверь скрипнула и приоткрылась. Повитуха замерла с пузырьком в руке, и подбородок ее задрожал, когда суровый взгляд священника остановился на ней:

– Что ты даешь ей?

Его спокойный, но грозный голос испугал женщину не меньше, чем раскаты грома. Святой отец хмурил густые брови и с недоверием вглядывался в полумрак комнаты, где смутно белело женское тело в длинной рубашке. Губы повитухи затряслись.

– Святой отец, – забормотала она, – госпоже совсем дурно. Я лишь пытаюсь облегчить ее муки...

Он покачал головой и остановил ее движением руки:

– Разве не сказал Господь наш, изгоняя грешных нечестивцев из Эдемского сада: «Умножая, умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей»? Каждая женщина несет на себе тяжесть первородного греха и проступка своей прародительницы. Ее муки оправданы грехом, и это значит, что никто не властен отменить справедливое решение. Или ты подвергла сомнению то, чему учит святая церковь?

Повитуха отпрянула, выронив пузырек, затрясла головой. Благие заступники! Не хватало еще немилости от верного служителя Господа. Ну что за испытания ей решила сегодня устроить судьба?! Святой отец снова оглядел содрогавшуюся на постели женщину и побледневшую повитуху.

– Молись. – Он воздел руки к небу. – Молись и делай свое дело. А я вознесу молитвы вместе с тобой, чтобы нас услышали.

Дверь за ним закрылась. Не выдержав дрожи в ногах, повитуха бухнулась на колени, обращая взор в угол с иконами. Кто, кроме Бога, поможет ей самой и несчастной госпоже? Кто прогонит крылатых тварей, чьи когти царапают крышу и стены, чтобы добраться до беззащитных людей? От волнения она путала слова, заикалась, не сводя глаз со строгих ликов святых. Их нимбы вспыхивали красноватым золотом от слабого пламени свечи, а мелькающие тени придавали живости лицам, отчего казалось, что они внимательно следят за действиями повитухи.

Поднявшись с колен, она вернулась к постели, чтобы осмотреть роженицу, и вскрикнула от радости: ребенок готовился появиться! Вот что значит снова уверовать! И она попросила прощения у Бога за свои слабость и малодушие, вновь и вновь совершая крестные знамения.

Внезапно роженица, прекратив глухо стонать, приподнялась на локтях, будто придя в себя, и встретилась взглядом с обрадованной повитухой.

– Мое дитя, – заговорила она поспешно. – Мое дитя! Помоги мне!

– Осталось немного, госпожа, – взволнованно сказала повитуха. – Напрягите низ живота! Я вижу ребенка!

Роженица кивнула, собираясь с силами, но тут ее взор переместился с повитухи куда-то позади нее. На искаженном лице отразились дикий ужас и непонимание.

– Кто это? Кто позади тебя? – закричала она. – Зачем ты пустила его сюда?

Повитуха в панике тут же оглянулась. Она решила, что это священник вошел в комнату, хотя до конца родов он не должен был этого делать. Но позади никого не было. В окне плясали вспышки молний, озаряя окрестности и нависшие над городом тучи.

– Мы одни, госпожа, – поспешила уверить испуганную женщину повитуха. – Никто не посмеет войти без необходимости.

– Он смотрит на меня! Он хочет забрать моего ребенка! – выдавила сквозь зубы роженица, дрожа всем телом. Очередной приступ боли скрутил ее, заставив выгнуться и исторгнуть громкий протяжный вопль.

– Святые угодники! – Повитуха снова перекрестилась, осматривая затемненные углы в комнате, куда не проникал свет от очага и свечей, но никого так и не заметила. Пожалуй, ей еще не приходилось усерднее молиться и поминать Бога, чем сегодня, но, видно, настал час испытаний ее веры.

– Госпожа, – попробовала она успокоить роженицу, – вам может видеться лишнее. Я давала вам настойку для облегчения боли. От нее временно может помутиться разум, но скоро это пройдет. Вам ведь легче?

Женщина ничего не ответила, взвыв от волны скрутившей ее обжигающей боли. Она снова выгнулась, часто задышала, пробормотав:

– Прошу, прогони его... Прогони... Он хочет забрать душу моего ребенка!

Повитуха не знала, что ответить, к тому же ее отвлекла новая сильная судорога, которая сотрясла тело госпожи, и она снова склонилась над роженицей, подбадривая ее:

– Еще, госпожа, еще, вот сейчас!

Громкий женский крик слился с пронзительным плачем новорожденного. Роженица, вся взмокшая, обессиленно раскинулась на постели, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Повитуха подхватила дитя, ловко перерезала пуповину подготовленным для этого раскаленным лезвием остро заточенного ножа, тщательно обтерла влажной тканью. Сердце ее колотилось от радости: «Счастье какое! Оба живы, и мать, и дитя!»

– Здоровенький, крепкий, – сказала она, пеленая младенца в сухое. – Сейчас займусь вами, госпожа. Тужьтесь! Вам еще надо избавиться от последа. Я...

Тут она запнулась, непонимающе уставившись на сморщенное личико ребенка. Из уголка закрытого глаза медленно выкатилась темная, словно густое вино, слеза и поползла по нежной коже, оставляя еле заметный красный след. Остолбенев, повитуха осторожно вытерла его пальцем.

– Да что же это? – забормотала она, ничего не понимая.

– Что, что там еще? – Женщина на постели задергалась, задыхаясь. – Скажи мне!

Повитуха пыталась выдавить хоть слово, но взгляд ее теперь был прикован к углу с иконами, где свет пламени так же метался по лицам святых, а золото нимбов вспыхивало от танца огня.

– Да что же это? – повторила она, все так же покачивая сопящего младенца, приближаясь к иконам против своей воли, не в состоянии оторвать от них глаз.

По строгим лицам святых катились багровые слезы, стекая вниз тонкими ручейками. Ручейки ширились, марая белые рушники с затейливой вышивкой, и красные пятна неумолимо расползались по ним, будто озера, выходящие из берегов. За мутным оконным стеклом, среди черных туч, яркими вспышками пронеслись сияющие огненные звезды, упавшие откуда-то из небесных глубин. При виде их повитуха, застывшая столбом, чуть не выронила младенца, но вовремя спохватилась. Больше всего ей хотелось забыть все, что пришлось пережить сегодня, очутиться у тихого домашнего очага, не помня кошмарных знамений, от которых волосы вставали дыбом.

«Проклятые черти... Да чтоб вас всех Святой Илья поразил!» – пронеслись тревожные мысли в голове у повитухи, пока она переводила перепуганный взгляд с икон на грозовое небо. Она была уверена, что там сейчас происходит нешуточная битва с погаными дьявольскими отродьями, которые охотятся за человеческими душами.

Роженица снова приподнялась, еле опираясь на руки. Она вся содрогалась, зубы стучали друг о друга, как в ознобе. Ее дикий опустошенный взгляд скользнул по потолку, где во всю ширь расползалась красная тень, так похожая очертаниями на распростертые крылья.

– Почему он еще здесь? – глухо выдавила она, едва выговаривая слова. – Прогони... Прогони его, молю!

Она упала на постель, вздрагивая всем телом, будто в конвульсиях. Зыбкий туман, клубившийся за темными окнами, вполз в комнату. Он жадно поглощал все на своем пути. Полумрак становился абсолютной, вездесущей тьмой, из которой невозможно было выбраться. Кровавые слезы молчаливо плачущих святых смешались с этим черным жутким туманом и красной крылатой тенью, заполнили все вокруг. И сквозь безграничную тьму доносился слабый звон ночного колокола, словно возвещавший о скорой погибели.

Глава 1. Гостиница на реке Арджеш. 1884 год

Елена глубоко вздохнула, поспешно открыла глаза, и сон тут же развеялся, пропал, точно неясная дымка. В груди еще надрывно билось испуганное сердце, но она уже понимала, что это был всего лишь сон. Один из тех кошмаров, что преследовали ее с давних пор.

Чуть подрагивающей рукой Елена откинула покрывало и опустила ноги вниз. Тело горело, будто занялось пламенем. Неслышно ступая босыми ступнями по холодному каменному полу, избегая толстых ковров, она даже зажмурилась от наслаждения и приблизилась к большому окну. Яркий свет луны заливал землю под собой ослепительным сиянием, отчего холмы, горы и извивающаяся река отливали ледяным серебром.

Елена все еще слышала чей-то тихий, но настойчивый зов. Его эхо пульсировало в голове, заставляя напрягать память в бесплотных попытках. Этот голос был ей смутно знаком. Кто-то из густого тумана тянул к Елене руки, из темноты проявлялись черты лица, которое она где-то видела, но никак не могла вспомнить, где именно.

При пробуждении сон улетучивался вместе со всеми образами, оставляя неясное томление. Или всему виной ее неизлечимая меланхолия, припадки, которые с трудом удавалось погасить усилиями врачей? В памяти пронеслись мгновения, когда, пытаясь вылечить владевшую ею тяжкую болезнь, Елену держали в ванной, наполненной холодной водой, но больная почти не чувствовала холода, ведь ее словно охватывало дикое удушающее пламя. Оно рождалось где-то в глубине, отчего тело мгновенно становилось жарким. А иногда ее запирали в комнате – обездвиженную, связанную по рукам и ногам, точно Елена была сумасшедшей, – и наблюдали, выискивая в ее поведении признаки безумия.

Если бы она не ходила во сне и не просыпалась от того, что оказывалась где-то далеко от дома, никто, возможно, и не узнал бы об этих приступах.

Елена уже перестала делиться тайными мыслями даже с тетей Софией, заменившей ей родителей. Научилась скрывать то, что беспокоило, или делала вид, что более не страдает от сомнамбулизма. За долгие годы, пока тетя изо всех сил пыталась вылечить несчастную племянницу, она научилась избегать ответов, которых от нее ждали, лишь по одной причине: ни одно лечение не принесло ощутимых результатов. Елена потеряла надежду обрести собственную семью, ведь кто пожелает связать себя с неуравновешенной особой, которая бродит без сознания по ночам? Что творится у нее в голове, пока ее душа летает неизвестно где? Кому она принадлежит в этот миг? И не отрекается ли от Бога, прельстившись сладкими, но темными объятиями сатаны? Стоило Елене впервые рассказать на исповеди о горячем пламени, которое пробуждается в ней иногда, как священник поставил на ней клеймо одержимой. Несмотря на тайну исповеди, это стало известно другим прихожанам, что породило новую волну домыслов, замешанных на суеверном ужасе.

Многие из ее знакомых понимали: Елена не самая завидная невеста, несмотря на красоту выразительных черных глаз, сияющих осенним пожаром кудрей и белую кожу, такую прозрачную, что, казалось, упади она – и тут же разлетится на множество фарфоровых осколков. Если сперва мужчины и юноши останавливали на ней внимательные, полные восхищения взгляды, то находились люди, спешившие объяснить грозившую им незавидную участь. Мало кто решился бы связать себя узами брака с прекрасной девушкой, чей разум мог помутиться в любой миг. Говорили, что душа Елены угодит прямиком в ад, потому что сам дьявол возжелал ее.

Елена находила утешение в чтении книг, которых, к счастью, было предостаточно в местных книжных лавках, а еще – в рисовании и прогулках. Она была единственным ребенком у своих родителей. Это был угасающий старинный род, которому грозило полное забвение, ведь и у тети Софии тоже не было детей. Казалось, тяжелый рок преследовал их вырождающуюся семью, где вместо сильного и крепкого наследника родилась слабая девочка, страдающая приступами сомнамбулизма. Страшный пожар, безвременно унесший жизни родителей маленькой Елены, едва не погубил и ее, оставив тяжкие воспоминания, которые она предпочла бы стереть из памяти. Девочка поселилась у родной тети, которая приложила все усилия, чтобы дочери ее почившей сестры жилось как можно лучше. Тогда особенно и проявились приступы, усиливавшиеся с годами. Они ужасно пугали бедную тетю Софию, не знавшую, как бороться с подобным недугом. Он казался ей каким-то тяжким проклятием, испытанием, ниспосланным небесами. Кто только не побывал в их доме: священники, врачи и даже знахарки-цыганки пытались изгнать хворь из тела несчастной малютки. Не помогали ни молитвы, ни строгий пост, ни ледяные ванны.

Повзрослев, Елена ясно осознала тщетность этих попыток и решила, что, пока ее не упрятали в сумасшедший дом, придется скрывать и мысли свои, и поступки. Она запирала изнутри свою комнату, привязывала себя к кровати, чтобы снова не оказаться посреди ночи вдали от дома. Еще она замечала, что малейший страх, испытанный ею, или какое-то потрясение могли заставить ее болезнь пробудиться. Чтобы подавить недуг, Елена должна была оставаться всегда настороже и беречь свой рассудок.

Но вот несколько месяцев назад, когда она почти смирилась со своим бедственным положением, один из врачей посоветовал прекратить бесцельное сидение в ледяной воде, пока больная не подхватила серьезное воспаление, и направил Елену на один из лечебных источников в горах, где управляющим был его хороший друг.

«Все, что вам нужно, – это покой, отдых и чудесный вид из окна. И, поверьте, вам станет значительно легче», – констатировал он, улыбаясь.

Испытав все знакомые им средства, тетя София согласилась отвезти племянницу на целебные воды, которые давно считались модным увлечением среди людей их круга. Лечения водами не гнушались ни цари, ни императоры, а мнение высшего света многое значило для тети Софии.

Отгремела яростная война^[2], унесшая многие тысячи жизней, оставив мертвых лежать в могилах, а раненых и калек – справляться с новым положением. Один из храбрых румынских офицеров, получивший серьезное ранение в грудь и выживший просто чудом, тоже приехал на лечебные воды. Петру был молод и хорош собой, бодр телом и духом. Хотя ему бы хотелось забыть многое из того, что он повидал на войне, он благодарил Бога за возможность ходить по родному краю, который так долго отвоевывал независимость в многовековой борьбе.

Молодая Румыния обретала свободу, за которую ее дети проливали свою и чужую кровь. Будто до краев переполнилась жертвенная чаша, которую наполняли столетиями, чтобы избавиться от ненавистных притязаний других государств.

Повеяло ветром перемен, которых так давно ждали. Это чувствовали и молодые, и старые, надеясь, что больше никогда не придется отстаивать свои границы.

Петру впервые увидел Елену на закате, когда солнечные лучи превратили ее волосы в расплавленное красное золото. Она шла по парковой дорожке с полной, затянутой в серый креп зрелой дамой, приходившейся, как потом он узнал, ей родной тетей. Обе дамы явно наслаждались тишиной и покоем. Пролившийся дождь принес свежесть мокрой листвы, отчего легко дышалось полной грудью. Сладко благоухал буйно цветущий жасмин, и потому легонько кружилась голова. А теперь голову вскружил бледный лик незнакомки с огненными волосами.

Петру, всегда решительный в бою, замедлил шаг, не отрывая глаз от прелестной девушки. Она будто плыла над парковой дорожкой, опустив глаза, пребывая где-то далеко в своих мыслях. Ему вдруг больше всего на свете захотелось узнать, о чем же думает эта грустная красавица, похожая на грациозных и таинственных дев с полотен Боттичелли^[3].

Его нельзя было назвать прирожденным ловеласом и покорителем женских сердец. Достойным образом воспитанный, Петру относился к женщинам с особой учтивостью, всегда готовый прийти на помощь, и они виделись ему как более слабые, беспомощные, но прекрасные существа, без которых этот мир был бы невозможен. И именно такой перед ним предстала Елена. В чертах ее лица он усмотрел печать необъяснимого внутреннего страдания и притом – смирения, что возвысило девушку в его собственных глазах.

Петру думал о том, как выбрать удачный момент и заговорить с Еленой. Но опасался прослыть неотесанным грубияном. Будь они сейчас в обществе, на великосветском приеме, он бы нашел общих друзей или попросил хозяина дома представить им очаровательную незнакомку. Впрочем, обстановка здесь казалась куда более непринужденной, поэтому можно было предпринять попытку. Вскоре вмешалось само провидение, чтобы познакомить молодых людей.

По утрам было заведено завтракать на открытой террасе, если погода благоприятствовала. Врачи не уставали напоминать о пользе свежего воздуха и близости к природе. С террасы открывался чудесный вид на верхушки Карпатских гор, и Петру, как обычно, занял свой столик, пока официант наливал чай. Прекрасная незнакомка была здесь же в сопровождении тетушки. Петру несколько раз ловил рассеянный взгляд выразительных черных глаз, стараясь унять волнение. От досады, что ему мешают условности, он строил планы, как можно заговорить с девушкой и не навлечь гнев ее компаньонки.

В этот миг словно сама природа услыхала его. Усиливавшийся ветер совсем окреп и несколькими могучими порывами сорвал с плеч девушки шелковый платок, который тут же понес прочь. Петру еще не успел подумать, как вскочил со своего места и кинулся к платку, летящему прямо на него. Это ли не судьба? Вскоре он предстал перед изумленной дамой в летах и предметом своего обожания.

– Прошу прощения. – Он поклонился. – Я взял на себя смелость оказаться вам полезным. Сожалею, если несносный ветер досадил вам.

Грозная дама посмотрела на него вполне миролюбиво. Ей пришлись по душе его хорошие манеры. Юная незнакомка не подала и виду, что растеряна или смущена, и лишь едва заметный румянец окрасил ее щеки.

– Как вас зовут, юноша? – поинтересовалась тетя София, приветливо улыбаясь. И это означало, что пал еще один бастион.

Он снова поклонился.

– Петру Синешти, к вашим услугам. Был счастлив оказаться поблизости.

Дама благосклонно кивнула и назвала свое имя.

– Мы благодарим вас за оказанную любезность. Это, – она чуть повернулась к девушке, – моя племянница Елена. Мы приехали отдохнуть от городской суеты и, кажется, нашли редкий покой среди этих гор и лугов. А что вас привело сюда?

– Боюсь, городская суета еще не успела наскучить мне, так как редко меня беспокоит. Но я прибыл сюда поправить здоровье.

– О! – шумно выдохнула тетя София. – Но вы так молоды. Что с вами случилось?

Петру печально улыбнулся, и две ямочки обозначились на мужественном лице, придав ему немного детское выражение.

– То же, что случилось со всеми нами, сударыня, – война. После тяжелого ранения меня отправили в госпиталь. Врачи сказали, что выжил чудом. Но не волнуйтесь: последствия ранения уже почти не тревожат меня. Я приезжаю сюда последние три года и пока всем доволен.

Дамы слушали его внимательно: женщина кивала с пониманием, все больше проникаясь симпатией к этому молодому человеку, а девушка смотрела молча, но в ее глазах светилось сострадание.

– Как это прекрасно! – Тетя София взмахнула кружевным веером. – Господь сохранил вас для вашей семьи! Мы встали на путь, который приведет к процветанию. Я искренне молюсь за нашего славного короля, чтобы ему не помешали внутренние или внешние враги. Хотя он и католик!^[4] – посчитала нужным добавить она. – Верю, что теперь для нашей страны все изменится.

– И в этом наши желания едины, – подхватил Петру, поглядывая на девушку, которая все так же хранила молчание, но смотрела чуть более заинтересованно. – Что ж, – произнес он после секундной паузы, понимая, что при первом знакомстве следует проявить больше такта. – Более не смею беспокоить вас. Я здесь один и всегда буду рад увидеть вас снова, если позволите.

Обменявшись любезностями, новые знакомые расстались, а тетя София коснулась руки племянницы, вынеся вердикт:

– Очень приличный юноша. Мне такие попадаются в последнее время не столь часто. Видно, что его хорошо воспитали. Ах, если бы таких было побольше. Что скажешь, дорогая?

Елена чуть улыбнулась. Она привыкла к тому, что в родном городе люди сторонятся ее, узнав о болезни, поэтому не торопилась с выводами. Хотя Петру понравился ей. Он был мил и любезен. Но что будет, когда и он узнает о ее неприятной хвори? Елена предпочитала не жить в иллюзиях и смотреть правде в глаза.

– Вы правы, тетя. Но, возможно, мы больше не увидимся, – ответила она.

Однако на следующий день служащий принес им букет белоснежных цветов – с наилучшими пожеланиями от господина Синешти. Елена с Петру стали видеться чаще, узнавая друг о друге все больше. Конечно, тетя София не отходила от племянницы ни на шаг, но симпатизировала Петру, так что встречи эти приносили удовольствие и радость ожидания. Елена сказала себе, что, даже если их дружба закончится, принимая во внимание обстоятельства, она сохранит в воспоминаниях прекрасные дни, проведенные вместе.

Елена узнала, что он живет с матерью в родовой усадьбе среди Карпатских гор, на границе с Трансильванией. Отец скончался от чахотки, когда мальчику было семь лет. У Петру еще был дядя по имени Александру, который давно уехал за границу, рассорившись с родственниками. Правда, узнав о смерти отца Петру, он смягчился и время от времени писал трогательные письма его вдове, вплоть до собственной кончины. У Александру также был сын по имени Влад, и он выражал надежду, что когда-нибудь им удастся снова встретиться.

В последнюю неделю пребывания на источниках Петру выглядел все более взволнованным. Во время прогулок или за ужином мог ответить невпопад, но тут же извинялся. Наконец, не вынеся ожидания, он выбрал удобный момент, чтобы объясниться с девушкой, и, как признавался потом, почувствовал себя «счастливейшим из смертных», когда она дала свое согласие.

Но перед этим Елена посчитала своим долгом признаться Петру в своем недуге, готовая к тому, что его расстроит эта новость и, скорее всего, заставит отступить.

– Я прошу вас подумать, – произнесла она, чуть печально улыбаясь. – Не желаю, чтобы потом вы винили себя в опрометчивом поступке.

– Но, милая Елена, – вскричал он, – я посчитал бы подобное предположение оскорблением, если бы не знал, что вы самая искренняя и прекрасная девушка, каких я встречал на этом свете! Простите мою запальчивость, но мои чувства к вам настоящие! И меня не испугает ваша болезнь. Поверьте, я приложу все усилия, чтобы помочь вам.

Елена задумчиво посмотрела на него, а потом в ее глазах Петру увидел ответ, которого так ждал.

– О, как я боялся, что вы ответите отказом! – сказал он, сияя от радости. – Вы подарили мне надежду и веру в любовь. Простите, я ненадолго покину вас, чтобы скорее переговорить с вашей тетушкой. И смею надеяться, что она не станет возражать против нашего счастья.

Тетя София, очевидно, заметила смятение Петру, проявлявшееся в последнее время, и потому в ответ на его вопрос, не будет ли она возражать против союза своей племянницы с наследником старинного рода, сказала:

– Известно ли вам, что бедная девочка страдает от лунатических приступов? Они усугубились после того, как ее родители погибли в пожаре. Подумайте как следует. Моя племянница – самое дорогое, что у меня есть. Возьмете ли вы на себя столь непростые обязательства?

Петру еще раз повторил, что это не пугает его, а, напротив, вызывает еще больше желания позаботиться о Елене. И тогда тетя София благословила их и пожелала познакомиться с матерью Петру, которой он тотчас отправил письмо, сообщая о своих намерениях, умоляя дать и ее благословение. Уверил, что это благопристойная семья, но, подумав, умолчал о болезни невесты. Петру хотел, чтобы мать полюбила ее до того, как он расскажет об этом. Ведь матушка могла выразить излишнее беспокойство по этому поводу, а ему казалось, что недуг Елены можно излечить. Он сам ни разу не замечал никаких проявлений нервного расстройства, а склонность невесты к меланхолии объяснял ее характером от природы.

И вот, заручившись поддержкой матери и тети Софии, Петру поспешил домой, окрыленный и счастливый, как никогда. Там он проговорил с матерью весь вечер и теперь только и думал, что о предстоящем свадебном торжестве.

«Милая Елена, – писал он, – как я и думал, матушка совершенно не возражает против вашего приезда. Напротив, она, как и я, очень ждет этого. Вам следует добраться поездом из Бухареста до станции в Питешти, откуда конный экипаж доставит вас в гостиницу, так как поезд прибывает поздно вечером, а я бы хотел, чтобы вы отдохнули. Это очень приличная гостиница, и вам окажут всяческое содействие. Я позабочусь об этом и сообщу о вашем прибытии. Утром я приеду за вами, чтобы сопроводить в поместье. О, как я жду этого мгновения, пока пишу эти строки. Говорят, что от любви люди глупеют и теряют разум, но если и так, то я готов быть глупцом! Зато самым счастливым из всех! Вы возродили во мне любовь к жизни. Целую ваши руки, дорогая Елена. И до встречи!

P. S. Прошу вас телеграфировать при малейших сомнениях или вопросах. Мне очень хочется, чтобы ваше путешествие прошло с наибольшим комфортом.

Ваш Петру».

«Мой Петру», – думала Елена с нежностью, вспоминая послание.

Как он был добр и внимателен к ней! Разве когда-нибудь она видела подобное отношение к себе? Только тетя София беззаветно любила ее, стараясь оградить племянницу от мира, который мог причинить ей боль. Впрочем, размышляя о своей судьбе и о других людях, Елена пришла к заключению, что они боялись того, что не способны были объяснить. Странная болезнь заставляла людей относиться к девушке с предубеждением. Но Елена понимала их, а потому не осуждала.

Теперь все будет иначе. Сбывались ее робкие мечты и надежды на будущее, которое прежде представлялось таким неясным.

Она вспомнила о таинственном мужском образе, преследовавшем ее с давних пор. Настойчивый зовущий шепот, необъяснимое притяжение, силуэт, скрытый во тьме, как и лицо. Но мужчина тянул к ней руки и просил следовать за ним. Что, если это были вещие сны? И теперь, когда знакомство с Петру привело к столь быстрому развитию событий и ее нарекли невестой, Елена предположила, что это он снился ей – суженый, посланный самой судьбой.

Елена постояла у окна еще немного, наблюдая за луной, медленно плывущей по темному небосводу. В полнолуние всегда усиливались злосчастные приступы. Вот и сегодня приснился очередной кошмар, но она хотя бы не бродила во сне. Должно быть, лечение понемногу приносило свои плоды. Да и врач говорил, что приступы могут зависеть от настроения и обстановки. А она сейчас была так счастлива! Вот истинное лекарство от ее болезни! Бедная девушка отчаянно верила, что со временем та покинет ее насовсем.

Глава 2. Путешествие

Крепкие вороные легко несли экипаж вдоль высоких холмов, усеянных белыми цветами. У лесной чащи в солнечных лучах блеснул край озера и тут же скрылся за вновь выросшим зеленым пригорком.

– Долго ли ехать? – спросила тетя София у Петру, откинувшись на подушки.

– Часа три, сударыня. Погода нам благоволит. Лошади резвые, а дорога – удобная.

– Не могу отвести глаз от этих дивных пейзажей, – заметила Елена, глядя в окно. – Так случилось, что мы с тетей всю жизнь провели в Бухаресте. Но не расспрашивайте о бесчисленных раутах и походах в оперу: их было не так много, как бы хотелось. К счастью, поблизости от нашего дома был чудесный парк. На озеро прилетали лебеди и утки, и мне нравилось за ними наблюдать. Они молчаливы, лишены человеческого бахвальства и не способны к осуждению. А еще наш дом издавна окружен тихим садом, где мне нравилось слушать заливистое пение зарянок. Я провела бесчисленное количество часов, сидя в уютной беседке за чтением книг, слушая птичье пение. Неизвестно, когда бы мне довелось вблизи увидеть красоту Карпат, если бы любезный доктор не прописал мне лечение на водах. Признаюсь, горы меня необычайно взволновали.

Невеста вела рассказ с простодушием и даже посмеивалась, но за этой напускной непринужденностью Петру виделось страдание ее одинокой души, которое Елена пыталась скрыть изо всех сил. Он поклялся себе, что приложит все усилия, чтобы ей никогда не пришлось переживать одиночество снова. Теперь он еще больше укрепился в мысли, что правильно поступил, выразив желание обвенчаться как можно скорее.

– Понимаю, – улыбнулся Петру. – От величия гор захватывает дух. Вам еще предстоит поближе познакомиться с красотой этой части Румынии.

Елена кивнула.

– Наверное, вы удивитесь, но я счастлива, что мне довелось покинуть столицу. Это прекрасный город с чудесными зданиями и лучшими магазинами, театрами, в котором почти не переставая кипит жизнь, но эта суета начала порядком утомлять меня. К тому же по известной вам причине мне не удалось обзавестись друзьями в той степени, как это бывает принято. Если я и буду скучать по чему-нибудь, так разве что по моим прогулкам в парке или по тому, как поют птицы в нашем саду.

От Петру снова не ускользнула та нотка грусти, с которой девушка произнесла это.

– О, Елена, – ласково рассмеялся он, – в нашем саду вы сможете слушать птиц сколько угодно. Сами убедитесь, как он хорош. Не берусь рассказывать вам о нем, потому что не владею в должной степени мастерством поэта.

– Тебя послушать, моя дорогая, так покажется, что, кроме сидения в саду, ты ничем не занималась, – вмешалась в разговор тетя София. – Поверьте, Петру, она значительно преуменьшила свои таланты. Моя племянница замечательно играет на фортепиано, вышивает и рисует. Видели бы вы ее акварели! Кажется, что они вот-вот оживут! Учителя всегда хвалили ее за способности и усидчивость.

– Вот как? Отчего же вы скрыли от меня это? Я с удовольствием взгляну на акварели, так как мне тоже по душе хорошая живопись.

Елена немного смутилась. Ею овладевало беспокойство, когда на нее обращали слишком много внимания.

– Мои способности вполне посредственны. И тетя так говорит лишь для того, чтобы поддержать меня.

– Тогда обещаю быть беспристрастным судьей, – заявил Петру. – Вы ведь знаете, что мне по душе честность. Но обещаю также проявить такт и не слишком докучать вам с просьбами о музицировании, хотя, уверяю, меня интересует все, что касается вас.

Тетя София довольно улыбнулась, раскрыла веер и принялась им обмахиваться. Петру нравился ей все больше. Бедная девочка заслужила немного счастья. Безусловно, тетя София понимала, что Елена покинет ее, поселившись в поместье мужа, но Петру уверял, что почтенная дама может проводить в их доме столько времени, сколько ей захочется. Она была благодарна Петру за великодушие, но осознавала, что злоупотреблять гостеприимством в подобной ситуации не стоит, ведь в поместье была другая хозяйка – мать Петру. И кто знает, поладят они или нет.

Дорога тем временем пролегала меж зеленых холмов и пастбищ, то убегая ввысь, то спускаясь к зарослям буковых и дубовых рощ. На пастбищах мирно бродили стада овец, паслись лошади, за которыми приглядывали усатые пастухи в овечьих шапках. На зеленом лугу деревенские жители размашисто косили траву, и ее свежий запах в какой-то миг проник в быстро едущий экипаж. На пригорках у петляющих рек рассыпались многочисленные деревни. Елена увлеченно разглядывала приземистые дома с высокими соломенными крышами, которые напоминали шапки здешних пастухов. Иногда крестьянские жилища оказывались совсем близко, и тогда можно было разглядеть плетеные изгороди, увитые зеленым плющом и цветами. Елене все казалось интересным и стоящим внимания.

– Мне уже хочется нарисовать несколько таких мест, – заметила она. – Не терпится взять в руки краски и кисти. Здесь все дышит спокойствием и счастьем.

Петру невольно улыбнулся, услышав ее бесхитростные слова.

– Ах, дорогая Елена, боюсь, местные жители не поспешили бы с вами согласиться. Многие из них тяжело трудятся от рассвета до самой ночи и не имеют возможности просто созерцать эти красоты, к которым давно привыкли, считая их чем-то вполне само собой разумеющимся. Бо́льшую часть времени они проводят в поле, возделывая его, собирая урожай, заготавливая корм для скота. Женщины встают еще до восхода солнца, чтобы успеть надоить коз и коров, испечь хлеб, управиться с работой по дому. Отдыхают они в дни праздников и гуляний, когда это позволено. Еще местные весьма набожны и по воскресеньям посещают церковь, но это не мешает им вспоминать о старых богах, которых давным-давно принесли сюда даки^[5], римляне, фракийцы. Кто только не бывал на этих землях! Удивительно, сколько народов принесли сюда свои обычаи. Многие из них стали частью верований, больше похожих на сказания и мифы, о которых вам лишь доводилось читать, сидя в уютной библиотеке. Мне вот, к примеру, рассказывали прелюбопытную историю, будто где-то в наших краях до сих пор исповедуют культ волка. Вот уж не поверил бы, что на заре нового столетия, когда нам стали доступны электричество, железные дороги, паровые машины, в какой-нибудь темной пещере совершают жертвоприношения. О, не пугайтесь, дамы, – поспешно добавил Петру, заметив, как изменились лица тети и племянницы. – Простите мне мои слова. Я увлекся рассказом.

Тетя София приняла извинения, милостиво кивнув, но девушка поспешила уверить, что он не так понял:

– Мне, напротив, это очень интересно. Продолжайте. Так вышло, что моя няня читала мне французские и немецкие сказки, обходя вниманием родной фольклор. А я отчего-то, признаюсь, упустила это. Поэтому буду счастлива познакомиться с ним с вашей помощью.

– Местные крестьяне жутко суеверны, обожают легенды и сказки, связанные с нашим краем, который станет и вашим домом отныне. Они полагают, что в нашем мире духи обитают буквально всюду. Шагу нельзя ступить, чтобы не потревожить кого-нибудь из них. Разумеется, я не столь суеверен, хотя в детстве обожал сказки, которые рассказывала мне моя нянюшка. Она французских сказок не читала, так как сама проживала в соседней деревне.

– Вот как? – полюбопытствовала Елена. – Расскажите и вы. Мне по душе старинные предания. Кажется, здесь они обретают подлинную жизнь. В Бухаресте мне, пожалуй, ни разу не встретился ни один дух. Должно быть, избыток прогресса пагубно отразился на них.

– Извольте. Вы наверняка заметили на развилках деревянные кресты и маленькие часовни. Так вот, их устанавливают, чтобы одинокий путник или запоздавшая телега с извозчиком могли чувствовать себя в безопасности от злых духов, которые только и ждут, чтобы навредить христианской душе.

– Хорошая традиция. Я и раньше замечала кресты у дорог и слышала, что это скорее напоминание, что все мы принадлежим церкви Христовой, – заметила тетя София и перекрестилась, когда чуть вдали показалась деревянная часовенка. – Ничего дурного я в этом не вижу.

– Я тоже, уверяю вас. Но порой эти люди слишком далеко заходят в своих слепых убеждениях и ничего не желают слышать о науке, которая могла бы спасти жизнь. По слухам, вместо того, чтобы обратиться за врачебной помощью, они верят в силу древней магии, зовут старых знахарок и, поминая Христа, не забывают помянуть и какого-нибудь Дарзаласа^[6].

– Господь с вами, – махнула рукой тетя София. – Быть того не может. Я всегда была уверена, что мы все честно исповедуем одну веру. И при чем тут ваш Дарзалас?

– Сударыня, я вовсе не утверждаю, что так оно и есть. Чтобы знать наверняка, нужно переодеться крестьянином и пожить среди этих милых людей. Пока это всего лишь слухи, которые ничем не подтверждены, – примиряюще заговорил Петру. – К тому же это, скорее всего, выдумки.

– Прошу вас, продолжайте, – попросила Елена. – Я узнавала о преданиях только из книг, и мне интересно услышать несколько историй из уст человека, который к ним гораздо ближе, чем городские жители.

– Через две недели наступает Троицкая неделя, – сказал Петру. – Если вам случится отправиться в ближайшую деревню, скорее всего, вы не встретите ни одного человека, от которого бы не пахло полынью или, даже чаще, чесноком. Даже наши слуги в поместье считают своим долгом опустить в карман чеснок. Особенно если ходят к реке или озеру.

– И зачем им этот чеснок? – спросила Елена. – Хотя нет, постойте, я предположу. Эти растения способны отгонять нечисть?

– По их повериям – да, – подтвердил Петру. – Няня рассказывала, что существуют разные духи. Есть, например, иеле^[7]. Она уверяла, что сама едва спаслась, когда по глупости забрела в чащу, куда не стоило ходить. На поляне ее окружили грациозные девы с длинными волосами, укутанные в белые накидки.

– И что, ее спас чеснок? – недоверчиво спросила тетя София.

– Нет, сударыня, – смеясь, ответил Петру. – Оказалось, что она по забывчивости не взяла чеснок или потеряла его, я плохо помню. Но няня говорила, что есть другой способ, как противостоять иеле. Как только они хватают несчастную жертву, нужно изо всех сил сохранять спокойствие и молчать. Не надо ни причитать, ни просить о пощаде: все это только выведет иеле из себя. Надо позволить им позабавиться немного и молиться, но не вслух, иначе иеле точно разъярятся, ведь они не выносят молитв. Когда они поймут, что вы покорны и смиренны, то просто отправятся искать себе жертву поразговорчивее.

– И все это случилось с вашей няней? – спросила тетя София, полагая, что, вероятно, жених ее племянницы насмехается над ней.

– Она уверяла, что так и было. И после этого на нее даже напало заикание, которое прошло лишь после посещения монастыря и принесения обета Святому Петру. Так няня и исцелилась чудесным образом.

– Что лишний раз доказывает, как сильна истинная вера! – торжествующе воскликнула тетя София, сделав утешающий ее вывод.

– Я ни в коем случае не спорю с вами, сударыня, – сказал Петру и улыбнулся Елене, чьи глаза горели восторженным огнем, а щеки разрумянились.

– Расскажите еще, – попросила она. – Среди этих тенистых лесов и могучих гор мое воображение уже вовсю разыгралось. Уверяю, в каменных лабиринтах столицы я была лишена этого ощущения. Проезжая густые рощи, я воображаю, что там поджидают коварные иеле, чтобы украсть мою душу.

– Упаси Господь! – Тетя София перекрестилась. – Даже в шутку не стоит бросаться такими фразами, дорогая.

– Сейчас мы снова окажемся у реки, и я вам покажу кое-что связанное с местными преданиями. Запаситесь терпением, – попросил Петру.

Экипаж съехал с заросшего цветами холма на каменистый берег и покатил вдоль широкой и быстрой реки. Бурная вода с шумом неслась вперед, с плеском ударяясь о выступающие, гладко отполированные камни. Зеленые волны пенились, закручиваясь в водоворот, и с грохотом устремлялись дальше.

– А теперь, – сказал Петру, указывая на близко подступающую стену леса, – посмотрите сюда. Видите эти засохшие венки? Жители местной деревни, что стоит за лесом, плетут их и вешают на деревья, чтобы помнить об опасности, которая исходит от реки, а также в честь тех, кто однажды вошел в эту реку и больше не вернулся. Крестьяне уверяют, что ненасытные духи воды часто требуют жертв. И потому оказаться на берегу близ воды, особенно под вечер или ночью, значит непременно отправиться на тот свет.

– Еще немного, и я попрошу повернуть обратно. Ваши рассказы начинают пугать меня! Да и вряд ли после них Елене удастся спокойно уснуть. Не к добру в ее состоянии слушать подобные истории, – произнесла тетя София. Она постаралась сказать это в шутку, но голос все же дрогнул.

– Ах, милая тетя! По́лно вам! – воскликнула племянница, покраснев. – Мне совсем не страшно! Это ведь всего лишь предания! Вас ведь не пугают сказки, не так ли?

– Сказки сказкам рознь, – взволнованно сказала тетя София. – Слушать их дома, в столице, зная, что за окнами протекает обычная жизнь, – одно дело. Но когда мы оказались здесь, среди дикой природы, дремучих лесов и рощ, откуда могут глядеть чьи угодно глаза... Нет уж, увольте.

– Тетя! – рассмеялась Елена. – Не думала, что и вы подвержены фантазиям. Но дайте же Петру договорить.

Тетя София с неудовольствием посмотрела на улыбающихся молодых людей и пожала плечами.

– Как пожелаете, впрочем. Но мне не хотелось бы, чтобы потом тебе снились кошмары.

Елена с мольбой взглянула на жениха.

– Петру, пожалуйста! Обещаю, что не буду бояться. Скажите: отчего же духи воды так ненасытны?

Он кашлянул, пряча улыбку.

– Что же, раз вы не возражаете, я закончу. И в свое оправдание хочу напомнить, что эти рассказы – лишь красивые суеверия и легенды, которые передаются из уст в уста. Вы ведь это понимаете? Жители этих деревень в своем большинстве – необразованные крестьяне, которые верят в русалок и прочую нечисть лишь потому, что не могут объяснить природу многих естественных процессов. Когда разливается река, она неизбежно приносит несчастья. Как и град, который побил урожай, или молния, поразившая зазевавшегося путника посреди поля. Как это может объяснить человек, который не знает наук? Очень просто: всему виной злые духи либо воля Божья. Я сам как-то был свидетелем тому, как испуганная крестьянка уверяла, что ее молодого брата утащила в воду штима^[8]. А все потому, что он проявил неосторожность и утонул. Но за свою жизнь мне ни разу не довелось видеть ни одного духа: ни лесного, ни водяного, ни какого-нибудь еще. Почему? Их просто не существует. И я отношусь к этим легендам снисходительно, понимая, что человеческое воображение и неспособность объяснить явления природы могут принимать любые формы.

Его слова могли бы показаться несколько высокомерными, но Петру говорил в шутливом тоне, всячески стараясь убедить дам, что им не следует относиться к его рассказам всерьез.

Однако тетя София чуть строго глянула на него.

– Мне бы хотелось, чтобы вы были осторожнее, когда рассказываете о чудовищах, живущих здесь. С того времени, как родители Елены погибли в пожаре и проявился ее тяжелый недуг, я всячески ограждала ее от любых волнений.

При этих словах Елена взволнованно посмотрела на нее. На лице девушки мелькнула досада.

– Право же, тетя, вы чрезмерно опекаете меня. Я очень благодарна вам за заботу и любовь и сама люблю вас, но не стоит так сильно переживать из-за меня.

Петру, поняв, что грядет буря, решил успокоить тетю Софию.

– Прошу прощения, сударыня, что заставил вас поволноваться. – Он учтиво склонил голову. – Уверяю вас, у меня не было никакого дурного умысла.

Кажется, вот и назрела первая маленькая ссора. Этого еще не хватало! Пальцы Елены вцепились в обивку сиденья. Она понимала, что тетя тревожится о ее судьбе, но, пожалуй, сейчас это было чересчур. Елена вдруг впервые подумала, что замужество избавит ее от чрезмерного внимания тети. Эта мысль показалась ей пугающей и одновременно занимательной.

Тетя София, с неудовольствием поджав губы, снова взялась за свой веер. Елена устремила извиняющийся взор на Петру, но тот ответил ей понимающей улыбкой и легонько кивнул. Он совсем не сердился и не расстроился.

Она опустила стекло и выглянула наружу, с удовольствием вдыхая свежий воздух, напоенный запахом луговых трав. Темная стена леса закончилась, река убежала куда-то за высокий зеленый холм, и экипаж выехал на дорогу среди бесчисленных полей.

В экипаже на какое-то время повисло молчание. Тетя София даже задремала ненадолго, утомленная жарким полднем, а когда проснулась, то услышала громкий крик возницы, остановившего лошадей перед каменной аркой с железными воротами, над которыми возвышался семейный герб. Ворота распахнулись, и экипаж покатил по длинной буковой аллее, устремлявшейся вверх по склону холма. Высокие густые кроны приветственно зашелестели листвой, и девушка загадала, что непременно обретет свое счастье здесь.

– Вот мы и дома! – объявил Петру с довольным видом, когда экипаж выехал из-под тени аллеи на широкую площадку перед старинным особняком. Сердце Елены учащенно забилось. – Матушка с нетерпением ожидает нас.

Глава 3. Поместье Синешти

Благословенная тишина, окружавшая поместье, приятно поразила Елену. С высоты, сквозь верхушки деревьев, открывался захватывающий вид на залитую солнцем холмистую долину с деревнями и посевными полями, на синие горы, укрытые лесами.

Большой чудесный дом с террасой являл собой причудливую, но отнюдь не отталкивающую смесь архитектурных стилей, присущих итальянским палаццо и византийским дворцам. Вдоль выступающего фасада тянулась крытая галерея с изящной аркадой, и Елена сразу вообразила, как приятно гулять по ней во время дождя. Особняк стоял на высоком каменном цоколе, и к главному входу вела широкая лестница, где уже выстроилась вереница слуг, готовая приветствовать прибывших.

Судя по довольному взгляду тети Софии, поместье тоже весьма пришлось ей по душе.

Внутреннее убранство особняка произвело не менее благоприятное впечатление. Обставленный со вкусом, дом показался тете Софии несколько старомодным, но милым. Елена же была рада очутиться в прохладных стенах особняка после припекающего солнца.

Из просторного холла они поднялись на второй этаж под внимательными взглядами дам и кавалеров с портретов, заключенных в тяжелые бронзовые рамы.

– Это все ваши предки? – вежливо поинтересовалась тетя София, рассматривая запечатленные художниками лица и фигуры.

– Да, сударыня. Наш род весьма древний. К сожалению, сохранились далеко не все портреты, хотя я бы желал видеть их все в нашей семейной галерее.

– Понимаю, – согласилась она. – Зато вы можете продолжить славную традицию и завести собственные. Портреты жениха и невесты будут замечательно здесь смотреться.

– Несомненно, – улыбнулся Петру. – Прошу сюда.

Они прошли через распахнутые двери в большую зеленую гостиную. Сквозь высокие стрельчатые окна проникал солнечный свет, отчего на тяжелой хрустальной люстре вспыхивали разноцветные огни. С удобной кушетки им навстречу поднялась хозяйка дома, и на ее чуть уставшем, тронутом увяданием, но все еще красивом лице расцвела приветливая улыбка, когда Петру порывисто шагнул к ней, чтобы поцеловать тонкие руки с перстнями.

– Матушка, позвольте представить вам наших дорогих гостей...

Он продолжал говорить, а у Елены от волнения даже зазвенело в голове, но она машинально присела в реверансе. Ей отчаянно хотелось произвести благое впечатление на самого близкого ее жениху человека. Но стоило ей снова посмотреть на мать Петру, как сомнения ее рассеялись: их определенно ждали здесь.

– Простите, что не встретила вас на пороге, – приятным грудным голосом произнесла Милица. – С недавних пор меня снова стали мучить сильные боли в ноге – печальные последствия тяжелой травмы. В молодости я обладала слишком живым характером и обожала носиться по округе на любимом скакуне, пока однажды не случилось непоправимое. Теперь же в зрелых годах расплачиваюсь за это.

– О, как жаль это слышать, – с чувством сказала тетя София. – Я, признаюсь, всегда предпочитала удобство экипажей. Что же говорит ваш врач?

– Ничего существенного, – рассмеялась хозяйка дома. – Все, что прописывают остальные врачи, – покой, который, признаться, порой становится мне в тягость.

В сердце Елены шевельнулось сочувствие к этой женщине, которая сразу понравилась ей.

– Прошу вас, – Милица грациозным жестом обвела обитые шелком диваны, – располагайтесь. Вы с дороги и, должно быть, устали. Расскажите: каким вы нашли наш тихий уголок? Впрочем, после пышного Бухареста, полного светских развлечений, вам может показаться скучной наша спокойная провинциальная жизнь.

Она жестом велела двум служанкам, стоявшим около дубового буфета, подать чай.

– Что вы, госпожа Синешти! Мне очень здесь нравится! Я в восторге от здешней природы и ее красоты! – вырвалось у Елены, и, поймав удивленный взгляд тети, она сконфузилась.

Но этот искренний возглас, напротив, вызвал у хозяйки дома широкую улыбку.

– О, не смущайтесь, дорогая. Ваши простодушие и молодость мне по нраву. И я рада слышать, что наш чудесный край вызвал у вас такие чувства.

– Боюсь, я несколько наскучил милым дамам разговорами о преданиях, – признался Петру. – Мне хотелось развлечь их по дороге сюда.

– Поверьте, мы были вам весьма признательны, – сказала Елена, а тетя София промолчала, воспользовавшись моментом, чтобы выпить чаю.

Петру послал ей благодарный взгляд, что не ускользнуло от его матери.

– После чая вы можете отдохнуть в ваших комнатах, а после мы поужинаем в тихой домашней обстановке, – предложила она.

Разговор продолжался в непринужденной манере. Петру поделился соображениями о том, что хочет перестроить кое-что в доме, и, переглянувшись с матерью, выразил желание восстановить разрушенную часовню, сделав из нее домовую церковь, чтобы обвенчаться именно там, заручившись позволением архиерея.

Тетя София, впрочем, была несколько обескуражена этим. Она полагала, что венчаться следует в настоящей церкви или в соборе, но Петру напомнил, что встревожен состоянием матушки, ведь ближайшее такое место находится далеко отсюда, что было бы весьма неудобно, а деревенская церковь не подходит. По его словам, при особых обстоятельствах дозволялось венчаться именно в домовой церкви, чем он хотел бы воспользоваться. Елена, обеспокоившись словами тети, принялась уверять, что всецело готова довериться Петру. Несомненно, следовало принять во внимание здоровье госпожи Синешти. Елене и самой понравилась мысль о том, чтобы церемония прошла в спокойной обстановке, без посторонних.

После чая тетя София выразила желание прилечь, но Елена призналась, что совсем не устала, и Петру предложил ей прогуляться по поместью, на что она с радостью согласилась. Прячась от жаркого солнца, они углубились в пышно разросшийся сад с могучими дубами и стройными ясенями, лохматыми пихтами и елями. Во все стороны разбегались извилистые дорожки, посыпанные гравием, а тенистые аллеи были засажены боярышником и сиренью.

– Дождитесь осени, Елена, – сказал Петру, заметив ее восхищенный взгляд. – От красоты этого места вам захочется слагать стихи. А еще я буду ждать от вас акварельных пейзажей. Вы ведь не откажете мне в удовольствии увидеть ваши работы?

Елена подумала, что к этому времени их с Петру уже назовут мужем и женой, и новый вихрь счастья подхватил ее, заставив улыбаться.

Петру остановился, любуясь невестой, а потом вспомнил разговор в гостиной.

– Ваша тетя довольно строга, – заметил он с некоторой веселостью. – Я не думал, что мысль о венчании дома принесет ей столько беспокойства.

– Тетя набожна и воспитана в строгости, – ответила Елена. – Не сердитесь на нее. В душе она очень добра.

– Не хотелось бы, чтобы в нашем маленьком семействе начался раздор. Вы правда не возражаете против венчания здесь?

– Вовсе нет! Мне даже показалось это наилучшим решением. К тому же ваша матушка нездорова. Нет-нет, даже не переживайте насчет тетиных слов. Сколько же времени уйдет на то, чтобы перестроить часовню? – поинтересовалась она.

– Я уже пригласил архитектора. Он должен представить план. Жду его со дня на день. Собственно, вот и она сама.

Часовня пряталась за аллеей ясеней, в окружении цветущих розовых кустов, и имела довольно жалкий вид.

– Как же так вышло, – спросила Елена, – что часовня оказалась заброшенной?

– Вы еще не знакомы с предысторией этого места, – ответил Петру. – Я не решился рассказать это при вашей тете, побоявшись, что она неверно истолкует то, что я хочу сказать. Когда-то давно здесь стоял монастырь, который был разрушен до основания при довольно странных и загадочных обстоятельствах. Моему далекому предку Яношу Данешти^[9], от которого осталась и наша фамильная ветвь, на основании высочайшего дозволения были пожалованы эти земли за особые заслуги. Часовню возвели, как мы всегда думали, в память о разрушенном монастыре, а дом построили на его фундаменте. Мой предок посчитал, что это принесет счастье и процветание его роду. А заброшенной часовня оказалась по иной причине. Вы не поверите, но ее уже восстанавливали несколько раз. Трижды в нее била молния, приводя к пожару. Точно природа невзлюбила именно это место. И тогда один старый священник посоветовал после восстановления храма непременно заложить алтарь с частицей мощей какого-нибудь святого и обязательно провести обряд, связанный с самой усадьбой, с судьбой моего рода... Вы смотрите такими испуганными глазами, дорогая Елена, – рассмеялся Петру. – Простите, я опять наговорил лишнего, да?

Елена тут же пришла в себя и затрясла головой, переводя взгляд с жениха на обрушившуюся крышу часовни и обветшавшие стены.

– Нет же, Петру! – воскликнула она. – Мне еще ни с кем не было так интересно. Вы поражаете меня все больше. Моя жизнь была такой скучной, но с вашим появлением все изменилось.

Он с облегчением вздохнул, улыбаясь, осторожно взял руку невесты и нежно поцеловал ее, отчего девушка зарделась.

– Дорогая Елена, – объявил он. – Я счастлив, что стану вашим мужем, и обещаю, что вы никогда не пожалеете, что дали свое согласие. Я буду рассказывать предания, пока вам не надоест.

Она счастливо рассмеялась.

– Тогда сохраним тайну часовни. Пожалуй, тете Софии пока лучше о ней не знать.

– Пожалуй, что так, – согласился Петру и предложил Елене руку, на которую она оперлась. – Идемте поближе, чтобы вы лучше рассмотрели часовню. Внутрь заходить не будем: это может быть опасно. Там, за ней, открывается великолепный вид на горные склоны. Лучше всего ими любоваться на закате, но, поверьте, при свете солнца это тоже незабываемое зрелище.

Несмотря на опасения Елены, ужин прошел спокойно в гостиной, где развели огонь в мраморном камине, потому что под вечер стало заметно прохладнее. Слуги быстро накрыли стол, в бокалах не заканчивалось токайское вино. Замена блюд была почти незаметной, и тетя София позднее похвалила хозяйку дома, восхитившись тем, что ее слуги так вышколены. Петру со свойственными ему тактом и обходительностью аккуратно избегал вопросов, связанных с перестройкой часовни. Тетя София нашла другую занятную тему для беседы – политику. Впрочем, потом, к радости присутствующих, заговорили о европейской литературе и художниках. Милица спросила, обратила ли Елена внимание на чудесный портрет дамы в голубом, когда поднималась по лестнице. Девушка ответила утвердительно, и тогда хозяйка дома с гордостью призналась, что это портрет ее матери, который написала сама Виже-Лебрен^[10]. Мать Милицы тогда путешествовала по Европе и, разумеется, посетила Париж, где и заполучила желанный портрет.

– А вы бывали в Париже? – поинтересовалась тетя София, разделываясь с жареным кроликом.

– Была, но в самой юности. После рождения Петру мы редко покидали эти края. Мы были очень счастливы здесь.

Госпожа Синешти при приглушенном свете зажженных свечей выглядела особенно молодо. В ее темных волосах не было еще ни единой серебристой пряди, и Елена подумала, что хотела бы так выглядеть в расцвете лет. Тетя София, на удивление, была молчалива и задумчива, а на расспросы лишь отвечала, что всему виной легкая меланхолия из-за предстоящей разлуки с племянницей. Разумеется, хозяева принялись убеждать ее, что их дом в ее полном распоряжении.

Покои, отведенные тете Софии и Елене в левом крыле дома, были весьма удобными, и гости нашли в них все необходимое для пребывания в поместье.

Комнаты тети и племянницы были объединены, их отделяла лишь межкомнатная дверь. Тетя София, готовясь ко сну, хоть и восхищалась домом и хозяевами, все же выразила надежду, что Петру изменит свое решение насчет бракосочетания в перестроенной часовне. Это казалось ей какой-то новомодной блажью – делать из часовни домовую церковь, вместо того чтобы, как и положено, венчаться в намоленном и давно освященном месте.

– Но, тетя, – пыталась возразить племянница, – вы ведь слышали, что это и забота о собственной матери. Ей трудно передвигаться даже с этажа на этаж.

Тетя София что-то недовольно проворчала, но затем вздохнула.

– Ты права, дитя мое. Прости меня, видно, я устала за сегодняшний день. К нам проявили столько внимания и гостеприимства... Не хочу показаться бестактной, но ты знаешь мой характер. Иногда я бываю несносной.

Елена рассмеялась, обняла тетю, убеждая ее довериться этой прекрасной семье, пожелала спокойной ночи и удалилась в свою комнату, закрыв дверь. Она понимала тетю, но ей хотелось побыть в уединении, чтобы предаться грезам о том, как они заживут с Петру в поместье.

Лишь оставшись одна, Елена вспомнила о смутном беспокойстве, которое ощутила сегодня у разрушенной часовни. Она не призналась в этом жениху, но, когда они приблизились к часовне, чтобы лучше рассмотреть ее, испытала необъяснимую тревогу. Быть может, причина крылась в обугленных от пожара стенах и ползущей по гниющим доскам плесени, но странное оцепенение охватило девушку.

Несмотря на жаркий день, повеяло могильным холодом, который проник прямо в сердце и стиснул его ледяным кулаком. Неведомая сила заставила Елену подойти как можно ближе к часовне, хотя она испытывала безотчетный, панический страх, не желая этого. Петру удержал невесту от того, чтобы войти внутрь, хотя ее отчаянно влекло туда. Тянуло опуститься на сгнивший, покрытый сажей пол, коснуться его ладонями, прислушаться к шорохам.

Позвать кого-то... Но кого?

Опешив от происходящего, Елена была рада покинуть часовню. Осмысливая свой испуг, она пришла к заключению, что всему виной именно неприятный вид сгоревших стен, которые напомнили ей о далекой трагедии.

Видно, неспокойные мысли дали о себе знать. Призрак старой часовни так и не отпустил ее. Стоило закрыть глаза, как Елена снова очутилась возле часовни, но теперь уже в ночной мгле. Из глубин мрака раздался шепот – странный, еле слышный, вкрадчивый. Он овладел ее сознанием, проник в самую душу. Здесь не было Петру, чтобы он остановил ее, и, не отдавая себе отчет, против собственной воли, Елена толкнула покосившиеся створки дверей, которые со скрежетом отворились. Пахнуло сыростью земли, влажностью и гарью. Девушку обдало холодным дыханием, словно она очутилась в склепе.

«Вспомни...»

Елена шагнула во тьму, слыша лишь биение собственного сердца. Если это была освященная часовня – хоть и давно, – здесь должно было сохраниться незримое присутствие Бога. Но все, что ощущала оцепеневшая в ледяном мраке Елена, – чье-то зловещее присутствие. Ей хотелось воззвать к небесам, попросить заступничества, но уста будто сковала невидимая печать. Тяжелое, хриплое дыхание, похожее на волчье, послышалось прямо за спиной, обожгло шею и плечи, а потом Елена безмолвно полетела в глубокую пропасть, замирая от ужаса.

Где-то среди непроглядной бездны она судорожно вздохнула, пытаясь встать, но ладони ее уперлись в грубую, шероховатую поверхность. Ничего не понимая, Елена принялась ощупывать ее над собой и сбоку, пока девушку не осенило: это крышка и стенки деревянного гроба, а она оказалась похороненной заживо в этой кромешной тьме.

Глава 4. Неожиданная находка

Архитектор Селяну явился даже раньше условленного срока, воодушевленный данным ему поручением.

По его словам, он посчитал особой честью то, что ему доверили восстановление старой часовни, а точнее, перестройку в домовую церковь. Самое важное, впрочем, было другое: следовало получить дозволение архиерея. Петру в душе опасался, что могут возникнуть некоторые препятствия. Но архиерей принял во внимание особые обстоятельства и посчитал возможным сделать исключение для столь уважаемой семьи, но под строгим надзором епархии, чтобы были соблюдены все каноны.

Петру был вне себя от счастья. Ему казалось, что раз и это препятствие удалось преодолеть относительно легко, то, вне всякого сомнения, сам Господь решил вмешаться в столь богоугодное дело.

Некоторое время заняло утверждение плана церкви: первый план отвергли и внесли замечания архиерея касательно устройства и внешнего вида, которые архитектор сразу принял во внимание.

Как только это произошло, Петру поспешил показать невесте чертежи, которые, по его мнению, были превосходно сделаны. Елена пристально рассмотрела их, стараясь, чтобы жених не заметил ее дрожащих рук.

Кошмар, пережитый ею во тьме часовни, наложил свой отпечаток. В ту ночь Елена проснулась с отчаянным криком, вся в слезах. Удивительно, как ее не услышала тетя София. Видно, она спала глубоким и спокойным сном, и Елена даже порадовалась, что ее ночной кошмар прошел незамеченным для остальных. Хотя мать Петру и тетя утром расспрашивали, отчего она так бледна, пришлось отделаться полуправдой: девушка заверила, что от радостного волнения попросту долго не могла уснуть, но теперь чувствует себя намного лучше.

Елена понимала, что никто из присутствующих не повинен в ее беде. Нельзя было посетовать и на саму злосчастную часовню, при одном виде которой у нее снова начинали дрожать пальцы.

Елена изо всех сил старалась не подавать виду, что угнетена. Каждый раз, ложась в постель, она опасалась новых кошмаров, но, к ее облегчению, они не являлись к ней. И вскоре девушка начала засыпать спокойнее, надеясь, что это была лишь неприятная случайность.

В остальном дни в поместье протекали беззаботно. Тетя София и мать Петру, хотя и обладали разными характерами, нашли множество интересных тем для бесед и проводили время вместе, предоставив чуть больше свободы молодым влюбленным. Однако ради соблюдения приличий Петру и Елена старались быть на виду. Петру и сам это понимал, поэтому избегал случаев, которые могли бы скомпрометировать его невесту. Они оба находили удовольствие, оставаясь наедине в саду под сенью многовековых дубов, хранивших воспоминания о других жителях поместья, или совершая конные прогулки. Елена призналась, что редко имела возможность ездить верхом в столице, но ей всегда этого хотелось. Узнав об этом, Петру, стремясь угодить невесте, подарил ей лошадь белой масти, чем вызвал искренний восторг.

Вокруг поместья простирались величественные леса, со склонов холмов в долину спускались деревни и виноградники. Елена, которой так нравилось любоваться видом из окна спальни или с террасы, теперь могла насладиться пейзажами вблизи. Многие жители окрестных деревень уже знали, что молодой господин из поместья на холме привез невесту в дом и что вскоре состоится свадьба. Они с особым почтением и свойственным им прямодушием желали им счастья.

Впрочем, один случай несколько омрачил радость Елены и Петру. В тот день они отправились на очередную прогулку и, миновав деревню, обнаружили за ней цыганский табор, имевший обыкновение кочевать по стране. Табор расположился на отдых: женщины в пестрых платьях готовили еду на огне, мужчины сидели у кибиток и костров, а дети вовсю озорничали, бегая и играя.

Когда наездники поравнялись с табором, они тут же привлекли к себе внимание. Взгляды отовсюду так и впились в них, и Елена почувствовала себя неуютно, даже в присутствии Петру. Высокий бородатый мужик в красной рубахе – видно, цыганский вожак – подошел ближе и принялся расспрашивать, принадлежит ли Петру эта земля. Петру отвечал, что его земли находятся в другой стороне, а потому спрашивать его дозволения не нужно. Вожак, впрочем, принялся убеждать «доброго господина», что они стараются уважать законы и обычаи, чтобы избежать неприятностей.

Молодой человек рассмеялся, понимая, что хитрец хотел, скорее всего, заручиться его поддержкой, выказывая подобную смиренность, и даже дал ему на прощание серебряную монету, чем вожак остался весьма доволен. Он сказал, что запомнит господина и его невесту, и пообещал, что в случае необходимости будет рад оказаться полезным.

Петру и Елена уже хотели отправиться дальше, но вдруг к девушке приблизилась старуха-цыганка, вытянув сморщенную руку. Черные глаза ее совсем выцвели, а голова тряслась. Из-под наброшенного платка торчали седые пряди, а на груди болталось множество красных бус и монет, звеневших при каждом движении.

Цыганка уставилась прямо на Елену, плюнула у ног ее коня и принялась что-то глухо бормотать, но оторопевшая девушка не понимала ни слова.

– Что она говорит? – спросил Петру у цыганского вожака. – Чего хочет?

Тот нахмурился и прикрикнул на старуху, чтобы она прекратила, а сам ответил, широко улыбнувшись:

– Простите ее, добрый господин. Бедная женщина так давно ходит по этой земле, что уже одной ногой стоит в могиле. Не обижайтесь на старую Марику. Она не со зла.

– И все же... – Петру продолжал улыбаться, хотя поведение старой цыганки встревожило его. – Она видит что-то недоброе, судя по ее лицу?

Вожак цыкнул на Марику, взмахнув рукой, но упрямая старуха не желала уходить. Наконец ее лицо прояснилось, словно до цыганки дошло, что девушка не понимает ее языка. Марика нахмурилась, напрягая память, и проворчала:

– Красная тень за спиной. Дьявол придет за тобой. Гибель твоя. Дух проклятый...

Она снова плюнула и забормотала на своем. Цыганский вожак вновь прикрикнул на нее и обратился к застывшему Петру:

– Ума не приложу, что с ней стряслось, добрый господин. Иногда сидит тихо целыми днями, а иногда на нее такое находит. Простите ее, езжайте с Богом.

Петру, впрочем, протянул и ей монету, но старуха не взяла – лишь глядела перед собой, впав в оцепенение. Тогда он отдал монету вожаку, сказав, чтобы присмотрели за цыганкой. Тот не отказался, и широкая белозубая улыбка осветила его смуглое лицо.

Елена и Петру тронули коней, удаляясь от глядевших им вслед цыган, но настроение уже было испорчено.

– Дьявол? – дрожащим голосом спросила Елена. – О чем она?

Петру с сожалением посмотрел на нее. Хотя и ему самому совершенно не понравились слова старухи, он постарался приободрить побледневшую невесту.

– Милая Елена, ты ведь слышала, что сказал их вожак. Цыганка потеряла рассудок, вот и говорит всякую ерунду. Стоит ли обращать внимание на слова сумасшедшей?

– Ты прав, – ответила она. – Как, должно быть, бедняжка страдает, блуждая во тьме своего разума.

Она хотела сказать что-то еще, но замолчала, вспомнив ледяные ванны и испепеляющий жар внутри, то, как доктора пытались разглядеть признаки помешательства в ней и заставить поверить саму Елену, что она безумна. Что же испытывает бедная душа, когда тело становится немощным, а рассудок застилает туман?

Вернувшись в поместье, они обнаружили ожидавшего их архитектора Селяну, прибывшего с утвержденным планом и сметой. Петру тут же воспрянул духом, с нетерпением желая взглянуть на чертежи и бумаги. Он предложил посмотреть на них и невесте, но та, сославшись на усталость, извинилась и поднялась к себе.

Впрочем, избежать разговоров о часовне и некоторых преобразованиях, которые, с позволения матери, задумал Петру, не удалось. Особенно когда в поместье начали свозить закупленные строительные материалы.

Строить на старом фундаменте оказалось невозможно, хотя сперва рассматривался и такой вариант. Для новой церкви, хотя и совсем небольшой, требовалось заложить прочный фундамент, который бы выдержал вес каменной кладки. Было решено полностью разобрать остатки разрушенной часовни. Церковь предполагалось сделать легкой и светлой, снабдив ее громоотводом. Внешним видом, по предложению архитектора, она должна была отдаленно напоминать значительно уменьшенную и измененную копию базилики Святой Софии в Константинополе. Внутри домовую церковь украсят фресками и витражами, если господин Синешти пожелает нести дополнительные расходы.

Петру торопил Селяну с началом строительства. Он сказал, что удвоит оплату рабочим и самому архитектору, если удастся возвести церковь в кратчайшие сроки. Архитектор, хотя и поблагодарил Петру, выразил сожаление: построить такую церковь к началу осени, как тот и хотел, – невозможно, даже если работы будут идти днем и ночью. Кроме того, рабочие откажутся работать в праздники и в некоторые другие дни.

Петру начал терять терпение, изменив своему обычному обходительному характеру. Елена, видя, как он переживает, принялась утешать жениха.

– Дорогой Петру, – обратилась она к нему, – я понимаю твое нетерпение. Поверь, я тоже жду дня нашего венчания. Но разве нам плохо живется здесь? Посмотри, как мы счастливы! Тетя и твоя матушка нашли друг в друге поддержку и утешение. Они так рады за нас! И мы с тетей Софией очень вам признательны за гостеприимство и доброту.

Он с изумлением взглянул на невесту, взяв ее за руку.

– Но, Елена, – произнес он, – я действительно невероятно счастлив вашему пребыванию здесь. И уже считаю нас одной семьей! Да и может ли быть иначе? Просто я мечтаю о том дне, когда смогу назвать вас своей женой.

Немного успокоиться Петру удалось лишь в тот день, когда рабочие принялись разбирать старую часовню. Они довольно быстро управились с обугленными балками и подгнившими деревянными перегородками. Осталось расчистить освободившееся место и убрать фундамент, что, как предполагал архитектор, не должно было вызвать какие-либо осложнения, так как для старой часовни требовалось довольно простое основание.

Рабочие, вооружившись кирками и лопатами, трудились особенно старательно, когда Петру пообещал всем прибавку к жалованью, если они управятся до заката. Елена наблюдала за ними издалека. Ей хотелось поддержать жениха, но она не решалась подойти ближе. Воспоминание о ночном кошмаре несколько померкло, и девушка даже почувствовала себя лучше, когда увидела, что старой часовни, в которой произошло привидевшееся ей несчастье, более нет.

Утешив себя этим, Елена направилась к дому, где ее ожидали Милица и тетя София, и потому не услышала, как один из рабочих крикнул, что кирка неожиданно вонзилась в деревянное дно, пробив его.

Архитектор, присутствовавший при строительстве, как и Петру, несколько удивился этому обстоятельству. Он полагал, что часовня стоит на столбчатом фундаменте, под которым можно обнаружить разве что камни и песок. Поэтому потребовал как следует углубиться вниз и расчистить участок под часовней, чтобы оценить масштаб проблемы.

– Знали ли вы о том, что глубоко под часовней имеются пустоты? – спросил он у Петру, но тот покачал головой.

– Мне лишь известно, что на месте особняка стоял монастырь, который был полностью разрушен.

– Хм, – протянул архитектор. – Вероятно, вам не все известно. Что ж, сейчас проверим сами. Вы даете свое позволение?

– Безусловно, – сказал Петру. – Делайте все, что потребуется.

– Видно, что и перекрытие под фундаментом довольно старое, – признал Селяну. – Должно быть, никто не предпринимал попыток забраться дальше нас. Между прочим, перекрытие кажется на вид довольно крепким.

– Даже с учетом пустот? – недоверчиво поинтересовался Петру. Он вдруг с ужасом подумал, какое могло бы приключиться несчастье, если бы, скажем, когда-нибудь эти перекрытия провалились.

– О нет, не беспокойтесь, – рассмеялся архитектор. – Мы бы все равно обнаружили эти пустоты, так как для нашей церкви требуется более крепкий фундамент, чем прежний. Судя по всему, тот, кто закладывал его, знал о пустотах. Вокруг часовни под землей всюду начинаются скальные породы. Большие и прочные балки сделаны из мореного дуба, они бы прослужили не один век. Рабочие пока даже не смогли сдвинуть их с места и только убрали те, потоньше, что были заложены между ними. Знаете, – он снова рассмеялся, – мне даже пришла мысль, что кто-то специально построил здесь первую часовню, именно над этим местом, чтобы спрятать что-то от любопытных глаз.

– Мне об этом ничего не известно, – ответил Петру. – Первую часовню построили примерно четыреста лет назад. Но вы и сами знаете историю с пожарами, молниями и землетрясением. Будто какое-то несчастье тяготеет над этим местом. Впрочем, мне не хочется об этом думать.

– Господин Петру, спешу уверить, что я совсем не суеверен. Я уповаю лишь на надежность математических расчетов. А еще замечу, что дерево обработано особым образом – со временем оно стало твердым, как железо. Вы сами в этом убедились. Полагаю, нам следует воспользоваться помощью пары тяжеловозов. Я намерен также применить лебедку, чтобы поднять балки. Затем мы с помощью лошадей оттащим их. Но это лучше делать уже завтра, потому что сгущаются сумерки. А я бы предпочел совершить такой важный этап работы при хорошем дневном освещении.

Как ни хотелось Петру продолжить расчистку места под часовней, но он был вынужден согласиться. Дома он нашел дорогих сердцу дам в гостиной за приятной беседой. Милица спросила сына, отчего он так взволнован, и Петру поспешил поделиться новостью, которую только что обсуждал с архитектором Селяну. Госпожа Синешти тоже удивилась этому обстоятельству и призналась, что ей также ничего не было известно.

Елену же внезапно снова охватило тревожное предчувствие. Она вспомнила испугавший ее сон и долгий полет в черную бездну. Руки ее задрожали. Боясь расплескать чай, девушка поспешно, но аккуратно поставила на блюдце хрупкую фарфоровую чашку. К счастью, ей удалось скрыть свое состояние и избежать ненужных расспросов. Некстати вспомнилась и безумная цыганка, говорившая о красной тени.

Елена отчаянно искала хоть какое-нибудь оправдание ее словам и припомнила, что говорят о цыганах: будто они неплохо читают по лицам и угадывают внутреннее состояние человека. Старуха могла почувствовать плохо скрываемую боль и душевные страдания, которые Елена подавляла. Видно, красная тень за спиной – это ее болезнь и прошлое, в которое удалось заглянуть цыганке.

Утешив себя таким образом, Елена несколько приободрилась. Часовня будет перестроена и станет немым свидетелем их долгожданного счастья.

Работа закипела, едва занялся рассвет. Как и предложил архитектор, в поместье привели двух крепких тяжеловозов и установили лебедку. При помощи ломов не без труда удалось извлечь вбитые крест-накрест в землю и скальную породу балки.

Петру был тут же, внимательно наблюдая за действиями рабочих. Архитектор Селяну предложил несколько способов дальнейшего строительства. Можно засыпать пустоты, если те окажутся неглубокими. Но если выяснится, что это не так, – использовать старые дубовые балки, дополнительно как следует укрепив их, чтобы успокоить заказчика. Предложил он и другое – перенести строительство церкви чуть правее, извлечь землю до самой скальной породы и уже там ставить новый фундамент.

Петру был согласен с этими предложениями, но, пожалуй, его больше интересовало иное. Что могло скрываться там, в глубине пустот?

Когда наконец разобрали все перекрытия, солнце уже стояло высоко и ярко освещало бо́льшую часть образовавшегося колодца. Он оказался не так глубок, как предполагалось, и архитектор, заглянув вниз, попросил принести еще огня, так как дно скрывалось в полумраке.

– Мне кое-что привиделось, – произнес он, обратившись к Петру. – Хочу проверить. Загляните сами, но осторожно.

Петру послушался и, приблизившись к самому краю, стал всматриваться вниз, невольно поежившись. Несмотря на палящее солнце, на него дохнуло ледяной сыростью, пробирающей до дрожи. В этом потоке воздуха ощущался не просто холод земли, а нечто за гранью привычного, человеческого – потустороннее и зловещее. То, что давным-давно обитало во мраке, храня свою грозную тайну. Похожую тревогу вызывают старые, покрытые мхом склепы и глубокие каменные подвалы в заброшенных особняках, скрывающие в своем чреве первородное зло. Оно овладевает слабой душой, выворачивая ее наизнанку, и заставляет служить тьме...

Да что с ним творится? Петру тут же мысленно обругал себя за подобные мысли, избавляясь от неприятного ощущения. С ним никогда подобного не происходило. Он же всегда смеялся над глупыми суевериями!

– Там будто какой-то ящик! – наконец удивленно воскликнул Петру, чуть отступая назад. Очертания ящика необъяснимым образом притягивали внимание, заставляли наклониться ниже... Звали шагнуть в манящую пустоту... Но стоило отпрянуть, как тревожное чувство оставило его.

– Значит, зрение не обмануло меня. – Архитектор потер руки, предвкушая интересную находку. – Вы действительно ничего не знаете о том, что это может быть?

– Нет, клянусь, – рассмеялся Петру. – Иначе бы я вам обязательно признался. Давайте выясним, что там такое.

Было решено, чтобы один из рабочих спустился и осмотрел находку. Его как следует обвязали крепкой веревкой, и он, прихватив с собой зажженный факел, осторожно перелез через край колодца и принялся спускаться. Должно быть, и рабочий почувствовал это странное оцепенение, охватившее всех кругом. Люди стояли молча, хмурясь и вглядываясь в зияющую черноту, борясь с искушением склониться над шахтой, ведь она манила каждого из них, пробуждая животный, необъяснимый ужас, который они изо всех сил пытались скрыть.

Достигнув самого дна, рабочий поднял над головой факел, и огонь осветил неровные стены с торчащими обломками камней и большой темный предмет, стоявший прямо на гранитной скале.

– Передо мной длинный деревянный ящик! – выкрикнул рабочий. Голос его дрогнул. – Весь обит железом. Неплохо сохранился.

– Попробуйте сдвинуть его, – сказал Селяну, наблюдая, как рабочий осматривает ящик.

Тот подчинился и толкнул ящик руками, затем навалился всем телом, но безуспешно.

– Нет, не могу, – ответил рабочий. – Слишком тяжелый. Погодите... – Он поднес факел ближе к узким щелям между досками и стал присматриваться к ним. – Там будто что-то есть внутри. Не могу разобрать.

– Послушайте, – обратился Петру к архитектору. – Нужно поднять этот ящик. На моей собственной земле обнаруживается какая-то странная находка, а я даже ничего о ней не знаю.

– Это не составит особого труда, – сказал Селяну. – Мы обвяжем ящик веревками и поднимем его с помощью той же лебедки.

Затея не вызвала энтузиазма у рабочих, но они были вынуждены подчиниться. Да и с ящиком пришлось повозиться. Чтобы прочно обвязать его веревками, нужно было продеть их снизу. Для этого еще один рабочий посмелее спустился в колодец, где с помощью ломов они вдвоем приподняли края ящика, пропустив несколько веревок со всех сторон. Завязав прочные узлы, один из рабочих подергал их и крикнул, что все готово.

– Сначала мы поднимем людей по очереди, а потом достанем и нашу находку, – сказал архитектор. Петру изредка бросал на него внимательный взгляд, гадая, испытал ли сам Селяну это странное ощущение – жуткий холод и непостижимый страх, – но спросить о таком не решился. Глупо...

Но тут одного из рабочих начали поднимать, и все сразу приободрились. С веселой улыбкой он почти достиг самого верха, радуясь, что покидает яму, из которой точно веяло тленом, когда веревка с ужасающим треском лопнула и несчастный, изменившись в лице, с громким криком полетел вниз. Мгновение – и его тело с силой ударилось о ящик и замерло там, превратившись в изломанную фигуру. Это случилось так быстро, что сперва все опешили.

«Неужели инстинкт не обманул? Что за наваждение...» – мелькнула у Петру неприятная, отталкивающая мысль, но тут же все внимание поглотил вид тела упавшего с высоты человека.

Теперь закричали уже все, кто наблюдал это внезапное и страшное падение. Особенно был испуган второй рабочий, который еще оставался внизу. Он метался у ящика, не зная, что предпринять.

– Скорее! – крикнул ему архитектор. – Проверьте пульс! Быть может, бедняга еще жив! О, какое несчастье!

Рабочий кинулся к неподвижному телу, прижал дрожащие пальцы к его шее, а затем просунул руку под рубаху, стараясь нащупать биение сердца.

– Нет, ничего! – раздался его вопль. – Мертвый! Я слышал, как при падении хрустнули его кости! Скорее, вытащите меня отсюда! Господи, да что же это!

Мертвец лежал на спине, выгнув грудную клетку, раскинув руки и ноги, будто сломанная кукла. Широко открытые глаза остекленели, глядя вверх. Казалось, в них навсегда застыло выражение безграничного ужаса и беспомощности. Тьма, что пряталась в глубине шахты, точно вырвалась на свободу, чтобы поглотить всех кругом, а пронизывающий душу страх глубоко вонзил свои когти в каждого присутствующего.

Все говорили разом, крича, чтобы другой рабочий успокоился, но тот продолжал причитать, даже когда его вытащили из колодца. Он все трясся и повторял, округляя глаза:

– Там кровь! Всюду кровь! Весь чертов ящик залило ею! Это место проклято!

Рабочих удалось утихомирить не сразу. В надсадном вое и перебранке Петру расслышал, как один из них, по имени Илие, проговорил, качая головой:

– Дурная примета, недобрый знак. Быть беде! – и перекрестился несколько раз.

«Ну вот! – с внезапной злостью и растерянностью подумал Петру. – Этого еще не хватало!» Но даже он не мог отрицать необъяснимое и неприятное чувство, что овладевало им при взгляде на шахту.

О том, чтобы продолжить строительство сегодня, и речи не шло. Но необходимо было поднять погибшего и сам ящик. Рабочих едва удалось уговорить сделать это за дополнительную плату.

Прибывший врач также констатировал смерть, подытожив, что у бедняги не было никакой возможности выжить. Судя по всему, сломанные ребра проткнули сердце. Но дело было не только в этом. Создавалось впечатление, что внутренние органы погибшего сдавила нечеловеческая сила, отчего они лопнули. Врачу показались подобные повреждения слишком тяжелыми. Обычно при падении с такой высоты наблюдались травмы несколько иного рода. Безусловно, чаще всего люди погибали при подобных обстоятельствах, но сами повреждения не носили столь выраженного характера.

Петру распорядился, чтобы похороны провели за его счет, но недобрые, тревожные мысли уже охватили многих. Фразу «чертов ящик» тут же подхватили и никак иначе находку не называли – по крайней мере, сами перепуганные рабочие.

Ох, что-то с этим местом было неладно. Сколько раз сюда били молнии, сколько раз случались пожары? Сама земля будто желала избавиться от того, что пряталось внутри. А таилась там тьма... Черная, непроглядная, внушающая панику и липкий, ни с чем не сравнимый ужас...

– Вам бы освятить здесь землю, господин Синешти, – сказал Илие, и Петру вспомнил, что тот говорил про дурной знак. – Не ровен час, еще какое несчастье случится. Позовите священника. Тут без Божьей помощи никак не справиться. Помяните мое слово...

Петру сухо поблагодарил за совет, но в душе согласился с рабочим. Если слухи разойдутся – а это, скорее всего, произойдет, учитывая, какие местные жители суеверные, – это может плохо отразиться на его семье.

Казалось, одна роковая случайность запустила колесо судьбы, которое Петру должен был непременно остановить.

Теперь деревянный ящик был весь залит кровью погибшего, обильно пропитавшей доски. При взгляде на находку возникало неприятное ощущение, что это не старый ящик, а жертвенный алтарь для свирепого языческого бога, жаждущего подношений и человеческих жизней. Чтобы скорее избавиться от этого чувства, Петру велел срезать скреплявшие ящик тяжелые железные скобы и вскрыть его. Рабочие долго не решались сделать это, но, когда все же подчинились, воздух наполнился громким гулом голосов.

Среди груды сломанных досок показался потемневший от времени деревянный гроб, весь в пятнах крови, которая просочилась сквозь щели. Он мог бы показаться вполне обычным, если бы не был перевернут лицевой стороной вниз. При виде окровавленного гроба оставшиеся рабочие принялись пятиться, креститься и испуганно озираться. Кто-то упал на колени, вознося молитву.

– Недобрый знак, недобрый знак! – завопили они.

Петру, раздосадованный этим чрезмерным проявлением суеверного ужаса, подошел к гробу, чтобы получше его разглядеть.

– Что скажете на это? – спросил у него архитектор, который и сам уже не выглядел столь уверенным и спокойным, как прежде. – Откуда он мог взяться?

Петру коснулся надписи, выбитой на боковой части, которая гласила: «Отступник. Еретик. Проклятый». Он нахмурился.

– Здесь был монастырь, – сказал Петру. – Вероятно, тут похоронили одного из монахов, отступившего от своей веры. Пока у меня нет другого объяснения.

– И поглядите. – Селяну обвел рукой гроб. – По всей поверхности – глубоко вбитые внутрь гвозди. Судя по всему, очень длинные. Они будто бы должны удерживать тело в одном положении... Или препятствовать лишним движениям, если беднягу похоронили заживо, желая продлить его мучения, что я тоже могу допустить. О, как же люди порой далеко заходят в своих мрачных убеждениях.

– Вы правы, – с горечью произнес Петру. – Я попробую поискать сведения, которые могли бы помочь, но не уверен, что мне удастся. Обычно таких людей старались предать забвению. Как видите, здесь даже нет его имени.

– Не желаете ли вскрыть гроб? Возможно, то, что найдется внутри, прольет свет на личность покойника.

Петру кивнул, согласившись, но потом передумал.

– Сперва поищем в архивах упоминания о нем. Я бы не хотел тревожить прах усопшего преждевременно.

– А что прикажете делать с самим гробом? – поинтересовался архитектор. – Не оставлять же его здесь?

– С южной стороны, в конце сада, около нашего семейного кладбища, есть старая беседка. Мы ею не пользуемся. Можно отнести пока гроб туда, а потом, думаю, предадим его земле. Но где – еще не знаю. Возможно, когда удастся выяснить что-нибудь о личности покойника, тогда и приму окончательное решение. А пока вознесем молитву за душу этого несчастного, который пострадал по неизвестной нам причине. Пока я не хочу делать поспешных выводов, но мне неоднократно встречались случаи в истории, когда еретиками называли обычных ученых, опередивших свое время.

Рабочие, как один, категорически отказались продолжать строительство, пока не прибудет священник, и Петру пришлось принять во внимание их настойчивую просьбу. Услышав это, они немного успокоились. Архитектор Селяну тем временем заметил, что при строительстве нередко происходят несчастные случаи.

– Так-то оно так, – пробормотал Илие, крестясь. – Но без молитвы и святого отца я тут не появлюсь. Вы уж простите, господин Синешти. Мы все знаем, что вы добры к нам, однако и у нас есть свои семьи, о которых нам надо позаботиться. Если дело нечисто – мы все тут бессильны.

Петру, ощущавший подавленность из-за трагического события и прочих обстоятельств, подумал о своей невесте, желая поспешить к ней. Ему бы не хотелось рассказывать матери и тете Софии о происшествии, но они узнают в любом случае. Будет лучше, если он сделает это сам, подобрав нужные слова.

Глава 5. Заключенный во тьме

Ничто на этом свете не было слаще и желаннее вкуса крови. Погруженный в глубокий сон, он мечтал о ней, пока неторопливо протекали годы и десятилетия. Но он был совсем слаб и не мог выбраться из своей темницы, скованный проклятыми предателями. Все это бесконечно долгое время он слышал, что происходит рядом, но не мог ничего поделать, чтобы прервать свой мрачный сон.

Порой в нем пробуждалась неистовая ярость. Та самая, которая помогала ему когда-то безжалостно крушить своих врагов. Но, подобно внезапной буре, она так же и утихала. Единственным спасением, тем, что могло бы напитать его застывшее, иссохшее тело, была живая кровь! Он думал, что хватило бы и капли, чтобы пробудиться и восстать. Но откуда крови было взяться здесь, во тьме заточения?

За эти нескончаемые годы он ощутил то, чего не познать обычным людям. Его бессмертное сознание продолжало жить, в то время как тело подверглось беспощадному гниению. Он наблюдал как бы со стороны, как разлагался его труп, как черви медленно копошились в прежде крепком и сильном теле, не оставив ни одного сухожилия, ни единой мышцы на костях. Он ужасно страдал, вынужденный созерцать неотвратимую гибель собственной плоти. Что за мука точила его сознание – не хуже могильного червя! Кости понемногу превращались в труху, в ничто, в пыль. И это тоже было его наказанием.

Хоть бы каплю крови...

О, как же он грезил о ней... Как мечтал...

На холме часто было так неспокойно. Там, где-то высоко, кипела жизнь, прекрасная, удивительная и настоящая. Там ходили люди, которые ничего о нем не знали. Они были слабее его в тысячу раз, но жили и имели возможность любоваться красотой окружающего мира, когда как его уделом были тлен и забвение.

Иногда его злость становилась столь беспредельной, что бессмертное сознание заставляло подрагивать его темницу, а в окрестностях пробуждался стригой^[11] или вырколак^[12], выбираясь из-под земли. Обычно оживали какие-нибудь колдуны или ведьмы, отвергнутые Богом. Но это были полулюди-полузвери, потерявшие человеческий облик. О да, их тоже манила свежая и сладкая кровь, но все, что они могли, – это прятаться от солнца, пережидая день, чтобы потом выбираться из укрытий и охотиться на живых. Они теряли все воспоминания о своих привязанностях. Их изувеченные души корчились в аду, пока тела разгуливали по земле, исторгнутые ею по воле властелина преисподней.

Когда-то и он пошел на страшную сделку, но, даже продав душу, сумел потребовать особые условия. Да пропади она пропадом эта душа – найти бы силы снова восстать! Он ждал этого мига, потому что ему было дано обещание.

Но сколько же можно томиться в этой тьме, испытывая страшную жажду, нестерпимый голод, не в состоянии утолить их, страдать и влачить свое странное существование? Сколько еще веков он пробудет здесь? Или, быть может, о нем вспомнят? Ведь ему было обещано: когда время придет, он получит знак.

Время шло, растянувшись в вечность, и страшный голод терзал его, как и безмерное одиночество, а он даже не мог закричать, потому что у него не было рта. Зато пробужденные им стригои вдоволь насыщались, пока он снова не впадал в забытье, уносясь в далекие воспоминания. Там ему было невыразимо хорошо – и так же отчаянно плохо. Там он вновь и вновь переживал муки ада, потерь, несчастий и разбитого сердца. Но там же вспоминал о верности и желании любить. Любить так, как никто и никогда бы не сумел.

О, если бы вновь обрести тело... Сильные руки, губы, жаждущие поцелуев – страстных, крепких, жадных. До исступления, до крови...

Кровь... Кажется, он вновь и вновь сходил с ума, думая об этом.

Местные крестьяне, конечно, знали, как бороться со стригоями. Впрочем, ему было все равно. Стригои его не волновали. Он мог бы уничтожить их мановением пальцев. Он испытывал ярость, которая то трепетала внутри, то затихала. При жизни он научился терпеть и ждать, чтобы в нужное мгновение собраться для нанесения удара.

Он как-то попробовал призывать стригоев, чтобы те помогли ему выбраться из темницы, но, как только проклятые Богом ступали на освященную землю, их поражал удар молнии. Он оставил эту мысль. Что бы сделал глупый мертвец? Как бы забрался внутрь и освободил его? Нет, тут нужны были человеческие руки. Но никто не знал о тайне, которую скрывал высокий зеленый холм среди холодных гранитных скал.

И тогда, снова отчаявшись, он впадал в тихое оцепенение.

Несколько раз он слышал, как там, над ним, что-то происходило. До него доносились смутные человеческие голоса, но расслышать их как следует мешала проклятая темница.

Но однажды звуки стали громче и отчетливее. Он дремал, погруженный в воспоминания о нежных руках, которые когда-то обнимали его, о глазах, обещавших ему хранить верность даже на пороге вечности. А потом он ощутил тихое женское присутствие.

Знакомая красная тень мелькнула рядом. Зашелестели крылья – звук, который он слышал с рождения, – напомнив ему об обещании. О страшном договоре.

Нет! Видно, это морок! Его проклятие! Ангелы с небес издеваются над его болью, презирая за то, что он отступил от Бога.

Он слушал, слушал отчаянно, пробуждая видения. Этот певучий женский голос... Он будто знал его, хотя слышал впервые. Он желал метнуться к его обладательнице, снести все преграды между ними, вдохнуть запах ее волос, кожи. Прекратить свое ужасное одиночество и заключить ее в трепетные объятия.

Что за смертельная мука овладела им... Перед мысленным взором мелькнули заходящее солнце – символ утраты – и черная бездна, в которой пропали они оба.

«Думай обо мне! – кричало его потерянное в пустоте сознание. – Я здесь! Услышь меня! Ты нужна мне!» Но она ушла, испугавшись. Что-то почувствовала – злое, жестокое и беспощадное. То, что могло причинить ей боль и страдания.

Но теперь он снова ждал. После мрака и пустоты ему явилась надежда. Затем, оглушенный отчаянием и страстной мольбой, он расслышал, как совсем рядом раздались отрывистые голоса... и его темница сдвинулась с места.

Он замер, вслушиваясь. Что, если это снова грезы? Но нет! Он ощутил тепло человеческого тела и руки, касавшиеся грубой деревянной поверхности.

Тело! Живое! Горячее!

Кровь! Так близко! Он бы взвыл, закричал, но не мог. О, дотянуться бы, глубоко и жадно вонзить зубы в сочную плоть! И когда большой деревянный ящик, обитый тяжелым железом, обернули веревками, он понял, как нужно поступить, чтобы напиться прямо сейчас.

Бессмертное хищное сознание встрепенулось. Он собрал все свои силы, всю накопившуюся злость и, когда доверчивый человек начал подниматься по веревке, оборвал ее, с наслаждением услышав вопль страха и стук упавшего тела.

Он постарался, чтобы тело впечаталось в дерево и железо как следует... Сдавил его всей своей мощью... М-м-м... Человек погиб почти мгновенно, но его горячая драгоценная кровь тут же хлынула вниз.

Он мечтал о капле, а получил целое море!

Он пил кровь, впитывал, блаженствовал, замирая от восторга под испуганные крики вокруг. Но они возбуждали его, придавали сил.

Кости с треском сомкнулись, сходясь в суставах, щелкнули позвонки, самые мелкие косточки. Сверху налипли мышцы, переплетаясь сухожилиями, на место встали сердце и желудок. Он собрал себя из праха, пыли, возродившись и снова обретя крепкое красивое тело. Хотя ему почти не нужны были внутренние органы, он хотел быть похожим на себя прежнего. Он презирал все человеческое, но также и вожделел его.

Отныне все, что нужно восставшему мертвецу, – сладкая кровь, которую он заберет у живых.

Чтобы гроб не вскрыли сразу, он внушил людям дикий страх и тихо смеялся, обнажая красные от крови зубы, с нетерпением ожидая, когда его оставят в покое.

Эти глупцы, которых уже и на свете давно нет, вбили не меньше сотни гвоздей в гроб. Надеялись, что это его остановит. Но теперь это железо не в состоянии удержать его. Гроб покрылся множеством трещин, и выбраться из него не составит труда.

И хотя он выпил много крови, но желал еще. Хотел насладиться каждым глотком. За каждый день отнятой у него жизни.

На землю опускалась ночь, даря ему счастье сладкого предвкушения.

Глава 6. Тучи сгущаются

Отныне дух легкости и беззаботности, витавший над поместьем, стал приобретать черты чего-то тягостного и зловещего, скрытого в темноте.

Лето было в самом расцвете своей пленительной красоты, но ни чудесные пейзажи, ни близость родных людей не могли изгладить нависшего тревожного предчувствия. Самым неприятным для Петру было то, что он не понимал, как бороться с неосязаемым противником. Казалось, будто промозглый холод шахты навсегда поселился внутри. Сперва пришлось сдержать испуганный и гневный натиск тети Софии, а кроме того, отныне он ловил на себе робкие, но косые взгляды слуг, изучающие и настороженные: рабочие, возводившие церковь, готовы были все бросить в любой миг, если снова случится какая-то беда.

Милица, взволнованная возникшими неприятностями, предположила, что, вероятно, вытерпит дорогу в городскую церковь, где могло бы состояться венчание. Но Петру решительно отверг эти доводы, понимая, что мать готова была даже пожертвовать своим здоровьем, чтобы вернуть спокойствие в их маленькую семью. Он душевно поблагодарил ее, но сказал, что раз возведение церкви уже начато, то следует непременно его завершить.

Петру, которого не отпускала мысль о таинственном захоронении, стал расспрашивать мать, приходилось ли ей слышать хоть что-нибудь о неизвестной могиле в глубине шахты под часовней, но та была растеряна не меньше его самого, однако обещала помочь с поисками в библиотеке и в старых архивах поместья бумаг или книг, способных прояснить обстоятельства захоронения.

Меньше всего Петру хотелось беспокоить Елену: малейшее потрясение могло усугубить ее душевное расстройство. Но ему так нужна была ее поддержка, хотя бы самая незначительная, что невеста была первой, кому он рассказал о трагическом происшествии.

Елена, услышав о гибели рабочего при падении в шахту, где обнаружили неизвестный гроб, почувствовала, будто у нее самой из-под ног ушла земля. Она словно вновь пережила свой пугающий сон, в котором упала в бездонную пропасть. Услышала пугающий, странный шепот, взволновавший ее до глубины души, до лихорадочного озноба.

«Как это возможно? – потрясенно подумала она. – Мне ведь приснились глубокий колодец и гроб до того, как их обнаружили в действительности. Что за несчастье преследует нашу семью?»

Впрочем, возведение церкви стало для Петру олицетворением упорства и противостояния ударам судьбы. В нем поселилась навязчивая мысль, что, как только будет положен последний камень, счастье вновь вернется в поместье.

Строительство велось днем и ночью, как того и желал молодой хозяин. Рабочим не на что было роптать: с хозяйской кухни им приносили свежий хлеб и молоко, а также оплачивали двойное жалованье за труды. Если бы не тревожные воспоминания о трагедии, они были бы невероятно довольны.

Елена, хотя всем своим видом старалась показать, что не испытывает никаких неудобств, скрывала от остальных, что на самом деле тревожило ее.

Первый раз, когда она, проснувшись посреди ночи, вновь различила чей-то вкрадчивый и настойчивый шепот, подумала спросонья, что, вероятно, тетя София молится в своей комнате. Елена не придала этому особого значения и почти сразу же погрузилась в сон. Однако она была уверена, что где-то уже слышала этот шепот.

В другой раз, когда она снова пробудилась ото сна, в гостиной, что находилась рядом с ее комнатой, как раз раздался мелодичный и звонкий бой часов. Она прислушалась к количеству ударов: было три часа. Елена перевернулась, и несколько затуманенный взгляд ее упал на окно. Пару мгновений она рассеянно глядела на него, но тут новое осознание настигло девушку, и она замерла. Окно было освещено с другой стороны фонарями, установленными во дворе. Плотные, но светлые гардины чуть колыхались от сквозняка, так как окно было приоткрыто. На фоне трепещущей ткани вырисовывался чей-то темный силуэт.

«Вспомни...»

Сердце Елены беспокойно забилось. Она боялась пошевелиться и не спешила позвать на помощь. Если это был вор, который ждал, пока в доме все уснут, и собирался проникнуть сюда, она должна помешать ему! Но пока, застыв, она лишь наблюдала за тенью, готовая в любой миг закричать.

Стоит незнакомцу протянуть руку и толкнуть окно, как он окажется в комнате. Елена всматривалась в этот темный силуэт так долго и пристально, что у нее заболели глаза. В какой-то миг она моргнула, и, к ее изумлению, тень исчезла. Елена долго пролежала без сна и даже, набравшись храбрости, медленно подошла к окну и осторожно выглянула. Узкий балкон и внутренний двор были пусты. Несколько фонарей бросали отсветы на фасад дома, но позади них расползалась черная ночь.

Елена на всякий случай плотно закрыла окно и только потом смогла уснуть. Она сочла, что ей могло что-нибудь привидеться, и пыталась вспомнить наставления любезного доктора, который отправил ее на лечение в горы. Он убеждал, что Елене нечего опасаться и что она в силах справиться со своей тревожностью и победить болезнь лишь силой духа и твердостью своих намерений.

Размышляя о таинственном шепоте и загадочной тени, она, впрочем, сделала еще одно предположение, казавшееся невероятным, но не лишенным некоторого основания. Кто знает, быть может, это неспокойный дух какого-нибудь монаха, чья бедная душа обречена на скитания, бродит рядом? И все, что нужно, – горячая молитва о спасении и избавлении от мук? Елена попробовала, и, к ее радости, шепот прекратился, а тень в окне больше не появлялась. Это навело девушку на мысль, что она была права.

Елена порой была предоставлена сама себе, но это обстоятельство совсем не удручало ее. Напротив, она не стремилась избежать одиночества, не желая отвлекать Петру от управления поместьем и забот, связанных с возведением храма для венчания. Чтобы занять себя, она принялась записывать предания, о которых рассказывал Петру. Елена не нашла в домашней библиотеке то, что ее интересовало, и подумала, что об этом следует расспросить местных жителей, наверняка способных ей помочь.

Она обратилась к горничной по имени Аника, веселой и жизнерадостной девушке, и та, желая помочь Елене, поделилась всем, что знала сама. Правда, в душе Аника немного посмеивалась над госпожой, считая это блажью, хоть и безобидной. Когда у горничной закончились истории, она посоветовала обратиться к своей родной сестре и жителям ближайшей деревни.

Елена принялась выезжать верхом из поместья, хотя Милица в целях предосторожности попросила ее не слишком удаляться. Елена была признательна за беспокойство, но со временем неплохо изучила окрестности и почувствовала себя смелее.

К общему неудовольствию, погода внезапно ухудшилась. Жаркие дни, полные неги, сменились промозглым холодом и пробудившимися ветрами. Низкие тяжелые тучи стали частыми гостями, подолгу задерживаясь над поместьем и долиной, проливаясь затяжными ливнями. Казалось, скрывавшаяся в шахте ледяная тьма покинула свое заточение, чтобы захватить поместье в свой цепкий плен.

Но дурная погода была лишь частью беды. Елена начала замечать странные взгляды слуг, их напряженные лица и нервное поведение. Она полагала, что всему виной несчастный случай, произошедший недавно, и новость о найденном гробе, который так и не был погребен и стоял в дальнем углу сада.

Как-то раз Аника, обычно такая веселая, едва справилась со шнуровкой на корсаже хозяйки, явно подавленная. Елена, заметив перепуганные глаза девушки, мягко спросила ее, что случилось и не заболела ли она.

Горничная уставилась в пол, опустив руки. От Елены не укрылась сильная дрожь, сотрясавшая пальцы Аники.

– Расскажи, прошу. Тебе нечего бояться, – попросила Елена. – Обещаю, что не рассержусь и никому не скажу, если это способно плохо повлиять на тебя. Это из-за того, что нашли под часовней?

Аника поглядела на госпожу исподлобья и неловко проговорила:

– В том числе. Мы считаем, что господин Петру поторопился. Лучше бы тот гроб и вовсе не трогали. Стоял бы он на прежнем месте, и мы бы знать не знали. Хорошо еще, что хоть священника позвали, чтобы землю освятил.

– О чем ты?

– Вы очень добры ко мне, госпожа Елена, поэтому я скажу вам. Вы знаете, что моя сестра живет в деревне. Мы должны были вчера отправиться на ярмарку, как делаем иногда по воскресеньям. Она мне и рассказала.

Елена встревоженно посмотрела на нее:

– Что-то случилось?

Горничная вздохнула и потупила взгляд:

– Беда пришла в деревню. Говорят, что злой дух выбрался из преисподней, чтобы забрать как можно больше христианских душ. Соседка сестры умерла. Молодая совсем.

Елена нахмурилась:

– Почему ты решила, что это злой дух? Разве люди не умирают от болезней?

– Это так, госпожа. Если бы она умерла обычной смертью, никто бы так не беспокоился. Понимаете, девушка была совершенно здоровой. Вечером пошла закрыть хлев. Так брат ее соседям сказал. Ну, в этом нет ничего необычного. Он ждал ее, ждал, потом пошел проверить – а у бедной глаза остекленели, хотя сама теплая еще была, когда он ее нашел.

– Может, слабое сердце?

Аника с легкой насмешливостью и некоторой досадой воскликнула:

– Ах, что вы, госпожа! Да разве ж мы так боялись бы тогда? У нее на теле обнаружили особые следы – отметины от зубов.

– Какое несчастье, – пробормотала Елена. – Вероятно, собака напала? Или хищное животное?

Аника покачала головой, видя, что собеседница совсем недогадливая.

– Сразу видно, что вы в столице жили. Не знаете, что порой творится вокруг.

Несколько раздраженная, Елена потребовала, чтобы горничная без обиняков рассказала о причине смерти той девушки.

– Тут одно объяснение. – Аника понизила голос до шепота. – Мертвец за ней пришел. Теперь ей надо в сердце кол вогнать и рот камнями набить, иначе тоже восстанет и пойдет на других людей охотиться.

Елена, услышав это объяснение, сказанное столь серьезным тоном, попросила не шутить таким образом. Но Аника сцепила ладони перед собой, перекрестилась и поклялась Святым Духом, что и не думала шутить на эту тему.

– У нас о таком просто так не заговаривают! Мертвецов лишний раз не поминают, иначе беда может приключиться, – прошипела она, но тут же извинилась, добавив: – Поверьте, у нас со смертью не шутят.

Елена ощутила легкое головокружение.

– Но с чего вы взяли, что ее укусил именно мертвец? – спросила она, пытаясь говорить спокойно, хотя совершенно не верила в услышанное.

– Так он не просто укусил, госпожа! Он кровушку ее выцедил подчистую. Напился, проклятый, теперь лежит где-нибудь и отдыхает, ждет следующего раза. В деревне собираются его искать, иначе не миновать несчастья.

– Как же его найдут?

– А я вам расскажу! – Глаза Аники взволнованно заблестели. – Заодно для ваших записей пригодится. Когда такое случается, молодой невенчанной девице нужно усесться на лошадь и отправиться на кладбище вместе с сопровождающими. Конь переступит могилы всех обычных покойников, а вот перед той, где лежит проклятый кровопийца, непременно остановится. Тогда покойника из этой могилы нужно вытащить и сделать все, что положено.

– Что же?

– Все, что помешает ему восстать, – пожала плечами горничная. – Кол в сердце непременно нужно забить, железный или деревянный, но лучше рябиновый. Или голову отрезать и обложить мертвеца чесноком и терновыми ветками.

Елена ощутила горечь во рту. Она не могла поверить в то, с какими простодушием и уверенностью Аника рассказывает историю об ожившем покойнике. Наверняка на бедняжку напало какое-то животное, а она не смогла сопротивляться. Но Елена решила поддержать горничную:

– Теперь ты опасаешься за свою жизнь, так?

Аника уставилась на нее широко открытыми глазами. Затем качнула головой и медленно произнесла:

– За свою жизнь, госпожа? Нет, не только. Если мертвец повадится ходить, то никто не может быть в безопасности, уж поверьте мне.

Елена попыталась улыбнуться:

– Надеюсь, теперь в деревне проявят осторожность. А здесь, в поместье, нам вряд ли что-то угрожает. Так что успокойся и не переживай.

Горничная прижала ладони к щекам и потрясенно уставилась на Елену:

– Ох, госпожа! Если мертвец голодный, то его почти ничто не удержит. Нам остается только молиться и защитить себя, как это только возможно.

Несмотря на рассказы горничной, Елена была уверена, что та сгущает краски.

– Откуда же взялся этот мертвец? – спросила она, стараясь сохранять серьезность. – Часто ли такое бывает?

Аника задумалась и покачала головой:

– Всякое сказывают. Будто самоубийцы, колдуны и проклятые могут восстать. Умершие без покаяния, нечестивые и продавшие свою душу. Попробуй разбери. На моем веку еще не было такого. Но мне бабушка рассказывала, что в соседней деревне целую семью пришлось особым образом захоронить, чтобы не вылезла из-под земли. Теперь в деревне все будут держать ухо востро, тут уж не до шуток. Пока не найдут того, с которого все началось, не жить нам спокойно.

Елена поблагодарила горничную за рассказ, но в душе отнеслась к нему с недоверием. Хотя и чувствовала легкую тревогу, вспоминая об услышанном ею шепоте посреди ночи.

После обеда она упомянула о произошедшем в деревне, чем вызвала некоторую озабоченность со стороны матери Петру. На лице тети Софии читался непередаваемый ужас, а сам Петру посоветовал невесте не поддаваться суеверным убеждениям. На этот раз тетя София была с ним совершенно согласна.

– Дитя мое, – возмущенно сказала она, оставшись с племянницей наедине. – Мне не нравится, что ты чересчур отдалась своим прозаическим исследованиям. Ты хочешь, чтобы твои приступы снова вернулись? Мало нам этой страшной находки под часовней? А я ведь говорила, что добра от такого не жди. – Она набожно перекрестилась, не замечая легкой досады на лице Елены. – Мать Петру очень добра к тебе, но не думаю, что она будет так же снисходительна, если узнает о твоей болезни. Ведь, как я понимаю, твой жених ей этого не открыл. Ради твоего же блага, прошу, оставь эти поиски. Я не желаю слышать какие-то жуткие истории о том, как откапывают трупы, прости господи! До сих пор не верю, что ты проявляешь к подобному живой интерес. Это ненормально!

Отчитав племянницу, тетя София удалилась в свою комнату.

Елена лишь сделала вывод, что ей более не следует делиться подобным с тетей. Девушке не нравилось, что та продолжает опекать ее, будто она маленький ребенок. Елена, хоть и была под впечатлением от рассказов о живых мертвецах и все еще помнила о черной тени за окном, чувствовала необъяснимое влечение к такого рода вещам. Ей хотелось узнать гораздо больше о природе возникновения стригоев – кажется, так этих существ назвала Аника.

Елена пожелала помочь с поиском необходимых бумаг, которые могли бы поведать историю разрушенного монастыря и его обитателей, за что мать Петру выразила ей признательность. Вместе они пересмотрели все имеющиеся книги, но не нашли ничего конкретного, что могло бы им помочь. Впрочем, можно было поискать в Национальном городском архиве, который располагал огромным количеством всякого рода документов и исторических записей.

Но тетя София категорически запретила племяннице ехать одной и отказывалась сопровождать ее сама, а мать Петру не могла поехать с Еленой по причине плохого самочувствия. Петру и сам был увлечен мыслью о загадочной находке – он собирался на неделе отправиться в город и взять с собой невесту, которая была счастлива ему помочь.

Но запланированную поездку пришлось отложить: как нарочно, погода совсем испортилась. Целыми днями лил дождь, а порывы ледяного ветра заставляли прятаться в доме и, что самое неприятное для Петру, переносить строительство церкви с одного дня на другой. Тетя София приговаривала, что сам Господь против возведения нового храма, да еще и на месте, где похоронили тело какого-то еретика, чем вызывала неудовольствие Петру.

Словом, хмурые тучи сомкнулись не только над окрестностями и поместьем. Елена с отчаянием замечала, как понемногу охлаждаются отношения между тетей и женихом, и как могла старалась сглаживать особо напряженные моменты.

В один из вечеров, когда обычная беседа грозила перерасти в баталию между Петру и тетей, Елена заметила, что дождь прекратился, и решила выйти в сад, набросив теплую шаль. Ей стало невыносимо слушать язвительные замечания тети и сдержанные, но колкие ответы жениха. Она извинилась, поймав сочувствующий взгляд Милицы, покинула гостиную и спустилась вниз, желая поскорее выйти из дома, чтобы Петру не последовал за ней и не начал расспрашивать, куда она направляется.

Елена поспешно распахнула дверь и замерла, едва сдержав испуганный крик: она не ожидала увидеть кого-то перед собой, прямо на пороге.

Свет фонаря сыграл с Еленой злую шутку. Ей показалось сперва, что перед ней застыл таинственный дух, принявший облик человека. Бросилось в глаза бледное, резко очерченное лицо в обрамлении темных волос, с мерцающими зелеными глазами под надвинутой шляпой. К тому же незнакомец был облачен сплошь в черное, и потому возник пугающий эффект. Меж тем красивые губы мужчины тронула легкая улыбка.

– Добрый вечер, сударыня, – произнес он, и от тембра его голоса Елену бросило в дрожь. Она поразилась подобной реакции и смутилась, но, похоже, незнакомец этого не заметил. – Кажется, дождь закончился. Вы ведь собирались выйти?

Она, наконец успокоившись, ответила:

– И вам добрый вечер. Да, я действительно собиралась пройтись перед сном.

Он снова слегка улыбнулся:

– Вероятно, вы удивлены моему позднему визиту, но я смею уверить, что не имел желания напрасно вас побеспокоить. Вы позволите войти? Полагаю, что мне будут рады.

Елена снова бросила на незнакомца быстрый взгляд: одет он был весьма прилично и, судя по всему, являлся одним из близких знакомых Петру и его матери.

Она оглянулась в замешательстве, надеясь, что кто-нибудь поспешит ей на помощь и избавит от неловкого положения. Не стоять же ему на пороге? Будет невежливо отказать гостю или заставить его ждать.

– Прошу вас. – Елена нетерпеливо отступила чуть назад, борясь с желанием как следует рассмотреть мужчину. Ей захотелось скорее выбежать из дома, стены которого внезапно стали душить ее. Или так повлиял пристальный взгляд незнакомца, от которого по коже пробежал холодок?

Она поразилась этому новому чувству, негодуя сама на себя. К счастью, из бокового коридора уже вышел один из слуг, и Елена, поручив ему проводить незнакомца в гостиную, покинула дом, не заметив еще одного проницательного взгляда гостя, смотревшего ей вслед.

Под ногами захрустел гравий, когда Елена вышла на одну из дорожек. Воздух был напоен упоительной свежестью, вовсю пахло жасмином. Она обожала запах мокрых цветов и листьев, и ей всегда нравилось бродить по дорожкам сада в тишине, слушая, как падают капли дождя. Правда, сейчас девушку охватило странное возбуждение, которое она связывала с последними событиями и тем, что обстановка в доме стала такой подавляющей. Впрочем, темнота кругом тоже угнетала, а холод пробирался даже под шаль, отчего Елена почти сразу продрогла.

Подумав об этом, она вспомнила о странном незнакомце. Интересно, как он добрался сюда? Он совсем не выглядел замерзшим или промокшим от дождя. Елена вспомнила, как прозвучал его голос, и отчего-то сильное чувство тревоги овладело ею.

Могла ли она где-нибудь слышать его? Елена перебрала в памяти всех знакомых, которые встречались ей, но не смогла никого припомнить со схожим тембром голоса. Желая согреться, она все ускоряла шаг, быстро идя по дорожке, и поймала себя на мысли, что это уже не обычная прогулка, приносящая радость, а попытка избавиться от непонятного напряжения, которое мучило ее последнее время.

Вот бы сейчас сесть на лошадь и помчаться через лес к долине, в сторону синих гор! Куда подевалось то легкое и пьянящее ощущение, в котором она купалась, когда приехала сюда? Особенно девушку приводило в отчаяние, что два самых близких ей человека нашли столь несущественную, как она считала, причину для ссоры.

Елена, думая об этом, нервно кусала губы и уже почти бежала. Желтый свет фонарей остался далеко позади, пропали из виду особняк и пристройки. Она резко остановилась и прислушалась. В тишине ее учащенное дыхание было особенно хорошо слышно и перекрывало остальные звуки ночи.

Придя в себя, она словно очнулась и поняла, что находится в самом конце дорожки. Елена медленно повернулась, вглядываясь во тьму. Там, за кустами шиповника, проступили едва заметные очертания старой беседки. Елена затаила дыхание, глаза ее непроизвольно расширились, и она сделала осторожный шаг туда, где под полусгнившей крышей стоял безымянный гроб. Борясь сама с собой, будто зачарованная, она сделала еще один шаг в сторону беседки... второй... третий...

«Вспомни...»

Безудержный страх и необъяснимое чувство таинственного захватили девушку. Там, в гробу, лежал прах того, чье имя предали забвению. Если Петру прав и в гробу находятся останки монаха, жившего в монастыре, то они непременно выяснят это. Елена уже стояла перед беседкой, где во мраке прятался потемневший от времени деревянный гроб.

Темнота обволакивала ее со всех сторон, звала по имени. Коварный шепот ворвался в уши, почти оглушая. Она вытянула руки и подалась вперед. Ладони коснулись шершавой крышки гроба.

– Кто ты? – шепнула Елена скорее бессознательно. – Чего хочешь?

Сильный порыв ветра налетел на девушку, взметнул пряди волос у лица, всколыхнул платье. Капли с нависавшего над беседкой дерева ухнули вниз, обдав брызгами застывшую Елену. Холод воды привел ее в чувство. В страхе она огляделась, попятилась и поспешила прочь.

«Зачем я здесь, в этой темноте?» – промелькнула мысль, заставившая ускорить шаг. Елена немного пришла в себя. Ссора тети и жениха несколько померкла в памяти, но тут девушка вновь подумала о странном незнакомце, и ей стало неловко.

Сетуя на промозглую погоду и собственное непостоянство, она вернулась в дом, поразившись тому оживлению, которое предстало перед ней.

Слуги уже носились взад-вперед, а навстречу вышла тетя София, округлив голубые глаза. С удивлением она посмотрела на племянницу и спросила, куда та подевалась. Оказалось, что неожиданно приехал кузен Петру по отцовской линии, и потому в доме царит настоящий переполох от его появления.

– Кузен? – переспросила Елена растерянно.

– Ты верно расслышала. Да что с тобой? На тебе лица нет! И что у тебя с прической? Поправь скорее! – Она окинула племянницу взглядом. – А впрочем, идем.

Елена послушно направилась за тетей вверх по лестнице, рассеянно слушая ее наставления. Она чувствовала усталость, хотела спрятаться в своей комнате и ни с кем не разговаривать.

Незнакомец, с которым она не так давно столкнулась в дверях, остановил на девушке долгий и пронизывающий взгляд, который можно было бы счесть бестактным. Он стоял у окна, озаряемый пламенем камина. Елена застыла, не в силах оторвать от мужчины глаз: в его чертах было что-то дерзкое, демоническое, бросающее вызов условностям. Она оторопела, не понимая, отчего он так смотрит, но тут губы незнакомца растянулись в приветливой улыбке, и неприятное ощущение исчезло. Елена смутилась и пожурила саму себя, что так поддалась драматическому эффекту игры тени и света на его лице.

Милица повернулась к ней и тете Софии:

– Елена, мы искали тебя. Такое счастье – и так неожиданно! Наконец все дорогие моему сердцу люди собрались вместе...

Петру шагнул к невесте, закрывая ее собой от кузена. Елена немного поразилась, с какой твердостью он подхватил ее ладонь, зажав в своей – пожалуй, как никогда прежде, – а потом, заметив, как Петру смотрит на кузена, все поняла.

«О, мой милый Петру», – подумала она с ласковым снисхождением. Кажется, он был не слишком доволен внезапным появлением родственника.

От незнакомца не укрылся этот собственнический жест, но он ответил легким поклоном.

– Прошу прощения, что вторгся в вашу тихую обитель, не предупредив, – сказал он таким тоном, который вовсе не подразумевал слов извинения, но хозяйка дома не обратила на это внимания.

– Ах, дорогой Влад! – воскликнула она. – К чему такие церемонии! Мы только обеспокоены: как вы добрались сюда в такой час?

– Это было совсем не трудно, – заявил он. – Я прибыл в наемном экипаже и тут же отпустил его.

– Если бы вы предупредили о своем приезде, мы бы непременно отправили за вами наш экипаж, – уверила Милица.

– Как я уже сказал, это было не трудно, но я благодарен за беспокойство. И еще раз прошу прощения.

Петру буравил его пристальным взглядом:

– Уважаемый кузен, мы все, безусловно, рады вашему внезапному появлению. Но как так вышло, что вы вспомнили о нашем скромном существовании? Мы не получили за эти годы ни строчки от вас. И почти ничего не знали о том, что с вами.

Милица сдержанно рассмеялась, ответив вместо гостя:

– Влад передал мне последнее письмо от отца, которое тот написал незадолго до своей кончины. Ты ведь знаешь, что мы с Александру состояли в переписке. Жаль, что это письмо носит скорбный отпечаток. Влад, примите наши соболезнования! Ваш отец был замечательным человеком. – Она обратилась к сыну: – И хотя он и твой отец расстались не на самой дружественной ноте, Александру очень поддержал меня, когда я овдовела, откликнувшись со всей душевной теплотой.

Это было действительно так, и Петру не мог не признать этого.

Влад поблагодарил Милицу, подтвердив ее слова.

– Последнее время отец особенно часто вспоминал о вас, – сказал он, ничуть не смутившись из-за невежливых намеков со стороны Петру. – Он взял с меня обещание, что я непременно навещу вас, чтобы полностью восстановить добрые родственные отношения. Отец сокрушался, что его расставание с родным братом произошло столь нелепым образом, и просил меня выполнить его последнюю волю. И вот я здесь, – заключил он.

– Чему мы весьма рады! – воскликнула хозяйка дома. – Этот дом по праву принадлежит и вам.

– Однако, – тут же вмешался Петру, – у кузена, вероятно, есть свои соображения на этот счет. Вы сказали, что оставили дом в Италии, чтобы прибыть сюда. Учитывая, какие волнения терзали эту прекрасную страну последние десятилетия^[13], я бы переживал о благополучии дома и не покидал его надолго.

Елена ощутила жар, разлившийся по щекам. Отчего-то ей стало неловко. Петру еще никогда не был таким. Она удивилась, ведь он всегда проявлял внимательность и щедрость по отношению к людям.

Однако гость никак не показал, что уязвлен, и отвечал спокойным тоном, хотя глаза его вспыхнули:

– Спасибо, что беспокоитесь о моем благополучии, уважаемый кузен. Италия действительно пережила немало потрясений. Впрочем, как и наша бедная родина, не так ли? Но в такой нелегкий час я предпочитаю находиться рядом с теми, в чьих жилах течет моя родная кровь. Лучше беспокоиться о живых, а не о мертвых. Разве мы не обретаем истинный дом там, где находится наше сердце?

Этот ответ вызвал одобрение со стороны женского общества. Петру был вынужден временно отступить. Но ему особенно не понравилось, как гость смотрел на Елену. Мать представила ее как будущую жену Петру. И хотя кузен рассыпался в пожеланиях счастливой семейной жизни, Петру отчего-то не поверил в искренность этих слов.

Позднее он заговорил с матерью о неожиданном приезде Влада, когда они с ней остались вдвоем.

– Сынок, но отчего ты так переживаешь? – спросила она. – Я узнала почерк Александру. Это, несомненно, его рука. И разве ты не отмечаешь фамильное сходство? Если тебя и это не убеждает, остается один способ, но подобная проверка мне кажется излишней.

– Ты говоришь об особой отметине, которая есть у всех мужчин нашего рода? – уточнил Петру и, получив утвердительный ответ, произнес: – Что ж, я вовсе не прочь получить и это доказательство. Об этом посторонним не известно. Да и не думаю, что эту отметину можно как-то подделать.

– Что ты предлагаешь? – рассмеялась Милица. – А впрочем, мне даже неловко об этом говорить.

– Напрасно, матушка, – сказал он. – При первой возможности я выясню это. Вам не показалось странным, что он прибыл без багажа?

Милица пожала плечами:

– Кажется, Влад сказал, что его вещи задержались где-то, но он так спешил увидеть нас, что не стал дожидаться их.

Петру заложил руки за спину и принялся расхаживать взад-вперед по комнате.

– Посмотрим, матушка, посмотрим.

– Я уверена, что нет никаких поводов для беспокойства, – мягко заметила она. – Прости мне эти слова, но, кажется, я догадываюсь, в чем причина твоей неприязни к бедному Владу.

– О чем вы? – спросил он удивленно, а когда мать ответила, возразил: – Но разве в моих словах нет доли истины? Вы не заметили, какие он бросал на мою невесту взгляды? Разве достойно так смотреть на женщину, которая тебе не принадлежит?

– О, мой дорогой. Думаю, ты сгущаешь краски, – посетовала Милица. – У Влада выразительный взгляд и, если не ошибаюсь, весьма прямолинейная манера обращения к окружающим. К тому же не забывай: он рос в Италии, после того как уехал отсюда. Итальянские нравы и поведение несколько отличаются от наших. Я лишь заметила, как он внимателен и умеет слушать.

– Ах, вот оно что. – Петру был раздосадован, не зная, что добавить.

– Тебе стоит отдохнуть, сынок. – Она ободряюще сжала его плечо. – Ты несколько осунулся и стал выглядеть более уставшим, с тех пор как началось строительство церкви. К тому же ты взвалил на себя прочие хлопоты, связанные с некоторой переделкой в доме. Ты много на себя взял, но должен помнить, что мы любим тебя и готовы поддержать и помочь, если нужно. Только скажи.

Мать была права. Он плохо спал в последнее время, но больше всего его беспокоило, что Елена будто бы немного изменилась, с тех пор как он привез ее в поместье. Петру пока не мог найти объяснения этому, но душу его уже тронула глухая тоска. Казалось, куда-то подевалась легкая безмятежность тех дней, когда они еще узнавали друг друга. Хотя Елена все еще смотрела на жениха с нежностью и, несомненно, была рада всем знакам внимания.

«Неужели в браке мы потеряем это чувство?» – с ужасом думал он. Ему этого вовсе не хотелось. Но Петру не готов был отступить. Матушка верно сказала: слишком много обязанностей он взвалил на себя, да еще и эти страшные происшествия. Он с тревогой вспомнил о падении рабочего в шахту, о крови на крышке гроба, о какой-то мрачной истории в деревне, связанной со старыми суевериями, будь они неладны.

А теперь еще им на голову свалился кузен, которого он видел в далеком детстве. Конечно, родственный долг велел Петру предоставить кров сыну его родного дяди, который поддерживал мать и выражал сожаление о том, что им никак не удается увидеться.

А может, он просто так устал, что приезд Влада выбил его из колеи? Поразмыслив, Петру решил, что пока оставит кузена в покое, но станет осторожно присматривать за ним.

Владу предоставили покои в правом крыле поместья. Там, где когда-то жил его отец. Комнаты были закрыты и будто бы ждали того часа, когда в них снова вернется жизнь. Оставалось лишь снять чехлы с мебели, смахнуть пыль и разжечь огонь в камине. Чем слуги усердно и занимались, пока гость беседовал с родными.

От ужина он, впрочем, отказался, признавшись, что уже поел в гостинице. И, поблагодарив за теплый прием, отправился отдыхать в отведенные ему комнаты, не желая быть навязчивым.

Тетя София перед сном не преминула заметить, что ей понравился кузен Петру своими манерами и обходительностью.

– В нем чувствуется какое-то особое воспитание и тонкое благородство, – сказала она. – Очень сдержанный и спокойный мужчина. И весьма, весьма хорош собой. Достойный представитель рода.

Елена рассеянно кивнула в ответ. От нее не укрылось враждебное настроение Петру, и это несколько огорчило ее. Ей очень не хотелось, чтобы в их маленьком семействе назрел новый повод для разногласий.

Глава 7. Ночная охота

В ее окне тускло мерцал свет, мелькали очертания женской фигуры. Ночной призрак наблюдал за ней, трепеща от желания, представляя, как она ложится в свою постель, и едва сдерживался, чтобы не пробраться к ней прямо сейчас. Как он хотел приникнуть к ней, ощутить ее тепло! Поведать о своем горьком, бесконечном одиночестве, сводившем с ума. Ее запах манил, зачаровывал, но он боялся поддаться искушению увидеть белую шею, услышать, как призывно шумит кровь в венах, а в груди бьется сердце.

Нет, сначала он утолит свою жажду.

Восставшие стригои послужат его целям. Он видел, как они выбираются из-под земли, дикие и голодные, жадно нюхают воздух и немедленно отправляются на поиски жертвы. Видел, как один из них с тихим зловещим криком бросился на ничего не подозревавшую молодую крестьянку и высосал из нее жизнь до капли. Теперь стригоев станет еще больше, и они отвлекут внимание на себя. Что с ними станет потом – его не заботило.

Сейчас он менял форму не так легко, как тогда, много лет назад, но чем больше возьмет жизней, тем скорее силы вернутся к нему. Обернуться свирепым волком или призрачным туманом требовало почти одинаковых усилий, но вот на туман никто не обратит внимания. И он мог вторгаться незамеченным куда угодно, кроме, пожалуй, церкви. Призрак знал, что там его отвергли, и с еще большим упорством отвергал сам то, за что когда-то яростно проливал свою и чужую кровь. Миновало достаточно времени, чтобы отчаяние и тоска обернулись глухой яростью. И теперь, пробудившись от долгого сна, вырвавшись из своей тюрьмы, он не собирался ограничивать свои желания.

Он возьмет все, что хочет. И никто не остановит его.

Тихая быстрая тень мелькнула между деревенскими домами. О, как спокойны эти люди, как самоуверенны. В последний раз стригои просыпались давно. Успело уняться волнение, отступил страх, но легенды и сказки, которые повторяли из уст в уста, о нечисти, легко пробуждали в памяти тошнотворный ужас и нервную дрожь. Он крался в темноте, как ленивый грациозный хищник, который знал, что добыча никуда не скроется. У одного дома тень замерла, прислушиваясь. Затрепетали тонкие ноздри, втянули ночной воздух, чувствуя желанную молодую плоть. Попасть в дом ничего не стоило. Ведь какой смысл становиться призраком и туманом, если не используешь свой дар?

Стройная девушка торопливо распускала косу, волосы разметались золотым покровом по ее плечам и спине. Слабый свет проникал из окна, освещая длинную белую рубаху, сквозь которую просвечивало крепкое розовое тело. За дверью ждал юноша, молодой муж, кусая губы в ожидании, когда его окликнет смущенный голос. Он так взволнованно глядел на дверь, шагая взад и вперед, что губы призрака тронула улыбка. Ах, эти молодость и невинность... Кажется, он и сам был таким когда-то. В другой жизни.

Юноша стоял к нему спиной, ничего не подозревая, когда из темного угла медленно протянулись руки. Поигрывали тонкие, но сильные пальцы, на кончиках которых отрастали, удлиняясь, когти. Они чуть блеснули в легком свете слабо горевшего ночника. Вслед за руками показались крепкий мужской торс и невозмутимое лицо с такой тонкой белой кожей, что она казалась прозрачной. Призрак неслышно приблизился к юноше, точно подхваченный ветром, и осторожно, почти лаская, провел когтями по его плечам. Вскользь, играючи, забавляясь.

Как и ожидал призрак, юноша вздрогнул и тут же обернулся. В глазах его вспыхнул испуг, но он никого не увидел позади себя. Вздохнув с облегчением, рассмеявшись и прижав руку к груди, где учащенно билось сердце, он снова повернулся к двери и тогда столкнулся взглядом с монстром, который тут же бросился на него.

Зародившийся крик замер в глотке, когда тяжелый страшный взгляд пригвоздил его к месту, отчего юноша застыл, не в состоянии шевельнуться. Острые зубы молниеносно разорвали ему горло. Невозможность кричать и сопротивляться еще больше испугала юношу, пока его сдавливали сильные руки. Нападение случилось в полной тишине, быстро и непредсказуемо, и жертва уже потеряла сознание. Призрак выпустил из рук окровавленное, содрогающееся в конвульсиях тело, услышав игривое и чуть капризное: «Иванку, ну где же ты?» За дверью ждала золотоволосая красавица, которая сама позвала его. Он не мог не ответить.

Коснувшись жертвы, выпив ее кровь, он мог принять и желанный облик. Призрак облизнул красные губы и толкнул дверь, которая медленно отворилась. Девушка стояла у постели, наблюдая за вошедшим с несмелой улыбкой. Он улыбнулся в ответ, забавляясь тому, как она доверчива.

– Милый мой, ты счастлив? – спросила девушка, заглядывая ему в глаза, и прерывисто задышала, когда он легко сбросил с нее рубашку.

– О да, – выдохнул он и неторопливо скользнул пальцами по плечам и гладкой спине. Вот что ему было нужно – свежее, налитое молодостью тело. Он медленно провел губами по ее шее, отчего девушка тихо вскрикнула, обвила его руками и прижалась к нему, трепеща.

– Тебе холодно? – спросила она удивленно. – Я согрею тебя, мой милый Иванку.

Он кивнул и потерся щекой о ее подбородок, опускаясь ниже.

– Ты ведь не будешь торопиться? – чуть боязливо спросила девушка, пока его руки скользили по ее бедрам.

Он вовсе не хотел торопиться. Как следует насытившись, теперь он мог позволить себе растянуть сладкое удовольствие. До утра оставалось достаточно времени. От девушки пахло луговыми травами и медом. Когда-то он любил эти запахи, но теперь это было лишь приятным дополнением к острому, пряному аромату, который источала несущаяся внутри ее тела упоительная кровь.

Она позволила уложить себя на мягкую постель, все еще ни о чем не догадываясь.

– Иди, я укрою тебя, – позвала она, поднимая покрывало. – Не хватало еще заболеть. – Девушка ласково улыбнулась и нежно поцеловала его, но он покачал головой и уверенным жестом развел ее руки в стороны. Она хотела что-то добавить, но осеклась, когда его язык и губы оставили влажный след на ее груди и животе.

Он принялся жадно и крепко целовать ее, чуть прикусывая кожу, едва сдерживаясь, чтобы не прокусить до самой крови, ведь тогда эта ночь закончится для него раньше, чем он рассчитывал. Распростертая на постели девушка шумно дышала, вздрагивая, совершенно не ожидая такого напора. Его пальцы обжигали ей кожу, скользили вверх и вниз, не останавливаясь, заставляя ее вскрикивать. Она словно падала в пропасть, но девушке не было страшно, лишь мелькали в голове воспоминания о робких поцелуях с женихом, которые совсем не были похожи на эти. Тот Иванку боялся коснуться ее и всегда краснел, когда она сама подставляла губы для быстрого поцелуя. Она и представить не могла, каким желанным и пылким он может быть. Девушка повторяла его имя, задыхаясь, а он с усмешкой подумал о том, что даже не знает, как ее зовут. Впрочем, ему было все равно.

Он наслаждался мгновением, предвкушая, как вскоре изменится выражение ее лица. Но надо подождать еще немного. Протяжные стоны ласкали его слух, он наблюдал, как девушка трепещет в его руках, послушная его воле, пока за дверью остывал труп того, кому она никогда не достанется. Бедная доверчивая красавица... Умрет от наслаждения. Пожалуй, не самая ужасная смерть на свете.

Не подозревая, какие мысли бродят в его голове, девушка с упоением отдавалась смелым ласкам. И когда он довел ее до исступления, приникая к выгибающемуся телу, она закричала, забилась под ним. Он впился ей в губы, вдавливая содрогающееся влажное тело в расшитое покрывало. У нее закружилась голова, мир вокруг исчез – и не осталось ничего, кроме его губ и тела.

Поглощенная выплеснувшимся на нее безумием животной страсти, девушка отогнала мысль о том, отчего его тело холодно как лед. Впрочем, она и сама едва переводила дух от внутреннего жара, так что этот холод даже нравился ей.

– Еще, еще... – Хриплый стон сорвался с ее искусанных, распухших губ. Она тяжело и прерывисто дышала и внезапно подумала, что не чувствует его дыхания. Лицо Иванку смутно мелькало перед ней – сосредоточенное, ожесточенное от пылкого исступления. Затуманенная безудержным желанием, девушка не сразу поняла, что прежний Иванку никогда на нее так не смотрел, никогда так не трогал. Столь бесстыдно и непристойно. Казалось, это был другой человек, который притворялся им. Разум все еще отторгал эти неясные подозрения, потому что глаза обманывали ее. И все же его взгляд был такой отрешенный... такой чужой...

– Иванку? – прошептала она и приникла к нему, ослепленная напором, какого совсем от него не ожидала. Так вот она какая – любовь. Краска смущения и неловкости залила щеки, и без того пылающие. Если бы не его холодное тело, девушка бы уже бросилась на пол или в сени, чтобы остудить неистовый жар внутри, грозивший выжечь дотла.

Он, не обращая внимания на слабое сопротивление, снова приник губами к ее телу, отчего она всхлипнула. Жадные, настойчивые губы вбирали в себя горячую плоть, а зубы, неожиданно острые, впивались все сильнее и глубже. Девушка не могла сопротивляться и лишь беспомощно стонала, отдаваясь ему, умирая от наслаждения.

И вдруг, когда она снова доверилась ему, забывшись, задыхаясь от томных стенаний, он изменил обличье. Сначала она ничего не заметила, почти теряя сознание от сильных толчков. А он ждал... Хотел увидеть ее глаза, когда девушка поймет, с кем делит свою брачную постель.

Это произошло в последний миг, когда она снова выгнулась навстречу ему, приподнимая бедра, когда хотела впиться в его губы поцелуем. Увидев хищное чужое лицо и сверкающие меж приоткрытых пунцовых губ клыки, она сжалась, набирая воздух в легкие, чтобы закричать. Он порывисто накрыл ее губы, кусая их, приглушая отчаянный вопль о помощи и одновременно делая глоток. Ее тело содрогалось, беспомощно билось под ним, а он замирал от блаженства.

«До капли... До последнего удара сердца...»

Когда девушка перестала вырываться, проваливаясь в полудрему, в которой ею овладело страшное чудовище, он с рычанием и особым удовольствием прокусил ей шею. Он различал множество вкусовых оттенков, наслаждаясь ими, как когда-то прекрасными винами. Когда девушка совсем затихла и дыхание ее замерло, он отстранился, рассматривая ее лицо.

«Красивая будет стригойка, – подумал он безучастно. – Жаль, если проживет недолго».

Призрак выпрямился, ощущая невообразимую легкость в теле. Сила бурлила в нем, подобно свирепой стихии, готовой подчиняться и служить ему.

Темнота в окне поблекла, приобретая тусклый серый оттенок. Близился неумолимый рассвет. Стоило отдохнуть в спокойном и тихом месте, хотя ему был подвластен и день. Однако даже слабый лучик солнца выжигал глубокие язвы. Они долго заживали, напоминая о слабости. Он с некоторой тоской вспомнил время, когда подставлял лицо жарким лучам и наслаждался теплом. Но время это кануло в небытие, как и многое другое.

Он пожертвовал всем ради того, что в конце концов все равно утратил, и больше не допустит подобного.

Глава 8. Нарастающее безумие

Несмотря на желание сохранять твердость духа, теперь это удавалось с трудом. Аника, плача, рассказала, что в соседней деревне произошло еще одно убийство, которое потрясло окрестности.

На днях там сыграли свадьбу. Молодоженов оставили почивать одних, гости разошлись по своим домам. Утром, когда родители жениха и невесты пришли справиться о здоровье молодых, они обнаружили на пороге подозрительные темно-красные лужи, липнувшие к ногам. Дверь никто не открывал. Разволновавшись, ее выломали. Возлюбленные лежали рядом, заботливо накрытые свадебным покрывалом, но стоило его отдернуть, как родители отшатнулись с криками от представшего перед ними зрелища.

– Кто-то вырвал им горло, госпожа, разорвал до костей, – всхлипывая, поделилась Аника, глядя на пораженную Елену. – Страшное зрелище было, не передать. Я сама бы такое ни за что не выдержала, а уж что говорить про несчастных родителей...

– Какой ужас, – прошептала Елена. – И что же теперь? Отчего бездействуют власти?

– Им уже сообщили, – ответила горничная. – Да только это не поможет. Поздно. Помните, я говорила про первый случай? Про соседку моей сестры? Так вот, когда открыли гроб, чтобы кол забить, у нее на губах кровь была, а сама покойница выглядела как живая. Кол-то ей забили, горемычной, а она, как мне сказали, в этот миг глаза как откроет! Да с такой яростью и злобой поглядела! Ну, а потом ей и голову отрезали на всякий случай.

– Ох, Аника, перестань. – Елена закрыла глаза, пытаясь отогнать от себя представшее жуткое видение и подавить дурноту. – Ну что ты такое говоришь? Как мертвые могут смотреть и двигаться? Может, то вообще глубокий сон был, а твои односельчане убили невинную девушку с перепугу?

– Да что вы, госпожа. – Аника ощутила досаду из-за того, что ей не верят. – Неужто они бы не убедились?

– И как же они это сделали?

– Честный крест ей показали и чеснок положили на грудь. А она как застонет, как выгнется, а встать-то не может! Мертвяки ведь к гробу прикованы днем! Ну, стало сразу ясно, что еще чуть-чуть – и еще одна душа христианская погибнет. Сам брат ей кол и забил в грудь. Отмучилась, бедная, – сказала Аника, вздыхая, и перекрестилась. – Теперь по всем кладбищам пойдут мертвяков искать, чтобы найти и уничтожить, иначе они так и будут людей губить. Плохо то, что мертвяки не всегда на кладбищах скрываются. Они могут в любой темной расщелине ждать, на чердаке, в подвале. Им-то главное, чтоб их никто не нашел и не потревожил, пока они отдыхают.

Она все говорила, причитая, а Елена вспомнила про гроб, который стоял в дальнем углу сада. Неприятный мороз пронесся по ее коже.

«Но гроб ведь закрыт, – подумала она. – Крепко заколочен. Оттуда не выбраться. Да и что это я, в самом деле. О чем думаю? Там просто лежат истлевшие кости бедняги монаха. Только и всего».

В поместье все взволновались, узнав о происшествии в деревне. Слуги ходили бледные, подавленные, впрочем, хозяева тоже были весьма опечалены страшными событиями. Петру, правда, был убежден, что суеверные крестьяне просто нагоняют страху на себя и окружающих. Должно быть и рациональное объяснение случившемуся.

В окрестностях появился убийца, у которого имелись свои счеты с погибшими. Какие именно? Пока Петру не мог сказать и не строил особо догадок, предоставив выяснять это властям. Из столицы даже прислали военный отряд для охраны порядка. Солдаты должны были оставаться в деревне до установления причин произошедшего. Прибыл с ними и следственный пристав Георгий Моэску, которому поручили расследовать это дело.

Услышав это, Петру остался доволен и всячески убеждал испуганных дам, что теперь можно быть спокойными. Он слышал о личности пристава. То был убежденный в необходимости соблюдения законов человек, строгий и последовательный в своих действиях. Моэску тут же ввел комендантский час, велел по возможности не оставаться в одиночестве и не выходить на улицу после захода солнца, когда будет труднее следить за соблюдением порядка.

Увы, несмотря на эти меры предосторожности, еще один труп был найден буквально через день, после прибытия дознавателя с военными.

Юноша, почти мальчик, еще засветло отнес приставу крынку молока, которую передала его мать, и благополучно вернулся домой. Мать, услышав его голос в сенях, успокоилась и продолжила хлопотать, накрывая на стол. Думая, чего сын так долго возится, она выглянула в сени и обнаружила мальчика. Он сидел, прислонившись спиной к стене, – еще теплый, но уже неподвижный. Подняв страшный крик, мать бросилась к приставу. Всполошилась вся деревня, везде зажгли огни, людей охватил неописуемый страх. Как можно чувствовать себя в безопасности, когда смерть настигает в собственном доме? Осмотрев мальчика, пристав обнаружил на его плече глубокий след, будто от звериного укуса.

Аника сказала, что мать не позволила вбить мальчику кол в сердце, а упросила лишь обойтись полынью да чесноком, а еще положила ему на грудь большой крест. Жители ворчали, однако понимали чувства бедной женщины и дозволили похоронить мальчика так.

Но оказалось, что зря. Как утверждал насмерть перепуганный старик, чей дом стоял напротив ее дома, ночью он встал выпить воды и случайно выглянул в окно. Он заметил, как маленькая фигурка в белом, вся измазанная землей, проскользнула в дымоход и исчезла. Сперва старик подумал, что ему почудилось: слишком уж быстро все произошло, да и дымоход довольно узкий, – но он остался у окна, чтобы понаблюдать. Постояв какое-то время, он не услышал ни криков, ни звуков борьбы, так что отправился спать. А наутро женщину обнаружили мертвой с похожими следами на шее. Лицо ее было, впрочем, спокойным и не искаженным смертной мукой. Она держала руки перед собой так, будто кого-то обнимала. Никто из соседей ничего не видел и не слышал – кроме того, что поведал старик.

Петру, услышав о новых волнениях, попросил невесту не ездить в деревню одной. Будет лучше, если до выяснения обстоятельств она будет соблюдать осторожность.

Елена и сама была под сильным впечатлением от рассказов Аники, переживала, но не о себе, а о тех несчастных, с кем приключилась такая беда. Она надеялась, что к ее свадьбе необъяснимая напасть покинет их края. Мысли о собственном счастье казались девушке почти кощунственными среди непрекращающихся смертей. Но она не торопилась делиться этими соображениями с женихом, понимая, что огорчит его такими словами.

Влад, точно понимая, что своим приездом мог доставить некоторые неудобства, несмотря на заверения Милицы, бо́льшую часть времени проводил в своих покоях, не желая лишний раз тревожить хозяев дома. К тому же он признался, что страдает редким и неизлечимым заболеванием – непереносимостью солнца, что тут же вызвало сочувствие со стороны дам.

– Прошу вас, мне бы не хотелось вызвать жалость к моей персоне из-за этой досадной болезни. Она протекает в относительно легкой форме, но чего я не терплю, к моему глубокому сожалению, так это пребывания под ярким солнечным светом.

– Жаль это слышать, – заметила тетя София, печально покачивая головой, отчего серьги в ее чуть обвислых ушах звякнули. – Но последнее время погода нас не жалует. Прогулки могут доставить вам много удовольствия.

– Несомненно, – улыбнулся Влад. – Однако, вынужден признать, я тоскую по солнцу. Оно недоступно мне, хотя его лучи чрезвычайно манят меня. Увы, я не смею поддаваться этому влечению, иначе меня ждет суровая расплата.

Елену задела тайная грусть, прозвучавшая в его словах. Теперь она могла объяснить цвет его лица, которое было слишком бледным даже для аристократа. Она должна была догадаться, что Влад пытался скрыть свой недуг. В этом они были похожи: обоим было неприятно говорить о своих слабостях.

– Кузен, не сочтите за грубость, но позвольте задать вопрос... – начал Петру и замолчал, вопросительно глядя на Влада.

Тот, по всей видимости, догадался, о чем его спросят, но сохранял удивительное спокойствие.

– Как так вышло, что ваш отец увез маленького ребенка в Италию, где жаркое солнце – довольно частый гость? Простите, но мне показалось верхом безрассудности жить в подобной стране. И отчего, – он обернулся к матери, которая поглядывала на него обеспокоенно, – дядя ни разу не упоминал о вашей болезни в письмах? Не упоминал ведь, матушка?

Повисла странная, даже неприятная тишина.

«Да что же это с Петру?» – подумала Елена с досадой и отчаянно закусила губу. Пожалуй, и тетя София, и Милица испытывали сейчас такую же неловкость, как и она.

– Отец действительно не упоминал о моей болезни, – ответил Влад сдержанно. – Отчасти потому, что она проявилась в более позднем возрасте, отчасти – не хотел тревожить жену своего брата. Италия – благословенный солнцем край, вы правы. Но как только обнаружилась моя болезнь – а произошло это не так давно, – мы переехали на самый север, где климат был вполне сносным для меня.

– О, как, должно быть, расстроился ваш отец. Страшно вообразить. Знать, что твое дитя страдает, переживая подобное... – Милица с состраданием посмотрела на Влада. – Сожалею!

– Да, это весьма его огорчило, – признал Влад. – Но он проявил недюжинное мужество, которое передалось и мне. К тому же отец немедля занялся моим лечением. К нашим услугам были лучшие врачи. Так что развитие болезни удалось остановить, но избавиться от нее, к сожалению, невозможно.

Петру, которого не оставляло необъяснимое и тревожное чувство, задал еще несколько подобных вопросов, но ими лишь вызвал безмолвное возмущение Елены. Ей казалось, что она совершенно не узнает любимого жениха. Он никогда прежде не позволял себе при ней подобную бестактность. И его мать, судя по всему, тоже была весьма удивлена.

Что самое поразительное, так это то, с каким достоинством при этом держался Влад – немного холодно, но сохраняя при этом безукоризненную вежливость. Он ни разу не повысил голос и не позволил себе взглянуть на собеседника, желавшего его уколоть, хотя бы с некоторой долей презрения. Если бы это произошло, пожалуй, Елена бы даже несколько разочаровалась в нем. Но Влад выглядел сдержанным, проявлял невероятную выдержку. Она невольно зауважала его еще больше.

На следующий день Петру сразу после завтрака сказал, что отправляется в Бухарест. Он был весьма раздосадован последними неприятными слухами. Рабочие, возводившие церковь, перешептывались начет гроба, который стоял непогребенным и множил разговоры, которых Петру хотел бы избежать. Архитектор довольно деликатно попробовал объяснить ему это, на что Петру раздраженно заметил:

– Но, господин Селяну, я сделал, как они просили. Разве я не пригласил священника, который освятил землю? Что им еще нужно?

Архитектор не желал спорить, понимая чувства заказчика.

– Поймите, господин Синешти. Я всецело на вашей стороне. Но они – люди темные. Вы сами отлично это знаете.

– Чего они хотят? Чтобы я позвал еще десяток священников?

– Они ждут, когда будет совершено погребение. Вы ведь уведомили власти о том, что на вашей земле найден этот гроб? Он ведь может представлять собой некую историческую ценность.

– Да, я направил письмо в Комитет по делам археографии и статистики, – ответил Петру. – Сегодня я направляюсь в архив. Заодно осведомлюсь насчет и этого вопроса.

– Прекрасно, господин Петру, – обрадовался архитектор. – Передам рабочим ваши слова. Они будут ждать!

– Господин Селяну. – Петру уже не сдерживал недовольства. – Я плачу рабочим вдвое больше обычного. Их кормят с нашей кухни – я не возражаю! Лишь бы они трудились! Вот и все.

– Вы заказчик, о котором можно только мечтать, – позволил себе маленькую лесть архитектор. – Но мы ничего не можем поделать с убеждениями этих людей. Они напуганы странными убийствами в деревне. А тут еще и этот гроб! Досадное совпадение! Мне жаль, что так вышло. Однако я приложу усилия, чтобы ускорить строительство, но при этом и не навредить нашему делу.

На этом они расстались. Петру, встревоженный нарастающим давлением со стороны строителей, слуг и даже собственной семьи, внезапно почувствовал себя одиноким.

«Но не может же быть так, чтобы Елена плохо подумала обо мне, – нервно размышлял он, пока экипаж уносил его прочь от поместья. – Только не это. Я не вынесу подобного. Нужно поскорее покончить с делами, и все наладится. Еще и кузен так некстати...»

Елена не предавалась горьким размышлениям об их дальнейшей судьбе, хотя, несомненно, она тревожила девушку. Желая перечитать свои записи с новыми сведениями, полученными от Аники, она углубилась в сад, где в беседке стоял безымянный гроб. При свете дня он вовсе не выглядел пугающим, хотя, безусловно, связанные с ним происшествия не могли не удручать. Отчего ее так тянуло сюда? Елена не могла дать разумного объяснения.

К своему удивлению, она обнаружила застывшего перед беседкой кузена Петру, который молча взирал на гроб. Она замедлила шаг, надеясь, что он не услышал ее приближения, но Влад тут же повернулся.

Внимательный взгляд темно-зеленых глаз скользнул по ее лицу, а потом на губах мелькнула улыбка.

– Кажется, вы тоже ищете уединения? – спросил он. – Порой его трудно найти в нашем мире.

Она кивнула, несмело улыбнувшись в ответ.

– Я бы сказала, что труднее найти понимание.

Влад перевел взгляд на темнеющие в беседке очертания гроба.

– Таким, как ему, например?

– Я отчего-то убеждена, что несчастный пострадал напрасно. И что он не заслужил подобной участи. Люди порой проявляют излишнюю жестокость.

– Такова природа человека. Порой, чтобы измениться, нужно пройти путь страданий.

– Да, но только людям часто приходится жертвовать чем-то дорогим. По мне, так это довольно высокая цена за чужие амбиции.

Елене вдруг пришло в голову, какой странной выглядит эта беседа у скорбного приюта давно почившего монаха, и осознала, что разговор зашел в тупик.

– Извините, что потревожила, – нашлась было она, желая все-таки уйти, но Влад остановил ее.

– Что это у вас в руках? – спросил он, показав на тетрадь, которую она прижимала к груди.

– Вы не сочтете это интересным, – рассмеялась она. – Я пытаюсь себя как-то занять. Моя горничная рассказывает мне местные предания, а я их записываю.

– Вот как. Позволите? – Он подошел ближе и протянул руку. Взяв тетрадь, пролистал ее, бегло читая. – Вы сильно переживаете из-за слухов в деревне?

– Мы все ими обеспокоены. Это случилось так внезапно. – Елена выглядела расстроенной. – Должно быть, вы тоже огорчены, что вам довелось приехать в столь недобрый час. Вы надеялись найти здесь спокойствие и благодать, а нашли лишь тревоги и волнения.

– Я нашел здесь все, о чем только мог мечтать, – ответил Влад, и девушку снова смутил его пристальный взгляд. – Поэтому не переживайте обо мне.

Он вернул ей тетрадь и продолжил:

– Кузен собирается что-то делать с этим гробом?

– Полагаю, что да. Он желал бы выяснить больше подробностей, а потом принять окончательное решение. Мы удивились, когда под часовней обнаружили гроб, ведь кто-то явно хотел спрятать его там.

– Иногда некоторые тайны имеют свойство неожиданно являть себя миру. Знаете, когда-то мне довелось обнаружить под домом множество переходов и подвалов. Мне нравилось исследовать их. Но это было так давно, что мне порой кажется, будто прошло несколько столетий.

– О, Петру говорил, что дом построен на фундаменте старого монастыря! – воскликнула она с любопытством. – Но не упоминал, что там есть какие-то переходы.

– Если ничего не изменилось, о них мало кому известно, – усмехнулся Влад. – Вход потайной, и в этих каменных лабиринтах редко кому удалось побывать.

– Вы нашли что-нибудь интересное? Можно ли попасть туда сейчас?

Он снова улыбнулся, заметив волнение, с которым Елена расспрашивала его.

– Думаю, да. Но вам не следует торопиться. Эти темные лабиринты хранят в себе множество неприятных воспоминаний. Стоит ли тревожить скрытое во тьме?

Она с некоторым удивлением посмотрела на Влада.

– Но ведь с вами ничего не случилось, так? Да и что могло измениться за это время?

Он подошел ближе и наклонился к ней, но Елена, вместо того чтобы отпрянуть, замерла как вкопанная, глядя прямо ему в глаза. Дыхание непроизвольно участилось, и она не могла понять, произошло ли это из-за возникшей близости или из-за волнительной тайны, которую Влад мог открыть ей.

– Пообещайте, что не станете в одиночку искать вход в подземелье и не расскажете об этом обитателям дома. Пусть это останется нашим небольшим секретом.

Она натянуто рассмеялась, пытаясь скрыть охватившее ее смятение.

– Вы пробудили мое любопытство и будете так жестоки, что не расскажете больше?

– Я лишь хочу, чтобы вы проявили осторожность. За это время кладка могла сильно обветшать. Одной вам точно не стоит этого делать.

Елена хотела было предложить ему отправиться в подземелье вместе, но осеклась.

«Да что это со мной? – подумалось ей. – Как мне такое вообще могло прийти в голову?»

Влад словно понял, о чем она думает, и мягко заметил:

– Поберегите себя. Тайны никуда не денутся. Они откроются, когда придет срок.

Лишь отойдя на значительное расстояние от него, Елена точно очнулась. Ладони вспотели, а к волнению прибавилось чувство досады и стыда. Что о ней мог подумать кузен Петру? Она вся раскраснелась и решила избегать его в ближайшее время, чтобы поскорее избавиться от странного чувства, преследовавшего ее.

Однако мысли о том, что в подземелье может таиться нечто необычное, тоже не отпускали. Что, если там найдется ответ на вопрос, кто похоронен в старом гробу?

К вечеру вернулся уставший и раздраженный Петру. Ему не удалось обнаружить никаких записей и упоминаний о загадочном захоронении. Сведения имелись о других могилах и о самом семейном склепе, но о том, что скрывалось под бывшей часовней, – ни слова.

Теперь ожидали прибытия назначенной комиссии, чтобы вскрыть гроб с целью установления личности покойного, если это представится возможным. Церковь, обеспокоенная происходящим в округе, пожелала участвовать в этом деле, прислав своего представителя. Ведь если это действительно окажется прах монаха-отступника, его нельзя будет захоронить на общем кладбище. С этими доводами согласилась тетя София, горячо поддерживая подобное решение.

Елена, которая долго хранила молчание, внезапно сказала с жаром:

– По моему собственному суждению, со стороны церкви крайне жестоко отказывать в последней милости этому несчастному. Неужели Бог, прощающий убийц и отступников, не сможет даровать прощение и ему? Как часто люди заблуждаются, обвиняя в страшных грехах тех, кто, по сути, в них нисколько не виноват?

Милица и Петру удивленно посмотрели на нее, а тетя София – и вовсе с возмущением:

– Моя дорогая, мне крайне досадно слышать от тебя такие речи. Тебе прекрасно известно, что, если человек умер без покаяния, ему не будет места в Царстве Небесном.

– Кто так решил? – спросила Елена. – Да и откуда мы знаем, покаялся он или нет?

– Это же очевидно! – Тетя София даже повысила голос. – На гробах честных людей не напишут, что они еретики и отступники.

– Ах, тетя, еретиком готовы были назвать всякого, кто верит немного иначе. Разве нет? Сколько невинных пострадали лишь потому, что их вера в Бога немного отличалась от веры других? Разве это справедливо?

– Елена! Немедленно остановись! Дитя мое, ты, видно, давно не была на исповеди. – Тетя София, казалось, вот-вот задохнется от негодования. – Я поражена, что подобные мысли занимают тебя. Откуда ты набралась всего этого? – Она перевела возмущенный взгляд на Петру, красноречиво показывая, что знает истинного виновника.

– О, тетя, Петру тут ни при чем. Как вы могли такое подумать?

– Неужели? Я достаточно наслушалась того, что говорит Петру.

– София, прошу вас. – Милица решила, что пора вмешаться. – Наши дети лишь имеют собственные суждения. Разве это плохо? Мы просто беседуем. Не стоит так переживать.

Тетя София совершенно побагровела, ее даже стала сотрясать дрожь. Она медленно поднялась, отчего Петру и Влад тоже встали со своих мест.

– Благодарю за ужин, – сухо произнесла тетя София. – Пожалуй, я пойду к себе. Мне нужно прилечь. Елена, могла бы ты проводить меня?

Она оперлась на руку племянницы, чтобы покинуть гостиную. Елена, хоть и старалась не смотреть на Влада, все же мельком взглянула на него перед уходом, и ей показалось, будто на его лице она уловила затаенную грусть, смешанную с восхищением. Влад присоединился к ним в самом конце ужина, сославшись на то, что ему нужно было написать много писем.

Елена, пребывая в смятенных чувствах, все же понимала, что следует позже извиниться перед Петру и Милицей. Она и сама не могла дать внятного объяснения тому, что на нее нашло.

Тетя София, конечно, отчитала ее как следует, но Елена и так уже чувствовала себя глубоко несчастной, загнанной в угол, поэтому не нашла сил сопротивляться. Больше всего ей хотелось скорее лечь в постель. Завтра придет новый день, и все успокоятся.

«Вспомни...»

Посреди ночи Елена внезапно открыла глаза. Она медленно села на постели, все еще находясь в томительном плену сновидения, в котором снова услышала таинственный шепот. Легкий свет фонарей проникал в комнату, но бо́льшая ее часть скрывалась в полумраке. Рассеянный взгляд Елены задержался на плывущей по потолку тени, которая соскользнула вниз, приобретая человеческие черты.

Как завороженная, глядела девушка на туманную тень, которая замерла перед ней. Шепот снова позвал Елену по имени. Вся комната погрузилась в неясную дымку, отчего веки потяжелели, а тело стало безвольным. Без сил она откинулась на постель, прислушиваясь к тихому, но настойчивому голосу. Голова немного кружилась, а воздух наполнился сладким ароматом, от которого Елена полностью оцепенела. Но отчего-то ей вовсе не было страшно и не хотелось звать на помощь.

Чьи-то пальцы легко скользнули по ее щеке, и от этого нежного прикосновения девушка зажмурилась. Пальцы очертили плавную линию по ее лицу, губам, подбородку, опустились к груди. Во всем теле затанцевал невиданный огонь, напомнив о прежних ощущениях, которые Елена начала забывать. Тот самый пожар, который охватывал ее во время приступов. Но сейчас не было ни тревоги, ни паники – лишь блаженство.

Тень стала совсем плотной, и вот уже перед затуманенным взором Елены возникло лицо. Оно манило к себе, ей не хотелось отводить взгляд от этих бездонных глаз, которые горели диким, волнующим пламенем. Она всматривалась в эти черты и протянула руку, чтобы провести пальцами по скулам и подбородку.

– Я знаю тебя, – прошептала Елена потрясенно, и мужчина кивнул, снова склоняясь над ней. Ей казалось, что она погружается в беспроглядную бездну, из которой не будет возврата. Она словно падала в черный колодец и уже готова была смириться со своей участью, когда сильные руки внезапно подхватили ее. Елена поняла, что парит во мраке. Затем эти руки прижали ее к телу – крепкому, сильному, но такому холодному, что она снова задрожала. Заметив это, мужчина чуть отстранился, но она вновь прильнула к нему и произнесла умоляющим голосом:

– Нет, не уходи...

Елене так хотелось его объятий, что она готова была отдать все тепло своего тела, чтобы согреть его. Она снова не видела лица мужчины, но воспаленный разум рисовал какие-то странные, неведомые образы, от которых можно было сойти с ума. Пальцы скользили по ее телу, отчего оно вновь и вновь будто занималось пламенем. Ночной гость запечатлел долгий поцелуй на ее губах, и его лицо снова утонуло во мраке. Елена вгляделась в эти черты, которые таяли перед ней, и, пребывая в каком-то оцепенении и беспамятстве, внезапно осознала, кого обнимает и кому дарит жаркие поцелуи.

Она дернулась всем телом и... резко вздохнула.

Солнечные лучи вовсю лились на постель, из приоткрытого окна доносилось веселое пение птиц. Легкий ветерок колыхал гардины, неся с собой свежесть наступившего утра. Елена перевернулась на спину, учащенно дыша. Сон уже покинул ее, но она с ужасом и волнением перебирала в голове мельчайшие детали, которые могла вспомнить. Она тихо застонала, закрыв лицо руками. Что с ней происходит?

Девушка залилась краской, думая о том, как же хорошо, что другие не прочтут ее мыслей и не узнают, о чем и о ком она грезила. О, какой кошмар!

Елена уставилась в потолок, и мучительные, но такие сладкие воспоминания нахлынули на нее, и она с каким-то болезненным наслаждением воскрешала в памяти увиденное во сне. Как же это было греховно и притягательно. Но больше самих сладостных переживаний Елену взволновал тот, кого она увидела во сне, – предмет ее тайного влечения.

Она снова закрыла лицо руками. О, бедный Петру. Как же она виновата перед ним! Как она смеет думать о другом, когда у нее есть столь замечательный и чудесный жених?

Елена вскочила с постели и бросилась к туалетному столику, где схватила кувшин и несколько раз плеснула из него в лицо прохладной водой. Сердце все еще учащенно билось, не желая успокаиваться.

Елена, негодуя на себя, испуганно посмотрела на свое отражение. Может, тетя права? Ей давно следовало сходить на исповедь. А может, это наказание за вольные мысли? Так, должно быть, поступают бесы с душой, которая ослабевает и становится открытой для низменных помыслов.

Елена принялась поспешно одеваться, хотя руки ее снова подрагивали. Не хватало еще, чтобы приступы вернулись.

Глава 9. В лесной глуши

Петру снова был занят: на днях он ожидал прибытия комиссии и представителя от епархии и давал распоряжения рабочим и архитектору. Тетя София не вышла к завтраку, сославшись на головную боль, поэтому Милица и Елена остались одни за накрытым столом. И хотя Милица была вежлива и внимательна к ней, Елена с тоской ощутила, как назревает гроза, а стены дома, в котором она хотела обрести тихое счастье, снова стали давить на нее.

Елена заглянула к тете Софии, вновь выслушала от нее упреки и наставления, и, как никогда прежде, ей захотелось очутиться подальше отсюда. Не сказав никому ни слова, терзаясь противоречиями от чувства долга и собственных мыслей о том, что есть истина, а что – заблуждение, она решительно переоделась для верховой езды и отправилась в конюшню.

Лишь очутившись за пределами поместья, Елена вздохнула свободнее. Лошадь по имени Луна легко бежала по лесной прогалине, игривое солнце пробивалось сквозь деревья, птицы щебетали на все лады, приветствуя новый день, отчего все заботы оставались где-то позади. Зеленые, словно укрытые мягким бархатом склоны манили прилечь, раскинуть руки и забыться хоть ненадолго. Капризный ветер словно играл с одинокой всадницей, то налетая из-за стены грозных елей, то снова таясь, выжидая, и тогда во внезапной тишине слышался лишь размеренный топот копыт.

Как же хорошо было чувствовать себя частью этих могучих гор и дремучих лесов, но при этом осознавать свою слабость и покорность перед грозными стихиями.

Елена вспомнила шумный Бухарест, его улицы и проспекты, где, казалось, жизнь не утихала ни на минуту. Она провела в нем бо́льшую часть своей жизни, но теперь ей вовсе не хотелось туда возвращаться. То, что происходило с ней сейчас, будоражило воображение куда сильнее. Елена словно сама попала в старинное предание, походившее на страшную сказку. И все же она надеялась, что финал этой сказки окажется счастливым.

Город казался ей каким-то полузабытым сном. В столице всегда находились развлечения, но они редко привлекали Елену. Правда, сейчас у нее был Петру. И она вообразила, как они кружатся под торжественные звуки вальса в огромной зале, посещают оперу. Да, пожалуй, она бы с особым удовольствием послушала симфонический оркестр. Музыка всегда будила в девушке необъяснимые глубинные чувства, и ей хотелось разделить их с тем, кому она отдаст свое сердце.

Петру обещал, что они отправятся в свадебное путешествие по Европе. Это будет незабываемо! От этих мыслей Елена невольно улыбнулась, отдавшись смелым мечтам.

Исполинская стена елей внезапно расступилась, и всадница оказалась на краю отвесной скалы. От высоты захватывало дух, но именно здесь настигало пьянящее чувство свободы и легкости. В синюю даль убегали холмы, вздымались величественные горы. Среди густых лесов проглядывали поля, мелькали крошечные деревни, вдоль которых тянулись серебристые ленты рек.

Неожиданно Елена ощутила необъяснимый страх, который настиг ее следом за осознанием зачаровывающей красоты. Разверзшаяся пропасть заставила девушку отступить, будто ей что-то угрожало.

Захотелось спуститься и, быть может, узнать, что происходит сейчас в ближайшей деревне. Елена не могла пустить лошадь вскачь – дорога пошла под уклон, – и потому пришлось ехать размеренной рысью. Луна фыркала и нервно двигала ушами, видно испытывая неудобство от дороги. Елена похлопала лошадь по красивой белой шее, подбадривая ее:

– Потерпи немного. Скоро спустимся в долину, а там по прямой быстро доберемся.

Но, как нарочно, наклон будто усилился еще больше, и пришлось перейти на шаг. Зеленый лес, полнившийся трелями птиц, пронизанный теплыми солнечными лучами, вдруг изменился, когда из глубокой расщелины пополз туман. Сизые тучи, казавшиеся далекими, внезапно нависли прямо над одинокой всадницей, отчего яркие краски, радовавшие взор, померкли. Елена вспомнила, что ей говорил Петру о переменчивости погоды в здешних краях, но полагала, что раз это так, то и тучи, скорее всего, надолго на небе не задержатся.

Достигнув подножия горы, Елена снова пустила лошадь в галоп, чтобы скорее миновать узкую расщелину. Звонкий топот копыт разносился громким эхом, теряясь в застывшей громаде леса.

Туман окутывал дорогу плотным серым покрывалом, отчего невозможно было разглядеть происходящее впереди.

В памяти мелькнули рассказы Аники, вызвав смутное беспокойство, но ведь сейчас был день. И если довериться словам горничной, Елене не угрожала опасность. Тем не менее тревога коварной змеей вползла в сердце, и Елена, оглушенная нарастающим эхом от стука копыт, не выдержала и остановила лошадь, чтобы прислушаться.

Ей захотелось скорее преодолеть расщелину и избавиться от напряжения, которое рождалось от вида нависавших над головой огромных скал.

Елена спешилась и повела лошадь за собой, стараясь идти с краю дороги по густой траве, где было меньше камней.

Она смогла немного успокоиться, когда расщелина кончилась и дорога вновь пошла немного вверх. Сопровождавший ее туман, который клубился у ног и грозил поглотить полностью, отстал и теперь тянулся следом легкой дымкой, как шлейф подвенечного платья.

Луна нервно вздрагивала и косилась на темный лес по обе стороны дороги, но Елена была уверена, что до края леса осталось совсем немного. Бороться со страхом можно было, лишь взглянув ему в глаза. Она подбодрила себя этим внушением, ласково заговорив с Луной, по телу которой пробегала мелкая дрожь.

Сумрачный лес, казалось, погрузился в спокойную дрему. Вековые ели, поросшие густым мхом, тихо поскрипывали на ветру. Гонимые им листья взмывали вверх с шорохом и плавно кружились под звуки музыки леса. Если бы не навязчивая тревога, Елена бы снова отдалась созерцанию этой вечной красоты. Ей нравилось брести под сенью спящих исполинов.

Но когда на плечо упали первые капли дождя, она с легким раздражением посмотрела вверх: серые рваные тучи стали почти черными, плотными.

– Поторопимся, – сказала Елена лошади. – Не хотелось бы промокнуть до нитки.

Можно было бы спрятаться под развесистыми лапами елей, но кто знает, насколько долго затянется дождь. Лучше было скорее покинуть лес. Елена уже решила, что обратно в поместье отправится другой дорогой, которая вела через долину. Там было больше открытых пространств, где она почувствовала бы себя спокойнее.

Девушка хотела было снова вскочить в седло, как вдруг ей показалось, что, кроме завывания ветра и стука капель о листья, она услышала еще кое-что. Звуки были странные, совсем не похожие на те естественные, которые рождаются от природной стихии. Эхо неслось в воздухе, отражаясь от скал и деревьев, и трудно было разобрать, откуда оно берется. Елена замерла, шепотом постаралась успокоить Луну, снова похлопав ее по шее, но теперь было очевидно: лошадь чего-то боится.

Этот животный страх, который бедное существо выражало молча, внезапно передался и Елене. Она потянула лошадь за собой, ускоряя шаг. Сперва ей показалось, что они удаляются от этих непонятных, пугающих звуков, но, миновав чащу и оказавшись у склона оврага, она заметила, что звуки стали громче.

Сердце взметнулось в груди испуганной птицей, ударившись о ребра. Что же это могло быть? Елена медленно, как завороженная, пошла в ту сторону, откуда уже совершенно отчетливо доносились чьи-то тяжкие всхлипывания.

Она подобралась к самому краю оврага, заросшего колючим кустарником и ольхой, и заглянула вниз. Здесь царил зыбкий полумрак, а непогода только добавляла мрачности. Овраг был неглубокий и просматривался хорошо, и там, в поросли папоротника, что-то двигалось.

Елена, замерев, пыталась понять, что творится на дне темнеющего оврага. Разум ее отказывался принимать происходящее, она словно оказалась в объятиях кошмара, где правит древнее необъяснимое зло. Первое мгновение она даже затаила дыхание, не в состоянии отвести взгляд. Ужас охватил девушку целиком, совершенно парализовал и лишил способности рассуждать здраво.

Внизу тоже полз легкий туман и лишь усиливал впечатление привидевшегося кошмара. Елена различила три темные скрюченные фигуры в обрывках одежды. Их движения были резкими, быстрыми, совсем не человеческими. Слышался протяжный женский стон, и пораженная Елена не могла разобрать, кому он принадлежит, пока не разглядела в высокой траве придавленные к земле руки и ноги, задранный подол юбок, которые обычно носят крестьянки, и смутно белевшие, измазанные кровью бедра.

Стон становился то громче, то тише, а когда замолкал, раздавались отрывистые звуки, напоминающие те, с которыми шумно всасывают жидкость, поспешно глотая. Одно из существ нависало над распростертым телом, бесстыдно опираясь на оголенную женскую грудь, и на белой коже отчетливо виднелась пятерня изогнутых пальцев с длинными грязными когтями. Существо припало к запрокинутой шее и медленно раскачивалось над вздрагивающим телом, делая громкие глотки. Двое других склонились у бедер и рук и, когда несчастная приходила в себя, вскрикивала, пытаясь вырваться, настойчиво вдавливали ее обратно в шелестящую траву, исторгая утробное, недовольное рычание.

Сильный спазм скрутил желудок, и Елена зажала рот рукой, подавляя тошноту. Она не могла отвести взгляд от мерзкого зрелища, слезы на мгновение затуманили взор. Она была слишком поражена и не хотела верить в увиденное, но поняла одно: там, среди безмятежной красоты зеленого оврага, творилось нечто страшное и непоправимое.

У нее перехватило дыхание, и девушка непроизвольно сделала резкий вдох, который прозвучал достаточно громко.

Причмокивание резко стихло. Существа замерли, оторвавшись от постанывающей жертвы, а потом медленно подняли головы и посмотрели в сторону Елены. Она разглядела их измазанные грязью и кровью оскаленные морды. Она не могла бы назвать то, что увидела, человеческим обличьем, даже если когда-то это было и так.

Мгновение – и три изогнутые тени оторвались от распростертого тела и метнулись прочь, по направлению к ней. Елена отпрянула, едва сдерживая крик, и на ослабевших ногах бросилась к лошади. Девушку сотрясала дрожь от омерзения и страха, но Елена знала одно: если она сейчас же не возьмет себя в руки, ее постигнет участь, которая может оказаться хуже всякой смерти.

Она пришпоривала лошадь, хотя животное и само мчалось вперед. Луну обуял тот же страх, что и хозяйку, и Елена молилась, чтобы на их пути не возникло никакой преграды. Лес мелькал перед ее глазами долгой темной полосой, с неба низвергались тяжелые капли воды, но она думала только о том, как быстро может мчаться Луна.

Ветки деревьев несколько раз сильно хлестнули по лицу, оставив царапины, но это только помогло Елене прийти в чувство. Ей нужно было добраться до края леса, туда, где начиналась долина.

Деревня! Вот ее спасение! Слезы текли по щекам, смешиваясь с каплями дождя. Она думала о той несчастной на дне оврага и надеялась, что удастся привести помощь бедной девушке, которая, возможно, еще была жива. Громкое свирепое рычание раздалось прямо у Елены за спиной.

Она в панике обернулась: темные изломанные фигуры преследовали ее, быстро настигая. Они неслись к ней прыжками, отталкиваясь от земли, словно какие-то невиданные животные. Мерцающие глаза горели диким первобытным огнем. В них не было и тени разума и понимания. Вид существ говорил лишь о нестерпимом голоде или неутолимой жажде.

Елена прижалась к шее взмыленной лошади, умоляя ее не сбавлять темпа. Дорога снова пошла под уклон, и на влажной земле Луна поскользнулась.

Когда лошадь испуганно заржала, теряя равновесие, Елена в ужасе вскрикнула. Что-то тяжелое навалилось сверху и выбило ее из седла. Все кругом завертелось, но земля смягчила удар. Сквозь пелену тумана и брызги холодного ливня Елена увидела удаляющуюся лошадь и в следующий миг ощутила, как в тело ей вцепились сильные пальцы с острыми когтями.

Она завопила, забилась, пытаясь вырваться из этого страшного плена. И в тот же миг ее обдало зловонным дыханием, но не успела она перевести дух, как чудовищная, ни с чем не сравнимая боль обожгла плечи и руки, и Елена задохнулась от этой боли, не в состоянии закричать. Перед взором все меркло, тонуло в бесконечной темноте, утягивая на дно с головокружительной скоростью. Совсем как тогда – в кошмаре, когда она упала в черный колодец.

В голове шумело, сердце билось неровными толчками, в голове мелькали спутанные мысли: «Вот и все... Все...»

Елене уже стало мерещиться, будто эти жуткие существа отвлеклись на что-то, потому что внезапно боль ослабла, покинула ее, оставив слабое жжение. В воспаленном сознании слышался шум неистовой борьбы, а потом девушка снова провалилась в бездну беспамятства, где уже не было страха.

Казалось, впервые в этой темноте не было ничего. Никаких видений или воспоминаний, как это случалось раньше. Был только абсолютный покой, и ей хотелось, чтобы он длился бесконечно.

Когда же Елена открыла глаза, то увидела сперва взволнованное лицо Петру. Он потрясенно смотрел на нее. Ее поразил вид жениха – изможденный и несчастный. Но стоило Петру заметить, как она слегка шевельнула рукой, как он просиял.

Он кинулся к невесте, хватая ее ослабевшую руку, покрывая поцелуями.

– Моя дорогая Елена, какое счастье, ты пришла в себя! Как же ты нас напугала!

Елена осмотрела незнакомую обстановку: побеленные известкой стены и низкий потолок, простую, но добротную деревянную мебель.

Она постаралась улыбнуться.

– Где мы?

Петру осторожно поправил локон на ее щеке и ответил:

– В деревне. Один добрый человек нашел тебя в лесу. Это его дом. Я приехал, чтобы забрать тебя. Тетя София и матушка места себе не находят от волнения.

В памяти вспыхнули образы, от которых у Елены вырвался приглушенный стон. Она шумно задышала, пытаясь приподняться.

– Там, в овраге, – пробормотала она. – Девушка... Ей нужна помощь...

– Какая девушка? Он никого больше не привез. Нашел тебя на дороге. Видно, сбросила лошадь. На тебя напали какие-то звери. Просто чудо, что ты спаслась! Доктор уже осмотрел тебя и перевязал раны. Тебе ничего не угрожает, успокойся.

Елена зажмурилась, мотая головой:

– Нет-нет, стой. Прошу, пусть кто-нибудь проверит овраг. Пока не поздно! Пожалуйста!

– Хорошо, только не переживай так. Я распоряжусь.

Она широко открыла глаза, с ужасом глядя на Петру, вцепившись ему в руку:

– Петру, прямо сейчас, прошу... Иди же!

Когда он вышел, Елена без сил откинулась на подушку. Слезы потоком хлынули из глаз, но она была им рада, не в состоянии сдерживаться.

«Лишь бы успели, лишь бы успели...» – проносилось у нее в голове. Петру сказал, что она подверглась нападению животных. О да. Это были существа с животными инстинктами – страшные и безжалостные. Они не могли ей привидеться. Все было слишком настоящим – и боль, и панический ужас.

Петру вернулся и сказал, что сделал, как Елена просила. Увидев ее слезы, он встревожился.

– Все позади, моя бедная девочка. Ты помнишь, что случилось? – спросил он, сжимая ее руку. – Умоляю, больше никогда так не делай. Не уезжай одна из поместья. Это были волки? Хотя доктор сказал, что укусы довольно необычной формы.

Елена качнула головой.

– Вот именно! Это никакие не волки, Петру. Это были чудовища, жуткие твари. Они передвигались очень быстро, на ногах, а потом на четвереньках, но самое главное – пили кровь... Я сама видела...

Услышав это, Петру нахмурился.

– Дорогая моя, ты, должно быть, сильно испугалась. Тебе привиделось. Но я понимаю. Ты испытала сильное потрясение.

Она медленно убрала руку, которую он сжимал.

– Тебе не показалось странным, что в деревне участились случаи нападения мертвецов? – спросила она дрожащим голосом.

Лицо Петру вытянулось. Он вздохнул.

– Елена, – начал он. – Эти рассказы о мертвецах – единственное объяснение у местных крестьян. Они всегда верили в подобное. Но я согласен с господином Моэску. Он, как и я, считает, что кто-то воспользовался тем, что в наших краях завелась стая бешеных зверей, и пытается заодно свести счеты с некоторыми своими обидчиками. Кто-то пустил слух о стригоях, и теперь эти глупые сказки повторяют от дома к дому. Вчера только задержали несколько человек, которые пытались откопать труп, чтобы отрезать ему голову. Власти намерены положить этому конец.

– Но, Петру, разве ты не допускаешь мысли о возможности существования потустороннего? Как можно это знать наверняка?

Он развел руками, глядя на невесту как на ребенка, которому нужно объяснять очевидные вещи. Однако постарался взять себя в руки и терпеливо сказал:

– Дорогая моя, да, ты права. Я не допускаю такой мысли. Если бы мы все продолжали верить в подобное, то остались бы на примитивном уровне развития. В мрачную эпоху Средневековья люди верили, что ведьмы и колдуны наводят порчу, и инквизиция сжигала сотнями невинных людей только потому, что они выглядели иначе. Человека могли отправить на костер лишь за родинки на теле или рыжие волосы.

Елена вспыхнула при этих словах.

– Хочешь сказать, что в Средние века мне бы не повезло, так? – спросила она, пытаясь улыбнуться, но в глазах заблестели слезы.

– Нет, я хочу сказать, что рад жить в эпоху развития наук. Сейчас миром правит прогресс! Пусть темные века останутся в прошлом. Люди всегда страдали от суеверий, но, что самое главное, заставляли страдать и других.

– Я понимаю это! – воскликнула она. – Поверь, меня тоже приводит в ужас, какими методами боролась церковь с еретиками и иноверцами. Но сейчас я прошу услышать меня. Мне не могло привидеться то, что случилось.

Петру еще раз вздохнул, и на его лице отразилось нетерпение.

– Мне очень жаль, что тебе пришлось пережить подобное. Учитывая твое состояние с детства и то, что происходило с тобой, я могу это понять.

– О чем ты? Ты считаешь, что я сумасшедшая? Так вот что ты на самом деле думаешь обо мне. Ты еще не рассказал матери о моих приступах? Или теперь все же откроешь ей правду?

Разговор все меньше нравился Петру. Ему хотелось поверить невесте, заключить ее в объятия, утешить. Он был уверен, что сейчас Елена ведет себя так из-за пережитого, и решил смягчиться, чтобы она перестала тревожиться.

– Нет, любовь моя, я вовсе так не считаю. Тебе нужно отдохнуть. Мы поговорим позже, хорошо? Все непременно наладится.

Она слушала его молча и снова закрыла глаза: Петру не верил ей. К чему было убеждать его? Елена сделала вид, что согласилась с ним, хотя на душе у нее было неспокойно.

Доктор, еще раз осмотрев Елену, сказал, что ее жизни ничто не угрожает.

– Вам повезло, – сказал он, улыбаясь. – Я наложил несколько швов, но постарался сделать это аккуратно. Такой красивой девушке ни к чему грубые шрамы.

Елена поблагодарила его за заботу, но, откровенно говоря, шрамы сейчас ее вовсе не беспокоили. Это было наименьшим злом из всего, что творилось вокруг. Доктор позволил ей встать, и Петру отвел ее в экипаж, чтобы отвезти в поместье.

Елена замечала взволнованные взгляды крестьян, которые смотрели на нее со смесью испуга и удивления. Что происходило у них в головах, о чем они думали? Она отчетливо ощущала сгустившуюся атмосферу страха. Этот же страх пустил глубокие корни и в ее сердце. Она гнала от себя воспоминания о тех трех монстрах и страшной картине в глубине оврага, ведь при одной мысли об увиденном к горлу подкатывала противная тошнота.

Когда экипаж тронулся и они поехали по деревне, навстречу двигалась траурная процессия, которую сопровождали четверо военных с ружьями наперевес. Видно, они должны были следить за соблюдением правил погребения. На некоторых хмурых лицах крестьян, кроме печати скорби, Елене удалось разглядеть недовольство.

Они были возмущены вмешательством властей и хотели, чтобы им позволили делать то, что до́лжно, что казалось им правильным и могло защитить от расползающегося зла. Петру посмеивался над их верованиями, убежденный, что подобное происходит из-за недостатка образования, и долго рассуждал об этом, но в конце концов Елена перестала его слушать и извинилась, сославшись на слабость. Он замолчал и не беспокоил невесту, пока они не вернулись в поместье.

Елена еле выдержала восклицания тети Софии, распекавшей ее, будто неразумного ребенка, но выразила благодарность Милице за беспокойство. Влада нигде не было видно. Но сейчас Елена хотела остаться одна. Как бы ни гнала она от себя образы пережитого, они преследовали ее. Елену волновала судьба той девушки, которая осталась на дне темного оврага.

Несколько дней Елена не находила себе места, непрестанно думая о случившемся, и попросила Анику немедленно рассказать ей, если что-нибудь удастся выяснить. Петру ей не хотелось спрашивать. Она отчего-то стала избегать его и мучилась этим, пытаясь разобраться, что изменилось между ними.

В поместье тем временем не утихали слухи. Елена видела на лицах слуг странное сочетание эмоций, которые они пытались скрыть: страх, любопытство и отвращение. Тетя София ворчала, что в комнатах стало противно пахнуть, и постоянно проветривала их, не понимая, откуда доносится запах, пока Елена не застала Анику, усердно натиравшую подоконники и косяки зубчиками чеснока.

– Думаешь, это поможет? – спросила она растерянную горничную, и та, убедившись, что госпожа не сердится, принялась рассказывать, что это прекрасное средство от нечисти.

Елена не была в этом уверена, но не стала мешать. Аника сказала, что еще хороши осиновые и рябиновые кресты, святая вода, хотя ей ни разу не доводилось видеть их в действии. Впрочем, она надеялась, что до этого не дойдет.

Спустя три дня Аника прибежала, едва дыша от волнения. Елена жестом велела, чтобы она говорила потише. Хотя дверь была плотно закрыта, тетя София могла подслушать их разговор, намеренно или случайно. После того как Петру подверг сомнению ее слова, Елена больше ни с кем не делилась пережитым, и многие считали, что в окрестностях завелась дикая стая зверей, на которых власти объявили охоту.

Горничная с тревогой обернулась, проверяя, не слушает ли кто, и перешла на шепот.

– Ах, госпожа, – всхлипнула она. – Нашли ту девушку, про которую вы говорили, но она уж не дышала к тому времени. В таком виде ее обнаружили, что стыдно сказать...

Елена побледнела, качая головой, вспоминая ужасное видение. Они опоздали, как она и боялась.

– А что пристав? Он видел следы от укусов?

– Видел! Но стоит на своем. Говорит, дикие звери, и все тут. Из-за этого у них там даже потасовка случилась. Девушку похоронили, позволили крест положить, в первый же вечер поставили караул на кладбище. Но, видно, караульным подлили что-то в питье, потому что они уснули прямо там. А как проснулись, заметили, что могила иначе выглядит. Кто-то из местных вырыл гроб и отрезал голову той бедняжке и кол в сердце забил. Отмучилась!

– Погоди, а как это выяснили? Может, караульным что показалось?

– Да нет, этот господин Моэску сильно взъелся на наших. Велел снова откопать гроб и удостовериться. Он же видел, как похоронили ту девушку и как земля лежала. А тут глядь – кол в груди, и головы нет. А голову ей в ноги положили. Ох, и разозлился же он. Потребовал, чтобы признались, кто занимается осквернением трупов. Написал в столицу, вызвал подкрепление. Теперь и шагу нельзя будет ступить, чтоб не наткнуться на солдат.

– Может, оно и к лучшему? – предположила Елена. – Теперь в деревне будет безопаснее.

– Хотелось бы, – вздохнула Аника. – Но вы сами сказали, что видели чудовищ, так?

– Мне никто не верит. Не хочу никого убеждать. Это надо увидеть собственными глазами.

– Ой, не приведи Господь! – Аника осенила себя крестным знамением. – Но меня другое удивляет. Простите мои слова, госпожа, но вы остались живы после нападения. Вы единственная. В деревне тоже об этом ходят всякие слухи. Кто-то считает, что вам повезло и что у вас сильный ангел-хранитель. Он вас и уберег.

– Вот как? Петру сказал, что тот крестьянин нашел меня в лесу случайно. У самого края леса, где проходит оживленная дорога. Но я помню, что нападение произошло в другом месте.

– Может, вы в беспамятстве были? Или кто вспугнул тех тварей, а вы нашли в себе силы подняться?

– Не знаю, Аника. Все это очень странно.

– В любом случае вы спаслись, и это куда важнее.

Елена тоже думала об этом. Мысленно она возвращалась в темный дождливый лес, раз за разом проживая случившееся. Пыталась вспомнить хоть что-нибудь, кроме дикой боли, охватившей тело перед тем, как она провалилась в беспамятство. Но все, что удалось выудить из памяти, – бесконечное падение вниз, напоминавшее тот кошмар, когда ей приснилась старая часовня и черная бездна.

Дом на холме дремал, овеянный плотным туманом, спустившимся с гор. Стихли перешептывания прислуги, готовой вскоре подняться с рассветом, смолкли шаги в залах и анфиладах – настало время неспешно осмотреться кругом.

Над постелью со спящей девушкой зависла тень, не сводя с нее пристального, жадного взгляда, полного желания и невыразимой тоски. Елена вздрагивала, переживая тревожное сновидение. Как хотелось прогнать все преследовавшие ее волнения и сомнения, но он не смел нарушить условия договора. Она должна пережить все, что уготовано, и тогда, быть может, появится надежда. Призрак испытывал ярость и боль из-за того, что не мог рассказать Елене сам о том, что она должна знать. Ему запретили говорить что-либо, и единственным открытым путем к ее памяти были сновидения.

В роковой миг было дано обещание, вырванное из любящего сердца. И он готов был пообещать все, лишь бы ему даровали хотя бы слабую надежду искупить вину.

Пообещать реки крови и легион новых душ? Воззвать к падшим и заставить мертвецов восстать? Да пусть бы весь мир сгорел в адском пламени, пусть бы перестал существовать, если бы это вернуло утраченное.

Вернуло ее.

И вот, замирая у ее изголовья, внимая ее дыханию, он мог лишь смотреть на Елену, вынужденный хранить молчание, страдая от того, что не смеет прикоснуться к ней так, как того желает. Мечтать о любимой, когда она так близко и в то же время так далеко, – что за мука! Но мука сладкая.

Их разлученные временем и пространством души все еще испытывали на верность. Призрак был к этому готов, а она?

Ждать целую вечность и чуть было не потерять... Но ему и не обещали, что Елену будут хранить и оберегать от опасности и смерти. Значит, он постарается не сводить с нее глаз, но так, чтобы она об этом не догадалась.

По крайней мере, пока ее не одолеют сомнения насчет собственного выбора.

Елена должна выбрать сама, и, если выбор будет не в его пользу, он будет вынужден смириться с этим и наблюдать, как теряет ее, как она дает клятву верности другому, как этот человек ведет ее на брачное ложе и делает своей...

Нет! Только не это.

Он принесет в жертву еще сотни тысяч душ, если это поможет склонить чашу весов на его сторону.

– Прошу, вспомни...

Тихий стон не мог достигнуть ее слуха: Елена спала, погруженная в хаос собственных мыслей.

В то утро он чуть было не потерял ее... Ночью стригои заманили на край деревни молодую крестьянку. Призрак слышал их звериное бормотание, чувствовал их жадность и предвкушение. Стригои не слишком рассуждали о чем-либо. Они действовали как хищные животные, но угасшая человеческая память порой давала о себе знать. И тогда, кроме дикого голода, в них просыпались и другие инстинкты.

Призрак слышал каждого восставшего мертвеца в округе и мог видеть то, что видели они. Раньше создания ночи охотились по одиночке, выискивая добычу, но теперь что-то заставило их объединиться. Понаблюдав за ними, он понял, что стригои замыслили игру. Он не мешал им и лишь наблюдал с полным равнодушием к их жертвам. Интерес вызывало желание стригоев действовать вместе.

Изменилось не только это. После его пробуждения, после того, как он вернулся к жизни, теперь и они могли охотиться днем, но при одном условии: если не было яркого солнца. Они по-прежнему не переносили его лучей. Солнце угнетало их, заставляло метаться в поисках убежища, доводило до полного безумия и исступления и сжигало.

Но густые леса, овраги и холодные пещеры подарили стригоям надежное укрытие.

Та девушка покинула деревню, никем не замеченная. Она шла вперед по дороге, внешне сохраняя полное спокойствие, но из широко открытых испуганных глаз текли слезы. Нечто заставило ее подчиниться зову, выйти из теплого дома, никому не сказав ни слова, и исчезнуть во мраке ночи. Тело словно не принадлежало ей, а разум, казалось, заволокло пеленой. Девушка понимала, что происходит что-то страшное, но все равно шла вперед.

Она приблизилась к краю леса и замерла, глядя в непроглядную тьму. Звуки ночи пугали, она дрожала, не в состоянии вырваться из безумного сна, который казался таким реальным. Из-за деревьев показались три быстрые тени. Они метнулись к девушке, издавая приглушенный рокот, подхватили за ноги и руки и потащили прочь, под сень деревьев.

Стригои чуяли, что скоро настанет рассвет, лишающий сил, а им хотелось позабавиться со своей добычей. Девушка почти не сопротивлялась. Иногда вздрагивала, дергаясь, но тело отказывалось подчиняться ей. Звуки леса меркли рядом с хриплым рычанием страшных существ, которые быстро несли жертву в чащу.

Рывок – и они спустились куда-то сквозь колючий кустарник. Девушку бросили в траву. Она чуяла запах влажной земли. Шуршали листья, неподалеку журчал ручей. А потом начался кошмар, от которого она никак не могла очнуться. К коже с отвратительным хлюпаньем приникли липкие языки и губы, а потом тело вспыхнуло болью, словно объятое пламенем, от которого невозможно было спастись. Несчастная хотела бороться и кричать, но что-то сковывало ее с беспощадной силой, и только иногда удавалось поднять руку, высвободить плечо из крепкой хватки. Однако одно из чудовищ, почти не отвлекаясь, снова медленно прижимало жертву к земле, плотоядно облизываясь.

Иногда девушка проваливалась в черный туман, надеясь, что вскоре этот ужас закончится, но спустя какое-то время приходила в себя и снова замирала в тщетной попытке избавиться от тяжести холодных тел, пахнувших тленом.

В какое-то мгновение ее угасающее сознание уловило обрывки резких фраз, которые походили скорее на рычание диких зверей, но потом она разобрала несколько слов:

– Моя... моя будет... Сладкая...

Решив, что сходит с ума, девушка мысленно молилась и плакала, прося спасти ее от жуткого плена этих тварей. Они что-то бормотали иногда во время трапезы, слизывая капли крови из открытых ран.

Когда занялся рассвет, твари тихо зарычали, оторвавшись от жертвы. Они поглядывали по сторонам и косились на темное небо, которое заслоняли густые деревья и низкие тяжелые тучи. Солнце сюда так и не проникло, а потом зарядил дождь – и кровавый пир продолжился.

И тут на краю оврага появилась та, которая не должна была быть здесь. Стригои заметили ее, почуяли сладкую свежую кровь, которая поманила, позвала. Но еще их заставило броситься за девушкой ее желание бежать. Стригои, медленно высосавшие жизнь из бедняжки на дне темного оврага, испытали ярость, смешанную с наслаждением. Жертва сопротивлялась! Охотничий инстинкт велел им догнать ее.

Призрак отдыхал, издалека наблюдая за стригоями, которые насыщались и прятались в глубоких ямах. Он был могущественнее их всех, вместе взятых, но даже он предпочитал накапливать силы днем, не тратя их впустую. Но когда увидел происходящее глазами стригоев, не раздумывал ни одного мгновения. Не страшился ни того, что коварное солнце может выйти из-за туч, ни того, что может раскрыть себя.

Призрак налетел на вцепившихся в Елену стригоев с яростью неукротимого монстра. Испытал дикое бешенство, похожее на то, которое овладевало им в пору, когда он один сражался против десятков своих врагов. Он злился не только на стригоев, но и на себя, что допустил подобное.

Еще не стих отчаянный крик Елены, когда зубы стригоев вонзились в беспомощное тело, а призрак уже рывком оторвал голову одному и растерзал двух других, бросив ошметки уродливых, зловонных тел под торчавшие корни дуба. Одно было хорошо: стригои выпустили яд в первую жертву, и Елене не грозила опасность обернуться в такое же чудовище.

Но кровь на ее теле приковала взгляд. Сдержаться, чтобы не довести начатое стригоями до конца, было труднее всего.

Он призвал всю свою волю и устоял, несмотря на пробудившуюся жажду. Омыл ее раны в протекавшей неподалеку реке и различил вдалеке топот лошадиных копыт. Кто-то ехал в деревню через лес.

Убедившись, что Елене ничего не угрожает и она лишь в глубоком обмороке, призрак оставил ее лежать в траве у дороги, наблюдая за тем, как из-за поворота показалась телега, запряженная парой лошадей. Он успокоился, когда крестьянин, охая и вздыхая, поднял безвольную Елену на руки, причитая: «Погоди, погоди, милая, не умирай...» – и, покрикивая на лошадей, пустил их вскачь.

Призрак томился и переживал, находясь вдали от Елены, хотя был уверен, что укусы никак не повредят ей. Будь сейчас ночь, он бы незримо находился рядом. Но он не мог пересечь долину. Пришлось остаться в тени дремучего леса и ждать.

И потом, когда Елена оказалась в поместье, призрак с улыбкой слушал, как она тихонько рассказывает своей горничной о лесных чудовищах, и с негодованием – как Петру посмеивается над ее страхами. Как ему хотелось обнять Елену и утешить, сказать, что он верит ей, поцеловать ее маленькие нежные руки, мечтая, чтобы она прильнула к нему.

Знать, что любимой ничто не угрожает, – вот что было отрадой. Меньше всего на свете ему бы хотелось испугать Елену или оттолкнуть от себя.

Он мог просто смотреть на нее каждую ночь, быть рядом, слышать ее дыхание и биение сердца, живого и трепетного.

Призрак мечтал владеть им всецело. Чтобы исцелить собственное сердце, измученное отчаянием и одиночеством.

Но только Елена могла выбирать. И это мучило его больше всего.

– Вспомни... Вспомни обо мне...

Старшему инспектору Чезаре Альбу, Бухарест.

Отчет о положении дел в уезде Арджеш станового пристава Г. Моэску от 02 июля 1884 г.

Уважаемый господин Альбу!

Уведомляю вас о расследовании, проводимом в деревне Горду, уезд Арджеш. Согласно поступившим сведениям и многочисленным жалобам, местные жители выражают повышенное беспокойство в связи с проявлением так называемых «темных сил», по их собственному выражению (здесь и далее кавычками обозначены слова и фразы, записанные со слов самих жителей).

Опрошено двадцать восемь свидетелей, пожелавших высказаться и помочь в расследовании. Впрочем, показания эти не всегда совпадают и даже расходятся, что вызывает определенные затруднения в принятии решения касательно сего дела, которое связано с обрядами погребения и некоторыми суеверными убеждениями.

Все случаи смерти, по которым и начато расследование, имеют схожий характер. На телах покойников обнаружены следы укусов и когтей, что дает основание предположить нападение хищного животного. В паре случаев у жертв были разодраны горло и грудь, что также склоняет к выводу, указанному выше. И все же, несмотря на оставленные следы когтей и клыков, вызывает вопросы проникновение хищника туда, где находились жертвы. В ряде случаев нападение произошло в домах, куда хищник не мог попасть сам по себе, если только его не впустили сами хозяева, что маловероятно.

По заверению местных, первая жертва – молодая женщина – успела «пробудиться» и «ходила» до того, как ей отрезали голову. Поэтому теперь они пытаются предотвратить появление новых жертв, сразу отсекая голову и забивая кол в тело покойника. Даже если предположить невозможное и принять во внимание то, во что верят крестьяне, возникает вопрос: кто в таком случае заразил первую жертву и совершил нападение?

Впрочем, в данном случае у меня имеется предположение, что некто, имея злой умысел и желание ввести в заблуждение власти, совершил убийство способом, который должен был натолкнуть всех на мысль о сверхъестественной смерти, с целью вызвать у населения суеверный ужас и спровоцировать неспокойное положение в уезде. Смею предположить, что данные действия могут быть связаны с желанием обострить социально-политическую обстановку.

Некто, принимая в расчет веру местных в возможность оживления человека, умершего «от нападения стригоя», а также зная распоряжение о запрете извлечения тел из могил, совершает эти злодеяния с вероятной целью спровоцировать конфликт между представителями власти и местными жителями.

Впрочем, у некоторых жителей расходятся мнения насчет деятельности так называемых «темных сил».

Некоторые уверяют, что видели огромного волка с красными глазами. Они убеждены, что под обличьем волка скрывается мертвый колдун, восставший из могилы. Однако касательно наименования такого волка их мнения расходятся. Одни зовут его «приколичем»^[14], а другие называют его не иначе как «вырколак». Причем эти убеждения так сильны, что я был свидетелем драки двух местных жителей, желавших доказать свою точку зрения. Я не стану приводить их доводы, так как в любом случае они настаивают на несомненной причастности демонических сущностей.

Местные жители убеждены, что если не использовать проверенные средства, такие как забивание деревянного или железного кола в сердце покойного, подвергнувшегося, по их мнению, нападению стригоя, или не отделить вовремя голову от тела, то покойный непременно «оживет, чтобы ходить». Вероятно, с дальнейшим умыслом плодить других стригоев и потусторонних существ.

Несмотря на запрет, местные жители нарушают закон, не пугаясь даже наказания. Суеверный ужас, который охватывает их, они ставят выше закона. Арестовано несколько местных жителей, застигнутых во время осквернения могил. В данный момент все они находятся под стражей до вынесения особого распоряжения.

На днях имел место еще один случай осквернения могилы молодой девушки, чье мертвое тело было найдено в лесу. Опрос жителей не дал почти никаких результатов. Никто не видел, как она покинула деревню и с кем, но при осмотре трупа были также обнаружены множественные укусы и глубокие царапины, которые, впрочем, жертва могла получить еще при жизни, учитывая многочисленные колючие кустарники, растущие на месте, где ее нашли.

Под стражу взяты житель деревни и жених девушки, которые клялись, что не имеют отношения к ее гибели. Хотя накануне их видели вместе вечером на празднике, завершившемся рано, так как мною введен комендантский час.

На данный момент этот случай является последним. Ввиду усиленных мер по предотвращению новых происшествий, надеюсь на благополучный исход и снижение количества смертей.

Жду ваших дальнейших распоряжений на основании вышеизложенного.

С почтением, Г. Моэску

Глава 10. Тревожащие загадки

Неприятные события наложили отпечаток на отношения между обитателями поместья.

Тетя София уже несколько раз выразила сожаление, что слишком поспешно поддалась на романтические чувства молодых людей и не разузнала подробнее о том, что в окрестностях время от времени происходит нечто необъяснимое и пугающее. Она возмущалась, что Петру утаил это, а он пытался убедить ее не верить слухам и суевериям.

Елена вовсе не желала возвращаться в Бухарест, как настаивала тетя: там девушку ожидала прежняя жизнь, от которой она хотела скрыться. Несмотря на страх и случившееся в лесу, Елена чувствовала, что необъяснимая сила манит ее, заставляя остаться здесь.

В библиотеке она нашла несколько книг по истории и демонологии, заинтересовавших ее. Некоторые книги прятала в шкафу, чтобы их не увидела тетя София: она наверняка бы не одобрила подобное. И хотя то, что узнавала Елена, порой шокировало и пугало, она не бросала чтения. Пожалуй, даже Аника бы удивилась, зачем ей трактаты о чудовищах и суккубах, но Елена считала иначе. Она решительно настроилась смотреть страху прямо в глаза, и одним из безопасных способов сделать это было как раз чтение таких книг.

В ночь после нападения она очнулась, стоя на краю окна. Елену привели в себя шум дождя и брызги воды, попавшие ей на лицо, отчего она вздрогнула и открыла глаза. Видно, пережитое так подействовало на Елену, что она снова начала ходить во сне. Еще немного – и она сделала бы роковой шаг вперед. Следующей ночью девушка плотно привязала длинную ленту к ноге, а другой конец как следует прикрепила к ножке кровати. Если бы она и встала, то не дошла бы до окна, а кровать была слишком тяжелой, чтобы сдвинуть.

Елена хотела справиться со своим недугом сама, не вовлекая никого в собственные переживания.

Петру был занят: наконец прибыла назначенная комиссия вместе со священником. Рабочие очень ждали этого: они выказывали недовольство, несмотря на то что гроб стоял далеко от места возведения домовой церкви. Они уверяли, что не раз видели среди деревьев человека в монашеском облачении, но вместо лица у него была черная яма с горящими злыми глазами. Другие говорили, что слышали пугающий шепот за спиной, который убеждал их отречься от Бога и служить сатане.

Петру раздражали рассказы рабочих, которые он считал пустой и глупой болтовней. В какой-то момент он был готов их всех рассчитать, чтобы нанять других, но архитектор сказал, что уволенные рабочие непременно пустят дурные слухи. Поэтому лучше было попробовать с ними договориться и пропускать мимо ушей сказки о призраках и мертвецах.

Гроб вынесли в сад на заранее подготовленное место, чтобы вскрыть его и как следует рассмотреть содержимое. Двое самых смелых рабочих вызвались сделать это ради всеобщего спасения, как они выразились, хотя с гробом пришлось порядком повозиться, так как он насквозь был пронзен длинными железными гвоздями. От этого, вероятно, весь гроб покрывала сеть мелких, но глубоких трещин, которые расширились со временем.

С большим трудом его удалось открыть, при этом из образовавшейся щели вырвался не то дымок, не то столб пыли, отчего рабочие бросили свои инструменты и с криками отскочили в сторону. Их заверили, что такое бывает при вскрытии старых гробов и что им ничего не угрожает.

Петру, вне себя от волнения, торопил рабочих, требуя скорее сорвать крышку. Он испытывал невероятную досаду и нетерпение. Ему казалось, что, как только все будет решено с этим злосчастным гробом и возведением церкви, жизнь изменится к лучшему.

Господин Бурча – представитель исторического общества – спросил, в каком положении был обнаружен гроб, и Петру ответил, что его не переворачивали.

Он ожидал увидеть что угодно: истлевшие останки, пробитого колом покойника, раздробленные кости, отсеченную голову. Словом, все, что могло постигнуть несчастного монаха-еретика, предавшего свою веру.

Но как только крышку открыли, раздались удивленные вздохи: в гробу никого не было. Взорам собравшихся предстал лишь разорванный саван, пожелтевший от времени и покрытый темно-багровыми пятнами.

– Вы видите? – сказал архитектор Селяну, указывая на саван. – В него когда-то было обернуто тело.

– Но где же оно в таком случае? – спросил Петру.

Другие были озадачены не меньше.

– Порой бывает, – сказал один из представителей комиссии, – что тело разлагается довольно быстро, что кажется мне странным, так как гроб пролежал в закрытой шахте несколько столетий. Впрочем, это вполне допустимо, если туда каким-либо образом проникал воздух через образовавшиеся щели. Но и это мне кажется непонятным. Даже если бы останки были очень хрупкими и рассыпались, мы бы обнаружили их следы, чего я не наблюдаю.

– И что нам теперь делать с гробом? – поинтересовался Петру.

– Если не возражаете, мы можем забрать его для более тщательного изучения, – предложил господин Бурча. – Вероятно, что-то удастся выяснить.

– О, я ничуть не возражаю. – Петру даже обрадовался. – Вы можете держать его у себя сколько потребуется.

Кажется, это решение должно было устроить всех. И хотя Петру испытал заметное облегчение, все-таки странное чувство беспокойства настигало его, и он невольно задавался вопросом: что означал пустой гроб и куда могло подеваться тело?

Этот же вопрос интересовал и остальных.

Рабочие, правда, были смущены и напуганы. Они принялись уверять, что когда извлеченный из ящика гроб несли в беседку, то внутри что-то перекатывалось. Они были уверены, что это кости и череп покойника, и готовы были поклясться, что слышали какой-то шум.

Впрочем, на их слова почти никто не обратил внимания, так как сам факт был налицо. Гроб не вскрывали, он был заколочен гвоздями, и, даже несмотря на трещины, прах не мог никуда деться. Значит, гроб был пуст, когда его достали из шахты, однако когда-то тело там все же было, исходя из назначения гроба и лежавшего в нем савана. Зачем надо было прятать пустой гроб в шахте, оставалось загадкой.

Было решено положить гроб обратно в ящик и доставить в Бухарест для дальнейшего расследования.

За обедом Петру был особенно разговорчив и весел.

«Еще немного – и все образуется», – думал он, поглядывая с нежностью на невесту. Она стала задумчивее в эти дни, что Петру связывал с несчастным случаем в лесу. Вероятно, ей нужно было время, чтобы оправиться от этого ужасного происшествия.

Даже тетя София выразила надежду, что с исчезновением из поместья злосчастного гроба в их жизни снова воцарится спокойствие.

Елена тоже была удивлена, узнав, что тот оказался пуст. Она как раз изучала историю Валахии и Трансильвании и надеялась случайно обнаружить хоть какое-нибудь упоминание о захоронении в шахте под часовней. Она вспомнила, что говорил Влад о том, что скрыто под домом, – о каких-то заброшенных переходах, каменном лабиринте. И как так вышло, что владельцы особняка об этом не знают? А может, знают, но не придают значения?

Словно услышав ее мысли, тетя София спросила, отчего Влад не обедает вместе с ними.

– Кажется, кузен предпочитает уединение, – произнес Петру, ничуть этим не обеспокоенный. – Я заметил, что он редко присоединяется к нам. Вероятно, наше общество ему не столь интересно. Или ему больше по вкусу итальянская кухня, раз уж наш повар так плохо готовит, – добавил он с усмешкой, но Елену это совсем не рассмешило.

– Что вы! – Тетя София восприняла его слова всерьез. – Ваш повар – настоящий мастер! Надо сказать, нам не повезло с последним. Хорошо, что я его уволила.

– Кажется, Влад говорил, что по состоянию здоровья предпочитает выбирать еду самостоятельно, – вмешалась Елена. – Мне не показалось, что он как-то особенно привередлив. А что касается его желания проводить время в одиночестве – я могу его понять.

Петру внезапно швырнул салфетку на стол и кивнул лакею на стоявшее перед ним блюдо.

– Унесите. Слишком много соли! – С этими словами он схватил бокал и осушил его до дна. Петру задела фраза невесты. Хотя ему нравилось, что они видят Влада не слишком часто, у него не в первый раз сложилось впечатление, что Елена защищает кузена. И он продолжил чуть небрежно: – Пребывая среди людей, дорогая Елена, нужно оказывать им внимание и не руководствоваться лишь собственными эгоистическими побуждениями. Не так ли? – Он переглянулся с матерью и тетей Софией. Милица вздохнула:

– Ты прав, дорогой Петру, но я уверена, что Влад вовсе не желает нас обидеть. Горничная говорила мне, что относит ему завтрак или ужин и часто забирает полный поднос. Врач сказал, что в его состоянии нередко пропадает аппетит. Я даже беспокоюсь за него. Быть может, нам самим нужно проявлять к Владу больше внимания.

– Ах, матушка, – с досадой произнес Петру, – если кузен намеренно нас избегает, есть ли смысл напрашиваться ему в друзья?

– Вероятно, он чувствует, что ему здесь не рады, – сказала Елена с едкой горечью, и Петру потрясенно посмотрел на нее.

– Что ты имеешь в виду? Разве я об этом говорил?

Его взгляд, казалось, вопрошал: «А на чьей ты стороне?»

Тетя София грозно сдвинула брови, а Милица поспешила заверить, что это вовсе не так.

– Милая Елена, безусловно, ты заблуждаешься, – сказала она как можно мягче. – Мы очень рады приезду Влада, но не можем настаивать, чтобы он уделял нам много времени. Пожалуй, лучше предоставить каждому возможность сделать свой выбор. Уверена, что Влад избегает нас по причине плохого самочувствия, а не потому, что не желает нас видеть.

Елена сдержанно кивнула, чувствуя, как горят щеки. Она едва дождалась окончания обеда и отказалась от прогулки в саду с тетей и Милицей, поблагодарив их за приглашение. Она даже опасалась, что Петру начнет расспрашивать ее о том, что происходит, так как не смогла бы дать внятного ответа. Она лишь поняла, что не желает говорить с женихом сейчас. К счастью, он покинул поместье и направился в деревню, чтобы обсудить с тем чиновником из Бухареста обстановку в уезде, которая становилась все напряженнее.

Елена вздохнула с заметным облегчением, оставшись одна: ее манила приятная прохлада дубовой библиотеки, где она отложила стопку книг, заинтересовавших ее. Библиотека находилась в конце длинной анфилады комнат и гостиных, и сюда редко заглядывали, так что Елена рассчитывала насладиться уединением какое-то время. Она подхватила книги и устроилась на диване у приоткрытого окна, подобрав ноги.

Плотные синие гардины скрадывали свет – в библиотеке царил приятный полумрак. В саду шумел ветер, играя листьями на деревьях, и гнал по небу низкие облака, отчего вскоре солнце скрылось из виду. Елену, убаюканную тихим шуршанием и мглой, потянуло в сон.

Книга соскользнула у нее с колен и упала на паркет. Елена вздрогнула, открыла глаза и удивленно прошептала:

– Вы?

Увидев в кресле напротив непринужденно расположившегося Влада, она выпрямилась и села ровно. Он молча смотрел на нее несколько секунд, а затем произнес:

– Не хотел вас побеспокоить. Вы, как я полагаю, снова искали уединения?

Она неловко кивнула, сердясь на саму себя. Отчего-то в его присутствии Елена терялась. При этом бледное, резко очерченное лицо Влада притягивало ее, как и его голос.

«Где я могла слышать его? Уверена, что голос знаком мне! Прямо какое-то наваждение», – пронеслась настойчивая мысль.

Елена усилием воли попыталась успокоиться. Влад наклонился и подобрал книгу, которую она уронила. А когда прочел название, на его губах мелькнула странная усмешка.

– Увлекаетесь историей? – спросил он. – Знаете, почему-то я не доверяю всему, что написано в книгах. Особенно тому, что может быть выгодно представлено одной стороной.

– Но есть ведь документальные свидетельства, записи, воспоминания, – робко возразила она.

– Считаете, их невозможно подделать?

– Вероятно, подделать можно многое, но если десятки людей, которые живут в разных городах или частях света, сходятся во мнении, то поспорить трудно.

Влад внимательно посмотрел на нее, продолжая улыбаться.

– Мне известно, что сделать из ангела демона не составляет особого труда, если в этом заинтересована власть и это кому-то очень выгодно. Очернить человека, который оказался неугоден своими поступками и точкой зрения, и превратить его в чудовищное создание довольно легко.

– Неужели не найдутся те, кто пожелает не согласиться с такими суждениями? Невозможно закрыть глаза на хорошие поступки человека, если они были. Разве не так?

Он сверкнул глазами и чуть придвинулся к Елене, но она не отпрянула, хотя сердце предательски екнуло, а щеки порозовели. Ей очень не хотелось, чтобы Влад заметил ее волнение. Елене казалось, что она слишком уязвима перед ним. Конечно, можно было извиниться, встать и уйти, но... она осталась сидеть на прежнем месте, ожидая, что он еще скажет.

– Я был свидетелем тому, как на одного человека была устроена настоящая охота, – с легкой горечью произнес Влад. – Но все, что он хотел сделать, – это защитить тех, кто был ему дорог.

Елена подумала, что, должно быть, он говорит о том, что происходило в Италии, и не стала расспрашивать подробности. Подумала, что если он сам пожелает, то расскажет ей.

– Простите мои слова, но, возможно, он был не так уж невинен? – предположила Елена. – Я не представляю, как из ангела можно сотворить демона, если нет ни одного веского основания. Да и есть ли на земле безгрешные существа, кроме, пожалуй, младенцев и зверей?

– В этом вы правы. Таких нет. И этому человеку не раз приходилось делать такое, отчего его враги приходили в трепет и страшились одного упоминания его имени. – Он мрачно усмехнулся, Елене даже стало не по себе. – Знаете, когда переходишь грань дозволенного, в следующий раз это сделать куда проще. Но таков мир. Он слишком жесток. В нем нет места слабым, потому что их пожирают сильные. Так повелось с начала времен. Вот, например, Петру. Вы знаете его как обходительного и приятного молодого человека, который обожает вас и готов ради вашего счастья на все.

– Полагаю, что так. – Елена смутилась. – Петру очень внимателен и добр ко мне и к тете.

– Верно. Любовь делает его таким по отношению к вам. Но спрашивали ли вы своего жениха, что он делал на войне? Сколько людей погибло от его пули или сабли? Сколько осталось на поле брани таких же любящих и преданных сердец, которые перестали биться?

Она закусила губу, придя в волнение.

– Петру отправился на войну, чтобы защитить свои дом и страну от тех, кого сюда не звали. Он отдал бы свою жизнь, я в этом совершенно уверена. Мне неприятна мысль об убийстве, но, к сожалению, иногда это единственный способ.

– Вот вы и ответили. Порой мы вынуждены поступать так, как нам неприятно. И вынуждены приспособиться под обстоятельства, если хотим выжить и спасти тех, кто не может защитить себя.

– Что ж, если бы люди чаще помнили о Боге, им бы не пришлось бороться с дьяволом, – заметила она. – У нас всегда есть выбор, на какой стороне остаться.

Влад еще подался вперед, и в глазах его загорелся сумрачный огонь. У замершей Елены возникла странная мысль, что он приблизился, не двигаясь при этом, точно какая-то неведомая сила толкнула ее ближе к нему.

– Бог сделал людям слишком щедрый подарок – предоставил свободу воли, которой они не всегда умеют распорядиться. И когда они оступаются, поверьте, поблизости всегда найдется дьявол, готовый предложить свои услуги. Но если Бог строг, но справедлив, то дьявол изворотлив и коварен. Вы даже не заметите, как пожелаете отдать ему все, что он попросит. Потому что дьявол умеет ждать и в нужный момент отчаяния и боли предложит то, от чего вы не сможете отказаться.

Голос Влада звучал все громче. В его словах слышалась беспощадность и злость, и Елена, пожалуй, впервые видела его таким. Влад заметил это, и бушующее пламя в его глазах стало гаснуть. Мгновение – и суровость его лица смягчилась.

– Простите мою запальчивость, – произнес он уже совершенно спокойно. – Некоторые душевные раны способны долго болеть и причиняют неудобство. Не хотел вас обидеть или испугать.

Прежде чем Елена начала убеждать его, что ничуть не обижена, Влад сказал:

– К тому же я допустил оплошность, не спросив о вашем состоянии, и чувствую себя виноватым. Я узнал, что вы подверглись нападению. Мне жаль, что это произошло, но я рад, что вы почти не пострадали.

Елена, еще чуть смущенная его напором и при этом невероятной обходительностью, растерялась.

– Раны заживают и почти не болят. Меня спас крестьянин. Он отвез меня в деревню и оказал помощь.

– Говорят, это были волки?

Влад внимательно смотрел на нее, ожидая продолжения рассказа, и Елена внезапно захотела поделиться с ним увиденным.

– Вы не поверите мне, – сказала она дрогнувшим голосом, – но, возможно, это были и не волки вовсе, а какие-то существа, будто из преисподней. Все это выглядело как оживший кошмар. Там была девушка... и они...

Елена замолчала, чувствуя, как подступает целый водопад слез. Она закрыла лицо руками. Влад вздохнул и извлек из кармана белоснежный платок.

– Зачем вы поехали в лес одна? – мягко спросил он. – Вам недостаточно было рассказов о том, что происходит в деревне?

Она ощутила жгучий стыд и всхлипнула, вспомнив, как Петру и тетя София отчитали ее.

– Наверное, это было глупо, – признала она. – Но в тот миг мне вдруг захотелось очутиться подальше отсюда, заставить себя поверить, что мне нечего бояться. Вся моя жизнь – это постоянная борьба с собой. Приступы лишили меня всего, что есть у других. У меня никогда не было близких друзей, не было надежды на будущее, на счастье. Я привыкла к мысли, что останусь одна.

– Понимаю, это нелегко. Я знаю, что такое одиночество и разлука, – признал он, протянул руку и накрыл ее ладонь своей. Она вздрогнула, но не потому, что Влад прикоснулся к ней.

– О, какая у вас холодная рука, – прошептала она. – Это из-за болезни?

Он снова остановил на Елене долгий пронизывающий взгляд, от которого по всему ее телу пронеслась дрожь.

– В сосуды плохо поступает кровь, – проговорил он, не выпуская ее руки, и осторожно, словно невзначай, провел кончиками пальцев по нежной коже. – Я уже привык к этому.

Боже! Это прикосновение! Елена вдруг представила, как ладонь Влада скользит по ее телу, как ее охватывает дикий огонь, от которого она задыхается. Какое, должно быть, это блаженство. Нет, это безумие... Наваждение... Да что с ней происходит?

Елена поспешно вскочила, хотя больше всего на свете желала бы другого. Например, ощутить его губы на своих губах... Краска тут же прилила к ее щекам, и Елена, ненавидя себя за подобные мысли, сводившие с ума, схватила книгу и попятилась к двери.

Влад поднялся из кресла, провожая ее внимательным и понимающим взглядом, не пытаясь удержать, но на серьезном лице не было и тени раскаяния. Лишь немое ожидание. Влечение... Искушение...

Елена выбежала из библиотеки, встревоженно озираясь. Она опасалась, что Влад последует за ней, станет расспрашивать или извиняться. В конце коридора Елена оглянулась, боясь увидеть мужской силуэт, но коридор был пуст.

Этим вечером она даже не вышла к ужину, сославшись на головную боль: тревожилась, что если и Влад будет там, то она не сможет высидеть спокойно.

Елене не хотелось думать о нем, но против воли мысли крутились как заведенные. Поражаясь себе, она попыталась избавиться от навязчивых мыслей, представляя себе лицо Петру, то, как он держал ее за руку, делая предложение, но, как нарочно, образ Петру улетучивался как дым. И перед ней возникало бледное, точно высеченное из мрамора лицо. Оно не было милым и привлекательным, как у Петру. Скорее – волевым и даже жестоким.

Но эта жестокость... привлекала ее непостижимым образом.

Елена открыла молитвенник и встала на колени у своей постели.

– Господи, – прошептала она срывающимся голосом. – Пожалуйста, помоги устоять перед соблазном, который мучает меня. Позволь пройти это испытание достойно. Пусть наши с Петру чувства останутся неизменными. Я хочу стать ему верной женой. И пусть ничто нас не разлучит...

Она молилась еще долго, прислушиваясь к шагам в соседней комнате, куда вернулась тетя София после ужина. Ручка двери дернулась, но Елена заперлась изнутри.

– Дитя мое, – донесся голос тети. – Открой мне. Ты больна? Быть может, голодна? Мы все беспокоимся о тебе.

Но Елена не желала открывать дверь. Она поспешно вытерла мокрые щеки и сказала:

– Дорогая тетя, я уже легла спать. Благодарю. Мне ничего не нужно. Спокойной ночи.

Тетя София постояла у двери еще какое-то время, но затем шаги ее удалились, и девушка вздохнула. Ноги дрожали, когда она поднялась, и Елена тут же села на кровать, чтобы не упасть. Ее отсутствующий взгляд остановился на книге, которую она читала в библиотеке, когда туда пришел Влад. Она медленно поднесла к губам руку, которой он касался, а потом отдернула ее.

– Нет, – сказала она сама себе. – Успокойся.

Елена открыла книгу на том месте, где прервала чтение. Неяркий свет зажженной свечи рождал блеклые тени. Шум ветра за окном становился все больше похожим на таинственный шепот, который будил ее несколько раз.

Она вспомнила и чье-то присутствие, такое желанное и такое пугающее, что это могло быть только одно: к ней приходил дьявол, прельстившись ее душой. Только так она могла объяснить столь навязчивое желание. Нечто подобное Елене довелось испытать сегодня в библиотеке, когда Влад коснулся ее. Простое прикосновение вызвало целую бурю в душе, непонятную тоску и безудержное притяжение.

Под яростный вой ветра ее веки сомкнулись, и Елена снова понеслась в темную бездонную пропасть, где ее ждала неизбежная гибель.

Сон Елены: в царстве призраков

Вечерние сумерки легли мягкими тенями на мраморный дворец. Засыпающее солнце окрасило его багряным золотом, окутывая легкой дымкой. Сладкий запах роз манил приблизиться к окнам, полюбоваться пламенеющим закатом и насладиться приближением темной южной ночи, когда от красоты мерцающих звезд настигает вдохновение и желание грезить.

Ленивую тишину султанских покоев огласил душераздирающий крик, отчего грозные стражи тут же пришли в движение, вызвав трепет евнухов и слуг.

От мраморных стен отражалось эхо поспешных шагов. Мальчик бежал быстро, насколько позволяли ноги, задыхаясь скорее от ужаса, чем от усталости. Он совершил то, что ему никогда не простят, но не мог поступить иначе. Но где скрыться, когда стены дворца высоки и неприступны, а стража ни за что не выпустит наружу? Да и куда ему бежать? Он пленник, обреченный делать то, что ему велят. Его жестоко накажут, возможно – убьют, но прежде вдоволь насладятся криками и мольбами о пощаде.

Жаркое солнце уже скрылось, оставив землю медленно остывать от дневного зноя. Дворец и пышный сад тут же окутали густые сумерки. Туда, скорее!

Бежать! Бежать!

Сердце грозило выпрыгнуть из груди... Позади слышались крики: его уже искали. Отчаяние и страх гнали вперед. Мальчик, не разбирая дороги, бросился под древесную сень, надеясь спрятаться. Ему впервые захотелось, чтобы ночь никогда не закончилась! Чтобы она укрыла его от беды и никто не нашел его здесь.

Вот бы о нем все позабыли, оставили в покое... Но по дворцу и саду уже сновали слуги с факелами в руках. Мальчик слышал, как они повторяли его имя, и оно эхом разносилось всюду, заставляя его дрожать.

Не помня себя от того, что пришлось вынести, чуть не плача от позора, он решил: будь что будет! Сейчас хотелось позабыть о случившемся и чтобы никто не прикасался к нему. Мальчик испуганно оглянулся: люди, искавшие его, приближались. Он бросился к дереву, решив, что спрячется в густой кроне. Руки не слушались, ноги тряслись, но липкий, противный страх подгонял его.

Наверху можно было отдышаться. На руках еще оставались брызги крови, и мальчик поспешно отер ладони, содрогаясь: кровь принадлежала не ему, но он мог дорого за нее поплатиться.

Те, кто разыскивал пленника в этой полутьме, знали, что найдут его рано или поздно. Мальчик тоже это знал и тихонько плакал, прижимая ко рту кулак. Дворец скинул с себя сонное оцепенение, как и сад. Никто не уснет сегодня, пока преступник не будет найден!

Среди тех, кто искал мальчика, был тот единственный, кому можно было довериться. Но он был таким же пленником – родной брат, который всегда защищал его как мог. Но теперь и брат не сможет спасти его. Его жизнь окончена. Он подвел отца. Не смог вытерпеть унижения, которое было хуже любой смерти. Но если бы отец узнал, почему его сын так поступил, он бы тоже предпочел, чтобы тот умер, лишь бы не допустить бесчестья. Несмотря на все грозившие им бедствия.

– Раду! Раду!

Мальчик взволнованно вздрогнул. Он сидел тихо, когда мимо пробегали султанские слуги и стражи, зовя пленника – то ласково, то грозно. И всякий раз просил Бога, чтобы Он сделал его сильным, как тысяча воинов. Тогда бы ему никто не был страшен.

– Раду!

Под деревом показался мальчик постарше. Он тоже был взволнован и метался, звал, поднимая над головой масляную лампу.

– Влад! – послышалось с высокого дерева, и мальчик внизу поднял голову, всматриваясь в густую листву. Темные глаза сверкнули в полумраке.

– Что случилось? Что ты натворил?

Голос брата вызвал приступ судорожного рыдания.

– Я не хотел, не хотел... Он заставлял меня... Я не смог...

– О чем ты говоришь?

– Мехмед. Я ранил его, – сдавленно проговорил Раду. – Теперь они убьют меня.

Влад сжал кулаки так, что хрустнули кости. Ярость полыхнула в его сердце, смешиваясь с отчаянием. Он понимал, о чем говорит брат.

– Ты правильно поступил, – сказал он глухим голосом. – Ты защищал свою честь. Я горжусь тобой. Да хоть бы они все провалились в ад, проклятые турки!

– Нет, нет... – Раду срывался на плач и тут же зажимал себе рот. – Я должен был вытерпеть. Должен был. Теперь меня казнят за то, что я ранил наследника.

– Он это заслужил! – выкрикнул Влад с бешенством. Злость придала ему сил. Сейчас он был готов сразиться с целой армией янычар, рубить им головы, протыкать их насквозь и наблюдать с упоением, как жизнь оставляет их. Но первым убил бы Мехмеда, эту подлую, мерзкую тварь, подверг бы пыткам, пока он не принялся бы умолять о пощаде. Как же Влад ненавидел турок!

Он часто думал о том, что мог бы сделать, будь у него своя сильная и многочисленная армия. Сколько его родной край может терпеть притеснение оттоманских ублюдков? Сколько еще детей отправится на поживу турецкому султану, скольких девочек сделают наложницами для плотских утех, скольких мальчиков вырастят свирепыми янычарами, чтобы направлять их мечи против своих же?

Бешенство кипело в нем, как и лютая ненависть, но пока Влад ничего не мог сделать. Ему приходилось держать эмоции в себе, копить бушующую ярость и лелеять ее, чтобы она ни в коем случае не угасла. Он будет помнить все, до последнего мгновения. Если судьба подарит ему хоть малейшую возможность поднять оружие и наказать виновных, Влад ее не упустит.

О, они обольются кровавыми слезами и станут содрогаться от его имени.

Но пока... Он почти никто. Заложник благородной крови и политических интриг. Каждый новый день может принести смерть Владу и тем, кто ему дорог. Поэтому он затаится и станет выжидать, внимательно наблюдая за своими врагами, изучит все их слабости, чтобы воспользоваться ими и нанести решающий удар. Такое время, несомненно, придет. И тогда он будет готов.

Братья ожидали наказания: Влад, полный слепой ярости и бессилия, и Раду – уставший, отчаявшийся. Жестоким наказаниям подвергались и за меньшие проступки, а тут – щенок валашского князя посмел поднять руку на самого наследника. Какие пытки придумают для него? Насколько изощренными они будут?

Но, к удивлению султанского двора, наказания не последовало. Неожиданно виновного помиловали, и все славили милосердие повелителя, изумляясь его великодушию. Но сердце Влада ныло и заходилось в тревоге. В память врезался обреченный взгляд брата. В нем светилось смирение: покориться султану, ответить на его милость означало стать его доверенным, заручиться защитой. Влад понимал брата и терзался этим, как и их безвыходным положением. Для них все было словно предрешено.

Он решил, что будет стойким, несмотря ни на что. Каждый новый день он потратит на то, чтобы стать сильнее и выносливее. Все, что у Влада оставалось, – это воля к жизни и клятва перед Богом о том, что он никогда не отступит.

Позднее обреченный взгляд брата не раз пробудится в памяти, как и тот страшный день, когда ненависть Влада к врагам обрела невиданную мощь. Ночами он думал о том, что готов был отдать за могущество и власть, лишь бы воздать сполна своим обидчикам. И эти мысли давали ему силы жить дальше, чтобы не сломаться, выстоять. Влад научился улыбаться в лицо своим недругам, отчаянно ненавидя их, и в его воспаленном воображении все они умирали страшной смертью, захлебываясь кровью.

Занимался неясный рассвет, тесня уходящую ночь. Елена задрожала, еле приходя в себя от волнения.

В ушах стоял жалобный плач и прерывающийся детский шепот. Что за странный, удручающий сон! Ей никогда еще не приходилось переживать подобное. Горечь страха и яд ненависти смешались в Елене, хотя она понимала, что это не ее собственные чувства. Она рассеянно оглядела комнату, и взгляд замер на книге, которую она читала перед сном. Что порой творит воображение, когда душой овладевают страх и беспомощность! И все же ускользающее из памяти видение вызвало смутное чувство тревоги, словно Елена увидела что-то очень знакомое или вспомнила нечто давным-давно забытое.

Она распахнула окно, и, когда повеяло запахом влажной листвы, в голове чуть прояснилось. Но тут Елена заметила на подоконнике странные следы, будто от острых когтей. Она наклонилась ближе, чтобы рассмотреть их: несомненно, следы были свежие. Она медленно протянула руку и коснулась глубоких царапин, явно оставленных накануне вечером или ночью. Как бы то ни было, девушка порадовалась, что этой ночью, перед тем как провалиться в глубокие объятия сна, не пожелала оставить окно открытым.

Елена с тревогой ожидала появления Аники. Последнее время та приносила одни печальные вести.

– Вчера хозяин ходил под вашими окнами, – сообщила она. – Все высматривал. А потом сюда поднялся и меня расспрашивал о том, что вы делаете. Ну, я и сказала, что вы отдыхаете, как вы велели.

Елена задумчиво кивнула и села перед зеркалом, чтобы Аника расчесала ей волосы.

– Господин Петру, как вы знаете, вчера ездил в деревню с приставом поговорить.

– В деревне все спокойно?

– Да уж куда там! Опять труп нашли. Так вот, господин Моэску утверждает, что такое происходит время от времени. Он запись какую-то нашел одного священника. Тот уверен, что это что-то вроде болезни, которая вспыхивает периодически.

– Болезнь, которая делает из людей чудовищ? – Елена подняла брови.

– Это еще не все. – Аника продолжала увлеченно рассказывать, довольная, что ее внимательно слушают. – Этот священник считает, что если проследить все случаи возникновения этой болезни, то можно заметить, как их становится все больше.

Аника ближе наклонилась к Елене, глядя на ее отражение в зеркале, и прошептала:

– Он верит, что это вроде как предзнаменование пришествия дьявола. Прости Господи. – Аника выпрямилась и перекрестилась. – Но господин Петру, как я слышала, поднял слова священника на смех. Он уверял, что дьявол тут вообще ни при чем, но вот возможность возникновения заразной болезни, которая пагубно влияет на людей, по его мнению, весьма вероятна. Пристав как раз собирался отправить письмо в столицу. Он ожидает дальнейших распоряжений. А вы как думаете?

Елена подняла глаза и встретилась с настороженным взглядом горничной, вспомнила скрюченных монстров, щелкавших зубами и передвигавшихся с невероятной скоростью, и бессознательно потерла плечо, которое еще ныло от укуса неизвестной твари.

– Я не знаю, – ответила она. – Мне в любом случае не по нраву все то, что они предполагают.

– А еще, как я слышала, вскоре ожидают гостей, – продолжала горничная.

– Вот как?

– Я случайно услышала. Будто господин Петру, когда был проездом в Тырговиште, встретил там своего старого друга и пригласил погостить в поместье. Он приедет с сестрой. Ах, – воскликнула она, прижав ладони к щекам, – только не говорите ему ничего! Это должен был быть сюрприз для вас. Господин Петру заметил, что вы хандрите. Он посчитал, что, возможно, общество молодой барышни поднимет вам настроение.

Елена подумала, что сейчас не лучшее время для знакомства, но согласно кивнула.

Старшему инспектору Чезаре Альбу, Бухарест.

Отчет о положении дел в уезде Арджеш станового пристава Г. Моэску от 15 июля 1884 г.

Уважаемый господин Альбу!

К сожалению, принятые меры оказались недостаточными для предотвращения новых убийств и вскрытия могил. Местные жители продолжают упорствовать в своих убеждениях, отказываясь принять во внимание здравый смысл и логику.

Не имея желания довериться слепым суевериям – и исключительно в целях всестороннего расследования, – я взял на себя смелость отыскать все упоминаемые случаи, о которых когда-либо становилось известно, имевшие отношение к проявлению каких-либо потусторонних сил. Мне прислали копии, заверенные в архивах и библиотеках, поэтому можно если не полагаться на правдивость изложенного, то непременно иметь в виду упомянутые события.

Безусловно, мы с вами имеем представление о наследии румынского народа, о культуре и мифологии, однако это не значит, что мы должны потворствовать слепой вере в существование так называемых стригоев, вампиров, вырколаков, мороев и прочих, в которых местные верят с каким-то, я бы сказал, особым удовольствием, при этом готовые отчаянно с ними бороться.

Все эти происшествия, несомненно, удостоились Высочайшего внимания и вызвали серьезную озабоченность доступностью образования для низших слоев населения. Как вы и заметили, как только удастся устроить школы во всех уездах, пройдет лет пять-десять – и подрастет новое поколение образованных людей, способных принести пользу стране.

Подытожив собранный мною материал, я пришел к выводу, что на протяжении последних нескольких столетий имели место вспышки случаев, с которыми мы столкнулись и сейчас. Эти вспышки, имеющие бесконтрольный характер, возникали также в соседних государствах. Конечно, это не секрет, но ранее мы не рассматривали легенды о стригоях как то, что может существовать на самом деле. Впрочем, не рассматриваем и сейчас, однако в обнаруженных записях встречаются любопытные замечания.

Например, некий валашский священник Д. предположил, что подобные вспышки предвосхищают появление какого-то большего зла, которое, как он выразился, «грядет, чтобы царствовать среди мертвых и живых». Интересно, что с ним согласны несколько других священников и даже ученых, хотя, насколько мне известно, они жили в разных местах и не упоминали друг о друге. Они основывались на своих наблюдениях и известных им случаях пробуждений вампиров. Кроме того, стоит упомянуть, что вспышки эти так же внезапно заканчивались, как и начинались. Поэтому выражаю надежду, что наш случай таким же образом удастся искоренить. Произойдет это само по себе или под воздействием силы – не могу судить.

Впрочем, имеются серьезные труды видных богословов, которые, напротив, призывают не верить в существование вампиров. Их убежденность в этом в первую очередь основана на том, что существование живых мертвецов ставит под сомнение одну из важных догм. Ведь чтобы мертвому телу восстать и творить зло, нужна и особая злая сила, которая не может происходить от Бога. Значит, это происки дьявола, который ищет с начала сотворения мира способ уничтожить ненавистный человеческий род. Но дьявол не наделен способностью даровать жизнь. Он способен ее только отнимать! Об этом, к примеру, говорится в некой книге, написанной французским аббатом Огюстеном Кальме, с довольно длинным названием, которое начинается так: «Трактат о явлениях духов и о вампирах или оживших мертвецах...» Труд этот, довольно внушительный и объемный, касается множества тем: колдовства, ведьм, призраков и бесов, а также вампиров. Автор приводит примеры одержимости и случаи оживления мертвых. Позвольте процитировать отрывок из книги:

«...умершие возвращаются на землю, говорят, ходят, заполняют деревни, вредят людям и животным, пьют кровь из близких, отчего те слабеют, заболевают и в конце концов гибнут... Живые люди могут спастись от их опасных преследований, только откопав их, пронзив колом, отрубив головы, вырезав сердце или сжигая их...»

Не напоминает ли вам описанное то, что упорно практикуют наши крестьяне? Но при этом аббат Кальме убеждает нас не верить в вампиров, хотя и признает, что рассказы о них столь убедительны и подробны, что не верить почти невозможно. И все же единственная причина, по его мнению, существования подобного – желание дьявола подвергнуть сомнению силу церкви и авторитет Бога.

Мы боремся с суевериями этих людей, но ни в коем случае не подвергаем сомнению действия Святой церкви, с которой стремимся объединить усилия, обратив мысли людей к свету, покаянию и любви к ближнему. И хотя местные жители исповедуют православную веру, они не отступают от языческой скверны, простодушно, но убежденно продолжая множить самые темные суеверия и поверья, от которых порой больше вреда, чем пользы, как мы могли убедиться. Эти люди, слепые в своих предрассудках, готовы перекопать все могилы и пронзить колом всех покойников, если это поможет уберечь от хождения мертвецов.

Строгое распоряжение и запрет на вскрытие могил дают некоторые результаты, но, к сожалению, не всегда. Удивляюсь, как местным удается порой обмануть караульных. Чуть отвлекутся – и еще один покойник останется без головы. Мы не возражаем, когда крестьяне забрасывают свежие могильные холмы связками чеснока и ветками боярышника, когда поливают их святой водой или рассыпают в гробу зерна, чтобы «очнувшийся мертвец принялся пересчитывать их и не успел встать до первого петуха» (как самым серьезным образом сообщила мне одна крестьянка). Но мы будем добиваться прекращения безумных ритуалов вроде забивания в голову несчастных покойников огромных гвоздей.

Интерес к демонологии и вампиризму существует давно и повсеместно. Однако если он вызван пристрастием публики к всяческим романам, такой интерес можно объяснить низменным влечением к подобным сюжетам. Другое дело, когда доходит до загадочных смертей и осквернения могил. Тут невозможно обойтись без вмешательства закона.

Для более глубокого изучения возникших обстоятельств по моему указанию был проведен тщательный обыск в местной и ближних деревнях. Найдены церковные книги и записи, в которых упоминаются похожие происшествия – в том или ином виде. Для вашего ознакомления прикладываю копии записей, сделанные в моем присутствии и подписанные лично мной. Эти записи некоторым образом подтверждают упомянутые выше сведения о вспышках случаев «пробуждения стригоев и вырколаков». И хотя мы категорически отвергаем реальность подобных явлений, мы не можем отрицать факт существования этих верований в истории как неискоренимого слепого убеждения самого народа.

Все эти явления носят стихийный характер и напоминают внезапное возникновение какой-нибудь заразной болезни вроде чумы, оспы или холеры. Вероятно, некая неизвестная болезнь провоцирует видимую смерть со всеми основными признаками, при том что заболевший вовсе не умирает, а скорее впадает в глубокий сон. Этим объясняются случаи вскрытия могил и обнаружения признаков вампиров, таких как отсутствие гниения и зловония, присущих мертвых телам, отросшие волосы и ногти.

В некоторых случаях на вампира указывают окровавленные губы и даже румянец на щеках, однако кровь могла выступить, если человек прикусил губу или язык во сне, а румянец объясняется обычной физиологией. Тем не менее страх перед ходячими мертвецами и вампирами так велик, что никто не желает разбираться и находить разумное объяснение, и это приводит к печальным последствиям. Печальные они не только потому, что так называемые доктора на местах оказывались недостаточно компетентными, чтобы обнаружить разницу между летаргией и смертью, но и в силу укоренившихся предрассудков людей, готовых принять малейшее отклонение от физиологической нормы за дьявольщину.

С почтением, Г. Моэску

Для отчета: любопытные случаи проявления «сверхъестественного»

Как и было оговорено, к письму прилагаю выписки из найденных мною церковно-приходских летописей, которые велись духовными лицами на протяжении последних нескольких десятков лет. К сожалению, мне не удалось установить, имелись ли иные свидетельства. Большинство других записей особо не примечательны: в них представлены сведения о рождении, венчании и погребении. Я взял на себя смелость выписать только те случаи, которые хоть каким-то образом могут быть нам полезны в этом деле, хотя засвидетельствованных письменно не так много.

Священник Василиу, церковь Михаила Архангела,

деревня Нукшоара

Запись от 14 ноября 1828 г.

...На днях после службы исповедовал местную жительницу Ф. Сестра ее, Констанца, сильно хворает странным недугом. Жаловалась, что наговоры знахарок не помогают. Пришла просить о заступничестве в церковь. Пожурил ее и назначил трехдневный пост. Молился.

Запись от 18 ноября

Позвали на исповедь к умирающей. Признал в ней Констанцу. Вид ее навел на мысли, что ночи она не переживет. Больная была в обмороке и не отвечала на вопросы. Сказал Ф., что не могу совершить причастие, пока Констанца не придет в себя. Но она была совсем плоха и тряслась в лихорадке. Сестра слезно просила. Прочел молитву за исход души. Поразился реакции. Больная принялась трястись еще сильнее. Изо рта пошла пена, а после помазания – кровь. Констанца отходила долго и мучительно. Когда покинул дом, кто-то будто сказал: «Померла ведьма». Может, послышалось? Но вспомнил, что во время молитвы со стены упал крест.

Запись от 26 ноября

Заметил, что земляной холм на могиле Констанцы пошел трещинами. Осмотрел соседние могилы: все целое, таких трещин нет. Судя по разговорам и слухам, местные жители явно что-то затевают.

Запись от 27 ноября

На кладбище застал целую толпу. Разрыли могилу Констанцы, вытащили гроб, несмотря на мои увещевания. Сказали: «Смотри-ка, святой отец, ты вырколака отпевал». Открыли крышку гроба, а у трупа руки и лицо покрыты шерстью, тело выглядит как живое. Тут же развели костер и бросили труп туда. Из огня слышался страшный вой. Труп метался и дергался, но из пламени не вышел. Потом собрали прах, бросили в гроб и закопали. Сказали: «Теперь не встанет». Не могу дать разумного объяснения происходящему. Молился всю ночь.

Примечание от пристава: вскоре после происшествия священником Василиу было подано прошение архиерею о переводе в другой уезд. Прошение было удовлетворено.

Священник Павелу, церковь Михаила Архангела,

деревня Нукшоара

Запись от ... 1839 г.

В сильнейшей вспышке холеры крестьяне обвиняют «выходцев с того света» – стригоев и упырей. Раскапывают могилы, протыкают трупы деревянными кольями. Власти пытаются противостоять этому, но не всегда успешно. В некоторых деревнях трупы предварительно поливают святой водой, но иногда просто сжигают, считая это самым верным средством. По особому распоряжению епископа прочел проповедь о дальнейшей угрозе распространения холеры и решительно призвал прекратить разорять могилы. Встретил полное непонимание и даже некоторое осуждение. Необыкновенная набожность этих людей сочетается в них с непостижимой и ревностной суеверностью, которую почти невозможно искоренить.

Примечание от пристава: подобные проявления суеверности неоднократно упоминались с конца 15 века во время вспышек эпидемий, когда население связывало происхождение чумы и холеры с «кознями дьявола».

Запись от 20 августа 1839 г.

Исповедовал прихожанку по имени Шафия. Страшно пугалась и долго не могла говорить. Убедил ее открыться и покаяться. Несчастная считает, что ночью к ней приходит покойный муж, ложится рядом и душит. Просила помощи и совета. Думает, что муж после смерти стал стригоем. Сказал Шафие, что стригои – это дьявольское внушение и все, что ей нужно, – твердая вера, молитва и пост. Кажется, смог ее успокоить.

Запись от 27 августа

Обнаружил записи своего предшественника о пробуждении «немертвых». В деревне уже случались неприятные происшествия, связанные со слухами о восставших мертвецах. Местные жители убеждены в их существовании, поэтому стало ясно, отчего та прихожанка тоже в них верит. Надеюсь, что пост и молитва ей помогут.

Запись от 4 сентября

Снова беседовал с Шафией. Вид совсем больной, говорит: «Будто горит внутри». Совсем не может есть. Я сказал, что соблюдение поста подразумевает иное, но она будто не слушала. Сама была очень бледная и постоянно вздрагивала. Спросил о ее снах. Шафия хитро улыбалась и отвечала, что муж теперь ее не отпустит и к себе заберет. Постарался снова убедить ее, что подобные сны – лишь сатанинское наваждение и что надо с ним бороться. Когда дух слаб, то и тело страдает. Попросил чуть детальнее рассказать о том, что происходит.

Отвечала подробно, даже с каким-то удовольствием, что навело меня на печальную мысль о том, что душа ее в опасности. Если в первый раз Шафия была очень испугана, то теперь она выглядит более веселой, несмотря на болезненный вид. Говорит, что ложится спать, но не засыпает, а ждет покойного. Он является тихо, через закрытую дверь. Как только приходит, сразу просит, чтобы все иконы в доме перевернула обратной стороной. Шафия выполняет его просьбу, и тогда он укладывается рядом и крепко ее обнимает, отчего у нее кружится голова. Покойный остается с Шафией до первого крика петуха, а потом исчезает. Я спросил: отчего она не сопротивляется ему? На что женщина рассмеялась, сказав, что есть те, кому нельзя сопротивляться.

Сохрани Господь ее душу! Когда человек решает добровольно отдать себя дьяволу, даже Бог не может спасти его в этот миг. Помня это, я еще раз воззвал к ее христианской душе и напомнил, что от нее зависит, куда Шафия попадет после смерти. Она вновь рассмеялась, даже с каким-то злорадством, и заявила, что для нее-то как раз смерти не будет. Признаюсь, даже мне стало не по себе. Перекрестил несчастную, а она как отшатнется! И пошла прочь. Этим вечером молился еще усерднее.

Запись от 6 сентября

Бог испытывает меня, а сатана – искушает! Ночью проснулся от странного звука и шепота, что-то скреблось в окно. Сперва решил, что кошка. Но, глянув в окно, не поверил. Шафия, белая, со страшным лицом, приникла к окну и сладострастно смотрела прямо на меня. Глаза ее пылали как угли, а рот был весь красный. Я хорошо разглядел ее в лунном свете. Это точно была Шафия! На ней не было никакой одежды, и я сразу же отвел взгляд, понимая, что все это происки дьявола.

Я принялся молиться, как никогда прежде, а она билась в окно и кричала, чтобы я впустил ее. Конечно, я не сделал этого. Шафия не сводя с меня пылающих, демонических глаз, сказала: «Святой отец, у меня есть то, что вам понравится...» Сама ухмылялась и совершала непристойные движения. Это ужасно! Вот во что может превратиться скромная и тихая женщина под тлетворным влиянием адских сил! Все пропало, душа этой женщины проклята. Сатана забрал ее...

Запись от 8 сентября

Вчера случилось еще одно происшествие: умер совсем еще молодой парень. Отец пытался разбудить его, чтобы идти в поле, но так и не смог. В деревне – крики и плач. Опять разговоры про стригоев. Осмотрели тело и нашли следы от зубов. Хотя по-прежнему не верю в само существование стригоев, допускаю одну мысль: это действия нечистой силы. И против нее есть одно оружие – вера. Крестьяне истолковывают ее по-своему, вешая всюду кресты и считая, что сам вид креста отгонит нечисть. Но истинная сила веры проявляется в твердости духа и стойкости перед искушениями.

Запись от 12 сентября

Настал серьезный час испытаний. Еще один покойник. На этот раз – молодая девушка. Нашли во дворе – бледную, застывшую. Страх перед стригоями так велик, что ей вбили кол в сердце сразу же. Не знаю, кто так поступил, никто не признается. Зато теперь, как говорят, можно хоронить спокойно.

Запись от 18 сентября

В деревне царят ужас и хаос. Люди очень напуганы. Велел бить в колокола и молиться. Новый труп. Местный житель уверяет, что видел под утро, как по крыше дома, где нашли покойника, очень быстро ползла обнаженная женщина со спутанными волосами. Я тут же припомнил Шафию. Она ведь пропала с тех пор, и никто не мог ее найти. Но где она прячется? Теперь только и разговоров, как покончить с бедой. Хотят вскрыть все могилы. Я попытался воззвать к разуму, но, видно, страх настолько сильно овладел людьми, что мне даже начали угрожать. Посоветовали не вмешиваться и держаться подальше от кладбища, иначе и мне несдобровать. Вот до чего дошло! Буду молиться за этих людей. Как же они слепы в своих заблуждениях!

Запись от 19 сентября

Кажется, кончено. Я не вмешивался в происходящее, да мне бы и не позволили. Днем разрыли все могилы, в которых могли обитать вампиры. Каждый раз, как находили, по их мнению, тела с неопровержимыми доказательствами, толпа ревела. Я тоже видел эти тела: они выглядели как спящие. Запаха тлена и разложения не почувствовал. Всех этих покойников ждала одна участь. Им забили короткие колы в сердце и набили рты камнями, а в гробы положили ветки боярышника. Долго искали Шафию. Наконец кто-то предположил, что надо заглянуть в могилу ее мужа.

Достали его гроб, открыли – и я глазам не поверил. Оба, мертвые муж и жена, лежали вместе, словно спали. Что тут началось! Так как их считали виновниками трагических смертей за последний месяц, им тут же отрубили головы. Не знаю, что и думать! Какое-то дьявольское наваждение! Для меня это не было доказательством того, что стригои существуют. Я лишь убедился в коварной силе сатаны, которую он использовал для завлечения слабых душ в свое темное царство. Да смилуется над нами Господь!

Примечание от пристава: как видите, всего за месяц эпидемия странного свойства унесла жизни нескольких человек. Проведя некоторое расследование, мы обнаружили, что в то время имели место тяжелые отравления порченой рожью. Употребление ее в пищу, в зависимости от количества, может вызвать сильные боли, конвульсии, кровотечение, гангрену и галлюцинации. Если добавить к этому необычайно сильную тягу объяснять все со сверхъестественной точки зрения, то существование стригоев для этих людей вполне закономерно. Священник, который вел записи, служил в этом приходе еще четыре года. Более подобных случаев при нем отмечено не было (как, по счастливому совпадению, и случаев отравления).

P. S.

Ситуация в уезде остается напряженной, всюду зреет недовольство. Нам пока удается сдерживать людей, но нет никаких гарантий сохранения спокойствия. Местные почти не поддаются внушениям и даже под угрозой наказания совершают попытки извлечения тел из могил. Поэтому прошу рассмотреть возможность прислать подкрепление для поддержания порядка.

Глава 11. Игра теней и света

Приезд гостей, как и надеялся Петру, привнес некоторое оживление в размеренную жизнь поместья. Елена, впрочем, не разделяла его радости.

– А что мне нужно было сделать, дорогая моя? – спросил он с легким недоумением. – Дело в том, что я встретил Адриана в Тырговиште еще давно, и тогда мы условились, что он навестит нас без предупреждения в ближайшее время, когда ему будет удобно. Это было до того, что начало происходить в последнее время. Не мог же я с порога объявить Адриану, чтобы он разворачивал экипаж и отправлялся восвояси.

– Но, Петру, сейчас совсем другое дело. Ты и сам понимаешь, что лучше никого не приглашать, пока ситуация не прояснится.

– Моя дорогая Елена, признаться, я устал прятаться непонятно от кого. В поместье ничего дурного не происходит. Здесь мы в безопасности. Я дал особые распоряжения по усилению охраны. Посторонние – а тем более дикие звери – сюда не проникнут. Адриан уже приехал, проделал большой путь, и было бы весьма негостеприимно отказать ему. Особенно учитывая, как давно мы собирались встретиться. Возможно, все наладится? Старый гроб увезли, строительство продолжается, мы вместе, как любящая семья.

– А происшествия в деревне? – прерывающимся голосом спросила она. – Это тебя не тревожит?

Он тяжело вздохнул, взял Елену за руку и нежно поцеловал.

– Милая моя, меня очень это тревожит, но что я могу сделать? Ты ведь знаешь, что там стоит целый полк. Господин Моэску развернул настоящее расследование. Открою тебе, что он подозревает в злом умысле людей, которым может быть выгодно подстраивать несчастные случаи. Этих диких зверей могли откармливать и содержать в особых условиях, чтобы потом натравливать на беспомощных людей. И все ради того, чтобы пошатнуть веру людей в закон. Ты сама видишь, как легко поддаться суевериям. Власти тоже озабочены происходящим. Но вот увидишь, все эти несчастья вскоре покинут наш край.

Видя, что жених стоит на своем, Елена перестала убеждать его. Она знала, что случившееся с ней – не вымысел. Петру отрицал любое возможное проявление потустороннего с излишним упрямством, будто боялся признать его существование.

У Елены возникло смутное чувство, что, реши она открыться Владу, он не станет так рьяно отрицать возможность того, что легендарные существа реальны. После той короткой встречи в библиотеке она испытала целый вихрь эмоций, которые не могла объяснить. Но если тогда убежала, испугавшись, то теперь совсем успокоилась и даже искала встречи с Владом, а он все не появлялся. Елена раздумывала, будет ли уместно, если она отправится в правое крыло усадьбы, но потом отказалась от этой затеи. Ей не хотелось, чтобы кто-нибудь превратно понял ее действия.

Адриан Лагоста привез младшую сестру – Кристину. Они были удивительно похожи друг на друга внешне: черноволосые, с ясными голубыми глазами. Но столь же разительно отличались брат и сестра характером. Адриан показался Елене весьма открытым и бесхитростным, Кристина же проявляла себя веселой кокеткой и, когда им представили кузена Петру, не сводила с него заинтересованного взгляда, отчаянно с ним флиртуя.

Влад сразу же извинился перед гостями и хозяевами и сказал, что не сможет часто бывать в их обществе, ссылаясь на уже известную Елене причину. Правда, когда он так сказал, ей отчего-то пришло в голову, что Влад использует дурное самочувствие как повод, чтобы избегать их компании.

Первые несколько дней прошли достаточно спокойно, и Елена даже начала привыкать к сдержанной, своеобразной речи Адриана и эксцентричной, даже чуть истеричной болтовне Кристины, которая всячески пыталась привлечь внимание Влада. Заметили это и остальные, но отнеслись с пониманием, хотя тетя София, оставшись с Еленой наедине, не преминула заметить, что такое поведение граничит с неприличным флиртом, почти бесстыдным.

Елена видела, что Влад никак не реагирует на девичьи вздохи и взгляды, и мысленно радовалась этому. После того как Влад прикоснулся к ней тогда в библиотеке, он более не предпринимал подобных попыток и старался не смотреть на нее, но иногда Елена замечала странный пылающий огонь в его глазах.

Кристина постоянно пускалась в рассуждения, как хороша жизнь в Бухаресте, какое там интересное общество и с каким нетерпением она ждет осени, когда поедет дебютанткой на свой первый бал. Она очень удивилась, узнав, что Елена не посещает литературные или музыкальные салоны и редко бывает в опере.

– Ах, как, должно быть, это невыносимо скучно! – восклицала она, округляя голубые глаза. – Вы все время проводили дома, живя в столице? Я бы сошла с ума без общества! Оно мне просто необходимо! Как же иначе узнавать новости, обзаводиться приятными знакомствами? И притом – как жить без танцев?

Елена была вынуждена признаться, что затворничество ее – вынужденное, и тут же поймала быстрый проницательный взгляд Влада, в котором опять увидела понимание и поддержку.

– О, но теперь вашему затворничеству пришел конец, – весело рассмеялась Кристина. – Скоро у вас свадьба! Ах, что может быть прекраснее! Вы станете настоящей замужней дамой! Я тоже мечтаю выйти замуж и надеюсь, что мой первый выход в свет не останется незамеченным. Мы с матушкой уже начали делать заказы, шить платья, иначе к сезону не успеем обновить мой гардероб, а хорошую портниху разорвут на части, ручаюсь!

Разговоры о нарядах переходили в неторопливую беседу о погоде и лошадях. Адриан выразил пожелание верхом прокатиться в деревню, но Петру заметил, что пока обстановка неспокойная и лучше воспользоваться экипажем, причем сделать это днем. Так безопаснее.

– Я сожалею, что вы подверглись опасности, но рад, что счастливо ее избежали. Петру поделился со мной, не сердитесь на него, – сказал Адриан Елене, и она кивнула, хотя ей было неприятно об этом вспоминать.

– По мне, это очень драматично! – заявила Кристина, заливаясь смехом. – В этом что-то есть от старых романов о разбойниках и невинных девах.

Елена не поддержала разговор, предпочитая молчать, но Кристина продолжала шутить на эту тему, пока Влад не произнес очень спокойным, но каким-то леденящим душу тоном:

– Мне не раз выдалось побывать на охоте, и я позволил себе сделать некие общие выводы для одного моего приятеля-натуралиста, который одержим естественными науками. Для того чтобы вы поняли, что испытывает человек, на которого напали дикие звери, такие как, допустим, волки... Они выслеживают добычу, почуяв ее издалека, а когда стая голодна, то этот животный голод заставляет хищников пренебречь осторожностью. Они будут гнать вас, чтобы вы устали, выбились из сил, а потом окружат плотным кольцом, выжидая мгновение, когда вы не сможете защититься. Вас повалят на землю. Вожак, скорее всего, вцепится в плечо, горло или бок, остальные станут рвать на части. И последнее, что вы услышите, если еще сможете дышать от дикой, жуткой боли, – это их размеренное дыхание. Потому что звери будут понимать, что жертва никуда не денется, и спокойно насладятся трапезой.

– О, какой ужас! – воскликнула тетя София, прижимая руки к пухлой груди. – Но, дорогой Влад, пожалуй, вы чрезмерно увлеклись описаниями. Я бы не хотела изучать науки таким образом.

– И то верно, уважаемый кузен, – вымолвил Петру. – Вы напугали дам. Смотрите, как они побледнели.

– Вы правы. – Влад чуть склонил голову, признавая это. – Прошу прощения. Вовсе не хотел вас расстроить.

Кристина, которую необычайно впечатлил ответ Влада, могла бы поклясться, что, когда он начал свой рассказ о волках, будто перенеслась в дремучий лес, где подверглась нападению хищников. Она почувствовала тяжесть прыгнувшего на нее здоровенного волка, услышала, как щелкают голодные пасти, а острые зубы впиваются в тело. От этого Кристина буквально застыла, испугавшись, что восприняла его слова так живо. Но когда Влад замолчал, это страшное впечатление резко исчезло, и она делано рассмеялась, не желая признаваться, что сердце ее чуть не выпрыгнуло из груди.

Елена же снова одарила Влада взглядом, полным молчаливой, но искренней благодарности. Неужели никто не заметил, что он хотел поддержать ее? Она надеялась, что нет: хотелось бы избежать ненужных расспросов. Но на душе стало необычайно тепло.

Милица, чтобы рассеять создавшееся напряжение, непринужденно спросила, какие еще модные развлечения есть у городской молодежи.

– Мы живем здесь сами по себе, – сказала она, улыбаясь. – И о многом узнаем спустя продолжительное время.

Кристина, приняв слова Милицы за чистую монету, простодушно, но запальчиво принялась вспоминать все, что могло бы поразить хозяев. И на ее лице отобразилось воодушевление.

– О, у меня есть превосходная идея. Я привезла одну игру с собой. Она становится весьма популярной. Конечно, это может показаться вам довольно глупым, но иногда может скрасить пару вечеров.

– Что же это?

– Кажется, я знаю. – Адриан с легким укором посмотрел на сестру, но не стал ее отговаривать. – Кристина права: эта мода распространяется подобно урагану. Но занятие вполне невинное.

– Так что же это? – поинтересовалась тетя София. – Вы нас заинтриговали!

– Попросите вашу горничную зайти ко мне в комнату, – обратилась Кристина к Милице. – На столике с цветами есть деревянная шкатулка. Пусть ее принесут.

Милица тут же распорядилась, и в гостиной появился предмет, вызвавший любопытство у присутствующих.

– И что мы будем с этим делать? – спросила тетя София, разглядывая большую шкатулку, украшенную затейливой резьбой и цветным стеклом.

– Смотрите. – С этими словами Кристина сняла крышку, и под ней все увидели стеклянный шар и несколько свечей вокруг. – Нужно сесть за стол и поставить в центр шкатулку с шаром, зажечь свечи. Каждый по очереди будет смотреть на шар и рассказывать вслух, что видит. А чтобы никто не смущался, обычно надевают вот это. – Рассмеявшись, она извлекла из потайного дна в шкатулке черную кожаную маску.

– Я это не надену, – с оскорбленным видом сразу сказала тетя София. – Будто на каком-то карнавале!

– Тетя, ну что вы. – Елена тоже рассмеялась, вполне придя в себя. – Будет забавно узнать, что каждому привидится в этих хрустальных гранях.

– Согласна, – поддержала ее Милица. – Пожалуй, начну первая.

– Прошу, госпожа Синешти. – Кристина передала ей маску и помогла закрепить на голове.

– Матушка, вы выглядите очень загадочно, – улыбнулся Петру, и Милица поблагодарила его кивком и распорядилась, чтобы погасили все остальные свечи. Комната тут же погрузилась в полумрак, отчего возникло таинственное настроение. В сгустившемся мраке лицо Влада было каким-то особенно белым, в глазах отражалось пламя свечей. Он сидел молча и никак не давал понять, что заинтригован игрой.

– И что же нужно делать? – спросила Милица. – Есть ли особые правила?

Адриан кашлянул, разводя руками.

– Правила довольно просты. Как и сказала сестра, вам нужно просто смотреть в шар и трактовать по-своему все, что вам там привидится. Игра рассчитана на воображение.

– И крепкие нервы, – заметила тетя София, схватившись за свой веер.

– Итак, я начинаю. – Под маской мелькнула усмешка, а взгляд синих глаз устремился на стеклянный шар.

Первые мгновения Милица молчала, а потом подалась вперед, будто увидела что-то перед собой.

– Я не уверена... – пробормотала она.

– Пожалуйста, не волнуйтесь, – поддержал ее Адриан. – Неправильных ответов нет.

– Сильная метель... Вижу каменную беседку. В окнах горит приглушенный свет. Подхожу ближе. Кавалер ведет даму к выходу, где их ждет карета. Идет снег. Да, все кругом занесено им. Дама потирает руки. Кажется, она расстроена... Кавалер убеждает ее в чем-то... Склоняется к ней, но дама... Погодите-ка, она проявляет нетерпение и сердится, вырывает руку, распахивает дверцу кареты и...

Милица замолчала, но было видно, что увиденное встревожило ее. Она поспешно сняла маску и передала ее Кристине.

– Матушка, весьма неплохо. – Петру поаплодировал ей. – Не представляю, что можно увидеть в куске стекла. Боюсь, я начисто лишен воображения.

– Вас тоже посетило драматичное настроение, дорогая? – поинтересовалась у Милицы тетя София. – Не замечала, что вы склонны к меланхолии.

– Все дело в свете, который попадает в шар, – пояснил Адриан. – Его преломление в стекле заставляет наше воображение разыграться, и мы способны увидеть все скрытое.

– Это что, ясновидение? Гипноз? – взволновалась тетя София. – Богу не угодны такие игры, уверяю вас.

Милица, стряхнув с себя оцепенение, нашла силы улыбнуться.

– Не волнуйтесь, София. Как и сказал Адриан, все дело лишь в воображении.

И хотя она пыталась всех убедить в этом – пожалуй, и себя, – Елене показалось, что оттенок испуга или изумления мелькнул на лице Милицы.

– Что же! Я следующая!

Кристина несколько минут с вдохновением делилась представшими перед ней картинами пышного бала, где она блистает, находясь в центре внимания, а десятки юношей из лучших домов столицы стараются добиться ее расположения.

– Ах, – восклицала она мечтательно, – дело чуть не дошло до дуэли! Вообразите! Как это чудесно!

Чрезвычайно довольная собой, Кристина передала маску Петру, но тот отказался играть, сказав, что с бо́льшим удовольствием послушает других.

– Тогда – Елена!

Елена посмотрела на окружающих: те с интересом ждали, что она поведает им. На плотно сомкнутых губах Влада играла легкая усмешка, хотя лицо при этом оставалось совершенно бесстрастным. Елена будто искала его молчаливого одобрения, но так и не поняла, что выражал взгляд этих темно-зеленых глаз. Щеки ее порозовели.

– Боюсь, я вас разочарую, – смущенно улыбнулась она, но взяла маску.

– Отпустите на волю воображение, – посоветовал Адриан. – Оно все сделает за вас.

Маска была легкая, пахла не то свежим деревом, не то пряными специями и совсем не раздражала кожу. Напротив, стоило надеть ее, и у Елены возникло чувство, будто она очутилась внутри плотного кокона, из которого смотрела наружу сквозь узкие прорези. Они были сделаны таким образом, что все внимание оказывалось сосредоточенным на предмете впереди. На круглых боках стеклянного шара танцевали золотые точки и искры от горящих свечей. Внутри мерцали зеркальные грани с медленно плывущими там полутенями.

Время точно замедлилось, потекло неспешно. Дыхание под маской казалось громким, но под его мерный ритм Елена ощущала, как пульсирует в висках и груди кровь. Звук нарастал, превращаясь в стук молотков...

Сквозь запах кожаной маски пробивался другой – омерзительный и тошнотворный. Так пахло от тех тварей, что сбили ее с ног и повалили на землю. Но сейчас проявлялось из мрака нечто иное.

Елена затаила дыхание, перемещаясь из теплой и уютной гостиной в темное подземелье. От сырых каменных стен веяло промозглым холодом. Она увидела связанного человека – совсем еще юношу, – покрытого кровавыми ранами. Он не молил о пощаде, когда его били, но потом из печи достали раскаленный добела железный прут. Юноша дергал головой, сопротивляясь, но его схватили за голову, удерживая на месте, и палач медленно поднес прут прямо к его лицу.

Елена задрожала, пытаясь отвести взгляд. Она не хотела смотреть, но тело словно не принадлежало ей, и в следующий миг подземелье огласил душераздирающий крик.

– Я не хочу... – прошептала она, глотая слезы. – Не надо!

Раскаленное железо зашипело, погружаясь в тело, запах паленой плоти и свернувшейся крови ударил в ноздри. Елена ощутила, как ее всю покрывает холодный липкий пот, но, как ни старалась, не могла прервать видение. Зрение снова сфокусировалось на происходящем. Затхлость подземелья исчезла, сменившись свежестью ночного воздуха. Елена с упоением вдохнула его, прислушиваясь к шуму леса.

Как же сильно пахнет прелостью... сырой землей... В нее вгрызаются лопаты и кирки, звенит металл. Шуршит рыхлый песок, скапливаясь у вырытой ямы.

Кто-то издает тихий стон, едва сдерживая отчаянный крик.

На земле лежит юноша. Это из его уст рвется бессильный стон. Обезображенное лицо полно страдания и невыносимой муки. Юноша хранит угрюмое молчание, понимая, что ему никто не поможет.

– Кто ты? – непроизвольно спрашивает Елена, пытаясь дотянуться до него. – К чему такая жестокость?

Но ее никто не видит и не слышит. Запах сырой земли становится сильнее. Юношу подхватывают под руки. И в этот миг он, будто пробудившись, пытается вырваться. Но с губ его не слетает ни единой мольбы. Юноша проклинает своих мучителей и грозит им скорым наказанием, срываясь на хриплый болезненный смех.

– Он придет за вами! И вы пожалеете, что вызвали его гнев! Вспомните, проклятые предатели, мои слова в час своей смерти! Он никого не пощадит. Никого!

«Он». Елена вглядывается в изуродованное лицо, которое напоминает ей кого-то, но мысли путаются. Связанного юношу швыряют в наспех сколоченный деревянный гроб и поспешно закрывают крышку.

Елена слышит его сдавленный крик, представляет, как юноша бьется внутри гроба, стирая костяшки до крови, но крышку придавливают сверху и торопливо вбивают гвозди.

Она ощущает неприятный озноб. Пальцы дрожат так сильно, что сейчас ничего бы не удержали, даже если бы Елена захотела.

– Но ведь он еще жив! – шепчет она. – Жив!

Ее по-прежнему никто не слышит. Гроб подхватывают и бесцеремонно бросают в темную яму, чтобы скорее засыпать рыхлой землей. Крики становятся все тише, пропадая в ночи. Елена в панике оглядывается, с надеждой всматриваясь в окружающую тьму. Что, если кто-то знает о подобном злодеянии и вот-вот покажется из-за деревьев? Спасет ли кто-нибудь несчастного юношу от жуткой, мучительной смерти?

Но трое убийц, покрытых кровью и по́том, молча забрасывают землей яму, торопясь скорее покончить с данным им поручением. Вскоре остается лишь притоптать взрыхленную землю, раскидать сверху траву и ветки, пряча страшный тайник.

Елена дышит тяжело, чувствуя, как тело наливается болью и непонятно откуда взявшейся усталостью. Высокое небо, очертания деревьев в ночи, фигуры убийц меркнут в тумане. Она делает робкий шаг, и внезапно пальцы упираются во что-то твердое, шершавое, покрытое острыми щепками. Елена уже не стоит у могилы безымянного юноши, скованная страхом и отчаянием, нет... Какая-то неведомая сила опрокинула ее, отчего кружится голова... Пальцы ощупывают странную поверхность, и озаряет осознание: она внутри тесного закрытого деревянного ящика. Ничего не слышно кругом, кроме учащенного дыхания. Сердце бешено гонит кровь, стучит как множество молотков...

Жгучая, невыносимая боль взрывается в голове, воздух наполняется душным запахом испарины и нагретого железа. Снова пахнет кровью... Из груди рвется крик, но он оглушает саму девушку в этом замкнутом пространстве. Трясущиеся пальцы тянутся к лицу... Елена боится коснуться его, не в состоянии принять то, что с ней случилось...

Пальцы скользят по влажному от слез и крови подбородку, по щекам, движутся выше. К глазам.

Туда, где они должны быть.

Она снова кричит, исступленно, надрывно, когда пальцы проваливаются в пустоту, ощупывая спекшуюся от раскаленного железа плоть...

Елена содрогается в конвульсиях. Тело не подчиняется ей. Сквозь страшную боль в сознание врывается неясная мысль о знакомом голосе, но все гаснет, тонет в непроглядной черноте.

Ее ослепили и похоронили заживо.

Сейчас она задохнется.

Когда Елена снова открыла глаза, было раннее утро, а у постели в кресле сидела тетя София, уронив голову на грудь, и тихонько дремала. На прикроватном столике догорала масляная лампа.

Жуткие и мучительные картины потоком обрушились на Елену, и она вся сжалась, перебирая в памяти случившееся. Она бы подумала, что это был лишь ночной кошмар, но перенесенные муки казались слишком реальными. Подобного она прежде не испытывала ни в одном сновидении. Так что же это было?

Елена припомнила беззаботный вечер накануне, улыбки и смех, деревянную шкатулку и черную маску... Пряный, приятный запах выделанной кожи, сменившийся смрадом горелой плоти...

Ее передернуло, и к горлу подкатила мерзкая тошнота. Елена отбросила одеяло и на слабых ногах приблизилась к зеркалу, разглядывая бледное уставшее лицо. Как же она не была похожа на счастливую невесту.

– Я была там, – прошептала она своему отражению. – Я все видела. Он так кричал...

Елена вздрогнула: часть боли, которую испытывал тот несчастный, передалась и ей, но если это была только часть, то как жутко и непостижимо страдал он, перенося такие муки? И кто этот юноша?

Она нахмурилась, напрягая память.

– Я ведь где-то подобное уже видела или знала об этом, – сказала она самой себе.

Но где?

Откуда взялись эти чувства – страх заточения и безысходность?

Ярко вспыхнул образ старой часовни, вспомнились долгое падение вниз и деревянный гроб, в который ее заточили, обрекая на медленную смерть...

Снова закружилась голова, и Елена оперлась о дамский столик, чтобы не упасть, и случайно задела фарфоровую статуэтку. Звон разлетевшихся осколков разбудил тетю Софию.

– Елена, дитя мое! – В отражении мелькнула дородная женская фигура. Взгляд тети был обеспокоенным. Елену, невзирая на испытываемое опустошение, потряс ее вид – уставший, изможденный, будто она разом постарела на несколько лет.

Ее руки легли на плечи Елены, успокаивая. Девушка всхлипнула и обняла тетю Софию.

– Ну вот, пришла в себя! – Тетин голос умиротворял. От нее так знакомо пахло пудрой и лавандой. – Как же ты нас напугала, девочка.

– Что стряслось?

Женщина горестно вздохнула.

– Ты так кричала вчера! У тебя снова случился приступ. Но на этот раз он был не похож на те, что мучили тебя прежде. Ох, как мне жаль... Если бы я знала, что приступ можно спровоцировать этой глупой затеей...

Елена вскинула заплаканное лицо: тетя смотрела на нее с непередаваемым сожалением.

– Приступ? – непонимающе переспросила она. – Нет, это было что-то другое... Я видела...

Тетя покачала головой.

– Все видели, моя дорогая. Ты надела маску, и сперва все было хорошо. Ты глядела на шар, улыбалась, ничто не предвещало того кошмара, который случился так внезапно. Ты заговорила о темноте, о подземелье... каких-то пытках... И вот началось. Твой голос звучал на разные лады. Я никогда от тебя не слышала подобного. Кристина даже пошутила, что у тебя редкий актерский талант... Но потом послышались иные голоса. Они звучали страшно. Мне не передать, на что это было похоже. Человек не издает таких звуков. Мне, по крайней мере, не доводилось слышать хоть что-то похожее хотя бы отдаленно. Тебя всю трясло. Первые мгновения мы все сидели, замерев. Никто не ожидал этого. Мы с Милицей просили тебя остановиться, но ты не слушала. Петру взял тебя за руку, чтобы успокоить, и – не поверишь – ты так сильно сжала его ладонь, что она хрустнула! Ты сломала ему руку...

– Я – что? – Елена с неверием посмотрела на тетю глазами, полными слез. – Как это возможно?

– Мы все были в шоке. Петру едва удалось высвободить руку, а ты вскочила, оттолкнув его с нечеловеческой силой. Ты стала кем-то еще... Это так выглядело. И тогда Влад взял тебя за плечи, что-то тихо сказал и сорвал с тебя маску. На мгновение я увидела твои глаза...

Тетя замолчала, собираясь с духом, прежде чем продолжить:

– Они были остекленевшими, зрачки исчезли. Все тело жутко исказилось, напряглось, как и лицо. Оно было другим, не принадлежало тебе. Я бы ни за что не узнала в этих искаженных чертах мою милую племянницу. Но в следующий миг ты закрыла глаза и вся обмякла. Влад подхватил тебя. Петру не мог отнести тебя в комнату, это сделал его кузен. Повторяю, мы все были страшно напуганы.

Елена слушала тетю, качая головой.

– Не могу поверить. Не могу поверить! – Она спрятала лицо в дрожащих ладонях. – О, тетя, значит, приступы снова вернулись? Но самое ужасное, что это видели все. Могу вообразить, какое я произвела впечатление... Но как же бедный Петру? – Она снова взглянула на тетю. – Он сердится? А Милица? Ах, это ужасно. Представляю, какого она мнения обо мне. Хотя, может, она и права...

– Девочка моя, не говори так. Ты разрываешь мне сердце. Это ведь не твоя вина. Ведь мы даже решили, что приступы никогда не вернутся. Последнее время они прекратились. Ума не приложу, что случилось вчера, как эта глупая игра смогла так на тебя подействовать! Ведь прежде приступы случались ночью, во время сна. А теперь что-то изменилось. А насчет Петру не переживай: врач уже осмотрел его и наложил повязку. Перелом есть, но, если руку не тревожить, кость быстро срастется.

– Кость-то срастется, но воспоминания останутся прежними, – проговорила Елена сдавленно. – А что Адриан и Кристина?

– Они всполошились не меньше. Кристина плакала и уверяла, что такого прежде ни с кем не случалось. Она чувствует себя виноватой.

Елена сжала кулаки и бессильно откинула голову назад.

– Здесь нет ничьей вины, – прошептала она, задумавшись, а потом залилась слезами, не выдержав. Тетя София крепко обняла племянницу, прижимая к себе.

– Ну будет, по́лно убиваться. Мы найдем еще хорошего врача, обещаю тебе!

«Если не будет слишком поздно», – подумала Елена, не в состоянии связно говорить.

Елена ждала встречи с Петру и одновременно боялась ее. Как и боялась увидеть обвиняющий взгляд его матери или кого-нибудь еще, но они смотрели на нее с жалостью и сочувствием. Это тоже вовсе не порадовало Елену. В их глазах она была бедняжкой, слабой девушкой, нуждающейся в поддержке и, безусловно, врачебной помощи.

Намеки Милицы стали перерастать в мягкие требования, и Петру, оставшись с Еленой наедине, пояснил:

– Прости, моя дорогая. У нас с матушкой был обстоятельный разговор. Поверь, она очень любит тебя и беспокоится о твоей судьбе. О нашей судьбе. Понимаешь, тебе необходимо пройти лечение до нашей свадьбы. Матушка хочет удостовериться, что тебе не станет хуже и что болезнь поддается лечению. Она считает... – Он замолчал, поглядывая на невесту. – Считает, что это может отразиться на наших детях.

Елена молча слушала Петру, опустив глаза, не отрывая взгляда от его поврежденной руки. Проклятые слезы опять подступали, как назло, но она изо всех сил сдерживала их. Она осторожно положила ладонь на руку жениха и выждала, прежде чем начать:

– Петру, я понимаю ее волнение и, возможно, чувствовала бы на ее месте то же самое, будь сама матерью. То, что случилось... Я не могу никак это описать или тем более оправдать. Со мной еще не происходило ничего подобного. Точнее, я проживала это иначе, но в тот вечер... Казалось, кто-то занял мое тело, вывернул душу наизнанку, овладел моим голосом, сердцем, и я не могла ему помешать. А то, что мне привиделось... Не знаю, поверишь ли ты мне, но, кажется, это связано с тем гробом, который вы обнаружили под часовней.

Петру удивленно поднял брови и неожиданно рассмеялся. Робкая настороженность сменилась веселостью.

– Как же это связано?

Елена перевела дыхание, собираясь с мыслями, стараясь не обращать внимания на его смех.

– Я видела что-то... В моем видении в деревянном гробу похоронили заживо какого-то юношу, а перед этим выжгли ему глаза. Слышал бы ты его крики. – Она учащенно задышала, мысленно переживая этот кошмар снова. – Все было по-настоящему. Клянусь!

Петру внимательно посмотрел на Елену, а потом провел пальцем по ее щеке.

– Милая моя, ты очень переволновалась. Все эти события весьма дурно повлияли на тебя. Должно быть, это слишком для твоей чувствительной натуры.

– Но как ты объяснишь мое видение?

Петру пожал плечами.

– Игра чрезмерно увлекла тебя. Ты вняла тому, что говорили другие участники, а твоя особая восприимчивость сделала все остальное. Ты наслушалась страшных рассказов, пережила неприятные мгновения в лесу – вот и результат. Кристина верно подметила, что у тебя есть скрытый актерский дар. Вероятно, так выглядит настоящее перевоплощение, хотя от него и мурашки по коже. Нельзя не брать в расчет твою скрытую болезнь...

Он запнулся, наклонился и принялся целовать ее руки.

– Ты такая бледная, такая потерянная. Я не могу видеть тебя такой.

Елена ощущала его губы на своей коже, но внезапно поняла, что былых чувств поцелуи жениха не вызывают. Она даже не останавливала Петру, чтобы прислушаться к себе и убедиться в этом. Должно быть, страх повлиял на нее сильнее, чем она думала.

– И что же наши гости? – нахмурившись, спросила она чуть равнодушно.

Петру выпрямился, но не отпустил ее рук.

– Признаться, Адриан хотел увезти сестру. Мне он, конечно, сказал, что не желает быть в тягость при таком положении дел. Но и они волнуются о тебе и справлялись о твоем самочувствии. Правда, Кристина пожелала остаться и убедиться, что ты пошла на поправку.

«Лучше бы они покинули поместье», – мелькнула тоскливая мысль, и тень тревожного ожидания снова завладела Еленой.

Теперь, что бы обитатели особняка ни говорили, встречаясь за общим столом или на прогулке, ведя, казалось бы, непринужденные беседы на отвлеченные темы, в их глазах она видела потаенный страх. Они не знали, чего ожидать от Елены, и проявляли настороженность.

Хуже всего было то, что она сама не могла предугадать, когда случится новый приступ.

Если приступы участятся, ее направят в лечебницу для душевнобольных, и никакая любовь Петру не спасет от этого. Ее снова станут изводить ледяными ваннами, связывать и наблюдать, будучи уверенными, что помогают Елене. А она не вынесет этого.

Проще будет избавить от мучений их и себя. Навсегда.

В миг отчаяния она даже решила, что, если в таком случае никто больше не пострадает, пусть так и будет. Не хватало еще нести тяжкое бремя чужой смерти на своей совести.

Елена еще не знала, что смерть уже пробралась в дом и начертала на его дверях особый знак.

Глава 12. Ночные звери

Над деревенским кладбищем висела тишина, но было в ней что-то напряженное, предвещающее смятение, не ощущалось умиротворения и смирения перед вечным покоем, которые царят в таких местах. В лениво плывущем тумане виделся коварный обман. Туман принимал странные формы, которые легко можно было принять за человеческие фигуры. Но что делать людям, запирающим свои жилища после наступления темноты, озаряющим себя крестным знамением, здесь – в обители безысходности и мрака?

Туман полз дальше, окутывая земляные холмы и кресты – кроме тех, которые стояли выше прочих. В нем легко можно было спрятаться ребенку или, скажем, тому, кто способен передвигаться на четвереньках.

Земля дрогнула, покачнулся один из могильных крестов. Взметнулся земляной столб, рассыпаясь по соседним могилам. Раздался звук сильного удара или толчка, что-то затряслось, зашипело в тумане. Могильный холм развалился на части, вздыбился, будто изнутри лез крот, разыскивая выход наружу.

Где-то вдали тоскливо взвыли волки: один, второй, а затем вся стая. Луна пряталась за облаками, и казалось, что волки в отчаянии зовут ее, упрашивая покинуть свой одинокий чертог и осветить темную землю.

В кладбищенской тиши слышались мерные звуки. Сначала они были еле различимыми, затем становились все громче и отчетливее. Что-то скребло острыми когтями по дереву, будто кот точил когти. Вслед за протяжным скрежетанием среди неподвижных крестов сдвинулась одна тень. Она продвигалась в тумане, все еще прячась в нем. На каменную плиту вспрыгнуло горбатое существо. Оно шумно и сипло дышало, хотя внутри этого существа не было жизни. Оно пришло, чтобы забрать чужую, и сейчас испытывало сильный голод.

Белые ноздри, которых уже коснулся тлен, затрепетали, ожесточенно нюхая воздух, но на пустынном кладбище не было ничего, что могло бы утолить этот дикий голод.

Тень изогнулась и по-кошачьи прыгнула в туман, легко преодолевая препятствия в виде холмов. Существо чуяло, что там, внизу, спят другие, ожидая мига пробуждения.

Тень ловко неслась через лесную чащу, объятая предвкушением.

Туда, где в чужих венах текла сладкая, пьянящая кровь.

Чудовища отовсюду выходили на охоту...

Жители домов на краю деревни погрузились в глубокий сон. На это надеялась девушка, ожидавшая с нетерпением, когда все уснут, и теперь она бежала по ночному саду, превозмогая сильное волнение. У нее немного подкашивались ноги, а сердце грозило выпрыгнуть из груди. Слишком желанным было то, что скрывал старый сад, а его темнота прятала саму девушку, как она и надеялась.

Хоть господин Моэску и ввел строгие ограничения, а деревню наводнили солдаты, но многие из них были молодыми крепкими мужчинами, у которых загорались глаза при виде пышнотелых крестьянок. Вот постоит полк в деревне – и поминай как звали. А девушке хотелось, чтобы избранник увез ее с собой – румяный, сильный, с хорошим жалованьем. Если, конечно, придет ее сватать. Но как же не придет? Как иначе? Не просто так он страстно целовал ее каждой ночью, несмотря на запрет, несмотря на глубинный страх перед мертвецами. Опьяненная собственными мыслями, девушка была уверена, что с ней ничего не случится. Ведь от дома до конца сада – всего ничего!

А избранник ждет ее там и сумеет защитить.

Она заметила темную фигуру у старой яблони, что склонила ветви до самой земли. Пьянящий аромат созревающих яблок, красных, как сама кровь, ударил в ноздри. Как и дурманящий запах скошенной травы, на которой приятно лежать.

Ожидавший у яблони мужчина так жадно приник к приоткрытым девичьим губам, что она поняла с восторгом: его нетерпение было столь же велико, как и ее. Девушка не видела его лица, но охватившее ее возбуждение накрыло с головой. Сегодня от любимого даже не пахло медовой настойкой и табаком, который ему нравилось курить. Он и обнял ее как-то по-особому – крепко, требовательно, – но девушка была рада этим пылким объятиям, несмотря на то что пальцы его сегодня были как никогда холодны.

Чуть вдали за оградой резко хрустнули ветки. Кто-то быстро вскарабкался на ограду, отчего она затряслась. Девушка вздрогнула и повернулась, уставившись во тьму.

– Там кто-то есть! – со страхом произнесла она шепотом.

Но тут заметила юркнувшего мимо белого кота, который с яростным шипением вдруг отпрянул и бросился прочь. Она удивилась: прежде такой спокойный, кот испугался неизвестно чего, – но мужские руки уже увлекли ее под сень густых яблоневых ветвей.

– Тебя никто не видел? – еле слышно прошептал он и, когда девушка молча помотала головой, не в силах произнести хоть одно внятное слово от возбуждения, остался этим доволен.

Ей показалось, что, если бы сейчас весь мир заполонили восставшие стригои, она бы продолжала дарить поцелуи своему возлюбленному. Умереть в его руках – что за волнительное безумие! Девушка сразу же забыла об осторожности, о том, что в темноте мог кто-то притаиться. Ей хотелось лишь страстной ласки, от которой она совершенно теряла голову и будто устремлялась в самую бездну.

Каким же головокружительным было это падение...

– Т-с-с, – тихо-тихо шептал он, прикусывая ее кожу. – Нам ведь не нужно, чтобы кто-то услышал нас.

Она, разгоряченная смелыми прикосновениями, лишь прижалась к любимому еще сильнее, выгибаясь навстречу:

– Все спят давно. Никто не знает.

Он порывисто притянул девушку к себе, увлекая на пахнувшую свежей зеленью землю, поросшую мягкой травой. Оба изнемогали от желания. И вот уже ничего не было видно: тьма скрывала любовников, как они того и хотели.

В ночной тиши зашуршали юбки, послышались сдавленные вздохи, приглушенные поцелуи, учащенное дыхание. Нервный, испуганный вскрик – один, второй. Громче... Еще громче... Снова непродолжительная тишина и долгий жалобный стон, внезапно оборвавшийся. Девушка что-то тихо спрашивала, быстро и прерывисто вздыхая, но замолкла на полуслове, когда губы возлюбленного накрыли ее рот.

Яблоня легонько вздрогнула, когда о ее ствол что-то ударилось. Раздался протяжный стон, затем еще и еще. Ритм глухих ударов нарастал, несся толчками. Стоны, сперва чуть слышные, становились все громче и отчетливее. Ладонью любовник резко зажал девушке рот, заглушая крики.

Всхлипывания внезапно оборвались, превратившись в полузадушенный возглас – не то удивленный, не то испуганный. Возник краткий шум борьбы. Яблоня закачалась, ветки заходили ходуном, точно налетел порыв бешеного ветра. Удар... Отчаянный вопль, который сразу был подавлен...

Наступила внезапная тишина.

Теперь в легком шорохе листьев послышалось приглушенное рычание, сменившееся странным, неразборчивым звуком. Словно кто-то тихо прихлебывал с наслаждением, таясь в темноте, делая жадные глотки.

Стонов больше не было, лишь иногда раздавались резкие вздохи, но вскоре смолкли и они.

Испуганный кот вздыбил шерсть, наблюдая издалека. Его маленькое сердце отстукивало бешеный ритм. Он втянул носом воздух: к аромату яблок и скошенной травы примешивался острый, свежий запах пролившейся крови.

Глава 13. Холод подземелья

Иногда Елене казалось, что огромный особняк хранит в себе множество загадок. Его просторные комнаты и залы, анфилады, уходящие в бесконечность, смутные тени на картинах, витражах и настенных росписях были частью таинственного прошлого. Она обошла почти весь дом, заглядывая в разные уголки, надеясь, что удастся разузнать, где скрывается вход в подземелье, о котором ей говорил Влад. Но вместо этого ей всюду попадались удивленные слуги, которые тут же принимались беспокойно расспрашивать, нужно ли ей что-нибудь. Елена не могла открыться им и с легкой досадой уходила прочь, поблагодарив за желание помочь.

На некоторое время она оставила свои попытки, но ей по-прежнему нравилось исследовать особняк, разглядывая произведения искусства. Многие из них она срисовывала в свой альбом, а затем расписывала акварелью. Это помогало отвлечься от невеселых дум и неприятных новостей. Некоторые вещи вызывали у Елены особый трепет. Например, один старый гобелен.

Тронутый прожорливой молью, он тем не менее сохранил яркость и живость цвета. Серебряные нити, украшавшие распростертые крылья дракона и развевающийся за спиной плащ всадника, еще тускло мерцали в отблеске свечей.

Похожие гобелены украшали и другие несколько залов, но именно этот, в красной гостиной, отчего-то притягивал взгляд. Было ли дело в самой ожесточенной схватке благородного рыцаря с мифическим существом или в особых драматичности и напряженности, исходивших от внушительного по своим размерам драгоценного полотна, но Елена не раз останавливалась перед ним, чтобы еще раз пристально рассмотреть.

Святой Георгий, поражающий дракона... Торжество справедливости и храбрости над злыми, нечистыми помыслами и прочими грехами. По легенде, отважный воин не побоялся вступить в схватку с ненасытным чудовищем, требовавшим себе кровавых жертв – юных девушек, – и одержал над ним победу.

Дракон корчился в предсмертных судорогах, пронзенный длинным копьем, и в его глазах, кроме неистовой ярости, Елене виделось отчаяние. Всадник же был преисполнен решимости и отваги, бросаясь на свирепое чудовище. Чуть позади замерла в нерешительности прекрасная дева, простирая руки к своему спасителю, а среди густых лесов, позади крупных фигур и развернувшегося действа, скрывались развалины не то замка, не то монастыря.

Рассматривая гобелен, Елена ощущала легкое волнение, которое не могла объяснить. Это казалось ей странным, ведь подобные сюжеты были весьма любимы художниками и скульпторами, а похожие образы неоднократно попадались в книгах, залах старинных особняков, дворцов или музеев. Но именно этот гобелен приковывал внимание, заставляя разглядывать всадника, дракона и горный пейзаж, теряющийся в дымке.

Когда Елена проходила мимо, ей порой казалось, что за мгновение до того, как она приближалась к гобелену, фигуры на нем необъяснимым образом двигались. Но стоило ей оказаться рядом, как они тут же застывали, пытаясь уберечь свою тайну от посторонних глаз. Яростная схватка храброго всадника с изрыгающим яд и пламя драконом мгновенно утихала. Елена твердила себе, что это иллюзия, что все дело в том, как располагался гобелен, как на него падали тени и свет. В конце концов, всему виной ее искаженное восприятие, которое порой словно издевалось над ней. Так и не найдя причину своего непостижимого волнения, она шла дальше, забывая о полотне до следующего раза.

Сегодня Елена, впрочем, почти не взглянула на старый гобелен. Уж слишком ее захватило послание, которое она прятала в складках платья. Когда закончился ужин и все начали расходиться, ее руки неожиданно коснулись прохладные пальцы. Прикосновение было едва ощутимым. Нежным.

В смятении она подняла взгляд, и Влад склонил голову, пропуская ее вперед, но его зеленые глаза при этом призрачно сверкнули. Как часто в его молчании чувствовался неслышный зов, будто говорящий больше, чем сотни слов, произнесенных вслух...

Не зная, как реагировать, Елена все же ответила ему легкой, вежливой улыбкой. И лишь когда сделала несколько шагов, вдруг поняла, что в ее руке необъяснимым образом оказалась свернутая записка. Елена удивилась еще больше: она даже не поняла, в какой момент та оказалась зажатой в кулаке, – но ее обуяло любопытство. Теперь она спешила миновать несколько полутемных залов, чтобы спокойно прочесть содержимое. Сердце беспокойно стучало в ритм шагов, разносившихся гулким эхом.

Едва захлопнув дверь в свою комнату, Елена развернула сложенный листок.

«Дорогая Елена, я заметил, что последнее время вы сама не своя и пытаетесь отыскать ответы на вопросы и сведения касательно недавней находки в поместье. А также знаю, что вы тайно предпринимали попытку найти вход в подземелье, несмотря на мое предостережение. Если ваше любопытство по-прежнему столь велико, то я готов взять на себя роль вашего проводника. Безусловно, если вы на это согласитесь и не сочтете дерзостью мое предложение. Я лишь хочу уберечь вас от поспешных и необдуманных действий, которые могут вам навредить. Если сочтете приемлемым мое предложение, я буду ждать вас в библиотеке после полуночи».

Послание не было подписано, но такое предложение могло поступить лишь от одного человека.

Оно действительно было дерзким и неожиданным, но едва Елена прочла записку, как ее охватило невыразимое чувство восторга и предвкушения. У нее мелькнули мысли о том, что недопустимо проводить время в компании мужчины, да еще в столь поздний час, но она их отбросила. Слишком непреодолимым было желание попасть в подземные ходы, скрытые от остальных. Влад всегда был с ней так любезен и предупредителен... Хотя в первую встречу она и испытала особое волнение, но затем объяснила его пристальный, изучающий взгляд особенностью характера. Позднее Елена замечала, что он всегда так смотрит, но это вовсе не означало, что у него какие-то дурные намерения.

Окружающие чересчур хлопотали о ней, и это вызывало досаду. У Елены даже возникло неосознанное стремление сделать что-то, чего бы не одобрила тетя София. Сделать то, чего хотела сама, не размышляя о каких-то условностях. Несмотря на то что сначала Влад показался воплощением мрачности, нелюдимости и холодности, теперь эти ощущения поблекли. Осталась только таинственность, некая закрытость, но она скорее манила, чем отталкивала. Елена невольно призналась себе, что странным образом доверяет этому замкнутому, бесстрастному человеку.

«К тому же, – подумала она, – я не собираюсь делать ничего предосудительного... Я только взгляну, что там, под домом...»

Она еле дождалась, пока в доме стихнут шаги, умолкнут голоса, а тетя София отправится отдыхать. Гул часов возвестил о наступлении времени, означенного в записке, и Елена осторожно выглянула в коридор. Тускло мерцали свечи, догорая в бронзовых канделябрах, вдали слышался чей-то неторопливый, сонный разговор.

Даже если кто-то и встретится ей в этих залах и переходах, ни у кого не возникнет никаких подозрений, но хотелось бы избежать лишних вопросов. Елена оставила позади длинную анфиладу, залитую блеклым желтоватым отсветом фонарей, но у самой библиотеки замедлила шаг, вспомнив, как они недавно виделись с Владом именно здесь. Коварная змея сомнений зашевелилась в груди, но Елена обругала себя за малодушие: если решилась, то нужно следовать намеченной цели.

В библиотеке громко тикали бегущие стрелки часов, шуршали шестеренки. Их звук почти оглушал, но Елена была ему рада. Она боялась, что сердце ее так сильно колотится, что молчаливый мужчина, замерший посреди комнаты, услышит его стук.

У нее мгновенно пересохло во рту, а по позвонкам пронесся странный холодок. Бледное лицо в обрамлении черных волос почти светилось в полумраке, создавая немыслимый призрачный эффект, но тут Влад шевельнулся, сделал шаг навстречу, и этот эффект пропал. Движения его были беззвучными, размеренными – точно он не шел, а парил над полом. Но Елена поняла, что звук шагов смягчил пушистый ковер под ногами, только и всего. На суровом мужественном лице расцвела легкая улыбка, и тревога почти прошла.

– Вы все-таки решились, – проговорил он. – Рад, что заслужил ваше доверие. Это много для меня значит.

Елена также попыталась улыбнуться.

– Вы просто не представляете, насколько во мне пробудилось любопытство, когда вы упомянули о заброшенных подземных ходах.

– Я так и понял. Поэтому решил восполнить досадный промах, раз уж проговорился.

– Что же... – Елена оглянулась, сцепив руки за спиной, чтобы скрыть волнение. – Теперь нам нужно выйти из дома или спуститься по одной из лестниц? Как нам это сделать, чтобы нашу затею не раскрыли преждевременно?

Темная зелень в глазах блеснула. Влад придвинулся ближе.

– Возможно, вы удивитесь, но вход в подземелье совсем рядом. Нам даже не придется снова выходить в коридор.

– Вы не шутите? Здесь что, есть тайный ход?

Он медленно кивнул, наслаждаясь ее замешательством.

– И о нем не знают хозяева?

– Так получилось, что я знаю об этом доме немного больше. Смотрите сами.

С этими словами он подошел к одной из прямоугольных ниш. Она, как и стены кругом, была отделана дубовыми панелями. Влад аккуратно поддел кончиками пальцев верхнюю филенку в нише и потянул на себя. Тут же раздался тихий щелчок, и панель просела внутрь. Из образовавшейся щели повеяло сквозняком и сыростью.

Прикосновение к коже холодного дуновения пробудило в памяти то чувство, что охватило Елену у разрушенной часовни. Словно что-то таилось там, готовое к смертоносному прыжку. Казалось, она даже расслышала тот тихий и настойчивый шепот, звавший последовать за ним.

Влад толкнул панель, и она неторопливо съехала вбок, отчего поток ледяного воздуха со свистом ворвался в библиотеку. Пламя свечей заметалось, дернулись тяжелые портьеры, хлопнула неплотно прикрытая оконная створка.

Непроизвольно Елена схватила Влада за предплечье, но тут же отпустила, извиняясь. Он заметил ее страх и усмехнулся:

– Не бойтесь, но держитесь рядом.

Он взял с каминной полки канделябр с зажженными свечами, и в игре теней и света черты его лица на мгновение приобрели жестокое, хищное выражение, словно из-под маски человека проступило обличье чудовища. Снова иллюзии? Но отступать было некуда. Любопытство вновь пересилило страх и волнение. Оставалось лишь шагнуть в чернеющий, дышащий морозной стужей провал в стене.

Елена отдавала себе отчет, что теперь у них будет общая тайна, но пока что испытывала лишь некое предвкушение, полудетский восторг, будто предстояло нарушить какой-то строгий запрет.

Спускались молча. Елена сосредоточенно смотрела себе под ноги, разглядывая пыльные ступени, по которым, судя по всему, давным-давно никто не ходил. Вездесущие клочья паутины колыхались от самого слабого дуновения ветерка, и Елена смирилась с тем, что потом придется вычесывать их из волос.

Чем ниже они оказывались, тем холоднее становилось, будто где-то там, внизу, их ожидали ледяные чертоги. Мелкий песок и камни шуршали, падая с шумом в узкий проем между лестницей и стеной, образовавшийся от времени. Раскатисто звучало звенящее эхо, отражаясь от высоких сводчатых потолков. Казалось, бесконечная тьма затягивает их в свое чрево, дыша стылым воздухом, пробирающимся в легкие сотней крошечных снежинок. Вокруг расползался, сдавливал со всех сторон непроглядный мрак, которому противостоял свет трех трепещущих огоньков. Если только они погаснут...

Наконец Елена спросила, чтобы нарушить тягостное молчание:

– Это единственный вход в подземелье?

– Нет. Но самый удобный.

Елена сдержанно рассмеялась.

– Интересно, как же выглядит другой?

Влад остановился и обернулся. Тени по-прежнему играли на его лице, причудливо танцевали на чувственных губах и острых скулах. В темноте блеснули зеленые искры: Влад прищурился.

– Поверьте, – произнес он со всей серьезностью, – вам бы не пришлось по вкусу пробираться там.

Ей оставалось только хмыкнуть.

– Тогда приму ваши слова на веру, – с улыбкой сказала Елена.

Пожалуй, она бы вряд ли решилась спуститься сюда одна. Промозглое дыхание подземелья окатывало с ног до головы, отчего по коже проносилась мелкая дрожь. Елене почти не было страшно лишь по одной причине: рядом был Влад. Человек, которого она едва знала, но которому все же доверилась. Его сдержанная уверенность немного передавалась и ей. Когда она случайно оперлась на его руку, то ощутила под пальцами крепкие мускулы. От всей его фигуры исходила неведомая сила и железная воля. Елена подумала, что в схватке Влад не знает пощады и, скорее всего, ему не ведомы страх или трусость. Хотела бы и она обладать хотя бы частью такой силы и храбрости.

Казалось, ступеням не будет конца. У Елены даже немного закружилась голова, когда каменные ступени неожиданно закончились. И когда это произошло, она с облегчением вздохнула.

– Мы опустились примерно на два этажа ниже уровня поверхности земли, – объяснил Влад. – Часть переходов была использована при строительстве особняка, но часть замуровали за ненадобностью. Мы пройдем там, где остались коридоры и залы монастыря. Но и они находятся в довольно плачевном состоянии. Пожалуйста, не отходите от меня ни на шаг. Это может быть опасно.

Он произнес это очень спокойным тоном, но Елена слегка насторожилась и предпочла сделать так, как он просил.

– Почему их полностью не замуровали?

– Предположу, что при строительстве особняка хотели сделать здесь винные подвалы. А может, использовать помещения и в других целях.

– Например, в каких?

– Раньше в замках и таких домах подвалы использовали не только как кладовые, но и как тюремные камеры. Холод был настоящей проверкой на прочность. Мало кому удавалось выйти здоровым из такого каменного мешка. Болезни вгрызались в тело, в кости, и спастись можно было только при огромной жажде жизни. Назло своим недругам... Назло смерти и роковым обстоятельствам. Каждый день становился испытанием и вызовом самому себе: продержишься еще немного или нет? Прибавьте к этому огромных крыс, отвратительные еду и питье, отсутствие солнца, пытки, издевательства надсмотрщиков. Почти любого человека можно было сломать и подчинить, поместив его в такие условия. Но если кому-то удавалось пройти через это, выдержать, несмотря ни на что, то из таких подвалов выходил другой человек.

Влад говорил ровным голосом, но что-то в его интонации заставило Елену сказать:

– Вы так говорите, словно сами испытали нечто подобное. Это так?

Уголки рта Влада дернулись, во взгляде мелькнуло странное выражение, точно он хотел что-то сказать, но тут же передумал. Он вздохнул и поджал губы.

Они стояли посреди мрачного, казавшегося бесконечным коридора. Случись что – никто не услышит. Никто не придет на помощь и не узнает, что стряслось. Грубые камни торчали из кладки, как немые свидетели ушедших столетий. Кто последний касался этих обожженных в огне кирпичей, кто видел покрытые зеленью мха камни, кто ступал по выщербленным плитам?

– Идемте, – произнес Влад решительно. – Вижу, что вы начали мерзнуть. Не хотелось бы, чтобы вы слегли.

Итак, он не ответил на вопрос. Словно тот был неудобным. Но Елена смолчала: возможно, она и сама проявила бестактность.

Длинный коридор свернул в сторону, к еще одной лестнице. Но та на вид была совсем старой, заваленной дробленым камнем и кирпичной крошкой. Воздух пропитался запахами пыли и плесени.

– Осталось недолго, – сказал Влад.

Под ногами снова заскрипело, хрустнуло. Вновь понеслось гулкое эхо, танцуя на стенах и потолке. Лестница вывела в округлую залу, и Елена поняла, что здесь давным-давно никого не бывало.

Слабый свет осветил неровные стены, все те же битые камни, обветшавшую кладку. Кое-где струилась вода, с журчанием устремляясь куда-то в темноту. Если в таком месте действительно содержали узников, то тут и правда трудно было держаться за жизнь.

Пол был сплошь усыпан песком, крупными и мелкими каменными обломками. Где-то валялись обрывки одежды, до того покрытые грязью, что невозможно было различить их цвет.

Елена медленно следовала за своим спутником, разглядывая то, что выхватывал свет горящих свечей из подстерегавшей их тьмы.

– Когда-то здесь был высокий потолок. Но он обрушился при землетрясении, – послышался голос Влада. – Все монахи погибли. Потом завалы разобрали, тела предали земле.

– Значит, в том гробу действительно мог быть монах? – спросила Елена. – Но отчего тогда его похоронили тайно? Точно отверженного?

– Вы правильно сказали. Тот, кто упокоился в том гробу, действительно был отвергнут Богом и людьми.

– Мне жаль его, – вырвалось у Елены, и она, опустив глаза, не заметила, как в этот миг Влад скользнул по ней задумчивым взглядом.

– Отчего? Кстати, хочу сказать, что был удивлен, когда вы так смело за него вступились, хотя совсем его не знали. Что, если этот человек и правда заслужил свое наказание? – усмехнулся Влад. – И ваша тетя была возмущена не на шутку.

Елена смутилась.

– Не знаю, что он мог такого сделать, чтобы заслужить ненависть окружающих. Разве что пренебречь мнением остальных, начать исповедовать учение, которое сочли еретическим.

– Да, вероятно, – пожал плечами Влад. – Обычное дело в те времена.

– Убийство, даже во имя Бога, не может быть оправдано, – серьезно заметила Елена. – Бог не желает, чтобы мы убивали других ради веры. Я уверена, что насилие и жестокость противны Ему.

– С вами бы не согласились тысячи, а то и сотни тысяч. Когда-то в то место, где обитал Бог, проник дьявол, и люди начали легко путать эти понятия. Порой они проявляли так называемое милосердие – заставляли отречься от своей веры, чтобы заслужить прощение. И если человек оставался стойким, лишали его жизни без колебаний, ведь были уверены, что поступают правильно.

Елена хотела ответить, но споткнулась о выступающий камень и чуть не упала, но ее вовремя подхватила сильная рука. Девушка с удивлением посмотрела на Влада: и когда он успел заметить, что она падает? Его реакция была молниеносной, стремительной, хотя он шел впереди.

Увидев расширившиеся от изумления глаза, Влад осведомился, не ушиблась ли она, но Елена лишь покачала головой, не в состоянии отвести от него взгляд. Когда он оказался настолько близко, ее охватило смятение. Наверняка и Влад почувствовал это. Или возникло что-то иное?

Притяжение? Болезненное и пугающее. Которому она не могла дать здравого объяснения.

«Ты ведь почти не знаешь его! Остановись! Ты совершаешь ошибку».

От испуга закружилась голова. Елене стало страшно, что она так легко готова поддаться роковому влечению, а Влад просто смотрел в ответ. Елена, к своему ужасу, поняла, что он ждал ее молчаливого одобрения. Ждал, когда она позволит ему...

Внутренне Елена сжалась, вырывая себя из тисков овладевшего ею желания, ругая себя. Совершив невероятное усилие, она медленно отступила назад и заметила, как во взгляде Влада мелькнуло сожаление. Он заметил страх и охватившую ее панику. Девушка еще не была готова поддаться соблазну, но уже ощутила его сладкий вкус. Вкус, который никогда не забывается.

Охвативший тело жар пришелся кстати: Елена согрелась, хотя отовсюду сквозило ледяным дыханием подземелья.

«Отступник... Проклятый...»

Снова коварный шепот разнесся многоголосьем, перерастая в душераздирающий крик. Тьма сжалась, накинулась на остолбеневшую Елену. Силуэт Влада поблек в туманной мгле и пропал, оставив одинокую девушку среди бесконечного холода, в котором так отчетливо пахло тленом и смертью. И внезапно ее настигло видение.

Развеялась плотная завеса пыли. Зашуршали камни, запрыгали по плитам, разлетаясь в стороны. Рухнувший потолок взмыл ввысь, становясь на свое место. Из-под обломков показались раздавленные, изуродованные их непомерной тяжестью тела в монашеских рясах, а ручьи крови, хлынувшие на пол, втянуло в неподвижно лежавших людей. Стихли вопли умирающих, взывающих к Богу. Сломанные кости, треснувшие черепа срослись, как и лопнувшие мышцы.

Монахи зашевелились, поднимаясь, отводя обезумевшие взгляды от потолка и стен, по которым багровым знаменем ползла чудовищно огромная тень. Скрежетали гигантские когти и зубы... Демон бесновался, собираясь с силами, чтобы атаковать! Крушить! Пожирать человеческую плоть... Распростертые красные крылья затрепетали, опускаясь все ниже. Надрывно молились коленопреклоненные монахи, воздевая руки. Они призывали милосердного создателя очистить мир от тьмы и зла, зовя на помощь небесное воинство.

Но услышал ли Он их, если они погибли под развалинами монастыря?

Елена, пораженно вглядываясь в развернувшееся перед ней действо, поняла, что видит, как время поворачивается вспять. Сколько же крови здесь пролилось! Как долго пролежали тела под каменными обломками? Холод подземелья мог замедлить разложение тел, но не мог остановить его совсем. Казалось, гнилостный смрад должен был остаться здесь навсегда, впитаться в мрачные стены.

Из темного угла под аркой, куда не долетели смертоносные обломки обрушившегося потолка, показались воины с длинными железными копьями. Ими они удерживали корчившегося человека, подтаскивали крюками к открытому гробу. Непомерно огромные гвозди устрашающего вида лежали в небольшом ящике вместе с молотками на длинных ручках, и холодный металл хищно поблескивал в тусклом свете. Снова бег времени... Острые копья с зазубринами пригвоздили тело к полу, не оставляя на нем живого места, безжалостно превратили в содрогающийся кусок мяса, который прежде был человеком. И снова лужи крови... Хлещущие потоки, заливающие все кругом... Предсмертные крики и вопли ярости смешались, сотрясая полутемный зал.

Елена не разглядела лица поверженного человека: оно было искажено страшной мукой и сплошь покрыто липкой кровью, – но поразилась, с каким пылом и бешенством он сопротивлялся, один против дюжины вооруженных крепких мужчин в доспехах, которые нещадно добивали несчастного, кромсая его плоть. Казалось, охотники загнали в ловушку дикого, неукротимого зверя, чтобы покончить с ним с особой жестокостью.

Время бежало назад... Пронзенный копьями встал, сразу возвращаясь обратно в тень, за которой его поджидали в тайном укрытии. Он снова был жив в это мгновение!

– Нет! Назад! – невольно сорвался с губ Елены предупреждающий крик.

Словно в ответ, из глубин зала раздался полный гнева рев:

– Сгори в аду, проклятый дракон! Тебе там самое место!

Елена понимала, что этот крик давно стих во мраке вечности, но от него веяло такой неприкрытой ненавистью, что он все еще вызывал сильную оторопь. Она не знала ни жертву, ни ее преследователей, но отчего-то девушке показалось, что нападать таким количеством на одного исподтишка – подло и недостойно, кем бы этот человек ни был. Все это время Елена никак не могла рассмотреть его лицо и все тщетно пыталась вглядеться в него. Его смерть была слишком страшной. Хотя изменить что-либо представлялось невозможным.

Время продолжало отсчитывать обратный ход...

– Беги отсюда... – прошептала Елена, потрясенно наблюдая, как восставший из мертвых спешит по каменным коридорам навстречу своей гибели...

Его походка, его темный силуэт пробудили неясное чувство узнавания.

– Кто ты? – крикнула Елена во тьму, слушая, как эхо ее голоса теряется где-то вдалеке. Не выдержав, она бросилась вперед, совершенно не думая о том, что таится во мраке. Елене отчаянно хотелось догнать удалявшуюся фигуру, но, как бы она ни ускоряла шаг, ей не удавалось приблизиться к ожившему мертвецу.

Он шел размеренной, уверенной походкой, словно был уверен, что ему ничто не угрожает. Так идет хозяин по своим владениям или сильный, бесстрашный воин, презирающий смерть и трусость.

Елена выбилась из сил, тщетно стараясь угнаться за растаявшей во тьме фигурой, упала на колени, протягивая руки, хватаясь за неровные стены.

– Вернись...

А затем снова настигло мучительное головокружение, и снова она безвольно падала в темноту, куда-то вниз, в бездонную пропасть. Бесконечная зловещая тьма заполняла все кругом, сдавливая, удушая, точно была живым существом. Очень злым и голодным. Беспощадным.

– Вернись...

Елена глубоко втянула в ноющие легкие прохладный воздух и открыла глаза. Испепеляющий жар пропал, сменившись противным, колким холодом, вгрызающимся в тело. Она приподнялась на слабых руках, непонимающе огляделась, узнавая собственную спальню.

Она лежала на полу у приоткрытого окна, через которое проникал легкий ветерок из ночного сада. Елена привстала, цепляясь руками за подоконник. В памяти мелькнули очертания подземелья, черный силуэт, удаляющийся во тьму. Это снова был сон? Очередное видение?

Елена растерялась, а затем нахмурилась: на ней была шелковая ночная рубашка. Это значит, что она ложилась спать или собиралась это сделать. Но... как же так? От волнения она прикусила губу так сильно, что та вспыхнула болью. Елена слизнула выступившую капельку крови, ощущая на языке солоноватый привкус. Это немного привело ее в чувство.

Платье, в котором она ужинала, было переброшено через спинку стула. Она сама оставила его здесь, когда торопилась переодеться в более удобную одежду! Елена лихорадочно все обыскала, когда в памяти мелькнула сложенная записка, осмотрела шкафчики, столы, все углы, где могло быть злосчастное свидетельство произошедшего, но тщетно. Паника и непонимание сменились накатившей злостью: она не могла придумать, что Влад вложил ей в руку то послание! Она помнила, как скользили пальцы по шероховатой поверхности бумаги, помнила его ровный, четкий почерк.

Не в состоянии ждать до утра, Елена выбежала из комнаты. Она докажет, что не безумна! Коридоры ожидаемо были тихи и пусты. Снова мелькнул знакомый гобелен, и Елене почудилось, что и всадник в тяжелых латах, и изрыгающий яд дракон внимательно, даже с насмешкой посмотрели в ее сторону. Но Елена знала: это лишь отблеск серебряных нитей и игра воображения.

«Умри, проклятый дракон!..» – вспыхнуло обрывочное воспоминание. Там, в подземелье, среди боли и хаоса, Елена слышала полный ярости вопль, звуки борьбы и надрывный хор монашеских голосов. Но чем больше она об этом думала, тем скорее видение улетучивалось, пропадая в закоулках памяти.

Библиотека оказалась пуста. Ее тишину нарушал лишь привычный ход старых часов. Елена бросила поспешный взгляд на каминную полку. Тяжелый канделябр стоял на прежнем месте, но свечи давно догорели. С сильно бьющимся сердцем она приблизилась к нише, где открывался проход в подземелье. Елена повторила все в точности, как это делал Влад. Панель так и не тронулась с места. Елена тщательно осмотрела всю нишу, ощупывая филенки, пытаясь выдвинуть их, но стена осталась неподвижной. Девушка предприняла несколько попыток выдвинуть панель на себя, даже ободрала кончики пальцев, но тщетно.

В полной растерянности Елена побледнела и отступила назад, не зная, что и думать. Кто или что смеется над ней, подвергает ее разум подобным испытаниям? И зачем? Могла ли она так ошибиться?

Остаток ночи Елена провела без сна, уставившись в полумрак, пока не рассвело. Неужели она выдумала то, что случилось ночью? И как объяснить тревожное чувство, вспыхнувшее внутри, когда днем Влад прошел мимо с поклоном, остановив на ней знакомый, столь волнующий пристальный взгляд? О чем он думал в этот миг?

Когда Елена попыталась расспросить его, намекнув, что знает одну из тайн этого дома – например, что скрывает дубовая библиотека, – Влад внимательно выслушал ее, но не поспешил признаться, что и ему что-то известно. Елену это очень смутило. Не приняла ли она его вежливость за нечто большее, как приняла вымысел за реальность? Продолжать расспрашивать Влада означало признаться в том, что ее мысли настолько поглощены им, что он является ей в подобных снах.

Еще одна мучительная загадка. Еще одно смутное видение, столь похожее на реальность. Очередной сон? Елена не могла ни с кем этим поделиться, не вызвав подозрений. И как же тяжело было осознавать, что ее безумие принимало все более причудливые формы, обрекая на вынужденное одиночество, в котором приходилось нести это тяжкое бремя.

Глава 14. Глубины безумия

Пристав Моэску в раздражении расхаживал перед шеренгой выстроившихся в одну линию крестьян, на чьих лицах мелькали ярость и безысходность. Он отдал самые строгие распоряжения насчет неукоснительного соблюдения порядка, но эти непокорные наглецы и не собирались уважать закон. Военные патрули неустанно совершали обходы по деревне, утром и вечером, несли ночное дежурство, но время от времени обнаруживались разрытые могилы или новые трупы.

Сегодня дерзость расхитителей могил достигла апогея.

Утром пристав вышел на порог дома, в котором остановился, и наткнулся на обезглавленный труп. Голова, пробитая десятком гвоздей, лежала рядом, а в неподвижном теле между ребер обнаружился плотно загнанный деревянный кол. Понимая, что это заходит слишком далеко, Моэску велел схватить и привести самых крепких мужчин, проживавших в деревне, понимая, что, скорее всего, вогнать кол между ребер сможет только сильная мужская рука.

Теперь он желал проверить свои подозрения. Моэску окинул сердитым взглядом хмурые лица деревенских, завел руки за спину и проговорил:

– Повторяю свой вопрос. Кому из вас известно о ночном происшествии? Кто положил труп у моей двери?

Крестьяне понуро хранили молчание, искоса поглядывая на пристава.

– Упрямые глупцы! – вскричал он. – Разве вы не понимаете, что я хочу защитить вас? Так отчего вы упираетесь и не желаете выдать того, кто повинен в этих беспорядках? Какой прок подбрасывать мне мертвеца на порог?

Один крестьянин с седыми длинными усами, но еще дюжий, вздохнул, разводя руками:

– Послушайте, господин Моэску. Вы ведь осмотрели труп?

Пристав повернулся к говорившему и подошел ближе:

– Безусловно!

– И что же – не обнаружили ничего подозрительного?

– Ты издеваешься надо мной, старик? Кроме того, что у тела была отделена голова и торчал кол из груди, ничего необычного.

Крестьянин почесал затылок грубой, заскорузлой пятерней.

– Видать, опоздали. Стригой успел обернуться, как только его обезвредили.

– О чем ты говоришь?

Моэску судорожно сжимал челюсти, полагая, что его держат за идиота.

– Не сердитесь, господин Моэску. Всем известно, что, как только солнечные лучи касаются стригоя, они убивают его и возвращают в прежний вид, если он был человеком. Если бы вы согласились сами вскрыть могилу какого-нибудь похороненного колдуна или человека, укушенного стригоем, вы бы увидели, что они выглядят как живые. Но только у них страшно отрастают когти и зубы – чтобы хватать жертву и пить ее кровь.

– Довольно! – ледяным тоном сказал пристав. – Не желаю слушать. Да, порой бывает, что у покойника немного отрастают ногти, но происходит это в одном случае: если при погребении он был живым! Но наука объясняет это легко – летаргическим сном или глубоким обмороком, вызванным, скажем, употреблением особых лекарств развившейся тяжелой болезнью! К несчастью, вы порой бываете так слепы в своих заблуждениях, что торопитесь поскорее похоронить тело, не убедившись толком в его жизнеспособности. Оттого и происходят столь трагические и досадные происшествия.

– Но, господин Моэску, – попытался возразить старик, – если бы вы хоть раз присутствовали при откапывании настоящего колдуна, то сами убедились бы, что он хоть и погребен и должен был задохнуться под землей, но тем не менее – жив! По сговору с дьяволом!

– Ага! – вскричал пристав. – Значит, вы подтверждаете, что сами участвовали в осквернении могил, так? И вместо того чтобы, допустим, оказать помощь несчастному, погребенному заживо, сами лишаете его жизни? Значит, вы убийцы и признаете свою вину перед законом?

Старик вздохнул, горестно качая головой.

– Вы можете наказать нас. Это ваше право. Но, боюсь, это не убережет вас от дьявольской заразы. Вы могли бы поверить нам, но вместо этого, по незнанию, сделаете только хуже. Потом вы сами убедитесь, но будет поздно.

– Что может быть хуже ваших суеверий и домыслов? – сердито спросил пристав. – Разве вы не понимаете, что, раскапывая могилы, можете способствовать распространению какой-нибудь заразы, но только не дьявольской, а вполне реальной?! Заболел один – заболеют сотни! Тысячи! Такое уже случалось во время эпидемий!

– Поэтому трупы иногда лучше сжигать, – хмуро подытожил старик. – Особенно те, которые вызывают определенные опасения.

– Трупы лучше не трогать и оставить там, где им и положено быть, – в земле! – отчеканил Моэску, снова раздражаясь. – Каждый, кто будет пойман при попытке осквернения могил, будет оштрафован и посажен в тюрьму. Подумайте: хотите ли вы из-за своих глупостей таких неприятностей?

– Мы понимаем, господин Моэску, что вы делаете свою работу, – мрачно проговорил один из обвиняемых. – Но отчего вы не хотите понять и нас? Вы живете в городе, у вас там все по-другому устроено. А здесь обитает то, что вызовет у вас усмешку, то, во что вы отказываетесь поверить. Может, вы и правы, что мы люди темные и необразованные, но наша жизнь, как и жизнь наших дедов и прадедов, показала, что существует страшные вещи. Это никакие не сказки.

Пристав устремил на него холодный взор:

– Хорошо, допустим, что вы правы. Но тогда отчего я ни разу не видел ни одного – как вы их называете? – стригоя или вырколака? Думаете, они нарочно избегают меня, уважая мою веру в науку? – Он хмыкнул и рассмеялся. – За все время, что я нахожусь здесь, хоть бы один вампир пожаловал меня своим присутствием. Они чего-то стесняются, видно?

– Вы смеетесь, а зря, – ровным голосом сказал старик. – Наверное, Господь бережет вас. Потому что не дай вам Бог или кому-то из вашей семьи встретиться с ожившим мертвецом. Мы боремся с восставшим злом как можем. Вы не должны винить нас за это. Сколько еще должно погибнуть людей, чтобы вы поверили, что зло существует и оно рядом?

Присутствующие закивали, как один, и даже перекрестились несколько раз. Они все молча глядели на пристава, но с каким-то скрытым презрением, потому что он не разделял их взглядов.

«Кажется, я теряю время», – подумал Георгий Моэску с досадой и размеренно произнес, повысив голос:

– Самое большое зло – это люди, которые сеют панику и заставляют других поверить в суеверные бредни. Я вам отвечу: кто-то убивает ваших односельчан, чтобы усилить раздор, внести смуту. Кто-то специально выставляет это в таком свете, чтобы заставить вас поверить в присутствие потустороннего, потому что вы не можете найти иного объяснения! Все, можете идти. Но более я не намерен терпеть это. Помните о том, что я сказал.

Он строго оглядел хмурые лица, осознавая, что крестьяне вовсе не намерены следовать его указаниям. Главное, что они должны были это услышать!

Моэску их предупредил в очередной раз, вовсе не желая сажать кого-то в тюрьму из-за нелепых верований, но, если подобное повторится, будет вынужден это сделать! Потому что сам свято чтит закон и намерен ему следовать.

Как же они раздражали его!

Пристав вошел обратно в дом, пройдя мимо двух солдат, стоявших на карауле, и хлопнул дверью.

– Темные, безграмотные неучи... – процедил он, переведя дыхание.

Именно такие случаи и должны сподвигнуть правительство ускорить проведение социальной и образовательной реформы. Быть может, тогда удастся искоренить в умах людей столь явное тяготение к суевериям. Одно дело – читать сказки и чтить традиции. Пристав вполне допускал определенное влияние фольклора и легенд на литературу, театр. Но, черт возьми, театр – это притворство! А тут – самая что ни на есть настоящая жизнь.

Он нервно походил туда-сюда по комнате, а потом уселся за стол, извлек из шкафчика и положил перед собой пачку бумаги, придвинул чернильницу и обмакнул туда перо. В Бухаресте ждали очередной отчет и просили пристава проявлять строгость при необходимости, и он сделает все, чтобы оправдать доверие. Кто знает, быть может, его даже наградят за усердие.

Моэску вспомнил свой последний разговор с тем приятным молодым господином, что жил в поместье на холме, и ожидал, что тот окажет ему необходимую поддержку при необходимости. Петру пришлось так же столкнуться с проявлением глупых суеверий при строительстве домовой церкви.

Ну вот, пожалуйста! Казалось бы – вполне богоугодное дело! Но эти темные дураки и там нашли причину, чтобы устроить панику. Подумать только: образованный и столь благородный человек был вынужден пойти на уступки этим неблагодарным людям! А ведь он обеспечил их хорошей работой, щедро оплачивая труд! Но и тогда они нашли причину, отказываясь работать!

Пристав слышал, что на невесту господина Синешти напали в лесу, и выражал искреннее сочувствие и негодование. Напасть на беззащитную девушку! Натравить на нее зверей! Верх подлости!

Моэску после этого укрепился в убеждении, что за этим всем стоит вполне обычный, но очень хитрый и коварный замысел. Вероятно, тот, кто затеял нападение, желал заставить господина Петру изменить своим взглядам, настроить против закона. Но, к счастью, он оказался выше подобного и не пожелал играть по правилам преступника, кем бы тот ни был.

Ах, ну что за таинственный подлец! Пристав даже заскрежетал зубами. Попадись ему этот мерзавец – тогда все будет сделано, чтобы негодяя судили по закону. Уж тогда надо будет постараться, чтобы история эта получила как можно более широкую огласку! И когда вскроется преступный заговор, Моэску заставит всех этих неучей отступить от своих взглядов, которые провоцируют хаос в человеческих умах.

Раздражение внутри все больше нарастало.

Чтобы немного успокоиться, пристав принялся пересматривать новые бумаги, предоставленные ему для проведения расследования. Многое из того, что обнаружил он сам и что было найдено по его поручению, противоречило собственным убеждениям Моэску, но он должен был тщательно изучить все, чтобы составить общую картину. Среди исписанных бумаг и церковных книг были записи, особо заинтересовавшие его. Хотя они не совсем имели отношение к происходящему, но могли помочь прояснить некоторые детали в дальнейшем.

Перед приставом лежали копии, которые предоставили в психиатрической лечебнице, располагавшейся где-то близ деревни Арефу, хотя сначала профессор Ион Ковач категорически не желал идти на уступки и раскрывать врачебную тайну, пока его не заверили, что дело, возможно, касается государственной безопасности. И более того, чтобы как-то воздействовать на него, намекнули, что если профессор заупрямится, то в следующем году бюджет содержания лечебницы может быть урезан.

Ковач сперва негодовал, но уступил, впрочем пытаясь до последнего настаивать на своих условиях. С поручителя даже взяли расписку о неразглашении и настоятельно потребовали соблюсти все правила сохранения тайны болезни пациента, а если полученные сведения не смогут никак помочь следствию – уничтожить все копии документов.

Доступ к истории болезни еще облегчался тем, что у пациента не было родственников или друзей, имевших связи, кого-то, кто мог бы за него вступиться.

– Безусловно, пока мы не можем с достоверностью судить, насколько нам будет полезна эта информация и действительно ли существует угроза для государства, – сказал вслух, посмеиваясь, Моэску, разглядывая документы и обращаясь к невидимому собеседнику. – Но пока есть основания так полагать. Лучше проверить и жить дальше со спокойной совестью, чем упустить момент и потом быть разжалованным в рядовые чиновники и сосланным куда-нибудь в провинцию. Так что, любезный доктор, для общего блага будем надеяться, что мои опасения напрасны.

История болезни, заинтересовавшая поручителя, а затем и самого Моэску, касалась одного священника, в чьем распоряжении когда-то был церковный приход в деревне Пьетрари. В копиях, кроме самой истории болезни, нашлось судебное постановление и решение епархии об отстранении от служения за нарушение законов церкви и вероотступничество.

– Хм, – произнес Моэску задумчиво. – Еще один священник. Что ж, посмотрим.

Копии заметок доктора медицинских наук, профессора Иона Ковача

Г-н Павел Ботезату^[15] (прим.: какая печальная ирония!), 36 лет, священник (лишен сана, но настаивает на обращении «отец Павел»), уроженец местечка Л. До принудительного лечения в больнице имел приход в деревне Пьетрари, где довольно долго проповедовал.

Поступил в крайне тяжелом состоянии по решению местного суда. Обвинялся в злоупотреблении возложенных на него полномочий, организации религиозной секты, доктрина которой состояла в попирательстве православной церкви и поклонении сатане. Свою вину всячески отрицал.

По характеру – яркий холерик, легко возбудим. Несмотря на довольно субтильную внешность пациента, в состоянии припадка с ним не могли справиться три крепких санитара. Одержим идеей «великого человека», призванного ради «великой цели», о которой, как Ботезату сам выразился, ему поведал «голос».

В первую беседу проявил несдержанность, кричал, что за ним придут – и тогда мы узрим небывалую мощь. Пришлось ввести успокоительное и надеть смирительную рубашку. Велел тщательно за ним присматривать дежурной медсестре.

Утром сообщила, что пациент всю ночь молился, но как-то необычно. Упоминал не то князя, не то господаря, все просил подать особый знак. Твердил про пришествие и кровавые реки. Я ожидал, что при следующей встрече пациент начнет просить о смягчении его участи, о пересмотре дела, как это уже было, но заметил разительный контраст: Ботезату показал себя с лучшей стороны, был невероятно вежлив и предупредителен, даже не заикнулся о помиловании или несправедливости наказания. Не старался запутать меня или уйти от ответов. На все вопросы отвечал четко, почти не задумываясь. У пациента светлый ум, приятное, открытое лицо, когда он не впадает в буйство, но порой в его взгляде мелькает какой-то скрытый огонь.

* * *

Сегодня во время приема расспрашивал Ботезату в присутствии ассистента – молодого практиканта, который любезно согласился записывать весь наш разговор, чем значительно облегчил процесс общения с пациентом. Я смог полностью сосредоточиться на нем, не отвлекаясь на необходимое ведение документации.

Ботезату привели ко мне в кабинет, где он уже бывал один раз, но тогда вел себя куда более агрессивно. Беседа началась в обычной манере: поздоровался, расспросил о самочувствии. Пригласил занять кресло напротив. Он покосился на санитара, вставшего у двери, затем уселся и, сложил руки на груди.

П-р Ковач: – Вас что-то беспокоит? Можете рассказать?

П-т Ботезату (пожал плечами): – Довольно странный вопрос, профессор, учитывая, где мы находимся.

П-р К.: – Это не должно помешать вам быть откровенным со мной. Ради вашего же блага.

П-т Б.: – Только мы с вами поставлены несколько в разные условия. И я бы предпочел сам позаботиться о своем благе, но пока лишен этой возможности.

П-р К.: – Поделитесь, прошу вас. Вы можете быть совершенно свободным в суждениях.

(Ботезату прищурился и долго смотрел на профессора.)

П-т Б.: – В последний раз, когда это случилось, суд ограничил меня в передвижении, а моя родная церковь отреклась от меня, хотя я отдал ей не один десяток лет своего искреннего служения.

П-р К. (спокойным голосом, чтобы не рассердить пациента): – Но разве этому не было достаточно веской причины? Считаете, вас оклеветали? Или неправильно поняли?

П-т Б.: – Знаете, об одном и том же можно рассказать с совершенно разных позиций. Все зависит от того, на какой стороне вы находитесь и какую цель преследуете.

П-р К.: – Тогда поделитесь: какую преследовали вы?

(Ботезату выдержал паузу, откинув голову назад; рассмеялся.)

П-т Б.: – Послушайте, профессор. Перестаньте «ощупывать» меня со всех сторон как вашего больного. Попробуйте взглянуть на меня как на совершенно здорового человека. А то, боюсь, мы с вами далеко не продвинемся.

П-р К. (в том же добродушном тоне): – Увы, я просто обязан следовать определенным правилам. Так заведено. Но поверьте, что я очень хочу вам помочь.

П-т Б.: – Начнете обливать меня ледяной водой? Посадите в клетку? Примените ртуть или раскаленное железо? Это ведь тоже в правилах психиатрических больниц?

П-р К.: – В нашей лечебнице мы стараемся использовать более продвинутые методы. Если вы будете следовать установленному распорядку и выполнять мои рекомендации, лечение покажется вам отдыхом в санатории.

(При этих словах пациент разразился громким смехом и долго не мог остановиться.)

П-т Б.: – Знаете, я никогда не жаловался на свою жизнь. Я хотел стать священником с тех пор, как мне пришло видение в четырнадцать лет, и сделал все, чтобы этого добиться. Я верил в свое служение и в свою цель, жертвовал личными интересами ради блага других, как и положено хорошему священнику. Мы ведь с вами похожи во многом. Только вы носите белый халат, а я – рясу. Наша благая цель – спасать людей, возвращать их на путь истинный, давать нужный совет, когда они приходят, совершенно потерянные, не понимая, что делать дальше.

П-р К.: – Могли бы вы немного подробнее рассказать о своем видении? Что там было? Если помните?

П-т Б.: – Помню, словно это случилось вчера. Есть сны, которые быстро забываются и не имеют значения, но, увидев тот самый сон, я понял, что это мое призвание. Мне никогда не забыть огненный взгляд из бездны и голос, повелевший мне следовать за ним. Я был охвачен ужасом и трепетом, не смея пошевелиться или задать вопрос. Но голос велел мне отринуть любой страх и слушаться его во всем. Клянусь, до сих пор меня пронизывает дрожь... Будто сама судьба вела меня, устраняя все препятствия на пути. Я получил образование, которого у меня могло и не быть, получил в хорошем приходе паству, о которой можно только мечтать. И все это время мой кумир, мой небесный посланник – Красный Ангел – направлял меня.

П-р К.: – Позвольте задать вопрос. Почему вы решили, что этот ангел послан вам небесами? Разве вы не предположили, что это мог быть кто-то иной? Так сказать, с другой стороны.

П-т Б. (чуть презрительно): – Говорите прямо, не стесняйтесь. Вы имеете в виду, что вместо Божьей длани надо мной простерлась рука дьявола? Что меня ввели в искушение?

(Профессор развел руками.)

П-р К.: – Я не силен в теологии. Оставлю это преимущество вам. Я лишь смею предполагать, чтобы изыскать истину.

П-т Б.: – Полагаете, я настолько слеп, что не смог бы отличить беса от ангела? Неужели бы я не почувствовал злого коварства и желания соблазнить, сбить Божьего слугу с истинного пути?

П-р К.: – Простите мои подозрения, я всего лишь скромный врач. Не мне тягаться с вами в данных вопросах. Поэтому прошу объяснить мне: как вы убедились в этом? О чем вы с ангелом говорили?

П-т Б.: – Я не смею вдаваться в подробности, ибо это касается только моего Князя и меня.

(При этих словах профессор быстро посмотрел на пациента.)

П-р К.: – Погодите, уважаемый г-н Ботезату...

П-т Б.: – Прошу, обращайтесь ко мне «отец Павел». Вы ведь понимаете, что сана меня лишили незаконно?

П-р К.: – Безусловно... Что вы имеете в виду, когда говорите «мой Князь»? И тогда при чем тут ангел?

(Взгляд Ботезату снова проникся неистовством.)

П-т Б.: – Что же, я поясню, хотя за вашими вопросами мне видится плохо скрытое высокомерие. Не пытайтесь возражать, любезный профессор! Меня трудно обмануть – даже такому знатоку психиатрии, как вы. Однако я возьму на себя труд объяснить вам, что видится мне вполне естественными и понятными вещами. Но вы будто погрязли в своем грубом материализме, и оттого ваше духовное зрение ослабло, а может, никогда и не было достаточно сильным. Ангел, являвшийся мне в видениях, был посланником высочайшей воли. Он – мой наставник и проводник в мир, в котором я мечтал оказаться. Он велел мне собрать избранную паству для моего Князя, и я готов был служить. Знаете ли вы о скрытых текстах, которые не вошли в Библию? Знаете, что от нас утаивают множество веков, не желая, чтобы мы обрели собственную силу и власть? Красный Ангел возвестил, что грядет Князь, а перед этим будут дарованы знамения, которые я сам наблюдал воочию! Мои глаза не могли солгать мне, как и мой разум! О нет! Они всегда верно служили мне!

(Г-н Ботезату говорил все более возбужденно, и санитар у двери сделал нерешительный шаг вперед, но был остановлен едва заметным движением руки профессора.)

П-р К.: – Вам не о чем так волноваться, господин... хм... отец Павел... Прошу, чуть подробнее о знамениях. Какие из них вам удалось увидеть?

(Перед тем как ответить, пациент устремил взгляд вдаль, будто что-то увидел позади профессора, и застыл, не реагируя на вопросы, пока наконец не пришел в себя.)

П-т Б.: – О том, что сказано в Откровении Иоанна Богослова, – появлении Огненного Ангела и воскрешении мертвых. Но только это еще не все. Есть и другое, обнаруженное давным-давно в апокрифических текстах, но спрятанное от любопытных глаз, от нас с вами. Они скрывают... Они боятся... Боятся Его... Но Он придет... Нет, Он уже среди нас! И покарает всех, кто воспротивится Ему! Я знаю! Ангел возвестил мне!..

Запись сделана позднее мной (Ковач)

На этом пришлось закончить, так как у пациента начался тяжелейший припадок. Он вдруг кинулся на меня, молниеносно перелетев через стол. Санитар и ассистент опешили, но тут же бросились вперед, чтобы оттащить его. Нам втроем едва удалось удержать Ботезату, а на шум тут же поспешили еще двое санитаров. Вкололи больному сильнодействующее успокоительное. Мы все порядком устали, пока пытались утихомирить его. Бедный мальчик-практикант весь побелел от страха, но я поспешил поддержать его и заверить, что он превосходно справился.

Кажется, работа предстоит трудная.

* * *

Несмотря на то что наша последняя беседа завершилась, как говорится, «на повышенных тонах», мне удалось нащупать в поведении Ботезату кое-какие нюансы, которые помогут лучше раскрыть его сущность и заставить пациента довериться мне. Как бы я ни старался избегать провокационных вопросов, он, нарочно или инстинктивно, выводил меня на них. Возможно, стоит ему поддаться? Посмотрим тогда, что он скажет. С другой стороны, стало очевидным, что Ботезату легко раздражается, если чует хоть малейший намек на невежество или сомнение в его словах.

Удивительно, как в нем сочетаются эти стороны личности! Бо́льшую часть беседы пациент казался совершенно нормальным, пока мы не принялись развивать тему двух сущностей, которые для него являются главенствующими в собственной иерархии.

Красный Ангел и Князь...

Идея! Выдам Ботезату бумагу и мелки после приема препаратов. Кажется, он как-то упомянул, что неплохо рисует. Посмотрим, пожелает ли он запечатлеть своих кумиров на бумаге.

Еще я попробовал сделать краткий анализ рассказанного им, обобщить особые упоминания и фразы. Я выписал их в столбик, чтобы иметь под рукой так называемые «тезисы пациента»:

− видения на религиозной почве;

− создание опасной секты;

− Апокалипсис: кровавые реки, пришествие, воскрешение мертвых.

Итак, предварительно, наличие у Ботезату галлюцинаций, бреда, возбужденности, разговорчивости, перепадов настроения и чувства превосходства над другими наталкивает на мысль о параноидальном расстройстве и нарушении целостности личности. Пациент определенно религиозный фанатик, но крайне осторожный, как и большинство лидеров религиозных сект. Бесспорно, слепо убежден в своей правоте и не способен принять иную точку зрения. Он все понимает, ясно мыслит, разум его весьма высоко развит, однако больной подозрителен и враждебно воспринимает любую попытку переубедить его.

Подробно расспросил о возможных травмах и болезнях, но Ботезату утверждает, что всегда чувствовал себя превосходно и даже почти не болел простудой. А вот когда я задал вопрос о семье и близких, поспешил меня заверить, что никогда не страдал от их отсутствия. Как и было указано в его деле, Ботезату воспитывался в приюте, а затем некий благодетель похлопотал о его определении в семинарию. К делу были приложены все копии имевшихся документов из всех этих учреждений. Всюду только положительные отзывы: отличная учеба, примерное поведение. Ни разу не был замечен ни в чем недостойном. Конечно, до того, как организовал свою секту и отклонился от веры.

Значит, искать сведения нужно примерно с тех пор, как Ботезату начал свою деятельность в качестве священника в приходе Пьетрари, куда его назначили после самых благожелательных рекомендаций от архиерея. Что могло произойти со святым отцом, приспешником и ревнителем своей веры, раз он попрал все то, во что так верил?

Если ознакомиться с копиями показаний бывших последователей секты Красного Ангела, становится совершенно очевидным чье-то деструктивное воздействие на Ботезату. К несчастью, кроме него самого, пострадали и многие приверженцы секты.

Случаи самоубийства как желания доказать возможность воскрешения людей; «кровавое причастие» – своеобразная интерпретация церковных таинств; запугивание и преследование сомневающихся – вот неполный список того, что творилось в секте Красного Ангела.

Выдержки из некоторых показаний жителей деревни Пьетрари

Штефания Н., 27 лет

«Отец Павел сперва нам всем очень понравился. Он был внимателен к каждому, спрашивал, бедствуем ли мы и есть ли у нас еще какие-то заботы, старался помочь всем, кто к нему обращался. До него в приходе был отец Марк, который обходился с прихожанами строго, был очень суров и даже груб, всячески стращал нас Страшным судом. Мы боялись его как огня! После него отец Павел показался истинным “агнцем Божиим”. К нему народ валом шел на проповеди, даже напоминать не надо было.

Как-то один мужик напился и спалил скирду сена в церковном дворе. После исповеди убивался и плакал, пообещав никогда больше не пить. И правда за ум взялся. Рассказывал, что отец Павел так смотрел – будто в душу заглядывал, а сам говорил тихо и спокойно. Через него сам Бог говорил, истинно! Вот люди ему и доверились – все как на духу рассказывали. Не опасались, ничего не утаивали и шли легко на исповедь, даже с огромной охотой.

На одной проповеди отец Павел, как обычно, выбрал какой-то отрывок из Писания и разбирал его, а мы слушали. Тут он заговорил о чаше с кровью и о вкушении... Не помню точно. Сами мы почти не умеем читать и всегда полагаемся на священника. Так жили и наши предки. Отец Марк считал, что перед причастием обязательно следовало исповедоваться, и был весьма строг в этом. А тут отец Павел заговорил о том, что можно единожды совершить особое причастие и войти в благодать, навечно получив прощение и принятие Бога. Мы так это поняли. Это было как-то чудно́, но мы доверяли ему.

Отец Павел говорил, что есть избранные, которые спасутся, если вкусят кровь и плоть, но особым образом. Это одна из великих тайн, которую он пришел открыть нам, ибо мы и есть избранные. Он сказал, что есть возможность жить вечно. Надо лишь вкушать кровь... Мне уже тогда стало не по себе, но я ходила и слушала отца Павла, потому что он казался настоящим спасителем...»

Иван Ч., 19 лет

«В первый раз я вкусил кровь ягненка. Отец Павел сказал, что нужно привыкнуть ко вкусу. Я ужасно боялся, и мне было противно, но я пил, потому что так он сказал. Вся моя семья ходила на эти проповеди, и мы верили, что таким образом спасемся. Отец Павел говорил, что это тайна и что вся остальная церковь скрывает от нас истину. Но после трех знамений явится Князь Жизни – так он называл того, через кого нам будет послано спасение. Мы обретем новую жизнь и никогда не умрем. Но пока нужно хранить тайну и готовиться к пришествию Князя. Одно знамение уже было явлено. Отец Павел сказал, что с неба упала большая огненная звезда. Она оставила след в небесной тверди и начертала лик Князя. Мы не могли видеть его, так как еще слепы, но скоро мы прозреем. И мы ждали, пока это произойдет...»

Ион Д., 42 года

«Я очень гордился тем, что отец Павел среди прочих взял меня в верные служители церкви. Он пообещал нам, что вечная жизнь начнется уже на земле, но мы должны верить ему и делать все, что он скажет. Отец Павел рассказал, что есть несколько ступеней посвящения – и на последней из них нам будет позволено лицезреть Князя Жизни. К этому времени для нас все изменится, и мы больше не будем прежними слабыми людьми. Для нас не будет болезней и старости, потому что Князь дарует жизнь вечную прямо тут, среди людей, и не надо ждать Царствия Небесного.

Меня очень обрадовало, что можно будет превозмочь старость и всякий недуг, потому что в тот момент я был сильно болен и боялся смерти. Поэтому я делал все, что говорил отец Павел. На первой ступени мы пили кровь ягненка. Кого-то тошнило, но отец Павел сказал, что так мы смиряем свою слабую плоть и готовимся к следующей ступени. Он ждал второго знамения, когда можно будет готовиться к перерождению, и мы тоже ждали этого с нетерпением. Отец Павел хвалил меня и пообещал, что я стану одним из его жрецов. Я и не надеялся на такую милость, но он сказал, что у меня крепкий дух и чтобы я ничего не опасался...»

Мария Ш., 28 лет

«Отец Павел отобрал из каждой семьи по человеку, а потом из них оставил восьмерых, которые должны были стать наследниками его воли. Среди них была и я. В назначенное время – это была поздняя ночь – мы собрались в церковном амбаре. Там все уже приготовили к нашему приходу. Отец Павел встретил нас на пороге и спросил, насколько крепка наша вера и как далеко мы готовы зайти ради вечной жизни и возможности приблизиться к Князю. Мы должны были принести клятву верности и принять любой путь, даже если он покажется нам страшным или опасным. Все переглянулись. Я видела, что многие боятся, да и сама боялась, но потом мы собрались с духом, и каждый дал свою клятву.

Войдя в амбар, мы увидели большой круг из горящих свечей, внутри которого стоял открытый гроб. Отец Павел показал на него и произнес: “Вот вам второе знамение. Князь посылает своих верных слуг, чтобы они передали нам его силу”. Я подошла ближе и с ужасом узнала в покойнике одного колдуна, который умер не так давно. Но он выглядел как живой. На щеках горел румянец, а губы были красные.

Я отшатнулась от гроба, все во мне так и заходило ходуном, я чуть с ног не свалилась, но отец Павел встал рядом, посмотрел мне прямо в глаза и напомнил о моей клятве и о силе духа, которая сейчас проверялась. Он сказал, что мы должны позволить ему поставить себе метку. В это время страшный колдун открыл глаза и свирепо на меня уставился. Я оцепенела от страха и не могла пошевелиться, и тогда отец Павел взял мою руку и поднес ее к губам старого колдуна. Тот схватил ее, впился зубами и принялся пить мою кровь!

Не знаю, как я это вынесла... Мерзкий колдун намертво присосался к моей руке, а я все это время смотрела, как он держит ее холодными пальцами с грязными когтями, и вся покрывалась по́том.

Правда, отец Павел не позволил ему пить много, иначе яда в слюне не хватит на остальных... Потом все посвященные подходили к гробу и давали себя укусить... Я не помню, как потом добралась домой... Хотелось плакать. Наши предки всегда боролись с ожившими колдунами и упырями... но ведь отец Павел знает об этом и все же поступил так с нами. Разве он не желает нам блага?»

Думитру В., 34 года

«Мы готовились, чтобы стать посвященными. Отец Павел объяснил, что с помощью ожившего колдуна мы изменимся сами и сможем менять кого захотим. Нужно было пройти три ночи посвящения, потому что яда колдуна всем досталось понемногу и превращение не могло наступить сразу. Мы должны были хранить все в тайне, и тогда благодать Князя снизойдет на нас. Мы верили отцу Павлу. Он предупреждал, что новая жизнь потребует отречения от всего, что нас связывало с прежним миром, и что найдутся те, кто станет переубеждать нас. Но таких нельзя слушать, ибо они слепы и не понимают истинного предназначения. Отец Павел так убедительно говорил, что мы готовы были пойти за ним куда угодно...»

Василе П., 36 лет

«После первой ночи посвящения я начал видеть странные сны. Не могу подобрать слов, чтобы описать то, что видел. Это было очень страшно. Приснилось, что я умер, Бог проклял меня и я оказался в аду с демонами и прочей нечистью. Отец Павел сказал, что меня запугивают другие силы, чтобы я свернул с назначенного пути, но мне нечего бояться и надо пройти все до конца. А потом выяснилось, что умерла одна из укушенных женщин. У нее пошла кровь из горла и глаз, и она упала прямо на улице. Женщину подняли и увидели на ее руке след от зубов.

Все, кто не знал о посвящении, стали кричать, что пробудился стригой и надо его найти, чтобы обезвредить. Кто-то тут же вспомнил, что не так давно похоронили колдуна. Мол, его следует откопать и вонзить кол в сердце. Отец Павел принялся всех успокаивать, но сестра погибшей не стала слушать. Она заявила, что ей давно не нравится то, что происходит в деревне. Сказала, что так этого не оставит. Этой же ночью женщина пропала. Никто ее больше не видел. Но благодаря этому пошли слухи, люди стали сомневаться все больше.

Один из посвященных не выдержал и признался своему отцу. Тогда несколько людей сговорились и тайно отправились к местному чиновнику, чтобы сообщить о происходящем, а тот уже написал в Бухарест. Когда из города прибыли судья с жандармами и поверенный от церкви, оставалась одна ночь для нашего посвящения. Отца Павла арестовали, но трудно было доказать, что колдун кусал нас, так как его тела не нашли, хотя мы все в итоге признались.

Власти и церковь сочли, что отец Павел хотел организовать свое богохульное служение и использовал разные способы обмана, чтобы внушить нам мысли о вечной жизни. Никто не поверил, что колдун мог воскреснуть. Сказали, что это был обычный человек, актер, нанятый, чтобы усилить впечатление и заставить нас делать то, чего хочет отец Павел. Вместе с ним арестовали более тридцати человек, но всех потом отпустили. Не было доказано, что мы причастны к его делам. Господин следователь сказал мне, что нас всех обманули и что отец Павел – сумасшедший...

Не могу выразить, что я испытал. Страх, отвращение, но и радость, что все это закончилось, потому что в глубине души меня не оставляла мысль, что мы делаем что-то ужасное...»

* * *

Продолжение записей профессора Ковача

Ботезату необычайно покорен и тих. Целыми днями рисует и что-то пишет. Исписал целую стопку бумаги, но пока не показывает. Похоже, это приносит ему огромное удовольствие. Я велел хорошенько следить за ним: уверен, наш святой отец что-то замыслил. Хотя с него взял обещание: стоит ему выкинуть какой-нибудь фокус, у него немедленно заберут мелки и бумагу. А при повторении инцидента – посадят в карцер, чего, конечно, совсем бы не хотелось. Полагаю, Ботезату и сам это понимает. Хотя для человека, наделенного определенными властью и положением среди своей паствы, убежденного в некой мессианской идее, выглядит чересчур смирившимся. Но, видно, он взвесил некоторые решения и понял, что сейчас ему будет удобнее проявить смирение, ведь буйство ничем хорошим не закончится.

Время от времени я беседую с пациентом. Каждый раз меня поражает глубина его знаний, начитанность, недюжинный ум. Но отчего такие способности он решил употребить во зло? Как бы хотелось вернуть Ботезату незамутненный разум, но, к несчастью, это уже невозможно. Не желал бы подписать собственной рукой распоряжение о том, чтобы подвергнуть его лоботомии: для него это подобно смертному приговору. Надеюсь, лечение даст свои результаты.

Кто знает, быть может, когда-нибудь больной вернется к обычной жизни. Хотя и в это верится с трудом.

* * *

Посетил Ботезату. Все стены он завесил своими рисунками. Надо признать, он прекрасный художник. Многие рисунки могли бы занять достойное место на какой-нибудь выставке. Они полны глубокого внутреннего страдания и надежды обрести понимание у зрителя. Темные, надломленные фигуры, пылающий пронзительный взгляд, скрюченные пальцы рук, как бы в сильнейшем нервном напряжении. Похожи на безумных людей, одержимых манией величия. Впрочем, было несколько картин, вызвавших еще более пристальное внимание.

Все они изображали одно и то же существо, так как я не могу назвать его человеком. Это скорее адский демон или дух, объятый огнем. Ботезату, несомненно, превосходно его изобразил. Я бы осмелился даже назвать это творением гения, хотя и невероятно пугающим. Уверен, стоит кому-то увидеть взгляд этого демона, пусть даже нарисованного, – и его никогда не забыть, настолько он проникает в душу. Даже я, понимая обстоятельства, привыкший к разным проявлениям безумия, несколько опешил, хотя постарался не выдать этого. Ботезату внимательно следил за моей реакцией и немедленно спросил, какими я нахожу его работы. Я ответил чистосердечно, что работы превосходны и что я доволен его поведением, поэтому ему принесут еще мелки и бумагу.

– Расскажите немного о своих рисунках, – попросил я.

Ботезату устремил на меня тяжелый взгляд:

– Знаете, профессор, мне показалось, что я достаточно выразил все, что думаю, в этих образах. А вы должны быть достаточно проницательным, чтобы их понять.

Я согласился с его суждением, но заметил, что услышать дополнение из его уст также весьма интересно. Ботезату проворчал, что я снова вижу в нем лишь пациента психиатрической больницы, а не простого человека.

– Но вы и не простой человек, – возразил я с жаром. – Не думаю, что простым людям под силу сделать то, что удалось вам.

Эта фраза могла быть им истолкована превратно и вызвать приступ ярости, но, к счастью, вышло наоборот, и он расплылся в улыбке.

– Благодарю за комплимент, профессор Ковач, – произнес Ботезату чуть горделиво. – Мне лестно слышать от вас подобное.

С этими словами он отвернулся, посвистывая, и уселся за стол, чтобы продолжить писать. Я не стал его тревожить и удалился.

Нет, все-таки! Какое удивительное сочетание простоты и высокомерия! Так как Ботезату не ответил, что за демон изображен на рисунках, я предположил, что речь как раз о Красном Ангеле – адском вестнике, направившем Ботезату на еретический путь. Но в таком случае где же пресловутый Князь Жизни? В следующий раз обязательно спрошу. Судя по благоговению, с которым пациент отзывается о нем, это также неординарная сущность, хотя пока не могу твердо судить, подразумевается ли человек или нечто потустороннее.

Подождем.

* * *

Видно, я допустил оплошность, позволив Ботезату вообразить, что хоть малейшим образом признаю его необычность. Также я зря согласился смягчить режим, разрешив пациенту писать и рисовать. Я полагал, что преобладающая часть его сознания все же рациональна.

На рассвете меня разбудили: наш святой отец пытался покончить с собой. Я быстро оделся и поспешил к нему. Ботезату уже привязали к кровати, и глаза его, полные ненависти, метали молнии.

– Скажите им, – закричал он, – что я не такой идиот! Я не собирался умирать! О нет! Не дождетесь. Не таков Павел Ботезату! Вы еще узрите мою мощь и пожалеете, что отнеслись с подобным неуважением к посланнику Князя!

Я приблизился почти вплотную к его постели и постарался, чтобы мои слова утихомирили больного. Хотя ему уже ввели дозу успокоительного, оно действовало медленнее, чем ожидалось.

– Но позвольте узнать: зачем тогда вы вскрыли вены? Довольно странный поступок для человека, утверждающего, что он хочет жить.

– Конечно хочу! – снова крикнул он сердито. – Но скажите, профессор: мог ли я закончить свою работу, если вы обманули меня? Что мне оставалось делать?

– Простите, но в чем же состоит мой обман? – искренне недоумевал я.

Он яростно засопел и заскрежетал зубами.

– Вы обещали дать мне новые мелки. Я ждал до вечера, но обо мне забыли. Но вы не понимаете! Я должен был закончить! Должен был! Иначе это оскорбит его!

Я начал кое-что понимать.

– Ах, что же вы не позвали кого-нибудь? Ведь я и правда распорядился. Но вы поторопились. Неужели вы решили умереть только потому, что уставшие за день санитар или медсестра не принесли вам мелки?

– Вы так и не поняли меня, профессор! – Ботезату гневно прищурился. – Я не собирался умирать – лишь хотел закончить рисунок. И использовал свою кровь, чтобы сделать это, ибо не мог ждать.

Теперь мне стало ясно. Я вздохнул, не желая его разозлить еще больше, и произнес:

– Я лишь беспокоюсь о вашем здоровье. Ведь вы могли не рассчитать и потерять больше крови, чем допустимо в таких случаях для сохранения жизни.

– Это неважно, – отрезал он. – Скоро Князь найдет меня по оставленным знакам. Красный Ангел являлся мне и пообещал, что придет за мной, чтобы призвать в свои служители.

– Замечательно, – сказал я. – Быть может, нам даже удастся с ним побеседовать? Вы не возражаете?

Ботезату с холодным презрением покосился на меня.

– Он не станет говорить с вами. Вы ему неинтересны.

Я улыбнулся.

– Жаль это слышать, – произнес я как можно учтивее. – Но вы сказали, что использовали свою кровь, чтобы завершить рисунок, – это так?

Ботезату мрачно сверкнул глазами.

– Я почти закончил его, но ворвались два здоровенных варвара и бесцеремонно скрутили меня, не дав завершить начатое. Такое обращение с нормальными людьми просто недопустимо.

– Вы уж простите их. Эти варвары думали, что спасают вам жизнь. С вашего позволения, я бы взглянул на рисунок. Я ведь говорил, что вы превосходный художник, а я теперь, так сказать, ваш поклонник.

Ботезату недовольно что-то проворчал себе под нос, но, видно, моя фраза ему понравилась – он снисходительно кивнул куда-то в угол.

Я посмотрел туда, куда он показывал. Сначала не заметил каких-либо изменений, но потом мой взор сместился правее – в затемненный угол, где была небольшая ниша. На стене был запечатлен мужской портрет в полный рост. Меня поразили многообразие деталей и их тщательная проработка, я даже не смог охватить их взглядом за один раз. В основном преобладали черный, красный и белый цвета, что придавало портрету драматичную выразительность. Чем больше я всматривался в суровые, но не лишенные некой привлекательности черты, тем больше испытывал странную тревогу, совсем мне не свойственную.

Весь облик мужчины говорил о непоколебимости, властности и жестокости, длинные волосы обрамляли хищное лицо с острыми скулами. Взгляд пронзал, от него трудно было оторваться, и при этом он внушал страх. Я потерял счет времени, глядя на портрет, написанный с невообразимым мастерством. Казалось, незнакомец вот-вот обретет естественные краски, живой объем и шагнет навстречу.

– Что скажете, профессор? – донесся до меня голос Ботезату. Судя по его самодовольному тону, он понял, что рисунок меня впечатлил. Но я признал, что так оно и есть, и он продолжил: – Вы удостоились особой чести. Но, боюсь, я изобразил не весь портрет целиком по известной вам досадной причине: мне не позволили окончить его. Вы чувствуете особый трепет? Вас переполняет желание поклониться ему?

– Вы – большой мастер, – признал я. – Не каждый художник сумеет столь тонко передать настроение и душу изображаемого. Но вам удалось. И безусловно, я с нетерпением буду ждать завершения портрета. Вам обязательно выдадут мелки. А вы, в свою очередь, пообещайте, что не станете делать то, из-за чего вас вынуждены были приковать к постели. Мы ведь можем договориться, как разумные люди?

Я отошел от ниши с портретом и вернулся к изголовью постели Ботезату. Он не спускал с меня глаз, о чем-то раздумывая, и наконец ответил:

– Вам понравится, когда я закончу. Мне бы хотелось продолжить сегодня, если не возражаете. Это все, чего я прошу.

Я сделал вид, что нисколько не возражаю.

– Ваши способности достойны внимания. Расскажите чуть подробнее: как вы писали портрет? Если я верно понял, вы ждете пришествия того, кто там изображен, так?

На лице Ботезату отобразилась ленивая скука.

– Ну же, профессор, проявите больше уважения и понимания. Если я не встречал его в жизни, это не значит, что его не было. Но есть и другой способ.

– Предположу, что вас посещали видения. Это так?

Внезапно он сделался отстраненным и приобрел равнодушный вид. Как я ни старался разговорить Ботезату, он упрямо молчал, а потом и вовсе впал в прострацию.

Я велел присматривать за ним и положить на стол несколько коробок со злосчастными мелками. Мне стало интересно, что Ботезату вздумает еще нарисовать. Его случай наверняка вызовет любопытство моих коллег. На следующей неделе прибудет экспертная комиссия. Несомненно, их будет чем удивить...

* * *

Пристав устало выдохнул и отложил бумаги. Оставалось прочесть еще немного, но ему хотелось передохнуть. И так голова шла кругом. Его настораживало, что этот сумасшедший священник зачем-то устроил странный спектакль с привлечением колдуна для своих последователей. Тот факт, что он заставлял их участвовать в отвратительных ритуалах, лишь убеждает в его безумии. Конечно, ни о каком воскрешении речи идти не могло. Да и труп колдуна не был найден. К счастью, у несчастных людей хватило ума привлечь жандармерию. Жаль, что не обошлось без жертв, но их могло быть гораздо больше, доверься они окончательно безумцу, облаченному в рясу.

Но что объединяло эти разные случаи, имеющие место в деревне Пьетрари и здесь? Все происшествия так или иначе связаны с суеверными страхами или верой в потустороннее. Жители деревень боялись выходцев с того света. Тех, кто пробудился из мертвых и вернулся к живым, чтобы пить их кровь. Моэску ни на секунду не усомнился, что это какой-то большой коварный замысел. И теперь у него было имя главного подозреваемого. Точнее – два. Несомненно, это главные зачинщики беспорядков. Бывший священник Ботезату называл их Князем и Ангелом. Но кто скрывается за этими личинами, спрятанными во мраке незнания? Безусловно, это властолюбивые люди, обладающие определенным влиянием. Должно быть, есть какая-то главная секта, которой они руководят.

Но где они скрывались раньше? И почему появились сейчас? Становилось очевидно, что эта зараза распространялась потихоньку и свое начало взяла в этих окрестностях.

Обдумав некоторые детали, пристав продолжил писать отчет. Его нужно было срочно отправить в столицу. Заодно он запросит некоторые дополнительные документы и исторические сведения, которые могут пролить свет на это темное дело.

Тут явно какой-то заговор.

И Моэску решил, что непременно выйдет на этих мятежников, избравших путь предательства, когда стране так нужно единство.

Глава 15. Постыдные тайны

В темноте слышалось учащенное дыхание, отражавшееся тихим эхом от каменных сводов.

Там кому-то было очень страшно. Вместе с прерывистым дыханием иногда с невидимых губ срывался полузадушенный всхлип, будто кто-то изо всех сил сдерживал слезы.

Елена поняла вдруг, что это не кто-то другой, а она сама.

Она медленно пробиралась вперед, опираясь дрожащими пальцами на влажные от сырости камни. Она не помнила, почему очутилась здесь: в голове расползался туман забвения. Она поняла, что внезапно оказалась в этой промозглой тьме, но не знала, как пришла сюда и что случилось до этого.

Холодный длинный коридор вывел Елену на пустынную площадку крепостной стены. Ветер здесь казался особенно сильным и беспощадным. Он порывисто налетал на крепость, точно немедленно желал разрушить ее. Елена неторопливо пошла по площадке. Кругом не было ни души. Какая-то настойчивая мысль привела ее сюда. Девушка напрягла память, хотя ей было невдомек, что она ищет здесь.

Подойдя к бойнице, Елена устремила взгляд в бездонную черную пустоту. Где-то там шумела вода. Ее равномерный бег должен был успокоить, но отчего-то стало не по себе. И пока Елена слушала песню реки, у нее мелькнула мысль: она кого-то ждала...

И как только так подумала, ее одолело сильнейшее волнение, граничащее со страхом или безумием.

Тот, кого Елена ждала, причинит ей боль.

Такие сны становились обыденными, и это пугало не меньше, чем то, что ей приходилось переживать в видениях. Елена боялась ложиться в постель и раз за разом погружаться в дикий водоворот страшных снов, где переставала быть собой, отрешалась от привычной жизни и становилась кем-то еще. Она оказывалась в чужих телах мужчин и женщин, проживая яркий эпизод из их жизни, зачастую – тот, который вел к неизбежной гибели. Кровавые расправы, страшные смерти, жуткие казни преследовали Елену с недавних пор все чаще. Люди, которых она не узнавала сперва, спустя несколько мгновений казались ей уже смутно знакомыми. Но вместе с тем осознанно ей ни разу не удалось никого вспомнить – и это сводило с ума.

Состояние ухудшилось после того вечера, когда ее болезнь внезапно явила то, что Елена так усиленно скрывала. Теперь для нее все было потеряно. Приступы вернулись с удвоенной силой, и безумие больше не оставит ее. Но не меньше Елена страдала от того, что на нее смотрели с изрядной долей жалости, словно с бедняжкой покончено навсегда и нет никакой надежды на исцеление.

Из последних сил приходилось делать вид, что ее ничего не тревожит, хотя давалось это с непосильным трудом. Сначала Елена тихо плакала в своей комнате, стараясь, чтобы ее никто не услышал, потом усилием воли заставляла себя успокоиться и, когда выходила к завтраку, непринужденно улыбалась.

Глядя на приветливые лица друзей и близких, Елена думала: быть может, и они притворяются? Что способен скрывать человек за маской благодушия и радостной беззаботности? Какие раны подтачивают его сердце?

Правда, тайны были не только у нее. Кристина – веселая и кокетливая болтушка – понемногу менялась на глазах. Порой она становилась излишне задумчивой, что совсем не соответствовало ее врожденному темпераменту. Черты лица заострились, стали жестче, а в облике появилось затаенное сладострастие. Кристине тоже снились странные сны, которые она сперва стыдливо отвергала, но потом стала ждать с нетерпением.

Как-то ночью Анике пришлось пройти мимо комнат, в которых расположились Кристина и Адриан. Их спальни находились по соседству, а Аника спешила к своей хозяйке, у которой разболелась голова, и несла ей ромашковый чай. Но внезапно приглушенные звуки привлекли ее внимание. Непроизвольно она замерла, прислушиваясь. И медленно, на цыпочках, приблизилась к двери спальни Кристины.

Аника тут же различила шепот: говорили двое, женщина и мужчина. Их разговор становился все более возбужденным, нервным. Вот женский голос умоляет, просит... Потом – сдавленные вздохи, все более громкие и протяжные. Мужчину уже не было слышно, но Аника была уверена, что он оставался там по-прежнему.

Кристина стонала все громче. Судя по всему, она сдерживалась изо всех сил, потому что иногда среди приглушенных звуков раздавались вскрики... и снова мольба...

Потрясенная Аника почувствовала, как ладони становятся влажными и слабыми, и крепче сжала поднос, чтобы не уронить его. Она так же медленно и аккуратно отошла от двери, боясь, что скрипнет предательская половица под ногами, но ей удалось остаться незамеченной.

Женские стоны затихали, и горничная скорее поспешила прочь. Сначала она хотела рассказать о том, что подслушала случайно, но, увидев уставшее лицо Елены, смолчала.

Но спустя несколько дней сама Елена убедилась, что в доме происходят необъяснимые перемены, которые она чувствовала давно, но больше связывала с собственным состоянием.

Она сидела у камина поздним вечером, желая немного почитать и отвлечься от неприятных дум. Последнее время отношения между ней, Петру и Милицей становились все более натянутыми. Жених чересчур старался опекать ее, не позволяя покидать поместье, а его мать все чаще напоминала о необходимости полного врачебного обследования.

Чтобы успокоить ее, да и себя, Елена дала на это согласие. Теперь они ждали ответное письмо, в котором будет назначено время для проведения необходимых процедур. Петру радовался, что строительство церкви теперь идет без осложнений, а Елена с затаенной тоской размышляла, что, если тяготы ее станут совсем непереносимыми для новой семьи, она так и не войдет в эту церковь в качестве невесты.

Ее размышления были прерваны легким прикосновением к плечам и шее. Она вздрогнула и подняла голову: над ней, улыбаясь во весь рот, стояла Кристина. Что-то в ее улыбке не понравилось Елене, но она натянуто рассмеялась.

– Я не слышала, как ты вошла, – призналась она.

– Испугалась? – с некоторым вызовом спросила Кристина и склонилась еще ниже. Ее дыхание коснулось обнаженной кожи Елены. Та растерялась и замерла, не зная, как поступить. – Что читаешь?

Кристина сделала вид, что смотрит на книгу, хотя голова ее застыла над полуобнаженным плечом. Елена ощущала прерывистое дыхание, становившееся все более тяжелым, и услышала протяжный тихий стон, который несколько напугал ее. Она сделала усилие и повернулась к Кристине, немедленно столкнувшись с ее взглядом, поразившим Елену. В нем светились предвкушение наслаждения и плохо скрытая жажда. Губы были ярко-красными и влажно блестели в свете огня. Елена едва сдержалась, чтобы не оттолкнуть Кристину, аккуратно отодвинулась и перевернула книгу обложкой вверх, чтобы показать.

– Стихи? – Кристина сморщила носик. – Ах, какая скука. Тебе не нравятся любовные романы, дорогая? Я могла бы тебе подсказать пару прекрасных романов, которые заставят тебя позабыть о времени. Конечно, скоро ты выйдешь замуж. Надеюсь, Петру будет хорошим мужем и сделает тебя счастливой.

– Я тоже на это надеюсь, благодарю! – Елена снова натянуто улыбнулась. Происходящее настораживало ее.

Кристина подалась вперед.

– От тебя так чудесно пахнет, дорогая: нежно и сладко. Когда Петру заключит тебя в объятия, уверена, что он скажет именно это. Как прекрасна любовь... Тебе непременно понравится!

Ее губы скользнули по шее Елены. Не выдержав, она вскочила и отошла на несколько шагов назад.

– Благодарю, Кристина, – сухо сказала она. – Я хотела бы остаться одна, если не возражаешь.

Но, к ее удивлению, девушка звонко рассмеялась.

– Одна? Снова одна? Что с тобой, моя бедная маленькая подруга? Ты так настойчиво отвергаешь мир вокруг, а ведь он может любить тебя. Но ты не позволяешь. Почему?

Елена вздохнула, крепче сжимая книгу в руках, и отвернулась, глядя на танцующий огонь. Кристина немедленно оказалась за ее спиной, и Елена, не ожидая этого, медленно попятилась в угол.

– Чего ты хочешь? – чуть испуганно спросила она.

Послышался короткий смешок.

– Всего лишь чтобы ты поняла, что я желаю тебе добра. Ты такая тихая, потерянная, словно раненая пташка. Иди ко мне, я обниму тебя. Мне так не хочется, чтобы ты страдала! Ну же!

Елена коснулась спиной стены. Она лихорадочно соображала: что ей делать? Ситуация была настолько нелепая... Ей не хотелось обидеть Кристину, но та вела себя столь странно, что это вызывало беспокойство.

Кристина протянула навстречу ей руки. Красные губы растянулись в гротескной улыбке, и между ними показались белые заостренные зубы. Взгляд неожиданно стал цепким, и Елена с неким ужасом поняла, что не может пошевелиться. Тело словно застыло против ее воли. Ничего кругом не существовало, кроме бездонных голубых глаз с расширившимися черными зрачками.

Так замирает парализованная жертва перед хищником, смиренно и покорно, теряясь от страха и невозможности сопротивляться.

Она едва дышала, наблюдая, как Кристина приближается к ней.

– Я вижу в тебе скрытый огонь. Ты как шкатулка с тайником, и я хочу открыть ее и посмотреть, что там спрятано. Ты боишься своей болезни? Напрасно! Не представляешь, как ты удивила меня тогда. Я надевала маску и пыталась увидеть то, что увидела ты, но тебе явно дано больше. Расскажи мне. Откройся!

– Во мне нет ничего особенного, как и в моей жизни, – с трудом прошептала Елена, широко открыв глаза. – Ты заблуждаешься насчет меня.

Кристина издала гортанный смешок.

– Сейчас и проверим... Я хочу, чтобы ты стала сильной. Я покажу как.

Ее губы замерли у шеи Елены, а потом медленно раскрылись, и острые зубы коснулись кожи.

В этот же миг окна распахнулись с ужасающим громким треском. Сильный порыв ветра погасил огонь в камине, швырнул столовый сервиз на пол. Раздался громкий свирепый вопль, мелькнула стремительная тень. Кристина отпрянула с негодующим криком и исчезла, точно ее здесь не было. Все это произошло так быстро, что Елена очнулась в темноте, удерживая на расстоянии тяжелые гардины, которые трепетали перед ней. Ветер пронесся по комнате оглушительным шквалом, а затем резко стих.

Послышались поспешные шаги, и двери распахнулись: на пороге стояла Милица, а позади нее – тетя София. Они с недоумением осмотрели комнату и обнаружили замершую в углу Елену.

– Дитя мое! – воскликнула тетя София. – Что стряслось?

Елена ответила не сразу: ее била сильная дрожь.

– Ветер... Ветер открыл окна...

– Как странно. – Милица растерянно переглянулась с тетей Софией. – Мы как раз возвращались с прогулки, но погода сегодня совершенно чудесная, теплая и очень спокойная.

– Уверяю вас, так и случилось. Тут была Кристина. Она тоже видела.

Тетя София взглянула на нее со странным выражением.

– Дорогая, здесь ее нет. Кристина отправлялась спать перед нашим уходом.

Елена не знала, что ответить. Ей хотелось поскорее уйти в свою комнату, чтобы избежать вопросов, на которые она не могла или не хотела отвечать.

Она могла поклясться, что Кристина была здесь!

До того мгновения, как ветер распахнул окна.

Так или иначе, больше невозможно было избежать нарастающего подобно лавине напряжения. Оно не желало стихать, грозя принести беды и несчастья. В воздухе будто висели невысказанные фразы, обиды и страх. В деревне пропадали люди, нападения диких зверей стали чуть ли не ежедневными. Люди боялись выходить из домов даже днем, не говоря уже о времени, когда солнце скрывалось за горизонтом.

Петру с раздражением говорил, что попытки властей навести порядок терпят катастрофу. Арестовали еще несколько жителей деревни по подозрению в осквернении могил. Моэску поделился с ним, что вскоре не останется местных: они либо погибнут от своей глупости, либо будут сидеть за решеткой, пока не признаются в злодеяниях.

– Я не понимаю этих людей, – возмущенно говорил Петру. – Правительство желает им помочь, но они не идут на уступки. И наверняка многие покрывают настоящих преступников. Теперь господин Моэску убежден, что за беспорядками и этими нелепыми инсценировками с потусторонним прячется серьезный заговор.

Обитатели поместья и гости расположились на террасе, чтобы отобедать. Стоял погожий солнечный день, успокаивающе и тихо звенели хрусталь и фарфор, шуршали ветви деревьев, нависающие над террасой, но тем не менее никак не удавалось отделаться от тревожного чувства. Елена больше молчала, рассеянно слушая беседу.

Она с волнением вспоминала последнюю встречу с Кристиной сегодня утром. Та прошла мимо, будто ничего не произошло, приветливо кивнув ей, и даже предложила прогулку в саду, несмотря на накрапывающий дождь, а ближе к полудню, когда погода прояснилась, отказалась, сославшись на головную боль, и отправилась к себе. Влад тоже не пожелал присоединиться к ним, что, правда, случалось довольно часто. И все уже привыкли к этому. Елене хотелось увидеть его, поговорить, но затем она убеждала себя, что лучше этого не делать. Странное притяжение могло перерасти в нечто большее, чему Елена не могла позволить случиться. К тому же после припадка ей было невыносимо стыдно. В девушке зародилась уверенность, что это оттолкнуло Влада от нее, а сама она не желала быть в тягость.

Однако ее припадок произвел странное впечатление на Кристину. Если это было не видение и не очередное проявление безумия, девушка проявила особый интерес к Елене именно после того досадного случая.

Что это было? К чему такие игры? А что, если тот вечер у камина все же лишь привиделся Елене? Ведь даже из слуг никто не видел, чтобы Кристина выходила из своей комнаты. Не говоря уже о том, что в тот вечер стояла безветренная погода.

Как же ужасно она себя чувствовала...

Внезапно Елена ощутила, как на ее дрожащую руку, которую она держала на своем колене, легла ладонь тети Софии, успокаивая. Елена перевела взгляд вниз и увидела, что сильно расцарапала кожу ногтями, даже не заметив как. Тетя София покачала головой, не произнеся ни слова, но в ее глазах читалось невыносимое страдание.

– Все хорошо, тетя, – шепнула Елена ей. – Пожалуйста, ничего не говорите.

К счастью, никто ничего не заметил, потому что в этот миг Петру, Милица и Адриан вели оживленную беседу касательно происходящего в деревне.

– То есть ты даже не допускаешь мысли, что за этим может скрываться нечто зловещее? – спросил Адриан.

– Конечно нет! – воскликнул Петру. – И я поражаюсь, что в это верят другие.

Адриан усмехнулся и понимающе кивнул.

– Это так, но вспомни, что детьми мы были склонны верить в сказки наших нянюшек. Сколько себя помню, во всех окрестных деревнях время от времени случались эти истории. В газете как-то писали про один неприятный инцидент. Представьте: некий священник устроил в своей церкви самую настоящую секту и заставлял прихожан совершать особое причастие, буквально понимая фразы о вкушении крови Христовой, но вместо вина они пили настоящую...

– О боже! – воскликнула тетя София. – Прошу вас, мы же за столом!

Адриан тут же поспешил извиниться перед дамами, но Петру с интересом попросил его рассказать, но без страшных подробностей.

– Вы не желаете сменить тему? – улыбаясь, спросила Милица, глядя, как все больше бледнеет Елена, а брови тети Софии грозно сходятся на лбу.

– Простите, матушка. Но это несколько перекликается с тем, что творится в деревне. Разве вас это не волнует? Адриан, хотя бы скажи, чем все закончилось!

Тот откашлялся и промокнул губы салфеткой.

– Кажется, состоялся суд, где священника признали невменяемым и отправили на принудительное лечение.

– Ничего удивительного, – пробормотала тетя София. – Вряд ли после такого его можно назвать нормальным. Какое счастье, что нашлись люди, которые сумели остановить подобное безумие.

– Вот и нам тоже необходимо остановить то безумие, которое происходит у нас на глазах, – произнес Петру.

Он быстро переглянулся с Адрианом и, словно вспомнив что-то, просунул руку в карман, нащупав конверт, о котором еще никому не рассказал.

Петру получил ранним утром письмо от пристава с совершенно авантюрным предложением и собирался сразу после обеда отправить ответ. Расследование продвигалось медленно, но все же удалось кое-что выяснить.

В письме значилось:

«Уважаемый г-н Синешти!

Принимая во внимание вашу искреннюю заинтересованность в деле, которое мне поручили расследовать, спешу уведомить вас о любопытной записке, которую мне подбросили сегодня утром. У нас появился союзник! Он уверяет, что сегодня ночью на кладбище состоится незаконное вскрытие могилы, и приглашает нас тайно отправиться туда к полуночи, чтобы воочию убедиться в этом и при необходимости схватить преступников.

Если это действительно окажется правдой, у нас будет прекрасная возможность получить доказательства, которые позже будут представлены в суде. Думаю, мы встали на верный путь и вскоре нам удастся отыскать главного заговорщика.

Безусловно, я принимаю в расчет, что вы можете располагать иными планами, и никоим образом не настаиваю на вашем присутствии. Но вы уверяли, что хотите раскрыть дело, в результате которого пострадала ваша невеста. Надеюсь, она находится в добром здравии и ей ничего не угрожает.

Посему, если вы пожелаете присоединиться к нам сегодня, прошу дать ответ не позднее пяти часов пополудни.

А также прошу принять во внимание сохранение секретности данного предприятия. Вы не представляете, насколько быстро разносятся слухи, а я не желаю, чтобы кто-нибудь предупредил наших недоброжелателей. Я буду ждать вас ближе к полуночи около кладбищенского холма, со стороны реки. Так меньше вероятность, что нас заметят.

Ваш покорный слуга, Георгий Моэску».

Вне сомнения, Петру этого желал! Он был захвачен поступившим предложением и обдумывал, как лучше на него ответить. Все, кто имеют отношение к подлому нападению на Елену, понесут суровое наказание. Он этого просто так не оставит.

Петру перевел на нее взгляд, и сердце его болезненно сжалось: она была очень бледна и вовсе не походила на счастливую невесту. Ему отчаянно хотелось поскорее покончить с этим невидимым и трудно объяснимым злом, а еще – помочь Елене преодолеть тяготы, связанные с неприятной болезнью, которая снова овладела ею. Он не мог допустить мысли, что потеряет ее, и испытывал надежду, что врачебная помощь окажется своевременной и эффективной.

После обеда Петру пригласил Адриана в кабинет, показал ему письмо и спросил, не желает ли тот составить ему компанию. Он был готов к тому, что друг начнет его отговаривать, но Адриан и сам проявил любопытство и заявил, что, конечно же, не отпустит Петру одного ночью на деревенское кладбище. А принимая во внимание, что это может быть и ловушка, следует запастись оружием и проявить всяческую осторожность.

– Речь не идет о том, чтобы мы защищались от призраков или от прочей потусторонней ерунды, – заключил Петру. – Самая большая опасность, которая может нам грозить, – это нападение злодеев в темноте, но, так как это будут обычные люди, их мы встретим залпами наших пистолетов.

– Мне предстоящее приключение напоминает ту вылазку в горах, – сказал Адриан, улыбаясь. – Когда нас отправили разведать обстановку перед боем, помнишь? Нам пришлось сражаться с десятью отъявленными головорезами, но благодаря твоей меткой стрельбе все они были повержены и бесславно пали. Зато потом нас достойно наградили...

– Ты преувеличиваешь мои заслуги, дорогой друг, – смущенно заговорил Петру. – Я как раз помню, что именно благодаря твоим смелым действиям нам удалось выбраться из той передряги живыми.

– Ну, по́лно. Я был рад сражаться бок о бок с тобой и сделаю это сейчас. Кстати, беспокоит ли тебя сломанная рука?

– Уже гораздо меньше, – произнес Петру и похлопал Адриана по плечу. – Не стоит об этом. Благодарю тебя за поддержку. Я ее очень ценю.

– Ты нанес бы мне обиду, если бы вздумал отправиться на это проклятое кладбище без меня, – рассмеялся Адриан. – Но как нам выбраться из поместья, чтобы наши дамы не испытывали беспокойство за нас? Бьюсь об заклад, им не понравится наша затея.

– Уверен, что так, поэтому мы дождемся, когда все лягут отдыхать, и я распоряжусь, чтобы в это время оседлали наших лошадей. Ну и, безусловно, велю конюху молчать, пока мы не вернемся.

Петру составил ответ, которого ждал пристав, где подтвердил свое желание быть полезным, прибавив, что прибудет не один, а с товарищем по военной службе, что, несомненно, пойдет только на пользу делу. Затем он отдал все необходимые распоряжения, в том числе – и привратнику, который должен был выпустить их ночью и дождаться возвращения домой, и затем вместе с Адрианом отправился в охотничью комнату, где хранилась коллекция разнообразного оружия.

Петру не думал, что ночное путешествие будет опасным, рассчитывая, что прежний боевой опыт выручит его. Поэтому без колебаний и позвал Адриана с собой, понимая, что тому будет непременно веселее совершить с ним неожиданную вылазку, чем просто ожидать отхода ко сну.

«Пожалуй, следовало предложить объединить усилия и раньше», – подумалось ему. Предвкушение предстоящей авантюры будоражило кровь. Признаться, Петру не хватало чего-то подобного, но, так как ему предстояла женитьба на любимой девушке, он всячески подавлял в себе порывы искать приключения и теперь с особенным затаенным восторгом ждал наступления ночи.

Глава 16. Ночь на деревенском кладбище

По зеленому полю, окутанному тьмой, неслись вскачь две лошади с всадниками. Петру хорошо знал эту местность – здесь не было кротовьих нор или ям – и выбрал такой путь, чтобы как можно тише подобраться к упомянутому в письме холму. Дорога была слишком хороша утоптана, и их могли услышать посторонние.

И все же, когда они миновали поле и редкую чащу, лошади перешли на размашистую рысь, а у холма – и вовсе пошли шагом. Всадники обогнули холм и вглядывались в темноту, пока с другой стороны не вспыхнул слабый огонек.

– Идем, это сигнал, – тихо сказал Петру и спешился. Адриан последовал за ним, ведя лошадь за уздцы. Совсем рядом шумела быстрая река, заглушая все остальные звуки. Приблизившись к ольховым зарослям, удалось разглядеть несколько силуэтов.

– Господин Синешти! – раздался приветственный возглас, и навстречу шагнул пристав. – Рад, что вы решили присоединиться к нам.

Петру представил ему Адриана, и они заговорили о предстоящем деле, понизив голос.

– С нами еще семеро солдат, – сказал Моэску. – Им уже приходилось участвовать в задержании этих дикарей.

– Случались ли какие-то особые инциденты? – спросил Адриан. – Оказывают ли крестьяне сопротивление?

– Еще как, – вздохнул пристав. – Иной раз приходится стрелять – ну, не по ним, конечно, а рядом, чтобы припугнуть. Но, кажется, они больше боятся своих покойников, чем наших ружей.

– А вам не показалось это странным? – продолжал расспрашивать Адриан.

– О чем вы? – с удивлением спросил Моэску.

– О том, что люди не боятся быть убитыми или арестованными и упрямо стоят на своем. Не кажется ли вам, что они знают что-то, что вам не известно?

– Прошу так не шутить со мной, – суховато заметил пристав. – Вы предлагаете мне поверить им и позволить дальше творить подобное? И закрыть на это глаза?

– Адриан, дружище, ты и правда шутишь? – спросил Петру, рассмеявшись.

– Простите мои слова. Ни в коем случае не желаю подвергнуть сомнению ваши действия. Лишь хочу убедиться, что мы ничего не упускаем, – заметил тот, грустно улыбнувшись. – И все же расскажите: бывали ли при облавах какие-нибудь необъяснимые происшествия?

– Только необъяснимые, пожалуй, и случались, но я склонен считать это мистификациями с целью снизить боевой дух моих ребят, – сказал Моэску. – Я с радостью поделюсь с вами этими соображениями, но лишь после того, как выполним наш долг. Время не терпит.

Адриан не стал возражать, хотя Петру видел, что его тревожат какие-то сомнения. Он, конечно, не мог допустить мысли, что друг сплоховал или, что еще более невероятно, – струсил! Не таков был Адриан. Он никогда не отступал от намеченного и всегда храбро бросался в бой, не боясь рисковать. Да и что тут могло быть страшного? Кучка крестьян, собравшихся тихонько откопать несчастного покойника? Да эти люди разбегутся, как только услышат их приближение!

Впрочем, Петру и самому было интересно узнать, о каких мистификациях говорил господин Моэску. Наверняка это какие-то хитрые и подлые уловки, чтобы заставить поверить в немыслимое.

Кладбище начиналось сразу за холмом и тянулось до самой дубовой рощи. Оно было довольно внушительных размеров, старое, заросшее рябиной и березами. Там находили последний приют почившие жители окрестных деревень. А некоторые, если верить страшным легендам, обретали новую жизнь.

В ночном воздухе чувствовалась легкая прохлада, и всадники радовались этому: она освежала и проясняла голову, вытесняя совершенно ненужные мысли, которые могли сбивать с толку.

«Мертвецы не способны восставать... Сказки все это».

«А что, если это правда? Нет. Глупости!»

«Я что-то видел прошлым вечером, и это так мало походило на человека...»

«Да будь я проклят, если отступлю перед шайкой разбойников!»

Когда-то вдоль кладбища тянулась деревянная ограда, но вскоре оно стало стремительно разрастаться, особенно когда случались эпидемии чумы или холеры. Кладбище легко вышло за пределы ограды, которая теперь потихоньку гнила и разваливалась.

Приблизившись к первым могилам с края, отряд остановился по знаку Моэску. Он произнес, оглядываясь:

– Оставим лошадей здесь. Сегодня, как я понял, будет много местных. Подойдем к ним как можно ближе и окружим. Стрелять только по моей команде и по ногам, но лучше обойтись без этого. Нам еще трупы не нужны. Сначала предложим заговорщикам сдаться, и, только если они окажут сопротивление, придется припугнуть. И смотрите по сторонам, не угодите в разрытую могилу. Огонь зажигать нельзя: заметят. Если все ясно, тогда вперед.

Пробираться в темноте было не так трудно: очертания могильных холмов и крестов просматривались, хотя и смутно. Пахло сыростью и подгнившим деревом. Когда вдалеке послышался волчий вой, один из солдат вздрогнул и перекрестился. Другой ткнул его в бок и хохотнул:

– Близко не подойдут, не бойся. А если и подойдут, мы им покажем.

– Тихо! – строго проговорил пристав. – Там огонек впереди. Видите?

Отряд застыл и присмотрелся: между неровных холмов и рябиновых зарослей мелькнул яркий свет.

– А-а, вот они где. Не уйдут, – сказал Петру с уверенностью.

– Шагов за сто – расходимся. Трое – налево, четверо – направо, остальные со мной. И чтоб без лишних звуков. Ждите моего сигнала.

С приближением огонек становился ярче, и вскоре показалось несколько пылающих факелов.

– Обычно они ждут до сорока дней, – пояснил пристав, понижая голос и обращаясь к Адриану и Петру. – Во всяком случае прежде, когда бывали эти помешательства с упырями. Но последнее время пошли слухи, будто покойники стали просыпаться гораздо раньше. Уж и не знаю, с чем это связано, черт бы их побрал. Но это известие совсем взбудоражило деревенских. Будто взбесились, ей-богу! Впрочем... – Он замолчал, обдумывая то, что хотел сказать. – Впрочем, господа, позже я вам объясню, что сам обнаружил. Мне и самому нужно с этим разобраться. Кажется, я узнал, как зовут зачинщиков, и теперь полон ожидания раскрыть их.

Они прошли еще немного и замерли, глядя на собравшуюся впереди толпу.

– Слышите? – прошептал пристав. – Звуки лопат и отгребаемой земли. Здесь расходимся. И помните: стрелять только по моему приказу!

Петру всматривался во тьму, разгоняемую светом факелов. Крестьяне, возбужденно переговариваясь, стояли спиной. Иногда они оборачивались, но из-за отсветов пламени видели плохо, а следившие за толпой поспешно передвигались между могильных холмов, прячась за ними или приседая пониже. Темные плащи должны были сослужить хорошую службу.

Адриан и Петру уже могли различить, о чем говорили в толпе. Там торопили тех, кто откапывал гроб, припугивая их шутками о нетопырях, но в этих веселых замечаниях таился безумный ужас. Этим людям не хотелось долго находиться ночью на кладбище, они бы и вовсе предпочли быть подальше отсюда. Но тот же страх заставил их объединиться перед общей страшной напастью, против которой они знали лишь одно средство. Петру даже заметил на их шеях связки чеснока и с недоумением покачал головой.

Тем временем трое рослых мужиков, орудовавших лопатами, крикнули, что гроб прямо у них под ногами.

– Расчищай! – раздался ответный крик из толпы, и мужики с краю наклонились вперед, рассматривая показавшийся гроб.

– Бросай веревки!

Все работали довольно слаженно. Видно, делали это не в первый раз. Наконец гроб обвязали и поспешно вытащили наверх. Петру разглядел, как гроб опустили рядом с вырытой ямой.

– Ага! – Один из мужиков в каком-то радостном возбуждении потер руки. – Сейчас мы его, голубчика, успокоим. Василе, передай-ка мне лом.

Несколько мужиков сгрудились вокруг гроба, пока один с хрустом вскрывал крышку. Петру подался вперед: ему было любопытно посмотреть на покойника. Как тот выглядел, что его можно было принять за ожившую нечисть?

– Ты гляди, – сказал кто-то из мужиков. – Видно, еще не успел встать и кровушки попить. Мы как раз вовремя. Ах ты, тварь окаянная! Ну, больше и не встанешь! Николаэ, бей как следует!

Но как только кол приставили к груди покойника, раздался тихий свист.

Сигнал!

На свист обернулись все, кто стоял вокруг гроба со страшным мертвецом, а тот внезапно открыл глаза и злобно оскалился. От неожиданности кол выскользнул из рук Николаэ. Покойник легко поднялся, словно его подтолкнули невидимые руки, выскочил из гроба и стремительно опрокинул навзничь опешившего крестьянина.

Петру, как и остальные, онемел от неожиданности. Он заметил, как мертвый колдун с быстротой молнии дернулся к шее своего обидчика, но тут же отшатнулся, почуяв там чеснок, громко зашипел и впился ему в ладонь.

Над кладбищем разнесся дикий вопль: поверженный мужик дергался и извивался под ожившим трупом. В следующий миг, когда прошло оцепенение, на покойника обрушился град ударов. Перепуганные озлобленные мужики лупили его куда ни попадя, но, к удивлению Петру, оживший мертвец яростно сопротивлялся, отцепившись от укушенного, и, оттолкнув с невиданной силой одного из нападавших, бросился в темноту.

– Держите его! – раздались отовсюду крики. – Уйдет!

– Стоять! – послышался грозный голос, и в круг дрожащего света факелов ступил пристав с отрядом солдат под звуки взведенных ружей. – Ни с места!

Мужики пришли в заметное волнение, но казались испуганными вовсе не потому, что на них наставили ружья.

– Да что же вы делаете, господин пристав! – с досадой крикнул Василе. – Вы нам смерти желаете?

– Отнюдь! Я только навожу порядок, как мне и вверено, – сурово произнес Моэску. – Вы нарушаете закон!

Несколько мужиков при этих словах с отвращением плюнули на землю.

– За-а-акон, – с презрением протянул один из них. – А что ваш закон может с этим сделать? – Он ткнул во тьму, в ту сторону, где пропал восставший мертвяк.

– Вот и мне интересно, – произнес сухо пристав. – Как так выходит, что вы хороните людей, которые, оказывается, еще были живы?

Мужики возмущенно загалдели, перекрикивая друг друга.

– Вы издеваетесь над нами, господин Моэску? Вы сами не видели, что этот проклятый колдун ожил? А теперь пойдет кровь пить, как сейчас, когда на Николаэ напал. Придется его еще раз выслеживать, чтобы убить.

– Спокойно! Мы разберемся. Надо его только изловить. Должно быть, у бедняги шок, что вы его из земли достали, вот он и набросился на первого встречного.

Один из мужиков поднял руки, пытаясь заглушить снова поднявшийся гул голосов.

– Постойте. Ладно, вы нам не верите. Я вот вам что скажу. Вы, конечно, можете нас арестовать, но прежде помогите изловить его и обезвредить. Если, как вы считаете, это был обычный человек, он не испугается распятия и чеснока, как и святой воды и молитвы. Я первый под суд пойду – вот вам крест! – И мужик неистово осенил себя крестным знамением.

– Где ж нам теперь тварь эту ловить? – раздраженно крикнули из толпы. – Помощники явились на нашу голову!

Толпа крестьян не решилась выступать слишком рьяно против солдат с ружьями. Но возмущались они весьма искренне и как-то уж слишком были напуганы и одновременно обозлены.

Моэску выступил чуть вперед, поглядывая на мужика, которого укусил покойник. Николаэ прижимал к себе окровавленную руку и гневно смотрел на него из-под кустистых бровей.

– Хорошо. Слушайте меня, – сказал пристав. – Сейчас мы отправимся на поиски сбежавшего бедняги. Он не мог далеко уйти. Вряд ли пребывание под землей пошло ему на пользу. Уверен, что мы скоро его обнаружим. Как только это произойдет, мы все вернемся в деревню. Виновные понесут наказание. И не вздумайте бежать: я всех вас видел и запомнил, к тому же знаю, где вы живете.

– Нам все равно некуда бежать. Да мы и не станем этого делать, – резко сказал кто-то из толпы. – А вот ему, – мужик кивнул на Николаэ, – теперь может не поздоровиться.

Пристав нахмурился и склонился над укушенным, который продолжал прижимать к себе раненую руку.

– Покажи-ка, – приказал он. – Без разговоров.

Мужик зыркнул на него почти с ненавистью, но выставил окровавленную ладонь вперед. Моэску принялся присматриваться к укусу. Было плохо видно: кожа свисала лохмотьями, плоть разорвана, кровь не останавливалась. Несмотря на то что Моэску не желал верить в потустороннее, он поразился, с какой силой впился оживший покойник в руку этого крестьянина. И рана тоже казалась странной: след был чересчур глубокий, рваный, как при укусе дикого животного, обладающего крепкой пастью и острыми клыками.

Но еще было рано делать выводы. Укус вовсе не означал, что мертвецы оживали сами по себе.

– Ладно, – произнес громко Моэску. – Рассредоточимся. Надеюсь, мы скоро его изловим.

Тихонько ругаясь на представителей закона, крестьяне были вынуждены подчиниться.

– Почему-то мне хочется им поверить, – тихо сказал Адриан Петру. – Они не похожи на лгунов.

Петру удивленно глянул на друга.

– Снова шутишь? Я и сам знаю, что эти крестьяне суеверны до безобразия. Может, они и не лгуны, но то, во что они верят, противоречит всякому здравому смыслу.

– А ты никогда не допускал мысли, что на свете есть вещи, противоречащие здравомыслию? Вот как сейчас?

– Адриан, теперь ты меня пугаешь, – нервно рассмеялся Петру. – Ты же слышал: они похоронили еще живого человека, а теперь пришли проверить могилу, подгоняемые нелепым суеверным страхом.

– Но зачем? Ведь им проще было вогнать кол ему в грудь сразу после смерти, а не устраивать такие сложности, откапывая гроб. Нет, тут другое. Так с обычными, простыми покойниками не поступают.

– Не знаю, – устало проговорил Петру. – По велению властей, как я понял, пристав тщательно следит за похоронами и всеми проводимыми ритуалами. Допускаются все обряды, кроме надругательства над телом. Вот они и ждали ночи, чтобы спокойно это провернуть.

Теперь можно было не таиться. Зажгли еще факелы, и вскоре кладбище осветило множество огней. Пристав велел ходить по двое и смотреть в оба. Он опасался, что крестьяне могут захотеть избавиться от кого-нибудь, пользуясь темнотой.

Николаэ кое-как перемотали руку разорванными тряпками, но крестьяне смотрели на него с сочувствием. Яд стригоя уже мог отравить его, и, если не убить колдуна до рассвета, Николаэ грозило нечто более ужасное, чем сама смерть.

В гробах заворочались, глухо заворчали стригои, почуяв свежую кровь, впитавшуюся в землю. Ее резкий и манящий запах пробудил в них сильную жажду, заставляя покинуть свои убежища, несмотря на присутствие взбудораженной толпы. Меж могильных холмов шел живой человек, чья глубокая рана привлекала мертвецов. Он был как открытый сосуд, который притягивал их, приглашал на желанный пир. На зов крови они не могли не отозваться...

На кладбище стало шумно и беспокойно: люди суетливо метались по нему, размахивая факелами, громко перекрикиваясь. Но эти крики не беспокоили стригоев. Выбравшись из земли, они, точно голодные псы, поспешили по следу, который чуяли. Он дразнил, приказывал пренебречь всякой осторожностью. Но стригои знали, как надо охотиться. Ночь была их желанным и любимым временем, когда они становились особенно хитры, изворотливы и подвижны. В густом прохладном мраке так легко выследить живое существо, в котором струится горячая сладкая кровь.

Николаэ крепко прижимал к себе укушенную руку, брел среди могил и всматривался в черноту ночи. Надо найти поганого колдуна до того, как взойдет солнце, и уничтожить его, иначе время будет безвозвратно потеряно. Яд проникнет в тело, овладеет им, быстро пустит отравленные корни, как бурьян, и вот уже не будет Николаэ. Вместо него появится еще один обращенный – злой и голодный. Целью его существования станут тихий сон во тьме и пробуждение против воли, чтобы пить чужую кровь и множить страдания живых.

– Ну где ты, тварь? – шептал Николаэ исступленно. – Я не хочу... не буду таким, как ты... Мерзкое отродье сатаны...

Рядом шел его сосед Янко – крепкий мужик, не раз побеждавший в кулачных боях. На него можно было рассчитывать. Янко и с быком играючи справится. Сейчас его могучая фигура внушала доверие. Тем временем прокушенная насквозь ладонь онемела. Это онемение потихоньку ползло наверх, сперва к локтю, а теперь странный холод добрался до плеча. Николаэ почти не чувствовал руку, как и почти не испытывал боли, но это тоже беспокоило его.

Что с ним станет, когда этот неприятный холод доберется до груди, до сердца?

– Скорее... Скорее...

Дикий страх подгонял Николаэ. Он знал, что это яд мертвяка расползается по телу, медленно, издевательски, а внутренний голос шептал, что время на исходе.

Они с Янко не теряли из виду остальных и хорошо видели блуждающие яркие огни. Значит, все пока спокойно. Свет этих огней внушал надежду.

– Стой!

Янко замер и наклонился, поднимая что-то с земли. Николаэ подошел ближе.

– Что это?

В руках белел измазанный землей обрывок погребального савана. Уж очень он походил на тот, в котором мертвый колдун выбрался из гроба и кинулся прочь. Янко бросил грязный кусок ткани и наступил на него с плохо скрываемым бешенством, вдавливая в землю.

– Тьфу, погань, – скривился он. – Тут прошел, значит. Идем дальше.

Ночь давила на живых. Особенно здесь – в обители тех, кто навсегда перешел границу.

– Тс-с! Чуешь? – Янко прислушивался, оглянувшись на Николаэ. Тот мгновенно замер, и на лице его отразилась тревога. – Земля подрагивает...

Янко вскинул руку с факелом, чтобы осветить место вокруг себя. Кругом были лишь могильные холмы, рябина и бесконечные ряды крестов. Огоньки по-прежнему виднелись неподалеку. Стоило только закричать, и подмога окажется рядом.

Николаэ нервно сглотнул: проклятая рука совсем перестала сгибаться и становилась совершенно бесполезной. Он мог лишь согнуть ее другой рукой. Еще откуда-то взялся мерзкий, липкий туман. Он полз от шумно бегущей реки, чтобы окончательно внушить робость перед силами природы.

– Слышишь? – спросил его Янко. – Опять дрогнуло.

Но Николаэ не слышал. Он больше вслушивался в собственное дыхание и отрывистый стук сердца, которое никак не желало уняться.

– Черта с два... – начал было он и осекся.

Из густой травы, где клубились туманные нити, на него люто глянули два выбеленных смертью глаза. Низкое, глубокое рокотание сотрясло воздух, а потом вперед кинулась темная фигура, исходящая яростью и голодом. Большая зловонная пасть распахнулась перед потрясенным лицом Николаэ, который не успел договорить. Острые клыки вонзились прямо в горло, с хрустом выдирая его прямо с костями, да так быстро и резко, что голова под собственной тяжестью откинулась назад, повиснув на клочьях кожи. В последний миг Николаэ даже успел подумать, что мерзкий яд поганого стригоя ему больше не страшен.

А потом он уже ничего не слышал: ни исступленного крика Янко, ни громкого стрекотания других мертвяков, впившихся в безвольное, содрогавшееся в агонии тело, ни того, как из-за безмолвных могил, утробно урча, выскочили другие – голодные и бешеные.

Янко вопил, размахивая увесистой палицей, утыканной острыми гвоздями. На нее налипла плоть мертвяков. Они безудержно верещали, но не от боли, а от злости, что жертва сопротивлялась.

Огни в темноте пропали, и Янко, растерявшийся от этого внезапного предательства, никак не мог взять в толк, куда они могли подеваться. Меж тем его сильные руки разбрасывали стригоев, кидавшихся на него со звериной яростью. Собравшись с силами, он заорал во все горло, привлекая внимание:

– Сюда-а! Сюда!

Труп Николаэ, свалившийся кулем в траву, голодные стригои быстро волокли во тьму. Их круглые белые глаза хищно поблескивали, как у кошек. Челюсти, перемазанные красным, скалились черными провалами ртов. Шумно скрипели острые зубы. Скорее! Насытиться! Рвать сочащееся еще теплой кровью тело на куски!

Один из них подобрался сзади, когда Янко снова поднял палицу, готовый обороняться, и прыгнул вперед, целясь ему в затылок.

– А-а-а-а! – Протяжный, надрывный крик вырвался из горла Янко, когда острые клыки глубоко вонзились сзади в шею, царапнув череп. Что-то горячее хлынуло на плечи и спину. Он нелепо взмахнул руками, пытаясь отделаться от вцепившегося сзади мертвеца, который рычал ему в ухо, обдавая гнилостным запахом. Вопль Янко был уже не свирепый, а больше обреченный, когда еще два стригоя крепко впились ему в бедро и грудь, повалив на землю.

Петру и Адриан шли в десяти шагах от пристава и сопровождавшего его солдата, когда до них докатился отчаянный, страшный вопль, полный невыносимого страдания. Поспешив в ту сторону, откуда он донесся, они обнаружили на земле свежие, еще не впитавшиеся в землю лужи крови и рваные багровые ошметки, усеявшие траву. Жутко выкатив глаза, лежала отделенная от тела голова того самого мужика, в которого вцепился пробудившийся колдун. Тел на месте не оказалось, а длинный кровавый след уводил куда-то вглубь кладбища.

– Какого черта? – пробормотал пораженный Петру, разглядывая омерзительную картину. – Неужто волки?

Пристав пытливо глянул на него и Адриана и хмуро, но как-то неуверенно кивнул.

– Трудно сказать. Никогда не видел, чтобы волки так быстро расправились с двумя крепкими мужиками, у которых огонь и оружие. Да еще с такой свирепой силой...

– Согласен, – кивнул Адриан. – Да и волки редко так близко подходят, если чуют рядом человека. Сейчас в лесах полно дичи. Волкам незачем выходить к людям. Тут какие-то другие звери, о которых, возможно, мы еще толком ничего не знаем.

– Вероятно, – мрачно сказал пристав. – Господа, держите ружья и пистолеты наготове.

Влажный кровавый след петлял меж земляных насыпей и деревьев, пока не привел к большой просевшей могиле с покосившимися крестами. В основании надгробной плиты чернела дыра в земле, рядом с которой валялся грязный сапог, также весь в липких красных потеках.

– Глядите! – Адриан поднес факел ближе, чтобы осветить чернеющий провал, измазанный кровью по краям.

Солдат, державший факел, быстро перекрестился.

– Это не волки... Не волки... – забормотал он с ужасом. – Господи! Волки бы такого не сотворили!

Моэску сердито глянул на него:

– Отставить панику! Это сделали какие-то звери! Раз эти существа нуждаются в питании, то они вполне живые, а раз живые, то их можно убить, что мы и сделаем.

– Но... но как?

– Пороховница с собой? – нетерпеливо спросил пристав.

Солдат, замешкавшись, воткнул факел в землю, скинул заплечный мешок и открыл его.

– Замечательно. Сейчас мы им покажем...

– Хотите взорвать чужую могилу? – недоуменно спросил Адриан.

– Нет, – улыбнулся пристав. – Припугнем и выкурим этих тварей наружу. Того количества пороха, который мы подсыплем в яму, не хватит, чтобы устроить взрыв, но поднимется шум, а запах и дым заставят их покинуть укрытие. Как только это произойдет – я рассчитываю на вашу меткость, господа!

Спустя несколько минут все было готово, и длинная, узкая пороховая дорожка протянулась к темному отверстию. По сигналу дознавателя солдат поджег ее, и кисловато-едкий запах разнесся кругом, когда огонь с шипением понесся вперед. Достигнув края могилы, огонек нырнул вниз, а затем раздался негромкий хлопок, и из темного отверстия вырвался столб дыма. Он заволок мутной пеленой близлежащие могильные холмы и кусты, смешиваясь с белым туманом. И тогда в этой мрачной мгле с невообразимой быстротой замелькали тени. Они кинулись во все стороны, издавая злобное рычание.

– Стреляйте! Скорее! – закричал Моэску, но его крик уже утонул в оружейных залпах. Когда они стихли, ничего нельзя было толком разобрать из-за застилавшей взор серой дымной завесы. От гари выедало глаза, одолевали приступы кашля, но, когда дым немного рассеялся и пристав шагнул вперед, закрывая лицо платком, он подобрал что-то с земли и восторженно воздел в воздух.

– Смотрите, господа, наш трофей!

При более пристальном взгляде оказалось, что это уродливая, тронутая гниением когтистая лапа, а точнее – кисть, оторванная меткими выстрелами. Она очень напоминала человеческую руку, но, так как пристав не признал, что обычные люди могут обладать такими конечностями, он сделал вывод, что перед ним искусственно созданное существо.

– Господа, – повторил он торжественно. – Мы приблизились к поимке нечестивых злодеев. Кем бы они ни были – они понесут справедливое наказание за содеянное.

Глава 17. Призраки прошлого

Елена вновь шла по узкому холодному коридору, и звуки ее шагов отражались от каменных стен крепости. Теплое прерывистое дыхание рождало облачка пара, но самой девушке не было холодно: необычайно сильное волнение, что трепетало внутри, согревало. Она предвкушала долгожданную встречу: любимый, свет ее жизни, вернулся домой. Елена утратила счет времени, ведь столько дней и ночей провела у крепостной стены, вглядываясь в синюю горную даль, не отрывая взор от извилистой дороги, что вела к суровым башням крепости и главным воротам.

И вот он здесь!

Елена едва сумела унять сильную дрожь, остановившись на мгновение перед тяжелой дубовой дверью, ведущей в ее покои. Толкнув дверь, она застыла на пороге, сразу заметив в ночном полумраке крепкую высокую фигуру, застывшую напротив окна.

Елена только прошептала его имя, а он уже повернулся, чтобы шагнуть ей навстречу. Она не устояла на ногах, но он уже подхватил девушку и прижал к себе, покрывая ее лицо и губы трепетными поцелуями.

– Я так тебя ждала...

Ее шепот смешался с его горячим дыханием. Елена не видела в темноте его лица, но узнавала губы и руки. Если бы ей пришлось найти любимого среди сотен других мужчин на ощупь, она бы ни за что не ошиблась. Ее пальцы знали каждый изгиб его тела.

Он жадно прильнул к ее рту, целуя то с отчаянной, пылкой страстью, то медленно и нежно. В следующий миг Елена ощутила, как его руки заскользили по ее спине и бедрам.

– Я боялась, что больше не увижу тебя, – сказала она тихо, когда он потерся своей щекой о ее щеку. – Боялась услышать весть о твоей гибели. И думала, что не переживу этого...

Его ладони ласково коснулись подбородка Елены, пальцы обвели контуры ее лица:

– Я не мог умереть, не увидев перед смертью тебя. Обещал, что вернусь. И сдержал обещание.

Да, она знала, что он тверд в своих словах и всегда держит обещания. Даже самые страшные. И никогда ничего не забывает.

И в тот же миг Елене вспомнились истории, о которых шептались слуги – тихонько, между собой, опасаясь, что об этом узнают, – и ее охватило отчаяние. Слава о человеке, которого она так любила, гремела повсюду – недобрая, злая. Елена отмахивалась от этих разговоров, не желая верить всему, что о нем говорили, иначе все, что ей оставалось, – возненавидеть любимого. За необузданную, чрезмерную жестокость, порой казавшуюся совершенно бессмысленной. Разве обычный человек мог столь упиваться страданиями других, даже если они были его врагами?

Но ведь неприятные слухи заходили гораздо дальше рассказов о наказании врагов. Пожалуй, Елена бы поняла, отчего возлюбленный так зол и беспощаден к ним, но поговаривали, что его непомерная ярость уподоблялась лавине, словно он желал утопить в крови все и всех кругом, если подозревал хоть малейшее неповиновение. И под этот неистовый шквал ярости попадали все подряд. Она старалась не вспоминать все страшные слухи, иначе бы поверила, что любит не человека, а исчадие ада.

Елена всхлипнула, не в силах прогнать жуткие видения, и он тут же встревоженно спросил, что с ней. Сказал это с такой любовью, так проникновенно, что ей захотелось плакать. Неужели в этом любящем сердце, столь искреннем и нежном, может быть столько же бешеной ненависти и кровожадности?

– Ты рассердишься... – прошептала она, утыкаясь ему в грудь. Его пальцы, перебирающие волосы девушки, на мгновение замерли, а потом снова принялись гладить их.

– Расскажи, – спокойно попросил он. – Чего ты боишься? Меня?

По телу Елены пробежала дрожь, но она покачала головой. Он снова наклонился к ней, чтобы поцеловать.

– Ты не должна меня бояться, – тихо произнес он. – Только не ты!

Она внутренне сжалась. Он сказал это сдержанно, но отчего-то в этих словах прозвучало скрытое предупреждение.

Сильные руки обхватили Елену за плечи и крепко прижали к груди.

– Ты и наш сын – самое дорогое, что у меня есть, – порывисто, даже с горечью сказал он. – Я не могу никому доверять, но тебе верю. Слышишь? И мысль о том, что это доверие может оказаться под угрозой, лишает меня сил. Я не могу допустить подобного.

«И что тогда? – с ужасом подумала она. – Что будет, если он перестанет верить мне?»

Перед мысленным взором предстали жуткие картины изувеченных тел – людей, осмелившихся вызвать его недоверие. Тех, кого он знал или видел впервые, но отчего-то заслуживших его немилость.

– Я люблю тебя, – ее голос дрожал, – но ты порой бываешь чрезмерно жесток. Это пугает меня. Я не знаю, чего ожидать...

Он медленно отстранил Елену от себя, заглядывая ей в лицо. В полумраке она плохо видела его, особенно из-за того, что глаза застилала пелена слез. Он молчал. Слишком долго!

– Когда это случилось? Когда ты начала бояться меня? – Его тон был суровым и пугающим. – Как можешь ты говорить мне это? Ты!

Елена не выдержала, заходясь в рыданиях. Ей хотелось давно высказать любимому все, что лежало камнем на сердце, но страх мешал. И теперь, в порыве отчаяния и ужаса, она не смогла сдержаться.

– С тех пор как узнала, какие ты отдаешь приказы, что делаешь с людьми... Говорят, что...

Елена замолчала, не в состоянии продолжать. Ноги тряслись, она едва стояла и рухнула бы наземь, если бы он не удерживал ее.

– Я слушаю. – Его голос был холоднее льда. – Итак, что обо мне говорят?

– Что по твоему приказу сдирают кожу с тех, кто, как ты считаешь, виновен в чем-то... порой даже не столь значительном. Что ты велишь сжигать, топить, жестоко мучить, варить заживо! Что женщинам на сносях вспарывают животы... Сотнями сажают на кол, и не только мужчин, но и женщин... И даже детей! Боже! И когда я думаю об этом... У тебя ведь самого – сын! Это сводит меня с ума!

Елена захлебывалась рыданиями, изнемогая от ужаса, что все это может быть правдой и что ей пришлось признаться ему в этом. Но теперь пути назад не было.

А он все молчал. И это тоже жутко пугало Елену.

– Как до такого могло дойти? – Задыхаясь, она едва смогла выдавить из себя эти слова. – Что с тобой случилось?

И он, казалось бы, внешне спокойный, внезапно пришел в ярость.

– Что со мной случилось? – Из его груди вырвалось низкое рычание, и Елена обомлела, когда его руки сдавили ей плечи. – Позволь мне освежить твою память! Мой отец был вынужден отдать меня с братом еще детьми проклятым туркам ради сохранения мнимого мира! Тебя не было там, когда нам постоянно грозила лютая смерть. Мы были бесправными заложниками, и с нами могли сделать все что угодно. Мой младший брат, мой Раду, за которого я готов был перерезать султану горло, предал меня, оставшись на той стороне и превратившись в султанского фаворита. А теперь Раду стал моим злейшим врагом и мечтает занять мой престол! Тебя не было там, когда моего отца зарезали его сторонники, а старшему брату Мирче выжгли глаза. Его заживо похоронили! Я сам видел могилу, видел изуродованное тело. Мирча медленно и мучительно умер во тьме, невыносимо страдая! Я поклялся отомстить всем и пообещал, что сделаю все, чтобы на моей земле не осталось ни одного предателя, ни одного человека, который посмеет хоть на долю усомниться в моей власти или в моих решениях. Возвращаясь домой, я рассчитываю найти здесь убежище рядом с тобой, но что я вижу? Ты тоже сомневаешься во мне? Так?

– Нет! – Ее сдавленный крик разнесся эхом. – Я боюсь, что если ты не остановишься, то случится непоправимое. Неужели ты хочешь утопить все в крови? Неужели нельзя иначе?

– Ты не слушала меня! Знаешь, чем я занимался почти всю свою жизнь? Выживал среди злобных, ненасытных хищников! Но они преподали мне множество ценных уроков. Я оказался хорошим учеником и усвоил одно: хочешь жить – бей первым! Ты должна это знать. Нас повсюду окружают одни враги. У меня наберется не так много сторонников, и многие только и ждут, что я проявлю слабость. Но этого не будет! Я не дам им такой возможности. Слишком уж долго я был игрушкой в чужих руках, скитался и прятался. Теперь просто так не сдамся. И если ты не хочешь понять меня...

Он замолчал, резко отпустил Елену и отошел к окну. Она медленно осела на пол: ноги больше не держали.

Это не мог быть он! Тот, кому она отдала свое сердце и поклялась быть верной спутницей. В том, с каким бешенством он говорил, Елена услышала страшный ответ на свой вопрос.

– Говоришь, что ждала меня?

Его равнодушный и холодный тон больно задел Елену.

– Мои дни и ночи были полны предвкушения нашей встречи, – тихо сказала она, стараясь, чтобы голос не срывался.

– Чтобы, когда это произошло, ты начала сомневаться во мне?

Она не знала, что ответить, и он добавил с горечью:

– Учитывая мою неоправданную жестокость, ты была довольно смелой, чтобы заявить мне это в лицо. Но куда больше меня задевает твое недоверие. Как ты можешь любить того, кому не доверяешь?

Его голос становился жестче, и Елена уже жалела, что заговорила с ним о том, что мучило ее. Наконец она собралась с духом и спросила:

– Разве люди, доверяющие друг другу, не могут задавать любые вопросы, не опасаясь при этом?

Он глубоко вздохнул.

– Не стоит спрашивать о том, что ты не готова будешь узнать. Уезжая отсюда, я хочу быть уверен, что в моем доме все спокойно. А теперь, ко всему прочему, стану переживать и об этом тоже.

– Но ведь я все равно бы узнала рано или поздно, – прошептала она.

Не выдержав, он отошел от окна и опустился на колени перед Еленой. Она ощутила его руки на своих и дрожащими пальцами вцепилась в них.

– Тогда скажи. Если это все оказалось бы правдой – все, что говорят обо мне, – ты перестала бы любить меня?

Елена подняла мокрое от слез лицо, страдая от своих чувств.

– Скажи, – твердо повторил он.

– Нет...

В этот миг в ней зашевелилось презрение к самой себе, и она ощутила бесконечное отчаяние. Ответ Елены не был ложью, но и не мог принести ей желанного успокоения.

– Я защищаю нас так, как могу и умею. И мне будет очень больно, если мы утратим доверие друг к другу. Понимаешь?

У Елены хватило сил лишь для того, чтобы молча кивнуть. Она еще не готова была выбирать. Особенно сейчас, когда прильнула к нему и обняла слабыми руками.

Мужское лицо в полумраке померкло.

– Госпожа Рошу...

Кто-то легонько коснулся ее плеча, и Елена открыла глаза. Она задремала в кресле на террасе, слушая пение птиц в саду. На коленях лежала раскрытая книга. Видение понемногу исчезало из памяти, оставляя чувство чего-то очень знакомого и тревожного. Над ней склонилась Аника, спрашивая о самочувствии. То, каким обеспокоенным и бледным было ее лицо, заставило Елену встрепенуться и сбросить наваждение.

– Что-то случилось?

Горничная прижала ладони ко рту.

– Я испугалась, увидев вас тут. Подумала, что вы тоже... – Она замолчала, борясь с подступающими слезами. – Ах, отчего вы не носите крестик?

– Что? – Елена ничего не могла понять, слушая сбивчивую речь Аники. – О чем ты?

– Одну из служанок нашли бездыханной в постели. Видно, умерла прямо перед рассветом. Никто ничего не видел и не слышал. Господин Петру уже отправил за приставом и доктором, который живет в деревне. Скоро приедут осматривать тело. Но я точно знаю, отчего она умерла, – шепотом добавила горничная.

– И отчего же?

Аника наклонилась еще ниже, словно боялась, что их могут подслушать. Такой испуганной Елене еще не доводилось ее видеть.

– Мертвяк за ней пришел, госпожа. А это значит, что нам всем грозит опасность.

Елена бессознательно потерла место укуса, который уже заживал. При воспоминании о том, что случилось в лесу, в нем тут же отозвалась пульсирующая боль.

– И что нам делать?

– Надо, чтобы господин Петру и тот пристав перестали вмешиваться. Крестьяне очень недовольны, что им мешают. Конюх сказал, что ночью господин Петру и тот молодой господин, его приятель, тайно покидали поместье. Конюх видел, что у них с собой были ружья и пистолеты. Оба вернулись ближе к утру. Об этом ему было велено молчать, но мне он рассказал.

Эта новость заставила Елену вскочить. Над Петру нависла угроза!

– Он не ранен? – с тревогой спросила она.

– Нет, с ним все в порядке. Только устал, а теперь и очень рассержен. Я слышала, что он сказал тому господину... Как же его...

– Адриан, – подсказала Елена.

– Да, верно. Простите. В общем, господин Петру считает, что кто-то нарочно это устроил – убил служанку. Назло ему, потому что он отправился ловить преступников на кладбище. Мол, слишком странное совпадение. Труп нашли именно в эту ночь.

– А может, и правда совпадение?

– Неважно. Плохо, что мертвяк добрался сюда. Он теперь протоптал дорожку, и одним трупом дело не обойдется. Вот увидите.

В доме царили суета и паника. Слуги постоянно что-то роняли, переспрашивали, боязливо косились на темные углы, что еще больше раздражало Петру. Елена заметила следы сильной усталости на лице жениха, когда они вместе с Милицей и тетей Софией собрались в гостиной по его просьбе. Кристина снова неважно себя чувствовала, и потому Адриан остался с ней.

Петру попросил, чтобы без крайней необходимости никто не покидал поместье.

– Пожалуйста, будьте на виду. – В его голосе звучала почти мольба. – Прошу вас сообщать о том, куда вы направляетесь. Елена, – повернулся он к невесте, – ты ведь можешь выполнить мою просьбу?

Она вспыхнула до корней волос, немного испытывая досаду, что жених обращается с ней как с ребенком. Но, понимая почему, пообещала соблюдать осторожность.

– А что вообще происходит? – спросила тетя София. – Вы обеспокоены из-за смерти той служанки? Но ведь еще ничего толком не известно!

– Слухи в деревне подогревают обеспокоенность, поэтому слуги нервничают, – сказала Милица. – Они убеждены, что в этих смертях повинна нечистая сила.

– Признаться, мне это совсем не по душе, – покачала головой тетя София. – Но я согласна с Петру. Нам всем следует быть друг у друга на виду. Кстати, а что с Кристиной?

Милица пожала плечами:

– Я заметила, что ей особенно нездоровится последнюю неделю, и спрашивала, нужен ли врач, но она уверяет, что это пройдет.

– Лишь бы не было заразно, – заметила тетя София.

– Кристина говорит, что у нее уже нет жара и ничего не болит. Но я настояла, чтобы врач осмотрел ее сегодня. Посмотрим, что он скажет.

Елена молчала, вспоминая недавнее происшествие в гостиной, когда сестра Адриана вела себя более чем странно. И тот порыв ветра, что так резко открыл окна... Или ей это тоже привиделось?

– Дитя мое, ты снова бледная, – недовольно заметила тетя София. – Свежий воздух должен идти тебе на пользу, но вместо этого ты словно угасаешь на глазах. Мне это совсем не нравится.

Елена нашла в себе силы улыбнуться.

– Иногда я плохо сплю. Да и последние события расстроили меня.

Все посмотрели на нее с плохо скрываемым сожалением, а Милица сказала, тщательно подбирая слова:

– Дорогая, мы ведь все понимаем. Поверь, мы приложим усилия, чтобы помочь тебе. Надеюсь, добрые вести не заставят себя долго ждать.

Елена поняла, что Милица имела в виду. За этой вуалью доброжелательности таилось сильное беспокойство. Милица не желала, несмотря на все ее сочувствие, чтобы женой ее любимого и единственного сына стала сумасшедшая.

Что же. Елена и сама бы этого не хотела для своих детей.

– Мы уверены, что тебе смогут помочь. Скоро все наладится! – Улыбка Милицы была широкой и располагающей, и Елена постаралась ответить тем же, хотя ее всю трясло.

Елена внезапно поняла, что все обстоит гораздо хуже. Они слишком давно игнорировали расползающееся, точно ядовитый туман, бедствие, которое превратилось в подлинное безумие. Елена начала вспоминать: когда это все началось? Вместе с ее страшными видениями или до этого? И сколько они упустили тревожных знаков судьбы?

Петру тоже смотрел на невесту с жалостью, которую она не могла выносить. Хорошо, что объявили о приезде господина Моэску: теперь Елена могла ускользнуть. В этой нагнетающей атмосфере страха и неотвратимости ей хотелось остаться в тишине, чтобы не ловить на себе взгляды сожаления и участия.

Все хотели знать причину смерти служанки. Когда приехал врач, он осмотрел тело и долго разговаривал с Петру наедине, что тоже вызвало беспокойство.

– Я подслушала разговор господина Моэску с хозяином, – выпалила Аника с порога, почти без стука ворвавшись в комнату Елены. Та не могла на нее сердиться и жестом велела подойти ближе.

– Прошу, говори тише, – сказала Елена. – Тетя прилегла отдохнуть.

Аника выглядела расстроенной и рассерженной. Из ее сбивчивого повествования Елена поняла следующее: пристав якобы уверен в существовании некой могущественной секты, которая стремится пошатнуть устои государства, проводя опыты на людях и животных, чтобы спровоцировать беспорядки в стране.

– Вы понимаете, какой ужас? – спрашивала Аника. – Они думают, что это дело рук людей! Но они ошибаются! Человек на такое не способен!

У Елены голова шла кругом. Она сама не знала, во что верить. Памятуя злосчастное нападение в лесу, ее жуткие видения...

– А что Петру?

– Он тоже согласен с приставом. Тот нашел какие-то документы о религиозной секте и ее основателях. Вроде даже известны их имена.

– Вот как... – Елена до боли закусила губу и нахмурилась.

С другой стороны, а почему бы и нет? Ведь наука так активно развивается, а человек все больше углубляется в непостижимые тайны бытия. Что, если за всеми этими событиями действительно стоит злая воля невидимого гения? Кто-то обладающий большими знаниями проводит эксперименты, вовлекая в них обычных людей, чтобы сеять панику.

– Вот только местные жители с ними не согласны, – заявила Аника. – Если было бы так, как говорят власти, то раньше не случалось бы подобного. Но мертвецы пробуждались время от времени, понимаете? Сами по себе! Мне рассказывала о них еще моя бабушка. Поэтому я положу в вашей комнате чеснок, а еще – натру им все подоконники и косяки, хорошо?

Елена вздохнула, глядя в несчастные глаза горничной. Запах будет стоять ужасный, но Аника смотрела умоляюще. Пришлось согласиться.

Теперь легкий аромат чеснока витал во всем доме. Перепуганные слуги заявили, что, если им не позволят оберегать себя известными способами, они покинут поместье. Петру, разъярившись, готов был выгнать их всех до единого, но понимал, что на их место придут такие же, только новым слугам еще и нарассказывают страшных сказок. Пришлось пойти на уступки, потому что дело принимало серьезный оборот. Несколько рабочих, несмотря на уговоры, не пожелали продолжить строительство церкви, потому что до сих пор не было вестей об извлеченном из шахты гробе. Куда могли деваться кости того монаха? Зачем нужно было прятать пустой гроб? Должно быть, проклятье так сильно, что тело совершенно разложилось, а прах превратился в мелкую пыль. Значило ли это, что в таком случае жуткое проклятье распространится на всех, кто извлек гроб из земли?

Это напугало людей еще больше.

Врач, осмотревший Кристину, также пребывал в недоумении. Она особо не жаловалась, разве что на сильную слабость, по причине которой редко стала покидать свою комнату. На вопрос, отчего она просит держать портьеры закрытыми, девушка ответила, что сильный свет раздражает глаза, отчего у нее возникает головная боль.

Адриан с беспокойством также заметил, что сестра потеряла аппетит и днем предпочитает спать, хотя к вечеру, как ему кажется, снова становится заметно бодрее. Доктор велел не беспокоить ее, раз у больной возникает подобное желание. Когда Адриан принялся расспрашивать Кристину, не желает ли она покинуть поместье и вернуться в Тырговиште для более пристального наблюдения, она категорически отказалась, уверяя, что и прежде иногда страдала слабостью, чего ее брат, впрочем, не мог припомнить.

Несмотря на то что слуги обвесили гирляндами чеснока весь дом, спустя три дня смерть объявилась снова.

Стоял пасмурный день, и над поместьем висели черные плотные тучи, из которых низвергался поток дождя. Повар, трудившийся на кухне, отправил одну из служанок в сад нарвать несколько пучков свежей мяты, чтобы украсить десерт, который ожидали за хозяйским столом. Поворчав, что ей придется изрядно промокнуть, Богдана тем не менее набросила плащ с капюшоном и отправилась в сад исполнять данное ей поручение. Прошел добрый час, а она все не возвращалась. Повар уже начал сердиться, грозя, что пожалуется госпоже на нерадивую девицу, и отправил за ней мальчика-слугу.

Тот вернулся почти сразу, пробормотал, что нашел Богдану в глубоком обмороке под навесом одной из летних беседок. Причем глаза ее были широко раскрыты, будто в ужасе, но она совершенно не подавала признаков жизни. В судорожно сжатых пальцах обнаружили сорванную мяту, источавшую свежий, тонкий аромат.

Богдана была вся белая – видно, от испуга, – но что ее так напугало? Бедняжку перенесли в дом, где она скончалась спустя четверть часа, однако перед смертью служанка сумела выдавить из себя несколько слов: «Прибывший гость... Мертвец...»

Эти слова вызвали переполох. Тело тут же осмотрели, не дожидаясь ни врача, ни пристава, и, обнажив руку под плотным рукавом, обнаружили рваную рану чуть повыше кисти. Чьи-то сильные острые зубы оставили глубокий отпечаток.

О каком госте говорила перепуганная Богдана? Слуги тут же принялись перешептываться, отчего напряжение достигло таких масштабов, что, не выдержав, они пожелали немедленно переговорить с хозяевами дома, отправив на встречу с ними камердинера и горничную.

– Итак, о чем вы там толкуете на кухне и в коридорах? – с нетерпением спросил Петру, когда они предстали перед ним и Милицей. – Что еще вас не устраивает?

Камердинер, трясясь – не то от страха за свою жизнь, не то от почтения к хозяину, – заметил, что прежде их устраивало абсолютно все, но теперь это изменилось.

– И кого вы в этом обвиняете? – спросила Милица.

Слуги долго не решались ответить, и наконец горничная собралась с духом и произнесла:

– Простите, госпожа, но, умирая, бедняжка Богдана успела сказать, что это сделал гость, живущий в доме.

– Вы забываетесь и слишком далеко заходите в своих суеверных страхах, клевеща на благородных людей, – сухо прервал ее Петру. – Она что, назвала имя?

– Нет, лишь сказала, что гость прибыл... Приехал.

– Говорить такое недопустимо, – возмутилась Милица. – Вы обвиняете в серьезном преступлении людей, которые не могли его совершить. Как мне рассказали, служанка умерла в то время, когда завершился обед и мы ожидали злосчастный десерт. Но мы все находились в гостиной. Если кто-то и покидал комнату, то совсем ненадолго. Боюсь, этого времени не хватило бы, чтобы выйти в сад. И если я припоминаю верно, шел проливной дождь, который и сейчас не закончился. Но я не помню, чтобы кто-то из гостей был хоть немного промокшим, даже если допускать столь чудовищное предположение.

Милица вспомнила, что Петру, София и Елена находились в гостиной. Они сидели за столом в ожидании десерта, непринужденно беседуя, а вот Влад и Кристина заняли кресла у дальней стены – хозяйка дома припомнила их лица в полумраке, – бледные, сосредоточенные на карточной игре. Адриан еще несколько раз подходил к сестре, чтобы осведомиться о ее здоровье, а потом вернулся за стол, оставив их на какое-то время. Да, Влад и Кристина не пожелали присоединиться к чаю, и сидевшие за столом на какое-то время даже забыли о них, но Милица готова была поклясться, что за это время никто не выходил из гостиной. Она это точно помнила, потому что сидела напротив и хорошо могла видеть входную дверь. Словом, Милице было жаль несчастную служанку, но поверить ее бессвязным речам и обвинениям? Немыслимо!

Так или иначе, слуги приняли во внимание то, что сказала хозяйка. Она была права, и они вынужденно отступили и какое-то время не тревожили никого подобными догадками. Но семена страшных подозрений уже упали на благодатную почву.

Несмотря на то что слова служанки были отвергнуты хозяевами, отчего-то Петру принялся перебирать в памяти все, что могло быть хоть как-то связано с трагическими происшествиями. И мысли эти натолкнули на неприятные размышления, которых он хотел бы избежать.

Случаи внезапных смертей начались после прибытия кузена, а потом их количество значительно возросло. Но как Влад мог быть связан с этим? Возможно ли такое?

Нет... Петру даже смеялся над собой, но против воли его мысли вновь и вновь возвращались к нелюдимому кузену, который необъяснимым образом вызывал к себе неприязнь.

Но какая могла быть связь между ним и той религиозной сектой, которую организовал священник из деревни Пьетрари? Теми, кто ставил научные опыты над беззащитными людьми и животными, превращая их в чудовищ? Взвесив все доводы, Петру снова отверг собственные предположения как что-то невероятное.

«Я слишком устал», – подумал он, мечтая о том дне, когда грозовые тучи рассеются над его домом. К тому же другое событие отвлекло внимание Петру.

Он наконец получил письмо от одного профессора медицинских наук, который готов был побеседовать с Еленой и оказать ей необходимую помощь. Воодушевленный, Петру тут же написал о готовности приехать с невестой в лечебницу, так как доктор, всячески извиняясь, ссылался на необычайную занятость и не мог прибыть в поместье.

Глава 18. Кровавая Пасха

В эту ночь сон пришел к Елене не сразу и не принес желанного покоя. Видно, жгучее смятение, терзавшее ее так долго, и книги, что она читала перед тем, как уснуть, породили в утомленном сознании новые видения, которые девушка предпочла бы забыть.

В пиршественной зале лились, трепетали звуки, рождавшиеся от искусного танца смычков по натянутым струнам скрипок: то жалостливые и неторопливые, то веселые и залихватские. Темноглазые цыгане в ярких нарядных рубахах старались вовсю, чтобы не утихала музыка, а гости пускались в пляс, следуя за ней. На лицах скрипачей блестел пот, они сверкали белозубыми улыбками. Случай был особый, и если понадобится играть до кровавых мозолей, пока не заболит тело, пока не онемеют руки, так придется играть, как и улыбаться. Пир мог продлиться несколько дней, но платили щедро – сверх той суммы, что обычно доставалась на празднествах именитых людей.

Пышно разряженные гости в шелках, золоте и мехах наслаждались богатством и милостью нового хозяина дворца в Тырговиште – молодого валашского князя, недавно принявшего бразды правления. Он то восседал на резном троне, внимательно глядя на собравшихся, то медленно прохаживался между ними и время от времени, завидев опустевшие кубки, наполнял их до краев сладким вином из серебряного кувшина, как дозволял один из старинных обычаев гостеприимства.

Елене никак не удавалось толком разглядеть его. Она будто не владела своим телом, и всякий раз, как ей хотелось приблизиться к князю, он отворачивался или оказывался в тени, куда не падал яркий свет пылающих факелов. Словно знал, что Елена здесь лишняя, или играл с нею, потешаясь над ее смущением.

Наконец Елена оставила эти бесплотные попытки, но то, как держался хозяин дворца, как поводил могучими плечами, как раскатисто смеялся над какой-нибудь шуткой захмелевшего гостя, приводило почти в отчаяние, ведь роскошный зал, убранный коврами и гобеленами, был ей смутно знаком.

Музыка гремела в ушах, отдавалась звонким эхом, как и надрывный хохот, непрекращающиеся разговоры гостей. Уставленные яствами и дорогими винами столы ломились под их тяжестью, и гости веселились вовсю, набивали животы, опустошали свои кубки, которые тут же до краев наполняли суетливые слуги. Странная мысль посетила Елену, встревожив ее: приглашенных словно кормили на убой, позвав на щедрый и богатый пир, поили до беспамятства.

Эта мысль прочно завладела ее сознанием, и девушка тут же заметила, как из темных углов показались вооруженные воины и замерли у каменных колонн. Гости даже не смотрели в ту сторону. Они были слишком заняты, пока насыщались, утирая жирные от масла губы, или подскакивали в танце, сбиваясь с такта, под неумолкающие напевы цыганских скрипок.

Хозяин дворца поднялся на помост, где стояло господарское кресло, и окинул пристальным взором опьяневших гостей. Елена, хотя и не могла его разглядеть, невольно отметила, каким собранным и сосредоточенным был князь, как легко передвигался между остальными людьми, как наблюдал, выжидая какой-то удобный момент. Он не был похож ни на одного из тех, кто пировал за накрытым столом, и напоминал затаившегося хищника перед броском на охоте.

Неприятный холодок пробежал по спине. Закралось тягостное предчувствие беды. Сейчас что-то произойдет...

Подняв руку, князь призвал к тишине. Голос его был тихим и вкрадчивым, нарочито добродушным, но чем больше хозяин дворца говорил, тем сильнее в его голосе звенел металл. Он поблагодарил собравшихся за то, что они почтили его своим присутствием, и за то, как верно они следовали традициям и законам, ведь без поддержки столь важных господ – родовитых бояр – не обходился ни один валашский господарь.

Гости пьяно и довольно улыбались, кивая, словно соглашаясь с тем, как велика и значима их роль.

– Между прочим, – бархатистый, ровный голос разнесся по зале, – сколько всего господарей вы помните на своем веку? Кому вы преданно служили, давая клятву верности?

Гости принялись пересчитывать на пальцах, перешептываясь и посмеиваясь.

– Пять! – выкрикнул один из них, помоложе.

– Нет, – махнул на него другой. – Восемь! Иначе быть не может!

– Вот еще, – горделиво вымолвил третий. – Четырнадцать!

Гости принялись спорить, пока не выяснили с некоторым изумлением, что за несколько десятков лет на валашском престоле побывало не менее двадцати правителей.

– Вот как? – Голос хозяина звучал удивленно, но в нем таилась издевка. – Выходит, что недолговечна и жестока судьба валашских господарей, раз случалось подобное. Досадно!

– Что поделать, – чванливо произнес один из гостей, отхлебывая из кубка, – потомки Басараба давным-давно не могут договориться между собой, а мы только наблюдаем их грызню.

– Верно! – подхватил хор голосов. – Это уж давно так сложилось! Это правда!

Хозяин дворца покачал головой и тихо рассмеялся, но в смехе этом прозвучала скрытая угроза.

– Ах, эти беспутные князья! Значит, именно они вели Валахию к гибели все это время? Они повинны в том, что нас теснят то турки, то мадьяры, рвут нас на части и все не могут напиться нашей крови?

Бояре согласно кивали, расплескивая вино и ухмыляясь. На их лицах отражалось удовольствие от того, что сам господарь признает слабость своих предшественников. Князь смотрел на них с высоты помоста – пышно разодетых, увешанных драгоценностями, пирующих за его столом, смеющихся над ним и его родом.

Внезапно раздавшийся зловещий хохот заставил гостей замереть и с недоумением покоситься на молодого князя. Кто-то глянул и с недовольством, даже превосходством. Мол, знали мы таких, как ты, но все они уже давно лежат в сырых могилах.

Хохот рос, гремел под сводами пиршественной залы. Один за другим окончательно умолкли бояре, настороженно переглядываясь. Не сошел ли с ума их новообретенный правитель?

Хохот стих резко, словно его обрезало острым лезвием ножа. От могучей фигуры повеяло неукротимым бешенством и ненавистью. Хозяин дворца весь окаменел, застыл как мраморное изваяние. Черный кафтан, затканный серебром, особенно подчеркивал бледность его сурового лика.

– Взять их!

Приказ прозвучал хлестко, громко, а воины только и ждали этого. Хмельные гости не сразу поняли, что происходит. В их затуманенные крепким вином головы не могла закрасться мысль о том, что им могло что-то угрожать, но, когда гостей бесцеремонно вытащили из-за столов, швырнули оземь и приставили к их шеям сабли и пики, они принялись роптать. Сперва возмущенно, требуя немедленно их освободить.

– Как ты смеешь, драконий выродок... – прохрипел боярин в летах с искаженным от ярости лицом, и было непонятно, хрипит ли он от злости или от того, что тяжелая золотая цепь крепко обвилась вокруг шеи. – Я занимал важный пост еще в то время, когда ты покорно целовал султану сапоги, находясь у него в плену!

Один знак князя – и воины ухватили боярина за обе руки, удерживая его. Князь, не говоря ни слова, почти с равнодушным лицом приблизился к изрыгавшему проклятия гостю. Неуловимым движением он выхватил из-за пояса кинжал – длинный клинок сверкнул в отблеске пылающего огня – и с силой сдавил боярину горло, отчего изо рта несчастного вывалился язык, но только на мгновение, потому что уже в следующий миг ярким широким веером взметнулись алые брызги, и на каменный пол шлепнулся обрубок плоти.

Боярин захрипел, захлебываясь кровью, задергался в руках воинов под вздохи и выкрики изумленных, испуганных гостей. Его громкий, протяжный вой разнесся по зале и, казалось, устремился дальше, по извилистым переходам дворца.

Князь спокойно вытер кинжал о полу своего роскошного кафтана и произнес:

– Вероятно, у кого-то еще есть предположения, чем я занимался, пока жил при султанском дворе? Нет? Отчего вы молчите? Напомню вам, что мой отец, ваш прежний правитель... или, – он недобро усмехнулся, – один из них, согласился на тяжелый для него уговор с турками и оставил нас с братом, малолетних детей, в заложниках у султана, чтобы вы и ваши семьи могли спать спокойно. Не вам пришлось жить каждый день с осознанием, что он может стать последним. В любой миг в кубке мог оказаться яд, шею могла сдавить удавка. С нас могли содрать живьем кожу или подвергнуть иным пыткам лишь потому, что султану показалось, что отец нарушил клятву. Но я жил надеждой, что выдержу это испытание, несмотря ни на что, и вернусь в родную Валахию. И что же я нашел здесь? Жадных и трусливых крыс, способных кусать только в темноте, когда представится случай?

– Чего ты добиваешься? – глухо спросил чернобородый боярин, разодетый в меха. – Хочешь, чтобы мы склонились перед тобой?

– Вы уже сделали это – поклялись в вечной преданности при народе, когда митрополит возложил мне княжеский венец на голову. Впрочем, я сбился со счету, скольким господарям вы успели поклясться в верности, – усмехнулся князь. – Но меня интересует другое. Я знаю каждого из вас, и мне известно, что вы сделали, чтобы моего отца прирезали под покровом ночи, заманив в ловушку сладкими и лживыми речами. Я также знаю, что вы не пощадили моего брата Мирчу. По вашему сговору он задохнулся в темном тесном гробу, пока вы, так же, как сегодня, набивали брюхо. По вашему сговору с проклятыми Данешти Мирче выжгли глаза и бросили еще живого, измученного пытками, в могилу. И не смейте отрицать: я видел его тело. По моему приказу гроб вскрыли, хотя вы и пытались спрятать следы своих преступлений. Вы даже не подарили Мирче милосердную смерть, поэтому сегодня узрите мою справедливость.

Возмущенный вой, в котором слышался страх, взмыл в душный, пропахший по́том и вином воздух.

– Остановись! Где доказательства? – закричали гости. – Мы требуем честного суда!

– Я и есть честный суд, – провозгласил князь. – Больше в Валахии не будет лживых бояр, наживающихся на чужих горестях и крови. Вы без устали грабили свою собственную страну, услужливо склоняясь перед тем, кто больше заплатит или кому выгоднее служить. Вы плели интриги и строили козни против собственного народа, но я положу этому конец. Не вы ли смеялись надо мной, думая, что я не узнаю о вашем предательстве? Вы называли меня «отродьем дракона» и угрожали, что без усилий расправитесь с «очередным валашским князьком», если я посмею быть вам неугодным. Молитесь скорее, потому что скоро у вас не будет на это сил.

Возмущенные вопли сменились на мольбы, а затем снова превратились в грозные проклятия. Но эти крики не остановили молодого князя. Он стоял непоколебимо, уверенно сжимая твердой рукой кинжал. В пиршественной зале разливался еще один запах – острый, выворачивающий наизнанку, заставляющий испытывать дрожь. Запах страха, наполнявший бессилием.

Побледневших цыган с круглыми от испуга глазами хозяин дворца повелел отпустить, с прискорбием заметив, что праздник для них слишком рано закончился. Но он уверил, что им оплатят их нелегкий труд, как и было обещано.

– Если, конечно, вы не желаете остаться и порадовать нас всех своей музыкой, – улыбнулся он, но цыгане, натыкаясь друг на друга, поспешили к выходу, заверяя, что не смеют тревожить добрых господ и князю не стоит беспокоиться насчет вознаграждения.

– Тогда мы послушаем другую музыку, – ласково проговорил он с поистине дьявольской улыбкой.

Видно, все воины получили указания и знали о том, как им следует действовать. За каждым гостем имелась своя вина, и наказание тоже назначалось согласно ее тяжести. Некоторым из бояр даже милостиво перерезали горло, оставив их на полу, извергавших кровавые фонтаны, но большинству не повезло.

«Пожалуйста, – шептала Елена, – я хочу проснуться. Пусть это кончится».

Знакомая красная тень с шелестом, точно адское знамя, пронеслась над ее головой, обдав тлетворным запахом. Повеяло могильным холодом, мраком и безотчетным ужасом.

Елена старалась закрыть уши трясущимися ладонями, но до нее все равно доносились протяжные, душераздирающие вопли. Она зажмуривалась, отчаянно желая оказаться подальше отсюда, но тяжкий, изматывающий сон все не заканчивался. Пытки были самые изощренные, на какие оказались способны мастера своего дела.

Елену поражало хладнокровие молодого князя. Того, кто вызывал в ней внутренний трепет и странное чувство тревоги, смешанной с тоской. Глядя на те безумства, что творились по его указу, девушка противилась этой давящей тоске.

Кому-то из бояр отрубили руки по плечи и тут же раскаленным железом прижгли зияющие раны, чтобы смерть наступила не сразу, другим разрезали животы снизу доверху и еще живым вырвали кишки, заталкивая на их место сорванные драгоценности и пышные одежды. Один из гостей, уже не в состоянии кричать, сорвав голос, медленно полз к выходу, оставляя за собой широкий кровавый след от тянущихся за ним внутренностей. Потом он перевернулся, белый как снег, трясущимися руками попытался подобрать их и затолкнуть обратно в раскроенный живот.

Князь встал над ним и равнодушно смотрел, как бьющийся в конвульсиях боярин испускает дух.

– Готов, – тихо произнес он, когда тело на полу перестало содрогаться и замерло. В воздухе уже не пахло вином и умело приготовленной снедью. Остался лишь всюду настигающий смрад освежеванных шкур, сырого мяса и спекшейся крови. Ее было слишком много. Багровые лужи покрывали каменный пол, на котором валялись сброшенные со столов блюда, кувшины и богатые кубки. Еще недавно, держа их пальцами с нанизанными драгоценными перстнями, здесь пировали довольные гости.

Многие из бояр провалились в беспамятство, но их тут же привели в чувство, ведь полуживых, обезумевших от боли и ужаса гостей ожидал иной конец. Наверняка они жалели множество раз, что явились на этот проклятый пир, но не могли ничего поделать, зная, что князь, которого они в душе не воспринимали как грозного противника, ни за что не пощадит их.

Гостей выволокли во внутренний двор. Стояла глухая безлунная ночь, и князь распорядился принести больше огня.

– Чтобы перед тем, как отправитесь в самое адское пекло, вы как следует видели друг друга, – сказал молодой князь. – Ваша смерть послужит назиданием другим ворам и предателям. Быть может, это отучит таких, как вы, брать взятки и плести интриги. Теперь все будет иначе.

Он сделал знак воинам, кивнув:

– Приступайте.

Когда двор осветили зажженные факелы, лежавшие на земле, связанные по рукам и ногам бояре испуганно покосились на сложенные неподалеку остро заточенные колья. Глаза их расширились от ужаса и недоверия, когда бояре поняли, какая смерть им уготована. Но крики мольбы, страшные угрозы и проклятия не возымели должного действия.

– Каждый кол как следует смазан хорошим маслом, – растянул губы в улыбке князь. – Полагаю, вы догадываетесь, для чего.

– Будь ты проклят, драконий выродок! Ты ничего не добьешься этим! Придет и твой черед! – с ненавистью заорал чернобородый гость. От его прежних величия и надменности не осталось и следа: вся одежда была изорвана, дорогие меха, как и искаженное лицо, заляпали красные брызги.

Князь снова улыбнулся, и глаза его мрачно блеснули.

– Этого никто не знает, кроме Бога. Но ты будешь первым. Ваши тела будут выставлены на всеобщее обозрение, чтобы народ знал, кто набивал свои карманы за его счет. Ваша казна будет изъята на благо Валахии. Не беспокойтесь: я найду вашему золоту лучшее применение.

Князь говорил твердо, и в его голосе не было ни капли жалости. Только железная воля и острая жажда мести, которую он так долго вынашивал.

Когда казнь началась, Елена снова закрыла глаза. Она прижималась к холодной каменной стене, словно желая пройти сквозь нее, покинуть это жуткое место. Хотя обвинения князя были справедливыми, подобная жестокость казалась девушке чрезмерной.

Время тянулось мучительно долго. Особенно – для умирающих в тяжкой агонии. От надсадных криков все внутри сводило, накатывала противная тошнота. Ветер, как нарочно, усилился, принося запах смерти и крови. Насаженные на колья трепетали, содрогались. Растерзанные бояре громко хрипели и выли, дергались, пока колья медленно и неотвратимо проникали в их беспомощные тела. Кто-то, не выдержав страшной муки, лишился чувств, и, пожалуй, в этом ему повезло.

На лице князя отражалась только мрачная решительность, и, пока не стихли громкие крики, он стоял и смотрел, как один за другим умирают его враги. Четверо еще были живы, пребывая в беспамятстве, и по их скорчившимся телам пробегала легкая дрожь, а с губ, пузырящихся от крови, слетали тихие протяжные стоны.

Лишь когда край неба посветлел и во двор проникли первые слабые лучи солнца, князь развернулся, не говоря ни слова, и скрылся в темной аркаде дворца.

Кровавая Пасха закончилась.

Глава 19. Темный господин

Люди, задумавшие противостоять ему, приводили в бешенство. Он натравит на них целую армию стригоев, даже если правительственные войска заполонят все кругом. Мертвецы служили его цели – отвлекали внимание на себя, – и потому он позволял им беспрепятственно блуждать по округе, пока они не напали на Елену. Ослепленный яростью, он готов был уничтожить их всех, но затем одумался.

Больше он не выпустит девушку из виду. Ему придется сократить свои охотничьи угодья хотя бы временно. Правда, забавляться с деревенскими ему тоже было по вкусу.

Вовремя подвернулась эта девица из Тырговиште. Хорошенькая... Но как же она быстро сдалась! Он даже испытал к ней легкое презрение, хотя кровь оказалась свежей и сладкой, а тело – податливым и молодым.

Поглощенный мыслями о Елене, он направлялся в свои покои, когда увидел у дверей Кристину. Она посмотрела на него широко раскрытыми, умоляющими глазами и прошептала, что заблудилась. Он раздумывал, глядя на нежную гладкую шею и округлые белые плечи, стоит ли пустить ее внутрь.

– Твой брат знает, что ты не спишь?

Кристина покачала головой:

– Никто не знает.

Он предпринял еще попытку:

– Лучше уходи. Если ты войдешь сюда, то не сможешь ничего изменить.

Кристина в присущей ей манере кокетливо и призывно улыбнулась:

– Пусть так.

Безусловно, она не могла знать, что последует далее, но он пытался предостеречь. Странный, неведомый холод коснулся ее кожи, когда сильная рука увлекла Кристину в темноту. Он напомнил ей о каменных склепах, в которых веками покоились именитые аристократы. Этот холод пробирал до костей. В нем было что-то жуткое и необъяснимое, и внезапно девушка ощутила укол страха прямо в сердце.

«Но что со мной может случиться? – нервно подумала она. – Худшее, что он может сделать со мной, – это то, на что я готова пойти сама...»

И это сладкое предвкушение заставило страх отступить. Его дыхание и губы обожгли Кристине кожу, когда он прижался к ней. Обожгли... Несмотря на то... что это дыхание обдавало ее еще бо́льшим холодом, чем самая морозная ночь в году. Девушке хотелось рассмеяться от собственной пугливости: что еще ей покажется в этом мраке, сулившем нечто необычное?

Платье легко и быстро соскользнуло вниз. Кристина удивилась, насколько неуловимо это произошло. Ее голова закружилась от настойчивых поцелуев, и она пожелала, чтобы будущий избранник был столь же хорош. Впрочем, мысли тут же унесли Кристину дальше. А может, он им и станет? Что, если он без ума от нее? Слишком уж много огня горело в его взгляде, а она была падкой на такой огонь. Хотя у нее прежде не было мужчин, Кристина мечтала о страстных любовных приключениях и воображала себя то невольницей на турецком рынке, похищенной корсарами, то принцессой, на чей корабль напали кровожадные пираты.

Но то, что она получила, превзошло самые смелые ожидания и потайные мечты. Девушка вся горела от смелых ласк, и потому прикасаться к его крепкому прохладному телу было невероятно приятно. Конечно, Кристину удивляло, отчего его кожа так холодна, ведь он должен был весь гореть, как и она. Но мысли быстро отступали под наплывом любовных атак, перед которыми она смирялась, готовая униженно просить.

Кристина лежала перед ним – покорная, совершенно не подозревающая ничего о том, с кем желала разделить бурные ласки. Но девицы все были такие – податливые и жаждущие сделать в подобные мгновения все, что он скажет. Сперва он засомневался, стоит ли осложнять положение в поместье, но затем легко преодолел и это сомнение. Было ли когда-нибудь так, чтобы он отказывал себе в том, что хочет?

Кристина застонала, задыхаясь и изнемогая от наслаждения, когда его пальцы с жадностью скользнули по ее плечам, опускаясь ниже, к животу и бедрам, а губы приникли к мягкой и упругой груди, покусывая кожу. Покусывания становились все более жесткими и требовательными, пока внезапно девушку не пронзила острая боль, сменившаяся в тот же миг невыносимым наслаждением.

Она вся выгнулась, подаваясь ему навстречу, желая, чтобы это чувство продлилось вечно. Ее протяжный глухой стон становился все громче, и она закрыла дрожащей ладонью вспухший от поцелуев рот. Сейчас Кристина больше всего боялась, что ее услышат и помешают этому головокружительному падению в бездну, а все, что ей было нужно, – продлить непередаваемый экстаз.

Его губы не отрывались от ее груди, присасываясь все сильнее, жестче, настойчивее. Ощущение сладостной пытки убивало. Кристина не видела его лица, выражения глаз, но ей было достаточно его молчаливого присутствия и того, что она с радостью позволяла с собой делать. Она не знала, сколько раз еще ее тело содрогнулось в страстной агонии, но ближе к рассвету любовники распрощались.

– Ты придешь ко мне? – Кристина умоляюще схватила его за руку, припадая к ней поцелуями.

– Вероятно, – уклончиво и немного холодно ответил он. – Набирайся сил.

Когда Кристина осталась одна, то еще долго пребывала в полном потрясении от того, что пережила за эти несколько часов. Ее ладони скользили по собственному телу, ощупывая его, проверяя. Она точно не узнавала себя, воскрешая в памяти то безумие, в пучину которого нырнула с головой, и долго всматривалась в свое отражение, стоя перед зеркалом в слабых лучах солнца. Тело сплошь покрывали наливающиеся пурпуром отметины. И... что же это? Нахмурившись, Кристина повернулась боком и различила подсохшие тонкие струйки крови на коже под грудью. И тут же, вспомнив о его неистовых поцелуях, вся зарделась. Значит, вот какова сила его любви... Однако первое потрясение быстро прошло, уступив место отчаянному желанию повторить все снова. И пусть будет еще больше! Больше страсти, больше пыла, больше... крови?

Кристина застонала, но теперь от разочарования, что ждать придется так долго.

Что, если он не придет?

Эта мысль ужасала и сводила с ума. Она хочет еще!

Теперь все ее существование подчинилось единственной цели – ожиданию встречи. Казалось, тяжкая болезнь овладела девушкой целиком: она томилась предвкушением и совершенно теряла покой, когда не видела его в столовой или гостиной, где собирались хозяева и гости.

Кристина приходила и ждала его у дверей в спальню, но отчего-то он приходил не всегда, и она как-то заснула там, не дождавшись его объятий.

– Ты можешь выдать нас, – сказал он таким тоном, будто между ними ничего не произошло, и это невыносимо ранило ее. – Уходи. Я сам приду к тебе.

Кристина была готова на все, хотя переживала о том, как ему удастся проникнуть в ее спальню, если на хозяйской половине всегда гораздо больше слуг и вероятность попасться намного выше.

– Пусть тебя это не волнует. – Его тон не оставил сомнений, и девушка подчинилась. Она бы сделала что угодно, лишь бы снова пережить те ощущения, что он дарил.

Иногда он будто дразнил Кристину и заставлял ее ждать несколько ночей подряд, и тогда она впадала в состояние, близкое к помешательству, зато потом делала все, чтобы заслужить его снисходительную похвалу.

Совершенно выбившись из сил после изматывающей любовной игры, Кристина обхватывала его шею слабыми руками и тихо плакала:

– Что ты сделал со мной? Я вся – твоя! Прикажи мне – и я сделаю... Только не оставляй меня без своей любви!

Девушка уже менялась – он видел это. Изменения происходили медленно, но неотвратимо. Она уже жаловалась на яркий солнечный свет и теряла аппетит, пропуская совместные ужины. В последнюю ночь перед окончательным превращением Кристина сказала, что слышит, о чем шепчутся в коридоре, и испытывает необъяснимое томление, которое не может выразить словами. Странный пожар охватил ее всю, заставляя вожделеть то, чего она не могла объяснить.

– Я хочу... хочу...

Кристина со стоном откинулась на постель, задыхаясь. Он склонился над ней, почти ласково провел пальцем по ее щеке, коснулся приоткрытых губ, между которыми влажно блеснули заострившиеся клыки.

Он мог напоить девушку своей кровью, чтобы сделать особенно сильной и приближенной к нему. Если жертва не выпьет крови сильного вампира, она либо погибнет, либо превратится в обычного дикого стригоя, одержимого одной лишь целью – вечным стремлением утолить жажду.

Поэтому он размышлял: как лучше поступить с девицей? Позволить ли ей возвыситься и приобрести особую силу?

– Я могу исполнить твое желание, – шепнул он, – но ты должна поклясться мне в вечной преданности.

Она широко раскрыла глаза и исступленно заговорила, уверяя, что и так давно предана ему одному.

– Ты не поняла. – Его голос был таким же холодным, как и тело. – Если хоть раз ослушаешься меня или посмеешь перечить – ты умрешь. Выбирай.

Огонь, пылавший внутри, был гораздо сильнее страха смерти.

– Я сделаю все, что хочешь, – пообещала она. – Владей мною.

Казалось, Кристина почти не удивилась, когда он легко вскрыл вену на запястье и поднес к ее губам, чтобы напоить. Она даже будто ждала этого, хотя в первый миг на лице ее отразились удивление и ужас. Когда девушка почуяла сладкий, пряный запах его крови, ее тонкие ноздри затрепетали, а из груди вырвался восторженный стон.

Кристина пила жадно, благоговейно, пока он не остановил ее.

– Но я хочу еще, – жалобно простонала она. – Я так голодна!

Хорошо, что рядом так много живых и молодых тел. Он, впрочем, посоветовал проявлять осторожность и не привлекать к себе внимание. Иначе возникнут осложнения.

Он должен был понимать, что ее жажда слишком сильна, чтобы Кристину можно было подчинить себе. Он хотя бы научился сдерживаться в нужный момент, хотя муки голода причиняли почти физические страдания. Без горячей, ароматной крови можно было впасть в дикое неистовство, теряя всякий контроль, либо страшно ослабеть и подвергнуть себя опасности.

Когда Кристина, вопреки запрету, не удержалась и набросилась на Елену там, в полумраке гостиной, он едва подоспел, чтобы не допустить этого, и выволок девицу в отдаленный угол сада, к самому краю пропасти, полыхая от ярости.

– На ней отметины стригоев! Она – меченая! – зло прошипела Кристина, но тут же захрипела, когда он схватил ее за шею и стиснул до хруста.

– Больше не приближайся к ней, если не можешь сдержаться, – с бешенством потребовал он. Невзирая на жуткую злость, он понимал, что голод Кристины слишком силен, а она еще так неопытна. В том, что девушка стала такой, была и его вина. И это он тоже понимал.

– Что в ней особенного? – с обидой спросила Кристина. – Почему ты оберегаешь ее?

Он не ответил на этот вопрос и лишь коротко произнес, пытаясь совладать со своей яростью:

– Отправляйся в долину. Там найдешь, чем унять свой голод.

Первую неделю так и было: Кристина охотилась на деревенских, находя себе жертву по вкусу, хотя при виде Елены неутоленное желание просыпалось в ней. Внутри боролись жажда, вожделение и злость, но страх и покорность перед своим господином останавливали от решительного шага.

А потом снова зарядили дожди, и так приятно было легко и быстро выбираться из комнаты, где она притворялась больной и немощной, и носиться по дому или саду, выискивая себе жертву.

Сколько кругом было теплых, податливых тел!

Как шумно и быстро неслась кровь в их жилах, как призывно стучали сердца! Если прислушаться, то весь дом становился похож на музыкальную шкатулку, в которой звучала барабанная дробь на все лады, услаждающая слух.

Кристина знала, что охотиться лучше в долине, но природная капризность давала о себе знать. К чему лишать себя удовольствия брать желаемое? Ощутив свою силу, девушка все больше упивалась ею, чувствуя власть и превосходство над людьми.

Их ценность для Кристины состояла лишь в одном: в этих людях была искра жизни, которой больше не было у нее. И этими жизнями ей хотелось распоряжаться по своему усмотрению.

А еще девушка жаждала полностью завладеть вниманием своего господина, но с тех пор, как обратил ее, он почти потерял к ней интерес.

– Неужели ты больше не любишь меня? – спрашивала Кристина и съеживалась, услышав его равнодушный ответ:

– Я никогда тебя не любил. Но я дал тебе гораздо больше – вечную жизнь. Это бесценный подарок. Не потеряй его.

«Это все из-за нее – Елены!»

Мысли о ней приводили в бешенство, граничащее с отчаянием. Кристине хотелось сделать с этой девицей что-нибудь ужасное, но она не смела.

Она была вынуждена проявлять покорность.

Во всяком случае – пока.

Первыми жертвами в поместье стали слуги. Перепуганные люди принялись обвешивать себя чесноком, класть его во все углы, завешивать им окна – глупцы! И хотя невыносимый запах чеснока жутко раздражал, по силе воздействия он не мог сравниться с тем, что Кристина действительно не могла переносить, – с солнечными лучами. Им, к несчастью, она не могла противостоять.

Но как же чудесно, что над поместьем бродят тучи, от гор тянет холодом и туманом, как и от быстрых рек, что петляют по долине.

Чудесно высыпаться днем, а с закатом – легко скользить от дома к дому, присматривая себе добычу.

Кристина встречала других стригоев на охоте, но относилась к ним с некоторым презрением, как родовитые аристократы порой смотрят сверху вниз на простых крестьян, пока ее господин не объяснил, что она могла бы тоже стать одной из них, если бы он не проявил щедрость.

Ну и пусть!

Кристина делала вид, что ее это не слишком задевает, хотя ей безумно хотелось, чтобы он снова приходил к ней в спальню и дарил свои сумасшедшие ласки. Что могло измениться? Он относился к Кристине как к надоедливому питомцу – снисходительно. И это не могло не удручать ее.

Чтобы утолить свое невероятное влечение, девушка пыталась забыться доступным ей способом – охотилась на юношей, забавляясь с ними.

Она проникала в их жилища, заставляя поверить, что это прекрасный сон, чтобы они не пугались, а потом одаривала своей нежностью, которая превращалась во все более безумные и сладострастные ласки. Всех жертв она выпивала досуха – когда перепуганные односельчане вскрывали гробы, чтобы отрубить головы покойникам, из их бледных, отдающих синевой тел не проливалось ни капли крови.

Один юноша, впрочем, так понравился Кристине, что она решила подарить ему новую жизнь. Кристина внушила бедняге, чтобы он молчал и никому не проговорился, иначе ему не поздоровится.

– Ты будешь моей новой игрушкой, – шептала она, глядя в его остекленевшие глаза. – Как я была игрушкой для него! Но я буду любить тебя и не оставлю, – мурлыкала она, целуя его пунцовыми губами. – Скоро, совсем скоро все изменится...

От ее взгляда юноша цепенел и становился совершенно покорным и податливым.

Прямо как она – для своего единственного господина.

Глава 20. Новые откровения от Ботезату

Череда дурных известий держала окрестности в напряжении. Несмотря на то что в деревне располагался военный полк, случаи нападения на военных участились, чего раньше замечено не было. Что лишь усилило уверенность Моэску, что он имеет дело с опасными преступниками, не имевшими отношения ни к чему потустороннему и желавшими отомстить за преследование.

Пристав, увлеченный идеей о некоем заговоре, с еще большим воодушевлением принялся изучать предоставленные материалы. Отдохнув после бессонной ночи, он продолжил знакомиться с копиями документов, которые могли помочь в расследовании.

Копии заметок доктора медицины, профессора Иона Ковача

Возможно, моя терапия и методы дадут свои плоды. С тех пор как Ботезату начали выдавать бумагу и мелки, он ни разу не пытался покончить с собой или наброситься на меня или медперсонал. Это наталкивает на мысль о великой силе искусства и творческого вдохновения, которое способно прояснять человеческий ум.

Ботезату довольно любезен, если позволять ему рассказывать все, что он хочет. Ни в коем случае нельзя хотя бы на каплю сомневаться в его особой миссии и предназначении. Иначе он замыкается в себе и становится холодным и безразличным. Иногда он может рассуждать часами о том, кто ближе к человеку – Бог или дьявол, и каждый раз у него появляются какие-то новые доводы. Если Ботезату достаточно благодушно настроен, то даже милостиво соглашается позволить мне порассуждать вместе с ним, но если совсем не расположен к беседе, то из его уст льется презрение, и, выпалив какой-нибудь длинный монолог, пациент снова погружается в молчание.

Иногда он рисует, почти не останавливаясь. Великолепный мужской портрет на стене уже закончен. Он действительно привлекает внимание. Глаза на портрете – как живые. Они необъяснимым образом гипнотизируют и внушают потаенный страх. В них – само средоточие железной воли и какого-то чувственного зла. И уж если даже мне становилось не совсем уютно под проникновенным взором темных глаз, то трудно представить, что испытают более уязвимые и чувствительные души. Боюсь, если выставить этот портрет где-нибудь в галерее искусств, не обойдется без женских обмороков. Но тем больше я испытываю уважение к бедному Ботезату, чей яркий талант вынужден прозябать здесь, хотя мог бы иметь признание и почет.

Как порой несправедлива жизнь...

Чем дольше я смотрю на портрет, тем больше у меня возникает чувство, что я где-то видел его. Глаза, полные страсти, смотрят прямо в душу, и я почти слышу безмолвный приказ подчиняться. Такой человек, пожалуй, не вынесет и доли неповиновения или неуважения. Он скорее жестоко расправится с неугодными, чем позволит хоть на каплю усомниться в своей власти.

И откуда у меня такие мысли? Наверное, я чересчур много провожу времени с Ботезату. Признаюсь, он стал моим самым интересным пациентом. Он невероятно умен и всесторонне образован. Все-таки как жаль, что Павел Ботезату заперт в этих стенах. Я приложу все усилия, чтобы помочь ему. Не хотелось бы, чтобы он закончил свои дни в психиатрической лечебнице.

Когда я прошу рассказать его больше о человеке с портрета, лицо Ботезату приобретает благоговейное выражение.

– Это мой Князь, – шепчет он и молитвенно складывает ладони. – Он уже здесь. И я жду, когда он призовет меня, чтобы служить ему и стать его первосвященником.

– Как же это произойдет? – спрашиваю я, стараясь не вспугнуть его. Но в такие мгновения Ботезату словно погружается в молитвенный транс, и ему можно задавать любые вопросы. Ну или почти, потому что порой он резко приходит в себя и смотрит на меня с подозрением, будто я хочу выведать его сокровенные тайны. Я же пытаюсь убедить его в том, что расспрашиваю не из праздного любопытства.

– Вы все лжете, – говорит он с холодным высокомерием. – Но я не позволю глумиться... Он не прощает никого, если заподозрит в малейшем неуважении. Вы еще пожалеете, но будет поздно!

Я стараюсь не реагировать на обидные замечания и сохраняю спокойное благодушие, иначе Ботезату легко уходит в себя.

– Откуда явится Князь? Он ведь человек?

Ботезату может глубоко вздохнуть и долго мысленно что-то обдумывать, прежде чем дать ответ.

– Он – больше чем человек. Он отмечен особой силой и властью. После того как он оставит свою метку – вы не будете прежним.

– Именно это вы делали со своей паствой? – осторожно спросил я, боясь разозлить Ботезату, но он кивнул.

– Именно так. Мы готовились к его пришествию.

– Простите меня, отец Павел, но откуда вы это знаете? Как вы поняли, что нужно делать?

Он с искренним удивлением посмотрел на меня, недоумевая, как можно задавать такие глупые вопросы.

– Мне было видение: Красный Ангел – его вестник и соратник – возвестил о пришествии Князя. Он повелел мне собрать людей, чтобы служить ему. А кто я такой, чтобы не подчиниться?

Я сделал вид, что понимаю.

– И об особенностях причастия тоже он вам рассказал? О том, что нужно вкушать кровь?

Ботезату покачал головой, снова посмотрев на меня со снисхождением.

– Удивляюсь вам, профессор, как вы смогли получить блестящее образование, но при этом не понимаете таких простых вещей.

Я развел руками, признавая его правоту.

– Поэтому я вас и спросил. И я думал, что раз у нас с вами доверительные отношения, то вы можете мне спокойно все открыть. Скажите же мне: зачем вкушать кровь?

Я снова выслушал целую тираду о том, какой я недогадливый, но в конце Ботезату добавил:

– Кровь – это жизнь, профессор. Кто ее принимает в себя – тот принимает и вечность.

– То есть, если я хочу жить вечно, мне стоит выпить чужой крови? – спросил я, невольно внутренне содрогаясь.

Послышался вздох.

– Увы, профессор. Просто выпить крови недостаточно. Нужна особая кровь. И особое действо. И только Князь и Ангел могут подарить вечную жизнь. Но жизнь не на небе, а прямо здесь – на нашей грешной земле.

– Хорошо, допустим, это произошло. Как это происходит? Что нужно, чтобы стать бессмертным?

У Ботезату как-то по-особенному заблестели глаза.

– Знаете, иногда вы нравитесь мне, профессор. И если не будете задавать глупых вопросов или подвергать сомнению власть Князя, я поделюсь потом с вами бессмертием. Хотите?

Увлеченный разговором, я ответил, что непременно хочу, посмеиваясь про себя. Правда, изо всех сил старался ни в коем случае не показать этого.

– Тогда вам придется немного подождать, – с серьезным видом заметил Ботезату. – Когда я смогу завершить начатое и получу благословение Князя, я не забуду о вас. Обещаю.

– Договорились!

Я даже пожал его руку – крепкую и жилистую.

* * *

Теперь вся комната, где спит Ботезату, почти сплошь покрыта рисунками. Это удивительное по яркости и силе композиции огромное полотно, собранное из отдельных образов. Комиссия будет в восторге, когда я покажу им это!

Невозможно не восхищаться столь ценным и удивительным пациентом. Как же он хорош! Картины представляют собой целое повествование. Если я верно понял, речь идет о Князе и Ангеле. Ботезату клянется, что всего не знает, потому что еще не был удостоен высшей чести. Но пока мне достаточно того, что он столь живо и ярко изобразил.

На стенах нарисованы целые истории из жизни Князя, словно какое-нибудь описание важного святого или царя, каких изображают в церквях или на старинных дворцовых фресках. Я попытался найти определенную логику в том, как расположены изображения. И они вполне укладываются во все антропологические, философские и религиозные доктрины, что само по себе неудивительно, учитывая, кто их рисовал. Если правильно судить по расположению рисунков, Ботезату показал ту часть жизни почитаемого им Князя, о которой ему известно.

Князь – сильный и беспощадный воин, наделенный определенными регалиями власти. Его жизнь была похожа на бесконечную череду битв и довольно жестоких деяний. Я не увидел его кончины. В том сюжете, где должна была наступить смерть, за спиной Князя встало крылатое существо, объятое жарким огнем. Я предположил, что это и есть Красный Ангел. Видимо, он что-то предложил Князю, потому что Ангел изображался постоянно за его спиной или рядом. Значит, они связаны и нужны друг другу для исполнения некой миссии. В конце этого огромного художественного полотна Князь Жизни восседает на престоле среди красных рек с золотым кубком, а кругом собирается толпа его почитателей.

На этом пока невероятные росписи завершались.

Я разглядывал их часами, поражаясь, насколько детализированными они были. Я даже велел принести две фотокамеры, воспользовавшись тем, что Ботезату был на процедурах, и мы с моим помощником все запечатлели самым аккуратным образом.

Это просто потрясающий материал для исследований!

Каждый рисунок несет в себе глубокий подтекст на мифологическую, историческую и религиозную темы. Ботезату беспокоится, что ему негде будет рисовать: чистые стены заканчиваются. Я велел выдать ему холсты и большие рулоны плотной бумаги, на которой рисуют художники. Пока он остался доволен.

Я расспрашивал его, что он еще желает показать, но пока Ботезату не говорит.

Впрочем, мне пока и этого материала хватит для изучения.

* * *

Застал Ботезату на коленях перед им же изображенным портретом на стене. Он громко молился, прося подарить знамение, чтобы можно было собирать новую паству. Интересно, кого он собрался брать себе в паству, сидя в психиатрической лечебнице?

Когда я решил поговорить с ним о пастве из его старого прихода, Ботезату с горечью признал, что их вера оказалась слаба, хотя некоторые из прихожан подавали большие надежды. Я спросил, в чем это выражалось. И ответом мне было следующее:

– Они испили крови и позволили отметить себя, но, к сожалению, инициацию не удалось довести до конца.

– Известно ли вам, что случилось с теми, кто поверил вам и вкушал кровь?

Он кивнул.

– К несчастью, их уничтожили свои же. Они испугались растущей силы, хотя потом сами могли бы заслужить особую милость.

Да, так и было. Из судебных материалов я сделал вывод, что добрую четверть бедных крестьян беспощадно убили свои же. Мне не было известно, понесли ли убийцы наказание, но факт оставался фактом. Общественное помешательство и столь трагический исход, хотя все могло быть иначе.

* * *

Сегодня Ботезату был совсем плох – лежал на кровати, вытянув руки. Тело его одеревенело и дрожало, глаза закатились, а изо рта шла пена. Мы сделали ряд необходимых процедур, но приступ долго не проходил. Я даже испытывал опасения, что Ботезату не перенесет наступающей ночи.

Он будто впал в сильнейший экстаз, похожий на тот, что испытывают шаманы Севера. Я даже остался ночевать в кабинете и спал ужасно.

Но с утра наш святой отец как ни в чем не бывало открыл глаза и пожелал мне доброго утра. Обрадованный его спокойным и благодушным видом, я принялся расспрашивать о его самочувствии. Ботезату удивился и заверил, что чувствует себя превосходно.

Тогда я стал спрашивать о том, что ему, быть может, привиделось. И он тут же принял таинственный вид, ответив, что пока не имеет права ничего рассказывать. Но из его туманных слов я понял, что он общался с Красным Ангелом.

Отлично! Подожду, пока Ботезату не пожелает поделиться. Уж очень интересно, что там ему приснилось...

* * *

Моэску, дочитав до этого места, задумался. Этот сумасшедший священник наверняка знал что-то большее. И за это время могли открыться новые подробности дела.

Медлить было нельзя.

К отчету он приложил письмо, в котором просил позволения допросить священника. Принимая во внимание, что тот был пациентом психиатрической лечебницы, на это должно было быть выдано разрешение от властей, иначе профессор Ковач категорически откажется допустить к священнику представителя закона.

«Уж слишком этот профессор возится со своим сумасшедшим, – немного сердито думал пристав. – Попадись мне этот Ботезату, я бы вытряс из него признание куда быстрее».

Подумав, он также сделал дополнительную запись:

P. S.

Вместе с отчетом и письмом отправляю опытный образец – кисть руки (или лапы) неизвестного существа в спиртовом растворе – для более тщательного изучения. Надеюсь, вам удастся установить ее принадлежность и классифицировать. Наши суеверные крестьяне убеждают меня, что рука эта принадлежит восставшему мертвецу. Полагаюсь на скорейший ответ.

С почтением, Г. Моэску

Глава 21. Искушение

Елена рассеянно смотрела на свое отражение в оконном стекле. Плечи ее вздрагивали, как и руки. Она боялась смотреть в зеркала, избегая собственного взгляда, пугавшего ее.

Петру с пылом заверил невесту, что скоро ей помогут, а она с горечью осознавала, что этого не случится.

Видения становились хаотическими и беспорядочными. Если раньше они настигали Елену во сне или когда она начинала погружаться в гипнотическое состояние, как, например, это было с хрустальным шаром, то теперь это могло произойти в любой момент.

«Вспомни...»

Елене всюду мерещился мужской силуэт в черной одежде. Она замечала его в отражении позади себя, но, обернувшись, никого там не обнаруживала. А когда ложилась спать, порой спиной чувствовала чье-то присутствие. Она тут же с испугом оглядывалась, но, кроме смятой подушки, не обнаруживала ничего.

Елена перестала гасить ночник, отходя ко сну. Его свет хотя бы дарил некоторую ясность, которую она утрачивала, оказываясь в полумраке или, что еще хуже, в полной темноте.

Тогда там кто-то появлялся. Она это точно знала! Чувствовала его присутствие, дыхание на своей коже, даже его легкие, как дымка, прикосновения. Задыхаясь от страха, она зажигала огонь, но не видела никого постороннего в спальне.

Елена мучилась более всего тем, что ей казалось, словно она знала этого мужчину. Но, увы, не могла вспомнить, кто это. Она просыпалась среди ночи с колотящимся сердцем, будучи уверенной, что ее зовет тихий мужской голос, но, когда, принимая эту странную и безумную игру, спрашивала, чего он хочет, ей отвечала лишь тишина полутемной спальни.

Вместе с этим состоянием Елену терзало и другое: вокруг умирали люди, которые вчера были здоровыми и крепкими на вид, а на следующий день превращались в холодные трупы.

Тот чиновник из Бухареста – коренастый, суровый на вид господин Моэску – сделался постоянным посетителем поместья. Он, Петру и Адриан запирались в кабинете и обсуждали дальнейшие действия, которые, к несчастью, не приносили ощутимых результатов.

Часть слуг сперва попросила расчет, но, поговорив немного между собой, те, что остались, с досадой и ужасом поняли, что им некуда бежать, ведь в деревне происходило то же самое.

Пребывание в поместье превратилось в тягостное сосуществование людей, которые были вынуждены жить вместе. Аника плакала и каждую ночь прощалась с Еленой, боясь, что больше ее не увидит. Терзаясь своим положением, Елена была готова к встрече с любым из тех чудовищ, которые напали на нее. Может, тогда они прекратят ее мучения.

Порой Елена думала, что если свадьба не состоится, то так тому и быть. Петру стоило немалых усилий каждый день удерживать рабочих, чтобы те не сбежали и закончили строительство. Казалось, что неведомые силы объединились, чтобы не допустить ее счастья. А быть может, они уберегали ее или Петру от подобного шага потому, что им было уготовано нечто иное?

Елена мысленно смирилась с тем, что могут возникнуть любые непредвиденные обстоятельства, которые воспрепятствуют бракосочетанию. Она должна была отправиться вместе с Петру и тетей Софией в лечебницу на несколько дней. Только тогда будет ясно, как поступить дальше.

Елена ужасно боялась того, что скажет врач, и одновременно желала скорее с этим покончить.

Из немногих добрых новостей было то, что Кристина пошла на поправку, хотя ее поведение изменилось. Выглядела она превосходно, даже лучше, чем до приезда в поместье. Кожа приобрела тонкость и прозрачность фарфора, глаза сияли манящим, призрачным светом, притягивающим взгляд, движения стали легкими, грациозными, почти невесомыми. Все отметили, как девушка замечательно похорошела.

И все же...

Елена не могла отделаться от чувства, что от Кристины исходит скрытая угроза. Словно за этой ангельской внешностью прятался коварный демон, жаждущий завладеть слабыми человеческими душами.

Елена ловила на себе словно случайные взгляды голубых глаз, в которых проскальзывали искры вожделения, но стоило ей поймать за этим Кристину, как та принимала невинный и ласковый вид, в котором нельзя было заподозрить ничего дурного.

Почему-то в ее присутствии становилось не по себе, даже страшно. Точно Елена чувствовала, что Кристина хочет сделать что-то недоброе. И тогда в памяти всплывала сцена у камина, когда сестра Адриана прижала ее к стене и вела себя как хищник.

Или Елена все-таки сошла с ума и та картина была лишь плодом ее больной фантазии?

Ужасно!

Даже в присутствии Влада она не испытывала такого смущения, как прежде. Напротив, привыкла к нему: его голосу, манерам, жестам. То, как он говорил и двигался, вызывало в Елене безотчетный трепет. Влад привлекал ее, и она не могла объяснить, что именно так манило ее. Елена смотрела на него, и порой у нее возникало чувство, что между ними есть незримое стекло, которое не позволяет узнать больше.

Безусловно, Петру тоже это замечал. Елена видела, как он сердится, как ревнует, хотя со своей стороны не делала ничего, чтобы понравиться его кузену. Петру всегда старался отвлечь ее внимание и не упускал возможности позволить себе какой-нибудь легкий укол в адрес Влада, хотя тот ни разу не позволил себе подобного. И такое поведение жениха тоже не нравилось Елене, хотя она понимала, отчего он так себя ведет.

После ужина Петру проводил невесту до порога ее спальни и взял за руку.

– Моя милая Елена, – сказал он с горечью. – Я так боюсь потерять тебя. Ты должна знать, что я готов сделать все, чтобы ты поправилась. Но... Матушка благословит нас, как только врач подтвердит улучшение твоего состояния. Иначе она будет вынуждена настаивать на расторжении помолвки.

Он говорил что-то еще, но у Елены уже ослабели ноги.

Вот как... Значит, от вердикта врача зависело ее счастье. Девушка нервно вздохнула, пытаясь проглотить неприятный комок в горле. Петру умоляюще смотрел на нее:

– Пожалуйста, скажи, что ты не сердишься. Я буду рядом – вот увидишь! Все образуется. Поверь, матушка очень привязалась к тебе, она сама невыносимо страдает и...

Он не договорил.

Елена рассеянно кивнула.

– А что, если врач не сумеет мне помочь? – спросила она. – Тогда для нас нет надежды?

Петру принялся заверять ее, что такого ни за что не произойдет: даже если ей станет хуже, он найдет способ, чтобы остаться рядом и исполнить свой долг.

Елена подумала, что, похоже, он и сам пытался себя заставить поверить, что в любом случае сумеет связать жизнь с женщиной, чье безумие – всего лишь вопрос времени. И осознала, что не может упрекать Петру в равнодушии или бездействии.

– Уже поздно, – ласково произнесла она, борясь с подступающими слезами. – Спокойной ночи.

И только когда дверь за ней закрылась, Елена поспешила отойти от нее подальше на дрожащих ногах и опустилась около постели, чувствуя, что ей не хватает воздуха.

«Это должно было произойти рано или поздно», – безучастно подумала она, глядя в никуда.

Елена просидела так довольно долго. Она не стала звать Анику, чтобы та помогла ей раздеться. Тетя София наверняка уже спала. Во всяком случае Елена слышала, как она передвигалась по комнате. А потом все стихло. Она была рада, что тетя не заглянула к ней перед сном. Сейчас Елена не хотела никого видеть.

Часы в дальней комнате пробили полночь. Что-то зашуршало совсем рядом, послышались ритмичные тихие звуки. Было не совсем понятно, откуда они доносятся: тихие, навязчивые, они звенели в воздухе, наполняя пространство. Потом ритм сместился, и Елена ясно уловила их направление. Звуки шли от стены, будто внутри забыли карманные часы и теперь они напоминали о себе упрямым тиканьем. И тут в уставшем сознании промелькнула одна догадка: Аника рассказывала, что во многих домах обитают духи-хранители, а если уж кому доведется услышать такой настойчивый звук, напоминающий тиканье часов, то это означает одно: домашняя штима, дух-обитатель, напоминает о себе. Елена рассеянно слушала этот незатихающий звук, который окружал ее, обволакивал и теперь уже раздавался ближе к двери, отчего у нее по коже пронесся озноб. Дурная примета, предвещавшая смерть. Еще одна... Кто-то вскоре покинет этот мир, если верить примете.

Из чуть приоткрытого окна доносился навязчивый запах чеснока. Кажется, Аника говорила, что стоимость этого растения и спрос на него подскочили, как только по долине пошли слухи о восставших мертвецах.

Елена, думая об этом, сейчас не испытывала ни ужаса, ни страха. Ею овладело отчуждение и равнодушие. Она перебирала в памяти, как с ней поступали во время лечения, вспомнила холодные ванны, которые ее заставляли принимать, и девушке захотелось укутаться в теплое покрывало.

Но вместо этого она продолжала сидеть неподвижно, чувствуя, как по ногам тянет противный сквозняк. Надо же, как воображение и неприятные воспоминания способны воздействовать на тело. Этот ледяной поток воздуха было весьма странно ощущать на коже, ведь ночь буквально только что была теплой и чуть влажной после пролившегося дождя.

И все же мысли о покрывале не оставляли Елену...

И тут...

Она явно ощутила постороннее присутствие, а в следующий миг чьи-то заботливые руки медленно накинули покрывало на ее плечи, укутывая и защищая от невесть откуда взявшейся прохлады.

Елена вздрогнула, но не вскочила и не закричала. Она так часто стала видеть то, чего не было на самом деле, что для нее это становилось чуть ли ни обыденным. Елена услышала чей-то едва уловимый вздох, но так и не обернулась, продолжая смотреть в одну точку.

Сейчас, кроме тяжести покрывала, она чувствовала на себе чьи-то руки, бережно обнимавшие ее за плечи. Елене стало так спокойно и хорошо, что она и не думала вырываться.

Кто бы там ни явился из тьмы – он не желал ей зла.

Более того, она чуть откинулась назад и прислонилась к крепкому мужскому телу. В его знакомом сладковато-горьком аромате сочетались запахи лесной хвои и пряностей. Блаженно улыбнувшись, Елена запрокинула голову, чувствуя сильное плечо. Прохладное дыхание щекотало шею. Пока и он, и она молчали, наслаждаясь присутствием друг друга.

Елена знала, что это ее видение, игра воображения, но не желала, чтобы оно рассеивалось.

– Только не уходи. Умоляю, – прошептала она наконец.

– Я никогда не уйду...

Участившееся дыхание обожгло ей кожу, хотя – она могла поклясться – оно холодило, как дуновение зимней стужи, а потом к обнаженной шее приникли губы. Какими же нежными они были!

Поцелуй заскользил по гладкой коже. Ощущения были самые настоящие, и Елена не сдержала тихий восторженный стон. Петру никогда не целовал ее так... Не осмеливался.

Елена невольно вспомнила слова Кристины, но сейчас эти ощущения, как она была уверена, стали ее собственным внушением, порождением ее гибнущего разума. Если она должна была потеряться во тьме безумия, то пусть хотя бы познает радость любви, даже выдуманной.

– Боюсь причинить тебе вред... Я не перенесу этого снова...

Снова?

Эти слова удивили Елену. Его прохладная рука легла на ее плечо и заскользила вниз, пока не накрыла ее ладонь. Их пальцы медленно переплелись.

Елена еще не видела его лица, но и не торопилась это сделать. В ее видениях оно всегда меркло, пропадало в тумане, хотя все в нем вызывало глубокий отклик и сильное влечение, смешанное с легким беспокойством.

– Я знаю, что тебя не существует, – пробормотала Елена, пока ее голова так же покоилась на его плече. – Хотя ты – как живой человек.

Он осторожно провел рукой по ее волосам.

– Ты права. Я не живой и не человек.

– Ну и пусть. – Елена грустно улыбнулась.

– Я отнесу тебя в постель.

Елена ничего не ответила, и он принял молчание за согласие, подняв ее так легко, словно девушка ничего не весила. Невольно она подняла голову, и дыхание ее участилось. У видения было лицо молчаливого итальянского гостя. Значит, вот чей образ на сей раз избрала ее больная фантазия. Отчего-то Елена не грезила о своем женихе, которого, как она была уверена, любила.

Или нет? Но как это возможно? Целый вихрь противоречивых мыслей пронесся в ее голове.

– Ты не удивлена? – спросил Влад, и его темно-зеленые глаза замерцали.

– Меня тянет к тебе, – вырвалось у Елены неожиданное признание, и она покраснела. – Ничего не могу с этим поделать. Но ты ведь только мое видение, так? – с тоской произнесла она. – Эти грезы останутся моим молчаливым грехом.

Влад осторожно положил девушку на постель, склонившись над ней, и от его близости у нее закружилась голова. Губы оказались так близко...

– Пожалуйста... – прошептала Елена очень тихо, но он услышал ее. Поцелуй получился таким робким, что Влад удивился сам себе и не мог припомнить, когда еще целовал кого-нибудь именно так. Впрочем, была одна женщина...

Но этот робкий поцелуй, в котором один боялся навредить, а вторая – встать на путь предательства, примирил обоих и заставил забыть обо всем остальном.

В поцелуе, в котором слились их губы, была бездна вечности, разделившая их, а теперь поглотившая с головой. Коснувшись Влада, Елена вдруг поняла, чего хотела так давно, что так терзало ее и мучило. И дело было вовсе не в похоти и не в желании, а в близости именно с этим человеком, хотя он утверждал обратное. Сейчас ей было все равно, кем Влад был. Важнее стало то, как его руки скользят по ее телу. Он делал это так нежно, точно касался хрупких крыльев бабочки, боясь повредить их.

Она дышала прерывисто, а его дыхание было ровным и спокойным. Влад точно сдерживался из последних сил и опасался своего звериного инстинкта, который мог взять над ним верх. Слышал биение ее сердца и шум крови, вспоминая, сколько раз наслаждался тем, что тихо любуется Еленой и наблюдает как она спит. А теперь она полностью была в его руках – доверчивая, прекрасная и такая желанная.

Влад был близок к своей цели. Запах Елены сводил с ума, а ее шея манила белизной и нежностью. Там, под теплой кожей, переплетались сосуды, по которым неслась буйная, сладкая кровь. Как он хотел ее...

Поцелуи становились все настойчивее. Елена не открывала глаз, жадно приникая к его губам, цепляясь за его плечи, привлекая к себе. Но Влад все еще медлил.

Еще немного – и он не сможет остановиться.

Что за сладостная и безумная мука – бороться с самим собой за обладание ею?

– Еще не время...

Шепот еще не утих, а Елена ощутила, как Влад исчез. В растерянности она открыла глаза, протягивая руки.

– Не уходи! – потрясенно произнесла она в темноту, но видение уже рассеялось.

Бледный призрак уносился прочь, через темный сад, покидая поместье, подальше от нее, горя от желания и жажды, сжигавшей изнутри. Она почти причиняла ему физические страдания, хотя он не испытывал телесных мук. Влад не слишком переживал о том, что Елена узнала его. Скорее всего, она останется при мысли, что это было очередное видение, хотя и чересчур реальное.

Влад боролся с собой, заставляя себя удалиться от нее, хотя его с такой же страшной силой тянуло обратно.

Хотелось заключить Елену в объятия и не выпускать, но багровые буквы в проклятом договоре пламенели перед его мысленным взором.

Она ничего не узнает, если только не вспомнит сама и не выберет его по собственной воле. Влад не имел права сказать ей и слова, напомнить о том, что связывало их когда-то. Если ее дремлющая память полностью не пробудится – Елена будет потеряна для него.

Он замер на краю скалы, вдыхая свежий ночной воздух, в котором чувствовался приносимый ветром запах добычи. Ярость так и затрепетала внутри.

– Ты все сделал для того, чтобы обмануть нас обоих! – Ночную тьму разорвало яростное рычание зверя. – Она так и не вспомнила меня. Хотя у нее бывают видения. Но этого мало!

Рядом возник крупный, угловатый силуэт, сотканный из красных теней.

– Ты говоришь так, хотя знаешь меня с детства, – пророкотал коварный шепот. – Досадно это слышать. Но я понимаю: ты расстроен. И все же думай, что говоришь.

Влад сжал кулаки так, что они побелели.

– Ты знал, как будет. Заманил меня в эту ловушку, которую так хитроумно устроил. Ты все рассчитал!

Громогласный смех сотряс воздух, отражаясь эхом от скал.

– Но ты на все согласился, разве не так? Свободная воля позволила тебе сделать выбор. Или я что-то упустил?

– Ты всю мою жизнь стоял за моей спиной, чтобы привести к тому, что случилось. Ты ждал, когда я оступлюсь, и подкармливал мою злость и ненависть. А теперь мы навеки связаны.

– Но разве ты не получил взамен беспредельную власть и силу? Бессмертие, в конце концов?

Влад скрипнул зубами.

– Я томился в проклятом гробу несколько веков, пока случайно его не обнаружили. Полагаешь, все эти годы я мог наслаждаться подобным существованием?

– Главное, что ты был жив. Точнее, твое сознание. Душа Елены ждала перерождения. По договору, из-за того, что случилось с Еленой, она тоже несла свое наказание. Как мы и договорились, я сделал так, чтобы вы встретились снова, но не обещал, что вы останетесь вместе. Между прочим, ты наивно полагаешь, что Петру случайно ее встретил? И гроб с твоим телом был поднят из мрака забвения тоже случайно?

Влад молчал, но злость еще не унималась в нем.

– Иди и успокой свою жажду, – произнесла красная тень. – Ты хорошо служил мне, а я в ответ служу тебе. Таков договор. Принеси мне больше душ, и, быть может, я окажу тебе кое-какую милость.

Влад обернулся, но фигура исчезла. Он знал, что это ненадолго. Они были вместе всегда, сколько он себя помнил. Демон ада и проклятый отступник.

А внизу простиралась долина с деревнями, где люди погрузились в безмятежный сон.

Там билось множество живых сердец...

На окне деревенского дома, зацепившись за гвоздь, висела длинная гирлянда чеснока, но его запах не мог остановить древнего вампира, а лишь вызывал раздражение и уж точно не был способен отвадить нечисть от человеческого жилища или защитить этих наивных крестьян.

Впрочем, у них было то, что призраку было очень нужно сейчас, – сладкая и горячая кровь!

В доме уже спали: молодая пара почивала, обнявшись. Призрак видел их в глубине комнаты, замерев у окна подобно неотвратимой и безжалостной тени. У края постели дремала молодая крестьянка. На гладком лице с пухлыми щеками мелькала сонная улыбка. Длинные белокурые волосы свисали вниз, а из-под белой рубахи соблазнительно выглядывало округлое плечо.

Она была, как говорят, «кровь с молоком».

Его голодный взгляд так и впился в очертания ее фигуры и лица. Затем призрак развернулся и исчез в темном амбаре, попутно мысленно приказывая спящей последовать за ним.

Можно было поступить как тогда – с той милой парой молодоженов, – но сейчас призраку не хотелось возиться с обоими, он желал вкусить только теплое женское тело.

Меж тем девушка выпрямилась и села на постели, будто ее разбудил кто-то невидимый. Муж ее только что-то пробормотал и перевернулся на спину, продолжая мирно спать. Она же еще пребывала в состоянии полусна и плохо соображала, зачем встала и медленно пошла к выходу. Девушку позвал чей-то властный и настойчивый голос, и она не могла ему сопротивляться. Босые ступни тихо мелькали под длинным подолом, когда она пересекала двор, где темнел амбар с приоткрытой дверью.

В амбаре сильно пахло душистым сеном. Невольно она вдохнула его свежий аромат, смешанный с запахом свежескошенной травы. Крестьянка пересекла амбар, где с обеих сторон от нее стояли скирды заготовленного сена, дойдя до самого конца, где были разбросаны охапки полевых цветов. Она собирала их сама, чтобы отобрать лекарственные растения и лечить домашних от всяких хворей.

Ноги чуть кололи жестковатые соломинки, а от утоптанного земляного пола исходила прохлада. Похожим холодом обдало и сбоку, а потом и со спины, когда невидимая рука скользнула под рубашку, обхватывая полную теплую грудь.

Девушка ахнула, но ее тут же развернула неведомая сила. Она ощутила на своих губах мужские губы, которые впились в нее жестоким поцелуем. Потрясенная этим напором, она стряхнула с себя остатки сна, но не смогла закричать: воля необъяснимым образом ослабела. Она все понимала и чувствовала, но ничего не могла сделать, чтобы воспрепятствовать незнакомцу. Впрочем, уже спустя несколько мгновений от его смелых прикосновений совершенно подкосились ноги, и вот крестьянка уже лежала на ворохе соломы и травы, постанывая от диких безудержных ласк. Ей хотелось еще! Больше!

Но призрак не мог слишком долго забавляться с добычей: жажда достигла своего апогея. Острые клыки жадно сомкнулись на шее, глубоко вонзаясь в трепещущую плоть. Кровь брызнула горячим фонтаном в рот, и призрак стал ненасытно глотать ее, как чудесный эликсир. Женское тело содрогалось в его руках в предсмертной агонии. Жизнь покидала девушку вместе с кровью, но вскоре, если ей не отрежут голову и не вобьют кол в сердце, она сможет охотиться на других наивных крестьян.

Насытившись, он осторожно положил безвольное остывающее тело на ворох полевых цветов.

Сколько призрак оставил их после себя – таких безжизненных и обреченных на долгие скитания во тьме?

Впрочем, он старался не горевать и не жалеть ни о чем. Все равно потерянного не вернуть, но можно было брать то, за что он когда-то заплатил высокую цену.

Глава 22. Тайны минувшего

Петру хмуро смотрел на мокрый сад из окна своего кабинета. Бурный ветер усеял сорванной листвой все дорожки, словно настала холодная и мрачная осень. Снова зарядил неугомонный дождь, а серый туман окутал окрестности.

Присутствие смерти становилось невыносимым. Вокруг Петру и его близких сужалось кольцо зла, чье беспощадное движение он не мог остановить. И хотя он по-прежнему считал суеверия крестьян чем-то глупым, глубоко внутри поселилось смутное подозрение, что это связано с кузеном.

Петру невзлюбил его с первого взгляда, хотя, безусловно, знал, что у него есть двоюродный брат, которого дядя Александру увез малолетним ребенком.

Петру не мог объяснить подлинной причины своей неприязни, хотя была одна очевидная – то, как Влад смотрел на его невесту. Петру ни разу не видел их вместе, пытающихся скрыться от любопытных глаз, как не видел и признаков чувства вины, которое неизбежно появляется в случае обмана.

Елена ни разу не дала повода усомниться в себе. Она была его чистым ангелом, и Петру наполняла жгучая тоска и боль при мысли, что ее болезнь может стать препятствием для их свадьбы. Он уже жалел, что сразу не пригласил для нее врача. Ведь болезнь можно было попытаться остановить, а они упустили время. И теперь матушка была настроена препятствовать их отношениям, если Елене не станет лучше.

– Пойми, сынок, если бедняжка не справится со своими приступами, они доведут ее до чего-то более ужасного. Она ведь совсем не владеет собой в такие минуты, ты и сам это видел. А то, как легко она сломала тебе руку, как отшвырнула от себя? Какой нечеловеческой силой надо было обладать? Не кажется ли тебе, что это нечто за гранью легкого помешательства? – сказала Милица, и в ее глазах заблестели слезы. – Я полюбила Елену, она милая и славная девушка, но тебя я люблю несравнимо больше. Поэтому постарайся меня понять. Безусловно, если ты решишь пойти мне наперекор, я не смогу тебе препятствовать, как и не пожелаю присутствовать на твоей свадьбе, но мои дни наполнятся отчаянием и страхом за твою жизнь. Врач, к которому вы поедете, – наша последняя надежда. Если не поможет он, то...

Она замолчала и тяжело вздохнула. Петру, отчаянно мучаясь, понимал, что мать права. Но его сводила с ума мысль, что ему придется расстаться с Еленой. Ведь есть же разные способы! Он сможет нанять нескольких врачей, чтобы они постоянно жили в доме. Должны быть какие-то снадобья на этом свете!

Адриан, такой деликатный и тактичный, придерживался того же мнения, что и Милица. Петру тем не менее был рад, что в такой непростой час друг оказался рядом.

– Елена – чудесная, но ты просишь быть с тобой честным...

– Как и всегда! – Петру старался улыбаться, хотя внутри у него точно открылась кровоточащая рана.

– Я всегда сторонился людей, которые дают непрошеные советы, и сам никогда не желал быть среди таких советчиков, но раз ты задал вопрос, то я отвечу. Если ты возьмешь на себя ответственность за Елену и поведешь ее к алтарю, мои уста будут запечатаны. Я приму твой выбор. Впрочем, если ты решишь заботиться о ней иначе, не связав с ней жизнь, я также отнесусь к этому решению с пониманием.

Петру смотрел на него с плохо скрываемой болью.

– Адриан, если я решу последовать матушкиному совету, то, вероятно, смогу избежать печальной участи – быть супругом женщины, чьим разумом овладел туман безумия. Но что мне делать с собственным сердцем, которое велит мне пренебречь любыми предосторожностями? И, в конце концов, разве настоящий мужчина может так поступить по отношению к любимой? Елена – мой свет, мое тихое счастье, и я бесконечно страдаю, думая, что не смогу сделать ее своей женой.

Адриан вздохнул и перевел взгляд на сломанную руку. Петру заметил это и сжал челюсти.

– Болит? – коротко спросил Адриан.

– Не слишком. Ерунда. – Петру старался казаться беспечным. – Что такое пара костей? Да и ты сам видел, что Елена не владела собой... Я совершенно не виню ее...

– Я тоже не виню ее, друг мой, но то, что управляло ею, не могло не насторожить.

– Вот именно! – Петру круто развернулся перед Адрианом, глядя ему в глаза. – Мне тоже пришла в голову мысль, что некто управлял ею. Быть может, гипноз? Внушение? Что-то пробудило задремавший недуг. Возможно, с Еленой было бы все в порядке, если бы не этот злодей...

– Мне жаль, что невинная игра спровоцировала у нее подобную реакцию, – с сожалением сказал Адриан. – Прежде с нами такого не случалось, да и ни с кем из тех, кто тоже участвовал в этой игре. Но, вероятно, тут скрыто нечто иное. Прости!

Петру остановил его решительным жестом:

– Ни ты, ни Кристина не могли знать о том, что случится. Но я боюсь, что кто-то мог внушить Елене определенные мысли... Правда, не понимаю, с какой целью и кому могла помешать невинная девушка.

– Ты подозреваешь кого-то конкретного?

Петру задумчиво потер подбородок:

– Не знаю. Я опасаюсь делать выводы без должных фактов и оснований. Но я убежден, что объяснение есть всему, и оно – рациональное!

Адриан согласился с ним. Он всегда был готов прийти на зов помощи. Петру знал это наверняка. И тем более ему стало неловко, когда он узнал, что друг утром занемог.

Внезапно крепкий и сильный мужчина ослабел по неизвестной причине, хотя вечером они вдоволь наговорились и Адриан не выглядел больным. И Петру чувствовал себя виноватым, будто от поместья и окрестностей исходила необъяснимая угроза.

Зато Кристина оправилась от странного недуга и теперь выхаживала больного брата, с сожалением признав, что, видно, бедный Адриан подхватил лихорадку. Вызванный из деревни врач подтвердил, что тот пойдет на поправку, как и его сестра, потому что симптомы были схожими: слабость, головокружение, неприязнь к яркому свету и отвращение к пище. Он уверил, что жизни Адриана ничего не угрожает и все, что нужно молодому гостю, – это покой и длительный сон.

Словом, кругом люди либо слабели и оказывались прикованы к постели, либо умирали от нападения странных животных, которых еще никому толком не удалось разглядеть. Впрочем, если вспомнить, что рассказывала Елена или что лицезрел Петру лично на деревенском кладбище, то можно было предположить, что какой-то злой гений вывел страшных полулюдей-полуволков, чтобы наводить ужас.

Петру ожидал вестей от Моэску: сейчас в столице пытались разгадать загадку мерзкой конечности, которую потеряла та страшная тварь. Петру вспомнил, как она выглядела, и поморщился: покрытая не то слизью, не то гнилью, она источала отвратительное зловоние и, что было особенно удивительно, сочилась тошнотворной зеленовато-бурой массой там, где должна была быть обычная кровь. Впрочем, и эту непонятную тварь обычной назвать было нельзя.

Петру был убежден: эти противные Богу и принципам гуманизма опыты имели пока что недоказанную связь с той сектой, о которой говорил пристав. И он приложит все усилия, чтобы помочь остановить это кровавое безумие.

Размышления Петру были прерваны приходом слуги, который передал ему письмо. Неужто сообщение от пристава? Было бы просто превосходно, но на письме стоял штемпельный оттиск почтовой службы Бухареста с пометкой от господина Бурчи.

Недоумевая, Петру вскрыл конверт и, только увидев полное имя и должность отправителя, хлопнул себя по лбу и принялся взволнованно читать.

Это письмо он тоже ожидал! Значит, комиссия провела работу по установлению личности того монаха-еретика, погребенного в шахте под часовней.

Однако, углубляясь в чтение, он начал понимать, что речь шла о ком-то ином.

«Уважаемый г-н Синешти!

Приношу свои извинения за досадную задержку. Однако важность результатов нашего небольшого исследования компенсирует ее с лихвой.

Мы приняли во внимание необычность характера захоронения и несомненную секретность, связанную с местом упокоения гроба и ящика. Нам удалось привлечь к исследованию нескольких ученых и историков, а уважаемый отец Гета, который также состоял в комиссии, раздобыл сведения, которые были доступны только для церковных служителей, хотя и не без труда.

Безусловно, вам известно о том, что ваш дом стоит на месте разрушенного монастыря, и о том, что эти земли были подарены вашему предку за важные заслуги. Если я верно припоминаю наш последний разговор, вам и вашей семье не известны некоторые иные факты. В связи с этим я вынужден взять на себя роль человека, который откроет вам детали прошлого вашей семьи, но заранее прошу прощения, если мои слова хоть каким-то образом заденут вас, потому что ни я, ни мои коллеги не имеем целью подвергнуть сомнению фамильную репутацию и ее честь.

Полученные сведения не разглашались. Мы понимаем, что это связано с историей вашего рода, и до выяснения всех подробностей обязуемся сохранять информацию в тайне, пока вы не сочтете необходимым это изменить.

Наверняка вам известно, что некоторые из ваших предков состояли в тайном ордене Дракона, возрожденном императором Сигизмундом для борьбы с турецкими завоевателями и защиты престола от внешних и внутренних врагов. В орден входили многие важные лица: воеводы, князья, короли, рыцари и прочие значимые персоны нескольких государств. Он стал весьма могущественным, пока был жив Сигизмунд, но после его смерти понемногу утратил влияние. Впрочем, у Сигизмунда появился преемник, или, если можно так выразиться, соперник, о котором мало кому известно. И его целью стало сохранение тайны ради спокойствия живых.

Пожалуй, корни этой таинственной истории уходят далеко в прошлое вашей славной династии – в эпоху междоусобных войн и раздоров между потомками родственных линий Данешти и Дракулешти, ведущих свой род от Басараба I. Ни в коем случае не берусь давать оценку историческим событиям, но в данном вопросе вынужден упомянуть о разладе внутри династии, потому что это прямым образом связано с нашей находкой.

Я не случайно упомянул о преемнике ордена Дракона, коим неожиданно, как выяснилось, стал ваш предок, Янош, по линии Данешти. Его задачей стало сокрытие убитого в 1476 г. валашского господаря Влада III по прозвищу Дракула, чье имя вам должно быть хорошо знакомо. Поныне считалось, что тело господаря погребено в монастыре Снагов, который сейчас закрыт и пришел в запустение. Однако, исходя из архивных данных, которые нам удалось добыть с таким трудом, следует, что тело Влада III было погребено усилиями последователей ордена Святого Георгия.

Считается, что орден Дракона создавался с благими намерениями – для защиты веры и своих земель от врагов. На первый взгляд, орден и служил таким целям, но если разобраться в последствиях, то можно усмотреть хитроумный замысел, в воплощение которого оказалось вовлечено огромное количество людей, чтобы столкнуть их между собой и посеять вражду.

Самое удивительное – тот, кто создал грандиозный по своему размаху коварный план, сумел остаться в тени, но, судя по всему, достиг желаемого. Мы полагаем, что этот могущественный человек сумел привлечь на свою сторону Влада III, пообещав ему желанный престол и верность подданных, как сделал это и с его отцом Владом II, который ранее был принят в орден. Именно тогда Влад II получил прозвище Дракул – дракон, – которое передалось и его сыну.

В Средневековье считалось, что Дракон – одно из имен дьявола, хотя Влад II больше опирался на иное значение образа этого мифологического зверя, выражая ему почтение как дакийскому богу, изображавшемуся в виде дракона с волчьей головой.

Орден Святого Георгия был создан вашим предком и его сторонниками с целью оказать сопротивление возросшей власти ордена Дракона и доказать, что внутри последнего действовали со скрытыми мотивами, прикрываясь христианской верой, когда как имели совершенно иные устремления. Полагаю, вам известно о том, что Святой Георгий – непримиримый борец с нечистью и темным колдовством, победитель дракона-балаура, что в данном случае дает нам понять, с какой целью создавался орден.

Так как найденные свидетельства несколько выходят за рамки исторически доказанных фактов, то до установления более точных сведений будет уместнее называть их преданиями. Исходя из них, в ордене Святого Георгия были убеждены, что Влад III не просто изменил своей вере, отказавшись от православия в пользу католичества, что уже считалось большим грехом, но и продал душу дьяволу, польстившись на некие особые условия. Ваш предок и его последователи предпринимали множество попыток устранения Влада Дракулы, но всякий раз ему удавалось ускользнуть. В год своего исчезновения его удалось тайком заманить в монастырь, в котором Дракулу предполагалось обезвредить и уничтожить.

Нам не удалось найти подробности этого несомненно жуткого ритуала, ведь монахи, которые проводили его, погибли при этом, а монастырь был разрушен сильным землетрясением. Монахи пожертвовали своими жизнями, чтобы сковать наследника дьявола (простите мою риторику: так значится в обнаруженных документах) и навеки заточить его во тьме.

Погребение Дракулы проводилось в строжайшей тайне вашим предком, а единственная запись передана для хранения в секретный церковный архив.

Мы подходим к еще одной загадке, над которой ломаем головы. Если допустить, что в найденном гробу было заключено тело Дракулы, то где его кости и остатки праха? После тщательного осмотра внутренней поверхности гроба нами было обнаружено несколько истончившихся волос, но установить по ним принадлежность определенному человеку, к сожалению, не представляется возможным. Впрочем, это указывает на то, что в гробу определенно были человеческие останки. Как и некоторые другие признаки: разорванный саван и потемневшие пятна неизвестного происхождения (кроме тех кровавых следов, оставшихся после несчастного случая, которому вы сами были свидетелем).

Так как вскрытие гроба проводилось в присутствии комиссии, исходя из внимательного осмотра, положения гвоздей и крышки гроба, нами подтверждается, что он не открывался несколько столетий. Поэтому мы теряемся в догадках о том, каким именно образом тело, находившееся внутри гроба, в свою очередь помещенного в закованный в железо деревянный ящик пропало.

Конечно, мы ни в коем случае не принимаем во внимание легендарную часть истории о заключении сделки с дьяволом, ведь тогда любое научное обоснование становится невозможным.

Мы надеемся и дальше исследовать полученный материал, и, вероятно, нам удастся найти еще какие-нибудь свидетельства касательно деятельности ордена Святого Георгия и, самое важное, обнаружения праха валашского господаря.

С почтением, И. Бурча»

Перечитав письмо дважды, Петру уселся в удобное кожаное кресло и устремил взгляд в окно, где в стекло по-прежнему яростно барабанили тугие капли дождя. Он думал о своем предке, связанном не только узами кровного родства с Дракулой, но и вовлеченном в интриги и борьбу за власть.

Следовало поговорить с матерью о том, что в найденном гробу могли находиться останки самого Влада III, у которого, кроме прозвища «сын Дракона», имелось и иное – Цепеш. О нем ходили всякие истории, но в основном они были полны душераздирающих подробностей, повествующих о крайней жестокости господаря.

Судить о способах достижения цели в те времена, когда убийства и безжалостность оправдывались нравами эпохи, Петру не мог. Хотя он испытывал некое удовлетворение, что живет не в темные Средние века, а во время научного прогресса. Суеверные россказни, в которые многие верили до сих пор, вызывали у него отторжение и неприязнь.

Впрочем...

Петру нахмурился, поднялся из кресла и принялся осматривать книги на полке, связанные с историей его рода. Его предки долгое время играли значительную роль на политической арене, воюя не только с внешними, но и с внутренними противниками. Так вышло, что братья сражались с братьями, предавали друг друга и беспощадно уничтожали, и этому подтверждением была история его собственного рода. Кровное родство не служило препятствием для устранения соперников. Впрочем, мировая история знала множество таких случаев.

Петру нашел нужную ему книгу. Она была довольно увесистой и содержала весьма подробные сведения об истории его края и связанных с ней известных правящих фамилий, среди которых значилась и династия Басарабов. Разделившись на два враждующих лагеря, кровные родственники не гнушались убийств, предательств и обмана. Петру не собирался осуждать их или искать виноватых: история есть история. Но теперь отголоски этой вражды коснулись непосредственно его самого, хотя Петру еще не представлял себе, как именно находка под часовней повлияет на него и его семью. Он был признателен господину Бурче и комиссии за деликатность и пока не был готов к огласке, тем более что явных доказательств того, что в гробу лежал пресловутый валашский князь, не имелось.

Сейчас у Петру были иные заботы, и ему не хотелось, чтобы дом принялись осаждать любопытные. В конце концов, это касается только его семьи, и лишь ему решать, что делать с полученными сведениями.

Раздумывая об этом, Петру какое-то время разглядывал династические ветви Басарабов, разделившихся на два рода, Данешти и Дракулешти, потихоньку угасших к этому времени. У его семьи давно не было такого влияния, хотя по-прежнему ее уважали и помнили, откуда она произошла. Пальцы Петру перелистывали плотные страницы, задерживаясь на некоторых исторических событиях. Он внимательно читал и рассматривал превосходно напечатанные гравюры и рисунки, пока его взгляд не остановился на портрете Влада III, изображенного вполоборота.

Внутри что-то екнуло, и Петру подался вперед, чтобы пристальнее разглядеть портрет. Он взял книгу со стола и поднес к окну, всматриваясь в черты валашского князя. Странное и необъяснимое чувство охватило его. Чем дольше он смотрел на портрет, тем больше Петру казалось, что ему знакомо это лицо. Безусловно, он видел его и прежде в книгах, но как-то не придавал значения. Строгое, волевое и умное лицо, сурово нахмуренный лоб, плотно сжатые губы. Изображенный человек внушал страх и ужас не только при жизни, но и после смерти. А теперь господин Бурча еще и причислил его к пособникам дьявола, во что, конечно, Петру не верил.

Петру положил книгу на стол, задумавшись, а потом принялся писать ответ господину Бурче, в котором выразил большую признательность за тактичность и интерес к этому делу. Он попросил держать его в курсе исследования и уверял, что будет готов предоставить любую посильную помощь при необходимости.

Как Петру и предполагал, матушка тоже удивилась содержимому письма от комиссии, уверяя, что и ей ничего не известно. Более того, и ее покойный супруг никогда не упоминал ни о чем подобном, хотя у них не было секретов друг от друга. Петру попросил, пока не выяснятся подробности, держать это в тайне. В том числе и от Влада. Когда он попросил Милицу об этом, на ее лице отразилось беспокойство.

– Вы повздорили?

Петру покачал головой:

– Нет, матушка. Хотя вынужден признать, что присутствие кузена вызывает во мне необъяснимую неприязнь.

Она сидела с вышиванием у окна, но, услышав эти полные озабоченности слова, отложила пяльцы и взглянула с тревогой на сына.

– Но, дорогой, что случилось? Я была уверена, что вы поладите. К тому же Влад так ненавязчив, так тактичен. Мы даже видимся не слишком часто, и, признаться, от этого мне неловко. Он словно боится досадить нам лишний раз, а ведь именно он имеет больше прав на поместье – по своему старшинству. Но при этом ни разу не дал понять, что имеет такие цели. Он согласился занять правое крыло, даже его часть, – не целиком! – не претендуя на все поместье.

Петру раздраженно вздохнул:

– Ах, матушка. Значит, вам он кажется таким благородным и безупречным?

Она смотрела на него непонимающе:

– Конечно! У меня еще ни разу не возникло иного ощущения. А разве ты думаешь по-другому? Почему?

Но тут в глазах Милицы вспыхнула искра понимания. Она вспомнила один из неприятных разговоров на эту тему.

– Елена, да? – коротко спросила она и сразу увидела ответ во взгляде сына. Милица протянула руки: – Подойди, прошу.

Он послушно шагнул вперед, коснувшись ее пальцев, и присел рядом, на край кушетки.

– Мой дорогой Петру, – начала она, улыбаясь. – Я надеялась, что ты избавился от ревности в своем сердце, в котором всегда было так много любви и понимания. Разве ты хоть раз видел своих невесту и кузена где-нибудь вместе так, чтобы заподозрить нечто дурное? Разве Елена вела себя предосудительно?

– Что вы, – с досадой произнес он. – В Елене я не сомневаюсь. У нее слишком чистая душа, чтобы повести себя как-то недостойно. Нет, если и подозревать кого в недобрых намерениях, так это...

Петру замолчал и покосился на мать, а потом сел еще ближе.

– Матушка, я еще ни с кем не делился своими сомнениями, – быстро заговорил он. – Поведение кузена и правда внешне кажется безупречным, но что-то в этой безупречности меня настораживает. Клянусь вам, это ощущение преследует меня с тех пор, как я увидел Влада в нашей гостиной. И дело не только в том, как он смотрит на мою невесту...

Милица ободряюще сжала его руки:

– Сынок, прости меня, но сколько я ни наблюдала за нашими гостями, ни разу не заметила, чтобы Влад проявлял особенный интерес к Елене. А ведь женщины такое чувствуют!

– Не знаю. Что, если он неплохо притворяется? Откуда мы знаем о его намерениях? Что он делал в Италии все это время? С его появлением началось столько проблем...

– Ах, Петру! – воскликнула Милица. – Ты преувеличиваешь. Я уверена, что ты испытал множество потрясений за последнее время. Ты вернулся с войны, был так тяжело ранен, я едва не потеряла тебя, а потом эти события кругом, странные смерти... Конечно, ты устал! А теперь выяснилось, что и девушка, с которой ты собрался связать жизнь, неизлечимо больна!

– Прошу, не говорите так. Елена непременно поправится. И я приложу все усилия для этого.

Она тихо вздохнула и поднесла ладонь к его щеке:

– Поверь, я тоже бы этого очень хотела. Я мечтаю увидеть тебя счастливым, а не подавленным и разбитым.

Петру поднял голову и решительно посмотрел на нее:

– Матушка, пообещайте мне. Если допустить самое ужасное... что Елене не смогут помочь... Сумеете ли вы найти в своем сердце понимание, чтобы все равно благословить нас? Впрочем, не отвечайте сейчас. Подумайте о том, что мое счастье зависит и от вашего решения.

Милица с радостью промолчала, чтобы избежать ответа, который ранит его, и Петру это видел.

Скоро все решится. По крайней мере, доктор осмотрит Елену и даст предварительное заключение.

Глава 23. Дурные видения

Хотя Петру собирался отсутствовать в поместье всего несколько дней, он оставил необходимые распоряжения на случай непредвиденной задержки. По его просьбе для охраны дома пристав отправил еще несколько солдат, которые несли караул по очереди днем и ночью. Петру особенно беспокоился о безопасности близких, учитывая, что Адриан еще был прикован к постели, а обращаться к Владу ему не хотелось. Хотя тот и мог исполнять обязанности хозяина дома.

Петру навестил Адриана и поразился бледности его лица и тому, каким слабым стал его друг – прежде крепкий и выносливый воин, с которым они не раз сражались бок о бок. Ему еще никогда прежде не доводилось видеть Адриана таким, но тот поспешил его успокоить: Кристина тоже довольно долго пробыла в постели, но потом почувствовала себя гораздо лучше. Так будет и с ним.

– Надеюсь, – смеясь, сказал Петру, – что к моему возвращению ты поправишься. Я предвкушаю еще несколько вылазок на деревенское кладбище. Я бы с радостью снес несколько голов у этих чудовищ.

– Поверь, я сам думаю об этом, – с легкой улыбкой ответил Адриан. – Мне пришлось по вкусу наше приключение, хотя жаль несчастных, угодивших в лапы этих жутких тварей.

– Значит, через пару дней выступаем, – заключил Петру, похлопал лежавшего Адриана по плечу и окинул взглядом задернутые портьеры. – Тебе до сих пор неприятно смотреть на свет?

Тот раздосадованно кивнул:

– Представляешь, утром шел дождь, и служанка, забывшись, отдернула портьеру, чтобы в комнате стало хоть немного светлее. Но спустя какой-нибудь час выглянуло солнце. Не поверишь: от его лучей у меня возникло ужасное чувство. Я вновь испытал непередаваемое отвращение к нему, как и пару дней назад, точно солнце угрожало мне. Мне стало плохо, голова пошла кругом, но я не мог встать: силы оставили меня. Пришлось забраться под одеяло и позвать на помощь прислугу, чтобы задернули портьеры. Тут же пришла Кристина. Она прикрикнула на бедную служанку и пообещала, что теперь станет сама следить, чтобы мне было удобно. Моя любящая сестра старается не отходить от меня ни на шаг. А еще, признаюсь, мне снятся такие вещи, что стыдно вспомнить. Но я уверен, что это связано с моей ужасной болезнью, ведь во время лихорадки посещают всевозможные дурные видения.

Нахмурившись, Петру слушал объяснения Адриана.

– И что же тебе снится?

На лице Адриана отразились смущение и растерянность.

– О, не проси рассказать. Это чересчур. Хотя эти видения лишают меня моральных сил, я стараюсь не отчаиваться и уповаю на надежность моего разума. Не сомневаюсь: еще немного, и я полностью поправлюсь. Чувствую, что тело уже понемногу крепнет.

– В таком случае – замечательно! Я смогу со спокойной совестью поручить тебя заботам Кристины. Если понадобится – позовут врача. Тебя не оставят беспомощным.

Ужин накануне отъезда прошел, на удивление, в спокойной и непринужденной атмосфере, хотя Петру время от времени возвращался мысленно к строкам в письме, вызывавшим у него беспокойство. Елена в прелестном муаровом платье зеленого цвета, который так шел к ее огненным волосам, совершенно не была похожа на женщину, которой угрожало безумие. Она была весела и непосредственна, и Петру даже воспрянул духом. Быть может, невесте и не понадобится помощь того профессора. Может, все образуется и его сердце не будет разбито?

Милица проявляла чудеса такта, уверяя, что ближайшие несколько дней пролетят быстро, а тем временем она заручится поддержкой милых Кристины и Влада, чтобы слуги вели себя сдержанно и не разбежались раньше времени. Она говорила это в шутку, не желая показать тревоги, мучившей ее. Каждый день Милица жила в страхе, что он принесет известие о новой смерти в доме, а теперь еще Петру был вынужден отлучиться.

Тетя София была молчалива в этот вечер, хотя редко когда удерживалась от прямолинейных замечаний. Поездка в лечебницу казалась ей делом унизительным, но вынужденным. Счастье любимой племянницы оказалось под угрозой. Женщина и сама была шокирована тем приступом, и отрицать очевидное было невозможно. В минуты тягостных размышлений она приходила к выводу, что Петру старался поступить благородно, не желая оставлять свою невесту на произвол судьбы.

И сейчас тетя София даже была рада наигранной непринужденности беседы.

– Дорогая, ты совсем мало ешь, – заметила Милица, глядя на Кристину. В ее тарелке оставалась нетронутой куриная грудка.

Кристина бросила быстрый взгляд на Влада, а потом улыбнулась:

– Признаться, я не слишком голодна. Часом ранее я пробралась на кухню и не устояла перед огромным куском шоколадного торта. Обожаю шоколад! Но я так насытилась, что, пожалуй, не проголодаюсь и до завтрашнего вечера.

Она рассмеялась, хотя смех ее показался немного искусственным.

– Как чувствует себя Адриан? – спросила тетя София у Кристины. Та повела плечами, и на лице ее промелькнуло беспокойство.

– Идет на поправку, – ответила она. – Уверяю вас, скоро вы его не узнаете.

И девушка снова весело рассмеялась.

Петру не слишком обращал внимание на то, что делает Влад, пока замечание матери не навело его на какую-то мысль. Она была еще неясной, но определенно встревожила его. Блюдо, стоявшее перед кузеном, также было почти нетронутым, хотя он разделал куски мяса ножом. Петру вспомнил, что прежде кузен тоже страдал отсутствием аппетита, но все полагали, что это связано с его болезнью. Но, несмотря на это, Влад стал выглядеть гораздо лучше, чем когда прибыл сюда.

– Вам тоже достался шоколадный торт? – вырвалось у Петру, и он устремил взгляд на кузена. – Вы сегодня опять совсем мало едите. Жаль, что наш повар по-прежнему не оправдывает ваших ожиданий.

Взгляд Влада, казалось, преодолел невидимый барьер между ними, и Петру ощутил странную пульсацию в голове. Он чуть покачнулся и непроизвольно оперся руками на стол. Милица с беспокойством положила руку на сгиб его локтя.

– Сынок, что с тобой?

Петру ощутил, как перед ним все поплыло.

«Да что это такое?» – с удивлением подумал он, а затем снова поймал взгляд темно-зеленых глаз. Их выражение было непередаваемым. В них таились и угроза, и насмешка, и предупреждение.

– Быть может, из-за вина? – спросила Кристина.

Елена тоже смотрела на него встревоженно.

– Петру, милый? – Ее нежный голос заставил его очнуться и прийти в себя. Голова кружилась уже меньше. Не хватало еще упасть в обморок на глазах у семьи и, что хуже всего, перед кузеном, чей пронизывающий взгляд совсем не понравился ему.

Так смотрят, пожалуй, гипнотизеры и фокусники, священники и врачи в лечебнице для душевнобольных.

Что, если тогда приступ Елены спровоцировал именно его взгляд? От этой внезапной догадки Петру чуть не вскочил. Ему с невероятным трудом удалось успокоиться, хотя мысли уже полностью завладели им.

Но ведь такое возможно?

Теперь у Петру возникло еще больше подозрений в отношении Влада. Откуда он взялся? Что ему на самом деле нужно здесь? Какую цель он преследует, кроме той, которую озвучил? Якобы исполняет волю умершего отца...

Вот что он сделает! Петру чуть не стукнул ладонью по столу. Он отправит письма в Италию – по тем адресам, где жил Александру с сыном. А еще лучше будет телеграфировать! Именно! Так будет гораздо быстрее. И сделает он это прямо из лечебницы. Так никто из поместья не узнает – во всяком случае пока, – что он интересуется жизнью кузена и своего дяди.

Петру чуть не рассмеялся, довольный своей затеей.

Пожалуй, пока стоило тщательно обдумать само письмо, чтобы не вызвать никаких подозрений. Он был уверен, что кузен скрывает от них что-то важное, быть может представляющее опасность.

Теперь, после этих мыслей, Петру было несколько тревожно покидать родной дом, но мысли о Елене и о том, что ей необходимо скорее показаться врачу, пересилили волнение.

Да и что сделает Влад? Какие у него могли быть претензии к Милице или кому-то еще? Внешне они ладили вполне хорошо, и пока не возникало особых причин для беспокойства, кроме того, что чувствовал сам Петру.

Ему хотелось собрать побольше доказательств и, если таковые будут обнаружены, заставить Влада объясниться.

Ночь дышала влажным теплом, к которому примешивался медовый аромат жимолости. Умытые щедрым дождем цветы в темное время суток благоухали особенно сильно. Впрочем, их аромат не мог перебить навязчивый запах чеснока, но с этим пришлось смириться.

Сон постепенно окутывал дом на холме, завладевая его обитателями, хотя многим было тягостно и страшно отдаваться его объятиям, зная, что они могут и не проснуться утром. Но усталость и душевные волнения брали свое.

Этого ждали замершие тени-призраки, которые обретали особое могущество, как только отступал дневной свет. Для них самым желанным ароматом был волнующий запах крови, а самой чудесной музыкой – биение человеческого сердца.

Окна в комнате Адриана были распахнуты, как и портьеры, но сейчас вместо неприятных солнечных лучей лился мягкий лунный свет, падая прямо на постель больного. Адриан тяжело дышал, на лбу выступили мелкие капли пота: он неизбежно менялся, но еще сам этого не понимал.

От окна отделилась тень и грациозно качнулась, обретая женские черты. Мелькнули тонкие руки, закружилось шелковое полотно ночной рубашки, сверкнули лукавые голубые глаза. По комнате, наполовину заполненной серебряным светом луны, скользила прекрасная девушка.

– Адриан! – позвала она тихо и торжествующе рассмеялась, когда он не отозвался. Кристина знала, что даже если он очнется от забытья, то не сможет ее остановить. – Ничего, – прошептала она, плавно, не касаясь пола, приближаясь к спящему. – Скоро все изменится для тебя, мой милый... не могу же я бросить тебя среди них. Ты тоже будешь сильный, и противная, тлетворная смерть не одолеет тебя.

Кристина медленно опустилась рядом с Адрианом. Ее пальцы проворно пробежали по его груди, поднялись к шее. Она аккуратно повернула его голову набок, и Адриан безвольно подчинился. Кристина разглядывала его какое-то время, и на ее лице отразилась печаль.

– Он совсем не любит меня, – пожаловалась она брату. – А ведь я готова последовать за ним, куда он пожелает. Ах, как это ужасно... Терпеть муки неразделенной любви... Надеюсь, хоть ты теперь не оставишь меня. Иначе мое бедное сердце этого не выдержит.

Страдальческое выражение на лице девушки, впрочем, тут же сменилось хитрым, почти злорадным.

– Надеюсь, ты не слишком рассердишься, когда поймешь... – пробормотала она капризным голосом.

Губы растянулись в широкой улыбке, обнажились белые острые зубы. Кристина легко оттолкнулась от постели, перекатываясь через спящего Адриана, и зависла над ним в воздухе, не касаясь его.

– Это в последний раз, обещаю! – шепнула она и склонилась к его шее.

Адриан ощутил внезапно вспыхнувшую боль во сне, вздрогнул и попытался отстраниться, однако кто-то удерживал его нежно, но при этом настойчиво. Он дернулся, пытаясь сбросить с себя тяжелое оцепенение. Что-то холодное придавливало его, мешая дышать. Адриан медленно поднял руки, но их тут же перехватили. Голова закружилась, тело стало слабеть.

Адриану снова снился этот пугающий сон, который он видел несколько дней назад.

Цепляясь за остатки разума, он приоткрыл глаза. И застонал, уже не от боли, а от потрясения! Его сестра, его милая Кристина, полулежала на нем и медленно высасывала его кровь. Адриан буквально чувствовал, как кровь, капля за каплей, покидает тело. Он испуганно взвыл, пытаясь оттолкнуть Кристину, но тут же подумал, что это лишь очередной кошмар! Ведь такого не могло быть! Его сестренка – нежное и доброе существо – не могла стать кровожадной убийцей и напасть на собственного брата. Он ведь всегда заботился о ней, с волнением ждал осеннего бала, когда Кристина отправится дебютанткой на свой первый прием, а Адриан бы оберегал ее от всяких проходимцев и защищал...

Но теперь – что это?

– Я схожу с ума! – Его неистовый, срывающийся шепот слился с причмокивающими звуками ее жадно припадающих к коже губ. – Мое больное видение, умоляю, исчезни!

Ну конечно! Это был кошмар! Ведь он – сильный, крепкий мужчина. Неужели он не мог оттолкнуть слабую женщину? Конечно, Адриану бы и не пришло никогда в голову так поступить с сестрой, но полное бессилие и покорность ей лишали его рассудка. Откуда у Кристины эта сила? Эта власть?

– Боже. – Он застонал, пытаясь вспомнить какие-то слова молитвы, но она тут же сердито зашипела на него и накрыла ладонью рот.

– Вот этого не нужно, – произнесла Кристина, и он увидел, как на ее губах влажно заблестела кровь. – Лежи спокойно. Я знаю, как для нас лучше... Мы останемся семьей...

Проведя пальцем по его щеке, она с довольным урчанием продолжила свое страшное занятие. Адриан снова впал в забытье, парализованный страхом и отчаянием. Мысли путались в голове, и он уверял сам себя, что все это лишь жуткий сон и он вскоре проснется.

Кристина – нежная, наивная девочка, его дорогая сестренка – мерзкое исчадие ада? Чудовище, жаждущее крови? Но ведь он не верил в вампиров!

Адриан затих и лишь иногда чуть вздрагивал, шумно вздыхая.

Напившись, она отстранилась и тоже вздохнула, но с легкой грустью.

– Милый мой Адриан, отдыхай! Скоро ты поблагодаришь меня!

Кристина медленно и грациозно потянулась, выгибаясь по-кошачьи. Брат погрузился в глубокий сон. Она протянула ладонь и аккуратно отерла красную струйку, стекающую по его шее, сыто улыбаясь. Но в следующий миг задрожала.

– Ты решила помочь мне наводнить стригоями всю округу? – осведомился тихий голос.

Влад замер у двери черной тенью, и от его присутствия Кристина вся затрепетала.

– А почему бы и нет? – В ее голоске снова зазвучали капризные нотки. – Ты ведь сделал меня такой, но я даже рада этому. Так мне нравится гораздо больше, чем быть просто человеком.

– Ты сама пришла ко мне, – напомнил он. – Я предупреждал.

– Но и не остановил! – Ее глаза гневно блеснули.

Влад ничего не ответил, но от него повеяло угрозой.

– Ах, – вздохнула она. – Отчего я не нравлюсь тебе? Это все из-за нее, так? Но ведь ты уподобишь себе Елену? – Кристина хихикнула и принялась кружиться по комнате, легко отталкиваясь от пола. На ее груди темнели капли крови, упавшие с подбородка. Она приблизилась к Владу, стоявшему все так же неподвижно.

– Тебя это не касается, – прозвучал ответ.

– Ну вот еще! – Она чуть презрительно рассмеялась. – Но если не хочешь ты, это сделаю я!

В одно мгновение черная тень сорвалась с места, и Кристина ощутила, как могучая рука впилась ей в горло и оторвала ее от земли. Крепкие пальцы сдавили шею. Кристина не могла умереть от удушья, но ярость Влада испугала ее.

– Я предупредил тебя, – раздался угрожающий шепот. – Только приблизишься к ней – разорву тебя на части. Мне стоит повторить это еще раз?

Она затрясла головой, и Влад ослабил хватку. Будь Кристина человеком, она бы рухнула на пол, задыхаясь. Но она легко, даже грациозно упала вниз, опираясь на кончики пальцев, и тут же на всякий случай отпрянула от него.

– И стоило злиться из-за такого? – чуть обиженно спросила она, но призрак не ответил, исчезнув во мраке.

– Что же, – пробормотала она, поворачиваясь к постели брата и прислушиваясь к тому, как он дышит. – Побуду с тобой, мой бедный Адриан. Скоро все для тебя изменится, болезнь отступит! Я буду рядом, чтобы охранять твой сон!

Чуть слышно напевая, Кристина растянулась рядом. Жажда ее была утолена, хотя девушка чувствовала, что не прочь впиться в горло какой-нибудь из местных служанок. Все равно они больше ни на что не годились. Но Влад велел ей сдерживать свой аппетит и, если нужно, – охотиться в долине.

Глава 24. Психиатрическая лечебница

Отъезд из поместья оказался не таким печальным, как боялся Петру. Они душевно простились с матерью и Кристиной. С Адрианом поговорить не удалось: он был погружен в глубокую дремоту. Кристина сказала, что брат плохо провел эту ночь, жалуясь на дурные сны, и теперь отдыхает. Но жар уже спал, а это верный признак, что к Адриану вскоре вернутся силы. За него можно не беспокоиться.

Петру подумал с затаенной радостью, что, несмотря на цель поездки, проведет с любимой несколько дней вдали от всей этой суеты. Хотя бы и под наблюдением ее строгой тети. Доктор уверил, что на территории лечебницы есть чудесная гостиница со всеми удобствами, которая предназначена для родственников и друзей пациентов.

Елена, перед тем как сесть в экипаж, посмотрела в сторону окон правого крыла дома. Ей хотелось задержаться еще немного, убедиться, что ее провожает внимательный взгляд темно-зеленых глаз, но тетя София попросила Елену поторопиться, чтобы не мокнуть под накрапывающим дождем. Племянница подчинилась и долго хранила молчание. На ее лице мелькало такое настороженное выражение, будто она прислушивалась к чему-то, но, как только экипаж миновал окрестные деревни, к Елене вернулась непринужденная веселость. Быть может, это случилось еще и потому, что вскоре из-за туч выглянуло солнце, которое они видели не так часто.

Елена выглянула из окна, всматриваясь в далекий холм с венчавшим его поместьем и подступающие горы, лесные чащи, над которыми кружились низкие серые тучи. Казалось, кто-то приманивал их туда, чтобы прятать дом в тумане и сумерках.

– Рад, что у тебя хорошее настроение, – заметил Петру, с волнением глядя на невесту. – Я переживал, что ты будешь грустить.

Она улыбнулась:

– Если есть повод для радости, хотя бы малейший, я предпочитаю отринуть печальные мысли. Ведь если думать о плохом слишком часто, это вряд ли поможет избавиться от него. К тому же мне вспомнилось, как мы только приехали сюда. Так же светило солнце, вздымались умытые росой холмы, на склонах которых паслись мирные стада. У меня чувство, что мы отправляемся в беззаботное путешествие, а не в лечебницу. Мне даже приятнее верить в это.

Петру ощутил комок в горле. Если бы не присутствие тети Софии, он бы подхватил невесту на руки, чтобы нежно обнять ее.

– Дорогая Елена, уверяю, что скоро мы обязательно отправимся в такое путешествие, после того как нас объявят мужем и женой.

Тетя София же при этих словах вздохнула и принялась смотреть в окно, чуть хмурясь. Было видно, что она чем-то недовольна.

Их путь лежал меж синих озер и рек, густых еловых рощ и горных склонов. Удивительное дело: чем больше они удалялись от поместья, тем легче становилось на душе у Елены, словно ослабевали невидимые путы.

«Помни обо мне!»

Она вздрогнула. Но ведь никто рядом с ней не проронил ни слова! Мысль просто возникла в голове, точно кто-то вложил ее. Елена поежилась и стиснула внезапно озябшие пальцы.

«Я должна победить свой недуг, – твердо сказала она себе. – От этого зависит не только мое счастье...»

– Холодно? – участливо спросил Петру. – Могу достать плед.

Но колкий лед уже растаял внутри, холод отступил. Иногда Елена чувствовала, словно внутри нее живет другой человек с гораздо более ужасной судьбой, с кем она отчего-то оказалась связана. Этот человек взывал о помощи посредством видений, но они так пугали Елену, что порой у нее не хватало сил, чтобы признаться самой себе: она все-таки безумна.

Иначе как объяснить появление в ее спальне или темных углах дома того, кого не могло там быть? Образ Влада стал так часто преследовать Елену, что это наполняло ее отчаянием. Она ведь знала, что это не он сам, а лишь плод воображения. Но отчего она так цеплялась за этот образ? Почему желала, чтобы Влад обнимал и целовал ее? Он, а не Петру?

И даже сейчас, при мысли о его и прикосновениях, у нее начинала кружиться голова, а по телу разливалась приятная истома.

Елена... хотела его. Хотела несмотря ни на что. Никакие условности не сдерживали ее желания, от которого дыхание становилось прерывистым, а щеки мучительно краснели.

Ужасно... Что за проклятие – не владеть собственным рассудком, томиться в клетке безумия и не иметь возможности вырваться оттуда!

Чтобы отвлечься от воспоминаний о ночных видениях, Елена сказала поспешно:

– Петру, мы так замечательно провели тогда время в поездке, после того как ты встретил нас в гостинице. Расскажи, пожалуйста, еще что-нибудь.

На самом деле она уже перечитала все легенды и предания здешних мест, как и многие книги по истории. Елена даже начала думать, что ее видения, связанные с Владом, начались преимущественно после того, как она начиталась этих книг. Но девушке хотелось создать видимость оживленной беседы, чтобы не терзаться собственными мыслями о невозможном.

Тетя София, однако, бросила на нее странный взгляд. Видно, ей совсем не хотелось слушать, но женщина ничего не сказала и только перекрестилась, когда они проехали мимо одной из деревянных часовен, установленных у дороги.

Петру, впрочем, начал рассказ не с таким заметным воодушевлением, а через несколько минут замолчал. Елена удивилась перемене его настроения, но он извинился, сославшись на то, что в последнее время они оказались будто в эпицентре этих самых суеверий, незаметно перекочевавших в реальную жизнь. Елена не настаивала, видя, что Петру переживает из-за событий в деревне и в поместье.

А воспоминания о смертельных случаях и странных происшествиях и вовсе заставили всех троих погрузиться в собственные размышления, которые прервались из-за внезапной остановки экипажа.

Петру вышел из него, чтобы узнать о причине задержки: оказалось, что пастухи перегоняют стада через дорогу и нужно немного подождать.

Елена, воспользовавшись остановкой, решила пройтись по склону холма. Он показался ей необычайно живописным: холм сплошь покрывали белые и желтые цветы, напоминая богато вытканный ковер. Отсюда хорошо была видна долина с россыпью крошечных деревень, которую они покидали. Кругом высилась бесконечная цепь синих гор, от вида которых захватывало дыхание.

Всюду расстилались ярко-зеленые холмы, блестели голубые ленты рек под солнцем. Край казался воплощением мирной и благословенной жизни.

– Доамна^[16]...

Елена вздрогнула, услышав старческий дребезжащий голос, и обернулась. Увидев приближавшуюся к ней цыганку, она оторопела, совершенно не ожидая ее тут увидеть.

– Это ведь вы, – непроизвольно сказала Елена, узнав старуху. А потом присмотрелась пристальнее: в рощице недалеко отсюда расположился табор цыган. Видно, тот самый, с которым тогда она и Петру столкнулись на конной прогулке.

Елена не могла отвести взгляд от трясущейся седой головы старой Марики, которая вытянула в ее сторону худые старческие руки, покрытые пятнами. Елена не могла взять в толк, откуда тут взялся табор.

– Не думай о том, что невозможно, – проскрипела старуха, словно угадав мысли девушки. – Если мы встретились там, где, как тебе кажется, этого не должно было произойти, значит это не случайно. Разве я не права?

– Но как вы тут оказались? – пролепетала Елена.

У нее возникло чувство, будто старуха нарочно подстерегала ее, хотя такого не могло быть. Откуда та могла знать, что экипаж остановится, а сама Елена выйдет из него и наткнется на цыганку?

– Почему ты еще не уехала? – Голос старухи дребезжал, словно разбитое стекло. – Разве я не сказала тебе тогда, чтобы ты береглась Красной тени?

– Но... я не понимаю...

Марика с невиданной для нее прытью, которой совсем не ожидалось от старой, дряхлой женщины, прыгнула вперед и схватила Елену за руку. Девушка вскрикнула, пытаясь вырваться, но цыганка оказалась на редкость сильной и цепкой. Лицо Елены исказилось в ужасе.

– Дракон пробудился, а с ним и все зло вокруг. Я чувствую его грозное дыхание, слышу тяжелую поступь, от которой дрожит земля. Он отравляет все кругом, сеет смерть, а ты – источник его жажды, его желания. Дракон не оставит тебя в покое. Но ты еще можешь сделать выбор. Это единственное, на что ты можешь повлиять.

– О чем вы говорите? – Елена дрожала, пытаясь высвободить руку, но Марика держала ее удивительно крепко.

– Беги прочь отсюда! И не возвращайся в эти края! Впрочем, – лицо Марики исказилось, будто от невыносимого страдания, – теперь он найдет тебя всюду. Но даже если это произойдет, откажись... Не соглашайся! Запомни мои слова!

Елена с ужасом смотрела на цыганку, ничего не понимая. Она уже хотела позвать на помощь, но Марика внезапно сама ее отпустила, словно ничего не случилось, и медленно побрела прочь. Елена смотрела той вслед, пораженная, и растирала руку, на которой, похоже, вот-вот собирались проступить фиолетовые синяки от крепкой цыганской хватки.

Подхватив подол юбки, она опрометью бросилась обратно, где на дороге стоял экипаж. Петру стоял рядом с кучером и о чем-то с ним беседовал. Увидев запыхавшуюся Елену, он изменился в лице и шагнул к ней. Она, чуть не плача, уткнулась жениху в плечо, не в состоянии говорить. Но присутствие Петру вернуло Елене бодрость духа, и она смогла объяснить, что так ее напугало.

– Там... Цыгане... Помнишь, когда мы только приехали, то встретили табор у деревни? Ту сумасшедшую старуху? Она сейчас набросилась на меня и не отпускала...

Петру, обеспокоенный взбудораженным видом невесты, попросил ее подождать в экипаже, а сам бросился вверх по склону холма, где с одной стороны виднелась долина, а с другой – густая роща.

Впрочем, довольно скоро он вернулся, озадаченный. Елена, ожидая, что Петру видел Марику и даже говорил с ней, подалась ему навстречу.

– Ты видел ее, да? – спросила она взволнованно. – Что она сказала?

Но каково было ее потрясение, когда Петру с самым несчастным видом произнес, что ни в роще, ни за холмом не обнаружил никаких следов цыганского табора.

Теперь всю дорогу до самой лечебницы они ехали молча.

Елена погрузилась в то оцепенение, которое тяготило Петру, но что он мог поделать? Даже пастух подтвердил, что давно не видел тут цыган, а ведь он постоянно стада перегоняет с места на место.

Елена избегала смотреть на жениха, чтобы не читать в его глазах то, о чем он молчал.

Выходит, что они не зря направлялись в психиатрическую лечебницу.

Но как такое возможно? Елена разглядывала свою руку, на которой расцвели синяки от чьей-то крепкой хватки. И она точно знала, что это была старая цыганка! Но не могла никак это доказать.

– Ах, бедное мое дитя... – Тетя София совершенно расстроилась после этого случая. В ее глазах – впрочем, как и в глазах Петру – Елена была больным существом, которое к тому же могло причинить себе вред.

Елена была не в силах выносить эти взгляды, полные ужаса и сострадания.

Но старая цыганка была так реальна! Елена припоминала подробности их встречи: как под ногами Марики примялась трава, как падала тень от ее скрюченной фигуры, как выступали вены под сухой старческой кожей. А ее глаза – пронизывающие насквозь, всезнающие! Сухие, сильные пальцы, вцепившиеся в руку! Как она могла это придумать?

Елена делала вид, что смотрит в окно, любуясь пейзажем, но сама лихорадочно размышляла о случившемся, и мысли ее невольно возвращались в спальню, куда к ней являлся итальянский гость. Она так явно ощущала его прикосновения, его губы... Но ведь Влад не мог там быть! Дверь была заперта, да и мог ли себе позволить подобное столь воспитанный и утонченный человек?

Фантазия завела ее слишком далеко. Как хорошо, что никто не мог прочесть ее мысли, полные греха.

Всемогущий Господь!

Елена поспешно спрятала руки в складки платья, чтобы никто не заметил, как они дрожат. Как же быстро стала развиваться ее болезнь. Как резко недуг напомнил о себе! Пожалуй, они правильно поступают. Что, если она действительно может причинить кому-то вред? Этого нельзя допустить.

На какое-то время Елена задремала под стук колес и цокот копыт несущихся лошадей, а когда открыла глаза, то заметила за окном большой парк и показавшийся на склоне холма внушительных размеров особняк, возведенный из серого камня.

Петру сказал, что это бывшее поместье одного из румынских аристократов, оставшегося бездетным, который пожертвовал все свое состояние для благотворительных целей, а сам ушел в монастырь. Дар его был принят с особым почтением, ведь местные власти давно искали удобное место для психиатрической лечебницы, но средств для строительства не хватало. Как только поместье привели в порядок, следуя нормам и требованиям лечебницы, сюда стали принимать пациентов не только со всей округи, но и из других мест.

Елена внутренне содрогалась от перспективы поселиться тут, но кругом, на удивление, царила благожелательная обстановка и бросалось в глаза почтительное обращение с больными. Правда, доктор Ковач сказал, что самых буйных пациентов держат в отдельном здании под особой охраной, а здесь же в большинстве своем находятся люди, чья болезнь протекает легче.

Гостиница располагалась в большом гостевом доме, возведенном еще при прежнем хозяине поместья, и была вполне удобной. Ничто не напоминало о том, где они находятся. И если бы не развешанные всюду памятки о соблюдении правил нахождения в лечебнице, пожалуй, нельзя было бы догадаться, что это за место.

Профессор Ковач понравился Елене своими обходительностью и мягким, приятным голосом. Она переживала, что профессор нахмурит брови, с участием покачает головой и скажет, что ее случай весьма трудный, как это уже бывало прежде. Но ничего подобного не случилось. Его тактичность и доброжелательная улыбка расположили к себе Елену.

«Неужели все не так страшно?» – подумалось ей, и эта мысль заставила девушку приободриться. Профессор Ковач даже принялся ее уверять, что ничего ужасного в ее болезни нет, а хождение во сне, так называемый сомнамбулизм, или лунатизм, часто прекращается само по себе. Безусловно, в зависимости от некоторых условий. Немного больше он расспросил Елену о том тяжелом приступе, когда она сломала руку жениху. Несомненно, этот случай заинтересовал профессора, и он тщательно все записал. Он уверил, что все это излечимо и они правильно сделали, обратившись сюда.

Петру, казалось, и сам воспрял духом, как и тетя София. Будущее показалось им гораздо более предсказуемым и ясным. После таких заверений настроение у них значительно поднялось. Елена и вовсе расцвела, обретя уверенность, что столь чуткого и внимательного доктора послало само провидение.

Комната, предназначенная ей, была светлой, просторной и уютной, но, впрочем, без излишеств. Немного портили впечатление от вида из окна установленные решетки, но Елена старалась не обращать на них внимания и лишь любовалась с высоты пышным цветением на крутом склоне и излучиной синей реки, протекавшей внизу, у подножия холма.

Требовалось соблюдать распорядок дня, проходить необходимые процедуры по назначению лечащего врача, а в остальное время позволялось встречаться с родственниками на территории лечебницы, гулять в парке, посещать библиотеку, теннисный корт. Иногда здесь проходили музыкальные вечера. Профессор Ковач верил, что близость знакомых людей, родственников, а также непринужденная атмосфера помогут и положительно повлияют на результат лечения.

Вечером, полюбовавшись огненно-красным закатом, Елена принялась готовиться к ужину. Было принято собираться в большой зале, куда допускали и родственников. Профессор Ковач сказал, что сегодня будут играть на рояле, и рекомендовал не пропускать подобные вечера, так как они, по его мнению, должны благоприятно сказываться на душевном состоянии.

Улыбаясь, Елена извлекла из шкатулки аметистовое ожерелье – подарок Петру, – которое еще ни разу не надевала. Ему наверняка будет приятно увидеть ожерелье на своей невесте. Впрочем, Елена особенно не придавала значения нарядам: ей нравились простые, лишенные украшений платья, а цветы в волосах или на груди она любила больше драгоценностей.

Она собиралась покинуть комнату, когда в стекло что-то стукнуло. Присмотревшись к окну, девушка с удивлением заметила очертания большой черной птицы, которая сидела на подоконнике и пристально наблюдала за ней. Елена сделала шаг по направлению к окну: это была, несомненно, хищная птица с изогнутым клювом и острыми когтями. Елену немного смутил направленный на нее взгляд, пронзительный и внимательный, в котором будто мелькало узнавание, чего, конечно, не могло быть, потому что Елена никогда не видела этой птицы прежде. Он напомнил ей, впрочем, взгляд одного человека, который смотрел на нее похожим образом. Но это уже была, видимо, ее разыгравшаяся фантазия! Круглые красные глаза таинственно мерцали в полумраке, как мастерски обработанные кровавые рубины. Они проникали в душу и гипнотизировали Елену, заставляя стоять на месте, не отводя глаз.

Птица захлопала крыльями и закричала. От этого громкого и резкого крика Елене стало тревожно, и она непроизвольно задрожала в ознобе. Казалось, повеяло могильным холодом.

– Чего ты хочешь? – прошептала она, чувствуя себя глупо, ведь птица бы не поняла ее и уж точно не смогла бы ответить. Но после этих слов птица вытянула шею и наклонила голову, пытливо заглядывая в глаза девушки по другую сторону стекла.

Ее хищный, даже звериный облик несколько встревожил Елену, и какое-то время она не могла избавиться от ощущения, что птица следит за ней. Девушке виделись скользящие тени на стенах и слышался шорох парящих крыльев, но, как только она оборачивалась, тени пропадали.

Лишь когда Елена вошла в залитую мягким светом залу, настроение ее улучшилось. Профессор Ковач сделал все, чтобы обитателям лечебницы было удобно, создав столь благоприятную обстановку. Официанты поспешно разносили блюда, тихо наигрывал пианист, публика, на первый взгляд, казалась весьма пристойной и спокойной. Успокоилась и Елена, увидев тетю Софию и Петру за накрытым накрахмаленной белой скатертью столом, уставленным хрусталем и фарфором.

– Тут не так страшно, как я боялась, – со смешком произнесла тетя София, отпивая из бокала. – Если бы не некоторые ограничения, я бы никогда не подумала, что мы в психиатрической лечебнице. Но все-таки это так, поэтому будьте внимательны. Мало ли, вдруг какой-нибудь сумасшедший начнет буйствовать.

– Я буду присматривать за вами обеими, – произнес Петру, отодвигая стул для Елены. – И никому не позволю вас обидеть.

Тетя София хмыкнула:

– На этот случай тут имеются санитары. Хотя они здесь больше для поддержания порядка и не вмешиваются до последнего, если только не угрожает опасность. Между прочим, дорогая моя, я не сказала, что ты прелестно выглядишь. Признаюсь, думала, что Петру опередит меня и первым скажет об этом.

Петру склонил голову:

– Вы совершенно правы. Мой досадный промах. Просто я был ослеплен красотой ненаглядной Елены и лишился дара речи. Приношу свои извинения.

Елена остановила его, смеясь. Ей было радостно осознавать, что они втроем очутились вдалеке от поместья, в котором творились необъяснимые пугающие вещи, как и в округе. А здесь будто что-то изменилось, и сама атмосфера была куда более непринужденной, чем порой в доме у Петру, где каждый день грозил очередным известием о чьей-то печальной гибели.

Ужин выдался отменным. Даже тетя София похвалила старания повара за умение приготовить нежную телятину. Пианист за роялем играл без устали, и все новые и новые пары кружили в центре зала, словно находились не в лечебнице, а на пышном столичном балу.

Елена с удовольствием откликнулась на приглашение Петру потанцевать, и они тоже закружились, увлекаемые чарующей музыкой.

– Давно мы не танцевали, – произнес Петру, улыбаясь. – Досадное упущение. Профессор Ковач удивил меня столь деликатным подходом к лечению больных. Он весьма внимателен.

– И мне так показалось. Профессор – добрый человек. Я совсем не чувствую себя больной.

– Что ж, если так пойдет, скоро мы покинем лечебницу. К сожалению, тремя днями тут не обойдется, но профессор пообещал, что постарается провести все необходимые процедуры в кратчайшие сроки и сделать выводы касательно лечения. Это поможет определиться с лечением в дальнейшем. Может, все окажется не так и плохо и мы сможем уехать, а потом вернуться немного позже, если, как он говорит, твой случай не вызовет никаких осложнений. Признаться, здесь такая благоприятная атмосфера, что я и сам бы остался на некоторое время. Мы прекрасно проводим время. Смотри, тетя София подает нам какие-то знаки.

Елена повернула голову и увидела тетю, поднимавшую бокал в их честь. У девушки потеплело на сердце: тетя всегда так беспокоилась о ней, так переживала о ее судьбе с тех пор, как не стало родителей. Она широко улыбнулась тете Софии в ответ и взглянула на Петру, собираясь сказать ему, что болезнь ее – прискорбная, неприятная случайность, но слова замерли на языке.

Удивительно, как Елена сумела сдержать вопль ужаса и отчаяния. Это был не Петру, а страшный, обезображенный временем труп. Лицо напоминало высушенный знойными ветрами череп с двумя черными провалами вместо глаз. Он скалил белые крепкие зубы, обнажая обескровленные десны. Мягкий золотистый свет, окутывавший зал, исчез вместе с танцующими парами, и Елена осталась одна с мертвецом, заключившим ее в крепкие объятия.

Повеяло промозглым холодом, и она явственно ощутила, как по обнаженной коже рук и плеч тянет ледяным дуновением могильного склепа. Натертый до блеска паркет вздыбился, превращаясь в рыхлую черную землю. И в следующий миг Елена различила кругом темные, резкие очертания крестов. Вместо чарующей музыки грянул протяжный и громкий волчий вой, вызывающий оторопь и дрожь. Елена была не в состоянии оттолкнуть от себя мертвеца или протестующе закричать: язык отказывался повиноваться ей, как и тело. Ледяные руки покойника цепкой хваткой держали ее, прижимая к себе. Рыхлая земля задрожала. Внутри нее что-то грохнуло, зашумело, и прямо у ног застывшей пары с глухим треском образовалась темная яма.

Она ширилась и росла, пока не превратилась в большую могилу.

– Наше брачное ложе, – проскрежетал мертвец, хищно ухмыляясь. – Теперь смерть никогда не разлучит нас.

Волки взвыли еще громче. В их долгом тоскливом вое слышалось плохо скрытое торжество.

Мертвец покачнулся и начал падать вниз вместе с Еленой, замершей в его костлявых руках. Над головой пронесся пронзительный птичий крик, распростерлись и зашелестели крылья – трепещущие, черные, словно пиратские паруса, предвещающие гибель. В памяти возник тревожащий, знакомый образ хищной птицы с огненным взглядом. Темнота понеслась на Елену, окутывая плотным коконом и мрачной сыростью кладбищенской земли.

Глава 25. Загадки ушедших столетий

Из телеграфной станции Петру вышел если не полностью довольным, то хотя бы преисполненным решимости. Профессор Ковач позволил воспользоваться услугами станции, и Петру был весьма признателен ему за содействие и терпение. Отправив несколько срочных телеграмм, проведя там почти полдня в ожидании ответа, Петру чувствовал себя несколько уставшим, но выполнившим важную задачу.

Он разыскал своего бывшего сослуживца, который сейчас находился по долгу службы в Италии, относительно недалеко от того места, где, как считалось, проживали долгое время дядя Александру и кузен Влад. Тот обещал отправить по адресу лечебницы обнаруженные сведения, как только о них станет достоверно известно. А вот последний адрес кузена на севере Италии предстояло выяснить самому Петру. Впрочем, поразмыслив и приняв во внимание, что кузен по какой-то причине мог позаботиться об этом вопросе, Петру направил телеграмму в мэрию города, располагавшегося ближе прочих к месту жительства кузена:

«Уважаемые господа!

Прошу вашего содействия в несколько щекотливом вопросе и надеюсь на вашу осведомленность. Речь идет об арендованной вилле близ деревни С., на которой длительный срок проживали наши ближайшие родственники – барон Синешти с сыном. По всей видимости, молодой барон был вынужден срочно покинуть Италию и закрыть виллу. Впрочем, если я верно понял, то аренда продлена на неопределенный срок. Прошу осведомить меня: есть ли возможность перевезти часть вещей, список которых будет оговорен позднее, по адресу в другой стране? Безусловно, все расходы я возьму на себя, так как молодой барон – мой кузен – сейчас не в состоянии заниматься этим вопросом по причине тяжелой болезни. Если этому имеется какое-то непреодолимое препятствие, прошу уведомить меня ответом.

С почтением,

г-н Петру Синешти»

Петру понимал, что рискует быть раскрытым, но у него не было иного выхода. Он лишь надеялся, что власти не пожелают перепроверить его слова и разыскивать каким-либо иным способом самого кузена, чтобы уточнить у того правомочность данного решения.

С таким же трепетом Петру ожидал и ответа от своего сослуживца, который обещал помочь как можно скорее.

Прошло два дня с тех пор, как Елене внезапно стало плохо. Петру прокручивал в памяти тот вечер, когда казалось, что мир создан для них одних: они танцевали, Елена казалась счастливой и полной жизни, но внезапно все краски схлынули с ее лица, глаза расширились в ужасе, а рот приоткрылся в немом крике. В следующее мгновение она обмякла в его руках и долго не приходила в чувство, несмотря на поспешные действия профессора Ковача и его помощника.

С огромным трудом ее удалось вернуть в сознание, но бедняжка была так слаба, будто очутилась на пороге смерти. И сейчас около ее постели неустанно находились медсестра и тетя София, проверяя, дышит ли Елена.

Профессор, такой открытый и дружелюбный, теперь был также озадачен столь внезапным приступом и терялся в догадках, что могло его спровоцировать. Елену словно покинули все жизненные силы. Она лежала без движения, устремив пустой взгляд в потолок, а затем снова проваливалась в сновидения, которые, судя по ее вздрагивавшему телу и непроизвольно сжимавшимся кулакам, были довольно тревожными.

Петру не понимал, что могло так впечатлить невесту и вызвать приступ. Необъяснимая болезнь, страх потерять Елену, происшествия в деревне и поместье, переживания за судьбы близких и друзей привели к тому, что теперь профессор Ковач обратил внимание и на самого Петру, мягко предложив помощь.

Петру, всегда довольно уравновешенный, взъелся на черную птицу, которая сидела за окном и наблюдала за происходящим в комнате. Солнце, стоявшее в зените и ослеплявшее своими жаркими лучами, скрылось за плотной завесой туч, которые нагнал сильный ветер, и Петру удалось хорошо разглядеть эту птицу. Ее присутствие вызвало у него необъяснимую обеспокоенность. Причем сама птица была довольно странной на вид. Ему прежде не доводилось видеть таких: не ворон и не дрозд, не коршун и не грач. Крупное тело, покрытое жесткими иссиня-черными перьями, широкий размах крыльев, крепкий, длинный и острый клюв, хищный, ожесточенный взгляд кроваво-красных глаз производили несколько удручающее ощущение. У Петру возникло впечатление, что птица разумна, хотя он и гнал эту мысль прочь. При виде ее на ум приходили неприятные мысли о тлене и смерти, точно птица была их неумолимым вестником.

Петру и сам себе не мог внятно объяснить, а уже тем более – остальным, отчего она вызвала столь бурную реакцию. Он бросился к окну и принялся отгонять птицу. Ему было страшно за Елену, и натянутые как струна нервы дали о себе знать.

Но даже когда он постучал по окну и довольно грозно прикрикнул на птицу, та не улетела, а лишь склонила голову набок, насмешливо приоткрыв клюв.

Профессор Ковач, находившийся в этот момент в комнате, обратился к Петру с просьбой не шуметь, чтобы не пугать присутствующих дам. Поглядев на встревоженное лицо Петру, он, впрочем, смягчился и тихо попросил медсестру принести что-то. Та вскоре вернулась со стаканом воды и маленькой пилюлей, которую предложила Петру.

– Прошу, выпейте это, – попросил профессор Ковач. – Вы много перенесли за последнее время. Вам нужно немного успокоиться, только и всего. Вот увидите, станет легче.

Петру, сникнув, подчинился, понимая, что тот прав. Проклятая птица по-прежнему сидела на окне и всем своим видом показывала, что улетит только тогда, когда ей самой захочется.

Петру старался не смотреть в окно, хотя краем глаза замечал там движение, и это все еще раздражало его. Наконец профессор попросил всех удалиться, но пригласил ассистента, который должен был вести записи о его работе с пациенткой.

Пилюля вскоре, видно, подействовала, потому что Петру удалось несколько вздохнуть с облегчением, точно его отпустили невидимые мрачные тиски. Он извинился перед тетей Софией и предложил ей вместе отобедать, если она пожелает, пока профессор занимался Еленой.

Все, что им оставалось, – ждать утешительных вестей.

Запись ассистента: сеанс гипнотерапии, проводимой профессором И. Ковачем в отношении г-жи Рошу

Профессор Ковач, пользуясь пограничным состоянием полусна, в котором пребывала пациентка, решил использовать его, чтобы расспросить ее и попробовать выяснить, что именно привело к недавнему припадку. К началу сеанса пациентка почти не реагирует на происходящее и скорее спит, чем бодрствует.

Профессор решил усилить эффект погружения и велел принести часы с громким механизмом, поставив их в изголовье постели г-жи Рошу. Также, подумав, он поместил небольшое зеркальце в хрустальной оправе перед затуманенным взглядом пациентки. Он сказал, что, по рассказам жениха больной, самый сильный припадок был вызван на так называемом спиритическом сеансе или его подобии, когда Елена впала в неистовство и сломала ему руку. Профессор уверен, что глубокое погружение в видение случилось из-за блеска хрустального шара, особенностей психического состояния и самовнушения.

Сделав необходимые приготовления, профессор приступил к сеансу.

П-р Ковач: – Г-жа Рошу, вы слышите меня? Елена, это профессор Ион Ковач. Я бы хотел задать вам несколько вопросов.

(Пациентка не реагирует.)

П-р К. (смотрит на часы): – Елена, мне нужна ваша помощь. Знаю, что вы отзывчивая и добрая девушка. Я не побеспокою вас надолго.

(Глаза пациентки начали реагировать на ритмический звук часов, зрачок расширяется.)

П-р К.: – Мы несколько встревожены вашим состоянием, Елена. Как вы себя чувствуете? Вы слышите меня?

П-ка Елена Рошу (губы дрожат, следует короткий вздох, есть реакция): – Я слышу вас, профессор. Чем я могу вам помочь? (после короткой паузы, смущенно) Но я не вижу вас, все в зыбкой мгле. Я будто плыву в ней. Мне немного страшно.

П-р К. (обрадованно): – Хорошо, хорошо. Не беспокойтесь об этом. Я рядом с вами, и, поверьте, вам ничего не угрожает. Говорите открыто. Вы помните, что с вами случилось?

П-ка Е. Р. (задумчиво): – Я... Я упала. С большой высоты.

П-р К.: – Вы упали? Когда? Как это произошло?

П-ка Е. Р.: – Я не помню иных подробностей, кроме холода и потока ветра, бьющего мне в лицо. Погодите... Это случилось вечером. Слышу шум воды. Он настигает меня, становится все громче... Очень холодно...

(Пациентка всхлипывает.)

П-р К.: – Ну-ну, успокойтесь. Вы в полной безопасности. Я рядом. Слушайте мой голос. Вам это только приснилось, не волнуйтесь. Мне неизвестно о случае вашего падения с высоты. Уверен, что это дурной сон.

П-ка Е.Р.(механически повторяет за профессором): – Дурной сон... Мне это снится... Нет, погодите. Я вижу еще кое-что. Это тень – огромная красная тень, заслоняющая собой все вокруг. Она ширится, растет...

(Пациентка взволнованно дышит.)

П-р К.: – Прошу вас, опишите чуть подробнее, что вы видите.

П-ка Е. Р.: – Мир поглощен огнем преисподней. Красная тень заслоняет солнце. Все пропадает во мраке. Наступает ночь. Мертвые становятся живыми. И они голодны... Да, они очень голодны! И они пришли, чтобы взять свое. По их воле текут реки, где вода обращается кровью. Они управляют стихией и властвуют над человеческим разумом.

П-р К.: – Хм, интересно. Но почему мертвые оживают? Вы говорите об Апокалипсисе? О том, что случится в конце времен? К счастью, до этого еще очень далеко. (Тут профессор тихо обращается ко мне, чтобы я сделал пометку с вопросительным знаком: «Ботезату?»)

П-ка Е. Р.: – Боюсь, профессор, конец времен всегда случается внезапно. И Он уже распростер свои крылья над нами...

П-р К.: – Кто? Расскажите, пожалуйста.

П-ка Е. Р. (чуть боязливо): – Я не знаю. Не уверена...

П-р К.: – Вам совершенно нечего бояться. Вы вне опасности.

П-ка Е. Р. (на губах появляется легкая улыбка): – Но я боюсь не за себя, а за вас. Он берет жизни, не спрашивая. Теперь его никто не остановит. То есть... их обоих.

П-р К.: – Простите, не совсем понял. Я думал, мы говорим об одном человеке – или существе, если вам угодно.

П-ка Е. Р.: – Это трудно объяснить, но они всегда вместе. Они словно едины, но при этом каждый обладает своей волей и жизнью. Я слышала голос одного и видела красные крылья другого... Эти видения со мной будто с незапамятных времен, так что и не помню толком, когда это началось. (вздрагивает) Когда я падала в темноту, то слышала шорох крыльев и видела красные отблески, красные тени... Но это было так давно, что все померкло в памяти.

П-р К.: – Как вы еще могли бы описать то, что вас тревожит? Эти двое, которые становятся для вас чем-то единым, – как они выглядят? Попробуйте вспомнить.

П-ка Е. Р.: – Это был безудержный страх, который овладел мною. Он заставил меня... (судорожно вздыхает) Я вижу очертания фигуры во мраке... Он медленно расправляет крылья за спиной. Я не вижу ни лица его, ни тела, никаких деталей. Все занимают огромные крылья, объятые огнем. Они красные с золотом, как если бы смешали огонь и кровь. Он как демон, полубог или ангел. Да. Красный Ангел...

П-р К. (настороженно): – Как вы сказали? Красный ангел?

(Профессор снова делает мне знак и шепчет, чтобы я написал на полях «Ботезату».)

П-р К.: Простите, а другое существо, рядом с этим ангелом, – что вы о нем можете сказать? Оно тоже выглядит пугающе?

П-ка Е. Р.: – Я так же плохо вижу его лицо, оно все подернуто мраком, мне не пробиться. Но все в нем кажется знакомым и притягательным. Красный Ангел стоит за его спиной. Они были вместе всегда.

П-р К. (вполголоса, обращаясь ко мне): – Это потрясающе! Массовый психоз... Одни и те же видения... (снова повышает голос) Значит, вы хотите сказать, что эти двое и есть предвестники Апокалипсиса?

П-ка Е. Р.: – Боюсь, что так.

П-р К.: – И невозможно отсрочить или предотвратить их появление?

П-ка Е. Р.: – Они уже рядом. Они среди нас. Красный мор распространяется всюду, но это пока не так заметно. Но вскоре все больше людей увидит его последствия, и они окажутся необратимыми.

П-р К.: – Что станет с людьми? Это новая болезнь?

П-ка Е. Р.: – К несчастью, она время от времени давала о себе знать, но многие не воспринимали ее всерьез. Но теперь все будет иначе.

П-р К.: – Почему именно сейчас?

П-ка Е. Р.(становится беспокойной): – Есть одно условие... Он пробудился ото сна, чтобы взять свое... Настало время, которого он ждал, но я не могу сказать... Мне не дают говорить... Не спрашивайте кто. Они не позволят...

П-р К.: – Хорошо, Елена, не волнуйтесь так. Я задам другой вопрос. Что именно вы увидели тем вечером в столовой, когда танцевали со своим женихом Петру? Можете припомнить?

П-ка Е. Р. (несколько удивленно): – Жених? Ах, да. Минутку... Так и есть. (снова улыбается) Помню большой зал, Петру ведет меня среди танцующих. Звучит музыка... Замечательно. Люблю такое исполнение. Мы непринужденно ведем беседу, мне весело и легко. Я смотрю куда-то в сторону... О! Тетя София! Я улыбаюсь ей и снова гляжу на Петру. И... (судорожный вздох, начинает дрожать)

П-р К.: – Продолжайте, ничего не бойтесь. Это только ваши воспоминания.

П-ка Е. Р.: – Снова темно и очень холодно. Жалобно воют волки. Совсем рядом. Я слышу их хриплое дыхание. Они окружают меня... Окружают вырытую могилу, а я на самом ее краю! Кто-то прижимает меня к себе. У него ледяное тело. Очень сильные руки... Пахнет тленом. Темнота сгущается. Я теряю равновесие и падаю... Падаю вниз... Бесконечно долго. Там ужасно холодно и страшно...

(Пациентка начинает плакать.)

П-р К.: – Вы замечательно справляетесь, г-жа Рошу. И снова хочу заверить, что сейчас вы никуда не падаете. Вы лежите в теплой и удобной постели. Мы охраняем вас. Ничего не бойтесь.

П-ка Е. Р.(всхлипывает): – Это происходит против моей воли.

П-р К.: – Безусловно! Но я обязательно помогу вам, как вы помогли мне своими чудесными ответами. Можете на меня положиться.

П-ка Е. Р.: – Благодарю, профессор... (голос становится тише)

П-р К.(обращаясь ко мне): – Для первого раза вполне достаточно и очень даже неплохо. Мы завершаем сеанс.

Профессор Ковач убирает часы и зеркало. Дает распоряжения. Замечаю в окне ту самую птицу, которая привела в негодование г-на Синешти. Никогда не видел ее прежде. По странному совпадению, именно когда сюда поселили пациентку, эта птица и стала прилетать. Непонятно, что привлекло ее. Сказал профессору, что, вероятно, г-жа Рошу подкармливала ее где-то, потому птица последовала за ней и теперь ожидает угощения. Сделал пометку: расспросить об этом, как только пациентка проснется и почувствует себя лучше.

Кажется, не только черная птица последовала за Еленой, но и сырость с туманами. Утром в столовой Петру услышал, как недовольны ухудшением погоды пациенты, любившие сидеть на открытом воздухе в парке или под зонтиками на цветущей поляне, а спустя несколько минут рядом на стул опустилась взволнованная тетя София, чтобы выпить кофе.

Обычно они вместе завтракали, а потом навещали Елену, которая последние дни впала в странное оцепенение. И хотя профессор Ковач уверял, что лечение продвигается неплохо, девушка продолжала выглядеть очень больной.

– Вы слышали про несчастный случай? – с испугом спросила тетя София, едва оказавшись рядом с Петру, и он с несчастным видом поднял голову, но тут же спохватился и поздоровался с ней. – Одну пациентку нашли мертвой в ее комнате. Накануне была вполне веселой, готовилась к выписке, а сегодня медсестра зашла, чтобы выполнить какие-то формальности, и обнаружила холодный труп на кровати.

Петру вздохнул.

– Мне жаль, что вам пришлось это услышать, – произнес он. – Слишком о многих смертях вам довелось узнать в последнее время.

– Да, это очень неприятно, – подтвердила тетя София. – Но я даже не об этом хочу сказать. Дело в другом. В характере смерти.

– Что-то необычное?

– Именно так. Помните все эти рассказы в деревне про то, сколько тел обнаруживали с укусами по всему телу? Даже в вашем поместье такое произошло.

Петру тут же насторожился, по телу прошла конвульсивная дрожь, которой он не ожидал.

– У погибшей пациентки тоже обнаружили укусы?

– Причем очень глубокие. Рваные раны. Ох, не хочу повторять услышанное.

– Понимаю, – пробормотал Петру, лихорадочно размышляя.

– Но что же получается? – продолжала тетя София. – Неизвестное животное обитает и в здешних краях, хотя мы удалились от поместья на приличное расстояние. Или как это объяснить?

Петру не мог дать объяснения. Аппетит совсем пропал. Они еле дождались часов посещения, переживая за Елену, но нашли ее внешне совершенно здоровой. Одно было плохо: она все еще пребывала в полузабытьи.

Но теперь кругом только и говорили, что о гибели пациентки. Это была жена одного влиятельного аристократа, и теперь все опасались неизбежных последствий, потому что случай был уникальный. Прежде не бывало, чтобы пациент умирал при невыясненных обстоятельствах от укусов животного в закрытой комнате. Ее обыскали, но не нашли никаких признаков вторжения.

Был опрошен весь медперсонал, находящийся вблизи, но никто ничего не видел и не слышал. Впрочем, одна из сестер вспомнила, что на окно погибшей садилась черная птица. Она заметила птицу тем самым вечером накануне, но никто не принял в расчет эти сведения. Даже если пациентка впустила птицу, нарушив правила и открыв ночью окно, такие глубокие раны на шее никак не могли быть оставлены клювом. Следы скорее напоминали... волчьи укусы, но это было тоже чересчур.

Выдвинули предположение, что пациентка сама нанесла себе ранения каким-то острым предметом, но каким? Ничего подобного найдено не было.

В лечебницу пожаловали жандармы с местным приставом, и Петру вспомнилась похожая ситуация в деревне и в поместье. И теперь профессор Ковач был вдвойне занят и не мог уделить ему время, чтобы поговорить спокойно.

Петру упрямо гнал мысли, что это одно и то же животное, потому что такое не представлялось возможным. Какую цель оно тогда преследовало?

Нервы и так были на пределе. Петру старался успокоиться, прогуливаясь в парке под накрапывающим дождем.

В какой-то миг он задумался: если допустить самую невероятную мысль, какую он прежде отвергал, то какие можно сделать выводы?

Они уже пересекались с тем, о чем Петру рассуждал раньше. Некто задался целью преследовать его самого или его семью, извести их подобным изощренным способом, заставляя бояться неведомого. Но что это? Месть?

Даже если и так... Как объяснялись многочисленные смерти вокруг? Как бы Петру ни раздумывал мучительно над всеми этими случаями, раз за разом он все больше укреплялся в мысли, что это могло быть нечто потустороннее, выходящее за рамки здравого смысла. Хотя Петру не желал в это поверить окончательно, зачатки сомнения тем не менее поселились в нем.

Некоторые из происшествий оставались необъяснимыми. Например, если в лесу или в деревне могло напасть дикое озлобленное животное, то как это могло случиться в закрытом доме, в комнате? Куда бы животное в таком случае скрылось? Причем так, чтобы его никто не заметил?

Когда Петру вернулся в гостиницу, служитель передал ему ответ, полученный от сослуживца. Петру поспешил к себе в комнату, чтобы быстрее вскрыть телеграмму. Начав читать ее, он изменился в лице и медленно опустился на диван, с непередаваемым выражением глядя на черные строчки:

«Дорогой Петру!

Я был рад оказать тебе услугу, но надеюсь, что в следующий раз это произойдет при менее печальных обстоятельствах. Ты написал, что разыскивал дом, в котором проживали твои дядя и кузен, и я сумел отыскать его благодаря моим связям, хотя человек, который является владельцем дома, сперва не желал ничего рассказывать. Ты упомянул, что твой дядя скончался, и я нашел этому подтверждение. Но прости меня ради бога, если я неверно понял тебя. Вскоре после смерти твоего дяди умер и твой кузен. Мне были выданы копии свидетельств о смерти, и, если пожелаешь, я пришлю их в твое поместье или куда укажешь. Признаться, я растерян, ведь ты сказал, что твой кузен жив, хотя и страдает тяжелым недугом. Возможно, тут какая-то ошибка или у твоего дяди было двое сыновей? В любом случае ты можешь рассчитывать на мою помощь.

Обращайся в любое время!

Симон Гросу»

Взгляд Петру какое-то время хаотически прыгал со строчки на строчку. Он пытался осознать прочитанное. Что, если у дяди Александру и правда было двое сыновей? Ведь он мог жениться повторно, хотя об этом не писал ни разу, впрочем, как и о втором сыне. Но в таком случае к чему было скрывать его?

Нет, тут явно что-то было не так. И снова усилилась неприязнь к Владу, который так неожиданно появился у них на пороге, легко вошел к ним в доверие и поселился у них в доме. Конечно, это был и дом его самого, как справедливо заметила мать, ведь титул барона Синешти переходил к сыну старшего брата вместе с правом владеть поместьем. Но Влад, нельзя не признать, ни разу не пытался оспорить завещание или делать намеки касательно того, кому принадлежат дом и земли вокруг. Тут он поступал весьма благородно. Получалось, что Петру унаследовал дом, но титул достался Владу.

Что-то странное здесь крылось, вызывавшее сомнения и необъяснимый страх.

Нужно было принять какое-то решение. Петру отчего-то начал переживать о том, что сейчас происходит в поместье.

Что, если под видом кузена Влада к ним проник посторонний с неизвестными помыслами? Он жил у всех на виду, не прячась, но при этом его никто не мог заподозрить! Конечно, у гостя имелись родственные черты, но мало ли на свете похожих друг на друга людей? А что касается писем, то их можно подделать при желании!

От этой мысли пошел мороз по коже.

Петру чуть не застонал. Он лихорадочно принялся перебирать в памяти недавние события. С приездом кузена и начали происходить ужасные трагедии. Петру ведь думал уже об этом, но что-то отвлекало его, да и мысль была такая, что ее трудно было принять.

Какие-то вещи до сих пор казались необъяснимыми, а какие-то пугали своей внезапностью: несчастный случай при строительстве домовой церкви, неизвестный гроб, оказавшийся пустым, но в котором, как оказалось, мог быть похоронен сам Влад III, их дальний родственник. Все эти смерти, гибель крестьян и слуг, нападение на Елену... Да и случай на деревенском кладбище... Если допускать версию дознавателя, что это чей-то умысел с целью посеять панику в округе, то многое потихоньку прояснялось, словно проступая из густого тумана.

Кем бы злодей ни был – это могущественный человек, обладающий определенной властью. Он весьма смышлен и изворотлив, раз сумел раскинуть свои сети столь хитроумным образом. Вовлечь священника для создания секты, создать жутких тварей, которые будут охотиться на людей, сделать так, чтобы власти были бессильны этому помешать...

Петру вновь и вновь перебирал в голове все, что ему было известно. Он чувствовал, что где-то тут скрыта разгадка и она совсем близко. Что мешало раньше найти ее? Излишняя рациональность? Неверие в то, чего не может существовать? О боже, от этого можно было сойти с ума!

В отчаянии и волнении Петру ходил по комнате, стараясь унять предательскую дрожь. Что-то он совсем размяк. Это на него не похоже.

Итак! Кузен... Таинственный гроб... Мерзкие твари в округе... Загадочные смерти... Священник-сектант... Церковные записи... Странные болезни...

Петру с силой сжал кулаки, сосредоточившись на одной важной детали.

Священник!

Пристав рассказывал о некоем священнослужителе, который организовал закрытую секту. Как он ее называл? «Церковь кровавого причастия»? Он упомянул вскользь, что священник повредился рассудком, потому его упекли в сумасшедший дом. А лечащим врачом был назначен...

О господи!

В следующий миг Петру уже выбежал из комнаты. Сердце неистово колотилось. Он бежал так, будто боялся не успеть, боялся, что это окажется не тот лечащий врач и что он принял желаемое за действительное.

Профессор Ковач, как ему передали, был занят. Но Петру находился в такой крайней степени возбуждения, что когда профессор освободился и увидел его, то снова позвал медсестру с нахмуренным лицом. На этот раз Петру принесли две пилюли. Он принял их, не протестуя, умоляя уделить ему время.

– Прошу вас, не переживайте так, – мягко пожурил его профессор. – Ваша невеста непременно поправится. За ней организован отличный уход. Мне вот при сегодняшнем осмотре показалось, что она даже лучше реагирует, чем несколько дней назад. Или вы огорчены событиями, случившимися под крышей этого почтенного заведения? Поверьте, мы расстроены не меньше. У нас подобное происходит невероятно редко.

Петру покачал головой.

– Тогда я вас внимательно слушаю.

– Доктор... Профессор Ковач, – поправил себя Петру. – То, что я сейчас скажу вам... В общем, прошу вас не винить того человека, который мне это рассказал, ибо на то была очень веская причина. Речь идет о священнике, который организовал ужасную секту под видом православной церкви и назвал ее «Церковью кровавого причастия». И если я правильно понял, он находится именно здесь.

Ион Ковач устремил на него внимательный взгляд, вздохнул и откинулся в кресле.

– Откуда вам это известно? Это частные сведения. Мы не разглашаем их.

– Поверьте, я бы ни в коем случае не посмел нарушить ваши правила. Но случай этот из ряда вон выходящий. Вы предоставили одному человеку сведения по решению суда. Я понимаю, что на вас оказали давление, скорее всего. Но все это связано с ужасными событиями.

– Это должно остаться между нами, – с неудовольствием произнес профессор. – Видно, я совершил большую ошибку, когда поддался на уговоры поверенного, который явился требовать сведения о пациентах.

– Нет! Уверяю вас, что вы поступили правильно, – торжественно объявил Петру, чем вызвал удивление собеседника.

Он рассказал о трагических смертях в деревне, о расследовании господина Моэску, пристава из Бухареста, о том, что в его собственном поместье начали происходить необъяснимые вещи.

– Я соболезную вам, – ответил профессор, тяжело вздохнув. – То, что вы рассказали, действительно не поддается логике и здравому смыслу. Многое перекликается с тем, что известно мне. Но чего вы хотите от меня?

– Прошу позволить поговорить с вашим пациентом!

– Что? – Казалось, глаза профессора полезли на лоб. – Но это совершенно исключено! Пациент находится под нашим пристальным наблюдением, и, боюсь, его случай очень тяжелый. И советую вам не искать его среди здешних пациентов, потому что его содержат в другом здании. Но вам туда не проникнуть. Даже не пытайтесь.

– Профессор, я умоляю вас. Это очень важно! Более того, это может помочь и Елене.

Ион Ковач поднялся из кресла, отошел к окну и принялся смотреть вдаль, заложив руки за спину.

– С чего вы взяли? – чуть взволнованно спросил он, вспоминая о том, что говорили Елена и сам Ботезату.

– Он что-то знает о вдохновителях этой секты! Если расспросить его, то удастся многое понять. Возможно, мы спасем другие жизни.

– Мы?

Профессор повернулся к Петру и сложил руки перед собой, что-то обдумывая. Некоторое время внутри него происходила ожесточенная борьба.

– Простите, все-таки я не могу вас допустить к нему.

– Тогда расспросите его сами, прошу вас! Не медлите.

– Вам самому удалось что-то узнать? Раз уж вы получили эту информацию от пристава. Конечно, я разочарован тем, как охраняются подобные сведения от посторонних глаз.

– Поверьте, я никак не злоупотребил ими. И никогда бы такого не сделал, если бы речь не шла о моих близких и друзьях. Но все эти события связаны загадочным образом. Все эти странные смерти, трупы, дикие звери...

Видно, на лице Петру отражалось такое отчаяние, что профессор несколько смягчился, поколебавшись.

– Ну хорошо. Ваша невеста в состоянии полусна рассказала некоторые удивительные вещи, о которых говорил и наш священник. При этом совершенно непонятно, откуда они ей известны, ведь госпожа Рошу и отец Ботезату никогда прежде, насколько я знаю, не встречались.

– Нет, никогда. Во всяком случае мне об этом не известно.

– Я тоже кое-что расскажу вам, а точнее – покажу. И лишь потому, что это касается вашей семьи.

Профессор подошел к большому шкафу с множеством секций, открыл одну и принялся перебирать толстые папки. Он извлек одну, положил ее на стол и открыл. Там лежали фотографии каких-то рисунков, которые профессор протянул Петру.

– Что это?

– Взгляните сами. Я много раз рассматривал их, пытаясь понять, что за ними скрыто. Признаюсь, половина образов осталась для меня непонятой. Но, напоминаю, все это между нами. Если вдруг господину Моэску понадобятся дополнительные сведения, боюсь, он сможет запросить их только по решению суда. Я не могу позволить, чтобы моего пациента беспокоили напрасно.

Петру перебирал фотокарточки, внимательно их разглядывая. Казалось, рисунки на них были выполнены настоящим художником, и Петру невольно восхитился талантом бедняги-священника, который был вынужден влачить свое существование в стенах сумасшедшего дома. Впрочем, вспомнив, что творил священник, Петру отринул жалость. Он выбрал одну карточку и повернул ее лицевой стороной, показывая профессору.

– Вы знаете, что здесь изображено?

Тот присмотрелся, и глаза его весело заблестели.

– Как интересно, что вы выбрали именно эту карточку среди прочих. Что вы сами думаете?

Петру снова взглянул на изображение.

– Какое-то крылатое существо. Фигура. Тень, – неуверенно сказал он.

– Верно, верно. – Профессор кивнул. – Только фотокамера не способна передать цвет изображения. В действительности эта тень не темно-серая, как может показаться, а ярко-красная. Ваша невеста говорила о Красном Ангеле, описывая его так же, как и Ботезату. Она говорила и другое, что тоже натолкнуло меня на мысль об имеющейся взаимосвязи.

– О чем вы?

– Смотрите дальше. Ищите портрет человека, которого вам бы не хотелось прогневить в реальной жизни. Вы поймете по тому, как он выглядит, – сказал он, посмеиваясь.

Петру сделал так, как предложил профессор. Иногда он задерживал взгляд на очередной фотокарточке, но потом снова листал их, кивая с восхищением.

– Очень талантливо, – признавал он. – Я поражен, хотя...

Тут он остановился, впившись глазами в одно из изображений. Лицо его так стремительно побледнело, что белыми стали даже губы, руки мелко задрожали, но не выпускали фотокарточку. Профессор испугался, что впечатлительного господина Синешти хватит удар.

– Да что с вами? – воскликнул он. – Пожалуй, я выпишу вам успокоительное, а не то вы совсем себя погубите... Так нельзя!

Но Петру, не обращая внимания на эти слова, поднял полные ужаса, отчаяния и безысходности глаза и прошептал:

– Кто это? Кого нарисовал Ботезату?

Профессор обошел стол и наклонился над фотографией.

– О, так вы как раз добрались до снимка портрета. Неужели он произвел на вас столь сильное впечатление? Хотя, признаюсь честно, в первый раз он тоже поразил меня. Вживую портрет внушает еще больше уважения и робости по отношению к тому, кто на нем изображен.

– Безусловно... – пробормотал Петру, не отрывая взгляда от фотографии. – Так кто же это?

Профессор развел руками:

– По словам вашей невесты и Ботезату, он часть Красного Ангела. Святой отец называл его Князем, а ваша невеста уверяла, что они существуют раздельно, хотя едины. Мне это лицо показалось знакомым. И я искал похожие среди других изображений: на гравюрах, рисунках и картинах разных художников. Я нашел несколько, которые более прочих близки к изображению на фотокарточке, и выписал имена. Вот, прошу. – Профессор протянул листок бумаги со списком имен.

Их оказалось не так много, но Петру уже знал, что найдет в нем то, которое вертелось в его голове.

Влад III.

Цепеш.

Но что самое страшное и что Петру долгое время отвергал как нечто невозможное – лицо знаменитого валашского воеводы напоминало лицо кузена Влада.

Глава 26. Желанный гость

Елена неподвижно лежала на спине, широко открыв глаза, уставившись на потолок. Издевательски медленно плыла тень от распростертых крыльев. Она была странной, не полупрозрачной и темной, а туманно-красной, точно зарево от пожара.

Елена с приглушенным стоном ясно увидела картину, перенесшую ее на много лет назад, когда ее родной дом был уничтожен яростным огнем. Крики отчаяния и призывы о помощи тонули в зареве, едкий дым выедал глаза. Рев пламени становился все более оглушающим, пока Елена, преодолев слабость, не закрыла уши руками.

Она медленно поднялась: больничные стены исчезли. Елена стояла посреди ветхой, убогой лачуги, едва освещаемой светом оплывающего огарка свечи. У стены, прижавшись друг к другу, сидела семья: мать, отец и дети. На их испачканных пеплом и грязью лицах читался непередаваемый ужас. Снаружи доносились истошные вопли, стук копыт, звон металла. Снова потянуло гарью, и от этого запаха начала кружиться голова.

Елена сделала неуверенный шаг к покосившейся двери, которая еле держалась на слабом засове, и в следующий миг дверь резко распахнулась и лачуга наполнилась криками о пощаде, когда сюда ворвались вооруженные люди. От них пахло горячим железом, соленым по́том и кровью, и Елена непроизвольно попятилась, но тут же поняла, что на нее никто не обращает внимания. Она была невидима для них.

Расправа была скорой и жестокой. Елена зажмурилась, пытаясь унять начавшуюся дрожь, и затем, когда все было кончено, медленно прошла мимо остывающих трупов, с сожалением понимая, что не может никому помочь.

Снаружи царил хаос: мчались вооруженные всадники, истошные крики смешивались со стонами умирающих, звенел и сиял металл в лучах заходящего солнца. Елена на подгибающихся ногах пыталась сохранять равновесие, чтобы не поскользнуться в лужах крови. Она старалась не присматриваться к тому, что лежало на земле: кроме неподвижных тел, всюду валялись обрубки конечностей. В какой-то миг Елене пришлось резко остановиться, когда ей под ноги прилетела отрубленная косматая голова.

Она отшатнулась и принялась растерянно оглядываться, чтобы понять, как ей поскорее покинуть место сражения. Лачуги остались позади, а перед ней раскинулось огромное поле, где кипела яростная битва и несся протяжный, полный ненависти и страха рев: «Казыклу-бей!»^[17] Сквозь дым костров и сожженной травы двигалась фигура, облаченная в доспехи. Они уже не сияли под солнцем, покрытые темной кровью и пеплом. Человек в окровавленных доспехах не останавливался, кидаясь в самую гущу сражения, и дрался исступленно, отчаянно, с какой-то неукротимой яростью, от которой его противники обращались в бегство. Они тоже бились ожесточенно, рубили, казалось, не глядя, куда придется, лишь бы скорее покончить с врагом, но никто не мог одолеть этого свирепого воина, обладавшего нечеловеческой силой. Все кругом было влажным и красным, тела походили на сломанных, изувеченных кукол, которых в бешенстве разодрали на части.

Слишком много красного... Зеленеющая трава почти утратила цвет, а тут еще солнце полыхало багряным золотом, и по небу ползли красные отсветы и знакомая тень, напоминавшая раскинутые крылья.

Елене показалось, что впереди виднеется лес, и она подумала, что могла бы укрыться там, хотя бы перевести дыхание, чтобы не слышать воплей умирающих и хруст ломающихся костей.

Собрав силы, она ускорила шаг. Подол платья был весь покрыт темно-красными брызгами, на животе расползлось большое алое пятно, немного напоминавшее распустившуюся розу: один из всадников на скаку отсек руку своему врагу, и та, взлетев, обдала красным фонтаном спешащую мимо Елену.

Она бы сняла с себя платье, но ей было не во что переодеться. Елена думала, что, быть может, найдет в лесу ручей, где хотя бы смоет с лица и шеи липкие, тошнотворные брызги и разводы, которые словно впитались в кожу и теперь жгли ее.

Лес становился все ближе. Солнце светило прямо в глаза с той стороны, но очертания высоких деревьев подсказывали, что она идет в нужном направлении. Шум битвы доносился уже за спиной: самая жестокая схватка происходила там. И Елена вздохнула с некоторым облегчением хотя бы потому, что ей не придется обходить поверженные тела и смотреть на них.

Внезапно она остановилась, не совсем понимая, что видит перед собой. Кто-то устроил высокий частокол, который тянулся вдоль лесной стены, и тут же невыносимый смрад ударил ей в лицо. Елена отшатнулась, не в состоянии отвести глаз от представшего зрелища.

В отголосках памяти мелькнули страницы книг о кровавых битвах и жестоких расправах, но все это меркло в сравнении с представшим зрелищем, столь живым и ярким.

Это не могли быть человеческие тела: нанизанные на заостренные колья, они походили все на тех же сломанных, изуродованных кукол. То, что с ними сотворили, вызывало оторопь и глубокое, ни с чем не сравнимое потрясение. Люди не могли, не должны были делать такое с другими людьми. Это не укладывалось в сознании и не могло быть ничем оправдано.

По грубо отесанным деревянным кольям, вбитым в землю, стекала густая, уже потемневшая кровь. Привлеченные запахом падали, мухи полчищами роились кругом, отчего в воздухе стоял тихий монотонный гул. Елена не хотела смотреть на покрытые грязью, слипшиеся волосы, на искаженные невыносимой мукой лица, на распоротые животы и разодранные, превращенные в кровавое месиво тела. Многие из несчастных застыли с перекошенными в отчаянном вопле ртами, в которые влетали вездесущие мухи.

Елена понимала, что ей надо скорее идти прочь, но только как теперь забыть увиденное, которое так прочно, въедливо врезалось в память? Она едва подавила мерзкую тошноту и медленно осела на землю, не в состоянии идти: ноги принялись дрожать с такой силой, что она бы просто упала.

Дыхание участилось, и Елена в судорожной попытке успокоиться ловила ртом воздух, обхватив себя руками.

Кроме навязчивого жужжания мух, она отчетливо слышала шум парящих над ней крыльев. Красная тень вновь ползла рядом, смешиваясь с подступающими сумерками, и Елена отчаянно ждала наступления ночи, которая бы скрыла от нее кошмарное зрелище.

Она очнулась на полу от прикосновения чьих-то пальцев, которые ласково перебирали пряди ее волос. Смрад и тошнота исчезли, как и лес с мертвецами. Кругом было тихо. На стену падали отблески от уличного фонаря, и комнату окутал приятный полумрак. Но самое главное, здесь было спокойно и безопасно.

Елена медленно подняла голову и выпрямилась, разглядев перед собой знакомые черты. Она вымученно улыбнулась, стараясь изгнать из воспоминаний окровавленные трупы, нанизанные на грубые колья.

– Я так рада, что ты пришел, – шепнула она, и его ладонь коснулась ее щеки.

Он наклонился и осторожно поцеловал ее прохладными, как утренний дождь, губами.

– Не мог оставаться вдали от тебя, – сказал Влад, продолжая легко касаться ее щек. – Вновь приснился кошмар?

Елена снова задрожала.

– Они постоянно преследуют меня. Не могу от них избавиться. Профессор Ковач очень добр ко мне, но я знаю, что он не сможет помочь. И Петру тоже. Никто мне не поможет. И я останусь здесь навсегда. – Ее голос звучал обреченно.

Влад взял ее ладони в свои.

– Этого не будет. Можешь довериться мне. Твоим кошмарам есть объяснение, и ключ к разгадке – в твоей памяти. Ты должна вспомнить.

Она чуть нахмурилась, ощутив тревогу.

– Поэтому я и здесь.

Он не стал ее разубеждать, понимая, что не смеет сказать ничего лишнего, и осторожно привлек к себе. Елена не сопротивлялась и, прислонившись к его груди, сказала:

– С тех пор как ты появился, я думаю о тебе, хотя пытаюсь отвергать эти мысли. Это нехорошо по отношению к Петру. Он так любит меня...

– Но при этом готов уступить матери, – тихо произнес Влад. – Думаешь, он ослушается ее?

Елена подняла голову, чтобы посмотреть в мерцающие глаза.

– Но Милица права, – с отчаянием вырвалось у нее. – Петру – ее любимый и единственный сын. Конечно, она встанет на его сторону в этом вопросе. И я понимаю ее.

– Ты сказала, что Петру любит тебя. А ты любишь его?

Елена снова вгляделась в слегка размытые черты бледного, сурового лица, на котором так загадочно блестели зеленые глаза, и непрошеные слезы обожгли щеки.

– Не знаю. Я думала, что люблю. Петру – чудесный, замечательный. Мне хорошо и спокойно рядом с ним. Он заботится обо мне, и я готова делать то же самое для него. Мы были бы счастливы, ведя тихую и размеренную жизнь.

Его лицо на мгновение исказилось.

– Нет. – Влад покачал головой. – Это не то. Горит ли твое сердце, когда он касается тебя? На что ты готова пойти ради любви? Готова ли забыть весь мир, чтобы принадлежать Петру?

Елена растерянно слушала.

– Прошу, не спрашивай меня. – Она вырвала ладони из его рук и закрыла ими пылающее лицо. – Зачем ты пришел? Чтобы посеять сомнения?

– Если они есть, значит есть и причина? Кто уверен в своем выборе – тот не колеблется. А ты полна сомнений.

– О боже... – простонала она. – Ты просто убиваешь меня...

– Я вовсе не хочу этого. Хочу лишь, чтобы ты жила, видеть улыбку на твоем лице. Чувствовать твое присутствие, знать, что ты счастлива.

Елена всхлипнула, подавляя рыдания.

– Кто ты? – вымученно спросила она. – Мое спасение или моя погибель? До встречи с тобой у меня не было сомнений. Я дала согласие Петру, пребывая в твердой уверенности, что хочу принадлежать ему. Но потом появился ты. Мне стало казаться, что я знаю тебя, хотя мы никогда не встречались. Это все мое безумие. Оно заставляет верить в то, чего не существует.

– Ты вспомнишь. Или погибнем мы оба, – загадочно произнес Влад.

– О чем ты?

Он вздохнул, сомневаясь, что можно раскрыть Елене правду.

– Я подожду. Твоя память пробудилась. Ты обязательно все вспомнишь.

– Ты пугаешь меня...

– Прости, я вовсе не хочу снова испугать тебя...

Его шепот утих, Влад нежно обхватил ее лицо руками, удерживая. Пальцы скользили по ее мокрым от слез щекам. Очерчивали линию скул и подбородка, опускались на гладкую шею. От его касаний Елена вздрагивала, все больше наслаждаясь.

– Какие холодные руки... – прошептала она. – Ты то успокаиваешь, то снова тревожишь мой внутренний огонь. Но, – тут она растерянно рассмеялась, – тебя ведь не существует! Точнее, на самом деле сейчас ты далеко отсюда. Возможно, сидишь у камина в гостиной, читаешь книгу или засыпаешь в своей постели. Ты – плод моего больного воображения, моя неутоленная страсть, необъяснимое вожделение.

В глазах Влада мелькнуло страдание.

– А если бы ты знала, что я не плод твоей фантазии и все это происходит по-настоящему, позволила бы ты своим сомнениям взять верх или сокрушила бы их, чтобы сделать то, что хочешь? Как сейчас?

Мгновение Елена боролась с собой, не желая признавать очевидное.

– Это даже нечто большее, чем просто мое желание. Меня влечет к тебе, будто так и должно быть. Я не в силах остановиться. И мне кажется, что чем больше я пытаюсь запретить себе это, тем сильнее страдаю.

– Тогда позволь остаться. Но я хочу услышать от тебя ответ. Желаешь ли ты быть со мной?

Еще одно мгновение, которое должно было разделить ее жизнь на до и после. Даже если Влад – лишь видение, она не могла отказать. Слишком велико оказалось искушение.

На этот раз ответ Елены прозвучал тихо, но уверенно.

Влад тут же наклонился к ее губам, и Елена, не в силах сопротивляться, подалась ему навстречу. Огромный, непомерный груз свалился с ее души, когда она ответила согласием. Все сомнения померкли и отступили, когда Влад заключил ее в объятия. В голове билась странная, беспокойная мысль: как она вообще могла жить без его прикосновений?

Петру никогда не будил в Елене подобных эмоций. Он словно был ей милым, добрым другом, но этого оказалось слишком мало.

Влад подхватил ее легко, точно девушка ничего не весила, закружил, не отрываясь от ее губ, жадно целуя.

– Только не бойся меня, – сказал он тихо, когда по ее телу прошла слабая дрожь. – Я не причиню тебе вреда.

Она улыбнулась и нежно прильнула губами к его прохладной щеке.

– Я знаю.

Мускулы крепкого тела напряглись, когда Елена прильнула к нему. Влад долго скользил кончиками пальцев по ее талии и спине, забираясь под шелк ночной рубашки, заставляя девушку вздрагивать снова и снова от нежных прикосновений. Каждое касание заставляло сердце учащенно биться, она дышала прерывисто, облизывая пересохшие губы, тянулась к Владу, но он качал головой, останавливая.

Елена закрыла глаза, пытаясь восстановить сбившееся дыхание, но тут его губы прильнули к ее шее, язык нежно приник к разгоряченной коже, и тогда Елена не смогла сдержать глухой стон, вырвавшийся из груди.

Влад чуть отстранился, и ладони его медленно скользнули вглубь выреза шелковой рубашки, пальцы ухватились за ленты и потянули их в стороны, оголяя плечи. Глаза Елены казались огромными, такими черными, словно в них пробудилась бездна, но они тут же закрылись, стоило ему припасть к ее губам долгим трепетным поцелуем, которого она так ждала. Оторвавшись от припухшего рта, Влад принялся опускаться ниже, вновь лаская тонкую шею, где под кожей бился лихорадочный пульс.

Влад чуть прикусил ее, проверяя, насколько сильна его выдержка. Невзирая на внешнее спокойствие, внутри него бесновался голодный зверь, который требовал вкусить крови, напиться досыта. Но Влад заставил себя силой воли усмирить зверя, пообещав ему утолить свирепую жажду чуть позднее. Сейчас было неподходящее время, хотя он клял себя за малодушие и понимал, что это поставит его и Елену еще перед одним выбором.

Он потеряет ее так или иначе, если выбор будет сделан неверный, но сейчас рассуждать об этом было так трудно, когда любимая была в его руках, послушная и желанная.

Его пальцы ловко и почти незаметно сбросили едва державшуюся на обнаженных плечах рубашку, и та осела в ногах с еле слышным шорохом. Теперь, кроме глаз, губ и горячего тела Елены, ничто не волновало Влада.

Призрак хотел взять то, что всегда и так принадлежало ему.

Он ласкал гладкую кожу, то обводя пальцами контуры ее живота, бедер, то устремляясь вверх, изучая каждую часть тела, которого давно жаждал. Елена отвечала на смелые, стремительные прикосновения, обвивая руки вокруг его шеи и притягивая Влада ближе. В этом сладостном полубреду Елена как-то неосознанно отмечала, что почти не слышит дыхания Влада, только свое – сбивчивое и прерывистое, но не придавала этому особого значения. Сейчас важно было лишь одно: как внутри все откликалось на его присутствие. Она желала скорее сбросить с Влада одежду, чтобы чувствовать его полностью.

Словно прочтя ее мысли, Влад снова завладел ее губами, и Елена провалилась в бездонный омут, хватаясь за плечи любимого, сминая ткань его рубашки, а потом вдруг очнулась на постели, где они лежали, исступленно лаская друг друга. Его тело оставалось прохладным, и Елена с сожалением подумала о его недуге, хотя Влад был таким сильным и крепким, что ей бы никогда не пришло в голову, будто им владеет хоть какая-нибудь болезнь.

Но прижиматься к нему своим горячим телом показалось ей воплощением самой прекрасной и безумной фантазии. Елене даже было жаль, что это лишь плод ее воображения, и не хотелось, чтобы эта ночь закончилась. Немного забавно, что ее разум учел даже такую деталь – его болезнь, – но это делало фантазию такой реальной...

Влад целовал ее, сжимая в объятиях, и постоянно сдерживал себя, чтобы не навредить. Ее полное сладкой крови тело возбуждало в нем необузданный аппетит, но Елена не была как другие, поэтому он не мог просто напиться ее крови. Она была слишком дорога Владу, чтобы так поступить, хотя голодный зверь внутри озлобленно рычал, требуя подношения.

Елена, оглушенная смелыми ласками, которых никогда не знала, вся горела. Даже если бы Влад сейчас захотел прокусить ей горло, она бы позволила ему сделать это без колебаний. И эта доверчивость тоже останавливала его. Он снова жадно приник к ее шее, скользнул вниз, к груди, оставил влажный след на животе. Тело Елены затрепетало под ним, с ее губ сорвался громкий протяжный стон, и Влад тут же накрыл их своими, заслышав шаги в коридоре. Он так хотел ее, что не мог допустить, чтобы им помешали.

– Не бойся, – шепнул он и приподнялся над Еленой, между ее вздрагивающих бедер, а затем медленно опустился, неотрывно глядя в ее разгоряченное лицо. В тот миг, когда овладел ею, Влад увидел ее широко раскрывшиеся глаза, но предупредил рвущийся с губ крик, заглушив его поцелуем. Елена замерла на мгновение, но тут же обхватила его руками, прижимаясь крепче.

– Еще...

Ее яростный, голодный шепот удивил его, но Влад подчинился. Владеть ею, чувствовать в своих руках, наслаждаться ее страстью и пылкостью было самым чудесным, что могло случиться с ним за последнее время. Елена вся выгибалась под ним, желая приникнуть еще ближе, впивалась ногтями ему в плечи. Ее сердце билось прерывистыми толчками, кровь неслась буйной рекой... Как бы он хотел сейчас вкусить ее... Ощутить сладость на губах, радоваться каждому глотку... Но вместо этого лишь вновь заглушил глубокий стон Елены поцелуем, когда ее тело забилось под ним в чувственном экстазе. Владу хотелось, чтобы она запомнила эту ночь, чтобы думала только о нем, о страсти, что их связала.

Какое-то время Елена шумно дышала, пока он разглядывал ее залитую румянцем кожу, разметавшиеся по смятой подушке волосы, черные блестящие глаза.

– Я так долго ждал встречи с тобой, – прошептал он, чуть отстранившись.

Она улыбнулась, пытаясь унять сбившееся дыхание:

– Сколько?

Влад нежно коснулся губами ее подбородка.

– Словно несколько столетий прошло.

Она тихонько рассмеялась:

– Довольно долго. Хотя, когда ты это сказал, у меня возникло такое же ощущение. Как же мне хорошо с тобой. Неужели это всегда так?

Он улыбнулся Елене в ответ, аккуратно убирая пряди волос с ее лба, а она продолжила:

– Это чувство... Будто мы знакомы давно... Оно стало гораздо сильнее. То, что случилось... Я рада этому. Ты останешься до утра? Прошу, не уходи!

Влад прижал ее к себе, снова и снова целуя. О да. Он останется с любимой до утра, наслаждаясь ею и тем, что может обнимать ее, не выпуская из своих рук. Елена погрузилась в спокойный сон без сновидений – пожалуй, впервые за долгое время. Страх и ужас покинули ее: их вытеснила вспыхнувшая в сердце любовь. Влад наблюдал за тем, как она спит, любуясь ее безмятежным профилем, еще не зная, что последует дальше, но готовый идти до конца, чтобы разделить с Еленой свою вечную жизнь.

Если...

Если ее память не подведет и договор не будет нарушен.

Утром профессор Ковач нашел свою пациентку выспавшейся и счастливой. Она еще нежилась в постели, и солнечные лучи заливали комнату, прогоняя остатки сна.

– Вы пришли в себя, – обрадованно произнес он. – Как себя чувствуете?

Елена, вспомнив ночное происшествие, густо покраснела, не то от смущения, не то от наслаждения.

– Все просто замечательно, доктор, – поспешно сказала она. – А что случилось?

– Не помните? Вы впали в практически бессознательное состояние и пробыли в нем почти неделю.

– Вот как? – Она растерянно посмотрела на профессора.

– Но вы разговаривали во сне, и нам удалось даже кое-что выяснить.

Елена нахмурилась, пытаясь припомнить хоть что-нибудь, но вместо этого в памяти слышался лишь страстный шепот, а тело налилось сладостной истомой.

– Если не можете вспомнить, не волнуйтесь, – успокоил ее профессор. – Я дам вам прочесть копию записи нашей беседы. Близкие очень переживают за вас. Ваш жених совсем покой потерял.

Елена ощутила болезненный укол вины. Бедный, милый Петру... Он так любит ее! А что же она сама? Вступила ли на презренный путь обмана? Или ее видение не могло считаться предательством? Впрочем, если ее голова полна мыслей о другом мужчине, значит она и есть подлая изменница.

Это ужасно!

Когда профессор ушел, обещая зайти позже, Елена встала и подошла к зеркалу, чтобы привести себя в порядок. Хотя она пребывала в уверенности, что ночная сцена привиделась ей, тело все горело. Она смущенно заметила припухшие губы и легкие синяки на плечах и груди и осторожно коснулась их пальцами, отметив некоторую болезненность при надавливании.

Потом, подумав о чем-то, Елена снова подошла к постели и решительно отбросила покрывало. Увиденное заставило ее замереть на месте. На белых простынях отчетливо темнело небольшое красное пятно.

Петру при встрече осыпал ее руки поцелуями, радуясь тому, что невеста пришла в себя, хотя Елена теперь уже не знала, что и думать. Внутри нее разгорелась нешуточная борьба, полная тревог и сомнений. Разум боролся не только с новыми, захватившими ее чувствами, но и с тем, насколько то, что случилось, было настоящим. Но как мог человек из крови и плоти проникнуть в закрытую комнату, а затем исчезнуть?

Или он и не человек вовсе?

– Дорогая моя Елена, – сказал Петру. – Теперь я смогу покинуть тебя ненадолго. Мне нужно срочно вернуться в поместье. Надеюсь, ты простишь меня.

Она встревожилась.

– Что-то случилось?

Он решил пока ничего не рассказывать невесте о своих догадках и упомянул лишь о своих переживаниях.

– В поместье остались матушка и наши друзья, – уклончиво ответил Петру. – Сама понимаешь, там сейчас неспокойно. Но как только я все выясню, то немедленно вернусь. А пока тобой займется профессор, и, конечно, тетя София будет рядом.

Елена испытала некоторое облегчение от его слов, терзаясь чувством вины. Сейчас ей было совестно смотреть в добрые глаза жениха. Может, пока он будет в отъезде, что-нибудь еще удастся прояснить.

– Мой милый ангел, – сказал он на прощание. – Береги себя. Твои молитвы будут мне утешением.

Елена чуть не разрыдалась от его слов, но сдержалась, широко улыбнувшись, когда Петру отпустил ее руку и сел в дорожный экипаж. Она едва справилась с охватившим ее отчаянием и, только когда нашла уединенное место, дала волю слезам.

Она уже давно не ангел. И ей стало горестно, что Петру верил в ее невинность, в то время как Елена предавалась мечтам о другом мужчине, думая о его объятиях. Нет, добропорядочные девушки себя так не ведут. Елена плакала больше не от того, что могла низко пасть, а потому, что могла причинить Петру боль.

Она была готова принять всю эту боль на себя, чтобы из-за нее не пришлось никому переживать.

Но потом девушка заставила себя успокоиться, чтобы никто не догадался о ее душевном смятении. Тете Софии не стоит знать, что ее мучает.

Елена внимательно прочла копии заметок профессора, и ее снова охватило тревожное чувство. Профессор уверял, что она говорила с ним в полусне и их беседа оказалась очень занимательной. Она не помнила этой беседы, но отчего-то написанное отозвалось внутри, точно в глубине души она знала, что это правда.

Страх снова вонзал в нее свои когти, ведь Елена не понимала, что было выдумкой, а что – реальностью. Что из всего этого придумал ее измученный болезнью разум? Зачем он так играл с ней?

И хотя профессор снова уверял ее, что болезнь начала поддаваться лечению, Елена вовсе так не считала, полагая, что все стало гораздо хуже.

Глава 27. Ожившие кошмары

Солнце низко стояло над горизонтом, бросая золотые лучи на склоны гор и холмов. Когда Петру различил знакомые пейзажи, на сердце у него потеплело. Мелькнули деревни с их маленькими домами и высокими крышами. Прозвучал вдали тихий звон церковного колокола, и Петру прислушался к нему, пытаясь разобрать, была ли в нем затаенная печаль.

Впрочем, он не желал сейчас думать о плохом. Елене стало значительно лучше, и ему не терпелось поведать об этом матушке.

Экипаж взмыл на крутой холм, поросший деревьями, и Петру в нетерпении выглянул наружу, наблюдая, как лошади несутся вскачь, преодолевая подъем. Конечно, они устали, но вскоре они получат свой заслуженный отдых, как и он сам.

Экипаж замедлил ход ненадолго, остановившись у ворот, и в окне мелькнуло лицо привратника. Он всегда почтительно снимал шляпу перед хозяевами, давно служа им и оберегая их покой, но теперь Петру показалось, что во взгляде преданного старого слуги он заметил испуг и обреченность. Тем не менее он подал знак рукой и спросил, не заболел ли тот. Но привратник покачал головой, горестно вздохнув.

– Что произошло? – спросил Петру, и в груди у него будто образовался кусок льда. Возникло предчувствие чего-то недоброго.

– Ах, господин Петру... – начал было старик и осекся. – Лучше поторопитесь. Вас очень ждут.

Экипаж понесся по дороге, усыпанной опавшими листьями, под сводом могучих грозных буков.

Стены дома заливали закатные лучи. В оконных стеклах так и пламенело уходящее солнце. В этом цвете было слишком много тревожащего огненно-красного, отчего у Петру снова зашлось сердце.

Он страшно взволновался, что с матушкой что-то случилось, пока его не было рядом.

«Нет, не может быть!»

При входе Петру не обнаружил ни одного из слуг. Да что же стряслось, пока он отсутствовал?

Дом казался наполненным пустотой и обреченностью. Петру громко позвал по имени некоторых слуг и взбежал вверх по лестнице под пристальными и насмешливыми взглядами его предков с портретов в бронзовых тяжелых рамах.

– Матушка! Матушка!

Его голос эхом пронесся по коридорам и залам, теряясь в них. Где-то послышался приглушенный, чуть испуганный возглас. Петру поспешил на него, ускоряя шаг. Анфилада затемненных комнат превратилась в длинную, бесконечную вереницу, пока внезапно он не остановился в одной из них.

У стены стоял деревянный гроб, обложенный цветами. Их свежий, сладкий аромат ударил ему в нос. Значит, их принесли сюда не так давно.

У Петру тут же замерло сердце, а затем встрепенулось, больно стукнувшись о грудную клетку. Он слишком опешил, чтобы обратить внимание на фигуру в черном, замершую в противоположном углу на диване.

– Петру?

Шепот был вымученный, слабый, но преисполненный надежды. Петру услышал его и медленно повернул голову туда, где сидела женщина в черном платье. Сердце снова екнуло, на этот раз от облегчения и радости, и Петру кинулся к ней навстречу.

– Матушка, дорогая!

Он крепко обнял ее и прижал к себе, чувствуя легкий запах фиалковых духов.

– О, мой дорогой! – Милица обхватила сына руками. – Хвала небесам! С тобой все в порядке!

– Ну конечно! А что со мной могло произойти? – Он снова повернулся к темнеющему в углу гробу. – Отчего траур? Кто там?

Милица приложила платок к глазам, печально улыбаясь.

– Ты только держи себя в руках, мой милый. Адриана больше нет. Он скончался позавчера. Я отправила слугу в Тырговиште, чтобы сообщить родным. Боюсь, госпожа Лагоста этого не перенесет.

Петру посмотрел в ее бледное лицо с заплаканными глазами, ничего не понимая.

– Но... Как же так, матушка? Он ведь шел на поправку?

– Все стало гораздо хуже, как только вы уехали. В доме умерла еще одна служанка. От нас ушли еще четверо слуг. Но и это еще не все. Пропали Кристина и Влад – без всяких следов. Они будто растворились в воздухе.

Петру старался осмыслить услышанное.

Адриан, его лучший друг, с кем они вместе прошли огонь и воду, теперь лежит без признаков жизни? В этом проклятом деревянном гробу? Он отпустил руки матери, и осторожно ступая, приблизился к гробу.

Он приготовился увидеть пожелтевшее осунувшееся лицо с заострившимися чертами, но зрелище потрясло его. Адриан не выглядел мертвым. Лицо его не покинули краски жизни, разве что оно выглядело чуть бледнее обычного. Складывалось впечатление, что его друг жив и здоров, просто уснул ненадолго.

Петру, пораженный этим, даже склонился над ним, в отчаянии пытаясь услышать тихое дыхание.

– Матушка, как это понимать? Вызывали ли врача для констатации смерти?

– Безусловно. Вчера был и пристав из деревни. Он тоже осмотрел тело, сделал необходимые записи.

Петру все смотрел на мертвого, застывшего друга. Ему казалось, что все это какой-то дурной, ужасный сон, а может, его решили разыграть. И сейчас Адриан откроет глаза и весело рассмеется.

Глупая шутка. Жестокая. Но лучше бы это было именно так.

Не выдержав, Петру осторожно коснулся щеки покойника: она была холодной. Он тут же отдернул руку.

– Понимаю, ты потрясен. – Голос Милицы вернул его к действительности. – Мы сами в замешательстве. Все чаще стали происходить такие вещи, которым нет убедительного объяснения.

В голове Петру мелькнули сбивчивые мысли о многом, что мучило и тревожило его, чем он не мог пока поделиться с матушкой. Она и так слишком переживала.

– Прошу, расскажите мне, что здесь случилось, – сказал он твердым голосом, боясь, что если через силу не возьмет себя в руки, то его рассудку придет конец.

Они расположились в их любимой гостиной, выглядевшей одинокой и пустой, несмотря на все тот же уютный мебельный гарнитур густого зеленого цвета, который Петру видел сотни раз, жаркий огонь в мраморном камине и большие часы красного дерева с раскачивающимся маятником, звуки которого всегда успокаивали его. Но не сейчас.

В экипаже он мечтал о запеканке с гусиным паштетом, но теперь не смог проглотить ни кусочка. Аппетит бесследно пропал. Впрочем, Милица настояла, чтобы он выпил хотя бы горячего чаю с молоком. Петру не отказался: его тревожил странный озноб, пробегавший по телу. Впервые у него стали так часто и мелко трястись пальцы, и Петру неприятно удивился этому.

Раньше он ничего не боялся, а теперь ему стало страшно.

Слушая рассказ матери, он то хмурился, то покачивал головой, обдумывая ее слова.

Когда Петру увез Софию и Елену, первая ночь прошла спокойно. Как и следующий день. Даже на стройке рабочие усердно трудились, хотя Милица опасалась, что они снова начнут жаловаться на странные звуки поблизости или распускать слухи о зловещем монахе.

В тот день она вместе с архитектором Селяну наблюдала, как продвигается работа, и осталась довольна: стены уже были возведены, наводились стропила для крыши. Рабочие даже пребывали в веселом расположении духа. Архитектор посвятил Милицу в детали строительства, показал обновленные чертежи внутреннего устройства. Петру пожелал сделать яркие витражи, чтобы под солнцем окна с цветными стеклами превращали церковь в маленькое сияющее чудо.

– Я легла спать, как обычно, – припоминала Милица. – Горничную отпустила пораньше. Я спала спокойно, но рано утром меня разбудили встревоженные голоса. Девушку, работавшую на кухне, нашли окоченевшей. Но ее смерть не была обычной. Тело обнаружили в леднике: оно было обескровлено, на обоих запястьях – одинаковые рваные раны и синяки на руках. Я тут же послала за приставом. Он прибыл с деревенским врачом, чтобы осмотреть тело, затем они его забрали. Слуги шептались, что бедняжке не помогли даже нательный крестик и головка чеснока, которую та носила в кармане, что ее поймали стригои и вдоволь наигрались с нею. Ох, мне даже неприятно думать об этом, хотя сам знаешь, я тоже не верю в такие легенды, но так сказала моя горничная. Слухи распространяются быстро. На следующий день врач, который собирался провести вскрытие, обнаружил тело изуродованным. В грудь вогнали железный кол с такой силой, что другой конец торчал из спины. Видно, те, кто это делал, были страшно напуганы. Никто ничего не видел и не слышал. Хотя я уверена, что крестьяне просто покрывают друг друга. В этом убежден и пристав. Он страшно зол. Сказал, что скоро положит конец всему этому безобразию. Правда, пока, к несчастью, у него это не слишком получается. Кажется, ты помогал ему?

Петру хмуро кивнул, чувствуя, что начинает менять мнение касательно истинных причин происходящего.

– Но куда пропала Кристина? Она ведь всегда была на виду. О, матушка, это ужасно. Я боюсь за ее судьбу. Значит, госпожа Лагоста прибудет на днях, чтобы забрать тело бедного Адриана?

– Полагаю, что так, – вздохнула Милица. – Понятия не имею, куда могла пропасть его сестра. Она обычно никуда не ездила без сопровождения. Жандармерия уже этим занимается. Пристав в курсе. Но хотелось бы понять, что произошло.

Она замолчала.

– А вам не показалось странным, что она исчезла вместе с Владом? – осторожно осведомился Петру.

На ее лице отразилось удивление:

– О чем ты? Неужели ты хочешь сказать, что твой кузен имеет отношение к исчезновению Кристины? О, мой дорогой, твое предвзятое отношение к нему переходит все границы.

– Что, если он уговорил ее сбежать вместе? Она могла поддаться на его уговоры. Вы разве не заметили, с каким обожанием она смотрела на него?

– Как ты можешь такое думать? Влад слишком хорошо воспитан, чтобы красть девиц. Я поражена, Петру.

– Матушка, мы ведь совсем не знаем его, а ведь он жил под нашей крышей. Откуда нам знать, что он замышляет на самом деле? Разве он показался вам предсказуемым?

– Он показался мне достойным нашего доверия. Это самое главное. И он – сын твоего дяди! Родная кровь!

Петру понял, что мать не желает прислушиваться к его словам, потому не торопился рассказать ей о том, что разузнал. Сначала он дождется ответа из другого города, хотя у него почти не оставалось сомнений насчет того, что кузен – жалкий самозванец. Или, что еще хуже, преступник.

– Я умоляю вас проявить осторожность, – попросил он. – Можете пообещать мне это? Я попрошу господина Моэску прислать еще солдат. Так будет спокойнее. Расскажите, что произошло накануне смерти Адриана и перед тем, как исчезла его сестра.

– Все случилось внезапно. Ничто не предвещало беды. Казалось, что Адриан действительно идет на поправку. В этом уверяли и Кристина, и сам больной. Правда, его все еще раздражал солнечный свет, поэтому осматривать его приходилось в полумраке, но доктор не находил ничего особенного. Пожалуй, его смутила повязка на руке Адриана, но тот уверил, что поранился о декоративную часть ночника, в виде изогнутой розы с заостренными листьями, но рана уже заживает. Бодрый голос Адриана заставил поверить, что ему стало лучше.

Утром горничная заглянула к нему, чтобы принести кофе. Хотя последние несколько дней он часто не притрагивался к кофейнику, горничная забирала его, не задавая вопросов. Адриан лежал неподвижно, широко открыв глаза. На его лице играла легкая, счастливая улыбка, словно перед смертью он увидел что-то прекрасное. Горничная подняла крик, и тут уже всполошился весь дом. Я очень переживала за Кристину, опасаясь, как она воспримет смерть любимого брата, но она показалась мне на удивление спокойной. Мне стало ясно, что у нее сильное потрясение, ведь невозможно настолько легкомысленно отнестись к тому, что случилось. Я велела присматривать за Кристиной, чтобы, очнувшись, она не натворила глупостей. Я тут же послала за врачом и позднее отдала распоряжения гробовщику, вызванному из деревни. Он привез гроб – лучший, что имелся у него в распоряжении. В нем мать Адриана отвезет его домой.

Тут Милица, старавшаяся сохранять спокойствие, не выдержала и судорожно вздохнула, поднося к глазам скомканный платок. Петру тут же участливо коснулся ее руки. Она сжала его ладонь, помедлила немного и продолжила:

– Что меня удивило, так это то, как Кристина безучастно отнеслась к смерти Адриана. Я уже сказала, что приняла ее беззаботность и веселость за обычный шок. По ее словам, брат перед смертью увидел ангела, который пообещал унести его прочь и подарить ему крылья, а также необычайную силу и выносливость. Я не восприняла ее слова всерьез, понимая, что бедняжка испытала сильный удар, но меня ужасно это опечалило. Я даже опасалась за ее рассудок. Влад был очень сдержан, предложил помощь, и я поблагодарила его от души, понимая, что он говорил искренне.

При этих словах Петру не выдержал и скрипнул зубами:

– Все это время он был на виду?

Милица пожала плечами:

– Ты же знаешь, какой он затворник. Иногда мы могли не видеть Влада несколько дней подряд, но служанка говорила, что заправляет его смятую постель и забирает поднос с едой, к которой он часто не притрагивается.

– Хм. Матушка, а вам самой не казалось это странным? Вы когда-нибудь видели, чтобы он ел с удовольствием? Чтобы его тарелки оставались пустыми? Я вот сейчас не припоминаю ни одного такого случая.

– Он ведь говорил, что часто теряет аппетит из-за болезни. Его организм не в состоянии порой принять обычную пищу. А еще Влад упоминал, что в его распоряжении есть какие-то порошки и травы от итальянского врача, которые восполняют его силы при подобном симптоме. Он добавляет их в питье.

– Вот как? Никогда не слышал ничего подобного.

В его голосе прозвучало столько подозрительности, что Милица снова пожурила сына за предвзятость по отношению к кузену.

– Сейчас не время ссориться. Прошу тебя, давай отложим на потом все сомнения, – попросила она. – Нам лучше держаться вместе. Бог знает, что еще нам уготовано судьбой. Я молюсь, чтобы Кристина и Влад нашлись живыми и здоровыми.

Этой ночью Петру спалось плохо. Его не отпускали мысли о Елене, о том, что с ней происходит, о расследовании, которое зашло в тупик, о портрете, который нарисовал тот сумасшедший священник. Лицо на нем так напоминало кузена... Но как такое возможно? Или это очередное случайное совпадение?

От непрекращающихся мыслей кругом шла голова.

А теперь еще и совсем недалеко лежал холодный труп Адриана, который вскоре поглотит земля. Его друг, добрый приятель Адриан – и вдруг мертв? Не пал в битве, храбро сражаясь, не погиб за родной край или защищая близких. Нет, он – крепкий, здоровый мужчина – пал бесславно от странной болезни.

Как же так?

Петру не выдержал, резко поднялся с постели и подошел к большому окну, чтобы приоткрыть створки. Его мучила духота, хотелось глотнуть свежего ночного воздуха, который приносил из сада ветер вместе с ароматом травы.

Где-то далеко пронесся мелодичный звон. Пробил час ночи. Можно было еще попытаться выспаться, так как день, скорее всего, предстоял тяжелый. Вдохнув несколько раз полной грудью, Петру хотел отправиться обратно в постель, когда заметил, что по дорожке сада по направлению к дому спешат двое. Они явно опасались быть замеченными, потому что постоянно пригибались и оглядывались по сторонам. Петру подался вперед, присматриваясь к ним, но никого не узнал. В руках незнакомцы тащили мешки, прижимая их к себе.

– Что еще такое? – пробормотал он, когда люди в натянутых по самые глаза шляпах, завернутые в плотные плащи, устремились к черному входу, с той стороны, где располагались кухни, ледник и людская.

Сон окончательно оставил Петру. Он поспешно оделся, извлек пистолет из ящика стола и покинул спальню. Ему не понравилось, что кто-то явно замыслил что-то недоброе под крышей его собственного дома. Ну ничего. Он отобьет у них охоту проникать в чужие жилища. Гнев так и вскипел в нем.

Кругом стояла тишина. Обитатели дома давно погрузились в сновидения. Тем лучше. Петру и сам справится с этими жалкими воришками. Он поразился такой самонадеянности и наглости и собирался застать их врасплох, угрожая пистолетом. Если они окажут сопротивление – что же! Он защищает себя и близких.

Продолжая негодовать, Петру тем не менее осознавал, что следует проявить осторожность. Пока он не понимал, куда именно незнакомцы направлялись, но полагал, что, скорее всего, их целью были столовое серебро или деньги, которые хранились в сейфе кабинета. Поэтому сначала пошел туда, неслышно ступая. И нарочно не надел никакой обуви, чтобы шаги были бесшумными и мягкими.

Сперва Петру подождал какое-то время у кабинета, затем прислушался, и ему показалось, что странные звуки доносятся откуда-то из анфилады комнат. Ночью, почти в полной тишине, все звуки становились отчетливее, и Петру медленно крался вперед, прислушиваясь. Пистолет он держал наготове с взведенным курком.

Комнаты тонули в зыбком полумраке, но Петру уже привык к нему и довольно ясно различал то, что находилось перед ним. Где-то впереди он расслышал приглушенные голоса: говорили шепотом, но судя, по интонации, преступники нервничали. Петру усмехнулся: ну еще бы! Спорят, что лучше украсть и как скорее унести ноги!

Вскоре забрезжил слабый отсвет огня, бросавший трепещущие блики на стены. Петру снова поразился дерзости: казалось, негодяи и не пытались спрятаться. Тут он понял, в какой именно из комнат они находятся, и гнев забурлил в нем с новой силой. Он тихо подкрался к распахнутой двери и смог расслышать отдельные фразы.

Теперь уже трое незнакомцев стояли у гроба Адриана, разглядывая его. Петру даже немного испугался той ярости, которая накрыла его с головой. Он готов был пристрелить их, как бешеных собак. Обокрасть покойника! Как такое могло прийти в голову? Как они посмели?

– Ни с места! – прозвучал его холодный, свирепый голос, и Петру направил пистолет на замерших преступников. Один из них отчаянно взвизгнул, и Петру с удивлением понял, что это женщина. Остальные двое стояли смирно, не сводя с него глаз. – Кто вы такие? По какому праву вы проникли в мой дом? И что вам нужно от несчастного мертвеца? Неужели в вас нет ни капли уважения к покойным?

Двое, поколебавшись, приоткрыли лица, и Петру изумился еще больше. Он узнал в них двух рабочих, живших в пристройке, пока возводилась церковь. Вздрагивая, женщина тоже откинула шляпу. Это оказалась служанка Санда, которая давно жила в доме. И теперь она испуганно смотрела на хозяина и на направленный в их сторону пистолет. Видно, она и впустила своих подельников.

– Как это понимать? – спросил он резко. – Но советую не лгать мне. Я могу пристрелить вас, и никто не попрекнет меня за это.

– Господин Петру, постойте. – Один из рабочих – кажется, его звали Илие – выступил чуть вперед, подняв руки. – Вы имеете на это полное право. Да только мы не замыслили ничего дурного. Лишь хотели помочь.

– О чем ты говоришь? Кому вы хотели помочь?

– Господин Петру, вы всегда были к нам добры и щедры. У нас к вам нет никаких жалоб по этому поводу. Но есть кое-что, в чем вы не правы.

– Вот как? – изумился Петру, не опуская пистолет. – Будьте любезны, просветите меня.

– Вам известно, что в наши края пришла беда. Люди умирают при загадочных обстоятельствах, и большинство из них – молодые и здоровые. Так не должно быть. Власти не помогают нам, они лишь мешают. Мы-то знаем, в чем причина.

Петру, который уже догадался, к чему они клонят, сказал:

– Видно, ваши суеверия окончательно свели вас с ума, раз уж вы не побоялись проникнуть в дом тайно и под покровом ночи. Судя по всему, вы собирались что-то сделать с телом покойника, я правильно вас понимаю?

Петру и сам уже находился во власти сомнений, но не мог пока руководствоваться ими. Всю жизнь он отрицал существование сверхъестественного, и теперь ему приходилось бороться с собственными убеждениями.

Соучастники переглянулись, а Санда в отчаянии сложила руки и произнесла:

– Господин Синешти, пожалуйста, поверьте нам. Вы ведь знаете меня давно. Я честно и преданно служила вам и вашей матери. Неужели вы не можете допустить хотя бы мысли о том, что мы правы? Ваш друг уже мертв, а мы – живы. И мы хотим жить! Но как люди, а не как нечисть, которая бродит ночью неприкаянной. Поймите, ваш друг не заслужит Царствия Небесного, если мы не сделаем то, что должны. Он восстанет, чтобы множить страдания и сеять смерть.

– Значит, если я верно понял, вы явились сюда, чтобы осквернить тело? – холодно спросил Петру.

– Это необходимо, господин Петру, – упрямо твердил Илие. – Ради вашего же блага! Позвольте нам сделать это.

– Но с чего вы взяли, что это необходимо? Деревенский врач подтвердил, что Адриан скончался от болезни, от которой прежде страдала его сестра. Она поправилась, и потому мы даже не заподозрили, что для Адриана это может оказаться так опасно.

– Вы многого не знаете, господин Петру, – всхлипнула служанка. – А мы-то живем в доме и все примечаем, да и то, что в деревне происходит, – не простая случайность. Господин Адриан последние дни вел себя странно: ничего не ел, боялся солнечного света, приказал убрать из комнаты чеснок. Он стал таким сердитым и озлобленным, вы уж простите, а прежде всегда был добр и любезен даже к нам, простым слугам. Я сама видела у него на руке раны, когда хозяйка велела обмыть тело. И это вовсе не обычный порез, как он уверял. Мы подозреваем, что и сестра вашего друга пропала не просто так.

Петру вздохнул, покачал головой:

– Безумие какое-то. И зачем я это все слушаю?

– А вы прислушайтесь, – чуть резковато сказал рабочий, нахмурившись. – Мы честные люди. Не грабить вас пришли, как вы могли подумать. И сами рискуем.

Петру мрачно взглянул на них:

– Отойдите от гроба. Немедленно.

– Но господин...

– Тихо! Делайте, как я велю.

Двое рабочих переглянулись, нехотя отступив. На их угрюмых лицах застыло выражение решимости, которую, впрочем, несколько сдерживал нацеленный на них пистолет. Петру поспешно приблизился к гробу, скрывавшемуся в темноте, чтобы взглянуть на тело друга. Он опасался, что эти наглецы могли успеть сделать что-нибудь с ним.

– Дайте мне факел, – потребовал он у служанки и, подняв его выше, осветил угол, где стоял гроб.

В этот же миг все в нем обмерло. Он напряг зрение и даже просунул руку внутрь гроба, чтобы убедиться в том, что увидел.

Гроб оказался пуст! Что за наваждение?

– Какого черта? – вскрикнул Петру, поворачиваясь и вглядываясь в хмурые лица. – Куда вы спрятали тело?

Илие покачал головой и вздохнул с отчаянием:

– Мы ничего не успели сделать. Тело только что было здесь. Но вы помешали нам. Мертвец голоден. И он начнет убивать.

– А ну не двигайтесь! – Петру снова направил на него оружие. – Чтоб ни шагу!

– Мы теряем время, господин Петру... – примирительно сказала Санда.

– Ни слова! – отрезал он, подошел к стене и дернул за сонетку, чтобы разбудить слуг. Они еще вздумали подшутить над ним! Чтобы мертвец сам встал? Такое возможно, только если Адриан был жив, когда врач вынес вердикт о том, что тот скончался. Это просто врачебная ошибка! Не зря тело Адриана так хорошо выглядело накануне и совсем не походило на холодный труп. Видно, все дело в этом.

На трезвон прибежали несколько слуг. Одевшись впопыхах, они были сонные и не понимали, что стряслось. Хозяева крайне редко беспокоили их ночью, и это означало, что, скорее всего, произошло что-то ужасное.

– Обыскать все вокруг! – велел Петру, и слуги вытаращили на него глаза, когда он объявил, что господин Адриан мог впасть в летаргический сон и теперь, возможно, находится в опасности, поскольку плохо понимает, где находится. Видно, очнувшись, он испытал сильный шок. Петру слышал, что после пробуждения от летаргического сна человек может дурно себя чувствовать и испытывать головокружение. Кто знает, может, странная болезнь вызывает помутнение сознания и замедление сердцебиения, и тогда... Черт знает что... Мысли в голове путались. Но Петру упрямо цеплялся за любое рациональное объяснение.

Он не мог, не желал поверить, что покойники могут восстать.

Троих незадачливых злоумышленников он запер в кладовке под дулом пистолета, приказав для их же блага не пытаться сбежать, велел позвать солдат, чтобы один охранял кладовку, а четверо остальных обыскали дом и сад вместе со слугами. Он наказал всем вести себя тихо. Особенно ему не хотелось тревожить матушку, на долю которой выпало столько испытаний.

«Бедный Адриан, – думал он с волнением. – Только бы найти его целым и невредимым!»

Его немного смущало, что Адриан сумел так неслышно ускользнуть. Впрочем, он мог сделать это как раз до того, как гроб потревожили. А эти трое стояли и раздумывали, куда он мог подеваться, а самому Петру сказали, что тело исчезло.

Он снова ощутил негодование.

Он тихо обыскивал комнаты и залы, одну за другой, внимательно осматривая их, но следов Адриана нигде замечено не было. Петру переживал, что бедный Адриан мог выйти на террасу и упасть вниз. И хотя под террасой тянулись самшитовые заросли, которые могли смягчить падение, ему хотелось быть уверенным, что друга там нет. Чтобы проверить свои догадки, он поспешил туда.

Террасу слабо освещали блеклые фонари. В саду виднелись вспышки от факелов, с которыми слуги и солдаты обыскивали сад. Пахло травяной свежестью и отцветающим жасмином, и этот аромат напомнил о Елене, которая любила ставить веточки жасмина в своей комнате или прикалывать их к платью.

Милая, дорогая Елена! Петру представил ее спящей, такой беззащитной, и у него защемило сердце. Как только он разберется с домашними неурядицами и удостоверится, что может оставить матушку, хотя бы ненадолго, то вернется в лечебницу. Петру ожидал, что профессор порадует его новостью, что невесте стало значительно лучше, как это было в день его отъезда.

Петру позвал друга по имени и обошел всю террасу, осматривая темные уголки. Заглянул за скамейки, еще мокрые от дождя, и большие вазоны с цветами, выглянул за парапет, снова и снова окликая Адриана.

– Где же ты, дружище? – пробормотал он и уже развернулся, чтобы покинуть террасу и выйти в сад, когда перед ним выросла знакомая фигура.

Вначале он оторопел и замер. Адриан непринужденно улыбался, точно ничего не случилось. Он был в том же костюме, в котором его положили в гроб, с искусственным цветком в петличке. Волосы были приглажены и расчесаны, будто он только привел себя в порядок в ожидании важной встречи.

Петру издал радостный крик, делая шаг вперед, чтобы обнять друга. Хотя его несколько смутил странный запах, которым повеяло на него: сладковато-приторный, душный, с едва уловимыми нотками тлена. Это остановило Петру, и он замер в нерешительности. И еще его ужасно смущала широкая, неестественная улыбка, словно приклеенная к бледному лицу.

– Ты не рад меня видеть? – ласково произнес Адриан. – Вот уж не ожидал.

– Ну что ты! – воскликнул Петру. – Я просто поражен. О, какой ужас... Твоя матушка приедет на днях! Ей сообщили, что ты мертв. Но теперь у нас будет новый повод для радости!

– Мы не были особенно близки с матерью, – неожиданно и как-то задумчиво протянул Адриан. – Не думаю, что она уж слишком огорчена. Но спасибо тебе за хлопоты. Я всегда знал, что на тебя можно рассчитывать.

– Боже, Адриан! Я тебя не узнаю. – Петру попытался сказать это как можно веселее. – И ты никогда не говорил о твоих отношениях с матерью. Я и не знал...

– Это не заслуживало внимания, – небрежно отмахнулся Адриан, улыбаясь еще шире. – Поговорим об этом позже.

– Послушай, это еще не все... – Петру аккуратно подбирал слова. – Кристина исчезла. Мы не можем найти ее.

– Вот как? Странно...

Казалось, Адриан совсем этому не удивлен, но Петру предпринял еще попытку, оправдывая столь странное поведение шоком.

– Как ты себя чувствуешь?

Тот сделал едва заметное движение плечами. Внешне это был тот самый Адриан, но что-то в нем настораживало, хотя Петру все еще упрямо уверял сам себя, что это, скорее всего, последствия тяжелой летаргии.

– Твои слуги хотели отрезать мне голову. – Он продолжал улыбаться. – Меня это несколько опечалило. Поэтому я решил воспользоваться случаем и ускользнуть, пока они крались по коридорам, точно воры. Тебе следует быть внимательнее при найме слуг.

Он вновь рассмеялся – сухо и натянуто, – и от этого смеха у Петру пошел мороз по коже.

«Черт знает что такое, – мелькнула мысль. – Тут что-то не так...»

– Ты же знаешь, что слуги полны суеверий. Но я рад, что ты жив и что я подоспел вовремя. Давай я провожу тебя в твою комнату, ты выспишься, а утром я позову врача, чтобы он осмотрел тебя. Творится что-то ненормальное.

– Не то слово! Слуги совсем распоясались! – Адриан прищелкнул языком. – Но, знаешь, я уже выспался. И теперь мне бы хотелось одного.

– Чего же? Говори, я сделаю все, что в моих силах.

– Уверен, что так. Я так долго спал, что жутко проголодался.

Адриан ухмыльнулся и облизнул губы, которые почти сливались с его лицом, такими бледными они были.

– О, безусловно. Я велю принести поесть прямо сейчас! Слуги не спят. Идем, я провожу тебя.

Глаза на мертвенно-белом лице вспыхнули ярким, диким огнем. Петру даже оглянулся, не понимая, откуда шел источник света, который должен был отразиться в глазах друга. Но никакого источника света он не различил. Позади темнели стены дома и длинная терраса.

– Можно никуда и не ходить. – Голос Адриана прозвучал тихо и ласково, но от его интонации Петру ощутил, как волосы на затылке зашевелились. Адриан медленно придвинулся к нему, его движения были ленивыми и грациозными, как у хищника на охоте.

– Знаешь, Петру, ты был мне прекрасным другом. Я беспримерно уважал тебя за силу духа, стойкость и благородство, и мне хочется отплатить тебе за годы нашей истинной дружбы.

Петру, который совсем растерялся от странного поведения Адриана, напряженно слушал его, наблюдая, как тот размеренно приближается. С каждым шагом тревожащий обоняние сладковато-тлетворный дух окутывал его все сильнее.

– О чем ты? – У Петру вырвался нервный смешок. – Я был твоим другом и остаюсь.

– Боюсь, если ты не примешь мою благодарность, мы не сможем остаться друзьями, – с сожалением произнес Адриан, и губы его приподнялись, издав неприятное причмокивание. – Для тебя же будет лучше поверить мне.

Не успел Петру ничего ответить, как лицо Адриана изменилось: рот широко разверзся в устрашающей гримасе, обнажая длинные клыки, острыми иглами блеснувшие сверху и снизу за бескровными губами. Глаза застыли и остекленели, подернулись белой пленкой, вылезая из орбит. Это были глаза не человека, а озлобленного, безумного демона из преисподней. И этот демон выглядел очень и очень голодным.

Он кинулся вперед столь стремительно, что Петру мгновенно оказался на холодных каменных плитах террасы, придавленный к ним со страшной силой. Зубы щелкнули над ним, разинутый рот обдавал смрадом гниющей плоти. Этот омерзительный запах привел Петру в чувство, хотя разум еще отказывался принимать происходящее.

– Не сопротивляйся, – прошипело чудовище. – Ты даже не можешь вообразить, каково это – испытывать непреодолимую жажду. Но ее всегда можно легко утолить. Вокруг так много живой и сладкой плоти!

Адриан нацеливался на шею жертвы, где под кожей бился сумасшедший пульс и неслась горячая кровь, ставшая еще более приятной на вкус оттого, что жертва была напугана и сопротивлялась. Петру пытался оттолкнуть его, удерживая за плечи, но с ужасом обнаружил, что Адриан, несмотря на перенесенную болезнь и летаргию, обладал невероятной мощью.

Хотя какая, к черту, летаргия? Едва ли она превращает людей в монстров, наделяет их ужасающей силой и ловкостью, не говоря уже об огромных омерзительных клыках, в чьем предназначении можно было не сомневаться.

Петру и не сомневался. Резкое осознание правды, которую он не хотел принимать прежде, оглушило его, но заставило поверить в очевидное. Значит, несчастные перепуганные слуги и крестьяне, которых он считал темными и суеверными, оказались правы. Петру отдал бы многое за то, чтобы это был лишь дурной сон, но, кажется, это все-таки была страшная и суровая действительность. Многое тут же встало на свои места, но сейчас самым важным было удержать щелкающие прямо над лицом челюсти с острыми зубами, жаждущими впиться в него, чтобы высосать кровь.

Из груди Адриана рвалось животное, дикое рычание. Он усилил нажим, и Петру застонал от боли, которую причиняла поврежденная рука. Там, внутри, что-то щелкнуло и сместилось, отчего ладонь и кисть свела судорога, а мышцы скрутила острая, жгучая боль. Изнемогая от жуткого напряжения, Петру закричал, понимая, что сейчас произойдет непоправимое. Клыки царапнули кожу, и Петру уже ожидал новой боли, которая была не так страшна, как последствия, если стригою удастся вцепиться в него.

Совсем рядом раздался топот ног, послышались надсадные вопли, террасу осветили вспыхнувшие огни, и в следующий миг лицо Адриана исказилось еще более жуткой гримасой, а его голова резко дернулась в сторону. Петру различил, как в шею бывшего друга с хрустом вошла изогнутая сабля, тускло блеснув. Из горла Адриана хлынула густая, вязкая кровь, заливая Петру. Инстинктивно он задержал дыхание, встряхивая головой, чтоб хотя бы часть зловонной жижи стекла с лица и шеи, и в то же время слышал, как кто-то кричит:

– Не глотайте его кровь, господин Петру! Ни в коем случае!

Адриан упал набок, придерживая наполовину перерубленную шею, из которой хлестала багровая кровь, еще не успевшая застыть в нем, и злобно взвыл, протягивая вперед удлинившиеся пальцы с когтями. Собравшись с силами, раненый стригой поднялся на ноги, шатаясь.

– Добей его! Убежит! – послышался крик одного из слуг, и побледневший солдат снова взмахнул саблей. Раздался свист рассекаемого воздуха, во все стороны полетели тягучие темные капли, и в следующее мгновение гладко причесанная голова с оскалившимся ртом взлетела вверх и шлепнулась на террасу, откатившись чуть поодаль.

Обезглавленное тело забилось в конвульсиях, скрюченные руки взметнулись, точно желая найти отлетевшую голову, но тут же ноги стригоя подкосились, и он рухнул вниз.

Зловоние стояло невыносимое, и Петру чуть не вывернуло наизнанку, он еле справился с собой.

– Что, дурно вам, господин Петру? – заботливо спросил слуга, наклоняясь над ним. – Ну ничего. Так бывает в первый раз. Потом уже потихоньку привыкаешь. Мой брат в деревне так говорил.

Петру перевел ошарашенный взгляд на него, поспешно вытирая лицо, затем на тяжело дышавшего солдата. Его сабля еще не была вложена в ножны – он держал ее, отстранив от себя, и по ней медленно стекала густая кровь.

Петру сидел в гостиной на кушетке, мрачно уставившись в окно, где уже занималась заря. В графине почти не оставалось коньяка, когда к Петру подошла Санда. Он велел выпустить ее, как и тех двоих, из кладовой, не назначив никакого наказания.

– Господин Петру, – робко произнесла она, теребя складки платья. – Что прикажете делать? Скоро проснется ваша матушка. Мы отмыли пол на террасе и привели тело господина Адриана в порядок. Мы пришили ему голову. На шею можно наложить бинты и сверху прикрыть воротником с оборками. Однако это могут заметить.

«Как и грудь, пробитую колом», – удивительно хладнокровно подумал Петру, поражаясь собственному спокойствию.

Пальцы снова противно задрожали, едва Петру припомнил, как голова его друга катилась по плитам, подпрыгивая. Он залпом допил оставшийся коньяк и сказал:

– Подумаем. Отправьте кого-нибудь в деревню с этим письмом. – Он протянул служанке запечатанный конверт. – Это для господина Моэску. Думаю, когда он его прочтет, то пожелает немедленно приехать.

Санда взяла письмо, присев в поклоне, и поспешила прочь с довольной улыбкой. Хозяин наконец поверил в то, что всегда отрицал. Выглядел он ужасно: на шее и щеках еще виднелись следы кровавых разводов, которые он плохо смыл, а под глазами залегли глубокие тени. Да и лицо хранило печать необычайно сильного потрясения. Оно и понятно: не каждый день приходится наблюдать, как лучший друг превращается в жуткую нечисть, а затем под ноги падает обезглавленное тело, которое еще и нужно передать для захоронения в наилучшем виде.

Посидев какое-то время неподвижно, Петру направился в свою комнату. Мысли как бешеные толкались в голове. Многое ему стало ясно, хотя и приносило страдания.

Петру боялся окончательно поверить, что портрет сумасшедшего священника с изображением Князя Жизни не просто напоминает Влада III, а тот – его собственного кузена. Неужели все они – один и тот же человек? Петру еще допускал слабую вероятность, что всему виной наследственность и шутка природы, сделавшие его кузена почти неотличимо похожим на давным-давно почившего валашского воеводу, разве что значительно помолодевшим и похорошевшим. Но тогда Влад не мог быть его кузеном по линии Данешти... Черт возьми, да и как можно было здраво воспринять подозрение, что пропавшее из гроба тело уже не было мертвым? Более того – оно сумело ускользнуть из закрытого гроба, на что способен далеко не каждый фокусник, если только он не заключил сделку с нечистой силой...

Так можно было додуматься до чего угодно. Даже до самого сумасбродного и невероятного.

Петру немного успокоился, сорвал с себя всю одежду и облился водой, с остервенением вымыв лицо. Одежду он бросил в кучу у двери, чтобы потом приказать сжечь ее: она была все равно испорчена, наполовину пропитавшись кровью Адриана.

Петру вытерся, переоделся, игнорируя свой потерянный и чуть обезумевший взгляд в зеркале, и позвонил в сонетку, чтобы ему принесли крепкий кофе.

Когда он поздоровается с матушкой, ему нужно постараться выглядеть как можно лучше. Ей ни к чему лишние волнения. Глядя на грозовое небо, Петру надеялся, что вот-вот хлынет проливной дождь и оставшиеся следы на террасе окончательно смоет водой.

Вот бы и все дурные воспоминания можно было так легко стереть из памяти.

Глава 28. Откровение для господина Моэску

– Вы с ума сошли? – На растерянном лице Моэску отразилась целая гамма чувств. – Господин Синешти, уж от вас-то я такого не ожидал. Неужто вы и в самом деле хотите уверить меня в этом? Я понимаю, что вы чрезвычайно расстроены. Но это все равно чересчур!

Он возмущался, боясь, что Петру начнет убеждать его в своей правоте, как это бывает с безумцами. Однако лицо Петру выражало полное спокойствие.

– Понимаю, какое впечатление могли произвести на вас мои слова, и, признаться, недавно я был на вашей стороне. Более того, я всю жизнь придерживался мнения, что глупые суеверия, окружающие нас, – не более чем сказки и выдумки. И поверьте, я был бы последним человеком на свете, который бы захотел убедить кого-либо в обратном. Но произошло нечто, заставившее меня изменить своим собственным убеждениям. Хотя я вовсе не тот человек, который делает это с легкостью.

Пристав вздохнул и опустился в кресло, на которое ему любезно указал хозяин.

– Простите, господин Петру, мою вспыльчивость, но я настолько поражен, что совершенно растерялся.

– А вы вспомните те многочисленные облавы, которые вы устраивали, охотясь за бедными крестьянами, желавшими исполнить свой долг перед усопшими. Они верили, что нельзя допустить распространения жуткой заразы, которая всегда была у нас перед самым носом. Мы думали, что дело, скажем, в неизлечимой болезни, в злом умысле некоторых лиц или в массовом помешательстве, но оказалось все гораздо хуже: есть вещи, которым трудно найти объяснение, но они существуют. Неужели в вашу голову ни разу не закрались подозрения, что это возможно?

Пристав сложил руки перед собой и сделал отрицательный жест, полный негодования:

– Я и сейчас склоняюсь к мысли, что это какой-то заговор.

– Безусловно, это и есть заговор, но только не тот, о котором вы думаете. Я бы назвал это злонамеренностью. Это нечто гораздо более страшное, ведь если заговоры строят люди, их можно обнаружить и обезвредить. Но если вмешиваются силы, обладающие гораздо большей мощью и властью...

– Господин Петру, если бы я знал, для чего приеду сюда... я бы не стал тратить на это время, вы уж простите.

Петру, кивая, впрочем, не поддавался и продолжал пытаться подвести собеседника к нужной мысли:

– Скажите, вы отрицаете существование Бога?

Моэску округлил глаза, не зная, как ему реагировать на вопрос:

– Я опять вас не понимаю. Это вопрос, на который я имею право не отвечать. Это мое личное дело и убеждение.

– Что ж, вы правы. Тогда отвечу за вас. Если вы все-таки верите в Бога, но по каким-то причинам боитесь в этом признаться, опасаясь, что я пожелаю использовать эти сведения против вас, то не переживайте. Хотя в этом нет ничего дурного или предосудительного. Наши славные правители всегда поддерживали церковь, осознавали ее важность и влияние. Но я сейчас о другом. Если вы все-таки верите в Бога, значит, считаете возможным и существование дьявола. Неужели вы не можете допустить мысль, что есть огромное, могущественное зло, желающее овладеть как можно большим количеством несчастных душ, пусть даже и таким ужасным способом? Ведь злу все равно, как пополнять свои адские чертоги.

Пристав устремил на него пристальный взгляд и долго молчал, перед тем как ответить.

– Боюсь, – сказал он, растягивая слова, – что потеря близких, а также нездоровье вашей невесты слишком тяжело сказались на вас. Надеюсь, что хотя бы ваша матушка находится в добром здравии.

– Благодарю вас, надеюсь, что так, – ответил Петру и прищурился. – Вы ведь помните тот случай, когда мы сопровождали вас на деревенское кладбище? Помните оторванную кисть того существа?

Пристав пожал плечами:

– Безусловно. Она была отправлена в столицу, чтобы наши эксперты разобрались. Как раз сегодня жду отчет от них. Но, как я уже говорил, я уверен, что что всему виной некая преступная организация, занимающаяся медицинскими опытами над несчастными людьми и превращающая их в кровожадных монстров. Но все это делают люди, а не какие-то потусторонние существа. И эта версия из всех кажется мне наиболее убедительной, хотя я не могу признать, что все происходящее – в порядке вещей. И уж конечно, я не допускаю существования ни стригоев, ни вырколаков, или как вы там еще их называете... Мертвые не могут восставать сами по себе или по воле сверхъестественных сил! Вижу, у вас множество книг на полках. Боюсь, порой, начитавшись книг, можно нафантазировать себе что угодно. И если уж говорить о сверхъестественном, то «Франкенштейн» Мэри Шелли мне ближе, чем «Вампир» Полидори! Там хотя бы есть намек на вмешательство науки и силу прогресса.

Петру хмыкнул, постукивая пальцами по поверхности стола:

– А знаете, я был уверен, что вы не поверите мне, поэтому так спокоен. Более того, я понимаю ваши сомнения. Думаете, мне не близки мысли о силе и важности прогресса? О важности повсеместного внедрения электричества? О том, что стране нужны железные дороги и паровые машины? Я тоже не верил в существование потустороннего, пока не увидел его собственными глазами. И там не было никакой науки или признаков научных экспериментов. Это было чистое зло. Мертвая плоть восстала, чтобы пожирать других во тьме, пользуясь своим могуществом.

– Знаете, что я думаю? – Судя по тону Моэску, его терпению пришел конец. – Господин Адриан, может, и покинул свой гроб, и я допускаю, что он напал на вас, желая убить, так как был совершенно растерян и напуган. А вы, вместо того чтобы успокоить беднягу, впавшего в летаргический сон, добили его.

Хозяин дома с возмущением уставился на него:

– Полагаете, я способен на бессердечное убийство моего лучшего друга? И не убедился в том, что ему нельзя помочь? Я ведь вам уже рассказал, что также заподозрил воздействие летаргического сна, но мое мнение изменилось, после того как Адриан пожелал вцепиться мне в глотку и выпить мою кровь.

– Ну как вы могли быть в этом уверены, если этого не случилось? Я не вижу на вашей шее никаких серьезных отметин или ран, – не сдавался пристав.

– Этого не случилось, потому что подоспели мои слуги и один из ваших солдат, слава богу, – парировал Петру. – И если бы вам довелось присутствовать в тот момент, у вас бы не осталось ни капли сомнений. На моих глазах у Адриана выросли огромные заостренные волчьи клыки, а лицо обрело маску зверя!

– В темноте вам могло это попросту померещиться, – развел руками Моэску, и Петру устало выдохнул.

– Это был вампир! Стригой! Порождение ада, если хотите! И, клянусь, я бы не хотел в это верить, но так уж случилось!

Пристав откинулся в кресле, на лице его отразилось страдание.

– Господин Петру, – простонал он, – меньше всего мне хочется арестовать вас и ваших слуг, но я давал клятву и не могу принимать ваши слова всерьез. Что я напишу в отчете? Что Адриан обернулся чудовищем? После этого меня самого отправят в психиатрическую лечебницу.

– А вы этого опасаетесь?

– Нет. Я опасаюсь лишиться доверия, которое мне оказали, направив сюда. При этом мне очень хотелось бы поверить и вам. Я даже допустил бы вариант некой болезни, которая вызывает летаргический сон у такого количества людей или способна изменить облик человека, сказаться на душевном состоянии и заставить вожделеть крови. В это мне поверить проще, чем в то, что мертвецы могут ходить сами по себе.

Петру также начал терять терпение и всячески убеждал себя, что ему нельзя ссориться с важным чиновником, который может быть полезен в данном деле.

– Вас не смущает, что два человека исчезли из поместья? Мой кузен и сестра покойного? – Петру осмотрительно подбирал слова, не будучи готовым поделиться своей версией событий, понимая, что пристав точно примет его за сумасшедшего.

– Жандармерия занимается этим, – ответил Моэску. Впрочем, недостаточно уверенно. – Не сомневаюсь, что вскоре удастся их отыскать.

– Между прочим, когда мы пытались справиться с Адрианом, как я уже говорил, при этом присутствовал ваш подчиненный по имени Марку. Допросите его.

Спустя несколько минут Марку постучал в дверь кабинета и открыл ее, спрашивая дозволения войти. Пристав вперил в него пристальный, суровый взгляд и спросил:

– Известно ли вам, что бывает за лжесвидетельство? Напоминаю, что вы давали присягу. Вы должны говорить только правду. Итак, ответьте: что вы видели в ту ночь, когда погиб господин Адриан? Точнее, что случилось в ночь осквернения его тела? Где оно находилось сначала?

Солдат вытянулся по стойке смирно:

– Тело господина Адриана лежало в гробу в одной из комнат поместья, господин Моэску.

– Хорошо. Почему оно оказалось на террасе и как это произошло?

Тут солдат встревоженно переглянулся с Петру, но тот незаметно кивнул ему, и Марку продолжил:

– Дело в том, что господин Адриан сам поднялся из гроба. Поэтому нам пришлось ловить его.

– Когда вы поняли, что гроб пуст, вам пришло в голову, что там был живой человек?

– Никак нет, господин становой пристав.

– И почему вы так решили? Если он встал и ходил, то как он мог не быть живым?

Марку откашлялся:

– В каком-то смысле господин Адриан был живым, но душа покинула его. Ожило только тело.

– Как же это возможно? О чем вы? Или так вы описываете человека, очнувшегося от летаргического сна?

Желваки пристава так и заходили ходуном. Он едва сдерживал себя. Солдат, конечно, это заметил.

– Никак нет. Простите, господин Моэску. Но вы велели говорить правду. Господин Адриан не впадал в летаргический сон.

– А вы что, врач, Марку? Откуда вам знать? – Голос грозным эхом прокатился по кабинету, но солдат собрался с духом.

– Не нужно быть врачом, чтобы понять, что перед тобой – не человек.

– Бога ради! А кто? – закричал пристав, теряя терпение.

– Стригой.

Лицо Моэску приобрело непередаваемое выражение, глаза чуть не вылезли из орбит.

– Что вы сейчас сказали? Повторите-ка, – произнес он ледяным тоном, и Петру понял, как будет трудно его убедить.

– Стригой – ходячий мертвец, – бодро проговорил Марку. – Встает, чтобы пить кровь живых. Вампир, по-иному. Или упырь. Как хотите.

– Ах, вампи-и-ир? – протянул пристав, и в следующую секунду его кулак с грохотом врезался в стол с такой силой, что подпрыгнула чернильница, чудом не опрокинувшись. – Вы все за идиота меня держите? – прогремел он, багровея. – Марку, подать сегодня же рапорт. Вы будете разжалованы. О наказании вам сообщат позднее. Я вас всех излечу! – Он резко поднялся, трясясь от негодования. – Это общее помешательство должно быть остановлено любой ценой.

Петру с жалостью посмотрел на беднягу Марку, который стоял с каменным лицом, слушая, как его отчитывает начальник, но не произнес больше ни слова. Затем пристав велел солдату выйти за дверь, повернулся к Петру и покачал головой, вытирая вспотевший лоб.

– Вот чего я не ожидал, господин Синешти, так это того, что в такой тяжелый миг вы встанете на сторону этих заговорщиков, этих безумцев! Что прикажете мне с вами делать?

Петру смело встретил его сердитый взгляд:

– Делайте, что должны. У меня тоже есть обязанности.

– Безусловно! И вот что. Прошу вас не покидать поместье, пока идет разбирательство. Мне еще нужно поговорить с вами. Возможно, я приеду завтра утром, и мы обсудим, что делать дальше.

Он взялся за дверную ручку, но, помедлив, снова обернулся.

– Ведь вы могли просто оглушить господина Лагосту, – с отчаянием произнес он. – Связать, в конце концов. Но вы участвовали в убийстве, хотя и не наносили решающего удара, а теперь покрываете преступников. Как же так?

– Поверьте, если бы я мог обойтись этими средствами, я бы так и поступил, – с горечью ответил Петру. – Сами подумайте: как я мог желать убить своего лучшего друга? С какой целью? Это бессмысленно!

– За долгие годы службы мне доводилось видеть всякое, к моему огромному сожалению. Порой люди превращаются в чудовищ, сами того не желая. В переносном смысле, конечно, – добавил он поспешно.

Петру ничего не ответил, нахмурившись. Он понимал, что все его слова бессильны. Чтобы поверить в существование того, что отрицал годами, нужно столкнуться с этим лицом к лицу. Он знал это по себе.

Скромный черный экипаж с клеймом жандармерии и военного ведомства Бухареста несся по дорожным ухабам. Солдат, сидевший на ко́злах, подгонял лошадей. Господин Моэску велел вознице как можно скорее доставить его в деревню, кипя от негодования, и тот предпочел не сердить пристава лишний раз.

Все кругом – лжецы, предатели! Любители сказок, чья фантазия перешла все мыслимые пределы. Если бы обходилось без преступлений – да пусть хоть с утра до ночи сочиняют свои нелепые небылицы! Но дело обстояло гораздо серьезнее.

Конечно, Моэску был крайне разочарован в господине Синешти. Как он надеялся на него, как ему доверял! И такой досадный промах! Ну ничего. Он еще выведет всех на чистую воду.

Экипаж с грохотом влетел в деревню и все же замедлился: возница опасался, что под копыта лошадей могут попасть местные. Не хватало еще этим подлить масла в огонь. Деревенские и так смотрят с ненавистью и презрением и только мечтают, как бы поквитаться с суровым чиновником из столицы.

Лошади остановились у дома, в котором жил пристав. У входа, как обычно, стояло двое-трое солдат, остальные несли патрульную службу, но несносные крестьяне улучали момент, чтобы провернуть свои грязные языческие делишки, которые прикрывали поклонением единому христианскому богу. Моэску был убежден: церковь не поощряла ничего подобного. Вменяемые святые отцы не устраивали проповедей о мороях и стригоях, сбивая с толку и без того безграмотное население. Жаль, ему больше не предоставили копий бесед того профессора с сумасшедшим Ботезату. Они показались ему довольно любопытными. И пожалуй, стоило направить новый запрос в судебный участок. Даже если они станут упираться. Он отыщет способ надавить на профессора. В конце концов, он не делает ничего дурного! Моэску даже испытывал раздражение, что каждый раз приходится преодолевать какие-то бюрократические препятствия и терпеть всякого рода проволочки. Именно потому в стране и не могли навести порядок должным образом. По его мнению, все нужно было делать гораздо быстрее. Тут бы пригодились еще несколько управленческих реформ.

Впрочем, хмурое настроение пристава несколько улучшилось, когда один из солдат передал ему запечатанный пакет. Он вскрыл печать и извлек долгожданный отчет касательно той уродливой лапы мерзкой твари, бывшей когда-то человеком.

Внимательно ознакомившись с изложенным, Моэску зашагал взад-вперед, нервно кусая губы. Из угла, обвешанного белыми с красной вышивкой рушниками, на него взирали лики святых. В их изучающем и строгом взгляде ему привиделась насмешка.

«Ты близок к разгадке, – словно говорили они. – Достаточно ли в тебе силы духа и веры, чтобы принять неизбежное?»

Нет, Моэску еще не был к этому готов. Как и не был готов принять крушение собственных убеждений. Он еще поборется за установление явных фактов! Он им всем докажет!

В порыве негодования пристав так задумался, захваченный бурным потоком мыслей, что чуть не поставил стакан с водой мимо стола, но вовремя спохватился.

Из отчета следовало, что оторванная кисть определенно принадлежала человеку. Загвоздка заключалась в том, что человек был давно мертв, когда пуля угодила в запястье и оторвала кисть. Но при этом проведенные химические опыты над взятыми образцами тканей и мышц показали слабые реакции, которые свойственны только живым! Казалось, будто кисть все еще способна функционировать, несмотря на то что были видны явные признаки разложения.

Пристав понимал, что отчет не мог быть подделкой. Он специально не сообщил никаких подробностей – например, что на момент отсечения кисти странное существо передвигалось. Притом обладало внушительной силой и скоростью. И, что не менее страшно, оно питалось.

Теперь Моэску лихорадочно раздумывал, стоит ли сразу сообщить об этом или подождать проведения дополнительных исследований, которые, как его уверяли, были необходимы. Очевидно, представленный материал смутил ученых и экспертов. Но они, несомненно, заинтересовались подобным случаем.

Что делать с такими существами? Можно ли их использовать? И, что особенно тревожило, кто создавал их такими? Природа или человек?

Пристав устало отложил отчет. В мозгу бились предположения, мысли, которые он сам доводил до абсурда и тут же опровергал.

Мог ли быть прав господин Петру?

Нет! Сомнения недопустимы! Он еще не сошел с ума! Пристав в ярости пнул ни в чем не повинную скамью, и та с грохотом опрокинулась. На грохот тут же отреагировали: в дверном проеме показалось настороженное лицо караульного. Он заметил покрасневшее, рассерженное лицо начальника, опрокинутую скамью и все понял, молча закрыв дверь.

Пристав вдруг осознал, что жутко устал. Устал гоняться за крестьянами, устраивать облавы на кладбище, подозревать всех в злом умысле, разбираться в том, что не укладывалось в рамки логики и простого понимания. Он махнул рукой, добрел до своей постели и измученно рухнул на нее. Ему хотелось отдохнуть, выбросить все мысли из головы.

И тогда, быть может, ему станет легче.

Моэску проснулся, когда за окном порядком стемнело. Слабо горела масляная лампа, распространяя теплый желтый свет. На столе виднелся поднос с приготовленной едой. Видно, пока он спал, ему заботливо принесли ужин. Должно быть, солдат заглядывал сюда, но, увидев его спящим, не стал тревожить.

Пристав потянулся, ощутив, как пробуждается зверский аппетит. Пожалуй, Георгий Моэску давно не позволял себе провести в постели бо́льшую часть дня, но теперь снова был бодр и полон сил.

Весело напевая, он встал и подошел к столу с оставленным там подносом. Изумительно пахло жареным мясом и приправами, а заметив небольшой графинчик с вишневой настойкой, пристав и вовсе пришел в отличное расположение духа. Потирая руки, он плеснул из графина в стакан, вдыхая горько-сладкий вишневый запах, и причмокнул, предвкушая приятный вечер. В этот самый миг Моэску почувствовал, что он здесь не один, и краем глаза различил, как вдоль стены медленно движется светлый силуэт.

Стремительно обернувшись, он замер, глядя на испуганную молодую девушку, прижимавшую руки к груди. Моэску оторопело уставился на нее, не понимая, как она могла сюда попасть, и приоткрыл рот, чтобы позвать караульного, но девушка тут же затрясла хорошенькой головкой, отчего ее темные волосы разметались по плечам и груди.

– Прошу, – взмолилась она. – Мне нужна ваша помощь!

Выглядела она такой невинной и слабой, что у Моэску защемило сердце и он ощутил острую потребность защитить ее. На бледном лице девушки светились пронзительные голубые глаза, столь же ярким и чистым цветом обладали губы – припухшие, красные, точно она выпила ягодный сок.

«Хороша, – подумал он, не в состоянии отвести от нее взгляд. – Такие не забываются...»

Он облизнул пересохшие губы, поспешно сглотнув.

– Кто ты, дитя? – ласково обратился он к девушке. – Откуда пришла сюда?

Пристав заметил, что ее светлое платье имеет такой фасон, который предпочитают знатные дамы. Да и внешность у нее была совсем не такая, какой обладали многие крестьянки: кожа, волосы, голос, томная грация – все это выдавало в ней прирожденную аристократку.

– Боюсь, туда, откуда я пришла, мне нет возврата, – грустно произнесла девушка и всхлипнула.

– Чего же ты хочешь от меня, милое дитя? Быть может, у тебя есть родственники, у которых ты могла бы остановиться?

Моэску еще ближе подошел к ней, вглядываясь в голубые глаза, оказывавшие на него странное, магнетическое воздействие. Чем дольше пристав смотрел в них, тем больше слабела его воля. Ему показалось, что он готов сделать ради этой девушки все, что она попросит. Нет, ну что за губы! Они точно просились для поцелуя – сочные, влажные и наверняка сладкие.

Пристав вспомнил, как давно у него не было женщины. Все его тело напряглось, запылало диким огнем. Впрочем, у него еще сохранились остатки здравого смысла, и Моэску с ужасом одернул себя. Невинная девушка пришла попросить о заступничестве его, представителя закона, и он не воспользуется ее доверчивостью. К тому же если окажется, что у нее влиятельные родственники...

Взгляд его упал чуть ниже, различив под сложенными снежно-белыми руками налитую, округлую грудь. Наверное, и там у нее кожа такая же нежная, белая и упругая...

Моэску снова облизнул губы, ощущая нарастающий жар внизу живота. Воображение мигом нарисовало картину, от которой пристав чуть не застонал: податливое тело изгибается под ним, и он ласкает его, исследует, кусает...

Растерянность на лице девушки сменилась неистовым желанием. Она словно услышала мысли пристава и медленно растянула красные губы в хищной, сладострастной улыбке, развела руки в стороны, призывая его в объятия. От этого движения ткань на ее платье натянулась, подалась вперед полная, высокая грудь.

В голове у пристава помутилось. Осталось только безумное желание овладеть девушкой прямо сейчас. На слабых ногах он бросился к ней, дрожа от нетерпения, заключил в объятия и припал губами, судорожно дыша, к ее шее. Моэску принялся лобызать ее, пока его руки поспешно подбирали ее юбки, чтобы добраться до самых потаенных мест. Пристава несколько смутило, что тело красавицы очень холодное. Видно, бедняжка замерзла, пока добиралась сюда.

– Идем! – шепнул он. – Хочу согреть тебя. Ничего не бойся, я тебя не обижу!

Моэску увлек ее на смятую, не заправленную постель, которую недавно покинул. Девушка, не сопротивляясь, последовала за ним. В полутьме глаза ее сияли, словно ледяные звезды. Он стонал от возбуждения, покрывая жаркими поцелуями ее плечи и полную грудь, его рука скользнула вниз, по гладкой, точно мрамор, и столь же холодной поверхности бедра.

– Я будто не ел неделю, – простонал пристав и тут же сконфуженно замолк, понимая, что произнес свою мысль вслух, но девушка звонко рассмеялась.

– Между прочим, у меня похожее ощущение, – раздался чей-то бархатный голос. Моэску, хотя и был оглушен безудержной страстью, хорошо расслышал эти слова. Сначала он не понял, откуда они взялись, но затем запрокинул голову и остолбенел второй раз за этот вечер.

На потолке расположился юноша. Он лежал, лениво раскинув руки и ноги, точно отдыхал после долгого дня. Его бледное как фарфор лицо слегка светилось в темноте, как и тонкие белые руки с длинными пальцами. Пораженный пристав отметил некоторое сходство черт у девушки и юноши: невероятную белизну кожи, алые губы, сияющие необъяснимым внутренним светом глаза.

– Что тут происходит? – вырвалось у Моэску. – Кто вы?

Множество мыслей, которые роились в его воспаленном мозгу, точно безумные, закрутились с новой силой.

На лице девушки отразилась глубокая печаль.

– Я лишь надеялась, что вы сможете помочь... Мой брат, мой бедный Адриан убит так злодейски, так предательски... – Она всхлипнула. – Теперь мне так одиноко...

Пристав отпрянул от девушки, словно она была больна чумой, наконец догадавшись:

– Госпожа Кристина? О, какой ужас... Что же вы сразу не сказали? Я бы не посмел... не позволил... Но все же – что это за фокусы?

– Никаких фокусов. Все просто, – проворковала красавица. – Мы немного голодны. А еще решили преподнести вам подарок. Я узнала, что вы, господин Моэску, не верите ни во что, кроме науки. И перед смертью мы решили просветить вас, чтобы вы не погибли, мучаясь от незнания. Это было бы очень жестоко.

Юноша молниеносно соскользнул с потолка, обрушившись на пристава, замершего с открытым ртом. В следующий миг холодная крепкая рука закрыла ему рот, чтобы заглушить испуганный вопль, а в горло, разрывая напряженные от страха мышцы, вцепились острые, безжалостные зубы. Красавица резко оголила руку содрогавшегося пристава и припала к ней с утробным урчанием, жадно глотая горячую кровь.

В то мгновение, когда они повалили и обездвижили Моэску, а жгучая боль пронзила тело, пристав с отчаянием подумал о том, что ждет его самого, когда обнаружат его обескровленный труп, а уставшие и озлобленные крестьяне поймут, что с ним стало.

Глава 29. Последние воспоминания

Профессор Ковач поспешно шел по светлому коридору, заставленному горшками с цветами и апельсиновыми деревьями. На скамеечках вдоль стен расположились некоторые из его подопечных, читая книги. Сегодня снова стояла дождливая, довольно прохладная погода, поэтому в лечебнице царило особое оживление, так как пациенты не могли выйти, чтобы посидеть на террасе или в парке. Профессор гордился тем, чего ему удалось добиться за эти годы. Казалось, он вложил душу в предприятие всей своей жизни, и ему отчаянно хотелось помочь каждой несчастной душе, попавшей сюда. Он не стеснялся напоминать властям о необходимости достойного содержания лечебницы, тогда как о себе – никогда. Профессор вдохновлялся собственными идеалами и принципами, которые считал непоколебимыми, думая о собственном удобстве в последнюю очередь.

Последний год, пожалуй, был самым удивительным в его практике. Столько интереснейших случаев, о которых можно написать огромное количество научных работ! Профессор надеялся, что судьба подарит ему еще много лет жизни, чтобы он успел закончить все свои труды, ведь это могло помочь и его последователям.

Особенно его мысли занимали двое, между которыми не могло быть, да и не было никакой явной связи. Насколько было известно профессору, госпожа Рошу и отец Ботезату никогда не встречались. Но при этом выяснились удивительные подробности, которые раскрыли они сами – случайно или намеренно. Интересно было и то, что Ботезату делился с профессором, пребывая в осознанном состоянии, а вот Елена – напротив. Она совсем не помнила, что открыла профессору во время полусна, и была взволнована тем, что он ей рассказал.

Профессор Ковач перебрал все возможные варианты подобного совпадения: допустим, Елена могла что-то услышать о Ботезату, когда о нем разговаривал медперсонал. Но, с другой стороны, у них не было принято вслух и прилюдно обсуждать других пациентов. Могла ли она заметить какие-то записи, лежавшие у него на столе? Но профессор всегда старался быть предельно осторожным в данном вопросе, оберегая сведения и истории болезней от чужих глаз.

Ботезату последние дни был особенно задумчив. Он целыми днями перебирал свои наброски, эскизы или разглядывал стены, покрытые рисунками от пола до потолка. По его словам, все эти образы внушались ему посредством видений, которые являлись ему многие годы. Ботезату верил, что избран для особой миссии и что, если бы его отпустили, снова вернулся бы на истинный путь, к которому его призвали. Из чего профессор Ковач сделал неутешительный вывод, что Ботезату продолжает пребывать в тисках собственных иллюзий.

Но тогда каким образом эти иллюзии столь странным образом перекликались с видениями Елены? Профессор терялся в догадках.

Он постучал в комнату госпожи Рошу и приоткрыл дверь, заглянув внутрь.

Елена стояла перед окном и не отрывала внимательного, изучающего взгляда от птицы. Той самой черной большой птицы, что уже несколько дней кружила вокруг лечебницы.

Профессор Ковач окликнул ее, но девушка не обернулась. Он осторожно приблизился и заглянул ей в лицо: ее глаза снова были полуприкрыты, точно она находилась в состоянии полусна.

– Вы слышите меня? – позвал он, и Елена медленно кивнула. Птица же не мигая уставилась на него, вызвав странное чувство тревоги. – Присядем? – попросил он, аккуратно беря девушку под локоть.

Она подчинилась. Движения ее были неторопливыми, плавными. Лицо казалось совершенно спокойным, и лишь изредка по нему пробегала какая-то тень.

– Что вы видите сейчас? – спросил профессор как можно дружелюбнее, боясь взволновать ее.

Плотно сомкнутые губы разжались.

– Я вижу прошлое, – произнесла Елена голосом, который будто шел из глубины тела. – Оно беспокоит меня.

– Пожалуйста, поделитесь, – сказал он, доставая из кармана тетрадь и заточенный карандаш, готовясь записывать ее слова. – Вы видите что-то неприятное или огорчающее вас? Это связано с гибелью ваших родителей?

– Нет. Задолго до этого.

– Поясните, пожалуйста. Если я правильно помню, они погибли, когда вам было семь лет.

– Верно. Но были и иные события, которые привели меня туда, где я нахожусь сейчас.

– У вас есть какие-то более ранние воспоминания, связанные с чьей-то болезнью или смертью?

Елена кивнула.

– И кто это был? Из-за кого вы печалитесь?

– Это была я сама.

Карандаш замер в руке профессора, и он поднял непонимающий взгляд на пациентку:

– Простите?

Легкая улыбка коснулась ее губ:

– Долгое время я не знала об этом, но мне начали показывать то, что случилось очень давно. И это пробудило мою память.

Профессор ласково произнес:

– Госпожа Рошу, я все-таки не совсем понимаю вас. Почему вам кажется, что это были вы? Возможно, вы проецируете чужие воспоминания и впечатления на собственный опыт. У вас чуткая и ранимая душа. Она подвержена всякого рода воздействиям. Вы могли, скажем, прочесть какую-нибудь книгу, которая вас чрезвычайно впечатлила, и поверить, что речь идет о вас.

– О, хотела бы я, чтобы это было так, – с горечью усмехнулась Елена. Глаза ее по-прежнему были полуприкрыты.

Профессор тут же сделал себе краткую пометку «Одержимость собственными фантазиями» и продолжил: – Давайте уточним. Речь идет о некоем событии, которое произошло, когда вы были совсем маленьким ребенком? Младенцем, если позволите?

Ее брови удивленно дернулись, но она терпеливо пояснила:

– Я говорю о своей прошлой жизни. Я прожила относительно недолго и в конце концов погибла в возрасте двадцати двух лет.

Профессор устремил на Елену проницательный взгляд:

– Значит, вы убеждены, что жили в ином теле и переродились впоследствии, как в это верят, скажем, в индуизме?

– Я не сильна в религиозно-философских учениях, простите. – Она снова улыбнулась.

– Но христианство отрицает возможность переселения души. Вы ведь об этом знаете?

На лице Елены промелькнула растерянность:

– Может, и так. Но я всего лишь описываю собственные воспоминания, не опираясь ни на какую из религиозных доктрин.

– Интересно, интересно, – пробормотал профессор. – Тогда давайте с самого начала. Где вы родились в том, другом теле и кем вы были?

– Мои воспоминания туманны и обрывочны, подробности ускользают от меня. Раннее детство припоминаю крайне смутно, но чем ближе подбираюсь к моменту своей гибели, тем отчетливее помню. Могу сказать, что отец и мать были знатного происхождения. Наш дом находился у самой границы Молдавского княжества с Валахией. Отец часто бывал при княжеском дворе по долгу службы, хотя любил уединенную жизнь вдали от него. Он всячески пытался уберечь нас с матерью от возможных последствий, которые бы неизбежно настигли нас, если бы мы перебрались в столицу. Румынии, какой мы знаем ее сейчас, тогда не было. Власть валашских князей была так слаба. Они были вынуждены метаться то между турками, то между венграми. Словом, мы жили в самом центре военных и политических интриг.

Признаться, меня вовсе не прельщал пышный княжеский двор. Я тоже любила нашу относительно спокойную и уединенную жизнь, хотя по мере взросления все чаще слышала тревожившие разговоры о том, что моей судьбой интересуются при дворе. На меня уже смотрели как на будущую невесту, которая должна исполнить свой долг перед родом и выйти замуж, соответствуя своему положению. Мысль о том, что придется покинуть родной дом, тяготила, ведь я не знала, что меня ожидает. Было принято, что о свадьбе договариваются родители жениха и невесты, и я с беспокойством расспрашивала отца, как скоро это случится. Видя мои сомнения и испуг, он смеялся и уверял, чтобы я не переживала. Отец нежно меня любил, как и матушку, а я была слишком счастлива в отчем доме, чтобы желать покинуть его.

Я располагала некоторой свободой и наслаждалась ею. С поздней весны по раннюю осень наш край превращался в прекраснейшее место на свете. Так мне казалось. Я объездила верхом все наши земли, впрочем опасаясь забираться куда-то дальше. Отец всегда просил меня быть осторожнее и брать с собой слуг, ведь одинокая молодая девушка, разъезжающая по поросшим лесами горным склонам, могла стать жертвой разбойников. Да и не принято было, чтобы девицы появлялись где-то вне дома без сопровождения. Я понимала это и старалась делать так, чтобы обо мне не приходилось тревожиться.

Если я верно помню, мне минуло семнадцать лет, когда произошло то, что повлияло на мою судьбу. Был самый конец лета. Поля колосились золотом пшеницы, созревал сладкий, сочный виноград – всюду шла уборка урожая. По своему обыкновению, я отправилась верхом вдоль реки, чтобы подняться на горный склон и полюбоваться окрестностями с высоты. Со мной поехал один из слуг, как это часто бывало прежде.

Летом можно было не особенно опасаться диких животных, потому что в это время в лесах полно добычи. Моя лошадь легко неслась вскачь, преодолевая подъем, а позади на некотором расстоянии следовал слуга. Внезапно я услышала его пронзительный крик, полный ужаса. Обернувшись, я заметила, как на лесную тропу выскочило несколько огромных волков, кинувшихся за мной. Лошадь от испуга взвилась на дыбы, и от неожиданности я едва удержалась в седле, но тут же она сорвалась с места и понесла меня прочь. Бедный слуга пытался громкими криками отвлечь внимание хищников на себя, но безуспешно.

Хотя я и надеялась на быстроту своей лошади, в лесу от волков скрыться гораздо труднее, чем на равнине или в поле. К несчастью, лошадь понесла меня прямо к утесу. Мы едва избежали падения вниз, успев задержаться на самом краю обрыва. Я сразу спрыгнула с лошади, чтобы держать ее за уздцы. Бежать было некуда, и волки медленно подступали все ближе. Кажется, я и сейчас слышу их хриплое дыхание, вижу, как щелкают зубы и горят голодные глаза.

За поясом у меня был острый нож, и я извлекла его, хотя понимала, что почти ничего не смогу сделать, чтобы защититься. Когда один из волков хищно оскалился и присел перед прыжком, раздался громкий голос.

Сперва я подумала, что мне это показалось от чрезвычайного волнения, но потом на краю леса, где начинался утес, разглядела перепуганного слугу, несколько воинов и незнакомого молодого всадника на черном коне. Он во весь опор мчался к нам. Я закричала, чтобы он проявил осторожность, но потом мне удалось увидеть лицо всадника, и я невольно удивилась его сосредоточенности и спокойствию. Оно не было особенно красивым, не обладало тонкими чертами, но благодаря сочетанию жесткости и уверенности в нем чувствовалась неуловимая притягательность и внутренняя сила. Самое поразительное – на лице не отразилось и тени сомнения или страха. Зеленые глаза горели тем же диким огнем, который был во взгляде волков. Всадник был средоточием скорости, ловкости и отваги. Он быстро соскочил с коня и решительно направился прямо к нам.

Я чуть не задохнулась от страха за его жизнь, не понимая, как он собирается действовать, ведь у него в руках не было никакого оружия. Волки – огромные, свирепые – обернулись, услышав приближение всадника. Видно, они, как и я, были несколько растеряны и поражены столь дерзкой напористостью и бесстрашием, но в следующий миг один из волков зарычал, припадая к земле, готовясь напасть, а следом за ним ощетинились и прочие. Незнакомец в черном решительно вытянул руку вперед и, к моему полному удивлению, заговорил с волками на неизвестном мне языке. Иногда будто слышались знакомые слова, но я была так испугана и потрясена, что мысли в голове путались и смысл фраз остался для меня непонятен. Позднее я узнала, что это язык, на котором говорили древние даки.

Именно в тот миг я впервые испытала странное чувство и заметила очертания распростертых красных крыльев, тень которых накрыла нас обоих. Повеяло промозглым холодом, несмотря на то что стояло теплое лето. Тогда я была убеждена, что мне это показалось от чрезмерных переживаний. Интонация незнакомца была довольно властной и требовательной, голос звучал все громче. Я стояла как завороженная, слушая эту речь. Она звучала как колдовское заклинание или призыв к неведомым силам, отчего у меня по телу пробегала дрожь. Я заслушалась, очарованная грозным голосом незнакомца, и опомнилась, когда волки, огрызнувшись на него, недовольно сорвались с места и бросились в лесную чащу.

Я была слишком поражена, чтобы спросить хоть что-нибудь. Суровое лицо незнакомца смягчилось ласковой улыбкой. Он принялся расспрашивать, не пострадала ли я. Мой нож показался мне жалким, и я тотчас убрала его в ножны. Слуга также оказался рядом, причитая и восхваляя небеса за мое чудесное спасение. Придя в себя, я принялась благодарить своего спасителя.

– Прошу, скажите, кто вы, чтобы я и мои родные могли молиться за вас, – сказала я робко.

Он устремил на меня пристальный взгляд, в котором уже погас тот свирепый огонь, приведший в замешательство, и назвал имя, которое позже станет олицетворением страха и ужаса для многих людей. Но тогда я услышала его впервые и, лишь рассказав об этом родителям, по выражению их лиц и тому, как они переглянулись, поняла, что им известно куда больше. Впрочем, несмотря на это, признательность родителей за мое спасение была безграничной. С некоторым сожалением я вспоминала о столь скорой, но запоминающейся встрече с валашским принцем и не предполагала, что это был далеко не конец нашей истории.

Как-то меня позвали в зал, где обычно принимали важных гостей, и каково было мое удивление, когда я увидела своего спасителя! Я думала о нем постоянно, как и о той властной силе, что окружала его и подчиняла себе диких животных. Это был самый необыкновенный человек, которого мне доводилось встречать. После обеда в его честь нам было позволено прогуляться в саду, и он спросил у меня, хочу ли я видеться с ним и в дальнейшем. Я затрепетала от этих слов, обещавших нечто большее и значимое, но ответила, что это будет зависеть и от решения родителей, которых мне не хотелось бы огорчать. Хотя их радушный прием наводил на мысль, что они не станут возражать.

Так и случилось. Влад стал частым гостем в нашем доме, и до меня то и дело доносились противоречивые слухи. Кто-то отзывался о нем дурно, кто-то – с почтением. О нем говорили как о бесстрашном и решительном воине, суровом, беспощадном, но справедливом. Отец уважал его за это, а еще упомянул, что молдавский господарь поддерживает Влада и потому не станет препятствовать нашему браку. Я опешила: оказалось, что валашский князь уже спросил позволения посвататься ко мне.

Как я уже говорила, это было крайне непростое время. Христианский мир не мог оправиться от потрясшей его вести о взятии турками великого Константинополя и безжалостном разграблении его за несколько дней, и теперь приходилось еще и мириться с внутренними распрями. Венгрия, Турция и Польша тяготели над нами, и господари Валахии и Молдовы были вынуждены считаться с их мнением, то присягая на верность, то обходя противника хитростью, с помощью силы или подкупа. Сегодняшние друзья могли обернуться соперниками уже завтра. Чтобы выжить в обстановке непримиримой вражды, интриг и предательств, нужно было обладать поистине дьявольским умом, изворотливостью и смелостью, способностью принимать непростые решения и уверенностью в своих действиях. Кроме того, нужно было уметь привлекать на свою сторону людей и заставлять их поверить, что любые действия, направленные на благо страны, оправданы, даже самые невообразимые или жестокие.

До меня доходили тревожные новости. Влад был вынужден оказывать сопротивление бывшим покровителям и искать новых соратников, и на долгое время мы оказались разлучены. Но к тому времени я уже знала, что он умеет добиваться своего, и спустя год томительного ожидания нам стало известно, что Владу удалось свергнуть своего родственника – Владислава II из рода Данешти – и вернуть себе законный трон, чтобы стать истинным и единственным правителем Валахии. Надолго ли? Понимая, как переменчива бывает судьба валашских господарей, я лишь надеялась увидеть его живым и невредимым.

Я влюбилась в прекрасный образ сильного и храброго воина, защитника, который должен был стать моим мужем. И потому без колебаний ответила согласием, когда он предстал передо мной. Влад стал еще более сдержанным и суровым: я чувствовала, что испытания сделали его характер тверже железа. Но когда он смотрел на меня, ледяной взгляд теплел, и я не могла противостоять ему. Первое время я была ослеплена огнем этих глаз. Я знала, что чувства Влада были искренними и глубокими. Позднее мне не раз пришлось убедиться, что он мог как отчаянно любить, так и люто ненавидеть. Заслуживших его доверие он награждал и проявлял к ним всяческую благосклонность, но упаси бог перечить Владу или выступить против: ярость его сметала все на своем пути, а необузданная жестокость не знала границ.

Мы познали невыразимое счастье, хоть и не на слишком долгий срок. При огромном стечении народа Влад был миропомазан на правление в соборе Тырговиште. Когда это произошло, над ним скользнула знакомая тень, принявшая очертания распростертых крыльев, но, видно, мне от усталости просто показалось: церковь была заполнена людьми, а жар горящих свечей усиливал духоту.

Несмотря на видимое почтение и приветственные возгласы толпы, Влад опасался предательства бояр, как это неоднократно случалось. К тому моменту он уже знал, кто был повинен в гибели его отца и мучительной смерти старшего брата, и показал, каким мстительным и беспощадным может быть. Влад созвал самых именитых бояр с их семьями и в разгар пышного пира спросил, отчего так много валашских правителей сменилось на их веку. Захмелевшие гости растерялись, заметив гнев на его лице, и тут же поняли, что не дождутся от него пощады. Расправа была скорой и кровавой. Меня не было на том пиру, но слухи о страшных казнях достигли и моих ушей.

С тех пор такие показательные казни стали привычным делом. Если я еще хоть как-то могла понять желание Влада отомстить за смерть близких, то в дальнейшем подобные поступки вызывали все бо́льшие оторопь и ужас. То, с какой любовью и нежностью Влад относился ко мне и нашему новорожденному сыну, противоречило тому, как он велел поступать с провинившимися. Я не могла без содрогания слушать страшные вести и с прискорбием замечала необратимые изменения: он становился все более угрюмым и жестоким, не щадя никого вокруг. В моем сердце еще жила любовь. Всякий раз я пыталась отыскать в себе понимание, но это становилось все труднее. Влад уже не скрывал от меня кошмарных злодеяний, но упрямо повторял, что вынужден так поступать, чтобы защитить себя и нас, а также родной край от внешних и внутренних врагов. А мне порой казалось, будто он превратился в одержимое кровью чудовище, которое жаждет убивать, чтобы насладиться агонией своих жертв.

Меня стали преследовать кошмары: я тонула в чужой крови, видела извивающихся на кольях людей, наблюдала, как провинившихся варят заживо, сдирают им кожу, сжигают их и творят такие безумства, от которых можно сойти с ума. Всех, кто хоть как-то отступал от закона или мог показаться преступником или предателем, ждала лютая смерть. И к тому же проклятая красная тень всюду преследовала нас. Взмах невидимых крыльев обдавал меня ледяным дуновением, и я не знала, куда деться от мучительных стонов и криков, от которых просыпалась посреди ночи.

О Владе говорили, что он правит железной рукой – беспощадно и жестоко, но его так страшились, что в стране почти прекратились воровство и кражи. Точно беспокоясь о своей душе, он жертвовал на строительство храмов и монастырей, но я боялась, что этого недостаточно, чтобы заслужить спасение.

А потом Влад осмелился бросить вызов турецкому султану – отказался платить дань в виде золота и лучших коней. Но больше всего разъярило его, что султан Мехмед потребовал отправить в Турцию пять сотен юношей и мальчиков, которые должны были пополнить со временем турецкое войско. Влад, чувствующий себя полноправным правителем Валахии, решил дать отпор туркам любой ценой. Он сделал вид, что согласен с требованиями, а сам начал тайно собирать силы и искать новых союзников. Венгерский король выдвинул одно из условий, которое ускорило мою гибель, но тогда я еще об этом не знала.

Турки заподозрили неладное, и зимой турецкое войско подошло к крепости Джурджу, где послы ожидали Влада с обещанной данью. Вместо этого они были неожиданно атакованы валашским войском и разбиты. Голову турецкого посла валашский господарь отправил в дар венгерскому королю, чтобы развеять его сомнения. Узнав об истреблении своего войска и казни послов, султан пришел в бешенство и велел готовиться к военному походу. Мехмед задумал использовать родного брата непокорного господаря – Раду, ставшего смертельным врагом Влада.

Это была еще одна затаенная, глубокая боль моего мужа, причинявшая ему душевные страдания, которые он никогда не показывал. Влад испытывал вину из-за того, что не уберег младшего брата от притязаний турецкого султана. Но выбор был сделан. Раду обещали желанный валашский трон, но для этого ему требовалось убить брата. Влад умел усмирять чувства и не терпел предательства. По его решительному лицу я видела, что он готов идти до конца, чтобы защитить нас от любой угрозы.

Поначалу казалось, что сам Бог на нашей стороне. Влад не щадил ни себя, ни других, чтобы извести турецкое войско. Валахи оставляли туркам выжженную землю, отравленные колодцы, опустошенные села, чтобы враг почувствовал, насколько негостеприимной может быть Валахия. На турок нападали ночью, неожиданно, смело и отчаянно, бросаясь в бой, словно он был последний. Враги терялись: они плохо знали здешние леса и горы, а кроме того, кипевший холодной яростью Влад велел насаживать на колья пленных и оставлять на пути шествующего турецкого войска для устрашения. Вид сотен изувеченных тел приводил в замешательство турок, и слава Влада III Цепеша, Колосажателя, крепла. Его считали воплощением дьявола и злого, ненасытного духа, который упивался мучениями своих жертв.

Раду пошел на хитрость. Он начал искать сторонников среди местного населения и бояр. Люди устали от войн и кровопролития, и он стал увещевать их, переманив многих на свою сторону. Влад чувствовал себя преданным прежними сторонниками и, ослепленный желанием мести, беспощадно карал изменников. Но все казалось напрасным.

Я с сыном с волнением ждала Влада в неприступной крепости на горе, которую взять было почти невозможно. Ночью он сумел пробраться туда незамеченным и, несмотря на мои страхи, уверил, что нашел способ расправиться с султаном. Мой муж походил на дикого зверя, загнанного в ловушку, был страшен в ярости и желании покарать предателей. При этом, когда обнимал меня, снова превращался в любящего мужчину, его злость таяла, а я тешила себя надеждой, что Бог услышит нас.

Следующим днем, спустившись в приемный зал, я услышала, как Влад разговаривает с доверенным слугой. Они говорили, что нет иного выхода, кроме как принять предложение венгерского короля, которое Влад сперва отвергал. С ужасом я поняла, что условием была женитьба Влада на сестре короля, чтобы связать их узами родства. Так Валахия будет больше покорной венгерской короне. Слезы хлынули у меня из глаз. Судя по словам Влада, он был настроен решительно. Но чтобы снова жениться и спасти страну от турок, Влад не мог быть уже обременен брачными узами.

Все поплыло перед моими глазами, я зашаталась и чуть не упала. Мое разбитое сердце обливалось кровью: я вспомнила, как Влад спас меня от волков, как он любил меня. А теперь он готов был отказаться от нашей любви? Невыразимая горечь омрачила мой разум. Часть меня понимала, что Влад, вероятно, вынужден пойти на это и не желает причинять мне боль, но я не знала наверняка.

Теперь мое присутствие, казалось, только мешало ему.

Тогда я услышала тихий, вкрадчивый голос, убеждавший, что любовь Влада ко мне угасла и что он пойдет на любые жертвы, чтобы одержать победу над турками и вероломным братом. Я с ужасом и болью воскрешала в памяти те деяния, которые совершил Влад, чтобы править железной рукой. Он не прощал никому слабости, как и самому себе. И в тот миг я с печалью осознала, что он пожертвует всем ради своих намерений.

Он был не из тех, кто отступает, и не из тех, кто сожалеет о содеянном. Но я так беззаветно любила мужа, что готова была отступить, если он захочет. Тем более когда над Валахией простерлись турецкие знамена, а любая жертва ради спасения родного края была оправдана. Я пыталась себя убедить в этом, изнемогая от душевной боли и страха за участь сына. Впрочем, он был наследником Влада, его опорой. Он вырастит из сына достойного и сильного мужчину. Какой же путь выберет Влад, чтобы избавиться от меня? Яд? Нож? Или все же позволит уйти в монастырь, и тогда я смогу видеться с сыном?

Я медленно побрела прочь, с видимым хладнокровием размышляя о предстоящей вынужденной разлуке, но перед глазами все кружилось.

Тень красных крыльев распростерлась надо мной и накрыла с головой. Коварный шепот становился все громче, охватывал все мое существо. Я оперлась дрожащей рукой на холодную каменную стену и почувствовала под ладонью что-то мокрое. Ничего не понимая, я поднесла руку к свету и различила липкие красные разводы. Подняв голову и присмотревшись, я с ужасом поняла, что стены сплошь покрыты мелкими кровавыми каплями, которые набухали, проступая сквозь камень, и медленно стекали вниз. Красные ручейки бежали по старой кладке, собирались в журчащие потоки и заливали пол. Я брела в багровом мареве, подол платья насквозь промок и потяжелел. Шепот в голове сменился криками о помощи, отчаянными мольбами и рыданиями. Множество незнакомых голосов слились в оглушающий, надрывный плач, который я не могла выносить. Тысячи загубленных душ взывали о помощи, я не знала, куда деться от них. Чтобы хоть как-то избавиться от удушающего запаха крови, я поднялась на самый верх башни, чтобы вдохнуть чистый горный воздух.

Солнце уже касалось гор, заливая багряно-золотым светом их устремленные к небу вершины. Внизу шумела река, блестели под закатными лучами мокрые от воды камни. На мгновение мне стало легче, я замерла от созерцания этой дивной, грозной красоты. Крепость Поенари стояла на самой вершине горы, откуда хорошо просматривались ущелья и крутые скалы, как и единственная дорога, ведущая к ней. Эти толстые, крепкие стены возвели и укрепляли валашские владыки, чтобы защищать свои земли от вражеских притязаний. Далеко внизу на другом горном склоне я разглядела турецкое войско: в лагере шла подготовка к атаке.

Вид вражеской армии снова напомнил о замысле Влада, и я отчетливо ощутила, как плотные огромные крылья охватывают меня, а тихий шепот напоминает, что мое время на исходе.

«Ничего не бойся, – говорил он, подталкивая меня к краю. – Больше не будет ни боли, ни страха. Ты только уснешь... Иди без промедления...»

Как во сне, я ступила на широкий каменный парапет. Поросший сухими деревьями и кустарником склон выступал внизу, и где-то там изгибалась быстрая река. Несмотря на то что голос убеждал скорее решиться и отбросить сомнения, слабый голос разума теплился во мне, хотя шепот старательно пытался его заглушить.

Я словно очнулась на миг, преодолев это зыбкое, коварное забытье, испугавшись того, на что обрекаю себя.

«Ты спасешь всех! – закричал голос, становясь все более жестким. – Спасешь любимых! Только сделай шаг вперед!»

Дверь с треском распахнулась, и на пустынной площадке показался Влад... Я отчетливо увидела за его спиной знакомую красную тень с когтистыми лапами. Но даже не это испугало меня. Грозное лицо его исказилось до неузнаваемости, превращаясь в свирепый волчий оскал. В следующий миг на месте рослого, крепкого мужчины я со страхом различила крупного черного волка, оскалившего пасть. Я будто снова оказалась на краю утеса, загнанная в угол. Волк с рычанием подступал все ближе. Его намерения стали ясны. Я бросила отчаянный взгляд на уходящее солнце, прощаясь с ним.

Это был последний день, когда я видела его...

Елена вздохнула и перевела дыхание. Щеки ее блестели от слез, но внешне она казалась совершенно спокойной и по-прежнему пребывала в состоянии полусна. Профессор Ковач, не позволявший себе вставить и слова, чтобы не помешать пациентке, подождал еще минуту, ожидая, что, возможно, она захочет добавить что-то еще.

«Удивительно, – подумал он. – Бедняжка явно чрезмерно увлеклась чтением книг по истории, осталась под впечатлением от прочитанного, но, к несчастью, спроецировала чужие воспоминания на себя. Случай непростой...»

Он тут же вспомнил о Ботезату и нахмурился.

– Елена, что же произошло потом? – осторожно спросил профессор. – Этот сон... Эта ваша жизнь, она закончилась именно там, где стоит старая крепость?

– Насколько я помню.

– Но что там есть, после смерти? – любопытствовал профессор. – Где вы были?

– Там ничего нет. Пустота, страх и забвение. И вечное терзание о свершенном – в наказание за самоубийство.

– Тем не менее, если верить в то, что ваша душа вернулась, что это означает?

– Срок наказания истек. Несчастная девушка повредилась рассудком и приняла смерть. Сумасшествие – своего рода лазейка. Возможность переродиться после понесенной кары, потому что безумные люди не понимают, что творят. Кроме того, было заключено соглашение. Об этом я узнала там же.

– Потрясающе... – пробормотал профессор. – Что за соглашение?

– Вы ведь не верите мне, профессор, – усмехнулась Елена. Тон ее стал ровным, безжизненным. – Вы смотрите на меня как на пациентку психиатрической лечебницы, думая, что это лишь очередные фантазии.

– Но вы ведь сами приехали ко мне за помощью, – мягко заметил профессор Ковач. – И я готов оказать ее вам...

– Я направлялась сюда, будучи убежденной, что схожу с ума. Все эти сны, видения из прошлого... Тогда я не понимала, что это случилось на самом деле. А теперь мне все стало ясно. Память вернулась ко мне, и я потрясена тем, что увидела.

– Ваше потрясение мне совершенно понятно, – сказал профессор, с сочувствием и жалостью глядя на Елену.

– Жаль, что вы не воспринимаете мои слова всерьез, – с легкой грустью заметила девушка.

– Ошибаетесь! Каждое слово моего пациента имеет важное значение. Ведь это должно привести к скорейшему исцелению.

– Мне стало гораздо лучше, когда я приняла происходящее как истину.

– Замечательно! Тогда нам не о чем беспокоиться, и вы скоро придете в себя! – Профессор старался говорить миролюбиво, чтобы не расстроить или не рассердить пациентку, а сам кратко приписал на полях: «Совершенное отрицание реальности. Глубокое погружение в другую личность. Требуется пересмотр терапии». – Теперь мы знаем, отчего вы так боитесь высоты. Вам ведь часто снилось, что вы падаете в пропасть. Ваш разум, защищаясь, пытается выстроить определенную логическую цепь событий, исходя из ваших видений, в которые вы поверили. Признаюсь, ваш рассказ выглядел довольно убедительным, и я уверен, что найду похожие исторические события, имевшие место в вашем повествовании.

– Это неудивительно, ведь я сама была их участницей.

Профессор, стараясь скрыть явную озабоченность словами пациентки, улыбнулся.

– Безусловно. Что ж, я благодарен за вашу откровенность. А теперь – отдыхайте.

Профессор поднялся из кресла, и, судя по легкой печали на лице, его что-то тяготило. Елена осталась на том же месте. Преисполненная необычайного спокойствия, она точно дремала полулежа, опираясь на подушки.

«Как жаль, – подумал профессор. – Пока нет никаких улучшений. Как раз наоборот...»

Перед тем как покинуть комнату, он бросил взгляд в окно. Черная птица внимательно глядела на него сквозь стекло, и, хотя профессор был уверен, что это любопытство вызвано странной привязанностью к пациентке, ему стало немного не по себе.

Глава 30. Обличающая истина

Петру быстро шагал по освещенной солнцем галерее, которая вывела его в правое крыло дома. В нем так и кипело негодование. Он сердился на самого себя за то, что раньше не приказал обыскать комнаты так называемого кузена. Матушка пыталась его отговорить, но Петру уже был уверен в том, кем являлся несчастный больной родственник, так ловко их одурачивший.

Обманщик! Негодяй! Подлец! Явись он сейчас перед ним, Петру бы не раздумывая накинулся на него с кулаками. Даже не удостоил бы его дуэли. Все равно этот человек ничего не знает о чести. Втереться к ним в доверие... Заставить поверить, что он – сын дяди Александру... Единственным, о чем он не лгал, было имя: настоящего кузена тоже звали Владом. Впрочем, учитывая, каким он был мошенником, это тоже могло оказаться враньем.

Петру от злости вышиб дверь ногой, которая вела в покои кузена. Его встретил легкий полумрак, так как окна были плотно завешаны бордовыми гардинами в тон обивки мебели вишневого дерева. Петру рывком открыл гардины, и солнечные лучи ярким потоком хлынули внутрь. То же самое он сделал, обойдя все комнаты, чтобы не осталось ни одного затемненного угла.

Его поразили удивительные чистота и порядок: застеленная постель, накинутые на кушетки и диваны покрывала. Ни одна подушка не была примята или небрежно брошена, словно их никто не касался с тех пор, как комнаты вновь подготовили для гостя. Вещи лежали с удивительной аккуратностью, даже какой-то чрезмерной, будто не были нужны: книги, предметы декора, банкетки, кресла. Обстановка была словно... мертвой, неживой. Похожие чувства Петру испытал, посетив когда-то музей в столице. Там все тоже было столь тщательным образом разложено и подготовлено лишь для того, чтобы смотреть, но не касаться.

Конечно, слуги наводили порядок, но даже после этого в комнатах должны были чувствоваться жизнь, движение, присутствие человеческого тепла. А здесь все точно было покинуто столетия назад, пропитавшись едва уловимым запахом тлена. Служанка, делавшая уборку здесь, говорила, что когда несколько раз меняла постельное белье господина Влада, то замечала засохшие темно-красные пятна, но, зная о его болезни, была уверена, что у того шла носом кровь, потому не придавала этому особого значения. К тому же, когда исчез Влад, хозяйка не давала распоряжений насчет уборки, надеясь, что дорогой гость вернется, а затем события приняли такой оборот, что об этом вовсе забыли.

Петру распахнул шкафы, вспомнив, что кузен якобы не дождался багажа в день прибытия, но сейчас они оказались пусты. Конечно, «кузен» мог забрать все с собой. Но было ли что забирать? Неужели, обольщенные, даже ослепленные его обаянием, все напрочь забыли о предосторожности? В шифоньерах также не удалось ничего найти. Влад говорил, что часто отправлял письма в Италию, но, заглянув в маленький кабинет, Петру нашел на столе пачку бумаги с легким, едва заметным слоем пыли сверху, нетронутую чернильницу и чистые перья.

«Лжец! Негодяй!»

Петру сжал кулаки, умоляя послать ему хотя бы еще одну встречу с дорогим кузеном, чтобы расквитаться с ним.

Он огляделся, высматривая еще что-нибудь подозрительное, и вдруг вспомнил про самую дальнюю комнату. Что-то вроде дамского будуара, когда-то принадлежавшего жене покойного дяди Александру, пока они жили здесь. Петру смутно помнил ее. Она скончалась, когда он был совсем маленький.

В будуаре также было темно и немного прохладно. Петру открыл ярко-голубые портьеры, чтобы осмотреться. Он бог знает сколько времени не бывал здесь, да и зачем? Многие комнаты закрывались, если не использовались. Так случилось и с голубым будуаром. Он попросту не был нужен Владу, и потому слуги туда даже не заглядывали.

Здесь уже не витал легкий аромат женских духов и пудры, но Петру ощутил другой запах, встревоживший его. В глубине будуара, в нише под пыльным синим балдахином, стояла большая кушетка, на которой можно было отдыхать. Приблизившись, Петру увидел, что на ней что-то лежало, накрытое широким стеганым покрывалом с красивым цветочным орнаментом. Запах шел именно оттуда, и еще до того, как Петру отдернул покрывало, он знал, что обнаружит под ним.

Остекленевшие глаза пропавшей несколько дней назад горничной Аники уставились на него в немом вопросе. Петру выругался и невольно закрыл рукавом нос и рот, стараясь дышать медленнее. Он наклонился над ней и различил на шее глубокие рваные раны. Плоть была словно пробита или проколота со страшной силой, кровь засохла на коже. Бурые пятна обнаружились и на самой обивке кушетки.

Петру уже видел такие раны, в том числе на теле бедного Адриана. Проклятье! Значит, Аника тоже могла обернуться стригойкой. Петру осторожно приоткрыл покойнице рот и различил наметившиеся заострившиеся клыки. До превращения, вероятно, оставались день или два. Петру уже понял, что обращение могло протекать медленно, но могло и случиться наоборот, особенно если стригой вкушал кровь жертвы раз за разом, будто растягивая свое пиршество. Он впрыскивал в жертву яд, медленно выпивая кровь, и человек понемногу менялся, как это было с Адрианом и, судя по всему, с Кристиной. Боже! Целое логово этих тварей в его доме! И все началось с прибытием странного, нелюдимого и загадочного гостя, будь он трижды проклят.

Это он принес заразу, посеял смерть и несчастья. Все, что Петру отвергал, теперь казалось ясным, но не менее пугающим и отвратительным.

«Его организм не в состоянии порой принять обычную пищу...»

Так сказала матушка в тот вечер, когда Петру приехал из лечебницы.

Петру ощутил, как холодный пот покрывает его тело. Ну конечно. Зачем этому монстру обычная человеческая пища, если вместо нее ему требуется горячая кровь?

Теперь сомнений не оставалось.

Они приютили под своей крышей страшное чудовище, действиям которого не было никакого оправдания. Эта тварь в человеческом обличье приготовила им жуткую участь. А ведь мертвец восстал лишь потому, что они достали тогда тот гроб и потревожили скованного монстра.

О, если бы можно было повернуть время вспять! Да пусть бы чертов ящик вместе с гробом пребывал во тьме. Петру бы еще велел завалить его камнями и не открывать ни при каких обстоятельствах. Или, еще лучше, – сжечь дотла! Но сейчас уже ничего нельзя было изменить. Разве что защитить тех, кто остался в живых, кого не коснулось мрачное проклятие.

Испуганный возглас заставил Петру обернуться. В распахнутых дверях стояла Санда и прижимала ладони к лицу.

– Что же это, господин Синешти? – запричитала она. – Неужели... о, несчастная Аника!

– Принеси топор, – хмуро оборвал он ее. – Плакать потом будешь. Нужно скорее отделить голову. Потом вызовем пристава...

– Ой, я как раз хотела вам сказать, – всплеснула руками девушка. – Сегодня утром его нашли мертвым в деревне. Стригои загрызли. Уж они с ним потешились! Живого места не оставили. Высосали до капли. У него все тело изодрано зубами и когтями. Это наш слуга сказал, который ездил по велению вашей матушки. Тело господина Моэску пока оставили в доме, а дом взяли в оцепление, чтобы не дать крестьянам ему голову отсечь и кол вогнать, ведь они этого очень хотят. Теперь уж он, как говорят, за все ответит. Уж они ему устроят проводы!

Петру запустил пальцы в волосы, вымученно вздохнув. Час от часу не легче. Он отпустил служанку, велев скорее сделать то, что он просил, и ни в коем случае ничего не говорить матушке. Она ожидала сегодня прибытия матери Адриана.

Петру кинулся к окну, чтобы распахнуть его: от запаха мертвечины начинало все кружиться перед глазами. Из окна на него повеял свежий ветерок, и Петру принялся лихорадочно размышлять, что предпринять дальше.

Неприятная, страшная мысль поразила его, заставив вновь покрыться холодным потом.

Елена!

Милица сидела у окна, как часто любила это делать. На коленях у нее лежал раскрытый томик стихов. Черное траурное платье делало ее фигуру особенно тонкой и гибкой, и Петру с сожалением вспомнил о несчастном случае, сделавшем его мать калекой. Правда, она редко жаловалась на испытываемые страдания и старалась переносить их стойко. Рядом стояла крепкая дубовая трость, на которую Милица опиралась, когда передвигалась по дому или выходила в сад.

По ее негромкому постукиванию Петру всегда мог заслышать приближение матери. Он остановился нерешительно, точно боялся осквернить ее своим прикосновением. Петру казалось, что тлетворный запах разлагающейся плоти преследует его, хотя, после того как голова бедной Аники оказалась в мешке вместе с телом, пронзенным рябиновым колом, он тщательно вымыл руки, лицо и переоделся. Пока они оставили мешок в голубом будуаре, чтобы ночью отнести его в ледник, а там они придумают, что делать.

Голова шла кругом. Власти не могли справиться с постигшей их бедой, которая распространялась подобно чуме. Итак, пристав мертв. Интересно, о чем он думал перед смертью? Перед тем как острые зубы стригоев впились ему в шею, разодрали кожу и твари выпили кровь, осушив беднягу до дна, точно он был сосудом для вина, который потом выбросили за ненадобностью... Сомневался ли Моэску до последней секунды, кого узрел в роковой миг? Впрочем, он уже ничего не мог поделать, даже если пугающее открытие настигло его.

Количество мертвецов росло с устрашающей скоростью. Петру ужасно устал. Вновь предательски мелко затряслись пальцы, и он спрятал их за спину, чтобы не увидела матушка.

Она подняла на сына печальные синие глаза, и они тут же вспыхнули радостью.

– Петру, дорогой, на тебе лица нет. – Она покачала головой, думая, что он подавлен из-за смерти Адриана. – Нет ли вестей из деревни от господина Моэску?

– Нет, матушка, – сдержанно ответил он, не желая преждевременно тревожить ее. Хотя осознавал, что ей скоро все станет известно. – Я хотел сказать... – Он снова задумался, мучаясь сомнениями. – Мне нужно вернуться в лечебницу. Я беспокоюсь.

Милица с удивлением и даже некоторой обидой посмотрела на Петру, но затем в ее взгляде мелькнуло понимание.

– Я уверена, что за Еленой хорошо присматривают. Ты ведь сам заметил, какие там прекрасные условия. Что тебя тревожит?

Ком в горле не давал ему ответить на вопрос матери.

– Слишком много случилось несчастий, – осторожно проговорил Петру. – Они просто лавиной обрушились на нас... А что вы сами думаете об этих смертях?

В глазах Милицы отразились противоречивые чувства. Она пристально посмотрела на сына.

– Я опасаюсь додуматься до чего-то ужасного. Если самое невероятное окажется правдой, то наша вера серьезно пострадает. Я слушала, как говорит пристав, и его горячее убеждение было мне близко. Он вполне мог оказаться прав.

«О да. И теперь его коченеющее тело оберегают от озлобленных крестьян, жаждущих разорвать его на кусочки», – подумал Петру и вздохнул.

– Матушка, я попросил солдат и слуг быть настороже. Дом находится под охраной. Я отправил срочное письмо в Бухарест, чтобы попросить о должной защите для нас и окрестных деревень. Боюсь, ситуация принимает непредсказуемый оборот.

Она остановила на Петру встревоженный взгляд.

– Тебе что-то известно, о чем ты не хочешь пока говорить мне? – догадалась она. – Но прошу, если это касается нашей семьи... Погоди, ты поэтому так торопишься снова уехать?

Он вымученно кивнул.

– И да, и нет. Поверьте, я не хочу оставлять вас.

Милица решительно отложила книгу, взяла руки сына в свои и потребовала все объяснить, пообещав, что, какой бы ни была пугающей или неприятной новость, выдержит ее. Петру знал, что матушка сильная и волевая и что бо́льшую часть жизни ей приходилось терпеть боль, которая закалила ее. И он решился рассказать все с самого начала, упомянув неизвестный гроб, видения Елены и священника, оставив напоследок откровения о кузене, но, замечая, как бледнеет лицо матери, изо всех стал старался избежать страшных подробностей. То, как ошеломленно она смотрела на него, заставляло Петру мучительно страдать. В конце она поднесла ладонь к его лбу и взволнованно сказала:

– Петру, сынок, почему ты раньше молчал? Ты желал уберечь меня? Но если все это правда...

Милица пошатнулась, зажмурилась и поднесла ладонь ко рту.

– Простите меня, бога ради! – запальчиво произнес он. – Я просто не хотел вас пугать.

Милица потрясла головой, но тут же взяла себя в руки.

– Это настолько шокирует, что требует осмысления, но все это позже. Сынок, мы справимся и с этой бедой, что бы ни случилось. Главное – оставаться опорой друг другу.

Она ободряюще сжала его ладонь, а Петру поклонился и поцеловал ей руки.

– Матушка, милая, сделаем вот как: мы дождемся госпожу Лагоста и ответа из Бухареста. Я хочу убедиться, что вам не угрожает опасность. И только потом поеду в лечебницу. Вы правы. Тетя София присмотрит за Еленой, как и профессор Ковач. Надеюсь, с моей невестой не случится ничего дурного, пока меня нет. Уповаю на Божью милость, и пусть Он не оставит нас в столь мрачные дни.

Краем глаза Петру увидел в окне приближающийся темный экипаж, следом за которым двигался траурный катафалк, в котором надлежало доставить тело Адриана в Тырговиште. Предстояло пережить еще много тяжелых минут, но Петру горячо взмолился небесам, как никогда этого не делал прежде, чтобы они проявили благосклонность и защитили его семью.

Глава 31. Мучительный выбор

Призрачный свет, льющийся из окна, творил невообразимое с мраморно-бледным лицом Влада, которое Елена так любила целовать. Тогда он был человеком – великим, страшным, жестоким и беспощадным, но человеком. А сейчас перед ней застыл прекрасный призрак, в чьих силах было повелевать стихией.

– Ты вспомнила, – сказал Влад, и темно-зеленые глаза снова полыхнули диким огнем, который когда-то испугал ее.

– Ты помог мне в этом, – прошептала Елена. – С самой первой встречи меня не покидало тревожное чувство, что я знаю тебя, но я всячески отвергала эти мысли. Думала, что схожу с ума, что все эти жуткие сны и видения – лишь плод моего больного воображения, последствия лунатизма. Ты внушал мне их молча, наблюдая, как я сгораю в пламени сомнений и безысходности.

– Я не мог сказать ни слова, будучи связанным обетом молчания. Ты должна была вспомнить все сама.

Она гневно взглянула на Влада.

– Ты воспользовался тем, что я пребывала в тисках отчаяния, принимая тебя за порождение своей фантазии, когда приходил ко мне, обнимал, целовал... Воспользовался моей слабостью, зная, как меня тянет к тебе.

Зеленый лихорадочный огонь погас. На лице Влада промелькнуло смирение.

– Поверь, я старался держать себя в руках, боясь навредить тебе снова. Но он... Ты ведь знаешь...

Елена резко тряхнула головой, отпрянув от него.

– Ты, – прошипела она со злостью, – заставил меня прыгнуть.

Он потрясенно замер.

– О чем ты говоришь?

– Я услышала, как ты строишь свои хитроумные планы. Ты готов был отречься от меня ради помощи венгерского короля, но даже это я могла бы понять. Но, стоя там, на краю бездны, я увидела в твоих глазах ненависть и решимость.

Влад подался вперед, протягивая к ней руки, но Елена снова отступила.

– Прошу, ни шагу, – проговорила она, борясь со слезами. – Ты вдребезги разбил мне сердце. Оно было целиком твоим и ничьим больше. Но тебе и этого оказалось мало. Тебе понадобилась и моя жизнь.

– Постой. – Он на мгновение закрыл глаза. – Я поднялся на башню, потому что слуга прибежал ко мне, сказав, что ты промчалась мимо него с лицом, полным ужаса. Ты словно была не в себе и никого не узнавала. Я тут же последовал за тобой. Открыв дверь – я помню каждое мгновение, хотя прошли долгие сотни лет, – увидел тебя на краю, озаренную лучами заходящего солнца. Ты даже не можешь представить, насколько меня это напугало. Твое лицо и правда отметила печать безумия. Видно, в какой-то мере оно последовало за тобой через века, – добавил он с сожалением. – Я стал медленно приближаться, умоляя, чтобы ты остановилась. Я просил, говорил, что люблю тебя, что дороже тебя и нашего сына нет никого... Но на лице твоем читался невообразимый страх. Ты будто видела не меня, а жуткое чудовище.

Елена, не в силах сдерживать слезы, отчаянно заплакала, переживая вновь то, что вспоминалось ей.

– Ты бы видел себя... На моих глазах ты стал жестоким и злым, таким, каким я тебя раньше не видела, не знающим пощады. Я поняла, что в этот раз и мне пощады не будет. А потом ты превратился в огромного оборотня, волка, который был так похож на того, от которого ты когда-то спас меня на утесе. И ты начал стремительно приближаться, твой взгляд красноречиво говорил о намерениях. Мне некуда было деться.

Влад слушал и непонимающе качал головой.

– Клянусь тебе всем, что мне дорого! Я просил тебя остановиться до последнего, но ты выглядела совсем безумной и уже не слушала... Моя дальнейшая жизнь превратилась в мучительное ожидание. Лишь перед смертью демон, преследовавший меня с рождения, предложил договор, воспользовавшись моим отчаянием. Теперь я уверен, что это он заставил нас поверить в то, что мы видели в тот ужасный вечер на вершине башни. И я пообещал ему верно служить и множить страдания на земле, воплощая потустороннее зло, которому не страшны ни время, ни разящая стрела или пуля. Вне себя от горя, я поклялся, что раз ты пребываешь во мраке, то и меня никогда не коснется солнечный свет, и со временем мое собственное проклятие обрело такую силу, что и поныне солнце способно сжечь меня дотла. Впрочем, демон даровал мне бессмертие и безграничную власть, чтобы покарать всех наших врагов, но главное – пообещал позволить встретиться с тобой, когда выйдет срок наказания, ведь ты стала самоубийцей.

Я спросил: «Как я узнаю ее?» Он, подумав, ответил: «Твоя душа откликнется на присутствие ее души. Но если тебя еще гложут сомнения, то слушай: ее волосы будут цвета закатного неба в тот вечер, когда она стояла на краю башни, а глаза напомнят о черной бездне, поглотившей ее. Когда ты возродишься, то не узнаешь свою страну, но будешь обладать силой и властью. Используй время своего заточения, ведь даже в его мраке ты не будешь бессилен. Внушай живым видения, склоняющие их на нашу сторону, а мертвым – желание вставать и пить человеческую кровь. Их проклятые души послужат нам».

– О боже. – Елена, не сдержав болезненного стона, зашаталась и закрыла лицо руками. – Значит, и ты проклят навеки. Ты стал порождением ада, причиной страданий невинных. Чудовищем, питающимся кровью.

Его нахмуренное бледное лицо окаменело.

– Это так, – признал Влад. – Я чудовище и убил бесчисленное количество людей. Но когда я смотрел на твое мертвое тело, то понял, что мне никто не сможет заменить тебя. Готов был ввергнуть весь мир в ад, чтобы вернуть тебя любым способом. Я бы утопил его в крови, лишь бы ты жила.

Елена осела на пол: ноги не держали ее. Влад вглядывался в ее потрясенное лицо и осторожно опустился рядом, боясь вызвать у любимой вспышку негодования или гнева, но она молчала, пораженно глядя перед собой.

– Умоляю, не молчи, – попросил он. – Ты можешь ненавидеть меня, ты права, ведь я – богомерзкая тварь, которой никогда не будет даровано спасение. Я вечно, до конца времен буду пребывать во тьме. Таков мой удел. Такова плата за бессмертие и власть над мертвыми.

Она медленно подняла голову.

– И за мою жизнь... – Ее тихий шепот разнесся по комнате.

Влад медленно, осторожно коснулся ее руки.

– Я страдал, заключенный во тьме, не зная, что готовит грядущий день. Ожидание и одиночество сводили с ума, но демон дал обещание, и мне оставалось набираться терпения. Так я провел десятилетия, превратившиеся в века. И вот однажды я услышал знакомый коварный шепот. Он произнес одно лишь слово: «Скоро». Я как безумный повторял его, пока внезапно не услышал вдалеке твой голос. То, что я был обращен в презренный прах, не значит, что я ничего не чувствовал. Отголоски человечности теплились внутри. Я цеплялся за воспоминания и за твой образ, боясь, что он ускользнет. И тогда мне не останется ничего. Когда обнаружили гроб, я готов был идти до конца и сделать все, чтобы утолить свирепую жажду, обрести былую мощь и, главное, увидеть тебя.

Елена всхлипнула, позволяя их пальцам соединиться. Влад придвинулся еще ближе, глядя на ее встревоженное лицо, и нежно провел по мокрой щеке пальцем, утирая слезы.

– Как им удалось справиться с тобой?

Влад снова нахмурился

– Проклятые Данешти, орден Святого Георгия и даже мои прежние сторонники объединили усилия, чтобы одолеть меня. Они заманили меня в монастырь, в котором должна была состояться тайная встреча союзников, признающих мою власть. Едва я появился в полутемном зале, мне объявили, что я отступил от веры и продал душу дьяволу, а за мои злодеяния я приговорен к смерти. Десятки железных копий пронзили мое тело, а монахи принялись исполнять ритуал изгнания нечистой силы. Мое ослабевшее, изуродованное тело уложили в приготовленный гроб. Недруги смеялись надо мной... Говорили, что я закончу свои дни так же, как мой брат Мирча, и меня похоронят еще живым. В отчаянии я призвал своего покровителя на помощь, чтобы напомнить о связавшем нас обещании служить ему. Пробудившаяся стихия обрушила крышу монастыря на моих врагов, а развалины были позднее разобраны по приказу одного из выживших Данешти. Гроб с моим телом, пробитым гвоздями, спрятали под часовней, откуда я не мог выбраться, так как сильно ослабел. Мне нужна была кровь, чтобы возродиться. Да, я будто был жив и в то же время мертв, потому что не владел телом и не мог утолить голод. Но я выжидал, исправно делая то, что велел мне демон, пока не пришло время.

Елена слушала, раскрыв глаза.

– О да. Именно это было в том видении, когда мы спустились в подземелье.

Влад поднес ее руку к своим губам:

– Я бы пошел на что угодно, лишь бы снова увидеть тебя. Я был бесконечно одинок там, во тьме, и мое существование нельзя было назвать жизнью. Но я ждал, год за годом, когда будет позволено исполниться договору. Никто не смог занять в моем сердце твое место. Оно принадлежит только тебе.

Елена покачала головой, порывисто поднялась и отступила назад. В бледном свете, льющемся из окна, показались изящные очертания ее тела, которые не скрывала тонкая ткань шелковой рубашки. Влад залюбовался ею, хотя и был встревожен сомнением, отразившемся на ее лице.

– Столько смертей, столько боли... Ради нашей встречи?

– Множество раз я убивал и проливал кровь. Я верил, что поступаю правильно. Мне нечего было терять. Связанная со мной красная тень преследовала меня с рождения, чтобы завладеть моей душой окончательно.

– Верно, – кивнула она. – Демон сделал все, чтобы заполучить твою душу и заставить служить себе. Он даже заставил нас обоих поверить в то, чего не было.

– Елена, пути назад нет!

Внезапно ее обдало холодом, и Влад оказался позади нее – воплощение смерти и страха. Но сейчас в его взгляде было нечто иное. Елена видела это в нем раньше – томительное ожидание, немую мольбу. Руки Влада скользнули по ее плечам, и Елена вздрогнула. Его прикосновения всегда манили ее, даже против воли.

– Я видела залитые кровью поля, дороги... Сотни умирающих в муках. Они преследовали меня в кошмарных снах. А все эти случаи в деревне? Это тоже твоих рук дело? Ты создал этих жутких тварей?

Он мрачно кивнул.

В ее глазах снова отразился ужас.

– Зачем ты пришел и посеял сомнения? Зачем ты и твой демон заставили меня вспомнить? Лучше бы я ничего не знала и была уверена, что мои видения – лишь плод больной фантазии.

На его лице отразилась душевная мука.

– Я не могу заставить тебя встать на мою сторону. Ты свободна в своем выборе.

Он медленно отпустил ее руки и сделал шаг назад.

– Я знаю, что Петру любит тебя. И что он сделает все для твоего счастья. Твое счастье – все, чего я хочу. Теперь, когда ты все знаешь, когда ты вспомнила о любви и ненависти, ты вольна выбирать. Если ты отвергнешь меня, я уйду во мрак. Туда, где всегда был. Где так долго ждал, чтобы излечить старые раны. Но ты не повинна в них. Я не в силах держаться вдали от тебя, но теперь выбор за тобой.

Елена задрожала, прижав руки к лицу. Влад отступал в темноту, пропадая в ней, неспешно растворяясь, словно возвращаясь в родную обитель – в царство теней и холода.

– Я вернусь завтра, – промолвил он. – Чтобы услышать твое окончательное решение.

– Нет, не надо! – ее сдавленный крик заставил его остановиться, но в глазах промелькнула боль.

– Тогда я более не потревожу тебя, – произнес он с усилием, по-своему истолковав ее ответ.

Елена тяжело дышала, превозмогая ярость и ужас. Панику. Стыд. Она сделала шаг в его сторону, медленно приближаясь. Глаза ее метали молнии. – Значит, ты разбередил мои раны и напомнил о наших чувствах, чтобы теперь уйти? Ты и правда чудовище, – с горечью проговорила она. – Но я люблю тебя, и мне не перебороть то, что я испытываю.

Влад замер, наблюдая за ней.

– Ты готова разделить со мной вечную жизнь? Жизнь проклятого? Знаешь, что тебя ждет? Я спрашиваю потому, что ты не сможешь ничего изменить. Хочешь ли ты этого?

Елена кивнула, борясь с подступающими слезами. Ей стало страшно от участи, которую она выбирала для себя, для своей души, но еще страшнее казалось потерять его снова.

– Хочу. Но должна сказать, что... я уже проклята. – Она старалась сказать это спокойно, но боль внутри не унималась. – Сегодня мне открылось еще одно воспоминание. Всю жизнь я чувствовала, что надо мной тяготеет что-то страшное и неотвратимое. Я назвала тебя чудовищем, но на самом деле на мне тоже лежит вина.

Он нахмурился, не понимая.

– О чем ты?

Елена тяжело вздохнула, пытаясь закрыться от него дрожащими ладонями.

– Перерождение стоило мне гораздо большего. Твой красный демон отметил роковой печатью и меня. Разве он не сказал тебе этого? Безумие, отнимавшее память, коснулось моей семьи. Тот пожар, что унес жизни моих родителей... – Она резко замолчала, борясь с собой, не в состоянии говорить. И Влад понял, в чем она желала признаться, и растерянно вглядывался в ее искаженное мукой лицо.

– Елена, мне бесконечно жаль, – произнес он тихо, понимая, как она терзается в этот миг.

Она откинула голову назад, но слезы горечи все равно полились из ее глаз.

– Мой первый приступ произошел именно тогда, когда в полуночном бреду я случайно устроила пожар. – Ее скорбный голос прерывался всхлипываниями. – Когда я пришла в себя, было уже поздно и дом охватило пламя, а я очутилась на улице. Это напрочь стерлось из моей памяти, но красный демон напомнил мне. Сперва я думала, что это какое-то новое внушение, обман, иллюзия, но он показал мне, как все было. И в тот вечер, когда я сломала Петру руку и оттолкнула его с нечеловеческой силой, как рассказали мне, – во мне снова пробудились отголоски этого проклятия. Эта демоническая воля просыпалась во мне против моей воли и управляла мной. Я с ужасом думаю, что лишь каким-то чудом не навредила тете Софии, или Милице, или кому-нибудь еще. И потому мне нельзя возвращаться к ним. Я тоже проклята по-своему, хотя поняла это лишь сейчас, – повторила она с сожалением. – Демон обманул нас обоих, чтобы заставить пойти по тому пути, который он выбрал.

Влад покачал головой, пораженный этим признанием.

– Это все из-за меня, – с болью сказал он. – И в твоем безумии нет твоей вины. Но послушай меня, Елена: мы уже не можем изменить прошлое. Однако у нас есть будущее. И кем бы мы ни были, я бы хотел пройти свой путь вместе с тобой, даже если все вокруг отвергнут нас.

Она отерла мокрые щеки и уверенно взглянула на него:

– Если бы этого не случилось со мной, я бы выбрала тебя снова. Несмотря на всю боль и все проклятия этого мира.

Он привлек Елену к себе, обнимая как можно бережнее, как хрупкое существо, которое ему хотелось любить и оберегать. Опустошенная тяжелыми воспоминаниями, она больше не сопротивлялась Владу. Их губы соприкоснулись в нежном поцелуе, который готовил ее к вечности.

– Бессмертие – на что это похоже? – спросила Елена, когда он отстранился, чтобы вновь заглянуть в ее глаза. Влад искал в них хотя бы тень сомнения, но увидел только мрачную решимость.

– На прыжок в бездну. Но ничего не бойся, ведь я буду рядом, – ответил он, улыбаясь, и между его темно-красных губ сверкнули заострившиеся белые клыки. – Мы заплатили слишком дорого, чтобы терзаться сожалениями. Нам открыты все дороги. Этот мир станет только нашим. И мы будем им править.

Глава 32. Прощание

Взмыленная лошадь несла одинокого всадника по горной дороге. Петру знал, что животное устало, но ничего не мог поделать с охватившим его предчувствием беды. Он мог отправиться в экипаже, но тогда путь до лечебницы профессора Ковача занял бы больше времени.

«Елена! Елена!» – стучало у него в голове, а по коже ползли противные, холодные капли пота. Петру выждал несколько дней в поместье. Сначала прибыла мать Адриана, и он обязан был отдать последний долг умершему. Хотя госпожа Лагоста не узнала, что на самом деле случилось с ее сыном, пришлось ей рассказать о том, что неизвестные пробрались в дом и обезглавили тело, ведомые суеверными страхами. Петру был вынужден в этом признаться, потому что правду утаить бы не удалось, когда Адриана стали бы хоронить.

Бедный Адриан! От воспоминаний о том, что пришлось сделать с ним, по телу Петру пробегала дрожь омерзения. И всему виной один человек. Существо, отвергнутое Богом и людьми. Восставшее из тьмы, чтобы превратить их жизнь в кошмар. Петру отчаянно ненавидел его и сердился на себя, что не смог вовремя распознать тревожные знаки, указывающие на расползающееся зло.

Прибывшие солдаты должны были оберегать дом от любой напасти, как и слуги. Теперь Петру позволил им действовать так, как они считали необходимым: было заготовлено достаточное количество деревянных и железных колов, старательно заточенных, а обилие чеснока и полыни больше не раздражало его. Он готов был завесить ими весь дом, лишь бы это помогло. Слуги, по крайней мере, верили, что это отпугивает нечисть.

Прояви Петру хоть каплю понимания – все вышло бы иначе. Он вспомнил свой последний разговор с Моэску, и кривая улыбка, полная досады, исказила его лицо. Как же он заблуждался! Как они оба заблуждались! Но только Петру был жив, а тело пристава – точнее, то, что от него осталось, – пришлось искать под обломками обгоревшего дома, в котором тот прежде жил.

Когда выставили караульных, чтобы охранять мертвеца, крестьяне нашли выход. Они забросали дом горящими головнями, и тот легко вспыхнул, чтобы обратить в тлен покойника и не дать ему обернуться стригоем. Пожар пытались потушить – но тщетно. Крестьяне были настроены весьма решительно, не отступая от задуманного даже под угрозой ареста или смерти. Кое-кого схватили, но самое главное – дело было сделано. Еще одно чудовище никогда не поднимется из земли, чтобы высасывать кровь.

К несчастью, все записи Моэску сгорели дотла, но Петру надеялся, что те отчеты, которые отправлял пристав в Бухарест, все же окажутся полезными и власти посмотрят иначе на то, что творится в уезде.

Лошадь бежала все медленнее, хлопья пены соскальзывали с ее блестящих боков на землю, и Петру был вынужден позволить ей пойти шагом. Он потрепал ее по мокрой шее, преодолевая еще один крутой подъем. Его глаза зорко всматривались в расстилавшийся перед ним горизонт: за перелеском уже изгибалась река, ведущая к заветной цели.

Скоро! Совсем скоро он увидит невесту. К счастью, сегодня весь день светило солнце, и Петру, хоть он и опасался вероятного нападения стригоев, так и не пришлось ни разу воспользоваться оружием. Теперь он знал, что они передвигаются безбоязненно только во мраке, тумане или в жуткую непогоду. Трусливые кровососы, будь они трижды прокляты!

У Петру немного отлегло от сердца, когда с холма он различил знакомые крыши, прятавшиеся меж зеленых крон. Он пришпорил лошадь, пустив ее рысью под шум стремительно бегущей реки.

Там, впереди, ждала его принцесса, которую ему надо было спасти во что бы то ни стало.

Лошадь едва не падала, когда Петру подлетел на ней к закрытым воротам и потребовал впустить его. Привратник узнал во взволнованном всаднике господина Синешти, но, как и положено, проверил документы, позволяющие пропустить его. Петру едва вынес соблюдение формальностей и тотчас кинулся к главному зданию лечебницы. Все в нем так и трепетало, руки тряслись от нетерпения.

На входе к нему подбежал один из работников и протянул телеграмму:

– Это для вас, господин Синешти. Пришла вчера утром. Мы не распечатывали, ожидая вас.

Петру коротко поблагодарил, на ходу вскрывая телеграмму. Он уже точно знал, что там будет написано. Упомянутые персоны, которых он разыскивал, никогда не проживали на обозначенной итальянской вилле. Ему выражали сожаление, что никак не могут помочь в данном вопросе. Петру сунул клочок бумаги в карман, ускоряя шаг.

Медперсонал с удивлением смотрел на него, но никто не остановил. Петру поспешил в то крыло, где проживали пациенты. Сердце отчаянно подпрыгнуло в груди, когда он заметил открытую нараспашку дверь в комнату Елены. Сейчас он увидит ее!

На застеленной постели неподвижно сидела тетя София, глядя в окно. Туда, где последнее время так часто сидела та отталкивающего вида черная птица. Она будто предвещала беду. Но сейчас птицы не было.

– Что здесь... – только и сумел выдавить он, запыхавшись, и сидевшая женщина медленно повернула голову. Слезы на покрасневшем лице уже высохли, но у нее не было сил подняться или что-то сказать. Она молча протянула Петру свернутый вчетверо лист бумаги.

Он постарался унять противную дрожь в пальцах, но не смог. Развернув белый лист, он узнал красивый, летящий почерк Елены:

«Моя дорогая!

Мне пришлось сделать непростой выбор, но я не могла поступить иначе. То, что случилось, было предопределено давным-давно. Простите за причиненную боль, хотя я не имею права просить об этом. Я бы забрала ее всю себе – терпеть мне не впервой, – лишь бы не доставлять вам страданий. Нам никогда не доведется увидеться вновь, но этому есть веская причина. Прошу об одном: не беспокойтесь обо мне и не пытайтесь меня разыскать. Уверяю, мне ничто не угрожает. Вы должны поверить мне на слово. Я благодарна вам за каждый год, посвященный мне с такой любовью. Поверьте, это было взаимно.

Сердечно обнимаю, Елена»

Петру трижды перечитал послание и посмотрел на тетю Софию.

– Как это понимать?

Голос прозвучал глухо. Петру не узнавал его. Тетя София, вздохнув, протянула ему еще один сложенный лист.

– Предназначено тебе.

Петру опустился на диван, на котором часто сидел, разговаривая с Еленой. Строчки прыгали перед глазами, и он не сразу разобрал написанное:

«Петру, милый!

Если бы ты только знал... Но я не могу сказать. Не смею. Ты не поверил бы мне, решив, что я безумна, как это было и прежде. Но мне кое-что открылось, и моя жизнь не может быть такой, как раньше. Я бесконечно благодарна тебе за любовь и внимание, но вынуждена отвергнуть твое предложение, несмотря на всю его щедрость. Ты – один из лучших людей, что я встречала на свете. Твое огромное и доброе сердце заслуживает любви, но не той девушки, что стала чудовищем. Так, я решила помочь тебе с выбором – ослушаться матери или согласиться с нею. Ведь мое безумие – неизлечимо. Его корни проросли слишком глубоко. Я решила, что так будет лучше для всех нас. Прости.

Елена»

Петру выронил лист бумаги и тут же поднял его, разравнивая нервными движениями.

– Когда? Когда это произошло?

– Два дня назад. Недаром мне показалось, что Елена выглядела какой-то подозрительно бледной и замкнутой. Видно, она уже решилась на это и все обдумала.

– Но как так? Все ли обыскали кругом? – вскричал Петру. – Как можно доверять словам девушки, чей разум подвержен тлетворному влиянию безумия? Быть может, она совсем не понимала, что творит!

Тетя София с достоинством поглядела на него, сохраняя удивительное спокойствие, хоть это и давалось ей с трудом.

– Профессор велел все обыскать сразу же, как мы нашли письма. Он оповестил местные власти. Те обещали помочь.

Петру закивал, но тут же вскочил на ноги.

– Я... Я не могу этого так оставить...

Он легко поклонился и бросился вон из комнаты, в которой, как ему казалось, так явно чувствовался аромат духов Елены. Петру миновал несколько коридоров, натыкаясь на работников лечебницы и пациентов, смотревших на него с подозрением, пока не добрался до кабинета профессора Ковача.

Дверь оказалась не заперта, и Петру, едва постучав, ворвался внутрь. Профессор сосредоточенно разговаривал с коренастым человеком, облаченным в форму жандармерии, когда в дверном проеме показался господин Синешти с совершенно невменяемым лицом. Следом заявились два санитара, готовые прийти на помощь профессору, но тот сделал знак, и те замерли, не предпринимая никаких действий.

– Здравствуйте, господин Синешти. Судя по вашему виду, вы уже знаете о случившемся. Поверьте, мы прикладываем все усилия, чтобы найти бедняжку. Это майор Троевич, из главного управления. Он возглавит поиски.

Петру, едва ответив на приветствие, вскипел:

– Прошу вас ответить, уважаемый профессор, как так вышло, что Елена сумела пройти незамеченной мимо охраны, мимо всех работников этого заведения? Разве двери не должны быть заперты? Разве в ваши обязанности не входит следить за пациентами?

Профессор сложил руки перед собой, стараясь говорить спокойным тоном:

– Безусловно, господин Синешти. Поверьте, мы и сами пребываем в полном недоумении, куда могла пропасть ваша невеста. За все эти годы ни одному пациенту не удалось покинуть стены лечебницы без моего позволения.

– Вот как? Значит, вам следует пересмотреть свои методы, если случается подобное! Это возмутительно!

Майор, нахмурившись, приподнялся в кресле, желая вмешаться, но профессор остановил и его.

– Вы правы, – успокаивающим голосом произнес профессор. – Мы обязательно обратим внимание на все наши слабые стороны, ведь это и в наших интересах. Прошу, присядьте, господин Петру. Вы весь дрожите.

– Не время сидеть! Приведите сюда священника! Он знает правду! Пусть подтвердит мои слова! Я знаю, что Елене помогли бежать... Вы видели письма? Это он похитил ее!

На лице профессора отобразилось участие:

– Кто – священник? Но это невозможно. Все это время отец Ботезату был под строгим наблюдением...

Петру ощутил, как на него накатывает волна беспомощной ярости, которую он был не в силах сдерживать, и закричал:

– К дьяволу священника! Это проклятый вампир! Это все он! Он забрал Елену!

Петру ощутил, как его бросает из жара в холод, и рванул в сторону сдавливающий шею тугой ворот. Ему показалось, что он задыхается. Лицо профессора стало тонуть в призрачном тумане. Даже жандарм повернулся к нему, что-то приговаривая, но Петру не слышал его. В ушах стоял страшный гул, от которого закружилась голова. В этот миг его подхватили сильные руки санитаров, но он уже провалился в бездонную черноту.

Глава 33. Год спустя

Лето было в самом разгаре. Вовсю благоухали сладкий жасмин и пунцовые розы, чей аромат особенно раскрывался после обильного дождя. В тени подступающих к открытой террасе деревьев можно было спрятаться от жарких лучей, слушая, как шелестит листва в огромном саду.

Тем временем над горной грядой уже ползли грозные тучи, подбираясь к сияющему солнцу. Профессор Ковач жестом указал сиделке на застывшего в кресле подопечного, напоминая ей о его склонности впадать в излишнее беспокойство с наступлением сумерек или если солнце скрывалось за облаками.

Сиделка наклонилась ближе к молодому мужчине и поправила плед, лежавший у него на коленях.

– Господин Синешти, – ласково проговорила она. – Не желаете ли пойти в дом?

Он медленно перевел на нее пустой взгляд, словно не понимая, о чем она говорит.

– Дело в том, что уже темнеет. Вы просили напоминать вам об этом.

Петру Синешти мгновенно весь сжался, брови его дернулись, лицо приобрело страдальческое выражение.

– Ничего, не волнуйтесь, – сказала сиделка. – Мы просто спрячемся в доме. Вам ничего не угрожает.

Он кивнул, сохраняя встревоженный вид, позволяя увести себя. Милица, с тревогой наблюдавшая за этой сценой, повернулась к профессору:

– Доктор, есть ли какая-то надежда, что он снова станет таким, как раньше?

Профессор Ковач покачал головой.

– Не желаю вас расстраивать, но пока значительных изменений нет, а я наблюдаю вашего сына уже год. Впрочем, – добавил он, заметив, с каким отчаянием она сжала руки, – улучшение может наступить совершенно неожиданно. Смею заметить, что в худшую сторону состояние господина Петру также не меняется. Вы не напоминаете ему о пропавшей невесте?

Милица вздохнула с некоторым раздражением:

– Я была бы рада забыть о ней, но он не желает этого.

– Дело в том, что ваш сын по-прежнему уверен, что Елену похитило какое-то мифическое чудовище вроде вампира. И его память подсказывает ему бросаться на ее поиски. Чтобы этого не произошло, мы даем ему подавляющие излишнюю эмоциональность и чувствительность средства. Я прошу вас ни в коем случае не забывать об их приеме, иначе вам снова придется ловить сына и возвращать, как это было месяцем ранее.

Милица растерянно развела руками, признавая его правоту:

– Мне показалось, что Петру снова становится самим собой. Он будто начал смотреть так, как прежде. И даже говорить. И, как вы верно заметили, я поддалась слабости и велела прекратить давать ему те лекарства, что вы назначили.

Профессор внимательно, с пониманием посмотрел на нее:

– Поверьте, как только замечу улучшение, я буду только рад отменить их или заменить менее сильными, чтобы организм постепенно отвыкал. Но пока мы вынуждены оставить все как есть. Вы обещаете следовать моим предписаниям?

Милица кивнула. Она готова была испробовать все средства, которые бы помогли ей вернуть сына.

– Вы поддерживаете отношения с тетей Елены? Она ведь и сейчас живет в Бухаресте? – спросил профессор и, видя отразившееся на лице госпожи Синешти неудовольствие, произнес: – Понимаю. Вам не слишком приятна эта тема...

– София не виновата в том, что случилось, – признала Милица неохотно. – Я так думаю. Просто она довольно строго воспитывала Елену, хотя и очень любила ее, но в некоторых вопросах, как мне показалось, она чрезмерно старалась повлиять на племянницу.

– В каких именно, если позволите уточнить?

– В вопросах религии или мировоззрения. Ей, например, не нравилась мысль о том, что Петру возводит церковь для венчания на месте шахты, в которой обнаружили пустой гроб. София считала это кощунством.

– Ваш сын как-то упоминал об этом, – мягко произнес профессор. – Он был буквально одержим этой идеей. И, признаться, я сделал вывод, что его больше волновало не строительство церкви само по себе, а то, что под ней прежде скрывалось. Но, как я помню, тот гроб был пуст.

Милица покачнулась.

– Хотите – присядем? – участливо спросил профессор.

– Нет, благодарю. Просто я всегда испытываю волнение, когда вспоминаю об этом.

– Я так понимаю, церковь не была достроена?

Милица покачала головой:

– Мы стараемся не напоминать Петру лишний раз об этом, хотя иногда он спрашивает о том, как идут работы. Видите ли, он верит, что если завершить строительство, то все станет как было.

– Возможно, тогда следует сделать это?

– Но вы ведь помните, что стоило ему завидеть вблизи недостроенные стены церкви, как с ним случился припадок? И даже если строительство будет завершено... – Она улыбнулась с горечью. – Елена все равно не вернется. Мы с вами это знаем.

Профессор с пониманием кивнул:

– Для меня до сих пор остается загадкой, как она сумела сбежать и не оставить никаких следов. Поиски не привели ни к какому результату.

– Говорили, что похожую девушку заметили в Бухаресте, – холодно произнесла Милица. – Но Елена так и не вернулась к себе домой.

– Ваш сын убежден, что Елену похитил вампир в обличье его кузена. Но, судя по всему, кем бы он ни был, она последовала за ним добровольно. – Профессор замолчал, видя, как неприятны эти слова Милице, но она слабо кивнула, и он продолжил: – Но даже если это было и так, я все равно не могу понять, как им удалось исчезнуть.

Милица остановила пытливый взгляд на его лице, раздумывая:

– Профессор, вы верите в потустороннее? Хотя бы можете допустить мысль о подобном?

Он широко улыбнулся, вздыхая:

– Вы ведь знаете, что я на это отвечу? Госпожа Синешти, многие мои подопечные уверяют меня, что имеют связь с духами, говорят с умершими или верят в воскрешение мертвых. Но я всего лишь врач. Я могу позволить себе верить только в науку, иначе бы мне пришлось отпустить половину своих пациентов домой, а это вовсе не то, что им нужно. А окружающим – тем более!

– Но вам известно, что творилось в округе? Газетчики несколько месяцев подряд не оставляли нас в покое. Властям едва удалось справиться с происходящим. Крестьяне подняли бунт, который едва удалось подавить. Все это время мы жили как на пороховой бочке. Мы до сих пор получаем письма отовсюду от людей, которые интересуются проявлением сверхъестественного. Они выражают искреннее желание посмотреть на все своими глазами, расспросить очевидцев. Вчера доставили еще письмо от одного господина из Лондона – писателя, который также выразил крайнее любопытство касательно происходящего. Он был предельно вежлив, и я, вероятно, отвечу ему, но позже. Сейчас у меня нет душевных сил.

– Но теперь ведь снова все стихло? Никаких восставших мертвецов? – спросил профессор. – Ко мне обращались из военного ведомства насчет господина Моэску, пристава, который как раз расследовал это странное дело и, к моему сожалению, погиб при странных обстоятельствах. У них были его отчеты, в том числе основанные на сведениях, которые я был вынужден предоставить, так как это касалось моего пациента.

– А что с ним случилось?

– Простите, госпожа Синешти, боюсь, я не имею права разглашать эту информацию, но скажу лишь, что он по-прежнему находится под моим наблюдением. Случай уникальный и, безусловно, заслуживающий пристального внимания.

– Но ведь он тоже говорил вам о пробудившихся мертвецах, так? Думаете, что люди, которые не были знакомы и не имели никаких общих целей, могли это просто выдумать?

– Ах, госпожа Синешти, я вас уверяю, человеческая фантазия и не такое способна. Мы говорили об этом с господином Петру несколько раз, я замечал его чрезмерную вовлеченность в упомянутые события, и, боюсь, это привело к не слишком хорошим результатам.

Милица промолчала, понимая, что привлечь профессора на свою сторону в данном вопросе не представляется возможным. Она не стала настаивать на своем. Милица как раз занималась поисками лучшего частного сыщика, который бы помог пролить свет на исчезновение Елены и более пристально заняться поисками фактов, которые не сумели установить власти. Или сумели, но не пожелали в них поверить. За щедрое вознаграждение хороший сыщик не станет задавать лишних вопросов, а проверит все, даже самые невероятные теории. Милица хотела знать наверняка, что случилось. Она хотела сделать это ради Петру. Это могло бы помочь ему пойти на поправку – конечно, в зависимости от того, что сообщит сыщик.

Если окажется, что Елена и правда поступила столь вероломно и поддалась уговорам Влада... Или кем он там был...

Милица поморщилась, внутренне содрогаясь. Она и так провела множество бессонных ночей и полных ожидания дней, с ужасом раздумывая о том, что в их доме столько времени жило чудовище, которое они впустили сами, позволив ему творить кошмарные, немыслимые вещи. Чего он хотел? Справедливости спустя столетия? Посмеяться над ними? Забрать то, что было им дорого? Он добился своего. Внес разлад и сумятицу в их дом, который, впрочем, хотя и пошел трещинами, не рухнул окончательно. Милица не готова была отступить. Она хотела получить обстоятельные ответы на все вопросы.

Голова шла кругом. То, что она тогда узнала от Петру, не соотносилось ни с логикой, ни со здравым смыслом. Но Милица напомнила себе, что в данном деле надо быть готовым ко всему, даже самому необычному и невероятному.

Петру внимательно наблюдал за матерью и профессором из кабинета через окно. Он попросил привести его сюда, и сиделка с ворчанием подчинилась.

– Вам бы пообедать, господин Синешти, – проговорила она. – Матушка ваша и так расстроена, а вы совсем аппетит потеряли.

Он усмехнулся, и в застывшем взгляде отразилось беспокойство. Не обратив внимания на ее слова, он произнес, извлекая из-под стола сложенную газету:

– Карла, я хочу попросить вас...

Она страдальчески закатила глаза, зная, что именно он попросит, но послушно потянулась за газетой. Услышав шорох тонкой бумаги, Петру оживился:

– Милая Карла... Прочтите мне, пожалуйста, эту новую статью. Говорят, дело весьма таинственное! О нем говорили буквально все, даже в королевском дворце!

Сиделка очень хотела сказать ему, что этой «новой» статье исполнился ровно год, но понимала, что хочет услышать бедный господин Синешти. Она знала эту проклятую статью наизусть! Успела выучить каждое слово, пока находилась при пациенте. Но то ли он притворялся, что не помнит, то ли испытывал необъяснимое удовольствие, когда она читала статью вслух. Как бы то ни было, добрая Карла подчинилась со смиренным, хотя и несколько уставшим видом.

Когда газета впервые попала Петру в руки, он пришел в невыразимое возбуждение и его едва удалось успокоить. При этом в умственных способностях господина Синешти трудно было усомниться, потому что он непостижимым образом ухитрялся находить другую такую же газету, и только потом выяснилось, что он распорядился доставить ему треть выпущенного тиража, который спрятал где-то в доме. Профессор велел не мешать пациенту, но внимательно наблюдать за его действиями.

Заметив, что Карла развернула газету, Петру с особым интересом приготовился слушать, удобно расположившись в кресле.

«Загадочное убийство в поезде! Полиция ведет расследование!

Вчера вечером, 24 августа 1884 года, внимание общественности привлекло ужасное и необъяснимое событие, случившееся в поезде, следовавшем из Бухареста в Вену, где был обнаружен труп молодого мужчины. При этом двое пассажиров, чьи личности установить не удалось, бесследно исчезли. Когда поезд пересек австро-венгерскую границу, сотрудники местной полиции были немедленно уведомлены и начали тщательную проверку.

В ходе расследования в погибшем опознали наследника одной из почтенных фамилий Румынии, чье имя следствие просило не разглашать из уважения к скорбящим родственникам. Известно лишь, что молодой человек следовал в Вену по делам семьи, вел довольно уединенный образ жизни и никогда не был замечен в порочащих его честь и достоинство связях. Некоторые пассажиры припоминают, что незадолго до трагической смерти видели юношу в сопровождении двух неизвестных, которых, как оказалось, не смог опознать по описанию ни один из кассиров на железнодорожных станциях. Кондуктор также не мог припомнить, чтобы проверял билеты у этих неизвестных. При этом удалось установить, что их впервые заметили после значительного удаления от станции в Тимишоаре: высокого, крепкого господина и молодую девушку – обоих в трауре.

Свидетели отмечали изумительный медно-рыжий оттенок волос девушки, который не могла скрыть густая вуаль, и неестественную бледность и отталкивающий ярко-красный цвет хищных губ ее спутника.

При осмотре тела на шее под воротником были обнаружены глубокие отметины, нанесенные неустановленным чрезвычайно острым предметом, которые сами по себе не могли быть причиной гибели, так как не затронули жизненно важных органов. Впрочем, возникло предположение, что таким образом был введен смертельный яд, вызвавший остановку сердца. Полиция отказалась дать разъяснения по данному вопросу, однако загадочная гибель молодого и вполне здорового человека породила волну слухов.

Пока следователи остаются в неведении касательно судьбы пропавших пассажиров, которые необъяснимым образом оказались в поезде и так же покинули его, оставшись незамеченными. Нас, как и наших читателей, беспокоят вопросы: могут ли быть связаны эти таинственные незнакомцы со смертью молодого человека? Были ли они знакомы прежде? И какую преследовали цель, если предположить, что их появление закончилось для несчастного юноши столь печальным образом?

Прозвучали даже самые невероятные предположения. Некоторые связывают случившееся с волнениями в деревнях в уезде Арджеш, где население столкнулось с необъяснимыми событиями, для чего даже было начато специальное расследование по распоряжению властей. На сегодняшний день эти слухи о жестоких убийствах не подтвердились, однако они пошли именно оттуда.

Мы непременно обратим внимание на все аспекты этого дела и проверим факты, чтобы исключить любые попытки воспользоваться этим происшествием для каких-либо неблаговидных целей. Мы продолжим информировать наших читателей о ходе расследования, а также о любых новых подробностях, которые способны пролить свет на эту загадочную историю».

Карла закончила чтение и выразительно посмотрела на господина Синешти: на его лице отражалась крайняя сосредоточенность, а на губах порхала легкая улыбка.

– Итак, милая Карла, – начал Петру. – Каковы ваши предположения касательно этого случая?

Сиделка отложила газету. Он всегда спрашивал ее об этом и, в зависимости от ответа, мог начать сердиться, радоваться или возмущаться. Профессор велел не беспокоить пациента, но и не потворствовать его фантазиям, поэтому Карла сказала простодушно:

– Ума не приложу, господин Синешти. Дело запутанное.

– Оно кажется таким на первый взгляд. Однако все ведь весьма просто!

Петру рывком выпрямился в кресле и подался вперед, опираясь о край стола. На лице сиделки возник наигранный интерес. Она уже знала, что он скажет ей.

– Он похитил Елену, – заговорил Петру, волнуясь все больше. – Похитил и превратил в свое подобие. А тот бедняга в поезде лишь случайно подвернулся им.

Его глаза загорелись огнем предвкушения. Он вскочил, потирая руки.

– Время не ждет! Я должен спасти ее! Спасти мою Елену! Иначе она погибнет с этим чудовищем!

Карла и теперь знала, что ей нужно сделать. Она извлекла из кармана пузырек с мутной жидкостью, накапала в заранее приготовленный стакан несколько капель и протянула его Петру.

– Вы, несомненно, правы, господин Синешти. Только выпейте это перед дорогой. Это придаст вам сил.

Петру послал сиделке благодарный взгляд и послушно взял стакан из ее рук, залпом осушив его.

– Ах, милая Карла. Вы очень добры ко мне. Я рад, что вы на моей стороне.

– Как может быть иначе? – ласково ответила она. – Вы только присядьте на минутку вот сюда. – Она указала на широкую кушетку у окна. – Я пока попрошу оседлать вашу лошадь.

Приготовленная по рецепту профессора Ковача настойка еще ни разу не подводила. Она подействовала довольно скоро, и вот уже Петру покачнулся, плавно оседая на кушетку.

– Голова кружится? – с сочувствием спросила Карла. – Сейчас передохнете, и тогда можно подумать об остальном.

– Верно, верно... – пробормотал Петру, невольно откидываясь на подушки. Карла постояла над ним еще немного, чтобы убедиться, что пациент уснул, и облегченно вздохнула.

– Отдыхайте, бедный господин Синешти, – проговорила она. – Пусть сны подарят вам все, чего вы так желаете.

Теперь он проспит по меньшей мере часа три. Сиделка поправила одну из подушек, на которые опирался Петру, и тихо вышла из комнаты.

* * *

По деревенскому кладбищу стелился мутный туман, поднимавшийся над рекой. Чувствовалось дыхание приближающейся осени: холодная морось оседала на склизких замшелых камнях, густой траве и деревянных крестах всех форм и размеров, усеявших кладбище. Ночной воздух пропах дымом костра, на котором крестьяне перед заходом солнца с восторженными криками сожгли труп ведьмы, извлеченный ими из земли. То, что от нее осталось, они обильно залили святой водой и для надежности вогнали крепкий деревянный кол между обугленных ребер, хотя от черного сердца остался лишь слипшийся пепел.

Но лишние меры предосторожности никогда не помешают. Кроме запаха дыма, стоял странный удушливый запах горелых чеснока и полыни, которыми забрасывали всю землю кругом, обкладывали каждого покойника: если и вздумают очнуться – им придется несладко.

Власти могли устраивать облавы, посылать сколько угодно военных, угрожать, но все это было не таким пугающим, как то, в чем были уверены крестьяне: у них хватит колов на каждого пробудившегося мертвяка, чья проклятая душа поклялась служить сатане, как хватит хвороста и дров, чтобы сжигать бледных стригоев, дремлющих от рассвета до заката. Хотя последние твари умудрялись ходить даже днем – черт знает, как им это удалось. Поговаривали, что это случилось потому, что где-то поблизости пробудился очень сильный вампир. А его присутствие для них – как теплое солнце для урожая: мигом повылезали из укрытий мерзкие упыри, чтобы охотиться за честными христианскими душами.

Сейчас, правда, поутихли. Чуть до бунта не дошло: власти не желали помочь, лишь мешали с этим глупым чиновником, который только и делал, что важничал и письма строчил начальству. А потом его и самого настигла Божья кара! Сожрали, высосали всю кровь подчистую – проучили по-своему. Дело на убыль пошло: упыри перестали так часто просыпаться в неположенное время, стали более ленивыми и нерасторопными. Так их одолевать было проще.

Но все же местные держали ухо востро. Они точно знали, что с нечистой силой шутки плохи.

Серый туман всколыхнулся.

К шуму мирно текущей реки и шелесту листьев прибавились едва различимые звуки: казалось, кто-то аккуратно скребет острыми лезвиями по дереву, постукивая по нему. Скрежет нарастал, усиливался и, достигнув апогея, резко смолк. Из темноты ночи донесся тяжкий глухой стон, сопровождаемый внезапным хрустом веток и протяжным горловым рычанием.

Меж двух могильных крестов из плывущей сизой мглы проявился сгорбленный силуэт. Он словно принадлежал уставшему старику, обремененному болезнями. Вспыхнули фосфоресцирующим блеском два выбеленных смертью глаза – застывшие, остекленевшие и... голодные.

Силуэт дернулся, присел, сгибаясь так, как человеку совсем несподручно, и что-то поволок за собой – большое и тяжелое. Он тащил это, продвигаясь меж земляных могильных холмиков, старательно огибая их. Звериное шипение вырывалось из темного провала, где должен был находиться человеческий рот.

Туман чуть схлынул, растворяясь на легком подъеме холма, куда существо вздумало тащить свою ношу, и блеклый призрачный свет выявил очертания длинного деревянного гроба. Внутри что-то остервенело билось, сотрясая гроб так, что он ходил ходуном. Но существо упорно волокло его дальше, взрыхляя землю и вырывая клочьями влажную от росы траву.

Оно тащило гроб в заросли, подальше от свежих могил. Лучше спрятаться, ведь назойливые крестьяне могут появиться в любой момент, одержимые желанием добить мертвяков, которые могли оказаться вполне безобидными.

Проснувшегося стригоя мучила нестерпимая жажда. Но он выждал удобный момент, чтобы воспользоваться неожиданной, столь желанной находкой: местные со страху похоронили заживо провалившегося в беспамятство сородича, а теперь наверняка собирались вернуться и проверить, не восстал ли он.

Устроив гроб в высоких зарослях, стригой низко заурчал, поддел удлинившимися, острыми как лезвия когтями крышку гроба и с хрустом оторвал ее.

В гробу лежал перепуганный крестьянин, обряженный, как и подобает покойнику, в белый саван, в который его плотно закутали. Обливаясь по́том, он отчаянно и надсадно закричал во всю глотку, пытаясь подняться. Когда бедняга очнулся в темном гробу и понял, что его сочли мертвым и погребли заживо, он принялся звать на помощь, недоумевая, как такое могло приключиться. И его призывы были услышаны. Только когда крестьянин осознал, что гроб достали вовсе не люди, он обмер на мгновение, но затем панический, животный страх заставил его бороться.

Вопль эхом пронесся по кладбищу, потревожив ночных животных, выбравшихся на охоту.

Крестьянину удалось освободить одну руку, которой он схватился за бортик и тут же с воплем отдернул ее, когда почувствовал, что наткнулся на искривленный гвоздь.

Стригой, выбросив вперед кривоватые лапы с острыми когтями, вдавил в дно гроба сопротивлявшегося крестьянина, низко склонившись над ним. Белесые глаза расширились, сверкая злорадным, голодным торжеством. Накатившая волна мерзкого смрада гнили и падали заставила несчастного зажмуриться, превозмогая скрутившую желудок тошноту.

В следующий миг, когда крестьянин снова открыл глаза, он успел заметить большой ухмыляющийся рот, где за влажными, тронутыми тленом губами сверкнул ряд острых и крепких клыков.

Примечания

Шегешвар – венгерское название города в Румынии, в котором родился Влад III Дракула. Современное название – Сигишоара. – Здесь и далее – прим. авт.

Речь идет о борьбе за независимость Румынии (1877–1878) от османского владычества при поддержке Российской империи во время русско-турецкой войны.

Сандро Боттичелли (1445–1510) – итальянский художник эпохи раннего Возрождения.

Кароль I (1839–1914) – первый румынский король из немецкой династии Гогенцоллернов-Зигмарингенов.

Даки – группа фракийских племен, живших на территории современных Румынии, Молдовы, Венгрии.

Дарзалас – дакийский бог подземного мира, жизненной силы и плодородия.

Иеле – воздушные духи, обитающие у воды и в лесах. Любят петь и танцевать. Приносят беды людям.

Штима апей – водяной дух, живущий в ручьях и реках, в виде женщины в белом с длинными светлыми волосами. Может заманивать мужчин в воду.

Данешти – одна из ветвей династии Басарабов, правивших Валахией.

Элизабет Виже-Лебрен (1755–1842) – французская художница, работавшая в основном в жанре портретной живописи.

Стригой – вампир в румынской мифологии, злой дух, восставший мертвец.

Вырколак – демонический волк, иногда оборотень или вампир.

Речь о революционном движении в Италии за объединение раздробленного государства, о борьбе против австрийского господства.

Приколич – оборотень; человек, обращенный в волка путем проклятия, рожденный от родственных связей.

Ботезату – румынская фамилия, означающая «креститель».

«Доамна» означает не только «госпожа», но и «супруга правителя».

Казыклу-бей – прозвище, данное турками Владу Дракуле, которое означает «князь, сажающий на кол».

Дея НираВлад

Темные легенды, скрытые в веках...

Пролог. Город Шегешвар[1]. 1431 год

Глава 1. Гостиница на реке Арджеш. 1884 год

Глава 2. Путешествие

Глава 3. Поместье Синешти

Глава 4. Неожиданная находка

Глава 5. Заключенный во тьме

Глава 6. Тучи сгущаются

Глава 7. Ночная охота

Глава 8. Нарастающее безумие

Глава 9. В лесной глуши

Глава 10. Тревожащие загадки

Глава 11. Игра теней и света

Глава 12. Ночные звери

Глава 13. Холод подземелья

Глава 14. Глубины безумия

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 15. Постыдные тайны

Глава 16. Ночь на деревенском кладбище

Глава 17. Призраки прошлого

Глава 18. Кровавая Пасха

Глава 19. Темный господин

Глава 20. Новые откровения от Ботезату

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 21. Искушение

Глава 22. Тайны минувшего

Глава 23. Дурные видения

Глава 24. Психиатрическая лечебница

Глава 25. Загадки ушедших столетий

Глава 26. Желанный гость

Глава 27. Ожившие кошмары

Глава 28. Откровение для господина Моэску

Глава 29. Последние воспоминания

Глава 30. Обличающая истина

Глава 31. Мучительный выбор

Глава 32. Прощание

Глава 33. Год спустя

* * *

Примечания

Дея Нира
Влад

Пролог. Город Шегешвар^[1]. 1431 год